Джон Вердон

Зажмурься покрепче

Эта книга — художественный вымысел. Характеры и имена персонажей, а также описанные места и события являются плодом воображения автора и не имеют отношения к действительности. Любые совпадения с реальными событиями и местами, а также с людьми, живыми или покойными — случайны.

Посвящается Наоми

Пролог

Идеальное решение

Он с восхищением смотрел на свое отражение в зеркале и был абсолютно доволен собой — своей жизнью, своим умом, — хотя слово «ум» теперь не в полной мере описывало его дарование. Оно стало гораздо более всеобъемлющим, нежели просто ум. Скорее, это было совершенное понимание всего, выходящее далеко за рамки когнитивных возможностей простых смертных. Он любовался своей улыбкой, и та становилась все шире в процессе размышлений, которые он представлял записанными курсивом по мере того, как они проносились в его голове. В обретенной им проницательности покоилась великая сила, которую он сейчас ощущал буквально физически и которая позволяла постичь любое явление в мире людей. Последние события подтверждали, что эта сила — реальна.

Для начала его попросту не сумели поймать. Он перевернул весь мир — и спустя без малого двадцать четыре часа не только по-прежнему находился в безопасности, но и становился все менее и менее уязвимым. Он позаботился о том, чтобы не оставить следов, и теперь никакая на свете логика не могла привести следствие к нему. Никто его не искал, никто не подозревал. Следовательно, уничтожение самоуверенной твари можно было считать успешно свершившимся.

Все прошло строго по плану — гладко, последовательно… именно последовательно. Все, как он и ожидал. Ни препятствий, ни сюрпризов. Хотя его смутил тот звук… что это могло быть? Хрящ?.. Наверняка. Что же еще. Такая мелочь — непонятно, почему она так крепко запомнилась. Впрочем, вполне вероятно, что сила и глубина впечатления были обусловлены его сверхъестественной восприимчивостью. За все приходится платить.

Он был уверен, что еле слышный хруст однажды забудется, как и вид крови, который уже начинал постепенно стираться в памяти. Теперь важно думать о будущем. Помнить, что все преходяще. Даже после самого долгого дождя рябь на воде стихает.

Часть первая

Садовник-мексиканец

Глава 1

Прелести сельской жизни

Сентябрьское утро выдалось настороженно тихим, словно мир был подводной лодкой, заглушившей двигатели для обмана вражеских радаров. Окрестный пейзаж был неподвижен и будто подавлен; природа затаилась, словно перед бурей, все было пронизано молчанием — глубоким и непредсказуемым, как океан.

Лето выдыхалось на глазах. Засуха неумолимо вытягивала жизнь из травы и деревьев. Темнеющие листья уже тихо опадали с кленов и буков, золотой осени не предвиделось.

Дэйв Гурни стоял на кухне, оформленной в деревенском стиле, и рассеяно смотрел на открывающиеся за французскими дверями сад с опрятным газоном и огромный луг, простирающийся до самого пруда и красного сарая. Его терзало смутное недовольство. Взгляд рассеянно скользил, задерживаясь то на грядке со спаржей, то на желтом бульдозере у сарая. Утренний кофе, который он неспешно потягивал, почти остыл.

Удобрять или не удобрять — вот в чем вопрос. Если и не главный, то первый пришедший на ум. И если удобрять, то чем: использовать свой компост или покупной? Мадлен заставила его пересмотреть кучу веб-сайтов, которые в один голос заявляли, что правильное удобрение декоративного аспарагуса — ключ к успеху в его выращивании, но Гурни все еще было неясно, нужно ли добавить к прошлогодней порции компоста свежую.

В последние два года, что они жили в Катскильских горах, он искренне пытался разобраться в садово-огородных делах, которые так увлекали Мадлен, но неизменно мучился сомнениями по поводу такого образа жизни. Он не жалел, что купил этот дом с пятнадцатью акрами окрестной красоты, это определенно было удачным вложением. Но решение покинуть Департамент полиции Нью-Йорка и уйти на пенсию в сорок шесть лет все еще тяготило его. Ему не давала покоя мысль, что он слишком рано променял значок детектива первого класса на помещичий быт.

Будто нарочно подтверждая эту догадку, его постоянно преследовали неприятности. Например, после переезда в этот райский уголок у него начал дергаться левый глаз. И, к его собственной досаде и к возмущению Мадлен, после пятнадцатилетнего перерыва он снова начал курить. Но это были мелочи в сравнении с историей, о которой они теперь старались не вспоминать. Всего год спустя после выхода на пенсию он ввязался в расследование зловещего дела Меллери.

Дело вытянуло из него все силы и подвергло опасности жизнь Мадлен. Как часто бывает после слишком близкой встречи со смертью, Гурни потянуло к простым радостям загородной жизни, и он ясно видел, как эта жизнь может быть хороша. Но удивительная вещь: если не представлять себе каждый день желанную идиллию во всех подробностях, она бледнеет, словно старый оттиск, безнадежно утративший черты оригинала. В конце концов мечта, некогда кристально четкая, превращается в невнятный призрак, вносящий диссонанс во всю остальную жизнь.

Когда Гурни понял, что осмысление процесса не помогает обратить его вспять, энтузиазм, с которым он поначалу принялся за хлопоты по хозяйству, стал отдавать фальшью. Приходилось вымучивать из себя нужные действия, чтобы просто оставаться на одной волне с женой. Гурни часто задумывался, вообще способны ли люди меняться — точнее, способен ли измениться он сам. В моменты апатии собственные заскорузлость и невосприимчивость к новому казались ему непоправимыми.

Вот отличный пример: бульдозер. Полгода назад Гурни купил небольшую подержанную машину, сказав Мадлен, что она прекрасно подойдет для леса, лугов и даже грунтовки на подъезде к дому. Ему казалось, что маневренный бульдозер — вещь действительно полезная для ландшафтных и ремонтных работ на их пятидесяти акрах. Но Мадлен с самого начала восприняла это не как символ готовности мужа в полную силу вовлечься в новую жизнь, но, напротив, как шумное, воняющее дизелем воплощение его недовольства переездом из города, как желание сровнять чуждый ему мир с землей, подогнать его под собственные представления. Свой протест она, впрочем, озвучила лишь однажды, сказав вскользь: «Почему ты не хочешь просто принять эту красоту как дар, который не нужно менять?»

Пока он стоял у кухонных дверей, вспоминая ее слова и удивляясь, как сильно они запали ему в душу, ее голос раздался наяву:

— Ты успеешь сегодня починить тормоза на моем велосипеде?

— Я же обещал, — ответил Гурни, делая очередной глоток кофе. Тот совсем остыл. Гурни поднял взгляд на старые часы с маятником над деревянным шкафчиком. Оставался час — потом надо было ехать читать лекцию в качестве приглашенного эксперта в полицейскую академию Олбани.

— Может, как-нибудь покатаемся вместе? — предложила Мадлен таким тоном, будто ей впервые пришло это в голову.

— Да, можно как-нибудь, — отозвался Гурни, как всегда отвечал на ее предложения проехаться на велосипедах по угодьям западных Катскиллов. Мадлен стояла у входа в столовую в выцветших леггинсах, мешковатой кофте и бейсболке, забрызганной краской. Он посмотрел на нее и неожиданно для себя улыбнулся.

— Ты чего? — спросила она, чуть наклонив голову.

— Да так, — ответил он. — Ничего.

Иногда она излучала такое всепроницающее обаяние, что все мрачные или путаные мысли в его голове словно растворялись. Мадлен была из тех редких женщин, которые, будучи настоящими красавицами, совершенно не заботятся о своей внешности.

Она подошла к нему и окинула взглядом пейзаж за окном.

— Смотри, олени опять ели птичий корм, — произнесла она умиленно.

Все три столбика с подвесными кормушками, вкопанные за газоном, были частично выкорчеваны из земли. Рассматривая их, Гурни вдруг понял, что разделяет беззлобное умиление жены в адрес оленей, и это было странно. Например, белки отнюдь не казались ему забавными хулиганами. Его раздражали их резкие, вороватые движения и постоянная одержимость едой. Даже сейчас они с крысиной жадностью подъедали не доставшийся оленям корм из покосившихся кормушек.

Его улыбка испарилась, сменившись раздражением, которое, как он видел в минуты ясности, стало его самой частой реакцией на все подряд и росло из сложностей в их с Мадлен браке, одновременно эти сложности усугубляя. Мадлен считала, что белки — умные, хитрые и неутомимые существа, достойные восхищения за свое неунывающее упорство. Она любила их, как любила саму жизнь. А Гурни хотелось в этих белок стрелять.

Он не то чтобы хотел их убивать или калечить, нет. Но с каким удовольствием он согнал бы их с кормушек выстрелом из пневматики, чтобы просто напугать, чтобы они умчались обратно в лес, где им и место. Убийство никогда не казалось ему подходящим решением. За все годы в полиции, за все время работы детективом, за двадцать пять лет охоты на жестоких преступников в жестоком городе он ни разу не вытащил из кобуры пистолет, почти не прикасался к оружию вне стрелкового полигона и совершенно не собирался изменять себе теперь. Гурни никогда не любил слишком легких решений — ни в полицейской работе, ни в жизни.

Он почувствовал, как Мадлен пытливо рассматривает его и, кажется, читает его мысли. Он уже собрался было возразить на ее немой укор, но зазвонил телефон. Точнее, сразу два телефона — настольный в его кабинете и мобильный на кухонной столешнице. Мадлен поспешила в кабинет. Гурни взял мобильный.

Глава 2

Невеста без головы

Джек Хардвик был хамоватым, ершистым циником с холодным взглядом водянистых глаз, который слишком много пил и смотрел на мир как на злой капустник. Друзей у него не было, поскольку он не внушал людям доверия. Гурни думал, что Хардвиком правят сомнительные желания за неимением каких-либо других. В то же время Гурни считал его одним из самых умных и проницательных детективов, с кем ему приходилось работать. Так что знакомый грубый голос в телефонной трубке вызвал смешанные чувства.

— Дэйв, старичок!

Гурни поморщился. Его всегда коробило от этого обращения — и велика вероятность, что Хардвик использовал его намеренно.

— Чем обязан?

В ответ прозвучал знакомый скрипучий смех.

— На деле Меллери ты хвалился, что встаешь с петухами. Вот я и решил проверить, врал ты или нет.

Хардвик ненавидел сразу переходить к делу. Собеседникам неизбежно приходилось сперва выдержать пытку его приколами.

— Что тебе нужно, Джек?

— Слушай, а у вас там на ферме реально петухи бегают? Кукарекают, гадят повсюду, как положено? Или про петухов ты сказал для красного словца?

— Джек, зачем ты мне звонишь?

— А что, обязательно нужна причина? Может, приспичило услышать голос старого другана. Может, я соскучился.

— Не морочь мне голову, ты никогда не звонишь просто так.

Трубка опять загоготала.

— Какой ты бездушный, Гурни!

— Ты меня отвлекаешь от второй чашки кофе. Так что либо давай к делу, либо я кладу трубку. Пять. Четыре. Три. Два. Один…

— Юную невесту кокнули прямо на свадьбе. Тебе должно понравиться.

— С чего ты взял?

— Телку не просто пришили, ее натурально покромсали на ленточки. Точнее, расчленили. Орудие убийства — мачете. Ты же спец по мокрухе!

— Спец по мокрухе ушел на покой.

Ответный гогот был громче и дольше прежнего.

— Джек, я не шучу. Я больше не при делах.

— Да я уж помню, как ты был «не при делах» на деле Меллери!

— Это было временное помутнение.

— Ах, неужели.

— Джек… — Гурни начал терять терпение.

— Ладно, я понял. Ты на пенсии, тебе неинтересно. Дай мне две минуты, и я тебе докажу, что дело стоящее.

— Джек, черт же тебя побери…

— Ну две долбаные минуты, е-мое! Ты же на пенсии, тебе нехрен делать, сидишь там и чешешь мячики для гольфа! У тебя что, реально нет двух минут для старого напарника?

На этих словах левое веко Гурни нервно дернулось.

— Мы никогда не были напарниками.

— Да как ты смеешь! Я оскорблен!

— Копали вместе пару дел, да. А напарниками — не были.

Гурни не хотел себе в этом признаваться, но их с Хардвиком отношения были особенными. Десяток лет назад, работая над разными аспектами одного убийства, находясь в разных округах, разделенные почти двумя сотнями километров, оба независимо друг от друга обнаружили части одного расчлененного тела. Такого рода совпадения странным образом сближают.

Хардвик заговорил снова, на этот раз почти жалобно.

— Так что, послушаешь меня пару минут?

— Давай, — сдался Гурни.

К Хардвику вернулось воодушевление, и он закаркал голосом ярмарочного зазывалы, страдающего раком глотки.

— Я все понимаю, ты у нас парень занятой, так что не буду тянуть кота за хвост. Между прочим, это огромное одолжение с моей стороны! — он помолчал, затем спросил: — Ты там слушаешь?

— Время идет.

— Вот гад неблагодарный, а! Будь по-твоему, если кратко, то дельце четырехмесячной давности, форменная сенсация: избалованная девочка-мажорка выскочила за знаменитого психиатра-толстосума. А через час после свадебных клятв, в разгар пиршества, психанутый садовник жениха порубал новобрачную в капусту мачете и свалил!

Гурни тут же припомнил пару заголовков из желтых газет, которые, видимо, относились к этому делу. Что-то вроде «Кровавая свадьба» и «Из-под венца на кладбище». Он молчал, ожидая продолжения, но тут Хардвик решил прочистить горло, и Гурни брезгливо отвел телефонную трубку в сторону.

Наконец Хардвик произнес:

— Так чего, дальше рассказывать?

— Ну.

— У меня ощущение, что я разговариваю с трупом. Ты не мог бы попискивать каждые десять секунд, чтобы я знал, что ты живой?

— Джек, какого хрена тебе надо, а?

— Я раздобыл для тебя дело жизни, старичок!

— Я больше не коп. У меня теперь другая жизнь.

— Старичок, ты, кажется, стал туговат на ухо. Тебе сорок восемь, а не восемьдесят четыре, так что слушай. В чем самая соль, уточняю: дочка богатенького нейрохирурга с мировым именем выходит за гламурного психиатра, который появляется у самой Опры. И вот, их всего час как поженили, гуляет свадьба на двести персон, и тут невеста за каким-то лядом прется в домик садовника. Ну, мало ли, девка подшофе, почему не позвать садовника на праздник? Проходит время. Новоиспеченный муж замечает, что ее давно не видно, посылает за ней, но — хоба! — дверь в домик заперта, и с той стороны не отзываются. Тогда муж, знаменитый доктор Скотт Эштон, идет и стучится сам. Зовет, зовет — тишина. Добывает запасной ключ, отпирает дверь, а она там такая сидит — в свадебном платье и без головы. Заднее окошко в домике нараспашку, и садовника след простыл. Понятно, что на место мигом прибывают все копы округа. На свадьбе же, как ты понял, полно всяких ви-ай-пи. В общем, дело попадает в наш отдел, а именно — ко мне. Сперва-то задача кажется легкотней: найти убийцу. А потом всплывают сложности: Гектор Флорес, наш искомый герой, оказывается, не просто садовник, а мексиканский нелегал, которого доктор Эштон пригрел под крылышком и, поскольку парень был очень смышленый, давай его всячески развивать и образовывать. За три года из чурбана с граблями мексиканец превращается в любимца хозяина. Практически становится членом семьи. Ну и, как водится с фаворитами, у него случается интрижка с женой соседа, с которой он и пропал с радаров сразу после убийства. Только мачете нашли — валялось в ста метрах от домика, заляпанное кровью. И все, больше никаких следов. Так что любопытный тип оказался этот Флорес.

— И к чему пришло следствие?

— Да ни к чему.

— То есть?

— Ну… у нашего доблестного капитана весьма специфичный подход. Может, помнишь Рода Родригеса?

Гурни передернуло. Примерно за полгода до убийства, о котором рассказывал Хардвик, Гурни пригласили полуофициальным консультантом в отдел уголовного розыска, и там он встретился с Родригесом, который возглавлял отдел. Это был феерический напыщенный идиот.

— Он решил, что надо допросить каждого мексиканца в радиусе тридцати километров от места преступления и всем угрожать разнообразными карами, пока кто-нибудь не сдаст Флореса. А если никто не расколется, то расширить радиус еще на двадцать километров. Умник на полном серьезе собирался бросить на это все ресурсы.

— А ты, значит, был против.

— Я считал, что надо прорабатывать альтернативные версии. Может, Гектор не тот, за кого себя выдавал. Мне вообще с самого начала вся эта история показалась какой-то странной…

— Так что было дальше?

— Ну, я сказал Родригесу, что у него каловая масса вместо серого вещества.

— Серьезно? — Гурни впервые за весь разговор улыбнулся.

— Серьезно! Меня сняли с дела и передали его Блатту.

— Блатту?! — переспросил Гурни, скривившись так, словно откусил гнили. Детектив Арло Блатт был единственным человеком в уголовном розыске, который вызывал у него еще большую неприязнь, чем Родригес. Он воплощал подход, который любимый профессор Гурни в колледже сформулировал как «воинствующая дремучесть».

Хардвик продолжил:

— Короче, Блатт сделал все, как хотел Родригес, и это, естественно, ни к чему не привело. Прошло четыре месяца, и мы знаем еще меньше, чем в начале расследования. Но ты там, наверное, слушаешь и думаешь: а при чем тут, собственно, Дэйв Гурни?

— Не без этого.

— Мать покойной невесты очень недовольна и полагает, что делом заняты дилетанты. Родригесу она не доверяет, Блатта считает имбецилом. Зато тебя она считает гением.

— Откуда она меня знает?

— Да вот, пришла ко мне на той неделе. Как раз исполнилось ровно четыре месяца со дня смерти дочери. Спросила, не могу ли я неофициально возглавить еще одно следствие, а если нет, то, может, кого посоветую. Я объяснил ей, что сам помочь не смогу — на меня и без того косо смотрят в отделе. Но так уж вышло, что я на короткой ноге с легендарным детективом, затмевающим славу всей нью-йоркской полиции вместе взятой. Короче, я ей рассказал, что ты на пенсии, но в своем уме и будешь счастлив предложить ей альтернативу бездарному дуумвирату Родригеса-Блатта. У меня очень кстати оказался с собой номер «Нью-Йорк Мэгэзин» со статейкой, славословящей тебя после дела о Сатанинском Санте, где тебя прозвали Суперкопом. В общем, ее это воодушевило.

В голове Гурни роилось несколько взаимоисключающих ответов.

Хардвик воспринял его молчание как хороший знак.

— Она хочет с тобой встретиться. Кстати, забыл сказать: она красотка! Формально ей сорок с чем-то, но на вид — тридцать два максимум. И она подчеркнула, что деньги не проблема. Можешь назвать любую цену. Думаю, легко заплатит двести долларов в час, хотя тебя никогда не волновали такие банальности.

— А тебе в этом что за выгода?

Хардвик плохо изобразил оскорбленную невинность:

— Ну как! А правосудие?! Бедная женщина потеряла единственного ребенка, прошла все круги ада, разве это не повод ей помочь?

Гурни замер. Любое упоминание об утрате ребенка по-прежнему отдавалось в сердце. Их с Мадлен сын Дэнни погиб пятнадцать лет назад, выбежав на дорогу перед машиной, пока Гурни смотрел в другую сторону. Ему едва исполнилось четыре. За прошедшие годы Гурни понял, что нельзя однажды раз и навсегда избавиться от скорби, а также что выражение «жить дальше» — расхожая глупость. Просто бывают периоды онемения и забытья между волнами, с которыми скорбь неумолимо возвращается.

— Ты еще там?

Гурни хрипло вздохнул.

Хардвик продолжил:

— Короче, я хочу помочь семье покойной. А еще…

— А еще, — подхватил Гурни, стараясь не поддаться накатившему чувству, — если я на это подпишусь, чего я не собираюсь делать, Родригес слетит с катушек от ярости. А уж если я нарою что-нибудь значимое и выставлю их с Блаттом в невыгодном свете… ты же именно этого хочешь? А, Джек?

Хардвик опять зычно прочистил горло.

— Ты как-то все усложняешь. У нас на руках безутешная мать, которой не нравится, как идет расследование. Арло Блатт сотоварищи гоняются по округу за мексиканцами. У них гуакамоле скоро из ушей потечет, а дело не сдвинулось с мертвой точки. Женщина хочет нанять профессионала, и я принес эту золотую жилу тебе на блюдечке.

— Все это круто, Джек, но я не частный детектив.

— Дэйв, бога ради, тебе сложно с ней просто поговорить? Я же только об этом прошу. Поговорите — и все. Она одинокая, красивая, в печали и с баблом. Но помимо этого, старичок, в ней есть какой-то такой, знаешь, тайный жар. Я его чувствую. Увидишь — поймешь, о чем я!

— Джек, мне вообще-то дела нет до…

— Да я помню, помню, ты счастливо женат, я не возражаю. Вывести Родригеса на чистую воду тебе тоже не интересно. Но кстати — дело-то сложное, — последнее слово Хардвик многозначительно протянул. — Я бы даже сказал, многослойное. Как хренова луковица.

— И что?

— А ты прирожденный специалист по луковицам.

Глава 3

Разные орбиты

Гурни наконец заметил стоящую в дверях Мадлен. Он не знал, ни как давно она там стоит, ни как давно он сам глядит на луг и опушку, в которую тот переходит. Он мог спасти положение, заговорив об оттенках выгоревшей травы, золотарника и диких астр, но он ничего перед собой не видел, целиком погрузившись в размышления о разговоре с Хардвиком.

— Ну что? — произнесла Мадлен.

— Что?.. — отозвался он эхом, словно не понял вопроса.

Она нетерпеливо улыбнулась.

— Звонил Хардвик, — выдохнул Гурни и хотел уже было спросить, помнит ли Мадлен дело Меллери, но по ее взгляду было ясно, что она отлично поняла, о ком речь. Этот взгляд появлялся у нее всякий раз при упоминании тех жутких убийств. И сейчас она смотрела на него в упор, не моргая. — Просил совета.

Она выжидающе молчала.

— Хочет, чтобы я поговорил с матерью одной погибшей. Девушку убили на собственной свадьбе, — он собирался уточнить, каким именно способом, но вовремя спохватился.

Мадлен едва заметно кивнула и ничего не сказала.

— Чего ты? — насторожился Гурни.

— Да я все гадала, надолго ли тебя хватит.

— Ты о чем?..

— Долго ли ты продержишься, прежде чем ввязаться в еще какую-нибудь дикую историю.

— Я просто собираюсь с ней поговорить.

— О да, а по результатам разговора ты решишь, что в общем-то в убийстве в день свадьбы ничего интересного нет, зевнешь от души и пойдешь спать. Думаешь, так все и будет?

Он почувствовал, что начинает злиться.

— У меня слишком мало информации, чтобы прогнозировать, как все будет.

Мадлен наградила его фирменной скептичной улыбкой и произнесла:

— Ладно, мне пора, — и, заметив его вопросительный взгляд, добавила: — В клинику. Ты забыл, да? Увидимся вечером.

Когда она вышла, он какое-то время смотрел в опустевший дверной проем. Потом решил, что стоит ее догнать, и отправился следом, но, дойдя до кухни, понял, что не знает, что ей сказать. Поколебавшись, он все же вышел через боковую дверь в сад, но ее машина уже спешила вниз по дороге, пересекавшей низину. Он задумался, видит ли она его в зеркало заднего вида и, если да, придаст ли значение тому, что он все-таки пошел за ней. В последние месяцы ему казалось, что их с Мадлен отношения идут на поправку. Напряжение, возникшее после дела Меллери, улеглось, уступив место хрупкому, но все же спокойствию. Они плавно, почти незаметно для себя перешли в стадию если не теплоты, то терпимости, напоминавшую движение двух тел по непересекающимся орбитам. Он ездил читать лекции в полицейскую академию, она подрабатывала на полставки в психиатрической клинике, где регистрировала новых пациентов и вела больничные карты постоянных. Для Мадлен с ее образованием и опытом это была слишком простая работа, но она отвлекала их обоих от взаимных нереалистичных ожиданий и привносила подобие гармонии в семейную жизнь. Хотя порой Гурни казалось, что он принимает желаемое за действительное.

Иллюзии облегчают жизнь. Универсальное средство.

Он стоял на примятой, измученной засухой траве и смотрел, как машина жены выворачивает за сараем на узкую дорогу в город. Почувствовав холод в ногах, он опустил взгляд и обнаружил, что прошел в носках прямо по утренней росе. Он уже собирался вернуться в дом, как заметил краем глаза движение у сарая.

Одинокий койот, приблудивший из леса, бежал к пруду. Остановившись на полпути, он повернулся в сторону Гурни и несколько долгих секунд его разглядывал. Гурни показалось, что взгляд у зверя удивительно осмысленный. Это был взгляд, полный беспримесного холодного расчета.

Глава 4

Искусство обмана

— Что общего у всех операций под прикрытием?

Тридцать девять физиономий в аудитории изобразили помесь любопытства и замешательства. В отличие от большинства приглашенных лекторов Гурни не рассказывал о себе, не перечислял своих регалий, не объявлял тему семинара, не декларировал целей занятий и вообще не говорил о той чепухе, которую все традиционно пропускают мимо ушей. Гурни предпочитал начинать с главного, особенно перед группой опытных офицеров, к которым он обращался. Кроме того, все и так его знали — в полицейских кругах у него была блестящая репутация, ему верили на слово, и эта репутация со временем блестела все ярче, хотя Гурни два года как ушел в отставку. Впрочем, слава приносила ему не только восхищение поклонников, но и зависть. Сам он предпочел бы неизвестность, в которой никто не ждет от тебя ни успеха, ни провала.

— Подумайте, — произнес он, скользя внимательным взглядом по лицам в зале. — Зачем вообще нужны операции под прикрытием? Это важный вопрос, и я бы хотел услышать ответ от каждого.

В первом ряду поднялась рука. При внушительном, как для американского футбола, телосложении у офицера было детское и удивленное лицо.

— А разве цель не зависит от ситуации?

— Все операции уникальны, — кивнул Гурни. — Люди в каждом случае разные, риски и ставки тоже. Одно дело займет уйму времени, другое пойдет как по маслу; одно вас увлечет, другое покажется тягомотиной. Образ, в который необходимо вжиться, и «легенда» тоже не повторяются. Информацию придется каждый раз собирать разную. Разумеется, каждый случай неповторим. Тем не менее… — он сделал паузу, разглядывая лица в аудитории и стараясь поймать как можно больше взглядов, прежде чем произнести действительно важные слова, — когда вы работаете под прикрытием, у вас есть главная задача. От нее зависит все остальное, ваша жизнь в том числе. Какая это задача?

На полминуты аудитория погрузилась в абсолютную тишину. Офицеры сидели в напряженной задумчивости. Гурни знал, что рано или поздно люди начнут высказывать версии, и разглядывал помещение лектория в ожидании. Стены из бетонных блоков выкрашены в бежевый; коричневатый узор на линолеуме уже не отличить от наслоившихся поверх него царапин и разводов. Ряды видавших виды столиков цвета «серый меланж» и уродливые пластиковые стулья, слишком узкие для атлетического телосложения слушателей, навевали скуку одним своим видом, несмотря на оранжевый цвет и блестящие хромированные ножки. Лекторий походил на мемориальную капсулу, вобравшую худшие дизайнерские решения семидесятых, и напоминал Гурни последний участок, где он работал.

— Может, задача — проверка собранной информации на достоверность? — раздался голос из второго ряда.

— Достойное предположение, — кивнул Гурни. — Будут еще идеи?

Тут же последовало еще полдюжины теорий, в основном из передних рядов и тоже про сбор и достоверность информации.

— Я бы хотел услышать и другие варианты, — сказал Гурни.

— Главная цель — убрать с улиц преступников, — неохотно буркнули из заднего ряда.

— И предотвратить их появление, — подхватил кто-то.

— Да цель — просто докопаться до сути: факты, имена, пробить, кто есть кто, откуда ноги растут, кто главный, откуда деньги, и все такое. Короче, надо досконально выяснить все, что можно, вот и все, — протараторил жилистый верзила, сидевший ровно напротив Гурни, скрестив руки. Судя по ухмылке, он был уверен, что его ответ единственно правильный. На бэйджике значилось: «Детектив Фальконе».

— Больше нет соображений? — спросил Гурни, с надеждой обращаясь к дальним рядам. Верзила с досадой поморщился.

После долгой паузы подала голос одна из трех женщин:

— Важнее всего — установить и удержать доверие.

У нее был низкий, уверенный голос и заметный испанский акцент.

— Чего? — переспросили сразу несколько человек.

— Установить и в дальнейшем удерживать доверительные отношения, — повторила она чуть громче.

— Любопытно, — отозвался Гурни. — Почему вы считаете эту цель важнейшей?

Она чуть повела плечом, словно ответ был очевиден.

— Без доверия ничего не выйдет.

Гурни улыбнулся.

— «Без доверия ничего не выйдет». Замечательно. Кто-нибудь хочет поспорить?

Никто не захотел.

— Разумеется, нам нужна правда, — продолжил Гурни. — Вся, какую можно узнать, во всех подробностях, тут я совершенно согласен с детективом Фальконе.

Верзила холодно уставился на него.

— Но, как заметила его коллега, без доверия тех, у кого мы эту правду ищем, мы ее не получим. Что еще хуже — вероятно, что нам солгут и ложь собьет нас со следа. Так что главное — это доверие. Всегда. Если помнить об этом, шансы докопаться до правды возрастают. А если гнаться за ней, забыв про главное, возрастают шансы получить пулю в затылок.

Кое-кто в зале закивал. Некоторые стали слушать с большим интересом.

— И как же мы собираемся это сделать? Как вызвать в людях такое доверие, чтобы не просто остаться в живых, но чтобы работа под прикрытием себя оправдала? — Гурни почувствовал, что сам увлекается, и слушатели тут же отреагировали на его подъем возрастающим вниманием. — Запомните: под прикрытием постоянно имеешь дело с людьми, которые недоверчивы по природе. А зачастую еще и вспыльчивы — вас могут пристрелить просто на всякий случай, не моргнув глазом, и потом будут гордиться этим. Им же нравится выглядеть опасными. Поэтому они ведут себя грубо, резко и безжалостно. Вопрос: как заставить таких людей доверять вам? Как выжить и выполнить задание?

На этот раз люди отвечали охотнее.

— Подражать им.

— Вести себя правдоподобно, чтобы легенда прокатила.

— Быть последовательным. Не палить прикрытие, что бы ни случилось.

— Вжиться в образ. Верить, что ты тот, за кого себя выдаешь.

— Держаться спокойно, не суетиться, не показывать страха.

— Показать, что ты крутой.

— Да, чтобы верили, что у тебя стальные яйца.

— Точно. Типа, вы тут верьте, во что хотите, а я — это я. И чтоб они поняли: ты реально неуязвим. К тебе не надо лезть.

— Короче, прикинуться Аль Пачино, — усмехнулся Фальконе, оглядываясь в поисках поддержки, но вместо этого обнаруживая, что отбился от общего мозгового штурма.

Гурни проигнорировал его шутку и вопросительно посмотрел на женщину с испанским акцентом.

Немного поколебавшись, она сказала:

— Важно показать им, что в тебе есть страсть.

Некоторые отреагировали смешками, а Фальконе закатил глаза.

— Хватит ржать, придурки, — произнесла она беззлобно. — Я просто хочу сказать, что помимо фальшивки надо предъявить что-то настоящее, осязаемое, что зацепит их за живое. Тогда они поверят. Ложь в чистом виде не пройдет.

Гурни почувствовал знакомое волнение, которое всегда окутывало его, если удавалось распознать среди учащихся звезду. Оно каждый раз укрепляло его в желании продолжать вести эти семинары.

— Ложь в чистом виде не пройдет, — повторил он достаточно громко, чтобы все расслышали. — Золотые слова. Чтобы ложь сошла за правду, нужно подавать ее с подлинными эмоциями. «Легенда» должна быть привязана к живой частичке вас. Иначе она будет просто карнавальным костюмом, который никого не обманет. Явного обманщика не жалко расстрелять, чем зачастую дело и заканчивается.

Он оценил реакцию зала и прикинул, что из тридцати девяти по меньшей мере тридцать пять человек действительно слушают. Тогда он продолжил:

— Подлинность — вот ключевое слово. Чем глубже ваш собеседник верит вам, тем больше он вам расскажет. А насколько глубоко он поверит, зависит от вашей способности использовать настоящие переживания, чтобы оживить вашу легенду. Так что транслируйте подлинную злость, неприкрытую ярость, искреннюю жадность, откровенную похоть, честное отвращение — по ситуации.

Затем он отвернулся, якобы чтобы вставить видеокассету в плеер под огромным экраном и убедиться, что провода в порядке. Когда он вновь повернулся, его лицо исказилось яростью — точнее, весь Гурни как будто готов был взорваться. По залу прокатилась легкая дрожь.

— Представьте, что вам нужно быстро продать легенду полному психу. Не бойтесь, копните себя поглубже. Туда, где больное, где сидит другой псих — почище того, что перед вами. Дайте ему говорить от вашего имени. Пусть собеседник его увидит — этого отморозка без башни, который способен голыми руками вырвать ему сердце, сожрать сырым и сыто рыгнуть в его мертвую рожу. Может быть, не просто способен, а хочет этого. Но сдерживается. Сдерживается едва-едва…

Он резко дернулся вперед и с удовольствием отметил про себя, что практически все, включая Фальконе — особенно Фальконе, — опасливо отшатнулись.

— Ладно, — произнес Гурни, с улыбкой превращаясь обратно в самого себя. — Это был просто пример убедительной страсти. Большинство из вас почуяло что-то нездоровое — злобу, безумие. И вы инстинктивно отшатнулись, потому что поверили, да? Поверили, что у Гурни не все дома?..

Кто-то закивал, кто-то нервно хихикнул. В целом зал как будто выдохнул с облегчением.

— Так в чем суть-то? — хмыкнул Фальконе. — Что в каждом есть долбанутый псих?

— Я бы предпочел на сегодня оставить этот вопрос открытым.

Раздались беззлобные смешки.

— В нас гораздо больше дерьма, чем хочется думать. Пусть не пропадает зря. Откопайте его и используйте. Работая под прикрытием, вы обнаружите, что качества, которые подавляются в обычной жизни, здесь — ваш главный инструмент. А иногда — решающий козырь в рукаве.

Он мог бы привести примеры из собственной практики, как он призывал темную тень из детства, раздувая ее до масштабов адского чудища, которое выглядело убедительно даже для проницательных противников. Самый красноречивый случай был на деле Меллери — меньше года назад. Но Гурни не хотел ворошить прошлое. Не хотел вспоминать, откуда вылезла эта тварь. Кроме того, он и так уже завоевал внимание. Студенты слушали, доверились ему, перестали спорить. Гурни добился главного: они задумались.

— Ну что ж, с эмоциональной частью, пожалуй, разобрались. Теперь перейдем к следующему пункту. Допустим, ваши чувства и мысли, работая в тесной связке, сделали свое дело, и вы успешно справляетесь с ролью. Вас приняли за своего и больше не держат за болвана, напялившего мешковатые штаны и дурацкую кепку, чтобы сойти за торчка.

Несколько ответных улыбок, кто-то пожал плечами, кто-то чуть скривился, очевидно, приняв последнее описание на свой счет.

— Я хочу, чтобы вы задались довольно странным вопросом: что стоит за вашим собственным доверием? Что заставляет вас верить, что правда — именно то, что вы считаете правдой?

Не дожидаясь, пока аудитория проникнется глубиной предложенной абстракции, Гурни нажал кнопку на видеоплеере. Когда на экране возникла картинка, он произнес:

— Спросите себя, пока смотрите видео: как вы решаете, во что верить?

Глава 5

Ложная эврика

Это была довольно известная сцена из знаменитого фильма, но, наблюдая за выражением лиц в зале, Гурни понял, что никто ее не узнал. На экране пожилой мужчина допрашивал парня помоложе.

Тот, что помоложе, рвался работать на «Иргун» — радикальную организацию, что в конце Второй мировой боролась за установление израильской власти в Палестине. Парень с гордостью повествовал, что он профессиональный подрывник с опытом участия в боевых действиях, впервые взявший в руки динамит еще в варшавском гетто. Утверждал, что уничтожил много нацистов, прежде чем его схватили и бросили в Освенцим, где он вынужденно трудился уборщиком.

Пожилой мужчина хотел подробностей. Он задал несколько уточняющих вопросов про концлагерь и работу.

История развалилась на глазах, как только пожилой упомянул, что в варшавском гетто не было динамита. Поняв, что героическая легенда рушится, парень неохотно признался, что про динамит узнал в Освенциме, где использовал его, чтобы взрывать землю — в образовавшиеся ямы сваливали тела пленников, ежедневно погибавших в газовых камерах. Вот в чем заключалась его настоящая работа. Но даже это не удовлетворило пожилого. Он вытянул из парня рассказ, как тот извлекал золотые коронки из зубов покойников. И, наконец, сотрясаясь от ярости и стыда, допрашиваемый признался, что фашисты в лагере многократно его насиловали.

Теперь налицо была голая правда, а заодно с ней истинная мотивация: рассказчик жаждал мести. В конце сцены его приняли в «Иргун».

Гурни выключил плеер.

— Итак, — произнес он, — что вы поняли из этой истории?

— Что в кино допросы идут легко, — хмыкнул Фальконе.

— И быстро, — подхватил кто-то из заднего ряда.

Гурни кивнул.

— В кино события всегда развиваются более линейно, чем в реальности, и гораздо стремительнее. Но в этой сцене есть кое-что еще. Если вспомнить ее месяц спустя — как думаете, что именно всплывет в вашей памяти?

— Что пацана опустили, — ответил широкоплечий коп, сидевший рядом с Фальконе.

По залу пронесся гул одобрения, за которым потянулись и другие ответы.

— И как он сорвался в конце допроса.

— Ну да, как он заныл, когда сбили весь пафос.

— Забавно, — произнесла единственная в зале темнокожая слушательница. — Он думает, что его возьмут в «Иргун», если соврет, а его берут, когда он признается в правде. Кстати, а что это вообще за «Иргун»?

В зале засмеялись.

— Так, — произнес Гурни, — давайте все-таки рассмотрим сюжет детальнее. Наивный парень хочет стать членом организации и рассказывает про себя сказку, чтобы выглядеть крутым. Бывалый собеседник видит его насквозь и сперва тычет носом в ложь, а потом выуживает из него правду. И именно эта жуткая правда делает его идеальным кандидатом в фанатики, так что «Иргун» принимает его в свои ряды. Это достоверное описание того, что вы видели?

По залу прошелся чуть неуверенный, но в целом одобрительный гул.

— Может, кому-то показалось, что смысл сцены в другом?

Звезда с испанским акцентом явно боролась с желанием что-то сказать, и Гурни, заметив это, улыбнулся. Это придало ей смелости.

— Не то чтобы вы не правы, и наверняка по сценарию все должно быть, как вы описываете. Только на реальном допросе все было бы не так однозначно.

— Я что-то сейчас не въехал, — буркнул кто-то.

— Сейчас въедешь, — отозвалась девушка, охотно принимая вызов. — Вообще-то нет прямых доказательств, что вторая история правдивее первой. Ну, чувак зарыдал, заявил, что его, пардон, трахнули в жопу. «Ах я бедненький-несчастненький, никакой я не герой, а жертва, меня заставили сосать нацистские члены». Но с чего мы решили, что эта история не такая же ложь, как и первая? Может, «жертва» умнее, чем кажется.

Обалдеть, подумал Гурни, она снова просекла фишку первой. Он помолчал, позволяя озвученной версии произвести нужное впечатление, а затем произнес:

— Вот мы и возвращаемся к тому, с чего начали. Почему мы верим в то, во что верим? Как проницательно подметила офицер, ничто не указывает на то, что вторая версия допрашиваемого — правда. Однако комиссар ему поверил. Почему?

Вариантов было несколько.

— Иногда просто нутром чуешь, что к чему.

— Или это был по всем признакам честный срыв. Если бы он перед вами такое закатил, вы бы тоже поверили.

— В реальности комиссар на допросе всегда хотя бы отчасти в курсе правды. Может, чувак ее просто подтвердил.

Остальные ответы представляли собой вариации первых трех, а большинство слушателей напряженно молчали. Некоторые, вроде Фальконе, выглядели так, будто у них от этой темы раскалывается голова.

Как только версии иссякли, Гурни задал следующий вопрос.

— Может ли ошибаться видавший виды спец по допросам? Хотя бы изредка — может ли он принять желаемое за действительное?

Кое-кто кивнул. Некоторые покачали головой — то ли в знак сомнения, то ли от усталости.

Во втором ряду поднял руку бритый налысо офицер. Его шея цветом напоминала огнетушитель, а на бицепсе красовалась татуировка с изображением моряка Папая. Крохотные щелочки глаз были словно искусственно сужены за счет перекачанных лицевых мышц. Пальцы вытянутой руки были сжаты в кулак. Но когда он заговорил, речь его оказалась размеренной, а интонация — вдумчивой.

— Иными словами, мы иногда принимаем за правду то, во что сильно хотим поверить, так?

— Именно так, — ответил Гурни. — Что вы думаете?

Маленькие глазки чуть расширились.

— Людям вообще свойственно верить в желаемое, — произнес он. — Я сам на этом, так сказать, факторе прокалывался. Но не потому что идеализирую людей. Я не новичок, на работе сталкиваюсь с таким, что насчет людей иллюзий особо нет, — произнес он и чуть оскалился, вспомнив что-то неприятное. — Короче, я всякого дерьма навидался, как и большинство ребят в этом зале. Но тут же дело в чем. Бывает, как вцепишься умом в какую-то идейку — и все начинаешь гнуть под нее. Обычно более-менее понимаешь, где правда, что в голове у очередного придурка и все такое. Но иногда — не всякий раз, но все-таки иногда — не понимаешь, а только думаешь, что понимаешь. Ошибки — часть работы, — заключил он.

Должно быть, в тысячный раз в своей жизни Гурни убедился, что первое впечатление о человеке может быть обманчивым.

— Спасибо, детектив Бельцер, — сказал он здоровяку с татуировкой, разглядев имя на бэйджике. — Это великолепный ответ.

Он скользнул взглядом по аудитории и понял, что даже Фальконе согласен со сказанным.

Гурни сделал паузу и вытянул из жестяной коробки леденец, чтобы дать слушателям минуту подумать над словами Бельцера.

— В этой сцене комиссар, возможно, очень хочет, чтобы срыв допрашиваемого был настоящим. Какие у него могут быть причины? — он наугад протянул руку к одному из офицеров, до сих пор не подававших голоса.

Парень моргнул и нервно оглянулся. Гурни ждал.

— Ну… скажем, ему просто нравилось чувствовать превосходство — типа, так ловко развел человека на правду… приятно думать, что умеешь раскалывать крепкие орешки.

— Совершенно верно, — кивнул Гурни и повернулся к другому молчуну. — Какие еще могут быть причины?

Это был офицер с совершенно ирландской физиономией, увенчанной морковно-рыжей шевелюрой. Он улыбнулся и произнес:

— Может, ответ просто был в кассу для отчета. Вписывался в какую-нибудь норму, и можно было сказать начальству: смотрите, я все выполнил, я молодец. Может, ему за это повышение светило.

— Да, понимаю вашу логику, — ответил Гурни. — У кого-нибудь есть еще версии? Почему комиссару хочется верить, что парень рассказывает правду?

— Власть, — произнесла девушка с акцентом, чуть скривившись.

— Поясните?

— Ему нравится выуживать из человека правду. Вынуждать признаваться в чем-то больном, стыдном, обнажить уязвимость, довести до слез, — пока она говорила, лицо у нее было такое, словно какая-то вонь мешала ей дышать. — Это же возвеличивает. Чувствуешь, какой ты хренов гениальный супермен, если от тебя такой эффект. Да что там — ты господь бог!

— Да, это сильное переживание, — согласился Гурни. — Такое вполне может затуманить рассудок.

— Еще как, — хмыкнула она.

На заднем ряду поднялась рука. Смуглый офицер с короткими волнистыми волосами впервые подал голос.

— Простите… я, может, чего-то не понимаю. В здании параллельно идут два семинара: работа под прикрытием и ведение допроса. Лично я записался на первый. Я что, не туда попал? Просто вы до сих пор говорили только про ведение допроса.

— Вы пришли куда надо, — ответил Гурни. — Но эти две темы основательно связаны. Работа под прикрытием подразумевает обман, и нам важно понимать, чем хочет обманываться задающий вопросы. Мы разбираем наглядный пример, как можно срежиссировать у собеседника впечатление, что он благодаря своей компетенции «вытянул» из вас правду-матку. Я рассказываю, как выдать человеку именно ту реакцию, которую он с готовностью воспримет как доказательство своей правоты. Если вы заставите его поверить, что ему удалось выудить из вас что-то, о чем вы хотели промолчать, он почти наверняка решит, что ваше сообщение — правда. Важно дать человеку ощущение, что он докопался до вашего второго дна, и испытать то, что я называю чувством ложной эврики. Это ловушка ума, которая заставляет поверить в мнимое открытие.

— Ложной чего? — переспросил кто-то.

— Эврики. Это греческое слово, переводится примерно как «я нашел то, что хотел», а в нужном нам контексте означает «вот она, правда». Давайте подытожим… — Гурни сделал паузу, чтобы привлечь внимание к следующей части реплики. — То, что вам рассказывают, всегда может оказаться ложью. Но вы почти без вариантов поверите в то, что, как вам кажется, раскопали сами. Так что позвольте оппоненту решить, что ваша откровенность — его заслуга. Он хочет верить в свою проницательность и потому поверит в ваши слова. У него появится то самое доверие к вашей легенде, о котором мы говорили в начале и которое делает возможным успех операции. Во второй части семинара мы будем говорить, как именно этого доверия добиться. Как подсунуть вашему оппоненту кусок информации так, чтобы он поверил, что вытянул его из вас самостоятельно. А сейчас — перерыв.

Произнеся это слово, Гурни подумал, что в его молодости слово «перерыв» автоматически означало «перекур». А теперь для большинства это была пауза на звонок или переписку по эсэмэс. И, словно в ответ на это соображение, почти все тут же достали смартфоны и направились с ними к дверям.

Гурни вздохнул, поднял руки и медленно потянулся, чтобы снять усталость в спине. Мышцы после первой части семинара оказались напряжены сильнее, чем он ожидал.

Девушка с акцентом дождалась, когда поток устремившихся к выходу схлынет, и подошла к Гурни, возившемуся с плеером. На ней были черные джинсы, а полную грудь обтягивал тугой серый свитер с воротником-хомутом. Густые волосы затейливыми завитками обрамляли серьезное лицо отличницы. Губы ее блестели.

— Хотела вас поблагодарить, — произнесла она, — мне очень понравилось.

— Вы про сцену из фильма?

— Нет, я про вас. Ну, в смысле… — она чуть зарделась. — Спасибо за лекцию, и за примеры, и за объяснения о природе доверия и про то, какую подачу мы автоматически принимаем за правдоподобную. «Ложная эврика», ужасно интересно. И вообще мне очень понравилась вся первая часть.

— Она была бы неполной без вашего вклада.

Девушка улыбнулась.

— По-моему, мы просто на одной волне.

Глава 6

Дома

Дорога домой занимала два часа. К концу второго часа в долину у подножия западных Катскиллов уже прокрался вечерний сумрак.

Когда Гурни свернул с основной дороги на гравийную, что вела к его ферме, он почувствовал, что обманчивый прилив сил, спровоцированный двумя большими чашками крепкого кофе во время перерыва на семинаре, начал испаряться. В вечернем свете на ум пришел образ, который Гурни списал на отходняк от кофеинового удара: лето ослабевало на глазах, словно дряхлеющий актер, прямо на сцене, а за кулисами притаилась осень, готовая похоронить старика и занять его место.

«Господи, мой мозг превращается в кашу».

Он припарковался, как обычно, на поросшем сорняками клочке зелени, лицом к облакам всех оттенков розового и сиреневого над дальней грядой.

Зайдя в дом через боковую дверь, Гурни разулся и заглянул на кухню. Мадлен стояла на коленях перед раковиной и собирала в совок осколки винного бокала. Он пару секунд смотрел молча, а потом спросил:

— Что случилось?

— А что, не видно?

Он помолчал еще немного.

— Как дела в клинике?

— Да вроде ничего… — она поднялась и, натужно улыбаясь, с шумом высыпала осколки в пластиковый контейнер для мусора. Гурни подошел к французским дверям и уставился на полный ожидания пейзаж. Дрова у сарая ждали, чтобы их покололи и сложили в поленницы; газон ждал последней стрижки в сезоне; спаржа ждала, когда ее срежут к зиме и сожгут, чтобы уничтожить личинки жуков-трещалок.

Мадлен вернулась на кухню, включила утопленные в потолок светильники над шкафчиком и убрала совок обратно под раковину. Из-за электрического света сумерки снаружи стали казаться еще гуще, а стеклянные двери превратились в зеркала.

— Я оставила тебе семгу на плите, — сообщила она. — И рис.

— Спасибо, — отозвался он, наблюдая за ней через отражение в стекле. Он смутно припоминал, что она куда-то собиралась вечером, и решил попробовать угадать: — Ты на собрание книжного клуба?

Она неопределенно улыбнулась. Гурни так и не понял, верна его догадка или нет.

— Как твой семинар? — спросила Мадлен.

— Неплохо. Очень разношерстная публика — полный набор типажей. Молчуны, которые только слушают и никак не участвуют в дискуссии. Практики с утилитарным подходом, которых интересует, как применить полученные знания в деле. Ленивцы, которым все новое в тягость и которые вовлекаются по минимуму. Циники, для которых любая чужая идея — фигня по умолчанию. Отличники, которые хотят узнать побольше, понять получше и стать самыми эффективными полицейскими… — он увлекся и собирался продолжить, но Мадлен разглядывала воду в раковине. — В общем… нормальный был семинар. Благодаря отдельным отличникам даже хороший.

— Мужчинам или женщинам?

— Не понял…

Она вытащила из раковины кулинарную лопатку и уставилась на нее так, словно впервые осознала, какая она старая и поцарапанная.

— Отличники, про которых ты говоришь, были мужского или женского пола?

Он поразился, насколько легко в нем взвивалось чувство вины, даже когда стыдиться было нечего.

— И мужчины, и женщины, — ответил он.

Мадлен поднесла лопатку к свету, поморщилась и бросила ее в мусорное ведро под раковиной.

— Слушай, — произнес Гурни, — насчет звонка Хардвика… Что-то мы с тобой закончили разговор не на той ноте.

— Ты решил поговорить с матерью убитой девушки. Что тут еще обсуждать?

— Понимаешь, есть веские причины задать ей кое-какие вопросы, — сказал Гурни. — И другие, не менее веские, не разговаривать с ней вовсе.

— Сложная дилемма, — прокомментировала Мадлен. — Только мне надо бежать. Не хочу опоздать в книжный клуб.

Он, естественно, расслышал легкий нажим, с которым прозвучали слова «книжный клуб». Она заметила, что Гурни просто угадал, а не вспомнил, куда она едет. Какая удивительная все-таки женщина.

Невзирая на усталость и смутную тревогу, он улыбнулся.

Глава 7

Вэл Перри

Как обычно Мадлен проснулась первой.

Когда Гурни открыл глаза, на кухне уже булькала кофеварка. Он тут же вспомнил, что накануне забыл починить тормоз на велосипеде.

На эту мысль сразу же наслоилось беспокойство из-за предстоящей встречи с Вэл Перри. Он, конечно, сказал Хардвику, что разговор не подразумевает готовности взяться за дело, а также что он согласился больше из желания поддержать человека, пережившего ужасную утрату. Только он и сам сомневался в искренности этого объяснения. Усилием воли он отогнал эти мысли и пошел в душ, потом оделся и решительно направился через кухню в кладовку. Мадлен сидела за столом в обычной утренней позе, с тостом и книжкой. Накинув рабочую куртку, он вышел через боковую дверь и отправился в гараж, где стоял трактор и заодно хранились каяки с велосипедами. Солнце еще не встало. Утро выдалось непривычно холодным для первых дней сентября.

Он выкатил велосипед Мадлен из-за трактора, вывез его наружу и прислонил к стенке гаража. Алюминиевая рама показалась на ощупь ледяной, как и гаечные ключи, которые он выбрал из набора на полке.

Дважды с чертыханием ободрав костяшки пальцев о переднюю вилку, он все-таки сумел поправить тросы, регулировавшие положение тормозных колодок. Нужно было заставить колесо двигаться свободно, когда тормоз не зажат, а при зажатом рычаге колодка должна была плотно прилегать к ободу колеса. Результат удовлетворил Гурни только с четвертой попытки. Он вздохнул скорее с облегчением, нежели с удовлетворением, убрал гаечные ключи на место и отправился обратно в дом. Одна рука горела из-за содранной кожи, другая задубела от холода.

Проходя мимо горы бревен, он в очередной раз задумался, имеет ли смысл арендовать дровокол или лучше купить собственный. У обоих вариантов были свои недостатки.

Солнце еще не взошло, а белки уже начали ритуальную атаку на птичьи кормушки, заставляя Гурни задаваться другим вопросом, на который из раза в раз не удавалось найти конструктивный ответ. И опять же оставался вопрос с удобрением спаржи.

Вернувшись на кухню, он сунул руки под теплую струю из-под крана. Как только боль немного утихла, он объявил:

— Я починил тебе тормоза.

— Спасибо, — радостно отозвалась Мадлен, не поднимая глаз от книжки.

Спустя полчаса она переоделась и вышла в сад в сиреневых флисовых штанах, розовой ветровке, красных перчатках и оранжевой вязаной шапке, натянутой на уши. Гурни подумал, что она похожа на детскую раскраску, заполненную цветами заката. Мадлен села на велосипед и медленно, подскакивая на камнях, поехала вдоль луга, а затем исчезла за сараем, где начиналась городская дорога.

Следующий час Гурни перебирал в памяти факты, которые Хардвик сообщил ему про убийство. Его беспокоила какая-то нарочитая театральность фабулы, почти опереточная гротескность преступления.

Ровно в девять утра, как и было условлено, он подошел к окну, чтобы проверить, не приехала ли Вэл Перри.

Вспомнишь о черте — он и появится. Из-за сарая выехал ядовито-зеленый «Порше Турбо» и начал неспешно подниматься по холму. Эта модель стоила порядка 160 тысяч долларов. Негромко урча двигателем, спорткар подъехал к дому и остановился. Гурни про себя отметил, что прибытие гостьи вызывает у него почти неуместное любопытство, и отправился ее встречать.

Из машины вышла высокая стройная женщина в шелковой блузке цвета ванили и черных шелковых брюках. У нее были черные волосы до плеч и короткая челка на манер героини Умы Турман в «Криминальном чтиве». Как Хардвик и предсказывал, она была сногсшибательно хороша. Но напряжение, с которым она держалась, бросалось в глаза не меньше, чем ее красота.

Она огляделась — то ли с любопытством, то ли в поиске чего-то. Гурни решил, что это просто привычка быть настороже.

Гостья подошла к нему с легкой ухмылкой — хотя, возможно, это был ее обычный изгиб губ.

— Мистер Гурни? Я — Вэл Перри. Спасибо, что нашли для меня время, — произнесла она, протягивая руку для приветствия. — Как к вам лучше обращаться? Мистер или детектив?

— Я расстался со званием, когда ушел на пенсию. Зовите меня просто Дэйв.

Они обменялись рукопожатием. У Вэл оказались уверенная хватка и очень пристальный взгляд. Отметив это про себя, Гурни предложил:

— Зайдемте в дом?

Помедлив, она снова оглянулась вокруг и остановила взгляд на террасе.

— Может, лучше сядем вон там?

Предложение его удивило. Солнце уже очертило кромку восточной гряды, а роса на траве почти испарилась, но воздух тем не менее был прохладным.

— Сезонное аффективное расстройство, — объяснила она, улыбнувшись. — Знакомы с таким?

— Еще как, — усмехнулся Гурни. — У самого есть немного.

— У меня, увы, не «немного». Как приходит осень — мне нужно как можно больше быть на воздухе. Иначе я вполне недвусмысленно помышляю о самоубийстве. Так что, если вы не возражаете, давайте все же сядем на улице?

Его ум, никак не изменившийся за время вынужденного застоя после отставки, по привычке подвергал все сомнению. Он начал оценивать, насколько история про расстройство правдоподобна и нет ли других причин, почему Вэл не хочет заходить в дом. Возможно, дело в мании контроля, необходимости подчинять окружающих своей воле даже в мелочах? Или дело в клаустрофобии? А может, в страхе, что в доме могут оказаться записывающие устройства? И тогда — обоснованный это страх или паранойя?

Он отвел ее на террасу, отделявшую французские двери от грядок со спаржей, и указал на пару раскладных стульев по обе стороны небольшого кофейного столика, который Мадлен когда-то купила на аукционе.

— Здесь будет удобно?

— Вполне, — ответила Вэл, слегка отодвинула один из стульев и уселась, даже не отряхнув сиденье.

Значит, ей было не страшно порвать или испачкать свои явно недешевые брюки. Ей также было не жалко своей бежевой кожаной сумочки, которую она бросила на влажную поверхность столика.

Вэл с любопытством посмотрела на Гурни.

— Итак, что вам рассказал Хардвик?

Жесткие нотки в голосе, жесткий блеск в миндалевидных глазах.

— Он рассказал об обстоятельствах, предшествовавших… и последовавших за убийством вашей дочери. И, пока мы не продолжили, позвольте выразить искренние соболезнования.

Сначала она как будто не расслышала. Затем едва заметно кивнула и быстро произнесла:

— Благодарю. Мне приятно ваше сочувствие.

Ее мимика говорила обратное.

— Но я пришла поговорить не о скорби, а о Гекторе Флоресе, — она скривилась, произнося его имя, словно задела больной зуб. — Что вы знаете о нем от Хардвика?

— Что имеются убедительные доказательства его вины. А также что Флорес — неоднозначный человек с неясным прошлым, и его мотив остается загадкой, как и его местонахождение в данный момент.

— Да уж, загадка! — повторила она с какой-то яростью, чуть наклонившись к Гурни и положив руки на мокрый столик. Платиновое обручальное кольцо на ее безымянном пальце выглядело самым обычным, но под ним громоздилось помолвочное, с бриллиантом неправдоподобного размера. — Ладно, вижу, вы в курсе дела, — подытожила она, и Гурни заметил какой-то нездоровый блеск в ее глазах. — До сих пор неизвестно, где эта скотина прячется. Это неприемлемо! Это… невыносимо. Я нанимаю вас, чтобы положить конец этой «загадке».

Он тихо вздохнул.

— Давайте не будем забегать вперед…

— В каком это смысле? — спросила она, надавив на столешницу с такой силой, что костяшки ее пальцев побелели.

Гурни ответил вялым, почти сомнамбулическим тоном — это было его обычной реакцией на чересчур эмоциональных собеседников:

— Я еще не решил, имеет ли мне смысл заниматься расследованием, если ситуация и так под пристальным вниманием полиции.

Ее губы растянулись в брезгливой улыбке.

— Сколько вам надо?

Он покачал головой:

— Вы разве не расслышали, что я сказал?

— Тогда что вам нужно, чтобы взяться за дело? Только скажите.

— Я понятия не имею, что мне нужно, миссис Перри. В настоящий момент у меня слишком мало информации.

Она убрала руки со стола и положила их на колени, сцепив пальцы, и это было похоже на выученную технику самоконтроля.

— Давайте без обиняков. Я хочу, чтобы вы нашли Гектора Флореса. Арестуйте его или убейте, мне все равно. В любом из этих двух вариантов я дам вам все, что вы пожелаете. Все, что вам угодно.

Гурни откинулся на спинку стула и уставился на грядку со спаржей. Чуть поодаль, у поилки с сахарной водой, зависла парочка ярко-красных колибри. Он слышал неровный гул их крылышек — было похоже, что птички воевали за право пировать единолично, хотя, возможно, это был какой-то запоздалый брачный танец. Иногда то, что внешне кажется проявлением агрессии, в действительности имеет совсем другую природу.

Он попытался сконцентрироваться на лице Вэл и разгадать, что скрыто за ее красотой. Что наполняло этот безупречный по форме сосуд? Отчетливее всего проступала ярость — Вэл даже не пыталась ее скрывать. Отчаяние… Горечь. Одиночество, в котором она вряд ли бы призналась, поскольку само понятие подразумевает уязвимость. Острый ум… Импульсивность, упрямство: привычка спонтанно вцепиться, а потом с упрямством не отпускать. И что-то еще. Что-то темное…

Ненависть к себе?

Гурни усилием воли перестал гадать. В какой-то момент начинаешь принимать домыслы за проницательность, и, если увлечься колоритной догадкой, она обязательно собьет тебя с толку.

— Расскажите мне про вашу дочь, — попросил он.

Что-то изменилось в выражении ее лица. Будто ей тоже пришлось сейчас усилием воли оторвать себя от каких-то мыслей.

— Джиллиан была непростой девочкой, — сказала Вэл с интонацией, с которой читают вслух или повторяют многократно рассказанную историю. — Честно говоря, это еще мягко сказано. Только благодаря лекарствам моя дочь оставалась мало-мальски сносной в общении. Она была неуправляемой, самовлюбленной до одури, развращенной, беспринципной, жестокой. Сидела на всем подряд — на оксикодоне, роксикодоне, экстази, крэк-кокаине… Уже в детстве была первоклассной лгуньей. Пугающе точно знала, где у кого больное место и как этим пользоваться. Зверела внезапно и непредсказуемо. Питала нездоровую страсть к таким же нездоровым мужчинам. Причем это все невзирая на годы терапии у лучшего специалиста… — Гурни слушал и думал, что Вэл скорее напоминает садиста, заживо препарирующего чье-то тело, нежели мать, перечисляющую недуги собственного ребенка. — Хардвик вам что-нибудь из этого рассказывал? — спросила она.

— Не припомню, чтобы он вдавался в такие детали.

— Тогда как он описал Джиллиан?

— Что она из богатой семьи.

Вэл издала резкий, жутковатый звук, который сложно было ожидать в исполнении таких нежных губ. Еще сложнее было осознать, что это смех.

— Точно! — воскликнула она с каким-то злорадством. — Семья у нас определенно богатая. Я бы даже прибегла к скабрезности и сказала, что денег у нас как дерьма, — она выплюнула это слово с каким-то высокомерным удовольствием. — Вас, наверное, удивляет, что я не выгляжу убитой горем родительницей?

Болезненная память о собственной утрате затрудняла ответ. Выдержав паузу, Гурни сказал:

— Я видел много странных реакций на смерть, миссис Перри. Кроме того, я понятия не имею, какая реакция была бы «нормальной», с учетом обстоятельств.

Она задумчиво кивнула.

— Говорите, что видали странные реакции на смерть… А более странную смерть видали?

Вопрос показался Гурни то ли риторическим, то ли избыточно театральным. Чем пристальнее он всматривался в глаза этой женщины, тем сложнее было понять, как столько противоречий могло уживаться в одном человеке. Всегда ли она была настолько разнородной? Или он видел только осколки личности, в которые ее превратила смерть дочери?

— Расскажите что-нибудь еще про Джиллиан, — попросил он.

— Что, например?

— Вы описали только ее характер. Какие еще обстоятельства ее жизни могли дать повод Флоресу желать ее смерти?

— То есть вы спрашиваете, зачем Гектор ее убил? Да я понятия не имею. Полиция тоже в тупике. Ходят по кругу уже четыре месяца. Первая версия — это что Гектор был геем, тайно влюбленным в Эштона, и что он убил Джиллиан из ревности. А поскольку геи склонны к драматизму, он не устоял перед искушением убить ее не просто так, а именно в свадебном платье. Ради красоты жеста. Вторая версия противоречит первой. По соседству с Эштоном жили муж и жена. Муж — судовой механик и поэтому часто отсутствовал. А жена бесследно исчезла в тот же день, что и Гектор. Следствие предположило, что у них был роман, а Джиллиан узнала и грозилась всех выдать из мести, потому что у нее якобы случился роман с Гектором, ну и дальше все как-то завертелось…

— …и он отрубил ей голову на свадьбе, чтобы она молчала? — кивнул Гурни и тут же пожалел о выборе слов. Он собирался извиниться, но Вэл Перри, кажется, не сочла их обидными.

— Я же говорю, они идиоты. Они всерьез считают, что Гектор был либо латентным мужеложцем, который втайне сох по своему хозяину, либо лубочным ловеласом, который лез под каждую встречную юбку и замахивался мачете на всех, кому это не нравилось. И то, и другое — одинаковая глупость, хоть монетку бросай, чтобы выбрать, на чем остановиться.

— Насколько близко вы сами знали Флореса?

— Совсем не знала. Мы не были знакомы. Даже досадно, учитывая, сколько места он теперь занимает в моей голове. Он там, можно сказать, прописался, в отсутствие информации о «местонахождении в данный момент», как вы выразились. Видимо, мне придется это терпеть, пока его не поймают или не убьют. И я очень надеюсь ускорить то или другое при вашей поддержке.

— Миссис Перри, вы не первый раз даете понять, что не против его смерти. Поэтому давайте кое-что проясним: я не наемный убийца. Если это необходимое условие контракта — будь оно гласное или негласное — боюсь, вам лучше искать помощи в другом месте.

Она внимательно посмотрела на него.

— Главное условие контракта — найти его и проследить, чтобы свершилось правосудие. Вот и все.

— Тогда я должен спросить… — начал Гурни, но запнулся, заметив какое-то движение в долине. Койот. Вчера он видел такого же, и этот точно так же бежал в сторону пруда, где и скрылся в кленовых зарослях.

— Что там? — спросила Вэл, поворачиваясь.

— Бездомный пес, кажется. Простите, отвлекся. Я должен спросить: почему вы хотите работать со мной? Если вы, как сами утверждаете, не ограничены в средствах, то могли бы нанять целую армию. И найти специальных людей, которые, скажем так, были бы не слишком озабочены, чтобы преступник предстал перед официальным судом. Почему вы пришли ко мне?

— Хардвик сказал, что вы лучший из лучших. Он считает, что если вообще возможно разгадать это убийство, то на это способны только вы.

— И вы ему поверили на слово?

— Думаете, я совершила ошибку?

— Что заставило вас поверить?

Она ненадолго задумалась, словно чувствуя, что от ее ответа многое зависит, и наконец сказала:

— Вначале он был главным следователем по этому делу. Хардвик — человек грубый, циничный и отталкивающий, любитель потыкать окружающих в больные места. Это чудовищно. Но при этом он практически не ошибался в своих суждениях. Возможно, вам моя логика покажется странной, но я хорошо понимаю таких неприятных людей. Я им, более того, доверяю. Вот поэтому я и здесь, детектив Гурни.

Он снова уставился на грядки, зачем-то пытаясь вычислить, в каком направлении по компасу в среднем клонится большая часть зеленых хвостов аспарагуса. Вероятно, наклон 180 градусов по линии горизонта обусловлен господствующими ветрами, и аспарагус развернут в подветренную сторону, туда, где собирается гроза. Колибри продолжали свою ритуальную битву — если это была битва. Бывало, что они так зависали рядом друг с другом на час или дольше. Было неясно, каким образом столь долгая, изматывающая конфронтация или соблазнение могли закончиться каким бы то ни было успехом.

— Вы упомянули, что Джиллиан питала нездоровый интерес к нездоровым мужчинам. Вы бы отнесли к ним Эштона?

— О господи, конечно же, нет. Скотт — лучшее, что случилось с Джиллиан за всю ее жизнь.

— И вы одобрили эту партию?

— «Одобрила партию»? Как старомодно!

— Давайте я перефразирую. Вы были довольны этим браком?

Ее губы улыбались, но глаза смотрели холодно.

— У Джиллиан было множество… скажем так, проблем. И эти проблемы требовали долгосрочного медицинского вмешательства и наблюдения. Так что выйти замуж за лучшего в своей профессии психиатра, вне всяких сомнений, было огромной удачей. Я понимаю, что это звучит несколько… утилитарно. Но Джиллиан была особым человеком, и применительно к ней мой подход оправдан. Она постоянно нуждалась в помощи.

Гурни вопросительно поднял бровь.

Она вздохнула.

— Вы знали, что доктор Эштон — директор специализированной школы, которую окончила Джиллиан?

— Но разве это не нарушение…

— Нет, — перебила Вэл, и было понятно, что ей не в первый раз приходится опровергать подразумеваемый аргумент. — Он психиатр, но, когда она училась, он не был ее лечащим врачом. Так что с этической стороной вопроса все в порядке. Люди, конечно, все равно судачили. Он доктор, она пациентка, как это так. А по факту — выпускница вышла замуж за директора школы. На выпускном ей уже было семнадцать, а следующие полтора года они с Эштоном близко не общались. Хотя сплетников эти подробности, разумеется, не волнуют, — подытожила она, сверкнув глазами.

— Ну, история действительно на грани фола, — произнес Гурни то ли Вэл, то ли в ответ собственным мыслям.

Она снова разразилась своим жутковатым смехом.

— Для Джиллиан это было лишним поводом в нее ввязаться. Она на этой грани жила.

Любопытно, подумал Гурни. И то, как ее глаза загорелись, тоже любопытно. Может быть, роман Джиллиан не единственный в этой семье на грани фола?

— А как доктор Эштон относился к слухам?

— Скотту неважно, что думают люди. Ни о нем, ни вообще, — произнесла Вэл, и Гурни понял, что она питает к этому качеству уважение.

— Значит, он сделал Джиллиан предложение, когда ей было восемнадцать или девятнадцать?

— Девятнадцать. И это она сделала ему предложение, а он согласился.

Странное возбуждение в ее взгляде стало угасать.

— Согласился, значит. И что вы почувствовали, когда узнали?

Сперва ему показалось, что она не расслышала вопроса. Затем, чуть отвернувшись, она произнесла внезапно хрипловатым голосом:

— Облегчение.

Теперь Вэл тоже смотрела на аспарагус, и взгляд ее был таким пытливым, словно она надеялась разглядеть в его зелени объяснение перемене своего настроения. Поднялся несильный ветерок, и верхушки аспарагуса начали слегка покачиваться.

Гурни молча ждал продолжения.

Когда она заговорила вновь, было видно, что ей это дается через силу, словно перед каждым словом нужно преодолевать преграду, как бывает во сне.

— У меня гора с плеч свалилась, что ответственность больше не на мне, — она собираясь сказать что-то еще, но передумала и покачала головой. Гурни понял, что она себя осуждает. Возможно, этим объяснялась ее жажда избавиться от Флореса, и месть казалась ей способом искупить вину перед дочерью?

Спокойно. Не спешить с выводами. Придерживаться фактов.

— Но я же не хотела, чтобы… — Вэл осеклась и замолчала.

— Что вы сами думаете про Эштона? — спросил Гурни, меняя тему в надежде отвлечь женщину от тяжелых мыслей.

Она ухватилась за это как за спасательный круг и охотно ответила:

— Скотт — умнейший, целеустремленный, решительный… — она снова замолчала.

— И какой еще?

— И довольно холодный.

— Как вам кажется, зачем он захотел жениться на…

— На сумасшедшей? — она пожала плечами, но получилось неубедительно. — Может, потому что она была к тому же редкой красавицей?

Он кивнул, но скорее из вежливости. Она продолжила:

— Я знаю, что это прозвучит избито, но Джиллиан отличалась от других. Она правда была особенной, — последнему слову Вэл придала какую-то почти зловещую глубину. — Вы знали, например, что у нее коэффициент интеллекта 168?

— Впечатляет.

— Да. На тестировании сказали, что никогда не видели балла выше. Дважды прогоняли ее через тест, чтобы убедиться, что нет ошибки.

— То есть в довершение к другим ее качествам Джиллиан была гениальна?

— О да, — кивнула Вэл, чуть оживившись. — А еще она была нимфоманкой. Об этом я еще не говорила?

Она внимательно смотрела на него в ожидании реакции.

Гурни сидел, уставившись вдаль, за верхушки деревьев, видневшиеся из-за сарая.

— И от меня вам нужно, чтобы я просто занялся поиском Флореса?

— Нет. Мне нужно, чтобы вы его нашли.

Гурни любил загадки, но у этой истории был привкус ночного кошмара. К тому же Мадлен…

Черт. Стоит только вспомнить ее имя — и…

Она медленно поднималась по еле различимой тропинке, пересекавшей долину, в своем кричащем ярком наряде, ведя рядом велосипед.

Вэл нервно повернулась, проследив за его взглядом.

— Вы ждете кого-то еще?

— Это моя жена.

Они молчали все время, пока Мадлен шла к террасе. Затем женщины обменялись сдержанными кивками. Гурни представил их, упомянув — для видимости конфиденциальности — что Вэл «знакомая знакомого», которая пришла за консультацией.

— У вас здесь тишь и благодать, — произнесла Вэл, и в ее устах эти слова прозвучали так неловко, словно были для нее иностранными. — Должно быть, здесь очень приятно жить.

— Это правда, — ответила Мадлен, быстро улыбнулась и покатила велосипед дальше к сараю.

— Так что? — с беспокойством спросила Вэл, когда Мадлен скрылась из виду за рододендронами в дальней части сада. — Вам нужно знать что-то еще?

— Ей девятнадцать, ему тридцать восемь… вас не смущала разница в возрасте?

— Нет, — отрезала она, подтвердив тоном его догадку, что разница ее все-таки смущала.

— Как ваш супруг относится к идее подключить частного детектива?

— Поддерживает.

— В каком смысле?

— Он поддерживает мое желание форсировать расследование.

Гурни молча ждал продолжения.

— А, вы спрашиваете, сколько он готов заплатить? — ее красивое лицо стало злым.

— Я не об этом.

Она как будто не расслышала:

— Я повторюсь, что деньги — не проблема. И повторюсь, что денег у нас как дерьма, мистер Гурни. У нас бездонная яма дерьма! И я потрачу столько, сколько потребуется! — От ярости на ее кремовой коже стали проступать красноватые пятна. — Мой муж — самый дорогой нейрохирург во всем чертовом мире! Он получает больше сорока миллионов в год. Мы живем в особняке стоимостью двенадцать миллионов. Видели вот эту хрень на моем пальце? — она кивнула на свое кольцо с таким презрением, словно это был позорный нарост. — Эта блестючка стоит два миллиона. Так что, черт вас дери, не заикайтесь при мне о деньгах.

Гурни слушал, сложив пальцы под подбородком. Мадлен успела вернуться и теперь тихо стояла на краю террасы. Как только Вэл замолчала, она подошла к столику.

— У вас все в порядке? — спросила она так буднично, словно вспышка ярости была приступом кашля.

— Простите, — пробормотала Вэл.

— Принести вам воды?

— Нет, я совершенно… я… Нет, хотя вообще-то да, вода пришлась бы кстати. Спасибо.

Мадлен улыбнулась, вежливо кивнула и вошла в дом.

— Смысл в том… — произнесла Вэл, нервно поправляя блузку, — смысл моего избыточного высказывания был в том, что деньги ни с какой стороны не проблема. Значение имеет только цель. Любые средства, какие понадобятся для достижения цели, будут предоставлены. Это все, что я хотела до вас донести, — она плотно сжала губы, будто сдерживая еще один взрыв.

Мадлен вернулась и поставила на стол стакан воды. Вэл взяла его, выпила половину и поставила на место.

— Благодарю.

— Ладно, — произнесла Мадлен, сердито блеснув глазами, — если я еще понадоблюсь, кричите громче.

С этими словами она ушла обратно в дом.

Вэл сидела в напряженной позе, не шевелясь, и внешнее спокойствие явно давалось ей через силу. Но через минуту она наконец вздохнула.

— Не знаю, что еще вам рассказать. Возможно, говорить больше и нечего, остается только попросить вас о помощи, — она перевела взгляд на Гурни. — Вы поможете мне?

И снова — любопытный ход. Она могла бы спросить: «Возьметесь ли вы за это дело?» — но как будто сначала взвесила, как лучше сформулировать вопрос, чтобы труднее было отказать.

Но соглашаться было безумием при любой постановке вопроса.

И он ответил:

— Простите. Боюсь, я не смогу.

Она никак не отреагировала, только продолжила сидеть неподвижно, держась за краешек стола и глядя на Гурни. Ему опять показалось, что она не расслышала.

— Почему? — спросила она тихо.

Он задумался, как лучше ответить.

Во-первых, миссис Перри, вы сами изрядно смахиваете на собственное описание своей дочери. Во-вторых, неизбежная стычка с официальным следствием чревата крупным скандалом. В-третьих, реакция Мадлен на мое решение расследовать очередное убийство будет такой, что у понятия «семейные проблемы» могут открыться новые неприятные глубины.

Но вслух он сказал:

— Мое вмешательство может осложнить ход следствия, и это будет иметь нежелательные последствия для всех заинтересованных сторон.

— Понятно.

По ее взгляду было ясно, что она не готова смириться с таким поворотом. Гурни молчал в ожидании следующего хода.

— Мне понятны ваши колебания, — уточнила Вэл. — На вашем месте я бы тоже не хотела ввязываться. Но я все же прошу вас не принимать окончательного решения, пока не посмотрите запись.

— Какую запись?

— Джек не говорил вам про запись?

— Боюсь, что нет.

— У нас есть видеозапись всего… мероприятия.

— Кто-то снимал свадьбу, где произошло убийство?

— Именно. Все зафиксировано, все до последней минуты. Диск у Хардвика.

Глава 8

Запись убийства

В просторной кухне Гурни стояло два стола. Один, из вишневого дерева, накрывали только для гостей — Мадлен его в такие дни украшала свечами и цветами из сада. А второй, с круглой сосновой столешницей, они называли «обычный стол». За ним они завтракали, обедали и ужинали — когда вместе, когда поодиночке. Обычный стол меньше размером и был развернут к французским дверям на южной стороне. В ясную погоду за ним почти целый день — от рассвета до заката — было солнечно, поэтому они оба здесь любили сидеть и читать.

Они как раз сидели за ним, каждый на своем стуле, когда Мадлен вдруг оторвалась от биографии Джона Адамса. Это был ее любимый президент — видимо, потому что он пытался лечить все болезни ума и тела долгими лесными прогулками. Она подняла взгляд на Гурни и нахмурилась.

— К нам кто-то едет.

Он приложил к уху ладонь, прислушиваясь, но звук раздался только секунд через десять.

— Это Хардвик. Оказывается, у него есть запись со свадьбы, где убили дочь Перри. Он мне ее закинет — я обещал посмотреть, что там.

Мадлен закрыла книжку и уставилась в пространство за стеклянными дверями.

— Скажи, а ты не обратил внимания, что твоя потенциальная клиентка, как бы это сказать… не вполне в себе?

— Я просто собираюсь взглянуть на запись. Ни о чем другом речи не идет. Хочешь, посмотрим вместе?..

Краткое подобие улыбки, видимо, означало отказ. Помолчав, Мадлен сказала:

— Вообще-то, если не стесняться в выражениях, я бы сказала, что она опасный маньяк с полудюжиной психиатрических диагнозов. Не знаю, что она тебе наплела, но уверена, что в ее словах не было и половины правды.

Она говорила, неосознанно ковыряя кутикулу на большом пальце, — Гурни не первый раз замечал эту новую привычку, и она его беспокоила.

В такие моменты, сколь бы мимолетны и незначительны они ни были, Гурни понимал, что ее устойчивость к испытаниям небесконечна, и чувствовал, что единственная почва уходит у него из-под ног. Он боялся этих моментов ее уязвимости, как ребенок боится, что погаснет ночник и он останется во мраке наедине с чудовищами. Удивительным образом этот крохотный неосознанный жест, который выработался у жены, поднимал в нем одновременно чувство тошноты и ощущение нехватки воздуха — как в детстве, когда его мать повадилась курить. Когда она набирала полный рот дыма, жадно всасывая отраву в легкие. Так, Гурни, все, успокойся. Ты не ребенок, в конце концов.

— Но ты и без меня все понимаешь, да?

Он на секунду замешкался, пытаясь поймать утерянную нить разговора.

Она закатила глаза в преувеличенном отчаянии.

— Ладно, я пойду к себе, шить. А потом мне надо в Онеонту, пройтись по магазинам. Если тебе что-нибудь нужно, впиши в список, он лежит на шкафчике.

Хардвик примчался, поднимая пыль и рыча глушителем. Припарковав прожорливый винтажный «Понтиак» рядом с зеленым «Субару» Гурни, он вышел к дому, зашелся своим жутковатым кашлем и сплюнул мокроту в листья, кружившиеся в потоке воздуха от машины.

— Ненавижу запах гнилых листьев. Воняет словно конь обгадился, — сказал он вместо приветствия.

— Меткое сравнение, Джек, — ответил Гурни, пожимая ему руку. — Умеешь подобрать слова.

Со стороны они выглядели как солонка и перечница из разных наборов. У Хардвика на голове топорщился неопрятный «ежик», лицо было мясистым и красным, с паутинкой сосудов на носу. Водянисто-голубые, как у маламута, глаза придавали ему вид человека неопределенного старческого возраста с вековым похмельем. Темные волосы Гурни, напротив, были аккуратно причесаны — Мадлен иногда отмечала, что даже слишком аккуратно. В свои сорок восемь он был все еще подтянут и поддерживал пресс в тонусе ежедневными приседаниями перед утренним душем. На вид ему было не больше сорока.

Пока Гурни провожал Хардвика в дом, тот толкнул его в бок:

— Чего, зацепила, да?

— Ты о чем?

— Да ладно, колись, на что запал? На страсть к торжеству справедливости? Или на возможность вывихнуть Родригесу яйца? А может, ее роскошная задница?..

— Так сразу и не скажешь, Джек, — произнес Гурни, обнаружив, что приноровился произносить его имя с особым саркастическим нажимом, словно это не обращение, а мимолетный удар поддых. — Меня больше заинтересовало видео.

— Да ты чего? А я думал, ты на своей пенсии тут со скуки подыхаешь. Что, правда совсем не тянет вернуться, так сказать, в мир живых?

— Тянет посмотреть запись. Ты же принес диск?

— Да ты в жизни не видел такой киношки про убийство, старичок! Мокруха в высоком разрешении! Съемка с места действия!

Хардвик стоял посреди большой комнаты, служившей кухней, столовой и гостиной. С одной стороны была старомодная плита, а с другой, в десяти с лишним метрах, — камин с изящной кладкой. Хардвик окинул все это быстрым внимательным взором и произнес:

— Да у вас тут норка с разворота журнала про жилища долбанутых экофанатов!

— Проигрыватель в кабинете, — сказал Гурни, показывая дорогу.

Запись начиналась с захватывающей аэросъемки: камера плавно скользила над яркой весенней зеленью, двигаясь вдоль дороги и ручья, тянувшихся серебристой и графитовой лентами вдоль особняков с ухоженными газонами и живописными пристройками.

Камера замедлилась над самым крупным и красивым из особняков. Когда в кадре появился просторный изумрудный газон, окаймленный нарциссами, камера застыла и начала плавное движение вниз.

— Ничего себе, — удивился Гурни. — Они наняли вертолет?

— А чего, теперь все так делают, — ответил Хардвик. — Но это только начало. Дальше съемка пойдет с четырех статичных камер, расставленных так, что их обзор покрывает все владение целиком. Так что здесь полная хронология всего, что происходило снаружи — и картинка, и звук.

Каменный дом цвета слоновой кости был окружен каменными же террасами, нисходящими к нарочито небрежно оформленным идиллическим зарослям цветов, которые словно целиком привезли из Англии.

— Это вообще где? — спросил Гурни, усевшись на диван рядом с Хардвиком.

Хардвик посмотрел на него в притворном ужасе.

— Ты что, не узнаешь элитный поселок Тэмбери?

— А что, должен?

— Это же улей самых важных пчел! Ты как важный шмель должен это знать. Если ты хоть как-то котируешься в обществе, у тебя обязательно найдутся знакомые с домиком в Тэмбери.

— Видимо, я рылом не вышел. Так где это?

— Всего в часе езды отсюда, на полпути к Олбани. Я покажу на карте.

— Да зачем… — начал было Гурни и вдруг удивленно осекся: — Подожди. Это, выходит, в округе…

— Шеридана Клайна! — подхватил Хардвик. — Ну естественно. Шанс поработать со старыми друзьями и все такое. Окружной прокурор, как ты помнишь, очень нежно к тебе относится.

— Неожиданно, — пробормотал Гурни.

— Серьезно, он считает, что ты гений! Он, конечно, грязный политикан и присвоил твои лавры за дело Меллери, но в глубине души он понимает, что обязан тебе.

Гурни покачал головой:

— В глубине души у Клайна нет ничего, кроме черной дыры.

— Дэйв, старичок, ну что ж ты так, совсем в людей не веришь, — рассмеялся Хардвик и, не дожидаясь ответа, принялся комментировать видеоряд на экране. — Это снуют официанты, — сказал он, когда в кадре стали мелькать безупречно причесанные юноши и девушки в черных брюках и накрахмаленных белых туниках. Они накрывали фуршетный стол с напитками и полдюжины стоек с горячим. — А вон хозяин, — продолжил Хардвик, указывая на мужчину в костюме цвета индиго с ярко-красным цветком на лацкане. Он сперва кому-то улыбался, стоя в арке входной двери, а затем направился в сторону газона. — И суженый, и ряженый, и жених, и муж, и вдовец. Все в одном флаконе, так что даже не знаю, как его лучше называть.

— Скотт Эштон?

— Собственной персоной.

Эштон прошел в кадре, но когда он должен был исчезнуть из виду, включилась другая камера. Стало видно, как он торопливо идет к небольшой постройке, напоминающей гостевой домик, на границе газона и небольшой рощицы — метрах в тридцати от главного особняка.

— Сколько там, говоришь, было камер?

— Четыре статичные и одна на вертолете.

— А кто делал монтаж?

— Наши ребята из отдела.

Гурни смотрел, как Эштон стучится в домик. Все было слышно, хотя звук был не таким четким, как видео. Дверь домика и, соответственно, спина Эштона были сняты примерно под углом в сорок пять градусов. Эштон продолжал стучать и звал:

— Гектор!

Потом раздался голос, в котором Гурни уловил испанский акцент, но слова были неразличимы. Он вопросительно взглянул на Хардвика.

— Мы пробовали усилить звук в лаборатории. Он говорит: Está abierta. Открыто, мол. Совпадает с рассказом Эштона о том, как все было.

На экране Эштон открыл дверь и, зайдя внутрь, закрыл ее за собой. Хардвик взял пульт и включил режим перемотки:

— Он там проторчит пять или шесть минут. А потом откроет дверь, скажет: «Ну ладно, если передумаешь…» — и выйдет. Закроет дверь и уйдет.

Когда Хардвик отпустил кнопку, Эштон действительно вышел из домика, и лицо его показалось Гурни более хмурым, чем когда он заходил внутрь.

— Они всегда так разговаривали? — спросил Гурни. — Эштон с ним по-английски, а Флорес в ответ — по-испански?

— Да я сам удивился. Эштон говорит, что это была какая-то новая причуда, которая длилась к этому моменту месяц или два. До этого они всегда говорили по-английски. Он сам считает, что это пассивно-агрессивный бунт против языка, которому Эштон его учил, то есть опосредованно — против самого Эштона. В общем, он задвинул на этот счет какую-то психологическую телегу.

Эштон снова вышел из кадра, и запись продолжилась с другой камеры. Он направился к небольшому павильону с колоннами в греческом стиле — из тех конструкций, что ввели в моду викторианские ландшафтные архитекторы. Там четверо мужчин в костюмах листали на подставках ноты и двигали раскладные стулья. Эштон о чем-то с ними заговорил, но ничего расслышать было нельзя.

— Струнный квартет вместо традиционного диджея? — удивился Гурни.

— В Тэмбери свои традиции, — ответил Хардвик и принялся перематывать разговор Эштона с музыкантами, а затем живописные панорамы и суету официантов, которые раскладывали на скатертях тарелки и столовые приборы. Дальше мелькнули две стройные официантки, расставляющие бутылки и бокалы, потом крупные планы красных и белых петуний, свисающих из каменных ваз.

— Это ровно четыре месяца назад? — спросил Гурни.

Хардвик кивнул.

— Второе воскресенье мая. Идеальный денек для свадьбы. Весна цветет и пахнет, легкий ветерок, птички вьют гнездышки, голуби воркуют, мурмурмур…

Гурни почувствовал, как от этого безжалостного сарказма у него оголяются нервы.

Когда Хардвик наконец закончил перематывать пленку и запись пошла с обычной скоростью, в кадре оказался увитый плющом навес, служивший входом на газон. По траве прогуливалось несколько гостей, а фоном звучало жизнерадостное барокко.

По мере того как новоприбывшие парами проходили под навесом, Хардвик называл имена, водя пальцем по мятому списку.

— Начальник полиции Тэмбери Берт Лунтц с супругой… Президент Дартвелльского колледжа с мужем… Литагент Эштона с мужем… Президент Общества британского наследия Тэмбери с женой… Конгрессвумен Лиз Лафтон с супругом… Филантроп Ангус Бойд со своим юным… э-э-э… как бы его назвать… сам он называет его ассистентом. А это редактор журнала «Международная клиническая психология» с женой… Вице-губернатор с женой… Декан медицинского…

— Постой, — перебил его Гурни. — Они там все такие?

— С громкими званиями, связями и неприличным долларовым амбре? О, да. Президенты компаний, крупные политики, главреды важных изданий… там даже один епископ.

Поток привилегированных и успешных еще минут десять продолжал вливаться в сад Скотта Эштона. Никто не выглядел недовольным приглашением, однако и радостным видом никто не выделялся.

— Все, почти все пришли, — сказал Хардвик. — Это уже родители невесты, всемирно известный нейрохирург Уитроу Перри и Вэл Перри — трофейная, так сказать, жена.

Доктору на вид было чуть за шестьдесят. Надменно изогнутые пухлые губы, внимательный взгляд и двойной подбородок любителя хорошо поесть. Он двигался удивительно ловко, как тренер по фехтованию, к которому Гурни и Мадлен ходили первую пару лет совместной жизни, еще надеясь найти совместное увлечение.

Вэл Перри на экране была похожа на актрису, выряженную для роли Клеопатры. Она излучала удовлетворенность, которой Гурни утром за ней не заметил.

— А вот теперь, — оживился Хардвик, — жених и пока еще не безголовая невеста.

— Господи, — пробормотал Гурни. Иногда бесчувственность Хардвика казалась ему не результатом защитного цинизма, а признаком настоящей психопатии. Впрочем, сейчас было неподходящее время, чтобы… чтобы что? Сообщить Хардвику, что он больной кретин? Гурни сделал глубокий вдох и продолжил смотреть видео. Доктор Скотт Эштон и Джиллиан Эштон с улыбкой надвигались на камеру. Аплодисменты, крики «браво!» и торжественное крещендо на фоне. Гурни потрясенно уставился на невесту.

— Ты чего? — удивился Хардвик.

— Я ее как-то по-другому себе представлял.

— А как ты ее представлял?

— Ну, после рассказов ее матери сложно было ожидать, что она выглядит как модель с обложки журнала для невест.

Хардвик скептически сощурился на ослепительную красавицу в белоснежном шелковом платье до пят. В скромном вырезе поблескивало ожерелье из крохотных стразов, руки в белых перчатках сжимали букет нежнейших чайных розочек. Золотистые волосы были собраны в затейливую прическу, увенчанную сверкающей диадемой. Миндалевидные глаза были самую малость подведены, а помада на идеальной формы губах как бы невзначай сочеталась с букетом.

Хардвик пожал плечами:

— У них так принято.

Гурни был всерьез озадачен подчеркнуто классическим образом Джиллиан.

— Натурально, это у них в генах, — продолжил Хардвик.

— Может быть, — неуверенно отозвался Гурни.

Хардвик снова стал перематывать запись, пока невеста с женихом продвигались сквозь толпу, оркестранты выразительно музицировали, а официанты лавировали между гостями с шампанским и тарелками.

— Так, давай-ка сразу к делу, — прокомментировал Хардвик, — к главному, так сказать, событию.

— Ты про убийство?

— Ну, там еще кое-что интересное было до и после.

Через несколько секунд перемотки в кадре оказалась троица людей, беседующих поодаль. Отдельные слова были различимы, но основную часть разговора поглотил шум других голосов и Вивальди.

Хардвик достал из кармана еще один сложенный лист, развернул его и протянул Гурни, который сразу по формату понял, что это транскрипт аудиозаписи.

— Ты пока смотри видеоряд и внимательно слушай саундтрек, — сказал Хардвик. — Я скажу, с какого места надо подсматривать в транскрипт, потому что в записи может быть плохо слышно. Лицом к тебе — начальник полиции Лунтц с женой Кэрол, а спиной стоит Эштон.

Лунтцы держали высокие коктейльные бокалы с ломтиками лайма. Начальник полиции свободной рукой также держал тарелку с канапе. Что пил Эштон — было не видно, а говорила в основном миссис Лунтц.

— Да-да-да… прекрасный день… в прогнозе обещали, и я подумала… цветы… Именно ради этого времени года стоило поселиться в Катскиллах… Музыку подобрали идеально… ни одного комара! Они на высоте не живут, слава богу, а то я помню комаров в Лонг-Айленде… И клещей тоже нет, слава богу… заболела боррелиозом, это такой кошмар… ошиблись диагнозом… все время тошнило, жуткие боли, она была в отчаянии, думала руки на себя наложить…

Гурни вопросительно поднял бровь, глядя на Хардвика, надеясь получить объяснение значимости этой сцены, но тут голос миссис Лунтц впервые заглушил голос начальника полиции.

— Кэрол, в самом деле, нашла время поговорить о клещах! Сегодня же праздник! Правильно я говорю, доктор?

Хардвик ткнул пальцем в верхнюю строчку транскрипта, который Гурни держал на коленях.

Гурни посмотрел на него и понял, что напечатанный текст действительно помогает разобрать невнятные обрывки диалога из записи.

СКОТТ ЭШТОН: …да, я очень счастлив, очень.

КЭРОЛ ЛУНТЦ: Я как раз говорила, что все сложилось идеально — ни насекомых, ни дождя, никаких проблем! И такое прекрасное общество, музыка что надо, столько красивых мужчин…

ЛУНТЦ: Как поживает ваш мексиканский гений?

СКОТТ ЭШТОН: Понятия не имею. Иногда он какой-то…

КЭРОЛ ЛУНТЦ: А то ходят странные слухи… даже не знаю, передавать ли вам, вообще-то я не люблю сплетничать…

СКОТТ ЭШТОН: У Гектора сложный период, он сейчас сам не свой. Конечно, это заметно окружающим. Если вас беспокоит что-то конкретное, пожалуйста, расскажите.

КЭРОЛ ЛУНТЦ: Да я сама-то ничего не видела… так, люди поговаривают всякое. Вообще-то я слухи стараюсь игнорировать…

СКОТТ ЭШТОН: О, простите, я отлучусь. Джиллиан зовет.

Хардвик нажал на паузу.

— Заметил? Вон там, в левой части кадра?

На экране виднелась Джиллиан, которая действительно смотрела на Эштона, подняв руку с золотыми часиками на запястье и многозначительно указывая на них пальцем. Хардвик снял запись с паузы, и Эштон отправился сквозь толпу гостей к Джиллиан. Лунтцы между тем продолжили разговор, и на этот раз большую часть было слышно и без транскрипта.

ЛУНТЦ: Ты что, хочешь ему про Кики Мюллер рассказать?

КЭРОЛ ЛУНТЦ: По-моему, он имеет право знать.

ЛУНТЦ: Но ты же понятия не имеешь, откуда растут ноги у этой сплетни.

КЭРОЛ ЛУНТЦ: Я думаю, что это не просто сплетня.

ЛУНТЦ: В том-то и дело, что ты ничего не знаешь, а только «думаешь».

КЭРОЛ ЛУНТЦ: Если бы под твоей крышей жил какой-то тип, который пользуется твоей добротой, ест за твоим столом и тайком трахает соседскую жену, ты бы предпочел не знать?

ЛУНТЦ: Я повторяю: ты ничего не знаешь наверняка.

КЭРОЛ ЛУНТЦ: «Наверняка» — это как? С фотодоказательствами?

ЛУНТЦ: Ну, например.

КЭРОЛ ЛУНТЦ: Берт, не морочь мне голову. Если бы ты услышал, что грязный мексикашка, которого ты пригрел, кувыркается в постели с женой Чарли Максона, ты бы что — пошел искать фотодоказательства?

ЛУНТЦ: Кэрол, черт тебя дери…

КЭРОЛ ЛУНТЦ: Не богохульствуй, Берт, я тебя сколько раз просила…

ЛУНТЦ: Ладно, не богохульствую. Но и ты меня послушай. Ты сейчас всерьез говоришь о чем-то, что услышала неизвестно от кого, кто, в свою очередь, тоже услышал неизвестно от кого, и он, в свою очередь…

КЭРОЛ ЛУНТЦ: Твой сарказм тоже неуместен.

Оба замолчали. Спустя минуту-другую начальник полиции наконец исхитрился и отправил в рот канапе с тарелки, поддев его ножкой бокала. Его супруга скривилась, отвернулась и опустошила свой бокал, а затем принялась притопывать ногой под ритм музыки, доносившейся из мини-Парфенона. Лицо ее приобрело выражение жадной заинтересованности, словно она выискивала взглядом в толпе какую-нибудь знаменитость. Когда рядом оказался официант с подносом, она заменила пустой бокал на полный. Начальник полиции наблюдал за ней с недовольно поджатыми губами.

ЛУНТЦ: Мне кажется, тебе стоит притормозить с этим делом.

КЭРОЛ ЛУНТЦ: О чем это ты?

ЛУНТЦ: Ты меня прекрасно поняла.

КЭРОЛ ЛУНТЦ: Ну кто-то же должен рассказать людям правду.

ЛУНТЦ: Какую правду?

КЭРОЛ ЛУНТЦ: Про мерзкого мексикашку!

ЛУНТЦ: Опять ты за свое! Это не правда, а обыкновенная сплетня, сальный слушок, пущенный одной из твоих безмозглых подружек, которые обожают всякий жареный бред!

Лунтцы принялись спорить. Все это время Эштон и Джиллиан о чем-то разговаривали в левом углу кадра, но микрофон не улавливал их голосов. В конце беседы Джиллиан развернулась и пошла к дому на другом краю поляны, возле леса, а Эштон с недовольным лицом направился обратно к Лунтцам.

Когда Кэрол заметила, что Эштон возвращается, она за пару глотков допила свою «маргариту». Ее муж что-то пробормотал на это сквозь зубы (Гурни глянул в транскрипт, но там не оказалось расшифровки).

По мере того как Эштон приближался, Лунтцы сделали вежливые лица, а потом начальник полиции спросил:

— Что там, Скотт? Все в порядке?

— Надеюсь, — отозвался Эштон. — Просто Джиллиан… она… — он осекся и покачал головой.

— Боже мой! — воскликнула Кэрол с плохо скрываемой надеждой. — Неужели что-то случилось?

Эштон снова покачал головой.

— Джиллиан хочет, чтобы Гектор присутствовал на свадебном тосте. Он чуть раньше сказал, что не хочет, ну и… Ну и все, — он улыбнулся, уставившись на траву под ногами.

— А почему это он не хочет? — спросила Кэрол, наклонившись к Эштону.

Хардвик нажал на паузу, заставив Кэрол застыть с заговорщическим выражением лица, и повернулся к Гурни с видом человека, готового поделиться откровением.

— Эта сучка тащится, когда у кого-нибудь проблемы. Ей обязательно нужно сунуть нос во все детали, изображая ангельское сочувствие. Снаружи будет распускать сопли, дескать, очень за тебя переживает, а внутри будет мечтать, чтобы ты взял и сдох на месте, а она порыдала напоказ, и весь мир увидел, какая она на всю голову заботливая.

Гурни был согласен с диагнозом, но манера подачи, присущая Хардвику, как обычно, заставила его поморщиться.

— Что там дальше? — спросил он, нетерпеливо повернувшись к экрану.

— Дальше еще интереснее, — сказал Хардвик и отпустил паузу. Кэрол и Эштон вновь ожили.

— Честное слово, это совершенно неинтересно. Не хочу докучать вам глупостями, — сказал Эштон.

— Но с этим человеком определенно что-то не в порядке, — настаивала Кэрол, надрывно растянув слово «определенно».

Эштон устало пожал плечами, сдаваясь перед напором.

— Гектор недолюбливает Джиллиан. А она во что бы то ни стало хочет разобраться почему. И уговорила меня пригласить его на праздник. Я пытался — целых два раза. Первый был неделю назад, второй — сегодня утром. Оба раза он отказался. И вот сейчас она сообщила, что хочет сама попробовать уломать его выйти из домика — вон там, видите? Лично я считаю, что это напрасная трата времени, но она не слушает.

— Но какое ей вообще дело до этого… человека? — спросила Кэрол, красноречиво запнувшись там, где ей хотелось употребить пренебрежительный эпитет.

— Это хороший вопрос, Кэрол, но у меня на него нет ответа.

Запись продолжилась с другой камеры: теперь в кадре виднелись домик садовника, розовый сад и часть главного особняка. Ослепительная невеста стучалась в дверцу домика. Хардвик снова нажал на паузу, отчего изображение превратилось в пеструю мозаику.

— Короче, — сказал он, — сейчас начнется. Главные четырнадцать минут. За это время Гектор Флорес грохнет Джиллиан, отхряпает ей башку мачете, выскочит в заднее окошко и свалит без следа. Отсчет начнется, когда невеста переступит порог домика.

Запись продолжилась. Джиллиан открыла дверь, зашла внутрь и закрыла ее.

— Все, — произнес Хардвик. — Больше живой мы ее не увидим.

Домик садовника по-прежнему оставался в кадре. Гурни смотрел на окошко и пытался представить детали убийства, которое вот-вот случится за шторкой в цветочек.

— Значит, он выйдет через заднее окно и исчезнет без следа. В буквальном смысле «без следа»?

— Ну, как тебе сказать… — протянул Хардвик, наслаждаясь драматической паузой, — и да, и нет.

Гурни вздохнул и стал молча ждать продолжения.

— Вот в чем фишка, — продолжил Хардвик. — Исчезновение Флореса мне кое-что сильно напоминает… — он выдержал еще одну издевательскую паузу, довольно ухмыляясь. — Убийца оставил след, уходящий в лес.

— И что дальше, Джек?

— А то, что этот след внезапно обрывается в полутора сотнях метров от домика.

— И?..

— Тебе это ничего не напоминает?

Гурни с сомнением уставился на него.

— Ты про дело Меллери?

— А что, ты знаешь много дел, где след терялся посреди леса без очевидных тому объяснений?

— И что из этого следует?

— Да ничего конкретного. Но я подумал, может, ты что-нибудь прошляпил, когда закрывал дело Меллери?

— Что это я мог прошляпить?

— Возможно, у убийцы был сообщник?

— Сообщник?! Да ты в своем уме? Ты же помнишь все материалы дела — там даже отдаленно ничто не намекало на сообщника.

— Смотри-ка, как ты разволновался.

— Ты тратишь мое время на версии, порожденные твоим нездоровым чувством юмора.

— А, ну то есть, по-твоему, все это так, ерунда, совпадение? — спросил Хардвик, мастерски намекая Гурни на аргумент, который теперь крутился у того в голове и заставлял сомневаться.

— «Все это»?

— Почерк.

— Давай без шарад.

Хардвик снова ухмыльнулся — то ли самодовольно, то ли, наоборот, раздраженно.

— Смотри дальше, — сказал он. — Там немного осталось.

Однако спустя несколько минут в кадре все еще не произошло ничего примечательного. К клумбам у домика подошла стайка гостей — одна из женщин, которую Хардвик ранее представил как жену вице-губернатора, возглавляла своего рода ботаническую экскурсию, оживленно что-то объясняя около разных цветов. Затем все постепенно вышли из кадра. Домик стоял, как прежде, без каких-либо намеков на события внутри. Шторка на окне ни разу не шевельнулась.

И как только Гурни собирался уточнить у Джека, что ценного в этой записи, она продолжилась с камеры, перед которой стояли Эштон и Лунтцы, а домик остался на заднем плане.

— …и, в общем, пора поднять бокалы, — произнес Эштон. Все повернулись к домику. Эштон взглянул на часы и жестом подозвал кого-то из официанток. Девушка поспешила к нему с учтивой улыбкой.

— Слушаю, сэр.

— Напомните моей жене, что уже четыре часа.

— Она в том домике, да?

— Да. Напомните ей, что сейчас время для тостов.

Официантка отправилась к домику, а Эштон вновь повернулся к Лунтцам.

— Джиллиан легко теряет счет времени, — объяснил он. — Особенно когда пытается убедить кого-нибудь сделать так, как ей хочется.

Официантка пересекла поляну, подошла к домику и постучала в дверь. Подождав пару секунд, она постучала вновь, затем подергала за ручку. Затем она повернулась к Эштону и развела руками. Он жестом изобразил настойчивый стук. Она вздохнула, но постучала снова, на этот раз действительно погромче, потому что звук донесся до микрофона, хотя домик, по прикидкам Гурни, находился не менее чем в сорока метрах от камеры. Но ответа по-прежнему не было, и официантка, повернувшись к Эштону, опять развела руками и покачала головой.

Эштон что-то пробормотал себе под нос и направился к домику сам. Он раздраженно постучал в дверь, затем дернул ее на себя, повозился с ручкой и стал кричать:

— Джилли! Джилли, почему дверь заперта? Джиллиан!

Он стоял, уставившись на дверь, и его поза выдавала смесь возмущения и растерянности. Затем он развернулся и пошел к заднему входу в особняк.

Хардвик, сидевший на ручке кресла, пояснил:

— Потопал за ключом. Он сказал нам, что запасной ключ всегда хранился в кладовой.

Спустя несколько секунд Эштон снова появился в кадре, еще раз постучал, не дождался ответа и вставил ключ в замочную скважину. Дверь открылась внутрь. Камера стояла под таким углом, что интерьер домика было толком не разглядеть, но по спине Эштона было видно, как он резко застыл и напрягся. Поколебавшись секунду, он переступил порог. Еще пара секунд — и раздался ужасный, истошный крик, переходящий в рыдание и вой: слово «Помогите!» повторялось снова и снова, пока Скотт Эштон не вышел из домика, не потерял равновесие и не упал на клумбу, продолжая звать на помощь таким отчаянным, утробным воем, что человеческие слоги в нем были уже не различимы.

Глава 9

Ракурс с порога

Камеры, расставленные свадебным оператором, продолжали записывать еще двенадцать минут и за это время зафиксировали хаос, последовавший за воплем Эштона. Затем начальник полиции Лунтц потребовал их выключить и изъял записи ввиду их ценности для расследования.

Эти двенадцать минут состояли преимущественно из криков, команд, вопросов, испуганных возгласов; люди подбегали к Эштону и заглядывали в домик, а затем пятились в ужасе; какая-то женщина споткнулась и упала; гости помогли Эштону подняться и повели его к особняку. Лунтц встал на входе в домик садовника и принялся что-то нервно говорить в свой мобильный. Гости растерянно метались по участку. В какой-то момент в кадре появились музыканты — один из скрипачей все еще держал свой инструмент, а у другого был только смычок. Наконец, к Лунтцу подбежали трое полицейских в форме. Чуть поодаль президент Общества британского наследия блевал на траву.

Когда запись, мигнув, прервалась, Гурни медленно откинулся на спинку дивана и повернулся к Хардвику.

— Ничего себе.

— Какие соображения?

— Нужно больше информации.

— Например, какого рода?

— Когда прибыли из следственного управления? Что обнаружили в домике?

— Люди шерифа прискакали через три минуты после того, как Лунтц вырубил камеры. Стало быть, через пятнадцать минут после того, как Эштон обнаружил тело. Пока Лунтц созывал своих ребят, гости уже успели позвонить в 911 и новость быстро долетела до шерифа. Его полицаи примчались на место, заглянули в домик и тут же вызвали следственное управление. Звонок перевели на меня, и я там был ровно через двадцать пять минут. Так что можно сказать, что бардак развели очень оперативно.

— А дальше?

— А дальше оперативно приняли решение, что в таком дерьме лучше всех копается следственное управление. Стало быть, я. И мы в нем усердно копались, пока я не сообщил нашему дражайшему капитану, что подход, который мне пришлось применять по его настоянию, неэффективен.

Гурни улыбнулся:

— То есть ты послал его.

— В мягких, насколько сумел, выражениях.

— После чего он назначил главным следователем по делу Арло Блатта.

— Да, и Блатт завяз наглухо. Четыре месяца не происходит ничего, круговорот бессмысленных телодвижений. Следствие не продвинулось ни на сантиметр. Можно понять прекрасную мамашу прекрасной невесты, которая ищет альтернативные способы решения задачи.

Гурни также понимал, что задачу основательно отягощала необходимость делить территорию с экспертами по бессмысленным телодвижениям.

Его внутренний голос настойчиво шептал, что нужно отказаться, пока не поздно.

Но что-то другое куда настойчивее подсказывало, что имеет смысл хотя бы выяснить, что обнаружили в домике. Все-таки информация — это сила.

— Значит, ты прибыл на место, и тебя проводили к домику, — подсказал Гурни, ожидая продолжения.

Хардвик дернул уголком рта, вспоминая.

— О да, проводили. Всю дорогу с таким гаденьким любопытством предвкушали, как я отреагирую. А я шел и думал: эти ребята явно ждут, что я охренею, значит, там основательное месиво, — он помолчал и опять дернул губами, обнажив на секунду зубы. — В общем, они не ошиблись. Я охренел.

Судя по его лицу, Хардвику до сих пор было не по себе.

— Тело было заметно сразу с порога? — уточнил Гурни.

— «Заметно»? Да не то слово.

Глава 10

По-другому никак

Хардвик тяжело поднялся с дивана и потер лицо обеими руками, словно человек, проснувшийся после ночного кошмара.

— У тебя пивка холодного не найдется? — спросил он.

— Прямо сейчас — нет, — ответил Гурни.

— Что значит «прямо сейчас — нет»? Типа, прямо сейчас нет, а через минуту-другую холодненький хайнекен, так и быть, материализуется передо мной?

Гурни заметил, что возмущение полностью поглотило зыбкий намек на уязвимость, мелькнувший при воспоминании об увиденном четыре месяца назад.

— Не отвлекайся, — произнес Гурни. — Тело было видно с порога — и?

Хардвик подошел к окну кабинета, выходившему на луг, который в северных сумерках казался серым. Хардвик говорил, уставившись в сторону гребней, ведущих к карьеру песчаника.

— Тело было усажено на стул возле квадратного столика, в паре метров от входа, — сказал он, поморщив нос, словно от резкой вони. — Нда. Короче, тело сидело за столом. А голова лежала на столе, в луже крови, лицом к телу. В той самой диадеме, которую ты видел на записи… — помолчав, словно вспоминая точный порядок событий, он продолжил: — Домик состоит из трех комнат: жилая, сразу при входе, а сзади еще кухонька и спальня, в которой есть также ванная и стенной шкаф. Полы деревянные, без ковров, стены тоже голые. Вокруг тела, понятно, была кровища, но еще несколько капель нашли в направлении спальни, а там — возле окна. Окно было нараспашку.

— И он через него, значит, бежал.

— Это вне сомнений. Под окном, с той стороны, был частичный след от ботинка… — тут Хардвик повернулся к Гурни и хитро повел бровями. — И вот дальше начинается самое интересное!

— Джек, давай факты, без едких комментариев.

— Лунтц позвонил шерифу, чтобы привезли поисковую собаку. И ее привезли минут через пять после того, как я приехал. Собака сразу взяла след, понюхав сапоги Флореса, и уверенно помчалась в лес, но в ста тридцати метрах от домика остановилась. Нюхала, нюхала, металась, потом залаяла — нашла орудие преступления. Мачете, отточенное аж до звона. Но после этого псина потеряла след. Коп, что был при ней, пытался поводить ее там кругами, но без толку. Собака чуяла след ровно от домика до мачете, и больше нигде.

— А мачете просто лежало на земле? — уточнил Гурни.

— Лезвие было присыпано листьями и землей, словно его пытались спрятать впопыхах.

Гурни пару минут посидел, задумавшись.

— И это точно орудие убийства, сомнений не возникло?

Хардвик удивился вопросу.

— Да вообще без вариантов! Оно было в крови жертвы. ДНК совпадает, все такое, заключение судмедэксперта подтвердило… — тут Хардвик монотонным голосом процитировал: — «Смерть наступила вследствие перерезания обеих сонных артерий, а также позвоночника между первым и вторым шейными позвонками при помощи острого и тяжелого лезвия и приложения значительной силы. Повреждения, причиненные тканям шеи и позвонкам, характерны для мачете, обнаруженного в лесу возле места преступления». Так что… — Хардвик переключился обратно на собственный тон и повторил: — Без вариантов. Анализ ДНК не умеет ошибаться.

Гурни медленно кивнул, обдумывая услышанное.

Хардвик продолжил, снова включив язвительность:

— Однако остается открытым вопрос: почему же, ну почему след преступника оборвался именно там, в том самом месте, как бы напоминая нам о следе, оставленном на месте убийства Меллери, когда…

— Джек, Джек, подожди. Между зримым следом ботинок в снегу и невидимым запахом есть большая разница.

— Факт остается фактом: тот и другой необъяснимо обрывались ни с того ни с сего.

— Нет, Джек! — рявкнул Гурни. — Факт в том, что след ботинок прерывался совершенно объяснимо. И для этого следа тоже найдется объяснение, только другое.

— Дэйви, старичок, что меня всю дорогу восхищает в тебе — так это дар предвидения.

— А я всю дорогу думал, что ты только прикидываешься идиотом. Но вот теперь засомневался.

Хардвик довольно усмехнулся удавшейся попытке разозлить Гурни и заговорил невинным тоном:

— Так что же тогда произошло? Как это запах Флореса вдруг взял и растворился?

Гурни пожал плечами.

— Он мог сменить обувь. Мог надеть на ноги пакеты.

— За каким, интересно, хреном?

— Например, чтобы сбить со следа собаку, как в итоге и вышло. Чтобы его не нашли там, где он спрятался.

— Типа, в доме Кики Мюллер?

— Это имя мелькало в записи. Это та, которая…

— Которую Флорес, предположительно, ублажал. Соседка Эштона и по совместительству супруга Карла Мюллера, судового инженера-механика. После исчезновения Флореса ее никто не видел, и это, предположительно, не простое совпадение.

Гурни снова откинулся на спинку дивана. Во всей этой истории его сильно смущал один момент.

— Слушай, мне понятно, зачем Флоресу могло понадобиться скрыть след, ведущий к дому соседки, или куда он там на самом деле пошел, разве не логичнее было бы заняться этим сразу в домике? Зачем надо было бежать в лес и прятать мачете, а потом скрывать след, а не в обратном порядке?

— Ну, например, чтобы побыстрее свалить из домика.

— Например. Или он хотел, чтобы мы нашли мачете.

— А зачем тогда пытаться его заныкать?

— Так он его и не заныкал. Ты же сам сказал, что лезвие было только чуть присыпано грязью.

Хардвик улыбнулся.

— Вообще интересненькие вопросы. Однозначно есть куда копать.

— И вот еще что, — продолжил Гурни. — Кто-нибудь знает, где находились супруги Мюллер на момент убийства?

— Карл, как я упоминал, работает инженером-судомехаником на каком-то рыболовном корабле, так что он всю неделю болтался в море, в 50 километрах от Монтока. А вот Кики в тот день никто не видел, как, впрочем, и накануне.

— Тебе это ни о чем не говорит?

— Не-а. Закрытый поселок, каждый участок минимум полкилометра в квадрате, и люди не из тех, кто любит посудачить с соседями через забор. У них это, поди, еще и этикету какому-нибудь противоречит. Даже здрасьте без приглашения не скажут.

— А кто-нибудь вообще видел ее после того, как супруг отчалил из Монтока?

— Да вроде нет, но… — Хардвик развел руками, как бы напоминая Гурни, что в Тэмбери не видеть неделями соседей было скорее правилом, чем исключением.

— А установлено ли местонахождение каждого из гостей в течение тех самых четырнадцати минут?

— Да. Я на следующий день сел и лично прошелся по записи и зафиксировал, где был каждый в каждую отдельно взятую минуту, пока жертва находилась в домике. Наш доблестный капитан вынес мне весь мозг, что, де, я занимаюсь фигней, когда надо прочесывать лес в поисках Флореса. Впрочем, черт его знает, может, как раз на этот счет он не ошибался. Но я подумал, что если забить на запись, а потом бы выяснилось… Ну, короче, сам понимаешь, что я подумал, работая с таким кретином, — прошипел он. — Ты чего на меня так уставился?

— Как?

— Как на психа.

— Ты и есть псих, — улыбнулся Гурни, параллельно вспоминая, что за десять месяцев работы над делом Меллери отношение Хардвика к капитану Роду Родригесу из презрительного стало исполненным яда.

— Может, и так, — пробормотал Хардвик. — Не зря же все на этом сходятся, — он повернулся к окну и снова посмотрел на серый пейзаж. Стало еще темнее — теперь северная гряда на фоне неба казалась почти черной.

Гурни посетила догадка, что Хардвик, вопреки обычному, хочет заговорить о чем-то личном. Его как будто что-то мучило. Но приоткрывшаяся было дверь в мир личных переживаний Хардвика тут же закрылась. Глаза его сверкнули знакомым сардоническим блеском.

— Насчет пресловутых четырнадцати минут. А вдруг их было не совсем четырнадцать? Что на этот счет говорит твоя эпическая прозорливость? — он уселся на дальнюю от Гурни ручку дивана и продолжил, обращаясь к кофейному столику как к посреднику. — С моментом, когда начался отсчет, все понятно. Джиллиан зашла в домик и была еще жива. Девятнадцать минут спустя, когда Эштон открыл дверь ключом, она уже сидела на стуле отдельно от своей головы, которая лежала на столе, — он снова поморщил нос и уточнил: — Каждая из двух частей была в собственной, отдельной луже крови.

— Почему девятнадцать, а не четырнадцать?

— Через четырнадцать минут в дверь постучалась официантка, и ей никто не ответил. Логично предположить, что в этот момент жертва была уже мертва.

— Есть другие версии?

— Ну, например, она могла быть жива, но рядом Флорес махал мачете и требовал, чтобы она не смела пикнуть.

Гурни попытался это представить.

— Ты бы на что поставил? — спросил Хардвик.

— В каком смысле?

— Ну, на то, что он отхряпал ей башку до или после отметки в четырнадцать минут?

«Отхряпал ей башку». Гурни вздохнул и подумал, что этот обмен — Хардвик ехидствует, собеседник морщится — повторяется, должно быть, всю его жизнь. Вероятно, все началось с обычного шутовства, которое обострилось до цинизма из-за работы в полиции, а со временем стало естественной реакцией на жизнь в целом — из-за возраста, трудностей на работе и идеологической несовместимости с шефом.

— Так чего? — переспросил Хардвик. — На что ставишь?

— Я почти уверен, что ее убили до первого стука в дверь. Скорее всего, задолго до. Возможно, даже в течение первых двух минут после того, как она зашла в домик.

— Объясни.

— Чем быстрее убийца покончил с делом, тем больше у него было времени избавиться от мачете, сделать то, что сбило собаку со следа, и сбежать до появления копов.

Хардвик скептически прищурился, но это было его обычной гримасой, не всегда означавшей именно сомнение.

— То есть ты думаешь, что он все спланировал заранее?

— Я бы предположил, что да. А ты?

— Да так и сяк что-то не сходится.

— Например?

Хардвик покачал головой.

— Нет, сперва объясни, почему ты думаешь, что он все спланировал.

— Ты обратил внимание на положение головы?

— А что в нем особенного?

— Ты сказал, что голова лежала лицом к телу, и диадема была на месте. Мне кажется, что это неслучайная расстановка, которая что-то значила лично для убийцы или являлась посланием кому-то из свидетелей. Такое не делают в горячке и на бегу.

Хардвик скривился, будто от приступа изжоги.

— Идея, что убийца все продумал заранее, меня смущает, потому что жертва сама к нему пошла. Откуда Флорес мог знать наверняка, что она придет?

— Откуда ты знаешь, что они не договорились заранее?

— Она же сказала Эштону, что идет уговаривать Флореса выйти к гостям.

Гурни улыбнулся, дожидаясь, когда Хардвик сам сообразит.

Хардвик смущенно прокашлялся.

— Думаешь, она наврала и пошла в домик по другой причине? Что они с Флоресом о чем-то там добазарились заранее? Гости, свадебный тост — просто предлог?.. Но это же все домыслы. Их нечем подкрепить.

— Если убийство было спланированным, то все примерно так и было.

— А если не было спланированным?

— Джек, как ты выражаешься, «без вариантов». Это не спонтанное преступление, а продуманное высказывание. Неясно, кому оно адресовано и как его расшифровать, но это определенно послание.

Хардвик снова поморщился, но дальше спорить не стал.

— Кстати о посланиях, мы нашли непонятное сообщение в мобильнике жертвы. Получено за час до гибели. «Я написал тебе про все причины». По данным оператора, отправлено с телефона Флореса, но в подписи почему-то значилось «Эдвард Валлори». Это имя тебе ни о чем не говорит?

— Нет.

В комнате между тем стало темно, и они едва различали друг друга, сидя на разных концах дивана. Гурни включил настольную лампу.

Хардвик снова с силой потер лицо обеими ладонями.

— Знаешь что… пока не забыл… есть одна мелочь, которую я там заметил и потом вспомнил за отчетом судмедэксперта. Может, пустяки, но… короче, кровь, что была на теле, на туловище, — она была вся на дальней стороне.

— Как это — на дальней?

— На противоположной от той, где Флорес махал мачете.

— И что это значит?

— Да черт его… Иногда увидишь что-нибудь на месте убийства, и оно въедается в память. Начинаешь прокручивать в голове — чем это объясняется, что там происходило…

Гурни пожал плечами.

— Это на автопилоте происходит. Работа такая.

— Так вот я обратил внимание, что кровь из сонных артерий почему-то вся оказалась на дальней части тела, хотя туловище сидело прямо, как бы опираясь на ручки стула. Непонятно. С каждой стороны у нас по одной артерии, да? Вот как могло получиться, что вся кровь оказалась только с одной стороны?

— У тебя есть версии?

Хардвик на секунду брезгливо оскалился.

— Я так представляю, что Флорес схватил ее одной рукой за волосы, а другой замахнулся мачете и отрубил ей голову, как и пишет судмедэксперт.

— И что?

— А потом он держал отрезанную голову как бы под углом, приложив ее к пульсирующей шее. То есть, использовал ее, чтобы защитить себя от крови. Чтобы, значит, не запачкаться.

Гурни медленно кивнул.

— Поведение классического социопата.

Хардвик кивнул.

— Не то чтобы у меня были какие-то иллюзии насчет его психики… но вот эта практичность… предусмотрительность такого масштаба, что не дала сбоя даже в такой ситуации… Мороз по коже. Это не просто хладнокровие, это жидкий азот в венах.

Гурни тоже кивнул. Он отлично понимал, к чему клонит Хардвик. Несколько долгих секунд оба сидели молча, в задумчивости.

— Меня тоже один пустяк беспокоит, — признался Гурни. — Ничего кровавого, просто непонятный момент.

— Выкладывай.

— Список приглашенных на свадьбу.

— Тебя смущает, что там были сливки сливок из Нью-Йорка?

— Скажи мне, ты помнишь хотя бы одного человека в возрасте младше тридцати пяти? Я на записи таких не заметил.

Хардвик моргнул и нахмурился, словно копаясь в картотеке внутри головы.

— Да нет, пожалуй, я тоже не заметил. Ну и что?

— То есть двадцатилетних не было?

— Если не считать официанток, то нет, никого. И?

— Получается, что на свадьбе не было друзей невесты.

Глава 11

Доказательства на столе

Хардвик уехал перед рассветом, отказавшись от не слишком искреннего предложения задержаться на ужин. Он оставил Гурни копию диска, а также копии материалов, которые успел собрать, пока его не сняли с дела, и заодно копии отчетов периода работы Арло Блатта. Гурни это озадачило. Хардвик всерьез рисковал, дублируя полный комплект документов, вынося их за пределы участка и вручая их третьему лицу без должных полномочий.

Что им двигало?

Простейшим предположением было, что Хардвик хотел утереть нос начальнику, сдвинув дело с мертвой точки при помощи Гурни. Но разве это стоило такого риска? Возможно, полный ответ находился где-то в материалах дела. Гурни разложил их под люстрой на обеденном столе, где в темное время суток было лучшее освещение в доме.

Он разложил пухлые папки с отчетами и прочие документы в несколько стопок в зависимости от их содержания, а в каждой из стопок рассортировал материалы в хронологическом порядке.

Объем информации был устрашающий: акты и отчеты о происшествии, шестьдесят два резюме по свидетельским интервью, транскрипты размером от одной до четырнадцати страниц, расшифровки телефонных записей, фотографии с места преступления, распечатки стоп-кадров со свадебной видеозаписи, поминутное детальное описание по форме «Программы предотвращения насильственных преступлений» на тридцать шесть страниц, фоторобот Гектора Флореса, доклады судмедэкспертов, описи улик, комментарий лаборатории к анализу ДНК по образцу крови жертвы, отчет отряда К-9, список приглашенных на свадьбу с контактной информацией и кратким обозначением характера знакомства с жертвой и/или Скоттом Эштоном, зарисовки и аэрофотоснимки усадьбы Эштонов, зарисовки интерьера домика с точными размерами главной комнаты, биографические сводки и, наконец, диск, который Гурни смотрел вместе с Хардвиком.

К моменту, когда он сумел все это рассортировать в хоть сколько-то удобном для работы виде, было уже почти семь вечера. Сначала он удивился, но потом вспомнил, не без некоторой горечи, что время всегда шло незаметно, если его ум работал на полную катушку, а это происходило всякий раз, как перед ним было дело, требующее разгадки. Мадлен однажды сказала, что вся его жизнь свелась к единственной одержимости: разгадывать причины чужих смертей.

Он взял ближайшую папку. Это был набор отчетов с места преступления по результатам поиска улик. В верхнем отчете описывались окрестности садового домика, в следующем — зримая обстановка интерьера. Краткость второго описания поражала. В домике не было обычных мест и предметов, где криминалисты собирают улики. Никакой мебели, кроме стола, где лежала голова убитой, стула с ручками, где было усажено ее тело, и еще одного аналогичного стула напротив. Ни мягкой мебели, ни кровати, ни одеяла, ни ковров. Не менее странным было отсутствие одежды в шкафу, а также отсутствие одежды и обуви где-либо еще в домике, за одним специфичным исключением: под окном стояла пара резиновых калош, которые обычно надевают поверх обычных ботинок. Это было то самое окно, сквозь которое, по всей видимости, сбежал преступник, и, следовательно, это была та самая обувь, которую дали собаке, чтобы взять его след.

Гурни повернулся в кресле к французским дверям и уставился на пастбище, перебирая в уме догадки. Особенности и сложности этого дела — как сказал бы Шерлок Холмс, его «уникальный портрет» — множились на глазах, создавая, словно электрический поток, магнитное поле, которое неумолимо притягивало его, распаляя желание распутывать клубок деталей, к которым нормальные люди испытывают естественное отвращение.

Его размышления прервал скрип боковой двери. Гурни уже год как забывал капнуть на петли маслом.

— Мадлен?

— Привет, — она зашла на кухню с шестью тяжелыми пакетами из супермаркета, по три в каждой руке, и взвалила все на столешницу, после чего снова вышла.

— Тебе помочь?

Она не ответила. Боковая дверь снова скрипнула, а спустя минуту звук повторился, и Мадлен вернулась со второй порцией пакетов, которые также положила на столешницу. Тогда она наконец сняла свою смешную перуанскую шапку фиолетово-зелено-розовых оттенков с болтающимися «ушками», которая всегда придавала немного шутовской оттенок всему, что она говорила или делала.

Гурни почувствовал, как у него дергается левое веко. Это был такой отчетливый тик, что он за последние месяцы несколько раз подходил к зеркалу, чтобы убедиться, что его не видно внешне. Он хотел спросить у жены, куда она ездила, помимо супермаркета, но опасался, что она уже рассказывала, а дать ей понять, что он не помнит, было бы стратегической ошибкой. Мадлен считала, что забывчивость, равно как плохой слух, — результат невнимательности. Возможно, она была права, потому что за двадцать пять лет работы в нью-йоркской полиции он ни разу не забыл прийти на допрос свидетеля, ни разу не пропустил судебное разбирательство, и из его ума ни разу не вылетело что-то важное о свидетелях — как они выглядели, что говорили. Он прекрасно помнил все, что имело хоть какое-то значение по работе. Было ли в его жизни хоть что-то, сравнимое по важности с работой? Если не столь же важное, то хотя бы сравнимое? Родители? Жены? Дети?..

Когда умерла его мать, он почти ничего не почувствовал. Хуже того: он испытал холодное, эгоистичное облегчение. Для него это было избавлением от обузы, упрощением жизни. Когда от него ушла первая жена, это тоже было избавление — от препятствия, от бремени необходимости считаться с трудным человеком. Приятная свобода.

Мадлен подошла к холодильнику и принялась доставать стеклянные контейнеры с остатками вчерашней и позавчерашней еды. Она выставила их в ряд на столешнице рядом с микроволновкой — их оказалось ровно пять. Она поочередно сняла с них крышки. Гурни наблюдал за ней с другой стороны кухонного островка с раковиной.

— Ты уже ел? — спросила она.

— Нет, тебя ждал, — соврал он.

Она перевела взгляд на разложенные документы и подняла бровь.

— Хардвик оставил, — пояснил Гурни как можно более будничным тоном. — Попросил глянуть…

Мадлен посмотрела на него, и ему показалось, что она расшифровывает его мысли. Он поспешил продолжить:

— Это материалы дела об убийстве Джиллиан Перри, — помолчав, он добавил: — Вообще-то я не знаю, чем мои соображения кому-то помогут, но… Я обещал почитать и как-нибудь на все это отреагировать.

— И на нее тоже?

— На кого?

— На Вэл Перри. На нее ты тоже обещал как-нибудь отреагировать? — спросила она с ядовитым равнодушием, которое скорее подчеркивало, а не скрывало ее озабоченность.

Гурни уставился в миску с фруктами на гранитном островке у раковины, уперевшись руками в холодную поверхность. Несколько фруктовых мушек, растревоженных его присутствием, поднялись со связки бананов, полетали неаккуратными зигзагами над миской, а потом вновь опустились на бананы, сливаясь с темными пятнами.

Он старался говорить спокойно, но полностью избежать укоризненной интонации не удалось:

— Мне кажется, тебя беспокоят твои домыслы, а не реальность.

— Это мой домысел, что ты решил ввязаться в это приключение на полную катушку?

— Мадлен, ну сколько раз повторять? Я никому ничего не обещал, и я не принимал никакого решения во что бы то ни было ввязываться. Я собираюсь изучить материалы дела и все.

Мадлен бросила на него взгляд, значение которого он не смог толком понять — в нем было и понимание, и нежность, и грусть.

Она принялась надевать крышки обратно на стеклянные контейнеры. Он молча наблюдал, пока она не начала убирать их обратно в холодильник.

— Не будешь есть?

— Прямо сейчас не хочется. Схожу в душ. Может, взбодрюсь, и тогда поужинаю. А если нет, значит, лягу пораньше, — проходя мимо стола, заваленного бумагами, она добавила: — Ты же это уберешь, чтобы завтра не бросалось в глаза гостям?

Не дожидаясь ответа, она вышла из комнаты, а спустя полминуты он услышал, как закрывается дверь ванной.

Гости? Завтра? Черт!

А ведь Мадлен ему говорила, кто-то действительно собирался прийти на ужин. Только эта информация, как и все остальное неважное, попала прямиком в мусорную корзину его памяти.

Что с тобой? Неужели в твоей голове не осталось места для обычной жизни? Для простой, человеческой жизни, какой живут обычные люди, о которой они беседуют при встрече? Хотя — было ли в тебе изначально для этого место? Может, ты всегда был таким? Может, жизнь здесь, в уединении, вдали от рабочей нервотрепки и удобных поводов не участвовать в быту тех, кого ты якобы любишь, — может, эта жизнь просто обнажила правду? Возможно, правда в том, что тебе на самом деле все безразличны?

Он подошел к дальнему краю кухонного островка и включил кофеварку. Ему, как и Мадлен, расхотелось есть, но кофе был кстати. Впереди ждала долгая ночь.

Глава 12

Специфичные факты

Начинать имело смысл с начала, а именно с фоторобота Гектора Флореса.

Гурни испытывал смешанные чувства к компьютерным фотороботам. Они создавались на основании свидетельских показаний и, как следствие, отражали как преимущества, так и недостатки пристрастного восприятия.

Впрочем, в случае с Флоресом сходство почти наверняка было правдоподобным: портрет создавался со слов человека с наблюдательностью профессионального психиатра, который к тому же ежедневно общался с подозреваемым на протяжении почти трех лет. Такой фоторобот был не хуже качественной фотографии.

На Гурни смотрел человек тридцати с чем-то лет, по-своему привлекательный, но без выдающихся черт. Структура лица самая обычная, без заметных акцентов. Кожа практически без морщин. Глаза черные, с невыразительным взглядом. Волосы тоже черные, довольно опрятные, с чуть небрежным пробором. Единственное, что бросалось в глаза на этом обыкновенном портрете — это отсутствие правой ушной мочки.

К фотороботу прилагалось описание телосложения, которое, как предполагал Гурни, было также составлено преимущественно Эштоном, а потому на него можно было полагаться. Итак, Гектор Флорес был ростом около 175 см, весом около 70 кг, латиноамериканской внешности. Глаза темно-карие, волосы черные и прямые, кожа смуглая. Зубы неровные, с золотой коронкой слева в верхнем ряду. В разделе «Шрамы и другие примечательные особенности» было две записи: про отсутствующую мочку уха и про заметные шрамы на правом колене.

Гурни еще раз взглянул на фоторобот, пытаясь различить в нем какой-нибудь намек на безумие, понять ход мыслей человека, который отрубил голову женщине, заслонился этой головой от крови и затем водрузил ее на стол лицом к туловищу. В глазах некоторых убийц, например у Чарли Мэнсона, было неприкрытое демоническое напряжение, однако на протяжении своей карьеры Гурни чаще всего имел дело с убийцами, чье безумие было куда менее явным. Вот и невзрачное, пресное лицо Флореса не сообщало о жестокости владельца и не предвещало чудовищного хладнокровия, с которым он совершил убийство.

К описанию телосложения была прикреплена страница с заголовком «Дополнительное описание со слов доктора Скотта Эштона от 11 мая 2009 года». Документ был подписан самим Эштоном, а также Хардвиком, который его составил. Учитывая охваченный период времени и количество перечисленных событий, описание было довольно кратким.

Впервые я встретил Гектора Флореса в конце апреля 2006 года, когда он пришел ко мне устраиваться поденщиком. Я поручил ему уход за садом: он косил траву, сгребал листья, рыхлил, удобрял почву и т. п. Поначалу он практически не говорил по-английски, но учился на глазах. Я был впечатлен его умом и энергичностью. В течение следующих недель оказалось, что он к тому же умелый плотник, и я стал давать ему задания по мелкому ремонту. К середине июля он работал у меня семь дней в неделю и также взял на себя уборку дома. Он был идеальным работником, проявлял здравомыслие и уместную инициативу. К концу августа он спросил разрешения в счет части зарплаты арендовать пустой садовый домик за особняком на те дни, когда он здесь работает. Поколебавшись, я все же согласился, и в скором времени он стал там жить примерно четыре дня в неделю. Он обзавелся в комиссионном небольшим столом и парой стульев, а позже купил недорогой компьютер. Он утверждал, что больше ему ничего не нужно. Ночевал он в спальном мешке, заявив, что так ему удобнее всего. В скором времени он принялся искать в Интернете, куда пойти учиться, но параллельно с этим росло его трудолюбие, он с жадностью брался за все новую работу и вскоре стал моим личным помощником. К концу года я доверял ему довольно крупные суммы денег, а он периодически совершал для меня покупки и весьма успешно выполнял другие поручения. Его английский к этому времени стал грамматически безупречным, хотя он по-прежнему говорил с заметным акцентом, но это было по-своему обаятельно. Он часто подходил к телефону, принимал сообщения и даже подмечал, с какой интонацией говорил тот или иной звонивший. Сейчас, по здравому размышлению, мне кажется, что с моей стороны было странным до такой степени доверять человеку, который совсем недавно нанялся разбрасывать навоз, однако сотрудничество меня действительно устраивало и на протяжении без малого двух лет не возникло ни единой проблемы. Ситуация изменилась осенью 2008 года, когда в моей жизни появилась Джиллиан Перри. Флорес вскоре после этого сделался угрюмым и раздражительным и всякий раз, как приезжала Джиллиан, находил отговорки, чтобы не присутствовать в доме. К началу 2009-го, когда мы объявили о помолвке, его поведение стало меня всерьез беспокоить. Однажды он исчез на несколько дней, а по возвращении заявил, что ему стали известны какие-то ужасные факты про Джиллиан и что если я на ней женюсь, то моя жизнь окажется под угрозой. Когда он понял, что я не намерен отказываться от своих планов без какой-либо конкретики об этих «ужасных вещах» и что я не расположен слушать обвинения, не подкрепленные доказательствами, мне показалось, что он смирился, хотя продолжал избегать встреч с Джиллиан. Сейчас мне очевидно, что следовало его уволить при первых же тревожных признаках. Но людям моей профессии присуща самоуверенность, и я был уверен, что докопаюсь до причин такого странного поведения и смогу решить проблему. Более того, мне казалось, что я провожу значимый просветительский эксперимент, и я отказывался видеть, что в действительности имею дело со слишком сложным и потенциально опасным человеком, которого не могу контролировать. Кроме того, с ним было невероятно удобно — он так сильно облегчал мне жизнь, что мне не хотелось с ним расставаться. Опять же сложно преувеличить то восхищение, которое у меня вызывали его ум, обучаемость и способность к самым разным задачам. Теперь, с учетом ситуации, все это звучит неправдоподобно. Последний раз я видел Гектора Флореса утром в день моей свадьбы. Джиллиан, которая прекрасно знала, что Гектор ее терпеть не может, была одержима идеей заставить его принять нашу женитьбу. Она уговорила меня еще раз попытаться убедить Гектора выйти к гостям. Так что тем утром я навестил его в домике. Он неподвижно сидел за столом. Я в очередной раз изложил предложение, он в очередной раз отказался. Одет он был во все черное: черная футболка, черные джинсы, черный ремень и черные ботинки. Наверное, это должно было меня насторожить, но увы. Больше я его не видел.

К этой части транскрипта интервью было прикреплено рукописное примечание от Хардвика: «Данные показания от Скотта Эштона сопровождались нижеследующими вопросами и ответами».

Д. Х.: Верно ли я понимаю, что вы ничего не знали о биографии этого человека?

С. Э.: Верно.

Д. Х.: Он вам практически ничего о себе не рассказывал?

С. Э.: Ничего.

Д. Х.: Однако он вызвал у вас достаточное доверие, чтобы позволить ему жить на вашей территории, беспрепятственно заходить в ваш дом и даже отвечать на ваши звонки?

С. Э.: Я понимаю, что это прозвучит нелепо, но я принял его скрытность за разновидность честности. Я рассудил, что если ему и было что скрывать, то другой бы на его месте просто соврал о своем прошлом. А он не стал. Странным образом, но это вызывало во мне уважение. Так что да, я ему доверял, хотя не знал о нем почти ничего.

Гурни перечитал транскрипт, потом еще раз. Ему показалось, что информация, о которой Эштон умолчал, должна быть не менее удивительной, чем та, которую он изложил. В тоне повествования не было ни капли ярости, ни капли того ужаса, с которым он выскочил из домика садовника, обезумев от потрясения и теряя сознание.

Возможно, он пил успокоительные? У психиатра наверняка был доступ к транквилизаторам. Или все же дело в чем-то другом? По словам на бумаге такое невозможно понять. Любопытно было бы встретиться с этим человеком, заглянуть ему в глаза, послушать голос…

Что ж, по крайней мере, интервью объясняло, почему в домике садовника было так пусто. Хотя объяснение было неполным — оставалось неясным, почему не нашли ни одежды, ни обуви, ни туалетных принадлежностей в ванной комнате. И куда делся упомянутый компьютер? А главное — если предположить, что Флорес решил все забрать с собой, то почему он оставил калоши?..

Гурни оглядел разложенные перед ним документы. Он отчетливо помнил, что видел два заявления о происшествии вместо одного, и захотел взглянуть на второе. Оно аккуратно лежало под первым.

Оно было составлено в полицейском участке Тэмбери после звонка, поступившего 17 мая 2009 года в 16:15 — ровно через неделю после убийства. Звонивший представился как доктор Скотт Эштон, проживающий по адресу Бэджер-Лейн, 42, Тэмбери, Нью-Йорк. Звонок принял сержант Кит Гарбелли, а копия была направлена в региональный отдел бюро криминальных расследований старшему следователю Д. Хардвику. Гурни понял, что держит в руках копию оригинального отчета.

Заявитель сообщил, что сидел за столиком в южном патио особняка с видом на главный газон и пил чай, как всегда делал в хорошую погоду. Внезапно раздался одинокий выстрел, сразу после которого его чашка разбилась. Он тут же забежал в дом через дверь патио и позвонил в полицию Тэмбери. Когда я прибыл на место, по дороге вызвав подкрепление, звонивший выглядел крайне обеспокоенным. Я произвел допрос в гостиной особняка. Заявитель не мог точно вспомнить, откуда раздался выстрел, и сказал, что «издалека, примерно с той стороны», махнув рукой за окно в задней стене, в направлении лесистых холмов примерно в 300 метрах от особняка. Других подробностей заявитель предоставить не смог, однако предположил, что выстрел, цитирую, «может быть как-то связан с убийством моей жены». При этом на вопрос, как именно эти события могут быть связаны, ответить не сумел. По его предположению, Гектор Флорес мог желать также и его смерти, но ни мотива, ни логики объяснить не смог.

К заявлению была приколота стандартная форма, в которой значилось, что заявление было переадресовано в бюро криминальных расследований ввиду того, что убийством занимались именно они. В форме фигурировали три лаконичные записи и одна пространная; все четыре были подписаны инициалами ДХ.

Осмотр владений Эштона: лес, холмы — без результатов. Опрос соседей — без результатов.

Реконструкция чашки показала, что выстрел прошел сверху вниз и слева направо, что позволяет предположить, что именно чашка, а не сам Эштон, была мишенью стрелявшего.

Фрагменты пули, обнаруженные в патио, слишком малы для полноценной баллистической экспертизы. Предположительно пущена опытным стрелком из винтовки малого или среднего калибра с усиленным зарядом и сложным прицелом.

Предположения насчет типа оружия и исходной мишени были переданы Скотту Эштону с целью уточнить наличие у него знакомых с подобным оружием и соответствующими навыками. Эштон в ответ растерялся. После настойчивого допроса назвал двух человек, владеющих похожим ружьем, а именно себя и отца Джиллиан, доктора Уитроу Перри. По его словам, Перри любил охоту и был блестящим стрелком. Про собственное ружье («Везерби» 257-го калибра) Эштон утверждает, что приобрел его по настоянию того же Перри. Когда я попросил показать ружье, Эштон обнаружил, что оно исчезло из деревянного футляра, где обыкновенно хранилось, запертое в шкафу кабинета. Он не смог вспомнить, когда точно видел ружье последний раз, но предположил, что два или три месяца тому назад. Я спросил, знал ли Флорес о существовании ружья. Эштон ответил, что Флорес вместе с ним ездил в Кингстон, где и было приобретено ружье, а также что именно Флорес смастерил дубовый футляр, где оно хранилось.

Гурни перевернул форму в поисках отчета о допросе Уитроу Перри, которое логичным образом должно было последовать, поискал в стопке, но отчета не было. Возможно, это значило, что допроса также не было. Иногда важные стадии расследования пропускали при передаче дела от одного следователя другому — что в случае неряшливого Блатта было бы неудивительно.

Настала пора второй чашки кофе.

Глава 13

Все страннее и страннее

Возможно, дело было в свежей дозе кофеина или в том, что после нескольких часов, проведенных в кресле, хотелось какой-то смены деятельности. Возможно, причиной была неприятная перспектива провести ночь за чтением бумаг без явно обозначенных приоритетов, или же причиной могло быть беспокойство, вызванное отсутствием допроса и общей неопределенностью насчет местонахождения Уитроу Перри 17 мая. Возможно, все вместе это сыграло свою роль, а последней каплей оказалась внезапно осенившая его мысль. Гурни достал мобильный и позвонил Хардвику.

На звонок ответили спустя пять гудков, когда Гурни уже продумывал сообщение для автоответчика.

— Что?

— Какой ты, однако, приветливый, Джек.

— Если бы я знал, что это ты звонишь, я бы вообще не стал стараться. Что у тебя?

— Нехилую кучу документов ты мне оставил.

— Чего, возникли вопросы?

— Ну, передо мной пятьсот страниц текста. Не хочешь подсказать, с чего начать?

Хардвик, по своему обыкновению, грубо расхохотался, издавая звуки, больше напоминавшие охрипший пескоструйный аппарат, чем человеческий смех.

— Гурни, едрить твою налево, где это слыхано, чтобы Холмс спрашивал у Ватсона, с чего начать расследование?

— Сформулирую по-другому, — сказал Гурни, вспоминая, что вытянуть из Хардвика простейший ответ всегда было нетривиальной задачей. — Есть ли в этой куче дерьма документы, которые, по-твоему, мне окажутся особенно интересны?

— Типа фоток голых баб?

Такой пинг-понг мог продолжаться сколь угодно долго, так что Гурни решил изменить правилам игры и заговорить о чем-нибудь другом, чтобы застать Джека врасплох.

— Джиллиан Перри обезглавили в 16:13, — заявил он. — Плюс-минус тридцать секунд.

После краткой паузы в трубке раздалось:

— Охренеть. Как ты это?..

Гурни представил, как Хардвик судорожно вспоминает детали — что было вокруг домика, в лесу, на газоне, — пытаясь понять, что он пропустил. Выдержав достаточно времени, чтобы его удивление и раздражение достигли пика, Гурни прошептал:

— Ответ — в чайной заварке!

Затем он сбросил звонок.

Хардвик перезвонил через десять минут — быстрее, чем Гурни ожидал. Поразительной правдой о Хардвике было то, что в недрах этого одиозного персонажа скрывался потрясающе острый ум. Гурни иногда задумывался, насколько далеко он мог бы пойти и насколько он был бы счастливее, если бы не его мерзкий характер. Впрочем, этот вопрос был применим к куче людей и помимо Хардвика, в том числе и к самому Гурни.

Он принял звонок.

— Чего, согласен со мной?

— Не так чтоб наверняка.

— Наверняка ничего не бывает. Но ты же понял мою логику?

— Ну, — отозвался Хардвик.

Как всегда, он не преминул подчеркнуть интонацией, что понять-то он понял, но не то чтобы впечатлен.

— Когда Эштон позвонил в участок Тэмбери, было 16:15. Он сказал, что бросился в дом сразу после выстрела. Можно предположить, что пока он бежал от столика до ближайшего телефона в доме, выглядывая по пути в окна на предмет снайпера, и пока он набирал номер участка — а это не «911», где сразу берут трубку, и он ждал пару-тройку гудков, — должно было пройти порядка трех минут. Значит, выстрел реально прозвучал в 16:13. Это что касается выстрела. Чтобы связать его с точным временем убийства недельной давности, нужно сделать мощные допущения: во-первых, в чашку стрелял тот же человек, который убил невесту. Во-вторых, этот человек помнил точное время убийства. В-третьих, он хотел что-то сообщить, стреляя в чашку в ту же минуту того же часа того же дня недели. Я уловил твой ход мыслей?

— Примерно.

— Не сказать чтоб это маловероятный сценарий, — произнес Хардвик, и по его голосу было понятно, что он скептично ощерился в своей манере, — но какой нам с этого прок? Какая разница, так дело было или не так?

— Пока не знаю. Но эти вещи рифмуются неспроста.

— Типа отрубленная голова и разбитая чашка — обе посередине стола и с недельной разницей до минуты?

— Да, — ответил Гурни, но тут же сам засомневался. Хардвик умел так пересказать содержание слов собеседника, что они превращались в бессмыслицу. — Но, возвращаясь к куче бумаг, которую ты на меня обрушил, может, все-таки подскажешь, что посмотреть в первую очередь?

— Смотри что угодно, там все такое вкусное. В каждом документе есть хоть одна долбаная изюминка. Я вообще впервые вижу дело, напичканное изюмом до такой степени. И настолько долбанутых фигурантов тоже встречаю впервые. А от себя могу добавить, что я пятой точкой чую: то, как все это выглядит, стопудово не то, как все на самом деле.

— Ладно, тогда последний вопрос, — сказал Гурни. — Почему никто не говорил с Уитроу Перри после случая с чашкой?

После секундного замешательства Хардвик снова издал хохоток.

— Ну ты проницательный, старик, уважуха. Сразу просек этот момент. Короче, официального допроса не было, потому что меня сняли с дела в тот же день, когда выяснилось, что у доброго доктора имеется ружье, способное попасть в чайную чашку с трехсот метров. Так что вали все на некомпетентность нового следака, я-то при чем?

— Странно, что ты не проявил инициативу и не подсказал ему, где копать.

— Да меня же ни на шаг не подпускают к следствию. Личное распоряжение дражайшего капитана.

— А с дела тебя сняли, потому что…

— Я уже объяснял. Нарушение субординации. Заявил старшему по званию, что у него ограниченный подход. Возможно, я также что-то там брякнул об ограниченных умственных способностях и ограниченной профпригодности.

Секунд десять оба молчали в трубку.

— Джек, ты его откровенно ненавидишь.

— Ненавижу? Да ты чего. Разве я могу кого-то ненавидеть? Я люблю весь этот гребаный мир!

Глава 14

Расклад

Гурни кое-как освободил между стопками место для ноутбука, зашел на карты Гугла и вбил в строку поиска адрес Эштона. Затем максимально приблизил снимок крыши садового домика и окружающих зарослей. При помощи линейки масштаба на карте и данных о направлении следа из материалов дела Гурни смог более-менее точно найти место в лесу, где обнаружили орудие убийства — примерно в тридцати метрах от Бэджер-Лейн. Значит, выбравшись из домика через окно, Флорес прошел или пробежал до этой точки, как попало спрятал окровавленное мачете, а затем… затем что? Телепортировался на дорогу, не оставив даже запаха, который мог бы уловить собачий нюх? Спустился по склону к дому Кики Мюллер? Или она его ждала на дороге, в машине, потому что они спланировали все заранее?

А может, Флорес просто вернулся в домик той же дорогой, и поэтому запаха за пределами этого следа не оказалось? В принципе он мог скрыться в домике или где-то рядом. Но спрятаться так хорошо, чтобы толпа копов, следователей и экспертов его не обнаружила?.. Маловероятно.

Гурни поднял взгляд от экрана и обнаружил, что за противоположным концом стола сидит Мадлен. Он подскочил от неожиданности.

— Господи! Ты давно тут?

Она пожала плечами и не ответила.

— Который час? — спросил он и тут же понял, что вопрос звучит по-идиотски, учитывая, что часы были на верхней панели экрана, который находился перед ним, а не перед ней. И там значилось 22:55.

— Чем ты занят? — поинтересовалась она, но это был скорее вызов, чем вопрос.

Поколебавшись, он ответил:

— Да вот, пытаюсь разобраться в этих… материалах.

— Хм, — отозвалась Мадлен.

Гурни попытался выдержать ее взгляд, но это оказалось тяжело. Тогда он спросил:

— О чем ты думаешь?

Она одновременно улыбнулась и поморщилась.

— О том, что жизнь коротка, — произнесла она тоном человека, столкнувшегося с печальной правдой.

— И что из этого следует?

Молчание так затянулось, что Гурни уже решил, что ответа не будет. Но тут она произнесла:

— Из этого следует, что наше время истекает.

Она продолжила внимательно смотреть на него, чуть наклонив голову.

Он хотел спросить, какое именно время истекает, надеясь превратить эту невнятную беседу в какой-то понятный диалог, но что-то в ее взгляде его остановило. Вместо этого он спросил:

— Хочешь поговорить об этом?

Она покачала головой.

— Просто жизнь коротка, вот и все. Об этом важно помнить.

Глава 15

Черное и белое

В течение часа, последовавшего за появлением Мадлен на кухне, Гурни несколько раз помышлял пойти в спальню и уточнить, что она имела в виду.

Время от времени она словно бы смотрела на жизнь сквозь тусклый объектив с узким обзором, наведенный на какой-то пустырь, и ей казалось, что этот пустырь и есть мир. Это помрачение всегда проходило — фокус ее восприятия расширялся обратно, и она вновь становилась веселой и прагматичной. Не было поводов опасаться, что на этот раз пойдет по-другому. Однако ее состояние все равно беспокоило Гурни, создавая тревожную пустоту в животе, и ему не терпелось избавиться от этого чувства. Он подошел к вешалке, накинул ветровку и вышел через боковую дверь в непроглядную ночь.

Над контуром леса светилась кромка месяца, едва рассеивая неумолимую мглу. Как только Гурни сумел различить очертания тропинки в разросшихся сорняках, он спустился по склону к старой скамейке с видом на пруд. Усевшись там, он стал всматриваться и вслушиваться в темноту, и постепенно его глаза разглядели несколько еле различимых силуэтов — то ли деревьев, то ли чего-то другого. А затем он краем глаза уловил какое-то движение вдоль пруда. Когда он перевел туда взгляд, призрачные контуры, в которых он боковым зрением узнавал заросли ежевики, отдельные ветви деревьев, рогоз на краю пруда, слиплись в единую бесформенную черноту. Как только он снова отвел взгляд чуть в сторону от места, где ему померещилось движение, оно повторилось. Это было какое-то животное, размером с маленького оленя или крупную собаку. Он вновь перевел туда взгляд и опять ничего не увидел.

Гурни знал, что чувствительность сетчатки устроена таким образом, что иногда можно увидеть тусклую звезду только краем глаза, не глядя на нее прямо. Животное — если он не ошибся, и это было животное — ничем ему не угрожало. Даже если это был медведь, то медведи в Катскиллах не представляли ни для кого опасности, тем более для человека, неподвижно сидящего от него в сотне метров. Но тем не менее на уровне инстинктов неопознанное движение в темноте вызывало ужас.

Ночь выдалась тихая и безветренная, очень спокойная, но Гурни не ощущал этого спокойствия. Он понимал, что тревога — это свойство его ума, а не окружающей среды, и что по-настоящему его тревожило напряжение между ним и Мадлен, а вовсе не безымянные лесные тени.

Напряжение между ним и Мадлен. Их брак был далеко не идеальным. Дважды они чуть не развелись. Пятнадцать лет назад их четырехлетний сын погиб, и Гурни до сих пор себя за это винил. Примерно тогда же он превратился в эмоционально холодного робота, с которым определенно несладко было жить. А всего десять месяцев назад его одержимая вовлеченность в расследование дела Меллери чуть не стоила ему не только жены, но и жизни.

Впрочем, ему нравилось думать, что сложность в их с Мадлен отношениях была ему по силам или хотя бы что он четко понимал, в чем она заключается. Во-первых, они были радикально разными типами по шкале Майерса-Бриггса. Его основным способом познания был рациональный анализ, а Мадлен воспринимала мир чувственно. Его восхищали взаимосвязи явлений, ее — явления сами по себе. Ему придавало сил одиночество, а общение изматывало, тогда как для Мадлен верным было обратное. Для него созерцательность была всего лишь инструментом для более четкого анализа; для нее анализ был инструментом для более четкой созерцательности.

В терминах классических психологических тестов у них было очень мало общего. Тем не менее порой они почти физически ощущали общность через совпадение суждений, совпадение чувства юмора, через те точки, где пересекались их представления о смешном, ценном, честном и бесчестном. Каждый считал другого уникальным человеком безусловной важности в своей жизни. Когда Гурни захватывали чувства, он именно эту общность считал основой любви.

Вот так и вышло, что их брак был построен на противоречии — они были по-настоящему, последовательно, иногда безнадежно разнонаправленными людьми, которых тем не менее держали вместе отдельные моменты судьбоносных совпадений в том, как они чувствовали и понимали друг друга и мир в целом. Но с тех пор, как они переехали в Уолнат-Кроссинг, этих моментов становилось все меньше и меньше. Они уже бог весть сколько не обнимались так, словно в их руках — главное сокровище Вселенной.

Гурни продолжал сидеть в темноте, захваченный размышлениями, и перестал осознавать происходящее вокруг. Его вернуло к реальности тявканье.

Сложно было определить, откуда именно раздавались эти резкие, дикие звуки или сколько животных их издавало. Он предположил, что это стайка из трех-четырех койотов, которые бегают где-то вдоль кряжа, примерно в полутора километрах к востоку от пруда. Когда тявканье внезапно прекратилось, тишина показалась Гурни оглушительной. Он поежился и повыше застегнул молнию на ветровке.

Вскоре его ум заполнил пустоту слуховой депривации новыми мыслями про отношения с Мадлен. К сожалению, логические умозаключения, как бы ему ни хотелось, не помогали решить главную насущную проблему. А этой проблемой был выбор, который ему предстояло сделать: заняться делом Перри вопреки настроению Мадлен или нет.

Он довольно отчетливо представлял, что думает Мадлен на этот счет. Ее соображения были понятны не только из ее комментариев по этому поводу, но и ее нервного отношения к любой околополицейской деятельности, в которую он вовлекался за последние два года после увольнения. Дело Перри было для нее однозначным и безоговорочным злом, а отказ от дела был бы абсолютной победой. Если бы он взялся за расследование, для нее это бы означало, что его одержимость распутыванием убийств неизлечима, и это поставило бы их совместное будущее под вопрос. Но если бы он отказался от участия в этом деле, она сочла бы это готовностью превратиться из детектива-трудоголика в любителя гребли на каяке, наблюдения за птицами и ценителя прочих природных радостей. Послушай, обращался он к ней в своей голове, мир не черно-белый, и так не бывает, чтобы зло или добро было абсолютным. Такая логика приводит к принятию идиотских решений, поскольку исключает большую часть вариантов. Очевидно же, что в данном случае правильное решение находится где-то между условно «черным» и условно «белым».

Развивая про себя эту мысль, он вдруг понял, как должен выглядеть идеальный компромисс. Ему нужно взяться за расследование, но заниматься им строго определенное время. Например, неделю. Максимум две. За этот период он как раз успеет изучить все материалы, выявить нестыковки и, может быть, пообщаться с кем-то из ключевых фигурантов. Узнать все, что получится, а там подытожить свои размышления, сформулировать рекомендации и…

Койоты снова начали тявкать так же внезапно, как перестали, но теперь звук был ближе, на полпути от лесистого склона до сарая. Тявканье было отрывистым, возбужденным, звонким. Гурни не мог толком понять: действительно ли койоты приблизились или же просто вопили громче прежнего. Затем все стихло. Вернулась всепоглощающая тишина. Десять медленных секунд тишины. А потом, один за другим, койоты завыли. По спине и рукам Гурни побежали неприятные мурашки. И опять ему померещилось какое-то движение сбоку в темноте.

В этот момент где-то отчетливо хлопнула дверца машины, и через луг по направлению к нему двинулись яркие фары, нервно водя лучами по щетинистой поросли. Машина ехала слишком быстро для такой бугристой поверхности, то и дело подпрыгивая, и наконец резко затормозила у раздвоенной колеи примерно в трех метрах от скамейки.

Из опущенного окна с водительской стороны раздался голос Мадлен — непривычно громкий, даже испуганный.

— Дэвид! — кричала она снова и снова, почти срываясь на визг, хотя он уже поднялся и направился к машине в свете фар. — Дэвид!

Только когда он сел в машину и Мадлен подняла стекло, он понял, что жуткий вой прекратился. Она заблокировала двери и положила руки на руль. Теперь, когда его глаза привыкли к темноте, он мог отчетливо, как ему казалось, разглядеть — хотя, возможно, он отчасти это и домысливал, — напряженность мышц на ее руках и натянутую кожу на костяшках пальцев.

— Ты что… не слышал, как они приближаются? — спросила она задыхающимся голосом.

— Слышал. Думал, зайца гоняют.

— Зайца, значит? — произнесла она хрипло и скептически усмехнулась.

Он не мог рассмотреть такие подробности в темноте, но ему казалось, что лицо ее дрожит от еле сдерживаемых эмоций. В конце концов, она сделала глубокий вдох, судорожно выдохнула, отпустила руль и принялась разминать пальцы.

— Зачем тебя сюда понесло?

— Не знаю… Так… Подумать хотел, понять, как поступить…

Она еще раз вздохнула, на этот раз чуть спокойнее, и затем повернула ключ зажигания, хотя двигатель был все еще включен. Механизм возмущенно заскрежетал, и Мадлен раздраженно чертыхнулась в ответ.

Наконец, она развернулась перед сараем и повела машину обратно к дому, а доехав, припарковалась ближе обычного к входу.

— И что ты понял? — спросила она, прежде чем выйти из машины.

— Что-что? — он прекрасно расслышал ее вопрос, но хотел повременить с ответом.

И она отлично это понимала, поэтому ждала молча, повернувшись к нему.

— Я надеялся вычислить самый разумный подход к проблеме.

— Ах, разумный, — произнесла она таким тоном, что слово напрочь лишилось своего веса.

— Может, в доме поговорим? — предложил он, открывая дверь и надеясь сбежать от разговора хоть на минуту. Когда он передвинул ногу, чтобы выйти, под ней оказался какой-то продолговатый предмет. Он посмотрел на пол и в желтоватом свете из окон дома увидел деревянную ручку топора, который обычно лежал у ящика при боковом входе.

— Это что? — удивился он.

— Топор.

— Да, но что он делает в машине?

— Первое, что попалось мне под руку.

— Слушай, но койоты вообще-то не слишком опасны…

— Вот откуда ты это знаешь? — перебила она, глядя на него с возмущением. — Ну откуда ты можешь это знать? — повторила она, резко отстраняясь, как будто боялась, что он возьмет ее за руку. В неловкой спешке она выбралась из машины, хлопнула дверцей и убежала в дом.

Глава 16

Чувство осмысленности и порядка

Ранним утром холодный фронт сухого осеннего воздуха разогнал тяжелые тучи. На рассвете небо было бледно-голубым, а к девяти часам — завораживающе лазурным. День обещал быть настолько же ясным и свежим, насколько предшествовавшая ему ночь выдалась мутной и беспокойной.

Гурни сидел за столом посередине солнечного пятна, глядя сквозь французские двери, как желто-зеленые листья аспарагуса болтаются на ветру. Когда он поднял к губам чашку горячего кофе, мир казался ему местом с четкими, понятными очертаниями, с решаемыми проблемами и возможностью аргументировать свою точку зрения. В этом мире его план взяться за дело Перри на две недели казался безупречным.

То, что Мадлен часом раньше встретила эту новость не слишком довольным взглядом, было неудивительно. Он и не ждал, что она обрадуется, поскольку черно-белое видение мира по определению невосприимчиво к компромиссам. Во всяком случае, так он себя уговаривал. Как бы там ни было, его подход был реалистичным, и он был уверен, что со временем Мадлен с ним согласится.

А сейчас он не собирался позволить ее сомнениям парализовать его.

Когда Мадлен ушла собирать последний в этом сезоне урожай стручковой фасоли, он достал из центрального ящика под столешницей разлинованный блокнот с желтыми страницами, чтобы расписать приоритеты.

Позвонить Вэл Перри, обсудить двухнедельное сотрудничество.

Назначить почасовую ставку. Оговорить другие расходы. Все зафиксировать в электронной почте.

Позвонить Хардвику.

Допросить Эштона — попросить Вэл Перри быстро организовать встречу. Расспросить про его биографию, деловые связи, друзей, врагов. Также: биография, деловые связи, друзья, враги Джиллиан.

Он вдруг понял, что оговорить с Вэл Перри условия сотрудничества важнее, чем продолжать список приоритетов, поэтому отложил ручку и взял мобильный. Звонок переключился на автоответчик. Он оставил свой номер и попросил связаться с ним насчет «продолжения разговора».

Не прошло и двух минут, как она перезвонила. В ее голосе звучало почти детское возбуждение, а также некоторая фамильярность, которая иногда рождается в результате пережитого облегчения.

— Дэйв! Как я рада слышать ваш голос, да еще именно сейчас! Я-то боялась, что после вчерашнего вы не захотите иметь со мной никаких дел. Вы уж простите. Надеюсь, я вас не отпугнула? Не отпугнула, нет?

— Не волнуйтесь. Я звоню, чтобы оговорить формат потенциального сотрудничества.

— Понятно, — ее радость чуть поугасла, уступая место настороженности. — Но я не знаю, чем могу вам помочь.

— Я уверен, что можете.

— Ваша уверенность воодушевляет, но дело в том, что… Подождите-ка секунду.

Она, по-видимому, отвернулась от трубки и кому-то сказала:

— Вы что, подождать не могли? Что? Черт! Ну ладно, дайте посмотрю, показывайте… И все? Ну отлично! Да, меня устраивает. Да! — затем она снова обратилась к Гурни: — Боже, вот так наймешь кого-нибудь заниматься твоими делами, а в результате целый день только и делаешь, что контролируешь процесс. Удивительно, как люди не понимают, что их наняли как раз потому, что ты не хочешь забивать себе голову? — она возмущенно вздохнула. — Извините, не буду больше отвлекаться. У меня просто ремонт на кухне, я заказала плитку ручной работы из Прованса, и теперь всю дорогу приходится решать какие-то проблемы между дизайнером и плиточником! Но вам это все неинтересно. Простите еще раз. О, стойте! Сейчас я закрою дверь. Надеюсь, такой намек они точно поймут. Вот, все. Итак, вы говорили, что хотите обсудить формат сотрудничества. Прошу, продолжайте.

— Две недели, — произнес Гурни. — Я готов заниматься делом ровно две недели. За это время я сделаю все, что смогу, и в конце передам вам любые результаты работы.

— Почему только две недели? — спросила она, не сумев скрыть недовольство в голосе, невзирая на заметные попытки освоить чуждую добродетель терпения.

Действительно, почему? Пока она не озвучила этот простой вопрос, Гурни не приходило в голову, что может понадобиться аргументация. Правдой, разумеется, было то, что он хотел смягчить болезненную реакцию Мадлен на его участие в расследовании. К самому делу это никак не относилось.

— Либо через две недели я обнаружу что-то значимое, либо окажется, что я не тот человек, который вам нужен.

— Ясно.

— Я буду писать ежедневные отчеты о проделанной работе и в конце неделе выставлю счет. Стоимость моих услуг — сто долларов за час без учета сопутствующих расходов.

— Хорошо.

— Любые крупные расходы я, разумеется, буду согласовывать с вами заранее: перелеты и прочее, что может…

Она его перебила:

— Так что вам нужно, чтобы начать? Аванс? Или мне надо что-нибудь подписать?

— Я составлю контракт и отправлю вам по электронной почте. Его надо будет распечатать, подписать, отсканировать и отправить мне обратно. Учтите, что у меня нет лицензии полицейского следователя, так что официально вы нанимаете меня не как детектива, а как консультанта для анализа материалов и оценки текущего расследования. Аванс не понадобится. Я выставлю счет ровно через неделю.

— Хорошо. Что-нибудь еще?

— У меня есть вопрос. Он не касается наших договоренностей, просто кое-что не дает мне покоя с тех пор, как я посмотрел запись со свадьбы.

— Что? — спросила она с беспокойством.

— Почему среди гостей не было друзей Джиллиан?

Она едко хихикнула.

— Друзей Джиллиан не было на свадьбе, потому что у Джиллиан не было друзей.

— Совсем никого?

— Вчера я вам рассказала всю правду про мою дочь. Неужели вас еще удивляет, что у нее не было друзей? Давайте я кое-что скажу прямым текстом. Моя дочь, Джиллиан Перри, была психопаткой. Хрестоматийной психопаткой, — повторила она тоном учительницы английского, добивающейся правильного произношения от ученика. — Она не была способна на дружбу.

Гурни поколебался, но все же продолжил:

— Миссис Перри, и все же мне сложно…

— Зовите меня Вэл.

— Хорошо. Вэл, есть пара вещей, которые у меня не укладываются в голове. Например…

Она его снова перебила:

— Вам непонятно, какого черта я так рвусь расследовать убийство дочери, которую я терпеть не могла?

— Примерно так, да.

— У меня есть на это два ответа. Первый: я этого хочу, и все. Второй: это не ваше дело! — подумав, она добавила: — Есть и третий ответ. Когда Джилли была еще ребенком, я была ей плохой матерью. Отвратительной, чудовищной. Ну и теперь… черт. Да неважно. Давайте просто остановимся на том, что это не ваше дело.

Глава 17

В тени этой сучки

За последние четыре месяца он о ней почти не вспоминал — о той, что была до сучки Перри. Она ведь была неважной, особенно в сравнении с Перри, она напрочь терялась в ее тени. О ней до сих пор никто не узнал, но ей еще предстояло прославиться. Ее пришлось убрать отчасти ради удобства. Кое-кто возразил бы, что не «отчасти», а «исключительно» ради удобства, но это неправда. Она получила по заслугам, как и все сучки ее породы:

Отродье Евы,

гнилое сердце,

течное тельце

с душою шлюхи,

шлюха в душе,

пот на губе,

поросячий визг,

похабные стоны,

похотливо разверстый рот,

жадная пасть,

пожирающий зев,

мокрый язык,

скользкий червяк,

ноги как клещи,

липкая кожа,

зловонная жижа,

насекомая слизь. И теперь

все это —

очищено смертью,

исправлено смертью,

влажные члены иссушены смертью,

освящение истощением —

до сухости пыли,

безобидность мумии.

Vaya con Dios!

Он улыбнулся. Надо почаще вспоминать о ней, чтобы смерть ее оставалась жива.

Глава 18

Соседи Эштона

К 10:00 Гурни отправил Вэл Перри контракт и позвонил по всем трем номерам, которые она ему дала для связи со Скоттом Эштоном, чтобы договориться о встрече. Один был его домашний, другой — личный мобильный, а третий — телефон школы-интерната Мэйплшейд. По первым двум пришлось оставить запись на автоответчике, а по третьему он продиктовал сообщение секретарю, которая представилась как мисс Листон.

В 10:30 Эштон перезвонил и сказал, что получил все три сообщения, а кроме того, ему звонила Вэл Перри, чтобы объяснить роль Гурни в расследовании.

— Она передала, что вам нужно со мной поговорить.

Голос Эштона был таким же, как на видеозаписи, но по телефону он звучал насыщеннее и теплее. Правда, теплота была дежурной, сродни той, что мы слышим в рекламе дорогого продукта. Идеальный голос для модного психиатра.

— Все верно, сэр, — сказал Гурни. — Вам удобно будет встретиться сегодня?

— Сегодня было бы идеально. Можно в академии к полудню или у меня дома в два. Как вам удобнее?

Гурни выбрал второе. Он рассудил, что если немедленно отправиться в Тэмбери, то как раз успеет осмотреться, особенно вокруг владений Эштона. Может, даже удастся поговорить с парой соседей. Он подошел к столу, взял список свидетелей из материалов Хардвика и поставил карандашом точку у каждого имени, рядом с которым значился адрес на Бэджер-Лейн. Из той же стопки он взял папку с пометкой «Резюме допросов» и отправился с этими документами к машине.

Сонная деревушка Тэмбери находилась на перекрестке двух старинных дорог, которые уступили роль транспортных артерий современным магистралям. Обычно такая ситуация располагает к экономическому упадку, однако Тэмбери удачно разместилась в живописной долине у северной окраины гор, и это спасло деревушку. Сочетание уединенности и красоты оказалось привлекательным для богатых пенсионеров и толстосумов помоложе, желающих иметь загородный дом.

Впрочем, не все население состояло из молодых толстосумов и богатых пенсионеров. Например, Кальвин Харлен проживал в поросших сорняками развалинах бывшей молочной фермы на углу Хигглз-Роуд и Бэджер-Лейн. Когда бодрый голос GPS-навигатора привел Гурни в эту местность после полуторачасовой поездки из Уолнат-Кроссинг, было уже за полдень. Гурни припарковался у северной окраины Хигглз-Роуд и принялся рассматривать представшую перед ним разруху. Самой примечательной деталью была трехметровая компостная куча, из которой произрастали исполинские сорняки. Стоявший рядом сарай перекосился так, словно мечтал к этой куче прислониться. В зарослях у его дальней стены виднелся ряд ржавеющих машин и пустой желтый корпус от школьного автобуса.

Гурни открыл папку с резюме допросов и достал нужное описание. Там значилось:

Кальвин Харлен, 39 лет, разведен. Индивидуальный предприниматель, разнорабочий (мелкий ремонт, уход за газоном, расчистка снега, сезонная разделка оленьих туш, таксидермия). Оказывал различные услуги по хозяйству Скотту Эштону до появления Гектора Флореса, который вскоре перенял все его функции. Утверждает, что у него с Эштоном было некое «негласное соглашение», которое Эштон нарушил. Также утверждает (не подкрепляя слова доказательствами), что Флорес был нелегальным мигрантом и ВИЧ-положительным геем-наркоманом. Отзывался о нем не иначе как «вонючий латинос», об Эштоне как о «лживой мрази», о Джиллиан Перри как о «чванливой шлюшке», а о Кики Мюллер как о «мексиканской подстилке». Ничего не знает об убийстве, связанных с ним событиях и местонахождении подозреваемого. Утверждает, что вечером, когда произошло убийство, работал один в своем сарае.

Доверия не вызывает. Психически неуравновешен. В течение 20 лет многократно привлекался к ответственности за домашнее насилие, долги, пьянство и неподобающее поведение, а также за домогательства, угрозы и хулиганство (перечень обвинений прилагается).

Гурни закрыл папку и положил ее на пассажирское сиденье. По всей видимости, Кальвин Харлен всю жизнь стремился стать образцовым быдлом.

Он вышел из машины, запер ее и направился по пустой дороге к грязевым разводам, служившим въездом на участок Харлена. В одном месте разводы расходились в двух условных направлениях, разделенных треугольником примятой травы: часть месива была размазана в сторону компостной кучи и сарая, а другая — в сторону двухэтажного фермерского дома, который последний раз красили так давно, что цвет этой краски было невозможно определить. Навес над крыльцом держался на четырех деревянных столбиках поновее, чем сам дом, но тоже старых. К одному из столбиков была приколочена фанерная табличка с рукописным объявлением о разделке туш, выполненным кроваво-красными буквами с неприятными подтеками.

Из дома раздался истошный лай как минимум двух крупных собак. Гурни остановился в надежде, что их волнение заставит хозяина выйти из дома.

Но вместо этого кто-то вышел из-за компостной кучи. Это был костлявый человек с обветренным лицом, бритый налысо и держащий в руке острый инструмент, напоминающий ледоруб.

— Вы чего здесь забыли? — спросил он, хихикая, словно в вопросе содержалась остроумная шутка.

— Я ничего не забыл, — отозвался Гурни.

— Тогда, стало быть, заблудились?

Было непонятно, что за игру затеял костлявый, но она ему определенно нравилась. Гурни решил сбить его с толку и сыграть по другим правилам.

— Я вот знаю несколько владельцев собак, — сказал он. — Говорят, если собака правильная, на ней можно круто заработать. А если неправильная, то беда.

— Заткнись, чтоб тебя разнесло!

Гурни не сразу понял, что реплика обращена в сторону дома. Лай резко прекратился.

Ситуация имела все шансы выйти из-под контроля. Гурни понимал, что пока еще можно развернуться и уйти без последствий, но его охватило нездоровое желание вступить в спарринг с нездоровым собеседником. Он осмотрел землю у себя под ногами и нашел небольшой овальный камешек размером с яйцо снегиря. Потерев его между ладоней, словно разогревая, он затем подбросил его в воздух, как монетку, и поймал правой рукой, после чего зажал в кулаке.

— Вы чего это затеяли? — спросил костлявый, делая шаг в его направлении.

— Тс-с-с, — тихо произнес Гурни. Он медленно, палец за пальцем, разжал кулак, внимательно изучил камешек, затем улыбнулся и выбросил его через левое плечо.

— Че это за…

— Прости, Кальвин, это невежливо с моей стороны, просто я привык таким образом принимать решения. Очень, знаешь, ресурсоемкий процесс.

Глаза тощего расширились от удивления.

— Откуда ты знаешь мое имя?

— Да тебя же все знают, Кальвин. Или к тебе лучше обращаться Мистер Зло?

— Че?!..

— А, значит, все-таки Кальвин. Ну ладно. Так проще, да.

— Ты ваще кто такой? Че те надо?

— Мне надо понять, где найти Гектора Флореса.

— Гек… Че?

— Ну ищу я его, Кальвин. И обязательно найду. Думал, вдруг ты поможешь.

— Да откуда ты ваще… кто ты ваще… ты че, коп какой-нить?

Гурни промолчал, стараясь смотреть на собеседника невыразительным взглядом убийцы. Этот взгляд несколько осадил Харлена, чьи глаза стали еще шире.

— Тебе нужен Флорес? Этот вонючий латинос?

— Поможешь мне, Кальвин?

— Не знаю. А как?

— Да просто расскажи все, что знаешь про нашего общего друга, — последние три слова Гурни произнес с такой ядовитой иронией, что на долю секунды ему показалось, что переиграл. Но довольная улыбка Харлена опровергла его опасения. Было похоже, что на эту публику невозможно переиграть.

— Ну че, я не против. Тока я не знаю, тебе че конкретно надо-то?

— Для начала, ты не знаешь, откуда он вообще взялся?

— А тут в деревне автобус останавливается с этими латиносами, ну они тут и ошиваются, — объяснил он таким тоном, словно «ошиваться» означало «прилюдно мастурбировать».

— Хорошо, а до автобуса? Не знаешь, откуда он родом?

— Ха, да с какой-нить мексиканской свалки, откуда они все берутся!

— Значит, он тебе сам не рассказывал?

Харлен покачал головой.

— А что-нибудь другое рассказывал?

— Типа чего?

— Типа чего угодно. Ты вообще с ним лично разговаривал?

— Один раз, по телефону. Вот с тех пор и знаю, что он врет как дышит. Дело в октябре было или, может, в ноябре. Звоню я, значит, доктору Эштону насчет расчистки снега, а к телефону подходит этот латинос и спрашивает, чего мне надо. Я и говорю: мне надо поговорить с доктором! А фиг ли я должен говорить с кем-то еще? Но он такой: нет, скажи все мне, а я передам. А я говорю: я, блин, не тебе звоню, так что иди и утрись, ублюдок! Кем он вообще себя возомнил? Эта мексиканская шваль валит сюда как зараза, разносит свиной грипп со СПИДом, сосет из государства денежки, тырит у честных людей рабочие места, налогов не платит, ваще обнаглели, тупые выродки. Если мне эта склизкая гадина еще раз попадется, я ему башку нахрен прострелю. Сперва яйца, а потом башку!

Где-то в середине этой тирады одна из собак в доме вновь залаяла. Харлен повернулся, сплюнул и, помотав головой, заорал:

— Да заткни ты глотку, слышь!

Собака замолчала.

— Значит, тогда ты окончательно убедился, что Флорес врет.

— Че?..

— Ты сказал, что, поговорив с Флоресом по телефону, ты понял, что он врет.

— Ну.

— Что значит «врет»?

— Да когда этот ушлепок приехал, он же слова по-английски не спикал. А потом — оп! — и лопочет, как этот самый… не знаю кто, ну как какой-то всезнайка долбаный.

— И какой ты из этого сделал вывод, Кальвин?

— Такой вывод, что он врет как сивый мерин!

— Ну, обоснуй.

— Да ни один нормальный человек с такой скоростью не выучит английский!

— Значит, ты думаешь, что он на самом деле не мексиканец.

— Я думаю, что он брешет, потому что шифруется.

— Это в каком же смысле?

— Да че, неясно, что ли? Если он такой весь из себя умный, че он вообще подкатил к доктору на предмет граблями помахать? Точно тебе говорю, он все это продумал.

— Очень любопытно, Кальвин. Мне нравится твоя проницательность.

Харлен кивнул и снова сплюнул, на этот раз как бы в знак согласия с комплиментом.

— Короче, вот еще что, — сказал он и заговорщически понизил голос: — Этот тварюка вечно прятал морду. Ходил в эдакой ковбойской шляпе, напялив ее на лоб, и всегда в темных очках. Спрашиваешь, как я это понимаю? А так, что он не хотел, чтоб его замечали. Вот и прятался вечно то в главном доме, то в этой конуре. Такой же, как эта сучка.

— Какая именно сучка?

— Ну, которую шлепнули, какая еще. Если мимо проезжала на тачке, всегда отворачивалась, будто я куча говна или дохлая кошка. Тупая сучара. Между ней и вонючим латиносом че-то было, я так думаю. Иначе че они оба людям в глаза смотреть боялись? А потом я подумал еще: ба, да он же небось просто не хочет, чтобы его узнали! Сечешь?

К моменту, когда Гурни закончил допрос, поблагодарил Харлена и пообещал ему быть на связи, он уже не понимал, насколько ценна полученная информация. С одной стороны, если Эштон нанял Флореса делать работу, за которую раньше платил Харлену, то понятно, что последний раздосадован, и все остальное могло быть плодом больного воображения, разыгравшегося от удара по кошельку. С другой стороны, в его словах могло быть и здравое зерно. Возможно, Хардвик был прав, и в этой истории есть двойное дно, а известная фабула — лишь видимость.

Гурни вернулся к машине и сделал три коротких записи в маленьком блокноте на пружинке.

1. Флорес не тот, за кого себя выдавал? Не мексиканец?

2. Флорес боялся, что Харлен его узнает, потому что были знакомы? Или просто боялся, что Харлен его опознает, если что? Но ведь Эштон знал, как он выглядит?

3. Доказательства связи между Флоресом и Джиллиан? Были знакомы? Мотив для убийства из прошлого Ф. до появления в Тэмбери?

Он со скепсисом перечитал эти заметки, сомневаясь, что они приведут к какому-нибудь полезному открытию. Все-таки Харлен был прежде всего злобным параноиком — вряд ли на его слова можно было полагаться.

Часы на приборной панели показывали 13:00. Если пропустить обед, можно поговорить еще с кем-нибудь перед встречей с Эштоном.

Владение Мюллеров находилось по соседству с крайним участком на возвышенной части Бэджер-Лейн, где размещался выпестованный светский рай доктора Эштона, бесконечно непохожий на помойку Харлена.

Гурни остановил машину у почтового ящика с именем Карла Мюллера, которое также значилось в его списке свидетелей. Вдали от дороги возвышался просторный белоснежный особняк в колониальном стиле, с классическими черными панелями и ставнями. В отличие от других вылизанных построек поселка этот особняк был тронут легкой патиной запущенности — ставни кое-где потрескались, на неухоженном газоне валялись ветки, а подъезд к зданию был засыпан опавшими листьями. На мощеной дорожке у бокового входа лежал опрокинутый ветром садовый стул.

Из-за панельной двери главного входа доносилась приглушенная музыка. Звонка нигде не было, но посередине выступал старинный бронзовый молоток, которым Гурни и воспользовался, прилагая значительную силу, чтобы его расслышали.

Мужчина, открывший ему дверь, выглядел болезненным. Гурни прикинул, что ему может быть как сорок пять, так и шестьдесят, в зависимости от того, какой именно недуг мог отразиться на его внешности. Жидкие волосы сочетались по цвету с мешковатой серовато-бежевой кофтой.

— Здравствуйте, — произнес мужчина голосом, не выражавшим ни любопытства, ни гостеприимства.

Гурни несколько удивился такой реакции на незнакомца у порога.

— Вы мистер Мюллер?

Мужчина моргнул, словно прокручивал в голове повторную запись только что услышанного вопроса.

— Я — Карл Мюллер, — произнес он монотонно.

— Меня зовут Дэвид Гурни. Я занимаюсь поиском Гектора Флореса и хотел узнать, нет ли у вас пары минут поговорить об этом.

Мужчина снова помолчал, словно ему понадобилось прокрутить в уме эту фразу дважды.

— Прямо сейчас?

— Если удобно, сэр. Был бы весьма признателен.

Мюллер неспешно кивнул и отступил в сторону, совершая неопределенный вялый жест рукой. Гурни вошел в темную прихожую с неплохо сохранившимся интерьером девятнадцатого века — широкие половые доски, много оригинального декора из дерева с резьбой. Музыка, которую он услышал, приблизившись к особняку, теперь звучала более отчетливо. Гурни узнал в ней католический рождественский гимн и удивился, поскольку редко кто слушал такое вне соответствующего сезона. Звук шел откуда-то снизу, из подвала, и его сопровождало какое-то низкое, ритмичное жужжание. Слева оказалась двойная дверь, ведущая в торжественную столовую с огромным камином. Прямо перед Гурни широкая прихожая превращалась в холл, тянущийся до дальней стены, где виднелись стеклянные двери с видом на необъятный зеленый газон. Сбоку от холла была широкая лестница с витиеватой балюстрадой, ведущая на второй этаж. Справа находилась старомодная гостиная с пухлыми диванами, креслами и антикварными столиками в окружении морских пейзажей в рамах. У Гурни сложилось впечатление, что об интерьере особняка заботились тщательнее, чем об экстерьере. Мюллер стоял и бессодержательно улыбался, как бы ожидая, когда ему подскажут, что делать дальше.

— У вас замечательный дом, — светски заметил Гурни. — Очень уютно. Вы не против, если мы присядем, чтобы побеседовать?

Снова пауза.

— Хорошо.

Поскольку хозяин не сдвинулся с места, Гурни сам вопросительно протянул руку к гостиной.

— Да-да, разумеется, — моргнул Мюллер, словно очнувшись. — Простите, как вы представились? — не дожидаясь ответа, он повел Гурни к паре кресел, расставленных напротив друг друга перед камином. — Итак, о чем речь?

Голос Мюллера снова сделался туманным, словно у него было какое-то органическое расстройство, причиняющее ужасную рассеянность, однако это было бы маловероятным, учитывая непростую профессию судомеханика. Скорее, дело было в каком-то лекарстве — было уместно такое предположить, учитывая, что супруга Мюллера исчезла вместе с убийцей.

Гурни обратил внимание, что мелодия гимна, а также сопутствующее жужжание в этом помещении казались громче, чем в прихожей. Возможно, причина была в разводке вентиляционных выходов. Он поймал себя на желании спросить об этом, но решил, что лучше сконцентрироваться на главной причине визита.

— Вы следователь из полиции, — почему-то констатировал Мюллер.

Гурни улыбнулся.

— Я вас долго не задержу, сэр. У меня всего несколько вопросов.

— Карл.

— Что, простите?

— Карл, — повторил он, уставившись на камин, словно зола от последней растопки будоражила его память. — Меня зовут Карл.

— Хорошо, Карл. Мой первый вопрос: вы не помните, чтобы перед своим исчезновением миссис Мюллер разговаривала с Гектором Флоресом?

— Кики, — произнес он, продолжая смотреть на золу.

Гурни повторил вопрос, на этот раз употребив имя.

— А было бы логично, да? Учитывая ситуацию… А какая была ситуация?

Глаза Мюллера закрылись и открылись снова, и этот мучительно затянутый процесс сложно было назвать словом «моргнули».

— Она ходила на терапию.

— На терапию? К кому?

Мюллер впервые взглянул на Гурни с тех пор, как тот зашел в гостиную, и теперь моргнул чуть быстрее.

— К доктору Эштону.

— Доктор принимает у себя дома? Тут, по соседству?

— Да.

— Часто она к нему ходила?

— Шесть месяцев, год… или меньше? Или больше. Я не помню.

— Когда была последняя сессия терапии?

— Во вторник. Сессии всегда были по вторникам.

Гурни удивился:

— Вы говорите про тот вторник, когда она исчезла?

— Верно, во вторник.

— И вы, значит, предполагаете, что миссис Мюллер — то есть Кики — общалась с Флоресом, когда была у Эштона?

Мюллер в ответ промолчал и снова перевел взгляд на серое нутро камина.

— Она когда-нибудь о нем рассказывала?

— О ком?

— О Гекторе Флоресе.

— Он был не из тех людей, о ком интересно поговорить.

— Каким он был человеком?

Мюллер невесело усмехнулся и покачал головой.

— Но это же очевидно, разве нет? Очевидно! Вы же слышали его фамилию, — произнес Мюллер с внезапным и отчетливым пренебрежением.

— У него испанская фамилия.

— Да они все одинаковые. Это же совершенно очевидно. Нашей стране это как нож в спину.

— От мексиканцев?

— Мексиканцы — это только кончик ножа.

— Значит, вы ждали того же от Гектора?

— Вы были в тех странах?

— В Латинской Америке?

— В любых странах, где царит жара.

— Боюсь что нет, Карл.

— Дрянные земли, все до последней. Мексика, Никарагуа, Колумбия, Бразилия, Пуэрто-Рико… дрянь, все как одна, и выходцы оттуда дрянь.

— И Гектор?

— Дрянь!

Мюллер уставился на присыпанную пеплом решетку камина с таким лицом, словно дрянь была именно там.

Гурни около минуты молча ждал, чтобы страсть в собеседнике улеглась. Плечи Мюллера постепенно опустились, а хватка на ручках кресла ослабла. Он закрыл глаза.

— Карл?

— Да? — Глаза вновь открылись. Лицо его утратило всякое выражение.

Гурни тихо спросил:

— У вас были причины полагать, что между вашей женой и Флоресом происходит что-то неподобающее?

Мюллер выглядел озадаченным.

— Как, говорите, вас зовут?

— Дэйв. Дэвид Гурни.

— Дэвид! Какое забавное совпадение! Вы знали, что это мое второе имя?

— Нет, Карл, не знал.

— Я — Карл Дэвид Мюллер, — произнес он, глядя куда-то перед собой. — Карл Дэвид. Мама часто говорила: Карл Дэвид Мюллер, а ну ступай в свою комнату. Карл Дэвид Мюллер, ну-ка веди себя хорошо, а не то Санта-Клаус не принесет тебе подарок. Слушай меня хорошенько, Карл Дэвид…

Он поднялся из кресла, выпрямил спину и повторял свое полное имя правдоподобным женским голосом и с таким напором, словно у этого голоса, произносящего его имя, была власть открыть дверь в другой мир. Затем он развернулся и вышел из комнаты.

Гурни услышал, как открывается входная дверь.

Мюллер стоял и держал ее нараспашку.

— Спасибо, что навестили, — произнес Мюллер бесцветным тоном. — Вам пора. Я иногда забываю… вообще-то я не должен пускать людей в дом.

— Благодарю вас, Карл. Спасибо за ваше время, — сказал Гурни. Странный эпизод психотической декомпенсации его озадачил и смутил, но он решил сделать, как Мюллер просит, и не создавать лишнего стресса, а дойти до машины и вызвать медиков.

Но по дороге к машине Гурни подумал, что все же лучше убедиться, что с Мюллером все в порядке. Он вернулся к особняку в надежде убедить хозяина снова пустить его, но дверь оказалась приоткрыта. Гурни на всякий случай все равно постучал. Ответа не последовало. Он заглянул в дом и увидел еще одну приоткрытую дверь. Тогда он зашел в холл и позвал как можно более вежливым голосом:

— Мистер Мюллер? Карл? Это Дэйв. Вы здесь, Карл?

Тишина. Но теперь стало понятно, что жужжащий звук с отчетливыми металлическими нотками, а также рождественский гимн доносились как раз из-за этой двери, которая в прошлый раз была закрыта. Гурни подошел и слегка толкнул ее носком ботинка. Перед ним оказалась лестница, ведущая в подвал и залитая тусклым светом.

Гурни осторожно пошел вниз. Пройдя несколько ступенек, он снова позвал:

— Мистер Мюллер! Вы внизу?

Детское сопрано запело гимн:

Придите к Младенцу,

Верные, с весельем!

Придите скорее к Нему в Вифлеем!

С лестницы можно было разглядеть только небольшую часть подвала. Гурни видел, что пол выложен обычной виниловой плиткой, а стены отделаны сосновыми панелями, совсем как миллионы других американских подвалов. Почему-то эта обыкновенность его приободрила. Но когда он спустился до конца и повернулся лицом к источнику света, его посетило совсем другое чувство.

В дальнем углу стояла огромная наряженная елка с верхушкой, упирающейся в потолок трехметровой высоты. Помещение освещали сотни огоньков ее гирлянды. С ветвей свисали разноцветная мишура, сосульки из фольги и бесчисленные стеклянные игрушки всех традиционных форм — от простых шариков до выдувных ангелочков. Воздух в подвале был наполнен ароматом хвои.

Возле елки у здоровенной платформы размером с два теннисных стола стоял Карл Мюллер. В руках у него был металлический ящичек с двумя рычагами, а на платформе по искусственному холмистому ландшафту с лесами и реками, вдоль крохотных деревушек и ферм мчался маленький поезд, со свистом проносясь сквозь тоннели в игрушечных горах и выписывая бесконечные восьмерки — снова, снова и снова.

В глазах Мюллера, глубоко утопленных в обвисшую плоть лица, отражались разноцветные огоньки. Он напомнил Гурни ребенка с прогерией — странной болезнью, которая превращает детские черты в старческие.

Гурни вернулся наверх. Он решил сходить к Эштону и расспросить его о состоянии Мюллера. Судя по елке и игрушечной железной дороге, это не было спонтанным срывом, требующим немедленного врачебного вмешательства, а происходило давно и систематически.

Он аккуратно закрыл тяжелую входную дверь, не трогая замок. Когда он возвращался по мощеной тропинке к своему «универсалу», то увидел, что прямо за его внедорожником припарковался винтажный «Ленд Ровер», из которого выбиралась престарелая дама.

Открыв заднюю дверь машины, она произнесла несколько отрывистых команд и наружу выскочил огромный эрдельтерьер.

Женщина, как и ее собака, выглядела одновременно аристократичной и жилистой. В ней чувствовалась удивительная бодрость, контрастная болезненной вялости Мюллера. Она уверенной походкой направилась навстречу Гурни, в одной руке держа короткий поводок своего пса, а в другой — трость, которая выглядела скорее как аксессуар, чем приспособление для помощи при ходьбе. На половине пути она вдруг остановилась, уперевшись тростью в землю с одной стороны и подозвав к себе собаку с другой, тем самым преграждая Гурни дорогу.

— Я — Мэриан Элиот, — объявила она тоном, которым обычно говорят: «Встать, суд идет!»

Гурни видел это имя в списке соседей Эштона, которых опрашивали люди из бюро криминальных расследований.

— Кто вы? — спросила она требовательно.

— Моя фамилия Гурни. Почему вы интересуетесь?

Она покрепче вцепилась в свою длинную, видавшую виды трость, словно в скипетр, и Гурни подумал, что при необходимости она могла послужить оружием. Эта женщина привыкла задавать вопросы, а не отвечать на них, и было бы ошибкой вызвать у нее презрение, поскольку тогда она бы ничего не рассказала.

Она сощурилась.

— Что вы здесь делаете?

— Я бы поддался искушению и ответил, что это не ваше дело, но я вижу, что вами движет беспокойство за мистера Мюллера.

Он не был уверен, что угадал с градусом надменности, пока она не перестала рассматривать его и не спросила:

— С ним все в порядке?

— Смотря что вы считаете порядком.

В ее взгляде мелькнуло нечто, подсказавшее Гурни, что она прекрасно поняла смысл каламбура.

— Он у себя в подвале, — пояснил Гурни.

Она поморщилась и кивнула, о чем-то задумавшись.

— С паровозиком? — уточнила она уже не таким надменным тоном.

— Да. С ним это часто?

Она внимательно посмотрела на набалдашник своей трости, словно там могла оказаться какая-нибудь полезная информация, и не проявила ни малейшего намерения ответить на вопрос Гурни. Он решил зайти с другой стороны.

— Я участвую в расследовании по делу Перри. Ваше имя было в списке свидетелей — насколько понимаю, вас допрашивали в мае, после убийства.

Мэриан презрительно хмыкнула.

— Тоже мне допрос. Первый раз со мной разговаривал… сейчас, сейчас вспомню его имя… старший следователь Хардсон? Хардни? Хард-что-то-там. Грубоватый, но далеко не глупый. Удивительное сочетание — это было все равно что встретить разумного носорога. К сожалению, он куда-то пропал, и его заменили неким Пляттом или Клаттом. Этот был немного поучтивее, но сильно глупее. Мы поговорили совсем коротко, чему я была безумно рада. Когда я встречаю подобных персонажей, я, знаете, начинаю страшно сочувствовать всем их бывшим учителям, которым приходилось такое терпеть с сентября по июнь.

Этот комментарий заставил Гурни вспомнить приписку возле имени Мэриан Элиот: «Профессор философии Принстонского университета. На пенсии».

— Отчасти в этом причина моего визита, — сказал Гурни. — Меня попросили повторно опросить несколько человек, чтобы узнать побольше деталей, которые помогли бы понять, что именно произошло.

Она удивленно вскинула брови.

— Как это «что именно»? Разве есть разные версии?

Гурни пожал плечами.

— Без некоторых подробностей достоверной картины не складывается.

— Я думала, что все известно, кроме местонахождения кровожадного мексиканца и жены Карла… — произнесла она. Казалось, что ее одновременно интригует и раздражает, что действительность может не соответствовать ее представлениям. Эрдельтерьер все это время сидел рядом и внимательно слушал, словно понимал, о чем речь.

Гурни предложил:

— Может быть, побеседуем где-нибудь в другом месте?

Глава 19

Трагедия Франкенштейна

Мэриан Элиот предложила продолжить разговор у себя дома, который оказался ровно через дорогу, в сотне метров от особняка Мюллера, если спуститься по склону. Однако разговор состоялся не в доме, а, скорее, на подъезде к дому, где Мэриан попросила Гурни помочь ей разгрузить багажник «Ленд Ровера», где лежали мешки с торфом и удобрениями.

Она сменила свою трость на тяпку и встала у розовых кустов неподалеку от машины. Пока Гурни складывал мешки в тележку, Мэриан потребовала рассказать в точности, чем он занимается в рамках расследования, а также сообщить свое место в порядке подчиненности. Он объяснил, что работает консультантом, что его наняла мать жертвы и что он не имеет отношения к официальному расследованию. Мэриан на это скептически прищурила глаза и поджала губы.

— Не понимаю, что это значит.

Гурни решил рискнуть и ответить прямо.

— Я вам объясню, если вы обещаете держать эту информацию при себе. Я занимаюсь этим делом без одобрения официального бюро. Если вас интересует мой опыт в отделе расследования убийств, можете позвонить разумному носорогу и расспросить его — его, кстати, зовут Джек Хардвик.

— Ясно! Ну что ж, удачи вам не влипнуть с этим неофициальным расследованием. Можете подвезти тележку вот сюда?

Гурни воспринял это как приятие ситуации и еще три раза возил мешки от «Ленд Ровера» к розовым кустам. После третьего раза она наконец предложила ему присесть рядом на кованой скамейке, покрытой белой эмалью, под разросшейся яблоней.

Она села так, чтобы все время смотреть на него.

— Ну, без чего у вас, говорите, картина не складывается?

— Мы до этого еще дойдем. Сперва хочу попросить вас помочь мне кое-что понять, — сказал Гурни, старательно балансируя между самоуверенностью и вежливостью, ориентируясь на ее позу и другие невербальные реакции. — Для начала не могли бы вы описать доктора Эштона буквально парой фраз?

— Даже пытаться не стану. Он не из тех людей, которых можно уложить в пару фраз.

— Значит, он сложный человек?

— Предельно!

— Какую черту его характера вы бы назвали главной?

— Невозможно выбрать.

Гурни подумал, что проще всего спровоцировать Мэриан Элиот разговориться, если перестать настаивать.

Он откинулся на спинку скамейки и принялся молча рассматривать ветви яблони, изогнутые из-за многолетней обрезки.

Через минуту она действительно заговорила.

— Я вам кое-что расскажу про Скотта, про один его поступок, а вы уж сами решайте, говорит ли это что-нибудь о его характере, — последнее слово она произнесла с некоторой брезгливостью, как бы подразумевая, что люди не измеряются такими примитивными понятиями. — Когда Скотт еще учился в колледже, он написал книгу, которая принесла ему известность в определенных ученых кругах. Она называлась «Ловушка эмпатии». Там излагалась теория, со всей соответствующей психологической и биологической аргументацией, что эмпатия — результат нарушенного восприятия границ и что когда людям кажется, будто они «чувствуют» друг друга, в действительности они находятся во власти заблуждения. Вывод следовал такой: мы заботимся друг о друге только потому, что в какой-то момент случается сбой и мы перестаем различать себя и другого человека. В доказательство этой теории Скотт провел простой эксперимент: несколько участников наблюдало, как человек чистит шкурку с яблока и в какой-то момент как бы случайно режет себе палец. Реакцию участников снимали на видеокамеру. Почти все инстинктивно поморщились, увидев, как он порезался. Из сотни участников всего двое никак не отреагировали, и, когда их прогнали через психологическое тестирование, они по всем показателям вышли психопатами. Идея Скотта заключалась в том, что когда мы автоматически вздрагиваем, увидев, как другой испытывает боль, это происходит по причине изъяна в нашем мозгу. И мозг психопата в сравнении с мозгом обычного человека — совершенен, поскольку психопат в любой ситуации удерживает границу между собой и окружающими, а также не путает собственные нужды с нуждами других людей и, следовательно, не испытывает потребности в благополучии кого бы то ни было внешнего.

Гурни улыбнулся.

— Такое заявление наверняка повлекло бурную реакцию.

— Еще какую! Правда, отчасти Скотт спровоцировал бурю выбором слов: «совершенный мозг», «несовершенный мозг». Некоторые рецензенты писали, что его формулировки выдают в нем самом филиграннейшего социопата, — произнесла Мэриан, сверкая глазами. — Лично я думаю, что он на то и рассчитывал. У него была такая цель — привлечь к себе внимание. И вот — всего в двадцать три года его имя стало самым громким в сообществе.

— Значит, он умен и знает как…

— Постойте, это еще не конец истории, — перебила она. — Несколько месяцев спустя после выхода книги и последовавших за этим споров вышла другая книга, представлявшая собой по сути разоблачение «Ловушки эмпатии». Эта книга называлась «Душа и сердце». Она была хорошо написана и безжалостно громила все аргументы Скотта. Основной ее идеей было то, что главным в человеческой жизни является любовь, а так называемая, по выражению Скотта, порозность границ — это ключевой компонент в любых человеческих отношениях. Ученое сообщество разделилось на два лагеря, на обе книги как из пулемета строчили рецензии и отзывы. Исключительно страстная была словесная перестрелка, — она прислонилась к ручке скамейки и посмотрела на Гурни.

— Я так понимаю, что и это еще не все? — произнес он.

— Верно понимаете. Спустя год выяснилось, что вторую книгу тоже написал Скотт, — помолчав, она спросила: — Что вы об этом думаете?

— Пока не знаю, что думать. А как к этой новости отнеслись в сообществе?

— Возмутились! Все думали, что их разыграли! В общем-то, так оно и было. Но при этом обе книги были написаны так, что не к чему придраться. Обе представляли собой полноценный научный труд.

— И он их написал, просто чтобы привлечь к себе внимание?

— Да нет же! — рявкнула она. — Конечно, нет! Просто интонация была такой. Чтобы казалось, будто два автора соревнуются, кому достанется больше внимания. У Скотта была другая цель, гораздо более глубокая. Он хотел донести до читателя важную мысль: каждый должен сам решить, где правда.

— То есть вы бы сказали, что Эштон — умный человек?

— Он человек блестящего ума. Незаурядный, непредсказуемый. Умеет слушать, быстро схватывает… Но при этом он трагический персонаж.

У Гурни возникло стойкое ощущение, что, невзирая на седьмой десяток, Мэриан Элиот не на шутку влюблена в человека почти на тридцать лет младше. Но, вне всяких сомнений, она бы никогда и никому в этом не призналась.

— «Трагический» в свете того, что случилось в день его свадьбы?

— Не только. Убийство его невесты — лишь часть общей картины. Задумайтесь о мифических архетипах, которые лежат в основе этой истории, — произнесла она и замолчала, как бы предлагая Гурни подумать над этим.

— Не уверен, что понял вашу мысль.

— Ну как же? Золушка, Пигмалион, Франкенштейн…

— Вы говорите об отношениях Эштона с Гектором Флоресом?

— Конечно, — она улыбнулась, как учительница, поощряющая понятливого ученика. — Все начиналось по классике: в деревне появляется незнакомец. Голодный, холодный, безработный. Местный землевладелец, человек знатный, нанимает его на работу, обеспечивает ему кров, дает разные поручения… Обнаружив, что работник смышленый, доверяет ему все больше, фактически открывает ему двери в новую жизнь. Таким образом, безнадежный бедняк обретает символическое богатство. Это в чистом виде «Золушка», если исключить гендерный и романтический компоненты. Однако если рассматривать сагу об Эштоне и Флоресе более широко, то «Золушка» — всего лишь первый акт, после которого парадигма меняется и доктор Эштон становится одержим идеей превратить своего подмастерье в нечто большее, раскрыть его потенциал до конца, оживить в Гекторе Флоресе тот идеал, который он в нем видел. Он покупал ему книги, потом купил компьютер, советовал учиться по разным курсам в Интернете. Часами занимался его образованием, подталкивая его к желаемому совершенству. Это не прямое повторение истории с Пигмалионом, однако аналогия однозначно прослеживается. Вот вам второй акт. А третий — это история Франкенштейна. Эштон мечтал создать идеального человека, но оказалось, что Флорес — носитель худшего из людских пороков и превратил жизнь своего создателя в сущий ад.

Гурни терпеливо кивал, удивляясь не только находчиво приведенным мифическим параллелям, но и убежденности Мэриан Эллиот в том, что эти параллели имеют огромное значение. В ее глазах блестела уверенность и еще что-то, похожее на торжество. Гурни задумался, было ли это как-то связано с трагедией или же это была разновидность академической удовлетворенности собственной проницательностью.

За возникшую паузу ее возбуждение поутихло. Она спросила:

— Что вы хотели узнать у Карла?

— Например, почему у него в доме порядок, а снаружи нет, — ответил он полушутя, но она отреагировала всерьез.

— Я относительно регулярно посещаю Карла. Он сам не свой с тех пор, как пропала Кики. Можно понять. Пока я в доме, я раскладываю вещи по местам — это ведь не сложно, — она бросила взгляд в направлении дома Мюллера, который был скрыт за деревьями. — Вообще-то он неплохо справляется. Лучше, чем может показаться со стороны.

— Вы слышали его рассуждения о латиноамериканцах?

Она с досадой вздохнула.

— Позиция Карла на этот счет мало отличается от шаблонных тезисов, продвигаемых некоторыми политиками в ходе предвыборных кампаний.

Гурни вопросительно посмотрел на нее.

— Я знаю, он чересчур горячится по этому поводу, но в общем-то… в общем-то, если учесть, что его жена… — она растерянно замолчала.

— У него наряжена елка в сентябре. И он слушает рождественские гимны.

— Это его успокаивает, — ответила она и поднялась, снова взяв в руки тяпку, которая все это время лежала у ствола яблони. Затем она кратко кивнула, что, по-видимому, означало конец разговора. Ей почему-то не нравилось обсуждать помешательство Карла. — У меня много дел. Удачи в вашем расследовании, мистер Гурни.

Он про себя отметил, что она либо забыла про свой вопрос о недостающей для полноты картины информации, либо предпочла оставить его в покое.

Эрдельтерьер, будто почуяв смену настроения хозяйки, появился из ниоткуда и сел рядом с ней.

— Спасибо за ваше время и за ваши соображения, — произнес Гурни. — Я надеюсь, что когда-нибудь мы еще пообщаемся.

— Не могу обещать. Я на пенсии, но у меня довольно плотный график.

Она повернулась к розовому кусту и принялась ожесточенно рубить тяпкой подсохший грунт, словно усмиряя демона.

Глава 20

Владение Эштона

Большинство домов на Бэджер-Лейн были большими и старыми — либо хорошо сохранившимися, либо тщательно отреставрированными вплоть до сложных деталей. В результате поселение излучало атмосферу импозантной элегантности, вызывавшей у Гурни отторжение, за которым, как он подозревал, стояла зависть. Особняк Эштона оказался роскошным даже по завышенным меркам остальной Бэджер-Лейн. Это был безупречно ухоженный двухэтажный фермерский дом из камня нежно-желтого цвета, окруженный дикими розами, большими клумбами, переходящими в газон, и увитыми плющом навесами над тропинками, соединявшими различные зоны зеленой поляны перед постройкой. Гурни припарковался у мощеной дороги, ведущей к гаражу, который агент по недвижимости назвал бы «каретным сараем». Посреди поляны возвышался павильон, в котором на свадьбе размещался оркестр.

Гурни вышел из машины и застыл на месте, пораженный витавшим в воздухе запахом. Не успел он его узнать, как из задней части главного дома вышел человек с пилой для обрезки веток. Это был Скотт Эштон, одетый в дорогую одежду для загородного отдыха: брюки из донегальского твида и сшитая на заказ рубашка из фланели. Он не проявил ни радушия, ни недовольства при виде Гурни.

— Вы вовремя, — произнес он ровным, довольно безличным голосом.

— Спасибо, что согласились встретиться, доктор Эштон.

— Хотите зайти внутрь? — спросил Эштон, и это был именно вопрос, а не приглашение.

— Я бы предпочел сперва осмотреть территорию, где находится домик садовника, если не возражаете. Также меня интересуют патио и столик, за которым вы сидели, когда пуля разбила чашку.

Эштон жестом предложил Гурни следовать за собой. Они прошли по тропинке под увитым плющом навесом, соединявшим гараж и подъезд к нему с главным газоном. По этой тропинке гости проходили на свадебный прием. Гурни испытал одновременно чувство узнавания и растерянность: павильон, домик, задний фасад главного здания, мощеное патио, клумбы, деревья — все было, как на записи, но казалось опустошенным из-за смены сезона, безлюдности и тишины. Экзотический запах, который чувствовался у входа во владения, здесь был сильнее. Гурни спросил, чем пахнет. Эштон махнул рукой в сторону клумб вдоль патио:

— Ромашка, ветреница, мальвы, бергамот и пижма с самшитом. Насыщенность тех или иных запахов зависит от направления ветра.

— У вас, должно быть, новый садовник?

Лицо Эштона помрачнело.

— Вы спрашиваете, нанял ли я человека на место Флореса?

— Насколько я понял, он вел хозяйство почти целиком.

— Я так и не нашел ему замены.

Эштон опустил взгляд на пилу, которую держал в руке, и невыразительно улыбнулся.

— Приходится вести хозяйство самому, — он повернулся к патио и добавил: — Вон столик, который вы хотели осмотреть.

Он проводил Гурни к проходу в невысокой каменной стене, за которой у заднего входа в дом стоял кованый столик с парой сочетающихся по стилю стульев.

— Желаете присесть? — и снова это было вопросом, а не приглашением.

Гурни сел на стул, с которого были лучше видны места, запомнившиеся ему по записи. В дальней части патио что-то шевельнулось. Там оказался старик в коричневом кардигане и с палкой в руках. Он сидел на низенькой скамейке, прислонившись к нагретой солнцем стене дома, и слегка покачивал палкой, словно метрономом. У него были редеющие седые волосы, желтоватая кожа и растерянный взгляд.

— Это мой отец, — сказал Эштон, усаживаясь напротив Гурни.

— Приехал вас навестить?

Подумав, Эштон кивнул:

— Да. Навестить.

Гурни вопросительно посмотрел на него.

— Последние два года он живет в частном санатории. У него деменция и афазия.

— То есть он не разговаривает?

— Уже почти год.

— И вы его привезли к себе, потому что соскучились?

Эштон чуть сощурился, словно собирался сообщить Гурни, что это его не касается. Но затем лицо его смягчилось.

— После смерти Джиллиан здесь стало… одиноко, — произнес он и замолчал, словно обескураженный весомостью последнего слова. — Спустя пару недель после ее гибели я решил на время перевезти сюда отца. Думал, что если мне будет о ком заботиться… — он снова замолчал.

— Как же вы справляетесь? Я так понимаю, что вы каждый день ездите в школу.

— Я беру его с собой. Он не требует специального ухода. Физически он полноценен: спокойно ходит по лестницам, нормально ест, способен соблюдать гигиену. Только не может говорить и не понимает, где находится. Сейчас, например, он считает, что мы в квартире на Парк-Авеню, где мы жили, когда я был маленьким.

— Приятный район, — отозвался Гурни, оглядываясь на старика.

— В меру приятный, да. Отец был в свое время финансовым гением. Хобарт Эштон. Был вхож в высшее общество, где почему-то у всех мужчин имена, как у школьников.

Ирония прозвучала плоско, но Гурни вежливо улыбнулся.

Эштон кашлянул и сказал:

— Вы ведь не про отца хотели поговорить? У меня мало времени. Чем могу помочь?

Гурни положил обе руки на стол.

— Вы сидели вот на этом месте? В день, когда кто-то стрелял?

— Да.

— И после того случая вам не беспокойно здесь находиться?

— Мне от многих вещей в этой жизни беспокойно.

— По вам не скажешь.

Последовала долгая пауза, которую Гурни нарушил первым.

— Как вы думаете, снайпер попал именно туда, куда целился?

— Да.

— А почему вы уверены, что он не промахнулся, желая попасть в вас?

— Вы смотрели «Список Шиндлера»? Там есть сцена, где Шиндлер пытается договориться с комендантом лагеря о спасении евреев, которых тот обычно расстреливал даже за мелкие проступки. Шиндлер его убедил не убивать их, сказав, что, имея как право, так и возможность отобрать у них жизнь, но выбрав помилование, он вкусит истинную власть.

— Думаете, Флорес именно это пытался до вас донести? Что у него есть власть в любой момент разнести вас в клочья, как ту чашку?

— Это логичное предположение.

— При условии, что стрелял действительно Флорес.

Эштон удивленно посмотрел на Гурни.

— Вы подозреваете кого-то еще?

— Вы сказали следователю, что у Уитроу Перри есть ружье того же калибра, что и пуля, осколки которой нашли на вашем патио.

— Вы с ним уже встречались?

— Еще нет.

— Вот когда встретитесь, вы сразу поймете, что доктор Уитроу Перри попросту не мог ползать по лесу с винтовкой.

— А Флорес мог?

— Гектор способен на что угодно.

— Я помню ту сцену из «Списка Шиндлера». Комендант недолго находился под впечатлением от метафоры. У него не было терпения, чтобы проникаться «истинной властью», и вскоре он опять начал расстреливать евреев, которые вели себя не так, как ему хотелось.

Эштон в ответ промолчал, разглядывая лесистый холм за павильоном.

Все свои поступки Гурни просчитывал заранее, за одним-единственным исключением: когда нужно было сменить тональность разговора со свидетелем, он это делал, ориентируясь на чутье, на внутренний датчик уместности. Откинувшись на спинку стула, он произнес:

— Мэриан Элиот очень тепло о вас отзывается.

Невербальные реакции Эштона были довольно скудными, но Гурни показалось, что ему все же удалось его озадачить. Впрочем, он довольно быстро пришел в себя.

— Мэриан тепло отзывается обо всех, кто не пытается к ней подлизаться, — произнес он голосом психиатра, ставящего диагноз.

Гурни кивнул: это совпадало с его наблюдениями.

— Она также считает вас гением.

— Она преувеличивает.

Гурни попробовал зайти с новой стороны:

— А что о вас думала Кики Мюллер?

— Понятия не имею.

— Но ведь вы были ее психиатром?

— Совсем недолго.

— Год — это довольно долго.

— Год? Я консультировал ее пару месяцев или того меньше.

— И когда вы закончили терапию?

— Я обязан соблюдать конфиденциальность клиента. Честно говоря, я даже про два месяца не должен был упоминать.

— Ее супруг сказал, что она ходила к вам каждый вторник вплоть до дня, когда пропала.

Эштон упрямо нахмурился и покачал головой.

— Давайте я поставлю вопрос иначе, доктор. Не раскрывая подробностей терапии, не могли бы вы объяснить, почему она закончилась столь стремительно?

Он тягостно помолчал, затем ответил:

— Терапия была прервана по моей инициативе.

— Можете рассказать, почему?

Он закрыл глаза и помолчал еще пару секунд, а потом, будто на что-то решившись, произнес:

— Я прервал терапию, потому что, с моей точки зрения, терапия ее не интересовала. Она вообще приходила не ко мне.

— А к кому?

— Она обычно появлялась на полчаса раньше, а потом еще бродила по участку после сессии, якобы любуясь клумбами и прочей красотой. В действительности она постоянно стремилась повидать Гектора. Но сама отказывалась в этом признаваться, так что я счел ее поведение неискренним, и это делало терапию бессмысленной. Поэтому через шесть или семь сессий я все свернул. Вообще-то я рискую, сообщая вам такие подробности, но это может оказаться важным, раз она лгала насчет продолжительности терапии. Правда состоит в том, что она перестала быть моей клиенткой месяцев за девять до того, как пропала.

— Как вы думаете, она могла все это время втайне посещать Гектора, говоря супругу, что на самом деле проходит терапию?

Эштон сделал глубокий вдох и медленно выдохнул.

— Мне неприятно думать, что я мог не заметить настолько прямолинейного сценария. Но эта версия объясняет их одновременное исчезновение после…

— А этот самый Гектор, — резко перебил его Гурни, — за кого вы его принимали?

Эштон поморщился.

— Как профессиональный психиатр мог так ужасно ошибиться в человеке, которого наблюдал ежедневно в течение целых трех лет? Ответ печально прост: я был ослеплен своей одержимостью достичь цели, которая казалась мне единственно значимой.

— Что это была за цель?

— Выучить и воспитать Гектора Флореса, — сказал Эштон, скривившись так, словно почувствовал горечь во рту. — Эта удивительная метаморфоза превращения его из садовника в человека универсальных познаний должна была стать темой моей новой книги — о примате просвещения над наследственной и культурной предрасположенностью.

— А после этого, — произнес Гурни с большим сарказмом, чем рассчитывал, — вы собирались написать вторую книгу, которая бы оспаривала аргументацию первой?

Эштон медленно улыбнулся.

— Смотрю, Мэриан не пожалела подробностей.

— Да, и я как раз хотел одну из них у вас уточнить. Насчет Карла Мюллера. Вы в курсе, что он нездоров?

— Как врач я его не наблюдал, так что нет.

— А как сосед?

— Что именно вы хотите знать?

— Если простым языком, то мне интересно, до какой степени он не в себе.

Эштон снова улыбнулся.

— Насколько можно судить по слухам, он вообще не в контакте с реальностью. Во всяком случае, с реальностью половозрелого человека.

— Этот вывод основан на рассказах о его любви к игрушечным паровозикам?

— Есть важный вопрос, которым нужно задаваться всякий раз, когда сталкиваешься с неуместным поведением: «В каком возрасте такое поведение было бы уместным?»

— Не улавливаю вашу мысль.

— Поведение Карла уместно для мальчишки предпубертатного возраста. Следовательно, можно предположить, что он регрессировал в состояние психики, которое было ему присуще, когда он чувствовал себя счастливым и в безопасности. Я бы сказал, что это регресс конкретно в период, когда его не волновали ни женщины, ни секс и, следовательно, когда измены для него не существовало как понятия.

— То есть вы думаете, что он как-то узнал об измене жены с Флоресом, и это его травмировало?

— Это возможно, если у него изначально была не слишком устойчивая психика. И это вполне объясняет его поведение сейчас.

В небе успели возникнуть облака, которые теперь постепенно затягивали солнце. В патио сразу стало прохладно, но Эштон как будто этого не заметил. Гурни засунул руки в карманы.

— Могла ли новость об измене заставить его убить жену или Флореса?

Эштон удивился:

— У вас есть основания думать, что Кики и Гектор мертвы?

— Явных оснований нет, хотя о том, что они живы, также ничто не говорит: о них ничего не известно уже четыре месяца.

Эштон взглянул на винтажные золотые часы от Картье.

— У вас как-то все сложно, детектив.

— А на самом деле все просто?

— Не могу сказать. Я же не специалист по криминальной психологии.

— А кто же вы?

Эштон удивленно моргнул.

— Я не понял вопроса.

— Какая у вас специализация?

— Деструктивное сексуальное поведение в целом и сексуальное насилие в частности.

Настала очередь Гурни удивиться.

— Я думал, вы директор школы для неблагополучных подростков.

— Верно. Школа Мэйплшейд.

— Значит, Мэйплшейд — школа для подростков, переживших сексуальное насилие?..

— Простите, детектив, но на этот вопрос невозможно ответить кратко так, чтобы не оказаться неправильно понятым, а на долгий разговор у меня сейчас нет времени. Может, встретимся в другой день?

Он снова взглянул на часы.

— Мне предстоит еще две встречи, к которым нужно готовиться. Нет ли у вас напоследок вопросов попроще?

— Есть, два. Могли ли вы ошибаться насчет того, что Флорес мексиканец?

— Ошибаться?..

Гурни молча кивнул.

Вопрос Эштона заметно встревожил. Он пересел на самый край стула и произнес:

— Да, я мог ошибаться на этот счет, как и насчет всего остального, что я о нем якобы знал. Ваш второй вопрос?

— Говорит ли вам о чем-нибудь имя Эдвард Валлори?

— Вы про эсэмэску в телефоне Джиллиан?

— Да. «Я написал тебе про все причины».

— Следователь меня уже спрашивал про это. И я ответил, что не знаю человека с таким именем. С тех пор ничего не изменилось. Оператор подтвердил, что сообщение было отправлено с телефона Гектора.

— И у вас нет догадок, почему бы ему понадобилось использовать это имя?

— Нет. Простите, детектив, но мне действительно нужно готовиться к следующим встречам.

— Мы можем поговорить завтра?

— Я весь день буду в Мэйплшейде.

— Во сколько вы выходите из дома?

— В полдесятого.

— Тогда как насчет половины девятого?

Поколебавшись, Эштон кивнул:

— Хорошо, завтра в полдевятого.

Возвращаясь к машине, Гурни обернулся и посмотрел на патио. Солнце ушло, но Хобарт Эштон по-прежнему сидел и ритмично покачивал палкой.

Глава 21

По-хорошему

Дома, которые на солнце выглядели торжественно, при облачном небе смотрелись угрюмо и даже враждебно. Гурни хотелось поскорее проехать Бэджер-Лейн и оказаться на Хигглз-Роуд, за которой начинались живописные долины, пролегавшие между Тэмбери и Уолнат-Кроссинг.

Его нисколько не расстроило, что Эштон прервал разговор. Напротив, ему пригодилось бы время, чтобы переварить впечатления от встречи и сравнить их с рассказами соседей. Предстояло как следует все проанализировать, нащупать нужные взаимосвязи и подготовить вопросы на завтра. Он решил остановиться у супермаркета на трассе, купить самый большой стакан кофе и поработать над заметками.

Когда он подъезжал к перекрестку у развалюхи Кальвина Харлена, то оказалось, что дорогу перегородила какая-то черная машина. Рядом, прислонившись к ней, стояли двое крепких мужчин с одинаковой стрижкой «под машинку», в темных очках, черных джинсах и лоснящихся ветровках. Они молча наблюдали, как Гурни приближается. На машине не было никаких опознавательных знаков, кроме номера, но это была классическая фордовская «Краун Вика», что выдавало полицейскую принадлежность не хуже мигалок. Так что Гурни ничуть не удивился, разглядев на ветровках полицейские значки.

Они двинулись к нему, как только он остановил машину. Один подошел слева, другой — справа.

— Документы, — недружелюбно произнес тот, что подошел со стороны водительского сиденья.

Гурни и так уже держал в руках бумажник, но тут вдруг помедлил.

— Блатт?

Коп дернул уголком рта, словно сгоняя муху, и медленно снял очки, умудряясь даже в этот жест напустить угрозы. Глаза у него были маленькие и злые.

— Мы знакомы?

— По делу Меллери.

Он улыбнулся, и чем шире становилась его улыбка, тем больше в ней было яда.

— А-а, отставной гений Гурни. Ну и какого вы тут делаете?

— В гости ездил.

— К кому?

— Когда будет уместно поделиться с вами этой информацией, я обязательно поделюсь.

— Что значит «когда будет уместно»?! А ну выйдите из машины!

Гурни спокойно подчинился. Второй коп обошел машину по кругу.

— А теперь предъявите документы.

Гурни достал нужные бумаги и протянул их Блатту, который придирчиво их изучил, затем вернулся к своей «Краун Вике» и стал что-то печатать на компьютере в салоне. Второй офицер смотрел на Гурни с таким прищуром, словно ждал, что тот сейчас рванет наутек сквозь заросли репейника. Гурни устало улыбнулся и посмотрел на значок, надеясь узнать имя офицера, но поверхность отсвечивала, и он ничего не разглядел. Тогда он решил представиться:

— Я — Дэвид Гурни, из отдела убийств Нью-Йоркского отделения, в отставке.

Офицер слегка кивнул и продолжил молчать. Прошло несколько минут. Потом еще несколько. Гурни прислонился к своей машине, сложил руки на груди и закрыл глаза. Его всегда раздражали бессмысленные задержки, а день и без того начался непросто, и терпение давалось ему нелегко. Наконец Блатт вернулся и протянул ему документы с таким лицом, словно ему противно было их касаться.

— Что вы здесь делаете?

— Я на это уже ответил.

— Ладно, Гурни, давай прямым текстом. Здесь идет расследование по делу об убийстве. Понимаешь, что это значит? Вмешиваться было бы огромной ошибкой. Создание помех правосудию карается как преступное деяние. Доходчиво объясняю? Давай-ка еще раз спрошу. Что ты делаешь на Бэджер-Лейн?

— Прости, Блатт, но это был частный визит.

— То есть ты утверждаешь, что приехал не по поводу убийства?

— Я вообще ничего не утверждаю.

Блатт взглянул на второго офицера, сплюнул и указал большим пальцем на Гурни.

— Он тот мужик, из-за которого всех чуть не убили на деле Меллери.

Это нелепое обвинение чуть не спровоцировало Гурни на реакцию, на которую не многие знали, что он способен.

Возможно, второй офицер почувствовал угрозу, или же ему тоже надоела подчеркнутая враждебность Блатта, или просто внезапно в его голове прояснилось. Как бы там ни было, он повернулся к Блатту и спросил:

— Гурни — это же вроде почетный детектив и легенда департамента?

Блатт промолчал, но вопрос успел изменить атмосферу разговора, и эскалация конфликта стала невозможна. Блатт хмуро уставился на Гурни.

— Убирайся отсюда по-хорошему. Сунешь нос в расследование — лично прослежу, чтобы его прищемили.

С этими словами он навел указательный палец на лоб Гурни и выразительно накрыл его сверху большим. Гурни кивнул.

— Я тебя услышал. У меня только один вопрос. Если я узнаю, что все твои предположения насчет этого убийства — чушь собачья, как ты думаешь, кому мне следует сообщить?..

Глава 22

Человек-паук

Кофе по дороге домой был ошибкой. Сигарета была ошибкой еще похлеще.

Смолистого цвета жидкость, которую ему продали на автозаправке, была перезаваренной, лишенной всякого аромата и представляла собой мутный экстракт кофеина, слабо напоминающий кофе. Гурни все равно его выпил, поскольку его успокаивал сам ритуал. Однако воздействие кофеина на нервную систему оказало эффект противоположный ожидаемому: после первого же прилива бодрости он испытал ажитацию, которая заставила его прибегнуть к сигарете. Курение имело схожее действие: после недолгого чувства свободы и легкости его ум заволокло мыслями такой же мутной тяжести, как надвигающиеся тучи. Он вспомнил, как пятнадцать лет назад психотерапевт сказал ему: «Дэвид, вы ведете себя как два разных человека. На работе вы мотивированы, увлечены, и у вас есть цель. А в личной жизни вы — корабль без штурвала». Иногда ему казалось, что с тех пор что-то изменилось к лучшему: например, он бросил курить, стал чаще выходить на улицу и меньше времени проводить в собственной голове; он старался держаться за «здесь и сейчас», за текущую жизнь, за Мадлен. Но его то и дело затягивало обратно из этого образа идеального себя в ту шкуру, которая всегда была ему родной.

В его новом «Субару» не было пепельницы, и он для таких случаев держал чистую консервную банку из-под сардин. Когда он гасил окурок об ее дно, он вдруг обнаружил еще одно подтверждение своей непригодности к семейной жизни ввиду рассеянности по любым нерабочим вопросам: он забыл про гостей.

Он позвонил Мадлен и спросил, не нужно ли что-то купить по пути домой, умолчав про забывчивость. От этого звонка ему не полегчало, поскольку по голосу Мадлен ему показалось, что она и так все поняла — что он все забыл и теперь пытался это скрыть. Получился короткий звонок, состоявший в основном из длинных пауз.

В конце она сказала:

— Ты документы со стола уберешь, когда доедешь?

— Да, я же обещал.

— Вот и хорошо.

Остаток поездки ум Гурни метался между кучкой неприятных вопросов: откуда на Бэджер-Лейн взялся Арло Блатт? Хвоста точно не было. Неужели его сдал кто-то из тех, с кем он разговаривал? Но кто из них стал бы звонить Блатту? И отчего он был так явно настроен не допускать Гурни к расследованию? И опять же почему Хардвик так настаивал, чтобы именно Гурни взялся за него?

Ровно в 17:00 он свернул на дорогу к дому. Через полтора километра он заметил, что следом едет зеленовато-серая «Тойота Приэс», и вскоре стало понятно, что в ней сидят те самые запамятованные гости.

«Тойота» осторожно кралась следом за ним по гравию, пока наконец не остановилась на пятачке примятой травы, служившем условной парковкой рядом с домом. Буквально за секунду до того, как люди вышли из машины, Гурни все-таки вспомнил: Джордж и Пегги Микер! Джордж был профессором энтомологии на пенсии, шестидесяти с чем-то лет, долговязый и сам смахивающий на богомола, а Пегги, в свою очередь, была социальным работником — живчиком пятидесяти с небольшим. Именно она в свое время уговорила Мадлен взяться за нынешнюю работу на полставки. Когда Гурни вышел из машины, Микеры уже доставали с заднего сиденья завернутые в фольгу миски.

— Салат и десерт! — объявила Пегги. — Простите, что мы опоздали. Джордж никак не мог найти ключи от машины!

Последнее обстоятельство ее почему-то веселило. Джордж махнул Гурни рукой в знак приветствия и укоризненно взглянул на жену. Гурни сумел выдавить из себя только условно-гостеприимную улыбку. Отношения Пегги и Джорджа слишком сильно напоминали отношения его родителей — ему от этого было не по себе.

Мадлен подошла к двери, адресуя улыбку исключительно Микерам.

— Салат и десерт, — повторила Пегги, протягивая миски Мадлен, которая благодарно ахнула и повела гостей на кухню.

— Как у вас хорошо! — воскликнула Пегги, рассматривая обстановку с таким же воодушевлением, как и в предыдущие два визита. И, как и тогда, она добавила: — Это идеальное место для такой пары, как вы. Джордж, а ты как считаешь? По-моему, оно очень им подходит!

Джордж кивнул, затем заметил документы на столе и удивленно наклонил голову, стараясь прочитать аббревиатуры на обложках папок.

— Ты же вроде уволился? — произнес он, глядя на Гурни.

— Уволился. Но меня пригласили консультантом.

— Приглашение на казнь, — едко прокомментировала Мадлен.

— А что за консультация? — поинтересовалась Пегги.

— Попросили изучить материалы одного дела. Расследование убийства. Я должен предложить альтернативный взгляд на ситуацию, если найдутся соответствующие аргументы в его пользу.

— Ух, как здорово! — воскликнула Пегги. — А что за убийство, в новостях писали?

Он поколебался, затем все же ответил:

— Да, несколько месяцев тому назад. В желтой прессе его назвали «Кровавая свадьба».

— Вот это да! Потрясающе! Я помню, там девушку убили прямо в свадебном платье! И ты расследуешь это жуткое дело? А что…

— Может, что-нибудь выпьем? — перебила Мадлен, и голос ее прозвучал чуть громче, чем предполагалось приличиями.

Пегги все еще с жадным интересом смотрела на Гурни.

Мадлен преувеличенно-оживленно продолжила:

— У нас есть калифорнийское Пино-Гриджио, итальянское Бароло и какое-то вино из Фингер-Лейкс, не помню название, но очень ничего.

— Я буду Бароло, — сказал Джордж.

— А я хочу узнать все об убийстве от инсайдера, — заявила Пегги, добавив: — Мне все равно что пить. Только не Фингер-Лейкс.

— Я тоже буду Бароло, — произнес Гурни.

— Может, уберешь бумаги со стола? — предложила Мадлен.

— Да, конечно, — спохватился он и принялся складывать стопки одну поверх другой. — Надо было еще утром убрать. Ни черта в памяти не держится.

Мадлен нехорошо улыбнулась, достала из шкафа пару бутылок и принялась вытаскивать пробки штопором.

— Ну так что, что там было? — нетерпеливо спросила Пегги.

— А что ты помнишь из новостей? — спросил Гурни.

— Юная красавица обезглавлена психованным садовником-мексиканцем буквально через десять минут после свадьбы со знаменитым Скоттом Эштоном.

— Ты его знаешь?

— Как его можно не знать? Да он же на весь мир известен. Во всяком случае, если говорить о мире общественных наук. Все читали его книжки и статьи. Он крутой спец по теме насилия.

— Крутой спец, говоришь? — переспросила Мадлен, протягивая им с Джорджем по бокалу.

Джордж расхохотался на удивление глубоким басом, какого обычно не ожидаешь в исполнении настолько худощавого человека.

Пегги задумалась.

— Ну, может, это неудачное слово. Короче, он дико известный. У него куча известных кейсов. Дэвид наверняка знает всякие другие подробности, — сказала она, отпивая из бокала. — Прекрасное вино. Спасибо.

— Ну что, у вас завтра важный день? — спросила Мадлен.

Пегги моргнула от неожиданной смены темы.

— Важный, — отозвался Джордж.

— А что, не каждый же день сын уезжает в Гарвард, — продолжила Мадлен.

— Он будет биологом, да?

— Если все пойдет по плану, — произнес Джордж, осторожный, как все ученые. Ни он, ни Пегги не выразили особенного энтузиазма обсуждать образование сына — вероятно, потому что это был их третий сын, выбравший именно эту специальность именно в этом университете, и все, что на этот счет было можно сказать, уже было сказано.

— Ты еще преподаешь? — спросила Пегги, продолжая смотреть на Гурни.

— В академии-то?

— Ну да, ты вроде читаешь какие-то лекции?

— Время от времени веду семинар по работе под прикрытием.

— Учит молодежь врать, — объяснила Мадлен.

Микеры вежливо посмеялись, и Джордж залпом опустошил свой бокал.

— Я учу хороших ребят врать преступникам с целью вытянуть из них нужную нам информацию, — уточнил Гурни.

— Вопрос трактовки, — прокомментировала Мадлен.

— Наверное, ты им всякие интересные истории рассказываешь, — мечтательно произнесла Пегги.

— Джордж! — воскликнула Мадлен, встав ровно между Гурни и Пегги. — Давай я тебе подолью вина!

Джордж протянул ей бокал, и она пошла с ним к кухонному островку, на ходу говоря:

— Должно быть, ужасно приятно, что все сыновья берут с тебя пример?

— Не то чтобы они брали пример именно с меня. Они тоже пошли в биологию, но вот именно энтомология никому из них не интересна. Не говоря уже конкретно про арахнологию, которой я занимаюсь. Вообще-то, они даже напротив…

— Слушайте, а я правильно помню, что у вас тоже есть сын? — внезапно спросила Пегги.

— У Дэвида есть сын, — поправила ее Мадлен, наливая себе Пино-Гриджио.

— Ах, точно. Я даже имя помнила, но сейчас вылетело из головы, что-то на «Л», верно? Или на «К»…

— Кайл, — отозвался Гурни, проговорив имя сына как слово из чужого языка, в произношении которого не до конца уверен.

— Он работает на Уолл-стрит, да?

— Работал. Сейчас учится на адвоката.

— Еще одна жертва кризиса? — усмехнулся Джордж.

— Типа того.

— А ведь это было предсказуемо, — произнес Джордж.

— Это же карточный домик. Миллионные кредиты на недвижимость раздавали, словно карамельки детям. Понастроили финансовых пирамид такой высоты, чтобы как раз гарантированно разбиться при падении. Банкиры сами себе вырыли могилу. Жаль только, что наше правительство в бескрайней милости своей решило воскресить этих идиотов — причем за счет налогоплательщиков. Лично я считаю, что этим гадам надо было дать разложиться и прорасти!

— Браво, Джордж! — воскликнула Мадлен, поднимая бокал.

Пегги с недовольством взглянула на мужа.

— Он, разумеется, не имеет в виду, что ваш мальчик тоже виноват в происходящем.

Мадлен улыбнулась Джорджу:

— Так что ты рассказывал про сыновей и биологию?

— А, да. Хотя вообще-то нет, я просто хотел сказать, что старший не только не заинтересован в арахнологии, но еще и утверждает, что у него арахнофобия, — произнес он с такой растерянностью, будто у старшего сына была фобия яблочных штруделей. — Причем это еще не все! Он даже…

— Вот ты зря его провоцируешь говорить о пауках, — произнесла Пегги, снова перебивая мужа. — Я в курсе, что это самые замечательные существа на белом свете, и каждая деталька про них бесконечно интересна и бла-бла-бла. Но лично мне куда любопытнее послушать про расследование Дэйва, чем про какого-нибудь перуанского кругопряда.

— А я бы послушала про кругопряда, — отозвалась Мадлен и сделала медленный глоток вина. — Но, поскольку я в катастрофическом меньшинстве, предлагаю вам рассесться у камина и исчерпать тему обезглавленных невест за те несколько минут, что я буду доделывать ужин.

— Давай я помогу? — предложила Пегги, чуть настороженная ее тоном.

— Да нет, все почти готово. Но спасибо.

— Точно?

— Точно!

Задержав на ней вопросительный взгляд, Пегги все же отправилась с мужчинами к мягким креслам в другом конце гостиной.

— Итак, — обратилась она к Гурни, когда все уселись, — рассказывай.

К моменту, когда Мадлен пригласила их к столу, было почти шесть, и Гурни более-менее целиком пересказал историю убийства, объяснив все сложности дела. Повествование вышло впечатляющим, но без драматического накала. Потенциальную сексуальную подоплеку он упомянул, не уточнив, однако, что именно она может оказаться причиной убийства, и стараясь придерживаться только фактов. Микеры слушали с интересом и не перебивая.

Но когда половина салата со шпинатом и грецкими орехами была съедена, посыпались вопросы и комментарии. В основном от Пегги.

— Если Флорес — гей, то мотив для убийства — однозначно ревность. Причем он еще и маньяк — это же надо, отрубить голову живому человеку! Как один из лучших психиатров мог не заметить у себя под носом маньяка?

Гурни кивнул.

— А если Флорес не гей, то ревность из уравнения исчезает, но он по-прежнему остается маньяком, и хороший вопрос, почему Эштон этого не замечал.

Пегги наклонилась к нему через стол, жестикулируя рукой с вилкой.

— Если он не был геем, то можно рассматривать вариант романа с этой Мюллершей, и что они вместе сбежали. Но тогда, выходит, Флорес убил невесту без мотива, а просто потому что он маньяк.

— Да, — согласился Гурни, — причем в таком случае получается, что не только Эштон, но и Кики Мюллер не знала, что имеет дело с психом. Какая нормальная женщина согласится бежать в новую жизнь с мужчиной, который только что отрубил голову другой женщине?

— Вот именно, сложно представить! — поежилась Пегги.

— Почему-то это не смущало жен Генриха VIII, — заметила Мадлен тоном человека, изнемогающего от скуки.

Джордж снова расхохотался басом.

— Все-таки есть разница, — возразила Пегги, — одно дело — английский король, а другое — мексиканский садовник.

Мадлен в ответ промолчала, рассматривая грецкий орех на своей тарелке. Возникшую паузу нарушил Джордж:

— А может, всех поубивал этот ненормальный с паровозиками и хоралами?

Пегги поморщилась:

— Ты о чем, Джордж? Кого это «всех»?

— А что? Представь: распутная жена залезла в койку к мексиканцу. Может, невеста тоже была развратница и тоже туда залезла. И мистер Мюллер просто решил разом избавиться от двух шлюх и этого их мексиканского Ромео.

— Боже, Джордж! — воскликнула Пегги. — Ты так говоришь, будто тебе не жалко жертв.

— Жертвы не всегда не виновны.

— Джордж!..

— Почему он бросил мачете в лесу? — внезапно спросила Мадлен.

Все удивленно посмотрели на нее, затем Гурни спросил:

— Тебя в этой истории сильнее всего смущает след? Что запах дошел до мачете, а потом исчез?

— Нет, меня смущает, что мачете оставили в лесу без очевидной причины. Какой в этом был смысл?

— Это отличный вопрос, — сказал Гурни. — Давайте над ним подумаем.

— Давайте не будем, — сказала Мадлен спокойно, но слегка повысив голос. — Даже не знаю, к чему я это. Меня вообще-то уже подташнивает от этого разговора. Может, все-таки сменим тему?

За столом воцарилось неловкое молчание. Мадлен нарушила его сама:

— Джордж, расскажи нам, какой у тебя любимый паук. Наверняка же у тебя есть любимец?

— Даже не знаю… — произнес он растерянно.

— Ну давай, Джордж.

— Ты же сама слышала, Пегги не хочет, чтобы я говорил на эту тему.

— Ничего-ничего, — нервно произнесла Пегги. — Рассказывай, мы переживем.

Все выжидающе смотрели на Джорджа.

Казалось, что внимание ему приятно. Его легко было представить в университетском лектории — профессор Микер, уважаемый энтомолог, знаток науки, ценитель уместных анекдотов.

Да ладно тебе, Гурни, все это и к тебе самому относится. Можно подумать, ты просто так читаешь лекции в полицейской академии.

Джордж гордо приподнял подбородок.

— Скакунчики, — произнес он.

Мадлен удивленно подняла брови.

— Скакунчики?.. Это такие пауки?

— Да.

— И они что… действительно скачут?

— Еще как. Они могут прыгнуть в пятьдесят раз дальше длины собственного тела. Как если бы двухметровый человек прыгнул через футбольное поле. Но что отдельно удивительно — у скакунчиков в лапках практически нет мышц. И вот спрашивается — как они так далеко прыгают? А при помощи гидравлической помпы! Серьезно, клапаны в их лапках выбрасывают под давлением кровь, в результате чего лапки выпрямляются и запускают паука в воздух. Таким образом они способны напасть на жертву из ниоткуда, в один прыжок, так что бежать будет некуда, — произнес Микер, сияя почти отеческой гордостью.

От этой мысли Гурни сделалось неприятно. Микер продолжил:

— Еще, конечно, интересный паук — черная вдова. Прирожденная убийца, да какая стильная! Дивное существо, способное убить врага в тысячу раз крупнее себя.

— Эштон назвал бы такое существо совершенным, — заметила Пегги, все это время терпеливо молчавшая. Мадлен непонимающе взглянула на нее, и она продолжила: — У него есть книга, где говорится, что забота о чужом благополучии и вообще всякое сочувствие — дефект восприятия собственных границ. Черная вдова преспокойно убивает и съедает самца после спаривания. Идеальная иллюстрация недефективного, в терминологии Эштона, существа. Социопат от природы. В понимании Эштона — само совершенство.

— Он потом написал вторую книгу, в которой опроверг этот аргумент, — напомнил Гурни. — Так что мы не знаем, что он на самом деле думает насчет совершенства, социопатов и черных вдов.

Мадлен еще более удивленно посмотрела на Пегги.

— И этот человек — авторитет по восстановлению психики жертв насилия?

— Не совсем. Он специалист не по жертвам, а по насильникам.

В лице Мадлен что-то изменилось, как всегда происходило, если она обнаруживала какую-то важную информацию.

Гурни про себя отметил, что нужно будет об этом расспросить Эштона при завтрашней встрече. А это, в свою очередь, напомнило ему еще одну вещь, которую он решил спросить у гостей:

— А кто-нибудь из вас слышал имя Эдвард Валлори?

Когда Гурни наконец начал засыпать, затрезвонил его мобильник, лежавший на тумбочке со стороны Мадлен. Он слышал звонок, потом голос Мадлен, говорящей: «Посмотрю, не спит ли он». Затем она потрогала его за руку, протянула ему трубку и держала ее протянутой, пока он не сел в постели и не взял ее.

Приятный баритон Эштона звучал чуть нервозно.

— Простите, что звоню ночью, но, возможно, это важно. Мне тут пришла эсэмэска на телефон — с номера, который Гектор купил около года назад. Ровно такое же сообщение получила Джиллиан в день свадьбы. «Я рассказал тебе про все причины». И подпись — Эдвард Валлори. Я сразу позвонил криминалистам, но решил, что вы тоже должны знать, — помолчав, он спросил: — Как думаете, это значит, что Гектор возвращается?..

Гурни не верил в совпадения, однако то, что имя Эдварда Валлори всплыло настолько скоро после того, как он сам о нем вспомнил, его неприятно взволновало.

Еще около получаса он не мог заснуть.

Глава 23

Выбор

— Всего-то две недели, — произнес Гурни, опуская чашку с кофе на стол.

— Хм, — отозвалась Мадлен. У нее в арсенале было множество красноречивых «хм». Это конкретное «хм» означало, что она прекрасно его слышит, но не в настроении обсуждать эту тему. Она сидела и в неверном утреннем свете читала «Преступление и наказание», готовясь к очередной встрече книжного клуба.

— Дольше двух недель это не займет.

— Ты себя уговариваешь? — спросила она, не отрываясь от книги.

— Мне кажется, ты преувеличиваешь масштаб проблемы.

Она прикрыла книгу, оставив между нужных страниц палец, и посмотрела на него, чуть наклонив голову.

— А ты понимаешь, какой у этой проблемы реальный масштаб?

— Слушай, я не умею читать мысли и правда не знаю, что у тебя на уме. Зря мы вообще это обсуждаем. Я просто хотел напомнить, что буду заниматься делом Перри не дольше двух недель. Что бы ни случилось, мое решение не изменится, — он сел напротив нее, помолчал и добавил: — Я, наверное, никак не донесу свою мысль. Мне вообще-то понятно, почему тебя все это беспокоит. И я отлично помню, через что ты прошла в прошлом году.

— Неужели?

Он закрыл глаза.

— Помню, конечно. И это не повторится.

В прошлом году он добровольно ввязался в расследование, в результате которого чуть не погиб. Через год после увольнения он оказался ближе к смерти, чем за двадцать с лишним лет работы в отделе убийств. Он предполагал, что именно это выбило Мадлен из колеи — не опасность сама по себе, а то, что она подошла так близко в тот момент, когда, как ей казалось, опасность должна вовсе исчезнуть.

После затянувшейся паузы она вздохнула и отодвинула от себя книгу.

— Понимаешь, Дэйв, мне кажется, что я хочу очень простой вещи. Возможно, на самом деле она очень сложная. Я хочу, чтобы сейчас, когда мы оба больше не заняты карьерой, у нас бы началась принципиально другая жизнь.

— Да-да, аспарагус — это принципиально иное дело, — вяло улыбнулся Гурни.

— И твой бульдозер. И мой цветочный сад. Проблема в том, что все это не «наше». В этом нет совместности.

— Мне кажется, что совместности у нас куда больше, чем когда мы жили в городе.

— В том смысле, что мы стали чаще одновременно находиться в одном доме — да. Но ведь теперь мы оба видим, что это мне хотелось оставить прошлую жизнь и переехать сюда. Мне, а не нам. Я ошибалась, думая, что мы на одной волне. Ошибалась, — повторила она негромко. В ее глазах были обида и грусть.

Гурни откинулся на стуле и посмотрел на потолок.

— Психотерапевт мне как-то сказал, что ожидания — просто зародыши разочарований.

Он тут же пожалел, что вспомнил об этом. Господи, как можно быть спецом по работе под прикрытием и так ужасно ошибаться в разговоре с собственной женой?

— Зародыши разочарований, значит? Миленько, — огрызнулась Мадлен. — А что там насчет надежды? Ее он тоже обесценил каким-нибудь интеллектуальным афоризмом? — Обида из ее взгляда проникла теперь и в голос. — Как насчет надежды на лучшее? На перемены? Что с надеждой на близость? Какое на этот счет мнение у твоего психотерапевта?

— Прости, — произнес Гурни. — Я, как всегда, ляпнул что-то лишнее. Похоже, я весь состою из чего-то лишнего. Давай я попробую переформулировать. Я хотел объяснить, что…

Она его перебила:

— Что ты подписался две недели работать на психическую бабу и попытаться напасть на след маньяка-убийцы? — она уставилась на него с вызовом. — Отлично, Дэвид. Две недели. Что тут еще скажешь? Валяй. Делай, что хочешь. Да, и кстати, у меня нет сомнений, что эта работа требует силы, мужества, честности и блестящего ума. У меня вообще нет сомнений, что ты человек незаурядных достоинство. Таких, как ты, — один на миллион. И я правда тобой восхищаюсь. Только знаешь что? Я бы предпочла не восхищаться тобой, а быть с тобой. Как думаешь, есть у меня шанс? У нас — есть у нас шанс на какое-то «мы»?

На секунду его голова сделалась абсолютно пустой.

Затем он негромко произнес:

— Я очень на это надеюсь, Мадлен. Очень надеюсь.

Когда он ехал в Тэмбери, с неба посыпалась морось — достаточно сильная, чтобы включить дворники. Гурни остановился в Диллвиде, чтобы купить второй стаканчик кофе — на этот раз не на заправке, а в лавке экологически чистых продуктов Абеляра, где кофе был свежемолотый, ароматный и очень вкусный.

Он забрался с кофе в припаркованную машину и принялся искать среди документов распечатку от сотового оператора. Там значились даты и время отправки сообщений с телефонов Джиллиан и Флореса за три недели, предшествовавшие свадьбе. Тринадцать сообщений от Флореса ей, двенадцать — от нее ему. На отдельном листе, приколотом степлером, был отчет участковой техлаборатории, в котором значилось, что с телефона Перри все сообщения были удалены — за исключением последнего, с подписью «Эдвард Валлори», которое отправили за час до убийства. Там же говорилось, что сотовый оператор записывает только время сообщений и звонков, а также длительность последних, но содержание нигде не фиксируется. Следовательно, сообщения, удаленные с телефона Перри, пропали безвозвратно, если не учитывать, что переписка могла сохраниться на телефоне Флореса, но где был тот телефон?

Гурни сложил бумаги обратно в папку, допил кофе и двинулся дальше сквозь мокрое серое утро, намереваясь успеть ровно к восьми тридцати.

Дверь распахнулась раньше, чем Гурни успел постучать. Эштон был одет, как и в прошлый раз, в дорогой «кэжуал», по виду заказанный из каталога эксклюзивных товаров.

— Заходите, времени мало, — произнес он с казенной улыбкой и повел Гурни сквозь просторный холл в гостиную справа, обставленную антикварной мебелью. Обивка кресел и диванов, казалось, относилась к периоду правления королевы Анны. Столы, полка над камином, ножки кресел и другие деревянные поверхности были покрыты налетом благородной старины.

Интерьер был довольно предсказуемым для богатого дома в английском стиле, но Гурни заметил один нестандартный для такой обстановки объект. Это была крупная фотография в рамке размером с разворот журнала «Санди Таймс».

Он тут же понял, отчего именно этот журнал пришел ему на ум: именно там он уже видел этот снимок. Он был сделан в жанре гламурной фотосессии для типичной рекламы какой-нибудь бессмысленной и дорогой вещи, где модели взирают друг на друга или на объектив с эдакой чувственной надменностью и наркотически затуманенным взглядом. Но среди многих подобных этот снимок выделялся какой-то особенной патологией. В кадре фигурировала пара едва совершеннолетних девушек, которые растянулись на полу условной спальни и рассматривали тела друг друга с помесью усталости и распаленного эротического вожделения. Обе были полностью нагими, если не считать предположительных объектов рекламы — как бы невзначай накинутых шелковых шарфиков.

Присмотревшись, Гурни понял, что перед ним коллаж: в двух разных позах была снята одна и та же модель, а в результате наложения и ретуши казалось, что это две разные девушки. Это придавало и без того нездоровому сюжету дополнительную нарциссическую глубину. По-своему работа была очень качественной: она передавала атмосферу подлинного декаданса и могла бы послужить неплохой иллюстрацией Дантова ада. Гурни повернулся к Эштону и посмотрел на него с нескрываемым любопытством.

— Это Джиллиан, — прокомментировал Эштон. — Моя покойная супруга.

Гурни потерял дар речи.

Теперь снимок вызывал у него столько вопросов, что было непонятно, с чего начать.

У Гурни также было ощущение, что Эштон не только наблюдает за ним с большим любопытством, но что наблюдаемое замешательство его развлекает. Это тоже вызывало вопросы. Наконец, Гурни вспомнил, о чем забыл сказать при прошлой встрече.

— Примите мои соболезнования. И простите, что не сказал этого вчера.

Эштон разом помрачнел.

— Спасибо, — произнес он устало.

— Удивительно, что вы нашли в себе силы остаться здесь, где каждый день перед глазами место… где все произошло…

— Домик снесут, — сказал Эштон с глухой жестокостью в голосе. — Я сровняю его с грязью. Может быть, даже сожгу. Как только он больше не будет нужен полиции для расследования, он исчезнет с лица земли.

Он сделал глубокий вдох, и с выдохом его черты вновь расправились.

— Так с чего начнем? — он жестом указал на пару кресел с бордовой бархатной обивкой, между которыми стоял небольшой квадратный столик с инкрустированным полем для шахмат. Фигурок не было.

Гурни решил начать с феерически пошлой фотографии Джиллиан.

— Я бы ни за что не догадался, что девушка на этом снимке и невеста со свадебной записи — один человек.

— Потому что там она была в белом платье и без броского макияжа? — спросил Эштон, иронично усмехнувшись.

— Да, и тот образ мяло вяжется с этим, — он кивнул на снимок.

— А если я вам скажу, что роль классической невесты в исполнении Джиллиан была своего рода шуткой? Сейчас я вам быстро расскажу про Джиллиан. Простите, если покажусь бесчувственным, но мы ограничены во времени. Кое-что вы наверняка уже слышали от ее матери, а кое-что нет. Джиллиан была раздражительной, с жуткими перепадами настроения. Ей все на свете быстро надоедало, она думала только о себе, была исключительно нетерпима к окружающим, а также нетерпелива и непредсказуема.

— Впечатляющий портрет.

— Причем такой она была сравнительно безобидной, в моменты просветлений, и вела себя просто как избалованная девица с маниакально-депрессивными перепадами. А вот темная сторона Джиллиан — это отдельная история, — произнес Эштон и замолчал, разглядывая фотографию, словно ища на ней подтверждения своим словам.

Гурни терпеливо ждал продолжения многообещающей истории.

— Понимаете… — начал Эштон, все еще глядя на портрет, и голос его стал тише, — Джиллиан в детстве была сексуальным хищником. Она мучила других детей. Это был главный симптом, с которым ее привезли в Мэйплшейд, когда ей было всего тринадцать. И заметные внешнему наблюдателю поведенческие изъяны были цветочками в сравнении с ее глубинным недугом.

Он коснулся губ кончиком языка, затем вытер их пальцем и перевел взгляд на Гурни.

— Так что, мне угадать, что вас интересует? Или сами спросите?

Гурни вполне устраивало, чтобы Эштон продолжал разговаривать.

— А что, по-вашему, я хочу спросить?

— Если предположить, что есть некий главный вопрос, а не целый разнобой вопросов, которые соревнуются за первое место, то вас интересует, в своем ли я уме. Потому что если я псих, то это многое объясняет. А если нет, то вас интересует, зачем я женился на женщине с таким анамнезом. На первое, к сожалению, не могу ответить, поскольку никто не может с уверенностью поручиться за собственный рассудок. А про второй вопрос скажу, что он вызван нехваткой контекста. Помимо всех своих недостатков, Джиллиан была феноменально умна. У нее был самый быстрый, самый гибкий ум из всех, с кем мне приходилось иметь дело. И это говорю я, а я сам, мягко говоря, не глуп, и это не хвастовство. Видите шахматную доску между нами? На ней нет фигур. Потому что я играю без них. Для меня приятное упражнение — проигрывать ходы в уме, представляя расположение и потенциальные передвижения фигур. Бывает, что я играю против себя самого, просчитывая одновременно оппонирующую стратегию. Большинство людей считает, что для этого нужен удивительный ум. Но, поверьте, то, на что была способна Джиллиан, не идет с этим ни в какое сравнение. Ум такого масштаба не мог не привлечь меня в женщине — как в интеллектуальном, так и в эротическом смысле.

Вопросы в голове Гурни продолжали множиться.

— Говорят, что жертвы сексуального насилия зачастую сами становятся насильниками. Это правда?

— Да.

— А в случае Джиллиан это правда?

— Да.

— Кто был насильником?

— Их было несколько.

— Тогда кем они были?

— Доказательств не существует в природе, но это были дружки-наркоманы из компании Вэл Перри. Насилие случалось многократно в период, когда ей было от трех до семи лет.

— Господи. И нет никаких документов? Не было обращений в полицию, в социальные службы?

— Ни одной жалобы не поступило.

— Однако, попав в Мэйплшейд, Джиллиан наверняка рассказала подробности? Разве они не зафиксированы в ее деле, в материалах наблюдавших ее экспертов?

— Материалов не существует в природе. Сейчас я вам объясню про Мэйплшейд. Прежде всего это не лечебное, а образовательное учреждение. Частный интернат для девушек со специфическими проблемами. За последние годы к нам поступает все больше учениц с расстройствами сексуального поведения, в основном связанными с насилием.

— Мне говорили, что вы чаще лечите как раз насильников, а не жертв.

— Верно, хотя «лечение» — неподходящее слово, поскольку, повторюсь, мы не медицинское учреждение. Кроме того, граница между насильником и жертвой тоньше, чем кажется. В общем, идея в том, что Мэйплшейд эффективен благодаря политике конфиденциальности. Мы не принимаем учениц по направлению суда или соцслужб, не принимаем по страховке или по государственному пособию, не ставим медицинских или психиатрических диагнозов, а главное — мы не заводим никаких «дел».

— Тем не менее у вашей академии репутация модной целебной инстанции под руководством знаменитого доктора Скотта Эштона, — сказал Гурни, но Эштон никак не отреагировал на его жесткий тон.

— Подобные расстройства в обществе стигматизированы. Разумеется, наша клиентура ценит возможность сохранить проблему в тайне, не «засветившись» ни в каких документах, которые можно было бы затребовать через суд или выкрасть. С юридической точки зрения мы просто частная средняя школа, дающая качественное образование, с хорошими специалистами, которые иногда могут поговорить с ученицами в частном порядке на всякие сложные темы.

Гурни задумался о странном устройстве Мэйплшейда и о том, чем эта странность могла быть чревата. По-видимому, почуяв его сомнения, Эштон добавил:

— Поймите правильно: безопасность, которую наша система гарантирует подопечным, позволяет как ученицам, так и членам их семей прорабатывать вещи, о которых они бы ни за что не рассказали там, где сказанное как-то фиксируется. Мы имеем дело с проблемой непосредственно, не усугубляя ее дополнительной тревогой.

— Почему вы не рассказали следствию про жуткое детство Джиллиан?

— Не было повода.

— Простите, это как?

— Мою жену убил мой садовник в психотическом припадке. Задача полиции — найти убийцу. По-вашему, уместно было сказать: «Ой, а кстати, когда моей жене было три года, ее изнасиловали обдолбанные приятели ее матери»? Думаете, это бы помогло напасть на след Флореса?

— В каком возрасте она из жертвы превратилась в насильника?

— В пять лет.

— В пять?!

— Это всегда шокирует людей, не занимающихся такими дисфункциями профессионально, поскольку сильно диссонирует с обывательскими представлениями о «невинных детишках». Увы, но пятилетние насильники не такая уж редкость.

— Ничего себе, — отозвался Гурни и снова перевел взгляд на фотографию Джиллиан. — Кем были ее жертвы?

— Этого я не знаю.

— А Вэл Перри в курсе?

— Да. Она не любит об этом вспоминать, так что неудивительно, что она вам ничего не сказала. Тем не менее именно это ее к вам и привело.

— Простите, не понял.

Эштон вздохнул.

— Вэл движима чувством вины. В свои двадцать с чем-то лет она увлекалась наркотиками, а вовсе не материнством. Вокруг нее крутились торчки похлеще нее самой, и результатом стала ситуация, которую я вам описал и которая возбудила в Джиллиан неуемную сексуальную агрессию и другие девиации, с которыми Вэл не знала, как совладать. Чувство вины буквально разрывало ее. Она винила себя во всех проблемах дочери, пока та была жива, а теперь считает себя виноватой и в ее смерти. Разумеется, ее расстраивает отсутствие каких-либо подвижек в официальном расследовании — поскольку преступник не найден и не понес наказания, она не может вздохнуть спокойно. Мне кажется, она пришла к вам в надежде хотя бы напоследок как-то облегчить трудную судьбу Джиллиан. Поздновато, конечно, но она не знает, что еще сделать. Кто-то из отдела расследований рассказал ей про легендарного детектива, потом она увидела ваше имя в нью-йоркской прессе и решила, что именно вы ей поможете искупить вину перед дочерью. Звучит довольно жалко, но такова правда.

— Откуда вы все это знаете?

— После смерти дочери Вэл балансирует на грани нервного срыва. Разговоры о переживаниях были ее способом не сойти с ума.

— А вашим?

— Что?..

— Каков ваш способ?

— Это любопытство или сарказм?

— Вы держитесь так спокойно, говоря об убийстве жены и трагедиях других людей, что я не понимаю, как это трактовать.

— Серьезно? Я вам не верю.

— То есть?

— У меня стойкое впечатление, детектив, что в случае смерти близкого человека вы бы держались точно так же, — сказал Эштон и уставился на Гурни внимательным взглядом психоаналитика. — Я нас с вами сравниваю, чтобы вы лучше меня поняли. Вы задаетесь вопросом: «Скрывает ли он свои переживания или у него их попросту нет?» Прежде чем я вам отвечу, советую вспомнить запись со свадьбы.

— Вы про свою реакцию на увиденное в домике?

Эштон ответил голосом, в котором сквозила едва сдерживаемая ярость.

— Я думаю, что отчасти мотивом убийства было желание Гектора причинить мне боль. Ему это удалось. Вы видели мою боль на видео, и я не могу этого изменить. Но я принял решение больше никогда и никому ее не показывать. Никогда и никому.

Гурни перевел взгляд на пустую шахматную доску.

— У вас нет никаких сомнений, что убийца — именно Гектор?

Эштон моргнул, как человек, не понявший, на каком языке к нему обратились.

— Простите, что?

— Вы уверены, что вашу жену убил Гектор Флорес, а не кто-то другой?

— Абсолютно. Я обдумал вашу версию насчет причастности Мюллера, но это маловероятный вариант.

— А нет ли шанса, что Гектор был гомосексуален и что его мотив…

— Что за абсурд!

— Полиция рассматривала этот вариант.

— Уж про сексуальность я кое-что понимаю. И, поверьте, Гектор не был геем, — сказал Эштон и многозначительно посмотрел на часы.

Гурни откинулся на спинку кресла и стал ждать, когда Эштон снова поднимет на него взгляд.

— Определенно, для вашей работы нужен особенный склад ума.

— Вы о чем?

— Должно быть, с вашим контингентом сложно иметь дело. Я читал, что насильники практически неисправимы.

Эштон тоже откинулся на спинку кресла и сложил пальцы рук под подбородком.

— Это популярное обобщение. Как и в любом обобщении, в нем лишь доля правды.

— Но все равно, наверное, трудно?

— О каких конкретно трудностях вы говорите?

— Постоянный стресс. Слишком большие риски, слишком серьезные последствия у неудач…

— Все как и в вашей полицейской работе. Да и в жизни в целом, — ответил Эштон и снова взглянул на часы.

— Почему вы этим занимаетесь?

— Чем?

— Темой сексуального насилия.

— Ответ как-то поможет найти Гектора Флореса?

— Возможно.

Эштон прикрыл глаза и опустил голову, так что из-за сложенных у подбородка рук казалось, будто он молится.

— Вы правы, риски большие. Сексуальная энергия умеет концентрировать внимание человека на одном объекте, как мало что другое. Умеет всецело захватить восприятие, подмять под себя реальность, отменить критичность мышления и даже заглушить физическую боль, не то что инстинкт самосохранения. Сексуальная энергия затмевает все другие движущие силы. Нет ничего, что сравнилось бы с ней в способности ослепить, полностью подчинить себе рассудок. И вот когда эта жуткая мощь, овладев человеком, оказывается направлена на неподходящий объект — например, на человека более слабого как физически, так и психически, — то масштаб катастрофы даже сложно оценить. Потому что из-за первобытного драйва, из-за способности искажать реальность девиантное поведение может оказаться не менее заразным, чем укус вампира. В стремлении заполучить власть, равную власти насильника, жертва легко сама становится насильником. Патологическое влечение можно разложить на составляющие — описать, проанализировать, проиллюстрировать диаграммами. Но изменить патологию — совсем другое дело. Разница как между пониманием механики цунами и пониманием методов его предотвращения. — Эштон наконец открыл глаза и опустил руки.

— Значит, для вас это достойный вызов?

— Для меня это важный выбор.

— Из-за возможности что-то изменить в мире?

— Конечно! — воскликнул Эштон, и глаза его загорелись. — Возможность вмешаться в процесс, который способен превратить множество судеб, начиная с жертвы, в непрерывную вереницу страданий, растянутую на поколения. Здесь речь о пользе гораздо большей, нежели от удаления раковой опухоли, которая влияет только на один отдельно взятый организм. Возможность глобального успеха в этой сфере под вопросом, однако если удается помочь хотя бы одному человеку, это поможет предотвратить разрушение нескольких десятков жизней.

— Значит, в этом и состоит миссия Мэйплшейда? — спросил Гурни, изобразив улыбку.

Эштон изобразил точно такую же улыбку.

— Именно, — затем он вновь посмотрел на часы. — Увы, мне пора. Вы можете остаться, если хотите побродить по территории, заглянуть в домик… ключ под черным камнем, справа от порога. Если пожелаете осмотреть место, где нашли мачете, обойдите домик до среднего окна, а затем идите прямо примерно полторы сотни метров. На нужном месте воткнута палка. Там еще был привязан кусок желтой полицейской ленты, но я не уверен, что ее не сдуло. Все. Удачи, детектив.

Он проводил Гурни к выходу и оставил его на мощеной подъездной дорожке, а сам уехал в винтажном «Ягуаре», настолько же ненавязчиво английском, как и влажный аромат ромашки в саду.

Глава 24

Долготерпение паука

Гурни не терпелось где-нибудь сесть и упорядочить полученную информацию, а также разложить по полочкам различные предположения. Дождь прекратился, однако вокруг не было ни одного сухого места, и Гурни пошел к своей машине. Достав блокнот с заметками про Кальвина Харлена, он открыл новую страницу, закрыл глаза и начал проигрывать в памяти встречу с Эштоном.

Вскоре он обнаружил, что никак не может дисциплинировать ум, и попытался просто восстановить детали в хронологическом порядке, чтобы затем прикинуть значимость каждой, словно это элементы мозаики. Но ему не давал покоя самый вопиющий факт: Джиллиан насиловала других детей! Жертвы насилия, равно как члены их семей, не так уж редко жаждали мести. И эта месть, если до этого доходило, довольно часто принимала форму убийства.

Потенциал, раскрывавшийся вокруг этого соображения, занимал все его мысли. Ему казалось, что это самый значимый кусок информации из всего, что ему стало известно о деле. А главное — из этой истории вырисовывался единственный мотив, не возбуждавший сразу кучи сомнений и не множивший вопросы без ответа. Например, про Флореса теперь важно было понимать, не куда и как он исчез, а откуда и зачем он появился. И выяснять следовало, не какие события в Тэмбери привели к убийству, а что вообще привело Флореса в Тэмбери.

Гурни пришел в такое волнение, что не мог сидеть на месте. Он снова вышел из машины, прошелся по дому, заглянул в гараж с покатой крышей и под увитый плющом навес, за которым начинался главный газон. Что увидел Флорес, впервые приехав сюда три года назад? Выглядело ли это место так же? В этих ли декорациях он изо дня в день наблюдал, как Эштон уезжает по делам и возвращается домой? Зачем он приехал — за Джиллиан? Был ли Эштон просто способом приблизиться к ней? Или, возможно, дело было не в самой Джиллиан, и Флоресом двигало желание отомстить любой студентке Мэйплшейда или даже нескольким студенткам за их прошлые преступления? Или мишенью был сам Эштон, который, будучи директором школы, опосредованно защищал насильниц? И тогда убийство Джиллиан было способом заставить Эштона страдать?

При любом из этих раскладов неизменными оставались несколько вопросов: кем на самом деле был Гектор Флорес? Какое стечение обстоятельств заставило хладнокровного убийцу приехать к Эштону, тратить время, втираясь в доверие, дожидаясь, пока тот позволит ему поселиться у себя под носом? Для этого требовалось долготерпение паука, ждущего жертву в засаде. Выжидающего идеальный момент.

Гектор Флорес. Терпеливый паук.

Гурни подошел к домику садовника и отпер дверь.

Внутри оказалось пусто, как в съемном жилье перед сдачей. Ни мебели, ни предметов интерьера, совсем ничего — только слабый запах моющего средства. Планировка была примитивной: в меру просторное многофункциональное помещение спереди и две небольшие комнатки сзади — спальня и кухня, между которыми втиснулись крохотная ванная с туалетом и шкаф. Гурни стоял посередине главной комнаты и медленно рассматривал пол, стены, потолок. Он не верил в дурную ауру мест, где проливалась кровь, однако в этих местах его всякий раз накрывало странное чувство.

Принимая звонок из службы 911, переступая порог дома, где только что кого-то убили, глядя на лужи крови, осколки костей и ошметки мозга, он каждый раз испытывал смесь отвращения, жалости и злобы. Однако, если зайти в помещение, уже лишенное всяких признаков ужасных событий — отмытое, стерильное, — впечатление было чуть ли не более тягостным. Вид комнаты, забрызганной кровью, вызывал шок. Но пустота той же комнаты, отскобленной до скрипа, сжимала его сердце особой холодной хваткой, напоминая, что в сердце Вселенной царит такая же, только бескрайняя, пустота. Абсолютный, бездушный, безликий вакуум.

Гурни громко прокашлялся, надеясь, что резкий звук разгонит мрак и вернет мысли в конструктивное русло. Он зашел на кухоньку, заглянул в шкафы и ящики. Затем направился в спальню и остановился у окна, через которое убийца сбежал в неизвестность. Открыв его, он выглянул и решил вылезти наружу.

Земля оказалась буквально на полметра ниже, чем пол в домике. Гурни встал спиной к окну и осмотрелся. Перед ним серела жидкая рощица. Веяло прохладой, травами и характерным древесным запахом леса. Гурни решительно пошел вперед, считая широкие шаги. Насчитав сто сорок, он увидел желтую ленточку, болтающуюся на пластиковом колу, напоминающем ручку швабры.

Он подошел к ней, внимательно осматриваясь. Путь направо преграждал довольно глубокий овраг. Домик скрывала листва. Гурни помнил по снимкам с Гугла, что примерно в пятидесяти метрах должна пролегать дорога, но ее тоже было не разглядеть за растительностью. Он опустил взгляд на присыпанную листьями землю, где обнаружили мачете. Отчего собака потеряла здесь след? Чем это могло объясняться? Была версия, что Флорес переобулся или надел поверх ботинок мешки, после чего продолжил путь к дороге или к другому владению предположительно Кики Мюллер. Но это казалось Гурни маловероятным. У него было чувство, что преступник нарочно оставил след, ведущий к орудию убийства. Но если это правда и целью Флореса было привести сюда полицию, почему он пытался спрятать мачете, а не просто бросил его на землю? И еще оставался неочевидный момент с калошами, по которым собака взяла след. Какова была их роль, если у Флореса был продуманный план?

И, если калоши были в доме, могло ли это значить, что Флорес дошел в них до этого места, а потом вернулся обратно, след в след?

Допустим, он выбрался из домика, избавился от мачете и вернулся тем же путем. Это объясняло загадку с собакой, но если Флорес действительно вернулся на место преступления, то куда он делся потом? Он не мог выйти через дверь и остаться незамеченным, да еще успеть скрыться до приезда полиции. К тому же версия с возвращением в домик не давала ответа на вопрос о мачете — все-таки зачем было его прятать? Возможно, он специально все так обставил, чтобы создать впечатление, будто он скрылся в лесу, в спешке заметая следы, в то время как на самом деле вернулся назад, и… Но в крохотном домике решительно негде было спрятаться! Особенно если учесть, что его на протяжении шести часов вдоль и поперек обыскивала команда спецов, которые ничего и никогда не пропускают.

Гурни побрел обратно к домику, забрался внутрь через окно и по новой осмотрел все три помещения, стараясь разглядеть любые приметы возможного доступа к пространству над потолком или под полом. Под балками крыши скрывался низкий чердак, посреди которого взрослый человек поместился бы сидя. Но, поскольку это место было функционально бесполезным, туда не было предусмотрено входа. Та же история с полом — если под ним и находилась какая-то полость, то Гурни не обнаружил ни малейшего намека на возможность туда проникнуть. Он еще раз тщательно обошел все комнаты, чтобы убедиться, что нигде не скрываются ранее необнаруженные зоны.

Значит, Флорес не мог сходить в лес, вернуться, снять калоши и спрятаться, оставаясь незамеченным. Что ж, версия была многообещающей, но несостоятельной. Гурни вышел, запер за собой дверь, спрятал ключ обратно под камень и вернулся к машине. Пошарив в папке, он нашел номер Эштона.

Источающий спокойствие тихий баритон предложил оставить сообщение на автоответчике, обещая перезвонить при первой же возможности и бархатными нотками внушая собеседнику уверенность, что любая проблема решаема. Гурни представился и сказал, что у него появилось еще несколько вопросов про Флореса.

Он взглянул на часы приборной панели. 10:31. Неплохо было бы созвониться с Вэл Перри и поделиться соображениями, если она еще не передумала форсировать расследование. Гурни собрался было набрать ее номер, когда телефон сам зазвонил.

— Гурни, — произнес он. Привычка осталась после долгих лет в полиции.

— Это Скотт Эштон. Получил ваше сообщение.

— Я хотел уточнить: Флорес когда-нибудь ездил с вами по делам?

— Время от времени я брал его с собой, когда отправлялся за садовыми товарами или стройматериалами. А что?

— Вы не обращали внимания, не пытался ли он избегать встречи с вашими соседями? Быть может, прятал лицо или что-то в этом роде?

— Знаете… сложно сказать. Он заметно сутулился и носил шляпу с полями, которая скрывала лицо. И темные очки. Это могло объясняться желанием быть незамеченным. Или нет. Откуда мне было знать? Бывало, что я нанимал других работников, когда у Гектора случались выходные, и мне не казалось, что он ведет себя отлично от них. Но я не заострял внимания на этом специально.

— А вы когда-нибудь возили Флореса в Мэйплшейд?

— Да, и не раз. Он сам предложил развести там сад. И по мере того как там возникали другие задачи, он тоже вызывался помочь.

— А он общался с кем-нибудь из учениц?

— К чему вы клоните?

— Пока что сам не знаю, — признался Гурни.

— Он мог разговориться с кем-то из девочек, или они могли заговорить первыми… при мне такого не случалось, но это вполне возможно.

— Когда он там появился впервые?

— Гектор сказал, что готов помогать в Мэйплшейде, вскоре после того, как я его нанял. Стало быть, примерно три года назад, плюс-минус месяц.

— И как долго вы с ним ездили туда?

— До самого конца… Это имеет какое-то значение?

— Три года назад Джиллиан все еще была ученицей Мэйплшейда, верно?

— Да. Вы определились, к чему вы клоните?

— Пока что я просто собираю информацию, доктор. Скажите, Джиллиан не упоминала, что она кого-то боится?

Эштон молчал так долго, что Гурни начал подозревать, что связь оборвалась, но затем он произнес:

— Джиллиан никого не боялась. Возможно, это ее и погубило.

Гурни сидел в машине у въезда на участок Эштона, глядя вдаль, мимо навеса и газона, где праздновали роковую свадьбу, и пытался понять, что могло по-настоящему связывать жениха и невесту. Возможно, оба действительно были гениями, но совпадающий коэффициент интеллекта казался ему недостаточным поводом для брака. Вэл упомянула, что дочь питала нездоровую страсть к нездоровым мужчинам. Могло ли это относиться к Эштону, этому образцу психической уравновешенности? Маловероятно. Мог ли у Эштона быть «комплекс спасателя», делавший женщину с бесчисленными проблемами вроде Джиллиан особенно притягательной? Тоже сомнительно, хотя его выбор профессии был, скорее, в пользу этой версии. Однако в том, как Эштон говорил о Джиллиан, не было навязчивой родительской гиперопеки, присущей «спасателям». Тогда, быть может, это просто история о корыстной девице, которая подсунула молодое тело наиболее выгодной партии? Этому, в свою очередь, не было подтверждений.

Тогда что привело к этой свадьбе, что за удивительное совпадение факторов? Гурни понял, что вряд ли найдет ответ, продолжая сидеть на месте.

Он выехал за ворота, притормозив чтобы набрать номер Вэл Перри, и медленно двинулся вдоль длинной тенистой дороги.

К его приятному удивлению, Вэл Перри ответила сразу после второго гудка. В ее голосе сквозила чувственность, хотя она всего лишь произнесла «алло».

— Здравствуйте, миссис Перри. Это Дэйв Гурни. Хочу отчитаться о ходе дела.

— Я же просила обращаться ко мне Вэл.

— Простите, Вэл. У вас есть пара минут?

— Если вам есть что рассказать, то все мое время в вашем распоряжении.

— Я не уверен, что у меня есть полезная конкретика, но я расскажу о своих соображениях. Во-первых, мне кажется, что приезд Гектора Флореса в Тэмбери три года тому назад не был случайностью. Во-вторых, мне также кажется, что убийство вашей дочери было спланировано. В-третьих, у меня есть повод считать, что Флорес не настоящее имя, а также что он не мексиканец. У него, по-видимому, были и цель, и план. Похоже, что причиной его приезда стали какие-то события прошлого, в которых как-то фигурировала ваша дочь или Эштон.

— Какого рода могли быть эти события? — казалось, спокойный тон давался ей через силу.

— Есть вероятность, что это как-то связано с причиной, по которой вы отправили дочь в Мэйплшейд. Не известно ли вам о каких-либо поступках Джиллиан, из-за которых кто-то мог бы желать ее смерти?

— Иными словами, не загубила ли она жизни каким-нибудь детишкам? Не превратила ли чье-то существование в непрерывный кошмар, состоящий из стыда и безумия? Могла ли внушить кому-нибудь желание совершить с другими такую же мерзость? Не довела ли кого до суицида? И не хочет ли кто-нибудь теперь затолкать ее в ад голыми руками? Вы об этом спрашиваете?

Гурни промолчал.

Когда она продолжила, голос ее был усталым.

— Разумеется, она делала вещи, из-за которых людям желают смерти. Да что там, временами я сама готова была ее прикончить. Впрочем… я в итоге этого и добилась, да?

Гурни припомнил несколько пошлых штампов о том, как важно себя прощать, но вслух внезапно сказал:

— Если вы решили заморить себя самобичеванием, попрошу вас это отложить. Прямо сейчас я работаю над вашим заданием и звоню, чтобы сообщить об имеющихся версиях, которые пока что сводятся к тому, что полиция ошибается. Это противоречие может стать причиной нешуточных проблем. И в связи с этим мне нужен внятный ответ: насколько глубоко вы собираетесь копать?

— Продолжайте расследование, чего бы это ни стоило. Копайте настолько глубоко, насколько придется, чтобы докопаться до убийцы. Это достаточно внятный ответ?

— Последний вопрос. Он может показаться бестактным, но я вынужден его задать. Есть ли вероятность, что у Джиллиан был роман с Флоресом?

— Он мужчина, он хорош собой и опасен. Так что я бы сказала, что это более чем вероятно.

По дороге домой как настроение Гурни, так и его видение дела успели измениться не один раз.

Идея, что убийство Джиллиан могло быть связано с ее темным прошлым, из которого и появился Флорес, виделась Гурни удобной почвой и многообещающей базой для дальнейших поисков. То, что убийца водрузил отрезанную голову в центре стола, лицом к туловищу, определенно было продуманным ритуальным сообщением, выходящим за рамки бытовухи. Гурни даже подумал, что расстановка частей тела задумывалась как экивок в адрес фотографии над камином Эштона, где Джиллиан с вожделением смотрит на Джиллиан.

Возможно ли такое? Возможно ли, что кровавая инсталляция в домике — тонкий намек на сюжет фотосессии? От этой мысли Гурни сделалось нехорошо, хотя за годы работы в отделе убийств ему приходилось видеть почти все, что только человек способен сделать с себе подобным.

Он припарковался возле магазина агротехники, открыл лежавшую на соседнем сиденье папку и нашел телефон Хардвика. Пока в трубке звучали гудки, Гурни рассматривал холмы за постройками магазина. Кое-где неподвижными точками желтели тракторы — побольше и поменьше, пресс-подборщики, кусторезы, самоходные шасси. Внезапно что-то метнулось в сторону. Собака? Скорее, койот. Койот бежал вдоль склона по прямой, целенаправленно, словно бы даже осознанно. Гурни поежился.

Хардвик ответил после пятого гудка, едва опередив автоответчик.

— Дэйви, старичок! Ну, чем порадуешь?

Гурни поморщился — это была привычная реакция на сардонические нотки в хриплом голосе Хардвика. Он напоминал ему отца — не голосом, как таковым, а именно этой едкостью.

— У меня вопрос, Джек. Когда ты меня втянул в это расследование, что тобой двигало?

— Никуда я тебя не втягивал, просто подкинул мазовую работенку.

— Ладно, ладно. Так в чем, по-твоему, «маза»?

— Сложно сказать, я как-то не успел составить четкого мнения.

— Врешь.

— Ну тут, что ни говори, все будет голословным. Так что предпочту промолчать.

— Джек, ты же знаешь, что я не люблю эти игры. Зачем тебе понадобилось, чтобы я взялся за это дело? А пока у тебя там вертятся колесики в попытке соврать что-нибудь еще, вот другой вопрос: чего это Блатт такой настороженный? Я вчера на него наткнулся, и он был, мягко говоря, неприветлив.

— Забей на него.

— В каком смысле?

— Да в прямом. У нас случилась дурацкая стычка. Я же рассказывал: мы с Родригесом, так сказать, не сошлись во мнениях насчет хода следствия. Так что меня сняли, а Блатта поставили главным. Он амбициозный мужик, но жуткая бездарь, как и сам старый гад. Я Блатта так и называю — гаденыш. Для него это дело — возможность проявить себя по-крупному. Но себя ж не обманешь — в глубине души гаденыш знает, что грош ему цена. И тут появляешься ты — гений, расколовший крепкий орешек дела Меллери. Да он тебя ненавидит! А ты чего вообще ждал? Короче, забей на него. Что он тебе сделает? Просто делай дело, Шерлок, и не трать на Блатта нервные клетки.

— То есть ты фактически используешь меня, чтобы гаденыш обосрался у всех на глазах?

— Нет. Чтобы благодаря твоему таланту нащупать суть и чтобы восторжествовала справедливость.

— Ты серьезно думаешь, что получится?

— А ты сомневаешься?

— Я всегда сомневаюсь. Как тебе идея, что Флорес приехал в Тэмбери с уже обдуманным планом убийства?

— Я удивлюсь, если окажется иначе.

— Так почему, говоришь, тебя вышибли с расследования?

— Ну сколько можно повторять… — начал Хардвик с характерным нетерпением в голосе, но Гурни его перебил:

— Да, да, ты нагрубил Роду. Но почему мне кажется, что это не вся правда?

— Потому что тебе про все так кажется. Ты никому не доверяешь, Дэйви. Так. Мне срочно надо отлить. До связи.

Фирменная кода. Гурни отложил телефон и завел двигатель. Над долиной еще висели облака, но сквозь них все ярче просвечивало солнце, и столбы с проводами отбрасывали бледные тени на пустынную дорогу. Ярко-синие новенькие тракторы, выставленные на продажу вдоль зеленого склона и все еще мокрые после утреннего дождя, заблестели.

Вторую половину обратного пути Гурни перебирал в уме различные детали: комментарий Мадлен о странном месте для того, чтобы оставить мачете; решение сверхрационального человека жениться на клинической психопатке; ездящий кругами паровозик Карла; трактовка разбитой чашки по «Списку Шиндлера»; трясина сексуальных подтекстов и коннотаций вокруг каждой мелочи этого дела.

К моменту, когда он подъехал к пыльной дороге, ведущей к дому, мысли истощили его окончательно. Из плеера высовывался диск. Надеясь отвлечься, Гурни включил его. Голос, раздавшийся из колонок под сопровождение заунывных гитарных аккордов, напоминал коматозного Леонарда Коэна. Это был некий фолк-исполнитель средних лет с печальными глазами бассета и дурацким именем Лейтон Лейк. Они с Мадлен были на его концерте в местном клубе, куда его жена купила месячный абонемент. Этот диск она приобрела во время антракта, и композиция, которая звучала в этот самый момент, была самой депрессивной из всего альбома и называлась «Когда жизнь подошла к концу».

Я помню — давным-давно

времени было полно.

Когда-то давным-давно

мир был как цветное кино.

Если что-то казалось сложным

вдали от меня или возле —

я просто решал, что можно

подумать об этом после.

Я был славным малым,

бухарем и нахалом,

а времени было валом,

времени было валом.

Когда-то давным-давно

лилось молодое вино.

Давным-давно

баб было полным-полно.

И я смеялся, им изменяя,

лгал им напропалую,

сегодня одну обнимая,

завтра — другую целуя.

Да, я лгал им, лгал им —

уж таким я был малым.

И времени было валом,

времени было валом.

Смешное цветное кино —

это было давным-давно.

В зале теперь темно,

но мне уже всё равно.

Я ем, не чувствуя вкуса,

запоздалый остывший ужин.

Тот ничего не упустит,

кто никому не нужен.

Да, жизнь меня поломала,

жизнь меня поломала,

но времени слишком мало,

времени слишком мало,

чтобы думать об этом.[1]

Когда Лейк затянул последний рефрен, Гурни как раз проезжал между сараем и прудом. Старый дом уже виднелся за золотарником. Гурни выключил плеер, жалея, что не сделал этого раньше, и тут зазвонил телефон.

На экране высветились слова «Галерея Рейнольдс».

Господи, а ей-то что надо?

— Гурни слушает, — произнес он подчеркнуто деловым тоном с ноткой подозрительности.

— Дэйв, это Соня Рейнольдс! — ее голос, как обычно, источал животную притягательность, за которую в некоторых отсталых странах ее бы, вероятно, побили камнями. — У меня для тебя потрясающие новости, — промурлыкала она. — Причем «потрясающие» — не то слово. Считай, вся твоя жизнь перевернется. Нам надо встретиться как можно скорее.

— И тебе привет, Соня.

— Мне «привет»? Я звоню сообщить о поцелуе Фортуны, а тебе больше нечего сказать?

— Я рад тебя слышать. Просто не понимаю, о чем речь.

Она мелодично рассмеялась, и в этом смехе, как и во всем ее поведении, было неприлично много эротизма.

— Узнаю моего Дэйва! Синеглазый детектив с пронзительным взглядом. Вечно подозревает неладное. Словно я какая-нибудь цыганка, которая вешает тебе лапшу на уши! — у нее был еле заметный акцент, напоминавший Гурни о французских и итальянских фильмах, открывших ему дивный новый мир еще в колледже.

— Ну, о «лапше» речи не идет. Ты же еще ничего не рассказала.

Она вновь рассмеялась, и он невольно вспомнил, какие у нее невыносимо зеленые глаза.

— А я ничего и не расскажу, пока мы не увидимся. Как насчет завтра? Тебе не обязательно тащиться ко мне в Итаку. Давай я сама приеду. Завтрак, обед, ужин, когда тебе удобно? Просто назови время, и мы выберем место. Ты не пожалеешь, обещаю.

Глава 25

Выход Саломеи

Он все еще не знал, каким словом назвать этот опыт. Понятие «сон» было слишком безликим. Впервые это случилось, когда он засыпал — его органы чувств перестали реагировать на назойливые раздражители отвратительного мира, и его внутренний взгляд высвободился из плена условностей. Но на этом сходство с обычным сном заканчивалось.

Слово «видение» казалось более метким, однако и оно не передавало масштаба оставленного отпечатка.

«Откровение» звучало более уместно, поскольку улавливало суть, но его безнадежно отягощали ассоциации с религиозными истеричками.

Быть может, «медитация»? Тоже нет. Слишком пресно и скучно, чего никак нельзя было сказать про такое насыщенное переживание.

«Переживание сказки».

Похоже. Во всяком случае, перед ним разворачивалась именно сказка — о спасении и новом предназначении. Аллегорическое видение своей миссии. Сердце его вдохновения.

Нужно было просто выключить свет, закрыть глаза и отдаться безграничным возможностям тьмы.

И призвать танцовщицу.

В объятиях этого переживания, пока длилась сказка, он видел про себя правду и видел ее гораздо отчетливее, чем когда ум и сердце были заняты шумом, суетой, блудницами мира сего, развратом, пороком.

Он осознавал с абсолютной ясностью, кто он такой. Пусть он в бегах, это не имело значения — как и имя, которым его называли наяву. В реальности он не был ни беглецом, ни тем, за кого его все принимали.

Он — Иоанн Креститель. От одного только осознания его кожа покрывалось мурашками. Он — Иоанн Креститель.

А танцовщица — Саломея.

Это была его сказка, вся целиком его, с самого первого опыта. Он мог в ней просто быть, а мог ее менять по своему усмотрению. Библейская концовка была дурацкой. В его власти изменить ее. И в этом была вся соль. Вся страсть.

Часть вторая

Палач Саломеи

Глава 26

Правдоподобное несоответствие

— …короч, ну хлопнул этого придурка, да? И такой смотрю — нога у него в ботинке, но без носка. И на подошве еще такая буковка «М» курсивом, значит, логотип «Marconi», да? То есть, реально, башмак за две штуки баксов. А на другой ноге башмака нет, зато есть носок! Нормально? Кашемировый, не хухры-мухры. Вот спрашивается, ну кем надо быть, чтоб напялить на одну ногу кашемировый носок, а на другую дорогущий башмак? А я скажу вам, кем. Алкашом! Вонючим алконавтом с лишним баблом!

Такими словами Гурни начал свою лекцию в академии на следующее утро. Естественно, подход сработал: все, кто сидел в скучной серой аудитории, внимательно смотрели на него.

— В прошлый раз мы говорили про ложную эврику — когда человеку кажется, будто он докопался до какой-то правды сам, а не по вашему желанию. Мы предрасположены верить, будто скрытая правда — это единственная правда. Так что, работая под прикрытием, можно вовсю использовать это знание, позволяя собеседнику «обнаруживать» какую-то правду о вас — ту самую, которую вам нужно, чтобы он обнаружил. Эту технику непросто освоить, но она исключительно действенная. А сегодня я хочу рассмотреть еще один фактор, играющий в пользу вашего прикрытия и заставляющий практически любую ложь звучать правдоподобно. Этот фактор — изобилие необычных, странных, даже нелепых подробностей в повествовании.

Было похоже, что слушатели расселись по тем же местам, что два дня назад. Только девушка с испанским акцентом перебралась в первый ряд, выжив едкого детектива Фальконе, который оказался во втором ряду. Гурни такая рокировка была определенно по душе.

— Историю про покойника с логотипом я однажды использовал сам, работая под прикрытием, и каждая мелочь в ней неслучайна. Есть у кого-нибудь предположения, зачем эти мелочи нужны?

Кто-то поднял руку из середины зала.

— Чтобы выглядеть жестким и бессердечным.

Другие даже руку поднимать не стали:

— Чтоб собеседник решил, что вы ненавидите алкашей.

— Чтоб показаться таким немного психом.

— Ага, кем-то вроде персонажа Джо Пеши в «Славных парнях».

— Это все нужно, чтобы просто отвлечь внимание, — произнес пресный женский голос откуда-то из заднего ряда.

— Можно поподробнее? — оживился Гурни.

— Ну, заставляешь человека фокусироваться на куче незначительной фигни, чтобы он гадал, почему мужик был в одном ботинке, и все такое, а не задумывался, кто и зачем ему это впаривает.

— Это называется «зубы заговаривать», — согласилась другая девушка.

— Именно, — кивнул Гурни. — Сейчас я расскажу еще одну…

Его перебила девушка с акцентам:

— Говорите, буковка «М» на подошве?

Гурни улыбнулся, потому что предвкушал ее вмешательство.

— Да. А что?

— Неужели на это ведутся?

Фальконе, сидевший за ней, закатил глаза. Гурни подмывало выгнать его из аудитории, но у него не было таких полномочий, а портить отношения с академией совсем не хотелось. Он перевел взгляд обратно на девушку, которая повторила:

— Как на такое вообще можно купиться?

— Когда описываешь подробности, у собеседника в голове поневоле возникают соответствующие образы. Вот подстреленный мужик лежит на полу. Логично, что убийца мог увидеть подошву ботинка. А поскольку это логично, то история уже тянет на правду. Понимаете? Если я думаю про подошву, значит, не задаюсь вопросом «правда убил или врет». Дальше — больше: понять, что носок кашемировый, а не какой-нибудь другой, можно только пощупав его. И вот я уже представляю себе: убийца трогает труп за ногу — глазом не моргнув, просто из любопытства, почему он в одном носке. Это ж какое нужно хладнокровие? Делаю вывод, что передо мной жесткий человек. И все, я ему верю.

Ресторан, где Гурни договорился встретиться с Соней, находился в деревне за Бэйнбриджем, на полпути между полицейской академией в Олбани и Галереей Рейнольдс в Итаке. Лекция закончилась в одиннадцать, и в без четверти час он уже был в «Гарцующей утке». Место выбрала Соня.

Игривое название заведения состояло в явном мезальянсе с угрожающих размеров скульптурой пучеглазой утки на газоне и с невзрачным интерьером.

Гурни приехал первым. Его проводили к столику на двоих возле окна с видом на пруд, где, возможно, когда-то жил прототип чудовища у входа. Пухлая официантка-подросток с розовыми волосами, в неописуемом наряде кислотных расцветок принесла два меню и два стакана воды со льдом.

В маленьком зале было девять столиков. За двумя сидели молчаливые посетители: за одним — молодая парочка, уткнувшаяся в свои смартфоны, а за другим — мужчина средних лет и антикварного вида женщина, поглощенные каждый своими размышлениями.

Гурни перевел взгляд на пруд и сделал глоток воды. Он задумался про отношения с Соней. Не в романтическом смысле — они просто сотрудничали, хотя ему всю дорогу приходилось бороться с докучливым влечением. Это сотрудничество было странным эпизодом в его жизни. Они с Мадлен как-то посетили Сонин курс по искусствоведению, после которого Гурни увлекся обработкой портретов убийц из архива оперативного учета — старался проявить в бездушных снимках скрытых демонов. Соня пришла в восторг от проекта и продала восемь принтов через свою галерею, по две тысячи долларов за штуку. Это продолжалось несколько месяцев, невзирая на недовольство Мадлен по поводу слишком мрачной темы и слишком явного желания мужа угодить Соне. Он отчетливо помнил напряжение тех дней, а также то, чем все чуть не кончилось.

Мало того, что в ходе расследования по делу Меллери его едва не убили, — расследование заставило его столкнуться с неприглядной правдой о себе. Тогда Гурни осознал, насколько он был плохим мужем и отцом, и тогда же понял — с поразительной ясностью — что ничто не имеет значения, кроме любви. Решив, что работа с Соней расстраивает отношения с единственной любовью его жизни, он прекратил сотрудничество и всецело переключился на Мадлен.

Однако за прошедшие месяцы ясность понимания померкла. Он все еще верил, что любовь в некотором смысле действительно главное. Но теперь он думал, что это не единственное, что важно в жизни. Приоритетность любви по-тихому ушла в фоновый режим, и Гурни не считал это потерей. Напротив, он решил, что его понимание жизни становится реалистичнее. Разве это может быть плохо? В конце концов, невозможно вечно существовать в состоянии эмоционального накала, в который он погрузился после дела Меллери. Надо еще косить газоны, покупать еду, а также откуда-то брать деньги на газонокосилку и продукты. Это свойство сильных переживаний: постепенно они утрачивают насыщенность, уступая дорогу обычному ритму повседневности. И Гурни не испытывал сожалений, что слова «любовь — это главное» теперь звучали не более чем ностальгично, как строчка из некогда знаковой песни.

Впрочем, это вовсе не означало, что он расслабился. В Соне был магнетизм таких масштабов, что только глупец счел бы общение с ней безопасным. И, когда розововолосая девочка провожала ее к столику от входа, этот магнетизм пускал отчетливые волны энергии по залу ресторанчика.

— Дэйв! Мой хороший, ты совсем не изменился! — воскликнула Соня, грациозно приблизившись и подставив щеку для поцелуя. — Впрочем, с чего бы тебе меняться? Ты же у нас такой… кремень! — последнее слово она произнесла с выражением, словно это был удачный иностранный термин, описывающий понятие за пределами возможностей английского языка.

На ней были обтягивающие джинсы и льняной пиджак поверх шелковой блузки с таким небрежным кроем и расположением затяжек, что выдавали вещь из дизайнерской коллекции. Ни макияжа, ни украшений. Ничто не отвлекало взгляд от ее идеально смуглой кожи.

— На что это ты уставился? — спросила она, игриво сверкая глазами.

— Ты выглядишь потрясающе.

— Вообще-то я на тебя должна быть в обиде, ты в курсе?

— Потому что я забросил проект с портретами?

— Ну разумеется. Это же были потрясающие работы. Они мне жутко нравились. А главное, они нравились клиентам! За них давали неплохие деньги! Ничто не предвещало беды — и вдруг ты звонишь и заявляешь, что сворачиваешь работу по личным обстоятельствам. И ничего не хочешь обсуждать. Взял и бросил меня вот так. Думаешь, это не обидно?

В ее голосе совершенно не было обиды, так что Гурни ничего не ответил, а просто наблюдал за ней, не уставая поражаться, сколько искристой энергии она умудрялась вложить в каждое слово. Это было первым, что он в ней заметил, когда они пришли на курс искусствоведения. А потом увидел огромные зеленые глаза.

— Ну ничего, я тебя простила авансом. Потому что мы опять будем с тобой работать, и не надо мне тут качать головой. Я сейчас объясню, в чем дело, и ты согласишься, — она первый раз оторвала от него взгляд и огляделась в поисках официантки. — Надо выпить.

Когда появилась розовая девочка, Соня заказала водку с грейпрфутовым соком. Гурни вопреки здравому смыслу тоже.

— Итак, господин почетный пенсионер, — произнесла она, когда коктейли принесли, — прежде чем я вскружу тебе голову новыми перспективами, расскажи что-нибудь.

— О чем?

— Ну у тебя же есть какая-то жизнь?

У него было неприятное чувство, будто она и так все знает про его жизнь с ее сомнениями и метаниями, но это было невозможно — он не говорил с ней о личном, даже когда они плотно общались в галерее. Он кратко ответил:

— У меня все хорошо.

— Только говоришь ты это таким тоном, что дураку ясно, что это неправда. Так говорят из вежливости или для отмазки.

— Тебе правда так кажется?

Она сделала глоток коктейля.

— Что, не расскажешь мне правду?

— Какая правда тебя интересует?

Она чуть наклонила голову и секунду молча изучала его лицо, а потом пожала плечами.

— Лезу не в свое дело, да? — она отвернулась к пруду.

Он в два глотка выпил половину коктейля.

— Жизнь всегда примерно одинаковая. Череда обстоятельств. Немного того, немного сего.

— В твоем исполнении «то и се» звучит как ужасающе скучная череда обстоятельств.

Он рассмеялся, но это был невеселый смех. Некоторое время они молчали, потом он заговорил:

— Жизнь за городом оказалась не такой приятной, как я ожидал.

— А жене нравится?

— Здесь красиво. Горы и все такое. Не то чтобы я не ценю…

Она проницательно сощурилась.

— Двойное отрицание тебя выдает с потрохами.

— Черт. Неужели настолько заметно, что у меня проблемы?

— Недовольство всегда заметно. Почему тебе в нем так страшно признаться?

— Дело не в недовольстве… просто мои навыки, мое устройство ума — они здесь не пригождаются. Я привык анализировать ситуации, нащупывать суть проблемы, обнаруживать несостыковки, решать задачи. Но теперь… — он снова замолк.

— А жена, как водится, считает, что ты должен быть в восторге от ромашек, а не анализировать их устройство. Надо просто говорить: «Вау, как красиво!» А не «Как так получилось, что они здесь выросли сами?» — я угадала?

— Что-то в этом роде, да.

— Ну вот, — произнесла она с внезапным энтузиазмом. — Поэтому тебе очень важно кое с кем встретиться.

— С кем?

— С человеком, который принесет тебе деньги и славу.

Гурни поморщился.

— Да, знаю, знаю, деньги тебя волнуют мало, а слава не волнует совсем, и сейчас у тебя на полную катушку включится рационализация. Но подожди спорить и представь… — она огляделась. Немолодая пара медленно поднималась со своих мест, словно этот процесс необходимо было совершать с предельной осторожностью. Молодежь со смартфонами продолжала что-то строчить, глядя в экранчики. Гурни подумал, что, вполне возможно, они переписываются друг с другом, сидя за одним столиком. Соня продолжила заговорщическим шепотом:

— Представь, что этот человек хочет купить один из твоих портретов за сто тысяч долларов. Что бы ты на это сказал?

— Что у него не все дома.

— Думаешь?

— А какие варианты?

— В прошлом году на одном аукционе офисное кресло Ив-Сен-Лорана купили за двадцать восемь миллионов баксов. Вот тут я соглашусь — это надо быть бабахнутым. Но сто тысяч за потрясающий портрет серийного убийцы? Немного удивительно, но ни капли безумия в этом нет. И, насколько я понимаю про этого человека, если с ним связаться — цена твоих работ будет расти и дальше.

— Ты с ним знакома?

— Лично познакомились совсем недавно, но я много о нем слышала. Это коллекционер-отшельник, который раз в энное количество лет появляется, ввергает всех в шок какой-нибудь экстравагантной покупкой и снова исчезает. Имя у него, кажется, голландское, но откуда он, точно неизвестно. Может, из Швейцарии или Южной Америки. Человек-загадка. Короче, когда сам Йикинстил выражает интерес к какому-то художнику, за этим следует страшный ажиотаж. Страшенный.

Розовая официантка успела дополнить свой эклектичный наряд шарфиком и теперь собирала посуду с опустевшего столика. Соня подозвала ее:

— Дорогая, можно еще водки с соком? И моему другу тоже.

Глава 27

Есть о чем подумать

Гурни не понимал, как реагировать на новость. Всю дорогу домой он мучительно пытался отвлечься и подумать о чем-нибудь еще.

Он ничего не понимал в «мире искусства», кроме того, что этот мир населен людьми, настолько же не похожими на полицейских, как попугаи не похожи на ротвейлеров. Год назад, занимаясь портретами, он не успел толком окунуться в эту среду, если не считать нескольких визитов в галерею, — но там не водились богатые коллекционеры и не продавали кресла модельеров за баснословные деньги. И ничто не предвещало, что человек со странным именем Яй Йикинстил захочет купить ретушированное фото маньяка за сто тысяч долларов.

Помимо фантастического предложения его также взволновала чересчур откровенная заинтересованность Сони. Не только в проекте, но и в нем. Она даже намекнула, что если выпьет больше, чем дозволено, чтобы сесть за руль, то, пожалуй, снимет номер в мини-гостинице при «Гарцующей утке». Судя по интонации, это был даже не намек, а явное приглашение, и отказ потребовал от Гурни самообладания, какого он за собой даже не подозревал. Хотя, возможно, самообладание — слишком громкое слово. Просто он никогда не изменял Мадлен и не собирался внезапно начинать это делать.

Впрочем, он не был до конца уверен, что именно отказался от приглашения, а не отложил согласие.

Они договорились встретиться с Йикинстилом в субботу в Манхэттене, обсудить сделку и, если она окажется юридически прозрачной, принять предложение. Соня была готова выступить брокером и заниматься деталями. Получалось, что Гурни вовсе не отверг ее, а, напротив, добровольно вовлекал в свою жизнь.

От этих мыслей его била неприятная дрожь. Он попытался отвлечься на дело Перри, не без иронии отметив, что рассчитывает успокоиться, думая о кровавых подробностях.

Метания утомили его настолько, что он задремал за рулем и чуть не разбился. Он проснулся лишь потому, что у обочины оказалась здоровенная яма, на которой машину как следует тряхнуло, и он, очнувшись, успел вовремя вырулить обратно на дорогу. Спустя несколько километров он притормозил у автозаправки, где купил стаканчик мутного кофе, надеясь замаскировать нехорошую горчинку дополнительной порцией молока и сахара. Вкус все равно был отвратительным.

В машине он достал список из папки по делу Перри и позвонил сначала Эштону, а потом Уитроу Перри, но оба раза попал на автоответчик. Эштона он просто попросил перезвонить, а Перри сказал, что хотел бы встретиться в ближайшее время, добавив в конце: «Если я забуду, напомните, что я хотел задать вопрос насчет вашего „Везерби“».

Как только он нажал отбой, телефон зазвонил.

— Дэйв, это Вэл. Вам нужно съездить на одну встречу.

— Что за встреча?

Она ответила, что говорила с окружным прокурором Клайном и пересказала ему все, что узнала от Гурни.

— Что именно вы пересказали?

— Что у истории двойное дно, которого копы в упор не видят, что они упускают вероятный мотив мести, что Флорес — наверняка никакой не Флорес и что если они продолжат искать мексиканского нелегала, то никогда никого не найдут. Еще я сказала, что они напрасно тратят и свое, и мое время и что я в жизни не имела дела с такими олигофренами.

— Вы действительно назвали их олигофренами?..

— Они за четыре месяца не нарыли и половины информации, которую вы обнаружили за два дня! Как их после этого называть?

— Боюсь, что вы швырнули кирпич в пчелиный улей.

— Если это подстегнет их к работе, то пусть жужжат.

— Клайн что-нибудь ответил?

— Клайн был сама дипломатичность. Мой муж — точнее, деньги моего мужа — кое-что решают в политике Нью-Йорка, так что прокурор выразил желание быть в курсе альтернативных взглядов на дело. Еще он, по-видимому, неплохо вас знает. Спросил, каким образом вы задействованы в расследовании. Я ответила, что вы просто мой консультант. Дурацкое слово, но его это, кажется, удовлетворило.

— Вы упоминали какую-то встречу?..

— Да, завтра в три, в его офисе. Вы, он и еще какие-то люди из штата — он не уточнял. Съездите?

— Съезжу.

Он вышел из машины, чтобы выбросить остатки кофе в мусорку у заправочных автоматов. Мимо тащился видавший виды оранжевый трактор, влача за собой прицеп с сеном и источая дизельную вонь, смешанную с запахом навоза. Когда Гурни вернулся в машину, телефон опять звонил.

Это был Эштон.

— У вас новые вопросы?

— Мне нужны имена одноклассниц Джиллиан начиная с ее поступления в Мэйплшейд, а также имена ее терапевтов, психиатров — любых специалистов, кто регулярно имел с ней дело. И было бы неплохо составить список потенциальных врагов — людей, которые даже теоретически могли желать зла ей или вам.

— Боюсь, вы требуете невозможного.

— Но речь всего лишь о списке имен.

— Видимо, я недостаточно внятно объяснил, что в Мэйплшейде действует строжайшая политика конфиденциальности. Из всей документации у нас есть только юридически необходимые бумаги, которые требует государство. Мы храним данные о бывших сотрудниках ровно до момента полной выплаты налогов, а затем их уничтожаем. У нас не фиксируются никакие «диагнозы» и не ведутся «истории болезни», потому что официально мы этим не занимаемся. Словом, мы не разглашаем ничего и никому и скорее расформируем школу, чем нарушим эту политику. Учащиеся и их семьи доверяют нам, как ни одной другой организации, и мы не допустим их компрометации.

— Складная речь, — прокомментировал Гурни.

— Я ее не раз произносил, — признался Эштон. — И, видимо, еще не раз придется.

— Список людей, с кем Джиллиан близко общалась, помог бы найти ее убийцу — неужели это не повлияет на вашу позицию?

— Нет.

— А если бы этот список мог спасти вашу собственную жизнь? Это бы тоже ничего не изменило?

— Ничего.

— Значит, вас нисколько не беспокоит инцидент с чашкой?

— Гораздо меньше, чем вероятность нанести удар по Мэйплшейду. У вас больше нет вопросов?

— Как насчет врагов за пределами Мэйплшейда?

— Полагаю, у Джиллиан их везде было немало, но я не знаю никаких имен.

— А у вас?

— Конкуренты по специальности, профессиональные завистники, бывшие пациенты с оскорбленным самолюбием… Может, пара-тройка десятков человек наберется.

— Не хотите поделиться именами?

— Не хочу. И мне пора на следующую встречу.

— Надо же, сколько у вас встреч.

— До свидания, детектив.

Телефон молчал остаток пути до Диллвида. Гурни остановился у лавки Абеляра, надеясь, что приличный кофе перебьет вкус предыдущих помоев.

Имя абонента на экране заставило его улыбнуться.

— Детектив Гурни? Это Агата Смарт, секретарь доктора Перри. Как я поняла, вы хотите встретиться с доктором, а также получить информацию о его охотничьем ружье. Это верно?

— Верно. Вы не подскажете, когда…

Она его перебила:

— Для этого необходимо подать запрос в письменной форме. После чего доктор примет решение о целесообразности встречи.

— По-видимому, я забыл упомянуть в сообщении, что мои вопросы касаются убийства его падчерицы.

— Мы так и поняли, детектив. Повторюсь, необходимо подать запрос в письменной форме. Я продиктую вам адрес?

— В этом нет необходимости, — ответил Гурни, стараясь подавить раздражение. — Вопрос у меня, в сущности, всего один: где находилось ружье вечером семнадцатого мая?

— Детектив, я вынуждена повторить снова…

— Просто передайте ему этот вопрос, мисс Смарт. Благодарю.

Глава 28

Новая перспектива

Он понял, что успел соскучиться.

Приближаясь к месту, где грунтовая дорога заходила на их владения и превращалась в поросшую травой колею, он увидел, как хищная птица сорвалась с дерева слева и полетела к пруду. Когда она превратилась в точку над дальними кронами, Гурни заметил Мадлен. Она сидела на потрескавшейся скамейке у пруда, почти невидимая за рогозом. Он остановился у старого сарая, вышел из машины и помахал ей рукой.

Расстояние между ними было немаленьким, но Гурни показалось, что она слегка улыбнулась в ответ. Он почувствовал жгучее желание поговорить с ней и пошел по тропинке, которая змеилась сквозь траву в направлении скамейки. Вокруг царила невероятная тишина.

— Я посижу с тобой?

Она кивнула молча, словно из уважения к тишине.

Гурни сел рядом и уставился на спокойную поверхность пруда, где отражались выцветшие клены. Когда он перевел взгляд на Мадлен, то подумал, что не она сидит в тишине, а наоборот — всепронизывающее молчание снаружи было продолжением ее внутреннего покоя, словно источник умиротворения и тиши был в ней самой. Его не в первый раз посещал этот образ, и он всегда отмахивался, брезгуя собственной сентиментальностью.

— Хочу с тобой посоветоваться, — произнес он, — мне нужно кое-что понять.

Она продолжила молчать. Он добавил:

— У меня сегодня был ужасно странный день.

Мадлен взглянула на него многозначительным взглядом, который говорил одновременно: «Еще бы день был не странный, ты же ввязался в это дурацкое расследование!» и «Я внимательно тебя слушаю».

— По-моему, — продолжил Гурни, — у меня скоро лопнет голова. Ты видела утром мою записку?

— Насчет твоей подружки из Итаки?

— Она мне не подружка.

— А кто — консультантша?

Гурни поборол в себе желание начать оправдываться.

— В Галерею Рейнольдс пришел какой-то богатый коллекционер, которого интересуют мои прошлогодние портреты серийных убийц.

Мадлен насмешливо подняла бровь, явно адресуя насмешку его жалкой попытке подменить имя Сони названием галереи.

— Он обещает сто тысяч за каждый оригинальный отпечаток.

— Что за бред?

— Соня считает, что это серьезное предложение.

— Ты с ней, случаем, не в дурке встречался?..

Где-то в зарослях рогоза раздался громкий всплеск. Мадлен улыбнулась:

— Вот это да.

— Ты сейчас про лягушку?

— Прости.

Гурни закрыл глаза, стараясь справиться с досадой, что Мадлен не впечатлила его внезапная удача.

— В каком-то смысле мир искусства и есть одна большая дурка, — произнес он. — Зато у некоторых пациентов куча денег.

— Что именно он хочет купить за эти сто тысяч?

— Уникальный принт. Возьму портреты, которые ретушировал в том году, и как-нибудь обработаю, чтобы они отличались от тех, что в галерее.

— И он реально хочет за это заплатить?

— Со слов Сони, да. Возможно, он даже захочет купить несколько принтов, а не один. Итоговая сумма может оказаться семизначной.

— Семизначной? Больше миллиона?

— Да.

— Н-да, в этом… что-то есть.

Он нахмурился.

— Ты нарочно реагируешь так вяло?

— А как мне отреагировать?

— С любопытством? С радостью? С предположениями, куда потратить кучу денег?

Она сделала вид, что задумалась, а потом улыбнулась:

— Можно месяц пожить в Тоскане!

— Ты способна потратить там миллион долларов?..

— Какой-такой миллион?

— Я же сказал: семизначная сумма.

— Да, я расслышала. Но как-то не вижу причин этому верить.

— Соня никогда меня не обманывала. Коллекционера зовут Яй Йикинстил. В субботу я с ним встречаюсь.

— Где, в городе?

— Ты спрашиваешь таким тоном, словно мне забили стрелку на помойке.

— Что именно он коллекционирует?

— Понятия не имею. Какие-то арт-объекты, которые кажутся ему стоящими.

— И тебя нисколько не смущает, что он готов платить баснословные сотни тысяч за подретушированные рожи людских отбросов? Что он за человек?

— В субботу узнаю.

— Ты себя вообще слышишь?!

Тон, которым он ей ответил, устраивал его еще меньше, чем интонации Мадлен.

— Что тебя так беспокоит?

— Ты же человек-рентген, ты обожаешь всех и вся просвечивать насквозь.

— Не понимаю.

— Я тебя не узнаю! Ты вечно с жуткой скрупулезностью разглядываешь людей и явления на предмет малейших несостыковок. Но почему-то в этой истории, где несостыковка на несостыковке, тебя ничто не настораживает!

— Пока что мне просто интересно, с кем я имею дело. Послушаю, что расскажет сам Йикинстил.

— Логично, — произнесла она таким тоном, что было очевидно: с ее точки зрения, логикой и не пахнет. Затем она спросила: — Почему у него такое дурацкое имя?

— Йикинстил? Голландец, наверное.

Она усмехнулась.

— По-моему, это имя какого-то чудища из детской страшилки.

Глава 29

Среди пропавших без вести

Мадлен готовила на ужин пасту с креветками, а Гурни листал в подвале старые выпуски «Санди Таймс», припасенные для садовых нужд: какая-то из подруг Мадлен рассказала, что можно на грядках перекладывать слои удобрения газетами. Он надеялся найти выпуск, где была та развратная реклама с Джиллиан: там должны были значиться агентство и имя фотографа. Он уже собирался позвонить Эштону, чтобы уточнить, не помнит ли он их сам, когда обнаружил то, что искал. Фотография, по иронии, оказалась в выпуске, датированном днем смерти Джиллиан.

«Агентство „Карнала“, фото Алессандро». Гурни хотел переписать данные, но потом взял журнал наверх и положил на стол, где Мадлен уже расставляла тарелки. Помимо обозначения авторских прав на фотографии была еще одна строчка мелким, изящно небрежным шрифтом: «Уникальные дизайнерские ансамбли от $100,000».

— Что это? — с неприязнью спросила Мадлен.

— Реклама неадекватно дорогих шмоток. А также фотография жертвы.

— Жертвы?..

— Джиллиан Перри.

— Той самой невесты?

— Той самой.

Мадлен присмотрелась к снимку, на этот раз с любопытством.

— Обе девушки — это она, — объяснил Гурни, на что Мадлен нетерпеливо кивнула, как бы имея в виду, что это очевидно.

— И этим она зарабатывала на жизнь?

— Пока неизвестно. Может, это единичная фотосессия, а может, она часто снималась. Когда я увидел этот снимок у Эштона на стене, я так обалдел, что забыл спросить.

— У него это висит дома? Он овдовел и повесил в память о жене вот это?.. — она покачала головой.

— Эштон отзывается о Джиллиан в том же ключе, что и ее мать: она была уникально умна, невозможна в общении и буквально пронизана похотью. Что интересно, все это можно сказать и о расследовании. Все, с кем приходится иметь дело, либо гении, либо психи, либо… даже не знаю, как сказать. Представь: сосед Эштона, чья жена предположительно сбежала с убийцей, проводит время с игрушечными паровозиками под наряженной елкой. Не помню, когда я в последний раз был настолько ошарашен. Или взять след убийцы — собака шла по нему ровно до мачете в лесу, а дальше след прервался. Это на первый взгляд означает, что убийца прошел до этого места, а потом вернулся тем же путем в домик. Но там негде прятаться! Каждый раз, как мне кажется, будто я наконец что-то нащупал, выясняется, что моим домыслам нет никаких осязаемых подтверждений. Вариантов масса, один круче другого, но под ними — пустота.

— И какой из этого вывод?

— Нужно искать улики, свидетелей, которым можно верить… А пока все, что у меня есть, — это набор историй без доказательств. И чем история любопытнее, тем сильнее искушение принять ее за рабочую версию, начать мыслить предвзято, даже не замечая, что тебя просто увлек сюжетный потенциал. Ладно, давай поужинаем. Может, после еды я наконец что-то соображу.

Мадлен поставила на середину стола большую миску с паппарделле и креветками в томатно-чесночном соусе. Разложив все по тарелкам, она приправила еду базиликом, и они наконец сели ужинать.

Немного насытившись, Мадлен принялась задумчиво гонять креветку вилкой по тарелке.

— Как говорится, яблочко от яблони недалеко падает.

— М-м-м?

— У матери много общего с дочерью.

— В том смысле, что обе эксцентричные?

— Можно и так сказать.

Мадлен еще с минуту помучила креветку, а потом спросила:

— Ты уверен, что там не спрятаться?

— Где «там»?

— В домике.

— Почему ты спрашиваешь?

— Мне вспомнился какой-то старый фильм ужасов, где домовладелец прятался в специальных пустотах между стенами и наблюдал за жильцами сквозь крохотные смотровые отверстия.

Зазвонил городской телефон.

— Там всего три крохотные комнаты, — сказал Гурни, поднимаясь, чтобы взять трубку.

Она пожала плечами:

— Просто вспомнилось. Очень уж страшное было кино…

Гурни шагнул в кабинет и подхватил трубку на четвертом звонке.

— Детектив Гурни?.. — голос был женский и очень неуверенный.

— Да. С кем я говорю? — В трубке раздалось нерешительное сопение. — Алло?

— Я тут. Наверное, я зря звоню… Но я хочу вам кое-что рассказать.

— Представьтесь, пожалуйста.

Помедлив, голос ответил:

— Саванна Листон.

— Очень приятно. Чем могу помочь?

— Вы знаете, кто я?

— Откуда я могу вас знать?

— Просто я думала, вдруг он меня упоминал…

— Простите, вы о ком?

— Доктор Эштон. Я его ассистентка. Одна из.

— Ясно.

— Вот поэтому я и звоню. То есть поэтому не надо было звонить, но… вы же частный детектив, да?

— Саванна, что толкнуло вас мне позвонить?

— Сейчас скажу. Только вы никому не передавайте, ладно? А то меня уволят.

— Если вы не собираетесь кому-нибудь навредить, я даже юридически не обязан никому разглашать содержание нашего разговора.

Эта бессмысленная фраза, которую он за свою карьеру произносил несколько сотен раз, почему-то ее успокоила.

— Хорошо. В общем, мне это кажется важным. Я слышала сегодня, как доктор Эштон говорил с вами по телефону. Вроде бы вы спрашивали насчет одноклассниц Джиллиан, а он сказал, что не может выдать их имена?

— Примерно так.

— А зачем вам имена?

— Извините, Саванна, этого я рассказать не могу. Но все же объясните, почему вы сочли важным мне позвонить.

— Я знаю два имени.

— Подруг Джиллиан?

— Да. Я тоже там училась, и мы иногда вместе тусили. Вот поэтому и звоню. Понимаете, происходит что-то странное… — ее голос задрожал, словно она собиралась заплакать.

— Что странное, Саванна?

— Эти подруги Джиллиан… они обе пропали сразу после выпускных.

— В каком смысле «пропали»?

— Поехали домой, но дома их так и не дождались. От них нет вестей с того самого лета. А еще… — она стала всхлипывать.

— Я вас слушаю, Саванна.

— Они обе говорили, что не прочь перепихнуться с Гектором Флоресом.

Глава 30

Модели Алессандро

Когда он повесил трубку, у него было с полдюжины полезных ответов на дюжину вопросов, а также имена двух одноклассниц Джиллиан и звон в ушах от многократно повторенной просьбы ничего не говорить Эштону.

Он поинтересовался, почему она так боится доктора. Девушка ответила, что совсем его не боится и он вообще чуть ли не святой, но ей неловко, что она звонит Гурни за его спиной, и если он узнает, то ему будет неприятно, что она ему не доверяет.

А почему она ему не доверяет? Вообще-то, конечно, доверяет, и даже очень, вот только доктора, кажется, совсем не волнует, что те две девушки пропали.

Знает ли Эштон, что они пропали? Разумеется, она ему говорила, но он сказал, что выпускницы Мэйплшейда часто принимали решение не возвращаться в семью, так что ничего необычного в их исчезновении нет.

Откуда девушки знали Гектора? Доктор Эштон иногда привозил его в Мэйплшейд заниматься клумбами. Он был красавец, и многие девушки очень им интересовались.

Когда Джиллиан училась в Мэйплшейде, с кем из преподавателей она общалась ближе всего? С доктором Саймоном Кейлом, который был кем-то в правлении школы, но потом ушел на пенсию и уехал в Куперстаун. Она нагуглила телефон Гурни в Интернете, так что телефон доктора Кейла наверняка найдется таким же образом. Он ворчливый старик, но может знать что-нибудь важное про Джиллиан.

Почему она решила все это рассказать Гурни? Потому что она до сих пор иногда не спит ночами, воображая всякие ужасы насчет пропавших девушек, а он все-таки детектив. Доктор Эштон объяснял, что многие ученицы родом из нездоровых семей и, поправившись, они хотят начать новую жизнь подальше от родственников. Некоторые даже имена меняют, чтобы их не нашли. Он прав, конечно. Только ночью, когда темно, ее мучают совсем другие мысли, от которых становится страшно.

Эти две подруги любили глазеть на голый торс Гектора, когда тот занимался посадками и разгуливал без рубашки. Но у них было еще кое-что общее.

И что же? После выпуска из школы обеих пригласили сниматься для модной рекламы, как и Джиллиан.

Когда Гурни вернулся на кухню, Мадлен стояла, склонившись над раскрытым на столе журналом «Таймс». Он снова взглянул на снимок и почувствовал, как ему опять становится неприятно от самодовольной похоти, которую излучал сюжет.

Мадлен с интересом взглянула на него, и он решил, что это безмолвный вопрос относится к звонку. Воодушевленный ее любопытством, он пересказал разговор с Саванной. Любопытство тут же превратилось в беспокойство.

— Надо узнать, почему о девушках ничего не слышно.

— Согласен.

— Может, связаться с полицией по месту жительства?

— Тут все сложнее. Девушки — одногодки Джиллиан, а значит, им уже по девятнадцать. С точки зрения закона это взрослые люди. Если родственники или кто-то из знакомых не подали в розыск, то полиция ничего не сможет сделать. Хотя… — он достал из кармана мобильный и выбрал из списка номер Эштона.

После четвертого гудка включился автоответчик, но Эштон успел перехватить звонок — очевидно, увидев номер абонента.

— Добрый вечер, детектив.

— Простите, доктор, что снова беспокою. Но тут кое-что всплыло.

— Расследование продвинулось?

— Пока не знаю, но информация определенно важная. Я помню, что вы говорили про политику конфиденциальности в Мэйплшейде. Однако тут ситуация, требующая исключения из правил. Мне нужны данные о выпускницах.

— Я думал, что достаточно внятно объяснил вам: исключений не бывает. В Мэйплшейде соблюдается абсолютная конфиденциальность. Абсолютная.

Гурни начал злиться.

— Может, вам хотя бы интересно узнать, с чем мы столкнулись?

— Расскажите.

— Предположим, появилась причина считать, что Джиллиан была не единственной жертвой.

— То есть?..

— Предположим, Флорес убил нескольких учениц Мэйплшейда.

— Не понимаю…

— Есть веские доказательства, что некоторые из выпускниц, знавшие Флореса, пропали. Ввиду чего целесообразно уточнить местонахождение всех одноклассниц Джиллиан.

— Вы соображаете, о чем говорите? И что это за «веские доказательства»?

— Источник информации не принципиален.

— Как это не принципиален? Откуда вы знаете, что ему можно доверять?

— Доктор, речь может идти о спасении человеческих жизней. Подумайте об этом.

— Подумаю.

— Я имею в виду, подумайте прямо сейчас.

— Мне не нравится ваш тон, детектив.

— А как вам нравится, что кто-то из выпускниц мог — и все еще может — погибнуть из-за вашей драгоценной «абсолютной конфиденциальности»? И как вам нравится идея объясняться с полицией, если это подтвердится? А еще с журналистами, скорбящими родителями… Подумайте и перезвоните, если вам найдется что сказать. Мне надо сделать еще пару звонков, — он повесил трубку и выдохнул.

Мадлен внимательно посмотрела на него, усмехнулась и произнесла:

— Тоже подход.

— А ты бы как поступила?

— Нет-нет, мне вполне нравится, как у тебя получилось. Но ужин остыл. Разогреть?

— Давай.

Он набрал в легкие воздуха и медленно выдохнул, надеясь совладать с адреналином.

— Саванна дала имена девочек — точнее, девушек — которые, по ее словам, пропали. И телефоны родителей. Как думаешь, звонить прямо сейчас?

— А это разве твоя работа? — спросила Мадлен по дороге к микроволновке.

— Хороший вопрос, — кивнул он, садясь обратно за стол. Реакция Эштона его бесила, и хотелось срочно что-нибудь сделать, но по здравому размышлению пропажей девочек должна была заняться полиция. Это была сложная процедура — определить, что человек действительно «пропавший», а затем внести его в соответствующие списки, которые потом расходились по базам данных. К тому же розыск совершенно точно был делом не для частника-одиночки, особенно если речь шла о нескольких пропажах с подозрением на похищение или что похуже. Зато рассказ Саванны пришелся очень кстати перед встречей с прокурором и обещанным представителем из бюро расследований. Гурни решил, что просто сообщит им все как есть, и пусть они разбираются.

А пока имело смысл поговорить с Алессандро.

Гурни принес из кабинета ноутбук и положил его на место тарелки.

Поиск по сетевой версии телефонной книги Нью-Йорка выдал несколько человек с такой фамилией. Разумеется, Алессандро больше походило на имя или творческий псевдоним, призванный наделить работы автора специфичным флером. Однако ни в одной компании соответствующей направленности такого имени не нашлось — ни в фотоагентствах, ни в рекламе, ни в маркетинговых, дизайнерских и модельных конторах.

Коммерческим фотографам несвойственна неуловимость, если речь не идет о ком-нибудь настолько успешном, что все, кто надо, и так знают, как с ним связаться, и для кого невидимость для широкой публики — составная часть имиджа, как у модных клубов без вывески.

Гурни подумал, что если фотография у Эштона от самого Алессандро, то у него наверняка есть и контакты, но момент, чтобы об этом справиться, был неудачным. Вэл Перри, в теории, тоже могла что-то знать — например, его полное имя. Но с этим предстояло разбираться завтра. Сейчас важно было сохранять ясную голову. Оставалась вероятность, что ассистентка Эштона просто не знает новых телефонов одноклассниц. А если они позировали тому же фотографу, что и Джиллиан, это могло быть ничего не значащим совпадением, как и их общий интерес к Гектору. Гурни закрыл ноутбук и опустил его на пол рядом со стулом.

Мадлен вернулась с тарелками — от пасты и креветок снова шел пар — и села за стол.

Гурни взял вилку, потом снова положил ее. Повернулся, посмотрел за французские двери — но сумерки уже сгустились настолько, что не было видно ни патио, ни сада, а в стекле отражались они с Мадлен, сидящие за столом. Гурни невольно удивился собственному лицу — такие резкие черты, такое серьезное выражение. Совсем как у отца.

Его тут же накрыла волна разрозненных воспоминаний. Мадлен с интересом наблюдала за ним.

— О чем ты думаешь?

— Что? А, да так… об отце.

— И что ты о нем думаешь?

Он моргнул.

— Я рассказывал тебе историю про зайцев?

— Кажется, нет.

— Когда мне было пять или шесть, я все время просил отца рассказать про детство. Он вырос в Ирландии, а у нас висел календарь с фотографиями Ирландии, так что я примерно знал, как она выглядит. Календарь привез сосед, который был там в отпуске. На картинках все было такое зеленое, каменистое, немножко сказочное. И мне представлялось, что это волшебная страна — видимо, потому что она была совсем не похожа на наш Бронкс.

Гурни так и не научился говорить о районе своего детства, не кривясь. Впрочем, как и о самом детстве.

— Отец был неразговорчив. Во всяком случае, со мной и матерью он говорить не любил. Из него почти ничего нельзя было вытянуть про детство. Но однажды я его все-таки достал и он рассказал одну историю. За домом его отца было поле. Он так и говорил: «за домом моего отца», и мне даже тогда было странно, ведь он и сам там жил. В общем, там было большое поле, за ним — низенькая каменная стена, а за ним — поле еще большего размера, и через него бежал ручей. А где-то совсем вдалеке виднелся холм. Дом был бежеватого цвета с темной соломенной крышей. На участке цвели нарциссы и бегали белые утки. Помню, как лежу перед сном и пытаюсь это представить — уток, нарциссы, поле и холм. Все думал: вот вырасту и поеду туда… — он замолчал, и это молчание вышло тоскливым.

— Так что за история?

— Что?

— Ты говоришь, отец рассказал тебе какую-то историю.

— Да. У него был друг Лиэм, они вместе охотились на зайцев с рогатками. Для этого надо было выйти в поле на рассвете, когда на траве еще лежит роса, тогда заячьи тропки в высокой траве виднее. Отец с Лиэмом ходили по этим тропкам. Иногда они заканчивались в зарослях ежевики, а иногда под каменной стеной. Отец даже помнил, какого размера были заячьи норы. Они ставили у этих нор и на тропках силки.

— И зайцы попадались?

— Если кого и ловили, то потом отпускали.

— А рогатки зачем?

— Отец говорил: «На всякий случай», — ответил Гурни и снова замолчал.

— Это вся история?

— Да. Понимаешь, все эти мелкие подробности так въелись в мою память, я так часто перебирал их в уме — представляя, что я там, с ними, иду по заячьему следу в траве — что эта чужая история стала самым ярким воспоминанием моего собственного детства.

Мадлен улыбнулась.

— Я тоже помню вещи, которых никогда не видела — если кто-нибудь интересно рассказывал. Помню не то, что было на самом деле, а то, что я представляла.

Он кивнул.

— Много лет спустя, когда мне было уже за тридцать, а отцу за шестьдесят, мы говорили по телефону, и я вспомнил эту историю. Помнишь, говорю, ты рассказывал, как вы с Лиэмом ходили в поле на рассвете, с рогатками? А он не понял, о чем речь. Тогда я стал повторять детали: заросли ежевики, ручей, стена, заячьи тропки… Отец сказал: ах, это… так этого не было. И сказал таким тоном, словно только идиот мог в такое поверить, — голос Гурни нехарактерно дрогнул. Он нарочито закашлялся, чтобы замаскировать дрожь.

— Значит, он все придумал?

— До последнего слова. И что самое обидное — это единственная история, которую я знаю о его детстве.

Глава 31

Терьерчики

Гурни сидел на стуле, разглядывая свои руки. Морщинистые, сухие — он совсем не так их представлял, если не смотрел на них. У отца были такие же.

Мадлен задумчиво убирала со стола. Когда вся посуда уже лежала в раковине, залитая горячей мыльной водой, она выключила кран и произнесла довольно будничным тоном:

— Паршивое у него было детство.

Гурни перевел на нее взгляд.

— Видимо, да.

— Мы женаты двенадцать лет, а я его видела всего трижды.

— Такая уж наша порода…

— Ты про вас с отцом?

Он кивнул, что-то вспоминая.

— В квартире, где я вырос, в Бронксе, было четыре комнаты: тесная кухонька, где готовили и ели, гостиная и две маленькие спальни. Нас тоже было четверо: мать, отец, я и бабушка. И как-то так выходило, что почти в любой момент времени каждый из нас был один в одном из помещений, хотя мама с бабушкой иногда вместе смотрели телевизор в гостиной. Отец сидел на кухне и не выходил к ним, я тоже оставался у себя, — он издал смешок, которого сам испугался, настолько отчетливо в нем прозвучал отцовский сарказм.

— Помнишь, одно время у всех были такие игрушечные терьерчики с магнитами? Можно было поставить их так, чтобы их тянуло друг к другу, или так, чтобы друг от друга отталкивало. В нашей семье всех, как этих терьерчиков, друг от друга отталкивало, и мы расходились по своим углам. Каждый старался быть подальше от всех остальных.

Мадлен молча его дослушала, затем снова включила воду и принялась мыть посуду и складывать ее в сушку возле раковины. Закончив, она выключила свет над кухонным островком и отправилась в другой конец комнаты, где села в кресло у камина, включила торшер и достала из лежавшего на полу мешочка вязание — ярко-красную шерстяную шапку. Время от времени она поворачивалась, чтобы взглянуть на Гурни, но так ничего и не сказала. Через пару часов она ушла спать.

Гурни тем временем перенес из кабинета стопки документов по делу Перри, которые пришлось убрать к приходу Микеров.

Он читал протоколы допросов свидетелей и расшифровки записанных на диктофон разговоров с теми, кого пригласили на беседу в бюро расследований. Было удивительно, что в столь огромном объеме информации столь мало полезного содержания.

Например, история про йогу нагишом. Вообще неясно, зачем ее присовокупили к делу. Пятеро жителей Тэмбери видели, как за месяц до убийства Флорес стоял на одной ноге посреди павильона на участке Эштона — он был абсолютно голым, глаза закрыты, а руки сложены перед грудью как бы в молитве. Предположительно, это была какая-то асана. Причем из допросов следовало, что никто из свидетелей не был очевидцем, как таковым: все ссылались на «это же всем известно». Каждый говорил, что слышал историю от кого-то еще, при этом далеко не все помнили, от кого именно, и совсем никто не помнил, когда именно. Также «всем было известно», что однажды Эштон и Флорес о чем-то спорили на главной улице поселка, но опять же никто — даже двое свидетелей, снабдивших следствие основными подробностями, — не присутствовал при споре лично.

Слухов было полно, очевидцев не было вовсе.

Практически все опрошенные рассматривали убийство через призму какой-нибудь расхожей парадигмы: Монстр Франкенштейна, Месть Ревнивца, Типичный Мексиканский Криминал, Чего Еще Ждать От Геев, а также Телевизионщики Приучили Америку К Жестокости.

Не было ни единого упоминания Мэйплшейда или кого-нибудь с ним связанного, и ничто из показаний не увязывалось с гипотетическим мотивом убийства Джиллиан за какие-то прошлые грехи, который Гурни рассматривал как рабочую версию.

По двум пунктам у него было больше вопросов чем фактов: Мэйплшейд и прошлое Джиллиан. Он рассчитывал узнать ответы у доктора, которого упомянула Саванна. Саймон Кейл. Удобное имя, запоминающееся. Саймон Кейл, эпик фейл. Ох, господи. Пора отдохнуть.

Гурни подошел к раковине и умылся холодной водой. Идея выпить кофе показалась сначала хорошей, потом плохой. Он вернулся к столу, снова открыл ноутбук и меньше чем за минуту нашел в поисковике телефон и адрес Кейла. Но он так долго читал протоколы допросов, что не заметил, как наступило 11 вечера. Осмысленно ли было звонить в такое время? Или лучше утром? Ему не терпелось поскорее поговорить с доктором, напасть на след, докопаться хотя бы до частицы правды. Но час поздний, Кейл мог уже лечь спать, и тогда он вряд ли обрадуется звонку. С другой стороны, звонок в такое неудобное время сам по себе говорит о крайней важности дела. Гурни решил все-таки позвонить.

Спустя два-три гудка в трубке раздался андрогинный голос:

— Да?

— Могу я поговорить с Саймоном Кейлом?

— Кто это? — уточнил голос неопределенного пола с раздраженной интонацией, которая показалась Гурни скорее мужской.

— Меня зовут Дэвид Гурни.

— Что мне сообщить доктору Кейлу о причине вашего звонка?

— Простите, а с кем я говорю?

— С человеком, который подошел к телефону! И, замечу, время не раннее. Так что давайте вы мне сейчас же объясните… — где-то на фоне раздался другой голос, и затем, после паузы, трубку явно передали из рук в руки.

— Кто это? — спросил требовательный голос. — Я доктор Кейл, слушаю вас.

— Добрый вечер, доктор. Я — Дэвид Гурни. Простите, что звоню в столь поздний час, но у меня к вам срочное дело. Я работаю консультантом на расследовании убийства Джиллиан Перри, и мне нужно получить кое-какую информацию о школе Мэйплшейд. Мне сказали, что вы могли бы помочь.

Ответа не было довольно долго.

— Доктор Кейл, вы слышите меня?

— Вы сказали, что работаете консультантом. Что конкретно это значит?

— Меня наняла семья Перри для составления независимого мнения о ходе и предмете следствия.

— Да что вы говорите.

— И я надеялся, что вы сможете просветить меня касательно клиентуры и философии Мэйплшейда.

— Осмелюсь предположить, что Скотт Эштон более логичный источник такого рода просвещения, — произнес доктор с заметным ядом в голосе, но затем добавил: — Я больше не работаю в школе.

Гурни воспринял этот комментарий как намек на противостояние между Кейлом и Эштоном и решил за это зацепиться.

— Верно, но я понадеялся, что как источник вы были бы более объективны, именно потому что уволились.

— Не думаю, что это тема для телефонного разговора.

— Согласен. Я живу в Уолнат-Кроссинге и могу приехать к вам в Куперстаун, если вы готовы уделить мне полчаса.

— К сожалению, я послезавтра уезжаю в отпуск на месяц, — произнес доктор, и Гурни показалось, что это честный ответ, а не попытка от него избавиться. Более того, у него сложилось впечатление, что вообще-то Кейла разбирает любопытство и, следовательно, он может сам рассказать что-нибудь любопытное.

— Доктор, я был бы вам крайне признателен, если бы вы нашли для меня время до отъезда. Завтра вечером я встречаюсь с окружным прокурором. Если вам удобно, то я заехал бы к вам по дороге.

— Вы встречаетесь с Шериданом Клайном?

— Да. И, возможно, вы могли бы качественно повлиять на ход этой встречи.

— Что ж… пожалуй… хотя мне все равно не очень понятно, кто вы такой. Мне важно знать, с кем я имею дело. Что вы можете о себе рассказать?

Гурни перечислил все свои регалии и заслуги, а также назвал имя человека, который мог бы все это подтвердить в нью-йоркском департаменте. Не без колебаний, но на всякий случай он также упомянул статью в журнале, где сообщалось о его участии в двух знаменитых расследованиях. В той статье он выглядел кем-то средним между Шерлоком Холмсом и Грязным Гарри, и лично его это смущало. Тем не менее такая слава иногда оказывалась полезна.

Кейл назначил встречу на пятницу, 12:45.

Гурни хотел как-то подготовиться, структурировать мысли и составить список вопросов, но в очередной раз обнаружил, что смесь возбуждения и усталости — не самая конструктивная среда. Пришлось смириться, что сон — единственный способ эффективно потратить ближайшие несколько часов. Но стоило ему раздеться и скользнуть под одеяло рядом с Мадлен, как зазвонил мобильный и Гурни пришлось возвращаться за ним на кухню.

Голос на том конце был хорошо поставленным и звучал породисто.

— Это Уитроу Перри. Получил ваше сообщение. У вас ровно три минуты.

Гурни быстро сосредоточился и произнес:

— Благодарю вас за то, что перезвонили, доктор. Дело в том, что я расследую убийство…

Перри грубовато его перебил:

— Я знаю, кто вы и чем занимаетесь. Что вам нужно от меня?

— Хочу задать несколько вопросов, которые помогли бы в…

— Задавайте.

Гурни с усилием подавил желание прокомментировать надменность собеседника и продолжил:

— Нет ли у вас догадок о мотиве Флореса для убийства вашей дочери?

— Нет. И Джиллиан была не моей дочерью, а дочерью моей жены.

— Хорошо. Известно ли вам о ком-то, помимо Флореса, кто мог быть в достаточно большой обиде на Джиллиан, чтобы хотеть мести?

— Нет.

— Совсем никого?

— Никого конкретного, но под подозрение можно ставить всех подряд.

— Вы не могли бы пояснить?

Перри разразился неприятным смешком.

— Джиллиан была лживая дрянь, которой нравилось всеми манипулировать. Уверен, я не первый, кто вам об этом говорит.

— Что плохого она сделала лично вам?

— Не готов это обсуждать.

— Как вы думаете, зачем доктор Эштон на ней женился?

— Спросите его.

— И все-таки я спрашиваю вас.

— Следующий вопрос.

— Она когда-нибудь говорила о Флоресе?

— Со мной — разумеется, нет. У нас не было никаких отношений. Тут стоит кое-что прояснить, детектив. Я с вами разговариваю исключительно потому, что моя супруга настроена довести это «альтернативное расследование» до конца и попросила меня вам перезвонить. Лично я считаю, что ничем не могу вам помочь, и более того, нахожу эту затею бессмысленной тратой времени и денег.

— А какие у вас отношения с Эштоном?

— Что вы подразумеваете под отношениями?

— Он вызывает у вас симпатию? Может, вы его уважаете? Или, наоборот, жалеете? Или презираете?

— Все вышеперечисленное неверно.

— Тогда что верно?

Помолчав, Перри сказал:

— Эштон мне неинтересен. Его жизнь и его личность не волнуют меня ни в малейшей степени.

— Но что-то же вы о нем думаете? Что?

— Меня на его счет интересует тот же вопрос, который вы задавали чуть раньше.

— Какой именно из вопросов?

— Зачем столь компетентному специалисту жениться на столь безнадежной психопатке?

— Вы ее ненавидели?

— Я не ненавидел ее, мистер Гурни. Не сильнее, чем можно ненавидеть, например, кобру.

— А вы могли бы убить кобру?

— Что за глупый вопрос!

— Но все же?

— Если бы кобра угрожала моей жизни, то я бы ее убил, как и вы.

— А вам когда-нибудь хотелось убить Джиллиан?

Он снова неприятно рассмеялся.

— Это проверка на вшивость детсадовского уровня.

— Это всего лишь вопрос.

— Это разговор ни о чем.

— Скажите, у вас все еще хранится то ружье 257-го калибра?

— При чем здесь, черт побери, ружье?

— Вам известно, что кто-то стрелял из подобного ружья в Скотта Эштона спустя ровно неделю после убийства Джиллиан?

— Из 257-го «Везерби»?.. Да нет, не может быть… Подождите, вы думаете, что… На что вы намекаете?!

— Никаких намеков, я просто задал вопрос.

— У вашего вопроса оскорбительный подтекст.

— Надо ли это понимать так, что ружье по-прежнему у вас?

— Понимайте как знаете. Следующий вопрос.

— Вы можете с уверенностью сказать, где было ружье семнадцатого мая?

— Следующий вопрос.

— Джиллиан когда-нибудь приводила домой друзей?

— Нет, слава богу, хотя бы этого не было. Боюсь, мистер Гурни, ваше время истекло.

— Последний вопрос. Вы случайно не знаете имени и адреса биологического отца Джиллиан?

Перри впервые за разговор помедлил с ответом.

— Имя какое-то испанское, — произнес он с некоторой брезгливостью. — Жена упоминала однажды… Круз, что ли? Анхель Круз? Адреса не знаю. Учитывая среднестатистическую продолжительность жизни торчка на метамфетамине, думаю, он не первый год прописан на кладбище.

Перри повесил трубку, не попрощавшись.

Заснуть оказалось непросто. Гурни давно заметил: если не лечь до полуночи, то потом ум еще несколько часов не унять — он все переваривает и переваривает события дня.

Он ворочался в постели без малого час, маясь в калейдоскопе образов и идей об убийстве Джиллиан, а потом вдруг заметил, что ритм дыхания Мадлен изменился. Когда он пришел в постель, она совершенно точно спала, но сейчас у Гурни было отчетливое ощущение, что она проснулась, и он понял, что ужасно хочет с ней поговорить. Хочет ее совета. Чтобы она помогла ему выбраться из трясины обрывков и домыслов, в которой он увяз. Но как в этом признаться?

Мадлен внезапно вздохнула и произнесла:

— Так что, куда потратишь свои миллионы?

Она часто так делала. Внезапно спрашивала что-нибудь, будто бы в продолжение беседы.

— Ты имеешь в виду сто тысяч? — уточнил Гурни. Мадлен в ответ промолчала. Это значило, что уточнение ей кажется неважным.

— Только это не мои деньги, а наши, — заметил он. — Ну, даже если это сугубо теоретические деньги.

— О, нет. Это твои деньги.

Он повернулся к ней, но ночь была безлунной, и ему не удалось разглядеть выражение ее лица. Мадлен продолжила:

— Сам подумай. Хобби — твое. Страшно прибыльное, как теперь оказалось. Представитель в галерее — тоже твой. Или агент, или кто она тебе. И теперь тебе предстоит встреча с новым поклонником твоей работы. Так что деньги всецело твои.

— Что-то не пойму, что ты хочешь мне сказать.

— Констатирую, что такова реальность.

— Да нет же. Все, чем я владею, принадлежит нам обоим.

Она усмехнулась:

— Что, правда не понимаешь?

— Чего?

Мадлен зевнула, и голос ее прозвучал очень устало.

— Это твой проект, Дэйв, от начала до конца твой. Я только и делала что ныла: тратишь слишком много времени, не ходишь со мной гулять, таращишься в монитор на серийных убийц…

— Как это связано с деньгами?

— Напрямую. Ты один их заработал. Значит, они твои, — она снова зевнула. — Я спать.

Глава 32

Неуправляемое безумие

Гурни выехал на встречу с Саймоном Кейлом ровно в 11:30 утра. У него было чуть больше часа, чтобы добраться до Куперстауна. По дороге он выпил пол-литра лучшего кофе из лавки Абеляра. Подъезжая к озеру Отсего, он уже проснулся в достаточной степени, чтобы замечать характерное сентябрьское небо с легкой прохладцей.

Навигатор привел его на поросший болиголовом западный берег, где на собственном полуострове площадью в пару квадратных километров пристроился небольшой белый особняк в колониальном стиле. В открытом гараже виднелись блестящий зеленый родстер «Миата» и черное «Вольво», а у въезда припарковался красный «жук». Гурни остановился за ним и как раз открыл дверцу машины, когда из гаража вышел стильно одетый седой мужчина с парой холщовых сумок.

— Вы, должно быть, детектив Гурни?

— А вы доктор Кейл?

— Да-да, — улыбнулся он светски и пригласил его проследовать за собой по мощеной дорожке, ведущей к боковому входу в особняк.

За незапертой дверью оказалось помещение с низкими балочными потолками, как было принято в восемнадцатом веке для сохранения тепла. Вокруг царили чистота и порядок, но от обстановки в целом веяло стариной. Кейл привел Гурни на кухню с огромным открытым очагом и газовой плитой тридцатых годов. В соседней комнате кто-то играл на флейте гимн «О благодать».

Кейл положил на столешницу сумки — Гурни теперь разглядел на них логотип Адирондакского симфонического оркестра. Внутри одной виднелись овощи и багеты, а в другой — несколько винных бутылок.

— Будущий ужин, — пояснил Кейл. — Я сегодня и охотник, и собиратель, — продолжил он слегка игриво. — Но сам я не готовлю. Этим занимается мой партнер, Адриан. Он у нас и шеф-повар, и флейтист…

— Это он играет? — Гурни кивнул в сторону звуков.

— О, нет-нет-нет, Адриан играет несравнимо лучше. Это его ученик, который «жук».

— Который, простите, кто?

— Ну, он ездит на этой маленькой красненькой штучке, которая там снаружи стоит, — прокомментировал Кейл.

— Я понял, — кивнул Гурни. — Стало быть, вы ездите на «Вольво», а ваш партнер — на «Миате»?

— Почему вы решили именно так, а не наоборот?

— Наоборот было сложно предположить.

— Любопытно! Что же выдает во мне владельца «Вольво»?

— Когда вы выходили из гаража, вы шли с той стороны, где стоит «Вольво».

Кейл звучно расхохотался.

— А я уж было понадеялся, что вы ясновидящий.

— Увы.

— Может быть, чаю? Нет? Тогда идемте в гостиную.

Гостиная оказалась крохотной комнаткой рядом с кухней. Меблировка состояла из двух кресел в цветочек с подставками для ног, журнального столика, книжного шкафа и небольшой дровяной печи, выложенной красными изразцами. Кейл жестом показал на одно из кресел, а сам устроился напротив.

— Что ж, детектив, изложите причину вашего визита.

Гурни впервые обратил внимание, что взгляд Кейла вопреки его непринужденному поведению внимательный и даже пристальный. Перед ним был человек, которого сложно обмануть или пробрать лестью. Гурни собирался воспользоваться его неприязнью к Эштону, проявленной в телефонном разговоре, чтобы получить полезную информацию. Вместо прямого ответа он пожал плечами и произнес:

— Не могу сформулировать причину. Пожалуй, я сейчас вслепую перебираю все версии подряд.

— Бросьте скромничать, — произнес Кейл, рассматривая его.

Гурни несколько удивился такому ответу, но парировал:

— Это не скромность, а честное признание в растерянности. В этом расследовании слишком много неизвестных. Никто ничего не знает наверняка.

— Кроме убийцы? — улыбнулся Кейл и глянул на часы. — И все же вы пришли с какими-то вопросами.

— Расскажите все, что можете, про Мэйплшейд. Что за девочки туда попадают, что за люди идут туда работать, какие есть ключевые моменты, что вы сами там делали, почему уволились…

— Вас интересует Мэйплшейд до или после прихода Эштона?

— И то, и другое, но меня особенно интересует период, когда там училась Джиллиан Перри.

Кейл задумчиво прикусил губу, словно обдумывая задачу.

— Если вкратце, то история такая. На протяжении восемнадцати лет из тех двадцати, что я работал в Мэйплшейде, это было эффективное заведение терапевтического профиля для решения широкого спектра проблем эмоционального и бихевиорального толка. Но пять лет назад случилось явление Скотта Эштона. С фанфарами — звезда современной психиатрии, великий новатор, идеальный кандидат, чтобы двигать школу на первые позиции в индустрии. Однако, как только он обосновался на месте директора, он принялся сужать специализацию, занимаясь все более и более патологическими случаями — девочками, которые морально и физически насиловали других детей. Школу заполнили одержимые сексом девицы с жутким анамнезом, пережившие инцест и как жертвы, и как инициаторы. Эштон превратил Мэйплшейд из заведения для реабилитации сложных подростков в унылое прибежище сексуальных маньячек и психопаток.

Гурни показалось, что Кейл не в первый раз произносит эту речь ровно такими словами, однако эмоции за ними были искренними. И на недолгий, но показательный момент выверенную игривость вытеснила настоящая злость.

В повисшей тишине раздалась мелодия баллады «Милый Дэнни».

Память затянула Гурни внезапно и коварно, словно разверзшаяся могила. Надо было сейчас же извиниться, придумать уважительный повод прервать разговор, уйти отсюда, бежать… Пятнадцать лет прошло, а песня все еще была невыносимой.

И тут мелодия прервалась. Гурни застыл, тяжело дыша, словно оглушенный солдат в окопе, в настороженном ожидании, что стрельба вот-вот возобновится.

— Что с вами? — спросил Кейл, с любопытством наблюдая за ним.

Первым порывом было солгать, не допустить чужого человека до раны. Но затем Гурни решил, что правда — всего лишь правда, и ответил:

— Так звали моего сына.

— Простите, как? — растерялся Кейл.

— Дэнни.

— Я что-то не улавливаю…

— Там, в комнате, сейчас играла флейта… да неважно. Накрыло воспоминание. Простите, что отвлек. Вы описывали трансформацию контингента в школе.

Кейл поморщился.

— «Трансформация» — определенно не то слово, которое я бы выбрал для такой катастрофы.

— Однако школа продолжает считаться эффективной, верно?

Кейл усмехнулся, и глаза его сверкнули:

— Знаете, сколько люди готовы платить, чтобы сбагрить неуправляемого и неадекватного подростка? И чем кошмарнее поведение такого подростка, тем больше семья заплатит!

— То есть они платят не за то, чтобы их дети поправились?

Кейл снова усмехнулся:

— Если вы обнаружите, что ваше двенадцатилетнее исчадие насилует пятилеток, поверьте, вас будет заботить не лечение, а как бы любой ценой сослать этого монстра с глаз долой, пусть бы и на несколько лет.

— Значит, именно такой «контингент» попадает в Мэйплшейд?

— Именно.

— И Джиллан Перри была такая?

Кейл несколько раз задумчиво моргнул, а затем произнес:

— Боюсь, в таком контексте обсуждение специфических персоналий юридически чревато. Так что подобной конкретики я вам предоставить не могу.

— Я представляю характер Джиллиан по рассказам. Сейчас я вспомнил ее потому, что она, кажется, попала в Мэйплшейд до появления Эштона с его реформами?

— Верно. Однако, не затрагивая именно юную Перри, могу сказать, что исходно Мэйплшейд работал с самыми разными поведенческими девиациями. И в каждый отдельно взятый момент на фоне прочих учащихся девочек было две-три особо вопиющих. То есть они были и до Эштона, просто Эштон сосредоточил на них все ресурсы. С его приходом Мэйплшейд перепрофилировался в интернат для таких, кто, дай им волю, соблазнит хоть мерина. Теперь вам стало понятнее?

Гурни задумчиво посмотрел на красные изразцы печки.

— При всем уважении к конфиденциальности и вашему желанию ее не нарушать Джиллиан Перри теперь никак не навредить. Передо мной задача — найти ее убийцу, и мне важно что-то узнать о ее круге общения до школы. Поэтому, если Джиллиан когда-нибудь с вами делилась…

— Нет-нет, исключено. Что бы она ни доверила мне, дальше меня эта информация не пойдет.

— Но риски ужасно высоки.

— Разумеется. Например, риск бесчестия. Я не разглашаю тайны, которыми со мной делились, будучи уверены, что я их сохраню. Понимаете?

— К сожалению, да.

— Если вас интересует процесс вырождения Мэйплшейда из приличного заведения в кунсткамеру, мы можем об этом поговорить. Но частных лиц я обсуждать не буду. Мы живем в скользком мире, детектив. Уверен, вы знаете, о чем я. Все зыбко. Полагаться можно только на свои принципы.

— Какой же принцип убедил вас уволиться из Мэйплшейда?

— Мэйплшейд стал интернатом для сексуальных психопаток, которым нужен не терапевт, а экзорцист.

— Значит, доктор Эштон нанял кого-то вместо вас?

— Он нанял человека на ту же позицию, — поправил Кейл, и в этой фразе сквозила ненависть.

— Кого же?

— Его фамилия — Лазарь. По-моему, это исчерпывающе его описывает.

— В каком смысле?

— В том, что доктор Лазарь поведением мало отличается от зомби.

Кейл громко выдохнул, словно поставив точку. Гурни понял, что разговор окончен.

Будто нарочно дождавшись этого момента, флейта за стенкой очнулась, и заунывные трели «Милого Дэнни» выпроводили его прочь из дома.

Глава 33

Простая перестановка

Переживание сказки, пробуждение ключевого архетипа — вот что изменило его жизнь и мир вокруг, вот во что он погрузился с той же ясностью, как в первый раз.

Словно смотришь кино — и в то же время играешь в нем сам, и постепенно забываешь, что это игра, и начинаешь по-настоящему проживать, чувствовать, осязать — куда глубже и подлиннее, чем возможно в так называемой реальности.

Сюжет повторялся из раза в раз:

Иоанн Креститель был бос и наг, не считая домотканой набедренной повязки, едва прикрывавшей срам. Она держалась на грубом кожаном ремне, за который был заткнут простой охотничий нож. Иоанн Креститель стоял возле смятой постели в каморке, напоминавшей то ли спальню, то ли темницу, и не мог пошевелить ни руками, ни ногами, хотя не было зримых цепей или кандалов.

Тесно.

Душно.

Если потерять равновесие и упасть, можно задохнуться.

И тут в темницу спускалась Саломея. Медленно проступая сквозь мрак, она являлась ему в дымке шелка и ароматов и начинала перед ним танцевать, извиваясь, напоминая скорее змею, чем женщину. Полупрозрачные вуали одна за другой растворялись, обнажая бархатную кожу, безупречные крупные перси, округлые ягодицы. Саломея источала сладострастие. Она была само совершенство, сама страсть, сама смерть. Она танцевала, и тело ее извивалось и покачивалось, суля блаженство.

Это был зачин грехопадения.

Это была Ева, демон-суккуб.

Воплощение первобытного змея.

Чистое зло.

Похоть без прикрас.

И она танцевала — для него. Против него. Пот сверкал на вздымающейся груди, губы блестели от влаги. Она приближалась, касалась его бедром, пронзая током его плоть, а затем раздвигала ноги, скользила по коже шершавым лобком, и в его горле сгущался крик, вопль ужаса; он чувствовал, как ужас струится по венам, как сердце рывками выталкивает яд, как под небом зарождается звук — сначала слабый стон, но вот он растет, растет, просится наружу сквозь сжатые зубы, а ее глаза горят, она прижимается к его паху своим, и он наконец кричит, рычит, исторгает рев, сотрясающий мир, высвобождающий члены из невидимых пут, хватает охотничий нож — священный кинжал, — со всей мощью земли и неба, которые в нем сошлись, взмахивает этим кинжалом, очертив прекрасную и страшную дугу, и даже не замечает, как лезвие проходит сквозь потную шею.

Голова ее откидывается и падает, падает, исчезая где-то во мгле, на полу, и тело, мокрое от истомы, превращается в серый прах, который уносит поднявшийся ветер, наполняющий душу теплом, светом, покоем и знанием: вот она — его миссия.

Вот он — его путь.

Большинству людей Господь открывается медленно, постепенно, годами. Однако на иных Он обрушивается словно вспышка молнии — освещая все вокруг, испепеляя нечистоты.

Так получилось и с ним.

Ясность и торжество первого откровения возвращались к нему каждый раз, не теряя крепости, и Великая Истина «сказки» пронизывала его с каждым новым переживанием.

Истина была проста: Саломея не отрежет голову Иоанну, как приказал Ирод, если Иоанн первым нанесет удар. Иоанн, который ожил в нем, чтобы исправить историю. Иоанн, победитель коварной Евы. Иоанн Креститель, исповедующий крещение кровью. Иоанн Каратель, стирающий первородную слизь с лица земли. Палач змеи Саломеи — воплощения предвечного зла.

Откровение придавало смысл его жизни.

Он принял его смиренно и теперь испытывал лишь бескрайнюю благодать и благодарность.

Ведь сколько людей в этом мире живет, не зная, кто они и в чем их предназначение!

Про себя он знал.

И знал, что он свое предназначение исполнит.

Глава 34

Тревога Эштона

Он позвонил, когда Гурни сворачивал на парковку у здания окружной прокуратуры. Голос звучал нервно, и в нем слышались нотки непривычной фамильярности.

— Дэйв, я насчет вчерашнего разговора… ну, про девушек, которые пропали… я тогда сослался на конфиденциальность, но все-таки решил сделать пару звонков и навести справки — сам, осторожно, не привлекая лишнего внимания. Чтобы не выдавать имен третьим лицам, понимаете?

— Понимаю.

— В результате я кое с кем созвонился и… наверное, рано делать выводы, но, похоже, происходит нечто странное.

— Что значит «странное»?

— В общей сложности я сделал четырнадцать звонков. У меня было четыре номера бывших учениц и десять номеров родителей или опекунов. С одной из учениц мне удалось поговорить, другой я оставил сообщение на автоответчике. Еще два номера больше не обслуживаются. Я также дозвонился в две семьи, остальным восьми оставил сообщения, и двое перезвонили. Итого состоялось четыре разговора с родственниками.

Гурни пришел в некоторое замешательство от этой нервозной арифметики, но решил не перебивать. Эштон продолжил:

— В одном случае — все хорошо, никаких проблем. Но в трех других…

— Постойте, — не выдержал Гурни. — Что значит «никаких проблем»?

— Значит, что семья в курсе местонахождения девушки. Сказали, что она в колледже и они с ней говорили чуть ранее в тот же день. А по трем другим номерам ответили, что понятия не имеют, где девушки. Если абстрагироваться от нашего контекста, такой ход событий не слишком примечателен: я лично рекомендую некоторым выпускницам, особенно если речь идет о токсической зависимости, решительно сепарироваться от родителей. Бывают случаи, когда воссоединение с семьей не способствует выздоровлению. Думаю, вы понимаете, о чем я.

Гурни чуть не проговорился, что уже слышал это от Саванны, но вовремя спохватился. Эштон продолжил:

— Однако меня насторожили рассказы о том, каким именно образом эти девочки покинули дом.

— Каким же?

— Первая мать сообщила, что после выпуска дочь вела себя нехарактерно прилично на протяжении почти месяца. А затем как-то за ужином потребовала денег на покупку новой машины, а именно — родстера «Миата» за двадцать семь тысяч. Родители, естественно, отказали. Она тут же обвинила их в бессердечности, в запале вспомнила все свои детские травмы и выставила нелепый ультиматум: либо ей дают эти деньги, либо она навсегда перестает с ними разговаривать. Родители снова отказались, после чего девочка в буквальном смысле собрала вещи, вызвала такси и уехала. С тех пор звонила всего однажды — сказала, что снимает с кем-то квартиру, хочет спокойно «подумать о жизни» и что любые попытки с ней связаться или ее вернуть будет расценивать как недопустимое посягательство на ее личную жизнь. С тех пор от нее ничего не слышно.

— Вам лучше знать ваших учениц, но на первый взгляд это довольно типичная история про избалованную девицу с дурным характером, — произнес Гурни и замолчал, с интересом ожидая реакции Эштона — станет ли он как-то оспаривать такую характеристику своей выпускницы.

— Именно так, — согласился Эштон. — «Избалованная девица» топает ногами, хлопает дверью и в качестве наказания отвергает родителей. В этом действительно нет ничего особенного.

— Тогда что вас насторожило?

— То, что все три семьи рассказали одну и ту же историю буквально слово в слово.

— Буквально?

— Да, отличалась только марка и стоимость машины. Вторая девочка требовала вместо «Миаты» за двадцать семь тысяч «BMW» за тридцать девять, а третья хотела «Корветт» за семьдесят.

— Впечатляет.

— Теперь у вас нет вопроса, что меня насторожило?

— Теперь у меня есть вопрос, что эти истории связывает. Нет ли у вас каких предположений после разговоров с родителями?

— Мне ясно одно: совпадением это быть не может. Выходит, речь о каком-то заговоре?

— У меня сходу две версии. Первая: девочки договорились между собой, хотя тут же возникает вопрос, почему они выбрали именно такой способ уйти из дому. Вторая версия: каждая по отдельности следовала инструкциям третьего лица или группы лиц, и не факт, что они вообще знали, что сценарий повторяется с кем-то еще. И здесь тоже возникает вопрос, зачем.

— То есть вы не допускаете варианта, что они договорились проверить, не удастся ли раскрутить родителей на дорогие тачки?

— Сомневаюсь.

— Договорились они между собой или ими руководил некто третий — в обоих случаях неясно, почему выбраны машины трех разных марок.

У Гурни была идея и на этот счет, но он хотел еще немного подумать.

— По какому принципу вы выбирали, кому звонить?

— Никакого специального принципа не было. Это просто одноклассницы Джиллиан.

— Одногодки? То есть им всем по девятнадцать-двадцать лет?

— Да.

— Но вы понимаете, что теперь все же придется передать списки учащихся полиции?

— У меня пока другая позиция. Что известно на настоящий момент? Три девушки, юридически совершеннолетние, ушли из дому после одинаковой ссоры с родителями. Да, паттерн вызывает вопросы, поэтому я вам позвонил. Однако я не вижу здесь криминала, требующего незамедлительного вмешательства.

— Но этих девушек было больше трех.

— Вам это наверняка известно?

— Я уже говорил…

— Да, да, — перебил Эштон, — некто анонимный сообщил вам, будто кто-то из выпускниц Мэйплшейда не выходит на связь. Но где здесь факты и доказательства? Давайте не мешать все в одну кучу. Я не хочу нарушать политику конфиденциальности из-за домыслов.

— Доктор, вы сами позвонили мне. И в вашем голосе была тревога. А теперь вы меня убеждаете, что тревожиться не о чем. Отчего такая непоследовательность?

Эштон молчал секунд пять, а Гурни слушал его нервное дыхание. Наконец доктор заговорил, на этот раз упавшим голосом:

— Послушайте, я не хочу вот так взять и уничтожить Мэйплшейд. У меня есть предложение: я попробую связаться с остальными семьями и позвоню по всем номерам, которые имеют отношение к недавним выпускницам. Прежде чем делать что-то необратимое, нужно выяснить масштабы этого зловещего паттерна. И если мы узнаем о каких-то еще аналогичных случаях…

— Хорошо, доктор, звоните. Но считаю своим долгом вас известить, что существующую информацию я намерен передать в бюро расследований.

— Поступайте, как считаете нужным. Я только прошу вас не забывать, что по большому счету вы ничего не знаете. На кону годы ценного опыта и миссия, построенная на человеческом доверии. Вы можете ее уничтожить из-за неподтвержденной догадки.

— Я понимаю, что́ на кону. И вы, как всегда, красноречивы, — добавил Гурни, отметив про себя, что это красноречие начинает его раздражать. — Однако что касается миссии Мэйплшейда, наверняка вы осознавали риски, выбирая для школы текущий формат?

— Осознавал, — согласился Эштон. — Расскажите, что вам известно про наш формат, а я объясню, почему его избрал.

— Если немного перефразировать, мне сказали, что вы превратили заведение для сложных подростков в зоопарк для неизлечимых чудовищ.

— Да, бытует и такая трактовка, особенно там, где перемены не способствуют карьерному росту, — вздохнул Эштон, явно намекая на Кейла, но Гурни решил не поддерживать намек.

— Какова ваша собственная трактовка?

— Я считаю, что в нашей стране переизбыток терапевтических интернатов для невротиков. А мест, где можно было бы наблюдать и лечить подростков, чья психика пострадала от деструктивной сексуальной одержимости и насилия, толком нет. Я надеялся хотя бы отчасти восполнить нехватку.

— И как вы сами оцениваете эффективность?

Эштон снова вздохнул.

— Некоторые расстройства до сих пор принято лечить допотопными методами, и перемены в этой области даются не так легко, как всем хотелось бы. Если у вас как-нибудь найдется пара свободных часов, могу рассказать подробнее. Но сейчас я бы, с вашего позволения, продолжил обзвон.

Гурни взглянул на часы на панели.

— А я уже пять минут как опаздываю на встречу. Прошу, держите меня в курсе. И последний вопрос, доктор. У вас же есть телефон и адрес Алессандро из агентства «Карнала»?

— Кого?

Гурни молчал.

— Вы имеете в виду автора рекламного снимка? Но откуда бы у меня взяться его телефону?

— Я подумал, что снимок вам подарил сам фотограф или агентство.

— Нет. Вообще-то это Джиллиан подарила мне его на свадьбу. В то самое утро.

Глава 35

И это еще не все

Здание прокуратуры имело забавную историю. До 1935 года в нем размещался приют для душевнобольных Бамблби, основанный в 1899 году на щедрые средства британского переселенца сэра Джорджа Бамблби, по уверению лишенных наследства потомков, в момент умственного помешательства. Это служило источником вдохновения для многочисленных любителей пошутить о психической неполноценности работников инстанции, которая сюда переехала в годы Великой депрессии.

Мрачное здание из темного кирпича зловеще нависало над частью городской площади. Фасад уже давно собирались почистить пескоструйкой, чтобы избавиться от вековой копоти, но эта задача бесконечно откладывалась из-за жанрового кризиса бюджета. Последний ремонт интерьеров проводился в шестидесятых. Потрескавшиеся плафоны заменили лампами дневного освещения, а стены обшили гипсокартоном. Сложная система охраны в холле не изменилась с последнего визита Гурни — ни внешне, ни в смысле скорости работы. Сразу за металлодетекторами все было знакомым, и минуту спустя Гурни толкнул дверь с матовым стеклом и табличкой «Окружной прокурор».

За конторкой стояла все та же обескураживающе привлекательная для своих лет Эллен Ракофф — секретарша в кашемировом свитере. Она посмотрела на Гурни критическим взглядом опытного администратора.

— Опаздываете, — констатировала она, и Гурни заметил, что Эллен определенно помнит его после дела Меллери, потому что обратилась к нему не по имени. — Идемте, — Эллен повела его по коридору к двери с табличкой «Переговорная». — Желаю удачи.

Гурни зашел и сначала подумал, что попал не на то совещание. За круглым столом в помещении без окон сидело несколько человек, но среди них не было Шеридана Клайна, к которому он, собственно, приехал. Впрочем, заметив злорадную физиономию Родригеса, он понял, что пришел по адресу.

Родригес был коренастым, мясистым мужичком с вечно недовольной физиономией и аккуратно причесанной шевелюрой. Волосы были черными и явно крашеными. Синий костюм безупречно отглажен, рубашка белоснежна, а галстук кроваво-красен. Очки в узкой оправе обрамляли темные, злые глаза.

Слева от Родригеса сидел Арло Блатт и разглядывал Гурни с плохо скрываемой враждебностью. Справа расположился некто невыразительный и слегка угрюмый. Гурни подумал, что это обусловлено скорее конституцией, чем ситуацией. Угрюмый смерил Гурни характерным для полицейских оценивающим взглядом, мельком посмотрел на часы и зевнул. Напротив этой троицы, откинувшись на стуле, восседал Хардвик. Руки его были скрещены на груди, а глаза закрыты, словно гнетущее соседство клонило его в сон.

— Привет, Дэйв, — произнес женский голос, показавшийся Гурни знакомым. Он повернулся и увидел высокую рыжую женщину, необычайно похожую на молодую Сигурни Уивер. Она стояла в дальнем углу комнаты, возле отдельного стола.

— Ребекка! Надо же, я и не думал, что ты…

— Да я и сама не думала. Шеридан позвонил утром и спросил, есть ли у меня время. Время нашлось, и вот я здесь. Будешь кофе?

— С удовольствием.

— Черный?

— Конечно.

Вообще-то Гурни предпочитал кофе с молоком и сахаром, но почему-то не хотел признаваться Ребекке, что она не угадала.

Ребекка Холденфилд была специалистом по серийным убийцам, Гурни уже доводилось с ней работать на деле Меллери. Она вызывала у него уважение, невзирая на предубеждение против психологов-криминалистов. Но зачем Клайн ее пригласил?

В этот момент дверь открылась, и в комнату зашел окружной прокурор собственной персоной. Как обычно, Клайн был энергичен и собран. Его взгляд, подобно лучу воровского фонарика, быстро скользил по комнате, изучая диспозицию. Наконец он увидел Ребекку.

— Бекка! — воскликнул он. — Ты пришла, как хорошо! Дэйв, и ты успел. Гвоздь программы, который нас всех здесь собрал. Привет, Род! — он лучезарно улыбнулся в ответ на кислую мину Родригеса. — Спасибо, что вы все отозвались и… даже привели своих людей, — добавил он, без особого интереса смерив взглядом свиту капитана. Гурни про себя отметил, что Родригес любил играть на публику, но предпочитал, чтобы публика состояла из значимых лиц.

Ребекка подошла с двумя чашками кофе, протянула одну Гурни, а со второй села за стол.

— Старший следователь Хардвик у нас в настоящий момент в работе не задействован, — продолжил Клайн, обращаясь ко всем сразу, — но, поскольку он начинал это расследование, я счел важным его пригласить.

Опять фальшь, подумал Гурни. В действительности прокурор «счел важным» спровоцировать стычку и развлечься. Он был апологетом метода извлечения истины из спора и считал, что чем агрессивнее спор, тем лучше. Воздух в комнате так и был пропитан враждебностью, и Гурни решил, что, возможно, это является своеобразным источником энергии для вечно бодрого Клайна, который явно такую атмосферу поощрял и сейчас чуть не дрожал от накала.

— Род, я пока налью себе кофе, а ты изложи текущую версию бюро по поводу нашего дела, чтобы всем было слышно и понятно.

Гурни показалось, что Хардвик хмыкнул.

— Изложу вкратце, — начал капитан. — Насчет убийства Джиллиан Перри нам известно, что именно произошло, когда и при помощи чего. Нам также известно, кто убийца, и в настоящее время мы заняты его поиском с целью последующего ареста. Для этого объявлена крупнейшая облава в истории бюро. Это масштабная операция, она продолжается уже некоторое время — идет тяжело, но идет.

Хардвик издал какой-то сдавленный, но отчетливо скептический звук. Капитан сидел, опустив локти на стол и придерживая левый кулак правой рукой. Он угрожающе взглянул на Хардвика, а затем продолжил:

— Мы провели более трехсот допросов и продолжаем расширять круг опрашиваемых. Билл — то есть лейтенант Андерсон — и наш Арло отслеживают и фиксируют динамику процесса.

Клайн вернулся к столу с кофе, но садиться не стал.

— Так пусть Билл нам и расскажет про динамику. Что мы знаем сегодня, чего не знали, например, спустя неделю после убийства?

Андерсон моргнул и прокашлялся.

— Ну, скажем так, за это время мы исключили множество версий, — произнес он и замолчал. Поняв по взглядам, что ответ никого не удовлетворил, он прокашлялся еще раз и переформулировал: — Были всякие вещи, про которые мы думали, что они произошли, а теперь мы знаем, что не происходили. И еще мы сейчас более четко представляем портрет убийцы. Он настоящий псих.

— Какие именно версии были исключены? — уточнил Клайн.

— Например, стало известно, что никто не видел, как Флорес покидает Тэмбери. Он не вызывал такси по телефону, не арендовал автомобиль в службах проката, и никому из водителей местных автобусов не запомнился человек с соответствующим описанием. Собственно, мы не нашли никого, кто видел убийцу после убийства.

Клайн обескураженно моргнул.

— Постойте, я что-то не понял…

Андерсон продолжил:

— Понимаете, иногда то, чего мы не нашли, не менее важно, чем то, что мы нашли. Например, Флорес отскреб домик садовника до такого состояния, что на месте не обнаружили вообще никаких следов его самого или кого бы то ни было еще, кроме жертвы. Он тщательно следил, чтобы не осталось улик, пригодных для анализа ДНК. Даже отдраил сифоны под раковинами в ванной и на кухне. Кроме того, мы допросили всех работников латиноамериканского происхождения в радиусе пятидесяти миль от Тэмбери, и никто из них ничего не знает про Флореса. А без отпечатков пальцев, ДНК и данных о въезде в страну миграционная служба нам не поможет, как и мексиканские власти. Образ на фотопортрете слишком непримечателен для опознания. Все, кому мы его показывали, говорили, что он выглядит знакомым, но насчет конкретного человека не было даже двух одинаковых предположений. Что же касается Кики Мюллер, исчезнувшей одновременно с Флоресом, ее также никто не видел после убийства Перри.

Клайн выглядел возмущенным.

— Фактически вы мне только что сообщили, что расследование не продвинулось.

Андерсон перевел взгляд на Родригеса. Родригес рассматривал собственный кулак.

Тогда впервые за встречу подал голос Блатт:

— Это вопрос времени.

Все удивленно посмотрели на него.

— У нас в тусовке свои люди, они следят, что там к чему. Рано или поздно Флорес проявится, что-нибудь кому-нибудь ляпнет, и нам его сдадут.

Хардвик, все это время изучавший свои ногти с таким лицом, словно его беспокоили эти странные наросты, спросил:

— Арло, ты про какую «тусовку» сейчас говорил?

— Про нелегалов, ясное дело.

— А если Флорес вообще не мексиканец?

— Ну, значит, гватемалец или никарагуанец, какая разница. У нас всюду свои люди. Так что без вариантов — рано или поздно… — он пожал плечами.

Клайн, почуяв конфликт, оживился и повернулся к Хардвику.

— К чему ты клонишь, Джек?

Родригес его опередил:

— Хардвик уже давно не в теме. Разговаривать имеет смысл с Биллом и Арло.

Клайн сделал вид, что не расслышал его.

— Джек?

Хардвик улыбнулся.

— А что я? Спросите нашего аса Гурни. Он меньше чем за четыре дня накопал такую кучу дерьма, о которой мы четыре месяца и не подозревали.

Клайн с возрастающим интересом повернулся к Гурни.

— Дэйв, что ты узнал?

— Узнал, какие нужно задавать вопросы, чтобы расследование продвинулось. — Гурни положил руки на стол и наклонился вперед. — Один из ключевых моментов, которыми нужно интересоваться, это прошлое жертвы. Джиллиан пережила сексуальное насилие в детстве и сама превратилась в насильницу, травмируя других детей. Она была жестокой и хитрой, и многие считали ее психопаткой. Такой человек легко наживает врагов и порождает мотивы для мести.

Блатт поморщился.

— Хочешь сказать, что Джиллиан изнасиловала Флореса, когда тот был мальчишкой, и за это он ее убил? Да это же бред.

— Определенно. Особенно если учесть, что Флорес был лет на десять ее старше. Но он мог мстить не за себя. Или мог мстить за собственную травму, не связанную напрямую с Джиллиан, а просто желая отыграться на любых насильниках, до кого сможет добраться. Мог откуда-то узнать про контингент Мэйплшейд, например, прочитать в работах Эштона. А потом прийти к самому Эштону, наняться разнорабочим, втереться в доверие и там дожидаться удобного момента для возмездия.

— Что думаешь, Бекка? — спросил Клайн. — Звучит правдоподобно?

Она кивнула:

— Вполне. Джиллиан могла оказаться жертвой в результате действий против кого-то из близких Флореса или принадлежности к специфической группе преступников в целом. Есть доводы в пользу этих вариантов?

Клайн повернулся к Гурни.

— То, как убийство было обставлено — выбор дня, водружение отрубленной головы на стол, — выглядит продуманным. Это в пользу версии возмездия. Но у нас не хватает информации, чтобы понять, была ли Джиллиан для убийцы персоной или персонификацией.

Клайн допил кофе и отправился за добавкой, на ходу обращаясь сразу ко всем присутствующим.

— Если принять это за рабочую версию, какие шаги потребуются для расследования? А, Дэйв?

Гурни считал, что для начала требовалось узнать больше подробностей о тяжелом детстве Джиллиан и о людях, с которыми она общалась сверх того, что уже сообщили ее мать и Саймон Кейл. Но какие шаги для этого нужно было предпринять — он еще не знал. Вслух он ответил:

— Могу составить список рекомендаций в течение ближайшей пары дней.

Клайн, казалось, удовлетворился этим ответом и продолжил:

— Хорошо, но что еще? Хардвик нам обещал целую «кучу» дерьма.

— Боюсь, что до кучи нам все же не хватает конкретики, но я озвучу пункт, который мне кажется важным. Несколько выпускниц Мэйплшейда пропали без вести.

Все моментально оживились, словно в комнате раздался выстрел. Гурни продолжил:

— Эштон и еще один человек пытались связаться с недавними выпускницами и не смогли их найти.

— Это не обязательно значит, что… — начал было Андерсон, но Гурни его перебил:

— Само по себе это ничего не значит, но есть некоторый паттерн. Все пропавшие одинаковым образом поссорились с родителями, потребовав купить дорогую машину, а затем использовали отказ как повод уйти из дому.

— О скольких девушках идет речь? — спросил Блатт.

— Бывшая ученица рассказала о двух пропавших одноклассницах, о которых родители ничего не знают. Затем Эштон рассказал еще о трех, которые как раз исчезли после описанной ссоры. Во всех трех случаях ссора происходила по одному сценарию.

Клайн покачал головой.

— Как это может быть связано с убийством Перри?

— Помимо одинаковой ссоры с родителями девушек объединяло знакомство с Флоресом.

Выражение лица Андерсона становилось все более кислым.

— Как же так вышло?

— Флорес нанялся подработать в Мэйплшейде для Эштона. Видимо, он был хорош собой, нравился девочкам. Так совпало, что пропали именно те из них, кто прямо выражал к нему интерес и кто, по свидетельствам очевидцев, разговаривал с ним.

— А в розыск их объявили? — спросил Андерсон с узнаваемой надеждой служащего, который мечтает спихнуть работу на другую инстанцию.

— Нет, ни одну, — ответил Гурни. — Проблема в том, что им есть восемнадцать, то есть они имеют право не сообщать семье о своем местонахождении. Каждая так или иначе объявила о желании уйти из дому и держать свои перемещения в тайне. Следовательно, нет формальной причины ни одну из них объявлять в розыск.

Клайн начал прохаживаться по комнате.

— Интересный крен. Что скажешь, Род?

Капитан выглядел еще мрачнее, чем в начале встречи.

— Я вообще-то не понимаю, к чему Гурни тут клонит.

Клайн ответил за Гурни:

— Кажется, он склоняет нас к пониманию, что дело Перри может касаться не только Джиллиан Перри.

— И что Гектор Флорес может быть ни хрена не мексиканским садовником, — добавил Хардвик, многозначительно уставившись на Родригеса. — Как я в свое время и говорил.

Клайн удивленно поднял брови.

— Когда?

— Когда меня еще не сняли с дела. Исходный сюжет про Флореса, от которого все отталкивались, мне сразу показался чушью.

Гурни подумал, что, если бы Родригес мог сжать зубы еще сильнее, все бы услышали хруст.

— Что значит — чушью? — поинтересовался Клайн.

— Это значит, что Флорес получался слишком линейным.

Гурни понимал, что Родригес переживает торжество Хардвика как удар поддых, особенно в присутствии окружного прокурора.

— А это что значит? — повторил Клайн.

— Сами подумайте: неграмотный работяга, хватающий все на лету, попадает к гениальному доктору, с дикой скоростью прогрессирует, спит с богатой соседкой, спит с Джиллиан Перри, от переизбытка впечатлений слетает с катушек… Так только в мыльных операх бывает, и чтобы принять такое за чистую монету, надо быть тупой домохозяйкой, — процедил он, отчетливо адресуя характеристику Родригесу.

Гурни наблюдал за Клайном. Под гримасой озабоченности скрывался азарт любителя наблюдать за стычками.

— У вас была своя теория насчет Флореса? — уточнил Клайн.

Хардвик откинулся на спинку стула, вздохнул и как-то сник.

— Тут проще найти неувязки в чужой логике, чем выстроить свою. Если собрать все факты воедино, про Флореса не понятно ровным счетом ничего.

Клайн повернулся к Гурни.

— Ты согласен?

Гурни тоже вздохнул.

— Некоторые факты друг с другом не вяжутся, хотя формально это части одной последовательности. Это значит, что мы упускаем какое-то важное звено, которое поставило бы все остальные фрагменты на свои места. Думаю, что реальная история не настолько проста. Джек как-то верно подметил, что она многослойная, — произнеся это, Гурни спохватился, что упоминание предыдущего разговора с Хардвиком может его скомпрометировать, но, судя по реакции присутствующих, никто об этом не подумал. Правда, Блатт раздул ноздри, словно крыса, учуявшая что-то любопытное, но Блатт всегда так выглядел.

Клайн задумчиво отпил кофе.

— Какие именно факты не стыкуются, Дейв?

— В первую очередь слишком быстрое превращение Флореса из разнорабочего в управляющего.

— Полагаете, Эштон солгал на этот счет?

— Разве что самому себе. Он рассказывал, что ему очень хотелось верить, что это его личный успех. Тем более что это подтверждало некую теорию, о которой он как раз писал книгу.

— Бекка, что скажешь?

Она улыбнулась, но эта улыбка не была нагружена никаким смыслом — чистая формальность. С тем же успехом она могла бы просто пожать плечами.

— Нельзя недооценивать силу самообмана. Особенно если речь о книге — естественно, он ухватился бы за любое видимое подтверждение своих домыслов.

Клайн глубокомысленно кивнул и повернулся к Гурни.

— Значит, твоя версия — что Флорес всех разыграл?

— Да. Думаю, он не тот, за кого себя выдавал.

— Хорошо, но ты говорил, что фактов, которые не стыкуются, несколько. Какие еще?

— Мотивация. Если Флорес изначально приехал в Тэмбери, чтобы убить Джиллиан, то почему он так долго тянул? А если приехал по другой причине, то по какой?

— Интересные вопросы. Продолжай.

— Что касается обезглавливания — оно выглядит одновременно хорошо спланированным и спонтанным.

— Поясни свою мысль.

— Расположение тела было нарочитым. Домик садовника был незадолго перед убийством отдраен до скрипа и блеска, чтобы уничтожить какие бы то ни было приметы, что там кто-то жил. Маршрут побега определенно был спланирован заранее. Флорес даже предусмотрел, что понадобится сбивать со следа собаку. Каким бы образом он в конечном итоге ни сбежал, этот способ он тщательно продумал. Такой расчет характерен для преступников, которые мнят, что у них Миссия — именно они придумывают самые невероятные и кропотливо спланированные схемы. Тем не менее известные нам обстоятельства, в которых произошло убийство, невозможно было предусмотреть.

Клайн чуть наклонил голову:

— То есть?

— Судя по видео, Джиллиан решила зайти в домик ни с того ни с сего. Незадолго до свадебных тостов она сказала Эштону, что хочет уговорить Гектора выйти к гостям. На записи Эштон рассказывал об этом начальнику полиции с супругой. Похоже, что идея всем показалась довольно странной, но Джиллиан, очевидно, была не из тех, кого это может остановить. В итоге с чем мы имеем дело? С убийством, которое выглядит как тщательно спланированное вплоть до последней секунды — а также череду обстоятельств, которые произошли спонтанно и которые убийца не мог учесть заранее. Что-то здесь не так.

— Ну почему? — отозвался Блатт, снова раздув ноздри. — Флорес вполне мог все подготовить и ждать себе в засаде. Чтобы жертва, значит, рано или поздно зашла к нему и — хоп!

Гурни скептически покачал головой.

— Арло, тогда получается, что Флорес заранее привел домик в стерильный вид, проработал путь к отступлению, специально оделся, собрался, предупредил Кики Мюллер, чтоб дожидалась его и… что дальше? Сел в обнимку с мачете и стал ждать, когда Джиллиан постучится в дверь?

— Вы говорите это таким тоном, что звучит бредово, — сказал Блатт, сверкая глазами, — но я, между тем, считаю, что ровно так все и было.

Лейтенант Андерсон поджал губы. Родригес сощурился. Ни один из них не спешил поддержать версию Блатта.

Неловкое молчание нарушил Клайн.

— Вы подметили какие-нибудь еще несостыковки?

— Ну, — произнес Гурни, — мне кажется, что мы игнорируем вопиющую деталь: пропавших выпускниц.

— А кто сказал, что они действительно пропали? — возразил Блатт. — Может, просто не хотят, чтобы их нашли. Они же там все того, не сказать чтоб нормальные. Но даже если они взаправду пропали, у нас нет повода считать, что это как-то связано с делом Перри.

Снова повисло молчание, и на этот раз его нарушил Хардвик.

— Может, Арло и прав. Но если они пропали, а связь есть, это скорее всего значит, что они мертвы.

На это никто возражать не стал. Было известно, что юные девушки, пропавшие при странных обстоятельствах, как правило, не возвращались домой живыми. А то, что все пропавшие перед исчезновением поругались с родными по одному сценарию, было более чем странным.

Родригес заметно злился и собирался поспорить, но не успел он открыть рот, как у Гурни зазвонил телефон. Тот взглянул на имя абонента и решил, что на звонок лучше ответить.

Это был Эштон.

— Я сделал еще шесть звонков, связался с двумя семьями. Буду обзванивать дальше, но звоню, чтобы сказать, что девушки из этих двух семей пропали после точно такого же конфликта. Одна потребовала «Сузуки» за двадцать тысяч, а другая — «Мустанг» за тридцать пять. Родители отказали, и девушки заявили, что уходят из дому и не желают, чтобы их искали. Куда уходят — не сообщили. Понятия не имею, как это трактовать, но очевидно, что происходит что-то подозрительное. И еще одно совпадение: обе позировали для рекламы в агентстве «Карнала».

— Давно они пропали?

— От одной нет вестей полгода, от другой — девять месяцев.

— Доктор, а теперь ответьте мне: вы готовы, наконец, поделиться именами? Или нам придется запрашивать доступ к документам через суд?

Все присутствующие с любопытством уставились на Гурни. Клайн застыл с чашкой у рта.

— Какие конкретно имена вам нужны? — спросил Эштон убитым голосом.

— Для начала — пропавших выпускниц. Затем — их одноклассниц.

— Хорошо.

— Еще вопрос: каким образом Джиллиан попала в агентство в качестве модели?

— Этого я не знаю.

— Она вам не рассказывала? Даже после того, как подарила свою фотографию на свадьбу?

— Нет, не рассказывала.

— А вы сами не интересовались?

— Я спрашивал, но Джиллиан была не большой любительницей отвечать на вопросы.

ВЫ ВСЕ ВКОНЕЦ СПЯТИЛИ? ПОЧЕМУ ВСЕ, КТО СВЯЗАН С ЭТИМ ДЕЛОМ, ВЕДУТ СЕБЯ, КАК ИДИОТЫ?

Гурни подавил желание заорать в трубку.

Вместо того он произнес:

— Благодарю, доктор. Тогда это все. Вам позвонят из бюро расследований насчет имен и контактов.

— Что это было? — спросил Клайн, пока Гурни убирал телефон обратно в карман.

— Еще двое девушек пропали по тому же сценарию. Одна просила у родителей «Сузуки», другая — «Мустанг». — Гурни повернулся к Андерсону. — Эштон согласен сообщить бюро имена пропавших, а также предоставить списки их одноклассниц. Расскажите ему, в каком формате эти списки нужны и как их вам переслать.

— Ладно, однако замечу, что в розыск никто не объявлен, а значит, у нас нет юридических оснований им заниматься. Речь идет о взрослых восемнадцатилетних женщинах, которые вполне добровольно покинули свои дома. То, что они почему-то не сообщили семьям, куда собрались, недостаточное основание для поиска.

Лейтенант Андерсон, похоже, мечтал о грядущей пенсии во Флориде и в своих мечтах уже на эту пенсию вышел, а потому тяготел к бездействию. Такой подход к полицейской работе всегда выводил Гурни из себя.

— Значит, придется найти достаточное основание, — сказал он. — Объявите их свидетельницами по делу об убийстве. Подключите изобретательность. Это часть вашей работы. И для этого, замечу, даже не понадобится пачкать руки.

Андерсон посмотрел на него с отвращением и вскинулся было, как человек, намеренный поскандалить, но Клайн его опередил.

— Дэйв, прости мой скепсис, но если ты клонишь к тому, что девушки действовали не по собственной воле, а по настоянию третьего лица, предположительно Флореса, то почему марки машин были разными? Почему они не потребовали все одну и ту же, если сценарий был одинаковый?

— Самый вероятный ответ — что марки машин были подобраны под конкретные возможности каждой семьи. Если конечной целью конфликта было уйти из дому из-за отказа, то нужно было, чтобы родные гарантированно отказали, затем поверили в обиду и не обратились в розыск. Это во-первых. А во-вторых, требование должно было звучать правдоподобно. Думаю, что цены более значимы, нежели марки машин как таковые. Понимаете? Требование машины за двадцать тысяч в двух разных семьях прозвучит по-разному. Одних возмутит, а других — нет. А значит, у вторых нужно требовать не за двадцать, а за сорок тысяч.

— Умно, — улыбнулся Клайн. — Если ты прав, то Флорес хитрюга. Маньяк, который блестяще соображает.

— Однако некоторые его поступки выглядят безумными, — заметил Гурни, поднимаясь, чтобы налить себе еще кофе. — Например, стрельба в чашку. Украсть ружье Эштона, чтобы разбить его чашку — какая в этом логика? Зачем так рисковать? Да, и кстати, — вспомнил Гурни и повернулся к Блатту, — вы же в курсе, что у Уитроу Перри есть ружье точно такого же калибра?

— Ты что, бредишь?

— Отнюдь. Пуля, которой выстрелили в чашку, вылетела из «Везерби» 257 калибра. У Эштона было такое ружье, и его кто-то украл. Но точно такое же есть у Перри. Не хотите расследовать это поглубже?

Повисла неуютная тишина, в которой Родригес и Блат принялись что-то сосредоточенно записывать в блокноты.

Клайн взглянул на них с укоризной, а потом вновь обратился к Гурни:

— Есть у вас еще какая-то информация, которой мы не знаем?

— Сложно сказать, — произнес Гурни. — Например, что вы знаете о безумном Карле?

— О ком?

— О супруге Кики Мюллер.

— А он-то здесь при чем?

— Возможно, ни при чем. Но у него самый веский мотив для убийства Флореса.

— Но Флореса никто не убивал.

— Откуда вы знаете? Он же исчез без следа. Может, его закопали на чьей-нибудь клумбе.

— Стоп, стоп, о чем мы вообще говорим?! — запротестовал Андерсон, и Гурни догадывался, что его приводит в ужас потенциальный фронт работ, особенно необходимость пачкать руки, раскапывая чужие клумбы. — Почему мы вдруг начали рассматривать воображаемые убийства?

Клайн неопределенно хмыкнул.

— Дэйв, кажется, ты не договорил.

— Текущие версии сводятся к тому, что Флорес сбежал с Кики Мюллер. Возможно, даже какое-то время прятался в доме Мюллеров, прежде чем исчезнуть с концами. А теперь представьте: возвращается Карл домой из плаванья, а там Флорес. Надеюсь, при допросе не возникло сомнений, что у Карла вообще-то не все дома?

Клайн сделал шаг в сторону, словно полную картину дела невозможно было разглядеть с той точки, где он стоял.

— Подождите-ка. Если Флорес убит, то выходит, он не имел отношения к исчезновению других девочек и к выстрелу в чашку Эштона. А также к эсэмэске, которую Эштон получил с его номера.

Гурни развел руками.

Клайн раздраженно потряс головой.

— Только у меня ощущенье, что паззл начал складываться, как ты взял и смахнул его со стола.

— Я ничего не смахивал со стола. Лично я не думаю, что Карл к этому причастен. Я даже про его жену не уверен. Просто пытаюсь обозначить поле вероятностей. К сожалению, конкретных фактов у нас не так много, как хотелось бы, чтобы на них полагаться. Поэтому важно смотреть во все стороны и учитывать самые разные возможности… — он помедлил, чувствуя, что следующая фраза прозвучит враждебно, но не сдержался. — Упрямая привязанность к одной-единственной гипотезе может быть той самой причиной, по которой следствие до сих пор не продвинулось.

Клайн вопросительно посмотрел на Родригеса, который изучал поверхность стола с таким лицом, будто перед ним разворачивались картины адских мук.

— Что скажешь, Род? Может, и впрямь имеет смысл посмотреть на дело под новым углом? Может, мы все это время буксовали из-за слепоты?..

Родригес медленно покачал головой.

— Нет, я так не думаю, — произнес он хрипло, и за этим хрипом клокотали плохо скрываемые эмоции.

После этого капитан отодвинул стул, неуклюже поднялся и молча вышел из комнаты с видом человека, которому невыносима собравшаяся компания. Это было неожиданно для человека, который маниакально уверял окружающих, что у него все под контролем. И, судя по лицам окружающих, они были удивлены не меньше Гурни.

Глава 36

В сердце тьмы

Когда за Родригесом захлопнулась дверь, из совещания будто выдернули стержень, вокруг которого все вращалось. Громкий уход словно бы окончательно подтвердил тезис о бессмысленности текущего расследования, и говорить стало не о чем. Звездный психолог Ребекка Холденфилд выразила непонимание своей роли в разговоре и тоже ретировалась. Андерсон и Блатт маялись, лишившись в лице капитана привычного гравитационного поля и посредника в общении с окружным прокурором.

Гурни спросил, не появилось ли каких-нибудь версий насчет имени Эдварда Валлори, но их не появилось. Андерсон как будто не расслышал вопроса, а Блатт от него раздраженно отмахнулся, как бы имея в виду, что на такие глупости профессионалы времени не тратят.

Прокурор произнес несколько дежурных фраз о пользе собрания и о том, что наконец-то у всех единая картина происходящего. У Гурни сложилось другое впечатление, но он был рад, что у всех появился повод переосмыслить свою трактовку истории, а также что теперь никто не мог отмахнуться от пропавших выпускниц как от незначимого факта.

В завершение встречи Гурни поделился рекомендацией разведать, кто такой Алессандро и что происходит в агентстве «Карнала», поскольку они оказались общим знаменателем в биографии всех исчезнувших девушек, а также что связывало их с Джиллиан. Клайн как раз высказал одобрение этой идеи, когда в дверях появилась Элен Ракофф и многозначительно показала на часы. Он глянул на время и, спохватившись, заявил, что опаздывает на видеоконференцию с губернатором. Перед уходом он озвучил уверенность, что все самостоятельно найдут выход из здания. Андерсон и Блатт вышли вместе. Гурни и Хардвик ушли последними.

Хардвик водил характерный фордовский седан черного цвета. Отыскав машину на парковке, он облокотился на капот и закурил.

— Мощно капитан спасовал, — заметил он. — Люди с манией контроля одержимы порядком снаружи, потому что у них хренов бардак внутри. Родригес, кажется, свой бардак больше не в силах прятать, — он сделал глубокую затяжку и добавил: — У него дочь наркоманка. Ты знал?

Гурни кивнул:

— Ты на деле Меллери рассказывал.

— Она лежала в психушке Грейстоун, в Нью-Джерси.

— Да, помню.

Гурни хорошо помнил унылый серый день, когда Хардвик рассказал ему про дочь Родригеса — и про то, как капитан неизменно слетал с катушек, если в расследовании речь заходила о наркотиках.

— Так ее даже из Грейстоуна вышибли, потому что она тырила опиоиды и трахала других пациентов. Последнее, что я о ней слышал, это что ее арестовали за продажу крэка в группе «Анонимные наркоманы». Прикинь?

Гурни не понимал, к чему тот клонит. Едва ли Хардвик рассказывал все это из сострадания, чтобы оправдать поведение Родригеса.

Он молча наблюдал, как Хардвик делает длинную затяжку, словно испытывая объем своих легких. Выдохнув дым, он сказал:

— Вижу, вижу, как ты таращишься. Хочешь узнать, к чему я все это говорю, да?

— Был бы не против.

— Да ни к чему! Считай, это все от балды. Просто Родригес нынче вообще неспособен принимать здравые решения, вот и все. Он этому делу способен только навредить, — с этими словами Хардвик бросил недокуренную сигарету на асфальт и раздавил ботинком.

Гурни попытался сменить тему:

— Слушай, сделай одолжение, разузнай, что сможешь, насчет Алессандро и «Карналы». У меня ощущение, что остальные пропустили эту необходимость мимо ушей.

Хардвик не ответил. Вместо этого он помолчал еще минуту, разглядывая остатки сигареты под ногами, и наконец произнес:

— Ладно, мне пора.

Затем он сел в машину и поморщился, словно ему в нос ударила какая-то вонь.

— Ты там береги себя, старичок. Родригес — бомба замедленного действия. И он обязательно рванет. Зуб даю.

Глава 37

Олененок

По дороге домой Гурни никак не мог понять, что за тоска его разъедает изнутри. Он ни на чем не мог сосредоточиться, но эта рассеянность была похожа на вытесненную попытку от чего-то, наоборот, отвлечься. По всем радиостанциям крутили что-то мерзкое. Любая музыка, не попадавшая в его настроение, казалась сейчас бездарной, а попадавшая усугубляла тоску. Голоса, доносившиеся из колонок, заставляли думать о бездарности или глупости их обладателей. Вся реклама была настолько неприкрытой ложью, что хотелось выть.

Гурни выключил радио и попытался сфокусироваться на дороге. По обочинам ютились мрачные деревушки с полузаброшенными фермами, которых отрасль добычи газа погубила отравленной морковкой. «Давайте насверлим тут скважин, экономика будет процветать…»

Нда, то еще настроение.

Но что меня гложет?

Гурни заставил себя вспомнить встречу с прокурором, чтобы понять, не там ли источник его беспокойства.

Кашемировый свитер Эллен Ракофф. Жалкое подобие камуфляжа. Никаким теплом и уютом не спрятать змеиную сущность. Опасность как неотъемлемая часть привлекательности.

Протокол осмотра места преступления авторства лейтенанта Андерсона. Даже сифоны под раковинами были прочищены. Почерк профессионала.

Факты, объединяющие пропавших выпускниц: ссора с родней, выходка с заведомо невыполнимой просьбой, знакомство с Гектором и агентством «Карнала», загадочный фотограф Алессандро.

Мрачное предположение Хардвика, что никого из девушек нет в живых.

Мучения Родригеса как отца проблемной дочери, обостренные всплывшими в деле параллелями.

Гурни слышал прощальную хрипотцу Родригеса так же отчетливо, словно капитан сидел на соседнем сиденье. Это был голос человека, безнадежно выбитого из колеи, неспособного вынести навалившийся на него груз, давно утратившего контроль над собственной жизнью из-за цепочки случайных обстоятельств и теперь теряющего контроль над профессией.

Бывают ли цепочки обстоятельств действительно случайными? Разве мы не сами создаем причины, со следствиями которыми затем неминуемо сталкиваемся? То, какие мы принимаем решения; то, как расставляем приоритеты — разве не… Внезапно Гурни почувствовал тошноту, потому что понял, что́ все это время его беспокоило. Он идентифицировал себя с несчастным капитаном. Человек, одержимый работой и выигравший в карьере, но проигравший как отец.

И в этот момент, словно этого осознания было мало, словно некое гневное божество хотело усугубить миг жутковатой ясности и тяжесть неприятного отождествления, не дать уйти от урока, — в этот самый момент он сбил олененка.

Он только что проехал знак, оповещавший о въезде в Браунвилль. Здесь не было никаких селений, только одичавшая, почти неузнаваемая ферма слева в долине реки — и лесистые холмы справа. Небольшая лань выскочила из-за деревьев, помедлила и внезапно бросилась перебегать дорогу — но до нее было еще далеко, и Гурни не подумал жать на тормоз. А когда за ней следом выскочил олененок, тормозить было уже поздно. Гурни резко вывернул руль влево, но все равно услышал и почувствовал тошнотворный удар.

Он остановился на обочине и посмотрел в зеркало заднего вида, надеясь ничего не увидеть, желая, чтобы это оказалось одной из чудесных ситуаций, где живучее существо поднимается и спокойно бежит дальше по своим делам, целое и невредимое. Но увы. В паре десятков метров за ним, у водосточной канавы, неподвижно лежало небольшое коричневатое тельце.

Гурни вышел из машины, втайне надеясь, что олененок просто оглушен и вот-вот вскочит на ноги. Но когда он подошел к нему, неестественный поворот головы и пустой взгляд распахнутых глаз убили всякую надежду. Гурни остановился и беспомощно огляделся. Лань стояла в запущенной долине и беззвучно смотрела на него.

Что тут было делать?

Он не помнил, как вернулся в машину. Его дыхание прерывалось из-за невольных рыданий. На полпути к Уолнат-Кроссинг он спохватился, что нужно проверить капот на предмет повреждений, но не нашел в себе сил остановиться. Он хотел поскорее оказаться дома, и больше ничего.

Глава 38

Взгляд Питера Пиггота

Дом наполняла характерная гулкая пустота, как всегда, когда Мадлен не было дома. По пятницам она ездила ужинать с тремя подругами, чтобы поболтать о вязании, шитье и прочем рукоделии, о недавно прочитанных книгах и здоровье родных и близких.

Пребывая в раздрае за рулем, Гурни решил, что последует настояниям Мадлен и позвонит Кайлу, чтобы наконец как следует поговорить, поскольку нейтральные, почти безличные электронные письма, которыми они обменивались, нельзя было считать полноценным общением. Сухое, стерилизованное описание жизненных событий на экране не могло сравниться с живым голосом, который не умеет ни редактировать, ни удалять уже сказанное.

Он зашел в кабинет с твердым намерением позвонить, но сперва решил проверить автоответчик и почту. Там и там было по одному сообщению, оба от Пегги Микер — соцработника и супруги арахнофила.

На автоответчике голос ее звучал взволнованно, даже чересчур. Она сказала: «Дэйв, это Пегги. Помнишь, ты спрашивал про Эдварда Валлори? Почему-то это имя не шло у меня из головы, я все думала — почему оно мне кажется смутно знакомым? И тут я поняла! Я слышала его в колледже, на уроке литературы. Валлори был каким-то драматургом елизаветинской эпохи, хотя ни одной его пьесы не сохранилось, поэтому никто о нем не помнит. Но известно, что он был жутчайшим мизогинистом, ненавидел женщин до рвоты. До нас дошел только один фрагмент его работы, пролог к спектаклю — я отправила его тебе по электронной почте. Сам спектакль, говорят, был про героя, который убил свою мать. Представляешь, какой ад? Интересно, а все это как-то связано с твоим расследованием по делу Перри? В общем, глянь почту. Надеюсь, что оказалась полезна. Дай знать, если потребуется еще что-нибудь. Все это так интересно! Ладно, до связи, Мадлен привет!»

Гурни открыл ее письмо и быстро нашел пролог к спектаклю Валлори:

«Нет в мире целомудренной жены. Поскольку целомудрие — не женская черта. Ее черты, и речь, и ум на разный лад — но неизбежно лгут. Поверь в одно, в другое, в третье — равно ложь! За скользким маслом, бархатом румян скрывая слизь и гниль, она рисует внушающий любовь невинный облик. Но есть ли хоть нота правды в том, какую музыку мы слышим, любуясь этим ликом? Нет! Ни истины, ни ясности, ни чести. Поскольку чистота ей не присуща: она от плоти плоть, от крови кровь змея, что с верного пути свернуть мечтает всякого мужчину, заманив его в коварства путы…»

Гурни перечитал это несколько раз, пытаясь разгадать задумку автора.

Итак, это был пролог к пьесе, в которой главный герой убивает свою мать. Текст был написан несколько сотен лет назад известным женоненавистником. Его именем было подписано сообщение, отправленное с мобильника Флореса и адресованное Джиллиан в день ее убийства, а затем отправленное повторно Эштону — ровно два дня тому назад. В тексте сообщения значилось: «Я рассказал тебе про все причины».

Логичным было предположить, что речь о причинах, изложенных в этом прологе — единственном сохранившемся образчике творчества. В прологе женщины описывались как бесчестные, злобные, лживые существа. Чем больше Гурни вчитывался в эти слова, тем более извращенный сексуальный подтекст ему в них мерещился.

Гурни старался не полагаться на домыслы и всегда гордился своей способностью придерживаться фактов, но сейчас сам собой напрашивался вывод, что убийца использовал пролог в качестве оправдания смерти Джиллиан Перри — а возможно, и других смертей. И этот вывод напрашивался весьма настойчиво.

Естественно, в этой цепочке все звенья были зыбкими. Не было явных поводов считать, что предполагаемый елизаветинский драматург и отправитель сообщения — один и тот же Эдвард Валлори. Не было доказательств, что Гектор Флорес мог использовать это имя как псевдоним, хоть сообщение и было отправлено с его телефона и такой вывод, опять же, напрашивался.

Картинка начинала складываться, и складывалась она жутковатым образом. Пролог Валлори указывал на то, что первая гипотеза о мотиве была не просто безосновательной теорией. Для Гурни этот мотив звучал все более убедительно, поскольку его не покидало ощущение, что убийство Джиллиан было местью за какие-то прошлые сексуальные преступления, совершенные либо ею самой, либо другими ученицами Мэйплшейда. А то, что Эштон получил аналогичное сообщение, подтверждало догадку, что убийство не было спонтанным актом, а являлось частью какого-то сложного многоступенчатого плана — а значит, история продолжалась и смерть Перри не была конечной целью.

Возможно, у Гурни разыгралось воображение, но он подумал, что неслучайно единственным сохранившимся фрагментом пьесы Валлори оказался именно пролог. Мог ли этот пролог не просто предвосхищать события пьесы, а служить своеобразным намеком на реальные события будущего, на предстоящие убийства? Мог ли Флорес через эту цитату иносказательно сообщать миру о своих планах?

Гурни нажал кнопку ответа и написал Пегги: «А что еще известно про пьесу? Что-нибудь про сюжет, персонажей? Может, сохранились какие-то воспоминания современников Валлори?»

Впервые за время расследования он почувствовал настоящий азарт. Его посетило желание немедленно позвонить Клайну. Надеясь застать его в офисе, он набрал номер.

— У него видеоконференция, — отрезала Эллен Ракофф уверенным голосом несокрушимого привратника.

— В деле Перри новый поворот, прокурор захочет об этом узнать.

— Уточните, о чем речь.

— Речь, вероятно, не об одиночном, а о серийном убийстве.

Тридцать секунд спустя в трубке раздался голос Клайна. Он был напряжен, резковат и явно заинтригован.

— Серийное убийство, значит? Выкладывайте.

Гурни рассказал ему про Валлори, про сексуальную агрессию, скрытую за текстом пролога, и объяснил, как это увязывается не только с убийством Джиллиан, но и с пропавшими девочками.

— Как-то это очень уж вилами по воде, — произнес Клайн. — Насколько я понимаю, фактически известные нам обстоятельства нисколько не изменились. Ты же сам сегодня утверждал, что Флорес может как быть, так и не быть ключевой фигурой в этом убийстве, доказательств у нас нет, и надо рассматривать все возможные варианты. Так почему вдруг ты начинаешь передергивать все в пользу одной версии? И почему ты вообще звонишь мне лично, а не в бюро?

— Просто с учетом пролога Валлори появляется ясность относительно общего контекста. Может, дело в явной ненависти, а может — в самом слове «пролог». Пролог — это обещание дальнейших событий, понимаете? Флорес отправил Джиллиан это сообщение, как бы обещая убийство. И теперь сообщение получил Эштон. Выходит, речь о какой-то спланированной многоходовке.

— То есть ты думаешь, что Флорес убедил этих девчонок уйти из дому, высосав из пальца ссору с родителями, с единственной целью — убить их безнаказанно, чтобы никто не объявил их в розыск? — скептицизм в голосе Клайна боролся с искренним опасением, что это может оказаться правдой.

— Пока мы не найдем этих девушек и не окажется, что они живы-здоровы, я думаю, что к этой версии нужно отнестись серьезно.

— Разумеется, мы отнесемся серьезно, — отозвался Клайн, как бы возмущаясь предположением, что может быть иначе. — Потенциальный заговор с целью серийного похищения и убийства — это более чем серьезно, хотя я очень надеюсь, что худшие опасения все же не сбудутся, — он помолчал, а затем снова спросил: — И все-таки, почему ты звонишь мне, а не в бюро расследований?

— Потому что вы единственный, кто на этом деле способен принимать решения, которым я доверяю.

— Почему ты так считаешь? — спросил Клайн уже мягче, даже не пытаясь скрыть любовь к подобного рода лести.

— Эмоциональный накал на сегодняшней встрече был за рамками всяких приличий. Я знаю, что Хардвик и Родригес недолюбливают друг друга, это было понятно еще на деле Меллери, но сейчас этот дуэт явно вышел из-под контроля. Никто не способен мыслить объективно, все просто воюют. И у меня опасение, что каждую новость по этому делу будут расценивать в пользу той или иной воюющей стороны. Мне показалось, что лично вы не замешаны в перетягивании каната, поэтому предпочел позвонить вам напрямую.

Клайн помолчал и произнес:

— Ты, должно быть, не в курсе насчет своего приятеля?

— Приятеля?

— Родригес застукал его за злоупотреблением алкоголем на рабочем месте.

— Вот как?

— Да. Он отстранил его от должности за предполагаемое вождение в состоянии интоксикации и засунул в клинику с условием, что для возвращения к работе он должен пройти курс реабилитации. Странно, что Хардвик сам тебе не рассказал.

— Когда это было?

— Месяца полтора назад. Курс должен был длиться двадцать восемь дней, а Джек свалил из клиники, не пролежав там и десяти.

— Господи, — пробормотал Гурни. Он, разумеется, понимал, что Хардвику по личным причинам очень хотелось, чтобы Родригес ударил в грязь лицом, но это само по себе не объясняло ненависть, которой был пропитан воздух на встрече.

— Очень странно, что он сам не рассказал, — повторил Клайн, и удивление в его голосе граничило с укоризной.

— Если бы он рассказал, я бы не взялся за это дело, — сказал Гурни. — Тем больше причин, чтобы я работал только с вами и заказчицей. Если, конечно, общение со мной напрямую не осложнит вашу работу с бюро.

Прокурор протяжно хмыкнул, и Гурни догадывался, что его калькулятор рисков и выгод уже дымится от изменчивых условий задачи. Наконец Клайн произнес:

— Ладно. С одним условием: нигде не должно прозвучать, что ты работаешь со мной. Официально ты имеешь дело с заказчицей, совершенно независимо от меня, и не имеешь права прикрываться авторитетом прокуратуры. Ты частное лицо, Дэвид Гурни, работаешь по собственной инициативе, и точка. В таком случае я буду рад выслушивать любые твои комментарии по делу. Поверь, я тебя исключительно ценю за твой опыт работы в департаменте и вклад в расследование по делу Меллери, так что здесь никакого неуважения. Просто важно, чтобы наше сотрудничество было строго неофициальным. Вопросы будут?

Клайн был невероятно предсказуем: использовать всех, кого только можно, на полную катушку при условии, что собственная задница прикрыта со всех сторон. Гурни улыбнулся.

— У меня только один вопрос, Шеридан. Как бы мне связаться с Ребеккой Холденфилд?

Клайн заметно напрягся.

— Зачем она тебе?

— Мне кажется, я начинаю представлять себе портрет убийцы. Пока никакой конкретики, конечно, но у Ребекки подходящая специализация, чтобы помочь мне прояснить, в правильном ли направлении я мыслю.

— Ты почему-то говоришь «убийца», будто избегаешь называть его по имени.

— Вы про Флореса?

— Про кого же еще?

— Во-первых, мы не знаем наверняка, что, когда Джиллиан зашла в домик, он был там один. Так что не факт, что убийца именно он. Мы даже не знаем, был ли он вообще в домике на тот момент. Может, ее там ждал кто-то другой? Я понимаю, это звучит маловероятно, но я к тому, что доказательств у нас нет, а полагаться на гипотезы и домыслы надо осторожно. А во-вторых, меня смущает само имя. Если наш сказочный садовник-золушка действительно умный, расчетливый и талантливый убийца, то Гектор Флорес — практически наверняка псевдоним.

— У меня ощущение, что я на чертовой карусели. Стоит решить, что хоть один факт мы знаем наверняка, как он вылетает из-под носа и сменяется другим.

— Карусель — это еще неплохо. Лично у меня ощущение, что меня засасывает в сточную трубу.

— И ты хочешь, чтобы Бекку засосало за компанию?

Гурни решил не реагировать на грязный намек, явно сквозивший в голосе прокурора.

— Я хочу, чтобы она помогла мне придерживаться реальности и обозначила какие-то границы персонажа, которого я намерен поймать.

Возможно, сработала решительность, прозвучавшая в последних словах, или Клайн просто вспомнил о проценте раскрытых дел с участием Гурни, но голос его изменился.

— Я скажу ей, чтобы перезвонила тебе.

Час спустя Гурни сидел перед своим компьютером и всматривался в холодные глаза Питера Пиггота, чья история казалась ему похожей на дело Перри, а характер — похожим на предполагаемого героя пьесы Валлори. Правда, Гурни сам не до конца понимал, что его подтолкнуло открыть портрет Пиггота — психологическое сходство с убийцей или баснословные деньги, которые теперь сулил этот портрет.

Сто тысяч долларов — вот за это? Мир современного искусства определенно непостижим. Сто тысяч — за фото Питера Пиггота. Цена звучала так же странно, как и аллитерация. Нужно было поговорить с Соней, и он решил, что позвонит ей с утра, но сейчас стоило сосредоточиться не на стоимости портрета, а на характере смотревшего с экрана убийцы.

В пятнадцать лет Пиггот убил своего отца, чтобы устранить препятствие в своих откровенно нездоровых отношениях с матерью, с которой в итоге родил двоих дочерей. Когда ему исполнилось тридцать, он убил и мать — чтобы устранить препятствие в столь же нездоровых отношениях с дочерьми, которым на тот момент было тринадцать и четырнадцать.

На взгляд обывателя, Пиггот ничем не отличался от «нормальных» людей. Но Гурни упрямо казалось, что его глаза выдавали что-то важное. Их чернота выглядела почти бездонной. Пиггот полагал, что любые свои желания необходимо поощрять, и считал мир площадкой для их исполнения. Стоит ли говорить, что он оправдывал любые средства, которых это требовало, и нисколько не думал ни о ком, кроме себя. Таким ли Эштон представлял себе идеального психопата с безупречно выстроенными границами?

Сейчас, разглядывая неподвижную радужку на фотографии, Гурни был практически уверен, что Пигготом двигала маниакальная потребность контролировать все, что происходит вокруг. Его представления о порядке были неоспоримы, и любые поступки для воцарения этого порядка — непогрешимы. Гурни решил, что нужно попробовать подчеркнуть именно эту одержимость на фотографии — проявить потайного тирана за невыразительными чертами. Выманить дьявола из-под маски посредственности.

Интересно, не это ли будоражило воображение загадочного коллекционера Йикинстила? Тайное зло за явной безобидностью? Не этот ли контраст казался ему настоящей ценностью?

Портрет убийцы, разумеется, всегда значительно отличался от живого человека. На экране был лишь отпечаток образа чудовища, изрядно обусловленный безобидностью формата. Змей, лишенный яда. Парализованный, заламинированный черт.

Гурни скрестил руки на груди, откинулся в кресле и погрузился в раздумья, обратив взгляд в окно. Когда его взгляд сфокусировался на ярко-алом закате, ему показалось, что по небесной бирюзе размазана кровь. И тут же вспомнил, откуда взялась ассоциация. Южный Бронкс, спальня с бирюзовыми обоями. Жертва перестрелки, которая медленно сползла по стене на пол и оставила там жутковатый развод. Это было его первое расследование. Двадцать четыре года назад.

Вокруг жужжали мухи. Был август. Тело лежало на полу целую неделю.

Глава 39

Реальность и нереальность

Двадцать четыре года он имел дело с кровью и смертью. Целая половина жизни. И даже сейчас, в отставке… Что там сказала Мадлен, когда он расследовал дело Меллери? Что смерть для него более естественная стихия, чем жизнь?

Он, конечно, с ней тогда спорил. Говорил, что дело не в смерти, а в загадке, в желании распутать клубок, потребности, чтобы свершилось правосудие.

Она, разумеется, наградила его своим фирменным скептическим взглядом. Мадлен не верила, что истинную мотивацию можно объяснить моральным принципом, и считала апелляцию к принципам нечестным способом выйти из спора.

Когда он из этого спора все-таки вышел, он сам понял всю правду. Его почти физически тянуло решать задачи, присущие расследованию, и вычислять спрятавшихся за загадками преступников. Им двигало нечто первобытное, безусловное и мощное, и эта сила была куда мощнее той, которая заставляла его думать об удобрении аспарагуса. Только процесс расследования убийств захватывал его внимание всецело и безраздельно. И ничто другое в его жизни не могло тягаться с этой одержимостью.

Это было одновременно хорошо и плохо. Хорошо — потому что это было подлинным увлечением, а ведь столько людей живет, не зная и тени подобной страсти. Плохо — потому что эта страсть с неумолимостью морских отливов уносила его от всей остальной жизни — и от Мадлен.

Он задумался, почему ее нет дома, и попытался вспомнить, не говорила ли она что-нибудь на этот счет — но не смог. Какие вещи на этот раз вытеснили ее? Богатей Йикинстил с его долларовой морковкой? Встреча в бюро и ее влияние на ход следствия? Интригующая многозначительность пролога пьесы Валлори? Внезапное желание паучьей женушки Пегги ему помочь? Эхо испуганного голоска Саванны Листон, сообщающего о пропаже бывших одноклассниц? Какой бы ни была правда, ясно было одно: практически что угодно, а то и все вместе напрочь вытеснило местонахождение Мадлен с радаров его памяти.

Потом послышался звук подъезжающей машины, и он наконец вспомнил: встреча с подружками-рукодельницами. Только обычно она возвращалась с этих встреч гораздо позже. Он отправился было на кухню, чтобы выглянуть в окно, но тут зазвонил телефон, так что ему пришлось возвращаться в кабинет.

— Дэйв, как здорово, что ты подошел! Не люблю общаться с твоим автоответчиком. У меня пара новостей, но ты не пугайся, ничего страшного не произошло, — протараторила Соня, и ее обычное возбуждение чуть-чуть оттеняла нервозность.

— Я собирался тебе звонить, — начал было Гурни, который действительно собирался расспросить ее про коллекционера, чтобы получше подготовиться к встрече завтрашним вечером. Но Соня его перебила:

— Встреча теперь не вечером, а днем, потому что вечером Яй внезапно летит в Рим. Надеюсь, это не сильно порушит твои планы? Если порушит, черт с ними, это важнее. Вторая новость — меня на встрече не будет, — она сделала паузу. Вторая новость явно ее тяготила. Гурни молчал. — Ты слышал, что я сказала? — уточнила она, занервничав еще сильнее.

— Встретимся днем, хорошо. Но почему тебя не будет?

— Да я, конечно же, очень хочу там быть, и я бы охотно пришла, но… ладно, давай я просто перескажу тебе его слова. Яй действительно очень впечатлен твоими работами и даже считает, что ты, возможно, положил начало целому новому жанру, и он очень взволнован перспективами и все такое. Но он сказал буквально следующее: хочу сперва лично познакомиться с этим Дэвидом Гурни и понять, как в одном человеке могут сочетаться художник и детектив, хочу понять, с кем имею дело, прежде чем по-настоящему в него вкладываться, и вообще мне нужно присмотреться к устройству его ума и воображения, причем желательно без посредников и прочих третьих лиц. Ну, я ему ответила, конечно, что меня впервые в жизни столь уничижительно обозвали «третьим лицом» и что меня впервые просят не являться на организованную мною же встречу… но конкретно для него я готова сделать исключение и, так и быть, посижу дома. Такие дела. Дэйв, перестань молчать. Что ты об этом думаешь?

— Я думаю, что мы имеем дело с безумцем.

— Это же Яй Йикинстил! Он не безумец, он просто… экстравагантен.

Гурни услышал, как открывается входная дверь, а затем раздается шорох в прихожей у кухни.

— Дэвид! Ты снова замолчал.

— Да нет… а что он имеет в виду, когда говорит, что собирается в меня «вкладываться»?

— Это главная хорошая новость, и это то, почему мне бы страшно хотелось пообедать вместе с вами, но увы, увы. Ты только послушай: он хочет купить все твои работы. Все до единой, а не просто одну-две. Представляешь? Он говорит, что со временем их ценность будет только расти.

— Какие к тому предпосылки?

— Ну, все, что Йикинстил покупает, действительно потом растет в цене.

Гурни заметил чье-то присутствие боковым зрением и повернулся. У входа в кабинет стояла Мадлен и хмурилась, глядя на него. Ее что-то беспокоило.

— Дэвид, ну завязывай с этими невыносимыми паузами, — взмолилась Соня. — Как можно играть в молчанку, когда тебе предлагают миллион баксов на аперитив и сулят несметные богатства в перспективе?

— Ты понимаешь, насколько бредово это звучит?

К беспокойству на лице Мадлен прибавилось раздражение, и она ушла на кухню.

— Ну естественно, это звучит бредово! — воскликнула Соня. — Популярность в мире искусства всегда с примесью бреда. Это такая разновидность нормы. Знаешь Марка Ротко? Который пишет цветные квадратики. Ты хотя бы представляешь, сколько он на них зарабатывает? И какие у тебя после этого еще вопросы?

— Слушай, мне надо обо всем этом как следует подумать. Ладно? Давай я попозже перезвоню.

— Только не забудь, сокровище ты мое баснословное. Завтра — важный день. Мне надо тебя подготовить как следует. Так, ты опять замолчал. Ну, о чем ты молчишь на этот раз?

— Все это кажется каким-то ненастоящим. Словно сон.

— Дэйв, знаешь, что говорят человеку, который только учится плавать? Перестань сопротивляться воде. Просто расслабься и позволь ей держать тебя. Дыши, и поток сам тебя понесет. Вот и здесь так же. Перестань цепляться за эти глупости — настоящее, ненастоящее, бред, не бред, это все просто слова, понимаешь? Поверь в волшебство. Твой волшебник — мистер Йикинстил. У него для тебя много волшебных миллионов. Вот и все. Чао!

Волшебство? Не было для Гурни более чуждого понятия в этой жизни, чем волшебство. Не было понятия более бессмысленного и более пустого. Ничего себе. Волшебство.

Он снова уставился за окно. Небо, которое еще недавно пугало кровавым разводом, теперь погасло и стало розовато-лиловым, матовым, а цвет травы на лугу за домом утратил всякое сходство с зеленым.

На кухне раздался грохот — судя по звуку, крышки от кастрюль обрушились из сушки в железную раковину. Затем Мадлен стала шумно ставить их на место.

Гурни вышел из темного кабинета в ярко освещенную кухню. Мадлен уже вытирала руки о кухонное полотенце.

— Что с машиной? — спросила она.

— С чем? А… С олененком встретился, — произнес он упавшим голосом, слишком живо вспомнив удар столкновения.

Она посмотрела на него с тревогой и пониманием. Он продолжил:

— Выскочил из леса прямо передо мной… не успел увернуться…

— Что случилось с олененком? — прошептала она.

— Погиб. Сразу. Я проверил — никаких признаков жизни.

— И… что ты сделал?

— В смысле? А что я должен был… — образ олененка с неестественно вывернутой шеей и мертвыми глазами внезапно захватил его с такой силой, что вытолкнул из памяти другой образ, заставил вспомнить другую аварию, и память вцепилась в сердце такими ледяными пальцами, что Гурни показалось — оно вот-вот остановится.

Мадлен смотрела на него и как будто понимала, о чем он думает. Протянув руку, она погладила его по плечу. Постепенно приходя в себя, он взглянул на нее и увидел в ее глазах печаль, которая теперь была естественной частью ее восприятия. Печаль просвечивала и сквозь ее радость, и сквозь покой. Она давным-давно нашла способ пережить смерть сына, а он так и не смог — и даже не пытался, хотя всю дорогу знал, что когда-нибудь придется. Но не сейчас. Сейчас все еще было рано.

Возможно, это и мешало ему общаться с Кайлом — его взрослым сыном от первого брака. Только от таких размышлений разило психоанализом, который он презирал.

Он повернулся к французским дверям и посмотрел на гаснущий закат. Даже красный сарай теперь казался серым.

Мадлен отвернулась к раковине и принялась вытирать посуду полотенцем. Какое-то время она была молча погружена в это занятие, а затем внезапно спросила:

— Так что, еще неделя — и ты поймаешь убийцу? Вручишь его копам в подарочной коробочке с бантом?

Гурни, даже не глядя на нее, знал, какое у нее выражение лица и, подняв взгляд, понял, что не ошибался: язвительная, хмурая усмешка.

— Я же сказал, что через две недели закончу.

Мадлен кивнула, но в этом кивке не было ничего, кроме скепсиса.

Она продолжила молча вытирать посуду, уделяя этому занятию куда больше внимания, чем обычно, и переставляя сухие тарелки на сосновую столешницу по ранжиру с такой педантичностью, что Гурни начал выходить из себя.

— Да, кстати, — произнес он с чуть большим недовольством, чем хотел, — а почему ты вообще дома?

— Прости, ты что имеешь в виду?

— Вроде у тебя по расписанию вечер вязальщиц.

— Мы сегодня закончили чуть раньше обычного.

Ему показалось, что она недоговаривает.

— Что-то случилось?

— Ну да, немного.

— Что?

— Ну… Маржери-Энн вырвало.

Гурни недоуменно моргнул.

— Ч-что?

— Ее вывернуло наизнанку.

— Маржери-Энн Хайсмит вывернуло наизнанку?

— Да.

Он снова моргнул.

— Как это — вывернуло наизнанку?

— Разве это можно понимать по-разному?

— То есть ее вывернуло прямо у стола?

— Нет, она успела встать из-за стола и помчалась в туалет.

— И?

— И не добежала.

Гурни заметил, что в ее голосе появилась пропавшая было теплая ирония, которой она обычно уравновешивала печаль. Он давно не слышал этого тепла и сейчас захотел во что бы то ни стало раздуть его, но понимал, что если перестараться, оно, наоборот, погаснет.

— Стало быть, она испачкала пол.

— О да, не то слово. И не только пол.

— Как так?

— Ее вывернуло не только на пол, но еще на котов.

— На котов?!

— Мы сегодня встречались у Бонни. Помнишь, у нее два кота?

— Кажется, помню.

— Вот они дрыхли себе в корзинке, которая стоит у Бонни в коридоре рядом с туалетом…

Гурни начал смеяться, и с непривычки у него закружилась голова.

— …Маржери-Энн ровно над этой корзинкой и прорвало.

— Боже, — выдохнул Гурни, сгибаясь от смеха.

— Надо сказать, что прорвало ее основательно. А коты взвились из корзинки и помчались разносить содержимое ее желудка по гостиной.

— И по всей мебели?

— Ровным слоем! Они носились по дивану, креслам… впечатляющее было зрелище.

— С ума сойти! — Гурни не помнил, когда последний раз так смеялся.

— Само собой, после этого есть никто уже не смог, — добавила Мадлен. — И сидеть в гостиной тоже стало как-то… неприятно. Мы предложили Бонни помочь убраться, но она отказалась.

Помолчав немного, он спросил:

— Может, хочешь поужинать?

— Нет! — воскликнула Мадлен. — Не упоминай при мне еду!

Он представил себе носящихся по комнате котов и снова засмеялся.

Однако мысль об ужине все-таки погасила тепло в голосе и взгляде Мадлен.

Когда он наконец закончил смеяться, она спросила:

— Так что, завтра встречаешься с Соней и безумным коллекционером?

— Нет, — ответил он, впервые довольный, что Сони на встрече не будет. — Только я и безумный.

Мадлен удивленно подняла бровь.

— Я бы на ее месте любой ценой стремилась на этот ужин.

— Вообще-то встречу перенесли на обед.

— Надо же, значит, тебе уже сбили цену?

Гурни промолчал, но замечание его странным образом задело.

Глава 40

Негромкий вой

Закончив с посудой, Мадлен устроилась в пухлом кресле у камина с чашкой травяного чая и вязальными принадлежностями. Гурни взял одну из папок с документами по делу Перри и сел в соседнем кресле. Так они и сидели — рядом, но порознь, каждый в своем небольшом пятачке света.

Он открыл папку и достал отчет по форме ПСН. В системе ФБР эта форма полностью называлась Протокол Программы по предотвращению преступлений, связанных с насилием, а в Бюро криминальных расследований она же называлась Протокол Программы по изучению преступлений, связанных с насилием. При этом форму прогоняли через одни и те же компьютерные программы. Второе название нравилось Гурни гораздо больше — оно было ближе к истине.

Форма на тридцать шесть страниц была исчерпывающей, если не сказать изматывающей, но полезной информации в ней было ровно столько, сколько был способен сообщить заполнявший ее офицер. Одной из целей этой формы было выявление закономерностей, схожих с другими аналогичными преступлениями, но здесь не было ни единой отметки об аналогиях. Гурни терпеливо вчитывался в каждую страницу, чтобы убедиться, что не упустил чего-нибудь важного.

Сосредоточиться толком не получалось. Он вспомнил, что хотел позвонить Кайлу, потом начал придумывать оправдания, почему звонок стоило отложить. Все эти годы удобной отговоркой была разница в часовых поясах между Нью-Йорком и Сиэтлом, но теперь-то Кайл перебрался в Манхэттен, на юридический факультет, и у Гурни исчезли уважительные причины не звонить. Однако никаких подвижек в сторону того, чтобы позвонить или хотя задуматься, почему он этого так старательно избегает, не произошло.

Иногда Гурни списывал эту холодность на свои кельтские гены. Это было бы удобным объяснением, снимающим всякую личную ответственность. Но иногда он думал, что все-таки дело в чувстве вины: он не звонил, испытывал вину, из-за нее опять не звонил, испытывал еще большую вину, и так до бесконечности, в недрах которой скрывалась вина единственного ребенка в семье, принимающего на свой счет вину за сложные отношения родителей. А временами Гурни казалось, что Кайл просто слишком походил на его первую жену и был ходячим напоминанием о стыдных скандалах того времени.

Еще, конечно, примешивалось разочарование. Когда биржевой бизнес стал разваливаться и Кайл заявил, что хочет заняться правом, Гурни на безумную долю секунды понадеялся, что сын захочет пойти по его стопам. Но оказалось, что Кайла, как и прежде, просто интересовали варианты денежной карьеры, а вовсе не правосудие.

— Да сними трубку и позвони, — произнесла Мадлен, которая все это время наблюдала за его лицом, сложив на коленях спицы и недовязанный ярко-рыжий шарф.

Он повернулся к ней и отметил про себя, что начал воспринимать ее проницательность как данность, а не как чудо.

— У тебя всегда такое лицо, когда ты думаешь про Кайла, — объяснила она, словно отвечая на его размышления. — Специфично-невеселое.

— Позвоню.

Он с возобновленным усердием принялся перечитывать форму, словно человек в запертой комнате, который знает, что ключа в ней нет, но все равно его ищет. Вполне ожидаемо, ничего нового вычитать не удалось. Он стал пролистывать другие отчеты.

В одном из них нашелся такой комментарий к диску со свадьбы: «Местонахождение каждого из гостей в период совершения убийства зафиксировано на записи с обозначением точного времени». Гурни помнил разговор с Хардвиком, который сказал ему в целом то же самое, но решил, что лучше убедиться самому.

Он достал мобильный и набрал номер. Тут же включился автоответчик:

«Это Хардвик. Говорите после сигнала».

— Это Гурни. У меня вопрос насчет записи.

Не прошло и минуты, как раздался звонок. Гурни даже не посмотрел на экран.

— Привет, Джек.

— Дэйв?.. — голос оказался женским и смутно знакомым, но Гурни не сразу понял, кто звонит.

— Да, простите, я просто ждал другого звонка. Это Дэйв.

— Это Пегги Микер. Получила твое письмо и только что тебе ответила. А потом дай, думаю, еще позвоню, а то вдруг информация важная, а ты почту нескоро прочитаешь, — тараторила Пегги.

— Что за информация?

— Ты спрашивал про персонажей пьесы Валлори, про фабулу и все такое. Короче, я решила позвонить в Уэслианский университет — и что ты думаешь? Мой старый профессор все еще там! Профессор Барклес, который нам преподавал.

— Что преподавал?

— Курс драматургии елизаветинской эпохи. В общем, я оставила ему сообщение, и он сам перезвонил! Представляешь, как здорово?

— И что же он рассказал?

— О, он рассказал такое, такое… Ты там сидишь? Сядь!

В трубке раздался сигнал, сообщающий о параллельном звонке, но Гурни его проигнорировал.

— Рассказывай.

— В общем, пьеса называлась «Садовник-испанец», — торжественно произнесла она и сделала паузу, очевидно, ожидая реакции.

— Продолжай.

— Главного героя звали Гектор Флорес.

— Подожди, ты серьезно?

— Это еще не все! Дальше интереснее! Сюжет частично описан одним из современников Валлори. Там какая-то жутко запутанная история, где все кем-то прикидываются и в кого-то наряжаются, так что в родной семье не узнают и все такое. Но фабула… — в трубке опять раздался сигнал. — Фабула такая: мать Гектора выгнала его из дому после того, как убила его отца и соблазнила его брата. И вот, много лет спустя, Гектор возвращается в родительский дом, нарядившись садовником. После чего разными хитростями и уловками заставляет брата отрубить матери голову. Короче, какая-то вопиющая чернуха, так что неудивительно, что пьесу запретили после первого же представления, а текст уничтожили. Доподлинно неизвестно, является ли сюжет вариацией мифа об Эдипе или это просто плод больного воображения Валлори. Может, он вдохновился «Испанской трагедией» Кида, где драматический накал тоже зашкаливает будь здоров. Наверняка теперь и не узнать. В общем, такая история, из первых рук самого профессора Барклеса.

В голове Гурни запустилась адская карусель. Выдержав полминуты в напрасном ожидании реакции, Пегги спросила:

— Хочешь, я все это повторю еще раз?

Опять раздался сигнал, извещающий о параллельном звонке.

— Ты же все это написала в е-мейле?

— Да, во всех подробностях. Там и телефон профессора есть, на всякий случай. Жутко интересно, правда? Должно быть, я подкинула тебе новый взгляд на дело!

— Скорее, подтвердила одну из моих версий. Попробую ее проработать.

— Ясно. Понятно. Ну… держи меня в курсе?

Снова сигнал.

— Пегги, у меня тут на параллельной линии кто-то очень настойчивый, так что давай прощаться. Спасибо, ты мне очень помогла.

— Да я всегда готова! Ты только дай знать, может, чем еще пригожусь!

— Обязательно. Еще раз спасибо.

Он переключился на второй звонок.

— Ты чего так долго не отвечаешь? Тоже мне — срочный вопрос!

— О, Джек. Спасибо, что перезвонил.

— Ну, вопрос-то какой?

Гурни улыбнулся, подумав, что у Хардвика два основных агрегатных состояния: грубость и вульгарность, и сейчас он включил первое.

— Ты насчет всех гостей точно знаешь, где они находились в момент убийства?

— Более-менее.

— Скорее более или скорее менее?

— Там камеры были расставлены так, что вся территория охвачена. Гости, прислуга, музыканты — все были на виду, от начала до конца.

— Все, кроме Гектора.

— Гектор был в домике.

— Предположительно.

— А есть варианты?

— Да я пытаюсь отличить, что мы правда знаем, от того, что мы думаем, что знаем.

— Ну а кто еще мог быть в долбаном домике?

— В том-то и дело, Джек, что я не знаю. И ты не знаешь. Кстати, ты мастерски скрыл от меня историю с рехабом. Я впечатлен.

Последовало долгое молчание.

— Какой хрен тебе об этом рассказал?

— Вот именно, что какой-то хрен, а не ты сам!

— А какое тебе вообще до этого дело?

— Я люблю полную прозрачность мотивации, Джек.

— Полную прозрачность? Да утрись, блин, своей прозрачностью. Безмозглый Род вышиб меня с дела Перри, потому что я сказал, что гонять мексиканских нелегалов по всему штату — тупая трата времени. Во-первых, один фиг не узнаешь, кто легал, а кто нет — какой нормальный человек признается, что не платит налоги? Во-вторых, какой нормальный человек признается, что знаком с убийцей? Спустя два месяца после начала расследования меня вызывают — давай, срочно лови двух придурков, которые застрелили заправщика на бензоколонке. Ну и какой-то умник с бензоколонки звякнул капитану и стуканул, что якобы от меня пахнет алкоголем. А ему ж только того и надо! Он вцепился в эту анонимку и радостно сослал меня на свалку, набитую стонущими торчками! Ты бы выжил двадцать восемь дней с торчками, а? Двадцать восемь дней! Только ты и торчки! Знаешь, как выглядела реабилитация? Лежу я день за днем и думаю: вот выйду отсюда и просто урою Родригеса нахрен. Голыми руками — да в сырую землю. Ну как, старичок, полегчало тебе, с прозрачностью-то?

— Вполне. Только проблема в том, что расследование вас обоих не волновало, и теперь мы имеем что имеем. Нужно начинать с нуля и искать новых людей, которых интересует дело, а не как бы подложить другому свинью пожирнее.

— Ах, проблема, значит, только в этом? Ну, удачи, капитан Прозрачность!

Хардвик отключился.

Гурни убрал телефон и задумался. В тишине было слышен стук спиц. Он повернулся к жене.

Мадлен улыбнулась, не поднимая взгляда от вязания.

— Что-то пошло не так?

Он мрачно усмехнулся.

— Все не так с самого начала. Теперь расследование нужно полностью переформатировать, а у меня нет ни авторитета, ни других ресурсов.

— Я думаю, что есть способ.

Гурни задумался.

— Ты про Клайна?

— Ты же еще на деле Меллери говорил, что прокурор — человек тщеславный?

— Не удивлюсь, если он спит и видит себя президентом страны. Ну или на худой конец губернатором.

— Ну, вот видишь.

— Н-нет, не вижу.

Она на секунду сосредоточилась на новой петле, потом подняла взгляд на Гурни, явно недоумевая, как он не замечает очевидного.

— Если повернуть следствие на твой лад, это может в перспективе как-то почесать его тщеславие?

Точно! Клайн обожал внимание прессы, когда речь шла о каком-нибудь громком расследовании. Это был самый легкий способ задеть его за живое — пообещать внимание журналистов.

Гурни снова достал телефон и набрал номер окружного прокурора. Автоответчик заявил, что звонки принимаются в будни с восьми утра до шести вечера, а также можно оставить свои контакты для связи и ожидать звонка в рабочие часы или же перезвонить на круглосуточную горячую линию для неотложных сообщений.

Гурни записал номер горячей линии в телефон, но решил сначала структурировать свое неотложное сообщение, которым предстояло зацепить оператора, чтобы добиться переключения на Клайна. В конце концов, если собираешься бросить через стену гранату, нужно сперва убедиться, что она точно рванет.

Спицы затихли.

— Слышишь? — произнесла Мадлен, чуть повернув голову к ближайшему окну.

— Что?

— Прислушайся.

— Но что я должен услышать?

— Тс-с-с-с!

Он собирался сказать, что ничего не слышит, когда уловил далекое тявканье койотов.

И — снова тишина. Гурни представил, как существа, похожие на поджарых волков, мчат рассеянной стаей вдаль, и дует ветер, такой же холодный, как их сердца, и луна заливает их путь по долине у северных гор.

Телефон вновь зазвонил. Гурни опустил взгляд на экран. «Галерея Рейнольдс». Он быстро посмотрел на Мадлен, но лицо ее не выражало ни интереса, ни проницательности насчет звонка.

— Дэйв. Слушаю.

— Ты лишаешь меня сна. Нужно поговорить.

После неловкой паузы Гурни произнес:

— Ты первая.

Ее мелодичный смех напомнил ему кошачье мурлыкание.

— Я имею в виду, что собираюсь спать, а ты до сих пор не перезвонил. Давай все-таки обсудим завтрашнюю встречу.

— Разумно.

Снова бархатное мурлыканье.

— Смотри, что я подумала. У меня нет для тебя советов, что говорить Йикинстилу, потому что я понятия не имею, что он собирается спрашивать. Так что просто будь собой. Умник-детектив, видавший виды бука-молчун, скромняга-воин на стороне светлых сил, который всегда побеждает.

— Не всегда.

— Это потому что ты еще и просто человек. Это вообще-то важно — что ты человек, а не герой-фальшивка. В общем, будь собой, и больше ничего не надо. Ты будь здоров умеешь произвести впечатление, хотя сам в это и не веришь, Дэйв.

Помолчав, он спросил:

— Это все?

Соня опять рассмеялась, на этот раз умиленно.

— Про тебя — все. А про меня — нет. Ты вообще читал контракт, который подписал перед выставкой в том году?

— Тогда читал, видимо. С тех пор — нет.

— Там говорится, что Галерея Рейнольдс за выставленные работы получает комиссию в размере сорока процентов, за размещение в каталогах — тридцать процентов и двадцать один процент за все будущие работы художника, выполненные по заказу клиентов, пришедших через галерею. Помнишь такое?

— Смутно.

— Смутно, значит. Ну, теперь скажи: тебе это нормально или тебя это смущает?

— Нормально.

— Отлично. Потому что я вся в предвкушении, как здорово мы с тобой поработаем. Я бы даже сказала — в предчувствии.

Мадлен с непроницаемым лицом вязала шарф. Петля за петлей. Тик-тик-тик.

Глава 41

День Икс

Утро выдалось замечательным и ярким, словно солнце специально позировало для идеальной осенней фотографии в календарь. Небо ослепительно синело, ни единого облачка. Мадлен уехала кататься на велосипеде вдоль реки по маршруту, который простирался на тридцать километров на восток и запад от Уолнат-Кроссинг.

— Какой волшебный день, — вздохнула она, уходя, и умудрившись вложить в этот комментарий подспудное неодобрение, что муж собирается пропустить такую красоту, торча в городе и общаясь с каким-то психом насчет продажи уродливых фотографий. Впрочем, возможно, Гурни приписывал Мадлен собственное недовольство.

Он сидел за столом и смотрел на луг. Сарай в нежном утреннем свете казался кричаще красным. Гурни сделал первую пару глотков кофе, взял телефон и набрал номер горячей линии Клайна.

На том конце раздался знакомый бесцветный голос, моментально вызывавший в памяти образ своего обладателя.

— Офис окружного прокурора, Штиммель слушает.

Гурни представился и подождал реакции, зная, что Штиммель его вспомнит: они сталкивались на деле Меллери. Штиммель не выразил желания признать знакомство, и Гурни не слишком этому удивился: это был человек, не приветливее и не приятнее в общении, чем жаба, да и внешнее сходство было недвусмысленным.

— Слушаю, — повторил он.

— Мне нужно срочно поговорить с прокурором.

— По какому вопросу?

— Жизни и смерти.

— Чьей конкретно жизни и смерти?

— Его собственной.

В бесцветном голосе прорезалась озабоченность.

— Конкретизируйте.

— Вы, наверное, слышали про дело Перри? — спросил Гурни. Молчание пришлось принять за согласие, и он продолжил: — О нем скоро зашумит желтая пресса, начнется соревнование громких заголовков. «Крупнейшее серийное убийство в истории штата». Я подумал, что Шеридана лучше предупредить.

— Что вы такое несете?

— Вы это уже спрашивали другими словами. И я вам ответил.

— Изложите факты, и я все передам прокурору.

— Нет времени на испорченный телефон. Мне нужно поговорить с ним немедленно, даже если для этого придется сорвать его с унитаза. Передайте ему: дело Меллери в сравнении с этим покажется всем заурядным хулиганством.

— Ладно. Но если это окажется подставой…

Штиммель отключился. Гурни расценил это как «спасибо, мы с вами свяжемся» и спокойно продолжил пить кофе, который еще не успел остыть. Аспарагус легонько поигрывал листьями под теплым западным ветром. Вопрос про удобрение, занимавший ум Герни чуть меньше недели назад, теперь казался абсолютно неважным. Важным сейчас было одно: чтобы его прогноз, которым он поделился со Штиммелем, не оказался ошибочным.

Пару минут спустя в трубке уже звучал голос Клайна, звенящий бодростью, словно муха над навозной кучей.

— О чем речь? Что за скандал в желтой прессе?

— В двух словах не объяснить. У вас есть время на разговор?

— Давай, ты обозначишь ситуацию в одном предложении.

— В заголовках предложение будет звучать примерно так: «Полиция и окружной прокурор упустили убийцу выпускниц школы Мэйплшейд».

— Мы же об этом вчера говорили?

— С тех пор появилась новая информация.

— Где ты сейчас?

— Дома, но выдвигаюсь в город через час.

— И у тебя реальные факты? Не очередные теории с допущениями?

— Достаточно реальные, да.

Помолчав, Клайн спросил:

— Твой телефон защищен от прослушки?

— Понятия не имею.

— Ладно. Ты же можешь приехать в город по платной трассе?

— Могу.

— Значит, по дороге можешь заскочить ко мне в офис?

— Могу.

— Тогда выезжай прямо сейчас.

— Через десять минут буду в пути.

— Тогда у меня в офисе в полдесятого. И еще… знаешь, Гурни…

— Что?

— Я бы на твоем месте молился, чтобы это оказалось правдой.

— Шеридан, знаете, что?

— Что?

— Я бы на вашем месте молился, чтобы это оказалось ошибкой.

Через десять минут Гурни уже ехал на восток, навстречу солнцу. Первой остановкой была лавка Абеляра, где он купил кофе взамен той чашке, из которой едва успел отпить и которую в спешке оставил остывать на кухне. Несколько минут он сидел на крохотном участке, отведенном под парковку, и, слегка откинувшись в кресле, пытался сосредоточиться на вкусе и запахе кофе, словно это было единственное, что стоило его внимания в этом мире. Не сказать, чтобы эта практика давалась ему легко, но он почему-то из раза в раз пытался так помедитировать. В каком-то смысле это действительно помогало переключиться с одних мыслей на другие, но эти «другие» были не менее тревожными. В данном случае он переключился с бардака в расследовании на бардак в его отношениях с Кайлом, а также на растущее чувство вины из-за бесконечно откладываемого звонка.

Это действительно было нелепо, нужно было просто набрать номер. Гурни отлично знал, что прокрастинация обходится дорого: дело, отложенное в реальности, со временем занимает все больше и больше места в уме, распаляя тревогу. Никакого логичного резона не звонить у него не было. Более того, умом он понимал, что большая часть несчастий в его жизни приключилась из-за попыток избежать сиюминутного дискомфорта. А номер Кайла даже забит в список важных абонентов. Нужно нажать всего лишь одну кнопку. Ну давай!

Он достал телефон, нажал и попал на автоответчик.

— Привет, это Кайл. Не могу сейчас ответить, оставьте сообщение.

— Привет, Кайл, это папа. Дай, думаю, позвоню, спрошу, как тебе Колумбия и как живется на новом месте… — он хотел спросить про Кейт, бывшую жену Кайла, но вовремя спохватился. — В общем, ничего срочного, просто хотел узнать, как дела. Перезвони мне, как сможешь. До связи, — он отключился.

Любопытные ощущения. Смутные, как и все, что Гурни воспринимал не при помощи сознания. Но главным чувством было облегчение, что он наконец позвонил. И если быть до конца честным, то он был рад, что попал на автоответчик. Что ж, возможно, теперь эта тема перестанет его донимать хотя бы некоторое время. Он отпил еще кофе, посмотрел на часы — 8:52 — и снова отправился в путь.

Парковка у офиса окружного прокурора была пустой, если не считать одной сияющей черной «Ауди» и нескольких потрепанных «Фордов» и «Шевроле». Ничего удивительного для субботнего утра. Громада самого здания выглядела так же мрачно и зловеще, как и дух заведения, которому оно раньше принадлежало.

Пока Гурни парковался, из «Ауди» вышел Клайн. Тут же подъехала «Краун Вика» и остановилась на противоположной стороне от машины прокурора. Из водительской двери вышел Родригес.

Гурни и Родригес одновременно подошли к Клайну с разных сторон и обменялись с прокурором кивками, а друг друга обоюдно проигнорировали. Клайн провел их через боковой вход, от которого у него был собственный ключ, и они молча поднялись по лестнице. Дорога до кожаных кресел кабинета также прошла в полной тишине. Когда все расселись, Родригес сложил руки на груди и сверкнул стеклами очков в тонкой оправе, за которой темнели холодные глаза.

— Итак, — произнес Клайн, наклонившись вперед, — в чем же сенсация? — Он посмотрел на Гурни пронизывающим взглядом судьи, который заранее решил, что ответчик виновен. — Ты вызвал нас сюда громкими заявлениями. Выкладывай.

— Возможно, вам понадобится кое-что записать, — кивнул Гурни. У капитана на этой фразе нехорошо дернулось веко, красноречиво сообщая, что он воспринял это предложение как хамство.

— Давай сразу к делу, — попросил Клайн.

— Дело состоит из нескольких частей, — ответил Гурни. — Так что я буду выкладывать постепенно. Во-первых, Гектор Флорес — это имя персонажа из пьесы елизаветинской эпохи. Этот персонаж притворяется испанским садовником. Не находите совпадение любопытным?

Клайн скептически хмыкнул.

— Что это за пьеса такая?

— Это еще любопытнее. Сюжет завязан на нарушении важного табу — на инцесте. Который, как мы знаем, часто является важным фактором в формировании психики насильников.

Скепсис Клайна только усугубился.

— И что же из этого следует?

— Что человек, который жил в домике садовника у Эштона, практически наверняка взял псевдоним из этой пьесы.

Капитан тоже хмыкнул.

— Что-то пока маловато подробностей, — сказал Клайн.

— Это пьеса про инцест. Главный герой, Гектор Флорес, появляется на сцене в образе садовника. А затем… — Гурни поддался искушению и выдержал драматическую паузу, — затем он убивает виновную перед ним героиню, отрезая ей голову.

— Ч-что?! — ошарашенно переспросил Клайн.

Родригес поднял взгляд на Гурни.

— Ну и где эта пьеса?

Гурни предпочел не упоминать, что пьеса целиком не сохранилась, и вместо того сообщил капитану имя профессора, преподававшего Пегги Миллер в колледже.

— Он будет рад вам все рассказать в подробностях. А если у вас еще остались сомнения, что пьеса связана с убийством Джиллиан Перри, то я их развею. Автора пьесы звали Эдвард Валлори.

Клайн пару секунд пытался вспомнить, к чему это относится.

— Как подпись в эсэмэске?

— Да. То есть теперь мы как минимум знаем, что образ мексиканца-нелегала был с самого начала не более чем образом, на который все повелись.

Капитан аж покраснел от ярости. Гурни продолжил.

— Когда он приехал в Тэмбери, у него были план и море терпения. Неочевидность источника, из которого он позаимствовал сценарий, показывает, что мы имеем дело с человеком нетривиального ума. А сюжет пьесы Валлори говорит о том, что мотив для убийства скрыт в прошлом Джиллиан Перри и связан с преступлением сексуального характера.

Прокурор силился не выдать удивления.

— Ну ладно, значит… значит, у нас новый поворот.

— К сожалению, это всего лишь малая часть истории.

Клайн нахмурился.

— Есть еще и большая часть?

— Пропавшие выпускницы.

Капитан покачал головой.

— Я уже говорил и сейчас опять скажу: нет доказательств, что кто-то пропал.

— Простите, — произнес Гурни, — я, кажется, некорректно употребил полицейский термин. Вы правы: в розыск никого не объявили. Давайте будем их называть «выпускницы школы Мейплшэйд, чье текущее местонахождение неизвестно» — это ведь гораздо удобнее произносить?

Родригес наклонился к нему и прошипел:

— Не надо мне тут умничать!

Клайн поднял руку жестом регулировщика.

— Род, Род, спокойно. Мы сейчас все взбудоражены. Будем держать себя в руках.

Дождавшись, когда Родригес снова откинется на спинку кресла, прокурор перевел взгляд на Гурни.

— Давайте допустим, что одна или две девушки действительно исчезли, то есть что их текущее местонахождение никому не известно. Если это правда, то…

— Если их похитил человек, назвавшийся Гектором Флоресом, я бы предположил, что они либо уже мертвы, либо вскоре будут.

Родригес снова наклонился вперед.

— Но нет же доказательств! «Если», «если», «если»… Домысел на домысле и домыслом подтирается!

Клайн вздохнул.

— Дэйв, это действительно не более чем допущение, исходя сугубо из фактов. Может, мы чего-то не понимаем, так просвети нас?

— Сюжет пьесы и отсылка к Валлори в сообщении говорят нам, что убийство было местью за сексуальное насилие. Насилие — необходимый анамнез для поступления в Мэйплшейд, следовательно, все выпускницы в равной мере потенциально виновны. То есть это идеальное место для убийцы, ищущего жертв по такому признаку.

— «Потенциально виновны»! — воскликнул Родригес и затряс головой. — Ничего себе формулировочка! А я ведь с самого начала говорил, что все эти «если» да «кабы»…

— Род, подожди, — перебил его Клайн. — Я понимаю, о чем ты. Я тоже считаю, что без доказательств никакие теории рассматривать нельзя. Но пусть Дэйв сейчас закончит свою мысль, ладно?

Родригес замолчал, но продолжил трясти головой, словно это происходило помимо его воли. Клайн кивнул Гурни, предлагая продолжить.

— Сценарий пропажи девушек говорит о заговоре даже непрофессионалу. Невозможно предположить, что они все поссорились с семьей из-за дорогой тачки по чистому совпадению. Предположение, что сценарий был продуман, чтобы облегчить их похищение, вполне резонно.

Клайн поморщился.

— А есть какие-нибудь факты, которые говорят в пользу именно похищения?

— Гектор Флорес искал повод попасть в Мэйплшейд, якобы чтобы там поработать. Известно, что пропавшие девушки с ним разговаривали, когда Эштон стал его туда привозить.

Родригес все еще тряс головой.

— Опять допущение!

— Вы правы, капитан, — устало отозвался Гурни. — Информации у нас мало. Все пропавшие или похищенные девушки появлялись на рекламных фотографиях откровенного содержания, но мы ничего не знаем про агентство «Карнала», которое заказывало съемку. Откуда девушки узнали про агентство и про кастинг, а также был ли какой-то кастинг? Неизвестно. Мы даже не знаем, сколько в точности выпускниц пропало. Живы они или нет? Не хотят выйти на связь или не могут? Неизвестно. Продолжает ли кто-то пропадать, пока мы тут сидим-гадаем? Неизвестно. Я сейчас просто делюсь своими соображениями, капитан. И своими страхами. Возможно, я спятил, капитан, и все это бред сумасшедшего. Признаться, я очень на это надеюсь, потому что если это правда, то это жуткая правда.

Клайн хрипло прокашлялся.

— Значит, вы признаете, что за вашими построениями очень мало фактического материала.

— Шеридан, я всю жизнь занимался убийствами. Без таких построений не обходится ни одно расследование, — произнес Гурни и умолк.

Тишина затянулась и стала гнетущей.

Родригес как будто сдулся. Словно кто-то выпустил из него всю злобу и ничего не принес ей на смену.

— Что ж, — произнес Клайн. — Давайте, опять же, предположим, что ты не ошибаешься, — он развел руками, как бы показывая, что он открыт ко всем возможным теориям. — Какой посоветуешь порядок действий?

— Первым делом нужно составить список тех, кто пропал. Сегодня же получить у Эштона имена учениц Мейплшэйда с телефонами родственников. Опросить семьи, поговорить со всеми девочками из класса Джиллиан, с кем получится связаться. Затем — со всеми доступными девочками из предыдущего и следующего выпусков. В каждом случае, когда окажется, что местонахождение выпускницы неизвестно, собирать необходимую информацию и забивать ее во все базы — ФБР, национальный розыск, повсюду, особенно если исчезновению предшествовал конфликт по известному нам сценарию с дорогой машиной.

Клайн посмотрел на Родригеса.

— Мне кажется, это можно провернуть и так, на всякий случай.

Капитан кивнул.

— Продолжай.

— Если с какой-либо выпускницей не удастся связаться, нужно получить образец ДНК от матери, отца, сестры или брата и отправить в лабораторию Бюро криминалистики, чтобы сверить с информацией по неопознанным телам подходящего возраста, обнаруженным в соответствующий период.

— В каких штатах?

— По всей стране.

— Ты представляешь, что это будет? Национальной базы не существует, информацию хранят в разных штатах в разном формате, иногда нет единой базы даже в пределах штата — в каждом округе своя. Некоторые вообще не собирают образцы ДНК неопознанных трупов!

— Да, задача не из легких. Деньги, время, полной информации не собрать. Но представьте, что впоследствии может возникнуть вопрос, почему вы этого не сделали, когда на то были причины.

— Ладно, пробьем, — произнес Клайн тоном человека, которому не терпится сплюнуть от отвращения. — Что еще?

— Дальше нужно найти агентство «Карнала» и фотографа Алессандро. Подозрительно, когда люди работают в таком бизнесе, но никто о них не слышал. Потом надо опросить всех учениц Мейплшэйда в настоящий момент — кто что знает о Гекторе, Алессандро, «Карнале» и пропавших девочках. Следом за ними — допрос персонала. И действующего, и тех, кто недавно уволился.

— Ты представляешь, какая это цифра получается в человекочасах?

— Конечно, представляю, Шеридан, это же моя работа, — произнес Гурни и осекся. — Было моей работой. Бюро нужно поставить на это расследование дюжину следователей, а если получится, то больше. Потому что как только новости дойдут до прессы, вас заживо сожрут за бездействие.

Клайн задумчиво сощурился.

— По-моему, нас точно так же сожрут заживо за любое действие, если все так, как ты говоришь.

— Пресса всегда раздувает ту тему, которая гарантированно привлечет внимание, — заметил Гурни. — Новостные репортажи составляются, как комиксы. Если можно какую-то тему раздуть до гротеска, это необходимо сделать.

Клайн устало вздохнул.

— Каким образом?

— Для всех должно быть очевидно, что вы не сидели сложа руки. Как только стало известно про похожий скандал с родителями перед пропажей девочек, вы с Родригесом поставили всех на уши, выдернули следователей из отпусков, забили тревогу во всех штатах и запустили крупнейшее в истории расследование серийного убийства.

Клайн принялся что-то подсчитывать в уме.

— А если они придерутся к дороговизне такого расследования?

— Скажете, что это логично: поддержание активной позиции в таких масштабах стоит денег, а пассивность — человеческих жизней. Такую риторику нечем крыть. Используйте стандартные штампы: «мобилизованы все силы» и все такое. Скорее всего, они на это клюнут и не станут раскапывать тему о бесценных упущенных месяцах.

Клайн задумчиво сжимал и разжимал кулаки, и в глазах его постепенно разгорался азарт.

— Что ж, — произнес он. — Надо планировать пресс-конференцию.

— Сперва нужно запустить расследование, — заметил Гурни. — Потому что если журналисты узнают, что все это ни о чем, вы будете не героями, а клоунами. Боюсь, что с этого момента нужно отнестись к делу так, словно это действительно крупнейшее расследование в истории, потому что другое отношение не полезно для вашей карьеры.

Возможно, Клайн наконец заметил, что Гурни не шутит, а возможно, испугался перспективы потерять прокурорские регалии, но он как будто впервые за разговор стал серьезным. Моргнув, он потер глаза, откинулся в кресле и внимательно посмотрел на Гурни.

— Ты действительно уверен, что за всем этим стоит эпический психопат?

— Да.

Родригес, кисло поморщившись, тоже внезапно оживился:

— Слушай, я никак не пойму, откуда вот эта уверенность? Ну написал кто-то какую-то пьесу сто долбаных лет тому назад…

Откуда уверенность? Действительно, откуда? Гурни задумался. Он нутром чуял, что напал на след, и это было вполне осязаемое чувство, на которое он привык полагаться за годы работы. Но дело было не только в этом.

— Голова, — сказал он и замолчал.

Родригес непонимающе посмотрел на него.

Гурни вздохнул и продолжил:

— Положение головы… то, как ее водрузили на стол, лицом к телу…

Клайн открыл рот, словно чтобы возразить, но ничего не сказал. Родригес тоже молчал. Гурни продолжил:

— Я уверен, что тот, у кого хватило хладнокровия все это проделать ровно в таком виде и в такой последовательности, считает убийство ритуальным, а следовательно, считает, что у него некая миссия.

Клайн поморщился.

— В том смысле, что он собирается его повторить?

— Или уже повторил не раз. Я уверен, что у него к этому делу есть, извиняюсь, вкус.

Глава 42

Удивительный мистер Йикинстил

Пока Гурни ехал от прокурора в Нью-Йорк, погода была прекрасной. Прозрачный воздух и чистое небо придавали бодрости духу и оптимизма размышлениям о последствиях разговора. Оптимизм, правда, касался в основном Клайна, а не Родригеса.

Нужно было оставаться на связи, чтобы его держали в курсе дела. Еще нужно было позвонить Вэл, рассказать ей новости. Однако самым важным было хоть как-то сосредоточиться на предстоящей встрече с коллекционером. Что он знал о нем? Не больше, чем про других из «мира искусства». Только что он был готов заплатить сто тысяч долларов за обработанный портрет психа. Что, в общем-то, наводило на мысль, что он и сам может оказаться психом.

По адресу, который ему выдала Соня, обнаружился типичный манхэттенский кирпичный дом, разместившийся в тихом жилом кооперативе, окруженном тенистыми деревьями. Квартал насквозь пропах деньгами и благополучием своих жильцов, и этот запах глушил будничную суету соседних улиц.

Невзирая на знак, запрещающий парковку, Гурни оставил машину ровно напротив здания, как Соня ему велела, сказав, что Йикинстил обещал, что проблем не будет, и о машине позаботятся.

За гигантской калиткой, покрытой черной эмалью, оказался просторный вестибюль, отделанный узорной плиткой и зеркальцами, а в конце виднелась дверь. Гурни уже собирался нажать на звонок, когда ему открыла потрясающей красоты женщина. Придя в себя через мгновение, Гурни понял, что впечатление обусловлено в основном действительно удивительными глазами, которые сейчас рассматривали его с вниманием, с которым обычно разглядывают костюм на предмет лишних ниточек и пылинок или оценивают свежесть булочки в пекарне.

— Вы тот самый фотохудожник? — спросила она, и в ее интонации был какой-то легкий подтекст, который Гурни не понял.

— Я — Дэвид Гурни.

— Идемте.

Они зашли в фойе, где Гурни увидел вешалку, стойку для зонтиков, несколько закрытых дверей и широкую лестницу из красного дерева, ведущую на второй этаж. Волосы девушки лоснились тем же темным блеском, что и поручни. Она провела его к двери, за которой оказался небольшой лифт с еще одной, раздвижной дверью.

— Идемте, — повторила девушка, как-то многозначительно улыбнувшись.

Дверь за ними беззвучно закрылась, и Гурни даже не почувствовал, как лифт пришел в движение.

— Простите, а вы кто? — спросил он, нарушив странное молчание.

Она повернулась и посмотрела на него с непонятной усмешкой.

— Я его дочь, — ответила она. Лифт плавно остановился, и дверь перед ними открылась. Девушка вышла и снова сказала: — Идемте.

Они оказались в комнате, оформленной в стиле роскошного викторианского салона. По обе стороны исполинского камина стояли тропические растения с широкими листьями, и вокруг кресел тоже были расставлены цветы в горшках. За аркой виднелась классическая столовая с резной мебелью, также выполненной из красного дерева. Высокие окна в обоих помещениях были задернуты тяжелыми темно-зелеными шторами, настолько плотными, что изнутри было невозможно понять, какое время суток и даже какое время года снаружи. Здесь же царила атмосфера элегантного безвременья, в котором положено светски беседовать и потягивать коктейли.

— Добро пожаловать, господин Гурни, — произнес голос с непонятным акцентом. — Польщен, что вы приехали так скоро, невзирая на неблизкую дорогу.

Гурни повернулся на звук и увидел невзрачного человека, почти незаметного в гигантском кожаном кресле под нависающим тропическим деревом. В руке у него был небольшой бокал с бледно-зеленым напитком.

— Простите, что не могу встать и поприветствовать вас. Проблемы со спиной. Вопреки логике, она всегда болит в хорошую погоду. Загадка! Прошу, присаживайтесь, — он жестом указал на второе кресло напротив своего. Между ними лежал небольшой коврик с восточным узором. На Йикинстиле были надеты выцветшие джинсы и бордовый свитер. Его коротко стриженные, седые, редковатые волосы были аккуратно причесанными, а глаза с тяжелыми веками придавали ему усталый, сонный вид.

— Вы, конечно, хотите выпить. Девушки что-нибудь вам принесут, — произнес он, и Гурни обратил внимание, что его говор напоминает сразу несколько европейских акцентов. — Я вот совершил ошибку, выбрав абсент, — продолжил он, поднимая свой бокал и глядя на него с укором, словно на неверного друга. — Не рекомендую. С тех пор, как на него сняли запрет, он словно бы лишился души, — с этими словами он поднес бокал к губам и опустошил его примерно наполовину. — Спросите, зачем я тогда его пью? Хороший вопрос. Возможно, я просто сентиментален. О вас, кстати, такого не скажешь. Вы — хладнокровный детектив, человек ясного ума, не обремененный глупыми привязанностями. Так что абсент определенно не ваш напиток. Выберите что-нибудь другое, на ваш вкус, что угодно.

— Стакан воды.

— Воды? Обычной, ein Mineralwasser? Или газированной, l’eau gazéifiée?

— Простой, из-под крана.

— Ну конечно! — просиял коллекционер. — Я мог бы сам догадаться, — затем он слегка повысил голос, как человек, привыкший, что прислуга ждет указаний в любой момент: — Стакан холодной воды из-под крана нашему дорогому гостю.

Девушка со странной улыбкой, представившаяся его дочерью, тут же поспешила выполнять просьбу.

Гурни спокойно сел в кресло напротив субтильного хозяина.

— Как вы могли догадаться, что я предпочту воду из-под крана?

— Мисс Рейнольдс мне много о вас рассказывала, — ответил он. — Ах, вас это смущает, судя по вашему лицу? Тоже предсказуемо. Вот вы смотрите на меня сейчас взглядом опытного следователя и гадаете: что она успела ему рассказать? Что еще он знает про мой характер? Верно?

— Не поспеваю за вашей мыслью. Честно говоря, я всего лишь задумался о связи между водой из-под крана и моим характером.

— Соня сказала, что вы настолько сложно устроены внутри, что компенсируете это внешней простотой. Хотите с этим поспорить?

— Нет, зачем же.

— Вот и хорошо, — произнес Йикинстил с видом знатока, дегустирующего редкое вино. — Она также предупредила меня, что вы постоянно анализируете собеседника и всегда знаете больше, чем говорите вслух.

Гурни пожал плечами.

— Вас это беспокоит?

Где-то на фоне негромко заиграла музыка — какая-то медленная, печальная мелодия на виолончели.

Низкие ноты были едва различимы. Это вдохнуло в комнату особенный настрой, напомнивший Гурни запахи в саду Эштона, которые просачивались снаружи в его дом.

Седой коллекционер улыбнулся и сделал еще один глоток абсента. Из-за арки в комнату вплыла роскошных форм девица в джинсах с низкой талией и футболке с огромным вырезом. Она преподнесла Гурни хрустальный бокал на серебряном подносе. Ее взгляд и улыбка казались вдвое старше ее тела. Гурни взял бокал, а Йикинстил тем временем ответил:

— Меня ничто не беспокоит. Я люблю сложных людей, чей ум затейливее, чем их слова. Вы именно такой человек, правда? — Гурни не ответил, и Йикинстил почему-то рассмеялся. Смех у него оказался сухим и напрочь лишенным жизнерадостности. — Правда также в том, что вы не любите пустой болтовни. Вы жаждете узнать, зачем я вас пригласил. Что ж, Дэвид Гурни, вот зачем вы здесь. Я ваш величайший поклонник. Спросите почему? Есть две причины. Во-первых, я считаю, что вы гениальный портретист. А во-вторых, я полагаю, что могу отлично заработать на ваших творениях. Прошу заметить, именно в таком порядке. По вашим предыдущим фотографиям я понял, что у вас редкий дар выманивать из немого лица истинную сущность его владельца. Глаза ваших преступников — настоящее зеркало их души. Такой талант зиждется на подлинной бесстрастности. На вашем месте не оказался бы человек словоохотливый, который хочет денег или славы и стремится всем понравиться. Этим даром наделяют людей, которые выше всего ставят правду. И в работе, и в творчестве. Я и так знаю, что вы такой человек, но хотел убедиться воочию. — Йикинстил посмотрел на него долгим взглядом, а затем внезапно сменил тему. — Что предпочтете на обед? Есть холодный сибас в пикантном соусе, севиче из морских гадов в соке лайма, кнель из телятины, тартар из мраморной говядины. Можно что-нибудь одно, а можно всего понемногу.

По мере перечисления Йикинстил принялся медленно подниматься из кресла. Он застыл и оглянулся в поисках места, куда бы опустить бокал, и в результате аккуратно поставил его в горшок с тропическим гигантом. Затем, взявшись за ручки кресла, он с заметным усилием вытолкнул себя наружу и, встав на ноги, жестом пригласил Гурни последовать за ним в столовую.

Главный акцент здесь приходился на ростовой портрет в резной раме по центру комнаты, смотрящий по ту сторону арки. Ограниченных познаний Гурни в искусствоведении хватило, чтобы отнести картину к голландскому Ренессансу.

— Потрясающе, да? — произнес Йикинстил.

Гурни кивнул.

— Рад, что вы оценили. Я вам расскажу про эту работу за обедом.

Стол был сервирован на две персоны, напротив друг друга. Между ними на фарфоровых тарелках были разложены упомянутые закуски, а также стояли бутылки Пюлиньи Монраше и Шато Латур, по которым даже не разбирающемуся в напитках Гурни было очевидно, что это немыслимо дорогое вино.

Он выбрал Монраше и сибаса, а Йикинстил — Латур и тартар.

— Обе девушки ваши дочери? — спросил Гурни.

— Да.

— Вы живете здесь вместе?

— Время от времени. Мы не из тех семей, что привязаны к одному дому. Я то уезжаю, то приезжаю, мою жизнь нельзя назвать оседлой. Дочери живут здесь, когда не живут с каким-нибудь бойфрендом, — продолжил он, а Гурни подумал, что непринужденность тона, с которым он это произносил, была столь же обманчива, как и сонливость его взгляда.

— Где же вы проводите больше всего времени?

Йикинстил положил вилку на краешек тарелки, словно она мешала ему сосредоточиться на ответе.

— Я мыслю другими категориями. Я не «пребываю» где-либо долго или недолго. Я всегда в пути. Понимаете?

— Это избыточно философский ответ на совершенно простой вопрос. Давайте я его переформулирую: у вас в других местах есть такие же дома?

— У вас в английском есть два похожих выражения: to put me up, «предоставлять место для жизни», и to put with me, «мириться с моим присутствием». И то, и другое правда: где-то родственники меня ждут, а где-то — терпят, — он улыбнулся прежней невыразительной улыбкой. — У меня много домов, и в то же время у меня нет дома, — продолжил он, и его акцент, словно растущий из всех языков сразу, почему-то усилился. — Помните, у Вордсворта: «Как тучи одинокой тень, бродил я, сумрачен и тих, и встретил в тот счастливый день толпу нарциссов золотых…» Я специалист по распознаванию золотых нарциссов. Но быть специалистом недостаточно, нужно еще быть искателем. Вот это правда про меня, Дэвид Гурни. Я нахожу, потому что я в вечном поиске. Это для меня важнее, чем жизнь в каком-то конкретном месте. Я не живу в каком-либо «здесь» или «там», я передвигаюсь с места на место, как следопыт. Это делает нас с вами отчасти похожими, вы согласны?

— Я понимаю, о чем вы.

— Понимаете, но не согласны, — кивнул Йикинстил с умилением. — Как и все копы, вы предпочитаете задавать вопросы, а не отвечать на них. Неотъемлемое свойство вашей профессии, не так ли?

— Именно так.

Он то ли кашлянул, то ли хмыкнул — по лицу было не понять.

— Тогда давайте же я буду отвечать на вопросы, а не задавать их. Вы, например, задаетесь таким вопросом: почему этот невзрачный псих с дурацким именем хочет дать мне кучу денег за портреты, на которые я не то чтобы трачу так уж много сил?

Гурни поморщился.

— Не то чтобы я их совсем не трачу… — произнес он и тут же пожалел, что выдал досаду.

Йикинстил моргнул.

— О, разумеется. Простите мой английский. Мне все кажется, будто я им хорошо владею, однако я неадекватно передаю смысл. Давайте я переформулирую? Или вы и так поняли, что я хотел сказать?

— Думаю, что понял.

— Значит, ваш вопрос сводится к такому: почему я хочу заплатить так дорого за ваши работы? — он улыбнулся и выдержал паузу. — Мой ответ: потому что ваши работы столько стоят. И еще потому что я хочу владеть ими эксклюзивно, без всякой конкуренции. Так что я предлагаю деньги за преимущественное право, которое не оспаривается и не подвергается никаким оговоркам. Это ясно?

— Ясно.

— Я рад. А теперь о Гольбейне-младшем, на которого вы обратили внимание, когда зашли сюда.

Гурни посмотрел на картину.

— Это подлинник Гольбейна?

— Подлинник ли это? Я не покупаю репродукций. Как вам портрет?

— Не знаю, какие слова подобрать.

— Первые, что приходят на ум.

— Он потрясающий. Удивительный. Живой. От него становится не по себе.

Йикинстил несколько секунд задумчиво смотрел на Гурни.

— Скажу вам две вещи. Первая: вам кажется, что это неподходящие слова для описания картины, однако они описывают ее куда лучше, чем рецензии искусствоведов. Вторая вещь: когда я впервые увидел портрет Пиггота в вашей обработке, мне на ум пришли те же самые слова. Я взглянул в глаза этого убийцы, и мне показалось, что мы находимся в одной комнате. Потрясающе, удивительно. Он был словно живой, и мне стало от этого не по себе. Ровно как вы сказали. Так вот, за этот портрет кисти Гольбейна я заплатил больше восьми миллионов долларов. Точная сумма — секрет, но я вам его раскрою. Восемь миллионов сто пятьдесят тысяч долларов стоил мне этот золотой нарцисс. Возможно, настанет день, и я продам его в три раза дороже. А сейчас я даю сто тысяч за каждый золотой нарцисс авторства Дэвида Гурни. И, возможно, однажды продам их в десять раз дороже. Как знать, что получится? Я предлагаю выпить за то будущее, на которое я рассчитываю. Мой тост — пусть мы оба получим от этой сделки ровно столько удовлетворения, сколько нам нужно.

Скепсис Гурни не ускользнул от Йикинстила. Он вновь улыбнулся:

— Сумма кажется вам баснословной лишь с непривычки. Запомните, ваша работа действительно столько стоит. Ваша проницательность и ваше умение эту проницательность передать — это талант ничуть не меньший, чем гений Ганса Гольбейна. Вы детектив, однако вам доступны не только тайны преступной психологии, но и тайны человеческой природы в целом. Вознаграждение должно быть подобающим.

Йикинстил поднял свой бокал с Латуром, и Гурни неуверенно поднял свой Монраше.

— За вашу проницательность, за вашу работу, за нашу сделку и — за вас, детектив Дэвид Гурни.

— А также за вас, мистер Йикинстил.

Они выпили. Гурни был приятно удивлен. Он не разбирался в винах, но Монраше определенно было лучшим из всех, что он когда-либо пробовал. А также единственным, вызвавшим желание немедленно повторить. Как только он допил первый бокал, рядом возникла девушка, провожавшая его в лифте, и с загадочным блеском в глазах подлила вожделенную добавку.

Несколько минут они ели молча. Холодный сибас оказался восхитительным, и вино его дополняло как нельзя лучше. Когда Соня два дня тому назад заговорила о Йикинстиле, Гурни какое-то время пытался представить, на что можно потратить такие деньги. Воображение рисовало поездку на северо-запад — в сторону Сиэтла, заливов Пьюджет-Саунд, к залитым солнцем островам Сан-Хуан. Синее небо, синяя вода, Олимпийские горы на горизонте. Сейчас, когда деньги за фотопроект стали казаться более реальными, эти образы вновь возникли в его сознании и показались Гурни еще более манящими. Особенно если запить их Монраше.

Йикинстил вновь заговорил и принялся расхваливать Гурни — его проницательность, понимание психологических механизмов, внимание к мелочам. Однако на этот раз на Гурни подействовали не столько слова, сколько ритм, в котором говорил собеседник. Голос Йикинстила баюкал его, девушки безмятежно улыбались, убирая со стола, а голос уже описывал какие-то экзотические десерты. Что-то кремовое, с розмарином и кардамоном. Что-то шелковистое, с шафраном, тимьяном и корицей. Гурни подумал, что сложный акцент голландца и сам напоминает экзотическое блюдо с неожиданным сочетанием специй.

Его пронизывало удивительное, совершенно непривычное ощущение свободы и оптимизма, а заодно — чувство гордости за себя и свои достижения. Именно так он всегда мечтал себя ощущать: сильным, с ясным умом. И это чувство постепенно слилось с царственной синевой моря и неба, и лодка с белым парусом на всех парах несла его куда-то по велению неугасаемого ветра.

А затем наступил покой.

Часть третья

Фатальная оплошность

Глава 43

Пробуждение

Даже кости не ломаются с таким треском, как иллюзия неуязвимости.

Гурни понятия не имел, как долго он сидит в своей машине или как он к ней вернулся. Который час? Снаружи было темно. Его мучили головная боль, тошнота и тревога. Что было после второго бокала? Он взглянул на часы. 8:45. Никогда в жизни у него не случалось такой реакции на алкоголь, тем более от двух бокалов белого.

Самой первой догадкой было — что в вино что-то подсыпали.

Но зачем?

Вопрос гулко звенел в больной голове, и тревога стала нарастать. На месте воспоминаний о вечере зияла пустота. Очередным неприятным сюрпризом оказалось внезапное понимание, что он сидит на пассажирском сиденье, а не за рулем. И то, что ему понадобилась целая минута, чтобы осознать свое положение в пространстве, подтолкнуло тревогу в сторону настоящей паники.

Гурни огляделся и понял, что машина стоит в каком-то длинном жилом квартале, по-видимому, где-то в Манхэттене, но слишком далеко от указателей с названиями улиц. Мимо буднично ехали машины — в основном такси, хотя вокруг не было видно пешеходов. Гурни открыл дверь и осторожно выбрался наружу. Все тело затекло от сидения в неудобной позе. Он еще раз огляделся в поисках какого-нибудь ориентира. Через дорогу стояло казенного вида здание в стиле классицизма с колоннами, без подсветки и огней в окнах — вероятно, школа. К входу с тяжелыми трехметровыми дверями вели широкие каменные ступени.

И тут он заметил надпись.

Над высокими греческими колоннами, посреди фриза под самой крышей виднелись едва различимые слова: Ad Studium Veritatis.

От учения — к истине? Такая надпись была на его спецшколе, но как…

Гурни моргнул, пытаясь вникнуть в происходящее. Он очнулся в собственной машине, на пассажирском сиденье — стало быть, кто-то другой был за рулем. Но кто? Он не помнил.

Зачем он здесь оказался?

Кто-то привез его именно в эту часть Манхэттена и оставил одного ровно напротив школы, которую он окончил тридцать лет назад. Вряд ли это можно было считать совпадением. Когда-то он переехал сюда из родительского дома в Бронксе, получив стипендию. Школа считалась весьма престижной в академических кругах, но родители были недовольны и никогда его здесь не навещали. Он никому не рассказывал про нее. Мало кто знал, что он ее окончил.

Черт побери, что же происходит?

Он посмотрел по сторонам, почти надеясь, что кто-нибудь выступит из тени и даст всему простое объяснение. Но людей вокруг не было. Тогда Гурни вернулся в машину, на этот раз сев на водительское место. То, что ключ, как и положено, оказался в зажигании, было облегчением, но нисколько не успокоило его.

Соня! Соня может что-нибудь знать. Возможно, они созванивались с Йикинстилом и… С другой стороны, если Йикинстил чем-то его опоил, то…

Неужели Соня с ним в сговоре?

Но какого рода это может быть сговор, о чем он? И для чего было привозить его сюда? Откуда Йикинстил мог знать, где он учился? Чтобы намекнуть на свою осведомленность? Чтобы заставить Гурни думать о прошлом? Напомнить о ком-то или о чем-то личном, оставшемся здесь, в злополучной школе Св. Генезия, чтобы вызвать приступ паники? Но для чего это могло бы понадобиться состоятельному, известному на весь мир человеку?

Бред.

Неразбериха на этом не заканчивалась. Кто сказал, что человек, с которым он ужинал, действительно Йикинстил? С другой стороны, зачем бы самозванцу устраивать такой затейливый маскарад?

Если что-то подмешали в вино, то что? Мощное седативное с мгновенным эффектом или, что было бы хуже, нечто растормаживающее и затем отшибающее память, вроде рогипнола?

Или, быть может, это был фокус его собственного организма? От сильного обезвоживания случается дезориентация и даже частичное нарушение памяти.

Но все равно — не до такой же степени, чтобы вырубило на восемь часов?

Какие остаются версии? Опухоль мозга? Инсульт? Тромб?..

Разве не могло такого случиться, чтобы он вышел из дома Йикинстила, сел в машину и, внезапно поддавшись ностальгии, решил прокатиться посмотреть на старую школу. Доехал, вышел, возможно, даже заглянул в здание, а потом… А потом?

Допустим, вернулся и сел с пассажирской стороны, чтобы положить что-нибудь в бардачок. И тут случился приступ. Бывают приступы с ретроградной амнезией, когда из памяти выпадает, что было непосредственно перед приступом и какое-то время после. Неужели дело в какой-то патологии головного мозга?

Вопросы множились. Ответы даже не намечались. В кишечнике было чувство, словно он силится переварить пригоршню гравия.

Гурни заглянул в бардачок, но там не нашлось ничего необычного. Инструкция, старые чеки из автосервиса, фонарик и пластиковая крышечка от бутылки.

Тогда он похлопал по карманам в поисках телефона. На экране значилось, что его ждет семь сообщений на автоответчике и одна эсэмэс. Значит, он кому-то не на шутку понадобился, пока был в отключке. Возможно, в сообщениях окажется разгадка к ситуации?

Первое сообщение поступило в 15:44 от Сони.

«Дэвид? Ты еще на встрече? Ладно, надеюсь, это хороший знак. Но учти: я хочу знать все! Перезвони сразу, как только сможешь. Чмок».

Второе — 16:01, от Шеридана Клайна.

«Дэвид, это Шеридан Клайн. Хотел сообщить, что мы воспользовались твоей наводкой на агентство „Карнала“ и кое-что накопали. Если знаешь что-нибудь про семейство Скардов, перезвони мне. Жду».

Скарды? Фамилия казалась знакомой — кажется, она попадалась ему не так давно, причем где-то в прессе.

Третье сообщение — от Кайла, в 16:32.

«Пап, привет. Ты там как? У меня тут все путем. Ну, то есть я только и делаю, что читаю, читаю, читаю да хожу на лекции, но рано или поздно это окупится. Да еще как. Хорошие адвокаты сейчас на вес золота, можно заработать огромные бабки. Ладно, я помчал, а то на очередную лекцию опоздаю — не посмотрел на часы. Я еще позвоню!»

Четвертое — 17:05, снова от Сони.

«Дэвид, что происходит? Это самый длинный обед в истории человечества! Перезвони мне срочно!»

Пятое — самое короткое, в 17:07, от Хардвика.

«Слышь, Шерлок, а меня вернули на дело!»

Голос был злорадный и пьяный.

Шестое — от любимицы Клайна, в 17:50.

«Привет, Дэвид, это Ребекка Холденфилд. Шеридан говорит, у тебя какие-то соображения насчет убийцы с мачете, и ты хотел их обсудить. У меня плотный график, но на такое я найду время. Лучше во второй половине дня, а то я ненавижу утро. Позвони, когда поймешь, что у тебя со временем, и мы что-нибудь сообразим. Я плохо осведомлена, но уже уверена, что твой преступник болен на всю голову», — при этом в ее голосе рокотало возбуждение человека, обожающего охоту на больных на всю голову. В конце сообщения она продиктовала телефон с кодом Олбани.

Седьмое и последнее сообщение поступило в 20:35, опять от Сони.

«Дэвид… ты там жив?»

На часах было 20:58.

Он еще раз прослушал последнее сообщение, потом еще раз, и еще, пытаясь разгадать в нем серьезное беспокойство. Но в голосе не было никакой тревоги, только возмущение человека, которому долго не перезванивают. Он решил тут же позвонить ей, но вспомнил, что еще осталась эсэмэска, и решил сперва ее прочитать.

Она оказалась короткой, анонимной и двусмысленной: «Такие страсти! Такие тайны! Такие восхитительные снимки!»

Гурни пару секунд молча смотрел на экран. Если подумать, то сообщение вовсе не двусмысленное. Оно предлагало адресату домыслить совершенно конкретные вещи.

И он почувствовал, как воображаемое содержимое снимков взрывает его жизнь.

Глава 44

Дежавю

Уравновешенность, целеустремленность, приоритетность фактов и беспристрастный анализ — таковы были четыре столпа успеха Гурни как криминального детектива.

Сейчас же он столкнулся с невозможностью опереться ни на один из этих столпов. В уме крутилась карусель из неизвестных переменных и устрашающих вероятностей.

Главным вопросом было — кто такой Йикинстил? Точнее, кто этот человек, представившийся Йикинстилом? В чем смысл и суть его угрозы? Было более-менее понятно, что замысел его преступен: наивно предположить, что амнезия и текстовое сообщение — невинный розыгрыш. Наличные факты сводились к тому, что его опоили и, похоже, уже в первом бокале была внушительная доза рогипнола.

Рогипнол с алкоголем — классический растормаживающий коктейль насильников, который смущает рассудок жертвы, заодно устраняя страхи, сомнения, совесть, мораль, и который способен свести любое разумное существо к сумме простых базовых инстинктов. Под воздействием этой смеси любые, даже самые безумные порывы казались руководством к действию, без всякого учета потенциальных последствий. Этот эликсир оставлял от человека один лишь ящеричный мозг, безразличный к остальным составляющим личности, а затем стирал воспоминания за период от шести до двенадцати часов. Его будто специально изобрели, чтобы маскировать преступления. И Гурни теперь сидел, растерянно перебирая возможные преступления, сокрытые амнезией, и мучительно пытаясь собрать в цельную картину жалкие обрывки информации.

Мадлен когда-то убедила его, что когда все кругом рушится, нужно сосредоточиться на мелких действиях, двигаться шаг за шагом. Но сейчас ему казалось, что на каждом шагу ждет угроза, и от этого было сложно решиться хоть на что-то.

Однако обочина в темном квартале вряд ли его от чего-то защитит. Можно было куда-нибудь поехать — для начала все равно куда, но это хотя бы дало возможность понять, нет ли слежки. Гурни не стал дожидаться, когда ум услужливо подкинет аргументы против этого решения, и завел мотор. Когда светофор в конце улицы загорелся зеленым, он подождал, пока мимо проедет три такси, а затем включил фары и быстро двинулся в сторону перекрестка с Мэдисон-Авеню, повернув ровно за мгновенье до того, как светофор опять стал красным. Он продолжил движение, поворачивая наугад, пока не убедился, что хвоста за ним нет. Тогда он двинулся по Ист-Сайду в сторону шестидесятых домов.

Он не планировал этого, но оказался в квартале, где его принимал Йикинстил. Гурни проехал его насквозь, вернулся и остановился у кирпичного дома — на том же месте, что и девять часов назад — под знаком, запрещающим парковку. В окнах не было света.

Было неясно, что делать дальше, но то, что он вообще сумел сдвинуться с места, немного его приободрило. Он вспомнил, что в бумажнике лежала бумажка с номером Йикинстила — Соня записала его на случай, если Гурни застрянет в пробке. Он тут же его набрал, даже не подготовившись к разговору. Можно было сказать: «Круто посидели, Яй! Покажешь фоточки?» — или что-нибудь в стиле Хардвика: «Слышь, дерьмоед, еще один фортель — и словишь пулю хлебалом!» Однако не пришлось говорить ничего, поскольку автомат на том конце сообщил, что номер не обслуживается. У Гурни было искушение начать барабанить в дверь, пока кто-нибудь не откроет, но он вспомнил, что Йикинстил нигде не задерживается надолго, и его внезапно осенило, что кирпичный дом, конечно же, опустел — загадочный коллекционер исчез, и его стук услышать попросту некому.

Стоило позвонить Мадлен, сказать, что он будет поздно… Но насколько поздно? Говорить ли ей про амнезию? И про то, как он проснулся напротив школы Св. Генезия? И про угрозу в эсэмэске? Или это будет просто лишним беспокойством?

Нет, лучше сначала позвонить Соне — возможно, ей известно что-нибудь еще про Йикинстила. Была ли хоть малейшая вероятность, что баснословные деньги за фотопортреты окажутся реальностью? Или это был всего лишь способ заманить его в город и остаться наедине? Чтобы затем подсунуть вино с рогипнолом и… что?

Еще вариант: двинуть в больницу и сдать анализ, чтобы понять, чем именно его опоили, пока в крови еще хоть что-то оставалось. Тогда у него на руках было бы доказательство, а это лучше опасений и домыслов. С другой стороны, то же самое доказательство могло бы осложнить ему жизнь — вызвать ненужные вопросы, например. Ему хотелось сперва понять, что происходит, в частном порядке, не вовлекая никаких официальных структур.

Он почувствовал, что теряется в нерешительности, когда прямо напротив входа в дом остановился большой белый микроавтобус. В свете фар проехавшей мимо машины Гурни различил буквы: «Клининговая компания „Вайт-Стар“».

С грохотом открылась раздвижная дверь, послышалась испанская речь, затем дверь снова захлопнулась. Микроавтобус отъехал, оставив на тротуаре мужчину и женщину в невзрачных комбинезонах. Они двинулись к входу в здание. Мужчина открыл дверь ключом, который болтался у него на ремне, оба зашли внутрь, и спустя пару секунд в фойе загорелся свет, а затем и в другом окне на первом этаже. С паузами в пару минут свет появился поочередно на каждом из четырех этажей здания.

Гурни решил проникнуть внутрь, прибегнув к блефу. Он выглядел как типичный коп, говорил как коп, а его членскую карточку Ассоциации отставных детективов вполне можно было принять за официальное удостоверение.

Дверь оказалась незапертой. Он зашел в вестибюль и прислушался. Ни голосов, ни шагов. Он дернул за ручку дверь, ведущую в основную часть здания — она также оказалась открытой. Гурни вновь прислушался и вновь ничего не услышал, только где-то на верхних этажах приглушенно ныл пылесос. Тогда он вошел внутрь и закрыл за собой дверь.

Уборщики повсюду включили свет, из-за чего фойе выглядело неуютно пустым. При ярком освещении лестница из красного дерева выглядела не такой торжественной, а отделка стен теперь казалась дешевой, словно с нее смыло всю благородную патину.

В дальней стене виднелось две двери. Одна вела к лифту, на котором они поднимались с дочерью Йикинстила — если, конечно, она действительно была его дочерью, а Гурни теперь в этом сомневался. Соседняя с ней дверь стояла нараспашку, и в помещении за ней было так же светло, как и в фойе.

Агенты по недвижимости обычно называют такие комнаты «домашний кинотеатр»: главенствующей деталью интерьера была плазменная панель, а перед ней под разными углами стояло полдюжины кресел. В углу — барная стойка с раковиной, а у соседней стены — буфет с винными и коктейльными бокалами и с плоскими стеклянными тарелочками для изящной сервировки десертов или дорожек кокаина. В ящиках буфета оказалось пусто. Отделения барной стойки, как и мини-холодильник, были заперты. Гурни вышел из комнаты так же тихо, как и вошел, и отправился вверх по лестнице.

Его быстрые шаги заглушила персидская дорожка. Перепрыгивая через две ступени, он поднялся до второго этажа и отправился на третий. Здесь пылесос звучал отчетливее, и Гурни понимал, что уборщики могут в любой момент спуститься, так что времени на разведку было мало. Перед ним была арка, а за ней — коридор с пятью дверьми. Он предположил, что самая дальняя ведет к лифту, а остальные — в спальни, и тут же отправился к самой дальней. Когда он как можно тише повернул ее ручку, раздался глухой звук, означавший, что лифт только что остановился на одном из нижних этажей, а затем его дверь раздвинулась с мягким шипением.

Он скользнул в одну из предполагаемых спален и закрыл за собой дверь, надеясь, что человек в лифте — кто-то из уборщиков и ничего не успел заметить.

Гурни тут же осознал, что оказался в скользком положении: в комнате было слишком темно, чтобы где-нибудь спрятаться, а свет было нельзя зажечь, чтобы его не заметили. И если бы кто-то сейчас открыл дверь и обнаружил его, стоящего в темноте, то вряд ли карточка отставного детектива его бы спасла. Зачем он вообще сюда пошел? Что он думал здесь найти? Конспиративную переписку? Снимки, упомянутые в эсэмэске? Компромат на Йикинстила, который бы обеспечил Гурни безопасность? Это была логика из приключенческих экшенов, а не поведение профессионала. Так как же он оказался в этом идиотском положении, словно какой-нибудь начинающий жулик?

В коридоре загудел пылесос, и в узенькой полосе света под дверью туда-сюда гуляла его тень. Нащупав стену, Гурни осторожно отошел в сторону. Было слышно, как дверь напротив открылась, и спустя несколько секунд гул пылесоса за ней утих — а значит, уборщик ушел чистить противоположную спальню.

Глаза Гурни начали привыкать к темноте, и света из-под двери теперь было достаточно, чтобы различить в комнате несколько предметов: каркас широкой кровати, спинка кресла с барочными подголовниками по бокам и шкаф, выделяющийся темным пятном на фоне более светлой стены.

Гурни решил рискнуть. Он пошарил рукой в поисках выключателя и нащупал диммер. Повернув его примерно на середину, он нажал на него и тут же нажал еще раз — в надежде, что уборщики слишком заняты работой, чтобы заметить вспышку неяркого света длительностью в полсекунды.

За это время он успел разглядеть просторную спальню с той самой мебелью, которую он угадал в темноте. Еще здесь было два кресла поменьше, низкий комод с зеркалом в узорной раме и пара прикроватных столиков с затейливыми лампами. В целом, ничего странного, но у Гурни возникло сильнейшее чувство дежавю. Он был уверен, что уже видел эту комнату и ее обстановку.

Ощущение узнавания тут же заставило его задаться вопросом: может, он действительно был здесь сегодня? Следом за догадкой подступила легкая тошнота. Ну разумеется, он здесь был, иначе почему бы он так отчетливо вспомнил расположение мебели в комнате — кровать, кресла, резной край шкафа?

Что еще успела растворить адская смесь рогипнола с алкоголем? Какую часть системы ценностей, что из того, что было ему дорого? Никогда еще в жизни Гурни не чувствовал себя настолько уязвимым, настолько незнакомым с самим собой, настолько не знающим, на какие поступки он сам способен.

На смену беспомощности и растерянности постепенно пришли ярость и страх. И, вопреки обыкновению, Гурни выбрал отдаться ярости. Ее стальной хватке. Ее силе, ее непоколебимой воле.

Открыв дверь, он вышел на свет.

Пылесос теперь гудел где-то в дальней комнате. Гурни быстро пошел в другую сторону, обратно к лестнице. Насколько он помнил, гостиная и столовая были на втором этаже. В надежде увидеть там что-нибудь, что поможет ему вспомнить забытое, Гурни отправился вниз по ступеням.

На втором этаже Гурни прошел сквозь арку и оказался в викторианском салоне, где впервые увидел Йикинстила. Как и в остальных помещениях дома, здесь горел свет, и он снова заметно обеднял обстановку. Даже исполинские растения в горшках теперь выглядели как-то буднично. Гурни прошел в столовую. Всю посуду убрали, как и подлинник Гольбейна. Или подделку Гольбейна.

Гурни понял, что после сегодняшнего обеда уже ровным счетом ни в чем не уверен. Безопаснее всего будет предположить, что все в этой истории было ненастоящим, начиная с экстравагантного предложения о сотрудничестве. И эта мысль — что ему не собирались предлагать больших денег, что никто не восхищался его проницательностью и талантом — внезапно ощутимо уколола его самолюбие. Гурни скривился: неужели лесть и богатые перспективы успели его так сильно зацепить?

Психотерапевт однажды сказал ему, что силу какой-либо привязанности можно оценить исключительно по боли от ее утраты. Теперь стало ясно, что ему было настолько же важно, чтобы соблазны Йикинстила оказались чистой монетой, насколько ему было важно верить, что они его совершенно не интересуют. Гурни почувствовал себя вдвойне идиотом.

Он огляделся и, подавившись кислой винной отрыжкой, вспомнил экстатическое видение белого паруса, скользящего по Пьюджет-Саунд. На старательно отполированной поверхности стола не было ни намека на отпечатки пальцев. Он вернулся в гостиную. Там стоял еле различимый, сложный запах, который он помнил по прошлому визиту, но на этот раз Гурни попытался различить, из чего он состоит. Алкоголь, прокуренная обивка, зола в камине, кожа, влажная земля в горшках с растениями, полироль, рассохшееся дерево. Ничего странного; ничего неуместного.

Гурни разочарованно вздохнул. Риск был напрасен — здесь не осталось никаких улик. Более того, пустота помещения была какой-то враждебной, словно в доме, где никто никогда не жил. В общем-то, Йикинстил как раз и говорил, что это не постоянное жилище, а уж где обитали его «дочери» — одному богу известно.

Звук пылесоса наверху стал громче. Гурни в последний раз огляделся и пошел назад к лестнице. Он был уже на полпути к первому этажу, когда внезапное воспоминание вынудило его застыть на месте.

Запах алкоголя!

Бокал из-под абсента!..

Черт!

Он побежал обратно, перескакивая через две ступени, и ринулся к огромному кожаному креслу, в котором Йикинстил его встречал и из которого поднимался с таким трудом, что ему понадобилось для этого две свободные руки. А поскольку рядом не было столика…

Он протянул руку к основанию толстого ствола. Бокал действительно там стоял — скрытый от глаз высоким бортиком горшка и темными свисающими листьями. Гурни аккуратно завернул бокал в носовой платок и спрятал в карман куртки.

Минуту спустя, уже в своей машине, он оказался один на один с вопросом: что делать дальше с бокалом?

Глава 45

Любопытный пес

Всего в нескольких кварталах находился Девятнадцатый полицейский участок, и Гурни начал вспоминать, кого он там знает. Он вспомнил с полдюжины знакомых детективов, и пожалуй, к паре из них даже можно было подойти с личной просьбой. Но снять отпечатки с похищенного бокала, чтобы затем пробить их по базе ФБР, которая для запроса требовала ввести номер дела, — просьба получалась слишком сложной, учитывая, что он не собирался никому объяснять свой интерес к владельцу отпечатков. А лгать, чтобы это не аукнулось позже в какой-нибудь жуткой форме, он не хотел. Так что Гурни решил, что придется найти какой-то другой способ выведать что-то о личности Йикинстила. Он аккуратно убрал бокал в бардачок, положил телефон на соседнее сиденье, завел машину и отправился к мосту Джорджа Вашингтона.

В первую очередь он решил все же позвонить Соне.

— Ты куда пропал?! Где тебя носит целый вечер? — в ее голосе сквозила злость, беспокойство, но ни намека на знание о событиях дня. Это его несколько утешило.

— Хорошие вопросы! Я сам понятия не имею.

— Что ты имеешь в виду? Что вообще случилось?

— Скажи, что ты по-настоящему знаешь о Йикинстиле?

— Ты это к чему?.. Что стряслось?

— Не знаю, но ничего хорошего.

— Не понимаю тебя.

— Так что тебе известно про Йикинстила?

— Ну, что пишут в арт-журналах. Крупный коллекционер, избирательный вкус… сильное влияние на рынке. Любит делать покупки анонимно, не разрешает себя фотографировать. Предпочитает держать в тайне детали личной жизни — никто даже не знает, где он живет, есть ли у него жена или муж. Чем все запутаннее, тем ему больше нравится. Вообще он, конечно, двинутый на своем прайваси.

— Значит, до того дня, когда он явился в твою галерею и сказал, что хочет скупить мои работы, ты никогда его не видела даже на фотографиях?

— Почему ты спрашиваешь?

— Откуда ты тогда знаешь, что человек, с которым ты говорила, собственно и есть Яй Йикинстил? Потому что он так представился?

— Нет, как раз наоборот!

— Он сказал, что его зовут НЕ Яй Йикинстил?..

— Он представился «Яй». Просто Яй.

— Ну и?..

— Ну и я пыталась объяснить, что не могу работать с человеком, если не знаю его полного имени, и что нелепо ожидать, что я подпишу сделку с анонимом, когда речь о таких огромных деньгах.

— И что он ответил?

— Что его фамилия — Джавитц.

— Помню, какой-то Джавитц был сенатором… Якоб Джавитц?

— Да, но он произнес это таким тоном, будто это было первое, что пришло ему на ум, а надо же было назвать хоть какую-то фамилию, раз я так настаивала. Дэйв, но я что-то не понимаю, почему мы об этом говорим. Не хочешь мне рассказать, что произошло?

— Ну, сделка оказалась туфтой, мне что-то подмешали в вино за обедом, а сам обед был какой-то непонятной ловушкой, которая совершенно точно не имела никакого отношения к моим работам.

— Не может быть…

— Так что давай вернемся к личности Йикинстила. Он представился тебе «Яй Джавитц», из чего ты сделала вывод, что он — Яй Йикинстил, так?

— Конечно, нет, не держи меня за дуру. Мы болтали о том о сем, какое красивое озеро, и он упомянул, что любуется им из своего окна. Я тут же спросила, где он живет, и он ответил уклончиво, что в каком-то приятном гостевом доме поблизости, будто не хотел говорить название. Ну, я потом позвонила в «Хантингтон» — это самый дорогой гостевой дом на озере — и спросила, не проживает ли у них некто Яй Джавитц. Парень на телефоне как-то помялся и спросил, уверена ли я насчет фамилии. Я тут же ответила, что, конечно, нет, я вообще старею, слух мой все хуже, и я порой путаю имена. Очень старалась звучать жалобно.

— Получилось?

— Видимо, да. Парень сказал: а фамилия не может быть Йикинстил?

Я попросила его продиктовать это по буквам, что он и сделал, а я не поверила своим ушам. Ну, как такое возможно? Попросила парня описать этого гостя, он описал его — и это стопудово был тот же мужчина, что приходил ко мне в галерею. То есть, видишь, он как раз не хотел, чтобы я узнала, кто он такой. Я сама узнала.

Гурни задумался. Куда вероятнее было, что это был сценарий, специально скроенный, чтобы убедить Соню, будто она имеет дело с самим Йикинстилом, и не оставить в этом никаких сомнений. И тогда тонкость и дотошность, с которой это было продумано, настораживала едва ли не сильнее, чем сама разводка.

— Дейв, ты чего замолчал?

— Слушай, мне надо сделать еще пару звонков. Я потом тебе перезвоню.

— Но ты так и не рассказал, что случилось.

— Я понятия не имею, что случилось. Мне известно только, что меня обманули, одурманили, вывезли в город в бессознательном состоянии, а затем мне угрожали. Зачем и кто за этим стоит — не знаю. Но собираюсь узнать, — ему с трудом далось вложить в последние три слова оптимизм вместо ярости, страха и растерянности, которые он ощущал. Пообещав Соне перезвонить, он стал набирать другой номер.

Нужно было поговорить с Мадлен. Он не стал заранее готовиться и даже не посмотрел на время. Только услышав ее сонный голос, он взглянул на часы и увидел, что уже 10 вечера.

— А я все ждала, когда ты позвонишь, — произнесла она. — У тебя все в порядке?

— Более-менее. Прости, раньше не получилось. День выдался слегка сумасшедший.

— Как понимать «более-менее»?

— Что? А, я имею в виду, что со мной все хорошо, просто тут… пришлось загадки разгадывать.

— Сложные?

— Пока непонятно. Но похоже, что история с Йикинстилом — какая-то разводка, и я тут разъезжаю по городу, пытаюсь разобраться.

— Что случилось? — теперь она проснулась, и голос ее был совершенно спокойным и ровным, что одновременно и скрывало, и выдавало ее беспокойство.

Гурни понимал, что у него есть выбор: рассказать ей все, что знает, и признаться, что ему страшно, невзирая на то, что она, разумеется, будет волноваться. Либо он мог рассказать ей сокращенный и менее тревожный вариант. Он выбрал второе, еще не понимая, что это самообман, и решив, что упростит объяснение для начала, а позже расскажет полную версию, когда сам будет лучше ее понимать.

— Я как-то неважно себя чувствовал за обедом, а потом в машине не мог толком вспомнить, о чем мы разговаривали… — Гурни убедил себя, что это, в целом, правда, просто немного ужатая.

— Видимо, ты напился, — произнесла Мадлен, но это был скорее вопрос, чем предположение.

— Видимо. Но… В общем, сам не знаю.

— Думаешь, тебе что-то подмешали?

— Это одна из версий, хотя я не понимаю, зачем это кому-то могло понадобиться. В общем, я все осмотрел и понимаю одно: история нечистая, вся, целиком. И предложение на сто тысяч долларов было какой-то уловкой. Но на самом деле я звоню сказать, что я выезжаю из Манхэттена и должен быть дома примерно через два с половиной часа. Прости, что не смог позвонить раньше.

— Езжай осторожно.

— Скоро увидимся. Люблю тебя.

Он чуть не пропустил съезд с Гарлем-Ривер-Драйв к мосту и повернул в последний момент, вызывая себе вслед возмущенные сигналы.

Клайну звонить было поздно. А Хардвик, если его действительно вернули на дело, мог что-нибудь знать насчет «Карналы» и семейства Скардов, которое упомянул Клайн. Был шанс, что он еще не спит, подойдет к телефону и окажется не прочь поговорить.

Все три надежды оправдались.

— А, старичок! Что, не мог дождаться утра, чтобы меня поздравить?

— Поздравляю.

— Короче, ты всех убедил, что выпускницы Мэйплшейда мрут как мухи, и что надо устроить квадратногнездовой допрос, так что Родригес ощутил резкую нехватку кадров и был вынужден взять меня обратно. Его чуть не порвало!

— Рад, что ты снова в деле. У меня к тебе пара вопросов.

— Насчет псины, поди?

— Какой псины?

— Которая выкопала бедняжку Кики.

— Джек, ты о чем?

— Ну как, о любопытной эрделихе Мэриан Элиот! Ты что, не в курсе?

— Выкладывай.

— Мэриан копалась у себя в розочках, а Мельпомена тусила рядом, привязанная к дереву…

— Это кто?

— Да эрделиха же! Ее так зовут. Она же вся из себя породистая сука. Короче, Мельпомена каким-то образом отвязала поводок и поперлась к Мюллеру, где принялась рыть землю за сараем. Когда старушка Мэриан пошла за ней, псина уже выкопала внушительную яму. И тут старушка что-то видит там, внизу. Угадай, что.

— Джек, умоляю, давай без загадок.

— Сперва она решила, что там белеет ее садовая перчатка…

— Джек, черт тебя дери!..

— Правда, ну подумай! Что похоже на белую перчатку?

— Джек!

— Разложившаяся ручка!

— И ручка, значит, принадлежала Кики Мюллер, которая, как все считали, сбежала с Гектором Флоресом?

— Именно.

Секунд пять Гурни молчал.

— Ты чего заглох, Шерлок? Погрузился в дедукцию?

— Как отреагировал Мюллер?

— Блаженный машинист? А ни му-му. Кажется, психиатр его так плотно напичкал ксанаксом, что там нечем уже реагировать. Он хренов зомби. Ну или круто прикидывается.

— Дату смерти хотя бы приблизительно определили?

— Не, ее только сегодня утром выкопали. Но она давненько там гнила. Несколько месяцев точно, так что вполне возможно, что с самого исчезновения Гектора.

— А причина смерти?

— Заключения судмедэкспертов еще не было, но я видел тело, и у меня есть личное предположение.

Хардвик сделал паузу. Гурни прикусил губу. Он знал, что сейчас услышит.

— Предположу, что смерть наступила вследствие того факта, что ей отхреначили голову.

Глава 46

Пустые бумаги

Вернувшись домой заполночь, Гурни тут же лег спать, но ему едва это удалось.

Наутро, за кофе с Мадлен, он размышлял, что причиной тревожности, разумеется, были история с Йикинстилом и нарастающий ужас дела Перри. Он также грешил на вещество, которым его опоили накануне.

— Надо было показаться врачу, — заметила Мадлен.

— Да все будет в порядке.

— Может, тебе лечь и еще раз попробовать поспать?

— Слишком много дел. И я все равно слишком взвинчен, чтобы заснуть.

— Ладно. Чем займешься?

— Расследованием.

— Ты не забыл, что сегодня воскресенье?

— Не забыл.

Он, конечно, забыл. И эта рассеянность его пугала. Нужно было сосредоточиться на чем-нибудь внятном, ухватиться за что-то понятное, и двигаться дальше маленькими шажками.

— Давай позвоним доктору Дихтеру? Вдруг он сможет тебя принять прямо сегодня.

Он покачал головой. Дихтер был их семейным доктором. Доктор Дихтер. Гурни обычно находил, что это звучит смешно, но сегодня было не до смеха.

— Просто ты сказал, что тебе что-то подмешали в напиток. Почему ты к этому так легкомысленно относишься? Ты хотя бы представляешь, что это могло быть за вещество?

Гурни решил не упоминать рогипнол, потому что за этим последовали бы вопросы, связанные с понятными ассоциациями про насилие, а он не был готов сейчас к такого рода дискуссии.

— Не знаю. Что-то, от чего отшибает память, как после слишком сильного опьянения.

Она окинула его внимательным взглядом, и он почувствовал себя голым.

— Что бы там ни было, меня уже отпускает, — произнес Гурни будничным тоном, в то же время понимая, что стремление поскорее сменить тему не ускользнуло от внимания Мадлен.

— Возможно, тебе нужно выпить какой-то антидот.

— Нет, организм сам прекрасно справляется. Что мне нужно, так это сосредоточиться на чем-нибудь…

Он подумал про дело Перри и про звонок Хардвику — и тут же понял, что история про Мельпомену и труп Кики Мюллер заставила его вчера забыть, зачем он изначально звонил.

Через минуту он уже держал в руке трубку.

— Скарды?.. — недовольно переспросил Хардвик. — Ну да, фамилия всплыла в ходе поиска «Карналы». Но ты вообще не охренел ли? Сегодня воскресенье, что за срочность?

Хардвик всегда стремился все усложнить для собеседника. Но были способы выйти из этой игры победителем. Одним из них было довести вульгарность до маразма.

— Срочность категории «отвечай или яйца отстрелю».

Пару секунд Хардвик как будто оценивал мощь этого безобразного образа, а затем он ответил:

— «Карнала» — та еще прачечная, фиг найдешь концы. Она принадлежит какой-то корпорации, а та другой корпорации, а та еще одной, зарегистрированной на Каймановых островах. Непонятно, что конкретно это за бизнес, но след ведет на Сардинию, где и проживают эти самые Скарды. И репутация у них, скажу я тебе, паршивая.

— Репутация?

— Ну, никто не сомневается, что они бандюки, но доказательств нет. Наши друзья из Интерпола говорят, что там ни одной судимости — свидетели каждый раз передумывали давать показания или исчезали.

— И этим Скардам принадлежит «Карнала»?

— Предположительно да. На их счет ничего не скажешь точно. Предположительно то, предположительно се. Документов никаких.

— Так чем занимается само агентство?

— А неизвестно. Нам не удалось накопать ни одного контрагента среди поставщиков ткани или розничных продавцов. Никто с ними не работал. Их логотип стоит на рекламе дорогущих женских шмоток, но нет никаких свидетельств, что эти шмотки где-то вообще продают.

— А представители агентства это как-нибудь комментируют?

— Да где ж мы их возьмем?

— Джек, но кто-то же размещает рекламу! Кто-то за нее платит…

— Все по е-мейлу.

— А откуда приходят е-мейлы?

— То с Кайманов, то с Сардинии.

— Но…

— Нелогично, да. Расследуем. Подключили Интерпол, итальянскую полицию, структуры с Каймановых островов — ждем новостей. Все непросто, потому что Скарды официально чисты, а пропавшие девицы официально не в розыске. Но даже будь они в розыске — их появление в рекламе «Карналы» само по себе ни о чем не говорит, потому что нет никаких документов, по которым выходит, что Скарды имеют к агентству отношение. Все на уровне слухов и домыслов. С юридической точки зрения мы бродим в тумане по минному полю. К тому же благодаря твоим прогнозам прокурор вогнал всех в жуткую панику, что надо срочно прикрывать задницу.

— В чем это проявляется?

— Да в том, что по минному полю бродит не пара саперов-профи, а хренова толпа людей, которые друг об друга спотыкаются.

— Все как ты любишь, Джек.

— Да пошел ты.

— То есть, сейчас неудачный момент, чтобы попросить тебя об одолжении?

— Типа чего? — спросил он внезапно спокойным голосом. Хардвик на все реагировал наоборот, как взбалмошный ребенок — об одолжении было лучше всего просить ровно в тот момент, когда казалось, что это менее всего уместно. Точно так же Хардвик реагировал на риск: ему казалось, что это положительный фактор при любом раскладе. Для большинства копов главным в работе были авторитет и соблюдение правил, а Хардвик был по-настоящему без башни. По большому счету, то, что он был до сих пор жив, было просто счастливой случайностью.

— Надо сыграть не по правилам, — произнес Гурни, впервые за последние двадцать четыре часа почувствовав, что нащупал твердую почву. Надо было раньше вспомнить про Хардвика. — Я бы даже сказал — надо проявить извилистость.

— О чем речь? — спросил Джек таким тоном, словно ему пообещали любимый десерт.

— Мне надо снять отпечатки с небольшого бокала и пробить их по базе ФБР.

— Дай угадаю: никто не должен знать зачем, ничто не должно отобразиться в документах, и след не должен привести к тебе.

— Примерно так.

— Где этот бокал?

— Могу тебе его передать у Абеляра, скажем, через десять минут.

— Гурни, ну ты феерический нахал.

Глава 47

Невозможная история

Вручив Хардвику бокал из-под абсента на тесной парковке у лавки Абеляра, Гурни вдруг подумал, что нужно ехать в Тэмбери. Все равно Абеляр был ровно на полпути туда, а на месте преступления могло обнаружиться еще что-нибудь важное. Кроме того, ему хотелось как следует занять свой ум, чтобы отвлечься от тревоги по поводу истории с Йикинстилом.

Он представил, как Мэриан высаживает розы, а Мельпомена роет грязь за сараем на участке Мюллера, и как бледная рука Кики Мюллер торчит из земли, напоминая мятую садовую перчатку. Представил безумного Карла, который вполне мог оказаться убийцей собственной жены. Разумеется, отрубленная голова как бы автоматически указывала на Флореса. Но ведь у Карла могло хватить находчивости, чтобы это предусмотреть…

Допустим, он узнал о романе Кики с Гектором и решил ее убить так же, как Гектор убил Джиллиан. Стройно, но маловероятно: это бы значило, что Карл одновременно был в достаточной ярости, чтобы убить жену, достаточно хладнокровен, чтобы подделать почерк Гектора, и достаточно глуп, чтобы закопать тело в собственном дворе. Гурни сталкивался и с более странными сочетаниями факторов, но сценарий все равно казался ему неубедительным. К тому же расследование такой версии отвлекло бы внимание от истории с девицами из Мэйплшейда.

Наверняка Кики убило что-то посерьезнее, чем гнев ревнивого мужа. Что-то связанное с загадкой Мэйплшейда. За этими размышлениями Гурни свернул с Хигглз-Роуд на Бэджер-Лейн и почувствовал себя куда более привычно. Не то, чтобы он был в превосходном настроении, но хотя бы он снова был детективом. И его хотя бы больше не тошнило.

У компостной кучи, отделявшей развалюху-дом от развалюхи-сарая, виднелись два типа в татуировках, точь-в-точь клоны Кальвина Харлена, который собственной персоной стоял рядом. Все трое проводили машину Гурни мутным взглядом.

Подъезжая к участку Эштона, он надеялся увидеть Мэриан Элиот с расхитительницей гробниц Мельпоменой, но их нигде не было. Вокруг дома Мюллера тоже не наблюдалось признаков жизни.

Ступив на мощеную дорожку Эштона, Гурни в очередной раз поразился отчетливо английскому духу, царившему здесь, — неброская эксклюзивность в сочетании с недемонстративной роскошью. Он решил не идти сразу к дому, а сначала прогуляться до навеса, служившего входом на простиравшуюся за домом лужайку. Зеленый цвет еще преобладал, но кое-где в кронах деревьев уже виднелись желтые и красноватые мазки осени.

— Детектив Гурни?

Он повернулся к дому. У открытой двери стоял Эштон.

Гурни улыбнулся.

— Простите, что беспокою в воскресенье.

Эштон отзеркалил его улыбку.

— Полагаю, во время расследования убийства между выходными и буднями нет разницы. У вас какие-нибудь новости?

— Вообще-то я просто хотел еще раз осмотреть территорию вокруг домика садовника.

— Еще раз?..

— Вы не возражаете?

— Что конкретно вас интересует?

— Надеюсь, пойму, когда увижу.

Тон Эштона был столь же выверен, как и его улыбка.

— Зовите меня, если чем-то могу помочь. Я буду с отцом у себя в библиотеке.

Любопытно, подумал Гурни. У одних дома «кабинет», а у других — «библиотека». А потом говорят, что у нас не классовое общество. Это пока речь не заходит о ком-нибудь, живущем в доме из котсуолдского камня и с отцом по имени Хобарт Эштон.

Гурни прошелся по лужайке к дальней ее части, и только там понял, что все это время не замечал удивительной погоды — стоял один из таких славных осенних дней, когда солнце будто бы светит через волшебную призму, меняя цвет листьев, а воздух был таким тихим, словно мир был соткан из покоя, захватывающего дух и наполняющего сердце счастьем.

Как и все минуты счастья в жизни Гурни, эта вышла очень короткой. Он пришел сюда, чтобы расследовать убийство, дотошно изучить каждую мелочь на месте преступления, восстановить последовательность ужасных событий.

Он направился к широкому каменному патио с кофейным столиком, где четыре месяца назад кто-то выстрелил в чашку Эштона из «Везерби» 257-го калибра. Интересно, где сейчас может быть Гектор Флорес? Он ведь может быть где угодно. Например, здесь, в лесу, наблюдать за домом, за Эштоном и его отцом. И — в эту самую секунду — за Гурни.

Он перевел взгляд на домик и стал вспоминать подробности убийства в день свадьбы. С места, где он теперь стоял, можно было разглядеть фасад и одну из боковых стен, а также часть леса, куда Флорес ходил, чтобы оставить мачете, где его нашли. В мае листва еще молодая, а значит, видимость была примерно такой же, как сейчас, когда листья опадают.

Гурни в очередной раз попытался представить, как латиноамериканец спортивного сложения выбирается из заднего окна домика, незамеченным бежит примерно стометровый кросс сквозь деревья и заросли, затем слегка присыпает брошенное мачете листьями и землей. А затем — что затем? Надевает на ноги какие-то пакеты? Или брызгает обувь химикатом, уничтожающим продолжение следа? Мог ли он с этого места отправиться дальше в глубь рощи, куда-то в сторону дороги? Чтобы потом, к примеру, встретиться с Кики Мюллер, которая, допустим, ждала его в машине и увезла прочь прежде, чем прибыла полиция? Или же она могла скрыть его у себя дома… где он ее убил и закопал? Но зачем, какая в этом могла быть выгода? Нет, это неправильный вопрос, потому что нет повода считать, что преступник исходил из соображений практической пользы. Возможно, им двигало чистое безумие, одержимость какой-нибудь вывихнутой фантазией. Но такой ход мысли никак не способствовал расследованию: если в действиях убийцы не было смысла, то не было смысла его пытаться угадать. А у Гурни было настойчивое ощущение, что, невзирая на привкус бреда, преступление было продуманным, выстроенным по какой-то внутренней логике.

Итак, почему мачете оказалось столь небрежно спрятано? В том, чтобы присыпать лезвие, не было логики, если ручка оставалась на виду. По какой-то причине эта мелкая несостыковка больше всего занимала его внимание. Причем «занимала» — вполне удачное слово, поскольку Гурни всегда любил несостыковки. Опыт показывал, что именно они, как правило, оказываются ключом к разгадке.

Он сел за столик и уставился в лес, пытаясь визуализировать, по какому маршруту мог бежать Флорес. Пресловутые сто метров было почти невозможно различить за зеленью самой рощи и за рододендронами, разделявшими дикую часть от ухоженной лужайки с клумбами. Гурни хотел прикинуть, насколько хороша была видимость вероятного пути отступления — и пришел к выводу, что видимость была совсем незначительной. Ничего удивительного, что Флореса никто не заметил. Самый четко различимый объект с такого расстояния был темный ствол вишни — и то Гурни мог разглядеть только узкую полоску этого ствола сквозь кусты.

Вишня росла в конце предполагаемого маршрута Флореса. В теории, если бы кто-нибудь в тот момент смотрел в лес в том же направлении, он мог бы заметить, как человек мелькает между деревьев. Правда, едва ли этому бы придали значение. Кроме того, шансов, что кто-то мог сидеть ровно здесь и смотреть ровно туда, было исчезающе мало…

Стоп!

Гурни внезапно обнаружил, что чуть не пропустил важную вещь.

Зафиксировав взгляд на чешуйчатом стволе вишни, Гурни направился к нему через патио, через клумбу на которую упал Эштон, через рододендроновую границу — в лес.

Это направление было перпендикулярным маршруту Флореса от домика к месту, где нашли мачете. Гурни хотел убедиться, что Флорес мелькнул именно перед этой вишней.

Дойдя до оврага, который он помнил по своему визиту пару дней тому назад, он убедился, что его догадка верна. Дерево росло на дальней стороне оврага — а он был длинный и глубокий, с крутыми склонами. Если бы Флорес бежал с той стороны вишни, это бы значило, что ему пришлось минимум дважды пересекать овраг, что отняло бы немало времени и сделало бы задачу скрыться до появления полиции невозможной. Тем более что след тянулся по ближней стороне оврага, а не дальней. Следовательно, человек, бежавший от домика к точке обнаружения мачете, должен был промелькнуть перед этим деревом. Без вариантов.

Дорога от Тэмбери до Уолнат-Кроссинга заняла всего 55 минут вместо обычного часа с четвертью. Гурни торопился домой, чтобы пересмотреть запись со свадьбы — но отчасти им двигало желание как можно глубже зарыться в дело Перри, которое, невзирая на ужас убийства, немного облегчало тревогу по поводу вчерашней амнезии.

Машина Мадлен стояла рядом с домом, а велосипед был прислонен к сараю. Гурни догадался, что она на кухне, но когда он зашел сквозь боковую дверь и позвал ее, ответа не последовало.

От отправился к длинному столу, отделявшему кухню от гостиной зоны. На нем по-прежнему были разложены материалы расследования, что немало раздражало Мадлен. Там же лежало несколько дисков.

На верхнем была наклейка с надписью «Свадьба Перри+Эштон, монтаж БКР». Но Гурни хотел посмотреть один из оригиналов, а не смонтированную версию. Их оказалось пять штук. На одном значилось: «Вид с вертолета: общие планы и снижение», а остальные четыре содержали съемку со стационарных камер, и на наклейках были полные координаты спектра видимости каждой.

Он взял эти диски в кабинет, где открыл ноутбук, зашел на карты Гугла и набрал в строке поиска: «Бэджер-Лейн, Тэмбери, Нью-Йорк». Тридцать секунд спустя он рассматривал спутниковую фотографию участка Эштона с точными координатами каждого объекта. Можно было даже разглядеть кофейный столик на патио. Гурни выбрал точку, где примерно находилась вишня, и рассчитал путь до нее от столика. Угол получился — 85 градусов на восток.

Он взял диск с пометкой «Восток + Северо-Восток» и засунул в плеер, дотянувшись с дивана, а затем промотал запись до момента, когда Джиллиан зашла в домик, и полностью посвятил свое внимание следующим четырнадцати минутам видеоряда. Он просмотрел их раз, другой, и удивление его усиливалось. В третий раз он досмотрел запись до секунды, когда начальник полиции Лунтц прогнал гостей с места преступления и вызвал копов.

Тут что-то не так. И это еще мягко сказано.

Он позвонил Хардвику, который ответил только после седьмого гудка.

— Чего надо, старичок?

— Ты уверен, что камеры на свадьбе вели запись непрерывно?

— А что тебя смущает?

— С одной из камер видно домик садовника и часть леса с левой стороны, где Флорес должен был пробежать, чтобы спрятать орудие убийства.

— И чего?

— Там есть одно дерево на заднем плане этого маршрута, и оно видно сквозь лес с патио, где стояла камера.

— И?..

— Флорес должен был мелькнуть перед этим деревом, когда бежал прятать мачете там, где его нашли. Ствол отчетливо видно на протяжении всей записи.

— Так и что?

— Я трижды просмотрел запись, трижды, чтобы убедиться. Джек, перед деревом никто не пробегал.

— Что-то я не въезжаю, — буркнул Хардвик.

— Я тоже, — ответил Гурни. — Каковы шансы, что мачете не было орудием убийства?

— Анализ ДНК однозначно показал, что на нем кровь Джиллиан Перри. Так что шанс — один на миллион, а то и меньше. Кроме того, в отчете сказано, что голову отрубили тяжелым и остро заточенным лезвием. Ну и потом, а какие еще варианты? Типа, Флорес измазал мачете кровью с настоящего орудия убийства, которое спрятал где-то еще? Но ему бы все равно пришлось отнести его туда, где его нашли. Так что я не вижу, что здесь можно обсуждать. Без вариантов, это орудие убийства.

Гурни вздохнул.

— Значит, мы имеем дело с чем-то необъяснимым.

Глава 48

Идеальные воспоминания

Если факты друг другу противоречат, значит, какие-то из них — ложные.

Это подметил один из его прежних начальников в Нью-Йоркском отделении, и Гурни всегда помнил это правило.

Чтобы строить какие-то предположения на основании видеозаписи, нужно было еще раз проверить факты. На коробке от диска был телефон компании, снимавшей видео: «Идеальные воспоминания».

Гурни позвонил по этому номеру и оставил сообщение на автоответчике, упомянув свадьбу Эштона и Перри. Едва он закончил звонок, как на экране появилось имя абонента — «Идеальные воспоминания» ему перезванивали.

Профессионально вежливый голос с уместной долей озабоченности поинтересовался:

— Чем мы можем вам помочь?

Гурни представился и объяснил, что расследует убийство Джиллиан Перри по заказу ее матери, и что на записи, сделанной агентством, вероятнее всего мог быть запечатлен убийца невесты, и его интересует точный ответ на один-единственный вопрос, который он готов задать человеку, ответственному за ту съемку.

— Это я, — ответила девушка.

— Представьтесь, пожалуйста.

— Дженнифер Стилман. Я управляющий директор агентства.

Управляющий директор. Подходящее название должности, если работаешь с богатыми клиентами.

— Дженнифер, мне нужно знать, велась ли оригинальная запись непрерывно или же в какие-то моменты ее ставили на паузу.

— Абсолютно непрерывно — последовал немедленный ответ.

— Исключен даже секундный обрыв?

— Исключен.

— Вы так уверены, будто вам этот вопрос уже задавали.

— Нет, но это было исходным запросом.

— Исходным запросом?..

— В договоре было означено, что видеозапись должна вестись непрерывно в течение всего мероприятия, от начала до конца, и должно быть зафиксировано все до последней секунды. Видимо, невесте хотелось сохранить на память каждую мельчайшую деталь события.

Судя по тону Дженнифер Стилман, это было необычным условием договора, либо необычным был тон, в котором условие было изложено. Он решил этот момент уточнить.

— Понимаете… — девушка помедлила. — Им по какой-то причине это было очень важно. По крайней мере невесте. Когда мистер Эштон передал нам ее просьбу, он мне показался немного… — она снова помедлила. — Знаете, я зря начала вам говорить. В конце концов, я же не телепат.

— Дженнифер, но это важно. Речь идет об убийстве. И сейчас ключевой вопрос — не могло ли в записи быть что-то пропущено, пусть даже отдельные кадры.

— Никаких кадров не пропущено. Мы бы заметили пропуски по сбившемуся тайм-коду — компьютер такое фиксирует.

— Хорошо, я понял. Благодарю. Но вы не могли бы договорить, что хотели сказать про доктора Эштона?

— Да нечего особенно говорить… Мне просто показалось, что он стесняется просьбы невесты. Будто ему стыдно, что она так одержима идеей запечатлеть каждую миллисекунду, что это какая-то излишняя сентиментальность, я не знаю. Но я же не могу знать, что движет людьми, когда им что-то нужно? В конце концов, как говорится, клиент всегда прав.

— Спасибо, Дженнифер, вы мне очень помогли.

В должностные обязанности Дженнифер Стилман, разумеется, не входило понимание чужих мотивов, а для Гурни это было необходимой частью профессии. Если понять, что движет человеком, то понятным становится весь сценарий преступления. И сейчас Гурни подумал, что настаивать на подробной записи свадьбы можно в двух случаях: либо в надежде, что это может уберечь от какой-то опасности, либо при желании иметь на руках неоспоримое алиби.

Следом возникал вопрос, кому именно могла понадобиться исчерпывающая запись. Девушка из агентства сказала, что это условие невесты, однако просьба поступила не лично от Джиллиан, а была преподнесена Эштоном как ее желание. Следовательно, идея могла быть на самом деле его, но по какой-то причине он решил это скрыть. По какой? Кому какое дело, от кого исходит такая просьба?

Гурни интриговала догадка, что Эштоном или Джиллиан — или обоими — двигало желание защитить себя от чего-то в ходе свадьбы. Что им было чего бояться в тот день.

Логичнее всего было бы предположить, что опасность представлял Флорес, чье поведение к тому времени уже было крайне странным. Тогда идея с записью действительно могла принадлежать Джиллиан. Почему бы ей не бояться Флореса? Ведь известно, что за неделю до свадьбы на ее номер приходили многочисленные сообщения с его телефона, включая заключительную и единственную, которая сохранилась, с подписью Эдвард Валлори. Учитывая происхождение подписи, сообщение можно было однозначно трактовать как угрозу. И тогда, быть может, Джиллиан пошла в домик Флореса обсуждать отнюдь не свадебный тост.

Гурни так погрузился в складывание паззла из фактов, слухов, трактовок и логических допущений, что полностью утратил чувство времени и места. Когда он поднял взгляд на часы, они показывали 17:05. Это было одновременно и неожиданно, и ожидаемо, как и внезапно осознанное чувство тяжести в затекших ногах. Он встал.

Мадлен все еще не вернулась. Начать готовить ужин без нее? Может, она даже что-то оставила на столешнице, что надо было разогреть. Он отправился было на кухню, но в этот момент зазвонил телефон. Снова Хардвик.

— Другана ты себе завел — аж волосы в заду шевелятся.

— Чего?

— Надеюсь, он хотя бы при тебе к школьницам не подкатывал?

У Гурни появилось нехорошее предчувствие.

— Джек, давай к делу. Что у тебя?

— Ишь, какой торопыга. Колись: вы с ним как — на короткой ноге?

— Хорош уже, выкладывай!

— Ты меня просил пробить пальчики мужика, с которым бухал.

— И что выяснилось?

— О-оо, чего только не выяснилось.

— Джек…

— Зовут его Сол Штек. Профессиональный псевдоним — Пол Старбак.

— И что у него за профессия?

— Сейчас он нигде не работает. Во всяком случае, нигде не числится. А пятнадцать лет тому назад был обещающим актером в Голливуде. В рекламе снимался, в паре фильмов… — Хардвик включил режим сказочника и после каждой фразы делал драматические паузы. — И вдруг хоп — столкнулся с проблемкой!

— Джек, не тяни кота за хвост!

— Его, понимаешь, обвинили в изнасиловании несовершеннолетней. Пресса тут же возбудилась, и отовсюду полезли другие, ранее молчавшие жертвы. И наш дорогой Сол-Пол оказался подозреваемым в куче дел об изнасиловании и домогательстве. Специализация у него была такая: опоить четырнадцатилетнюю дуреху, а потом сделать кучу откровенных фоток. Ему светило пожизненное, туда таким и дорога. Но увы. Богатенькие родители купили заключение экспертизы, и гада отправили в психушку, а пять лет спустя тихонечко выпустили на свободу. С тех пор он пропал со всех радаров, текущее местонахождение никому не известно. Кроме, возможно, тебя. Откуда-то у тебя этот бокальчик взялся?

Глава 49

Мальчики

Гурни стоял у французских дверей, уставившись на прощальный сиреневый выдох фантастического заката, который он по большей части пропустил, пытаясь прийти в себя после новости о Йикинстиле.

Информации отчаянно не хватало. Каким должен быть следующий шаг? Надо взять блокнот и написать список вопросов в порядке приоритетности. Первейший — кому принадлежит тот кирпичный дом в Манхэттене?

Не вполне очевидно, как это выяснить.

Чтобы освободиться от враждебной хватки, желательно хотя бы понять, кто тебя держит. Но если не иметь хотя бы приблизительного представления об угрозе, можно только сильнее запутаться. Каждый неотвеченный вопрос грозил обернуться снежным комом других неотвеченных вопросов.

— Привет!

Мадлен. Словно будильник, который вытягивает из сна в реальность утренней спальни, ее голос вернул его к настоящему. Он повернулся к прихожей.

— Это ты? — спросил он растерянно, тут же спохватившись, что вопрос звучит глупо, потому что кто же еще? Но ответа не последовало, и он спросил снова, на этот раз громче.

Вместо ответа она появилась на кухне и неопределенно нахмурилась.

— Ты только что пришла? — спросил он.

— Нет, я весь вечер топталась в прихожей. Ты в себе?

— Я просто не слышал, как ты вошла.

— А я раз — и вошла! — весело сказала она.

— Точно, — улыбнулся он. — Раз и вошла.

— Так что с тобой?

— Ничего.

Она приподняла бровь.

— Да все нормально. Разве что проголодался.

Она посмотрела на миску, стоявшую у плиты.

— Морские гребешки уже разморозились. Давай ты их пожаришь, а я поставлю воду для риса?

— Давай, — охотно согласился Гурни, надеясь, что эта простая задача хотя бы немного отвлечет его от воронки вопросов про Сола-Пола.

Он пожарил гребешки в оливковом масле с чесноком, лимонным соком и каперсами. Мадлен сварила рис басмати и приготовила салат из апельсинов, авокадо и красного лука. Гурни нелегко давалось сосредоточиться на настоящем моменте. «Опоить четырнадцатилетнюю дуреху, а потом сделать кучу откровенных фоток…»

Посреди ужина он обнаружил, что Мадлен вовсю рассказывает ему о прогулке по дороге между их и соседним участком, но он не помнит ни слова из этого рассказа. Он вымученно улыбнулся и попытался вникнуть хотя бы в концовку.

— …такой насыщенный зеленый цвет, невзирая на тень. А под пологом из папоротников — такие крохотные фиолетовые цветочки, буквально точечки… — ее голубые глаза засветились, и Гурни даже показалось, что за столом стало светлее. — Представляешь? Микроскопические. Как снежинки.

Фиолетовые микроскопические снежинки. Контраст между ее умилением и его тревогой был настолько невыносим, что он чуть не застонал. Изумрудный полог из папоротников и ядовитые шипы его кошмаров. Ее роман с жизнью и его… его что?

Встреча с дьяволом?

Гурни, возьми себя в руки. В самом деле, ну чего ты так боишься?

Но этот вопрос сделал кошмар еще чернее, а воронку еще глубже.

Ты боишься сам себя, Гурни. Узнать, что ты способен на жуткие вещи, которых не помнишь.

Остаток ужина его чувства были парализованы. Он усердно ел, стараясь скрыть, что еда его не интересует, и усердно делал вид, что ему небезразличны детали ее приключения на природе. Но чем больше она рассказывала про черные сердцевинки рудбекий, про дивный осенний аромат, нежную дымку диких астр, тем безнадежнее ему казалась пропасть между ними, и тем отчетливее проступала тревога. В какой-то момент он осознал, что Мадлен замолчала и смотрит на него с беспокойством. Он заволновался, что мог пропустить какой-то вопрос, а она ждала ответа, и не понимал, как признаться, что отвлекся или как объяснить, почему.

— Ты говорил с Кайлом? — внезапно спросила Мадлен. Или не внезапно, или она это уже спрашивала? Или это ее попытка разгадать причину его озабоченности?

— С Кайлом?..

— С твоим сыном.

Гурни не то чтобы не расслышал вопроса, а просто эхом повторил его, скорее чтобы заземлиться, напомнить себе, что он действительно здесь, за столом. Как это объяснить?

— Я ему звонил… попал на автоответчик. Он перезванивал, и тоже… и так несколько раз.

— Ты, главное, не сдавайся. Надо звонить, пока не дозвонишься.

Он кивнул, не чувствуя в себе сил спорить, не зная что сказать.

Мадлен улыбнулась.

— Мне кажется, ему бы пошло на пользу. Вам обоим пошло бы на пользу.

Он снова кивнул.

— В конце концов, ты его отец.

— Да, я знаю.

— Ну, вот и ладно, — произнесла она тоном, который вроде бы означал, что разговор окончен, и принялась собирать тарелки со стола.

Он наблюдал, как она идет к раковине, потом возвращается за оставшейся посудой и снова ее уносит. Потом она вернулась с бумажным полотенцем, чтобы вытереть стол, и Гурни сказал:

— Он все время думает о деньгах.

Мадлен приподняла поднос с салфетками, чтобы протереть под ними.

— Ну и что?

— Хочет стать адвокатом.

— Это плохо?

— Его волнуют только деньги. И какой на них можно будет купить дом, какую машину.

— Может, он хочет, чтобы его, наконец, заметили.

— В каком смысле?

— А в каком смысле мальчикам хочется, чтобы папа обратил на них внимание?

— Кайл давно не мальчик.

— Неужели? — улыбнулась Мадлен. — Он именно мальчик, а ты его не замечаешь, так что теперь он изо всех сил старается, чтобы его заметил хотя бы весь остальной мир.

— Почему я его не замечаю? Это какие-то психоаналитические спекуляции.

— Возможно. Как знать… — Мадлен давно отточила искусство избегать конфликта и не допускать, чтобы спор ее травмировал. Не первый раз он чувствовал, что делает выпад в пустоту.

Она мыла посуду, а он так и сидел за столом. Его веки потяжелели. Известно, что побочный эффект тревоги — изнеможение. Гурни погрузился в полудрему.

Глава 50

Обезьяна с гранатой

— Шел бы ты спать, — произнес голос Мадлен.

Он с трудом разлепил глаза. Она успела погасить весь свет, кроме одной лампочки, и собиралась выйти из кухни, зажав под мышкой книгу. Его голова опрокинулась вперед, и от этого невыносимо ныла ключица. Он выпрямился и обнаружил, что шея тоже болит. Вместо того, чтобы принести облегчение, дрема только усугубила тревогу. Заснуть по-настоящему точно не удастся. Нужно отвлечься от навязчивых ужасов с участием Сола Штека, которые рисовало воображение.

Можно было перезвонить Клайну. Вдруг он сообщит что-то новое про Скардов? Он уже говорил про них с Хардвиком, но ведь прокурор мог знать какие-нибудь подробности. Правда, офис прокурора по воскресеньям не работает.

Но у него еще с дела Меллери сохранился номер мобильного Клайна. Воспользоваться им столько времени спустя было бы злоупотреблением, тем более что ничего срочного не случилось. Но этикет сейчас волновал его меньше, чем сохранность собственного рассудка.

Гурни пошел в кабинет, отыскал номер и позвонил. Он был готов пообщаться с автоответчиком, поскольку полагал, что Клайн, будучи контрол-фриком, наверняка предпочитает разговоры по собственному графику. Тем удивительнее оказалось, что прокурор все-таки ответил.

— Гурни, ты?

— Простите, что звоню в такое время.

— Я ждал, что ты перезвонишь вчера вечером. Это же твоя была идея — насчет «Карналы».

— Простите, я тут немного забегался. Вы спрашивали, знакома ли мне фамилия Скард.

— Да, расследование по «Карнале» вывело нас на эту семейку. Они вам знакомы?

— И да и нет.

— Не понял.

— Шеридан, фамилия показалась мне знакомой, но я не знаю, откуда. Хардвик мне рассказал, что у Скардов дурная репутация, и что они живут на Сардинии, но это не помогло мне вспомнить, почему имя кажется знакомым. Но оно определенно где-то мне попадалось, и не так давно.

— А больше Хардвик ничего не рассказал?

— Что никого из Скардов не привлекли к ответственности. И что «Карнала» занимается чем угодно, но не модной одеждой.

— Значит, мне нечего добавить. Зачем ты звонишь?

— Хочу быть официально задействован в расследовании.

— Это в каком смысле?

— Быть в курсе дела, ходить на встречи.

— Зачем бы?

— Меня всерьез занимает это дело. И до сей поры моя интуиция меня не обманывала.

— Это еще предстоит выяснить.

— Шеридан, я просто думаю, что мы друг другу можем быть полезны. Чем больше я знаю и чем скорее узнаю новости, тем больше от меня пользы.

Последовала продолжительная тишина. Гурни понимал, что прокурор, скорее, просчитывает перспективы, чем колеблется, и поэтому терпеливо ждал.

Наконец, Клайн задумчиво хмыкнул. Гурни продолжил ждать.

— Ты же знаешь, что Род тебя терпеть не может?

— Естественно.

— Равно как и Блатт.

— Ну да.

— И даже Билл Андерсон.

— Допустим.

— То есть, твое появление в Бюро встретят с таким же радушием, как пердеж в лифте. Ты это осознаешь?

— У меня не было иллюзий.

Последовала очередная пауза, и Клайн снова хмыкнул.

— Значит, поступим так. Я всем сообщу, что Гурни — это проблема. Обезьяна с гранатой. И нам выгоднее всего, чтобы обезьяна была у нас на виду, на коротком поводке. Так что я ради этого намерен звать тебя на все встречи и выслушивать твои соображения, от греха подальше. Как тебе такой расклад?

Держать обезьяну с гранатой на коротком поводке вряд ли было разумно, если ты не полный псих.

— Меня устраивает, сэр.

— Отлично. Следующая встреча — завтра в десять утра. Не опаздывай, — Клайн закончил звонок, не попрощавшись.

Глава 51

Неразбериха

Остаток вечера Гурни купался в облегчении, наступившем после разговора с Клайном.

Он был рад и несколько удивлен, что чувство сохранилось даже наутро, когда он проснулся. Чтобы поддержать эту зыбкую стабильность и остаться в мире, где он охотник, а не жертва, Гурни за утренним кофе перечитывал материалы по делу Перри. Затем позвонил Ребекке Холденфилд и оставил на автоответчике свой номер, а также вопрос, нельзя ли заскочить к ней в Олбани после встречи в Бюро.

Звонить, перезванивать, назначать встречи — все это создавало ощущение порядка, осмысленной деятельности. Он набрал номер Вэл Перри и попал на автоответчик. Едва он успел представиться, как она подошла к телефону. Гурни не ожидал, что она так рано встает.

— Что нового? — спросила она.

Он понял, что не готов к серьезному разговору, и произнес:

— Просто хотел… сверить данные.

— Да? И какие? — ее голос был слегка раздраженным, впрочем, кажется, не более чем всегда.

— Вам что-нибудь говорит фамилия Скард?

— Нет, а должна?

— Я подумал, что Джиллиан могла ее упоминать.

— Но я же говорила вам: Джиллиан никогда и ничем со мной не делилась.

— Да, причем говорили не один раз. Но бывает, что вопросы приходится задавать даже если наверняка знаешь, что услышишь в ответ.

— Ладно. Какой следующий?

— Джиллиан когда-нибудь просила, чтобы вы с супругом купили ей новую дорогую машину?

— Джиллиан то и дело у нас что-нибудь просила. Так что да, могла. С другой стороны, она еще в двенадцать лет сообщила нам с Уитроу, что мы ей на хрен не сдались, потому что она способна найти себе богатенького папика, который купит ей все что надо, — она помолчала, как бы давая собеседнику время оправиться от заявления. — Мне надо бежать. Будут еще вопросы?

— Нет, миссис Перри. Спасибо.

Как и Клайн, она повесила трубку, не попрощавшись. Определенно, она ожидала, что его участие в расследовании будет выражаться каким-то другим образом.

В 9:50 утра он уже парковался у крепости окружной прокуратуры, где была назначена встреча на 10:00. За ту минуту, что он искал свободное место, телефон звонил дважды. Первый абонент оставил голосовое сообщение, а второй — эсэмэску. Гурни надеялся, что хотя бы один из звонивших — Ребекка Холденфилд.

Припарковавшись, он достал телефон и сначала проверил текстовое сообщение. Оно было с незнакомого номера с манхэттенским кодом.

Он прочитал сообщение, и страх из солнечного сплетения взметнулся к сердцу.

«Ты как, вспоминаешь моих девочек? Они тебя вспоминают».

Он перечитал его пару раз. То, что номер не был скрыт, почти наверняка означало, что автор текста отправил его с предоплаченного телефона и концов не сыщешь. Однако это также означало, что можно отправить ответный текст.

Отметя порыв написать что-нибудь яростное или безрассудное, Гурни ограничился одним-единственным словом: «Продолжай».

Когда сообщение ушло, на часах было 9:59, и он поспешил в офис.

В безликом помещении уже были заняты все шесть стульев. Вместо приветствия Хардвик ткнул пальцем в ряд складных стульев у стены возле кофеварки. Родригес, Андерсон и Блатт никак не отреагировали на его появление. Гурни хорошо представлял себе, с какими кислыми минами они выслушали объяснение окружного прокурора насчет обезьяны с гранатой.

Рыжая сержант Вигг, которую он помнил еще по делу Меллери, сидела в дальнем конце стола, уставившись в ноутбук, как и в прошлый раз. Ее задачей было отслеживать логику и фактическую связность обсуждения. Гурни принес себе раскладной стул и сел напротив нее. На стене висели часы, на которых было 10:05.

Шеридан Клайн посмотрел на них и поморщился.

— Так, мы немного выбились из графика, а у меня сегодня мало времени. Давайте начнем с чего-нибудь нового, есть какой-нибудь прорыв в расследовании, перспективные направления?

Родригес с готовностью прокашлялся.

— У Дейва есть новости, — перебил его Хардвик. — Кое-что важное всплыло на месте убийства. Давайте с этого и начнем.

Клайн вопросительно посмотрел на него.

— О чем речь?

Гурни надеялся заговорить об этом попозже, в надежде, что перед этим всплывет что-то еще, что могло бы пролить свет на ситуацию. Однако Хардвик не оставил ему выбора.

— По текущей версии, после убийства Джиллиан Флорес отправился в лес к тому месту, где был обнаружено мачете. Верно?

Родригес поправил очки в блестящей оправе.

— Что значит «по текущей версии»? Это единственная версия, которую поддерживают исчерпывающие доказательства.

Гурни вздохнул.

— Однако есть видеозапись, которая говорит не в пользу этих доказательств.

Клайн несколько раз моргнул.

— Видеозапись?..

Гурни терпеливо объяснил насчет вишни, перед которой Флорес должен был промелькнуть, поскольку другого маршрута к месту обнаружения мачете не было, и что если бы он там промелькнул, то камера бы точно это зафиксировала.

Родригес поморщился как человек, подозревающий подвох, но не до конца понимающий, в чем он заключается. Андерсон поморщился как человек, который борется с сонливостью. Вигг подняла взгляд от ноутбука, и Гурни подумал, что это признак искреннего любопытства.

— Ну, значит, он прошел каким-то другим путем, за этим деревом, — произнес Блатт. — Не вижу, о чем кипеш.

— Арло, вы же там были? И, наверное, обратили внимание на особенность ландшафта?

— Ну какая там особенность?

— Овраг. Чтобы пройти от домика до точки, где было мачете, но при этом не промелькнуть перед упомянутым деревом, нужно было спуститься по довольно крутому склону в овраг и пройти метров сто, потому что раньше нет ни одного места, где можно выбраться наверх. И даже в этом месте подняться было бы непросто, потому что каменистая почва осыпается, а на грязи можно поскользнуться. Кроме того, это самое место совершенно не там, где в итоге обнаружили мачете.

Блатт вздохнул с видом человека, который все это уже слышал, но не считал важным.

— Ну подумаешь, было сложно. Это же не значит, что невозможно.

— Нет, но это бы заняло слишком много времени.

— Поясни, — потребовал Клайн.

— Я тщательно осмотрел там все вокруг. По оврагу пришлось бы идти слишком долго — едва ли Флорес выбрал бы этот путь, зная, что тело вскоре обнаружат, и на место набегут копы. К тому же есть еще два момента: первый — зачем все так усложнять, если мачете можно было выбросить, в общем-то, где угодно? И второй: как быть с тем, что запах все-таки вел к месту перед деревом, а не за ним?

— Стой, стой, стой, — произнес Родригес, — ты сам себе противоречишь. Все сводится к тому, что Флорес должен был пройти перед деревом, однако видеозапись этого не подтверждает. И какой из этого вывод?

— Вывод — что мы не досчитываемся каких-то фактов, — произнес Гурни. — Но я понятия не имею, каких именно.

Следующие полтора часа все обсуждали, можно или нельзя подделать тайм-код, насколько вероятен пропуск кадров, а также положение злосчастной вишни относительно домика, мачете и оврага. Вытащили зарисовки места преступления из исходного дела, рассматривали их, обсуждали достоверность результатов участия команды К-9, просчитывали альтернативные варианты исчезновения Флореса после избавления от орудия убийства, возможность сопричастности Кики Мюллер к побегу, а также вероятные причины ее убийства. Вспомнили варианты психопатологии, которые могли бы сподвигнуть именно на обезглавливание. И ни на йоту не приблизились к разгадке.

— Итак, — произнес Родригес, как бы подытоживая результаты обсуждения, — по данным Гурни, наверняка мы знаем ровно две вещи. Первая — что Флорес должен был промелькнуть перед вишней. Вторая — что он там не промелькнул.

— Неоднозначная ситуация, — отозвался Гурни, отлично понимая, что подчеркивание противоречия — это вызов.

— Прервемся на обед? — предложил капитан, чей азарт заметно вытеснило раздражение.

Глава 52

Фактор Флореса

К счастью, под обедом не подразумевалась совместная трапеза. Гурни не любил застолья, как и прочие сборища не по делу, и за годы научился в этом жанре терпеть разве что гостей жены. Впрочем, никто не пошел в кафе — вместо того все уткнулись в свои ноутбуки и смартфоны.

Гурни решил провести эти полчаса на холодной скамейке снаружи здания, но тоже уставился в телефон. В нем оказалось сообщение, которое заставило его пожалеть, что он предпочел конкурсу модных гаджетов хрупкое уединение. Перед ним, очевидно, был ответ на предложение продолжить переписку.

«Ты такой интересный мужчина — немудрено, что мои дочки от тебя без ума. Хорошо, что ты заехал в гости. В следующий раз будет их очередь. Приглашения не нужно: они хотят устроить сюрприз.»

Гурни перечитывал этот текст, вспоминая странные улыбки девушек и бледные блики в бокале Монраше — и следом упираясь в непроницаемую завесу амнезии.

Его подмывало начать ответное сообщение словами «Уважаемый Сол», но он все же решил не использовать эту карту, пока не знает ей цену в контексте игры. Кроме того, владение информацией придавало ему хотя бы немного уверенности. Как финка в кармане, когда идешь по темной улице.

Он вернулся в зал для совещаний, горя желанием поскорее отвлечься на расследование. Клайн, Родригес и Вигг уже сидели на своих местах, а Андерсон с неуклюжей осторожностью двигался к стулу, стараясь не расплескать полную чашку кофе. Блатт стоял у кофеварки, наклонив ее к себе, чтобы извлечь остатки содержимого. А Хардвика не было.

Родригес взглянул на часы.

— Так, продолжим, — произнес он. — Правда, еще не все вернулись, но это не наши проблемы. Давайте послушаем результаты опроса семей. Билл?

Андерсон как раз опускал на стол чашку с опаской человека, обезвреживающего мину.

— Да-да, — произнес он, усаживаясь и открывая папку с документами. Пролистав и зачем-то поменяв местами несколько страниц, он сказал: — Ну так вот. Для начала мы узнали имена всех выпускниц Мэйплшейда за двадцать лет существования школы, затем рассмотрели список за последние пять лет. Ровно пять лет назад ориентация заведения сменилась с генерализированных расстройств поведения на реабилитацию несовершеннолетних насильниц.

— Они насильницы с точки зрения закона? — уточнил Клайн.

— Нет. Только по данным родственников, терапевтов и врачей. По сути, Мэйплшейд стал интернатом для девиц, которых родители хотели спасти от детской колонии или просто упечь с глаз долой, пока кто-нибудь не просек, что дело не чисто, и не сообщил куда следует. Эштон за деньги обнадеживает этих родителей, что проблема решаема.

— А она решаема?

— Сложно сказать. Родители на этот счет не откровенничают, так что по сути мы можем разве что пробить список имен по базам, чтобы узнать, не проходил ли кто из девиц по делам об изнасиловании уже во взрослом состоянии. Всплыло два имени выпускниц пятилетней и четырехлетней давности. А за последние три года — никого. Мы пока затрудняемся с выводами.

Клайн пожал плечами:

— Возможно, Эштон все-таки эффективен. А возможно, просто сексуальное насилие в исполнении женщин в нашем обществе не считается таковым, и основной процент жертв просто не заявляет в полицию либо дело не доходит до расследования.

— Основной процент — это сколько? — спросил Блатт.

— Не понял…

— Ну, сколько человек, по-вашему, пострадало и умалчивает? И сколько дел «замяли»?

Клайн раздраженно поморщился, явно считая вопрос несущественным, и сухо произнес:

— Есть статистика, что примерно двадцать процентов всех женщин и десять процентов всех мужчин в детстве подвергались сексуальному насилию. При этом в десяти процентах случаев в роли насильника выступали женщины. Следовательно, речь идет о миллионах жертв в целом и сотнях тысяч насильниц. Но, как нам всем известно, люди редко сообщают в полицию о преступлениях матерей, сестер или нянек, а если сообщают — полиция редко относится к жалобам на юных девушек всерьез, а в судах им не слишком охотно выносят обвинения. Общество не готово смириться с мыслью, что женщина способна совершать сексуальные преступления наравне с мужчиной. Хотя по некоторым исследованиям немало насильников-мужчин сами были жертвами насилия в детстве — причем жертвами женского насилия… — Клайн сделал паузу и покачал головой. — Я вам таких историй сейчас мог бы рассказать из практики нашего округа… Волосы дыбом. Но вы и сами в курсе, что это бывает — матери, продающие детей педофилам или снимающие детскую порнографию, чтобы затем толкать ее извращенцам. Это кошмар, причем это лишь вершина айсберга. Об истинном масштабе катастрофы можно только гадать. Но довольно об этом, давайте вернемся к теме встречи.

Блатт неопределенно кивнул.

Родригес оживился:

— Ладно, Билл, что там по контактам?

Андерсон снова пошелестел бумагами, которые теперь утратили форму аккуратной стопки и начали расползаться по столу.

— Мы пробили самые актуальные адреса и телефоны, какие удалось получить. За рассматриваемые пять лет Мэйплшейд выпустил сто пятьдесят двух учениц — в среднем получается тридцать девушек в год. Информация подтвердилась в ста двадцати шести случаях, из которых сорок случаев немедленного контакта с самой выпускницей или с членами семьи, и восемьдесят шесть случаев, когда мы попали на автоответчик. Из последних нам на данный момент перезвонило двенадцать человек.

— Пятьдесят два подтвержденных контакта, — подытожил Клайн. — Выводы?

— Затрудняемся, — произнес Андерсон таким тоном, словно это подразумевалось само собой.

— Лейтенант, ну как так можно…

— Я имею в виду, что выводы противоречивы, — поспешил уточнить Андерсон. — Из пятидесяти двух разговоров непосредственно с выпускницами состоялось всего одиннадцать. С ними, вроде бы, все ясно: если они говорят по телефону, значит, они никуда не пропали.

— Остался еще сорок один контакт.

— Да. В двадцати девяти случаях мы говорили с кем-то из близких: с родителем, мужем, сестрой или братом, соседкой по общежитию, любовником. Все они утверждали, что им точно известно местонахождение девушки, и что она постоянно выходит на связь.

Клайн терпеливо вел подсчет на планшете.

— Осталось двенадцать.

— Одна женщина сообщила, что ее дочь погибла в ДТП. Еще одна не сказала ничего конкретного и была, кажется, пьяна. Третья ограничилась сообщением, что знает, где девушка, и отказалась продолжать разговор.

Не отрываясь от планшета, Клайн произнес:

— Осталось девять.

— В оставшихся девяти случаях мы говорили с родными или приемными родителями, и все они говорят, что местонахождение девушек им неизвестно.

Возникшую задумчивую паузу нарушил Гурни, который спросил:

— Сколько из них исчезло конкретно после ссоры из-за машины?

Андерсон устало посмотрел в свои записи и ответил:

— Шестеро.

Клайн присвистнул и произнес:

— Ничего себе… это помимо тех, про кого рассказали Эштон и мисс Листон?

— Да.

— Значит, сценарий повторился двенадцать раз… и это при том, что мы еще не со всеми поговорили. У меня нет слов. Кто-нибудь хочет это прокомментировать?

— Хочу отметить, что мы забыли поблагодарить Гурни, — произнес Хардвик, который незаметно вернулся в зал и все это слушал молча. Злобно зыркнув в сторону Родригеса, он добавил: — Потому что если бы не его наводка…

— Как приятно, что ты к нам вернулся, Хардвик, — процедил капитан.

— Предлагаю не погружаться в теорию заговора, — сказал Андерсон. — У нас по-прежнему нет доказательств, что речь о похищении или чем-то еще противозаконном. Может, девчонки просто сообща прикололись.

Клайн не обратил на него внимания и посмотрел на Гурни.

— Дэйв, что скажешь?

— У меня есть вопрос к Биллу. Какой паттерн получается по соотношению пропавших и выпускных лет?

Андерсон непонимающе моргнул.

— Можно еще раз?

— В какие годы оканчивали школу девушки, которые пропали?

Андерсон тяжело вздохнул и на несколько секунд погрузился в бумаги. Наконец, он вытащил какой-то листок.

— Самое нужное всегда в самом низу, — буркнул он. — Значит, так… две тысячи девятый… восьмой, седьмой и шестой. Из выпуска две тысячи пятого никто не пропал. Самая старшая из якобы пропавших закончила Мэйплшейд в мае две тысячи шестого.

— То есть, речь о последних трех с половиной годах, — подытожил Клайн.

— Ну допустим, — пожал плечами Блатт. — Но что это нам дает?

— Например, теперь мы знаем, что девушки начали пропадать после появления в Мэйплшейде Гектора Флореса, — сказал Гурни.

Глава 53

Переломный момент

Клайн задумчиво посмотрел на Гурни.

— В целом это подтверждает слова секретарши Эштона, — сказал он. — Помнится, она говорила, что обе ее пропавшие подруги кокетничали с Флоресом?

— Именно.

— Любопытно, — произнес Клайн, и глаза его азартно сверкнули. — Предположим на секунду, что Флорес — разгадка ко всему, и наша задача — понять, с какой целью он появился в Мэйплшейде. Тогда мы узнаем ответ на все — за что он убил Джиллиан и Кики, как и зачем он подбросил нам мачете, почему не засветился на камере, куда пропали выпускницы…

— Может, он собирал гарем? — предположил Блатт.

— Какой гарем? — не понял Клайн.

— Ну, как Чарли Мэнсон.

— Думаешь, он собирал себе коммуну из впечатлительных девиц?

— Из насильниц. В Мэйплшейде других девиц не водилось.

Гурни посмотрел на Родригеса, гадая, какая может последовать реакция, учитывая историю с его дочерью. Но капитан сидел молча, с неопределенной кривой ухмылкой.

В голове Клайна тем временем явно запустился механизм просчитывания выгод от раскрытия дела масштабом с Мэнсона. Он попытался развить идею Блатта:

— Думаешь, он уболтал девушек уйти из дому, замести следы и жить с ним, так сказать, общиной?

Он перевел взгляд на капитана, но кривая ухмылка его явно не вдохновила, поэтому вместо Родригеса он обратился к Хардвику:

— А ты как думаешь, Джек?

Хардвик хмыкнул.

— Думаю, что тут речь даже не о Мэнсоне, а как минимум о Джиме Джонсе. Маньяк-харизматик с толпой преданных наложниц.

— Джим Джонс это кто? — спросил Блатт.

Клайн сказал:

— Да ты не можешь не знать — Джонстаун, «Храм народов», то ли массовое убийство, то ли самоубийство. Яд в газировке — и сто человек как не бывало.

— А-а, ну да, яд в газировке, — вспомнил Блатт. — Ну точно, Джонстаун. Да, там был псих на всю голову.

Хардвик театрально поднял палец:

— Бойся того, кто манит тебя в джунгли, в поселение, названное в честь себя.

Ухмылка капитана стала подрагивать. Казалось, что у него свело судорогой лицо.

— Дэйв, — произнес Клайн, — как думаешь, мог у Флореса быть такого рода план?

— Сомневаюсь, потому что известно, что Флорес жил у Эштона, — ответил Гурни. — Если предположить, что он где-то собирал коммуну, то она должна была быть рядом с Тэмбери. Это маловероятно.

— Тогда какая у тебя версия?

— Моя версия — что он вполне раскрыл мотив в своей эсэмэске. «Я написал тебе про все причины».

— И что это за мотив?

— Месть.

— За что?

— Если вспомнить пролог пьесы Валлори, то это месть насильнику.

Клайн обожал споры, поэтому Гурни ничуть не удивился, что он тут же повернулся к Андерсону.

— Билл, что скажешь?

Билл тут же покачал головой.

— Мстят обычно в лоб: напал, поломал, убил, размозжил. А у нас тут какие-то неоднозначные пропажи… — Откинувшись в кресле, он добавил: — На месть ничто не указывает. И вообще надо опираться на доказательства, — в заключение он улыбнулся, будто вескость последнего слова доставила ему особое удовольствие.

Клайн перевел взгляд на рыжую Вигг, которая, как обычно, сидела, уставившись в ноутбук.

— Робин, не хочешь что-нибудь добавить к обсуждению?

Она с готовностью откликнулась, впрочем, так и не подняв взгляда от экрана:

— Слишком много переменных. Какие-то из них лишние.

— Например, какие?

Она собиралась ответить, но тут дверь открылась, и в зал заглянула мрачная худощавая женщина, словно сошедшая с картины Гранта Вуда. Серые глаза обвели помещение и остановились на капитане.

— Простите, — произнесла она, и голос у нее оказался таким же угрюмым, как и ее взгляд. — Есть новая информация.

— Заходи, — сказал Родригес. — И закрой дверь.

Женщина так и сделала, после чего застыла на месте по стойке смирно, будто ожидая разрешения снова заговорить.

Родригесу определенно была симпатична такая подчеркнутая субординация.

— Что у тебя, Жерсон? Выкладывай.

— Одна из девушек, кого мы пробивали по списку, три месяца назад была убита.

— Три месяца назад, значит?

— Да, сэр.

— Конкретика есть?

— Да, сэр.

— Рассказывай.

Она моргнула. Рельеф ее лица был таким же застывшим, как и ее накрахмаленный воротничок.

— Мелани Струм. Восемнадцать лет. Окончила Мэйплшейд первого мая текущего года. Последний раз мать и отчим видели ее в Скарсдейле, нью-йоркском пригороде, шестого мая. Тело обнаружено в подвале здания в Палм-Бич, штат Флорида, двенадцатого июня.

Родригес нахмурился.

— Причина смерти?

Жерсон почему-то поджала губы.

— Причина смерти? — повторил капитан.

— Ее обезглавили, сэр.

— Откуда эта информация?

— Узнали в ходе обзвона выпускниц по списку. Конкретно по Мелани Струм звонила лично я.

— И с кем ты говорила?

Поколебавшись, Жерсон спросила:

— Не возражаете, если я схожу за блокнотом?

— Давай, только быстрее.

Ее не было около минуты. Единственный, кто за это время нарушил молчание, был Клайн.

— Возможно, это оно, — сказал он. — Возможно, это переломный момент.

Андерсон скривился, словно у него резко заболел зуб. Хардвик сгорал от любопытства. Лицо Вигг не выдавало никаких эмоций. Гурни, к собственному неприятному удивлению, не чувствовал почти ничего, но решил, что не испытывает шока, поскольку изначально предполагал, что пропавшие девушки мертвы. Когда он оставался наедине с собой, случались моменты, когда эта внутренняя защита давала сбой, и ему казалось, что он бездушный инструмент по решению задач, бесконечно далекий от мира человеческих переживаний, словно другой биологический вид. Впрочем, эти мрачные мысли оставляли его в покое, если выспаться, и он считал их неизбежной частью обыкновенной профдеформации копа.

Жерсон вернулась с блокнотом. Ее каштановые волосы были собраны в тугой хвост на затылке, и неподвижность ее лица казалась следствием чрезмерного натяжения кожи.

— Капитан, у меня тут заметки по звонку насчет Мелани Струм.

— Говори.

— К телефону подошел мужчина, представившийся как Роджер Струм, отчим покойной. Когда я объяснила, зачем звоню, он выразил удивление, а затем разозлился, что мы не в курсе о смерти его падчерицы. Его супруга, Дана Струм, взяла трубку с другого аппарата. Оба были расстроены. Они сообщили следующее: руководствуясь некоей наводкой, полиция Палм-Бич совершила обыск дома Джордана Болстона, где и было обнаружено тело Мелани. Оно лежало в морозилке…

Клайн перебил ее:

— Болстон — это у которого хедж-фонды?

— О хедж-фондах мы не разговаривали, но когда я позвонила в полицию Палм-Бич, они подтвердили, что Болстон проживал в элитном особняке стоимостью несколько миллионов.

— В морозилке… Это ж надо… — растерянно пробормотал Блатт.

— Так, — произнес Родригес. — Что там еще?

— Оставшуюся часть разговора мистер и миссис Струм в основном возмущались, что Болстона освободили под залог. «Судью купили» и прочие предположения подобного рода. Мистер Струм несколько раз повторил, что если узнает, что Болстон купил себе свободу, то лично пустит ему пулю в лоб. Также они подтвердили, что шестого мая у них случился конфликт с Мелани, которая потребовала, чтобы ей подарили «Порш Бокстер» за сорок семь тысяч долларов. Услышав отказ, она впала в ярость, сказала что ненавидит их, не желает их больше знать и поедет жить к подруге. На следующее утро она действительно ушла из дому. Живой ее больше не видели. Ездили в Палм-Бич, опознали ее тело в морге.

— Вы упомянули, что полиция действовала по наводке, — произнес Гурни. — Что мы знаем об этой наводке?

Она вопросительно посмотрела на Родригеса, как бы ожидая разрешения ответить Гурни.

— Отвечай, — нехотя произнес капитан.

Она помедлила.

— Я сказала старшему следователю в Палм-Бич, что нас интересует это дело, и что нам нужна максимально подробная информация. Он ответил, что готов разговаривать только с человеком, ответственным за расследование в Нью-Йорке. И что ему можно будет перезвонить еще в течение получаса.

Потратив несколько минут на спор о плюсах и минусах такого поворота, прокурор и капитан решили, что звонить стоит, поскольку сейчас важна любая информация. Телефон поставили в центр стола, и Жерсон набрала прямой номер детектива в Палм-Биче. Он ответил, она вкратце рассказала, кто будет участвовать в разговоре, затем включила громкую связь.

Клайн представил всех по именам и званиям и объяснил, что речь о ранней стадии расследования о возможной пропаже.

Южный акцент незнакомого детектива удивил Гурни, поскольку во Флориде почти не осталось местных жителей, уж не говоря конкретно про Палм-Бич.

— Что ж, всех приветствую, — сказал он. — Я несколько ошарашен количеством собеседников, ну да что ж. Представлюсь: детектив лейтенант Дэррил Бекер. Как я понял, вас интересуют детали убийства Мелани Струм?

— Да, и мы будем благодарны за любые подробности, Дэррил, — произнес Клайн, которого как будто нервировала медлительная речь на том конце. — Первым делом мы хотели спросить, по чьей подсказке вы обнаружили тело.

— Ну, не то чтобы это была добровольная подсказка…

— Что вы имеете в виду?

— Понимаете, джентльмен, который дал нам наводку, не то чтобы порядочный человек, которым двигало чувство гражданского, так сказать, долга. Он сам узнал про тело в несколько, так сказать, пикантных обстоятельствах.

— Что он несет? — буркнул Блатт чуть громче, чем следовало.

— Что вы имеете в виду? — повторил Клайн.

— Ну, он вор. Настоящий профи своего дела.

— И его задержали за ограблением дома Болстона?

— Никак нет, сэр. Его задержали, когда он пытался покинуть совершенно другой дом, спустя неделю после ограбления Болстона. Этого вора зовут Эдгар Родригес — однофамилец, так сказать, вашего капитана. Но я уверен, что вы не родственники.

Блатт издал неприятный смешок.

Капитан поиграл желваками и раздул ноздри, зверея несоразмерно невинной колкости.

— Попробую угадать, — произнес Клайн. — Эдгару грозил нешуточный срок, и ему предложили послабление взамен на информацию о подвале Болстона, где он успел, так сказать, кое-что заметить?

— В целом все так и было, мистер Клайн. Кстати, как пишется ваша фамилия?

— Что-что?

— Фамилия ваша как пишется по буквам?

— К-л-а-й-н.

— Ну надо же, совсем как Пэтси! — внезапно воодушевился Бекер.

— Вы о чем?

— Была такая Пэтси Клайн. Да неважно. Простите, отвлекся. Что вы еще хотели спросить?

Сбитый с толку Клайн еще пару секунд собирался с мыслями.

— Значит, Эдгар сообщил что-то такое, что вам одобрили ордер на обыск?

— О да.

— И что вы там нашли?

— Мелани Струм, собственной персоной, в двух частях и в упаковке из фольги. Она лежала на дне промышленной морозилки, под куриными грудками и мороженым брокколи.

На этот раз хихикнул Хардвик.

Клайн удивился:

— То есть, ваш ворюга зачем-то полез в морозилку, раскопал грудки и посмотрел, что там завернуто в фольгу?

— Он говорит, что всегда первым делом ищет ценности в морозилке. Люди почему-то считают, что никто не додумается там искать, и что если в доме прячут бриллианты, то обязательно на дне морозилки. Он еще так об этом говорил — дескать, такие наивные, думают что всех перехитрили, особенно его. Смеялся, когда рассказывал.

— Так, значит, он залез в морозилку, стал разворачивать тело…

— Нет, — перебил Беккер, — он начал с головы.

Некоторые за столом поморщились. Повисла пауза.

— Алло, вы еще там? — спросил Беккер с некоторой насмешкой в голосе.

— Мы тут, — холодно отозвался Родригес. Повисла еще одна пауза.

— В общем, если у вас нет других вопросов… — произнес детектив.

— Есть, — сказал Гурни. — Как идентифицировали тело?

— Пробили ДНК, нашли схожий образец в базе ФБР по насильникам.

— Кто-то из родственников?

— Ага. Биологический, так сказать, отец. Героиновый торчок Дэмиан Кларк. Обвинялся в домогательствах, изнасиловании, изнасиловании с побоями, растлении малолетней и еще по нескольким статьям проходил. Все это лет десять назад. Мы нашли мать, которая с ним развелась и вышла за некоего Роджера Струма. Она приехала и опознала тело. Мы заодно взяли у нее образец ДНК, сверили — совпадение, как и с отцом. Так что насчет личности убитой сомнений нет.

— А насчет личности убийцы? — спросил Гурни.

— Тут кое-какие есть. С Болстоном не все очевидно.

— Как мы поняли, Струмы не на шутку расстроены, что его выпустили под залог.

— А я-то как расстроен!

— Он убедил судью, что не представляет опасности?

— Он отстегнул десять миллионов залога и фактически выторговал себе домашний арест. Договор таков, что он не должен покидать свое, так сказать, поместье в Палм-Биче.

— Вас это сильно огорчает, судя по голосу.

— Да не то слово! Ее ведь не просто обезглавили, вообще-то. Судмедэксперты заключили, что ее перед этим с дюжину раз изнасиловали. А кроме того, ее тело было буквально исполосовано опасной бритвой. Огорчает ли меня, что после этого убийца прохлаждается у бассейна за миллион баксов, поправляя очочки за пятьсот, пока самая понтовая адвокатская контора в штате и самые дорогие пиарщики из Нью-Йорка стряпают дело, по которому он выходит невинной жертвой полицейской некомпетентности? Полагаете, это не может огорчать?

— Значит, к сотрудничеству со следствием он, мягко говоря, не расположен.

— Нет, сэр. И да — это еще «мягко говоря». Его адвокаты заявили, что он не намерен разговаривать ни с кем из органов, поскольку считает, что дело сфабриковали.

— А до этого заявления он успел как-нибудь объяснить, что делал труп в его морозилке?

— Сказал, что ввиду регулярных реноваций интерьеров в доме постоянно была толпа наемных работников, да и просто обслуживающего персонала, и кто угодно мог спрятать тело в холодильник, включая, собственно, вора.

Клайн поднял руки в знак, что вопросы у него закончились, и оглядел присутствующих. Все молчали.

— Ну что ж, — произнес он. — Благодарим за помощь, детектив Беккер. И за откровенность. Желаем удачи в расследовании…

— Слушайте, — перебил его Беккер, — я тут подумал, может, вы тоже чем поделитесь? Вдруг вы знаете что-то, что поможет делу продвинуться.

Клайн сощурился, прикидывая риски и выгоды, и посмотрел на Родригеса. Тот равнодушно пожал плечами, оставляя решение прокурору.

— Ну что ж, — произнес Клайн с подчеркнутым снисхождением, — у нас есть версия, что речь идет о серийном убийстве.

— Ух ты, — раздалось из громкоговорителя, и Беккер на несколько секунд замолчал, переваривая новость. — Насколько серийным?..

Глава 54

Неприятные истории

По дороге домой Гурни был одержим идеей, что надо срочно ехать в Палм-Бич и поговорить с Болстоном, чтобы, наконец, докопаться до дна этой чертовой истории. Но его охраняла армия адвокатов и пиарщиков, так что едва ли магнат был расположен к откровенной беседе о трупе в морозилке.

На подъезде к маленькой деревне Масгрэйв он остановился у магазина «Стюартс», чтобы купить кофе. Было почти три часа, и Гурни испытывал кофеиновый голод.

Когда он возвращался к машине с большим бумажным стаканом, зазвонил мобильный.

— Ну, как тебе новая загадка, старичок? — спросил Хардвик.

— Загадка старая. Подсказки новые.

— У тебя, поди, уже есть парочка свежих инсайтов?

— У меня есть одно назойливое желание. Только не пойму, с какой стороны подойти.

— Ты чего, про Болстона думаешь? Ха, так он тебе и раскрыл картишки.

— Но это ключ к разгадке, Джек. Надо понять, как этот ключ повернуть.

— Значит, думаешь, что все дороги ведут к Болстону.

— Я ничего пока не думаю: не хватает данных. Зачем бы ему убивать Джиллиан, например? И, тем не менее, он сейчас наш единственный ключ, потому что он понятно кто, понятно, чем занимается, и понятно, где его искать. В отличие от Флореса, который, считай, призрак.

— Ладно, Шерлок, держи в курсе, если тебя что-нибудь осенит. Но вообще-то я не за этим звонил. Тут поступила информация про «Карналу».

— Клайн говорил, что они на самом деле не шмотки продают?

Хардвик крякнул.

— У, это вершина айсберга. А скорее даже труба на крыше психушки. Мы так и не знаем, чем конкретно занимается «Карнала», зато кое-что нарыли на Скардов. Надо сказать, им палец в рот не клади.

— Подожди секунду, — сказал Гурни, снял крышу с бумажного стакана и сделал глоток. — Продолжай.

— Картину пришлось собирать по кусочкам. В общем, еще до переезда в Штаты Скарды работали на Сардинии — это остров такой в Италии, а в Италии три разных правоохранительных ведомства, и у каждого своя бюрократия да специфика. И есть Интерпол, у которого есть доступ к их базам, но не ко всем. Ну и еще я узнал всякое от знакомого интерполовца, чисто по дружбе, но это так, на уровне слухов, не по бумагам. Короче, у меня в итоге куча разрозненной информации, и кое-что повторяется, а кое-что друг другу противоречит, так что явно не всему можно верить, и черт знает, как разобраться, что к чему…

Гурни молча пережидал преамбулу.

— Словом, сейчас Скарды — крупные международные инвесторы: вкладываются в отели, казино, в производителей дорогущих яхт и всякое такое. Однако бабло на инвестиции они берут из совсем другого бизнеса.

— Теневой, конечно?

— Именно. Скарды — теневые короли во всех смыслах. За всю историю семейки был всего один арест, за какое-то дикое нападение лет десять тому назад, и то обвинения не вынесли. То есть, юридически на них нет ничего. Ходят слухи, что они специализируются на проститутках класса ультралюкс — сексуальное рабство, экстремальное садо-мазо, съемка порнухи и шантаж. При этом у них якобы очень крутые юристы, которые моментально пресекают любую попытку осветить их деятельность в прессе в критическом ключе. Даже их фотографий нигде нет.

— Ты же говоришь, кого-то задержали за нападение? Должен быть файл с фотографией.

— Он загадочно исчез.

— И никаких жалоб на них, никаких свидетелей?

— Люди, которые что-то знают или о чем-то догадываются, и которые при этом потенциально готовы что-то кому-то сказать, равно как люди, которым Скарды попадались в поле зрения в неприглядном виде, — все эти люди почему-то не отличаются живучестью. Стоило кому-нибудь упомянуть Скардов в каком-нибудь интервью, даже анонимно, — как человек за считанные дни исчезал со всех радаров. У Скардов одна-единственная реакция на проблемы: сровнять все с землей безо всякой там рефлексии насчет поломанных судеб. Вот мой знакомый интерполовец, например, рассказывал, как десять лет назад Джотто Скард, предполагаемый глава семьи, обиделся на одного израильского воротилу в сфере недвижимости. Они подписывали сделку в тель-авивском клубе, Джотто сделал вид, что согласен на условия воротилы, попрощался, вышел на улицу, заблокировал вход и сжег клуб к чертям. Воротила погиб, а вместе с ним — еще пятьдесят два ни в чем не повинных человека.

— И никто не пытался как-то проникнуть в их организацию?

— Нет.

— Почему?

— А никакой организации не существует в привычном нам смысле.

— Как это?

— Скарды это Скарды, семья. К ним невозможно просочиться, можно только родиться Скардом или выйти замуж за Скарда, но я что-то не знаю среди наших копов барышень под прикрытием, готовых породниться с кланом серийных убийц.

— А клан большой?

— На удивление нет. Из старшего поколения в живых только Джотто Скард. Было еще двое братьев — кажется, он сам их и убил, хотя прямым текстом этого никто не говорит. У Джотто трое сыновей. Сколько им лет и все ли они живы — неизвестно. И тем более неизвестно, где они находятся. Но поскольку бизнес они ведут по всему миру, то предполагается, что сыновья базируются в разных ключевых для бизнеса странах.

— Стой, но разве на них никто не работает? Кто-то же должен заниматься, например, безопасностью?

— Говорят, они сами решают все проблемы. Причем эффективно и молниеносно. По слухам, на руках Скардов кровь более двухсот человек, которые каким-то образом мешали семейному бизнесу. И это не считая жертв массового сожжения в Тель-Авиве.

— Какие милые люди. Так, но если у Джотто трое сыновей, значит, была еще и жена?

— О да. Тирана Магдалена. Единственный член гадюшника Скардов, о котором хоть что-то достоверно известно. Кроме того, она единственная, кто по-крупному мешал Джотто и при этом умудрился выжить.

— И как же она умудрилась?

— Она была дочерью главы албанского мафиозного клана. Точнее, она ею и осталась — ей сейчас шестьдесят с чем-то, и она жива, но обитает в психушке для социально опасных. Ее албанскому дону-корлеоне — около девяноста. Что интересно: Джотто не боится этого дона. Утверждают, что решение не убивать жену было принято из сугубо практических соображений: не хотелось тратить время и деньги на резню с албанцами, которые явились бы мстить за ее смерть.

— Откуда ты все это знаешь?

— А я ничего не знаю. Это все слухи, со слов другана-интерполовца. Может, вообще все это гон. Но каков сюжет!

— Ты только что сказал, что про жену Джотто что-то все-таки известно. Причем ты сказал — «достоверно».

— Я хотел это оставить на сладкое.

Глава 55

Тирана Магдалена Скард

— Тирана Магдалена была единственной дочерью Аднана Зога.

— Зог? Это который дон?

— Дон или еще какой хрен, не знаю, как в Албании называется мафиози его масштаба. В общем, Тирана уродилась редкой красоткой.

— Это достоверно известно?

— О ее красоте ходили легенды! Во всяком случае, по всем задворкам Восточной Европы. Если верить чуваку из Интерпола. Кроме того, сохранились фотографии, причем немало. В отличие от Скардов, семейство Зогов, и в частности сама Тирана, не имели ничего против славы. Девица отличалась не только красотой, но еще жуткой вздорностью, чудачествами и одержимостью стать танцовщицей. Папа Зог, ясный пень, плевать хотел, чем она там одержима, и рассматривал дочь как ценный ресурс. И когда молодой да прыткий Джотто Скард положил свой сальный глаз на шестнадцатилетнюю Тирану, — а это было во время какой-то сделки с Зогом, — Зог решил толкнуть ее в качестве части оплаты. Видимо, думал, что предложение взаимовыгодное: он сбагривает Скарду девку, которая тому нравится, а ему лично нахрен не сдалась со своими приколами, плюс Скарды и Зоги таким образом породнятся кланами без всяких там кровавых ритуалов.

— Удобно, — кивнул Гурни.

— Не то слово. Ну и представь эту шестнадцатилетнюю дуреху, которую взрастил албанский король мокрухи и которую теперь выдали за сардинского короля мокрухи. Она хочет танцевать, танцевать! А Джотто хочет сыновей, причем чем больше, тем лучше, потому что это полезно для бизнеса. Ну, и бедолага начинает от него рожать. Причем раз за раз сыновей, как по заказу. Тициан, Рафаэль, Леонардо. Джотто был вполне доволен, но Тирана продолжала мечтать о танцах, и с каждым сыном все заметнее сдвигалась по фазе. К рождению третьего она уже была полуфабрикатом для дурки. И тут у нее приключилась любовь всей жизни: кокаин! Он вставлял не хуже танцев. И она давай его нюхать, и нюхать, и нюхать, а когда Джотто пресек постоянную кражу семейного бабла, что само по себе было самоубийственно, она легла под своего дилера. Джотто об этом узнал, искромсал дилера на рагу…

— На рагу?..

— Ну, буквально, в очень мелкие кусочки. Чтобы все всё поняли правильно.

— Впечатляет.

— А то. В общем, где-то тогда Джотто и решил перебираться со всем семейством в Штаты. Решил, что так будет лучше для всех, но имел в виду, конечно, что лучше для бизнеса. Его вообще ничего больше не волнует. Только бизнес. Ну, они приехали. Тирана нашла местных дилеров и давай под них тоже стелиться. Джотто давай делать из них рагу. Но кокаин толкает столько придурков, что он едва успевает их мочить. В итоге ему надоедает, и он тупо выставляет жену из дому вместе с третьим сыном, десятилетним Леонардо, который был то ли педик, то ли шизик, то ли еще как не вписался в клан. На прощание Джотто отслюнявил Тиране бабла, на которое она открыла детское модельное агентство, специально для родителей, которым страсть как нравится видеть своих детишек в рекламе по телеку и в журналах. Параллельно открыла актерские и танцевальные курсы, чтобы развивать молодые дарования. А Джотто со старшими сыновьями сосредоточились на строительстве порношантажной империи. Казалось бы, хэппи-энд? Увы, в этой бочке меда не обошлось без ложки дерьма.

— Дегтя.

— Чего?

— В бочку меда кладут ложку дегтя, а не дерьма.

— Это кто как. Короче, проблема с модельным агентством кокаиновой дивы заключалась в том, что она повадилась трахать мальчиков. Мало ей было нарков, так она давай лазить в штаны к каждому десяти-, одиннадцати- и двенадцатилетнему пацану в поле зрения!

— Мрак какой. Чем закончилось?

— Ну, ее арестовали и выкатили порядка двухсот обвинений в изнасиловании, домогательстве, растлении и всех прочих грехах в этом жанре. И приговорили к пожизненному в психушке, где она сейчас его и отбывает.

— А что стало с сыном?

— Он куда-то пропал еще до ее ареста.

— Как пропал?

— То ли сбежал, то ли отец его забрал, то ли кто-то усыновил тихой сапой. Но вообще, зная Скардов, его вполне могли и кокнуть. Джотто человек не слишком сентиментальный, когда речь о безопасности бизнеса.

Глава 56

Вопрос контроля

Телефон зазвонил снова на полпути между «Стюартс» и Уолнат-Кроссингом. Голос у Ребекки Холденфилд был жесткий и четкий, напоминавший Сигурни Уивер не меньше, чем ее лицо и шевелюра.

— Так что, вас не ждать?

— Простите?..

— Вы что, автоответчик не проверяете?

И тут он вспомнил. Утром было два сообщения — одно на телефоне, другое на автоответчике, и Гурни сначала прочел то, что в телефоне, после чего погрузился в кошмар. Автоответчик он действительно так и не прослушал.

— Боже, Ребекка, простите! Я жутко замотался… мы договаривались на сегодня, да?

— Вы сами назначили время на автоответчике, и я согласилась.

— А не получится перенести на завтра? Какой завтра день недели, кстати?

— Вторник. И он у меня битком. Давайте в четверг, раньше у меня «окон» не будет.

— Слишком долго ждать. А сейчас можете говорить?

— У меня есть время до пяти — то есть, примерно десять минут. Так что говорите.

— Меня волнует несколько вещей: вероятные последствия для психики в случае, если твоя мать спит со всеми подряд; устройство психики женщины, которая насилует детей; слабые места мужчины, который насилует и убивает… Да, и еще меня интересуют последствия коктейля с рогипнолом для взрослого мужчины — в смысле вероятных паттернов поведения.

Помолчав пару секунд, она вдруг рассмеялась.

— Отлично! А когда мы закончим, можно еще коснуться причин разводов, способов воцарить мир во всем мире…

— Ладно, ладно, я понял. Выбирайте сами, какая тема уложится в наши десять минут.

— Вы что, собрались украсить свой мартини рогипнолом?

— Едва ли.

— То есть, это сугубо академический интерес?

— Вроде того.

— Что ж, стандартного паттерна для интоксикации нет: разная химия дает реакции в разных спектрах поведения. От кокаина, например, повышается либидо. Но если вас интересует, есть ли какие-то границы, в рамки которых укладывается поведение после рогипнола, тут я отвечу — и да, и нет. Точнее, не существует границ в целом, но существуют индивидуальные границы у каждого отдельно взятого человека.

— Но, например, какие?

— Так не скажешь. Границы нашего поведения зависят от нашего восприятия, от силы наших инстинктов, желаний и страхов. Например, если вещество как бы стирает опасение за последствия своих действий, то наше поведение будет ведомо нашими истинными желаниями и ограничено разве что болью, насыщением или изнеможением. Представьте мир, в котором ни у чего нет дурных последствий. Люди бы стали делать исключительно то, что им хочется, и отказались бы от любого поведения, которое их тяготит. В расторможенном состоянии человек предается своим импульсам, а импульсы напрямую завязаны на психической структуре личности. Я ответила на ваш вопрос?

— Получается, под этим делом люди стремятся воплотить свои фантазии?

— Да, причем даже те, которые обыкновенно отрицают.

— Ясно, — произнес Гурни, холодея. — Дайте-ка я сменю тему. Недавно во Флориде обнаружили тело одной из выпускниц Мэйплшейда — изнасиловали, пытали, отрубили голову, останки найдены в морозилке.

— Сколько прошло времени? — спросила Ребекка, и ее голос, как обычно, не выражал никакой реакции на кровавые подробности.

— С каких пор?

— Тело долго лежало в морозилке?

— Эксперты сказали, что пару дней. А что?

— Задумалась, для чего он его решил приберечь. Убийца мужчина, верно?

— Подозреваемый Джордан Болстон, финансовый магнат.

— Тот самый Болстон, мегатолстосум? Я помню, я об этом читала! Предумышленное убийство с отягчающими. Но этой истории уже много месяцев, нет?

— Да, но личность убитой до поры скрывали от прессы, так что с пропавшими выпускницами Мэйплшейда это связали только теперь.

— А вы уверены, что есть связь?

— Для совпадения, по-моему, слишком круто.

— Собираетесь поговорить с Болстоном?

— Видимо, не получится. Он засел в окопе, со всех сторон обложившись адвокатами.

— Тогда не знаю, чем вам помочь.

— А представьте, что я до него добрался.

— Каким же образом?

— Это неважно, давайте просто представим.

— Ладно, представляю. Что дальше?

— Как полагаете, чего он боится сильнее всего?

— При подручной армии адвокатов? — она задумчиво поцокала языком, словно это помогало ей думать. — Есть шанс, что ничего. Хотя…

— Хотя что?

— Если бы некто, кого он воспринимает как антагониста, знал правду, он бы испытывал утерю контроля. Убийцы-садисты маниакально стремятся все контролировать, и если их благополучие зависит от кого-то другого, это вышибает им пробки… — Помолчав, она добавила: — Вы уже придумали, как связаться с Болстоном?

— Пока нет.

— Я почему-то уверена, что вот-вот придумаете.

— Что ж, это лестно.

— Простите, на этом мне пора бежать. В общем, Дэйв, главное — чтобы он думал, что у вас над ним реальная власть. Тогда он вскроется.

— Спасибо, Бекка. Вы мне очень помогли.

— Не обольщайтесь, что будет легко.

— В моем словарном запасе нет слова «легко».

— Вот и отлично. Держите в курсе, ладно? И удачи.

Ум Гурни погрузился в те же навязчивые раздумья, которые заставили его забыть про сообщение на автоответчике. Он не замечал ничего, даже фантастического заката над горами. Свернув на дорогу к дому, он успел увидеть лишь тающий румянец на западе, и даже его — увидел, но не осознал.

Рядом с сараем, где грунтовая дорога становилась у́же и порастала травой, он остановился у почтового ящика на заборном столбе. Гурни собирался его открыть, когда увидел желтое пятно, движущееся по холму где-то впереди. Оно двигалось неспешно и повторяло маршрут дороги на лугу. Ну конечно. Желтая ветровка Мадлен.

Из-за зелени ее можно было разглядеть только выше пояса, но он как будто слышал ее ритмичные шаги. Он наблюдал за ней завороженно, пока она не скрылась из виду. Крохотная одинокая фигурка, исчезающая в зеленом море травы.

Какое-то время он еще смотрел ей вслед, пока небо окончательно не погасло и не сделалось тревожным, как тишина, где только что билось сердце. Тогда Гурни моргнул, вытер внезапно влажные глаза и поехал дальше к дому.

Он надеялся, что душ немного приведет его в норму. Чувствуя, как тяжелые струи с напором массируют его шею и плечи, он постарался сосредоточиться на звуке. Он напоминал летний ливень, и на пару секунд ему даже показалось, что в ванной пахнет дождем. Затем он намылился, прошелся по телу грубой мочалкой, смыл пену и потянулся к полотенцу.

Вытеревшись насухо, он понял, что слишком устал, чтобы одеваться. Он откинул одеяло и лег на кровать, чувствуя разгоряченной кожей приятную прохладу простыни. Целую божественную минуту мир был наполнен этой прохладой и травяным запахом из приоткрытого окна, и Гурни представлял, как сквозь листья исполинских деревьев сверкает солнце, и отдался этому видению и погрузился в сон.

Он открыл глаза в полной темноте, не понимая, который час. Теперь у него под головой была подушка, и он лежал под одеялом, натянутым ему под подбородок. Он выбрался из постели и включил лампу на прикроватной тумбочке. На часах было 19:49. Надев те же вещи, в которых он был перед душем, Гурни вышел на кухню. Из музыкального центра играло какое-то барокко. Мадлен сидела у маленького столика с миской ярко-оранжевого супа и ломтем багета. Перед ней лежала книжка. Когда он зашел, она подняла взгляд.

— А я надеялась, что ты выспишься.

— Видимо, не судьба, — пробормотал он. Голос внезапно оказался хриплым, и он прокашлялся.

— Если хочешь поесть, там морковный суп в кастрюле и курица с овощами в воке, — сказала Мадлен и вернулась к чтению.

Гурни зевнул.

— А что ты читаешь?

«Исчерпывающая история моли».

— История чего?..

Перелистнув страницу, она тщательно артикулировала:

— М-о-л-и. Почты сегодня не было?

— Почты? Не знаю, кажется… А, черт, я собирался заглянуть в ящик, но увидел тебя на холме и отвлекся.

— Ты последнее время все время отвлекаешься.

— Неужели? — произнес он и тут же пожалел о раздражении в голосе; впрочем, не настолько, чтобы извиниться.

— А ты сам не замечаешь?

Он нервно вздохнул.

— Ну да, наверное.

Гурни подошел к плите и стал наливать себе суп.

— Ты ни о чем не хочешь мне рассказать?

Он молчал, пока не наполнил тарелку и не уселся перед ней за столом — с супом и таким же, как у нее, ломтем багета.

— Нашли тело одной из выпускниц Мэйплшейда. Во Флориде. Изнасилование и жестокая смерть.

Мадлен закрыла книгу и уставилась на него.

— И… что же из этого следует?

— Что другие пропавшие выпускницы, вероятно, тоже убиты.

— Тем же маньяком?

— Возможно.

Мадлен внимательно посмотрела на него, словно пытаясь угадать, о чем он думает.

— Ты чего? — спросил он.

— Значит, теперь это рабочая версия?

Он почувствовал неприятную тяжесть в животе.

— Могло бы ей стать. Но полиция до сих пор не смогла выудить ни слова из подозреваемого. Он категорически отказывается давать показания, а его адвокаты и пиарщики пишут альтернативный сценарий для прессы, выставляющий его абсолютно невинным, невзирая на изувеченное и обезглавленное тело в морозилке у него дома.

— А ты, значит, теперь сидишь и думаешь: вот бы встретиться с этим гадом и поговорить…

— Ну, я не то чтобы уверен, что он бы во всем признался, но…

— Но у тебя бы определенно получилось вытянуть из него больше, чем местным копам?

— Да, у меня бы получилось, — ответил он, и его чуть передернуло от собственного самоуверенного тона.

Мадлен покачала головой.

— Ну а что, загадочные убийства — твоя специализация, и равных тебе в этом нет.

Он настороженно посмотрел на нее.

Ему показалось, что она снова пытается читать его мысли.

— Ты чего? — спросил он опять.

— Я ничего, — отозвалась Мадлен.

— О чем ты думаешь? Расскажи.

— О том, что ты всегда любил загадки.

— Да. И что?

— Непонятно, почему тогда ты выглядишь таким несчастным.

Вопрос поставил его в тупик.

— Может, просто устал. Не знаю…

На самом деле он, конечно же, знал. Его мучила невозможность рассказать Мадлен, что его ест на самом деле. Она чувствовала отчуждение, а он не мог признаться ей в кошмаре с амнезией и в своих истинных страхах, которые этот кошмар пробудил.

Он помотал головой, прогоняя идею рассказать любимой женщине правду о своих переживаниях. Страх его был столь велик, что уже одна эта идея заставляла его холодеть.

Глава 57

План действий

Отношения с Мадлен были главным столпом его уверенности в себе, невзирая на периодическое напряжение. Но в основе этих отношений всегда была откровенность, на которую Гурни сейчас не был способен.

С отчаянием утопающего он вцепился во второй столп — профессию — и попытался направить всю свою энергию в Разгадку Преступления.

Он был уверен, что следующим важным шагом был разговор с Болстоном, и теперь нужно было придумать, как этого разговора добиться. Ребекка утверждала, что маньяка можно пробрать страхом утери контроля, и Гурни знал, что она права. Он также знал, что она права и в том, что добиться встречи будет нелегко.

Страх…

С этим понятием у Гурни были бурные личные отношения. Возможно, этот опыт можно как-то использовать? Чего конкретно он боится? Он достал телефон и перечитал три сообщения, которые его пугали. «Такие страсти! Такие тайны! Такие восхитительные снимки!», «Ты как, вспоминаешь моих девочек? Они тебя вспоминают» и «Ты такой интересный мужчина — немудрено, что мои дочки от тебя без ума. Хорошо, что ты заехал в гости. В следующий раз будет их очередь. Приглашения не нужно: они хотят устроить сюрприз».

Слова словно разъедали дыру у него в груди. Такие жуткие угрозы в упаковке таких банальных оборотов.

Никакой конкретики, но опасность более чем осязаема.

Никакой конкретики… Да, вот в чем дело. Гурни вспомнил, как его любимый профессор однажды прокомментировал силу слова Гарольда Пинтера: «Сильнее всего нас потрясают не те ужасы, которые мы видим в ясном свете, а те, которые домысливаем во мраке своего воображения. Крики и вопли не так страшны, как угроза в спокойном голосе».

Сейчас он вспомнил эти слова, потому что с болезненной силой осознал, что это правда, причем годы работы в полиции многократно это подтверждали. То, что мы домысливаем, обычно куда страшнее реальности, с которой имеем дело. Страшнее всего то неведомое, что рыщет во мраке.

Так что, возможно, лучший способ напугать Болстона — это дать ему возможность самому домыслить что-нибудь страшное. Однако заход в лоб отразила бы армия юристов. Нужно было искать потайной лаз.

Болстон отрицал, что ему хоть что-либо известно о Мелани Струм — живой или мертвой, а также частью стратегии было создание и утверждение версии, где вина ложилась на плечи неизвестных посетителей его дома. Эта история рассыплется в прах, если удастся найти какую-либо связь между ним и девушкой. При удачном раскладе эта связь заодно проявит нечто общее в убийствах и пропаже выпускниц Мэйплшейда. Но даже если не рассчитывать на удачный расклад, Гурни был уверен, что нужно вычислить, каким способом тело Мелани Струм попало в подвал Болстона, и что это подтолкнет следствие к развязке. Он также подозревал, что там же, где нужно искать связь между убийцей и Мелани Струм, обнаружится и худший страх Болстона.

Дальше следовало понять, как этот страх использовать, чтобы проникнуть к Болстону в голову, минуя передовую защитников. Какой человек, какое место, какая вещь может оказаться ключом? Мэйплшейд? Джиллиан Перри? Кики Мюллер? Гектор Флорес? Эдвард Валлори? Алессандро? «Карнала»? Джотто Скард?..

Придумать, как вести диалог, было не проще, чем выбрать отправную точку. Нужно было нечто в стиле Пинтера — полунамеки, ничего конкретного; сгустки смысла, нагнетающие беспокойство достаточной силы, чтобы Болстон вообразил худшее и сам сделал шаг в пропасть.

Мадлен ушла спать. Гурни был все еще необычайно бодр и прохаживался по кухне, взвешивая риски, перебирая варианты поведения, просчитывая тактику. В итоге размышлений он сузил потенциальные «ключи» к разговору с Болстоном до трех: Мэйплшейд, Флорес, «Карнала».

Еще немного поразмыслив, он оставил одну «Карналу»: во-первых, все пропавшие выпускницы Мэйплшейда появлялись на рекламе агентства, в постановке на грани фола; во-вторых, «Карнала» только притворялась брендом дорогой одежды; в-третьих, она была как-то связана со Скардами, которые, в свою очередь, были как-то связаны с преступной секс-индустрией, и убийство Мелани Струм с этим рифмовалось. И пьеса Эдварда Валлори, и политика отбора учениц в Мэйплшейд — все так или иначе сводилось к преступности и сексу.

Гурни понимал, что логическая цепочка между секс-преступностью и «Карналой» была проблемной, однако поиски идеальной логики, как бы ему ни хотелось ее найти, никогда не приводили к решению, а только парализовали расследование. По опыту он знал, что главным вопросом было не «Уверен ли я, что не ошибаюсь в своих допущениях?», а «Достаточно ли я уверен в своих допущениях, чтобы действовать на их основании?»

В данном случае он был уверен. Он был готов поспорить, что упоминание «Карналы» каким-то образом зацепит Болстона. На часах было чуть больше десяти, и он решил позвонить в полицию Палм-Бича, чтобы узнать телефон магната.

В отделении не оказалось никого, работавшего на расследовании убийства Струм, однако дежурный сержант дал ему мобильник Дэррила Беккера.

Беккер ответил после первого же звонка.

Гурни вкратце объяснил, что ему нужно.

— Вы что, не поняли? Сам Болстон ни с кем не будет разговаривать, — чуть раздраженно ответил Беккер. — Вся связь идет через адвокатскую контору «Маркэм, Мюлл и Штернберг».

— Возможно, мне удастся убедить его поговорить со мной.

— Каким же образом?

— Брошу гранату ему в окно.

— В каком смысле «гранату»?..

— Такую, о которой ему захочется со мной поговорить.

— Гурни, ну что за шарады? У меня был трудный день, давайте по делу.

— Вы уверены, что вам нужно знать подробности?

Беккер в ответ промолчал.

— Послушайте, если мне удастся выбить этого гада из колеи, от этого выиграют все. В худшем случае просто ничего не изменится. Я прошу у вас всего лишь его номер, прошу лично, так что даже если что-то пойдет не так, ваше имя нигде не засветится. Если что, я даже не смогу толком вспомнить, кто дал мне телефон.

Последовала еще одна пауза, после чего раздался звук печати по клавиатуре, и Бекер продиктовал ему номер с районным кодом Палм-Бича. Затем он сбросил звонок.

Несколько минут Гурни потратил на то, чтобы погрузиться в образ, как он советовал копам на своих семинарах. На этот раз это был образ невозмутимого коварного змея в обличии цивилизованного человека.

Выбрав тональность и тон, Гурни включил блокировку определителя на телефоне и набрал номер, который дал ему Беккер. Тут же врубился автоответчик.

Капризный, нетерпеливый голос произнес: «Это Джордан. Если вы ждете ответа, пожалуйста, сообщите предмет вашего звонка после сигнала.» Нажим на слове «пожалуйста» был столь специфичным, что с тем же успехом могло прозвучать «оставьте свое сообщение при себе».

Гурни произнес заранее продуманный текст. Тон его был чуть неуверенным, словно ему с трудом давалось подбирать подходящие светские слова. Он также постарался говорить с легким южноевропейским акцентом.

— Предметом моего звонка является известное вам агентство «Карнала». Мне необходимо срочно поговорить о вашей с ним связи. Я перезвоню примерно через тридцать минут. Пожалуйста, ответьте лично. После чего я сообщу о предмете моего звонка более развернуто.

Гурни полагался сразу на несколько допущений: что Болстон дома, как и требовалось от него по закону; что человек в его положении с параноидальной частотой прослушивает автоответчик, а также что через полчаса он добровольно сообщит Гурни о том, как он связан с агентством «Карнала».

Полагаться на одно допущение было рискованно. Полагаться на три было безумием.

Глава 58

К делу

Ровно в 22:58 Гурни снова набрал номер Болстона. К телефону подошли после третьего гудка.

— Джордан слушает, — произнес живой голос, который прозвучал куда более тускло и устало, чем на автоответчике.

Гурни усмехнулся: похоже, «Карнала» действительно волшебное слово. Первая удача его раззадорила, словно он ввязался в азартную игру с крупными ставками, где условием победы было угадать путем дедукции правила по поведению оппонента. Прикрыв глаза, он воплотился в змея.

— Здравствуйте, Джордан. Как поживаете?

— Отлично.

Гурни промолчал.

— Что вам нужно?

— А как вам кажется?

— С кем я говорю?

— Я из полиции, Джордан.

— Мне нечего сказать полиции, о чем я неоднократно заявлял через…

— А как насчет «Карналы»? — перебил его Гурни.

Последовала пауза, затем Болстон сказал:

— Не понимаю.

Гурни вздохнул и разочарованно цокнул языком. Болстон повторил:

— Не понимаю, про что вы.

Но если бы ты правда не понимал, ты бы уже повесил трубку, — подумал Гурни. Или изначально не подошел бы к телефону.

— В общем, Джордан, если вы захотите все-таки поделиться информацией, то есть шанс повернуть дело в вашу пользу.

Болстон снова помолчал.

— Представьтесь, пожалуйста.

— Думаю, это ни к чему.

— То есть как? Я же…

— Джордан, это всего лишь предварительный запрос. Понимаете?

— Боюсь, что нет.

Гурни вздохнул с избыточной усталостью.

— Официальный запрос невозможен, если нет повода считать, что к нему отнесутся всерьез. А готовность предоставить ценную информацию по «Карнале» может качественно изменить ракурс рассмотрения вашего дела. Но мы хотим убедиться, что вы в принципе расположены к сотрудничеству. Теперь понимаете?

— Нет, — произнес Болстон, и голос его чуть задрожал.

— Точно?

— Я никогда не слышал про эту Карнавалу или как там. Мне нечего вам сказать.

Гурни умиленно рассмеялся.

— Ловко, — произнес он. — Очень ловко, Джордан.

— Я серьезно. Мне ничего не известно про эту компанию, или это имя? Я не знаю, о чем речь!

— Это хорошая новость, — произнес Гурни, отдавая инициативу змею. — Очень хорошая новость для всех.

Змей, похоже, мгновенно загипнотизировал Болстона, потому что тот замолчал.

— Джордан, вы там?

— Да.

— Значит, с этой частью мы разобрались, да?

— С какой частью?

— С этой частью истории. Но нам все равно есть о чем поговорить.

После еще одной паузы Болстон спросил:

— Вы никакой не полицейский, верно?

— Еще какой полицейский. Зачем бы я стал вам лгать?

— Кто вы и что вам нужно?

— Мне нужно с вами повидаться.

— Повидаться?..

— Мне не слишком нравится разговаривать по телефону.

— Что вы от меня хотите?

— Поговорить.

— О чем?

— Ну полно вам. Вы же умный человек, перестаньте разговаривать со мной как с идиотом.

Болстон, казалось, снова впал в транс на том конце. Гурни даже померещилось, что его дыхание дрожит от страха. Когда он вновь заговорил, его голос, действительно, превратился в испуганный шепот.

— Слушайте, я так и не знаю, кто вы, но… в общем, все под контролем.

— Это хорошо. Все очень этому обрадуются.

— Нет, серьезно. Все под контролем.

— Это хорошо.

— Тогда что вам еще…

— Я хочу поговорить лицом к лицу. Для уверенности.

— Для какой уверенности? Я же…

— Джордан, я уже сказал: мне не нравится говорить по долбаному телефону!

Пауза. Казалось, на этот раз Болстон вообще еле дышит.

Гурни сменил тон на бархатный.

— Ладно, не волнуйтесь. Вот, что будет дальше. Я к вам зайду. Мы немного пообщаемся. Все просто. Никаких осложнений.

— Когда?

— Например, через полчаса?

— Сегодня?!..

— Да, Джордан, «через полчаса» — это, черт побери, сегодня.

Очередная пауза сквозила почти осязаемым страхом. Идеальный момент, чтобы закончить звонок. Гурни так и сделал, затем положил телефон на стол.

В тусклом свете он разглядел, что у входа на кухню стоит Мадлен. На ней были верх и низ от разных пижам.

— Что происходит? — спросила она, сонно моргая.

— Рыба попалась на крючок.

— Какая рыба?

Он уточнил чуть раздраженно:

— Та, что в Палм-Биче. По крайней мере, сию секунду она на крючке.

Мадлен задумчиво кивнула.

— И что дальше?

— Тащить ее из воды, что еще?

— И с кем ты в итоге встречаешься?

— Я с кем-то встречаюсь?

— Через полчаса.

— А, ты слышала разговор. Вообще-то я ни с кем не встречаюсь, просто хотел, чтобы мистер Болстон поверил, будто я где-то недалеко. Чтобы понервничал. Я сказал, что зайду к нему, чтобы он гадал, откуда именно я еду — из Саут-Палма или Лейк-Уорта.

— Но ты же не появишься. И что будет?

— Ну, ему будет неспокойно. Может, бессонницей помается.

Мадлен скептически сощурилась.

— А дальше?

— А дальше я еще не придумал.

Отчасти это было правдой, но чуткая Мадлен тут же поняла, что он недоговаривает.

— Так у тебя есть план или нет?

— Какой-то, вроде, есть.

Она выжидающе молчала.

Он не нашелся, как выкрутиться под ее взглядом, и решил ответить честно.

— Попробую подобраться поближе. Теперь понятно, что он как-то связан с «Карналой», и что эта связь его пугает. Но этого мало — надо узнать, что это за связь, что такое эта «Карнала» и следом собрать остальные кусочки паззла. По телефону это невозможно. Мне нужно заглянуть ему в глаза, посмотреть на мимику, на язык тела. Причем я должен воспользоваться моментом, пока сукин сын верит, что крючок настоящий. Сейчас его страх работает на меня, но это не продлится долго.

— То есть, ты едешь во Флориду?

— Не сегодня. Но завтра, наверное, поеду.

— «Наверное»?..

— Почти наверняка.

— Ну-ну.

Он тут же насторожился.

— У нас что, были другие планы?

— Разве это бы что-то изменило?

— Ну так были или нет?

— Повторюсь: разве это бы что-то изменило?

Такой простой вопрос. И как тяжело ответить.

Видимо, дело было в других, куда более сложных вопросах, которые за ним стояли. Мадлен как бы спрашивала: возможны ли для них в принципе совместные планы? Будет ли их брак когда-нибудь на первом месте, где до сих пор оказывается то одно расследование, то другое? Сможешь ли ты когда-нибудь побыть мужем или так и останешься до конца детективом? Неужели эта погоня за разгадкой — единственный смысл твоей жизни?..

Или, быть может, Мадлен ничего такого не имела в виду, а просто была раздражена, и к утру все пройдет. Гурни сказал:

— Давай ты мне скажешь, что будет завтра, о чем я мог забыть, а я скажу, меняет это что-нибудь или нет.

— Подумать только, какая дипломатичность, — процедила она. — Я спать.

Оставшись один, Гурни какое-то время маялся от осадка после разговора. Он пошел в темную часть гостиной, где был камин. Пахло остывшей золой. Гурни опустился в кожаное кресло, чувствуя себя безнадежно отягощенным. Потерянным. Бесприютным.

Его сморило в сон.

Когда он открыл глаза, было 2 часа ночи. Гурни поднялся и стал потягиваться, чтобы стряхнуть усталость затекшего тела.

Если до сна у него и были сомнения насчет собственных планов на грядущий день, то теперь они растворились. Он достал кредитную карточку, подошел к компьютеру и набрал поисковый запрос: «Рейс Олбани — Палм-Бич».

Пока принтер распечатывал электронный билет в два конца, заодно с путеводителем по Палм-Бичу, Гурни принял душ. Сорок пять минут спустя, оставив Мадлен записку, что вернется в районе семи вечера, он сел в машину и отправился в аэропорт, взяв с собой лишь бумажник, мобильный и распечатки.

По дороге он успел сделать четыре звонка: первый — в дорогущий круглосуточный сервис такси-лимузинов, чтобы его встретили в Палм-Бич, второй — на автоответчик Вэл Перри, чтобы предупредить о некоторых крупных, но необходимых тратах; третий звонок — в 4:20 утра — был Дэррилу Беккеру. Тот сразу же ответил и, судя по голосу, даже и не собирался спать.

— А я как раз в качалку собрался, — оживленно произнес он. — Что-нибудь срочное?

— У меня хорошие новости. И еще мне нужно громадное одолжение.

— Насколько хорошие? И насколько громадное?

— Я тут на авось позвонил Болстону и нащупал у него слабое место. Прямо сейчас я еду с ним встречаться. Собираюсь выяснить, что будет, если в это место еще немного надавить.

— Он же всю дорогу отфутболивал копов! Как вы вообще к нему прозвонились?

— Долго объяснять. Но он наш.

Вообще-то Гурни был в этом не так уж уверен, но не счел нужным делиться сомнениями с Беккером.

— Обалдеть. Ладно, а что за одолжение?

— Мне нужна парочка громил, максимально неприятного вида, чтобы просто постояли рядом с моей машиной, пока я буду общаться с Болстоном.

Беккер скептически хмыкнул.

— Боитесь, что ее сопрут, что ли?

— Нет. Мне нужно произвести впечатление.

— И когда его нужно произвести?

— Сегодня, в районе полудня. Кстати, совсем не бесплатно. По пятьсот баксов каждому за час работы.

— Чтобы чисто постоять у машины?

— Постоять, изображая мафиозных громил.

— Уж за пятьсот баксов кого-нибудь найдем. А заезжайте прямо ко мне в качалку, сейчас продиктую адрес…

Глава 59

Реквизит

Самолет Гурни вылетел из Олбани аккурат по расписанию, в 5:05. Затем была быстрая пересадка в Вашингтоне, и в 9:55 самолет приземлился в международном аэропорту Палм-Бич.

Водители лимузинов стояли в специальной выделенной зоне в зале прилетов. У одного была с собой табличка с фамилией Гурни.

Это был молодой латиноамериканец с высокими, как у индейца, скулами и с шевелюрой цвета чернил каракатицы. В мочке уха красовался бриллиант. Казалось, его ошарашило и даже расстроило отсутствие багажа, но когда он услышал, где будет первая остановка, он расцвел. Бутик «Джакомо» на Уорт-Авеню — если заказчик предпочитает путешествовать налегке, потому что может купить все необходимое аж в самом «Джакомо», значит, чаевые будут щедрыми.

— Машина вас ждет, сэр, — произнес он с центральноамериканским акцентом. — Подогнали лучшую.

Раздвижные двери выпустили их из контролируемой внесезонной свежести аэропорта в тропическую баню. Гурни успел забыть, что сентябрь в южной Флориде мало похож на привычную осень.

— Сюда, сэр, — сказал водитель, улыбнувшись. Зубы у него оказались удивительно плохие для его возраста. — Вон она, первая стоит.

Как Гурни и заказывал, перед ним стоял «Мерседес» S-класса. В Уолнат-Кроссинг такие машины встречаются не чаще раза в год, а в Палм-Биче они такая же обыденность, как солнечные очки за 500 баксов. Гурни сел на заднее сиденье, очутившись в тихом, прохладном коконе из мягкой кожи. Под ногами — мягкий ковер, окна ненавязчиво затонированы.

Водитель закрыл за ним дверь, сел за руль, и машина плавно и беззвучно скользнула в общий поток такси и маршрутных автобусов.

— Кондиционер не подкрутить?

— Нет, в самый раз.

— Музыку желаете?

— Нет, спасибо.

Водитель вздохнул, зачем-то кашлянул и притормозил, проезжая через здоровенную лужу.

— Дожди фигачат не прекращая.

Гурни промолчал. Он даже со знакомыми предпочитал разговаривать по делу, а в обществе незнакомцев предпочитал вовсе не разговаривать. Водитель тоже больше не проронил ни слова, пока они не остановились у входа в роскошный торговый центр, где находился бутик «Джакомо».

Водитель посмотрел на него сквозь зеркало дальнего вида.

— Вы надолго?

— Нет, — отозвался Гурни. — Минут на пятнадцать, не больше.

— Тогда я буду ждать прямо здесь. Если копы прогонят, я крутанусь, — он очертил указательным пальцем круг. — Буду ездить кругами, пока вы не выйдете, и тогда вас подхвачу. Хорошо?

— Хорошо.

Его снова окутала неприятная влажная духота, а после приглушенного освещения салона утреннее флоридское солнце казалось слишком ярким. Торговый центр был окружен клумбами, пальмами, ухоженными папоротниками и лилиями в горшочках. В воздухе стоял такой запах, словно кто-то варил цветочный суп.

Гурни отправился внутрь комплекса, где пахло уже не цветами, а деньгами. Вдоль продуманно оформленных витрин с дорогой одеждой и аксессуарами фланировали блондинки от тридцати до шестидесяти. Худенькие двадцатилетние консультанты обоих полов отчаянно пытались походить на анорексичных моделей из рекламы «Джакомо».

Гурни терпеть не мог обстановку нарочитого пафоса, поэтому расправился с покупками за десять минут. Никогда прежде он не тратил таких огромных денег на такие простые вещи: почти две тысячи долларов за пару джинсов, пару мокасин, тенниску и темные очки, которые ему помог выбрать вкрадчивый консультант, благородной бледностью напоминавший свежую жертву вампира.

В примерочной Гурни снял видавшие виды джинсы, футболку, кроссовки и носки, после чего переоблачился в новое, предварительно оторвав ценники. Затем он вручил старую одежду консультанту и попросил все положить в фирменную коробку.

Консультант впервые улыбнулся.

— Вы прям трансформер, — произнес он. — Знаете, который раз — превращается из одного в другое.

«Мерседес» ждал его у входа. Гурни забрался на заднее сиденье, достал распечатку путеводителя и назвал следующий адрес.

Маникюрный салон «Деликато» находился чуть менее чем в километре. Там работало всего четверо мастериц, одетых и накрашенных в таком стиле, что их образы балансировали на зыбкой грани между супермоделью и дорогой шлюхой. Никто не выразил удивления, что Гурни был единственным посетителем мужского пола. Маникюрша, к которой его направили, выглядела сонной и несколько раз зевала, смущенно извиняясь. Кроме этих извинений она не проронила больше ни слова, пока не закончила колдовать над ногтями Гурни.

— У вас красивые руки, — сказала она, наконец. — Вам надо получше о них заботиться, — голос у нее был одновременно юным и усталым, под стать ее изможденному взгляду.

Расплачиваясь, Гурни заодно купил флакон геля для волос с витрины косметических новинок у кассы. Открыв колпачок, он выжал немного геля на руки и втер его в волосы, приводя их в актуальный небрежный вид.

— Ну, как я вам? — спросил он девушку на кассе, излучавшую невыразительную дежурную красоту. Внимание, с которым она отнеслась к вопросу, превзошло его ожидания. Она несколько раз моргнула, словно выплывая из дремы, затем вышла из-за стойки и обошла вокруг Гурни, рассматривая его со всех сторон.

— Позвольте?.. — произнесла она.

— Пожалуйста-пожалуйста.

Ее пальцы прошлись по его голове проворными зигзагами, раскидывая пряди в разные стороны и кое-где заостряя их, чтобы больше топорщились. Через пару минут она сделала шаг назад, оценивающе посмотрела на дело своих рук и довольно улыбнулась.

— Отлично, — заключила она. — То что надо!

Гурни в ответ рассмеялся, что ее несколько смутило. Продолжая смеяться, он взял ее руку и поцеловал, не успев дать себе отчет, зачем это делает. Это ее смутило еще сильнее, но на этот раз ей было приятно. Затем Гурни вышел из магазина и назвал водителю адрес качалки Дэррила Беккера.

— Нужно подобрать пару ребят на Уэст-Палм, — объяснил он. — А затем мы поедем на встречу на бульвар Саут-Оушен.

Глава 60

Под прикрытием

Подход Гурни к работе под прикрытием заметно отличался от подхода большинства детективов. Для него было недостаточно перенять манеры и запомнить легенду необходимого образа. Все было гораздо глубже и, как следствие, гораздо сложнее. Гурни считал, что образ должен быть многослойным, чтобы собеседнику приходилось продираться сквозь слои, разгадывать шифр, растрачивая внимание на нюансы ровно настолько, чтобы в конечном итоге воспринимать Гурни ровно так, как ему нужно. Текущая ситуация была даже еще сложнее, поскольку обычно Гурни знал, какое именно впечатление требуется произвести. А в этот раз — нет, поскольку идеальный образ зависел от слишком многих факторов, в частности от того, как именно Болстон связан с «Карналой», и от того, чем именно «Карнала» занималась, а оба эти момента оставались неизвестными. Предстояло действовать на ощупь, и каждый шаг мог оказаться непоправимой ошибкой.

Когда машина сворачивала на Саут-Оушен, до Гурни наконец начало доходить, во что он ввязался. Он собирался войти безоружным в дом к психопату, насильнику и убийце, полагаясь на защиту образа, который необходимо было выдумывать на ходу, опираясь исключительно на реакции Болстона. Задача была совершенно абсурдистской, как в «Алисе в Стране чудес». Любой здравомыслящий человек почти наверняка повернул бы назад, пока не поздно. Любой здравомыслящий человек, у которого есть жена и сын, повернул бы назад однозначно.

Но он был движим не здравомыслием, а адреналином, и события развивались слишком быстро, чтобы теперь остановиться и подумать. Это было ошибкой, которая могла повлечь за собой другие ошибки. Что было хуже всего — скорость развития ситуации лишала его главного оружия: способности анализировать происходящее. На анализ требовалось время. Гурни попытался хотя бы сложить в уме факты, чтобы продумать начало беседы с Болстоном.

Итак, убийца чего-то боялся, и страх его был явно связан с «Карналой», которая, в свою очередь, была как-то связана с семейством Скардов, людьми из большого бизнеса. Судя по всему, Мелани Струм отправили к Болстону для удовлетворения каких-то его сексуальных фантазий. Логично было предположить, что «Карнала» была в этом замешана. Если найти доказательство, что «Карнала» имеет связь и с преступником, и с девушкой, этого хватит, чтобы его арестовать. Возможно, именно этого он и боялся? Но Гурни по разговору с Болстоном показалось, что тот испугался не столько того, что Гурни известно про некоторую связь с «Карналой», сколько, собственно, самой «Карналы».

Что он имел в виду, твердя по телефону, что «все под контролем»? Нелогичная реплика для человека, который думает, что разговаривает с копом. Но если Болстон думал, что разговаривает с человеком из «Карналы» или какой-то другой опасной организации, с которой он имел дела…

Собственно, ровно эта логика привела к тому, что в машине теперь громоздились два качка с рожей кирпичом из качалки Беккера. Они лаконично представились как Дэн и Фрэнк, после чего сообщили, что Беккер им все объяснил, и что им «не впервой». Больше они ничего не сказали. Они смахивали на полузащитников из тюремной команды по американскому футболу, чьей задачей было расквасить врага в кашу, предварительно влетев в него с разгону.

«Мерседес» остановился по нужному адресу. Гурни снова посетило опасение, что почва под его ногами слишком зыбкая, чтобы идти к Болстону. Но с нехваткой информации ничего поделать было нельзя. А с собой — можно.

По его просьбе из машины первым делом вышли качки, и один из них открыл ему дверь. Гурни посмотрел на часы. 11:45. Он надел свои дорогущие темные очки и вышел на улицу. Перед ним возвышалась огромная стена, окружавшая владение со всех сторон, кроме океана. За решеткой кованых ворот виднелась мощеная дорожка. Как и соседние участки «первой линии», этот кусок земли из песчаного пустыря с клочьями жестких трав превратили в цветущий ботанический сад с олеандрами, магнолиями и гардениями.

В общем, типичная бандитская дача.

Качки хмуро встали у машины, излучая небрежно замаскированную враждебность. Гурни подошел к домофону на каменном выступе у ворот. Помимо камеры в самом домофоне на колоннах с обеих сторон от въезда виднелись еще две охранных камеры, чей обзор покрывал все подходы к воротам, а также прилегающую часть дороги. Кроме того, ворота были хорошо видны как минимум из одного окна на третьем этаже особняка в испанском стиле, к которому вела мощеная дорожка. На ней не было ни сора, ни лепестков, ни листьев. Учитывая буйную растительность вокруг, это выдавало одержимость владельца порядком.

Гурни нажал на кнопку домофона, и ему тут же ответил дежурно вежливый голос.

— Доброе утро. Пожалуйста, представьтесь и сообщите цель вашего визита.

— Скажите Джордану, что я здесь.

После паузы голос повторил:

— Пожалуйста, представьтесь и сообщите цель вашего визита.

Гурни улыбнулся, затем сделал серьезное лицо.

— Скажите, что я здесь.

Снова пауза.

— Мне нужно ваше имя, чтобы сообщить мистеру Болстону, кто пришел.

— Ну еще бы, — Гурни снова улыбнулся.

Нужно было как-то продолжить. Гурни прикинул возможные варианты и остановился на том, который был потенциально самым выгодным и одновременно самым рискованным.

Гурни снова сделал серьезное лицо.

— Меня зовут Идите-к-Черту.

Пару секунд было тихо. Затем раздался металлический щелчок, и ворота беззвучно открылись.

Гурни внезапно понял, что в спешке забыл посмотреть в интернете, как выглядит Болстон. Однако, когда открылась дверь особняка, у него не было сомнений, что перед ним владелец собственной персоной.

Он выглядел, как и ожидаешь от ушлого богача, нажившего свои миллионы нечестным путем. Лицо, волосы и одежда его были подчеркнуто ухоженными. На губах играла чуть презрительная ухмылка, словно жизнь не соответствовала его высоким стандартам, а взгляд был самоуверенный и злой. Ноздри были раздутые и предательски подрагивали, как у всякого заядлого кокаинщика. С одного взгляда было ясно, что Джордан Болстон — человек, которого не волнует ничто, кроме собственного благополучия, в том числе последствия этого благополучия для окружающих.

Он взглянул на Гурни с заметным беспокойством, снова пошевелил ноздрями, и произнес:

— Не вполне понимаю, что происходит…

Затем он сощурился, глядя за ворота, где у машины стояли качки Беккера, и несколько побледнел.

Гурни пожал плечами и хищно улыбнулся.

— Будем беседовать прямо здесь?

Болстон явно воспринял это как угрозу, моргнул и поспешно покачал головой.

— Нет-нет, пройдемте.

— Булыжнички ничего, — произнес Гурни, вальяжно направляясь в дом.

— Ч-что?

— Желтые булыжнички у вас на дорожке. Симпатичные.

— А… — Болстон кивнул, явно сбитый с толку.

Гурни остановился в фойе и деловито осмотрелся с видом инспектора, пришедшего описывать имущество перед арестом.

На главной стене перед входом, между двумя лестницами с изогнутыми перилами, красовалось гигантское полотно с изображением раскладного стула, которое он узнал благодаря курсу Сони по искусствоведению, который когда-то посещал с Мадлен и благодаря которому решил поработать с портретами из базы оперативного учета.

— А ничего, — произнес Гурни, снисходительно кивнув на картину, словно только этот комментарий мог спасти ее от участи оказаться на помойке.

Болстон, казалось, испытал некоторое облегчение от этих полутора слов, но был по-прежнему напряжен.

— Автор тот еще пидор, — продолжил Гурни, — но фишку сечет.

Болстон отчаянно попытался улыбнуться и даже прокашлялся, но так и не нашелся, что на это ответить.

Гурни повернулся к нему и поправил очки.

— Так что, Джордан, вы, значит, ценитель пидорских работ?

Болстон сглотнул, повел ноздрями и поморщился.

— Да вообще-то нет…

— «Вообще-то нет»? Как интересно. Может, предложите присесть, поговорим по-человечески?

В ходе бесчисленных допросов Гурни путем проб и ошибок вычислил, что самый ценный эффект — у реплик, где части между собой не связаны явным образом.

— Ну… — Болстон посмотрел вокруг в некоторой растерянности, словно находился в чужом доме. — Может, там? — он неуверенно указал на широкую арку, за которой виднелась просторная, обставленная антиквариатом гостиная. — Там можно присесть.

— Где скажете, Джордан, где скажете, там и сядем. И поговорим.

Болстон нервно проводил его к паре кресел с парчовой обивкой, расставленных по разные стороны от барочного столика для карточных партий.

— Здесь? — уточнил Гурни. — Миленький столик, — выражение его лица, впрочем, опровергало этот комплимент. Он опустился в кресло и молча наблюдал, как Болстон садится напротив.

Усевшись, Болстон закинул ногу на ногу, помешкал, сел нормально, вздохнул.

Гурни понимающе улыбнулся.

— От кокса нервишки шалят? Понимаю.

— Вы о чем?

— Да так. Ни о чем. Мне-то что.

Повисла пауза.

Болстон еще раз прокашлялся. Судя по звуку, в горле у него пересохло.

— По телефону вы вроде сказали, что вы из полиции.

— Верно. Я так и сказал. У вас отличная память! Очень ценное качество.

— По вашей машине не скажешь, что вы из органов.

— Конечно, не скажешь. Я же под прикрытием. И вообще я в отставке.

— И поэтому разъезжаете с телохранителями?

— С какими-такими телохранителями? Зачем мне телохранители? Это мои друзья.

— Друзья, говорите?

— Ну да, — Гурни откинулся в кресле и повел головой из стороны в сторону, как бы разминая затекшую шею, а на самом деле глядя по сторонам. Гостиная Болстона была вполне достойна обложки «Архитектурного Дайджеста». Гурни молчал, выжидая, когда Болстон снова заговорит сам.

Тот, наконец, негромко спросил:

— Собственно… что, возникли какие-то проблемы?

— Вот вы мне и расскажите.

— Но вы же не случайно сюда приехали? Что-то же вас привело?

— Вы, Джордан, живете в ужасном стрессе.

Болстон напрягся.

— Я справляюсь.

Гурни пожал плечами.

— Стресс делает людей непредсказуемыми.

Болстон вцепился в подлокотники кресла.

— Уверяю вас, я способен сам разобраться с текущей… ситуацией.

— Разбираться можно по-разному.

— Я разберусь без последствий.

— Без последствий для кого?

— Для всех заинтересованных лиц.

— Интересы у разных лиц могут не совпадать.

— Это не проблема.

— Отрадно слышать, — произнес Гурни и лениво посмотрел мимо Болстона с гримасой, сочащейся презрением.

— Видите ли, Джордан, я специализируюсь на устранении проблем. И мне их, знаете, хватает. Очень не хотелось бы тратить внимание на дополнительные осложнения. Уверен, вы меня понимаете.

Голос Болстона задрожал.

— П-правда, дополнительных п-проблем не будет…

— Откуда у вас такая уверенность?

— Клянусь, в этот раз была идиотская случайность, ее невозможно было просчитать!

— «В этот раз», говорите?..

Попался! Сукин сын, попался!

Гурни, спокойно, держи себя в руках. Расслабься.

— Невозможно, значит, было просчитать?..

— А кто ожидал, что хренов ворюга вломится в дом именно в ночь, когда чертова сучка лежит в чертовой морозилке?!

— Совпадение, стало быть?

— Естественно, это совпадение! Какие варианты?

— Сложно сказать, Джордан. А раньше подобного рода проблем не возникало?

— Никогда!

Гурни опять покачал головой, разминая шею.

— Стресс — такое дело, любого доканает… Вы не думали о йоге?

— О чем?..

— Помните ту историю с Махариши?

— Это кто?

— Все время забываю, как вы еще молоды. Итак, Джордан, откуда мне знать, что что-нибудь внезапно не всплывет?

Болстон моргнул и нервно хихикнул.

— Я спросил что-то смешное?

Губы Болстона дрогнули, затем он содрогнулся всем телом и хрипловато расхохотался.

Это был омерзительный звук.

Гурни терпеливо дождался, когда он совладает с припадком смеха.

— Не хотите поделиться, что вас рассмешило?

— «Всплывет»! — воскликнул Болстон, снова задыхаясь от смеха.

Гурни продолжил ждать, поскольку не знал, что еще можно делать в такой ситуации. Один напарник когда-то поделился с ним важной мудростью: когда не знаешь, что говорить, молчи.

— Простите, — наконец, произнес Болстон. — Не обижайтесь только. Я просто как представлю… Вы сказали — «что-нибудь всплывет»! И впрямь: два тела без башки, такие колышатся на волнах где-то на Багамах!.. Мощный образ, понимаете?

В яблочко!

Стой, спокойно, спокойно.

Не теряй лица. Терпение. Послушай, что будет дальше.

Гурни внимательно изучил отполированные ногти на правой руке, затем потер их об джинсы.

Болстон снова занервничал.

— Значит, все, говорите, под контролем.

— Абсолютно точно.

Гурни медленно кивнул.

— А почему я вам не верю?

Болстон молча уставился на него. Гурни продолжил:

— Ответьте мне на пару вопросов. Формальность, но все же. Допустим, я и впрямь из полиции. Ну или работаю на копов. Откуда вам знать, что на мне нет жучка?

Болстон улыбнулся с некоторым облегчением.

— Видите вон ту штуку, похожую на DVD-плеер? С зеленым огоньком? Зеленый — значит, что прослушки нет. Если в комнате записывающее устройство, лампочка горела бы красным. Надежная вещь!

— Надежные вещи — это хорошо. Надежные люди — еще лучше.

— Вы намекаете, что я недостаточно надежен?

— С чего вы вообще взяли, что я не коп? Может, я коп, и пришел спецом, чтобы вытянуть из вас ровно то, что вы мне рассказали с хохотками, как последний болван?

Болстон съежился, как мальчишка, которого отшлепали за проказу. Затем шок сменила уродливая усмешка.

— Что бы вы обо мне ни думали, а я все-таки человек проницательный. Человек, не разбирающийся в людях, никогда не достигнет моих высот. Шансы, что вы коп, такие же, как шансы, что реальные копы найдут тела этих сучек. То и другое одинаково невозможно.

Гурни изобразил такую же усмешку.

— Самоуверенность. Мне это нравится.

Он поднялся так резко, что Болстон вздрогнул.

— Ладно, мы будем на связи, если все же случится что-то непредвиденное.

Когда Гурни уже выходил из особняка, Болстон внезапно сказал:

— Так, к слову, если бы я думал, что вы коп, я бы вам просто наврал с три короба, и все.

Глава 61

Домой

— Так может, он и наврал? — спросил Беккер.

Гурни выбрался из прохладного «Мерседеса» и отправился по раскаленной дороге к входу в аэропорт. Он только что пересказал Беккеру по телефону разговор с Болстоном.

— Не думаю, что он наврал, — произнес он. — Я не первый раз сталкиваюсь с психопатом. Когда он заржал, это был неподдельный прорыв из бессознательного: он реально представил, как трупы обезглавленных девушек всплывают в океане. Но, собственно, что тут обсуждать? Я советую немедленно принять эту информацию за рабочую версию и действовать соответственно.

— Начать обыск по всей Атлантике, что ли?

— У этого гада наверняка есть яхта! У таких всегда есть яхта. Надо ее найти, предположить что он на ней вывез тела в океан, обыскать ее на предмет улик… Могло же что-то затесаться в какую-нибудь, не знаю, трещинку? Вот вам поле для деятельности.

— Да я все понимаю, но давайте мы все же вернемся на землю, в мир, так сказать, фактов. Во-первых, нам все-таки неизвестно наверняка, есть ли у Болстона яхта. Во-вторых…

Гурни его перебил:

— Я гарантирую, что у него есть яхта. Если бы в целой Флориде яхта была у одного-единственного человека, это был бы Болстон!

— Я повторюсь, — занудно продолжил Беккер, — что важны факты, а у нас нет доказательств, что у Болстона имеется яхта, какая яхта, где она, когда и куда он мог возить на ней тела, чьи это были тела, были ли вообще какие-то тела… Улавливаете?

— Дэррил, мне надо сделать еще несколько звонков. Я еще раз вам говорю: есть у него яхта. На ней было минимум два тела. Найдите яхту, найдите улики и займитесь этим сейчас же. Нам нужно прижучить этого мерзавца, свести все версии к одной. Болстон — это только верхушка айсберга, и я чую, что сам айсберг гораздо страшнее. И это очень настойчивое чувство.

За этим последовала пауза, которая неприятно затянулась. Гурни не выдержал и спросил:

— Дэррил, вы там?

— Да. Я ничего не обещаю. Но сделаем, что сможем.

Уже в коридоре, ведущем к нужному гейту, Гурни набрал номер Клайна. Ответила бессменная Эллен Ракофф.

— Он весь день в суде, просил не беспокоить.

— А Штиммель?

— Он, вроде, у себя. Предпочтете поговорить с ним вместо меня?

— Это профессиональное, а не личное предпочтение. Если Шеридан недоступен, он единственный, кто уполномочен предпринять нужные действия.

— Ладно, перезвоните еще раз по этому номеру. Если я не подхожу, звонок переведется к нему.

Гурни перезвонил, и полминуты спустя раздался унылый голос Штиммеля. Гурни пересказал ему разговор с Болстоном, а заодно свое видение ситуации: что дело разрастается в целый эпос, что холодный расчет перемешался с безумием, что Гектор Флорес и Джордан Болстон — лишь элементы огромной сложной мозаики с жутким сюжетом, и что если на текущий момент насчитали пятнадцать пропавших без вести выпускниц Мэйплшейда, то велика вероятность, что нужно искать пятнадцать изнасилованных, изувеченных и обезглавленных тел. В заключение он сказал:

— Вам или Клайну нужно в течение часа связаться с окружным прокурором Палм-Бич, чтобы согласовать два момента. Во-первых, необходимо грамотно распорядиться ресурсами, обнаружить яхту Болстона и облазить ее с микроскопом. Во-вторых, важно убедить их окружного прокурора, что требуется его всестороннее содействие расследованию. В частности, может потребоваться особый подход к Болстону, если это поможет добраться до «Карналы», или до тех, кто стоит за «Карналой», или как-то еще распутать этот чертов клубок.

— Вы думаете, что окружной прокурор во Флориде забьет на дело Болстона, чтобы облегчить задачу Шеридану? — по интонации было ясно, что Штиммель считает идею абсурдной.

— Я не предлагаю забить на Болстона. Я предлагаю убедительно намекнуть Болстону, что смертная казнь — единственное, что ему светит, если он откажется сотрудничать.

— А если он согласится?

— Если это будет полноценное сотрудничество, без утайки, без ерунды, то возможны альтернативные приговоры.

— Жестко, — пробормотал Штиммель, и было понятно, что сделка кажется ему невозможной.

— Вообще-то, — продолжил Гурни, — Болстон — наш единственный шанс. Нужно, чтобы он заговорил.

— Что значит «единственный шанс»?

— Куча девчонок взяла и пропала. Я подозреваю, что если Болстон не расскажет все что знает, то мы их никогда не найдем.

Уже в самолете возбуждение, наконец, сменилось усталостью. Гул двигателей превратился в белый шум, который заполнил голову Гурни и вытеснил из нее размышления и переживания о настоящем, заменив их воспоминаниями: как он ездил во Флориду после переезда родителей из Бронкса в невзрачный городок Магнолию, как у крыльца среди листьев ползали коричневые тараканы размером с мышь, как у воды из крана был запах плохо профильтрованной канализации, а родители уверяли его, что это чистейшая вода без всякого запаха; как мать отводила его в сторону и со слезами на глазах жаловалась, что угробила жизнь на неудачный брак, что ее мучают мигрени, что отец эгоист, что он ее не удовлетворяет как женщину…

Мутные сны, тревожные воспоминания и обезвоживание погрузили Гурни в состояние невыразимой подавленности на остаток полета. В аэропорту Олбани он первым делом купил бутылку воды с жуткой наценкой и залпом выпил половину на пути в туалет. Заперевшись в просторной кабинке для инвалидов, он снял дорогие джинсы, тенниску и мокасины и оделся в старую одежду из магазинной коробки, после чего сложил туда брендовый наряд и бросил его в помойное ведро. Затем он смыл с волос гель у раковины, промокнул их бумажным полотенцем и внимательно посмотрел на себя в зеркало, чтобы убедиться, что снова стал собой.

На часах было 18:00, когда Гурни выложил двенадцать долларов за стоянку, и полосатый шлагбаум поднялся, выпуская его. В лобовое стекло светило вечернее солнце.

Час спустя, сворачивая с межштатной магистрали на трассу, ведущую в северные Катскиллы и к Уолнат-Кроссингу, Гурни допил остатки воды и уже чувствовал себя получше. Его неизменно удивляло, как такое простое действие — выпить воды — могло иметь такой заметный эффект. В голове прояснилось, спокойствие и оптимизм потихоньку нарастали, и когда он свернул на дорогу к дому, он ощущал себя почти нормально.

Когда он зашел на кухню, Мадлен как раз доставала из духовки какое-то блюдо. Поставив его на плиту, она повернулась и удивленно вскинула брови.

— Ну ничего себе.

— Да, я тоже соскучился.

— Ужинать будешь?

— Я же обещал в записке, что вернусь к ужину, и вот, вернулся.

— С чем тебя и поздравляю, — произнесла Мадлен, доставая из шкафчика вторую тарелку и опуская ее на столешницу рядом с той, что приготовила для себя.

Он чуть нахмурился.

— Может, попробуем еще раз? Давай я выйду и снова зайду в дом…

Она нахмурилась, передразнивая его, затем ее взгляд смягчился.

— Да нет, все в порядке. Ты приехал, как и обещал. Доставай вилку и нож, пойдем поужинаем. Я помираю с голоду.

Они положили себе печеных овощей и куриные ножки и уселись за круглым столом у французских дверей.

— Там уже тепло, двери можно открыть, — сказала Мадлен и без промедления так и сделала.

Их окутало сладким запахом трав. Мадлен зажмурилась и улыбнулась, отчего на щеках ее проявились ямочки. Гурни показалось, что он слышит далекое урчанье голубей где-то в деревьях за лугом.

— Какая красота, — прошептала Мадлен, затем счастливо вздохнула, открыла глаза и принялась за еду.

С минуту они ели в тишине, а затем она снова заговорила.

— Ну, расскажи, как прошел день, — сказала она, разглядывая кусок морковки на вилке.

Он поморщился. Она молча наблюдала.

Гурни облокотился об стол и положил подбородок на сплетенные под ним пальцы.

— Мой день, значит. Ну… Кульминацией был момент, когда этот психопат взял и расхохотался, потому что представил себе мертвые тела двух девушек, которых он лично пытал, насиловал и обезглавил.

Мадлен посмотрела на него и прикусила губу.

Помолчав, Гурни сказал:

— Вот такой и был день.

— Ты добился того, что хотел?

Он подумал и ответил:

— Похоже, что да.

— Значит, можно считать, что ты раскрыл дело Перри?

— Думаю, что у меня есть часть разгадки.

— Что ж, наверное, это хорошо.

Повисла долгая пауза.

Затем Мадлен встала, забрала тарелки и ножи с вилками.

— Кстати, она тебе звонила.

— Кто?

— Твоя клиентка.

— Вэл Перри?

— Да. Сказала, что перезванивает по твоей просьбе, но что у нее есть только твой домашний, а мобильного нет.

— И что она хотела?

— Просила передать, что три тысячи долларов — не та сумма, ради которой имеет смысл ее беспокоить, и что «пусть он тратит сколько надо, лишь бы нашел чертова Флореса». Это цитата. Идеальные условия работы, я считаю! — она с избыточным грохотом опустила тарелки в раковину. — Работодатель мечты, можно сказать. И кстати об обезглавленных телах…

— О чем?

— Ты когда рассказывал про флоридского маньяка, я как раз хотела спросить тебя, что значит кукла.

— Кукла?..

— Которая наверху.

— Наверху?..

— Ты будешь повторять за мной каждое слово?

— Я не понимаю о чем речь!

— Я спрашиваю, что за кукла лежит у меня в швейной комнате!

Гурни покачал головой и поднял руки, сдаваясь.

Мадлен мгновенно насторожилась.

— Там сломанная кукла на кровати. Ты ничего про это не знаешь?..

— Детская игрушка, что ли?

Она забеспокоилась еще сильнее.

— Да, Дэвид, детская игрушка!

Гурни встал и быстро пошел к лестнице, взбежал наверх и через несколько секунд стоял в дверях гостевой спальни, где Мадлен любила заниматься шитьем. В сумерках двуспальная кровать казалась серой. Гурни щелкнул выключателем, и на тумбочке включилась лампа, озарив комнату желтоватым светом.

У одной из подушек сидела обыкновенная кукла, без одежды и без головы.

Голова лежала отдельно, в полуметре, обернутая лицом к туловищу.

Глава 62

Ужас

Сон истончался, как размокший картон, утративший форму коробки, не в силах больше сдерживать ношу или хотя бы придавать ей очертания.

Ночью победа над Евой казалась не столь очевидной. Словно в идеальную картинку вторгались помехи с соседней частоты, как в старых телевизорах. Знакомый ряд перемешивается с незнакомым, голоса перебивают друг друга, танцующую Саломею вытесняет из кадра другая танцовщица.

Храбрость и ум Иоанна Крестителя, кристально-ясное Предназначение уступают место осколкам памяти, острым, словно все было вчера. Или только что. Или еще происходит.

Женщина танцует, приподняв шелковый подол и обнажив длинные ноги. Это, девочки, танец Саломеи. Так нужно танцевать перед мальчиками.

Босая Саломея кружилась по ковру, а с огромных тропических растений в горшках капала влага. Смотрите, мальчики, так танцуют самбу. Смотрите, как нужно меня держать.

Они с приятелем зашли к ней после школы: она сказала, что научит танцевать. Я покажу вам, мальчики, как держат женщину во время танца. И пригласила их в спальню.

Она скользнула языком в его рот, извиваясь, вторгаясь вглубь, что-то жадно ища. Ему стало плохо, а она смеялась, глядя, как его выворачивает прямо на розовый ковер под тропическими исполинами. Он задыхался, взмокший, перепуганный. Комната кружилась, живот свело.

Она отвела его в душ и прижалась к нему ногами.

На розовом ковре ждали мальчик с девочкой. Изможденная, но ненасытная, она направилась к ним, и сказала:

— Постой в прихожей, милый. Я сейчас приду.

Лицо ее блестело от пота. Губы краснели.

В глазах плясали бесы.

Глава 63

Один в один

Из бюро приехали в два захода: в полночь явился Хардвик, а остальные — час спустя.

Эксперты в белых костюмах со скепсисом отнесись к идее выезжать на место, где толком не было преступления, а всего лишь нашли непонятную сломанную куклу. Эти люди привыкли к кровище, к стенам, заляпанным мозгами и дерьмом. Неудивительно, что выглядели они недовольно и осматривали помещение с усмешкой. Первым делом, разумеется, они предположили, что куклу забыл ребенок кого-то из гостей или что это просто чей-то розыгрыш. Мадлен повернулась к Хардвику и, не потрудившись понизить голос, спросила:

— Скажи, они пьяные или просто тупые?

Хардвик отвел их в сторону и объяснил, что положение куклы повторяет положение тела Джиллиан Перри. После этого они быстро и профессионально прочесали дом с той же тщательностью, как если бы он был испещрен пулями.

К сожалению, поиски ничего не дали. Ни странных отпечатков, ни следов, ни образцов незнакомой почвы на ковре. Улики указывали на присутствие в гостевой спальне лишь одного человека — самой Мадлен. На кресле у окна, где она вязала, нашли пару ее волос, а между рамами — волос Гурни, который недавно возился с окном, когда заело петли. На кукле отпечатков не было. Сама кукла была из популярной серии, таких продают в каждом «Уолмарте» по всей стране. Отпечатки на входной двери также не говорили о присутствии чужих. Остальные двери и окна в доме не были взломаны. Снаружи окон отпечатков не было. Весь пол в доме «просветили» на предмет следов, но все они соответствовали размерам обуви Мадлен и Гурни. На поручнях лестницы, столешницах и столах, кранах и сантехнике, притолоках и подоконниках тоже не было ничего подозрительного.

В районе 4 утра бригада собрала вещи и уехала, забрав с собой куклу, покрывало и прикроватные коврики.

— Мы все проанализируем, не вопрос, — устало сказал Хардвик, — но шансов, что там что-то найдется, почти никаких.

На кухне он сел за стол напротив Гурни и Мадлен. Гурни сказал:

— Все как в домике садовника. Один в один.

— Ну да, ну да, — произнес Хардвик. Казалось, ему тяжело ворочать языком.

— Вы о чем? — спросила Мадлен.

— Стерильно, — ответил Гурни. — Ни отпечатков, ни других улик.

Она хмыкнула, но получилось как-то по-мученически. Тогда она отвернулась и попыталась выровнять дыхание.

— Ладно… что теперь? Нельзя же просто взять и…

— Когда я уеду, тут останется машина, — ответил Хардвик. — Ближайшие сорок восемь часов вас будут охранять, так что без проблем.

— Без проблем? — Мадлен уставилась на него. — Это в каком же, интересно, смысле?.. — не дождавшись ответа, она встала и, качая головой, вышла из кухни.

Гурни посмотрел ей вслед, судорожно соображая, что сказать ободряющего, но так и не придумал. Он понимал, чего она боится, но был слишком сбит с толку сам, чтобы найти слова.

Хардвик открыл блокнот, нашел нужную страницу и достал из кармана рубашки ручку, но ничего не записал, а просто принялся задумчиво стучать кончиком о бумагу. Его что-то мучило.

— Так, — вздохнул он наконец и продолжил говорить с таким усилием, словно катил в гору камень. — Как следует из допроса, тебя весь день не было дома, верно?

— Я общался с Джорданом Болстоном во Флориде. Надеюсь, на его счет уже что-то предприняли.

Хардвик положил ручку на стол, закрыл глаза и потер веки. Затем снова посмотрел в блокнот и продолжил:

— Твоя супруга говорит, что ее тоже не было дома с часа до полшестого. Каталась на велосипеде, гуляла в лесу… С ней это часто?

— Часто.

— Следовательно, логично предположить, что инсталляцию с куклой устроили в тот самый временной промежуток.

— Логично, — отозвался Гурни, начиная злиться на бессмысленное повторение фактов.

— В общем, как придет утренняя смена, я кого-нибудь пришлю допросить соседей. Тут, небось, чужие не часто бывают, может, кто-то заметил незнакомца.

— Тут даже собственных соседей увидеть — событие. Вдоль дороги шесть домов, причем четыре принадлежат городским, которые приезжают только на выходные.

— Ну, мало ли. Пусть допросят, лишним не будет.

— Хорошо.

— Ты что-то пессимистичен.

— А что, есть поводы для оптимизма?

— Вообще-то нет. — Хардвик снова взял ручку и принялся стучать по блокноту. — Мадлен сказала, что заперла двери перед уходом. Это нормально?

— В каком смысле «нормально»?

— В смысле, она всегда запирает двери?

— Она всегда говорит правду. Так что если Мадлен сказала, что заперла двери, значит, так и было.

Хардвик хотел что-то ответить, но передумал и продолжил стучать ручкой по бумаге.

— Если она заперла двери, а признаков взлома нет, значит, в дом проникли с помощью ключа. У кого-нибудь есть ключи от вашего дома?

— Нет.

— Не было такого, что ключи потерялись, а потом вдруг нашлись, но промежутка бы хватило, чтобы сделать дубликаты?

— Нет.

— Да ладно! На дубликат нужно двадцать секунд.

— Я в курсе.

Хардвик кивнул, словно это был значимый комментарий.

— По всему выходит, что все-таки у кого-то ключ. Советую сменить замки.

— Джек, ты соображаешь, с кем говоришь? Мне не нужен мастер-класс по бытовой безопасности.

Хардвик улыбнулся и откинулся на спинку стула.

— Не, я все понимаю, ты же Шерлок долбаный Гурни, профи на всю катушку. Но скажи мне тогда, гуру хренов, сам-то как предложишь трактовать эту фигню с куклой?

— У меня нет предположений помимо уже озвученных.

— Типа, кто-то пытается тебя спугнуть с расследования?

— У тебя другие версии?

Хардвик пожал плечами и начал рассматривать ручку с таким вниманием, словно это важная улика.

— Ну ладно, а больше ничего странного не происходило?

— Например?

— Ну, странного. Бывает же, что в жизни случаются странности?

Гурни мрачно усмехнулся.

— Если не считать самого расследования со всеми его деталями и действующими лицами, я бы сказал, что в целом все как обычно.

Он понимал, что Хардвик чует недомолвку: невзирая на внешнюю вульгарность, это был один из самых умных и наблюдательных людей, кого он встречал. Хардвик мог бы еще в тридцать пять стать капитаном — если бы он хотя бы немного признавал формальности, какие необходимо соблюдать капитану полиции.

Хардвик посмотрел на потолок, словно там было что-то любопытное, и произнес:

— Помнишь пальчики, которые ты просил меня снять с того бокальчика?

Гурни занервничал.

— Сол Штек, он же Пол Старбак?

— Ну. Помнишь, кто это?

— Да, бывший актер, любитель малолеток, отбыл срок в дурке и растворился. К чему ты вспомнил?

— Паренек, которого я просил снять отпечатки и пробить их по базе, вчера вечером перезвонил и кое-что добавил к его портрету.

— Что?

— Еще до ареста у Штека был собственный порносайт, где Старбак был лишь одним из его псевдонимов. Сайт назывался «Логово Сэнди», и там висели фотки несовершеннолетних девчонок.

— Намекаешь, что Сэнди — расхожее сокращение для Александра или Алессандро, например, из «Карналы»?

Хардвик улыбнулся.

— Сечешь.

— Джек, в жизни до балды и больше бессмысленных совпадений.

Хардвик задумчиво кивнул и встал.

— Ладно, там машина приехала. Двое суток охраны вам обеспечено, а после посмотрим. Договорились?

— Да.

— Мадлен это переживет?

— Да.

— Тогда я помчал, спать хочу — помираю. Созвонимся.

— Спасибо, Джек.

Хардвик снова кивнул, но почему-то помедлил.

— У тебя после отставки пушка-то осталась?

— Нет. Я ее и по работе не слишком любил носить…

— Нда. А я бы на твоем месте сейчас обзавелся ружьем. Чисто на всякий случай.

Сидя за столом, Гурни наблюдал, как задние фары машины Хардвика удаляются. История с куклой и очередной вираж в расследовании погрузили его в оцепенение.

Действительно, был шанс, что имена Сэнди и Алессандро всплыли в контексте одной истории случайно, но по-хорошему на это не приходилось рассчитывать. Куда вероятнее, что хозяин порносайта с фотографиями малолеток и автор развратной съемки для «Карналы» — один человек, предположительно Сол Штек.

Но как на самом деле зовут Гектора Флореса?

И зачем он отрубил голову Джиллиан Перри?

А заодно Кики Мюллер?

Может, обе знали что-то важное насчет «Карналы»? Или о Штеке?..

Или о Флоресе?

А главное, для чего Штеку понадобилось его чем-то опаивать?

Чтобы сфотографировать в компании «дочек»? Для шантажа или чего-то похуже? Чтобы контролировать его участие в расследовании? Или это просто демонстрация власти над ним, как над сломанной куклой, чтобы он просто помнил о своей уязвимости? Чтобы испугался и отказался от дела?

Или, возможно, им двигала какая-то извращенная фантазия, мания гиперконтроля, необходимость доказать всем, что именно он правит балом?

В конце концов, может быть, он просто развлекался?

Гурни почувствовал, что его руки похолодели, и потер их, чтобы согреться, но дрожь уже охватила все тело. Он встал, похлопал себя по плечам и прошелся по комнате, затем присел перед камином, потому что иногда оттуда веяло теплом от золы, но на этот раз чугунная решетка оказалась ледяной.

Щелкнул выключатель в спальне, скрипнула дверь ванной. Нужно было поговорить с Мадлен, как-то ее успокоить, но Гурни не мог успокоить даже себя. Он выглянул за окно. Вид полицейской машины его немножко приободрил.

Он сделал глубокий вдох, выдохнул, вдохнул еще раз. Контроль. Решимость. Оптимизм. Думать о цели. Сохранять компетентность.

Он напомнил себе, что именно благодаря своей компетентности он обратил внимание на бокал, а затем вспомнил о нем в нужный момент и узнал про Штека. Благодаря чему, в свою очередь, смог увязать загадочного Йикинстила с загадочными исчезновениями выпускниц Мэйплшейда. Теперь у него был набор разрозненной, но однозначно полезной информации.

Именно его способность анализировать и увязывать факты друг с другом вытянули расследование из болота, где оно барахталось в безуспешных поисках неизвестного мексиканца. Именно он настоял на необходимости обзвонить всех выпускниц, благодаря чему стало известно о других пропавших и вскрылась история с Мелани Струм. Именно его догадка о значимой роли «Карналы» вытряхнула из Болстона признание, которое могло привести расследование к развязке.

Убийца тратил время, силы и другие ресурсы на попытки ему помешать, а значит, Гурни был на верном пути.

Дверь ванной снова скрипнула, а через десяток секунд опять щелкнул выключатель. Теперь, разложив все в уме по полочкам, Гурни был готов говорить с Мадлен. Но сначала он решил запереть боковую дверь не только на замок, но и на засов, которым они обычно не пользовались, а затем закрыл на щеколду все окна.

Наконец, он зашел в темную спальню, чувствуя себя спокойным и уверенным.

— Мэдди?

— Сукин ты сын!

Он ожидал, что она в кровати, но голос раздался из угла спальни.

— Ч-что?..

— Что ты наделал?! — она произнесла это почти шепотом, но в словах было столько ярости, что у Гурни зазвенело в ушах.

— А что я наделал?

— Это мой дом! Это святое для меня место!

— Я знаю.

— Ты знаешь — и? И все равно пустил на порог монстра!

Гурни замер, потрясенный этим обвинением. Пробравшись на ощупь вдоль кровати к тумбочке, он включил лампу.

Старинное кресло-качалка, которое обычно стояло в ногах кровати, было сдвинуто в дальний угол комнаты, подальше от окон. Мадлен сидела там, одетая, прижав колени к груди, и смотрела на него с неприкрытым гневом. В обеих руках она сжимала по паре ножниц.

У Гурни был богатый опыт общения с людьми в истерике и панике, он знал, что нужно сказать, чтобы успокоить человека, но все эти приемы казались сейчас неуместными. Он присел на ближний к Мадлен край кровати.

— Кто-то проник в мой дом, Дэвид. Объясни мне, чего он хотел?

— Не представляю.

— А по-моему, отлично представляешь!

Он внимательно смотрел на ножницы в ее руках. Костяшки ее пальцев побелели.

— Тебе должно быть не все равно, — прошептала она. — Ты должен хотеть, чтобы мы жили в безопасности. Но ты делаешь все, чтобы привлечь угрозу поближе. Чтобы какие-то уроды проникли в нашу жизнь, залезли в наш дом… Это мой дом, черт побери! — закричала она наконец. — Ты впустил сюда чудовище!

Гурни никогда прежде не видел, чтобы она так злилась, и поэтому ошарашенно молчал. В голове было пусто — ни слов, ни мыслей. Он сидел неподвижно, едва дыша. Взрыв ярости, казалось, опустошил не только его ум, но и комнату, и даже целый мир, не оставив ничего, кроме чистого возмущения. Гурни молча ждал, что будет дальше, потому что не знал, как еще возможно поступить в этом вакууме.

Он не понял, сколько прошло времени, когда Мадлен наконец произнесла:

— Уму не постижимо.

— Я не хотел, чтобы так получилось, — сказал Гурни, и собственный голос показался ему чужим. Робким, жалким.

Мадлен усмехнулась.

— Все началось, когда ты увлекся портретами этих выродков, — сказала она. — Выбрал в качестве хобби работу с исчадиями ада. Но этого было мало! Никак нельзя было оставить их в компьютере, откуда они просто молча бы таращились.

— Мэдди, клянусь, кто бы ни проник в наш дом, я найду его. Найду и разберусь. И это никогда не повторится.

Она покачала головой.

— Слишком поздно, Дэвид. Ты что, не понял, что случилось?

— Я понял, что мне объявили войну. Что преступник залез к нам в дом…

— Нет, ты все-таки не понял.

— Я искал ответы и случайно разбудил змею.

— И теперь она охотится на нас!

Гурни молча опустил голову. Она продолжила:

— Когда мы переехали, я думала, что здесь рай на земле. Такая тишь да красота — сирень и яблони, зеркальный пруд…

— Мэдди, я убью змею, и все это вернется.

Она снова усмехнулась и кивнула в сторону окна.

— Я любила гулять по этому лесу. А теперь он там прячется и наблюдает за мной.

— С чего ты взяла, что кто-то за тобой наблюдает?

— А это не очевидно?! Он положил куклу не куда-нибудь, а в комнату с моим любимым окном, с видом на этот самый лес! Он отлично знал, что именно там я провожу много времени. В другую спальню, через коридор, я не захожу неделями, и он почему-то не оставил в ней куклу! Значит, он наблюдал. Окно прекрасно видно из леса. Окно, у которого я все время сижу и вяжу, — она помолчала и добавила: — Ты отобрал у меня лес, Дэвид. Я больше не смогу спокойно там гулять.

Он исступленно повторил:

— Мэдди, я убью змею. Там снова будет безопасно.

— Ничего подобного, потому что следом за этой змеей ты выкопаешь следующую! В голове не укладывается. Как ты мог навлечь этот ужас на лучшее место в мире?

Вселенная, которая обычно равнодушна к человеческим страстям, внезапно решила поучаствовать в накале, и за сараем завыли койоты.

Мадлен закрыла глаза и опустила ноги на пол, а руки с ножницами сложила на коленях. Затем она откинула голову на спинку кресла и вздохнула, но не с облегчением, а как будто вой, который она раньше слушала просто с тревогой, на этот раз вынул из нее душу.

Когда она наконец заснула, за восточным окном уже светлело. Гурни осторожно забрал ножницы у нее из рук и выключил свет.

Глава 64

Странный день

Он сидел за столом со второй чашкой кофе. Луг был залит солнечным светом. На смену ночной патрульной машине приехала новая. Гурни вышел, чтобы предложить дежурному завтрак, но молодой коп с военной выправкой отказался с отточенной вежливостью:

— Благодарю, сэр, я уже завтракал, сэр.

В левой ноге заныла какая-то мышца. Гурни мучила сразу тысяча вопросов, а ответы ускользали, словно мокрая рыба из рук.

Стоит ли попросить у Хардвика фото Штека из базы данных, чтобы проверить, принадлежат ли отпечатки пальцев тому, кто его опоил? Но вдруг запросы из бюро насторожат кого не надо?

Может, тогда попросить Хардвика или кого-то еще пробить владельца здания? Но даже это может вызвать ненужные вопросы. Могла ли Соня врать, утверждая, что Йикинстил обвел ее вокруг пальца? Как-никак, Соня не похожа на человека, которого легко провести… Стоит ли и впрямь обзавестись ружьем, или вид оружия только сильнее расстроит Мадлен?

Снять номер в отеле, перебраться туда до конца расследования? Но что, если это затянется на несколько недель или месяцев? Или еще дольше?..

Может, позвонить Беккеру, уточнить, как там поиск яхты? Или позвонить в бюро узнать, как продвигается обзвон оставшихся выпускниц?

Появление Флореса в Тэмбери, убийство Джиллиан и Кики, исчезновение выпускниц и коварный розыгрыш в Нью-Йорке — стоял ли за всеми этими трагедиями один и тот же драматург? И если да, то что им двигало: прагматичный злой умысел или безумие?..

Сильнее всего Гурни волновало, почему он так долго не может распутать этот клубок.

Ему тяжело давались даже простейшие задачи — например, решить, стоит ли потратить еще время на размышления, или лечь спать и обо всем забыть, или сделать зарядку, чтобы разгрузить голову. Ум почему-то отвергал любые доводы в пользу того или иного варианта. Даже идея выпить ибупрофен от ноющей ноги встречалась с внутренним сопротивлением. Идти в спальню за лекарством представлялось изматывающим мероприятием.

Какое-то время Гурни задумчиво разглядывал аспарагус, который стоял словно оцепеневший в неподвижном утреннем воздухе. Гурни чувствовал себя безнадежно оторванным от привычного мира. Как тогда, когда первая жена сообщила, что хочет развода. Как тогда, когда погиб Дэнни. Как тогда, когда умер отец. А теперь… Теперь, когда Мадлен…

Слезы навернулись на глаза и размыли окружающую реальность. И тут ему на ум пришла первая ясная и однозначная мысль за долгое время. Такая удивительно простая. Нужно было отказаться от расследования! Он почувствовал облегчение и свободу уже от одной мысли и загорелся желанием немедленно что-то сделать, чтобы воплотить ее в жизнь.

Он пошел в кабинет и набрал номер Вэл Перри.

Включился автоответчик. Гурни хотел немедленно сообщить об увольнении, но понимал, что такие вещи лучше делать лично, поэтому сказал лишь, что хочет поговорить в ближайшее время. Затем он налил себе стакан воды, вернулся в спальню и выпил три таблетки ибупрофена.

Мадлен успела перебраться из кресла в кровать. Она все еще была в одежде и лежала поверх покрывала, но спала. Он улегся рядом.

Когда Гурни проснулся в районе полудня, ее уже не было. Он вскочил, но услышал доносящийся с кухни звук текущей воды и успокоился. Он отправился в ванную, умылся, почистил зубы и переоделся — важные ритуалы, чтобы начать действительно новый день.

Мадлен переливала суп из кастрюли в пластиковый контейнер, который затем убрала в холодильник. Опустив кастрюлю в раковину, она вытерла руки кухонным полотенцем. Лицо ее было непроницаемым.

— Я принял решение, — произнес Гурни.

Она взглянула на него, и стало понятно, что она уже знает, что он хочет сказать.

— Я отказываюсь от расследования.

Она сложила полотенце пополам и повесила его на край сушки для посуды.

— Почему?

— Сама видишь, что происходит.

Пару секунд она внимательно смотрела на него, а затем отвела взгляд куда-то за окно.

— Я уже звонил Вэл Перри, — продолжил он. — Но попал на автоответчик.

Мадлен снова повернулась к нему. Загадочная улыбка мелькнула и погасла на ее лице.

— Отличная погода, — произнесла она. — Давай прогуляемся?

— Давай.

Обычно он отклонял эти предложения или в лучшем случае делал ей одолжение, соглашаясь. Но в этот момент привычного сопротивления не возникло.

Стоял один из тех сентябрьских дней, когда, выходя из дома, не чувствуешь перепада температуры. Только влажный запах листьев. Коп в патрульной машине опустил стекло и вопросительно посмотрел на них.

— Мы чуть пройдемся, — объяснил Гурни. — Нас будет видно.

Дежурный молча кивнул.

Они побрели вдоль опушки, которую тщательно косили, чтобы лес не разрастался в сторону луга, и неспешно добрели до скамейки у пруда. Там они сели и довольно долго сидели в молчании.

В мае и июне здесь всегда были слышны какие-то звуки — квакали лягушки, в кронах скрипели птицы, но в сентябре на пруду царила тишина.

Мадлен взяла его руку.

Он вздрогнул от неожиданности и вынырнул из размышлений.

— Прости, — негромко произнесла Мадлен. — Правда, прости.

— За что?

— За ожидания. За то, что я все время думаю, что когда-нибудь жизнь будет такой, как мне хочется.

— Возможно, она такой и должна быть. Тебе обычно хочется правильных вещей.

— Приятно, но вряд ли это правда. В общем, я думаю, не стоит тебе отказываться от расследования, тем более что ты обещал людям.

— Я уже принял решение.

— Значит, прими еще одно.

— Зачем?

— Ты — детектив. Я не имею права требовать, чтобы ты взял и превратился в кого-то другого.

— У тебя есть полное право требовать, чтобы я иногда смотрел на вещи под другим углом. И уж совершенно точно ты вправе требовать, чтобы я не подвергал тебя опасности. Иногда как вспомню, во что я ввязывался… чем рисковал, сколько упускал из виду… и мне кажется, что я давно сошел с ума.

— «Иногда», — улыбнулась Мадлен.

— Иногда.

Она посмотрела на пруд с невеселой улыбкой и крепче сжала руку. В воздухе не ощущалось ни ветерка, очертания деревьев и кустов выглядели как на фотографии. Мадлен закрыла глаза, и лицо ее стало еще печальнее.

— Я погорячилась, наговорила лишнего, зачем-то обозвала тебя сукиным сыном… А ты кто угодно, но точно не сукин сын, — она повернулась к нему. — Ты хороший человек, Дэйв. Честный. Умнейший. Невероятный. Ты, может быть, лучший детектив на всем белом свете.

Гурни нервно хмыкнул.

— Аллилуйя!

— Я, между прочим, серьезно. Ты действительно, наверное, лучший. И кто я такая, чтобы мешать тебе быть собой? Это неправильно. И несправедливо.

Поверхность пруда напоминала стекло, в котором вверх тормашками отражались клены на дальней стороне.

— Я не мыслю такими категориями.

Она продолжила:

— Послушай меня. Ты уже пообещал Вэл, что будешь работать на нее две недели. Сегодня среда. Вторая неделя заканчивается в субботу. Осталось всего три дня. Сдержи обещание.

— Лично мне это не нужно.

— Я знаю. И я понимаю, что ты правда готов бросить это дело. И ровно поэтому правильным будет — не бросать. Сам подумай: что бы они сейчас делали без тебя?

— Надеюсь, ты все-таки шутишь.

— Почему?

— Последнее, что мне нужно, это чтобы мое эго распухло еще сильнее.

— Последнее, что тебе нужно, это чтобы родная жена не принимала тебя таким, какой ты есть.

Посидев еще чуть-чуть, они медленно пошли обратно, держась за руки.

Вежливо улыбнувшись копу в машине, они зашли в дом. Мадлен кинула в камин вишневых веток и, разведя огонь, открыла окно, чтобы не стало жарко.

Остаток дня они валялись на диване, уставившись на пламя, и не делали больше ровным счетом ничего. Мадлен сказала, что надо придумать, что нового посеять весной. Потом прочитала вслух Гурни главу из «Моби Дика» — возможно, чтобы унять тревогу, или просто так, потому что действительно считала эту книгу самой удивительной из всех, что читала.

Время от времени она подкидывала в огонь новые ветки. Гурни нашел рекламные проспекты с картинками беседок и садовых шатров, которые бог весть когда захватил в магазине, и они немного пообсуждали, какая смотрелась бы лучше у пруда.

Настал вечер, они поужинали супом с салатом и сели любоваться закатом, который разлил золотистый свет по кленам на холме. Когда спустились сумерки, они поднялись в спальню и занялись сексом с нежностью, перерастающей в жадность.

Насытившись друг другом, они проспали больше десяти часов и проснулись одновременно с первыми блеклыми лучами утра.

Глава 65

Привет от чудовища

Гурни доел омлет с тостами и встал, чтобы отнести тарелку к раковине. Мадлен усмехнулась:

— Спорим, ты уже забыл, куда я сегодня еду?

Он, конечно, помнил: ему стоило немалого труда уговорить ее накануне за ужином провести пару дней у сестры в Нью-Джерси, пока он не закончит работу. Но он изобразил недоумение, а она тут же рассмеялась:

— Надеюсь, под прикрытием ты выглядишь поубедительнее. Потому что так даже идиота не проведешь. Или ты работаешь с одними идиотами?

Покончив с овсяной кашей и выпив вторую чашку кофе, она отправилась в душ и наконец оделась. В половине девятого она крепко обняла и поцеловала Гурни, напоследок взглянула на него с тревогой, поцеловала снова — и уехала к сестре в ее загородные хоромы в Риджвуде.

Когда ее машина скрылась из виду, Гурни сел в свою и отправился следом за ней. Он знал дорогу и старался держаться на достаточном расстоянии, чтобы она его не заметила, но все же не выпуская ее из поля зрения. Просто чтобы убедиться, что за ней нет хвоста.

Проехав несколько миль и не встретив на дороге почти никого, он успокоился и вернулся домой.

Припарковавшись, он обменялся кивками с патрульным и на какое-то время задержался у двери, озираясь.

На долю секунды его накрыло ощущение нереальности происходящего. Словно все вокруг — картинка и он сам лишь часть ее. Но тут в кармане мурлыкнул телефон, и Гурни отправился в дом, на ходу открывая на экране текстовое сообщение. Оно заставило его резко остановиться. «Жаль, вчера разминулись. Но я еще заскочу. Надеюсь, куклу ты оценил».

Ему захотелось тут же рвануть в сторону леса, будто анонимный отправитель прятался именно там, за деревьями, и его можно было настигнуть, схватить, наорать… Вместо этого Гурни еще раз перечитал текст. Как и в предыдущих случаях, над сообщением высветился номер отправителя — это означало, что телефон был предоплачен, ни на кого не зарегистрирован и, как следствие, не значился в базах данных операторов.

Теоретически можно было узнать, через какую сотовую вышку было отправлено сообщение, но эта задача тоже была нетривиальной: после заявления в полицию все, что касалось куклы, являлось материалом для расследования, и анонимное сообщение в этом контексте было важной уликой, о которой следовало незамедлительно уведомить детективов. Однако это повлекло бы запрос сотовому оператору, который выдал бы распечатку всех принятых сигналов, где значилось бы, что сообщение про куклу было не первым с неизвестного номера, а также что Гурни вступал в переписку с отправителем. Казалось, любое решение сейчас было чревато лишь усугублением, а вовсе не решением проблемы.

Гурни проклинал гордыню, заставившую его взяться за очередное дело-которое-больше-никому-не-по-зубам, снова связаться с Соней Рейнольдс, оказаться одураченным Йикинстилом; проклинал страх признать, что возможные последствия опасны, страх, что Мадлен увидит фотографии, страх, приведший его в этот жуткий тупик.

Угрызения тоже не способствовали поиску выхода из ситуации. Нужно было что-то предпринять. Но что?

Словно в ответ на вопрос, на кухне зазвонил телефон.

Голос Клайна был подозрительно елейным.

— Дэйв, дружище! Здорово, что я тебя застал! Давай, седлай коня, ты срочно нужен!

— Что за спешка?

— Беккер из Палм-Бич нашел яхту Болстона, как ты и предрекал. И не только. Сам угадаешь?

— Не люблю гадать.

— Как это не любишь? А насчет яхты? Это же было пальцем в небо! В общем, они нашли яхту и крохотный кровавый развод, которого хватило, чтобы сделать анализ ДНК. Пробили по базе ФБР — и на тебе, совпадение! Теперь адвокаты Болстона готовы к всяческому сотрудничеству, лишь бы Джордану не влепили приговор со смертельной инъекцией.

— Подождите, — перебил Гурни. — Чье имя всплыло в базе?

— Уэйн Докер, осужденный за изнасилование несовершеннолетней. Кровь принадлежала его младшей сестре — Ким Докер, одноклассницы Мелани, которая пропала за месяц до нее. Юристы Болстона могут запутать следы вокруг одной мертвой девочки, но вокруг двух уже вряд ли.

— И ФБР с такой скоростью выдало вам результат?

— Должно быть, их впечатлило словосочетание «серийные убийства». А может, у кого-то в Палм-Бич дружбаны в Бюро, — в голосе Клайна сквозила зависть.

— Ясно, — отозвался Гурни. — И что теперь?

— Беккер вечером будет допрашивать Болстона, с согласия последнего. А нас пригласили побыть свидетелями допроса удаленно — будем все наблюдать на экране компьютера, и если у нас возникнут вопросы, их можно будет передать. Я настоял, чтобы ты присутствовал.

— Что от меня требуется?

— Задать правильный вопрос в нужный момент! Понять, правду он говорит или нет. Ты сечешь этого мерзавца лучше любого из нас. И, кстати о мерзавцах — говорят, к тебе в дом вломились?

— Вроде того. Мы перенервничали, но сейчас я думаю, что разберемся.

— Видать, кому-то невыгодно, чтобы ты занимался расследованием, а?

— У меня пока нет идей на этот счет.

— Ладно, приезжай, поговорим.

— Хорошо, — отозвался Гурни, не испытывая ни малейшего желания говорить с Клайном о взломе.

Сколько он себя помнил, он всегда избегал разговоров о собственной уязвимости. Тот же страх признаться в слабости не давал ему поделиться с Мадлен опасениями насчет истории с рогипнолом.

Компьютерное оснащение в полицейской академии было гораздо современнее, чем в бюро расследований, так что все собрались на телеконференцию в академии, в зале для совещаний с огромным плоским экраном на стене. Перед экраном стоял полукруглый стол на дюжину человек. Все присутствующие были знакомы Гурни, хотя, кроме Ребекки, он никого не был особенно рад видеть.

С облегчением он отметил, что все слишком захвачены предвкушением допроса, чтобы расспрашивать его про инцидент с куклой.

В углу комнаты, за отдельным столиком, сидела сержант Робин Вигг. Перед ней лежали два открытых ноутбука, телефон и пульт для управления экраном. Какое-то время по экрану шли помехи, а потом появилась картинка высокого качества, которая немедленно приковала к себе всеобщее внимание.

В кадре была обычная комната для допроса: стены из блоков, серый железный стол. С одной стороны сидел Дэррил Беккер, а напротив него — двое мужчин. Один из них выглядел как модель из журнала «GQ», из рубрики «Самые модные адвокаты Америки». Рядом ссутулился вспотевший Джордан Болстон в мятом пиджаке. Беккер повернулся к камере ноутбука, стоящего перед ним на столе, и произнес:

— Сейчас начнем. Нас хорошо слышно?

Вигг принялась что-то быстро печатать. Спустя пару секунд Беккер довольно улыбнулся и выставил большой палец в знак одобрения. Родригес, который все это время о чем-то перешептывался с Клайном, встал и вышел на середину зала.

— Значит, слушайте, все! Сейчас мы будем свидетелями допроса, в котором нас пригласили поучаствовать. В результате обнаружения новых улик на принадлежащем…

— Нашли след крови на яхте. По наводке Гурни, — перебил Клайн, который не мог удержаться, чтобы не подлить масла в огонь.

Родригес моргнул, затем продолжил:

— После обнаружения улики обвиняемый готов поделиться новой версией событий. Желая избежать разрешенной в штате Флорида смертной казни, он выразил готовность не только признаться в убийстве Мелани Струм, но и сообщить детали масштабного преступного заговора, который прольет свет на исчезновения выпускниц Мэйплшейда. Важно учесть, что обвиняемый хочет любой ценой спасти свою жизнь, а потому может преувеличивать ценность информации, которой владеет, а может и приврать…

Как бы обесценивая предостережение капитана, Хардвик повернулся к Гурни и громко произнес:

— Поздравляю, Шерлок! Советую подумать о карьере в полиции. Нам тут, знаешь, мозгов не хватает.

Тут из динамиков раздался голос, и все повернулись к экрану.

Глава 66

Версия Болстона

— Сейчас 14:03, двадцатое сентября. Говорит детектив-лейтенант Дэрил Беккер из полицейского управления Палм-Бич. Я нахожусь в комнате для допросов номер один с Джорданом Болстоном и его адвокатом, Стэнфордом Мюллем. Весь допрос будет задокументирован на этой записи. — Беккер повернулся к Болстону: — Вы подтверждаете, что вы — Джордан Болстон, проживающий на бульваре Саут-Оушен в городе Палм-Бич?

Не поднимая взгляда, Болстон произнес:

— Подтверждаю.

— Правильно ли я понимаю, что после консультации с адвокатом вы приняли решение полностью раскрыть известные вам подробности убийства Мелани Струм?

Мюлль положил руку на плечо Болстону.

— Джордан, и все же…

— Правильно, — отозвался Болстон.

Беккер продолжил:

— Обещаете ли вы правдиво и в полном объеме отвечать на вопросы, касающиеся этого дела?

— Обещаю.

— Опишите, пожалуйста, в деталях, как вы познакомились с Мелани Струм и что за этим последовало, а также как и почему вы ее убили.

Мюлль закатил глаза.

— Черт побери, Джордан…

Болстон впервые поднял взгляд:

— Стэн, успокойся уже! Я принял решение, все. Не мешай мне, ты здесь не для этого. Я просто хочу, чтобы ты слышал все, что я скажу.

Мюлль на этот раз промолчал, и Болстон вздохнул с облегчением, а затем перевел взгляд на камеру:

— Сколько человек меня видит сейчас?

Беккер поднял бровь:

— Это важно?

— Мне интересно, как быстро это сольют на YouTube.

— Не сольют.

— А жаль, — усмехнулся Болстон и неприятно оскалился. — Ладно, с чего начать?

— С начала.

— Это с того момента, как я застукал маму с родным дядей, когда мне было шесть?..

Беккер поморщился.

— Лучше с того, как вы познакомились с Мелани Струм.

Болстон откинулся на стуле и, уставившись куда-то за спину Беккера, с какой-то нездоровой ностальгией произнес:

— Я приобрел Мелани Струм через сервис «Карналы». Для этого потребовалось в нужной последовательности зайти на несколько сайтов. Каждый из этих сайтов…

— Постойте. Давайте по порядку. Что за сайты?

Гурни хотелось посоветовать Беккеру расслабиться и отложить вопросы на потом, но видел, лучше было не вмешиваться.

— В интернете есть разные ссылки, по которым нужно пройти в определенном порядке. Заходишь на сайт, там висит баннер с рекламой другого сайта, на который надо кликнуть, и так далее. Каждый последующий сайт сконцентрирован на все более узкой тематике, и в самом конце цепочки получаешь возможность связаться по электронной почте или эсэмэской с провайдером услуг.

Гурни поразил профессорский тон, с которым Болстон все это рассказывал.

— И этому провайдеру вы рассказываете, какую девушку ищете, а они ее вам присылают?

— Нет, это было бы слишком примитивно и грубо. В «Карнале» все гораздо тоньше. Их методы стоят тех денег, которые они дерут. Если итог переписки удовлетворительный для обеих сторон…

— В каком смысле удовлетворительный?

— В том смысле, что все сочли друг друга достойными доверия. Клиента спрашивают о серьезности его намерений, а клиент убеждается в легитимности «Карналы».

— Легитимности?!.

— А что вас смущает?.. А! Вы неправильно поняли термин. Под легитимностью я имею в виду, что люди не выдают себя за кого-то, кем не являются. Что ты не пал жертвой какого-нибудь розыгрыша или ловушки.

Болстон, будучи обвиняемым в тяжелом преступлении, говорил совершенно спокойно, даже вальяжно, и собственное повествование будто придавало ему сил, тогда как Беккер, который вел допрос, выглядел, наоборот, раздавленным.

— Ладно, — вздохнул Беккер, — допустим, вы убедились в «легитимности» друг друга и остались удовлетворены. Что дальше?

— Дальше? — Болстон впервые посмотрел Беккеру в глаза и выдержал драматичную паузу. — Дальше все не менее элегантно: «Карнала» размещает рекламу в «Санди Таймс».

— То есть?

— Дом моды «Карнала», видели? Заоблачные цены, эксклюзивный пошив, сложный крой, костюмы от сотни тысяч. Красивые девочки на рекламных снимках. Обычно неодетые — наоборот. Не считая эфемерных шарфиков. Будоражит воображение, знаете ли.

— И при чем тут реклама дома моды?..

— А вы подумайте.

Беккеру явно было не по себе от надменной интонации Болстона:

— Слушайте, я здесь не для того, чтобы играть в шарады.

— Я просто думал, что ответ очевиден, лейтенант. Это реклама не одежды, а девочек.

— То есть «Карнала» торгует девочками с этой рекламы?..

— Именно.

— Сотня тысяч за штуку?!..

— Минимум.

— И как происходит сделка? Вы отправляете чек на сотню тысяч, а они присылают вам шлюху по цене паровоза — курьерской доставкой, надеюсь?

— Что вы, лейтенант. Кто же заказывает «Роллс-Ройс» с доставкой на дом?

— Тогда что? Нужно посетить… э-э-э… шоурум?

— Можно и так сказать, да. Только это не шоурум, а кинозал. Про каждую из девушек снят небольшой фильм интимного содержания, где она рассказывает о себе.

— Иными словами, сидите и смотрите порнуху?

— Гораздо интереснее. «Карнала» не занимается ширпотребом. Как сами девушки, так и их фильмы — шедевры интеллигентнейшего содержания, без пошлости, с интригой. К тому же фильмы подобраны с учетом глубинных эмоциональных потребностей клиента, — Болстон замолчал и задумчиво облизнул губу. Беккера заметно трясло от его неуместной невозмутимости. Болстон продолжил: — У этих девушек, лейтенант, мягко говоря, нестандартная сексуальная биография и собственный ярко выраженный либидозный аппетит. Так что это не шлюхи. Это особенные существа.

— И цена в сотню тысяч оправдана?

— Минимум в сотню тысяч, — повторил Болстон. — Ми-ни-мум.

Беккер кивнул. Гурни показалось, что лейтенант утратил нить допроса.

— Значит, вы платите сотню тысяч за нимфоманку? Извращенку?..

Болстон терпеливо улыбнулся.

— За девушку, которая хочет быть собой. Хочет играть роль, для которой создана.

— Продолжайте.

— Бывает отличное вино за пятьдесят долларов, которое удовлетворит вас на целых девяносто процентов. Реже, но можно найти вино за пятьсот, которое удовлетворит вас на целых девяносто девять. И вот за последний недостающий процент удовлетворения, лейтенант, вы будете счастливы заплатить пять тысяч за бутылку. При этом, разумеется, есть люди, которые не почувствуют никакой разницы. Но есть и ценители.

— Черт, я уж точно не ценитель. Как по мне, дорогая шлюха — это просто дорогая шлюха.

— Не сомневаюсь, лейтенант, что в вашем случае это правда.

Беккер уставился на него, не моргая и не шевелясь. За свою жизнь Гурни не раз видел этот характерный взгляд и эту позу. То, что за ними обычно следовало, заканчивалось нехорошо. Иногда — увольнением. Оставалось только надеяться, что присутствие камеры и Мюлля не дадут случиться непоправимому.

Надежда оправдалась: Беккер медленно выдохнул, обвел комнату взглядом, тщательно избегая смотреть на Болстона.

Гурни гадал, сознательно ли Болстон пытается разозлить лейтенанта? Рассчитывает ли на смягчение приговора ввиду предвзятости ведущего допрос? Или его невозмутимость — напускная, попытка почувствовать контроль напоследок, перед тем, как жизнь рассыплется навсегда?

Когда Беккер наконец заговорил, голос его был непривычно спокоен.

— Опишите кинозал, Джордан, — попросил он, акцентировав обращение с едва различимым презрением.

Если Болстон и услышал презрение, то не подал виду.

— Небольшой, уютный… с симпатичным ковром.

— Где находится?

— Понятия не имею. Меня встретили в аэропорту Ньюарка и на время дороги выдали повязку на глаза. Точнее, это была даже не повязка, а такая маска для сна, как из старых нуарных фильмов. Водитель сказал ее надеть и не снимать, пока меня не приведут на место.

— У вас не было искушения подсмотреть?

— «Карнала» не та организация, которая легко спускает такое с рук.

— А то, что вы нам сегодня рассказываете, они вам спустят с рук?

— Боюсь, что вряд ли.

— Так что же там происходит? Вы смотрите фильмы, видите что-то себе по нраву… Дальше?

— Вы устно принимаете условия покупки, после чего снова надеваете маску, и вас везут обратно в аэропорт. Потом делаете перевод куда-то на Каймановы острова, а через несколько дней девушка вашей мечты сама звонит вам в дверь.

— А затем?

— Затем случится все, что пожелаете.

— И в конце девушка вашей мечты умрет.

— Разумеется, — улыбнулся Болтон.

— «Разумеется»?..

— Это обязательное условие покупки. Вы не поняли?

— Вы обязуетесь совершить убийство по контракту?

— Девушки, на которых специализируется «Карнала», по сути своей негодяйки, виновные в жутких преступлениях. В тех самых фильмах они довольно подробно рассказывают о том, что натворили. Порой ушам своим не веришь.

Беккер с шумом выдохнул. Даже непроницаемое лицо адвоката Мюлля сделалось чуть озабоченным. Болстона же будто приободрило их замешательство. Глаза его загорелись:

— Жуткие преступления требуют жуткого наказания.

Повисла многозначительная пауза, затянувшаяся на долгие две или три секунды. Казалось, что в комнате для допросов, как и в конференц-зале по другую сторону экрана, все разучились дышать.

Гробовую тишину нарушил Беккер. Стараясь звучать деловито, он спросил:

— Задам прямой вопрос. Вы убили Мелани Струм?

— Да.

— «Карнала» присылала к вам других девушек?

— Да.

— Сколько всего девушек к вам попало?

— Две, помимо Мелани, но до нее.

— Что вам о них известно?

— Скучных подробностей их повседневной жизни я не знаю. Но мне известно все до последней мелочи о страстях, которыми они были одержимы.

— Вы знаете, откуда они приехали?

— Нет.

— Где и как находила их «Карнала»?

— Не знаю.

— Неужели вы не интересовались?

— Избегание этой темы — одно из условий контракта.

Беккер внимательно посмотрел на Болстона. Гурни со стороны казалось, что лейтенант только делает вид, что изучает его, а на самом деле слишком обескуражен этой жуткой схемой, чтобы быстро отреагировать.

Гурни повернулся к Родригесу. Тот выглядел таким же ошеломленным, как Беккер.

— Сэр?

Родригес его словно не слышал. Гурни повторил:

— Сэр, у меня есть просьба к коллегам в Палм-Бич.

— Что за просьба?

— Хочу, чтобы Беккер спросил у Болстона, зачем он отрезал Мелани голову.

Капитан закатил глаза:

— Да ясно же — он чокнутый!

— Мне кажется, это полезный вопрос.

Родригес скривился.

— А какие могут быть варианты? Он больной человек, и у него такая больная традиция.

— У Флореса такая же больная традиция.

— И что?

Гурни заговорил чуть жестче:

— Это простой вопрос, который важно задать. Мы зря тратим время на спор.

Он понимал, что из-за дочери-наркоманки Родригес не способен здраво рассуждать о преступлении, совершенном настолько близко к дому, но Гурни это не волновало.

Лицо Родригеса раскраснелось и из-за контраста с белоснежным воротничком и подкрашенными черными волосами теперь казалось пунцовым. Он повернулся к Вигг и буркнул:

— Тут просьба возникла. Пусть спросят, почему Болстон отрезал жертве голову. Отправьте.

Пальцы сержанта быстро застучали по клавиатуре.

Беккер тем временем продолжал расспрашивать Болстона, где «Карнала» могла находить девушек для своего агентства, а Болстон продолжал настаивать, что ничего не знает.

Лейтенант в очередной раз пытался переформулировать вопрос, когда на экране ноутбука выскочило сообщение. Он быстро пробежал по нему глазами, кивнул на камеру и снова повернулся к Болстону.

— Джордан, а чем был продиктован ваш выбор способа убийства?

— Что вы имеете в виду?

— Вы не просто так убили Мелани Струм, а… специфическим образом.

— Это глубоко личное.

— Личное? Мы договаривались, что вы будете отвечать на вопросы.

— Понимаете… — произнес Болстон, и уверенности в его голосе вдруг поубавилось. — Отчасти это было эстетическим предпочтением, а отчасти… — он растерянно огляделся. — Позвольте уточнить, лейтенант, вас интересует, собственно, весь процесс? Или только обезглавливание?

Прагматичный тон вопроса снова выбил Беккера из колеи. Помедлив, он ответил:

— Давайте пока сосредоточимся на обезглавливании.

— Хорошо. Это было, так сказать, данью вежливости.

— Данью чего?..

— Вежливости. Как принято у джентльменов.

— И… чего именно требовала эта вежливость?

Болстон расстроенно покачал головой, словно его искренне огорчала непонятливость собеседника.

— Я уже объяснил, что «Карнала» — агентство с беспрецедентной экспертизой в области обслуживания сложных психологических нужд. Их услуги уникальны. Разве вы не слушали, лейтенант?

— Я слушал вас очень внимательно.

— «Карнала» — идеальный поставщик идеального продукта.

— Это я тоже понял.

— Одним из условий продолжения сотрудничества было соблюдение небольшой формальности.

— Формальность — это декапитация жертвы?

— Тела жертвы. Уже потом, когда все кончено.

— И в чем смысл этой «формальности»?

— Кто их знает. У всех свои эстетические предпочтения.

— Предпочтения, значит.

— Мне только сказали, что это важно для кого-то в «Карнале».

— Вы даже не спросили, почему это важно?

— Сдается мне, лейтенант, вы так и не поняли, что представляет собой «Карнала».

Болстон вновь улыбнулся с зловещим спокойствием. Беккер поежился.

Глава 67

Материнская любовь

Первый допрос закончился, и трансляция прекратилась. Допросов было запланировано три — чтобы можно было подытожить, что осталось непонятным после первого, уточнить и в итоге получить исчерпывающую фабулу сотрудничества Болстона с «Карналой».

Когда экран на стене погас, первым заговорил Блатт.

— Какой же он урод!

Родригес достал из кармана девственно чистый платок, снял очки в тонкой оправе и принялся рассеянно протирать стекла. Гурни вдруг понял, что никогда раньше не видел его без очков. Без них глаза его казались меньше, взгляд — грустнее, а кожа на веках выглядела сморщенной и старой.

Клайн отодвинулся от стола.

— Пожалуй, я впервые слышу подобного рода признания на допросе. Что скажешь, Бекка?

Ребекка подняла брови.

— Что именно вас интересует?

— Это вообще правдоподобно звучит — то, что он рассказал?

— Вы спрашиваете, говорит ли он правду? Я уверена, что он сам искренне так считает.

— Таким уродам чихать на правду, — буркнул Блатт. Ребекка улыбнулась ему, как учительница ребенку.

— Ценное замечание, Арло. Едва ли правдивость в числе ценностей у таких, как мистер Болстон. Но дело в том, что в данном случае правда могла спасти ему жизнь.

Блатт нахмурился.

— Все равно я этому упырю не доверяю.

— Мое мнение таково, — произнес Клайн и чуть помедлил, чтобы убедиться, что все его слушают. — Если допустить, что обвиняемый говорит правду, то «Карнала» — один из самых жутких преступных синдикатов нашего времени. Причем то, что рассказывает Болстон, может оказаться лишь вершиной люциферического айсберга.

Хардвик каркнул, и этот звук, замаскированный под кашель, все же был смешком. Но Клайн продолжил:

— Похоже, что у «Карналы» безупречная в смысле дисциплины и отточенная организация процессов. Во Флориде поймали всего лишь одного клиента, а у нас с вами есть возможность раскусить и уничтожить все предприятие. Это шанс спасти жизнь огромному числу девушек. Кстати, Род, что там с обзвоном выпускниц?

Капитан надел очки, но затем снова их снял. Напряженность допроса, смешавшись с напряженностью его личных переживаний, явно ограничивала его скорость реакции.

— Билл, — произнес он с некоторым усилием, — расскажи, что удалось выяснить.

Андерсон судорожно проглотил кусок пончика, который перед этим жевал, и поспешно запил его кофе.

— В списке было сто пятьдесят два имени, — произнес он. — В ста двенадцати случаях нам удалось поговорить с кем-то из семьи… — он принялся рыться в папке с бумагами. — Полученные сто двенадцать результатов мы разбили по категориям. В частности…

— А если вкратце? — нетерпеливо перебил Клайн. — Сколько девушек пропало без вести, особенно после спора насчет машины?

Андерсон снова пошуршал бумагами, потом еще раз, потом еще. Наконец, он объявил, что местонахождение девушек неизвестно членам их семей в двадцати одном случае, из которых семнадцать исчезновений произошло в результате спора из-за машины, включая выпускниц, упомянутых Эштоном и Саванной Листон.

— Значит, паттерн налицо, — задумчиво произнес Клайн и повернулся к Хардвику. — Про «Карналу» есть что-нибудь новое?

— Нового ничего. Известно только, что компанией однозначно руководят Скарды, а Интерпол считает, что Скарды торгуют секс-рабынями.

— Ух ты, — произнес Блатт. — Секс-рабыни — это вообще как?

Родригес разозлился:

— «Как»?! Любой болван понимает, «как»! Ничего более мерзкого не существует. Занимаются этим всякие ублюдки — ублюдки-торговцы продают девок ублюдкам-покупателям. Да это такая грязь, что даже человек без фантазии сблеванет, просто представив себе, «как» это!.. У тебя есть фантазия, а, Арло?

Все обескураженно замолчали.

Клайн прокашлялся.

— Ну… лично я представлял это так, что сельчанок из тайских деревень кто-то привозит толстым арабским мужикам. Думаете, с девушками из Мэйплшейда такая же история? Что-то сомневаюсь. Так что буду благодарен, если кто-нибудь все же разъяснит, «как это». Дэйв?

— Я ничего не знаю про тайских сельчанок и арабов. Но у меня два вопроса. Во-первых, считаем ли мы, что Флорес как-то связан со Скардами? Во-вторых, если связан, то что из этого следует? Если нам известно, что у Скардов сугубо семейный бизнес, то логично предположить, что Флорес…

— Что Флорес — один из Скардов! — закончил Клайн и стукнул кулаком по столу. — Черт побери, это мысль!

Блатт почесал затылок.

— Типа, Флорес — тот самый пацан, который видел, как маму трахают наркодилеры?

— А что? — произнес Клайн, загораясь все сильнее. — Это бы многое расставило по местам.

— Скорее, это бы обозначило две ключевые мотивации, — заметил Гурни.

— Какие?

— Финансовую и патологическую. Если бы подобного рода торговля велась исключительно ради денег, то спектакль с цитатами из Валлори был бы необъясним.

— Бекка, а ты что скажешь?

Она вопросительно посмотрела на Гурни.

— Вам кажется, что эти мотивации друг другу противоречат?

— Нет, я просто думаю, что полезно бы понимать, где курица, а где яйцо.

— У вас есть предположение?

Гурни пожал плечами.

— Я только хочу сказать, что никогда нельзя сбрасывать со счетов силу патологии.

Она согласно кивнула и улыбнулась.

— В материалах Интерпола значилось, что у Джотто Скарда было три сына: Тициан, Рафаэль и Леонардо. Если Флорес — один из них, то который?

— А ты сама что думаешь? — спросил Клайн.

— У меня нет компетентного мнения на этот счет, но, учитывая сексуальный подтекст преступления, я склоняюсь к мысли, что Флорес — это Леонардо.

— Поясни.

— Именно Леонардо мать забрала с собой, когда Джотто выгнал ее из дому. Он прожил с ней дольше остальных сыновей.

— И чего, если долго живешь с матерью, то превращаешься в маньяка-убийцу? — не понял Блатт.

Ребекка пожала плечами:

— Смотря что за мать. Одно дело — нормальная женщина со здоровой психикой и совсем другое — психопатка, нимфоманка и наркоманка, какой была Тирана Зог…

— Это все ясно, — перебил Клайн. — Но как детство с такой матерью могло способствовать созданию такого высокоорганизованного, прагматичного синдиката, как «Карнала»?

Ребекка улыбнулась:

— Безумие не обязательно подразумевает недееспособность. Иосиф Сталин, к примеру, был шизофреником с уклоном в паранойю, но это не помешало ему прийти к власти. Более того, патологический склад ума иногда способствует достижению целей, особенно если эти цели каким-то образом обслуживают глубинную патологию.

Блат потрясенно моргнул:

— Типа, лучшие преступники получаются из психов?

— Не всегда. Но давайте предположим, что Гектор Флорес — на самом деле Леонардо Скард. Его растит психически неуравновешенная мать, которая спит со всеми подряд, это злокачественно расшатывает его собственную психику. Давайте также предположим, что «Карнала» — это компания Скардов и что она занимается узкоспециальной торговлей секс-рабынями, как предполагали интерполовцы и как сегодня подтвердил Болстон.

— Предположим то, предположим это, — недовольно буркнул Андерсон, собирая платком крошки от пончика.

— Мне кажется, это вполне резонные предположения, — отозвался Клайн.

— А если они верны, — подхватил Гурни, — то «Карнала» — идеальная работа для такого, как Леонардо.

— Почему? — не понял Блатт.

— Потому что она одновременно позволяет поддерживать семейные традиции ведения бизнеса и дает выход мизогинии.

— Точно! — воскликнул Клайн. — Он нанимает девчонок!

— Да, — кивнул Гурни. — Представим, что наш Флорес-Скард приехал в Мэйплшейд прицельно, чтобы найти там девиц, морально готовых удовлетворять богатых извращенцев вроде Болстона. Разумеется, Леонардо упакует предложение в такие слова, чтобы девицам казалось, будто это работа их мечты, а ведь он хорошо понимает, какие у них мечты. Они соглашаются вполне добровольно, а если и понимают, что это ловушка и что их убьют, то слишком поздно.

Блатт цокнул языком.

— Это все какой-то бред.

— Нет, — возразил Гурни. — Это эффективное сочетание патологии и деловой смекалки. Я знаю несколько человек, занимающихся таким бизнесом, от которого у нормальных людей начинаются рвотные позывы. Например, специалисты по бальзамированию или таксидермисты. Они, конечно, говорят о своей работе как о способе заработка, будто она не связана с кровью, кишками и смертью.

Андерсон нервно мял салфетку в руке.

— Послушайте, можно сколько угодно теоретизировать, но…

— Мне кажется, что Дэйв прав, — перебила Ребекка. — Патология отлично уживается с практичностью. Леонардо Скард в обличии Гектора Флореса вполне может зарабатывать на жизнь пытками и убийством женщин, которые напоминают ему мать.

Родригес начал подниматься из-за стола:

— Так, на этом месте, пожалуй, прервемся. Перерыв десять минут — туалет, кофе, вот это все…

— Еще одна деталь, — произнесла Ребекка. — Все охали и ахали, что Джиллиан Перри убили в день ее свадьбы. А кто-нибудь обратил внимание, что это также был День матери?..

Глава 68

Буэна-Виста

Клайн с Родригесом, Блатт, Хардвик и Вигг вышли из зала. Гурни хотел отправиться следом, но тут заметил, что Ребекка достает из сумки пачку фотокопий. Это были рекламные снимки для «Карналы». Она разложила их перед собой на столе, Гурни подошел и стал их рассматривать. Сейчас, когда Болстон объяснил, что за ними стоит, развратность на грани фола стала понятнее, но оттого была не менее тошнотворной.

— Не понимаю, — сказал он. — Вроде бы в Мэйплшейде должны каким-то образом лечить нездоровые фиксации… если на этих снимках девушки, предположительно прошедшие терапию, то как же они выглядели до нее?

— Еще хуже.

— Нда.

— Я читала статьи Эштона на эту тему: он не ставит перед собой цели полного перевоспитания. Критики утверждают, что его подход аморален — он считает, что надо рассчитывать только на мелкие изменения. На одном семинаре он сказал такую вещь: «Если мне удастся убедить десятилетнюю девочку сделать минет своему двенадцатилетнему дружку, а не восьмилетнему брату, то я буду считать терапию успешной». В определенных кругах такой подход считают возмутительным.

— Прогресс вместо перфекционизма, значит.

— Именно.

— И все же у них здесь такие лица…

— Нужно понимать, что и показатели успешной терапии не очень высоки. Я даже уверена, что неудачи на этом поприще случаются у Эштона куда чаще, чем успех. Все-таки насильники — особенный контингент…

Гурни ее не слышал.

Как же он раньше этого не заметил? Как?..

Ребекка удивленно посмотрела на него.

— Что случилось?

Гурни ответил не сразу. Нужно было понять, что можно говорить, а о чем лучше умолчать. Нужно было принять несколько важных решений. Правда, он был совершенно не в состоянии принимать решения прямо сейчас. Перед ним на снимке была спальня, в которой он прятался от уборщиков в тот вечер, когда пришел за бокалом от абсента. Он видел комнату мельком, за долю секунды, на которую пришлось включить свет, чтобы найти свои вещи. И вот почему он испытал тогда дежавю! Он видел уже эту спальню — на фотографии с Джиллиан, которая висит у Эштона. Тогда он не смог ее вспомнить, зато вспомнил теперь.

— Что с вами? — повторила Ребекка.

— Не знаю, как объяснить, — хрипло пробормотал Гурни, причем это было правдой. Он не мог оторвать взгляда от фотографии с девушкой, стоящей на четвереньках на смятой кровати, с выражением сладострастия и изнеможения на лице, и в ее взгляде были и вызов, и приглашение, и угроза. Гурни вспомнил, как однажды попал с одноклассниками на какой-то христианский семинар, где священник с глазами навыкате вещал про адский пламень, горящий вечно, пожирающий грешников заживо, подобно зверю, чей голод лишь разрастается с каждым глотком крови, с каждым клоком плоти…

Вернулся Хардвик. Окинув взглядом Гурни, Ребекку и лежавшую перед ними фотографию, он с подозрением нахмурился, но промолчал. Затем вошла Вигг, а следом за ней — мрачный Андерсон и нервозный Блатт. Последними вернулись Клайн и Родригес. Клайн с кем-то говорил по мобильному. Вигг устроилась за своими ноутбуками. Хардвик уселся напротив Гурни и уперся в него любопытным взглядом.

— Так, — произнес Клайн, с важным видом убирая телефон. — На чем мы остановились? Кажется, хотели определить, кем на самом деле являлся Гектор Флорес. Род, как я понял, твои ребята должны были повторно допросить соседей Эштона? На случай, если в первый раз те забыли что-нибудь рассказать.

Родригес поморщился, как человек, потративший время зря, и повернулся к Андерсону:

— Что слышно?

Андерсон скрестил руки на груди.

— Ничего нового соседи не сообщили.

Клайн вопросительно посмотрел на Гурни, которому принадлежала идея повторного опроса. Гурни усилием воли заставил себя оторваться от фотографии и посмотрел на Андерсона.

— Вам удалось отличить фактическую информацию из уст очевидцев, которой довольно мало, от слухов, которых пруд пруди?

— Удалось.

— И что получилось?

— Получилось, что с очевидцами проблема.

— А именно? — спросил Клайн.

— Практически все очевидцы мертвы.

Клайн удивленно моргнул.

— То есть как?

— Вот так — почти все мертвы.

— Не надо мне повторять как идиоту! Я хочу знать, как это выяснилось!

— Проанализируем: кто лично разговаривал с Флоресом, Скардом или кто он там? Кто видел его лицо? Джиллиан Перри? Мертва. Кики Мюллер? Мертва. Девчонки, про которых говорила Саванна Листон, что они с ним общались в Мэйплшейде, когда он окучивал клумбу? Они неизвестно где — вероятно, тоже мертвы, особенно если попались в лапы маньяку вроде Болстона.

Клайн скептически хмыкнул.

— Но кто-то же видел его вместе с Эштоном — они вместе ездили в машине, бывали в городе…

— Фактически они видели какого-то человека в ковбойской шляпе и темных очках, — возразил Андерсон. — И ни одна собака не помнит о нем ничего полезного. Какие-то байки, сплетни, ничего осязаемого. Все тупо пересказывают то, что слышали от кого-то там где-то там.

Клайн кивнул.

— Очень в духе Скардов.

Андерсон удивленно поднял бровь.

— Скарды, предположительно, избавляются от любых очевидцев, кто может навести на их след. Дэйв, как вам эта версия?

— Простите, что?

Клайн удивленно уставился на него.

— Я спрашиваю, как тебе версия, что исчезновение прямых очевидцев означает, что Флорес — один из Скардов?

— Честно говоря, Шеридан, я в растерянности. У нас нет вообще никаких фактов, про которые можно однозначно сказать, что это правда. И у меня ощущение, что я упускаю что-то важное, глобальное, объясняющее весь этот бардак. Сколько лет расследую убийства — и никогда еще ход расследования не шел до такой степени наугад. Вам не кажется, что мы, образно выражаясь, не замечаем какого-то слона?

Клайн откинулся на стуле и задумчиво произнес:

— Насчет слона я не знаю, но один вопрос мне тоже не дает покоя. Вот разные девочки просят родителей купить им дорогущую тачку. Ладно, подростки — существа сложные, это никого не насторожило. И чисто юридически они были совершеннолетние, формально в розыск не подашь. Но все-таки разве не странно, что родители даже не пытались обратиться в полицию, выяснить, где дочь?.. А ведь никто из родителей не пытался.

— У меня есть простой и грустный ответ на ваш вопрос, — произнесла Ребекка. Ее голос прозвучал необычно тихо, что заставило всех немедленно повернуться в ее сторону. — Эти родители были втайне счастливы, что все так получилось. Дочери прямо попросили не искать их. Отличная причина не пытаться. Родители проблемных детей часто боятся, что это бремя на всю жизнь. Поэтому, когда выясняется, что от бремени можно безболезненно избавиться, они испытывают облегчение.

Родригес, который и без того все это выслушивал с кислым лицо, побледнел и молча направился к двери. Гурни подумал, что Ребекка невольно задела его за самое больное — за чувства, с которыми он мучительно боролся с самого начала расследования, наполненного темой нездоровых девиц и сложных семейных отношений. Неудивительно, что капитан, и так не отличающийся уравновешенностью, оказался на грани недееспособности.

Он как раз подошел к двери, когда она сама открылась. На пороге стояла Жерсон. Ее вытянутое лицо выражало озабоченность. Она не отошла в сторону, чтобы пропустить Родригеса.

— Сэр, срочные новости.

— Не сейчас, — буркнул он. — Поговори с Андерсеном или еще с кем…

— Это по делу о выпускницах Мэйплшейда.

— Ну что? — нетерпеливо спросил Родригес.

— Убийство…

— Кто убит?!

— Некто Саванна Листон.

Повисла тишина, словно Родригесу требовалось время, чтобы смысл сообщения дошел до него.

— Ясно, — произнес он наконец, и они вместе вышли из зала.

Спустя пять минут он вернулся. Все выжидающе смотрели на него.

— В общем, — произнес он, — удачно, что собрались все, кого это касается. Советую записывать, что я дальше скажу, потому что повторяться не буду.

Андерсон и Блатт вытащили откуда-то одинаковые блокнотики.

Пальцы сержанта Вигг застыли над клавиатурой.

— Звонил начальник полиции Тэмбери Берт Лунц. Он сейчас в доме, который снимала Саванна Листон — девица, работавшая в Мэйплшейде… — голос капитана был громким и энергичным, словно поступившая информация, пусть временно, но приободрила его. — Сегодня, примерно в 5 утра, на домашний номер мистера Лунца поступил звонок. Голос звонившего был незнакомый, с испанским акцентом. Звонивший сказал: «Семьдесят восемь, Буэна-Виста. Я написал тебе про все причины». Лунц попросил незнакомца представиться, и тот сказал: «Эдвард Валлори зовет меня садовником-мексиканцем», после чего звонок был прерван.

Андерсон взглянул на часы.

— В пять утра? То есть десять часов назад. Почему он только сейчас позвонил?

— К сожалению, Лунц решил, что кто-то ошибся номером или хулиганит. Поскольку он не в курсе деталей расследования, имя Эдварда Валлори ни о чем ему не говорит. Но полчаса назад с ним связался доктор Лазарь из Мэйплшейда и сказал, что одна из их сотрудниц, обычно ужасно пунктуальная, почему-то не пришла на работу и не отвечает на звонки, и, поскольку обстановка в поселке напряженная, попросил прислать наряд к ее дому, чтобы убедиться, что там все в порядке. И диктует адрес: дом семьдесят восемь, улица Буэна-Виста. Тут Лунц начинает чуять неладное и отправляется туда сам…

Клайн наклонился вперед, словно готовясь к прыжку.

— Приезжает, а там труп Саванны Листон?

— Задняя дверь была не заперта, Листон сидела за кухонным столом… частично. В общем, картина та же, что и с Джиллиан Перри.

— Один в один? — уточнил Гурни.

— По всей видимости, да.

— Где сейчас Лунц? — спросил Клайн.

— На этой самой кухне, с другими копами из Тэмбери. Собираются оградить место преступления и изучить улики. Он уже прошелся по дому, чтобы убедиться, что там больше никого. Говорит, ничего не трогал.

— Ему ничего не показалось необычным?

— Одна вещь была. У дверей стояла пара калош, какие надевают поверх обуви. Тебе ничего не напоминает?

— Опять калоши… Черт! Калоши — это не случайность!..

Родригес с интересом посмотрел на него. Гурни продолжил:

— Капитан, я знаю, что не имею права голоса в том, как вы распределите ресурсы, но позвольте дать вам совет?

— Валяйте.

— Отдайте эти калоши в лабораторию, и пусть они прогонят их через все тесты, какие у них только есть. Пусть хоть ночь не спят.

— И что они должны найти?

— Не знаю.

Родригес закатил глаза, но спорить почему-то не стал, а только произнес:

— По-моему, это пальцем в небо.

— Мы видим калоши второй раз. Пока не настал третий, лучше попытаться узнать, в чем их роль.

Глава 69

Темные закоулки

Андерсон, Хардвик и Блатт отправились на улицу Буэна-Виста с собаками и командой экспертов под руководством сержанта Вигг. Позвонили судмедэкспертам. Гурни тоже хотел взглянуть на место убийства, но Родригес, как и ожидалось, был против. Он поручил Вигг координировать работу лаборатории по калошам. Клайн пробормотал, что нужно продумать, как все это преподнести на грядущей пресс-конференции, и они с капитаном ушли совещаться, оставив Гурни и Ребекку наедине.

— Ну что… — произнесла она с непонятной иронией.

— Что? — переспросил Гурни.

Она пожала плечами и посмотрела на сумку, в которой лежали снимки «Карналы».

Гурни понимал, что ей по-прежнему интересно узнать, почему он так обеспокоенно ей звонил. Но он по-прежнему не был готов об этом разговаривать, потому что так и не понимал до конца возможных последствий откровенности.

— Долгая история, — произнес он.

— Я с удовольствием послушаю, — ответила Ребекка.

— А я бы с удовольствием рассказал, но… все слишком сложно, — сказал Гурни и вздохнул, потому что первая часть этой фразы была честнее второй. — Давай в другой раз?

— Давай, — улыбнулась она. — В другой раз.

Поскольку в лабораторию его бы все равно не пустили, а других причин оставаться здесь не было, Гурни отправился домой. События дня гудели в голове пчелиным роем.

Внезапное признание Болстона, вальяжное повествование кровавого психопата, который отрезал трупу голову в качестве благодарного реверанса «Карнале»… Саванна Листон, кукла на кровати, невеста в доме садовника. И чертовы резиновые калоши. Калоши, калоши… Неужели он правда ждал какого-то откровения из лаборатории?.. Теперь он слишком устал, чтобы восстановить ход собственной логики.

Когда он доедал вчерашнее спагетти, ему позвонил Клайн с новостями с места преступления. Эти новости еще сильнее отяготили его ум и ни на йоту не сдвинули размышления с мертвой точки. Собаки нашли в рощице за домом окровавленное мачете. По оценкам экспертов, убийство произошло в течение трех часов после полученного Лунцем предрассветного сообщения.

За годы работы Гурни не раз казалось, что преступник с ним играет в игру. Бывало, что ему даже казалось, что преступник вот-вот выиграет, как было на расследовании по делу Меллери. Но это был первый случай, когда его настолько явно переигрывали. У него, конечно, была приблизительная теория, что стояло за синдикатом Скардов, за спектаклем «Гектор Флорес нанимает извращенок» и за убийством девушек в угоду чьей-то ущербной психики. Но это была всего лишь теория, и даже если бы ей нашлись подтверждения, она не объясняла сложносочиненной цепочки знаков, характерных для убийств. Не объясняла мачете за домиком. Не объясняла, зачем нужны калоши. Не объясняла, по какому принципу были избраны жертвы.

Что общего было у Джиллиан Перри, Кики Мюллер и Саванны Листон?

И если неизвестно, за что их убили, то как предотвратить возможные будущие убийства?..

Вконец измучив ум, перебирая по десятому кругу известные факты, Гурни заснул в районе полуночи.

Семь часов спустя он открыл глаза и услышал, как тяжелые струи дождя стучатся в окна спальни. У окна, что ближе к кровати, была приоткрыта фрамуга — совсем чуть-чуть, так что дождь не заливал внутрь, однако влажный воздух пропитал всю комнату и, казалось, даже подушка с одеялом отсырели.

Вид за окном был гнетущий. Ни света, ни цвета. Категорически не хотелось вылезать из постели, но Гурни понимал, что нельзя поддаваться такому настроению, и заставил себя выбраться в ванную. Пол был холодный. Гурни включил душ.

Спасибо, Господи, за первобытное чудо воды.

Вода очищает, упрощает, восстанавливает. Теплые струи били его по спине и плечам, заставляя мышцы расслабляться, а следом и скрученные в жгут нервы слились с шумом воды, милосерднейшего обезболивающего. Гурни представлял, что слышит прибой, и чувствовал себя в кои-то веки легко.

Глава 70

На самом видном месте

Съев на завтрак два яйца и ломтик тоста, Гурни решил заново пройтись по основным фактам расследования.

Он разложил документы на обеденном столе и стал искать, не пропустил ли он что-то, когда в первый раз изучал материалы. Это была распечатка на 57 страницах со списком всех сайтов, которые Джиллиан посещала, и с сотнями поисковых запросов, введенных с компьютера и с телефона за последние полгода жизни. Большинство из них касалось каких-то фешенебельных курортов, отелей, дорогих машин и украшений.

Никакого анализа к собранной информации не прилагалось. Гурни подумал, что эта задача наверняка выпала из списка приоритетов в неразберихе, когда Хардвика заменили Блаттом. Он бы даже решил, что, кроме него, никто не просматривал распечатку, но на первой же странице была приклеена заметка: «Ненужная фигня».

Гурни подумал, что это наверняка почерк капитана, а потому стал просматривать список с удвоенным вниманием. И если бы не это, наверняка пропустил бы неприметное слово из пяти букв на тридцать седьмой странице пачки.

«Скард».

На следующей странице оно встретилось снова и еще раз несколько страниц спустя.

Гурни с растущим интересом просмотрел оставшиеся страницы, потом снова прошелся по каждой из пятидесяти семи. И во время повторного просмотра нашел еще кое-что.

Запросы про автомобили, затесавшиеся среди прочих — про курорты, бутики, ювелирные салоны и прочую роскошь, — внезапно сложились в самостоятельный паттерн.

Там были ровно те марки машин, которые девушки требовали у родителей в подарок перед тем, как навсегда уйти из дому.

Едва ли совпадение.

Выходит, у Джиллиан во всем была какая-то особенная роль? Иначе зачем бы ей знать про эти машины? И что именно она пыталась узнать про Скардов?

Откуда она вообще о них знала?

И что ее связывало с Флоресом?

Работа? Близость? Заговор?

Запросы про машины вели на рекламные сайты, где можно было посмотреть модель, характеристики и цену. Запрос по слову «Скард» вел на сайт с информацией о каком-то городке в Норвегии, а также на несколько других сайтов, никак не связанных с преступным кланом. Значит, Джиллиан узнала о них не из Интернета. Возможно, она ничего, кроме фамилии, и не знала и как раз пыталась узнать.

Гурни посмотрел на даты запросов про машины и про Скардов. Первые начались буквально с первых дней охваченного шестимесячного периода, а вторые — несколько месяцев спустя. Значит, она довольно долго собирала эту информацию. Стоило бы попросить бюро получить ордер на сбор информации о запросах Джиллиан в Интернете как минимум за последние два года.

Гурни снова посмотрел на мокрый пейзаж за окном. Значит, вырисовывается совсем новая картина происходящего. Значит, Джиллиан была не просто…

На дороге за сараем раздался гул, сбивший его с мысли. Он подошел к кухонному окну, откуда можно было хорошо разглядеть дорогу, и увидел, что дежурный коп уехал. Взглянув на часы, он понял, что как раз истекли обещанные сорок восемь часов охраны. Но там, где городская дорога переходила в грунтовку, виднелась другая машина, которая и издавала нарастающий гул.

Это был красный «Понтиак», классическая модель семидесятых. Такой был у Хардвика. И раз он ехал на нем, а не на «Виктории», значит, у него был выходной.

Гурни подошел к двери и стал ждать. Хардвик вылез из машины. Он был одет в видавшие виды синие джинсы, белую футболку и потертую кожаную «косуху». Ретро-герой на машине времени.

— Вот так сюрприз, — произнес Гурни.

— А вот подумал, дай загляну. А то вдруг тебе еще какую куклу подкинули.

— Какая забота! Заходи.

Хардвик вошел и молча огляделся.

— Неблизкая дорога, в такую-то погоду, — отметил Гурни.

— Дождь час как закончился.

— Серьезно? Я не заметил.

— Ты и выглядишь так, словно сам здесь, а мозг на Марсе.

— Может, так и есть, — буркнул Гурни.

— Слушай, а дровяная печь помогает экономить? — спросил Хардвик.

— Чего?

— Ну, на отоплении?

— Джек, ты зачем приехал?

— А что, нельзя навестить приятеля? Чисто перетереть о жизни?

— Мы оба не любители мотаться по гостям и «перетирать». Давай, выкладывай.

— Сразу к делу, как всегда. Уважуха. Время — деньги, и все такое. Но давай ты все-таки сваришь кофе и предложишь мне присесть?

— Ладно, — отозвался Гурни. — Кофе будет, садись где хочешь.

Хардвик прогулялся в дальнюю часть гостиной и принялся рассматривать кладку камина. Гурни воткнул кофеварку в розетку и нажал кнопку.

Несколько минут спустя они уже сидели в креслах с чашками кофе.

— Неплохо, — сказал Хардвик, отпив глоток.

— Не «неплохо», а отличный кофе, — возразил Гурни. — Так чего тебе надо?

Хардвик сделал еще глоток.

— Я тут подумал: как насчет обмена информацией?

— Мне нечем меняться.

— О, еще как есть. В этом я ни минуты не сомневаюсь. Давай! Я тебе кой-чо расскажу, ты мне кой-чо расскажешь…

Гурни начал злиться.

— Ну так давай! Ты первый.

— Звонил своему интерполовцу, расспрашивал его насчет «Логова Сэнди». Оказывается, второе название портала — «Логово Алессандро». Фигурирует то так, то сяк. Что скажешь?

— А что тут говорить?

— Ну, в прошлый раз ты считал, что это совпадение. Теперь, поди, не считаешь.

— Действительно, вряд ли может быть два фэшн-фотографа по имени Алессандро.

— Вот-вот. И Сол Штек, у которого ты подцепил бокальчик из-под абсента, как раз работает под псевдонимом Алессандро. Фоткает девиц из Мэйплшейда для «Карналы», а потом они — хоп! — и исчезают. Так что давай, старичок, колись: что ты затеял? И, кстати, я вчера видел, с какой рожей ты рассматривал рекламу через плечо Холденфилд. Так что я жажду объяснений.

Гурни откинулся на спинку стула, прикрыл глаза и сделал несколько неспешных глотков кофе. Затем, не опуская чашки, посмотрел на Хардвика. Тот сидел в зеркальной позе, с чашкой у губ, и пристально наблюдал за ним. Они оба усмехнулись и одновременно отставили чашки в сторону.

— Ладно, — выдохнул Гурни. — Возможно, в безвыходных ситуациях ничего и не остается, кроме как говорить правду.

С усилием отгоняя мысли о возможных жутких последствиях, он подробно рассказал Хардвику всю историю с самого начала — про Соню, про фотопроект с портретами убийц, про встречу с Йикинстилом и амнезию, а также про угрозы в эсэмэсках и про то, что на давешней рекламе «Карналы» была спальня, которую он узнал. К концу рассказа кофе совсем остыл, но Гурни все равно допил его.

— Охренеть, — подытожил Хардвик. — Ты соображаешь, как ты меня подставил?!

— Каким образом?

— Я с тобой теперь в одной сраной лодке.

Гурни почувствовал удивительное облегчение, но решил, что Хардвику лучше об этом не говорить. Вместо этого он спросил:

— И что будем делать?

— Ну ты спросил! Сперва ты скрыл от следствия ключевые улики, а это, на минуточку, уголовка. А теперь ты все это рассказал мне, и я тоже должен молчать, то есть ходить под приговором. Хотя я, конечно, могу сейчас рвануть к Родригесу и сдать тебя с потрохами… Да я понятия не имею, что теперь делать, Гурни! Тем более что «мы» будем делать, а ты же подразумеваешь это «мы»? Короче, сам кашу заварил — вот сам и скажи мне, какой калошей ее теперь расхлебывать!

Чем сильнее Хардвик горячился, тем легче становилось Гурни, потому что возмущение означало, что Хардвик не собирается «рвануть к Родригесу», по крайней мере пока эмоции не схлынули.

— Мне кажется, что если дело раскрыть, то ничего расхлебывать не придется, — сказал Гурни.

— О да, о да, блестяще! Как это я сам не сообразил? Ты хренов гений!

— Джек, давай хотя бы все обсудим, посмотрим, в чем сходимся, в чем нет и какие у нас варианты. Может, мы сейчас ближе к разгадке, чем нам самим кажется…

Произнося это, он понял, что сам себе не верит, но сдаваться было нельзя: назад дороги не было.

Хардвик скептически хмыкнул.

— Валяй, Шерлок. Я весь внимание. Надеюсь, что твой мозг не спекся от дряни, которую тебе подмешали в бухло.

Гурни от этого комментария стало не по себе. Он встал, налил себе еще кофе и вернулся в кресло.

— Вот что я думаю. Представь себе букву «Н».

— Зачем мне представлять букву «Н»?

— Чтобы лучше понять структуру событий. Одна из вертикальных линий — это синдикат Скардов. Они торгуют на рынке дорогостоящих извращений. Твои интерполовцы говорят, что это весьма злобная семейка. Если верить Болстону, они специализируются на воплощении экстремальных садомазофантазий богатых маньяков, продавая им в рабство тщательно отобранных девиц.

Харвик кивнул, и Гурни продолжил:

— Дальше. Вторая вертикаль — это школа-интернат Мэйплшейд. Ты все и так знаешь, но давай я для порядка повторю. Там учатся девушки с расстройствами, ведущими к деструктивному поведению, в том числе с сексуальными девиациями. В последние годы специализация школы сузилась до этих девиц. Методика школы пользуется изрядной популярностью благодаря научной репутации Скотта Эштона — звездного эксперта по психопатологии. А теперь допустим, что Скарды узнали про контингент Мэйплшейда и… оценили перспективы.

— Перспективы, говоришь?

— Да. Туда попадают насильницы и жертвы насилия, ставшие насильницами. С точки зрения Скардов, Мэйплшейд — это, как бы мерзко ни звучало, поставщик эксклюзивного товара.

Харвик слушал внимательно, чуть прищурившись. Помолчав, он сказал:

— Согласен. А перекладина в Н?..

— Горизонталь, соединяющая Скардов с Мэйплшейдом, — это человек под условным названием Гектор Флорес. Тогда понятно, зачем он сперва втирался в доверие к Эштону, а потом проник в Мэйплшейд.

— Но при этом никто из девиц не исчезал, собственно, до выпускного.

— Нет, потому что тогда их бы сразу стали искать. Все-таки есть разница между ребенком, пропавшим из интерната, и взрослым человеком, решившим покинуть дом. Я думаю, что Флорес подкатывал к будущим выпускницам, оценивал их настрой и делал предложение только тем, насчет кого был уверен, что получит согласие. Затем рассказывал, как правильно уйти из дому, не вызвав подозрений. Может, даже обеспечивал им трансфер. Хотя, возможно, этим занимался кто-то другой. Например, тот, кто записывал на камеру, как девушки рассказывают о своих преступлениях.

— Например, твой дружок Сол Штек, он же Алессандро, он же Йикинстил.

— Например, — кивнул Гурни.

— А как, по-твоему, Флорес объяснял необходимость поругаться с родителями?

— Вероятно, сказал, что это вынужденная предосторожность, чтобы семья гарантированно не подала в розыск и не нашла девушку у ее благодетеля, испортив всем настроение и сделку.

— То есть фактически Флорес занимался сводничеством. Даешь каждой извращенке по психопату! Красота! Девчушки считали, что их ждут богатые джентльмены, сжигали мосты, заметали след, звонили в дверь… И тут джентльмен оказывался монстром, капкан захлопывался, песенка спета, Скарды счастливы. Особенно когда клиент отдает им «дань вежливости», отрезая жертве голову.

— Ты все правильно понял, — кивнул Гурни. — Моя теория в том, что Флорес — это Леонардо Скард, который создал своеобразную службу знакомств для опасных маньяков. Правда, это всего лишь теория.

— Довольно складная, — заметил Хардвик. — Правда, все равно непонятно, почему Джиллиан Перри убили на свадьбе.

— Возможно, она что-то знала о Флоресе. Например, что его настоящая фамилия — Скард.

— Откуда она могла что-то о нем знать?

— Представь, что Флоресу нужна была помощница. Допустим, он заезжал в Мэйплшейд три года назад, когда она там еще училась. Нашел ее, что-то пообещал… может, она была его глазами и ушами в школе, помогала подбирать достойных, так сказать, кандидаток. А потом она стала ненужной, а может, узнала, кто он, и вздумала его шантажировать. Вэл Перри говорила, что Джиллиан была любительницей опасных крайностей. А вымогать деньги у Скарда — это очень опасная крайность.

Хардвик покачал головой:

— И чтобы остановить шантаж, он отрубил ей голову в день свадьбы?..

— В День матери, как подметила Бекка.

— Вау, ты называешь ее «Бекка»! — Хардвик многозначительно поднял бровь.

— Иди к черту, — буркнул Гурни.

— Ладно, а за что хлопнули Саванну Листон? Тоже наймитка Флореса, которую устранили за ненужностью?

— В качестве гипотезы, почему нет?

— Разве не она тебе звонила на той неделе насчет пропавших девиц? Если бы она работала на Флореса, зачем бы ей его подставлять?

— Может, это часть его плана. Чтобы я решил, что ей можно доверять, и что-нибудь рассказал. Возможно, он сообразил, что расследование набирает обороты и что дело идет к допросу выпускниц. А значит, мы бы при любом раскладе обнаружили, что значительное число девиц пропало с радаров. Поскольку это было просто вопросом времени, Флорес мог попросить Саванну сделать этот звонок — чтобы она осталась вне подозрений.

— Думаешь, она была в курсе? И Джиллиан?..

— В курсе того, что происходит с девушками? Вряд ли. Думаю, они повелись на легенду, что это такое знакомство «по интересам», для обоюдоприятного времяпрепровождения с последующим вознаграждением. Но я, конечно, ничего не знаю наверняка. Иногда у меня ощущение, что все это дело целиком — какая-то ловушка и нас всех затягивает в ад.

— Гурни, подожди. Твои теории — это все-таки опыт. Если не доверять собственному опыту, мы далеко не уедем. Лучше скажи, какой наш следующий шаг?

Он не имел понятия. От этого неловкого признания его спас телефонный звонок.

Звонила Вигг. Как обычно, она даже не поздоровалась:

— У меня предварительные результаты из лаборатории по калошам из дома Листон. С разрешения капитана Родригеса готова их с вами обсудить. Вы можете говорить сейчас?

— Могу. Что у вас?

— Много предсказуемого, но есть и кое-что удивительное. С чего начать?

Спокойное, деловитое контральто Вигг всегда нравилось Гурни. Ее голос, что бы он ни говорил, внушал уверенность, что порядок все-таки одержит верх над хаосом.

— С удивительного. Обычно в удивительном кроются ценные подсказки.

— Согласна. Удивительно то, что на подошвах нашли феромон метил пара-гидроксибензоат. Вам это о чем-нибудь говорит?

— Я химию в школе прогуливал. Вам придется меня просветить.

— Тут все просто. Феромоны — это секрет определенных желез, который задуман природой, чтобы животные могли сообщать друг другу всякую информацию. В зависимости от типа феромона он может возбуждать, предупреждать, успокаивать или отталкивать другую особь. Конкретно метил пара-гидроксибензоат — собачий половой аттрактант, довольно сильный, и он был обнаружен на обеих подошвах.

— И какой у него эффект?

— Любая собака, особенно ищейка, легко и охотно пойдет по следу того, кто надевал эти калоши, игнорируя другие следы.

— И где же это добро берут?

— Феромоны продают в собачьем приюте или у ветеринара для коррекции поведения животного. И, разумеется, их можно получить непосредственно от течной суки.

— Любопытно… каковы шансы, что такое вещество могло случайно попасть кому-то на подошвы?

— В такой концентрации? Только если вляпаться в лужу на месте взорвавшегося завода по разливу феромонов.

— Еще любопытнее. Благодарю вас, сержант. Позвольте я передам трубку Джеку Хардвику, чтобы вы ему все это повторили? Возможно, у него возникнут вопросы.

У Хардвика действительно возник вопрос:

— Если этот феромон вырабатывает течная сука, значит, кобель не может перед ним устоять, верно?

Выслушав ее ответ, он повесил трубку и оживился.

— Обалдеть. Манящий запах течной суки, а! Как тебе, Шерлок?

— Очевидно, Флорес хотел, чтобы ищейки взяли именно этот след. Может, он даже специально вычитал в Интернете, что все полицейские ищейки — кобели.

— Значит, ему было нужно, чтобы мы нашли мачете.

— Без вариантов, — кивнул Гурни. — Причем он хотел, чтобы мы нашли его быстро.

— И какой тогда сценарий? Вот, отхреначил он башку, надел калоши, вышел в лес, бросил там мачете, вернулся в дом, снял калоши… и что?

— В случае с Саванной он просто спокойно ушел или уехал, — сказал Гурни. — А вот случай с Джиллиан в голове не укладывается.

— Потому что никто не мелькал на видео?

— Да, и еще потому, что ему некуда было спрятаться в домике.

— Меня по-прежнему волнует, зачем он вообще возвращался назад, а не свалил, бросив мачете.

Гурни улыбнулся:

— Вот эту часть я как раз, кажется, понимаю. Нужно было оставить калоши в домике, чтобы псина уже там учуяла след и потом искала именно его, выведя нас к мачете. Ему почему-то было важно, чтобы мы первым делом нашли мачете.

— Вот почему?

— Меня интересует другое. Если верить видео, из домика садовника никто не выходил. В таком случае как мачете попало туда, где его нашли?

— Думаешь, это важно?

— А ты думаешь, нет?

Хардвик пожал плечами:

— Одни детективы помешаны на мотивах, а ты — на несостыковках, вот и зацепился за единственное непонятное место в истории.

— А ты бы за что зацепился?

— За лейтмотивы. И в этом деле явный лейтмотив — это секс. Он из каждой щели лезет. Эдвард Валлори, Тирана Зог, Джордан Болстон, Сол Штек… Синдикат Скардов. Специализация Эштона, опять же. Позы на фотографиях в рекламе «Карналы». Даже след, ведущий к мачете, — привет от течной суки! И знаешь, что я думаю? Что пора навестить эпицентр этого изврата. Поехали в Мэйплшейд?

Глава 71

Я написал тебе про все причины

Ему, конечно, не все нравилось в решении финальной сцены. Пришлось отклониться от изысканной точности и простоты отточенного лезвия. Но другого способа закончить начатое он не знал. Его расстраивало вопиющее несовершенство происходящего, размытие границ и смешение признаков, но оставалось лишь принять их как неизбежное зло. Еще одним неизбежным злом были непреднамеренные жертвы. Он утешался мыслью, что его война — для праведного дела. Праведного по форме и содержанию, а потому заведомо искупающего любые последствия. Можно сожалеть о невинно убиенных, да. Однако разве в Мэйплшейде были невинные? О нет, эти девочки не отличались невинностью и, даже будучи юридически всего лишь детьми, на самом деле были совсем иными.

Что ж, день настал. Возможность может больше не представиться. Важно оставаться собранным, объективным, не колебаться. Важно помнить об истинном положении дел в этом мире.

Эдвард Валлори видел это положение с ясностью, не доступной другим смертным: главный герой «Садовника-испанца» даже глазом не моргнул.

Остается нанести последний удар этим шлюхам и лгуньям, лукавым отродьям преисподней. Про таких говорят: «прелестное создание». Красноречивая фраза, если задуматься. Кто, спрашивается, их создал?

Пожирающий зев, мокрый язык, скользкий червяк.

Гадина.

И обрушу меч мой огненный на ядовитые головы, и ни одна змея не уползет живой.

В самую слизь их поганых сердец вонжу копье пламенное и навеки прерву их биение.

И отродье Евы сгинет, искуплен будет грех, и наступит покой.

Я написал тебе про все причины.

Глава 72

Еще один слой

— Слушай, я все вспоминаю эту твою любимую дзенскую мудрость — что не бывает неправильных ответов, бывают неправильные вопросы…

Гурни и Хардвик ехали по северным склонам в сторону Тэмбери, и Хардвик впервые за всю дорогу нарушил молчание.

— Может, мы все-таки зря гадаем, каким образом мачете попало в лес, если видео говорит, что из домика никто не выходил. Давай просто примем как факт, что оно туда попало.

Гурни усмехнулся.

— А о чем тогда нужно гадать?

— Давай зададимся вопросом, каким еще способом мачете могло попасть туда, куда оно попало…

— Это тот же самый вопрос, только с другого ракурса, и…

— …и как на него попала кровь Джиллиан?

— Не понял.

Прежде чем продолжить, Хардвик шумно и с аппетитом высморкался и, сопя, убрал платок обратно в карман.

— Мы решили, что мачете — орудие убийства, потому что на нем была кровь Джиллиан. Но это что, единственная версия?..

— Мы с тобой перебирали версии и, как помнишь, зашли в тупик.

Хардвик упрямо покачал головой.

— Джек, откуда еще могла взяться кровь? И если мачете принесли не из домика, то откуда?

— Важнее другое: когда?

— То есть?..

Хардвик снова достал платок и фыркнул в него.

— Ты доверяешь тому, что видел на записи?

— Я говорил и с конторой, которая ее делала, и с аналитиками. Все уверены, что видео не поддельное.

— Если так, значит, мачете попало в рощу не в тот промежуток времени, когда мы думаем. Следовательно, оно не орудие убийства. А кровь там оказалась каким-то другим образом.

Гурни почувствовал, что Хардвик прав.

— Но если убийца устроил такое сложное представление — заблаговременно спрятал мачете, добыл кровь, чтобы отдельно его испачкать, то нас интересует не только «когда» и «как», но и «зачем».

В самом деле — зачем убийце так сложно заметать следы? В теории задумку любого плана можно угадать по результатам, если все прошло без отклонений от этого плана. И вот, они нашли мачете с кровью Джиллиан за домиком. Каков был результат этой находки?

Он тут же сам ответил на свой вопрос:

— Мачете нашли легко и быстро. Все тут же решили, что это орудие убийства, поэтому реальное орудие никто не искал. След, ведущий от домика к мачете, выглядел правдоподобно, и все решили, что Флорес скрылся именно этим путем. Одновременное исчезновение Кики Мюллер только поддержало версию, что Флорес исчез, причем, вероятно, в ее компании…

— И в результате… — произнес Хардвик.

— И в результате все это ложь. Похоже, Флорес фактически срежиссировал ход расследования, — сказал Гурни и вдруг добавил: — Черт возьми…

— Что?

— Флорес убил Кики Мюллер и похоронил ее за ее же домом, чтобы…

— …чтобы все решили, что она сбежала с Флоресом.

— Да! И в этом свете убийство Кики — совершенно просчитанная, циничная расправа.

— Если он такой прагматичный перец, зачем столько зверства?

— Прагматизм неплохо сочетается со зверством.

— А заодно с талантом распускать сплетни по соседям.

— Ты о каких сплетнях?

— Сам не помнишь? А ты вспомни. Все начиналось с пикантных историй. Например, эта бабулька, как ее, которая с эрделихой…

— Мэриэн Элиот.

— Точно. Сказки про Флореса — Флорес как Золушка нашего времени, Флорес как детище Франкенштейна… а если ты читал расшифровки допросов, там еще Флорес как герой-любовник и Флорес как ревнивый пидор. Ты потом и свою версию добавил: Флорес как несущий возмездие.

— И какой вывод?

— А это не вывод, это повод.

— Для чего?

— Для размышлений! Откуда эти сказки Шахерезады поперли изначально? И все такие захватывающие…

— Так что тебя смущает?

— То, что ни у кого не было никаких реальных поводов считать Флореса таким или сяким.

Хардвик замолчал, но Гурни чувствовал, что тот сказал не все.

— Продолжай, — проговорил он.

Хардвик мотнул головой, будто отказываясь, но потом все-таки сдался:

— Понимаешь, я когда-то думал, что моя первая жена — ангел во плоти… — он замолчал и тяжело дышал минуту или две, глядя на мелькающие за окном мокрые поля и старые фермы. — Нам всем настолько нравится верить в сказки, что мы охотно закрываем глаза на правду. Вот в чем беда. Так устроен наш ум, мы к этому предрасположены. Нам хочется верить. И вот это желание верить нас в итоге и гробит.

Глава 73

Райские врата

У поворота на Хигглз-Роуд Гурни глянул на навигатор и увидел, что до Мэйплшейда осталось 14 минут езды. Они решили поехать на неприметной зеленой «Субару» Гурни, чтобы не бросаться в глаза и не шуметь, как «Понтиак». Висящая в воздухе морось сменилась дождем, и Гурни увеличил скорость «дворников». Один из них издавал омерзительный скрип, который он заметил еще несколько недель назад, но так и не успел заменить.

— Каким ты себе представляешь этого Флореса? — спросил Хардвик.

— Ты про лицо?

— В целом. Когда ты слышишь «Флорес», что ты видишь?

— Как он стоит голый в какой-то асане в садовом павильоне Эштона.

— Что и требовалось доказать! — воскликнул Хардвик. — Ты читал про это в отчетах, да? А теперь представляешь, будто видел сам.

Гурни пожал плечами:

— Мы все так делаем. Наш ум заполняет пустоты любыми удобными образами. Опять же ты прав, что мы очень падки на выразительные сюжеты… — помолчав, он вдруг спросил: — Слушай, а кровь была еще мокрой?

— Какая?

— Кровь на мачете! Ты сам говоришь, что если мачете не орудие убийства… То есть кровь не могла быть с места убийства.

— Она была мокрой. Во всяком случае… она выглядела мокрой. Постой, дай вспомнить… Та часть, которую я видел, выглядела мокрой, но поверх прилипли грязь и листья…

— Черт, черт! — перебил его Гурни. — Вот же зачем он присыпал мачете влажными листьями и землей…

— …чтобы кровь не успела высохнуть?

— Или окислиться в достаточной степени, чтобы отличаться от крови, которую нашли потом в домике. Эксперты бы это заметили. А если бы кровь на мачете была подсохшей…

— Все бы сразу поняли, что это не орудие убийства.

— Именно. Мокрая земля не дала бы крови быстро засохнуть и не позволила бы выяснить степень окисления, так что она выглядела вполне как кровь, что была вокруг тела.

— В лаборатории такое бы не просекли, да, — вздохнул Хардвик.

— Еще бы! Анализ делали в лучшем случае на следующий день, а к тому времени разница в окислении между двумя образцами была бы невелика, тем более если разница не больше часа-другого. Есть сложный анализ, который может такое выявить, но его бы стали делать только по запросу судмедэкспертов, а запроса не было.

Хардвик кивал, глядя на дорогу.

— То есть мы еще в самом начале опирались не на те факты. Ну и что теперь?

— Хороший вопрос, — вздохнул Гурни. — Возможно, мы опирались не на те факты не только в самом начале.

Вежливый голос навигатора сообщил, что осталось полторы мили, а затем нужно повернуть налево.

На повороте стоял деревянный столб с черно-белой табличкой: «Частная собственность». Над узкой, аккуратно мощенной дорогой смыкали ветви сосны, образуя живописный тоннель, в конце которого оказался забор из сетки и открытые ворота, а за ними — опущенный шлагбаум и элегантный, обшитый деревом домик, по виду сторожка. На стене у въезда красовалась синяя вывеска с золотыми буквами: «Школа-интернат Мэйплшейд. Въезд только по пропускам». Из сторожки вышел крепко сложенный человек с редеющей сединой. На нем были простые черные штаны и серая рубашка, но держался он в них, словно в форме, а спокойный оценивающий взгляд выдавал в нем отставного копа. Он вежливо улыбнулся.

— Чем могу помочь?

— Дэйв Гурни, старший следователь Джек Хардвик, полиция Нью-Йорка. Хотим поговорить с доктором Эштоном.

Хардвик достал бумажник и предъявил удостоверение.

Охранник внимательно изучил его и скис.

— Хорошо, подождите здесь, я его позову.

Не отводя взгляда от посетителей, он ввел какой-то код на телефоне и заговорил:

— Сэр, к вам детектив Хардвик и мистер Гурни… Да, прямо на въезде… Нет, больше никого. Да, конечно, — он протянул трубку Гурни.

Нервный голос Эштона сказал:

— Боюсь, вы приехали в неудачный момент. Не уверен, что могу…

— У нас всего несколько вопросов, доктор, и еще мы бы хотели осмотреть территорию, чтобы лучше понять, как она устроена.

Эштон вздохнул:

— Ладно, я кого-нибудь за вами пришлю. Передайте трубку охраннику.

Получив отмашку, охранник кивнул на небольшую площадку за сторожкой.

— Припаркуйтесь там. Дальше движение транспорта запрещено. За вами придут.

Шлагбаум поднялся, и Гурни проехал на площадку. Оттуда был виден забор, и он с удивлением заметил, что тот сверху был увенчан спиралью колючей проволоки.

Хардвик смотрел в ту же сторону.

— Думаешь, это чтоб мальчишки не лазали или чтоб девчонки не сбегали?

— Про мальчишек я как-то и не подумал, — отозвался Гурни. — Но это вариант. Школа, битком набитая одержимыми сексом девицами… даже если это нездоровая одержимость, все равно это магнит для пацанов.

— Особенно если это нездоровая одержимость, — поправил его Хардвик, выходя из машины. — Идем, перетрем с привратником.

Охранник, который до сих пор не вернулся в сторожку, с интересом посмотрел на них. Теперь он выглядел чуть дружелюбнее.

— Вы насчет этой Листон, которая тут работала?

— Вы были знакомы? — спросил Хардвик.

— Представлены не были, но я знал, кто это. С Эштоном работала.

— А с ним вы знакомы?

— Часто вижу его, но мы почти не общаемся. Он, как бы это сказать, малость скрытный, что ли.

— Держится на расстоянии, да?

— Да, на немалом.

— Так вы не ему подотчетны?

— Нет, Эштон напрямую тут мало с кем общается. Слишком важная персона, сами понимаете. Почти все подотчетны доктору Лазарю.

Гурни расслышал в этом комментарии легкую неприязнь и перевел взгляд на Хардвика, рассчитывая, что он тоже ее заметил. Но Хардвик был невозмутим, и Гурни спросил сам:

— А какой он, доктор Лазарь?

Охранник помедлил, видимо, размышляя, как бы ответить без неприятных последствий.

— Я слышал, что он не самый дружелюбный человек, — сказал Гурни, вспоминая описания Саймона Кейла.

Этого оказалось достаточно, чтобы охранник тут же выдал себя.

— Дружелюбный?! Хах! — спохватившись, он добавил: — Ну нет, он, может, нормальный, но какой-то, блин…

— Не очень приятный в общении? — подсказал Гурни.

— Даже не знаю, как сказать. Он такой себе на уме. Бывает, разговариваешь с ним, а ощущение, что он вообще не здесь. Помню, был случай… — он осекся, потому что раздался хруст гравия под колесами.

Все повернулись к парковочной площадке. К машине Гурни подтянулся темно-синий микроавтобус.

— Вспомнишь Лазаря, он и появится, — буркнул охранник.

Человек, который вышел из микроавтобуса, был далеко не молод, но хорош собой. Однако черты его бледного лица были настолько симметричны, что это выглядело неестественно, а волосы были такого оттенка черноты, какого можно добиться только при помощи краски. Он кивнул на пассажирскую дверь машины.

— Садитесь, прошу, — сказал он. Выражение его лица, по-видимому, означало улыбку, но выглядело как гримаса человека, которого раздражает дневной свет. Он вернулся на водительское место и стал ждать.

Гурни и Хардвик сели сзади.

Лазарь вел медленно, впившись взглядом в дорогу. Спустя пару минут они куда-то свернули, и сосны расступились перед небольшим парком с ухоженным газоном и кленами. Мощеная дорожка перешла в классическую аллею, в конце которой возвышался неоготический викторианский особняк с пристройками в том же стиле с обеих сторон. Перед особняком аллея раздваивалась. Лазарь свернул направо, и они направились к задней части здания мимо пышных ландшафтных клумб. Здесь две части дороги вновь встречались, и уже вторая аллея вела к большой часовне из темного гранита. Узкие стекла в витражах напоминали исполинские красные карандаши, но Гурни подумал, что они выглядят как зияющие раны в камне.

— У школы собственная церковь? — удивился Хардвик.

— Это уже давно не церковь, — ответил Лазарь. — Только здание осталось. Даже жалко, — добавил он.

— Почему жалко? — поинтересовался Хардвик.

Лазарь задумчиво ответил:

— Церкви заставляют задуматься о добре и зле, о преступлении и наказании… — пожав плечами, он остановился перед часовней и выключил двигатель. — Впрочем, мы ведь и без всякой церкви заплатим за свои грехи, верно?

— А где все? — спросил Хардвик.

— Там, внутри.

Гурни поднял взгляд на башню цвета сумерек и поежился.

— Доктор Эштон тоже там? — уточнил Гурни.

— Я провожу вас, — сказал Лазарь и вышел из машины.

Они вышли следом и поднялись по гранитным ступеням, затем прошли в широкий, тускло освещенный холл, где пахло, как в церкви из детства Гурни в Бронксе: запах старого дерева, каменной пыли, копоти на сводах. Казалось, что здесь можно разговаривать только шепотом и ходить на цыпочках. За тяжелыми дубовыми дверьми, которые, по-видимому, вели в основной зал часовни, слышались голоса.

Сверху, над входной аркой, виднелись слова: «Райские врата».

Гурни снова спросил:

— Доктор Эштон там?

— Нет, там только девочки. Успокаиваются. Сегодня перенервничали после новостей про беднягу Листон. Доктор Эштон на органном чердаке.

— Здесь сохранился органный чердак?

— Нет, конечно. Там теперь кабинет, — он кивнул на узкий проход в дальнем конце холла, за которым можно было разглядеть темную лестницу. — Это там. Прошу.

Гурни стало не по себе. Может, дело было в прохладе от каменных стен, а может, в нехорошем взгляде Лазаря, которым он провожал их в темноту.

Глава 74

Вне всякой логики

Над лестницей оказался небольшой пролет, освещенный проходившим сквозь красный витраж уличным светом. Перед ними была такая же тяжелая дубовая дверь, как и на входе. Неприветливая, мрачная. Гурни постучал.

— Проходите, — бархатный баритон Эштона звучал немного напряженно.

Дверь распахнулась неожиданно легко и беззвучно. За ней было уютное помещение, напоминавшее кабинет епископа. Ореховые стеллажи с книгами, небольшой камин с бронзовой решеткой. Окон не было. Почти весь пол застилал старинный персидский ковер, и только по краям виднелись полоски отполированного паркета из вишневого дерева. На разных столах стояли большие лампы, наполнявшие темный кабинет янтарным свечением.

Эштон сидел за резным столом из черного дуба, повернутым под прямым углом ко входу. За ним, у стены, на конструкции с львиными головами, была главная примета современности: огромный компьютерный монитор с плоским экраном. Эштон едва кивнул в сторону пары темно-красных бархатных кресел с высокими спинками, которые стояли напротив.

— Все стало еще хуже, — выдохнул Эштон.

Гурни решил, что он имеет в виду убийство Саванны Листон и хотел было произнести какие-нибудь соболезнования, но Эштон отвернулся и продолжил:

— Честно говоря, вся эта версия с тщательно продуманным преступлением кажется мне теперь неправдоподобной. — Гурни наконец заметил телефонную гарнитуру у его уха и понял, что он с кем-то разговаривает по мобильному. — Да, я все понимаю… понимаю… просто каждый следующий шаг как будто все только запутывает… хорошо, лейтенант, завтра утром. Да, да, мне все понятно. Благодарю за звонок.

Эштон наконец повернулся к гостям и пару секунд выглядел растерянным, словно все еще переваривал услышанное.

— Есть новости? — спросил Гурни.

— Вы уже слышали эту теорию о масштабном заговоре с участием каких-то сардинских гангстеров?.. — спросил Эштон с искренним возмущением.

— Присутствовал при обсуждении, — ответил Гурни.

— И что, думаете, это может оказаться правдой?

— Есть такой шанс.

Эштон потряс головой, словно стараясь сбросить морок.

— Могу я узнать, зачем вы приехали?

— Да так, чутье привело, — ответил Хардвик.

— И что же говорит вам чутье?

— В любом расследовании обязательно обнаруживаешь точку, к которой сводятся все улики, и эта точка становится ключом к разгадке. Нам очень поможет, если вы разрешите прогуляться по территории и осмотреться.

— Я не уверен, что…

— Понимаете, все, что случилось, так или иначе ведет в Мэйплшейд. Разве вы сами этого не видите?

— Наверное… не знаю.

— Неужели вам это не приходило на ум? — Хардвик не столько удивился, сколько разозлился.

— Разумеется, я об этом думал! — ответил Эштон. — Просто как-то не складывается… Но я же нахожусь здесь, внутри. Возможно, снаружи виднее.

— Вы когда-нибудь слышали фамилию Скард? — спросил Гурни.

— Другой следователь только что спрашивал об этом по телефону. Это тот самый сардинский клан, насколько я понял. И нет, я о них раньше не слышал.

— Джиллиан никогда не упоминала эту фамилию?

— Джиллиан? Нет… При чем здесь Джиллиан?

— Есть вероятность, что Скард — настоящая фамилия Флореса.

— Но откуда Джиллиан могла это знать?

— Судя по истории поисковых запросов в Интернете, она интересовалась этим именем.

Эштон снова потряс головой.

— Какой-то нескончаемый кошмар… — пробормотал он.

— Вы сейчас по телефону о чем-то договаривались на завтрашнее утро?

— О да. Новый поворот: ваш лейтенант считает, что в контексте заговора время не ждет, и нужно срочно опросить учениц.

— И где же они?

— Кто?

— Ваши ученицы!

— А! Простите мою рассеянность. Собственно, в том-то и проблема. Они сейчас внизу, в главном зале часовни. Там умиротворяющая атмосфера, а день был непростой. Официально девочки в Мэйплшейде не имеют никаких контактов с внешним миром — здесь ни компьютеров, ни радио, ни телевизора, ни смартфонов, ничего такого. Но все равно нет-нет да что-то просочится. Кто-нибудь тайком протащит мобильник или другое устройство. Так что про смерть Саванны все узнали сразу и… Ну, можете себе представить. И мы ввели, так сказать, строгий режим. Это здесь по-другому называется, конечно… Мы вообще стараемся смягчать любые понятия.

— Колючую проволоку особо не смягчишь, — заметил Хардвик.

— Проволока оберегает нас от непрошеных гостей.

— Да? А то это сразу не очевидно.

— Уверяю вас, это просто средство защиты.

— Так что, они все собрались в этой часовне? — спросил Хардвик.

— Да. Как я уже говорил, там подходящая атмосфера, чтобы успокоиться.

— Не ожидал, что ваши девушки не чужды религиозности.

— Религиозности? — мрачно усмехнулся Эштон. — Она ни при чем. Просто в каменных церквях что-то такое есть… готические окна, полумрак… душа успокаивается сама, верует человек или нет.

— А они не воспринимают это как наказание? — спросил Хардвик. — Тем более что, наверное, далеко не все нуждаются в «успокоении».

— Те, что перенервничали, успокоятся, а те, что были спокойны, могут здесь поделиться спокойствием с другими. Иными словами, мы не разделяем их на «нормальных» и «ненормальных».

Гурни улыбнулся.

— Наверное, вы долго формулировали эту философию.

— Что поделаешь, это часть работы.

— То есть вы описываете девочкам происходящее в какой-то специфичной системе образов.

— Примерно так.

— Как сказочник, — улыбнулся Гурни. — Или политик.

— Священники, учителя и медики делают то же самое, — парировал Эштон.

— Кстати, — произнес Гурни, решив резко сменить тему, — у Джиллиан в день свадьбы не было какого-либо кровотечения? Не могла она, например, пораниться?

— Не помню никакого кровотечения. Откуда такой вопрос?

— Пытаемся понять, откуда взялась кровь на мачете.

— А что, на этот счет есть разные мнения?!

— Похоже, что мачете не было орудием убийства.

— Я перестал что-либо понимать.

— Предположительно, его специально оставили в роще еще до убийства. А не после.

— Но… мне сказали… на нем же была ее кровь?..

— Некоторые выводы были преждевременными. Но если предположить, что мачете лежало в роще до убийства, то кровь должна была принадлежать живой Джиллиан. И возникает вопрос: откуда она взялась?

Эштон выглядел сбитым с толку, а потом что-то вспомнил.

— Вообще-то есть один вариант… Как вы знаете, Джиллиан лечили от биполярного расстройства, и из-за лекарств ей нужно было раз в месяц сдавать кровь на анализ. Ну, чтобы убедиться, что терапия действует.

— Кто брал у нее кровь?

— Женщина-медработник… из какой-то клиники в Куперстауне.

— И как она поступала с кровью?

— Возила в лабораторию, где проверяли уровень лития и выдавали результат.

— Она везла кровь в лабораторию сразу после забора?

— Думаю, она останавливалась по дороге у других пациентов, но мне неизвестен ее маршрут. А в конце дня отвозила все анализы в лабораторию.

— У вас есть ее имя и контакты лаборатории?

— Да. Я ведь каждый месяц читал их отчет.

— Значит, у вас где-то записано, когда брали последний анализ?

— Записи как таковой нет, но обычно это была вторая пятница месяца.

Гурни посчитал в уме и заключил:

— Значит, за два дня до убийства.

— Вы думаете, что Флорес каким-то образом перехватил ее анализ крови? Но зачем? Я что-то не понимаю эту историю с мачете, зачем ему это было нужно?

— Мы точно не знаем, доктор. Но мне кажется, что ответ на этот вопрос может помочь раскрыть убийство.

Эштон поднял брови, но это означало скорее удивление, чем скепсис. Растерянно пройдясь взглядом по комнате, он закрыл глаза и несколько секунд так сидел, вцепившись в резные ручки кресла и делая глубокие вдохи и выдохи, словно выполняя какое-то дыхательное упражнение. Но когда он вновь открыл глаза, взгляд его вовсе не был спокойным.

— Какой мрак, — произнес он хрипло. — Джентльмены, позвольте вас спросить: вы когда-нибудь чувствовали, что у вас все валится из рук? Вот я сейчас это чувствую. И с каждым новым кошмаром, с каждой смертью, с каждой новостью про Гектора или Скарда или кем он там был… мне кажется, что все, что я делаю, напрасная трата жизни. Что я конченный, безмозглый неудачник! — он осекся и помотал головой. — А сколько у меня было амбиций, сколько гордыни… Как я мог даже подумать, что способен исцелить недуг такой чудовищной, первобытной мощи?

— Недуг?

— Это не профессиональная терминология, разумеется. Я говорю про последствия инцеста для психики всех участников. Но слово емкое и меткое. Чем дольше я с этим работаю, тем больше убеждаюсь, что из всех изуверств, какие люди способны друг с другом совершить, разрушительнее прочих — насилие взрослого над ребенком. Особенно если взрослый — родитель.

— Чем это разрушительнее других преступлений?

— У нас есть два базовых режима поведения: спаривание и родительство. Инцест стирает грань между ними, безнадежно смешивая несовместимое. Я считаю, что это искажает нейронные связи, которые характерны для первого и второго инстинктивного поведения и которые отделяют один от другого. Понимаете?

— Кажется, улавливаю, — кивнул Гурни.

— А я что-то завис, — отозвался Хардвик, который все это время слушал молча.

Эштон недоуменно взглянул на него.

— Для эффективной терапии подобной травмы необходимо восстановить границы между инстинктами родительства и размножения, чтобы не возникало путаницы, что такое родитель, что такое ребенок и что такое сексуальный партнер. Трагедия в том, что в настоящее время нет терапии, способной тягаться с этой травмой по масштабу эффекта. Все равно что при помощи чайной ложечки восстанавливать дом, разрушенный бульдозером.

— Но вы специализируетесь именно на поиске эффективной терапии.

— Да. И теперь вижу, что терплю неудачу. Жуткую, катастрофическую неудачу.

— Не уверен, что вы правы.

— Потому что все-таки не все девочки рванули в мир подпольных извращений? И не всех раскромсали маньяки? Не каждая завела ребенка, чтобы потом его изнасиловать? И все-таки к выпускному они чуть больше похожи на людей, чем при поступлении? А я в этом не уверен! Но эта школа под моим руководством превратилась в приманку для убийц и чудовищ, в чертово сафари для сексуальных маньяков. Я уничтожил все, ради чего создавался Мэйплшейд. Вот в этом я уверен совершенно точно.

— И что теперь? — резко спросил Хардвик.

— «Что теперь»? Ах да. Вернемся к практическим вопросам, — усмехнулся Эштон и снова закрыл глаза, на этот раз почти на минуту. Когда он снова заговорил, голос его был вымученно спокоен. — Вас интересует мой план? Я собираюсь спуститься в часовню, показаться девочкам, сказать какие-то слова, чтобы как-то их утешить. А ваш план… сами решайте. Говорите, вас привело чутье? Вот у него и спросите, что теперь.

Он встал из кресла и достал из ящика стола брелок, похожий на пульт от гаража.

— Свет и замки управляются дистанционно, — объяснил он и направился к выходу, но потом вернулся и включил монитор за столом. На нем возникло изображение основного зала с каменным полом и высокими стенами, пресную серость которых разбавляла тяжелая драпировка багрового цвета. Лавки темного дерева стояли не рядами, как принято в церкви, а были расставлены в разных зонах, по три штуки, образуя треугольник — видимо, чтобы удобно было вести обсуждения. Везде сидели девочки-подростки. Из колонок раздавался гул девичьих голосов.

— Там камера с хорошим разрешением и микрофон, — объяснил Эштон. — Сами посмотрите и послушайте. Может, увидите что полезное.

Затем он повернулся и вышел из кабинета.

Глава 75

Зажмурься покрепче

Вскоре Эштон появился на экране. Он зашел через заднюю дверь за лавками и закрыл ее за собой с гулким звуком, нажав что-то на маленьком пульте. Девочки занимали почти все лавки. Одни сидели как обычно, другие — сложив ноги по-турецки, третьи — подобрав колени к груди. Некоторые были погружены в размышления, но большинство болтали со сверстницами. Фрагменты разговоров можно было достаточно четко расслышать.

Гурни поразило, насколько нормальными они выглядят. Девчонки как девчонки, ничего общего с заключенными колонии строгого режима, которых необходимо держать за колючей проволокой. По крайней мере, через монитор ничто не выдавало в них преступниц. Гурни подумал, что патологию наверняка можно было бы разглядеть при личном общении, лицом к лицу. Все-таки люди с такими расстройствами нарциссичны, жестоки, почти бесстрашны и помешаны на сексе. А значит, если приблизиться, то опасный недуг выдаст себя через взгляд.

Тут он заметил, что девушки в зале не одни. У каждого треугольника из лавок стояла пара взрослых — учителей или наставников, или, как их тут называли, психиатры-психотерапевты. В дальнем углу, почти скрытый тенями, стоял доктор Лазарь. Руки его были сложены на груди, а лицо непроницаемо.

Спустя пару секунд после появления Эштона девушки его заметили, и разговоры начали затихать. Одна из девиц постарше, белокурая красавица с миндалевидными глазами, подошла к нему, когда он встал в центральном проходе.

Гурни повернулся к Хардвику, который следил за происходящим, наклонившись вперед к экрану.

— Ты не заметил, он ее подзывал? — спросил Гурни.

— Разве что жестом, — отозвался Хардвик. — Махнул или что-то вроде этого. А что?

— Просто интересно.

Профили Эштона и красавицы были прекрасно различимы на мониторе, но за движениями губ не угадывалось звука — их голоса смешивались с гулом остальных.

Гурни тоже наклонился к экрану.

— О чем они говорят, не слышишь?

Хардвик внимательно уставился на их лица, чуть наклонив голову, словно это помогало лучше расслышать.

Девушка на экране что-то произнесла и улыбнулась. Эштон что-то ей ответил и сделал какой-то жест рукой, а затем отправился в центр зала и поднялся на небольшое возвышение, где, по-видимому, когда-то был алтарь. Теперь он стоял спиной к камере и лицом к ученицам. Голоса вскоре совсем затихли.

Гурни снова спросил Хардвика:

— Ты понимаешь, о чем они говорят?

Тот покачал головой.

— Да фиг знает. Слишком шумно. Он мог сказать что угодно, я ж по губам читать не умею.

Эштон наконец обратился к ученицам. Голос его был спокойным, уверенным и звучным и красиво резонировал под старинными сводами.

— Девочки, — начал он, вкладывая в это слово благоговейную нежность. — Случились страшные вещи, и всем нам сейчас нелегко. Кто-то злится, кто-то испуган, кто-то растерян. Все расстроены. Я знаю, что некоторые из вас теперь не могут заснуть, а некоторых мучают кошмары и приступы паники. Неизвестность — худшее, с чем можно столкнуться в такой ситуации. Мы всегда хотим точно знать, с чем имеем дело. Увы, это не всегда возможно. — Эштон говорил с энергией, хорошо выражавшей тревогу аудитории. Он весь превратился в зеркало царивших в школе эмоций, но в то же время его четкая речь и бархатный, как звук виолончели, баритон внушали необъяснимое чувство твердой почвы под ногами.

— А он крут, — прокомментировал Хардвик с такой интонацией, словно только что оценил фокус вора-карманника.

— Профессионал, — согласился Гурни.

— Но ты, Шерлок, все равно круче.

Гурни вопросительно поднял бровь.

— Думаю, ему бы не помешало посетить твою лекцию в академии.

— Откуда ты знаешь про мои лекции?..

— Тс-с-с, — прошипел Хардвик. — Все пропустим, — он кивнул на экран.

Голос Эштона окутывал зал, как вода окутывает камни на пороге реки.

— Некоторые из вас спрашивают, как движется расследование. Что известно полиции, что они делают, когда поймают преступника. Это все правомерные вопросы, мы все ими задаемся. Наверное, нам было бы легче, если бы у нас было больше информации, если бы каждый мог поделиться переживаниями, задать свои вопросы, получить какие-то ответы… Для этого я сегодня пригласил двух главных следователей по этому делу, и завтра утром они приедут в Мэйплшейд, чтобы рассказать нам, что происходит и что будет дальше. Вы сможете задать им вопросы, и у них тоже будут вопросы. Думаю, это будет полезный разговор для всех нас.

Хардвик цокнул языком.

— Во дает, а.

— По-моему, он…

— Выйдет чистым из любого дерьма!

Гурни пожал плечами.

— Я думаю, он просто хорошо управляет трактовками происходящего.

Хардвик ткнул пальцем в экран.

В этот момент Эштон достал мобильный, поморщился и поднес его к уху.

Затем что-то сказал, но девушки снова принялись разговаривать друг с другом, и его реплик не было слышно.

— Все-таки что он говорит? — задумчиво спросил Гурни.

Хардвик внимательно наблюдал за его губами, но снова покачал головой:

— Что угодно.

Закончив разговор, Эштон убрал телефон. В заднем ряду одна из девушек подняла руку. Поскольку Эштон ее не заметил или не обратил на нее внимания, она встала и принялась ему махать. Тогда он перевел на нее взгляд.

— Девочки, похоже, возник вопрос. Или комментарий?

Девушка, которая оказалась той самой блондинкой с миндалевидными глазами, сказала:

— Ходят слухи, что сегодня здесь видели Гектора Флореса, прямо в нашей часовне. Это правда?

Эштон заметно заволновался.

— Что? Где ты это услышала?

— В главном здании на лестнице. Там какие-то девочки разговаривали, не разглядела кто, далеко стояла. Но одна говорила, что видела Гектора. Если это правда, то мне страшно.

— Если бы это было правдой, это действительно было бы страшно, — ответил Эштон. — Возможно, девочка, которая это заявила, объявится и пояснит? Она ведь тоже сейчас здесь, — он обвел взглядом зал, в котором повисла напряженная тишина. Секунд через пять Эштон резюмировал: — Я думаю, что некоторым из нас просто нравится рассказывать страшные истории, — голос его, однако, был по-прежнему слегка встревоженным. — Есть еще вопросы?

Одна из учениц помладше подняла руку. Эштон кивнул, и она, поднявшись, спросила:

— А мы долго здесь будем торчать?

Эштон улыбнулся с видом ласкового отца.

— Только пока это нужно и ни минутой дольше. Надеюсь, что каждая группа уже успела обсудить переживания, вызванные новостью о Саванне. Я хочу, чтобы вы еще немного побыли здесь и проговорили все, что вас гнетет, каждую мысль, позволяя друг другу и вашим помощникам поддержать вас. Это действительно работает. И мы не раз в этом убеждались.

Эштон спустился с возвышения и прошелся по группам, по-видимому, говоря каждой какие-то теплые слова, но, судя по пристальному взгляду, наблюдая за ходом обсуждения. Иногда казалось, что он внимательно слушает разговоры, а иногда — что погружается в собственные мысли.

Гурни посмотрел на него и внезапно понял, что все это выглядит ужасно странно. Церковь давно перестала быть церковью, однако атмосфера, запахи и звуки в ней сохранилась прежние. И вот он наблюдал собрание одержимых грешниц в доме Господа.

Эштон продолжал свой путь между скамеек, обмениваясь какими-то репликами с ученицами и «помощниками», но Гурни больше на него не смотрел.

Закрыв глаза, он откинул голову на бархатную спинку кресла и пытался прислушаться к простому звуку и ощущению от вдохов и выдохов, пытался освободить ум от фонового шума мыслей. Ему даже почти удалось, но одна мелочь все-таки напрочь отказывалась оставить его в покое.

Всего одна.

Реплика Хардвика цеплялась за его сознание. Слова, которые он сказал, когда Гурни спросил его, не слышит ли он, что говорит Эштон блондинке, которая подошла к нему в самом начале.

«Да фиг знает». Что угодно. «Слишком шумно». В хоре других голосов его слова были неслышны.

Он мог сказать что угодно.

Гурни это решительно не давало покоя.

И тут он понял почему.

Из глубин памяти всплыла другая картинка, с другого экрана.

Но всплыла с удивительной ясностью.

Другое время, другое место, ухоженный газон. Скотт Эштон беседует с другой блондинкой в окружении гостей. И слов его не разобрать, потому что слишком шумно. Он мог сказать что угодно.

Он мог сказать Джиллиан Перри что угодно.

А ведь эта реплика могла быть ключевой.

Хардвик наблюдал за ним.

— Ты чего?

Гурни медленно открыл глаза, словно ему было тяжело разлепить веки, и ничего не ответил, вместо этого принявшись гадать. Он мог сказать что угодно.

Правды теперь не узнать, но все-таки — что, что он мог сказать?

Например: «Что бы ни случилось, молчи».

Или: «Что бы ни случилось, не открывай дверь».

Или: «У меня для тебя сюрприз, зажмурься покрепче».

А вдруг он именно это и сказал? «Это главный сюрприз в твоей жизни, так что зажмурься покрепче»?

Глава 76

Еще один слой

— Очнись уже, твою мать! — потребовал Хардвик.

Гурни потряс головой, будучи еще не готов делиться размышлениями, которые захватили его, как охота захватывает хищника. Он встал и принялся ходить по комнате — поначалу просто медленно меряя шагами ковер перед письменным столом. Лампа с фарфоровым плафоном высвечивала сложный цветочный узор.

Если он был прав, а это было, как минимум возможно, то что из этого следует?

На экране Эштон стоял у багровой драпировки, частично закрывавшей каменную стену, и с благодушным видом рассматривал учениц.

— Гурни, я теряю терпение! — заявил Хардвик.

Гурни прекратил ходить по кабинету, чтобы смешение звука из колонок и звука собственных шагов не мешало размышлениям.

— Эштон мог сказать что угодно. Твои слова?

— Ну, вроде. И что?

— Кажется, ты сейчас перевернул один из основных домыслов, на которые мы опирались, расследуя убийство Перри.

— Это какой?

— Главный! Почему Джиллиан пошла в домик садовника.

— Ну, мы знаем ее собственную версию. На той записи она сказала Эштону, что хочет выманить Флореса к гостям. А Эштон стал с ней спорить, дескать, ну его, этого Флореса. Но она не послушала…

Гурни сверкнул глазами.

— А теперь представь, что этого разговора не было.

— Так он же есть на записи! — Хардвик, казалось, был одновременно раздражен и заинтригован волнением Гурни.

— Этого разговора нет на записи, — произнес Гурни медленно, словно каждое слово было важным заклятьем.

— Как это нет?

— На записи Эштон и Джиллиан разговаривают в толпе гостей, где-то на фоне, и голосов их не слышно. Содержание их разговора ты, как и все остальные, помнишь исключительно со слов Эштона, когда он пересказывал беседу Лунцам. Откуда мы знаем, что именно Джиллиан ему сказала или что он ей сказал? До сих пор мы не подвергали этот пересказ сомнению. А ведь он, на самом деле, мог сказать ей все что угодно.

— Ладно, — произнес Хардвик. — Допустим, мы не знаем, что сказал Эштон. Но что он такого мог сказать? Какой ему смысл скрывать причину, по которой Джиллиан поперлась к садовнику?

— Ну, мне на ум приходит как минимум один вариант. Довольно неприятный. Но важно не это, а то, что мы все это время ничего не знали, а лишь думали, что знали. Понимаешь? На самом деле мы знаем только, что Эштон и Джиллиан поговорили, а затем она пошла в домик.

Хардвик начал нетерпеливо барабанить пальцами по ручке кресла.

— Но почему? Вроде за ней потом кто-то пошел, стучал в дверь… Кто-то из официантов, нет? И она не открыла, то есть, вероятно, уже была мертва. Короче, я не врубаюсь, к чему ты клонишь!

— Хорошо, начнем с начала. Вспомни запись и забудь, как и кто ее комментировал. Есть ли какой-то другой способ трактовать то, что мы видели?

— Например?

— Ну, на записи видно, что Джиллиан показывает Эштону на часы. Предположим, он просил ее напомнить, когда наступит время для тостов. И вот он подходит к ней и говорит: слушай, я приготовил для тебя крутой сюрприз. Иди в домик, он ждет тебя там. А потом будет тост. Только, чур, запрись изнутри и сиди там тихо и не открывай, даже если будут стучать, а то сюрприза не выйдет.

— То есть она могла быть еще жива, когда к ней стучался официант?

— А потом Эштон открыл дверь своим ключом, сказал что-нибудь вроде: «Зажмурься покрепче»…

— И?

Гурни помедлил.

— Помнишь Джейсона Странка?

Хардвик поморщился:

— Убийца из серийных. И чего?

— А ты помнишь, как он убивал своих жертв?

— Вроде расчленял и рассылал копам по почте.

— Точно. Но я сейчас об орудии.

— Какой-то японский нож мясника, кажется.

— Да, и он носил его в пластмассовых ножнах под курткой.

— Все равно не врубаюсь, к чему ты клонишь… или нет, постой… ну нет! Думаешь, Эштон пошел в домик, велел жене закрыть глаза и отхреначил ей голову?

— Если опираться исключительно на видеоряд, то это ничем не хуже истории, которую мы все это время принимали за правду.

— Слушай, ну всякое бывает, но все-таки… — Хардвик покачал головой. — Типа, отрубил голову, положил аккуратненько на стол — и давай орать, как дурной, «спасите-помогите», а ножик сунул под куртку и был таков?

Гурни кивнул:

— Именно. На записи он с воплями вываливается из домика и падает на клумбу. Все начинают суетиться, заглядывают в домик, ну и цепляются за очевидное объяснение происходящего. Что Эштону и требовалось. Никому и в голову не пришло его обыскивать. Может, у него был разделочный нож, как у Странка, или что-то другое, теперь не узнать. А когда прибыли спецы с собаками и нашли мачете, картинка сложилась, и мы получили ту наживку про Флореса, которую Родригес с радостью и проглотил.

— Так на мачете была кровь Джиллиан… Блин, но как?

— Представь, что это была кровь, собранная для анализа за два дня до этого. Эштон вполне мог отменить назначенный визит и сам взять у нее кровь. Или мог как-нибудь по-другому забрать пробирку. Мачете можно было оставить в роще рано утром, до свадьбы. Полить его кровью, вынести через заднее окно домика, чтобы пара капель осталась на подоконнике, а затем провернуть трюк с феромоновым следом и вернуться в домик. Камеры тогда еще не включили или даже не установили, так что они и не зафиксировали, что кто-то мелькает между деревьев.

— По-моему, ты кое-что упускаешь. Все-таки если отрубить человеку голову, кровища хлещет как фонтан. Как он не запачкался? Я помню, что в отчете значилось, что почему-то только одна сторона ее тела была испачкана, и я сам предположил, что убийца заслонился отрубленной головой. Но так, чтобы вообще не замараться?..

— Так может, он и замарался.

— Но никто не заметил?

— Опять-таки, вспомни запись, Джек. Эштон был в черном костюме. Вот он выходит и падает в цветочную клумбу. С землей и розами. У роз — шипы. Да он после этого падения выглядел как бомж! Какие-то добрые гости отвели его в дом, и стопудово он первым делом пошел умываться. А в процессе ему бы ничто не помешало избавиться от ножа, а потом, может, даже переодеться в похожий костюм, на котором немножко земли, но никаких улик. Чтобы выглядеть потрепанным, но невинным.

— Черт, — пробормотал Хардвик. — Думаешь, все так и было?

— У меня нет достаточных причин так думать, Джек. Но да, я так думаю.

— А мне что-то не верится.

— Потому что звезда психиатрии не может быть психопатом-убийцей?

— Нет, как раз это я себе представляю.

— Тогда что тебя смущает?

— Ну, если Флореса не было в домике, когда Джиллиан убили, то где он был-то?

— Возможно, он был уже мертв, — сказал Гурни. — Эштон мог убить его и спрятать тело, чтобы выглядело, будто убийца сбежал. А возможно, я брежу, и в этой теории полно дыр, как и во всех остальных теориях в этом деле…

— Короче, ясно одно: либо Эштон первоклассный преступник, либо невинная жертва первоклассного преступника, — подытожил Хардвик и посмотрел на экран. — Но вообще для человека, у которого рушится мир, у него подозрительно спокойный вид.

— Да, в нем ни отчаяния, ни безнадеги, — согласился Гурни.

— И как это понимать?

— Возможно, низкая ригидность аффекта. А может, спокойствие напускное.

— Как думаешь, зачем он хотел, чтобы мы за ним понаблюдали? — спросил Хардвик.

Эштон между тем плавно передвигался по залу с гордой и даже властной осанкой, словно гуру, шествующий между учениками. Уверенный, невозмутимый, излучающий с каждой секундой все больше удовлетворенности. Так выглядят люди силы, люди значительные. Кардиналы эпохи Возрождения. Американские президенты. Рок-звезды.

— До чего ж он все-таки многогранная личность, — удивился Гурни.

— Не то многогранная личность, не то кровавый психопат, — заметил Хардвик.

— Да, надо определиться.

— Как же тут определишься?

— Нужно упростить уравнение, которое мы все это время решаем.

— Как?

— Предположим, Эштон действительно убил Джиллиан.

— А Флорес, типа, ни при чем?

— Предположим, — повторил Гурни. — Что следует из такого расклада?

— Что Эштон врет как дышит.

— Тогда логично считать, что он врал и по другим поводам тоже, а мы все это время не замечали.

— Врал насчет Флореса?

— Да, — кивнул Гурни и вдруг задумчиво нахмурился. — Насчет Флореса, да-да…

— Ты чего скривился?

— Да я так… задумался…

— Делись.

— Слушай, а вдруг… а вдруг…

— Что, что «вдруг»?

— Подожди минутку… — Гурни замолчал.

Его ум погрузился в размышления.

— Не томи! — воскликнул Хардвик.

— Пытаюсь свести уравнение… упростить… максимально упростить…

— Черт, как я ненавижу, когда ты начинаешь мысль и не договариваешь!

Неужели все может объясняться так легко?

Но почему нет? Возможно, все дело именно в том, что ответ всю дорогу был прост! Как же он раньше этого не понял?

Гурни рассмеялся.

— Чтоб тебя разорвало! — прорычал Хардвик.

Раньше он этого не понял, потому что все время искал недостающее звено. И не нашел. Разумеется, не нашел, потому что недостающего звена не было. Зато было лишнее: то, что всю дорогу мешалось и с самого начала скрывало правду. Звено, специально придуманное, чтобы правда осталась неизвестной.

Хардвик раздраженно таращился на него. Гурни улыбнулся:

— Знаешь, почему Флореса так и не нашли после убийства?

— Потому что его тоже убили?

— Не думаю. Я вижу три варианта: первый — что он сбежал, как и предполагалось. Второе — что его убил тот же, кто убил Джиллиан Перри. И третий — что Флореса не существовало.

— Ну что ты несешь?

— А ты представь, что никакого Гектора Флореса нет и не было. Что его придумал Скотт Эштон.

— Но о нем было столько разговоров…

— Эштон мог сам распускать слухи.

— Думаешь?

— Почему нет? Хорошие истории быстро расходятся и начинают жить собственной жизнью, как ты сам подметил. Возможно, у всех сказок был один и тот же источник.

— Постой, но люди собственными глазами видели Флореса в машине с Эштоном.

— Они видели какого-то мексиканца в соломенной шляпе и черных очках. Это мог быть кто угодно, Эштон мог заплатить случайному нелегалу, чтобы тот с ним прокатился.

— У меня сейчас взорвется мозг.

— Неужели не понимаешь? Эштон мог сочинить сценарий про Флореса от начала до конца и позаботиться, чтобы поползли слухи. Там ведь было из чего расти слухам. Чудесный трудолюбивый мексиканец! Учится с поразительной скоростью! Человек невероятного таланта! Фактически Золушка в штанах. Любимый ученик, доверенный помощник и просто замечательный парень, а также чудак, стоявший голым на одной ноге в садовом павильоне. Истории одна другой краше, так и хочется кому-нибудь пересказать. Скажешь, нет? Эштон подсадил соседей на словесное «мыло» и скармливал им серию за серией, а они все обсуждали, домысливали, пересказывали друг другу и чужим… И несуществующий Гектор Флорес внезапно стал реальнее многих живых людей, главным героем Тэмбери.

— А кто стрелял в чашку?

— Тоже Эштон. Выстрелил, спрятал винтовку, заявил о краже. Разве не правдоподобно, чтобы спятивший мексиканец украл дорогущую вещь перед побегом?

— Слушай, но на записи, в самом начале, Эштон ходил в домик, чтобы поговорить с Флоресом. И когда он постучал в дверь, было слышно, как кто-то негромко ответил: «Está abierto». Если это был не Флорес, то кто?

— Эштон мог произнести это сам. Он же стоял спиной к камере.

— Хорошо. А как же девицы в Мэйплшейде? Которые якобы разговаривали с Флоресом?

— Вот именно что «якобы». Те, кто с ним разговаривал, либо мертвы, либо исчезли. Тогда откуда мы знаем, что кто-то с ним разговаривал? У нас нет ни одного свидетеля, который общался бы с Флоресом лицом к лицу. Тебе это не кажется странным?

Они секунду смотрели друг на друга, потом синхронно перевели взгляд на экран, где Эштон разговаривал с двумя девушками, показывая на разные части церкви и что-то объясняя. Он выглядел расслабленным и чуть торжественным, как генерал в день сокрушительной победы над врагом.

Хардвик покачал головой:

— Думаешь, Эштон реально сочинил эту жуткую многоходовку, придумал персонажа и каким-то образом три года держал всех в уверенности, что персонаж реальный? И все ради того, чтобы было на кого свалить убийство на случай, если он когда-нибудь женится и захочет кокнуть благоверную? По-моему, это чушь.

— В такой трактовке звучит как чушь, да. Но он мог придумать Флореса для какой-то другой цели.

— Например?

— Не знаю. Цель должна быть более прагматичной. И более важной.

— Ну как-то не клеится, Гурни. А как же Скарды? Как же теория, что Леонардо переоделся Флоресом и вербовал девчонок в Мэйплшейде, обещая им деньги и приключения после выпускного? Если Флореса не было, весь сценарий с сексуальным рабством рассыпается.

— Нужно подумать, — ответил Гурни. Это действительно был важный вопрос: как быть с теориями, основанными на идее, что Флорес — это Леонардо Скард, если никакого Флореса не существовало?

Глава 77

Последняя серия

— Кстати! — вспомнил Гурни. — Ты при оружии?

— Всегда, — отозвался Хардвик. — Без него как-то голени неуютно. Как по мне, то огнестрел при решении проблем помогает не хуже, чем мозг. А что такое? Хочешь устроить движуху?

— Нет, для движухи пока не время. Надо все-таки сперва понять, что происходит.

— Ты только что вещал с такой уверенностью, будто отлично все понимаешь.

Гурни поморщился:

— Уверенность у меня только в одном: моя версия убийства Перри — одна из вероятностей. Во всяком случае, нельзя исключать возможность, что Эштон сам убил Джиллиан. Он мог. Но дальше нужно копать факты. Сейчас же — ни мотивов, ни улик. Сплошные домыслы. Упражнение в дедукции.

— А вдруг…

Хардвика перебил звук тяжелой двери и металлический щелчок. Они повернулись к темной лестнице за дверью и стали прислушиваться к шагам.

Спустя минуту Эштон зашел в кабинет, держась все так же уверенно и гордо, как на экране. Опустившись в похожее на трон кресло за столом, он снял с уха гарнитуру и убрал ее в ящик. Затем положил руки на столешницу перед собой и медленно сомкнул пальцы, за исключением больших, которые зачем-то вытянул и держал параллельно, разглядывая их с большим интересом и словно сравнивая. Потом, улыбнувшись чему-то, он разомкнул пальцы и повернул руки ладонями вверх.

После чего будничным жестом вытащил из кармана небольшую «беретту», словно это была пачка сигарет. Движение было настолько расслабленным, что Гурни не сразу понял, что произошло.

Эштон меланхолично прицелился куда-то между Гурни и Хардвиком, но при этом сверлил Хардвика взглядом.

— Сделайте одолжение, положите руки на подлокотники кресел. Прямо сейчас, если не сложно… Благодарю. А теперь медленно поднимите ноги от пола. Хорошо. Ценю вашу готовность сотрудничать. Только попрошу поднять ноги еще повыше. Вот так. А теперь, если не возражаете, вытяните их в сторону моего стола, пока не сумеете положить пятки на столешницу. Спасибо. Так гораздо удобнее, не правда ли?

Хардвик со спокойной сосредоточенностью выполнял указания, словно прилежный ученик на занятии по йоге. Как только его ноги оказались на столе, Эштон наклонился, сунул руку в правую брючину Хардвика и достал из кобуры компактный пистолет «Kel-Tec». Осмотрев его и взвесив в руке, он убрал его в тот же ящик, что и гарнитуру.

— Вот так гораздо лучше, — сказал он. — Избыток вооруженных людей в одном помещении, знаете ли, чреват неприятностями. Если хотите, детектив, можете опустить ноги. Теперь, когда расстановка сил ясна, предлагаю поговорить цивилизованно.

Эштон посмотрел на Хардвика, потом на Гурни и усмехнулся.

— Замечательный сегодня день. Столько интересных поворотов… У вас, детектив Гурни, поразительный ум. Сочинить такой зловещий сюжет… киношники бы оторвали с руками. Известный психиатр убивает новоиспеченную жену на собственной свадьбе в присутствии двух сотен свидетелей. И делает это, всего лишь произнеся: «Зажмурься покрепче»! Гектора Флореса не было, кровавое мачете было обманкой, а орудие убийства маньяк прятал в кармане. Падение в клумбу было просчитанным ходом, кровавую одежду он сбросил в ванной… и все такое. Сенсация! Раскрыто коварное убийство! Обнаружен преступный заговор века! Обличены торговцы пороком! Убитые отомщены, живые торжествуют. Я ничего не упустил?

Если Эштон ожидал увидеть страх или шок, то реакция Гурни его разочаровала. Даже в жутких обстоятельствах тот умел разговаривать с меланхоличной усталостью, словно происходящее ему ничуть не удивительно и даже немного скучно. Именно так он и заговорил.

— Вроде, ничего не упустили, — отозвался он, никак не прокомментировав то, что Эштон все это время подслушивал их разговор. По-видимому, для этого и была нужна гарнитура. Ну почему его ничего не насторожило, когда Эштон заговорил по мобильному? Уже тогда было ясно, что у гарнитуры другое назначение. Гурни всегда огорчался, когда очевидные вещи ускользали от его внимания. К счастью, он умел не подавать виду, что расстроен.

Гурни надеялся, что его спокойный тон возымел привычный обескураживающий эффект. Любой способ сбить Эштона с толку был сейчас ему на руку.

Эштон перевел взгляд на Хардвика, который рассматривал пистолет в его руке. Эштон покачал головой, словно укоряя ребенка за шалость.

— Знаете, как говорят в детективах, детектив? «Даже не думай об этом!» Я проделаю в вас три дырки раньше, чем вы успеете встать с кресла.

К Гурни он обратился тем же тоном:

— А вы, детектив, похожи на муху. Залетели в дом, жужжите, потолок засиживаете… б-з-з-з… все рассматриваете… б-з-з-з… но понятия не имеете, что именно видите! Б-з-з-з, б-з-з-з, а потом — ШЛЕП! И зачем, спрашивается, было столько жужжать? Столько сил потратили — на поиск, на размышления, а ради чего? Вы же все равно не постигаете того, что видите. Мухи на это неспособны! — он рассмеялся.

Гурни помнил, что правильной стратегией в таких ситуациях было тянуть время, пытаться замедлить ход событий. Если Эштон действительно был убийцей, а сомнений в этом оставалось все меньше, то ему сейчас было важно продемонстрировать власть над собеседниками — как физическую, так и эмоциональную. Гурни оставалось затягивать эту игру до первой же возможности прервать ее в свою пользу. Так что он откинулся на спинку стула и улыбнулся.

— Если бы муха постигала все неверно, вы бы не держали сейчас пистолет, Эштон.

Эштон перестал смеяться.

— Вам кажется, вы что-то постигли? Король дедукции ожидает лавров? Притом что вся дедукция построена на фактах, которые я самолично вам подкинул. И то, что кто-то из Мэйплшейда исчез, и что перед пропажей был спор с родителями, и что все пропавшие появлялись в рекламе «Карналы»? Если бы меня не забавляло, как вы усердно складываете два и два, вы бы ни до чего не докопались, как и ваши безмозглые коллеги.

Настала очередь Гурни рассмеяться.

— Дело не в том, что я вас забавлял. Просто вы знали, что следующим шагом мы захотим пообщаться с ученицами и все недостающие факты всплывут. Если бы вы ничего не «подкидывали», мы бы все равно докопались, пусть и пару дней спустя. Это была довольно наивная попытка купить наше доверие, раскрывая нам глаза на факты, которые все равно не удалось бы долго скрывать.

Эштон выглядел невозмутимым, но Гурни по его взгляду видел, что попал в цель. Бывают случаи, когда в такого рода беседе стоит бить не прямо в цель, а чуть-чуть промахнуться, поскольку последствия прямого попадания могут быть жутковаты.

Когда Эштон заговорил, Гурни понял, что это как раз тот случай.

— Ладно, мы потратили довольно много времени. Хочу, чтобы вы увидели, как этот сюжет закончится, — он встал и свободной рукой поволок за собой кресло к открытой двери, где снова сел в точке, откуда ему было одинаково хорошо видно Гурни с Хардвиком и экран на стене.

— Вы не на меня смотрите, — сказал он и кивнул на экран. — Туда смотрите. Это же реалити-шоу «Мэйплшейд», последняя серия. Немного не та развязка, какую я планировал, но что поделаешь — реалити-шоу не полностью подвластно режиссуре. Итак, все заняли место в зрительном зале, камера работает, но на площадке немного темно… — он достал пульт и нажал на кнопку.

В зале бывшей часовни стало светлее: на стенах зажглись лампы. В равномерном гуле девичьих голосов возникла пауза: девушки с удивлением огляделись.

— Так гораздо лучше, — улыбнулся Эштон. — Вы как-никак участник, детектив, и наверняка хотите получше разглядеть конец.

Участник чего? Но Гурни решил не задавать вопроса вслух. Вместо этого он прикрыл рот рукой и зевнул, а затем взглянул на часы.

Эштон холодно посмотрел на него.

— Вам не долго придется скучать, — сказал он, и веко его чуть дернулось. — Детектив, вы человек просвещенный, скажите: вам знаком средневековый термин condign reparation?

Как ни странно, Гурни помнил это из школьного курса философии. Наказание, идеально подходящее для преступления. Или просто — идеальное наказание.

— Знаком, — отозвался Гурни, и Эштон не сумел скрыть удивление.

И тут краем глаза Гурни заметил, как что-то мелькнуло. Тень? Или чей-то темный рукав?.. Но видение исчезло в темном пролете за дверью, где едва хватило бы места для одного человека.

— Тогда вы по достоинству оцените вред, который причинили своим невежеством.

— Постараюсь оценить, — ответил Гурни, усаживаясь поудобнее и надеясь под внешним любопытством скрыть страх.

— У вас действительно впечатляюще устроен ум, детектив, — сказал Эштон. — Такой талант просчитывать вероятности по разным векторам… Залюбуешься.

Как раз в этот момент Гурни не был способен ничего просчитывать и задумался, не был ли комплимент Эштона замаскированным сарказмом.

Самому Гурни сейчас казалось, что его ум, благодаря которому он одержал не одну профессиональную победу, сейчас превратился в слизь. Он не понимал, за что ухватиться, что думать, как сложить воедино мешанину несовместимых вещей: ненастоящий Флорес, ненастоящий Йикинстил, обезглавленная Джиллиан Перри, обезглавленная Кики Мюллер, обезглавленная Мелани Струм, обезглавленная Саванна Листон… обезглавленная кукла в гостевой спальне, где любит сидеть Мадлен.

Должен быть какой-то центр, вокруг которого все вращается, но где он? В Мэйплшейде? В доме Сола Штека? Или в каком-нибудь кафе на Сардинии, где Джотто Скард, быть может, сейчас потягивает эспрессо, бесстрастный и флегматичный, как мудрый паук в центре паутины, где сходятся все нити его предприятий.

Вопросов становилось все больше.

Сильнее всего Гурни волновало, почему он, с его опытом, даже не задумался, что в кабинете может быть прослушка?

Ему всегда казалось, что теория про «волю к смерти» — просто романтическое построение, но сейчас он начал думать, что она вполне могла бы объяснить его невнимательность.

Или он утратил бдительность из-за избытка информации?

Избыток информации, нехватка конкретики и море крови.

В любой непонятной ситуации вернись в «здесь и сейчас».

Мадлен все время это повторяла. Будь здесь и сейчас, обрати внимание, что тебя окружает.

Осознанность. Святой Грааль человеческого ума.

Эштон тем временем продолжал какую-то мысль:

— …трагикомичная неуклюжесть пенитенциарной системы, которая на самом деле абсолютно бессистемна, а по сути еще хуже того, что расследует! Когда дело доходит до настоящих сексуальных преступлений, система беспомощна, а ее исправительные потуги откровенно нелепы. Из пойманных преступников она никого не перевоспитает, а оставшихся на свободе лишь учит быть умнее. Более того, любой мало-мальски умный человек легко избежит наказания, обманув так называемых экспертов. Эти эксперты составляют списки насильников и маньяков, которые ни в какой мере не меняют ситуацию, хотя разводят героический пиар, чтобы не казаться никчемными. При этом настоящие змеи преспокойно пожирают младенцев! — воскликнул он, гневно воззрившись на Гурни и Хардвика. — Система изначально гнилая, но вы зачем-то посвящаете ей и дедукцию, и опыт, и ваш блестящий ум.

Гурни озадачила эта речь. Она была достаточно складной, чтобы казаться хорошо отрепетированной или как минимум произнесенной не однажды. Возможно, он что-то такое говорил коллегам на конференциях. Однако ярость, с которой вещал Эштон, была подлинной. Он видел ее раньше — она была свойственна жертвам насилия. Ярче всего Гурни помнил эту ярость в глазах пятидесятилетней женщины, которая призналась в убийстве своего семидесятипятилетнего отчима, который изнасиловал ее в пять лет.

В суде она объяснила, что хотела обезопасить свою внучку, а заодно и чужих внучек, на которых он мог бы положить глаз. При этом ее собственные глаза были полны первобытной злости, и как адвокат ни пытался ее утихомирить, она продолжала кричать, что если бы могла, зарубила бы топором всех и каждого, кто осмелится на такую мерзость, разрубила бы на куски, стерла бы с лица земли. Когда ее выводили из зала суда, она продолжала кричать, что будет поджидать под дверью суда каждого негодяя, избежавшего правосудия, пока не перебьет всех до последнего, и что она потратит все силы, данные ей Господом на это благое дело, до последнего вздоха.

Гурни подумал, что если ярость Эштона была той же природы, то это бы многое объяснило.

Тоном, подразумевавшим продолжение давно затронутой темы, он произнес:

— Тирана оправдывали бы при любых раскладах, так что согласен, система неполноценна.

Сперва Эштон не отреагировал, будто не расслышал ни слов, ни подтекста.

В темном пролете за спиной Эштона вновь что-то зашевелилось, и на этот раз Гурни удалось разглядеть коричневый рукав с чем-то металлическим. Затем он снова исчез за дверным проемом.

Эштон чуть наклонил голову налево, а потом очень медленно направо и переложил пистолет из правой руки в левую, лежащую на колене. Затем он поднял правую руку и неуверенно прикоснулся кончиками пальцев к голове, и с учетом наклона головы казалось, что он слушает море в невидимой ракушке.

Встретившись взглядом с Гурни, он опустил руку на подлокотник и поднял вторую, в которой был пистолет. На лице его расцвела жутковатая улыбка, которая тут же погасла.

— Какой же ты проницательный сукин сын.

Гомон, доносившийся из колонок, становился громче и тревожнее.

Эштон не обращал внимания.

— Проницательный, умный, обожаешь производить впечатление. Только на кого же ты его так хочешь произвести?

— Что-то горит! — воскликнул Хардвик.

— Ты как ребенок, — продолжил Эштон, не замечая ничего вокруг. — Ребенок, который научился фокусу и теперь показывает его снова и снова одним и тем же людям, в надежде воссоздать восхищение, которое он вызвал в самый первый раз.

— Черт возьми, там правда что-то горит! — повторил Хардвик, указывая на экран.

Гурни не отводил взгляда от пистолета. Что бы ни происходило на экране, это было сейчас неважно. Лишь бы Эштон продолжал говорить.

В дверном проеме появился невысокий человек в коричневом кардигане. Гурни заметил его боковым зрением, но сумел узнать: это был Хобарт Эштон.

Гурни продолжал смотреть на дуло пистолета. Интересно, что из происходящего доступно пониманию старика? Зачем он пришел и что собирается делать? Он старался войти украдкой или ему показалось? А если он специально поднялся по лестнице беззвучно и прятался в пролете, значило ли это, что он о чем-то подозревал? И главное: видно ли ему из дверей пистолет в руках сына? Понимает ли он, что такое пистолет?

Насколько сильно он погружен в деменцию? И если сейчас какое-нибудь его действие на мгновение отвлечет Эштона, хватит ли этого мгновения, чтобы Гурни успел метнуться и перехватить пистолет прежде, чем тот выстрелит?

Поток размышлений прервал крик Хардвика:

— В часовне пожар!

Гурни посмотрел на экран, стараясь держать обоих Эштонов в поле зрения. Из ламп на стенах церковного зала шел дым. Почти все девушки уже повскакивали со скамеек и собрались в центральном проходе, вокруг возвышения, недалеко от камеры.

Гурни тоже рефлекторно вскочил на ноги, а следом и Хардвик.

— Не спеши, детектив, — произнес Эштон, снова перекладывая пистолет в другую руку и целясь Гурни в грудь.

— Откройте им дверь! — потребовал Гурни.

— Не сейчас.

— Что вы затеяли?!

Из колонок стали доноситься крики. Снова взглянув на экран, Гурни увидел, что одна из девушек держала огнетушитель, из которого, вместо пены, лилась горючая жидкость, порождавшая теперь языки пламени вдоль скамеек. Другая девушка схватила другой огнетушитель, но результат был тот же — струя вскипала огнем. Очевидно, огнетушители умышленно наполнили горючим веществом. Это напомнило Гурни убийство с поджогом двадцатилетней давности, когда выяснилось, что один из огнетушителей опустошили и наполнили желатинизированным бензином — фактически напалмом домашнего приготовления.

В часовне теперь началась паника.

— Сейчас же открой двери, хренов урод! — закричал Хардвик.

Старший Эштон сунул руку в карман и достал что-то блестящее. Простой нож с выкидным лезвием, каким мальчишки-бойскауты строгали ветки в лесу. Лицо Хобарта не выражало ровным счетом ничего, а взгляд был направлен в затылок сына.

Эштон-младший между тем смотрел на Гурни.

— Я бы предпочел другую коду, но ваше помпезное вмешательство не оставило мне выбора. Если подумать, эта концовка, в целом, не хуже.

— Выпусти их оттуда, кретин! — снова закричал Хардвик.

— А я так старался, — вздохнул Эштон, не меняя тона. — У меня были такие надежды. Каждый год у нескольких девочек был прогресс, но результат был смешон в масштабах напасти. Большинство девиц после выпускного оставались теми же ядовитыми змеями, которых я терпеливо пытался отогреть. И они уползали, чтобы отравлять этот мир, как и прежде.

— Вы были бессильны, — кивнул Гурни.

— Я тоже так думал, пока мне не открылось Предназначение и пока мне не передали Способ. Любую, желавшую и дальше источать отраву, я мог хотя бы ограничить в возможностях, не допустить, чтобы она жалила невинных.

Крики из колонок становились истошнее. Хардвик, помрачнев, начал надвигаться на Эштона. Гурни вытянул руку, чтобы остановить его жестом, а Эштон одновременно поднял пистолет и прицелился Хардвику в сердце.

— Джек, умоляю, — сказал Гурни, — не провоцируй стрельбу там, где не можешь в ней участвовать!

Хардвик остановился и прикусил губу, словно это помогало ему держать себя в руках.

Гурни улыбнулся Эштону:

— Слышал, вы собираете джентльменскую «дань вежливости».

— О, Болстон проболтался?

— Рассказал кое-что про «Карналу», да. Но я бы с удовольствием послушал продолжение.

— Вы и так слишком много знаете.

— Много, но не все.

— История по своей сути проста. Я вырос в неблагополучной семье, — сказал Эштон и жутковато улыбнулся на последних словах, умудрившись этим оскалом передать сонм кошмаров, кишащих за потрепанным термином. — В какой-то момент меня оттуда забрали, отдали приемным родителям, отправили учиться. В процессе учебы я выбрал известную вам специализацию и долго был неудачником: большинство моих пациентов продолжало насиловать малолеток. Я был растерян, обезоружен, пока не понял, что в моих руках возможность сводить девиц адских нравов с мужчинами адских нравов. Чтобы худшие разбирались с худшими. Понимаете? Condign reparation. Идеальное решение, — улыбка исчезла. — Джиллиан была не дура, но совала нос куда не надо. Подслушала пару телефонных разговоров, ей стало интересно, и это сделало ее опасной. Полной картины, естественно, ей увидеть не удалось, но того, что она узнала, хватило для шантажа. Сперва она потребовала, чтобы мы поженились. Я знал, что этим дело не закончится, и решил проблему довольно изящным, как мне кажется, способом. Какое-то время я был абсолютно удовлетворен исходом. Но потом появились вы, — на этом месте он поднял дуло и прицелился Гурни в лицо.

На экране часть скамеек пылала, из половины ламп на стенах полыхал пламень, а драпировка успела обуглиться. Большинство девушек лежали на полу, некоторые пытались закрыть лицо руками или дышать через оторванные лоскуты одежды. Плач, кашель, рвота.

Хардвик был готов взорваться на месте.

— Появились вы, — повторил Эштон, — умница Дэвид Гурни. И смотрите, к чему это привело! — он махнул пистолетом в сторону экрана. — Что, ваш блестящий ум вам не подсказывал такого варианта развязки? А ведь другого быть не могло. Вы рассчитывали, что я их отпущу? Как умник может быть таким идиотом?

Хобарт сделал несколько шагов вперед.

Хардвик закричал:

— И это твое «идеальное решение», больной ты псих?! Вот это дерьмо? Сжечь живьем сотню с лишним девчонок? Это — идеальное решение?!

— Да-да-да, именно! А думали, что если меня загнать в угол, то они будут свободны?! — голос Эштона теперь дрожал. — Вы рассчитывали, что я оставлю в мире это змеиное гнездо, чтобы гадюки жрали младенцев? Чтобы эти гнилые, безумные, дрянные твари…

Все произошло так быстро, что Гурни едва заметил. С той стороны кресла последовал взмах руки, затем какое-то еще движение, и Эштон замолчал. Старик быстро обошел сына — неожиданно молодой походкой — и выхватил у него из руки пистолет, при этом, судя по звуку, сломав ему палец. Эштон уронил голову на грудь, и тело тоже стало медленно падать вперед. Наконец, он упал на ковер и застыл в позе эмбриона. Вокруг начала расползаться лужа крови, закрывая вопрос о способе убийства.

Хардвик побагровел.

Хобарт вытер ножик об спинку кресла, сложил его привычным жестом и убрал обратно в карман.

Затем посмотрел на Эштона и тоном, которым отпускают грехи, произнес:

— Говнюк.

Глава 78

Все, что осталось

В молодости Гурни мутило от вида крови, особенно если она вытекала из смертельной раны, но за двадцать лет в отделе по расследованию убийств он научился справляться с неприязнью. Он умел, когда нужно, скрывать свои чувства или хотя бы подменять животный ужас выражением брезгливости. Именно к этому он сейчас и прибег.

Кровь продолжала растекаться неспешным овалом, а персидский ковер неторопливо ее впитывал.

— Ну и дерьмо, — произнес Гурни тоном, которым комментируют наличие птичьего помета на лобовом стекле.

Хардвик моргнул и посмотрел сперва на Гурни, затем на тело и, наконец, на ревущую преисподнюю на экране. Затем непонимающе посмотрел на отца Эштона.

— Что ж вы не открыли им дверь?!

Гурни и старик посмотрели друг на друга одинаковым взглядом, лишенным всякого сочувствия. Если обычно Гурни пригождалась способность имитировать спокойствие в любой ситуации, то сейчас ее было недостаточно. Эштон-старший излучал невозмутимость пугающей, брутальной природы, будто убийство сына придало ему сил и успокоило ум, будто наконец удалось исправить чудовищную ошибку.

И он явно мог сколько угодно смотреть человеку в глаза, поэтому Гурни решил сменить модальность — в надежде успеть все же выйти живым из пожара.

— Совсем как в Тель-Авиве, — произнес он, кивая на экран.

Хобарт растянул губы в улыбке и перестал моргать.

Есть контакт! Но что дальше?

Хардвик смотрел на них с возрастающей яростью.

Гурни не отводил взгляда от Эштона-старшего, державшего пистолет.

— Жаль, что вы не появились раньше.

— А?

— Вы появились три месяца назад, а надо было пять.

Старичок с любопытством поднял брови.

— Вам-то что?

— Можно было предотвратить жуткую смерть Джиллиан.

— А-а, — протянул он и улыбнулся почти с благодарностью.

— Правда, если бы вы вмешались еще раньше, сейчас все было бы по-другому. И, я думаю, все было бы куда лучше.

Хобарт до этого то ли мелко кивал его словам, то ли старчески тряс головой. Но теперь нахмурился:

— О чем вы?

Гурни с ужасом подумал, что мог промахнуться с догадкой.

Но назад дороги не было, и времени думать тоже.

— Надо было убрать его много лет назад, вам не кажется? Надо было придушить его после рождения, пока Тирана не изуродовала ему жизнь. Все равно он с самого начала был двинутый, как и его мамаша, совсем не ваша порода, без деловой жилки…

Гурни рассматривал морщинистое лицо в поисках хоть какой-нибудь реакции, но лицо Хобарта не выражало ничего, как и пистолет в его руке. Раз назад пути нет, решил Гурни, остается продолжать переть вперед.

— Вы же за этим приехали после убийства Джиллиан, да? Ладно бы Леонардо ее просто убил, такое деловым людям понятно, но отрезать ей голову, да еще на свадьбе? Это уже не дело. Вы, наверное, хотели своими глазами все увидеть и оценить. Решить проблему по-деловому, если понадобится. Все-таки негоже было бы позволить больному ублюдку испортить бизнес. Хотя, справедливости ради, Леонардо был по-своему талантлив. Умный, с воображением… вы как считаете?

Старик продолжал смотреть на него немигающим взглядом.

Гурни продолжил:

— Как минимум сюжет с Флоресом не может не впечатлять. Придумать козла отпущения, на которого можно валить что угодно, лишь бы никто не докопался до пропажи здешних выпускниц. Леонардо сумел это предусмотреть и все спланировать. Жаль, цена была высоковата. Похоже, он окончательно спятил, да? Поэтому его пришлось убрать. Вас фактически загнали в угол. Это вынужденная антикризисная мера… — Гурни покачал головой, рассматривая огромное пятно на ковре между ними, и добавил: — В общем, поздно вы, Джотто, приехали.

— Как ты меня назвал?!

Гурни уставился на него таким же каменным взглядом и ответил:

— Не будем тратить время. Предлагаю сделку. У вас пять минут, чтобы ее принять или отклонить.

Ему показалось, что в лице старика на мгновение что-то изменилось.

— Как ты меня назвал?!

— Джотто, вот что важно понимать: песенка спета. Скардам конец. Всем до одного. Тик-так, время пошло, сделка такая: вы сдаете имена и контакты всех клиентов «Карналы», всех этих упырей вроде Болстона, на чьих страстишках вы наживаетесь. Особенно меня интересуют адреса, по которым могут быть все еще живые девочки. Соглашайтесь — и доживете как минимум до ареста.

Старик рассмеялся, и этот смех был похож на хруст гравия под колесами.

— Да у тебя есть яйца, Гурни. Не ту профессию ты выбрал.

— Да-да, наслышан. Но время-то как летит, у вас уже четыре с половиной минуты! Давайте расскажу, что будет, если вы не поделитесь со мной адресами. Вас попробуют арестовать по всем правилам, как в учебнике. Вы неразумно попытаетесь бежать, поставив под угрозу жизнь полицейского, в результате чего в вас придется стрелять. Выстрелов будет два: первая пуля, девятого калибра с полым наконечником, отстрелит вам яйца, а вторая продырявит шею между первым и вторым позвонками, так что вас необратимо парализует. Дальше вам светит овощная жизнь в тюремной больнице, где вы будете разрабатывать сопрано до самой гробовой доски, а ваши сокамерники не преминут при любом удобном случае поссать вам в лицо. Я понятно изложил условия сделки?

Старик опять рассмеялся, и каркающий смех Хардвика в сравнении с этим звуком казался пением райских птиц.

— Гурни, знаешь, почему ты еще жив? Потому что мне все время интересно, какую хрень ты еще придумаешь.

Гурни посмотрел на часы.

— Три минуты, двадцать секунд.

Из колонок теперь доносились только стоны, кашель и плач.

— Какого хрена! — прорычал Хардвик. — Ну вот какого хрена!..

Гурни взглянул на экран, секунду послушал жалкие всхлипы, повернулся к Хардвику и прочеканил:

— Если я сам забуду, пульт от дверей в кармане Эштона.

Хардвик внимательно посмотрел на него, пытаясь понять подтекст. Гурни повернулся к Джотто Скарду:

— Время истекает.

Старик снова рассмеялся. Блеф не сработал.

На экране, прямо перед камерой, появилось девичье лицо, которое наполовину скрывали белоснежные пряди. Оно и так было перекошено от ярости, а фокусное расстояние еще более гротескно искажало черты.

— Ты гад! — закричала она. — Ты гад, гад! Гад! — голос ее сорвался на хрип, она закашлялась и стала задыхаться.

Откуда-то из-за скамеек появился доктор Лазарь. Подобно огромному жуку, он полз по затянутому дымом полу.

Джотто смотрел на экран, и происходящее, судя по его взгляду, явно не казалось ему ужасным. Хуже того, оно казалось ему забавным.

Другого отвлекающего момента могло не представиться. Гурни решил, что это последний шанс.

Винить было некого, как и некому было прийти им на помощь. Он сам привел себя в эту точку жизни, приняв череду странных решений. Привел себя в этот узкий кабинет на краю преисподней.

С табличкой «Райские врата».

И сейчас в его власти была только одна вещь.

Он надеялся, что ее хватит.

А если нет — он надеялся, что Мадлен когда-нибудь сумеет его простить.

Глава 79

Последняя пуля

Почему-то в полицейской академии не преподают порядок действий на случай, если в тебя стреляют. Какое-то представление можно составить, слушая рассказы тех, кто получил пулевое ранение, а если оказываешься свидетелем, это даже добавляет знанию мрачную глубину. Но, как и с большей частью сильных переживаний, реальность безнадежно отличается от теории.

За отчаянную пару секунд он придумал план. План был незатейлив, как прыжок из окна, — сама простота. Старичок стоял всего в нескольких шагах, у опустевшего кресла Эштона рядом с открытой дверью. Гурни решил броситься на него с достаточного разгона, чтобы вытолкнуть в дверной проем спиной вперед. Они бы оба покатились по лестнице, и Джотто его бы, скорее всего, застрелил. Возможно, далеко не одной пулей.

Джотто смотрел на блондинку, из последних сил орущую с экрана проклятья. Гурни рванулся вперед с гулким рычанием, закрыв одной рукой сердце, а другой лоб: при двадцать пятом калибре останавливающая сила пули будет невелика, если не считать эти две зоны. Остальными частями тела он был готов пожертвовать.

Это было безумие, почти наверняка самоубийство, но он не видел другого выхода.

Первый выстрел прозвучал почти в ту же секунду. С жутким напором пуля раскрошила тыльную сторону запястья руки, прикрывавшей сердце.

Вторая пуля раскаленным штопором вонзилась в живот. Третья оказалась худшей.

Ни здесь и ни там.

Электрический разряд, яркая зеленая вспышка, слепящая как звездный взрыв. Вопль ужаса, шок, ярость, свет превращается в крик, крик превращается в свет.

Ничего нет. Или что-то есть? Поначалу не различить. Что значит это белое поле? Или ничего? Может быть чем угодно. Потолком, например. И под этой незнакомой белизной, но где-то высоко над ним — черный крюк. Маленький черный крюк, напоминающий манящий палец. Многозначительный жест, за гранью слов. Хотя здесь все за гранью слов. Вспомнить бы хоть одно слово… ну хоть одно. Что такое слово? Маленькие шершавые препятствия. Черные пластмассовые насекомые. Графические объекты. Обломки чего-то невнятного. Буквенный суп. С крюка свисает прозрачный пакет с тяжелой бесцветной жидкостью. Такая же бесцветная трубочка тянется от пакета вниз, в его сторону, напоминая неопреновую трубку для заправки игрушечного самолетика. Он даже почувствовал запах топлива. Увидел, как чей-то палец привычным жестом запускает пропеллер, услышал, как гудит маленький мотор. Громкость нарастает, и гул превращается в визг, в непрекращающийся истошный крик… потом он плетется домой следом за отцом, за своим угрюмым отцом, и спотыкается и падает на острый гравий. Колено в кровь. Кровь стекает по ноге и впитывается в носок. Плакать нельзя, и он не плачет. Отец выглядит довольным и даже гордым, а позже рассказывает матери, что наконец добился своего: их сын достиг возраста, когда способен не плакать. Это огромная редкость — чтобы отец говорил о тебе с гордостью. Но мать говорит: «Да ладно тебе, ему четыре года, ему еще можно плакать». Отец в ответ молчит.

И вот он уже взрослый, ведет машину, едет знакомой дорогой по Катскиллам, и перед ним выбегает олениха, чтобы нырнуть в поле на другой стороне, а следом выскакивает олененок. Слишком внезапно. Глухой удар. Изувеченное тело. Взгляд матери, одиноко ждущей в поле.

Данни у обочины, уносящееся вдаль красное «BMW». Голубь, за которым он выбежал на дорогу, хлопает крыльями и взмывает ввысь. Четыре года. Ему было всего четыре.

Мелодия Нино Роты. Искристая, нервная, горьковатая, как грустный цирк. Соня Рейнольдс медленно кружится в танце. В воздухе кружатся листья.

Голоса.

— Он что-нибудь слышит?..

— Возможно. Вчера МРТ показала повышенную активность в сенсорных центрах…

— «Повышенную»? Но…

— Но это пока не нормальная активность.

— Это как?

— Мозг вроде бы пытается функционировать в обычном режиме, но вместо того, чтобы застабилизироваться, режим все время меняется. Надеемся, что это временно. Сейчас это похоже на поведение мозга в период визуальных и слуховых галлюцинаций.

— И каков прогноз?

— Миссис Гурни, травмы мозга — такое дело…

— Я понимаю, что вы ничего не можете гарантировать. Я просто спрашиваю ваше мнение.

— Не удивлюсь, если он придет в себя без особых потерь. Мне приходилось видеть случаи спонтанной ремиссии…

— Но если он не придет в себя, вы тоже не удивитесь?

— Ваш муж получил огнестрельное ранение в голову. Удивителен тот факт, что он остался жив.

— Я согласна с этим. Спасибо. Может быть, он выздоровеет, а может быть, нет… И даже никаких предположений в пользу того или другого?

— Мы делаем все, что в наших силах. Когда спадет отек, будет чуть больше определенности.

— А ему не больно?

— Ему не больно.

Рай.

Волны тепла и прохлады окутывали его, подобно морским волнам или летнему ветру.

Сейчас у прохлады был запах травы, покрытой росинками, а у тепла — запах нагретых солнцем тюльпанов.

Прохлада исходила от простыни, а тепло — от женских голосов.

Тепло и прохлада сомкнулись, как две губы, и поцеловали его в лоб. С восхитительной нежностью и добротой.

Суд.

Суд по уголовным делам штата Нью-Йорк. Противный зал, блеклый, бесцветный интерьер. Судья с гротескно усталым лицом, с нарочитой циничностью дешевого комика, с плохим слухом.

— Детектив Гурни, обвинения кажутся нам исчерпывающими. Ваше слово?

Он ничего не может ответить. Он не может даже пошевелиться.

— Защитник в зале?

— Нет! — отвечает хор голосов.

Откуда-то с пола взлетает голубь и растворяется в дымке под потолком.

Он хочет ответить, он пытается, он силится доказать, что он здесь, но ему не удается ни вымолвить слово, ни совершить жест, даже малейший. Он хочет вырваться из этого, закричать, хотя бы прохрипеть.

В зале пожар. Мантия судьи начинает тлеть. Срываясь на визг, он провозглашает:

— Суд постановил приговорить обвиняемого находиться в том же месте, где и сейчас, неопределенно долгое количество времени, после уменьшения размера такового места, пока обвиняемый не потеряет рассудок или не скончается.

И вот он стоит в душной каморке без окон, с незастеленной кроватью. Единственная дверь ведет в неглубокий шкаф, за которым — бетонная стена. Ему тяжело дышать. Он стучит кулаками в стены, и каждый удар исторгает огонь и дым. И тогда он видит у кровати щель в стене, и сквозь эту щель за ним наблюдают чьи-то глаза.

Он тут же оказывается в этом месте сам — там, за стеной, за трещиной с видом на каморку, только трещина теперь исчезла, и в новом месте стоит абсолютный мрак. Он уговаривает себя успокоиться, дышит медленно и ровно. Здесь так узко, что никак не пошевелиться: руки не поднять, колени не согнуть. Тогда он шагает в сторону, поскальзывается и падает на пол, но вместо удара об пол раздается крик. Он больше не чувствует руку, на которую упал, и не может опереться, чтобы встать. Так тесно, что почти невозможно дышать, и оставшийся воздух постепенно вытесняет страх. Если бы только подать голос…

Вдалеке завыли койоты.

— Думаете, он меня слышит? — в этом вопросе столько надежды.

— Могу вам лишь ответить, что активность на томограмме соответствует активности при работающем слухе.

Его голос прост и плосок, как лист бумаги.

— Он парализован? — в этом вопросе клубится мгла.

— Насколько мы можем судить, участки, ответственные за движение, не затронуты. Однако при таких травмах…

— Да, да, вы уже говорили.

— Ладно, миссис Гурни, не буду вам мешать.

— Дэвид, — позвала она.

Он все еще не мог шевелиться, но паника стала рассеиваться от звука этого голоса. Черные стены, сжимавшие его, ослабили хватку.

Он знал этот голос.

Он вспомнил лицо той, которая звала.

И он открыл глаза. Сперва он увидел только свет.

А потом — ее.

Она смотрела на него и улыбалась.

Тело по-прежнему не подчинялось ему.

— Ты в гипсе, — объяснила она. — Расслабься.

В памяти с жутковатой ясностью всплыло, как он бросается вперед на Джотто Скарда.

Как оглушительно звенит в ушах первый выстрел.

— Что с Джеком? — спросил он хриплым шепотом.

— Он жив.

— А ты как?

— Хорошо.

Его глаза наполнили слезы, размыв ее лицо.

Вскоре нахлынули другие воспоминания.

— А пожар?..

— Все спаслись.

— Как хорошо!.. Что, Джек нашел этот… этот…

Он не мог вспомнить слово.

— Пульт, да. Ты же сказал ему: «Пульт от дверей в кармане Эштона».

Она то ли кратко рассмеялась, то ли всхлипнула.

— Ты чего?

— Подумала: а это могли быть твои последние слова. «Пульт от дверей в кармане Эштона».

Он начал было смеяться, но тут же вскрикнул от боли, и от этого снова засмеялся, и снова вскрикнул.

— Нет-нет-нет, только не смеши меня.

По его щекам текли слезы, в груди ужасно болело. Его силы начали иссякать.

Мадлен наклонилась к нему и вытерла слезы смятой салфеткой.

— Где Скард? — спросил он, теряя голос.

— Ты его уделал. Ничуть не хуже, чем он тебя. Небось, не ждал, что его может спустить с лестницы человек, в которого он трижды выстрелил.

В ее голосе смешалось столько разных эмоций, но он отчетливо различил среди прочих трогательную гордость.

Он снова засмеялся, по щекам слова поползли слезы.

— Отдохни, — сказала она. — К тебе скоро выстроится очередь. Хардвик всем в бюро рассказал, что случилось, и все, что ты узнал обо всех и обо всем, и что ты невероятный герой, и сколько жизней спас. Теперь они все хотят услышать из первых уст.

Какое-то время он молчал, мучительно пытаясь вытянуть события из памяти.

— Когда ты с ними говорила?

— Ровно две недели назад.

— Нет, я про пожар и про Скарда…

— Ровно две недели назад. В тот самый день, когда это случилось, когда я вернулась из Нью-Джерси.

— Боже мой. То есть…

— Ты ничего не понял, — она замолчала, и глаза ее внезапно наполнились слезами, а голос задрожал. — Я чуть тебя не потеряла, — сказал она, и черты ее исказила гримаса такой горечи, какую он не мог вообразить на ее прекрасном лице.

Глава 80

Свет мира сего

— Он спит?

— Скорее, дремлет. Ему временно поставили капельницу с обезболивающим. Но он нас слышит, с ним можно говорить.

Он улыбнулся. Но обезболивающее не только убирало боль, но и укутывало его в чувство удивительного спокойствия. Он улыбнулся этому спокойствию.

— Я не хочу его зря тревожить.

— Вы его не потревожите. Говорите, раз вы хотите что-то сказать.

Мадлен и Вэл Перри. Оба голоса такие красивые.

Вэл Перри сказала:

— Дэвид… я приехала вас поблагодарить, — за этим последовала долгая пауза, и тишина была, как утром на море, когда смотришь, как по горизонту скользит кораблик. — Пожалуй, это все, что я хочу сказать. Оставлю для вас конверт… надеюсь, этого достаточно. Здесь в десять раз больше суммы, на которую мы договорились. Если вам покажется мало, позвоните, — снова пауза, затем тихий вздох. Так на рассвете вздыхает ветер над полем рыжих маков. — Спасибо вам.

Он не мог различить, где кончается его тело и начинается кровать. Он не мог даже понять, дышит он или нет.

А потом он вдруг открыл глаза и снова увидел Мадлен.

— Там Джек, — сказала она. — Джек Хардвик из бюро. Позвать его? Или пусть заглянет завтра?

Гурни перевел взгляд на дверной проем. Он стоят в коридоре. Неопрятный «ежик» на голове, припухшее лицо, голубоватые глаза маламута.

— Пусть зайдет.

Он чувствовал, что нужно поговорить с Хардвиком, чтобы начать возвращаться к жизни, чтобы в голове наконец прояснилось.

Мадлен кивнула и отошла в сторону, пропуская Хардвика в палату.

— Я пойду вниз и выпью их дрянного кофе, — сказала она. — Скоро вернусь.

— Прикинь, — каркнул Хардвик, дождавшись когда Мадлен выйдет и поднимая забинтованную руку. — Мне досталась пуля, что продырявила тебя насквозь.

Гурни посмотрел на его руку. Она не выглядела серьезно покалеченной. Он почему-то вспомнил, как Мэриан Элиот отозвалась о Хардвике — «разумный носорог» — и начал смеяться. По-видимому, обезболивающее капало не на полную мощность, потому что опять стало больно.

— Есть новости?

— Ты жесткий старичок, Гурни, — произнес Хардвик, покачав головой в комическом укоре. — Сломал хребет Джотто Скарду.

— Когда толкнул его на лестницу?

— Ты ни хрена его не толкнул. Ты съехал на нем по лестнице, как на санях. Так что ему досталось инвалидное кресло, все, как ты обещал. Кажется, он был впечатлен! Старый хрен не стал проверять, сбудется ли обещание насчет ссущих в лицо сокамерников, так что добазарился с прокурором до персональной изоляции в медицинской камере подальше от основной тюремной публики.

— Как это он добазарился?

— Слил адреса клиентов «Карналы», которые любили, так сказать, доводить дело до конца.

— И что?

— По некоторым адресам нашли еще живых девчонок.

— Послабление за сотрудничество, значит?

— Ну, он заодно слил всю контору. Вообще не раздумывая.

— Сдал оставшихся двух сыновей?!

— Глазом не моргнул. Если ты не заметил, Джотто Скард мужик не сентиментальный.

Гурни улыбнулся. Хардвик продолжил:

— Слушай, но я кой-чего хотел спросить. Учитывая, что он весь такой прагматичный, когда речь о бизнесе, чего он не хлопнул Леонардо еще хрен знает когда, узнав о наличии в контракте пункта о декапитации?

— Кто ж убивает курицу, несущую золотые яйца?

— Курица — это Эштон, что ли? В смысле Леонардо.

— Он был главным тузом в бизнесе, управлял Мэйплшейдом. Убрать его — значит, потерять школу, а это главный рассадник девиц нужного сорта… — Гурни прикрыл глаза, изможденный длинной фразой. — Это было невыгодно для Джотто.

— Тогда зачем он его убил в конце?

— Он же спятил… сгорел на работе… почти буквально… золотые яйца кончились…

— Старичок, ты в порядке? Голосок у тебя не шибко бодрый.

— Я сама бодрость! Короче… бешеная курица без золотых яиц — это риск. Все дело в балансе риска-выгоды. В часовне Джотто понял, что Леонардо — риск без выгоды. Выгода осталась одна — в его смерти.

Хардвик задумчиво хмыкнул.

— Какой практичный гад.

— Да. — Гурни помолчал, а потом спросил: — Кого еще Джотто сдал?

— Штека. Мы с ребятами из департамента напряглись и разыскали его — в том самом домике в Манхэттене. Правда, он успел застрелиться к нашему визиту. Но знаешь, что интересно насчет Штека? Я уже рассказывал — когда его поймали и хотели упечь пожизненно как многократного насильника, он закосил под дурачка и слег в психушку. Так вот угадай, что за психиатр написал ему заключение?

— Эштон?

— Он самый. Пошел на такую щедрость ради человека, который не Скард… Необычно. Жирный был клиент, видать. Вообще мерзавцу нужно отдать должное: в людях он шарил. Во всяком случае, полезного психопата чуял за версту.

— А кем оказались «дочери» Штека?

— Когда мы приехали, там больше никого не было. Так что черт его знает. Может, стажерки из мэйплшейдовских выпускниц? Но я что-то сомневаюсь, что они теперь вернутся в этот бизнес.

Гурни подумал, что это соображение должно звучать обнадеживающе, но почему-то даже сквозь плотный морок обезболивающего просачивалась тревога.

— Нашли что-нибудь интересное? — спросил он наконец.

— В доме-то? Да не то слово. Кучу видеозаписей, где девицы рассказывают о любимых извращениях. Там было такое… Волосы дыбом.

— И больше ничего?

Хардвик развел руками.

— А черт его!.. Может, что и было. Вроде все осмотрели, но бывает, что вещи куда-то деваются в процессе или почему-то не доживают до описи… ликвидируются по оплошности. Сам, что ли, не знаешь.

Пару секунд оба молчали.

Хардвик о чем-то задумался, а потом хмыкнул:

— Знаешь, Гурни, а ты ведь больной на всю голову. Только мало кто подозревает.

— Мы все такие.

— О не-е-ет. Вот я, к примеру. Скажешь, долбанутый? Снаружи так да, но внутри я — кремень. Безупречно настроенный, гармонично функционирующий инструмент.

— Это ты-то гармоничный? — Гурни хотел как-нибудь остроумно парировать, но вещество в капельнице мешало остроумию, и голос его осекся.

Еще секунду они просто смотрели друг другу в глаза, а потом Хардвик сделал шаг к двери.

— Ладно, еще увидимся.

— Давай.

Он пошел к выходу, потом остановился и обернулся.

— Шерлок, ты того… не бойся. Все в порядке.

— Спасибо, Джек.

Вскоре вернулась Мадлен с небольшим стаканчиком кофе. Поморщив нос от его запаха, она поставила его на металлический стол в углу.

Гурни улыбнулся.

— Совсем паршивый?

Вместо ответа она подошла к кровати и взяла его руки в свои.

Какое-то время они так и молчали, держась за руки.

Минуту или час? Он не знал.

Он знал только, что в ее улыбке — понимание и любовь. Больше никто не умеет так улыбаться.

Эта улыбка его восхищала и грела, как ничто другое в жизни.

И больше всего в этой жизни его поражало, что женщина, в которой столько искрящегося света, считает его достойным этой улыбки.

Улыбки, которая заставит самого горького из людей поверить, что жизнь хороша.

Благодарности

Когда я закончил свой первый роман, «Загадай число», мне сказочно повезло встретить замечательного агента — Молли Фридрих — и ее чудесных коллег, Пола Сирона и Люси Карсон.

Затем мне повезло, что книга попала к прекрасному редактору издательской группы Crown — Рику Хоргану.

В работе над этой книгой со мной остались те же умные, талантливые и искренние люди, чья проницательность делает их лучшими критиками, а энтузиазм — лучшей поддержкой.

Рик, Молли, Пол и Люси, спасибо вам!

Примечания

1

Перевод Вадима Седова.

Content

Джон Вердон
Зажмурься покрепче

Пролог Идеальное решение

Часть первая Садовник-мексиканец

Глава 1 Прелести сельской жизни

Глава 2 Невеста без головы

Глава 3 Разные орбиты

Глава 4 Искусство обмана

Глава 5 Ложная эврика

Глава 6 Дома

Глава 7 Вэл Перри

Глава 8 Запись убийства

Глава 9 Ракурс с порога

Глава 10 По-другому никак

Глава 11 Доказательства на столе

Глава 12 Специфичные факты

Глава 13 Все страннее и страннее

Глава 14 Расклад

Глава 15 Черное и белое

Глава 16 Чувство осмысленности и порядка

Глава 17 В тени этой сучки

Глава 18 Соседи Эштона

Глава 19 Трагедия Франкенштейна

Глава 20 Владение Эштона

Глава 21 По-хорошему

Глава 22 Человек-паук

Глава 23 Выбор

Глава 24 Долготерпение паука

Глава 25 Выход Саломеи

Часть вторая Палач Саломеи

Глава 26 Правдоподобное несоответствие

Глава 27 Есть о чем подумать

Глава 28 Новая перспектива

Глава 29 Среди пропавших без вести

Глава 30 Модели Алессандро

Глава 31 Терьерчики

Глава 32 Неуправляемое безумие

Глава 33 Простая перестановка

Глава 34 Тревога Эштона

Глава 35 И это еще не все

Глава 36 В сердце тьмы

Глава 37 Олененок

Глава 38 Взгляд Питера Пиггота

Глава 39 Реальность и нереальность

Глава 40 Негромкий вой

Глава 41 День Икс

Глава 42 Удивительный мистер Йикинстил

Часть третья Фатальная оплошность

Глава 43 Пробуждение

Глава 44 Дежавю

Глава 45 Любопытный пес

Глава 46 Пустые бумаги

Глава 47 Невозможная история

Глава 48 Идеальные воспоминания

Глава 49 Мальчики

Глава 50 Обезьяна с гранатой

Глава 51 Неразбериха

Глава 52 Фактор Флореса

Глава 53 Переломный момент

Глава 54 Неприятные истории

Глава 55 Тирана Магдалена Скард

Глава 56 Вопрос контроля

Глава 57 План действий

Глава 58 К делу

Глава 59 Реквизит

Глава 60 Под прикрытием

Глава 61 Домой

Глава 62 Ужас

Глава 63 Один в один

Глава 64 Странный день

Глава 65 Привет от чудовища

Глава 66 Версия Болстона

Глава 67 Материнская любовь

Глава 68 Буэна-Виста

Глава 69 Темные закоулки

Глава 70 На самом видном месте

Глава 71 Я написал тебе про все причины

Глава 72 Еще один слой

Глава 73 Райские врата

Глава 74 Вне всякой логики

Глава 75 Зажмурься покрепче

Глава 76 Еще один слой

Глава 77 Последняя серия

Глава 78 Все, что осталось

Глава 79 Последняя пуля

Глава 80 Свет мира сего

Благодарности

Примечания