Илья Лавров

Встреча с чудом

Повесть

Илья Лавров

Илья Лавров по происхождению — сибиряк. Годами — ровесник Октября. Сын чернорабочего.

Родной город Ильи Михайловича Лаврова — Новосибирск — в 1917 году был маленьким пыльным степным городком. Но он стоял на скрещении двух великих путей: железнодорожного — уходящего в таинственные и романтические дали Забайкалья, и водного — простершегося от таежных подножий Алтайских хребтов до серых тундровых равнин на побережье ледового Карского моря. Эта счастливая «география» намного определила в дальнейшем судьбу развития крупнейшего современного центра Сибири. Пожалуй, мало где еще в годы первых пятилеток так быстро и уверенно превращались мечты в действительность, планы в реальность, как на стройках Новосибирска.

Илья Лавров начинал самостоятельную жизнь, видя, ощущая повседневно эти вихревые темпы социалистического строительства. Каждый день приносил ему новое чудо. А голубая дорога Оби и светлые рельсы транссибирской магистрали влекли к чему-то еще большему и необыкновенному, трудному и праздничному.

Может быть, именно поэтому Илья Михайлович, окончив обычную школу, поступил в театральное училище. Может быть, именно поэтому, став профессиональным актером, он с 1936 по 1953 год объездил театральное море городов Сталинска-Кузнецкого, Томска, Нальчика, Ферганы, Энгельса и бросил якорь в давно манившем его Забайкалье — в Чите. Может быть, именно поэтому он взялся за перо, чтобы написать свой первый рассказ «В родном краю» (1953) — рассказ, сотканный из непосредственных жизненных наблюдений, светлых мечтаний и ярких красок.

Литературное творчество стало необходимой душевной потребностью актера Ильи Лаврова. То свое, что он не мог передать со сцены в зрительный зал, произнося слова, написанные другими, он рассказывал теперь сам, со страниц собственных произведений. Вначале, разумеется, робко, неумело, порой утрачивая чувство художественной меры, но неизменно утверждая главную мысль: жизнь прекрасна, на свете живут и трудятся простые, хорошие люди!

Так появились одна за другой книжки рассказов «Ночные сторожа» (Чита, 1955), «Синий колодец» (Чита, 1956), объединенные затем в сборнике «Несмолкающая песня», изданном в Москве (1956). Год спустя здесь же вышла новая повесть писателя «Девочка и рябина», а в 1961 году — сборник рассказов «Мне кричат журавли».

Лесорубы, ночные сторожа, проводники в вагонах поездов дальнего следования, парикмахеры, продавцы обуви в универмагах, рядовые сотрудники милиции и другие честные труженики «маленьких», не звонких профессий — вот избранные герои Лаврова. Герои маленьких профессий, но люди с большой душой. Писатель рассказывает о них любовно, горячо, щедро расходуя светлые краски. Может быть, даже чересчур щедро, так, как иногда накладывают актеры на лицо свое грим. Беда для писателя вполне поправимая, ибо художническая щедрость Лаврова — от твердого и справедливого убеждения, что всюду и во всем существует своя красота, «жизнь ею налита, как дерево соком».

Илья Лавров как писатель сложился не сразу. В его ранних произведениях встречалась порой некоторая созерцательность, пассивность положительных героев, в их образах звучали вялые нотки какой-то душевной усталости.

В последней своей повести «Встреча с чудом», напечатанной впервые в журнале «Сибирские огни» (1961), Илья Михайлович поднялся творчески на новую ступень. Герои этой повести сестры-близнецы Ася и Ярослава, поэт Лев Чемизов, геолог Грузинцев, зверовод Колоколов — люди действенные, активные, настойчиво идущие к своей цели.

Ася и Ярослава еще очень юны. Они родились и выросли на Урале в семье железнодорожника. Отец готовит их к своей потомственной профессии. А сестрам видится море, уходящие за черту горизонта океанские корабли! Видится море как нечто новое, огромное, беспредельно раздвигающее границы их будущего жизненного пути. И сестры смело вступают в борьбу за осуществление своей мечты. Едут в Москву, в министерство морского флота, потом, не сломленные отказом, на восток, к Тихому океану...

Пусть труден уход из родного дома, пусть на пути к их «морю» сестрам встретятся черствые и мелкие людишки, вроде министерского чинуши Чугреева, директора зверосовхоза Татаурова, зверовода Дорофеева, геолога Палея; пусть на этом пути придется им месить противную болтушку для лисиц, обрабатывать звериные шкуры, долбить с геологами каменистые грунты, тонуть в таежных трясинах, дрожать под мокрым снегом у дымных костров; пусть нежданно-негаданно каждую из сестер озадачит первая любовь и принесет им еще новые волнения и тревоги — они мечты своей не предадут и выйдут победителями.

Жизнь — это чудо, великое и радостное открытие большого счастья, когда человек стремится не к мелким заливчикам своего бытия, а входит в жизнь, как в широкое, гремящее неустанными волнами море. Вместе с милыми сестрами Асей и Славкой каждому — доброго пути к такому морю!

Сергей Сартаков

Дочери моей Саше с любовью

Слово автора

Помню, как прежде я проходил по улице. Мне было только двадцать. Неужели это когда-нибудь было? Я шел, и как мало, как до странного мало встречалось мне красивых людей. Ребята походили на меня, а девушки — на сестру мою. Все мы были обычными и будничными. Я тревожно осматривался, я искал Нарцисса или Афродиту.

Но редко-редко сияли в толпе красавицы и красавцы...

А сегодня мне стукнуло сорок. Я вышел на горячие камни улицы в шум тополей. Я степенно шел среди пестрой толпы и не верил своим глазам: город был полон красавцами и красавицами. Почему же я не видел их раньше? Почему?

Вот промелькнула девушка в белом. Зубы ее вонзаются в красное яблоко. Губы ее обрызганы соком. Глаза распахнуты, они, кажется, могут смотреть на солнце. Она легкая, гибкая, точно плясунья. Платьице вьется, едва поспевает за ней.

То ли в глазах зарябило от ветра, то ли как-то особо упали лучи солнца, но мне на миг померещилось, что она скользит над землей.

А вот и юноша. Плечи его загребают ветер. Дымом клубятся волосы. Упругие ноги могут обежать земной шар. Он смеется, и зубы его вспыхивают.

Сколько на земле красивых людей! Почему же я раньше не видел их? И я дал себе ответ: «Теперь ты понял, что красота — это молодость и свежесть, а не Афродиты и Нарциссы!»

Ночами трубили паровозы

Сестры бродили по перрону. Они бродили и молчали. Ревели проносившиеся поезда, оставляя клубы дыма, звон в ушах и замирающую дрожь в земле. Моросил дождичек, обмывая закопченные привокзальные тополя. «Умчался, и этот умчался», — думали сестры...

Они — близнецы. Но как не похожи они друг на друга! Ася — тоненькая, крепкая, гибкая, словно стальной прут. Ее странные, оленьи глаза смотрели немного хмуро и тревожно. На лоб валились вьющиеся, по-мальчишески коротко остриженные черные волосы.

Ярослава же статная и крупная, с веселыми губами и глазами. На спину ее падают белокурые толстые косы...

Остановился пассажирский «Москва — Владивосток». Выглянуло солнце, осветив мокрый, чисто промытый дождем состав.

Ася и Славка зашли в вагон-ресторан. Здесь все сверкало. Стекло, никель, вазы, ножи, бокалы вспыхивали, швырялись зайчиками, протягивали тугие, горячие лучики. Пахло яблоками и лимонами, будоража сердце тоской о юге. Буфетчица натянула под потолком веревочку и повесила на нее черные гроздья винограда. Когда вагон дергался, они тяжело качались. «Откуда эти гроздья? — думала Ася. — Пылинки каких дорог осели на них? Чьи пальцы касались их?»

В вагоне-ресторане сидели седой, могучего сложения капитан в морской форме и очень красивая, по-мужски властная летчица в сером кителе с золотыми нашивками. Им только что открыли бутылку шампанского, из черного горлышка вился белый дымок.

Сестры на миг зажмурились и взялись за руки. Чувствуя себя никому не интересными школьницами, торопливо купили кулек яблок. Но им так хотелось хоть немного подышать воздухом морей и облаков, что они попросили бутылку лимонада и присели на краешки мягких стульев. Славка откровенно глазела на капитана, на его черный китель, на золотой кортик.

Ася разлила лимонад. На миг стаканы наполнились одними пузырьками. Шипя, лопаясь, они мелко брызгали в лицо и оседали золотистой легкой влагой.

— Какие милые девочки, — услыхали они голос летчицы.

Моряк уже заметил их восхищенные глаза. Он улыбнулся, вытащил из вазы белый в красную крапинку, точно ситцевый, георгин, лиловую астру и осторожно, ласково бросил их сестрам.

— Ловите!

Они враз поймали по цветку, покраснели, засмеялись и убежали из вагона...

И вот сейчас на столике склонялись через край стакана эти цветы.

В комнате было темно. Сестры лежали, широко открыв глаза. Зычно затрубил паровоз, и Ася, глубоко вздохнув, сунула руки под затылок. Ей представилась дорога, бесконечные расстояния.

В окно ударил паровозный луч, пополз по стене, озарил призрачным светом голые локти и лицо Аси, роскошные, свесившиеся до полу косы Славки, лежащей на кушетке.

Дорога кричала им разными голосами, могуче дышала паровозными топками, манила говором и лязганьем колес, пела буферами, вперяла в окна огненные глаза, пахла дымом и гарью.

Звала.

Тревожила.

Эта великая дорога извивалась от Москвы — через Урал, через сибирские таежные дебри — до гудящего океана. По ней мчались и мчались люди.

Какие люди? Откуда? Куда?

Удивительно пахло яблоками и мандаринами в поездах, несущихся с юга. Дорога рассказывала о незнакомых краях и странах большой цветущей земли. По дороге иногда спешили на фестивали кудрявые негры, ласково-улыбчивые китайцы, смуглые индонезийцы с томными глазами, попадались туристы из Англии, Америки, Италии. И каждый тревожил сердце, напоминая, как велика Земля — Жилище Человечества — и как она хороша.

— Клянусь тебе, Славка, — вдруг зашептала Ася, садясь в кровати, — я все же приплыву к своей гавани! Я буду штурманом!

— Иначе можно засохнуть на корню, — согласилась Славка. — Без моря тоска смертная!

И она, перебирая косы, тихонько запела:

Раскинулась даль голубая,

Не видно нигде берегов...

Ася поддержала ее:

Мы с детства о море, о море мечтаем,

О дальних огнях маяков!

— Отец услышит, шею намылит, — Славка озорно засмеялась.

— Иди ко мне, будем мечтать, — шепнула Ася. Зашлепали босые ноги, заскрипела кровать. Обе фыркнули в подушку, о чем-то зашептались.

Комнату свою они называли каютой. На стенах ее бушевали цветные штормы Айвазовского, а между ними висела старенькая фотография сурового усатого моряка-богатыря. Его могучую грудь обтягивала полосатая тельняшка, ветер забросил на плечо ленточки бескозырки. Это был дед Аси и Славки. Он служил на знаменитом броненосце «Потемкин». После разгрома восстания деда повесили. В семье сестер жило много легенд об этом отважном матросе. Дед и разбудил в их душах мечту о море. Они считали себя потомственными морячками, хотя моря и не видели, а любили его только по книгам. Вдаль уплывали корабли с гулкими парусами, скользили, как по воздуху, невесомые шхуны, проносились корветы, на лиловом горизонте дымили грозные эскадры. Из синих морей вдали появлялись макушки пальм, с прекрасных островов дул нежный бриз, пахнущий лимонами. Шумели иноземные гавани, свистел ветер в снастях, развевал ленточки бескозырок, суровые капитаны давали команду, добрые матросы возились на палубе с медвежонком.

Все это жило и шумело в любимых книгах Новикова-Прибоя, Станюковича, Стивенсона, Александра Грина.

Но обложки этих книг пахли мамиными капустными пирожками...

На другой день вечером пришли сестры из кинотеатра, а стол уже был накрыт. В углу притулился мамин брат дядя Ульян с тетей Парасковьей, тяжело расхаживал папин брат дядя Вася. Мама говорила о дяде Ульяне, что он «мужик смирный, безответный, кроткий». Работал он в артели бондарем. Стесняясь нового суконного пиджака и боясь запачкать начищенные сапоги, он сидел, положив руки на колени. Ловкие, умелые, когда орудовали с клепкой и обручами, сейчас руки казались беспомощными и неуклюжими. Они лежали с растопыренными узловатыми пальцами, точно грубо вырубленные из дерева. Асе даже показалось, что если он хлопнет рукой об руку, то раздастся деревянный стук.

Жену его Парасковью все звали Паруньей. Она все обнимала племянниц, приговаривала:

— Только бога не забывайте, деточки, бога не забывайте! А уж он, милостивец, если угодите ему, натолкнет вас на счастье. Все в руках божьих! Его воля!

Сестрам странно и неприятно было слушать эти рабские слова.

Глаза у Паруньи подслеповатые, издали казалось, что их и нет, а просто темнеют какие-то пятна.

Из родных больше всех сестрам нравился дядя Вася. Ему уже пятьдесят, но он все еще бесшабашный гуляка, беззаботная, забубенная головушка — ни кола ни двора у него нет! Работал он и печником, и шофером, и буровым мастером, и токарем. По вербовке объездил чуть ли не всю страну: бурил с геологами землю Татарии, горы на Сахалине и Курилах, живал на берегу Байкала.

Поглаживая бугристую лысину, раздувая большие ноздри, он простуженным басом громыхал:

—Гулевань, ребята! Живи широко! Знаете, как в Забайкалье говорят: «Сто грамм — не водка, сто рублей — не деньги, сто километров — не расстояние!» С размахом живут сибиряки.

— Все чертомелешь! И лба не перекрестишь! — ворчала Парунья.

— Бога твоего, кума, давно уже сдали в металлолом на переплавку! — хохотал дядя Вася.

— Да не реви ты! Экая пасть богохульная! Оглушил! — сердилась Парунья.

В открытое окно топорщилась черемуха, клала на подоконник кисти спелых, запыленных ягод. В просветы среди ветвей виднелись красные товарные вагоны, пустые платформы, жирные нефтяные цистерны с крутыми лесенками, посапывал маневровый паровоз, под составы лезли на четвереньках пассажиры с чемоданчиками, с бидонами — пробирались к пригородному поезду.

Ася и Славка — в белых платьях, нарядные, праздничные — сидели рядышком у окна.

Отец, напарившийся в бане, тщательно выбритый, в белоснежной сорочке, подошел к комоду и взял аттестаты дочерей. Аттестаты были на толстой, гремучей бумаге с золотой каемкой. Он долго рассматривал их, и листы дрожали в его брезентово-шершавых, пропитанных углем и мазутом пальцах. Так и казалось, что на его белые выше кистей руки были надеты коричневые перчатки.

— Прошу вас, дорогие гости, к столу! — певуче проговорила мать, ставя жаровню с дымящейся бараниной. Круглое лицо матери раскраснелось, губы еще свежо алели, руки были полные, белые, с ямками на локтях.

Отец степенно разгладил усы, с почтением взял бутылку «Московской» и бережно, точно ребенка по задку, шлепнул ее по донышку. В синие пузатые рюмки забулькало.

— Благодарю тебя, господи, — прошептала Парунья и перекрестилась.

Дядя Ульян кротко и беззащитно улыбался, держа вилку словно молоток.

— По маленькой, по маленькой, чем поят лошадей, — проревел дядя Вася.

«Больше мы их, наверное, и не увидим, — подумала грустно Ася. — Уедем, укатим...»

«Пафф, пафф», — вывалил клубы пара маневровый. По радио прозвучал наигранно-строгий голос Кости: «С соседней станции вышел пассажирский поезд номер 42. Следует...» Ася высунулась в окно. Вот и Костю она никогда не увидит. Вместе с ним кончила школу и даже немножечко была влюблена в него, хотя и смеялась над его нелепой привычкой в каждую фразу вставлять слово «понимаешь». Сейчас он работал на вокзале: объявлял по радио и еще что-то делал. Иногда Ася плохо спала: всю ночь слышала его голос. Костя все отправлял и отправлял поезда...

«Пафф, пафф», — попыхивал маневровый. «Блям, блям», — плеснулся звон буферов.

Едкая жалость прихлынула из глубины души. Было жаль и себя, и Костю, и то, что он не узнает об ее отношении к нему, жаль и сурового отца, хозяина могучих паровозов, и славную маму, и эту квартиру, полную голосов зовущей дороги.

Во все небо ослепительно полыхнула нежданная, беззвучная молния. Единственная за весь вечер. Ася отвела в сторону оленьи, темные глаза.

— Хватим, дядя Вася? — Славка подняла рюмку, подмигнула, бросила косу на спину и засмеялась низким, грудным смехом.

— Ну и бой-девка! — хохотал и дядя Вася. — Такая не пропадет! И правильно, Ярослава! Бери жизнь за шиворот, а то она тебя возьмет! Я в Одессе пьесу Горького глядел, так у него один толково изрек: «Есть люди, которые бьют, и есть люди, которых бьют!»

— Да уж не пропадем! Не лыком шиты! — уверенно и вызывающе ответила Славка.

— А ты на господа бога больше оглядывайся. Он все видит, милостивец наш... На него надейся... — напомнила Парунья.

— Кыш ты, попадья! — отмахнулся дядя Вася.

— Все в руках божьих...

— Ладно, дебаты потом, — приказал отец. — Мать, садись, командуй!

Он помолчал, глядя на синюю рюмку в руке, и торжественно произнес:

— Поздравляю дочерей моих с окончанием средней школы. Желаю им долговечного счастья и всякого благополучия в жизни. — Говорил он медленно, укладывая каждое слово по отдельности, точно плиты. Сестры влюбленно смотрели на отца. Такой сильный, суровый, властный мог бы стать хорошим боцманом.

— В семнадцать лет я был стрелочником государства нашего. Девчата в двадцать три обретут высшее образование. В таком возрасте я кочегарил. И только в тридцать стал командиром паровоза.

Он тяжело задумался, прислушиваясь к далекому гулу прошлого, и вдруг с изумлением воскликнул:

— Мать! А ведь дочерей-то мы вспоили-вскормили! Давно ли вот здесь их зыбки качались? Истекает наша жизнь, в них перелилась.

Варвара Федоровна вдруг заплакала.

— Вырастили... И оглянуться не успеешь, как выпорхнут и улетят из родного гнезда!

— Успокойся, мама! Вот чудачка! — Славка размашисто обняла ее.

— Родителей почитать надо... Слушаться отца с матерью, — вставила Парунья.

— Не век же с вами, стариками, вековать! пробубнил дядя Вася, обгрызая баранье ребрышко.

— Это уж конечно, как сами... Их дело... кротко промямлил дядя Ульян.

Отец поднялся из-за стола, подошел к дочерям. Они встали. Отец вытащил из кармана двое маленьких часов. Завел сначала одни, сверил со своими и надел на тонкую руку Аси, завел другие и тоже сверил со своими и застегнул ремешок на полной руке Славки. Поцеловал дочерей, промолвил:

— Смотрите на эти часы и размышляйте: время бежит быстро, а добрых дел много. Поняли?

Он чокнулся с ними и выпил. Не было в жизни Иллариона Максимовича минуты более торжественной.

А за окнами вскрикивали горластые паровозы, со свистом выбрасывали пар, вагоны переговаривались звоном буферов, шумели проносившиеся товарники, пассажирские. Всю жизнь Илларион Максимович жил рядом с этой великой дорогой, всю жизнь служил ей...

После третьей рюмки, когда все оживились, разгоревшийся отец сказал весело и твердо:

— Вот так, девчата! Давайте сейчас и договоримся. Там насчет моря, и все такое, помечтали и хватит. Теперь в институт попасть — это вам не баран чихнул. Институт горбом заслужить нужно. Я устрою вас на дорогу. Вокруг нее множество народу кормится. Дорога жизни! А там оглядитесь и выберете специальность по душе. Можно пойти в транспортный институт. Мы железнодорожная держава!

Сестры, потупившись, молчали, крутили кисти скатерти.

— Надо, чтобы, конечно, специальность питание обеспечивала и чтобы в одежде не нуждаться, — степенно проговорил дядя Ульян.

— Куда отец с матерью благословят — туда и идите, — увещевала Парунья.

Сестры поморщились. Каждое ее слово раздражало.

Голося и выбрасывая клубы дыма и пара, подкатил пассажирский. В пустой тарелке задребезжала вилка.

— Мы, папа, твердо решили пойти в мореходное училище! — тихо и как можно мягче проговорила Славка, не поднимая глаз.

— Какие же из вас моряки... в юбке! — шутил отец.

— Ну и что же, что в юбке?! — вспылила Ася, строптиво тряхнув мальчишескими кудряшками. — Если женщина — так, значит, ей на корабль и ходу, что ли, нет?

— Все это детство. Начитались, задурили себе головы, — нахмурился отец. — Нечего на деда оглядываться. Это был лев!

— Не женское это дело, — смиренно вставила Парунья.

— Почему не женское? — возмущенно воскликнула Ася. — Что нам, кули таскать, что ли? Мы хотим быть штурманами, а это наука, тут головы нужны.

— А они у вас есть? — загремел отец.

— Нет, так будут! Выучимся! — отрезала Славка.

— Вот это по мне! — радовался дядя Вася. — Крепче держите руль! Не бойтесь штормяги! Ничего в жизни не бойтесь! — Он выплеснул из рюмки в рот, пополоскал зубы, проглотил.

— Куда там от родного дома забираться далеко? — рассудительно заметил дядя Ульян. — Там все с рынка, а здесь огород свой, свинья растет.

— Со смирением нужно жить, — ввернула Парунья. — Молчи да дышь — подумают, что спишь.

— Пора дурь выгребать из головы, как из поддувала шлак выгребают, — подвыпивший отец грохнул кулаком по столу. Высоко подпрыгнули, звякнули вилки, тарелки. — Уже невесты, а все рассуждаете, как маленькие! Это вам не в бирюльки играть! Это море! Океан! Корабли! Мат-рос-ня! А вы — цыплята!

Сестры хмуро и упрямо, по-отцовски, сдвинули брови, смотрели в тарелки.

— И все-таки мы пойдем на море, но с силой сказала Ася. — Это мечта наша. Понимаешь — мечта!

Варвара Федоровна, с тревогой следившая за спором, вступилась за дочерей:

— Ты, отец, не шуми. Хоть и я не за море, но и держаться им за нас тоже нечего. Что по душе, то пусть и выбирают. Что я на своем веку видела? Пеленки, корыто, квашню! Пусть хоть они мир посмотрят!

— Ты — другая эпоха человечества! А их я за подол не держу, — сердился отец, — пусть выбирают... но выбирают с умом. На вещи нужно трезво смотреть!

— А что ты заставляешь их смотреть на все по-стариковски? — дядя Вася хлопнул брата по плечу. — Ведь ты уж забыл, старина, что значит молодость!

— Да их же нужно во все носом тыкать, ровно кутят в молоко. Они же ничего не смыслят в текущей жизни!

— Мы хотим на море. На корабль. Это наша мечта! — настаивала Ася. — Понимаешь — мечта!

Дядя Ульян и Парунья, не понимая, о чем это говорит племянница, с недоумением смотрели на нее.

Отец шумно поднялся, ушел на кухню, загремел ковшом. Сестры, труся в душе, ждали. Донесся Костин голос: «С первого пути отходит...» Загромыхали вагоны. Отец тяжело шагнул в комнату и припечатал:

— Никаких морей! Работать — и все! А потом институт! Любой! Нужно зачерпнуть из сокровищницы знаний!

— Папа, мы сегодня уже отправили документы в мореходное, — созналась Славка.

— Документы вам государство вернет, — отрезал отец и звучно хлестнул ладонью по донышку второй бутылки. Вместе с пробкой вырвалась едучая струя...

Побег

Славка торопливо читала: «В связи с тем что училище принимает главным образом мужчин...»

— Это же несправедливо! — вскричала пораженная Ася.

— А что я вам предсказывал? — воспрянул отец.

— Свет клином на Одессе-маме не сошелся! — Славка сердито скомкала письмо из Одесского мореходного училища.

В этот же день они послали документы во Владивосток...

В воскресенье было закрытие купального сезона.

Круглое озеро очертила белая, пенная кайма. Озеро морщилось, вода посинела и будто стала тяжелой, вязкой. Из-за холодного ветра было неуютно, купаться не хотелось, но сестры закаляли себя. Они прошли по хлюпающим мосткам в пустую купальню и разделись. Выйдя на мостки, услыхали голос Кости:

— А ну, сестры Иевлевы, понимаешь, покажите класс!

Ребята курили в спасательной лодке, привязанной к мостику. Они уже искупались, но все еще сидели в мокрых, прилипших трусах, надев только рубахи. Губы у них посинели, точно они наелись черники.

— На прощанье утрем им нос? — спросила Славка.

И сестры, посмеиваясь, легко взбежали по лестнице на вышку. Там, на высоте, шумел холодный ветер, сочно щелкали бело-синие спортивные флаги. Вдали по озеру скользили яхты, они валились на бок, паруса их были туго набиты плотным ветром. Строем плыли десять белых лодок, взмахивая красными веслами, — шли соревнования. Озеро со всех сторон обложено несметным сосновым войском.

Сестры — густо загорелые, в черных трусиках, в синих резиновых шапочках.

— Обожжет сейчас, — сказала Славка. — Э, была не была! Не видала ль ты подарка от донского казака! — завопила она отчаянно и бросилась на трамплин, ударом ног спружинила его, взлетела вверх, поджала колени к животу, охватила их руками и, падая, два раза перевернулась, затем вытянулась рыбкой и вонзилась в резиново-упругую воду.

Все это было проделано так четко, легко и красиво, что, когда Славка вынырнула, хватая ртом воздух, она услыхала свист и крики ребят.

Ася прошла на качающийся трамплин. Тонкая, упругая фигурка ее резко темнела на фоне неба.

— Морячка! Не ударь лицом в грязь! — кричали ребята из лодки.

Ася улыбнулась им, помахала рукой и вдруг прянула вверх, падая, проделала плавное сальто через спину и ринулась «столбиком» вниз. Вода жгуче опалила, точно с Аси сорвали кожу.

Сестры славились на озере: они держали первенство по плаванию среди девушек.

— Ну как, морячки, ваше мореходное? — спросил тощий, нескладный Костя, натягивая подол рубахи на голые, костлявые колени.

— Пока в волнах ничего не видно, — ответила Ася, шевеля в прозрачной воде руками и ногами.

— Чего там, — крушение терпим, — созналась Славка и ударила ногой, взбросила тучу сверкающих брызг. — В случае чего бросайте нам спасательный круг!

Сестры поплыли к купальне.

— Позор, понимаешь, если не добьетесь! — крикнул Костя.

— Идите лучше в поварихи!

— Или нянями в детсад! — шутили ребята.

На ветру губы сразу же стали черничными, кожа гусиной, на руках и ногах ощетинились чуть видимые золотистые волоски. С сестер текло. Стуча зубами, они бросились в купальню, быстро обтерлись и натянули платья.

— Разболтали всему городу, — мрачно проговорила Ася. — Теперь, если не попадем в училище, лучше и не показываться на глаза ребятам. Так и прилипнет это прозвище — «морячки».

— Зубы будут скалить, салаги! — согласилась Славка, щегольнув морским словечком. Она сдернула шапочку, и белокурые косы тяжело упали, хлопнули по спине.

Ася вдруг уставилась на них, глаза ее мрачно сверкнули.

— Режь свои косы! — неожиданно заявила она. — На корабле длинные волосы — помеха. Режь, чтобы уже отступления не было!

Славка испуганно посмотрела на сестру.

— А может... подождем?

— Чего это ждать? — с подозрением спросила Ася, и глаза ее стали колючими. — Может, ты собираешься секретаршей в бондарную артель к дяде Ульяну? Тогда другое дело. Женихи любят русалочьи косы. — В колючих глазах Аси зажглось презрение.

— Я... завтра!

— Сегодня! Или никогда! — Асины глаза уже испепеляли сестру.

Славка во всем подчинялась Асе, хоть выглядела старше и сильнее ее...

Холодный ветер стегал по окнам тонкими березовыми ветвями. Стремительно неслись пепельные тучи. Порой в синие прорехи выплескивалось солнечное сияние, окатывало на миг дома, улицы, сестер и опять исчезало.

Славка покорно и молча шла за решительной Асей.

Когда давно не бритый старик парикмахер с большущим горбатым носом понял, чего от него хотят, он в изумлении сдвинул очки на лоб и уставился на Славку.

— Нет, я бы хотел, чтобы белый свет мне, старой тупице, растолковал: зачем вам нужно, извините, моими честными руками губить свою красоту? Нет, вы только себе послушайте! — возопил он, обращаясь к стенам. — Это неразумное дитя, совращенное модой, пришло к гениальному выводу, что ему нужно обкромсать свои дивные косы! Иначе же мир перевернется!

Славка ярко покраснела и объяснила:

— Работа у меня такая, батя... Короткие волосы позарез нужны...

— Оно, это дитя, вообразило, что мои честные руки могут кощунствовать! — уже кричал маленький носатый старик, все обращаясь к стенам. — Объясните ей, пожалуйста, что руки мастера создают, а не разрушают! — и рассвирепевший старик убежал за перегородку к кассирше.

Славка растерянно оглянулась. К ней подошел нагловатый молодой парикмахер, пропахший с ног до головы одеколоном. Он положил косы на руку, как бы взвешивая и оценивая их.

— С собой заберете или оставите? — спросил он, постукивая расческой о ножницы.

— Как это... Я не понимаю...

— Если остригу — косы оставите?

— Конечно... Зачем же они мне?

— Прошу, — показал он на кресло.

Не успела Славка сесть, как он уже окутал ее простыней, пробежав семенящими, как лапки насекомого, подвижными пальцами по плечам и по груди.

— Эх коса — девичья краса! — воскликнул парикмахер, и ножницы хищно скрежетнули, разинули острую пасть, сверкнули клыками-лезвиями. Славка заелозила в кресле, хотела вскочить, но тут же осела, увидев в зеркале презрительное лицо Аси, стоящей в дверях между портьерами.

А шмыгающие пальцы парикмахера уже расплетали косы. Звякнули ножницы, заскрипели разрезаемые волосы. Шелковые длинные пряди змейками падали на плечи, на грудь. Их тут же подхватывала жадная рука, бережно укладывала на столик. Скоро там выросла мягкая груда белокурых волос. Славка зажмурилась, чтобы не видеть их.

Из-за переборки высунулся длинный нос и раздался хрип:

— Безумная!

Славке почудилось, что вместе с косами она. отрезала все прошлое.

Странное лицо смотрело на нее из зеркала. Лицо сделалось будто меньше, а голова в коротких, распушившихся волосах стала большой-большой. Славка смотрела на себя, как на незнакомую. Голове было непривычно легко, а голой шее холодно. Ася глянула на сестру и тут же смущенно отвернулась. Но все-таки упрямо буркнула:

— Тебе так лучше... И потом — удобнее в дороге...

Когда они вышли из парикмахерской, Славке показалось, что все смотрят на нее.

— Аська! — вдруг панически зашептала она, схватив сестру за руку. — А что скажут мама с папой?!

Сестры испуганно остановились.

— Шуму будет!. Но ничего — пускай знают, что мы не шутим! — Ася быстро справилась с минутной растерянностью.

Илларион Максимович уже двадцать лет брал книги в одной и той же библиотеке. Это был самый аккуратный и самый серьезный читатель. На крыльце библиотеки он тщательно вытирал сапоги, снимал кепку. Входил он осторожно, чтобы не нарушить тишины.

Любил он слова торжественные, весомые, как, например: Держава, Государство, Вселенная, Человечество, Океан, — и часто употреблял их. И книги он читал все толстые, серьезные, гремящие: об истории народов, о войнах, о революции, о великих полководцах. Так для него было большим праздником прочитать «Войну и мир», «Тихий Дон», «Петра Первого», «Севастопольскую страду».

— Фундаментальные, мудрые эпопеи, — сказал он библиотекарше.

К тонким книгам Илларион Максимович почему-то относился пренебрежительно.

— Дайте-ка мне еще что-нибудь из истории народов или мемуары исторических деятелей, — попросил он внушительным голосом, сдавая «Пугачева». Библиотекарша уже приготовила «Хождение по мукам». У Иллариона Максимовича в глазах загорелись алчные огоньки. Он уважительно крякнул. Взяв грузную книгу, принялся перелистывать ее, с трудом захватывая страницы толстыми пальцами. Он тщательно осмотрел ее, как, бывало, в магазине осматривал дорогую вещь, боясь выбросить деньги на ветер. И даже, положив на ладонь, испытал книгу на вес. В глазах его светилась благосклонность. Стеклянной ручкой крупно и медленно расписался, пожал библиотекарше руку и вышел на цыпочках. Кепку он надел на крыльце.

— Самостоятельный человек, и на все имеет свой взгляд, — сказала пожилая библиотекарша.

...И только он, придя домой, просветленный и торжественный, с наслаждением уселся за книгу, как в комнату на цыпочках вбежали дочери. Они обомлели — встреча оказалась неожиданной. Сначала отец ничего не заметил, потом пронзительно уставился на Славку, медленно поднялся со стула.

— Ярослава, повернись, — приказал он, багровея. Усы его сами собой сильно распушились. Славка покорно повернулась, низко опустила голову.

— Это что за новость?! — раскатисто пророкотал бас отца.

— Папа, в мореходное нельзя с косами, — затараторила Ася. — Сам посуди...

— Молчать! — загремел отец. — Я ее спрашиваю!

— В мореходное нельзя с косами, — пролепетала Славка.

— В мореходное нельзя без головы! — рявкнул отец. — А где у тебя голова?!

На крик прибежала мать.

— Вот, полюбуйся на чадо свое! — От ярости усы его еще сильнее распушились, встали дыбом. Он гордился косами дочери, всегда незаметно любовался ими. — Как драная кошка стала!

— Ты что это, одурела, бесстыдница? — заохала мать. — Ведь косы-то какие были — загляденье! Прохожие останавливались. А теперь посмотри-ка в зеркало, на что ты похожа?!

— Какая была, такая и есть, — сказала Ася.

— А ты прикуси язык, а то больно зубастая стала.

Долго бушевал отец. Но чем сильнее он бушевал, тем острее чувствовал бессилие перед этими упрямицами.

— Теперь все! Я говорил с вами по-доброму — не помогло. Теперь приказываю: хватит! Будете сидеть дома. Работать! — и он, взяв книгу, вышел.

— Доигрались, — прошептала мать.

— Мы уже не маленькие, и нечего нами командовать! — огрызнулась Ася.

В доме установилась неприятная, тягостная тишина. Мать плакала на кухне. Ася сердито ходила из угла в угол. И только беззаботная Славка, не умевшая долго сердиться, сидела у приемника, сосала конфету и ловила любимые мексиканские и аргентинские песни. На коленях ее комом снега лежал белый кот.

А за окном в сумерках были ветер, дождь и листопад. Качалась голая черная ветка, увешанная каплями...

Когда они читали отказ, пришедший из Владивостока, в густом тумане на еле видных, почти голых и мокрых деревьях во дворе уныло и хрипло каркали вороны. Из тумана через забор сыпались и сыпались на Асю и Славку желтые листья. Сестры будто осунулись и оцепенели. Ася мелко дрожала, замерзнув даже в пуховой кофточке.

— Что теперь делать? — наконец спросила она тихо. Славка молчала.

Великая дорога шумела за окном. Доносился говор толпы, шарканье ног, музыка, звяканье молотков по бандажам. Ася сквозь сон услыхала зов этой дороги, приподнялась в кровати. В доме все спали, спала и Славка. Пышные волосы засыпали ее лицо, из-под них выглядывали только припухшие губы. Они румяно смеялись, точно Славка сквозь волосы подсматривала за сестрой. Донесся искаженный, металлический голос Кости: «Прибывает скорый поезд номер 2. Следует...»

Там кипела жизнь. Асе стало невыносимо тревожно, точно она испугалась прозевать что-то дорогое, куда-то не успеть. Она закрыла лицо ладонями и, чувствуя, что задыхается, закачалась из стороны в сторону, как от зубной боли.

Ася любила бродить по перрону.

Также она любила ходить в аэропорт, где приземлялись крылатые воздушные корабли, приземлялись и вновь уносились в небеса, уносились в неведомое.

Любила она и пристани. Причаливали белые пароходы, гнулись трапы под ногами, потом по речному остекленевшему раздолью катился гудок, и пароход отваливал, лебедем уплывал по сверкающим извивам реки к струящемуся горизонту.

Любила она посидеть на почте, на телеграфе, на переговорной. «Москва! Войдите в третью кабину!» «Владивосток! Вторая кабина!» «Саратов... Баку... Сочи...» Вся страна звучала здесь.

Ася быстро оделась и выскользнула из дому. На ярко освещенном мокром перроне суетились люди: одни спешили на посадку, другие — встречать приезжающих. Носильщики в белых фартуках тащили чемоданы. Пронеслась мототележка с горой тюков.

Совсем близко рявкнул гудок, и паровоз, разгоряченный, будто взмокший, гордо прокатил мимо вокзала, волоча длинный состав. Наконец вагоны, сияя окнами, остановились. Стали выходить пассажиры, вытаскивать чемоданы, выносить сонных детей. Другие, с чемоданами, выстроились в очереди, подавали проводникам билеты. Из багажного вагона быстро выгружали мешки с письмами, обшитые ящики, кровати, тюки. Вдоль состава бегал маневровый паровозик, по шлангам подавал воду в вагоны. Шланг извивался по земле, вползал на вагон, на крыше которого гремела сапогами знакомая Асе тетя Нюра. Она перетаскивала шланг с вагона на вагон. Иногда вода лилась с крыши, и тетя Нюра кричала:

— Хватя-а! Лешай!

Ася стояла среди крика, шума, смеха, говора кипящей толпы.

— Мама! — закричал, соскакивая с подножки, бритоголовый солдат.

— Сережа! — Седая женщина в пенсне протянула руки с букетом цветов. Солдат бросился к ней, они обнялись. Сын целовал ее лицо, седые волосы и даже букет, ломая хрупкие табачки.

— Вырос-то как! Совсем мужчиной стал, — удивлялась мать.

— Полка нижняя?

Ася оглянулась. Рыжеватая, с молочно-белым лицом женщина держала за руку девочку лет трех. Рядом стоял сухопарый мужчина с мутными глазами. Он глядел в сторону. Женщина растерянно поправляла на голове девочки розовый бантик. Костя сурово и непреклонно объявил: «До отхода поезда номер 2 осталась одна минута».

— Ну, вот... иди, — проговорила женщина, беря девочку на руки.

— Папа ту-ту! — закричала малышка. Мужчина с угрюмой неистовостью целовал ее ручонки, загорелые коленки, ямочки на щеках.

— Не забывай папу, — проговорил он и, оторвавшись от ребенка, тяжело двинулся к вагону, но тут же обернулся, сунул руку женщине, боясь взглянуть ей в глаза. Женщина, держа его за руку, шла за ним, точно не хотела отпускать.

— Папа ту-ту! — радовалась девочка, болтая ножонками.

Поезд тронулся, проплыла сухопарая спина мужчины. Губы у женщины кривились, плечи тряслись, а усталое лицо и невидящие глаза были сухими, ничего не выражающими.

Ася поежилась.

За медленно идущим вагоном плелась старушка, она плакала в голос и махала платком.

Парни и девушки в майках и спортивных брюках, толкаясь, бежали рядом с другим вагоном, горланили и бросали в тамбур цветы. Их ловили десятки рук. Это уезжала на соревнования женская баскетбольная команда...

Прошумела дорога и опустела, нахлынула пестрая жизнь и откатилась. Нет, больше нельзя противиться зовам дороги. Сердце рвалось навстречу тому поющему, необъятному, что люди называют жизнью. Ася вспомнила отказ из Владивостока и вдруг решила: «Нужно немедленно ехать в Москву. В министерство морфлота. Добиваться приема в училище». Она представила гнев отца, слезы матери. «Не отпустят — бежать!» Ася настороженно оглянулась, будто кто-то мог подслушать ее мысли. Лихорадочно-оживленная, прошла она в служебное помещение вокзала. В окошечко увидела долговязого Костю с длинной, по-мальчишески худой, кадыкастой шеей. На нем болтался черный китель железнодорожника, сквозь который резко выступали лопатки, форменная фуражка лихо съехала на затылок.

— Дежуришь? — рассеянно, с непонятной для Кости радостью спросила Ася.

— А ты чего, понимаешь, не спишь? — удивился Костя и так зевнул, что на белесых глазах выступили слезы.

— На тебя пришла посмотреть.

Костя подошел к окошечку и подразнил:

— Все равно не примут. Девчат туда, понимаешь, не берут.

— Хочешь пари! Ты скоро объявишь нашему поезду: «С первого пути, понимаешь, отходит экспресс номер такой-то!» — Ася загадочно рассмеялась. Она так и лучилась странной, озорной силой.

— А что, разве пришло...

— Не придет, так сами поедем. Понял, понимаешь? — Ася засмеялась, сбила щелчком фуражку, убежала.

Возбужденная, она появилась в зале ожидания. На широких деревянных диванах скучно дремали люди с помятыми, усталыми лицами. Ослепительный свет беспокоил их сонные глаза.

«Эх вы! Разве так нужно ожидать свою дорогу?» — подумала Ася.

Она повертелась около закрытого буфета, с большим интересом рассматривая под стеклом увядший винегрет в тарелках, каменные от времени плитки шоколада, бутерброды со скорченными дырявыми пластиками сыра.

В душе нарастало радостное нетерпение. Наконец все это переживать одной стало невозможно. Ася побежала домой. Она растрясла разомлевшую Славку, насильно посадила ее в кровати. В комнате раздался задыхающийся шепот:

— Бежим... В Москву... Поняла? И добьемся... А не помогут — сами поедем к морю... А то поезда все идут, идут — сердце разрывается!

— В министерство? — Славка на середине прервала сладкий зевок. — Бежать?! Вот здорово! Когда?

— Нужно приготовить чемоданы, уложить все походное, — уже распоряжалась Ася...

Всю эту ночь сквозь сон Ася слышала голос Кости, он все объявлял об уходящих поездах, и сердце у Аси ныло, точно она прощалась с кем-то около вагона или мучилась, что не может попасть в этот вагон, а поезд вот-вот уйдет, и она останется...

На другой день Славка потихоньку взяла из материнского сундука тысячу рублей и купила билеты в Москву.

И снова наступила ночь. Ася уткнулась в подушку. Ее начала страшить дорога. Она даже не могла представить, что их ожидает впереди. Там был совершенно непроницаемый туман.

Тьма мучила, и Ася включила свет.

На стене, рядом с мятежным дедом, висела ее фотография, на которой она была снята в тельняшке, в бескозырке, в широченных брюках, гримом нарисованы усики, во рту торчит трубка: это Ася играла в драмкружке лихого морского волка.

«Детство! Глупое детство! — подумала она. — И как я могла повесить такую фотографию? Море — дело серьезное, суровое. Довольно игры в море, пора учиться и работать. Пусть работа окажется тяжелой. Ничего! И пусть сначала корабль будет небольшой, какой-нибудь рыбачий. Все равно. Лишь бы море!»

Ночные бабочки камешками щелкали о гулкий, барабанно-тугой оранжевый абажур. В черную дыру открытой форточки дышала холодная, сырая ночь. Мать крепко спала в комнате рядом, отец был в поездке. У Аси защемило сердце: она вдруг представила, как заплачет мать, прочитав записку, как потемнеет лицо отца, как они оба растерянно опустятся на стулья и будут сидеть, сутулые, постаревшие, подавленные, такие родные, такие любимые. «Но что же делать? Что? — мысленно обратилась к ним Ася. — Нет, нет, мы не хотим причинить вам горе. Вам тяжело! Простите нас!»

Чувствуя, что теряет силы и решимость, Ася поспешно взглянула на часы и как раз в это время Костин голос проорал над вокзалом: «С соседней станции вышел пассажирский поезд номер 5. Следует: Владивосток — Москва».

Ася почувствовала слабость во всем теле и желание изорвать билеты, не выходить из этой комнаты-каюты, в которой так тепло и безопасно. Но она уже шептала, дергая сестру за ногу:

— Славка, вставай! Пора!

Та вскочила, потерла румяное лицо и вдруг испугалась:

— Что мы делаем? Мы с ума сошли!

— Молчи! И так на душе кошки скребут!

Ася положила на стол еще вчера написанную записку: «Милые мама и папа! Не сердитесь на нас, дурех. Но мы иначе не можем, честное слово. Мы едем в Москву, в министерство. Будем добиваться. Иначе нам жизнь не в жизнь. Взяли у вас тысячу рублей. Не сердитесь, что потихоньку слямзили их. Как только заработаем — вернем. О нас не беспокойтесь: не в Африку же едем».

Сестры еще с вечера оделись в шерстяные свитеры и в синие лыжные костюмы. В рюкзаке у них были термос, котелок, баклажка, складной нож, алюминиевая миска, кружка — все дорожное, точно собрались они в туристский поход.

Ася, надевая пальто, последний раз оглядела комнату со штормами Айвазовского на стенах, и опять ей стало страшно уходить отсюда.

— Прощай, каюта, — жалобным голосом сказала она. — Прощай, дедушка! Мы едем к морю!

А Славку уже захватило приключение.

— Побег! Вот здорово! — ликовала она. Сняв с подоконника горшки с цветами, вылезла в палисадник. Ася подала ей чемодан, рюкзак и выпрыгнула сама.

Ненастно шумела листва, из темноты мелко моросило, дождинки шебаршили в палой листве. На клумбах валялись белые табачки, сломанные собаками. Когда-то сестры все это увидят снова?

Прощай, мамин дом.

Горят огни на дальних маяках!

Сестры выскользнули из палисадника. Поезд уже шумел у перрона. Сразу же в лица ударили твердые, колючие струйки дождя, точно включили огромный душ. Струйки разбивались в пыль: асфальт и крыши дымились. Оглядываясь по сторонам, боясь наткнуться на знакомых, подбежали к вагону. Как медленно проводница проверяет билеты! Им все казалось, что сейчас грянет голос отца: «Куда?» Они втягивали головы в поднятые воротники и озирались.

Наконец-то они в теплом, людном вагоне! Кричали и плакали дети, в проходах образовались пробки.

— Кажется, никто не видал, — прошептала Славка, вытирая мокрое от дождя лицо.

«До отхода поезда номер 5 осталось пять минут! Провожающих прошу выйти из вагонов!» — прогремел железный Костин голос.

— Объявляй отправление моему поезду, — прошептала Ася. И таким славным и милым показался ей Костя.

Клятва

Москву они видели первый раз. Их поразили здания, огромная площадь между вокзалами, потоки машин, троллейбусов, пешеходов. Москва шумела, сияла, катилась. В окнах и на фасадах зданий вспыхивали и гасли и все куда-то без устали бежали ядовито-красные, зеленые, фиолетовые буквы реклам и вывесок. Улицы текли реками огня. Можно было подумать, что это Млечный Путь рухнул, просыпался сияющей лавиной на ночную землю и теперь кишел звездным гигантским муравейником.

Выскочив из людского потока, сестры растерянно остановились.

— Москва! — сказала восхищенно Славка.

— Столица! — откликнулась Ася.

Люди здесь одевались иначе, наряднее, чем в тихом уральском городе. Сестры чувствовали себя неважно в лыжных костюмах, в стареньких осенних пальто, в вязаных белых шапочках с зелеными помпонами на макушках.

— Вырядились, как пугала! Сразу видать, что из глубинки! — сказала Славка и по привычке начала шарить на груди, отыскивая косы, чтобы перебросить их на спину. Она огорченно вздохнула. Такие косы, пожалуй, и в Москве были бы редкостью.

— Что будем делать? — спросила Ася подавленно. — Уже вечер, учреждения не работают. В гостиницы, говорят, здесь попасть невозможно. А где ночевать?

— Э, нашла о чем печалиться. Вокзал нам с детства дом родной. На вокзале и перебьемся ночь! — весело ответила Славка. Там, где начинались практические дела, власть переходила к ней. Ее беззаботность, общительность и напористость, ее деловая смекалка всегда выручали сестер. И в такие минуты, как сейчас, Ася целиком доверялась ей.

На душе у Аси было смутно. Из тихого маминого дома все казалось проще. А вот теперь сверкающая Москва совсем подавила ее. Какое дело столице всего государства до каких-то девчонок в лыжных брюках, до какой-то сумасбродной мечты о море?

До них ли тут?

Ася почувствовала себя от моря сейчас дальше, чем прежде. Она устала, теряла всякую надежду, ее охватывали страх и отчаяние. А Москва била в глаза пестрым вихрем, в котором ошеломленная Ася ничего не могла понять.

— Главное сейчас — что-нибудь пожевать, — услыхала она голос неунывающей Славки. — Найти бы столовку поблизости. Да пойдем, чего мы стоим?

Сестры снова нырнули в людской поток. Им хотелось идти медленно, все разглядывая, но люди почему-то бежали, обгоняя друг друга, и сестры, подхваченные потоком, тоже понеслись неизвестно куда.

— Если потеряем друг друга, приходи на вокзал к камере хранения! — крикнула Славка.

Они почти бежали, глазея по сторонам, читая вывески, дивясь на витрины, порой завертывая в гастрономы, кишащие народом. На прилавках под стеклом они видели груды колбас, остроносых копченых стерлядей, припудренные пирожные в виде корзинок с цветами из крема.

— Ой, Аська, я не могу больше, у меня кишка кишке голос подает! — воскликнула Славка, шумно вдыхая запах яств.

Наконец они натолкнулись в большом магазине на буфет с высокими мраморными столиками. Сестры взяли сосисок, груду всяких пирожных и конфет и бросились к столику. Они хватали, давились, обжигались. Первой опомнилась Ася.

— Чего это мы как на пожаре? — удивилась она.

— Все же так... Ну и мы поддались... — засмеялась Славка. — Бегом живут! Будто все опаздывают на работу и боятся увольнения!

Сестры успокоили себя, стали есть медленно.

— Сколько у нас осталось денег? — тихонько спросила Ася.

— Четыреста.

Ася подавилась хрустящим, рассыпающимся на пленки «наполеоном».

— Славка, мы же сели в галошу! — прошептала наконец Ася, в ужасе округляя оленьи глаза. — Нам едва-едва хватит на обратную дорогу. И то лишь в том случае, если немедленно уедем. А если поживем сутки...

— Обратной дороги не может быть. Ты же сама кричала: нужно жечь корабли. Помнишь, с косами?! — строго сказала Славка, откусывая сочную, щелкнувшую сосиску.

— Чудачка! Если мы здесь добьемся своего, нам же не на что будет уехать в Одессу! Я уж не говорю про Владивосток!

У Аси пропал всякий аппетит. Положение показалось ей безвыходным.

— Какие милые девочки! — проговорил звучный, жирный голос. — Разрешите причалить около вас!

На бледном лице лоснились черные глаза, улыбались толстые красные губы, топорщились маленькие усики. Шапка длинных волос лежала на воротнике плаща.

— Девочки, по всему видать, приезжие?

— Не ваше дело, — сердито сказала Славка.

— У вас нет настроения разговаривать?

— Да!

— Какая недотрога.

— Какая есть!

— Мы бы с товарищем могли показать вам Москву.

— Без вас увидим!

И сестры ушли.

— Терпеть не могу этих козлов с наглыми глазами, — Ася даже плюнула. — Так и охотятся!

Сестры вернулись на вокзал. Их поташнивало, они объелись сладким.

В большом зале ожидания плавал неумолкающий, ровный гул разговоров. Длинные ряды деревянных диванов были заняты пассажирами. В проходах лежали чемоданы, тюки, свернутые постели. Между ними бегали дети. Работали ярко освещенные буфеты, аптечные и книжные киоски. К высокому потолку прижались шары — синий, красный и зеленый. Их, должно быть, упустили дети.

Часа два толкались сестры в зале ожидания, все не могли найти свободного места.

— У меня уже ноги подкашиваются, — пожаловалась Ася. Лицо ее побледнело, было утомленным, обветренные губы пересохли, стали шершавыми, колючими.

Слова ее услыхали два паренька в телогрейках, в зимних шапках.

— Эй, девчата! — окликнул один. — Садитесь на наше место. Мы сейчас — на поезд.

— Спасибо, ребята — обрадовалась Славка.

Сестры плюхнулись на диван и с наслаждением вытянули ноги.

— Видать, тоже куда-то навострили лыжи? — окая, спросил паренек.

— Навострили! — засмеялась Славка.

— И мы тоже. Аж в самую Сибирь, в Саяны, на стройку. Ну, счастливо вам! — Ребята ушли, брякая замочками на фанерных чемоданах.

— Как интересно все! — удивилась Славка, глядя им вслед. — Люди всякие! И все едут куда-то. Куда? Вот эти ребята — откуда они? Как они жили? Что у них случалось? И что еще случится? Ой, как это все интересно!

— Так же и о нас, наверное, думают, — сонно откликнулась Ася. «Кто они? Откуда? Куда? К каким берегам плывут?..» Вытянуться бы сейчас в каюте на подвесной койке и спать, спать...

Под высоким потолком щелкнуло — лопнул красный шар, упал маленькой, сморщенной резинкой.

Ася прилегла на плечо сестры, Славка ласково обняла ее, шепнула:

— Дрыхни!

Ася сразу уснула. Она показалась сестре совсем маленькой девчонкой, которую нужно оберегать. «Ничего, со мной не пропадешь. Я тебя в обиду не дам, — мысленно прошептала дремлющая Славка. — Главное — не вешать нос!.. А ведь мы в Москве! Подумать только — в Москве», — радостно удивилась она. И даже сквозь сон чувствовала нетерпение и любопытство.

Что их ждет? Какая жизнь? Какая судьба? Какие дороги и края?

И что это за люди вокруг?

Какая у них жизнь?

И вдруг на душе стало неприятно: «Мы вот здесь торчим, а мама с папой не находят себе места, не спят... Сколько седых волос мы им добавили!» Потом Славка стала убеждать себя, что они с Асей еще искупят свою вину и никогда, никогда не будут больше мучить стариков. Наконец она успокоилась и задремала.

Сквозь слипающиеся ресницы Славка видела проплывающие зыбкие фигуры, золотые лепешки огней, буфетчицу в кружевной наколке. Она то наплывала смутной горой, то уходила далеко-далеко, уменьшалась до куколки, словно перед Славкой кто-то настраивал бинокль. Славка сонно улыбалась, насильно расширяла глаза и видела пивные кружки с пенными шапками, дымящуюся цепь сосисок, поддетую вилкой, тарелки с бутербродами. Она закрывала глаза, море далекого шума колыхало ее, несло к островам, заросшим пальмами. С островов пахло лимонами, копченой колбасой, сыром, листья на пальмах звякали, как монеты. А радостное удивление все усиливалось, и, наконец, Славка исчезла, растворилась, жило только это удивление. Несколько раз она просыпалась от непонятного счастья и сонно шептала Асе непослушными пухлыми губами:

— Это ничего, что мы спим на вокзале. Это даже интересно. А вообще-то все здорово. И обязательно все будет хорошо...

Снова над головой щелкнуло, и на колени Славки упала синяя резинка.

Славка нашла в кармане конфету, не открывая глаз, откусила половину, а другую сунула в рот Асе.

— Я ничего не говорю, — доносился шепот Аси. — Только уж очень длинная ночь.

— Это хорошо, если жизнь длинная... И я тебя люблю. А ты? — И Славка, досасывая конфету, уже не могла понять: сказала она это или подумала?

Потом склонялись к ней какие-то добрые лица, улыбнувшись, они расплывались мутными пятнами, кто-то что-то ей говорил — не то советовал, не то звал куда-то, — подходила какая-то махонькая девочка, у нее были такие шелковые кудряшки, и такой маленький задорный носик, и такие малюсенькие зубки, что Славке очень захотелось поцеловать ее в ямочку на щеке. И снова, просыпаясь, она не могла понять: было это все на самом деле или только приснилось. Очнулась она от этого желания поцеловать ребенка.

В окнах уже синел туманный осенний рассвет, по запотевшим стеклам пробегали капли, чертили, как озорные речонки, извилистые русла.

А вокзал по-прежнему жил, бодрствовал, кипел, и буфетчица все вытягивала дымящиеся цепи сосисок. Все это Славке почему-то показалось хорошим, добрым, уютным, и из-за этого она уверенно подумала, что и у них дела сегодня сложатся по-хорошему, по-доброму. Только нужно все там, в министерстве, толково объяснить. И все, конечно, диву дадутся, сколько они уже добиваются своего, сколько лет мечтают. И, конечно, их похвалят за то, что они даже из дому удрали и ночь провели на вокзале. Удивятся, похвалят и дадут приказ в училище, чтобы их допустили к экзаменам.

В третий раз щелкнуло над головой, и к ногам Славки упала зеленая резинка. Славка тихонько засмеялась, кисточкой шарфика пощекотала Асе нос.

— Просыпайся, засоня! Приплыли в гавань.

...И опять захватила их стремительность Москвы. Глаза разбегались, не успевали все рассмотреть. Долго ездили в метро, выходили на каких-то мраморных станциях, катались на эскалаторах.

— Вот это да! — воскликнула Славка. Ее пухлые щеки горели, в серых глазах переливался блеск. Она уже успела освоиться и всюду шла смело, на эскалаторе не стояла, а сбегала, как некоторые москвичи.

— Вот дурная! — ворчала Ася. — Еще оштрафуют.

— Не робей! Чай, в своем отечестве! — кричала Славка.

Но, когда они разыскали нужное им министерство, их охватила робость. Перед суровым, гранитным зданием они показались себе такими невзрачными, деревенскими девчонками.

Первой очнулась Славка. «Эх, где наша не пропадала! Не съедят же!» — подумала она и, храбро потянув за большую медную ручку, открыла огромную, тяжелую дверь.

В сторонке за барьером сестры увидели дежурного лейтенанта милиции. Пока он говорил по телефону, они, боясь, что он их не пустит, проскользнули по широкой, застланной ковровой дорожкой лестнице на второй этаж. И тут началось хождение по длинным, как улицы, и гулким, как туннели, коридорам. Дверей было множество, а в какую заходить — неизвестно, к кому обращаться — непонятно. Вдали мелькали фигуры людей, и все распахивались и распахивались двери, точно коридор махал десятками крыльев. Сестры оглядывались на проходивших, читали на дверях надписи, но ничего подходящего не находили. Тогда Славка решила у кого-нибудь спросить, куда им обратиться. Их обгонял желтолицый, раздраженный мужчина с пачкой бумаг в руке. Славка чуть было не сказала «дяденька», но вовремя прикусила язык. Пока она соображала, как его назвать, «дяденька» уже обогнал их.

— Скажите, пожалуйста, вот нам насчет училища... — проговорила она в тощую, сутулую спину. Но «дяденька» даже не оглянулся, его проглотила хлопнувшая дверь. Славка рассердилась. А на Асю все эти коридоры, множество кабинетов и неответивший старик произвели гнетущее впечатление. Ей показалось, что они со Славкой никому здесь не нужны и выглядят смешно. Она даже тихонько засопела от злости и унижения, но потом гордо вскинула голову и стала презрительно щурить глаза.

За ними шел какой-то мужчина в черной морской форме, с висящим до колена золотым кортиком. Это, наверное, был приезжий капитан. Едва он поравнялся, как Славка сразу же обратилась к нему:

— Мы хотим в мореходное...

Не вынимая изо рта толстую папиросу, он буркнул:

— В отдел кадров! — и выпустил пароходный клуб дыма.

Но капитану сестры могли простить все, что угодно.

Славка вдруг решительно распахнула дверь какого-то кабинета.

— Где у вас тут отдел кадров? — услыхала Ася ее голос.

В отделе кадров пухлый мужчина с острой бородкой куда-то спешил, совал в портфель бумаги, что-то искал и долго не мог понять, что им нужно, а когда в третий раз Славка все объяснила, раздраженно воскликнул:

— Девушки, что вы тут лепечете, голову только морочите! — Он глянул на часы. — Обратитесь к товарищу Чугрееву в триста пятую комнату. Он ведает учебными заведениями.

...Здесь все было большим: просторный, как зал, кабинет, магазинные необъятные окна, два громоздких старинных дивана, кресла, тяжелые, как рояли, стол, размером чуть не с палубу. И только товарищ Чугреев, сидящий за столом, был маленьким, лысым.

Рассохшийся дубовый паркет звучно трещал, словно сестры шли по грецким орехам. Они остановились перед палубой-столом. Товарищ Чугреев и не посмотрел на них. Он что-то медленно и тщательно, точно рисуя, писал, потом принялся звонить по телефону, с кем-то долго и нудно препирался из-за каких-то списков преподавателей. Клацнув трубкой по рычажкам, он наконец буркнул, не предложив сесть:

— Я слушаю вас.

И хоть не хотелось говорить с ним, Славка твердо произнесла:

— Мы вот с сестрой в мореходное училище поступить хотим. На штурманов учиться.

— Романтика заела? — насмешливо спросил Чугреев.

— А принимают только ребят! А как же нам быть? — Славка помолчала, думая, что Чугреев что-нибудь скажет, но он безмолвно катал карандаш.

Муха села на лицо Чугреева, он не обратил на нее внимания. Муха спокойно ползала по бледным щекам, по носу и даже губам. Славке показалось, что она иногда пробегала и по глазам его.

Тут не вытерпела Ася и, шагнув к столу, заговорила дрожащим голосом:

— Вы поймите, что это у нас мечта! Мечта с детства! Мы даже из-за этого с отцом поссорились. Из дому бежали! Нам не жить без моря! У нас дед был потемкинец. Ну, как вам объяснить? Ну, вот есть у Блока стихотворение:

Случайно на ноже карманном

Найди пылинку дальних стран —

И мир опять предстанет странным,

Закутанным в цветной туман!

— Вы понимаете нас?! — взывала в отчаянии Ася.

Чугреев хотел что-то ответить, но тут зазвонил телефон. Славка в досаде чуть не топнула. Чугреев неторопливо договаривался о каком-то совещании. Теперь муха спокойно сновала по лысине. Славка точно зачарованная следила за ней.

Телефон все испортил. Ася уже не могла продолжать с таким же жаром. Она, сбиваясь, вяло что-то рассказывала о ссорах с отцом, об отказе из училищ.

— Вот мы и просим помочь нам. Пусть нас допустят к экзаменам, — закончила она и выдернула из кармана платочек, и тут же вспыхнула: на пол со стуком упали две конфеты. Сестры стояли пунцовые, растерянные, не зная, что делать. Наконец Славка подобрала конфеты. А Чугреев, следя за ней, улыбался во весь рот.

— Ох, беда с вами! — проговорил он уже теплее. — Ничем вам помочь не могу. Во-первых, нужно лично ехать в училище и там договориться с начальством. Во-вторых, нужно прежде два годика поработать. А в-третьих, шли бы вы, девушки, на железнодорожный транспорт, как отец вам говорил. А то витаете в облаках. Жизнь — это не стишки.

— Но у нас же мечта! Поймите, мечта! — воскликнула Ася.

Чугреев, как в президиуме, легонько побрякал карандашом по графину.

— Делом, делом нужно заниматься, дорогие. А вы — мечта. Ну, какие из вас штурманы? Подумайте сами. Фантазия все. Море — это суровый, тяжелый труд, а не танец «Яблочко» и не алые паруса на волшебной шхуне... Давайте говорить прямо: есть мужские профессии, есть женские. Выйдете замуж, вот и конец вашему морю.

В душе у сестер так и похолодело, что-то свернулось, как осенний лист, что-то вздрогнуло. Они почувствовали тоску и острую ненависть к этому человеку. Ася крепилась, чтобы не разрыдаться, а Славке хотелось повернуться и уйти, грохнув дверью.

— Вон посмотрите-ка на настоящую молодежь. Она без всяких там мечтаний целину осваивает, на стройках трудится, планы перевыполняет, а вы катаетесь по стране, на вокзалах валяетесь, — отчитывал их Чугреев.

— Значит, вы нам не поможете? — чужим голосом спросила Славка.

— Советую вам ехать к папе с мамой.

Неужели они ехали с Урала в Москву только для того, чтобы поговорить всего лишь несколько минут? Но о чем еще говорить?

Сестры как по команде повернулись и вышли.

Под ногами затрещал, точно лопаясь, паркет. Было им почему-то очень стыдно и очень обидно. Уже в коридоре Ася расплакалась.

— Перестань! — приказала Славка. — Еще перед всеми слезы лить! Даже зла не хватает на таких вот...

Они очнулись уже на улице. «Что же теперь делать?» — подумала Ася. Они шли молча, устав от волнения и неудачи. Больше Москва их не интересовала. Славка почувствовала в руке что-то липкое. Она разжала пальцы и увидела раскисшие конфеты. Швырнула их к садовой решетке.

Брели, брели и наконец, растерянные, усталые, несчастные, вышли на Красную площадь. Дул студеный ветер, катил редкие желтые листья, шуршал в голубых елях вдоль Кремлевской стены. Над храмом Василия Блаженного, который Славке показался похожим на связку огромных разноцветных реп, клубились тяжелые тучи. Сестры остановились у Мавзолея. Темно-красный мрамор его зеркально отражал их смутные силуэты. Перед Мавзолеем трава была такой густой и такой низкой и ровно подстриженной, что походила на ярко-зеленое сукно. На этом сукне росли небольшие ели-шатры. Мавзолей был закрыт.

Эта площадь, такая знакомая по картинам и фотографиям, вывела сестер из оцепенения. Они сели на гранитную скамью трибуны. Асю трясло, хоть она и не замерзла. Этот внутренний озноб она вынесла от Чугреева.

Снизу, из-за храма, выкатывались машины, на другой стороне площади двигался поток людей. Около Мавзолея по отшлифованным торцам ходило множество голубей. Потом они, чего-то испугавшись, поднялись, хлопая крыльями, огромной стаей прошумели через Кремлевскую стену.

— Вот как все получилось, — серьезно, каким-то отсыревшим голосом проговорила Ася. — Что теперь делать?

Славка молчала, теребя платок, а потом тихо сказала:

— А я-то, дура, думала, что все это утрясется быстро и легко...

— Подумали, и хватит, — сухо бросила Ася. — Теперь другое пришло. Знаешь, как в природе: сначала веселое лето, а потом дождливая осень... А мы вообразили вечное лето...

— Но ведь после зимы будет снова весна! — Славка обеспокоенно смотрела на непривычно сухое и сердитое лицо сестры.

— Будет! Но сначала нужно зиму пережить. Вот слушай, Славка, меня и решай... Можно вернуться домой, и все пойдет как по маслу...

— А позор? — воскликнула Славка. — Позор перед отцом, перед ребятами! Будут кричать: «Морячки, морячки!» Нет уж, дудки! А мечта? Ты что говоришь, Ася? — Что-то упрямое, строптивое шевельнулось в ее сердце. Сейчас она напоминала отца.

— Я говорю, чтобы ты обдумала, — холодно объяснила Ася. — Мечту свою предают только хилые. Колька хотел корабли строить. Не попал в институт, морщась пошел на педагога. Лишь бы учиться. Вера Тулупова всю жизнь мечтала об архитектурном. Не сдала. Плача пошла... в ветеринарный. А мы — слабые или нет?

— Не знаю, — неуверенно ответила Славка.

— Я — слабая, — отчеканила Ася, — я — обыкновенная! Я уже струсила, отчаялась, устала. Но вот назло своей слабости я клянусь тебе всей этой площадью... знаешь, какая это площадь!.. Мечту не предам! Плакать буду, а все-таки идти буду.

— Ой, Аська! И я тоже...

— Подожди, — спокойно остановила ее сестра, — Я тебя за язык не тяну. Все это сейчас не как вчера. Пойми это. Сейчас решается судьба. И ты на меня не оглядывайся. Может быть, я из-за глупого упрямства делаю ошибку. Ты сама — понимаешь? — сама реши о себе все.

— Ой, да что ты, Асенька! Да какие тут могут быть тары-растабары! И я тоже клянусь перед самим Кремлем, перед тобой. Разве мы о плохом мечтаем?

Голуби, свистя крыльями, снова слетелись на площадь. Лицо Аси потеплело. Сестры обнялись, чувствуя, что в их жизни происходит важное, может быть, самое важное из того, что было до сих пор.

— Двоим ничего не страшно. А теперь за дело! — сказала Ася.

Сестры торопливо поднялись и пошли.

— Понимаешь, у этого Чугреева было две верных мысли, — оживленно говорила Ася. — Нужно отработать два года — раз, и нужно самим ехать в училище — два.

— Значит, нечего и голову ломать. Засучивай рукава и — за работу, — решила Славка.

И снова у них проснулся жадный интерес к Москве. Им не хотелось уходить с Красной площади. Они бродили то у Кремлевской стены, то у храма, то возле ГУМа.

— Если быстро устроиться куда-нибудь на завод или на стройку с общежитием, оставшихся денег до зарплаты хватит. А вот ехать куда-нибудь уже не на что.

— Завтра пойдем в горком комсомола. Объясним все. — Славка снова начала забирать дело в свои руки.

— Неудобно. Москвичи отправляют своих ребят на целину, на стройки, а мы будем клянчить работу здесь, — заметила Ася.

— Ну, в горкоме посоветуемся.

Держась за руки, они брели среди людского половодья, скрывая друг от друга глухую тревогу, которая, точно крот, бесшумно рыла свои ноющие норы где-то в глубинах души...

— Слушай, — сказала Славка, осененная внезапной мыслью, — а что, если сходить к министру? К самому министру?

Ася удивленно посмотрела на сестру и решительно ответила:

— Сходим! Чем черт не шутит, а вдруг...

— Решено! А сейчас пойдем в какие-нибудь знаменитые музеи, в Третьяковку... Эх, попасть бы в Большой театр, во МХАТ!

Из Третьяковской галереи они снова поехали на вокзал. Их места около буфета были свободны. Какое удовольствие добраться до дивана, вытянуть гудящие ноги и хоть сидя, но заснуть.

Ася вспомнила «каюту» с цветными штормами на стенах, мамины руки с ямочками на локтях, пирожки в пузырьках масла, белого кота, похожего на ком снега, шумящую за окном дорогу. Как-то там мама? Ночами не спит, плачет...

Ася нахмурилась, тряхнула головой. Теперь не время думать о прошлом. Все дороги к нему нужно засыпать, завалить. И все же она шепнула:

— Теперь бы в кровать!

— И не говори, кума, про пряжу, — откуда-то издали отозвалась Славка.

Асе приснилось в эту ночь, будто она стоит у подножия голой горы. На вершине ее растет одна береза. Пышная, золотая, она бушует, распустив по ветру длинную косу улетающей листвы. А под этой березой сидят мама и папа. Они укоризненно смотрят на нее, Асю, а она в отчаянии карабкается на гору и все сползает и все сползает и никак не может подняться к ним.

Проснулась она от тупой тяжести на душе. Мучило раскаяние.

Луна, море и человек

Удивительно изменилась жизнь за эти два года у Левы Чемизова. Собственно, это не было неожиданностью и счастливой случайностью. Эти годы подпирали десять лет неустанной работы. Несмотря на свое легкомыслие, непостоянство и безалаберность, Лева Чемизов был упрям, терпелив и самоотвержен, когда дело касалось его мечты.

Еще учась в школе, он начал писать стихи. Сестра и мать, наработавшись на колхозной ферме, засыпали каменным сном, а он, загородив от них лампу поставленным учебником, садился за любимые томики. Дымились стужей толсто заросшие льдом окошки. Пахло овчиной от полушубков и кислым тестом из квашни. На низком потолке шевелилась огромная лохматая тень головы. За окном пурга свистела в щелях плетней, как человек дергала калитку. А Лева Чемизов, зажмурив глаза, шептал стихи Есенина, Блока, Лермонтова. Иногда ему казалось, что он вот-вот расплачется от восхищения.

Потом принимался писать сам. Ему хотелось, чтобы в строках его шумела эта пурга, громыхала калитка, кровавилась заря сквозь березы, чтобы из стихов его доносилась далекая песня доярки Глаши и слова его пахли бы лугами и утиными болотцами...

Исписав стихами общую тетрадь, он послал их прославленному поэту в Москву. И тот ответил ему: «Вы — малограмотны. Культура едва коснулась вас. Но вы определенно одаренный человек. Вам нужно учиться, получить образование». И дальше поэт составил Леве целую программу занятий. Письмо кончалось так: «Если вы согласны на такой многолетний подвиг, если вы согласны на эту беззаветную, изнуряющую, но прекрасную работу — вы будете настоящим стихотворцем, и люди положат ваши томики на полки своих библиотек».

И Лева Чемизов не испугался. Зимой он учился, а летом работал в колхозе. Каждую свободную минуту он писал и читал. Он просыпался в темноте, когда все спали, и садился за книги. Придя из школы, опять хватался за них, и падал в кровать, когда сестра уже десятый сон досматривала. Только неукротимый радостный порыв к мечте, полное забвение самого себя помогали ему не обессилеть, не отчаяться.

Однажды, читая толстовских «Казаков», Чемизов наткнулся на место, которое поразило его. Лева даже выписал эти строки, сказанные будто о нем: «Он раздумывал над тем, куда положить всю эту силу молодости, только раз в жизни бывающую в человеке, — на искусство ли, на науку ли, на любовь ли к женщине или на практическую деятельность, — не силу ума, сердца, образования, а тот неповторяющийся порыв, ту на один раз данную человеку власть сделать из себя все, что он хочет, и как ему кажется, и из всего мира все, что ему хочется... Но Оленин слишком сильно сознавал в себе присутствие этого всемогущего бога молодости, эту способность превратиться в одно желание, одну мысль, способность захотеть и сделать, способность броситься головой вниз в бездонную пропасть, не зная за что, не зная зачем...».

И Лева Чемизов слышал в себе этот неповторяющийся порыв, эту дерзость всемогущего бога молодости. Он бросил всю его силу в одну точку. Он сказал: «Я буду поэтом!» И очертя голову рванулся к этой мечте.

Лева блестяще закончил десять классов. Выйдя из школы, он многое знал и многое умел. Стихи его уже печатали в районной газете и даже в одном сибирском журнале. В армию он ушел образованным человеком. После армии Чемизова взяли в газету разъездным корреспондентом.

Казалось, не было часа, когда бы он не думал о стихах, не было дня, когда бы он не работал над ними.

Негаснущее, сладкое томление по слову, образу, что называется талантом, все нарастало в его душе, и наконец из нее вылилась первая книжка стихов. Она имела успех. От стихов пахло соснами, дымом костров, мартовским снегом, под которым журчали ручьи, в них билось в смятении влюбленное сердце юности.

Теперь выходил второй сборник, и Лева Чемизов поехал за ним в Москву. Но по пути он решил сойти в Новосибирске. Ему заказали очерк о геологе Грузинцеве — открывателе богатых залежей золота. Лева хорошо знал его работу, и вчерне очерк уже был написан, но образ самого геолога получился бледным. Видимо, Лева плохо еще знал его. Грузинцев же в это время уехал в Новосибирск по каким-то делам в отделение Академии наук.

Встретил его земляк радушно и даже устроил с собой в один номер гостиницы.

В день приезда Левы всех взволновало радио. «Пи-и пи-и... пи-и-пи-и...» — смутно доносился зов из темной, звездной бездны Вселенной. Лева, припав к приемнику, слушал эти сигналы.

Грузинцев, чуть побледнев, пронзительно уставился прямо в глаза Чемизову. Тот не отвел своих. Так они пристально смотрели друг на друга, не замечая этого. Потом Грузинцев закурил, тонкой и длинной струей сильно пустил дым в потолок и спросил звучным баритоном:

— Поняли? Вот оно как дело-то пошло! — и вдруг увлеченно и торжествующе рассмеялся. Голос был такой звучный, что невольно думалось: Грузинцев должен замечательно петь.

Сказочные двигатели в миллионы лошадиных сил разорвали оковы земного притяжения. Ракета неслась к Луне...

А в городе хозяйничала осень. Из каждого уголка, сквера, палисадника, через каждый забор сыпала она сухие, как из печки, гремучие листья. Они запутывались в волосах девушек, плавали в чашах фонтанов, залетали в форточки, кочевыми стаями кружились над площадями. Никакое другое время года не рождает столько чувств, как осень. В шуме листопада напряженно живет душа.

Лева Чемизов бесцельно бродил по Новосибирску. Душа волновалась при мысли, что уже над всей страной прогремели почти неслышимые залпы разорвавшихся малюсеньких коробочек, которые расшвыряли мириады семян, обстреляли ими землю и в этой осени уже посеяли грядущую весну.

Все это просилось в слова...

И ракета требовала стихов. Но ее полет нужно было пережить, чтобы родилось несколько настоящих строф...

Вечером зашел в номер знакомый Грузинцева — директор гастронома Шошин. Тучный, веселый, он понравился Чемизову. Где можно было сказать «хорошо», Шошин восклицал: «Замечательно!» Вместо «мне понравилось», он говорил: «Меня потрясло!!!» Он не предлагал просто: «Пейте чай», а обязательно: «Очень прошу вас, пейте, пожалуйста, чай!» Не спрашивал: «Сколько времени?», а ласково рассыпал: «Очень прошу вас, будьте настолько любезны сказать, если вас это не затруднит, сколько времени?» Был он весь какой-то безмятежный, довольный и мягкий, как шкура песца.

— А не организовать ли нам, друзья, вылазку за утятинкой? — спросил он. — Махнем на берег Обского моря, если, конечно, вас интересуют эти места, переночуем и встретим зорьку. Там в камыши опускаются потрясающие стаи.

— Обское море. Заманчиво! — повернулся Грузинцев к Чемизову. Тот никогда не отказывался посмотреть что-нибудь новое. А встретиться с осенью на берегу моря действительно было заманчиво.

— Снаряжение всей экспедиции я беру на себя! — воскликнул Шошин.

Никто не знал, что на охоту он ездил не за утками, а для того, чтобы похудеть. Для этого же он, радуя молодую жену, часто мыл пол. Закатает рукава до локтей, брюки до колен и, шлепая босыми ногами, покряхтывая, драит пол во всех трех комнатах...

В вагоне пригородного поезда все говорили о ракете, которая летела сейчас, вот в эту минуту, на Луну. Чуть ли не каждый шуршал газетой, взволнованно читая сообщения.

Грузинцев много повидал на своему веку, много читал и поэтому любил рассказывать. Вот и на этот раз он с удовольствием разговорился с пассажирами.

— Что мы знаем о Луне?! — говорил он, увлекаясь. — Видим мы только одну ее сторону. Луну осыпает космическая пыль и долбят метеоритные дожди!

Шошин сидел у окна с каким-то высохшим, как мумия, командировочным. Шнурки на ботинках у командировочного не зашнурованы, пуговицы на пиджаке оборваны.

Облокотясь на откидной столик, Шошин и командировочный почти уперлись друг в друга лбами, рассказывая анекдоты. Шошин рассказывал со смаком:

— Вот он и говорит: «Я теперь, братцы, в сны верю. Однажды снится мне, будто я сижу на профсоюзном собрании. Просыпаюсь, смотрю — а действительно сижу на собрании!»

Шошин и командировочный, всхлипывая, хохочут до слез. У Шошина обнажаются такие ослепительно белые зубы, что они кажутся вставными, новенькими. Кожаная куртка на нем скрипит, она пахнет сапогами. Лева Чемизов недовольно косится на смеющихся.

— Над Луной и днем небо черное, звездное, — рассказывал Грузинцев. — Солнце должно вот-вот взойти, но все еще непроницаемый мрак. Там рассвета нет, нет и зари. Только в глухом мраке начинает ярко сиять множество черных вершин. Вот это и есть утро на Луне.

Нос Чемизова осыпало мелким бисером испарины. Боясь утерять ощущение Луны, боясь утерять ощущение Грузинцева — героя будущего очерка, Чемизов прикрыл глаза.

— Представьте себе пышущие жаром ноздреватые скалы, исполинские горные цепи и хребты, высокие вершины и крутые обрывы. Трещины, пропасти, ущелья. Горные цепи замыкаются, образуют гигантские цирки. И миллионы лет тишина. И миллионы лет неподвижность. Там же нет воздуха, а значит, нет и звуков, нет ветра. И на все это смотрит большущий пестрый шар Земли. Над шаром ползут серые пятна облаков. В разрывах между ними зеленеют тайга и джунгли, желтеют пустыни, белеют снега. Порой океан швыряет в пространство Вселенной яркую вспышку солнечных бликов, будто Земля сигналит Луне!

Лева заерзал на скамейке... Спутники, ракеты... Он ясно чувствовал: начинается новое в истории человечества. И это новое нужно было выразить словами...

Они сошли на маленькой станции, а зеленый вагон, полный возбужденных толков о межпланетных полетах, покатил дальше. И внезапно поезд показался Леве стареньким, тихим, похожим на допотопные кареты и колымаги.

Долго дожидались попутного грузовика. Солнце уже клонилось к закату. Кругом расстилалась осенняя, пожухлая степь. Над ней летели тучи пушинок с семечками — цветы засевали землю. Стороной тянулась станица гусей. Цвинькая, тенькая, ширкнули над головами махонькие алые птички, точно кто-то бросил горсть клюквы. Неоглядная розово-синяя даль.

Долговязый Чемизов ерошил русые волосы, поправлял сползавшие очки и, не замечая, шептал: «Чудесно, чудесно».

Все эти окружающие мелочи никто не примечал, но Лева то и дело что-то чиркал то на пачке сигарет, то на спичечном коробке, то в блокноте. Он любил повторять слова Фета: «Дорого — то сказать, что все способны видеть и никто не видал». А сегодня глаза и душа у Чемизова были удивительно зорки.

Здесь было так по-домашнему уютно после зловещих лунных пейзажей, что он проговорил:

— И все-таки, пожалуй, лучше нашей Земли нет другой планеты!

— Есть еще земли, есть! — уверенно возразил Грузинцев.

— Вот далась им эта Вселенная, — заворчал Шошин. — Тут на вечернюю зорьку опаздываем, а они о Вселенной! — И он поплелся к дороге.

А Чемизов все видел ослепительное пламя, что хлестало из сопла реактивных двигателей, слышал смутные сигналы-зовы далеких космических кораблей из беспредельной звездной пучины. В этих сигналах чудились и торжество, и мольба, и тоска о родной земле. Он, как мальчишка, отправлялся в далекие путешествия, открывал похожие на землю планеты, заселял их людьми, земными птицами и деревьями...

Наконец подкатил грузовик.

— Сегодня в ноль часов пять минут по московскому времени на Луну прибудет наша ракета! — торжествующе закричал молоденький шофер. — Вот ведь до чего дошли! Головы!

Охотники выехали на берег Обского моря. Грузинцев с детства знал здешние луга, рощи, овраги, но теперь они исчезли. Огромная вода колыхалась перед ним. По ее могучей, дышащей груди пролились золотые, сиреневые, лиловые потоки заката. Порывами налетал ветер, и с берез желтым дождем сыпались косо на воду скорченные листья. В алой заре красные осины лились, как пламя.

— Человек сделал! — с веселым удивлением проговорил Грузинцев, кивая на море. — Шевельнется, вспыхнет, как зеркало, и полетит золотой зайчик к Луне.

Лева посмотрел на него с любопытством.

Когда охотники натянули палатку и распалили костер, было уже далеко за полночь.

Над морем, над полями сияла полная луна.

Грузинцев огляделся.

— Когда намечали границу моря, топографы где-то здесь, в обвалах оврага, наткнулись на стоянку древнего человека, — сказал он. — Говорят, нашли кости, головешки, грубо обработанные камни. — Он задумчиво засвистел.

Чемизов побрел по берегу молодого моря. Стояла удивительно теплая, тихая ночь, может быть, последняя ласковая ночь перед ненастьем и зимой. Земля, море утонули в молочно-зеленоватом, пушистом свете луны. В нем все было четко видно и вместе с тем все было призрачно.

Чемизов слушал, как море то осторожно плеснет на берег, то нежно чмокнет камень, то прозрачно булькнет, как будто кто-то бросит гальку, то зажурчит сонно и мирно в корягах, точно пробороздит чье-то весло, то маслено сверкнет-улыбнется. Побегут-побегут зеркальные отблески — и на месте вспышек сразу же закурчавится белой шерстью пена.

Чемизов притаился. Ни звука, ни движения в воздухе. И вдруг загремел, точно картонный, рыжий лист с вершины тополя. За ним загремел по веткам другой. Они увлекли целый ворох тяжелой листвы. Она прогремела, осыпалась на его голову, на плечи, на землю. И вновь тишина. Помолчало дерево, огляделось, и снова загремел один, другой, третий, и опять тополь обрушил на него охапку листвы. И снова тишь. И так будет всю ночь.

Где-то совсем недалеко похлюпывало море, точно кто-то осторожно бродил в воде. И от всего этого, как ветерком, подуло в душу счастьем. Это с ней, с душой, поговорила родина. А без такого разговора нет поэта.

Лева на цыпочках пошел через рощу, сквозь тишину, сквозь грибные запахи, сквозь листопад и кружевные тени, и вдруг остановился. Под ногами у него чавкнуло, брызнуло. Что за диво? Дальше березы стояли в воде. В лунные просветы, окна и дыры между ветвями он разглядел кипящее бликами море. Значит, не успели вырубить эти березы, и море пришло в рощу. Между стволами вода зыбилась, крутилась воронками, еле слышно бурлила. Около берега колыхалась каша из нападавшей листвы.

Лева, боясь шевельнуться, боясь хрустнуть сучком, слушал, как подходили к нему нужные строки, как в душе возникала музыка этой ночи. Она когда-нибудь зазвучит для людей в его стихах...

Выйдя на опушку, Чемизов увидел далекий костер. Озаренный им, стоял высокий, широкоплечий Грузинцев, обтянутый белым свитером. Грузинцев, должно быть, смотрел на Луну. Даже издали было видно, что все его пружинистое тело устремилось вверх. Рядом нагнулся к земле Шошин, рылся в рюкзаке. Его облизывали суетливые блики огня. Шошин походил на сутулую, длиннорукую обезьяну.

И внезапно Чемизову примерещился древний человек.

...Он еще не умел разжигать огонь. Он случайно наткнулся на зажженное грозой дерево и вот носит с собой язычок пламени — горячее, таинственное божество.

«И может быть, здесь проходило жиденькой толпой голое, дрожащее от холода и страха, голодное племя, — думал Лева. — Да, да, ведь Грузинцев говорил, что где-то здесь была их стоянка...

Глухими звериными голосами они произносили первые, недавно рожденные слова.

Но в глазах людей уже горела мысль.

А у того, который нес в плетенке на камнях жаркие угли, глаза были умней, чем у других. Не он ли это, охваченный непонятным ему восторгом, рисовал на скале охоту на оленя? И все племя дивилось этому волшебству!

Олень скакал к нам тысячи лет, и сейчас уже мы дивимся ему...»

Теперь невидимая тропа предков ушла под воду моря, сделанного потомками. Лоснясь спинами, на траву вываливались сонные волны.

Лева жадно смотрел на луну.

Он вспоминал странные, фантастические названия: «Море Дождей», «Озеро Сновидений», «Океан Бурь», «Залив Росы», «Болото Туманов». Это к ним сейчас, вот сейчас мчится ракета. «Пи-пи... пи-пи...» — доносится до чутких ушей радио ее далекий и смутный зов из бездны. «Пи-пи... пи-пи...» Через два часа вымпел, сделанный на земле, с письменами землян, впервые упадет на другое небесное тело. «Удивительное время! Здравствуй, удивительное время! Я тоже твой сын!» — взволнованно подумал Чемизов.

И тут же ему захотелось крикнуть и волосатому, голому человеку: «Мы дети твои! Спасибо тебе за огонь! Если б ты мог сейчас увидеть людей и землю! Твои олени бегут перед нами по древним скалам!»

Порывом налетел ветер. Заплясали волны, спотыкаясь и падая на траву берега. Торжественно и мощно сияла луна, заливая поле и дальние боры.

И вдруг откуда-то принеслись звуки музыки. Лева почти испуганно и радостно обернулся: вдали проплывал теплоход. Он был невидим, просто над водой скользила гирлянда огней, звучащая музыкой. И там люди не спали, ожидая заветную секунду...

Его позвали к костру.

Листва клубами уносилась в небо, точно роща распустила хвосты черного дыма. Каждое дерево дымилось трубой. Листья шлепались в лицо Чемизову. Ноги шуршали в сухой траве.

И тут он удивительно ясно почувствовал, ощутил, представил, что ведь действительно настанет время — и вот так же будет идти человек по другой планете, и так же будет в ногах его шуршать неземная трава, будет шуметь неземное море и будет пылать земной огонь около земного корабля.

Чемизов тряхнул головой, отгоняя это наваждение.

В ушах шумел ветер. Нет, это шумело несущееся время! И дело поэта запечатлеть в стихах его лик.

Подходя к костру, Чемизов услыхал насмешливый голос Грузинцева:

— Нет, вы понимаете, что говорите?!

Рыхлый Шошин, развалясь у костра, с удовольствием обгладывал куриную ножку.

— Вот, милый мой, что человеку нужно! — помахал он ею. — Вот это! — потрепал он кожаную куртку. — И вот это! — похлопал по охотничьим сапогам. — А вы — Луна, Марс, Венера! Ударились в фантазию. Разве не так? — обратился он к Чемизову, бросая кость в огонь. — Ну, какой толк из того, что ракета воткнется в Луну? На ветер выброшенные деньги.

— Вы такие всегда были! Для вас Прометей — чудак! — вдруг загорячился Грузинцев. — Ваша мечта дальше сапог и жареной курицы не летит. Если бы мир шел за вами, мы до сих пор ездили бы на лошадях и жгли керосиновые лампы!

Чемизову Шошин вдруг показался каким-то потертым, а его добродушие — глуповатым.

— Сейчас наступает век атома! — Грузинцев стоял по другую сторону костра, и пламя скрывало . его до пояса. Говоря, он взмахивал над пламенем руками. — Да вы понимаете, что это значит, если человеку удастся создать корабль, который унесет его на Марс и вернет обратно?

— Если бы да кабы, да во рту росли бобы.

— Нет, если петух ударился в жир — режь его, — махнул рукой Грузинцев.

Шошин любовно раскладывал на газете закуски, откупоривал бутылку.

— Зуб без боли вырвать не можем, а об луне хлопочем!

— С ним без толку говорить!

— Все равно, что в ступе воду толочь! — мягко и добродушно рассмеялся Шошин. — Я вас попрошу, подайте, пожалуйста, хлеб, если это вас не затруднит! — сказал он Чемизову. Тот старался не смотреть на Шошина. Такую минуту испортил.

Грузинцев вынул часы.

— Осталось десять минут, — пробормотал он и весело, пристально уставился в лицо Шошина, не видя его. Чемизов поднялся, сбросил плащ и кепку.

— Как раз в это время, надо полагать, и чаек вскипит, — сыпал словами Шошин. — А вообще-то, братцы, конечно, все это потрясающе, вся эта небесная механика, будь она неладна! Взбудоражила она, опьянила род человеческий. Как это Циолковский сказал: «Человек не останется вечно на земле». Ишь ты, ишь ты, сияет, как масленый блин, — показал он на луну.

Чемизов и Грузинцев молча смотрели то на нее, то на часы.

И на улицах Парижа толпы прохожих зачарованно смотрели на луну. А она плыла над Европой во всей красе и блеске. Приемники были включены на полную мощность. Возбужденные люди бродили по улицам.

И на улицы Лондона тоже высыпали люди. В автобусах и поездах, на стадионах и в кафе, у кинотеатров и в порту только и говорили о мчащемся луннике. В их мелочные будни ворвалось крылатое чудо...

Шошин, кряхтя, приговаривая: «Эх, старость — не радость», — поднялся и, попыхивая папироской, тоже уставился на луну. Слышен был тоненький, как волосок, писк в закипающем котелке. Щелкая, выскакивали из фыркающего костра угольки. Стрелка часов ползла. Сердце дятлом долбило в грудную клетку.

— Все! Прилетела! — проговорил Грузинцев и стиснул Левин локоть.

Чемизов представил, как сверкающая ракета вынеслась из пространства. Взметнулся столб пламени, содрогнулась лунная поверхность. И все это без звука.

Страшный безмолвный удар! Без воздуха не рождаются звуки.

— Хоть бы взблеснула чуть-чуть! — радовался и Шошин. — А то покупаешь кота в мешке. Ишь сияет, как ни в чем не бывало! Ах ты, холера! — вскрикнул он и вдруг сорвался с места. — Чай-то я заварить забыл! Будьте любезны, не сочтите, пожалуйста, за труд, подбросьте в костерик хворосту!

Чемизов скрипнул зубами.

Молоденькое море выбросило волну и брызнуло в костер. Луна уже уползла за березы. Голые тонкие ветки перечертили ее, словно поймали в сеть.

Лева Чемизов бесшумно сел у костра и вытащил блокнот, боясь растерять ощущение образа времени, порыва времени, которые он уловил в этой ночи и которых не хватало его очерку...

Так он встретил 14 сентября 1959 года.

Поезд несется к океану

Неделя, проведенная в Москве, была незабываемой. Чемизов ездил с поэтами на завод, участвовал в книжном базаре. В газете о его стихах появилась добрая статья. Его пригласили выступить по радио и телевидению.

Чемизов даже растерялся от такого щедрого внимания. Но когда чуть ли не все солидные журналы начали звонить ему в гостиницу и просить очерки о Сибири, он понял, почему им интересовались. Людей волновало освоение громадного, живописного края. Знаменитые сибирские стройки гремели на всю страну. В Сибирь двинулась молодежь, переезжали институты, академики — все написанное об этом ценилось. А тут появился молодой сибирский поэт и газетчик, который мог интересно рассказать о своем крае. Как же упустить такого человека? У Чемизова журналы приняли к печати два его очерка. Один из них назывался: «Луна, море и человек».

На прощанье Лева угостил ужином новых московских друзей. В зале ресторана очень высоко, точно под куполом собора, висели огромные люстры. Приятели о чем-то говорили весело и шумно. А Лева не торопясь пил холодное шампанское из отпотевшего бокала и думал о том, что люди сделали для него слишком много, что без них не праздновать бы ему встречи с мечтой. Люди выучили его, выкормили, сказали столько добрых слов, столько раз протягивали ему руку, что едва ли хватит у него таланта рассчитаться за все это. Ласковыми, влажными глазами смотрел он на новых товарищей.

За огромным овальным окном, подоконник которого походил на сцену, хлестал косой дождь. Мокрые скелеты деревьев шатались в печальном сумраке. Под ними в лужах затонула желтая листва. Люди торопливо шли, пряча лица в поднятые воротники. Намокшие зонты, наверное, так натянулись, что гудели от ударов капель. Вместе с дождем посыпалась крупа. Среди крупы и дождя кружились желтые листья. Ненадолго побелел асфальт. Колеса авто исхлестали его черными полосами. Ямки наполнились крупой. И все это сливалось с умиленными чувствами Левы, с его теплыми мыслями, с этим залом-собором и с шумным ужином.

— Ты что, Лева? — спросил его сосед.

— Да так... Что-то вроде стихов пронеслось в душе, — ответил он, кладя руку на плечо соседа. Ему казалось, что московские приятели очень любят его и очень жалеют, что он уезжает. Вот они даже собрались ехать с ним на вокзал, но он отговорил их. Зачем беспокоить ребят!

Опьяневший и полный нежности к людям, жажды сделать для них что-нибудь хорошее, приехал он в полночь на вокзал.

Продажу билетов на восток должны были начать в два часа. Он занял очередь и решил побродить по вокзалу. В зале ожидания подошел к буфету, выпил стакан портвейна, съел бутерброд, пошутил с буфетчицей и даже подарил ей плитку шоколада. Счастье и радость распирали Чемизова. Ему очень хотелось поговорить с кем-нибудь, кого-нибудь осчастливить, чтобы тот всегда его помнил.

И тут он увидел на пустом диване около буфета двух девушек. Они сидели, прижавшись друг к другу, их лица были утомленными и грустными. И такими молоденькими, трогательными были их фигурки в лыжных костюмах, в стареньких пальто какого-то детского, школьного покроя, что Лева не вытерпел и спросил:

— Вы, девчата, откуда? Случайно не сибирячки ли?

Славка сердито посмотрела на него, но, увидев лохматую голову, простое лицо в очках, тощую, долговязую и немного смешную фигуру, почувствовала доверие.

— Нет! Мы с Урала.

— А чего вы здесь? И чего носы повесили?

Чемизов подсел к ним и вдруг почувствовал, что у него кружится голова: он увидел печальные, оленьи глаза Аси.

У сестер в эти дни было столько неудач и горя, что они были рады хоть с кем-то отвести душу. Они возмущенно рассказывали о своих мытарствах, о том, как безуспешно пытались попасть к самому министру, о теперешнем положении своем. Их наивная повесть о верности мечте, их чистота и, в сущности, беззащитность так и перевернули сердце Чемизова.

— Слушайте, девчата! Плюньте вы на все, что вам говорят эти трезвые старые умники! Они уже забыли, елки-палки, что такое молодость! — заговорил он, глядя на них восхищенно. — У них ведь за душой никакой мечты не было и нет. — Перед ним мелькнул Шошин, грызущий куриную ножку. — Они не смогут вас понять. Вы, конечно, отчаянные фантазерки. Но кто сказал, что это плохо? Человек без мечты — погашенная лампочка, человек с мечтой — включенная. Я сам шел к своей мечте через моря, леса и горы.

— И пришли? — спросила Ася.

— Пришел!

Ася взглянула на него с восторгом. Чемизов ответил ей тем же.

— Подождите! — воскликнул Лева, все больше переполняясь радостью. Он бросился к буфетчице, принес девушкам пирожные и, захлестнутый жаждой делать людям добро, принялся горячо убеждать:

— И нечего вам обивать пороги в Москве! Знаете, куда сейчас хлынула молодежь? В Сибирь! В Забайкалье! На Дальний Восток! Там бушуют дела. Туда нужно ехать. А знаете, что это за края? У нас все Забайкалье в горах, заросших дремучей тайгой. Там бьют знаменитого баргузинского соболя, там на заре в чистейших озерах купаются сохатые. Там даже в зобах глухарей находят небольшие самородки золота!

Сестры слушали, не спуская с него глаз. В памяти их смутно роились воспоминания о прочитанных «Угрюм-реке», «Дерсу Узала», «Даурии».

Лева долго рассказывал о родном крае и наконец привел в пользу его самый, как ему казалось, потрясающий факт:

— Да вы знаете, что Читинская область — родина Чингис-хана! — Уверенный в мощи этого доказательства, он торжествующе помолчал и, увидев в глазах сестер изумление, захохотал и даже подпрыгнул на диване. — По берегу реки Онон кочевало племя тайджутов. Ими правил отец Чингис-хана Есугей-Багатур. Темучин — так звали Чингис-хана — родился в урочище Дэлъюн-Болдок. Так и сейчас называется эта местность.

Лева дал сестрам возможность поразиться и ахнул в них новым залпом удивительных сведений:

— В наших местах жили декабристы! Это к нам ехала, елки-палки, княгиня Волконская! Это к нам, в Читу, Пушкин прислал послание: «Во глубине сибирских руд храните гордое терпенье». Это в Чите был написан Одоевским ответ: «Струн вещих пламенные звуки до слуха нашего дошли». А, да чего я вам буду рассказывать! — Он раскрыл небольшой чемодан, забитый книжечками в алой обложке. На одной из них он сделал надпись Славке: «Человек — хозяин своей мечты! Вперед, к морям!» Асе написал: «Мечта — сердце человека! В далекой гавани вас ждет шхуна с алыми парусами. Имя ей: «Бегущая по волнам». Буквы он писал мелкие, как просо.

— Вот вам моя книжка. В ней кое-что рассказано о наших краях.

— Вы поэт? — изумились сестры. А увидев портретик Чемизова, преисполнились к нему необыкновенным почтением. Поэты всегда представлялись им легендарными людьми.

Ася раскрыла наугад и прочитала вслух:

Сошли снега,

И столько ягод

Под ними было до поры, —

Едва олени здесь прилягут,

Бока от сока их мокры[1].

— Как хорошо, — сказала она.

— Едемте! Едемте к нам! — Лева уже сам увлекся своей затеей. — Там вы будете соседями с океаном. Владивосток, мореходное училище под боком. Два года поработаете и — к кораблям!

Вот этот довод был самым сильным. Он мгновенно сразил сестер.

— По таежным чащобам, по горам бродят сотни геологов. Пойдете с ними, увидите необыкновенный мир, а потом — вперед! — к своей мечте. Я вас познакомлю с геологом Грузинцевым. Удивительный мужик! Он возьмет вас.

— Мы согласны! Мы хотим туда ехать! Правда, Ася? — спросила Славка.

— Конечно!

— Но у нас финансы поют романсы. Мы сели на мель.

Наконец-то, наконец-то Лева Чемизов мог осчастливить кого-то. Он вспомнил, как однажды мальчишкой потерял в вагоне свои деньги — пятьдесят рублей. Нужно было ехать еще три дня. Тут подошел какой-то мужчина, сунул ему в кармашек на груди сто рублей, молча потрепал его волосы и ушел. Никогда он не забудет этого родного незнакомца. Теперь пусть не забывают и его, Чемизова. А кроме того, Лева любил красивые эффекты, любил поражать.

Пять тысяч за очерки свалились на него нежданно-негаданно. И гонорар за книжку цел.

— Деньги — чепуха! — воскликнул он. — Я покупаю вам билеты!

— Дорого же... Нет, нет! — смущенно воскликнула Ася.

— Чего «нет»?! — практичная Славка толкнула ее в бок. — Мы заработаем и отдадим. Мы согласны! — торопливо сказала она Чемизову.

— Молодец! Чего там еще... Свои люди! А отдавать не надо. Выручали и меня. Это я плачу свой долг людям. А потом вы кого-нибудь также выручите. А тот — другого. Вот и будет расти и расширяться эта выручка.

Ошеломленные и обрадованные сестры не знали, что и говорить. Лева взглянул на часы, вскочил:

— Пора. Иду за билетами. Ждите здесь, курносые фантазерки.

Подходя к кассе, натыкаясь на людей, он бормотал новые строки. Стоя в очереди, записал в блокнот, будто просо рассыпал:

Как парус без ветра — обычная тряпка,

Костер без огня — только сучьев охапка,

А речка без русла — болотная скверна,

Так мы без любви и не люди, наверно.

Через час, когда поезд тронулся в моросящую осеннюю тьму, сестры, сидя в уютном купе, не могли прийти в себя, им все это казалось сном или каким-то невообразимым сумасбродством. В темноте среди леса кружились стаи паровозных искр.

Они поднялись рано. Лева Чемизов еще спал, спал и четвертый их спутник — багровый, туго надутый толстяк.

Сестры пошли умываться, остановились в коридоре. Мимо окон проносились бурые, печальные пажити. На них сыпался дождь. Над всей Россией заненастило. На пустынных берегах свинцовых озер стояли могучие, отлитые из меди дубы. Медленно падая, крутились лапчатые огненные листья клена, румянился мокрый вереск.

— Славка, ты соображаешь что-нибудь? — спросила Ася.

— А что?

— Ведь в Сибирь едем... И даже много дальше — куда-то в Забайкалье.

— Э, была не была! Руки, головы есть — не пропадем! — отчаянно воскликнула Славка.

— А вдруг это он потому, что был выпивший? А сегодня пожалеет деньги?

— Да брось ты! Неужели уж нет добрых людей? Вот так — просто добрых, и все. Без всяких задних мыслей. Он же поэт!

Когда они пришли в купе с влажными, свежими лицами, Чемизов уже завязывал галстук.

— Ну, сестры-разбойницы, выспались? — весело и простодушно приветствовал он. И это восклицание успокоило их.

Толстый сосед проснулся опухшим и хриплым. Он с похмелья будто весь ржаво скрипел. Свет белый ему явно был не мил. Он ладонями стиснул виски.

— Трещит? — спросил Чемизов.

— Раскалывается. Пойду освежусь. — И он, не умывшись, поплелся в вагон-ресторан.

— Великомученик! — засмеялся Лева. — Я таких знаю. На работе, дома — нормальный человек, а поехал в командировку — не просыхает.

Пока сестры прибирали купе, готовили завтрак и ждали проводника с чаем, Чемизов курил в коридорчике у окна.

«Сманил девчонок, а вдруг им будет плохо? — думал он в смятении. — И вечно я баламучу людей! »

Если бы друзья узнали об этом событии с девушками, они сказали бы: «Лева в своем репертуаре!» Чемизов известен был как неугомонный фантазер. Он постоянно кого-нибудь увлекал необыкновенными планами.

Нынче летом, например, загорелся он путешествиями и предложил группе студентов связать на Хилке плот, спуститься на нем в Селенгу, а по Селенге проплыть к Байкалу. Путь был длинный, трудный, таежный. Но Лева так увлекся этим, так расписал красоту дороги, нафантазировал такие приключения, что студенты немедленно взялись за дело. А Лева тут же остыл. Под разными предлогами он увильнул от этого путешествия. Студенты уплыли, а он сразу же воспламенился новой идеей. Он уговорил художников совершить путешествие на велосипедах по тем местам, где жили декабристы, сделать зарисовки и написать книжечку очерков. Доверчивые художники поддались его красноречию. И Лева развил бурную деятельность. Он начертил маршрут, составил список дорожных вещей и даже сложил их в рюкзак. На каждом перекрестке он радостно рассказывал о своей затее и до последнего дня был уверен, что поедет. Но вдруг все это путешествие показалось ему слишком канительным, трудным, и он отвертелся от него. Художники уехали одни. А Лева носился с новыми проектами.

В жизни иногда встречаются удивительные противоречия: рядом с безалаберным краснобаем в Леве жил упорный и постоянный труженик пера.

Но одно дело заманить студентов на плот, другое — неопытных девочек завезти от дома за тысячи километров. Сначала Лева испугался, а потом стал уговаривать себя: «Им нужно понюхать жизнь, поработать. А я помогу им устроиться. Они были в трудном положении, я их выручил, елки-палки. Это для них путешествие в жизнь. И ничего худого с ними не стрясется». Лева сразу же повеселел. Перед ним замерцали глаза Аси. Неплохо на свете жить, когда существуют девушки с такими глазами! Лева, рассеянно улыбаясь, пятерней раздирал русые лохмы, близоруко щурясь, подталкивал средним пальцем сползающие очки. В Асе чудилось ему что-то такое пронзительно юное, о чем можно сказать только в стихах... У Чемизова была еще одна слабость: о его влюбчивости ходили анекдоты.

— Лев Сергеевич, идите чай пить, — позвала Славка, выглядывая из купе.

Ему нравилась и статная Ярослава, порой бесцеремонная, всегда неунывающая. Белокурой россиянкой назвал он ее мысленно. И какое дивное имя — Ярослава!

В купе было чисто и уютно, свежо, приятно пахло дешевенькими духами. Пили чай с московской колбасой. Радиоузел поезда передавал концерт. Женский хор запел грустную, милую песню:

Ивушка зеленая

Над водой склоненная...

И вдруг Ася тихонько, почти незаметно заплакала. Она не отвернула лица и даже засмеялась, когда по щеке скатилась всего лишь одна слезинка.

— Да ты что, мать, рехнулась?! — закричала Славка. — О чем ты?

— Просто так, — засмеялась Ася и смахнула вторую слезинку. — Песня вот...

И действительно, от песни смутно промелькнуло перед Асей лицо мамы, фуражка на затылке Кости, полка с книгами, далекий белый парусок на синем озере и как-то на мгновение показалось сердцу, что это уже на веки вечные потеряно. И захотелось ей уюта и беззаботности, и чтобы оберегали ее, как ребенка, и любили. А сквозь это желание пробилось что-то темное, тревожное, неведомое. Но все это стремительно возникло, высекло две слезинки и опять унеслось.

Чемизов задумчиво смотрел на нее поверх очков.

А Славка с завидным аппетитом уплетала большой бутерброд и хохотала, изображая стонущего с похмелья толстяка.

Лева то поглядывал в окно — там мелькали ярко-зеленые озими и сарафанно-пестрые рощи, в которых, конечно, шныряли зайчишки-листопадники, — то поглядывал на Асю. И все это сливалось в один смутный, ноющий образ: и темные ели, под которыми алели калина и бересклет, и стук поезда, и оленьи глаза Аси, и запах духов, и зайчишки-листопадники, и песня про ивушку склоненную, и слезинка на смеющемся лице. Все это было такое русское, из-под самого сердца, что Лева долго не мог говорить. Теперь он знал: дорога, овеянная образом Аси, будет для него незабвенной. И впервые он почувствовал себя старым: ведь ему уже двадцать восемь, а ей — восемнадцать. И ему показалась своя жизнь очень одинокой, неуютной. Глядя в окно, он потихонечку просвистел: «Люблю ли тебя, я не знаю, но кажется мне, что люблю». И Ася почему-то поняла, что именно эти строки он просвистел.

— Хотите, я расскажу вам один случай? — задумчиво произнес Лева.

Славка лежа читала книжечку Чемизова. А он и Ася облокотились на столик, смотрели в окно. Ася сняла куртку. В голубой шелковой тенниске с короткими рукавами она выглядела совсем школьницей.

— Вся эта история произошла в Сухуми. Старые жители еще помнят ее. Жила в городе красавица гречанка со странным именем Евдоха. Была она величавая, точно королева. Идет по улице, а на нее не только мужчины, но и женщины оглядываются. Была она неграмотная, продавала шнурки и ваксу, чистила сапоги. И был у Евдохи жених — русский рыбак. Однажды он исчез, бросил ее. Евдоха не плакала, не кричала — она сошла с ума. Бросила свои щетки, шнурки и стала искать всюду рыбака. Заходила в учреждения, в дома жителей. Молча осмотрит комнаты и уйдет. Она бродила среди шумных улиц, появлялась в кино, в театрах, на ходу прыгала в трамвай ~- и всегда заглядывала в лица мужчин. Она караулила ночами в парке. Представьте себе густую тьму южной ночи. Дует черный ветер, пахнущий розами. В смятении бушуют заросли пальм, магнолий, лавра, листья шуршат, будто бумажные. Печально шумит невидимое море. Пылают светильники крупных звезд. По темной аллее идет мужчина. И вдруг его нежно окликают: «Коля!» И откуда-то из кипящей лавины листвы выбегает оборванная женщина и жадно заглядывает ему в лицо. Жутко! Несколько лет искала она рыбака. Особенно Евдоха волновалась перед грозой. Она тогда бегала по всему городу, металась от мужчины к мужчине, умоляюще заглядывала в лица... Однажды ночью, когда полыхали молнии, она полезла через забор какого-то склада, и сторож застрелил королеву Евдоху. Подумал, что это грабитель...

Ася слушала, неотрывно глядя ему в лицо. Чемизов замолчал, потом удивленно пожал плечами.

— А зачем это я стал рассказывать?

— Очень печальная история, — раздался голос Славки. — Бедняга Евдоха! Плюнула бы на этого рыбака с высокой вышки. Вот, хоть убейте, не могу понять, как это некоторые дурехи из-за мужчин теряют головы. Все это чепуха на постном масле.

— Подождите, еще сами будете, как Евдоха, заглядывать всем в лица, — пообещал Чемизов.

— Нет уж, дудки, господа!

— Вот так могут и вас полюбить, — Чемизов грустно улыбнулся, глядя в глаза Аси. Она покраснела.

— Вы скроетесь, а кто-нибудь ночами будет заглядывать в лица всех девушек, искать вас...

— Ну, меня искать не будут. Что во мне хорошего? — Ася смущенно засмеялась.

— Вы думаете? — многозначительно спросил Лева. Ася отвела глаза.

— Это вот меня искать не будут. Я некрасивый.

Они замолчали и, не решаясь посмотреть друг на друга, глядели в окно. Он закурил и задумчиво прочитал:

Я не завидую тем людям, что уютно

Прожили жизнь, не ведая беды,

Не встретившим печали, хоть минутной,

Не евшим вместо хлеба лебеды,

Не плакавшим от дорогой потери,

Не знавшим никогда цены рубля.

Счастливчикам таким я плохо верю.

Ну, чем такому дорога земля?!

Где след его в полях ее зеленых?

Что жизнь такая? Проплывет, как дым.

Завидую седым вискам ученых,

Солдатским старым шрамам боевым...

Чемизов оборвал чтение.

— Черт знает, что сегодня со мной! Вот и стихи зачем-то... елки-палки...

Он перехватил серьезный, пытливый взгляд Аси.

— А стихи вы пишете здорово! — раздался из-за ее спины голос Славки.

Ася вышла в коридорчик, стала у окна.

— Вздремнуть, пожалуй, — наигранно беспечно проговорил Чемизов и легко взобрался на вторую полку.

Приплелся толстяк. Он был до того пьян, что стал разговаривать с вещами.

— А, ты ждешь? — спросил он у постели. — Ну-ну, я сейчас. А ты виси и не мнись, — погрозил он пиджаку. — Стойте здесь и ни-ни, ни шагу без меня, вы еще мне понадобитесь, — сказал он туфлям, упал на полку и захрапел. В купе запахло так, будто разлили бочонок вина.

— Получил полное счастье, — заметил Лева. — Я знал одного парикмахера, у которого с коленок не сходили синяки. Он всегда напивался до того, что падал.

Славка засмеялась...

Ася смотрела в окно. Его усеяли крупные капли. От хода поезда затонувшие в них пылинки крутились. «Сколько всего на земле происходит, — думала Ася, представляя себе Евдоху. — И какая она, эта жизнь, большая». Ася почувствовала себя несущейся в ней щепочкой. Эта жизнь разжигала жадное любопытство.

На другое утро Ася поднялась раньше всех. Было грустно, словно в душе моросил дождичек. Ночью поэт долго курил, что-то записывал в блокнот, что-то шептал себе под нос. И на Асю повеяло дыханием неведомой жизни. Потом она, засыпая, подумала, что Лева хороший. И она ему нравится — Ася это видела. И для нее это было настолько новым, что она даже плохо спала.

Едва светало. Поезд остановился около спящей станции. Ася вышла из вагона. Перрон и вокзал были совершенно пустыми. Серо-синий ненастный полусвет только-только начал бороть тьму. Меж голых тополей, чумазых от паровозной копоти, висел еще легкий туман. Сыро, студено, осенне. И никого. Над неуютной землей ярко и печально сияла всего лишь одна звезда.

И тут Ася увидела женщину в светлом плаще. Женщина подошла к синему почтовому ящику, подняла козырек над щелью, но не опустила письмо, а задумалась. Потом нерешительно, медленно вложила угол конверта в щель и тут же выдернула, точно обожглась. И опять сунула наполовину в ящик и, как будто тяжесть, выволокла обратно, прижала к груди. Ася, замерев, следила. Женщина то протягивала руку с письмом к ящику, то отдергивала, то вновь протягивала. Наконец, комкая, торопясь, она почти вбила письмо в щель и тут же испуганно схватилась за ящик, но было поздно: чья-то судьба решилась. Склонив голову, она побежала, скрылась за садиком.

Ася чуть не бросилась за ней. Жизнь на каждом шагу открывала перед ней то один, то другой свой уголок. Ася вошла в спящий вагон и не удивилась, когда в пустом коридорчике у окна увидела Чемизова. Конечно, он вышел к ней. Они стояли рядом, смотрели в окно, и он говорил:

— Вот тысячи людей устремились по этой дороге, происходят тысячи мимолетных встреч... На каком-нибудь полустанке, около торговки огурцами, в суете заденешь девушку, извинишься, положишь огурцы в фуражку и уйдешь в свой вагон. А она — в свой. И тебе даже в голову не придет, что случайно толкнул ту, которую всю жизнь искал... Или вот так стоишь .у окна, разговариваешь о пустяках и не подозреваешь, что говоришь со своей судьбой...

Ася пальцем рисовала домик на запотевшем стекле.

Мимо окон проплыл стог в пустом и сумрачном поле. На стоге, вдавив ямку, спала собака, мокрая от росы.

Чемизов взял Асину руку и вдруг поцеловал.

Она дернулась, перестала видеть окружающее.

Потом она не могла вспомнить — сказала что-нибудь или нет. Должно быть, все-таки что-то сказала. Сказала и ушла в купе, забралась на полку. И не знала, что делать: заплакать или рассмеяться.

Она посмотрела на свою руку, нахмурилась: рука была маленькой, запачканной о поручни, рука неряхи школьницы...

Весь день она видела ласковые глаза поэта. И весь день сердце у нее замирало: вечером они должны были проехать родной город. Она пронесется мимо. И от этого ей было печально и беспокойно. И все же весь день она не забывала, что Чемизов поцеловал ей руку. Небывалые и, как ей казалось, запретные мысли обдавали жаром ее щеки. Ведь придет время, и кто-то полюбит ее, будет целовать ее, и она выйдет замуж. От этих мыслей ей было и весело, и страшно, и стыдно. Она не могла представить, как это все произойдет. Потом она поняла, что ей нравилось тайно перехватывать влюбленные взгляды Чемизова. Но она тут же возненавидела себя за эти мысли, почувствовала себя гадкой и заявила сама себе, что этого не может быть, что она замуж не выйдет потому, что будет вечно плавать на корабле.

Это опять жизнь приоткрыла ей новый уголок свой, встревожила все ее существо, пробудив жгучее любопытство.

Вечером она вышла на тихой станции, подошла к решетке вокзального сквера. Сгущались грустные сумерки. В пустой аллее стояла сырая скамейка. Лужи, грязь, палый лист. На листьях валялся окурок. Кто-то только что сидел здесь. Над окурком вилась длинная синяя прядка дыма. Вилась тоскливо. Окурок был искусан. В луже плавали клочки письма, на них расползлись фиолетовые буквы. Ася долго смотрела на дымок в сумерках. И столько было печали в этом дымке, что Ася запомнила его навсегда. И на миг жизнь показалась ей совсем невеселой. Нет, никого и ничего она не хочет! Пусть будут только корабли! Нет, нет, никогда с ней не может случиться .подобного! Она никого не любила, да и не хочет любить. Зачем ей это?

А мать, отец? Ведь она любит их, и еще как! Ну и что же? Ну и что же? Нельзя же всю жизнь сидеть под маминым крылышком... Вот через два часа будет родной город...

Ася металась по всему вагону, от окна к окну. Она то жадно смотрела на мелькающие знакомые полустанки, то начинала лихорадочно разворачивать кулек с конфетами, чтобы свернуть его еще красивее. Это был их подарок матери.

— А папе... папе ничего нет! — воскликнула она. — Чего бы ему купить?

Долго ломали голову, и вдруг Лева закричал:

— Ура! Выход найден! — он выдернул из кармана пиджака изогнутую трубку из верескового корня. Она лежала в красивом замшевом кисете с кистями.

— Спасибо! — от всей души сказала обрадованная Ася. — Вот это подарок так подарок!

Она бережно положила трубку в кулек с конфетами. И опять бросилась к окну. Но не стоялось на месте, и она вернулась в купе.

Славка тоже была сама не своя. И она томилась, не зная чем. заняться.

— Вот как батя ввалится в купе да обеих нас ухватит за шиворот, тогда запоем мы с тобой! — проговорила она бодрясь.

«Останутся. Не вытерпят», — подумал Чемизов.

Сестры бросились к окнам: замелькали огни, знакомые постройки. Сотни километров ехали среди незнакомого, невиданного, и вдруг родной островок: город детства. Они узнавали исхоженные ими улицы, здания, в которых не раз бывали, тополя, скверы, которые росли вместе с ними. А вот и дом их, такой знакомый до последнего сучка.

Лицо Славки стало пунцовым, а лицо Аси — бледным.

Проплыл ярко освещенный перрон, исхоженный их ногами, фигурный, с башенками, старинный вокзал. На него сыпались с .тополей листья. Ася и Славка быстро одевались, путаясь в рукавах пальто. Поезд остановился. Сестры подняли воротники, закутали шарфами лица, натянули на глаза шапочки.

«Останутся», — уныло подумал Чемизов.

— Значит, я к Косте, а ты к нашим окнам. Только осторожнее, — распорядилась Ася.

Она выпрыгнула из вагона, легко промчалась в диспетчерскую, припала к окошку.

- Ты откуда? Ты вернулась? — бросился к ней Костя.

Она схватила его за рукав, теребила.

— Нет, нет! Еду дальше. За озеро Байкал. Милый Костенька! Я очень соскучилась. Зайди к маме, скажи: все в порядке. Вот передай записку и кулек.

— А как же, понимаешь, с училищем?

— Училище будет. Мы здоровы, скажи. Я тебя буду вспоминать. Прощай же!

Не успел Костя придти в себя, как она исчезла.

Ася пронеслась по перрону, узнавая знакомых носильщиков, киоскерш, работников вокзала. Она бесшумно распахнула калитку. Славка притаилась у окна в мамину комнату. В нем горел свет. Окна в комнате сестер были темными, унылыми, как в нежилом помещении. В освещенном окне медленно проплыла большая тень.

— Папа, — прошептала Ася.

— Стукнуть в окно? — спросила Славка.

— С ума сошла!

— Заскочим в дом, обнимем их — и обратно! Ведь переживают они, — отчаянно зашептала Славка.

— Тебе отец покажет «обратно»!

— Мы подло мучаем их!

— Молчи!

Весь подоконник завален дозревающими помидорами. Сестры сажали и поливали их вместе с мамой. Как чудесно пахнет помидорный лист! Вот оно, вот оно, родное, удобное, спокойное. Вот сейчас бы взять чемодан из вагона — и все, конец всем тревогам, всей темной неизвестности. Через две минуты они войдут в свою милую комнатку-каюту, их встретят знакомые, привычные вещи и книги. Отец и мать, журя, обнимут их. Зашумит на столе самовар.

А через два-три дня они будут спокойно работать на этом знакомом вокзале среди знакомых людей, а через два года спокойно пойдут учиться в транспортный... Все так славно, просто и не очень-то уж трудно... Ася упрямо сдвинула брови, сердито шепнула:

— Пойдем! Пора!

— Мама! Мамина тень! — громко вырвалось у Славки, и она шумно приникла к окну.

— Тише! — Ася оттащила ее за руку.

— Аська, а может... останемся? Еще хоть на годочек? — жалобно прошептала Славка, и неожиданно для самой себя всхлипнула.

— Ты что говоришь? Ты мямля или человек? Идем! — приказала Ася и не вытерпела, тоже припала к окну. Через нее стала заглядывать Славка, сорвалась с завалины, зашумела. Сестры бросились из садика. И только забежали в вагон, Костя объявил им отправление.

— Ты только представь, как беспокоится, мучается, страдает мама? И все из-за нас! Да и папе не легче, — всхлипывая, шептала Славка. — А мы жестокие дуры, черствые, сухие...

— Ничего, мы еще сюда приедем. Когда каникулы будут в училище. Приедем! — уговаривала Ася сестру.

Поезд тронулся. В купе вошел большеротый проводник и, ухмыляясь, подал Асе букет мокрых астр. Листья их кое-где были, испачканы раскисшей землей.

— Это вам от родного города, — прошлепал губами проводник.

Сестры удивленно переглянулись.

— А кто передал? — спросила Ася.

— Вам не известный, но вас знающий. Так он велел сказать. — Проводник растянул резиновый рот до ушей и вышел.

— Ничего не понимаю, — проговорила Ася, кладя букет на колени. Остро запахло землей, зеленью, дождиком, осенью.

Насвистывая, беспечно вошел Лева Чемизов и воскликнул:

— Астры?! Откуда?! «Цветы последние милей роскошных первенцев полей... Так иногда разлуки час живее сладкого свиданья».

Ася пристально посмотрела на него, подала букет Славке. Шаровары на коленях промокли от цветов...

И все это была жизнь...

Отец называл свою транссибирскую магистраль Дорогой жизни. Ася родилась и выросла около нее, знала ее голоса, дыхание, запахи. Но никогда не уезжала Ася так далеко по этой дороге. А дорога, выписывая плавные огромные зигзаги, неслась, ломилась через таежные дебри, через неоглядные степи, сверлила туннелями горы, грохотала через реки. Если бы сестры ночью взглянули на нее со спутника, то увидели бы огненный пояс, что размотался на восемь тысяч километров, до самого Тихого океана. На волшебном поясе огромными алмазными пряжками сгущаются созвездия огней — это вдоль дороги распалили свои костры города и села. Дорога властно притягивала к себе всю жизнь Сибири. От нее, как от чудовищного ствола, ветвями вьются в стороны другие, меньшие дороги, мерцают в темноте огненными пунктирами. Их так и зовут ветками.

Смотрела Ася в окно и понимала дорогу, ведь Ася была дочерью машиниста.

Неслись и неслись сверкающие составы скорых и экспрессов, мелькали белые холодильники-рефрижераторы, красные теплушки, открытые платформы, угрюмые цистерны. Катился поток людей, машин, станков, бревен, пшеницы, тракторов. Вдоль дороги бежали веселые спутники ее — гулкие столбы, тянулись провода, по их жилам била беспрерывная молния энергии, света. А под грохочущей дорогой в трубах лилась жирная нефть. А над земной — жила невидимая воздушная дорога. За облаками, ревя, пожирали пространство крылатые лайнеры, падучими звездами катились через все небо их зеленые и красные огни...

Все в движении. Жизнь — это движение, и у жизни есть дорога...

Ревут паровозы, шарахают в землю снопы искр, полыхают адовыми топками, пыхтят и дышат котлами, со свистом вываливают тяжелый пар, похожий на снеговые комья. Сила, мощь! Но нет. Людям уже мало этой силы. Хрипло гудят, паровозы, и в ревущих глотках клокочет прощальная, смертельная тоска. На дорогу выбежали бездымные, сине-красные чистюли — богатыри электровозы. Их молодые гудки приятны, как музыка. И сразу стало видно: одряхлел паровоз, напрасно угрожает адовыми топками, близок его конец. Как бы ни был могуч старик, но он старик.

Все в движении!

И эту дорогу Ася воспринимала, как символ жизни, которая понесла ее в своем потоке. Замирало сердце в кипучих водоворотах вокзалов, жадно допытывалась душа: «Кто мчится в поездах? Куда? С каких строек и на какие? Чье сердце сейчас поет, а чье плачет? Кто что думает? Какие истории проносятся вон в том курьерском поезде?»

Веселая Славка не ломала голову над всякими вопросами. О дороге она сказала ласково:

— Пыхтит, матушка, топает, работает!

А Лева Чемизов, стоя за Асиной спиной у окна, тихонько не то читал уже написанное, не то сочинял для нее тут же:

И поезда меня манили

Не только наяву — во сне.

Они ночами мне трубили,

Мерцая призрачно в окне...

И Асе показалось, что это он подслушал ее мысли и чувства и рассказал о них в стихах.

И до сих пор полны значенья,

Тревожат сердце с давних лет

Наклейки камеры храненья,

Картонный, с дырочкой, билет...

Она с радостью слушала эти томящие строки и молчала, волнуясь от того, что дыхание поэта шевелит ее волосы на затылке. Ей хотелось рассказать, как она чувствовала и понимала дорогу, но все это она не умела выразить словами.

А Лева думал: пусть эта девочка едет к своей мечте, не нужно ее тревожить. Он не мог понять, чем полон сейчас: любовью или влюбленностью? Время покажет, а предназначенное от человека не уйдет. И он тоже молчал. И дыхание его шевелило волосы Аси...

Мимо окон проплыла величавая Россия с дождями, листопадами, стогами и рябинами в ярко-красных ягодах.

Пронеслись сибирские степи с березовыми островами.

В Новосибирске проводник опять, неизвестно от кого, принес сестрам букет последних табачков. Эти цветы так пахли, и так радовали, и столько хорошего обещали впереди!

Издали показала свою тайгу Восточная Сибирь. Показала, поманила. Поезд остановился.

Чемизов вышел из вагона. Толстяк со стоном поднял голову, стиснул ладонями виски.

— Трещит? — спросила Славка с притворным сочувствием.

— Раскалывается. Пойду освежусь. Это что — Омск? — Сестры расхохотались.

— Уже Красноярск.

— Как быстро, — изумился толстяк. Руки его уже не тряслись, а плясали.

— Вы, дяденька, целую страну не заметили, — сказала Славка.

— Освежусь вот... и разгляжу все. — Толстяк уплелся.

И в Красноярске им снова принесли букет георгин. Сестры удивились тому, что он был не срезан, а надерган с корнями. С них едва стрясли землю.

И вот, как диво, подарила Дорога легендарный Байкал. На его берегах, краше всех деревьев, вспыхивали алые осинки.

За Байкалом уже кончался листопад, с пожелтевших лиственниц дождичком моросила бурая мягкая хвоя. Здесь встретило поезд ослепительное солнце, яркое небо, студеный сверкающий воздух, хрустящий иней по утрам. И горы, горы. На минутку вышли на Яблоновом хребте.

— А? Ну, как? Здорово?! — кричал торжествующий Лева. — Вот я куда вас завез! Жалеть не будете! А то чего весь век лежать на печи.

Сестрам было и страшно и весело. А Лева декламировал:

Когда здесь поезд встанет на минуту,

Проводники поспешно рвут цветы,

Чтоб в знак любви преподнести кому-то

Хотя б частицу этой красоты.

Лева сломал веточку сосны и подал Асе. Она покраснела, улыбнулась ему. Он помедлил, сломал вторую веточку и подал Славке, но подал уже как-то по-другому.

— Да, такое мы еще не бачили, — сказала Славка.

Ася прижалась к ней. Страшновато! И все же хорошо! Теперь образ великой Дороги был овеян для нее ожиданием, надеждами, стихами и влюбленностью Левы, запахом букетов из обмороженных, мелких, сломанных цветов и встречей с таким чудом, как жизнь.

Слово автора

Всегда я любил облака. Пушистые, полные солнца. Я смотрел, как их бесшумные, мягкие громады уплывали куда-то, манили. Всех молодых зовут облака. И тоскливо запевало сердце, и рвалось за ними, и чудилось: вскрикну от счастья, от любви к чему-то, от тоски о чем-то. Я смотрел на их караваны и уносился за ними.

А вчера, едва рассвело, я снова встретил розовую флотилию пушистых облаков. И смотрел на них спокойно. И ничто в душе не откликнулось на их зовы. Я смотрел на этих скитальцев спокойно. И вдруг испугался: неужели это старость?! Дрогнуло сердце. Неужели это старость?!

О нет! Если вскипели слезы — это не старость. Просто уплыли облака моей юности. Но осталась земля зрелости. Просто я люблю теперь черную, милую землю. Прощайте навеки, пушистые, розовые караваны. Спасибо вам за прежние зовы. Я откликнулся на них и пришел, куда вы звали, нашел то, о чем тосковал, чего жаждал.

Я пришел к земле. Здравствуй, земля!

Письмо Аси

«Дорогие наши мама и папа! Дорогие, дорогие!

Вот мы уже и работаем. Слышите? Работаем!

Мы писали вам о Леве Чемизове. Он сделал все, что мог. А главное — он познакомил нас с геологом Грузинцевым. Мы, должно быть, понравились геологу, и он нас понял. Короче говоря, он в мае уходит в тайгу на поиски золота и берет нас в свою партию рабочими. До мая Чемизов отправил нас самолетом далеко на север, к эвенкам. Отсюда партия и начнет поиски.

Есть на севере Каларская тайга, а в ней село Чапо. Горы здесь зовут гольцами. Вздымаются они, голые, каменные, засыпанные снегом. Это Кодарский хребет. На его белом фоне зубчатая тайга из лиственниц и сосен. Среди нее извивается река Чара. А на берегу ее стоит село Чапо. Бревенчатые избы. В них железные печки и над крышами железные трубы. Здесь нет глины, поэтому нет кирпичей. Для печки в чайной их привозили самолетом из Читы.

А нам все нравится! Все новое, непривычное. Мы, как в институте, каждый день что-нибудь да узнаем. Не тереби, папа, ус, не качай, мама, головой. Милые вы наши!

Здесь очень много молодежи. По вербовке приехали. Учителя, врачи, звероводы, служащие — все молодежь. Многие после институтов, техникумов. И дружные все.

Почему мы поехали сюда? Эх, уж если ехать, так ехать в такие места, которые редко кому приходится видеть! Тайга, север, олени, соболи, серебристые лисицы, неведомые люди, неведомые дела — даль, даль!

Вы, может быть, скажете, что наш побег — это ненужная дурость? Мы столько увидели, столько узнали, столько думали и волновались, что чувствуем себя теперь богачками. Не верите? Клянемся! А главное, мы встретили много интересных людей! И каких людей! В трудный момент они обязательно встречаются.

Мы теперь поняли, что в жизни ничегошеньки нет страшного. Иди смело и найдешь себе место. Только работай хорошо. А люди везде неплохие.

Я уже писала о Чемизове и Грузинцеве. Не забудем их!

А здесь мы встретили зверовода Анатолия Колоколова.

Летим мы в самолете и трусим. Под самолетом тайга, глухомань, дикие угрюмые хребты. Сверкают извивы Витима. И на сотни километров ни одного жилья. Ноют наши сердчишки. Как мы устроимся в этой глуши? Что будем делать? Как встретят нас? А в кармане только тридцать рублей. И все же чувствуем: хорошо все получается. Спим где придется, едим когда как, у нас нет дома, вместо него дорога. Ведь это же все так интересно! Мы же об этом мечтали! Вышли мы из самолета. Стоим растерянные, усталые, жалкие, как мокрые кошки. Глазеем на суровые гольцы, на тайгу. И жутко — куда залетели! Даже дорог сюда нет. И вдруг подходит веселый парень. «Здорово, девчата! Вы Ася и Слава?» — «Ага». — «Мне Чемизов звонил. Хотите у меня работать?» И сразу от его душевности мы расхрабрились, повеселели, почувствовали себя на родной земле.

Колоколов — москвич. После института приехал сюда. Разводит серебристо-черных лисиц. Вот у него мы пока и работаем. Ну какое, спрашивается, дело ему до нас? Чужой человек! А он устроил нам квартиру, достал кровать, стол, медвежью шкуру вместо матраца, привез дров, раздобыл нам унты и шапки, научил ухаживать за лисицами. Мы быстро освоились и зажили припеваючи. Изучаем таежный край, таежных людей, а сами душой все летим к своим маякам. Что бы ни случилось, а мы приплывем к ним! Что бы ни случилось!

Не волнуйтесь, кругом хорошие люди, и ваши Ася и Славка живут нормально, как все. Вечерами они, урча от удовольствия, жарят оленье мясо. Завидуйте!

Обнимаем вас, целуем. Как ваше здоровье? Напишите нам много-много о своей жизни. Вы снитесь нам, так мы соскучились о вас. Простите нас за то горе, которое мы причинили вам. Но поймите нас!

Как все интересно! Как интересно на земле! Как интересно!

Ваши дочери, уплывшие в кругосветное путешествие!»

Чапо

Ася вывалила из ведра в корыто мелко нарубленное горячее оленье мясо, Славка сюда же опрокинула ведро разварившейся рыбы. Потом все это залили овсяной кашей и принялись разминать и перемешивать. Над корытом клубился пар. В комнате запахло не очень-то приятно. Руки погружались в эту горячую слизь почти до локтей.

— Вот бисова кухня! — выругалась Славка. — Сама бы ела, да денег жаль! — Она подошла к умывальнику, мыла покрасневшие, шершавые руки.

Потом сестры все это месиво снова плюхнули в ведра.

Звероферма помещалась на высоком берегу среди сосен. На другом берегу раскинулось село. В сумерках стояла недвижная роща длинных и тонких дымков: курились железные трубы Чапо. Роща дымков чуть склонилась на север. В тишине морозного вечера слышалось: всюду пилят, колют дрова. Все щелкает, хрустит, под ногами трещат гулкие мостки-тротуары. Порой, шурша, громко лопается земля и ледяная корка на ней.

Ферма была огорожена забором. В этом дворе среди снега и сосен стояли на столбиках клетки, обтянутые проволочными сетками. В них вместо пола тоже были сетки. Только крыши дощатые. В клетках метались, припадали в углы, скалили зубы черные лисицы. Их пышный мех, будто схваченный инеем, был серебристым. Мелькали только белые кончики хвостов.

Из черно-седого меха горели вылупленные янтарные глаза, шевелился влажный черный носик, сахарно белели клыкастые, острые, как шилья, зубы. Вся мордочка непримиримо-яростная, дикая. При виде человека лисица фыркает, даже стонет.

Когда Ася и Славка вошли с ведрами, в проволочных сетках зашумели, захрустели, темный и тихий двор ожил, загудел. Лисицы, зная час кормления, безмолвно плясали, прыгали, кувыркались. У клеток пахло так же, как в зверинце.

Ася относилась к своему зверью с насмешливой ласковостью и любопытством. Лисицы уже знали ее, не забивались в углы.

— Андреяшка! Андреяшенька! Ах ты, разбойник! — приговаривала она, освещая фонариком крупного лиса, которым в совхозе особенно дорожили. Серебро его шкуры было жемчужное, самое драгоценное. Андреяшку держали для племени. Злой, как черт, неукротимый, с ненавистью смотрел он на людей. Как-то зазевалась работница, и он напрочь отхватил ей палец. Сейчас он, жадно хлебнув ноздрями запах еды, бесновался, носясь по клетке черным вихрем. Сетка гудела, тряслась.

— Попляши! Попляши! У-у, зверюга! — приговаривала Ася, шлепая на дощечку еду. Она приоткрыла дверку, сунула ужин.

Андреяшка припал к вареву, неистово зачмокал, яростно захрустел костями.

А вокруг гремели сетки, плясали, шныряли, шмыгали звери. Ася шла, в дверцы совала еду на дощечках или в маленьких деревянных корытцах.

В другом ряду клеток послышался раскатистый смех Славки и голос Анатолия Колоколова. Ася остановилась, слушала смех, скрип снега под ногами, бряканье ведерок.

— Майка, получай баланду! — весело кричала Славка, стукала корытцем.

— Сколько мяса в леднике? — тоже весело спросил Колоколов.

— Дней на десять хватит.

— Скоро поеду в стадо за мясом.

— Жри, Злюка, жирей! Отращивай мех! — покрикивала счастливым голосом Славка.

Ферма стихла, не шумели сетки. Ася шла обратно, открывала дверцы и палкой, чтоб не укусили лисицы, вытаскивала кормовые дощечки, корытца, бросала их под клетки.

Нарочно гремя пустым ведром, она пошла в избу. Фонариком осветила у калитки красную кучу ободранных лисьих тушек. Тонкие косточки лапок, плетки хвостов — все это переплелось, смерзлось, окаменело; Недавно был проведен забой.

Ася хмуро дернула дверь, обитую оленьими шкурами, вошла в дом.

Славка задерживалась. Ася сердито подбросила дров, и железная печка забушевала, подняла пальбу. Сразу сделалось жарко.

На бревенчатой небеленой стене висела картинка: в синей дали моря белел клочочек убегающего паруса. Ася посмотрела на него, тихонько вздохнула, сняла пальто, шапку, постояла, не зная что делать, мягко, бесшумно прошлась, чувствуя сквозь оленьи унты щепки и палочки на полу. Опять вздохнула, вытащила одну половицу — вечная мерзлота выжала в подпол воду, — зачерпнула ведром воды вместе с льдинками и поставила на печку. Завтра нужно будет мыть пол.

Треснуло, выстрелило от стужи бревно в стене. А Славки все нет...

Вместо стульев Колоколов приволок им откуда-то два самодельных парикмахерских кресла с торчащими подголовниками.

Окна с улицы занавешены мешками. К дощатому потолку на веревочках прилажена длинная палка, к ней прикреплена пестрая занавеска, скрывающая кровать. На эту палку забрасывали платья, полотенце.

Около кровати виднелся большой, спиленный вровень с полом пень, его трудно было выкорчевать и поэтому просто спилили и покрасили вместе с полом. На оранжевом пне ясно виднелись годовые круги.

Все это забавно, а когда трещит печка, даже уютно. Но Ася хмурится: Славки все нет...

Зашумела пила. Сначала там, во дворе, пилили, а потом застучал топор. Распахнулась дверь, и в клубах стужи ввалилась Славка. Лицо ее красно от мороза. В пышной тарбаганьей шапке, в телогрейке, в оленьих унтах, она была настоящей русской красавицей.

— Чай приготовь! Будем чай хлебать! — крикнула Славка и выбежала из избы. С улицы донесся смех. Лицо Аси стало еще строже. Она поставила на печку чайник, застелила стол свежей газетой, зажимая в ладони, наколола ножом сахар. А они долго пилили, долго таскали дрова. В дверь то и дело врывались большие морозные клубы, в них мелькала Славка, гремели поленья. Наконец, смеясь над чем-то, они вошли оба. Лица их пылали, ресницы заросли инеем, лохматые шапки съехали на затылок. На них приятно было смотать.

Асе нравился Колоколов, нравилось его круглое курносое лицо с мальчишечьи-пухлыми губами, его постоянная бодрость и неугомонность. И все же с некоторых пор она хмурилась при виде его, была суховатой. И Колоколов это чувствовал. Но он не знал за собой никакой вины и поэтому решил, что просто у Аси строгий характер. И ему это даже нравилось. И вообще ему было хорошо около сестер. Уже два года живет он бобылем и соскучился об уюте, которым был окружен в доме матери. И вот в эту суровую даль, в лютые морозы, в грубоватый мужской мир, в хозяйственные заботы совхоза вдруг явились две милые сестры. И сразу же его жизнь наполнилась волнением, что-то зазвучало в душе тонкое, смутное, будто повеяло хорошими цветами. Даже просто вот так сидеть около их печки, видеть их лица, глаза, мелькающие руки, даже это — чудесно.

— Скоро вам легче будет, — сказал Колоколов. — Полсотни лисиц на убой выбрали. Только сотня у вас останется.

Он подал Асе список отобранных лисиц.

— И Андреяшку! — воскликнула она.

— Стареет. Сыновья его останутся.

— Жаль Андреяшку. Нравится он мне злостью своей. Как он меня ненавидит!

Колоколов взял гитару, сел у печки на груду дров и, закрыв глаза, осторожно перебрал струны, тихонько запел свое любимое:

Однозвучно гремит колокольчик,

И дорога пылится слегка...

Пел он удивительно хорошо, с душой.

Ася собирала на стол ужин. Славка смотрела в окно. А что она могла увидеть там? Разбитую форточку, затянутую оленьей шкурой? Трещину, залепленную полоской, отрезанной от газеты? Горный ледник, ползущий со стекол на подоконник? Между рам вместо ваты лежал зеленый мох, усыпанный клюквой. Славка смотрела на эту зелень, и перед ней возникали поля в цветах, юг и море, и еще что-то необыкновенное, чего она не знает, но что маячит ей впереди. И об этом же звенит гитара, зовет, обещает.

И голос, хватающий за душу, несется из той бесконечной дали:

И замолк мой ямщик, а дорога

Далека, далека, далека...

Ася искоса бросила взгляд на Славку.

Колоколов сквозь густые ресницы тоже смотрел на нее. Радость затеплилась в его душе. Он негромко воскликнул:

— А все-таки вы молодцы, девчата!

— Почему? — спросила Славка, поворачиваясь.

— Молодцы, да и все! — ответил Колоколов, перебирая струны. — Молодцы, что едете к морю, что заехали в Калары, молодцы, что хорошо ухаживаете за лисичками, молодцы, что встретились мне, что растопили сейчас печку, вскипятили чай и слушаете мой бред!

Он засмеялся, пальцы его стремительно пробежали по грифу, громко прозвучал последний аккорд. Колоколов встал, повесил гитару на гвоздь, прошелся по комнате, безуспешно пытаясь пригладить непокорные вихры.

— Мне рассказали однажды интересную историю, — оживляясь, заговорил он. — Был один слепой. От рождения. Так, слепым, он прожил двадцать лет. И вот Филатов сделал ему операцию. И слепой прозрел. В жизни чудес больше, чем мы думаем. Смотрит он вокруг и ничего не понимает. Видит, а не понимает.

Асю и Славку заинтересовал этот рассказ. Они сидели в своих парикмахерских креслах, откинув головы на подголовники.

— Стали его учить разбираться в мире. «Что-то» клали перед ним. Он видел, но не знал, что это такое. Тогда он трогал рукой это «что-то» и радостно говорил: «Кошка!» — и запоминал, какая она. «А это что?» — спрашивали его. Он видел что-то непонятное, пугающее. И вдруг слышал шелест листвы. Удивленно спрашивал: «Дерево?» Трогал рукой и вскрикивал: «Дерево!» Его учили понимать, что оно раскидистое, зеленое.

— Забавно! — воскликнула Славка. — А ведь так оно и должно быть!

— Он осязательные образы старался соединить со зрительными. И все же осязательным образам он верил больше, а зрительные долго оставались ему чужими. Странно, но факт! Все, что он видел, ему казалось неправдоподобным, как сон. Когда же он это видимое трогал, ощупывал, оно становилось для него обычным, существующим.

— Я понимаю его, — задумчиво сказала Ася.

— С этим ощущением сна, миража он прожил почти всю жизнь. Был неуверенным, робким. Ходил и вообще жил осторожно, с оглядкой: боялся что-нибудь сломать, или сделать что-то не так, или попасть впросак. И долго он еще ощупывал то, что видел.

Сестры рассмеялись.

— Садись, пей чай. — Славка освободила ему парикмахерское кресло.

Колоколов сел.

Ася слушала, возя по столу солонку, — стеклянного лебедя с горделиво изогнутой шеей. Эту солонку подарил им Колоколов.

— Ему, например, не просто было понять — красивая перед ним женщина или нет? Тогда больничные няни заставили его ощупать их лица. И вдруг он о пожилой женщине сказал, что она самая красивая. Представляете? А лицо ее было пухлое, расплывчатое, но очень доброе, ласковое. Оказалось, что красоту он понимал как доброту!

— Ну и правильно понимал! — воскликнула Славка.

Ася налила крепкий чай. Колоколов с удовольствием отхлебнул несколько глотков.

— Вот и я также одно время ощупывал жизнь. Когда из маминых хором выбрался. Знал, что всякое в жизни есть, но знал понаслышке. А потом все своими руками стал ощупывать. Привыкал к жизни. И ничего, привык. Теперь все вижу, все понимаю.

Ася, крутя лебедя за стеклянную шею, о чем-то думала. А потом строго спросила:

— Нет, почему же мы все-таки молодцы?

— Потому, что вы легко и просто вошли в нашу совхозную жизнь, — ответил Колоколов.

Ася пожала плечами, сухо возразила:

— Мы никогда не были бездельницами. Отец и мать у нас рабочие, работали и мы. Не понимаю, что это за подвиг — жить без мамы. Или жить на севере. Это писатели высосали из пальца драму: маменькин сынок и жизнь!

— Чего ты ощетинилась? — спросила Славка, беспокойно глянув на Колоколова.

— Так... Тоска!

— Были такие драмы или нет — спорить не буду, — сказал Колоколов. — Но что у нас в Чапо она сейчас разыгрывается — факт! Вы же знаете Ию Коноплеву? Она преподает немецкий. — Колоколов посмотрел на пышные, вьющиеся волосы Славки и почувствовал тихую радость. — Приехала после института. И как-то повела себя неумело. Ученики до безобразия не слушаются ее. Бегают по классу, галдят, уроки не готовят. Ия им замечание — они ее передразнят. Низкая успеваемость, плохая дисциплина. — Колоколов посмотрел в серые глаза Славки и почувствовал себя совсем счастливым. — На педсовете ее кроют, директор ругает, на комсомольском, на профсоюзном собраниях стружку с нее снимают. Она и растерялась, руки опустила, озлобилась. Перессорилась со всеми педагогами. Одна осталась. А ее все долбают. — Колоколов взглянул на губы Славки и снова на ее волосы. — Стирать не умеет, зарплату растянуть не умеет, приготовить обед не умеет, ладить с людьми не умеет. Одним словом, не приспособлена к жизни. Да еще ко всему — истеричка она. И некрасивая. Придет в клуб, а с ней никто не танцует. Потеряла веру в себя. Даже курить стала. Закроется на крючок, завесит окна и сидит в темноте. Одна. Что она делает? О чем думает? Я в райкоме предупредил ребят: будет беда. Она дошла уже до точки. Вот видите, бывает и не так просто, как у вас получилось. Поэтому-то я и назвал вас молодцами.

Ася поднялась, на душе было неприятно от этой мрачной истории. Стрельнуло бревно в стене. Славка и Колоколов молча смотрели друг другу в глаза и улыбались.

— Черствые вы все, вот что я вам скажу! — неожиданно взорвалась Ася. — Человек дошел почти до петли, а вы в стороне!

— Пробовали с ней и так и этак...

— Значит, казенно пробовали! Человек работать не может, не умеет, класс над ней издевается, а вы только стружку снимаете. Она просила, чтобы ее уволили?

— Просила. Отказали.

— Так чего же ее мучить? Или помочь, или отпустить!

Колоколов внимательно посмотрел на возмущенную Асю, задумчиво согласился:

— Тут вы, пожалуй, правы. Ей нужно переменить место.

Асе почему-то захотелось плакать. Может быть, потому, что жизнь, которой она так восхищалась, таила в себе и темные уголки. А может быть, потому, что она не могла смириться с тем, что рядом есть страдающие люди. Нет, не могла она мириться с несчастьем ближних.

Она ушла за занавеску, сдернула унты, бросила их на оранжевый пень и забралась на кровать. Она раскрыла «Остров сокровищ» на английском языке. И сразу же стало легче. Перед ней зашумели моря и гавани.

Сестры эту зиму усердно изучали английский язык. Много веков звучал он на всех морях, во всех портах мира, на всех широтах и параллелях. Что за штурман, если он не знает этого морского языка? Сестры изучали его в школе, изучали и здесь.

Ася читала, заглядывала в словарь, а Колоколов и Славка сидели у печки на дровах и о чем-то говорили.

Ася опять вспомнила историю Ии Коноплевой, и ей противным показалось веселье Славки и Колоколова. Ей пришла в голову мысль, что счастье часто бывает эгоистичным. Вот он рассказывал о Коноплевой, а сам не спускал глаз со Славки. Сейчас где-то в холодной темной комнате сидит одна эта самая Ия, курит, а они шушукаются, хихикают...

В окно доносилось глухое тявканье лисиц.

У печки затихли.

Стало слышно, как в бутылку, подвешенную к подоконнику, по тряпочке сочилась вода и капала: буль-буль!

Не шуми ты, рожь

Пряди волос, ресницы, невидимый пушок на румяных щеках, воротники, шапки — все обросло инеем. Ася и Славка не вошли, а вбежали в клуб — так подгоняла стужа.

Клуб в Чапо был бревенчатый, просторный. В железных печках его трещали дрова. На стенах висели картины, фотографии, лозунги.

Заведовал клубом по совместительству Анатолий Колоколов. Когда ему вручили этот клуб, грязный, холодный и угрюмый, как амбар, он созвал молодежь и заявил:

— Будете помогать — возьмусь за него, не будете — гори он жарким пламенем!

— Берись! Будем! — загалдели ребята и девчата.

— Ну, вот что, орава! Где нет тепла — там нет искусства. Так говорил один актер, клацая зубами на ледяной сцене. Завтра штурм тайги — будем валить сухостой, клуб начинается с дров, а кончается грамотами на смотре художественной самодеятельности!

И Колоколов сумел сбить вокруг себя, как он выражался, «дружную ораву». За несколько «штурмов» амбар снова превратился в клуб. Его вымыли от потолка до пола, украсили еловыми лапами, сделали фотовыставки. А дровами обеспечили на весь год...

В печке гудело пламя, из дверцы на прибитый железный лист падали пляшущие блики. Сестры бросились к печке, протянули к ней руки.

Колоколов засмеялся, спрыгнул со сцены, подошел к ним, приглаживая мальчишеские вихры.

— В сосульки превратились? Вот я вас в тайгу увезу. Попробуйте-ка в такой мороз в палатке спать!

— Подумаешь, испугал! — зашумела Славка. — Да хоть сейчас поеду!

— Идет! Ловлю на слове! Потом не отбрыкиваться!

— Ты ее, Анатолий, через тайгу-матушку на оленях прокати, да с ветерком! — проговорил шофер Алешка Космач. Это был отчаянный парень, в прошлом дважды сидевший в тюрьме за дебош и хулиганство. Тюрьма оставила на нем следы — татуировку. На левой руке его выколота уродливая женщина. Под ней дымчатые буквы вздыхали: «Любовь разбита». На правой руке целовались два сизых голубка. Дымчатые буквы здесь радовались: «Есть на свете любовь». На плече синий крест над могилой и слова: «Спи родной отец». На груди профиль парикмахерской красавицы и строка: «Сердце красавицы склонно к измене». На спине крупно, как лозунг: «Годы уходят а счастья все нет». Как большинство уголовников, Космач был сентиментальным.

Немало лет он имел дело с милицией, с судами, с тюрьмой. Но наконец это ему надоело. Он приехал к матери в совхоз и зажил, как все...

На сцене шла репетиция чеховского «Юбилея». Роли исполняли редактор газеты, судья, библиотекарша и учительница. Все это была молодежь. Сейчас они больше смеялись, чем репетировали.

— Братцы! А ведь Новый год на носу, и концерт потребуют с нас, как с миленьких! — крикнул Колоколов.

Ася устроилась около печки, уткнулась в книжку: она учила для концерта «Персидские напевы» Есенина.

Колоколов со Славкой сели в последний ряд. Они ждали репетиции своего номера.

— Мне очень хочется, чтобы ты получше узнала тайгу, — шептал Колоколов. — Пожить здесь и не узнать ее — глупо. Ведь больше уже никогда — понимаешь? — никогда ты сюда не приедешь! Каларская тайга, гольцы!

Славка с удовольствием слушала его и радовалась, что они могут шептаться.

— Поедем со мной в стадо? Увидишь оленей, таежные дебри...

— Я же сказала — поеду! — задорно ответила Славка.

— Обещаю тебе: ты эту поездку будешь помнить всю жизнь.

— Вот здорово! Едем!

Полная Любава, с соломенной косой и с добрым лицом, пела на сцене низким, грудным голосом:

В роще калина, темно, не видно.

Соловушки не поют.

Космач, положив кудлатую голову на баян, закрыл глаза, растягивал мехи, и баян звенел о теплой темноте, в которой спали роща и соловушки.

Колоколов почему-то тихонько засмеялся, ладонью потер лицо, счастливо посмотрел на Славку серыми простодушно-веселыми глазами.

— Откуда ты взялась? Из каких стран заявилась? Из каких лесов прилетела?

Славка тоже еле слышно засмеялась, прикрыла влажные глаза.

— Нет, какая забавная штука жизнь! — изумился Колоколов. И вдруг без всякой связи добавил: — Ярослава! Имя у тебя — дай бог каждой!

И от этих слов, и от песни о темной роще с милым другом, которому все соловушки запели, сердце Славки радовалось.

Она посмотрела на него серьезно. Он крепко сжал ее холодные пальцы. Они смущенно уставились на сцену, не слыша репетирующих, не замечая хмурых глаз Аси...

А потом пели они.

Тронул лады баяна Космач, и нежно попросил Колоколов:

Не шуми ты, рожь,

Спелым колосом...

А его просьбу поддержала Славка:

Ты не пой, косарь,

Про широку степь.

Все чтецы, танцоры сидели в зале. Космач уставился в потолок, точно смотрел на плывущие облака. Голоса и Славки, и Колоколова, и баяна сливались, вторили друг другу, неслись в привольные поля, к медово-душистым покосам.

Ася сердито смотрела на лицо Славки, и неожиданно увидела, что сестра похорошела, расцвела и уже больше не походила на школьницу. Ася хрустнула тонкими пальцами.

Все заслушались, а особенно Любава. Она даже рот приоткрыла. И вдруг, сама не зная почему, удивленно зашептала, касаясь горячими губами Асиного уха:

— Батюшки! Да ведь он любит ее. Глянь-ка, Ася. Любит ведь он ее!

— Не болтай чепуху! — сердито оборвала Ася. — Приснилось тебе, что ли?

После пения репетировали русскую пляску. Библиотекарша Ниночка плавала павой. Вокруг нее смущенно топтался парень, тяжелый, словно глыба. Он был выше всех и шире всех. Космач фыркал, растягивая баян.

— Чего ты топчешься? Конь да и только! — крикнул он. Все засмеялись.

Коренастый, ловкий Анатолий азартно подсучил рукава пиджака, готовясь репетировать пляску.

Славка подошла к печке. Ася отметила, что она теперь и ходит как-то по-другому, плавно. Ася отвернулась. Славка смотрела на сестру, но не видела ее. Потом очнулась, спросила:

— Как мы пели?

— Лучше некуда... Спелись, — ехидно ответила Ася.

Славка, услыхав голос Колоколова, быстро повернулась к сцене.

— Ну, что ты, Василий, топчешься? — кричал неестественно возбужденный, взлохмаченный Колоколов. — Ты же, непутевый, должен околдовать девушку! Значит, и выходи лихо, дроби ловко, а уж ежели пошел вприсядку, то так, чтобы подошвы дымились!

Славка засмеялась как-то по-русалочьи.

— Идем домой! — внезапно сказала Ася, хватая со скамейки пальто.

— Ты же еще читать должна, — возразила Славка.

— Не буду. Горло болит. — Ася обожгла Славку взглядом.

— Посидим еще! — упрашивала Славка.

— Нечего здесь делать!

— Ох и теща из тебя выйдет!

Славка вздохнула, нехотя взялась за пальто. По дороге она пыталась затеять разговор о репетиции, но Ася молчала и так быстро шла, что Славка едва успевала за ней. Во мраке изо всех труб сыпались искры, точно крыши махали огненными метлами, на которых улетали по своим сказочным делам хлопотливые ведьмы.

Вышли на реку. Тянул опаляющий хиус. После долгого молчания Ася вдруг ни к селу ни к городу ядовито сказала:

— Побереги голос. На морозе певицы не разговаривают. А то охрипнешь и нечем будет песенки распевать.

— Что с тобой? — удивилась Славка.

Ася не ответила. Она и дома молчала и не смотрела на сестру. Забралась в кровать, уткнулась в словарь и зубрила английские слова, порой гневно поглядывая через книгу на Славку. А Славка слонялась по комнате, не зная, чем заняться. Она отрезала горбушку хлеба, посолила ее и уныло жевала. Иногда подходила к заледеневшему окну, будто в него можно было что-то увидеть. Наконец приволокла из сеней оленью тушу и начала готовить лисицам завтрак. Она по-мужски сильно взмахивала топором, и на пол с громом летели куски стылого мяса, сыпались красные крошки. На столе подпрыгивал стеклянный лебедь, полный соли.

На другой день, в воскресенье, Славка ушла с Колоколовым на лыжах в тайгу.

Когда вечером она, озябшая, виновато вошла в комнату, Ася, задыхаясь, прошептала:

— Ты предательница!

— Асенька! Не сердись! — Славка двинулась к ней.

— Не подходи!

Славка растерянно остановилась посреди комнаты.

— Как же ты теперь поедешь во Владивосток? Как? Как?!

— Не знаю, — пробормотала беспомощная Славка.

— Он целовал тебя? Да? — требовала ответа Ася.

— Нет еще, — прошептала Славка.

— Я презираю тебя! — глаза Аси расширились. — Ты забыла клятву! Ты предала мечту и меня!

Славка остолбенело смотрела на нее. Да, она забыла клятву у Кремлевской стены.

— Что же ты молчишь? Говори! Или нечего уже сказать?

И Славка уныло молчала. Ей действительно нечего было сказать.

Воровка

В эти дни опустели многие клетки...

Лисица в яростной ненависти оскаливала хищный рот, в зубы ей совали провод, и удар тока мгновенно умертвлял ее. Потом опытные мастера ловко снимали чулком драгоценную шкуру. Кровавые тушки каменели на снегу.

Когда грубые руки хохочущего Космача схватили за шиворот красавца Андреяшку, Ася отвернулась. И хоть угрюмый, непримиримый, дикий нрав лиса не располагал к дружбе, все же Асе было грустно при мысли, что вот сейчас кончится чья-то неповторимая жизнь.

Вывороченные мездрой вверх влажные шкуры обезжиривали. Лисий чулок натягивали на клин правилки и березовым скребком выдавливали из-под пленки желтоватый жир.

В просторном светлом складе было тепло. На стенах висели сохнущие шкуры лисиц. С десяток девушек старательно скоблили жирную мездру. Зверовод — старик Дорофеев — зорко следил за ними юркими, острыми глазами. Он то и дело покрикивал, раздраженно и резко:

— Осторожней! Это тебе не собачья шкура! Рот разинешь — прорезь сделаешь. Волосы испачкаешь жиром. Своим карманом ответишь!

Ася терпеть не могла грубости и поэтому не любила Дорофеева.

При скоблении не удавалось выжать из клеток весь жир и поэтому во время сушки остатки его высыпали на мездре мелкими капельками.

Ася снимала со стены шкуры, стирала жир тряпкой, потом бросала их в барабан с опилками, смоченными бензином. Она крутила барабан, и опилки окончательно очищали жир и с мездры и с волос, если их загрязняли.

Ася сняла с гвоздя лучшую шкуру, прошептала:

— Эх, Андреяшка, Андреяшка! — и сунула ее в барабан. Неуклюже сделанный, расхлябанный барабан скрипел, трещал. Крутить его было тяжело. А тут Дорофеев то и дело покрикивал:

— Быстрей, быстрей! Двадцать оборотов в минуту! Поняла? Иначе без толку будешь крутить!

Ася крутила сильнее, лицо покрывала испарина, руки горели. Но она подбадривала себя тем, что ей нужно укреплять свои мышцы, что это вроде физкультуры. В училище слабосильных не принимают. И барабан громыхал, в нем шуршали опилки, пахли бензином.

Сквозь заледеневшее окно смутно виднелись седые сосны. Тайга была рядом. Сегодня уезжала в нее Славка. С Колоколовым. Ася просила остаться, но Славка рвалась посмотреть оленьи стада.

— Да ты не бойся, Асенька, — как можно более кротко и ласково уговаривала Славка. — Ничего со мной не случится. Понимаешь? Ни-че-го! Ведь ты у меня золотая, умная.

— Не подлизывайся! Сама себе не веришь, — оборвала ее Ася.

Так они утром и расстались почти в ссоре. Ася нахмурилась, сильнее завертела барабан. От напряжения болели поясница, руки, ноги.

По-медвежьи тяжело и мягко вошел в большущих унтах директор совхоза Татауров. Его крупное лицо, изрезанное глубокими морщинами, как всегда, угрюмо. Коротко подстриженные светлые усы и брови так щетинятся, что кажутся колючими, точно сосновая хвоя. Не здороваясь с людьми, не глядя на них, он молча посмотрел, как обезжиривали шкурки, снял со стены несколько уже обработанных шкур, повертел их, подул на шелковистый мех и, не обращая внимания на подскочившего Дорофеева, ушел в склад.

Ася увидела в распахнувшуюся дверь множество мехов, подвешенных к потолку, завернутых от пыли в желтую бязь и марлю. По стенам на крюках висели бунты беличьих шкурок. Лежали пачки шкур и на полках. Их принесли из тайги охотники.

В складе окна были замазаны мелом, чтобы на меха не светило солнце. Из склада запахло нафталином, мехами, зверем.

«Вот оно мягкое золото! — подумала Ася. — В каких чащобах и дебрях таились эти звери?» И Асе представилась глухая ночь в нехоженой тайге. На белой поляне пылает лунное пламя. Из кустов, заросших куржаком, выскользнула огненная красавица лиса. Крадется, вынюхивает, где зарылись в снег тетерева... А сейчас эта лиса здесь. Как приятно погрузить руки в мягкую, теплую, шелковую груду меха!

Татауров распахнул двери склада. Заложив руки за спину, мрачно глядя под ноги, вышел на улицу.

К Асе подошел Дорофеев, вытащил из барабана шкуру.

— Довольно. Чисти. Да опилки перемени, — распорядился он, выворачивая шкуру мехом вверх.

Ася осторожно трясла шубу Андреяшки, из нее дождичком моросили опилки. Она подвесила ее, выколотила прутиком, достала из кармана халата расческу и принялась тихонько расчесывать спутавшиеся волосы.

Шкура была большая, волосы густые, пышные и шелковистые до воздушной нежности. Ася вспомнила выражение звероводов: «поток волос». У Андреяшки поток был обильный. Мех его чисто черный, на плечах проступал металлический, синеватый отблеск. Эту иссиня-черную шкуру по хребту и ниже по бокам покрывало серебро. Ася уже знала, что звероводы делят серебро на желтоватое — менее ценное, на меловое и на жемчужное — самое красивое. У Андреяшки серебро было с жемчужным блеском, чисто белое, немного прозрачное. Оно ясно светилось из темной глубины меха. Над серебром пушилась черная вуаль волосков.

Ася хорошо понимала увлечение Колоколова этой царской «мягкой рухлядью». Благородные меха таили в себе настоящую красоту и поэзию.

— Валюта! Идет на мировой рынок. Корабли увозят за океаны, — гордо говорил Колоколов.

Вот и Андреяшка поплывет за моря-океаны и где-нибудь в Сан-Франциско или в Париже ляжет на плечи красивой женщине, ляжет царственный, прекрасный, пахнущий духами, и не женщина украсит его, а он ее. И никто не узнает, что это был злющий Андреяшка и что какая-то Аська кормила его, холила, потом вертела в барабане его шкуру, причесывала осторожно, как ребенка.

Ася бережно вывернула припахивавшую бензином шкуру мездрой вверх и повесила на гвоздь. Снимая для обработки другую шкуру, она задела Андреяшку плечом, он бесшумно и мягко скользнул в ящик с опилками.

— Ася, выйди на минутку! — крикнула Славка, просунув голову в дверь. Неработающим входить сюда запрещалось.

— Сейчас! — отозвалась Ася. Она спрыгнула с лесенки, опрокинула барабан в ящик, засыпав опилками упавшую шкуру. Лопатой быстро набросала с пола в барабан новых опилок, сунула в него необработанную шкуру и, глянув на Дорофеева, выбежала на улицу.

Сквозь туман проступали смутные, призрачные гольцы. Нельзя было понять — есть ли они или только чудятся. Бледное низкое солнце расползалось в морозной дымке золотым косматым пятном.

Славка стояла под сосной, виновато смотрела на сестру.

— Асенька, я не могу уехать, пока мы не помиримся, — заговорила она. — Ну что за поездка получится, если на душе будут кошки скрести? Ты же знаешь — я места себе не найду.

Асю тронула нежность Славки.

— Да что ты, дурная! Я и не думала сердиться! Только помни о море. Ничто — ты слышишь? — ничто не должно помешать нам добраться до него.

— Аська, милая! Будь спокойна! — воскликнула обрадованная Славка. — Тебе что-то мерещится... Пусть не мерещится! Я не хилая!

Они поцеловались.

Ася вошла в склад. Около ее барабана и ящика с опилками стояли возбужденные Дорофеев и завскладом эвенк Харлампий. Опираясь на палку, он усиленно сосал хрипящую трубку. Какая-то болезнь согнула его так, что он ходил чуть ли не на четвереньках.

— У каждого мошенника свой расчет, — услыхала Ася сиплый голос Дорофеева. Оба они пронзительно смотрели на нее. Чувствуя непонятное беспокойство, Ася подошла к ним.

— Это что такое? — грубо спросил Дорофеев, показывая на ящик. Он щурил злые, припухшие глаза, от него несло спиртным перегаром.

Ася заглянула в ящик и, поняв все, вспыхнула, задохнулась. Дорофеев и Харлампий многозначительно переглянулись. Ася, точно подавилась коркой, не могла слова выговорить: из опилок выглядывал белый кончик лисьего хвоста. Она взглянула на стенку — Андреяшки не было.

— Ну, выворачивайся, — прохрипел Дорофеев.

— Во-первых, вы... вы перестаньте грубить, — выговорила наконец Ася, — а во-вторых, я не знаю... Должно быть, он случайно упал, я не заметила и высыпала на шкуру опилки... А тут сестра позвала...

— Ишь как складно получается, — обратился Дорофеев к Харлампию. Тот сердито пустил клуб дыма.

— Хищение социалистической собственности, — равнодушно изрек Харлампий. — У нас уже было такое, связка белок пропала.

— Я ничего не думала! Я ничего не хотела! — воскликнула Ася, обращаясь к девушкам, которые, бросив скрести шкуры, собрались вокруг.

Харлампий невозмутимо сосал трубку. Дорофеев сипел:

— Гвоздь длинный, шкура не могла упасть.

— Я в жизни своей никогда и ничего не взяла чужого! А вы... вы... — Ася с ужасом посмотрела на двух стариков, не верящих ей. Такого унижения, такого позора она еще не испытывала.

— Честное слово, все так и было, как я говорю, — умоляла она стариков поверить ей. И чем она горячее и судорожнее доказывала, тем больше вызывала подозрение.

— Да ты знаешь, что ты наделала?! — простуженно сипел Дорофеев. — Вот пришьют статью, тогда запоешь!

— Ничего я не брала! Не брала я! — твердила Ася, затравленно глядя на стариков. Слезы вдруг облили ее лицо.

— Рано, милая, начала искать легкую копейку, — сурово проговорил Дорофеев. — Честь берегут смолоду!

— Я честная! Я честнее вас! — закричала как ужаленная Ася. — Я не думаю о людях так плохо, а вы...

— Сначала разобраться нужно, а потом говорить, — вмешалась Любава. — А то этак проще пареной репы ошельмовать человека!

— Не реви — разберутся!

— Правде рот не заткнуть!

— Всякое, конечно, приключается!

Заговорили кругом.

— Чужая душа — потемки, — жестко оборвал разговоры Дорофеев, — в нее не влезешь! У меня внук семнадцать лет на глазах рос, воды, бывало, не замутит. А год назад со шпаной связался, квартиру очистил, в тюрьму сел. Вот и верь после этого...

— Так, значит, вы считаете, что я... — Ася даже не смогла выговорить страшное слово.

— Я ничего не считаю, — решительно произнес Дорофеев. — Но в складе большие ценности, числятся они на мне, и я не собираюсь рисковать своей головой. Отправляйся-ка отсюда, милая, и больше сюда ни ногой, а завтра будешь иметь разговор с директором.

Ася вдруг успокоилась, вытерла опухшее от слез лицо и холодно произнесла:

— И поговорю. Молчать не буду. Клеветать на себя не позволю.

Сухо сверкнув глазами, она схватила пальто, вышла.

— Негодяи, негодяи, — прошептала она, одеваясь на морозе.

На улице почувствовала, что не может идти. У ворот стоял грузовик. Она села на подножку. На душе было странно спокойно, только коленки дрожали. Вдали прокатила вереница оленей, запряженных в нарты. Ветвистые рога пронеслись, как реденький лесок.

«Меня теперь считают воровкой! — мысленно ужаснулась Ася. — Как теперь жить? Как смотреть людям в глаза? Через час об этом будет знать все село...»

Она почувствовала себя такой опозоренной, что ее затошнило. Да еще грузовик распространял вокруг себя запах бензина. Ася шла домой, словно больная, ослабевшая. «Как они могли? Какое право имели так подумать? — мысленно кому-то говорила она. — И как только не стыдно людям не верить друг другу?!»

Перед ее глазами все мелькало сипящее, ненавистное лицо Дорофеева. «Он и себя-то, наверное, любит только по воскресеньям!»

Еще десять минут назад жизнь ее была такой ясной, чистой, такой счастливой, а сейчас все перепуталось и начался какой-то кошмар. Она теперь как зачумленная. Ей невозможно будет показаться среди людей... Прижаться бы сейчас к маме, услышать бы голос отца! Как далеко до них!

Славкина ночь

Белый олень, низко склонив голову, застучал копытом о ветвистые рога, почесал их. Скоро они отвалятся. На них была кровь.

Славка никогда не ездила на оленях, поэтому ей не терпелось скорее сесть на нарты.

Колоколов озабоченно переговаривался с каюрами. Наконец он выбрал нарты, привязал сзади скатанный спальный мешок. В эти нарты были впряжены два белых оленя. Они очень понравились Славке. А впрочем, ей все нравилось: и суета сборов, и реденькая рощица оленьих рогов, и звезды в наступившей тьме, и трескучий, туманный, хрустящий мороз, и запах овчины от полушубка, и забота Анатолия.

— Главное, следи за ногами. Ни в коем случае не спускай их с нарт! — серьезно предупреждал он, поднимая воротник ее полушубка. — Под снегом пеньки, кочки — их не видно. Ногу можно сломать. В чаще глаза береги.

А Славке было весело, она не понимала его тревоги. Как чудно звенел под ногами твердый, жесткий снег! Ноги на сугробах не проваливались.

Гриша — маленький быстрый каюр в мягких унтах — был молчалив. Он невозмутимо сосал трубку и, казалось, ничего не видел: ни Славки, ни Колоколова, ни оленей, ни снующих вокруг ребятишек. Второй каюр — Кеша — был высок, мрачноват. Он гонялся за ребятишками, распевал какие-то песни...

Но вот каюры взяли вожжи.

— Садись, — сказал Колоколов. — Ногами упирайся в эту перекладину. Держись за веревку на спальном мешке. Вот так. Ну, в путь-дорогу! — Он сел на последние нарты.

Славкину упряжку вел Гриша, а упряжку Колоколова — Кеша.

— Вперед! — крикнул Колоколов.

И вдруг каюры кинулись кошками на свои нарты, что-то завопили дикое, таежное, и тут началось невыразимое. Каюры пустились наперегонки.

Бешено клубилась снежная пыль, из-под копыт бил в лицо ливень снежных ошметков, клубился пар из оленьих ноздрей. Над самой головой обомлевшей Славки гулко, точно маленькие паровозы, пыхтели два задних оленя. Хруст, шорох снега под несущимися нартами. Сыпались звезды между смутными оленьими рогами. Все мчалось, валилось. Ехать на вертлявых нартах — все равно что ехать на спичечном коробке. Швыряло, бросало. А впереди голосили каюры. Их упряжки летели рядом. И эти вопящие каюры в клубах снега, в опаляющей стуже, в несущейся тьме представились Славке богами тайги и севера. Снег и мороз — их стихия. Азарт гонки, птичий полет оленей вдруг вырвали крик и у Славки:

— Гони! Вперед!

У нее перехватило дыхание от восторга, она даже прикусила губу.

Ровное озеро только мелькнуло, и вот вломились уже без всякой дороги в тайгу, в чащу. На ошалевшую Славку то обрушивались хрустящие потоки ветвей, то в щеку, в затылок били горячие струи из ноздрей задних оленей, то обрушивались, слепя, тучи снега. Под копыта оленей, под нарты бросались ровные снега полян, потом олени пропахивали трещащие заросли кустарника. Нарты под Славкой плясали. И вдруг все полетело кувырком: хлынули с неба, закружились звезды, а снизу фонтаном взвился в небо снег и повалились лиственницы. Славка перевернулась в воздухе, шлепнулась в снег, птицей скользнул над ней олень, мелькнули рога, тонкие ноги.

— Стой! — закричал Колоколов. — Стой!

Славка, хохоча, вскочила, подбежала к упряжке, пинком поставила на полозья опрокинувшиеся нарты, бросилась на них и закричала:

— Гони!

— Эх, удалые! Вперед! — крикнул Колоколов и пронзительно свистнул. В клубах морозного пара Славка успела разглядеть его смеющееся лицо.

И опять гикнули каюры, упали на нарты, завопили на всю тайгу. И — вперед, вперед! Неслись, мчались. Что за удивительное создание олень! В нем совместились и сильная лошадь, и ловкая кошка, и грациозная коза, что прыгает по скалам.

Упряжки ринулись с крутой сопки, задние налетели на передних, и все смешалось в кучу: нарты, олени, люди. И опять Славку швырнуло в снег, и опять птицей мелькнул через нее олень, шваркнули по ней легкие нарты. Следом вылетел Колоколов.

Славка то неслась вниз, то гулко, паровозно пыхтя, олени тащили ее в гору. И снова трещала чащоба, швыряло на кочках, на пеньках, нарты гремели через поваленные деревья, ударялись о стволы. Опусти ногу с нарт — и в миг ее сломает о пенек, не догляди — сучком рванет по лицу.

— Перекур! — закричали каюры, остановили упряжки.

Славка, запорошенная снегом, слезла с нарт. Подбежал Колоколов.

— Ну, как?! — закричал он хвастливо.

— Здорово! — ответила она, шумно дыша. — Главное — темно, поэтому жутковато. Что несется, что валится — ничего не разберешь!

— Будь осторожней! — Он шутливо притиснул ее голову к своей груди, она, смеясь, ударила его, как боксер.

По морозу запахло от трубок каюров. Распалившиеся олени хватали снег. Мороз подкатывал к пятидесяти, обжигал. Колоколов снял шапку, взмокшие волосы его дымились, и прядки вмиг затвердевали сосульками. Поразила мертвая тишина стылой тайги. Мрак. Клубится пар из оленьих ноздрей. «Куда меня занесло!» — изумилась Славка.

— Поехали! — закричал Кеша.

И опять швыряло нарты. Славка цеплялась за веревку, упиралась ногами в перекладину, закрывала лицо рукой, и по ней стегали ломкие, обледеневшие ветви. «Вот ахнешься спиной или грудью на острый пенек — и поминай как звали», — подумала она. Воротник полушубка от дыхания оброс куржаком, ледяшками. Ресницы также заросли инеем. Мороз палил лицо.

Дорога пошла слишком круто вниз. Славка струсила, спрыгнула. Клубок из упряжек скатился и сразу же вытянулся ровной вереницей, олени козлами запрыгали вверх. Впереди их легко, тоже по-козлиному взбегал неутомимый Гриша.

Славка упала, на спине съехала с сопки, стала подниматься на другую и тут почувствовала, что силы ее иссякли. Снег сыпучий, как сахарный песок, был по колено. Ноги, утонув в нем, скользили, полушубок связывал движения. Несмотря на мороз, пот катился по лицу. Славка поняла, что так ей не взобраться. А в тайге уже было тихо, мертво, упряжки куда-то умчались. Она испугалась: а вдруг никто не видел, как она спрыгнула? Полезла в гору на четвереньках. Падала, наступая на волочившуюся полу, и опять поднималась, задыхаясь, лезла. Наконец — вершина!

Выплывшая из-за гольцов луна освещала большую палатку и бродивших оленей. У некоторых прозрачно позванивали на шеях колокольчики, у других звонко постукивали колобашки, тоже привязанные к шеям на длинных веревках. Колобашки волочились по снегу. Это делалось для того, чтобы олени не уходили далеко. Каюры распрягали дымящихся оленей. Всюду стояли нарты, кое-где на снегу валялись сброшенные оленьи рога.

Анатолий бежал к ней.

— Фу, уморилась! — сказала Славка.

— Будем здесь ночевать. А завтра возьмем несколько новых упряжек и поедем в стадо.

— Далеко? — с опаской спросила Славка.

— Конь хороший — близко, конь плохой — далеко. Так в Забайкалье говорят. Стой! Да ты щеки отморозила! — закричал он и начал жесткой рукавицей тереть Славке щеки. — Черт возьми! Здорово отморозила!

А Славке было весело, и хорошо, и приятно оттого, что он тер ее лицо. Пускай отморозила, экая беда! До свадьбы заживет. И поняла Славка: началась для нее жизнь удивительная, новая, где каждый шаг — открытие, каждая минута — чудо.

— Больно?

— Нет, нет!

Звенят колокольцы, точно стылый воздух звенит, чакают чурбачки об оленьи копыта.

Под яркой луной сверкает снег, изрытый копытами, исполосованный черными тенями лиственниц. А сами лиственницы от инея белые. На снег падают ветвистые тени оленьих рогов.

В палатке уже гудела железная печка, бока ее наливались красным. На врытом в землю столбике в жестяной банке горела свеча. Земля была засыпана хвоей, крошевом от коры, щепками, ветвями. В углу лежали медвежьи, оленьи шкуры, подушки. Под зыбким потолком над печкой висела на веревочках палка. На нее вешали сушиться чулки, портянки, унты.

Славка почувствовала, что все ее мускулы болят, ноют, обмороженное лицо горело, саднило. Она разделась. От печки уже бил сильный жар. Славкины глаза слипались. Маленький каюр волоком притащил в палатку мешок. В нем звякали какие-то стеклянные черепки. «Что это в мешке?» — подумала Славка. А каюр уже вытаскивал из него куски стеклянно-прозрачного льда и бросал их в чайник. И это почему-то умилило Славку. Запахло жареным сохатиным мясом. Анатолий топором рубил на полене застывший хлеб, железную колбасу. Мрачный, узкоглазый Кеша внес полено, к которому примерзло несколько оленьих печенок — лакомство эвенков.

— Давай говори истории всякие, новости, газеты читай, — потребовал Кеша. — В тайге живем, ничего не знаем.

Анатолий вытащил из кармана пачку газет.

А за полотняными стенками лютовал мороз, и брякали колокольцы, и чакали чурбачки.

Лежа под медвежьей шкурой, Славка слышала этот звон всю ночь.

И всю ночь мелькало перед ней, неслось черное, звездное.

Трещали ветви, клубился снег, рвался пар из оленьих ноздрей, мелькала дорога, и валилась Славка, вставала и опять валилась.

Асина ночь

В одинокой избе среди леса ночь была бесконечной. Ася то лежала с открытыми покрасневшими глазами, слушая, как щелкают стены, то будто задыхалась, утопая в шелково-мягкой, жаркой груде серебряно-черных мехов, то металась в смертельной тоске и все никак не могла проснуться. Она ясно сознавала, что спит, что нужно скорее проснуться, и тогда тоска схлынет. И вдруг она понимала, что не спит, что глаза ее открыты в темноте.

Зимняя ночь, что нитка с клубка, тянется и тянется. Жутковато одной в темной избе среди леса.

Ася подробно представляет разговор с директором, произносит длинные страстные речи о том, что людям нужно верить, нельзя думать, что они жулики, нельзя унижать человека подозрениями, что грубость отвратительна, что после такого оскорбления она не может жить. И директор оказался умным, чутким, сердечным — он возмутился вместе с ней.

Ася вскочила, натянула унты, закуталась в пальто и вышла освежиться: голова была тяжелой, затылок налился болью.

Асю поразила луна. Когда ложилась спать, луна, огромная, желтая, наполовину высовывалась из-за гольцов, а сейчас она сияла, белая, мертвая, на страшной высоте.

Небо было жутким, чувствовалась бездонная, черная пучина Вселенной. Над землей царила обжигающая стужа. На веревке постукивало, поскрипывало гулкое, мерзлое белье. Мертво, тихо. И ни одного человека. За рекой в селе ни огонька. Будто люди покинули жилища и все куда-то безвозвратно ушли, а она, Ася, проспала. Куда ушли? И куда бежать ей? За бревенчатым забором из морозной тьмы глухо тявкали лисицы, будто предвещая беду.

Стало одиноко и бесприютно под этим гигантским тревожным небом. Своя жизнь показалась такой малюсенькой, мгновенной, точно огонек спички среди снежной бури. И Ася впервые пожалела, что ушла из отцовского дома. Там она все еще была бы дочкой, девочкой. А здесь никому и в голову не приходит, что она чья-то дочка, чья-то девочка. Здесь она воровка. Пусть бы лучше кипело море в ее комнатке-каюте на картинах Айвазовского и в славных книгах Новикова-Прибоя. Не доехать ей, конечно, до моря, и никогда под ее ногами не качнется трап, ведущий на корабль. Новый порыв отчаяния и тоски все выстудил в душе. Будто из теплой избы распахнули дверь и забыли закрыть.

Стылый бор молчал, был недвижен, точно высеченный из камня. Немо. Какая нерушимая тишина!

Дрожа от холода, Ася вернулась в избу и юркнула под теплое одеяло, закрылась с головой. Ей опять показалось, что никого в мире нет, она одна в холодной темной избе, затерянной среди тайги. И никогда ей не доехать до солнечного, теплого моря, если уж даже сестра предала их мечту...

Ася поднялась рано. В хрустящем мраке притащила из ледника мясо, стучащую, как булыжник, рыбу и начала готовить лисицам еду...

Когда посветлело, Ася, похудевшая, бледная, с потрескавшимися от мороза губами, пришла к директору.

Татауров проводил свою ежедневную «планерку». В кабинете уже собрались звероводы, начальники ферм, заведующие, завхоз, шоферы. Люди шли на «планерку» со своими неотложными делами, со всякими неурядицами.

Ася стояла в коридоре, слышала голоса, отдельные фразы.

Нужен лес для строительства домов, некуда принимать завербованных, не дали для ремонта грузовиков задние рессоры, геологи просят оленей и каюров, на одной из ферм кончилось мясо — нечем кормить лисиц, на другой нужно ремонтировать клетки...

Телефон трещит и трещит...

Асю подавляет это обилие неотложных дел. Неужели директор выпутается изо всех трудностей? И он, удивляя ее, разрешает их быстро, четко и даже как-то лихо. По отрывкам телефонных разговоров Ася поняла, что у него всюду были дружки и связи.

Со своими работниками Татауров говорил громко, сердито. Одних грубо распекал, другим приказывал.

— Получил только две передние рессоры. Я уж и так и эдак. Уперлись: нет в наличии, да и только. В следующем, дескать, квартале, — угрюмо бубнил завхоз.

— Шляпа! Да разве так дела делают? — прогремел насмешливо Татауров. — Бери разнарядку в райисполкоме и езжай. Я позвоню Хожалову. Да перечисления произведи!

— Павел Николаевич, не отпускает Петро Логунову. — Это робкий голос увольняющейся продавщицы.

— Алло! Алло! Петро, ты чего там волынишь? Мы же без продавца сидим. Чего ты уцепился за Логунову? Приглянулась, что ли? Ну так вот, слушай меня: не устанавливай там свои законы! Отпустить! Понял? Меньше рассуждай — больше делай!

Клацнула трубка.

— На третью ферму забросить бы горбыль...

— А ты входи в ажур!

— Не укладываемся...

— Иванихин! Сегодня же обойди фермы и возьми все нужды на карандаш...

— Савватеев! Все шкуры завтра сдай в заготпушнину! Беличьи бунты оформил?

Трещит телефон.

— Я слушаю! Лесоматериал? Пусть отфактуруют. Слушай, порядок такой: сделали клетки — и сразу же на сушилку. И только после этого наряд выписывай. А то вас, ротозеев, обводят вокруг пальца! А ты их в дугу гни, в бараний рог почаще скручивай. Нечего цацкаться! Это же архаровцы! Частники!

Наконец один за другим люди уходят из кабинета. В телогрейках, в полушубках, в тулупах, в шапках. Озабоченные, сердитые, спокойные.

Ася заглянула В щелку. У окна сидел Дорофеев, а у стола топтался шофер, мял шапку.

— Ну, чего тебе? — спросил Татауров.

— На работу бы...

— Так ты же пьянствуешь. Старшего механика за грудки схватил.

— Я бросил пить.

— Врешь!

Шофер вышел. Лицо его было покрыто испариной.

С приходом Татаурова совхоз стал образцовым, о нем шумели газеты. Совхоз прокладывал путь всему району: Калары от охоты переходили к звероводству. И все же люди не любили директора. Они боялись его.

Все это мгновенно вспомнила Ася, входя в кабинет. В нем было так холодно, что Татауров и Дорофеев сидели в полушубках, в шапках. Пол в кабинете перекосился, некоторые половицы выперло, у стола был такой наклон, что с него скатывались карандаши и ручки.

Ася, войдя, запнулась о половицу.

Татауров поднял голову, сдвинул шапку, обнажив большой, бугристый лоб. Директор сухо осмотрел Асю, будто уколол ее встопорщенными хвойными усами и бровями. Перед ним стояла пепельница: вороненок, раскрыв клюв, просил есть. Татауров сунул птенцу в рот горящий окурок.

Ася напряглась, решительная и хмурая, твердо выдержала директорский взгляд.

— Что вы там выкинули? — спросил Татауров.

Ася как можно спокойнее объяснила, что произошло.

— Все это нелепая случайность, — закончила Ася.

— Зачем вы врете? — спросил Татауров, стараясь припугнуть Асю.

Она похолодела. Еще никто не говорил с ней так оскорбительно.

— Я комсомолка. Я не то, что вы думаете, — проговорила она со злостью. Это окончательно раздражило Татаурова. Какая-то девчонка еще пытается возражать ему, держит себя заносчиво.

— Какая вы там комсомолка! — сказал он пренебрежительно. — Под суд вас, по правилу, нужно отдать. За хищение.

— Вы в три раза старше меня, — голос Аси срывался, — и вам стыдно не верить людям! Товарищ Дорофеев клевещет на меня! Это черствый, злой человек, а вы ему...

— Слыхали? Ничего себе, смена растет! — Дорофеев трескуче засмеялся.

Татауров привык к власти и терпеть не мог возражений.

— Он вам в отцы годится, а вы дерзите ему! — прогремел директор.

— Нельзя же так оскорблять людей! — скороговоркой выпалила Ася. — Я вам что, воровка?

— Это тебе лучше знать, — вставил Дорофеев.

— Не меряйте на свой аршин! — крикнула Ася.

— Это что такое?! — рявкнул Татауров. — Девчонка! Идите домой. Вы больше у меня не работаете. Сначала научитесь вести себя, когда с вами говорят...

Ася больше не стала слушать. Потрясенная грубостью директора, она вырвалась из кабинета и растерянно остановилась в коридорчике.

У толсто заросшего инеем окошка, присев на корточки, курили Космач и сторож Бянкин. Ася ясно услыхала, как Бянкин проговорил певуче, бабьим голоском:

— Эх, милый! На легкой копейке далеко не уедешь!

Ася увидела волчью шапку и пучки сена, торчавшие из дыр на задниках валенок.

— Где сядешь, там и слезешь, — согласился Космач, хлопнув рукавицей из оленьей шкуры.

Асе показалось, что они говорят о ней.

У крыльца стояла пестрая, заиндевевшая корова. Жуя свою жвачку, она равнодушно и тупо посмотрела, на выбежавшую Асю, пустила струи пара из ноздрей и медленно отвалила от крыльца, как пароход от пристани.

Ася, стараясь унять дрожащие губы, пошла в райком комсомола.

В двух комнатах райкома жарко трещали две железные печки.

Секретарь, боевой, шустрый и белобрысый Сергей Корнеев, весело уговаривал ее.

— Ты не волнуйся, дружба! Побереги нервы. Правда всегда восторжествует. Не виновата — значит, не виновата. Разберемся. И не преувеличивай! Молодость — она всегда преувеличивает. А с Татауровым тоже нужно считаться. Тяжелый характер, часто грубит, орет, но работник замечательный. Да ведь в жизни ничего гладенького не бывает... Вот тебе бумага, вот ручка — строчи заявление, а я все это дело распутаю!

От его веселого, дружеского голоса Асе стало легче. Она села за длинный стол, покрытый кумачом и заваленный подшивками газет. Из-за того, что волновалась и торопилась, Ася делала ошибки, фразы получались неуклюжими, а слова никак не хотели выразить то, что у нее было на душе.

Пока она писала, Корнеев с кем-то говорил по телефону о поездке в Читу, о каком-то фельетоне в молодежной газете и над чем-то хохотал, потряхивая светлым чубчиком, забавно морща вздернутый нос.

Наконец Ася кое-как закончила писать заявление.

— Ну вот, а теперь крой домой, отдыхай, а я разберусь, — громко сказал Корнеев. — В жизни ничего нет страшного, дружба. Грустное и страшное люди сами себе придумывают. Надо на вещи просто смотреть. Не усложняй! Приходи завтра!

Ася ушла окрыленная. «И правда, я все преувеличила, сгустила, — подумала она. — Не такие уж люди плохие. И душевных много!»

В палатке

На другой день двинулась целая вереница упряжек. Ее вел маленький Гриша. Кеша остался искать двести потерявшихся в тайге оленей.

Ехали не быстро, и Славка при свете уже могла приспосабливаться к прыжкам нарт.

Пробирались к угрюмому, заваленному снегом Удоканскому хребту. Здесь тайга не была пышной и густой. Холода мучили деревья, обгрызали ветви. На лиственницах они были редки и скрючены, обросли мхом.

Нарты часто плыли по глубокому снегу. Задние серые олени, открыв рты, пыхтели Славке в уши, касались мордами ее головы. Она оглядывалась и видела ветвистые, точно обросшие коротким мхом, замшевые рога, на тонких, проворных ногах мелькали широкие черные копыта. Они натерлись о снег и блестели, как новые галоши. Анатолий махал ей, что-то кричал. Она улыбалась, кивала, и ей хотелось перебежать к нему на нарты и ехать долго-долго. Весь день. И даже несколько дней.

Ее белые олени с красивыми черными глазами, похожими на Асины, иногда бросали ей в лицо ошметки снега. У ее оленей были палевые, блестящие копыта. «Белый олень! Белый олень!» — радостно повторяла она про себя. С передних нарт пахло по морозу трубкой каюра.

Тайга тянулась очень дикая, без следов человека. Иней на ветках был такой длинный и твердый, что вся тайга будто обросла стеклянными шипами. Они сверкали на солнце.

Выехали на речку и понеслись по льду. Нарты подпрыгивали на кочках, раскатывались на поворотах боком. В лицо Славки клубился парок из горячих оленьих ноздрей. «Что такое любовь?! — спросила она себя. — Это дружба и плюс еще что-то. А что?» Нарты резко накренились, и Славка покатилась в сугроб. Снег набился в рукава, хлынул в пылающее лицо, залепил глаза. Славка поднялась. А к ней уже бежал Колоколов.

— Не ушиблась?

— Нет, наоборот! — закричала Славка и тут же засмеялась над нелепым ответом. Она хотела сказать: «Нет, мне весело! Мне хорошо жить! Я рада видеть и тебя, и оленей, и тайгу, и маленького каюра, быстрого, как олень!»

Колоколов стряхивал с нее меховой рукавицей снег. Он даже присел и обмел ей унты. А она стояла неподвижно и смотрела на белых оленей, но сама видела только его, озорного, веселого. И вдруг она вздрогнула: от мороза с гулом лопнул лед. Трещина со свистом, как черная молния, распорола реку поперек.

И снова неслись нарты, и неслись по снегу рогатые синие тени оленей. С обрывистых берегов склонялись, валились через речку друг на друга осины, березы. Летом они бороздят ветвями текущую хрустальную воду. А сейчас эти обвисшие ветви вмерзли в лед. Иногда упряжки пролетали под ними, как под снежным сводом. С него сыпались прозрачные звездочки мороза.

Славку восхищал молчаливый каюр. Маленький, ловкий, неутомимый, он то мчался верхом на нартах, то легко взбегал на сопку, таща за собой оленей, то хватал их и, утопая в снегу, сводил с крутизны. И все это без всякого напряжения. Даже дыхание его было спокойным и размеренным.

Остановились на перекур среди старой гари. Кругом пологие сопки на много километров были утыканы черными, обгорелыми стволами. Печальны и мертвы были снежные просторы, покрытые темным ковром, — это густо и высоко разрослись кусты голубики. На них к осени синеют несметные россыпи ягоды. Сюда слетаются рябчики и куропатки. Вот и сейчас неожиданно поднялась стая белых, чернохвостых куропаток.

Колоколов показал Славке вмятины волчьих следов, ровный пунктир лисичкиных пятачков-следов. И тут Славка поняла, что эта глухая, северная тайга полна затаенной жизни. Здесь обитают медведи, в чащах таятся рыси, проносятся стада диких оленей, волки рвут сохатого.

«Эк, занесло меня куда! — подумала Славка. —: И не гадала, не чаяла увидеть этакое!»

Промчались через теплую падь. Здесь вскипали два горячих ключа. Пар валил от них, как от паровоза. Ручей прожег узенькие извивы ущелья в метровых наледях. Ели вокруг него так заросли инеем, что между ветвями не осталось пустот. Деревья стояли шатрами из снега, сквозь твердый куржак едва угадывались ребра сучьев. У плакучей березы свисали до земли не космы тонких ветвей, а ниспадали сплошные снежные потоки. Березы походили на плотные клубы пара. И вся роща вокруг ключей всплывала недвижными белыми клубами. Славка ахнула в душе...

В сумерках приехали в стадо. Здесь, у подножия гольцов, олени рыли копытами снег, добывали ягель. Всюду виднелись ямки, замусоренные бледно-зелеными, почти белыми обрывками мха. Между лиственницами бродило много оленей с колокольцами и с калабашками. Грозно хоркали самцы, коротко мычали самки. Но основное стадо паслось где-то в тайге.

Около огромного камня стояла зеленая палатка. В ней жарко топилась печь. Высунувшаяся в дыру труба не громко, но мощно гудела, из нее вырывались искры и дым.

Старый оленевод Иван Филиппович охотничьим ножом дробил окаменевшее масло, бросал его в миску.

Славка разделась. И опять маленький, молчаливый каюр приволок стеклянно-звякающий мешок.

У зеленой плотной палатки были две белые полосы. Они вместо окон пропускали свет.

Вблизи Удоканский хребет был еще угрюмее. Совершенно мертвый, он дышал ледяным холодом.

К ночи разыгралась пурга, ветер сек по палатке жестким, мелким снегом. Тайга угрюмо шумела. Шум перекатывался волнами, то ослабевая, то усиливаясь. Ветер сотрясал палатку, тугое полотно ее пузырилось, вдавливалось, по ней дробно стучал снежный дождь.

Зажгли свечу, поставили в банку на столбик. В палатке было уютно и тепло. Печка распалилась докрасна, трещала, будто раскалывалась.

Макая хлеб в растопленное масло и прихлебывая чай из большой миски, старик оленевод рассказывал одну из бесчисленных таежных историй:

— Камень этот нехороший. Давно было. Шибко бедный эвенк жил. Олого звали. Вот он раз пошел ловушки проверять. Мальчонку взял...

Ревет буря. Но не зловещим кажется Славке голос ее. Мерещится в шуме какая-то непонятная радость.

— Шибко есть хотели. Увидели зайца. А ружья нет. Так беден был, что ружья не имел. А заяц шмыгнул вот под этот камень, — оленевод потыкал в полотняную стенку. — Ругался Олого, сердился. Дыра большая, мальчишка мог пролезть. Отец и крикнул: «Лезь!»

Славка слушает историю, слушает хлопанье палатки, пьет чай, смотрит на Колоколова и почему-то тихонько смеется. Ее обмороженное лицо с черными пятнами на щеках горит в тепле. Все тело сладко ноет от усталости. И внезапно смех ее переходит в смачный зевок. Теперь беззвучно смеется уже Анатолий.

— ...И только он залез, скала треснула, медленно осела, большая дыра стала щелкой. Из-под скалы глухо кричал мальчишка. Значит, под скалой было пусто, его не придавило. Он только не мог вылезти...

Славка и Колоколов слушали оленевода, и глаза их были испуганными.

Среди шума тайги раскатился глухой удар, будто ахнули из пушки. Через минуту еще два раза грохнуло. Славка насторожилась. Колоколов шепнул:

— Это в сухостое буря валит подгнивших великанов.

— ...Закричал старик, камень толкает, хочет сдвинуть. Да разве сдвинешь? Вот какой он! — Хрипит трубка рассказчика. — Ножом стал землю рыть, нож о камни сломался. А мальчишка глухо кричит, будто камень кричит. Весь день бегал старик вокруг камня, стучал по нему кулаками, руки разбил, от крика охрип. И сынишка его кричал, но все тише и, тише, будто уходил все дальше, дальше. Бросился старик на колени, стал землю грызть. Позвать людей? А где они? Сто верст на олене бежать. А что люди сделают? На третий день затих мальчонка, будто ушел куда-то. Олого тоже затих и пошел в тайгу. Шел, шел, да так и ушел навсегда...

Славка жалостливо вздохнула. А вдали все гремели залпы: валились великаны, подточенные временем. Колоколов смотрел на нее забывчиво-счастливо, точно спал с открытыми глазами и видел хороший сон. От этого сладкий холодок прокатился по спине Славки, зябко дрогнули плечи.

Маленький каюр зарылся в шкуры, а голые ноги протянул к жаркой печке. Спал и сказочник-оленевод.

Славке все в этот вечер казалось значительным.

Допив чай, она проговорила:

— Ну вот, теперь можно дюжить наравне с голодным.

— Спать пора, — отозвался Колоколов.

Славка расстелила оленью шкуру, залезла в спальный меховой мешок, под голову сунула рюкзак. Колоколов накрыл ее тулупом, подоткнул со всех сторон, погасил свечу и лег рядом на медвежьи шкуры.

Спали, зарывшись в снег, глухари. Спали в дуплах белки, соболи.

Славка лежала с открытыми глазами. В печурке трещали дрова, бросая на палатку красные блики. Палатка колыхалась, по ней секло, шуршало. Пахло шкурами, хвоей, снегом и дымом. Славка думала о том, что вот за эти сутки ничего с ней не случилось, но ей почему-то кажется, что все же с ней что-то случилось. И вдруг, разогнав все мысли, теплые губы прижались к ее губам. Ее пронзило чувство оглушительное, точно крик — это был и страх, и восторг, и желание оттолкнуть, и желание обнять.

Она видела, как бьется стенка палатки, озаренная печкой, и слышала далекую, раскатистую пальбу: буря валила звонкие сушины...

Ночью Славка проснулась от бряканья и от зверского холода. Анатолий совал в погасшую печку дрова. В темноте на стенах палатки опять запрыгали красные пятна. Свет из печки озарил протянутые к дверце голые ноги каюра. «И как это он не мерзнет?» — удивилась Славка. Она следила за Анатолием, испытывая к нему, точно к родному, новое чувство нежности. Ей не хотелось омрачать это чувство какими-то сомнениями и думами.

Она услыхала, что пурга стихла, и там, в тайге, идет какая-то непонятная жизнь. Мимо палатки, в темноте и морозе, как будто бежала большая толпа людей. Снег трещал, хрустел, взвизгивал.

Вот пробежали в сапогах, вот в легких туфельках.

Славка испуганно приподняла голову. Анатолий сидел на дровах, курил.

А там, вокруг палатки, словно рюмки чокались, звеня прозрачно и тоненько. Вот кто-то ложечкой поболтал в стакане. Вот задребезжали консервные банки. Вот по графину застучал карандаш. А вот ударила дощечка о дощечку.

— Толя, что это? — прошептала Славка;

— Олени бегут. Должно быть, стадо испугалось волков. Колокольцы, боталы звенят.

Некоторые олени подходили к самой палатке, чертили по ней рогами. Славка слышала, как они сопели, били копытами, жевали ягель.

Долго бежали олени мимо палатки, большое стадо было.

Задумчиво курил Анатолий, плясали на палатке пятна, трещала печка, пела труба, топали легкие копыта.

А Славка думала: какая это у нее счастливая, удивительная ночь...

На путях безверия

Утром, покормив лисиц, полная надежд, Ася побежала к Корнееву. Пурга несла тучи снега. Из них вылетела оленья упряжка и опять утонула в снежном кипении. Отряхнув шапку и пальто, веником обметя унты, она вошла в кабинет. Ее обдало теплом.

Хрупкая девушка-эвенкийка, с припухшими щелочками глаз, кричала в трубку:

— Банк? Зоя, у тебя тушь есть? Мне бы три комсомольских билета заполнить... Жаль, жаль!

Корнеев встретил Асю неожиданно строго.

— Понимаешь, какое дело, — проговорил он, не глядя на нее и перекладывая без нужды газеты и журналы. — Был у директора инструктор Зимогоров. Занимался твоим вопросом. Ну и пришел к выводу... Вот, прочитай, — он подал Асе ее заявление.

— Редакция? — кричала девушка. — Володя! Тушь у вас есть? А может быть, капельку найдете?

На заявлении стояла резолюция инструктора: «Как показывают завскладом и зверовод, А. Иевлева пыталась похитить шкуру лисицы путем ее упрятывания в опилки. Оправдывающих ее документов и фактов не обнаружено. Ничего, исходя из этого, предпринять не представляется возможным».

— Видишь, какое дело, — строго заговорил Корнеев. — Татауров — человек авторитетный в области. На хорошем счету. Мы не можем без фактов в руках нажимать на него. У него факты, а у нас что? Одни твои слова!

Ася потрогала свои щеки, пальцам стало горячо.

— Значит, ему можно верить, а мне нельзя? — спросила она звенящим голосом.

Корнеев пожал плечами.

— А как прикажешь разговаривать с ним? Ведь мы должны сказать ему, что он ошибся. А чем мы ему докажем это? Одной интуиции, дорогая, мало.

— Значит, вам плевать, что я остаюсь воровкой? Вам важнее не обидеть авторитетного директора? Конечно, кому же поверить — известному директору или неизвестной девчонке, — лицо Аси затвердело, глаза сверкали насмешливо.

— Никто так вопрос не ставит! — рассердился Корнеев. — Но ты дай нам хоть какие-нибудь доказательства.

— Вам мало честного слова? — в упор спросила Ася.

— Честное слово! — воскликнул Корнеев. — Это всего лишь слово!

— Паспортный стол? — Кричала в трубку девушка. — Иван Фомич, выручайте! Тушь нужна. Я уже по всему поселку выплакивала!

— Значит, вы меня считаете воровкой? — требовательно спросила Ася.

— Слушай, Иевлева, как ты странно ставишь вопрос! — возмутился Корнеев.

— Я спрашиваю, вы считаете меня воровкой или нет? — настаивала Ася.

— Ты хочешь, чтобы мы шли к Татаурову с голыми руками против яркого факта?!

Ася с презрением посмотрела на Корнеева, разорвала заявление, бросила его к печке и вышла.

Она брела среди снежных вихрей, брела и думала: «Татауров — равнодушный хам, Дорофеев — человеконенавистник, а Корнеев — трус. Зачем они на земле? И откуда они взялись? Они не верят человеку».

Около школы ей повстречалась Ия Коноплева. Худая, с тощей шеей, с подергивающимися губами. Ее мятое пальто было в пуху, в оленьих шерстинках, в пятнах от извести. Две пуговицы болтались, едва держась на нитках.

— Мерзавцы! Подлецы! Я уже все знаю! — проговорила она. — А чего еще можно ожидать от людей?! Я спрашиваю тебя, чего еще можно ожидать от них?! — страстно допытывалась Ия.

Ася смотрела на фиолетовый от чернил кончик пальца, что торчал из продранной перчатки. Ей стало жаль Ию.

— Зайдем ко мне, Ася.

Асе давно уже хотелось по душам потолковать с этой девушкой, как-то помочь ей.

В комнате Ии было пусто. Кое-как застланная кровать, две табуретки да стол, заваленный грудой мятых кофточек, платьев, чулок и каких-то истрепанных книг. На освобожденном уголке стояла тарелка с головой селедки, консервная банка с полувырезанной, загнутой, зазубренной крышкой. Банка до краев была набита окурками.

В комнате изо рта валил пар. В углах сверкала изморозь. Со стекол на подоконники сполз лед. Ася не стала раздеваться.

Ия все сгребла со стола в охапку и, роняя на пол книжки, носки, бросила на кровать.

— У нас ведь как рассуждают? «Совхоз выполняет план, о нем кричат газеты — значит, директор прекрасный человек!» — заговорила Ия, швырнув на кровать шапку. Не сняв пальто, она села к столу, сунула в рот папиросу, ломая спички, прикурила.

— Вот за какую зацепку держатся все эти татауровы! А как он к людям относится? Это существенного значения не имеет! Татауров не хочет тебе зла, но Татауров не хочет тебе и добра. Просто ему все равно. Он равнодушен! Он — хам!

Ася сидела, подавленная этой нежилой комнатой, видом опустившейся девушки, ее судорожными движениями, точно Ия все время хватала раскаленные угли.

— Зачем ты куришь? — с упреком спросила Ася.

— С такими людьми не только закуришь, но и запьешь! — Ия откусила кончик папиросы, выплюнула на пол. — Противно все!

Она вдруг истерически обрушила на Асю поток злых слов, смешанных со слезами. Она с отвращением рассказывала о своей работе, о ненавистных ей учениках, о директоре, который измучил ее придирками, нагоняями, о педагогах, которые осточертели со своей критикой, о сухости, о черствости, о злобности человеческого сердца.

— И ты хочешь, чтобы я верила после этого людям? Да я бы многих из них в ложке утопила! Ты еще все это испытаешь на своей шкуре, — говорила она, кривя губы, перегибаясь через стол к Асе. — Сейчас они сделали из тебя воровку — подожди, то ли еще будет! И выбрось из головы всякие красивые затеи, всякие мечты, чтобы потом не терзаться. Мечтам не дадут сбыться. Их испакостят!

Асе неприятно было слушать Коноплеву, но в то же время она видела, что Ия говорила немало и правды. Ведь существуют же чугреевы, татауровы, дорофеевы. Неужели они помешают, и не быть тому, чего хочется, не дойти туда, куда шла. Асе стало душно. Она расстегнула пальто.

А вспыхнувшая Ия вдруг погасла, бессильно обмякла, на старообразном лице ее проступила усталость и брезгливость. Она снова закурила и, морщась, вяло продолжала:

— Подожди, еще вся ложь впереди. Ты еще хлебнешь ее и вспомнишь меня. Вот встретишь парня, будешь молиться на него, всю себя с восторгом отдашь ему, а он в этот же день в углу будет тискать какую-нибудь соседку.

— Ия, что ты говоришь! — воскликнула Ася, глядя на нее испуганно.

— Правду говорю! — опять вскипела Ия. — Все мужики таскуны! Смотрят на нас, как на дичь. Охотятся! Противно! Жена в роддоме, а он у любовницы.

Ия зло щурила глаза и то выкрикивала, то переходила на свистящий шепот. Асе стало жутко. Она не хотела, но все же чувствовала, что поддается ее настроению. Как загипнотизированная, следила она за Коноплевой. А от той струилась горькая сила, сила отчаяния, полного безверия.

— А наш брат, бабье, лучше ли?

— Не надо! Не надо! Хватит! — попросила Ася.

— У меня в Воронеже соседки были. Сестры. Назовут мужиков, гуляют. А потом по очереди уходят с каждым в другую комнату. А там лежит парализованная мать. От их ложа любви до ее кровати — два шага. Она лежит, все видит, а двинуться не может...

— Довольно! — Ася вскочила. — Ты врешь все!

— Клянусь своей матерью, так было. Ты еще наивное, мокрогубое дитя! Чего ты хочешь от людей? Я старушку как-то встретила. Просит милостыню. А у нее, оказывается, сын инженер и две дочери замужем...

Ася почувствовала, что она сейчас ударит Ию, в глазах рябило. И она встречала таких же брошенных матерей. А Ия все швыряла и швыряла в нее страшными, низкими, грязными историями. И самое жуткое было то, что действительно такое случалось, Ия взяла эти истории из жизни. И все-таки душа Аси отбивалась от них, возмущалась, не могла согласиться.

— Ты врешь на людей! — крикнула Ася. — Ты опустилась! Ты жалкая, бессильная, озлобленная! Ты нарочно выбираешь в жизни всякие гадкие истории. Ты гадкие поступки гадких людей приписываешь всем! — Ася смотрела на Коноплеву гневно. — А я знаю — люди умные, добрые. Мы сидели в Москве без денег, спали на вокзале. А незнакомый человек за свои деньги привез нас сюда...

— Это только остолоп мог завести вас в эту дыру!

— Привез, помог и ничего не взял. Я могу рассказать тебе тысячи хороших историй о хороших людях. Ты — истеричка! Ты придумала свою злость на людей. Встретила одного подлеца и решила, что все подлецы. Забилась в эту конуру и рычишь!

Так горячо было возмущение Аси и так неожиданно нападение, что Ия растерялась и сидела жалкая, испуганная.

— Ты посмотри на себя, кем ты стала? — все увереннее и горячее говорила Ася. — Почему живешь одна? Завтра же возьми кого-нибудь из девчат. Вот у нас Любава без квартиры. В комнате все прибери, дров напили, чтобы печь пылала. Пальто вычисти, платья погладь, эту гнусную банку с окурками выкинь. И, главное, идиотские мысли из головы выброси! И потом, какой ты педагог? Ты же не любишь свою работу, не любишь детей. Как ты стала педагогом?

— Да на черта мне нужно это педагогство! — воскликнула Ия. — Я всю жизнь мечтала о технике, о радио.

— Ну и шла бы в радиотехнический.

— Как же, ждали меня там! Не сдала. А родные заставили в пединститут идти.

— Сама предала свою мечту, вот и расплачивайся теперь... Как это можно предать свою мечту? — изумилась Ася. — Это все равно, что предать свое сердце!

— Вот я и скриплю зубами. Увижу школу и скриплю, — прошептала Ия.

— Так брось ее! Не будь мямлей! Не мучай себя, учеников, педагогов.

— Я просила отпустить — не отпускают. Говорят, что должна еще два года отработать.

— А какой толк от твоей работы! — Ася махнула рукой. — Ладно. Я поговорю с ребятами. Помогут. Уедешь.

— Если бы... — встрепенулась Ия. — Ведь я сама себе уже противна. Запуталось все. Перецапалась со всеми. Не люблю всех, и меня не любят. Переменить мне нужно место. Это мне урок на всю жизнь.

— Уедешь, — уверенно сказала Ася...

Она шла в ледяной тьме к своим лисицам. Шла сердитая, решительная и все думала о Коноплевой.

Около клуба толкалось несколько парней. Мелькали огоньки папиросок. Взвизгивал под валенками снег. Раздавался голос Космача:

— Знаешь, как один храбрец рассказывал? «Вот я и погнался за ним. Оглянулся, а он далеко позади. Бежим! То я от него, то он за мной. Схватились. И дал же я ему! То он на мне, то я под ним, то он наверху, то я внизу!»

Парни захохотали.

Космач фонариком осветил лицо проходившей Аси.

— Ну как Андреяшка? Прыг-скок — и в песок? — спросил он под гогот парней.

Ася похолодела от бешенства. Она неожиданно бросилась к Космачу и ударила его по щеке рукавицей, потом со злым удовольствием ударила еще два раза.

— Что ты, что ты, одурела? — бормотал растерянный Космач. — Я же пошутил!

Асе больше всего показалось обидным, что парни, танцевавшие с ней в клубе, не встали на ее защиту, а угодливо подхохатывали хулигану.

— Эх вы! — сказала она им и ушла.

Все смущенно молчали. И только Космач проговорил:

— Вот это... да-а...

Ася по извилистой тропке выбежала на реку. Дорога тянулась по льду. Ася остановилась около проруби. Должно быть, отсюда еще недавно брали воду. Из белого снега и льда на Асю разверзся черный, жуткий рот. В нем хлюпало, чавкало. Черный поток выносился из-подо льда и вновь уносился под лед. С кромки в чавкающую глотку лилась поземка, будто из подойника широкой и бумажно-тонкой струей сливалось молоко.

«Она, дуреха, стоит уже на краю такой вот проруби», — подумала Ася о Коноплевой и вспомнила узбекскую поговорку, которую дядя Вася привез из Бухары: «Худой кляче и туча в тягость».

Вдруг заскрипели полозья нарт. Подъехали упряжки. Мужчина крикнул:

— Эй, кто там? Почему так поздно?

И от этого голоса пахнуло теплом и жизнью. Ася побежала к упряжкам, а ей навстречу бежали шумные, какие-то размашистые, обновленные дорогой Славка и Колоколов...

Ася слегла. Ее мучили слабость и бессонница. Доктор объяснил это нервным потрясением. Он выписал ей лекарство.

— Дуреха! — кричала Славка, стоя у кровати. — Ты что забрала себе в голову?! Ты белены объелась?! Переживать до того, чтобы свалиться.

Ася уже два дня лежала вялая, равнодушная, угасшая.

— Две-три собаки гавкнули на нее, а она уже и ополоумела! Я с тебя стряхну хандру своим лекарством. Поднимайся. Есть хорошие новости. Будем готовить корм лисицам, и я расскажу тебе.

Они вытащили из ледника рваную тушу оленя, задранного в тайге волками, полмешка цокающей, изогнувшейся подковами рыбы и высыпали ее в большой котел с трубой и топкой. Он был установлен около кухни-палатки.

Ася сначала морщилась, в глазах плыли круги от слабости, но жестокий мороз освежил.

— Анатолий шум поднял, — рассказывала Славка, взмахивая топором и врубая его в мясо. — Его поддержала Любава и другие девчата, которые в тот день работали с тобой. Даже Космач и тот ополчился на Татаурова.

Ася разводила огонь в топке котла. Ей стало тепло не то от Славкиных слов, не то от вспыхнувших чурбачков.

Потом они растопили в старенькой палатке железную печку и поставили варить в ведре кашу. Перевернули корыто с пристывшими остатками лисьего корма, сели.

— Анатолий разругался с Корнеевым в пух и в прах, говорил с парторгом. Тот — за тебя, — рассказывала Славка. — В общем, послезавтра Новый год. Отпразднуем его, и соберется комсомольское собрание. Оно нажмет на директора. Да тут дело выеденного яйца не стоит! Все будет в порядке.

— Пойдем в избу, — Ася поднялась, — голова кружится.

Молчал каменно-недвижный лес, пылала стужа, пылали звезды, тявкали, лисицы.

— Я и не сомневаюсь, что все утрясется, — проговорила Ася. — Но меня поразило, что есть такие люди. А я и не знала.

— Дурехи мы еще, — громко согласилась Славка. — Как тот слепой, ощупываем жизнь! Видим, а не понимаем! Еще отец говорил, что мы котята слепые.

— Знаешь, Славка, верь человеку, верь, что он хороший, честный. Один раз ошибешься, а сто нет. Отвратительны людишки, которые на ближнего смотрят с подозрением!

Новогодняя новелла

Молодежь готовила новогодний вечер. Оставался всего один день, когда ребята привезли из тайги елку, закрылись в клубе и стали ее украшать.

Славка и Колоколов едва уговорили Асю пойти помочь им. Она боялась встречи с людьми, ей казалось, что они смотрят на нее, как на воровку.

— Ты, видать, свихнулась, мать моя! — закричала Славка.

— Ию нужно вытащить в клуб, — сказала Ася.

— Правильно! А то сидит в своей норе, носа не кажет! — согласилась Славка. Анатолий одобрительно кивнул.

Когда вошли к Ие, она, набросив на плечи пальто, сидела за столом и просматривала тетради учеников. Запыленная лампочка светила тускло и безрадостно.

Ия смотрела на вошедших с недоверием, настороженно, не приглашая сесть. Когда Ася позвала ее в клуб, она пожала плечами.

— Зачем? Чего я там не видела?

— А здесь, в своей берлоге, что ты видишь? — возмутилась Славка.

— Пойдем, пойдем! Мне рабочие руки нужны! Я, как-никак, завклубом. Это тебе не фунт изюма.

Анатолий засмеялся, накинул на ее голову шаль.

— Новый год будешь встречать с нами!

— Ничего я, товарищи, не хочу! Оставьте меня в покое, — огрызнулась Ия.

— Да ты что, мать моя! Не морочь нам голову. Одевайся! — тормошила ее Славка.

— Да не хочу я, понимаете? Нет настроения!

Ася грустно улыбнулась ей и мягко, тихонько сказала:

— Мы будем елку украшать. Папа, бывало, привезет елку, и мы несколько вечеров клеим игрушки, хохочем. Тепло, светло, весело. Я очень любила эти вечера. А ты? Приятно сейчас вспомнить их.

Ася легким, грациозным движением руки поправила на лбу Ии рыжеватую прядку волос, Ия слабо улыбнулась.

— Мы обыкновенно устраивали столпотворение. У нас клеило игрушки четверо: я, сестренка и двое братишек, — задумчиво сказала она.

— Представляю, что у вас было!

— Тарарам! — заключила Славка и заторопилась: — Ну, пошли, пошли! Там, наверное, все уже собрались!

Скамейки были вынесены. Среди зала ребята укрепляли на крестовине густую ель. Макушка ее торчала пальцем, а внизу, расширяясь колоколом, ель разбросила свои лапы метра на три. Пышные лапы были отменные, одна к другой, без малейшего изъяна. Они лежали друг на друге так густо, что и ствола не было видно.

— Королева тайги! — гордо сказал Космач, срубивший эту елку. Он смущенно посматривал на Асю и все ходил вокруг да около. Наконец кашлянул и спросил:

— Сердишься?

— Сержусь.

— Сдуру я это ляпнул. Так что не сердись.

— Ладно. Не буду.

Обрадованный Космач отошел.

В зале пахло тайгой, свежестью мороза, смолкой, пнями, мхом. Раздавалась сочная пальба пылающих печей. Это напомнило Асе какие-то старинные милые книги. В них герои собирались около больших каминов, в которых трещали, пылая, сосновые поленья, и кто-нибудь из героев рассказывал волшебную историю, зимнюю сказку.

Космач, Любава и другие ребята прибивали к стенам еловые лапы, совали их за портреты, связав гирляндами, вешали над сценой.

Что-то весеннее, жадное, ноющее колыхнулось в душе Аси. Она вспомнила недавние истерические выкрики Ии, чавкающую черную пасть во льду и тряхнула головой. «Прекрасна жизнь. Прекрасны ее огонь, пурга, ели!» — мысленно сказала Ася. Ее девятнадцать юных лет громко твердили об этом.

На весь зал звучало радио. Передавали новогодний концерт по заявкам слушателей. Это все были музыкальные приветы.

Колоколов и Славка украшали елку. Ася, сидя у печки, нанизывала на нитки клочки ваты. Ия подвешивала их к потолку, и получалось так, будто в зал сыплется крупный снег. И нет конца этому снегопаду.

Ася подбросила в печку дров и вдруг почувствовала себя так уютно и так ей захотелось, чтобы добрый, веселый фантазер рассказал какую-нибудь необыкновенную историю. Но эту историю сочиняла вокруг нее сама жизнь. Жизнь сочиняла историю о маленьком клубе среди студеной ночи, о зале, пропахшем еловыми лапами, о стреляющих печах, о двух влюбленных, которые украшали королеву-ель, о музыке, прилетевшей за сотни-сотни километров через мрак, тайгу и угрюмые горы, о девушке, ждущей у печки доброй сказки, и о лохматом снеге, который все падает и падает и никак не может долететь до пола.

Ася видела, как Колоколов и Славка у елки подавали друг другу игрушки, как старались коснуться руками друг друга, как разговаривали глазами, улыбками. Они все дальше и дальше уходили за ель, а после них на еловых лапах медленно кружились золоченые шишки, спичечные коробки, обернутые серебряной, звонко-хрустящей бумагой от шоколадных плиток, сияющие шары, звезды, ало-серебряные рыбки, ватные снегурочки. Нитки не были видны, и поэтому Асе казалось, что все это пестрое, сверкающее медленно роилось вокруг ели, выбирало, куда бы сесть.

Ася вдруг заметила, что белокурые, кольчатые волосы Славки стали снова длинными, упали на плечи, на спину, она, должно быть, отращивала косы. И растерянная Ася не знала, что ей думать. Первая любовь Славки вызывала у нее нежность, желание оградить сестру от печали, сделать ее счастливой, и в то же время эта внезапная любовь вставала новой преградой на пути к морю. Глядя на расцветшую, статную Славку, Ася вдруг почувствовала, что сестра не дойдет до моря, что для него она слишком уютная, домашняя, женственная. Для нее море — это всего лишь порыв юности, и только. Она и сама уже, наверное, почувствовала это и сейчас лишь притворяется и перед собой и перед нею, Асей. Больно было делать это открытие. Опять одинокой почувствовала себя Ася и даже как будто преданной близким другом. «Она ни в чем не виновата. Зачем же так думать о ней? — уговаривала себя Ася. — Каждый идет к своему. И важно прийти к своему, а не к чужому. Славка шла к морю, а пришла к тайге. Она сама еще не знает этого».

Грустные мысли сливались с печальной венгерской песней о журавлях, которая лилась из приемника. Ася закрыла глаза, чуть покачивала головой в такт музыке.

Ия остановилась, заслушалась, глядя в ледяное окно немигающими, тоскливыми глазами.

Когда песня кончилась, диктор сказал:

— Последние ночи перед Новым годом всегда полны поэзии. Не спится поэтам. Они бродят и бормочут стихи. Вот и к нам в студию заглянул на огонек поэт Лев Чемизов...

— Ася, слышишь? — закричала Славка, выбегая из-за елки. Ася не ответила и даже не открыла глаз.

— Ребята, девочки, Ия, слушайте. Это выступает Лев Чемизов. Мы знаем его! — кричала Славка.

В зале стих шум, стук молотков.

— Хотелось бы рассказать вам сегодня какую-нибудь славную, новогоднюю новеллу, — зазвучал голос Левы. — Но жизнь так интересна, что лучше ее не сочинишь. И я просто решил рассказать историю невыдуманную, действительную. Я расскажу о том, как внучки моряка с мятежного броненосца «Потемкин» добираются до моря. Сестер-близнецов звать Ася и Славка...

Ия удивленно посмотрела на сестер. Она еще не знала их истории.

Чемизов рассказывал все, как было, и в то же время он озарил эту историю таким светом, что даже для самих сестер она прозвучала как зов куда-то, как еле слышимая песня за стеной.

И вдруг они увидели себя по-другому, поняли себя иначе, почувствовали себя значительней, красивей.

Ия опустилась на ящик у окна, неотрывно смотрела на сестер.

— Труден их путь, много препятствий лежит перед ними, — задумчиво звучал голос Левы, — но свет далеких маяков все ближе, все ярче. Внучки погибшего борца отважно идут к океану. Знайте, забайкальцы! Они сейчас среди вас, они дошли до нашей земли, пьют воду из наших рек. Помогите им! Впереди у них еще год пути — год труда. Сейчас они в далекой Каларской тайге. Сестры, пусть не меркнет ваша мечта! Идущий — придет! И не забывайте великие стихи:

О весна, без конца и без краю —

Без конца и без краю мечта!

Узнаю тебя, жизнь! Принимаю!

И приветствую звоном щита!..

Едкие, неодолимые слезы прихлынули к горлу Ии. Она пыталась судорожно проглотить их, и поэтому лицо ее исказилось. Ей так захотелось юной, светлой чистоты, счастья, дороги к морю, что показалось — сейчас она вскрикнет, забьется в истерике.

— Поздравляю вас с Новым годом! Пусть моим приветом прозвучит для вас песня о любви — «Песня Сольвейг».

И вот уже возникла эта несравненная песня. Ася крепко сжала густые ресницы. Душу ее переполняли гордая отвага и яркая вера. Асе казалось сейчас, что она все может, все сделает. Она не предаст мечту, она поведет свой корабль. Она поведет его, несмотря ни на что.

— Да чего ты молчишь? — тормошила ее Славка. — Ты слышала, что он нам сказал? — Стоя сзади, она запрокинула голову Аси, целовала ее лицо с закрытыми глазами. На Асиной шее бились две жилки, приоткрытые, шершавые от мороза горячие губы дрожали.

— Успокойся, дурашка, — шептала Славка, платком вытирая ее лицо, — все исполнится, что загадано.

— Нет, Славка, тебе не по пути со мной, — ответила Ася, прижавшись щекой к ее упругой груди. — Это ведь я прощаюсь с тобой. Расходятся наши дороги.

— Что за бред! Почему расходятся?

— Ты уже ушла от меня. Ты еще этого сама не знаешь, а я знаю. Вспомни историю красавицы Евдохи. Пойдешь со мной и будешь заглядывать во все лица, искать рыбака.

— Ты хочешь, чтобы я тебе повторила московскую клятву? — спросила Славка. Ася уловила в ее голосе смутную неуверенность.

— Не надо. Этим не шутят.

А с потолка все шел и шел густой снег и все не мог долететь до пола.

У Аси было такое чувство, как будто удивительный фантазер склонился к ней и рассказал удивительную историю.

И другие, должно быть, почувствовали что-то вроде этого. Бросив работу, они подходили к сестрам, рассаживались вокруг на полу, на дровах. Ия тоже подошла, прислонилась к стене, смотрела в пол немигающими, напряженными глазами. Всех коснулось что-то необычное, и каждый вдруг о чем-то смутно затосковал, точно услышал зов. Но чей? Куда? Или это песня повеяла красотой? Или стихи всколыхнули что-то спавшее в душе? Или эта история сестер каждому напомнила о его море, к которому он еще не пришел? Лица у всех посветлели, стали красивее, точно все слушали тихую песню из-за стены.

— Как это у вас все славно получается, — проговорила Любава. Ия незаметно кивнула головой. — А я вот как-то засохла. И не мечтаю уже ни о чем. Так, работаю и работаю. Все у меня будни.

— А кто виноват? — дрожащим голосом спросил Космач. — Сами!

Ия опять чуть кивнула головой.

Он зло махнул рукой и ушел за ель, на которой было так много игрушек, что она будто укуталась в пеструю шубу. Ему хотелось сказать, что много лет он загубил, много лет имел дело только с судами да тюрьмами. И жил он без всякого моря. Ему даже рассказать людям нечего. Не будешь же рассказывать о темной камере с цементным полом, о решетках на окнах, о дверях, обитых железом, о лязге затворов. А может быть, рассказать уголовные истории его дружков об убийствах, о грабежах, о драках? Никогда еще Космачу не казалась своя жизнь такой угрюмой и мрачной. И все это из-за маленькой девчушки с оленьими глазами.

Ася уловила этот невидимый, теплый порыв, который дохнул в души ребят и девчат, растревожил их, осветил их лица, глаза. Колоколов смотрел на сестер ласково, нежно. А Любава вдруг почти выкрикнула:

— Вот паразиты!

И Ася знала, что это сказано о Татаурове с Дорофеевым.

— Ничего, девчата, идите к своему. А мы поможем вам, — снова сказала Любава. И тут же у нее тоскливо вырвалось: — Господи! Люди на Луну собрались лететь. А я куда лечу?

— Наше море, наша луна — это знаменитые на весь мир серебряные лисьи шкуры, — строго отозвался Колоколов.

Все повернулись к нему, жадно ждали его слов.

— А ведь эта красота нашими руками выращена...

Громко взвизгнула, распахнулась дверь, мелькнула черным крылом, взвилась пола Ииного пальто.

Ася вскочила, бросилась следом, выбежала в морозно-трескучую ночь, крикнула в туманный мрак:

— Ия, вернись! Ия!

Мрак молчал, точно никто не пробегал, не проносился по скрипучим снегам.

Прощание с Чапо

Колоколов ясно представлял себе, насколько неприятным будет столкновение с Татауровым. Он тщательно подготовился, взял решение комсомольского собрания, переговорил с парторгом. В кабинет входил он, готовый к драке. Но едва лишь произнес несколько слов в защиту Аси, как Татауров рассеянно и угрюмо буркнул:

— Она тебе нужна на ферме?

— Очень нужна.

— Незаменима? — осклабился директор.

— Незаменима.

— Ну и пускай работает. Тоже проблему нашел.

Колоколов изумился. Для Татаурова было все равно: воровка Ася или честная, выгнать ее или оставить.

— Слушай, Колоколов, нам нужно подумать о разведении белоснежных лисиц. Их вывели в Бакурианском зверосовхозе, — озабоченно и громко заговорил Татауров. В глазах его загорелся азарт. — Любопытный зверь, я тебе скажу. Ты видел этих белоснежных? — Он совсем оживился. — Белый волосяной покров с рисунком из черных пятен. Пятна расположены на концах лап, на морде, на хребте...

...Труднее оказалось с Коноплевой. Директор школы, признавая, что педагог она плохой, все же не отпускал ее. Просто так, из упрямства не отпускал. Асе и Колоколову пришлось раза два побывать в райкоме партии, пока все утряслось.

Когда Ася и Славка пришли к Ие и сказали ей об этом, с ней вдруг случилось непонятное. Вместо радости она почувствовала горечь и какую-то непонятную грусть.

Сестры стояли среди замусоренной комнаты с бугристыми, голыми стенами, а она растерянно сидела на кровати и смотрела на них. Сквозь слезы они виделись как в тумане.

Ей подумалось, что давным-давно и она была такой же, да только не сумела сохранить себя, свою душу, и теперь ей предстоит трудное: вернуться к самой себе. И еще ей показалось, что здесь, в Чапо, не такие уж плохие люди, а это, скорее, она была плохой. И совсем странное произошло дальше. Она поймала себя на том, что ей не хочется уезжать. Но это продолжалось только миг.

Она вскочила, засуетилась, загремела табуретами с дырками от выпавших сучков.

— Садитесь, девочки, садитесь!

— Что, от радости готова до потолка прыгать? — воскликнула Славка.

Ия остановилась перед сестрами — худая, с дергающимся уголком крашеного рта. Она смущенно, неуверенно ответила:

— Не знаю... Право, не знаю... Уезжать, конечно, нужно... Обязательно... Да вы раздевайтесь! Чаю попьем! — она бросилась к печке, но печка была холодной, закопченный чайник пустым, а стаканы немытыми. «Да и сахару нет», — вспомнила она и прошептала:

— А, черт!

— Ты не суетись! — остановила ее Славка.

— Посидим так, — добавила Ася.

Сестры сели к столу. Ия, стыдясь своего неуютного жилья, торопливо смахнула со стола какие-то крошки и тоже села. Но тут же вскочила, взяла с подоконника консервную банку-пепельницу, пачку папирос.

— Вы уж, девочки, не ругайте меня, — умоляюще попросила она. — Но, честное слово, сегодня я не могу... А вообще-то обязательно брошу! Обязательно!

— Да соси уж, ладно! — Славка усадила ее рядом. — Где-то я читала, что целовать курящую женщину — это все равно что лизать пепельницу!

Ия серьезно посмотрела на неё, уголок рта задергался сильнее.

Ася под столом толкнула ногу сестры и ласково спросила Ию:

— Куда ты теперь поедешь?

Ия пустила дым через нос, облокотилась на стол, сжала голову руками.

— Я бы поехала с вами, — ответила она, помолчав. — Вернее, за вами... За вами я поеду... следом, — говорила она прерывисто и непонятно.

Сестры смущенно молчали, не зная, что сказать. Ася отрывала ленточки от газеты, лежащей на столе.

— Вы не думайте... не считайте... что я такая... не знаю уж какая... Пропащая, что ли... Или вроде слякоти...

— Да что ты, Ия, милая! Мы и не думали...

— Я — человек! — прервала Коноплева Асю. — Я многое могу... Теперь могу, — поправилась она и резким тычком сломала папиросу о дно банки, придавила огонек.

— Ийка! Родная моя! Мы очень рады. Понимаешь... Как бы тебе сказать... — Ася с трудом подыскивала слова. — Один слушает жизнь и слышит в ней только, ну, например, тарахтенье телеги, а другой — слышит песню... Вот не умею я выразить, что чувствую... Но ты поймешь меня!

— Конечно, конечно! — Ия впервые широко улыбнулась, и удивленные сестры увидели, что лицо ее совсем еще молоденькое и даже, пожалуй, милое.

— Ах ты... путаница разнесчастная! — закричала Славка, вскочила, обняла Коноплеву и так стиснула, что та ойкнула. Все трое засмеялись.

Рассиялся март. Лучистые снега-светозары затопили поляны в тайге потоком снежного света. И с каждым днем половодье света все усиливалось.

В апреле потеплело. Иногда мимо окон уже проносились большие сверкающие капли. А однажды подул такой теплый ветер, что Ася выбежала раздетой на крыльцо и протянула ему навстречу руки. Ветер свистел в намокших ветвях, как в снастях корабля. Он несся через тайгу. Чистые реки лесного воздуха обрушивались на Чапо. Ветер пах соснами, мокрым снежком, шишками и озерами. А может быть, это лишь чудилось Асе?

Она, улыбаясь сама себе, вернулась в комнату и села переводить английскую сказку о трех поросятах. Теперь она занималась, не приглашая Славку. Та давно уже заметила это, но только сегодня взбунтовалась. Она встала перед Асей, подбоченилась.

— Ну, а дальше что? — спросила Славка, щуря глаза.

— А дальше я ухожу с геологами, — невозмутимо ответила Ася.

— Ты уходишь! А я остаюсь? — ехидно спросила Славка.

— Давай договоримся окончательно, — спокойно начала Ася, откладывая словарь.

— Вот именно! Этого я и хочу!

— А впрочем, чего тут, собственно, договариваться? — сказала Ася. — От счастья не бегут. Приплыла в гавань — бросай якорь. Каждому свое. А мне еще рано вытаскивать из рюкзака кружку и ложку.

— Ох, как бы я влепила тебе сейчас хорошую оплеуху! — от всей души проговорила Славка.

— Я не хочу тащить тебя за собой. Я не хочу, чтобы ты потом упрекала меня, — твердо возразила Ася.

Славка вдруг задумалась, прислушалась к своей душе и удивленно поняла: не хочется ей уезжать, откатилось в неизмеримую даль синее море и не зовет уже.

Любит она, и любит впервые.

Но любит она и сестру. Столько с ней прожито душа в душу, столько с ней мечтали, добивались, ведь даже и родились-то они вместе. И вот все запуталось. Будешь с Толей — потеряешь Асю, будешь с ней — потеряешь его.

— А как же быть? — растерянно спросила Славка.

Ася молчала, облокотилась на стол, закрыв ладонями лицо.

— Мне жаль разрушать то, что у тебя есть, — наконец сказала она. — Это все так хорошо. И, главное, это у тебя первый раз. Ты это будешь помнить всю жизнь. — Ася говорила как старшая, заботливо, душевно. И Славка была благодарна ей за это. Она подсела к Асе, обняла ее, прижалась щекой к ее плечу.

— И в то же время я задам тебе вопрос. — Ася перебирала пышные, теплые волосы сестры. — А что будет дальше?

Славка молчала, не зная, что ответить.

— Ну, год еще будете встречаться, ходить на лыжах, выступать на концертах, целоваться. А дальше что? Правда, когда любят, так, наверное, не рассуждают, а все делают очертя голову.

Теперь они обе облокотились на стол и скатывали из хлеба шарики.

— Но я не люблю и поэтому, как сухарь, спрашиваю: что дальше? Выходить замуж?

Славка покраснела, расплющила шарик в лепешку.

— Тебе девятнадцать, и у тебя никакой профессии. Какое место ты занимаешь в жизни? Зачем ты? С девятнадцати нянчить детей, варить щи, стирать белье и наблюдать за кипучей работой мужа? Я бы на это не пошла.

— Но что же делать? — опять спросила беспомощно Славка.

— Я не верю, что у тебя эта любовь на всю жизнь, — строго продолжала Ася. — Проверь себя... и его. Поедем, а там видно будет. Вернуться никогда не поздно. Или ему приехать к тебе.

Славка задумалась. Неужели это у нее не вечно? Ей казалось, что вечно. Как бывает в жизни? По-всякому. Много она знает историй об этом. Ей рассказывали, как самая пылкая любовь вдруг быстро гасла и оказывалась совсем не любовью.

Весь вечер она думала об этом. А ночью, когда они лежали в кровати, она зашептала Асе:

— Ты у меня очень умная, сестричка. И умнее меня, и даже будто старше. Так и решим: я с тобой к геологам, а потом к морю. Время все покажет. Уж очень страшно: щи варить, белье стирать, и только. Но, если б ты знала, какой он хороший...

Так, лежа рядышком, они шептались. Славка рассказывала об Анатолии, о его привычках, характере, о поездке на оленях. Уснули они успокоенные, дружные и близкие, как никогда...

В Чапо шли и шли самолеты. Каждый день они привозили геологов, буровиков, механиков, рабочих, выгружали оборудование. В ущельях Удоканского хребта разведывалась медь.

Стало поступать имущество и поисковых партий.

Сестры с волнением смотрели на садящиеся самолеты.

Асю по телефону вызвал Лева Чемизов. Он сказал, что Грузинцев скоро прилетит в Чапо и что им, как было условлено, нужно уже увольняться из совхоза.

— Я очень соскучился о вас. Как ваше настроение? — донеслось из шумящей, свистящей дали.

— Отличное! — весело крикнула Ася. — Мы читаем в газете все ваши очерки, статьи, стихи. Большое вам спасибо за новогоднее поздравление! Мы слушали его в клубе. Такого поздравления в нашей жизни еще не было. И наверно не будет. Я говорю: «И наверное не будет!» — кричала Ася в хрипы и завывания. А в уши: буль-буль-буль... Соловей пустил трели...

— Мне хочется многое сказать вам, — доносился далекий крик Левы. — Но... я скажу вам это лично. Я обязательно приеду... — Голос утонул в хаосе чириканья, свиста.

— Что вы сказали? Я не расслышала! — надрывалась Ася.

— Я говорю... — прибойной волной накатился шум, из него еле донеслось: — К вам, в партию...

— Что, в партию? Приедете?

Ася напряженно морщилась, вслушивалась, и улыбка теплилась на ее лице.

Она сдвинула шапку на затылок.

Она прекрасно понимала, что хотел сказать ей Чемизов. Вдруг шум откатился, и ясно-ясно в самое ухо прозвучал его голос:

— Сейчас над городом в темноте пролетают птицы. Я слышу их радостные крики. Они летят в вашу сторону. Посылаю с ними свой привет. Встречайте их! — И опять затрещало, голос утонул в улюлюканье и вое. Только кто-то где-то в пучине пространства умолял голосом из-за расстояния тонким, точно комариный писк:

— Тару! Тару шлите! Бочки, мешки!

— Тебе письмо из дому! — крикнула в окошечко работница почты.

— Письмо?! Скорее давай! — Ася бросилась к окошку. Она с нежностью разглядывала конверт. Хотела распечатать, но потом решила, что нельзя читать письмо без Славки.

Ася вышла на улицу и сразу же услыхала радостные крики птиц. Несметные стаи уток, гусей, журавлей валом валили через село в хвойные, нехоженые дали, на безыменные таежные озера, болота, ключи, протоки. Слышен был свист и шум крыльев. Весной и осенью в Каларах на озерах стон стоит. Колоколов увлеченно рассказывал об этих гогочущих, крякающих озерах...

За последнюю неделю земля просохла. Тощие, заспанные медведи уже шатались по старым брусничникам. Май высыпал на солнечные увалы голубой ургуй — сон-траву, среди нее зачуфыкали косачи. А сейчас вдруг снова посыпался снег. Он валил все гуще и гуще. А во мраке и снеге проносились все новые стаи. И они кричали все радостнее. Эти же птицы летели над морями и океанами.

И хоть Ася знала, что Левины журавли и лебеди прилетят еще не скоро, она все же подумала, слушая крики: «Это они передают мне привет».

Домой она влетела запорошенная, румяная, ликующая.

— Ну, Славка, давай укладывать наши тощие рюкзаки! — крикнула она. — Летят птицы, скоро прилетят и геологи!.. Пора нам собираться. А еще смотри-ка — письмо от папы с мамой! — Она подбросила конверт, поймала его.

Сестры сели у горящей печурки и нетерпеливо распечатали письмо.

— Милые мамины каракули! — сквозь слезы засмеялась Славка.

«Девочки мои родные, драгоценные, как я о вас истомилася, — писала мама. — Кажется, нет и минутки, чтобы я не думала о вас. Как-то вы живете? Как ваше здоровье, мои голубушки?»

И Славка и Ася не раз принимались плакать и тут же смеялись друг над другом.

Дальше мать сообщала, что отец, читая их письма, хмуро молчит и нельзя понять: смирился он с их побегом или еще нет? Только один раз он буркнул в усы:

«Ничего у них не получится. Не видать им моря как своих ушей. Покатаются, покатаются по государству, да и вернутся. Они думают, что жизнь — это хиханьки да хаханьки. Ничего, говорит, еще узнают, почем фунт лиха, еще полезут под крыло родительское!»

Ася вытерла слезы, лицо ее посуровело.

— Ты понимаешь, что он говорит? Да я скорее в лепешку разобьюсь, чем опозорюсь перед ним.

— Да ведь и над ним соседи смеяться будут: вернулись, мол, твои морячки сухопутные ни с чем!

— Вот я и говорю, нам хода нет назад, только вперед. За дело, Славка!

До поздней ночи они штопали, укладывались, гладили и вспоминали родной дом.

А птицы неслись и кричали во мраке и летящем снеге...

Утром пришел Колоколов. Он уезжал в Иркутск за белоснежными лисицами.

— Будем разводить и их, — рассказывал он.

Славка уныло смотрела на крышу дома, приютившего их на эту зиму.

На крыше с солнечной стороны снег таял, сыпались яркие капли, а на теневой стороне снежок был сыпучий, сухой. Ветер срывал его, взвеивал серебряной пылью, будто в воздухе клубились золотые искры.

В этих сверкающих клубах к дому протянулась большая ветвь тополя, усыпанная, как ягодами, окрыленными почками.

И сама ветвь тяжело и лениво взмахивала, точно большое сквозное крыло.

На нее с крыши устремлялась сверкающая струйка. Ветер трепал струйку, мотал ее.

И все это диво тонуло в клубах искр — в снежной пыли.

— Что с тобой? — спросил Анатолий обеспокоенно.

— Уезжаю я, — тихо ответила Славка.

— Да, самолеты идут и идут... Скоро появятся геологи... А зачем уходить с ними? Зачем? — допытывался Анатолий. — Отработай положенное в совхозе.

— Ася... Она жадная. Все хочет увидеть, узнать, везде побывать. Вот и теперь тянет ее к геологам. А Чапо она не любит.

Колоколов молчал. Он хоть и был готов к разлуке, но когда разлука пришла, она поразила его.

— Да и мне какой толк оставаться? — Славка вздохнула. — Все равно мы осенью уедем на море. Ты же знаешь.

Колоколов все молчал. Лицо его чуть побледнело, и от этого резче выступила синева на подбородке и верхней губе, хоть он и брился сегодня.

— Ну что же делать, Толя?! — воскликнула Славка, хватая его за плечо.

— Поезжай. Я же ничего... Ты должна ехать!

— Ты говоришь так, будто я обманула тебя!

— И ты можешь уехать? — спросил Колоколов.

— Если я не поеду, грош цена мне. Столько мечтать, добиваться, давать клятвы — и вдруг все это предать!

Колоколов начал уговаривать ее остаться, он доказывал, что тайга не хуже моря, что они бы вдвоем здесь жили, работали, скитались на оленях.

А Славка смотрела на сквозное крыло ветви, на сияющую струйку, что лилась на эту ветвь.

— Все же лучше уехать, — тихо произнесла Славка. — Уеду — все станет ясно. И тебе и мне. Если настоящее — вернусь, а ты дождешься.

И умоляюще посмотрела ему в глаза.

— Ладно, иди к своей мечте, — сказал Колоколов. — Но знай, я найду тебя и в море. А еще раньше — в тайге.

Он почему-то удивленно погладил прядь ее волос, еще удивленнее тронул щеку и быстро ушел.

А она, слушая скрип снега под его сапогами, смотрела, как столбом толклись искры, точно волшебные мушки, как струйки разбивались на стеклянные горошины, ударяясь о ветвь.

Колоколов улетел в Иркутск.

Через неделю Ася и Славка, присоединившись к геологам, ушли в тайгу.

Неожиданно для всех уволился из совхоза и тоже ушел к геологам шофер Космач.

Слово автора

Я каждое утро просыпаюсь от счастья.

Будто мягкая белая ветвь черемухи шлепнет меня по лицу, и я в радостном испуге открываю глаза.

Я встречаюсь с жизнью, как с чудом.

Сияет солнце, плывет тополевый пух, сверкают в испарине листья.

Тусклая, горячая крыша вдруг начинает вспыхивать серебряной рябью капель, извивами струек, еще миг — и она засияла, загудела: грянул золотой дождь. Солнце поджигает капли, и воздух полон искрами.

Белый голубь лежит в желобе. Под вольной птицей бушует поток, а она купается, нежится, вытягивает то одно крыло с алой лапкой-веточкой, то другое, и по ним барабанят капли.

Я говорю: «Я встречаюсь с тобой, как с чудом!»

Где-то смеется ребенок. Выхлестывая лужи, пробегают машины. На близком вокзале гулко пыхтят паровозы. Рокочет станками и моторами завод. Люди прыгают через пенные ручьи. А над ними, выше дождя, выше тучи, огромным копьем устремилась куда-то ввысь белая полоса. Она все удлиняется и удлиняется. Точно копье, жгуче сверкая лучезарным наконечником, несется к солнцу. Самолет уже так высоко, что не слышен его голос.

А где-то еще выше, в неведомых безднах, бешено мчится первый космический корабль. В нем уже есть, есть кабина для тебя, звездоплаватель. Она пока еще пуста.

А здесь, на земле, в бурлящих желобах бьют звонко тугими крыльями голуби.

Я каждое утро просыпаюсь от счастья!

Среди буреломов

Полог палатки был откинут, и Славка видела, какая на земле глухая ночь, как темно на полянах и в березняках. Низко над сопкой золотился месяц, а напротив него, тоже над сопкой, ярко переливалась звезда. Месяц печально смотрел на звезду, звезда — на месяц.

О, как тихо, глухо и пусто.

Но нет, нет — вся ночь, вся тьма, вся речная пойма полны птичьего гомона, тюрлюканья, теньканья, посвистов, звона кузнечиков. Это рядом с палатками невидимо жил и звучал пышный луг.

В палатке на земле уложены доски, на досках — спальные мешки. Рядом легко дышит Ася, у стенки похрапывает дородная повариха Максимовна, которая всю партию геологов считает своей семьей.

Не спится Славке... И чувствует она себя такой одинокой, такой заброшенной. Она вылезла из мешка, села, поджав ноги. В темноте проступали смутные очертания белых и темных палаток, натянутый на столбах брезент. Под этим навесом длинный стол из двух досок. На сучки сосенок надеты кастрюли, кружки, ведра — хозяйство Максимовны. На ветвях под легким ветерком шевелятся платки, полотенца, рубахи, портянки.

Где-то в темноте фыркают лошади, щиплют траву, глухо топают и брякают привязанными к шеям консервными банками с камешками.

Из темноты несет болотной сыростью, запахом шиповника, над ухом пищат комары. Должно быть, около устья ключа в сухостойных лиственницах рявкнул гуран. «Гхао-гхао», — на кого-то сердился он.

Славка резко задернула полог, торопливо застегнула его на палочки-пуговицы и залезла в спальный мешок.

На низенькую палатку села какая-то птаха, молча поскребла по полотну коготками и фыркнула крылышками — улетела.

И такой одинокой и бесприютной показалась эта птица, улетевшая в пучину таежной ночи, что Славка зажмурила глаза и, как улитка, с головой спряталась в спальный мешок...

Будто вот только закрыла глаза, и сразу же проснулась. Солнце просвечивало белую палатку, по стене ее елозила кружевная тень березки, виднелись ползающие с той стороны слепни. Палатка была пятнистой от росы, точно ее взбрызнул дождик.

Славка отбросила волглый полог, вкатились запахи трав и цветов. Всходило солнце. Пропорхнула красноухая овсянка с лимонно-желтым брюшком, юркнула в густой березняк.

У небольшого костерика уже сидел Василий Петрович Скрынченко. Еще никто не мог встать раньше его. Вчера Славка ложилась спать и видела: сидит во мраке у костра сутулый, небольшой, недвижный Петрович. Выглянула сейчас — опять сидит в той же позе, точно и не уходил спать.

У него маленькие глазки, лицо иссечено морщинами. Петрович говорил редко, все больше молчал. Будто он все думал и думал какую-то бесконечную, невеселую думу.

Сестры почему-то любили его, а почему — и сами не знали. Может быть, он вызывал у них смутную, непонятную жалость? Когда он недвижно сидел у костра, от его фигуры веяло печалью одиночества.

Сестры знали, что он старый, опытный геолог, что у него нет семьи, а палатка, тайга, костер — его основной дом.

Никто и нигде не ждал его.

Знали сестры и о некоторых его чудачествах. Так, например, он очень любил помогать молодоженам. Узнав о свадьбе, он привозил молодым богатые подарки, почти целое приданое, а потом сидел на свадьбе, курил махорку, пил крепкий чай — вина он в рот не брал — и, довольный, молча усмехался.

Покупать книги было его второй страстью. Говорили, что комнатенка его в Чите до потолка забита ими. Будто он даже спал на ящиках с книгами.

Этот холостяк до смешного был рабом многолетних мелких привычек. Вот уже двадцать лет он брал с собой в экспедиции, рюкзак, сшитый по его чертежам. Внутри рюкзака было пришито несколько карманов. В одном двадцать лет лежали голубые, и только голубые платки, в другом — коричневые, и только коричневые, носки, в третьем — нитки, иголки, пуговицы, наперсток, в четвертом — плиточный чай, в пятом — пачки махорки. Сердцевину рюкзака составлял брезентовый мешочек с бельем...

Этот двадцатилетний порядок был нерушим. Никогда носок не попадет в карман для платков, никогда платок не будет куплен белый.

Все содержимое рюкзака находилось на строжайшем учете. Говорили, что в бумажнике Петровича есть подробный список имущества, где под номерами записано не только белье, но и количество иголок, почтовых марок, пуговиц. Совершенно лишенный чувства скупости, он все же почему-то, живя в городе, изо дня в день записывал все расходы.

Автобус — 50 коп.

Хлеб — 85 коп.

Баня — 1 руб. 50 коп.

Столовая — 6 руб. 50 коп.

______________________

Итого — 9 руб. 35 коп.

Деньги в бумажнике у него тоже лежали в раз навсегда предназначенных им отделениях: рубли с рублями, тройки с тройками, пятерки с пятерками.

Он к этому так привык, что мог рассчитаться в полной темноте.

Бумажник всю жизнь лежит в правом кармане пиджака, блокнот и карандаш — в левом, платок и спички — в правом брючном, расческа — в левом брючном. Если что-то изменить в этом, Петрович будет сам не свой, точно его с ног поставят на голову...

И все же было в нем что-то привлекательное. О чем он думал сейчас у костра, этот вечный бродяга? Что у него сейчас на сердце? Может быть, он когда-то любил неудачно и все еще носит в душе эту любовь? Почему он так заботлив и молчаливо нежен с молодыми?

Бурлит сунутый в костер привычный чайник, двадцатилетнего возраста. Крепкий чай Петрович пьет часто и долго, пьет и сразу же курит козью ножку. Это тоже его неизменная привычка.

На речку идти не хотелось, и Славка ушла на луг. Высокая трава и цветы никли, усыпанные росой. Ее дробинки-капельки искрились золотым, синим, серебряным, лиловым. Славка руками загребла траву, холодные головки цветов, и ладони сразу же стали мокрыми, с пальцев потекло. Она загребала и загребала, пока не умыла студеной росой разгоревшееся лицо. От этого ей стало легче и веселее.

А солнце уже пекло, озаряя кипящие на ветру березы. И уколы комаров, и ожоги слепней, и мокрые от росы ботинки, и синие огоньки ирисов, что выше всех трав и цветов, и кишение жучков, жужелиц, порхание птиц, славящих жизнь, и немолкнущее жаворонково тюлюлюканье — все было! Невидимое, живое шныряло, гомозилось, спаривалось, выводило потомство, охотилось друг за другом, вило гнезда, садилось на яйца, пело, чирикало, пищало, жужжало. Все было в это утро земли. Но все это еще болезненней подчеркивало одиночество Славки. Хмурая, суровая, она вернулась в лагерь.

Ася уже проснулась, позвала:

— Пойдем купаться!

— Не хочу, — равнодушно ответила Славка.

Из маленькой палатки вдруг появился большой Грузинцев. И как только она вмещала его! У Грузинцева лохматая шапка волос, усы, цыганская черная борода, на затылок сбита темно-зеленая шляпа, во рту большая трубка, из-под куртки выпирает парабеллум в кобуре.

Грузинцев, глядя на дальние сопки, выпустил изо рта клубы дыма. Ася, широко раскрыв глаза, смотрела на него удивленно и радостно.

— Так не пойдешь? — рассеянно спросила она.

— Нет, — сдержанно ответила Славка.

Они долго молчали. И это молчание было тягостным для обеих.

А лагерь геологов уже просыпался. С дурашливым гоготанием из большой зеленой палатки вылетел Космач. Его голая, широкая грудь и спина пестрели изречениями и рисунками. Тяжело топая, он подбежал к палатке сестер.

— Не желаете ли принять утреннюю ванну?

Его глаза под густейшими бровями горели преданностью.

Ася вышла. Она диковато покосилась на Грузинцева, почему-то покраснела, пробормотала что-то вроде «доброе утро» и, торопливо проходя мимо него, запнулась о кочку. Злая на себя, она покраснела еще гуще.

В зарослях ольхи шумела река. Доносились крики купающихся рабочих. Космач шел, кусая горьковатую ветку багульника.

У берега им повстречался Олег Палей. Он приехал из Иркутска на практику. Палей любил говорить:

— Человек при любых условиях должен иметь цивилизованный вид!

И всегда выходил к завтраку чисто выбритый, напудренный, пахнущий одеколоном. Его замшевая коричневая куртка сверкала молниями. Брюки еще хранили иркутскую складку. Позавтракав, он переодевался в противоэнцефалитный зеленый костюм с капюшоном на блузе и уходил в маршрут.

Все это почему-то раздражало Асю.

Смуглое лицо и непроглядно-черные как сажа глаза Палея были насмешливы и самоуверенны.

Увидев Асю, он многозначительно протянул ей букетик ромашек, стебли которых были обернуты листком из блокнота.

— Хоть и старомодно, но для вас на все готов, — тихонько проговорил он.

Между Асей и Палеем уже давно шла затаенная, немая борьба. Палей то пристально и долго смотрел на Асю, то по-особому значительно уступал ей место за столом, то угощал конфетами, то говорил какие-нибудь пустяки шепотом, который невольно отделял их ото всех и создавал видимость общего секрета. Ася сердилась и упорно уходила из этой тайной жизни красноречивых взглядов, особых жестов, интимных интонаций.

— Сколько бы я ни шел к вам, вы, как линия горизонта, все видимы и все недосягаемы, — чуть слышно произнес Палей.

— Из какого это романа? — спросила Ася и сбежала на берег.

— Я за тебя каждому рога обломаю. Только скажи, — мрачно предупредил Космач.

Светлая, быстрая Чара была холодной. С берегов валились на воду ивы и ольха. Противно пищали над ухом комары. Асе совсем не хотелось купаться, но она закаляла свое тело. Зимой лыжи, летом купанье, физзарядка, хождение по тайге с тяжелым рюкзаком. Она чувствовала, как от всего этого тело ее становилось упругим и ловким.

Космач ушел на мыс, где купались мужчины.

Ася разделась и решительно прыгнула в обжигающую воду.

— Ну, если, чума, утонешь, домой глаз не кажи! — горланил Космач за мысом. Он толкал рабочих в воду, они кричали, смеялись...

Максимовна, разгоряченная и обширная, словно русская печь, торопилась. Она почти бросала миски на длинный стол под брезентовым навесом. В мисках дымились куски оленины, облепленные гречневой кашей.

Асе нравилось вот так сидеть среди людей и чувствовать себя участницей большого дела, помощницей таких видавших виды геологов, как Грузинцев и Петрович. Завтракая, они негромко говорили о каких-то изломах кварцевой жилы, о каких-то сбросах, разрывах пласта.

Ася любила людей-мастеров. Это уважение к ним родилось еще в детстве, когда она приходила к отцу на работу и видела, как умны были его руки, как он понимал свой паровоз, который Асе казался непостижимо сложным.

Сейчас Грузинцев высказывал свое предположение о залегании коренного месторождения золота. Оно таилось где-то в этих горных дебрях и то подавало голос, заманивало, дразнило, то скрывалось бесследно. Несколько поисковых партий сжимали его в кольцо вот уже третий год. И знали — здесь оно, а ухватить не могли.

Петрович кивал, слушая Грузинцева.

Вот заговорил Посохов. Он вытащил из кармана красную авторучку с золотым колпачком и на обрывке бумаги начал чертить зелеными чернилами обнажение, состоящее из пластов крупно- и мелкозернистых гранитов и пегматита, круто уходящих в сопку.

Геологи склонились, рассматривая рисунок.

Посохов нравился Асе. Лицо его с орлиным профилем было чеканным, точно выбитым из красноватой бронзы. Голову усыпали серебряные кольца седых волос. Чертившая рука его тоже была будто выкованной. Пальцы металлически холодные, крепкие. Он походил на индейского вождя из книг Фенимора Купера.

Глядя на этих людей, Ася чувствовала себя так мало знающей! И захотелось ей тоже быть мастером своего дела, чтобы люди с уважением прислушивались к ее словам. Однажды отец сказал ей: «Ты хорошая потому, что не делаешь ничего плохого, но ты плохая потому, что не делаешь ничего хорошего». Ася тогда обиделась, а вот сейчас поняла, что отец был прав... Где-то он сейчас? Дома или в паровозной будке? Вспоминает ли своих непокорных дочерей?

Палей склонился к ней и тихонько, как будто что-то секретное, ведомое только им, спросил:

— Что вы такая хмурая? — и тут же стал многозначительно внушать: — Надо на все смотреть проще. Это стиль нашего века!

На другом конце стола пересмеивались рабочие.

— Бери, паря, хлеб, — сказал Космачу степенный, лысый Бянкин, бывший сторож совхоза.

— Я не у мачехи рос, везде достану, — ответил Космач.

Рабочие захохотали.

— С виду он прост, да привязан лисий хвост, — кивнул на Космача Бянкин.

— Мокрый дождя не боится!

Так они, состязаясь, неторопливо озоровали, поигрывали острыми словами, присказками.

Много интересных людей повстречали здесь сестры, и Ася научилась примечать их особенности, распознавать по мелочам характеры.

Славка была ко всему равнодушной. Она вяло рылась ложкой в каше, ни на кого не смотрела, не улыбалась...

В это утро большая часть геологов уходила в далекий, трудный и многодневный маршрут. В лагере оставались только старший коллектор, канавщики и повариха.

На лошадей вьючили сумы с продуктами, палатки, спальные мешки. Зная, что такое переход по таежному бездорожью, Грузинцев, Петрович и Посохов вьючили сами, тщательно затягивая каждый ремень. Им помогали Космач, Бянкин и рабочий по прозвищу «Комар».

Ася, придя в партию, сразу же отличила этого въедливого старикашку, крикуна и ругателя. Он со всеми спорил, никому ни в чем не уступал.

«Мужичонка вздорный, а до работы жадный, присосется к ней — не оторвешь, — сказал о нем Космач. — И любит, бродяга, ужалить словом, истинно — комар!»

Был он удивительно морщинистый, без передних зубов. И вдруг Ася узнала, что этому старикашке всего лишь тридцать пять лет. Зубы он потерял на Кольском полуострове от цинги, а сморщился от малярии и палящего зноя Кара-Кумов. И на Кольском и в Кара-Кумах он бродил с геологами.

Пока вьючили коней, Ася не отходила, стараясь понять всю эту хитрость вьючных седел, сум, ремней, подпруг и веревок. В жизни все может пригодиться.

Вышли уже в зной, когда начали остервенело терзать комары и слепни.

Максимовна вытерла мокрые глаза.

— Счастливый путь вам! Берегите друг друга. А мы вас ждать будем. Ты же, Ярослава, получше их корми! — сказала она. В этом маршруте Славке поручили готовить обеды и следить за лошадьми.

Шли гуськом: впереди Грузинцев, за ним, ведя в поводу лошадей, Космач, Комар, Бянкин. За ними цепочкой Ася, Славка, Палей, Посохов. Замыкал эту процессию Петрович с ружьем на плече. Сутулый, низенький, в ладно пригнанном, потертом комбинезоне, он шел легко. На боку его болталась полевая сумка, на спине был рюкзак, в руке геологический молоток с длинной ручкой. Несмотря на щуплое тело и на свои сорок шесть лет, он обладал поразительной выносливостью таежника.

С холма на фоне черной тучи засияла ярко освещенная солнцем белоствольная березовая роща. Цепочка геологов с рюкзаками и молотками медленно входила в нее, ведя навьюченных лошадей. Впереди твердо шел красивый, отважный бородатый человек, водивший такие же отряды в дебрях Колымы и по суровым скалам Восточных Саян. Его мчали в пургу собачьи и оленьи упряжки. Дважды он выносил на руках из тайги разбившихся товарищей.

При виде его у Аси сладко — точно в предчувствии счастья — заныло сердце. Она еще никогда не испытывала подобного. Ее удивило это чувство. «Что же со мной происходит?» — спросила она себя. И как-то сразу поняла, что ей все время хочется видеть Грузинцева, быть около него, слышать его голос, помогать ему в работе. Она ударилась плечом о сосну, испуганно остановилась, положила руку на грудь.

— Нет, нет! Только не это, только не это! — прошептала она и мысленно принялась уговаривать себя: «Мне это почудилось. Ничего нет... Только бы никто не заметил. Как же это случилось?.. Мне же ехать нужно. Хватит того, что Славка мучается... И уже не хочет ехать... Связана по рукам и ногам... Но я не тряпка, у меня есть силы...»

Вдали прозвучал голос Грузинцева, и хоть ей невыносимо захотелось оглянуться на него, она сердито прикусила губу и догнала рабочих.

С треском растаптывая сучки, громко переговариваясь, они вели лошадей.

— Лапоть! Что ты понимаешь в работе геологов? — наскакивал Комар на Космача. — Ни черта ты не смыслишь! Тебе бы только шляться по земле! А мы вот тут поелозим, клочки своей шкуры на камнях оставим и после нас, глядишь, прииск вырастет, глухомань оживет!

— Да брось ты, Комар, зудеть над ухом, — отмахивался Космач. — Вот крикун!

— А человек начинается с крика, — степенно заметил Бянкин. — Сначала мать кричит. Потом ребенок рождается и тоже сразу орет. Дескать, я живой! Я пришел на землю!

— Ну, Комар, наверное, вопил, как недорезанный, — заметил Космач.

— И такие ругатели нужны, — поучал Бянкин. — Они жалят, не дают лежать на печи. В природе все обмозговано. Вот возьми, в зной грудь кормящей матери прохладная, а в холод — теплая.

И почему-то нравятся Асе такие разговоры бывалых людей.

В сиянии пролетели гуси. Длинная вереница упруго колыхалась...

Пошла странная, дикая тайга. Такой Славка еще не видела. По полному бездорожью пробивались через густейшие заросли с сопки на сопку. Стоял гулкий треск ломаемых ветвей и тонких стволов. Все сопки и глубокие пади между ними были покрыты камнями и буквально завалены вывернутыми бурей деревьями. Корни, уйдя под тонкий слой земли, стелились по камням, и поэтому ветер легко валил деревья. Этот павший, мертвый, гниющий лес густо, точно травой, зарос тоненькими березками и осинками. Среди зелени было много угрюмого сухостоя. Славка, перелезая через буреломы, порой хваталась за дерево, а оно падало и разбивалось на куски. Иные березы были изнутри гнилыми, трухлявыми, мягкими на ощупь, точно сверток белого картона.

Славка перелезала через завалы, и ей казалось, что это кто-то нарочно нагромоздил баррикады из вывернутых деревьев. Непривычная к такому пути, она тяжело дышала, глаза ее заливал пот. Впереди спотыкались лошади, гремели о валежины копытами.

Среди этого бурелома, скрытые долгомохом, кустами, лишайниками и свежей травой, лежали камни, валуны и плиты. Ими были выстланы все пади между сопками. Эти камни за много лет покрылись тонким слоем земли, заросли травой, превратились в скользкие, мокрые бугры и кочки. Между ними зияли дыры, там глубоко журчала невидимая вода. Того и гляди упадешь, сломаешь ногу. А эти каменные заросшие россыпи чередовались с чавкающими, зыбкими болотами.

Славка вдруг впервые почувствовала, какая она грузная. Уже через час она едва тащилась по всем этим дебрям, задыхаясь, как старуха. За этот час испарилось ее книжное представление о геологах.

Караван продирался вперед, то взбираясь в сосняках на южные склоны-увалы, то в гущине лиственничных зарослей спускаясь по северным склонам-сиверам.

Славку облепляли кровососы-комары и слепни. Обливаясь потом, она карабкалась на сопки или на дне пади прыгала с кочки на кочку. Не видя в траве ям и камней, она постоянно запиналась и проваливалась в жидкую грязь, в ботинках ее хлюпало, шаровары до колен были мокры. Она лезла через завалы сучковатых буреломин, иногда падала, изнемогая, шла напролом через сплошные заросли кустов. Ударившись щиколоткой или коленом, она стискивала зубы, чтобы не застонать. Рот пересыхал от жажды, стертые ноги горели, руки и лицо были в царапинах и в кровавых пятнах от расплющенных слепней и комаров. Ей казалось, что она сейчас упадет и не поднимется. Лучше умереть здесь от голода, пусть лучше уж разорвут волки, чем так идти и идти по этой немыслимой дороге. Но приходилось напрягать все силы и прыгать через обгорелые, с острыми сучками лиственницы, карабкаться на сопку.

Не лучше чувствовал себя и Палей, который тоже впервые шел в такой маршрут. Но Грузинцев, Петрович и Посохов, знавшие дороги и похуже, шли уверенно, прыгали через завалы и по камням ловко и умело.

Ася хоть и устала, но не до изнеможения. Она была легкой и проворной.

Жалко было измученных лошадей. Когда спускались по ключу к устью пади, на глазах Славки Воронко Бянкина вдруг провалился задними ногами, рванулся и тут же провалился передними.

— Тихо, тихо, глупый, тихо, — уговаривал его Бянкин. — Сюда иди, сюда. Здесь тверже.

К нему подбежали Грузинцев, Космач, Палей. Подхватили вьюки, стали гнать лошадь в нужную сторону. Воронко тяжело поводил боками, обезумевшие глаза его выкатились.

— Ишь ты какой нервный! Прямо психопат! Но-о, кляча! — закричал Космач и замахнулся, дернул повод. Воронко, разбрызгивая грязь, вырвал из болота передние ноги, но тут же повалился на бок, под ним затрещала гнилая колодина. Хрипя, заваливаясь на вьюки, он бился, дрыгал в воздухе грязными ногами.

Славка и Ася испуганно смотрели, как хлещется по кочкам большое животное, нелепо задрав ноги, вытаращив глаза, оскалив зубы.

Поднять Воронко так и не смогли. Грузинцев велел развьючивать коня, а сам сделал несколько кругов по болоту, отыскивая место посуше. Потом взял за повод большого рыжего коня с гордо поднятой головой, огладил его, называя ласковыми именами, и повел. Рыжко шел спокойно. Вот он провалился задними ногами, сел на кочки. Грузинцев не стал его тянуть. Рыжко, всю жизнь служивший геологам, умелыми прыжками, иногда проваливаясь по брюхо, миновал трясину и, огромный, могучий, вымахнул на сухое место. Грузинцев опять ласково огладил его, обтер пучком травы. Рыжко был любимцем геологов.

С буланой круглой кобылы, когда она стала рваться из трясины, вьюки сползли набок. Пришлось развьючивать и ее.

— Но-о! Одры! — замахнулся на коней обозленный Космач.

— Не пугай, — остановил Грузинцев, — при чем тут они?

Поднявшись на водораздел, остановились отдохнуть.

Обессиленная Славка упала в траву; ладонью смахнула пот с лица, вытащила из кармана рюкзака баклажку, присосалась к ней. Налитый чай был теплый и не утолял жажду.

— Выдохлась? — спросила Ася, садясь рядом.

Славка пожала плечами. Ася украдкой пристально посмотрела на нее.

— Знаешь, я шла, а сама все думала... — заговорила Ася. — Ведь, может быть, с сотворения земли этих сопок не касалась лопата. Да, наверное, и человек-то впервые идет по этим дебрям. И это мы! Вот судьба геологов!

— Охотники и приискатели всюду бродили, — безразлично ответила Славка.

Разговор опять не завязался. Славка растянулась на траве, устало закрыла глаза. Ветер трепал ее волосы, охлаждал разгоряченное тело. Через минуту она села, охватила руками поджатые колени, с тоской посмотрела в ту сторону, где осталось Чапо. Перед ней раскинулись несказанные просторы гористой земли, охваченной буйством трав и цветов, буйством таежных дебрей. Над ней размахнулось синее небо с плывущими облаками. Из-за дальних сопок ползли острова, архипелаги, целые кавказские хребты кучевых облаков с ослепительно белыми вершинами. Парил далекий коршун — хозяин величавых просторов.

Славка смотрела в ту сторону, где осталось Чапо. «Ку-ку, ку-ку», — о чем-то кричала ей кукушка.

Широкий склон сопки, кое-где заваленный обгоревшими стволами, весь был в саранках. Будто загорелась сухая трава и всюду вспыхивали, бежали под ветром язычки пламени. Они облизывали обугленные лежащие стволы.

Ася хмуро взглянула на сгорбленную Славку, вспомнила, что сохранилась Палеева конфета.

— Бери, — сказала она.

Славка разломила конфету, половину вернула. Нехотя посасывая конфету, опять загляделась вдаль.

— Вчера Космач наткнулся на медведя, — как можно веселее сказала Ася. — Прямо в одежде бухнулся в Чару и уплыл на другой берег.

Славка долго молчала и наконец лениво промолвила:

— Представляю, как улепетывал...

И опять замолчала. Сорвала лиловый кукушкин башмачок, сунула стебель в рот, смотрела на облака.

Ася выщипывала траву, пальцы ее вздрагивали. Пролетел длинноклювый бекас. Развернутый веером хвост и машущие крылья странно звучали в полете, точно тоскливо блеял барашек.

— Как-то теперь у нас дома... Папа, наверное, в поездке... А мама... Помнишь, нальет холодное молоко, а чашки отпотеют... На тарелке лиловые пирожки, промокшие от сока ягод... А на озере все наши ребята купаются. И может быть, говорят о нас: «Молодцы!» Они все дома сидят, а мы с тобой уже где побывали! Что видели!

Славка, насупясь, покусывала стебелек.

Ася помрачнела. Давно уже холодок отчуждения противным сквозняком струился между сестрами.

— Ладно! — вдруг решительно сказала Ася, ударив камнем о камень так, что брызнули бледные искры. — Возвращайся! Махни на все рукой, наплюй и возвращайся. В конце концов действительно, чем тайга хуже моря? Ты ее сегодня, милую, и ногами, и руками, и горбом своим испытала! — В голосе ее прозвучала злая насмешка.

— А что еще придумаешь? — холодно спросила Славка и стала завязывать рюкзак.

— Уж лучше возвращайся, чем так вот... Будто я испортила тебе всю жизнь. Каждую минуту чувствую себя каким-то извергом. Не нужно мне никаких жертв. Поняла? Не нужно! — Ася швырнула камень, и он яростно покатился вниз.

— Никто никому ничего не испортил, — сквозь зубы пробормотала Славка...

Грузинцев спрашивал новичков, как их настроение, как ноги, заставлял переобуваться. Веселый, свежий, несмотря на такую дорогу, подошел он и к сестрам.

— Ну, как дела? — спросил он и даже от одного его звучного голоса стало легче.

— Я... ничего... только чуть-чуть устала... — ответила Ася, стараясь не смотреть на Грузинцева.

— У молодых усталость до еды, — ответил он. — Нос у вас лупится от солнца, прилепите бумажку. — И оторвал клочок из блокнота. Ася, покраснев, послюнила его и пришлепнула к носу. Зорко взглянув на кислую Славку, Грузинцев приказал:

— А ну-ка, разуйтесь!

Славка смущенно стянула ботинок и мокрый, прилипший носок. Подошва была красной, распухшей, сбоку вздулся пузырь.

Грузинцев покачал головой.

— Так вы, дорогая, далеко не уйдете. Но ничего! Привыкнете! Через месяц будете козой прыгать по сопкам. Петрович! — крикнул он. — У тебя нога маленькая — дай-ка из своих богатейших запасов шерстяные носки!

Космачу он велел вырезать из бересты подстилку в ботинки и вырубить легкую палку.

Славка воспрянула духом. А через несколько минут ногам ее было уже мягко, сухо, ботинки удобно и плотно облегали ноги. Опираясь на палку, легко было прыгать через буреломины, с камня на камень. Она благодарно улыбнулась Грузинцеву. А он весело оглядел всех и сказал Посохову:

— Споем-ка им нашу, самодельную! — И запел:

Как умру, то меня похоронят

И таежной засыплют землей,

И такой же бродяга геолог

Молотком простучит надо мной.

Ася задумчиво ковыряла веточкой землю. Она все еще не могла прийти в себя от поразившего ее открытия. И чем больше она боролась с собой, тем сильнее хотелось ей смотреть на Грузинцева, слушать его голос. «Славке уподобляюсь», — злилась она на себя.

А Грузинцев все пел:

Комары, вы меня не кусайте.

Мне и так от камней тяжело...

Все дружно двинулись вперед. Еле видимая тропа вилась по хребту в темном, угрюмом лиственничном лесу. Под ногами шуршали заросли брусники.

Ася с бумажной нашлепкой на носу украдкой поглядывала на Грузинцева, который впереди медведем ломился сквозь чащу.

Ожившая Славка уже могла не только смотреть под ноги, но и замечать, что творилось вокруг. Совсем близко из кустов вырвались два рябчика. В другом месте из травы посыпались пушистые комочки — птенцы куропатки. Они разбежались, раскатились во все стороны.

«Какие же они все дружные, — подумала Славка о геологах. — Иначе нельзя. Тайга. Пропадешь один. Так вот и нужно жить!»

А трава, кустарник уже бушевали под сильным ветром. Скоро тучи заволокли солнце, и сразу же сильно и густо сыпанул дождь. Сестры, пока доставали плащи, вымокли с головы до ног. Чащоба, кусты обдавали их ливнями капель. Дождь усилился. Прямо в глаза полыхнула молния, и звучно, раскатисто грянул между сопками орудийный гром.

В ботинках у Славки снова чавкало. Ноги соскальзывали с камней, но выручала палка. Останавливаться было нельзя. Караван, едва видимый в тумане дождя, миновав водораздел, цепочкой спускался вниз, направляясь в пойму шумливой речки Громатухи. Идущие впереди то и дело скрывались в мокрых зарослях, и Славка боялась потерять их. И вдруг слева гулко щелкнуло, будто человек через колено сломал сук: Славка увидела, как повалилась сухая вершина лиственницы. Тут же затрещало, зашумело справа. Славка оглянулась: озаренная молнией валилась большая зеленая береза. Кругом, точно спички; ломались пополам сухостоины. На миг в грохоте, в свете молний Славке почудилось, что валится весь лес. И тут же, перелезая через лежащие крест-накрест березу и лиственницу, она сама упала прямо на спину. Высокая трава облила ее потоком воды. Едва она встала, как сразу же запнулась о невидимую в траве корягу, снова упала и, расцарапав колено, застонала. На шароварах висел вырванный лоскут.

Ася помогла ей подняться.

Подбежал Петрович, крикнул:

— Скорее вперед! Следите за деревьями!

А от Грузинцева уже бежал Посохов, проверяя, нет ли отставших.

Грузинцев торопился вывести отряд на поляну.

Рухнул на колени Рыжко, споткнувшись о камень. Вьюки сползли набок. Подбежавшие Палей, Петрович и сестры на ходу поправляли их. Асю поразило бледное лицо Палея с трясущимися губами.

Наконец выбрались на кочковатую, заросшую голубикой поляну.

Когда дождь перестал, день клонился к вечеру. Спуск уже кончился. Звериным бродом перешли говорливую речку и левым берегом двинулись к ее истоку, на перевал к Студеному ключу.

И снова завалы из упавших деревьев, опять россыпи камней, буйные заросли ерника — карликовых берез, вновь бились в болоте лошади, дрыгая ногами. А заросли обдавали ливнем. Ботинки раскисли, одежда облепила тело. И все же теперь идти Славке было легче, чем в комариный зной. Должно быть, она как-то уже приспособилась или у нее появилось второе дыхание.

Смеркалось, когда перевалили в угрюмую, глухую Медвежью падь. Здесь и должны были раскинуть лагерь на берегу Студеного ключа. Вся падь, густо утыканная сухими и обгорелыми деревьями, была заболочена, завалена замшелыми камнями, поверженными деревьями, заросла непроходимым ерником, опутанным визилем. Кочки пружинили, под камнями журчало. С большим трудом отыскали мало-мальски сухую площадку для палаток.

Пока развьючивали коней, сестры распалили большой и жаркий костер. Мужчины быстро натянули три палатки, натаскали в них травы и ветвей. Из сапог и ботинок выливали воду, отжимали портянки, носки, брюки, развешивали их вокруг костра на вбитые колья. От них валил пар.

Славка сбегала к ручью за водой, повесила над костром ведро и тоже переоделась в сухое.

Усталые, сердитые люди начали помаленьку отходить, зазвучал говор, смех.

О костер! Что заменит тебя в такую минуту, в таком месте?

Грузинцев напевал себе под нос песню, сочиненную каким-то геологом у такого же костра:

Давно не мытые, давно не бритые,

Сидим в палатке тесной и сырой...

Ася, отогревшись, улыбалась, и уже все, что недавно было, представилось ей милым и незабываемым. Она говорила себе: не забудь и зной, и пот, не забудь и комаров, слепней, и дальние дороги по буреломам, не забудь и жажду, и таежную пустынность, и дождь, и хлюпающие ботинки, и падающие в свете молнии деревья; а бородатого сильного командира забудь, забудь! И помни, что тебе девятнадцать и у тебя впереди море!

Она, глядя в жарко бушующий костер, засмеялась.

Только Палей был хмурым и раздраженным. Он с тоской вспоминал о теплой отцовской квартире, о шумном Иркутске. Сейчас там на улицах толпы нарядных людей, в ресторане гремит музыка. И никому там в голову не придет, что в эту минуту в глухой тайге жмутся к костру мокрые геологи. Неужели вот так мучиться по медвежьим падям из года в год? Неужели на свете возможно такое счастье: столик, уставленный бутылками пива, друзья, и никаких маршрутов... Но теперь уже поздно сожалеть. Взялся за гуж — не говори, что не дюж. Все эти трудности нужно пройти, чтобы стать крупным специалистом. А там... там видно будет... Он посмотрел, как домовито устраивались у костра Грузинцев, Посохов, Петрович, и подумал: «Привыкну... Не старик ведь!»

Славка сварила вермишель со свиной тушенкой, вскипятила крепкий таежный чай, и скоро все забыли о пройденной дороге, пошли разговоры, какие бывают только у костра.

Палей, томно глядя на Асю, запел:

Я смотрю на костер догорающий,

Меркнет розовый отблеск огня...

И все хором подхватили:

После трудного дня спят товарищи.

Отчего среди них нет тебя?

Славка, пряча от Аси глаза, схватила ведро с грязной посудой, пошла к ключу. Вслед ей неслось:

Может быть, ты по свету шатаешься

С молотком, с рюкзаком за спиной...

Славка села на камень, недвижно смотрела на ручей. Ледяной и прозрачный, он бурлил меж камней, под корягами, под грудами павших обгорелых великанов, бушевал водопадиками через камни, убегая в глухомань непроходимых завалов и зарослей.

Ася видела ее спину сквозь сплетения корявых, обросших мхом ветвей и тревожно думала:

«А что, если Славка действительно ошиблась? Прошла мимо своей судьбы? И никогда этого в жизни не забудет? А я толкала ее на эту ошибку... Подойти бы к ней, приласкать, поговорить, но она, конечно, будет раздраженно бурчать: да, нет...»

Из кустов выдрался Космач. Он остановился, пристально и мрачно-сочувственно посмотрел на Славку. Галька хрупала под сапогом. Бурлила вокруг коряги вода. Тонкий, с колючими кончиками месяц повис над глубокой узкой падью.

— На черта тебя понесло сюда? — спросил Космач грубовато, но участливо.

— А тебя? — откликнулась Славка.

— Ты знаешь, какой черт приволок меня сюда за шиворот. Этот же черт должен был пригвоздить тебя к Чапо.

И из-за того, что в голосе Космача прозвучала тоска, а в сердце его было то же, что и у нее. Славка мягко сказала:

— Ты хороший парень. Посиди со мной.

Космач сгреб в кучу сухие ветки, зажег дымокур и сел на камень. Дым валил на него и Славку.

— Вот захотел я такого, до чего мой нос не дорос... Давно уже я этого хочу... — доносился голос его из клубов дыма. — Ты слушай-ка вот историю. Проснулся я однажды в темной камере. Лежу. На грязной стене — два ярких солнечных квадрата. Их перечеркнули черные кресты решеток. Я сделал отметку, гвоздем карябнул. Скоро квадраты отползли. Даже для глаза было заметно, как они ползли. Смекаешь? Я через это почувствовал: вращается, несется земля. А кругом меня дрыхнули воры, хулиганы, уголовники. И вдруг слышу: за решеткой воркует голубь. Смекаешь? Камера, ворье, тюрьма — и вдруг голубь! Да ведь как воркует, стервец! От всей души, даже захлебывается. Потом захлопали крылья. И через золотой квадрат на стене промелькнула тень птицы. Воля промелькнула. Смекаешь? Будто кто по сердцу полоснул. За решеткой кусок ясного неба и розовое облачко. Был июнь. И там, в тихом городе, должно быть, еще только просыпались. Там теплынь. Воздух чистый. По мостовой голуби с красными лапками ходят. Хотят — прямо полетят, хотят — влево, хотят — вправо. Вольные! Смекаешь?

Славка повернулась к Космачу, слушала. Он пронзительно смотрел на нее сквозь дым.

— Слышу: автомобиль гуднул, самолет пророкотал, завод проревел, где-то молоток звякнул. Даже в камере почуял, как закипела жизнь. Тут песня донеслась. Из репродуктора на столбе. Все певицы, что поют по радио, всегда представляются молоденькими красавицами. Немыслимо же представить женщину некрасивой, если она поет красивым голосом красивую песню. Вот слушаю и вижу сногсшибательную деваху. И думаю: все это, братцы, не для меня. И деваха, и воля, и город, и вся жизнь. По губам мажет, а укусить не дает. И так мне стало яростно на душе, что я даже зубами заскыркал. Сел на койке и вызверился на всю эту камеру, на храпящую шпану. «Ну, думаю, едрит твою под корень, только выкарабкаюсь из-за решетки, и уж каюк всему старому. Прощай — не вспоминай». Глянул, а солнечные квадраты уже на метр отползли от бороздки. Смекаешь? Крутилась земля!

— Ты хороший парень. Душа у тебя есть, — проговорила Славка, вытирая слезы: дым ел глаза.

— И ты — своя девка. С тобой можно покалякать. Если кто обидит — скажи, я дам ему понюхать эту блямбу. — И Космач показал здоровенный кулак.

— Ты за что сидел? — спросила Славка.

— Первый раз припаяли срок за нанесение телесного повреждения гражданам. «Хулиганские действия на предприятиях, в учреждениях и в общественных местах караются тюремным заключением сроком на один год, если эти действия по своему характеру не влекут за собой более тяжкого наказания. Статья 74», — четко процитировал он из Уголовного кодекса. — А второй раз схлопотал срок за хищение социалистической собственности. Пропил колхозного козла. «Указ об уголовной ответственности за хищение государственного и общественного имущества. Статья 3».

Космач помолчал, подбросил в костер веток, звонко шлепнул по комару на шее, закашлялся от едучего дыма.

— Нет, ты слушай, дальше-то как забавно получилось! Узрел я твою сестру и подумал: вот, мол, такая девчушка и пела тогда по радио. Это я ее, мол, слушал в камере-то. Но это не главное. Главное началось, когда она ударила меня. Ведь при виде меня даже парни ужахались. А тут — хлесь по щеке. Вот и полюбил я ее с первого удара. И сюда, как хвост, притащился за ней.

Он замолчал, сплюнул в костер, полез в карман за папиросами. Уже совсем стемнело. В ручье перекипало красное пятно от костра.

— Знаешь, Космач, будем друзьями. Ты настоящий человек.

— Ладно. По рукам. Я тебя всю до дна вижу.

— А видишь, так слушай... Я не буду вертеть и крутить, а прямо отрублю. Хоть и не сладко тебе будет. Выбрось ты из головы Асю.

— Понятно. Не по себе дерево ломаю. А ты можешь своего Тольку из головы выбросить?

— Нет.

— То-то вот и оно!

Космач поднялся, пошел к биваку, а потом остановился и зло сказал из темноты:

— Черт тебя сюда принес! Ковыляй обратно в Чапо. А то будешь потом локти грызть!

В темноте глухо зазвучали его удаляющиеся шаги. Хило дымил гаснущий костер...

Ночью Славка проснулась от шума: хлопала палатка, пузырилась парусом и то будто приседала, раздувалась, то вдруг сжималась, стремилась вверх, точно диковинная птица хотела и никак не могла взлететь: крепко держали ее за лапы.

И вспомнила Славка другую ночь, и другую палатку, и бегущих оленей в морозном мраке, и звоны-перезвоны колокольцев, и треск раскаленной печурки...

Славка лежала, не открывая глаз, слушала ненастную ночь. Ветви стегали по гулкой, намокшей палатке, дробно стучал по ней дождь. Он сыпался то ровно, то хлестал порывами. Славка уперлась ладонью в мокрое полотно, и ладонь почувствовала удары капель.

— Ну и погодка! Будем весь день в палатке загорать, — проговорила в темноте Ася и громко зевнула.

Славка молчала. Ася снова произнесла:

— В такую ночь я бы ни за какие коврижки не захотела оказаться в чащобе одна, без крова.

Славка представила себя под дождем среди мрака и дикого леса и зябко вздрогнула. И такой уютной, родной показалась эта палатка, спящие по соседству люди. Она с наслаждением поджала коленки в теплом спальном мешке.

Среди шума ветра и дождя совсем недалеко что-то затрещало и гулко хватило о землю. Она вздрогнула.

— Что это? — испуганно спросила Ася.

— Плохо дело! — проговорила Славка. — Дерево повалило. И близко. Шарахнет по палатке, от нас мокрого места не останется. — Перед глазами ее опять встала та, другая ночь. Она была такой далекой, что, казалось, и не существовала, просто Славка прочитала о ней в какой-то книге. Существовала только теперешняя ночь. Она плескалась, хлюпала, гудела, валила деревья.

В соседних палатках тоже проснулись, послышались голоса. Совсем рядом закричал Космач:

— Лиственницу сковырнуло!

— Не болтайся среди деревьев, а то прихлопнет, — раздался голос Грузинцева.

Потом кричали о брезенте, что-то закрывали, шлепали босыми ногами.

Грузинцев сунул голову в палатку, спросил:

— Вас еще не смыло? — И тоненький луч фонарика осветил лица Аси и Славки.

— У нас сухо, — ответила счастливым голосом Ася.

— А дерево-то на нас не грохнется? — спросила Славка.

— Нет, палатка в стороне.

Войду я к милой в терем

И брошусь в ноги к ней... —

разносился довольно сильный и красивый голос Космача.

Была бы только ночка

Сегодня потемней.

Это пение не походило на обычную шутливую выходку Космача. Слишком уж отчаянно звучал голос.

-— Слышишь? — спросила Славка.

— Слышу, — ответила Ася.

Ей нравилось, что в эту ненастную ночь чье-то сердце рвется к ней. Она задумалась о Славке и Колоколове, о себе и Грузинцеве, вспомнила красавицу Евдоху.

Была бы только тройка.

Да тройка порезвей!.. —

неслось среди мрака и дождя.

Дождь не перестал и утром. Мелкий, но густой, он весь день сыпался на тайгу. О работе нечего было и думать.

Рабочие в своей палатке рассказывали какие-то истории, раздавались взрывы хохота, из походного приемника «Турист» звучала музыка.

В палатке геологов было тихо.

Грузинцев лежал, сунув руки под голову, выставив бороду вверх. Он улыбался, вспоминая о жене и дочке Сонюшке. Ей недавно исполнилось три года. Никто не знал, как он любил ее, как тосковал о ней. В бумажнике хранилась ее фотокарточка, и он каждое утро смотрел на смешную курносую мордочку. «Если б ты знала, Буратино мой, как я скучаю о тебе, — мысленно говорил он ей. — Неужели придет минута, когда я схвачу тебя в охапку и расцелую твой носишко?» — Грузинцев заворочался. Нет, больше невозможно так лежать!

Петрович курил крепчайшую махорку, прихлебывал крепчайший чай и, откинув полог, читал любимого Куприна. Посохов углубился в геологическую карту. Палей, лежа на животе, строчил в тетради, должно быть, записывал материал для дипломной работы.

Грузинцев сел, потер счастливо-тоскующие глаза и вылез из палатки. Он заглянул к сестрам, которые зубрили английские слова. Сел на спальный мешок. И сразу же стал рассказывать о дочке:

— Жена говорит: «Я съела петушиный гребень». А Сонька поняла это по-своему и сердито закричала: «Мама съела расческу! Папе нечем чесаться!»

Он долго еще отводил душу, рассказывая о ней.

— Не успеешь оглянуться, как уже вырастет с вас, — сказал он Асе.

Она слушала, не глядя на него. Лицо ее было строгим. Ей приоткрылась иная сторона жизни Грузинцева. У него есть своя любовь, круг близких людей. И никогда ей не войти в эту его другую жизнь.

— What do we see?.. not see... what do we know about people’s life? — грустно спросила Ася сестру, подыскивая нужные английские слова.

— Little...

— Here we met... с геологами в тайге... and very soon for many years... Нет.

— Forever? — подсказала Славка.

— Да, да! We shall... э-э... part forever and what do they think, what do they feel? I want to cry bitter tears... Славка!

— What’s the matter with you?

— Так... э-э... I am sick at heart...[2] В общем, чепуха!

— Девочки! В обществе секретов не бывает! — Грузинцев погрозил пальцем и засмеялся. Ему почему-то показалось, что они говорили о нем.

Пришел Палей, сел напротив, стал неотрывно и томно смотреть на Асю.

— Избавьте меня от больших желаний — они измучили меня, научите меня любить простую судьбу — она сделает меня счастливым, — прошептал он непонятное. Ася с досадой отвернулась.

Пришли Посохов с Петровичем. В палатке стало тесно и весело. Славка притащила ведро чаю.

Отвернули полог-дверь, из палатки, удлиняясь, поплыло синее облако дыма. В дверь виден был сыплющийся дождь, сквозь его густое мелькание проступала глухая, ощетинившаяся сухостоем падь.

В палатку пролез Космач, положил на Асин спальный мешок охапку мокрого алого шиповника. От него сразу же славно запахло и натекла лужица. Довольный Космач приткнулся у выхода.

— Как тебе работается у нас? — спросил его Грузинцев.

— Мне эта работенка вполне пришлась по вкусу, — признался Космач и сдул с папиросы пепел. — Ей-богу, я все не мог найти дело по душе. И вот нашел: копать у вас канавы. Не люблю я всякую ответственность. Ну ее к лешему! Ярмо! Был шофером: за машину отвечал, за людей в кузове отвечал, за петуха на дороге и то отвечал. Будто камень висел на шее. А теперь отвечаю только за себя. Еще вот документы терпеть не могу: крепостное право. Я — вольный казак! Свобода — главное!

— Ты, Космач, анархист, — Грузинцев засмеялся.

Он посмотрел на сестер, подумал: «Они определенно говорили по-английски обо мне. А что говорили? И почему у Аси голос звучал грустно?»

— Ну, а у вас, сестрицы, какое настроение? — спросил он.

От Чемизова он знал их историю. Она вызывала со дна души молодое, что было приглушено повседневными заботами, но что так нужно человеку, как порой бывают нужны стихи и музыка.

— Настроение по разным причинам запутанное, — Ася мрачно покосилась на Славку, — но в общем-то все в порядке. Тайга, геологи, скитания, поиски... Интересно!

Глаза Петровича из-под суровых бровей смотрели на сестер тепло.

— Каждый молодой уже счастлив потому, что он молод, — неожиданно проговорил он.

— Я думал ты, Петрович, настолько стар, что уже разучился понимать молодых. — Грузинцев дружески похлопал его по сутулой, костлявой спине. Тот промолчал, лишь иронически изогнул косматую бровь. — Ты у нас романтик, Петрович!

— Романтика, мечты — все это сентиментальность в наш практический, атомный век, — проговорил Палей. — Теперь из альбомных женских локонов делают помазки для бритья. Настало время разума, а не чувства, науки, а не поэзии. Поэты сейчас тарахтят в телеге, а физики несутся в ракете.

— Экой ты, братец, неинтересный, — пророкотал Посохов металлическим басом, — а что же с тобой будет, когда ты доползешь до Петровичевых лет? В помазок превратишься? Атомный век — это и есть сама романтика и мечта.

Петрович глянул на Палея, сердито гмыкнул.

— Романтика, мечты... Какие старомодные слова! Неужели вы этого не слышите? — удивился Палей. — Это уже все устарело. Новое время требует новых форм. Ей-богу, смешно заниматься сейчас цветочками, зорьками, птичками, стишками. Сейчас век физики, а не лирики. Гипотезы, теории, расщепление атома, цифры, расчеты, техника, кибернетика, электронные машины — вот дух эпохи. А как это все вложить в стихи? Умирает ваша лирика!

— Постойте, постойте, — проговорил Грузинцев. — Это вы где-то что-то у кого-то прочитали и попугайничаете! А куда же вы денете любимую женщину? Запах ее волос? Куда денете поля и леса земли нашей? Любовь к родине? А печаль куда вы денете? Чем вы замените мне Есенина? Ракетой?

— А ракету вы замените Есениным? — Палей захохотал.

— Так вот, дорогой мой, не нужно сопоставлять несопоставимое. Физика и лирика не исключают друг друга, а дополняют. Не стоит бравировать этакой позой отрицателя-новатора. Старо. Было уже! Давно было!

— Слушайте, Палей, вы несете чепуху, — вмешалась Ася. — И — не спорьте! Скучный этот спор, потому что глупый!.. А вы — погашенная лампочка: вы без мечты. Александр Михайлович, лучше расскажите нам что-нибудь о золоте, — попросила она и почему-то покраснела.

Грузинцев раскурил трубку и как-то сразу оживился.

— Золото! «Скольких человеческих забот, обманов, слез, молений и проклятий оно тяжеловесный представитель!» Золото породило мириады страшных историй.

— Окровавленный металл, — пробасил Посохов.

— Уже четыре тысячи лет назад люди знали его. А знаменитые рудники Кассандры?! В них добывали золото две тысячи пятьсот лет назад. Знаете, сколько человечество добыло за все время золота?

— Сто тысяч тонн, — небрежно бросил Палей.

— Правильно. А всего в земле рассеяно пять миллиардов тонн. Золото всюду. И в растениях есть, и в животных, и в воде. В одном кубическом километре морской воды растворено пять тонн золота.

Долго рассказывал Грузинцев о «солнечных слитках», поражая сестер необыкновенными историями.

Геологи незаметно перешли к рассказам из своей жизни. Грузинцев и Посохов вспоминали, как в самые трескучие морозы они проваливались в полыньи, как по многу суток блуждали в тайге, умирая от голода, как тонули, как сталкивались с медведями, убегали от лесных пожаров, как разбивались плоты и гибли люди, как приходилось переправляться через буйные реки. Потом Грузинцев интересно рассказал о поисках якутских алмазов. Смешные случаи сменялись трагическими. И перед сестрами вставала трудная, беспокойная жизнь таежных скитальцев, открывателей кладов.

Ася во все глаза смотрела на Грузинцева. Дождь барабанил по тугой палатке, пахла охапка шиповника, роняла в лужицу капли.

Голос издали

На кончике листа висела крупная капля. В ней отражались малюсенькие деревца.

Даже это увидели ее глаза.

Дятел на южном склоне в сосняке-брусничнике пустил такую дробь, точно кто-то открыл затрещавшие ворота: тр-р-р-р. Падая с синего ириса, тихонечко, еле-еле прошелестел увядший лепесток.

Даже это она услышала.

А сердце будто сжимали нежные, дорогие пальцы, сжимали и отпускали, сжимали и отпускали. Нет, оно, пожалуй, что-то слышало это сердце или что-то предчувствовало, ожидало. Кто знает?

Удивительное рассиялось утро.

В это утро глаза Аси были зоркими, как никогда, уши слышали, как никогда, а сердце, точно обнаженное, откликалось на малейший шорох, запах, взгляд, слово. И главное, за всеми шелестами, каплями, за лохматыми сопками в дремучей тайге, за безбрежностью неба и облаков, за всем миром что-то скрывалось, звучало и пело. А что — Ася не могла понять. Но она затаив дыхание все утро прислушивалась к этому немому звучанию.

Она смотрела на костер, пила чай, собираясь в маршрут, складывала в рюкзак баклажки и бутерброды, а за этим будничным все ей что-то слышалось. А тут еще птаха, — боже мой! — какая-то птаха на осине славила и славила жизнь!

У палатки на валежине сидел большой бородатый человек и на карте прочерчивал всем геологам их маршруты. Вот подошел Петрович и перенес свой маршрут на свою карту. Вот подошел к начальнику Палей, потом Посохов.

И за этими людьми звучало то же самое, что и за каплей и за плывущим облаком.

А дятел в бору-брусничнике все открывал и открывал свои ворота: тр-р-р, тр-р-р-р.

Необыкновенно зоркая, чуткая, как струна, она все же была будто в радостном легком сне...

И вот уже Грузинцев стремительно идет в гору, грудью разрывая заросли, с хрустом перемалывая сапогами звонкий сушняк. Асе весело поспевать за ним, чиркая лопатой по траве. Она считает шаги.

Считает их и Грузинцев. Он идет по заданному азимуту, иногда сверяется с компасом. Грузинцев взмахивает молотком и сильным, точным ударом бьет по ребру глыбы, выпершей из травы. Брызгают каменные крошки, сыплются бледные искры, вьется серый дымок гранитной пыли. Грузинцев поднимает осколок, зорко смотрит на него и швыряет в кусты: ничего интересного нет. И опять рывок вперед. Хрустят, трещат заросли, под сапогом разлетаются в куски трухлявые валежины.

И опять в глухой тайге сухо щелкает удар молотка, и словно из дула вылетает сноп искр. Этот осколок любопытен. Грузинцев из полевой сумки достает лупу, и под стеклом в теле зернистого гранита крупно вспухают черные горошины магнетита.

Грузинцев подает осколок Асе. Она прячет его в рюкзак.

— Сколько? — спрашивает Грузинцев.

— Триста семьдесят.

— Правильно!

Это они сверили шаги.

И опять вперед. Звучат в тайге удары молотка, брызгают каменные крошки. В каждом движении Грузинцева виден мастер. И Асе это очень нравится. Ей нравится стремительность его походки, сила и точность удара, зоркость взгляда, умение читать камни.

Геолог должен быть спортсменом. Весь день ходить по крутым сопкам, по камням, по бурелому — тяжелая штука.

У Грузинцева нет ни одного лишнего движения. Они у него красиво-четкие, скупые, сильные. Он делает только то, что нужно для работы.

И снова, как утром, глядя на Грузинцева, Ася что-то услышала смутное, но радостное. Это «что-то» все делало значительным, всему придавало скрытый, необыкновенный смысл.

Через каждые пятьсот метров Грузинцев садился на камень или на траву, вытаскивал дневник геологических наблюдений и описывал пройденный путь.

Стоя сзади Грузинцева, она читала то, что он писал: «На всем интервале отмечаются делювиальные россыпи обломков и глыб преимущественно мелко- и среднезернистых биотитовых гранитов...»

Что же за день сегодня? Даже за этими сухими, малопонятными ей словами тоже звучало и пело то утреннее, что сделало весь мир для нее значительным, волнующим. Она с удовольствием дочитывает: «В ряде глыб мелкозернистого биотитового гранита на 370 м отмечается мелкая магнетитовая минерализация. Величина кристалликов не превышает 1 мм...»

По бумаге острокрылыми, остроклювыми птицами летели, расстилались крупные буквы. И даже через них ощущалась стремительность и страстность писавшего...

Снова сухо щелкает, клацает молоток по камням. Где-то на других сопках стучат молотки Петровича, Посохова, Палея. А там, в разных концах тайги, за сотни километров отсюда, тоже пробираются геологи, и Ася мысленно видит: брызгают искры, курится дымок каменной пыли.

Она вот тоже идет. Хоть и не велика ее работа: таскать образцы, наклеивать на них номера, рыть закопуши, разжигать дымокуры, в общем делать все, что ни скажут. Но что бы там ни было, она тоже шла нелегким путем геологов.

Ася огляделась. Сопка здесь поднималась полого и лес был удивительно чистый и крупный. Ни единого павшего дерева. Сухая земля покрыта сочной, густой травой. Пышные лиственницы и царственные березы высились торжественно и недвижно.

Ася подумала: «Вот я здесь. Вот стою. Вижу, думаю, чувствую. Живу. Вот следы моих ботинок. Никогда до сих пор я не была здесь и никогда уже больше не буду. Удивительно! И такое удивительное будет продолжаться все лето. А где-то за тридевять земель шумит мой родной городок, Костя объявляет отход поездам, мама готовит обед, слушает паровозные гудки. Она знает гудок папиного паровоза. Еще издали он предупреждает ее: «Еду! Жди! Встречай!» Удивительно!»

Асе хотелось о многом поговорить с Грузинцевым, но она, боясь себя, молчала.

Она молчала во имя моря.

И как только она подумала о море, она поняла, что сегодня звучало и пело за каплей, за деревом, за Грузинцевым, за всеми большими и малыми делами. Море подавало ей голос. Ведь стоит лишь пройти эту тайгу, как оно засверкает перед ней.

Ничто не должно помешать ей доехать до него. Все, что мешает, — все долой.

И, сам того не подозревая, Грузинцев помогал ей: он не догадывался о ее чувствах, не замечал смятения в ее глазах. И она оставалась одна со своей нежностью к нему, со своим восхищением.

Мысли ее прервал шепот Грузинцева:

— Тихо!

Она замерла. В сторонке слышался треск сучьев и ветвей. Грузинцев расстегнул кобуру. Треск стих, кто-то прошел.

— Миша или сохатый, — сказал Грузинцев.

— Не хватало еще с медведем встретиться, — прошептала Ася.

— Я как-то в одно лето на Саянах имел одиннадцать приятных встреч с мишуками.

— И ничего? — спросила Ася.

— Ничего. Полюбуемся, бывало, друг на друга и разойдемся.

На водоразделе открылось коренное обнажение. Из земли выперли пласты гранитов и пегматита. От времени, воды и ветра они треснули, развалились на куски. Лес подступил к ним вплотную. Скалы были в черных подтеках, в ржавых и зеленых пятнах мха. Нависали угрюмые карнизы, чернели пещеры. У подножия валялись глыбы, обломки скал. На вершине, в расщелинах, в трещинах росло несколько березок и довольно большая лиственница. Другую, должно быть, уже давно повалил ветер, и она висела вниз головой, вцепилась в камни веревками корней. Лиственницы, растущие у подножия, тоже были повалены ветром. Они не рухнули, а привалились к стене обнажения и так засохли стоя, припав к камням.

— Разжигайте дымокур, здесь придется задержаться, — сказал Грузинцев.

Он полез, прыгая с плиты на плиту, с одного шаткого камня на другой. Щелкнул его молоток, посыпались осколки. Он что-то бормотал, на ручке молотка записывал замеры жил и трещин, градусы падения пластов. Его, должно быть, удивило странное переплетение пластов древнего гранита и более молодого пегматита.

Ася сбросила рюкзак, разожгла дымокур и полезла на верх обнажения. С высоты далеко было видно. Зелеными волнами катился океан тайги. Иногда он проваливался в глубокие пади, и зелень текла в них, текла. Кое-где ее распарывали острые скалы. Зеленые волны омывали их серые вершины. Бугрились сопки, то пологие, то крутые. Здесь было богатое сохатиное урочище.

И опять за всем этим зазвучало море: мечта жила, шевелилась в душе.

«Скоро уже, скоро», — подумала Ася.

Она села на камень, охватила колени и долго смотрела, как Грузинцев ощупывал, остукивал, изучал могучие напластования гранитов.

А в это время Славка изнывала на таборе. Здесь было тихо, пусто, знойно и мучила уйма кровожадных слепней. Солнце накалило палатку, в ней невыносимо душно, хоть бери веник и парься.

Лучше бы уж пойти в маршрут, весь день лазить по горам, по чащобе, чем вот так умирать от безделья, зноя, слепней и одиночества.

Солнце так жгло, будто навели на Славку огромное увеличительное стекло, и она корчилась и дымилась в жгучем блике.

Несколько раз она продиралась в комариную чащу, отыскивала спутанных лошадей, гнала их к дымокуру, поила, давала им овса.

На минуту ее развлекла драка трех ястребов. Два небольших нападали на крупного. Они пронзительно пищали и то бросались вверх, то чертили молниеносные зигзаги вниз.

Потом Славка заготовила топливо для костра. Время, казалось, остановилось, растаяло в зное. От нечего делать взяла учебник английского языка, принялась зубрить слова, потом написала письмо отцу с матерью.

Так она и жила в этот день без моря. Лес для нее был просто лесом, небо — небом, костер — костром, и ничего не звучало, не пело за ними...

Без черемухи

Пять дней геологи остукивали молотками камни и обнажения, уходя далеко от лагеря. На шестой день Палей, Космач и Ася двинулись по ключу к Чаре, обследуя горные отроги, а Петрович, Славка и Комар шли параллельно с ними, описывая соседнюю гряду сопок. Обе группы двигались в сторону основного лагеря. Грузинцев, Посохов и Бянкин погнали к нему навьюченных лошадей.

— Через три дня жду вас, — сказал Грузинцев. — Придете, будем перебираться на другое место.

Уходили, взяв только рюкзаки да чехлы от спальных мешков.

Впереди шел Космач, облепленный паутиной.

— Эх, матушка-тайга, потеснись-ка! — кричал он.

Деревца трещали, ломаясь, щелкали. Космач радовался, что идет с Асей, что может прокладывать ей путь, переносить через речки.

Потом по звериной тропе вошли в старый, больной лес. Стволы покрылись белой, скользкой плесенью. В хмурых лесных недрах было странно глухо и тихо. Птицы здесь не жили. Заболоченную землю усеяло множество павших берез. Ася ступала на них, и нога ее проваливалась: под белой корой была одна труха. Среди чащ и буреломин выпирали огромные камни, обросшие мхом. Сыро, мертво. И даже редкие цветы не веселили в этом умирающем лесу.

Несмотря на трудный путь, Ася чувствовала себя хорошо. Ей радостно было ощущать силу и ловкость собственного тела. Быстрый ход, прыжки через колодины, каждое движение доставляли удовольствие, точно она не шла, а танцевала.

Ася гордилась, что она, как заправский геолог, идет среди девственной тайги. И что на спине ее рюкзак. И что он тяжелый. Именно такой вид имели девушки-геологи, которых она знала по кино.

Часто попадались следы лосей, кабанов.

В одной пади, где были теплые ключи, наткнулись на большие заросли черемухи. Эти заросли выходили к устью ключей. Белые клубы облаками нависали над Чарой, ложились прямо на воду. Кругом все пропахло черемухой. По реке густо плыли белые лепестки. В черемуховых зарослях они сыпались и сыпались веселым цветопадом. Иногда Космач рывком сотрясал дерево, и тогда на Асю обрушивалась душистая метель. Ася стояла, засыпанная лепестками, и смеялась, а восхищенному Космачу хотелось сграбастать все эти деревья и огромнейшей охапкой свалить к ее ногам.

— Прийти в такие заросли лунной ночью да с девушкой, да еще с такой, как вы! Ах, хорошо! Хоть и старомодно, но все же хорошо, — как всегда почти на ухо говорил Палей, стараясь то взять ее за локоть, то коснуться плеча, стряхивая лепестки. — Вам не приходилось красться на свидание под такие черемухи? — Он поправил воротник ее куртки.

— Ну, что вы за человек, Палей? — удивилась и засмеялась Ася.

— Пардон! Я и забыл. Есть вещи, о которых не спрашивают. Предрассудки! Проще нужно жить. Проще на все смотреть. — Он хотел застегнуть пуговицу на ее куртке, но она отвела его руку.

— Нет, вы, должно быть, считаете меня полной дурочкой! — насмешливо сказала Ася. — Разговаривая со мной, вы несете всегда такую околесицу, что только диву даешься. Честное слово, я немного умнее, чем вы думаете. А вам не стоит быть глупее, чем вы есть.

Палей посмотрел на нее растерянно, а потом густо покраснел, как человек, неожиданно попавший впросак.

— Вы правы, Ася. Я, должно быть, немного недооценивал вас, — сознался он.

Когда они начинали разговаривать, Космач мрачнел и все крушил на своем пути. Он довольно громко ворчал:

— Не мылься! Катись комком.

До вечера Палей был сдержан, говорил мало, он усердно занимался делом. И от этого стал гораздо приятнее и лучше.

«И ведь не дурак он, — думала Ася. — И, наверное, среди ребят неплохой парень, а вот с девчатами какой-то пошловатый».

Весь день Палей стучал молотком, рассматривал осколки в лупу, описывал в дневнике обследованные участки и обнажения. Работал он медленнее, чем Грузинцев, и порой, как казалось Асе, неуверенно.

Для ночлега выбрали отлогий берег, к которому подступал сухой бор. На галечной косе распалили костер. Палей устроился на большом и плоском, точно жернов, камне, приводил в порядок записи в дневнике, Космач пошел рыбачить на тихом плесе, а Ася отыскала укромное местечко с чистым, теплым песком, разделась и легла. Усталое тело приятно обдувал свежий ветерок. Баюкая, урчала и бубнила в камнях пустынная река. Она бросала текучее золотое зарево на тайгу, склонившуюся над струями. Ветви, жадно припадая к несущейся воде, чмокали, точно пили. А Чара шаловливо теребила деревья за зеленые бороды.

Солнце уползало за сосны. Ася, раскинув руки, смотрела в небо. Она не видела тайгу, реку, землю. Она видела только огромное небо и оранжевые облака.

Ей показалось, что она колышется в воздухе, ее, как перышко, несет ветерком. И так удивительно было это ощущение невесомости и полета, что Ася засмеялась. Скорее бы, скорей добраться до моря, ступить на палубу своей мечты. Наверное, когда все задуманное свершится, тогда будет так же счастливо и светло. Ей уже надоели волнения, тоска, дорога. А может быть, жизнь не интересна без этих тревог? Да и жизнь ли это без борьбы? Разве благодушное прозябание — счастье? Ася вспомнила рассказ Чемизова о каком-то Шошине, которому даже на Марс лететь не хотелось. Скука зеленая! Если сердце живое, оно всегда будет желать, волноваться, ненавидеть, любить. «Пусть — лисицы, и пусть — тайга, и пусть — дорога и рюкзаки. Да здравствует дорога!» — сказала мысленно Ася. Пришел к одной мечте, иди к другой. И так всю жизнь.

Она вскочила, отряхнула с голых ног песок и бросилась в воду. Вода была хрустальной и холодной, и Ася вскрикнула, присела: виднелась только ее голова. Низко над рекой пронеслась утка-шилохвость. У нее была длинная шея и длинный острый хвост. Она вильнула в глухую протоку.

— Хорошо, хорошо, — говорила Ася реке. — Ты, Чара, таежная красавица... Все ключики, все лесные речоночки заманиваешь к себе. Река в лесу — это здорово! Петляешь по дебрям, журчишь под деревьями. И никто тебя не грязнит.

Ася умылась, напилась.

— Ты вкусная! К тебе вьются звериные тропы. На берег сохатые приходят, медведи лакают твою воду. Ты капризуля, баловница.

Наговорившись с Чарой, Ася поплыла. Чара не была глубокой, виднелся каждый камешек, галька, полузасосанные песком черные коряги. Ася плавала и ловила в розовую ладошку черемуховые лепестки. И тут она пришла к простому выводу: «Вот так бултыхаться в реке, есть у костра уху, тайно думать о Грузинцеве, таскать камни в рюкзаке, искать людям золото, ехать долго-долго к морю, мечтать о полете на Венеру, бродить под черемуховым цветопадом — ведь это и есть счастье».

— Так, значит, я счастливая?! — весело изумилась Ася. — А может быть, вся наша обыкновенная жизнь — это необыкновенное счастье? А мы и не подозреваем этого.

После купания так было свежо и легко, точно Ася и не таскала весь день рюкзак с камнями. Она опять с наслаждением ощутила свое здоровое, гибкое, свежее тело.

Ася шла бором. Небо испятнали красные облака. Закат алел между сосен. Подходя к биваку, Ася столкнулась с Палеем.

— Вы на меня не сердитесь? — спросил он беспокойно.

— За что?

— За глупости.

— На глупость не сердятся, над ней просто смеются, — ответила Ася.

— Вы, оказывается, злая. А ведь вы мне нравитесь. По-настоящему нравитесь. Только я не люблю разводить всякую лирическую канитель. Ведь все равно он и она приходят к одному. Так зачем это скрывать от самих себя? Зачем это прятать под ворохом всякой старомодной лирики? В наш век сумасшедших темпов дорого время. Нужно жить проще, — шептал он. Брови его сдвинулись, нос обострился. На смуглом лице мелькнуло что-то жесткое, угрожающее. Он больно схватил ее руки, резко дернул к себе. Ася испуганно откинула голову, рванулась. Что-то ударило ее по ногам, закружились деревья, затрещали ветки, и она упала. К ней метнулась всклокоченная голова Палея, его бледное и какое-то вороватое лицо с непроглядно-черными глазами.

Снова захрустели кусты жимолости, кто-то тяжело крякнул, раздался глухой удар, и Ася, вскакивая, увидела, как Палей упал, нелепо задрав ноги. Космач стоял спокойно и в то же время настороженно, готовый к прыжку, к удару. Палей вскочил.

— Ударь его еще! — крикнула Ася.

Космач точным и красивым ударом снова бросил на землю Палея. Тот начал подниматься.

— Еще! — крикнула Ася и даже топнула.

Космач промолвил:

— Господи благослови! — И снова распластал Палея на траве.

— Хватит, — приказала Ася. — А то выбьешь из него последний ум.

— За такие дела можно голову свернуть, — сказал Космач Палею, вытиравшему лицо платком. — Здесь тайга — судья, медведь — прокурор, а ветер — свидетель.

Ася сбежала к реке, села у костра и вдруг расплакалась. Руки ее, намятые Палеем до красноты, дрожали. Горькая обида переполнила сердце.

— Эх, такое ли еще бывает, — сказал Космач. — Ходи да оглядывайся. Ты будь осторожна. Тут кулаки нужны крепкие, тогда эта сволота и носа из щели не покажет. Чуть чего — бей с размаху по физике, и дело с концом.

Когда Ася умывалась, руки ее все еще дрожали, точно на ее глазах произошло какое-то преступление.

Космач сварил вкусную уху. Уже стемнело, а Палей все еще не показывался.

— Загремит он с работы. Грузинцев так понужнет его, что он все сосны пересчитает, — ворчал Космач, разводя на галечнике второй костер. На его свет подплывали любопытные рыбы, стояли в воде, поводя хвостами.

Ночь завалила землю глухим мраком. Воздух застыл, не шевелился ни один листок. Далеко по-львиному взрыкивал гром. В настороженной тишине окостеневшей тайги не умолкала только болтунья Чара: лепетала, хлюпала, бурлила. И от этой зловещей ночи среди глухомани и от сознания, что до самого ближнего города почти тысяча километров, Асе стало жутковато. А что, если бы она оказалась одна с Палеем?

Космач разбросал головешки костра и на горячую гальку толсто настелил сосновых, березовых и белых ветвей черемухи. Это Бянкин его учил: «Не ложись в лесу на сырую землю. Сначала костром прогрей ее».

Ася почувствовала, что она совершенно без сил. Даже руку поднять ей было трудно. Она залезла в брезентовый чехол от спального мешка и легла на постель из ветвей. Космач накрыл ее своим плащом. Сквозь ветви от нагретой гальки шло тепло. Удивительно пахло разопревшей хвоей, цветами черемухи и вянущим березовым листом.

— Ты мне устроил царскую постель, — сказала Ася.

Космач также костром прогрел и для себя место, устроился в двух шагах от Аси.

— Тепло? — спросил он.

— Ага. Спасибо.

— Ну и спи себе, как дома. Где Космач — там порядок.

Он долго пыхал папироской, а потом заговорил. В его голосе звучало изумление.

— Нет, ты мне растолкуй, что за чертовщина скрыта в тебе?

— Честное слово, не знаю, — искренне и даже вроде бы виновато ответила Ася.

— Тогда по радио я услыхал твою и Славкину историю, так меня будто кто носом в зеркало ткнул. Глянул и затосковал сам от себя. Смекаешь? Жизнь моя показалась мне вроде погасшего костра. Головешки одни чадные. И подумал я тогда: зачем околачиваюсь в жизни? Где мое это самое море? Куда гребу? Бултыхаюсь в грязной луже, а не плыву. И так ты ловко подцепила меня этим морем своим! Заразила! Ровно сунула в душу пучок смолевых щепок, разожгла костер... Ты спишь?

— Нет, нет, — сказала Ася.

— А ты лучше спи. Кроме глупости, я ничего не скажу. А бить меня некому.

— Я рада за тебя! — сказала Ася.

— Да я-то вот не рад, — проворчал Космач, поднял воротник пиджака, натянул на уши кепку, накрылся телогрейкой, поджал ноги и сунул руки между коленок. Так он, бывало, спал на жестких нарах в пересыльной тюрьме.

Костер с треском пощелкивал семечки, прозрачным воркующим голосом о чем-то судачила Чара, булькала, точно разливала воду по невидимым бутылкам. В глубине завалов мрака будто глухо громыхали падающие с лесовоза бревна.

Асе от слов Космача стало снова легко. Она увидела и услышала таежную ночь.

Заскрипела, залязгала галька. К костру подошел Палей. Он сел у огня, сгорбился, порой озирался, испуганно смотрел в небо. И показался он Асе жалким и нищим. Сквозь легкий сон она слышала, как Чара все лила и лила в какие-то бутылки свою воду, ощущала тепло, будто дышал ей в бок горячий рот земли, и радовалась запаху черемухи, сосны и березовых веников...

Ася проснулась от гула, испуганно села. По глазам ее ударил зеленовато-ослепительный свет. Около спящего Космача метался Палей, то и дело перешагивая через дремлющий костер.

— Молния! Это, ребята, гроза! Смотрите, туча!

Небо было непроницаемо черным, точно каменный закопченный свод. Где-то над гольцами этот свод звучно и раскатисто лопнул. Палей втянул голову, вцепился в плечо приподнявшегося Космача, осматривая небо.

— Ты чего всполошился, крестник? — удивленно спрашивал Космач. — Гроза же за тридевять земель, а ты зубами лязгаешь!

...Однажды мальчишкой Палей с товарищем спрятался от ливня под сосну, а в нее ударила молния и убила товарища. С тех пор в грозу Палея охватывал ужас.

Опять блеснула, теперь уже фиолетовая, молния, глухо зароптала тайга, тронулась, покатилась куда-то морем. Палей залепетал;

— Может быть, уйдем? А? Переждем где-нибудь? А?

Космач серьезно возразил:

— Куда убежишь? Молния, она такая штучка, — она, язва, может хлестнуть куда угодно. А особенно у реки. Вода же! Она притягивает.

— Конечно, притягивает, — метался Палей то глядя в небо, то стремительно поворачиваясь к Космачу.

Ася пораженно смотрела на него.

— Однажды молния как трахнула в автобус, так в щепки его и разнесла, — продолжал серьезно Космач. — Ехал в нем без билета милиционер, одни пуговицы от него остались — раскатились по мостовой. Беда!

Небо грянуло над головами, огненные змеи ринулись в глубину Чары, Палей юркнул за Космача, потом вдруг бросился подальше от воды и сосен, упал в кустах таволги, уткнулся в траву.

— Вот это номер! Всякое видел, а такого не приходилось, — изумился Космач.

Береговой тропой пришли на стан через три дня, как и велел Грузинцев. Сбросили под брезентовым навесом чугунно-тяжелые рюкзаки, жадно напились. Максимовна засуетилась, но есть никто не стал, все полезли в свои палатки отдыхать.

У Палея на скуле и под глазом багровели синяки. Он тоскливо посмотрел в зеркальце, устало закрыл глаза. На душе было паршиво. Дело пахло скандалом. Все, конечно, зависит от Грузинцева. А что он за человек? Будто парень ничего. Хотя, кто его знает! И понял Палей, что за все время работы ни с кем не сдружился, ни в ком не разобрался. Жил от всех в отдалении, как барин. Нет, так дело не пойдет. Нужно учиться жить, ладить с людьми. Необходим диплом, чтобы занять солидное место. Идиот! Сам спутал все свои карты!

Он заворочался и даже застонал. Встреча с Грузинцевым страшила.

Вскоре пришел Петрович со своим отрядом. Ася обрадовалась Славке, обняла ее.

В сумерки все стали сходиться на бивак. Пришел из маршрута Посохов, приехал на лошади Грузинцев. Он был у буровиков. Собрались в большой зеленой палатке, которую называли камералкой. Здесь стоял раскладной походный стол, стулья с брезентовыми сиденьями, специальные сундучки с документами, ящики с пробами.

Грузинцев и Посохов соскучились о Петровиче. Они весело расспрашивали его о делах. В эту минуту вошел Космач. Мрачно двигая густейшими бровями, он рассказал о случае с Палеем. Грузинцев даже засопел и сжал кулак. Он переглянулся с товарищами, спросил:

— Каков мерзавец, а? — И приказал Космачу: — Позови его!

Палей вошел в камералку испуганный. Увидев Петровича и Посохова, он совсем растерялся.

— А ну, покажите свою физиономию! — проговорил Грузинцев, сдерживая ярость. — Мало, мало. За такое дело еще не так бьют. Рассказывайте!

— Александр Михайлович, честное слово, получилась какая-то ерунда! — умоляюще и тихо заговорил Палей. — По дурости все это. Ну, понравилась девчонка! Поторопился, погорячился, вот и наломал дров. Я уж сам не рад.

— За эту девчонку ноги вам выдернуть нужно! — взбесился Грузинцев. — Где ваша этика геолога? Ведь я мог Иевлеву послать с вами одну. И что бы вы там сделали? Преступление? Позор! Вы больше в нашей партии не работаете. Чтобы духу вашего здесь не было!

— Куда же я денусь? До села сто пятьдесят километров.

— Машины скоро придут. Вот с ними и отправляйтесь восвояси. Пусть это будет вам уроком.

— Александр Михайлович, ну, виноват я, но уж не так страшно, — просяще заговорил Палей.

— Вот тебе и физика вместо лирики, — проговорил Петрович, показывая на синяки. — Я бы с тобой не решился идти в серьезный маршрут. Начнешь тонуть — ты ведь не вытащишь, ногу сломаешь — ты ведь не понесешь. Циник ты, а не физик.

— Ей-богу, не такой уж я подлец, как вы рисуете. Ну, хорошо, я даю вам честное слово...

— Тонешь — топор обещаешь, а вытащат — топорища не дашь, — оборвал его Посохов.

— Вы и в университете были таким же? — спросил Грузинцев.

— Как привыкла собака бежать за телегой, так она бежит и за санями, — мрачно изрек Петрович. Никогда еще так много не говорил он.

— В управление сообщу, в университет сообщу — пусть они мозги вам вправят, — закончил Грузинцев. — Мы, знаете ли, порядочность любим. Есть у нас, у работяг-геологов, такая старомодная слабость. Лирики, что сделаешь. Уж не обессудьте!

Лебеди на заре

Однажды Славка пришла из тайги возбужденная, веселая и, как в добрые старые времена, размашистая и громогласная. Ася удивленно смотрела на нее. А Славка схватила сестру, прижала к себе.

— Тебя будто подменили, — сказала Ася.

— Нет, это я раньше была подмененной, а теперь сама своя.

Сладко спалось ей в эту ночь. Но едва лишь забрезжило, она проснулась, озираясь, выскользнула из палатки. На щеке ее виднелся отпечаток пуговицы от думки. Впервые она встала раньше Петровича.

Она спустилась к реке, раздвинула ивняк. По стволу лиственницы шнырял пепельный, рыжебокий поползень. И только он услыхал бульканье и скрип весел на заревой, дымящейся Чаре...

К завтраку Славка вернулась искупавшаяся, веселая, свежая.

— Где ты была? — спросила Ася.

— По берегу шаталась, зарю встречала.

Космач потянулся к Славкиному сахару, она звонко щелкнула его ложкой по лбу, захохотала. Уходя с Петровичем в маршрут, весело крикнула:

— Хлеб казенный не зря едим!

Ася радовалась за сестру, но не могла понять, что случилось.

И на другое утро Славка опять выскользнула из палатки в рассветные сумерки, опередив Петровича. Ася настороженно приподнялась. Но не слышала она скрежета прибрежной гальки, шепота, хлюпанья и стука весел.

И опять Ася подозрительно спросила за завтраком:

— Где ты была?

— Окуней ловила, грибы солила, цветы собирала, ноги разминала, — Славка засмеялась, закинула голову, показав полную, загорелую шею.

И на третье утро опять плеснули весла и лодка скользнула под нависшие ветви. Они мели по головам, взлохмачивали волосы. Прозрачный месяц таял в лучах солнца. Барабанил трехпалый, черно-пестрый дятел в золотистой шапочке.

Чара, балуясь, подмывала деревья, и они валились на воду, но все еще цеплялись за берег корнями, а река трепала их за зеленые космы, тянула, что есть силы, озоровала.

Под эти лежачие деревья и спрятали лодку, а сами сели в кустах на прохладный песок. Перед ними был узкий, длинный остров, заросший ольхой. За островом неслась река, а здесь остекленела тихая протока, розовая от зари. Взбулькивали рыбки, по стеклу разбегались круги. Сидели обнявшись, набросив на себя один плащ. За островом, на том берегу плотно сомкнулась тайга.

Славка что-то хотела сказать, но вдруг припала к Колоколову. За островом закричали ровно бы гуси, но только голоса эти были ниже, мощнее и музыкальней, словно проводили смычком по самым толстым и звучно поющим струнам виолончели.

Не успела Славка спросить, что это, как из-за острова взмыла огромная белая птица. Прекрасны были ее размахнувшиеся крылья. За ней, тоже поражая медленно машущими крыльями, выплыло еще несколько птиц.

— Лебеди! — шепнул Колоколов.

Птицы на розовой воде сияющего плеса чуть колыхались большими комьями снега. От них расходились круги. Розовая вода бросала отсвет, и царственные лебеди тоже слегка розовели.

У Славки глаза были испуганно восхищенные.

Вот пара лебедей, гордо изогнув змеино-гибкие шеи, подплыла к деревьям, что легли на воду, и стала щипать листья. Два других лебедя скользили к острову, скользили беззвучно и невесомо, как пена. Казалось, они плыли, не шевеля лапами. Просто их несло желание отведать свежей травы на бережке. Два других, перевившись шеями, чистили друг другу перья. А на середине протоки самый крупный и величавый лебедь-вожак вонзил в воду длинную шею и размахнул крылья, звонко ударил ими по воде, еще и еще раз ударил, и посыпался сверкающий ливень сначала вверх, потом на спину лебедя. Славка и Анатолий сидели обнявшись. Заря смотрела на них, тайга укрывала их, звонкая зарничка пела им.

Славка задела куст, ветка хрупнула, и лебеди все как один подняли головы, замерли. И тут в тишине протоки невидимый смычок ударил по самой толстой струне, и она пропела низко, звучно и печально. Лебеди взбросили крылья, с которых посыпались капли, и, тревожно крича, улетели за остров.

Славке показалось, что она и не дышала все это время, что она слушала какую-то смутную музыку. В ушах все еще звучала виолончель.

— А ты знаешь, как лебеденок отправляется в первое путешествие по воде? — спросил Анатолий. — Он сидит под крылом матери. Высунет головенку и глазеет, а мать плывет.

— Сколько же всего на земле, — задумчиво проговорила Славка. — Я никогда не забуду это лебединое утро.

Она откинула голову, и он поцеловал ее шею. Долго смотрел ей в глаза.

— Мне без тебя не жить.

— Если ты это сам себе скажешь через год — я вернусь, — проговорила Славка, обдавая его лицо теплым дыханием. — И если я сама себе это скажу — я вернусь.

Протока из розовой стала солнечно-пятнистой.

— Пора, — прошептала Славка.

— Я через три дня ухожу в Чапо.

— Как много еще! Целых три утра наших и целых три вечера!

И все-таки эти дни, пожалуй, оказались лучшими в жизни Анатолия Колоколова. Он был один, но он не был одинок. Его окружали кипящая на перекатах река, что порой неслась потоком сияния, гуси на песчаных косах, солнечные елани с дикими козами, лунный свет, сочившийся в лесную темноту, пахнущая соснами тишина, глухой мрак у костров. В последнее время все это было его жизнью. В ней теплились лучики надежды, вскипало нетерпение.

Руки хватались за весла, бурлила вода, лодка уносилась в поток сияния. Колоколов пробивался к заветной встрече.

Да что значит для молодости сто, двести километров по течению?

Он ночевал на песчаных отмелях, он смотрел радостные и страшные сны в лодке, привязанной к упавшему на воду дереву. И всю ночь под ухом хлюпала вода, всю ночь она, как люльку, колыхала его лодку.

Его ночные костры спускались все ниже и ниже по извилистой реке, и по их движению видно было, как он приближался к протоке с лебедями. И за то, что он пробивался к Славке, Чара поила его хрустальной водой, тайга угощала рябчиками, земля одаривала лунными ночами и серебряными дорожками на реке, небо стряхивало ему звезды и разжигало зори.

А Колоколов был беден, как бывает бедна молодость. Он мог в ответ этому лесному краю подарить только свою любовь.

И вот теперь последний костер его горел на берегу тихой протоки, где плавало несколько белых лебединых перьев.

Пройдут три дня, и костры его двинутся вверх по реке.

И кто знает, какие это будут костры?

Костры радости или костры горя?

А в общем в двадцать четыре года, когда глаза ярки и зорки, а тело стремительно и ловко, — душа больше радуется и надеется, чем унывает и отчаивается. Что-то заставляло его верить, что Славка не уплывет на корабле, а умчится с ним на оленях. Он ясно чувствовал ее смятение, а уж если человек заколебался, то не так-то трудно увлечь его на свою тропу...

Он с хрустом потянулся.

Восторженно верещали птицы.

По земле ползала рваная тень дерева.

Клетчатая рубашка полетела на куст, брюки на ветку сосны, и бронзовое, поджарое тело веретеном вонзилось в воду. Видно было, как оно буравило прозрачную, текучую толщу. За ним на поверхности тропкой вздувались и лопались пузыри.

Колоколов подплыл к лебединому перу, посмотрел на берег.

К воде лохматой ратью теснился лес в лешачьих космах седого мха.

Колоколов вспомнил, что прошлым летом вокруг Чапо безжалостно вырубили такие же заросли.

«Неужели и это все под корень? — подумал Колоколов, и его радость сразу же погасла. — И как вдолбить людям, что нельзя истреблять фабрики воздуха? Мы задохнемся без них. Ведь человек в сутки пропускает через легкие десять тысяч литров воздуха. Как схватить за руки тех, которые, строя одно, истребляют другое? Это они предложили взорвать скалы и спустить на несколько метров воду Байкала. Это они начали выплескивать в священное море фабричные помои. Это они уже отравили сотни светлых рек! — Колоколов сердито бил по воде руками, подплывая к берегу. — Ведь это же нужно было газетчикам придумать такие фразы: «Человек вступил в борьбу с тайгой», «Тайга отступила под натиском техники». Да разве тайга враг человеку? Да вы что, товарищи, обалдели? С красой земли, с кормилицей, с зеленым золотом, с соболиными урочищами вы вступаете в борьбу, как с врагом! Хотите уничтожить ее! Тайга должна жить рядом с человеком, ее нужно беречь, любить!»

Колоколов варил уху, а сам мысленно всё ругался...

Весь день он бродил в пойме реки, рассматривал деревья в золотистых каплях смолы — не заражен ли чем-нибудь лес. Приглядывался к белкам: есть ли урожай на шишку, хорошей ли будет охота. Отыскивал следы соболей, которых выпускали здесь год назад. Почти на каждом ключе жил соболь.

Колоколов бродил по звериным тропам, отыскивал оленьи солонцы. На теплой полянке с выпирающими сквозь траву и мох большими камнями он увидел рыжеватых, пятнистых косуль. Они щипали сочную траву.

Попискивая, шнырял по валежнику полосатый бурундук. Колоколов свистнул, и зверек, махнув пушистым хвостиком, юркнул в сплетения корней вывернутой бурей лиственницы.

На глухом озерке плавали гуси-гуменники. Но вожак, едва учуяв Колоколова, загоготал, и огромные птицы грузной стаей поднялись, исчезли.

С сосны на сосну перелетали белки. На лиственницах чернели гайна — беличьи гнезда.

Горные ледяные ручьи бурлили и прыгали среди поваленных ветром деревьев, среди камней, ржавых от лишайника.

Здесь по старым гарям жили лоси. На осинах и березах виднелись объеденные побеги.

Хорошие были места, нетронутые...

А потом в сумерки сидел он со Славкой у костра около односкатного балагана из еловых лап и все говорил ей о том, что весь день занимало его.

— Из-за того, что люди во всем мире уничтожили множество леса, знаешь, сколько земли стало бесплодной? — спрашивал он. — На ней могут разместиться Франция, Испания, Португалия, Италия и Швейцария. Это же черт знает что!

И Славка волновалась с ним и приходила в ужас от его слов.

— Я не понимаю людей! — возмущался Колоколов. — Одни истребляют леса, как врагов, хвастаются: «Тайга отступила под натиском техники», а другие создают замечательные пословицы: «Человек не напрасно прожил жизнь, если он вырастил хотя бы одно дерево». Ведь здорово же?

— Есть еще русская пословица. Подожди, как же точно-то? — Славка на секунду задумалась и обрадовалась, вспомнив: «Кто рубит леса, тот сушит места, гонит от полей тучи, готовит себе горя кучи».

— Здорово! Нужно запомнить!

— И все-таки ты не совсем прав, Анатолий, — загорячилась Славка. — Я, бродя с геологами, видела, как умирает тайга, гниет, падает. Ей нужен человек, хозяин.

— Конечно же, конечно! И я за лесорубов. Но за умных. Сруби одно дерево, а вырасти два! Вот я за что. Я за хозяина, но я против хищника!

Весь вечер Колоколов рассказывал о тайге. Очнулись они от того, что из-за сосен взвилась красная ракета и разбрызгалась в темном небе огненными клочками. «Гхао!» — густо гавкнул испуганный гуран, затрещал ветвями.

— Матушки мои! — Славка вскочила. — Грузинцев беспокоится, думает, что я заблудилась. Сейчас стоит у палатки, бородатый, как пират, и палит в небо. Ругать будет. А дядька он — одно загляденье.

Славка убежала. Еще минут десять, шипя, взлетали ракеты, багрово озаряя лес и реку. При их вспышках Анатолий разглядел на песке необычно четкие следы Славки и засмеялся. Он бросился на теплую землю. Лежа, он рылся рукой в мягкой, молоденькой траве, гладил, перебирал ее, как перебирают, и гладят волосы любимой, оставаясь с ней наедине. Он был богат, как бывает богата молодость.

Встречи

Из Чапо через тайгу пробились три машины. Они привезли для буровиков ящики с какими-то инструментами, бочки с горючим, продукты. Приехало несколько рабочих. Машины пробирались через тайгу пять дней. Дальше груз этот потащит трактор. Он должен был вот-вот прийти от буровиков...

Из кабины выскочил по-прежнему тощий, долговязый и лохматый Лева Чемизов. Поправляя очки, он с любопытством посмотрел на палатки. Среди них вился дымок, было безлюдно. «Все ушли в поле», — подумал Лева.

Рабочие сгружали имущество в ложбинке у подножия пологой сопки. Лева бросил на траву саквояж, большую связку газет и журналов и начал помогать им.

Когда все было сгружено и Чемизов вытирал лицо подолом выбившейся из брюк рубахи, внезапно появился Колоколов.

— Елки-палки! Какими судьбами? — закричал Чемизов.

— Я-то понятно какими, а вот вы какими? — Колоколов пожал Левину руку.

— Я, брат, за очерком!

— А я отпуск взял, решил порыбачить. Обратно пешком пойду — на веслах не подняться.

Пожалуй, не было уголка в области, куда бы не забирался Чемизов, о котором бы не писал. Поэтому у него появилось множество знакомых. Писал он и о зверосовхозе и о Колоколове.

— Как сестры? — спросил Чемизов.

— Едут... пробиваются...

Лева задумчиво засвистел какой-то мотив, оборвал его, минуту молча смотрел в небо и снова засвистел...

— Веди меня к Грузинцеву... К Асе... — сказал он.

Стояла душная жара. Тайга извергала тучи гнуса. Стоило шевельнуть траву, как над ней серым дымом поднимались комары.

Пробираясь через лес, Чемизов хлопал пышной веткой по лицу, по шее, по спине, точно парился.

— Это комарье может довести до истерики, — пробормотал он, царапая на шее вспухшие лепешками укусы. — Вот сейчас я завою по-собачьи, упаду на землю и начну кататься.

Колоколов засмеялся. Он привык к этим мучителям, и они будто облетали его.

Между сопками в узком распадке бежал ручей. Но его не было видно, он бежал под камнями. Путь его указывала извилистая каменная дорога-русло среди яркой травы. Слышно было, как ручей плескался, клокотал. Порой он показывал себя в оконце между каменными плитами и булыжниками. Ледяная, светлая вода бурлила в этих оконцах, как в котле над костром. «Запомнить их, запомнить», — радовался Чемизов. Он припал к бурливому, сияющему оконцу, увидел в глубине свою тень и танец взвихренных песчинок. Глотнул, зубы заныли. Поднял голову, а на сопке чернеют фигурки людей.

Чемизов побежал, спотыкаясь, по каменной извилистой дороге, под которой клокотал поток. На боку его болтался фотоаппарат в кожаном футляре. И казалось, что он бежит к необыкновенному в своей жизни и с ним должно что-то случиться. А высоко на сопке чернели маленькие фигурки.

Чемизов и Колоколов прыгали с валуна на валун, запинались, чуть не падали. Они свернули с каменного потока и стали карабкаться на сопку. Грузинцев и Ася смотрели, ладонями прикрывая глаза от солнца. Чемизов и Анатолий брали сопку единым махом. Из-под ног их с шумом катились камни. Между карликовыми березками мелькали, краснея, земляничные полянки.

Донесся крик: Ася узнала, подняла лопату, Грузинцев взмахнул молотком.

— Стойте, стойте! Замрите! — завопил Лева. — Остановись, мгновенье, ты — прекрасно! — он бросился на траву, снизу навел фотоаппарат, щелкнул.

Шумно дыша, с разбегу обнял смеющуюся Асю, крепко потряс руку Грузинцеву, познакомил его с Колоколовым. Неужели эта загорелая, сильная, уверенная девушка — та самая девчушка-школьница, которую он встретил на московском вокзале? Ася выросла, ее странные оленьи глаза стали строже, голову она держала горделивей.

— Да вы ли это, елки-палки? — изумился Чемизов.

— И я и не я, — ответила Ася. — А ты с неба, что ли, свалился? — спросила она Колоколова. И вдруг вспомнила Славкину перемену, ее исчезновения на рассвете и все поняла. Ася покачала головой.

— Эх вы черти, черти!

— Всякое бывает, — ответил смущенно Колоколов.

— Ну, рассказывайте же, как вы живете? — потребовал Чемизов, и вдруг сердце его окатило такое тепло, что он ни к селу ни к городу произнес: — Счастливый я!

— Почему? — спросила Ася.

— Стойте так! Не шевелитесь! — Лева нацелился объективом на Асю, щелкнул. Потом сфотографировал всех троих, потом каждого поодиночке.

— Вы с бородой — великолепны, — сказал он Грузинцеву.

И вдруг захотелось Леве не то расплакаться, не то рассмеяться, не то крикнуть что-то этим просторам.

Новый человек в тайге — событие. Грузинцев обнял Леву за плечи, усадил на траву. Чемизов вытащил из кармана толстое письмо. Грузинцев, торопясь, разорвал конверт. На него глянула смеющаяся мордочка.

— Ах ты, Буратино мой, — пробормотал Грузинцев. Улыбающиеся глаза его увлажнились.

— Жена здорова, дочка тоже, все шлют вам привет, — рассказывал Чемизов.

— Ну, как там в городе? — допытывалась Ася. — Даже не верится, что есть на свете город и я когда-нибудь в нем буду!

Начали шумно говорить, перескакивая с одного на другое. Лева вытряхнул все газетные и спортивные новости, рассказал содержание двух фильмов, а потом читал свои новые стихи.

— Ладно! Обо всем поговорим у костра, — он вскочил, — а теперь работайте. Я похожу с вами, посмотрю.

Грузинцев, чувствуя буйный прилив сил, молотком дробил камни, неустанно шел вверх. Ася по пути собирала ягоду и всю ее отдавала Чемизову. Ее красные от сока пальцы пахли земляникой. Ослепительный свет заливал склон сопки, шумел сильный ветер, пытаясь раздуть в пожар цветочные язычки пламени.

Все это запомнилось Чемизову.

Вечером, усталые, шумные, притащили они в лагерь пробы.

— Ты давай переноси свой костер сюда, — сказал Чемизов.

Колоколов побежал к лодке. На берегу он столкнулся с Космачом.

— Что, брат, прискакал? — спросил Космач насмешливо. — Я уж не раз поглядывал в сторону Чапо. Все ждал, когда ты рысью прибежишь.

— А ты все такой же? — сдержанно спросил Колоколов. Ему не нравилось, что Космач сует свой нос туда, где его не спрашивают.

— Нет, брат, был Космач, да весь вышел. — Он щелчком швырнул окурок вверх. — А тебе я советую не мямлить. А будешь рассусоливать, при пиковых интересах останешься.

Колоколов нахмурился, ничего не ответил...

Увидев Чемизова, Славка так и всплеснула руками. И бросилась к нему, как к родному. Он поцеловал ее в щеку. Славка еще больше поразила его, так она похорошела и расцвела.

— Вы, Ярослава, чудо природы, — сказал он.

Славка засмеялась.

Чемизов услышал голос Грузинцева:

— Вы что, первый раз в тайге!? — Он стоял около груды имущества, накрытого брезентом. — Во время дождя здесь вода идет. Вот промоины, видите?

— Э-э, товарищ начальник! — беспечно воскликнул один из приехавших рабочих. — Бог не выдаст — свинья не съест! Вёдро стоит. Какой дождь? А от буровиков должен вот-вот трактор притащиться.

— Ну, смотрите, тайга шутить не любит, — предупредил Грузинцев, — и ротозеев тоже не любит. — Он повернулся к Леве: — Идемте ко мне в палатку.

Навстречу им попался Палей. Он был весь какой-то жеваный, синяки вылиняли, расползлись желтыми пятнами, глаза суетились, бегали.

— Александр Михайлович, я хотел с вами поговорить, — торопливо произнес он.

Грузинцев остановился. Чемизов отошел.

— Я хотел вас попросить замять все это дело, — услышал Чемизов. — Ей-богу, зачем раздувать? Я еще пару месяцев отработаю и уеду. Ведь, поймите, скандал же в университете будет. У меня срывается дипломная работа. Все мое будущее ставится на карту. Я просто по-товарищески прошу вас...

— Знаете что, Палей, — сухо прервал его Грузинцев, — даже в таком положении умейте сохранять свое достоинство. Не унижайтесь. Вы уже достаточно унизили себя. А вот подумать обо всем — подумайте.

Грузинцев подошел к Чемизову.

Палей заскочил в палатку и тут же появился с чемоданом и спальным мешком. Он сбежал вниз, к грузовикам.

— Что это за фрукт? — спросил Чемизов.

— Стервец один, — нехотя ответил Грузинцев и прошел с Левой в камералку.

Петрович и Посохов понравились Чемизову. Новые интересы, разговоры, дела окружили его.

Лева бросил на стол пачки газет, журналов, книг, писем.

— Вот это хорошо, — обрадовался Грузинцев. — А то мы уже одичали: ни газет, ни кино.

Получили письмо и сестры.

Несясь к палатке, они вырывали его друг у друга, пока обе не налетели на пенек и не рухнули в траву. С хохотом нырнули они в свой полотняный домик.

— Батин почерк!

— Наконец-то тронулся лед!

— Наверное, грозное послание!

— Папа... У него душа большая!

— Да скорее распечатывай!

Сестры уселись на спальном мешке, ноги — калачиком. Склонились над письмом, голова прижалась к голове, черные волосы спутались с белокурыми.

Буквы крупные, тщательно выписанные. Сестры помнили, как отец, бывало, писал родным. Он не писал, а весь вечер трудился, долго обмозговывая каждую фразу, подыскивая весомые слова, переписывая набело.

— «Вы перевели нам взятую тысячу рублей, — читала Ася вслух. — Я весьма этому рад. Не денежным знакам я рад. Когда Вы прибудете к Тихому океану, я верну их Вам. Я горжусь тем, что мои дочери так участвуют в полезном Труде на благо общества, что Государство, наша великая Держава выплачивает им такие солидные суммы. Я уважаю Вас за это. Труд — это самая верная дорога в жизни».

— Любит батя завернуть торжественное словцо! Философ! — Славка засмеялась. — Смотри: «Вас, Вы» с большой буквы. И любимые слова тоже с большой буквы.

— Помнишь, как он сказал: «В семнадцать лет я был стрелочником государства нашего!..» Но слушай дальше! — И Ася продолжала:

— «Теперь я перехожу к наиглавнейшему. Ася, Ярослава! Я всегда восставал против Вашей затеи с морем. Но коли уж Вы отважились вступить, вопреки родительской воле на этот путь, то доводите дело до конца. Не в моей натуре уважать болтунов, а кроме этого, весь городишко наш знает, куда Вы и зачем двинулись. Я не хочу, чтобы Вы превратились в предмет насмешки. Дело Вы затеяли серьезное, а посему действуйте твердо и до победного конца. Стойте на страже своей Чести...»

— Смирился! Простил! — воскликнула Ася. — Теперь хочешь не хочешь, а добивайся своего. Иначе какими же глазами будем смотреть на отца? Вернуться жалкими, побитыми? Нет уж, не бывать этому!

Славка нахмурилась, молчала, дергала шнурок на ботинке.

— Ты что помрачнела? — с подозрением спросила Ася.

— Так просто... Идем ужинать...

...Большой дымокур обрушивал на стол клубы дыма. И все же комары, мошка и всякий таежный гнус сыпались в миски.

— Жирнее будет! — балагурил Космач и с аппетитом ел, не глядя, что у него в ложке.

Рабочие смеялись.

Максимовна поставила на стол ведро с чаем. Сморщенный, беззубый Комар посмотрел вслед дебелой поварихе и от всей души восхищенно выдохнул:

— Экое туловище!

Чемизов расхохотался.

Сестры закрылись с головы до ног марлей. Из-под нее доносился смех и бряканье ложек.

— Слышь, Комар! Сколько твоей родни навалило из тайги, беда! — зубоскалил Космач.

— В лесу из любой воды можно приготовить чаек, — степенно поучал кого-то Бянкин. — Делай так: вскипятил воду — брось в котелок на две-три минуты березовую головешку. Уголь в себя всю нечисть и всосет.

— В совхозе у нас десять тысяч серебристо-черных лисиц, — рассказывал Колоколов Грузинцеву.

— Ого! Это же целое богатство! — удивился тот.

Под марлей о чем-то шептались.

Чемизов вдруг почувствовал острое волнение, будто он должен был вот-вот что-то понять, что прежде было непонятным. Он сидел тихо, стараясь быть незаметным, боясь, что кто-нибудь заговорит с ним. Он накрыл кружку бумагой. Отхлебнет чай и опять закроет. Он слушал говор за столом, слушал, как неторопливо текла жизнь.

Дым ел глаза до слез, все чихали, кашляли...

Потом собрались у костра на «посиделки», как называл Грузинцев этот свободный вечерний час перед сном.

Пылал говорливый костер. На стенках палаток танцевали огненные пятна.

У Левы сегодня было какое-то особое состояние души: он удивительно ясно, почти физически ощущал течение жизни. Ее поток складывался для него из множества подробностей. Фигуры людей, озаренные пляшущим костром, говор, смех, запах дыма, суровая задумчивость Петровича, попивающего деготь-чай, яростный спор Колоколова с Грузинцевым о судьбе тайги, мелькнувшие глаза и пышные волосы красавицы Славки, душевная настороженность Аси, радость и грусть в ноющем сердце, которое не знает, примчалось ли оно на свидание или на разлуку, далекий ропот реки, ласковая песня из палатки, огромная лунная ночь, спящая тайга.

Все это ощущалось Левой, как единый поток. А душа Чемизова окрашивала этот поток в свои краски, наполняла своими чувствами.

Чемизову было грустно от того, что вот он сидит рядом с Асей и может взять ее за руку, и все же ее нет. Она далеко от него.

— Ешь больше меда — дольше сердце сохранится, — поучал Бянкин Космача. — А желчь медвежья от любой болезни на ноги ставит.

— Не слышу! Чего так тихо говоришь, будто у мачехи рос! — кричал Космач.

— Где геологи пройдут — там города встают, — донесся голос Грузинцева.

— Значит, вы считаете, что все нужно под корень? — злился Колоколов. — Повалить столетние кедры, а потом на их место втыкать хилые прутики осины?

Шипел, щелкал, пищал костер.

— И все-таки я рад, что вас встретил, — тихо проговорил Чемизов.

— Почему «все-таки»? — спросила Ася.

— Я думал встретиться по-другому, — ответил Чемизов. — Бывают же встречи... без разлуки.

Ася будто не слыхала этих слов.

— А я вот без «все-таки» рада, что встретила вас, — спокойно сказала она.

В палатке зазвенела гитара. Космач запел:

Пойду я к милой в терем

И брошусь в ноги к ней...

Слабая улыбка шевельнула Асины губы. Раскатисто и мягко засмеялась Славка, бросила в Колоколова сосновой шишкой.

— О господи, — где-то за костром вздохнула Максимовна.

— Да, встречи бывают на всю жизнь, — согласилась Ася. — Вот вы — на всю жизнь.

Лева насторожился.

— Разве можно забыть, как вы на вокзале подошли к нам...

Чемизов потер грудь, точно у него заболело сердце. Из костра стрельнуло, уголек прочертил над Левой огненную дугу, упал за спиной.

— А дорога... Ваши стихи... Ваши букеты на каждом вокзале... Их приносил проводник, а вы притворно удивлялись...

Лева засмеялся. Из клубов дыма выступило бородатое лицо Грузинцева. Ася повернулась к нему, посмотрела в дым. Запахло вспыхнувшей сосновой хвоей.

— Этого же не забыть!

— И только?

— Скоро мы уедем. И начнется у нас новая жизнь. А вам мы всегда будем говорить спасибо. И вспоминать вас.

— И только? — опять спросил Чемизов, и опять Ася не услыхала.

«Зачем я приехал сюда? — подумал Лева. — Приехал — уехал, вот и весь сказ».

— Мы тогда говорили по телефону... Журавли и гуси вам передавали привет? — спросил он.

— Они всю ночь летели и кричали... Было темно, и валил снег... Вот и это вспомню где-нибудь на Ревущих широтах, стоя на палубе...

Захотелось сжать ей руку, попросить: «Не уплывайте! Почему мы все уплываем друг от друга? Я некрасивый, в очках. Я никогда не смогу быть вашим капитаном».

— А вы могли бы представить меня капитаном? — спросил он вдруг тревожно и настойчиво. — Я могу быть капитаном?

— Пишите лучше стихи о капитанах, — ласково попросила Ася.

И Чемизову захотелось немедленно уехать.

Над гольцами сияла луна. Он увидел ярко-белое облако ниже вершин, другое, третье. Потом понял: на гольцах сияли снега.

И тут он подумал, что не зря приехал. Эти облачно-белые снега при луне и красные, пахнущие земляникой пальцы Аси — ради этого стоило приехать.

Чемизов почувствовал себя уверенней и даже красивей. Разговор с Асей и вообще все их встречи в жизни напоминали невидимый, но слышимый поток под камнями. Этот поток иногда показывал себя в сияющем бурливом оконце...

Чемизов затих. В душе его, как тень от пролетевшей птицы, пронеслись какие-то смутные стихи, вернее, ощущение этих стихов, что-то вроде бессловесного напева.

— Беру пробу раз, беру два — заколодило, — густо стелился бас Посохова.

— А если бы строить города, поселки, не вырубая тайгу? Как строился Ангарск? — горячился Колоколов. — На улицах, во дворах, в парках — всюду куски тайги!

— Это разумно.

— Пусть бы каждый город имел свое лицо. Например, всей стране Чита известна, как город лиственниц и багульника. Она вся утопает в лиственницах! А Иркутск, положим, город сосен, Красноярск — город елей, Новосибирск — город берез. И жить-то бы в таких городах было веселее. Ведь славится же Прага каштанами!

Пухлое облако всосало в свою утробу луну, весь блеск ее. Вокруг потемнело, а костер только и ждал того — сразу стал ярче.

Чемизову показалось, что его окликнул какой-то дорогой ему голос. Незаметно отошел от «посиделок», побрел к Чаре. Странное было ощущение: все, все в этот вечер потоком текло в душу. И вот она отяжелела, переполнилась, томится и просит: освободи! И что-то случилось у него важное: не то горькое, не то радостное...

Одинокая лодка

Колоколову пора было уходить в Чапо. В последний вечер у костра Славка шепнула:

— В полночь, вон в том сосняке... Я должна сказать тебе что-то важное... Ты хочешь, чтобы я сказала тебе очень, очень важное?

— Хочу. — У Колоколова чуть-чуть задрожали пушистые ресницы, он уже понял, что она скажет ему.

И вот он пришел на этот склон сопки. Он лежал на спине, сунув руки под затылок.

Посыпался дождик, и тьма стала кромешной. Колоколов завернулся в плащ, закурил. До полуночи было еще сорок минут.

Сначала слышалось только шуршанье дождя, потом оно перешло в плотный шум. О стволы щелкали невидимые, крупные капли. Когда Анатолий включил фонарик, в узком и длинном луче сыпалось серебро.

Через несколько минут он услыхал журчанье и плеск. По песчаным руслам высохших потоков пошла вода. Колоколов посветил фонариком: рядом у подножия сосны, сердито урча, вода вгрызалась в песок и вымывала его из-под толстого корня. Скоро он повис в воздухе, как перекинутый мостик. С него ниспадала черная бахрома длинных, тонких веревочек-корней. А вода, расширяя и углубляя русло, уже бушевала, мчалась вниз, взбаламучивала песок и уносила его. Она тащила ветки, шишки. Вот вода уже стала рычать и реветь: образовался водопадик.

Длинный, яркий и будто твердый луч метался, рассекая тьму. Он то становился коротким, толстым и дымящимся, упираясь в сосну, то копьем уносился вдаль, бесконечно вытягиваясь, делаясь тоньше.

Яма расширялась, углублялась, потянулась по всему руслу, извилисто разрезая сопку. Уже бурлил, гудел двухметровый водопад, и над ним висел мостиком толстый корень с бахромой.

«Придет! Ее и дождь не остановит», — весело подумал Анатолий.

А дождь все усиливался, ручейки и малые потоки неслись в большой поток. С шумом летела вода с вершины сопки, хлюпали, отваливаясь, куски берега и растворялись в ней. Шагни в поток, и он собьет, закрутит, потащит. И все это совершалось в непроглядном мраке, среди пустынного леса и дождя.

Колоколов кутался в плащ, прижимался к толстой сосне. Он любил вот так подсматривать за тайнами природы.

И вдруг треснул выстрел, и красная ракета шипя взвилась во тьму и дождь, на миг озарила мокрые палатки и выбегающих людей.

Анатолий вспомнил: «У подножия сопки выгружено имущество буровиков». Он побежал к палаткам, бросил плащ с пиджаком под навес.

— В воде будь осторожней, а то собьет! — крикнул он Славке.

— Такую тумбу, как я, рычагами не своротишь!

Поток уже хлестал между ящиками, валил железные бочки с горючим.

Бородатый Грузинцев, в одних трусах и сапогах, кричал:

— Без паники! Сначала выносите все продукты! Мешки с мукой. Сахар, масло. Космач! Организуй свою группу, вытаскивай ящики с инструментами!

— Эй, тюха-матюха да Иван Колупай! Идите сюда! — закричал Космач Бянкину и Комару.

Славка вошла в холодный поток. Вода была уже по пояс. Она гудела во мраке, катясь с сопки. Славка рывком бросила себе на спину мешок с чем-то и даже крякнула, присела от тяжести. Но тут подоспели Ася с Максимовной, и они втроем потащили мешок на берег. Рядом, пыхтя, тащили большой ящик Чемизов и Колоколов. Скользя по грязи, спотыкаясь, они едва-едва выволокли его из воды.

— Аж кости трещат, — донесся голос Анатолия.

А Славка уже схватила небольшой ящик с консервами. Посохов с Грузинцевым вкатывали на сопку железную бочку с горючим.

Рев воды, сбивающей с ног, дождь, мрак, крики, тяжелое запаленное дыхание, шлепанье по грязи, вспышки фонариков, команда Грузинцева, громыхание далекого грома — все это слилось вместе и огорошило Славку. Но потом она стала разбираться что к чему. Вон Ася с Максимовной вцепились в мешок, вон покатило бочку с горючим, Анатолий бросился за ней и все никак не мог задержать, и все бежал, пытаясь ухватить ее. Вот он уже далеко, скрылся. «Одному не осилить — где тут! В Чару унесет», — подумала Славка.

— Помоги! — позвала Ася.

Космач орал кому-то:

— Эй, слушай сюда! Кого там делаешь? Бери инструменты!

«Как смешно он говорит: «кого делаешь» — на секунду подумалось Славке.

— Ну, заваруха! И чего только нам не пришлось хлебнуть! — сказала она Асе и уцепилась за ящик, закричала: — Раз, два — взяли! Еще — раз!

— Чего ты веселишься? — заворчала Ася.

— Так заваруха же!

Наконец все перетащили. Кучу всякого добра накрыли брезентом.

Славка оттягивала прилипшие к телу шаровары, отжимала воду.

— Брр, противно, — проговорила она и огляделась, разыскивая Анатолия. Но его нигде не было. Чемизов сел на ящик, сдернул с ног туфли, вылил воду, отжал носки, снял брюки и принялся выкручивать их, бормоча что-то похожее на елки-палки. Шумела вздувшаяся Чара. В темноте мелькали фигуры, но Анатолия не было видно.

Грузинцев нещадно ругал рабочих, сгрузивших привезенное где попало. Чемизов потянул через голову прилипшую рубаху. Космач, должно быть, довольный всей этой историей, возбужденно говорил:

— Эх, мать честная! А Бянкин — молодец! Ишь как ящики таскал. Его еще оглоблей не зашибешь. Он, брат, кули ворочать может!

Славка все отжимала свою одежду. Грузинцев собрал людей у палаток, спросил:

— Все на месте?

Славка вглядывалась в мокрую, грязную толпу.

— Ты не видишь Анатолия? — спросила она Асю. Та тоже начала смотреть по сторонам.

— Да где же он? — опять спросила Славка. Грузинцев выкликал фамилии. Славка ходила среди геологов, заглядывала всем в лица.

— Вы не видели Колоколова? — спрашивала она. — Тот, что из Чапо, зверовод. — И она опять заглядывала в лица.

— Он все время таскал с нами ящики, — сказал Космач, — а потом бочки выкатывал.

— И я с ним таскал!

— И я тоже! Старался вовсю парень! — послышались голоса.

— Человека нет! Колоколова нет! — проговорила Славка, подбегая к Грузинцеву.

— Как нет? — удивился Грузинцев. — Может быть, задержался где-нибудь на берегу?

Грузинцев выпустил ракету, она засыпала небо огненными брызгами.

— Ты успокойся! Ты подожди! — уговаривала Ася заметавшуюся Славку. Но та уже бросилась вниз, к потоку, где только что работали. Она вспомнила, как Анатолий пытался удержать бочку.

— А ну-ка, ребята, проверим, — приказал Грузинцев и тоже пошел к реке.

Славка стояла около несущейся воды, всматривалась в нее.

— Э-ге-гей! — зычно гаркнул Космач. — Анатолий!

Поток уже начинал уменьшаться — дождь перестал.

— Он не мог уйти! Он никуда не мог уйти, — бормотала Славка.

Грузинцев, Космач и Петрович шли по пояс в воде.

Они увидели Колоколова в затопленных кустах.

— Вот же он! Вот он! — закричал Космач.

В шуме воды Славка не слышала этих слов, она только видела, как все сгрудились, раздвигая кусты.

Потом она разглядела, что выносят человека. С него потоком лилась вода.

Славка подбежала. Космач, зачерпнув кепкой воду, зачем-то лил ее на лицо человека.

Славка отшатнулась: Анатолий!

Грузинцев, торопясь, положил его животом на свое колено, выдавливая воду.

— Скорее искусственное дыхание! — закричала Славка. — Дайте я буду делать! — Она рвалась из рук Аси.

Грузинцев резко разводил и снова складывал руки Колоколова на его груди.

— Это он, значит, бочку с бензином один покатил, да и упал. И захлебнулся в секунду, — хрипло объяснял Космач. — Вода-то была — силища. Смяла — и крикнуть не успел.

— В этакой темени да в суматохе разве можно было за всеми доглядеть!

— Вот чертовщина! Прямо приехал за своей смертью!

— А кто знает, где она тебя караулит?

Среди толпы в одних трусах нелепо метался Чемизов. Он размахивал брюками, скрученными в жгут. Посиневшие губы дрожали.

— Товарищи! Надо же что-то делать! — умолял он. — Врача же нужно!

— А где его возьмешь!

Славка все это видела, слышала, но не могла уже ни крикнуть, ни двинуться. Она все ждала, что вот-вот Анатолий вздохнет, шевельнется. Она даже была уверена, что все кончится хорошо.

Ей вспомнился веселый, ловкий паренек. А у этого человека голова, руки, ноги болтаются, точно сломанные. Сейчас, сейчас они снова нальются силой, оживут...

Колоколова унесли под брезентовый навес, положили на груду веток и накрыли с головой плащом.

Славка села около него на скамейку, непонимающе смотрела на смутные очертания фигуры под плащом.

Ася, с лицом, распухшим от слез, принесла куртку, накрыла ее мокрые плечи, вытерла ее босые ноги и натянула ботинки. Славка будто и не замечала этого. Ася присела рядом.

Из палаток доносился смутный говор. Чемизов стоял недалеко у столбика, и дергающаяся рука его с трудом подносила ко рту горящую папиросу. Рядом с ним, сунув руки в карманы брюк, широко расставив ноги, стоял Петрович. Погруженный в думу, он, опустив голову, пристально смотрел в землю. У Грузинцева горела свеча, она залила палатку светом, сделала ее в темноте похожей на большой фонарь. На просвечивающей стенке четко виднелся силуэт хозяина. Он сидел на раскладушке, охватив руками лохматую голову. Сидел недвижно, окаменел...

Ася нередко слышала и сама иной раз произносила: «Буду помнить до конца своих дней». И вот только сейчас она поняла, что это такое «конец дней». И впервые ярко ощутила, что и ее жизнь кончится смертью. Это неотвратимо. Она представила, как на земле цветет, бушует жизнь, а она, холодная, лежит в земле. Ася с ужасом посмотрела на то, что было прикрыто брезентом. Сердце стало чугунно-тяжелым, заполнило всю грудь. Ася растерянно оглянулась, как бы спрашивая: «Зачем же такая несправедливость? Почему же жизнь кончается смертью?»

И еще она подумала: «Наступит такое время, когда нас и вот этот день будет отделять от живущих тысяча лет. От нас даже праха не останется. Все, кто сейчас живут на земном шаре, — все бесследно исчезнут. И думать о нас грядущие не будут. Вот ведь жили же люди тысячу лет назад, а мы о них и не думаем, и имен их не знаем, и не больно нам, что их нет и никогда не будет. Вот так и о нас никто не вздохнет. Не закричит от боли. И не почувствует, не представит, как мы горячо любили, как звонко смеялись, красиво пели, горько плакали...»

Ася изнемогала, придавленная этими мыслями.

Сегодня сестры поняли то, что им до сих пор не давала понять и почувствовать слепящая глаза шумливая юность. Они впервые столкнулись со смертью. И этот миг остудил в их душах то звонкое, птичье, что делало их беззаботно-счастливыми. И даже лица их стали взрослее, суровее...

Чувствуя непреоборимую, свинцово-тяжелую усталость, Славка с трудом поднялась и, опираясь на плечо сестры, ушла в палатку, повалилась на спальный мешок и мгновенно заснула, будто потеряла сознание. Близкий костер просвечивал палатку, озарял лицо Славки. Она спала с полуоткрытыми глазами, иногда резко дергаясь всем телом. Ее крупные, огрубевшие пальцы все время шевелились, как будто она что-то перебирала ими. Ася испуганно смотрела на темную половину полузакатившегося глаза. Так и казалось, что Славка следит за ней.

...Во сне Славка ясно услышала крик Анатолия: «Эх, удалые мои! Вперед!»

И неслись олени, и в клубах снежной пыли смеялось его лицо.

Она быстро поднялась, подумала: «А может быть, вся эта ночь только сон, бред после тяжелого маршрута?» Глянула на бледное лицо Аси, услыхала стук молотка и как-то обломилась в плечах, ссутулилась...

Все, что еще вчера имело для нее значение, сегодня стало ненужным и мелким. Ей противно было что-нибудь желать. Ей стало непонятно, почему она так рвалась к морю. И вообще, зачем оно? Собственная жизнь показалась ей конченной. Она не могла представить, как будет жить дальше. Она думала об этом, а в ушах все звучало: «Эх, удалые мои! Вперед!» И в клубах морозного пара смеялось лицо. И этот голос, и это лицо преследовали ее весь день. И даже когда геологи хоронили Анатолия, он все кричал ей радостно: «Эх, удалые!» Славке стало дурно. «С ума, что ли, схожу? Или это истерика?» — подумала она.

Все, что положено узнать человеку, узнали в тот день сестры, все, что могли вместить горького, вместили их сердца. И глубокая могила, и стук земли о крышку, и холмик с обелиском из досок — было все, что завершает жизнь человека.

Когда все ушли, а сестры остались у холмика на берегу лебединой протоки, Славка села на траву, закрыла глаза и опять в уши ей закричал радостный голос: «Эх, удалые! Вперед!» Славка испуганно открыла глаза. Это сюда они приплывали на заре. Вон и полувытащенная на берег старенькая, жирно просмоленная лодка. На дне ее в лужице с рыбьей чешуей лежала консервная банка — вычерпывать воду.

Вот и все, что осталось.

Славка встала, подошла к лодке и сильным ударом толкнула ее на середину протоки. Пусть их лодка плывет в те лесные, нехоженые края, которые он так любил. Пусть хоть она доплывет до них.

Лодка, чуть колыхаясь, медленно развернулась и тихонько поплыла.

Одинокая. Пустая.

Сначала она скользила едва заметно, будто нехотя, потом пошла быстрее и быстрее, а там, где кончался остров, ее подхватило течением и понесло.

Славка долго смотрела ей вслед...

Последние страницы о поэте

Лева Чемизов уезжал пасмурным, ветреным утром. Он торопливо и как-то неуклюже попрощался с сестрами, сунул им худую руку, даже неумело погладил, потрепал их волосы и вдруг, срываясь с подножки, полез в кабину. Зарокотал мотор, Чемизов высунулся в окошко и крикнул:

— С моря напишите! Обязательно напишите с моря! Больше мне ничего не нужно... Прощайте!

Ася никак не могла поймать его взгляд, он все отворачивался и, потирая лоб, загораживал лицо.

— Мы будем читать все-все ваши книжки! Будем заучивать все ваши стихи! — как можно ласковее крикнула Ася.

Лева спрятался в кабине, съежился, закрыл глаза. Грузовик зарычал, тронулся. Куда, к кому он привезет его? А в душе уже смутно зазвучали почти без слов какие-то стихи.

Дымились Удоканские гольцы, точно дышали вулканы.

Только через неделю усталый Чемизов добрался до дому. И всю эту неделю, в грузовике и в самолете, он думал о сестрах. И даже не думал, а все время ощущал их, как ощущают локтем рядом сидящего.

От заката все розовело, когда он лег спать. И только закрыл глаза, как в ушах зарокотал самолет. Сквозь дрему он почувствовал: с ним что-то произошло хорошее. Но что? Не понять!

Проснулся он от неимоверной печали, как будто похоронил кого-то. И сразу же подумал, что вот сейчас в таежной палатке спит Ася, а он уже никогда не увидит ее.

В открытое окно вползал шорох деревьев. С кромки тесного гнезда над окном сорвался сонный стриж, взвизгнул, захлопал крыльями, снова уцепился. На подоконнике в стеклянной банке пылали огненные кудри саранок, пахли полем.

Четырехэтажный дом был гулкий, точно огромная гитара: вот хлопнула дверь, будто грянул выстрел, внизу кто-то засмеялся — по всем этажам прокатился лешачий хохот, застучали в одну дверь, а открывать побежали во всех квартирах. Лева почувствовал: больше спать невозможно. Он включил лампочку. Оделся и вышел. Была полночь. Недавно побрызгал дождичек. Лампочка в комнате качалась, и через весь двор качалось отражение огромного окна с черными крестами от рамы и с черными кружевами от цветов на подоконнике.

Над городом витала смутная музыка: в парке играл оркестр.

Так и шли эти сутки безалаберно и странно. То он писал стихи, то, бросив их, готовил материал для газеты, не закончив его, ложился спать еще засветло и вдруг далеко за полночь просыпался и уходил из дому. Сам не зная куда. Возвращался он на рассвете и вновь начинал писать.

Чемизов любил ночные скитания по пустынным улицам. Он вышел в сырую, шуршащую тьму. И тут же налетело внезапное чувство светлой грусти и любви, налетело неизвестно почему, неизвестно откуда. Должно быть, эта сыроватая тьма что-то напомнила. Не тайгу ли в Каларах?

«Так... так... так...» — громко и отчетливо стучали капли в водосточной трубе. Влажный песок прилипал к туфлям. Откуда-то повеяло резедой, а показалось, что это пахнет песок.

В памяти ожили девочки-сестры на московском вокзале, а потом он увидел их на сопке. Засверкали оконца между камней, этот блеск вызвал в памяти вертлявую речонку в родной деревне. На берегу изба... Он пишет первые стихи, а вьюга дергает калитку... Он рвется к своему морю. Лева падает от усталости, а рука листает учебники. Пахнет овчиной и квашней. Храпит мать. Он пробивался к морю... Пробиваются и сестры... Как понимает он их!

Из сада опять донесся вальс. Вальс молодых и влюбленных. Чуть-чуть заморосило. С листвы сдувало водяную пыль.

Он же ехал с сестрами к морю, любил их, тревожился за них, помогал им. Их история стала его историей.

Далекая музыка стала близкой. Он шел к ней. У калитки, забыв обо всем, целовались. Она была в белом, он в темном.

Чемизов перестал ощущать землю, прокрался бесшумно, точно по воздуху. И вдруг сердце его облилось тоской, заныло, потом замерло, на миг успокоилось, но тут же снова заволновалось и начало томиться, рваться куда-то в далекое-далекое. Почему? От образа ночи? От подсмотренного поцелуя? От прилетевшей музыки? От наплывшего запаха цветов? От сонно бормочущих деревьев?

Перед ним опять проплыло лицо Аси. Чемизов шел бесшумно, боясь вспугнуть ночь и призраки сестер.

Прошумела машина, облила светом, унеслась.

Кто-то вздохнул в темноте.

Где-то украдкой засмеялась женщина.

В саду уже заиграли марш. Из распахнутых ворот шла молодежь. С шумом, смехом, с песнями расходились в разные стороны.

Какое счастье — молодость! Стихами позвать их каждого к своему морю. Разжечь их мечты. Вот этим, шумным, передать свою любовь к земле и к жизни.

Чемизов стоял среди идущих. И понял он, что это томит его история сестер. Не было сил молчать о ней. Ведь он, оказывается, всю жизнь готовился к этой поэме. Нет, это будет совсем не поэма, а страницы из его тайного дневника. Писать о сестрах — это значит писать о себе... Он видел сестер так ярко, чувствовал их так свежо и так был удивительно сосредоточен на своих видениях.

Чемизов быстро вернулся домой и с наслаждением сел к столу. Закрыл лицо ладонями...

Далекая счастливая вокзальная ночь! Дорога... Дорога с ними! И замелькала страна мимо окон вагона, и запахли букеты, которые он передавал сестрам через проводника. И во тьме в летящем снеге неслись в Калары журавли, неслись — кричали. И цветы трепетали под ветром на сопке язычками пламени. И мерцали Асины глаза, а сквозь дым костра проступали Славкины волосы, и опять светились оленьи Асины глаза. И мучила горечь разлуки...

И вдруг ясно прозвучал дорогой голос: «Я вспомню вас где-нибудь на Ревущих широтах, стоя на палубе».

Все это, когда-то вошедшее в душу и ставшее частью ее, сейчас рвалось в певучие строки, звенело рифмами.

Лев Чемизов плыл по своему морю...

Славкино море

Стояли прохладные хмурые дни. Солнце закрывали несущиеся темные тучи. Однажды утром лагерь снялся и спустился вниз по Чаре на новое место.

Резко изменилась за эти дни Славка. Внешне она была спокойна, но от ее спокойствия и молчания веяло суровостью и холодом. Целые дни ходили они с Петровичем по сопкам, по тайге, ходили молча, неустанно, душевно сблизившись, понимая друг друга без слов. И почему-то Славка чувствовала себя с ним легко и просто. Идя по заданному азимуту, исследуя камни, глыбы и обнажения, они скупо переговаривались только о том, что касалось работы. Но в каждом их движении, каждом взгляде, редком слове чувствовалась забота друг о друге, какая-то скрытая, внутренняя теплота.

Иногда они вечерами, перед сном, сидели у костра, пили чай и молчали.

Славка и сама не понимала, почему ей так легко с Петровичем и почему она тосковала, если долго не видела его. Очень хорошо, что он ни о чем не расспрашивал, не пытался развеселить, утешить ее.

В этот день шли они по сопке, как всегда, углубленные в работу.

Высокая сопка густо заросла осинами, березами, лиственницами. Под ними было сумрачно и прохладно. Под ногами пружинил толстый слой бурых листьев. В зеленом сумраке всюду выпирали из земли огромные камни, порой нагромождения скал, обросших мхом. Кое-где скупо сочилась вода.

В одном месте Славка увидела длинную, глубокую промоину. В памяти возникли другая промоина, и бушующий во тьме поток, и крики людей, тащивших ящики, мешки, бочки.

И тут же ей почему-то припомнилась лесная история, рассказанная в палатке оленеводом. Из-под камня глухо кричал мальчик, а вокруг в отчаянии бегал отец, бросался на скалу, бил по ней кулаками.

Так сейчас заметалась и она от поразившей ее мысли.

Это она, Славка, виновата в гибели Анатолия!

Перед ней возникла Ася, и Славка мысленно бросила ей фразу: «Если бы я осталась в Чапо, он не приехал бы сюда. Он был бы жив!» И увидела, как Ася даже вздрогнула от неожиданности. «Это я виновата во всем! — озлобленно продолжала Славка. — Море... Далось мне это море! На черта теперь оно? Мне даже думать о нем противно. Никуда я больше не поеду». — «А при чем здесь море?» — спросила Ася. «А вот при том! — почти закричала Славка. — Из-за него я потащилась за тобой». — «Так это, значит, я виновата, а не море», — тихо сказала Ася. «У меня своя голова была на плечах».

И уже вслух Славка прошептала:

— Море... Будь оно проклято!

Славка так ярко представила весь этот разговор, что на миг ей почудились громкие голоса. Она даже испуганно посмотрела на Петровича: не слышал ли он их.

Но Петрович сидел на валуне и, положив на колено дневник, описывал пройденный путь.

Над головой, в просветах между вершинами, клубились мутные тучи. Дохнул холодный ветер. Тайга потемнела, зароптала.

Петрович взглянул на часы.

— Пожалуй, можно и перекусить, — сказал он.

Славка развязала рюкзак, вытащила две баклажки с чаем и два больших бутерброда с маслом. Петрович извлек из кармана кулечек конфет, положил их перед Славкой. Он задумчиво взял бутерброд и покачал, как бы взвешивая его на ладони. Славка увидела, как лицо его вдруг постарело.

— Кусок хлеба, — проговорил он. — Вот кусок хлеба. Самое простое и самое благородное, что есть на земле: кусок хлеба. Куда там золоту до него! Без куска хлеба умирают. За время ленинградской блокады умерли моя жена и сынишка. У них не было вот этого куска хлеба.

И тут все в Петровиче стало понятно Славке. Она вспомнила его одиночество во тьме у костра.

Петрович отложил хлеб и медленно, не отрываясь, выпил всю фляжку.

— Что же вы... Ешьте! — сказала Славка.

— Не лезет в горло. — Он закурил.

И таким близким, родным показался ей этот человек, так захотелось сделать для него что-нибудь хорошее, сказать ему какие-нибудь необыкновенные слова, чтобы согреть его душу! Но Славка не знала, что сказать и что сделать. Она молчала, молчал и он.

Потом они пошли дальше среди темного лиственного древостоя. Молоток Петровича с треском дробил камни, пугая кабарожек в сиверах.

«Что же теперь будет? Куда мне?» — думала Славка. Она представила город, какое-то учреждение, какие-то комнаты, кабинеты, канцелярии. Нет, это немыслимо! После скитаний с геологами, после таежных троп, после мира полей и лесов, после всего, что здесь произошло, немыслимо сидеть в каком-то учреждении.

И тут она поняла, что прикипела всей душой к этой жизни, и это лето ей вовеки не забыть, не забыть и Петровича, и Космача, и Грузинцева, и палатки. Как она будет без них?

Славка растерянно посмотрела на сутулую спину легко идущего Петровича. С опушек на них рявкали невидимые косули.

Еще недавно она думала, что геологам вряд ли нравится их жизнь и что несут они ее как тяжкий крест. Но вот теперь, побродив с ними, она поняла, что геолог не может сидеть в кабинете. Это все равно, что вольную птицу держать в духоте городской квартиры. Она все будет тосковать о полете, о вершине кедра, о ветре в березах, о бурлящем ручье, о зарослях брусники.

Славка сказала об этом Петровичу. Он остановился, вытер со лба пот и ответил так:

— В апреле, когда пролетают над городом гуси, я не могу спать. Я готов все бросить и убежать вслед за ними. И если меня вместо поля затолкать в кабинет — это все равно, что затолкать в тюрьму.

И Славка поняла его. Месяцами жить лицом к лицу с таежными просторами, с цветами, со зверьем, с птицами, запахами лугов, со скалами, которые рассказывают о событиях, развернувшихся десятки миллионов лет назад, и вдруг вместо этого, вместо азарта поисков — стены, стол, писанина!

Нет, кто пошел тропой геолога, тому уже трудно свернуть с нее...

Иногда Ася в душе своей ловила смутное, непонятное беспокойство. Какая-то глухая тревога присосалась к сердцу. Ася прислушивалась к ней, старалась понять ее. И наконец из клубка мыслей и чувств выползло глазастым, омерзительным насекомым слово «смерть».

А на земле уже сверкал июль. Утиные выводки стали на крыло. Трава вошла в самую сочную пору. Ее пересыпали цветы и ягоды. На озерах и старицах плескались и гоготали разжиревшие гуси. На теплые плесы, посвистывая, шлепались шилохвости, им в ответ надрывисто крякали хохлатые чернети, крохали. В глухих протоках проносились на жировку табунки свиязей, чирков-клоктунов. В самый сияющий полдень еле слышно рокотали далекие грозы.

Максимовна приносила в липкой корзине обабки, волнушки и грузди. На ягодники прилетели глухари, приплелись жиреющие медведи.

Жизнь все громче подавала свой голос, и Асе как-то сразу опротивела мысль о смерти. Опять Асе казалось, что нет конца ее молодости и жизни... А когда далеко-далеко гремела гроза, сердце било в грудь: впереди мерещилось какое-то неописуемое счастье.

С новой силой вспыхнула тоска о море. Теперь Ася думала о нем каждый день. В свободные минуты с удовольствием перечитывала Новикова-Прибоя и Грина. И радостно чувствовала: ничто не может помешать ей доехать до моря. Пусть здесь останется Грузинцев, ее неоткрывшаяся легкая любовь, частица ее жизни, — она поплывет дальше. Ей снились корабли на горизонте и острова с пальмами. Она просыпалась, задыхаясь от радости, и долго лежала, прижимая к груди ладонь, чтобы успокоить расшумевшееся сердце.

Однажды в такую ночь она разбудила сестру и зашептала:

— Славка! Милая! Ведь нам уже пора укладывать рюкзаки. Мы не будем работать второй год. Может, и так примут. Пора уже ехать! Ты понимаешь, что до моря остались последние километры!

О палатку тихонько скреблась ветка, тихонько, будто бабочка крылышками, трещал о нее листок. В темноте палатки тоненько ныл комар. Нежно, лесной поляной пах невидимый букетик. В дырку пробился лунный лучик, уперся в бумажку на земле.

— Я тебе сказала: ни к какому морю я не поеду. Хватит с меня, я слышать о нем не могу, — прошептала Славка.

— У тебя это минутное. Не поддавайся. А то потом будешь волосы на себе рвать, — доказывала Ася. — Ты предаешь мечту. Ты нарушаешь клятву.

— А если я ошиблась? А если я не люблю море, — тайгу люблю. Я хочу быть геологом. Понимаешь ты или нет? Я нашла свое.

— Не ври! Ты хочешь жить около могилы! — воскликнула Ася. — Кому это нужно? Живым, мертвым?

— Не касайся этого!

— Ты безвольная. Раскисла: «Жизнь моя пропащая!» А ведь жизнь-то у тебя еще не начиналась!

— Черт с ней, с этой жизнью. Пусть и не начинается!

— Ты что это, девка, ополоумела? — раздался сонный голос Максимовны. — Ты не дури. Как это язык у тебя повернулся такое брякнуть о жизни? Да ее, милую, сто лет хлебай и все мало, и все вкусно.

Славка молчала. Ася тоже молчала. Она не могла смириться с тем, что теряет своего друга, спутника. Ей казалось, что, если Славка не поедет, она будет несчастной! И Ася переполнялась решимостью вырвать сестру из этой скрытой, озлобленной тоски. «Нет, я тебя из рук не выпущу», — упрямо думала она...

Еще несколько раз спорила с сестрой Ася, но Славка уперлась. Они поссорились.

А вечером пришли грузовики, и Ася написала заявление.

— Я уезжаю, — сказала она Славке, — больше ждать нельзя.

— Поезжай, — раздраженно ответила Славка.

— Остаешься?

— Я уже сказала.

— Знаешь, как это называется? Это удар ножом в спину из-за угла. Я понимаю, что тебе тяжело. Но это не значит, что нужно бросать меня в дороге. Забывать то, чем мы жили. Хорошо. Я поеду, я доеду одна. А ты подумай, за что мы мучили отца с матерью? Болтали на весь город о море! А ты...

Расстроенная Ася понесла заявление Грузинцеву. Она поняла, что Славка доехала раньше ее, нашла свое место и глупо тащить ее за собой.

А Славка уткнулась в спальный мешок и все припомнила. И свою комнату-каюту, в окна которой призывно трубили паровозы, и маму с папой, и как они с Асей встречали и провожали поезда, и как она остригла волосы, и как они через окно убежали в жизнь.

Она вспомнила московский вокзал, кабинет Чугреева, клятву на площади. В памяти прошумела великая дорога, мелькнул Лева Чемизов, тявкающие во тьме лисицы, возникло лицо Анатолия, несущиеся нарты, белый олень с палевыми копытами, припомнился поцелуй в палатке...

Какая широкая река самых неожиданных чувств шумела тогда в ее душе. И главным чувством было изумление от встречи с жизнью. Она, Славка, как тот прозревший слепой, не верила своим глазам, ощупывала жизнь. Все это было милым, трогательным, незабвенным, но таким наивным, детским. А вот серьезное, настоящее подошло к ней только сейчас. Не было в нем тех красок, было оно простым, суровым, не нарядным, но зато настоящим, чему можно отдать жизнь.

Над гольцами пылал раскаленный закат — солнце озаряло половину земного шара, шумящего городами, дорогами, реками.

Низко над лосиным урочищем пролетели красные утки-огори. Малюсенький колокольчик прозвенел в горлышке синицы-лазоревки. Белка уронила шишку. Вот и все, больше ей, Славке, ничего и не нужно.

В открытую дверь заглянул Космач, угрюмо буркнул:

— Грузинцев зовет.

В камералке, кроме Грузинцева, сидели Петрович и Ася. На столе была расстелена геологическая карта, испещренная значками. На ней лежало несколько кусков кварца.

— Что же вы, Ярослава, изменяете сестре? — приветливо спросил Грузинцев. — Вы нас с Петровичем расстроили. Нам дорого ваше море.

— Я приплыла к своему морю. Я собираюсь пойти в геологический, — сказала Славка, присаживаясь на шаткий раскладной стул.

— Вы это твердо решили? — спросил Петрович. Из-за того, что он редко говорил, голос его всегда казался неожиданным.

— Твердо, — ответила Славка.

Ася подошла к двери палатки, смотрела на тайгу, не видя ее.

— Мне понравилось у вас, — звучал голос Славки. — Нет, это не то слово! Я просто поняла: вот настоящее дело. И, кроме него, я ничего не хочу.

Все долго молчали. Наконец Грузинцев посоветовал:

— А вы все-таки съездите. А то будете потом сомневаться, жалеть. Ведь остались последние километры. Пройдите их, выполните до конца свой маршрут, а там, на берегу моря, все и решите.

— Если вся эта ваша история не завершится так, как мы ожидали, нам будет и грустно и обидно, — промолвил Петрович.

Славка не могла понять, что ее взволновало в этих словах, что в них прозвучало особенное.

— А если я захочу вернуться, вы возьмете меня? — спросила она.

— Вот вам моя рука.

Славка от суеты сборов, от всех дорожных вещей, от определенности решения почувствовала прилив силы и бодрости. А у Аси при мысли, что все уже отрезано, что потеряна Славка, что уходит в прошлое Грузинцев — заненастило на сердце. С болью отрывалась она от бивака геологов. «А может, и мне остаться здесь? — подумала она. — Пойти со Славкой в геологический?» Но тут же отбросила эти мысли, как предательские.

Славка сказала: «Все это детство. Подумай-ка сама, туда ли едешь?» Нет, нет! Вечно будет тревожить ее пылинка дальних стран на ноже карманном. Ей хочется увидеть мир, она любит дороги, просторы, она поплывет в южные гавани, с ней произойдут в ее скитаниях сотни событий. Ей нужен мир, и полет на Марс. Но это будет не прогулка фантазерки. Это будет суровая, будничная работа. Она же не девочка — понимает.

Расставание

Это был прощальный маршрут.

Июльское солнце обрушивало на тайгу потоки света и жары. Разморенная, распаренная тайга вспотела капельками смолы, пахла хвойным настоем. Птицы слетались к бурлящим ручьям. Старый лось с огромными рогами не вылезал из озера, фыркал, жевал кувшинки.

Ася едва успевала за Грузинцевым. Она думала о том, что придет время, и где-то здесь будет поймано ускользающее коренное месторождение. А потом вырастет прииск. Он будет напоминать о геологах, а значит, немножко и о ней, Асе. И так ее удивила эта мысль, что она заговорила об этом с Грузинцевым:

— Знаете, о чем я думала сейчас? Вот я умру, и меня забудут. Ведь так же? Но нас — понимаете? — нас не забудут. Всех вместе не забудут. Наши дела, наши прииски, города, книги, песни не забудут. Пройдет тысяча лет, и нас, только всех нас, будут помнить. У одного человека есть смерть, а у народа ее нет. Давным-давно жили эллины. А мы и сегодня почитаем эллинскую культуру. Значит, смерть не так уж страшна? Нужно только со всеми вместе и думать, и жить, и работать.

Ася говорила и сама удивлялась своим мыслям. Они казались ей новыми, никем еще не открытыми. И сосущая тревога пиявками отваливалась от сердца.

Грузинцев пристально смотрел в глаза Аси, явно не видя ее. Потом он оторвался от каких-то своих мыслей и ласково усмехнулся.

— Должно быть, все проходят через отчаяние, когда впервые столкнутся со смертью. Я тоже открывал для себя эти древние истины. И чувствовал себя Колумбом.

Уже вечерело. Они спускались с сопки. Языки каменных осыпей, нагретые за день, дышали теплом.

— Абай сказал величественные и грустные слова: «Мир — океан, времена, как ветры, гонят волны поколений, сменяющих друг друга». О смерти думают или в юности, или в старости, а для меня ее сейчас нет. Жизнь хороша, и не стоит ее отравлять мыслями о ведьме с косой. Думаю, что еще отмахаю лет сорок.

— Сорок лет! Как это много, — проговорила Ася, — через сорок лет... вы меня и не вспомните.

— За сорок лет встретишь тысячи людей...

Ася как-то странно, вроде бы умоляюще, посмотрела на него, сломила ветку с березы. Грузинцев уловил необычность этого взгляда.

— А вы меня через сорок лет вспомните?

— Я-то вас вспомню, — тихо ответила Ася, покусывая горький листок. — Как же забыть вас? Ведь вы первый и, наверное, последний... геолог в моей жизни.

И Грузинцев услышал в этих словах нежность и печаль. Удивленно посмотрел он на Асю, почти поняв все.

Между сосен клубился дым костра, слышался голос Максимовны, стучал топор, белели палатки.

— Ася, — тихо позвал Грузинцев. Она торопливо уходила. — Ася!

— Поздно... Уже поздно... пора ужинать, — откликнулась она и бросилась к палаткам...

Ася завязала рюкзак. «А зачем оно, море?» — спросила она себя. И когда уже все ложились спать, она снова спросила себя: «А зачем оно, море?» И тут же тоской разлуки налилось сердце. Славка уже спала. Ася вылезла из палатки. У гаснущего костра, как обычно, недвижно сидел Петрович. Ася долго и ласково смотрела на эту одинокую фигуру, озаренную трепетным пламенем.

— Пойдемте в лес, — громким шепотом позвала она. — Мне хочется проститься с этими местами.

Петрович молча поднялся. Они шли среди елей, пересекали лунные поляны. Глухие дебри. Ася нащупала пенек. От мха он был меховой. Она села и шепнула:

— Давайте послушаем тишину.

Ах, какая нерушимая тишина! А сквозь навесы ветвей просочилась струйка луны и льется и цедится на белый цветок, на замшелую валежину.

И кажется Асе, что живут только одни запахи. Вот сосенка — она чадит смоляным ароматом, она в нем, как в облаке. Рядом лиственница — под ней разлилось озеро сладковатого запаха.

«Сколько было детских выдумок, фантазий, слез и радужных надежд в мамином доме, — подумала Ася. — Сколько волнений и отчаяния было тогда в Москве...»

Полянка курится «кукушкиными слезками». Где-то затаились липкие грибы и пахнут и пахнут. А им откликается смородиновый лист. А в стороне течет ручьем запах от куста багульника.

«Здесь мы впервые встретились с любовью, со смертью, с трудом».

— Как тихо, Василий Петрович. Как удивительно тихо, — проговорила Ася.

Петрович молчал. Вся фигура его тонула во тьме, и только задумчивое лицо, озаренное луной, точно реяло под ветвями. Вот голова нагнулась, и лицо погасло во мраке. Потом оно опять поплыло под ветвями.

«И была еще подлость, клевета, злость, нужда... Были Дорофеев, Татауров, Чугреев, Палей... И где это все? Осталось только вот это. Вот это! Земля родная, горы, моря...»

— Что мы увозим за душой, Петрович? — спросила Ася. И сама же ответила: — Только любовь ко всему этому! — Она широко повела рукой. — А может быть, мы нашли мало?

— Вы нашли все, — ответил Петрович. Лицо его смутно проступало сквозь клубы табачного дыма, пронизанного луной. — Это самый яркий маяк, к которому вы приплыли!

Ася поднялась.

— Вот и все. Я попрощалась. Идемте, Петрович. Я вас никогда не забуду.

— Для меня молодые — костер. Я греюсь около них, — проговорил Петрович.

— Спасибо вам, — сказала Ася.

— За что?

— За все хорошее, что мы узнали в ваших палатках, на ваших трудных дорогах.

Ася доверчиво положила руку на его жесткое, худое плечо.

В стороне пересохшего ключа, среди гари звучно и долго трещали сучья, должно быть, от кого-то убегал огромный сохатый.

Остановились у лесного озерка. На середине его дрожала крупная, голубая звезда. Ася удивленно сказала:

— А ведь сейчас на какой-нибудь планете в ее чистых озерах трепещет звездой наша Земля!

А утром сестры со всеми простились. И всем было жалко, что они уезжали.

— Бросили бы, девчата, здесь свой якорь, — кричал Комар. — Мы бы вам женихов добрых подыскали!

— Ничего, пускай в своей долине зверуют, — рассудительно заметил Бянкин, поглаживая лысину. — Сохатому нужен осинник в низинах, кабарге — лишайник в сиверах.

Максимовна сунула им узелок с теплыми лепешками.

Посохов пожал их руки холодными и твердыми, как бронза, пальцами и пророкотал:

— Смелость города берет!

Петрович отечески нежно посмотрел сестрам в глаза, обнял поочередно, сунул Славке в кармашек листок.

— Мой адрес. Нужен буду — напишите. Всегда выручу.

И почувствовал он: с этими девушками что-то уходило милое, неповторимое.

Сестры стояли растроганные.

«Встречу ли еще таких людей? — подумала Ася. — Что-то меня ждет?»

— Уезжаю ненадолго! — крикнула Славка. И вдруг заплакала. Перед ее глазами возникла одинокая, пустая лодка. Она плывет и днями и ночами, кружится без руля, натыкается на коряги, на подмытые деревья, на островки. Зацепится за корягу, постоит, точно поджидая гребца, медленно развернется и опять поплывет, глухо ударяясь смоляным днищем о камни на перекатах, о затонувший колодник...

Славка тихо пошла к машине.

Ася перехватила тяжелый взгляд Космача и остановилась. Ей стало жаль парня. Захотелось как-то утешить его, оправдаться перед ним, точно она в чем-то была виновата. Но она не знала, что и как ей говорить. А не поговорить на прощанье с человеком, который любит, казалось ей просто бесчеловечным.

— Вот, Алеша, мы и уезжаем, — сказала она первую попавшуюся фразу и нервно хрустнула пальцами. Космач молчал, медленно обрывая с ветки листья.

— И работали и жили мы все неплохо, дружно, — продолжала смущенно Ася. — Мы со Славкой всегда будем с удовольствием вспоминать всех вас.

— Ну, чего уж там вспоминать нас, — возразил Космач. — Ничего стоящего мы не сказали, не сделали.

Оборванные листья падали на сапоги.

— Нет, почему же, мы так не думаем, — ответила Ася. — Я буду вспоминать тебя, — как бы извиняясь добавила она.

— Не нужно меня вспоминать, — зло проговорил Космач. — Таких, как я, стараются забыть. Подачек мне не нужно.

— Что ты, Алексей, да разве я... — Ася покраснела и в досаде подумала: «Нет, я еще не умею обращаться с людьми... Вот обидела...»

— Ничего мне не нужно, — резко и гордо продолжал Космач. Он зелеными ремешками сдирал с прута кожицу. — Я ничего тебе не говорил и ничего не просил. А то, что у Космача бултыхается в грудной клетке, то Космачу и останется. И не нужно ему капать валерьянку.

Асе понравилась его гордость.

— Извини, если чем обидела. Не поминай лихом.

Космач со свистом рассек воздух белым, скользким прутиком, стегнул по сапогу.

— Не вспоминай и ты меня недобрым словом. Счастливо доехать!

И он пошел небрежной, беспечной походкой...

Грузинцев, с рюкзаком за спиной, с молотком в руке, стоял около машины на плоском камне и курил трубку. Ветер шевелил его бороду. Колеса грузовика утонули в траве, в синих колокольчиках. В бору звонко дробил дятел. Тихо, прибойно шумели сосны. Пахло разопревшей травой и жимолостью.

— Я не забуду вас, — сказал Грузинцев.

— Забудете, — ответила Ася, стоя в кузове. Машина тронулась. — Забудете, — снова сказала Ася. Туман застлал ее глаза. В этом тумане, уже вдали, стоял Грузинцев и махал ей шляпой. Она помахала ему платочком.

Палатки, белея, уплывали за кусты. Вот только вьется дымок над костром. Вот скрылся и он за лиственницами. Последний раз просияла болтунья Чара. Грузовик, подпрыгивая на корневищах, въехал в тайгу. Под колесами звучно щелкали сучки. Сосны, шурша, мели ветвями по бортам, по верху кабины.

Вот и все, вот и кончился еще один кусок жизни, отгорел еще один костер.

Но где найдешь человека, не познавшего горечь утраты? Какое ненастное, глухое слово — безвозвратность.

Перед Асей вдруг возник осенний сумрак. А в сумраке вилась прядка дыма, одинокая, печальная. «Что это?» — подумала Ася. И тут же вспомнила дорогу в Сибирь, скамейку в привокзальном сквере, на сырой земле дымящийся окурок, в луже — клочки письма. И долго еще вилась перед ее глазами голубая прядка дыма.

А Грузинцев все стоял, глядя на следы колес в траве. Потом медленно пошел к сопкам, еще раз оглянулся вслед ушедшему грузовику и, наконец, скрылся в пучине тайги.

На берегу Чары, слушая удаляющийся треск сучков и шум грузовика, сидел на колодине Космач. Он недвижно смотрел на бегущую светлую воду.

Слово автора

Это был город моего детства. Это был город моей молодости. Пятнадцать лет я не видел его. В поезде я думал о том, как при встрече с ним охватит меня печаль о несбывшемся и утраченном, как я услышу зовы канувших весен и зовы весен грядущих. Ведь в этом городе со мной могли говорить улицы, дома, скверы, деревья.

Так я думал, выходя из вокзала.

Взволнованно и чисто было на душе моей. Ее переполняла любовь. К кому? Неужели к той, давным-давно утерянной? И вот бегу, готовый к ливню чувств и воспоминаний. Вот этот сквер. Здесь я впервые поцеловал ее. И это казалось тогда громаднее всего мира. А потом была черная, клокочущая ночь, ледяная ночь отчаяния и тоски. Сквер трещал засохшими, редкими лохмотьями листвы, хрустели, дробились под ногами вымерзшие лужи...

Я думал, что этого не забыть мне вовеки.

Но что это? Сердце мое спокойно и ясно. Любовь, боль утраты, черты юного лица... Где все это?

Я вышел из реки, и смыло волной след на песке.

Облака белели, словно заплаты на синей рубахе. Ветер прилетел с лугов. Там сейчас косят, там грохочут сторонкой грозы, там в перепутанной траве мокро краснеет сухая земляника и пахнут грибы и стога.

В душе звучит другая светлая любовь. К кому?

А вот по этой улице несли на кладбище отца. Подсолнухи, шурша, бились головами о заборы, брызгали на землю черными семечками. Земля палубой колыхалась под моими ногами, седина проступала в волосах, будто к ним прилипала плывущая по ветру «богородицина пряжа» бабьего лета.

А сейчас я спокойно иду по этой улице. Мясистые плети вползают на забор, на них, словно привязанные зелеными веревками, висят тяжелые тыквы. Где ужасающее дыхание смерти? Тоска безвозвратной потери? Где все это?

Я вышел из реки, и смыло волной след на песке.

А в душе звучит только любовь. К кому?

Воркуют белые голуби с черными крыльями, величественно гудит далекий гром. О чем воркуют голуби? О чем гудит гром?

Улицы, улицы! В синих промытых окнах плывут облака. Здесь меня любили и предавали, здесь были друзья и враги, здесь были горькие неудачи и тщеславные мечтания, здесь были гордые замыслы и сумрачные смятения. И где это все?

Я вышел из реки, и смыло волной след на песке.

Не о прошлом, о другом говорит со мною город. Дети смеются, грызут огурцы. Но чем пахнет ветер? И о чем воркуют голуби? Да какая же любовь переполняет меня?

Гибли и гасли другие любови, и только эта крепла день ото дня. Все в моей жизни перед временем оказалось ничтожным и тленным. И только эта любовь — бескорыстная, чистая — вечна. И только ее я вынес из долгих, беспокойных лет.

Летят твои журавли, грохочут июльские грозы, сыплются ливни-скоропады, шумят крылья в твоих лесах и с треском лопаются твои красные арбузы, едва коснется их лезвие ножа. И только это вечно, и только любовь к тебе негасима. Она горит нам далекими и близкими маяками.

Лицо мечты

Солнце насквозь просветило зеленую толщу бегущей волны. Она, шурша гальками, ахнулась о камни, взорвалась брызгами и пеной.

Вода и простор, вода и солнце, вода и ветер.

Такого простора и такого размаха сестры еще не видели. Им казалось, что здесь кончилась земля. Дальше ее не будет. Дальше только море, море и море.

Вся могучая ширь его мерно колыхалась, дышала. Она густо осыпана ослепительными, бегающими бликами, заляпана снегом пены, изрыта волнами. Лоснились, блестели мокрые прибрежные камни. Вдали вились чайки, касаясь крылом волны. Море шумело, сверкало, полное жизни и движения.

Сестры сидели на камне. Их осыпали брызги, ветер трепал их волосы. Они смотрели в лицо своей мечте. Не надышаться этой свежестью моря!

Ася улыбалась, а по щеке ее катилась соленая морская капля.

Славка смотрела на море с легким изумлением: «Так вот ты какое?!» Она присматривалась к нему настороженно и с холодком. Сердце Славки кричало о прошлом, о тайге, о людях, оставшихся там.

Она обжигалась о свои воспоминания.

И в то же время чувствовала, что у нее сейчас нет сил вернуться туда, где она впервые встретилась со смертью. Славка даже испугалась, представив себя в тайге без Аси. Ночь. Палатка. И нет сестры. Это была бы потеря второй любви. Это было бы глухое одиночество даже среди друзей-геологов. И здесь она тоже чувствовала себя чужой и ненужной. И только Ася была родной и любимой.

Били зелено-седые волны, перемешивая разноцветную гальку. На горизонте, уходя в океан, дымил невидимый корабль.

— Вот и приехали, — сказала Ася. — А помнишь, как мы убегали через окно?

— Все еще впереди, — задумчиво откликнулась Славка.

Ася посмотрела на сестру с затаенной радостью, провела рукой по ее пышным, растрепанным волосам.

— Да, конечно, у нас все еще впереди. Самое трудное впереди.

— А что ожидает нас? — спросила Славка.

— Не знаю. В эту ночь я не усну.

— Будем бродить по городу.

— Неужели нас ждет поражение?

— Все может быть... Все может быть...

К ногам их прянула и рассыпалась тучей брызг волна.

— Море, — прошептала Ася. И почувствовала она себя такой песчинкой перед ним. «А вдруг вся наша затея — просто детский лепет? Море — это величие. Нет, разум человека сильнее моря!»

Славка обняла ее, крепко прижала к себе.

— Как я без тебя буду жить?

— Но мы же... вместе!

— Это сейчас... А потом?.. Через много лет... Ведь не можем мы вечно быть вот так рядом...

На автобусе они добрались до порта. Долго стояли на деревянной лестнице, маршами спускавшейся к бухте Золотой Рог.

Берег на много километров был занят громадными складами. Громоздились горы мешков, ящиков, бревен, угля. Стоял шум, лязг и грохот судовых лебедок, у причалов грузились и разгружались океанские суда. Огромные краны захватывали подвески с мешками, с какими-то машинами и переносили их с берега на палубы. В воздух возносился то зацепленный трактор, то грузовик.

У берега шумящая вода была в радужных нефтяных пятнах, а дальше бухта перекипала суетливо бегающими солнечными вспышками.

У причалов вздымались белые громадины пассажирских судов с большущими дымовыми трубами. Ася читала на бортах: «Русь», «Азия», «Сибирь», «Приамурье», «Забайкалье»...

С берега к ним тянулись туго натянутые железные тросы. Кое-где моряки, сидя в подвешенных люльках, красили черные борта кораблей.

Загруженный до ватерлинии, медлительно швартовался пузатый пароход, слышался грохот цепи отдаваемого якоря.

Нижайшим глухим ревом попрощался с портом уходящий корабль. Он оставлял за кормой бурливую, белую дорогу из пузырей, взбитых винтом. На гафеле куском пламени бился флаг. Рядом с кораблем, как муравьи в ногах у слона, сновали катера, моторные лодки.

Весь этот гигантский рокочущий порт и корабли у причалов, знавшие штормы и бури, все это подавляло Славку своим размахом и мощью. «Не смогу я работать на таких кораблях, — подумала она. — Не смогу я командовать моряками. Все это не для меня».

И такой уютной, родной и желанной представилась ей скромная палатка геологов. Ей показалось, что этим кораблям, океанам и портам нужны богатыри. Но мимо проходили обычные ребята в морской форме. И ничего в них не было богатырского.

И снова перед Славкой возникла палатка, озорная Чара, одинокий Петрович у костра, Грузинцев, Космач, тайга, полная цветов, птиц и сочных трав. Все это доброе, хорошее упорно выступало вперед, а все горькое отступало назад, растворялось в дымке. А здесь вода, вода и вода. Нет, чуждо все это сердцу! Сесть бы вот прямо сейчас в самолет и умчаться назад.

Славка тяжело вздохнула, глянула на Асю и потемнела лицом: нет сил расстаться с ней.

Асе же, при виде порта и кораблей, все прошлое показалось таким неказистым, тихим, пустынным. Она подумала, что жизнь ее только теперь и начинается. Она жадно смотрела на порт и корабли. На шее стремительно билась жилка, напряженные крылышки носа чуть вздрагивали, точно она к чему-то принюхивалась.

«О, это по тебе! Это все по тебе! — подумала Славка. — Ты крепкая, острая, точно кортик, а я мягкая, как подушка!»

Асе все хотелось увидеть. Она потащила ее на катер. Они плыли по Золотому Рогу. Тянулись берега, забитые пакгаузами, холодильниками, складами, виднелось множество судов, плавучие доки, нефтеналивные баржи, мачты, трубы. Носились чайки. Сестер удивила необыкновенно красивая, чистая, малахитовая вода, поглядев на которую, хотелось пить. В реках такой воды не бывает.

Сестры стояли у поручней на носу катера, ветер пузырил их платья. Они задумчиво рассматривали Владивосток. Его дома взбегали на сопки. Весь он стоял на горах. Самой высокой была островерхая Орлиная гора, рядом высилась Голубиная. Нет, не лежала Славкина душа ко всему этому. Чужое, чужое!

— Здесь все по-другому, — сказала она.

— Да, по-другому... Морской, портовый город, — ответила Ася. — Люблю такие города! Бурливые, шумные... Люблю расставаться, уезжать к новому и снова возвращаться, и опять уезжать... Так и живут здесь моряки...

«Вот помогу ей устроиться, а потом уеду, — вдруг решила Славка. — А можно и не уезжать! Горный институт, конечно, и здесь имеется». Славка совсем повеселела.

— Да, да, — произнесла она.

— О чем ты?

— Места, говорю, неплохие...

— Места чудесные!

— И обе мы устроимся.

— Я рада, что ты так говоришь, — сказала Ася.

Вода, рассекаемая катером, бушевала, пенилась. Вдали скользила белокрылая яхта.

...Номеров в гостинице не оказалось, и они остановились в Доме колхозника. На подоконниках стояли блюдца с мокрыми ядовитыми бумажками. Валялось много дохлых мух. Когда погасили свет, мушиные эскадрильи поднялись в воздух и громко зажужжали. Мухи с минуту носились в темноте, ударялись о лицо Аси, о спину ее, о гитару на стене, и струны тихонько звенели.

«Неужели все полетит кувырком? Хорошо хоть Славка одумалась. Двоим все-таки легче».

Ворочалась на своей кровати Ася, ворочалась и Славка. Было душно. В низенькой комнате пахло чем-то кислым, Ася сбросила одеяло, подошла к окну. Донесся далекий гудок парохода. Мчался их поезд через всю страну. Здесь был конец их дороги. Дальше шли корабли. Они приехали к путям кораблей. А эти пути прочерчивают на картах штурманы.

Ася взглянула на часы: было двенадцать. Вся ночь еще впереди!

— Не спится? — спросила Славка.

— Помнишь, как отец сказал: «Смотрите на эти часы и размышляйте: время бежит быстро, а добрых дел много».

— Хороший у нас батька, умница.

— Нет, невозможно спать, — сказала Ася и взяла платье со спинки стула.

Они бродили по набережной Амурского залива. Бульвар с каменным парапетом поднимался в гору. Внизу под луной расстилался остекленевший залив. Его пересекала уходящая в немыслимую даль серебряная зыбкая дорога. Было тихо, безветренно, тепло. На тополях спали недвижные листья. Пахло петуньями, табачками и нагретым за день асфальтом. Компаниями, в одиночку, парами гуляли моряки. Они говорили, смеялись и напевали тихонько, вполголоса. Из каких плаваний они вернулись, в какие уйдут?

Ася чувствовала, что уже не расстаться ей с этим приморским городом.

— Главное — терпение и спокойствие, — сказала Славка. — Твое от тебя не уйдет.

— Моряк должен иметь крепкий характер, — согласилась Ася. И тут же горячо прошептала: — Море! Боже мой! Славка! Мы приехали к морю!

Славка молчала, лицо ее в свете луны было загадочным.

Ася пытливо заглядывала ей в немигающие глаза, все шептала о прошлом, вспоминала побег из дома, ночи на московском вокзале. Она воскрешала прошлое и манила в будущее, она старалась разжечь в душе Славки погасшую мечту. И Асе казалось, что сестра снова идет с ней к морю...

Они спустились на отлогий берег. Тихонько хлюпала вода. На берегу стояло несколько скульптур. Сестры остановились около гипсовой девушки с веслом. В свете луны она казалась странно живой, улыбающейся, теплой. На скамейках сидели безмолвные окаменевшие парочки. Несколько человек купались. Девушка стояла по пояс в воде. Мокрые плечи ее блестели. Вот она вышла на берег, с нее стекала совсем не вода, а жидкий свет луны.

Сестры стояли обнявшись. Все в эту ночь было таким заколдованно-таинственным, притихшим, точно земля и море затаив дыхание слушали какую-то удивительную сказку, которую шептало им небо, льющее серебряный свет. Все было таким умиротворенным, что уставшие сестры на какой-то миг задремали стоя...

В перерыв шумели все четыре этажа Высшего Инженерного Морского училища. Курсанты, одетые в морскую форму, спешили размяться после лекции. В коридорах стоял говор, смех, топот ног. Но в просторном, чистом кабинете начальника училища инженер-капитана I ранга Перегудова было тихо.

Перегудову уже далеко за пятьдесят. Но, несмотря на годы, он все еще кажется крепким и сильным. Вся его жизнь была связана с флотом. В каких только портах и гаванях не бросал якорь его корабль! Тысячи встреч с разными людьми, множество событий, в которых приходилось ему участвовать, суровый труд моряка — все это научило его понимать людей, понимать их сердца. В любой обстановке он бывал невозмутимо спокоен и ничему не удивлялся, точно все, что происходило вокруг него, было ему давным-давно знакомо.

В это утро невесело было на душе Перегудова: умер его сверстник, герой Великой Отечественной войны капитан-наставник Тасеев, друг всей его жизни.

Это событие напомнило Перегудову, что и ему уже под шестьдесят. Из головы не выходил только что прочитанный в газете маленький рассказ Бунина «Мистраль». Это была щемяще-горькая запись мудрого одинокого старика, вдруг услыхавшего зловещий, костяной стук в дверь. В рассказе приводились чьи-то слова:

«Ты взошел на корабль, совершил плавание, достиг гавани: пора сходить... Ничтожна жизнь каждого. Ничтожен каждый край земли... Немного уже осталось тебе. Живи, как на горе. Как с горы, обозревай земное: сборища, походы, битвы, полевые работы, браки, рождения, смерти...»

Перегудов перевел холодные, выцветшие глаза на распахнутое окно: по сверкающей глади бухты уходил в океан пароход. Перегудов узнал — это была «Азия». Корабль уходил в синие дали. Может быть, к берегам Италии или Индонезии. Вспомнилась последняя строка рассказа: «Еще одно мое утро на земле».

Да, это утро еще есть! И не хочет он жить, как на горе. Нет, уж если жить, так жить в шумных, кипящих долинах, где все есть и все дорого: сборища, походы, битвы, полевые работы, браки, рождения...

На всех этажах шумят курсанты, уходят в океан суда, рокочет порт, чайки вьются над бухтой. На землю пришло еще одно утро живущего человека.

Перегудов рассеянно листал свежий английский журнал. В дверь постучали, и в кабинете появились две девушки. Перегудов равнодушно осмотрел их с головы до ног. Девушки были красивые. Ему почудилось, что он уже видел их когда-то. Он так много встречал людей, что любое лицо напоминало кого-нибудь, казалось знакомым.

И чем старее он становился, тем больше любил свежесть и красоту молодой жизни. В душе он усмехнулся. Он прекрасно знал, зачем они пришли и что сейчас скажут. Они скажут, что море их мечта, что без моря им нет жизни, что они решили стать штурманами.

Перегудов кивнул на стулья. Девушки сели. Он увидел их огрубевшие, рабочие руки. По густому загару на лицах догадался, что они работали в поле или в лесу.

— Мы пришли поговорить с вами... Мы хотим поступить в ваше училище. Мы решили стать штурманами, — твердо проговорила та, что была поменьше. Она держала чернокудрявую голову горделиво и властно. Девушка говорила таким тоном, будто начальник им уже когда-то отказал, и вот они пришли сразиться с ним. Все это отдавало такой милой, заносчивой юностью, что Перегудов опять усмехнулся в душе.

— Мы уже писали вам год назад. Вы отказали нам на том основании, что мы женщины. Но мы все-таки приехали.

— И напрасно. Я повторю вам то же самое, что писал, — сухо ответил Перегудов. Он не терпел ребяческого, книжно-романтического отношения к морю. — Мы не принимаем девушек. Уже много лет у нас в училище не было ни одной девушки.

Чернявая враждебно прищурила продолговатые, необычные глаза и непреклонно сказала:

— Мы ехали к вам всю свою жизнь. Но мы не устали. Нет. Нам просто надоело слышать такой ответ. Мы приехали, и больше никуда не поедем. Мы приехали к вам. Мы внучки повешенного моряка с броненосца «Потемкин». И мы имеем право быть у вас.

Перегудов пристально смотрел на девушек: что-то удивило в них. А мятежный потемкинец заставил заинтересоваться ими.

— Вы сестры? — спросил он.

— Мы близнецы, — ответила белокурая, крупная, заливаясь ярким румянцем.

— Я не понял... Как вы ехали... всю жизнь? — Перегудов отодвинул английский журнал. Ася глянула на этот журнал, облизнула пересохшие губы и на английском языке смело сказала:

— Comrade engineer-captain! When we began to understand, we memorized such words as: «Sea, ship, seaman, revolt, gibbet». There was a cult of grandfather in our family. We entered with love for sea![3]

Горячась, подыскивая более точные слова, она рассказывала всю их историю, весь путь к морю. А так как запас английских слов для такого рассказа был недостаточен, она говорила короткими, рваными фразами, мешая английские слова с русскими. От этого рассказ получался убедительней и своеобразней. Видно было, что девушка из последних сил билась за свою мечту.

Перегудова это тронуло. Но нельзя молодых баловать, не то испортишь. Что дается легко, то не ценят.

Перегудов изредка — тоже на английском языке — сухо задавал вопросы.

— Не думайте — это не школьная романтика, не ребячество. Мы знаем, что море сурово, ему нужна крепкая душа и крепкое тело. Море — это труд. И мы хотим трудиться на море для родины, — уже по-русски закончила Ася.

Перегудов, холодно-неприступный, встал из-за стола, прошелся по кабинету, сверкая лысиной и золотыми нашивками.

— Нет правил без исключения, — произнес он.

Сестры напряглись, замерли. У Аси ладони стали влажными, начала мелко дрожать и прыгать поджатая левая нога. Чем крепче Ася прижимала ее к полу, тем сильнее нога подпрыгивала. К счастью, начальник ходил по кабинету, не глядя на сестер.

— Перед вами возникает другое серьезное препятствие, — монотонно звучал голос Перегудова.

— К экзаменам она... мы готовы! Все на зубок! — вырвалось у Славки. Щеки ее пылали, на носу выступила испарина.

— Вы должны были отработать два года на флоте. С геологами, на звероферме вы работали напрасно. Год пропал у вас.

— Пропал? Не-ет... Но мы готовы отработать еще хоть пять лет, — спокойно сказала Ася.

— Два года. На судне, — приказал Перегудов. — И экипаж должен поручиться за вас. Просить за вас. Такое заслужить не легко.

— Заслужим, — уверенно сказала Ася.

— Вот тогда и поговорим... К нам приходят молодцы. Говорят, клянутся: «Море — наша мечта». А попадут в шторм, и от их мечты следа не остается. Морская болезнь метлой выметает ее. И уходят... Проверьте себя.

Перегудов быстро повернул голову, пронизывающе посмотрел на сестер. Нет, эти отважные девушки ему определенно нравились. Пожалуй, толк из них будет. «А вот возьму и помогу. Решу их судьбу!»

— Ваш слух? — спросил он.

— Отличный, — ответила Ася.

— Зрение?

— Отличное.

— Здоровье?

— Отличное.

— Ну, вот и отлично!

— А что мы можем делать на корабле? — спросила Славка, радуясь в душе за Асю.

— На камбузе картошку чистить, картошку!

— Хорошо. Пойдем на камбуз, — согласилась Славка. «Все равно мне нужно еще год работать, — подумала она. — Отработаю его вместе с Асей, а потом — она в училище, а я в институт. Ей будет легче со мной».

— Теперь подумайте вот над чем. — Перегудов заговорил еще суровее и холодней. — Молодость — не вечна. Придет время, и вам захочется иметь семью, детей. А что получится? В году в общей сложности больше чем полгода вы будете в плавании. Каких же детей вы сможете завести? И какая же у вас получится семья? Если будет ребенок, считайте, что вы списались на берег. Разве муж заменит мать? А без детей что за жизнь? И какой муж согласится жить полгода без жены? Вы сейчас этого не понимаете. Но потом все завяжется морским узлом. Зубами и то не развяжете. Чего скрывать: я уверен, что есть женские профессии и есть мужские. Вы обрекаете себя на тяжелую мужскую жизнь.

От этих слов на Славку опять повеяло холодом жизни, к которой не лежала душа. Нет, не по ней это море! Геологи тоже скитальцы, но все-таки они бывают ближе к дому.

Ася нахмурилась, стиснула зубы. Ее начинали уже бесить эти бесконечные препятствия, которые все возникали и возникали на пути. И чего он пугает? Любой узел можно развязать. Все это еще когда-то будет. Да и не хочет она вести этот самый «женский образ жизни». Она сама себе хозяйка. Ей противна даже мысль, что она может «обабиться».

— Я желаю вам добра. Подумайте об этом.

— Хорошо, — сухо ответила Ася. — Так, значит, мы идем чистить картошку. А через два года явимся к вам. Не забудьте нас.

Сестры поднялись.

— Желаю успеха, — уже теплее простился Перегудов...

За огромными складами пятого причала на берегу был небольшой дощатый пирс для курения. Как раз против этого пирса, в ряду других судов, они и увидели большой пароход «Приамурье». От берега до него тянулся мокрый канат. Матрос в рабочей робе ухватился за этот канат и, подтягиваясь, двигал к берегу шлюпку с двумя моряками в черных кителях и в белых фуражках.

Волны ударялись о камни, о ржавую бухту троса.

Моряки ловко выпрыгнули на камни, с любопытством глянули на сестер и пошли в город.

— Нам нужно на пароход, — сказала Ася матросу в шлюпке. У него была мальчишеская фигура и старообразное сердитое лицо. На носу торчала большая бородавка, точно под кожей находилась горошина.

— Зачем? — мрачно спросил он.

— У нас назначение. Из отдела кадров. Будем работать у вас на камбузе.

— А кормить будете хорошо? — все так же мрачно спросил матрос.

— Постараемся. Не отощаете! — ответила Славка.

— Кройте в шлюпку!

Волна с разлету расшиблась о камень и обдала сестер брызгами, затопила чуть не до колен.

— Вот вам морское крещение! — Матрос засмеялся, и от этого лицо его стало мальчишеским. Он держался за натянутый канат, шлюпка под ним плясала. Ася прыгнула в нее, одной рукой ухватилась за канат, а другую подала Славке.

Скамейки были мокрые, грязные: сестры стояли вместе с матросом, перебирали руками по канату, гнали шлюпку к кораблю.

Так они добрались до трапа и наконец встали на его первую ступеньку. Трап круто поднимался по борту. Вместо перил были натянуты канаты.

«Скрип-скрип, — проговорил старик трап. — Так это вы пробивались ко мне? Вы думали, я какой-нибудь щеголь? А я вот какой!» Ася, щуря повлажневшие глаза, ответила ему: «Как долго мы мчались к тебе на поезде, летели на самолете, неслись на оленях! И вот наконец ты пружинисто качаешься под нашими ногами. Спасибо тебе. Ты самый лучший на свете трап» — «Скрип-скрип, трик-трак», — серьезно приветствовал их старик трап. Глубоко под ним бурлила вода, билась о черный борт. В ней крутились шкурки бананов и спичечный коробок.

Сестры ступили на горячую палубу. Ася вдруг побледнела, глаза ее расширились, ресницы задрожали. Она хотела что-то сказать, но не смогла и только растерянно засмеялась.

А Славке все не верилось, что они на корабле, ей все чудилось, что вот-вот должно что-то случиться и опять у сестры все сорвется. Она в испуге ладонью зажала Асе рот.

— Молчи! А то еще сглазишь. Не говори гоп, пока не перепрыгнешь.

К ним подошел моряк. Под вздернутым носом у него торчали рыжеватые усики, зубы его были редкими и узкими, как спички.

— Вы по какому делу?

Сестры объяснили.

— Тогда позвольте вас проконвоировать к старпому.

Моряк повел их по каким-то переходам, по крутым лесенкам, мимо кают по коридорам, нарядно выкрашенным краской цвета беж.

Все было как во сне.

В открытую дверь они увидели маленький кинозал с игрушечным экраном. Мимоходом успели заглянуть, в кают-компанию, сверкавшую красным полированным деревом, люстрой и стеклами книжных шкафов.

Матросы мыли и красили белоснежные надстройки. Чистейшая палуба была горячей от солнца.

— Прошу сюда... Прошу сюда... — приговаривал моряк.

И они шли по разным закоулкам нарядного, сверкающего судна. Корабль поразил их. Все это оказалось значительней, интересней, чем в книгах.

Наконец остановились у одной из дверей. Моряк постучал. Сестры вошли в каюту. Она походила на купе мягкого вагона. За столиком сидел старпом: грузный мужчина с холодными синими глазами навыкате. Пока он читал направление, сестры затаили дыхание: «А вдруг отошлет обратно?».

В иллюминаторы лилось жаркое солнце. По переборкам и потолку, по фигуре старпома струились и струились солнечные блики, бросаемые морской зыбью.

Сестры напряженно следили за лицом старпома. Он спросил, кто они и откуда. Сестры коротко рассказали о себе, о встрече с начальником училища.

— Ну что же, поплавайте, хлебните морской водицы, — сказал старпом. — Товарищ Бараба! — Дверь распахнулась, моряк вошел. — Укажите им каюту и проводите на камбуз.

Бараба снова вывел их на палубу. Качались бело-красные спасательные круги, подтянутые вверх белые шлюпки. И снова спускались куда-то по трапу. Ася вспоминала чудесные морские слова: подшкиперская, спардек, рубка, такелаж, штурманская, брашпиль, фальшборт. Все это было рядом, все это они, наверное, видели сейчас, но они еще ни в чем не разбирались.

Бараба привел их в каюту.

— Вот здесь и швартуйтесь, — сказал он. — Чувствуйте себя как в родной гавани.

И эта каюта тоже походила на купе мягкого вагона.

— Жить можно, — сказала Славка, садясь на пружинящую койку. — Шикарно вы тут устроились.

— Не жалуемся! Наша шхуна с алыми парусами довольно уютная.

Ася закрыла глаза, миг постояла так. Лицо ее горело, румянилось.

Они вышли на палубу. Сияющая бухта не могла остудить горячий воздух.

Бараба явно красовался, трогал свои усики, старался понравиться. Он, не останавливаясь, сыпал:

— Ребята у нас хорошие, скучать не будете. А все-таки удивительно — зачем вы подались на камбуз? В свободное время песни поем под баян. Бывает, и штормы повеселят. Наверняка у вас десятилетка, и вдруг картошку чистить! Кок — парень свой. Сработаетесь. А я только что из отпуска. Родные у меня в Хабаровске. Вы новый фильм «Любовь с первого взгляда» видели? А как вы насчет морской болезни? Вот и камбуз. Уважаемый товарищ Терехин! Позвольте представить вам ваших новых помощниц, о которых вы скучали до слез и до мучений.

Из открытых дверей камбуза били волны жары и запахов борща и жареного лука. Котлы на электроплите извергали клубы пара. Сверкали большие кастрюли, бачки, надраенные медные чайники. Среди всего этого стоял в белом засаленном переднике и в белом колпаке молоденький румяный кок с удивительно желтыми глазами. За ним виднелся усатый, солидный пекарь и полная, с добрым лицом работница камбуза тетя Маня.

Увидев таких красивых девушек, молоденький кок Терехин растерялся и забормотал:

— Да... Хорошо... поработаем... работа, конечно, грязноватая...

Палуба содрогалась от работы могучих машин. Судно величаво уходило из бухты Золотой Рог. Часть города уползала за Орлиную гору, позади оставался порт, причалы, угольные базы, Сигнальная сопка, мыс Эгершельд, Токаревская Кошка — полоса земли с маяком-мигалкой.

Зыбилась линия горизонта. Небо завалили низкие, черные тучи. Они были точно раскаленные изнутри: их пронизало рыжее пламя заката. Среди их зловещих клубов сияла большая сине-золотистая дыра. В нее видно было лазурное небо. На нем щемяще далеко в призывной выси плыли алые облака. Там было все не так: другая даль, другие облака, другое сияние.

Ветер крепчал, судно уже покачивало. Вокруг него кружились чайки, за кормой оставалась пенная дорога. Морские длинные волны шли и шли от горизонта, хлестали в борта.

Кожура из-под ножей тянулась и качалась ремешками. В ведро с водой булькали бело-розовые картофелины...

Слово автора

Я знал их.

И я любил их.

И поэтому рассказал эту историю.

Где они сейчас?

Куда плывут?

Я знаю только одно: они плывут.

Едете и вы к своим прекрасным морям.

Еду и я.

Кто-то и где-то, неведомый сегодня, но великий завтра, готовится в эту минуту к полету на Марс.

Всем — счастливый путь!

Ноябрь 1959 — ноябрь 1960

г. Чита

Примечания

1

В повести использованы стихи Н. Савостина.

2

— Что мы видим... нет... знаем о жизни других?

— Мало...

— Вот мы встретились с... скоро на многие годы...

— Навеки?

— Навеки разойдемся... расстанемся... А что они думают... чувствуют? Мне хочется горько плакать...

— Что с тобой?

— Тяжело на сердце...

3

— Товарищ инженер-капитан первого ранга! Как только мы стали что-то понимать, мы сразу же запомнили слова: море, корабль, моряк, мятеж, виселица. В нашей семье существовал культ деда. Мы в мир вошли с любовью к морю!

Content

Илья Лавров
Встреча с чудом
Повесть

Слово автора

Ночами трубили паровозы

Побег

Клятва

Луна, море и человек

Поезд несется к океану

Слово автора

Письмо Аси

Чапо

Не шуми ты, рожь

Воровка

Славкина ночь

Асина ночь

В палатке

На путях безверия

Новогодняя новелла

Прощание с Чапо

Слово автора

Среди буреломов

Голос издали

Без черемухи

Лебеди на заре

Встречи

Одинокая лодка

Последние страницы о поэте

Славкино море

Расставание

Слово автора

Лицо мечты

Слово автора

Примечания