Сергей Снегов

Машина счастья

1

После расследования трагической гибели Фреда Редлиха Генрих стал жаловаться, что его с Роем превращают из физиков в космических детективов. Рой попробовал было опровергнуть брата. Он рассудительно доказывал, что детективы ищут преступников, совершивших убийства или иные крупные нарушения человеческих законов, а они исследуют загадочные явления в космосе и обществе, которые представляют опасность для человека.

Доказательства не убеждали, а раздражали Генриха. Генрих временами становился глух к любому разумному доводу, если тот, по словам Роя, «не попадал в жилу» настроению. Разговоры кончались тем, что Генрих начинал кричать на брата, или убегал из лаборатории, или – и это казалось Рою хуже всего – в полной прострации заваливался в кресло и часами не откликался. Наконец Рой потерял терпение.

– Что ты хочешь? – спросил он. – Объясни по-человечески, чего тебе надо?

«По-человечески» Генрих объясняться не умел. Ему что-то не нравилось в их новой специализации, он неспособен точно сформулировать – что, пусть к нему не пристают с педантическими вопросами. У него скверно на душе, это он знает. И еще он знает, что физику не пристало наклоняться над трупами, искать на теле следы насилия и потом рысью бежать по горячему следу; ему, Генриху, безразлично, чей именно это след – злоумышленника на двух ногах или зловещего, никому еще пока не известного космического явления.

У других работа как работа, открытия и находки совершаются на стендах с приборами, а не на операционных столах и в моргах. Он хочет вычислять, а не копаться в следственных докладах. Ему надоело отталкиваться от изуродованных тел как от основы для теоретических изысканий. Он будет основываться на формулах и интегралах, отталкиваться от формул. И все, что не имеет отношения к письменному или лабораторному столу, может безмятежно ухнуть в преисподнюю.

Рой обладал способностью быстро облекать смутные ощущения Генриха в одежды точных формулировок.

– Понимаю, – сказал он спокойно. – Ты хочешь разработать прибор, который автоматически разыскивал бы укрывающихся преступников и сам обнаруживал неведомые опасные явления.

Генрих, развалившийся в кресле, даже привскочил от удивления.

– Знаешь, Рой, в этой мысли что-то есть, – сказал он.

– Конечно, – подтвердил брат. – Это ведь твоя мысль, а на глупости ты не способен.

Рой любил изображать их отношения так, будто все значительное в их работе придумано Генрихом, он же лишь помогал превратить блестящие идеи брата в практическое действие.

Генрих забегал по комнате. Он должен был выплеснуть в движении охвативший его восторг. В нем клокотал и пенился проект новых изысканий.

– Так, так, – радостно бормотал он. – Совершенно верно! Не руками, а электроникой хватать за шиворот преступников. Испытывать опасные ситуации не на живом теле, а на модели. Моделировать опасность. Создать электронную схему уголовного деяния. Но как? Вот он, вопрос вопросов: как?

Через минуту Генрих остановился перед братом, хладнокровно наблюдавшим за его метаниями, и сообщил, что у него все разработано. Уже давно открыт способ физически измерять уровень общественного счастья. Любое преступление и несчастье понижают этот уровень. Им остается отыскивать случаи падения общественного благополучия, все крохотные ямки и впадины на плавной кривой и определять, кто и что вызвало их. В чем причина таких падений – в преступлении или в непредвиденной беде. А созданный ими прибор сам отыщет места падений, сам обнаружит причины, сам укажет, кто преступник или в чем состоит неизвестная опасность.

– Отлично, – одобрил Рой. – Я предлагаю назвать наш новый аппарат розыскным прибором.

– Согласен! – Если криминалистика превращалась в электронный процесс, Генрих ничего не имел против нее.

Два месяца братья с увлечением работали над розыскным прибором. На испытании он показал неплохие результаты – удалось отыскать пропавшие несколько лет назад индукционные эталоны тихой радости, психической удовлетворенности и хорошего физического самочувствия. Исчезновение эталонов в свое время наделало много шума. Их изготовили для колонии на планете Сигма-3, с планеты долго поступали запросы и жалобы на невыполнение заказа. Институту космических проблем пришлось срочно изготавливать дубликаты уникальных катушек. Теперь они нашлись в собачьей будке в саду. Розыскной прибор указал и виновника – веселую овчарку Приму. Собака, по-видимому, проникла в лабораторию через открытое окно, изящные катушки ей понравились, и она утащила их к себе.

Розыск эталонов, скорее забавный, чем серьезный – катушки, основательно изгрызенные, в дело уже не годились, – показал, что прибор надежен. Генрих, однако, досадовал, что не пришлось испытать его на крупном деле. Он несколько успокоился, когда братьям сообщили, что прибор затребован на контрольную проверку в Управление общественного благополучия. Рой, наоборот, разнервничался, что с ним бывало не часто. Все испытания в Управлении общественного благополучия происходили в присутствии членов Большого совета. Это означало, что любая неудача становилась катастрофическим провалом. Правда, и любой успех превращался в триумф.

2

Братья привезли прибор в управление и установили его в операционном зале.

Это было одно из немногих мест, где педантично хранились традиции старины. Все здесь поражало древней примитивностью – и самосветящиеся стены, и щиты со схемами, и стереоэкраны связи с городами на других солнечных планетах, и допотопные пластиковые диваны.

Порывистый Генрих, забывший, что здесь нет силовых стульев, появлявшихся в момент, когда в них возникала нужда, немедленно растянулся на полу. Он поворчал, что не понимает, как жили предки; они были, очевидно, рабами вещей и не то что лечь, но и сесть не могли, если поблизости не имелось специальных приспособлений.

Точно в назначенное время явилась проверочная комиссия – почти все были членами Большого совета. И возглавлял ее Альберт Боячек. У Роя несколько отлегло от души. Президент Академии наук хорошо относился к братьям. О Генрихе можно было даже сказать, что он – любимец Боячека.

– Начнем, друзья! – предложил Боячек.

Розыскной прибор подключили к третьему щиту. Всего щитов было пять, они полукругом охватывали центральный пульт, тоже древнее устройство. Первый щит вмещал интеграторы общественного здоровья, на втором размещались уровнемеры наличного общественного счастья, третий показывал развитие человеческого благополучия с начала истории человечества, а четвертый суммировал положение на других планетах, заселенных людьми и звездными их друзьями. Этот щит был поновее, и показатели можно было бы изображать не такими архаическими приборами, как самописцы и автоматические интеграторы, но Большой совет и тут не пожелал нарушать традиции.

А на пятом щите красовался экран общественного пси-поля, это был регистратор суммарного творческого потенциала общества, механизм, разработанный самим Боячеком. Генрих подошел было к этому щиту, но Боячек показал на второй и третий.

– Нас прежде всего интересует, что мешает подъему общественного благополучия, – сказал президент. – Подъем и падение творческого духа – явления столь сложные, что пока нет нужды вручать их исследование приборам.

У третьего щита розыскной прибор вел себя отлично. Ему задали первобытную историю, период Древнего Рима по всем годам римской истории. Прибор с большой точностью перечислил причины, препятствовавшие в те годы общественному благополучию: малую экономическую эффективность рабовладельческого строя, войны с соседями Рима, борьбу за власть в правящей верхушке, религиозные суеверия, неурожаи, болезни, стихийные бедствия… Члены комиссии только кивали головами, когда розыскной прибор выпечатывал на выходной ленте свои комментарии для каждого года римской истории.

Боячек сделал знак, чтобы прибор передвинули ко второму щиту.

Рой вздохнул. Регистраторы наличного общественного счастья показывали такой ровный уровень, что поисковым лучам прибора не за что было уцепиться. И он был сконструирован вовсе не для таких случаев. Он, по расчету, исследовал особые события, нарушения и выпадения из норм, поэтому братья и назвали его розыскным, а не оценочным. Рой в унынии уже предвидел провал.

Но Боячек неожиданно остался доволен и теми маловразумительными пояснениями, какими прибор сопроводил кривую имеющегося общественного благополучия.

– Великолепный механизм! – сердечно сказал Боячек братьям. – Меня просто взволновала показанная им высокая энтропичность общественного счастья.

– Высокая энтропичность? Я правильно понял? – с опаской переспросил Рой.

– Именно высокая энтропичность. Счастье в современном обществе – категория сугубо энтропическая. Ибо счастье, как и энтропия, не может уменьшаться, но только расти. Сумма человечности и благополучия, этих главных компонентов нашего социального счастья, непрерывно увеличивается. Наша эпоха полностью исключает такие антигуманистические энтропии, как голод, эпидемии, войны, которые столь часты были в прошлом. И этому основному требованию энтропичности счастья ваше изобретение удовлетворяет полностью.

– Вот как? Я очень рад, – ошеломленно сказал Генрих.

Остальные члены комиссии единодушно присоединились к поздравлению президента Академии наук.

– Можно ли считать, что розыскной прибор экзамен выдержал? – осторожно поинтересовался Рой.

– Можно, – ответил Боячек. – В связи с этим поговорим о практическом применении вашего аппарата. Вы назвали его розыскным? И предназначаете для обнаружения преступлений?

– И явлений, нарушающих общественное и личное благополучие, – поспешно добавил Рой. Ему не понравилось сомнение, вдруг зазвучавшее в вопросе президента.

– Второе лучше, – сказал Боячек. – Дело в том, что преступления в нашем обществе давно уже не совершаются. Мы хотим предложить вам иную специализацию изобретения. Мы хотели бы, чтобы вы занялись обратной проблемой – разысканием возможностей увеличивать счастье. Это осуществимо?

Рой быстро взглянул на Генриха. Генрих молчаливо развел руками. Рой уверенно сказал:

– Ничего трудного нет. Переменим знак минус на знак плюс в программах, только и всего.

– Тогда мы присваиваем вашему аппарату официальное название – Машина Счастья. И просим немедленно приступить к практической работе. Задание будет такое. На планете Дельта-2 в системе Капеллы нарушены социальные энтропические законы. Нас тревожит, что в человеческой колонии на этой планете уже два поколения не растет сумма счастья. Подъем благосостояния и душевного довольства вызывается там исключительно притоком переселенцев и командированных с Земли, а сами аборигены застыли на раз достигнутом уровне.

– А каков этот уровень? – осторожно поинтересовался Рой. – Я хочу сказать, не подошел ли он к максимальному?..

Боячек не дал Рою договорить:

– Предела для счастья, как и для горя, не существует. Пути совершенствования беспредельны, как и дороги деградации. Таков основной закон социальной энтропии. Разница лишь в том, что в прогрессивном обществе энтропично счастье, а в гибнущем в образе общественной энтропии выступает горе. Вы уловили разницу? Завтра на специальном сверхсветовом звездолете ваш аппарат и вы будете направлены на Дельту-2, чтобы восстановить там здоровую энтропичность счастья. Желаю успеха.

Когда братья возвратились в свой институт, Генрих долго ходил по лаборатории. Рой молчал.

– В кого они нас превращают? – сказал Генрих, останавливаясь перед братом. – На какую дорогу мы вступили?

– Дороги изобретательства темны, – задумчиво сказал Рой. – Пошагаем немного и по этой тропке.

3

– Планетка, однако! – проворчал Рой. – Я и не подозревал, что существуют люди, столь всеобъемлюще упоенные собой, как некоторые местные жители.

– Не бубни! – устало попросил Генрих. – Что за скверная манера говорить под руку одно плохое! Я отказываюсь признать этого Пьера Невилля обыкновенным человеком. Второй раз машина возводит его в ранг небожителя.

– Раз он не кодируется, проверь, нет ли у него на спине ангельских крылышек, – посоветовал Рой. – Это будет лучше, чем перегружать машину непосильным заданием.

Генрих в отчаянии пробормотал:

– Такие душевные добродетели, что плавятся предохранители и пробивает конденсаторы! Куда ему еще повышать уровень своего счастья?

Вскочив, он вышел наружу. Домик Хранителя Туманов, отведенный для работы Машины Счастья, располагался на вершине холма. Отсюда открывался великолепный обзор города и долины. Из каменистой почвы били фонтаны тумана, город сверкал золотыми крышами домов.

Генрих присел на камень. Все шло плохо, надо было успокоиться. Рядом с Роем, упрямо добивавшимся невозможного, Генрих раздражался. Только хорошая порция тумана могла возвратить утраченную ясность духа. Так недолго и пристраститься, невесело подумал Генрих.

Он посмотрел вверх. По сине-фиолетовому небу катились два светила. Капелла-А была подобна Солнцу, Капелла-Б, такая же оранжево-желтая, была чуть поменьше. Генрих расстегнул рубашку. Планета Дельта-2 находилась от звезд-близнецов раза в четыре дальше, чем Земля от Солнца, но и на полюсе здесь пекло, как в Сахаре.

– Пойду, – вслух сказал Генрих и торопливо, чтобы не передумать, заскользил вниз по крутому склону.

Вскоре около него взметнулся первый гейзер цветного ароматного тумана. С каждым шагом дымов становилось все больше, они были ярче и благоуханней. У Генриха кружилась голова. Так всегда происходило, когда он начинал вдыхать этот удивительный воздух, вырывавшийся из недр планеты.

Генрих постоял около одного гейзера. Голова понемногу прояснялась, постепенно возвращалось хорошее настроение, тело становилось легким. Минут через пять захочется петь и танцевать, с веселым удивлением определил свое состояние Генрих.

– Здравствуй, друг! – услышал он из цветного сумрака голос Хранителя Туманов.

Генрих зашагал навстречу, стараясь обходить молодые гейзеры, – неосторожный шаг мог непоправимо попортить эти слабенькие создания.

Хранитель Туманов был рослым молодым мужчиной, сдержанным, внутренне словно бы отсутствующим: он разговаривал, не глядя на собеседника, часто отвечал невпопад, глаза его постоянно обрыскивали окрестности, словно отыскивая гейзерок, нуждающийся в срочной помощи. В руке у него была небольшая электролопата, он держал ее клинком вперед, как боевое оружие.

– Не наглатывайся, для землян наши туманы небезопасны, – поглядев на Генриха, сказал Хранитель Туманов.

– Обойдется, – ответил Генрих. – Я человек здоровый.

Хранитель Туманов, не дослушав, отошел. Генрих последовал за ним.

Изогнувшись, Хранитель не то вглядывался, не то вслушивался во что-то на почве. Местечко было как местечко: камень, густо пронизанный нитями золота, – обычный здешний грунт. Генрих прошел бы мимо, не обратив внимания. Хранитель осторожно коснулся почвы острием лопаты и стал медленно передвигать клинок. Лопата вибрировала, вибрация то усиливалась, то уменьшалась, и там, где она показалась максимальной, Хранитель вонзил острие в почву. Клинок запрыгал, загрохотал, в воздух полетели осколки камня и крупинки золота. Генрих заслонил ладонью лицо, чтобы шальная золотинка не вонзилась в глаз.

Почва быстро разрыхлилась. Хранитель нажатием рукоятки превратил клинок в совок и стал выбирать землю. Вскоре образовалась лунка диаметром и глубиной с полметра. Хранитель вторым нажатием превратил совок в метлу и подмел дно и бока лунки.

– Скоро народится, – предсказал он.

Новорожденный гейзерок сообщил о своем появлении на свет тонким свистом, потом вырвался язычок синего пламени. Пламя устремилось вверх, разрастаясь, из синего становилось зеленым и оранжевым, теряло пронзительную яркость – туманный султан заколебался над головами людей, края его размывались. Генрих шагнул вперед и жадно ухватил ртом гейзерок в том месте, где пламя было еще пламенем, а не теряющим цвет и форму туманом.

Но и здесь, в фокусе огня, это был воздух, только воздух; правда, великолепно выделанный – ароматный, легкий, – он словно сладостно звучал, наполняя легкие: Генрих понимал, что сравнение выспренне, но оно было единственно точным.

– Не наглатывайся! – повторил Хранитель. – Переедать тумана нехорошо.

– Отличный фонтанчик! – похвалил Генрих. – И много тут нарождается таких детишек?

– Пять-шесть в сутки. Столько же иссякает старых. Горожане не жалуются на плохой воздух.

– Я их вообще здесь не вижу.

– Им хватает и того, что доносится ветром. Однако, друг, выйдем из леса.

Хранитель шел впереди, осторожно выбирая дорогу между гейзерами. Генрих честно впечатывал шаги в его следы.

Приспособиться к условиям странной планеты было нелегко. Необыкновенны были и два одинаковых солнца на фиолетовом небе, и недра каменистого шарика, порождавшие питательный воздух, – если здесь разок в два дня приходилось прибавлять еды к калориям и витаминам, вводившимся в тело при дыхании, то это уже было много. Генрих не ел здесь по неделе; он ворчал, что Рой обжора, когда тот, скорее по привычке, чем по необходимости, вскрывал консервы. Но всего странней были дельтяне – рослые, неторопливые, рассудительно-уравновешенные.

– Скажи, друг, тебе ничего не хочется? – спросил Генрих, когда они поднялись над лесом цветного тумана. – Я говорю о больших стремлениях и целях, а не о желании делать каждодневную работу получше.

– Нет, ничего, – отвечал Хранитель, подумав.

Не подумавши, здесь никто не отвечал, даже если спрашивали, какая погода на дворе или день сейчас или ночь. Рой утверждал, что местные беседы на три четверти состоят из взаимного молчания и лишь на четверть из слов.

– Но значит ли это, что ты полностью счастлив? – допытывался Генрих.

– Понимаешь, друг? Абсолютно счастлив!

Хранитель с удивлением взглянул на Генриха.

– Счастлив, конечно. – Он подумал с полминуты. – А насчет абсолютно… Я не уверен, что знаю, что это за штука – абсолютное счастье.

Генрих со вздохом отвернулся. Над головой жарко сияли два солнца, вдали сверкал золотыми крышами город, в долине клубились цветные султаны гейзеров.

– Я пойду, друг, – сказал Хранитель. – Вечером прибывает звездолет с Земли, надо подготовиться.

– А тебе-то что? Автоматы сами погрузят золото в трюмы.

Хранитель раздумывал больше минуты.

– Надо провести экипаж в Долину Туманов. Земляне любят принимать воздух в местах его выделения.

Генрих постоял перед домиком, потом рванул дверь. Успокоение не пришло, хоть он до дурной сытости наглотался тумана. «Поссоримся с Роем, – подумал Генрих – обязательно поссоримся. Удивительный это человек, Рой! Обязательно он к чему-нибудь придерется, а я не выдержу, обязательно не выдержу, это уж точно!»

Рой задумчиво шагал по комнате.

– Все в порядке, Генрих, – сказал он. – Единственная возможность усовершенствования таится в этом треклятом беспорочном Пьере. Теперь-то швырнем в горние высоты счастья всех этих местных ангелочков без крылышек… Чего ты молчишь, как истукан?

«Нельзя нам не поссориться, – думал Генрих – обязательно начнем сейчас ссориться».

А вслух он сказал:

– Я не молчу, а размышляю! Итак, ты что-то открыл?

Рой долго глядел на него. «Не хочет ссориться, – подумал Генрих. – Вот же человек – ни за что не хочет ссориться!»

– Ладно, – сказал Рой. – Ты ведь ищешь ссоры, я это вижу. Так вот условие: никаких ссор, даже если тебе не понравятся мои расчеты. Хотя до такой дури, чтоб опровергать математику, ты не дойдешь, надеюсь.

4

Рой по своему обыкновению начал с начала. Он просто не мог не быть обстоятельным. Они второй месяц по местному счету, то есть земных полгода, торчат на планете Дельта-2. Первую неделю они знакомились с бытом дельтян, помогали грузить на звездолет добытое здесь золото и удивлялись, зачем так много золота понадобилось на Земле, там этого строительного материала и своего хватает.

– Удивлялись, – подтвердил Генрих. – Не понимаю, к чему ты клонишь.

– Ты обещал сдерживаться, – напомнил Рой.

Вторую неделю они налаживали Машину Счастья и испытывали ее на холостом ходу. Лишь после этого они начали вводить в приемное устройство характеристики дельтян, запрошенные у местной МУМ, серийной малой универсальной машины, впрочем достаточно точной. В объективности ее данных ни разу не возникло сомнения.

– Если ты собираешься клепать на МУМ, Рой…

– Успокойся! Я уважаю МУМ не меньше твоего. Дело не в МУМ, а в дельтянах.

Итак, они стали работать с дельтянами. Дельтяне – неудачный материал для машин: счастье здесь на таком высоком энергетическом уровне, что не хватает емкостей и сопротивлений для его закодирования в физические величины. Похоже, что на Дельте-2 не действует основной закон социальной энтропии, столь четко сформулированный Боячеком: пути совершенствования беспредельны, верхнего предела счастья не существует. На Дельте существует верхний предел счастья, и он уже достигнут – пути совершенствования перекрыты. Так им в унынии казалось, когда они занялись Пьером Невиллем. Парадоксально, что Пьер был не только последним, но и самым трудным объектом исследования. Этот странный человек не поддавался цифровой зашифровке, все добродетели у него были лишь в превосходной степени. Но сейчас его характеристика проработана, и выяснилось, что он, единственный среди дельтян, может быстро повысить свое счастье, хотя и не подозревает о том.

– Короче! – не выдержал Генрих. – Что за натура – или отвлекаешься на пустяки, или мямлишь!

– Короче так: Пьер должен встретиться со Стеллой.

Генрих изумленно воззрился на Роя:

– Стелла? Это еще что за существо?

– Дельтянка. Двадцать три года, рост сто восемьдесят четыре, волосы подобраны под цвет глаз, окраску глаз меняет раз в три месяца, сейчас они салатно-зеленые. Живет в Южном полушарии, оператор на втором южном руднике, увлекается теннисом, обожает маслины – их, ты знаешь, привозят с Земли, здесь они не привились, – отличный альпинист… Что еще? Хорошо танцует. В общем, одна из трех тысяч восьмисот сорока четырех дельтянок, которые не являются женами Пьера.

– Естественно, ибо его жена – некая красивая ведьма по имени Мира, что, кажется, означает «удивительная». Ты это хотел сказать?

– Нет, другое. Если женой Пьера вместо Миры станет Стелла, не только индивидуальному счастью Пьера будет дан толчок вверх, мы ведь с тобой здесь не для того, чтобы устраивать счастливые альянсы, нет, общий уровень дельтянского общественного счастья испытает подъем, которого здесь не было уже примерно полтора столетия.

– Ты это берешься доказать?

– Я это уже доказал.

Рой подал выходное отверстие Машины Счастья на экран, висевший между окон.

На экране вспыхнули две кривые: оранжевая, кривая общественного счастья дельтян, и над ней зеленая, личная кривая Пьера. Оранжевая шла параллельно абсциссе, это был график монотонной повторяемости, уровень счастья не рос и не падал, сегодня было так же хорошо, как и вчера, как и сто лет назад, ни на атом хуже, но и не лучше. Кривая индивидуального счастья Пьера тоже шла параллельно абсциссе и тоже монотонно возобновлялась от дня ко дню, но уровень ее был так высок, она так близко подобралась под верхний край экрана, что вид ее изумлял. Генрих почувствовал возмущение. Рой безобразно подшучивал. Повысить личное счастье у этого невообразимо счастливого человека было невозможно не только морально, но и физически.

– Подожди! – невозмутимо сказал Рой. – Посмотри, что получится, когда я задам программу встречи Пьера со Стеллой.

Он проворно вложил в приемное устройство карточку с расчетом свидания Пьера и девушки с салатными глазами и такими же волосами. То, что произошло вслед за этим, заставило Генриха вскочить. Обе кривые, и зеленую и оранжевую, свела внезапная судорога. Концы их заплясали, изогнулись, глубокое потрясение взорвало размеренную жизнь дельтянского общества: кривая Пьера полетела вниз, с высот достигнутого счастья в низины горя и отчаяния, общественная оранжевая кривая тоже испытала падение, но не такое сильное.

– Помолчи! – закричал Рой. – Молчи и смотри!

Генрих медленно опустился в кресло. После кратковременного падения обе кривые устремились вверх. Если и прежде кривая Пьера изумляла своим уровнем, то теперешний ее рост ошеломлял. Кривая его счастья унеслась за пределы экрана. Рой изменил координатную сетку, но и в новом масштабе, уменьшенное вдвое, счастье Пьера ошалело росло, безудержно распухало. Этот удивительный человек и раньше, с Мирой, был счастливей любого другого, теперь, со Стеллой, он был безмерно, невероятно, нечеловечески блажен.

Но главным, что заставило Генриха промолчать, был ход общественной кривой. Она тоже устремилась вверх – с запаздыванием против кривой Пьера, не так круто, с двумя остановочками, даже крохотным падением, но в целом – на новый, куда более высокий уровень. И лишь достигнув его, кривая общественного счастья стабилизировалась, теперь она опять шла параллельно оси абсцисс, ни на миллиметр не сбрасывая степени достигнутого общественного довольства.

– Надеюсь, ты не проглотил язык, Генрих? – насмешливо поинтересовался Рой.

– Все ясно, – восторженно заговорил Генрих. – Этот Пьер повстречал Стеллу и влюбился в нее без памяти. Вначале помучился, что приходится бросать нелюбимую жену Миру…

– Ужасно сварливая особа, между прочим. Ведьма, как ты справедливо заметил!

– …ради любимой Стеллы. Колебания и муки Пьера, естественно, понизили уровень общественного довольства, к тому же колония дельтян была возмущена неэтичным – так им, видимо, показалось вначале – поступком Пьера, и это придало кривой те зигзаги и всплески. А потом Пьер успокоился, и счастье его стало бурно расти, дельтянское общество тоже утихомирилось, и к его обычному удовлетворению добавилось новое блаженство Пьера. Соответственно умножению личного счастья Пьера повысилась и сумма общественного счастья. Так это рисуется мне в первом приближении.

– Самого важного ты не указал, Генрих.

– Правильно. Самое важное состоит в том, что взлет общественного счастья значительно превышает ту долю, что вносит в него личное блаженство Пьера. Чем-то соединение Пьера и Стеллы полезно обществу, настолько полезно, что революционизирует устоявшийся уклад дельтян. По-твоему, что может тут таиться?

– Могу лишь гадать. Возможно, у них родится ребенок, который все перевернет какими-нибудь изобретениями, либо Пьер со Стеллой сотворят что-то полезное…

– Скажи мне вот что: комбинацию Стелла-Пьер придумала машина?

– Неужели же я? Когда она обсчитала Пьера, я снова задал программу усовершенствования, которая до сих пор не удавалась с другими дельтянами, и машина указала на Стеллу.

– Остается одно: осуществить рекомендацию машины.

– Сделаем это так. Вызываем под любым предлогом Пьера и Стеллу и устраиваем им свидание, а машине задаем излучение, создающее в них взаимное притяжение. Просто, правда?

– Та самая простота, которая хуже воровства, Рой.

– Ты разработал проект получше?

– Никаких проектов я не разрабатывал. Надо бы посмотреть в отдельности на Пьера и Стеллу, прежде чем порождать у них взаимное притяжение.

Рой думал ровно столько, сколько было нужно, чтобы обойти опасные рифы в предложении брата.

– В тебе чувствуется непонятный холодок, – объявил он. – Не спорь, я вижу тебя насквозь. К Пьеру и Стелле пойдешь ты сам. Кстати, машина указала на одну опасность. За Стеллой ухаживает превосходный парень, тоже из южных дельтян. Если мы в ближайшие дни не познакомим Стеллу с Пьером, она выйдет за того парня, и радикальное усовершенствование дельтян не осуществится. Я пробовал энергетически заблокировать парня, но он, понимаешь, слишком ее добивается. Надо заблаговременно создать у Пьера со Стеллой взаимную неосознанную тоску друг по другу. – Рой протянул Генриху карманный передатчик. – Если они тебе понравятся, дай сигнал включения машины. А я пока настрою ее на их взаимную тоску, и тогда предотвратить их соединение в любящую пару не удастся самым расчудесным южным паренькам.

5

Мира оправдывала свое имя – она была удивительна.

Среди медлительных плотных дельтянок эта стройная быстрая женщина казалась чужеродной ветвью. Чем-то она напоминала древних земных цыганок, какими они сохранились в стереофильмах. Вероятно, она лихо плясала, возможно, умела и петь. Еще лучше она, несомненно, при необходимости ругалась. Бой-баба или, по-научному, баба-яга, подумал Генрих, представляясь Мире.

Она небрежно, полуоткинувшись, сидела на почти невидимом силовом диване в пустой – по последней земной моде – комнате.

На Дельте-2 земные интерьерные поля были уже внедрены: Генрих уверенно присел, зная, что под ним развернется удобное кресло. Он положил руки на радужные прозрачные подлокотники, полуприкрыл веки. У Миры был острый взгляд, она слишком пристально вглядывалась. Неприятное лицо, размышлял Генрих, красивое, но неприятное, – сочетание, конечно, нетривиальное. Вслух он сказал:

– Да. Некоторые земные дела. Проблемы экспорта.

– Я не люблю, когда Пьера отрывают даже ради дел. Для экспортных дел я не делаю исключения.

Генрих снисходительно усмехнулся:

– Сколько я знаю, друг Мира, Земля не давала гарантии, что будет делать лишь то, что вы любите.

Мира порывисто поднялась, подошла к окну. Генрих спокойно глядел на место, где недавно проступал силуэт силового дивана. Он слышал сзади шуршание длинного платья – Мира одевалась с изысканностью, давно позабытой на Земле, это было единственное немодное в ней. Женщина, жертвующая модой ради красоты, уже одним этим была необычайна. Шуршание платья раздавалось то справа, то слева. Мира, как пленная тигрица, ходила за спиной Генриха. Он безмятежно покоился в кресле, снова прикрыв веки. Он и не подумает поворачиваться вслед за каждым движением сумасбродной женщины. Молчание разорвал резкий голос Миры:

– Я не хочу вашего свидания с Пьером. Я прошу вас уйти.

Генрих медленно приподнялся. Кресло исчезло, чуть он оторвался от него. Интерьерное поле работало безупречно.

– Попросить меня уйти вы можете, но не допустить моей встречи с Пьером не в ваших силах. Мы встретимся с ним завтра на космодроме, если свидание в вашем доме исключается.

Мира боролась с собой. В ее черных глазах появились растерянность и мольба.

– Почему Пьер? Он не занимается экспортом золота. В его ведении погрузка нерудных ископаемых.

– Именно нерудные ископаемые меня и интересуют. Золотые крыши на домах давно уже не в моде на Земле и других планетах. Лишь у вас еще увлекаются этими архитектурными излишествами.

Мира сделала жест, и в комнате появился диван.

– Садитесь. Лучше вам встретиться с Пьером в моем присутствии, чем у него на работе. Не выношу, когда он делает что-либо без меня!

Генрих присел и со скукой посмотрел на Миру. Она была очень хороша. Генрих и не подозревал, что глаза, настороженные и тоскующие, вдруг могут так увеличиваться. Красота этой женщины тяготила.

– Мне кажется, друг Мира, что вы и тут ошибаетесь. Да, я действительно собираюсь встретиться с Пьером у вас на квартире, но вовсе не в вашем присутствии.

Только теперь, растерянная и негодующая, Мира стала похожа на дельтянку.

– Почему вы так неприязненны ко мне, друг Генрих? Я вижу вас впервые, но знаю, что вы пришли с недоброй целью…

– Ничего вы не знаете! У вас скверный характер, Мира. На Земле, между прочим, различают обязанности жен и нянек. Не кажется ли вам, что на Дельте-2 такого различия не делают?

Женщина так напряженно раздумывала над словами Генриха, что ему стало ее жалко. Чувство неведомой опасности у нее было развито отлично.

Вообще эта Мира предстала неучтенным фактором. И Машина Счастья, и Генрих с Роем сосредоточились на Пьере со Стеллой, Мира же осталась в стороне. Ей придется несладко, думал Генрих, те падения общественной кривой, очевидно, вызваны ее реакцией на потерю мужа. Хорошо, что они крохотные, всего лишь маленькое личное горе. Мира сказала очень медленно:

– Не знаю, что вы подразумеваете, когда говорите о жене и няньках. Я, возможно, с земной точки зрения плохая жена, тем более нянька, но, смею надеяться, Пьер мной доволен…

– Не говори неправды! – раздался громкий мужской голос.

В комнату вкатился веселый краснолицый человечек, до того округлый, коротконогий, короткорукий, что он походил скорее на шарик, чем на дельтянина. Безбровый, почти безволосый, на голову ниже Миры, к тому же с уродливо несимметричным лицом, он разительно отличался от красавицы жены.

– Что за нелепое слово: доволен! Я не доволен – я восхищен, я очарован, я околдован!

Лицо Миры вспыхнуло, потом побледнело. Прилила и отлила кровь, деловито оценил ее состояние Генрих.

– Ты опоздал на сорок семь минут, – сказала она. Голос ее дрожал. – Ты опоздал на целых сорок семь минут, Пьер!

– Я опоздал на сорок семь минут! – пропел мужчина фальцетом. Он схватил жену за руки и закружился с ней по комнате. – Я опоздал на сорок семь минут! – Он отпустил ее руки и заплясал вокруг нее.

– Ты бы мог предупредить, Пьер. Ты ведь знаешь, что мой индивидуальный приемник настроен только на твое излучение! – Она кружилась с охотой, временами обгоняя мужа, тогда он смешно топотал, догоняя ее.

– Я ничего не излучал! Я ничего не излучал! – пропел мужчина еще веселее. Он катился по большому кругу возле жены. – Я погружал, я разгружал, я автоматы снаряжал! Я ничего не излучал! – Внезапно лицо его из веселого превратилось в озабоченное. – Постой! – сказал он, останавливаясь. – Ты опять не обедала? – Он грозно насупился. – Сколько говорить, что не надо ждать, если я запаздываю на обед! – Он опять повеселел, закружился и запел, запрокинув голову: – Меня не надо ждать к обеду! Меня не надо ждать к обеду!

– Перестань! – сказала жена. – У тебя ни голоса, ни слуха, Пьер. Я не могу больше слушать твое пение. Лучше уж танцуй. Только не упади, пожалуйста.

– Я слушать не могу, как ты поешь! – громко пропел мужчина и еще усердней заплясал по комнате. – Я слушать не могу, как ты поешь! – пел он с упоением.

И при каждом обороте вокруг жены взгляд его падал на Генриха.

Но Генрих знал, что Пьер только глядит, но не видит его. Генрих вначале опасался, что Пьер в самозабвенном кружении налетит на стоящее посреди комнаты кресло, но Мира осмотрительно держалась подальше от гостя, а Пьер хоть и не сознавал, что в комнате кто-то третий, физически все же ощущал неведомое препятствие.

– Есть! – закричал Пьер, останавливаясь. – Хорошую порцию тумана. Ты, я и туман! Живо, Мира, живо!

– Мы не одни, – сказала Мира. – У нас в гостях землянин.

Только сейчас Пьер увидел Генриха.

– Прошу прощения за невнимательность! – сказал он непринужденно. – Мы с Мирой, когда танцуем, забываем все на свете. – Он плюхнулся на тускло мерцающий диван и обернул к Генриху радостное лицо. – Счастлив познакомиться, друг! Пообедаем и поговорим.

– Раньше поговорим, – предложил Генрих.

– Можно и так, – быстро для дельтянина согласился Пьер.

– И разговор в моем присутствии, – предупредила Мира, садясь рядом с Пьером.

Генрих долгую минуту молча смотрел на них.

На Земле такая пауза была бы сочтена за вызов. Здесь можно было молчать и дольше, не рискуя вызвать недоумение и обиду. В Генрихе мутно клубилась злость на эту красивую и неприятную женщину, так ревниво оберегающую своего безобразного и веселого мужа.

Генрих нащупал в кармане передатчик. Пусковая кнопка торчала сбоку, на нее можно было незаметно надавить пальцем. «Надавлю – и кончится твоя тирания, – думал он. – С лица твоего Пьера мигом исчезнет улыбка. Пронзенный непонятной тоской, он отвратит от тебя лицо, твои заигрывания станут ему противны, твои настояния – омерзительны. Вот как оно будет, стоит мне нажать кнопку. И я ее нажму, можешь не сомневаться в этом!»

– Я, однако, настаиваю на разговоре наедине.

– Ничего не выйдет, раз Мира не хочет, – добродушно разъяснил Пьер. – Ужасная женщина моя Мира, вы такой еще не встречали.

«Я и такого, как ты, пожалуй, еще не встречал, – подумал Генрих. – Недаром машина так долго билась с твоей зашифровкой. У тебя, собственно, и зашифровывать нечего, ты весь на виду».

Пьер продолжал, шумно засмеявшись:

– Я открою вам страшную тайну: без меня Мира худеет за сутки на килограмм.

– А ты без меня за сутки на килограмм толстеешь, – заметила Мира.

– Худеет? – переспросил Генрих мрачно. Он недоверчиво поглядел на Пьера. – Толстеете?

– Худеем и толстеем! – воскликнул толстяк. – Она без меня ничего не ест от тоски, а я объедаюсь веселящимся туманом, чтобы заглушить скорбь. Так что не заставляйте нас уединяться друг от друга, а говорите спокойно.

«Ничего я говорить не буду, – размышлял Генрих. – Вот нажму на кнопку

– и оборвется наша говорильня, и не понадобятся объяснения. Все равно я не скажу, какую роль ты можешь сыграть в общественном подъеме дельтян, даже о Стелле я не скажу, к Стелле ты устремишься всей душой, еще не зная ее, а узнаешь – полюбишь без памяти, куда сильнее влюбишься, чем в эту Миру, и не будет больше в твоей жизни Миры, а будет предназначенная тебе высшей справедливостью Стелла…»

Он вынул из кармана передатчик и положил на колени кнопкой вверх.

Всего одно нажатие пальца – и будет поставлена желанная точка в затянувшемся разговоре.

– Дело в том, что мое предложение секретное, – начал Генрих.

Начало было неудачное: секретов Генрих не имел.

Пьер, подумав, опроверг Генриха:

– У вас, возможно, есть секреты от меня, но тогда зачем ими делиться со мной? А у меня секретов от Миры нет.

– И не будет, – добавила Мира с вызовом.

«Нажму кнопку – и точка на объяснении», – вяло думал Генрих, падая духом.

На уродливом лице Пьера играла беззаботная улыбка, черные глаза Миры впивались в Генриха. Интересно, думал Генрих, как она почувствовала, что над ее головой собралась гроза? Вот же дьявольская настройка души – и без специальных излучений ощущает таинственную опасность!

– Я собирался пригласить вас на Землю в командировку, – сказал Генрих. – Но одного…

– Исключено! – одинаковыми голосами воскликнули Пьер и Мира.

– Теперь-то я и сам вижу, что исключено, – согласился Генрих.

Он встал, и передатчик со стуком ударился о пол. Прежде чем он успел схватить его, передатчиком завладела Мира. Вскрикнув, Генрих вырвал коробочку из ее рук.

– Что с вами? – спросила Мира с испугом. – Вы так побледнели, друг!

– Вы не нажали на эту кнопочку? – волнуясь, спросил Генрих. – Вот эту кнопочку – видите? Вы случайно не нажали на нее? Только не скрывайте правды!

– Нет, не нажала! – быстро ответила Мира. Ужас Генриха мгновенно передался ей. – Даже не дотронулась, уверяю вас!

– А на кнопочку надо нажать? – поинтересовался Пьер. – Дайте-ка эту штучку мне, я отлично нажму.

Генрих с грустной улыбкой спрятал передатчик в карман.

– Именно этого и не надо делать. Разрешите пожелать вам долгой жизни, друзья. Счастья вам не желаю, у вас его, судя по всему, хватает.

6

– Не мог я этого сделать, – оправдывался через час Генрих перед братом. – Она так на меня смотрела… Поищем других путей. Впрочем, можешь назвать меня дураком…

Рой молча переливал из бутылки в стаканы плотный цветной туман. Когда синеватый дым заклубился у краев, Рой протянул свой стакан Генриху.

– Выпьем за дураков! – сказал Рой. – Я имею в виду хороших дураков, – добавил он педантично.

– Все-таки лучше было бы специализировать нашу машину для розыска преступников и опасностей. Напрасно мы уступили Боячеку, – запоздало посетовал Генрих после того, как осушил стакан.

Content

Сергей Снегов
Машина счастья

1

2

3

4

5

6