У обелиска (сборник)

ISBN 978-5-699-82619-3

© Анисимов С., Баумгертнер О., Болдырева Н., Дробкова М., Зарубина Д., Караванова Н., де Клемешье А., Кликин М., Коротич М., Перумов Н., Рыженкова Ю., Трофимова Н., Черкашина И., 2015

© ООО «Издательство «Эксмо», 2015

От составителей

Не забыть, чтобы не повторить

«Что-то с памятью моей стало. Все, что было не со мной, помню…» – эти слова из песни знакомы каждому, хоть не каждый вспомнит, что называется песня – «За того парня» и написал эти строки Роберт Рождественский.

Чем дальше мы от тех лет, когда «война входила в каждый дом», тем яснее понимаем, как трудно это – помнить то, о чем знаем из книг и фильмов. Да и к книгам и фильмам этим – тяжелым, грустным, полным боли – мы обращаемся все реже. Читать о войне – трудно, как водить по коже наждаком, переживая чужую боль, чужую беду как свою. Куда проще забыть о войне, превратив ее в избитые фразы и растиражированные символы, научиться вспоминать, «не вспоминая», не пропуская через себя, не переживая и не сопереживая, сделав акцент на этом «не со мной».

Но если не говорить, не писать – забыть станет проще простого. Забыть, что война – зло и ад, и никакие политические и экономические интересы не могут оправдать смерть, горе, разрушенные города и судьбы.

Признаться, когда мы начинали работу над сборником, невольно закрадывалась мысль – как будут писать о войне «книжные дети, не знавшие битв»[1], те, кто родился и вырос в мирной России? Сумеем ли мы, говоря об альтернативной реальности, о военных магах в фэнтезийном антураже, сохранить главное, сказать о важном – о героизме, силе духа, верности, самопожертвовании, о страхе, боли, смерти, непростом выборе и его цене. Сможем ли, «развлекая вымыслом», сами «вспомнить то, что было не с нами» и донести эти мысли и чувства до нашего читателя?

Получилось ли – решать вам.

Тексты в этом сборнике подобрались разные, есть такие, где фантастика играет главную роль, и такие, где она выполняет лишь роль причудливой канвы, по которой вышит сюжет совсем не фантастический. Но истории, собранные под этой обложкой, объединяет одно – они о людях: фантастической отваге, сказочной доброте, невероятной стойкости и героизме. О том нереальном, что было реальностью наших прабабушек и прадедушек в сороковые годы. И магия тут совершенно ни при чем.

Ник Перумов

Течь тебе кровью

Закат угасал, и вместе с ним угасала, стихала канонада, уползая куда-то дальше на запад, за Днепр, за быстро темнеющие кручи правого берега. Вечер накатывал с востока, неостановимо, заливая мраком все вокруг.

Если бы еще армия могла наступать так же невозбранно…

Растянувшаяся на сотни километров вдоль могучей реки линия фронта тоже готовилась к ночи. Заступала в боевое охранение свежая смена, ночные наблюдатели вылезали из глубоких блиндажей, позевывая и потягиваясь – весь день они спали, ничуть не тревожимые даже грохотавшей канонадой.

Сейчас наступало их время.

Обычные солдаты тянулись к кухням, где могли. Где нет – к кухням отправились котловые команды. Все знали – там, за Днепром, солдаты в фельдграу точно так же собираются ужинать. Армии стояли тут уже достаточно долго, чтобы нехитрый фронтовой быт успел устояться, а дикая мешанина людей, лошадей, машин, орудий, танков и всего прочего, потребного ненасытному молоху фронта, обрела некую внутреннюю упорядоченность – хотя, разумеется, упорядоченность эта не имела почти ничего общего с уставной.

Была осень, и серые языки туч, протянувшиеся на все небо, не скупились на дожди, но последние несколько дней выдались на удивление сухими. И армия, упершаяся лбом в днепровскую стену, радовалась – радовалась искренне, искренне же забывая, что совсем рядом с каждым из облаченных в шинели людей стоит смерть, равнодушная и ждущая.

Как ни странно, к этому тоже привыкаешь.

Левый берег Днепра, низкий и топкий, исчертила паутина траншей, раскинувшихся словно кровеносные жилы. К самой воде спускались крытые ходы секретов, тщательно замаскированные всем, что попалось под руку.

Сцена была готова. Днепр ждал.

– Течь тебе кровью.

Женщина в просторном белом балахоне, ниспадавшем до самых пят, стояла по щиколотку в осенней воде. Захоти кто-нибудь написать картины «Ведьма на днепровском берегу» или, скажем, «Заклинательница воды», то, честное слово, не нашел бы лучшей модели.

Другое дело, что картина бы у него получилась исключительно реалистическая. Даже соцреалистическая.

– Течь тебе кровью, – повторила женщина. Если издали глядеть – согбенная старуха, седые нечесаные космы свисают неопрятными сосульками, щеки ввалились, нос торчит, как у покойника. Лицо продолговатое, некрасивое, как говорится, ночью приснится – спать не сможешь. Она поворотилась к днепровскому простору, вытянула руки, раскрыв ладони вечереющему небу.

И сама она, в нелепом белом одеянии, была сейчас как на ладони. Наблюдатель с той стороны реки заметил бы ее тотчас, резко выделявшуюся на стремительно темнеющем фоне.

– Течь тебе кровью, – в третий раз бросила заклинающая. И уронила руки.

От ее ног к противоположному берегу воду прочертила стремительная линия, словно от невидимой лески. Пробежала и исчезла, скрылась без следа, только тяжкий вздох пронесся над холодными днепровскими заводями.

Метрах в двадцати за спиной женщины тесным кругом стояло полдюжины военных – пятеро в простой, даже замызганной, полевой форме без погон, на плечи наброшены бесформенные, видавшие виды ватники; местами грубо заштопанные, местами – прожженные. На головах выгоревшие чуть не добела пилотки, не слишком подходящие по погоде. Ни наград, ни нашивок – ничего. Так мог одеться разве что какой-нибудь нестроевой обозник.

Шестой же, надменного вида высокий старик, с худым и хищным лицом и кустистыми бровями над столь же впалыми, как и у заклинательницы, щеками, напротив, облачен был в генеральскую форму, с лампасами; грудь его украшал полный иконостас орденских планок. На мягкие сапоги старый генерал надел нелепо и странно выглядящие галоши. Вид он имел брюзгливый и недовольный. На хрящеватом носу устроились круг-лые очки; генерал, впрочем, частенько их снимал, вглядывался вдаль, не щурясь, так что могло показаться, что очки эти ему нужны совсем по другим причинам.

Заклинательница медленно повернулась, словно слепая, двинулась прямо к военным. Пятеро в замызганных ватниках переглянулись, но генерал – генерал-полковник, если судить по звездам, – не пошевелился, и его свита не рискнула даже переступить с ноги на ногу.

Женщина шагала, словно сомнамбула, мокрый подол ее балахона волочился по жухлой осенней траве. Под запавшими глазами легли глубокие синюшные тени, губы побелели, в лице не осталось ни кровинки.

Никого вокруг она словно и не замечала.

Генерал-полковника и его свиту она миновала, даже не покосившись в их сторону, продолжая идти по прямой.

И только когда она удалилась от них шагов на тридцать, старый военный резко кивнул. Один из его спутников ответил столь же коротким и молчаливым кивком, вскинул правую руку и быстро опустил, явно подавая какой-то сигнал. Из кустов вдалеке выскочили три фигурки, бросились к бредущей женщине, накинули ей одеяло на плечи.

Заклинательница остановилась.

– Чай для нее не забудьте, Игорь Петрович, голубчик, – скрипуче сказал генерал. Тон его казался вполне мирным и чуть ли не дружелюбным, но проворство, с каким один из свитских кинулся к женщине и окружившим ее солдатам, говорило, что слова генерал-полковника следовало принимать к совершеннейшему исполнению и притом немедленно.

– Вольно, господа-товарищи. – Генерал окинул взглядом оставшуюся с ним четверку. Обращение его не имело с уставным или хотя бы принято-армейским ничего общего. – Высказывайтесь. Начнем с вас, Семен Константинович, как самого младшего…

Коренастый военный средних лет, с красноватым полным лицом – таких на фронте обычно за глаза зовут «кладовщиками» вне зависимости от звания и должности – поспешно вытянулся, несмотря на отданную только что команду «вольно».

– Товарищ генерал-полковник…

– Отставить, – сварливо сказал тот. – Здесь все свои, Семен Константинович, сударь мой.

– Виноват, ваше высокопревосходительство, Иннокентий Януарьевич. Я, признаться, впечатлен. Однако предсказать результаты едва ли удастся так просто. Воздействие, несомненно, труднокатегоризируемое. Я пытался на ходу сделать разложение – по Маркину, по Самсонову и…

– И по мне, – деловито, без эмоций закончил старик в советской генеральской форме, но требовавший, чтобы среди «своих» к нему обращались «ваше высокопревосходительство».

– Так точно-с, господин генерал-полковник. И по вам.

– Разумеется, ничего не получилось, – сухо обронил Иннокентий Януарьевич.

– Виноват, ваше высокопревосходительство!

– Оставьте, голубчик. – Старик вяло отмахнулся. – Я тоже раскладывал. И тоже ничего не получилось. Тут, боюсь, интегрировать надо, без предварительного разложения… Что сказать хотите, Михаил Станиславович?

Высокий широкоплечий офицер, в котором за версту читалась гвардейская выправка, тоже далеко не молоденький, однако державшийся очень прямо, отчеканил:

– Интегрировать придется компоненты с самое меньшее пятью неизвестными…

– Если не с шестью, – перебил его третий из свиты генерал-полковника, с роскошными усами, сливавшимися с не менее роскошными бакенбардами, которые так и тянуло назвать «гусарскими».

– Верное наблюдение, Севастиан Николаевич, – суховато-официально кивнул старик. – С шестью, скорее всего.

– Однако эта неопределенность – пять переменных или шесть – в свою очередь, создает при интегрировании…

– Это вообще не интегрируется, господа, – негромко сказал четвертый офицер, с густой окладистой бородой, донельзя похожий на старого казака с картины о войне 1812 года. – Прошу прощения, Иннокентий Януарьевич, что перебиваю.

Старик на миг нахмурился, губы его шевельнулись.

– Нет, голубчик, вы правы. – Все остальные, было подобравшиеся, похоже, дружно выдохнули с облегчением. – Правы, Феодор Кириллович. Не интегрируется. Но это и хорошо, что не интегрируется. Мне, признаться, так и ощущалось.

– Дикая магия? – предположил коренастый Игорь Петрович.

– Она наговор накладывала, – усомнился казак Феодор Кириллович. – Наговоры дикими не бывают. Дикое – это сами знаете у кого. Реликты, вроде мшаника. Или у водяных форм нелюди.

– Нет здесь никаких водяных, – заметил «гвардеец». – Прочесано вдоль и поперек. Не любит нелюдь фронта, что и говорить, уходит сразу. Вот и отсюда давным-давно ушла.

– Не отклоняйтесь от темы, господа, – поморщился Иннокентий Януарьевич. – А нелюдь я, судари мои, вполне понимаю. На их месте я б тоже давно ушел… – Сухие губы чуть растянулись в подобии улыбки.

Все пятеро свитских переглянулись.

– Что ж, я вижу, содержательных идей пока не наблюдается, – не без сарказма заметил старик. – Прискорбно, господа, прискорбно. От магов, выпускников Пажеского корпуса, я, признаться, ожидал большего.

– Иннокентий Януарьевич… ваше высокопревосходительство… – умоляюще заговорил казак. – Ну как же тут, в поле-то, справишься? С голыми руками? Что могли – сделали.

– Возвращаемся в штаб армии, – отрывисто и недовольно бросил генерал. – А то охрана наша там уже волнуется.

«Гвардеец» сощурился.

– Волнуется, точно. Уже сюда бегут. «Товарищ член Военного совета фронта, нельзя вам тут, опасно!..» Тьфу, пропасть! Большевички, хамло, одно слово…

– Бросьте, Мишель. Не начинайте снова, мы все знаем, что большевиков вы не любите. Но сейчас…

– Так точно, ваше высокопревосходительство! – Мишель по всем правилам прежнего воинского этикета щелкнул каблуками, несмотря на густую траву.

– Будет, будет вам, голубчик. Не забывайте, есть вещи поважнее вашей к большевикам неприязни.

– Виноват! – отчеканил гвардеец.

– Кто здесь виноват, а кто нет – это уж я решаю, – змеино усмехнулся Иннокентий Януарьевич. – Вот потому и говорю – не виноватьтесь. Начнете, когда я скажу.

– Однако она нас и в самом деле прикрыла, – заметил круглолицый Игорь Петрович. – Я следил – ни одной поисковой петли, даже близко не прошли. Словно глаза отвела германцам.

– Фашистам, Игорь Петрович, фашистам. Уж три с лишним года воюем, пора бы и привыкнуть.

– Так точно, Иннокентий Януарьевич, фашистам. Но отвела.

– И тоже непонятно, как она это сделала, – заметил молчавший некоторое время усач Севастиан Николаевич. – Тоже не классифицируется.

– Ни по классовой теории, ни по буржуазной, – хохотнул гвардионец Мишель. – Не признает магия никаких классов, и социального происхождения не признает тоже…

– И даже на форму мою не клюнули, – кивнул Иннокентий Януарьевич. – Хотя, если вспомнить, третьего-то дня как быстро накрыли!

– Рискуете вы собой непомерно, ваше высокопревосходительство…

– Мишель! Мы не при дворе. Не нужно вот этого, я и так знаю, что на вас всех могу положиться. Скажите лучше, вы это заклятие отведения глаз вообще заметили?

– Разумеется, ваше высокопревосходительство! – гвардеец аж возмутился. – Заметить заметил, но расшифровать… Да и никто здесь не смог, как я понимаю.

– Верно, – задумчиво уронил генерал-полковник, глядя, как трое солдат хлопочут вокруг заклинательницы, державшей в руках дымящуюся кружку с чаем так, словно понятия не имела, что это такое и что с ней надлежит делать. – Эй, братец! Ты, ты, сержант. Подите-ка сюда.

Этот сержант разительно отличался от свиты Иннокентия Януарьевича – прежде всего молодостью, ловко пригнанной формой, сапогами, что явно были еще сегодня утром надраены до зеркального блеска и до сих пор еще сохраняли его остатки, несмотря на беготню по приднепровским низинам. На груди – колодочки, медали «За отвагу», «За боевые заслуги»; за плечом вороненый ствол ППШ.

Сержант, как полагается, перешел с бега на строевой шаг, немного не достигнув начальства, зачастил, как из пулемета:

– Товарищ член Военного совета фронта, старший сержант Петров Сергей по вашему прика…

– Достаточно, братец. Эту гражданочку доставить в целости и сохранности прямо в наше расположение при штабе армии. Чаем поить! Горячим и сладким. Пока она там – глаз с нее не спускать, дежурить поочередно. Как только заметите хоть что-то необычное – немедленно ко мне. Ну, вы знаете.

– Так точно, товарищ член!..

– Достаточно, братец, я же сказал.

Сержант торопливо откозырял и махнул двум другим солдатам, поддерживавшим заклинательницу под руки.

– Идемте, – повернулся Иннокентий Януарьевич к своей свите.

За пеленой низких облетевших кустов на узком и мокром проселке их дожидались машины с охраной. Очень сердитый старший лейтенант в фуражке с малиновым околышем торопливо побежал им навстречу.

– Товарищ член Военного совета!.. Ну как же так можно? Товарищ Жуков… то есть, виноват, товарищ Константинов[2] приехали, они голову с меня снимут, не посмотрят, что мы по другому ведомству!..

– С товарищем Георгием Константиновичем мы уж как-нибудь сами разберемся, Илья, – прокряхтел генерал-полковник. – Не тряситесь так, дружочек.

– Нет-нет, товарищ член Военного совета, так нельзя! Я, как ваш начальник охраны, не могу допустить такого нарушения всех инструкций, и потому…

Досадливо поморщившись, Иннокентий Януарьевич прищелкнул пальцами, и старший лейтенант подавился на полуслове. Взгляд его обессмыслился, голова мотнулась из стороны в сторону; казалось, он вот-вот рухнет.

Гвардеец Мишель и казак Феодор Кириллович шагнули к нему, подхватили.

– Ничего не поделаешь, – недовольно бросил старый маг. – Порой они совершенно несносны, эти ребята из нашей же с вами собственной конторы… Возвращаемся в штаб, господа-товарищи, – с легкой брюзгливостью докончил он. – Разбираться… с этой гражданочкой. Как раз, если вы, Севастиан Николаевич, все правильно подсчитали, результаты ее, так сказать, усилий должны подоспеть. Или, во всяком случае, не сильно запоздать.

* * *

Штаб армии устроился в самом сердце маленького приднепровского городка, по какой-то случайности пощаженного войной. Ни наши войска, отходя в сорок первом на восток, ни немецкие, отходя сейчас, в сорок третьем, на запад, его не обороняли. Бои гремели севернее или южнее, а здесь все оставалось тихо.

Как член Военного совета фронта, приехавший в штаб одной из армий, Иннокентий Януарьевич вытребовал себе и своей свите отдельное помещение, и не частный домик, а пустую сейчас школу. Охрана – целый взвод автоматчиков – располагалась на первом этаже, а на втором – сам старый маг с пятью остальными офицерами.

Они все сняли полинялое, выгоревшее и прожженное, надев обычную форму. Все носили полковничьи погоны, грудь каждого украшал внушительный набор орденских колодок; и по одному взгляду на них можно было б и впрямь бросить что-то вроде революционно-презрительного «золотопогонники» или там «белая кость», если не старое-доброе «контра недобитая».

У всех – былая выправка, какую не обретешь на «краткосрочных курсах комсостава» или даже в «академии красных командиров». Такое вбивается с детства, со строевых занятий будущих пажей. Гвардеец Мишель выделялся даже на их фоне – хоть сейчас снимай в роли какого-нибудь «беляка» в очередном революционном фильме.

За окнами уже окончательно сгустилась ночная тьма. Парты составили в угол, принесли матрацы, расстелив их прямо на полу. Свита Иннокентия Януарьевича не жаловалась. Сам генерал-полковник обосновался в бывшей учительской. Казалось, ему не писаны никакие уставы и правила.

– Георгий Константинович очень-очень нетерпеливый человек, – с деланой усталостью в голосе проскрипел старый маг, входя в двери. Пятеро свитских поспешно вскочили. – Вольно, господа, вольно. Прошу садиться. Чай и что-нибудь к нему сейчас накроют. Все-таки исполнительность у большевиков на высоте, что уж там говорить. Как вспомню лето семнадцатого, всеобщий развал… так особенно ценить начинаешь.

Офицеры переглянулись. Выражение у всех было мрачным – похоже, они как раз и вспомнили то лето.

– Впрочем, господа, к делу. Георгий Константинович желает знать, как скоро наши с вами усилия дадут эффект… на том берегу. Он не собирается, как он выразился, жертвовать целой армией, бросая ее на неподавленную оборону. А у фашистов, – он сделал ударение на последнем слове, – там столько наготовлено, что, боюсь, никаких снарядных запасов наших не хватит. И по крайней мере четыре группы боевых магов в резерве. Да, не «зигфриды», но тоже неплохи. Букринский плацдарм, где у нас никакого успеха и только большие потери, – выражение Иннокентия Януарьевича осталось бесстрастным, похоже, «большие потери» его нимало не волновали, – повториться не должен.

Свита почтительно безмолвствовала. Старый маг окинул их взглядом и, похоже, остался доволен увиденным, потому что продолжил не без нотки самодовольства в голосе:

– Задача, господа, у нас простая. Чтобы не вышло ни Букрина, ни, прости господи, «наступления Керенского». Георгий Константинович, – вновь тонкая, ядовитая улыбка, – не любит вдаваться в специфические подробности. Ему важен результат. Он координирует стратегическую операцию нескольких фронтов, и мы, мелкий служилый люд, должны ответственному товарищу помочь. Вы, Мишель…

– Да, ваше высокопревосходительство?

– Ваши маячки на том берегу – насколько надежны?

Плечистый гвардеец по привычке вытянулся.

– Самое меньшее за еще двадцать четыре часа я ручаюсь, Иннокентий Януарьевич.

– Нам, господа, нужен результат… положительный результат, не позднее чем наступающим утром. Ночь уже началась, времени мало. Усилия нашей подопечной должны себя явить. Итак, какие есть предложения, как говорят у большевиков, «по ведению собрания»?

Офицеры вновь переглянулись, и Мишель сдержанно кашлянул в кулак.

– Помня товарища Жу… то есть товарища Константинова еще по Халхин-Голу, могу сказать, что результат ему нужно явить.

– Предложение, воистину подкупающее своей новизной, а также проработанностью механизмов воплощения, – поджал губы старый маг. – Конкретнее, Мишель, прошу вас, голубчик.

– Конкретнее… Товарищ Константинов должен увидеть, что наступать здесь не следует. Я расставил маяки, но мнение мое, господа, не изменилось. Германскую оборону тут на ура не возьмешь. Да и не на ура тоже. Поэтому…

– Погоди, Михаил, ты что же, нам предлагаешь очки втирать начальству? – резко перебил его бородатый Феодор Кириллович.

– Большевистскому начальству, Феодор, не забывай, – осклабился гвардеец. – Чем мы тут два десятка лет почти занимаемся?

– Мы не вредители, – аж покраснел тот. – Мы Родине служим, не начальству! Забыл, зачем мы сюда возвращались в двадцать пятом?

– Спокойно-спокойно, сударь мой, – надменно бросил Мишель. – Мы дело делали. Для Родины, прав ты, для России, для народа русского. А начальство – оно начальство и есть. Мы всегда ему глаза отводили, если результат того требовал. Ну и чтобы лишние вопросы б нам не задавали, но тут уж Иннокентию Януарьевичу спасибо.

– Подлиза, – беззлобно ухмыльнулся Игорь Петрович.

Сам же старый маг прислушивался к пикировке своих свитских с благодушной улыбкой на тонких губах, никак не вмешиваясь.

– Ничего не подлиза. Объективный факт, – ухмыльнулся в ответ и Мишель. – Теория Маркса всесильна, потому что она верна, и тут как раз такой случай, верно ведь, Иннокентий Януарьевич?

– Мишенька, голубчик. – Старик скрестил руки на груди. – Не отвлекайтесь. Что вы предлагаете, только конкретно?

– Дать товарищу маршалу, представителю Ставки, то, что он желает увидеть, конечно же, – пожал плечами Мишель.

– То есть таки втереть очки? – резче, чем следовало, спросил Феодор Кириллович. – Липу подсунуть? Лживое донесение составить? А потом наши же русские солдаты из-за этого гибнуть должны?!

– Милостивый государь Феодор Кириллович. – Мишель с истинно гвардионским скучающе-недовольным выражением воззрился на сотоварища. – Что-то вы, любезнейший, похоже, речей нашего зама по политчасти переслушали. Кто сказал, что из-за нашей липы должны русские солдаты погибать?

– А как же вас еще понимать, милостивый государь? – возмутился бородач. – Что еще случается, когда в штаб филькину грамоту шлют?!

Остальные офицеры с тревогой воззрились на Иннокентия Януарьевича, однако старый маг лишь продолжал загадочно улыбаться.

– Вы, Феодор, словно первый день на фронте. Словно и с германцами не воевали, и с солдатскими комитетами летом семнадцатого дела не имели. Что от нас требуется? Немецкую оборону прорвать. А коль большевикам так уж неймется и они нас под микитки расталкивают, времени не дают, потому что «срока горят», – передразнил он кого-то, быть может, как раз того безымянного «зама по политчасти», – то нужно сделать так, чтобы они как раз и уверовали, что мы с вами – и вами, господа, конечно же, – задачи свои выполнили на ять и что русского солдата здесь в атаку гнать не следует.

Тут, похоже, ему удалось удивить всех, и даже Иннокентия Януарьевича.

– Не следует! – возвысил голос Мишель, гордо выпрямляясь. – А следует, господа, осуществить наш с вами старый замысел. Да-да, тот самый. Когда три или четыре человека сумеют устроить с немецкой обороной такое, что и знаменитым «ночным ангелам» Потемкина бы не приснилось.

Остальные свитские как-то враз отвернулись в явном смущении. Кто-то кашлянул, кто-то почесал затылок – в глаза Мишелю не смотрел ни один.

– Ну вот не надо, господа, не надо! – гордо объявил гвардеец. – Мы все и ротами командовали, и батальонами, и полками. Сколько людей поляжет, если атаковать, как по уставу положено, после магоартподготовки? У немцев здесь оборона будь здоров, прикроют зонтиком, часть снарядов отведут, часть в воздухе подорвут – сами ведь знаете! Не ботфортом трюфеля там хлебают, чего уж там. В других местах – знаю, по-другому никак. Но здесь-то есть мы!

– А этих троих-четверых, вы, достопочтенный Михаил Станиславович, лично готовить станете? – осведомился Игорь Петрович, сердито хмурясь. – Сами в глаза им глядеть будете?

– Одному мне, к сожалению, не справиться, – сухо отрезал гвардеец. – Вы, господа, это прекрасно знаете. Но что вас смущает? Что столь малой кровью победить можно? Не сотни убитых, не тысячи раненых – а всего трое-четверо погибших?

– Господа, господа, – поморщился молчавший до этого Семен Константинович, утирая пот с красного лица. – Чего вы, право слово, точно нежные смолянки, спорите. Не мы это придумали. У япошек такое в порядке вещей, да и еще у множества племен и народов, особенно на Среднем Востоке. Успокойтесь, Феодор Кириллович, не сверкайте оком ни на Мишеля, ни на меня. Ну да, трудно человека на смерть посылать. Когда батальон в атаку поднимаешь, на пулеметы, тоже ведь знаешь, что обратно хорошо если половина вернется. Тут только то и спасает, что, мол, сам лично никого не приговорил. У каждого, дескать, есть шанс вернуться. А тут шансов нет.

– Сие недостойно воина русского! – отчеканил Феодор Кириллович с пафосом. – Да, правы вы, Семен Константинович, и я тоже батальон в атаку поднимал, тогда, в Брусиловском прорыве. Многие там и останутся, да. Но кто именно – Господня воля, не твоя. И на какое бы опасное задание разведку ни посылал – всегда был шанс вернуться. И возвращались. Хотя бы один.

– Сантименты все это, господа, – поморщился Мишель. – Товарищ Константинов прав, когда нас торопит, на Букринском плацдарме армия кровью умывается.

– Ну так сам и иди тогда! – не выдержал Феодор, переходя в запале на «ты». – Сам иди, Михаил! А то других-то посылать…

– Надо будет, пойду, – с гвардионским фатализмом пожал плечами тот, нимало не обидевшись. – Но пока что пользы России больше живым принесу, чем мертвым.

– А другие, значит, менее полезны, да? Их в расход можно?!

– Можно, Федя, можно, – холодно сказал Мишель. – Один боевой маг при удаче танковый полк германцев остановит. «Ночные ангелы» в сорок первом, я слыхал, и более задерживали тогда, под Смоленском. Один толковый артиллерист на переправе тоже целую колонну заставит встать. Один толковый танкист… А ежели ты только и можешь, что мордой вниз в окопе лежать с мокрыми штанами да в белый свет как в копеечку палить, боясь высунуться да прицелиться, – так грош тебе цена как солдату. Иди тогда и… принеси пользу другим способом.

– Нельзя так судить!.. – горячо начал было бородатый Феодор, но его прервало деликатное покашливание.

Иннокентий Януарьевич осторожно кхекал в сухой кулачок, поднесенный к губам.

– Кхе-кхе, грх. Прошу прощения, господа-товарищи. Все высказались? Может, кто-то еще хочет о морали да нравственности поспорить? Нет, я понимаю, русский человек и в смертный час спорить станет, а доброугодны ли дела мои были, так что я не удивляюсь. Но давайте споры отложим. Товарищ Константинов действительно нас торопит очень, армия на букринском пятачке действительно кровью истекает, того и гляди германцы их в Днепр сбросят, а у нас все тихо. Самое время ударить. Как дождемся доклада, как поведает нам Мишель, что его маячки углядели, так и решим. Вернее, господа, я решу, так уж и быть, а вы будете исполнять полученные указания.

В голосе старого мага вдруг зазвенел металл.

– Так точно, ваше высокопревосходительство! – вновь вытянулся Мишель. Остальные тоже подобрались.

– Поэтому ждем, господа, – распорядился Иннокентий Януарьевич. – Ждать, впрочем, не так и долго осталось. До утра-то уже рукой подать. И кстати, чай уже должны были у меня накрыть. Прошу вас, господа, прошу. Чай, кстати, настоящий цейлонский, ленд-лизовский, от наших лондонских, гм, друзей… Так что не побрезгуйте откушать.

* * *

На правый берег Днепра, крутой и высокий, пали первые отсветы осенней зари, холодной и неяркой. Ночь прошла спокойно, и ландсеры, солдаты в фельд-грау, благодарили бога, что большевики решили сегодня не тратить ни снарядов, ни заклинаний. Шла смена дозорных, растапливались кухни, а в штабах дежурные уже готовились доложить утренние сводки. На Букринский плацдарм, где большевики которую уже неделю пытались прорвать оборону воинов фюрера, требовалось отправить сводную бригаду – оперативные резервы показывали дно, со спокойного участка фронта уже забрали все, что возможно.

И никто бы не смог сказать, где именно уткнулась в закатный берег посланная заклинательницей незримая «леска».

А она уткнулась – и пропала, утонула в сухом камыше, облетевших кустах, склонявшихся над осенними водами. Уткнулась, канула без следа, замерла, словно мышка-полевка под коршуном – ни писка, ни шевеления.

Но сейчас, когда над Днепром занимался рассвет, незримое ожило. Колыхнулись стебли пожухлой травы, дрогнули нагие ветки, словно кто-то невидимый осторожно пробирался сквозь приречные заросли. Как будто бесплотная рука чертила бестелесным же пером, проводя от реки прямую линию.

Отскочил в сторону камешек, сломалась сухая ветка. Незримое поднималось и поднималось, шло вверх по крутому днепровскому скату, туда, где за гребнем и тянулись немецкие окопы с траншеями.

И где-то в стороне, в глубокой яме под корнями вывороченной старой сосны, незримому что-то отозвалось. Маг ощутил было мгновенное шевеление, короткий родившийся импульс, скользнувший точно так же, по траве и опавшим хвоинкам обратно, к реке.

* * *

– Есть! – аж подскочил гвардеец Мишель. – Прошу прощения, господа, – вдруг смутился он. Ну да, не к лицу полковнику советской армии, а ранее – штабс-капитану Вооруженных Сил Юга России, а еще ранее – поручику лейб-гвардии Волынского полка, этак подскакивать, когда сработали его маяки, тщательно и с немалым риском упрятанные на той стороне Днепра.

– Карту! – сухо бросил Иннокентий Януарьевич, привставая из-за учительского стола.

Бородатый Феодор Кириллович не без лихости прищелкнул пальцами. Карта сама по себе вырвалась из планшета, затрепетала в воздухе листами-крыльями, разворачиваясь, и послушно легла пред светлыми очами высокого начальства.

– Лихачишь, – несколько неодобрительно проворчал Игорь Петрович. – Твой бы телекинез – да на Курской б дуге…

– Твоими б устами да мед пить, – отмахнулся бородач. – Сами ведь знаете, – вернулся он к принятому среди свитских «вы», – не остановить мне с ходу ни снаряда, ни даже пули. Вот карту могу… Да и только.

– Был у нас в полку, – объявил вдруг Мишель, – тоже один маг-перемещатель. Ловок был, зараза, на спор как-то одной даме под подол мышку перенес, да и запустил…

Свитские ухмыльнулись, кто-то коротко хохотнул.

– Но не про то речь, господа. Все б с ним было хорошо, кабы не начал он в картах мухлевать, себе из колоды что нужно подтягивать.

– И что ж вы с ним сделали? – полюбопытствовал Игорь Петрович.

– Что, что… Что положено. Сперва канделябром, потом суд чести. В отставку спешно вышел, по состоянию здоровья. Здоровья у него, скажу я вам, господа, и впрямь поубавилось, так что и врать почти не пришлось.

– Ну, я и с колодами не умею, – вздохнул Феодор. – Вот только с такими вот…

– Посмеялись, господа-товарищи, и довольно, – оборвал свитских старый маг. – Докладывайте, Мишель.

Тот сощурился, словно глядя куда-то вдаль, сквозь беленые стены классной комнаты.

– Три сосны… развилка… валун… пулеметное гнездо… дзот… А, дьявол, карандаш дайте, черти!

Феодор Кириллович всунул ему в пальцы красно-синий карандаш, заточенный с двух концов.

Даже не бросив взгляда на расстеленную карту, Мишель принялся вслепую, лихорадочно наносить значок за значком. Смотрел он по-прежнему куда-то вдаль.

– Ну, сильна баба-то оказалась, – вполголоса бросил усач Севастиан. – Эк заслала-то!.. Мои-то все перехватывались…

– Да и у Мишеля сколько маяков сожгли, пока те, что есть, забросить удалось, – кивнул Феодор.

– Она там не только наживку пустила, – вполголоса заметил молчаливый Игорь Петрович. – Остальное, неинтегрируемое.

Старый маг только остро взглянул на него и резко, отрывисто кивнул.

– Именно. Она вошла в транс, достаточно глубокий, чтобы ничего не помнить. И это, господа, нам на руку.

Гвардеец Михаил Станиславович меж тем лихорадочно испещрял карту многочисленными значками, ловко переворачивая карандаш, так, что синие росчерки мешались с красными. Глядел он по-прежнему куда-то сквозь стену абсолютно пустыми, ничего не выражающими глазами, рот приоткрылся, на висках проступил пот.

– Эк крутит Мишеля-то, – покачал головой усач Севастиан.

– Его-то крутит, а вот что мы будем делать со всей этой прелестью? – кивнул на карту Семен Константинович. – Понятно, почему германцы отсюда войска снимают. Настоящие мастера оборону ставили.

– Кто-то из птенцов гнезда Эрлихова, – проскрипел Иннокентий Януарьевич, тоже не отрывавший взгляда от пляшущего по бумаге карандаша. – Смотрите, как все продумано. Каскад. Каскад с плавающим фокусом, с возможностью экспоненциального усиления… Это повесомее «Лейбштандарта «Адольф Гитлер» будет.

– И товарищ Константинов хочет здесь малой кровью прорваться? – покачал головой бородатый Феодор.

– Именно здесь и можно, любезный, – с холодком бросил старый маг, не глядя на казака. – Нас они тут не ждут. Подкрепления все шли на Букрин, здесь ни танков, ни авиации. Ну, а ваш покорный слуга, хе-хе, известный мясник и палач, хо-хо, занимается, как известно, выкорчевыванием крамолы, а никак не боевыми операциями, и нашим визави за Днепром это отлично известно.

При словах о «выкорчевывании крамолы» четверо свитских как-то неуютно переглянулись, за исключением Мишеля, по-прежнему рисовавшего свои значки и дошедшего уже почти до самого края карты.

– Ваше высокопревосходительство… – негромко и словно б в смущении проговорил Игорь Петрович, разводя руками.

– А что ж тут такого? – старый маг вскинул кустистые брови. – Крамолу – корчуем! Врагов первого в мире, хе-хе, государства рабочих и крестьян – разоблачаем! Не без вашей помощи, мой дорогой, не без вашей помощи.

Игорь Петрович только вздохнул и отвернулся.

– Все для пользы дела, господа, – строго, но и не без гордости объявил Иннокентий Януарьевич. – Нравятся мне этим большевики, решительный народ. Уж делать, так делают. А вот, помнится, в семнадцатом господин Керенский, доброго ему здоровьичка, болезному, миндальничал, тянул, тянул, тянул… ни на что сподобиться так и не смог. Как сейчас помню, прихожу к нему с бумагами, дескать, господин председатель правительства, большевика Ульянова арестовать необходимо немедленно! А тот знай себе только: «Ну да, ну да, ищите, но смотрите, без эксцессов, популярность социал-демократов в рабочих кварталах…» – Он махнул рукой. – Нет, господа, сейчас такого допустить нельзя, и мы, – он сделал ударение на «мы», – мы этого не допустим. О, Мишель! Вы никак закончили, неутомимый вы наш?

Гвардеец тяжело дышал, опираясь о стол обеими руками и низко уронив голову. На неутомимого он сейчас никак не походил.

– Т-так точ-чно, ваше высокопревосходительство. – Гвардейская выучка, тем не менее, взяла верх. – Закончил. Маяки все. Но и сильна ж эта баба, будь я неладен! Дикая магия, точно. Водяница, ундина, русалка, мавка – как хотите, так и зовите.

– Ундина, значит, – многозначительно хмыкнул Иннокентий Януарьевич. – Дикая магия, значит? Вот и отлично. Она-то нам и сгодится. Будет Георгий Кон… то есть товарищ Константинов, – он ухмыльнулся, – премного доволен.

Свитские безмолвствовали, только бородатый Феодор протянул молча Мишелю плоскую фляжку. Тот благодарно кивнул, сделал добрый глоток, крякнул.

– Казачий полк всегда знает, где лучшей выпивкой разжиться. Это вам не наркомовские сто грамм.

– Какой там казачий… – начал было бородач, но гвардеец только рукой махнул.

– Не притворяйся, Федя, «красным командиром», плохо у тебя это выходит, друг мой.

– Разговорчики, – недовольно свел брови Иннокентий Януарьевич, и разговорчики действительно мигом стихли. – Бабу эту и пустим.

– Ее? – с оттенком беспомощности переспросил Феодор. – Ваше высокопревосходительство… Иннокентий Януарьевич… Она ж женщина как-никак…

– Она большевичка, – фыркнул Мишель. – Ей сам бог велел. За родину, за партию, за товарища Сталина…

– Все лютуешь, Миша, – покачал головой казак. – Все Крым забыть не можешь?

– Чего я уж им забыть не могу, Федя, это дело мое, приватное, – отрезал гвардеец. – Но с Иннокентием Януарьевичем согласен. Баба эта пострашнее «ангелов» выйдет, коль вразнос пустить.

– Вразнос… – казак вздохнул, покачал головой. Остальные свитские тоже угрюмо понурились.

– Эх, воспитание дореволюционное, – криво ухмыльнулся Мишель. – С волками жить – по-волчьи выть, господа. Мы в Россию большевистскую вернулись? Вернулись. В Красной Армии нерушимые ряды вступили? Вступили. Полковничьи погоны носим, пайки особые получаем? Квартиры старые в Москве да Петрограде вернули, бронь от уплотнений выхлопотали? Вернули, выхлопотали. Ну так отрабатывать пора. По-ихнему, по-большевистски. Без сомнений и колебаний. Надо на смерть человека послать – пошлем. Надо батальон, полк, дивизию – тоже пошлем. Мы-то тогда мямлили, колебались, ни туда ни сюда, а они свою линию гнули – вот и победили. Вот и носим теперь, господа-товарищи, погоны без вензелей.

– Так погоны-то почти такие же, Мишель, – не выдержал молчаливый усач Севастиан. – Разве что звез-дочки побольше. Да и остальное… Школы, как встарь, форма та же, грамматика с арифметикой те же самые. Словесность… ну, да, иная. Раньше пели «так за царя, за Русь, за нашу веру», а теперь – «так за Совет Народных Комиссаров». А музыка та же, да и слова не шибко поменяли! Строчку одну всего!

Гвардеец только отмахнулся.

– Вы, господа, мое мнение знаете. Сейчас большевики нужны, чтобы Россия не исчезла. Кость сломанную в жесткий гипс заключают, который подчас и железными винтами скреплять приходится. Но не ждите, чтобы я и гипс, и винты полюбил бы нежной любовью.

– Побеседовали, уважаемые? – сварливо осведомился Иннокентий Януарьевич, резко оборвав все и всяческие разговоры. – Тогда, господа, слушайте мою команду. Оборону прорывать будем здесь. Я об этом товарищу Константинову отпишу немедленно. Время – завтрашняя ночь. За день, господа, заклинательницу эту доведите мне до кондиции. Чтоб ни сомнений, ни колебаний. Как вы это сделаете – на месте разберетесь, по мелочам вам указывать не стану. А я пока еще одного человечка в пару к ней поищу. Бабенка эта хороша, спору нет, но есть у меня одна мыслишка, так, пустячок некий, как эффект получить еще больше, чем даже Мишель рассчитывает. Потому что вразнос-то она вразнос, да у немца тут всякого богатства припасено. Так что… На всякий случай… сами знаете – с товарищем Константиновым шутки плохи. Защита у него стоит такая, что пальцами уже не прищелкнешь, как с моим Илюшенькой. Спецы ставили, – губы его брезгливо скривились. – И я до них пока что не добрался, господа, да-с, не добрался, поэтому соблюдаем осторожность. Ну-с, а теперь за дело. Мишель, Сева, Феодор, Игорь – вы с бабенкой разбирайтесь, а вы, Семен, со мной пойдете.

* * *

Старший сержант Сергей Петров считался родившимся в рубашке. Школу он закончил как раз перед двадцать вторым июня, двадцать четвертого уже стоял в бесконечной очереди добровольцев перед военкоматом, а в августе уже воевал.

И всякий раз выпутывался из, казалось бы, совершенно безнадежных ситуаций.

Его дивизия угодила в котел под Киевом и почти вся там осталась – Серега вывел свой взвод после того, как погиб их лейтенант, оказавшийся единственной потерей.

Новую часть перебросили на Западный фронт, как раз к немецкому наступлению на Москву; новый котел, на сей раз – вяземский, и вновь Сереге везет. Вокруг него, ефрейтора, сбивается кучка отчаянных и злых, ночью штыками и гранатами прокладывает себе дорогу через немецкий заслон и вновь выходит к своим, притащив два трофейных пулемета.

Серегу отправляют на курсы младших лейтенантов, куда он отчаянно не хочет – как же так, Родину защищать надо, а тут за парту! Но приказ есть приказ, ничего не поделаешь; эшелон, однако, попадает под налет, бомбы ложатся рядом, никто не погиб, но паровоз разнесло. Документы к тому же очень удачно потерялись, и, пока суд да дело, немцы опять в наступление поперли, так что сержант Петров дерется с ними уже в излучине Дона. И снова окружение, прорыв, отход, приказ 227, «ни шагу назад!», и Сергей с остатками роты отражает отчаянный натиск фрицев уже в самом Сталинграде. Дом накрывает тяжелая артиллерия, под обломками остаются почти все его товарищи, а Серега ухитряется выползти.

Вот тогда-то его и приметил сам товарищ Верховенский. Генерал-лейтенант в ту пору, член Военного Совета Сталинградского фронта. Приметил – и взял в свою охрану. Правда, не в самую ближнюю, которой командовал старлей Илья Загиблый, носившую малиновые околыши. Нет, во второй взвод – армейских автоматчиков. Как уж товарищ генерал-лейтенант это себе устроил, по каким штатам все это проходило – Серега уразуметь не мог. Да и не его ума это было дело.

Служба, впрочем, оказалась хоть и сытая, но скучная. Нет, товарищ член Верховного Совета по тылам не отсиживался, лазил по-над передовой, но вот стрелять было уже не в кого.

По счастью, и арестовывать никого не приходилось – этим занимались молодцы Загиблого. Между двумя взводами, особистов и армейцев, приязни особой не имелось, хорошо еще, что до мордобоя не доходило.

Честно говоря, больше все это походило на прислугу. Денщиков Серега презирал – он, сын трудового народа, комсомолец, он боец, не из худших, и «За боевые заслуги» есть, и «За отвагу» в сорок втором так просто не вручали, а состоит при пожилом генерал-лейтенанте (сейчас уже генерал-полковнике), который, болтали, контре всякой служил, чуть ли не самим министрам-капиталистам во главе с Керенским, тем самым, что в женском салопе от Красной Гвардии в Октябре удирал.

Не раз и не два подавал Серега рапорты, прося направить его в боевую часть, да только оставались они все без ответа. Вернее, с одним-единственным ответом – «Отказать».

Так вот и шла служба – не служба, а насмешка одна. Друзья-приятели все воюют, кровь проливают за Родину, а он, словно квартирмейстерская команда, все с хозяйственными поручениями бегает. Из автомата уже и забыл, когда последний раз стрелял.

Хотя да, не поспоришь – заботился товарищ генерал о своих людях по первому разряду. Чтобы какое довольствие задержали, не выдали или выдали не первого сорта – ни в жисть.

Но все равно – скучно. Недостойно. Пусть тому радуются Загиблый и его мордовороты, что скоро в двери проходить не смогут, такие хари наели. Он, Серега Петров, тверич, боец Красной Армии, на фронте воевать должен, а не сапоги ваксить по два раза на дню.

И сейчас сидел он с еще двумя бойцами своего отделения, как было приказано, не спуская глаз с «гражданочки», которую товарищ генерал-полковник препоручил их заботам.

Гражданочка та, ясное дело, была не простая. Магичка, заклинательница, а может, ворожея. Когда сам служишь у могущественного мага, волей-неволей насобачишься в этих делах, хоть немного, а все-таки. Порой Серегу завидки брали, что у него самого – никаких способностей, но тут уж ничего не поделаешь, у кого есть – у тех есть. Да и то сказать, как на тех же магов-некромантов посмотришь, что с погибшими да похороненными (ну, или непохороненными) дело имеют, так и убежать захочешь от всей этой магии, глаза закрыв и уши зажав.

Заклинательница только на первый взгляд казалась жуткой, уродливой старухой, какой Серега ее увидал на днепровском берегу. Привезли ее откуда-то люди Загиблого, и выглядела женщина тогда совершенно безумной. Потом, правда, несколько оклемалась, и товарищ генерал-полковник даже добился, чтобы она что-то там на берегу Днепра учудила. Что именно – Серега не знал, правда, пока она там волшебничала, его по спине словно ледяным гребнем проводили. Ох, не к добру все это выходило, не к добру.

Теперь же, исполняя приказ, он исправно поил «гражданочку» горячим чаем, не забывая подсыпать в стакан по три ложки сахару. Сахару у них было, как говорится, хоть задницей ешь. И пиленого, и песку. На зависть многим другим.

Сейчас, придя в себя и завернувшись в одеяло, заклинательница оказалась отнюдь не косматой ведьмой, а, напротив, молодой девчонкой, моложе самого Сереги, только вот все волосы были как снег. Со щек сошли морщины, исчезла желтизна, и вот вам, пожалуйста, – дивчина гарна, хоть сейчас приодень да на танцы.

– Все-все, не могу больше, – наконец взмолилась она, отодвигая очередной стакан. – Сейчас лопну, товарищ боец.

– Тащ генерал сказали, мол, должна пить чай горячий да сладкий! – придвинул стакан обратно к ней один из Серегиных бойцов, Василь Годына, немолодой уже пулеметчик. – Вот и пей.

– Да я уже столько выпила… Лучше б поесть дали, коль такие заботливые.

– Василь!

– Есть, тащ старший сержант! – Василь, не мешкая, вытащил палку копченой колбасы, щедро нарезал, пододвинул вместе с белым хлебом. – Рубай, гражданочка.

У той расширились глаза – оно и понятно, как выглядят белый хлеб с копченой колбасой, простой народ здесь, где еще совсем недавно фрицы стояли, давно забыл.

– Ешь-ешь, – отечески приговаривал Василь, видя, как девушка за обе щеки уплетает бутерброд. – Бери еще, не стесняйся. У нас этого добра хватает.

– А кто ж вы такие? – с набитым ртом спросила она. – Люди с голоду пухнут, а у вас – колбаска!

– Нам положено, – с важностью заявил Василь. – Потому как у нас задания особые, секретные.

– А, ну если секретные… – протянула она. И потянулась за добавкой.

– Смир-рна! – гаркнули в этот момент за дверью, и Серега едва успел вскочить, когда в бывший класс вошли четверо полковников, что всегда держались вместе с товарищем Верховенским, не то его порученцы, не то еще что-то.

– Вольно, – бросил самый высокий из них, Михаил Тульев. Его Серега не любил – полковник вечно смотрел на него так, словно и не видел. Глядел сквозь. Не существовал для него Серега Петров, вот ведь какая история. – Все свободны. Прошу покинуть помещение, сержант, и обеспечить охрану – с той стороны. Все ясно? Исполняйте.

Делать нечего, с полковниками не поспоришь. Серега, Василь и еще один боец торопливо откозыряли и отправились «обеспечивать охрану с той стороны», то есть, попросту говоря, вымелись вон.

Последний из полковников, бородатый Федор Кириллович Белых, проводил Серегу подозрительно-пристальным взглядом, нахмурив брови. Впрочем, никаких грехов за собой старший сержант не числил, а все пятеро офицеров, состоявших при члене Военного Совета, в дела его охраны не вмешивались и никаких приказов никогда не отдавали.

– Че эт они с ней делать-то собрались? – поинтересовался Василь, когда дверь за ними закрылась. – А, тащ сержант?

Серега пожал плечами. Отчего-то в груди стало стесненно, холодно и нехорошо. Чуйка заиграла, как он сам это называл. А еще ему отчего-то захотелось оказаться как можно дальше от этой классной комнаты. На передовой, пусть даже и под фрицевской атакой.

Что-то очень нехорошее должно было там случиться. Но Василю об этом знать, конечно же, не стоило.

Да и ему, Сереге Петрову, тоже.

* * *

– Ну-с, голубушка, – Мишель глядел на заклинательницу, что вся подобралась и сжалась, плотнее закутываясь в одеяло. – Могу сказать, очень вы нам помогли. Красной Армии помогли то есть.

Девушка нервно дернула плечом. Соседство с четырьмя немолодыми полковниками ее явно пугало.

– Как могла… Как умела…

– Да, милая, – ласково сказал Феодор Кириллович. – А как именно сумели-то? «Течь тебе кровью» – это откуда?

– Да ниоткуда, – нехотя выдавила заклинательница, опуская глаза. – Само пришло. Оно у меня такое… дикое…

– Дикое, понимаю, – согласился казак. – А скажите, сударушка…

– Я не сударушка, – нахохлилась девушка. – Меня Коригиной звать.

– Очень хорошо, а меня – Белых, – снова кивнул Феодор. – А звать-то вас как, товарищ Коригина?

– Венера, – отвернувшись, буркнула та.

– Красивое имя какое.

– Старорежимное!

– Какое ж оно «старорежимное»? Венера – римская богиня любви и красоты, она при всех «режимах», голубушка, таковой и пребудет. И при князьях, и при императорах, и при генеральных секретарях.

– Да и неужто какой-нибудь Даздрапермой лучше было бы? – искренне удивился Мишель.

– Да уж все лучше, чем Венерой! Меня в школе «венькой» дразнили. А кто такие «веньки», вы знаете, товарищ полковник?

– Не знаю, – покачал головой Мишель.

– Венерические – вот кто! Сифилитики! – сжала она кулачки от ярости.

– Так это дураки всякие необразованные болтают. Тебе-то зачем на них внимание обращать, Венера?

– Коригиной зовите лучше, товарищ полковник. Задание-то я как, выполнила?

– Выполнила преотлично, – кивнул Феодор Кириллович. – Только нам вот теперь знать нужно, как именно ты это сделала?

– Именно что?

– Заставила всю фашистскую магическую снасть тебе ответить. На твой зов откликнуться.

– Н-не знаю, – опустила голову Венера. – Старалась увидеть их всех. Просто увидеть. И чтобы они все бы сдохли. Чтобы их ветром ли, бурей ли, снегом ли аль дождем в Днепр бы смыло, и чтобы он тогда бы кровью потек.

– Ага! А как ты это делала, значит, сказать не можешь, товарищ Коригина?

– Не могу, – огорченно покачала она головой.

– А не против ли ты, – вступил Игорь Петрович, – чтобы мы тебе слегка помогли? Помогли бы понять, как именно ты все это делаешь? А то нам из штаба армии про тебя бумагу прислали, мол, есть такая в сто двадцать шестой дивизии, самородок, из партизан. Нигде не училась – верно?

– Как это «нигде», товарищ полковник? Я комсомолка, я школу закончила, в ФЗУ начала, а тут немцы пришли…

– И ты, значит, осталась на оккупированной территории?

– Угу, – горестно кивнула она. – Но я не просто так! Я с фрицами не якшалась, не то что некоторые!

– И про это знаем, – пошелестел бумагами из планшета Игорь Петрович. – Была в комсомольском имени Тараса Шевченко городском партизанском отряде. Диверсии, покушения…

– Угу! – гордо вскинула она голову. – А фрицы так ничего и не заподозрили!

– Да, так и не заподозрили, что у них под носом дикий маг орудует… Наверное, на ундин думали. Или на мавок.

– На мавок? – захлопала она глазами. – То ж суеверия поповские! Нет никаких мавок, их царские маги придумали, чтобы трудовой народ в покорности держать! Нет мавок, а есть только эти, как их, флуктуации некротические… Не смейтесь, товарищ полковник, я учусь еще только! Книги читать начала, про магию то есть!

Полковники выразительно переглянулись.

– Молодец-молодец, придумали мавок царские маги, только ты не волнуйся. В общем, дикая у тебя магия, товарищ Коригина, никаким правилам не подчиняющаяся. Вот и надо нам, сотрудникам спецотдела при штабе фронта, с тобой разобраться. Чтобы решить, как и где ты, товарищ Коригина, лучше всего сможешь Родине помочь.

– А, ну, так если нужно… – Она по-прежнему глядела на них затравленной зверюшкой.

– Будет немного неприятно, – предупредил Феодор Кириллович.

– А… а больно сильно? – вдруг жалобно и совсем по-детски спросила она. – Я просто боли боюсь ужас как. Пока наши не пришли, загадала специально, наговор бабкин взяла, на себя приспособила – коль схватят меня, так чтобы сразу… и всех фрицев бы с собой захватить. Не выдержала б я пыток, знаю, не по-комсомольски так говорить, но не выдержала бы…

– Больно немного будет, – вздохнул казак. – Но ты не бойся, это быстро пройдет. Ну, чего побелела-то? Ты ж сама говоришь, комсомолка, дескать!

– Т-только с-скорее… А то разревусь…

Мишель зло отвернулся, на скулах у него заиграли желваки.

– Давайте, го… товарищи. Сканируем. Все вместе. На счет три…

* * *

Сергей и его двое бойцов аж подскочили, когда из-за закрытой двери вдруг вырвался глухой вой. Не стон даже, не крик, именно вой, словно в нестерпимой муке закинул окровавленную морду к небу дикий лесной зверь.

Довелось ему как-то еще мальцом в тверской деревне видеть, как забивали обозленные порезанным скотом мужики попавшуюся наконец в капкан матерую волчицу, предводительницу стаи. Забивали, посадив на привязь, тяжелыми дубинами.

И сейчас точно такая же волчица, только чуть моложе, не успевшая оставить потомство, погибала той же лютой смертью.

Не помня себя, Серега рванулся к дверям – и тут на плечо его легла тяжеленная рука, словно из сплошного камня.

Его аж к полу пригнуло.

Товарищ член Военного Совета, генерал-полковник Верховенский стоял, положив Сереге на плечо руку, и пристально, очень пристально глядел ему в глаза. Да так глядел, что у старшего сержанта подкосились ноги.

Ноги подкосились, и даже уставного «Здравия желаю!» он из себя выдавить не смог.

– Вот ты-то, голубчик, – проговорил товарищ генерал-полковник, – ты-то мне и нужен. Пойдем-ка.

* * *

Они сидели впятером в пустом классе, слабо освещенном трепетным огоньком керосинки, под глядевшими из сумрака портретами Гоголя и Толстого – и говорили, говорили, говорили.

Четверо уже немолодых, огрузневших (ну, кроме Мишеля) полковников и молоденькая «гражданочка», она же товарищ Коригина, очень не любившая собственное имя Венера.

На щеках у нее остались размазанные следы крови – кровь хлынула, когда сканирующее заклятие вошло в полную силу и стало разматывать, распутывать по ниточке весь причудливый ковер способностей заклинательницы, тщась понять механизмы и причины ее «дикой магии».

Она кричала, о, да, как она кричала! И Мишель с Феодором наваливались на нее, прижимая к столу, потому что билась товарищ Коригина с такой силой, что от стула вмиг остались одни щепки, а пошедшая вразнос «дикая магия» грозила обратить в такую же щепу и всю школу.

Потом Венера сидела опустив голову, а бородатый Феодор Кириллович прикладывал ей лед к переносице, уговаривая «сударушку» «не держать на них сердца». Товарищ Коригина слабо икала и на старорежимную «сударушку» уже не вскидывалась.

– А говорили – немного совсем больно будет… – бубнила она себе под нос, водя окровавленным пальцем по столешнице.

– Ну, прости, прости уж нас, сударушка, – приговаривал Феодор. – Никак без этого нельзя, нельзя никак. Дикая в тебе магия, понимаешь? Волю ей дай – и Днепр на самом деле кровью потечет. Только не германской, а нашей.

– А что ж доселе не потек? – резонно заметила Венера. – Сколько я фрицев приквасила-защурила, пока они тут у нас два года изгалялись, – и ничего!

– Верно, сударушка. А вот не замечала ли ты, что слов тебе становится нужно все меньше, а вот последствия от них – не в пример больше? И что уже и там проявляется, где ты б не хотела? – остро взглянул на нее бородатый казак.

– Ы-ых, – растерялась Венера. – Ну… было немного… Но дак фрицы ж вокруг были, они одни…

– Вот потому-то ты почти этого и не замечала, – с ласковой убедительностью проговорил Феодор. – А теперь дело другое. Ты, товарищ Коригина, уже не просто партизанка Венера…

– Пфффыр!

– Ну, не фыркай, не сердись. Не просто член городского партизанского имени Тараса Шевченко отряда, а боец Рабоче-Крестьянской Красной Армии! Понимай разницу, сударушка.

– Ну, так теперь-то все? – с надеждой спросила она. – Все вы узнали, товарищи полковники?

– Узнали все, – кивнул усатый Севастиан Николаевич. На Венеру он глядел сурово, безо всякого выражения. – Теперь вот будем тебя к твоему заданию готовить.

– К заданию? – разом приободрилась товарищ Коригина. – Какому?

– Ответственному, товарищ боец, – отрезал Севастиан. – За линией фронта, в тылу врага.

– В тылу врага-а? – глаза ее расширились. – Я готова! Хоть сейчас! Что делать надо?

Трое офицеров почему-то разом повернулись к молчавшему Мишелю.

– Ты, товарищ боец, уже показала нам почти всю систему гер… то есть фашистской обороны на правом берегу, – кашлянув, начал гвардеец каким-то неестественным, скованным голосом. – Надо теперь ее на ноль умножить. Понимаешь?

– В разведку то есть? – понимающе кивнула товарищ боец. – Это можно. Я ж тут все берега излазила, и правый, и левый.

– В разведку, ага, – кивнул Мишель. – Только это опасно очень. Не вернуться…

– Пхы! Да кто ж того не знает, что опасно! – снова фыркнула Венера. – Вы, товарищ полковник, меня не пугайте. Война, фрицев гнать надо! А я тут все тропки знаю, как уже сказала. Не волнуйтесь, товарищ полковник, сделаю все и в лучшем виде. Они ничего и не заметят.

И четверо полковников переглянулись снова.

Севастиан Николаевич опустил глаза и забарабанил по столу пальцами. Игорь Петрович плотно сжал губы и откинулся на спинку жесткого школьного стула, скрестив на груди руки, словно от чего-то отстраняясь и отгораживаясь. Феодор Кириллович горестно потупился, вцепившись всей пятерней в густую бороду.

И только Мишель смотрел Венере прямо в глаза, не отводя взгляда.

– Дело в том, товарищ боец, что с этого задания ты не вернешься.

– Не вернусь?! – захорохорилась было товарищ боец, но Мишель вскинул руку, резанул взглядом, и она осеклась.

– Не вернешься, – ровным голосом продолжал он, – если не исполнишь все в точности, как мы тебе говорим. Понесешь с собой дозорное заклинание, очень мощное, очень сложное, оно нашу артиллерию, штурмовики, бомбардировщики на цель наводить станет, когда время придет. Ошибешься хоть в малом – от тебя и мокрого места не останется, но не это даже и главное! Много у России-матушки бойцов, даже и таких, как ты, с магическим даром. Не в тебе дело, каждый из нас за Родину жизнь отдаст, не дрогнет – а в тех, кто поляжет, коль ты приказ не выполнишь. Потечет Днепр кровью, ох, потечет! Нашей кровью, русской.

– Да неужто я не понимаю, товарищ полковник! – засверкала глазищами Венера. – Я советский человек, комсомолка, партизан! Мокрым местом меня не напугаешь! Надо будет – голову сложим, за Родину падем, смертью храбрых!

Мишель только дернул щекой.

– Ну так вот, товарищ боец, времени у нас в обрез. Ночью идти тебе на тот берег.

Наступило молчание.

– У-уже? – совсем по-детски спросила Венера, и Севастиан Николаевич забарабанил по столу с удвоенной энергией.

– Уже, – отрезал Мишель. – Так что за работу, го… товарищи офицеры. Будет больно, товарищ боец. Готовься.

– Ы-ы-ы… Опять?.. Опять больно?

– Не ной! Ты красноармеец или барышня кисейная, дореволюционная?!

– Б-боец…

– Тогда не раскисай! – рыкнул Мишель. – Ну, чего смотрите? – бросил он остальным. – Сказал же уже – за работу!

* * *

– Ну-с, товарищ старший сержант Петров. – Генерал-полковник, член Военного совета фронта, обходил замершего Серегу кругами, словно манекена, наряженного во что-то невиданное. – Посмотрим на тебя, братец, посмотрим… Что скажете, товарищ полковник?

– Несомненно, товарищ член Военного совета. Подходит. По всем показателям. Вы, как всегда, правы были, когда его приметили…

– Я, дорогой Семен Константинович, всегда прав, – сухо обронил старый маг. – Потребуется слегка пообтесать, подделать кое-что… Ну и нагрузить, нагрузить, само собой.

И он вновь принялся нарезать круги вокруг Сереги.

– Разрешите… – не выдержал тот, однако товарищ генерал-полковник так сверкнул на «братца» глазами, что старший сержант враз прикусил язык.

– Хороший нагруз выйдет. В самый раз. – Сухая старческая рука крепко схватила Серегу за подбородок, бесцеремонно повернула вправо-влево. – Рот открой, братец. Шире. Еще шире. Так, теперь дыши глубоко… А теперь не дыши. – костяшки стукнули Сереге по груди. – Да, в самый раз. Вольно, братец. Будешь здесь сидеть, ждать. Вот полковник за тобой, братец, присмотрит, начнет, э-э-э, подготовку. А я пойду, проверю, как там твоя напарница.

Живот у Сереги сжался. Сжался отвратительно и постыдно. Так скверно ему было только под обстрелами в Сталинграде, когда справа и слева от него гибли один за другим товарищи, а он оставался невредим.

Старый маг ушел; а Серега с полковником из свиты члена Военного Совета остались в бывшей учительской.

Полковника этого Серега, понятно дело, знал достаточно хорошо. Был Семен Константинович Шереметьев спокоен, выдержан, вежлив, но холоден. А больше… больше и ничего. Как, впрочем, и остальные четверо. Ничего не мог сказать про них Серега – ни плохого, ни хорошего. Словно и не люди, что и выпить могут, и по матушке приложить. Никогда и ничего. Всяких полковников доводилось встречать Сереге Петрову за два с лишним года войны, а вот таких – нет.

– Разрешите обратиться, тащ полковник! – не выдержал он.

– Обращайтесь, старший сержант, – ох, до чего ж нехорошо глядел этот полковник на Серегу! Словно он – не он, а червяк какой-то, которого надо на крючок насадить да в омут закинуть.

– На задание надо будет идти?

– Верно, – кивнул полковник. Подошел вплотную к Сереге, разминая пальцы, словно намеревался двинуть ему в челюсть, так, что сержант аж попятился слегка.

– Не бойся, братец, – сухо сказал Шереметьев. – Товарищ генерал-полковник велел тебя подготовить… А остальное он сам тебе скажет. Задание тебе будет, да. Ты ведь, помнится, все просил тебя в действующее подразделение отправить, на передовую? Ну, так вот, могу тебя поздравить, братец, отправишься. И даже еще дальше. Стой смирно, не вертись. Чего дергаешься?

– Щекотно, товарищ полковник, ой, виноват, ха-ха, щекотно!

– Где? В животе, небось?

– Так точно, тащ полковник!

– Так и должно быть, везунчик. – Шереметьев хмыкнул, и, подобно генерал-полковнику, принялся ходить кругом Сереги, ну точно, как кот ученый по златой цепи.

Ходил он долго, так, что Серега, хоть и была команда «вольно», начал незаметно переминаться с ноги на ногу. Щекотка кончилась, но зато живот сжался так, словно Сереге вот-вот предстояло оказаться под судом военного трибунала.

– Что, боишься? – буркнул полковник, не прекращая своих манипуляций, от которых старшего сержанта бросало то в жар, то в холод, то начинало колоть в боках, то стискивало виски, словно струбциной.

– Так точно, тащ полковник, – признался Серега. – Что-то… нехорошо мне. Стыдно, знаю.

– Не стыдись, – все так же ворчливо отозвался тот, не глядя Петрову в глаза. – Дело сложное, задание не из простых, так что я сейчас все делаю, чтобы… чтобы ты приказ успешно выполнил.

– Приложу все силы, товарищ полковник! – счел за лучшее гаркнуть Серега. Оно и в самом деле – посылают на боевое задание… Разве не этого он добивался, когда слал по команде рапорт за рапортом? Ведь не в тыловики ж просился, не в обозники, не в инвалидную команду – на передовую, потому как сколько ж можно ему, старшему сержанту с настоящими боевыми наградами, в халдеях состоять?

Шереметьев молча кивнул. Взгляд его оставался непроницаем.

– Ну, вот и все, братец. Теперь идем, товарищ генерал-полковник вам с напарницей задание разъяснит.

* * *

В том же самом месте, где бросила самое первое «течь тебе кровью!» заклинательница, вновь собрались почти те же самые люди. Вновь угасал закат за Днепром, вновь тянулись от прибрежных круч длинные тени.

Только теперь в бесформенном ватнике без погон был и сам товарищ член Военного совета фронта. Охрана вновь осталась далеко позади, на проселке.

Товарищ Верховенский отозвал Серегу Петрова в сторону.

– М-м-м… Вот что, братец. – Он задумчиво пожевал губами. – Задача тебе, не сомневаюсь, ясна?

– Так точно, товарищ член Военного совета!

– Вот именно, – генерал-полковник дослушал формальное до конца. – Но тут такое дело… деликатное. Напарница-то твоя, сержант, она… проживала на временно оккупированной территории. Утверждает, что партизанка, но ты-то парень боевой, всякого повидал, сам знаешь, кто у нас зачастую в партизаны записывается…

– Товарищ генерал-полковник, да как же так? – растерялся Серега. – Мне с нею в тыл врага идти, а она, получается…

– Пока еще ничего не получается, братец, – строго сказал маг. – Доказательств у нас нет. Но бдительность должна быть на высоте, всегда! Ну, чего спросить хочешь?

– Виноват, товарищ генерал… Но как же вы ей тогда задание такое доверяете?

– А думаешь, братец, у нас потерь среди магов нету? Есть, и еще какие. Вот и приходится использовать тех, кто под рукой. Так что смотри, братец, смотри в оба! И при малейшем подозрении – применяй оружие на поражение.

– А… а как же задание?

– Задание заданием. Если напарница твоя – честный советский человек, преданный нашей Родине и делу Ленина – Сталина, ей ничего не грозит. Ну, кроме фашистской пули. А вот если она – двурушница, если задумает к фашисту переметнуться, то невыполненное задание – ничто по сравнению с тем ущербом, что она нам нанести может. Поэтому, старший сержант, надеюсь на тебя. Надеюсь, что не зря тебе и «За отвагу» вручали, и «За боевые заслуги».

– Никак нет, товарищ генерал, не зря! Буду глядеть в оба!

– Вот-вот, братец. Гляди в оба. А пока что давай-ка в лодку. – Старый маг похлопал Серегу по плечу и отошел – к той группке, что окружала заклинательницу.

Делать нечего, старший сержант зашагал к узкой и утлой лодочке, что пряталась под низким берегом. Забрался в нее, поплевал на ладони, взялся за весла – мол, все готово.

* * *

– Ну что, товарищ боец, готова к выполнению задания Родины?

– Так точно, товарищ генерал!

– Храбришься? Это правильно. Задание у тебя наиважнейшее. Нельзя, чтобы оно подверглось бы влиянию каких-нибудь случайностей.

– Каких же, товарищ генерал?

– Время сейчас, товарищ боец, сама знаешь какое. Фашисты отчаянно за Днепр цепляются, думают, нам их с этих круч никогда не скинуть. Бахвалятся, мол, не прорвать большевикам нашу оборону. А оборона и впрямь знатная. У Букрина наши бьются, бьются героически, да пока никакого успеха.

– Ой…

– Вот потому-то твое задание, боец Коригина, так важно. И нельзя, как уже сказал, чтобы из-за чьей-то халатности, безалаберности, разгильдяйства или шапкозакидательства оно бы оказалось сорвано. Поэтому, товарищ боец, смотри в оба за старшим сержантом. Он парень неплохой, боевой и бывалый, но ветер в голове. Вообразил себя везунчиком, мол, я во всех щелоках мытый, огонь, воду и медные трубы прошел, у других головы давно в кустах, а у меня, эвон, грудь в крестах. Все понятно, товарищ Коригина?

– Да-а…

– Вот и отлично. Дело делай как приказано, но ежели хоть заподозришь, что сержант может своим безрассудством поставить задание под угрозу – действуй немедленно. Ты знаешь, товарищ боец, наши с тобой жизни – это ничто. Знаешь ведь?

– Знаю, – замирая, выдохнула она.

– Вот и отлично, – сухо кивнул генерал-полковник. – Давай, твой напарник тебя уже в лодке ждет. Ну, удачи тебе, боец.

– С-спасибо, товарищ генерал…

* * *

Чуден Днепр при тихой погоде. Чуден утром, чуден днем, и вечером, и ночью. Чуден, даже когда берега его исполосованы, словно ударами кнута, бесконечными линиями траншей, всюду уродливые оспины снарядных воронок, паутины колючей проволоки, дремлющая смерть минных полей, где ждущие своего часа гибельные сюрпризы снаряжены, кроме обычной взрывчатки и осколков, еще и магическими «подарками».

Чуден он был и тем предночным часом. Серега греб, стараясь как можно меньше плескать веслами. Старался, хотя заклинательница и уверила его, что она-де фрицам глаза отвела, уши заложила, никто их не увидит и не услышит.

«Подозрительно, – думал Серега. – С чего это вдруг такая непроницаемость, словно шапка-невидимка?» Он, слава богу, не вчера родился, недаром столько отслужил в ближней охране очень сильного мага. Кабы все было б так просто, так зачем тогда их разведка? Накрывай колпаком своим целый десантный батальон да саперов-понтонеров, танкистов-артиллеристов с боевыми магами, и вся недолга!

Уж нет ли тут и впрямь какой измены? Товарищ генерал-полковник, член Военного совета фронта, так просто словами бросаться не станет. И уж раз сказал он ему, старшему сержанту Петрову, такое – значит, имел веские основания.

Серега наваливался на весла, стараясь не очень пялиться на заклинательницу.

Они плыли уже в глубоких сумерках, лица ее под низким капюшоном было не разглядеть, но Серега готов был дать честное комсомольское, что сидит напротив него сейчас не молодая девчонка, а древняя старуха. Сидит, перебирает какие-то узелки костистыми высохшими пальцами, шепчет что-то, бормочет, и тьма вокруг их лодчонки словно бы делается еще гуще и непрогляднее.

Плещет о борта днепровская волна, сносит лодку сильным течением, а вокруг – мертвая тишина. Ни наши не стреляют, ни фрицы. И не только не стреляют, они и ракет осветительных не вешают, хотя раньше что ни вечер – «люстры» в небе одна за другой, не переставая.

Уж не ждут ли их и в самом деле на том берегу? Уж не приготовили ли им фрицы теплую встречу?

* * *

– Какая изоляция, господа, какая потрясающая изоляция! Нам бы под Орлом осенью девятнадцатого такую, нипочем бы не отступили, в капусту покрошили бы краснозадых…

– Мишель! Не забывайтесь, – строго бросил Иннокентий Януарьевич. – Уж вспомнили б тогда Восточную Пруссию, Танненберг, Вторую армию…

– Самсоновская катастрофа, ваше высокопревосходительство, была катастрофой только одной армии. За нами целый фронт стоял. А вот в девятнадцатом, как ударили по нам, так плечо подставить уже и некому было. Покатились на юга… сперва к Новороссийску, потом в Крым, а потом из Крыма. Не помешало б нам и там такое прикрытие, как есть не помешало бы…

Шестеро людей застыли в приречных зарослях. Не горит костер, сняты часы, кольца, погоны, выложены из карманов портсигары и перочинные ножи. Даже вместо ремней и портупей, смешно сказать, брезентуха какая-то без пряжек.

– Можете показать их нам, Мишель? Или демаскируем?

– Так точно, ваше высокопревосходительство, показать можно, маскировку не нарушим. – Гвардеец что-то прошептал, проделал несколько неразличимых жестов, и прямо под ногами старого мага и его свиты засветилось что-то вроде небольшого оконца.

Иннокентий Януарьевич коротко кивнул.

– Давайте пояснения, Мишель. Поводок – это ведь ваша затея.

– Моя. – Могло показаться, что гвардеец ответил с секундным колебанием и не столь твердо. – Слушаюсь, ваше высокопревосходительство. Они сейчас должны подняться на левый берег, прямо по гребню высоты. Там у германцев передовой рубеж. Они должны пройти и оставить гостинец. Если мы все верно рассчитали – а я не сомневаюсь, что это именно так, – неприятель их не увидит и не услышит. Оттуда урочищем спустятся вниз. На западных склонах там и блиндажи накопаны, и все прочее. Противотанковая артиллерия, самоходные орудия… Наша пара оставит им еще два гостинца. Потом самое трудное. Надо пройти почти пять километров через сплошной пояс траншей и минных полей, оставляя малые подарочки, пока не доберутся до Чертова Лога. Там узел обороны 246-го пехотного полка, там боевая группа Отто Кариуса, 502-й тяжелый танковый батальон[3]. Их до сих пор не сняли отсюда и не перебросили под Букрин.

– Значит, они нас тоже тут ждут…

– Скорее всего, оставили «пожарную команду» на весь стокилометровый фронт, остальные резервы все под Букрином. Вот там-то ребята наши и положат самый главный гостинец, корзинку с пирожками, и…

– И мы откроем ровную дорогу в Заднепровье, – спокойным голосом закончил генерал-полковник.

– Именно так, ваше высокопревосходительство. Но… для достижения гостинцами полной эффективности…

– Я принял меры, Мишель, – отрезал старый маг.

– Виноват, ваше высокопревосходительство, но… дерзну заметить, неужели они не раскусят столь нехитрую комбинацию? Не поделятся друг с другом, что вы им говорили?

– Мишель, дорогой мой. За кого вы меня принимаете? – холодно усмехнулся Верховенский. – Разумеется, они поделятся. Разумеется, они скажут, что сержанту я велел смотреть за ведьмой, потому что она в оккупации была, а ведьме приказал следить за сержантом, потому что он сорвиголова и может очень даже просто угробить всю операцию! Разумеется, иначе и быть не может!

Свитские переглянулись.

– Фомы неверующие, – снова усмехнулся старый маг. – «Если не увижу на руках Его ран от гвоздей, и не вложу перста моего в раны от гвоздей, и не вложу руки моей в ребра Его, не поверю», – по памяти процитировал он. – Увидите. Все узрите сами.

* * *

Ночь разворачивалась вокруг них, словно мягкий плащ. Все утонуло во мраке, и луна, и звезды, и стояла вокруг такая мертвая тишина, что Серега засомневался даже, на этом ли они еще свете или неведомым образом очутились уже на том? Что, понятное дело, вышло б несколько обидно.

Заклинательница вела его уверенно, словно шагая давно знакомой тропой. Она проскальзывала неприметными разрывами в облетевших, но густых зарослях, обходила ямы, рвы и воронки, и вообще, похоже, не слишком в нем нуждалась.

«Нет, не зря боится товарищ генерал, что сбежит к немцам сучка, – решил про себя Серега. – Иначе-то на кой меня посылать? Эвон, по зарослям, как по ровному, чешет! Не-ет, наверняка знает товарищ генерал куда как поболее того, что мне сказал! Не хотел, наверное, чтобы глаз у меня замылился. Ну ничего, вы Серегу Петрова еще узнаете! Под Киевом не сгинул, под Вязьмой уцелел, в Сталинграде выжил, и здесь вы меня не достанете!»

Так, в тишине и молчании, добрались до вершины холма. Здесь когда-то высились древние дубы – Серега хорошо помнил карту, – но от них остались только щепки да жалкие огрызки пней.

Здесь начинались немецкие траншеи и окопы. Начиналась колючка. Начинались мины. Начиналась серьезная работа, однако заклинательница лишь немного замедлила шаг.

Серега взял ППШ на изготовку, повел стволом вправо-влево; спутница его внезапно замерла, резко обернулась, в упор воззрившись на него, и сержант, парень далеко не робкого десятка, чуть не выронил оружие.

Что за морок ведьма эта наводит? На Днепре Серега впервые увидал ее сильно немолодой, изможденной, с седыми спутанными патлами, впалыми желтоватыми щеками, покрытыми сетью морщин. А потом – ррраз! – и все это исчезло, явилась взорам молодая девушка, за которой недурно было б и приударить. Теперь же…

На него глядел череп, обтянутый даже не желтой – коричневатой – кожей, как у трупа. Глаза ввалились так глубоко, что, казалось, смотрят откуда-то из середины головы. Губы растянулись, кривые и длинные зубы, тоже неприятно-желтые, торчали, точно мертвые деревья на болоте. Руки, потянувшиеся к Сереге, выглядели костяными граблями скелета, настолько были иссушены и худы.

Живой мертвец стоял перед сержантом, и Серегины пальцы от ужаса сами соскользнули со спускового крючка.

– Идем-с-с-с-с… – Ведьма закончила слово неприятным, низким не то полусвистом, не то полушипением.

Волосы стояли у Сереги дыбом, дыхание пресеклось, и ничего не видел он, кроме лишь освещенного невесть откуда взявшимся светом (Откуда? Как? Тучи на небе, ни звезд, ни луны!) лица мертвой колдуньи.

– Идем-шшшш! – с напором повторила она, делая шаг к нему.

«Онемел парубок, и ни руки не мог приподнять, ни сдвинуть ногу. А мертвая старуха оказалась уже совсем рядом, и глаза ее горели таким огнем, что ясно было любому православному, что только недавно вырвалась она из пределов ада, дабы вредить бедному люду», – вспомнились так некстати строчки Гоголя, когда-то так впечатлившие Серегу на уроке.

Бежать. Нажать на спуск. Стрелять.

Но старухины пальцы, крепкие как сталь, уже впились Сереге в запястье и потащили его вперед – прямо сквозь то место, где следовало пребывать немецким траншеям, пулеметным гнездам, минам и боевому охранению.

А вместо всего этого – невесть откуда взявшиеся здесь, на днепровских кручах, старые полусгнившие кресты, покосившиеся, обвитые сухими стеблями. Сквозь облака пробился одинокий лунный луч, коснулся старой церквушки, тоже кособокой, темной и жуткой.

– Не-сссс-сссмотрисссс нассссатсссс, – просвистела ведьма, но Серега, хоть и схваченный за горло ледяным ужасом, таки посмотрел.

Блестел лунный луч на темной глади Днепра, скользил по неведомым лесам восточного Заднепровья, и, словно подчиняясь его властному зову, какие-то смутные тени шли и шли через великую реку, какие-то удивительные существа поднимались из непроглядных бучил, из придонных омутов – и тоже шли туда, к ним, на западный берег.

– Не ссссмотри! – яростно прошептала ведьма и сильно рванула Серегу за руку, да так, что он едва удержался на ногах.

«Ударила зубами в зубы…» – вдруг вспомнил опять Гоголя сержант. Но – сам собой шагнул за ней следом. А ведьма, шипя и что-то шепелявя, запустила костистые пальцы в широченные рукава балахона, что-то извлекла оттуда – порошок, махорка никак? – и широко размахнулась, рассыпая его окрест себя.

– Дальшшшше! – бросила она прямо Сереге в лицо. – Ссссскорее!

Ничего не понимая, безвольно, он потянулся следом за ней.

* * *

Пятеро свитских Иннокентия Януарьевича, онемев, глядели на разворачивающееся перед ними зрелище. Сам же старый маг самодовольно усмехался, скрестив руки на груди и явно наслаждаясь растерянностью своих полковников.

– Постойте, как же это так… – пробормотал наконец Мишель. – Кто ж она такая? Мертвяк? Да нет, ерунда, быть такого не может…

– Ну-с, господа бывшие пажи, не выжил еще из ума ваш старый учитель магии? – с сухеньким смешком поинтересовался его высокопревосходительство.

– Никак нет, – покачал головой Феодор. – Знатно вы нам носы утерли, Иннокентий Януарьевич, что и говорить…

– И все-таки я не понимаю… – начал Севастиан. – Она же… нет, не может же она…

– А ведь вы, господа, в самом начале, когда мы все поняли, что ее магия «не интегрируется», сами ведь говорили, дескать, ундина, мавка, – забыли? А кто такие те же ундины, те же мавки? – Иннокентий Януарьевич обвел свиту пронзительным взглядом. – А, господа?

– Утопленницы? – с неожиданной робостью предположил Мишель.

– Ну, наконец-то, – ехидно бросил генерал-полковник. – Утопленницы. Мертвые. Нежить, господа. Нежить.

– Но, ваше высокопревосходительство… – взмолился Севастиан Николаевич. – Она же не нежить! Точно! Мы ее сканировали, на винтики разбирали, если можно так выразиться!

– Именно! – Иннокентий Януарьевич даже прищелкнул пальцами от удовольствия. – Она не утопилась. Не самоубилась. Ну же, господа! Все подсказки уже сделал!

– Погибла, не замечая, что погибает, – мрачно сказал Мишель. – И была спасена ее собственной магией. Спонтанная денекротизация еще до того, как остановилось сердце.

– Нет, друг мой, – покачал головой старый маг. – Близко, да, напрашивается, да – но такое вы бы заметили. Нет, господа, случай, бесспорно, очень редкий, но в истории магии описанный.

– Влад Цепеш, – хлопнул себя по лбу Мишель.

– Именно, дорогой. Казус Влада Цепеша, «вампира» в народных сказках. Не мертвого и не живого, не подозревавшего о себе – сперва – что он не живет, как все. Кровопития и все прочее – уже потом началось. Так и с нашей дорогой Венерой. Вы, любезные, обязаны были догадаться, едва завидев ее трансформации в самый первый вечер, на берегу. Из старухи – в девчонку. «Вия» что, все забыли?

– Так это ж сказка, Иннокентий Януарьевич!

– Сказка ложь, да в ней намек, – рассмеялся старый маг. – Николай Васильевич сам был изрядным чародеем, разбирался. А что сказки писал, так хотелось хоть немного от края той бездны отойти, в которую он по долгу службы должен был всматриваться. Так что наша Венера, да, не подозревает, что с ней… что-то не так. И это замечательно. Отличный запал выйдет.

– Запал?

– Да, Игорь Петрович, запал. Сильный, мощный – вам спасибо, вы четверо отлично с ней поработали – но запал. А вот сам заряд… Думаю, теперь вы понимаете, что у меня предусмотрены варианты на любой исход. Потому и этим двоим сказал друг за другом следить, потому и уверен, что скажут они об этом друг другу…

– А если не скажут?

– Если не скажут, – ухмыльнулся старый маг – ну точь-в-точь Кощей Бессмертный из известного фильма[4], – то все будет еще проще. Если в первом случае – так сказать, все случится сугубо добровольно, то во втором – добровольно-принудительно. Так что мы готовы к любому исходу, господа.

– Да, ваше высокопревосходительство, – с непроницаемым выражением покачал головой Мишель, – поистине к любому.

Иннокентий Януарьевич сощурился, окинул Мишеля пристальным взглядом и лишь пожал плечами.

– Ну-с, господа, а кто скажет, что там сейчас?

– Она его уводит, – негромко сказал Феодор. – Идут смертными тропами. По самому краю. А погосты, церквушки – это все ее конструкты. Сама не знает, наверное, как их возводит. Но сила потрясающая, Иннокентий Януарьевич… Жаль будет терять. Ее ведь можно вытащить обратно, она ведь не полностью нежить.

– Можно, Феодор Кириллович, – строго сказал старый маг. – Но не вижу необходимости. Что нам надо? Прорвать оборону противника при минимальных наших потерях. Вот этого мы и достигаем. А потери, господа, действительно минимальные. Всего один человек и всего один некроконструкт, и без того мертвый. Все прочее я решительно отметаю как совершенно неуместные сантименты, офицера русской армии недостойные.

– Красной Армии, – опять влез Мишель.

– Как бы ни называлась, все равно – русская, – отрезал его высокопревосходительство. – Боевую задачу, нам товарищем Константиновым поставленную, мы, господа, выполним. Как положено славным выпускникам – и наставнику – славного же Пажеского корпуса.

* * *

Ведьма тащила и тащила Серегу вперед, так, что он едва успевал перебирать ногами. Додревний погост вокруг, казалось, оживал – качались старые трухлявые кресты, иные валились, иные просто распадались грудой гнилушек. Плеть сухой ветки зацепила Серегу, он споткнулся – ведьма сердито рванула его вверх.

– Не шшштой! Нельжжжя! И нажжад не шшшмотри!

Он, конечно, все равно смотрел. Смутное движение, тени, очертания каких-то фигур, частью двуногих, наверное, человеческих, частью – явно звериных; шли они за сержантом и заклинательницей с самого Днепра.

Ведьма уже почти волокла Серегу. Впихнула внутрь церквушки, швырнула на пол, словно куль с мукой, развернулась, захлопнула дверь, задвинула засов. Тяжело дыша, уставилась на него.

Вокруг должна была бы царить полная тьма, но жуткое лицо ведьмы словно каким-то чудом освещал блеклый призрачный свет – наверное, чтобы страшнее было.

– Ну, не помер, сержант? – Она менялась на глазах. Плоть молодела, стремительно разглаживались морщины, глаза уже не тонули в глубине черепа, и седые космы становились просто длинными прядями, белыми, но молодыми и густыми.

Несколько мгновений – и на него вновь смотрела молодая девушка, да-да, та самая, за которой очень можно и приударить.

– Да чуть не помер, чего уж там, – слабо махнул он рукой. – Предупредила б хотя бы уж, что ли…

– Извини. Я сама не знаю, как оно так выходит.

– Н-ничего. – Серега храбрился, изо всех сил заставляя голос не дрожать. – Слушай, а что это было? Ну, кладбище, церковь? Откуда? Здесь же немецкая оборона…

– А кто ж его знает. – Она откинула капюшон. Обычная девчонка. И как она могла показаться ему старухой, и уж тем более – мертвой? – Просто, когда я что-то делаю такое, магическое, всякое-разное появляется. Ты не думай, оно настоящее только для нас с тобой.

– Вот как? – Серегу, несмотря ни на что, это никак не радовало. Все равно подозрительная очень эта заклинательница. Что за ерунду она тут устроила? Не-ет, прав был тащ генерал, в оба надо за ней смотреть и не пугаться – мало ли кто как обличье сменить может?

– Долго нам тут задерживаться нельзя. – Она глянула в узкое оконце возле дверей. Серега прислушался тоже – там нарастал множественный свист, словно целая стая била могучими крыльями.

– Переждать надо, пока они пройдут. Ну, и пролетят.

– Кто пролетит?

– Как это «кто»? Нечистая сила, само собой!

– А-а…

Конечно, когда состоишь в охране такого мага, как товарищ Верховенский, насмотришься всякого, даже и невольно. Но никаких массовых пролетов нечистой силы член Военного совета фронта никогда не устраивал.

– А она немцев сожрать не может, нечисть эта? – с надеждой осведомился Сергей.

Венера помотала головой.

– Не. У фрицев против них защита сильная, годная. Ничего не скажешь, умеют. Я пробовала, пока в отряде была. Ничего не вышло, сама чуть не попалась. Нечисть эта пролетит, в общем, и все.

– А те, что за нами от Днепра топают?

– О, заметил, сержант? Молодец. Не, те не такие вредные. Я с ними управляться умею. Хуже будет, если они или же те, крылатые, нам на голову Вия вызовут.

– К-какого Вия?

– Того самого. Гоголя читал, темнота?

– Ч-читал… в школе….

– Вот именно, что в школе, а Николай Васильевич один в один все описал. Сам, наверное, видел. Ну и, конечно, кончил не как Хома Брут.

– Что, «поднимите мне веки» скажет?

– Случалось… – Она вновь выглянула наружу. – Тогда тикать надо, и быстро, церковь эта только от обычной нечисти защитит.

– А от Вия?

– От него только твоя собственная сила сгодится. Так… пролетели, пора дальше двигать. Да не спи, сержант! Мне про тебя товарищ генерал сказали, дескать, ты парень горячий, глаз да глаз за тобой нужен, а тебя, эвон, за руку тащить приходится!

– Ничего не приходится! – горячо запротестовал Серега, оскорбленный в лучших чувствах. – Думаешь, «За отвагу» и «За боевые заслуги» мне просто так дали, потому что глаза красивые?

– Может, и потому, что красивые, – фыркнула она. – Может, в штабе писарица какая к тебе неровно дышала, вот и включила в списки!

– Тьфу ты! – У Сереги почти уже вырвалось, что, дескать, мне про тебя товарищ генерал говорил, что ты на оккупированной территории была, и вообще, но вовремя прикусил язык. Не иначе разозлить меня хочет, решил он. – Хватит чушь молоть, рядовая Коригина! Сказала, что идти можно, – так давай пойдем. Нам еще до Чертова Лога добираться. А то и… – Серегу понесло; надо ж как-то отдариться за то, что перетрусил, покуда до этой церквушки добирались, будь она неладна, – а то и спросить можно, с чего это ты тут так мешкаешь!

– Ага, тут не помешкаешь! – Она уперла руки в боки. – Думаешь, так просто тебя провести по-надо всеми минами, и колючками, и окопами, и траншеями! А ты тут чего удумал – скорее! Скорее только фрицам на зуб угодим! Думаешь, у них тут магов мало?

– Ничего я не думаю! Давай, Коригина, пошли, раз эта твоя сила нечистая пролетела! Сама только что сказала, мол, пора, а чего ж теперь мешкаешь?

– Погоди, сержант, забыл, что я про Вия говорила? – Она вновь замерла у окна. – Нечисть мелкая-то пролетела, да, а вот этот… А, вроде ничего. Пошли. Руку давай, горе ты мое! И на кой товарищ генерал тебя на мою голову навязал? Одна я б уже до самого Чертова Лога добралась и все, что надо, сделала б.

Серега только зубами скрипнул.

И дальше шли они не то по сказке, не то по яви. В лунном свете сержант замечал то какие-то обрезки траншей, то одиночные колья с петлями колючки, а то вдруг снова придвигались кресты, могилы, и – готов был поклясться Серега – мелькала та самая церквушка, которую они только что оставили позади, словно у нее выросли ноги.

Угу, курячьи, словно у избушки Бабы-яги.

Ничто их не остановило. Правда, заклинательница теперь то заставляла его замереть, согнувшись в три погибели, а то и бросившись ничком на землю, то, напротив, волокла за собой, впившись в запястье железной хваткой.

Останавливалась, тяжело дыша, разбрасывала какой-то порошок. Она вновь постарела, правда, в живого мертвеца уже не обращалась. Их никто не остановил, никто не заступил дорогу. И от этого сержанту становилось совсем худо. Он воевал два года, похоронил бог ведает скольких друзей и однополчан, выживал множество раз только, как ему казалось, чудом, и знал, что фрицы таких ошибок не допускают. Никакие чары не позволят вот так гулять по немецкой обороне, не замечая вообще ничего, словно ее тут и не было.

«Заманивает, ведьма фашистская», – снова подумалось ему. Как есть заманивает.

И все-таки он то быстрым шагом, то просто бегом следовал за ней. Сила-то в ней немереная, эвон, как оборачивалась! Кто знает, простые-то пули ее уложат или нет, как того немецкого вервольфа в сталинградских руинах?

Ночь словно сдавила ему горло призрачными пальцами. Он уставал, хотя вообще-то всегда гордился собственной выносливостью. А сейчас сапоги словно наливались свинцом, плечи гнуло к земле.

Сколько часов они уже пробираются так? Луна застыла в зените, словно гвоздями прибитая. Ох, скорее бы. Скорее бы – что угодно.

* * *

– Они так и не сцепились, ваше высокопревосходительство.

– И ничего не сказали друг другу.

– Верно, Мишель, верно, Семен, – проскрипел старый маг. – Но, как я уже сказал, я предусмотрел все мыслимые варианты. Деваться им некуда. Ведьма – детонатор. Сержант – заряд. Я таких… везунчиков давно примечаю. С тридцать девятого, с Халхин-Гола. Очень, очень хороший материал.

– Выживальщики. Помнится, был у нас в полку…

– Потом о вашем полку, Мишель. Они и впрямь хороший материал. Латентный потенциал, что помогал им спастись в совершенно, казалось бы, гибельных обстоятельствах, может – при определенных условиях – сделаться, так сказать, воплощенным.

– Переход количества в качество, ха-ха.

– Учили марксизм, учили, вижу, Мишель. Партминимум сдавать собрались?

– Давно уж сдал, ваше высокопревосходительство…

– Поздравляю, мой дорогой. Так вот, господа, вот этот переход нам-то и нужен.

– Радикальное решение, ваше высокопревосходительство.

– Schlager, so schlagen[5], как говаривает наш визави фельдмаршал Манштейн. Предпочитаю не рисковать повторными выстрелами. Ну что, господа, по-прежнему сомневаетесь? По-прежнему «как же можно на верную смерть отправлять»?

Ему никто не ответил.

– До Чертова Лога им еще где-то час, – сухо продолжал старый маг. – Конечно, лучше всего им сейчас таки сцепиться. Эффект все-таки будет несколько более выразительным. Но если нет – ничего страшного. Коридор просто получится чуть-чуть ýже. Не принципиально.

Офицеры молчали. В круге бело-лунного света все шли и шли по грани меж живыми и мертвыми заклинательница и сержант. Шли по неведомой земле, не по днепровским кручам, среди крестов, среди бесконечного кладбища, точно средоточия всех погостов на свете. Словно от Волги и Дона до Днепра с Днестром все упокоища слились в одно, и все часовенки, церкви и церк-вушки точно так же сошлись в одной, не удалявшейся и не приближавшейся.

– Заколдованное место, – сквозь зубы уронил Мишель.

– Именно, – довольно кивнул сделавшийся подозрительно словоохотливым Иннокентий Януарьевич. – Заколдованное место. Молодец ваша Венера. Делает, как стежки кладет. Однако все идет даже лучше, чем я рассчитывал. Может, и Вий появится, хотя для нашего дела это не обязательно.

– Вы, ваше высокопревосходительство, и это предусмотрели?

– Конечно, Феодор. За кого вы меня принимаете? И Вия, и вообще всех, кто может тут появиться. Вплоть до самого Влада Цепеша, буде до этого дойдет.

– А оно может? Виноват, ваше высокопревосходительство…

– Ничего, Мишель, – снисходительно усмехнулся генерал-полковник. – Сегодня можно. Ну, совсем немного осталось.

* * *

– Ну вот, сержант, дошли мы, – остановилась заклинательница после нескончаемой, как показалось Сереге, дороги через столь же нескончаемые заросли крестов и могильных оград. – Чертов Лог.

Серега, тяжело дыша, рухнул прямо там, где стоял. Ноги подкашивались, в боку жгло. Он словно пробежал километров пятнадцать в полной выкладке, да еще таща под конец на плечах кого-то из слабосильных.

А заклинательница-то, эвон, даже не запыхалась.

– Теперь давай, что тебе генерал-то делать велел? – продолжала она, уперев руки в боки и глядя на него с явной насмешкой.

Серега кое-как приподнялся. Бок болел нестерпимо, мысли путались.

– Какой… еще…Чертов Лог? Не вижу ничего. Опять твои… погосты… – Он по-прежнему хватал ртом воздух, никак не в силах отдышаться.

– А я тебе говорю – Чертов Лог! На карту глянь.

– Чего на нее глядеть, если не сориентируешься?

– Тьфу ты! Ну зачем тебя мне подсунули, а? Горячего парня, етишкина мать! На месте мы, говорю же!

– А чем докажешь? – упрямился Серега.

– Ррррр! – аж зарычала она. – Только мне с тобой маяться сейчас!

Серега как сидел, так и не шелохнулся. Только оперся рукой оземь – и от ладони к плечу вдруг болезненно отдалось, словно кто-то… кто-то…

– Сюда идут! Ложись, дуреха!

Он привычно бросился ничком, приложился к автомату, повел стволом.

Она помедлила, но тоже опустилась на колени рядом.

– Точно?

– Тихо ты! И ложись! Идут, говорю тебе!

Трое. Три пары ног. И шаги отдаются у Сереги в ушах таким грохотом, словно те специально топочут.

– Т-точно? – уверенности у нее явно поубавилось.

– Да говорю же! Эвон, не видишь, что ли?!

Лунный луч услужливо осветил три человеческих фигуры, спокойно и даже как бы с ленцой пробиравшихся меж покосившихся крестов.

– Ой… – было выдохнула она, но миг спустя вгляделась, презрительно хмыкнула: – А, это… было б чего пугаться. Немецкий дозор. Они нас не увидят и не услышат. Мимо прошагают.

Серега, сощурившись, держал фрицев на мушке. Шли они прямиком на них, перебрасывались негромкими фразами и на дозор никак не походили. Во всяком случае, ни винтовок, ни автоматов. Офицеры? Сроду офицеры по трое в дозор не ходят. Да и почему они этих немцев видят, а никаких других – нет?

– Лежи тихо, – прошипела меж тем заклинательница. – Тихо лежи, и все хорошо будет. А если нет – дай мне с ними заговорить. Я тут партизанила. Я знаю.

«Ага, знает она», – с подозрением подумал Серега. И – потихоньку, незаметным движением – постарался высвободить финский нож на правом бедре. Мало ли что, не зря же ведь предупреждал его товарищ генерал-полковник!

Немцы приближались, и больше они уже не переговаривались. Напротив, каждый шаг делали сторожко, встав спинами друг к другу, так, что получилось нечто вроде треугольника.

«Заметили что-то, – подумал Серега. – Вот только что? Едва ль все эти кресты, которых здесь, на правом берегу Днепра, отродясь не бывало, иначе б так беззаботно в самом начале не чапали. Ы-ых, срезать бы их одной очередью, но нет, нельзя. Тревогу нельзя поднимать, пока задание не выполнено».

– Лежи, – повторила Венера. – Лежи, они пройдут…

Но трое немецких офицеров, как на ладони видных в лунном свете, шли прямо к ним, впрочем, уже даже не шли, а пробирались. За пистолеты никто из них, однако, не взялся.

«Маги», – вдруг понял Серега. Понял той самой своей чуйкой, что раз за разом помогала выжить.

– Сейчас… сейчас… – вдруг прошипела сквозь стиснутые зубы заклинательница. – Глаза им отвести надо…

* * *

– Не срабатывает, ваше высокопревосходительство. – Мишель резко опустил планшетку с картой, на которой только что при свете фонарика, прикрытого от излишне любопытных взглядов с правого берега плащ-палаткой, только что рисовал карандашом какие-то знаки. Знаки не слишком походили на известные всякому штабисту тактические обозначения и слишком сильно – на пугающего вида изломанные, кривые руны, явно недобрые. – Не срабатывает. Повод не тот. Они друг другу верят.

– Вижу, – процедил сквозь зубы Иннокентий Януарьевич, и от холодного его голоса свитских, прошедших огонь, воду и медные трубы, продрало морозом по коже. – Давайте принудительную, Мишель. Не хотелось бы к этому прибегать, но…

Похоже, старый маг не желал признавать собственных ошибок.

– Если совсем принудительно, радиус разлета недостаточен и эллипс получится… – осторожно начал бородатый Феодор, на что генерал-полковник лишь досадливо дернул подбородком.

– Я готов помочь, если что. – Мишель вдруг опустил карту, встал навытяжку. – Разрешите отправиться, ваше высокопревосходительство? Если Венеру нельзя… инициировать с нужной интенсивностью последствий и достаточно широким радиусом поражения, я готов сам. Как и говорил.

– Мишель! – Холодный голос Иннокентия Януарьевича хлестнул, словно плетью. – Прекратите истерику, вы – боевой офицер! Грудью на амбразуру будете кидаться, когда я прикажу, и не ранее, понятно?!

– Над честью моей… – строптиво начал Мишель, но Иннокентий Януарьевич вдруг проделал что-то очень странное, за плечами у него словно развернулись полы черного плаща, трепещущего на яростном ветру, на челе возникла бледная корона, черты лица еще больше заострились, глаза засверкали. На краткий миг проявила себя жутковатая сила, даже не сила, а силища, – и вновь спряталась.

Наступило молчание.

– Виноват, ваше высокопревосходительство, – не-громко и очень серьезно проговорил Мишель. – Но если инициацией Венеры не удастся проделать достаточного прохода и вы запрещаете мне вмешиваться, то, может, вернуть нашу пару обратно? Какой смысл тратить столь ценный материал напрасно? Товарищ Константинов, в конце концов, подождет.

– В последнем я сомневаюсь, – холодно сказал старый маг. Все следы недавней вспышки уже исчезли.

– Всегда можно попробовать тандем, – предположил Севастиан Николаевич. – Наша посланница, гм, начнет. А мы все впятером продолжим. Если мои подсчеты верны, то германские боевые маги самое меньшее минут семь-восемь, а то и все девять будут не в состоянии нас заблокировать.

– Ерунда, – с прежним льдом в голосе отрезал Иннокентий Януарьевич. – Господа, прошу вас помнить: цель наша – не красиво умереть, а выполнить боевую задачу. Важнейшую боевую задачу, позвольте заметить.

– Не вижу в данный момент способов ее выполнения! – возразил Мишель. – Если требуемой мощности нам не достигнуть, то операцию предлагаю свернуть. Слишком слабое воздействие немцев только растревожит, подбросят сюда еще резервов – и прощай, уязвимое их место. Лбом пробивать придется, как на Букрине. Или – вернуть ведьму нашу обратно, пока не поздно, дать ей… помощь. И ближе к утру попробовать снова. Ее по-прежнему можно еще вытащить, Венеру нашу, трудно, но можно. В Испании, в тридцать шестом, видел я, как Санта-Эсперанца это проделывала.

– Здесь вам не Испания, полковник, и вас в отличие от коллеги Эсперанцы заменить некем, – все так же холодно сказал Иннокентий Януарьевич. В голосе его не осталось и следа растерянности. – Поэтому не порите чушь, Мишель.

– Но девушка-то уникальная, – не сдавался Мишель, несмотря на остерегающие взгляды остальных свитских. – Может, поберечь? Для самого главного боя… А здесь уж по старинке. Просачиванием, скрытым накоплением сил…

– Прекратите, – старый маг уже не смотрел на него. Острый подбородок вздернулся, глаза были закрыты. – Как уже было сказано, я предусмотрел все варианты. И, повторяю, наше с вами дело – в главном бою, буде таковой случится, не умереть, а победить. Поэтому помолчите, Мишель, коль не можете сказать ничего умного. К объекту нашему вы, дружочек мой, испытываете явно не те чувства, что положено.

– А какие положено, Иннокентий Януарьевич? – словно студент профессора, спросил вдруг Игорь Петрович.

– Никаких не положено! – отрезал Верховенский. – Вообще никаких! Сие есть предмет работы нашей, а не существо, неважно даже, живое или неживое! Так и только так успеха добьемся!

Бородач Феодор Константинович ухватил набычившегося Мишеля за рукав, но тот лишь досадливо отдернулся.

– Нельзя так, Иннокентий Януарьевич. Не по-русски это, не по-гвардейски. Гвардия под Стоходом[6] за спинами крестьянских девок, что колдовать умели, не пряталась. Шла и умирала…

– И умерла! – вдруг вскинулся старик, словно кобра, казалось – у него вмиг отросли клыки. – И умерла она, гвардия русская! Сколько тысяч за несколько дней потеряли в тех болотах?! Не потому ли вам, Миша, из Крыма потом бежать пришлось, а затем возвращаться из Парижа, где нищенствовали, под мое крыло, под мое слово? Потому что легла тогда под Стоходом русская гвардия и некому оказалось смуту остановить?!

Гвардеец заскрежетал зубами.

– А потому, Мишель, успокойтесь, – с прежним холодком, негромко бросил старый маг. – Ни жизнь ваша, ни честь тут ничего не значат. Нам надо немца с западного берега сбросить, и, клянусь, я его сброшу! Не желаете помогать – превосходно, убирайтесь с глаз долой, а завтра представите рапорт об отпуске по болезни. Я подпишу. Ну? Выбирайте, быстро!

– Миш-ша! – шипение у Феодора Кирилловича вышло угрожающее, но в то же время и странно-просительное.

– Хорошо-хорошо! – отвернулся Мишель. – Я помогу. Всем, чем смогу. Вот только не знаю чем. Все мои предложения вы, Иннокентий Януарьевич, отвергли…

– Давно бы так, голубчик, – невозмутимо кивнул старый маг. – Предложения отверг, да. Потому что все они никуда не годились. Так что начали, господа! Напряженность повышаем по Верховенскому, то есть мне, код «филин». Три наката, четвертый – детонация. Все просто. Не волнуйтесь, что мощности не хватит, – задействуем кое-какие резервы. Вскроем заначку. Дикая магия на то и дикая. Не зря же мавки отсюда поуходили…

Самый глухой час ночи был на исходе. Утих даже сырой днепровский ветер, но в небе, прояснившемся к похолоданию, почему-то не было видно ни звезд, ни луны. Шестеро магов застыли у самой воды. Их еле слышному шепоту вторили склонившиеся ракиты, прибрежная трава, еще державшиеся сухие листья.

Магия пожирала все вокруг – звуки, оттенки, голоса темноты. Что-то немыслимое творилось на берегу, хищное, злое – и ночь над Днепром жадно прислушивалась. Кто-то из ее обитателей, наверное, мнил разжиться добычей, кто-то, напротив, стремился убраться как можно дальше от недобрых мест. Что им людские беды и горести? – иным так и вовсе праздник. Есть чем поживиться.

Маги работали.

* * *

Серега лежал, не отрывая глаз от осторожно и неторопливо пробирающихся немцев. Ясно уже, что не простой они дозор и что чуют залегших впереди врагов. Так скрадывают зверя, так его тропят, но не идут на возможную засаду.

– Фрицы думают – тут вовкулак вросший, – едва шевельнула губами заклинательница.

Серега не стал уточнять, куда «врос» этот самый «вовкулак». Просто выдохнул сквозь судорожно стиснутые зубы и продолжал держать всю троицу на мушке.

* * *

– Она набрасывает маскирующее заклятие, – в тон старому магу уронил Семен. С обычно красноватого его лица сбежал весь цвет.

– Уходит под зонтик, – подхватил Феодор. – Да какой плотный!..

– Мавкина магия, – сквозь зубы процедил Игорь Петрович. – Не удержать, ваше высокопревосходительство!

– И не старайтесь! – Старый маг прикрыл глаза, сухие пальцы его быстро и неприятно шевелились, словно паучьи лапы.

Тьма вокруг сгустилась так, что, кажется, ее можно было потрогать.

– Немцев удерживайте, – миг спустя распорядился Верховенский. – Удерживайте, кому говорю!

– Не… удержать… – просипел Севастиан, словно ему сдавило горло. – Слишком… сильна… нежить…

– Тогда брось! – мгновенно нашелся Иннокентий Януарьевич. – Все остальные разом, по счету четыре, роняем все действующие чары и дистанционно детонируем! Один… два… три…

* * *

С троицей немецких офицеров, только что сторожко подбиравшихся к затаившимся заклинательнице и Сереге, творилось что-то неладное. Они словно выцвели, потускнели, посерели, превращаясь в подобие бледной, скверной кинохроники. Плоские, как на экране, они вдруг подернулись рябью, застыли на месте в нелепых позах.

Серега так и вытаращил глаза.

– Это ты их так?

– Тишшшше! – прошипела заклинательница. Лицо ее вновь желтело, стремительно старилось, покрываясь морщинами, а глаза уходили в глубь черепа. – Нет, не я. Кто-то… другой…

«Да они ж ненастоящие, – вдруг понял Серега. – Картинка, кем-то сюда посланная, кем-то наведенная».

И разом, в ту же секунду, та самая чуйка, выручавшая его и под Киевом, и под Москвой, и в Сталинграде, властно потянула его за руку. Куда угодно, сказала она ему, только прочь отсюда. Прочь, прочь, как можно скорее, бросай все, забудь про ведьму, про задание, про все, беги, спасайся!

Никогда еще он не ощущал столь жуткого и необоримого желания оказаться где угодно, только не там, где был сейчас. И никогда не звучало у него в голове этого голоса, мол, бросай других, оставь их, причем немедленно!

И настолько силен и властен был этот голос, что Серега, словно сомнамбула, потянулся встать, механически волоча за собой автомат.

– Эй! Ты куда?!

Ведьма была рядом, жуткая, неживая, ходячий мерт-вец. И от нее действительно разило тлением – как он мог раньше не замечать, не чувствовать?

Нежить. Мертвяк. Упырь…

Беги, Серега!

Ноги сами понесли его прочь. В груди вдруг сделалось горячо-горячо, он словно враз очутился в раскаленной бане, и каждый глоток воздуха обжигал, отзываясь нестерпимой болью.

Земля метнулась навстречу адской сковородкой, он со всего размаха приложился щекой, взвыл от ожога, покатился – на нем уже дымилась форма.

Кто-то огромный прыжком кинулся на него сверху, прижал к земле, дохнул в лицо смрадом гниющего мяса. Желтые кривые зубы клацнули у самых глаз, костлявая ладонь с размаху ударила по щеке.

Только тут он вдруг ощутил, что испепеляющий жар куда-то исчез, на нем ничего не горит, сам он валяется на спине, мордой кверху, а верхом на нем в совершенно недвусмысленной позе сидит ведьма.

Нет, не ведьма – снова Венера. Тяжело дышит, лицо покрыто пóтом.

– Я… я уже все… – только и смог выдавить Серега. – Я в порядке…

– В каком еще порядке! – прошипела она, слезая с него и сердито одергивая подол. – Что с тобой было?

– Н-не знаю, запылало внутри словно все, а потом и снаружи…

– Угу. Нас убить хотели.

Это, в общем, новостью быть не могло, особенно для тех, кто находится за линией фронта, на вражьем переднем краю.

– Фрицы? Те трое?

– Те трое?! Да окстись, это ж мираж был! Мастер наводил, даже я поверила… А когда стала, как в отряде привыкла, глаза этим «фрицам» отводить, так они и спеклись – иллюзия!

Серега ничего не понимал.

– Какая еще иллюзия? Кто спекся?

– Ты, сержант, по жизни такой тупой или только сейчас прикидываешься?

– А ты не обзывайся, а толком говори! – обиделся Серега.

– Если хочешь хотя б в младшие лейтенанты выбиться, головой надо думать, – нахально бросила она. – Ты у нас везунчик, так ведь?

– Мне-то откуда знать?

– Правильно, откуда тебе знать, ты ведь не маг. Вот сейчас, когда ты горел, а я тебя того, с ног сбила да тушила, я в тебя заглянула. Сила в тебе есть, сержант, только ты сам про это не знаешь. Сила не простая, она, видать, ничего иного не может, как житуху твою спасать, когда судьба на хвост садится. Обычно-то она глубоко зарыта, так глубоко, что никто и не догадается. Или… один-то, похоже, догадался.

– Это кто же? – ничего умнее у Сереги не получалось.

– Ты совсем дурак или как? Тот, кто нас сюда отправил! Генерал твой!

– На измену тебя прошибло, ведьма?! – вырвалось у сержанта. – Слышали, знаем! Кидала нам фашня листовочки всякие, мол, политрук – твой враг, он стреляет тебе в спину!

– Не, точно, дурак, – вздохнула заклинательница. – Выживальщик хренов. Совсем удача глаза застила, последнюю соображалку отшибла? Откуда этот жар, что чуть тебя не спалил?

– Мне-то почем знать? – слабо отбивался Серега. – Ты волшебничать умеешь, ты и смотри. А меня чего спрашивать?

– А ты что же, ничего не почувствовал? – подозрительно спросила она. – Не увидел, откуда прикатило?

– Не, с чего ради? И раньше никогда ничего не видел! И хватит плести, что я какой-то там… какой-то… везло мне просто, поняла? Просто везло! Иначе, будь ты права, так давным-давно забрали б меня и куда-нибудь к фрицам в тыл бы закинули, коль я такой выживальщик!

– Надо же, – ехидно изумилась ведьма, – никак мозги прорезались! И откуда что взялось-то вдруг? Ну, любезник, а дальше как, сам догадаешься? Именно что взяли б тебя, обнаружь любой фронтовой маг такую особенность, взяли б и в разведгруппу, радистом.

– Откуда знаешь?

– Видела, – отрезала Венера. – Забрасывали их к нам, да фрицы тоже не лыком шиты, почти всех повязали. Двое только до нашего отряда и добрались… Ну, спасли, спрятали, все такое. Вот и знаю. Ох и пригодился б им такой везунчик, как ты, ох, и пригодился бы!

– Ну и что? К нам-то это какое отношение имеет?

– А самое прямое. Ты при штабе все время крутился, тут магов – до хренища. А ни один ничего не заметил, не заподозрил. Сила твоя укрыта, что верно, то верно, да только это я говорю, не маг столичный, в академиях обучавшийся. Но генерал-то ваш… – Венера поежилась. – Страх один, а не генерал! Кощей Бессмертный, да и только!

– Ты язык-то придержи!

– Не вскидывайся, не вскидывайся. Не убудет с твоего генерала. Тем более что это он, говорю ж тебе, нас прикончить хотел.

– Не докажешь.

Венера вздохнула.

– Не докажу.

– Ну, так и помалкивай тогда.

Заклинательница послушно замолчала.

– Э-э… Венера?

– Да?

– А дальше-то нам что делать?

– Ты мне молчать велел, товарищ старший сержант, вот я и молчу.

– Хорош, а? – с тоской попросил Серега. – Что делать-то будем? Задание выполнять-то надо?

– Если хочешь задание выполнить, – с убийственным спокойствием сказала Венера, – задание генерала своего, так ничего делать тебе и не нужно. И мне тоже. Нужно, чтобы они нас убили, вот и все. Тогда тут рванет так, что ничего не останется.

– Врешь ты все! Не мог товарищ генерал такого нам приказать! – в отчаянии возмутился Серега. – Не приказывают у нас с собой кончать! Не приказывают – и все тут!

– Ну, не веришь – значит, не верь! – прошипела Венера. – Да только по-иному-то не выходит.

Серега замолчал. Мысли путались. Нет, конечно, всякое на войне случалось, всякое повидал, и как ребята со связками гранат под фрицевские танки бросались, и как раненые себя подрывали, чтобы только в плен не сдаваться, и как амбразуры собой закрывали; а в газетах читал, как летчики подбитые машины на таран вели, хотя могли бы спастись, с парашютом выпрыгнуть…

Но никто никогда не отдавал приказа, иди, мол, солдат Петров, с гранатой и взорвись вместе с танком. «Уничтожить любой ценой» – это да. Это он сам сколько раз слышал.

Но чтобы посылать именно с тем, чтобы человек сам бы взорвался, – не было такого. Даже в сорок первом. Были задания опаснейшие, были гибельные. Были такие, что никто с них не возвращался.

Но никогда смертников никто не посылал. Словно запрет какой-то действовал.

Про самураев, припомнил Серега, такое и верно рассказывали. Даже в кино показывали – в фильме «Победа на Халхин-Голе». Его Серега еще до войны видел, в память запало накрепко.

«Значит, моя очередь теперь?» – отрешенно подумал он. Подумал именно отрешенно, словно не с ним все это творилось, а с кем-то на белом экране, а сам он сидит, лузгая семки, сдвинув кепку-малокозырку на затылок, и смотрит новое кино, цветное и звуковое. «Форсирование Днепра»…

– Ничего я тебе не докажу, – говорила тем временем Венера. – И верить мне не призываю уже, вижу, не пронять тебя. Но и дóхнуть тут просто так, без пользы…

– Как это «без пользы»? – тихо сказал Серега. – Как это «без пользы»? Сама ж сказала, снесет оборону у фрицев. Оборону снесет, наши пойдут, наконец, за Днепр. Кровью не умывшись. Не как у Букрина…

Ведьма глядела на него, криво усмехаясь.

– Нельзя мне умирать, – резко сказала она. – Дел у меня еще много. Я живая куда больше пользы принесу, чем мертвая. Я тебе не граната – швырнул, взорвалась, если надо – кидай следующую. Я умереть за Родину могу, но по своей собственной воле. Такой вот у меня заскок, сержант.

– На войне идешь и приказ выполняешь, – прежним голосом сказал Серега. – Бывает, что и умереть надо. Двум смертям не бывать…

– А одной не миновать, – докончила ведьма. – Вот я и хочу сама себе смерть выбрать. А генерал твой – дурак набитый, вот и весь сказ. Вызови он добровольцев, вручи он нам хоть какую бомбу магическую, вели он, мол, хоть какой ценой, но донесите до Чертова Лога, потому как иначе не взломать нам фрицеву оборону, – неужели мы б отказались бы? Тем более с тобой, таким удачником-выживальщиком? И вызвались, и пошли бы, и бомбу бы донесли, вот ведь какая история…

– А что ж товарищ генерал нам такого не поручил? – глуповато спросил Серега.

– А черт его знает! Может, не верил. Может, думал, что спасуем мы. Испугаемся, не донесем ценный груз, бросим где-нибудь под кустами… А может, фрицевским магам у него веры больше – дескать, засекут, обнаружат раньше времени, и все…

– Бомбу и самолет может. Люди-то зачем?

– Ну кто ж их знает, бомбы ваши? Может, такие есть, какие на самолете поднимать нельзя.

– Чепуха. Нет таких бомб. Иначе фрицы ничего б не оставили ни от Москвы, ни от Ленинграда…

– Хватит, а? – Венера уселась прямо на землю. – Есть бомбы, нет… какая разница? Генерал твой нас сюда умирать отправил. Не задание опасное исполнить, не языка взять или мост взорвать, когда, как мой дед говаривал, или грудь в крестах, или голова в кустах – а на смерть. Мы эта бомба, говорю ж тебе! Ты, вернее. Ты – бомба, я… ну, наверное, тоже бомба, только не столь сильная. Скорее уж – запал, как у гранаты ручной. Ну, решай теперь.

– Чего ж решать? – тихо сказал Серега. – Раз надо, значит, надо. Если мы с тобой можем нашим дорогу открыть – значит, откроем. Никуда я отсюда не пойду. А ты… ты как хочешь.

Венера несколько мгновений смотрела на него, без выражения, мертвыми глазами.

– Вот и отлично. Пойду я, пожалуй. Пока партизанила, кучу фрицев перебила, всем хороша была. А наши пришли – и пожалуйста, враз на смерть погнали. Нет уж. Своей головой думать приучилась. Еще не одного фрица к праотцам спроважу. А ты сиди, удачник-выживальщик. Недолго ждать осталось.

«Товарищ генерал ведь говорил… Товарищ генерал предупреждал…» – слабо шевельнулось в голове у Сереги, но руки за автомат так и не взялись.

– Бывай здоров, сержант. А я похожу, посмотрю, глядишь, чего и надумаю.

Серега не ответил.

* * *

Самый глухой час ночи миновал, вновь задул холодный ветер, шевельнул край плащ-палатки, прошелестел в тростниках у берега. Утро было близко – но лучше б ему было вовсе не наступать.

«Летучая мышь» под потолком палатки давала мало света. В темноте едва-едва угадывались лица полковников. Сам Иннокентий Януарьевич сидел, плотно сжав губы и медленно помешивая ложечкой чай. Воду он вскипятил сам, мимоходом, слегка шевельнув пальцами, словно и забыв про всю и всяческую маскировку.

Бледные длинные пальцы плотно обхватывали подстаканник, словно гранату.

– Ваше…

– Помолчите, Мишель. Я размышляю.

Тишина.

– Повторяю, ваше высокопревосходительство, я готов пойти. Добровольно. Хоть сейчас. Еще не поздно…

– И я тоже.

– И я.

– И я.

– Мы все готовы.

– Не можете сказать ничего умного – молчите, – брюзгливо ответил товарищ генерал-полковник. – Никто никуда не пойдет. Ни у кого нет такого запаса, как у нашего сержанта Сергея.

– Она отбила наш удар…

– Мишель, вы поистине невыносимы. Страдаете недержанием речи?

– Ваше высокопревосходительство! – взмолился высокий гвардионец. – Ну, неможно так сидеть-то! Ночь скоро минет, наступление начинать надо! Или что другое делать!

– Ну, хорошо, – с видом доведенного до крайности страдальца вздохнул Верховенский. – Венера, наша мавка, удар отбила, это верно. Жаль, жаль, что не нашли мы ее до войны, хорошего мага бы вырастить успели, ну да ничего не поделаешь. Но сейчас нам остается только ждать. Когда нежить остается цела после такого потока силы, что с ним происходит? Он рассеивается, поглощается или отражается полностью?

– Теорема Верховенского-Саттера, – слабо улыбнулся бородатый Феодор Кириллович. – Граничные условия Яблокова-Лернера-Гришина.

– Рассеивается, конечно же, – пожал плечами Игорь Петрович. – Почти полная диссипация, изменение частоты биений природного фона…

– Именно, господа. Изменение частоты биений природного фона. Говорил же я вам, что и на такой случай у меня план найдется?

Наступило молчание.

– Вы, ваше превосходительство, гений. Хоть и злой.

– Спасибо, Мишель, дорогой, это лучшая похвала. Именно что злой. В наши времена добрые как-то не выживают. Так что ждем. Если я прав и рассеяние даст должный эффект…

– А если нет? – после паузы рискнул Мишель.

– А если нет, – ровно и холодно ответил Иннокентий Януарьевич, – за линию фронта пойдем мы все.

* * *

Серега не знал, сколько прошло времени. Он все ждал, ждал последнего гибельного удара и никак не мог дождаться. Наплывал серый туман, в нем тонул наведенный Венерой морок, все эти кресты, ограды и прочий кладбищенский антураж.

Что делать? Ползти? Бежать? Спасаться? Эх, а ведьма-то сбежала-таки. Слабаком ты оказался, старший сержант, даже расстрелять ее не смог за отказ выполнять задание.

К нему все увереннее и настойчивее подбирался холод. Луна закатывалась, восток начал светлеть. Скоро и утро. Сквозь тишину стали пробиваться привычные всякому фронтовику звуки – далекая-предалекая канонада, редкие выстрелы выше и ниже по Днепру; а вот и зарычали моторы, на сей раз совсем близко.

Немцы. Выдвигаются куда-то, и даже не очень скрываются.

«Ну не медлите уж, пожалуйста, а?» – про себя попросил он своих. Решили взорвать – так взрывайте. Я вот не герой, нет, никак не герой. Вдруг не выдержу, сбегу, как эта ведьма?

Неподалеку в рев моторов вмешался еще какой-то звук, совсем низкий и басовитый. Видать, фрицы запустили что-то особо мощное.

Несколько минут Серега просто сидел и слушал. Но затем звуки из внешнего мира вновь стали тонуть, угасать, зеленоватую полоску рассвета вдоль восходного горизонта словно задернули занавеской, вновь воцарилась темнота, даже луна канула. По всем сторонам опять поднимался надоевший уже лес старых покосившихся крестов.

Ведьма возвращалась. И притом очень быстро.

– Сержант! Эй, сержант! Везунчик!

– Чего тебе? Чего разоралась? – злым шепотом одернул ее Серега.

Венера бросилась наземь рядом с ним. Она вновь стремительно старела, превращаясь из молоденькой девчонки в древнюю чародейку.

– Слушай сюда, удачничек, – прошамкала она. – Похоже, свезло нам с тобой, свезло крупно! Глянь, кто пожаловал! Да не высовывайся так! Дай круг сперва очерчу…

Среди крестов медленно тащилась одинокая фигура, издалека казавшаяся закутанной в какой-то причудливый плащ.

– Эт-то кто еще такой?

Фигура брела словно на ощупь, то и дело натыкаясь на могильные кресты, опрокидывала их, ломала, но, ничего на замечая, шагала дальше с неумолимостью танка.

Приземистый, косолапый, с длинными, до земли, руками. Даже в темноте видно было, как он черен. Или не видно, или это Серега просто знал, что оно именно так?

А это что? Что за свита появилась у него за спиной? Что за твари и тварюшки, с красными глазами, с красными распахнутыми пастями, с рогами, на которых тоже пляшут алые огонечки?..

– Дождались, – выдохнула ведьма, древняя старуха, почти живой труп. – Вий-батюшко. Как писал Николай Васильевич, «над всеми гномами подземными начальник». Вилы несут железные, веки ему поднимать…

Серега сглотнул. Ну да, с генералом всякого повидать довелось. Но такого…

Нечистая сила шествовала торжественно, властно, гордо. Ну, ровно первомайская демонстрация.

– И что теперь-то? – выдавил Серега. – Они ж к нам тащатся…

– Угу, – кивнула ведьма. – Ну, вот и посмотрим, милок, насколько хороша твоя сила, превозможет ли гостей незваных…

Свита Виева на первый взгляд насчитывала несколько сотен тварей. Иные поднимались в воздух на перепончатых крыльях; иные катились по земле, словно футбольные мячи; третьи ползли, подобно панцирным черепахам, сокрушая все на своем пути.

– Т-ты ж говорила… – только и выдавил Серега.

– Ну да, – спокойно сказала ведьма, сейчас – уже совершенный живой труп. – Никакое заклинание Вия не остановит, все обереги он своим взглядом разрушит. Только твоя собственная сила и превозможет.

– А… а ты-то… сама-то… сейчас… – запинаясь, пролепетал старший сержант.

– А чего я? Мое дело – сторона. Выведу вот Вия к немцам, а дальше уж как карта ляжет.

– В-выведешь? Это как?

Ведьма воззрилась на него глубоко провалившимися буркалами. Внутри черепа слабо мерцала пара желтых огоньков.

– А вот так и выведу, – раскрылся безгубый рот. – А ты смотри, везунчик, смотри, как я, партизанка Венера Коригина, Вия додревнего на фрицев натравлю. Вий – это тебе не мелкая нечистая сила, тут никакие фашистские заклятия не помогут…

– Партизанка? Коригина Венера? – не выдержал Серега. – На себя глянь! Труп трупом!

– Мало ль что тебе блазнится, счастливчик. – Ведьма беззаботно отмахнулась костлявой кистью, по которой можно было б изучать анатомию. – Ляпнет же такое! Ну, смотри теперь, как я Вия поведу, да гляди, от меня не отставай, но и не высовывайся!

Серега не успел сообразить, как это ему предстоит разом и «глядеть», и «не отставать», да притом еще и «не высовываться», как ведьма вдруг встала во весь рост и шагнула навстречу Вию и его свите.

– Вию, господине! – голос ее резанул нежданным визгом. – Прииде, господине, до мене!

Серега аж дышать перестал.

А ведьма шагала и шагала навстречу Вию и его свите, шагала легко и свободно.

– Прииде, господине, до мене!

«Это по-каковски она? Ни по-русски, ни по-украински…»

Вий остановился, повел круглой, покрытой густыми волосами башкой из стороны в сторону. Несколько тварюшек поменьше подскочили к нему, что-то запищали неразборчивое; сам же Вий с шумом втянул ноздрями воздух.

И – пошел себе дальше, прямо к Сереге.

Ведьма зашипела, кинулась в сторону, явно намереваясь увести Вия прочь от сержанта.

– Вию, господине! Прииде до мене! До мене! Тебе, Вию, господине и пане, прикликаю!

Вий фыркнул, громко, словно лесной кабан. И продолжал идти, куда и шел, прямо к сержанту.

– Вию! – взвыла ведьма, и Серега различил нотки паники. – Вию, пане! Зачем до мене не ходишь?! Зачем путь отворачиваешь?!

Вий остановился. В свете вдруг проглянувшей луны сержант увидал его лик – жуткий, изломанный, словно выгнутый из кровельного железа. И опущенные до самой земли веки. Да-да, те самые.

– А ты почему не со мной? – сказал Вий вдруг замогильным, низким, рокочущим басом. – Тут твое место, со мной, ведьма. Иди ты ко мне! В моей свите тебе самое место! Не носит тебя больше земля, мертвая ты!

– Ме… – подавилась ведьма. – Как мертвая?! Лжешь ты, тварь подземная! Живая я! И ты силы моей послушаешься!

– Послушаюсь, как же, – прогнусил издевательски Вий, и вся свора его тотчас разразилась угодливо-визгливым хохотом. – Мертва ты, чаровница! Заждалось тебя царство посмертное! Со мной тебе ходить, ведунья!

Ведьма только помотала головой, словно на слова уже не хватало сил. Мотала и пятилась, согнувшись в три погибели, словно солдат под обстрелом.

Серега только и мог что прижиматься к земле, ни жив ни мертв.

Венера – по-прежнему жуткая старуха, ходячий труп – оказалась рядом, бросилась ничком наземь, плечи затряслись. А Вий все надвигался и надвигался, неумолимо, никуда не торопясь.

– П-послушай… – Серега осторожно тронул спутницу за плечо. – Ноги уносить надо. Или…

– М-мертвая… – вырвался сдавленный всхлип. – Как же так? Почему? Отчего?

– Да брешет эта нечисть! – горячо выдохнул сержант. – Ты кому веришь-то? Твари адовой?!

– Вот она-то и не соврет никогда… Была б я живая, он за мной бы двинул, свита б его… Не пройдет Вий мимо живых, отвернуть не сможет. Вот и сейчас к тебе тянет…

– Так бежим тогда! Бежим, Венера!..

– Нет, – тихо сказала ведьма. Села, обхватив коленки под белым балахоном-саваном. – Прав был генерал твой, только тебя зря сюда отправил. Беги, Сережа. Беги, хороший мой. А я… сама. Запал он запал и есть. А что ему взрывать – уже без разницы. Беги, Сереженька. И… того… до Победы доживи.

– С ума сошла!.. – только и успел выдохнуть сержант, но Венера уже шла навстречу Вию. Шла, по-прежнему согнувшись, выставив пальцы, словно когти.

Вий осклабился, показывая железные зубы.

– Поднимите мне веки!

– Воля твоя, Вию, господине, – услыхал Серега негромкой голос Венеры. Венеры, не ведьмы. – Мне позволь, коль в свиту свою зовешь-манишь.

«Беги, сержант», – раздалось в самом ухе.

И Серега побежал.

Венера шла навстречу Вию и больше не сгибалась. Исчезали седые космы, выпрямлялись плечи, и последние шаги сделала уже не ведьма, но – молодая девчонка, партизанка, комсомолка Коригина.

Вий остановился, повернул к ней голову, широкий рот расплывался в ухмылке.

– Ко мне иди, ведунья. У меня тебе самое место. Ни на небе, ни под землей – тут, у меня тебе ходить отныне, души живые губить. Ну, давай же – на колени встань да…

Что еще хотел потребовать Вий от новообретенной свитской, Серега так и не узнал – потому что Венера гибким молодым движением вцепилась Вию в веки, рванула их вверх, рванула что было силы, впиваясь в страшилище, обвиваясь вокруг него так, что не оторвешь.

Беги, Серега.

И последнее, что он видел и слышал, – как взвыл уже сам Вий, как впились в плечи Венеры его железные пальцы, но поздно, слишком поздно, открылись веки, и мертвящий взгляд Вия скрестился с горящим взглядом заклинательницы.

А потом земля встала дыбом, и больше Серега уже ничего не помнил.

* * *

В скудно освещенную палатку возле днепровского берега вдруг ворвался Мишель.

– Смотрите, господа, смотрите!

Остальные четверо полковников разом кинулись к выходу, так, что получилась даже давка. Иннокентий Януарьевич Верховенский остался сидеть, где сидел, лишь еще выше задрал голову, а губы его сжались в тонкую и плотную белую линию.

Над западным горизонтом, над заднепровскими кручами, куда уже тянулись первые лучи рассвета, стремительно рос, тянулся вверх, к облакам, рыже-черный гриб чудовищного взрыва. К нему прибавился второй, третий, четвертый – к Днепру катились волны пламени, поглощая на своем пути все – капониры и блиндажи, пулеметные гнезда и батарейные позиции, танки и орудия, снаряды, цистерны с топливом, минные поля, полосы колючей проволоки – все.

И деревья, и холмы, и днепровские плавни – все утонуло в огне, все сделалось его добычей. Даже по речной глади растеклись его жадные, ненасытные языки, обшаривавшие все в поисках поживы.

Днепр потек кровью. Широко, от берега и до берега, воды его покраснели, и восходные лучи отпрянули словно в ужасе.

Содрогнулась под ногами земля, тяжело вздохнули подземные глубины, овраги и балки, пещеры и тайные ходы. Логовища и укрывища, подвалы – а в старых домах поблизости, что были еще целы, кое-где просели потолки, пообсыпалась штукатурка, а иные стены так даже и вовсе потрескались.

А взрывы все следовали и следовали и не кончались, и непонятно уже было, что там могло рваться.

Иннокентий Януарьевич выпрямился. В палатке он оставался один, и никто не видел, как вновь сгустилась тьма за его плечами, а тонкие губы растянулись в улыбке злого удовлетворения.

От полыхавшего в Заднепровье пожара сделалось светло, точно днем.

Стремительной рысью примчался один из порученцев, торопливо, захлебываясь, принялся докладывать.

– Товарищ генерал! Товарищ член Военного совета! Товарищ Константинов на связи! Требует вас сей же час к аппарату!

– Георгий Константинович – очень-очень нетерпеливый человек. – Верховенский сцепил тонкие длинные пальцы, принялся их рассматривать с таким вниманием, словно от этого зависела его жизнь. – Что ж, успокоим товарища представителя Ставки. Его приказ выполнен. Путь за Днепр открыт. Можно начинать переправу.

Старый маг криво усмехнулся, повел зацепеневшими плечами. Вышел из палатки, глянул, прищурившись, на бушующую на том берегу огненную бурю.

– Говорил же я вам, – бросил он на прощание своей свите.

И зашагал следом за порученцем – туда, где на проселке осталась охрана и в числе прочих – машина со «средствами спецсвязи», как это именовалось в официальных бумагах.

Мишель смотрел вслед Верховенскому со странным выражением.

– Не подвела нас Венера. Товарищ боец. Комсомолка Коригина…

Феодор Кириллович встал рядом, коснулся плеча гвардионца, тяжело вздохнул.

– Можно ее было вытащить, Федя. Можно было.

– Миша… Прав Иннокентий Януарьевич, она ведь уже того, нежить… Была.

– Не необратимо, – тяжело уронил Мишель. – Можно было хотя бы попытаться. Я видел – один раз – как вернули такого вот…

– Кого ж это? – наморщил лоб бородач.

– Угадай, – отвернулся волынец. Феодор Кириллович пошевелил губами, возвел глаза к небу, где по низким облакам по-прежнему плясали отблески чудовищного пожара, потом вдруг охнул.

– Постой… неужели… самого?

– Понимай как хочешь, – огрызнулся гвардеец.

Но Феодор Кириллович не обиделся. Только долго еще после этого качал головой.

* * *

– Э, Петро, а тут-то кто? Человек никак?

– Точно, Михалыч, и живой притом!

– Наш? Аль немчура?

– Наш вроде… точно наш. Тяни давай!..

– Эй, парень! Слышишь меня?

– Да он контужен, точно…

– Крови нет? Не ранен?

– Нет вроде… Завалило, а так цел.

– Ну, паря… В рубашке ты родился, точно тебе говорю…

Серега болтался, как кукла, в чьих-то руках, глядел в небо – светлое, яркое, дневное. Словно в немом кино видел он идущую мимо технику, танки и самоходки, видел, как топала пехота, – и думал, что скажет генералу.

И что с генерала спросит.

Алекс де Клемешье

Светлые мальчики

Мне казалось, что молодость и отличная физическая подготовка – это мой верный шанс попасть на передовую. Москва уже полнилась слухами о девчатах, которые воюют наравне с парнями.

Мне казалось, что медик-недоучка куда менее востребован в окопах, нежели боец с винтовкой. В конце концов, хорошее знание анатомии, на мой взгляд, не делало из меня, студентки-второкурсницы, медика.

Мне казалось, что госпиталь отделен от линии фронта примерно тем же расстоянием, что Земля от солнечного пекла.

Так вышло, что я ошиблась по всем пунктам.

Хмурый усатый комиссар в военкомате, внимательно просмотрев мои документы и выписав нужные данные на отдельный листок, задал всего пару вопросов:

– Институт физкультуры… Это что же – гимнастка?

– Бегунья. На длинные дистанции. Призер всесоюзных…

Он нетерпеливо шевельнул кистью, давая понять, что мои спортивные достижения его не особенно волнуют.

– Какую специализацию выбрали? Тренерскую?

– Специалист по врачебному контролю над занимающимися физической культурой.

– Спортивный доктор, стало быть… – раздумчиво проговорил он, одновременно делая пометки на листке, затем черканул там же свой вердикт, поставил размашистую подпись и отправил в пятую комнату.

Так я и попала в санитарный взвод, пройдя ускоренный курс медицинских сестер. Батальон, в который я прибыла в составе пополнения, уже успел пройти крещение огнем, побывал в самых первых боях под Вязьмой, а теперь был оттянут во второй эшелон обороны – для до-укомплектации и подготовки позиций, обеспечивающих прикрытие отступающим частям Красной Армии. Враг рвался к Москве; вышколенные фашистские дивизии стремились занять такое положение, откуда удобнее всего будет молниеносно атаковать последние рубежи, заслоняющие столицу. Одним из самых «лакомых» направлений для сокрушительного удара немцам виделась трасса, соединяющая Волоколамск и Москву. Вот на подступах к Волоколамску, в крохотном райцентре, и расположился наш стрелковый батальон.

Собственно, пополнение – это несколько санитарок, я и почти сто человек новобранцев – целая рота мальчишек, вчерашних студентов, ни разу до нынешней осени не державших в руках оружия. Неутешительная характеристика, правда? Но ситуация на тот момент складывалась настолько нехорошая, что на передовой были рады любому подкреплению. По такому поводу командир приказал выстроить весь батальон, произнес пламенную речь, распорядился поставить нас на довольствие и обеспечить теплой одеждой: начало октября в тот год выдалось на редкость холодным, со дня на день ждали заморозков и первого снега.

Выданный мне ватник оказался настолько велик, что первый вечер ушел на то, чтобы укоротить его, подшить и заузить рукава, – впрочем, не я одна занималась этим.

Назавтра был банный день, а после – одобренный начальством вечер знакомства и отдыха. Наверное, выглядит диковато? Враг совсем рядом, рвется и рвется вперед, занимая один за другим населенные пункты на пути к Волоколамску, а советские солдаты, защитники Отечества, чаи гоняют да патефон с барышнями слушают? Возможно, командование таким образом пыталось развеять нервозность, очевидную из-за неутешительных новостей с фронта. Возможно, задачей было сплотить личный состав за счет непринужденного, нестроевого общения. Могу сказать, что обе эти цели были достигнуты. Новобранцы, обритые после бани наголо, лопоухие и тонкошеие, все казавшиеся мне в начале вечера на одно лицо, вдруг превратились во вполне конкретных Сережек и Сашек, Генок и Володек, и кто-то из них умел славно смеяться, кто-то играл на гитаре, как настоящий артист, а кто-то лучше прочих танцевал фокстрот. Единственное, что по-прежнему делало их похожими, – все они вдруг будто бы превратились в блондинов: вчерашние шатены, брюнеты, русоволосые и рыжие, лишившись вихров, теперь сияли в свете лампочек розовато-белой, незагорелой, по-мальчишески нежной и гладкой кожей затылков, и даже чернобровый Акоп Лалаян выглядел светленьким.

Светлые мальчики… Такими они и запомнились мне; именно они, тонкошеие и лопоухие, вставали перед глазами всякий раз, когда нужно было ползти на передовую, в окопы и чистое поле, в гарь и месиво; именно их я уговаривала потерпеть и тащила на себе. Даже если лица и возраст были другими, даже если местность была другой, даже если кто-то в жизни не бывал под Волоколамском и не танцевал с нами в тот вечер – все равно для меня это были они, мои светлые мальчики…

В следующие сутки мы по распоряжению батальонного доктора были уже до предела загружены работой – приводили в готовность будущие палаты и перевязочные материалы, кипятили и гладили простыни. В принципе, это была забота санитарок, а не медсестер, но я уже уяснила, что приказы не обсуждаются. Надо – значит надо. В центре городка была маленькая больница – туда планировалось отправлять самых тяжелых. Наш же импровизированный госпиталь располагался на окраине, поближе к позициям, в двухэтажном здании школы, и являлся скорее медпунктом для оказания первой помощи.

События тех дней постепенно выветриваются из памяти, замещаются другими, куда более страшными впечатлениями и потрясениями, но некоторые эпизоды последних моих спокойных суток ярки и детальны, будто прокручиваемый кинофильм. Помнится, ближе к вечеру выдалась свободная минутка, мы с девчонками собрались в классной комнате наверху – сюда, освобождая помещения, перенесли все парты с этажа, а заодно поставили четыре койки по числу размещенных тут девушек. Немного освоившись в целом, я все еще поглядывала на своих соседок настороженно и с некоторой завистью: они втроем находились при батальоне со дня его формирования, они уже знали, что такое бой, они бинтовали настоящие раны и наверняка успели привыкнуть к виду крови. Я же, выбрав профессию спортивного врача и сама будучи спортс-менкой, об ушибах и растяжениях знала куда больше, чем об осколочных ранениях и контузиях.

Нюра, полненькая деревенская девушка с широкими натруженными ладонями, принесла снизу только-только закипевший чайник, я расставила разнокалиберные чашки, достала заварку, Нина небрежно кинула на стол плитку шоколада, и только Лизка в противоположном углу класса продолжала трудиться – лихорадочно дорисовывала плакат, который к утру надлежало повесить в одной из палат. Плакат этот был нагрузкой, а вернее – персональным наказанием за вчерашнее. Непосредственно перед вечером знакомств политрук Михеев провел со всеми нами беседу о том, как надлежит вести себя советским девушкам в большой компании молодых солдат, о моральном облике сестер милосердия, о недопустимости всяческих амуров в прифронтовой полосе. «Не хватало мне, чтобы хоть из-за одной из вас мордобой в роте приключился!» – сказал он, итожа свой долгий монолог. А сегодня рано утречком дал Лизке ту самую нагрузку. «За что?!» – возмутилась она. «Много вчера улыбалась!» – отрезал политрук, и, хотя отдавать нам какие бы то ни было приказы права он, откровенно говоря, не имел, Лизка подчинилась. Не то чтобы грешок за собою чувствовала – ну, просто такая вот она, белобрысая и задорная, на таких всегда парни заглядываются, и она об этом знает. Она, может, и рада бы повода не давать, но стоит улыбнуться – и ребята сразу стайкой к ней устремляются.

И вот что меня удивило: наша Нина – настоящая красавица по сравнению с ней, да и со всеми нами, а мальчишки ее вчера почему-то сторонились. Она и теперь сидела так, что выглядела не медсестрой, а киноактрисой. И форма-то у нее точно такая же, как у всех, моя даже новее, и чулки самые обычные, а положит ногу на ногу, откинется на спинку стула, затянется папироской – и глаз не оторвать. И не портят впечатления ни выцветшая слегка гимнастерка, ни несуразная юбка, ни массивные кирзовые сапоги. Но вот поостереглись вчера новобранцы пригласить ее на танец. Конечно, виной тому мог быть и возраст – на вид Нине было близко к тридцати, а может, и чуть больше. Но что-то не верилось мне, что только из-за этого ни один не рискнул к ней подступиться.

Лизка, наконец, закончила и продемонстрировала нам свои художества: на большом ватманском листе аккуратными печатными буквами был написан указанный политруком абзац из устава: «Упрека заслуживает не тот, кто в стремлении уничтожить врага не достиг цели, а тот, кто, боясь ответственности, остался в бездействии и не использовал в нужный момент всех сил и средств для достижения победы». Прихлебывая горячий чай с шоколадкой, мы показали ей – здорово, молодец, садись уже рядышком! Лизка вытерла влажным полотенцем перепачканные гуашью пальцы, но что-то ее, видимо, не устроило, она сунулась в свою тумбочку и вдруг, надув губки, застыла.

– Платьишко… – невпопад сказала она.

– Чего там? – вытянула шею Нюрка.

– Я говорю, когда шла в военкомат, верила, что война долго не продлится, что скоро все закончится, – вздохнув, посетовала Лизка. – Платьишко с собою взяла – думала, принаряжусь, когда повод будет, пройдусь по улице с молодым и красивым… Третий месяц с собою вожу.

– А что же вчера не надела? – вздернув брови, поинтересовалась Нина; она снова курила, лениво откинувшись на спинку стула и едва заметно покачивая ногой.

– Вчера – разве повод? – удивилась Лизка. – Это так, ерунда. Такие платья нужно надевать либо на большой праздник, либо для любимого. – Она вынула из тумбочки платье, расправила на вытянутых руках и, склонив голову набок, внимательно на него посмотрела. – Хотя…

Забыв похвастаться перед нами, попозировать, вообще забыв, что в руках у нее нечто легкое и воздушное, она плюхнулась на мою койку, прижала кулачки к коленкам – платье, разумеется, мялось, но Лизка была слишком увлечена воспоминанием, чтобы обратить на это внимание.

– Однажды я и впрямь надела его на свидание. Думала, для милого стараюсь. – Она хихикнула. – В прошлом мае дело было. Солнышко такое, вишни цветут… А у нас в городе есть скверик – три березки, две скамейки. Ну, вот там и договорились встретиться. Бегу-ууу! – ну, потому что опаздываю маленько. Гляжу – сидит уже, ждет. Дай-ка, думаю, сюрприз устрою, глаза ему из-за спины закрою ладошками. Ну, и крадусь, значит, потихонечку. А он переживает, бедный, ерзает – то на часы смотрит, то по сторонам, а назад-то оглянуться не догадывается. Костюм на нем такой хороший, причесочка… И ерзает, ерзает, места себе не находит. Я уж было совсем до лавочки-то подкралась… И тут он ка-а-ак пукнет!

Я поперхнулась чаем и мгновенно покраснела, Нюрка взвизгнула от восторга – и давай хохотать в голос, Нина, недовольно морщась, быстро затушила папиросу и строго сказала:

– Лизка, зараза такая, предупреждать надо! Я думала, ты про романти́к…

– Ну, так и я думала, что у нас с ним романтический вечер будет! – охотно согласилась Лиза и сдунула со лба белобрысую челку.

– И чего дальше было? – фыркая и обмахиваясь платочком, спросила Нюра.

– Да ничего не было, – ответила Лизка, пожав плечами. – Я так и не смогла к нему подойти. – Она снова хихикнула. – Я ж впечатлительная: как представила себе, что мы с ним в кино сидим или под ручку идем, а у меня в памяти – как он ерзает на скамейке… Я ж не удержалась бы, принялась бы прыскать со смеху! А как ему объяснить? В общем, я бочком-бочком, да скорее оттуда, пока он не оглянулся. – Она убрала платье и, наконец, подсела к столу. – С тех пор его и не надела ни разу…

Нюра собиралась еще что-то спросить, но тут с улицы, издалека, донеслось в плотно занавешенное окно:

– Нина-ааа!!! Найдите Нину! Срочно вниз!

Конечно же, мы сперва все дружно кинулись к окошку, отогнули светомаскировку – вот тогда-то я впервые и увидела немца. Четверо наших солдат в касках и с винтовками бегом тащили на растянутой плащ-палатке «языка» – раненого фашистского офицера. По узенькой, совсем темной по причине ранних сумерек перпендикулярной улочке, словно наперерез им, мчались командир батальона и начальник штаба. Но, конечно же, не наперерез, а просто тоже спешили в госпиталь – видимо, немец был так тяжело ранен, что следовало поторопиться.

– Фффуххх, – надув щеки, Лиза отвернулась от окна и присела на подоконник.

– Ты что? – Поскольку солдаты уже внесли немца внутрь, я тоже отлипла от стекла, поправила светомаскировочное полотно; Нины в классе не было – исчезла быстро и бесшумно, я даже не заметила.

– Ребята на ту сторону ходят, только когда что-то намечается, – объяснила Лиза и на секундочку зажмурилась, помотала головой. – Я все жду-жду, когда наши-то в атаку пойдут… А мы отступаем, отступаем…

Сердобольная Нюра, не зная, чем утешить, и не умея найти подходящих слов, просто погладила ее по голове большой ладонью.

Той же ночью я долго не могла уснуть. Вдалеке погромыхивало, но отсюда было не понять, наши пушки ведут артобстрел или гитлеровские. Было боязно: а вдруг прямо сейчас начнется то, о чем говорила Лизка? Вдруг сейчас, сию минуту, на позиции наших мальчишек поползут танки, бросятся полчища врагов в зеленоватых шинелях?

От шинелей мысль перескочила к взятому в плен немцу, а от него – к Нине. Слишком много накопилось мелочей, не дающих мне покоя. Почему Нина такая? Вроде дружелюбная вполне, но вот поморщилась вчера недовольно – а у меня аж сердце зашлось! Солдатики наши ее сторонятся… А шоколадка, брошенная на стол так небрежно, будто это пустой фантик от конфеты? А ее изящные позы, а горделивый поворот головы?

Наши койки были поставлены попарно – Нюра и Нина спали по ту сторону штабелей из школьных парт, мы с Лизкой по эту, и я не утерпела, потянулась к соседке, потеребила жесткое казенное одеяло из серого войлока.

– Лизок, спишь? – прошептала я и, дождавшись невнятного ответа, едва слышно проговорила: – Вот Нина – обычная медсестра, а паек у нее – офицерский. Почему?

Лиза хмыкнула и приподнялась на локте, посмотрела на меня с сонной усмешкой.

– Обычная? Ты это серьезно?

Я хорошенько задумалась. Ну, может, и необычная – в ушах до сих пор стоял крик комбата, требующего Нину срочно, немедленно. Может, очень хорошая медсестра, раз именно ее вызвали в такой ответственный момент: как бы серьезно ни был ранен немец, минут через десять после исчезновения Нины в палате внизу его голос каркал вполне бодро – я же не утерпела, спустилась послушать, о чем его будет спрашивать командир батальона, но так ничего и не поняла. Ладно, пусть она такая прекрасная медсестра, что лучше всяких докторов умеет мгновенно привести пленного в чувство, но разве за это полагается офицерский паек? А может, у нее шуры-муры с комбатом, поэтому и зовет он ее по имени, а не «рядовой такая-то», и льгота ей выделена, и все остальные мужчины ее избегают? Тогда, разумеется, это совсем-совсем не мое дело.

– Ты про паек-то не переживай. – Лизка плюхнулась обратно, зевнула. – Все равно она нам его отдает, подкармливает. Себе только папироски забирает.

Я вспомнила, как красавица Нина, грациозно присев на подоконник, затягивается табачным дымом и выпускает его тонкой струйкой в сторону приоткрытой форточки – ну, актриса и актриса!

– Странная она… – задумчиво шепнула я.

– Еще бы! – снова хмыкнув, согласилась Лиза. – Пообщаешься с мертвяками – поди и не такой странной станешь.

– Почему же с мертвяками? – немножко обиделась я за Нину. – Не все же ее пациенты умирают?

Лизка прыснула и прикрыла рот уголком подушки, прислушалась – не разбудили ли соседок? – затем задорно глянула на меня, сверкнула хитрыми глазищами:

– Да ты и впрямь не знаешь, что ли?! Не сказали тебе разве? Некромантка наша Нина, не-кро-мант-ка!

Я даже не сразу поняла – некрологи, что ли, составляет? А потом вспомнила слово, и похолодела, и вытаращила в темноте глаза.

Все мои знакомые маги, разумеется, ушли на фронт в первых рядах добровольцев – а как же иначе? Чародеи, которые обладают способностями, превышающими способности обычных советских людей, – разве не они должны быть примером для подражания, разве не на них возложена самая большая ответственность? Кто-то стал политруком и проводил с солдатами беседы перед боем, силой собственного сердца заставляя вчерашних учителей и комбайнеров, инженеров и столяров поверить в святость воинского долга. Кто-то попал в разведку и отводил глаза неприятелю, пока разведгруппа пробиралась по тылам. Кто-то в госпиталях, подобных нашему, заговаривал боль и помогал ранам поскорее затягиваться. Кто-то, умея проникнуть в чужие мысли, заставлял вражеского танкиста отвернуть в сторону, прямиком на минное поле. Их было мало, самых обычных и вместе с тем самых разных советских магов, и не всегда им удавалось то, ради чего они рвались на передовую, – ровно так же не каждому солдату, в руках которого винтовка, удается попасть точно, подстрелить наступающего фашиста. Но каждый старался как мог, в меру своих способностей, и то, что их объединяло, помимо попавшей в страшную беду родины, – цвет их магии.

А тут – некромант. Черная магия. Древнее, дремучее, бесчеловечное колдовство. Я помнила, как в прошлом году одного старшекурсника исключили из комсомола и отчислили из нашего института за эксперименты с черной магией. Если бы мне кто-то сказал, что некроманты служат в частях гитлеровских войск, я бы ни на секунду не засомневалась в сказанном. Но чтобы в Красной Армии?!

Позднее я не выдержу, решусь, подойду и, дрожа от страха, прямо спрошу у Нины, что она потеряла тут, на фронте, почему не скрылась в глухой тайге, как сделали сотни, тысячи заботящихся исключительно о себе темных ведьм и колдунов, почему не перебежала на сторону неприятеля при первой же возможности. С интересом оглядев меня и оценив мою смелость и комсомольскую прямоту, Нина небрежно, будто шоколадку на стол, с усмешкой кинет мне: «А ты думаешь, родину только вы любить способны?» Но это будет позднее, на следующий день, а тогда, ночью, во мраке классной комнаты, сжавшись от ужаса в комочек, я жадно слушала то, что мне рассказывала о Нине Лизка.

Разумеется, ни один некромант не сумеет воскресить мертвого насовсем. Их колдовской уровень, их силы разнятся только тем, насколько давно умершего им удается вернуть к жизни и как долго продержать его «на этом свете». Нина, к сожалению, умела работать только со свежими трупами, именно поэтому так торопились наши разведчики: тот «язык» был не ранен, а убит, но убит меньше часа назад, и значит, имелся шанс, что медсестра-некромантка раскачает его, дабы получить ответы на интересующие комбата вопросы. А вот прошло бы больше двух часов – уже не факт, что вышло бы. Зато было у Нины другое достоинство: «держать» воскрешенного она могла долго. Ну, не бесконечно долго, конечно, все-таки мертвец остается «на этом свете» исключительно за счет жизненной силы самого некроманта, колдун буквально отдает трупу свою энергию, частичку самого себя, питает его, будто живая батарейка. Однажды под Вязьмой Нина, по Лизкиным словам, совершила настоящий подвиг: больше получаса «держала» не одного, не двоих, а сразу троих немцев. Для некроманта, если он не безумец, подобное расточительство попросту невероятно, поскольку восстановиться после такого бывает крайне проблематично. В итоге нужные сведения от убитых фрицев были получены, батальон успел перестроиться, и потому потери оказались не такими ужасными.

Стал понятен и офицерский паек с шоколадом, и папиросы вместо махорки, стало понятно и то, почему накануне мальчишки сторонились такой красивой девушки, – еще бы! Она трупы оживляет, она мертвецам в голову проникает, она их «раскачивает» изнутри, подчиняет своей воле – мало ли как в этот момент ее собственная психика меняется? Да и потом – а вдруг и в сознание живых она тоже заглядывать умеет? Кому ж понравится…

Внезапно успокоившись, несмотря на оставшиеся вопросы и невзирая на такое жутковатое соседство, я, наконец, быстро и крепко заснула.

Утро началось с артиллерийской пальбы – немец пристреливал территорию. Канонада вяло прокатывалась по нашим позициям слева направо, по всей длине недавно вырытых окопов и траншей. Мины и бризантные снаряды взрывались то где-то далеко, то совсем рядом, буквально в трехстах метрах от окраины городка и нашего импровизированного госпиталя. Такая пристрелка означала, что вскоре на одном из участков фронта начнется массированная артподготовка, а после именно в этом месте вражеские войска пойдут на прорыв.

Едва успев позавтракать, первая и вторая рота вы-двинулись на позиции в дополнение к отдежурившей всю ночь в передовых окопах третьей. Ближе к обеду в том же направлении потянулся обоз с боеприпасами, пайками и санитарным взводом.

Позиции нашего батальона представляли собою три линии. Дальние траншеи проходили впереди, за рощицей. Слева к ним примыкали позиции стрелковой роты соседнего полка, справа мы были прикрыты естественной преградой – тянущимся от рощицы на целый километр глубоким логом. Где-то там, в конце лога, располагался артиллерийский дивизион, укрепивший правый фланг фронта. Вторая линия окопов была нам видна как на ладони – вот она, в пятидесяти шагах от рощицы, немного загнутая на фланге с таким расчетом, чтобы простреливалась не только опушка, но и грунтовая дорога, проходящая аккурат по границе расположения нашего батальона и соседей слева. Там, в окопах второй линии, сидели новобранцы – те самые обритые наголо мальчишки, с которыми мы танцевали и пели в вечер знакомства.

Мы с девочками находились в третьей линии, неподалеку от командного пункта, в укрепленной и местами прикрытой накатами толстых бревен траншее. Чуть позади нас, за длинным стогом, пряталась санитарная конная фура – для доставки раненых в госпиталь, а совсем тяжелых – в больницу в центре городка. Вообще-то Нюрке полагалось быть при фуре, поскольку она со своей полнотой была бы плохой помощницей нам в полевых условиях – ни наклониться толком, ни проползти по-пластунски. Однако она так упрашивала пожилого фельдшера Кульманакова, что тот в итоге махнул рукой – чеши, дескать, отседова. «Не пойдут сегодня! – приговаривала Нюрка время от времени, убеждая не то нас, не то себя, и тайком крестилась. – Раз утром не поперли – днем точно не попрут!»

А потом что-то случилось – я сама не поняла, как, когда и что именно. Просто вдруг махом сдернуло с полюшка между нами и второй линией траншей всю пыль, всю сухую траву; подпрыгнули вверх комья рыхлой холодной земли, вынутые наружу при окапывании, вздрогнули толстые бревна блиндажей, тугим толчком меня бросило на Нину и вниз, под ноги застывшей Нюре. И только потом в голову ворвался рев и грохот.

Высунуться из укрытия казалось делом немыслимым, поэтому мы вчетвером, сидя на корточках на дне траншеи, зажали уши ладонями и крепко зажмурились. Снаряды падали так часто и так близко, что временами нас осыпало земляным крошевом, гороховой дробью стучали по каскам камешки, а мимо, по-над накатами бревен, практически на расстоянии вытянутой руки, со свистом и жужжанием проносилось что-то мелкое, жаркое, острое, смертоносное…

Когда я читала в книжке или слышала от кого-нибудь фразу «Мне казалось, что это никогда не закончится!», я думала, что это такой речевой оборот, художественное преувеличение, вымысел. Я пропускала эти слова мимо сознания как не несущие буквальной смысловой нагрузки. Теперь я вжималась в осыпающуюся стенку траншеи, а в голове набатом било: «Это никогда, никогда, никогда не кончится!!!» И в то же время я отчетливо понимала, что лично для меня это может закончиться в любую минуту, вот прямо сейчас, на следующем вдохе…

Когда все стихло (через час? через три? через неделю?), когда мы осмелились выглянуть, когда едкий дым и плотную пылевую завесу снесло ветром в сторону лога, взорам предстало исковерканное, измочаленное, изуродованное, неживое полюшко. Будто кто-то прошелся гигантской бороной… Я помнила, где еще недавно находилась вторая линия окопов, и только поэтому смогла угадать, куда нужно смотреть. Там, щедро присыпанные серой землей, повсюду лежали тела. Много, слишком много тел.

Рядом всхлипнула Нюра, и я поняла, что тишины, показавшейся после артобстрела абсолютной, на самом деле не было. Правее, в командном пункте, кто-то ругался и отдавал распоряжения, связист пытался вызвать командира третьей роты, но связи не было никакой – ни с ротами, ни с комбатом, и кто-то уже, сильно топая, бежал в сторону городка – докладывать текущую обстановку в штаб батальона. Где-то вдалеке, и слева, и справа, продолжало ухать и утробно рокотать.

– Скулит-то, скулит как! – стуча зубами, тоненько, едва слышно пискнула Лизка.

Я не сразу поняла, о чем она, а потом расслышала – там, впереди, в двух сотнях шагов, неподалеку от рощицы, кто-то отчаянно вскрикивал: «А-ааай… А-ааай…»

– Пошла! – выдохнула белобрысая девчонка, обвела нас безумными глазами и, пытаясь унять колотящую ее нервную дрожь, скороговоркой выпалила мне: – Платьишко! Ты, если что, возьми его себе, ты тощая, тебе впору будет…

Сдунула челку, подпрыгнула, засучила ногами в здоровенных сапогах, перемахнула через бруствер и поползла.

– Куда?! – ахнула Нюрка. – Без приказа?!

– Дура, – сквозь зубы процедила Нина.

Я обернулась в полной растерянности, не зная, что сказать и как поступить. Нина заметила мой беспомощный взгляд и мотнула головой в сторону ползущей по искореженной земле Лизы:

– Это ведь плакат ей в голову засел. Помнишь?

Я помнила. «Упрека заслуживает тот, кто, боясь ответственности, остался в бездействии». Я помнила эту фразу, я понимала ее смысл, я понимала, что Лиза сейчас без приказа, не боясь ответственности, рискует собственной жизнью, чтобы, возможно, спасти чью-то еще. Я не понимала только одного – как сейчас нужно поступить мне?! Остаться здесь или ринуться за нею следом?

Нина, будто услышав мои мысли, медленно покачала головой – дескать, даже не вздумай.

Я вновь высунулась из-за насыпи. Кто-то полз, казалось, прямо на меня. Неужели она возвращается? Но нет, это был незнакомый солдат, дочерна измазанный жирной грязью и копотью; через пару минут он свалился на дно нашей траншеи и ошарашенно заозирался.

– Куда?! – выскочил из блиндажа политрук Михеев. – Стоять!

– Оружие… – прохрипел солдат. – Оружие дайте! Винтовку заклинило… Дайте – и я обратно.

– Будет тебе оружие, по пути подберем. – Подталкивая солдата, политрук и сам выбрался из траншеи; они и еще с десяток человек поползли по-пластунски туда же, где успела сгинуть Лиза.

Третья рота – самая дальняя наша позиция, находившаяся прямо на пути врага, – так и не ответила, зато в рощице, буквально на опушке, раздался сухой треск немецких автоматов. В ответ грянул винтовочный залп, и сердце подпрыгнуло: значит, там, во второй линии, остались живые! Но – мамочки мои! – разве так звучит залп из сотни винтовок? Сколько же их там? Пятнадцать человек? Двадцать? И неужели… неужели остальных больше нет?..

Почему же они не отойдут? Ведь здесь, в третьей линии, тоже находятся наши, несколько взводов, да и в городе, возле штаба, осталась резервная рота; здесь можно перегруппироваться, закрепиться и общими усилиями отбить атаку! Почему же?..

– У них не было приказа отступить, – раздумчиво произнесла Нина, не то вновь прочитав мои мысли, не то просто озвучивая то, что беспокоило всех. – Третьей роты, судя по всему, уже не существует, теперь только они сдерживают фрицев на опушке… Сейчас туда ушел политрук, он их выведет.

Не успела я выдохнуть, успокоенная ее словами, как слева зарычало, залязгало и вдруг рявкнуло – и снова между нами и рощицей взметнулись дымные, жуткие фонтаны. Вжав голову в плечи, но не в силах покинуть свой наблюдательный пост, я разглядела танки: две бронированные машины наискось двигались через левый фланг, выцеливая хищными стволами местоположение той горстки мальчишек, что сейчас огрызались на трес-котню десятков автоматов одиночными выстрелами и редкими винтовочными залпами. Откуда взялись танки, почему вдруг оказались так близко, почему молчат наши соседи, почему беспрепятственно пропускают их? Неужели и там больше никого нет?

Страха во мне уже не осталось – его перемололо безысходное отчаяние. Сейчас эти бронированные чудовища отсекут уцелевшим солдатам путь к отступлению, расстреляют в упор, передавят гусеницами… Даже если Михеев доберется до них – куда отходить? Ах, если бы им удалось сдвинуться правее, нырнуть в глубокий лог! Но лог начинается от рощи, а ее уже заняли фрицы…

Дула танков вновь плюнули огнем, вновь вздрогнула земля. Я попыталась различить на поле Лизку, политрука, хоть кого-нибудь – но тщетно. Только одинокий крик «а-ааай!» все еще доносился, слабея с каждой минутой.

Внезапно мне на мгновение почудилось, что и нас уже отсекли, окружили – откуда-то сзади, с окраины городка, громыхнул сдвоенный залп. Обернувшись, я увидела, как группа солдат перекатывает с одной улочки на другую несколько пушек, прячет их за частоколом заборов и углами деревянных домишек. Наши. Невесть каким образом здесь очутившиеся, невесть куда направляющиеся, – может, это была та самая батарея, отступление которой мы должны были прикрывать. Отбившись от своих, потерявшись в суматохе боя, а может, спеша закрепить прорванный левый фланг, артиллеристы разглядели, в каком безвыходном положении оказалась пехота. Возможно, на свой страх и риск, не имея на то приказа, они задержались здесь, чтобы хоть как-то помочь. Перекатив пару орудий на новую позицию, они дали еще один залп в сторону танков, и тут же, развернув и опустив стволы, прямой наводкой вогнали снаряды в рощицу.

Конечно, как бы мне этого ни хотелось, фашисты не бросились наутек. Треск автоматов стих буквально на несколько минут, а потом возобновился. Зато танки остановились, вращая башнями, выискивая нежданные огневые точки и не рискуя приблизиться на расстояние выстрела прямой наводкой. Я пыталась уследить, куда двинулись торопко менявшие позицию артиллеристы, но так и не увидела их больше – похоже, они сделали все, что могли, и продолжили свой путь неизвестно откуда неизвестно куда.

Вот сейчас, в этот самый миг, когда враг обескуражен неожиданной огневой поддержкой и не знает, чего можно ждать еще, – ах, как было бы здорово прошмыгнуть, пересечь простреливаемую опушку, спрятаться на дне лога, и пусть хоть кто-нибудь попробует туда сунуться!

– Твою мать! – послышалось снизу сдавленное ругательство.

Неподалеку, привалившись спиной к стенке траншеи, сидела на корточках Нина. В ее позе не было ни малейшего изящества, глаза смотрели в одну точку; набычившись, она торопливо и зло затягивалась папиросой. Косо глянула на нас с Нюрой, коротко бросила:

– Сидите здесь! И чтобы без приказа даже не думали высунуться. Понятно?

Затем она одним рывком оказалась наверху, на насыпном бруствере, замерла на секунду, вжавшись в землю, оглядела полюшко и поползла.

Конечно же! Конечно! Наверняка там, в окопах, помимо погибших и невредимых отстреливающихся солдат, есть раненые, много раненых! Ведь их же нельзя оставить на растерзание молотящих по позициям танков – вот потому-то и не отходят наши мальчишки, вот потому-то и стараются не выпустить из рощи автоматчиков! Значит, и мне нужно ползти туда, бинтовать, вытаскивать…

– Назад!!! – заорал кто-то, заметив ползущую Нину. – Дура! Девочка, что ж ты делаешь?! Приказываю – назад!

Куда там. Медсестра ползла так шустро, что уже через три минуты оказалась на том конце поля, возле припорошенного землей солдата. Повозилась возле него немножко – зашевелился! Живой! А она уже дальше, дальше. Вот еще один холмик, который отсюда и не казался даже распластавшимся человеком, – и снова замелькали Нинины руки, и снова шевельнулся раненый. Сердце ликовало – мне тоже, тоже надо туда, помогать ей! Вдвоем-то мы скорее управимся, а если еще и Лизка где-то там, невидимая отсюда…

– Господи, грех-то какой! – выдохнула Нюра, в ужасе прижав ладони ко рту.

Я совсем, совсем в тот момент не понимала, о чем она говорит, – вон же, вон наши мальчишки потихонечку поднимаются: третий, четвертый, пятый!..

Зачем они поднимаются? Им же нужно отползать в сторонку, а не вставать во весь рост!

И тут внутри все похолодело: они не сами поднимались – это Нина поднимала их, и наши мальчики, наши светлые мальчики, передергивая затворы винтовок навсегда, насовсем холодными пальцами, шли умирать. Второй раз.

Надо сказать, на немцев это произвело куда большее впечатление, чем недавно случившийся внезапный орудийный удар. Убитые парни шли вперед, методично вскидывая ружья и стреляя в сторону рощи. Оттуда нестройно отвечали, и я видела, как дергаются от попаданий тела воскрешенных, но ни один снова не упал, ни один не сбился с шага. И если даже для меня эта картина была самой страшной из увиденных до и после, то чего уж говорить о фрицах, на которых наступали мерт-вые и вместе с тем бессмертные красноармейцы…

Я сбилась со счета – двенадцать, тринадцать, четырнадцать. Они шли напрямик, выдавливая противника из рощи, давая возможность укрыться среди деревьев живым однополчанам. Слева сзади басовито застрекотало: я даже не обратила внимания, и только потом мне рассказали, что из центра городка на окраину перетащили без дела нацеленный в октябрьское небо зенитный пулемет, из которого начали обстреливать танки. Те постояли-постояли, повращали башнями – да и попятились потихонечку.

Вы думаете, уцелевшие мальчишки, которым еще минуту назад некуда было деваться и которые не позволяли автоматчикам высунуться из рощи, воспользовались тем, что сотворила Нина? Как бы не так! Не успели еще танки отползти на безопасное расстояние, как до третьей линии донеслось боевое «Ура!», и повыскакивали из окопов вчерашние студенты, и бросились во главе с политруком Михеевым преследовать вышколенных немецких солдат…

Батальон, потеряв более половины состава, в итоге сумел удержать позицию.

Да, потом будут два месяца отступательных сражений. Да, потом будет оставлен Волоколамск, будет битва у деревни Крюково… Много всего будет. И однажды, три с лишним года спустя, я все же надену Лизкино платьишко, чтобы пройтись по весенним улицам… Но тот бой для меня стоит особняком.

Весь следующий день мы вывозили убитых с полюшка на конной фуре. Я по-новому смотрела на Сережек и Сашек, я прощалась с Генками и Володьками, пытаясь запомнить каждого, – хотя, наверное, это произошло бы и без моего желания.

Единственное тело, к которому я не смогла заставить себя приблизиться, – высохшее, словно мумия, тело медсестры Нины. Некромант, полчаса «державший» два десятка погибших солдат, выложившийся досуха, до последней капли жизненной силы, – это очень страшно.

Михаил Кликин

Обреченный на жизнь

Припадочная Матрена уже в феврале знала, что в июне начнется война. Так и сказала всем собравшимся у сельмага, что двадцать второго числа, под самое утро, станут немецкие бомбы на людей падать, а по земле, будто беременные паучихи, поползут железные чушки с белыми крестами. Мужики помрачнели: Матрена зря слова не скажет. Что бы там в газетах ни писали, но раз припадочная сказала, значит, все по-еенному и выйдет.

Так все и вышло.

Ходили потом к припадочной Матрене и мужики, и бабы; спрашивали, когда война кончится, да что со всеми будет. Только молчала Матрена, лишь глазами кривыми страшно крутила да зубами скрипела, будто совсем ей худо было.

Одному Коле Жухову слово сказала, хоть и не просил он ее об этом.

– Уйдешь, Коля, на войну, когда жена тебе двойню родит. Сам на войне не умрешь, но их всех потеряешь…

Крепко вцепилась припадочная в Колю; как ни старался он ее стряхнуть, а она все висла на нем и вещала страшное:

– Ни пуля, ни штык вражеский тебя не убьют. Но не будет нашей победы, Коля. Все умрем. Один ты жить останешься. Ни народу не станет, ни страны. Все Гитлер проклятый пожжет, все изведет под самый корень!

Никому ничего не сказал тогда Коля. А на фронт ушел в тот же день, когда жена родила ему двойню: мальчика Иваном назвали, а девочку – Варей. Ни увидеть, ни поцеловать он их не успел. Так и воевал почти год, детей родных не зная. Это потом, в отступ-лении, догнала его крохотная фотокарточка с синим клеймом понизу, да с въевшейся в оборот надписью, химическим карандашом сделанной: «Нашему защитнику папуле».

Плакал Коля, на ту карточку глядючи, те слова читая.

У сердца ее хранил, в медном портсигаре.

И каждый день, каждый час, каждую минуту боялся – а ну как Матренино слово уже исполнилось?! Ну как все, что у него теперь есть, – только эта вот фотография?!

Изредка находили его письма с родины – и чуть отпускало сердце, чуть обмякала душа: ну, значит, месяц назад были живы; так, может, и теперь живут.

Страшно было Коле.

Миллионы раз проклинал он припадочную Матрену, будто это она в войне была виновата.

* * *

Воевал Коля люто и отчаянно. Ни штыка, ни пули не боялся. В ночную разведку один ходил. В атаку первый поднимался, врукопашную рвался. Товарищи не-много сторонились его, чудным называли. А он и не старался с ними сойтись, сблизиться. Уже два раза попадал он в окружение и выходил к своим в одиночестве, потеряв всех друзей, всех приятелей. Нет, не искал Коля новой дружбы, ему чужих да незнакомых куда легче было хоронить. Одно только исключение случилось как-то не нарочно: сдружился Коля с чалдоном Сашей – мужиком основательным, суровым и надежным. Только ему и доверил Коля свою тяжкую тайну. Рассказал и про Матрену, что никогда она не ошибалась. Хмуро смотрел на Колю чалдон, слушая; челюстью ворочал. Ничего не ответил, встал молча и отошел, завернулся в шинель и заснул, к стенке окопа прислонившись. Обиделся на него Коля за такую душевную черствость. Но на рассвете Саша сам к нему подошел, растолкал, проворчал сибирским басом:

– Знал я одного шамана. Хорошо камлал, большим уважением в округе пользовался. Говорил он мне однажды: «Несказанного – не изменишь, а что сказано, то изменить можно».

– Это как же? – не понял Коля.

– Мне-то почем знать? – пожал плечами чалдон.

В октябре сорок второго ранили Колю при артобстреле – горячий осколок шаркнул по черепу, содрал кусок кожи с волосьями и воткнулся в бревно наката. Упал Коля на колени, гудящую голову руками сжимая, на черную острую железку глядя, что едва его жизни не лишила, – и опять слова пропадочной услыхал, да так ясно, так четко, будто стояла Матрена рядом с ним сейчас и в самое ухо, кровью облитое, шептала: «Сам на войне не умрешь. Ни пуля, ни штык вражеский тебя не убьют».

Да ведь только смерти не обещала припадочная! А про ранения, про контузии ничего не сказала, не обмолвилась. А ну как судьба-то еще страшнее, чем раньше думалось? Может, вернется с войны он чушкой ра-зумной, инвалидом полным – без рук, без ног; тулово да голова!

После того ранения переменился Коля. Осторожничать стал, трусить начал. Одному только Саше-чалдону в своих опасениях признался. Тот выслушал, «козью ногу» мусоля, хмыкнул, плюнул в грязь, да и отвернулся. День ждал Коля от него совета, другой… На третий день обиделся.

А вечером сняли их с позиций и повели долгим маршем на новое место.

* * *

В декабре сорок второго оказался Коля в родных краях, да так близко от дома, что сердце щемило. Фронт грохотал рядом – в полыхающем ночью небе даже звезд не было видно. И без всякой Матрены угадывал Коля, что считаные дни остаются до того, как прокатится война по его родине, раздавит деревню его и избу. Мял Коля в жесткой руке портсигар с фотокарточкой и колючей горечью давился, бессилие свое понимая. Когда совсем невмоготу сделалось, пришел к капитану, стал просить, чтобы домой его отпустили хоть бы на пару часов: жену обнять, сына и дочку крохотных потискать.

Долго щурился капитан, карту при свете коптилки разглядывая, вымеряя что-то самодельным циркулем. Наконец, кивнул своим мыслям.

– Возьмешь, Жухов, пять человек. Займешь высоту перед вашей деревней. Как окопаешься да убедишься, что кругом тихо, – тогда можешь и семью проведать.

Козырнул Коля, повернулся кругом – и радостно ему, и страшно, в голове будто помутнение какое, а перед глазами пелена. Вышел из блиндажа, лоб об бревно расшиб – и не заметил. Как до своей ячейки обмерзшей добрался – не помнил. Когда очухался немножко, стал соседей потихоньку окликивать. Чалдона Сашку с собой позвал. Москвича Володю. Очкарика Веню. Петра Степановича и закадычного друга его Степана Петровича. Поставленную задачу им обрисовал. Хлеба свежего и молока парного, если все удачно сложится, посулил.

Выдвинулись немедленно: у Сашки-чалдона – винтовка Токарева, у Володи и Вени – «мосинки», у Петра Степановича – новенький ППШ, у Степана Петровича – проверенный ППД. Гранатами богато разжились. Ну и главное оружие пехоты тоже взяли, конечно, – лопатки, ломики – шанцевый инструмент.

По снежной целине пробираться – только для су-грева хорошо, а удовольствия мало. Так что Коля сразу повел отряд к торной дороге. По укатанной санями колее бежать можно было – они и бежали кое-где, но с оглядкой, с опаской. Шесть километров за два часа прошли, никого не встретили. Деревню стороной обогнули, по лесовозной тропе на высоту поднялись, огляделись, место рядом с кустиками выбрали, окапываться начали, стараясь вынутой мерзлой землей снег не чернить. Сашка-чалдон под самыми кустами себе укрытие отрыл, ветками замаскировал, настом обложил. Рядом москвич Володя устроился: такие себе хоромы откопал, будто жить тут собирался – земляную ступеньку, чтоб сидеть можно было, сделал; бруствер по всем правилам; нишу под гранаты, выемку под флягу. Очкарик Веня не окоп сделал, а яму. Заполз в нее, ружье наверху оставив, вынул из кармана томик Пушкина, да и забылся, читая. Коля Жухов, в землю зарываясь, недобро на соседа поглядывал, но молчал до поры до времени. Спешил, до конца дня надеясь в деревню сбегать, своих навестить – вон она, как на ладони; даже избу немного видно – курится труба-то, значит, все в порядке должно быть… Петр Степанович и Степан Петрович один окоп на двоих копали; не поленились, к сосне, в отдалении стоящей, сбегали за пушистыми ветками; в кустах несколько слег вырубили, сложили над углом окопа что-то вроде шалашика, снежком его присыпали, на дне костерок крохотный развели, в котелке воды с брусничным листом вскипятили.

– Жить можно, – сказал Петр Степанович, потягиваясь.

Да и умер.

Точно в переносицу, под самый обрез каски, ударила пуля.

Охнул Степан Петрович, оседающего друга подхватывая, кровью его пачкаясь, кипятком обжигаясь.

– Вижу! – крикнул из кустов Сашка-чалдон. – Елка! Справа!

Выронил книжку Веня-очкарик, встал за винтовкой, да и сполз назад в яму, ее края осыпая, себя, умирающего, хороня.

– Метко бьет, сволочь, – зло сказал Сашка, засевшего врага выцеливая. – Да и мы не лыком шиты.

Хлопнул выстрел. Закачались еловые лапы, снег отряхивая; скользнула по веткам белая тень – будто мучной куль сорвался с макушки хвойного дерева. А секундой позже наперебой загрохотали из леса пулеметы, взбивая снежные фонтаны, срезая кусты.

Понял Коля, что не поспеть ему сегодня домой. Наитием животным почуял, что пришло время страшной потери, предсказанной Матреной. За портсигар схватился, что в нагрудном кармане спрятан был. И во весь рост поднялся, врага высматривая, ни пуль, ни штыков не боясь.

Ухнули взрывы – и в уши будто снегу набило. Провел Коля рукой по лицу, посмотрел на кровь – пустяки, поцарапало! Увидел за деревьями белую фигуру, взял на мушку, выстрелил. Из своего окопа выпрыгнул; не пригибаясь, к Степану Петровичу перебежал, из-под Петра Степановича пистолет-пулемет вытащил. Захрипел:

– Огонь! Огонь!

Справа и слева полыхнуло коротко; выплеснулась черная земля на белый снег, испятнала его, выела. Застучали по мерзлым комьям бруствера пулеметные пули. Одна ожгла Коле шею, но он будто от пчелы отмахнулся, ответил в сторону леса длинной очередью. Повернулся к Степану Петровичу, увидел, как у того глаза стынут и закатываются. Кинулся к москвичу Володе.

– Почему не стреляете?!

Тяжело ударило взрывом в бок, сшибло с ног. В ухе лопнуло; горячее и вязкое тонкой струйкой потекло на скулу. Поднялся, покачиваясь, Коля. Тяжело посмотрел в сторону леса, куда мальчишкой по грибы и ягоды ходил. Разглядел белые фигуры, на заснеженный луг выходящие. И так взъярился, так взбеленился, что в рукопашную на пулеметы бросился. Но и двух шагов сделать не смог, оступился, упал, лицом в горячий снег зарывшись, вдохнул его, глотнул.

Успокоился…

Долго лежал Коля, о несправедливой судьбе думая. Не должно так быть, чтобы солдат жить оставался, а семья его умирала! Неправильно это! Бесчестно!

Встал он, сутулясь сильно. Мимо мертвого Володи, взрывом из окопа выброшенного, прошел. Сел на изрытый снег возле кустов измочаленных. Трех фашистов подстрелил, залечь остальных заставил. Увидел, как со стороны просеки, ломая березки, выползает железная чушка с крестом на горбе. Сказал громко, но себя почти не слыша:

– Никогда припадочная Матрена не ошибалась.

Сашка-чалдон, от земли и пороха черный, схватил его за руку:

– В окоп давай! Чего, дурак, расселся?!

Вывернулся Коля, отодвинулся от друга. Сказал сурово:

– Да только насчет меня у нее ошибка выйдет…

По-охотничьи точным выстрелом сшиб Сашка пытающегося подняться фрица, потянулся к приятелю, думая, что от контузии тот совсем одурел.

– Если умру я, не станет в ее предсказании силы, – еще дальше отодвинувшись, пробормотал Коля.

Близкий взрыв осыпал его землей. Пулеметные пули пробили шинель.

– Только наверняка нужно… – сказал Коля, гранаты перед собой раскладывая. – Чтоб ни осечка, ни какая случайность… И тогда мы победим… Тогда…

Он повернулся к другу, широко и светло ему улыбнулся:

– Ты слышишь меня, Саня?! Теперь я точно знаю, что мы победим!

* * *

Коля Жухов один пошел на фашистов – в полный рост, улыбаясь, с высоко поднятой головой. Спускаясь с холма, он расстрелял боекомплекты ППШ, ППД и двух «мосинок». Он лопатой зарубил немецкого офицера, не обращая внимания на ожоги пистолетных выстрелов. Потом Коля Жухов подобрал немецкий автомат и направился к вражеским пулеметчикам. И он дошел до них, несмотря на пробитую ногу и отстреленную руку. Коля Жухов смеялся, глядя, как бегут от него чужие солдаты.

А когда за его спиной, ломая сухостой, наконец-то выросла стальная махина с крестом, Коля Жухов спокойно повернулся и поковылял ей навстречу, ничуть не боясь рычащего на него курсового пулемета. Делая два последних шага, Коля сдернул с себя избитую пулями шинель и выдернул чеки из закрепленных на груди гранат. Спокойно примерившись, лег он под широкую гусеницу. И когда она уже наползала на него, он вцепился в трак окровавленными пальцами и что было сил, хрипя от натуги, потянул его на себя, будто боялся, что какое-нибудь провидение остановит сейчас громыхающую машину.

* * *

Воробей постучался в окно.

Екатерина Жухова вздрогнула и перекрестилась.

Дети спали; их даже недавние стрельба и взрывы за околицей не побеспокоили.

Щелкали ходики.

Потрескивал фитиль лампадки.

Екатерина отложила перо, отодвинула бумагу и чернильницу.

Она не знала, как начать новое письмо.

Крепко задумавшись, она незаметно для себя задремала. И очнулась, когда в комнате вдруг громко скрипнула половица.

– Его больше нет.

Черная тень стояла у порога.

Екатерина зажала рот руками, чтобы не закричать.

– Он обманул меня. Умер, хотя не должен был.

Черная тень подвинулась ближе к печи. Опустилась на лавку.

– Все изменилось. Теперь живите. Вам теперь можно…

Екатерина посмотрела на зыбку, где тихо спали Иван и Варя. Отвела от лица дрожащие руки. Говорить она не могла. Выть и причитать ей было нельзя.

– Твой Николай не один такой. Их больше и больше. И я уже не знаю, что будет дальше…

Черная тень, вздохнув, медленно поднялась, надвинулась. Огонек лампадки колыхнулся и погас – стало совсем темно. От неслышных шагов застонали половицы – ближе и ближе. Скрипнула тронутая невидимой рукой зыбка.

– Знаю только, что теперь все будет иначе…

Утром Екатерина Жухова нашла на лавке портсигар. Внутри была маленькая фотокарточка, в оборот которой навечно въелась сделанная химическим карандашом надпись.

А чуть ниже ее кто-то приписал мужским незнакомым почерком – «Он защитил».

Надежда Трофимова

Косынка

– Глянь-ка, живая!

– Ты смотри, и правда! Дышит. Во дает.

– Осторожней, осторожней! Сами не задавите!

– Да не боись, чай, не безрукие, не безглазые… Ну-кась, подсоби… Вот так…

– Точно в рубашке родилась. Весь дом в крошево – а на ней ни царапинки.

– Балку, балку придержи. А ты, Василич, девчонку доставай. Да побережней: вдруг у нее все-таки поломано что-нибудь.

– Ничего у ней не поломано – заговоренная она.

– Скажете тоже. Нет таких загово́ров.

– Ты, Вовка, молчи, коль чего не знаешь… Эхма! Принимайте ценный груз. По описи. Девушка – одна штука; коса русая – одна штука; платье ситцевое, пыльное – одно; кацавейка, порванная на плече, – одна; косынка голубенькая…

– Эх, Василич, тебе б только балагурить… Погляди там, в завалах, никого больше нет?

– Да кто тут еще будет-то… Вовка, слазь сюда, мож, у девицы нашей приданое какое осталось, заберем.

– Василич!

– По описи, Дмитрий Иваныч! По описи. Не боись, Вовка, лезь.

– Лезь, лезь к нему, Вовка, ты уж половчее будешь. А Василич дело говорит: у нее могли там документы остаться. И карточки. Пригодится…

– Хорошо, Дмитрий Иваныч!

– Галя, что, как медмаг, скажешь? Жить будет? Я-то повреждений не вижу.

– Будет. Контузия у нее. К вечеру оклемается. Можно и сейчас попробовать в чувство привести. Проверенным способом.

– Галь, ты понежнее бы по щекам-то!

– Румянее будет… Надо бы ей косынку развязать. А то таким узлом затянута… Ой!

Я во все глаза уставилась на склонившуюся надо мной женщину – сразу и не поймешь, какого возраста. Сейчас – в войну, в блокаду – мы все стали похожи, и старухи, и молодухи. Хотя она все же старухой не была – серебристых прядей в тяжелой рыжеватой косе было не больше чем на треть.

За ее плечом возникло другое лицо, мужское. Этот человек точно был немолод: волосы почти все седые, кожа на исхудавшем лице исчерчена жесткими морщинами, глаза… потухшие глаза. Даже на меня, судорожно вцепившуюся в руку женщины, потянувшейся к моему платку, он смотрел без удивления. А вот женщина была удивлена и несколько нерешительно оглянулась на него.

– Очнулась? – спросил мужчина меня.

Я кивнула. Все тело было напряжено, и открыть рот и ответить оказалось очень сложно.

Мужчина, видимо, понял, потому что осторожно, по одному, принялся разжимать мои пальцы, сцепленные вокруг запястья женщины. Смотрел он при этом мне в глаза.

– Помнишь что-нибудь? – спросил.

Я снова кивнула. Потом помотала головой.

Помню. Конечно, помню. Голубое небо, солнце, раскрашивающее яркими бликами стальные волны Невы, яркую июньскую зелень… Игоря в новой с иголочки форме, беззаботно смеющегося и уверяющего меня, что мне понравится в Москве. Ведь он там служит, и если я не передумала выходить за него замуж, мне придется поехать за ним. А я не передумала, просто я знаю, что буду очень скучать по этому городу. «Я добьюсь перевода сюда, и мы снова будем гулять в Летнем саду», – шепчет мне, словно великую тайну, Игорь, крепко обнимая. И мои плечи помнят тепло его рук…

И объявление по радио я тоже помню.

А потом…

– Меня зовут Дмитрий Иванович, – представился тем временем мужчина. – Это Галя… Галина Семеновна. Мы из Куйбышевской больницы[7]. Добровольный спасательный отряд, если можно так выразиться. Ходим после обстрелов, проверяем завалы. Вдруг повезет… Тебя вот нашли. Как зовут-то?

– Таня. – Как ни странно, голос не подвел.

– Вот и славно, будем знакомы, Таня. – Дмитрий Иванович протянул мне руку.

Я, чуть поколебавшись, протянула в ответ свою, и он крепко ее пожал.

– Там кто-нибудь оставался? – деловито спросил он, все еще не отпуская мою ладонь.

Я покачала головой:

– Кажется, в квартире я была одна.

– Почему вы не ушли в убежище? – спросила Галина.

– Не успела. Задремала – и не сразу услышала сирену.

– Ничего, главное – жива осталась. – Дмитрий Иванович похлопал меня по предплечью и, отпустив руку, встал. – Найдем тебе жилье. Ты где работаешь?

– В библиотеке.

Галина усмехнулась. Грустно.

– Хорошая работа, – совершенно серьезно сказал Дмитрий Иванович. – Галя, найдем, куда пристроить?

– Конечно.

– Василич, ну что там? – оглянулся он куда-то себе за спину.

– Ни души больше. А карточки вот, Вовка нашел, глазастый.

– Хозяйке отдай.

Огромный, похожий на добродушного медведя в помятой и свалявшейся после зимовки шубе, Василич подошел ближе и подмигнул мне. Из-за его спины шустро выскочил пацан лет тринадцати, но, увидев меня, почему-то смутился и мои карточки и документы протянул мне уже медленно и глядя куда-то в сторону.

Я села, поправив платье на коленях, поблагодарила за находку. И подумала, что тетя Оля на моем месте бы сейчас расплакалась от радости: карточки же! Без жилья осталась – так хоть еда какая-никакая будет.

А я только потрогала узел косынки на груди. «Обещай мне».

– Пойдемте. – Галина взяла меня за локоть и помогла подняться на ноги. – Сами сможете?

Голова закружилась только на пять секунд.

Я кивнула – не быстро, но смогу.

– А то давайте понесу, – предложил Василич. – Я не обижу, спросите хоть кого.

– Я верю. – Я попыталась улыбнуться. Отчего-то сразу верилось, что такой человек, как он, не обидит. Но… – Я сама.

А от помощи Галины, которая продолжала поддерживать меня за руку, я отказываться не стала. Так и пошли, прислушиваясь к болтовне Василича, вздумавшего поучать Вовку, рассказывая о том, что, бывает, ждет людей под завалами. Парнишка что-то бурчал в ответ. Как я поняла, он в поисковом отряде уже давно и сам собаку съел в этих делах…

– Откуда это у вас? – едва слышным шепотом прервала мои мысли Галина, и ее пальцы коснулись кончиков моей косынки.

Я вздрогнула.

– Жених подарил.

– Когда на фронт уходил?

– Да. – Смысла скрывать правду я не видела, но и большего говорить не хотелось.

– А он?..

– Я не знаю, где он. Уже давно писем не получаю…

Галина крепко пожала мою руку, мол, держись, девочка, и замолчала.

Тем же вечером мне выделили комнатку в общежитии при больнице, а через неделю зачислили к ним в штат – в регистратуру. Я не очень-то хотела поначалу, но Дмитрий Иванович, услышав, что я хожу на работу на Петроградку, обозвал меня дурой и заявил, что это приказ.

«Книжки твои никуда не денутся. А мне хорошие люди тут нужны. Да и тебе самой попроще будет».

Проще – конечно. Я и сама последнее время думала, как зимой буду бегать на работу через Неву. Сейчас, в октябре, уже мороз и ветер, бывает, пробирают до костей, пока идешь по мостам. Что-то дальше будет…

И вот нежданная оказия.

– Почему вы мне помогаете? – удивилась я.

– Всем подряд людям не поможешь. Хоть кому могу… – как-то скомканно ответил он и отмахнулся, мол, о деле лучше давай говорить.

Хорошим человеком оказался он. Хоть и холодным и колючим с виду, а все ж хорошим. И я, чтоб не расстраивать хорошего человека, согласилась. А он все быстро устроил.

Дмитрий Иванович был заведующим хирургическим отделением. После того как довоенное начальство оказалось частью отозвано на фронт, а частью – эвакуировано в глубь страны перед самым началом блокады, получилось, что старшим в больнице оказался он. Хоть и любил повторять, что в руководстве ни бельмеса не понимает и предпочел бы и дальше работать руками. Галина – его зам по магической части – только усмехалась на это и говорила, что он лучший из всех начальников, какие у нее были, а их было много. Впрочем, подробнее она никогда не рассказывала – не из болтливых девушка была.

С Галей у меня отношения сложились странные. Вроде бы тоже хороший человек, чуткий, как врачу и положено. И справедливый – слова плохого от нее зазря не услышишь. И обо мне заботилась: поначалу каждый день приходила убедиться, что я хорошо устроилась на новом месте и теплых вещей у меня хватает. А все же чувствовалось в ней что-то не то.

Я – наивная дурочка – не понимала, пока мои соседки по общежитию не собрались открыть мне глаза. Мол, Иваныч, мужчина нестарый и холостой, глаз на меня положил и потому добился моего перевода к нему. А Галка просто ревнует. Я, конечно, возмутилась – больше из-за себя и из-за Дмитрия Ивановича. Не было у него ко мне интереса. Я хоть и юная, и неопытная, но такие вещи и без всякого опыта чуются. (Вот про Игоря я сразу все поняла – хотя он тоже долго вокруг да около ходил, пока не решился признание сделать.) А Галина… Галина могла рассуждать так же, как и мои соседки, и ревновать. Как бы сказать ей, что я ей не соперница?.. Но о таком разговаривать я не умела. И повода не находилось.

Да и времени.

Когда вокруг сужала кольцо смерть, когда усталость, холод, голод косили с каждым днем все больше и больше народу, когда каждый день в больнице люди умирали не от болезней или ран, а просто потому, что покидали силы, когда нельзя было этого не замечать и начинало уже казаться, что во всем мире никакой другой – нормальной – жизни больше не осталось, – все мысли и тем более разговоры о какой-то глупой ревности казались сущей ерундой. Неужто Галина, которая очень близко к сердцу принимала каждую неспасенную жизнь, могла придавать значение чему-то еще? Мне в это не верилось. Однако…

Меня взяли в спасательный отряд. Опять был налет, и еще несколько зданий на соседней улице превратились в руины. Как же это было больно: видеть вместо привычных с детства очертаний черные провалы и остовы стен, ощерившиеся осколками кирпичной кладки, обломками мебели и оконных переплетов…

– Я не чувствую живых, – сказала Галина, сжимая свой магический амулет.

Она всегда делала заклятье поиска, на его данные мы и опирались. Хотя Галя и предупреждала, что оно может быть неточным: все-таки она была магом от медицины, и не самым сильным (сильных-то всех еще в июне на фронт забрали).

– Стойте!.. – внезапно добавила Галина, напряженно вслушиваясь во что-то, ведомое только ей. – Кажется, что-то есть на чердаке… Скорее всего, кошка. Но может быть и ребенок…

Василич задрал голову, оценивая высоту пятиэтажного дома, у которого осталось неразрушенным – относительно – всего одно парадное, и покачал головой.

– Кошка. Что ребенку там делать?

– Испугался. Заигрался… Мало ли. Тань, сходим? – Галина посмотрела на меня.

– Побереглись бы, девоньки, – возразил Василич. – Оно ж еще рухнуть может. Это кажется, что крепко стоит, а как оно на самом деле…

– А мы легонькие, – ответила ему Галина. – Таня вон вообще пушинка. Вовка, и тот тяжелее будет.

Вовка, с недавних пор устроившийся на завод, с ней согласился бы. Хотя если б был сейчас с нами, спасать котенка или ребенка помчался бы первым. И Игорь пошел бы. Обязательно. И Дмитрий Иванович – но он сейчас был в операционной. Да и Василич пошел бы – но он и впрямь слишком тяжел и не слишком ловок – от постоянного холода его колено, простреленное еще в Гражданскую, стало совсем плохо сгибаться. Вот и получалось, что, кроме нас, некому.

– Пойдем, – согласилась я. – Посмотрим.

– Я сейчас найду безопасный путь… – сказала Галина и жестом позвала за собой.

Под неодобрительное покряхтывание Василича мы вошли в темный зев парадною.

Осколки кирпичной кладки скрипели под ботинками, где-то хлопала наполовину сорванная с петель дверь. Тишина разрушенного дома. Я – в очередной раз – неосознанно просунула руку в ворот и сжала узелок косынки. Я обещала. И я дождусь. Значит, все будет хорошо.

Галина заметила мой жест, остановилась, чтобы я поравнялась с ней.

– Ты никогда ее не снимаешь? – тихо спросила она.

Я покачала головой.

– На ней какое-то волшебство? – продолжала любопытствовать она – видимо, чтобы хоть как-то сгладить тревожное чувство, не отпускавшее нас обеих на этой лестнице.

– Не знаю, – честно ответила я. – Он перед отъез-дом сам завязал ее. И попросил, чтобы я обещала никогда не снимать. Мол, тогда он обязательно вернется ко мне. Я обещала, конечно. Но разве есть такое волшебство?

– Такого – нет, – чуть подумав, ответила Галина. – А он сам из магических?

– Да.

– Где он служил? До войны.

– НКВД, – ответила я, немного запнувшись. И приготовилась к тому, что Галина выкажет недовольство. Или посмотрит на меня с подозрением. Или…

Но она просто кивнула со знанием дела:

– Да, к ним в магслужбу отбирают лучших.

И я не сдержала улыбку. Потому что Игорь действительно – лучший. И словно какая-то теплота разлилась внутри меня при одном воспоминании. Я дождусь, и он вернется. Кончится война, и все будет хорошо. Иначе просто не может быть. Холод и страх как будто расступились передо мной, и я быстрее зашагала по лестнице вверх.

На чердаке было темно. Тусклые лучи скудного ноябрьского солнца высвечивали сквозь проломы нагромождения порушенных балок и искореженной кровли, прочее же было надежно укрыто темнотой.

– Кажется, это все-таки кошка… – услышала я голос Галины за спиной.

– Значит, спасем кошку, – отозвалась я, готовая сейчас помочь любому живому существу.

– Вон там, – указала она.

И я, пригнувшись, пошла в ту сторону. Мне даже успело показаться, что в темноте мигнули два ярко-зеленых огонька…

Но в следующий миг лист жести под моей ногой прогнулся, и я, потеряв опору, покатилась куда-то вниз. В провал, оказавшийся глубиной в несколько этажей.

Кажется, я закричала. И зажмурилась. И стала молотить руками и ногами по воздуху, словно по воде… Хотя успела подумать, что надо бы сгруппироваться – как учили на уроках физкультуры. Кажется. Я ничего не помню.

Я даже не помню, как уцепилась за какую-то балку. Мне показалось, что она сама прыгнула ко мне в руки, а я только схватилась крепко-крепко. И висела, пока снизу не услышала крик Василича, что он меня поймает.

Открыв глаза, я поняла, что вишу метрах в пяти над ним, стоящим на груде битого камня. Поймает? А если нет?.. Я подняла глаза и, оценив, сколько уже пролетела, отпустила руки. Как-нибудь не расшибусь.

Не расшиблась. Поймал Василич. Сам кувыркнулся, конечно, костеря на чем свет стоит больную ногу. Я, запоздало вспомнив о ней, вскочила и стала извиняться. Но он только отмахивался, мол, главное, я жива, извинялся за бранные слова и тут же снова сыпал ими.

Прибежала Галина. Тоже принялась ругаться, что я, безглазая, полезла не туда, куда она указывала мне. Перед ней я оправдываться не стала, только поинтересовалась, не нашла ли она там кого – на чердаке.

– Людей там нет, – хмуро ответила она. – А кошки, если и были, разбежались после такого грохота. Идем-ка и мы в больницу, надо бы вас с Василичем осмотреть на всякий случай. Вот ведь потянуло нас сегодня на приключения…

Потянуло. Да только не нас. Галину. Она же настояла и на том, чтобы я сегодня с ними пошла, и про «ребенка или кошку» она «узнала». И на чердаке вполне четко указала мне направление… Теперь вот идет быстро и спину держит прямо, как аршин проглотила, в мою сторону не смотрит. Что ж я ей сделала? Поговорить бы с ней… Но подходящие слова так и не шли на ум. А те, что шли, казались донельзя глупыми. Засмеет она меня, не дослушав. И толку-то…

У самых дверей больницы меня уже осенило: надо с Дмитрием Ивановичем поговорить. Может, он и не догадывается, что у его помощницы на душе творится? Пусть бы лучше он с ней поговорил обо всем… Он же умный. У него должно получиться.

И я, узнав, что он уже освободился и отправился к себе в кабинет, пошла к нему.

Дмитрий Иванович сидел за столом, упершись лбом в сцепленные перед собой руки. Я даже подумала, что он спит, и решила уйти, но он поднял голову.

– Приду попозже, – сказала я, не в силах смотреть в его измученные глаза.

– Нет, – возразил он жестким, как обычно, тоном. – Ты не из тех, кто приходит поболтать. У тебя должно быть важное дело. Говори.

– Дмитрий Иванович, я лучше потом…

– Никак не забудешь мирную жизнь? Это там еще могло быть «потом». И то – не всегда. А сейчас, здесь «потом» не бывает. Говори, Таня. Слушаю.

И я, чувствуя себя почему-то глупой школьницей, запинаясь через слово, рассказала ему обо всем. Про сплетни девушек, про странное отношение Галины ко мне… Только про сегодняшнее происшествие язык не повернулся рассказать. Не смогла я обвинить человека в попытке меня убить. Конечно, Дмитрий Иванович и сам бы догадался о том, чего я не сказала, если бы знал о произошедшем. Но, кажется, он еще не знал.

Поэтому он просто недоверчиво покачал головой:

– Ты считаешь, что Галя из глупой бабской мести пакостит тебе?

Рассказать? Не рассказать?

– Я хорошо знаю ее, уже не первый год, – продолжил он. – И знаю как человека, который выше всех подобных дел. И еще я знаю, что подозревать ее в ревности – совершенно беспочвенно.

Я поджала губы: знаем мы, как мужчины наблюдательны в том, что касается женских чувств. И, кажется, он прочитал мои мысли.

– Так же как тебя невозможно подозревать во влюбленности в меня, – он блекло улыбнулся и потрепал меня по плечу. – Я врач, Танечка. Старый врач. Я знаю людей несколько лучше, чем прочие… И к тому же… Это ведь именно она настояла, чтобы я взял тебя сюда. Каюсь, я пожалел тебя, когда мы вытащили тебя из-под развалин, но мало ли таких… А она подсказала мне, что можно устроить тебя к нам, дать и жилье, и работу понадежнее. И я сделал как она попросила.

– Зачем?

– Я уже тебе говорил, я…

– Нет, зачем она попросила?

– Вот тут ничего ответить не могу, – развел он руками.

– Зачем же она тогда… – пробормотала я ошарашенно. И замолчала, чтобы не сболтнуть лишнего. – Простите, что отвлекла вас, – быстро попрощалась я и выскочила за дверь, пока проницательный Дмитрий Иванович не задал какой-нибудь вопрос.

Надо бы найти Галину. Надо бы все-таки поговорить с ней. Надо бы узнать… Все лучше, чем маяться от неизвестности.

Но не вышло. До самого позднего вечера то она была занята, то я. Наконец сестричка Леночка мне сказала, что видела ее заходящей в свой кабинет.

Я пошла туда. К добру ли, к худу ли… Я увидела полоску света из-под неплотно прикрытой двери (а плотно она не закрывалась – дерево рассохлось, до войны еще надо было менять, но руки ни у кого не дошли, а теперь и не дойдут). А потом я услышала голоса. Но вместо того, чтобы уйти, подошла ближе. Говорил Дмитрий Иванович, и говорил непривычно горячо и сердито:

– Ты понимаешь, что это подсудное дело? Сейчас, когда каждая пара рук на счету, ты затеваешь какие-то глупые игры, которых я не понимаю – и не хочу понимать! Я тебя просто предупреждаю…

– Дмитрий Иванович, давайте я вам объясню, – тихо и спокойно предложила Галина.

– Что? – Казалось, он не поверил, что может услышать что-то, стоящее внимания. Я тоже. Но все же прислушалась. Как и он.

– Я должна была проверить одну свою догадку, – тем же тихим голосом сказала Галина.

– Догадку?

– Насчет Тани.

– И что же с ней не так?

– С ней все в порядке. Более чем в порядке. Она не болеет. Не страдает от истощения, хотя ест мало, как и все, спит тоже мало, работает много, но от усталости в обмороки не падает. И холод ей как будто нипочем. А еще она чудом остается жива, когда остаться в живых невозможно.

– Скрытый маг? – удивленно спросил Дмитрий Иванович. Поверить в то, что в наше время остались люди с невыявленными способностями к магии, было сложно. В начале войны всех обязали еще раз пройти проверку, и тех, у кого обнаружилась хоть малейшая склонность, передали в распоряжение магического ведомства – там всегда была нехватка кадров, а в последние годы, с внедрением новейших машин, – особенно.

– Нет, – сказала Галина. – У нее нет способностей. Есть у ее жениха.

– Но его же нет в Ленинграде?

– Он где-то на фронте. Но перед отъездом оставил ей один подарок. Косынку, которую она ни разу не снимала с тех пор, потому что пообещала ему.

– Оберег… – догадался Дмитрий Иванович. – Но разве это возможно? Я плохо разбираюсь в магических тонкостях, но помню из общего курса, что обереги такой силы воздействия, как ты предполагаешь, – одна из высших ступеней магии. Простым смертным она недоступна.

– Он не простой смертный. Он из НКВД.

Дмитрий Иванович помолчал, обдумывая ее слова.

– Хорошо, – наконец сказал он. – Пусть жених Татьяны служит в НКВД, пусть у него есть доступ к высшей магии… Пусть он сделал своей невесте такой… царский подарок. Тебе-то с этого что? И мне – коль уж я твой начальник и поневоле оказался втянут…

– Вы не понимаете? – изумилась Галина. – Ах да, вы же не знаете тонкостей магии… Магия не зависит от личности человека – ни того, кто ее творит, ни того, на кого она направлена, только от свойств предметов, которыми при этом пользуются. Неважно, кто создал оберег, кто его носит. Эта косынка будет защищать любого, на ком она завязана. Даже не целая, даже если ее разорвать на полоски и каждую из них завязать кому-то вокруг шеи или руки, они будут оберегать – не так сильно, как целая вещь, но сейчас – и этого будет достаточно! Сколько людей можно спасти! Одной косынкой!

– А что же Таня? – тихо спросил Дмитрий Иванович.

– Ей тоже кусочек оставим.

– Ты затем и зазвала ее сюда?

Галина не ответила – наверное, кивнула, я не видела. Услышала только тяжелый вздох Дмитрия Ивановича.

– Неужели вы не понимаете!.. – почти простонала Галина.

– Понимаю. Только я никогда ей такого не скажу.

– Я скажу сама.

– Галя…

– Я не буду ей приказывать. Я объясню. И попрошу. Если она порядочный человек, сама согласится.

– Это подарок, Галя, – возразил Дмитрий Иванович. – Подарок жениха своей невесте. Это то, что касается только двоих.

– Так было до войны, – заметила Галина. – Так будет после победы. Но чтобы победа настала, всем надо чем-то жертвовать. Он не имел права, – Галина понизила голос, – распоряжаться такой силой ради одной обычной девушки. Такие обереги делаются только для высших членов правительства. И ему может грозить трибунал. Но мы же не будем подставлять под трибунал хорошего человека из НКВД? Мы просто немножко исправим то, что он в пылу влюбленности забыл сделать.

– Скажи ей это сама… То есть не это, а то, что ты говорила мне в начале… А последнее – я сделаю вид, что даже не слышал этих слов.

– Думаю, она поймет. И осознает, как правильно поступить. Она же хорошая девушка. И она не виновата, что ее очаровал…

– Галина! – Дмитрий Иванович одернул ее так резко и громко, что даже я вздрогнула – и внезапно сообразила, что стою и подслушиваю то, чего мне вообще слушать не следует, и надо поскорее уйти, пока никто не заметил.

И побежала прочь.

– Я буду очень скучать.

– Я тоже. Но я вернусь. Обязательно вернусь к тебе.

– Обещаешь?

– Да. И ты мне пообещай кое-что…

– Обещаю, я буду тебя ждать!

– В этом я и не сомневался. Пообещай мне другое: вот эта косынка… Ты будешь носить ее, пока я не вернусь. И никогда не снимать.

– А…

– Никогда – значит никогда. Пусть истреплется, испачкается… мокнет… что угодно. Только не снимай. И тогда я обязательно вернусь.

– А если… так получится, что…

– Ну… тогда я не смогу ничего обещать наверняка.

– Игорь. Ты смеешься надо мной?!

– Ничуть. Я серьезно прошу тебя не снимать ее. И я сделаю все, чтобы вернуться.

– Это какая-то магия?

– Магия. Да. Я просто люблю тебя.

Игорь улыбался тогда, но почему-то я все же поверила: надо сделать, как он сказал, и тогда он действительно вернется. Я много думала поначалу, что же значит на самом деле его подарок. Может быть, он сделал меня хранителем своего собственного оберега? Надежнее рук ему было бы не сыскать… Вот только простым офицерам личные обереги положены не были, и Игорь вряд ли стал бы делать его тайно. Это не в его характере. Скорее просто подарок… Предмет, который бы постоянно напоминал мне о нем.

А выходит, это действительно мощный оберег, который защищал меня от всего. И ведь не скажешь, что Галина ошиблась. Она сама еще могла подумать, что ошибается: два раза на ее глазах я чудом оказалась жива, только два случая – это еще не закономерность. Но я-то знала, что таких случаев было больше. Я каждый раз невольно дотрагивалась до узелка и думала, что бережет меня любовь. А теперь поняла. Магия. Которую он мне подарил. Но все же…

Зачем он это сделал? Зачем подверг себя такому риску? Ведь, чтобы изготовить подобный оберег, ему пришлось воспользоваться магическими установками, доступ к которым простым смертным заказан. Получается, он нарушил правила только ради меня? Почему же не поделился с другими людьми, с более достойными, чем я? Да, я его невеста, но я ведь самая обычная, ничем не выдающаяся девушка. Почему все мне?!

Я чуть было не развязала платок, чтобы порвать его на лоскутки и отнести Галине, пусть она распределит… Но пальцы замерли.

А что, если есть и вправду еще одно заклятье? Что, если я развяжу узел – нарушу свое обещание – и никогда больше не увижу Игоря? Что, если его жизнь действительно здесь, у меня в руках?

Я сжала уголки косынки в кулаки, прижалась к ним лицом и заплакала.

Что мне делать? Кто подскажет?

Наверное, при встрече я как-то необычно смотрела на Галину, и она все поняла.

– Таня, нам нужен твой платок, – сказала она, заглядывая мне в глаза.

– А если я не соглашусь?

Галина посмотрела на меня удивленно. Словно не понимала, как можно не согласиться.

– Игорь сказал мне, что вернется, если я не буду снимать его.

– Это неправда, – возразила она почти ласково, как мать, открывающая повзрослевшему ребенку, что Деда Мороза не существует. – Нет такого колдовства.

– А ты откуда знаешь? – спросила я, чувствуя поднимающуюся во мне волну упрямства.

– Я училась на факультете магии. Нам преподавали…

– А ты уверена, что вас учили всему-всему? Ты уверена, что знаешь все о магии, больше чем тот, кого отобрали для службы в Главке в Москве?

– Не знаю, – медленно ответила она. – Я думаю, что знаю далеко не все, что знают высшие маги из НКВД. Но знаю достаточно не только о магии, но и вообще о жизни. Он не себя хотел защитить этим подарком. А тебя. Понимаешь? Тебя. Он же тебя любит. Он же не какой-то там эгоист. Ты бы ведь не полюбила эгоиста, который думает только о себе.

– Он не эгоист… – подтвердила я и еще крепче сжала пальцы на узле косынки.

– Вот видишь. Он хотел просто позаботиться о тебе. Чтобы ты ждала его. Чтобы ты жила. Чтобы он был уверен, что ты будешь жива, когда он вернется. Кто знает, какими способами он сам собирался выживать, но тебя он обезопасил.

Я вскинула на нее глаза. «Какими способами?» Я уже готова была признать правоту Галины, но эти слова словно ледяной водой окатили меня. Неужто она считает, что если человек служит в НКВД, то для него нет такого понятия, как честь?!

А Галина словно не заметила моей реакции.

– Таня, отдай платок! – говорила она со все больше возраставшим воодушевлением. – Он же может спасти многих! Хоть немного согреть в холод. Помочь не так сильно чувствовать голод, выстоять на работе после бессонной ночи. Надоумить перебежать на другую сторону улицы при обстреле… Я же не себе прошу – обещаю, я не возьму себе ни клочка. А вот Дмитрию Ивановичу дам обязательно – он и так на одном упрямстве, кажется, держится. А если с ним что-то случится… Я не знаю, как мы все тут будем. Василич тоже – с его ногой… Марья Пална… Лидочка с Людочкой… Если б я могла, я б сама каждому по оберегу сделала! Но я же не могу! Хоть убейся – не могу! А у тебя такое сокровище… А ты…

– Я нарушу свое слово…

– Не будь дурехой! Я же объяснила тебе, что там нет никакой магии, чтобы он вернулся! А все эти обещания – это все предрассудки, верить в которые для комсомолки – глупо!

Я взялась за узел.

Галя права – предрассудки. Глупо верить. Но почему же сердце верит, что стоит мне развязать узелок, нарушить обещание, и я больше никогда не увижу его. А если не увижу, то как мне жить?

Я подняла глаза на Галину и чуть не отшатнулась. Та смотрела на меня, как голодающий смотрит на тарелку наваристого супа. Так, наверное, раньше нищие смотрели на золотые кресты. С вожделением и ненавистью.

Она не верит. Она не верит мне, не верит в мою любовь, в любовь Игоря. Она видит только инструмент, такой же как скальпель или анальгин, необходимый в военном госпитале, расходный материал. Когда-нибудь он кончится и придется искать замену. Но какую замену найти мне? Мое тело – я чувствовала – было достаточно сильным, чтобы вынести еще многое, даже и без магической поддержки. А вот то, что внутри, то, что называют душой, то, что замирает и болит при мысли, что я больше никогда не увижу его, как выживет оно?

Я подняла глаза на Галину, ожидавшую с нетерпением моего решения.

Поняла: не могу – сейчас не могу – отдать ей то, что мне единственно дорого.

– Я подумаю, – ответила я и пошла прочь.

– Транспорта нет, – как-то днем сказал мне Дмитрий Иванович. – Только санки. Сходишь со мной на склад? Если удастся получить что-то из лекарств, лишние санки будут кстати.

– Да!

Идти не хотелось – температура за ночь упала еще на несколько градусов, и сейчас даже в больнице было очень холодно. А на улице еще и ветер. Но я постаралась вложить в голос больше энтузиазма – приказы не обсуждаются.

Наверное, я переборщила. И Дмитрий Иванович решил уточнить:

– Это не приказ. Просьба. Сейчас не время для приказов.

– Разве? – От удивления вопрос вырвался у меня раньше, чем я подумала, что лучше бы промолчать. – Война же, – пояснила я.

– Война, – согласился Дмитрий Иванович. – Каждый выживает как может. Сам. За себя. За тех, кого любит. Нельзя приказать человеку полюбить всех. Вообще всех. И идти на жертву ради них. Поэтому я не приказываю. Только прошу.

– Я пойду с вами, – ответила я. И рука сама потянулась к косынке.

– Не трогай ее, – Дмитрий Иванович опустил мою руку и пошел к выходу.

Прошло почти две недели с того разговора, а я так и не сняла ее. Хотя каждый день думала, что надо. Что не имею права из-за своих бредней лишать других возможности почувствовать себя чуть лучше. Что раз Игорь, создавая этот оберег, думал не о себе, то и мне стоит взять пример и не трястись над своей жизнью. Что я смогу его дождаться и просто так – без всякой магии… Но не получалось. Никак. Я называла себя эгоисткой и трусихой. Корила за то, что думаю только о себе и живу только ради Игоря, а правильнее было бы жить ради всех… И руки тянулись к узлу. Но развязать его я так и не решилась.

Галина со мной больше не разговаривала с тех пор. Ни об ее просьбе, ни вообще – только если коротко и по делу. Но смотрела каждый раз при встрече очень красноречиво, и я всегда избегала ее взгляда. Дмитрий же Иванович до сегодняшнего дня вообще никак не показывал, что что-то знает. Впрочем, с ним я виделась еще реже и все больше в рабочие моменты, когда он не отвлекался ни на что.

Казалось, кроме работы, для него ничего не существует. Мы шагали по заметенным улицам, и я украдкой поглядывала на его лицо, почти полностью скрытое за шарфом, и видела его глаза – сосредоточенные. На одном: дойти. И вернуться. И спасти еще несколько жизней… Вот какая цель должна быть у человека сейчас. Не то что у меня, глупой: дождаться жениха.

«А может, его уже и нет давно в живых», – вдруг подумалось мне. Я тут же отмахнулась от страшной мысли. Ну и что, что писем нет. Игорь предупреждал меня, что часто писать не получится. А если и получится, то письма могут затеряться где-то на военных дорогах, не прорваться через кольцо блокады… А потом – как прорвутся все разом! Я невольно улыбнулась, представив этот ворох конвертов. Самого Игоря, входящего ко мне следом… И поплотнее прижала к лицу шерстяной шарф: ветер разыгрался не на шутку.

Мы прошли уже половину обратной дороги, когда на перекрестке взвыла сирена. Не успели.

Дмитрий Иванович остановился, оглядываясь. С нашими тяжело нагруженными санками до бомбоубежища добежать было невозможно. Бросать с таким трудом добытые медикаменты тоже не хотелось.

– Идем, – решил он. И кивком предложил мне идти первой. – Выбирай дорогу. Если Галя права, ты найдешь безопасный путь. Сама.

Я остановилась и снова потянулась к косынке, спрятанной сейчас глубоко под теплой одеждой. Наверное, пришло время поделиться частью своей «удачи». Но Дмитрий Иванович нетерпеливо махнул рукой:

– Иди. Я просто пойду рядом. Иди.

И я пошла.

Мы постарались ускорить шаг, хоть это было и глупо – лишний расход сил. Ни до больницы, ни до какого-либо укрытия нам все равно не успеть дойти.

Мы и не успели. Авианалет начался.

Гул с неба, визг падающих бомб. Грохот взрывов и рокот рушащихся строений. Казалось бы, за полгода можно было уже привыкнуть, но все равно первым возникало желание броситься куда-нибудь в укромный уголочек и завыть, вторя сирене, от страха.

– Иди-иди, – повторял за моим плечом Дмитрий Иванович, подбадривая. – Иди, Танечка. Я за тобой…

И я переставляла ноги в такт его словам. И вела его…

Где упала и взорвалась бомба, я понять не успела – меня оглушило взрывной волной. А когда тьма и шум в голове рассеялись и я, встав на четвереньки, огляделась – пожалела, что не умерла: Дмитрий Иванович лежал ничком в нескольких метрах от меня, снег под ним был красный от крови.

Руки и ноги едва слушались, но я все же шустро подползла к нему и принялась тормошить.

Не может быть, чтобы он умер. Просто не может быть. Пусть это будет просто рана. По касательной. За время работы в больнице я узнала достаточно, чтобы понимать, что поверхностные раны, не задевавшие жизненно важных органов, могут очень обильно кровоточить. Пусть будет так…

Я перевернула его на спину. Тулуп спереди был по-рван и окровавлен. Значит…

Это ничего не значит. Я еще раз обозвала себя дурехой: мы сейчас все ходили закутанные, как матрешки; чтобы понять, насколько серьезна рана, надо снять одежду… Но на морозе? Я же не дотащу его на себе до больницы! Что делать?!

Я в отчаянии прижала руки к груди… и вдруг со-образила. Косынка-оберег. Галя говорила, что она может лечить. Значит, надо…

Я принялась разматывать шерстяной шарф, но пальцы путались в нем и не слушались. А когда я почти добралась до узла и поняла, что развязать его, ставший таким тугим с лета, не смогу, почувствовала прикосновение.

– Не надо, – сказал Дмитрий Иванович.

– Я сейчас…

– Меня не спасти. Я врач – я знаю.

– Нет.

– Не спорь со старшими. Лекарства целы?

Я оглянулась – мои санки лежали на боку, но коробки, крепко перехваченные веревками, не рассыпались. Его же санки стояли как ни в чем не бывало.

– Целы.

– Вези их.

– Дмитрий Иванович…

– Вези, они нужны людям.

– Сейчас… Только я… Эта косынка… Галя говорила, она может помочь…

Он поднял руку и коснулся моего локтя. И я замерла.

– Не надо, – попросил он. – Ты обещала. Обещала не снимать ее. Не нарушай обещаний.

Я покачала головой.

– В этом нет никакой магии, – стала я объяснять. – Понимаете? Он попросил меня не снимать ее, чтобы защитить меня. Только меня. Я думала сначала, что это может спасти его. Но это не так. Ему это никак не поможет. А я…

– Ты не права, – тихо перебил меня Дмитрий Иванович.

– Почему? – удивилась я.

– Ему нужно знать, что ты жива. Понимаешь? Чтобы самому жить. Чтобы сражаться. Чтобы находить в себе силы день за днем делать то, что должно. Я знаю, поверь – я был на многих войнах, и в Первую мировую… и в гражданскую. Потом…

– Дмитрий Иванович, давайте я вас отвезу в больницу, и потом вы мне расскажете, где еще воевали!

– Погоди. Дослушай, мне немного осталось… сказать. И дожить…

Он часто, неглубоко и хрипло дышал, и я попыталась его остановить, сказать, что ему нужно поберечь силы, но он жестом попросил меня замолчать и продолжил – торопливо, сбивчиво, глотая окончания, чего с ним никогда прежде не бывало. Словно боялся не успеть.

– Я раньше тоже не понимал, почему другие бойцы дерутся так яростно и так хотят вернуться к тем, кто остался дома их ждать. Мне в юности тоже казалось, что это не главное. Если есть такая цель, как сражаться за общую свободу, за революцию… А потом у меня у самого появилась семья. Жена… Двое мальчишек… Она не хотела уезжать отсюда. От меня. Но в августе стало ясно, что тут будет туго. Я уговорил ее уехать. Мне хотелось, чтобы у нее и у детей все было хорошо. Мне было бы спокойнее работать, зная, что они в безопасности… Я уговорил… И они уехали. Их поезд попал под бомбежку. И я понял, что больше не жду победы. Ничего не жду. Потому что мне нечего больше ждать. Не снимай косынку, Таня. Пусть ему повезет больше, чем мне.

Я зажмурилась и яростно вытерла слезы, застывающие на ресницах инеем. Я не знала, что сказать в ответ.

«Он прав, – твердил тихий голос внутри меня. – Именно для этого Игорь оставил тебе этот оберег».

Но сидеть и смотреть, как умирает хороший человек, пусть даже и не видящий больше смысла жить?

Я снова стала пытаться развязать узел, негнущиеся от холода и дрожащие от напряжения пальцы не слушались. А когда узелок наконец поддался, я поняла, что опоздала. Дмитрий Иванович уже не дышал.

И все-таки заревела в голос.

– А у меня вчера бабушка так умерла, – раздался за моей спиной детский голос. – Легла на снег и умерла.

Я оглянулась. Рядом стоял ребенок лет пяти, закутанный в два платка поверх пальто и шапки, – сразу и не поймешь, мальчик или девочка, только огромные глаза на осунувшемся лице были видны.

– Мы потом с тетей возили ее хоронить, – добавил ребенок. – На санках. Прошлой зимой бабушка меня возила на этих санках кататься с горки. А теперь я ее. Тетя почему-то очень плакала из-за этого.

– А ты? – спросила я.

Ребенок глянул на меня неодобрительно:

– Что я – маленькая, что ли, чтобы плакать?

Девочка, значит. Маленькая.

– Мама, когда уезжала на фронт, сказала мне, – добавила девочка, – чтобы я хорошо себя вела и не плакала. И тогда она быстро вернется. Я очень стараюсь хорошо себя вести.

– Как тебя зовут?

– Катя.

– Катя, ты мне поможешь отвезти его?

– Да, – просто кивнула она и наклонилась, чтобы поднять веревку от санок.

– Постой… – я сдернула косынку, разорвала ее на две половинки и повязала одну Кате вокруг шеи.

– Что мы можем сделать? – спросила я.

Мы с Галиной сидели на кухне, поили Катю кипятком. Две половинки косынки лежали между нами на столе. Галя, сжав перед собой руки в замок, смотрела куда-то в сторону. Пыталась не заплакать? У нее это получалось не хуже, чем у Кати. Одна я чувствовала себя кисейной барышней, у которой глаза постоянно на мокром месте.

Я думала, что Галя скажет мне что-то вроде: «Вот если б ты меня послушалась…» И мне придется искать в себе силы не прятать глаза, что-то отвечать и не лепетать глупые детские оправдания… Но она не сказала ни слова, кроме тех, которые были необходимы – о том, что надо оформить все документы и что больнице теперь нужен будет новый главврач. А тело завтра отправят в крематорий вместе со всеми, кто умрет этой ночью.

«А может, она и в самом деле любила его?» – подумала я, глядя на ее помертвевшее лицо.

Может быть, когда-нибудь, когда войны больше не будет, я это узнаю… А здесь и сейчас любви больше нет. Есть только война. И трое замерзших людей женского пола, пытающиеся согреться кипятком.

– Что мы можем сделать? – спросила я. – Косынка слишком маленькая. Ее не хватит даже на тех, кто сейчас в хирургическом отделении. А если разорвать ее на нитки, то от них, наверное, и пользы не будет никакой?

– Да, – согласилась Галя. – Всю больницу ею не опутаешь.

– Но что мне сделать тогда? Что ты хотела, чтобы я сделала? Ходила под обстрелами и выводила людей за руку из-под обломков?

– Может быть… – ответила Галя. – У меня было много планов. Каждый день я придумывала новые способы… Она действительно слишком маленькая.

– Я не маленькая, – возразила Катя, решившая, что речь идет о ней, и снова уткнулась в чашку.

Мы с Галей, не сговариваясь, погладили ее по голове.

– Пойти в школу? Или в детский сад? – спросила я. – Постараться сберечь детей? Они самые слабые… Раз мы не можем дать им еды, так хоть…

Галя задумчиво пожала плечами.

– Детей сейчас эвакуируют. По Дороге Жизни – ты же знаешь о ней? Надеюсь, что пока лед стоит крепко, успеют вывезти если не всех, то многих…

– Дорога Жизни… – повторила я.

Подняла глаза на Галю. И она тоже посмотрела на меня.

– Но как им объяснить это? – спросила я, указывая на косынку. В том, что Галя правильно поймет меня, я не сомневалась.

Она поняла.

– Я найду способ.

– Тети, можно еще чаю? – спросила Катя. – У вас очень вкусный чай. Мне мама такой делала, когда я была маленькой. А тетя не умеет. Даже бабушка не умела. Она говорила, что когда мама вернется, то снова сделает. Можно, пока мама не вернется, я буду ходить к вам пить чай?

– Можно, – ответила я и завязала на ее ручке оторванную от косынки полоску.

– Это зачем? – удивилась Катя.

– Чтобы ждать. Носи, не снимая, и твоя мама обязательно вернется к тебе.

Галя поставила перед Катей кружку с кипятком и, как мне показалось, усмехнулась.

Но я на нее не смотрела. Я смотрела, как девочка разглядывает свою новую повязку и вертит ее, словно примеряясь. «Прости, Игорь, – думала я, – я не сдержала слова. Но я постараюсь дождаться тебя и без всякого оберега… А этой девочке…»

– Точно вернется? – спросила Катя.

– Точно, – кивнула я.

– Тогда я покажу это тете, когда она снова скажет, что мама не прилетит назад.

– Твоя мама летчица? – спросила Галя.

– Нет. Она в службе ВНОС! – Видно, Кате очень нравилось это название, так смачно она его произнесла и дотронулась кулаком до собственного носа. – А бабушка как-то сказала, что она улетела. И сказала еще, что мы все, наверно, тоже скоро улетим за ней и там встретимся. А я сказала, что не хочу улетать никуда и пусть лучше мама прилетит обратно, ведь она обещала. А тетя сказала, что не прилетит. А бабушка велела ей замолчать и сказала, что неважно, в конце концов, где мы встретимся.

– Боюсь, вы встретитесь не скоро, – сказала я, задумчиво разрывая косынку на узкие полоски, одна из которых уже не принесет счастья обладательнице.

– Но ты, главное, жди, – неожиданно сказала Галя, садясь перед девочкой на корточки. – И тогда все будет хорошо. Таня вот тоже ждет, – кивнула в мою сторону.

– А ты? – внимательно посмотрела на нее Катя, чутко, как все дети, уловившая что-то в ее голосе.

– А я ждала… – Галя вдруг смешалась и отвела глаза. – Еще до войны… ждала, когда черная машина привезет обратно… Но, наверное, плохо ждала. Не дождалась…

– Ничего, еще привезет, – уверенным голосом утешила ее Катя и погладила по руке. – Это сейчас война, поэтому машин нет. А после войны приедут машины. И черные, и красные, и разноцветные! И привезут!

Галя взглянула на нее и не смогла не улыбнуться. Только быстро слезинку смахнула.

– А ты кого ждешь? – Катя повернулась ко мне. – Тоже маму?

– Нет, – я качнула головой. – Я жду Игоря.

– А Игорь – это кто?

Я на секунду смешалась, не зная, как лучше объяснить девочке. Друг? Жених?

– Хороший человек, – вдруг вместо меня ответила Галя.

– Можно я тоже его буду ждать? – Катя посмотрела на нее, потом на меня.

– Можно, – разрешила я и улыбнулась Гале.

* * *

Возвращаться хорошо туда, где тебя ждут. Люди не стены. Если хотя бы один человек выглядывает каждый день на улицу, не появится ли твоя фигура, прислушивается – не заскрипит ли песок под твоими сапогами, тогда стоит возвращаться, даже если и дома уже не осталось. Дом можно отстроить заново, стены покрасить, окна застеклить… Лишь бы только снова увидеть любимые глаза.

Игорь знал, что Таня жива. Пусть он не получил от нее ни одного письма, да и сам не отправлял. Что уж тут поделать – служба в секретной части требует своих жертв, в числе которых полный запрет на переписку. Хотя спустя почти год после ухода на фронт, весной сорок второго, Игорь нашел способ послать ей весточку. Оказавшись на передовой, в окопе подружился с простым солдатом, и тот написал от своего имени письмо. Умная Таня должна была понять, если получила. Но получила ли? Игорь не знал этого еще целый год, пока до него – опять через третьих лиц – не дошла весть, что ее дома в Ленинграде больше не существует, а куда делась она сама – неизвестно. Вроде бы уехала по Дороге Жизни на большую землю. Но адреса не оставила. Главное, что она жива – он чувствовал это. Каждый раз, когда дотрагивался до своего жетона-амулета, висящего на шее. С его помощью он зачаровывал косынку, которая должна была беречь Таню, и с тех пор между ними оставалась, хоть и слабая, но все же связь. Косынка была завязана, и сердце под нею билось… А значит, есть к кому возвращаться.

Таня, простая скромная милая девушка, которую Игорь повстречал за полтора года до войны, оказавшись в командировке в Ленинграде, стала для него тем светом, который ведет людей по жизни, в какой бы тьме они ни шли.

Когда-то в юности таким светом для него была вера в коммунизм и дело партии. Он искренне хотел, чтобы светлое будущее для всех народов наступило как можно скорее. И когда его пригласили в НКВД, он только обрадовался, что на этой службе сможет принести больше пользы Отечеству и Партии. Там как раз создавался особый магический отдел, призванный максимально использовать все ресурсы, которые дает магия, в том числе и вновь открываемые наукой, и там были нужны способные люди, а результаты Игоря по всем тестам были неизменно одними из лучших. Настолько, что его звали даже в аспирантуру в недавно созданный НИИ Магии. Он приходил в восторг от того, как далеко буквально за несколько десятков лет продвинулась наука от бабушкиных загово́ров и обрядов лесных ведуний. Все было теперь подчинено точному расчету, а самодельные артефакты все больше и больше заменялись машинами, способными аккумулировать невозможную доселе магическую энергию. И всем этим управляли простые люди вроде него. Перспектива посвятить себя науке была прекрасна, однако его деятельной натуре хотелось приносить ощутимую пользу стране здесь и сейчас. И Игорь пошел служить в ведомство, охраняющее ее интересы. Хоть при этом и потерял часть своих прежних товарищей, почему-то вдруг охладевших к нему.

Когда он наконец понял, насколько жизнь отличается от юношеских прекрасных грез, уходить было уже поздно. Из двух вариантов – заявить вслух о своем несогласии с некоторыми методами работы или остаться и продолжать по мере сил служить своей стране и стараться приблизить светлое будущее – Игорь выбрал последнее. Временами он думал, что был неправ, выбрав путь, ведущий в тупик, что надо было, не заключая сделок с собственной совестью, ярко и быстро сгореть, как некоторые его товарищи… Но пользы от этого не было бы никакой. И он продолжал идти. Как путник, заблудившийся в подземных катакомбах и уже отчаявшийся выйти на свет, начинает привыкать к тому, что мрак – естественное состояние.

В тот момент он и повстречал ее. И жизнь вдруг снова обрела смысл – доселе неведомый, хоть это и могло показаться странным для почти тридцатилетнего мужчины. Игорь вдруг ощутил, что вот эта одинокая милая девушка и ее счастливая улыбка – то, ради чего ему хочется жить. И то, что может удержать его на краю пропасти, куда подталкивало все вокруг. Он подумал, что можно выскользнуть, обмануть… И если не получилось осчастливить все человечество, то стоит попытаться – хотя бы одного человека… Одну женщину.

Однако пришла война и спутала все прекрасные планы. Игоря призвали в первые же дни, и все, что он успел, это зачаровать косынку-оберег. Так зачаровывали галстуки членам партии. Это волшебство требовало больших ресурсов. И если б кто-то узнал, как он воспользовался служебным положением, его ждал бы трибунал, а следом и расстрел. Но Игорю повезло, все осталось в тайне, и он счел это хорошим знаком. «Она дождется, и мы будем вместе», – повторял он себе.

Ему нужна была эта уверенность – чтобы жить, чтобы бороться, чтобы оставаться человеком. Он иной раз завидовал простым рядовым солдатам: бежать в атаку с автоматом наперевес, или мчаться в танке по минному полю, или идти в лобовую атаку на истребителе – все проще, чем разрабатывать в штабе очередную тайную операцию и потом воплощать, скрываясь под чужими личинами, не имея возможности даже своим товарищам намекнуть, предупредить, становясь виновником их гибели. На счастье Игоря, многие офицеры-маги предпочитали именно тихую штабную и лабораторную работу, добровольцы идти на передовую – всегда были нужны. И он неизменно был среди первых. Некоторые его товарищи удивлялись: «Ты хороший магический инженер, ты мог бы заниматься расчетами в тылу…» «На эту работу и без меня желающих хватает» – отвечал Игорь и про себя добавлял: – Просто я должен выжить и вернуться к ней». И если бы кто-то услышал эти мысли, то решил бы, что он сошел с ума. А он честно признавался себе, что просто старается избегать сложных ситуаций, ведь на фронте все окрашено в два цвета: свой или чужой, друг или враг, герой или предатель… А чем дальше в тыл, тем неоднозначнее все становится и тем сложнее самому не ошибиться. А у него нет права на ошибку: он должен вернуться, потому что его ждут. Потому он и шел раз за разом в бой – уверенность в том, что лучшая девушка где-то там, далеко, его ждет, хранила надежнее любого щита.

Так прошли долгие четыре года. Над Берлином теперь реяло алое знамя победы. И Игорь все чаще думал о том, как он вернется, как составит заклинание, которое приведет его точно к Тане. Как подаст рапорт на перевод в Ленинград, а лет через пять и вовсе выйдет в отставку… И все будет позади. Все уже почти позади, нужно лишь вернуться из Германии на родину.

И все чуть было не сорвалось. Из-за нескольких немецких мальчишек. Игорь стал случайным свидетелем, как их арестовали, когда они смеялись над русским танком на берлинском перекрестке. Мальцы и сами испугались, когда осознали, чем может обернуться их веселье. А вечером Игорь услышал от товарища из штаба, что их приговорили к расстрелу.

– К расстрелу? – переспросил он начальника особого отдела. Ноги сами привели Игоря к нему в кабинет.

– Это вражеские диверсанты, – невозмутимо заметил тот.

– Да им же едва ли двенадцать лет исполнилось! Они оружия-то в руках не держали!

– Оружие бывает разное. И такое, что и ребенок может удержать. Вы, товарищ майор, кажется, прошли всю войну и должны были видеть подобные случаи своими глазами?

– Видел. Только сейчас уже война кончилась. И этих мальчишек я тоже видел своими глазами. И слышал – я знаю немецкий язык – они обсуждали венок из одуванчиков, который наши солдаты надели на башню танка. Им казалось это смешным. И это было смешно. Нельзя же расстреливать детей за то, что им смешно!

– Товарищ майор. – Особист поднялся. – Завтра приезжает главнокомандующий. Не хотите ли ему рассказать эту забавную историю, чтобы он тоже посмеялся? Несомненно, сейчас, когда мы в центре вражеской страны и враги еще не добиты, ему очень захочется повеселиться.

Игорь шагнул назад. Намек был более чем ясен: скажешь еще хоть слово, помешаешь продемонстрировать высшему начальству, как мы активно добиваем врага, тоже станешь одним из объектов для демонстрации – диверсант в собственном лагере будет даже выигрышнее смотреться, чем стайка немецких подростков. И какой диверсант – три медали, два ордена, за каждый щедро заплачено собственной кровью. И эта тыловая крыса прекрасно это понимает, вон уже глазки блестят в предвкушении, и он уже готов обменять немецких мальчишек на советского героя…

«Одно слово, и… Впрочем, нет», – одернул себя Игорь. Даже если он продолжит защищать мальчишек, даже если он позволит ради этого арестовать себя, их это не спасет. И стоит ли жертвовать собой ради какой-то эфемерной правды, от которой никому не будет толка? Кроме мимолетного удовлетворения, что не прошел мимо несправедливости, хоть и не смог в итоге ей помешать. Особист только порадуется его ошибке и наверняка использует ее, чтобы продвинуться по службе. Жаль, что его с собой на тот свет не прихватишь, – наверняка все дела обустроены так, что не уцепиться…

Игорь опустил руку и задел ремень кобуры… И в течение следующих десяти секунд перед его внутренним взором пронеслось, как он всаживает в особиста пулю, а затем его арестовывают. И расстреливают. А где-то там, далеко, Таня, вернувшаяся в разрушенный Ленинград и так и не снявшая заветную косынку, будет пытаться найти хоть какие-то сведения о нем. И ждать, ждать, ждать… Ведь она же обещала.

Игорь отдал честь, щелкнув каблуками, развернулся и вышел в коридор.

В октябре лужи уже подернулись корочкой льда, и он весело хрустел под колесами автомобиля. Луж на дорогах Ивановской области было много, а вот радио не ловило совсем. Игорь ехал, вместо музыки прислушиваясь к этому странному аккомпанементу. Он ехал за Таней.

Едва вернувшись в Россию, в Москву, он составил заклятье поиска. Оно быстрее подсказало бы ему, где находится обладательница платка, чем обычные справки, наведенные через официальные инстанции. И вернее. Заклятье показало, что искать надо в Ивановской области. Магический маячок был точно где-то там, хоть и очень слабый. «Наверно, косынка совсем прохудилась за четыре года», – решил Игорь и, выбив разрешение взять на пару дней служебную машину, поехал по следу.

Маячок привел его под вечер в небольшой городок, к трехэтажному дому, стоящему в глубине большого сада за высокой оградой.

«Детский дом», – прочитал Игорь надпись на табличке. Наверное, Таня, эвакуировавшись из Ленинграда с группой детей, осталась с ними тут. Она была библиотекарем, но могла бы заменить и учителя, и воспитателя. Он вспомнил, что она всегда любила детей и мечтала о своих собственных… которые бы уже были у них, если б не война. Возможно, она успела привязаться к кому-то из бедных созданий, потерявших в войну родителей, и потому сейчас работает здесь? «Мы обязательно усыновим его… или ее, – подумал Игорь, толкая тяжелую входную дверь. – Или даже нескольких. Когда я женюсь, мне выделят хорошую квартиру, места будет вдоволь».

Игорь окликнул первого встречного мальчонку.

– У вас же работает здесь Таня?.. Татьяна… Тетя Таня? – Он даже не представлял, как дети могут ее называть. – Передай ей, что Игорь ждет внизу.

Мальчишка кивнул и убежал. А через минуту спустилась женщина. Не Таня. Другая. Пожилая. И представилась заведующей.

– Вы ищете некую Таню? – спросила она.

– Да, но она не ребенок. Ей сейчас должно быть лет… двадцать семь… – сказал и сам ужаснулся – сколько ж лет, прекрасных лет, отняла у них война! – Она из Ленинграда, должно быть, эвакуировалась вместе с детьми… Возможно, она там работала с ними. Я не знаю точно ничего, кроме того что она должна быть здесь.

– Ее здесь нет.

– Не может быть. – Игорь уверенно покачал головой и сжал в руке жетон-амулет. – Не может быть, чтобы я ошибся…

– Но я, кажется, знаю, о ком вы говорите, – добавила женщина, и Игорь похолодел от прозвучавших в ее голосе печальных ноток.

– Где мне ее найти? – спросил он.

– Часть наших детей действительно из Ленинграда, – начала женщина. – Их привезли весной сорок второго. Голодных и изможденных…

– Где мне найти Таню?

– Их вывозили по Дороге Жизни, – продолжила заведующая, словно не слышала вопроса, – они попали под бомбежку. Все чудом выжили. А взрослые, которые с ними ехали, – не все…

Игорь хотел еще раз повторить свой вопрос, но почему-то не смог.

– И среди них была девушка по имени Таня.

– Это не она, – возразил Игорь. – Она не могла…

– С ней была девочка Катя, – продолжила заведующая. – Она сирота, до сих пор у нас живет – она рассказала нам про Таню. Что та много раз ездила с группами по Дороге Жизни. Сопровождала. В основном детишек. У нее были какие-то магические обереги, которые она раздавала всем, пока ехали по опасной зоне. А после собирала и возвращалась, чтобы проводить на большую землю еще одну группу. И они помогали, эти обереги. Детишки добирались благополучно… Но Тане самой не повезло.

«Может, это не та Таня?» – подумал Игорь. А может быть, он сказал это вслух…

– Катя говорила, – добавила заведующая, – что они с Таней очень ждали, когда кончится война и вернется Игорь… Кто он, откуда – я не знаю. Кажется, Катя и сама не знает о нем ничего, кроме имени. Но она постоянно повторяет, что они с Таней его очень ждали и, чтобы дождаться, постоянно носили на руках какие-то ленточки, похожие на обрывки от платка. Она рассказывала, что в дороге, когда началась бомбежка – та самая – и грузовик опрокинулся, ее ленточка порвалась и потерялась. И Таня повязала ей свою. И теперь Катя наотрез отказывается ее снимать. Сколько с ней спорили – бесполезно. Иначе, говорит, Игорь не вернется, а мне нужно его дождаться. Вас ведь Игорь зовут?

– Да. Но я не знаю никакой Кати. Я, наверное, ошибся.

И, развернувшись, он пошел к выходу.

Почему-то вдруг вспомнились лица тех немецких пацанов, расстрелянных за смех… И ухмылка особиста, мол, я запомнил, как ты ко мне приходил… Он сейчас в Москве. И если вернуться и сразу, не заезжая домой, пойти к нему и всадить пулю между глаз. И еще нескольким мразям, просидевшим всю войну в тепле и сейчас ворошащим чужие личные дела, отыскивая, как бы еще доказать свое рвение начальству… И тогда можно будет сказать, что жизнь все же прожита не зря. И не жалко будет с ней расставаться.

– Вы не хотите даже повидаться с ней? – раздался сзади, как будто издалека, голос заведующей. – С Катей?

Игорь остановился.

– Она так ждала вас. У нее вся семья погибла. Никого больше нет. Я ее позвала, когда услышала, что вы пришли. Скажите ей хоть пару слов. Пожалуйста.

Игорь кивнул.

Обернувшись, он увидел, как по лестнице спустилась худенькая девочка лет девяти. Замерла на мгновение, разглядывая его своими огромными глазами. А потом, не говоря ни слова, вдруг припустила к нему, а он инстинктивно нагнулся, чтобы она смогла обнять его за шею.

– Я дождалась! Я дождалась! – повторяла она, цеп-ляясь маленькими пальчиками за толстое сукно шинели. – Ты все-таки вернулся. Ты точно-преточно такой, как говорила Таня! Я дождалась!

Игорь немного неловко похлопал ее по спине, погладил растрепавшиеся косички, мимоходом подумав, что совершенно не представляет, как их правильно заплетать. И выпрямился.

Катя медленно опустила руки.

– Ты опять уходишь? – спросила она, и невозможно было разобрать, чего было больше в ее голосе: обиды, разочарования, тоски, обреченности или вырастающего за ними безразличия.

– Мне нужно уехать, – ответил Игорь, снова опус-каясь перед ней на корточки. – В Москву. Мне нужно собрать документы. Без документов мне не разрешат забрать тебя с собой.

– Насовсем? – уточнила Катя.

– Насовсем, – кивнул он и посмотрел на заведующую. Та постаралась улыбнуться, но только лишь закусила губу. – Я заберу тебя насовсем, – подтвердил он, вставая. – Подожди еще немного.

– Хорошо, – сказала Катя и подняла руку, запястье которой было обмотано старым лоскутком ткани, грязным настолько, что уже невозможно было понять, какого цвета он был в лучшие времена. – Я не буду пока развязывать.

Игорь ехал назад и думал, какие документы ему нужно будет собрать в первую очередь и к кому обратиться в Москве, чтобы оформить опекунство над этой девочкой без лишней волокиты, – она и так прождала слишком долго. А все остальное было уже неважно.

Наталья Болдырева

Могильщик

Ему часто снилось, как он лежит, придавленный со всех сторон ледяными окоченевшими телами, не в силах пошевелить ни рукой, ни ногой, но даже в жутком кошмаре он не мог представить, что все это случится на самом деле.

Ваня Кочетов, девятилетний сын кладбищенского сторожа, жил с матерью на отшибе, в маленькой хате на краю хуторского кладбища. Крохотное оконце Ванюшкиной спаленки смотрело прямо на ряд почерневших, покосившихся крестов. Приглядывать за могилами было некому. Отец ушел на фронт осенью сорок первого, но с июля сорок второго, после того как части 339-й стрелковой дивизии оставили свои позиции у Матвеева Кургана и откатились под валом перешедших в наступ-ление немцев аж к самому Краснодару, от отца не было ни слуху ни духу. Мать как могла подновляла оградки, Ваня рвал бурьян и колючий татарник, буйно цветущий на могилах, громким шепотом читал полустертые временем и непогодой надписи. Читать про себя он пока не умел. Немолодого, грузного и одышливого учителя немцы убили прямо на пороге школы. Хоронил его еще Ванькин отец. Когда немцы вернулись во второй раз, небольшое кладбище заметно разрослось. Фашисты расстреляли семью, прятавшую у себя раненого советского бойца, – убили всех, не пожалев ни женщин, ни стариков, ни детей, а солдата – едва державшегося на ногах от потери крови – повесили. С месяц он провисел на раскидистых ветвях ореха прямо под окнами бывшего сельсовета, пока не лопнула, не выдержав тяжести тела, веревка. Хоронили солдата тайком, ночью, рядом с остальными девятью казненными. Тут не было ни креста, ни имени. Чтобы невысокий, насыпанный слабыми женскими руками холмик не затерялся, в изголовье прикопали небольшой валун. Теперь, когда все завалило снегом, он пышным сугробом приподнимался над ровным белым кладбищенским саваном.

Ваня шмыгнул носом, вытер верхнюю губу рукавом полушубка и принялся веником обметать от снега крест рядом. Здесь лежал Мишка Чеботарев.

Мишка не был ему другом. У Вани вообще не было друзей.

Однажды, когда война еще не началась, а они только оканчивали первый класс, Мишка за полночь постучал в окно Ванюшкиной спальни и попросился остаться у него до утра. Они сидели на кровати под одним одеялом, рассказывая друг другу страшные истории про чертей и нечистую силу. Ваня даже подарил Мишке карточку Чкалова, вырезанную из районной газеты и пришпиленную на шифоньер. Но на следующий день, когда радостный Ванюшка несся на уроки, Мишка поймал его в балке за ериком и, затащив в кушери, потребовал, чтоб Ванюшка ни слова никому не говорил о том, где Мишка провел ночь, и даже не думал подходить к нему в школе. Карточку Чкалова он сунул растерявшемуся Ване в карман. Догадаться было нетрудно: Мишка на спор вызвался переночевать на кладбище, но струсил и не хотел, чтобы кто-нибудь знал о его позоре. Ваня молчал, но карточку Чкалова спрятал надолго в стол. Она напоминала ему о Мишкином предательстве. Больше года прошло, прежде чем он снова нашел ее, чтоб опустить в Мишкин гроб. Пусть Мишка побоялся ночевать на кладбище. Пусть испугался насмешек. Ваня помнил, как бесстрашно смотрел Мишка в черное дуло немецкого автомата. Это Мишкина семья прятала у себя раненого бойца.

Обозначив могилу, Ваня бросил веник на землю и присел под крестом, глядя в начавшее темнеть небо. Нужно было собраться с мыслями, прежде чем рассказывать Мишке последние новости. По району ходили страшные слухи. Городские, приезжавшие на хутор менять домашнюю утварь на хлеб и картошку, шепотом повторяли «Змиевская балка», и мать крестилась, в ужасе закрывая рот платком. Ваня и сам толком не мог сказать, что же случилось там, в Змиевской балке, и от этого становилось только жутче.

Все еще не зная, как начать, Ванюшка снова шмыгнул носом и вздрогнул, когда рядом вдруг скрипнул под чьими-то шагами сминаемый наст. Раздалась невнятная немецкая ругань, и из-за крестов появился фриц – денщик немецкого офицера, разместившегося в хате бывшего хуторского атамана. Денщик был пьян и брел от могилы к могиле, путаясь в ногах и чуть не падая. Ванюшка замер, забыв дышать. Немец прошел было мимо, да остановился, пошатываясь, у крайнего креста. Бормоча что-то сквозь зубы, он приподнял полы шинели. Звякнула пряжка расстегиваемого ремня. Ванюшка задохнулся от ужаса, мигом вскочив на ноги. Волна ненависти захлестнула с головой, в глазах поплыли цветные пятна. Немец охнул. Поднял руку к лицу и рухнул вдруг замертво.

Ваня сделал шаг, другой. Немец лежал, не шевелясь. Подойдя совсем близко, Ваня увидел ноги в обоссаных штанах и лужу крови, натекшую в снег там, где фриц ткнулся лицом в сугроб.

Сломя голову Ванюшка бросился в хату. Влетел, забыв обтрусить снег с валенок. Рухнул на лавку у печи, стягивая с головы материн пуховый платок.

– Мама, я фрица убил, – выпалил он, прежде чем она успела хотя бы нахмурить брови.

Мать бросилась к нему, встряхнула за плечи.

– Где? – требовательно спросила она, и Ваня слабо махнул рукой, показывая в окно.

Она выскочила вон как была, в одной поддевке и чувяках, а Ваня медленно завалился набок. Его бросало то в жар, то в холод, а комната плавно кружилась перед глазами.

До самого Нового года он метался в горячечном бреду, повторяя: «Мама, мама, я убил фрица», – и мать плотнее прикрывала дверь в спаленку. Немцы то ли отступали, то ли стягивали части к Сталинграду. По дорогам шли нескончаемые колонны солдат, грохотали гусеницами танки. В первых числах января в хуторе расквартировались румыны. Мать перебралась в Ванину комнатушку, и они теснились на одной кровати, как будто Ванюшка снова был маленьким и боялся спать один.

Фриц и вправду умер, но только спустя три дня – от инсульта. Так сказал немецкий фельдшер. А тем вечером он сам поднялся на ноги, сломав обветшавший крест, и ушел, пошатываясь, прочь. «Не может быть!» – думал Ванюшка, лежа на постели и слушая, как красиво поют битком набившиеся в залу румыны. Он не знал, что случилось в тот вечер на кладбище, но твердо верил – это он, Ваня Кочетов, сын кладбищенского сторожа, убил фрица. Убил так же верно, как если бы выстрелил в него из отцовского нагана. Ваня места себе не находил, вновь и вновь вспоминая, как охнул и поднял руку к лицу фриц, но мать не хотела даже слышать об этом, а выйти на двор, поделиться с Мишкой, он пока не мог – не держали ноги. Зато в дверь часто заглядывал маленький, чернявый, похожий на цыгана румын Пеша. Он играл со скучающим Ваней в шашки и на ломаном русском языке рассказывал страшные румынские сказки. Мать поджимала губы, глядя на это вдруг зародившееся приятельство, но не говорила ни слова. Пеша будто не замечал материного молчаливого неодобрения, ходил за ней по пятам, помогая во дворе и на кухне.

На ноги Ваня поднялся только под Рождество. Робко выглянул за порог своей комнатки. На материной кровати всхрапывал румынский солдат, другой беспокойно ворочался на полатях. По всей зале были раскиданы чужие вещи, на столе – разложен походный несессер. Толстый румын в одних подштанниках стоял перед зеркалом и кисточкой мылил двойной подбородок. На кухне громыхала посудою мать – варила кутью на вечер. Ванюшка тихонько шмыгнул мимо, сунул ноги в валенки, подхватил полушубок и выскочил на крыльцо. Зажмурился от яркого, слепящего солнца.

– Ванья! – крикнули от сарая.

Хекнув, Пеша вогнал топор в колоду и принялся подбирать наколотые дрова. Ванюшка вытер слезящиеся глаза кулаком, продел руки в рукава полушубка. Снега навалило еще больше. В воздухе, искрясь, тихо кружили редкие снежинки.

– Далеко не ходи, – сказал Пеша, поднявшись на крыльцо с охапкой дров, – и шапку надень. Холодно.

Ваня открыл захлопнувшуюся за спиной дверь, и румын кивнул благодарно.

Ваня и не собирался ходить далеко. До Мишкиной могилы, не дальше.

Он осторожно спустился с обледенелого крыльца и бегом, чтоб не увидела мать, помчался по двору до угла дома. Прошел мимо пустого свинарника, пересек вытоптанный солдатскими сапожищами палисад и дернул калитку, ведущую на кладбище. Та скрипнула, но не стронулась с места. Снаружи ее подпирал плотный слой слежавшегося снега. С тех пор как Ванюшка слег, тропинку на кладбище никто не чистил. Он еще чуть-чуть постоял у калитки, но когда мороз начал жечь уши, развернулся и побрел назад. У сарая Пеша все так же колол дрова. Только теперь он как-то по-особому, зло вгонял топор в полено. Поминутно оглядываясь, Ванюшка поднялся на крыльцо, зашел в сени, принялся обметать снег с валенок.

– А ты что здесь делаешь? – Мать вышла из кухни, вытирая руки о передник. – А ну марш в хату! Горе мое.

Ваня хотел было спросить, отчего Пеша стал такой злой, но, увидев, как хмурится мать, побоялся. Скинул полушубок на сундук и юркнул в дверь. Толстый румын все еще брился у зеркала. Тот, что спал на полатях, сидел теперь за столом, чистя пистолет. Увидев Ваню, он взял его на мушку и сказал: «Пуф! Пуф!»

Румын у зеркала расхохотался, едва не порезавшись опасною бритвой, а тот, который храпел на кровати, поднял встрепанную макушку, обведя комнату осоловелым взглядом. Ванюшка пулей метнулся за занавеску, прыгнул в постель и накрылся одеялом с головой. Сердце мучительно сжалось, и Ванюшка вдруг понял, что Пеша никогда уже больше не придет играть с ним в шашки.

Через три дня Пеша пропал без вести, а на четвертые сутки его нашли вмерзшим в лед у самого берега Дона.

Румыны ушли из хутора в двадцатых числах, фрицы эвакуировались еще раньше. Где-то совсем уже рядом грохотали советские пушки. В день отъезда, когда на площади у бывшего сельсовета еще собирался обоз, в хату постучался дед Мирон – старый казак, в девятнадцатом году ушедший воевать с красными в армию Деникина и вернувшийся вдруг с немцами спустя двадцать с лишним лет.

– А я к тебе, Настасья, – сказал он, присаживаясь на табурет и кладя на стол серую каракулевую папаху.

Мать вытолкнула Ванюшку из залы, плотнее прикрыла дверь в спаленку. Он схватил с тумбочки стакан и, залпом выдув всю воду, приложил к стене слушать.

– Ты, наверное, не помнишь, а я тебе годовалой еще на коленках качал, пока ты мене за бороду дергала.

Мать молчала. Дед крякнул. Ваня живо представил себе, как он широченной ладонью оглаживает окладистую бороду.

– Отец твой дюже хороший человек был. Разумный, работящий. Недаром его при советской власти комиссары дважды раскулачивали.

Снова повисла долгая пауза. Было слышно, как громко тикают в зале ходики.

– И мужа тваво я тоже помню. Добрый казак, хоть и за красных воевал. Он тогда годами, как ты сейчас, был?

– На год старше, – наконец ответила мать. – Чего тебе надо, старый? Говори уже, не томи душу.

Дед снова крякнул.

– Немцы уходют. Кличут с собою всех, кто не хочет под комуняками жить. Ты баба молодая еще совсем, красивая. Мальчонка вон у тебя большой уже. Мужа тваво на войне убило. Уходи отседова. Не будет тут тебе жизни без него. Ведь тебе родная мать на порог не пуска…

– Петр жив, – сказала мать глухо, перебив деда на полуслове.

Снова оглушительно затикали ходики. Наконец, скрипнула по полу отодвигаемая табуретка.

– Ну, тогда пойду я, – сказал дед Мирон, поднимаясь. – Не проклянешь?

– Сам помрешь, старый, – ответила мать. – Недолго тебе осталось.

– Сколько? – спросил дед сиплым шепотом.

– Сколько на роду написано… Иди уже, не гневи бога.

Хлопнула, закрывшись, дверь, и Ванюшка отнял стакан от стены. Тронул языком пересохшие губы и налил еще воды из кувшина.

Мать на хуторе называли ведьмою.

Ваня помнил, как отец кружил ее, подхватив на руки, приговаривая ласково: «Ах ты, ведьма, ведьма моя». И мать хохотала, обняв его за шею и запрокидывая голову. Пока отец не ушел воевать, Ваня часто забирался к нему на колени и просил: «Расскажи про голод, тятя. Как ты мамку хоронил?»

– Дело было, братец, о тридцать третьем годе. Недород был, засуха, – принимался рассказывать отец. – Голод пришел страшный. Кору с деревьев ели. Люди мерли как мухи, только успевай хоронить. И зима была холодная, лютая. – Здесь мать обычно приходила и тихонько садилась за стол рядом. – Сперва костры палили, чтоб могилы рыть. Потом совсем сил не осталось. Ни хвороста собрать, ни заступом ударить. Стали складывать покойников в сарай, вон туда, – показывал отец в окошко. – Я ходил сперва за покойниками присматривать, да потом ноги отказали. Опухли с голодухи. Стали как тумбы. – Взгляд отца затуманивался, пальцы принимались теребить бахрому на скатерке. – И вот лежу я как-то на кровати. Есть уже не хочется… Ничего уже не хочется, помереть только. И тут хлопает дверь и заходит из сеней кто-то. Глядь, а там мать твоя сидит на лавке у печки. До синевы бледная. Вся к ней прижалась, греется. – Здесь рука отца находила и сжимала материну ладонь. – Вы чего, говорит, меня к покойникам снесли? А у самой зуб на зуб не попадает от холода. Я гляжу и глазам не верю. Ее ж отец в сарай на салазках привез мертвую, когда у меня еще ноги ходили. Тут я, конечно, поднялся. И печь протопил, и мать твою как смог растер, под верблюжье одеяло спрятал… До весны она хворала. Думал, не выживет. – Отец крепче сжимал материну ладонь. – Тоненькая была как тростиночка, слабенькая. Шестнадцать лет, совсем девочка. А когда выходил, ее мать родная, бабка твоя, на порог не пустила. Мы тебя схоронили уже, сказала. С того света не возвращаются. Ну и взял я ее за себя, хоть и был уже старый бобыль. – И мать прижималась щекою к отцовской руке.

Следующим утром, еще затемно, их разбудил рев мотоциклетных моторов. В дверь заколотили, и Ванюшка вскочил на постели, принявшись спешно одеваться. Когда он выглянул в залу, комната была полна фрицев. На груди у них болтались бляхи полевой жандармерии. «Шнель! Шнель!» – кричали они, указывая автоматами на выход. Мать накинула зипун, бросила Ванюшке полушубок и, пока он продевал руки в рукава, а ногами пытался попасть в валенки, намотала ему на голову пуховой платок, завязала узлом на груди.

Они вышли в ночь, освещенную ярким светом фар. По всему хутору слышался лающий немецкий говор, брехали рвущиеся с цепи псы. Из сарая, где хранился отцовский инструмент, вышел фриц с ломом и заступом. «Шнель! Шнель!» – кричал другой, толкая Ванюшку с матерью дальше по улице, к школе и сельсовету.

Когда всех собрали на площади, Ваня дрожал от страха и холода. Бабы тихонько выли, старики молчали угрюмо, а ребятня была слишком напугана, чтобы реветь в голос.

– Казаки! – крикнул немец в кожаном блестящем плаще, выходя под свет фар. – Немецкая армия засчисчать вас от красной чумы! Вы – рыть окопы для немецкая армия!

Развернувшись, он сел обратно в машину. Свет фар скользнул по толпе, и, взрыкнув мотором, автомобиль помчался по дороге на райцентр. В толпе зашептались, а фрицы, стоявшие в кольце охранения, принялись подталкивать людей дулами автоматов. Впереди шли двое с фонарями, освещая дорогу. «Наши, видать, совсем близко… Окопы рыть… ни свет ни заря… Лишь бы живыми отпустили», – слышались отовсюду обрывки тихих разговоров. Мать притянула Ванюшку поближе к себе.

– Беги, Ванечка, – шепнула она ему на ухо, – как только можно будет, беги!

Ванюшка отшатнулся, с ужасом взглянув на мать. Горло перехлестнуло до невозможности вздохнуть. На глаза навернулись слезы.

– Мама, – еле выдавил из себя он.

– Ты будешь жить, – сказала она с какою-то истовой верой. – Я знаю, ты будешь жить.

Их гнали недолго – до той самой балки за ериком, где Мишка отдал Ванюшке карточку Чкалова. Выстроили шеренгой на склоне, раздали с десяток лопат. «Арбайтен!» – крикнул автоматчик, снимая оружие с предохранителя. Боязливо оглядываясь через плечо, люди принялись разгребать снег. Кто лопатами, кто просто руками. Мать подтолкнула Ванюшку к самому краю балки, поставила впереди себя, придерживая за плечи. «Мама, мама», – повторял Ваня, понимая, что случится в следующую минуту, и не зная, как это предотвратить.

Когда треснула, разорвав ночь, первая автоматная очередь, мать с силой швырнула его вперед, и он кубарем покатился вниз по склону.

Ему часто снилось, как он лежит, придавленный со всех сторон ледяными окоченевшими телами, не в силах пошевелить ни рукой, ни ногой, но даже в жутком кошмаре он не мог представить, что все это случится на самом деле.

Когда очереди смолкли, ночь наполнилась плачем и стонами. Щелкнул один одиночный выстрел. Другой. Немцы шли, методично добивая раненых. «Мама, мама, мама», – все так же шептал Ваня, пытаясь выбраться из-под груды еще теплых, истекающих кровью тел. Он должен был сделать это. Он мог. Нужно было только увидеть их снова. Посмотреть со всею силой ненависти, точно так, как он взглянул на того фрица на кладбище. Чтобы все они сдохли.

Платок сполз с его головы, снег насыпался за ворот, остудил лоб. Опираясь на что-то мягкое и едва не теряя сознание от ужаса происходящего, он поднялся, наконец, на ноги и увидел черные силуэты в ярком свете мощных фонарей.

– Сдохните, гады! – закричал он, срывая связки. – Сдохните все!

Луч фонаря метнулся к нему, заставив зажмуриться. Раздался смех, а потом вновь застрочила автоматная очередь.

Ваня медленно опустился на колени.

Он сделал это.

Тело убитого фрица скатилось ему под ноги. Вниз, едва не падая на крутом склоне балки, бежал солдат в белом маскхалате.

– Жив! – крикнул он, подхватив Ванюшку на руки. – Жив!

Юлия Рыженкова

Месть волчат

С обреченностью брошенной тряпичной куклы Даша смотрела, как волк несется на Стасика. Десятилетний пацан вместо того, чтобы хотя бы попробовать защититься, в ужасе присел и закрыл голову руками. Через секунду истошный, но недолгий крик пронял всех, Даша его даже не услышала – почувствовала. Несколько капель крови долетели до ее щеки. А через секунду она видела перед собой лишь желтые глаза, приближающиеся со звериной скоростью, и ощутила себя Стасиком. Паника парализовала. Ладонь зачем-то сжимала палку, но Даша не могла ею даже пошевелить.

Неожиданно послышался знакомый мягкий баритон. «Давай, дочка, подбородок подними, ладони вперед, правую ногу назад и громко, по слогам: «Зам-ри!»

Даша с удивлением обнаружила в шаге перед собой серую статую, с клыков которой еще капала слюна. Судорожно всхлипнула – оказывается, она забыла, что надо дышать, – и оглянулась. Отца, конечно же, рядом не было – это память вовремя подсказала слова давнего домашнего задания. Тогда, два года назад, казалось ненужным помимо обычной школы и музыкальной ходить еще и в магическую, но отец настоял. Он лично отрабатывал с ней каждое заклинание. Сейчас очень хотелось сказать за это спасибо, вот только где он? Жив ли?

Поляна выглядела, будто великаны-людоеды ушли с пикника, побросав все, что не доели. По большей части – животных, но не только. Кое-где бой еще продолжался. Зоя, по локти в крови, вонзала огромный ледяной шип волку в пасть. Витя катался по траве и визжал, а зверь отрывал от него куски. Даша закусила губу, топнула и швырнула в тварь «зам-ри!», но заклинание не долетело, рассыпавшись по пути. Что за дела?! Резко развернулась – взметнулись растрепанные косы – глянула за круг и тут же притихла.

На краю поляны стоял незнакомый офицер лет сорока и недовольно качал головой. Говорили, что в школу на вступительный экзамен приехал куратор аж из самого Абвера. При виде фашиста со свастикой на рукаве Дашу бросило в жар. Такой слово скажет – и их всех сметет в один миг.

Он погрозил ей пальчиком. Мол, не вмешивайся, это индивидуальный бой. Затем перевел взгляд на замершего волка:

– Schlag ihn nieder!

Тут уже их школьный переводчик подсуетился:

– До смерти! Волка надо добить! – как неразумному ребенку пояснил молодой белобрысый парень, которому захотелось плюнуть в морду.

– Я не буду, – тихо ответила девочка.

– Что?

– Не буду убивать! Волк ни в чем не виноват! – Вдруг откуда-то взялась злость и смелость так заявить.

Белобрысый покрутил пальцем у виска, мол, девка, ты сошла с ума, после чего заговорил с высоким начальством. Ученице московской школы № 127 оставалось лишь ждать, как среагируют на ее наглость.

За спиной раздался рык. Даша отпрыгнула, и вовремя: волк, еще секунду назад напоминавший чучело, продолжил бег, не заметив остановки. «Замри!» – закричала девочка, но без толку. Слово рассыпалось на буквы, теряя силу, и даже ребенку было понятно, кто тому причина. Не сработало и заклинание замерзания, и даже защитный кокон стремительно покрылся трещинами. Больше времени на эксперименты не было. Влажное и жаркое дыхание обдало ухо – и инстинкт самосохранения сам вытолкнул из глотки: «Ме-е-еч!» Девочка все еще держала в руках подобранную палку, которая теперь острым концом заточенной стали вошла между ребер огромного зверя.

Тот захрипел, дернулся, клацнул клыками над ухом, но поймал лишь воздух. Пионерка, отличница, перехватила тоненькими пальцами, более привычными к смычку, эфес и воткнула клинок до гарды. Волк рухнул, накрыв ее пятидесятикилограммовой тушей, вдавив в мягкую от августовских дождей землю. Медленно, по сантиметру, извиваясь и изредка заглатывая воздух, Даша выползла. Сил встать уже не было. Тяжело дыша, сквозь буханье крови в ушах она разобрала аплодисменты. Скосив глаза, увидела перед собой черные блестящие сапоги.

– Герр Зелигер весьма доволен твоими способностями. Он считает тебя перспективной, – склонился белобрысый.

Увы, в этот удобный момент у нее не оказалось ни сил, ни слюны, чтобы исполнить давешнее желание. Единственное, что она могла, – корить себя за несдержанность. Отец ей сто раз говорил, что о способностях менять сущность предметов надо помалкивать. Вместо этого она продемонстрировала их в лучшем виде куратору из Абвера! Ну не идиотка ли?!

Юрий Николаевич, директор спецшколы, выстроил оставшихся в живых перед офицером. Дашины ноги подогнулись, и она шлепнулась, но пинков не последовало: немецкий маг в отличие от советского перебежчика знал, что значит выложиться полностью. Чуть скрипнули сапоги, и он присел рядом с девочкой, положил ладонь на ее каштановую макушку и на секунду замер.

Даша почувствовала, как силы стремительно вливаются в нее, будто кто-то наверху открыл кран. Было так странно и неожиданно получить что-то хорошее от немца, это так не соответствовало всем дням и годам войны и оказалось так приятно, что сама собой возникла благодарность. Но затем перед глазами мелькнула черная свастика на рукаве «благодетеля», и Даша вспомнила, кто перед ней и чего на самом деле от нее хотят. В строй она встала со сжатыми добела губами.

– Поздравляю вас всех с зачислением в спецшколу Гемфурт, – белобрысый предатель выкрикивал за капитаном слова, копируя не только интонации, но и пафос. – Здесь вы будете учиться два месяца, а затем вам предстоит выпускной экзамен. Думаю, вы уже поняли, как вам повезло попасть на территорию Германии – страны, которая строит великое будущее. Теперь вам надо доказать, что вы полезные члены общества, готовые трудиться на благо Рейха. После выпускного экзамена вы отправитесь на территорию Советского Союза. У каждого будет свое задание. Справитесь – вернетесь в Германию полноправными гражданами, на деле доказавшими верность стране и фюреру.

Даша со смесью восторга и ужаса разглядывала капитана из Абвера. Спортивное, атлетическое тело, куда запрятали пару бочек энергии пятилетнего ребенка, – фриц не мог спокойно стоять на месте, покачивался с мыска на пятку и, казалось, только и ждал возможности сорваться с места. Темные, бездонные глаза старика, в которых плещется не только мудрость и понимание, но и знания, накопленные столетиями. А исходящий от него магический фон просто пугал. Пионерка привыкла считать отца самым сильным магом, но немец, кажется, был сильнее…

Перевела взгляд на форму. Раньше она такую видела лишь на картинках да в кино. Фуражка с гербом и орлом, такой же орел на груди, справа, широкий ремень, за который Зелигер заложил большие пальцы, повязка члена НСДАП и нашивка в виде дракона, сжимающего в когтях свастику. Метка мага? В СССР все маги обязаны были состоять в партии, но в качестве символа своей принадлежности носили значок с изображением Ленина. Непосвященные считали его просто знаком отличия за заслуги, но Даша знала. Знала она и то, что это не просто символ, а настоящий артефакт, вот только в подробности отец ее не посвящал. Заключена ли магическая сила в нашивке Абвера? Проверять не хотелось.

– Вопросов нет? – спросил Евтухович, директор с лицом уголовника. Если к страху перед Зелигером примешивалось восхищение его умом и магическими способностями, то Юрия Николаевича дети просто боялись до икоты, и Даша не была исключением. Но сегодня что-то произошло, и вот уже во второй раз она пошла наперекор:

– Есть. А что, если я не хочу учиться в вашей школе?

Воцарилось молчание. Даже белобрысый открыл рот от неожиданности и забыл о своих обязанностях. Серые, как шерсть волка, глаза Евтуховича метали молнии. Но немецкий капитан лишь чуть улыбнулся, услышав сбивчивый перевод.

– Я просто напомню, что все, находящиеся по другую сторону фронта, объявлены советским правительством врагами народа. Вас всех ждет наказание, и единственный путь возвращения на родину – вооруженная борьба против Красной Армии, – ответил он.

– Еще вопросы?

Вопросов больше никто не задал, и детей строем повели переодеваться. Их осталось пятнадцать, разных возрастов, от десяти до шестнадцати. Даша держалась рядом с Зоей. Хотя та была на год ее младше, они за неделю успели сдружиться. Худенькая и стеснительная белоруска убила троих фашистов, ворвавшихся в дом в селе Аладинка, прежде чем ее скрутили и отправили в Дрезден. Если бы не строжайший приказ брать детей-магов живыми, Зоя уже давно бы лежала в земле, вместе со своими родителями и братьями-партизанами.

Раздеваться заставили прямо в общем зале. Девочки постарше шипели: «Сволочи! Мрази!» – и жались к стенкам. Младшие просто присели на корточки, обхватив себя за голые тощие плечи. Парни прикрылись ладонями и уставились на собственные коленки. Наконец, вошли два солдата со стопками одежды, свалили их на пол и вышли, заперев засов.

Кто-то из ребят крикнул:

– Сначала девочки! Мальчикам отвернуться!

Даша вместе со всеми полезла рыться в куче и, вытянув серую куртку подходящего размера, обомлела.

– Это же фашистская форма!

На левом рукаве красовался красно-белый ромб со свастикой. На блузе на груди была вышита еще одна эмблема – дракон, сжимающий в когтях свастику.

– Я это не надену, – отшвырнула от себя вещи Даша.

– Я тоже!

– И я! – послышалось со всех сторон.

Одна Зоя молча оделась. Светленькую, в этой униформе ее нельзя было отличить от местных из «Союза немецких девушек».

– Что? – хмуро посмотрела она на окружающих. – Думаете, нам фрицы принесут какую-то другую одежку? Или будем голышом ходить?

Девочки потянулись за юбками и гольфами.

– Хочу сказать, что вам оказана большая честь, – продолжил немецкий капитан, когда ученики вернулись на плац и встали по стойке «смирно». Глядя на шеренгу парней и девчат в форме, никому бы и в голову не пришло, что это советские школьники. Лишь при виде черных, как сажа, волос Марата да узких глаз Егордана можно было заподозрить что-то.

– В этой форме ходят парни и девушки из Гитлер-югенда. Не так легко заслужить ее, если вы не немцы. Но мы не просто ставим вас вровень с родными детьми. Вы, наверное, удивились, увидев на рубашке дракона. Мало кто знает, что означает эта эмблема, а те, кто знает, не болтают на каждом углу. Это символ второго управления Абвера-М. М – значит «Магический». Каждый из вас теперь находится под защитой и покровительством магов Абвера. Это высочайшая честь, и, надеюсь, вы все ее оправдаете.

– Зиг! – вскинул руку в приветственном жесте Евтухович.

– Хайль… – вяло и нестройно ответили ученики, с неохотой поднимая руки. Все знали: не ответишь на приветствие – останешься без еды. Даша, как обычно, решила, что ужин ей не нужен.

Зелигер склонил голову к уху Юрия Николаевича и что-то сказал, явно указывая на нахальную девчонку. Директор кивнул, приказал солдатам отвести учеников в барак, а сам пошел провожать капитана до подъехавшего черного «Мерседеса».

– На, вот, поешь. – Зоя протянула спрятанный в карман во время ужина кусок хлеба. – Вадик, ты принес?

– Я не удержался и съел, – виновато шмыгнул он носом.

– Он маленький, ему надо есть, – заступилась Даша.

Некоторое время в тишине слышалось лишь жевание да стрекотание кузнечиков. Ученики почтили погибших товарищей, еще не успевших стать друзьями или врагами, порадовались, что остались живы сами, по несколько раз рассказали, как справились с волком, и, уставшие, уснули. Лишь к троице сон никак не шел.

– Не понимаю, чего ты хочешь добиться? Чтобы тебя убили? – прошептал, свесившись с верхней кровати, Вадик.

– Чтобы от меня отстали! Пусть посадят в карцер или куда хотят, только не заставляют убивать своих. – Даша уже полчаса ковыряла нашивку на блузке, пытаясь оторвать, но ничего острого не нашлось, а обломанные ногти для этого не годились.

– Не посадят они тебя в карцер. Им нужны либо маги, которые сражаются за них, либо мертвые маги.

Даша фыркнула:

– Для своих одиннадцати лет ты слишком много умничаешь!

– Вадик прав, – вступилась Зоя. – Ты ведешь себя просто глупо. Не хочешь воевать на стороне фрицев – делай вид, будто за них, и сбеги при удобном случае. Как я собираюсь поступить.

– Противно! Противно орать «Хайль Гитлер», противно носить эту мерзкую свастику – все противно!

– А мне противно было жрать лебеду и смотреть, как насилуют мою мать, – прошипела Зоя.

– Но ты ведь убила этих гадов!

– Да. И где я из-за этого? Лучше бы не убивала…

– Не смей так говорить! – вспыхнула Даша. – Если мы не будем бороться, то можно просто пойти и застрелиться.

– Ты революционерка, как Клара Цеткин. Я не такая.

Они замолчали, задумавшись каждый о своем.

– А помните, как нас водили в ресторан в Дрездене? Сразу после зоопарка? – мечтательно протянул Вадик. – Там даже пиво разрешили пить! Хотя оно, если честно, мне не понравилось. А вот еда понравилась. Особенно тот здоровенный кусок мяса…

– Вадик, ты за еду родину продашь, – шикнула на него Даша.

– Да ну тебя! – обиделся паренек и отвернулся.

Москвичка, наконец, бросила ковырять нашивку и легла, натянув тонкое одеяло до носа. Невольно начала вспоминать Дрезден и как там оказалась.

Пятый класс она закончила на одни пятерки и в августе должна была поехать в Артек. Ух, как ей завидовали одноклассники! Особо противные мальчишки распустили слух, что в Артек ее на самом деле взяли благодаря отцу, и слышать такое было ужасно обидно. Ни один учитель с нее не спрашивал строже, чем отец, и если бы он сомневался в успехах дочери – не видать ей Черного моря, будь у нее хоть две путевки. Но до августа еще надо было дожить, и в конце мая Дашу отправили на два месяца в деревню к тетке в Полтавскую область.

Ей там нравилось: река, корова Зорька, лохматый и смешной пес Цыган, котята, которые уже подросли, но, как успокоила тетя Света, все равно играют с бумажкой на веревочке… А еще можно было валяться в траве сколько вздумается, играть с мальчишками в «Казаки-разбойники» и даже вырезать лук и стрелы! Дядя Коля впервые обещал взять ее на рыбалку, и Даше не терпелось поскорей по-настоящему забросить удочку.

По иронии судьбы война началась именно тогда, когда они выбрались на реку. Даша хорошо помнила белое, будто обсыпанное мукой, лицо тети по возвращении. Сердце екнуло: неужели что-то с родителями? Вся радость от пойманных карасей мгновенно испарилась. Когда узнала про нападение немецко-фашистских войск, даже почувствовала облегчение. В одиннадцать лет сложно представить, что такое война, и казалось, это где-то там, далеко, в Испании, но не в ее дворе.

Страшно стало, когда убили Зорьку. Пугающая отрывистая речь, лай Цыгана, переходящий в предсмертный хрип, громкие раскатистые выстрелы и вопль отчаяния тети Светы: «Как же мы без кормилицы?!»

Даша сидела на лавке, прижимая к себе двух котят, Белыша и Черныша, чьи тельца тряслись так же, как ее, и безостановочно шептала: «Мамочка, мамочка, мамочка».

Как она так быстро привыкла к суровому «Шнелле, шнелле»? За два года жизни в оккупации начало казаться, что так будет всегда. Надо только соблюдать некоторые правила, и можно дальше играть в «Казаки-разбойники». Только постоянно хотелось кушать, и еще Даша очень скучала по родителям. По ночам она тихо плакала в подушку и разговаривала с папой. Он ведь маг, самый сильный на свете! Когда уже он ее найдет и заберет?

Даша играла с сыном Черныша – худющим, но крайне энергичным котенком, когда увидела, что к ним идет целая процессия: возглавлял ее дед Степан, за ним двое фрицев с автоматами, а за их спинами охали и причитали еще несколько деревенских.

– Это она, – выставил узловатый указательный палец Степан.

Даша в испуге вскочила и начала перебирать в памяти, что в последние дни сделала не так. Прегрешений вроде не было, но автоматчики схватили ее под руки, больно заведя локти за спину.

– Те-е-етя! – заорала девочка, но та уже и сама выскочила во двор. Из сарая примчался и дядя Коля, пре-вратившийся за эти два года в сгорбленного старика.

– Что происходит?! – рявкнул он.

– Твоя девка – маг, а у немцев приказ: всех детей-магов забирать и отправлять в Германию, – прошамкал беззубым ртом Степан.

– Ты знаешь, чья это дочь? – прошипел Николай, сжимая кулаки.

– А то! Но по мне, хошь это дочь самого Сталина будет – не собираюсь из-за нее помирать. За сокрытие магов наказание такое же, как за сокрытие партизан.

Дяде Коле оставалось лишь в бессильной ярости сжимать и разжимать кулаки, сдерживая слезы.

Потом был спецвагон в поезде: без окон, закрытый от магического воздействия, битком набитый детьми, зато кормили трижды в день, и казалось, что вкуснее еды они в жизни не ели!

Встреча с Дрезденом оказалась на удивление слезливой, не от чувств, а из-за страшной рези в глазах. Столько дней провести в темноте – и выйти на залитый солнцем перрон!

Непонятно откуда взялся слух, что всех, кто не пройдет экзамен на магические способности, убьют. Мол, фрицам нужны только маги, а примазавшихся просто расстреливают. Так Даша передумала делать вид, будто в этом поезде случайно, и впала в панику, вдруг не сдаст экзамен. Но тот оказался прост до примитивности: девочка еще не успела зайти в кабинет, как в нее метнули водяной шарик. Инстинктивно Даша выставила щит, после чего ей выдали номер, что-то записали в большой толстой книге и выгнали на улицу.

Что стало с теми, кто не прошел проверку, Даша так и не узнала. Оставшихся же принимали как дорогих гостей: выдали новую одежду, кормили, водили по городу, показывая его красоты, и чуть ли не любое желание исполняли. Именно тогда она познакомилась с Зоей и Вадиком. По дороге в деревню под названием Гемфурт рассказала им по секрету все, что знала о советских магах, кто ее отец и что он наверняка приедет ее спасать и, конечно, их тоже спасет. Даша и сейчас на это надеялась, вот только… когда он приедет? И доживет ли она до этого?

* * *

Подняли их затемно. Холод и мелкая морось пробирались за шиворот, и ежились все, даже мальчики. Им вообще не позавидуешь: в шортах до колена и гольфах хорошо в жару, но не сейчас. С появлением Евтуховича про холод забыли, забыли даже, как дышать, – вытянулись в струнку, хотя команду «смирно» никто не произносил. За директором шли двое в форме, лет тридцати, с красной повязкой со свастикой на руках и драконом на груди.

– Зиг! – вскинул руку Евтухович.

– Хайль… – вяло отсалютовали ученики, но не все. Несколько промолчали. В эту секунду в них полетели огненные шары. Даша выставила щит, но шар пробил его будто промокашку. От удара она чуть не упала, грудь обожгло, на куртке остался черный след.

– Зиг! – будто не заметив, что происходит, рявкнул директор.

– Хайль! – теперь уже бодрее поддержали его дети, все, кроме двух.

На этот раз Даша подготовилась и соорудила вокруг себя кокон, но и шар прилетел с большей силой. Защита не устояла против атаки мага Абвера, и куртку пришлось тушить об землю. Рядом повалился и Марат в дымящейся гимнастерке.

– Зиг!

– Сте-на! – заорала Даша, сдвигая перед собой согнутые в локтях руки.

Фашисты не стали придумывать что-то новое, а просто запустили по огненному шару. Девочка каталась по траве и орала от боли, пытаясь потушить одежду, но сухая земля плохо сбивала магическое пламя. Вдруг на нее, как бальзам, вылилось ведро воды, заливая огонь и остужая раны. В следующую секунду два шара полетели в стихийного мага Егордана, посмевшего вмешаться, а у Даши уже не осталось сил ни помочь товарищу, ни защищаться самой.

– Дура, они тебя убьют, – прошептала Зоя, помогая подняться.

– Зиг!

– Хайль! – одними губами произнесла Даша, поднимая руку, будто бетонную балку.

Дни проходили однообразно и очень насыщенно. Ранний подъем, зарядка, завтрак и сплошные уроки магии с перерывом на политинформацию о германских победах, обед и многокилометровые забеги, так что после ужина ученики могли только рухнуть от усталости на кровать и уснуть.

Двое фашистов, кидавшихся огненными шарами, оказались преподавателями. Все их обучение сводилось к тому, как выявлять советских магов и уничтожать их. Дети не вызывали у советских военных особого подозрения, а потому могли относительно свободно перемещаться по территории, что фашистам и было нужно. Они заставляли заучивать наизусть карты местности, дороги, населенные пункты, рассказывали, что отвечать, если юных диверсантов спросят, кто они и куда направляются. Учили, как скрывать свою магическую сущность и как незамеченными подойти к магу.

Конечно, в советские штабы, где находятся серьезные специалисты, диверсанты бы не попали, но этого от них и не требовали. С началом войны в СССР первым делом призвали всех, мало-мальски способных владеть словом, и битва на магическом фронте велась даже посерьезней, чем на обычном. Поэтому уничтожение любого, даже слабого мага, склоняло весы в ту или иную сторону. К тому же в Абвере появилась информация о том, что русские готовят масштабную битву за Днепр, поэтому немцы использовали все возможности ослабить Красную армию.

Обороняться и защищаться учеников Гемфурта практически не учили. После выполнения задания требовалось перейти линию фронта и, предъявив пароль любому немецкому солдату или офицеру, попросить доставить в штаб армии, но Даша понимала, что если их убьют – в Абвере плакать не станут.

Столько заклинаний, сколько они выучили за два месяца, Даша не проходила и за два года в московской школе магии. Голова пухла от знаний, дети постоянно падали в обмороки, выложившись на тренировках полностью, но фрицы вливали в них силы и заставляли вновь и вновь отрабатывать удары. Один, что пониже и позлее, любил повторять, что второго шанса у них не будет. Если не повергнуть цель (он так и говорил про убийство советских людей – «повергнуть цель») сразу, то маг успеет принять меры и, с большой вероятностью, этой мерой станет ответный удар.

Москвичке доставалось больше всех: помимо основной программы ее, как особо способную, учили еще по спецпрограмме, где она из подручных предметов типа палок и карандашей создавала ножи, стилеты, веревки и прочее оружие.

Даша практически перестала общаться с друзьями – некогда было, да и силы оставались только до по-душки доползти. Но замечала в них перемены, особенно в Вадике. Как тот сам, без особой необходимости, приветствовал преподавателей вскидыванием руки, как с интересом и даже удовольствием слушал обязательную политинформацию, а однажды, после того как смог, наконец, освоить трудное заклинание, поцеловал нашивку со свастикой на рукаве.

Зоя же замыкалась все больше. Она неоднократно делилась планами о том, как сбежит после отправки в СССР, спрячется где-нибудь и не высунет носа до конца войны – когда-нибудь ведь война должна закончиться? И ей все равно, кто победит. Кто выиграет, тот и выиграет, она не собирается больше терпеть мучения и унижения, рисковать жизнью ради абстрактной победы. Немцы, в конце концов, тоже неплохие, если ты на их стороне. Но после пламенных речей Даши о том, что надо бороться до конца, а если придется, то и умереть, перестала с ней разговаривать.

* * *

В день выпускного экзамена им разрешили поспать аж до девяти утра. После необычайно сытного завтрака – о чудо! – дали свободное время, и отвыкшие от такого ученики не знали, чем заняться, строя предположения о том, что же их ждет на экзамене.

За ними прислали грузовик. Впервые за два месяца дети куда-то выезжали из Гемфурта. Впрочем, ехали недалеко. Их выгрузили около двухэтажного здания, похожего на школу, выстроили в шеренгу и оставили ждать. Ерзая и кусая ногти от напряжения, ученики не замечали ни на удивление ласкового октябрьского солнышка, ни пения птиц – здесь ничего не напоминало о войне. Кроме фашистов, чью форму и автоматы видно было издалека. Даша сразу узнала того самого капитана Абвера-М по походке. Конечно, он не мог не приехать на экзамен!

– Зиг!

– Хайль!

На сей раз немцы остались полностью довольны приветствием.

– Сегодня у вас великий день! – начал Зелигер, и белобрысый предатель выкрикивал за ним перевод. – Вы хорошо потрудились, и теперь осталось применить полученные знания во благо нашего фюрера. Если вы успешно сдадите экзамен, то станете действующими солдатами Третьего Рейха! Надеюсь, каждый из вас понимает, что это значит, какой это почет и ответственность. Я желаю вам удачи и верю, что вы будете хоть и приемными, но достойными сынами и дочерьми моего отечества!

После этих слов детей погнали внутрь. Там действительно оказался длинный школьный коридор и множество классов, каждого ученика поставили перед своей дверью. У Даши сердце стучало, как безумный барабанщик: чего же эти сволочи хотят? В чем состоит экзамен?

Гулко раздавались шаги капитана, пока он шел по коридору, чуть поодаль следовали директор Гемфурта, переводчик и два верных пса-телохранителя. Даром что маги, у каждого в руках по автомату. В звенящей тишине куратор, наконец, выкрикнул то, чего так ждали и боялись выпускники: последнее задание.

– За дверью вы увидите человека, советского мага. Убейте его. У вас две минуты. Вперед! – С этими словами прозвучал звонок.

Даша рванула ручку, вошла, с шумом захлопнув дверь за собой, и привалилась к ней спиной.

Из класса вынесли столы и стулья, лишь доска да портреты великих немецких писателей и поэтов на стенах напоминали о том, что когда-то это была школа. Девочка не сразу заметила человека у противоположной стены, настолько он был тощ, слаб и бледен, буквально сливался с белой штукатуркой. Он не нападал, он вообще ничего не делал, просто стоял, и Даша растерялась. Сама мысль, что надо убить беззащитного человека, да еще и своего, советского, вызывала в ней отвращение. Но что делать? Провалить экзамен? От этого ее прошиб холодный пот. Никто не знал, что будет, если не сдать экзамен, но дети не сомневались, что случится что-то ужасное.

– Здравствуйте, – сказала девочка. – Меня зовут Даша, и я не хочу вас убивать.

– Тебе придется, наверное… – тихо ответил живой скелет. – Подойди ко мне, Даша.

Она как зачарованная двинулась вперед и остановилась лишь в шаге от него. Захотелось зажать нос: шибануло вонью немытого тела и экскрементами. Неожиданно костлявая ладонь вцепилась в ее ладонь, что-то кольнуло, и Даша отшатнулась, вырывая руку. Скосила глаза, боясь оторвать взгляд от того, кто внушал ей страх и жалость, и тихо охнула. В зажатом кулаке оказался ленинский значок, такой же, как у ее отца. Не раздумывая, Даша сунула его в карман и судорожно обернулась. В окошке двери увидела глаза. Видели ли они, что девочке что-то передали? Скорее всего, да, а это значит, что ей конец…

– Теперь убей меня, – попросил маг.

– Нет-нет-нет, я не могу!

– Убей. Меня все равно убьют, но если это будешь не ты, тебе достанется.

Умом Даша понимала, что он прав, и даже приготовилась произнести заклинание ледяной стрелы, но вся ее сущность взбунтовалась. Ученица открыла рот, но закрыла, так и не выговорив смертельные слова.

– Я не могу.

В это время снова прозвенел звонок. Время экзамена кончилось, и в класс вошел один из телохранителей. Оценив обстановку, он что-то прокричал, и вот уже живой скелет оседает, рассеченный наискось невидимым лезвием, а Дашу хватают под руки и куда-то тащат, не обращая внимания на попытки вырваться и слезы. Так ее и волокли через весь коридор под молчаливым взглядом остальных четырнадцати учеников, успешно справившихся с экзаменом.

Грузовик фыркнул и укатил, увозя новых солдат вермахта, а Даша смотрела, как кролик на удава, на Зелигера, вышагивающего из угла в угол. Маг Абвера был зол, и даже наглый переводчик будто прижал уши.

– Ты же понимаешь, что, если откажешься на нас работать, нам придется тебя убить? – остановился он на секунду.

Чуть дыша от страха, девочка кивнула. Она все понимала и не хотела умирать, но и убить не могла. Зелигер вновь начал мерить шагами комнату. Неожиданно он подошел почти вплотную, положил ладони девочке на плечи и по-отечески произнес:

– Глупенькая, я же пытаюсь тебя спасти. Ты хорошая, верная девочка, сильный маг, тебя ждет прекрасное будущее. Ты не виновата, что родилась в такой стране, не виновата в том, что делает твое правительство. Но сейчас мы тебе показываем другую жизнь, достойную жизнь. Она кажется тебе предательством? Но это не так. Это не предательство, а осознанный выбор взрослого человека. Дети считают правильным все то, в чем убеждают их родители, но когда дети вырастают – они сами решают, что правильно, а что нет. Ты же упрямишься, будто тебе пять лет. Да, идет война и мы враги, но разве мы обращаемся с вами как с пленными или людьми второго сорта? Мы даем вам не только еду, одежду и крышу над головой, мы даем вам много больше: знания и уважение.

Дашу поразили эти слова, на которые она не нашла что возразить, этот мягкий голос, сильные и заботливые руки, это так не вязалось с ее ожиданиями, что она чуть не разрыдалась, уткнувшись в китель мага Абвера. Пелена застилала глаза, пришлось часто-часто моргать, чтобы удержать слезы, но Даша сдержалась. Не заплакала и не уткнулась.

Зелигер вздохнул, отпустил ее, крикнул Евтуховича, оставил ему указания и уехал.

Даша всю дорогу назад чувствовала себя котенком, понимавшим, что его везут топить. Но худшее не оправдалось: ее просто бросили в сарай. Единственное, что оставляло надежду, – сохранившийся значок. То ли соглядатай не заметил, то ли забыл сообщить в этой кутерьме, но сейчас несостоявшаяся диверсантка сжимала в руке изображение Ленина, как утопающий фанеру: понятно, что намокнет и пойдет ко дну, но все же еще несколько часов жизни. Как пользоваться этим артефактом, Даша понятия не имела. Об этом ей отец не рассказывал.

Если бы не еда дважды в день, арестантка решила бы, что о ней забыли. Прошла неделя, но ничего не менялось. Кроме ее мыслей. Они неслись, будто осенние листья по ветру, закручиваясь, сменяя друг друга, не остановить. Арестантка то упрямо сжимала губы и готовилась умереть за родину, то корила себя за глупость и детские фантазии, то строила планы по уничтожению Гемфурта, то хотела работать на Абвер. Да, она ненавидела фашистов, но в глубине души, так глубоко, что сама себе боялась признаться, восхищалась капитаном Зелигером. Он ей напоминал отца. Просто так получилось, что он родился в другой стране… От него не было зла, наоборот, всегда только добро в отличие от советского перебежчика Евтуховича. Если бы она повстречала капитана два года назад в Москве – умоляла бы отца разрешить у него учиться. Но тут на ворох мыслей-листьев вновь налетал ветер, рисуя магический поединок между отцом и Зелигером, и Даша ежилась от холода и страха. Она не знала, кто победит, и очень боялась за отца. Перейти на сторону Германии – это все равно что лично стрелять в родных и близких.

За ней пришли, когда испортилась погода. Всю ночь и утро дождь барабанил по крыше, а днем вместо куска хлеба она получила по спине прикладом, руки скрутили и больно стянули сзади, в рот впихнули пропахшую соляркой тряпку, так что Дашу чуть не вывернуло. Похоже, ее начали воспринимать всерьез как мага, вот и лишили возможности колдовать, так, на всякий случай. Впрочем, увели недалеко. В кабинете директора, который сейчас занимал, конечно, Зелигер, руки развязали и кляп вынули. Капитан даже благородно дал стакан воды.

Даша поперхнулась, увидев, кто вошел следом: Вадик. Это был он и не он. Что-то в нем так сильно поменялось, что это отразилось даже во внешности: он стал напоминать лощеного белобрысого переводчика. Впрочем, гадать о причинах столь радикального превращения долго не пришлось. Зелигер приказал ему рассказывать.

Выяснилось, что Вадик первым из учеников выполнил задание и даже перевыполнил: уничтожил целых две цели на берегу Днепра! Притворившись беспризорником, сбежавшим из детдома, что было правдой до попадания в Гемфурт, он разжалобил двух советских солдат-магов. Те принесли ему галет и полбанки тушенки; он показушно уплетал за обе щеки, будто на самом деле не ел неделю, а затем вонзил в глаза обоих по ледяной стреле: одно из самых простых и действенных заклинаний на убийство. После чего бежал чуть не до самой линии фронта: не просто так учеников Гемфурта заставляли наматывать километры. Пришлось потратить еще два дня, чтобы незаметно перебраться на ту сторону, а дальше дело техники: сказать пароль, попросить проводить к командиру, и вот он опять в Германии.

Даша не могла поверить своим ушам. Вадик действительно продал родину за еду… Хотелось плакать и в бессилии колотить кулаками об стену. Так хладнокровно убить своих, тех, кто принес тебе пищу, кто был готов помочь!

– Даша, ты умная девочка, ты же видишь, что происходит. Линия фронта продвигается на восток, мы одерживаем победы, и даже твои друзья теперь наши союзники, – ласково произнес фашист. – В Гемфурт сегодня вернулись Марат и Дмитрий – они тоже отчитались в успешном выполнении задания. Чего ты добиваешься? Чтобы тебя убили? Хорошо, мы это сделаем. Но твоя смерть ничего не изменит и будет напрасной.

– Они мне не друзья! И да, вы побеждаете, пусть так! Но зато еще один наш маг останется жив и будет уничтожать вас! – бросила в отчаянии Даша.

– Хочешь, чтобы убивали немцев? Хорошо, – не-ожиданно согласился Зелигер и крикнул Ганса. Тут же на пороге появился один из его псов-телохранителей.

– Убей его. Разрешаю. Он не будет сопротивляться, – предложил он Даше. Та опешила. Да, конечно, она ненавидела фашистов, но вот так вот убить человека, который даже не пытается защитить себя…

– Только вначале я заберу у тебя то, что тебе передал заключенный, – добавил фашист, похлопал девочку по карманам и вытащил ленинский значок. Покрутил в руках, рассматривая, и бросил на стол. Немцы не догадывались, что это артефакт. К счастью, капитан не заметил, как расширились от удивления глаза Вадика. Он-то понял, что это, вспомнив рассказы бывшей подруги.

В эту секунду капитан Абвера отдал команду Гансу, и тот запустил в Дашу удавку. Она отбила ее, но следом уже летел град игл, так что пришлось срочно ставить защиту. Девочка провозилась с ней чуть дольше, чем требовалось, и приготовилась к очередной атаке, но ее не последовало. Вот он, момент, когда можно ударить самой, и Даша даже швырнула огненный шар, но в последнее мгновение передумала, и огонь лишь чуть опалил мундир солдата.

Ученица Гемфурта догадалась, что задумал Зелигер, и осознала, что его расчет верен. Если она сейчас убьет вот этого немца, поставленного здесь как жертвенное животное, она не просто выполнит приказ капитана, она сможет убивать. Кого угодно. Маг из Абвера понял Дашу правильно: она уже не верила в победу советских войск, не верила, что, как в сказке, придет отец и спасет ее, не представляла, за что борется, если даже друзья перешли на сторону врага, устала от голода и страха, от пинков и побоев, от сопротивления. А ведь можно сытно есть, учиться, чувствовать себя человеком, которого ценят, – надо всего ничего: убить. Применить одно из сотен заклинаний, что в нее вложили за два месяца: «удушение», «отравление», «разрыв аорты», «огонь», «ледяные» или «стальные шипы», «ядовитый дождь», «удар молнией», «тиски» или что-то еще.

Осознав все это в одно мгновение, Даша на удивление спокойно и просто приняла решение умереть. Даже улыбнулась от того, как стало легко, и сняла защиту. В этот момент ее жизнь и оборвалась бы, если бы Зелигер не увидел улыбку и не среагировал молниеносно, прикрыв ее от удара своего телохранителя.

А вот Вадик не понял, что произошло. Он видел, как в девочку с одной стороны солдат швырнул иглы, а с другой – что-то бросил капитан. Не разобравшись, пацан решил, что ее хотят убить, и в эту секунду забыл, какая на нем форма, забыл два месяца муштры, забыл, что в Гемфурте каждый за себя… Из глубины сознания вылезло: «Наших бьют!» Он схватил ленинский значок и просто выставил его вперед, всеми силами захотев, чтобы тот сработал и остановил магов Абвера.

Такой силы и мощи не ожидал никто. Запрятанная внутрь платиновой пластины энергия вырвалась на свободу, ударив лучом в Зелигера. Немец бросил все силы на защиту, но куда там! Жидкий огонь пробил броню, как картонку, вонзаясь в грудь, в дракона, сжимающего свастику. Но энергия пожирала не только капитана. Значок плавился, опаляя детские руки, обдавая нестерпимым жаром грудь и лицо. Это оказался обоюдо-острый меч. Ученики не знали второе, более популярное название значка – «Последняя надежда», не знали, что он создавался не для спасения жизни. Наоборот, активация означала смерть мага.

– Вадик! Бросай его! Ты же погибнешь! – в ужасе заорала Даша, но в ответ то ли услышала, то ли прочитала по губам:

– Мне все равно дороги назад уже нет. Спасайся!

Вадик был прав. На родине за убийство советского мага отправляли за решетку, диверсанту же грозила высшая мера.

Он ненадолго пережил Зелигера, буквально на несколько секунд, но запах горящей плоти и нечеловеческий крик боли Даше еще долго не давали покоя, особенно по ночам. В эти же минуты осознание ужаса происходящего еще не накрыло, тем более за окном давно раздавались крики и звуки автоматных очередей и взрывов.

Выскочив во двор, куда до этого рванул Ганс, ученица Гемфурта застала конец битвы: группа из пяти немецких магов теснила оставшихся в живых работников спецшколы к карцеру, и те, ничего не понимая, медленно поднимали руки. Оба учителя, телохранители и Евтухович были мертвы. Так же как Марат и Дима, бросившиеся защищать новых хозяев.

Даша судорожно всхлипнула и отвернулась. Убитые огнем – зрелище не для слабонервных.

– Папка! – заорала она, вдруг разглядев одного из магов в фашистской форме, и бросилась к нему.

– Дочь! Живая! – Отец обхватил ее одной рукой, крепко прижал к пахнущей махоркой гимнастерке, но вторую руку держал наготове: возможно, бой еще не закончен.

– Зоя?

Рядом с отцом стояла худенькая светленькая девочка и улыбалась. Только сейчас Даша поняла, что до этого ни разу не видела улыбки подруги.

– Ты как тут оказалась?

– Видишь, я решила не прятаться, а бороться. Когда меня забросили за линию фронта, первым делом пошла сдаваться нашим и рассказывать им о засланных диверсантах. Меня быстро передали по цепочке в магическое управление контрразведки «Смерш», а там, оказывается, работает твой отец… Вот он и бросился тебя спасать!

Даша хотела было еще кое-что спросить, но прикусила язык. О выпускном экзамене лучше не вспоминать.

Когда стало понятно, что больше в школе никто не прячется и удара в спину можно не ждать, большой грузный мужчина с ленинским значком на груди обнял тринадцатилетнюю девчушку, покрывая ее голову поцелуями.

– Я боялся, что потерял тебя. Когда добрался до брата и узнал, что тебя увезли в Германию, – решил, что это конец.

– А я боялась, что ты так и не придешь за мной, – расплакалась было Даша, но, всхлипнув, взяла себя в руки. – Пап, знаешь, я теперь ого-го какой маг! Нас столькому научили в этой школе!

– Даш, поехали отсюда. Помнишь, ты все просила, чтоб я покатал тебя на черной машине? Готов исполнить просьбу! Зоя, не отставай!

– Пап, у меня еще одна просьба.

Тот удивленно поднял бровь, но дочь махнула, мол, погоди, я сейчас. Подбежала к пленным, среди которых выделялась белобрысая макушка, и, набрав побольше слюны, смачно плюнула переводчику в глаз. Со связанными за спиной руками предатель даже не мог утереться, что девочку устраивало. Вот теперь можно и уезжать!

Пока они шли к дороге, у Даши никак не выходила из головы одна мысль: что было бы, если бы отряд пришел чуть раньше? Остался бы Вадик жив? Победил бы папа немецкого капитана? Очень аккуратно, как учили, она начала прощупывать его магический уровень, а закончив, закусила губу и мысленно поблагодарила одиннадцатилетнего мальчишку за свою жизнь и жизнь своего отца. И поняла, что уже не маленькая беспомощная девочка и не позволит, чтобы с ее семьей или с ее страной что-то случилось. Даже если для этого придется убивать.

Дарья Зарубина

Маленькое зло

Ох, не знала матушка, как дочку изжить…

Земля набивалась в сапог через разорванную штанину. Нога не болела – онемела. Зоя просто отталкивалась ею, по-пластунски двигаясь вдоль провода. Рану от осколка залепило грязью.

– Изжила родимая единым часом… – крутился в голове, долетал обрывками из далекого мирного прошлого, голос Няньки.

– Ковалева, обрыв! Родненькая, вертай связь! Ребят потеряем! – рвал в клочки Нянькину песню крик комполка.

Бомбы рвались совсем рядом, осыпая Зойку мокрой землей. Еще один осколок ударил в руку чуть выше локтя.

– Единыем часиком да минуточкой…

– Пристрелю трусиху! Каждая минутка на счету! Куда, Зойка? А… беги, девонька.

Сперва она и правда бежала, согнувшись в три погибели, торопливо перебирая руками провод. Казалось, только пальцы одни и подвластны ей, а саму, словно тощего котенка, кто-то поднял за шкирку, за ворот вылинявшей гимнастерки, выкинул из окопа и продолжал тащить вдоль линии связи. Волок по ухабам, даже когда ударил в бедро осколок. Когда швырнуло в грязь ударной волной, так что голова мотнулась, хрустнуло в шейных позвонках, тряхнул в воздухе, как куколку с волосами из кукурузного рыльца, и потащил дальше, уже всем телом, по земле. По-пластунски. Дома сестра назвала бы это глупостью; политрук Рыбнев, верно, сказал бы, что так поступает истинный коммунист, смелый комсомолец, любящий свою Родину. Зойка не чувствовала себя смелой. Глупой, слабой, маленькой – да. Как в детстве, дома, когда Нона отчитывала ее за шалости, заставляя сидеть на стуле в углу, пока младшая не поймет, что натворила. Мама никогда не наказывала Зойку, словно и не мамой была, а подругой, а когда ее не стало…

– Думай, Зоя. Видишь, читай: хомо сапиенс сапиенс. Минимум дважды надо подумать, чтобы человеком ра-зумным называться. А ты вечно лезешь, очертя голову… – выплыл из памяти укоризненный голос сестры.

Как хотелось Зойке, чтобы Нона оказалась рядом, сердито отчитала за глупость, взяла за руку и отвела на стул, думать. Спрятала в чисто выметенном углу квартиры от бомб и пуль.

– Единыем часиком… – завела вновь свою канитель Нянька. А может, это гудел в ушах мотор заходящего над Зойкой «Хейнкеля».

– Волкова! Нашла? Вертай связь! Что делать, знаешь? – кричал издалека комполка. Его голос утонул в грохоте.

– Черный «Хейнкель», что ты вьешься… – сквозь стиснутые зубы запела Зойка себе под нос, заставляя замолчать все голоса, – …над моею головой. Ты добычи не дождешься. Черный «Хейнке…»

Провод, целый, уходил все дальше от окопов. Туда, к бомбам.

– Черный «Хейнкель», я не твой…

– Не твоя. Некрасиво девушке песни мужские петь. А «Хейнкель» не черный, а зеленый. Внимательнее надо, Зоя. – Нона словно стояла у нее за спиной, так явственно звучал в голове строгий, чуть раздраженный тон сестры.

– Внимательнее, – повторила Зойка вслух, в на-дежде уцепиться за звук собственного голоса и не потерять сознания, но грохот разрывов поглотил все. Зою будто придавило к мокрой траве. На животе, чувствуя ребрами каждую кочку и корень, она двинулась дальше, перебирая пальцами провод. Целый.

Ну, не радистка она! Отчего не радистка?! Нюрка Ковалева – радистка, офицер связи. А Зоя Волкова – простой фронтовой шофер. Раненых в ПМГ привезла – да так влетела.

– Как наутро матушка лодку купила… – «Хейнкелем» загудела в голове Нянька.

– Сядь прямо, Зойка! Пиши: погребальные обычаи славян. Умершего погребали в лодке или на санях… – опять поднялся из памяти голос сестры.

«Меня контузило. Оттого и голоса. Я сегодня умру», – осознала Зойка, чувствуя, как немеет раненая рука. Ног она почти не чувствовала.

Новый взрыв залепил ей лицо землей, засыпал комь-ями и травой в тот самый момент, как Зойка разглядела впереди то, что искала. Взрывной волной оборванный конец провода забросило на нижнюю ветку искалеченной березы. Зойка – откуда только силы взялись, куда страх девался? – поднялась на четвереньки и поползла к шнуру. Зажала в раненой руке. Поковыляла, опираясь на ладонь здоровой, искать другой конец. Дальше – соединить порванное, и всего делов. «Зойка, заводи!» – прыгнет комполка в кабину, и только газ выжимай да на ухабах подскакивай.

Она все крутилась, крутилась, шарила по траве, голова шла кругом от потери крови, а догадка все никак не проникала в сознание – вот она, воронка, там, где должен идти шнур.

Зойка бросила найденный конец, перебралась через воронку и отыскала второй. Как быть?

– Повторяй: человеческое тело представляет собою… представляет собою хороший проводник. Оно может…

– Может! – согласилась Зоя с невидимой старшей сестрой. Распласталась над воронкой, растопырив в стороны руки. Едва хватило, чтобы сжать в ладонях оба конца шнура. Замерла, глядя под ноги и вслушиваясь в грохот.

– Есть! Есть связь! Есть! – кричал издалека полковник.

Теперь только держать. Шаркнул совсем рядом с виском осколок. Чуть ближе – и кончилась бы Зойкина жизнь, а так – оцарапал кожу, вырвал прядку, пилотку с головы сшиб. Она упала на дно воронки, а по лицу Зойки медленно поползла ниточка крови – через лоб по брови к переносице и по ней вниз. Скашивая глаза, Зойка следила за каплей крови, подбирающейся к кончику носа: кажется, вот-вот капнет прямо на пилотку, на красную звезду, а все не срывается, висит на самом курносом кончике.

– Волкова! Зоя! – кричал кто-то.

– Я здесь, – хотела крикнуть Зойка, но получился только тихий сип.

Звуки отодвинулись, голос потерялся в серой пустоте, накрывшей Зойку. Словно не было ничего для нее в тот момент: «Хейнкели» в небе гудят не громче шмеля в жасминном кусте, бомбы рвутся – словно кидает соседская девочка об асфальт и стену мяч. Мир будто отодвинулся от Зойки, повесил между ней и смертью занавеску из бусин, такую же, какая висит дома между кухней и комнатой: только гудят высоко зеленые жуки «Хейнкели» да девчонка соседская метит мячиком все ближе. Зойка слышала, как он, свистя, рассекает воздух и со звоном бьет в землю. А капелька крови замерла на носу – и передумала падать, словно жалко ей новую Зойкину пилотку.

«Плохо дело», – со странным спокойствием подумала Зойка, когда вместо пилотки на дне воронки обнаружилась вдруг та самая девочка. Та, что бросала о стену мяч. А может, и не она. Просто девочка лет семи, не старше, вся грязная, с красными и опухшими от слез глазами.

– Оля, – позвала ее Зойка. Отчего «Оля», она и сама не понимала. Выплыло имя в затуманенном мозгу, словно подсказал кто.

– Mutti, ich habe Angst! – прошептала девочка, обхватила застывшую крабом над воронкой Зойку за шею.

– Не бойся, родная. – Совсем потемнело у Зойки перед глазами, стихли, уйдя за лес, «Хейнкели». Остались от всего мира только концы провода в руках, бегущие через тело позывные да маленькие руки Оли.

– А ну открывай глаза, Волкова. Вижу, что очнулась. Давай-давай, можешь не шевелиться – посмотри и валяйся до вечера.

Комполка опустился рядом, навалился боком на Зойкины ноги. Она тихо ойкнула и разлепила веки, но увидела не лицо полковника, а мятый бланк справки, размашисто заполненный его торопливым небрежным почерком.

– Ну, плясать не заставлю, а улыбнуться разрешаю. Вот, орден твой. «Славы». Третья степень. Пока такой, бумажный, на параде на сиську не прицепишь…

– Да какие у нее сиськи, Роман Иваныч, смех один, – поддела медсестра Нюра, полная деревенская девушка, до самой косынки усыпанная веснушками. – Вот дали бы вы мне…

– Болтун, – оборвал ее комполка, улыбаясь, убрал от лица Зойки справку и с напускной строгостью посмотрел на медсестру, – находка для шпиона. Волкова у нас герой, а ты трепушка рязанская. Отрастила площадку под ордена, а ума не нажила.

Нюра фыркнула, мол, ордена найдутся, немца на всех хватит. Зойка приподнялась на локтях, оглядела блиндаж.

– А Оля моя где?

Лица комполка и Нюры в одно мгновение будто выцвели. Улыбки вылиняли до белых поджатых губ. Даже веснушки Нюрины словно поблекли и посерели.

– Вспомнила все-таки… – пробормотал Роман Иванович, потер ладонью лоб, сдвинув фуражку на затылок. – Оля, ее, понимаешь ли, где?! – обратился он к кому-то невидимому, глядя в сторону. – Давай полит-рука, Льва Сергеича и капитана Румянова.

Нюра выскочила из блиндажа.

– Румянова зачем? Где Оля моя? – Зойка дернулась, но полковник продолжал сидеть на плаще, которым укрыли ей ноги.

– Посмотрит тебя еще разок Лева, – словно не услышав вопросов, продолжил полковник. – Он еще вчера говорил, что не так страшны твои раны, чтоб столько без сознания лежать. На ноге царапка поглубже, крови много потеряла, но это ничего… Думали, контузия, но, видишь, сразу все вспомнила, как в себя пришла, бодрячком глядишь… Повезешь меня к вечеру в штаб…

– Зачем Румянова? У меня ж простое ранение, не магическое… Простое…

Полковник опустил глаза.

– Разрешите? – В дверь заглянул политрук, товарищ Рыбнев. Он всегда старался казаться строгим и внушительным, но Зойка его строгости не верила. Как-то раз она задремала в машине, а проснулась – увидела, как Рыбнев ей в окошко смотрит и улыбается – не будит. Вот и теперь вошел политрук: суровая складка между бровей, фуражка низко надвинута – а все-таки в первую минуту мелькнула в синих глазах едва приметная улыбка. Но посмотрел на Зойку и нахмурился, уже всерьез.

Лев Сергеевич, начальник ПМГ, подскочил, осмотрел, не слишком заботясь о том, что совсем девчонка перед ним и совестно ей, полураздетой, перед мужиками, да еще и начальством.

Зойка не смотрела на него – стыдилась, все заглядывала в глаза политруку, но тот отворачивался, шумно листал записи, копался в планшете. Словно боялся, что вычитает в его глазах девчонка Волкова такое, чего ей знать не положено.

– Ну как наша девочка, мамочка? – прозвучал ровный холодный голос военмага.

Руки врача невольно дернулись.

Капитан Румянов подошел и навис над раненой – длинный, страшный. Несмотря на фамилию, он был вечно бледен, как мертвец, за что в полку его прозвали Упырем. Входил капитан всегда с улыбкой, говорил весело, играл словами, но и такая улыбчивость не обманывала Зойку. Глаза у капитана были мертвые. А впрочем, какие еще глаза могут быть у фронтового мага?

– Вечно вы, Румянов, ни «здравствуйте», ни «привет», – фыркнул Лев Сергеевич. Он один мог спокойно разговаривать с капитаном – как волшебник с волшебником. Гений-кудесник полевой хирургии и офицер магической разведки.

– Здравствуй, Лева. И вам, товарищи, здравия желаю.

Политрук и полковник сдержанно кивнули.

– Так я здорова совсем, Юрий Саввич, хоть сейчас за руль.

Румянов коротко глянул на врача.

– Здорова, как кобыла, – отозвался тот, махнул рукой. – Меня тут больше не надо. Что по моей части, само заживет.

– Ну, вот и славненько, Лева. Вот и чудненько, – проговорил Румянов. – А вы, Костя, что скажете? Как у нашей девочки с линией партии и верностью Родине?

Политрук мгновение помедлил с ответом – видно, нешуточная шла борьба у него в душе.

– Зоя Волкова – образцовая комсомолка и отважная девушка, – наконец проговорил он, бледнея под пристальным взглядом мага.

– Вот и ладушки. Вот что… оставили бы вы нас, товарищи, с героиней побалакать, так сказать, за жизнь.

Политрук вышел, так и не глянув на прощание на Зойку. Она схватила за руку комполка и зашептала:

– Роман Иванович, где моя Оля?

– Здесь пока твоя Оля. Комиссию ждем, – буркнул он и вышел, сердито сопя.

– Вот Роман Иванович не одобряет мои методы, а я хочу сперва с вами поговорить. Комиссия, она никуда ведь от вас не денется. Или вы от комиссии. Но мне кажется, вы, Зоя Васильевна, не очень понимаете, в какой ситуации оказались.

Зойка согласно кивнула, хлопая ресницами.

– Вот вы спрашивали, где ваша Оля. А с чего это она, позвольте спросить, ваша? Кто она вам?

– Дочь, – выпалила Зойка.

– А лет вам сколько? – вкрадчиво спросил Румянов.

– Восемнадцать.

– Восемна-а-адцать, – повторил капитан, пожевав губами. – А Оле на вид лет шесть-семь. Это вы что же, товарищ Волкова, в одиннадцать лет стали матерью? А может, подскажете, кто отец вашей Оли?

– Я не знаю, – ответила Зойка тихо. – Знаю только, что это дочка моя.

– А слышали вы что-то про так называемое «слово Материнское»? – Румянов впился взглядом в Зойкино лицо, у девушки аж в глазах защипало.

– Мне нянька сказку рассказывала такую. Там барыня-волшебница, от рук разбойников умирая, сына своего материнским словом защитила и в простой крестьянской избе спрятала.

– И что потом с тем мальчиком было?

– Так вырос маг Руслан, защитник Новгородский. Думаете, Оля – ее тоже… Материнским словом ко мне в воронку бросило. Это ведь молитва такая…

– Молитва! – Капитан постучал пальцем себе по лбу, глядя на Зойку презрительно и насмешливо. – Контузило тебя, точно. А Ленька просмотрел. «Материнское слово» – древнее маговоздействие с полным поглощением жизненного ресурса действующего мага. Воздействие, девка. Магический удар, нанесенный по тебе, советскому солдату.

– Это не удар. Мне же хуже не стало. Просто перебросило девочку в безопасное место, а там я оказалась. Я, товарищ капитан, наоборот, думала, что вот-вот умру, а она меня будто удержала.

– Именно. Может, и убило бы тебя следующим же осколком или от ран умерла бы, но в тот момент «Материнское слово» на вас обеих действовало, а где магия работает – материя не лезет. Эта девочка теперь к тебе магическими узами привязана. Крепче, чем если б ты сама ее родила. Не ты первая, уже третий случай с начала войны. Погибая, магички детей «Материнскому слову» доверяют – и уже не они, а стихийная магия выбирает новую мать и привязывает к ребенку.

– Так плохого-то в этом что? Та… другая Олина мать ведь умерла? Иначе заклинание не подействовало бы. Значит, отправлю ее домой, к сестре. Вы мне напишете справку, или комиссия заключение даст, что это «Материнское слово», а как закончится война…

– Придержи коней, Волкова, не тарахти. Не маг – так и не болтай, о чем представления не имеешь. Даже если «Слово» накладывала здоровая и полная сил женщина, радиус его действия не превысит десятка километров. Мы с тобой, Зоя Васильевна, где сейчас воюем? Ну?

Зойка едва не плакала от страха и растерянности.

– Товарищ капитан… Я название забыла… Оно сложное.

– Давай без соплей, героиня. Мы на какой земле сейчас, своей или вражеской?

– Освобожденной? – всхлипнула Зойка, едва не плача от ощущения, что говорит совсем не то, но отчего-то именно такие слова устраивают страшного Румянова.

– Вот именно. И на этот десяток километров вокруг у нас враг. А если и есть свои – то едва ли потащится магичка с малолетней соплячкой на передовую. Так что Оля твоя – не Оля вовсе, а, скорее всего, какая-нибудь Хельга. И магическое воздействие «Материнское слово» вполне могло быть использовано как попытка внедрить шпиона в наши ряды.

– А она что говорит? Оля… она же ребенок совсем, какой из нее шпион? – умоляюще захныкала Зойка.

– Ничего она не говорит. Молчит и глазами лупает. Она, может, и не понимает ничего, но на нее могли быть такие заклятья наложены, что через нее нас фрицы как из-за стенки слушают. Чтобы ты думала, что как хорошая мать поступаешь, а сама при этом немцу помогала. Понимаешь ты это или нет?

– И как нам быть? – совсем тихо спросила Зойка, понимая, что не хочет, но должна услышать ответ.

– Пока посидит в «режиме радиомолчания» – кормят ее хорошо, чтоб фриц знал, что у нас солдат, как генерал, ест, но в разговоры с ней вступать запрещено всем, кроме военных магов под действием глушащих заклятий. Проверяем ее аккуратно на магические воздействия, но пока «Материнское слово» забивает все как помехи. И о том, чтобы украсть ее и сбежать, даже и не думай, Волкова!

– Как?.. – Зойка покраснела и потупилась, продолжая всхлипывать. Она и подумать не успела о побеге – только мелькнула мысль, а уж Румянов ее перехватил.

– А так. Тебе восемнадцать, а мне сорок. Ты девка, а я полевой маг с высшим образованием. Я натуру твою насквозь вижу. Бегала у меня уже одна, снайпер между прочим, двадцати пяти годов женщина, не ты – сопля. Хотела такого вот подметного сынка домой переправить. Расстреляли ее как дезертира. Так что лучше сиди смирно и жди, пока все проверим. Тебя это ложное материнское чувство на дурь всякую толкать будет – а ты не поддавайся, ты же советская женщина. Вон Константин Александрович говорит, комсомолка образцовая. Тебе только три дня надо выдержать – не подходить к ней, не говорить, не касаться. Воюй дальше, баранку крути, орден получишь. А мы как-нибудь разберемся с твоей Олей.

– Не надо мне ордена. Вы бумажку эту заберите, – Зойка придвинулась к капитану и стала совать ему в холодную руку справку «Славы» третьей степени. – Я уж три года воюю. Метрику подправила и добровольцем убежала. Никто на меня и не глядел. Вышла дура в герои, сунулась! Без ордена меня так и не будут трогать. Оля со мной до конца войны поездит, никто и не заметит. Убьет нас – так обеих. А потом я ее спрячу и хорошую советскую девушку выращу. Ведь не написано у нее на лбу, что она нерусская.

– Ловко ты все за нас придумала, Волкова. Еще и орденами швыряешься… – Румянов все продолжал улыбаться, но губы его теперь разъехались шире, и улыбка напоминала хищный оскал. – Не будь ты героем для своего полка, девка… – Он смотрел прямо, не мигая, как смотрит хищная птица. Руки, до того спокойно лежавшие на коленях, пришли в движение, пальцы складывались в колдовские символы. Но потом капитан словно очнулся, тряхнул головой. – Не гневи судьбу, вовремя ты из окопа высунулась…

Полтора года спустя

В коридоре раздался грохот и громкие Нянькины охи. Видно, уронила бак с бельем, что несла на кухню кипятить. Нона поначалу не придала им значения – старушка любила и поохать, и вообще привлечь к себе внимание. Нона взяла из института домой несколько непростых расчетов и не хотела отвлекаться на очередной Нянькин театр, но к старческому оханью прибавились голоса соседей.

Не желая, чтобы очередное Нянькино выступление прошло при большом стечении зрителей, Нона отложила записи и, подняв на лоб очки для чтения, выглянула в коридор.

Няня Катя и правда уронила бак: белье мокрым комом лежало посреди коридора в большой луже, источая крепкий запах хлорки. По одну сторону лужи топталась сама виновница происшествия и соседка Аля. Нянька всплескивала руками, всхлипывала и терла глаза. Аля, приговаривая: «Не трите, Катерина Сергеевна, хлорка», возила тряпкой по полу, пытаясь остановить расползавшуюся воду.

По другую сторону лужи переминалась с ноги на ногу высокая незнакомая женщина с вещевым мешком в правой руке, через плечо – шинель в скатке и примотанное к ней также по-солдатски скатанное коричневое детское пальтишко. Рядом на полу стоял картонный чемоданчик. Из-за спины гостьи выглядывала совсем беленькая, как зимний заяц, перепуганная девочка.

Женщина медленно, как-то нерешительно спустила с плеча мешок, подняла взгляд на Нону, и та вскрикнула, закрыла рот ладонью, не в силах поверить глазам.

– Зойка, Зойка моя вернулась, – разобрала, наконец, слипшиеся в один влажный всхлип причитания Няньки. – Нона, родненькая, гляди… гляди… Зойка наша… Живая… А они… Живая…

Незнакомая женщина сделала шаг вперед, но остановилась на краю пахнущей хлоркой лужи. Словно переступить через сырое было выше ее сил.

Нона застыла, не зная, что сказать и сделать. Не могла эта чужая взрослая женщина быть ее маленькой Зойкой. Той сейчас только двадцать стукнуло, а эта – едва ли не старше Ноны: на худых щеках темные тени, запавшие глаза смотрят настороженно, недоверчиво. Словно она еще не решила – к своим попала или все еще среди чужих.

Не в силах понять, отчего сестры все еще не бросились друг другу на шею, Нянька замолкла, все крутила седой головой, глядя с мольбой то на одну, то на другую. Только Аля в наступившей тишине все ворочала и ворочала тряпкой.

И тут девчушка, что стояла за спиной похожей на Зойку незнакомки, выскочила и, подхватив бельевой бак, принялась подбирать с пола и заталкивать туда белье. Простыни хлюпали под ее маленькими руками, мыльная вода лилась на подол платья и вытертые коленки коричневых колготок.

– Тяжело, Оля, дай лучше я, – сказала чужая женщина Зойкиным голосом, перехватывая у девочки бельевой ком. Та тотчас отняла у Алевтины тряпку и ловко собрала грязную воду в ведро, одним движением протерла плинтус, а потом уставилась на Няньку.

– Что? – недоуменно замерла та, глядя на девочку.

– Да поставь туда, я потом приберу, – сказала Аля, улыбаясь. – Вот какая помощница у вас теперь, Катерина Сергеевна. Да, Оля?

Девочка молча кивнула соседке, и Алевтина скрылась в своей комнате, не желая мешать семейной встрече. А Оля опять повернулась к Няньке и вопросительно подняла руку с тряпкой.

– Да не надо больше сейчас ничего мыть. – Зойка, бросив свой скарб прямо на полу и подхватив бак, прошла по блестящему полу, остановилась у двери. – Открой-ка мне ванную. А дальше по коридору направо дверь – там ведро вылей. На мойке шланг лежит рыжий – надень на кран и ведро новое набери. Тряпку, как промоешь, повесь на нижнюю трубу. Нянь, давай переполощем слегка и кипятить поставим. Скажи только, где вещи кинуть, чтоб не на ходу?

Оля шмыгнула с ведром в уборную, словно всегда тут жила. Зойка поставила бак, принялась собирать с полу вещи, то и дело поглядывая на сестру. Нона все стояла в дверном проеме, боясь пошевелиться. Все казалось каким-то чудным сном – ущипнуть бы себя и проснуться, да жалко, уж больно хороший сон. Могла бы стать такой Зойка лет через десять – такой собранной, взрослой, вышла бы замуж, родила такую вот Олю…

Зойка обняла снова защебетавшую радостно Няньку, подошла, остановилась напротив Ноны в паре шагов: хочешь – обними, хочешь – дверь закрой и представь, что и не было ничего. А в голове у Ноны все вертелось одно: «Сон это, сон».

– Ну, здравствуй, Нонча. Пустишь?

Нона осторожно протянула руку, коснулась пальцами щеки незнакомки.

– Зойка, моя Зойка, – выдохнула она, бросилась на шею сестре и заплакала, как маленькая, со всхлипом. Сестра прижала ее к себе и все гладила по спине. Нона почувствовала, как сунулась к ним Оля, но Зоя напомнила ей про белье, и девочка послушно отправилась в ванную, утянув за собой Няньку.

– У тебя волос седой, – прошептала Зойка, отстраняя все еще вздрагивающую от слез сестру. – Дай выдерну. А то Антон тебя замуж седую не возьмет…

– Нет Антона, – бросила Нона глухо.

– Как – нет? – От удивления Зойка стала почти прежней. Девчонка совсем – усталая, потемневшая от горя, а все девчонка.

– Курск. Героически… Четвертого августа сорок третьего… Да я уж привыкла… почти. – Нона взяла из рук сестры скатку и, войдя в комнату, повесила на крючок за дверью. – Мы с Нянькой думали, что уж и тебя нет…

– А я вот она, – улыбнулась Зойка, – живая, невредимая. Про другое потом… Просто скажи мне, можно ли нам пока у вас пожить. Мне обещали комнату дать… мне и Оле, а пока вот… – Она развела руками, осматривая знакомую обстановку, отмечая перемены.

– Еще спрашиваешь! Живите, сколько живется. Твой дом-то. Я сейчас в институте работаю, больше не скажу, нельзя. Но паек у меня хороший. Хватит на всех.

Зойка вскинулась, хлопнув себя по лбу, протопала в коридор. Вернулась со своим вещмешком, из которого, заговорщически подмигивая, принялась выкладывать на стол продукты: здоровый шмат сала, который тотчас наполнил комнату смачным чесночным духом – у Ноны аж рот наполнился слюной; два куля сахара, чай, консервы, папиросы.

Пришла Оля, кротко села возле стола. Взглянула на Нону и тотчас опустила глаза. Но этого взгляда хватило, чтобы стало ясно – непростую дочку привезла себе с войны Зойка. На работе Нона такие глаза в каждом кабинете института видела – внимательные, глубокие и какие-то стариковские, словно знает их обладатель больше Ноны раз в триста, потому и молчит.

– Значит, Оля… – через силу улыбнулась девочке Нона.

– Оля Волкова, девять лет, – весело представила девочку Зойка. Оля вскочила со стула, сделала юбку колокольчиком и поклонилась, точь-в-точь как на детском утреннике. – Между прочим, самая молодая медсестра, любимица трех фронтов и особенно девяносто пятой танковой бригады. – Сестра подмигнула, Оля смущенно опустила глаза, смешно покрутила носом и снова села к столу. – Там танкист один был, Саша. Чудной, но Ольгу обожал почти так же, как она его. Удочерить хотел, даже жениться на мне грозился. – Зойка рассмеялась приятным воспоминаниям. – На Сашином танке Оля в Берлин и въехала. Раньше матери.

Девочка кокетливо, явно копируя жесты Зойки, пожала плечами: не виновата она, мол, что так повезло.

– Счастливица Оля. А раньше как ты по фамилии звалась?

– Она всегда Волкова была, – в голосе Зойки прозвучала такая сталь, что Нона на мгновение испугалась. Видно, придется привыкать, что теперь их маленькая Зойка стала матерью, да такой, что за своего приемыша горло переест.

– Болтают сидят. – Вошедшая Нянька вытерла мокрые руки о фартук и тотчас всплеснула ими, оглядев стол. – А я чувствую, сальцом пахнет. Оля, дочка, иди пока, белье покарауль. Щипцы я на крышке бака оставила. Как закипит, станет вылезать, толкай его обратно в бак. Не справишься сама – высовывайся в коридор и кричи: «Нянька Катя!», я прибегу и пособлю. А мы пока чай накроем.

– Не говорит она, Няня, – тихо проговорила Зойка. – Вы давайте накройте, а мы с Олей при белье посидим. Не хватало еще общую плиту залить.

Нянька заохала, жалея девчушку. Нона, стараясь скрыть замешательство, принялась убирать продукты и накрывать к чаю. Зойка и Оля отправились на кухню, как были: дочь – в перешитом пахнущем хлоркой платьице и колготках с мокрыми коленями, мать – в гимнастерке и галифе.

– Зойка бы хоть в платье переоделась. Ведь не окоп, – пробурчала Нянька, по своей манере легко переходя от бурной радости к недовольству всем и вся.

– Может, у них не во что, – заступилась Нона. – Мешок уж она весь вытряхнула, а в чемоданчике, я по звуку поняла, почти пусто. Подгоним ей что-нибудь из моего, а там придумаем что получше. Видно, хороший шофер наша Зойка – войну прошла, в Берлине бывала, вернулась живая и целая, даже вон дочку себе какую отхватила.

– Юродную, немую, – пробурчала Нянька.

– Зато красавица и… – Нона чуть не сказала «колдунья», но вовремя спохватилась, верно ли истолковала взгляд девочки. Не стоит давать Няньке повод лишний раз языком трепать.

– Уж куда красавица. Как мы теперь Зойку нашу замуж отдадим? И одно срамно сказать, на войне с мужиками вместе была, может, в одной землянке спала, мало ли что там делалось. Ну да таких много сейчас, может, кто из мужиков и не спросит, как на фронте жила, мол, что было, то было. Но ведь с грузом еще. Скажут, прижила в окопе да на чужую шею посадить хочет.

– Да что ж ты за бабка такая негодная! – рассердилась Нона. – Ведь знаешь нас с Зойкой с рождения, а все гадости думаешь. Неужто ты всерьез полагаешь, что могла наша Зойка сожительствовать на войне с мужчиной?

– Побольше тебя знаю, – фыркнула Нянька. – Ты войны не видала, а я знаю. Мне в четырнадцатом-то году уже двадцать шесть лет было. Видела, как, бывает, женщины себя среди солдат-то ведут, когда выжить и покушать хочется. Вон сколько она еды натащила. Неужто, думаешь, простой шоферке столько дадут? А где она пропадала все время? Ведь уж год почти как война кончилась… – Нянька прижала к носу кулек с салом, вдохнула чесночный аромат, шмыгнула пару раз, всхлипнула и заревела, вытирая салом щеки: – Дура я старая, про чужой сказ, про гадкий язык печалюсь. Главное, вернулась моя Зойка. Пусть порченая, пусть с дитей юродивой, а главное – тут. И отмоем, и откормим, и замуж отдадим…

Защипало в глазах от жалости и нежности – и к бестолковой старухе, и к вернувшейся сестре. Нона обняла Няньку, приговаривая:

– И верно, дура старая, морщинистая. Не дала Зойке через порог ступить, а уж сватаешь на сторону. Пусть хоть побудет со мной да с тобой.

– Пусть, – всхлипнула Нянька. – А Павел с завода, Марфы Игнатьевны новый жилец, очень хороший мужчина. И, опять же, фронтовик – знает, что почем на войне было, не станет Зойку попрекать.

– Нянь Кать, горбатого могила исправит, а брюзг-ливый и из гроба будет дудеть. – Нона взяла чайник, вышла в коридор, оставив старушку отчитывать за неблагодарность ее пустой стул. У двери в кухню остановилась, не решаясь войти. Слышно было: Зойка рассказывает дочери о том, как они жили до войны, а Оля болтает ногами, задевая ботинками перекладину лавки. Звук такой, словно кто мерно трет шкуркой по дереву.

– Куда ты все смотришь? Нет там никого, – прервала рассказ Зойка. – А если и прошел кто, так тут все свои.

Зашипело. Кипящее белье выдавило через край ведра струйку мыльной воды. Зойка, причитая совсем как Нянька, бросилась к щипцам, Оля не двинулась с места, продолжая шаркать ногами о лавку. Нона завернула за угол и натолкнулась на ее внимательный пронизывающий взгляд.

– Залила все ж таки плиту, – расстроенно призналась Зойка.

– Поставлю на другую, Аля ругаться не станет. Давай я пока с бельем постою, тебе с дороги и вздохнуть, и переодеться надо, наверное. А если…

– Я пока так, – отмахнулась Зойка. – Привыкла за пять лет без малого. А ты, Оля, пойди переоденься. Чемодан я под вешалку поставила.

Девочка, продолжая пристально смотреть на тетку, махнула рукой: мол, и я пока так посижу.

– Умница ты моя, – улыбнулась Зойка. Девочка спрыгнула со скамейки и прижалась к матери.

– Умница Оля. Волшебница-колдунья, – проговорила, улыбаясь, Нона. Радость на лице сестры тотчас померкла, на нем читался невысказанный вопрос: «Откуда?»

– Я уже четыре года работаю в Институте практической магии. Такие глаза, как у твоей Оли… Но вы не бойтесь, мои хорошие, дальше меня не уйдет, а больше здесь никто не признает, если ворожить не станешь прилюдно. Не станешь ведь?

Оля затрясла головой, обещая, что ни за что не станет.

– Тогда и бояться нечего, – улыбнулась Нона. – А если и узнают, так интернат для магов при институте – лучший в стране. Я на работе поговорю, и устроим тебя. Будешь к нам на выходные приходить. Блинов напечем…

– Ей нельзя в интернат. Вернее, без меня нельзя.

Оля обняла мать, испуганно и как-то судорожно прижавшись лицом к ее боку.

Из коридора раздался стук, потом голоса. Тяжелые шаги сперва замерли у порога, а потом на кухню заглянула Алевтина.

– Там какой-то майор Зою Васильевну спрашивает. Зоя, тебя, что ль?

Оля состроила забавную гримаску, а Зойка крикнула:

– Входите, Юрий Саввич! Что вы в сватовство майора играете, за углом стоите? Мы тут белье стираем.

– Значит, без вас достирают, товарищ Волкова.

В дверях появился высокий военный. Мертвые злые глаза и землистый цвет лица плохо вязались с широкой добродушной улыбкой. Прошел, скрипя сапогами, церемонно представился Ноне – «майор Румянов», потрепал по голове Олю, отчего та невольно дернулась. – Вижу, хорошо все у вас, дома рады. Но рассиживаться некогда. Оля, ты как, готова сегодня?

Зойка встала между ним и девочкой, строго напомнила, что они только приехали, с прошлого раза суток не прошло. К удивлению Ноны, майор не рассердился, а, напротив, глянул уже не холодно, а как-то обеспокоенно.

– Период вырос? Хуже? – спросил он вполголоса, бросая многозначительные взгляды на Нону. Одного такого взгляда достаточно было, чтобы выскочить за дверь и задавить в зачатке саму мысль о том, чтобы подслушать, о чем станут говорить. Однако Нона стояла, методично утрамбовывая щипцами в ведро выпирающее белье.

– Это моя сестра. Сотрудник Института практической магии, – сообщила ему Зойка.

– Уровень допуска? – обратился к Ноне майор.

– Третий, – сипло пискнула та, не в силах подавить дрожь в коленях.

– Маловат, но вы ведь не маг? Верно, не маг, – ответил он самому себе. Пристально глядя Ноне в переносицу, сплел пальцы и едва слышно выдохнул через стиснутые зубы. – А охраночки на вас серьезные стоят. Виноградов ставил?

Нона улыбнулась через силу, не зная, плохо или хорошо для капитана Виноградова, что его охранные заклятья считал с нее этот жуткий майор.

– Виноградовские рунки я всегда узнаю. Учились вместе. Умеет он секреты огораживать. Говорите при сестре, Зоя Васильевна. Мои маркировочки не хуже Виноградовских. Скажете лишнего – Нона Васильевна забудет. Так что, не поедет сегодня Оля? Сколько восстанавливалась после прошлого раза?

– Шесть часов, – ответила Зойка и торопливо добавила: – Знаю, что норма, но еще ведь переезд, дорога. Место для нее новое.

Девочка подошла к матери и потянула за рукав гимнастерки.

– Уверена? – в один голос спросили Зойка и майор.

Девочка кивнула так, что из жиденькой белой косички с приплетом выбилась прядка и упала ей на лоб. Зоя тотчас заправила ее, погладила дочку по голове.

– Ну-ка, Ольга Ивановна, давай магометрию проведем, токи твои пощупаем. Я знаю, что ты у нас боец ответственный, но гробить себя мы с Зоей Васильевной тебе не дадим.

Румянов повернул Олю спиной к себе, провел ладонями вдоль позвоночника, долго крутил руками над головой девочки, бормоча заклятья, но ни знаков, ни слов Нона разобрать не смогла – через защитное заклинание все виделось как в тумане, и взгляд сам уплывал, переходя на что-то другое: залитую мыльной водой плиту, скамейку, где только что сидела Оля, щель между половицами, в которой застряла чья-то шпилька.

– Да вроде ничего, Зоя Васильевна. В норме Оля. Небольшая поправка на эмоции, но все положительные, приняли вас, я вижу, хорошо. – Майор подмигнул Ноне, и словно сами загорелись в мозгу слова: «И впредь, надеюсь, все мирно будет». – Едем? Медкарты в машине.

Оля легко пошла следом за военмагом, сохраняя ровно такую дистанцию, чтобы казаться послушной и одновременно не коснуться его руки в дверях. Зойка быстрым тяжелым шагом приблизилась к застывшей Ноне и шепнула:

– Ничего страшного. Оля раненых лечит. За это и паек, и все. Не будет от того ни тебе, ни нянь Кате плохого.

– А вам? – не удержалась от вопроса Нона.

– Пейте чай без нас, не ждите, – словно не услышав ее, продолжила Зойка. – Час-полтора – и будем дома, помогу ужин готовить.

– Тебе обязательно с ними?

За спиной снова зашипело. Переваливаясь через край, кипящее белье лило воду на плиту.

– С ней – обязательно. Мы «Материнским словом» связаны, – бросила Зойка. В одно движение оказалась у плиты, толкнула белье щипцами обратно в бак и вышла.

Дверь хлопнула раньше, чем Нона пришла в себя. Она подхватила бак и поволокла в ванную. Вывалила белье в таз, обжегши до красноты руку, закусила губу, чтобы не заплакать.

– А Зойка где? – сердито спросила Нянька, стоя на пороге ванной.

– По делам поехали. – Нона спрятала руку в карман. – Сказали, часа на полтора. И мне, Нянь, надо до работы. Забыла кое-какие расчеты отдать. Обернусь мигом, не успеешь чашку допить. Алевтину пригласи, угости из Зойкиного мешка.

Нянька развернулась и потопала по коридору в комнату, бурча: «Вот еще, буду я по чужим мешкам шарить. Не приехавши, рубашки не переменив, – по делам. Какие-такие дела у них?»

А Нона вынула из ящика стола бумаги, над которыми работала перед возвращением сестры, положила в портфель, переоделась и вышла. Но свернула не к ближайшему входу в метро, а в другую сторону.

В иной ситуации она не решилась бы на такой шаг – потревожить кого-то из коллег в воскресенье. Тем более если коллега – маг. Но до этого дня она была уверена, что «Материнское слово» существует лишь в сказках и не налагает на приемного родителя никаких обязательств. Увы, ответить на вопросы, роящиеся в ее голове, мог только волшебник. Причем теоретик с хорошим образованием. Поэтому Нона и отправилась прямиком к Крапкину. Хороших теоретиков Нона знала по работе достаточно – многие маги института просили ее помощи в расчетах, но большей частью это были люди семейные, и тревожить их в редкий выходной ей было совестно. А Леонид Яковлевич Крапкин, насколько она знала, жил один и совсем близко от Волковых. Помимо чудовищно сложных задач по результатам экспериментов с новым защитно-локализующим заклинанием против «Серой слизи», которым он занимался уже около двух лет, Леонид Яковлевич иногда приносил в матотдел какие-нибудь приятные мелочи – то букетик первоцветов, то горсть леденцов, которые по одному подкладывал математикам под бумаги, чтобы заметили после его ухода. Если же дары припрятать было никак нельзя, Леонид Яковлевич ужасающе смущался. Пару раз девушки из отдела обнаруживали, что из памяти пропали две-три минуты, а на столе – мокрые потеки от тряпки и ландыши или фиалки в вазочке, с которой чудесным образом исчезла старая трещина.

Ноне нравился Леонид Яковлевич. Ему было чуть за сорок, но он так и не обзавелся тем налетом самодовольства, который отличал даже самых приятных в общении магов. Она даже представить не могла, что такой человек может отказать ей в просьбе, но все же приготовила речь и перепроверила, положила ли в портфель нужные листы.

Комнатка у Леонида Яковлевича оказалась небольшая, но очень уютная, с громадным книжным шкафом, заговоренным не слишком умело – часть названий на корешках расплывалась, скрытая магией, другие же, напротив, так и лезли в глаза, словно под увеличительной линзой.

Нона остановилась, разглядывая корешок «Высшей математики в немагическом вузе» Киселева, пока хозяин квартиры, встав на колени у ее ног, искал под трюмо запасные тапочки.

– У меня редко гости бывают, Нона Васильевна. И вы, верно, не чай пить, – улыбнулся он одними глазами через толстые стекла очков. Невезучий маг-теоретик умудрился получить тяжелую контузию буквально в первые же дни войны, был комиссован по потере зрения. Способность видеть ему врачи и коллеги-маги вернули, но полностью зрение восстановить не удалось.

– Рука у вас какая… неприятная. Ожог, смотрю, свежий. Могу попробовать заговорить…

– Нет, Леонид Яковлевич. Я тут расчеты ваши взяла домой. Вы ведь сказали, ничего секретного в том, что я считаю сейчас. Так я хотела с вами посоветоваться…

Крапкин засуетился, не зная, что надлежит сделать в такой ситуации – накрыть на стол, чтобы угостить гостью, или убрать с него, чтобы она могла расстелить бумаги с расчетами. Поэтому вопрос Ноны застал его врасплох.

– Мне один военмаг сказал, что результаты сильно изменятся, если учесть… воздействия типа «Материнское слово».

– Да, воздействия, завязанные на полный ресурс… Это, конечно, почти фольклор, но в условиях боя, – Крапкин потер переносицу, – очень может быть. Особенно в нашей с вами задачке. «Серая слизь» – она ведь тоже, так сказать, порождение войны. Началась в самом конце сорок четвертого, как раз наши маги на фронте фиксировали активность фольклорных заклинаний такого типа – «Материнское слово», «Сиротское проклятье» и прочие предсмертные воздействия. Вы умница, что внимательно слушали вашего знакомого, Нона Васильевна, эту переменную определенно стоит добавить.

Он поправил очки и записал несколько цифр на уголке газеты, расстеленной на столике вместо скатерти. Нона заметила, что подобными записями были покрыты не только края газеты, но и вышитая салфетка на тумбочке, и даже местами стены. Уравнения были нацарапаны карандашом прямо на краске.

– Вот как мы с вами поступим: вы чаю выпьете, а я пока в бумажках наших почиркаю, – пробормотал Леонид Яковлевич, вынимая из рук Ноны листы.

– Что за воздействие такое, «Материнское слово»? Я думала, оно только в былинах встречается, а в магической практике – нет.

– Отчего же, – ответил поглощенный расчетами Крапкин. – Просто кто же станет использовать заклятья, за которые нужно платить жизнью, в будничной магопрактике? Это только в экстремальных ситуациях, как подвиг Матросова – грудью на амбразуру. Рядовой Петр Громов уничтожил «Проклятьем солдатского сироты» полдивизии немцев под Корсунью. А все потому, что за сутки перед собственной смертью получил известие о гибели отца, ценой собственной жизни закрывшего щитом от прямого удара ставку командования. Молодой человек попал в плен смертельно раненным и решился прибегнуть к фольк-лорному заклятью. Разве поступил бы он так в мирное время? Скорее всего, наложил бы магостазис на повреждения и стал ждать медиков.

– А «Материнское слово»? – все гнула свое Нона.

– Эта штука совсем интересная. – Леонид Яковлевич не глядя подвинул Ноне чашку, заметив вскользь: – На плите чайник. Наливайте себе. В комоде у меня печенье овсяное. Не глядите, что на вид страшное, – вкусное ужасно. Ах, да… о чем я было…

– О «Материнском слове», – подсказала Нона.

– Да, о «слове». Это воздействие такое, что против него другие бессильны. От такого не заслонишься. Выберет земля своей волей тебя ребенку в матери, и уж ты с ним на всю жизнь связана. Говорят, к совершеннолетию магического подкидыша расстояние почти перестает влиять, но если такие «родственники», исконной магией назначенные, больше чем на три дня расстанутся, род матери три поколения за это платить будет и, скорее всего, пресечется.

– Чем платить?

– Да всякими «без», чего народ наш так любит страшиться: бесплодие, безбрачие, безвременная гибель приемных детей и возлюбленных. Максимум лет десять – и от любой большой семьи останется только горстка одиноких женщин.

– Я, Леонид Яковлевич, в коммунальной квартире живу. На шесть комнат. И во всех – одинокие бездетные женщины, потерявшие на войне мужей или женихов. Этак, по-вашему, вся страна наша от «Материнского слова» отказалась? Одиночество – это не магическое проклятье, иначе вышло бы, что у нас сейчас полстраны проклято. Вы мне скажите, что реально может случиться? Вот, скажем, есть у меня сестра. Вот если бы она отказалась от такого «слова», что бы с ней сталось?

Карандаш Крапкина остановился, маг внимательно и серьезно посмотрел на Нону, словно с легкостью мог прочесть ее мысли, но удерживался от этого из природной тактичности.

– Значит, если ваша сестра откажется от «Материнского слова»…

– Если бы… – поправила Нона испуганно.

– Хорошо, если бы она отказалась, то, скорее всего, сошла бы с ума или предприняла попытку самоубийства. Такая стихийная магия, завязанная на последнюю волю, это очень сильная и непростая вещь, Нона Васильевна. Но если мы предполагаем, что ваша сестра – столь же собранная и серьезная девушка, как вы, умеющая удерживать эмоции под контролем, то… скорее всего, после определенной реабилитации она вернулась бы в прежнее здоровое и жизнерадостное состояние. Возможно, с ночными кошмарами, приступами страха и паранойи, но… вполне в рамках нормальности. Однако вы обе – и это уже не наверное, а совершенно определенно – не сумели бы выйти замуж, вообще построить какие-либо романтические отношения, потому что любой мужчина, к которому вы почувствуете хоть малейшую привязанность, обречен погибнуть в течение года. Обе вы остались бы бездетны, и я очень надеюсь, что свой вопрос вы, Нона Васильевна, задаете исключительно из научного интереса, потому что это было бы очень жаль. Вы, товарищ Волкова… Такая женщина не должна оставаться одна.

Он осекся и, обратив внимание на то, что гостья так и сидит с пустой чашкой, принялся хлопотать о чае.

За чаем, словно обходя топкое место, говорили о расчетах и «Серой слизи». Леонид Яковлевич как раз получил от полевых магов новые данные, которые полностью укладывались в его теорию. Как и все увлеченные своей наукой маги, в минуты интеллектуального азарта Крапкин совершенно преображался: его глаза горели, неловкость движений сменялась уверенностью и силой, а голос, обычно негромкий и спокойный, обретал полноту и приятный сочный тембр. Такой Крапкин нравился Ноне еще больше. Независтливому уму всегда импонирует истинный талант. Иногда, увлеченный какой-нибудь идеей, Леонид Яковлевич бывал несколько тороплив в суждениях и выводах. В эти моменты Нона, обладавшая с детства уникальной памятью на числа, напоминала ему о несовпадении теории с данными. Тогда Крапкин, краснея и смущаясь, просил прощения, в мгновение ока вновь становясь угловатым и неуклюжим.

И сейчас, увлеченный идеей введения новой переменной, он строил все новые предположения относительно того, как древние заклятья могут быть связаны с выкипаниями «слизи», и Ноне приходилось то и дело возвращать ученого на грешную землю, напоминая о тех или иных результатах с полей.

За беседой о цифрах она смогла немного расслабиться и забыть о тревогах, которые принесло возвращение сестры. Но большие стенные часы за шкафом с шипением ожили и принялись отбивать половину третьего. Нона засобиралась, переживая, что не успеет вернуться раньше Зойки и Оли.

Крапкин все пытался дать ей что-то с собой в гостинец. Нона отказывалась. Он уговаривал, причем так трогательно, что она согласилась позволить заговорить ей ожог на руке, внутренне содрогаясь от страха: Леонид Яковлевич был потрясающе одаренным магом-теоретиком, но в практической магии часто страдал от скромности и неуклюжести, поэтому заклятья, требовавшие широких уверенных жестов и громких восклицаний, давались ему не очень хорошо. Но прикосновения мага оказались мягкими и ласковыми, краснота с кожи исчезла, боль утихла. Крапкин церемонно поцеловал излеченную руку и придержал дверь, выпуская гостью, чем окончательно смутил Нону.

Чувствуя, как краснеют щеки, она простилась и сбежала по лестнице, торопясь домой.

По счастью, Зойка с дочерью еще не вернулись. Хмурая Нянька ругалась, заправляя им постели. Хитрая бабка, как выяснилось, провела прошедшие полтора часа с толком. Она выпросила у соседей две старые койки с провисшими панцирными сетками, что валялись в подвале с тех еще пор, когда в соседнем доме размещались раненые, настелила под сетки доски, чтобы не висели до полу, и теперь заправляла в подматрасники тощие одеяла, что успела ухватить, когда временный госпиталь ликвидировали.

– Постилка – тьфу, – сердилась Нянька. – И по-душек откуда я возьму? Приехали баре на костлявой паре, стели нам, мать, помягчей да тащи харчей…

– Ну, положим, харчей Зойка и сама привезла. Ты, верно, уже и сахар припрятала. А к жесткой постели они привычные – на фронте не на перинах спят. Тем более Зойка сказала, что им с Олей жилье обещали скоро.

– Вот и ладно, недолго нам в шестнадцати метрах попами тереться. Зря только кровати таскала. Алька сказала, военный за ними пришел. Может, не жилье, а беды наша Зойка навоевала?

За двадцать пять лет Нона научилась различать все оттенки брюзжания Няньки. Сейчас за деловитой бранливостью старушка прятала страх – и за вернувшуюся воспитанницу, и за себя. Вдруг и правда принесла Зойка беды в дом?

– Алевтина говорит, нерусская эта Оля. Слишком уж белая. Может, полячка, вот и тягают из-за нее Зойку, куда надо. Ладно, спасла девку, с фронта вывезла, так и отдай в интернат. А то сопля соплю ро́стит. Самой еще вчера нос вытирала…

– Много знает твоя Алевтина про нерусских, – огрызнулась Нона. Не говорить же Няньке, что, может, не столько из душевного добра, сколько по принуждению силы, с которой не поспоришь, приняла Зойка подкидыша. Ведь думала, что Антон жив и сестра замуж собирается, может, и у самой есть кто по сердцу. Да и околдована она «Материнским словом» – не природа, а магия, что самой природой повелевает, заставляет ее чужую девчонку любить.

Нона чувствовала, как внутри от обиды за сестру закипает злость: Нянька, не знаючи, Зойку костерит, Оля эта чужая, люби она названую мать хоть до смерти, портит Зойке жизнь, по рукам вяжет, держит на магической привязи. А у Зойки лицо вон какое – все щечки-ямочки на войне оставила, из глаз такая беда глядит, а она молчит да улыбается.

– Ты на Альку не фыркай. У ней мужа немцы на ее глазах убили. Сама в плену была – и не стану я ее спрашивать, как выживала. Знает она про нерусских такое, чего я и знать не хочу.

– А вот и мы, мои родные, – донеслось от двери. Зойка остановилась, придерживая дверь. Высокий военный, уже не страшный майор, а незнакомый молодой лейтенант внес завернутую в шинель Олю. Из-под грубой ткани виднелся лишь острый нос.

– Сюда клади, сюда, – засуетилась Нона, указывая на свою кровать, но Зойка, безошибочно определив место, что приготовила для девочки Нянька, указала лейтенанту, куда опустить дочку. Молодой человек быстро простился и вышел, опасливо поглядывая на бледную худенькую фигурку на кровати.

– Нянь Кать, сделай чайку горячего. В животе кишка кишке бьет по башке, хоть водичкой ополоснуть.

Едва старушка вышла, Зойка быстро достала из чемодана несколько ремней и, бережно уложив девочку, крепко пристегнула ее к кровати, прикрыла одеялом, а сверху – шинелью. Осторожно вынула из нагрудного кармана конверт желтого плотного картона, из конверта – длинную красную нитку с узелком по центру, ополоснула кипятком, словно не чувствуя температуры, пальцы правой руки, и, открыв девочке рот, обернула ей ниткой язык.

– Это с ней что… кто? – проговорила Нона тихо, косясь на дверь, за которой скрылся лейтенант.

– Все ужасы тебе какие-то мерещатся, Нонча, – устало улыбнулась сестре Зойка. – Это просто плата за лечение. Оля спасает людей, вытаскивает обреченных. Магией. Но колдовская помощь ведь не то же самое, что медицинская. Врач, когда пациента оперирует, во время операции кровь ему не из своей вены переливает. А маги, они силы из себя черпают. Велика ли моя Оля? Цыпленок совсем, вот и тратит все подчистую, людям хочет помочь. Полежит так, через три-четыре часа восстановится, если не трогать. Раньше-то как, вылечили – и в грузовик, дальше, вот и уходило больше времени. А тут – и стены родные помогают.

Зойка окинула взглядом комнату, и это словно придало ей сил. Она поцеловала дочку в бледный лоб и села к столу.

– Тебе-то они родные… – осторожно начала Нона, поглядывая на девочку. Оля казалась мертвой: серое лицо с запавшими глазами, белые бескровные губы – только хвостик красной нитки в углу рта. – А ее дом где?

Мягкое тепло тотчас исчезло из глаз младшей сестры, словно она на этот вопрос отвечала не единожды – и от спрашивающего не ждала уже хорошего.

– Здесь ее дом. Где мой, там и Олин. Если мы стесняем вас, так это на пару дней всего. Нам уже и комнату выделяют рядом с госпиталем…

– Я не о том. – Нона знала за собой это упрямство: раз решив, не отступать. И сама Зойка была такая же – решила на фронт добровольцем пойти и из дому убежала, метрику подправив. Поймет, отчего сестра настаивает. – Она ведь не русская, Зойка? Украинка? Полячка? Датчанка?

В детстве Нона легко читала по взгляду сестры, насколько близка к истине. Война сделала Зойку настороженной и замкнутой, но даже в этих усталых темных глазах женщины, видевшей много зла, Нона, пусть и с трудом, читала больше, чем хотелось бы Зойке.

– Немка?

Сестра даже не моргнула, ни один мускул не дернулся на ее лице, однако Нона с ужасом поняла, что угадала. Кровь бросилась к щекам, а руки в один момент сделались ледяными. В голове теснились мысли, наползали друг на друга, как льдины на весенней реке, перемалывая остатки храбрости.

Чем заслужили они с сестрой такую несправедливость? На всю жизнь привязана Зойка – молодая совсем женщина, жить и жить бы – к маленькой вражеской колдунье, к тому же еще и немой, такая случайной оговоркой себя не выдаст. А что, если пойдет слух по квартире? От той же Алевтины житья не станет, да и кто ее осудит, зная, что пережила. Нянька узнает – уж одним брюзжанием не отделаешься, начнет девчонку изводить – а хуже от того только Зойке будет, ведь она проклятой магией через сердце к девчонке пришита, такой связи легко не распорешь. Может, майор тот за ними приходил не потому, что Ольга – лекарка? Проверяют их все время, исследуют девчонку, дознаться хотят, не засланная ли… Почему нет? И домой их сразу после войны не пустили. Как пустить маленькую дрянь в самое сердце Советской страны, не зная, какие над ней заклятья, на что она наговорена, какими рунами невидимыми покрыта?

В институте Нона часто слышала от магов, что бывают заклятья, которые словно бы спят до поры, и магометрия на них не укажет, и маг далеко не всякий сможет отследить… А если окажется, что немка все-таки подосланная, завороженная?!

– Значит, немка, – проговорила Нона тихо и ровно, пытаясь успокоить мечущиеся мысли.

Зойка испуганно прижала палец к губам с тихим «тс-с».

– Она не помнит. Не знает кто. Думает, что я ее с Украины привезла. Мы ей так сказали с капитаном Румяновым… Ах да, майор теперь Юрий Саввич… У Оли «Материнское слово» память забрало. Я и сказала, что нашла ее на Украине, на каком-то маленьком хуторе, названия которого не запомнила, ехать нужно было. Что всю войну проездили мы с ней вместе, но в тот день, как попали под бомбежку, меня ранило, а ее оглушило. Оттого и не помнит она ничего, но непременно вспомнит, как поправится. Может, и стоило ей матерью назваться, но уж больно лет мне мало для матери, так что Оля знает, что неродная. Об этом говорите смело. А вот о том, что немка она… Как ты поняла, что не наша-то?

– Не я. Алевтина засомневалась. Она в плену у немцев была. Сказала, уж больно арийская девчонка у тебя. Понятно, не болтают, что с немцем ты ее прижила – Оля хоть и выглядит кнопкой, а видно, что родилась до войны. Но Алька молчать не будет, так что готовь ответы такие, чтобы квартира вся на твоей стороне была. Придется вспомнить хутор, с которого ты Олю забрала. А если она вспомнит?

– Не дай бог, – шепнула Зойка. – Она ведь с танками в Берлин… Стольким солдатам нашим жизни спасла… Меня сколько раз спасала.

– Ну, будем надеяться на лучшее. А про Ольгу придумай хорошо. Женщины у нас в квартире любопытные, упрямые все как не знаю что. Будут спрашивать – отвечай со всеми деталями, чтоб обревелись и больше не думали, отчего Ольга у тебя такая белобрысая. Вон иди сейчас во двор белье вешать. Там и старухи дворовые сидят, у вешалов, и Алевтина свое развешивает, и еще кое-кого я заметила из самых болтливых. Давай я платье тебе дам. – Нона с удивлением осознала, что все произошедшее заставило ее вспомнить прежний менторский тон, когда она учила Зойку, давно, до войны. Десять лет – большая разница для сестер. Теперь Зойка казалась старше невоевавшей Ноны на столько же, а все же прежние учительские нотки в голосе сестры словно успокоили ее, вернув в безмятежное прошлое. Смягчив голос, Нона продолжила: – Понимаю, что так удобнее тебе, спокойнее, но ни к чему сейчас о войне людям напоминать.

– Да, надо учиться жить в мире, – согласилась Зойка, встала, повернулась, чуть отставив руки, чтобы Ноне легче было оценить ее нынешнюю фигуру и выбрать платье.

Переодевшись, Зойка словно сбросила лет пять. В гимнастерке она выглядела худой – затянутая в ситец с мелкими васильками, казалась легкой и стройной, как девчонка.

«Девчонка и есть, – напомнила себе Нона, – двадцать лет».

В васильках ли было дело, но глаза Зойки засияли синевой, словно она сняла с себя вместе с формой часть горьких воспоминаний. Но тень их тотчас вернулась, едва сестра взглянула на девочку, неподвижно лежащую на кровати.

– Не беспокойся. Я посмотрю за ней, пока ты во дворе.

Вошла Нянька с чайником, жалуясь, что не по своей воле заболталась в прихожей с соседками, всплеснула руками, довольная тем, что Зойка сняла «военное» и платье сестры пришлось ей впору.

Несмотря на кроткий протест Зойки, что она собралась развесить белье, Нянька усадила всех пить чай, бурча, что в третий раз греть не станет. Сестра, словно оживая в знакомой обстановке, рассказывала забавные истории из фронтовой жизни, расспрашивала Нону и няню о том, как эти годы жили они. Вместе поплакали об Антоне. Зойка достала из чемодана несколько старых фото.

Видно было, что Оля, без движения лежавшая на кровати, заставляет нервничать и мать, и Няньку, поэтому Нона усадила обеих спиной к девочке, пообещав, что, если та проснется, непременно скажет.

– Да она живая ли у тебя там? – не вытерпела, наконец, старушка.

– Она у меня маг, нянь Кать. В госпитале работает. Лечит людей. Дается это Оленьке непросто, сама видишь. Сейчас она спит, сил набирается, чтобы потом еще кого-то с порога смертного вытащить, – терпеливо проговорила Зойка, улыбаясь с неприкрытой материнской нежностью. Бросила быстрый взгляд на Нону – та кивнула, мол, правильный тон, так же говори и с соседями.

– Вот так Олю ты себе привезла, – надулась Нянька. – Наградила семью Волковых колдуном.

– Так она белая, – рассмеялась Зойка. – Вот в силу войдет, поменьше работы будет в госпитале, мы тебе спину заговорим. Совсем не пройдет, это ж магия, а не чудо, но болеть будет в разы меньше.

– Вот еще. И кривая похожу, если девчонка после такой работы как мертвая лежит, – пробурчала Нянька, поднимаясь. Принялась убирать со стола. Зойка вышла, через пару минут мелькнула в коридоре – уже с тазом белья. Хлопнула дверь в прихожей.

Нона отправилась мыть посуду на кухню, а когда вернулась, обнаружила Няньку сидящей на краю Олиной постели. Вид у старушки был непривычно мягкий, жалостливый. Она погладила девочку по волосам, поправила завернувшийся воротничок, поддернула повыше шинель, так что Нона испугалась, как бы не заметила ремней. Нянька взяла ладонями девочку за щеки, поцеловала в лоб, как делала раньше, укладывая Нону и Зойку спать. Нона подростком очень сердилась за такие нежности, а Зойка всегда кротко подставляла золотой пробор под Нянькины губы. Оля не двинулась, даже ресницы не дрогнули. Нянька грустно посмотрела на девочку. «Сиротка», – словно говорили все ее разом поникнувшие морщины. Старушка приметила кончик красной нитки, потянула. Нона даже рта раскрыть не успела. Мгновение, казалось, ничего не происходило – бледная девочка лежала навзничь, под грудой из одеяла и шинели трудно было даже различить, дышит ли она.

И тут Оля судорожно вздохнула, вздрогнула всем телом – не будь ремней, ее подбросило бы над кроватью. Из приоткрытого рта послышались хрипы, сдавленное бульканье. А потом…

– Отставить тащить старшину, Корнеев, – сиплым прерывающимся мужским голосом проговорила Оля, тяжело кашляя, аж скрипела панцирная сетка. – Дурак. А ну брось, пристрелю! Видишь, не жить мне. Гранату дай и убирайся. Пошел, Корнеев. Ну что ты плачешь, как девка, что ты сопли мажешь. Пошел!

– Ой, прощения просим, товарищ генерал-майор войск магии, – тотчас ответила себе Оля высоким девичьим голосом, захихикала. – Это мы голову мыли с девчатами, вот волосы и заледенели. Так чаю нам товарищ младший сержант дал котелок, вот мы и чаем. Есть оставить марафеты до победы! «Мессер», товарищ генерал-майор! Вон, над лесом, там! Есть! – Девочка задергалась, пытаясь вырваться из крепкой хватки ремней. Сползло на пол одеяло. – Юлька, стреляй! Юлька, родненькая! Маманька, страшно-то как, страшно-то, кх… – она захлебнулась криком.

Нона бросилась к девочке, зажала ей ладонью рот. Крик стих, но Олю колотила мелкая дрожь.

– Я Зойку позову, – бросила Нона перепуганной Няньке. – Прикрой дверь, переполошим всех. А станут спрашивать, скажи, кошмар девчонке приснился – войну прошла, всякое видела.

Нона осторожно убрала руку от губ Оли, и та тотчас зашептала сипло, со свистом:

– Разворачивай машину, Женя! Я пустой, хоть шапкой во фрица бросай. Уходи! Зайдут в хвост – хана. Эх ты ж, твою мать, ядрена щука! Как же это ты, Женя… Да, «Ворон», прием, прием. Я не творю. Пилота потерял – сейчас в кабину переберусь и встре… Твою…

– Не надо, дяденька, не надо. Не надо, дяденька, не… – вскрикнула Оля пронзительно, уже не мужским, а высоким детским голосом, и заплакала, тоненько всхлипывая. Всхлип оборвался.

– Жми, товарищ Кондратьев! Сейчас мы суке по свастике-то наваля…

Голова Оли дернулась, словно ей выстрелили в лицо. Нона вскочила и, плотно прикрыв дверь, побежала во двор.

Зойка, солнечная и милая, вовсю разговаривала с соседками. Те качали головами, приложив руку к щеке, сочувственно охали, всхлипывали, смахивая слезы. Белье, наполовину развешанное, лежало в тазах, забытое всеми. Нона заставила себя успокоиться и сбавить шаг. Не стоило пугать Зойку – ей, видно, удалось расположить к себе женщин из нескольких квартир. Почитай, первая мирная победа. Не стоит ее пугать, чтобы случайно дела не испортить.

– Давай, помогу, – проговорила Нона, приближаясь. – Нянька уж ругается, что ушла да провалилась.

По глазам Зойки стало ясно: она догадалась, зачем вышла сестра. Но Зойка спрятала встревоженный взгляд, улыбнулась: «Нянь Катю не слушать – себе дороже. Давай раскидаем – и в дом».

Перебрасываясь веселыми, ничего не значащими фразами, они развесили белье, простились с соседями из других квартир, пригласили к вечернему чаю Алевтину и неторопливо вошли в подъезд. До квартиры Зойка бежала, прыгая через ступени. Ворвалась в комнату, тяжело дыша, бросилась к кровати, на которой кричала и билась Оля.

– Еще четверых похоронила, – подсказала зареванная Нянька. – Все плачет да кричит. Раз ругалась так, что и выговорить нельзя. Уж как его, бедолагу, мучили, а он им все «гниды» да «суки» да что похуже. Еще раз не по-русски говорила, «пшепрашем, пан офицер», говорит, а потом все кричала, аж из-под ремней закровило.

Зойка не слушала, шарила по кровати.

– Нитка где? – крикнула она страшным голосом, прерывая Нянькин монолог. – Нитка красная… Куда дела? Красная, заговоренная, где?!

Нону словно холод сковал – ни рукой, ни ногой не шевельнуть. Зойка полезла под кровать, стал шарить по полу. Отыскала нитку, облила остатками кипятка из чашки и, разжав ложечкой дочке челюсти, намотала нитку на язык. Оля грызла ей пальцы, рвала ногтями простыню. Наконец она затихла, и Зойка, взлохмаченная и обессиленная, сползла на пол у кровати.

– Нельзя ей нитку снимать, хоть первые два часа. Там самый страх идет, она ведь за всех смерть их переживает. Не дается так просто магия земли. Вылечит одна одного-двоих, а потом вот сказки страшные слушает, что ей земля в уши шепчет. Что ты плачешь? – напустилась она на Няньку. – Генералы плакали. Вот такая у колдовства цена. Каждый раз говорю: не трогай, Оленька, не лечи, а она все жалеет, все жалеет…

Зойка, стоя на коленках у кровати, обняла бездвижную Олю и, уткнувшись ей лицом в живот, перетянутый ремнями, заплакала.

Оля пролежала так до вечера. За это время прибегал от Румянова справиться о здоровье лекарки юный маг в штатском, заходила на вечерний чай соседка Аля, приведшая с собой бабу Маню, жившую в малосемейке этажом выше. Наученные произошедшим, ни Нона, ни нянька Катя к девочке не подходили, соседкам объяснили, что задремала сиротка, тяжело далась дорога, всю ночь не спали. Женщины поохали и засиживаться не стали. Когда Зойка начала клевать носом прямо за столом, ее уложили спать, пообещав присмотреть за девочкой.

Около девяти Оля открыла глаза, Нона расстегнула ремни, помогла ей подняться и дойти до стола – девочка едва держалась на ногах. Нянька попыталась накормить картошкой – Оля, не поднимая глаз, подцепила на вилку пару кусков, проглотила, потом забралась под бок к матери, не обращая внимания на причитания Няньки, что так они обе не выспятся и встанут разбитыми, и тотчас уснула.

К общему удивлению, Зойка с дочерью поднялись раньше всех в доме, причем двигались по комнате так бесшумно, что даже няня Катя, вечно спавшая, как воробей на коле, проснулась лишь от запаха жареной картошки и кофе.

Оля, аккуратно причесанная, все в том же перешитом сарафане, но в светленькой чистой рубашечке, сидела за столом, скромно сложив руки на коленях. На ее щеках играл румянец, словно щеки эти сперва умыли ледяной водой, а потом растерли махровым полотенцем.

– Зойка, кофе откуда? – спросила Нона, набрасывая халат поверх ночной рубашки.

– Ольгин, – улыбнулась сестра. – Вчерашнее лечение дало хороший результат, вот майор и прислал гостинец лекарке. Они там у себя часов не наблюдают – боец в половине четвертого утра в окошко стал стучать. Думала, всех вас перебудит, да и нижних жильцов заодно.

– Как в окошко? Этаж-то второй, – удивилась Нянька. Она уже умылась, торопливо перекрестилась на образок, что достала из ящика комода и тотчас спрятала, и теперь уселась за стол «гостьей», позволяя Зойке подавать и потчевать.

– Так магами не за ум становятся. Рядовые, ефрейторы магии – те же мальчишки. Только вместо камешков он станет в окошко молнийки шаровые пускать. С горошинку – а шипят и бахают так, что мертвого поднимут. Или как этот – левитировать взялся. Ночью-то, когда не видать ничего, все окна погашены. Зажег себе «светлячка», к окошку подлетел, за подоконник зацепился и стучит, летун. – Зойка расхохоталась. – Сказать Румянову – уши оборвут и на «губу» на двое суток за растрату магической энергии и угрозу мирному населению. Балбес. Зато мы с кофе.

Нона сбегала в ванную, сполоснула лицо и вернулась к столу. За Зойкиной веселостью чувствовалось какое-то напряжение. Все еще под впечатлением от вчерашнего, Нона хорошего не ждала. Может, Зойка и смирилась с судьбой, принимает все, что связано с ее «магической» дочерью, как данность и не страшится того, что может произойти, – Ноне до такого смирения еще не одну ночь вздрагивать.

– Только вот я сказать хотела… – Зойка прокашлялась. Оля, до того весело вертевшая головой, опустила глаза. – Квартиру нам пока дать не могут. Если еще месяц-два мы тут у вас поживем…

Нона уже открыла рот, чтобы заверить, что не месяц-два – хоть два года живите, но что-то словно остановило ее, заставив промолчать. Вмешалась Нянька:

– У вас? Вот еще! Твоих матери-отца комната, такая же твоя, как и Нонкина! Жаль, после смерти Василия Ильича вторую комнату забрали, было бы просторнее. Да и так уместимся. И глупостей не городи! Сколько живется, столько и жить будете. Правда, Нона Васильевна? – угрожающе глянула старушка на Нону. Та кивнула, стараясь улыбнуться и не смотреть на Олю.

Что-то еще умеет девчонка? Что может выкинуть? Сутки назад она вторглась в их жизнь – а уже голосами мертвых разговаривала, людей лечила, военные маги по нескольку раз на дню заглядывают, соседи судачат… Вот окажется, что при полной луне она зверем оборачивается и людей грызет…

Оля подняла голову, послала тетке долгий тяжелый взгляд и отрицательно покачала головой.

«И мысли читает», – обреченно констатировала Нона.

Худенькая сероглазая беленькая, как ангел, Оля подхватила полускрой хлеба, намазанный вареньем, и, откусив громадный кусок, принялась жевать, смешно шевеля щеками и курносым носом, так что даже две тоненькие косички прыгали над щуплыми плечиками. Кто в таком фарфоровом херувиме заподозрит зло?

И все же два месяца – не такой уж долгий срок. Нона решила не брать работу домой, как можно меньше оставаться с Олей наедине, не думать при ней ничего крамольного и обиняком попросить у капитана Вино-градова какую-нибудь защиту – от воздействий и чтения мыслей. Хоть бы такое недоверие и обидело Зойку. По работе Ноне приходилось иметь дело с расчетами, которые не должны были попасть в руки не то что врагу, но и любому магу вне института. Виноградов уверял, что все секретное огорожено рунами, так что даже из памяти невозможно вынуть, но что, если Оля окажется рядом, когда Нона считает?

Мысль, что придется подольше задерживаться на работе, не показалась такой уж плохой. Устыдившись собственного малодушия, Нона рассердилась сама на себя – неужели оставит она старую няню, которая, хоть и бубнит постоянно, столько добра сделала им с Зойкой, одну с маленьким чудовищем?

«Кто знает, кого она там лечит, – подсказал внутренний голос. – Может, она мертвых поднимает. А потом голоса их предсмертные ее мучают, смерть их переживает за то, что вернула жизнь». И невольно кольнула крошечная тоненькая иголочка – может, где-нибудь среди тех, кого вылечила, достала из-за смертельной грани колдунья Оля или какой-нибудь еще маг, есть и Антон.

Соседский мальчишка Антон, ефрейтор артиллерии Антон Сергеевич Юрцев. Когда пришла похоронка его матери, они с Ноной сутки просидели, запершись в комнате. Юлия Львовна плакала, вспоминала его детские шалости и болячки, все переспрашивая: «Помнишь ли, Ноночка?» Нона все помнила, сидела с сухими до боли глазами. Из института приходили, кто-то крикнул раздраженно в коридоре: «Жениха у нее убили, ясно?! Проплачется и на работу придет!» Нона так и не заплакала, на следующий день пришла в институт и села за свои бумаги. Все знали, и потому никто ничего не спрашивал, а Нонка считала-считала-считала, словно цифрами плакала. Тогда и пришел к ней на помощь неуклюжий маг Крапкин – завалил работой так, что Нона по нескольку дней не бывала дома, ночевала в кабинете на кушетке. Другие маги стыдили Крапкина, но тот только очочками поблескивал и твердил, что дело безотлагательное, «три креста». Ему предлагали в помощь других математиков, знакомых с нужными разделами, но Крапкин уперся и едва не уморил Нону работой. Однако через три недели рассчитанное ими в четыре руки блокирующее заклинание, эффективное против живой силы и техники без введения дополнительных переменных, применил в самом разгаре операции «Суворов» генерал-полковник магии Иванов, один из ведущих магопрактиков Западного фронта, в результате чего был освобожден Смоленск. Крапкин получил благодарность от Министерства, Нона – новую гору работы, которую взвалили на нее маги, до той поры не считавшие, что девушка способна хорошо рассчитывать боевые заклинания повышенной сложности. Нону перевели в отдел капитана Виноградова под начало Елены Ивановны Спицыной, стали доверять все более серьезные данные, а работу попроще позволяли брать домой. Нона была этому рада – стоило вернуться мыслям об Антоне, она хваталась за вычислительные таблицы. Иногда он снился ей, но сны забывались к утру. Оставалась только игла в сердце да ощущение, что еще секунду назад ее рука касалась его светлых, чуть вьющихся волос.

Это ощущение пришло сейчас – хватило одного взгляда на Олю. Отчего было не выйти за Антона тогда, до войны? Не хотела связывать его на чужой стороне. А так… может, была бы у нее сейчас такая девочка…

Нона сжала в кулаке нахлынувшую тоску, растерла сухие глаза. Смело встретила взгляд Оли, но та, видимо, не стесняясь, читала мысли тетки – подошла, указала пальцем в середину ее лба, потом в солнечное сплетение, махнула рукой куда-то за плечо и прижала кулачок к сердцу.

– Чего она от меня хочет, Зойка? – В голосе невольно прозвучала такая злость, что Нона удивилась сама и вымученно улыбнулась, пытаясь сгладить впечатление.

– Оля, покажи еще, – попросила сестра ласково. Девочка повторила, грустно глянув на мать.

– Она хочет сказать, что тот, о ком ты грустишь, о ком болит у тебя душа, умер, но она видела его… там. Когда его сердце остановилось, он думал о тебе…

Оля покачала головой, снова стукнула кулаком по груди.

– Нет, не так… он любил тебя до последнего вздоха… – интонация у Зойки получилась немного вопросительная, словно она переспрашивала дочку, так ли ее поняла. – Он любит тебя и там.

Оля улыбнулась широко, радуясь, что ее наконец поняли. Положила ладонь на лоб тетке. Зойка, поняв, о чем речь, отбросила Олину руку, рыкнула: «Олька, не лезь!» – и погрозила пальцем.

– Не думай. Это ничего, – затараторила она, протягивая Ноне кофе – так настойчиво, что пришлось взять. – Видения у нее бывают. Но в этот раз… обозналась. Она знаешь сколько там перевидела – и живых, и мертвых. Ведь ты научилась с этим жить, вот и живи. Мертвых не зови, их отпустить надо, а то покоя им не будет…

Сказала – и сверкнула глазами на девочку. Та сникла и сжалась, понимая, что сделала невольно что-то очень нехорошее.

Зойка увела Олю на общую кухню, где в этот час не было ни души – заводские уже ушли на смену к шести, а учительница Галя поднимется к семи, до полуночи просидела с тетрадками; Алевтина только пару часов как вернулась с ночной смены на коммутаторе. Слышно было, как сестра отчитывает девочку. Ноне стало стыдно, что не сдержалась, подвела девчонку под материнский гнев – ведь не хотела Оля плохого, может, даже утешить хотела по-своему: то ли по-детски, то ли по-ведьмачески, то ли по-немецки. Да только хоть так, хоть этак – а не понять ей, что творится на душе у взрослых.

Не думала Нона, что может получиться из легкомысленной и смешливой Зойки хорошая мать, и каждый день удивлялась, где восприняла сестра эту науку? Маму они потеряли рано, ее заменила няня Катя, которая никогда в матери не метила, скорее в ворчливые и вечно недовольные бабушки, главная забота которых – чтоб дитя сытое ходило, тепло одевалось и вовремя садилось за уроки. Словно бы кто подсказывал Зойке, как поступать с дочерью – где построжничать, где погладить, где воли дать. Видно, нравоучения матери не прошли даром, потому что Оля перестала пытаться читать мысли тетки, а может, просто не подавала виду, что читает. Скоро ее устроили в школу. Теперь Оля училась в первую смену, но оставалась после на кружок юных магов при Дворце пионеров или проводила день с матерью в госпитале, Нона уходила на работу пораньше – так что бывало, что они с племянницей встречались только за ужином, после которого расходились по своим углам: одна учить, вторая считать. Зойка, которой трудно было найти работу, что позволяла бы быть рядом с Олей, особенно после поездок в госпиталь, брала стирку и шитье по ближайшим дворам. Сперва давали неохотно – брезговали фронтовичкой. Кто позлее, высказывали даже, что поделом – пошла на фронт чужих мужиков соблазнять, вертихвостка, так теперь майся. Но ни разу не видела Нона, чтобы после этих слов сестра заплакала – только ходила из двора во двор и предлагала взять работу. Несколько раз на неделе появлялся майор Румянов или прибегал кто от него – приносили еду, а иногда и деньги, чтобы Оля ни в чем не нуждалась. В награду Оле за ее труд давали достаточно, чтобы Зойка не ходила по дворам, выслушивая гадости от дурных людей и вызывая жалость хороших, однако Нона прекрасно понимала, что заставляет сестру каждое утро идти искать работу. Ни от кого и никогда Зойка поблажек не ждала – ни в школе, ни дома не искала она особого отношения. Потому и на фронт ушла – не видела для себя права дома сидеть, когда другие, Родину защищая, под пули встают.

Наконец, упорство Зойки было вознаграждено. Ей все больше стали давать работу, которую она делала неизменно хорошо. Руки у Зойки были сильные и ловкие, белье она простирывала тщательно, штопала и шила аккуратно.

Дома все собирались только поздним вечером. Пока Оля делала уроки, мать сидела подле нее, сложив на коленях сбитые до красноты руки и прикрыв глаза. Нянька, устав бубнить, поочередно стояла над душой то у девочки, то у Ноны, покуда они обе не складывали бумаги и ручки в стол. Тогда Оля садилась против матери, держа книгу, чтобы той было хорошо видно, и Зойка начинала читать.

Читала Зойка чудо как хорошо, даже лучше, чем настоящие актрисы. Иногда вечерами Волковы всей семьей ходили на третий этаж к Эльвире Карповне, акушерке из второго роддома, слушать постановки по радио, и каждый раз Нянька всплескивала руками и повторяла: «Ну отчего тебе, Зоя, в актрисы не пойти? Стали бы мы тебя по радио слушать».

– Да, читает ваша Зойка – заслушаешься. Одну санитарку из нашего роддома в госпиталь магов-ветеранов войны перевели, так она иногда к нам забегает, проведать, – как-то шепотом сообщила Эльвира Карповна Няньке. – Она говорит, едва не молятся там все на ваших девчонок. Оленька с одра смертного поднимает, а пока она лечит – Зоя Васильевна в большой палате книги раненым читает. Так кто сам идти не может – сестер и санитарок загоняют: «Вези скорей товарища Волкову слушать».

В тот день Нянька, раскрасневшись от гордости, за ужином подкладывала то Ольге, то Зойке кусочки получше, так что Ноне даже совестно стало за такое ее поведение. Долго ли девчонку разбаловать. Разве кто другой на ее месте, будь он магом-лекарем, не сделал бы того же?

«А ты бы сделала? – пристыдил Нону внутренний голос. – Согласилась бы ты за добрую молву, за спасибо людское по шесть-семь раз подряд умирать?»

«А кофе, сахар, масло… Деньги, наконец… Комнату вон им обещали», – не сдавалась собственной совести Нона, с досадой понимая, что поднимается в душе что-то вроде зависти.

«Да хоть бы этот кофе тебе мешками носили, – ответил в душе усталый голос совести. – Разве ж такое, через что Ольга по своей воле проходит, живому человеку – ребенку – пожелаешь?! Ты Антона потеряла – как сердце вынули, так ведь не знаешь даже, как умер он. А она о стольких душах плачет, последний миг их проживая, как свой. Может, потому и молчит, что, если высказать такое – у всякого, кто послушает, сердце разорвется».

– Да что я, в самом деле, – рассердилась на себя Нона, невольно проговорив фразу вслух.

– Что? – встрепенулись все за столом. Только Оля опустила глаза, отчего Ноне стало еще гаже на душе. Прочла все-таки ее мысли племянница и сидит так, словно и жалко ей тетку, и стыдно за нее.

«Не смеешь ты, сопля, меня осуждать», – подумала Нона, заставив мысли не мелькнуть в голове, а прозвучать отчетливо и ясно, чтобы племянница прочла.

Оля подняла глаза, без улыбки покачала головой. Приложила кулачок к сердцу.

«Паршивка немецкая». – Мысль мелькнула так быстро, что Нона спохватилась слишком поздно. Быстро глянула на Олю – серые глаза девочки глядели со стариковской усталостью.

«Ты что же, помнишь все? Знаешь, кто ты?» – мысленно спросила Нона. Оля кивнула.

– Отнести кое-что мне надо. Недалеко тут. Забыла совсем, – схватив из ящика первые попавшиеся листы, Нона сунула в портфель, набросила на плечи длинную шаль.

– Я с тобой, – поднялась Зойка. – Пройдусь, покурю. Да и как-то тревожно сегодня, не хочу тебя одну по темну отпускать.

Не зная, как отделаться от сестры, Нона бормотала что-то о том, что уж «не маленькая», но Зойка набросила кофту и встала в дверях, поторапливая.

– Давай уже. Если свидание у тебя – сдам с рук на руки, погляжу, что за купец, и домой, а если по работе…

Она не договорила, прыснула со смеху, взглянув на выражение лица Няньки.

– Да что ты, нянь Кать, что ты? Не отдам я ее первому встречному проходимцу. Паспорт спрошу, проэкзаменую…

– Коллега мой от нас недалеко живет, маг. Я ему срочные расчеты обещала и совсем забыла, а ты цирк устраиваешь.

Зойка извинилась, но все равно явно не собиралась отстать, вышла следом на улицу.

Шли молча, думая каждая о своем. Зойка явно хотела о чем-то поговорить, Нона обдумывала то, что узнала.

– Ты не сердись на Олю, – заговорила Зойка, катая в пальцах папиросу. – Я видела, как она на тебя глядела. Это все она тебе простить не хочет, что нянька Катя, а не ты нас жить оставила. Бережет меня очень, от всех готова защищать, хоть и говорю ей каждый день, что уж от кого-кого, а от вас зла ждать – глупо. Ревнует она, Нонча, вот рожицы и строит. Думает, прошлое меня у нее отобрать может. Словно здесь, со своей семьей, я о ней забыть могу. Все понять не хочет, глупая, что вы теперь и ее семья. Привыкла вдвоем со мной по машинам да госпиталям.

– А может, она вспомнила что? – осторожно спросила Нона, стараясь уловить малейшие перемены в лице сестры, но Зойка не встревожилась. Покачала головой:

– Я ж ее мать, Нонча, мы магией связаны. Она заплачет – я тут же чувствую. Думаешь, пропустила бы я, если б моя девочка хоть крупицу своего прошлого вспомнила?

– Может, мысли чьи прочла. Хоть той же Алевтины…

Зойка расхохоталась.

– Придумаешь ты тоже… – Она отступила в сторону, преградив дорогу какому-то моряку, попросила огня, закурила, все еще морщась от смеха. – Может, твои маги в институте и читают мысли, а Ольга моя – простая лекарка… Ну, может, и не совсем простая, иначе не вызывали бы нас так часто. Но насчет прочего – это ты брось. Не знаешь ты ее еще, вот и лезет в голову всякая глупость.

«Это ты, выходит, не знаешь своей Оли», – подумала Нона, глядя на сестру с жалостью.

– Вот что, – сказала она, помолчав с минуту. – Думаю, попробую я с ней подружиться. Кое в чем ты права, не могу я пока принять Олю так, как приняла бы родную твою дочку – слишком много в ней странного, чуждого, волшебного, слишком много она видела и узнала для своих лет. Да и привыкнуть к тому, что у моей маленькой девочки своя маленькая девочка теперь есть, не так просто оказалось.

Нона потянула к себе сестру за руку, поцеловала в висок. Еще несколько минут назад она готова была бежать от колдуньи Оли, но сейчас, глядя на Зойку, такую наивную, маленькую – хоть бы и с войной за плечами, – поняла, что не даст сестру в обиду. Пусть читает малявка теткины мысли, пусть в жабу превратит, пусть убьет, если сумеет, – но мучить Зойку Нона не позволит. Если для того, чтобы уберечь сестру от коварной падчерицы, придется глаз с девчонки не спускать, пусть так.

– Кажется, математика у нее со скрипом идет? – стараясь придать голосу беззаботность, спросила Нона. – Вот я и позанимаюсь с ней.

Заметив, какой надеждой наполнился от этих слов взгляд сестры, она едва не разревелась: бедная наивная Зойка, за что ей такое?!

– Решено. Докуривай – и пойдем домой. Оля, наверное, как раз села за уроки…

– Все-таки не просто коллега… – заметила Зойка словно между прочим. – Выбежала быстро, а теперь домой меня уводишь. Не хочешь, чтобы я с тобой к магу зашла. А может, думаешь, допуска у меня нет нужного. Так насчет этого не переживай – допуск знатный, на зависть твоим магам, да и подниматься я не стану. Подожду у подъезда, выкурю еще одну-две. При Оле стараюсь не курить, а привычку фронтовую трудно вывести – привязчивая, как вошь. Так что показывай, где живет твой маг. Найду во дворе лавочку поудобнее. Обратно пойдешь – крикнешь.

Нона, использовавшая поздний визит по работе как предлог вырваться из-под прицела внимательного взгляда племянницы, с облегчением вздохнула. Реши Зойка посмотреть на мага, и пришлось бы признаться, что у нее нет ни нужных бумаг, ни повода заходить к Крапкину. В лучшем случае Зойка заподозрила бы романтический интерес и принялась изводить насмешками. В худшем… Нет, делиться с сестрой подозрениями Нона готова не была. Слишком зыбкой и неверной была почва, по которой ей приходилось сейчас двигаться.

С облегчением поняв, что даже к подъезду Зойка с ней подходить не намерена, Нона быстро и уверенно зашагала в нужную сторону, решив, что постоит минут пятнадцать-двадцать на лестничной площадке, а потом спустится и позовет сестру домой.

Они вошли во двор. Зойка бросила окурок в урну, оглядывая скамейки в скверике.

– Нона Васильевна, доброго вечера, – произнес из сумерек знакомый голос. – Судя по портфелю, вы ко мне. Не представите меня вашей дуэнье?

Подошедший Крапкин с добрым лукавством подмигнул Зойке.

– Моя сестра, Зоя.

– Очень приятно, Зоя Васильевна. Наслышан. Подниметесь? Царского стола не обещаю, но у меня имеется хороший чай и очень недурное печенье, а также пирожки из столовой института – взял на обед и забыл скушать. Не бог весть что, конечно, но, как говорится, чем богаты…

– Не переживайте за меня, – отмахнулась Зойка. – Я тут пока погуляю. Люблю звезды в августе.

Нона обреченно двинулась к подъезду вслед за профессором.

– А я, признаться, как раз думал о вас, Нона Васильевна, – проговорил Леонид Яковлевич, едва они преодолели первый пролет лестницы. – Мысль, что вы подсказали мне в прошлый раз, это… очень серьезную ошибку я едва не совершил, товарищ Волкова, и вы меня от нее спасли. Вы указали – спасибо вашему другу-военмагу – на момент, который я, глупец, ранее совершенно упустил из виду. Но об этом мы поговорим с вами на работе, здесь… не место. Да и времени для того, чтобы рассказать, что я узнал, нужно прилично. Замерзнет ваша дуэнья в сквере. Я просто дам вам кое-какие данные, а вы дома посмотрите и решите, прав ли я или это со мной шутят случай и ее величество статистика…

Зойка удивилась, когда заметила сестру, выходящую из подъезда с портфелем, полным бумаг настолько, что не застегивался замочек. Нона несла его под мышкой.

– Новую работу дал Леонид Яковлевич, – улыбнулась Нона вымученно. – До завтра надо посмотреть. Видно, чтоб спалось крепче.

– Вот ведь! – рассердилась Зойка. – А какой приличный показался товарищ.

Ноне досадно стало, что она невольно заставила сестру думать о Крапкине плохо, и она бросилась уверять, что та все не так поняла и что Леонид Яковлевич такой замечательный человек, что лучше него…

По ухмыляющемуся лицу Зойки она поняла, что переборщила с похвалами и теперь ироничных уколов сестры по поводу ее не совсем служебных отношений с Крапкиным не избежать.

– Но если работы много… – спохватилась Зойка, – так с Ольгой я сама позанимаюсь. Ты сразу садись, чтобы хоть к утру управиться и поспать часок…

Смалодушничать и отложить разговор с девочкой было так заманчиво, что Нона едва не согласилась, но взяла себя в руки и отрицательно покачала головой.

Оля предложение тетки приняла кротко, послушно села, положив на колени грифельную доску. Нона села рядом, написала несколько примеров и принялась объяснять алгоритмы решения. Оля слушала внимательно, но решала так, словно нарочно пыталась рассердить Нону – цифры лезли у нее вкривь и вкось, переменные исчезали как по волшебству, знаки невзначай менялись, а минус легко становился продолжением черты между числителем и знаменателем. Нона принялась объяснять еще раз и едва не замолчала, когда Оля, стерев с доски числа, написала мелким аккуратным почерком: «Вы хотите поговорить. Скажите, чтобы я сама решала, а потом вопросы думайте. Я буду писать, а мама подумает, что это я так примеры решаю».

– Умница, – сказала Нона, и вышло очень искренне. Предложение девочки было логичным, а Нона считала логику основой порядка и покоя. – А теперь реши сама вот эти примеры.

Она написала на доске несколько уравнений, стараясь писать как можно убористей, чтобы осталось место для ответов, а потом подумала, стараясь проговаривать про себя каждое слово: «Мать не знает, что ты мысли читаешь? Почему?»

«Она и так за меня боится. Я же потенциальный шпион, агент врага, – Оля подчеркнула последние слова двумя жирными чертами. – Если майор узнает, что я мысли читаю, плохо будет. Я читала – правда, плохо».

– Да, так, – проговорила Нона, словно подбадривала племянницу за хорошо решенное уравнение. – Только вот здесь внимательнее.

Оля стерла написанное и принялась строчить снова:

«Она боится, что я узнаю, что немка, и мне больно станет. А я знаю. Только она моя мама, а где я родилась, дело прошлое. Вы ее любите. И я ее люблю. Если вы захотите ей плохое сделать или нас разлучить…»

Оля оборвала фразу и многозначительно посмотрела на тетку.

«А ты не думала, что ей без тебя лучше?» – подумала Нона, с удовлетворением заметив, как мелькнула во взгляде девочки настоящая искренняя боль, но Оля быстро справилась с собой и, старательно выводя слова, начертила:

«Земля и сила исконная знают, что кому лучше. Я маг, я знаю».

– Ну, как дела у вас? – спросила, подходя, Зойка.

Нона даже сморгнула изумленно, когда на доске вместо слов обнаружились ровненькие столбики цифр, идеально решенные уравнения.

– Старается, – выдавила из себя Нона. – Умница.

Оля просияла.

– А теперь и правда нужно мне за цифры сесть. Но мешать вам не хочу. Час поздний, все по комнатам уже, так что я на кухне посижу, вчитаюсь. Как ложиться станете, позовите.

Она не успела выйти. В дверь тихо постучали, заглянула Алевтина:

– Там майор ваш, Зойка. Нервничает очень, спрашивает, не спите ли.

– А что сам не вошел?

– Говорит, топать сапогами по чистому не хочет, – с каким-то странным выражением сказала Алевтина. – Просил срочно.

Зойка выскочила в коридор, набрасывая шаль. «Ох ты ж, матушки! – воскликнула тихо. – Это что ж у вас? Как?» – и крикнула громче: «Оля, скорее!»

Когда Нянька и Нона выбежали следом за девочкой, в коридоре уже не было никого. Только темные следы там, где стоял, дожидаясь, странный майор.

Нянька, бранясь, пошла за тряпкой. Пожалев старушку, Нона забрала у нее ведро и отправила всех по комнатам, пообещав, что уберет сама. Внизу под окнами, взвизгнув шинами, на полной скорости вылетел из двора военный фургон.

Даже при свете тусклой лампочки было видно, что с сапог военмага капала на пол не грязная вода, а что-то более густое, вязкое. Нона потрогала капли пальцами, понюхала, ощутила едва уловимый запах железа. Она тщательно оттерла с пола кровь и долго полоскала тряпку, меняя воду в ведре, а потом терла жесткой мочалкой руки, словно пытаясь выполоскать и смыть страх, который, казалось, въелся в руки и ядом поднимался от пальцев к плечам, заставляя дрожать, как от холода.

Дрожь не отпускала ее до утра. Цифры в бумагах, что дал Крапкин, плыли перед глазами, их заслоняло видение окровавленных сапог майора-колдуна. Отказавшись от завтрака, Нона устроилась у окна, наблюдая за въездом во двор. Отчего-то с каждой минутой крепла уверенность, что Зойка не вернется.

Но она вернулась – бледная, встревоженная, усталая, и все же живая и невредимая. Как и раньше, молодой незнакомый лейтенант внес Олю, уложил на постель и тотчас уехал, предоставив Зойке ухаживать за дочерью.

– У него с сапог кровью в коридоре накапало, – тихо произнесла Нона, когда сестра отошла от кровати, проверив все ремни и амулеты, а Нянька отправилась в магазин, купить «Олюшке» чего-нибудь «побаловаться» после тяжелой работы.

– Ты в институт не опоздаешь? А то мы явились, задержали тебя, – попыталась перевести тему Зойка. Подхватила узелок и направилась в ванную. Только теперь Нона заметила, что одета сестра странно – в новенькую гимнастерку, но размера на три больше, чем нужно, даже манжеты завернуты; галифе вроде бы впору, ношеные, но колени потерты на ладонь выше Зойкиных. «Уезжала-то Зойка в штатском», – припомнила Нона.

Вопреки бившему тревогу внутреннему голосу, она вошла в ванную вслед за сестрой. Зойка спрятала узелок за спину.

– У тебя там что?

– Оле плохо стало в госпитале. Вырвало ее прямо мне на платье, вот и переоделась во что пришлось. Дай, застираю, – Зойка попыталась вытолкать Нону за дверь ванной, но та нырнула сестре под руку и выхватила узелок. И развязывать не пришлось – пятна крови на узелке расплывались все шире.

Нона кинула его в ванную, торопливо вымыла руки и бросилась ощупывать сестру.

– Где?

– Да что где-то?! – рассердилась Зойка, отталкивая ее руки.

– Мучили они тебя? Пытали? – Перед глазами Ноны все поплыло, сдерживаемый много часов страх вырвался, захлестнув ее волной паники. – Это из-за Оли? – тараторила она, продолжая шарить руками по плечам сестры. – Зойка, брось ты ее, отправь куда-нибудь, в интернат, пусть маги за ней смотрят. Ведь ты не виновата ни в чем! Я и бобылихой проживу, мне не страшно, будем с тобой вдвоем. Все лучше, чем так мучиться…

Несколько мгновений Зойка стояла словно окаменелая, а потом размахнулась и со всей силы ударила сестру по щеке. Нона отшатнулась, но замолчать уже не могла:

– Не виновата ты в том, что это «слово Материнское» тебя выбрало. А я по глазам вижу, сколько ты уже из-за нее вынесла…

– Да нет на мне ничего. Ни одной царапины. Чужая это кровь, чужая! – крикнула Зойка сердито.

– Знаю я магов, они потом все замажут, заколдуют… – Нона ткнула в лицо Зойке руку, где не было и следа от заговоренного Крапкиным ожога. – Будь это чужая кровь, стала бы ты от меня прятать?

– Стала бы, – строго ответила Зойка. – Думаешь, отчего я, когда вы с няней Катей про фронт меня спрашиваете, рассказываю только веселое и хорошее? Именно это и делаю, Нонча, чужую кровь прячу, которой я реки видела. Думаешь, это кровь?

Повернулась к ванной, налила воды в таз, развязала узелок и вытряхнула платье в воду.

– Как-то раз везла полковника нашего, Романа Ивановича. – Зойка взяла деревянные щипцы и расправила платье в тазу. Вода тотчас стала бурой, по поверхности поплыли какие-то серые пятна. – Смотрим, у дороги «летучка» – девчонка-военфельдшер лежит раненая, шофера убило. Я под брезент, в кузов гляжу – там соломки чуток, семеро бойцов без сознания. Товарищ полковник говорит, давай в санбат, в соседнем селе стоит. Я в «летучку» – и повезла. Ухаб на ухабе, слышно, как ребят раненых в кузове подбрасывает и об пол грохает. А на них живого места нет. В санбате стали доставать, а из кузова кровь как вода льет, хоть ведро ставь.

– Выжили они? – стыдясь своей истерики, спросила Нона, подходя к сестре. Зойка не смотрела на нее – только переворачивала щипцами платье, наблюдая, как светлеет вода. Очень осторожно, чтобы не коснуться рукой поверхности воды, не плеснуть на себя или Нону. «Конечно, столько крови видеть – захочешь ли снова к ней прикоснуться сейчас, когда уж война кончилась и ты дома?» – оправдала странную брезгливость сестры Нона.

– Откуда я знаю, Нонча. Я выгрузила и назад рванула. «Летучку» санбату оставила, велосипед взяла у почтальонши деревенской – и обратного ходу. У меня посреди поля товарищ полковник на мертвеце сидит. Думала, все седло сотру, галифе-то в крови, засохло, как корка, но и километра не проехала – моя машина навстречу: полковник шофера похоронил и за мной едет… А еще в другой раз…

Зойка не отрывала глаз от завертей грязной воды, которая лилась через край таза, а все не становилась чистой – плавала по поверхности бурая с проседью пена, оседала на островках ткани. Зойка шевелила ее механическими движениями, сжав в руке щипцы так, что пальцы стали белые, а вены на руке вздулись синими нитками. Постращать хотела Зойка, объяснить, доказать, думала – выпустит из запертого дома своей памяти один крошечный призрак прошлого, напугает старшую сестру и замолчит снова. Но призраки рванулись к живому, и Зойка уже не в силах была их удержать.

– …это уж мы с Ольгой ездили. Нас к полевому госпиталю прикрепили, раз уж она лекарка, хоть и маленькая. Привозят раненого – обмороженный весь, но живой. А на нем медсестра мертвая. Видно, закрыла его собой в поле, убило ее, так и замерзла, а он отчего-то все живой. Как сейчас помню, ефрейтор Горелов, А-И. Говорят, не можем ей руки разжать, замерзли, у вас в тепле оттает, мол, и… Наш маг госпитальный, товарищ Костейко, говорит: давай я ее аккуратно выжгу, сметем, только парня погреем. Солдатик раненый в слезы – медсестричка героическая, много солдат спасла, как же ее – в совок и в ведро? Представь, стоит мужик перед магом, жги, говорит, меня, а ее похороним, как надо. А у самого слезы по лицу текут, от грязи серые. А Лев Сергеевич говорит: не будем жечь. Сломал ей руку, раненого на носилки, нас с Ольгой – за ним. Уж и не знаю, где и как похоронили ту медсестру. А ефрейтора Оля вылечила и не лежала потом, сразу к другим пошла. Она ведь лежит, только когда после маготравмы пациент или раны от заклятий. Там вроде как другая энергия требуется. А заговаривает колотые или сквозные ранения она так, что бывалые маги в ладоши хлопают, осколки, пули вытягивает – любо-дорого… Вот переломы сращивает не слишком умело – знаний не хватает, ее бы в медучилище. Лев Сергеевич говорит, чутье у нее хорошее, но чтобы кость дробленую собрать или орган разорванный, надо знать, как оно само по себе здоровое выглядит, а для того анатомию нужно изучить…

Видно было, как Зойка устала. По ее лбу катился пот, тени под глазами из серых стали сливовыми, как синяки. Может, сказывалась тяжелая ночь, а может, война, воскреснув в памяти, мучила ее, заставляя переживать заново то, что хотелось бы забыть. И еще казалось – щипцы в руках Зойки не деревянные, а свинцовые, с таким трудом она проворачивала их в тазу.

– Дай помогу, – нагнулась к тазу Нона, видя, как от горячей воды поднимается пар. – Нельзя кипятком, кровь не отстирается, желтые пятна потом будут…

Зойка попыталась оттолкнуть ее, но так слабо, будто не было сил в руках.

– Не тронь! – вскрикнула она. – Не тронь, пока не стечет!

Не успела – Нона лишь краешком указательного пальца коснулась воды, чиркнула ногтем, и тотчас неведомая сила отбросила ее к стене, впечатав спиной в плитку. В правом легком вспыхнула такая боль, что Нона не удержалась на ногах – упала, кашляя и хрипя, зажимая ладонью невидимую рану. В ушах стоял грохот, кто-то кричал сквозь него, звал чужим именем. Стало нечем дышать, наполнился железом рот, огнем горело правое плечо, а по ногам медленно полз вверх могильный холод. Она словно издалека услышала звон бьющегося стекла. Со всех сторон обступила горячая тьма, обволокла, поглотила…

Нона с трудом разлепила глаза, уставилась в потолок, пытаясь понять, как оказалась в комнате. Стоило пошевелиться, скрипнув панцирной сеткой кровати, и тотчас подскочила Зойка, бледная, напряженная. Стала заглядывать под веки, щупать пульс.

«Оставь ты меня», – хотела сказать Нона, но язык, рыхлый, как вата, облепленный какой-то дрянью, не подчинился, только горло булькнуло. Нона села, заметив у изголовья полотенце, взяла его и вытерла рот изнутри, снимая вязкую гадость с десен и языка. На ткани осталась длинная нитка. Красная.

Рядом раздалось шарканье и едва различимый скрежет – Нона даже удивилась, как обострился слух. Повернула голову: безмятежная Оля подметала с пола осколки стакана.

– Я уронила, когда тебя в комнату тащила. Извини, красивый был стаканчик. Мамин еще. Жалко. – Зойка покаянно развела руками.

– А оно. То… – Нона не знала, как назвать то, что случилось.

– Платье-то? Я выстирала уже. Сушится на улице. Ты почти полтора часа пролежала. Мы боялись, Нянька вернется с рынка, а ты еще не очнешься. Заболталась, видно, по счастью. Это вот она как раз. «Серая слизь». То, что ты считаешь. Из одежды остатки кипятком надо, я уж почти вымыла, когда ты сунулась.

– А узелок? От него почему ничего не было, хотя весь кровью пропитался? – спросила Нона, с трудом садясь на постели. Зойка помогла ей сесть, Оля подала чашку остывшего чая. Он показался Ноне слишком сладким, никак не желал течь в обожженное магией горло. Она закашлялась, отдала чашку.

– Узелок вот. – Сестра достала из кармана аккуратно свернутый квадрат ткани, снаружи совершенно белый, а изнутри исписанный мелкими рунами. Некоторые из них Нона знала и невольно ужаснулась того, что могло произойти, схватись она за платье всей рукой.

– Новый прорыв был. Под Москвой. Восемнадцать человек мирного населения погибло. На локализацию была брошена магогруппа… В общем, не очень хорошо справились. Очаг заморозили, но двое магов, один старший, генерал-лейтенант магии, подставились под «слизь». Генерала Ольга вытащила, а вот старлей… Не дай бог кому так умереть. Меня в бокс отправили ему нитку повязать, чтоб не мучился, вот и выпачкалась этой дрянью.

В голове Ноны роились вопросы. Не в силах выбрать, который задать первым, она подняла глаза на сестру, будто надеясь, что та, как бывало, без слов поймет и ответит.

– Да, не действует эта штука на меня, спасибо «Материнскому слову». Было время, меня на фронте в «Кровавую реку» посылали – раненых вытаскивать. Ах да, ты ж не знаешь, наверное, что за твоими цифрами. Я расскажу, а защитные заклятья сами в памяти секретное туманом замажут. От тумана, правда, голова побаливает, так что могу промолчать. В институте спросишь.

Нона замотала головой: нет, мол, рассказывай.

– В общем, там, где выступает «Серая слизь», через полчаса-час земля кровоточить начинает. Довольно редкое стихийное магическое явление. Как правило, появляется как след от застарелого проклятья, которое сдетонировало после долгих лет спячки. На «Кровавой реке» маги чаще всего и попадаются. «Слизь» плывет по крови островками не больше ладони, а бывает и крупинками размером с горошинку. И такая горошинка магу жизни будет стоить, если дать ей до живого коснуться. Так вот, как-то выяснил наш капитан Румянов, что меня «Серая слизь» не берет. Как именно выяснил, не скажу. Тут уж у меня в голове все туманом прошито.

Нона заметила, как Оля передернула плечами – видно, она-то как раз помнила, что произошло. Уж если видевшую всякое девочку тряхнуло от одного упоминания того дня, немудрено, что сестре память вычистили.

– В общем, хотели меня сначала к отряду приписать, который на локализацию очагов выезжает. Пока война шла – ездили. Но только что я могла вынести? Останки. Если уж «слизь» вцепилась, да во всю силу, а не как с тобой – после горячего пара слабая, разбавленная, там и от костей одна водичка. Вот и осталась у меня работа – нитки вязать. Магия черная все равно тело выест, а наговоренная нитка – она… разум выключает. Когда «слизь» по кровотоку в голову заберется, то заставляет верить, что ты – это не ты, а кто-то из тех, кто погиб, и ты гибель его заново переживаешь. Наверное, почувствовала ты, Нонча, что-то такое? Только маг привык своей волей в магическую материю вмешиваться, если поверит он, что умирает – сам себя начинает убивать. Ниткой этот процесс можно остановить, а потом включаются медики – пытаются последствия маготравмы убрать, восстановить системы. А Оля «Серую слизь» из тела тянет наружу, как осколок или пулю. Вот после такого она и лежит, пока ее магический иммунитет со «слизью» борется.

– То есть она, «слизь» эта, еще в Оле? – испугалась Нона, невольно отпрянув, когда девочка протянула ей носовой платок. Оля смутилась и отошла, Зойка взяла платок и вытерла с подбородка сестры каплю слюны.

– Нет никакой «слизи». Девается куда-то. Олю в институты, бывает, вызывают, замеры делают, анализы, и других детей исследуют, таких же, как она, а все еще понять не могут, как все это работает.

– Мой коллега, тот, с которым ты познакомилась, профессор Крапкин, он очень умный человек. Давай Олю ему покажем, может, придумает теоретик, до чего магопрактики не додумались? Нельзя допустить, чтобы она такое каждый раз переживала!

Сестра улыбнулась и обняла Нону за плечи. Тут же под руку сунулась и Оля, поняв, что несчастный случай обернулся ко благу – не станет тетка действовать против нее, почувствовав на себе, каково приходится, когда чужие смерти через тебя летят.

– Ой, да я же на работу опоздала! – воскликнула, внезапно вспомнив о времени, Нона. – Как я объясню?

Зойка еще крепче прижала ее к себе, поцеловала в висок.

– Лейтенант Зимин заходил от Юрия Саввича, справиться насчет Оли. Я с ним записочку майору передала, чтобы сообщили в институт – сегодня тебя на работе не будет. Поверь, руководство института знает о прорыве «слизи», и фамилия Румянова для них далеко не пустой звук. Помяни мое слово, завтра ни один не спросит, отчего тебя не было.

Отчасти Зойка оказалась права: на следующий день большинство коллег-немагов обходили Нону с почтительным молчанием, а маги уважительно раскланивались. Заговор молчания нарушил Крапкин.

– Какая вы, оказывается, смелая женщина, Нона Васильевна, – проговорил он, остановившись возле ее стола. Видно было, как Леонид Яковлевич смущен – картонная папка с бумагами в его руках чуть подрагивала, кончики ушей мага порозовели. – Не всякий колдун наберется смелости участвовать в операции Юрия Саввича. Я вот… все медлю, не решаюсь, хотя, казалось бы, кому, как не мне, ехать «Серую слизь» изучать. А я все малодушничаю, поводы нахожу.

Видя, как тяжело дается магу признание в собственной трусости, Нона чувствовала себя невольной лгуньей. Видно, среди магов любое участие в работе группы Румянова почиталось подвигом, и тень этого страшного героизма невзначай пала и на скромного математика Нону Волкову.

– Да что вы, Леонид Яковлевич, – попыталась утешить его Нона, невольно вставая из-за стола. Неудобно было от того, что половина отдела, отвлекись они от расчетов, могли слышать неуместную исповедь Крапкина. – Это сестра моя с майором работает. Сестра и племянница. Они еще на фронте с ним познакомились, а я только… так…

Не зная, что можно рассказывать, а о чем стоит умолчать, Нона сбилась с мысли.

– Вы, Нона Васильевна, в столовую нынче идете? – перехватил инициативу Крапкин. – Через четверть часа обед, а Иван Осипович говорил, сегодня котлеты манные с киселем очень хороши. Давайте я за вами зайду, вместе пообедаем, и вы мне о ней расскажете.

– О ком? – Нона моргнула, не понимая, о чем речь.

– О «слизи», – прошептал маг, еще больше краснея. – Вы ведь видели ее, как мне сказали. А я, представьте, ни разу. В институт образцов не привозят – слишком активные, а обезвреженная, она исчезает скоро. А мне так хочется знать… Ноночка Васильевна. – Леонид Яковлевич сжал ее руку в своих ладонях. – Я всегда видел, какая вы умница, но это… удивительно смелая женщина! Какая же вы… невероятная женщина!

Он собирался сказать еще что-то. Однако и того, что уже было сказано, оказалось достаточно, чтобы математики побросали свои формулы и теперь внимательно прислушивались к разговору. Девчонки помоложе хихикали, дамы смотрели с умилением.

– Совсем вы смутили меня, Леонид Яковлевич, – проговорила Нона сдавленным и каким-то чужим, преувеличенно бодрым голосом, – нехорошо. Мы ведь обедать собрались, а мне до обеда еще несколько отчетов с полей проверить и обсчитать нужно – все ли заклинания сходятся с суммой воздействия. Вы приходите через двадцать минут, я как раз все закончу. За обедом и договорим.

Говоря это, она едва не вытолкала мага за дверь.

– Ах да, я же… Вот, Елене Ивановне данные от полковника Егорьева. Он попросил зайти передать.

Девчонки снова захихикали.

– Давайте его сюда, товарищ Волкова, – сочным контральто велела замначальника отдела Елена Ивановна, протянула пухлую руку. – А вы идите, товарищ Крапкин, идите. В других отделах сердцеедствуйте. Подумайте только, какой донжуван!

Почувствовав, как запылали щеки, Нона прикрыла дверь за магом и подошла к столу старшей коллеги.

– И отчего вы все не выйдете за него, Ноночка? – звучным шепотом осведомилась Елена Ивановна, прикладывая ладонь к полной груди. – В возрасте Леонида Яковлевича в Ромео играть уже непристойно, а вы не замечаете.

– Так он не звал, – попробовала отшутиться Нона.

– Как не звал? – изумилась Елена Ивановна. – Непростительное упущение с его стороны. Полагаю, я намекну ему при случае, что непременно стоит это сделать. Вы, кажется, не против, а он, уважаемый человек, советский маг, церемонии разводит. Решительнее надо быть, знаете ли. Вот мой покойный муж Евгений, земля ему пухом, был решительный мужчина, воли удивительной. Я-то женщина мягкая…

Тут уже захихикали все. Внушительная, как линкор, Елена Ивановна наводила трепет на всех в институте. Даже старшие маги кланялись ей, не смея обойтись привычным легким кивком, чтобы не услышать вслед зычного, как пароходный гудок, голоса: «Нелюбезны вы нынче, уважаемый. Удивительно, как далеки бывают представители магического сословия от советского народа».

– Так вот. – Елена Ивановна обвела всех взором, полным укоризны. Девчата замолкли. – Мой покойный супруг предложение сделал мне тотчас, как увидел. В те годы я служила секретарем в штабе… Впрочем, туман мне в голову, без конкретики, все математики, знаем, где живем…

Елена Ивановна пустилась в воспоминания, а Нона прокралась на свое место и спрятала нос в бумаги. Голова неприятно закружилась от мысли о том, что линкор математического отдела может ухватить Крапкина за рукав и громогласно потребовать, чтобы тот, наконец, предложил руку товарищу Волковой – «математик и женщина, признайтесь, молодая, привлекательная, во всех отношениях репродуктивная». Нона мгновенно представила, как маг бормочет: «Перспективная – да, несомненно. А репродуктивная – это, знаете ли, нечто немного…», а Елена Ивановна машет рукой, грохоча на весь холл: «Ой, оставьте! Чудак человек! Маг, а мямлит, как школьник. Я сказала, вы меня поняли, вот и возьмите себя в руки».

Захотелось провалиться сквозь землю от стыда, но когда смущение немного отступило, Нона поняла, что неутешительная перспектива общения Елены Ивановны и мага – всего лишь статистически допустимое событие будущего, в то время как через считаные минуты ей предстоит нечто более страшное – ответить Крапкину на самый важный для него вопрос: «Как выглядит “Серая слизь”?» Что Нона могла рассказать? О крошечных серых комочках в тазу? О том, что комочки эти принесла на платье сестра, которую эта «слизь» не берет из-за заклятья «Материнское слово»?

Нона с досадой поняла, что ей жаль будет видеть, как маг переключит свое внимание на более интересные для него объекты – Зойку и Олю. Они действительно могут рассказать о «Серой слизи», они видели ее, не раз входили в «Кровавую реку». А что может предложить она сама? Рассказать о том, как сунулась в таз с грязной водой?

Нона совсем загрустила. Избегая взглядов, в которых сквозило уважение, она пробежала по коридору до лаборатории Крапкина, успев застать его в дверях.

– Я тут подумала, Леонид Яковлевич. Я обедать сегодня не стану. Лучше приходите к нам на ужин сегодня. Я… познакомлю вас с сестрой и племянницей. Они вам много могут рассказать. И… не думайте, что вы там должны быть – в поле, где «слизь» прорывается. Там сильные магопрактики гибнут, и это очень страшно. А вы такой…

– Растяпа? – грустно предположил Крапкин.

– …уязвимый, деликатный. Вы ученый, а не военмаг, и не укоряйте себя. Я вот тоже думаю иногда: Зоя, моя сестра, убежала на фронт, сражалась за Родину, мой… жених погиб в бою, а я сидела здесь, в институте. Но если бы мы с вами не рассчитали ту формулу, кто знает, когда освободили бы Смоленск? Может, мы нашими цифрами и лабораторными опытами больше людей защитили, чем тот же Румянов – боевыми заклятьями.

– Вы, Нона Васильевна, умная женщина, но так наивны и добры, что во всех одно хорошее видите. Не только людей надо защищать, но и врага уничтожить, потому что, сколько ни заслоняй, он все одно будет бить и бить, пока не улучит секунды, когда защита ослабеет. Юрий Саввич не побоится врага ударить, а мы с вами будем думать да рассчитывать потери, выбирать меньшее зло. Вот и получается, что майор бросает магов в «реку Кровавую», а я все циферки пишу, пытаюсь так их выстроить, чтобы не людьми магические бреши затыкать, а словами и рунами. Только получается, что Румянов спас уже не один город от разлития «Серой слизи», а я… в поле ни разу не был. Не в мире я с собой, Нона Васильевна, и утешать себя в том не могу и не стану, как честный человек. И добротой вашей не устану восхищаться.

В глазах мага за стеклышками очков было столько печали, что Нона не удержалась, коснулась рукой его руки.

– Вы приходите к нам ужинать, Леонид Яковлевич. Непременно приходите.

– Обязательно приду, Нона Васильевна.

Зойка стояла посреди кабинета, понурившись, и каждую секунду обещала себе, что сумеет поднять глаза на майора. Вот только досчитает до пяти, нет, до десяти, и обязательно посмотрит на него. Она слишком хорошо знала, что увидит во взгляде Румянова, поэтому все увеличивала счет. «Нет, двадцать пять – и все, посмотрю. Я фронтовик. Не смеет он распекать меня, как школьницу».

– Именно! – проговорил Румянов, спокойно сидя за столом и наблюдая за тем, как уши товарища Волковой становятся пунцовыми от стыда. Он выговаривал слова громко и четко, неясное эхо звенело в углах под потолком, словно от ударов плетью. – Вы поступили как школьница! Глупая, безответственная девчонка! Зачем вы потащили то платье домой?! Вам выдали обмундирование, а вы, как баба, с тряпками своими! Да, обошлось. Но ваша сестра могла умереть. Или еще кто-то из квартиры, кто сунулся бы в ваш узел или в ванную. Вы должны были отнести узел на термическую обработку после магической. Там бы обжарили при двухстах градусах…

– Так ей же немного надо. Девяноста хватит. Она же на платье была уже пассивизированная, только горячим сполоснуть…

– И такой хватило бы, чтобы пару штатских угробить, вздумай они копаться в ваших вещах! Что вам далось так это платье?!

– Оно… не мое, – совершенно смутившись, пробормотала Зойка. – Сестры. У меня только фронтовое… Нона мне свое платье дала, а я испортила. Подумала: отстираю и отдам.

– У вас что, одежды нет? Отчего не сошьете? Слава богу, мы своих сотрудников голодом не морим. Оля и продуктами, и деньгами не обижена. Материи надо – будет. Какую вам? Ситцу? Или хотите шелковое? Можем, через денек-другой сделаем.

– Это все Олино. Не буду я на дочери наживаться. Сама заработаю, – задрала подбородок Зойка. – Я стираю, шью. Пока мало выходит, да и сестре отдаю на хозяйство. А то и так живем у них, платья ее ношу…

– А вы гордячка, Зоя Васильевна, – сердито проговорил Румянов, но глаза его – впервые за два года видела такое Зойка – смеялись. – Фронтовичка, мать волшебницы на государственной службе и стираете белье по дворам? Однако – гонор. Даже удивительно, что при таком характере вы магом не родились, товарищ Волкова. Может, это оттого, что глупая, как гусыня. И корове, если бодливая, судьба рогов не дает. Не сопите так, Зоя Васильевна, на обиженных заговоренку возят. Если бы не ваше «Материнское слово», если бы можно было вас с Олей разделить без вреда ей – вас за ваши фордыбасы вечные уже давно… Эх, Зоя Васильевна, в рубашке родилась, а губой дрожишь. Все. Вольно.

Зойка осталась стоять, обиженно насупившись.

– Иди, тебе сказано! – прикрикнул Румянов, обходя стол, словно собирался и сам прочь из кабинета. Приблизившись, он не склонился, а скорее качнулся к ней, шепнув в ухо:

– Еще раз ослушаешься, Зойка, – посажу на десять суток. Вместе с Олей. И генералы мне не указ. – А потом громко добавил, придерживая дверь: – Привет сестре!

Едва Зойка выскочила, красная от стыда и унижения, из кабинета, как из-за угла вынырнула Оля, прижалась, обхватив за талию. На душе сразу стало легче.

«Ну, сглупила, – сказала сама себе Зойка. – Бывает. А Нонка вечно сунется во все».

– Оленька, ведь я Нону чуть не убила, – всхлипнула она, позволяя, наконец, себе расслабиться. – Она ведь как мать мне была после того, как родителей не стало. Замуж за Антона не пошла, потому что я у нее на руках была. А я вот как ей едва не отплатила! Как я людям-то в глаза бы глядела, если б Нонча умерла?! Словно прокаженная: куда ни сунусь – везде кровь, кровь… Умирают все, а я отчего-то живу, дура неуклюжая!

– На войне всегда кровь. И смерть везде. Не станет старуха с косой ходить по линии фронта и спрашивать: «Где моя Зоя Волкова?» – Говоривший вышел из того же укрытия, где дожидалась матери Оля – маленькой ниши с двумя скамейками для ожидающих приема.

Оля бросилась к нему, запрыгала, дергая мать за рукав.

– Здравствуйте, Зоя Васильевна, – сказал он с улыбкой. – Ни разу не видел вас за всю войну с мокрыми глазами, а тут нате, такая слякоть.

– Товарищ Рыбнев! Товарищ политрук! Костя! – Зойка почувствовала, как снова краснеют щеки, на этот раз не от стыда – от радости и смущения. Рыбнев смотрел так тепло, улыбался так искренне, что Зойка улыбнулась в ответ.

– А мы тут как раз с Львом Сергеевичем к нашему общему другу. Помощи просить. Организуем экспериментальный госпиталь для фронтовиков и тружеников тыла, подвергшихся магическим воздействиям. Оно же, сами знаете, какое дело – магическое ранение. Рецидивирует часто. Вот Лев Сергеевич и добился разрешения. Набираем персонал, толковых магов в исследовательский сектор. На самом деле, все, конечно, наш Лев пробивает, он у нас знаете каков. Думали, может, и вас у Румянова попросить с Олей?

Рыбнев подмигнул, но, заметив погасший взгляд матери и дочери, тотчас рассмеялся невесело:

– Да ладно, шучу я, девчата. Кто ж вас нам в глухомань рязанскую отдаст, таких ценных. Вы, говорят, в группе по борьбе с «Серой слизью»… Не пугайтесь, доступ у меня сейчас достаточный, чтобы так говорить, дурного не будет. Просто… чем леший не шутит, вдруг да отдадут вас Льву Сергеевичу? Поедете?

Оля закивала, схватив Рыбнева за руку.

– Эх, Олюнька, жаль «слово» материнское, а не отцовское. – Он поцеловал девочку в макушку. – Забрал бы тебя в Рязань, мамка и пискнуть бы не успела.

Он подмигнул Зойке, намекая: подыграй.

– Вот умеешь ты так, Оля. Все норовят удочерить. Если б не «материнское» – она бы от меня еще в Берлине на танке Саши Короткова укатила. Уж как дочку такую ему хотелось.

– Так, выходит, ты, Ольга, от мамки чуть в танкистки не подалась?! – расхохотался Рыбнев. – Лиха девка! Лет через восемь будет у тебя, Зоя Васильевна, не дочь, а беда. Станешь с винтовкой ухажеров гонять.

– Нет, ее Румянов заколдует – сами разбегутся. Или щит вокруг дома поставит…

Оля надулась обиженно. Веселая насмешливость политрука передалась и Зойке, она тоже поцеловала дочку в макушку и прижала к себе, тормоша.

– Товарищ Рыбнев, – раздался из приоткрывшейся двери голос майора, в котором прозвучал такой холод, что улыбки разом сошли с лиц всех троих. – Зайдите.

– Зоя Васильевна, – быстро проговорил Константин, уже повернувшись всем корпусом в сторону кабинета, куда его вызвали. – Где мне вас искать? Я еще два дня в городе. Давайте погуляем, вы мне все покажете с Олей…

– Идите, Костя, идите. Юрий Саввич ждет. Я вам внизу на вахте адрес оставлю. Мы у сестры моей живем.

Оля толкала и толкала мать под локоть.

– Да что такое? – рассердилась, наконец, Зойка, когда за Рыбневым закрылась дверь. Оля сердито указала пальцем вслед ушедшему политруку.

– Да, я не стану спрашивать, где они остановились. Мне и так в эту мирную жизнь никак не влиться, а ты… Пусть война в прошлом останется, Константин, Лев Сергеевич, все… Мы теперь с тобой другой жизнью живем. Теперь я не раненых вожу и не с магами во всякую дрянь лезу – белье стираю. Между прочим, Клавдия Ершова очень хвалила.

Зойка поволокла упирающуюся Олю вниз по лестнице, толком не понимая, от кого бежит.

– И, да, – ответила она дочери, безошибочно читая вопрос в ее взгляде, – я не оставлю на вахте никакого адреса. И без того все за спиной говорят, что я такая… нечестная, раз на войне столько была. А уж если товарищ политрук явится, в форме-то да с ямкой своей на подбородке, да с глазами этими своими синими – не будет мне житья во дворе, никто сорочки простирнуть не принесет. Разве кто поверит, что…. Эх, что говорю, – оборвала себя Зойка. – Нельзя тебе такое слушать.

Оля почти бежала за матерью, но все же умудрилась нырнуть ей под руку и встать на пути. Указала пальцем в сторону двери уборной.

– Да, верно. Умоюсь. Щеки еще горят – здорово приложил товарищ майор, думала, сквозь землю провалиться бы. Подожди тут.

Зойка, боясь взглянуть на себя в зеркало, открыла холодную воду и несколько раз плеснула в лицо, поправила воротничок, пригладила волосы. Когда она вышла, Оля мирно сидела на кушетке перед каким-то запертым кабинетом. Зойкины шаги гулко отдались в пустом коридоре.

От мысли, что придется возвращаться домой, объясняться со старой нянькой, смотреть в глаза сестре, которая – словно подменили – после случившегося буквально сдувала с Зойки пылинки, а на Олю смотрела со странной смесью восхищения и затаенного недоверия… От этой мысли становилось не по себе.

Дочь снова постучала по руке, прося внимания. Раскрыла перед собой ладошки, словно читает книгу, указала глазами куда-то себе за спину.

«Может, в чем-то и права Нона. Если и не читает Оля мысли, то что-то определенно чувствует, как маг, лучше других. А может, ей просто среди больных в госпитале привычнее и привольнее, чем дома, – подумала Зойка, мысленно признавшись с грустью: – Да и мне тоже».

Стирка еще с утра была разнесена – от ощущения вины и предчувствия расправы в кабинете Румянова Зойка стирала всю ночь, не чувствуя усталости, лишь бы не возвращаться в комнату к странно задумчивой Ноне. Новой работы никто не дал, поэтому они с Олей пробыли в госпитале до вечера. Зойке нравилось там. Среди бинтов и белых стен словно стиралась грань между мирным и военным. Большинство пациентов были фронтовиками, подобно Зойке с трудом учившимися договариваться с памятью и жить как раньше. Они по привычке обращались «сестренка» и вперед имени спрашивали новеньких в палате, где служили. Когда за окном раздавался резкий окрик автомобильного клаксона – вздрагивала невольно не одна только Зойка.

В больших палатах голос гулко отражался от стен, звенел. Редко кто-то из врачей, собираясь отчитать посетителей за нарушение больничного распорядка, заглядывал к ним – и останавливался в дверях послушать. Пока Зойка читала, Оля бродила по палате, подходя то к одному, то к другому – легко касалась повязок, обезболивая, помогая организму справиться с эхом войны, все еще бродившим в искалеченном теле. Но едва под глазами дочери появились тени усталости, Зойка закрыла книгу и, пообещав, что продолжит на днях, повела Олю домой.

– Ну, где вы ходите? – сердито бросила Нона, пробегая мимо них в ванную с ведром. Комната блестела чистотой, на комоде постелена была белая строченая салфетка, вешалка закрыта ситцевым отрезом.

На мгновение у Зойки упало сердце: Костя Рыбнев обещал прийти. Но она тотчас вспомнила, что сама не оставила ему адреса. Едва ли станет политрук возвращаться к майору и спрашивать, где они теперь живут. Да и Юрий Саввич, не будь дурак, ему не скажет – чтоб не переманили перспективную лекарку в провинциальный экспериментальный госпиталь. Ведь если Оля захочет уехать, никакой Румянов ее не удержит: лечит-то она не от страха и не под давлением – по собственной воле. Не захочет – и никакого толку никому не будет.

– И что у нас за сваты нынче? – пошутила Зойка, но сестре, видимо, было не до шуток.

– Товарищ Крапкин ужинать к нам придет, – бросила она на бегу. Заметалась по комнате, то поправляя и без того идеально лежащую салфетку, то по-новому расставляя чашки.

Зойка хмыкнула и, сполоснув руки, принялась помогать сестре. Оля забилась в угол с тетрадками, чтобы не мешать взрослым. Не надо быть магом, чтобы понять – тетка места себе не находит от волнения.

– Да успокойся ты, Нонча, все будет хорошо. Если уж решил он просить тебя стать его женой – не передумает, – попыталась утешить сестру Зойка и снова прогадала. Нона взвилась:

– Да при чем тут это?! Боже ж ты мой! К тебе он придет, не ко мне. Он «Серую слизь» исследует. Надеется, что ты ему хоть что-нибудь расскажешь.

– Я не могу, – отступила Зойка. – Мне нельзя. Это он с бумагой от Румянова прийти должен.

– Есть бумага, – обиженно всхлипнула Нона. – Я его на ужин позвала, постеснялась в столовую вместе идти, а он… подсуетился, съездил к твоему майору, все бумаги подписал за пару часов. Видимо, уж очень интересна ему «слизь».

Зойка обняла сестру, не позволяя вырваться и снова приняться за ненужную уборку.

– Ты ему интереснее.

Нона шмыгнула носом совсем по-девичьи.

– Я же видела, как он говорил с тобой, как смотрел. Не в «слизи» тут дело, не в магии и не в математике. И хватит салфетки трепать. Если с бумагой – расскажу все, что требуется, а потом просто забудем про это и чаю выпьем.

– Прости, – неожиданно горько прошептала Нона. – Прости, что я его позвала. Тебе переживать опять… те дни… то, что там было. Не хочешь – можешь не говорить с ним. Если будет надоедать расспросами, я его выставлю.

Зойка только рассмеялась и тотчас помрачнела, невольно задумавшись, что рассказать магу о «слизи». Ведь не нужны ему страшные Зойкины воспоминания – нечего и тревожить их. Можно рассказать, как кровь из почвы выступает, и не говорить о том, как от вида «Кровавой реки» бывалым магам нутро выворачивало. Можно описать, как закипает «слизь», и не вспоминать лейтенанта Швырина, который наступил на кочку – галифе в сапоге поправить, а серое закипело у него под ногами, и лейтенанта потом в ведро лопатой собрали, – едва половина получилась, вместе с обрывками кителя и лохмотьями от сапог. Можно начертить формулы воздействий, пассивизирующих эту дрянь, и не вспоминать, как у магов волдыри на руках вспухают с голубиное яйцо, а потом прорываются сизым гноем и сукровицей. Рассказать, как в отчетах пишут, – и ученому полезно, и вспоминать не больно.

Подошла Оля с грифельной досочкой, написала: «Я ему покажу». Потянулась пальцами к голове матери.

– Вот еще, – прошептала Зойка. – А если у него сердце не выдержит такое смотреть воочию? Нона, этот твой товарищ Крапкин, он служил?

– Недолго, пару месяцев. Получил тяжелую маготравму и был комиссован.

Оля пожала плечами: мол, чем не выход?!

Зойка задумалась. Очень хотелось согласиться. Как было бы проще – транслирует Оля в голову магу информацию из своей и материнской памяти, и не придется вспоминать. Уж выдержит как-нибудь теоретик, если хоть немного видел войну.

Стук в дверь был таким робким, что, не жди они его, не услышали бы. Леонид Яковлевич долго извинялся в коридоре за свое вторжение, заставив Нону несколько раз повторить, что он желанный гость и ни в коем случае их не стесняет. Зойка не хотела вмешиваться, но, слыша, как маг и математик соревнуются у порога в скромности и галантности, высунулась из двери и весело крикнула:

– Леонид Яковлевич! Вы как раз вовремя! Заходите скорее. Чайник закипел!

Маг вынул из-за спины какой-то сверточек и вручил Ноне, запустив звездочку под потолок в коридоре, чтобы было светлее, разулся и смешно, держа ботинки в руке, запрыгал по половицам в носках к двери комнаты.

Нона с криком: «Тапки, тапки!» – бросилась за ним.

Нянька, онемевшая от ужаса перед «живым ученым магом», замерла у стола в позе судорожного гостеприимства. Только Ольга не испугалась нисколько. Она и Румянова не боялась – лишь опасалась слегка, что тот может навредить матери. За себя девочка была совершенно спокойна. Она запустила рядом с маговой звездочкой свою и хлопнула в ладоши, заставив оба огонька рассыпаться серебристой пылью.

– Ты, верно, Оля? – спросил маг ласково. Протянул девочке свернутую ленту. – У меня для тебя подарок есть.

Оля с улыбкой приняла подарок. Потянулась пальцами ко лбу мага.

– Подожди, родная, – остановила ее Зойка, перехватив руку дочери. – Давай сперва чаю. – И продолжила, обращаясь к Крапкину: – Нона вашу просьбу передала. Вот Оля и хотела в ответ на ваш подарок свой сделать – передать память о том, что вас интересует…

Крапкин просиял, словно Оля обещала ему исполнить самую заветную мечту.

– …но уж раз гостем пришли, то, как говорится, отсиживайте. Сперва по чашечке…

– А может, и по рюмочке! Вечер добрый! – раздалось из дверей. Крапкин и Нона вздрогнули, Нянька охнула, а Оля радостно взвизгнула и бросилась на шею нежданному гостю. Рыбнев вошел, отрекомендовался магу, протянул Зойке букет лохматых астр, в котором торчало несколько золотых шаров. Преподнес, беспрестанно балагуря, старшим дамам свертки, в которых оказались чудесные платки. Один, с золотистыми ирисами точь-в-точь под цвет Зойкиных волос, достался Няньке. Та, не приметив этого очевидного сходства, кинулась к зеркалу примерять обновку. Нона, напротив, бросив быстрый взгляд на тотчас сникшего мага, отложила подарок, лишь мельком заглянув в сверток. Повела всех к столу.

Зойка стояла, не выпуская из рук астры. Они пахли так, что щипало в носу от сладости.

– А как вы нас отыскали? – спросила она тихо, прячась за цветами.

– Так вы же сами мне адрес обещали. Разве не Оля писала? – обезоруживающе улыбнулся Константин и протянул обрывок, на котором круглым неровным почерком были выведены адрес и имя «Зоя Волкова».

– Да уж, на мой почерк не похоже, – усмехнулась в ответ Зойка и тайком бросила на дочь испепеляющий взгляд. Оля только отмахнулась, продолжая виться вокруг гостя.

Если Леонид Яковлевич и надеялся провести вечер иначе, то ничем не выдал разочарования. Нежданный гость, Константин, фронтовой знакомый Зойки и Оли, словно заполнил собой всю комнату – смеялся так, что невольно срывался с губ ответный смешок, наливал всем чай, словно век сидел за этим столом, а глаза его, сияя невыносимой синевой, казалось, замечали все.

– …помните, Зоя Васильевна, верно ведь? Что от военмага остается, если его фриц убьет?

– Боевой дух, – словно нехотя ответила Зойка, смущаясь веселости гостя.

– А у нас в полку, – попытался в тон Константину рассказать Крапкин, – как новобранцы прибывали в магическую часть, так полковник всех строил в шеренгу. Сам идет и нарочно срамотищу всякую думает, ждет, кто проколется, – искал телепатов. Всем ведь юнцам на передовую охота, в бой – а телепат нужнее в другом месте – на дознании, еще где… – Маг смешался, не зная, как рассказать красиво.

– А вы где служили, Леонид Яковлевич?

Под лучистым взглядом Кости Крапкин понемногу оттаял, рассказывал, посмеиваясь над собой, о тех днях, что провел на фронте до ранения. Рыбнев подбадривал, примешивая к рассказу мага байки и фронтовые анекдоты, то и дело спрашивая прощения за излишнюю соль в шутке у женщин и Оли. Все хохотали до боли в животе и обижаться даже не думали.

– Хорошо у вас, но мне пора. Скоро поезд мой, поеду отчет держать, что вас к нам не заманил, только чайник кипятка извел, – насмешливо проговорил Рыбнев. – Зато с вами как хорошо свиделись. Проводите меня, Зоя Васильевна, а то заблужусь, да и останусь.

Зойка и ее гость вышли в коридор.

– И я, пожалуй, пойду, – принялся откланиваться Крапкин. Оля подошла к нему, коснулась рукой лба, подержала так с полминуты.

Ноне показалось, что времени прошло не больше мгновения, но за окном внезапно стемнело. Чай, только что бывший горячим, совсем остыл. Оля сидела на стуле, грустно опустив голову, и читала учебник. У окна стоял, ссутулившись, маг. В комнате чувствовался едва уловимый кислый запах, словно тошнило кого-то. Блестел свежевымытый пол.

– Вы простите меня, Нона Васильевна. Вы… спасибо вам. Тебе, Оля, спасибо. Видишь, вот… слаб я оказался для такого подарка. Да, пора мне… Вы… простите меня. – Леонид Яковлевич, бледный как мел, медленно, словно с трудом переставляя ноги, отошел от окна и побрел к двери.

Нона хотела проводить его, но Оля сделала знак: не надо.

Казалось, будто свинцовая тяжесть опустилась на плечи, придавила к полу.

– Вот и разошлись все, – зевая, сонно пробормотала Нянька. – Хорошие какие мужчины. Что бы им на вас с Зойкой не жениться. Давайте завтра все приберем. Уж больно устали.

Она, медленно раздевшись, забралась под одеяло и тотчас заснула.

Нона судорожно зевнула, чувствуя, что и сама едва держится на ногах.

– Мать-то где? – спросила она у сидевшей под лампой Оли. – Возвращалась?

Оля отрицательно покачала головой, смешно сморщила нос, подмигнув. Нона не стала думать, что бы это значило, – умылась, с трудом одолевая сон, и забралась в постель.

– Какая вы мирная в этом платье, Зоя. – Константин шел медленно, и Зойке приходилось замедлять шаг, подстраиваясь под него.

– Скажете тоже, – отмахнулась она, достала папиросу. Рыбнев поспешно подал огня, закурил сам. Они присели в сквере на скамью, глядя на проспект, неторопливо погружающийся в сумрак.

– Скажу. Вы словно и не были никогда на войне. Такая золотая, мягкая, ситец с васильками. А я, признаюсь, все никак не найду себя здесь, в мирной жизни. Вроде смеюсь, стараясь смотреть вперед, а все кажется, будто позади остался, там. Ложку в сапоге ношу, вот. Каково, а?

Константин вынул ложку, легко постучал себя ею по лбу.

– Вот здесь она у меня засела, Зоя Васильевна, война эта. И не знаю, как ее, проклятую, выковыривать. Хочу быть мирным, а все по ночам вскакиваю. Знаю, что вы скажете, знаю. Что и здесь есть для нас дело, можно пользу приносить. Страна только голову поднимает после черных лет. Вы не говорите такого, я сам себе каждый день говорю. Вы лучше научите, как жить, будто не было ее. Я уходил когда, думал: вернусь, и все будет по-старому. А вернулся – мамы нет. Дома вроде все по-прежнему, а я словно чужой в нем. Не знаю, как бы жил, если б не Лев Сергеевич и его госпиталь. Он не любит с людьми договариваться – раздражается сильно, а я, сами знаете… – Константин усмехнулся. – Вот вы, такая, веселая, добрая, сильная, как сумели вы это сделать? Как научились всему заново? В платье ситцевом ходить, картошку варить на общей кухне? Сидеть вечером под лампой и читать, не вслушиваясь в тишину?

– Не научилась. Я все думала, что из-за Оли это. Ее ведь почти каждый день вызывают на тяжелые маготравмы. Потом ей плохо приходится, вот я и начеку все время. Думала, одна я такая, никак не вернусь, а получается – и вы тоже. Мне ребята снятся, раненые, которых возила, мертвые снятся часто. А там, на фронте, все дом снился, двор наш, школа. Я тоже думала, что вернусь, будто не уходила, только… вы не подумайте плохого, но… вот сижу с вами здесь, и словно бы больше дома, чем там… под лампой. О чем, как говорить с ними – не знаю…

– Эх, товарищ Волкова, – хлопнул ладонью по колену Константин. – Что бы майору вас к нашему госпиталю приписать… Не соглашается пока. «Слизи» с каждым днем все больше, такие, как Оленька, на вес золота. На страну – десяток, не больше. Вот выдумал бы этот ваш знакомый, товарищ Крапкин, такую формулу, чтобы всю «слизь» обратно под землю загнать, и тогда перебрались бы вы с Ольгой к нам в Рязань. Хорошо было бы, верно?

Рыбнев спрятал грусть под улыбкой.

– Верно, – согласилась Зойка. Помолчала. – Странно: вот вы сейчас улыбаетесь, но глаза грустные. А раньше, когда мы вместе служили, всегда наоборот было. Вроде и строгий ходите, а глаза смеются. Не могу я таким вас видеть, Костя. Бросьте вы улыбаться. Ведь передо мной можно не притворяться. Только глаза те – верните. Вам печаль очень не к лицу. – Зойка ткнула его кулачком в грудь.

– Где же я вам веселые глаза добуду? – расхохотался Рыбнев.

– Днем сегодня они у вас прежние были, а теперь…

– Днем я вас встретил, а теперь я от вас уезжаю, – перебил ее Константин. Он хотел сказать еще что-то, но Зойка вскочила, не давая ему опомниться.

– Ой, мамочки! Да мы же на поезд ваш опоздаем. Идемте, идемте же скорее!

Стук колес еще отдавался эхом в ушах, когда Зойка вернулась. В комнате было тихо и темно. Когда она открыла дверь, Оля приподнялась на постели.

– Спи-спи. Уехал, – прошептала она, подходя к постели дочери. Видя, как заблестели в полутьме Олины глаза, Зойка поцеловала ее в лоб. А потом еще раз, шепнув: «Товарищ политрук просил передать, чтоб никакой слякоти».

Нона не находила себе места. Больше недели прошло с тех пор, как Крапкин, вымарав из ее памяти добрых полчаса, покинул их квартиру, и с тех пор никак не давал о себе знать. Даже проходящим мимо отдела его никто не видел. Девушки смотрели на Нону с жалостью. От этого становилось еще хуже.

И во всем была виновата Оля. Девочка и не скрывала, что совершила ошибку, дав магу знания, о которых он просил. Подарок, видимо, оказался слишком щедрым. Но неужели же то, что она видела его в какой-то неприглядной ситуации, могло стать причиной такого поведения? Может, она сказала или сделала тогда что-то ужасное, а маг протер это из ее памяти, не дав даже шанса извиниться за свои слова?

Нона не знала, что предполагать. Пару раз она под разными предлогами подходила к лаборатории Крапкина, но та была заперта изнутри и на двери светилась руническая табличка «Эксперименты, опасные для жизни». Даже расчеты по своим экспериментам Леонид Яковлевич передавал теперь не Ноне, а непосредственно Елене Ивановне, которая, сколько Нона ни заговаривала с ней об этом, в бумаги заглянуть не позволила.

Ощущение вины росло, причиняя почти ощутимую боль, которая наконец превратилась в злость. С каждым днем Нона все больше сердилась на мага. Злость росла, приобретая вектор и силу, и детонировала в одночасье, когда один из лаборантов Крапкина принес Елене Ивановне очередную порцию расчетов.

– Вам ничего нет, Нона Васильевна, – глядя в стол, проговорил он и вынырнул за дверь.

Нона, не произнеся ни слова, встала и быстрым решительным шагом направилась за ним. Успела поставить ногу в прихлоп двери, пока юноша не запер ее, рванула тяжелую бронированную створку на себя.

– Нельзя сюда, Нона Васильевна. Извините. Опасно… – попытался остановить ее кто-то, однако Нона уже вошла и, не мигая, смотрела на доску, на которой были развешаны карты, испещренные флажками и пометками, длинные свитки топографической магометрии и несколько фотографий, на одной из которых она узнала племянницу.

– А я-то все прятал от вас, Нона, – грустно проговорил Крапкин. – Думал, проверю все и уже потом скажу. Удивительная вы все-таки женщина, ничего от вас не утаишь.

– Как это?.. Что? – попыталась выговорить Нона, однако нужные слова никак не шли в голову.

– Подойдите, посмотрите. Что непонятно будет, я расскажу. Благодаря воспоминаниям, что подарила мне ваша Оля, я кое-что понял… и не скажу, что рад этому. С одной стороны, это поможет уничтожить «слизь». Точнее, поможет сделать так, чтобы она больше не появлялась. С другой…

– Все-таки, Нона Васильевна, может, дождемся результатов повторных тестов? – шепотом спросил маг Крапкин. Нона посмотрела на него строго. Зойка хорошо знала этот взгляд: сестра всегда смотрела так, если ей казалось, что младшая не понимает очевидных вещей.

– Оле нельзя больше лечить, – резко подытожила она. Зойка не понимала, чего от нее хотят. Едва она вышла из палаты, все еще сжимая в руке свернутый в трубку довоенный «Октябрь» – читала выздоравливающим «Горячий цех» Полевого, – как ее подхватила под руку сестра, позади которой маячил мрачный, как могильщик, институтский маг, и потащила в ординаторскую. Там – чудом или волей мага – не было ни души. Нона отступила к двери, а неуклюжий колдун из института вывалил на Зойку торопливым шепотом целую кучу цифр и данных, то и дело неуверенно заглядывая в глаза Ноне. Они оба смотрели так, словно Зойка обязана была сама догадаться, как реагировать. Но она не могла, не понимала, о чем речь.

Оля лежала в кабинете главного врача, прикрытая халатами и накрепко прикрученная к кушетке. Раненых магов привезли утром, так что девочку пришлось вызвать с первого урока, и майор наорал на Зойку прямо во дворе перед соседскими бабушками, у которых она как раз забирала белье для стирки. Белье пришлось оставить изумленным и напуганным старушкам. Румянов бранился всю дорогу, требуя, чтобы Зойка всегда находилась поблизости от дочери, потому что Олина помощь может понадобиться в любой момент. «Вот увезем ее на вертолете магов спасать, а вас оставим по дворам побираться. Превысим километраж «Материнского слова» – что будет? Или задержимся поблизости, но больше чем на трое суток. Проклятье хотите попробовать, Зоя Васильевна? Все гордость ваша! Хотите своими силами жить. За то и платим хорошо, когда страна в руинах, чтобы вы от дочери не отходили. Хотите сами зарабатывать – устройтесь в школу полы мыть, но чтоб при Оле быть неотлучно».

Слова майора еще гудели в голове, не позволяя пробиться крапкинским цифрам.

Тут-то и рубанула Нона, слишком хорошо видевшая по лицу младшей сестры, что та не понимает, в чем дело:

– Оле нельзя больше лечить. Ни ей, ни кому из таких, как она. – И добавила, видя растерянное недоумение сестры: – Чем больше лечит, тем больше «Серой слизи» будет выкипать из земли. Видишь?

Маг расстелил на столе главврача поверх разложенных медкарт разрисованные карты разных районов.

– Тебе сейчас об этом Леонид Яковлевич говорил, но ты как будто и не слышала. Вот, видишь даты под флажками? Ты на синие смотри – это Олины. Каждый раз, когда она лечит, в то время когда лежит привязанная, – «слизь» кипит.

– А остальные чьи? – всматривалась в карты Зоя.

– Да какая разница чьи?! – рассердилась Нона. – Других таких же лекарей, работающих со «слизью», как Оля. Их ведь в Союзе несколько. И чем больше они работают, чем больше спасают магов, тем сильнее «слизь» расходится. Так ведь, Леонид Яковлевич?

«За что ты нас так не любишь, Нонча?» – вспыхнула в голове у Зойки внезапная неуместная мысль. На мгновение показалось: слишком уж загорелась сестра идеями мага, слишком уж хочется ей обвинить Олю в чем-то плохом, вывернуть наизнанку сделанное девочкой добро. Отчего? Потому что немка она? Или оттого, что колдунья?

– Вы поймите, Зоя. Оля делает очень хорошее дело, лечит людей после маготравм. – Маг словно прочел ее мысли. – Но… боюсь, она не белый маг… не совсем… Я несколько раз просмотрел магометрические данные вашей дочери, даже заказал для нее новый, более сложный профиль. Вот результаты.

Крапкин положил перед Зойкой какую-то большую желтую справку с тремя печатями. Она машинально взяла бумажку, поднесла к глазам.

– Этот анализ проведен во время лечения лейтенанта Косухина, последней выжившей жертвы «Серой слизи». Во время таких воздействий Оля использует негативную энергию. Проще говоря – энергию смерти и ненависти. Ее запасы в земной коре сейчас очень велики – война закончилась совсем недавно, боль, злоба, отчаяние буквально пропитали магический слой реальности. А ваша дочь, – что с нее взять, дитя, – она просто интуитивно потянула силы из источника, который показался ей обильнее других. Но использовать такую энергию – словно намеренно расширять брешь, через которую «Серая слизь» выходит в нашу реальность. Если сложить некоторые данные… получается… Она высвобождает зло, скопившееся в земле. Чем дальше – тем больше очаги вскипания. Если Оля и остальные продолжат лечить, используя негативную магию, мы… можем оказаться в ситуации, когда маги даже ценой собственной жизни не смогут защитить людей от разлива магической субстанции, представляющей собой концентрат худших чувств и желаний человека.

– А если ваши данные не верны? – уцепилась за соломинку Зойка. Сестра была слишком уверена, а маг, напротив, заметно сомневался, и это вселяло надежду.

– Цифры никогда не врут, – рассердилась Нона. – Люди – да, заблуждаются. В том и сила человека, что он может признать свою ошибку. Позволять Оле работать с маготравмами – ошибка. Ошибается твой майор, а расплачиваются ни в чем не повинные маги.

– Но она ведь лечит. Как такое может быть, что это плохо? – возмутилась Зойка. – И немагические травмы лечит, и последствия заклятий разных. И всегда нам говорили, что она белая волшебница…

– Белая, – успокоил Крапкин. – Обычно. Она и дальше может лечить при помощи собственного ресурса и позитивных токов магической энергии. Но такие вещи, как «слизь», древние проклятья или воздействия вроде «Материнского слова», – они имеют несколько иную магическую структуру и откликаются магии, которой сейчас уже не умеют и не могут пользоваться большинство специалистов. В древности, когда война была частью жизни человека, такая магия использовалась широко. Она, в принципе, даже не может быть названа черной в полном смысле слова. Просто из-за «Материнского слова» Оля стала родственна этой силе и получила возможность ею пользоваться на благо отдельных людей. Но… этим она подвергает опасности многих, кто может оказаться в местах выкипания «Серой слизи». Мы еще не передали материалы майору Румянову и в вышестоящие инстанции и не передадим, пока не перепроверим еще несколько раз. Сейчас это скорее наметки… Они просто отмахнутся от нас. Никто не запретит Оле пользоваться своим лекарским даром, наоборот, они будут все так же срывать вас в любое время дня и ночи, если пострадает кто-то из магов. Вы должны поговорить с дочерью.

– Но отчего так происходит? Я не маг, но знаю, что магия во всех формах не допустит нарушения баланса блага и зла, это естественный закон вещей, так? Ты сама меня так учила, Нона, так? – приблизилась к сестре Зойка. Она схватила руку Ноны, сжала, не давая отступить за спину мага.

– Да. Она и не нарушается, – ответил за Нону Крапкин. По его лицу видно было, сколько внутреннего страдания доставляет ему самому этот разговор. Нона держалась куда лучше. – Просто… магия заботится не только о живых. Когда Оля тратит негативную энергию, она освобождает души мертвых магов, которые привязаны к земле, где лежат их кости. Злоба, страх, отчаяние не дают тонкому телу рассеяться и стать частью первоматерии. Простые люди легко уходят, а колдунов, даже слабеньких, такая связь держит крепко, вот они и рвутся через «Серую слизь», едва чувствуют, что узы ослабли. Война унесла больше восьмисот тысяч жизней советских магов, и это не учитывая погибших на нашей земле вражеских ведьмаков. Конечно, они рвутся на свободу – хотят переродиться. Рано или поздно, когда будет готова формула для сдерживания «слизи», мы отпустим их всех, не различая своих и чужих. Но сейчас стране нужны живые. Оля хочет приносить пользу, но пока она не может отличить одну энергию от другой – пользуется той, которая отзывается. Я понял это, едва получил он нее воспоминания о «слизи». Ей нельзя больше лечить маготравмы – только раны от немагического оружия и бытовые повреждения. Вы должны объяснить ей это. Я не имею права запретить ей что-то, я теоретик. Нона Васильевна сказала, что вы чуткая девушка и очень близки с дочерью, поэтому я и показываю вам эти данные, хотя здесь есть и информация, которую вам нельзя знать. Пока Оля лечит, существует угроза мирному населению. Данные требуют подтверждения, работы с другими лекарями с такими же способностями, как у вашей дочери. Пока мы добьемся того, что военные маги обратят внимание на эти данные, пока пройдут исследования, отзаседают все комиссии… Все это время Олю будут продолжать возить по госпиталям! Вы поймите, Зоя Васильевна. Ваша дочь, пусть невольно, наносит ущерб стране и подвергает опасности жизни людей. От «Серой слизи» на данный момент погибло двести шестьдесят четыре человека, из них более пятидесяти – военные магопрактики и полевые маги. Каждый день – все новые жертвы. Уговорите ее перестать. Лечение возможно только по доброй воле мага. Если она откажется, Румянов не сможет заставить.

– Давайте пойдем к ней вместе, – предложила Зойка тихо. – Расскажите ей то же, что и мне. Оля очень чуткая девочка, если она поверит вам – сделает так, как вы просите.

– А если не поверит? – спросил Леонид Яковлевич, нервически смаргивая. – Я даже воздействовать на нее магией не могу. Во-первых, она хорошо защищена, во-вторых, сама по себе очень сильная волшебница. А если словом… что весит мое слово против речей Юрия Саввича?! Он батальоны одним словом, без магического воздействия, поднимал, а я… человек кабинетный. Если ему понадобится помощь Оли, он найдет, как ее уговорить. А тем временем будут гибнуть люди.

– А так люди будут умирать в госпитале, на столе. И моя дочь будет чувствовать свою вину, что не спасла их. Я не хочу для нее такой участи.

– А какой хочешь? – спросила сестра, схватив Зойку за плечи. – Смерти? Оно ее через год-два убьет!

– Через нее души погибших идут, как через проводник и… они… – пробормотал Крапкин, пытаясь объяснить.

– Майор Румянов все время контролирует ее здоровье. Он бы мне сказал.

Крапкин замолчал, положил перед Зойкой Олину медкарту. Она бросилась листать, на каждой странице обнаруживая подтверждение словам сестры. Все системы дочери кричали о перегрузках, превышении порога выносливости.

Крапкин вынул из побелевших от напряжения пальцев Зойки бумаги.

– Я должен их вернуть. Мне позволили взять на время. Подумайте, Зоя Васильевна.

Думать? Думала за всех в их семье Нона. Зойка была человеком действия. Потому и оказалась на войне, потому и вернулась с нее. Потому что пока другие раздумывали – давила на газ, выкручивала руль и увозила от смерти генералов в кабине или раненых рядовых в кузове.

– Я с ней поговорю, – пообещала она Крапкину. Бросила быстрый взгляд на сестру и вышла, забыв на столе главврача свернутый трубкой «Октябрь».

Когда вечером от майора прибежал посыльный справиться о здоровье Оли, ему ответили, что младшие Волковы домой еще не возвращались. Не вернулись они ни в этот день, ни на следующий. Нону несколько раз вызывали в кабинет, где звенело под потолком эхо гневного окрика майора, но мать и дочь Волковы словно растворились. Это было просто: страна с трудом привыкала к мирной жизни, люди возвращались на родные места или оставались жить там, куда их забросила война, называли своими чужих сирот и матерей. Нигде о Волковых не слышали – видно, Зойка назвалась чужим именем.

И имя это, и место, где спряталась сестра, Нона, наверное, знала. Не могла не знать. Наверное, даже провожала их на вокзал, потому что видела на ладони два круглых следа от клепок на ручке Зойкиного чемодана. Тяжелой кладь быть не могла, ничего не взяла из дома сестра, кроме Ольгиных вещичек, продуктов на первое время да пары мелочей, которые можно в случае чего продать или обменять. «Значит, расставались тяжело, – решила для себя Нона. – Иначе отчего стала бы я так сжимать ручку чемодана. Может, не хотела ее пускать?»

Как лучше хотела: защитить маленькой болью от большой беды, маленькой обидой от большой ошибки. Всегда гордилась Нона своей безупречной математической логикой, способностью видеть сквозь цифры то, что не замечают другие. А вот с людьми – никак не выходило. Они всегда поступали не так, как подсказывала логика. Оля могла просто отказаться от лечения, перестать брать силу из дурного источника, зная правду о природе этой силы. А вместо этого Нона снова потеряла Зойку. Только в прошлый раз сестра сбежала тайком, даже проводить себя шанса не оставила, а теперь…

Нона смотрела на следы клепок на ладони. Синяки уже почти исчезли, из сизых стали за несколько дней светлыми желтыми тенями. Они таяли, как и смутные призраки потертых воспоминаний о прощании.

Хороший маг стирал ей память. Может, Леонид Яковлевич – он всегда пытался ее от всего уберечь, словно тепличное растение оберегал; а может – и сама Оля, защищая мать от той, которая так и не сумела стать хорошей матерью.

– Согнала-таки из дому… – пробурчала Нянька, наваливая на колени Ноне одеяла с кроватей Зойки и Оли. – Как ты жить-то после этого станешь, бобылиха проклятая? Ведь две вы друг у друга были, ты матерью ей стать должна была, а все тяготилась. Вот теперь…

– Не прогнала я, а спасла ее! – крикнула Нона, сбрасывая постельное на пол, вскочила. – Ее и Ольгу. Не скажи я того, что сказала, умерла бы ненаглядная твоя Оля в мучениях через полгода, и одна судьба знает, что стало бы потом с Зойкой! Что она сделала бы с собой, узнав, что могла дочь защитить и не уберегла?

– Нечего отговариваться! – наступила Нянька, поджав губы. – Позавидовала ты ей… Зойкиному материнству, Олькиному счастью. Как-то умудрилась сестра вперед тебя дитя заиметь, да вон какой военный к ней в гости приходил – сразу видать, сохнет по ней. А у тебя только маг плешивый да характер паршивый. Только вернулась она, так нет бы тебе радоваться, что сестра живая с войны возвратилась… Нет, ты ее согнала. Уж не знаю как. Собирается, а сама все плачет да про тебя говорит. Что виновата перед тобой. Что счастья тебе желает. – Нянька всхлипнула. – Побоялась ты, Нонча, что тебя никто замуж не возьмет, старую деву, с порченой-то сестрой?! Маг твой вон ходит кругом да около, а замуж все не зовет. Вот и изжила ты ее, чтобы мужа заиметь!

– Много ли ты знаешь обо мне, паскудная ты бабка! – крикнула Нона. На глазах выступили злые слезы. – И в голову тебе не идет, что я все бы отдала, лишь бы она со мной осталась. Ведь она девочка моя! Семья моя! Не ты, мухоморка старая, она! А я сижу тут с тобой и не помню даже, как провожала ее! Отговаривала ли, просила ли беречь себя…

Нона разрыдалась, снова в бессилии опускаясь на стул. Нянька, все еще сердито пыхтя, обняла ее за плечи, укрыла одеялом, закутала, как куклу.

– Будет тебе, будет. Будет плакать. Наговорила глупая старуха, а ты и к сердцу принимаешь. Не принимай, брось.

В дверь постучали. Нона тотчас сбросила с головы одеяло, метнулась к зеркалу – привести в порядок волосы. Нянька принялась собирать постельное.

Стук повторился.

Плеснув на ладонь из чайника, Нона потерла лицо, открыла дверь. На пороге стоял Крапкин. Пальто его было застегнуто криво, папка в руках трепетала как живая, словно готова лететь, глаза мага за стеклышками очков были красны. На одном стеклышке виднелся отчетливый след пальца.

– Вот, Нона Васильевна… – заговорил он, – какой беды я наделал!

Нянька подхватила в один большой ворох одеяла и белье и выволокла за дверь, оставляя воспитанницу наедине с магом.

Он отдал Ноне папку. Она, забыв обо всем, бросилась перелистывать документы. Выписку из протокола заседания совета факультета полевой магии Института военной и общей магии имени Ленина с обсуждением теории Крапкина, снабженную язвительными пометками на полях и рукописной внизу резолюцией декана: «Бездоказательный бред». Рецензии нескольких магопрактиков из их НИИ – сплошь отрицательные, от едко-саркастических до полных жалости к талантливому коллеге, пошедшему по ложному пути. Несколько отчетов о лабораторных и полевых испытаниях разных исследовательских групп, заключающих данные, расходящиеся с теорией Крапкина.

– Там еще ответ из Министерства. В коричневом конверте, – подсказал Леонид Яковлевич сдавленным голосом.

– Отстранить на полгода? – не поверила глазам Нона. – От практических экспериментов и исследований, касающихся «слизи»?! Но почему? Мы должны это опротестовать. Ведь руководство знало о ваших исследованиях, все данные были известны, а теперь вам одному отвечать?!

– Ошибся я, Нона Васильевна. Вы правильно говорили об ошибках – смелый человек свои промахи признает. Вот и я готов признать. Не отнимайте хоть этого – последней смелости. Из-за меня, моей глупой самонадеянности и торопливости люди, которых могла бы спасти ваша племянница, теперь погибнут. Я так виноват перед ней, и перед вами и Зоей Васильевной виноват. Я заставил вас поверить моим скоропалительным выводам и разрушил вашу семью. Мне нет прощения, Нона Васильевна. Какие полгода? Всю жизнь я буду искупать свою непростительную оплошность.

– Вы спасли от гибели ребенка, – попыталась утешить его Нона. – Спасли дочь моей сестры. Этот проклятый дар убил бы ее…

Она остановилась, поняв, что повторяет то, что только что сказала Няньке. Словно, повторяя это, хотела уговорить саму себя.

– Вы очень о них заботитесь, – с тоской проговорил маг. – Обо мне никто не заботился так… И теперь, когда мою работу высмеяли и закрыли… У меня и так немного друзей. Да что там, их нет вовсе, такой уж я человек…

– Да прекратите вы мямлить, Леонид Яковлевич! – гневно оборвала его Нона. Эта проклятая нерешительность разрывала ей сердце. – Спросите уже, наконец, стану ли я вашей женой!

– А что вы ответите? – дрожащим голосом спросил Крапкин.

– Я соглашусь, – с какой-то отчаянной болезненной злостью ответила Нона. – У меня давно нет семьи. Мои родители умерли, сперва мама, потом отец, когда я была подростком, оставив на моих руках маленькую сестру. Я очень старалась быть хорошей матерью, но, как видно, не имею таланта к материнству. Я заботилась о них как могла – о Зойке, о няне. Даже об Антоне, моем женихе, его матери… Почти двадцать лет никто не заботился обо мне самой. И только вы первый, хоть и зовете себя слабым… Вы первый… – голос Ноны сорвался. Она закусила указательный палец, стараясь сдержать слезы жалости к себе.

Крапкин церемонно снял очки и положил их на комод. Заметив беспорядок в своей одежде, застегнул пальто как следует. Потом подошел к Ноне и очень бережно, словно боясь разбить кувшин тончайшего хрусталя, обнял.

Румянов надеялся, что Оля проявит себя, вылечив кого-нибудь. «Такой дар – не иголка в сене, тотчас доложат, если никому не известная девчонка начнет тяжелые маготравмы лечить», – говорил он, сжимая кулаки. Но ни об одной юной лекарке со сколько-нибудь приметным магическим даром не докладывали. Крапкинские исследования, вызвавшие сперва негативную реакцию, все же привлекли внимание магической общественности, но слишком поздно, чтобы спасти большую часть детей с тем же даром, что и у Оли Волковой.

После росписи Нона перебралась в квартиру мужа.

Нянька не пожелала остаться в «чужом доме без хозяев», хоть и прожила в нем больше двадцати лет, и ушла санитаркой в районную поликлинику. Она умерла от инсульта в августе сорок восьмого. Комната Волковых стояла запертая. Раз или два Нона возвращалась туда, думая разобрать вещи и пустить в комнату жильцов, но так и не заставила себя ничего выбросить.

Какое-то время она подступала к мужу с просьбой вернуть память о бегстве Зойки: Румянов словно забыл о них, допросы окончились, никто их не тревожил. Уступив, наконец, просьбам жены, Леонид Яковлевич попытался обратить заклятие, но магия маленькой Оли оказалась ему не по зубам.

Жизнь вошла в мирную колею.

Казалось, судьба наконец улыбнулась незадачливому магу Крапкину: им с Ноной выделили от института новое жилье – не комнату, а целую собственную квартиру с кухонькой в четыре метра и парой крошечных комнат. Леониду Яковлевичу не только позволили продолжить исследования «слизи», под эти исследования была организована решением Министерства НИЛ, объединившая сотрудников центральных магических вузов Союза. Руководство лабораторией доверили Крапкину. Нона долгое время оставалась его помощницей и правой рукой, но первые же результаты работы лаборатории привлекли к ней внимание передовых магов страны. Ноне неловко было среди академиков и генералов магии, Леонид, окрыленный успехами своей работы и окруженный соратниками, забыл о робости и уверенно шел к решению проблемы «слизи». Нона все больше удовольствия находила в домашних занятиях, проводя время с кулинарной книгой, а не за расчетами.

Звонок грянул словно гром среди ясного неба. Шестого сентября пятьдесят девятого года. Нона только поставила в духовку рыбу. Любимый Ленин минтай, залитый омлетом. Она всегда подолгу взбивала омлет, добиваясь воздушности. Потому что Лене так нравилось. И Зойке нравился такой омлет, когда она была девочкой. Она всегда ела прямо из сковородки. Леня же ждал, пока Нона положит рыбу в омлете на тарелку, заправлял за воротник салфетку, совсем как послушный мальчишка, и неторопливо кушал, благодарно улыбаясь.

Телефонный звонок оказался так некстати. Омлет уже начал зарумяниваться, но вокруг мысков рыбы еще побулькивал бульон. Телефон трезвонил. Нона, сердясь, выключила, не открывая, духовку и пошла в прихожую – к аппарату.

– Алло.

– Нона Васильевна? Капитан Семенов вас беспокоит.

– Слушаю, – рассеянно проговорила Нона, вытирая руки о фартук. В запахе из духовки ей почудилась легкая горчинка – брызги бульона попали на поддон и начали гореть. Нужно было поскорее отвязаться от этого Семенова, пока омлет не впитал горчину.

– У нас плохие новости. Ваш муж… – продолжил голос в телефоне. Трубка выскользнула из мокрой руки, закачалась на проводе. Нона схватила, принялась вертеть, позабыв, где динамик.

– Что с ним? Он жив?

– … Жив, – после паузы ответил капитан на другом конце линии. – Ваш муж участвовал как теоретик в операции группы полковника Румянова и… нарушил некоторые правила техники безопасности. Он… пострадал.

– Куда ехать? – ледяным голосом оборвала собеседника Нона. Она уже набросила на плечи пальто, взяла сумочку, оставив грязный фартук прямо на трюмо в прихожей.

Она знала этот госпиталь. Оказалось, помнила все очень хорошо, хоть и не была там пять с лишним лет – с того самого дня, когда пропала Зойка. Дверь в кабинет главврача была приоткрыта – даже там мало что изменилось, все те же светло-голубые стены, все та же груда медкарт на столе.

Нона торопливо прошла мимо, направляясь в палату, у дверей которой стояли группкой маги и врачи. Кто-то сделал вид, что не заметил ее прихода, кто-то глянул с жалостью, виновато.

– Чтобы я еще раз позволил теоретику сунуться в мою группу, хоть на пушечный выстрел подпустил к полевой работе?! – кричал на кого-то в конце коридора Румянов. – Вы проводили инструктаж? Вы ему объяснили все? Он был уведомлен о последствиях? Так какого, скажите мне, лешего он туда полез?! Что значит, что будет? Умрет. Максимум через трое суток, если заморозить по формуле Крайнова.

– Что можно сделать? – стальным голосом спросила у спины беснующегося полковника Нона.

Он резко развернулся, опалив женщину гневным взглядом.

– Что сделать? Верните вашу племянницу! Сможете? Больше его никто не вытащит. А я хотел бы, чтобы отдать этого идиота под трибунал.

– Этот, как вы выражаетесь, «идиот» пытался опробовать черновую версию заклятья, способного уничтожить «Серую слизь», – отчеканила Нона, прямо глядя в глаза Румянову.

– А теперь она уничтожит его, – рявкнул тот. – Какого лешего этот криворукий теоретик не позволил провести испытания опытным полевым магам, если так близок к успеху?

Нона только подняла брови, хотя внутри у нее все рвалось и кричало от боли.

– А вы не понимаете? Помните, как с ним обошлись, когда он в прошлый раз обнародовал свои данные? Мой муж просто не хотел снова стать для вас мальчиком для битья. На эту формулу работала несколько лет целая лаборатория. Ее проверка была для него важнее всего.

– Видимо, даже важнее жизни? Ваш муж сам выкопал себе могилу. – Белое лицо мага приблизилось, глаза метали ледяные молнии. – Я уверен, что Ольга Волкова и ее мать исчезли из-за того, что ваш… муж вдолбил им в голову какую-то свою теоретическую чушь! Так что теперь идите, Нона Васильевна, ищите племянницу. Или гроб побольше, с хорошими швами, потому что даже когда он умрет, «слизь» будет жрать его дальше и в гроб вы его будете выливать из ведра!

Нона зажала рот ладонью, сдерживая рвущиеся рыдания, и выбежала прочь.

Рыба в духовке совсем остыла. Нона переложила ее в лоток, накрыв замораживающей рункой, завязала в целлофан и положила в сумку. Тщательно, словно от этого зависела чья-то судьба, вымыла противень. Она впервые пожалела, что удалилась от дел. Сейчас она даже не знала, кто из чудо-детей жив. Пару лет назад их оставалось трое. Леонид говорил, что с тех пор кто-то умер.

Нона набрала адрес научно-исследовательской лаборатории мужа. Виноватый незнакомый голос на другом конце провода, едва она назвала свое имя, сообщил нужные данные.

– Но в Тбилиси вам бесполезно лететь, товарищ Крапкина, – предупредительно забормотал голос. – Ашот Гаспарян совсем плох. Он больше пяти месяцев в коме.

– А эта девушка, Ершова, из Севастополя? – перебила Нона.

– Жива, но она уже не работает с маготравмами. Кажется, не работает.

– Вам кажется?! – напустилась она на невидимого лаборанта, его голос совсем поблек, стал тихим и заискивающим. – Какой вы ученый, если вам… кажется. Адрес давайте. Можете организовать транспорт?

На удивление, с транспортом помог Румянов. Его машина уже ждала у подъезда, когда Нона выбежала на улицу.

– Какого беса вы собирались так долго, товарищ Волкова? – Полковник выругался, бросил ей на колени какое-то временное удостоверение, перечеркнутое красной полосой.

– Я Крапкина, – поправила Нона.

– А характер Волковский, упрямый. Закройте уже дверь, не съем я вас! Потом никто не посмеет сказать, что я не пытался его спасти. Пусть только попробуют заявить, что я не берегу своих людей, – погрозил кому-то Румянов, – даже остолопов вроде вашего мужа, которые лезут не в свое дело! Попытайтесь уговорить тамошнюю магичку вытащить вашего мужа. Я посмотрел его бумаги – там есть дельные идеи, но кое в чем без него не разобраться. К Гаспарянам уже отправлена группа магов. Я позвонил его куратору – он сомневается в успехе, но тут речь идет не просто о том, чтобы вытащить раненого мага. Ваш муж, товарищ Крапкина, редкий дурак, но очень хороший ученый. Даже если нам придется обменять жизнь кого-то из этих подростков-магов на его жизнь – оно того стоит, если, как вы говорите, он сможет остановить «Серую слизь».

– А что делать мне? В Севастополь, к Ершовой? – спросила Нона растерянно, все еще прижимая к груди сумку с лотком.

– Поедете в Рязань. Вероника Ершова с родителями сейчас в госпитале для фронтовиков с последствиями маготравм. Проходит очередной курс реабилитации. Говорят, состояние девчонки улучшилось. Может, и получится уговорить ее попробовать вытянуть «слизь» из вашего мужа. Руководит госпиталем профессор Хромов, Лев Сергеевич. Скажете ему, что вы сестра Зои Волковой, – и, ручаюсь, прием будет по высшему классу. Он на фронте работал с вашей сестрой после того, как она попала под «Материнское слово». Если что и можно сделать, Хромов сделает.

– А если нет? – проговорила Нона почти неслышно.

– Тогда попытаемся еще раз вскрыть вам память. Есть неплохая методика с воздействием электричеством на некоторые зоны коры больших полушарий мозга. Если удастся взять след вашей племянницы – мы найдем ее.

– А если не получится? – Нона едва могла дышать. То ли сказанное Румяновым так подействовало на нее, то ли просто укачало в машине, но она чувствовала себя совсем плохо. К горлу подступала тошнота, в глазах расплывались круги.

– Если нет – у меня есть хорошее герметичное ведро, – огрызнулся маг. – Скажите, товарищ Крапкина, как давно вы ели в последний раз?

Нона пожала плечами. Утром она редко завтракала, к обеду ждала Леню с испытаний, но проклятый звонок перевернул все.

– У вас ведь рыба в сумке. Открывайте лоток и ешьте.

– Не могу, – выдавила из себя Нона.

– Ешьте немедленно – или я вас пристрелю, – то ли в шутку, то ли всерьез пригрозил Румянов. – Вот ведь характер гадкий. Что у вас, что у сестры.

Нона достала лоток, открыла и, не снимая охлаждающей рунки, взяла пальцами ледяной кусочек омлета и положила в рот. Лед захрустел на зубах.

– Вот так и делайте, Нона Васильевна. Есть, чтобы жить, не правда ли? – похвалил Румянов. – Скоро в госпиталь к Хромову вылетает вертолет, там есть место. Обратно будет два – для вас и девочки. Не сумеете уговорить ее и родителей – возвращайтесь одна. Время дорого, хотя мне ли вам об этом напоминать.

Машина затормозила так резко, что Нону качнуло вперед. Ледяной омлет стукнул о бортики лотка. Она потянулась открыть дверь, но Румянов удержал ее.

– Еще ложечку, Нона Васильевна. – Он указал на рыбу. – Ешьте. Какой мне толк от вас, если вы ничего не соображаете от голода и нервного истощения.

На небольшой площадке, медленно вращая лопастями несущего винта, стоял «МИ-8». К нему спешили врачи. Санитары волокли носилки с пациентами, приготовленными к перевозке в госпиталь доктора Хромова. Нона быстро завернула лоток, сунула в сумку и, пригибаясь, побежала к вертолету. Румянов остался у машины. Ласково улыбаясь, помахал ей вслед.

– Видели у нее руну, Коля? – обратился он через плечо к магу, что сидел рядом с шофером. – Хорошо морозит. Возьмите на хладокомбинате таких штук тридцать-сорок и обложите этого Крапкина в добавление к Крайновской криоформуле. Часа три можем выиграть, пока теоретик не потечет.

Профессор Хромов, высокий сухопарый старик, сам принял носилки, быстро осмотрел больных и отдал распоряжения, кого куда поместить. Подал руку Ноне.

– Юрий Саввич мне звонил. Значит, вы – сестра Зои?

Нона кивнула.

– Хотите переговорить с пациенткой Ершовой? Это можно устроить через двадцать минут. Сейчас она на процедурах. Но я хочу вас предупредить, Нона Васильевна, что Вероника сполна заплатила за свой дар. Если вы спрашиваете моего мнения как врача, я…

– Я не спрашиваю, товарищ Хромов, – оборвала его Нона. Старик шагал широко, она едва успевала за ним и от этого сердилась все больше. – Вы сами сказали, полковник Румянов говорил с вами. В этом случае вы знаете, с какой целью я здесь – спасти мужа.

– Очень похвальное желание для любой жены, – буркнул профессор.

– Но только мой муж может спасти страну от «Серой слизи», – с вызовом произнесла Нона. Голова гудела, в ушах все еще стоял шум, живот сводило болезненной судорогой.

Профессор повернулся к ней, словно собираясь что-то сказать, но передумал. Зашагал дальше. Открыл дверь в палату и пропустил вперед.

– Подождите здесь, товарищ Крапкина. До конца процедуры осталась четверть часа. Потом Веронику привезут сюда, и вы сможете поговорить с ней и ее родителями.

Нона села на клеенчатую кушетку. Профессор извинился и ушел. Несколько минут показались вечностью. Она задумалась и невольно вздрогнула, когда в дверях показалась женщина во фланелевом халате, поверх которого был наброшен белый.

– Товарищ Ершова? – с сомнением спросила Нона.

Женщина кивнула.

– Я хотела бы попросить о помощи вашу дочь.

Нона встала, приблизилась к женщине. Та смотрела удивленно и настороженно.

– Вероника уже давно никого не лечит, – устало ответила она. – И если вы станете говорить про наш долг перед страной, то не трудитесь. Моя Вероника давно заплатила все возможные долги. Неужели нельзя оставить нас в покое?!

Женщина обошла Нону, взяла с постели подушку и принялась взбивать, словно вымещая на ней злость, вызванную гостьей.

– Вот. – Нона протянула лоток.

Женщина недоверчиво посмотрела на нежданный подарок, не спеша принять его.

– Что там? – спросила она, спрятав руки за спину, словно Нона могла как-то заставить ее взять подношение.

– Рыба. Минтай в омлете. Не пугайтесь, он не испортился. Я его заморозила. Разогреете в духовке… Здесь ведь есть духовка где-нибудь?

– Зачем? – спросила женщина, не понимая, к чему ведет странная гостья с лихорадочно блестящим взглядом.

– Я готовила эту рыбу для моего мужа. Хотела разогреть, когда он поправится. Но если Вероника не поможет, его похоронят в ведре, потому что «слизь» разберет его на молекулы. Вы же доживете до завтра? Значит, разогреете и съедите. Это вкусно, правда.

Совершенно сбитая с толку ее спокойным и доброжелательным тоном, женщина протянула руку к лотку и тотчас отдернула.

– Мне жаль вас… и вашего мужа. Мне правда жаль, – проговорила она. – Если бы это зависело от меня, я сделала бы все возможное, но Вероника…

– Уговорите ее! – Нона бросила лоток на кушетку и схватила женщину за руки. Ее ладони после ледяного лотка показались обжигающе-горячими.

Женщина не успела ответить. Дверь стукнула, распахиваясь. Санитар втолкнул в палату инвалидное кресло, в котором сидела девушка лет семнадцати. Черные волосы коротко острижены, а на висках выбриты. На бритом заметны следы геля и пластыря. Девушка обвела палату мутным взглядом. С ее нижней губы потянулась нитка слюны. Мать оттолкнула руки Ноны, подскочила и бросилась вытирать слюну с подбородка дочери. Та медленно сфокусировала на ней взгляд, в них появилось что-то, похожее на осмысленное выражение. Уголки бледных губ девушки дернулись.

– Она узнала меня! – вне себя от радости обратилась к санитару мать. Пару раз глупо хихикнула, прикрыв рот рукой. – Узнала! Маги вытащить не могли, а ваш профессор Хромов… Удивительный человек! Вот кто волшебник истинный! Вероника! Дочка!

Взгляд девушки снова уплыл. Один глаз повело в сторону, он закатился. Ноги свело судорогой. Санитар подхватил девушку и отнес на кровать. Нона отступила к окну, пропуская его, бросила взгляд на больничный двор и едва не вскрикнула. Но мгновение ей показалось, что через двор шла Зойка.

Она выскочила из палаты и подбежала к другому окну, выходившему на задворки больницы. Там стоял тентованый грузовик. Из него на кухню таскали фляги. У машины стояла женщина, и Нона могла поклясться, что это ее сестра. Она стала старше, чуть поправилась в бедрах, но это определенно была она.

– Катерина Павловна! – позвал кто-то.

– Что? – отозвалась женщина у грузовика. Ее голос, усталый хрипловатый, был хорошо слышен в открытое окно. Нона едва не заплакала от обиды. Шутка судьбы показалась слишком жестокой. На мгновение она едва не поверила, что могла вот так, случайно, на грани отчаяния, отыскать сестру.

– Катерина Павловна, уделите мне минутку, – проговорил профессор Хромов, подходя к ней. Он заговорил с шоферкой шепотом. Она дернулась, бросила испуганный взгляд на окна, заметила Нону, что-то сказала главврачу. Тот тоже поднял голову, однако Нона уже отпрянула от окошка.

– Как попасть на хоздвор?! – крикнула она, вбежав в палату Ершовой. Схватила с кушетки лоток с рыбой.

– Направо и вниз по лестнице. А рыба… – недоуменно обратилась к ней Ершова-старшая.

– Я ему разогрею! – крикнула Нона, выскакивая в коридор. Раз или два она падала, промахиваясь ногой мимо ступеньки. Порвала чулки, больно ударилась плечом, защищая лоток. Рассекла бровь о перила, но только в раздражении смахнула кровь, надвинула на ссадину берет.

– Уезжай. – Молодая женщина отвернулась, принялась с удвоенным усердием протирать фары своего фургона. – Оля не лечит уже пять лет, и я не дам ее убивать. Я с трудом ее спрятала здесь. Если о нас узнают – пострадают несколько очень хороших людей. Мне жаль, что с твоим мужем случилась беда, но я прошу тебя – уезжай сейчас и не возвращайся.

– Здравствуй, Зоя, – Нона говорила тихо, чтобы не услышали снующие мимо работники кухни, но они с сестрой все равно привлекли внимание. Она тяжело дышала, едва держась на ногах. Тяжело привалилась к капоту машины.

– Ольга лечить не будет, – отрезала Зойка чужим голосом.

– Зоя, он умрет, – всхлипнула Нона, вытирая глаза тыльной стороной ладони, но Зойка не смотрела на нее. Возилась с машиной. – Я спасла твою дочь, ты помнишь. Если бы не я, она пускала бы слюни, как эта девчонка Ершова, или лежала бы на кладбище! Зойка, я просто прошу… вернуть долг. Спасти моего мужа.

– Ты как-то говорила, что переживешь одна, если я откажусь от Оли. А потом заставила меня поверить, что она – зло. Повелительница «Серой слизи».

– Если бы не Леонид, Ольга сгорела бы от своей лекарской работы за полгода…

– Именно поэтому я и не дам своей дочери вылечить твоего мужа.

Нона почувствовала растерянность, в одно мгновение переродившуюся в гнев. Она подошла ближе к сестре и прошептала в самое ухо:

– А если я расскажу о том, где вы, полковнику? Ты ведь знаешь, что Румянов уже полковник? Как думаешь, что он сделает с этим твоим профессором? Или расскажу здесь, что Ольга – немка. Как думаешь, останется у вас с твоей великой колдуньей хоть что-то от этой мирной жизни?

Сказала – и с удовольствием заметила, как напряженно замерла сестра.

– Лезь в кабину. Там поговорим, – коротко бросила Зойка.

Там было тесно, но сестры, не сговариваясь, каждая прижались к своей дверце, чтобы не касаться друг друга даже одеждой.

Нона открыла лоток. Сняла рунку. Взяла пальцами кусочек омлета, потянулась им к губам сестры.

– Минтай с омлетом. Твой любимый, – проговорила она. – Ты же любишь такой. Только я так готовлю, ты всегда говорила.

– Ты умом тронулась, Нонча, – со страданием в голосе отозвалась сестра. Отодвинула настойчиво лезущую ей в лицо руку.

– Он тоже такой любит. Вы оба. Он как ты – вроде самостоятельный, умный, а тоже надо заботиться, кормить, проверять, чтобы с вечера собрал портфель…

Нона положила омлет в рот. С хрустом разжевала, смахнула с губ льдинки.

– Ты ведь теперь не Волкова.

– Рыбнева, – ответила Зойка. В ее глазах мелькнула теплая искорка, тотчас сменившаяся жалостью к сестре.

– Значит, взял все-таки тебя замуж твой политрук, – оскалившись в улыбке, продолжила Нона. – А знает твой муж, что его падчерица – фашистский выродок?

– Знает, – улыбнулась воспоминаниям Зойка. – Он Ольгу из воронки на поле достал. Меня бежал спасать, а вытащил обеих. И главврач тоже знает. А еще они знают, сколько советских магов и простых людей Ольга спасла от смерти, а порой и от того, что пострашнее. А если ты донесешь, что мы тут прячемся, они нас прикроют. Знаешь, сколько раз уже приходили-нюхали? А видишь, не отыскали.

– Если Леня умрет, я постараюсь, чтоб нашли, – прошипела Нона и выскочила из кабины, хлопнув дверцей.

– Не смей приближаться к моей дочери, Нонча! – крикнула ей вслед Зойка.

«Вот так-то, магическая родня, чужая кровь роднее своей», – пробормотала про себя Нона, скрываясь за углом. Но не пошла к воротам, а нырнула в приоткрытую дверь черного хода.

«Раскомандовалась, сопля, – буркнула она про себя. – К Оле ее не подойди! Значит, малявка пожиже приемной матери. Нет в ней Волковской крови».

Оля была в палате, делала перевязки. Она выросла, но осталась такой же худенькой и беленькой. В халате она выглядела снегурочкой. Пациенты перешучивались, дожидаясь часа, когда Катерина Павловна вернется и сядет читать. Кому-то привезли яблок, и счастливчик наделил ими всю палату.

– Хотите? – спросил у Ноны совсем незнакомый молодой человек, протянул на ладони большую антоновку.

Оля обернулась на звук его голоса, вздрогнула. Нона кивнула и вышла, надеясь, что племянница последует за ней. Она хотела говорить сухо и по делу, как говорила с Олей всегда – строго, отстраненно и доброжелательно. Хотела напомнить малявке, как приняла ее в свой дом, как учила, как спасла ей жизнь… Но едва с губ сорвалось: «Мой Леня умирает», вся напускная строгость слетела с нее в один миг. Нона повалилась к ногам племянницы, захлебываясь слезами и причитая, как бывало, причитала Нянька: «Оленька, родненькая, спаси его. Только ты можешь… Спаси. Проклятая “слизь”. Спаси его… Я спасла тебе жизнь… Хранила все тайны… Знаешь, сколько раз они меня спрашивали… Как спрашивали… А теперь Леня умрет. Не может он умереть… Ты спасешь. Спасешь? Ведь ты добрая, Оля, очень добрая… Ты столько душ через себя на волю выпустила. Ведь там где-то и мать твоя настоящая, которая в Германии умерла и тебя Зойке нашей “Материнским словом” перекинула – ведь и она тоже не может освободиться. Вылечи его. Он формулу сделал, чтобы всех их выпустить. Пробовать ее сам полез – и добралась “слизь”. Знает, что, если он выживет, дни этой дряни сочтены. Он пять лет работал… с тем, что ты ему передала».

– Убирайся, – прошипел совсем рядом знакомый голос. Оля так и стояла, глядя на пальцы тетки, стискивавшие полу ее халата, но рядом появилась Зойка. – Убирайся, пока я Косте не сказала. Докладывай кому хочешь, но Ольгину жизнь на чужую менять не позволю.

Нона так и осталась лежать на полу ничком. Зойка вошла в палату, втащила за собой Олю и прикрыла дверь. Через несколько минут из палаты донесся Зойкин голос – сперва дрожащий, от страха ли, гнева, но постепенно окрепший, сильный, живой и густой. Прежний. Зойка читала.

– Эх, – проговорил у самой двери кто-то из бойцов. – Яблоки, чисто, светло, Катерина Пална с книжкой. Если мне такое на том свете посулят – умру с легкой душой.

Нона поднялась, пошатываясь, и, ничего не видя перед собой, побрела по стенке в сторону лестницы.

Зойка с трудом справилась с дрожью в голосе. Яблоко подкатилось к ее ногам, ударилось о ножку стула, на который она всегда садилась для чтения. Одним взглядом она попросила Олю проверить, что случилось.

Оля приложила скрещенные руки к груди: «Умер».

– Эх. Яблоки, чисто, светло, Катерина Пална с книжкой, – проговорил, прочитав жест Оли, один из пациентов. – Если мне такое на том свете посулят – умру с легкой душой. Многие за такую смерть, как у Станислава Георгиевича, все бы отдали.

– Жаль, яблока не укусил, – проговорил другой. – Положи ему на подушку. Хороший был мужик. Уж очень тяжелый. Зато ушел легко, без боли, Катерину Павловну слушая. Душа, верно, как птичка упорхнула. А иной, глядишь, мучается, весь свет от боли проклинает… Вы ведь видали такое на фронте, Катюша?

Зойка кивнула:

– Да тут, Иван Сергеич, все видели. Даже Оля моя всякого насмотрелась.

– Вот я и говорю, ребята из моего взвода за такую смерть, как у нашего товарища Авдеева, много бы отдали, в огненном-то котле. За то, чтоб без боли, с яблоком в руке, а рядом – красивая женщина книжку умную читает.

– Может, им как раз сейчас мирно и покойно? – предположил кто-то из дальнего угла. – Уж они свое отмучились.

От этих слов у Зойки на глазах навернулись слезы. Со всеми данными доказал маг Крапкин, что не так все на самом деле.

Оля взяла со стола газету, оторвала клочок и написала что-то ровным мелким почерком. Подала матери.

«Я хочу вылечить. Пусть закончит свою формулу».

– Как хочешь, родная, – опустила голову Зойка. – Нонча на вертолете с пациентами прилетела. Говорят, место там есть для лекарки. Они Веронику хотели уговорить. Полетишь?

Девушка испуганно подняла брови.

– Да не бойся, я ж знаю, какое расстояние держать. Тут езды-то часа три. Как раз доберусь, как ты управишься, и посижу с тобой. Разве позволю я, чтобы кто чужой тебе красную нитку повязывал?

Зойка улыбнулась, подмигнула, пытаясь успокоить дочь.

Оля выбежала – позвать медбратьев забрать мертвого, а Зойка дочитала главу и, простившись с больными, пошла к машине. Собираться времени не было, как покажется над крышами вертолет – сразу в путь. Закурив, Зойка выудила из кармана блокнот, вырвала страницу. Сгорбленная тень мелькнула от угла к фургону за ее спиной, но Зойка не заметила ее, расправила на капоте листок, вынула из кармана авторучку.

«Милый Костя, не тревожься. Уехали на срочный вызов. Будем за…» – карандаш выпал у нее из руки. Вокруг все потемнело.

Нона затолкала обмякшее тело сестры в грузовик, села за руль. Хорошо, что отец успел научить водить их обеих. Просто ездить самой доводилось Ноне редко.

– Не хочешь так, Оля, пойдешь за «Материнским словом»! – прорычала она, заводя машину. Фургон прогрохотал по улице, взметнув клубы пыли.

– Ой, не знала матушка, как дочку изжить… – зазвучал тихо в голове Нянькин голос. Она часто пела эту песню, когда Зойка была маленькой. И рассказывала сказки.

Изжила, родимая, единым часом…

Зойка словно каким-то чудом очутилась в одной из них. Из серой мглы выступали очертания леса, черного в тумане.

– Мама, – позвала откуда-то издалека Оля. Зойка бросилась на голос в удушающую влажность тумана.

– Единыем часиком да минуточкой… – пел в голове надтреснутый старушечий голос. Зойка упала, запнувшись за невидимый в темноте корень. Все тело шаг за шагом наливалось свинцом. Она опустилась на четвереньки, поползла, ощупывая дорогу. Лицо дочери, полупрозрачное, бледное, заплаканное, соткалось перед ней в воздухе.

Казалось, Оля пытается что-то сказать: «Не двигайся». Зойка зажмурилась и поползла наверх. Ей казалось, что она снова очутилась в том поле под бомбами. Кружилась голова, болели раненые ноги. Земля выгибалась под ней воронкой.

– Вот ты как действуешь, «Материнское слово», – усмехнулся кто-то во тьме знакомым голосом.

– Как наутро матушка лодку купила…

А к обеду матушка гребцов наняла…

Земля закачалась. Зойку оглушило взрывом, залепило глаза грязью. Высоко в небе, где место жаворонку, гудел мотором зеленый «Хейнкель».

– Купленная лодочка по волне плывет…

Снаряды били в землю, рвали ее, вышибая фонтаны грязи вперемешку с мятой травой. Пахло дымом, горячим железом, кровью и сеном. Вырванная трава вяла в воронках на палящем солнце.

– Нанятые гребчики весело гребут…

– Зоя! Волкова! – пробился к ней знакомый голос.

– Я здесь, Костя! – захотела крикнуть Зойка. Рука сама дернулась, сжав конец оборванного провода. Зойка закрыла глаза, чувствуя, как стекает по лицу кровь из рассеченного виска, зашарила перед собой, ища второй конец провода.

– Ничего, Зойка, ничего. Скоро. А дальше – как хочешь… как знаешь, – пробился издалека, словно из другой реальности, голос старшей сестры.

– Осержусь на матушку – шесть лет не приду…

На седьмой-от годик пташкой прилечу…

Зойке показалось, что она становится птицей. Сидит на перебитой пулей ветке и смотрит, как какая-то девчонка пытается соединить два провода. У девчонки лицо в крови, гимнастерка рваная, вся в земле. Бежит к девчонке синеглазый политрук, падает, в грязи поскальзываясь, и опять встает, словно бомбы не боится. И опять падает, навзничь, рядом с девчонкой – синие глаза в небо, а под ним грязь темным наливается, бурым. Только над сапогом что-то светится – выскочила из-за голенища ложка, поймала солнечный луч и метит им, глупая, в глаз фрицу в кабине «Хейнкеля». Но тот головой тряхнет и снова прицелится. И видит Зойка-птичка, как наклонилась над девчонкой смерть. Высокая женщина, растрепанная, виски чуть тронуты сединой. И лицо у смерти знакомое, родное.

– Сейчас, – сказала Курносая, отбрасывая с лица волосы. – Запаску поставлю и доедем. Всего-то с полчаса еще.

Нона влетела на машине в госпитальный двор. Выскочила из кабины, рванула по ступенькам.

– Готовьте его! – крикнула она, обводя безумным взглядом замерших на крыльце сестер. – Крапкина готовьте. Через час-полтора лекарка здесь будет. Не даст ей магия выбора – притащится за матерью, как пить дать.

Она побежала наверх. Ее никто не удерживал. Бокс, где держали Леонида, был пуст.

– Там он, в палате, – с умилением глядя на нее, проговорила пожилая фельдшер, указывая дальше по коридору. Леонид Яковлевич сидел на кровати бок о бок с полковником Румяновым, который уже не собирался отдавать его под трибунал. Перед ними на полу, подоконнике и тумбочке были разложены бумаги Крапкина.

– Это вы хорошо придумали, верно, – удовлетворенно проговорил Румянов. – Но после такого вам лежать надо, а не скакать. Вашу мысль я понял. Идея толковая. Завтра пришлю вам магов, будем досчитывать и пробовать. Вот и Ольга Ивановна в себя придет, и Зоя Васильевна подтянется. Вы ведь привезли сестру, товарищ Крапкина? – не оборачиваясь, бросил он Ноне. – Она в порядке?

– В кузове, – проговорила бесцветным голосом Нона, глядя на примотанную к кушетке, укрытую белым халатом племянницу.

– В каком, мать вашу, кузове?! – взревел Румянов и выбежал. Крапкин вглядывался в лицо жены, словно ища в нем знак того, что все благополучно, страшного не произошло. И тут лицо его побагровело, он схватился за сердце и повалился, хрипя. Белый халат осел на кушетке, обвисли пустые ремни.

– Где?! – взревел во дворе полковник, потрясая найденной в кузове пилоткой с красной звездочкой. – Ох, проклятая порода ваша волчья!

– Помогите же ему! Это оно! – закричала Нона, втаскивая из коридора в палату к мужу ошарашенную пожилую фельдшерицу. – Это «Материнское слово» мстит мне!

– Какое слово? – не поняла та. Подбежала к постели спасенного мага, пощупала пульс, с сожалением покачала головой.

– …мстит, – пробормотала Нона, отступая. – И за что?! За двадцать четыре минуты?! За лопнувшую шину?! За то, что не умею сама колесо поменять?!..

Удавленницу Нону Крапкину отыскали три часа спустя в туалете госпиталя. Зою и Олю так и не нашли. Правда, перебирая вещи в комнате Волковых, новые жильцы отыскали желтую похоронку на имя Зои Васильевны Волковой, героически погибшей 22 апреля 1945 года. Но они о том никому не сказали. Не сочли нужным – мало ли таких похоронок от войны осталось.

Доработавший формулу покойного мага полковник Юрий Саввич Румянов вошел в учебники по прикладной магии как специалист, закрывший главу о «Серой слизи». На местах наиболее значительных ее выкипаний установлены памятные знаки и обелиски.

На одном из них можно отыскать и фамилию Волкова.

Наталья Караванова

Кулон на счастье

Армейский санитарный автомобиль брызнул грязью из-под колес и замер у обочины. Толпа расступилась, пропуская санитаров.

Когда-нибудь, не сейчас, но скоро, так будет и со мной: подъедет машина, расступится толпа, два дюжих санитара поднимутся на второй этаж шаткого деревянного дома. Что они найдут, я пока не могу представить, ясно одно – это уже буду не я. Перестану быть. На лицо бросят крахмальную простыню, поднимут, унесут. И это будет правильно и неважно…

Я тряхнула головой, сбрасывая наваждение.

Это все октябрь. Наверное.

Люди в толпе оживились, начали показывать пальцами вверх. Я проследила взглядом. Неужели на этот раз все пойдет не так? Кто-то сильный изменит сценарий?

Женщина стояла у края крыши четырехэтажного дома за низенькой металлической оградкой, которая едва ли защитит ее, «если вдруг что».

Дом почти новый, построили перед самой войной. Пилястры, белые вазоны и декоративные порталы с гипсовыми комсомолками… Красивый дом. Один из самых высоких в городе.

На фоне серого неба женщина была темным силуэтом. Только волосы растрепались. Она могла что-то говорить, но отсюда, снизу, слов все равно не было слышно. Я слышала лишь, как ахают старухи. Как матерится водитель «Скорой». Кто-то пробирается к подъезду: «Пропустите, я врач».

Она стояла, чуть покачиваясь. Она мерзла в тонкой кофточке и летней юбке. Я почти ощущала, какие заледенелые у нее пальцы. И отступать она не собиралась. Всего один шаг – и…

Голоса толпы слились в один отчаянный выдох, из пальцев водителя «Скорой» упала едва прикуренная самокрутка.

Я отвернулась. Нет, ничего нельзя изменить. И отменить нельзя…

Медики попытаются, и, может быть, отсрочат неизбежное. Но не отменят.

Это все октябрь.

Не люблю этот город.

* * *

По улице Красных Коммунаров словно проходит водораздел: по одну сторону ледяной ветер щиплет щеки и гонит по промерзшему асфальту бурые листья, по другой – спокойно. И даже не все березы еще сбросили ярко-рыжий наряд.

Я нарочно шла по той стороне, где на лужах – тонкий лед с вмерзшим в него мусором и ветками. Ветер задувал за ворот довоенного еще пальто, и я придерживала его рукой. Пальто осталось мне от ленинградцев, живших в «доме Фролова» во время эвакуации. Еще они подарили мне крепкие, но огромные сапоги и шерстяной берет вишневого цвета.

Ленинградцы уехали еще в июне, забрав только самое необходимое.

Я шла, придерживая одной рукой ворот, а в другой у меня была тяжелая сумка с продуктами для Евдокии Леонтьевны и еще авоська с яблоками.

Осень хмурилась тучами, вчера ненадолго в воздухе появились белые мухи. На Татарской дорога превратилась в кашу, а значит, придется пробираться под самыми заборами, чтобы не промочить ноги. Но до Татарской нужно еще дойти. Свернуть с Красных Коммунаров на Рабочую, миновать мрачное здание психиатрической лечебницы имени Озерцова, скрытое от праздных глаз глухим забором и густо посаженными липами. Потом еще будет узкий и грязный Собачий переулок и пустырь на месте Покровской церкви. И только за ним откроется вид на крайние дома Татарской.

Мне под ноги с забора спрыгнул грязный полосатый кот. Посмотрел дикими глазами и вдруг, словно его напугали, помчался на другую сторону улицы. Впереди показался перекресток и край ограды Озерцовской больницы.

Очередной порыв ветра принес с собой мелкую морось, ледяные капли тут же забрались под воротник. Если сейчас ко всем прочим радостям начнется дождь…

Ускорила шаги.

И вдруг услышала из-за спины:

– Девушка, постойте! Извините…

Я оглянулась. Улицу переходил незнакомый человек. У меня в Энске мало знакомых. И те, что есть, – какие-то не мои. Соседки Евдокии Леонтьевны. Продавщица в гастрономе, у которой отовариваю талоны. Дворник с Татарской. Женщина на рынке, торгующая самодельными половичками из цветных лоскутов. Мы с ней вчера разговаривали несколько минут: ей скучно стоять одной, а мне некуда было торопиться. Сегодня она принесла мне яблоки. Денег не взяла: «Вы людям помогаете, доброе дело делаете». А я не стала отказываться: все-таки она специально для меня эти яблоки собирала, зачем обижать чело-века?

Незнакомец, скорей всего, был военным или только-только демобилизовался – поверх солдатской гимнастерки носил гражданскую вытертую куртку из толстой кожи, а вместо сапог – легкие ботинки. Я спохватилась, что слишком долго разглядываю его одежду, и перевела взгляд на лицо.

Довольно молод, тщательно выбрит… Лицо скорей приятное. А вот улыбка его мне не понравилась. И глаза. Непонятные такие. Вроде бы на тебя смотрит, а цвет не различить.

– Здравствуйте. Я помогу?

Я недоуменно пожала плечами.

– Донесу сумки, – пояснил он. – Вам далеко?

– Нет, не очень. На Татарскую. Знаете, где это?

– Конечно. Я родился в этом городе. Давайте ваши авоськи.

– Вы часто ходите этой улицей, почти каждый день, – сказал он, перекладывая сумки с руки на руку, выбирая, как удобнее. – И все время с таким грузом. У вас, наверное, большая семья?

– Можно и так сказать.

Если подумать, то троих инвалидов с Татарской улицы, бабу Клаву и Евдокию Леонтьевну, в какой-то мере можно считать моей семьей. Большой. Но на самом деле…

Семья… В голове крутятся смутные образы: много света, высокая женщина в темном платье, пианино. «Детка, уже поздно, иди спать. Не плачь, тебя наказали за дело». Елка, запах хвои, конфеты. Розовое платье. Сани, город… мужчина с красивыми глазами: «Какая ты большая уже выросла, дочка». Лошадь-качалка в яблоках и яблоки на столе…

Нет, такой семьи у меня нет. Но мне почему-то не хотелось в этом признаваться.

Так же как и оставлять вопрос без ответа.

– Я… иногда… помогаю некоторым людям. Знакомым. Кто сам не может в магазин сходить. Или там, по дому…

– Каждый день.

– А я вас не помню. Хотя это не самая людная улица.

– Я видел вас из окна. Вон оттуда. – Мы как раз проходили мимо торцевых окон Озерцовской больницы. – Даже беспокоился, если вы вдруг не появлялись.

Стало немного не по себе. Про больницу имени Озерцова ходили разные слухи. Интересно, много там таких… наблюдательных?

Он словно угадал мои мысли и поспешил успокоить:

– Верхний этаж – это реабилитационный центр. Санаторий с лечением для бойцов Красной Армии и ветеранов. Нас там трое было на весь коридор. Скука смертная. И профессор еще такой дотошный… серьезный человек.

Снова улыбнулся. И снова словно через силу. Темные волосы острижены под полубокс. Над левым виском – старый шрам.

– Извините. Я не хотел вас пугать. Как-то само так получилось.

– Ничего.

– А вы давно в Энске?

Я задумалась. Давно ли? Наверное, я появилась здесь летом. Во всяком случае, я не помню эти улицы под снегом. И нежной апрельской зелени на ветках тоже не помню.

– Нет.

– Хотите, я покажу вам город?

Предложение застало меня врасплох. Ну откуда я знаю, хочу ли знакомиться с Энском ближе? Скорей всего, не хочу. Здесь даже в ясную погоду тяжело на сердце. Здесь у людей хмурые лица и никому нет дела друг до друга. Здесь чумазые мальчишки стреляют из рогаток по воробьям и попадают, а мужчины сюда не возвращаются: Энск – город женщин и больных стариков.

Летом было немного легче. Все-таки цвели какие-то одуванчики, астры в палисадниках. Но даже летом все было словно подернуто пылью. Я старалась, честно старалась примириться с этим городом: узкими улицами его окраин, пустырями на месте уничтоженных церквей, равнодушными и слишком спокойными жителями. Не примирилась, но нашла компромисс: и теперь много времени провожу на Татарской. Мои старики и инвалиды – тоже люди непростые. Но у них нормальные, человеческие лица, и им не все равно.

– Видите этот дом? – спросил мой провожатый, когда мы подошли к перекрестку. – Обратите внимание на наличники. Взгляните, там кораблик вырезан. У нас в городе таких домов несколько. Лучшими резчиками в прошлом веке считались те, что выполняли резьбу на барках, речных судах. Здесь, в устье Кошемки, была большая артель. Когда работы не стало, артельные мастера занялись наличниками. А в самом доме еще недавно жила пожилая учительница из младшей школы. Сейчас – не знаю, кто живет.

Мы вышли на пустырь.

Я решила блеснуть знаниями:

– Здесь была церковь. Ее взорвали в тридцатые.

– Да, маги настояли. Церковь и магия – вещи несовместимые, а тогда все словно с ума посходили, ожидая непременной идеомагической атаки. От которой надлежало защищаться.

Голос его стал жестким и холодным:

– Защищаться всеми доступными магическими средствами, согласно последним достижениям советской оборонной науки и техники…

Пустырь был как пустырь. В нем не ощущалось ни «развеянной благодати», о которой мне вчера рассказывала баба Клава, ни следов той оборонной магии, которую только что помянул мой провожатый. Ничего. А мы почти остановились в самом его центре. Здесь густо, в человеческий рост, стоял репейник и полынь. А дальше колыхалась под налетающим ветром почерневшая от холода крапива.

– Около церкви было маленькое кладбище. Мать меня туда приводила, показывала могилу прадеда. Сейчас пытаюсь вспомнить, где это место, и не могу. Где-то здесь. Могилы ведь тогда не уничтожили. Это уж потом все заросло. Ладно, идемте. А то мне кажется, что я снова вас пугаю.

Я прислушалась к себе: нет. Страшно не было. История как история. Словно и мои мысли Энск незаметно припорошил серым пеплом. Наравне с деревьями, домами, крапивой и этим вот военным, который всю дорогу пытается то ли развлечь меня, то ли напугать.

– Не клеится у нас разговор, – снова прочитал мои мысли спутник. – Должно быть, я плохой рассказчик.

За кустом сирени начиналась Татарская. Манила желтыми окнами и обещанием других, теплых разговоров. Я улыбнулась этой мысли.

Сирень выглядела совсем по-летнему: ее листья никогда не желтеют. Она как стражник на входе в чудесное человеческое царство.

– Странно.

Мой провожатый резко остановился подле сирени. Он уже не улыбался.

– Что «странно»?

– Свет… Здесь светло. Подождите… А то вы сейчас подумаете, что я сумасшедший, отнимете свои сумки и сбежите.

– Даже не собиралась.

Соврала. Я как раз думала, как бы намекнуть, что мы уже пришли и дальше я как-нибудь сама.

– Хорошо. Не надо. Я не сумасшедший. Я контрмаг. Есть такая профессия.

Про контрмагов ходило много историй. И не то чтобы их поминали недобрым словом, нет. Их боялись, им не доверяли. До войны такой профессии не было. Контрмаг – почти то же самое, что «Смерш». Говорили, что у них есть право расстреливать преступников без суда и следствия.

Я невольно поежилась.

– Надо мне было сразу признаться. Извините.

– Вам, наверное, просто захотелось поговорить с кем-то, кто вас не боится, – предположила я. – Но не получилось.

– Да. Не очень как-то вышло. Наверное, отвык.

– Ну что, идем дальше?

– Погодите. Я должен понять. Что-то изменилось. Минуту.

Прозвучало почти как приказ. Я приняла свои сумки обратно.

Он отошел по тропинке назад, к пустырю. Опустился на одно колено, чуть ли не нюхая землю. Поднялся. Осмотрел гору битого кирпича, торчащую из зарослей.

Покачал головой. Вытащил из кармана куртки небольшой черного цвета прибор, как мне показалось, похожий на амперметр. Долго вглядывался в маленькое табло.

Вернулся ко мне.

Снова присел. Положил «амперметр» на землю. Я увидела, как пляшет тонкая красная стрелка – где-то около нуля.

Посмотрел на меня снизу вверх.

– Вы заметили?

– Что?

– Вот это… Разницу, между «здесь» и «там». Впрочем… может, виной всему пилюли профессора. Идемте. Ах, да. Я не представился. Виктор… Цветков.

– А я Варя. Варвара.

Я с удивлением подумала, как не идет эта легкая летняя фамилия к его напряженному взгляду, но тотчас одернула себя: мой новый знакомый был на войне. Наверное, ему пришлось там непросто, тем более с такой специальностью. И уже никакого лета в глазах – одна только осенняя морось.

Мы остановились у калитки.

– Я все-таки приглашаю вас на прогулку по городу. Сейчас, конечно, осень и холодно. Но здесь есть красивые места.

Наверное, ему тоже было тяжело. Да еще после больницы. Хоть она и называется «санаторий с лечением», а располагается-то на верхнем этаже Озерцовской психушки.

У Евдокии Леонтьевны сын погиб в Польше, под Познанью. В доме везде их фотографии. Вот она сама, молодая, с мальчиком – Сережкой – в купленной навырост форме и фуражке. А вот Сергей в одежде рабочего на Октябрьской ткацкой фабрике. Это года за два до войны. У них была школьная практика на предприятии. А вот снова он, с товарищами, уже сержант. Снимок сделал фронтовой фотограф. Сергей на фото широко улыбается и смотрит как будто прямо в глаза. Вот снова Евдокия Леонтьевна – в народном костюме. Она и сейчас поет в самодеятельности.

В прихожей деревенская мебель, крашенная в голубой цвет, – лавка и старый шкаф-горка, за стеклянными дверками тарелки с васильками. Под лавкой калоши и валенки, на лавке – круглые коврики из треугольных лоскутков.

Евдокия выглянула в прихожую, улыбнулась:

– Варенька, как хорошо, что ты пришла. Спасибо тебе большое!

– Ну что вы, Евдокия Леонтьевна! Вы же знаете, я не могла не прийти.

Евдокии еще нет и пятидесяти, но выглядит она старше. Все из-за смерти сына. Этот год дался ей нелегко. Впрочем, она не сдалась. Никогда не позволяла себе выглядеть на людях неаккуратно – всегда чистое платье, передник, волосы забраны в тугую прическу. Она была похожа на пожилую учительницу на пенсии. Особенно если надевала очки…

Сейчас, очевидно, готовила. Руки были в муке.

– Проходи в кухню. Чаем тебя угощу. На улице такая стынь, ууу! Я вот чайник вскипятила. А что это за молодой человек был с тобой? Что-то я его не припомню.

Я поспешила снять обувь. Евдокия, конечно, сказала бы, чтобы я проходила так. Но ей тяжело мыть полы.

– Его зовут Виктор. Он помог мне с сумками.

Какое же было облегчение – поставить ношу на лавку. Осторожно, чтобы яблоки не раскатились.

– Вот и я говорю. Что ты такие тяжести таскаешь?! Ну что я, до завтра не подожду?

– Так тут еще для бабы Клавы. И вот, мне яблоки подарили. Хотите, угощу?

– Сереженька очень любил яблоки…

Мы прошли в маленькую кухню. Евдокия засуетилась, разливая воду в голубые чашки. Она любит гостей. Так и не привыкла к одиночеству.

У нее одна больная тема, к которой всегда сходятся все мысли. Она точно знает, где и как Сережа погиб. И с охотой рассказывает. Раньше я стеснялась расспрашивать и лишь недавно поняла, что ей нравится говорить о сыне. Ей важно, чтобы о нем помнила не только она одна.

– Мне из госпиталя пришло большое письмо от его, Сережиного, однополчанина. Вот он, на фотографии. В письме он все-все подробно рассказал. Они ведь там вместе были… Сереженьку моего ранило осколком, а его товарищ в том бою и сам пострадал, а его на себе из-под обстрела вынес… Они потом на соседних койках в городском госпитале оказались. Вот только Сережи не стало, а его товарищ на поправку пошел. И позже прислал мне Сережины вещи, что в карманах нашли. Мою фотографию, письма. Ключ от дома. Он его всегда носил с собой… И вот это. Дорогая вещица. Не знаю уж, откуда Сережа ее взял.

Я еще летом обратила внимание, что Евдокия Леонтьевна частенько носит на шее небольшой, но очень красивый кулон из серебра, с рубином в центре. Не прячет, но и напоказ не выставляет: если выходит со двора, то убирает под одежду.

– Я ведь сначала думала, продам. Все боялась, что будет он мне о плохом напоминать. А оказалось наоборот. Смотрю на него и словно с сыном разговариваю…

* * *

Мы шли вдоль высокого берега Волги. Виктор молчал. Смотрел себе под ноги. Холодный ветер заставил меня намотать на шею бурый от старости, но теплый шерстяной плат, и все равно было зябко.

Наверное, я в нем выгляжу как одна из тех одинаковых мрачных, рано постаревших женщин, которых каждый день встречаю в очереди. Они как тени, и я как тень.

Еще десять минут назад Виктор оживленно рассказывал про дома на набережной. Но чем дальше мы отходили от Татарской, тем мрачней он становился, а потом и вовсе замолк.

– Пошли вниз? – предложила я. – Там, наверное, меньше дует.

– Пойдем. Есть там одно место… Раньше стояла барская усадьба восемнадцатого века. Сейчас от нее уже ничего не осталось, кроме яблоневого сада. Он небольшой, деревьев десять всего. Но зато какие там яблоки! Самые вкусные в городе.

От усадьбы осталось больше, чем от Покровской церкви. Фасад с окнами, сквозь которые видно небо. Деревянный сарай у покосившегося забора. И яблони. Это красиво – темно-серые, покрытые инеем стволы и красные яблоки.

Только рвать их мне уже не хотелось.

– Она как будто горела. Усадьба. Вон, наверху, следы огня. А раньше было не видно. Варь, ну ее к лешему, эту прогулку. Я же вижу, вам неуютно. Только не понимаю, из-за погоды или вы просто не решаетесь сказать, что я – никудышный экскурсовод и плохая компания.

– Почему вы оказались в Озерцовской больнице?

– Не имею права рассказывать. Будем считать – несчастный случай на производстве. Что называется, и на старуху бывает проруха.

– Воевали.

– Да. Но давайте лучше о вас. Вы ведь впервые в Энске?

– Скорей всего, да. Но мне здесь как-то… неуютно, что ли. Как будто темно.

– А мне всегда казалось, что Энск – светлый город. Зеленый. Голуби кругом. И знаете, до нашей встречи он мне именно таким и казался. Правда, с поправкой на осень и плохую погоду. Но сейчас…

– Сейчас вы считаете, что заразились мрачным настроением от меня.

– Нет, Варь. Что-то происходит с самим городом, с нами, его жителями… Но я не могу понять что! – Он усмехнулся. – Не могу почувствовать.

Мотор автомобиля мы услышали издалека, и даже отошли к заборам, чтобы земля из-под колес до нас не долетела. Но оказалось – зря.

Забрызганная свежей грязью черная «Эмка» резко затормозила в нескольких метрах от нас. Я хорошо разглядела солдатика за рулем – молодой совсем парнишка, наверное, только успел школу окончить.

Распахнулась задняя дверца. Из машины вышел высокий подтянутый мужчина лет сорока. Армейские галифе, сапоги, короткое кожаное пальто и кожаный же военный картуз с красной звездой. Взгляд холодный, с легким прищуром. Аккуратные усики. Черные.

– Виктор Алексеевич Цветков?

– Так точно. Цветков.

– Капитан Максимов Артем Мамедович, Главное управление государственной безопасности, следователь по важнейшим делам.

– Чем могу служить?

Следователь по важнейшим делам недовольно поморщился.

– Нужна ваша консультация и помощь. Поговорим наедине?

– Думаю, Артем Мамедович, вы поинтересовались не только моим именем, прежде чем отправиться на поиски, так что должны знать, что меня комиссовали не без причины. Вряд ли я смогу оказать вам профессиональную помощь. Разве что посоветовать.

Максимов помрачнел еще заметней.

– Выходит, отказываетесь сотрудничать.

Виктор осторожно ответил:

– Не отказываюсь. Но сомневаюсь, что смогу помочь…

– Вы даже не слышали, о чем пойдет речь!

– Очевидно, о самоубийцах.

Максимов резко повернулся ко мне, как будто хотел уничтожить взглядом. Я была лишними ушами. Виктор это тоже понял:

– Варя, подождите меня немного. Мы поговорим с капитаном, и я вас провожу.

Я кивнула. Мне не очень хотелось стоять на морозе, да и пора уже было отправляться к Евдокии. И все-таки я не могла уйти, не окончив наш странный и вроде бы пустой разговор. Что-то важное все еще оставалось недосказанным.

И еще его взгляд – быстрый, едва заметный, ободряющий. Взгляд, ради которого стоило пару минут померзнуть возле полуразрушенной усадьбы.

Я подняла с травы крепкое красное яблоко размером с кулак. От него пахло свежестью и землей…

Он вернулся минут через десять. Сказал язвительно:

– Я советский солдат, и мой долг – помочь расследованию!

Стало понятно, что убедить усатого Максимова в своей профессиональной несостоятельности ему не удалось. Я не стала расспрашивать. Видно же, что человеку и без моего любопытства тяжело на сердце. Так мы и добрели до рабочей окраины – молча.

До дома, в котором я живу, осталось всего ничего. Сегодня, с мокрым от дождя фасадом, под хмурым небом, он показался мне особенно мрачным.

– «Дом Фролова», – с ходу определил Виктор. – Так вы здесь живете?

– Да. Евдокия Леонтьевна его тоже так называла. Это старый дом, но он еще не совсем развалился. А кто такой Фролов, я не знаю.

Окна на первом этаже заколочены еще с давних времен, угол просел. Парадная дверь вросла в землю еще в прошлом веке. Жильцы пользовались черным ходом.

В начале лета здесь, кроме меня, жила еще семья, сумевшая в сорок втором выбраться по Ладоге из осажденного Ленинграда. Они, уезжая, оставили мне несколько нужных вещей, в том числе железную печку на первом этаже. К сожалению, слишком тяжелую, чтобы поднять ее ко мне наверх.

На втором этаже печь тоже была. Старая, покрытая изразцами… и крупными, руку просунуть, трещинами. Топить ее я пока не решалась.

Я отворила дверь, нашарила выключатель. Наверху загорелась, мигая, тусклая лампочка.

Лестницу тоже перекосило, как и весь дом.

– Вы здесь живете… – задумчиво повторил Виктор. – Не боитесь?

– Нет. Мне не бывает страшно.

Мы стояли на крыльце, плохо защищавшем от дождя, и лестница, что ведет в глубь дома, казалась дорогой в пустоту.

Виктор посмотрел на меня встревоженно и отстраненно:

– А как? Как вам бывает?

Я никогда не пыталась выразить словами эти свои ощущения. Навеянную городом безнадежность и бессмысленность любых усилий. То, как обычный пасмурный день ложится на плечи неимоверной, глухой тяжестью.

Ответила скорей себе, чем собеседнику:

– Как будто ты в пустой комнате, а вокруг тебя – нарисованный город. Кто-то заботливо переставляет картинки, но ничего не меняется. Темный подвал… или коридор без окон, без дверей, по которому идешь-идешь, а он не заканчивается. И впереди ничего нет… Пустота. И когда это накатывает… в такие минуты кажется, что и жить незачем…

Повисла тяжелая, неприятная пауза. Виктор вдруг осторожно взял меня за плечи и тихо, почти шепотом сказал:

– Не смей так думать. Никогда не смей. Слышишь? Даже если кажется, что выхода нет, – на самом деле он есть. Надо только поискать. Слышишь? Смерть ничего не меняет и ничего не отменяет…

Я почувствовала запах его куртки – кожа, дождь, совсем немного – табачный дым.

Он замолчал, а я боялась шевельнуться. Он ведь, похоже, решил, что я на самом деле была готова… Что он еще мог подумать, когда услышал мои путаные объяснения? Я сама бы подумала то же самое.

Наконец он опустил руки. Вздохнул:

– Это все разговоры о самоубийцах. Извини.

– Ничего.

На Татарской об этом не говорят. Но надо быть слепой и глухой, чтобы не знать, не видеть и не слышать, что происходит в городе. Та женщина на крыше, позавчера. Она не первая. И не десятая. В газетах о таком не пишут. Зато в очереди, или на почте, или в поликлинике…

Сарафанное радио работает без сбоев.

Я спросила:

– Тот следователь приехал раскрывать самоубийства? Почему это секрет?

– Максимов ищет мага, который стоит за самоубийствами. Понятное дело, он боится утечки информации.

Я поежилась. А вдруг действительно есть кто-то, кто желает городу зла?

– Хуже всего, Варь, что я и в самом деле мало чем могу помочь.

– Пойдем в дом. Будем пить чай, – сменила я тему. – Но сразу предупреждаю – кроме чая, есть только яблоки.

– Почему-то я не удивлен.

И я вдруг поняла, что не так с его улыбкой. Она лгала. Она говорила: «Мне весело», – даже тогда, когда самому Виктору было не до смеха.

– Варвара, осторожней, эта штука очень тяжелая!

Евдокия Леонтьевна причитала внизу, старательно придерживая стремянку. Шаткая лесенка знавала лучшие времена и держалась на паре ржавых гвоздей.

Мы разбирали кладовку.

Хозяйка надумала пустить в дом жильцов, но для этого требовалось оборудовать спальню. Подходящая комната в доме была, однако еще до войны в нее начали складывать разные ненужные вещи. Те, что и выкинуть жалко, и «вдруг еще пригодятся», и в гостиной держать стыдно. Обшарпанные стулья, промятая кровать, какая-то посуда. Пачки старых обтрепанных книг. Прачечный бак и откуда-то принесенные обитые дерматином двери…

Часть вещей я уже рассортировала. Стулья ждали очереди в печку. Старую одежду мы увязали в мешки и приготовили выносить («Посмотри, Варюша, это платье почти новое, может, возьмешь? Надо будет только в талии убавить!»).

Евдокия подарила мне найденную среди посуды фарфоровую сахарницу, шелковый платок с маками и большой медный будильник.

А сейчас пришла очередь антресолей, на которых в черном чехле ждал своей судьбы фотоувеличитель. Принадлежал этот дорогой прибор погибшему перед самой войной мужу Евдокии Леонтьевны и стоил немалых денег. А тут на него как раз нашелся покупатель – доктор из больницы.

– Осторожней, не урони…

Я со всей бережностью сняла тяжеленный увеличитель и установила посреди стола. Хозяйка тут же стянула чехол, принялась смахивать пылинки.

На улице звякнула калитка, и через несколько мгновений в дверь постучали. Мы поспешили навстречу гостям.

– Добрый вечер, хозяева! Здравствуй, Варя.

– Евдокия Леонтьевна, это Виктор.

Когда он вошел в прихожую, я вдруг заметила, какая она маленькая. Какие старые, деревенские вещи ее наполняют. Евдокия поспешно сунула в карман фартука пыльную тряпицу.

– Здравствуйте, Виктор. Проходите в дом! Варя так мне о вас ничего и не рассказала.

– Да что там рассказывать. Человек как человек! Ну, где там ваша непосильных размеров мебель?

Старый шкаф и щелястый ларь мы вытащили к дверям, насколько смогли. Евдокия Леонтьевна, хоть и знала, что Виктор специально пришел помогать, все равно всплеснула руками:

– Ой, вы поможете? Спасибо вам большое!.. Вот… Вот эта мебель.

– Ну что же. Не так и много. Приступим!

Он опять старался выглядеть веселым и беззаботным. И я бы в это даже поверила, если бы не было предыдущих наших разговоров.

Последний шкафчик вынесли на двор, когда было уже совсем темно.

Невидимый в темноте, накрапывал мелкий дождь.

– Хорошая она женщина, – утратившим наигранную жизнерадостность голосом заметил Виктор. – Варь, ты ее давно знаешь?

– Примерно с тех пор, как здесь живу. Я обещала за ней ухаживать. Помогать по дому. Сейчас-то она уже ничего, даже сама в магазин выбирается. А летом слегла, ноги отнимались. Я почти жила в ее доме.

– У нее кулон приметный…

– Да. Это от сына памятка. Он погиб в Польше.

Он несколько секунд пристально всматривался в темноту за моей спиной, потом нехотя сказал:

– В нем магия. В кулоне.

– Да?

Нахмурился. Мы стояли на перекрестке, у самого фонаря, и потому я заметила.

Потер ладонями виски. И словно в продолжение какого-то незаконченного разговора произнес:

– …а может, и в правду из-за лекарств мерещится.

– Виктор, вы…

– Так и будешь ко мне всегда на «вы»?

Я осторожно попробовала в уме сказать ему «ты». Как будто кто-то дверку приоткрыл в чужую комнату и дал на миг посмотреть, что в ней.

Фонарь чуть покачивался на ветру. На ветках березы мерцали капли.

– Мне показалось, ты о чем-то беспокоишься. Из-за кулона?

– Нет, Варь. Не из-за кулона. Хотя теперь и из-за него тоже. Все сложно.

Под ногами поблескивали в желтом свете опавшие листья. В темноту идти не хотелось, и я медлила, ждала, что он скажет.

– Я не чувствую магию. Я могу ей пользоваться, но интуитивно, неточно. Это как внезапная слепота. Поэтому иногда…

После некоторой паузы продолжил:

– Вчера ты сказала про серый коридор без окон, ведущий во тьму. Это то же самое. То же ощущение. Я говорю это, только чтобы ты не боялась. Только не меня, хорошо?

Поджал губы:

– Здесь, на Татарской, это особенно заметно.

– Мне здесь уютно. Иногда до слез не хочется уходить домой. Я ведь очень плохо помню то, что было до Энска. Как-то обрывочно. Иногда кажется, что это и вовсе не мои воспоминания. А на Татарской живут славные люди. Мне с ними легко, и они мне рады.

– Интересно. Но что-то же ты помнишь?

Я нахмурилась. Почему-то я очень редко думала о том, что было раньше. Так безопасней. Спокойней. Может, я нарочно старалась все забыть? Может, там, в глубине моей памяти, хранятся события настолько страшные, что лучше и не пытаться их беспокоить? Что? Например, война. Лагеря смерти, пытки, кровь… Алая, чужая. На расколотых камнях… разбомбленные остатки древней крепости… синее весеннее небо в пятнах облаков; сестра с повязкой на рукаве, «Держись, браток», носилки, усталый военный маг с перевязанной рукой… «Мама, как больно…»

– Не хочешь говорить?

– Не в этом дело, просто не помню. Не помню точно. Возможно, у меня была контузия… Эшелон шел на восток, был авианалет… Кажется… Мы бежали к лесу по насыпи, и… не знаю, Вить, не помню. Не спрашивай. Лучше расскажи про кулон Евдокии Леонтьевны. Что с ним?

– А этого не знаю я. Пока. Как узнаю – сразу скажу. Пойдем?

Мы шли по Краснознаменной. Эта улица появилась пред самой войной, многоквартирные дома мерцали желтыми окнами, а летом, наверное, здесь было красиво и светло.

Где-то играла радиола. Далеко, на грани слуха: «Утомленное солнце», «Рио-рита». Кто-то боролся с тоской и одиночеством, но здесь, снаружи, было холодно и даже собаки не лаяли, стояла полная тишина.

Он взял меня под руку. Странным образом вот так, чувствуя рядом его локоть, идти было спокойно. Тишина не казалась натянутой струной, она просто была где-то неподалеку. В двух шагах, но не рядом. Не заглядывала в лицо.

Внезапно Витя сбился с шага.

Перехватил меня за руку, потащил вперед. Стало страшно, я попыталась вырваться, но вдруг услышала:

– Варька, тихо! Давай быстрей…

Свернули в проходной двор.

Пробежали мимо недостроенного сарая, пересекли еще один двор.

Только в темной арке новостройки мы остановились.

– Прости, Варь, за пробежку. Но за нами кто-то шел.

– Да кому надо-то…

– Тсс!

Мы прижались к стене арки, как какие-нибудь шпионы. Но двор оставался пустым и темным.

– Может, потерял нас… – неуверенно шепнул Виктор.

– Может, ему просто надо было в ту же сторону?

– Всякое бывает.

Однако на Краснознаменную мы выйти не успели. Совсем чуть-чуть. Шли мимо складской территории большого магазина, закрытого на ночь. У служебного входа тускло горел фонарь, я успела порадоваться этому свету. В темных дворах было жутковато.

И тут Витя буквально затащил меня в тень от старой липы, а сам побежал куда-то назад, вдоль магазинной ограды. Я увидела слабую вспышку магии, потом что-то темное отделилось от тени забора, упало, оттуда раздалось сопение и глухой всхлип. Витя склонился над упавшим.

А мне что же, продолжать прятаться за липой? Я выждала десять секунд и поспешила туда.

Витя прижимал свой улов к асфальту. Жертва вырываться и не думала. Хрипло дышала и пыхтела.

– Ты шел за нами? Признавайся! Что тебе нужно?

– Нет…

– Кто тебя послал, ну? Я слушаю!

– Пусти!

– Еще чего! Кто тебя послал?

– Пусти, дядя! Я ничего не сделал!

Я вдруг поняла, что пойманной «рыбке» лет пятнадцать, не больше.

Витя вздернул мальчишку на ноги и толкнул к забору. Взгляд у него был бешеный.

– Так, рассказывай…

Тот сглотнул, завертел головой, ища возможность удрать.

Потом зачастил шепотом:

– Послушайте, я ничего не успел. Там сторож поменялся, они мешки в подсобку затащили. Чо я, замок ковырять буду? Я не нанимался… Да я сразу говорил, что дохлый номер…

– Ты колдовал. Была какая-то магия.

Я, по правде, никакой магии не увидела. Но мало ли… Витя говорил, что к нему возвращаются утраченные способности. Может, именно так они и возвращаются?

Парень вдруг усмехнулся и вытащил из кармана серебряный полтинник.

– Это все!

Теперь и я увидела – слабый заговор на удачу. С таким действительно бесполезно пытаться взломать дверь магазина.

Но Витя не успокоился. Вытащил из кармана похожий на амперметр прибор. Поднес к монете. Стрелка сдвинулась с места на несколько делений. Потом он самым тщательным образом обыскал парня. Но никаких других наделенных магией предметов у него не было. Да и сам он магом не был. Просто неудачливый воришка.

– На, держи! – сунул Витя парню его талисман. – И проваливай! Считай, что помогло!

Когда понятливый парень смылся, Витя со злостью стукнул кулаком по забору.

– Черт!

– Да что случилось?

– Ничего… Придется мне, Варь, завтра возвращаться к эскулапам. Я ж его чуть не убил, идиота. Готов был. Похоже, все-таки не долечили. Вот, карман разорвал…

– Ну, подумаешь, – неуверенно начала я. – Кто знал-то, что он просто вор.

Виктор тщетно пытался пристроить «амперметр» в порванный карман. Я вынула прибор у него из рук, и он вдруг пискнул, а стрелка метнулась к предельным значениям…

Витя тут же отнял его, прибор сразу затих.

– Сломался, что ли…

Эта маленькая черная коробочка уже не казалась мне безопасной. Сейчас я ее добровольно, пожалуй, не стала бы брать в руки.

– Варь, у тебя есть что-нибудь магическое?

Я улыбнулась:

– Разве что Евдокиина сахарница.

– Конечно. Давай еще раз попробуем. Возьми его в руки!

Я нехотя взяла, но теперь прибор вел себя как подобает. Стрелка колебалась около ноля. И никаких посторонних писков.

– Пойдем ко мне, – сказала я. – Во-первых, заштопаем твой карман, во-вторых, у меня есть свободная комната на первом этаже. Сможешь переночевать. А соседей нет, сплетничать некому…

Утром я проводила его до Озерцовской больницы.

Было темно, в воздухе кружили снежинки, до Октябрьских оставалось еще дня три, но улицу Коммунаров уже украсили красными флагами. На площади Революции сколачивали трибуну, там пахло фанерными стружками и краской.

Ощущения праздника не было. Наоборот. В сердце засело тревожное ожидание.

Наверное, это чувство преследовало не только меня. Ему словно поддался уже весь город. С каждым днем все тяжелей становилось дышать. Даже если выдавался ясный день, все равно казалось, что над Энском – хмурые тучи. Под ними нельзя было долго находиться. Задержишься – и приходит желание просто лечь на землю и тихонько ждать, когда наступит зима и наметет на этом месте невысокий слепяще-белый холмик…

Мы остановились у парадного подъезда.

– Ну вот. Не скучай без меня. Варя… Варька.

– Что?

– Имя у тебя интересное. Откуда оно?

– Не знаю.

В памяти осталось только, как Евдокия Леонтьевна крутит в руках мои корочки:

«Варвара Полякова… Ничего, что я буду вас Варей звать? Вы еще так молоды…»

– Хорошее имя.

Он вдруг наклонился и легонько поцеловал меня в краешек губ. Быстро. Взмахнул рукой и ушел.

Два дня я провела как обычно. Просто вернулась во времена до знакомства с Виктором. На праздник, после демонстрации, соседи собрались у бабы Клавы, позвали и меня. С утра улицу прихватило морозцем, на деревьях и траве появился иней. Двор стал нарядным и хрупким. Но за разговорами, за теплым чаем и принесенным кем-то самогоном, за песнями под гармошку («Расцветали яблони и груши…») все равно стояла отчетливая, тревожная тишина. Гости ее тоже ощущали и расходиться начали рано.

Вот и мы с Евдокией засобирались. Она сослалась на дурное самочувствие, а я взялась проводить. Хозяйка вышла с нами. Пока мы искали калоши, пока прощались, мне все казалось, что тишина затаилась снаружи и только ждет, чтобы кто-то раскрыл двери, впустил ее в тепло и уют. Но оказалось, на улице поднялся ветер и снова начался мелкий снег.

– Варюша, помоги мне… Что-то пуговицу не застегнуть…

Евдокия Леонтьевна натянула осеннее пальто поверх платка, и пуговица действительно не желала застегиваться. Я поправила платок. Неожиданно пальцами коснулась теплого и гладкого металла, и именно в этот момент тишина улицы меня догнала.

Догнала, накрыла, спеленала. Отправила куда-то в прошлое. В почти легендарные времена до войны…

Офицер вермахта. Парадная форма, белые перчатки снял, держит в руке. Фуражки на голове тоже нет, видны светлые коротко остриженные волосы. На узких губах улыбка, взгляд веселый: «Пани София! Вам так идет этот цвет! В Берлине вы произвели бы фурор!»

«Зося, кажется, ты вскружила голову нашему гостю!»

О, нет, не вскружила. Немцы расчетливы и холодны. И даже на официальных приемах думают о деле.

В зале много света, на мамином фортепиано горят свечи. Гости сегодня особые. Не только старая великопольская знать, еще и те, от кого сейчас зависит жизнь Познани, политики, офицеры. Немцы. Отец считает, что с ними следует поддерживать добрые отношения: Германия нынче сильна. Сильна и опасна. Ссориться с ее представителями не следует…

«Господа, прошу к столу! Зося, не стой столбом, это твой праздник!»

Праздник… Не так она представляла себе этот день рождения. Но что поделать: «Ты должна понимать. Это политическое решение. Ничего, завтра мы устроим маленький праздник в семейном кругу. А сегодня постарайся быть очаровательной и прелестной!»

Офицер молод и хорош собой. Его лицо портят только эти узкие бледные губы. И у него приятный акцент. Он смягчает «р», отчего звук получается почти французским. Другие немцы говорят отрывисто, резко. А этот словно проговаривает сначала все в уме. У него довольно чистое произношение.

«Пани София! В честь ваших именин разрешите вам поднести этот подарок…»

Он протягивает на раскрытой ладони черную бархатную коробочку, в которой лежит серебряный кулон с ярко-красным рубином в центре.

«Он заговорен на желание. Подумайте хорошенько! И скажите, о чем мечтаете, вслух…»

Она слышала о таких. Они и вправду исполняют желание своего владельца. Вот только силы у таких амулетов ограниченны, они далеко не все могут исполнить. К примеру, желать хрустальный замок бесполезно. А вот брильянтовое колье, которое отец тебе никогда в жизни не купит из-за непомерной цены, можно. И новую встречу с Артуром… Хоть ты и знаешь, что Артур в Советском Союзе и раньше чем через год не вернется…

«Ну что же вы, пани София! Загадывайте!»

«Можно, я подумаю?»

«Конечно. Теперь он ваш…»

Она берет из рук офицера коробочку. Рубин очень яркий, как капля крови. Расправляет цепочку. Кусочек холодного металла ложится на кожу и тут же согревается. Да, теперь он действительно принадлежит ей…

«Разрешите вас пригласить?»

Играет вальс. Она встречается взглядом с отцом. Тот мимикой старается показать, что отказывать ни в коем случае нельзя. Она улыбается, чуть склоняет голову и протягивает офицеру руку…

– Варя, что замерла? С тобой все в порядке? Вот горюшко мое. Может, вернешься в тепло? Я и сама дойду, не так уж я и беспомощна.

Я поспешно стряхнула наваждение. Что я делала? Ах, да. Платок. Пуговица. Должно быть, я нечаянно задела этот кулон. А на нем и вправду магия… Надо будет рассказать Вите.

– Все хорошо, Евдокия Леонтьевна. Немного голова закружилась. Идемте!

Благо идти было недалеко. Но всю дорогу меня преследовало ощущение, что тревожная тишина не насытилась нечаянной магией кулона. Что она ждет где-то неподалеку, и ждет именно меня.

Предчувствие не обманывало.

Несмотря на настойчивые приглашения переночевать, я сказала, что пойду к себе. Нужно было подумать. Понять, что произошло. Саму Евдокию явно никакие видения не тревожили. Но может, именно потому, что она сейчас – его хозяйка?

Может быть, стоило ее расспросить. Но момент все не представлялся. А потом мы и вовсе распрощались.

Я решила возвращаться домой через площадь. Там освещение, витрины. Люди.

Прямо под фонарем, напротив трибуны, меня остановили.

– Гражданка, стойте! – Усатый офицер Максимов из Москвы взмахнул перед моим лицом корочками. – Предъявите паспорт.

Я достала из кармана пальто обернутые газетой корочки. Максимов бегло пролистал документ и вернул.

– Варвара… Кузьминична. Вы знакомы с контрмагом Виктором Цветковым?

Я улыбнулась:

– Вы же знаете, что знакома.

– Где он? – Следователь нахмурился. – Дело серьезное. Если он замешан в этих смертях, то и вы, получается, свидетель, а может быть, и соучастник преступления.

– Он в больнице. – Я старалась говорить ровно и спокойно. – В Озерцовской. Уже третий день.

– Что-то случилось? Он болен? Почему сейчас?

Я вздохнула и подробно рассказала о воришке, которого Витя, без шуток, чуть не прибил. Максимов выслушал меня внимательно и помрачнел еще больше. Сказал грозно: «Проверю!» – и исчез в темноте. Я услышала, как неподалеку заурчал мотор автомобиля. Что же, пусть проверяет. Ни я, ни тем более Виктор ничего предосудительного не делали…

А вот навестить его в больнице надо. Как я раньше не подумала? Надо обязательно его навестить и рассказать про кулон…

Вестибюль Озерцовской больницы – мрачное место. Казенное учреждение, на узких окнах решетки из стальных прутьев. Облезлая конторка, женщина в белом халате – вахтерша, женщина в синем халате – уборщица. В углах под потолком – черная плесень, пыль и паутина. Потолки слишком высокие, чтобы все это убрать. А свет тусклый.

– Вы к кому? – спросила вахтерша. Неприветливая хмурая женщина с военной осанкой.

– К Цветкову. Можно?

– Сейчас неприемное время. Обождите полчаса. – Она смягчилась. – Можете тут побыть. Или погуляйте в парке. Там хорошо сейчас. Снежок…

Снегопад как начался вчера вечером, так и продолжался.

Я поблагодарила. Толкнула тяжелую, украшенную резьбой дверь и вышла на воздух.

Если над городом тревожная тишина парила где-то на уровне облаков, то в Озерцовской больнице, похоже, поселилась ее младшая сестра.

– Постойте! Девушка! Подождите!

Меня догнал высокий пожилой мужчина в темно-сером костюме. Лицо его украшала аккуратная бородка, волосы прятались под белым колпаком. Медицинский халат был накинут на плечи. Я решила, что это доктор.

– Здравствуйте! Меня зовут профессор Алферов. Владимир Сергеевич. Вы ведь пришли к Цветкову?

– Да, к нему. А что случилось?

– Нет, нет, не волнуйтесь, пожалуйста. С ним все хорошо. Вы, простите, кем ему приходитесь? Жена? Родственница?

– Нет, мы недавно знакомы.

– Вот как… В таком случае, – профессор погрустнел, – возможно, я обращаюсь и не по адресу. Но, может, вы знаете кого-то из его родни? С кем он чаще общается? Может, родители…

Я припомнила:

– Родом он действительно из Энска. Но, к сожалению, это все, что мне известно. Он не любит о себе рассказывать.

– Да, конечно. Извините.

– Но все-таки. Что случилось?

Мы шли по липовой аллее. Может, снег и вправду немного очистил воздух, но дышать стало легче. В кружении снежинок было что-то завораживающее.

– Ну что ж… В конце концов, вы первая, кто к нему пришел… Видите ли, у Виктора Алексеевича довольно гибкая психика и здравый ум… Но сейчас ему требуется спокойная и доброжелательная атмосфера, а не драки с погонями. Возможно, тогда будет шанс вернуть ему утраченное душевное равновесие. Не берусь предсказывать, удастся ли полностью, травмы, имеющие магическую этиологию, хуже поддаются лечению, но последние исследования внушают надежду. Я еще раз говорю, нужен покой. Старайтесь не спорить с ним. Будьте дружелюбны…

– Так он правильно заподозрил, что может быть опасен?

Профессор нервно пожал плечами:

– Товарищ Цветков – достаточно сильный человек, чтобы держать себя в руках в обычной ситуации. Здравомыслящий. Одно то, каким образом он стал моим пациентом, говорит о многом.

Он явно хотел, чтобы я продолжила расспросы.

И я спросила:

– Как же так получилось?

– Пришел сам. Сказал, что зарядил пистолет и даже сейчас готов выстрелить себе в голову. И вы знаете, я ему поверил: в отличие от других неудавшихся самоубийц у него были реальные причины. Но Цветков, несмотря на очень сильное желание покончить с собой, последовал не эмоциональному порыву, а законам логики. Понимаете?

– Не очень, – честно призналась я.

– Он счел, что кто-то не очень умелый навел на него проклятье. Да, он, хоть формально и остается военным магом, фактически не может магию чувствовать и толком управлять ей. Потому его и комиссовали. Но ему знакомы общие принципы действия магических ловушек и направленных заклятий. Понимаете? Он подумал и пришел к выводу, что к самоубийству его толкает чужая воля, чья-то магия, заклинание, может, какой-то артефакт. И вы знаете, эффект нам снять удалось…

Мы как раз дошли до конца аллеи. Она упиралась в высокую больничную ограду. За прутьями виднелись деревянные домики улицы Красных Коммунаров.

Доктор повернул обратно.

– Но вот то, что нам не удалось, продолжает меня беспокоить…

Я догадалась:

– Другие пациенты с похожими признаками?

– Конечно! И с более выраженными. К сожалению, спасти, а уж тем паче вернуть обществу, нам удается не всех. А скольких к нам просто не успевают привезти!.. Но это означает, что источник воздействия продолжает существовать. И раз Виктор Алексеевич подвергся ему одним из первых, можно подозревать, что искать этот источник надо поблизости от его дома. И опять же, это означает, что рискуют те, кто проживает рядом. Родственники, члены семьи…

Я медленно кивнула. А сама подумала: «Может, так. А может, он просто был лишен защиты. Если человек не чувствует магию, то и защищаться не может…»

Впрочем, мои познания в магической науке были поверхностны и неполны.

…Так выглядят комнаты для свиданий в тюрьме или следственном изоляторе. Даже решетка на высоком окне была в наличии. Когда-то ее, чтобы не бросалась в глаза, выкрасили белой краской, но она успела с тех пор заржаветь, покрыться пятнами и потеками. Между рамами плотным слоем лежали дохлые мухи и бабочки.

Виктор – в нелепой больничной одежде – выглядел вопреки словам профессора собранным и как будто готовым к бою. Он внимательно меня выслушал. Кивнул.

– Считаешь, твое видение имело магическую природу? Что ж. Это легко проверить. Молодец, что пришла. Здесь невероятно скучно и не проходит ощущение, что времени у меня все меньше. Профессор вбил себе в голову, что мне нужен покой, и теперь мы даже с ним разговариваем только на самые отвлеченные темы.

– Профессор Алферов?

– Да, он, леший. Разговаривал с тобой?

– Недолго. Он сказал, что тебе противопоказаны погони и драки.

Я старалась быть легкомысленной и веселой.

– Еще я разговаривала с тем следователем из Москвы. Он спрашивал о тебе. Мне кажется, он считает меня или преступницей, или еще кем похуже. Наверное, я очень подозрительная.

Витя покачал головой, но ничего не ответил.

Я заметила, что он старается не встречаться со мной взглядом.

– Что-то не так?

– Это я тебя втянул… Одни неприятности от меня.

– Думаешь, Максимов нас подозревает всерьез? Но это смешно…

– Максимов подозревает всех. Он был здесь. Задавал разные вопросы. Он неплохо изучил мое досье… Но тебе бояться нечего, Варя. Тебе бояться нечего.

Как будто уговаривал сам себя.

Я вспомнила про гостинец – несколько яблок в сетчатой авоське. Оглянулась к двери – ну да! Вот они, на стуле. Зачем я положила их на стул? Надо было сразу отдать.

Пришлось вернуться к двери за авоськой. Сунула ему в руку – получилось неловко.

– Вот, это тебе!

Взял. Повертел в руках, положил на стол.

Стук яблок о столешницу прозвучал как сигнал. Мгновенно что-то изменилось во мне, в мире вокруг. Словно кто-то приглушил освещение или перепутал бобины с кинопленкой.

Я внезапно почувствовала, что пора. Надо уходить, здесь мне совсем не место. Но при этом продолжала стоять, как будто мне что-то еще нужно было услышать.

…высокое мрачноватое помещение, длинный обшарпанный стол, каталка в углу. У входа кривобокие стулья. Круглый динамик у самого окна. Закрытые высокие белые двери. Решетка в оконной раме. Мы здесь одни…

Каким-то образом оказалось, что мы стоим друг напротив друга, молчим и не смотрим в глаза. А между нами пропасть шириной в ладонь. Огромная, ничем не заполненная пустота. Вакуум.

– Когда ты рядом, почему-то кажется, что мы еще можем побороться. Все не так уж страшно, да, Варь? Скажи уж это вслух.

– Все будет хорошо.

Рассмеялся. Коротко. Громко. Как-то неестественно. И я его обняла. Неловко, в первый раз – сама. Так было нельзя. Я как будто переступила странную ограничительную черту. Нельзя, нельзя. Беги отсюда!

Сильнее меня. Сильнее самой важной необходимости: надо идти. Бежать. Отсюда.

Я сказала:

– Вить, я пойду. Мне надо… пора идти…

Виктор крепко взял меня за плечи и заставил отстраниться. Уставился в глаза не то сочувственным, не то профессиональным взглядом. Контрмаг. Он военный контрмаг. Может, мне нужно бежать отсюда именно поэтому.

– Варька, главное, не делай глупостей. И никуда, слышишь, никуда не уходи с Татарской!

Я не поняла, о каких глупостях он говорит, но выскочила из Озерцовской больницы с огромным облегчением.

Домой…

Дом Фролова – мрачная развалюха в конце улицы. Выстуженное слепое строение, которое непременно снесут в ближайшие годы. По улице разбросаны редкие еловые ветки – кого-то сегодня хоронили. Подумалось, что я теперь часто вижу на улицах дорожки из еловых веток. Как будто в городе свирепствует тиф или холера. Надо было зайти на рынок, но странное возбуждение, охватившее меня в Озерцовской больнице, так и не проходило. Меня колотило не то от озноба, не то от тревоги, и надо было непременно что-то сделать прямо сейчас… Но я никак не могла придумать, что именно.

Было ли со мной когда-нибудь так раньше? В прошлом? Почему я так редко задумываюсь о том, что было?

Смутное, далекое воспоминание: «Кажется, у ребенка жар. Ложись в постель, детка. Мишку возьми с собой». Красивая русая женщина и доктор в белом халате разговаривают у окна. Чьи-то голоса: «Только бы не ангина!» «Не нужно задергивать шторы, пусть будет светло. Не плачь, милая. Вот тебе лакричная палочка!» – «Да-да, подарки завтра распечатаем вместе! Дайте ей воды, у нее жар… Надо закрыть форточку, ребенок болен».

Я тряхнула головой: это не про меня. Это чья-то чужая история. Какое-то чужое детство… или даже несколько историй. Может, среди десятка стремительных видений было и то, что действительно связано со мной. Но как его найти? Как его выцарапать, выделить из хоровода таких похожих – но чужих?

Подсказка должна быть дома. Не может быть, чтобы приехав в Энск, я не привезла с собой хоть что-то. Хоть какую-то памятку о себе настоящей?

Дома я первым делом принялась искать паспорт. Был ведь он у меня. Еще два дня назад был! Я показывала его следователю Максимову, а еще раньше, давно, – Евдокии Леонтьевне. И она решила называть меня Варей. Но ни в сумке, ни в шкафу, ни на подоконнике паспорта не оказалось. Я села на постель и обвела комнату отстраненным взглядом. Если хочешь что-то найти, лучший способ – представить, что вокруг тебя не твои, а чьи-то чужие вещи.

И вдруг мне стало страшно. Раньше я не думала, что могу так испугаться. Потому что вокруг меня в комнате, в которой я провела почти полгода, не было моих вещей.

Эшелон шел на восток, был авианалет…

Кому-то я об этом говорила. Да я, кажется, всем говорила именно это, если кому-то приходило в голову спрашивать. Но было ли это правдой?

Заколку мне подарила Маруся. Расческа досталась от прежних жильцов… Старое трюмо покрыто пылью и паутиной – ни разу я к нему не подходила, предпочитая пользоваться маленьким зеркалом на первом этаже.

Одежда… Всю приходилось подгонять по фигуре. Чашка… Подарок Евдокии Леонтьевны. Даже постельное белье мне оставили, уезжая, ленинградцы.

Я снова распахнула шкаф и принялась лихорадочно искать саму себя. Хоть что-то из прошлой жизни, хоть намек на воспоминание.

Тщетно.

Я как будто не приехала сюда, а возникла – непонятно откуда, одна, без вещей.

Может, я читала когда-то что-то похожее. Может, еще до войны видела в кино.

Что со мной? Я заболела?

Перебрала шкатулку со всякой мелочью. Нитки, ножницы. Письмо от соседей: «Благополучно вернулись в Ленинград, Варюша, все у нас хорошо, дом почти уцелел, только стекла вставить…»

Записка от Евдокии со списком покупок. Несколько плакатных перьев и чистая промокашка.

Во всем доме, во всем огромном городе нет ни кусочка моего прошлого. Моего настоящего прошлого…

Еще можно расспросить моих подопечных. Они могут что-то помнить. Старики – люди дотошные.

Из радиоточки на улице Красных Коммунаров долетали звуки «Каховки». В уме я перебирала все, что знала о себе, и с каждым шагом все больше понимала – самые четкие воспоминания мои связаны с Энском. С Татарской улицей и ее обитателями.

Но и тут мои надежды не оправдались.

– Варечка, ну что ты? Конечно, я не стала бы тебя расспрашивать. Ты такая была… растерянная. Города не знала.

– Да, Варюша, я помню. Смотрела паспорт. Только это не паспорт, кажется, был, а партийный билет. Или нет?

– Ну, приехала ты к Евдокии. Во всяком случае первой ты навестила ее…

– Одета? Что-то серое такое. Строгое. Не вспомню, какие туфли. Больше я у тебя этого платья не видела, а оно, кстати, тебе шло. Хотя красивой девушке все к лицу.

Я сидела у Евдокии над чашкой индийского чая. Она как раз распечатала новую пачку. Ленточка этикетки еще лежала на кухонном столе – красные буквы по зеленому узорному фону. Руки у меня дрожали, и я прижала пальцы к чашке, чтобы это не было заметно.

– Ты не простудилась ли, Варюша? Давай-ка я варенье малиновое достану. Замечательное варенье, Клавдия дала. Из деревни. Лучшее средство от простуды.

Я только улыбнулась. С тех пор как я ушла из больницы, кто-то как будто ножом отреза́л от моих воспоминаний, от прошлого и настоящего, а может, от будущего тоже. Кто-то торопился, кому-то было важно откромсать как можно больше и поставить меня лицом к лицу с тем, что в конце концов останется – с черной, глухой, ватной тишиной. С безвременьем.

Баночка с вареньем уже стояла на столе. И чайная ложка оказалось рядом: «Не стесняйся, ешь!»

Я попробовала варенье. Сладкое, душистое. В нем было словно заперто минувшее лето…

Чай закончился, я понесла чашку к рукомойнику – сполоснуть. На полочке для мыла и зубного порошка лежал кулон Евдокии Леонтьевны. Как будто нарочно, чтобы я его увидела.

– Варюша, поставь чашку, я сама помою…

– Вы подвеску оставили…

– Ах, да, хотела цепочку почистить. И отвлеклась. Если серебро темнеет, его чистить лучше всего зубным порошком.

Меня словно магнитом тянуло к кулону. Смутная в голове бродила мысль: а вдруг? Как в тот раз, седьмого, когда я провожала Евдокию из гостей. Повинен ли в том моем видении именно кулон? Или я все придумала?

Серебро показалось горячим, я отдернула руку.

Евдокия держала в руках заварочный чайник. На-деялась, что я еще задержусь.

– Как хочешь, Варя, а одну я тебя сейчас на улицу не выпущу.

– Нет-нет, я все-таки пойду. Домой. Мне надо домой.

Как будто кто-то звал меня, или ждал, или я сама что-то забыла сделать.

Домой – это почему-то не значило вернуться в дом Фролова. Видимо, болезнь спутала мои мысли. Евдокия озабоченно пощупала мне лоб и покачала головой:

– Холодный совсем. Надо бы тебе к врачу…

– Да-да. – Важно было выбраться из дому. – Да, я к врачу. Все хорошо, просто устала немного.

Пальцы продолжало обжигать в том месте, где я притронулась к кулону. Что же это за магия, которую я не могу разглядеть? Раньше такого со мной не бывало. Да и сейчас все как всегда. Вещи словно кидают вокруг слабый мерцающий отсвет: вот на подоконнике – термометр переливается синим; вот подсвечник, на нем заговор от хворей; от иконки – слабый желтый свет. Намоленная.

Все. Не похоже, чтобы кулон был наделен магией.

Я торопливо попрощалась, затворила дверь и побрела по улице.

В воздухе кружился слабый снег.

Из-за спины посигналил автомобиль.

Я обернулась и ни капли не удивилась, увидев черную «Эмку» Максимова.

Сегодня за рулем был он сам – я чуть поклонилась, показывая, что узнала. Он открыл дверцу:

– Варвара Кузьминична! Давайте подвезу!

Садиться в красивый автомобиль с салоном, обитым светлой кожей, было боязно. Но Максимов нетерпеливо похлопал по сиденью: «Садись!»

– Похолодало, – издалека начал он. – Пальто у вас тоненькое совсем.

– Ничего. Завтра опять все растает.

В машине пахло бензином и табаком. Но теплый воздух позволил немного расслабиться.

Голова у меня кружилась. Я старалась поддерживать разговор, но временами казалось, что это не я разговариваю со следователем в его дорогой машине. На самом деле я где-то далеко. Рассеянная кутерьма снежинок за окном – это я. И печной дым над улицей – тоже я…

И все же надо было его выслушать. Понять, что он хочет.

– Далеко вам?

– Проезд Текстильщиков, дом шестьдесят один. Это крайний дом, его еще называют «Домом Фролова».

– Скажите, Варвара Кузьминична. Ваш друг, Цветков. Он не говорил вам, когда точно он приехал в Энск? И с какой целью?

– Вы в чем-то его подозреваете?

– Подождите сердиться. Поймите, дело серьезное. Погибли люди… и продолжают гибнуть, пока мы тут с вами разводим демократию. Вы советский человек, честная труженица и должны понимать, что в ситуации, когда разнообразная контра пытается всеми силами разрушить плоды многолетних завоеваний нашей Родины, когда всякая шваль повылезала из своих нор и пытается ловить рыбу в мутной воде…

Внезапно он сбился с речи и договорил просто:

– Я должен поймать этого гада. А времени почти не осталось.

– Так вы считаете, что этот «гад» – Цветков? В чем вы его обвиняете?

– Вы наверняка… Он рассказывал вам о самоубийцах?

– О них весь город знает, – осторожно ответила я.

Максимов кивнул.

– В сентябре врачи впервые забили тревогу. К концу месяца стало понятно, что дело серьезное, но местные боялись доводить дело до Москвы, надеялись решить проблему сами. Цветков появился в городе в июле. Времени как раз достаточно, чтобы все подготовить…

– Но он лечиться приехал. Доктор говорит…

– Это может быть легенда. – Он покосился на меня и пояснил: – Легендой преступники называют ложное алиби, оправдание невиновности. И доктор, кстати, может быть сообщником…

Было видно, как следователю нравится его стройная версия.

– Я кое-что разузнал об этом человеке. У него интересное досье. Но один факт настолько не вписывается в общую картину событий, что делает его одним из главных подозреваемых. Молчите? А я все-таки расскажу. Дело было неподалеку от Ржева. Там немцы еще в сорок втором, во время оккупации города, испытывали новейшее магическое оружие, часть из которого так и осталась в окрестных лесах. Что-то не было использовано, часть – ждала дезактивации, часть – добавила потерь среди саперских отрядов. Цветков был экспертом-контрмагом при саперском отряде. Именно он доставил в штаб целую коллекцию артефактов, среди которых был один… скажем так… не только не обезвреженный, напротив, он был полностью готов к выполнению той задачи, ради которой создавался. Адская машина… А что в результате? Двадцать восемь трупов. Почти полкилометра – радиус поражения. Из всех, кто присутствовал в штабной палатке, выжил только один человек. Говорят, специалисты уровня Цветкова в состоянии обезопасить себя от воздействия большинства видов боевой магии. Что вы на это скажете?

Я пожала плечами. Наверное, будь я здорова, что-нибудь бы ответила, но голова кружилась все сильней и пальцы мерзли. Мне все больше казалось, что я нахожусь не в автомобиле рядом со следователем, а в каком-то холодном небольшом помещении среди старинных вещей и старой, иногда совсем «вылинявшей» магии…

– Варвара Кузьминична. Вы должны понять, от того, что вы скажете, возможно, зависят жизни сотен людей. Честных людей, понимаете?

– Я понимаю, но я… почти ничего не могу сказать. Виктор родился в этом городе, он его хорошо знает. Он мне рассказывал. После войны был комиссован по здоровью и отправлен сюда, в Озерцовскую больницу. Верней, там какой-то военный санаторий. Он не различает магию, не может ее ощутить, но магических способностей не потерял… Я не знаю, как объяснить, если вы не маг.

– А вы – маг?

Вопрос оказался неожиданным. Я качнула головой. Никогда не задумывалась об этом. Кстати, почему?

– Я не пользуюсь магией, но всегда понимаю, если рядом есть что-то магическое. Может быть, я просто никогда не училась.

– Понятно. А здесь, в машине. Есть что-нибудь?

Это было легко.

– Ваша ручка. Это что-то, что касается честности того, кто ей пишет…

Максимов пожевал усы:

– И все?

– Кажется, все. Я кое-что вспомнила, Артем Мамедович! Про Цветкова. Профессор сказал, что в начале осени он сам вернулся в больницу, сказал, что верней всего на него наложено заклинание, подталкивающее к самоубийству.

Максимов хмуро кивнул. Потом притормозил:

– Кажется, приехали. Это ваш дом?

Дом казался еще более заброшенным, чем обычно. Я кивнула.

Мне нужно было домой.

Юзеф Маркевич третий день чувствовал спиной пристальный и недобрый взгляд. И настроение от этого у него портилось с каждым часом: ощущение, неприятное само по себе, имело вполне материальную и понятную причину. Так срабатывает кровавик Цезаря, амулет, изготовленный Юзефом лично, еще когда жив был наставник. Амулет однозначно говорил: жди, Юзеф. В ближайшие часы к тебе явятся. И не с добром.

Маркевич никогда не дожил бы до своих лет и не сохранил бы маленькое свое дело, если бы не умел прислушиваться как к голосам многочисленных амулетов, так и к голосу разума.

И наглядным примером тому был весь переулок Ткачей – небольшой темный отросток широкой Лейпцигской улицы, на котором со времен еще прапрадеда Маркевича держали лавки маги со, скажем так, не самой чистой деловой репутацией.

Было их много, и магазины себе они отстраивали на зависть честным торговцам из старого центра. Когда-то переулок Ткачей славился на весь Берлин. Полиция обходила его стороной, и даже опиумную курильню у перекрестка содержал не ставленник итальянских бандитов, а старый колдун-китаец Лю Хань, у которого всегда можно было прикупить некоторые экзотические ингредиенты, кроме как в Китае, нигде не производящиеся. Торговый дом сестер Крофт, специализирующихся на женской магии. Лавочка Миллера, источник самых качественных заготовок на все случаи колдовского нелегкого труда…

Где все это теперь?

Юзеф вытянул кровавик из кармана. Камень, обточенный только с одной грани, тускло блеснул в свете уличного фонаря. Нет, опасность – умеренная. Кто бы там сейчас ни размышлял о нем, убивать хозяина лавки магических побрякушек пока не будут. Финансовыми неприятностями встреча, похоже, тоже не грозит. И тоже «пока».

Юзеф прошелся мимо прилавка с украшениями. Подправил колье с «оборотками», чтоб камни красиво переливались на свету, устроил в более выгодное место костяную фибулу. Непосвященные будут восхищаться тонкой резьбой и мягким белым цветом материала, посвященные – хирургической точностью и смелостью некроманта, ее создавшего из человеческой, а не слоновой кости.

Потом плотней запахнул куртку – в помещении было прохладно, ветер в окна – и пошел в подсобку, где в чайнике еще должна была остаться теплая вода.

Именно в этот момент дверь лавки открылась, мелодично звякнул колокольчик. Вошедший молодой человек был тем самым. Юзеф сразу понял – это о нем предупреждал кровавик.

Молодой человек был высок ростом, подтянут, светловолос и сероглаз. И то, что он в штатском, Юзефа не обмануло ни на миг. Ариец, спортсмен. Глаза умные. СС? Абвер?

Но хозяин должен оставаться хозяином. Юзеф улыбнулся гостю, словно брату, вышел навстречу из-за прилавка.

– Герр Маркевич? Вы хозяин лавки?

– Я, господин. С кем имею честь?

Тот усмехнулся.

– Пусть будет Фишер.

– Проходите, господин Фишер, – не дрогнув лицом, продолжил игру Юзеф. – В нашей лавке вы сможете приобрести лучшие магические обереги от случайных ранений. Амулеты, способные предупредить об опасности, и такие, которые сулят неприятности вашим врагам… – речь текла гладко. Изо дня в день Маркевич повторял ее многочисленным посетителям и уже устал придумывать вариации. Но гость поднял руку, прерывая поток словес:

– Сорок пять лет назад вы с отличием закончили Пражскую академию темных магических искусств и в том же году вступили в Амьенскую ложу. Вы даже перебрались во Францию и несколько лет работали там на правительство под именем… под псевдонимом Огюст Реви.

Маркевич едва заметно развел руками. Факты своей биографии он старался не афишировать, но «там», очевидно, знали все.

– Вы совершенно правы. Однако это было столь давно…

– Герр Маркевич, я склонен считать, что вы и сейчас в состоянии выполнить тот заказ, с которым я к вам пришел. Тем паче, что подобные вещи вам создавать приходилось. Пароход «Вольтурно», тысяча девятьсот тринадцатый год. Припоминаете?

Маркевич снова был вынужден кивнуть. Больше всего, правда, герру магу захотелось сесть. Желательно – на какую-нибудь твердую и ровную поверхность.

«Вольтурно» – так назывался пароход, на котором из Британии в Нью-Йорк пытались выехать предвидевшие скорое начало войны местные колдуны с семьями и учениками. И не просто выехать, а вывезти крайне необходимые тогдашним Парижским политикам артефакты. Маркевич был уверен, что истинные причины гибели судна известны только ему. Но «там» знали, похоже, даже немножко больше, чем все.

– Пожалуй, я понимаю, о чем вы попросите…

– Не понимаете. – Фишер улыбнулся. – И я не попрошу. Можете, герр Маркевич, считать себя мобилизованным на военную службу и выполняющим особый приказ Рейха.

Фишер вытянул из-за пазухи за цепочку и аккуратно положил перед магом прелестную безделушку – тонкой работы серебряный кулон с ярко-красным рубином.

Маркевич прищурился, склоняясь над украшением. Услышал:

– Что можете о нем сказать?

– Изделие середины прошлого века. Ювелира не назову, а вот с тонкими материями работал, скорей всего, Флейн. Очень элегантная и долговечная работа. Но долго хранить его у себя не советую. Он имеет свойство «настраиваться» на своего обладателя и сохранять в себе отпечаток его ауры. Хорошая вещь.

– Что он делает?

– О, я назвал бы его современной версией мифического джинна. Он исполняет желания.

– Любые?

– Я был неточен. Он может выполнить только одно пожелание каждого своего владельца. Вот вы, герр Фишер, давно им владеете?

Молодой человек нахмурился и не ответил.

Накрыл ладонью кулон. Сказал:

– А сможете ли вы, герр Маркевич, поверх существующего заклинания прикрепить еще одно? Которое сработало бы в тот же момент, когда будет озвучено желание… человека, которому кулон на тот момент будет принадлежать?

– Пожалуй. Если только не совпадут школы.

– Вот это.

Фишер положил перед магом желтоватый листок школьной бумаги, исписанный убористым почерком незнакомого мага.

– «Сумерки мира». Значит, война все-таки будет…

– Ну что вы. Не будет никакой войны. Так возьметесь? Герр Маркевич, Рейх ждет от вас понимания. Работа должна быть сделана быстро.

Маг незаметно потер вспотевшие ладони. Словам этого молодого атлета он уже не верил. Война будет, и будет скоро.

Я очнулась. За окном стояла густая темнота, и непонятно было, еще ночь или уже утро. Увиденное не то в бреду, не то во сне стояло перед глазами живой картиной. Молодой немецкий офицер протягивал невысокому магу кулон Евдокии Леонтьевны. Тот самый кулон. Ошибиться было невозможно.

Оказалось, что я лежу в постели, скорчившись под двумя одеялами, у себя на втором этаже дома Фролова. Надо бежать. Надо рассказать всем… Да хотя бы ей самой, Евдокии… Надо предупредить.

Старик сказал «Сумерки мира». Что это за заклинание? Кто может мне ответить? Максимов? Он не маг.

Я вскочила на ноги и чуть не упала – голова продолжала кружиться, отдых не принес облегчения. Надо бежать к Вите. Он знает, что делать. У него, кажется, такая работа. Но вот который час?

Не важно. Скорее!

Ноги в сапоги. Пальто. Где-то был платок… Где я его сняла?

На лестнице свет продолжал гореть. Это было хорошо. Видно ступени. А снаружи мело. Через квартал на ветру раскачивался тусклый фонарь. В домах окна не горели.

Быстрее, быстрее!

Хорошо, что грязь, замерзнув, превратилась в камень. Удобней было бежать…

Вот уж показалась впереди улица Красных Коммунаров. Она все еще оставалась украшена флагами. И фонари здесь стояли чаще. Не так страшно.

Надо мной не было неба – одна непроглядная черная тьма. Тьма клубилась и норовила прижаться к земле. Но свет фонарей пока что не давал ей этого сделать. Свет, да еще снег: он отражал тусклые лучи, делая видимыми палисадники, дома, заборы…

Быстрее!

Я не думала о том, что после шести в больницу посетителей не пускают.

И о том, что ворота наверняка закрыты.

И что не спит, наверное, только дежурная сестра.

Я твердо знала, что мне туда надо.

Ворота были широко открыты, в здании горел свет, а рядом стоял крытый грузовик с красным крестом на борту.

Возле грузовика прохаживались люди в военной форме, с оружием. Несколько человек в белых халатах я увидела у входа.

– …жалко! – донеслось до меня. – Молодой совсем паренек! Ему жить да жить…

Это о ком? Я сбилась с шага. Потом увидела, как подруливает к дверям черная «Эмка». Не раздумывая, я проскочила в вестибюль. Там было людно.

Двое санитаров о чем-то спорили возле каталки. Куда бы спрятаться?

Если сейчас войдет Артем Мамедович, он сразу по-думает, что я здесь не просто так, что я причастна к тому, что тут происходит. А я непричастна.

Неожиданно я увидела знакомое лицо. Профессор Алферов. Как его зовут? Не помню. Обычно я хорошо запоминаю имена.

Но неважно!

– Доктор! Подождите, доктор!

– А вы что здесь… Он ваш знакомый?

– Кто?

– Георгиев… Вы зачем здесь?

– Мне надо поговорить с Виктором. С Цветковым. Понимаете, я, кажется, знаю, из-за чего все…

– Цветков ушел сегодня перед ужином. Подписал больничный и…

– А разве ему можно было?

– Цветков практически здоров по сравнению с… – Он неопределенно кивнул в сторону лестницы. – Так что вы там узнали? Если что-то важное, тут где-то должны быть сыщики из уголовного розыска. А мне, извините, пора. Тяжелое дежурство.

Максимова на улице не было. Я спросила у одного из санитаров, что случилось. Тот неохотно ответил, что один из пациентов выпрыгнул из окна. Сломал ногу.

Я вежливо попрощалась и ушла. Куда теперь?

Попыталась вспомнить Витин адрес, не вспомнила. И вдруг поняла, что уже иду. Что ноги сами выбрали правильный маршрут – мимо дома с корабликом, пустыря и опавшей сирени. На Татарскую.

До знакомой калитки оставалось шагов десять, когда из тени у сарая вдруг появилась темная фигура. Я отстраненно смотрела, как она отделяется от ночной тьмы и движется ко мне. Не то чтобы это было страшно – трясло меня не от страха. Но ощущение необратимости происходящего стало настолько плотным, что казалось, воздух гудит от тревоги. Бессмысленно уже бежать, чего-то делать. Неотвратимое – вот оно. Стоит напротив меня и говорит знакомым голосом:

– Варька, ты что здесь делаешь? Зачем ты здесь?

Витя. Ждал меня? Но почему здесь? Он знает, где я живу.

Он очень быстро оказался рядом. Взял за плечи, тихонько встряхнул. Спросил осторожно:

– Где ты работаешь? Я имею в виду, официально.

– Я… наверное нигде. А зачем ты…

– Не так спросил. Назови свою профессию. Что ты умеешь делать?

Ответы закружились в голове вихрем, но все они были связаны так или иначе с обитателями Татарской.

– Делать перевязки, ухаживать за больными, еду готовить…

– Может, ты медсестра?

Снова вихрь воспоминаний, услужливо подсказывающий нужные ответы. Образы. Далекие, непонятные. Мужчина в белом халате, с круглым зеркалом на лбу. Резкий медицинский запах. Окровавленные перчатки. Чужое. Все чужое. Я затрясла головой.

– Откуда ты родом?

Он говорил быстро, громко, кричал на меня. А я не могла ответить.

– Не знаю.

– Родители? Родственники? Хоть что-нибудь!

– Вить, что случилось? Что происходит?

– Вспомни. Пожалуйста. Хоть кого-нибудь…

Но я ничего не могла вытрясти из бедной моей словно бы ватой набитой головы.

А потом он снова, как тогда, у крыльца моего дома, не то чтобы обнял, скорей прижал к себе.

Чтобы сменить тему, я спросила у его кожаной куртки.

– А что магия? Ты ее снова чувствуешь?

– Город, – совершенно серьезно ответил он, – тонет в темноте. И только на Татарской как будто островок нормальной жизни. Но он все меньше.

Вздохнул и выпустил меня на волю. Вне кольца его рук было холодно и одиноко.

Кажется, он что-то еще хотел мне сказать, но не решился. Может, он уже знает о немецком проклятии? И тоже пришел сюда, чтобы поговорить с Евдокией? Или мне просто показалось?

– На кулоне – заклинание, – прошептала я. Вся моя решительность куда-то улетучилась. Наоборот, мне уже хотелось оказаться где-нибудь далеко-далеко. Должно быть, это снова был голос болезни.

Витя хмуро кивнул.

– Ты что же, все знаешь?

По его губам скользнула какая-то кривая, болезненная улыбка. Прежние его улыбки умели врать намного лучше.

– Я придумаю что-нибудь. Ты не бойся. Пусть я сейчас почти ничего не могу, но уж какую-то защиту для одного человека…

Нет, он говорит о чем-то другом. Совсем о другом. Какая защита для одного человека? Зачем? Когда весь город готов погрузиться в непроглядную темень давнего фашистского проклятия.

– Витя. На амулете – заклинание, которое называется «Сумерки мира». Что это за заклинание?

Он помолчал. Взял меня за руку, подвел к фонарю. Вгляделся в лицо, словно надеялся по глазам прочитать правду.

– Варь, кто тебе это сказал? Откуда… откуда тебе знакомо это заклинание?

Что я могла ответить? Приснилось? Увидела в навеянном кулоном бреду?

– Я… не могу сказать. – Приходилось подбирать слова. – Я просто знаю. Видела… слышала… в Берлине. Там был немец… и какая-то лавочка с украшениями…

– Так. Только не плачь. «Сумерки мира»… Я их один раз уже видел. Но они иначе работали… Хотя постой! Все сходится… Вот что. Мне надо поговорить с Евдокией.

– Нельзя!

Этого точно нельзя было допустить. Не сегодня. Не сейчас. Почему – я даже не пыталась задуматься. Нельзя и все.

– Да почему?

Витя шагнул к калитке. Я обогнала его и преградила дорогу. Нельзя!

И тут же услышала, как скрипнула дверь дома.

– Эй, кто это? – Голос у Евдокии Леонтьевны был испуганным.

Я промолчала. Смотрела на Витю. А он отступать не собирался.

– Евдокия Леонтьевна! Это я, Виктор Цветков. Помните меня? Мне надо с вами поговорить. По делу.

– Витя, пожалуйста…

– Варя, я клянусь, я не причиню ей никакого вреда.

Евдокия Леонтьевна уже успела пройти полдороги к калитке и услышала последнюю фразу. Под нее ногой скрипнул снег: она остановилась.

– О чем вы, Витя?

Он зашарил во внутреннем кармане куртки, а потом протянул над калиткой развернутые красные корочки:

– Евдокия Леонтьевна, я сейчас к вам обращаюсь официально, но вы не пугайтесь. Капитан Виктор Цветков, второе управление разведки и контрразведки. Контрмаг…

Евдокия Леонтьевна вдруг схватилась за сердце и покачнулась. Я успела как раз вовремя, чтобы не дать ей упасть.

Витя рванул калитку, но я уже не обращала внимания.

– Она подумала, что ты из-за Сережи…

– Черт.

Мы вместе довели Евдокию Леонтьевну до крылечка.

– Беги за врачом, – потребовала я.

– Не нужно. Сейчас…

Он осторожно положил ладонь на лоб Евдокии Леонтьевны. Сосредоточился. Мне показалось, он считает в уме. Дыхание пожилой женщины немного выровнялось.

– Ну вот. А теперь отведем ее в постель, и пусть отдыхает.

И в этот момент по Татарской, с двух сторон, освещая окрестности фарами, подкатило два автомобиля: довоенный, переделанный в автобус ЗИС и знакомая уже «Эмка».

Витя, чертыхнувшись сквозь зубы, метнулся к калитке. Я помогла подняться Евдокии и повела ее в дом. Больше меня ничего не должно было заботить, но заботило: Витя. Там. Один. Его же сейчас… Он не выстоит… Максимов же прямо сказал, что его подозревает…

Я помогла Евдокии лечь, стянула валенки, накрыла ее одеялом.

Она поймала мою руку:

– Варя, останься. Не ходи…

– Я должна.

– На хоть, надень мой кулончик. На счастье… Он… где же… Где-то я его оставила… дура старая…

Я покачала головой. Прошла на кухню. Где у Евдокии лекарства, я знала еще с тех времен, когда ей требовался постоянный уход. Ага, вот и сердечные капли…

Я тихонько выскользнула в темноту улицы.

Услышала:

– Максимов! Ваше упрямство напрочь лишило вас логики. Еще раз говорю, женщины ни при чем.

Он прятался за стеной сарая. Максимов Витю не видел, но и сам он тоже не мог следить за передвижениями милиционеров. Или кто там приехал с Артемом Мамедовичем?

– Тогда зовите сюда вашу сообщницу. Если она не виновна, то после проверки будет отпущена домой. Однако должен сказать, что она не является тем, кем хочет выглядеть. Достоверно неизвестно, ни откуда она прибыла, ни чем занималась до появления в Энске. А мы искали очень тщательно…

– Капитан, у меня есть ответы почти на все вопросы.

– Она нигде не работает, но на что-то живет. У нее хорошие отношения со всеми, с кем бы она ни завела знакомство… Это вам ничего не напоминает? И наконец, самоубийства в городе начались не после вашего, а после ее здесь появления. Да-да, мои люди покопались в архивах и поговорили с врачами…

– Максимов, она ни при чем. Она джинн!

Я увидела, как Максимов поднял руку, готовясь отдать своим людям смертоносный приказ, но Витя вскинул руку одновременно с ним. Словно отражение в зеркале. В его руке что-то блеснуло, раздался отчетливый хруст.

По коже волной побежали мурашки. Надо что-то делать. Надо защитить его… Но как?!

Вот сейчас из револьверов и пистолетов группы захвата полетят пули. Уже сейчас пальцы давят, давят на спуск и….

Они очень удобно расположились. Они, наверное, даже меня видят. И один – точно целит в незащищенную спину контрмага, который все еще пытается решить дело миром.

Не выйдет!

Я вскинула руки к небу. По запястьям, по артериям, но сильней крови и сильней любых моих слов, потекла магия. Я видела бы ее, если бы не зажмурилась: и без того неправильность происходящего выворачивала меня наизнанку, заставляла кричать в голос, до хрипа, до боли в легких…

А потом стало тихо. Пули, вылетевшие из стволов, застыли, не пролетев и метра. Заискрили, лопаясь, все фонари на Татарской. Тьма с неба с довольным воем кинулась к земле…

Артем Мамедович стоял, тяжело опираясь о калитку.

В руке его еще был зажат пистолет, но кажется, он не собирался пускать его в дело.

Витя в три шага подбежал ко мне.

– Варя, это ты? Что это было? Что ты сделала?

Кажется, на любой его вопрос у меня был один стандартный ответ: «Не знаю!»

Я не знаю, не знаю, не знаю, что я сделала! Как я это сделала! Что будет дальше!

– Варька, ты что, плачешь? Не вздумай! Все будет хорошо! Знать бы, сколько у нас времени… Максимов! Вы хотели ответов? Так идите в дом. Сейчас все узнаете!!!

Я отворила дверь и тихонько пропустила мужчин в кухню. Капли подействовали, Евдокия тихо спала в своей комнате.

Я словно со стороны увидела нашу компанию: подтянутый, решительный Максимов, в офицерской форме, слишком высокий и плечистый для маленькой кухоньки Евдокии. Усталый, с темными кругами у глаз Виктор.

Я включила плитку, подогреть воду. Боялась первой нарушить тишину. А простые, привычные дела – они отвлекают, делают любой значительный момент чуть-чуть обычным, рядовым.

– Варя, сядь. Мне нужно много тебе рассказать. Вам тоже, товарищ капитан.

Пришлось подчиниться.

Посреди стола на скатерти лежал Евдокиин кулон.

– Это из-за него все… – кивнул на украшение Витя.

Там, снаружи, на белом снегу лежали и боролись с нахлынувшей безысходностью и черной тоской бойцы из народной дружины и милиционеры. А здесь, рядом с кулоном, все было иначе. Здесь можно было еще думать о чем-то, принимать какие-то решения.

Витя коснулся пальцами цепочки и продолжил рассказ:

– Жил-был на свете хороший парень Сережа. Сын замечательной женщины, Евдокии Соколовой, хозяйки этого дома. В сорок третьем его призвали, отправили на фронт. Был он рядовым, пехотинцем. И вместе с армией победно дошел до Польши, до города Познань. Где-то когда-то, возможно, немного раньше, чем армия прибыла в Познань, он нашел красивый серебряный кулон… Вот этот. И полковой маг рассказал ему, что кулон этот умеет исполнять желания. Правда, для одного владельца и желание одно…

– Какая-то сказка. – Максимов потер усы.

– Отчего же. В Европе в прошлом веке эти заклинания пользовались популярностью: заговоренная таким образом вещь – лучший способ сделать приятное дорогому тебе человеку. Тем паче что власть кулона не безгранична. Мне пришлось потратить несколько дней, подключить к работе своих бывших коллег, прежде чем я понял, с чем мы имеем дело…

– Так с чем же?

– Сережа не стал долго думать, он сразу же и загадал желание. Сейчас я, пожалуй, не смогу воспроизвести текст дословно, но примерно могу сказать: «Чтобы мама была здорова и жила долго-долго. И чтобы все у нее было хорошо».

– Как вы могли это узнать?

– Я легко узнал у хозяйки, в какой части служил ее сын. Через военкомат мы вышли и на полкового мага, и на врача, который делал Сергею операцию. Так что могу поручиться за содержание его желания. Но могу ошибиться в точности фразы. Кроме того, Артем Мамедович, я ведь уже несколько дней как снова могу видеть чужую магию. Немного. Не как раньше. К сожалению. Так вот. Это было очень сильное и доброе пожелание. И кулон его исполнил как мог. Сделал так, чтобы рядом с Евдокией Леонтьевной был такой вот добрый, честный и верный человек… Ты, Варя. Проклятой безделушке спешить некуда, а работу свою она исполнять умеет. Но Сережа умер в госпитале, и его вещи вместе с кулоном вернулись сюда, в Энск.

– Я понимаю.

На самом деле я ничего не понимала. Я – всего лишь исполненное желание? Пустышка, автомат, необходимый для того, чтобы другому, живому человеку было хорошо? Может ли это быть правдой?

Важно ли это сейчас, когда город тонет в клубах отчаяния, навеянного фашистским заклинанием?

Я торопливо стала рассказывать:

– На нем еще одно заклятье. Оно должно было лишить жителей того города, Познани, воли сражаться. Я видела, я знаю. Его подарили перед самой войной одной девушке… Немцы подарили. У нее был день рождения. И вот… она хотела придумать самое интересное, самое замечательное желание. Но не успела. Германская армия не стала ждать, пока темная магия подействует. Началась война, а кулон так и остался «нести проклятие», понимаете? До первого же пожелания…

– …да. И это, к несчастью, оказалось желание сержанта Соколова. Сережи.

Максимов хмурился все больше. Видимо, он ждал, что его люди справятся с поставленной мною защитой за минуту. Но они все не появлялись.

– Виктор Алексеевич, в вашем личном деле поминается заклятье «Серый морок»…

– Да. Именно «Серый морок»… Немцы зовут его красивей – «Сумерки мира». Но суть та самая.

– Судя по докладам, там заклинание подействовало мгновенно. Что же произошло?

– Саперы затеяли учить новичка, но сами перепутали стенд. Я успел смягчить удар, уменьшить радиус поражения до полукилометра. Правда, после этого подвига, – он усмехнулся, – моя карьера боевого контрмага бесславно окончилась в Озерцовской больнице. Ну что, Артем Мамедович, вам все понятно?

– Вы сказали, она – джинн.

Я боялась поднять глаза от столешницы. Может, это неправда? Может, у меня все-таки есть своя человеческая история? Ее надо только вспомнить? Заставить себя вспомнить?

– Значит, я буду… здесь, только пока Евдокия Леонтьевна нуждается во мне? Или пока цел амулет?

Я не хочу так. Я не смогу. Не надо…

– Я не знаю.

– Вы сможете снять проклятие? – подался вперед следователь.

– Не знаю! – сорвался в крик контрмаг. – Я почти ничего не могу. Ошибусь наверняка.

– Если вы ошибетесь, сколько человек… пострадает?

– Улица. Квартал. Не знаю. Много!

– Тогда поедем за город.

– Как? Вы пробовали выйти на улицу? Вы хоть представляете, что там сейчас? Мы здесь заперты. Если хотим сохранить рассудок и жизнь.

Максимов неохотно кивнул:

– Я вам не доверяю. Но другого контрмага в Энске просто нет. Действуйте. У вас час.

Он вышел.

Я хотела спросить: «Я умру? Или просто исчезну? Как это будет?» Но сейчас это было неважно. Если Витя ошибется, до рассвета не доживет весь город. Если не ошибется, то, может быть, кусочек его удачи достанется и мне?

– Меня все равно как будто нет, – сказала я вслух. Мысль, которую легко на себя примерить. Примерить легко, смириться – трудно. Но я справлюсь. Ждать-то осталось недолго.

Он горячо возразил, даже взгляд оторвал от стола:

– Для всей Татарской улицы ты есть! И еще. Может это сейчас уже и не важно, но, Варька, я, кажется, тебя люблю. Я не смогу его уничтожить. Что мне делать, Варя?

– Значит, ты распутаешь заклинания. А я помогу.

– Если я ошибусь…

– Ты не ошибешься. Что тебе нужно?

– Свет. Бумагу, карандаш. И не уходи никуда. Просто будь рядом. А я буду знать, что с тобой все хорошо.

Я достала что нужно. В комнате тикали часы. Я смотрела, как Витя работает, и мне казалось, что так было всегда. И что кроме этой маленькой кухни, света керосинки и скользящих по стенам наших теней, в мире ничего нет. Тьма начиналась прямо здесь, в комнате. Она текла по улицам и подворотням. Скользила у грязных луж, впитывала отблески желтых окон.

Эта тьма была особого свойства: такую нельзя разогнать, просто включив свет. Я принесла еще бумаги. Подсела ближе. Я видела, как Витя в конце длинной формулы поставил точку. Потер глаза. Взглянул на меня, как будто хотел что-то сказать, но промолчал.

Подошел. Положил руки мне на плечи. Холодные сухие ладони. Я вздрогнула.

Теперь я не могла видеть его лица. Только чувствовала, что он рядом. Слышала дыхание.

Несколько тихих фраз на латыни.

Где-то в городе ярче загорелись окна.

Заорав, над пустырем взметнулась стая ворон и канула в ночь.

Боль скрутила виски. В мире ничего не осталось, кроме ладоней на моих плечах.

Приблизился, стал почти материальным серый коридор моих давних кошмаров. Но это оказалось не страшно, если идти не в одиночку.

Еще несколько тихих незнакомых слов.

Звезды стали ярче, а воздух прозрачней.

Руки – крест-накрест. Дотрагиваюсь до его пальцев: так надо. Я обещала помочь. Витя, держись! Может, это уже и не важно, но я, кажется, тоже тебя люблю…

Над городом, где-то в вышине, раскручивается, истончается черная плеть неслучившихся предательств, обид и смертей.

А Татарская спит. Так должно быть. Я так захотела. Спит моя Евдокия Леонтьевна. Спят баба Клава и Маруся. Спит Антонина, и ее дети, и муж-инвалид. Спит даже полосатый дворовый кот с улицы Красных Коммунаров…

Еще фраза на латыни. Теперь уж точно последняя. Окончательная.

Тихо. Тикают часы за стеной.

И ничего не поменялось. Ни свет, ни тьма.

Его ладони соскользнули с моих плеч.

– Варька, как же я испугался…

– Значит, все получилось?

Встрепал волосы на затылке, посмотрел на меня веселыми, немного сумасшедшими глазами. Потребовал:

– Дай мне руку.

Я немедленно выполнила просьбу.

Сухая холодная ладонь. Живая, настоящая. Что дальше? Что мне делать дальше?

Мы вышли на крыльцо.

Над городом занимался слабый рассвет. В разрывах туч виднелись звезды. Небо больше не выглядело, да и не являлось тяжеленным ярмом на шее каждого из горожан.

Возле ЗИСа курили бойцы, прибывшие с Максимовым. Картина мне показалась знакомой. У больницы. Что-то похожее я видела там. Ничего, больше убийств не будет…

Максимов подошел к нам.

– Они не помнят, зачем вообще оказались на этой улице. Ваша работа, Варвара Кузьминична?

– Я не знаю.

– С этим что-то надо делать! И с кулоном с этим тоже что-то надо…

– Я пойду! – сказала я решительно.

– Куда? – хором удивились они.

– Домой. Спать.

– Протокол… – начал Максимов.

– Завтра. Если не растворюсь в воздухе.

Я уходила, чувствуя спиной их взгляды. Как так получилось? Сейчас меня уже не должно было быть. Но я зачем-то есть. И завтра у меня будет новый день, который предстоит прожить самой. Не под диктовку старого Евдокииного амулета, не потому что я должна или так надо. Без подсказок.

За спиной скрипнули шаги – кто-то шел за мной, не обгоняя и не отставая. Я не стала оборачиваться. И так знала кто. И от этого знания было тепло и спокойно на душе.

Ольга Баумгертнер

Черное пламя, пепел и прах[8]

1. Наследник

Сентябрь, 1929 год

Сунув руки в карманы коротких брюк, мальчик с саперной лопаткой под мышкой шел по гребню желтого, похожего на четвертинку лимона, холма и насвистывал что-то бравурное. Порыв ветра сбил кепку с головы мальчика, и тот бросился ее ловить. Догнал, поднял с примятых ветром длинных стеблей рапса и долго стряхивал пыльцу, посматривая назад, на юг, где на небо наползали иссиня-черные тучи. Ветер в это время нещадно трепал совершенно немальчишеские белокурые локоны. Надвинув кепку на глаза, мальчик обернулся к своей цели – неприметной среди холмов укромной лощине. Он ускорил шаг, спускаясь вниз к огромному масленичному дереву, ствол которого, наверное, могли обхватить четверо, а то и пятеро человек.

Мальчик встал на колени около узловатых, торчащих из земли корней. Саперная лопатка с глухим шуршаньем вошла в сухую, рыхлую почву. Через десять минут упорной работы штык звонко стукнул обо что-то металлическое. Еще несколько взмахов – и из ямы был извлечен железный, без следа ржавчины, ларец. Лопата ударила в маленький навесной замок и сбила его. Пальцы потянулись к крышке ларца, но та сама откинулась. К лицу мальчика взвились два черных лохматых комка. Мелькнули оскаленные зубы и выпущенные когти. Но тут же существа отпрянули, покачиваясь на скрученных в пружину хвостах. В их злых желтых глазах мелькнуло недоумение. Мальчишка точно должен был испугаться и отпрянуть, но он даже не вздрогнул.

– Чертей из табакерки изобразили? – поинтересовался мальчик. – Оригинально, ничего не скажешь.

Существа переглянулись. Торчащие, как у кошек, уши поджались.

– Хозяин? – неуверенно произнес один из них.

Мальчик в ответ расхохотался.

– Шварцер? Или Роттер? Вы за кого меня при-няли?

– Роттер, – буркнул черный комок. – За деревенского сорванца…

Оба прыгнули мальчику на плечо. Он поморщился, когда через пиджак его кольнули маленькие острые копытца. Потом достал со дна ларца конверт, бережно положил во внутренний карман.

– Тебя долго не было, хозяин… – заметил Шварцер.

– Так получилось.

– По крайней мере, не ждали, как тогда, двести лет… – пробурчал второй черт.

– Что-то вы разворчались. – Мальчик нахмурился. – Может быть, вас опять закопать?

– Вот уж не надо, благодарим!

– Айке! Айке! Пора ехать! – донес до них порыв ветра.

– Айке? – удивился Роттер и продолжил глумливо: – Тебя так назвали, хозяин? Айке?!

Мальчик прикусил губы. Похоже, имя и ему казалось смешным и нелепым.

– Это уменьшительное…

Он поднялся на холм, сбежал со склона, зашагал к дороге. На обочине стояла машина. Около нее, опираясь на капот, застыла худая женщина с бледным лицом и нездоровым румянцем на щеках. Ветер трепал ее легкое платье, и она зябко куталась в накинутый на плечи палантин. Слуга и водитель спешно собирали остатки пикника, сворачивали плед.

– Незримы и неслышимы, – произнес мальчик, подходя к людям.

Оба существа на его плече так и остались незамеченными.

– Господин барон, вам не следовало уходить так далеко. Госпожа баронесса беспокоилась о вас, – тихо заметил слуга.

– Айке…

Женщина посмотрела на мальчика со смесью тревоги и обожания и тут же виновато опустила глаза, прижав ко рту платок.

– Все время забываю, что обещала не звать тебя так… Ты так быстро повзрослел…

Но мальчик уже сам прятал взгляд. Мать снова заговорила о том, на что так часто сетовала в последнее время. О несчастном почившем бароне, чья смерть послужила причиной скорого взросления сына.

Слуга открыл дверцу машины. Помог своей госпоже, потом молодому господину. Глаза чертей уже давно напоминали блюдца.

– Господин барон?! – выдавил наконец из себя Шварцер.

Мальчик покривился. Баронесса смолкла, решив, что сын выражает недовольство ее словам.

– Эккехард…

Она не закончила, закашлявшись, и спешно отвернулась.

– Она умирает, хозяин, – заметил Шварцер.

– Знаю, – ответил мысленно мальчик.

– Когда память вернулась к тебе? – поинтересовался Роттер.

– В три года.

Черти скорчили кислые гримасы, в который уже раз переглянувшись.

– Будет война.

– Разве войны когда-нибудь прекращались, «оракулы»?

– Нет, но мы подмечаем некоторые закономерности.

Эккехард промолчал. Баронесса повернулась к нему, пряча платок с кровавыми пятнышками, вымученно улыбнулась и тут же смежила веки, когда мальчик взял ее ладонь в свои.

– Мне всегда становится легче, когда ты так делаешь. Спасибо, – прошептала она.

Однако два комка черной шерсти на плече юного барона узрели иное.

– Ты убиваешь ее, хозяин. Ее жизнь идет уже не на дни – на часы…

– Зато это облегчает ее боль. Лучше умереть быстрее, чем долго мучиться. Она сама этого хочет.

– Тебя стала заботить чья-то боль, хозяин? Может быть, ты все-таки не повзрослел? – глумливо заметил Шварцер.

И тут же заверещал, когда рука мальчика сжала его шею до хруста позвонков. С поля вспорхнула испуганная стайка птиц. Но люди хоть и почувствовали неясную тревогу, так ничего и не услышали.

Через несколько часов пейзаж стал меняться. Поля и подворья бауэров сменились лесом, потом дорога вывела в небольшой провинциальный городок. Промчались мимо аккуратные, утопающие в розовых кустах домики. Дорога снова увела в поля и холмы и, наконец, закончилась у родового поместья. Баронессу сразу увели в ее комнаты. Юный барон умылся с дороги, отобедал и ушел к себе. Черти соскочили с его плеча на большой заваленный картами и бумагами стол, стали озираться, изучая портреты по стенам.

– Вот так угораздило, хозяин, – заметил Шварцер.

Эккехард не ответил. Достал из кармана пиджака конверт, извлек из него пожелтевший от времени чистый лист, бережно разложил на столе. Мальчик проколол палец кончиком пера, капля крови упала на бумагу и словно растворилась на желтой поверхности, не оставив и следа. Полыхнули алым, разгораясь, как пламя, буквы, становясь четче. Все трое склонились над черными, как сажа, древними письменами. Эккехард прочел текст вслух. Затем поднял пергамент к лицу, дунул. Буквы, будто прогоревшие, слетели серым пеплом. Лист снова был чист. Мальчик убрал его в конверт, спрятал в стол. Потом опустился в глубокое кресло, с выражением безнадежности уронив голову на сложенные на столе руки.

– И что все это значит? – спросил он.

– Предсказания, как всегда, полны загадок, – заметил один из чертей.

– Спасибо, что озвучил очевидное, Шварцер.

– Я Роттер, – оскорбился черт.

По голосам чертей тоже было не отличить. Эккехард дотянулся до одного из томов энциклопедии. Читал около часа, затем расчистил от книжных завалов карту Европы, занимающую весь стол, обвел несколько городов кружками. Взял перо, которым недавно прокалывал палец, окунул в чернильницу. Черти уселись перед блокнотом, подтянув колени к груди и уперев в них подбородки, следили, как, тихо поскрипывая, острый стальной кончик выводит странные символы. Час спустя, исписав несколько листов, Эккехард, хмурясь, бросил перо. По столу разлетелись капли чернил. В дверь постучали. Вошла встревоженная служанка.

– Господин барон, баронесса зовет вас.

Мальчик поднялся и, поджав губы, направился в покои матери. Два черных комка семенили за ним, не отставая, превратившись в короткую густую тень.

В спальне баронессы было темно. Горели свечи, наполняя сухой, пропахший лекарствами воздух медовым ароматом.

– Я послала за священником, – дрогнувшим голосом произнесла служанка и, поклонившись, исчезла.

Эккехард сел подле матери.

– Айке, что-то мне совсем невмоготу, – прошептала баронесса, остановив взгляд на его лице. – Экке. Эккехард…

– Все будет хорошо.

Она слабо улыбнулась и вздрогнула, когда он взял ее руку в свои ладони.

– Так легко становится, когда ты рядом, – произнесла она. – Боль сразу уходит… Но я же не могу тебя заставлять сидеть все время со мной. Ты должен учиться.

– Мне не сложно.

Она стала что-то рассказывать о его детстве, как ему подарили пони, посадили верхом, а вся челядь стояла и умилялась, как уверенно и мужественно держится в седле четырехлетний барон. Казалось, что это было самое значимое для баронессы воспоминание. Голос ее постепенно стих. И она просто лежала и улыбалась, смотря на своего единственного ребенка. Когда вошел священник, Эккехард еще держал ее за руку. Глаза баронессы были закрыты, а на лице не успела угаснуть улыбка – светлая и счастливая. Пастор перекрестился, зашептал молитвы. Служанка, приведшая священника, заплакав, убежала прочь, разносить скорбную весть. Эккехард выпустил руку матери и, не взглянув на священника, вышел вон.

– Урсула. – Барон нашел заплаканную служанку на кухне и положил перед ней ножницы и гребень.

Она утерла мокрое лицо передником, с непониманием воззрилась на мальчика.

– Подстриги меня.

– Но господин барон. Ваша матушка так любила ваши кудри. Вы ей напоминали анг…

– Подстриги меня, – почти прошипел Эккехард, с трудом сдерживая ярость.

Служанка умолкла, испуганно смотря в глаза, похожие на два ледяных осколка.

– Как пожелаете, господин барон.

Эккехард сел на табурет. Урсула осторожно отрезала белокурый локон.

– Короче, – приказал он.

– Вы будете похожи на простолюдина…

Но подчинилась под его взглядом. В мертвенном молчании, которое сопровождалось потрескиванием пламени в очаге да щелканьем ножниц, прошло полчаса. Когда Урсула закончила, Эккехард взял в углу кухни метлу, сам смел остриженные волосы и, собрав все до последнего волоска, бросил в огонь.

На следующий день были похороны. Чуть позже зачитали завещание.

Отто зашел в кабинет почившего три года назад барона, сел за стол, бросив папку с документами, переданными ему судьей, принялся деловито перебирать их. Эккехарда он заметил, когда тот остановился перед столом.

– А вот и маленький Айке, бедный сирота! – с улыбкой произнес Отто. – Несчастная Шарлотта… Сделала меня твоим опекуном. И это лучшее решение моей больной сестры за всю ее жизнь. Слишком она тебя баловала, Айке. Частные учителя, поездки. Вот не получилось бы у твоего отца отсудить обратно поместье, жили бы как все остальные люди. Эти суды, бесконечные тяжбы стоили ему жизни. Он предпочел умереть, чем потерять дом и прислугу. Глупец и невежда! Ради чего делалась десять лет назад народная революция?

Эккехард не ответил. А Отто продолжал разглагольствовать, перебирая бумаги и жадно всматриваясь в опись имущества.

– Нет, Айке, время буржуазии давно прошло. Сестра словно жила в прошлом – заставляла прислугу называть вас титулом, который у вас давно отобрали, соблюдать этот дурацкий этикет. Заставляла тебя изучать поэзию. Лучше возьми и почитай газеты. Узнай, что происходит в стране! Какие политические подвижки! Самое лучшее, чтобы выбить из твоей головы всю эту дворянскую дурь, – отправить тебя в какую-нибудь военную школу. Хоть сапоги сам научишься чистить. Тебе сколько лет уже? Пятнадцать?

– Двенадцать. Не думаю, что в военной школе меня научат чему-то новому.

– Почему же?

Отто оторвался от бумаг, и первое, что он увидел, – дуло нацеленного на него новенького «Вальтера».

– Я попадаю в глаз вороны со ста шагов, – произнес Эккехард. – Оружие всегда держу в порядке и чищу сам, в отличие, как вы заметили, от сапог.

– Ты кого пугаешь, маленький баронский ублюдок? Не сможешь…

– У меня даже рука не дрогнет. – Мальчик произнес это так уверенно, с какими-то совершенно недетскими твердостью и спокойствием, что Отто сразу поверил.

Его неприятная насмешка не успела исчезнуть и теперь медленно превращалась в натянутую растерянную улыбку, потом в гримасу негодования и страха.

– И любить мне вас совершенно не за что, дядя. Это ведь завещание? Шварцер!

Черт спрыгнул с его плеча, махнул хвостом по строкам, уничтожая запись об опекунстве. Глаза у Отто выпучились, как у задыхающейся рыбы. Жидкие, только начавшие седеть волосы встали дыбом. В груди же образовалось чувство тяжести, будто на сердце нагромоздили груду камней.

– Исправил? – Эккехард не сводил глаз с опекуна, по-прежнему держа на прицеле.

– Да, хозяин. Можно я сожру его сердце? – Шварцер кровожадно облизнул острые, как иглы, зубы.

– Можно.

Отто раскрыл рот, собираясь, видимо, заорать, но черт темным облаком ввинтился прямо ему в глотку. Отто схватился за лицо, потом за горло, захрипев, побагровел и рухнул на стол. Эккехард только и успел утянуть со стола папку с завещанием и прочими документами. Шварцер выбрался через полминуты, сел на столе, вылизывая перепачканную кровью шерсть. К нему спрыгнул Роттер, принялся помогать.

– Что дальше, хозяин?

– Продолжать поиск. И приберите тут.

Эккехард ушел в комнату матери. Обыскал все, складывая на постель семейные фотографии и портреты, где было его изображение. Потом сделал то же самое во всем доме. Поздней ночью он сжег все в очаге на кухне. Утром прислуга искала брата почившей баронессы, но тот бесследно исчез. Приехавший полицмейстер тоже ничего не обнаружил, записал показания и уехал.

– Урсула. – Эккехард неслышно подошел к служанке, та испуганно вздрогнула.

– Как вы меня напугали, господин барон…

– Урсула, у матери был медальон… Где он?

Воспоминание еще больше испугало Урсулу.

– Кажется… Она погребена вместе с ним. Как же нехорошо, господин барон. – Она в отчаянии заломила руки. – Это моя вина, я была слишком расстроена, чтобы подумать тогда об этом.

Эккехард поджал губы и кивнул. Через пять минут он уже излагал просьбу управляющему. Рольф молча смотрел на хозяина и не знал, как воспринимать услышанное.

– На это нужно разрешение церкви, господин барон, – заметил управляющий, поняв, что мальчик говорит совершенно серьезно.

– У меня нет на это времени, господин Рольф. Пойдемте, я сам договорюсь.

На кладбище Эккехард долго разговаривал со сторожем. Тот не соглашался, пока в его карман не перекочевало несколько золотых вещиц. Все трое зашли в фамильный склеп. Управляющий, мрачный и бледный, держал фонарь, пока сторож отодвигал могильную плиту. Когда показался гроб, обоих охватил такой страх, что по лицу потек холодный пот. Эккехард глянул на управляющего, на сторожа, забрал из рук последнего ломик и, склонившись над гробом, ловко и быстро вскрыл его – так, словно занимался этим всю жизнь. Свет задрожал, заметался по серым стенам склепа, когда в дрожащих руках управляющего раскачался фонарь. Однако высветил он только восковой профиль покойной баронессы. Казалось, что женщина мирно спит. Мальчик осторожно поддел серебряную цепочку на шее мертвой, вытянул из-под одежды медальон, раскрыл. В ладонь упала белокурая прядка волос. Туда же последовала маленькая овальная фотография Эккехарда. Он осторожно спрятал медальон обратно. Поправил одежду и, вложив в руки матери свежую белую розу, закрыл крышку. Рольф, встретившись взглядом с юным бароном и воздевший руку для крестного знамения, застыл.

– Можете продолжить, господин управляющий, – заметил Эккехард.

– Вдруг вы превратитесь в черта, господин барон? – дрогнувшим голосом попытался пошутить Рольф. – Не встречал ни одного человека, кто бы не боялся мертвецов. Не говоря уже о мальчиках.

Он перекинулся взглядом со сторожем, и тот, соглашаясь, кивнул.

– А вы рискните, – предложил Эккехард. – Но почему я должен бояться собственную мать, которая любила меня?

– Да, действительно…

Управляющий, силясь улыбнуться, опустил руку.

– Перекреститесь! – приказал Эккехард тоном, который не подразумевал возражений. – Не хочу, чтобы в округе пошли глупые разговоры.

Рольфа снова прошиб пот. Но он выполнил приказ вместе со сторожем, едва сдержавшись, чтобы в конце знамения не зажмуриться. Эккехард посмотрел на обоих и вышел из склепа. За ним спешно выбрался управляющий, желающий лишь одного – поскорее оказаться дома.

– А вы, господин барон? – произнес сторож, закрыв решетку на входе в склеп.

– Что? – мальчик обернулся.

– Вы – почему не осенили себя знамением?

– Я не верю в бога. Его не существует. Как не существует рая и ада.

– Господин барон! – Рольф всплеснул руками. – Что ваш учитель философии вбил вам в голову? Надо гнать этого проходимца в шею!

Ему показалось, что, говоря это, он нашел наконец рациональное объяснение происходящему, но тут сторож задал вопрос:

– Зачем же тогда было тревожить мертвую? Забирать из гроба эти вещи? Отрицая существование бога, вы отдаете дань суевериям?

– Заткнуть старику рот? – спросил один из сидевших на плече чертей.

Управляющий посмотрел на мальчика, и ему показалось, что сейчас произойдет нечто непоправимое и ужасное.

– Господин барон, а не Урсула ли вам это рассказала? Помню, она вечно рассказывает какие-то страшные сказки и байки.

Он заметил, как на лице Эккехарда мелькнуло легкое удивление. Выражение и взгляд мальчика смягчились.

– Да, Урсула мне сказала, что так нельзя. Нельзя у покойной оставлять вещи и изображения живого, – с готовностью согласился он.

– Глупая кухарка! – возмутился Рольф.

Сторож неодобрительно покачал головой.

– Спокойной ночи, господин барон, – пробурчал он под нос.

– И вам того же.

Сторож направился в свой домик. А управляющий и Эккехард к поместью.

– Твой слуга кое-что чувствует, – заметил Роттер. – До сих пор трясется.

– Это пройдет через несколько дней. Но последите за ним на всякий случай, – мысленно произнес Эккехард.

На следующий день он приказал принести газеты за последний месяц, полистал, останавливаясь лишь на самом важном.

– Следуешь совету почившего дядюшки-коммуниста? – поинтересовался Шварцер с усмешкой, обнажив зубы-иглы.

– Неплохой был совет, – Эккехард пристально изучал портрет одного политика, который, как ему казалось, походил больше на оперного певца. – Ты прав. Скоро будет война.

2. На берегу Вислы

Октябрь, 1944 год

Черный дым от городских пожарищ поглотила ночь. В горле унтер-фельдфебеля Ульриха Штайнберга першило от гари и мелкого пепла. Ему казалось, что мрак, содрогающийся от взрывов, обрел плоть, превратился в живое опасное существо, притаившееся среди руин. Что на него глядит та самая бездна, про которую писал Ницше. Но тот провал, та пропасть, которая была внутри самого Ульриха, заставила перебороть страх и обернуться к реке. Висла, несмотря на неспокойную ночь, походила на обсидиановое зеркало. Еще пару часов назад водная гладь была такая же, как безоблачное небо, – темно-синее, по-осеннему глубокое. Как взор Мартуши – зовущий, но в то же время непреклонный.

Вода камень точит. Медленно, столетия. Ничто более не способно его разрушить. Ульрих считал, что он – камень. И все же один взгляд польки разбил его точно так же, как артиллерийские орудия разбивали стены Варшавы. Раньше унтер-фельдфебель думал, что существует лишь долг, а потом что-то сломалось в душе, внезапно спала пелена – не только с глаз, с сердца. И вот он стоит на берегу Вислы, вздрагивая от взрывов, на которые давно уже не обращал внимания, и размышляет о том, что было бы, если б войны не случилось или она быстро закончилась. Мрак отступал. В воображении Ульриха рисовался бескрайний цветущий луг: травы стоят по пояс, их аромат пьянит, под босыми ногами ощущается приятная утренняя прохлада, навстречу ему в белом платье, сияя в солнечном свете, бежит счастливая Марта. Русая коса расплелась, и волосы, как знамя красоты и женственности, развевает ветер.

Ульрих горько улыбнулся. Да, она могла бы быть такой. Счастливой, беззаботной, не познавшей ужасов войны. Но он любил ее и другую – измученную, полуголодную, с душой, раны в которой уже не заживут никогда. Любил, но заполучить не мог. Взгляд польки ра-зил лучше штыка, убивая его решительность. Ульрих смирялся на какое-то время, копил злость, которую обычно срывал на подчиненных. Это продолжалось так долго, что изматывало не хуже, чем накалившаяся обстановка. Сначала приказ об отступлении. Потом проклятое восстание. Если бы не оно, Ульрих уже давно был бы на пути в Германию, увозил бы с собой Марту. Но приказ взбешенного сопротивлением поляков фюрера заставил войска остаться. А затем прибавились новости о Красной Армии, вошедшей в варшавские предместья.

Ульрих очнулся от воспоминаний, едва не позабыв, зачем он здесь. Бережно вынул из кармана мундира маленькую плоскую шкатулку. На ней не было замка. Любопытство так и подмывало открыть ее и посмотреть, что внутри. Но он обещал Мартуше этого не делать. Что есть сил он швырнул шкатулку подальше в реку. С плеском она шлепнулась в темные воды, по глади пошли круги. Унтер-фельдфебель почувствовал облегчение и тут же насторожился. Там, где упала шкатулка, воды Вислы засветились сине-зеленным, потусторонним. Ему стало жутко. В прозрачной толще реки мелькнуло обнаженное женское тело, чешуйчатый хвост. Из воды показалась голова и рука, сжимающая шкатулку. Палец прижался к синим губам, приказывая молчать. Через миг русалка исчезла в водах Вислы. Свечение угасло. Ульрих стащил с себя очки, принялся протирать стекла, все еще отказываясь верить в увиденное.

Его мысли вернулись к Мартуше. Теперь она ему представлялась светлой волшебницей. Он опять замечтался. В себя его привел взрыв. Часть берега обвалилась, земля посыпалась в воду.

Неотступающая тень войны кляксой легла на светлое видение, поглотила его. Штайнберг снова оказался наедине со мраком. Где-то там, на восточном берегу, в такой же непроницаемой темноте, окружающей Ульриха, всего в десяти километрах затаились большевики, ожидая приказа форсировать реку. Но сейчас унтер-фельдфебель боялся не их. Только одного врага, которого ему необходимо было разыскать на этом берегу. Но враг нашел его сам.

Неслышно спустился к воде по крутому берегу, обозначившись еще более темным пятном во мраке, в форме эсэсовца, такой же непроглядно-черной, как закопченные от пожарищ стены домов Варшавы.

3. Путь на Варшаву

Июль, 1944 год

В глубине леса заливались птицы, перебивая трелями глухое, мерное цоканье. По пустынной извилистой дороге неторопливо шагала караковая лошадь. Лениво дернула ухом, когда в него с гуденьем ударил пролетающий шмель, обернулась с немым укором к седоку. Тот достал флягу, сделал несколько глотков, умыл лицо, чтобы немного взбодриться. Летнее солнце пекло голову, но он без остановки ехал вперед. Если бы не многочисленные следы в дорожной пыли от сапог, застывшие в глине на обочине отпечатки гусениц, отстрелянные гильзы, холмики могил, то картина могла бы быть вполне мирной. Да и военная форма Эккехарда лежала в заплечном мешке. Нынешняя его одежда была проста, а ноги и вовсе босы. На лошади отсутствовала упряжь – обычная веревка вместо узды, а седло заменял кусок шерстяного одеяла. Однако Эккехарду это не мешало с ней управляться.

После очередного изгиба дороги лошадь встала. Впереди, шагах в тридцати, стояла цыганка, а за ней двое мужчин. Один из них при появлении Эккехарда вскинул ружье. Всадник сделал вид, что утирает правой рукой пот со лба. В действительности – загородился от бьющего ему в глаза солнца.

– Что тебе надо? – крикнула женщина на польском.

– Эта дорога принадлежит только вам? – поинтересовался в ответ Эккехард без малейшего акцента, устало улыбаясь.

– Твоя выправка и лицо тебя выдает. – Цыганка хмуро изучала него. – Что тебе нужно от нас?

Эккехард молчал, все еще выражая недоумение.

– Мы знаем, кто ты. Отвечай или получишь пулю, слуга погибели! – хрипло крикнул цыган с ружьем.

– Слуга погибели? – удивился Экке.

– Я не об армии, в которой ты служишь.

Эккехард покривился, но решил больше не спорить.

– Среди вас есть женщина по имени Каролина. Отдайте мне ее, и я перестану вас преследовать.

– Каролина – моя дочь, – ответила цыганка. – Ты ее не получишь!

– Тогда табора не останется.

Эккехард неожиданно вскинул левую руку. Грянул выстрел, и цыган с ружьем и дырой точно в середине лба опрокинулся навзничь. Дуло «Вальтера» сместилось на второго мужчину. Женщина то ли горестно вскрикнула, то ли зарычала в негодовании.

– Пуль на всех не хватит… – Второй цыган метнулся к нему, доставая нож.

И почти тут же упал, словно споткнувшись, завалился набок. Нож покатился прочь, выпав из сведенной судорогой руки, лицо исказилось от боли.

– Мне и не нужны пули. Но от них смерть менее мучительна.

– Ублюдок… – Женщина задыхалась от ненависти.

– Приведи Каролину. Тогда твои люди и остальные дети останутся живы. Этот тоже, если поспешишь.

Цыганка зыркнула на стонущего соплеменника, стиснула зубы и, подобрав полы длинной юбки, побежала прочь.

Каролина явилась одна. Черные, как вороново крыло, волосы кольцами спускались ниже пояса, блестели на солнце. Она медленно шла, настороженно следя за всадником. Лишь один раз быстро глянула в сторону соплеменников – одного убитого и второго, все еще корчащегося на земле. Когда она подошла к Эккехарду, цыган поднялся. Выкрикнув в адрес врага проклятия, он подхватил мертвого и потащил туда, где ждал табор.

– Если у тебя есть то, что я ищу, ты тоже сможешь уйти.

– Подобные вещи при себе не хранят, – ответила она охрипшим от волнения голосом. – И я тебе не верю. Такому, как ты, верить нельзя. Но… я могу сказать, где найти то, что ты ищешь. У меня есть карта.

– А я должен буду тебе поверить? – поинтересовался Эккехард.

– Сам решай.

– Я подумаю.

Он спешился. Направился в лес, туда, где за деревьями просвечивали поля. Лошадь послушно поплелась за ним. Каролина недоуменно свела брови. Эккехард на миг обернулся.

– Ты идешь со мной. Сбежишь – достану твой табор хоть из-под земли, и тогда уже никого не пощажу.

Они вышли на заброшенное поле. Сквозь разросшиеся сорняки и разнотравье изредка проглядывали чахлые кусты картофеля. За полем темнела заброшенная деревня. От некоторых домов остались кирпичные остовы печей да трубы. Эккехард остановился у колодца. Заглянул, бросил вниз ведро. Загремела цепь, внизу плюхнуло, и тут же тоскливо заскрипел ворот. Он напоил лошадь. Потом, набрав еще воды, вошел в ближайший дом. Поставив ведро на рассохшуюся столешницу, осмотрелся, скинул заплечный мешок. Каролина следила за ним. Но страх прошел, осталась настороженность – перед ней вдруг оказался крайне уставший человек, а не сверхсущество, каким его описывали. Экке, покопавшись в мешке, выудил оттуда две банки консервов, какую-то снедь. Протянул Каролине закопченную кастрюлю, снятую с полки.

– Если повезет, накопаешь немного картошки.

Она взяла кастрюлю и ушла на поле, подобрав по пути лопату с переломленным пополам черенком. Эккехард скорее разбил, чем разрубил, затупившимся топором несколько старых табуретов, бросил получившиеся дрова в очаг, развел огонь. Найдя подходящий котелок и налив в него воду, подвесил над очагом. Он снова вышел во двор. Лошадь, понюхав старое сено, убрела в поле за свежей травой. Цыганка, почти затерявшись среди зарослей, разрывала сухую землю, пытаясь добыть клубни. Экке набрал воды. Стянул пропитанную потом и пылью рубашку, выстирал и бросил сушиться на старую лавку. Вымылся, опрокинув на себя несколько ведер. Вытерев ладонью лицо, встретился взглядом с цыганкой, застывшей в обнимку с кастрюлей всего в пяти шагах от него.

– Хочешь? – спросил он. – Полотенец нет.

– Ничего, солнце обсушит.

Она, поставив рядом с ним наполовину наполненную мелкой картошкой кастрюлю, стянула с себя блузку. Следом у ног цыганки упал ворох юбок. Солнце золотило смугловатую кожу. Ее запах ударил в нос, раздражая. Но отвращения Эккехард не испытал. Он вытянул из колодца очередное ведро с водой, поставил рядом с молодой женщиной, бросил ей небольшой обмылок. Каролина поймала, невольно поднесла к лицу, вдыхая благородный и дорогой аромат. Экке молча наблюдал, как она выстирала свою блузку. Из юбок она постирала лишь самую нижнюю, остальные встряхнула, кинула на траву и застыла, ожидая. Эккехард опрокинул на нее три ведра воды. Последние полведра он вылил в картошку и, подняв кастрюлю, ушел в дом.

Каролина закрыла глаза, подставляя лицо солнцу и ветру. Высохнув и надев одну из нижних юбок, она вошла в дом. Эккехард успел за это время приготовить картофельную похлебку с мясными консервами. На столе также оказались сыр и хлеб. Среди остатков кухонной утвари нашлись грубые глиняные миски и деревянные ложки. Каролина почувствовала себя ужасно голодной, вспомнив, что в течение последних дней ела сухари, которые давно уже утратили хлебный вкус. Ей казалось, что она грызла камни.

Пообедали молча. К концу трапезы цыганка перестала смотреть в тарелку и стала часто поглядывать на Экке, изучая его. Он ел не торопясь, о чем-то задумавшись.

– Сейчас ты очень похож на человека, – заметила она. – Кто ты все-таки?

– По этому вопросу можно устроить целую философскую дискуссию, – ответил он уклончиво.

– Мне про тебя рассказывали другое.

– И что же? – без всякого интереса спросил он.

Каролина не ответила, соображая.

– Я думала, что ты сразу начнешь меня допрашивать, – призналась она.

– Вот как? – удивился он, оживившись.

Усталая пелена сошла с глаз, вернув им пронзительную ледяную ясность. Но не успела цыганка испугаться, как Экке неожиданно улыбнулся. Эта улыбка, полностью изменившая выражение его лица, смутила ее, вызвала какую-то странную симпатию, хотя умом она понимала, что ничего, кроме ненависти к врагу, она испытывать не должна.

– Ну, рассказывай, что хотела, – продолжил Эккехард таким тоном, словно говорил о деле, которое его совершенно не интересовало.

Это еще больше сбило с толку. Помешкав, она достала из потайного кармашка в юбке свернутый в несколько раз лист. Разложила на столе.

– Это что?

– План Королевского замка…

– Сколько не была в Варшаве? – Эккехард склонился над схемой.

– Пять лет.

– Давно владеешь секретом?

– Мне было тогда десять. – Каролина мысленно посчитала. – Значит, уже пятнадцать лет… Это произошло на Рыночной площади. Меня схватила за руку старая женщина – я пыталась вытащить портмоне у одного модного господина. Думала, она позовет полицию. Но она сделала знак молчать и повела меня куда-то в переулок, потом в свою квартиру. Напоила чаем и угостила конфетами. Сказала, что у меня дар и она мне передаст один важный секрет.

– Какой дар? – отстраненно поинтересовался Экке.

– Читать судьбу людей по руке. Даже среди моего народа подобное редкость.

К Каролине снова вернулся страх, когда в памяти всплыли предупреждения пожилой женщины, касающиеся врага.

– Ты действительно умеешь? – Эккехард оторвал взор от плана, посмотрел на нее.

– Да. Она сказала, что только такая, как я, сможет прочесть линии и опознать врага, которому ни за что нельзя выдавать секрет…

– Секреты вообще никому нельзя выдавать. А ты свой продала за жизнь табора, – заметил Экке.

– А вдруг ты не тот? Покажи свою ладонь.

– Нет, – отрезал он. – Что еще она говорила?

– Передала мне этот план и сказала, что в одной из стен замка находится тайник. Показала мне на этом плане и запретила ставить метку. Но я смогу показать тебе где.

– Что в тайнике – знаешь?

– Ключ. Один из семи. Слуги погибели ищут их по всей земле, чтобы открыть двери, за которыми находится конец всего живого.

– Очередная мифическая версия… – В голосе Эккехарда послышалось едва ли не разочарование.

Каролина нахмурилась.

– Разве это не так?

– Нет.

– Еще она сказала, что все слуги великой погибели – лжецы.

– Разве я обманул людей твоего табора? Разве не отпустил их?

– Не обманул… А меня отпустишь?

– Нет. Этот план нарисован не так давно.

В голосе Эккехарда послышался неприятный, не сулящий ничего хорошего холод. Каролина испугалась еще больше. Или враг все уже знал и играл с ней в словесные игры, или угадал случайно. Эккехард невольно опустил взгляд на ее быстро вздымающуюся грудь и тут же посмотрел в глаза, изучая реакцию. Цыганка выглядела так, будто вот-вот готова была дать деру.

– Хочешь что-то добавить?

– Ты пообещаешь отпустить меня и не причинишь вреда, если сочтешь, что я не нужна тебе больше?

– Хорошо.

Легкость, с которой он согласился, усилила панику. Но отступать было поздно.

– Предыдущая хранительница предупредила, что если я вдруг уеду надолго из города, то должна перед этим передать секрет другой женщине с даром… Ты прав, этот план я нарисовала пять лет назад. Настоящий я отдала новой хранительнице.

– Зачем ты сделала копию?

– Моя наставница запугала меня рассказами о тебе. Я думала, что таким способом смогу откупиться…

– Это уже никуда не годится, – с недовольством заметил Эккехард, поднявшись и сделав несколько шагов туда-сюда по тесной комнате. – Как имя той, которая доверила тайну лживой и трусливой цы-ганке?

Каролина поджала губы, выпрямилась горделиво. У нее почти хватило запала изобразить оскорбление и гнев. Но Эккехард остановился прямо перед ней, заставив съежиться.

– Имя.

– Хелена. Хелена Брынська.

– А как зовут новую хранительницу и где ее найти?

– Мила Крилова. Живет в Краковском предместье.

– Замечательно, – по тону Эккехарда не было ясно, что он действительно обрадован услышанным. – Завтра с рассветом едем в Варшаву. Ближе к вечеру доберемся.

– Ты обещал отпустить меня.

– Если сочту, что ты мне больше не нужна. Пока не найду новую хранительницу, останешься со мной.

Он вытащил плоскую коробочку из заплечного мешка. Открыл и, отломив от содержимого кусочек, отправил в рот, хмурясь, прожевал. Потом протянул Каролине и вышел на улицу. Цыганка с удивлением обнаружила в своей руке половину плитки шоколада. Оставив ее на столе, она вышла из дома следом. Эккехард сидел на скамье, задумчиво следил за опускающимся за горизонт солнцем.

– Ты странный, – заметила она, осмелившись сесть рядом.

– Я же не человек.

Он повернулся к ней. Цыганка не поняла, говорил он серьезно или нет. Потом заметила мелкие морщинки, собравшиеся в уголках глаз, словно он молча смеялся над ней.

– Сверхчеловеческое существо не ест шоколад. Не устает. Не варит себе похлебку… – осмелела она.

– И? Что еще я не должен делать? – произнес он шутливым тоном, но тут же изменился в лице, окинув ее хищным взором.

Мороз заколол ее смуглую кожу. Цыганка метнулась прочь, запоздало распознав опасность, но он успел ее поймать. Прижал тесно к себе. Каролина все еще пыталась вырваться. Но он не отпускал, заставляя смотреть на себя. Мороз сменился жаром. Темные очи цыганки стали совсем черными, голова слегка закружилась, и она подалась вперед. Экке опрокинул ее на лавку, стаскивая тонкую полупрозрачную юбку, скользя губами по смуглым соскам часто вздымающейся груди. В глазах Каролины алым вспыхнул отразившийся закат, а потом она со стоном закрыла их, изгибая спину и прижимаясь сильнее к его бедрам.

Эккехард пробудился, когда небо едва посветлело. Крошечная крестьянская спальня еще тонула в полумраке. Эккехард окинул взором цыганку, ее волосы, черным каракулем укрывающие спину. Достал пистолет и поднес к ее голове. Но потом передумал, вышел. Пока в котелке варился кофе, он умылся, оделся, разобрал, почистил и проверил свой «Вальтер». Каролина остановилась в дверях. Ей хотелось улыбнуться ему, но он посмотрел на нее серьезно, словно между ними ничего не произошло.

– Позавтракаем – и надо ехать.

Она села рядом, поеживаясь.

– Мне приснилось, что ты хотел меня убить…

– Тебе когда-нибудь снились вещие сны? – Он едва улыбнулся, и это заставило ее вздрогнуть.

– Никогда…

– Но ты же понимаешь, что будет, если обманешь меня?

Он поставил на стол перед ней кружку с кофе, положил рядом несколько кусочков сахара и вскрытую пачку печенья.

Через десять минут лошадь уже бодро рысила по дороге. Чем дальше они ехали, тем тревожнее становилось цыганке. Она вспомнила, как табор осторожно пробирался по оккупированной стране, высылая вперед разведчиков, обходя немецкие заставы и идя самыми глухими местами. Непонятно, как они вообще смогли передвигаться по территории Генерал-губернаторства. Но им сопутствовала удача, которая неожиданно отвернулась, когда они почти добрались до Варшавы. Каролина в произошедшем винила только себя. Она соврала Эккехарду. Ей снились вещие сны. Очень редко. Но она знала, что лучше следовать тому, что являлось в видениях. Месяц назад ей приснилась ее наставница, которая требовала, чтобы она немедленно вернулась в Варшаву и сберегла то, что цыганка поклялась беречь, что враг близко и преследует их… Каролина, как страшно ей ни было, все же собралась возвращаться. Но одну ее не отпустили…

Ей казалось, что до встречи с Эккехардом она и табор находились под защитой Хелены. Но что будет теперь, когда она вместе с врагом? Ведь первый же пост, и их обоих схватят, а то и расстреляют, не удосужившись разобраться, кто едет. Тем более что Экке одет не лучше обычного цыгана. Она опасливо всматриваясь вперед из-за его спины, часто оборачивалась. Опасности не было нигде, но тревога лишь усиливалась.

Лошадь неожиданно пошла быстрее. Каролина крепче вцепилась в Эккехарда. Но тут же едва не полетела с лошади, когда прижала руку ко рту, чтобы сдержать крик. Лошадь закрутилась на месте, резко осаженная, и мир завертелся вместе с ней. Каролина заметила несколько сваленных в придорожную канаву трупов, узнала лица и все же свалилась. Почти потеряла сознание, но несколько пощечин привели ее в себя. Она увидела перед собой Эккехарда. Его холодный, цепкий взгляд вызвал волну ненависти внутри.

– Это не я. Не я. – Наконец до нее дошел смысл слов, которые он повторял, приводя ее в чувство.

– Ты! – прошипела цыганка.

Попыталась вырваться, потом, наоборот, кинулась вперед, чтобы вцепиться в него хоть зубами, но он так заломил ей руки, что она взвыла от боли. Это вернуло ее к действительности, заставило вынырнуть из темного безумного омута ненависти. Эккехард отпустил ее, вскочил на лошадь.

– Здесь только мужчины с оружием, оказавшие сопротивление, – холодно отметил он. – Остальных угнали в плен. Вставай. Живее!

Она, спешно вытерев слезы, заскочила на лошадь позади него. И они помчались галопом. Экке оказался прав. Через полчаса они настигли военную колонну. Пленников гнали в середине. Эккехард замедлил ход лошади. У Каролины все сжалось внутри. Она вдруг подумала, что сейчас Экке примут издалека за одного из ее табора. Но он вплотную подъехал к хвосту колонны, попридержал лошадь, съезжая на обочину, и снова пустил галопом. Солдаты шли, не замечая их. А вот пленники, когда Эккехард и Каролина поравнялись с ними, – заметили. Каролина встретилась глазами с матерью. Та, с трудом сдержав изумленный возглас, смотрела на дочь так, словно перед ней оказался призрак. Но Эккехард, вскользь поглядев на цыган, не остановился, медленно проехал мимо.

– Ты обещал… – тихо, почти обреченно произнесла Каролина. – Лжец…

– Я не способен изменить чью бы то ни было судьбу в лучшую сторону.

– Но ты изменил в худшую!

– Это не так.

– Так! – гневно выкрикнула она. – Я знаю. Я читала судьбы матери и близких. Там не было этого!

Экке обернулся к ней. На лице его отразилась заинтересованность. А через миг он уже разворачивал лошадь. Они подъехали к матери Каролины.

– Руку.

– Не позволю тебе дотронуться до себя, – прошептала цыганка.

– Тебе терять все равно уже нечего. Но можешь дать дочери. Я только посмотрю.

На грубой ладони пожилой цыганки линия жизни укоротилась на четверть, появились знаки боли и страшных страданий. Рука Каролины, удерживающая ладонь матери, задрожала. Эккехард хмуро изучал линии.

– Что было до этого?

– Долгая жизнь и спокойная смерть.

– Мне нужно подумать.

Он снова развернул лошадь, направив ее параллельно ходу колонны. Подъехал к одному из офицеров, едущих в машине.

– Скажите, господин обер-лейтенант, куда вы ведете цыган? – спросил он на немецком.

– До Варшавы, оттуда их отправят в трудовой лагерь. Вероятно, в Биркенау.

Экке отъехал в сторону, а офицер удивленно огляделся, помотал головой, отгоняя наваждение. Каролина наблюдала за Эккехардом. Но тот сильно задумался. Ей вдруг показалось, что он растерян, узнав нечто такое, что поставило его в тупик, и он теперь не представляет, что с этим делать.

– Экке… – тихо позвала она, прижимаясь к нему. – Экке, пожалуйста!

Он вздрогнул. Посмотрел на ее слезы, чертившие линии на смуглом лице. Подхватил руку Каролины, прочел ее линии и с досадой выпустил.

– Не могу сейчас ничего сделать, – произнес он. – Мне нужно в Варшаву.

– Но их увезут! Как их потом найти, освободить?!

– У меня нет решения. Нужно время, чтобы его найти.

– Ты же можешь… убить их всех! – прошептала она. – Хелена говорила, что на это способен…

Он обернулся к ней.

– Ты что предлагаешь? Я же служу в этой чертовой армии!

– Такому, как ты, все равно кого убивать!

– В таком случае, мне все равно, что твой табор сдохнет! – прошипел он ей в лицо. – Ты же не знаешь, каково это – забирать жизни. Так что молчи!

Злясь, он отвернулся, пустил лошадь галопом. Капельки крови выступили на губах цыганки, когда она прикусила их. Каролина старалась сдержаться, не дать слабости и отчаянию завладеть собой. Смахнула со щек последние слезы, призвав всю свою волю.

Колонна тем временем осталась позади. Сельский пейзаж уступил место пригородам и, наконец, самому городу.

Цыганка озиралась, не узнавая Варшаву. Бомбежки августа тридцать девятого года повсюду отметили город закопченными шрамами, брешами, разрушениями. Вместо польских флагов теперь растянуты были знамена Третьего Рейха. Красный закат добавлял еще больше пламенной краски городу. Более черными и густыми казались тени. Граждан видно не было. И если бы не синие зловещие пятна патрулей «полиции Гранатовой», которые попадались повсеместно, город выглядел бы вымершим.

Из-за домов показались крыши Королевского замка, большая часть их была затронута пожаром. Сердце Каролины отчаянно заколотилось. Замок после пожара походил на руины. Она подумала, что Эккехард поедет прямиком туда. Но он остановился. С обочины дороги метнулись две черные тени, запрыгнули на лошадь, прямо между ее ушами. Каролина завизжала. Но Экке обернулся, и его взгляд заставил ее замолчать.

– Ну и вид у вас, господин барон! – глумливо произнес один из чертей.

– Долго ты, хозяин! – произнес в тон второй. – Валял девку, вместо того чтобы заниматься делом! Хотя девка симпатичная… но слишком смуглая для тебя.

– Рот закрыли. Хочу слышать от вас только новости.

– Да новостей-то особо нет. Все идет, как и должно. Красная Армия наступает. Рейх собирается оставлять город. Неуверенность и напряженность растут. Люди твои стали еще более мрачными. А у подполковника – постоянно пьют.

– Превосходно. – Эккехард поморщился. – Где расквартирован штурмбанн?

– В Старом городе. Туда, хозяин!

Черт махнул маленькой когтистой лапкой, повернулся к Каролине, показал ей длинный алый язык. Второй черт заехал ему по маленьким рожкам. Шаркнул копытцем.

– Меня зовут Чарный, а это мой брат Рудый, милая панна, – черт перешел на польский. – Но вы ведь неплохо понимаете по-немецки? Тут всегда жило много немцев…

– Хватит трепаться, – хмуро бросил Эккехард.

Через пару минут он уже остановился у одного из зданий Старого города на Рыночной площади, где был организован штаб штурмбанна.

– Шварцер, со мной. Роттер, остаешься с цыганкой. Попытается улизнуть – съешь ее сердце.

Эккехард спрыгнул с лошади, взбежал по небольшой парадной лесенке и, миновав охрану, прошел в просторный кабинет. Подполковник Карл подскочил в своем кресле, когда он появился.

– Мой бог! Господин штурмбаннфюрер, вы откуда в таком виде?

– Не первый раз, верно, Карл?

Экке с ходу налил себе приличную порцию шнапса из графина, выпил и только после этого заметил еще одного человека.

– Не первый, конечно, но это уже чересчур… Как вас вообще пропускали на улице?

Экке загадочно улыбнулся, не сводя взгляда с незнакомца.

– Ах, да. Позвольте представить, мой кузен, унтер-фельдфебель Ульрих Штайнберг. Занимается изъятием ценностей в области искусства. А это мой заместитель и командир саперных подразделений, Эккехард Фрайхерр фон Книгге.

Ульрих кивнул. Про себя он отметил, что хотя Эккехард был ниже Карла по званию, проклятая приставка «фон» вкупе с вросшим в фамилию титулом «Фрайхерр» делали свое дело. Подполковник чувствовал себя гораздо ниже по статусу, заискивал. И Эккехарда это, судя по лицу, весьма устраивало. Унтер-фельдфебелю Экке так и вовсе едва заметно кивнул в ответ. Ульриха и его команду никто никогда не считал настоящими солдатами Рейха, но сейчас молчаливое презрение от нового знакомца почему-то особенно сильно задело. В ответ он оглядел барона как некую достопримечательность. Но этот обзор Ульриха не обрадовал. Перед ним стояло одно из совершенных произведений, созданных природой. Стать и породу в штурмбаннфюрере не могла скрыть даже одежда простолюдина. Безупречная выправка, высокий рост, атлетическое сложение, правильные благородные черты, светлые волосы и глаза – идеальный воин Третьего Рейха и будущей нации. У самого Ульриха не было из этого набора ничего: среднего роста, полноватый, с рыхлым лицом, темными, редкими волосами. Кроме того, любимое занятие – постоянное чтение книг по искусству – наградило его сутулостью и сильно испортило зрение. Он еще больше почувствовал себя не в своей тарелке. Занервничав, достал портсигар, зажигалку. Сунул сигарету в рот, предложил остальным. Экке отказался, налив себе шнапса. Карл взял, но сигарету принялся крутить в пальцах. Ульриху показалось, что кузен как-то странно на него взглянул. Щелкнул зажигалкой. Однако огонек не показался. Ульрих с полминуты безрезультатно щелкал зажигалкой. Затем, похлопав по карманам, нашел спички. История повторилась. И после этого, как одержимый, засмеялся Карл.

– В присутствии господина барона – бесполезно. Ни спички не горят, ни зажигалки не срабатывают.

Ульрих уставился на кузена как на сумасшедшего, перевел взгляд на фон Книгге.

– Единственное, в чем был прав наш фюрер, – это в том, что курение вредно для здоровья и вы можете заработать себе рак легких, господин унтер-фельдфебель. Как-то вы не очень следуете его заветам.

У Ульриха глаза полезли на лоб. Если первая часть фразы была произнесена тоном, похожим на шутливый, то вторая часть сказанного больше напоминала угрозу. Впрочем, за подобные шутки обычно расплачивались дорого. Но кузен на сказанное снова засмеялся. На этот раз весьма фальшиво.

– Ваш юмор, Эккехард, как всегда, бесподобен. Но думаю, что, например, у меня больше шансов погибнуть на войне, чем от проклятых сигарет.

– Я бы с этим мог поспорить, – возразил Экке.

– Опять интуиция? В вашем роду не было случайно цыган?

Лицо Эккехарда изменилось. Им показалось, что он сейчас просто озвереет. Карл понял, что на этот раз сильно перегнул палку с ответной шуткой. Он попытался виновато и примирительно улыбнуться, но из-за накатившего страха вышла лишь вымученная гримаса. Барон сдержался, так и не выплеснув гнева.

– В моем роду были норны, – со всей серьезностью произнес он и посмотрел на Карла таким тяжелым мрачным взглядом, словно готов был пристрелить того за сказанное.

– Приношу свои извинения, господин штурмбаннфюрер. Шутка была глупа. У нас все слишком напряженно сейчас, – подобострастно произнес Карл. – Вы приведите себя в порядок с дороги, выспитесь. Если не откажетесь утром позавтракать со мной, я вам опишу обстановку.

Фон Книгге задумчиво изучал Карла, заставив того съежиться под взглядом, потом, сдержанно улыбнувшись, попрощался:

– Хорошо. В девять буду у вас. Доброго вечера, господа. – И вышел.

Карл, все еще выдавливая из себя улыбку, забрал у оцепеневшего Ульриха зажигалку, щелкнул и получил долгожданный огонек. Руки у него дрожали.

– Господин штурмбаннфюрер со странностями. Привыкнете, если будете с ним часто общаться.

– Но вы ведь жутко боитесь его, кузен. Почему?

– Он несколько раз спасал наш штурмбанн от засад. Мы выходили без потерь благодаря его предупреждению и смене тактики. Иногда это было настолько фантастически точно, что я стал подумывать, он обладает даром предвиденья.

– Вас это пугает? А вы не считаете, что он мог бы быть агентом врагов? Что мог бы получать данные от связных? – спросил Ульрих.

– Такие мысли мгновенно исчезали, когда он расстреливал военнопленных. И часто по той причине, что некоторые наши простые солдаты были к такому морально не готовы. Поверьте, такой, как Эккехард, пустит пулю в лоб без капли сомнений. И таких людей, как он, лучше не делать своими врагами.

Слова Карла прозвучали как предупреждение.

– Кроме того… – Карл понизил голос. – У меня есть подозрение, что дело гораздо хуже и он связан с гестапо. И все эти его высказывания могут быть провокацией. Будьте с ним осторожны, кузен.

– Кого-то арестовывали?

– Из моих и его людей еще никого не отправляли в лагерь, но это происходит повсеместно. Особенно после покушения на фюрера. Все стали слишком подозрительны…

– Если вы ошибаетесь в том, что барон работает на гестапо, почему за подобные высказывания его не забрали?

– Его вызывали кое-куда уже несколько раз. Правда, не по политическим делам, а по военным. Опять же, из-за его действий и тактики, которые, впрочем, нашей армии приносили пользу… Я лишь знаю, что у него есть какая-то бумага, которую он показывает, и его тут же отпускают, не задавая больше вопросов.

– Что ж, спасибо за предупреждение, кузен.

Ульрих задумчиво выпустил сизый дым в потолок.

Эккехард вышел на улицу. Охрана при виде его вытаращила глаза, но вытянулась в струнку.

– Господин штурмбаннфюрер…

– Проводить до моей квартиры, – приказал он.

– Да, господин штурмбаннфюрер.

К нему на плечо запрыгнул черт, зашептал то, что было произнесено в комнате после того, как Экке ушел.

– А где же цыганка, хозяин, и Роттер? И лошадь? – спросил Шварцер. – Неужели рискнула и сбежала, как ты и предполагал? Воистину – нет предела человеческой глупости.

– Ничего, она вернется.

Экке вдруг подмигнул черту и зашагал за солдатом. Шнапс, выпитый на голодный желудок, приятно обжигал все внутри и вызывал сонливость. Когда Фрайхерр фон Книгге оказался в предоставленной ему квартире, он хотел одного – упасть на постель и спать. Не думать о своей цели. И пусть все горит черным огнем.

4. Черная униформа

Каролина посмотрела вслед Эккехарду. Он скрылся в доме, и будто порвалась какая-то нить, связывающая ее с ним. Цыганке вновь стало страшно. Внутри росла уверенность, что все, что она делала, – одна сплошная ошибка. Решившись, она со всей силы ударила сидевшего на голове лошади чертика. Тот покатился кубарем по мостовой и остался лежать, похожий на придушенного собакой дохлого черного котенка. Каролина развернула лошадь, направила в сторону Краковского предместья. Однако проскакав пятьсот метров, она спрыгнула с лошади, стегнув по крупу. Та умчалась дальше по улице, а Каролина вернулась в Старый город. Старательно обходя Рыночную площадь, узенькими улочками она добралась до искомого дома, вошла в подъезд и, схоронившись под лестницей, стала ждать. Наконец, поздно ночью вернулась та, кого дожидалась цыганка.

– Мартуша… – Она вышла из-под лестницы.

Хорошо одетая молодая полька вздрогнула.

– Каролина?! Что ты здесь делаешь? Заходи же скорей!

Она спешно отперла дверь квартиры, впустила беглянку.

– Наш враг здесь… – выпалила она.

– В городе? В Варшаве?!

– Да.

– Рассказывай!

Каролина стала рассказывать. Ей бы хотелось утаить некоторые вещи, но под взглядом польки выложила все. Мартуша хмурилась все больше и больше.

– Как ты посмела?! – выкрикнула она в гневе. – Даже если будут угрожать жизни твоих близких, даже твоих детей – ты не должна выдавать тайну! И как ты посмела рассказать ему обо мне?

– Он обещал, что не тронет их, – попыталась оправдаться Каролина. – И я не сказала, что у тебя есть еще один ключ. Он думает, что у тебя хранится мой!

– Это мало что меняет!

– Я тогда подумала, что ты сможешь справиться с ним. У тебя есть способности. Настоящие! А я ничего не могу, кроме как прочесть по руке.

– Дай сюда!

Полька подхватила ее руку, повернула ладонью кверху.

– Что-то поменялось в твоей судьбе? Смотри внимательно! Хоть одна линия сместилась? Появилась? Исчезла?

– Нет. Ничего не поменялось… Он не такое чудовище, каким его описывала Хелена!

– Как ты запела, фашистская подстилка! – не сдержалась полька. – Он так хорошо между твоих ног поработал, что ты позабыла, что он наш враг?

Каролина со злым шипением вырвалась, выскочила в подъезд. Но на лестнице полька нагнала ее, схватила за руку, удержала.

– Каролина, стой! Стой! На тебя была накинула невидимость. Ее больше нет. Понимаешь, что это значит? Ты выдала мне его, он с тобой больше не будет считаться, как не будет сдерживать обещание насчет табора. Теперь он убьет тебя. Или это сделают фашисты, когда ты попадешься им на глаза.

Цыганка всхлипнула. С самого утра с трудом сдерживаемые слезы наконец получили волю. Полька потащила ее, ослабевшую, назад вверх по лестнице, завела в квартиру.

– Что же теперь делать, Мартуша?

Полька хотела было ответить, но, нахмурившись, передумала.

– Нужно хорошо все прикинуть. Но, если он разыскал тебя, меня найдет еще быстрее.

– Я не назвала твое настоящее имя и твой адрес…

Мартуша горько усмехнулась.

– Я завела знакомство с одним немецким офицером. Между нами ничего нет, чтобы ты знала. Он вхож в штаб, и я добываю через него сведения…

– Какие сведения? – с непониманием произнесла Каролина.

– В стране война, если ты не заметила. Обычная человеческая война. Жестокая и беспощадная. Часть жителей Варшавы угнана в лагеря, часть убита. Но есть те, кто готовятся дать отпор. – Она повернулась к темному окну. – Мы ждали пять лет, с самого начала оккупации. Теперь есть надежда, что мы освободим город от врагов.

– Каким образом?

– Твой «друг» Экке ничего тебе не говорил?

– Его интересовали только собственные дела.

– Жаль. Думаю, он бы многое мог рассказать. Но, вероятно, он не слишком болтлив.

Каролина зыркнула на польку, мол, опять?

– Извини меня, – произнесла примирительно Мартуша. – Я не видела врага и не знаю, как он может воздействовать на обычных людей. Так вот… Наци отступают. Большая часть войск уже выведена из города. Красная армия стоит на подступах к предместьям Варшавы. На окраинах города можно расслышать грохот орудий. Где-то совсем недалеко идут бои. Остальные подробности я узнаю от немецких офицеров.

– Но как?

– Постаралась, чтобы они облюбовали мой ресторан под свои встречи. Это было не так трудно. Познакомилась с самым приличным из них – господином Ульрихом. Мне кажется, если с ним говорить об искусстве, он готов сделать что угодно. Между такими разговорами я пожаловалась ему, что мой ресторан простаивает без дела уже почти пять лет и лучшие повара города теряют мастерство. Он загорелся идеей мне помочь, заодно сделать приятное своим товарищам, организовал поставку продуктов на кухню с немецкого склада. Все остались довольны. В последнее время они много пьют. Чувствуют, что их время прошло. Это делает их злее. Но после спиртного они расслабляются и могут позволить себе неосторожные высказывания.

– Кому ты передаешь сведения? – спросила Каролина, невольно восхитившись ею.

– Польскому подполью, конечно. Мы называем себя Армией Крайовой! – Мартуша улыбнулась, гордясь собой, поправила длинную русую косу. – Твой дар читать судьбу нам несомненно пригодится. Через несколько дней начнется восстание.

– Ты уверена, что у вас все получился? – обеспокоилась цыганка. – Почему просто не дождаться, пока город не освободят?

– Кто освободит? Союзники? Или большевики? Нет, наша страна сама должна освободить себя. Поверь, так и будет!

Каролина улыбнулась ее энергии. А Мартуша опомнилась – измотанная цыганка держалась из последних сил. Полька отвела ее на кухню, заварила крепкий чай на травах, которые сама собирала, подогрела борщ, положила хлеб. Каролина, обжигаясь и дуя в ложку, быстро поела.

– А теперь спать. Завтра сложный день – надо многое решить.

– Но что с моим народом? – тихо спросила Каролина.

– Попробуем разыскать. Может, будет шанс освободить их.

Ранним утром кто-то поскребся в дверь польки. Каролина проснулась и замерла в страхе. Но спокойный тихий голос Мартуши, отвечающий кому-то, успокоил ее. Когда гость ушел, полька зашла в комнату Каролины, почувствовав, что та уже не спит. Васильковые глаза Мартуши светились азартом.

– Приходил Петр. Ему всего десять, но он мой лучший связной, – улыбнулась она. – Почти все готово. Теперь ждем приказа. День-два – и мы вернем Варшаву. Вставай. У меня есть план.

Мартуша энергично распахнула шкаф, стала перебирать вешалки с платьями.

– Сегодня у одного офицера день рождения. Они будут отмечать в ресторане. Сделаем им сюрприз.

– Сюрприз?

– Да, нарядим тебя цыганкой, будешь предсказывать им судьбу! Наврешь, пообещаешь счастья, золота и долгой жизни. А сама посмотришь, что в действительности ждет их всех.

– Я и есть цыганка, – рассмеялась Каролина, но тут же погрустнела. – Они убьют меня, Мартуша…

– Не убьют, не бойся. Если что, у меня есть ход из подвала.

Мартуша остановила свой выбор на черной длинной до пят кружевной юбке и красной атласной блузе.

– В этом ты больше будешь похожа на испанскую гитану, – улыбнулась Мартуша. – И надо что-то будет сделать с твоими волосами.

Обед начался невесело. Десять офицеров сдержанно поздравляли своего товарища. Но после нескольких опустевших бутылок вина и шнапса все расслабились, распевали бравурные баварские марши и не совсем пристойные песни. Однако Мартушу происходящее не устраивало. Должно было быть человек пятнадцать, но все высшие чины отсутствовали. Под конец праздника она все-таки решила вывести на «сцену» Каролину. Та свое дело знала. У офицеров заблестели глаза. С готовностью они подставляли ей ладони, слушали непрестанно говорившую гадалку. Восторженно цокали языком и даже хвастались друг перед другом, у кого значимее оказалось предсказание, задавали цыганке вопросы, в том числе касающиеся войны. Тут Каролина отвечала очень осторожно и больше туманно, стараясь не слишком нарушать их положительный настрой. Мартуша в который раз пожалела, что нет командования. Каролина несомненно вытянула бы из них все. Когда часть офицеров уснула за столами, а часть еще пыталась заигрывать с Каролиной, пришел Ульрих. Мартуша почувствовала это, едва он вошел в зал. Обернулась. Унтер-фельдфебель выглядел усталым, серые глаза потускнели, под ними лежали темные тени. И его, несомненно, что-то тревожило.

– Добрый вечер, господин Ульрих, – Мартуша улыбнулась ему обворожительно и вместе с тем участливо. – Думала, что вы придете в обед, как и остальные господа офицеры. Что-то случилось?

– Ничего, кроме слишком долгого и утомительного совещания в штабе, фройляйн Марта, – ответил он, глядя на собрание и пытаясь понять, что происходит. – Это цыганка?

– Ненастоящая, конечно же, – улыбнулась Мартуша. – Согласитесь, что я отлично постаралась над ее смуглой кожей, волосами и костюмом? Может, с одной стороны, это глупая затея, но, с другой стороны, она предсказала много приятного господину Фридриху. Ну и остальным, конечно же. А то господа офицеры как-то совсем загрустили в последнее время. И вы тоже.

Она посмотрела на него. Он оторвал взгляд от товарищей.

– Поедете со мной в Германию? – спросил он тихо.

– Мы же говорили, Ульрих… Как я могу бросить свой дом? Это?

– Я тоже оставил свой дом. Пять лет назад, – обронил он. – Он достаточно большой. Вам понравится, Марта. Я уверен.

Мартуша знала, чем это может кончиться. Опять будет долго ее упрашивать, почти умолять, все больше и больше унижаясь и изводя себя. Поэтому она мягко, но решительно толкнула его в спину, направляя к Каролине.

– Пусть вам гадалка сперва погадает, а я подумаю!

Она весело рассмеялась, хотя внутри все сжалось в пружину от напряжения.

Сделала знак Каролине, что это один из важных людей. Цыганка едва заметно кивнула. Ульрих хотел воспротивиться, но товарищи окружили его плотным кольцом, и он, сдавшись, показал свою ладонь. Каролина изучала линии. На миг на ее лицо легла тень, и она с трудом вернула улыбку. Ульрих, который был трезв в отличие от остальных, заметил.

– Что-то не так? – спросил он.

– Перелом в судьбе. Погодите-ка, еще не поняла какой. Слишком много событий вас ждет в ближайшем будущем, – сочиняла она на ходу.

– Даже я могу предсказать лучше! – закричал пьяным голосом один из офицеров и обернулся к Мартуше. – Ульрих сохнет по хозяйке, и, клянусь, он увезет ее из этого чертова города!

– Ведите себя прилично, Фридрих! – Ульрих бросил хмурый взгляд на именинника.

– Не знаю, угадал ли господин офицер, но скоро вы обзаведетесь семьей и скажу более – пятью детьми и будете очень счастливы!

Ульрих сконфузился и, пробормотав благодарность, вырвался из круга товарищей, подошел к польке.

– Простите, фройляйн Марта, но я, пожалуй, уйду. Совещание совершенно измотало меня.

– Обязательно приходите завтра, господин Ульрих.

Он попытался улыбнуться, поймал ее руку, быстро поцеловал и шагнул к двери. И тут же вернулся. Мартуша испугалась его серого безнадежного взгляда.

– Марта, вы ведь помните моего кузена оберштурм-баннфюрера Карла? – произнес он шепотом. – Он прибыл в Варшаву неделю назад, в то время как остальные войска покидают город… Он бывал в вашем ресторане пару раз…

– Что вы хотите сказать? – отозвалась она взволнованно.

– У Карла два подразделения саперов и приказ… Пожалуйста, уезжайте со мной…

– Какой приказ? – едва выдохнула Марта.

– Армия отступает. Но батальон Карла будет отходить одним из последних. Я не должен был вам этого говорить, но я хочу, чтобы вы остались живы, фройляйн Марта, и уехали со мной…

Марта побледнела.

– Мой полк выступает через неделю…

Ульрих смотрел на нее чуть подслеповато, пытаясь понять ее чувства, но, не дождавшись ответа, развернулся и вышел.

Когда те, кто держался на ногах, унесли сонных товарищей и ресторан опустел, Каролина рассказала Мартуше все, что ей открылось. Полька взволновалась еще больше.

– Все будут убиты в августе? А господина Ульриха через два дня разорвет снарядом на части? Незавидная участь…

– И он искренне влюблен в тебя, Мартуша. Бедняга… – посочувствовала Каролина и пояснила на гневный взгляд польки: – На нем единственном нет крови.

– Мне никого из них не жалко – слишком много зла причинили. А такие, как Ульрих – оставили город без души, разграбив его и лишив прекрасного. Пойдем домой.

Ночью Мартуша спать не ложилась, ждала вестей от подпольщиков. Но Петр прибежал лишь утром и сказал, что пока все отменяется из-за каких-то переговоров, которые затеяло правительство. Наказав Каролине сидеть дома, Мартуша пошла в свой ресторан. В обед появился Ульрих с товарищами и его кузен Карл со своими офицерами. Настроение у немцев было не такое подавленное, как накануне. Но они опять много пили. А следом много шутили, кричали, шумели. Карл и Ульрих сидели отдельно, что-то довольно вяло обсуждая. Мартуша сама обслуживала их столик, пытаясь уловить хоть что-то. Она несла кофе, когда встретилась взглядом с человеком, недавно вошедшим и остановившимся у нее на пути. Руки вдруг ослабли. Звонко загремел по каменному полу поднос. Две чашки с кофе вместе с блюдцами разлетелись вдребезги. Капельки от кофе попали на униформу, но остались незаметными на черном. Все обернулись на грохот, и подвыпившая компания смолкла – сначала офицеры Карла, знавшие вошедшего, следом товарищи Ульриха, тоже успевшие кое-что узнать. Офицер СС шагнул внутрь.

– Будьте осторожнее, панна, – негромко произнес он, пройдя мимо польки. – И мне тоже кофе принесите.

Кивнул, казалось, полностью протрезвевшей компании, подсел к Карлу и Ульриху, бросил фуражку на стол.

– Черт бы вас побрал, Эккехард, – не сдержавшись, выругался Карл, давя в пепельнице только что зажженную и тут же саму по себе потухшую сигарету.

– Пока вы тут прохлаждаетесь, я был в штабе, – произнес штурмбаннфюрер.

Карл встревожился.

– Что-то опять поменялось?

– Не совсем.

Фон Книгге положил конверт перед Ульрихом.

– Это мне? – удивился тот.

Он мельком посмотрел в сторону замолчавшей компании. Товарищи Ульриха уже успели наслушаться всякого за два дня от офицеров Карла об Эккехарде и поделиться услышанным с Ульрихом. Большая часть походила на совсем уж фантастические россказни. Верным оказалось лишь одно: в присутствии штурбаннфюрера все чувствовали себя не в своей тарелке, внутри расползался липкий страх и тревожно давило сердце. И тут уже было непонятно, с чем это связано – со слухами, что тот работает на гестапо, и пониманием, что в присутствии барона лучше не болтать лишнего, или же с рассказами о его необыкновенной везучести и предвидении фатальных событий, от которых он раз за разом спасал весь батальон. Еще в отличие от Карла, носившего серую униформу, Эккехард носил черную с белыми рубашками, которая уже как несколько лет считалась парадной. Ульриху казалось, что тот таким образом еще больше подчеркивает свое баронское происхождение, принижая остальных.

– Откройте, прочитайте.

Ульрих достал очки, зацепил за уши тонкие дужки. Когда он ознакомился с приказом, по лицу было видно, что прочитанное нисколько его не радует.

– Я еще понимаю, осмотреть, изъять оставшиеся ценности, но зачем же…

Ульрих запнулся, когда Карл наступил ему на ногу под столом.

– Зачем что? – спросил Эккехард, уперев в унтер-фельдфебеля холодный взгляд.

– То есть, я хотел сказать, зачем еще раз его осматривать? Мы уже увезли оттуда все ценное…

– В древних сооружениях всегда есть тайники. Вы нашли хоть один?

Подошедшая Мартуша снова чуть не выронила поднос, услышав разговор. Эккехард между тем достал записную книжку, карандаш, набросал на пустой странице план замка.

– Так вот, найдите что-нибудь, господин Ульрих. Сделайте что-то более сложное, чем просто снять картину со стены.

Ульрих побагровел от оскорбления. Мартуша осторожно расставляла чашки на столе, чувствуя, как накаляется обстановка. Фон Книгге между тем наносил на план какие-то точки.

– В приказе есть вторая страница, – заметил он между делом.

Ульрих перевернул первую страницу, прочел и побледнел.

– Вы и ваши люди переходите в мое подчинение, – озвучил Эккехард.

Ульрих уставился на Карла. «В мое», – сказал Эккехард, не в подчинение оберштурмбаннфюрера – «в мое»! Но подполковник промолчал, хотя и заметно изменился в лице.

– Придется сделать более четырехсот закладок, чтобы подорвать эту махину. Займет много времени… – продолжил как ни в чем не бывало Эккехард. – А вы, Ульрих, быстро понимаете, что картина или другой предмет представляет какую бы то ни было ценность?

– Я оканчивал факультет истории искусств, если это вам о чем-то говорит. Обычно ценность специалисту легко подтвердить простым визуальным осмотром. Для спорных случаев придется делать анализ…

– Что вы скажете, например, об этом?

Эккехард выложил перед ним на стол рисованную открытку. Ульрих склонился к ней, изучил в недоумении, ответил барону таким же презрительным взглядом.

– Ничего особенного. Обычная видовая открытка, которые рисуют тысячами не слишком талантливые художники-самоучки.

– Значит, она не представляет никакой ценности?

– Никакой! – разозлился Ульрих.

Карл, уже давно почуявший подвох, напрягся. Эккехард перевернул открытку. Ульрих прочел подпись и имя художника, и у него волосы зашевелились на голове. Карл выдавил из себя улыбку.

– Эккехард, это же шутка? Вы же не знаете фюрера лично…

– Подписано не для меня. Для моего отца. Родители были в Вене в 1911 году. Это подлинник.

Эккехард сверлил взглядом унтер-фельдфебеля, который стал белее ресторанных скатертей. Неожиданно рассмеявшись, хлопнул его дружески по плечу.

– Да расслабьтесь вы уже. У моей матери была целая коробка таких открыток. Ей они почему-то очень нравились.

Экке сделал глоток из чашки, посмотрел на все еще стоящую около их столика польку.

– Отличный кофе, панна Марта.

– Может быть, господа еще что-нибудь желают?

Ульрих, полностью не оправившийся от эпизодов с приказом и картиной, снова напрягся.

– Вы знакомы? – резко спросил он.

Фон Книгге глянул на него удивленно.

– Люди господина подполковника второй день нахваливают мне это место. Его очаровательную хозяйку и ее замечательных поваров. Настаивали, чтобы я обязательно сюда зашел.

Ульрих от ревности чуть не поседел.

– Кузен, на вашем месте я бы сообщил о приказе своим людям, – заметил Карл. – Пусть заканчивают обед и приводят себя в порядок для работы. У господина штурмбаннфюрера очень жесткая дисциплина… А я, с вашего позволения, Эккехард, выйду на улицу покурить.

Ульрих на деревянных ногах поднялся, собираясь что-то сказать, но, встретив гневный взгляд Карла, молча подчинился.

– Ульрих влюблен в хозяйку, – шепнул Карл Эккехарду, перед тем как уйти. – Будьте к нему снисходительны. Пожалуйста.

Мартуша так и стояла с пустым подносом в обнимку, настороженно следя за Эккехардом. Она вдруг поняла, что ее слишком захватила идея народного ополчения, что, помогая людям, она зашла так далеко, что забыла о другой опасности и о своем другом долге. И, конечно, она не могла знать, что тот, кого им завещали бояться, окажется среди солдат Рейха, к тому же в таком достаточно высоком звании.

– Если я попрошу вас принести еще кофе, вы не сбежите, Марта? – поинтересовался он. – Хотя давайте лучше поговорим.

– Нам не о чем разговаривать.

– Почему же? Я, например, хочу узнать, как поживает Каролина. Она ведь к вам пришла? Передайте, что я скучаю без нее.

Глаза польки распахнулись от изумления, но тут же в них зародился гнев.

– Это ложь. И вы знаете, что я ничего передавать ей не буду.

– А если я сейчас прикажу арестовать вас, Марта?

– Пожалеете об этом. У меня достаточно сил, чтобы противостоять всей имеющейся здесь компании. И вам тоже достанется! Вы ведь рождены от смертной женщины, Эккехард, значит, очень уязвимы.

Он молчал, размышляя и не сводя с нее взгляда. Словно прикидывал, действительно ли все может оказаться так или она обманывает его. Потом подобрался, а Мартуша попятилась, поняв, что он просто скрутит ее сейчас сам, чтобы и шанса не дать уйти. В этот момент Марту загородил Ульрих.

– Господин штурмбаннфюрер, нам много нужно обсудить по поводу нашей совместной работы, – официальным тоном заявил он.

И удивленно обернулся. Он надеялся, что Марта незаметно ускользнет от, как ему показалось, крайне неприятной беседы с бароном, но не ожидал от нее такой прыти – миг, и она скрылась в помещении кухни.

Эккехард вскочил на ноги, прорычав проклятие, отпихнул Ульриха и быстрым шагом вышел из ресторана. Через пять секунд зашел Карл, воззрился в недоумении на кузена.

– А где господин штурмбаннфюрер?

– Вы не видели? Только что вышел отсюда.

– Мимо меня никто не… – Карла передернуло.

Ульрих торопливо вышел наружу, но улица была пустынна в обе стороны. Он вернулся в ресторан, заглянул на кухню, но и Марты след простыл.

Мартуша, нырнув на кухне в подпол, бежала по подвалам, по подземным коммуникациям, снова по подвалам, пока не оказалась в погребе маленькой пекарни.

– Петр! – позвала она, поднимаясь наверх и громко стуча каблуками по высоким деревянным ступенькам.

Люк подпола откинулся, в светлом квадрате показалась взъерошенная голова мальчишки. Он протянул ей руку, помог выбраться.

– Пулей беги в мою квартиру! Уводи оттуда Каролину через черный ход. Не медлите ни секунды!

– Да, панна Мартуша!

Мальчишка помчался исполнять. Скоро они уже втроем сидели на тесной кухне Петра. Мальчишка уронил голову на сложенные на столе руки и заснул. Каролина до сих пор дрожала. Из окна она увидела Эккехарда, спешно идущего по улице. Сначала она даже не узнала его в форме. А когда узнала, в дверь настойчиво постучали, и она едва не умерла от страха. Голос Петра привел ее в себя. Уже через секунду они бежали. По темной узкой лестнице, короткому переулку и, наконец, по подземным туннелям.

– Еще немного – и он бы успел…

– Но он ничего не заметил, не проследил? – спросила Мартуша.

– Нет.

– Теперь он будет жутко зол. Но ничего. Мы скоро сами на него поохотимся.

– Хелена считала, что он бессмертен, – произнесла Каролина.

– Твоя наставница была не слишком умна, – строго глянула на нее Марта.

Каролина обиделась, припомнив, что и Экке не очень лестно отзывался о Хелене, и сказала:

– Все, что мы знаем о нем, – это куча сведений, часто противоречащих друг другу.

– Значит, нам надо искать способ остановить его. Пробовать все! Ты видела его руку?

– Нет, он не позволил.

Марта поджала губы от досады. Нужно было действительно что-то срочно предпринимать.

5. Королевский замок

– Объяснитесь!

Это было первое слово, которое произнес Ульрих, войдя утром в квартиру кузена и смотря на завтракающего вместе с подполковником барона. Пожилая полька, что прислуживала им, немедленно убралась из комнаты.

Поймав злой, раздраженный взгляд Карла, Ульрих скорректировал требование:

– Объяснитесь, господин штурмбаннфюрер. На каком основании вы распорядились произвести обыск в квартире фройляйн Марты и арестовали ее кухонную прислугу?

– На том, что ваша разлюбезная полька вчера оскорбила меня и у меня есть все основания полагать, что она связана с подпольщиками. Как, возможно, и ее люди.

– Какими подпольщиками? – ошалело произнес Ульрих.

Эккехард молча протянул ему какой-то листок. Ульрих взял и решил, что перед ним агитационная листовка.

– За пять лет жизни в Генерал-губернаторстве вы выучили туземный язык или вам перевести? – спросил Эккехард.

– Переведите.

– «Дорогие варшавяне. Дух свободы скоро вновь наполнит наш город. Пусть громче и мужественнее стучат сердца. Дадим последний отпор фашистским оккупантам – душегубам и убийцам! Прогоним прочь с нашей земли». Ну и так далее… Отпечатано в типографии. Значит, листовок у них должно быть много.

– Где вы это взяли? – Все оборвалось у Ульриха внутри.

Он боялся, что фон Книгге скажет: «У Марты». Эккехарду бы, наверное, хотелось ответить так. Но ответил Карл.

– Мои люди нашли тайный склад продовольствия и это.

– Но при чем тут панна Марта? Нет, она не связана с…

– Вчерашние ее слова очень напоминали этот текст. – Эккехард поднялся, вплотную подошел к Ульриху и произнес: – Пару раз вам обворожительно улыбнулись, а вы уже слюной изошли? Да очнитесь же, господин унтер-фельдфебель. Вас просто использовали. Она – наш враг. Поймите это и продолжайте выполнять свой долг!

Ульрих поник. Ему вдруг стало стыдно. Перед Карлом. Даже перед неприятным ему бароном. После слов последнего внутри что-то надломилось, и Ульрих едва ли впервые серьезно задумался о долге.

– Примите мои извинения, господин штурмбаннфюрер, – произнес он подавленно. – Если вы не против, я готов приступить к работе.

– Принимаю. Вот и отлично.

Эккехард надел фуражку, и, попрощавшись с Карлом, они вышли вон. В сопровождении группы искусствоведов и одного подразделения саперов направились к Королевскому замку.

Шаги пришедших загромыхали в пустых залах, отзываясь гулким эхом. Замок был давно пуст и разграблен. Не было на стенах гобеленов, картин. В течение пяти лет в лишенные стекол и рам окна свободно задували сквозняки, лили дожди и залетал снег. Остатки паркета встопорщились, местами прогнили. В этой пугающей звонкой пустоте остались немногочисленные предметы мебели, пострадавшие во время пожара тридцать девятого года. Эккехард бросил на почерневший от копоти круглый стол, на котором каким-то чудом осталась часть наборной из кости мозаики, огромную папку. Раскрыл ее, разворачивая листы большого формата, содержащие планы этажей и отдельных залов. Стульев поблизости не оказалось, но стоя анализировать чертежи было даже удобнее. Ульрих хотел положить рядом свою папку с описанием вывезенных из замка предметов, но передумал. Эккехард быстро и четко обрисовал порядок работы: Ульрих и его люди осматривают зал за залом, сразу за ними двигаются саперные бригады. Ульрих согласился. Разбившись на группы, все приступили к своим обязанностям.

Ульрих поднялся на самый верхний этаж. Но что-то потянуло его на крохотную лестницу, выводящую на чердак, а следом на крышу. Точнее, то, что от нее осталось после пожара. Он увидел маленькую фальшивую башенку около противоположного конька. В речи барона многократно и даже настойчиво звучало слово «тайник». Ульрих подумал, что, может быть, тому известно что-то, но он не хочет выдавать информацию раньше времени. Искусствовед поставил ногу на листы жести, сделал осторожный шаг и пошел по крыше к башенке.

Жестяной лист вдруг поехал под ногами, увлекая Ульриха вниз к огромной черной дыре, пробитой снарядом. Он упал и каким-то чудом успел перекатиться на живот, срываясь в провал, и зацепиться за одну из досок, образующих перекрытия. Кусок крыши загрохотал о пол. Ульрих опустил голову и похолодел. Высота неожиданно оказалась огромной, будто он угодил в лестничный колодец. Только лестницы тут не было. А внизу прямо под ним в неровном, как края дыры, круге света лежал неразорвавшийся снаряд. Градинами проступил пот на лбу, и руки стали предательски влажными. Пальцы, дрожавшие от напряжения, начали соскальзывать. Вдруг наверху тихо застучала под осторожными шагами жесть. Ульрих поднял голову, но разглядел, ослепленный солнцем, лишь протянутую руку. Вцепился в нее. Его неожиданно легко вытянули из дыры, оттащили подальше. Он почему-то решил, что это делали двое или даже трое. Вытер пот с глаз и с изумлением уставился на Эккехарда. Ульрих вспомнил о приличиях и обрел дар речи секунд через пять.

– Благодарю вас, господин штурмбаннфюрер… – Унтер-фельдфебель на миг обернулся к зловещей дыре. – Если бы не вы, меня бы разорвало на куски. Или, в ином случае, я просто свернул бы шею.

– Будьте осторожнее, Ульрих.

Эккехард, ограничившись этой простой фразой, сел на коньке, задумчиво смотря сверху на город. Под крышей пищали слетки стрижей. Взрослые птицы носились высоко в синем небе, пикировали на мошкару, как «Юнкерсы». Экке стащил с головы фуражку, подставляя лицо солнцу. Ульрих огляделся, обнаружил папку и, подняв, уселся рядом. Так они в молчании сидели несколько минут.

– Вам не жалко? – спросил Ульрих.

– Что?

– Взрывать его?

– Нет.

– Вы же не застали его неповрежденным. Его залы…

Он протянул Эккехарду папку, раскрыл ее на, как ему казалось, самых красивых фотографиях интерьеров. Штурмбаннфюрер глянул, едва заметно улыбнулся, пролистал папку и покачал головой.

– После того, как я видел Мариенбург – нет. У древнего замка гораздо больше величия, чем у этой неуклюжей низкорослой громадины.

– Вы побывали в Гитлерюгенде? В Мариенбурге же постоянно проводились слеты…

– Нет. – Эккехард вдруг рассмеялся. – Я уже был слишком взрослым, когда вступление в Союз сделали обязательным.

– Я был год… Почему вы смеялись?

– Представил себя марширующим под барабанную дробь. Ненавижу маршировать. Зато в Мариенбурге было много красивых девушек.

Ульрих отвел взгляд.

– Неужели вам не попалось ни одной? – удивился Экке с легкой насмешкой.

– Я не слишком удачлив в подобных делах.

– Бросьте, вам тут недавно нагадали жену и пятеро детей…

– Вам и про это рассказали? – в досаде бросил Ульрих. – Все это чушь, глупость.

– Может быть. – Барон пожал плечами и поднялся. – Пойдемте вниз. Мне страшно оставлять вас одного на крыше.

– А как вы оказались здесь? – спросил Ульрих.

– Что, не стоило? – полюбопытствовал фон Книгге, улыбнувшись. – Карл ведь вам наверняка говорил. У меня чутье на такие дела.

– Какие?

– Скажем так – на неприятности. И да, если вдруг встретите ту гадалку, что обещала вам жену и детей вместо падения с крыши, застрелите ее. Глотните.

Эккехард извлек из внутреннего кармана мундира маленькую серебряную фляжку с баронским гербом, протянул Ульриху. Тот послушно сделал приличный глоток шнапса, и ему действительно стало легче. Они спустились на верхний этаж. Штурмбаннфюрер сразу отдал приказание ожидающим саперам заняться неразорвавшимся снарядом.

– Найдете что-нибудь необычное, сообщите, Ульрих. Я равнодушен к живописи, но все остальное мне интересно.

И ушел в подвал, где основная команда минеров высверливала в толстых несущих стенах полости для закладывания взрывчатки.

Ульрих задумался. Неприязнь к Эккехарду вдруг улетучилась. Да и сам эсэсовец перестал проявлять к унтер-фельдфебелю презрительное отношение.

Марта стояла на высоком берегу, смотрела на Вислу. Синие волны плескались в ее глазах. Платье, ультрамариновое с алым, словно впитавшее предвечерние цвета, волновал летний ветер. Каролина сидела немного в стороне, отвернувшись от реки. Ей открывался вид на замок, но она не глядела на него, опустив голову в задумчивости. В сердце поселилась тянущая боль. Петр принес трагическую весть. Табор Каролины заметили на Центральном вокзале. Но погрузили их не в вагон, а загнали тесно в большой грузовик. Куда увезли, проследить не удалось. По описанию Каролина в командующем погрузкой опознала Эккехарда. Она сидела и корила себя хуже, чем не так давно это сделала Мартуша. Пошла на уступку врагу, думая, что спасает. Но судьба не прощает слабости и трусости. Сквозь слезы она смотрела на линии на ладонях и не понимала, почему ничего не меняется. Может быть, что-то еще можно исправить? И она что-то должна сделать?

– Когда они хотят взорвать замок? – нарушила она тишину.

– Я не знаю точной даты. Но слышала краем уха, что должны управиться за неделю. Саперные работы ведутся уже три дня. Времени остается мало.

– Я должна забрать ключ…

– Ты не сможешь. Надо выманить оттуда Эккехарда.

Каролина промолчала. Она чувствовала себя ужасно виноватой.

– Фройляйн Марта?

Обе обернулись с таким видом, будто с ними заговорило приведение. Узнав Каролину, унтер-фельдфебель нахмурился.

– Значит, это была настоящая цыганка? Вы обманывали меня?

– Цыгане тоже люди, господин Ульрих, – жестко ответила Марта. – Каролина моя названая сестра. Нравится вам это или нет. И я не позволю никому причинить ей зло.

– Но я верил вам. Я…

– Теперь не верите?

Ульрих смешался.

– Вы… вы совсем не рады мне? Или уже не ожидали увидеть? Ваша гадалка действительно может прочесть судьбу?

– Может, господин Ульрих. Но она не хотела вас огорчать.

– Огорчать?! – воскликнул он возмущенно. – Я был на волосок от гибели. Неужели нельзя было предупредить? Или я вам настолько противен?

– От судьбы еще никто не уходил. В предупреждении нет никакого смысла…

– Но я остался жив! Жив, черт вас побери!

– Каким же образом? – холодно спросила Марта.

Ульриха все больше душила обида и ярость. Барон однозначно угадал – эта особа использовала его.

– Два дня назад я поскользнулся на замковой крыше, чуть не упал в колодец, где лежал не разорвавшийся с тридцать девятого года авиаснаряд. Но я успел зацепиться…

– Значит, вы везунчик, господин Ульрих, – презрительно бросила Марта, больше не скрывая своих настоящих чувств.

– Меня вытащил господин Эккехард… Он был чертовски прав насчет вас, панна Марта…

– Как Эккехард?! – Каролина подскочила на месте. – Расскажите, прошу!

Ульрих растерялся. Порыв и тон цыганки пригасили его злость.

– Сказал, что почувствовал неприятности и пошел за мной на крышу. Промедли он секунду, я бы сорвался и упал прямо на снаряд.

– Дайте, пожалуйста, свою руку.

– Да вы в своем уме?!

– Пожалуйста!

Увидев слезы на ее лице, Ульрих окончательно смешался, подал ладонь. Каролина изучила линии. Пораженная и растерянная одновременно, она обернулась к Мартуше.

– Он изменил судьбу. Смерть отодвинута на неопределенный срок…

– Как такое возможно?

– Объясните, что происходит! – Ульриху показалось, что он сходит с ума.

– Расскажи ему, Мартуша, – попросила Каролина.

Полька нахмурилась.

– Нет. Господин Ульрих этого не заслужил. Он теперь считает господина Эккехарда своим другом. Что ж, может быть, вы действительно достойны его дружбы.

– Знаете, что я могу с вами сделать?! – взорвался Ульрих.

– Ничего. Вы слабый. Уходите, пока с вами ничего не сделали.

Унтер-фельдфебель уставился на направленный ему в грудь пистолет. Мартуша держала оружие уверенно в своей небольшой, казалось, такой хрупкой руке. И он попятился, снова ощущая себя безвольным, ни на что не способным ученым, полуслепым слизняком.

Первым его порывом было пойти и рассказать все барону. Но Ульрих решил, что тот снова начнет относиться к искусствоведу с презрением. За три дня, проведенных в замке польских королей, они удивительно сработались. Команда Ульриха осматривала зал за залом, выстукивая в стенах пустоты, разглядывала под лупой подозрительные трещины на стенах, дощечки и узор сохранившегося местами паркета. После них следовали люди штурмбаннфюрера, мрачные и молчаливые. Высверливали в стенах дыры и к вечеру пачкались в штукатурной и кирпичной пыли, как пекари – в муке. Но каждое утро они приходили чистые и опрятные. Фон Книгге они боялись и беспрекословно слушались, как натасканные собаки. В перерывах и при осмотрах залов Ульрих рассказывал Эккехарду, как тут все было в тридцать девятом году. Он помнил и без своей папки все произведения искусства, увезенные отсюда. У каждого из них была история. Ульриху казалось, что штурмбаннфюреру интересно слушать – он был внимателен, задавал вопросы. Но все кончилось на следующий день – первого августа.

6. Падение

Август, 1944 год

Сон не шел. Каролина перевернулась на спину, посмотрела в потолок. В маленькой тесной квартире Петра, где теперь она жила с Мартушей, постоянно пахло сыростью из подвала. Запах сырости смешивался с мучным, порождая новый – затхлый, заплесневелый. Каролине почему-то казалось, что так должно пахнуть в старых темницах. Но, кроме запаха, ее мучили мысли. Она подавляла их, пыталась выкинуть из головы. Но они вновь и вновь навязчиво возвращались, без конца прокручиваясь, как старая, исцарапанная пластинка в патефоне. Пока не извели ее вконец. Мартуша и Петр три часа как были в штабе ополчения, и никто не мог помешать ей. Выскользнув из постели, цыганка быстро оделась и вышла на улицу. Летняя ночь в приглушенном свете фонарей пахла прохладой и свежестью Вислы. Скользя вдоль стен, в их спасительной тени, цыганка добралась до ресторана Мартуши. Осторожно заглянула в окна кухни. Поваров и прочую прислугу действительно освободили, как сообщил накануне Петр, и они продолжили работать, но теперь уже под управлением человека Карла и конвоем из двух солдат. Каролина поняла, что не ошиблась, придя сюда, – немцы, привыкшие к хорошей еде, по-прежнему продолжали обедать и ужинать в ресторане. Эккехард вышел одним из последних. Попрощался с Ульрихом и направился к себе. Каролина серой тенью последовала за ним. Он прошел по Пивной улице, свернул налево на улицу Широкий Дунай. На ней он вдруг пропал в темноте метрах в двадцати от цыганки. Каролина остановилась. Она не знала, что делать – следовать дальше за ним или попробовать выследить в следующий раз.

– Ты тоже соскучилась по мне, Каролина? – спросил Экке прямо за ее спиной.

Развернул к себе резким движением и потащил в подъезд, около которого она остановилась. Провел за мгновенье по неосвещенной лестнице, толкнул в темноту. За их спинами хлопнула дверь.

– Роттер, Шварцер, у нас гостья! – сказал Эккехард.

По всей комнате стали зажигаться огоньки. Два темных лохматых комка скакали между свечами, расставленными по всей комнате, зажигали фитили. Кисточки их хвостов были объяты красноватым пламенем.

– Ты! – Один из них застыл на каминной полке и ткнул в Каролину крошечным когтистым пальцем. – Ты меня чуть в нокаут не отправила!

– Роттер, не рассказывай сказок. – Эсэсовец опустился на софу, откинулся на спинку, ослабил и снял галстук, расстегнул пару верхних пуговиц на рубашке. – Лучше налей ей чего-нибудь, чтобы трястись перестала. И мне заодно.

Черт что-то недовольно забурчал под нос, но под взглядом Эккехарда мигом притащил два стакана, которые размером были едва ли не больше его самого. Один он протянул Каролине, другой, сиганув с каминной полки на софу, передал Эккехарду. Цыганка сделал осторожный глоток, закашлялась от шнапса. Эсэсовец выпил свой как воду, но легче ему, похоже, не стало.

– Хозяин, – с неодобрением заметил второй черт, прыгнув на софу. Плюнул на пальцы, загасил пламя на своем хвосте, на хвосте брата, встревоженно потянул носом. – Ты, хозяин, и так уже лишнего выпил.

– Сегодня можно. Завтра начнется ад.

Каролина встретилась с его взглядом и похолодела.

– Что начнется завтра? – спросила она и не узнала своего голоса.

– Тебе известно.

Каролину охватило смятение. Он или действительно был в курсе готовящегося восстания, или опять запутывал ее, чтобы она сама все выложила.

– Да, я знаю о восстании, – заговорил Эккехард. – В штаб уже целый месяц поступают донесения о том, что происходит в подполье.

Каролина попятилась к двери. Первая мысль была бежать, предупредить Мартушу. Но цыганку остановил холодный, уверенный голос фон Книгге.

– Ты ничего не изменишь. Они все обречены.

– Я не верю тебе…

– Я вижу гораздо глубже, чем ты себе можешь представить. Вижу судьбу этого города. Всего города… Так зачем ты следила за мной?

Каролина растерянно молчала, пытаясь вспомнить. Решительность вдруг испарилась. Цыганка прислонилась к стене, по щекам побежали слезы. Черти переглянулись, неодобрительно покачали головами.

– Ты оплакиваешь тех, кто еще жив, – заметил Эккехард.

– Люди Мартуши видели, что табор увезли в грузовике по твоему приказу. Судя по всему, в место, где очень быстро умирают.

– У нас был договор, Каролина: ты отдаешь мне ключ – твой табор остается жив. Я готов сдержать свое обещание… Дело за тобой.

В темных широко распахнувшихся глазах цыганки заплескались отражения сотен свечей.

– Где они? – выдавила она из себя.

– Не в Аушвице. В одном из подвалов в Варшаве. Их стерегут мои люди. Если ты отдашь ключ, их точно так же погрузят в грузовик, вывезут за город и отпустят. Поверь, в моей власти провернуть и не такое. Соглашайся – и спасешь хоть кого-то… У нас есть несколько часов. Но в замке нам лучше быть к концу ночи.

Он подошел к ней, вытер пальцем слезинки со щек, приподнял ей подбородок, прижался к соленым губам. Она сдалась с тихим стоном, не понимая, почему, ненавидя его, хочет быть вместе с ним.

Свечи почти догорели. Каролина осторожно приподнялась на постели, огляделась. Потом дотянулась до одной из маленьких свечек, склонилась над Эккехардом. Сдерживая от волнения дыхание, взяла его руку, перевернула. Но он сжал пальцы, прежде чем она успела что-либо разглядеть на ладони. Из задрожавших рук выпала свечка, пролив ему на грудь несколько капель расплавленного воска. Но Эккехард даже не вздрогнул, посмотрел в ее испуганные глаза.

– Прямо Амур и Психея, – гнусавыми голосками заметили черти.

Оба теперь сидели на каминной полке и болтали ножками, стуча копытцами по мрамору.

– Тебе так любопытно? – спросил Эккехард спокойно. – Не показываю не потому, что это секрет. Это испугает тебя.

– Ты меня уже так напугал, что хуже быть не может, – отозвалась Каролина.

– Может.

Он приподнялся, его рука скользнула по ее волосам, по спине, притягивая к себе.

– Экке… – Каролина закрыла глаза, когда он поцеловал ей шею, плечо. – Покажи мне, пожалуйста!

– Не надо, хозяин! Она сбежит от тебя еще быстрее, чем в прошлый раз.

Взгляд Эккехарда упал на неснятые с руки часы. Он отстранился.

– Потом. В замке. Вставай и одевайся. Нам пора идти.

Они прошли по Пивной улице, не встретив ни одного патруля. У ворот замка была выставлена охрана. Но они беспрепятственно ступили внутрь. Каролина решила, что Эккехард снова сделал их невидимыми.

Ночью пустые огромные залы сделались совсем жуткими. Свет фонаря, который фон Книгге взял в караульном помещении, высвечивал голые стены, часто черные от пожара, делал едва отступившую тьму еще более мрачной, давящей. Каролина шла по залам и не узнавала ничего. Она вдруг остановилась в отчаянии, сжала руки.

– Я не помню! Я ничего не помню! Тут все по-другому!

Эккехард обернулся к ней.

– Успокойся, представь, где это было, вспоминай…

Каролина на несколько мгновений закрыла глаза. Черные безжизненные залы исчезли. В воображении рисовалось их былое величие и красота, яркость люстр и светильников, картины с пейзажами и портретами монархов, королевское золото. Хелена тогда тоже приводила ее сюда, накинув невидимость на обеих.

– Третий этаж. В том зале когда-то стояли огромные напольные часы. Тайник был за ними…

– За часами? Символично.

Они поднялись наверх, нашли, как показалось Каролине, нужный зал. Но здесь она опять остановилась в растерянности. Тронутые давним пожаром стены было не узнать. Над головой не было крыши, среди стропил завывал ветер. Эккехард прошелся несколько раз вдоль стен, выстукивая маленьким молоточком. Остановился напротив Каролины.

– Должно быть что-то еще…

Она вскрикнула, когда он неожиданно порезал ей ладонь офицерским кинжалом. Схватив за запястье, он потащил за собой цыганку, обагряя сажу стен ее кровью. Каролина тихо плакала от боли, но не сопротивлялась. Внезапно в одном месте стена запламенела, стала прозрачной, словно плавилось стекло, истончилась и исчезла, открывая освещенную багровым нишу. Эккехард замер, взволнованно следя за происходящим, не заметил, как Каролина, чью руку он еще держал, перевернула его ладонь. Она всмотрелась в линии. На лице ее обозначилось непонимание, а потом цыганка отшатнулась, вжавшись в стену. Он взглянул на нее с недоумением, потом понял, что произошло.

– Этого не может быть! Не может! Не может! – закричала Каролина.

Открытие отрезвило ее так, словно она нырнула в прорубь замерзшей в зиму Вислы.

– Я не хотел пугать тебя, – мягко заметил Эккехард. – И ты не должна бояться – я сдержу свое обещание.

– Нет, – произнесла она, мотая головой. – Я теперь не могу сдержать своего…

– Отойди от стены и дай мне забрать ключ, – голос эсэсовца заледенел.

– Можешь убить всех моих родных, но ты не получишь его.

– Ты мне не помешаешь, лишь сделаешь себе хуже.

– Хелена перед смертью поведала мне кое-что. Ты зря считал ее глупой.

– Что она тебе еще сказала? – хмуро поинтересовался Эккехард.

– Как уничтожить ключ…

Каролина запустила руку в нишу. Ее пальцы нащупали холодный стержень, схватили, извлекая наружу тонкой работы бронзовый ключ. Над ним она занесла раненую ладонь. Настороженность во взгляде штурмбаннфюрера сменилась, как ей показалось, отчаянием.

– Ты тоже знаешь, да? – почти торжественно произнесла Каролина.

– Не надо. Ты не понимаешь, что делаешь… Только не сейчас!

– Это уничтожит ключ и сильно ослабит тебя. Так ведь?

Алые капельки сорвались с ладони на бронзу, зашипели, словно попали на раскаленный металл. Ржа тут же стала пожирать ключ. Эккехард метнулся к цыганке, попытавшись вырвать желанный артефакт, но она крепко сжала его в раненой руке, пачкая в крови. Эсэсовец рухнул у ее ног, скорчившись от боли. Каролина торжествовала, стискивая зубы. И лишь мигом позже осознала, что тоже чувствует невыносимую боль. Блузка покрылась бурыми пятнами. Цыганка с испугом сорвала одежду и увидела, как по коже расползаются кровоточащие язвы, все больше пожирая плоть, точно так же как ржа уничтожала ключ. Еще через секунду раны на Каролине вспыхнули алым пламенем, которое объяло ее всю. С диким криком, теряя сознание, она упала на Эккехарда.

Судорожный вздох. И после него боль, какая, наверное, бывает только у новорожденных. Эккехард с трудом открыл глаза. Ресницы слиплись от серых хлопьев, в глаза, казалось, насыпали песок. Он протер их и увидел прямо у себя на груди пепельного цвета череп, обращенные к нему пустые глазницы. Тронул его, чтобы сбросить с себя, и тот распался на кусочки. Со стоном штурмбаннфюрер поднялся. С него посыпался прах – с остатков обгоревшего мундира, с лица, с волос. Легкие болели, как обожженные, во рту чувствовался вкус запекшейся крови. Резкий подъем на ноги вызвал сильное головокружение. Замутило. И он на несколько мгновений вынужден был опуститься обратно на пол, на серый круг пепла. Вспомнив о чем-то, Эккехард взглянул на офицерские часы. С ругательствами и проклятиями, сжав зубы, он дополз до стены, поднялся. Несколько минут тяжело дышал. Затем, опираясь плечом о стену, медленно двинулся к выходу. Чтобы добраться до Карла, вместо пяти минут он потратил почти час.

Ввалившись в комнату подполковника, он рухнул на ковер.

– Эккехард! – заорал Карл. – Вы ранены? Эккехард?! Врача!

Но его заместитель потерял сознание.

Очнулся барон в незнакомой комнате с высокими потолками. Он лежал на железной кровати, очень похожей на больничную. Пальцы преданно лизали два черта.

– Ну наконец-то, хозяин! – воскликнул Шварцер.

– Мы уже боялись, что ты пропустишь все интересное! – отозвался в тон ему Роттер.

– Где мы? Сколько времени, какой день?

– День все тот же – первое августа. Но восстание уже началось. Штурмбанн отступил на юго-запад. Есть незначительные потери, и, кажется, господин Ульрих и его команда захвачены в плен.

– Да ну и черт с ним! – выругался Эккехард.

Сел в постели. Обстановка вокруг действительно была госпитальная. Ряды пустых кроватей, унылые серые стены. У двери дежурил врач. Заметил, что раненый очнулся, крикнул что-то в коридор и подошел к Эккехарду.

– Как вы себя чувствуете, господин штурмбаннфюрер?

– Отлично, доктор Мюллер.

– Ваш офицер, господин Бастиан, принес вам новую форму.

– Спасибо.

Эккехард поднялся, скинул больничную одежду, надел бриджи, рубашку, сапоги.

– И господин оберштурмбаннфюрер просил доложить, когда вы очнетесь, – проинформировал доктор, но подполковник уже сам заходил в палату.

– Эккехард! Где вас черти носили?! Что случилось? Доктор сказал, что вы не ранены, может быть, оглушены. Но при этом ваша одежда вся прогорела, но ни одного ожога нет. На вас бандиты напали? Они пытали вас?

– Вы так партизан называете? – поинтересовался фон Книгге, завязывая галстук.

– Они – бандиты! – с яростью поправил Карл, не сводя глаз со своего заместителя. – Фюрер назвал их бандитами, поднявшими руку на законную власть! Я жду объяснений!

– Я был в Королевском замке…

– И вас туда ночью понесло? Ваши люди сказали, что зашли к вам незадолго до рассвета, а вас уже не было дома.

– Мы с вашим кузеном искали тайник. Помните, я вам говорил, что есть насчет него непроверенные сведения? Я понял, где он мог находиться.

– И вас понесло в замок ночью? Одного? Какого черта?! Вы что, забыли, что должно произойти сегодня?! – бушевал Карл. – У нас потери. И в этом тоже ваша вина!

Эккехард прикусил губы. Надел мундир, медленно застегивая пуговицы.

– Я же говорил вам, что надо уходить в полдень.

– Но вы пропадали чер-те где в это время! Мне нужно было ваше подтверждение!

Барон разозлился.

– Прекратите на меня орать! – рявкнул он. – Или вы забыли, что если бы не я, от вашего батальона давно бы уже ничего не осталось!

– Это вы забылись, господин штурмбаннфюрер! – прошипел зло Карл.

Эккехард стиснул зубы, застегнул, звякнув пряжкой, предпоследнюю деталь униформы – офицерский ремень. В зале повисло молчание. Доктор уже давно ретировался отсюда. Карл посмотрел на Эккехарда, в его светлые льдистые глаза, и бешенство в подполковнике испарилось.

– Прошу прощения, Эккехард, – произнес он. – Тут без вас все пошло вкривь и вкось. События меня выбили из колеи. Мы потеряли полсотни убитыми. Кузен и его группа не успели отступить. Тоже или убиты, или взяты в плен. Вы пропали.

– Но вы же меня знаете, Карл. Я всегда возвращаюсь. Скажите, поступили уже какие-нибудь приказы?

– Да. Пойдемте, ознакомлю вас с обстановкой.

Фон Книгге надел фуражку и последовал за обер-штурмбаннфюрером.

Приказы, срочные донесения и карты Варшавы разложили прямо на операционном столе под яркой лампой. Подполковник и еще три офицера, помимо Эккехарда, склонились над документами. Штурмбаннфюрер вычерчивал красным карандашом неровные квадраты захваченных повстанцами областей города, молча слушая предложения Карла и остальных.

– Нам бы несколько таких же громогласных, как вы, ваших тезок, Карл, – заметил Эккехард.

– Скоро и до них дело дойдет, – мрачно обронил оберштурмбаннфюрер и зачитал вслух только что принесенное радистом донесение.

В полутемном повале Ульрих почти потерял счет времени.

К его удивлению, кормили пленных вполне сносно, приносили воду для умывания, выводили справлять нужду. И, хоть взгляды поляков вряд ли можно было назвать добрыми, повстанцы держались с каким-то преувеличенным достоинством, каждый раз подчеркивая, что следуют всемирной конвенции по обращению с военнопленными. Они, кто никогда не носил воинских погон, почему-то чрезвычайно гордились соблюдением военных правил. Нацепили себе на рукава двухцветные повязки и вообразили себя армией. Ульриху, хотя он не принимал участия в боевых операциях, это казалось довольно нелепым. Но он тут же себе напоминал, что эта «странная» армия взяла его вместе со всей группой в плен и не стоит испытывать иллюзий. Может, поляки с ними обращались лучше, чем с остальными, из-за того что в группу Ульриха входили искусствоведы. Подпольщики над этим долго смеялись, когда узнали. Офицеры вермахта – искусствоведы!

Глядя на поляков, Ульрих вспоминал Мартушу – они были так же молоды и энергичны. В душе он уже жалел обо всем, что наговорил ей в прошлый раз, сердце болезненно ныло, и он каждый раз переживал, когда доносилась особо громкая автоматная очередь. И каждый раз он подавлял в себе желание спросить о ней кого-нибудь.

Впрочем, среди бойцов ополчения были и те, кто ненавидел пленных и не скрывал этого. Особенно один, щербатый мужчина лет сорока. Несколько раз специально опрокидывал миски с едой, ронял туда грязь с пола. Говорил им что-то оскорбительное на польском, угрожал. Фридрих, который не так давно справлял свой день рождения в ресторане Мартуши, неплохо знал польский и шепотом переводил товарищам.

Отношение остальных ополченцев тоже стало меняться. Ульрих был уверен, что это произошло на пятый день их плена. Где-то недалеко загремела тяжелая артиллерия, начались налеты бомбардировщиков. Судя по напряженным лицам повстанцев и непрекращающемуся грохоту орудий, немцы начали широкомасштабную контратаку. Пленников почти перестали кормить, воды для умывания больше не приносили, только совсем немного для питья. Фридрих расслышал среди разговоров, что армия Рейха удержала водопроводную станцию в своих руках и отключила воду во всем городе. Теперь поляки опасались вспышек холеры и тифа.

Бои приближались. Начали бить по Старому городу. От взрывов пленные каждый раз падали ничком на пол. С потолка и стен отваливались куски штукатурки. Земля под ногами содрогалась от артиллерийских ударов.

Особо сильный взрыв швырнул их на пол. От ударной волны едва не остановилось сердце и не лопнули барабанные перепонки. Пленники на некоторое время потеряли слух. В подвале опустился густой туман – обвалилась последняя штукатурка, повисшая в воздухе серой пыльной взвесью. Они закашлялись, закрыли чем могли нос и рот, чтобы не дышать этим.

– Всемогущий боже, они бьют «Карлом»! – произнес Фридрих, когда обрел способность слышать и говорить.

Они все больше тревожились, видя, что творится в душах поляков. Ополченцы ожесточились. Ульриху казалось, что они вот-вот сорвутся. Но в то же время у поляков прибавлялось растерянности. Напряжение росло. Щербатый, которому они не приглянулись, в итоге озверел. Сорвал с себя трофейный автомат и пустил в пленников длинную очередь. Один из повстанцев успел схватить его за руку. Залп ушел выше, выбив глубокие ямки в кирпиче. Пленники уже давно лежали на полу. Осторожно приподняли головы. Поляки ругались.

– Фридрих, переведи! – зашептал Ульрих. – Фридрих!

Он повернулся и тут же схватил товарища за плечо, затряс. Но Фридрих в ответ издал булькающие звуки. Одна пуля, срикошетив, угодила ему в грудь. На губах проступила кровавая пена, и он стих. Офицеры просидели полчаса, настороженно смотря на свою охрану, но щербатого увели. Другие пленников убить не пытались. После этого, коротко посовещавшись, в земляном полу они вырыли неглубокую могилу.

Сверху послышалась совсем близкая короткая перестрелка. Затем шум от огнемета. Ульриху даже показалось, что сквозь каменные стены до них дошло немного жара и запах огнеметной струи. Кто-то прокричал приказ на немецком – сдаваться и выходить из укрытий. Этот же приказ повторили на чистом польском. В ответ повстанцы на немецком закричали, что у них есть пленные, с которыми они обращались согласно всемирной конвенции, и потребовали такого же обращения.

Группу Ульриха вытолкали из подвала, за ними шли поляки. Но их очень быстро оттеснили от немцев.

– Так вот вы где пропадали, господин Ульрих, – произнес знакомый голос.

Унтер-фельдфебель, зажмурившийся от нестерпимо яркого после подвала солнца, подслеповато посмотрел на говорившего, узнал Эккехарда. Все еще растерянный, Ульрих озирался, не понимая, где находится. Улица, на которой они оказались, была обращена в руины. Где-то совсем рядом бушевал пожар, застилая половину неба черной непроницаемой пеленой. Он даже расслышал треск огня.

– Где мы? – глухо вымолвил он.

Барон окинул взглядом развалины домов.

– Вероятно, там же, где вы попали в плен. Это была улица Пивна.

И протянул ему пистолет.

– Это что?

– Мятежников расстрелять! – приказал Эккехард своим людям и повернулся вновь к Ульриху. – Разве не хотите поучаствовать? Не скажешь по вам, чтобы они соблюдали конвенцию о военнопленных.

– Наверное, трудно это сделать под непрекращающимся артиллерийским обстрелом, – заметил Ульрих.

Эккехард посмотрел на него так, словно ослышался.

– Стреляйте, черт вас побери! Иначе я прикажу поставить вас рядом у стенки как предателя и сочувствующего, – прошипел он Ульриху в лицо.

– Мы соблюдали конвенцию, господин офицер! – закричал с надеждой в голосе самый молодой парнишка, расслышавший их спор.

Его тут же одернул товарищ.

– Молчи. Это же эсэсовец!

– Но наше правительство заключило с вашим командованием…

Эккехард поднял руку и нажал на спусковой крючок. Смотрел он при этом на Ульриха. Взгляд унтер-фельдфебеля метнулся к поляку. Ульрих успел увидеть, как тот медленно оседает с дырой во лбу. Пленники зашумели, но на них направили дула автоматов, и они попятились к стене. Ульрих вытер выступивший на лбу пот, посмотрел на фон Книгге. Сердце ухало, как эхо от взрывов артиллерии, в глазах темнело, липкий страх расползался в груди.

– Упрощу вам задачу. – Эккехард прошелся вдоль поляков, выдернул одного из них за волосы и одним привычным движением заставил опуститься перед Ульрихом на колени. – Вам ведь этот пан тоже не нравится?

Ульрих понял, что перед ним стоит на коленях щербатый.

– Можно это сделаю я, господин штурмбаннфюрер? – вмешался Юрген, бывший особо дружным с Фридрихом.

Но, прежде чем Эккехард ответил, Ульрих поднял пистолет и выстрелил.

– Черт побери, кто вас так учил стрелять? – выругался Эккехард. – И вообще – учили ли? Бастиан, заканчивайте с пленными!

Помощник штурмбаннфюрера отдал приказ, грянули выстрелы. В это время Ульриха выворачивало. Он попал щербатому прямо в лицо. По земле разлетелись остатки зубов, обломки черепа и мозги. Часть попала на сапоги Эккехарда и ботинки Ульриха.

Унтер-фельдфебель пришел в себя, когда они уже шли куда-то. Сначала он увидел под ногами мостовую, почти всю разобранную. Ульрих поднял голову. Большая часть булыжников ушла на укрепление возведенных повсюду баррикад. Улицы были изрыты окопами. По бокам стояли кирпичные скелеты домов. Ульриха, поддерживая под локоть, вел Юрген. С другой стороны шагал Эккехард. Где-то не так далеко продолжали взрываться снаряды.

– Какой сегодня день? – спросил Ульрих.

– Двадцать девятое августа. У нас с вами осталось незаконченное дело, господин унтер-фельдфебель.

Фон Книгге едва заметно улыбнулся. Ульрих не сразу сообразил, о чем идет речь.

– Еще немного, и мы зачистим Старый город и получим доступ к замку. Правда, от него уже мало осталось – постарался «Карл». Взрывать руины будет не так эффектно.

Ульрих обернулся, но ту сторону, где должен был находиться замок, как раз застилало черным дымом.

– Что произошло за это время, господин штурмбаннфюрер? – спросил встревоженно Юрген. – Мы боялись, что поляки победят…

– Это почему?

– Рожи у них были слишком довольные, – ответил Юрген, не заметив холода в голосе Эккехарда, но тот уже смеялся ответу.

– Их слишком мало, чтобы они смогли победить. Еще меньше у них оружия. Кроме того, третьего августа в Варшаву прибыло наше подкрепление. Танки, артиллерия, самолеты, штурмбанн радиоуправляемых машин. Нам передали несколько «Голиафов», хотя я нахожу их довольно бесполезными, и одну группу «Шума»… Прибыли также батальоны и полки коллаборационистов и даже зондерполк «Дирлевангер».

Эккехард поморщился, посмотрел на пораженного Ульриха.

– Я вижу, вы слышали о нем?

– Да…

Ульрих выразительно глянул на Юргена, и тот, поняв, отстал. Барон внимательно смотрел на Ульриха.

– Я знаю, о чем вы думаете, господин унтер-фельдфебель. Точнее, о ком. Если я встречу вашу польку, то просто застрелю ее. Но если она попадет в руки ублюдков зондерполка…

– Вы же не знаете, действительно ли она была на стороне повстанцев!

– Это уже не имеет никакого значения. У нас приказ фюрера стереть этот город с лица земли вместе с его населением.

Ульрих молчал, потрясенный. Месяц назад перед отступлением у батальона Карла был приказ подорвать при отходе только самые значимые здания. А теперь – уничтожить все. Его опять затошнило. Он, сделав несколько глубоких вдохов, сдержал позывы и нашел в себе силы ответить:

– В подобной обстановке я и мои люди будем еще более бесполезными, чем «Голиафы», господин штурм-баннфюрер…

– А я надеялся научить вас стрелять, Ульрих… – За мнимым разочарованием Эккехарда унтер-фельдфебель разобрал угрозу. – Вашим людям приказано забрать пригодное в городе, прежде чем тут будет все взорвано.

– Пригодное? То есть разграбить обычные дома?!

– А вы чем раньше занимались? Вы – вор, Ульрих, с какой стороны на это ни смотри.

Ульрих отвернулся. Как нарочно, на глаза ему попался полузасыпанный от взрывов окоп, торчащая из земляного холма белая женская рука. Взгляд в отчаянии метнулся назад к фон Книгге.

– Помогите мне найти ее и спасти! – попросил Ульрих едва слышно. – Я буду делать для вас что угодно. Убивать, взрывать этот проклятый город, чистить ваши сапоги…

– Сапоги мои есть кому чистить, господин унтер-фельдфебель. С этим прекрасно справляются «верные, храбрые, послушные». И убивают они без колебаний.

Ульрих опустил взгляд – черные сапоги эсэсовца, тщательно вычищенные от крови, блестели на солнце. Мельком глянул в сторону команды Шутцманшафта; люди ее с мрачными, озлобленными лицами замыкали отряд Эккехарда. Нашивки с только что процитированной Экке надписью украшали их рукава.

– Остальное вам так и так придется делать согласно приказу.

– Тогда просто пристрелите меня, господин штурм-баннфюрер, – попросил Ульрих. – Или я сам пущу себе пулю в голову, если ее найдут мертвой.

– Да у вас просто трагедия какая-то, – заметил Экке. – Ваша полька-ведьма приворожила вас так сильно, что хочется свести счеты с жизнью? Что же с вами делать?

Смягчившийся, почти сочувствующий тон эсэсовца подарил Ульриху надежду.

– Хорошо, – сдался Эккехард на очередной умоляющий подслеповатый взгляд Ульриха. – Но вы не будете препятствовать допросу. Да, простите, мне все-таки придется расспросить ее о повстанцах. Не волнуйтесь, это будет только разговор. Я же не зверь, господин Ульрих.

Октябрь, 1944 год

Второго сентября Старый город пал. Ровно через месяц повстанцы капитулировали. Сдавшиеся в плен члены польской армии получили статус военнопленных. Их колонной выводили из города, как и оставшихся жителей. Ульрих стоял на краю дороги, по которой их вели, всматривался в лица, надеясь увидеть знакомое. Но поток варшавян иссякал. В конце плелись совсем изможденные люди. Вскоре дорога опустела. Вокруг не осталось никого. Разрушенный город лишился последнего – своих жителей и одновременно – души.

Унтер-фельдфебель, погрузившись в невеселые мысли, зашагал обратно в Старый город. Он и сам не понял, как нашел обратную дорогу. Вокруг грудами битого кирпича лежали дома. Улиц было не узнать. Да и от них мало что осталось. Ульриху казалось, что он идет по кладбищу. Сражавшиеся повстанцы каждый день несли потери, и вдоль фасадов протянулись бесконечные холмики могил. Непогребенных тоже хватало – последствия расстрелов сдавшихся или попавших в плен. В воздухе плыл мерзостный трупный запах. Но в Старом городе месяц назад Эккехард пригнал команду своих «верных, храбрых, послушных», считая, что в такой обстановке его саперным подразделениям невозможно работать – то есть закладывать мины и методично уничтожать дом за домом. Шумавцы сваливали трупы казненных пленных и погибших во время обстрелов в окопы, забрасывали сверху щебнем от разбитых домов.

«И я тоже послушный… Как глупый пес…» – подумал Ульрих, неожиданно поняв, что, как собака на свист хозяина, он идет на звуки взрывов. Саперные подразделения продолжали выполнять приказ.

Очередной врыв прогрохотал совсем рядом. Дрогнула под ногами земля, с горы щебня покатились обломки кирпича. Ульрих опасливо обогнул ее и остановился как вкопанный. Перед ним оказался дом, в котором он жил до начала восстания. Абсолютно целый. Стекла, конечно, выбиты. Но ни следов разрушений, ни пожара на нем не обнаружилось. Хотя от соседних остались лишь внешние стены. Взволнованный, Ульрих толкнул подъездную дверь, дошел до своей квартиры на первом этаже, отпер дверь нашедшимся в кармане ключом.

Зашел в полутемное помещение и застыл, когда щелкнул предохранитель автомата.

– Спокойно, господин Ульрих, – произнес голос.

Унтер-фельдфебель почти не узнал его – таким слабым он оказался. Вспыхнул керосиновый фонарь, осветив комнату. На его постели лежала Мартуша. Бледная, с перебинтованным плечом. Сквозь бинты сочилась кровь. Вокруг нее сидело трое вооруженных поляков. Измученных и мрачных. В них он узнал людей с ресторанной кухни.

– Что вы здесь делаете?

– Я должна извиниться перед вами, Ульрих…

– Извиниться?

– И я прошу вас… Нет, я умоляю вас – не выдавайте меня и моих людей…

– Но…

– Погодите. Выслушайте меня сперва. Я должна рассказать вам об Эккехарде…

– Значит, вы все-таки его знали? – с негодованием воскликнул Ульрих, в его мозгу возникли старые подозрения.

– Да погодите же вы! – Мартуша приподнялась на подушках, но тут же со стоном опустилась обратно.

Ульрих смолк, встревожившись, подошел ближе. Поляки отвели от него трофейные немецкие автоматы.

– Эккехард самый страшный мой враг. И не только мой – всего человечества.

– Еще скажите, что он дьявол, – пробурчал Ульрих.

Снял свои очки, достал платок и, слеповато прищуриваясь, торопливо протер их от кирпичной пыли, надел обратно.

– Нет. Он – хуже.

– Что может быть хуже?

– Он не имеет никакого отношения к религии. Он – вне ее.

– И кто же он? Вы будете говорить со мной загадками, когда решается ваша судьба?

– Все, что я могу сказать вам, – он не человек.

Ульрих нахмурился, глянул на поляков, молча спрашивая, не бред ли это и не плод ли воображения раненой. Но мужчины кивнули, подтверждая слова Мартуши.

– Допустим, это так. За жестокость и я бы не стал называть штурмбаннфюрера человеком. Но зачем ему понадобились вы?

– У меня хранится один предмет, за которым он охотится. Еще один находился у моей названой сестры. Он убил ее, господин Ульрих. Безжалостно сжег заживо. Я нашла ее пепел в одном из залов замка месяц назад… И меня он тоже едва не поймал…

Рука Мартуши тронула раненое плечо. У Ульриха глаза полезли на лоб и задрожали от волнения руки.

– Что?! Хотите сказать, что это он в вас стрелял?!

– К счастью, я была очень далеко, чтобы получился меткий выстрел, которым так «славится» господин штурмбаннфюрер. Да и мои люди помогли мне укрыться.

– Когда это случилось? – хмуро спросил Ульрих.

Что-то внутри него не давало поверить в услышанное. И хотя барон однажды говорил о том, что пристрелит полячку, потом пообещал Ульриху найти ее и помочь спасти. Внутренний барьер мешал Ульриху поверить Мартуше. Он был уверен, что офицер СС не смог бы нарушить свое обещание. Но если Эккехард не человек… Голова у Ульриха пошла кругом – разум требовал рационального объяснения происходящего.

– Это было два дня назад, – ответила полька. – Он бродит среди руин по ночам. Ищет наш след.

В мыслях Ульриха мелькнул месячной давности разговор с Карлом, где тот рассказывал, как штурм-баннфюрер накануне восстания среди ночи ушел один в замок. Эккехард искал некий тайник. О котором он словно позабыл после событий первого августа. И хотя, освободив Ульриха из плена, Эккехард сказал, что у них есть неоконченное дело, он больше не возвращался к разговору о подрыве замка. Кроме того, в последнее время эсэсовец выглядел невыспавшимся, мрачным и озадаченным. Может быть, он действительно разыскивал ночами среди развалин Мартушу.

Полька наблюдала за унтер-фельдфебелем. Улыбнулась, увидев, что он готов ей верить и слушать дальше.

– Дайте свою руку, Ульрих.

– Вы тоже научились гадать? – спросил он.

– Каролина после смерти завещала свой дар мне.

– Знаете, я чувствую себя больным и немного сумасшедшим, – произнес он и опустился на стул подле кровати.

– Вам не должно быть так сложно поверить в это. В искусстве очень многое связано с религией, мифами…

– Но вы сказали, что Эккехард к религии не имеет отношения. К мифам?

– Не спрашивайте, Ульрих, больше о нем.

– Вы мне задали загадку… А штурмбаннфюрер не так давно пошутил, что вы ведьма и приворожили меня.

Мартуша невольно смутилась. Ульрих заметил, как ее бледные щеки тронул румянец.

– Это правда, – созналась она. – Но вы должны понять меня. Я это делала ради того, чтобы защитить свой народ, спасти этот прекрасный город. Я считала вас одним из врагов – жестоким, безразличным к чужому горю. Я ошибалась в вас, Ульрих, и снова приношу вам свои извинения. У вас тонкая, чувствительная натура, вы понимали красоту Варшавы, и я вижу, что разрушение города вас глубоко потрясло.

– Увы, фройляйн Марта… Оставшись с господином Эккехардом, я тоже почти утратил свои человеческие качества, – произнес Ульрих и вдруг осознал, что так и есть. – Я стал безразличен к уничтожению прекрасного. Я могу убивать, и совесть моя молчит, как и сердце.

– Не поздно все исправить. Дайте же руку. Он не смотрел ее у вас?

– Хотите сказать, что барон тоже умеет читать по линиям судьбу? Так он колдун?

– Наверняка, хотя, надеюсь, гораздо слабее меня, раз предпочитает пользоваться человеческим оружием, – произнесла она, исследуя его ладонь.

– Но почему же вы…

Мартуша невольно рассмеялась, тихо, почти ласково.

– Я могу немногое. Приворожить и излечить болезни с помощью особых трав, несложных заговоров. Поднять боевой дух… Увы, последнее плохо помогло против убийственной силы металла и взрывчатки… Но я сделала все, что было в моих силах…

– Что же умеет господин Эккехард?

– Вы говорили, что он чувствует неприятности. Но дело гораздо хуже. Он сам их источник. Он задержался здесь надолго, и вокруг столько горя, столько смерти… И еще он умеет изменять судьбу. Не давайте ему свою руку ни за что. Иначе погубите себя. Так вы поможете мне, Ульрих?

– Что я должен сделать?

– Пока приютить нас у себя. А когда придет время – выполнить одно маленькое поручение. Не беспокойтесь, вы с ним легко справитесь.

– Но штурмбанн уничтожает Старый город! Что будет с вами? Вы не сможете тут долго укрываться.

– Мне нужно всего два дня, Ульрих! Отвлеките Эккехарда. Переключите его внимание на замок. Мне кажется, у него обязательно должна быть слабость к уничтожению чего-то более масштабного, чем дома простых обывателей. Кроме того, мне удалось наложить на это здание колдовскую защиту. Его никто не видит, снаряды его не повреждают… Увы, моих сил хватает лишь на такое ничтожное колдовство… – заметила она с горечью, но унтер-фельдфебеля это впечатлило. – Так что не тревожьтесь за меня.

– Когда мне можно прийти к вам?

– Послезавтра, утром. Вам нужно будет исполнить мое поручение.

Ульрих поднялся. Мартуша улыбнулась ему, продолжая держать его ладонь в своих руках. Он ощущал ее нежную кожу своей, сильно загрубевшей за последние два месяца. Почувствовал ее легкое, благодарное рукопожатие, от которого в душе сделалось тепло и приятно, как давно уже не было. Он быстро поцеловал ей кончики пальцев, пожелал выздоровления и выбежал из дома, улыбаясь от счастья. Постоял на подъездном крыльце, глубоко вдыхая пропитанный пылью и гарью воздух. Реальность уже через несколько мгновений накатилась на него тяжелой волной, вымыв из души все радостное. Кроваво-кирпичные руины казались незаживающими ранами города, как черные пятна пожаров – ожогами. Пасмурное осеннее небо становилось еще чернее от вздымающихся повсюду столбов дыма. Под ногами вместо булыжной мостовой лежал щебень, хрустевший, как старые кости.

Когда Ульрих добрел до штаба, который расположился в одном из специально сохраненных для расквартирования батальона зданий, он подумал: к лучшему, что он не ощущает душевного подъема, а сделался мрачен, как большинство людей штурмбанна. В комнате, в которой проходили совещания, находились двое. Карл и Эккехард. Причем кузен спал в кресле. Уже несколько дней подряд подполковник пил не просыхая, и все командование на себе полностью тянул фон Книгге.

Штурмбаннфюрер сидел за столом, задумчиво ставя кресты на размеченной квадратами карте. Потом достал кинжал, с раздражением принялся затачивать затупившийся красный карандаш. Бросил короткий взгляд на вошедшего Ульриха. Тому показалось, что его просмотрели под рентгеном. Кожу продрало морозом. Эккехард вернулся к своему занятию.

– Ваш кузен опять напился, – заметил он. – У вас кислое лицо, господин Ульрих. Вы где пропадали? Смотрели на депортируемых из Варшавы? Как вам зрелище?

– Оно чудовищно…

Эккехард пожал на это плечами, изучая заточенный кончик карандаша.

– Высматривали свою польку?

– Наверное, я уже не увижу ее живой…

– Бросьте. Ваша полька давно села на метлу и улетела, сбежав из этого ада.

– Это не смешно, господин штурмбаннфюрер… И вы мне обещали помочь в ее поиске…

– Разумеется. – Эккехард упер в него жесткий взгляд. – Но я также не могу пренебрегать своими обязанностями. Карл пьет, в итоге всем батальоном и дополнительными подразделениями командую я один. Меня мучает чертова бессонница. Командование шлет все новые приказы об ускорении работ. Красная Армия стоит уже почти у самой Вислы. Я жду приказа об отступлении, которого все нет и нет. И ломаю голову над тем, успею ли я вывести отсюда людей без потерь, если внезапно начнется атака. А вы мне тут ноете про какую-то чертову польку!

Эккехард, разозлившись в конце своего монолога, ударил рукой по столу. Только что заточенный карандаш разлетелся в щепки.

– Черт бы вас побрал, Ульрих!

– Я дам вам новый, – спешно произнес унтер-фельдфебель.

Достал свою папку, в которой у него были все документы по замку, вытащил из специального отделения карандаш, передал барону. Тот потрогал грифельный кончик и, ничего не сказав, опустил взгляд на торчащий из папки план Королевского замка, вытянул его оттуда, задумавшись. Ульрих замер.

– Давайте хоть с этим закончим, – произнес Эккехард, хмуро глядя на план.

Унтер-фельдфебель внутренне возликовал. Фон Книгге и без его помощи решил заняться замком.

– Бастиан! – крикнул Эккехард, зовя одного из своих офицеров. – Подполковника окуните в бочку с ледяной водой! Не утопите только. Спиртного больше не давайте. Придет в себя – скажите, что у меня сутки выходной.

Офицер покосился на храпевшего Карла, вопросительно воззрился на барона.

– Скажете ему, что я приказал вам это сделать под угрозой расстрела.

– Будет исполнено, господин штурмбаннфюрер.

– И пусть группа подрывников ждет меня внизу.

– Да, господин штурмбаннфюрер. – Бастиан щелкнул каблуками и ушел.

Замок представлял собой жалкое зрелище. Побывав под ударами артиллерии, он теперь походил на древние руины. Но даже сверхтяжелые снаряды «Карла» не смогли разрушить его. Словно последний солдат Старого города, стойкий, хотя и серьезно раненный, возвышался он над остальными постройками. Все работы, которые вели саперные подразделения штурмбаннфюрера до начала восстания, ограничились высверливанием отверстий под закладку мин. И только сегодня Эккехард приказал установить в штреках несущих стен взрывчатку.

Ближе к вечеру, едва стемнело, Ульрих, Эккехард и несколько его офицеров собрались на небольшом пустыре за замком. Пришел даже Бастиан.

– Оберштурмбаннфюреру так плохо, что ему сейчас нет ни до чего дела, – пояснил он. – Не беспокойтесь, господин Ульрих. Доктор Мюллер вполне успешно лечит вашего кузена.

Он раскрыл принесенный рюкзак и, улыбнувшись, показал содержимое.

– Мой бог, Бастиан, где вы это взяли? – Эккехард выудил пивную бутылку. – Я думал, запасы кончились в июле.

– Конфисковал по вашему приказу у господина подполковника.

– По моему приказу? – Эккехард засмеялся. – Что еще интересного оказалось у господина Карла?

– Только шнапс.

Они открыли бутылки, воздели их как бокалы, прокричав тост за здоровье собравшихся. Долго пили, смакуя, темный пенный бархатистый напиток, растягивая удовольствие.

– Как же хочется домой, – не сдержался кто-то.

Все опасливо глянули на Эккехарда, но тот, сделав вид, что не услышал, поднял руку. Резко опустил, давая сигнал ожидающим саперам.

Громыхнуло так, будто над лежащей в руинах Варшавой разразилась сильнейшая гроза. Саперы заложили специальные пиротехнические пакеты на стенах для усиления эффекта. Замковая громада обрушивалась в ярких вспышках желтого и красного пламени, словно ее падение сопровождалось адским фейерверком. Чувствительно в грудь толкнула взрывная волна, принеся с собой жар, запахи взрывчатки, пороха и вездесущей нынче штукатурной и кирпичной пыли. Офицеры, усталые и измученные, которым хватило бутылки пива, чтобы опьянеть, прыгали и улюлюкали, как мальчишки, которым наконец удалось сбить камнями пирамидку из пустых консервных банок. Лишь Эккехард и Ульрих молча стояли рядом и смотрели, как медленно в ночи догорает пламя над горой щебня. Замка польских королей больше не существовало.

7. Наследие

– Вы что себе позволяете, Эккехард?! – пытался кричать Карл, но из воспаленного горла вырывался хриплый, какой-то совершенно чужой тихий голос. – Я и так вам слишком много позволял. Но тут вы перешли все границы!

– Вы шутите, господин оберштурмбаннфюрер? Я положил конец вашему недостойному поведению.

– Ваши офицеры окунули меня в бочку! – прорычал, как раненый медведь, подполковник, все больше свирепея. – Надо мной теперь весь штурмбанн смеется! Знаете, что я с вами сделаю?!

– Вы хотели и дальше пить? – отстраненно поинтересовался Эккехард. – Дайте-ка свою руку, господин Карл. Может быть, вам суждено было умереть от пьянства, а не от рака легких?

– Что?!

Но барон уже взял его за запястье, перевернул ладонью вверх. Карл всегда побаивался заместителя, но сейчас, в мгновение сметя остатки ярости, этот страх перерос в леденящий ужас.

– Вот это линия жизни, Карл, – продолжил штурм-баннфюрер. – Она у вас довольно длинная. Если верить ей, вы каким-то чудом переживете эту войну и даже не умрете от рака легких… А теперь смотрите.

Большой палец Эккехарда медленно двинулся от запястья к бугорку указательного пальца, называемого хиромантами холмом Юпитера, стирая линию жизни, застыл, когда от нее осталось чуть меньше половины.

– Дальше не могу по понятной причине. Остановился как раз на вашем сегодняшнем возрасте – сорока двух лет, трех месяцев, пяти дней от вашего рождения. Тише, Карл. Не стоит этого делать – умрете на месте.

Эккехард вцепился в руку оберштурмбаннфюрера, когда тот из последних сил попытался вырваться.

– Если не будете задавать лишних вопросов, совать нос в мои дела и тем более угрожать мне, доживете до девяноста лет, – продолжил барон. – Так что же вы выбираете, Карл?

– Кто вы такой, Эккехард? – прошептал подполковник.

– Я – ваша гарантия выжить. Большего вам знать не надо. Но чтобы вы не подумали, что это какой-то фокус, я вам еще кое-что покажу. Роттер, Шварцер!

– Мы съедим ваше сердце, господин Карл, и другие органы. Не злите нашего хозяина…

У оберштурмбаннфюррера подогнулись ноги, и он безвольно сел, почти упал, в кресло. Нижняя губа его затряслась, а следом зубы начали выбивать звонкую дробь. Слегка опомнившись, он поднес ладонь к лицу. Но линия жизни снова обрела свою прежнюю длину. Карл перевел взгляд на чертей. Те, хищно оскалив зубы, махнули ему когтистыми лапками и исчезли.

– Вам все ясно, Карл?

– Да, господин штурмбаннфюрер, – едва слышно произнес он.

– Вот и отлично.

Карл помолчал, потом протянул Эккехарду лист радиограммы.

– Пока вас не было, пришло это. Приказывают взорвать все мосты. Вы займетесь?

– Да, – барон нахмурился. – Я все сделаю. Вы пока готовьтесь к отступлению.

– Почему вы решили, что…

Карл замолчал под взглядом штурмбаннфюрера.

– Вы все еще испытываете иллюзии, что ваш возлюбленный фюрер выиграет эту войну?

Карл сглотнул, поник и больше уже ничего не сказал.

Экке задумчиво смотрел в окно. Увидел Ульриха. Утром тот ушел куда-то в сторону развалин. Эккехард решил, что несчастный искусствовед все еще пытается найти свою польку. Теперь унтер-фельдфебель возвращался, на губах его блуждала улыбка, которая исчезла за серьезностью, едва он вступил во двор дома, где находился штаб. Фон Книгге, не попрощавшись с Карлом, быстро вышел вон, сбежал по лестнице и будто случайно столкнулся с Ульрихом в дверях.

– Добрый день, господин унтер-фельдфебель, – Эккехард окинул искусствоведа внимательным цепким взглядом. – Черт побери, где вы так хорошо выстирываете свои рубашки? Мои совсем уже посерели от этой ужасной речной воды…

Ульрих напрягся, но Экке дружелюбно улыбался ему.

– Вам это только кажется, – ответил Ульрих и с изумлением почувствовал, как его рот растягивается в ответной улыбке. – Ваши «верные, храбрые, послушные» уже не справляются? Надо было оставить при батальоне несколько женщин-полек.

– Как-то я не подумал об этом, – заметил Эккехард в досаде.

Ульриху очень не понравился его изменившийся взгляд, и он обругал себя за вырвавшиеся против воли слова. Но барон больше ничего не сказал, снова улыбнулся и вышел из здания. Унтер-фельдфебель в тревоге направился в свою комнату. Сегодня, утром назначенного полькой дня, он пришел в свою прежнюю квартиру. Мартуша встретила его приветливо и даже радостно. Внутри все потеплело от ее взгляда. Они немного поговорили: рассказывал в основном Ульрих. Попили кофе с печеньем и шоколадом, которые он принес. Затем Мартуша сказала, что для выполнения поручения он должен прийти еще раз позже, к девяти часам вечера. Тогда она благодарно поцеловала его в щеку, и он едва не потерял голову от счастья. Мартуша тем временем протягивала ему чистую, недавно выстиранную и выглаженную рубашку, найденную в его шкафу. Ульрих с наслаждением надел пахнущее свежестью белье.

– Это лишь немногое, чем я могу отблагодарить вас, – сказала она.

Ульриху показалось, что она пообещала ему нечто, от чего сладко заныло сердце. Воодушевленный, он ушел, с нетерпением ожидая скорой встречи.

Эккехард стоял во дворе штаба, созерцая руины.

– Мне кажется, я что-то упустил… – произнес он вслух. – А если цыганка не врала?

– Насчет чего, хозяин? – откликнулся Шварцер.

– Что, если панна Марта – еще одна хранительница?

– Брось! – фыркнул Роттер. – Твоя Каролина хоть и была труслива, но даже ей бы не пришло в голову подставлять свою подругу. Да и два ключа в одном городе – слишком большое для тебя везение, хозяин.

– Однако, это не невозможно.

– Что ты чувствуешь, хозяин? – обеспокоился Шварцер.

– Ничего. Слишком много вокруг смерти и разрушения.

– Это плохо. Тебя может убить даже шальная пуля.

Эккехард нахмурился.

– След Ульриха возьмете?

– Конечно. Свежевыстиранное белье, ммм… Завидуй, хозяин, его точно стирали нежные женские ручки.

Черти черными комками поскакали по руинам. Где-то в центре разрушенного Старого города след оборвался. Черти покружили на месте и прыгнули обратно на плечо Эккехарда.

– Что-нибудь видишь, хозяин?

– Нет.

– Слишком смахивает на магический круг. Если она умеет это делать – твое дело плохо!

Эккехард задумчиво оглядел все вокруг, развернулся и пошел обратно.

– Найдите Ульриха и глаз с него не спускайте!

В штабе царил переполох. У дверей Бастиан показал барону очередные срочные приказы, шепнул что-то на ухо. Через минуту штурмбаннфюрер стоял в кабинете Карла. Подполковник все так же сидел в кресле. У его ног валялся пистолет. Стена позади кресла была забрызгана мозгами.

– Да чтоб тебя, – выругался сквозь зубы Эккехард.

Он взял подполковника за запястье.

– Он мертв, господин штурмбаннфюрер, – глухо произнес доктор Мюллер, решив, что тот хочет пощупать пульс. – Как ни прискорбно, но это несомненно результат употребления большого количества алкоголя.

– Да-да, конечно, – гнусаво откликнулся Роттер на плече Экке. – Заметно! По этим прекрасным снимкам! Ну ведь точно, это не мы с братом виноваты, хозяин! И даже не ты. Только твое утверждение, что ОН проиграет войну!

Черт кивнул на стол Карла, где были разложены фотографии Гитлера. Раньше они висели по стенам кабинета. Штурмбаннфюрера и многих других немного удивляла любовь Карла к этим снимкам. На них фюрер позировал в баварском костюме с частично обнаженными ногами, принимая мужественные и активные позы. Фотосессия эта делалась Хофманном, личным фотографом фюрера, с одной лишь целью – увеличения популярности германского вождя среди женского населения. Шварцер захрюкал на плече Эккехарда, давясь смехом.

Экке закрыл рот рукой, на глаза ему навернулись слезы. Окружение с удивлением покосилось на него, когда у штурмбаннфюрера вырвался звук, похожий на всхлипывание. В следующий миг, не сдержавшись, он уже хохотал. Следом за ним, нервно взвизгнув, залился Бастиан, и вскоре все офицеры в комнате смеялись до слез. Один доктор Мюллер стоял, смотря на них с обидой за погибшего.

– Приношу извинения от нас всех, Карл, – произнес Эккехард, когда смех стих и нервное напряжение наконец оставило офицеров, и закрыл мертвому глаза. – У нас сегодня будет чертовски сложный день!

Взрывать мосты. Собирать батальон. Отступать. Взрывать последние здания, которые использовались под штаб. Найти время и клочок земли, не засыпанный обломками, чтобы похоронить проклятого самоубийцу.

Почти стемнело, когда батальон медленно двинулся на запад. Оставалась небольшая группа саперов, готовая подрывать последние здания. Эккехард очнулся от задумчивости, когда его за мизинец принялся требовательно дергать черт.

– Хозяин! Ульрих снова направился в развалины. Ускользнул незаметно от своих товарищей.

Фон Книгге нахмурился.

– Бастиан! – позвал он.

Офицер пошел. Эккехард протянул ему толстый конверт.

– Что это, господин штурмбаннфюрер?

– Мне нужно срочно отлучиться, – произнес барон, а Бастиан побледнел. – Здесь указания на случай, если я задержусь. Не беспокойтесь, вы сможете вывести людей.

– Я постараюсь, господин штурмбаннфюрер…

– Идите. Саперы справятся без вас.

Бастиан поспешил догнать уходящий батальон. Экке в последний раз окинул взглядом здания, оставшихся людей и ускользнул в сумерки. К нему на плечо запрыгнул убежавший вперед и вернувшийся Роттер.

– Он идет туда же, хозяин!

Вскоре они стояли у того места, где ощущался магический круг. Это место и сейчас у них вызывало подозрение. Черти обнюхали все вокруг.

– Ушел к реке! – воскликнул Шварцер.

– Один?

– Один.

– Останьтесь оба здесь и караульте. Если кто-то появится, Шварцер, сообщишь мне. Роттер, продолжишь охранять!

– Да, хозяин! – хором откликнулись они.

Эккехард неслышно спустился к воде по крутому берегу, обозначившись еще более темным пятном во мраке, в форме эсэсовца, такой же непроглядно-черной, как закопченные от пожарищ стены домов Варшавы. Остановился в трех шагах от Ульриха.

– Нелегко было вас найти, господин унтер-фельдфебель, – произнес он.

– Удивительно, как вы вообще меня нашли, господин штурмбаннфюрер.

Ульрих произнес это твердо, но к нему уже подкатывал знакомый липкий страх.

– Да, действительно. Мне, наверное, должно было быть не до вас. Батальон отступает, Ульрих. Что вы здесь делаете?

Унтер-фельдфебель молчал. От бравады и уверенности, которые подарила недавняя встреча с полькой, ничего не осталось. Ветер с Вислы вдруг стал пронизывающе-ледяным.

– Просто застрелите меня, господин штурмбаннфюрер, – с трудом вытолкнул он из себя слова.

– Да вы издеваетесь?! – прошипел Эккехард. – Вы что? Топиться сюда пришли? Мне хватило сегодня одного самоубийцы – вашего кузена!

Ульрих поджал губы.

– Я вам все равно ничего не скажу.

– Вы нашли ее? Отвечайте!

– Оставьте ее в покое, господин штурмбаннфюрер. Прекратите преследовать. Вы и так нанесли ей тяжелую рану.

Фон Книгге уставился на Ульриха.

– Преследовал? Нанес рану? Вы о чем?

– Не делайте вид, что не знаете. Вы пообещали найти ее и спасти, а сами все это время тайно разыскивали среди развалин ночами. Обошли все подземелья и подвалы. А найдя, подстрелили. Ей чудом удалось избежать гибели.

– Вы несете удивительнейший бред, вам совершенно не свойственный, – заметил Эккехард. – Вы здоровы, Ульрих? Вы представляете, что было бы со мной, если бы я делал то, о чем вы говорите? Да я бы сдох от переутомления уже через неделю.

– И вы никогда не получите то, что ищете…

Раздался грохот взрыва. Тихо плеснула волной Висла за спиной Ульриха. Он смотрел на врага и ждал, что тот ответит.

– Интересный поворот, – произнес Эккехард. – Знаете, мне все это осточертело… Я не преследовал вашу польку и не стрелял в нее. Потому что не знал, что у нее, оказывается, есть вещь, которая мне принадлежит. Спасибо, что сказали мне об этом.

Ульрих вытаращил глаза, выдавил из себя:

– Она мне говорила обратное.

Эккехард глухо и угрожающе рассмеялся.

– Что она еще вам сказала, господин унтер-фельдфебель? Вы, в конце концов, кому верите? Врагу Рейха или своему соратнику?

– Прекратите лицемерить! Вы в армии Рейха случайно. Война и ее исход вас нисколько не волнуют. Вы всего лишь преследуете свои собственные цели! – залпом под очередной взрыв сказал Ульрих.

На лице штурмбаннфюрера промелькнуло недоумение, словно он не расслышал сказанного за грохотом. Но он, конечно же, расслышал.

– И какие же у меня цели? Просветите.

– Темные, мрачные, стоящие человечеству множества жизней.

– Вы меня ни с кем не путаете? – с издевкой произнес Эккехард.

Ульрих стоял бледный. Его распирало желание высказать все, что он думает, но ему не хватало дыхания. Стало нестерпимо холодно. Но он все же заговорил, прерывисто, местами заикаясь от волнения.

– Ууу… Гестапо бы вас расстреляло за такие речи, – заметил барон. – Какие обличительные мысли, какое покаяние. Такие, будто вы знаете и понимаете гораздо больше, чем кажется. Скажите, а она случайно не сказала, чем кончится война?

– Нет.

– Хотите, я скажу? Чем она кончится для вас. Руку дайте…

Эккехард сделал шаг к Ульриху, но тот отшатнулся и едва не оступился, застыв на берегу. Задники ботинок с чмоканьем погрузились в мокрый ил. Прямо за его спиной сильно плеснуло, и Ульрих услышал жуткое угрожающее шипение, от которого волосы на голове встали дыбом. Он поглядел на Эккехарда, ожидая увидеть на его лице отражение собственного ужаса. Но эсэсовец был спокоен.

– Не позволяй ему дотронуться до себя. Он заберет твою жизнь, – прошипел женский голос за спиной Ульриха. – Прыгай в воду, если он приблизится к тебе.

– Вы кого защищаете? Одного из тех, кто разрушал ваш город? – поинтересовался штурмбаннфюрер.

– Мы бы его с удовольствием утопили, как и тебя, разрушитель. Но за него просила ведьма.

– Даже так? – чуть усмехнулся Эккехард. – Значит, вы, Ульрих, все же были ей немного небезразличны. Что ж, оставайтесь с этими тварями. Я найду вашу возлюбленную и без вас.

Он отступил всего на пару шагов и будто растворился в темноте. Сердце Ульриха застучало в отчаянии. В нем боролись страх и любопытство, и желание бежать, спасать Марту. Любопытство пересилило. Он обернулся. Едва ли не лицом к лицу столкнулся с русалкой. Он лишь успел разглядеть бледную, голубоватую кожу, покрытую капельками, с разгуливающими по лицу бликами от светящихся вод, зеленые глаза, с узкой, как у кошек, щелью зрачка, оскаленные, как у щуки, зубы. За ее спиной было семь таких же. Ему показалось, что ничего страшнее он в жизни не видел. В панике, уже не слыша воплей русалок – гневных и отчаянных, он метнулся во тьму. А через миг покатился по земле, когда Эккехард подставил ему подножку. Во тьме щелкнул кремень зажигалки. Маленький язычок пламени выхватил из мрака лицо эсэсовца и его протянутую руку.

– От судьбы не уйдешь, Ульрих, – заметил барон. – Как и от собственной глупости.

– Были бы умнее меня, уже бы давно нашли Марту, – бросил с вызовом Ульрих и принял руку.

– Я тоже совершаю глупости. – Экке пожал плечами и помог подняться. – Так что же она вам рассказала обо мне?

– Что вы способны забирать жизни…

– Что еще?

– Что ваша цель – погубить человечество.

– Это неправда.

– Еще она сказал, что вы лжец и вам нельзя верить.

– Если я сейчас соглашусь с вами, как думаете, я солгу? Но тогда опровергну ваше утверждение, что я лжец, – заметил Эккехард.

– А вы всегда лжете, господин штурмбаннфюрер?

– Зависит от настроения и обстоятельств. Покажите свою руку, наконец.

Эккехард перевернул ладонь Ульриха кверху. Неверный свет высветил грязную кожу. Бороздки линий были черны и отчетливо видны в неверном пламени зажигалки. Экке глянул на линии. Через миг на его спокойном лице мелькнуло неверие, а в следующий миг он, выпустив руку Ульриха, бросился в сторону. Спустя три секунды позади него рванул снаряд. Его отбросило взрывной волной, засыпало обожженной землей и пеплом. Он поднялся, немного оглушенный, помотал головой, стряхивая с себя грязь, посмотрел туда, где недавно стоял Ульрих. Теперь на том месте разверзлась глубокая воронка.

– Я ошибался в тебе, Марта. Нет. Ты не испытываешь симпатий к своим врагам… – Он зло улыбнулся.

Фон Книгге обернулся к Висле. Воды снова угасли. Ни одной русалки видно не было. Его руки сжались в кулаки, когда он понял, что на самом деле делал на берегу Ульрих. Барон резко поднял голову. На крутом прибрежном склоне стояла едва различимая во тьме фигурка. Наверное, они увидели друг друга одновременно. Фигурка метнулась прочь. Эккехард побежал следом. Под ногами шуршало, скрипело крошево, пробираться через горы щебня и обломков было трудно обоим. И все же он нагонял ее. Но она вдруг сама остановилась, загнанная в тупик.

– Какое совпадение, панна Марта, – произнес Эккехард. – Мы с вами оказались на том самом месте, где когда-то была одна старая площадь. Потом ее застроили домами, но сейчас домов нет, и площадь снова в своих границах…

– Какая площадь? – она озиралась, ища пути отступления.

– На которой в Средние века сжигали ведьм, – с угрозой в голосе произнес Эккехард.

– Вам одной показалось мало?

Марта вдруг метнулась к одной из торчащих среди груд кирпича стен, отбросила в сторону обломок двери и нырнула в дыру подавала. Эккехард, не задерживаясь, последовал за ней. Они бежали в кромешной тьме подземелий. Какими-то бесконечными проходами, которые повстанцы прорыли между подвалами домов. Но Мартуша опять оказалась в тупике. Эккехард замедлил шаг, неспешно подходя к ней. Оба тяжело дышали.

– Каролина не ведьма, мы оба знаем это, и погибла она лишь из-за незнания, – продолжил он.

– Не лги – это ты убил ее!

– Нет. Я бы предпочел, чтобы она до сих пор грела мою постель.

– Лжец. Я прекрасно знаю, что дают тебе ключи. Ты бы не стал упускать возможность. И ты убил бы любого, чтобы завладеть ими.

– Ты ничего не знаешь!

Эккехард начинал злиться.

– Так расскажи мне, слуга погибели.

– Ключи принадлежат мне. Я лишь возвращаю то, что украли.

– Никто не хочет, чтобы ты отпер двери, за которыми скрыта погибель человечества.

Эккехард презрительно улыбнулся.

– Это красивый миф для таких, как ты, впечатлительных особ. Все гораздо банальнее, чем ты себе можешь представить.

– И?

– Наставница Каролины открыла ей, как можно уничтожить ключ. Но бедняжка думала, что это сильно навредит мне… В действительности же все произошло в точности до наоборот. Это освободило часть заключенной в ключе моей силы. Последствия ты можешь наблюдать вокруг…

Полька смотрела на него с недоверием.

– Незаметно, чтобы ты стал могущественнее.

– Стереть еще пару городов с лица земли, чтобы ты поверила?

– Ты лжешь! Ты слабеешь, и чутье твое слепнет! Не успей ты взглянуть на руку унтер-фельдфебеля, то превратился бы в пепел вместе с ним! Сейчас просто запутываешь меня, чтобы получить желаемое. Но я тебе ничего не отдам!

– Потому что нечего? Я догадался, что ты отдала ключ русалкам. Но дышать под водой я пока не научился.

– И ты хочешь поймать меня и потребовать у них ключ взамен моей жизни? Они не отдадут его тебе. И я – больше не его хранительница.

Эккехард достал «Вальтер».

– Куда я там тебе попал? В плечо? – спросил он. – Кто из нас больший лжец еще можно поспорить, панна Марта. Так заморочить голову бедняге Ульриху… Так подло дать ему чистую рубашку, словно провожая в последний путь. И лишь для того, чтобы я заметил и попался на твой крючок? Ты превзошла саму себя. Если бы ты не сделала этого, я бы и думать о тебе забыл, считая, что в Варшаве одна хранительница и один ключ.

Он навел на нее пистолет, нажал на спуск. Послышался щелчок. Мартуша засмеялась.

– Что теперь будешь делать, господин штурмбаннфюрер? Ты на что-нибудь способен, кроме как убивать человеческим оружием? Твоя сила воздействует только на простых смертных, ведь так?

– Подойди ко мне, дай руку и узнаешь.

В ее ладонях вдруг вспыхнули огненные шары, на миг осветив высокие своды подземелья. Пламя сорвалось, полетело к Эккехарду со скоростью реактивных снарядов, но на полпути к нему стало угасать, синеть, будто превращаясь в выдох на морозе, и исчезло.

– Твоя магия надо мной не властна, – произнес Экке в заново окутавшей их темноте.

– Стоило проверить, – сурово ответила полька. – Но я вас все равно уничтожу, господин штурм-баннфюрер.

Она вдруг взмыла в воздух, ускользнула под самый потолок. Там откинулся люк, и Мартуша выбралась наружу. Барон запоздало бросился вперед, задрал голову, стоя под люком. Мартуша смотрела на него сверху и заливалась недобрым хохотом.

– Огонь! – приказала она.

Ее синие глаза на миг осветились алым. А внизу в подземелье зажглись расставленные на земле широким кольцом масляные фонари. Эккехард на миг зажмурился от света, огляделся. Он стоял посреди огромного подвального зала. Белые стены. Высокие сводчатые потолки, выложенный кирпичом пол. Пузатые винные бочки с двух сторон. Он понял, что находится в подвале ресторана Мартуши, снова обратил к ней взор.

– Вы сейчас похожи на разъяренного черного льва посреди римского Колизея.

– Да неужели?

– Так же зло скалите зубы, господин Эккехард, так же чувствуете себя затравленным. Увы, гладиаторов у меня нет, зато есть довольно любопытные механизмы, которые вы нашли бесполезными, как рассказал ваш несчастный друг – господин Ульрих.

Эккехард вздрогнул, когда пол зацарапали железные гусеницы, закрутился на месте, смотря на выезжающие из-за бочек «Голиафы». Осознав свое положение, он действительно рассвирепел.

– Я доберусь до тебя! – выкрикнул он, снова обратив к ней лицо.

– Уже нет, Экке. Экке… Каролина, моя несчастная сестра, с такой нежностью произносила твое проклятое имя!

– Я до тебя доберусь! – прошипел он с расстановкой и опустил взгляд.

Все пятнадцать механизмов, выделенные штурмбанну, взяли его в двойное кольцо. Он отрывисто дышал, чувствуя себя загнанным в ловушку зверем. Только вместо охотников его окружили радиоуправляемые металлические чудовища.

– Страшно умирать, Экке?

– Умирать всегда неприятно, – прошептал он, поняв, что это было последнее, что спросила его полька.

Самоходные мины, казалось, такие неуклюжие на вид, рванулись к нему.

Мартуша уже шла по руинам. За ее спиной где-то глубоко в земле прогрохотал мощный взрыв. Ее даже подкинуло в воздух.

– Это тебе за мой город, сволочь, – произнесла она. – И за мою сестру.

Где-то за Вислой в небо взвились сигнальные ракеты. В их отсветах она заметила два черных комка на своем пути и, настороженная, остановилась.

– Доброй ночи, панна Марта, – жалобным голосом заметил Шварцер и высморкался в ладонь. – Ты нас оставила без хозяина.

Из глаз чертей лились крупные слезы. Оба сиротливо жались друг к другу. Но Марта вытянула руки, в ее ладонях возникли огненные шары.

– Смотри, что она умеет делать! – воскликнул Роттер. – Не то что наш прежний хозяин.

Опущенные уши чертей встали торчком. Они переглянулись. Роттер прокашлялся.

– Ты нас не так поняла, милая панна. Мой брат хотел сказать, что если ты оставила нас без хозяина, то теперь должна заботиться о нас…

– Мы будем самыми послушными слугами, которые когда-либо были у тебя.

Шварцер осторожно подошел к ней и протянул несколько золотых монеток. Мартуша все еще стояла, изумленная, а они уже вскочили ей на плечи, ткнулись носами в щеку и потерлись нежно, как два котенка.

– Я решила, вы будете мне за него мстить…

– Еще чего! Он очень грубо с нами обращался. Морил голодом, издевался… Роттеру так вообще постоянно отрезал в наказание хвост! Но ты же не такая, милая панна?

Марта сомневалась. Взяла обоих за шкирки, посмотрела в желтые глаза. Черти казались невесомыми, словно она держала в руках два комка черного пуха. Они растянули рты в улыбке до ушей, строя ей глазки, и она не устояла.

– Хорошо.

Все трое вздрогнули, когда с соседнего берега загремела канонада. Марта взобралась на гору обломков. Три пары глаз уставились на пока еще далекое наступление армии освободителей. Лежащую в руинах Варшаву атласно-черной траурной лентой обвивала Висла. Но тьма отступала с реки. Огни залповых орудий и начинающийся рассвет расцвечивали ее желтым и алым[9], возвещая перемены и возрождение.

Марина Дробкова

Золотой степ в Жемчужной гавани

Стефани Хантер не только не красавица – она даже на девушку мало походит. Пацан пацаном. «Чертик из табакерки», как все ее зовут. Ножки – спички, ручки – гребенки, волосики рыжие – ниточки. Фигуры никакой. Еще и зубы передние торчат, как у зайца. Страх, да и только.

И, тем не менее, Брайан на ней женился! Наш умница Брайан МакКолин, высокий кареглазый шатен с демонической улыбкой и руками пианиста. Хотя никто никогда не слышал, чтоб он играл. У него, вероятно, и слуха нет. Да зачем рыбаку слух? А красивому мужчине он и вовсе ни к чему. Достаточно голоса и чувства ритма. Какой у него голос, ум-м-м-м… Как вино. Нет, не кислый. Пьянит. А уж по поводу ритмичности… Но не будем сейчас об этом. Тяжко.

А почему он женился на Стефани – это ж ясно. Она божественно танцевала степ. Как никто. Как даже сам Брайан не танцевал.

У нас в городишке все танцуют степ. Младенцы в люльках сучат ногами, требуя соску. Школяры с портфелями под мышкой топочут на ступенях альма-матер. Рыбаки, как полный перемет вытянут, так и давай откалывать коленца. Прачки балансируют на мостках с корзинами белья. Влюбленные теплыми летними вечерами собирают лютики по склонам Уступчатых холмов. А на уступах – сами понимаете. Сплошной степ. Про матросов я даже и не говорю: в штиль на палубе – это ж святое дело! Ну и главное – наш городской турнир. Гордость Нью-Милтона.

Так вот. Стефани в том году набралась наглости и вылезла на турнир! Замухрышка. Она даже не местная, мамаша ее была родом из Гретли! Папаша – вообще неизвестно кто. Актеришка какой-то заезжий. Должно быть, такой же рыжий и зубастый, как доченька. Я не помню, мне тогда два года было. Мать-то ничего. Не мадонна, конечно, но хоть есть за что мужику подержаться. Она и сейчас еще, в тридцать пять, ничего себе. Не то что Стефи – семнадцать лет, а селедка селедкой. Вылезла на площадку, копытцами застучала, лапками помахала, крутанулась туда-сюда, да и взяла золото! Все ей хлопали, наши мужчины ладони до волдырей сбили. А Брайан, Брайан-то как на нее смотрел! Как висельник на бумагу о помиловании! Глазами съел просто. Ну что он в ней нашел, что?!

Солнце заглядывает через круглые окошки в «Погребок у моря», где я сижу за стойкой и умираю. Умираю от тоски. Народу никого, все на работе или к турниру готовятся. Поэтому и Уолтеру делать нечего, торчит за стойкой, как хрен на ветру. Уолтер смешной и странный: длинный, гибкий, вихры на башке топорщатся. Таким только рыб пугать в тихую погоду. Но улыбается приятно. Тепло как-то. И рубашку белую на работе умудряется не запачкать. Как он это делает?

Уолтер подходит к столику и смотрит на меня, весь излучая сочувствие.

– Малышка Мэриэн, ты все еще сохнешь по Брай-ану?

Так, надо собраться. Надо поднять левую бровь и повести плечиком. И сделать равнодушную мину.

Но вместо этого я вдруг взрываюсь криком:

– Да! Да, черт возьми, да!

А теперь я плачу и не могу остановиться. Все прекрасно.

Уолтер садится рядом, гладит меня по голове, лопочет что-то утешающее. Но я не слушаю. Я думаю о том, что после полудня выйду на своем ботике. И когда начнется турнир, я уже буду далеко в море. И никто не увидит моих слез. Даже ветер авось примет за морские брызги.

Я буду ловить рыбу. А танцевать мне не хочется. Совсем.

– Сделать тебе «Марианну», малышка?

Говорить не могу, просто киваю.

– С орехом?

Да, конечно, с орехом. В орехе вся прелесть.

– И не взбалтывать? – улыбается Уолтер.

– Не взбалтывать… – всхлипываю я.

Уолтер вскакивает. «Марианну» умеет делать только он. Наверное, он сам ее придумал, потому что даже в навороченных барах столицы, где я учусь, нет такого коктейля. Туда входит вермут. Не знаю, возможно, подошел бы любой, но Уолтер берет местный. Запах разнотравья нашей «Тианы» невозможно перепутать ни с чем. А что туда добавляется еще, Уолтер не говорит. Ну, кроме ореха, конечно. Он чуть горчит. Уолтер как-то сказал, что этот напиток пробуждает дар ясновидения. Цену набивает!

То, как наш бармен делает коктейли, смотрится не хуже, чем Нью-Милтонский турнир. А если по правде – даже лучше. Последний раз всхлипнув, я достаю носовой платок, шумно высмаркиваюсь – нет смысла изображать леди, в баре пусто. А Уолтер простит. Меня.

Теперь надо, наконец, сказать, что барная стойка в нашем заведении не такая, как принято. Она огромная, на весь зал; столешница тонкая, на ножках, и загибается полукругом. Любой кабак в мегаполисе позавидует. Над столешницей, над головами сидящих, так же полукругом тянутся полки с бутылками, бокалами и прочей необходимой утварью. А в центре ничего нет. Точнее, в центре как бы сцена, там и торчит наш бармен. Чтобы смешивать коктейли, ему не нужна стойка. Он все делает на весу. Неискушенному глазу невозможно уследить, с каких полок, какие бутылки и в какой последовательности он выхватывает. Да все и не смотрят обычно. Смотрят на ноги, ибо Уолтер танцует. Он тоже танцует степ. Как все мы. И как никто. Мелькают ноги, мелькают руки, а туловище словно не движется. Уолтер подмигивает мне, шейкер в его руке тоже не движется (или движется?), хотя Уолтер танцует. Он делает мне «Марианну», как я люблю, не взбалтывая. Он очень хорош в белой рубашке и темных облегающих джинсах. Я влюбилась бы в Уолтера, если б могла. Но меня угораздило полюбить Брайана.

– Готово!

Уолтер, сделав умопомрачительный вираж, словно ботик на гребне волны, подплывает ко мне и выплескивает содержимое шейкера в бокал. В «Марианне» четыре слоя: темный, зеленый, прозрачный, золотистый. Слои не перемешались.

Но степ он при этом отбил без дураков.

С благодарностью принимаю бокал, делаю первый глоток. Обжигает, захватывает дух.

Через окно заскакивает Пусси – белая соседская кошечка. Спрыгнув на пол, она принимается тереться о мои ноги. Наклоняюсь, чтобы погладить ее, но Пусси, гордо подняв хвост, тут же уходит прочь. На сей раз чинно, через дверь.

Уолтер облокачивается о стойку и смотрит долгим, глубоким, как Марианский желоб, взглядом, а потом как брякнет:

– Сегодня ты выйдешь на турнир, малышка Мэриэн.

– Нет! – Я возмущенно отставляю «Марианну».

– Да, – спокойно заявляет Уолтер.

А дело, собственно, в том, что я не могу танцевать. То есть я, конечно, могу танцевать, я танцую с рожденья. Я танцевала, наверное, еще в утробе, да только позабыла.

Но турнирная площадка на крыше муниципалитета. А я боюсь высоты.

Вру, конечно. Два этажа всего. А когда танцуешь, вообще забываешь обо всем на свете: и о том, где находишься, и о том, что на тебя смотрят сотни глаз. Просто танцуешь.

Я была очень тяжелым младенцем и долго не начинала ходить. Когда я, наконец, заковыляла, переваливаясь, как медведь-шатун, наш докторишка Свенсен сказал моей матери: «Вряд ли она у вас будет танцевать».

– Глупости! – отбрила его моя матушка, царство ей небесное. И правильно сделала. Через год я уже стучала каблучками по деревянному полу. А через десять – стала лучшей в городке.

Но два лета назад, на турнире, я подвернула ногу и упала. На глазах у всех. И у Брайана. «Бедная девочка», – сказал он.

Нога болела и раздулась, как пузырь. Но докторишка Свенсен пощупал, сказал: «Это растяжение», и велел сидеть два дня дома, прикладывая холодную рыбу. Все прошло. «Черт с ним, с турниром, – подумала я, – жизнь не кончается». Через два дня я вышла на улицу, а на третий попыталась станцевать на вечеринке в клубе. И нога тут же подвернулась снова, причем на этот раз было гораздо больнее, я едва не закричала. Брайан, конечно, тоже был в клубе. «Как мне тебя жалко», – сказал он.

На мне все заживает, как на собаке. Вскоре я уже бегала как новенькая. А через месяц мне стукнуло семнадцать – как Стефани сейчас. Тогда она была еще прыщавым тинейджером, хотя и моей лучшей подругой. Так что на свой день рожденья я ее пригласила, конечно. Ну и Брайана тоже. Гостей было много, вся наша молодежь. Пили пунш, пили эль, танцевали степ. И я танцевала лучше всех. Пока вдруг не зацепилась за выбоину в полу и не услышала душераздирающий «щелк»!

Я снова упала, а Брайан поднял меня и сказал, что все это ерунда, что я танцевала умопомрачительно. А потом я случайно услышала, как он говорит кому-то: «Просто я не хочу, чтоб у нее возникли комплексы».

На сей раз я заработала отрыв лодыжки, просидела две недели в гипсе и больше уже не пыталась танцевать при народе. А через год Стефи отстучала Золотой степ. И Брайан сказал ей, что любит.

И я поняла, что меня больше нет.

А вот теперь Уолтер говорит, что…

– Сегодня ты выйдешь на турнир, малышка Мэриэн.

И где-то в глубине Марианского желоба мелькают золотые рыбки. Откуда только они там.

Допиваю коктейль и топаю домой. Выйду я на турнир или нет – надо попробовать отыскать подходящую одежду.

Сижу на кровати в одной нижней юбке, тупо пялясь в никуда. Ничего не хочется делать. Через неделю начнется учеба, и я уеду. А там – кампус, друзья, профессора…

«А может, не возвращаться?» – Мысль приходит так неожиданно, что я пугаюсь.

В этом городке меня ничто не держит. Родителей давно нет, Брайан больше не мой. Уолтер… Уолтер, ха. Странно, что я вообще о нем подумала. Остается степ.

Без Брайана можно прожить, без степа – нет. Хотя именно Брайан МакКолин, соседский мальчишка, научил меня танцевать.

За окном блестит море. В одной иностранной сказке девушка ждала у моря корабль с парусами неестественного красного цвета. Вот дура-то, лучше б танцевать училась. Дуракам, однако, везет: дождалась. Вот и Стефани повезло, чертику из табакерки. А мне не везет.

В углу комнатушки стоит старый растрескавшийся сундук, еще бабушкин. Я не храню там свои вещи, они развешаны по стенам на гвоздиках. Некому тут заняться уютом, да и незачем: я приезжала лишь на каникулы, а теперь и вовсе перестану. Закончу колледж, найду работу. Вот только степа мне будет не хватать. В столице его почти не танцуют: не модно. А в сундуке лежит круглая зеленая шляпка. Ее можно приколоть шпильками к кудряшкам, будет оригинально. Юбок у меня всего две, блузка подойдет любая. Главное – туфли. А они у меня новые и безупречные: «Антилопа».

Спрыгиваю с кровати, распахиваю сундук. Через десять минут я полностью одета и готова к выходу. В пыльном зеркале на стене мое довольное отражение в короткой клетчатой юбке, блузке навыпуск и зеленой шляпе. И эта девчонка только что рыдала? Не может быть.

Выхожу из дома, прихватив зонтик. До муниципалитета рукой подать. По дороге приплясываю и прищелкиваю каблуками. Только не взбалтывать…

Сверху доносится странный гул. Задираю голову. Вижу птичий клин. Да нет, это не птичий клин! Пять самолетов, один впереди и по два справа и слева, галкой. Протираю глаза, чтобы лучше рассмотреть… Нет надо мной уже никаких самолетов, как и не было. Померещилось. Что за дела?

Улицы пусты, весь народ уже на турнире, я опаздываю. Счастливчики, занявшие места с ночи, расположились на крыше. Здесь все наши: красотка Анет, своей грудью загородившая обзор, зануда Алекс, возомнивший себя столичным жителем, черный толстяк Барни со своей трубкой, рыбаки с побережья, которых долго перечислять, молодежь с той стороны холма, докторишка Свенсен и, конечно, Стефани и Брайан. Остальные смотрят с соседних крыш и с холма – это не так удобно, зато места много, никто не сбросит. Три лета назад, помнится, рябую Мэгги спихнули, с тех пор она еще и хромая. А для танцора степа это…

Лучше уж в петлю.

Уолтера пока не видно, наверняка возится в баре: ведь после турнира туда хлынет радостная толпа. Но он появится обязательно: поддержать и пожелать мне удачи.

Я не заявила участие – ведь не собиралась же, – но это ничего. Таких, как я, умников на каждом турнире набирается человек пять-шесть. Они выступают в хвосте, так что времени еще много.

Я отчего-то чувствую тревогу. Люди выходят и танцуют, выходят и танцуют. Я всех знаю: вместе бегали в школу, ловили крабов, собирали лютики на холмах… Ну вот, опять я об этом, не буду. Стефани танцует не так хорошо, как в прошлый раз, ей мешает длинноватое для степа свадебное платье. Но Брайану, как мне кажется, все равно: он смотрит на нее с обожанием. Может, ему и степ-то не нужен? Неужели не нужен? Что же тогда?

Сам Брайан отстучал как-то… обычно. Без куража совсем. Или я привередничаю? Девчонки рядом пихают друг друга локтями, кивая на Брайана: смотрите, мол, наш красавчик. Не могу удержаться, чтоб не фыркнуть. Вот гусыни! Горазды на чужих мужей заглядываться. А впрочем, какое мне дело. Пусть Стефани беспокоится.

Мой выход. Надо бы протиснуться через толпу к площадке, но от долгого стояния так затекли ноги, что не могу пошевелиться. Вот это да! Мне же танцевать. Не знаю, то ли смеяться, то ли плакать, хочу поднять руки, чтоб растолкать народ впереди. Какое там! Руки тоже не слушаются. Вот так штука, шмякни меня волна! Что еще за новости? Порываюсь крикнуть – язык словно прилип к небу. Тут уж мне совсем поплохело. Мало мне подвернутых ног… Главное, ни одна морда даже не пытается помочь, все вроде как мимо меня смотрят. А на площадку вылазит кто-то! Да я же последняя была!

Нет, оказывается, не последняя. Какая-то девка, не пойму, кто это, но очень знакомая, кланяется направо-налево и начинает выкаблучиваться:

Послушай, друг!

А где здесь Чаттануга Чу-Чу?

Десятый путь!

Вперед и вправо свернуть.

Вроде и неплохо танцует, ножки вон какие резвые, сразу видно: не подворачивала три раза подряд. Залюбуешься. Но откуда она взялась?! И туфли, главное, приличные, судя по каблуку. Юбка, конечно, так себе, в клеточку. А шляпенция на башке – вообще отпад. Где она такое старье выкопала? Однако ей идет. Не с побережья девчонка, у нас тут нет таких, но я ее точно знаю. С той стороны холма, что ли, шерифа дочка? Да нет, дочка шерифа, Кэти, вроде помладше…

В восемь поезд свистнул –

Время выпить пришло,

Знаю я, что Теннесси

Недалеко,

Подбрось угля лопату,

Чтобы ход не падал,

А вот уже и Чаттануга

За стеклом!

Тут девчонка в шляпе оборачивается. И я вижу себя.

Как в зеркале.

Шмякни меня волна, подними да брось еще раз с перекрутом! Что же это делается?..

Она продолжает танцевать… То есть это я продолжаю, а я стою и смотрю на себя. Как я танцую. Так и свихнуться недолго. И все смотрят на меня – ту. И главное, все хлопают! Подбадривают! И даже Брайан! И Стефани! Но как же я?!

Она, которая я, кружится и кружится, а у меня перед глазами уже все плывет.

На площадку вдруг поднимается Уолтер. Почему он в морской форме? Ему очень идет. Он тоже танцует.

Только это уже не площадка, это палуба. Верхняя палуба корабля – огромного, высотой с десятиэтажный дом. Военного корабля, линкора. Я разбираюсь в этом, как любая девчонка с побережья.

Удар, грохот.

Откуда дым? Все заволокло, не вижу ни себя, ни Уолтера. Наконец дым сдувает ветром. Народу на верхней палубе много. Пожар. Все пытаются сбить пламя, спрятаться. Бесполезно.

Залпы один за другим. Стреляют береговые батареи – так странно, ритмично, словно степ.

Половина замолчали.

В небе самолеты – не наши. Внизу вода, в глубине – подводные лодки. Я их не вижу, просто чувствую. На моих глазах линкор складывается пополам и идет на дно. Где же я, где Уолтер? На борту плавятся темные буквы.

«Аризона».

Люди с верхней палубы прыгают в воду. Успели ли мы? Я не вижу.

Темно. Кажется, и я дождалась свой кораблик.

Вновь площадка, Уолтера нет. Она, которая я, заходит с левой в поворот, мой коронный. И останавливается. Стефани кидается к ней на шею! Брайан подходит, улыбается, что-то говорит… Я, наконец, могу двигаться. Медленно поворачиваюсь и топаю вниз с холма. Это какой-то бред. Не может этого быть. Я не хочу их видеть. Никого. Ни верещащую Стефани, клянущуюся в вечной дружбе, ни ее мужа, ни себя, только что отстучавшую Золотой степ.

Подо мной только что горела «Аризона», и живая ли я? Я не знаю.

Люди на холме для меня чужие. Однако все они там: и Анет, и Алекс, и докторишка Свенсен, и Барни… Нет только Уолтера. Где же Уолтер?! Он так и не пришел? Теперь у меня есть силы, чтобы бежать, и я пускаюсь вихрем по пыльной дороге. Бегу так быстро, словно за мной гонится стая волков. Впереди поворот, и я вижу, как извиваются вдали языки пламени. Пожар! Бар горит. Вернуться, позвать людей? Или броситься на помощь? Вижу Уолтера, он налегает на помпу, выбрызгивая струи воды. В городе есть пожарные, но они тоже еще там, на турнире. Почему же так долго никто не приходит?

– Покачай, Мэриэн! – кричит Уолтер. Я вцепляюсь в рукоять насоса, а он хватает валяющийся тут же топор и принимается рубить горящую изгородь. Вверх-вниз, вверх-вниз. Step by step. Как во сне. Сыплются искры, брызжет вода. Горячо. Вдруг в дверном проеме мелькает белый кошачий хвост. Пусси! Откуда она там взялась?!

– Пусси, Пусси, кис-кис-кис!

Уолтер тоже ее заметил и кидается внутрь.

– Стой! Уолтер, сто-о-ой!

Бросаюсь следом.

Что-то рушится.

Перед глазами пятна. Полосы. Ах да, это наш звездно-полосатый флаг, он реет на ветру.

Маршируют солдаты. Идут колонны машин.

Аэродром. Летчики садятся в самолеты, улыбаются. Им сейчас в воздух, что может быть прекраснее.

Госпиталь. Привозят раненых. Стоны и кровь. Я делаю перевязку. Я медсестра, раненых много, и я устала. Секундная передышка, бросаю взгляд на небо, ожидая увидеть тьму. Но нет – ясный теплый день. Темное море, зеленые пальмы, прозрачное небо, золотистое солнце. Четыре слоя, как в коктейле.

Это Перл-Харбор.

Я танцую степ.

Этот танец, как полет. Блаженство ваших ног. Ритм вашего сердца. Сомненья и восторг. Любовь на всю жизнь. А еще…

Война.

Я открываю глаза.

– Мэриэн, как ты нас напугала!

Девушка по имени Стефани Хантер… нет, Стефани МакКолин держит меня за руки. Почему-то она в черном.

– С возвращением, Мэри, – подмигивает мне толстяк Барни. Хотя уже не толстяк, он похудел и подозрительно подволакивает левую ногу.

Замечаю, что под моей головой – что-то мягкое. Оказывается, я лежу на коленях у Уолтера. Он в форме, на лице рубец, как после ожога, правая рука на перевязи. Мне кажется, там чего-то не хватает.

Кисти.

– Мы вернулись? – тупо спрашиваю я.

– Вернулись, – мягко отвечает Уолтер. – Только не все.

Кажется, я понимаю.

Брайан…

– Уолтер, – еле слышно говорю я, – сделай «Марианну». Ах, да…

– Ничего, я и одной рукой могу, – ослепительно улыбается Уолтер. – Старина Барни сберег наш «Погребок у моря». Тебе – не взбалтывать?

Мы поднимаемся на ноги, отряхивая с себя пыль.

Цвет глаз Уолтера переменчив, как океанская вода: темный, зеленый, почти прозрачный, золотистый.

У него шрамы и покалечена рука. Но он мне так дорог.

– Не взбалтывать, Уолтер. И как всегда – с орехом.

– Сию секунду, леди. Но сначала… потанцуем?

Он делает умопомрачительный выверт ногами. Я повторяю. Теперь мы вместе. Все смотрят и хлопают в такт.

Это золотой степ.

Это…

Победа.

…Она в слезах,

А я стою пред нею

сам не свой –

О, Чаттануга Чу-Чу,

Я вернулся домой!

О, Чаттануга Чу-Чу,

Я вернулся насовсем – домой![10]

Мила Коротич

Уроки китайского

Меня зовут Цай Сяо Ся. Я учусь в Харбинском политехническом университете на железнодорожном факультете. Мне нравятся поезда и железная дорога. И мне нравится Харбин. Я приехала сюда из Хэйхэ. Это маленький город на границе с Россией. Моя семья осталась в Хэйхэ.

Чтобы им было легче, я сама плачу за учебу. Для этого я работаю по вечерам и на каникулах официант-кой в баре «Зион» в отеле «Бремен». Это большой отель в центре Харбина. У нас часто останавливаются иностранцы и иностранные делегации. В такое хорошее место трудно устроиться работать, но меня взяли, потому что я хорошо говорю по-английски и по-русски.

Наш бар работает до часу ночи по пекинскому времени. Потом я еду в общежитие, и это далеко. Но иностранцы часто хотят задерживаться. Тогда Ли Гао приходится им объяснять, что бар закрывается. Начальник смены Ли Гао громко говорит и показывает счет гостю. Иногда этого достаточно. Начальник Ли Гао плохо говорит на иностранном языке, и если гость не понимает, то объясняться с иностранцем приходится мне. Обычно сразу видно, кто передо мной и на каком языке надо говорить. На русском – легче, я давно его знаю. Я говорю: «Надо платить. Ресторан закрывается» – и, если клиент не слишком много выпил, он быстро понимает. Все иностранцы говорят, что мы очень громкие, много кричим. Потом они расплачиваются и уходят.

Три дня назад, в мою прошлую смену, в «Зионе» долго сидел один русский. Он смотрел в окно и ждал кого-то. Но никто не пришел. Он хотел поиграть на белом рояле, который стоит у нас в середине бара, но начальник смены Ли Гао ему не разрешил. Тогда человек сел за самый дальний столик, у кухни, и снова смотрел в окно. На мужчине был дорогой костюм, хотя в августе в Харбине жарко и все ходят в легкой одежде. Но в «Зионе» есть кондиционер. Когда пришло время закрывать бар, начальник Ли Гао подошел к посетителю со счетом, но тот посмотрел Гао в глаза, и Гао принес ему еще харбинского пива.

Когда Ли Гао подошел к стойке, то у него были пустые глаза. Он ничего не сказал, а встал у стойки и начал протирать бокалы бумажными салфетками. Я уже протерла все бокалы еще полчаса назад.

– Шифу Ли Гао, вы заболели? – спросила я.

– Скоро надо закрывать бар, – сказал он мне. – Плохой день, совсем никого нет. – И его глаза были пустые, как чернильница в музее.

– Фан Линь, – закричала я. – Начальник Ли Гао заболел. Посмотри за ним, пока я рассчитаю посетителя.

Я подошла к человеку в дальнем углу у кухни. Мне стало понятно, что он – русский и старый, и я сказала как обычно: «Надо платить. Ресторан закрывается».

Мужчина внимательно посмотрел на меня, и я подумала, что знаю его, но не могу вспомнить – откуда. Я заметила – один глаз у него был зеленый, а второй – голубой; и немного испугалась – вдруг он и меня заставит протирать посуду. Но надо было закрывать ресторан, и я снова сказала: «Ресторан закрывается. Надо заплатить деньги и уходить». Я сказала погромче, чтобы посетитель понял, а сама смотрела, как начальник Ли Гао полирует стаканы. Фан Линь, толстый и сильный, стоял рядом и не знал, что делать. Он попытался остановить Гао и схватил его за руку, но тот стряхнул силача, как муху, и продолжал полировать стаканы. Смятые салфетки лежали на полу, как большие белые цветы.

– Я уже заплатил, – сказал русский на хорошем мандаринском. – Ресторан не закрывается. Он работает еще два часа.

Человек смотрел на меня своими разными глазами и говорил спокойным голосом. Я проверила еще раз: нет, счет не оплачен, и уже один час пятнадцать минут по пекинскому времени. Ли Гао полирует стаканы, и силач Фан Линь лежит с разбитым носом на полу между смятыми бумажными салфетками. Теперь я должна вызвать охрану.

– Не надо охрану, надо оказать уважение гостю и старику и посидеть с ним за столиком, – сказал мне русский.

Я уже поняла, что его ци – совсем не такая, как у других: у простого человека не бывает разноцветных глаз.

– Вы не старик. – Я старалась быть вежливой. Люди с Запада любят думать, что остаются молодыми.

– Мне девяносто шесть лет, – улыбнулся разноглазый. Вот тут я удивилась: я видела иностранцев, которым восемьдесят. Тому, кто сидел за столиком, не дашь и пятидесяти. У него очень особенная ци. Но у Ли Гао закончились стаканы. Он присел и стал вытирать лицо Фан Линя мятыми салфетками, словно тот был пятном соуса на полу. А когда тот стонал, Ли Гао сердился и тер сильнее.

– Остановите его, – попросила я по-русски разноглазого иностранца. – У него совсем молодая жена. И совсем старые родители.

Я села за столик гостя напротив.

– Ты добрая. – Человек улыбнулся. – Как Ли Сяо. Значит, это тебя я ждал. Ты веришь в то, что случайности не случайны?

– В мире нет ничего случайного, – ответила я. – Жизнь как река. Освободите начальника Ли Гао. Он хороший человек.

– Плохие вещи происходят не только с плохими людьми. Речной ил – это грязь, но на нем хорошо растет рис. – Русский мужчина посмотрел на меня разно-цветными глазами, и я не поняла, чего именно он ждет. Но поняла, однако, что без этого он не отпустит Ли Гао. А потом он перевел взгляд на начальника, уже расцарапавшего лицо Фан Линя.

Я – всего лишь маленькая студентка из северной провинции, но я понимаю – нельзя смотреть на живых людей как на глину, как на бревна. Поступать так значит… значит… самому не быть человеком, не оправдать доверие, данное Небом, позволившее родиться в этот мир, испортить свою ци на много лет вперед, а возможно, и навсегда. Это плохо!.. Это бесчеловечно!

– Остановите! – закричала я, когда Ли Гао уже стал залеплять лицо Фан Линя, засовывая салфетки в нос и рот. Тот задыхался, извивался всем телом, но щуплый начальник оказался невероятно сильным. Как каменный утес, он придавил горло повара коленом, и тысяча человек, похоже, не смогла бы сдвинуть его, а человек с разноцветными глазами сидел напротив меня, смотрел и чего-то ждал. И я толкнула столик на гостя. Толкнула так сильно, как только смогла, потому что мне нечего было еще ему дать. Но человек, похоже, этого и ждал, он оказался рядом со мной, нависая, как старое дерево гинкго.

– Ли Сяо, почему мы всегда сражаемся с тобой, когда встречаемся? – вдруг спросил гость с улыбкой. – Ведь ты сама учила меня, что китайские девочки не дерутся, если не уверены в победе.

– Меня зовут Цай Сяо Ся. – Я вспомнила все ката, которые знала. – И я уверена в победе. Просто не хочу больше ждать.

Но попасть мне не удалось ни разу. Русский гость уходил от ударов, как тень, а потом поймал мою руку, очень больно сжал, посмотрел мне в лицо своими разноцветными глазами и исчез.

– Цай Сяо Ся, ты перевернула столик. Если он сломался, я вычту его из твоей зарплаты. – Начальник Ли Гао сердито сдвинул брови. На больших часах в баре было ровно половина второго по пекинскому времени. Счет странный посетитель оплатил, но, кроме меня, его никто не запомнил. Рука, сдавленная гостем, болела, даже синяк остался. В эту же ночь я увидела странный сон.

Огонь преследовал меня – тысячей солнц он жег, и некуда было спрятаться. Я и не стараюсь спрятаться. Все люди вокруг прячутся: поднимают руки вверх и вместе делают зонт из пламени. Их руки светятся бурым. Нестерпимая боль повсюду, снаружи и внутри. Огонь убивает, и я же источник огня – он вырывается прямо из сердца, чтоб погасить жар, который падает сверху. И мой огонь, белый как солнце, взрывает зонт изнутри. Два солнца слились, и меня не стало. И все, кто был рядом, кто тоже светился и делал защитный зонт – их много, но лиц не видно, – они тоже исчезли в моем огне. Тысячи других жизней сгорели в огне двух солнц. И тысячи душ отлетели в Небо. А я осталась, потому что меня проклинали, много раз проклинали при жизни. Меня обвиняли в предательстве даже те, кого я любила, и те, кого спасла, – проклинали. После огня пришла чернота: я сгорела до пепла и золою ушла в землю. Небо не принимает проклятых, и я томлюсь в темноте, вспоминая тех, кто был дорог. Любовь не дает мне исчезнуть, и я чувствую слезы. Небо не принимает проклятых, но плачет над ними и над теми, кто был любим. Я чувствую слезы Неба, и они дают мне новую ци. Она такая сильная, что темнота уже не может меня удержать – я поднимаюсь к свету, к небу и уже не боюсь солнца. Я снова жива и радуюсь свету, воде и ветру, тому, что день сменяет ночь, и снова, и снова. И я обнимаю воздух, и солнце, и ветер, я тысячами рук их обнимаю, и пью воду, и чувствую тепло. Ветер ласкает, играя на мне свою музыку, и я раскачиваюсь, танцую, пою ему шепотом тысяч своих тихих голосов. Ветер играет со мной, треплет мои сережки-веера и срывает их, но я только смеюсь – у меня их много. А когда приходит время, я меняю их на гроздья – серебристые бусины – и сбрасываю, когда надоедает. Так идет моя новая жизнь, и она неизменна…

Я проспала почти до обеда из-за этого странного сна. Но я всегда быстро собираюсь, и поэтому успела добраться на работу к обеду, когда работники меняются. По дороге даже купила маленькие серьги.

– Красивые серьги, похожи на листья гинкго, – сказала мне Донгмеи, моя напарница. – Ты плохо спала? Ты выглядишь усталой. Сможешь работать?

– Да, все хорошо, – ответила я. Никто не заметил синяк на моей руке. Я хорошо работала всю смену, боль пришла только к вечеру. Рука заболела, когда в бар вошел вчерашний разноглазый гость. Я приносила заказ в зоне столиков с мягкими креслами: свинину в кисло-сладком соусе и «Три свежести» – это самое популярное блюдо у русских. С этого места не видно, кто входит в бар, и обычно бармен дает нам знать, что пришли новые клиенты. Меня как будто кто-то резко дернул за палец, я перестала чувствовать свою левую руку и чуть не уронила еду. Хорошо, что никто этого не заметил, а то Ли Гао уволил бы меня. Я поставила блюда перед клиентами и поскорее ушла в комнату для персонала. Потому что я увидела, что под подносом моя рука почернела и пальцы выгнулись назад сильнее, чем у тайских танцоров, словно у моей левой руки исчезли кости. Донгмеи заглянула ко мне, и я спрятала руку под фартук, чтоб она не увидела.

– Цай Сяо, еще посетители пришли. Большой заказ. Что ты прячешь? – Донгмеи всегда была наблюдательная.

– Ничего, уже иду, – ответила я и встала, пряча руку за спину.

– Если ты больна, то надо сказать и пойти в аптеку. – Донгмеи все-таки заметила мое состояние. – Покажи, что ты прячешь.

Я не знала, что делать. Нельзя было показывать мою почерневшую руку. Но Донгмеи не отстанет, и она старшая официантка – я должна ее слушаться.

– Покажи мне руки! – Она уже просто схватила мена за локоть и дернула. И тут же изменилась в лице: – Фу, Цай Сяо, как ты испачкала перчатки. Быстро смени их и иди принимай заказ. Вот, держи, у меня есть запасные. – Донгмеи сунула мне пакетик, достав его из кармана брюк. – И ходи ты осторожно мимо этих ящиков с приправами – я сама там все время пачкаюсь.

Я радовалась, что у Донгмеи куриная слепота и черноту моей руки она приняла за грязь на белых перчатках официантки. Но я не ношу перчатки на работе – это в нашем баре не обязательно, а Донгмеи носит – у нее некрасивые ногти. Черная рука сильно болела, и пальцы на ней можно было заплетать в косичку, но я натянула на нее капроновую перчатку и вышла – до конца смены оставалось уже немного времени, а завтра я пойду к врачу.

Как только я вышла, то сразу увидела его – разноглазого старика. Он сидел в компании еще нескольких иностранцев и не обратил на меня внимания, даже когда я принимала заказ. Левая рука у меня болела тем больше, чем ближе я стояла к этому человеку. Они обсуждали что-то. Я не все понимала.

– Но почему они не сопротивлялись? – спрашивала молодая женщина. – Почему покорно ложились на разделочный стол, протягивали руку для смертельного укола, подходили к окну для осмотра, когда их выкликали? Почему бунт «бревен» был всего один раз, и тот подняли русские? Я не могу этого понять!

– Да, почему никто не хватал скальпель с лотка для инструментов и не пытался воткнуть его в этих дьяволов в белых халатах? Ну, чтоб хоть подороже продать свою жизнь! Хоть из чувства противоречия, из злости! – вторил красивый высокий юноша. – Все равно же умирать, так хоть по-человечески, а не как скотина!

– А вы обратили внимание на «архитектурные особенности»? – светловолосый парень в очках сделал знак пальцами в воздухе. Так иностранцы обозначают ложь. – Ров, бетонная стена, колючая проволока с током. Но нет вышек с охранниками, пулеметов, овчарок, зоны отчуждения, как у фашистов. Строители скорее заботились о том, чтоб никто не вошел и не узнал, что там внутри, а не о том, что заключенные могут поднять бунт, объединиться и сбежать. Им словно в голову не приходило, что может быть иначе. Люди пытались сбегать и из Освэнцима, и из Дахау – откуда угодно. И сбегали. Отсюда – нет. Ни разу. Что, скажите мне, что подавляло волю заключенных здесь, в двадцати километрах от Харбина, недалеко от трех китайских деревень, практически рядом с железнодорожной веткой?

Мой разноглазый знакомый посмотрел на говорившего:

– Дахау и Бухенвальд – лагеря по уничтожению людей, «отряд 731» – лаборатория смерти. Там – уничтожали, здесь – и за людей-то не считали, расчеловечивали сразу. Их держали здесь как материал, отдельно друг от друга; пусть в наручниках, кандалах, но хорошо кормили. После побоев в полицейских участках, полуголодного существования в деревнях – благодать. Но там, в блоке «ро», были иероглифы, написанные кровью на стенах – не всех тут смогли сломить и расчеловечить. Да и «врачи» буйных, говорят, старались использовать побыстрее.

Я положила меню на край стола, чтобы гости сделали заказ. Положила левой рукой, пряча за спину заболевшую правую – иностранцы не обращают внимания на такие «мелочи». От боли хотелось кричать, но я терпела – еще немного, закончится смена – и я куплю лекарство от боли. Надо только потерпеть…

– У «бревен» была связь между камерами. Никто из лаборантов не знал, как, но они общались. Порой они устраивали голодовки и саботаж – не ели зараженную пищу. Еще… – Мужчина посмотрел на меня своими разноцветными глазами, словно видя впервые. И рука перестала болеть! – Будем делать заказ? – это он уже к своим собеседникам. Их словно облили ушатом холодной воды, спросив про еду. В итоге – чай и пирожки вместо большого заказа! Но моя рука не болит, и я снова чувствую пальцы!

Молодым людям слова старика показались недостаточно убедительными. Они почтительно помолчали немного, а потом стали придумывать совсем невероятные объяснения: руководил экспериментами не человек, а нежить или инопланетянин – не зря ж он, говорят, был очень высокий и работал только ночью, а днем спал. Юноша в очках настаивал, что заключенным подмешивали в пищу что-то или подавляли их волю каким-то газом.

– Ты скажи еще – магией! – прыснула девушка. Но парню такая идея понравилась, и он стал говорить что-то про волшебников и их изучение, военное применение, какие-то иностранные слова, но никто не стал слушать, а я пошла к стойке заказов, все думая, что надо скорей снять перчатку и посмотреть на руку.

– Люди – те еще звери, если считают себя лучше других, – высказался кто-то. – Любая война начинается с этого. Одни расчеловечивают других. Да и сами тоже…

Я чувствовала, что человек смотрит мне в спину, пока не закрылась в подсобке. Рука, моя рука была здорова! Я пошевелила пальцами, покрутила запястьем – ничего! Даже синяк исчез! И не надо тратить деньги на врача и лекарства! Я тихонько засмеялась и зажала рот своими здоровыми, совсем здоровыми ладонями, чтоб никто ничего не услышал. А то все бы подумали, что я сошла с ума. Никто ничего и не заметил. Ли Гао уже рассчитал гостей, когда я вышла из подсобки.

Только разноглазый человек с редким ци снова ждал кого-то. Я подошла и, меняя бамбуковые салфетки на столе перед ним, спросила, не поднимая глаз:

– Лаоши, как вы это сделали? Вчера и сегодня?

И он ответил, нисколько не смущаясь:

– Ты тоже так можешь, Ли Сяо. Ты же сама меня научила.

Он смотрел спокойно и отвечал на прекрасном мандаринском. Я поняла: он знал, что я спрошу.

– Меня зовут Цай Сяо Ся. – И я отдернула обе руки, потому что в моей стране девушки не любят, когда к ним прикасаются незнакомцы. Не хочу, чтоб вчерашнее повторилось. – И вчера я познакомилась с вами впервые.

– Мой мандаринский слишком плох, чтоб объяснить. – Мужчина стал очень-очень грустным. Я поклонилась вежливо и ушла.

Ночью мне снова приснилось странное.

…Город, который я сожгла. Я стою на месте и смотрю, как он изменяется. Сначала я вижу, как по выжженной мною земле ходят люди, как земля, что вокруг, незаметно их убивает, источая черноту. Чернота покрывает их с головой, они дышат ей, смотрят на нее и не видят, а она уносит их ци, делая людей дырявыми, как решето. Они ничего пока не чувствуют, но дни жизни вытекают из них, как песок сквозь сито. Чернота уносит их ци. Но они возвращаются снова и снова, разбирают смертоносные балки, разгребают руками черный пепел, ищут живых и мертвых. Молчат или плачут, если находят.

– Здесь ничего не сможет расти еще семьдесят лет! – качают они головами. – Здесь нет жизни. – И больше не приходят, оставив меня в одиночестве. Небо не принимает проклятых, и люди меня тоже не замечают. Саваном снега укрывает небо землю, которую я сожгла. Снегом, холодным, как слова учителя. Белый снег падает на черноту.

Я очень, очень хочу жить. Хочу, чтоб меня увидели! Когда сходит снег, снова приходят люди. И кто-то вдруг кричит:

– Смотрите, зеленый росток!

Они смотрят на меня как на чудо и улыбаются.

Дальше были и солнце, и ветер, и дождь, зеленые веера и серебристые бусы. Много-много раз. Приходили разные люди и улыбались, и удивлялись, и привыкли. Однажды меня обнял человек, которого я помню, человек с седыми волосами и разноцветными глазами…

Когда я проснулась, то точно помнила, что разноглазый человек – тот самый, который мучает меня второй день на работе. Но сегодня у меня выходной, и я рада, что все странные вещи меня не коснутся хотя бы в этот день. Надеюсь, что старик уедет и все закончится.

После полудня я поехала на набережную Сунгари, в Парк Сталина. Мне нравится там гулять. Я смотрю, как дети купаются в желтой речной воде, и мне весело слышать их визг. Лодки с туристами отплывают от пристани к Солнечному острову. Пахнет свежестью и приправами. На площади перед фонтанами старики и подростки запускают воздушных змеев. У всей страны – рабочий день, потому змеев в небе немного. Я покупаю мороженое и смотрю на «Двух стрижей» в небе. Мы с папой тоже такого запускали в Хэйхэ. Я несколько минут смотрю, как бумажные птицы кувыркаются в воздухе, и, доев мороженое, набираю номер родителей.

Мама рада меня слышать, она спрашивает, ела ли я сегодня, хорошо ли чувствую себя, как моя работа и когда я приеду домой хоть на недельку. Мама меня очень любит, я знаю. Мы болтаем, как подружки. И я спрашиваю: «Не было ли у нас родственницы Ли Сяо?»

– Почему ты спросила, доченька? – Мама удивилась.

– Встретила на работе одного русского старика. Он все время называет меня Ли Сяо. Он такой старый, что мог знать еще твою бабушку! – Я засмеялась, а мама – нет.

– У моей бабушки была сестра мужа с таким именем, – сказала она, помолчав. – Она жила в России в детстве, потом в Харбине, а потом мы о ней ничего не знаем. Но ей было бы уже сто лет, наверное. И ты же знаешь, в Поднебесной много Ли Сяо, а для русских мы все на одно лицо. – Только сейчас мама засмеялась.

Мама права – быть Ли Сяо в Китае, все равно что совсем не иметь имени. И я совсем успокоилась и по-думала, не поехать ли покормить оленей и белок на Солнечный остров. Все ночные кошмары исчезают в солнечных лучах.

– Цай Сяо Ся, – окликнул меня чей-то голос. Нет, не все кошмары разгоняет утро.

– Цай Сяо Ся, вы сами сказали, что ничто в мире не случайно! – Старый человек с разноцветными глазами снова встал рядом со мной. Люди проходили вокруг и смотрели без внимания – у всех свои дела. Старик держал за ручку небольшой чемодан на колесиках. – Простите, что причинял вам беспокойство эти два дня. Сегодня вечером я уезжаю из Харбина и вряд ли вернусь – моя жизнь подошла к закату. Найти и поблагодарить ту, которая изменила мою жизнь, а потом спасла, было одной из последних моих целей. Но я не нашел ее, хоть искал много лет, всеми способами, доступными людям, и даже больше.

Он замолчал, устремив взгляд на желтые воды Сунгари. Там расписная лодка с головой дракона на носу отходила от пристани. Люди в белых рубашках и женщины с зонтиками от солнца ехали на прогулку. Свой зонтик я забыла сегодня, а жаль – припекало сильно. Сейчас я понимаю, что могла бы просто зевнуть и уйти. Старик обиделся бы, ушел и стал бы историей, которой я могла бы пугать непослушных внуков. Но мне стало интересно и немножко жалко его. Он же все равно уезжает сегодня. Я поняла: он хотел, чтобы я послушала.

– Лаоши, – сказала я тогда, – давайте присядем, ведь ваш рассказ будет, наверное, долгим.

– Мой мандаринский слишком плох, чтобы все рассказать, – повторил он свою обычную фразу. Я почувствовала, что он очень рад тому, что я не ушла. – Дай мне руку, Цай Сяо Ся, и больше не нужно будет слов.

Я испугалась. В прошлый раз он заколдовал меня, когда прикоснулся. Если он снова так сделает, а потом уедет, то я могу остаться с почерневшей рукой навсегда: найдется ли в Поднебесной колдун, который снимет чары заморского дьявола?

– Ваш мандаринский очень хорош, – ответила я, и старик понял мой страх и изменился в лице. Вот тогда я поверила, что ему уже очень много лет. Я протянула ему свою руку ладонью вверх. И он накрыл ее своей, темной, сухой, с возрастными пятнами. Дотронулся, как положил монетку, и я услышала паровозный гудок…

Тиии-тааааааа, чуф-чуф-чуф-чуф – и поезд промчался мимо! Обдал жаром, охватил ветром, оглушил, рассмешил! Самый лучший звук на свете – это паровозный гудок, а потом еще вагончики стучат! А Гришка Ефремов еще и гвоздь на рельсы положил – будет ножик. Был круглый гвоздь – стал плоский нож, горяченький после ста колесных пар! Ай да Гришка, ай да молодец! Пацану без ножика – никуда! Это третий уже будет: один в кармане, один запасной, а на этот у Марика-очкарика Гриня жилку вощеную для удочки и новое грузило выменяет – вся рыба на Асташке будет наша! Мамка поворчит, что чистить много, но потом ухи наварит, пирожков с рыбой настряпает! У Грини уже слюнки потекли при воспоминании о мамкиной ухе. А уж Мурзя с Жулькой как довольны будут: сначала обожрутся, а потом ластиться начнут. Ох, скорей бы поезд уже прошел!

И счастливый десятилетний малец в выцветшей бурой рубахе, явно перешитой из чьей-то большой, полез по насыпи вверх, пачкаясь о битум. Школьные дружки остались внизу. На толстых, чуть гудящих рельсах, блестящих на солнце, ждал его новенький самодельный ножичек. Да вот не дождался ножик Гриньку: только поравнялась пацанячья макушка с рельсами, только высунул малец нос над сизой щебенкой – глядь, а ножик уже в руках у другого. Маленького, тощенького лысого пацанчика. На стриженой башке у него только челка густая, черная. Сам в робе черной – штаны да куртка, но ведь не наш – ни вокзальный, ни завокзальный, ни забурхановский. Чужой.

– Эй, ножик отдал! – рявкнул Гриня. Чужак чуть присел, как заяц, на Ефремова зыркнул узкими глазками – и как сиганет вниз по насыпи. Гриня – за ним! Обидно: ножик сперли, жилки не видать, и ладно б свои, а то чучело какое-то узкоглазое! Понаехали тут на наши ножики!

– Стой, стой, гад! – крикнул Гриня. Он даже не думал – знал точно: пацаны за ним рванут.

Чужак бежал быстро, но, видно, дороги не знал – поперся через заросший кочкарник, да там и грохнулся с размаху. Гриня на секунду потерял его черную рубаху из виду. Ясно, что к Китайской слободке бежал, она как раз за распадочком. Гришка Ефремов уже и скорость сбавил, и ножик готов был простить – без взрослых не полезет сам в тот район. Но…

– Диди! Диди! – тонко пискнул кто-то, завизжал почти. Вынырнула еще одна фигурка из ивняка и кочкарника и перед пацаненком встала, собой закрыла. Девчонка! Тоже в черной робе и на лысого лицом похожа – один в один, только с косичками! Ефремов обалдел немного, а та ладошки выставила, руки растопырила, в коленках присела – типа, грозная.

– Я с девчонками не дерусь! – сплюнул сквозь зубы, по-взрослому, Гриня. – Отойди! Пусть нерусь ножик мой отдаст!

Но девчонка лишь боком встала, глаз не отводила. «Диди» этот ее уже с земли встал, отряхнулся. Та ему на своем «сяо-ляо-мяо» что-то быстро говорит, он отвечает, запыхавшись, ногу потирает – зашиб, видать, когда падал. И тоже в такую же раскоряку встать пытается, как сестра его. Ну, все, драки не избежать! А за спиной уже наши, забурхановские, топают!

– Наших бьют! – Это Севка Рыжий, горлопан, в спину врезался. Все трое подтянулись – наваляем запросто двум чужакам. Не за ножик, так за принцип! Заходи, ребята, с боков…

Девчонка головой завертела, что-то еще своему «диди» замяукала, за руку брата схватила: он головой затряс и ножик ей отдал с неохотой. Гриня заметил, что словно и не сам отдал, а как болванчик фарфоровый. В висках у Ефремова застучало, и словно что-то под кожей, внутри его белобрысой башки, заерзало. Мерзкое такое ощущение. А девчонка улыбнулась и на русском заговорила:

– Китайские девочки не дерутся, если не уверены, что победят. Вот твой ножик. Он такой красивый. – И протянула Гришке расплющенный гвоздь.

Ефремов, полный собственной важности и уверенный в победе, неторопливо вытер вспотевшие ладони о штаны, кашлянул для важности и вразвалочку сделал два шага. Два последних шага в простой мальчишеской жизни. Девчонка схватила его за руку, и все, что увидели приятели, так это яркую белую вспышку и как Гриня отлетел, ею отброшенный.

Китайчата слиняли под шумок. Ефремов, когда в себя пришел, ругался, как дядька его – пьяный сапожник. Но ножик удержал. Правда, сильно поре-зался.

– А что мы тут торчим?! – вдруг не своим голосом спросил Севка. – Куда это нас занесло? Пошли домой, что ли…

И все разом пошли на звук поезда, куда только мысленно собирался предложить идти Гриха. Пацаны выстроились гуськом, как на уроке физкультуры, и пошли, кивая головами, как китайские будды в буфете. Ефремов нервно сглотнул и пошел за ними.

Так страшно ему давно не было: заколдованные, шли пацаны, дергаясь, как куклы на нитках, и не отзывались. Севку Гриня догнал первым, но пока за руку не схватил, тот даже не оборачивался. А тут – сразу ожил. Только не помнил про китайчат ничего…

Старик отнял руку. Лицо его почти не изменилось, лишь легкая тень усталости отразилась в нем, как в пруду без рыб. Мне не нужно было проверять – на ладони у моего собеседника грубо заросший рубец, сглаженный годами, но отличный по цвету.

– Родные думали, что я умру, когда порез сначала воспалился, потом начал гноиться. Потом почернел, и я перестал чувствовать кости в руке. Он почти свел меня в могилу на заре юности, как принято говорить на Востоке. – Господин Ефремов смотрел на марево над рекой. – Мать нашла какую-то бабку, когда уже врачи от меня отказались. Та пришла с черным петухом в лукошке, велела его зарезать, но и она ничего не могла сделать. Только за руку взяла и выскочила прочь, как ошпаренная. И рубаха новая после нее пропала – меня в ней хоронить собирались. А нет рубахи – нет и похорон приличных. Пришлось мне выкарабкиваться, – пошутил собеседник.

Я слушала его слова о чужеземных магических обрядах и суевериях, улыбалась и смотрела на двух бумажных птичек, кувыркающихся на концах одного тонкого бамбукового прутика. Когда змей в воздухе, с земли прутика не видно, но один стриж без другого не летает. К центру бамбукового прутика привязана тонкая длинная нить. Она в руках у ребенка или старика.

– Если бы Ли Сяо появилась в вашей жизни лишь однажды, вы не искали бы ее сейчас. – Молчание слишком затягивалось, и ничего не сказать было бы невежливо. – Запад и Восток далеко друг от друга, но в центре мира встречаются даже они.

– Ли Сяо сказала примерно то же, когда мы оказались в одном и том же обучающем центре в сорока километрах от Семипалатинска. – Господин Ефремов смотрел на меня как на чудо. Так же как те люди из сна. – Там я получил профессию. Я – военный маг на пенсии, Цай Сяо Ся. И благодаря твоему предыдущему воплощению у меня очень редкая специализация: восточные медитативные метаморфозы с тактильными ментальными суггестиями плюс телепатия.

Я тихонько засмеялась:

– Господин Ефремов, мой мандаринский слишком плох, чтобы понять все слова, которые вы сказали. Вы – русский будда?

– Я – бывший военный разведчик из секретного подразделения «М», девочка, – пояснил лаоши со спокойствием статуи в храме. – Разведчик-волшебник, если хочешь. И своим ненаучным даром я служил Родине! И с тридцать девятого года работал здесь, в Харбине.

Я поняла, почему он оказался в моей стране. Его командиры – мудрые. Если бы я была поэтом, то сказала бы: маленькая Ли уронила однажды на землю зерно, которое проросло. У нее было рисовое зернышко. Но я не поэт, я люблю поезда и хорошо разбираюсь в машинах. Поэтому спросила:

– Какой дар был у Ли Сяо?

Старик поискал нужное слово.

– Хранительница. – Но он не был уверен в точности. – Она как губка могла впитать в себя знания, силы, магию. Огромное количество. Могла повторить умения того, кто с ней рядом. С телепатами – телепат, с диверсантами – диверсант, с медиками – медик. А если рядом магов не было, она тоже была обычной девочкой, только очень умной. И каждый видел в ней – свою. Мы недолго были вместе в отряде под Семипалатинском.

Я спросила:

– Это город, в котором испытывают атомную бомбу?

– Это город рядом с географическим центром Евразии, – ответил старик.

Понятно, там сходятся Восток и Запад. Я представила себе этот лагерь с трудным названием. Длинные корпуса в степи. Много света, мало растений. Дети всех возрастов. Одинаковая одежда. Взрослые в военной форме. Классы и полигоны. Дисциплина. Шаолиньский монастырь по-русски. Все военные организации одинаковы во всех странах. Старшие учат младших, младшие подчиняются. Когда старшие сочтут, что ты готов, – пройди испытание и стань одним из них или выполни другое свое предназначение. На предназначение увозят на черной машине. Кого-то в грузовике, кого-то в салоне люкс. И в спину смотрят тревожные глаза твоих школьных товарищей. Но все молчат, никто не бросается вдогонку с криком: «Не уезжай!» Так и Ли Сяо однажды уехала. И молодой господин Ефремов. Тогда еще был Советский Союз, и к нему обращались: «Товарищ Ефремов».

– Простите, лаоши, я перебила вас. Думаю, вы встретились с девушкой здесь, в Харбине. – Я сама протянула ему руку. Если мы будем долго разговаривать, то он опоздает на поезд. А мне еще нужно зайти на подземный рынок у Софийского собора – успеть купить свежих персиков.

– Под Харбином, – уточнил Ефремов. – Пинфань, управление по водоснабжению и профилактике частей Квантунской армии.

Я не успела отдернуть руку…

…Пинком из машины выталкивают солдаты, а падаешь в руки призракам. Бурая форма харбинской жандармерии и белые балахоны работников Управления. Теперь Григорий во власти призраков без лица. Руки в резиновых перчатках надевают наручники на его запястья. Это легче, чем тугие веревки в участке. Тычут в спину маузером – иди вперед. Он поднимает голову к небу: много звезд в темноте, а луны нет. И самая черная сила – тут. Много. Смерти много и боли. И какой-то мертвый квадрат видится. Но магии – нет. Только слабые проблески. По шкале Громова-Кили даже не ноль, а минус получается. Очень большой минус. Такого же не может быть!

– Хотелось солнышко увидеть напоследок, – слова самому себе. Хоть и сказал с улыбкой белой фигуре. А за них – тычок от полицая. Звериный окрик. Ох и лающий у них язык, на наш русский слух. Еще четверо вместе с ним входят в узкие ворота в толстых бетонных стенах. Здание приземистое, сплюснутое сверху. «Тяжелокостное», – хотелось сказать Ефремову. Не умеют азиаты строить высокие здания – все у них словно к земле пригнутое. Привыкли сами кланяться всяким бонзам и дома такие же строят. Еще тычок в спину – нечего мечтать, пора в реальность. Больно, черти, тычут. Прямо в сломанные ребра. И Ефремов идет вместе со всеми.

– Новая партия бревен для папаши. Пять штук, как договаривались. Оплату не задерживай, – слышит Ефремов за спиной японское рыканье. Конечно, он понимает по-японски. Но только никому об этом знать не надо.

Призраки в медформе ведут всех через внутренний двор к зданию почти без окон. Никто не разговаривает с ними. Даже между собой фигуры в белом не говорят. Люди, которых привезли вместе с Ефремовым, боятся. Страхом от них разит больше, чем смрадом внутри стен. А дышать тяжело, ветер тянет от высокой трубы. Семенящие рядом не знают, что делать, куда попали, кто вокруг – живые или мертвые. Ефремов чувствует – под белыми одеждами обычные люди. И на крышах, с карабинами – обычные люди. Но боль везде, боль и смерть и бессилие. И тот самый минус, который вводит в ступор.

Любой маг знает, когда много людей собирается в одном месте, образуется новое сознание, надчеловечская сущность, но без личности. Много ментальной энергии в один сгусток сливаются, и с ним можно работать. И тогда каждого, кто туда хоть мысль послал, коснется изменение в этом сгустке. Братания, массовые дезертирства, бунты персонала, саботаж, диверсия, переворот, «прозрение». Много чего можно сделать, если подсадить в насущность элементала с нужным зарядом. Это как отравить колодец или, наоборот, обеззаразить источник, из которого пьют все защитники неприступной крепости. Главное – найти этот колодец и подобраться к нему. Для того и пошел сюда старший лейтенант Григорий Ефремов, разведрота восточного рубежа отряда «М», специальность «Ментальные диверсии». А как тут работать, если нет надсущности?! Яма, а не бугор! Не этого ждал Ефремов, растерялся, тут-то его и размазало!

Отчаянье охватило Ефремова. Вцепилось в горло, накрыло. Он умрет здесь, как все. Он напрасно попал сюда: не выбраться из этой могилы. Нет сил, нет на-дежды. Никакой пользы ни себе, ни Родине. Только мука смертная ждет тебя здесь и равнодушная безносая тощая тетка с косой заберет тебя, Гриня, в сыру землю. Выть, выть захотелось Ефремову. И сил не стало, руки не поднять, в горло душегубам этим не вцепиться! Напрасно все, зря, зря, зря! Ох, хоть бы солнышка дождаться, да еще денек пожить! Или чтоб сразу к стенке.

– Записывай, Оцука. Тридцатое июля, четыре часа двадцать минут. Партия бревен, пять штук. Две штуки «плюс»: номера три тысячи девятьсот восемьдесят семь и три тысячи девятьсот восемьдесят семь. Три штуки «меньше», номера четыре тысячи триста восемьдесят восемь, восемьдесят девять, девяносто. Возраст – стандартный. После дезинфекции и первичного осмотра расположены согласно внутреннему распорядку: здание «ро», корпус «семь» и «восемь». Усиленное питание и предварительное лечение не нужны. Материал пригоден для использования немедленно.

«Больше не люди», – щелкнуло в мозгу у Ефремова. Свистящие фразы дежурного вывели его из истерии чужого страха. Пополз, пополз он вверх, цепляясь за мысль: «Ничего, я еще пока живой!», злостью откинул первый виток ужаса. Задышал ровнее, постарался сосредоточиться, помнил, что злость – союзник неверный. Силу дает, но ненадолго. Пока вели япошки их через постройки свои – оглядываться начал вокруг. Тусклые огни у них тут на зданиях – экономят, что ли, но разглядеть, где что, можно. И вдруг как шибануло: черный квадрат! Прямо перед ним – один выход, он же вход, и нет окон, только горизонтальные щели по периметру, как сотня прищуренных глаз. Вот оно как выглядит-то, лицо смертушки!

«Стоп», – приказал сам себе Ефремов. Главное, что и помирать можно не за фунт изюму, как мамка говаривала. А за правое дело и жизнь отдать – не грех, а слава. Бог, он все видит. И сам себе усмехнулся – хоть и был в пионерах да магии учился, а если в своем уме, то Бога отрицать и не подумаешь. Даже черти веруют и трепещут – чертей нагонялись стажерами. И этих узкоглазых погонять силы хватить, хоть одного, да с собой уведу. И свои знать будут, где Гришкина могилка. Снова злость помогла преодолеть животный страх.

Узкая лестница, искусственный свет. Тяжелые двери, как в бомбоубежище. Одна, другая, еще лестница. Еще дверь. Длинная галерея: камеры с одной стороны коридора, решетчатые окна – с другой, все выходят во внутренний двор, а там – чернота черная. Каждая дверь – с засовом, и два окошка в ней: повыше, на уровне глаз, и пониже, где-то в пояс. Каждого из новых «бревен» – в отдельную камеру. И без слов, без эмоций. Не зацепиться.

– Ченмирен? – в темноте кто-то завозился. – А? Ченмирен, говорю! Да кто там, чтоб тебя… – Спрашивающий закашлялся.

– Да Григорием мама называла, – отозвался Ефремов. Родная русская речь прибавила сил бороться с темнотой внутри.

– Не подходи ко мне, браток, у стенки стой, – снова заскрипел голос из темноты. – Больной я, заразный. То ли тиф, то ли холера, черт их тут разберет. Мож помру, а мож и нет. – И снова некто в темноте зашелся кашлем. С таким не живут долго. – Меня эти дьяволы косоглазые заразили чем-то. Я, как дурак, как скотина безгласная, на заклание пошел. И что видел, что видел, брат, так лучше и не видеть того на втором этаже.

И снова – кашель, удушающий кашель, выворачивающий легкие. Ефремов остался у двери и закрыл глаза. Теперь темнота не мешала. Увидеть человека на этих шести квадратах с закрытыми глазами – задача для двоечника-первоклассника. Но вместо теплого свечения в углу скрючилась бурая, чуть мерцающая фигура. Все, все здесь не так, как учили.

Словно почуяв, что Ефремов смотрит в него, фигура подалась вперед. В нем еще тлело что-то, похожее на человеческую жизнь, но не хватало главного. И человек заговорил жадно, так жадно, словно пил воду после работы на летнем солнцепеке.

– Руки, ноги, головы людские, кишки в стеклянных банках по стенам стоят. Браток, не могут так люди с людьми… Нелюди тут. И они, и мы для них – не люди… Ад тут, браток. Режут, как крыс. Я знаю, я лишь одним глазком видел, но узнал. Там девонька, которую со мной привезли. Голова ее в банке. Роток открыла, глазки пучит, словно спрашивает: «Как? Зачем?»

То, что рассказывала эта серая тень, было слишком страшно, чтоб быть правдой. Человек, высосанный чем-то, явно бредил. «Его лихорадит, он все придумывает!» И Ефремов вздохнул поглубже, встал в асану и попытался дать бедолаге своей целебной праны. Пусть хоть заснет, успокоится. Но тот, приняв живительной энергии, сел и вдруг спросил:

– Слышь, Григорий! Ты на воле не слышал ли… А правда, что Советы Берлин взяли?

– Правда, – ответил Ефремов.

– Хорошо, – и только после этого незнакомец заснул. Его свечение стало похоже на человеческое. Забылся сном и Ефремов. «Увидеть бы солнце, услышать бы поезд еще раз», – была его последняя осознанная мысль. Его ли?

…Я смогла сама выдернуть руку. Я знаю, неправильно вести себя грубо, но я испугалась, что дальше увижу голову Ли Сяо в банке с формальдегидом. Я испугалась, что увижу там свою голову.

– Мне очень жаль, господин Ефремов, что ваша подруга погибла в застенках, – сказала я вежливо. Мне было тяжело дышать, как будто я заболела. Я надеялась, что дальше мы попрощаемся, и когда он уйдет, я возьму такси, поеду к золотой статуе Будды, зажгу девять пучков ароматов у входа в храм, и когда дым долетит до неба, спокойствие спустится в души живых и мертвых из этой истории. Завтра мне снова нужно работать в «Зионе» и быть вежливой с посетителями. – Я понимаю, что ваша жизнь изменилась благодаря ей – вы получили профессию и нашли свое предназначение. У нас в Китае считается, что только праведникам и мудрецам дается долгая жизнь, вы – подтверждение тому. Пробыть с вами рядом – большая честь для меня. Вы делитесь со мною своим особенным ци.

Я заметила слезы на его глазах. Ни одна не упала вниз. Голос господина Ефремова стал сухим и жестким:

– Спасибо на добром слове, Цай Сяо Ся. – Он совсем не эти слова хотел услышать. – Но Ли Сяо не стала учебным пособием для извергов или экспонатом антивоенного музея. Она носила белый халат в Управлении по водоснабжению.

Ужас и гнев охватили мое сердце! Китаянка никогда бы не стала работать на оккупантов, мучивших ее народ! Моя прабабка не могла резать своих на столе японских чертей! Он все врет, этот сумасшедший старик. Я сжала кулаки и вскочила со скамейки. Мимо проходил высокий молодой человек, он посмотрел на меня с тревогой, как будто спрашивая, не нужна ли помощь. Я не решилась поднять руку на пожилого иностранца просто так, без видимой посторонним причины. Сначала надо закричать и позвать на помощь.

– Она не была китаянкой. – Русский старик справился со своими чувствами. Сейчас ему даже не понадобилась моя рука. Я успела только заметить, что глаза у него теперь оба черные от края до края…

– Перед смертью, говорят, легче становится, а, Григорий? – Сокамерник сидел на кровати бледный, но явно оживший. Прана ци подпитала его за ночь. Зато у самого Ефремова голова стала тяжелой, предвещая ослабление защиты.

– Я все равно помру. – Человек на кровати старался говорить деловито как мог. – Мы все однажды помрем. Кто раньше, кто позже. Но если фрицев разбили, то и япошкам каюк будет. Хотел бы сам увидеть, но как масть пойдет… – тут он понизил голос до шепота. – А ты слушайся голоса – дольше проживешь.

– Какого голоса? – Ефремов прервал тяжелые, как собственная голова, раздумья. «Голос» мог быть зацепкой.

Сокамерник огляделся. В электрическом свете лампы под потолком, резко включившейся утром, он оказался высоким светлоусым мужчиной лет сорока, бледным, но сильным на вид. Горячечный блеск в глазах – то ли от болезни, то ли от возможности поговорить.

– Голос тут есть, Григорий. В голове у тебя будет звучать. – Он замотал кудрями. – Не, браток, я не псих. Этот голос выжить помогает. Первый раз, когда его услышал, сам решил, что чокнулся. Но потом подумал: хуже не будет. И правда, голос в голове возникает и вспышкой так: «Не ешь сегодня ужин – там яд». Или: «Через две камеры – новый китаец. Он – партизан». А еще однажды, когда первый раз я тут болел, слышу: «Привет от китайской подруги». Точно, думаю, с ума сошел. А потом глядь, а под тарелкой с ужином подарочек – туфелька игрушечная, из бумажных трубочек сплетенная. Безделка, а легче как-то. Только в последнее время я его мало слышу, всклики только, на плач похоже. И слова: «Ее не стало». Или: «Не давай руку для укола!» Я не брежу, Григорий, веришь?

– Верю, – честно сказал Ефремов. Он действительно верил. Тонкие всплески магии, что он почувствовал при входе, говорили, что тут могут быть странные вещи. И если они присутствовали при таком жутком «минусе», то их источник – сильнейший. Судя по словам сокамерника, он на стороне заключенных. Может, кто-то из охраны, из младшего персонала? Надо вычислить, выйти с ним на контакт. И тогда можно говорить о ментальной диверсии. Например, паралич страхом всех в лаборатории. Вавилонское заклятие языков. Беспробудный сон на пять часов. Гномья слепота. Массовая истерия. Да мало ли. Главное – разобраться в природе странностей. Местный помог бы. Наши уже недалеко. Главное – быстрее, время тут не на стороне резидента.

– Спасибо, товарищ. – Ефремов почувствовал на-дежду. – А тебя как звать-то самого?

– Не помню… Забыл… – ответил мужчина. – Забыл, браток. – Его снова настиг кашель. Он упал на кровать, забился и больше не говорил до поверки. Ефремов дал ему еще праны и стал ждать голоса в голове, контакта.

Ждать пришлось недолго. Открылось квадратное окошко в двери. Глянул желтолицый рябой военный – было видно кусок форменного козырька. Почти одновременно открылось второе окошко-щель. Туда сунули черный ствол «маузера». Он пошевелился из стороны в сторону, фиксируясь на каждом из узников.

– На параверку! Руки в оконо! – сказал без выражения японец.

Ефремов просунул запястья в щель. Почувствовал прикосновение рук в резиновых перчатках, ему проверили пульс, перевернули руки ладонями вверх и прощупали пальцами детский шрам на ладони. И голос в голове зазвучал тотчас же: «Беги!» Григорий посмотрел в окно. Пульс ему проверяла стоящая рядом с охранником закутанная в белый медицинский балахон женщина. Лица не видно под маской, волосы убраны под шапочку, круглые очки на глазах. На Ефремова она даже не взглянула, лишь кивнула и сделала отметку в своем блокноте.

– Дуругой подоходи! – скомандовал военный.

Подошел сокамерник. Процедура повторилась. И снова голос в голове: «Беги завтра!» И вопросительный взгляд соседа по застенку: «Слышал?» Да, Ефремов слышал. И узнал, кажется. Но вот теперь поверить не мог…

Охранник грубо толкнул безымянного и захлопнул оконца.

Безымянный сел на лежанку. Молчали до завтрака – двух мисок риса с овощами. И ели тоже молча. Потом напарник спросил:

– Ты кем на воле был?

– Железнодорожник, – как положено по легенде, ответил Ефремов. – А что?

– Наручники сможешь открыть, железнодорожник?

– Да поглядеть надо сперва. – Но Григорий был уверен, что на пару шурупов его телекинезных силенок хватит.

– Тогда давай сегодня ночью, в темноте. А завтра, к поверке, я притворюсь, что встать не могу, а ты в дверь стучи что есть силы. Пусть прибегут проверять, а там хоть глоток свободы.

– Тебе голос тоже сказал…

– Да, – кивнул безымянный, – сказал, что умру я завтра. Видно, смертельно болен… Но знаешь, земляк, я не сдамся! Я не крыса, чтоб меня резали и уши к жопе пришивали для забавы! Я лучше как человек помру. Эх, жалко только, не признавал я Советов раньше, а они-то ниче, раз немчуру – как положено, по-русски! Значит, и этим долго не простоять! Потому как, Гриня, неправое дело крепким не бывает! Прости, я говорить больше не буду – хочу сил подкопить, на завтрашней свадьбе со смертушкой погулять. К обеду разбуди.

Имени своего он так и не назвал.

Наутро сделали почти так, как договорились.

Всю ночь Ефремов давал парню сил, понимая, что завтра момент истины для обоих. Он не решался поверить в предательство, но факты говорили сами за себя: Ли Сяо, хранительница магии всех видов, отличница, комсомолка, эмигрантка из Китая, курсантка магошколы под Семипалатинском, маленькая девочка из Китайской слободы под Белояровом – предатель. Подлая змея, садистка и убийца. Это объясняет особенность места: Ли Сяо – никакая, с красными – красная, с белыми – белая, с японцами – японка. И забирает силы всех, кто тут есть, и надсущность тут потому и не формируется. Но как, как такое может быть? Как не разглядели ее отцы-командиры?

Но, с другой стороны, почему она бежать велела? Если она – предатель, то Ефремова стоило бы убить быстрее, а самой получить еще силы. Или это такая изощренная забава нелюди – помучить, дать на-дежду, а потом уничтожить? Может, это соус такой магический к жратве чудовища? Что делать, что делать-то теперь?

Старший лейтенант Григорий Ефремов, разведрота восточного рубежа отряда «М», решил делать свое дело. Насколько хватит сил. Потому что союзнички даже в инструкции для своих солдат прописали: «Если вы со всех сторон окружены врагом, чтоб сохранить свою жизнь, сдавайтесь в плен». А русские – не сдаются. Потому мы до Берлина дошли, несмотря на все военные машины Европ и тайные знания психических фюреров. Как говорил один одинокий волк в старой книжке: «Это будет славная охота. Хотя для многих она станет последней». Григорий читал в далеком детстве, в школьной библиотеке брал. Хватит соплей. Нужно сосредоточиться, и еще нужна краска для мандалы. Ефремов расцарапал поджившие было запястья и принялся за дело.

Напарник спросил лишь: «Как договаривались?» «Нет, – мотнул головой Ефремов. – Я притворюсь больным, а ты в дверь стучи. Я – свежее «бревно», у меня сил больше охрану вырубить». – «Договорились».

Это был их последний разговор…

… – Нам не удалось убежать дальше своего отсека, – лаоши Ефремов сказал уже просто словами. – Безымянный сокамерник мой поднял бунт и был застрелен через решетку. Мы вырубили охранника, забрали ключи от камер, выпустили всех, кто там был, но вышли лишь смельчаки. Их тоже застрелили. Как людей. Как свободных. Остальных отравили газом. Никто не выжил. Но я услышал, как в обслуге отряда зародилась мысль: «Правда не на нашей стороне». Мы дали сигнал…

– Но вы сидите здесь, на набережной Сунгари, и вы не дух, хоть и не человек. – Я злилась.

– Я – необычный человек. А вытащившая меня Ли Сяо – была совсем не человек. Я не знаю определения ее сущности: дух, фея, богиня, ангел, чунинь. Может быть, она – тысячелетняя лиса или сама Гуаньинь. Хотя нет, ее бы вычислили в центре подготовки. Она была не добро и не зло, а идеальное хранилище для всех знаний, какие могли бы быть. Только она не рождалась – ее кто-то создал. Не знаю, в лабораториях, отрядах, мастерских или монастырях, а может быть, кто-то еще открыл ей глаза на краю неба. Если бы она осталась там, то проводила бы свое время в покое и мудрости, перебирая нефритовые четки. – Лаоши Григорий Ефремов напрасно говорил, что его мандаринский недостаточно хорош. Я редко слышала столько красивых слов сразу. Он продолжал:

– Но она была отправлена наблюдать за людьми, фиксировать то, что мы придумали, собирать и хранить новые знания. А потом сработал первый закон термодинамики: переход количества в качество. Она научилась сочувствовать. Когда началась война, самая страшная в истории человечества, она не смогла стоять в стороне. Ее уникальная способность быть своей для всех сделала ее идеальным агентом разведки или диверсантом. Резидент Ли Сяо, позывной «Гинкго», исчезла из поля зрения всех агентов в сорок первом. И вот в Управлении по водоснабжению и профилактике частей Квантунской армии мы встретились. Во время бунта «бревен», когда японцы впервые увидели людей, а не «материал».

История, рассказанная стариком, была удивительной и страшной. То, что он показал мне, – еще невероятнее. То, что я стояла на краю жизней, чудес, реальностей и историй, не описать словами. И потому я снова протянула руку, чтоб оказаться внутри прошлого…

… – Трусы, подлые твари! Нелюди! Освободите! Выпустите! – Русский кричал сквозь решетку. Несколько китайцев вышли из камер и поддерживали его криками.

Кучка японцев во внутреннем дворе с удивлением смотрела на такое поведение. Сбившись в кучку, в своей кургузой форме, с карабинами в руках, они явно не знали, что делать, и выглядели растерянными. Испуганными.

– Чего он хочет? Что он кричит? Идите, идите в камеры, и мы не будем сердиться, идите по местам… Найдите переводчика… Они же не смогут выйти, да? Там две двери еще заперты. Зачем он кричит?

Григорий усмехнулся. Как они не понимают, что человека нельзя лишать свободы? Да, им не удалось выйти дальше коридора – оглушенный охранник, пока открывали другие камеры, очухался и драпанул. Запер бронированную дверь снаружи. Но даже этого бунта было достаточно для знака. «Хозяева» бестолково суетились.

– Вы обманщики и трусы! Вы обещали работу, а сами нас, людей, как крыс в банку! Душегубы! Ну, стреляйте! Стреляйте, сволочи, ну! Лучше так, чем подопытной свинкой у вас! Я человек, слышите?! – Русский потрясал решетку. Его глаза метали молнии. – Освободите!

Молоденький щуплый солдатик вскинул винтовку, нервы у него не выдержали:

– А! Умри, мерзавец! Умрите все!

Только пуля заставила русского замолчать. Маленькие китайцы еще кричали некоторое время, а японец беспорядочно палил. Задел еще несколько человек, пока его не остановили: «Ты портишь ценный материал!» А он задергался, и по губам Ефремов прочел: «Правда не на нашей стороне». И тут же в голове голос: «Рисуй пентакль и беги! Беги!»

Безымянный напарник, убитый пулей в грудь, улыбался. По-человечески. Еще несколько китайцев истекали кровью, кто-то скорчился, кто-то раскинул руки. Кто-то сжал кулачки… Они сопротивлялись.

Остальные разбежались по камерам. «Быстрее!» – Снова голос Ли Сяо в голове. Ефремов макнул пальцы в чью-то кровь на полу и быстро начертил знак себе на лбу. Теперь в фас он невидим. На профили и тыл времени не хватило: рывком распахнулась дверь, и вбежали два десятка солдат в химзащите и противогазах. Дубинками они загоняли в камеры тех, кто высовывался, запирали их на засов. Ефремов побежал им навстречу – узкий обзор противогазных стекол увеличивал его шансы прорваться даже с частичной защитой. Один попытался оглянуться, но Ефремов вовремя среагировал ударом под дых.

Прошел первую дверь, вторую. А на самом выходе увидел – еще четверо, так же в химзащите и в противогазах, тащили широкий гибкий серебристый шланг. И тут из-за угла выбежала Ли Сяо в форме медсестры. Она не скрывалась, бросилась к Ефремову и повисла на нем. У него, как при их первой встрече, что-то начало трещать под кожей головы, но только сильнее во сто крат.

«Тебя нет, ты невидим, ты пуст, для всех ты – свой», – услышал он. Не смог сразу поставить заслон и подчинился.

Оказавшись за воротами Управления, в домике Ли Сяо, все, что Ефремов успел спросить, придя в себя, было:

– Как ты могла?!

Высосанный ее силой, Ефремов тряпичной куклой сидел у порога. Ли Сяо включила радио, чтоб никто не слышал разговора снаружи, а потом спокойно, с улыбкой и поклонами, стала расставлять на низком столике перед ним предметы: чернильный камень, тонкие кисточки, краски и тушь. Положила маленький бубен, обитую войлоком палочку и аккуратную стопку бумаги – каждый лист обрезан ровным квадратом. Набор, знакомый мудрецу и магу. Да, чуть-чуть отойдут руки-ноги, и Ефремов всем этим воспользуется – будь уверена, перебежчица. А уж отцы-командиры разберутся, кто ты и как могла…

– Я недавно здесь, в Харбине. Я старалась пробудить в людях милосердие, сеять сострадание, давать утешение, но у меня не получилось. Они не брали мои семена, не просыпались и не радовались. Они как будто забились в глубокие норы. И палачи, и жертвы будто спят сердцем. – Она делала в воздухе пассы руками, раздвигая невидимые створки, перелистывая страницы. Распахивались пространства у нее перед глазами, и Ефремов понял, что она делает. Снова она хочет сбежать! – Наверное, я учила не тому и успела спасти, как тебя, немногих. Но спасенные ничего не будут помнить. Я сама так сделала. И ты – прощай!

Григорий успел уклониться в сторону – заклятье забвения с тонкого женского пальца прошло в миллиметре от него.

– В военное время надо учить сопротивляться! – возразил Ефремов, чувствуя, как возвращаются силы и сжимаются кулаки. Ли Сяо пожала плечами и продолжила делать легкие движения. Картины других мест мог видеть и старший лейтенант. Вот Запретный город в Пекине, вот башни Кремля, резные карнизы Кракова, расстрелянный Берлин, лондонский Биг-Бен, американская статуя Свободы. Вот какие-то джунгли, а это безносый сфинкс. Как страницы журнала, листала Ли Сяо города. Листала и говорила:

– Это я поняла слишком поздно, но сделаю что смогу. – Ефремов потянулся рукой к чернильнице: пагода, гусь, квадрат. Дрожащими руками стал сворачивать лист в самолетик. Лишь бы не смазать тушь. Ли Сяо стояла к нему спиной. Осталось только легко двинуть кистью и… – Не надо, Григорий. Я же чувствую. Оставь свой гнев, – и шибанула его так, что он снова обвис, как кукла. Женщина в форме медика продолжала листать пространства, а ее силуэт словно кто-то обрисовывал простым карандашом. Затем он стал мерцать бурым неровным светом. – Помнишь, как мы встретились в первый раз? Так вот, на этом мне и стоило остановиться. На защите маленьких детей. Таким, как я, не стоит влезать в людские войны: это слишком сложно. Вы – слишком сложные. Вмешаться было ошибкой, но не вмешаться… Прости, что не объясняю всего: нет времени. Я должна остановить новый виток насилия. Предостеречь или уничтожить…

Григорий увидел куцые азиатские домики, почти европейское здание с куполом и мост странной формы – как буква «Т». Ли Сяо, похоже, нашла что искала. Она подалась чуть вперед, разглядывая что-то. Ефремов тоже увидел: вокруг буквы «Т» точки такого же бурого сияния.

– Прощай, маленький братец, – обернулась женщина, раскрыв широко руки, словно собираясь взлететь. – Прощай, русский диди. Я верю в перерождения. Может, мы еще увидимся, когда будет мир. Он у вас – прекрасный, если жить, а не выживать. Я люблю учиться всему новому! – И она резко хлопнула перед собой, закрыла невидимые створки. Самолетик Ефремова протаранил пустое пространство…

… – Я так и не понял, что она мне хотела сказать про «жить и выжить», про заснувших жертв и палачей, про милосердие, эта ваша искусственная гуанинь. Этот ваш буддизм, он… – Русский старик махнул рукой так, что я увидела в нем бывшего красного офицера. Именно так, широко, от плеча машут они, когда не находят слов. Я в кино видела. – После войны уже я мост тот опознал. Он – в Хиросиме. И про спешное возвращение многих и многих туда, в том числе и магов, как раз перед бомбардировкой. Были ли там маги, или такие же существа, как Ли Сяо, за нас они были или за японцев, или за кого-то еще – узнать не смог. Такое было время, что все возможно было, и все ради жизни жили и умирали. Но мне кажется, что она не умерла.

Мне стало понятно, что господин Ефремов надеялся найти Ли Сяо. Она пообещала перерождение. И он по-думал, что я – это она. Но я слишком быстро начала с ним драться. Теперь мне не было стыдно за свой поступок в «Зионе».

Я достала сережки в виде листиков гинкго, которые купила вчера. Я зажала их ладонями и протянула старику. Двумя руками в знак уважения. Он не понял.

– Вы виделись с ней, лаоши. – Теперь я буду его удивлять. – Там, в Хиросиме. Вы ведь приехали оттуда сейчас, не правда ли?

– Да. – Он даже не удивился. – Обошел все тени этого города. Думал, может, она – одна из них…

– Она – живая, – обрадовала я его. – И радуется жизни. И помнит вас. У нее вот такие серьги. Много-много. Каждый сезон. И она помнит вас, лаоши. Только ей пришлось перестать быть Ли Сяо. Ведь порой приходится жертвовать не только жизнью ради жизни. Из спящих в глубокой норе порой прорастает чудо.

Не знаю, смогла бы я сказать еще что-то человеку, прошедшему нечеловеческую войну. Он принял серьги. На ладони его белел шрам:

– Если тот, кто спит, решит, что пора проснуться.

Дети бегали по берегу Сунгари, лодки отплывали на Солнечный остров, неподалеку в уличном кафе мясо бросили в свежее ароматное масло. Еще три змея взлетели в небо над площадью. Сегодня вторник, и, как стемнеет, поющие фонтаны дадут представление. Пройти немного вперед – и можно спуститься в метро. Там – поезда. Туда и направился мой знакомый. Я поклонилась ему на прощание, как учили родители, и пожала руку, как делают у него на родине. День клонился к закату.

Я родилась в социалистическом Китае, у нас современное общество, где чтут традиции предков. Я знаю, кто такая Гуанинь, хорошо пользуюсь интернетом, у меня «отлично» по курсу новейшей истории и новый белый сенсорный телефон. Я с уважением отношусь к русским воинам-освободителям. Но вот уже три дня как вокруг меня и со мной происходят странные вещи. Я должна постараться это пережить сейчас, выслушать, запомнить, научиться. Потом пройдет время, и я все пойму или забуду. Ведь когда-то мои предки считали, например, поезд – чудовищем, а сейчас я каждый день езжу в метро и люблю поезда – они быстрые и удобные. Так рассуждали все мои предки, так мы выжили и стали великой страной. Мы так выживали всегда – выживание без жертв невозможно, но так сохраняется жизнь. А они, русские, тоже жертвовали и победили в войне и помогли нам освободиться. Это их путь сохранять жизнь. Не только свою жизнь.

Последнее, что я спросила у разноглазого русского старика:

– Лаоши Ефремов, вы считаете, что мы чему-то научились у вас после войны?

Он ответил мне с улыбкой, с которой старики отвечают на детские вопросы. Он сказал:

– Смотри, девочка, какой Харбин теперь высокий город!

Ирина Черкашина

Посмертник

Они остановились у замусоренной лесной обочины, на подъезде к какому-то фольварку. Мотор «Виллиса» заглох, и в ответ на все попытки водителя его оживить только чихал.

Водитель, пожилой сержант Кринович, повернулся к Порошину и сказал с сильным белорусским акцентом:

– Просим прашшения, товарыш маг, а далее машина не поедзет. Чинить треба. Такая зараза мотор…

Капитан Порошин досадливо поморщился. Ему нужно было вместе с группой быть к вечеру в штабе дивизии. Там – короткий отдых, а потом – нескончаемая, грязная, пахнущая кровью работа по закрытию могил. Братских, одиночных, военных, гражданских – всех, какие фронт оставлял за собой, стремительно продвигаясь на запад. В штабе его ждали. Прежний дивизионный посмертник неделю назад погиб, подорвавшись на противопехотной мине, а полковые маги не справлялись, не успевали. Да и какие сейчас в тех полках маги? Малыши-желторотики, новый набор после краткосрочных курсов. А здесь уже целых семь дней могилы стоят открытыми, непроверенными, и кто знает, какая в них активность завелась – на вражеской-то земле?

В сорок втором году, попав под Харьковом в окружение, Порошин видел, что может враг – достаточно сильный и наглый, чтобы вмешиваться в ход великого круговорота магии и жизни – сделать с неприбранными вовремя телами и не ушедшими далеко солдатскими душами. «Атаку мертвых» тогда удалось отбить, но вспоминать об этом маг не любил. Ему и так на память от того прорыва осталась мелкая дрожь в руках – последствие тяжелой контузии.

А сейчас работы предстояло много, и лишняя задержка в пути была совсем некстати.

Маг достал из планшетки истрепанную карту Восточной Пруссии времен германской войны. Карту эту ему в Москве подарил профессор Арнольди, преподаватель Высшей школы военных магов, когда узнал о назначении Порошина. «Пока новую карту выдадут, сколько времени пройдет. А вам могилки искать без карты замучаетесь». Карта была подробная, исчерканная карандашными пометками, крестиками и стрелками, указывающими направления то ли ударов, то ли передвижения войск – ею явно пользовались в каком-то штабе. Порошин постеснялся спрашивать, откуда она у профессора, но подарок с благодарностью принял. Ездить ему действительно придется много. Магов-посмертников на Третьем Белорусском фронте очень не хватало: бои шли кровавые, немцы держались за землю чуть ли не зубами, потери были большие с обеих сторон.

Порошин развернул карту, нашел район Крагау, дорогу, по которой они приехали, и фольварк. Фольварк назывался Метценхоф. На карте возле названия едва заметен был карандашный крестик, обведенный кружком – так маги-посмертники обозначали закрытые, отработанные захоронения. Кто ж его, интересно, нарисовал? Может, и сам Арнольди – ему в ту пору должно было быть около тридцати. Порошину почему-то не пришло в голову спросить профессора об этом.

– А что, кто-нибудь в этом Метценхофе сейчас есть?

– Наши, наверно, стоят, – флегматично отвечал Кринович. – Сходите поглядзите. Бои тут два дни как кончилысь.

– Пойдемте, – сказал Порошин своей помощнице, Лидочке Синицыной. – Разузнаем заодно, какая обстановка с захоронениями. Сержант, много времени нужно на ремонт?

– Да хто ж его ведает, – проворчал водитель. – Може, час, а може, до ночи провожусь. Машину бы к фольварку ближе подогнаць…

Лидочка и Кринович и составляли всю оперативную группу капитана Порошина. Лидочка пришла из связисток. Ей было девятнадцать, но она уже успела как следует понюхать пороху под Витебском. Там-то и проявились ее магические таланты – она в одиночку отбила контратаку вражеских магов под Оршей. Чудом выжила и потом несколько месяцев провела в госпиталях, залечивая ожоги и травмы. Командование просто обязано было – Порошин наизусть знал все изобилующие «категорически требую…» приказы – отослать Лидочку самое меньшее на краткосрочные курсы при штабе фронта, а если по делу, то в Москву, учиться по-настоящему, однако она неведомо как добилась отправки обратно на фронт. Так девушка оказалась на скромной должности помощника специалиста по посмертной работе. Порошин из-за фамилии прозвал ее про себя Синичкой. Однако она и впрямь была похожа на синичку: маленькая, черноглазая, подвижная. Каждый раз, когда магу приходилось лезть в ледяной мир сопряженного пространства, куда великая река магии уносила уходящие души, он старался держать в голове воспоминание о Лидочке – как отсвет жизни в тумане посмертия, ориентир, к которому ему надлежало вернуться. И к которому ему вернуться хотелось.

Впрочем, от излишнего внимания к помощнице он себя всегда остерегал. Во-первых, они на войне, а не на прогулке. Во-вторых, маг-посмертник – не тот человек, с которым хорошей девушке следует связывать судьбу. Да и сил, честно сказать, у него хватало только на работу…

…Он ушел на фронт, едва отучившись три года в институте, а до того – отработав несколько лет на заводе магом-производственником. Тогда, в августе сорок первого, на фронт отправился весь курс. Базовые знания они получили, а специализация была не так уж важна. Жив ли сейчас хоть кто-то из тех, с кем довелось сидеть в пыльных институтских аудиториях? Порошин этого не знал. От сорок первого в памяти остались только дым, пламя и усталость пополам с отчаянием. Но потом маг привык воевать и многому научился. Он попал в Шестую армию и вместе с ней оборонял днепровский берег, бился за Донбасс, наступал под Барвенковом и попал там в окружение.

После выхода – а оттуда повезло вырваться очень немногим – были долгие месяцы госпиталя, потом курсы переквалификации, а потом – фронт. Точней, фронты, бесконечные переброски туда, где отчаянно не хватало людей и где приходилось работать днем и ночью, в огне и крови наступая на запад. Вначале – Донбасс, освобожденный к осени сорок третьего; потом бои под Киевом, потом – Крым, щедро политый русской кровью; потом – Западная Украина (от воспоминаний о массовых захоронениях подо Львовом Порошина по сей день бросало в дрожь). И вот теперь – Восточная Пруссия.

Земля, на которой не в первый раз уже сходились в смертельной схватке русские и немецкие войска.

Порошин и Лидочка вышли из машины. Мимо по шоссе потоком шла техника, проходили свежие части, редкими группами брели растерянные, перепуганные беженцы. Оставив Криновича ковыряться во внутренностях «Виллиса», маг и его помощница направились к фольварку по прямой асфальтированной дороге, обсаженной вязами. Стволы их местами были посечены осколками, и на темной коре сверкали светло-золотистые пятна свежей древесины. На дороге попадались выбоины от мин, заполненные мутной весенней водой. Туманный, тихий день уже клонился к вечеру. Далеко за лесным массивом ревела канонада – под Кенигсбергом шли бои. Но здесь было тихо, и в ветвях вязов, окутанных зеленой дымкой, пересвистывались птицы. От фольварка, состоявшего из основательного кирпичного дома с полукруглыми окнами и нескольких хозяйственных построек, доносились чьи-то голоса и недовольное гоготание гусей. Если б не далекий грохот артиллерии – казалось бы, что никакой войны и в помине нет.

– Как-то слишком спокойно тут, – пробормотала Синичка себе под нос, зябко поводя плечами. – Словно в болоте…

Порошин только кивнул. Он и сам ощущал, что великие потоки силы вокруг фольварка словно остановились, ушли в глухой бездонный омут. А ведь должны были бурлить – фронт проходил здесь совсем недавно, и эхо ударов, которыми обменивались боевые маги, должно было гулять по всему магическому фону. Странно это – куда все делось?

В фольварке их заметили. Часовой с автоматом на изготовку окликнул новоприбывших.

– Стой! Пароль!

– Янтарь, – буркнул Порошин.

– Яхонт! Проходите, товарищ капитан.

Вскоре навстречу им из дверей вышел молодой светловолосый офицер в накинутой на плечи шинели. Судя по погонам, стрелковый лейтенант. Вид у него был озабоченный.

– Здравия желаю! Денисов, Сто двадцать четвертая стрелковая, – отрекомендовался он. – Занимаем фольварк согласно распоряжению штаба дивизии…

– Капитан Порошин, специальный отдел, – представился маг. – Еду в штаб, а у нас машина встала. Не поможете? Или документы показать?

Лейтенант документов требовать не стал, однако бросил заинтересованный взгляд на Синичку.

– Сержант Синицына, моя помощница, – пояснил Порошин. – Мы только-только прибыли, еще в дивизии не отчитались, а уже такая незадача… Машина возле самой своротки к фольварку осталась. Можете послать к ней кого-нибудь?

«Все-таки нет у меня военной косточки, – мельком подумал он. – Я, капитан, у безусого мальчишки-лейтенанта помощь чуть ли не выпрашиваю. Михеев – однокашник по Высшей школе, оставшийся служить на Первом Украинском – уже бы всех заставил построиться и честь ему в движении отдавать, хотя всего лишь майор».

– Могу, отчего нет, – хмыкнул лейтенант и крикнул в открытую дверь: – Седых! Там у леса машина сломалась. Товарищи вот в штаб едут… Сходи со своими, глянь, что случилось.

– Сделаем, товарищ лейтенант, – отвечал из дома чей-то веселый голос.

– Только смотрите, без шуточек, – предупредил Денисов сурово. И прибавил, обращаясь к магу: – Всем хорош у меня сержант с первого отделения, но шутник… Пару раз чуть под трибунал не загремел за шуточки. Вот как раз я его опять песочить закончил. Ты, говорю, Седых, комсомолец, медаль «За отвагу» на груди висит, а ведешь себя точно дите малое. Гуся Гитлером назвал и бегаешь за ним по двору на потеху всему взводу! И ладно бы взводу, а то немцы глядят, местные…

Он с досадой махнул рукой. Порошин только улыбнулся, представив себе описанную лейтенантом картину.

– Второй день тут отдыхаем, – пояснил Денисов, кивая на фольварк. – Тяжелые были бои, давно таких не припомню… Пройдемте в дом, товарищ капитан. Чай будете?

В доме было полутемно и прохладно. Окна, разбитые, должно быть, во время обстрелов, стрелки́ закрыли чем придется: занавесками, перинами, кусками фанеры. Однако дом все еще хранил следы былой жизни: жались по углам опустевшие пузатые буфеты и поставцы, в одной комнате стоял книжный шкаф с треснувшими стеклами, в другой – детская кроватка. На столах кое-где даже оставались смятые светлые скатерти, а на стенах в покосившихся рамочках висели вышитые крестиком цитаты из Библии.

Лейтенант привел мага с помощницей на кухню – большое, аккуратно побеленное помещение со сводчатым потолком. У стены стоял чудовищных размеров рабочий стол, заставленный коробками с консервами и бумажными мешками, а в торце кухни помещалась печь с тремя чугунными конфорками. Крюки для сковородок, вбитые в стену над плитой, пустовали. Пахло дымом и печеной картошкой. Печь топилась, у рабочего стола возился сержант – должно быть, повар, вскрывал банки с тушенкой.

– Козырев, чайник поставь, – велел ему лейтенант, а потом спросил уже другим тоном, с той невольной фамильярностью, что порой появляется на фронте даже и меж различными по званию: – А вы по какой части маг будете, товарищ капитан? А то у наших снайперов винтовки новые, заговорить бы. Прицелы бы заговорить, а?

Порошин вздохнул. Он уже знал, что будет дальше.

– Я специалист по посмертной работе, – ответил он ровным голосом. – Но заговорить прицелы могу. Отчего нет? В рамках доступного – заговорю.

– Посмертник, значит… – протянул лейтенант, помрачнев. – Вам тогда и вправду лучше ехать в штаб. К разведчикам. Я слышал, они вас ждут – не дождутся. А прицелы наши – что ж… Прицелы и так вроде ничего…

– Как скажете. – Маг не стал спорить. – Мы уедем, как только машина заведется.

Посмертников на фронте не любили – хотя и обойтись без них было нельзя. Считалось нехорошей приметой, если маг-посмертник задержится в части дольше, чем нужно, – мол, это к большим потерям. Слишком близко маги подходили к самой смерти – а смерть на войне подходила близко ко всем.

Не место магу-посмертнику там, где живут живые. Его место – в дороге, бесконечных разъездах вдоль линии фронта, от одной братской могилы к другой, от одной вернувшейся разведгруппы к другой, от очередного захоронения к очередному посмертному допросу и обратно. Проклятая, но такая нужная на войне работа…

Чай пили в молчании.

– Есть ли в окрестностях свежие могилы? – спросил Порошин, со стуком отставляя чашку. Руки почему-то тряслись сильней обычного. – Раз уж я здесь, надо заняться ими, чтобы потом не возвращаться.

– Есть, – кивнул Денисов. Он, кажется, смутился из-за своей откровенной неприязни к магу. – Немецкие точно имеются.

– Где? Я хочу взглянуть.

– Да вот тут, прямо за фольварком.

Во дворе дома уже стоял подогнанный «Виллис», и бойкий круглолицый сержант – должно быть, тот самый шутник Седых – с серьезным видом втолковывал Криновичу:

– Надо рессоры проверить, дело говорю, ну? Без рессор ты далеко не уедешь, хоть какой у тебя там движок…

Солдаты, толпившиеся вокруг «Виллиса», посмеивались. Кринович разбирал мотор, мученически вздыхая.

Денисов усмехнулся, покачал головой, но ничего не сказал вытянувшемуся перед ним сержанту. Они вышли за ограду, где между берегом небольшого пруда и ольховой рощей тянулась разбитая ветка узкоколейки. Вечерело, и в воздухе отчетливо пахло дымом.

– Тут вот свежая могила. – Денисов указал на холмик голой земли, с одного бока слегка просевший, на котором стоял деревянный крест без имен. – А там, верно, тоже могила. Не знаю, товарищ маг, что это еще может быть.

Между прудом и фольварком, на пригорке, высился массивный каменный обелиск с высеченными на нем крестами и памятной надписью по-немецки. При ближайшем рассмотрении оказалось, что камень, из которого высечен обелиск, – редкий черный гранит, испещренный золотистыми блестками. Хорошая магоемкость должна быть у этой штуки… Грани были на совесть отполированы, и тем заметней казались россыпи выбоин от осколков. У подножия пригорка чернели несколько характерных воронок – видно, наши из миномета обрабатывали укрывшегося за памятником врага. На вершине обелиска был установлен немецкий орел с расправленными крыльями, повернувший голову на восток. Вокруг стояла чугунная ограда, местами поваленная, местами целая, украшенная литыми дубовыми венками. Внутри ограды еще угадывались очертания цветочной клумбы.

Глядя на этого орла, часть крыла у которого была снесена осколком, Порошин мстительно подумал: «Что, долго в нашу сторону глядел? Догляделся – мы пришли!»

Он прошел вперед и остановился возле обелиска. И впрямь могила…

– Захоронение старое, – пробормотал он, водя руками над землей. Самое простое предварительное прощупывание фона: где нарушен, когда и как. – Времен германской войны, должно быть…

– Империалистической! – сурово поправила его Лидочка.

Он поморщился и бросил мимолетный взгляд на надпись. «Последний рубеж Восточной Пруссии» – и ниже, более мелкими буквами: «Павшие герои на страже родной земли». Обелиск и впрямь был поставлен над братской могилой, поставлен во славу немецкого оружия тридцать лет назад, когда эта слава вовсю гремела на полях сражений.

Денисов нервно топтался у него за спиной, потом не выдержал – закурил. Соседство с германским монументом явно ему не нравилось. Синичка застыла за плечом, напряженно наблюдая за работой своего начальника. Порошин не спешил – могилы, особенно на исконной вражеской территории, приказ предписывал проверять тщательно. А тут не просто могила – целый мемориальный комплекс! Порошин ощущал злую и холодную магию, заточенную в памятнике, но без глубокой проверки, с ходу не мог сказать – охранные ли это заклятия, чтобы защитить могилу от осквернения, или что-то другое. Не мог даже сказать, много ли в этом камне магии, – зато почувствовал, что именно здесь, возле монумента, и есть самое сердце странного затишья. Потоки силы едва шевелились. Так бывает далеко-далеко в сером пространстве посмертия, куда магам запрещают заходить все мыслимые и немыслимые инструкции, потому что живой душе оттуда уже не вернуться.

Подобный сплав магической силы с материальным объектом встречался Порошину в тяжеловесной и консервативной области обережной магии. Но чтобы соорудить оберег такого размера, понадобилась бы долгая работа целой команды магов-профессионалов. Впрочем, немцы в те годы могли себе это позволить. Даже позже – могли. Но зачем, что тут было оберегать? Этот фольварк ничем не отличался от десятков таких же фольварков и ферм, раскиданных по окрестным землям.

«Последний рубеж Восточной Пруссии».

Да… Это, пожалуй, уже для армейского спецотдела, не для дивизионного даже. Сообщить туда как можно скорее, пусть команду пришлют, проверят, а стрелков отведут на постой в другое место. Денисову надо сказать, чтоб пока к этой штуке и близко не подходили.

«И как полковые маги проглядели этот омут с памятником?» – с раздражением подумал он и тут же сам себя одернул. Вспомнил, как сам когда-то служил полковым магом общего профиля – один за все, от обезвреживания магических мин и установки сторожевых профилей на передовой до элементарной коррекции винтовочных прицелов. До загадок ли тут, до странностей ли? В лучшем случае поставишь «маячок» да сообщишь, куда следует, вот и все загадки. В худшем – вовсе не заметишь.

С другой немецкой могилой, той, что у подножия пригорка, дело обстояло не лучше. Захоронение совсем недавнее, сделанное, скорей всего, при отступлении, но не закрытое. Забыли? Не успели? Но скорей – нарочно не стали закрывать, пусть противник, зачищающий территорию, лишний раз повозится. А не повозится – так получит на свою голову потенциальный очаг денекротизации, покойники-то свежие… Шарахнет кто-нибудь поблизости боевым магическим воздействием, от седьмой степени и выше – и полезут из могилы такие чудеса, какие и в самом страшном кошмаре не привидятся.

– Наших могилок вокруг вроде нет, – сказал вконец истомившийся Денисов. – Мы ж тут были в феврале, да отступили. Немцы тогда как ударили – и выбили нас. Перли как черти, до сих пор вспомнить страшно. Ну и вот… в другом месте где-то могилка наша, я думаю.

– Подождите, – встрепенулась Синичка. – Иван Григорьич! Поглядите вон там, у пруда. Холмик такой… типичный. Закрыто, наверно, вот вы пока и не чувствуете.

На заросшем низенькой молодой травой берегу и впрямь виднелся пологий холмик. У Синички оказался уже вполне профессиональный, наметанный взгляд, и Порошин даже испытал некоторую гордость за помощницу. Однако могила была старая – лет десять, не меньше. Никак не февральская. Маг опустил руки, встряхнул кистями, сжал несколько раз кулаки. Как его раздражала постоянная мелкая дрожь в пальцах, из-за которой порой сбивались трудные, требующие максимальной точности жеста заклятия и воздействия! Однако поделать с этим он ничего не мог. Вздохнул, постарался успокоиться и не торопясь подошел к холмику. Да, захоронение старое, закрытое и забытое. Можно и не проверять – ничего в нем нет, кроме костяков, никакой посмертной активности. А ведь могилка-то, похоже, и впрямь наша… Ему припомнилась карта, подаренная Арнольди, и полустершийся крестик возле фольварка.

– Ну, что скажете, товарищ капитан? – Денисов подошел следом. Стрелку невмочь было оставаться возле черного немецкого обелиска.

– Скажу, что нехорошее тут у вас место, товарищ лейтенант, – в тон ему ответил Порошин. – Буду докладывать в армейский штаб, чтоб вас отсюда куда-нибудь отвели. Вот из-за этого.

И он ткнул в обелиск, мрачно черневший на фоне бледного весеннего заката.

– Там на самом деле старая немецкая могила, времен прошлой войны. Вроде все с ней в порядке, но камень явно с секретом, да и фон вокруг фольварка… нехороший фон. Сами-то не чувствуете? Как вам тут – не тревожно, не душно? Не могу пока сказать, в чем именно дело, комплексная диагностика нужна, с приборами, с разными специалистами. Тут, сами понимаете, лучше на воду дуть, чем обжечься. А свежую могилу я закрою, чтоб оттуда чего ненужного не полезло…

– А это? – Лейтенант указал на холмик на берегу пруда.

– А это, судя по всему, наше захоронение, того же времени, что и немецкое под памятником. Но оно безопасное. Мертвое в нем все…

Денисов перевел задумчивый взгляд с травянистого холмика на обелиск и обратно.

– Да… Видать, было тут у наших с немцами жаркое дело, да немцы тогда одолели, не мы, – заметил он. – Стали б они иначе такую дуру над своей могилой ставить! И то сказать, за что мы тогда дрались, за что кровь проливали? За веру, царя и Отечество? Смешно… Вот и проиграли.

Он докурил и точным броском отправил окурок в едва плещущие волны прудика.

– Зато сейчас побеждаем! – горячо сказала Синичка.

Порошин промолчал. Ему тоже обидно было, что тогда – проиграли, ведь если бы по уму воевали, не за буржуев, а за справедливость, – разве ж уступили бы фрицам! Но еще обиднее ему почему-то казался вот этот поросший травой, забытый всеми невысокий холмик на берегу…

– Работать сейчас начнете, товарищ капитан?

– Сейчас, – с некоторой заминкой согласился посмертник. Мелькнула у него мысль подать донесение в армию, не откладывая, чтобы денисовский взвод отвели из фольварка уже ночью, а территорию оцепили. Мелькнула и пропала. Жалко стало стрелков, только-только им дали отдых. Да и лишней магической активности он пока что не замечал – напротив, болото стоячее. Оснований-то для паники никаких, кроме собственных смутных ощущений… Напряженность фона тут, конечно, ниже допустимого для работы – но простенькую «крышку» поставить, пожалуй, хватит.

– Ну, я тогда скажу своим, чтобы к вам не совались. Если что надо будет – зовите. И если в рощу пойдете – глядите под ноги, там не все еще разминировано.

– Спасибо, товарищ лейтенант. – Порошин кивнул. Оно и к лучшему, что не будет лишних глаз. – По батюшке-то вас как?

– Иван Сергеич.

– Тезка, значит. – Порошин улыбнулся. – Я Иван Григорьевич, будем знакомы.

Они пожали руки. Напряжение между ними таяло, и это было хорошо – маг не любил работать, когда что-то его раздражало.

– Ну что ж. – Порошин потер ладони, снова размял пальцы. – Надо начинать, пока совсем не стемнело. Синицына, готовьте материалы, будем закрывать захоронение.

Лидочка кивнула и умчалась во двор, за сумкой, в которой хранился непочатый покуда магический припас опергруппы. Денисов тоже ушел. Маг остался один на один с могилами и совершенно некстати нахлынувшими на него воспоминаниями.

Теми, которые он всегда старательно от себя гнал.

Порошин на всю жизнь запомнил то утро: холодное, дождливое утро двадцать шестого мая сорок второго года.

А перед утром была ночь. Порошин провел ее без сна, в глубокой балке, где укрылись от ураганного огня остатки стрелковых и кавалерийских частей. Свой полк маг потерял еще вчера. Пятый день войска Юго-Западного фронта старались вырваться из котла, запершего их на крошечном пятачке между немецкими позициями и рекой. К этому времени в котле уже смешалось все: части, тылы, танки, люди, лошади, обозы… Немцы утюжили пятачок артиллерийским огнем и авианалетами, непрерывно обстреливали передовые позиции, и в таких условиях идти на прорыв было равносильно самоубийству. Не идти, впрочем, тоже.

Порошин окончательно вымотался от бесконечных обстрелов, работы, напряжения, а больше всего – от запаха крови и смерти, который сводил с ума. Он готов был упасть и умереть – только потому, что не осталось сил двигаться.

В ту ночь он ассистировал врачу в импровизированном полевом госпитале, развернутом в балке. Так получилось, что Порошин оказался здесь единственным магом. Раненых было очень много. Врач, пожилой мужчина с иссеченным шрамами лицом, молоденькая, смертельно уставшая медсестра и отупевший от работы маг – вот и весь госпиталь. Они делали, что могли, стараясь не думать о том, что принесет завтрашний день.

– Товарищ маг-лейтенант! – Из дождливой тьмы под навес шагнул боец с перевязанной головой, на вид – совсем мальчишка. – Вас вызывает товарищ подполковник! Немедленно!

Порошин не торопясь завершил заклятие, ставя точку одновременно с последним взмахом хирургической иглы. Перевел дух. За год войны он научился стабилизировать раны, снимать болевой шок и держать тяжелораненых на самом краю жизни и смерти, стараясь дотянуть до прихода помощи. Получалось у него неплохо, и порой он даже думал, не получить ли после войны медицинскую специальность. Хоть это «после войны» тогда виделось как сквозь дымку.

– Идите, – буркнул врач, обрезая нить. – Какое-то время справимся без вас. Потом возвращайтесь, тяжелых много еще.

Пехотный подполковник Нестеренко сидел под таким же навесом, под каким располагался в другом конце балки госпиталь. Керосиновая лампа тускло освещала карты, разложенные на наспех сколоченном столе и придавленные от ветра камушками. Костров не разводили, опасаясь обстрела.

Нестеренко оказался самым старшим по званию среди тех, кто нашел укрытие в балке. Он сразу принял командование на себя, навел во временном лагере порядок, распределил работу и отдых, и уже одним этим внушил измотанным, испуганным людям надежду на завтрашний день.

– Товарищ подполковник…

– Отставить, Иван Григорьич. – Нестеренко махнул рукой. Выглядел он очень уставшим, но держался по-прежнему прямо. И имя-отчество мага не забыл, хотя встретился с ним всего раз, прошлым вечером. – Гляньте-ка сюда.

На карте был подробно отображен берег Северского Донца и прилегающая местность, карандашом отчеркнуты огневые точки и позиции.

– Мы здесь. – Подполковник указал кончиком карандаша на одну из балок, тянувшихся почти перпендикулярно к берегу реки. – Здесь и здесь – в соседних балках – тоже сейчас наши войска. Мы с ними держим связь. Рано утром идем на прорыв вместе, другого выхода у нас нет. Магов всего двое: вы и еще один, раненый, в соседнем овраге. Прорыв поддержать он нам поможет, но больше ничего не сделает. А к вам у меня… даже не приказ, не могу я такого приказать. Просьба.

Нестеренко тяжело поднялся с врытого в землю чурбака: худой, нескладный, очень уставший человек – и подошел к противоположному краю навеса. Там на земле, прикрытый плащ-палаткой, лежал труп. Судя по сапогам – немец.

– Полчаса назад приволокли, – сообщил подполковник, указывая на тело. – Унтер из горных стрелков. Не бог весть что, но позицию своей части и приказ, куда выдвигаться утром, он должен знать. Для нас это крайне важно. Иван Григорьич…

– Нужен допрос? – спросил Порошин, хотя это было очевидно.

– Нужен, – жестко подтвердил подполковник. – Вы готовы? Сможете?

Сумка с магическим припасом, по счастью, у Порошина сохранилась и даже не вся еще опустела. Допросить мертвого, пока не поздно, он мог, хотя никогда раньше этим не занимался. Посмертный допрос – дело опасное и требующее сосредоточенности, и не стоило браться за него в состоянии крайней усталости. Однако Порошина сейчас больше расстраивало, что он должен оставить госпиталь.

– Готов, – мрачно подтвердил маг. – Только, товарищ подполковник, мне эту работу никак не скрыть. Допрос я проведу, но для фрицевских магов он будет все равно что сигнальная ракета. Почуют меня.

– Потому и не приказываю, – сказал Нестеренко и с силой потер ладонями лицо. – Прошу. Понимаю, что риск велик. Но без этих сведений прорыв может провалиться. Так как?

– Готов, – повторил Порошин.

«Плохо, что госпиталь бросаю, – подумал он. – Ой, как плохо. У них же еще столько работы!»

– Ну, тогда с богом. – Нестеренко коротко обнял его. – Не будем тянуть. Дам вам двоих толковых ребят, выберите место подальше от балки и там действуйте. И все же постарайтесь вернуться – нам ваше прикрытие при прорыве очень понадобится.

Порошин только кивнул. Он настолько устал, что уже не боялся. Ему хотелось одного: чтоб все поскорее кончилось и можно было упасть и уснуть. Или умереть.

Место выбрали подходящее: небольшую лощину, заросшую ольхой и орешником, с крохотной полянкой посередине. Рощица была изрядно посечена снарядами, но все же давала небольшое укрытие. На краю сильно замусоренной полянки лежали два уже начавших разлагаться тела – судя по форме, танкисты, а подробней в темноте было не разглядеть. Порошин попросил двух сопровождавших его сержантов – одного из пехоты, одного из стрелков – оттащить убитых в сторону. Труп немецкого унтера, напротив, положили в середине полянки.

Порошин понимал, что Нестеренко дал ему сопровождающих не только для того, чтобы притащить мертвого фрица на место допроса. Они должны были внимательно смотреть и слушать. Подполковник рассчитывал, что хотя бы один из троих сможет, успеет добраться до балки и передать полученные сведения. И, скорее всего, это будет кто-то из сержантов, а не маг.

Порошин вывалил на землю крошечные плошки-коптильни, развернул сумку и начал на ощупь вынимать из ячеек пузырьки с препаратами. Дождь перестал, но под утро сгустилась такая тьма – дальше носа ничего не видно. И было тихо, очень тихо. Настал Час Волка, время, когда все живое замирает, когда легче и опаснее всего открывается сопряженное с материальным пространством живых нематериальное пространство посмертия.

Посмертной работой Порошин до того занимался эпизодически – все же он был штатным полковым магом, но магию сопряженных пространств помнил хорошо. По-прежнему ощупью, ползая на коленях по раскисшей от мороси земле, он расставил вокруг мертвеца плошки, капнул в каждую нужный препарат. Капли вспыхивали призрачным пламенем, голубоватым или лиловым. Хорошо, что ампулы всегда лежали в сумке на своих местах и он не мог ошибиться в темноте. Теперь предстояло самое трудное и страшное. Он поднялся во весь рост, размял пальцы и сложил первую фигуру. Потом следующую. Потом прибавил «акустику» – слова формулы, которая должна была вскрыть пространство близкого посмертия. Вскрыть ненадолго, обратимо, только чтобы пропустить обратно не успевшую уйти далеко душу немецкого унтера.

Поначалу Порошин несколько раз спотыкался и путался, но потом дело пошло словно бы само собой. Слово, символ, привязка, замыкание потока, стабилизация, новый уровень. Новая формула, снова привязка. Порошин кожей чувствовал, как многократно возрастает вокруг него напряжение силы. Внезапно резко похолодало, изо рта клубами вырывался пар. Формулы возникали из памяти одна за другой, словно сама реальность помогала ему. Сержанты, наверно, уже к кустам со страху уползли… Ну, теперь главное – успеть до того, как фрицы его обнаружат и уточнят координаты.

Жест. Символ. Слово. Резко, по экспоненте, возрастающее напряжение сил – как взмах ножом.

Удар. Последнее слово. Ледяной ветер в лицо.

Порошин зажмурился, а когда открыл глаза, увидел – перед ним словно бы раскинулось мерцающее туманное полотнище, уходящее вдаль поверх полянки в глубокую, непроглядную темень над берегом Северского Донца. Если говорить научными терминами – свернутое пространство Вернадского-Юнга, а на жаргоне профессионалов – Серая Дорога.

И там, на Серой Дороге, в ледяном тумане слабо мерцали серебристые огоньки – души, уходящие от земли в неведомые дали, уходящие для того, чтобы много позже вернуться обновленными, измененными, полными силы. Малые частицы в вечном круговороте жизни.

Призрачный ветер, дувший в открытую щель между пространствами, вымораживал изнутри, однако Порошин терпеливо держал проход, разведя в стороны ладони. Сейчас, как ему помнилось, призванная душа должна сама явиться из посмертия обратно в мир.

И действительно, один из бледных огоньков дрогнул и приблизился. Тонкое тело, сложная информационно-эфирная субстанция, но маги-практики по сей день предпочитали безусловно правильным научным терминам старорежимную «душу»… И сейчас Порошин глядел, как приближается к нему эта самая душа – смутная, едва оконтуренная, мерцающая фигура. Когда она вырвалась из прохода и стремительно втянулась в мертвое тело, магу почудился крик боли и леденящий удар.

Сейчас предстояло самое сложное: удерживая проход, допросить мертвеца и проследить, чтобы душа вновь вернулась на Серую Дорогу. Нужно было поторопиться, открытый проход высасывал последние силы. На лбу выступил холодный пот, руки заледенели, голова кружилась, однако ему нужно было любой ценой довести дело до конца.

Он чувствовал сопротивление – даже мертвый, фриц не хотел отвечать, однако маг держал его крепко. И мертвец, лежавший в круге из мерцающих в плошках магических огней, неохотно открыл рот. Вначале из горла вырвалось сипение, потом маг услыхал хриплый, невнятный ответ:

– Ефрейтор… Артур Бергауэр… Первая горная дивизия… Горный разведывательный… батальон…

Порошин снова судорожно вздохнул и поморгал – в глазах, слезившихся от неощутимого ветра с Серой Дороги, замерцали странные огоньки. Ох, как бы в обморок не хлопнуться… Нельзя, сейчас никак нельзя! Он поморгал еще раз, сгоняя слезы и надеясь, что злое мерцание исчезнет… и вдруг понял, что мерцание ему не чудится. На Серой Дороге творилось что-то невообразимое. Бледные огоньки душ, одинокие, потерянно бредущие в ледяном тумане посмертия, возвращались.

И было их много, очень много.

Такого ужаса Порошин не испытывал никогда в жизни, даже под самой первой бомбежкой.

Когда схлынула первая волна страха, от которой руки затряслись и живот скрутило судорогой, он расслышал далекий голос, кричащий где-то в голове, на пределе внутренней слышимости. Какой-то маг пробился к нему через мыслеречь:

«Закрывай! Немедленно закрывай окно! Они же сейчас прорвутся! Закрывай, чучело глухое!»

«Второй наш маг, – сообразил Порошин. – Тот самый, раненый, про которого говорил подполковник. Наверняка более опытный, чем он сам».

«Сейчас!» – ответил он этому паническому воплю, и ощутил ответный короткий выдох. Его услышали.

«Быстрей. Чем могу, помогу». – И сразу же через ночь, через стылый морок Серой Дороги к нему пробился ручеек силы – живой, огненной, скрученной в тугой шнур.

Заплетающимся от страха языком Порошин начал произносить формулы отрицания и замыкания, попытался сдвинуть ладони, финальным жестом захлопывая окно – и понял, что проход не закрывается. Он еще мог держать его, не давая распахнуться совсем и выпустить наружу сотни мертвецов, – но не мог и закрыть, даже с помощью второго мага.

Кто-то неизмеримо сильнее их обоих скрыто вмешался в его неумелый обряд и теперь давил, давил, одолевая сопротивление Порошина и заставляя его по сантиметру разводить руки все шире.

«Закрывай же, дурень! Ну!»

«Я… не могу…»

В немом ужасе Порошин глядел, как несутся на него из серой мглы бледные звезды возвращаемых на землю душ. Глядел – и ничего не мог поделать.

Второй маг несколько мгновений молчал – видимо, анализировал обстановку. Порошин, из последних сил державший проход, не мог на это отвлечься.

«Ясно все, – наконец услышал он, и в голосе незнакомого коллеги прозвучала смертельная усталость. – Поймали нас на твоего покойника, как карася на хлеб. За Донцом, похоже, спецы из «Аненербе» сидят, сильные посмертники. Так канал силы упрятали – за неделю не отыщешь. Я только сейчас увидела…»

Маг оказался женщиной, и это почему-то Порошина особенно задело. «Уходи немедленно!» – хотел крикнуть он и не успел. Полянку, где он работал, накрыло залпом вражеской артиллерии. Наводчики фрицев наконец его нашли.

Мага опрокинуло, оглушило, а в себя он пришел лишь спустя час, в кузове полуторки, идущей в массе прорывающихся войск. Один из сержантов вытащил его и доволок до балки. Немцы поливали колонну, рвущуюся к Северскому Донцу, шквальным огнем, люди шли, не имея никакого прикрытия, и очнувшийся Порошин, насколько хватало сил, ставил защиту для них и обманки для вражеских магов. Пару раз он пытался связаться с той незнакомой ему женщиной-магом – но безуспешно. Как он понял позже, она осталась в балке, не ушла, и в одиночку сдерживала «атаку мертвых» – умело, расчетливо, пока и ее не накрыло вражеским снарядом или не сожгло боевым ударом тех самых «спецов из «Аненербе»». Именно благодаря ей окруженцы получили время на прорыв, Порошин был тут совершенно ни при чем.

А орден Красного Знамени и звание старшего лейтенанта достались ему…

Сержант стрелкового полка, вытащивший Порошина с полянки, погиб во время прорыва – убитыми потеряли тогда очень много, из десятка человек до берега Донца добирались хорошо если трое. Нестеренко погиб тоже.

Порошин потом, трясясь от озноба в госпитале душными летними ночами, часто вспоминал их всех и думал о том, как несправедлива бывает война.

– Иван Григорьич!

Порошин вздрогнул. Синичка стояла перед ним, держа в руках брезентовую сумку с выданными под расписку в Москве магическими смесями и материалами. Малый набор специалиста по посмертной работе, или, как шутил профессор Арнольди, «сума некроманта».

– Начинаем? – деловито спросила Лидочка, словно не замечая задумчивости посмертника.

– Да… конечно.

– Как обычно? «Крышку»?

Порошин кивнул. «Крышка», или по инструкции «Малый комплекс магических воздействий по предотвращению спонтанной денекротизации», надежно изолировала друг от друга два сопряженных пространства – живых и мертвых – и не допускала проникновения в могилу сильных магических возмущений. Порошин с начала своей карьеры поставил сотни таких «крышек», бывало – работал и под обстрелом, и под угрозой окружения, но ни разу еще – вблизи аномалии, подобной этому немецкому монументу. Свежее захоронение сделали у самого подножия пригорка – места другого не нашли, что ли? Или рассчитывали, что вражеские маги побоятся к нему лезть? Он огляделся: нигде никого, Денисов и впрямь загнал своих молодцов в дом. Только вечереющее небо с разливающимся по западному краю бледным заревом заката, тянущиеся по горизонту дымы, далекая канонада и шелест ветра в ольховых ветвях. Вот и прекрасно.

– Будешь ассистировать, Синицына, – скомандовал он. – Сложная у нас сегодня обстановка, один я могу и не справиться. А ты уже кое-что умеешь – поможешь.

– Так точно! – Синичка просияла. Учиться она любила – даже такому тяжелому и неприятному делу, как посмертная магия, и это качество Порошину в ней тоже нравилось.

Вдвоем они подготовили основу для «крышки». Начертили прямо на осыпающейся земле могильного холмика сложную, многодетальную фигуру, жестко сориентированную по магнитным полюсам – контур для приложения силы. В густеющих сумерках было заметно, что линии ее слегка светятся. Какой бы здесь ни был вялый фон, а все же фоновая магия концентрировалась в контуре, и Порошина это порадовало: значит, ее для работы хватит. В точках пересечения линий голубоватым светом замерцали свечки из особого материала – температурно-световые фильтры.

– Надо бы поторопиться, – пробормотал Порошин, привычно растирая трясущиеся руки. В ночи было легче открывать проход на Серую Дорогу, чем закрывать его.

– Я готова, товарищ капитан! – с комсомольским пылом отрапортовала помощница. «Готова-то готова, – подумал он, – а даже в сумерках видно, какая ты бледная и уставшая. Эх… хороша команда, инвалид да девица юных лет! Впрочем, кто сказал, что мы воевать не можем – можем, да еще как!»

– Становись за контуром, будешь собирать потоки, все, какие достанешь, и мне перебрасывать, – велел Порошин. – Фон здесь больно инертный, мне одному сложно далеко тянуться и одновременно «крышку» держать. Ясно?

– Так точно…

Сам посмертник встал в середину контура. Привычно сосредоточился.

– Начинаем!

Снова, как много раз бывало – символ, слово, привязка. Замыкание потока – осторожное, без спешки, переход на новый уровень силы. И опять – слово, символ… Фигура на земле с каждым переходом светилась все ярче, голубовато-белые огоньки свечей горели словно электрические. Однако и магу каждый жест, каждое слово давались все тяжелее. Все-таки низковато здесь фоновое напряжение, как бы не пришлось разбирать с таким трудом собранный контур. И не останется тогда ничего другого, как в ночь-полночь докладывать в штаб и уводить отсюда людей, и потом держать за это ответ, если окажется, что пресловутый камень с орлом не представляет никакой опасности.

– Синицына! – позвал он, стоя посреди контура с разведенными в сложном жесте ладонями. – Поток давай, не хватает силы!

– Так нету, – растерянно ответила помощница.

– Чего нету?

– Потока нету…

– Так найди! – рявкнул маг, забыв об осторожности.

– Я… сейчас, подождите, сейчас!

Порошин стоял неподвижно, чувствуя, как от напряжения начинает темнеть в глазах, как горит в груди при каждом вдохе, как руки трясутся все сильнее, и в результате шаткое равновесие замкнутых на него потоков силы начинает колебаться.

– Иван Григорьич! Держите!

Обжигающий ручеек силы влился в него, и сразу стало легче. И откуда только такая чистая магия тут взялась, интересно? Не было же ничего!

– Синицына! – позвал он, внутренне холодея. Он уже все понял, но хотел подтверждения. – Ты откуда этот поток вытащила?

– Так вот же, Иван Григорьич… Вот же, рядом! Должно быть, спонтанный выброс… ой…

«Я тебе покажу спонтанный выброс», – чуть не рявкнул посмертник, но сдержался. Злиться надо было на себя. Сам виноват, черт контуженый, что побоялся ответственности да помощницу не предупредил, – вот и получай!

От настойчивых ли Синичкиных поисков потока, от давления ли уже набравшей силу «крышки» – а может, от того и другого вместе – обелиск с орлом во мгновение ока перестал быть безмолвным, мертвым камнем. Земля коротко вздохнула, и черный гранит на миг озарился призрачным сиянием. Орел на вершине поднял крылья, словно собрался взлететь. Не стало больше стоячего болота вокруг – магия горячими сполохами прорывалась неизвестно откуда то там, то тут. Контур «крышки», только что готовый рассыпаться от слабости, затрещал по всем швам от переизбытка силы. Порошин едва удерживал его.

«Что ж за проклятие такое?! – растерянно подумал он, чертя в воздухе фигуру за фигурой. – И впрямь памятник сработал как оберег, вон как заложенные в нем преобразователи силы закрутились… Ясно теперь, почему тут такое затишье стояло – все мало-мальски значимые потоки этот камень впитывал, как губка, впитывал и копил. Ждал. Вот и дождался дурака…»

«Поймали тебя, как карася на хлеб», – вспомнилось ему, и он немедленно покрылся холодным потом.

А маховики заложенных в памятник-оберег преобразователей раскручивались все сильнее, и Порошин с ужасом ощутил знакомое эхо посмертной магии – подобной той, что когда-то он встречал под Барвенковом. Так вот почему камень стоял над могилой – точней, над могилами… Но на этот раз, кажется, дело было куда серьезней, чем в сорок втором. «Последний рубеж Восточной Пруссии», судя по разворачивающейся мощи, способен был поднять и поддерживать не одну сотню мертвецов – лишенных сознания, одержимых только жаждой убийства. «Немцы тут оберег для своей земли поставили, – подумал посмертник, – на тот случай, если к ним еще раз русские придут. И впрямь ведь последний рубеж – если сработает, попробуй верни назад в могилы такое количество покойников, разорви-ка все связки с тонким миром, которые формируются прямо на глазах. Да тут локальный фронт открывать впору будет – магический!»

– Сейчас ведь рванет, товарищ капитан… – тихо сказала помощница, указывая на пылающий белым пламенем контур на земле. Но осталась рядом, не побежала.

Да и бежать, пожалуй, было уже поздно.

Порошин обернулся, схватил Лидочку за руку и дернул к себе, внутрь горящей фигуры. «Магия – это как саперное дело, только наоборот», – любил говаривать доцент Вайнштейн, преподававший в Высшей школе теорию и практику символьной магии. Вот сейчас и посмотрим, прав ли был уважаемый Семен Яковлевич…

– Синицына, приготовься! – Посмертник постарался придать голосу всю возможную уверенность. Главное, чтоб Лидочка не успела понять, как они рискуют. – По моей команде – вышибаешь из контура все опорные точки. Сумеешь?

– Сумею… Но мы же тогда…

– Ничего не тогда, – оборвал ее Порошин. – Поток я буду направлять, большую часть солью на Серую Дорогу. «Крышка» наша обратима, через нее дыру и проделаю. Опалит нас с тобой, не без этого, но живы будем. Ясно?

Лидочка судорожно вздохнула:

– Ясно.

– Что с памятником происходит, понимаешь?

Лидочка бросила испуганный взгляд на монумент. Орел на вершине его периодически сотрясался в приступах странной дрожи, магия по-прежнему вспыхивала словно бы сама по себе, пробивая очередной путь на Серую Дорогу, но прорыва захоронения пока не случилось. Должно быть, не все заложенные преобразователи и комплексы магических воздействий развернулись как надо. Тем более нужно было торопиться.

– Понимаю…

– А ты понимаешь, что кроме нас с тобой этот прорыв сдержать некому? Так что должны мы с тобой тут как вкопанные стоять! Не трусь и держись за меня, что бы ни случилось. Крепче держись!

Она что-то буркнула в ответ и внезапно перехватила руку, сильно сжав его привычно дрожащую ладонь.

– Готова? Все? Давай!

Нет, не зря он учил Синичку приемам практической работы, доводил девчонку порой до скрежета зубовного – однако в нужный момент она не сплоховала, ударила как надо и куда надо.

Контур под ногами ослепительно вспыхнул, свечи рассыпались снопами голубых искр, выплеск магии обжег лицо и кисти рук. Земля сотряслась, а через мгновение по ушам ударил неслышимый для обычных людей пронзительный потусторонний звук – это резко, в один миг, развернулось вокруг них пространство Серой Дороги. Удар леденящего ветра сбил дыхание, опрокинул, поволок куда-то во тьму. Порошин сгреб девушку в охапку и крепко прижал к себе, а она вцепилась, что было мочи, в его шинель. Их закрутило, подбросило и крепко приложило о землю. Холод окатил Порошина – хорошо знакомый ему холод Серой Дороги, словно выдувающий изнутри жизненное тепло. И сразу – оглушительная после удара тишина.

Порошин осторожно открыл глаза. Они сидели на земляном полу, крепко обнявшись. Их забросило, несомненно, куда-то близко к Серой Дороге – но не совсем на нее, потому что вместо серого марева маг увидел полутемное помещение с низким дощатым потолком, освещенное единственной свечой, воткнутой в заляпанную воском бутылку из зеленого стекла. Бутылка стояла на грубо сколоченном столе, заваленном в беспорядке какими-то бумагами. Вокруг стола собрались люди в военной форме, в слабом свете свечи казавшиеся призраками. Порошин поморгал – нет, дело не в свече, просто все вокруг кажется блеклым, словно тонет в легком тумане. Серая Дорога рядом… Но что это – блиндаж? И где? И что это за люди?

А они обернулись и все как один глядели на мага с помощницей как на свершившееся чудо.

Наконец вперед шагнул высокий офицер в полузнакомой форме: гимнастерка вроде похожа на советскую, а вроде и не похожа, фуражка с кокардой, а не с красной звездой, погоны – странные и на боку – сабля… Порошин пригляделся и почувствовал, как у него дыхание пересеклось. Не мертвая была могила на берегу прудика, совсем не мертвая. Вот они все, лежащие в ней, погибшие тридцать лет назад русские солдаты.

Еще несколько мгновений они молча глядели друг на друга: два времени, две войны. Четырнадцатый год и сорок пятый. Порошину и раньше случалось сталкиваться с призраками давно умерших людей, но никогда еще они не выглядели такими настоящими, такими живыми. Такими… похожими на него самого.

Призрак – нечто большее, чем душа, и нечто меньшее, чем человек. Сущность, слишком тяжелая для Серой Дороги и слишком легковесная для материального мира живых. С какой стороны ни погляди – аномалия, и существовать-то могущая только и исключительно в зоне магических возмущений. «Это куда же нас занесло…» – растерянно подумал посмертник.

Маг осторожно оторвал от себя все еще цеплявшуюся за шинель помощницу, поднялся и помог встать и ей. С неизвестным офицером он оказался одного роста. Тот, пожалуй, был постарше Порошина, носил тонкие, загнутые вверх усы, а фуражку чуть сдвигал на правую сторону. Точно так, как Порошин видел на старых фотографиях.

Офицер дождался, когда маг поднимется, и обратился к нему, явно сдерживая волнение:

– Здравия желаю, господин штабс-капитан! Вы… русский?

– Русский, – признался Порошин. – Маг-капитан Иван Порошин, спецотдел при штабе сто тридцать седьмой стрелковой дивизии.

– Ну вот, Архипов, – сказал офицер кому-то через плечо с явным облегчением, – а ты не верил, что помощь придет! Погоны у вас, господин штабс-капитан, без вензеля, без номера… Видать, что-то новое ввели? Для полевой формы? Да и форма… – и он покосился почему-то не на Порошина, а на Синичку, тихонько стоявшую за плечом у мага.

– Подпоручик Волынского лейб-гвардии полка Езерский, со мною два унтер-офицера, казаков трое и сестра милосердия! – вытянувшись, доложил призрак. – Ждем приказаний, господин штабс-капитан!

– К-каких приказаний? – опешил Порошин. Он все еще не мог сообразить, где находится. И не Серая Дорога, и не обычный мир, но выдерживает и призраков, и обычных, живых, вполне материальных людей… Разве что «пузырь»? Редкость, конечно, но не исключительная редкость. Бывает, что сильный магический удар на миг смешивает два пространства, и в тонкую эфирную материю Вернадского – Юнга, точно капли масла в воду, попадают кусочки материального мира. Так и плавают сами по себе, пока не потеряют всю энергию и не растворятся. Видно, в прошлую войну возле этого фольварка маги бились до того яростно, что аж пространство вспузырилось… И могила-то русская и впрямь оказалась «закрытой», чистой – только вот не углядели маги, что русские души попались в ловушку.

– Как это – каких приказаний? – в свою очередь изумился подпоручик. – Германец в атаку полез, устали отбиваться, а связи нет давно! Обороняем блиндаж этот, действуем по обстановке! Другого приказа не имеем!

В этот момент призрачную стену блиндажа сотряс сильный удар, с потолка сквозь щели посыпалась земля. Теперь только Порошин увидел, что в стене, куда ударил невидимый враг, была дверь, сколоченная из таких же грубых досок, что и стол. Поперек дверного полотна лежал громадный чугунный засов. При каждом ударе дверь ощутимо вздрагивала, а засов подпрыгивал, грозя вылететь из гнезд. Атеист Порошин едва не перекрестился: что это за атака, откуда? Здесь, возле Серой Дороги?! Что за сила долбит этот несчастный «пузырь»?

– Без передыху бьются, – пожаловался один из казаков – пожилой, с пышной седеющей бородой, любовно уложенной на груди поверх мундира. Он стоял привалившись спиной к стене, в которую уже непрерывным потоком сыпались удары. – Погодите, ваше благородие, вскорости в дверь полезут…

– Я не благородие, – автоматически возразил Порошин, но тут встряла пришедшая в себя Синичка.

– Товарищ капитан! – возмутилась она. – Нам возвращаться надо! Там вот-вот могилу прорвет, а вы тут с этим… буржуем разговариваете!

И она указала гордо вздернутым подбородком на подпоручика, развернувшегося уже к двери. Но Езерский только кинул на нее неприязненный взгляд и скомандовал своим:

– Болотов, Архипов, Штольберг – слева, остальные – справа, Елена – ваше прикрытие!

Ответил ей пожилой казак:

– Ты, дочка, вначале срамоту прикрой, а уж после разговаривай. Кто ж тебе так подол-то оборвал…

Даже сквозь дымку Серой Дороги видно было, как Лидочкины щеки залила краска. Девушка сердито запахнула на груди шинель, но это, конечно, не помогло: ноги ниже колен все равно оставались открытыми. Форменная юбка и шинель сорок пятого года показались четырнадцатому неприличными. «Срамота»…

– Сними шинель и укройся, – велел ей Порошин.

– Еще чего! – фыркнула Лидочка. От возмущения она, похоже, даже бояться перестала. – Всякие старорежимные прихвостни мне будут замечания делать…

– Синицына, тебе приказ неясен? – ледяным тоном спросил маг. Помощница притихла и начала нехотя стаскивать с плеч шинель. Глаза ее, кажется, заблестели сильнее обычного. Порошин сделал вид, что ничего не замечает, но прибавил уже куда мягче:

– Не забывай, у нас служба особая. Нам головой думать надо, Лида, а не горячим комсомольским сердцем. Хотя сердце, конечно, вещь тоже нужная… Про прорыв я помню не хуже тебя. Но пока мы не поймем, где и почему оказались, нам отсюда не уйти. Понятно?

Кажется, впервые за все время совместной работы он назвал Синичку по имени. И тут же поймал грустный взгляд сестры милосердия: высокой, худенькой, большеглазой девушки, по виду – Лидочкиной ровесницы. Она словно сошла со старой фотографии: тихая, в коричневом платье в пол, в полотняном белом переднике и белом же глухом платке. Все, кто был в блиндаже, уже заняли позицию по обе стороны от двери, держа на изготовку шашки – видно было, что атаки отбивают не в первый раз. А девушка встала позади всех, тоже привычно, развернулась для нанесения удара чистой силой и пальцы заранее сложила в нужный жест.

Она еще и маг?!

– Господин штабс-капитан, – обратился к нему Езерский, застывший возле двери, которая уже ходила ходуном от ударов. – Помогите отбиться, Елене подсобите! Маг она, да сил у нее маловато. А у вас-то куда больше должно быть, коли сюда пробились. Германцы лезут, черти, словно им перцу на хвост насыпали!

«Кажется, они так и не поняли, что умерли, – потрясенно подумал Порошин. – И нас принимают за таких же, как они сами, русских солдат, обороняющих, «действуя по обстоятельствам», последние рубежи».

Он схватил за руку надувшуюся помощницу, которая кое-как завязала вокруг талии шинель, и поставил ее рядом с сестрой милосердия.

– Поможешь! – твердо сказал он. – Пока я разбираюсь, что тут за атака и не наш ли это прорыв буйствует…

Идея эта пришла ему в голову внезапно. Они с Синичкой направили энергию от взорвавшейся «крышки» в свернутое пространство посмертия, однако взрыв затянул мага с помощницей в «пузырь». Почему? Да потому, что «пузырь» этот словно пробка застрял на границе меж миром мертвых и живых. И все удары по тонкому посмертному пространству, которые наносил сейчас немецкий памятник-оберег, все связки, все некромагические заклятия – все это упиралось в «пузырь».

Вот и выходило, что между грандиозной «атакой мертвецов», задуманной как последний рубеж германской обороны, и живыми солдатами на земле стояли только семеро давно погибших русских. А теперь еще и Порошин с Лидочкой.

«И ведь наверняка немецкие маги этот «пузырь» видели, – с неожиданной яростью подумал посмертник, глядя, как прогибаются под ударами извне толстые доски дверного полотна. – Видели и нарочно подогнали поближе к этому своему некромагическому фугасу, чтобы предохранитель поставить, на тот случай, если прорыв начнется случайно. Мало ли по какой причине может произойти возмущение фона… Да вряд ли они рассчитывали, что «пузырь» станет так упорно сопротивляться. То, что было внутри «пузыря», их, конечно, не интересовало».

– Ваше благородие! – тихо сказала сестра милосердия и вскинула на него огромные светлые глаза, под которыми залегли мертвенные тени. – Ваше благородие… Вы же нас выведете? Мочи нет больше тут сидеть. Хоть бы уж и в атаку пойти, пусть на штыки, только чтоб отсюда. На воздух, на солнце… Ночь больно длинная выдалась. Когда кончится…

«Она маг, – сообразил Порошин, – и потому острей других чувствует и эту мглу, и этот холод, и время, которое для других здесь едва ощутимо».

– Выведем, – неожиданно ответила за него Синичка. – Выведем обязательно!

То ли прочувствовала, каково было этим людям томиться здесь так долго, то ли просто решила поддержать – но Порошин был ей благодарен. Хотя вывести отсюда подпоручика Езерского с его маленьким отрядом можно было лишь в одну сторону, да и то неизвестно, дойдут ли – даже на Серой Дороге тонкой материи человеческих душ требовался некоторый запас энергии. А у этих-то, тридцать лет свою энергию тративших, чтоб существовать в «пузыре», а потом – чтоб сдерживать натиск снаружи, откуда у них силы? Все потратили.

– Ну, с богом, братцы! – сказал Езерский и перекрестился. Остальные перекрестились тоже, и один из казаков, помоложе, чем-то похожий на круглолицего шутника-сержанта Седых, с усилием поднял из гнезд засов и сразу отскочил в сторону.

Дверь распахнулась, с силой ударившись о стену блиндажа. В проем ворвались клубы ледяного серого тумана, а вместе с ним – смутные крики и вражеские солдаты. Маг видел серые шинели, тускло блестевшие клинки, медные пятна германских имперских касок и темные – фашистских. Здесь, на границе двух пространств, души вновь обретали подобие материального прижизненного тела, как и призраки в «пузыре» – а за их спинами клубился непроглядный мрак.

– Пли! – скомандовал Езерский, и мимо плеча Порошина просвистел жгут настоящего пламени – впрочем, нет, чистой силы. Ударил в проем, смел атакующих, опалил доски. На одном из косяков еще мгновение трепетал живой оранжевый язычок…

Зато в блиндаже мгновенно похолодало, на бревнах едва изморозь не выступила. Силу здесь можно было взять только лишь из самого «пузыря» – приближая таким образом неизбежный его конец. А вместе с ним – и всех тех, кто был внутри.

Порошин оглянулся – Синичка и Елена стояли, держась за руки. Обе бледные, сосредоточенные. Вдвоем, надо полагать, ударили они куда эффективней, чем измученная Елена в одиночку. Только вот для следующего такого же удара силу будет не так легко собрать. Да и лопнет «пузырь», не выдержит нагрузки…

– Руби! – крикнул Езерский и первым нанес удар сунувшемуся в проем немцу.

Казаки рубились умело – не давая противнику проникнуть внутрь и в то же время не мешая друг другу. Порошин старался не обращать внимания на яростный звон клинков, на недоуменные взгляды, которые бросали на него воины. Он пока не сражался. Он лихорадочно прощупывал и оценивал сталкивавшиеся здесь и сейчас потоки магии – это было его главное дело, так и только так он мог предотвратить прорыв мертвых наружу и – вдруг получится? – помочь запертым в «пузыре» своим.

Неважные были дела, совсем неважные. Существовать «пузырю» оставалось совсем недолго. Если бездействовать – продолбит его некромагия немецкого оберега, а тех, кто внутри – разорвет. Пока прорыв наружу не случился, противостоять атакам проще – да только откуда силу взять? Разве… из самого «пузыря»?

Он на пробу прикоснулся к содрогающимся стенкам, почувствовал биение текущей в них магии – магии, державшей «пузырь» в том виде, в каком он был. Вытянул силу – совсем немного. Пожалуй, если ударить простым «жгутом» с утяжелением основной формулы, то эффект в тонком мире будет куда заметней, чем в материальном.

– Ложись! – крикнул Порошин и швырнул свернутой в «жгут» силой в проем. Атакующих смело, словно их и не было. Только по-прежнему плыли в проем клочья лежавшей где-то рядом Серой Дороги.

– Закрывай! – скомандовал подпоручик. Дверь захлопнулась, и казаки взгромоздили засов на место.

Все остались целы, и после боя казалось даже, что в блиндаже потеплело. Но на самом деле это была лишь иллюзия. И времени, и сил у обороняющихся стало меньше.

– Эк вы ударили, господин штабс-капитан! – Езерский восхищенно покрутил головой, убирая саблю в ножны. На клинке потеки вражеской крови исчезали сами собой, на глазах. Подпоручик этого не замечал. – Ежели б вы раньше к нам пробились, мы б давно германцев отогнали и отсюда ушли.

– Не вышло раньше, – сознался Порошин. «И то в последний момент успел», – подумалось ему. Если б не саданул чистой силой из «крышки» прямиком в Вернадского – Юнга – призраки в «пузыре» были бы обречены. Да и сейчас… не так много у них шансов пережить эту ночь. Как и у самого Порошина.

– Германец теперича долго не сунется, – сказал кто-то из казаков. – А вдруг и вовсе отбросили…

– Не отбросили, вернутся они, – тяжело ответил Порошин. – Так… передышку дали.

Он все думал, как сказать о том, что они мертвы, и что прошло слишком много времени, и что дальше для них один путь – если повезет, то вслед за потоком мертвых по Серой Дороге, к неведомому пределу, а не повезет – погибнуть последней смертью вместе с «пузырем», расточиться стылым туманом посмертия. Однако Езерский обратился к нему сам.

– Прошу прощения, господин штабс-капитан, а на фронте что происходит? Куда двигаемся? Мы же здесь без связи сколько уже сидим.

Порошин понял, что у него язык не повернется сказать подпоручику правду. Да и не нужна она ему. Он на своей войне воюет, маг – на своей. Правда, на одной стороне – за Россию…

Потому-то он, Иван Порошин, ровесник революции, выросший в СССР, не мог сейчас смотреть на этих людей как на чужих. Они были такие же, как он сам, даром что родом из другого времени. Такие же, как те, с кем он бок о бок прошел от Смоленска до Кенигсберга, с кем прорывался из окружения под Харьковом, с кем освобождал Киев и Севастополь. Пере-одень – не отличишь от стрелков лейтенанта Дени-сова. А на Денисова надень форму подпоручика Волынского лейб-гвардии полка – и выйдет бравый офицер, хоть сейчас на смотр. Впервые, наверно, Порошин подумал о солдатах той, германской войны – наши. Наши, русские солдаты.

Лидочка за его спиной простодушно сказала:

– Так ведь война-то уже другая и режим царский…

Порошин повернулся и резко встряхнул ее за плечи:

– Головой думай, Синицына, головой!

Она только возмущенно заморгала, не сразу, видимо, поняв, о чем ей полагается думать головой, но умолкла. Посмертник повернулся к Езерскому, в немом изумлении наблюдавшему эту сцену.

Правды он не скажет, но для этих людей сделает все, что возможно. Так, как он сделал бы все для своих, советских бойцов.

– Про обстановку на фронте, господин подпоручик, не имею возможности сообщать. Но приказ должен до вашего сведения довести – держаться до прихода помощи. Сидеть здесь вам недолго, до рассвета. Помощница моя отправится к командованию с донесением, а я останусь с вами. Когда германцев заставят отойти – так я вас отсюда и выведу. Сами не выйдете…

– Да мы уж знаем, что не выйдем, – не выдержал один из унтеров – белобрысый, полноватый, типично бюргерской наружности. Должно быть, Штольберг.

– Иван Григорьевич, – тихо сказала Лидочка у него за спиной. – Как же это… вы останетесь?

Порошин развернулся.

– Слушай мой приказ, Синицына! Я тебя отсюда выпущу – побежишь что есть духу к Денисову. Дальше слушай… – Он на мгновение задумался. – Пусть берет всех людей, кто у него в подчинении, и ломает памятник, для них он сейчас не опасен. Все, что было в нем – уже сработало… Но ты их прикрывай, мало ли какая беда случится. Хорошенько прикрывай! Автоматчиков пусть поставит вокруг того захоронения, которое мы с тобой не закрыли. На тот случай, если какая-нибудь гадость успеет прорваться… Пусть поливают огнем все, что из земли полезет. Сразу, не дожидаясь, пока вылезет, ясно?

– А… а вы?

– Я здесь останусь, потому что без меня тут никак.

И, поскольку Лидочка продолжала молча на него смотреть, прибавил:

– Если они не продержатся, прорыв будет. Будет непременно. Ясно?

Прореха в «пузыре», через которую и затянуло внутрь мага с помощницей, схлопнулась, но не закрылась окончательно. Порошину хватило одного направленного удара, чтобы вновь раскрыть дыру. Он буквально выпихнул Лидочку наружу – она исчезла в клочьях серого зябкого тумана. Порошин надеялся, что она исполнит приказ как можно скорее – теперь существование оставшихся в «пузыре» призраков зависело от нее.

Пока маг возился с прорехой, остальные молчали. В блиндаже царил тот же полумрак и тишина и по-прежнему теплилась на столе несгорающая свечка.

– Неужто нас так же выпустить нельзя? – вздохнула Елена, когда Синичка ушла.

– Можно, – ответил Порошин, прислушиваясь к потусторонней ночи. – Но только после того, как помощь придет. Блиндаж этот велено удерживать во что бы то ни стало. Последний рубеж, и вы на нем одни.

Елена тихонько, по-детски вздохнула. Порошину было ее особенно жалко, хоть он и понимал, что на самом деле девушка эта тридцать лет как мертва. А осталась бы жива – в матери бы ему годилась…

На какое-то время в блиндаже повисла тишина.

– Атака будет, – с тоской сказал белобрысый Штольберг. – Опять. Слышите, ваше благородие?

– Слышу, – буркнул Езерский, – и получше тебя. Генеральный прорыв, не иначе – вон как стены трясутся, хоть неприятель еще за три версты отсюда.

Как он это чувствует, удивился посмертник, он же не маг? Но, как видно, годы заточения в «пузыре» не прошли даром ни для кого – теперь уже все прислушивались к звукам за пределами блиндажа, и на лицах отражалась возрастающая тревога.

И было отчего. Порошин тоже слышал приближающийся гул, вой и стон, словно на них шли не сонмы тонких, нематериальных сущностей, а сильнейший ураган. Такой, который деревья ломает, как соломинки, уносит целые дома, а у людей раздирает легкие. Не устоять перед ним, не скрыться…

«Видно, Синичка уже исполнила приказ, – подумал Порошин, чувствуя, как от этого жуткого звука у него все волоски на теле поднимаются дыбом. А руки не тряслись – нисколечко. – Денисов уже отрядил людей крушить немецкий монумент – вот и отзывается он последней отчаянной атакой. Что ж… видно, пришло время рискнуть».

Вой во тьме перешел в пронзительный визг, стены затряслись, свечка в бутылке замигала.

– Господи, спаси и сохрани, – прошептала сестра милосердия, испуганно крестясь. Вслед за ней креститься начали и казаки, и унтера. – Господи, оборони…

– А-атставить!

Лейб-гвардии подпоручик Езерский встал перед ними – фуражка лихо сдвинута набок, усы гневно встопорщились. Пол под ним ходил ходуном, но Езерский держался на ногах крепко.

– Рано молитесь – позже молиться будем, когда конец придет! Господь и так с нами! Забыли, что ли, – на Бога надейся, да сам не плошай! Чего носы повесили – у нас теперь целый маг есть, верно, господин штабс-капитан?

Посмертник кивнул, улыбаясь, хотя сейчас ему больше всего хотелось нырнуть в прореху в «пузыре» следом за Синичкой.

– С вами я, – подтвердил он и встал рядом с Езерским. – До самого конца с вами. Только вот боюсь, господин подпоручик, не отобьемся на этот раз…

– Это почему не отобьемся? – возмутился гвардеец. – Прежде отбивались и теперь отобьемся, с вами-то!

Порошин покачал головой.

– Сами ведь говорите – генеральный прорыв, штурм, атака всеми силами. Ведь раньше не было такого… такого воя!

– Не было, ваша правда. Да ведь у нас и мага толкового не было!

– Я маг, а не чудотворец, – усмехнулся посмертник. – Некуда нам деваться, да и приказа отступать не было. Там, за нами, – уже тылы, если нас сейчас сметут фаши… германцы, всему фронту конец. Линию разорвут – не соберем. Только нам не сдюжить против этой силы, неужели не слышите? Но одно я могу сделать…

Он обвел взглядом неестественно бледные, усталые лица.

– Могу блиндаж подорвать. Заклятия знаю, поставить успею, если не тянуть. Рванет так, что врагов наших частью пожжет, частью отбросит – долго потом не сунутся. Только нам с вами, други мои, вместе с этим блиндажом погибать.

Несколько мгновений все молчали – а за стенами «пузыря» росла и завывала последняя, самая отчаянная вражеская атака. Сквозь щели в потолке вновь посыпалась земля.

– Пусть! – вдруг сказала Елена и схватила Порошина за руку. – Пусть погибнем! Только бы отсюда… И только вы нас не бросайте, ваше благородие!

– Не брошу, – пообещал посмертник и зачем-то добавил: – Слово офицера.

– Ну что ж, коли по-другому нельзя, – тяжело сказал Езерский, – значит, так тому и быть. Главное – не дать им оборону прорвать. Тут последняя линия, я помню.

Что мог помнить давно погибший человек на самом деле, Порошин сказать бы затруднился. Может быть, у подпоручика в памяти все смешалось, а может, и впрямь некогда была здесь последняя линия русской обороны – кто знает? Остальные промолчали, но никто не возразил. И впрямь так тому и быть.

– Помощь вам нужна?

– Не нужна, – хотел сказать Порошин, но в последний момент передумал. Пошарил в нагрудном кармане гимнастерки – нашел листок, выдранный из блокнота, и огрызок карандаша.

– Вдруг кто из нас жив останется? Давайте запишемся, кто мы есть, чтобы потом родным передали. Где мы… и как.

Спустя несколько минут листок вернулся, испещренный карандашными строчками. Имена и фамилии, записанные старой орфографией, с ятями и ерами. Части, полки, соединения, давно уже не существующие. Воины, погибшие тридцать лет назад, посылали о себе вести. Маг убрал бумажку обратно в карман с некоторым трепетом. Он сам не сразу понял, зачем попросил их составить этот список. Наверно, потому, что прошлое хоть и оставалось прошлым, но жизнь в нем была такой же жизнью, а смерть – такой же смертью, как и в настоящем. Стойкость была стойкостью, трусость – трусостью, а подвиг – подвигом. И как бы ни называли ту войну: германской, Великой, империалистической, мировой – забвения ее солдаты уж точно не заслужили.

Посмертник не знал, погибнет ли сам. Но даже если погибнет – тело все равно выбросит наружу, этот листок найдут, а Синичка уж сообразит, что с ним делать. В помощницу свою маг свято верил.

– Сейчас начнется, – буркнул примостившийся в углу Штольберг. Похоже, в этом маленьком отряде он играл роль злого вестника и пессимиста.

– Надо поторопиться. – Порошин поднялся от стола и на прощанье обвел взглядом блиндаж. – Встаньте все в центр, я попробую защитить вас от взрыва – насколько смогу.

Гул надвигающейся атаки перешел в рев, словно за стеной врубили на полных оборотах самолетные двигатели. Интересно, если атака прорвется – как проявится в «пузыре»? Тут уже вал чистой силы идет, похоже, а не просто некромагия… Порошин спешил как мог. Здесь, в полуматериальном пространстве «пузыря», у него получалось работать с силой напрямую, не прибегая к инструментам вроде магических растворов или контуров. Оставалась только самая основа основ – захваченный и вплетенный в заклятие поток.

Блиндаж уже не просто трясло – подбрасывало.

– Господин штабс-капитан!

– Сейчас, сейчас… – Маг метался по крошечному помещению, проверяя, все ли метки он поставил на место, не забыл ли нужные связки и предохранители. Людей, стоявших в середине тесной группой, окутывала мерцающая белым и лиловым сложная сеть. Магическая мина, только с секретом, – в качестве взрывчатки Порошин привязал к ней сам «пузырь». Было бы время – полюбовался бы своей работой, честное слово! Такое в материальном мире попросту невозможно, а тут – пожалуйста, фрактальные свойства заклятий видны невооруженным глазом…

Он даже мимолетно пожалел, что не пришлось просидеть в «пузыре» подольше и в спокойной обстановке повнимательнее его изучить.

– Ваше благородие! Дверь-то, глядите… Сносят ведь!

Посмертник обернулся. Пора было приводить в действие уже законченную мину, но он хотел еще раз поглядеть на них и запомнить. Езерский, Штольберг, Елена, смуглый унтер Архипов, ловкий казак Болотов, пожилой бородач, фамилии которого посмертник так и не узнал, еще один казак, совсем молодой и потому застенчивый…

Дверь затрещала.

– Готовьсь! – крикнул Порошин, и Езерский неожиданно отозвался:

– С богом!

Маг рванул спусковое заклятие.

Вспыхнул ярчайший свет.

На мгновение две идущие навстречу друг другу волны магической силы застыли в равновесии, а потом – поглотили друг друга. Блиндаж разлетелся вдребезги. Магия, вздымающаяся и бурлящая, словно морская волна – ослепительная, оглушительная, обжигающая – поглотила их с головой. Раздался неслышимый, но сотрясший все существо посмертника грохот – «Последний рубеж Восточной Пруссии» окончательно пал. Грохот откатился, пятна в глазах растаяли, и маг успел увидеть, что не стало «пузыря», не стало окружавшей его тьмы, не стало ослепительного света – все рассеялось, обратившись тусклым маревом Серой Дороги.

А потом пространство скрутилось в водоворот и с силой вышвырнуло Порошина наружу. Он только и успел крикнуть остающимся на Дороге семерым своим спутникам: «Я вернусь!..» Он остался жив, хоть и оглушен взрывом. Жив – а человеку быть на Серой Дороге в собственном теле невозможно, не держит она его…

Его выбросило точно на развороченную немецкую могилу, в мягкую, темную землю, отвратительно воняющую мертвечиной. Кто-то крикнул у него над головой: «Не стрелять! Не стрелять! Это маг!»

Несколько секунд было тихо, а потом кто-то скептически возразил:

– Почем знать, товарищ сержант, вдруг он тоже того? Страхолюдина?

– Нормальный я, – простонал Порошин и приподнялся. Голова кружилась, руки тряслись, но думал он только о том, что надо возвращаться. Как можно скорее – возвращаться.

– Иван Григорьич! Товарищ капитан!

Синичка кинулась к нему, помогла сесть, начала торопливо отряхивать от налипшей земли его шинель, волосы, лицо. И выражение у нее при этом было странное, словно она что-то сдерживала в себе, держала изо всех сил – аж губу закусила.

Порошин перехватил ее руку и улыбнулся:

– Синицына, не мельтеши. Все хорошо, одолели гадов… Принеси-ка мне чаю – крепкого и сладкого. Прямо сюда.

– Так точно. – И Синичка умчалась к фольварку что было духу.

Маг поднял голову, огляделся. В голове у него гудело, как в колоколе, в глазах все еще плавали цветные пятна. А вокруг был мир – настоящий… Ночь уходила, на восточном крае неба бледной розовой кровью наливался рассвет. Первые птицы мирно пересвистывались в роще, а за рощей привычно гремела артиллерия – утюжила укрепления под Кенигсбергом. Из полузасыпанной могилы нестерпимо воняло разложением – если бы посмертник не был привычен к этому запаху, в обморок бы упал. А вокруг могилы с автоматами на изготовку стояли стрелки из взвода Денисова – маг узнал среди них весельчака с сибирской фамилией Седых. Но вид и у него, и у всех остальных был весьма серьезный.

Угрожающий даже вид.

– Нормальный я, – повторил маг и попытался подняться, но быстро передумал и сел обратно на рыхлую землю. Сил не хватало. – А что, вылезло что-то из могилы?

Один из автоматчиков дулом ППШ указал куда-то в сторону. Порошин обернулся: на траве, возле прудика, чуть в стороне от русской могилы, лежали несколько тел в истлевших фашистских мундирах. Тела едва не на куски разодрало автоматными очередями, но крови не было. Мертвяки…

– Еще как вылезло, – горестно сказал Седых. – Думали, не одолеем – весь боекомплект расстреляли, пока завалили покойничков. Товарищ лейтенант теперь с нас головы поснимает…

– А, – сказал Порошин, пригляделся к телам и махнул рукой, – трое только вылезло. Ну и хорошо.

Ответом ему было потрясенное молчание.

Прибежала Синичка с чаем в жестяной кружке – таким сладким и крепким, что он казался густым, как патока. Подошел сам Денисов.

– Отпускайте людей, ничего больше не полезет, – устало сказал Порошин. – Тихо теперь.

– Ясно, товарищ маг-капитан. – Лейтенант снял фуражку, взъерошил в задумчивости волосы. – Вы уж не обижайтесь… Я-то думал, у вас работа – не бей лежачего. Тут допрос, там могилку проверить. В окопе на передовой не сидите, на немцев с автоматом не лезете. А вы… А у вас… Вон у вас какие немцы-то.

И он кивнул в сторону валяющихся на бережку изодранных тел. Заметно было, что Денисова – человека наверняка не робкого десятка – при одном взгляде на них пробирает дрожь.

– Ну, я не каждый день с такими фрицами сталкиваюсь, – честно ответил Порошин. От чая ему стало легче. Значит, можно было возвращаться – иначе он мог опоздать. А этого опоздания он себе бы никогда не простил.

– Синицына! – привычно уже позвал он. – Вот… держи.

Он с трудом – руки тряслись, как у старика – вынул из кармана гимнастерки листок с поименным списком.

– Сохрани. Потом надо будет отнести в архив, может быть, у них остались родственники. Сообщить нужно…

– Зачем вы это мне отдаете?

– У тебя сохранней будет – вот зачем.

– А вы?

Он отвернулся:

– Я возвращаюсь. Они… там они все, уже на Серой Дороге. А им самим пути не одолеть, слабые слишком.

– Как это возвращаетесь?! – Синичка аж подпрыгнула. – Да вы на ногах не стоите!

– Ничего, там этого не требуется…

– Ну и зачем? – тихо спросила она. – Они же все равно мертвые! Какая вам разница, есть они или нет, вы же вчера про них еще ничего не знали, а сегодня…

– Стой. – Он ухватил ее за рукав. – Мертвые себе сами не помогут. Тут живые нужны. И наша с тобой работа, Синицына, в этом и состоит. Ясно? Так что помоги-ка мне, перекинь силу – нужно окно на Серую Дорогу открыть.

– Возвращайтесь, – сказала Синичка тихо. – Ну, пожалуйста… возвращайтесь.

Она едва не плакала, и Порошину горше горького было врать ей в глаза.

– Я постараюсь. Обещаю, Лида. Только не вздумай сама туда лезть, мне не поможешь, а себе навредишь…

Они ждали его в сером тумане – еще сохранившие свой облик, но сделавшиеся уже полупрозрачными тенями. Быстро же у них силы тают… Они стояли рядом, как привыкли за годы, проведенные в «пузыре». Порошин глядел на лица, колышущиеся от вечного ветра Серой Дороги, и больше всего на свете жалел о том, что не может взять этих людей за руки и вывести туда, где они заслуживали быть: к ветру, траве, к разгорающемуся рассвету. К канонаде под Кенигсбергом, к приближающейся Победе.

Но он мог хотя бы не дать им погибнуть последней, необратимой смертью, раствориться в тумане Серой Дороги, не дойти туда, куда самой природой положено уходить всякой душе. Поэтому посмертник протянул руки и велел: «Держитесь и пойдем».

«Слушаюсь, господин штабс-капитан», – ответил непонятно кто из них. Может быть, все сразу.

Прикосновения призрачных рук казались ледяными – от того, что они тянули из него силу. Поначалу это было терпимо, но идти становилось труднее и труднее, и через некоторое время уже каждый шаг требовал от Порошина величайшего напряжения сил. Но он все равно вел их за собой – медленно, упрямо, неостановимо, уходя все дальше во мглу посмертия. Остановился только тогда, когда понял, что не ощущает больше ни ветра Серой Дороги, ни самого себя. Он зашел так далеко, как только смог. Дальше им идти самим – но теперь они дойдут точно.

Тогда он остановился и отпустил их.

– Иван Григорьевич! Товарищ капитан! Иван Григорьевич!

Порошин с трудом вынырнул из забытья. Здесь было так холодно, что если бы у души были ресницы – на них бы точно намерзли сосульки. От холода он не чувствовал ничего, кроме страшного желания уснуть, но голос мешал ему. Беспокоил. Звал.

– Товарищ капитан!

В густом сером тумане впереди что-то мерцало – светлое, теплое, живое. Кто-то искал его… ах, да. Помощница. Сержант Синицына, Синичка. Глупая птица, я же тебе не велел сюда соваться! Ты же сама не найдешь дороги назад, пропадешь, зачем…

– Товарищ капитан, где вы?

Порошину страшно хотелось спать, но он не мог снова провалиться в беспамятство. Почему она не опоздала на час-другой?.. А теперь ему придется вставать. Опять вставать и опять вести за собой кого-то – только не к смерти, а к жизни, потому что без него эта живая душа здесь потеряется. Не найдет дороги назад, растворится в тумане – так же как и он сам. Больше нельзя было уснуть. Нельзя было оставить ее без помощи – ведь она пришла за ним.

Порошин поднялся с третьей попытки. Кое-как сделал шаг, другой, почувствовал легкое дуновение холодного ветра на лице. Ох, как же хочется снова упасть… Он сделал еще шаг, покачнулся, остановился – но потом через силу двинулся вперед.

Навстречу теплому, трепетному, живому огоньку искавшей его души.

Сергей Анисимов

1943 дробь 2013

Степан перекинул последний из тумблеров в положение «выключено» и только тогда позволил себе откинуться на спинку сиденья. И вздохнуть, насколько мог глубоко. Болело все: каждая мышца в теле, каждая связка, каждый сустав. Спина комбинезона промокла насквозь, нательное белье тоже, и сидеть было не просто неприятно, а буквально стыдно – будто он обмочился.

– Степа! Степа! Цел?

Механик со своим парнем наконец-то сдвинули фонарь и теперь подхватили Степана в четыре руки, помогли приподняться. Спина изогнулась, и боль стала настолько яркой, что не сдержался и застонал, опустив веки.

– Ранен? – ахнул механик. – Вовка, санитарку!! Летучку сюда, живо!

– Не… – сумел слабо отозваться Степан. – Не надо летучку… Я не ранен, цел. Просто… Как избили всего…

Его уже выдрали из кабины, спустили на крыло. На воздухе стало легче. Голову обдуло теплым, не горячим. Здесь были запахи – настоящие, живые. Пахло летом, цветами, горькой степной травой. Дымом, бензином, горячим маслом от машины тоже все еще пахло. И сгоревшим порохом. И вонючим по́том пахло – от него самого. Но вокруг все-таки уже была не только смерть. Вокруг были люди. От этого сразу стало легче.

Механик дал попить теплой воды из тяжелой, почти неподъемной фляги. Забрал, посмотрев исподлобья, и тут же ушел. Степан сел прямо в траву, в метре от «Лавочкина». Двое рядовых из батальона аэродромного обслуживания уже забрасывали машину связками веток, еще один бегом разносил пары «каблуков» под все три колеса, как положено. Остывающий истребитель потрескивал и будто вздыхал в метре за согнутой спиной – это было отлично слышно. Подождав с полминуты, Степан не выдержал, повернулся.

Нет, не дотянуться. Пришлось подняться, зажмурившись, чтобы не застонать опять. Боль уходила из тела медленно, и на смену ей приходило головокружение – но сил уже все-таки чуточку прибавилось. Он потрогал самолет вытянутой на всю длину правой рукой, за предкрылок, и снова ощутил, как тот устало и тяжело вздохнул под его пальцами.

– Спасибо, родной… – негромко, чтобы никто не услышал, произнес Степан. Он не боялся механика и оружейников, они были свои ребята и не станут смеяться, – но это было свое. Совсем свое, не для чужих ушей.

В этот момент подошел комэска.

– Цел? – буркнул он. – Вижу, что цел. И то хорошо, и то хлеб… Сильно задело?

Степан обошел «Лавочкин» по дуге, зашел со стороны левой консоли крыла, посмотрел. Комэска двигался прямо за ним, повторяя его маршрут ровными, плавными движениями, совсем как в небе.

– Ага, ага… Сам вижу. Вася! Чего скажешь?

– Да чего там… – Громадный мужик в замасленном, грязном комбезе взъерошил волосы пятерней. – Инженер посмотрит, конечно. Но, я думаю, за ночь справимся. Две дырки всего.

– Всего…

Степан произнес это машинально и тут же замолчал, но комэска уже перевел на него взгляд.

– Вот именно, всего. Могло быть хуже, много хуже. До самой железки хуже, понял?

Он знал это и сам, не маленький. Поэтому кивнул. Подождал, ожидая каких-то других слов, не дождался и спросил сам:

– Женька – все?

– Все, – подтвердил капитан. – Я сам видел, как он в землю ушел. Парашюта не было.

Степан помолчал, разглядывая носки своих ботинок. Грязные, обметенные желтой пыльцой.

– Трое за день у нас одних. Двое безвозвратно, и Изька неизвестно когда в строй вернется. И вернется ли… Комэска махнул рукой, на его лице были усталость и злость. – Зато сбиваем, да. И мы сбиваем, и они сбивают. Жизнь потом счета подравняет. А Женька на тебе. И будет на тебе, пока кому-то другому долг не отдашь.

Не сказав больше ни слова, комэска ушел. На ходу его шатнуло, но он удержался на ногах, не замедлившись ни на секунду. Степан и остановившийся позади него механик поглядели капитану вслед, потом друг на друга. Счет…

– Не, Вася, никого в этот раз. Меня вот, едва…

Он не договорил, но механик и так почти все понял из прозвучавшего. Третий воздушный бой за день. Почти сухие баки, пустые в ноль патронные ящики обеих пушек. Две пробоины от пуль крупнокалиберного пулемета в плоскости – это их удар он почувствовал в воздухе всем телом. Едва не оглохнув от звона и решив уже на одно мгновение, что все, что вот оно. В него давно не попадали… Но одного за день он все же сбил – новый «Хеншель-129» с тяжелой скорострельной пушкой под брюхом. Утром, в первом сегодняшнем вылете. Когда комэска говорил с ним еще другим голосом. Когда Женька был еще жив.

Женька… Младший лейтенант Евгений Лукин, его ведомый, проживший в небе три дня, неполные 14 вылетов. Вторая смерть в эскадрилье с утра… И далеко не вторая в полку.

Полк дрался страшно, насмерть. Насмерть дралась истребительная авиационная дивизия, вся их воздушная армия, насмерть дрались фронты. Это была Курская дуга. Огромная, бескрайняя степь, от горизонта до горизонта затянутая дымом, покрытая всполохами артиллерийских выстрелов. Здесь намертво сцепились сильные и умелые бойцы, черпавшие свои силы в гордости и злости. Воздушное сражение началось три дня назад, но от полнокровного полка за эти дни осталось чуть больше половины машин, и едва-едва лучше было с людьми. Зато впервые за долгое время, за годы, у них ни у кого не было ни малейших признаков обреченности, затаенного страха поражения.

Страх смерти был – они жили с ним каждую минуту. Страх сгинуть в бесшумной вспышке, которой кончится мир в ту секунду, когда сбитый врагами «Лавочкин» врежется в землю. Страх остаться инвалидом, потеряв ноги, руки, кожу. Страх попасть в плен, выпрыгнув из пылающего кокона, – что делают немцы с пленными летчиками-истребителями и штурмовиками, знали все. Страх подвести друзей, потерять по глупости новенькую машину и остаться «безлошадным» на замену, в ожидании ранения другого пилота. Страх проиграть очередную схватку над степью с таким счетом, что полку будет уже не оправиться, что следующий удар немецких штурмовиков по позициям противотанкистов останется безнаказанным…

Все это было, все это сжирало крепких и сильных мужчин заживо, даже самых смелых. А вот страха настоящего, большого, необратимого поражения, страха того, что страна может проиграть войну, – этого уже не было. Это уже ушло. Впервые они дрались с немцами на равных или почти на равных. Да, теряя пока больше, чем сбивая. Латая раненые машины и снова вводя их в строй. Ежедневно пополняясь «россыпью», ежедневно оглядываясь: бросить в бой совсем-совсем зеленых сержантов из училищ, с их четырьмя-пятью часами налета, или выдержать еще один день, еще вылет.

Вылеты… В первый день их было четыре. Во второй – шесть. В третий, сегодня, – пока пять. Степан поднял голову на ноющей шее и посмотрел на небо. Белое, раскаленное до сих пор. Солнце едва начало склоняться ниже, но до заката еще далеко. Сколько вылетов будет сегодня? Один, два? Сколько он еще выдержит?

За три дня они все, выжившие, дерущиеся, потеряли по пять-шесть килограммов веса, и крупному, тяжеловатому Степану это было особенно тяжело. Он не был похож на летчика-истребителя, какими их показывали в довоенных фильмах и изображали на плакатах. Он был большим, сильным физически, довольно медленно думающим. Зачеты по материальной части, по штурманской подготовке и радиоделу каждый раз – в аэроклубе, в училище и затем в запасном полку – сдавал с трудом, иногда буквально под угрозой отчисления. Выручало то, что Степан Приходько был действительно отличным пилотом и вдобавок очень и очень хорошо стрелял. Как это может сочетаться, оставалось тайной и для инструкторов, и для старших товарищей, и для самого Степана. Но факт есть факт. Он не «преображался в кабине истребителя», как ляпнул когда-то автор дивизионной многотиражки, вовсе нет. Оставался таким же большим и неторопливым в движениях. Но этих движений в тесной кабине истребителя как раз хватало, чтобы уводить хвост своей машины из-под вражеской трассы. Чтобы надежно прикрыть ведущего своей пары. Чтобы занять выгодную позицию для стрельбы самому и успеть дотронуться до гашеток, прежде чем вражеская машина уйдет в сторону или вниз. Он мазал, но мазал не каждый раз, и, начав воевать в ноябре сорок второго года, к лету сорок третьего накопил в летной книжке вызывающий достаточное уважение перечень достижений: успешных боевых вылетов, воздушных боев, вражеских машин, сбитых в группе, а теперь и сбитых лично.

Наград у лейтенанта Приходько было немного: ровным счетом один орден Красной Звезды. Багровая эмаль на верхнем луче надкололась, и Степан боялся, что отвалится, но продолжал носить орден не снимая. Еще у него была медаль «За оборону Сталинграда», которой завидовали молодые летчики, хотя застать он успел буквально сам конец сражения, – полк вывели на переформирование, как у них говорили, «после сладкого»: после счастливого периода почти безнаказанной охоты за транспортными машинами над снегами. То есть Степан не застал вылеты на прикрытие переправ, на Мамаев курган, на Тракторный завод, – страшнее чего, по рассказам старожилов полка, пока не было ничего. Тогда он летал всего лишь сержантом, ведомым второй пары звена, – и «два в группе», оба транспортники, были предметом его гордости. Над Керчью он не сбил никого, хотя в паре потопил боевой катер, что ценилось очень высоко, но боев провел много и к моменту расформирования так называемой «Геленджикской группы» считался уже «не зеленым».

Сейчас, к середине 1943 года, лейтенант Приходько был уже по-настоящему бывалым летчиком, с орденом, – но первые сбитые лично: вчерашний «Хейнкель» и сегодняшний «Хеншель», уже не слишком его радовали. Вероятно, больше устал. До ручки, до пустоты. За три дня.

Как раз в тот момент, когда отупевший от усталости, так и сидящий под простреленным крылом «Лавочкина» Степан продумывал эту мысль, подошел командир звена. Обычно бывало наоборот: сперва после вылетов своих ребят обходил он, а за ним уже – комэска.

– А-а, Степа… – ровным голосом протянул старлей. – Ничего-ничего, сиди. Как ты?

Командир звена с кряхтением опустился рядом и глубоко вдохнул свежий, сладкий воздух.

– Живой. Самого задело?

– Нет. Просто голова кружится.

– Ел днем?

– Не… В рот не полезло. Только компота попил.

– Знакомо… Это неправильно, конечно, но я тоже не смог… Степ, я знаю, о чем думаешь. Винишь себя?

– Нет, – неожиданно для самого себя ответил Степан. – Знаешь, не виню. Он любого из нас мог съесть. Мог меня, мог его. Выбрал его.

– Хорош был, гнида, – не мог не согласиться командир. – Смотри, он убил Женьку, зацепил Филиппа, хотя и мельком. Зацепил тебя. Зацепил Саню, причем с большой дистанции, уже под конец свалки. Но зато так, что в сантиметре от тяг одна из пуль прошла: я вот только что ходил смотреть. Мог и его сбить! А сам ушел без единой дырки, и ведомого своего прикрыл. Треть ящика, наверное, на отсечку потратил, не пожалел. Но увел его, хотя того качало, ты видел как.

– Не, не видел, – почти равнодушно ответил Степан. – Я на Женьку смотрел. Все надеялся где-то рядом парашют разглядеть.

– Не видел… – снова вздохнул старший лейтенант. И невпопад заметил: – Доктор говорит, Изьке ногу почти наверняка отрежут. Сходим вечером, если его в дивизию не увезут?

– Сходим… Будет еще вылет, а?

Командир посмотрел на солнце, и Степан скопировал его взгляд, как брат-близнец.

– Может, и так. Твой как?

– Две дырки в левой плоскости. Наверняка какая-то из нервюр в щепки, меня потряхивало на посадке. Вася сказал – за ночь сделают.

– Это хорошо…

– Хорошо, – согласился Степан. – А сейчас на чем тогда?

– Ну… – командир звена пожал плечами, с тем же кряхтением приподнялся. – Я думаю, дадут чего-то. Оконечный на день, почти наверняка, чего уж жалеть.

– А куда?

– Куда, куда… Раскудахтался! Куда прикажут. Новость это для тебя?

Степан покачал головой, для разнообразия молча. Новостью слово «приказ» для него не было уже довольно много лет. Между прочим, дольше, чем для многих.

Родился Степан Приходько в городе Антрацит Луганской области, в семье рабочих. Отец был шахтер, и его старший сын наверняка тоже стал бы шахтером, как и почти все в их краях, – но в 1932 году отец переехал в Москву. По приглашению: участвовать в разработке технического задания на первую очередь строительства метро. А через год, освоившись, вызвал к себе семью. Уже в столице Степан окончил семь классов, а затем и ФЗУ, стал «мастером кабельных линий» и как раз угодил на проходку Горьковско-Замоскворецкой ветки, которая пришлась на третью очередь строительства. Тянул кабель, монтировал многосложные коробки и щиты, с улыбкой размазывал по лицу грязь, которая была совершенно не хуже, чем угольная пыль в штреках оставшейся далеко позади шахты на окраине маленького украинского городка Антрацит, который великий русский писатель Чехов только с большого похмелья мог назвать «Донской Швейцарией».

Аэроклуб был сначала «без отрыва от производства», потом с «частичной занятостью». И эти годы он до сих пор вспоминал как самое лучшее время своей жизни. Вспоминал с тоской, которую пережигал в злость перед каждым боем, перед каждым вылетом. В злость на тех, кто заставил его бросить любимое дело, бросить учебу, книги и подняться в небо не для счастья, а чтобы убивать и быть целью для врагов – гораздо более опытных убийц, чем он сам.

Но родители, школа, ФЗУ, «Метрострой», аэроклуб, училище и запасной полк последовательно вколотили в Степана понимание смысла слов «приказ» и «надо» так глубоко, что глубже некуда. Под землей приказ значит не меньше, чем на высоте, можете не сомневаться. Так он вырос и таким оставался с той минуты, как вышел в первый настоящий боевой вылет, – только злее становился. И все его страхи не могли иметь ровным счетом никакого значения, именно потому, что «приказ» и «надо». Он не лучше других сам и не больше других жить хочет. Родина дала Степану все, о чем молодой парень мог только мечтать. Два сбитых им лично вражеских самолета – бомбардировщик и штурмовик – не окупили этого даже на четверть. Но еще раз: он был хорошим пилотом и мог надеяться пополнить счет еще одним, двумя или даже большим числом врагов, прежде чем собьют его самого. Если же не собьют, к концу недели он будет командиром звена. С двумя или тремя «молодыми» за плечами. Моложе погибшего сегодня Женьки.

– К штабу. Формуляр заполнять, – даже не скомандовал, а позвал его старший лейтенант. – Пошли, хватит сидеть. Покурим, компоту попьем, а?

Поведя плечами, Степан поднялся с насиженного места, бросил еще один взгляд на свой поврежденный «Лавочкин» и, кивнув механикам и хлопочущим над машиной оружейникам, двинулся за командиром.

Штаб на их полевом аэродроме был – одно название. Точнее, штаб был: несколько блиндажей, в которых работали с бумагами, с радио и всем таким, о чем лейтенант Приходько имел очень смутное представление. В просторечии же они называли «штабом» несколько самодельных скамеек и столов на краю довольно густой рощи, защищавшей от солнца и особенно – пыли. Здесь не стоял часовой, зато всегда можно было встретить отдыхающих в короткие промежутки между вылетами летчиков и свободных от работы техников. Стояла бочка с песком, ходила по кругу початая пачка хороших папирос. На отдельно стоящем столе монументально высился бак со свежим, ароматным компотом и второй – с чистой водой. И еще здоровенным гвоздем был прибит к древесному стволу дневной выпуск «Боевого листка 13-го Сталинградского ИАП», с очередными именами и с очередными индексами: «Штурман полка капитан ЖУКОВСКИЙ сбил фашистский истребитель «Ме-110»! Слава герою!», «Командир звена сержант МИКЕЛИЧ сбил фашистский пикировщик «Ю-87»!…». Отдельно висел листок с именами погибших вчера; день сегодняшний был еще не закрыт… И карикатура: согнувшийся в поясе, присевший от испуга Гитлер в ужасе схватился за фуражку, – та вот-вот слетит оттого, что у него встали дыбом волосы. Он смотрит на толстого Геринга в расстегнутом мундире, которому вырисованный сияюще-красным цветом советский летчик в шлемофоне со звездой, ухмыляясь, каблуком вбивает в задницу авиационную бомбу. Нарисовано было здорово – почти в стиле Кукрыниксов.

Встав слева от комэски, Степан заполнил, наклонившись над столом, нужную форму, подал адъютанту полка, не оторвавшемуся от заполнения журнала, но кивнувшему. Отошел, чтобы не мешать остальным.

– Степ, садись. Курни вот…

Лейтенант подвинулся на скамейке, прикурил папиросу от своей, подал. Степан благодарно кивнул и сел рядом. Петр Гнидо был ниже его ростом, раза в полтора уже в плечах и выглядел, в общем, заметно старше своего возраста. На лице залегли глубокие морщины, глаза запали, нос заострился. Но именно на него хотели быть похожими все они, включая самого Приходько. Земляка, в равном звании, – но далекого от результативности лейтенанта Гнидо, как от Луны. Сам он не был еще даже командиром звена – а Петр уже который месяц командовал эскадрильей, носил Золотую Звезду и полную грудь орденов. За 12 лично и 6 «в группе» сбитых, причем из них – ровно половина истребителей. Гнидо был бывшим фельдшером. Войну он ненавидел даже больше, чем все остальные.

– Как это было?

Отпив компота из щербатой кружки, переданной слева, Степан негромким, ровным голосом рассказал, как прошли вылет и бой, как сбили Женьку.

– Не в нашу пользу… Но не всухую, уже хорошо.

Петр был без преувеличения блестящим истребителем, но с начала сражения, проведя уже несколько боев, он не сбил ни одного немца. Последних двух – еще над Мысхако, в апреле, причем в один день. Ему было не легче, чем остальным. Каждого сбитого они брали кровью, и было понятно, что так будет всегда. Немец – слишком серьезный и умелый противник, чтобы с ним когда-либо было легко.

– Так, бойцы! Отдохнули?

Они все вскочили со скамеек.

– Товарища майор, личный состав…

– Вольно. Слушай приказ!

Майор Наумов был некрасивым полноватым мужиком с усталостью на лице, которая не сочеталась с его четкими, энергичными движениями. Бывший летчик-инспектор по технике пилотирования всей их 201-й дивизии. Старше всех их, командир полка в 27 лет. Блестящий истребитель, 12 лично и 5 «в группе», почти как у Гнидо. Продолжающий вылеты.

– …вторая пара – лейтенант Приходько и старший сержант Жигулев. Степан, возьми «десятку», ее уже опробовали. Задача – прикрытие авиаразведки, выполняемой одним самолетом 10-го ОРАП. Пойдет «Ил-2», а маршрут ближний, так что будет легко…

Степан чуть не сплюнул – он очень не любил, когда так говорили.

Достав планшеты, все записали поворотные точки, на ходу просчитывая в уме минуты.

– Вылет в восемнадцать двадцать, сбор у машин – в восемнадцать ноль пять. Пока отдыхайте. Петя, идем-ка со мной, разговор есть…

Майор и лейтенант ушли, остальные остались. Комэска посмотрел со своего места искоса, не сказав ничего. Шестой вылет за день… Будь ты три раза метростроевцем, такая нагрузка сжирает силы, как мясорубка. Как он сможет драться?

Степан поднялся, зачерпнул еще компота и с жадностью вылил мутную пахучую жидкость в себя, как топливо в бак. Время еще было, но машина чужая, и он решил пойти к ее механику, поговорить.

Тот при виде лейтенанта Приходько не кивнул, а откозырял, что польстило, – а дальше коротко и толково рассказал про «десятку». Уже дважды поврежденную с начала операции, но оба раза легко, – что позволяло быстро возвращать ее в строй. Летавшему на «десятке» сержанту чуть поцарапало кожу на тыльной стороне ладони пулей винтовочного калибра, с земли. Это не считалось ранением и выглядело скорее как ожог, но комполка решил, что на сегодня с парня довольно. Что ж, его право. Командиром майор был жестким, но хорошим, и жаловаться смысла не было даже самому себе. Понятно, что разведчика надо было хорошо прикрыть даже на коротком маршруте, – одиночный «Ил-2» будет выглядеть соблазнительно для любого немца, на чем бы тот ни летал. А над Курской дугой в воздушные бои лезли не только истребители, – бомбардировщики и штурмовики тоже, примеров хватало.

К удивлению Степана, его пришли проводить оба командира – звена и эскадрильи. Капитан коротко буркнул пару напутственных слов в том смысле, что «прикрывать в вылете командира полка – это не только высокая честь, но и большая ответственность», помог подогнать лямки подвесной системы чужого парашюта. Сержант с «десятки» молча стоял рядом, переживая, баюкая замотанную узким бинтом ладонь. Трехминутный разговор над картой, – точнее, не разговор, а еще один раунд инструктажа. Минутный – с новым ведомым. Старший сержант тоже не был новичком – три сбитых в группе, ни одного лично. Две вынужденных посадки, шрам на боку. Они знали друг друга не первый месяц и были, в общем, ровней. На сержанта можно было положиться, – не струсит, сделает что может, а дальше – судьба. Можно было на-деяться, что примерно так думает комполка о самом Приходько.

– Давай, удачи.

– К черту! – с чувством ответил Степан. Задержался на секунду, щелкнул машину щелбаном снизу по плоскости, по самому кончику луча красной звезды. У большинства был какой-то свой маленький, иногда тайный ритуал или прием перед вылетом. У него – вот такой, простой.

Кабина «Ла-5», привычные приборы. Прямо под панелью радиостанции РСИ-4ХФ по серой краске чем-то острым были выцарапаны три звездочки в ряд. На счастье? На удачу? Сбить на этой машине троих, а самому уцелеть? Одна из секций фонаря оказалась посветлее, чем остальные, – заменили в последнем местном ремонте. Все остальное – родное и привычное.

Степан вздохнул и занялся делом. Руки двигались автоматически – это было одновременно и хорошо, и плохо. Хорошо, потому что означало, что он освоил машину как положено, о чем Степан и так знал. Соответственно, на земле можно концентрироваться не на последовательности необходимых для подготовки к полету действий, а на маршруте. А в воздухе – не на пилотаже, а на наблюдении и стрельбе… А вот плохо… Плохо, потому что концентрироваться все равно не удавалось. Мешали усталость и мурашки ожидания опасности, колющие кожу.

– Готов? – механик хлопнул ладонью по фонарю и сдвинул его «до щелчка». – Давай!

Слышно было уже плохо, прогретый мотор «Лавочкина» ревел на полных оборотах. Сроду не игравший ни на одном инструменте, Степан прислушивался буквально как скрипач, но не учуял ни одной подозрительной ноты. На первый взгляд, чужая машина была неплоха. Единственное – довольно сильно трещала рация, но это было общим недостатком большинства истребителей, на которых экономили каждый килограмм. В байки про то, что можно заизолировать самолет до качества связи «как в квартирной радиоточке», не верил никто.

Ракета! Внимательно наблюдающий за машиной командира полка Степан начал выруливать, не потеряв ни секунды. «Лавочкин» трясло и покачивало, но не убаюкивающе, а возбуждающе. Пауза – машины майора и его ведомого застыли в конце полосы, как памятники. Пошел!..

Сладкий момент отрыва от земли. Пыль впереди уже успела начать оседать, и Степан с наслаждением глядел, как пилотирует пара командира полка. Да, умеет. Это он на земле может обмануть кого-то усталым взглядом и обвисшими щеками. В небе видно – этот даст прикурить; к этому лучше не соваться, если не уверен в себе. Впрочем, видно тоже только опытному человеку. Каким становятся не сразу. Новичков в небе убивают. Говоря языком летчиков – «кушают».

Степан оглянулся назад, через плечо, на ведомого и дальше, – первый раз из многих сотен за ближайшие десятки минут – и начал сокращать дистанцию. Пристроился, поймал взгляд майора и его младшего лейтенанта: цепкого и хитрого парня с медалью на груди и шрамом поперек лица. Еще из пехоты шрамом, – были месяцы, когда страна бросала в бой последние резервы, в том числе сотни недоучившихся летчиков. Кто выжил – того вновь послали учиться, но до этого дожили не все…

К удивлению Степана, вылет в итоге и верно оказался простым. 40 или 45 минут, из них 25 прямо над линией фронта или в самом ближнем немецком тылу. Огонь с земли был довольно плотным, но, во-первых, он видал и похуже, а во-вторых, истребителям легче. Это фоторазведчик должен идти во время каждой съемки «по ниточке», а прикрытие может себе позволить все что угодно: и по высоте маневрировать, и по курсу, и по скорости. Они и маневрировали, с замиранием сердца глядя на то, как работают по «Ильюшину» зенитные автоматы, до 37-мм включительно. Один раз у командира полка не выдержали нервы, и он спикировал на особо смелых фашистов, ведущих огонь аж с телеги, стоящей на опушке небольшой рощицы. Степан сначала даже глазам своим не поверил: это была настоящая телега, в которой на поставленном на вертикальную ось колесе установили легкий пехотный пулемет. Два немца с азартом лупили по ним и разведчику длинными очередями, и еще пара «болела» рядом, подпрыгивая и размахивая руками. Увидев, как майор перевел свой «Ла-5» в пикирование, Степан только покачал головой, усилив осмотрительность, и пошел в набор высоты. На этих дураков он смотреть не хотел – их судьба была ему совершенно ясна. Что делает выпущенный из ШВАК 20-миллиметровый снаряд с человеческим телом – этого лучше лишний раз не видеть.

Противник в воздухе был – было бы странно, будь как-то иначе. Где-то в середине маршрута они засекли примерно на полторы тысячи метров выше себя пару «худых», медленно забирающихся еще выше. Но боя не случилось. Вряд ли немцы-«охотники» сильно испугались четверки: они вполне могли применить свою обычную тактику – забраться повыше, один раз ударить на большой скорости и тут же оторваться. Но майор с ведомым сами начали набирать высоту, оставив их с сержантом ниже, и немцы, вероятно, решили не связываться. «Лавочкиных» не так часто ставили в ближнее прикрытие, потому что у «Яков» были лучше разгонные характеристики, – возможно, они опасались какого-то подвоха. Или, опять же, поглядели на манеру майора Наумова пилотировать машину.

Когда они сели, Степан был вымотан совершенно. Как тряпка. Шестой вылет за день… Иголки опасности, непрерывно коловшие его все эти минуты слева и справа, дотянулись остриями почти до сердца, дышать было непросто, нелегко. В ответ на вопросы механика он только мычал и кивал: претензий к машине не было, а оружием, слава богу, не пришлось пользоваться. Стрелять.

– Глотнешь?

Чужой механик подал флягу с водой, помог отстегнуть парашют. Понятное дело, Вася был занят с пробитой плоскостью машины, ему не до встречи своего лейтенанта из вылета. Видно же было, что вернулись все. А вот сам Приходько не выдержал, сходил своего «Лавочкина» проведать. Обшивка с левой плоскости уже была снята, разбитый едва не в щепки лонжерон валялся в стороне, как дрова, новый еще не поставили. Здесь был инженер полка, взглянувший на лейтенанта с большим одобрением и ободряюще махнувший рукой: мол, все будет нормально.

Степан дотащил себя до умывалки, скинул верх комбинезона и гимнастерку – вонючие, покрытые соляными разводами. Вымылся нагревшейся в бочонке водой до пояса, уже чувствуя, что его чуть отпускает. Дошел до своей землянки, достал вещмешок и снял с полки стопку одежды, стараясь не глядеть на Женькину койку со стоящей «треуголкой» подушкой. Встав к ней спиной, отвинтил орден с грязного комбинезона, переоделся в чистое. Сунул вонючие тряпки в мешок в углу – их должен был забрать солдат из хозвзвода. Нательное по-быстрому сам постирал в тазу, выставленном у входа на трехногую табуретку. Разогнувшись, посмотрел на садящееся солнце. Все, день кончен. И он жив. Даже если немцы дадут по аэродрому ночью, его единственной задачей будет перебежать из землянки в щель и тихо там сидеть. Ни он не «ночник», ни машина не приспособлена для ночных полетов. «Ночников» мало, почти все они в частях ПВО, а не во фронтовых полках и днем, вероятно, спят.

– Ну что, живые?

Замечание младшего лейтенанта, устало прикуривающего у входа в столовую, было произнесено настолько «в тон», что Степан восхищенно мотнул головой.

– Как ты сегодня?

– Ну, как… Целый. И мой тоже целый. Значит, хорошо.

– Угу, значит, хорошо, – с чувством согласился Степан. И не удержался, похвастался: – Я одного взял. Нового «Хеншеля». За Женьку моего.

Младший лейтенант помолчал. Он был из другой эскадрильи, но погибшего сегодня ведомого лейтенанта Приходько знал не хуже других. Тот был популярен в полку, потому что хорошо умел играть на гитаре. Теперь гитара останется без хозяина.

– Молодец, – наконец порадовался младший вслух. – Такая хреновина… Сильная хреновина…

Уже заходя внутрь, Степан снова кивнул. Курить не хотелось, разговаривать тоже. Но парень был прав: двухмоторный «Хеншель» со своей пушкой мог убивать по танку в каждом вылете. То, что Приходько вбил сегодня такого в землю, означало, что уцелеют несколько «тридцатьчетверок». Несколько – потому что немецкий штурмовик все равно достался бы если не ему, то кому-то другому, не рано, так поздно. Против «Лавочкина», «Аэрокобры» или новых «Яков» ему не светило.

Есть снова не хотелось, но Степан заставил себя буквально силой. Как баки заправил, потому что надо. Потому что утром снова лететь, а на одном компоте свалишься еще на взлете. Борщ был паршивый – мать отоварила бы горе-повара ложкой по лбу и была бы права. Вроде и буряк, и капуста, и куски помидорных шкурок, и чеснок, и даже мясо плавает – а безвкусно. Второе удалось не лучше – котлеты с макаронами. Морщась, Степан съел все, подобрал подливку коркой серого хлеба, с трудом прожевал. Выпитые сто граммов водки не помогли – только чуть отошедшая усталость навалилась снова.

Ни разу с начала ужина, с общей минуты молчания он не посмотрел на место Женьки рядом. Со стаканом, накрытым куском хлеба. Нет больше Женьки. Завтра у него будет новый ведомый. Молодой. Шансов прожить день станет чуть меньше, но это не меняет ничего. Завтра он снова поднимется в воздух с полными баками и полными патронными ящиками. За плечом командиров полка, эскадрильи и звена – в этом и в любом другом порядке. Задешево он себя не продаст. Ребята в воздухе и на земле могут на него рассчитывать.

Выкурив пару папирос за порогом столовой и еще раз обменявшись с друзьями несколькими словами, Степан осоловел окончательно. Его натурально качало. До койки он добрался с трудом, и с еще большим трудом заставил себя раздеться. Лечь и закрыть глаза было чудом. Хотелось, чтобы приснился дом, но попросить об этом было некого.

* * *

Игнат проснулся в ужасе и в первую секунду отбросил от себя одеяло далеко в сторону, будто напугало его именно оно. Сердце колотилось, как пластиковое ведро под ударами развеселого ямайского барабанщика. Затылок промок от пота – он потрогал слипшиеся волосы ладонью, и его передернуло. Что ему приснилось? При том, что это было только минуту назад и до сих пор плавало где-то рядом, в темноте, ничего конкретного вспомнить не удалось. Во рту стоял мерзкий вкус – или, точнее, не мерзкий, а просто нехороший. Как будто мокрой бумаги пожевал. В этом, впрочем, не было ничего удивительного: за вечер Игнат уговорил три пива, и сдуру не светлого, а темного нефильтрованного, какое обычно не пил. Чего-то туда намешали…

Прошуршали шины за окном, мазнуло по тюлю светлыми полосами фар. Качало ветвями и шуршало за распахнутой рамой здоровенное старое дерево, которое он помнил много лет. Доносились отзвуки музыки – какой-то дешевой русской попсы – и еще молодые голоса и смех. В затылок чуть кольнуло болью, – будто кто-то пробовал мозг на ощупь тупой иголкой. Надо же, с трех-то бутылок…

По-прежнему настороженно Игнат поднялся с кровати и еще постоял посередине комнаты – озираясь, но уже немного успокаиваясь. Когда стало легче, он дошел до двери и выглянул в коридор. В квартире было темно и мирно. Не включая свет, Игнат по стеночке продвинулся до нужного места. Смешно сказать, но и в этом месте тоже все было как обычно. С шумом спустив воду и машинально сполоснув руки под холодной струйкой, он вышел на кухню. Почесываясь, нацедил из фильтра стакан холодной воды. На кухне было и светлее, и шумнее, чем во всей остальной квартире. Тюль здесь был короткий, а окно по случаю лета открыто на всю ширину, и через сетку от комаров пахло настоящим июлем. Снова смех за окном, молодой и искренний, а не пьяный.

Помотав головой, Игнат вернулся в темную комнату. Споткнулся о штаны на полу, чертыхнулся, сел на кровать и понял, что сон ушел окончательно. Блин. Стоило так глушить себя компьютером и пивом, чтобы поспать всего-то полночи…

Выругавшись еще раз, Игнат поднялся, перешел к компьютерному столу, сел на привычный стул – и еще с минуту просто сидел в темноте, прислушиваясь к себе. Что же его все-таки так напугало во сне? Вспомнить не удавалось никак, хотя правильный ответ был «вот совсем рядом», но так это обычно со снами и бывает, если ты не шизофреник.

– Да пошло оно, – хрипло произнес он не своим голосом, ткнул левой и правой рукой одновременно в обе кнопки выключателей, врубая компьютер и настольную лампу. Мягко загудел вентилятор, разгоняя пыльный теплый воздух. Лампа покрыла стол резким светом, и он отвернул рефлектор дальше от себя. Затылок продолжал гудеть, но теперь уже было непонятно: то ли от мгновенно забывшегося ночного кошмара, то ли от пива, то ли все-таки от долгих часов за экраном. В любом случае – не удивительно.

Приказав себе не думать об этом, Игнат поморгал, прогоняя муть из глаз. Компьютер помогал лучше другого. Дура по имени Инна испортила ему настроение уже дня три назад, и оно не улучшалось до сих пор, что ни делай. И выбор-то был широкий: родители в Эмиратах, самому ему до рая Ибицы четверо суток, в Академию не надо, на улице тепло, а права выкуплены и можно ехать куда хочешь. Но не помогало.

Игнат учился не где-нибудь, а в «Президентской» Академии народного хозяйства и государственной службы, которая на проспекте Вернадского. То есть в месте, которое открывало прямую дорогу во все без исключения ветви управления страной: финансовые, силовые, промышленные и околопромышленные – по всему списку. Быдло отсекали еще на этапе подачи документов, и все студенты были, в общем, одного поля ягоды. У самого Игната отец был заместителем начальника одного из новых Управлений при Президенте РФ, и это сразу же ставило его выше многих других. Но пока Игнат окончил всего лишь один курс, перейдя, соответственно, на второй, – и эта цифра заставляла его переживать. Отец уже договорился с дядькой, а дядька – с кем-то из обязанных ему людей: после выпуска молодого Приходько ждало такое место, что все ахнут. Но мечтать об этом «в деталях» было рано: после первого курса даже учебная практика была не на таком месте, вывеской которого можно было впечатлить девушку.

Инна была не из впечатлительных. Откуда она взялась, он запомнил очень хорошо. Ее привела на одну из послесессионных посиделок Ольга – красивая девица из параллельной группы, с которой уже почти месяц гулял Богдан. Причем привела не в кабак или клуб, а именно домой к Богдану. Зачем-то это ей понадобилось. Представила как старую подругу. Девушка была яркая и с действительно впечатляющими манерами. Ее начали расспрашивать, и тут выяснилось, что она учится практически рядом, тоже на Вернадского. Только в МИТХТ – то есть в Университете тонких химических технологий. Который имени Ломоносова. На инженера-химика-технолога или химика-аналитика – сначала даже никто не уловил точно, потому что в комнате начался настоящий вой. Они все ржали, с переливами выли и обнимались, скулили от смеха. Это было реально здорово.

Игнат не сразу заметил тогда, что поведение Инны оказалось ненормальным. Девушка не заплакала, не убежала и даже не начала хихикать и подлизываться к компании, как сделали бы на ее месте почти все. Вместо этого она довольно спокойно дождалась, пока хохот утихнет, но пока все еще не переключились, и очень громко и отчетливо спросила: а кем будут они? Ей ответили, не стесняясь в выражениях. Богдан еще, помнится, предложил подруге своей девушки что-то откровенно неприличное в отношении «рабочих позиций» на будущее, «когда ей жрать станет нечего». Инна выслушала все это с явным интересом, пожала плечами. Что-то негромко сказала Ольге и ушла, разминая сигарету в длинных пальцах. От нее все отвлеклись, а потом выяснилось, что она ушла совсем. Разумеется, никому до этого не было дела: Богдан лапал Олю, пара человек с интересом за этим наблюдали, то ли надеясь поучаствовать на следующем этапе, то ли просто развлекаясь, и все, в общем, было совершенно нормальным. Оля, конечно, сдурила: она бы еще уборщицу с собой привела! Одно дело, если бы хотела, например, найти хорошую пару старой школьной подруге или что-то в этом роде, но здесь все явно было не так.

Как ни странно, после случившегося Игнат почувствовал себя неуютно довольно быстро. Рюмка не помогла, возня в дальнем углу комнаты стала раздражать, громкие разглагольствования и умничанье пары относительно трезвых ребят о современной политике – тоже. Не на втором курсе судить о политике, даже если наслушался папу и его друзей за домашним столом. Он вышел покурить, потом снова выпил, потом снова курил и все думал об этой странной Инне и о том выражении, которое успел увидеть на ее лице, пока она оборачивалась от дверей.

Ольгу Игнат встретил через день, созвонившись и забежав к ней на ее «практику». Смешное было слово, вообще никакого отношения не имевшее к будущей жизни. Самому ему практику поставили «автоматом»: достаточно было одного звонка отца в приемную ректора. У Ольги тоже все было нормально, но перед ней поставили условие «прийти с утра два раза», и она не стала лезть в бутылку, пришла. Когда они трепались за сигаретами, Ольга внятно объяснила, что Инна с ней в гости не напрашивалась, наоборот. Но ей было интересно посмотреть на подругу из спортклуба в такой обстановке, и из интереса она сумела ее уговорить, что будет весело и хорошо. Та действительно оказалась будущим химиком, как ни странно это звучит. Веселая, спортивная, не ломака, на редкость умная, но при этом нормальная, а не «чулок в гармошку». Тогда Ольге показалось, что Инна поведет себя в компании как надо, а та чего-то закобенилась. Ну и сама дура…

Ольга уже переключилась на что-то другое, когда Игнат спросил: а что подруга прошептала ей на ухо, когда уходила? Та не сразу сумела вспомнить; видимо, ей запомнилось из вечера иное. Но когда вспомнила – это сразу отразилось у Ольги на лице как тень. Говорить она не хотела, и Игнату пришлось настаивать. Было утро, они сидели на ограждении у входа на ювелирную фабрику, в дирекцию которой Ольгу распределили на «как бы практику», чтобы была запись в зачетке и личном деле, – и вокруг было тепло и ветрено. Когда девушка все-таки ответила, Игнат решил, что ему послышалось, что помешал ветер и шорох идущих мимо ног. Попросил повторить. «У тебя все новые друзья такое быдло? Ну, ладно, развлекайся», – вновь процитировала Ольга, уже не так смущаясь. – «Во дает Инка, а?»

Игнат покивал и почему-то задумался очень глубоко, поэтому прощание получилось скомканным. Впрочем, Олька выбежала со своей «практики» минут через тридцать, решив, что он ждет ее, и была польщена – поэтому все вышло даже хорошо.

Кто такие «быдло», все они отлично знали. Те, кто встают в шесть утра, чтобы сесть в метро или электричку и ехать на службу, не способную их прокормить, – это быдло. Те, кто учится на инженера такого или сякого, на офицера, на учителя или врача, – это быдло в еще более высокой степени. Быдлом были люди, которые не уступали дорогу его «Мерседесу SLK», когда Игнат подъезжал к парковке Академии, торопясь ко второй паре. Которые едут летом в Анапу или Варну, а копят на это вообще весь год. Которые служат в засранных российских ВС, кроме, возможно, Московской роты почетного караула, о которой ходили очень и очень интересные слухи. Соответственно, Инна, конечно же, все перепутала. Но это почему-то не доходило сразу, приходилось себя уговаривать.

– Приходько, ты чего такой смурной? – спросил его Богдан на следующий день, когда они сидели на скамейке в Александровском саду, глядя на проходящих мимо девушек, каждая вторая из которых с нетерпением ожидала, когда с ней начнут знакомиться.

Игнат объяснил, хотя и не очень внятно, и Богдан поднял его на смех. Они, в общем, не были друзьями, просто приятелями через отцов, но так сложилось, что в Академию их устроили вместе, попали они в одну группу и теперь довольно много времени проводили в одной компании. Вообще Игнат не оценивал одногруппника слишком уж высоко. Его немного раздражало, что Богдан не понижает голос, когда говорит «сраная говнорашка» в беседе – пусть среди своих, но на людях, при незнакомцах. И что он часто излишне рискует другими способами. По его мнению, это не было признаком большого ума. Понятно, что отцы отмажут их от чего угодно, но если хамить менту, то могут сначала искалечить, а уже потом дойдет дело до звонков с самого верха, увольнения с позором и всего прочего, что бывает, когда гавкаешь на патриция. Потом. А если хамишь просто прохожему, то можно успеть не добежать до дверей ночного клуба с их охраной. И так далее.

Еще Богдан вставлял в разговор ломаные украинские слова, хотя родился в Москве, а в Украину за последние годы съездил только на большой юбилей кого-то из родственников, на кого отец очень сильно рассчитывал в своем бизнесе. «Як вас звати?», «минулого тижня» и «кляти москали!» в его устах звучали глупо, по-детски. В разговоре с настоящими украинцами, знающими язык, он, кстати, их в речь не вставлял, но любил выпендриться перед всеми остальными.

Игнат считал, что Богдан рискует в итоге доиграться, – и поэтому не собирался в этом участвовать, когда такое случится. Парню было что терять – его отцу принадлежал очень большой кусок российского газа, который «мечты сбываются», а семейству в целом – четверть энергетики России и Украины, вместе взятых, как в давние времена. Несколько лет веселой жизни в Москве в ожидании диплома, который сделает его начальником тысячи человек и хозяином сотен миллионов евро, можно было и потерпеть. Не стоит демонстрировать окружающему миру свое классовое превосходство столь явно. Нарвешься на дороге или на улице на человека, которому все равно, какая у тебя фамилия и кто твои папа и дядя, – и будешь потом сочувствующему следователю рассказывать что-нибудь интересное. На кавказца или на «русского фашиста», например, нарвешься, в первую-то очередь. На фиг, на фиг…

Богдан не подвел в том самом отношении, про которое Игнат подумал, – сразу предложил собрать команду ребят, взять эту сучку за уши на выходе с ее драного университета, запихать в машину и, отвезя куда-нибудь подальше, показать, где раки зимуют. Чтобы поняла и осознала по самые гланды, на кого можно рот разевать с ее пролетарским статусом, а на кого не стоит. Кстати, сразу предложил свой «Ленд Ровер», куда можно было и дюжину таких запихнуть. Его машину почти не останавливали в отличие от машины Игната: в последний раз права выкупать обошлось довольно дорого, и отец показал ему кулак. А если и остановят – флаг им в задницы. По звонку папам – и через десять минут те же менты будут им дорогу мигалками освещать! То ли к сауне, то ли прямо к лесочку, где землю копать полегче. «Представляешь, как эта шлюшка офигеет?»

Игнат подтвердил, что представляет, от помощи веселого приятеля отказался, но задумался еще больше. И с утра поехал в тот самый университет, где Инна, по ее словам, училась: «на Вернадского, но для лохов». Зашел в деканат спросить про нее. Там работал только один кабинет, и в нем парня довольно грубо и довольно далеко послали. Подключать папу к решению этой сиюминутной проблемы непосредственно из его Эмиратов было глупо, а сам он нужных телефонных номеров не знал. Можно было бы плюнуть и забыть или заставить себя запрезирать красивую девушку заочно, но та вдруг сама вышла ему навстречу в коридоре своего МИТХТ, прямо у выхода через «вертушку». И была она еще красивее, чем в первый раз. Может быть, потому, что было светло.

Игнат попытался довольно вежливо и корректно объяснить Инне, зачем он пришел, перевести все в нормальный дружеский разговор, в какой-то подход к флирту, предложил подвезти куда ей надо, но… Девушка действительно не выпендривалась, когда назвала их быдлом. Она действительно так считала. Для нее люди его круга были никем, плесенью. Не-быдлом с ее точки зрения, оказывается, были люди, которые что-то делают руками или головой или и тем и другим поровну. Обсуждать это она не собиралась, аргументировать свою маргинальную точку зрения – тоже. Просто коротко и четко очертила ее, убедилась, что дошло, спокойно улыбнулась и пошла дальше, помахивая белой сумочкой.

И вот теперь Игнат все сидел и вспоминал это, глядя на заставку компьютерного «рабочего стола», забитого ярлыками игр и папок с фильмами и музыкой. В углу сиротливо желтел единственный ярлык, имеющий отношение к учебе: архив с купленными на первом курсе готовыми рефератами по всем предметам.

Надо было заставить себя забыть, не думать об этом бреде, но не срабатывало ничто, даже шлюхи. Получить час безопасного, промывающего мозги удовольствия в Москве стоило три тысячи рублей. Раза в три дороже – если знакомиться в клубе, с теми же профессионалками, но создающими видимость развлечения, что чуть более интересно. Это были деньги, которые можно было не считать совсем, – кредит Игната по своей карточке на «младшем счете» отца имел заметно большее число знаков. Но это не помогло вообще ни на чуть-чуть. Инна не выходила из головы, что бы он ни делал с выбранной девкой – и за эти деньги, и за следующие. Водку и «горилку», как и все крепкое в целом, Игнат не любил, хотя это заставляло приятелей посмеиваться. Пиво помогало совсем чуть-чуть. Компьютер чуть лучше, если увлечься. Поэтому он его и включил. На «обоях» рабочего стола была картинка с рекламы какой-то прошлогодней стрелялки: закованный в броню рейнджер идет по Красной площади, разбрасывая ногой обгорелые листовки с хаотичным набором русских букв. Впереди выгоревший провал ворот в Спасской башне, на заднем плане сплошной дым. Впервые эта привычная картинка заставила поморщиться. Что-то такое мешало воспринять ее нормально, как прикол, – причем что-то незапомнившееся, хотя и недавнее. Это было странно, и это раздражало, поэтому Игнат перестал пялиться в экран и ткнул курсором в иконку браузера.

В «Живом Журнале» было скучно – лето. В «Одноклассниках» тоже. Лента была сверху донизу забита новостями типа «Такой-то считает„классной” такую-то фотографию!» Какое ему было дело, кто там что считает? Или кто поставил ему «5+» за фотографию за рулем серебристого «SLK»? Впрочем, он посмотрел. Три четверти «гостей», проголосовавших за последнее фото, – незнакомые девки. У половины попонки из органзы спущены ниже лифчиков; у половины сразу на заднем плане пляж и пальмы, а на переднем – те же сиськи. На лице написано, чего именно им надо от него, мальчика в спортивном «Мерседесе», с названием правильного учебного заведения в нижней строчке профиля. Не будущего химика, физика, программиста, врача или инженера, а будущего хозяина этих самых химиков, врачей и инженеров. При встрече с которым те будут уступать дорогу.

Морщась от раздражения, Игнат вышел из «Одноклассников» и ткнул курсором в иконку игры, которая точно отвлечет его на час или три. Заставит забыть красивое лицо этой суки, посмевшей так спокойно счесть себя выше его.

Пискнул динамик, экран мигнул и развернул яркую заставку с набирающим высоту «Хейнкелем» на фоне пылающего с носа до кормы авианосца. И в эту секунду Игнат вспомнил все, что ему приснилось ночью. И, не сдержавшись, закричал в полный голос.

* * *

Степан проснулся, как только его тронули за плечо. Было 4:10 утра, чуть более часа до восхода солнца. Ребята негромко переговаривались, одеваясь. Он по очереди просунул руки в рукава комбинезона, застегнул пуговицы на груди и, чертыхаясь, наклонился зашнуровать ботинки. Первый из вышедших уже прикуривал папиросы для всех и выдавал их выходящим из землянки по одной. Степан оказался последним, и ему сразу подумалось, что это нехорошая примета. Не из самых худших, но нехорошая.

Вода в умывальнике была холодная, но согнать сон с лица и почистить зубы вполне годилась. Чай не бриться. Бриться с утра ни один летчик в здравом уме не станет – разве что погода бесповоротно плохая, и шансы на вылет отсутствуют. Только с вечера: можно до ужина, можно после. Как молодожены.

– Степ, ну давай уже!

Его опять ждали, и Приходько заторопился, заканчивая собираться. Впрочем, долго ли? Ремень на все дырочки, портупею с тяжелой кобурой – из-под подушки и на задницу, планшет через плечо. Причесываться Степану не требовалось – за пару дней до начала сражения он постригся у полкового парикмахера «под ноль» и теперь выглядел почти как Григорий Котовский.

Завтрак был плотный: два яйца вкрутую, здоровенный кусок конской колбасы, овсянка, хлеб с маслом, на выбор – чай или какао. Так и должно быть, когда ешь с аппетитом один раз в день. Подавальщицы бегали, не поднимая глаз, с полными подносами в руках, среди шепота трех десятков мужчин, не обращающих на них ни малейшего внимания. Плотная ткань закрывала все щелки окон барака, но было ясно – уже скоро начнет светать.

Степан влил в себя вторую кружку чая, едва ли не на четверть досыпанную сахаром, вытер выступивший на лбу пот и побежал за остальными, придерживая колотящиеся о бедра кобуру и планшет. И опять оказавшись замыкающим.

– По-о-олк, смир-р-н-ня!

Капитан оглядел строй своим знаменитым «бычьим» взглядом исподлобья, все равно плохо различимым в сумерках, и быстрым шагом направился отдавать рапорт.

– Товарищ командир полка, личный состав тринадцатого истребительного Сталинградского авиационного полка построен! Заместитель командира полка, капитан…

– Ох, круто сегодня будет… Чую я, угадай чем…

Степан покосился на соседа по строю с неудовольствием. На построении не болтают, разве что ты совсем дурак.

И вот именно тут, в самый неподходящий момент, его будто стукнуло по голове мягким и тяжелым. Он вспомнил, почему ему было так тошно спросонья. Ни при чем был немецкий разведчик, летавший над ними кругами почти полчаса и скинувший наугад в темноту пару мелких бомб, – этот как прилетел, так и улетел, тревогу по полку объявлять не стали, и тратить патроны на бесполезную стрельбу в небо не стали тоже. Но потом снился ему такой жуткий бред, что страшно вспомнить, и ни с кем не поделишься, потому что сразу к замполиту или в лучшем случае к врачу.

И правильно, каким бы «своим» ты для всех ни был – потому что никто не должен терпеть во фронтовой части антисоветскую агитацию даже в формате «А вот мне, ребята, такой сон приснился!» Ага, про то, что снова появились настоящие буржуи, как до революции! Буржуи, у которых рестораны сплошь в хрустальных люстрах, а пальцы в перстнях, которые могут без опаски бить наотмашь по роже рабочего человека, а городовые их охраняют!.. И про то, что братские народы России и Украины не просто разошлись в разные стороны, а стали почти врагами. И если про первое можно было подумать, что приснился сон «про старый режим», навеянный прочитанными раньше книгами и брошюрами об «угнетении рабочего класса», то что думать про второе? «Кляти москали» – это что? Откуда?

Степан почти покачнулся в строю – так, что оглянулись с боков и кто-то ругнулся шепотом: «С ума сошел, пить столько?» Вспомнил светящийся прямоугольник перед собой – узкий, но яркий, сияющий цветами неба и земли, что мелькают снизу и с боков, когда маневр самолета заворачивает мир в спираль. И потом все меняется, и ты видишь тот же самолет сбоку и тут же спереди, как он проносится почти через тебя. Этот же, твой – но на самом деле чужой, вражеский самолет, с квадратными крестами на плоскостях и фюзеляже, раскрашенный желтым и черным. «Мессер». Ох, это что же… Ему что, приснилось, что он фашист?

Лейтенант ухватился за сердце, почти потеряв контроль над собой. Произошедшее ночью вспомнилось ярко и в таких деталях, что это уже не было похоже на сон. Он вроде бы находился в своей комнате московской квартиры, только за окном было темнее, чем обычно бывает летом, когда открыты все окна. Не было слышно соседей, молчала радиоточка – значит, точно ночь – но за столом горела одна яркая лампа на много свечей, дающая ослепительно-белый свет в узком конусе. Стол тоже был непривычный: сделанный не прямоугольником, квадратом или, наконец, овалом, как обеденный в богатых домах, – а треугольником с округлым вырезом. На нем и стоял светящийся прямоугольник в черной окантовке, и с него летел рев мотора, стук и треск коротких очередей. Там же лежали рядом тонкие провода, и прямо из выкрашенной в желто-оранжевый цвет деревянной столешницы торчала рукоятка управления. Черная, блестящая, с непривычными выступами по бокам, но с гашетками и кнопками, поэтому узнаешь сразу. И еще стояла глиняная кружка с карандашами и разноцветными самописками – единственная понятная вещь в этом столбе света. И крик в ушах, крик ужаса, от которого он тогда проснулся.

– Степа! Степ!

Его трясли за плечи, ребята заглядывали в глаза. Кто-то помог отойти вбок и сесть под ствол здоровенного дерева, шумевшего листвой и мешавшего смотреть вверх, а он все никак не мог прийти в себя. Помогла вода, кружку с которой подтащили с оборванной цепочкой – видимо, так, от «штаба», было быстрее, чем от столовой.

– Обморок, – четко и зло сказал комэска, голос которого Степан узнал как первый знакомый голос за эти минуты непонятного провала. – Бля, самое время.

Командир полка что-то гавкнул спереди, затем натурально зарычал без слов. Все тут же бросили лейтенанта Приходько и построились снова, спинами к нему. Майор разъяснил боевую задачу полку на день. Доходило до Степана через слово, но он все равно уловил главное: ничего не изменилось, полк держит небо над левым флангом фронта – Прохоровкой, Обоянью, Ивней. С рассвета – прикрытие авиаразведчиков, затем весь день прикрытие бомбоштурмовых ударов 4-й гвардейской ШАД по наступающим колоннам немецко-фашистских войск. Непосредственное прикрытие, ударно-сковывающее прикрытие. И «работа в интересах наземных войск» – перехват всего, что немцы поднимут в воздух, чтобы продавить вкопанные в землю по грудь, огрызающиеся смертоносным огнем, истекающие кровью, гнущиеся, но не сдающиеся «пояса» оборонительных позиций Воронежского фронта.

Земле было трудно. Немцы наращивали силы своих ударов непрерывно, с легкостью маневрируя на поле боя громадными массами бронетехники и мотопехоты. Это были опытные вояки, отточившие тактику взаимодействия родов войск за годы побед. Но теперь фронты заставляли их платить кровью и горелым железом за каждый взятый километр. Перекопанной воронками, насквозь прошитой осколками родной, драгоценной русской земли.

– Враг будет разбит! Победа будет за нами! – закончил комполка словами товарища Сталина, разрубая воздух ладонью, тяжелой, как лопасть винта истребителя. К этому моменту Степан снова стоял в строю. Ребята поддерживали его плечами, с двух сторон, и ноги он расставил широко в стороны, не как положено по уставу, но стоял. Заняв свой неполный метр обороны на огромной дуге, протянувшейся от Малоархангельска и Гнильца к западу до Дмитриева-Льговского, Льгова, Рыльска и Коренево, и затем снова к востоку, до Вутово и Белгорода. За каждый из этих метров они все готовы были отдать жизнь. Украинец, русский, снова украинец, снова русский, и русский, и русский, и осетин, и караим, и татарин, и снова русские, украинцы и белорусы в ряд на много лиц, по расчету строя. И еврей Изька, горько плачущий сейчас над прикрытым госпитальной простыней пустым местом, оставшимся от его ноги, и легший в украинскую землю сибиряк Женька, и все они… Кому могло прийти в голову, что они станут чужими друг другу? Кому пришло в голову, что у них был хоть единый шанс выдержать удар страшнейшей военной машины в истории человечества поодиночке, не плечом к плечу? Какому общему их врагу?

– Что? – поглядел ему в лицо комэска.

– Товарищ капитан… Виноват… Я ничего уже…

– Летать можешь?

– Так точно…

– Уверен?

Ребята стояли группой: ни один не произнес ни слова. Капитан обернулся на топот ног.

– Ага, лікарка прокинулася з ранку… – лицо комэски было недобрым; растущего света уже хватало, чтобы это понять. – А скажи мені, добрий доктор: якого біса лейтенант Приходько на ногах не тримається? Із страху, або від втоми? Або від горілки?

– Виноват, товарищ капитан…

– Товарищ капитан, я не пил!

– Мовчи, дурна пташеня!

Степан на секунду онемел: «птенчиком» его не называли давно, многие годы. В Антраците так могла назвать его бабушка, но с тех пор электрик Метростроя Приходько с его ростом, шириной плеч и размером кулака не вызывал желания рискнуть ни у кого.

– Да он не ест который день ни шута, – подсказали сзади.

– Что? – повернулся на голос комэска, переспросив уже по-русски.

– Так и было, – подтвердил командир звена. – Я ему не мамка, конечно, но пять кружек компота днем и котлета вечером – это мало для такого большого.

– Большие быстрее слабеют, – вставил врач, до сих пор стоящий с напуганным лицом. Произошедшее могло обойтись ему дорого. – Им нужно есть гораздо больше! Ужин же хороший был! Ну, хоть шоколад ешь, если горячее в горло не лезет!

Он сунул Степану в руку плитку «Гвардейского». В сумке держал, что ли?

– И вот еще. – На этот раз врач достал из той же сумки два довольно крупных маслянистых шарика. – С утра это не дают, но чего уж. Водой запей!

Степан знал, что это такое. Взял, положил один в рот, разжевал горькую сладость ленд-лизовского «военного» шоколада, протолкнул в себя. Потом второй. Странно, но в голове от «колы» действительно чуть прояснилось, и он встал ровнее.

– Ладно, – задумчиво согласился капитан. Сам он был скорее щуплым, как Петр Гнидо, но про недостатки больших людей в общем знал, не вчера родился. – Посмотрю я на тебя. Погляну. Не вздумай мне тут… – он обернулся на группу молодых летчиков, стоящих вплотную друг к другу. – Так… Сержант Ефимов, ко мне!

– Я! – невпопад ответил рослый и худой сержант с тонкими усами на вытянутом лице с грубоватыми чертами.

– Идешь ведомым к лейтенанту Приходько. Чтобы как клей в небе, понял?

– Так точно, товарищ капитан!

Сержант стоял спиной к светлеющему краю горизонта, но голос безошибочно передал то, что сложно было уловить на лице.

– Хорош. К смелости еще налета бы побольше… Хотя бы часов с полсотни… Все, время! Вторая авиаэскадрилья! К получению боевой задачи!..

Они взлетели в пять тридцать пять, как только стало можно безопасно держать строй без аэронавигационных огней. Четверкой на прикрытие фоторазведчика. Не сказать, что любимое задание – больше всего Степан любил штурмовые удары по автомотоколоннам, – но зато не самое рискованное. Наверняка и комэска, и комполка хотели поглядеть на него перед тем, как день проявит себя в полную силу. И наверняка немцы уже выпили свой кофе и сейчас закуривают, прислушиваясь к «Кельнам», «Ульмам» и «Торнам», ожидая свои задачи, расписание на день. Ну что ж, ждите, фрицы. Уже и сейчас можно сказать, что будет жарко. Вы же за этим сюда явились, а?

– «Уголек», «Уголек», вижу вас ниже себя!

– «Утюг», я «Уголек»! Поздно заметил, смотри вниз чаще.

– Привет, маленькие! Вас понял, буду чаще. Давайте, работаем. Надеюсь на вас.

Командир звена качнул свой «Лавочкин» влево, и Степан, выдержав паузу в секунду, повторил его движение, а затем обернулся. Новый ведомый, с которым они провели час, вновь и вновь отрабатывая взаимодействие в паре «пеший-по-летному», держался в правом пеленге, на верной дистанции. Не сказать, что «как клей», но хорошо держался, ровно. Егор Ефимов… угораздило же иметь такие имя и фамилию при такой внешности. Ох, будут его звать «Длинношеее». Если доживет до прозвища, конечно.

Фоторазведчик заложил над Обоянью широкий вираж, все время набирая высоту. С «Петляковым» было легче, чем с «Ильюшиным» – облегченная машина хорошо шла вверх, и выписываемые четверкой прикрытия шаги «ножниц» получались длиннее. Проще было контролировать обстановку, меньше была нагрузка на пилотирование.

– «Уголек-3», чуть правее прими! Три минуты до боевого!

В небе повис серый шарик разрыва. Ого! Это было для Степана неожиданным. Немцы то ли подтянули тяжелые зенитные пушки вплотную к линии боевого соприкосновения, то ли продвинулись глубже, чем думал Приходько. А что будет дальше, он знал. Пристрелка производится одним орудием, по данным дальномеров или даже радиодальномеров, а потом вступает вся батарея. Или две. Немцы любят массировать средства ПВО, хотя обычно делают это в глубине обороны, надежно прикрывая отдельные узловые объекты.

Четверка тут же взяла выше, но «Пе-2» был уже на боевом курсе, в его брюхе перематывались бобины с фотопленками, и на ждущие его 88 миллиметров он плевал. Креня машину, Степан время от времени поглядывал на него. Нащупав верную высоту, немцы, как они умеют, начали бить кучно и часто, но пока мазали. Насколько он мог видеть, только четвертый их залп лег точно вокруг разведчика, но тот проскочил. И через пятый проскочил, и через шестой. Степан буквально заставлял себя смотреть по сторонам – не кинулись бы немцы со стороны встающего солнца. Только изредка он бросал взгляд на «Пешку» – горит парень или еще нет? Тому везло, хотя шел он прямо сквозь разрывы. Оставалось только головой покачать: каждый из рвущихся вокруг находящегося на боевом курсе фоторазведчика 88-миллиметровых зенитных снарядов мог стать для того последним. Это была чистая математика: «Дети, запишите условия задачи! Пристрелявшаяся четырехорудийная зенитная батарея калибра 88 миллиметров ведет огонь по одиночной воздушной цели, двигающейся с постоянной скоростью, не маневрирующей по курсу и высоте. Скорострельность каждой пушки составляет 15–20 выстрелов в минуту. Значение большой оси эллипса рассеивания для заданных параметров принимаем за 150 метров. Рассчитайте…»

Очередной залп лег прямо перед носом «Петлякова», того подбросило, и Степан моргнул. Но вновь обошлось, а уже через несколько секунд фоторазведчик заложил боевой разворот, пропустив следующие залпы мимо, далеко «в молоко». То ли решил дальше не испытывать судьбу, то ли закончил съемку. Наверняка немцы держали здесь целую батарею не просто так. И не просто так командование послало сюда разведчика с приличным прикрытием.

Дальше было уже легче. Пилот «Петлякова», опытность которого была видна, что называется, невооруженным глазом, снимал что-то еще, и каждый раз заходил из-под солнца, так что один раз их натурально прошляпили. Дважды они попадали под довольно плотный огонь зенитных автоматов, но высота съемки была значительной, и это не шло ни в какое сравнение с тем, что было на первом объекте. Истребителей немцы так на них и не навели, и на пути домой Степан с удовольствием подумал о том, что это фрицам наверняка недешево обойдется. Ему хотелось верить, что отснятые пленки содержат что-то очень важное, что заставит командование двигать резервы, менять планы. Молоть гадов, жечь их технику, валить их живую силу, километр за километром пятясь на восток, сжимая пружину все сильнее и сильнее. Чтобы, распрямившись, суметь долбануть фашистов так, что они навсегда запомнят, всем народом: «Не надо трогать Советский Союз. Здесь вас всех и похоронят».

Ему опять вспомнилась ночь, бредовый сон. Немецкий самолет на светящемся и мигающем прямоугольнике, торчком стоящем на столе, перед ручкой управления. Расстреливающий русские самолеты под радостные крики человека, держащегося за ручку. Кого? Кто это был, в его собственной комнате? Степан узнал ее как-то исподволь, без озарения, просто пришел к этому. Все в ней было иначе – но именно в этой комнате они с братом росли; ему ли не узнать ее, даже с другой мебелью, даже с выросшим вшестеро деревом за окном. Это он его посадил! Поэтому, кстати, в комнате и было темно, хотя кожей чувствовалось, какой за окном час. Саженец, привезенный отцом из подмосковного питомника, посаженный и с любовью выращенный уже им самим, с помощью брата, превратился в огромное дерево. Но это точно было оно, что же еще. И что все это могло означать?

– Егор, ну как тебе? Что сам расскажешь для начала? – спросил Степан ведомого, когда проводившее разведчика «до хаты» звено приземлилось и, передав разогретые вылетом машины механикам, летчики отошли далеко в сторону, покурить. Парень молчал. Папиросный дым был сладким, на душе сразу посветлело. Десять минут на разбор ошибок в паре, еще пять – в звене.

– Я почти не видел ничего, – наконец признался сержант. – Все как в туннеле было. Туннель, вокруг серая муть и в середине – хвост «двадцать третьего».

– Молодец! Просто молодец! – хлопнул Ефимова по плечу командир звена. – Именно так и должно быть в первом вылете. Ровно так! В пятом, если все нормально, начинаешь видеть все окружающее, пусть хоть пунктиром. Дальше можешь уже воевать. Понял?

– Да, неплох, – согласился Степан. – Нормально. Егор молодцом. Еще думать чуть побыстрее, и можно надеяться на лучшее, в общем. А то я как дам руля, он еще почти секунду прямо летит, и только потом маневр начинает. Так нельзя, сержант. Секунда – это в небе очень много. Очень. За секунду один ствол MG-131 выпускает знаешь сколько пуль? Пятнадцать!

Покивав, командир звена ушел со своим ведомым к «штабу» – заполнять формы и узнавать новости, планы командования полка на день. Степан задержался буквально на минуту – подбодрить молодого пилота, явно принявшего близко к сердцу его последнюю фразу. Он слишком хорошо помнил себя таким же, две недели как пришедшим в полк, зеленее зеленого. Его тоже берегли сколько могли. И тоже кинули в бой, когда стало совсем никак, когда на счету был каждый боец, каким бы зеленым он ни был. А ведь «Як-1», на котором полк действовал аж до осени сорок второго года и на котором начал воевать он, было пилотировать легче, чем «Лавочкин»!

– Ладно, считай, что тебе повезло, – заключил он. – Боя не было, и то хорошо. Фоторазведчик уцелел – еще лучше. Задача выполнена. Плюс час в летной книжке. Плюс очки опыта. Пошли?

Они зашагали за уже ушедшими далеко вперед старшим лейтенантом и его ведомым. Идти было недалеко, но к моменту, когда присоединились к остальным, Степан снова испытал чувство, что то ли сходит с ума, то ли даже уже сошел. И, более того, в этот раз это заметили со стороны. Беседующий со штурманом полка командир звена перевел взгляд на лейтенанта Приходько и осекся.

– Что, Степа? Голова опять кружится? Чего ты?

Степан посмотрел на старшего лейтенанта осоловело.

– Не… Я ничего…

Он сумел быстро справиться с собой, изобразив бодрый взгляд, готовность к подвигам и все такое. Не так уж и сложно это было. Не так уж, оказывается, трудно скрыть от верных боевых товарищей, что ты не знаешь, кто говорит твоим языком.

Что такое «очки опыта»? Откуда это взялось? Очки бывают на глазах у пожилых людей, у инженеров или ученых. Или, например, у писателей. Летчиков с очками не бывает и быть не может. Еще очки, конечно же, бывают в игре. В турнирах футболистов и шахматистов, как их печатают во всех газетах. Очки бывают в боксе, это он тоже знал. Но при чем здесь все это и то, что сержант успешно вернулся из своего первого вылета? Бред… Хорошо хоть то, что сержант наверняка воспринял сказанное как жаргонное выражение, употребляемое среди своих. Таких было много, и любой молодой боец тратил недели, чтобы узнать такие новые слова и обороты, зачастую не используемые вообще нигде, кроме конкретного полка. Они рождались сами собой и иногда исчезали бесследно с погибшими, а иногда оставались на долгие месяцы. Не угадаешь.

Второй вылет тоже оказался почти простым. Почти – потому что стоил Степану промокшей от пота гимнастерки. В этот раз они сопровождали штурмовики на «побудочный» удар по только-только обнаруженному авиаразведкой пункту заправки ГСМ километрах в двадцати за линией фронта. На земле приходящаяся на эти сутки фаза сражения еще едва разворачивалась в полную силу, и был шанс поймать немцев «со спущенными штанами»: полсотни танков в окружении пузатых автоцистерн, полные шланги там и тут, технические машины, куча тыловиков, без которых танкисты не могут воевать дольше пары дней.

Предвкушая эффективный удар, командование вложило в него полный полк «Илов» и не пожалело истребительного прикрытия. Но не выгорело: пункт заправки оказался пустым. Фактически от него остался один хвост: уползающая длинная колонна разномастных автомобилей и следы траков на истерзанном пятачке земли, покрытом пятнами масла, отчетливо видимыми в свете утреннего солнца даже с их высоты.

Ведущий штурмовиков дал пару расширяющихся кругов, надеясь засечь отползшие танки, но без толку – те как сквозь землю провалились. А нагруженный полк – слишком лакомая цель для истребителей, и командир предпочел синицу в руках. Штурмовики с одного захода начисто разделали порожнюю автоколонну, сбросили остатки бомб на разбежавшихся шоферов и техников и снова собрались в компактный и гибкий строй, ощетинившийся изготовленными к стрельбе крупнокалиберными пулеметами, – не подходи.

Интересно, что за всем этим наблюдала четверка «худых», которых немцы держали в небе – задержавшееся над объектом звено прикрытия. Связываться со сводной эскадрильей «Лавочкиных» они не стали – покрутились выше и ушли, наверняка злорадствуя в душе.

На земле Степан мрачно поглядел, как его молодой ведомый буквально подпрыгивает, рассказывая товарищам о своих переживаниях. Он дал ему минуту, затем рявкнул сзади над ухом, выдал что положено. «Разрешите получить замечания» вылились в пять минут гавканья и предметного разбора каждой сделанной им ошибки. Комзвена и комэска смотрели со стороны очень одобрительно и не вмешивались.

На деле же Степану было довольно худо. Почти весь вылет, точнее, где-то последние две его трети, ему непрерывно хотелось бросить товарищей и сбежать. Банально уйти в пикирование, набрать скорость и на полном газу, а то и на форсаже пойти на свою сторону фронта: лишь бы подальше от трасс работающих по штурмовикам «эрликонов», лишь бы подальше от хищных теней «худых» в паре километров выше, под самой кромкой облачности. Кстати, еще до этого, до появления страха, ему мешало чужое любопытство. То есть он поднял машину в воздух, сколько-то минут они шли по маршруту, он держал строй, следил за ведомым, наблюдал за обстановкой в воздухе – в общем, делал все, что требуется. И одновременно кто-то внутри него с детским изумлением на все это смотрел. Иногда поворачивал голову, чтобы лучше было видно, а иногда пытался рукой в перчатке протереть глаза, как бы не веря в происходящее. Собственно говоря, именно это бредовое «любопытство» чужой половинки в его собственной голове и позволило Степану справиться с тем, что настало потом. С желанием немедленно бросить всех и спасать себя от того страшного, что происходит вокруг и что вот-вот начнет происходить. Сейчас, немедленно, не думая ни о чем. И еще – «позвонить отцу», чтобы тот все это взял под контроль…

Именно последняя фраза и спасла Степана от того, чтобы впасть в панику самому. Причем не от вида четверки «Мессершмиттов» выше над собой! Видал он такое, и во много худших соотношениях, и не струсил ни разу. А именно от того, что пришла душевная болезнь; от страха перед тем, что в нем поселился другой, чей-то иной разум.

Возникшее поначалу любопытство и накатывавший потом какими-то неравномерными волнами страх были обезличенными – просто фон к тому, что он испытывал сам. А вот про «позвонить» он разобрал слова, уже совершенно членораздельные. И тоже чужие, не свои. Причем такие бредовые, что это его даже как-то отрезвило, позволив воспринимать вопли ужаса и бессловесные требования проще. Отделить их от себя, от своего разума. Хорош бы он был, если бы сбежал из неначавшегося боя, и рассказывал после на земле, что так поступить его убедил бессвязный ужас в голове – чужой, бубнящий, неразборчиво умоляющий голос. Даже не особисту объяснять такое было бы страшнее всего и даже, между прочим, не полковому военврачу! А своим же ребятам – от ведомого до механика и оружейников. И он знал прекрасно, что бы они подумали. Что, трудно было свихнуться на войне? Да проще пареной репы! Только первое, что придет ребятам в голову, – это то, что лейтенант Приходько струсил, и лишь потом все прочее. Так что сперва свихнувшийся кусок его мозга должен подрасти, а то слаб пока. Ишь ты, «отцу позвонить». Куда? На полевую почту?

Отец Степана воевал где-то севернее, то ли на Волховском, то ли на Карельском. Точно он не знал, только угадывал что-то из пропущенных искушенной цензурой намеков в редких письмах. Отец строил ДОТы и ДЗОТы, рассчитывал объемы земляных и бетонных работ, превращаемых руками тысяч людей в рубежи обороны. Что такое «позвонить отцу», он знал, кстати говоря, отлично. В этом был свой особый шик: после работы набрать номер отцовского отдела из уличного автомата и громко, чтобы все слышали, попросить к трубке «инженера Приходько», сказав, что «старший сын звонит». Раньше, до войны. А сейчас…

Это было просто смешно, что, в общем-то, и помогло. В том числе и выжить, потому что бросившего строй одиночку или даже пару с ковыляющим далеко позади зеленым ведомым «мессера» съели бы точно. Разве что приняли бы происходящее за ловушку: мол, ага, пара демонстративно уходит из прикрытия, изображая технические неполадки или что-то в этом роде. А десять ждут… Но лучше уж так, как случилось. Пусть это и отняло столько сил, которые нужны для боевой работы. Зато четко разъяснено и себе, и тому, другому: в кабине одномоторного истребителя помещается только один человек. Двое – это много, а в отношении того, кто из них главный, сомнений у лейтенанта не имелось.

Степан кивнул стоящему по стойке «смирно» сержанту, повернулся к нему спиной и отошел метров на пять, чтобы тот не видел его лица. «Поговори еще у меня!» – мысленно погрозил он шепчущему что-то неразборчивое, совсем уже тихому голосу. И впервые за долгое время усмехнулся, поднимая лицо к медленно раскаляющемуся, становящемуся все белее диску солнца. Небо уже затягивало дымом, грохот тысяч орудийных стволов, по огромной пологой дуге далеко опоясавших расположение их полка, превратился в рев. Машины уже заканчивали заправлять. Скоро в вылет, в третий за день.

* * *

Дожидаясь Богдана на ступенях торгового центра, Игнат курил одну сигарету за другой, так, что сплевывать приходилось каждую минуту. Проснувшись к одиннадцати и полчаса просто просидев на кровати в отупении, он по-быстрому созвонился с приятелем и договорился встретиться в час, но тот опаздывал. Даже выбрать, кому звонить, с кем обсудить случившееся, оказалось проблемой. Близких друзей или подруг у Игната не было, и нужды в них он никогда не испытывал. Однозначно можно было попробовать посоветоваться о своем психическом здоровье с отцом, но не по телефону: тот еще пару лет назад очень четко объяснил, чем грозит ему неосторожно сказанное при чужих слово. Оставался Богдан – пусть не друг, но человек однозначно своего круга.

Из дома Игнат шел пешком, а не ехал на машине. Частично оттого, что хотелось сэкономить время: даже летом в их районе по проспектам было не протолкнуться, каким бы наглым водилой ты ни был. Частично – оттого, что новая его часть, чужак, зацепившийся за край его сознания, хотел посмотреть вокруг. Ему было любопытно, и это любопытство было не побороть. Впрочем, стоило признать, что Игнат не особо и старался. Ему самому хотелось увидеть, что будет, оценить реакцию чужого. И он не прогадал. Реакция была такой яркой, такой четкой, что до сих пор хотелось «хлопать варежкой» в удивлении от того, что он не видел этого сам. И огромным плюсом Игнат счел явный прогресс в понимании чужака: если всего сутки назад это были просто картинки и эмоции – бессловесные, неоформленные, некомментируемые, – то теперь это были если уже не слова, то что-то близкое к ним.

Москва. Столица Российской Федерации, веселый и сумасшедший город, поражающий роскошью, контрастами, пространствами – всего этого и многого другого в нем было через край. И этот город был оккупирован. Причем дело было даже не в количестве надписей на иностранных языках, бросающихся в глаза там и сям, с половины витрин, с половины громадных светящихся надписей на раскрашенных домах. И не в том, что исчезли сто лет стоявшие на знакомых местах булочные и молочные, превращенные теперь в искрящиеся хрусталем, ярко светящиеся витринами оазисы совершенно несусветной ерунды: дорогой кожи, дорогого золота, сверхдорогих тряпок.

Но прежде всего дело было в том, как выглядели теперь в этом городе люди. Почти половина ходила, глубоко вжав головы в плечи. Точнее даже, не ходила, а совершала перебежки от одного ориентира к другому. А другая «почти половина» явно состояла из оккупантов. Причем иногда они даже одеты были так же, не лучше и не иначе. Но они иначе вели себя: раздвигали движущихся навстречу опустивших глаза людей плечами, шумно перекрикивались, швыряли себе под ноги весь мусор, который производили, чтобы себя развлечь. Вслух, не стесняясь, обсуждали на разных языках попадающихся им на глаза девушек и женщин. На тех же или уже других языках, не боясь ничего, с удовольствием матерились.

Раньше Игнат как-то не замечал, насколько таких людей в городе много. Были и другие. Довольно немногочисленные интуристы, со смешанными чувствами, отражающимися на лицах, как на экранах: недоуменное презрение, брезгливость, восторг от экзотики. Молодежь обычного вида – сплошной смех и готовность любить. Ну, так вокруг и было лето, июль, со всеми его радостями. Милиция в непривычной форме. Но, между прочим, четко делящаяся на те же основные категории: половина изо всех сил смотрит вниз, стараясь не замечать, как ведут себя оккупанты, а вторая явно наслаждается происходящим и даже активно в нем участвует.

И еще партизаны. Отдельные живые лица, отдельные взгляды, бросаемые вроде бы такими же людьми, как большая часть остальных. Если бы взгляды могли резать, улица бы залилась кровью до краев… Эти люди были разного возраста – и только чужой, новый взор изнутри позволил Игнату впервые их заметить, выделить из многих десятков других лиц. А потом этот «чужой» внутри его головы куда-то делся, оставив только след, воспоминание о себе. Как нагретое место. И все сразу поблекло, стало более привычным. Хотя от этого не менее страшным.

– Эй! Эгей, оглох, что ли?

Опоздавший Богдан уже поднимался к нему по ступенькам, улыбаясь и размахивая рукой на ходу. Игнат приветственно кивнул и тут же приподнял брови: Богдана нагонял высокий молодой парень в черной форме с желто-черными нашивками – охранник парковки.

– Подождите, пожалуйста!

Богдан остановился, не дойдя до Игната буквально несколько ступеней. Обернулся, удивленно оглядел догнавшего его парня сверху донизу.

– Это ваша машина вон та? Серый «Ленд Ровер»?

– Ну?

– Вы на пешеходной дорожке запарковались.

– И шо?

Игнат видел лицо Богдана чуть сбоку, но выражение на нем было отлично знакомым. Не только ему, вообще всем.

– Сейчас середина дня, – все еще спокойно объяснил парень, – на парковке полно мест. Уберите, пожалуйста, свою машину с пешеходной дорожки. Она обозначена «зеброй».

– Да пошел ты со своей «зеброй»!

Богдан отвернулся от охранника, поднялся на ступеньку и снова широко улыбнулся.

– По ней ходят люди с тележками, – глухо добавил охранник в его спину. – Могут поцарапать.

Это заставило Богдана обернуться снова.

– Слухай, ты, говнюк. Если я увижу на своей тачке хоть одну царапину, когда вернусь… тебе такое будет! Не просто будешь все мои ремонты до конца жизни оплачивать, а… – Он покрутил в воздухе пальцем, подбирая слова. – В общем, лучше ты стой и охраняй ее до конца своей смены. Чтобы не поцарапали. Понял, ублюдок?

Не дожидаясь ответа, он обернулся в третий раз, поймал взгляд Игната.

– Нет, ну ты видел, а?

– Видел, – подтвердил тот, разглядывая парня в шаге за спиной Богдана. Без чужого взгляда ему было не очень просто различить, «партизан» это или нет. Может, и «партизан», хотя и попроще других. А может, и нет. Постояв с полминуты на ступенях, он ссутулился и побрел вниз. То ли охранять машину, то ли куда подальше. Поверил и решил не связываться. И, разумеется, правильно поступил. Богдан не врал: он мог сделать все, о чем говорил. Один папин звонок – и проблемы решаются полностью, целиком и безоговорочно, такое уже случалось. Стоило папе Богдана ткнуть пальцем в нужную клавишу селектора, и тут бы вся смена охраны исполняла народные песни, провожая этого парня по дороге в КПЗ. И нет гарантии, что он бы доехал до мест заключения непокалеченным. Да, он мог это устроить. Да, даже из-за такой ерунды. Потому что завоеванный многими усилиями авторитет стоил дорого и ослаблять давление на окружающий мир нельзя было даже в мелочи. Съедят.

– Ну, чего звал? – спросил Богдан. О произошедшем только что он уже забыл. Не придал значения.

– Хорошо, что Кремль не разрешает русским иметь оружие, – невпопад заметил Игнат.

– Чего?

Приходько кивнул ему за спину, на уходящего охранника. Сгорбленный, голова опущена, движения неверные – как выпивший.

– А-а, да хрен с ним. Быдло. Пошли, посидим в «Молли», потреплемся.

– Слышь, Богдан, а как ты думаешь, – спросил Игнат еще по пути, между сияющими витринами, забитыми дорогими вещами. Он даже прислушался к себе, но нет, чужое сознание не проявлялось, – что будет, если нас оккупируют? Не как сейчас, а по-настоящему: с виселицами, газовыми камерами, рвами вокруг каждого крупного города… С партизанами в лесах… Вот ты взрослый двадцатилетний человек. Что ты будешь делать?

Тот даже остановился, так изумился вопросу.

– Да ты че, земляк? Сбрендил? Кто нас оккупирует? Белорусы?

– Белорусы – это было бы неплохо. Но я вообще. Условно. Хоть марсиане. Я не просто так спрашиваю, и ты не переводи стрелки, просто ответь.

– Ну… Я в Гоа, наверное, свалю. Там я еще не бывал, а там, говорят, клево.

– А на шиши какие?

– В смысле?

– Даю вводную: первым делом оккупанты объявляют недействительными существующие валюты. Доллар переименовывают в «амеро», евро в «экю»; счета нерезидентов без обсуждений экспроприируют. Аналогично, аннулируют визы и объявляют недействительными двойные гражданства. Твоих отца и дядьку они тут же кончают. Кто ты остаешься после этого?

– Ты точно сбрендил, Игнатик. Иго-го. На Инке, что ли, съехал? Надо было ее…

– Ты это брось, – довольно резко оборвал Игнат приятеля. – Инка ни при чем. Меня сейчас, знаешь ли, другим накрыло.

Его тон немного подействовал. Они дошли до «Молли», сели за столик, заказали по кофе. Игнат не завтракал, поэтому добавил к заказу пару тостов. Девочка ушла, изображая походкой презрение, но ему было наплевать. Эту он классифицировал сразу: ждет своего нефтяного шейха местного разлива. Мальчики, заказывающие меньше чем на пару МРОТ на каждого, у нее не котируются.

– Вот ты сейчас парня с дерьмом смешал. И без колебаний поломаешь его жизнь, если на выходе решишь, что вот на твоем «Эвоке» царапинка, а с вечера ты ее не видел. И заметь, я не сомневаюсь, что это в твоих силах и что ты так сделаешь! Я о другом. Вот война, немцы. Пойдет этот парень тебя защищать? И меня?

Богдан откинулся на спинке стула, проводил взглядом руки подошедшей с заказом официантки и громко рассмеялся. Он принял все за шутку.

– А я не шучу, – спокойно глядя ему в лицо, сказал Игнат. – Меня вот осенило. При малейшей возможности нас развешают на столбах от Москвы и до Гоа включительно. И та же Инна, между прочим, довольно равнодушно скажет про себя: «А я так и думала». И такие, как тот парень, закончив с нами, примутся за оккупантов. И за тех, кто уже здесь, и за тех, кто снаружи ждет.

– Игнат… – уже чуть другим тоном спросил Богдан. Он отодвинулся от стола совсем чуть-чуть, сантиметра на два-три, но это уже было заметно. – Слушай… Я не понял… Тебе что, что-то там сказали про доллар и евро? И ты вот так это передаешь? Или… Это ты не мне передаешь, а отцу? Или еще точнее, не ты передаешь, а…

Он замолчал, окаменев лицом. Теперь можно было поверить, что это не молодой обалдуй, а взрослый человек – такие у него стали глаза.

– Насколько это достоверно? Подробности?

Богдан нервно огляделся, но рядом никого не было. Бар был слишком дорогим, чтобы сюда ходили перекусить простые посетители торгового центра; наполнялся он обычно только к вечеру.

Игнат подождал с полминуты, с большим интересом воспринимая развитие ситуации. Такого он не ожидал.

– Нет, ты понял неправильно, – наконец ответил он. – Совсем неправильно, с начала и до конца. Я собирался серьезно поговорить на одну непростую тему, но для начала хотел узнать твою первую реакцию на вводную уровня «карты раздали заново». Вот враги напали на Москву и Киев. Немцы, китайцы или марсиане – все равно. Ты пойдешь в военкомат?

– Нет, – жестко ответил Богдан. – Я пойду в банкомат. Вот такой каламбур, понял ты, мудак? Возьму бабла и буду смотреть на войну по трехметровой «плазме» из номера шестизвездочного отеля где-нибудь в Сен-Бартелеми, понял? И если для восстановления визы мне придется пару тысяч славянских говноедов в Gaswagen загнать, я сделаю это, не моргнув глазом.

Он с хрустом отодвинулся от стола, несколько секунд выбирал, выплеснуть свой кофе Игнату в лицо или нет, но все же не выплеснул, стукнул чашкой о стол, развернулся и вышел тяжелыми шагами. Громко ругаясь, ощерился в лицо двинувшейся ему навстречу официантке, обозвав на прощание приятеля еще одним конкретным словом.

Тот продолжил сидеть, тихонько улыбаясь возникшему в себе чувству. Что ж, до запланированного им разговора о практических аспектах переселения душ и «попаданчества» не дошло. Но, тем не менее, и без этого многое стало яснее. Появилось такое ощущение, что опустевшая часом раньше лунка заполнилась снова и что чужой в его голове, ставший свидетелем произошедшему, доволен. Или не чужой.

– Дед, ты здесь? – вслух позвал Игнат. Приблизившаяся метра на три официантка снова отступила в тень. Вид у нее был окончательно обалдевший. Можно полагать, что при следующем его появлении она тут же вызовет охрану. Чтобы не обострять ситуацию, Приходько достал бумажник и демонстративно выложил на стол пластиковую «раскладушку» с золотыми и платиновыми карточками. Девочка все поняла правильно и обслужила его быстро, четко и молча. Не потратив ни одной лишней секунды. Полторы тысячи рублей «на чай» должны были ее окончательно успокоить.

На выходе из торгового центра по-прежнему улыбающийся Игнат вспомнил, что оставил машину дома. Может, и к лучшему – по пути домой он еще несколько раз попытался наладить связь с дедом, на этот раз «про себя», но ничего не вышло. Не раздался в голове старческий голос, вещающий и пророчествующий. Не осенило, что делать, и как, и к чему все это приведет. Но все равно неплохо.

Богдан, конечно, хорош… Нет, что его родственники ходят в орденских лентах и вешают на стены дипломы «Российского Дворянского Собрания», это нормально. И, между прочим, у Богданова отца есть даже самые настоящие ордена «За Заслуги перед Отечеством» и «За Заслуги», русский и украинский, и это помимо нескольких побрякушек того же «собрания». В целом они относятся к покупным титулам и остальной мишуре спокойно. Он – просто как к возможности пообщаться с некоторыми интересными людьми в не самой формальной обстановке; жена, мачеха Богдана, – как к лишнему подиуму, где можно в свое удовольствие посверкать бриллиантами. И, разумеется, никакого отношения к старому смыслу слова «дворянин» это не имеет…

Игнату подумалось, что это забавно, в какой именно странной ситуации его приятель окончательно определил свое отношение к окружающему миру. Впрочем, не особо скрываемое и ранее. Можно быть уверенным: когда придет время, чтобы добраться до Гоа, родившийся в Москве этнический украинец будет загонять нас всех в газовые камеры без оглядки на национальность. И ему будет, наверное, удивительно, если такая готовность окажется невостребованной.

До дома Игнат добрался довольно быстро, ни на что не отвлекаясь. Легко взбежал на третий этаж, открыл стальную дверь, снова закрыл, снял квартиру с сигнализации. Родители жили в правительственном комплексе в приличном месте, но после поступления в Академию он переехал в старую бабкину квартиру, переделав пару комнат по своему вкусу при помощи отцовского дизайнера и наслаждаясь эффектом, который это производило на сверстниц. У родителей он бывал по два-три раза в неделю, там же, в общем-то, чаще питался «по-домашнему» – а здесь было место, где он мог жить почти как хочет. Два раза в неделю приходила домработница: убирала, стирала, гладила и готовила какую-то мелочь. Родители считали, что пожить отдельно ему на этом этапе жизни полезно. И не в общежитии же!

Дальняя «малая» комната, которой он не пользовался, постепенно превратилась в склад ненужных вещей: полки с книгами, несколько чемоданов с зимним барахлом, сто лет никому не нужные лыжи. Несколько сломанных джойстиков в картонной коробке без крышки, там же – давно вышедшие из моды игровые и музыкальные диски в пластиковых футлярах, в том числе в треснутых, без вкладышей. Устаревшая модель компа, перенесенная им сюда полгода назад, когда он купил себе новый, с самой современной видеокартой. В общем, всякое барахло.

Игнат отпихнул с пути попавшуюся под ноги куртку, заброшенную сюда с марта и забытую. Ну что, здесь? Он сдвинул пыльное стекло вбок и с трудом снял с верхней полки один из тяжелых альбомов. Плотный картон, тисненый коленкор на обложке. Углы чуть обтрепались, но это был один из тех альбомов, который он помнил с детства. Лет в пять-шесть он любил их листать, потом мама их убрала. И больше, в общем-то, с тех пор и не доставала.

Первая страница: несколько мелких фотографий в виде квадратиков и прямоугольничков, наклеенные зигзагом при помощи «уголков» на чуть выцветшие страницы из фиолетового картона. Часть наполовину оторвалась, но так было всегда, с самого начала. Их никогда не подклеивали, просто оставляли как есть. На фотографиях был изображен молодой человек с широким подбородком и выпяченной губой. На одном из снимков у него был испуганный вид – так часто бывает, когда снимаешься для документов.

Ага, ага… Вот так и выглядел дед Остап, отец матери.

Два пацана стоят плечом к плечу, левый держит на руках мелкую собачку неизвестной науке породы. Вид у обоих серьезный, если не сказать суровый. Один постарше, второй помладше, разница на вид года в два или три.

Еще одна парная фотография, на этот раз с удочками. Та же собачка сидит у ног, кстати. Потом на страницах сплошь дед Остап, но несколько карточек не подклеены, а просто вложены: именно среди них Игнат и нашел то, что искал.

Человек в военной форме; за спиной – фюзеляж самолета, наполовину увешанный увядшими ветками. Снятый был здоровяком с широченными плечами и тем же крепким подбородком. Было видно, какое у него усталое лицо. Наметанным взглядом Игнат опознал самолет как «Як», но модель было не определить, да, в общем-то, и незачем. Именно эту фотографию он помнил с детства. И еще одна – там было два человека, сфотографированных рядом: тот же светловолосый здоровяк и довольно щуплый офицер с неприятным отечным лицом. Оба в комбинезонах, с планшетами и кобурами, с перчатками и шлемофонами в руках. На обороте первой карточки было довольно детским подчерком написано: «Дорогому братику от Степана! Не забывай!», и строчкой ниже: «IV/1943». На второй обнаружилось лаконичное «л-т Гнидо и л-т Приходько, 1943». Вздохнув, Игнат осторожно отложил обе карточки в сторону, поместив их поверх стопки дисков, затем добросовестно пролистал альбом до конца. Нет, больше ни единой, только эти.

Он поднял альбом на место, задвинул стекло, подобрал отложенные фотографии и тихонько вышел из комнаты, снова пихнув ногой куртку. Бесцельно побродил по квартире, размышляя и время от времени поглядывая то на одну фотографию, то на другую. Появившееся было сначала ощущение безошибочности ушло, теперь он начал сомневаться в том, что угадал.

Дед Остап не воевал, хотя служил под конец войны где-то в войсках береговой обороны на севере. У него была пара простых медалей с войны и полная коробка юбилейных наград. Про брата он когда-то рассказывал, но больше пересказывала мать, в том же детстве. Впрочем, чего там «больше»… Мать своих пролетарских корней немного стеснялась, и Игнат про деда знал немного, а в отношении его старшего брата и вовсе понятия не имел, какого тот был года рождения, где работал (вроде бы электриком), где учился, где воевал. Если бы он был бандеровцем, отец бы, может, что-то и сам накопал: в наши дни иметь родственника, участвовавшего в освободительном антикоммунистическом движении (и тем более погибшего за это) было в России и на Украине очень выгодно. Это даже могло при правильной эксплуатации темы открыть некоторые новые двери для бизнеса, помочь налаживанию связей и так далее. Ну, по крайней мере, насколько он мог судить с колокольни человека, едва окончившего первый курс Академии государственной службы, но часто находящегося в ситуации «я тихонько сижу за общим столом и слушаю старших».

Но деды с обеих сторон и двоюродный дед воевали «за власть Советов», «за Сталина», «за кровавый оккупационный режим», и, соответственно, об этом лучше было много не говорить. В семье имя погибшего старшего брата деда Остапа вспоминали раз в несколько лет, к майским праздникам. И вообще не акцентировали внимание на том, что он был офицером. Вот же бывает: столько времени Игнат провел за разнообразными леталками-стрелялками, от «Red Baron 3D», «Забытых сражений» и «Битвы за Британию» до самых современных, в первую очередь «World of Warplanes» – а понятия не имел, где двоюродный дед воевал и на чем, где был сбит, где похоронен. Теперь это самому показалось странным.

Он снова поглядел на фотографии. Нет, безнадежно. Все ранние «Яки» были настолько похожи, что навскидку типы не различишь. А он не такой маньяк, чтобы книги читать о том, как по трем заклепкам отличить и тип, и год выпуска, и завод, выкативший конкретную машину. Книги его в целом раздражали: удовольствия от них никакого, а самому в них знания выискивать нужно только такому лоху, у кого нет денег купить готовые рефераты и заранее определенного будущего на сытой должности. Не требующей ничего, кроме нужной фамилии.

Как дошло до Игната всего-то часа полтора назад, фамилия и у него, и у человека в его голове была одинаковая: Приходько. Распространенная фамилия, чего там… Он оживил компьютер и на всякий случай начал набивать в окно поискового сервера фразу «Герой войны Приходько». Добить фразу до конца не удалось: больно умный «гугл» предложил изменить ее на «Герои войны и денег».

Ссылок было штук сто: «Это фэнтези on-line Игра, сочетающая тактические бои и экономическую стратегию». Ему показалось забавным, что слово «Игра» писалось в ссылках с большой буквы, и показалось неприятным, что раньше странности такого рода не бросались в глаза. Убрав вылезшие ссылки, он заменил слово «денег» на свою фамилию и уткнулся сразу в несколько подходящих абзацев. Оказывается, Приходько воевали с успехом и сплошь на стороне «оккупантов» – ни одного бандеровца или эсэсовца. Василий, Геннадий, Иваны, Петр, Николай, Сергей. Людей с именем «Степан» в списке Героев не имелось. Жаль.

Игнат был несколько разочарован. Если уж иметь деда-истребителя, то лучше, конечно, с парой Золотых Звезд на груди. Тогда это тоже было бы полезно для семьи. А так… Героя, насколько он помнил, истребителям давали за десять сбитых, столько он набирал в любой из своих игр за час-полтора, даже на максимальных уровнях сложности. Впрочем, в большинстве сценариев или «свободных редакторов» он играл за немцев: это было и легче, и интереснее. Ставишь себе Bf-109G-1 – и можно вообще никого не бояться…

Остановив руку перед очередным кликом кнопки мыши, Игнат приоткрыл рот и тут же осторожно снова его закрыл. Ему вспомнилось из утреннего – как это было, когда уже он сам вдруг оказался в чужой голове! Как сначала все потрясающе интересно, и ты понимаешь, что это сон, а потом выше начинают мелькать тени самых настоящих «мессершмиттов», и ты понимаешь, что нет, это не сон, и что человек за штурвалом не позволит тебе убежать, спасти себя. И от этого страшно так, как не было еще никогда в жизни…

Он знал, что такое «попаданец». В общем-то, о них были те немногие из книг, которые он иногда почитывал. Проваливается человек в прошлое на 70 или 200 лет – и переделывает все по-своему… В большинстве случаев знание наименований техники, принципов устройства паровоза, владение иностранными языками и вообще интеллект современного человека были факторами достаточной силы, чтобы стать князем в Средневековье или маршалом при Сталине. В большинстве книг «попаданец» также имел мускулатуру Геракла, пел как соловей и обладал мужскими причиндалами чудовищных размеров. В книгах про «попаданцев»-летчиков он также обычно к 19 годам имел сколько-то сотен часов налета на всех существующих типах ретросамолетов, поэтому не испытывал трудностей ни с какими «мессершмиттами» и через пару недель становился как минимум командиром дивизии.

А если нет? Если самолеты ты в жизни не пилотировал, про технику особо ничего не знаешь, драться не приходилось… И вообще учиться ты прекратил классе в девятом, когда жизнь превратилась в сплошной праздник. То есть когда тебе серьезно объяснили, куда ты пойдешь после школы и кем станешь, если не свяжешься сдуру не с той компанией… И ты так и не начал учиться с тех пор, потому что на выпуск из Академии тебе обещали не только должность и поздравительное турне по Юго-Восточной Азии, но чуть ли не медаль ордена «За заслуги перед Отечеством» – и для этого требовалось, опять же, всего лишь «не вляпаться», «не связаться» и жить без наркотиков и серьезных залетов… А он, похоже, как раз и вляпался…

Еще раз тупо посмотрев на фотокарточку с позирующим у самолета погибшим дальним родственником, Игнат отложил ее в сторону, потом снова взял в руки. Демонстративно поставил на видное место на столе, прислонив к джойстику. Усмехнулся. Что ж, если это и «попаданчество», то какое-то непривычное, не описанное пока в книгах. Оно наверняка может быть не только страшным, но и полезным. А если это действительно двоюродный дед, то он найдет способ «ответить» своим собственным знаком. Что тогда так утомило Игната, из-за чего он проснулся чуть ли не с гашеткой под пальцами? Самокопательные, язвящие мысли об обидевшей его девушке? Пиво и компьютер? Даже если это было случайностью – по намеченной, пусть и пунктиром, дорожке, связавшей их между собой, можно было попробовать погулять снова. Посмотреть вокруг. Богдан отпал, больше делиться таким не с кем. Ну, значит, за сумасшедшего не примут – уже хорошо.

Иконка. «Проверка наличия обновлений». «Играть».

* * *

Полк провел день на равных. Начиная с середины дня командование перестало путать немцев и самих себя и бросило на прикрытие штурмовиков и пикировщиков «Яки», оставив «Лавочкины» 13-го Сталинградского ИАП заниматься их прямым делом – борьбой за господство в воздухе на средних высотах. Выше трех тысяч метров и до самого потолка работали «Аэрокобры» американского производства, сшибавшие тех немцев, кто по дурости или отсутствию альтернатив выходил из свалок вверх. Но ниже, где работали штурмовики, основные трудяги войны, «Кобры» становились откровенными «утюгами». И именно туда, за ними, и лезли почти все немцы.

– Молодец, – подошедший тяжелой, разболтанной походкой комэска обнял сначала лейтенанта Приходько, потом его ведомого. – Молодцы. Выручили. Не дали ему меня скушать. Спасибо. С меня причитается.

– Потом причтется с тебя, – тепло произнес Степан. – После победы – или хотя бы как тише станет.

– Я не забуду.

Комэска кивнул серьезно, будто это обещание что-то значило. Впрочем, возможно, так оно и было. Боевые летчики любили «тянуть нитки» к будущим, иногда отдаленным событиям, к будущей жизни. Сделать что-то, отдать долг. Потом, позже. Обычно безлично: не послезавтра, даже не через неделю, а потом. На переформировке. Когда ливни хлынут – «Знаешь они здесь какие?». После войны.

«Лавочкин» с новым форсированным мотором был хорош на всех рабочих высотах, хотя опытные летчики чувствовали, как он уступает «Якам» у самой земли, ниже тысячи метров. В полдень группу из восьми машин – фактически всю эскадрилью – подняли расчищать воздух от немецких истребителей перед ударом штурмовиков по острию вражеского танкового клина, медленно ползущего на север.

Окутанный огнем и дымом железный поток впитывал летящую на него со всех сторон сталь, как какой-то несусветный дракон. Искрясь рикошетами, вспыхивая чадными бензиновыми кострами, сверкая проблесками неслышимых на высоте выстрелов танковых пушек и пулеметных очередей. Оставляя за собой перепаханные, пропитанные горячей человеческой кровью позиции пехоты и противотанкистов. Было пока незаметно, чтобы он потерял хотя бы часть своей силы, но многие десятки костров, отмечавшие путь немецкого удара, не оставляли сомнений: немцы платят.

Клубок воздушного боя над танковым клином, затянутым пронизанным трассами дымом, раскручивался непрерывно. Он как будто дышал, ворочаясь влево и вправо, иногда потягиваясь вверх и снова растекаясь вниз и в стороны. Обе стороны швыряли в небо сотни бомбардировщиков, штурмовиков и истребителей, стягивая к критическому участку фронта все возможные силы. Восемь «Лавочкиных» могли потеряться в воздушном сражении такого масштаба, если бы оно не состояло из десятков схваток именно таких и более мелких групп, остатков звеньев, вырванных из строя пар, даже отдельных машин.

– Пал-лучи, сволачь!..

– Игорь, Игорь, добей его! Добей его, суку!

– Братцы, прикро… Ох…

– Ja, ich habe eine!

– Мама! Мамочка! Не-е-ет!!!

– Achtung!

Увидев творящееся в воздухе и внизу, Степан натурально озверел. Мешанина слов на немецком и русском, мешанина говоров и акцентов – украинского, берлинского, грузинского, одесского, венского, сибирского – все это окутало его, как огромное облако. Ведущий группу капитан успел набрать высоту и не потерял в творящемся в эфире месиве голос девочки с наземного поста наведения, выведя свою восьмерку прямо на спину крупной группы «лаптежников», тянущих свой курс к позициям одного из ИПТАПов. В очередной раз кинув взгляд вправо и за спину, на сержанта-ведомого, Степан бросил «Лавочкина» в атаку плечом к плечу с командиром эскадрильи, и четыре двойки распороли строй пикировщиков наискосок сдвоенными парами трасс, как рвут холстину.

Прикрытие у немцев было, но «Мессершмитты» дрались с теми, кто вступил в схватку на какие-то минуты раньше. Удар пикировщиков мог значить на поле боя так много, что каждый из командиров расставлял приоритеты совершенно правильно. Они сбили двоих в первом же заходе, и те закувыркались вниз, разваливаясь на части в падении, еще до удара о степь. Капитан поднял группу в боевой разворот – и вот тут их все же перехватили немецкие истребители прикрытия. Воя от злобы, Степан смотрел, как сбивают замыкающего их группы. Но они уже заходили по второму разу. Стрелки «Юнкерсов» отбивались как могли, и только дурак будет недооценивать возможности даже одного оборонительного пулемета. Уцелевший ведущий замыкающий пары советских истребителей отвернул, пошел в лобовую на настигающие их «Мессершмитты». И как раз в этот момент нос «Ла-5» двинул вниз, а прицельная марка легла на крайний в строю пикировщик, и весь мир свелся именно к нему.

Немец был окрашен сверху в очень темный зеленый, почти черный цвет, с какими-то серыми и желтыми полосами и зигзагами. Стрелки и этого, и соседнего «Юнкерсов» били именно в него, и, не выдержав напряжения, Степан закричал без слов, ожидая, готовясь получить раскаленную каплю в лицо, в грудь, в живот. Но все равно он выждал еще почти целую секунду, пока «Ла» разгонял свое тело через пронизанный пулями воздух. Огонь он открыл лишь метров с полутораста, попал снопом своих трасс точно в корень крыла левому «лаптежнику», и того, вспыхнувшего, закрутило в воздухе волчком. Остальные сломали строй и начали сбрасывать бомбы куда попало.

Снова полуоборот головой вправо, одновременно с выходом в боевой разворот: да, сержант еще жив, держится сзади и сбоку на почти верной дистанции. Потом в ушах кто-то крикнул, и Степан, бросив мгновенный взгляд в сторону, успел увидеть, как черный долговязый «Мессершмитт» падает на зависшую в верхней точке горки «двадцатку» – истребитель командира эскадрильи. Командирского ведомого нигде не было, и Степан кинул свой собственный истребитель вперед и вниз, открыв огонь со слишком большой дистанции, но понимая, что нельзя терять никакой, ни самой малейшей доли секунды.

Немец обернулся, они столкнулись с ним взглядами, и время как будто остановилось: Степан очень четко прочитал спокойное, деловитое, полностью лишенное азарта решение на лице темноволосого мужчины средних лет, вокруг кабины которого мелькали обрывки трасс двух его ШВАКов. Немец дал вверх и тут же сработал педалями, с креном выходя из-под огня. Уже через секунду догонять его было поздно. Все, их бой кончился. Капитан увел группу в сторону от самого густо замешенного участка общей схватки, сверху мелькнула разгоняющаяся на нисходящей половине «качелей» пара «Аэрокобр» с белыми носами: выход потрепанной группы прикрыл кто-то из гвардейцев.

Машина капитана была продырявлена, но не критично, и в воздухе держалась хорошо. Но на посадке, через долгие минуты переживаемого Степаном страха оттого, что патронные ящики пустые или почти пустые, а их осталось пятеро из восьми, комэска пошел садиться первым, вне очереди. И сел, не выпуская закрылки, опасаясь, видимо, за какой-то из них. Если один закрылок выходит, а второй нет, то может перевернуть… Скорость была большая, но он удержался, и Степан облегченно вздохнул. Его тревожило другое: тот голос, крикнувший ему смотреть, – он был не по радио, а прямо в кабине. И был знакомым. И вот теперь они сели, сделали все нужное, разобрали вылет. Вооруженцы и прочий народ готовил машины к следующему вылету, а они брели к «штабу» – заполнять формуляры и узнавать счет.

– Три пикировщика «Ю-87» стандартного типа, не штурмовые. Один истребитель «Ме-109». Стопроцентное подтверждение наземными постами и «соседями». В сводке будет к вечеру. Молодцы.

Командир полка смотрел на них серьезно. У него как раз была пауза, и он мог себе позволить потратить минуту на офицеров и сержантов, давших полку результат. Степан обернулся на бледного сержанта Ефимова, лицо которого было изборождено дорожками высохшего грязного пота. Тот кивнул и вымученно улыбнулся.

– У нас два выпрыгнули… И один безвозвратно. Вечером помянем. Про Иванова слышали?

– Которого?

– Младшего. Который с усами был. Не слышали, значит…

Командир полка кивнул и отвернулся, давая понять, что разговор закончен. Обменявшись взглядами, они отошли метров на двадцать и достали еще по папиросе. Курили молча. Потом Степан привел сержанта обратно к машинам, равнодушно выпил воды из валяющейся на парашютах фляги и прилег в сторонке.

В позапрошлые пятнадцать минут сна он «включился» в чужое сознание почти полностью. Как, наверное, шпион включается в перехватываемый проводной разговор. До этого так четко видеть и слышать не получалось: мелькание образов, мелькание слов – одна ерунда. Это очень утомляло, и отдых пропадал впустую. А между тем именно эти маленькие кусочки сна, по десять-пятнадцать минут каждый, были главным, что позволяло восстанавливать работоспособность до того, как не закончится день.

Возможно, тогда сработало то, что было темно или почти темно. И лиц вокруг было мало: напротив сидел всего один молодой парнишка, и еще пару раз появлялась рядом молчаливая девушка-подавальщица с подносом. Произошедший при нем сегодня разговор внука с тем парнишкой, оказавшимся вдруг фашистом, был коротким и ужасающим. Знаете, как бывает во сне? Тебе что-нибудь говорят, и это невыносимо жутко, но ты вообще ничего не можешь сделать. Вот здесь было именно так. Но в итоге этим разговором и Степан, и молодой внук остались довольны. Тоже смешно сказать… У него и детей-то не было, не то что внуков! Но кто это такой, он понял отлично – сходство лиц в зеркальном стекле померещилось ему еще в прошлый раз. Сейчас же оно было просто несомненным, да и дополнялось знанием, пониманием. Вот уж… Ну, сумасшествие, да… Но все же утешало то, что настоящие сумасшедшие свою болезнь обычно не осознают – живут и наслаждаются. А он вот…

Степан потихоньку понял, что с потомком они не просто проникли друг в друга и пользуются теперь чужими глазами и ушами. Они потихоньку учатся общаться. В кусок сна, который он чудом сумел выкроить перед этим вылетом, парень показал ему его собственную фотографию на фоне «двадцать третьего». Ему ли не узнать родную машину! Он отлично помнил, кто сделал снимок, кому он отсылал карточки. Матери с младшим братом, отцу, девчонке-москвичке, с которой он переписывался уже полгода. И себе одну оставил. Фотография выглядела старой – лет тридцать прошло минимум. Но то, что авиационный тренажер может превратиться за это время в такое… В это он не поверил. Значит, не тридцать, а все пятьдесят или шестьдесят или даже больше. И значит, не сын, пусть даже младший из сыновей, а точно внук.

На тренажерах они все учились с самого начала: это был такой большой фанерный ящик, у которого по бокам торчали смешные крылышки с элеронами, сзади хвостовое оперение, а внутри были ручка управления и педали, от которых шли тяги к управляющим поверхностям. А здесь ручка – и светящийся прямоугольник, на котором все отражается… Внук показал, как это делается: рисунок ангара поворачивается, наезжает, стрелочка невидимой указки мигает на маленькой модели самолета. Он тут же возникает стоящим в ангаре, расцвечивается маскировочной окраской, рядом появляются портреты и имена летчиков, какие-то технические данные… Это было потрясающе красиво, в разы лучше, чем поразившая его воображение уже столько лет назад мультипликация «Культкино» и «Союзмультфильма», на сеансы которой они с братом тратили все имеющиеся копейки!

Когда Степан несмело попробовал водить чужой рукой, управляя невидимой указкой, это получилось плохо, а вот ручка управления легла в руку как влитая. Он предпочел бы более серьезное усилие на ручке, чтобы чувствовать тренажер лучше, – но понятно, что в тонкий обрезиненный шнур, брошенный от управления к экранчику, серьезные тросы не втиснешь. Максимум по жилке… И как же это было странно – двигать силой воли чужую руку. Как будто сделанную из покрашенной резины, не чувствующую почти ничего, но способную двигаться.

В целом попытки наладить какое-то реальное общение провалились. Внук показал ему карточку. Сам Степан пытался написать палочкой на песке рядом с собой несколько адресованных ему слов, но тут же почувствовал себя дураком и стер их, озираясь. Говорить тоже было почти бесполезно: после «позвонить отцу» в его голове не звучало больше ничего членораздельного… Кстати, воспоминание об этом каждый раз заставляло его усмехаться: чего, интересно, внучек от этого звонка ждал? Что батька оттелеграфирует Герингу или сразу Гитлеру, и тот прикажет своим войскам отступать?

А теперь даже спасший капитана вопль в его кабине был бессловесным. Но прогресс все равно имелся. Внук в соответствующие моменты мог уже двигать его головой и кое-как руками. Сам он в его теле – тоже. И что делать с лежащей на столе застывшей черной каплей, будто отлитой из эбонита или пластмассы, чтобы шевелилась указочка на экране, – это тоже стало ясно как-то само собой. Ясным стало содержание комнаты, так изменившейся за это время, назначение разных штук. В целом у Степана сложилось такое впечатление, что они как-то постепенно проникают друг другу в голову во время сна: он к внуку, а внук к нему. И с каждым ра-зом все глубже. По ощущениям – сливаясь уже где-то на десятую часть точно. Он еще не знал, как внука звали, не понимал, что такое невероятное, глобальное случилось, отчего родная Украина и родная Россия разошлись в стороны. Не понимал смысла картинки, возникающей на экране, когда внук переключался с тренажера на что-то другое: горящий Кремль перед солдатом в чужой форме. Не поляком в пелерине и не французом в кивере, каким-то другим. Что внук пытался этим ему сказать?

Была бы у Степана такая возможность, он спал бы непрерывно, но где там… Отсыпались на переформировках, но до них доходила хорошо если треть летчиков – остальные или по госпиталям, или в землю… Уже было ясно, что они не сошли с ума одновременно в разных временах – что это их кинуло навстречу друг другу в минуты наивысшего духовного истощения. Нескольких дней тяжелейших боев у него и тренировок у внука. Дурак, что пьет перед тренировками, но в мирное время можно. Хорошо, что у них мирное время. Значит, мы сумели выстоять…

Голова лейтенанта Приходько свалилась набок, упершись загнувшимся ухом шлемофона в плечо. Он уснул. В сотне метров впереди начали выруливать на взлет «Лавочкины» 3-й авиаэскадрильи, но он этого уже не услышал. Старший лейтенант, командир его звена, остановился над спящим товарищем, с болью посмотрел на его осунувшееся лицо, кинул взгляд на часы. Еще пять или даже шесть минут, потом к готовящимся машинам. Земля дрожала под ногами. Артиллеристы делали все, что могли, ожидая от своих помощи с неба.

* * *

– Вы хорошо подумали?

Дама поджала губы, быстро прикидывая возможные плюсы и минусы складывающейся ситуации. Плюсов было явно больше.

– Да. Я все сдаю.

– Ну… Билеты были «полный апекс», но поскольку еще больше суток до вылета, то можно вернуть семьдесят пять процентов от их стоимости. Хотя за минусом сборов, а это тоже прилично. Довольно просто с трансфером, потому что он был заказан как индивидуальный «люкс», а оплачен «Амэрикэн Экспрессом». Но вот что касается самой путевки…

– Это не имеет никакого значения. Я не еду. У меня изменилось… Все изменилось. Возвращайте, сколько можно, и я ухожу.

– Тогда пишите заявление, – сдалась дама. – Паспорт с собой?

Ситуация была ей отлично знакома. В жизни всего не предугадаешь: заболели дети, заболели родители, уволили с работы и теперь не до отпуска. Этот конкретный случай был наверняка каким-то таким же. И даже не раздражало вольное обращение молодого парня с деньгами, выплаченными за дорогой тур, – бывают форс-мажоры, бывают дети богатеньких родителей, которым наплевать, чего папе и маме стоит каждый вложенный в их развлекушечки рубль. Но этого парня она помнила с прошлого визита, и ее немного пугало, как он изменился. Две недели, как он был плюющим на всех молоденьким мажорчиком, мечтой любой девочки, ищущей себе спонсора. Причем желательно не самого старого и толстого. Теперь же он стал… Почти нормальным. Как люди вокруг, которые живут ради какого-то дела в их жизни. С чего бы, интересно? Что ж, можно заставить себя надеяться, что с большой любви, если охота. Она пожала плечами и приняла заполненную парнем форму заявления. Тысяч сто он потерял точно. Немного завидно, что он может воспринимать это так спокойно.

Игнат вышел из помещения турагентства спокойным и почти счастливым, будто сделал что-то хорошее. Почему-то решение не поехать в давно запланированный «отпуск» далось ему просто. Ибица – это всегда здорово. Солнце яркое, море сине-зеленое, домики белые, пляж скалистый, девки загорелые, красивые и без лифчиков, остаток денег на карточках можно даже не проверять. Рай! А вот так вот…

Двоюродный дед теперь объявлялся в голове по нескольку раз в день: и дома, и на улице, и в тех местах, куда он ходил уже специально для него. Не говоря ни слова, не пытаясь как-то управлять событиями или действиями, он изменил жизнь Игната Приходько сразу и целиком. Иногда ему вдруг начинало казаться, что происходящее чудится ему, что это настоящее сумасшествие и что подготовленный психиатр наверняка сможет отмести все коллекционируемые им доказательства без малейших усилий. Бессловесные междометия в голове – галлюцинации. Знания из прошлого, открывшиеся ему целыми пластами, – некие психологические стигматы. Кривые каракули на бумаге, обнаружившиеся на столе, когда он пришел в себя; неразборчивые, будто культей написанные слова – да это все он сам и написал, не помня себя.

Ерунда полная. И главное, вдруг осенившие его несусветные жизненные концепции вроде «Ты должен своей стране ВСЕ, всего себя без остатка» – это ведь явный, безоговорочный бред. Причем он все это понимал. Понимал, что это не его, что это деда Степана, который погиб в бою 70 лет назад и про которого он даже понятия не имеет, где и как он погиб и есть ли у него вообще могила! Неделю назад мысль, что отдать жизнь за Родину – это нормально для мужчины, не просто не приходила в голову – у него вызывало хихиканье стремление некоторых идиотов писать это слово с большой буквы! Родина – это ведь кровь, преступления, позор – так его учили годами! И вдруг дед в его голове не просто убеждает, он реально заставляет поверить, что это не так! Что это еще и потрясающее, невероятное ощущение гордости от сопричастности к великому, громадному, не имеющему себе равных по значимости: построению равного, справедливого общества для трудовых людей! Не оболваниваемых церковью, не унижаемых и не истязаемых буржуями и кулаками, идущих на жертвы, даже на самые тяжелые, добровольно – только чтобы построить новый мир для себя и своих детей!

Игнат остановился прямо на улице, ухватив себя пятерней за середину груди, оттянув мешающую дышать футболку. Его вело в стороны, как после пары крепких сигарет, но он все равно шел и продолжал думать. Самое важное, самое главное, почему все это дошло до его души: дед не стал как-то уговаривать, убеждать, повышать голос. Да и как бы он это смог? Он просто раскрыл, показал ему себя изнутри, со всей искренностью ровесника. «Смотри, внучек, неужели ты этого всего не видишь? Как же ты этого не понимал раньше, птенчик неразумный?» Господи, ему ведь тоже было в 1943 году только 20 лет!

Он обернулся влево, потом вправо, как делал теперь почти все время, не осознавая зачем. На полный оборот шеи. Ага, темноволосый мужчина среднего роста в трех метрах сзади. Тот, кого он чувствовал уже несколько секунд. Игнат шел от выставки на Поклонной Горе обратно к метро, по той широченной выложенной камнем аллее, которая окружена сияющими фонтанами. Вокруг было полно людей, детей с шариками, но мужчина был нацелен на него. Оба остановились, столкнулись взглядами. Пауза была в секунду, потом мужчина попятился, отводя в сторону обе руки, будто собирался прыгать. Игнат смотрел на него, не мигая, выбирая, куда ударить. Он умел бить, и ему приходилось делать это не раз. Ну, давай!..

Мужчина бросился бежать, на бегу обернулся, чуть не налетел на кого-то, шарахнулся и наддал еще. Ну, надо же! Шагнувший было за ним Игнат остановился и пришел в себя, глубоко вздохнув. Вот это да… Сам он не дрался ни разу в жизни все по той же причине: любой его потенциальный соперник в школе сразу мог прыгать с крыши или моста в Москву-реку, папа бы его искалечил прилюдно за любой синяк на сыночке. Более того, и телосложение он имел довольно субтильное. Чего тогда было так пугаться, что такое этот мужичок увидел в его глазах, а? Похоже, здорово они спелись с дедушкой… Тот ходит, даже просто по улице, непрерывно крутя шеей. И готов сразу ударить, точно и тяжело. Зато внук с первого взгляда понимает, что может быть нужно конкретному человечку, пристроившемуся в нескольких метрах за спиной пошатывающегося парнишки. Утомленного то ли солнцепеком, то ли избытком пива в организме, то ли и тем и другим. Ну-ну…

По дороге домой приключений больше не было. Единственное – с большим интересом посмотрел дед Степан на валяющихся в вестибюле метро пьяных бомжей, которых изо всех сил обходили люди. И на которых не обращали никакого внимания «блюстители порядка». Дед подсказывал – подойти, потребовать представиться, спросить у них, какого черта они выдают себя за милиционеров или пусть полицейских? Почему надели чужую форму, куда дели настоящих? Внук посоветовал не связываться, и дед нехотя уступил. После «Парка Победы» он все еще был под впечатлением, и довольно реалистично оценивал советы внука. Без слов они общались все лучше…

* * *

Пятый вылет за день дался Степану чуть легче. Будто пришло второе дыхание, как бывает на беговой дорожке или на ринге. Теперь он жег силы, не думая о будущем, не сберегая себя уже ни для чего. Монументальный комплекс Парка Победы в новой Москве потряс его, как не потрясало ничто с начала войны. Он не мог себе даже представить, как это страшно все вместе в целом. Да, он сам воевал уже почти год, и воевал честно и в полную силу, но воевал всегда в своем небольшом кусочке пространства. Собственном, делимым с товарищами, оспариваемым у врагов, но маленьком!

Когда он убивал врага или, по крайней мере, повреждал чужую машину, это что-то меняло в мире на какие-то минуты. Можно было не сомневаться, что если собьют его самого, то ребята сделают работу и сами, без него. И в любом случае страна заполнит образовавшуюся брешь, только стиснет зубы еще крепче. Поставит в строй его подрастающего брата, в конце-то концов! Но вся война целиком состояла именно из этого, из многих миллионов жизней, висящих на тонких, ежесекундно рвущихся ниточках. Оплакиваемых матерями, детьми, братьями по крови и братьями по оружию. Бросаемых в пламя, чтобы позволить выжить детям, чтобы не дать чужакам превратить себя и детей, и внуков в рабов! Как это можно было забыть? Как можно было не понять, что именно разделение великой страны лишает ее народ даже тени шанса отбиться от следующего нашествия, очередного, неизвестно какого по счету?

Степан вел истребитель во главе звена, сформированного заново: он с приклеившимся к нему сержантом Ефимовым и пара сержантов из ополовиненного 3-го звена их эскадрильи сзади. И еще остающийся безымянным внук. Это было ненормально, но жутко интересно. И в целом немного знакомо: будто ты на учебно-тренировочной машине, на спарке показываешь молодому пилоту, как надо управлять истребителем. Тот не лез, не делал лишнего, а то ли впитывал все в себя с самого нуля, то ли на самом деле уже переваривал полученные от него самого навыки. Последнее было больше похоже на правду, потому что как ни старайся на тренажере, а летчиком на нем не станешь.

– «Уголек-3», я «Печка». Займите тридцать пять, курс прежний.

– «Печка», я «Уголек-3», вас понял, выполняю тридцать пять. Дайте общую обстановку.

Внук прыснул – ему показался смешным позывной. Степан и сам улыбнулся. Все же между ними было что-то общее, даже через столько лет. Ну и хорошо. И еще хорошо, кстати, что легко родились слова про «дайте обстановку». Ведущему группы положено, а это позиция переменная. Можно быть командиром звена, как он теперь, а можно и командиром полка в звании майора или даже полковника. Но группу всегда ведет лучший летчик из всех, это закон.

– «Уголек-3», над Ивней видели пару «глистов» на малой высоте, они проштурмовали позиции самоходчиков. Внимательнее там.

Приходько кивнул сам себе про «внимательнее». Пара «Ме-109» на малой высоте – это может быть не так просто, как кажется при взгляде на цифры: самих-то их четыре, да один совсем молод. Фактически как сложилось и у д’Артаньяна!

Это была реплика от внука, вырвавшаяся, похоже, неожиданно для него самого, – и Степан шепотом засмеялся, так это было метко подмечено. И вышло же донести такое, совсем без слов, образом, мелькнувшим даже не перед глазами, а прямо внутри головы!

– Степа, више-спэреди-слэва!

Он крутанул головой, бросив левую руку ближе к сектору нормального газа. Ага, вот они, гады! Надо же, земля прошляпила!

– «Печка», я «Уголек-3», группа бомбардировщиков в пяти километрах западнее Обояни, почти над Пселом!.. Высота около сорока пяти, курс…

«Близко к нулевому», – подсказал внук напряженным, но довольно деловитым голосом.

– Так точно, близко к нулевому… восемнадцать или двадцать машин, похожи на «Ю-88»! Прикрытие…

Он замолчал, потому что увидел.

– «Печка», я «Уголек-3». В непосредственном прикрытии восьмерка «худых», пока держатся выше бомберов. Как поняли, прием?

Земля ответила не сразу, сержанты тоже молчали. Заткнулся и внучек – то ли сбежал, то ли онемел.

– «Уголек-3», вас понял. Приказываю атаковать бомбардировщики. Повторяю, атаковать! Как поняли, прием?

Степан облизал пересохшие губы. Тут-то они все и кончатся. Атаковать превосходящую их числом в два раза группу «мессершмиттов» снизу – это верная гибель.

– К вам идут соседи, поднимаются, скоро будут, тяните время. Не дайте им бомбить прицельно!

И второй, сразу узнанный им голос.

– Слушай меня, «Уголек»! Они идут к эсэсовскому плацдарму, нашим там сейчас очень тяжело. Очень! Что хочешь делай, шахтерская твоя душа, но не дай им прицельно пробомбить нашу артиллерию. Это сразу эсэсманам передышку даст, понял? Понял, я спрашиваю?

– Так точно, «Печка». Я понял.

– Тогда работай. Дотяни до «Яков», я тебя прошу! Не дай им…

Треск в рации съел остаток фразы, но Приходько понял все и так. С ребятами из 203-й ИАД они не раз пересекались в небе: их дивизия воевала целиком на «Яках», и воевала славно. На четырех с половиной километрах им будет трудно, но на них все равно можно было рассчитывать… Если доживешь.

Все это время он набирал высоту, внимательно следя за значениями ТЗТ-5, указателя температуры двигателя и масла. И за немцами, конечно. Земля была совершенно права, «Юнкерсы» наверняка тянули туда, где решается сейчас и будет решаться завтра судьба сражения. К Веселому, или к Прохоровке, или к Ключам. Он снова облизал сохнущие губы, провел по лицу рукой. Сейчас они почти на равной высоте, и «Ме-109» на этой высоте хорош, чего там говорить. Немцы отлично их видят и чувствуют себя довольно уверенно. Пока он поднимался, пара их ушла еще выше и сформировала ударно-сковывающую группу. Теперь шестерка будет отсекать его атаки на бомбардировщики огнем и маневром, а пара, причем наверняка лучшие, будут висеть над головой. И давить на нервы. И падать на голову, когда дождутся выгодного момента. Так что кого-нибудь из них обязательно собьют. А то и всех.

– Что дэлаем, командир? – не выдержал ведущий второй пары его звена, тот самый, кто увидел немцев первым. Он был с Кавказа и «глядел, как орел», за что и ценили. Кто первым увидел врага, тот, считай, метров пятьсот высоты выиграл.

Времени было мало, а что делать, он не знал. Но приказ был совершенно четким, так что вариантов не оставалось. Может быть, им повезет, и «Яки» подойдут раньше, чем кончатся он с тремя сержантами. До Веселого, который одновременно почему-то назывался «Курлов», немцам оставалась пара минут. Ну? Бомб «восемьдесят восьмые» несут много, и пулеметов на них тоже много… восемнадцать или двадцать «Юнкерсов»… Не было, и пока нет у немцев лучшего бомбардировщика, чем этот.

– Еще выше, еще метров двести, ребята… Вот еще немного…

Когда времени, по его подсчетам, осталось уже ровно ноль, лейтенант Приходько, так ничего и не придумав, решил попытаться ударить немцев ровно в борт под ракурсом 4/4. Позицию он занял к этому времени уже приличную, со стороны солнца, с некоторым превышением, но все равно его не оставляло ощущение, что это не сработает, что немцы с нетерпением его ждут.

«Я «Уголек-3», атака!» – собирался уже выкрикнуть он, прежде чем дать газа и пойти в свой последний бой, когда снова занявший место в кабине «Лавочкина» внук тепло толкнул его снизу: «Нет! Не Веселый!»

– А что? – машинально спросил Приходько сам себя, поймав свою команду звену языком, буквально за вторую букву.

«Прохоровка!»

Это были лишние 14 километров; для «Юнкерсов-88» это значило еще две минуты полета. Кто думает, что это мало, тому в летчики идти нельзя.

– «Уголек-3», я «Печка»! Наземный пост видит вас и бомбардировщики! Почему не атакуете?

Степан был благодарен майору за то, что он не произнес слово «трибунал» сразу. И эту небом дарованную минуту он употребил точно так же, как и предыдущую: на набор высоты. На пяти тысячах метров «Ла-5Ф» имел некоторое преимущество над последними «Густавами», выше оно уходило, но высота есть высота. Кто выше, тот и сильнее.

– «Печка», они идут к Прохоровке!

– «Уголек», они все сейчас идут к Прохоровке! Их уже сотни лезут к Прохоровке сейчас! Атакуй, я приказываю!

– Есть атаковать…

Степан переключил рацию на нужную частоту одним щелчком удлиненного тумблера. Километр высоты они выиграли. Один заход, а потом трава не расти.

– Я «Уголек-3»! Атака!

* * *

Игнат был уверен, что он умер. Он сидел на кухне с кружкой, зажатой в подрагивающих ладонях, и молча смотрел в окно, вдыхая прохладный вечерний воздух. Вились занавески. Здоровенная фарфоровая кружка была покрыта рисунками, изображающими детские парусные кораблики – он забрал ее из родительского дома, когда переезжал сюда. На дне были остатки чая, уже совершенно остывшего.

Почему-то родители не продали оставшуюся от бабки квартиру, в которую он переехал чуть меньше года назад. Может быть, ждали, пока еще вырастут цены, хотя какая им разница… В этом доме жили дед Остап с бабой Аней, а потом одна баба Аня. А до этого – родители деда и его старший брат. В той самой комнате, где была спальня Игната. Во всех других жили какие-то чужие люди, соседи.

За окном снова были музыка и смех. Далеко, не во дворе. Тихо и красиво. Игнат усмехнулся, провел по корабликам на кружке пальцем. У него было спокойное, ровное настроение, в которое как нельзя лучше ложилась тихая вечерняя атмосфера старого дома. Их с дедом сегодня убили, почти наверняка. Тот четко понимал, чем это закончится. Был благодарен за минуту или полторы, которые подарил ему внук, просто толкнув на нужное слово. Не безвестный ему поселок или хутор Веселый, либо какие-то Ключи, а Прохоровка. Уж это-то название знал даже он… И дед все равно не отвернул. Четверо на двадцать с чем-то. И не отвернул.

Темная жидкость плеснулась на дне кружки, которую Игнат покачивал в руках. Становилось все темнее и все прохладнее. Интересно, если он был в голове двоюродного деда какой-то своей частью, значит, он был убит тоже? Значит, какая-то его часть уже умерла? Сгорела прямо в небе, рухнула на землю в кувыркающейся мертвой машине, издырявленной попаданиями снарядов авиационных пушек, медленно опустилась на стропах, расстрелянная в воздухе?

Несколько дней назад Игнат полагал, что они обмениваются какой-то небольшой, хотя и уже заметной, долей своего разума. Однако с тех пор дед с внуком несколько раз ощутимо прибавляли, причем какими-то рывками. Каждый раз это происходило в минуты наибольшего напряжения, когда граница между жизнью и смертью превращалась в пунктир. В последние минуты перед гибелью был очередной такой «скачок», да что-то еще было и до того. Дед уловил смысл его шутки про д’Артаньяна и трех мушкетеров, хотя не прозвучало ни одного слова; было здорово, когда он искренне засмеялся.

И он услышал слова про курс, именно как слова – то ли первый, то ли второй такой случай за все время. До этого Игнат сумел подсказать ему что-то лишь однажды, когда заметил углом глаза «Мессершмитт», атакующий командира эскадрильи. Произошедшее тогда дало ему поразительное чувство гордости, будто прибавившее лет. Что, менять это на игры? На общение с хитрыми охотницами за носителями золотых кредитных карточек в клубах Ибицы? Да пошли они все! Он уже понимал значение всех приборов в кабине «Лавочкина», уже знал сотни неведомых ему ранее терминов: от «средняя аэродинамическая хорда» и «ребро обтекания» до «коммутационный аппарат». Да не только авиационных, из электрики. Он уже чувствовал рукоять управления, уже работал сектором газа «на ощупь», вслепую. Фактически они слились к середине сегодняшнего дня, как сиамские близнецы в одном теле, и это было поразительно.

А что за это время узнал дед от него? Сколько у отца машин? Сколько домов? Откуда это все явилось и почему совпало с тем, что у страны не осталось флота и авиации? И чему он от него научился – обращаться с компьютерной мышью? Пользоваться кредитной карточкой? Удерживать на лице привычное выражение презрения к окружающему быдлу? Пить в «Молли» кофе, стоящий 600 рублей за чашку? Игнат молча посмотрел в темный квадрат кухонного окна перед собой. Если бы он мог обменять свою жизнь на жизнь деда, то сделал бы это без колебаний. Но все закончилось, и он даже не знал как. Их просто разъединило, будто разорвали электрическую цепь. И не поможет ни монтер, ни психиатр.

Он встал, со стуком поставив кружку на стол. Тихо ступая, перешел в свою комнату, включил настольную лампу и компьютер. Обои на рабочем столе были со вчерашнего дня новые – пара раскрашенных темно– и светло-зеленым «Ла-5» проносится над падающим, пылающим двухмоторным бомбардировщиком с крестами на фюзеляже и плоскостях. Деду бы понравилось.

Игнат набрал в строке поисковой системы несколько ключевых слов и еще помедлил, прежде чем нажать «ввод». Ссылка о нужном дне и нужном месте выскочила довольно быстро. «Войска первой линии обороны и противотанковые заграждения задержали противника примерно на 4 часа. Это позволило десантникам 9-й гв. вдд занять позиции и изготовиться к отражению атаки, но создать прочную ПТО и как следует оборудовать артиллерийские позиции не удалось. Стрелковым частям явно не хватало поддержки авиации. Бомбардировщики люфтваффе буквально висели над полем боя. Наша же авиация группами по 5–10 самолетов иногда ввязывалась в бой с истребителями прикрытия, но влияния на общий ход событий это не имело».

«Не имело…» Он всхлипнул и закрыл глаза ладонью. А когда отнял ее, рука оказалась в перчатке.

* * *

– Степа! Степа! Степан! Ну, скажи что-нибудь, не молчи!

Его трясли за плечи маленькие люди, а он ничего не понимал и только мотал головой.

– Не трясите его, сволочи! Не трясите!

– Доктора пропустите! Ребята!

Носилки лежали у колес машины, маленького грузовика с откинутыми бортами кузова. Ближайшая к нему дверца кабины была украшена темной звездой и каким-то цифровым индексом, покрыта пылью, царапинами и вмятинами.

– Приходько! Вы слышите меня?

Доктор властно и сильно отпихнул в стороны летчиков и огромного техника, рыдающего и смеющегося одновременно, как безумный.

– Приходько! Лейтенант Приходько!

– Я слышу… – с трудом произнес Игнат. – Что случилось?.. Как…

– Тебя только что привезли. Пехота, десантники. Ты уже дважды сознание терял!

– Я…

– Так, всем рот закрыть!

Тишина наступила сразу. Хотя не тишина, конечно. Рычал и грохотал огромный фронт невдалеке, в сумерках вспышки взрывов и выстрелов виделись приглушенно, издалека, отраженные в небе облаками. Но говорить и кричать перестали, только техник Вася давился рядом слезами и все гладил его по груди и рукам, как мать ребенка.

– Ты помнишь себя? Думать можешь? – капитан и военврач склонились над ним одновременно, с почти одинаковыми выражениями на лицах.

Игнат провел рукой перед мутными глазами еще раз, не веря. Кисть была в рваной тонкой перчатке, которой он не помнил. И кисть была не его – большая, с тяжелыми жесткими мозолями, с грязными, исцарапанными до крови пальцами.

– Помню…

– Докуда помнишь? – жестко спросил врач. – Меня помнишь?

– Да… Военврач… Нет, майор медицинской службы Зорин… Александр…

– Алексеич, – сам закончил за него военврач. – Молодец, просто молодец. Что ты помнишь о бое? Эй, тихо вы там!

Игнат скользнул взглядом по лицам, но ничего не сумел прочитать. Фокусироваться было трудно, лица размывались. Их было много, и даже узнавал он не всех. Командир полка майор Наумов, штурман полка капитан Жуковский… Петро Гнидо, комкающий в руках шлемофон, командир его собственной эскадрильи капитан Арищенко, с искаженным лицом сидящий совсем рядом, на земле.

– Я помню… Двадцать «Юнкерсов» или чуть меньше. Восемь «Ме-109» в прикрытии… Шли к Прохоровке. Мы сумели набрать высоту, успели. Я атаковал… Ребята! Где ребята?!..

Кто-то в толпе молча потянул с головы пилотку, через мгновение его жест повторило несколько человек.

– Сержантов сбили, – глухо подтвердил рядом комэска. – Твой Ефимов выпрыгнул, но немцы его расстреляли в воздухе. Вы довольно долго дрались. Сбили один «Юнкерс», еще пару сумели зацепить, те сбросили бомбы и отвернули. Ты… ты точно не помнишь, что было дальше?

– Нет, – признался Игнат. Ему захотелось встать, но было трудно даже вздохнуть. Он не сомневался, что сбили и его, и только не понимал, что в этом такого странного.

– Ты таранил «мессер». В лобовой, уже без боеприпасов. Прямо над десантниками и танкистами… Не помнишь?

Игнат хотел отрицательно покачать головой, но та отозвалась такой болью, что он чуть не застонал.

– Прямо по кабине ему пришлось, он как камень и упал. Десантники рассказали, что немцы будто очумели… А сразу после этого подошли «Яки», штук десять. Те еще могли прорваться, сил у них хватало, но… У них, наверное, просто нервы не выдержали. Они побросали бомбы, почти как попало – под себя, по сторонам. И ушли.

Вот теперь наступила настоящая тишина. Такая, что было слышно, как ветер шевелит стебли степной травы рядом, по обеим сторонам, выше его.

– Тебя подобрали воздушно-десантники, их комбат сразу приказал тебя увозить. Позвонили уже из полка, с полкового медицинского пункта тебя к нам. Доктор теперь будет тебя лечить, выхаживать…

Капитан говорил почти бессвязно, тормозя на отдельных словах. Игнат перевел взгляд с его лица на майора и увидел, как тот кивнул. Вот так вот…

Он попытался прислушаться к себе, нащупать ставшую уже привычной теплую лунку в глубине своего разума – место, где был не умеющий говорить, но способный делиться с ним своими чувствами и мыслями двоюродный дед. Ничего, пусто. Только он сам, один, такой же, как всегда. В огромном теле, с болью в костях, и в груди, и в голове. С кровью на ладонях. Двадцатилетний. В 1943 году. А дед там, в 2013-м, среди ученичков «Академии», планирующих участвовать в веселом пиру на дележке остатков страны, как только чуточку подрастут. Сыном отца, занимающегося тем же самым уже сейчас, с большим усердием и абсолютным отсутствием противоречий с полученными в детстве… императивами, принципами, идеями?.. Он забыл слово и не сумел сразу вспомнить. Зато смешным показалось то, что дед Степан является теперь одновременно и двоюродным дедом и внучатым племянником самому себе. И что он будет теперь привыкать к имени «Игнат». Но ничего, разберется. Зная его характер, можно не сомневаться: он им еще покажет.

Он попросил помочь, и его приподняли в три пары рук, оперли затылком на колесо. Игнат криво улыбнулся, морщась от боли в разбитом лице – вероятно, приложился о прицел или во время тарана, или когда сажал разбитую машину в землю. «На землю» не скажешь, неправильно это будет. Надо же, и он что-то даже такое помнит. Доктор порадуется…

– Пистолет десантники забрали, – невпопад сказал техник, уже почти успокоившийся, уже больше улыбающийся, чем плачущий. – Ну и черт с ним, а? А документы твои все целы: и удостоверение, и письма, и все.

– Дай, – попросил Игнат, и тот осторожно протянул огромные руки, отодвинул мешающую ткань комбинезона с привинченным орденом. Отстегнул пуговицу нагрудного кармана гимнастерки, вынул пачку коленкоровых книжечек и бумажек.

На колени Игнату упал треугольник письма, в глаза бросилось написанное химическим карандашом слово «Москва». От мамы? Которая, о господи, прабабушка ему? Нет, фамилия другая, ничего не говорящая. Может, та девушка, о которой дед с гордостью упоминал.

Он развернул треугольник непослушными пальцами: почему-то это показалось важным, стоящим любых сил. Письмо принадлежало одновременно и деду, и как бы ему. Оно было довольно длинное, написанное плотным почерком во всю сторону серого шероховатого листа. Несколько мест вымарано фиолетовыми чернилами – что-то там углядела военная цензура. И вложенная фотокарточка. Лицо на ней он сразу узнал, хотя одежда была совсем другая. Лицо не изменилось совсем.

На обороте была надпись: короткая, сделанная наискосок. Зрение снова расплылось, и он потратил с полминуты, стараясь проморгаться и унять заколотившееся сердце. Ребята терпеливо ждали, поддерживая его с двух сторон.

«Дорогой Степан! Крепче бей врагов, защищай Родину! Встретимся после войны. С дружеским приветом, Инна. Москва. V/1943».

Игнат засмеялся. Да, вот так вот!

В полутысяче километров севернее засмеялся и второй Приходько, шагающий к станции метро. Шагающий по вечернему городу широким шагом высокого человека. Торопящийся на станцию, построенную им самим, где его могла ожидать девушка, назначившая встречу больше 70 лет назад и наверняка помнящая назначенное место до сих пор.

Примечания

1

В. С. Высоцкий. Баллада о борьбе.

2

Константинов – во время войны оперативный псевдоним Маршала Советского Союза Г. К. Жукова.

3

Автору прекрасно известно, что в нашей реальности 502-й тяжелый танковый батальон находился в это время совсем в другом месте.

4

Автору прекрасно известно, что в нашей реальности фильм «Кощей Бессмертный» режиссера Александра Роу был снят только в 1944 году.

5

Бить, так бить (нем.).

6

Имеются в виду бои на реке Стоход в Волынской области Украины 15–22 июля 1916 года, в ходе которых русская гвардейская пехота потеряла около половины своего состава. Восполнить эту убыль было уже некем.

7

Нынешнее (и дореволюционное название) – Мариинская больница, адрес: Литейный, 56.

8

Повесть из цикла «Семь ключей от смерти», первая повесть «Охотник на ведьм» опубликована в сборнике «Дети Хедина», Эксмо, 2013.

9

Желтый и алый – цвета флага Варшавы (прим. автора).

10

Мак Гордон «Поезд на Чаттанугу» («Серенада Солнечной долины»). Перевод Г. Винокуровой и Г. Вайнштейна.

Content

У обелиска (сборник)

От составителей Не забыть, чтобы не повторить

Ник Перумов Течь тебе кровью

Алекс де Клемешье Светлые мальчики

Михаил Кликин Обреченный на жизнь

Надежда Трофимова Косынка

Наталья Болдырева Могильщик

Юлия Рыженкова Месть волчат

Дарья Зарубина Маленькое зло

Наталья Караванова Кулон на счастье

Ольга Баумгертнер Черное пламя, пепел и прах

1. Наследник

2. На берегу Вислы

3. Путь на Варшаву

4. Черная униформа

5. Королевский замок

6. Падение

7. Наследие

Марина Дробкова Золотой степ в Жемчужной гавани

Мила Коротич Уроки китайского

Ирина Черкашина Посмертник

Сергей Анисимов 1943 дробь 2013

Примечания