Роман Злотников, Михаил Ремер

Тайны митрополита

© Злотников Р., Ремер М., 2015

© Оформление. ООО «Издательство «Э», 2015

* * *

Первая часть

Удивленно оглядываясь по сторонам, Николай Сергеевич вдруг понял, что оказался посреди едва освещенной сцены, заваленной непонятным хламом. Широко расставив руки, преподаватель двинулся по направлению, как ему показалось, зияющего выхода, но тут же, запнувшись, кувыркнулся на деревянный пол.

– Чтоб тебя! – отплевываясь, сквозь зубы выругался Булыцкий. – Ни бельмеса ведь не видать!

– А ты диковин дай, – раздался прямо над ухом чей-то вкрадчивый голос.

– Чего?! – Пенсионер развернулся на звук, и тут же тишину пустого манежа распорола резкая барабанная дробь. С противными щелчками один за другим ожили мощные прожектора, залившие сцену ярким светом. Сам не ведая как, пришелец из будущего – Николай Сергеевич Булыцкий, преподаватель труда и, по совместительству, истории Красноармейской средней школы, человек уже почтенного возраста и статуса, оказался в центре огромной сцены, заваленной чертежами, фрагментами невиданных конструкций и прочей невидалью. И вдруг он стал выполнять невероятной сложности пируэты перед застывшими в совершенно нелепых позах, оскалившимися не то людьми, не то демонами. Понимая почему-то, что нельзя ни в коем случае остановиться, под подбадривающие окрики Дмитрия Ивановича Донского – великого князя Московского, выряженного почему-то в нелепый наряд конферансье, Булыцкий вынимал – то из-за пазухи, то из идиотского фасона шляпы, а то и просто из воздуха – кроликов, птиц каких-то, а то и, о чудо, настоящую пушку!

Выкрики князя становились все задорней и задорней, рев толпы все громче и громче и, подчиняясь неведомой силе, Николай Сергеевич, задыхаясь, все быстрее и быстрее извлекал из всевозможных шляп, мешков и торб зверьков, птиц, какие-то предметы, а то и просто цветастые ленточки. Не выдержав, он, схватив один из мешков, перевернул его и, крича что-то в лицо Дмитрию Донскому, разом вытряхнул из него целую гору безделушек и цветастых фантиков, приведя в восторг бородатого конферансье.

– Все, князь, – без сил опустившись на пол, прохрипел Булыцкий. – Умаялся.

– Ну, как же, Никола? – строго, по-отечески и, как показалось Николаю Сергеевичу, с укоризной посмотрел на него великий князь Московский. – А Русь-то как же? Пропадай, да?! Ты, уж, не обессудь, еще покажи чего. Диковин дай!

– Ди-ко-вин! Ди-ко-вин! – азартно взвыли зрители.

– Ну не колдун я! – взмолился в ответ тот. – И так больше дал, чем сам ведал! Вон, ведь по наитию половину сладили!

– Ну, как же, Никола? – продолжал увещевать князь. – Мы все очень просим: дай диковин. Ведь так?! – замахнувшись невесть откуда взявшимся мечом, прикрикнул он.

– Просим, просим, просим! – завелась толпа. – Дай ди-ко-вин! Дай ди-ко-вин! – скандировали зрители, и по мере того, как они заводились, пятно света, выхватывавшее ранее только первые ряды, постепенно расширялось, показывая все новые и новые лица. – Ди-ко-вин про-сим! Ди-ко-вин дай! – орали всех мастей князья и прочие посетители, не вставая, впрочем, с мест. Только теперь пенсионеру стало ясно, что причина их неподвижности – столбы, к которым они накрепко привязаны были.

– Дмитрий Иванович, князь, да что же это?! – Булыцкий пораженно уставился на князя.

– Это – гво-о-о-о-оздь сего-о-о-о-о-о-одняшней про-о-о-о-ограммы! – растягивая гласные, залихватски проорал конферансье. – Встречайте! Тох-та-мы-ы-ы-ы-ыш!!! – перекрикивая звон литавр, выкрикнул князь. Толпа радостно взревела, и на сцену на смешном детском велосипеде выкатил правитель Золотой Орды. Одетый в нелепое обтягивающее трико, он, под восторженный рев зала, проехался на своем драндулете по манежу и замер, глядя в упор на князя.

– Что происходит? – обалдело вертел головой преподаватель, не понимая, что это за фарс и какое, собственно, место в нем выделено ему: Николаю Сергеевичу Булыцкому.

– Дай ди-ко-вин! Дай ди-ко-вин!!! – орал зал, заводимый Дмитрием Ивановичем.

– Диковин дай, чужеродец, – громко прошипел кто-то за сценой. Булыцкий, повернувшись, тут же подался назад: прямо на него ехал Тохтамыш. Вот только детский велосипед каким-то невероятным образом превратился в каток, грозящий смять и перемолоть все до единой косточки перепуганному трудовику.

– Оставьте меня в покое!!! Все!!! – закрываясь руками, проорал учитель.

– Никола! Никола! Очнись ты! – хлесткая пощечина привела его в чувства, разогнав остатки сна.

– А? Что? – подскочив на топчане, прохрипел очнувшийся Булыцкий.

– Никола, угомонись! Что с тобою?!

– А, Ждан, – тяжко выдохнул Николай Сергеевич. – Все в порядке. Сон дурной, – помотал он головой. Сердце колотилось, липкий пот противной пленкой покрыл спину, мелкая дрожь волной прошла по всему телу.

– К Сергию бы тебе, исповедаться, – мягко улыбнулся парень. – Душит тебя что-то. А почему? А потому, что душа светлая. Вот и хотят ее черти к рукам прибрать.

– Какие черти? – Булыцкий обалдело уставился на собеседника.

– Те, что в геенне огненной, – посмотрел внимательно парнишка. – Им душа ежели чистая на земле рождается, так и покою нет. Все успокоиться им не можно, пока не изведут. А почему все? Да потому, что не можно им мыслить даже о том, что Царство Божие на земле наступит.

– А Сергий что? Не чистая душа, что ли? – прохрипел пенсионер. – Его черти не трогают, да?

– У Сергия – щитом золотым кротость его, да мечом огненным – молитва. У тебя же – буйство твое да гордыня. Так то – чертям нажива славная.

– А, ну да, – вяло кивнул пришелец. Напряжение прошло, и теперь снова навалилась усталость вперемешку с апатией какой-то.

– К Сергию, к Сергию тебе надобно. Исповедаться.

– Посмотрим, – проворчал в ответ хозяин кельи, поудобней устраиваясь на топчане. Ждан же ничего не сказал больше, лишь укоризненно взглянул на собеседника.

В этот раз заснул быстро; дала о себе знать усталость. Впрочем и теперь не получилось отдохнуть. Едва только глаза слиплись, снова терзать видения начали. Теперь уже – Зинаида, супруга покойная; но не такая, которой ушла, а молодая. Как в студенческие годы: тихая застенчивая девушка, с длинными русыми волосами, собранными в косу. И он, – пожилой уже человек, забыв про все, откинув в сторону откуда-то возникшего Милована, бросается к девушке. Вот только, подбежав, понял он, что не Зинаида это.

– Кто ты? – обалдело спрашивает у девушки Булыцкий, но та, лишь молча улыбаясь, смотрит куда-то в пол. – Звать тебя как, душа-девица? – делая шаг вперед, повторяет свой вопрос Николай Сергеевич. – Откуда? Откуда такая?

– Сиротка я, – не поднимая глаз, мелодичным таким голосом отвечала она. – Дворовым везде обида.

– Так и что?

– Так и то, что буен ты слишком. – Резко обернувшись, пришелец уперся взглядом в появившегося рядом князя. – И Киприану с тебя – забота вечная, и мне.

– Чего?! – Оторопевший преподаватель отпрянул было назад, но спиной уперся в невесть откуда возникших Тверда и еще какого-то неизвестного ему служителя.

– Ты, Никола, сватов-то засылай, и Господь с тобой, – склонив голову, чуть улыбнулся Тверд.

– Ты, Никола, давай, деток расти да ни о чем худом не помышляй. Знай себе, диковины давай, а от Тохтамыша мы, даст Бог, отобьемся.

– Какой Тохтамыш? Какие детки? Где диковины я вам возьму?!

– Угомонишься, может, да не в свои дела лезть перестанешь, поперек всех-то. Да и князю больно нужен. – Возле князя возник еще один человек, облаченный в рясу, и в нем, хоть и не без труда, но признал Николай Сергеевич того самого старика, с которым схлестнулся в покоях у Дмитрия Ивановича – митрополита Киприана. Тот, держа под руку еще одну девушку, вернее, уже возрастную даму, легонько толкнул ее навстречу пожилому человеку.

– Владыка? – пенсионер обалдело уставился на старца.

– Оно детки как появятся, так и хорониться не надо будет, – улыбаясь, пел митрополит.

– От кого хорониться? – проследив за взглядом оппонента, Булыцкий увидал тяжелую цепь, тянущуюся от ноги женщины к его лодыжке.

– Ты, Никола, больно уж буен, – услыхал он голос Тверда. – Баба нужна тебе, угомонился чтобы. Вон Алена тебе – самый лад: и хороша, и вдова, – деловито надевая замок на ногу пенсионера и проверяя, надежно ли захлопнулся, продолжал дружинник.

– Ты, паче чем лаяться да буянить, делами, княжеству угодными займись, – кивнул головой князь. – А то все успеть хочешь: и по дому хозяин, и в делах ладен.

– Все такие бойкие в грядущем-то твоем? – улыбнувшись, снова пропела девушка.

– Да нет. Только те, которых к вам пророками присылают, – совсем уже растерявшись и не зная, кому отвечать поперву, невесело буркнул тот. В ответ никто и не нашелся что сказать.

– Кручинишься по своим, да? – прерывая неловкую паузу да глядя в упор на пожилого человека, негромко поинтересовалась Алена.

– Кручинюсь, – честно признался тот.

– А твоя женщина, она красна была?

– Красивая, – совсем тихо отвечал Булыцкий.

– Красней меня?

– Ты, Никола, времени не теряй! – сверкнув очами, повысил голос владыка, слушавший эту беседу. – Русь православную с колен поднимать да мечи против Орды ковать. Чуда ждем от тебя.

– Затяжелела я, – подняв глаза, улыбнулась вдруг женщина.

– В кулак собрать всех в единый! Так, чтобы ни одна шельма даже нос не казала! – гневно выкрикнул князь. Ворочая головой, Булыцкий переводил взгляд с одного присутствующего на другого, пытаясь понять, а что это: сон, или же он просто-напросто рехнулся?

– Ты, – добавил масла в огонь Тверд, – Никола, не кручинься почем зря. Ладная она девка. И хозяйка по дому, и еще много где умелица.

– И митрополита Московского Киприана благословение – вам в помощь, – улыбнулся старик, осеняя знамением оказавшихся рядом Алену и преподавателя.

– Постой, Киприан, – замахал руками тот. – Не дело так! Хоть у меня да у нее спросил бы кто, а? Воля-то наша какова?!

– То при грядущих князьях – срам да смех. Ноне как князь скажет – так и воля ваша будет. На то и князь.

– Дело Киприан говорит, – добавил князь. – Вон, специально пришел, вас благословить.

– Чего?!

– Свадьбу отгуляете, и берись за диковины свои, нечего тебе делами бабскими маяться. И гляди мне: не буянь!

– Да что, черт подери?!

– Никола?! Никола! Никола!!! – Картинка, задрожав, рассыпалась на миллион мелких частичек, и перед глазами замаячил уже знакомый силуэт Ждана. – Никола! – Парень, пытаясь добудиться, тряс пенсионера за плечо.

– Пусти ты, черт! И так болит все, – простонал трудовик, с трудом поднимаясь на жестком ложе. – Да за что ж мне это?! – смахивая пот со лба, выдохнул он.

Последние несколько дней оказались богатыми на события; испытания первого изготовленного в Московском княжестве тюфяка[1], контузия, разлад между пришельцем и князем Дмитрием…

Да тут надо бы по порядку.

Вторая часть

Лето уходило. Отводив беззаботные солнечные хороводы, оно, вдруг разом состарившись до брюзжащей и вечно недовольной старухи-осени, пролилось на еще не успевшую остыть землю обильными дождями. За ними прилетели холодные ветра, оборвавшие листву с деревьев. Небо заволокло тучами, и теплые деньки сменились бесконечным, усиливающимся день ото дня ненастьем.

Один из самых непогожих дней выпал именно на сегодня: хмарь, ледяной пронизывающий ветер и нудный, мелкий не то дождь, не то снег, зарядивший с самой ночи. Казалось, в такую погоду должно сидеть в избе у очага да носу не казать на улицу, занимаясь домашними делами. Однако даже в такое ненастье, сквозь шум осенней непогоды из чащи доносились чьи-то взбудораженные перекрикивания. Именно на эти голоса, опираясь на крепкую палицу, и шагал высокий статный схимник[2]. Хлесткий ветер теребил полы худых одежонок уверенно двигавшегося по едва видной тропе монаха. Прихваченная за ночь морозцем земля то и дело расплывалась, заставляя старика оступаться, однако тот, крестясь и читая молитвы, шел вперед, время от времени бросая встревоженные взгляды на нависшие над головой облака.

– Путша, поди прочь!

– Что там, Корней?!

– Угрим, да пороху ты тащи!

– Ах ты господи, запамятовали! Молитва с утра не читана!

– Пошевеливайся, пошевеливайся! Князь уж скоро будет! Не забалуешь тогда!

– Никола, а Никола! Ты у князя и так в почете, а как тюфяк ладный с порохом дашь, так хоть самому в князья!

– Ты, Никола, про нас не забывай! – вторил ему другой.

– А то скажи, что не вышло ничего! Бахнешь раз да другой, и будет.

– Да, вона, князю, видать, не надобно-то оно. Пороху вон дал, что кот наплакал! – рассмеялись невидимые в чаще мужики.

– Видать, Никола, твоего ждет! Порох из отхожих мест. – Взрыв хохота перекрыл даже завывания ветра.

– А ну, как языки укорочу! – сквозь шум и ветер донесся дерзкий молодой голос. – Взялись помогать, так помогайте! Ишь, развеселились! Грехов давно не отмаливали, а?! Так нахватаетесь, что и близко к райским вратам архангелы не подпустят!

Монах свернул с дорожки и углубился в лес, идя на шум. Минута – и перед ним раскинулась небольшая поляна, на которой вокруг невеликого, кое-как сляпанного неказистого пушечного ствола, на бочонок пузатый больше похожего, суетились с десяток человек в монашеских рясах. Азартно о чем-то перекрикиваясь, люди, казалось, не замечали одиноко стоявшего человека, отсутствующим взглядом смотрящего сквозь убогую чудо-пушку. И, хотя и было понятно, что здесь он и есть главный, казалось, что тот отстранился от процесса, положившись на волю высших сил да на глотку парнишки на костылях, то и дело осаждавшего подшучивавших монахов. Пытаясь поспеть и тут и там, хромающий пацан с совершенно неожиданной прытью носился по поляне, время от времени подлетая к стоявшему чуть в стороне мужчине, чтобы, перекинувшись парой-тройкой слов, снова метаться по поляне, шустро раздавая поручения. Порою казалось даже, что главный в сегодняшнем действе – именно парнишка, а тот стоящий одиноко мужик – ну, в лучшем случае советник какой. Хотя тем, кто был знаком с этим мужчиной, это могло показаться более чем странным и совершенно ему несвойственным: это ведь не кто иной, как Николай Сергеевич Булыцкий.

Еще в Кремле будучи, получил он с гонцом письмо да требование княжье сверх уже озвученных ранее заданий: тюфяки нужны были взамен пошедших по швам при обороне Москвы. Ох, как на том взбесился трудовик!! Враз взорвавшись, буквально за шкирку вышвырнул посланца из покоев своих. Потом еще долго словами последними хаял и князя, и всех, кто на пути попадался. Благо Дмитрий Иванович в походе тогда был, а Владимир Андреевич на пару с Киприаном – на осмотре отстраивающейся после нашествия Тохтамыша Москвы. Так что буйства эти если и видел кто, так только челядь[3] домашняя. А ей выходки Булыцкого чистой потехой были. Так, похихикать в тряпки да потом позубоскалить: мол, тронулся совсем умом гость-то княжий!

Нельзя сказать, что у Николая Сергеевича мыслей не было про орудия толковые: про пушки нормальные длинноствольные, а не эту жалкую карикатуру на мортиру![4] Уж на что далек от дел ратных он был, да все равно понимал: тюфяки-то, те, что при обороне Белокаменной использовались, – тьфу, а не орудия! Дыму только с них да грохоту. А толку – разве что на подступах от неприятеля отбиваться да лестницы приставные сшибать. Другое нужно. Мощное да легкое. Длинноствольное! Так это мысль лишь была! Поперву ведь надо было задач решить обоз, а тут – на тебе: княжья воля! И хоть ты тресни, но сроку – до осени. Да в помощь – Бог, артель кузнечная да собственные знания, скудные в металлургии, все больше из приключенческих книг почерпнутые.

Перебесившись да потом, уже в Троицком монастыре, остыв, принялся трудовик за дело; оно ведь отнекиваться-то бесполезно! Не забалуешь с князем! Пока мастеровых размещали, пока кузницу ладили да домницу[5], – вот тебе и три недели улетучились. Потом – железо пока выплавили да лист металлический из него выковывали…[6] Затем гнуть как поняли, оно ведь тоже непросто, вот и утекли дни. А дальше толком-то и не пошло; и времени совсем мало осталось.

Ведь чтобы быстрее все пошло, для начала Булыцкий определил небольшое орудие сладить. Ну так, технологию хоть как-то отработать да Дмитрию Андреевичу хоть что показать, да от гнева его и себя, и артель свою сберечь. До последнего надеялся, что обойдется. А как гонцы к ночи прилетели с вестью о визите великого князя Московского, так и понял, что уж слишком все поспешно творится и ничего путного из этого не получится. Николай Сергеевич, расслабившись, отстранился и теперь, глядя куда-то прочь, казалось, забыл про происходящее вокруг.

Вышедши на поляну, монах, остановившись, перекрестился и принялся выискивать нужного ему человека. Заприметив трудовика[7], он, широко шагая, направился к пришельцу.

– Здрав будь, Никола, – приветствовал он мужчину.

– Ждан, сказал же, не замай! – не сообразив еще, кто обратился к нему, нахохлился в ответ Булыцкий, однако, придя в себя, поспешил, перекрестившись, поклониться в ответ. – Прости; на душе – хмарь.

– Бог простит.

– Благодарю, Сергий. Тебе тоже здравия. Благослови, отче!

– Благословляю на дела благие, – Радонежский осенил крестным знаменем собеседника. – Не доведет до добра, – помолчав, кивнул он в сторону неуклюжего орудия. – Чуешь. Неспокойна душа твоя.

– Твоя правда, – мрачно кивнул в ответ тот. – Не выйдет путного ничего! Беды если не сотворится, уже и на том спасибо.

– Так и не показывай! Не сотворится тогда лихого ничего!

– Князь ох как горяч бывает! Не покажешь да одну беду отведешь, так другую и накличешь, – обреченно усмехнулся преподаватель. – В порубе, вон, чего доброго, артель вся моя окажется. Кому грех тогда на душу?! Мне и грех, дело-то ясное!

– Обида в душе твоей на князя, – подумав чуть, прошептал Сергий Радонежский. – Обошелся ведь не так он с тобой, как ты того ждал, так?

– Ну, так, – чуть помявшись, искренне отвечал Николай Сергеевич.

– Себе душой не кривишь, уже дело великое, – тепло улыбнулся священнослужитель. – Отпусти, да как Спаситель велел: живи. Живи днем сегодняшним. А что там далее будет, так тому и быть. Воля на все Господа.

– По воле Господа будь все, так и Москву по новой бы отстраивали, – неуверенно отвечал пришелец. – Да я невесть зачем оказался здесь.

– Оказался, так и хвала Небесам. Сделал что надобно было, так и не кручинься, Никола. Считаешь верным, так и не показывай чудо свое. Хоть и суров князь, так отходчив. Забыл, что ли?

– Я и сам не хочу показывать-то, да Дмитрий Иванович лютует; тюфяки нужны. А то, что отходчив, – правда твоя. Вот только чтобы покаяться, согрешить поперву надобно.

– Даст Бог, оно и ладно все выйдет, – снова улыбнулся Сергий.

– Едва ли, – поморщился пенсионер, вспомнив, как возились, подгоняя технику кузнечной сварки[8]. Хотя уже тогда ясно было, что никуда не годится так; без заклепок-то! А где их взять для толщины такой металла? А нигде! Нет их, и делать как – непонятно. Будь там кольчуга или котелок, так и беды не было бы, а здесь… Вон, хомуты в итоге какие-то выковали, уже хорошо, но не для такого орудия, а для меньшего. Для ружей еще – куда ни шло, да и то по-другому ладить надобно. Но никак не для пушек! Лить надо, а на то – бронза. А взять и негде, Урал-то еще – под Ордой! И связи только через купцов нижегородских, да и те как-то попритихли после нашествия Тохтамышева! Или чугунные, благо крицы хватает. Да тут другая беда: для плавки ее домна нужна нормальная да система поддува соответствующая. Да тут уже кирпич нужен или плинфа, а как делать ее – Бог знает.

Вот и получается, что плавить попробуешь в домницах, так только угля переведешь зазря. Да для литья чугунного – домна плавильная нужна, да с мехами мощными, да чтобы к ним еще и привод был механический, да непрерывно работал чтобы… А те, что в деревеньках ладили, – смех, а не кузницы. В них-то и просто крицу поплавить да лист выковать – история целая, куда уж там переплавка последующая. И сплавы для стволов тоже ведь – наука целая. А как ее осваивать?! Да никак, пока хотя бы просто литья премудрость освоить! Лить чтобы – формы надо бы специальные пушечные… Вот и получалось, что в кругу каком-то замкнутом оказался Николай Сергеевич. А вырваться как – и неведомо!

– Коли в душе веры нет, так и все неладно будет, – отвлекая Булыцкого от невеселых его размышлений, укоризненно покачал головой старец. – Награда Божья приходит тем только, кто сомнения отринул да верой искренней сердце наполнил.

– А откуда, ответь, Сергий, взяться вере той, если нет ни времени, ни умения, ни инструменту ладного?! – вспылил Николай Сергеевич. – И хоть ты верь здесь, а хоть и не верь! Бог, что ли, пушки ладить придет?

– Не поминай имя Господа всуе, – укоризненно покачал головой старец. – Не гневи его, да сам во гнев не впадай. Оно, как будет, так и лучше. Вон пока с Тохтамышем поверили тебе, времени сколько прошло? А испытывали тебя потом сколько? И князь, и я? Запамятовал, что ль?

– Может, и прав ты, – чуть успокоился Николай Сергеевич. – Прости, отче, да чует душа, беда выйдет. – Вместо ответа Сергий лишь смиренно перекрестился.

– Так и не твой в том грех, – тепло улыбнулся схимник. – Так и не кручинься.

– Благодарю тебя, отче, – склонив голову, припал на колено Булыцкий.

– Бога благодари, и ладно оно все выйдет.

Поляна вдруг ожила. Народ, и без того будь здоров как суетившийся у орудия, забегал еще быстрее, едва лишь на опушке появились несколько вооруженных всадников. Мгновение, и вот уже к неказистому тюфяку подъехал тучный, крепкого телосложения человек.

– Здравы будьте, – обратился он к мигом склонившим головы мужчинам.

– Здрав и ты будь, – поклонились в ответ Сергий с пенсионером.

– Благослови, отче. – Спешившись, Дмитрий Иванович склонил перед старцем голову.

– Благословляю на дела добрые да на любовь с милосердием.

– Ну, показывай, чужеродец, труды свои, – получив благословление, князь обратился к Николаю Сергеевичу.

– А чего «показывай», – и без того раздраженный преподаватель тут же полез в бутылку. – Времени дал бы поперву! А то: вынь да положь! Я тебе оружейных дел мастер, что ли?

– Ох, гляди у меня, чужеродец! – резко, словно бы наткнувшись на невидимую какую-то стену, остановился Московский князь. – Все тебя учили язык-то за зубами держать, да видно попусту все. По порубу, знать, соскучился, а?

– Мож, и соскучился, – буркнул в ответ тот. – Оно лучше там гнить, чем впопыхах делать то, на что года уходят.

– Гнить, говоришь, лучше? – Резким движением Дмитрий схватился за рукоять меча.

– Не гневись, князь. – Видя, что разгорается новая ссора, мягко встал между мужами Сергий Радонежский. – Оно, конечно, не прав Никола; не подобает с князем так; не по чину. – Дмитрий Иванович удовлетворенно кивнул. – Да и ты горяч иной раз не в меру. Времени-то дал всего ничего. Что и не дал совсем. Вот и мается он, – легким кивком указал он на Николая Сергеевича, – да и сам видит; путного чего показать не выходит.

– Прости, князь, – не ожидавший такой поддержки Николай Сергеевич разом остыл.

– Бог простит! Этот?! – Гневно сверкнув глазами, князь, словно не услышав последних слов старца, подошел к творению Николая Сергеевича. – Ох и неказист! А мал чего так? Хоть бы по воробьям, да и то; пугать разве что таким. Небось и грохоту с него нет, да писк один. Пищалка, – запрокинув голову, расхохотался тот. – Пищаль![9]

– Что успели, тому и рады, – зло огрызнулся Николай Сергеевич. – Сколько дал времени, то и получай.

– Опять?!

– Ну, не колдун я, князь! – взмолился Булыцкий. – Из кожи лезли вон, да что за время это сделаешь, если даже кузницы нет ладной?! Ночами не спали, а тебе опять все нелепо! Ты бы, вместо того, душу чтобы терзать, кирпичу дал!

– На что тебе кирпич, чужеродец?! Тюфяки, что ли, из него ладить? – к невероятному облегчению преподавателя, зычно расхохотался Дмитрий Иванович. – Так не пальнешь с такого! Дорог ох как получится! Давай показывай, что там у тебя! – тоже успокоился Московский князь. – А там и видно будет.

– Как скажешь, – Булыцкий решительно направился к орудию.

– Корней, прочь поди! – прикрикнул он на возившегося у орудия монаха. – Сам справлю, – принялся он деловито осматривать свое творение. Убедившись, наконец, что все в порядке, пенсионер подозвал своих помощников, которые, перекрестясь, живо зарядили орудие. – А теперь подите все отсюда. – Преподаватель мрачно сплюнул себе под ноги.

– Ты чего, Никола?

– Ежели, не дай Бог, случится чего, так и мне отвечать, – проворчал в ответ пенсионер. – Подите, я сказал! – прикрикнул Булыцкий, видя, что монахи мешкают, не зная, как поступить.

– Делайте, делайте, что чужеродец кажет, – привел их в чувство Дмитрий Иванович.

Снова перекрестясь, те молча отошли.

– Погоди же ты, Никола, – Сергий статно подошел к пожилому человеку. – Ох, и горяч ты, – осеняя того знамением, пробормотал он. – Да все, за что берешься, – дела, угодные Богу.

– Благодарю, отче.

– Бог в помощь, Никола.

– Благодарю. – Булыцкий поклонился еще раз. Потом, убедившись, что все отошли на безопасное расстояние, решительно взял просмоленную головешку и, опустившись на колено, поднес полыхающий факел к фитилю. – С Богом, – стиснув зубы, прошептал он.

Секунда, показавшаяся целой вечностью, а затем – взрыв! Булыцкий буквально каждой клеткой своего тела почувствовал, как задрожал воздух вокруг коротенького бочкообразного ствола, и через секунду воздух распорол сухой треск разгорающегося пороха вперемешку со стоном разрываемого мощным внутренним напряжением ствола. Земля взбрыкнула, сбивая Булыцкого с ног, в лицо дохнуло жаром, а слух резанул вскрик боли… как он понял чуть позже – его же собственный. Николай Сергеевич потерял сознание. Последнее, что он помнил, укоризненный голос Дмитрия:

– Что с тебя толку, чужеродец? Вон, тюфяка и то не дождешься с тебя; порох дорог нынче, не укупишь на затеи твои. Хоть бы сделал чего, а то все – попусту!

Итак, шов, не выдержав внутреннего напряжения, лопнул, оглушив Николая Сергеевича. Впрочем, все обошлось, если не считать контузии[10] легкой да пораненных век. Как же возрадовался он, что к пушке с глазами закрытыми подошел, а то, не ровен час, слепым остался бы! Ну а в остальном скверно все было. Раздосадованный Дмитрий Иванович уехал назад в Москву, строго-настрого приказав Сергию присматривать за преподавателем: «Не ровен час, Богу душу отдаст! Не сочти за труд, присмотри за Николой. Да за порохом пригляди. Оно, как сердце чуяло, что путного не получится ничего; сверх привез, чтобы и дальше чужеродец не останавливался. А паче пусть сам сделает!»

На том расстроенный Дмитрий Иванович и умахнул назад в Белокаменную. Впрочем, недовольных двое было: великий князь московский и сам Николай Сергеевич. Пенсионера-то самого неудачи сплошные не меньше князя тревожили да душу терзали; не так, что ли, делает чего?! А тогда что и как переиначить, чтобы ладиться началось-то?! Хотя, оно, конечно, и оправдание было: времени действительно прошло всего три месяца, да только слабым утешением было это для неугомонного трудовика. Привыкший все делать путно, никак не мог смириться преподаватель с неудачей. А тут еще и перед князем в лужу сел. Нет, никак не годилось так дела вершить! Потому и решил Булыцкий – во что бы то ни стало даст орудия требуемые!

И если до этого страхом перед гневом княжьим подгонялся, то теперь и злоба в душе проснулась; ну как же так-то?! И тут уже не за страх, а за совесть решился взяться за дело пенсионер, благо кузнецов по какой-то одному только ему ведомой причине князь повелел в монастыре оставить. А раз так, то твердо решил пришелец: едва только на ноги встанет – нос князю утрет, пушки даст назло всем обстоятельствам! Ну а пока он больше времени в келье проводил, в себя приходя.

Третья часть

Следующие несколько ночей Булыцкому не спалось. И так и сяк ворочался в келье своей тесной, пытаясь устроиться на жестком топчане – чтобы тело, при взрыве пострадавшее, болью в каждой клеточке не отзывалось. То и дело проваливаясь в короткое, ничуть не освежающее забытье, он, к огорчению преданного Ждана, вечно сидевшего у изголовья с кадкой студеной воды и готового приложить ко лбу товарища своего смоченную тряпицу, подскакивал, не понимая ни где находится, ни кто он сам, ни кто это рядом с ним сейчас. Проснувшись, трудовик еще долго стеклянными глазами смотрел куда-то сквозь перепуганного паренька, и, казалось, сквозь сами стены крохотной кельи.

– Никола, а Никола! – тряс его за плечо тогда преданный Ждан. – Никола, что с тобой?!

– А?! Чего? – придя в себя и тяжко дыша, отвечал тот.

– Ты помолись, – вещал паренек, – на душе ведь неспокойно у тебя, вот и мучат кошмары.

– Чего?

– Маешься. А почему все? Да потому, что обиду хранишь в душе.

– На кого? Какую обиду? Зачем храню?!

– Мне-то знать почем?! Ты, Никола, помолись. Душу очисти. А лучше к Сергию на исповедь сходи завтрего же дня. Отпустит он грехи твои, Никола; маяться перестанешь. А то ведь почему все? Да потому, что грех на душе когда, так и телу беспокойно, и дела не ладятся.

– А, – неопределенно отвечал трудовик, снова валясь на топчан, чтобы, беспокойно поворочавшись, опять провалиться в короткое изматывающее забытье.

И опять, словно по команде, вырывались на волю какие-то нелепые, пугающие образы: князь, Тверд, женщины, Тохтамыш. А то и Киприан, подобно кукловоду управляющий целым цирком деревянных марионеток. И ведь сколько ни пытался пришелец выпытать: а что за представление такое, все только усмехался в ответ служитель, а то и вдруг, ни с того ни с сего, слезы лить начинал да каяться. Впрочем, как казалось преподавателю, совершенно искренне. Странный он, Киприан.

– Киприан, – сквозь сон донеслось до пришельца.

– Чего тебе, владыка?!

– Киприан пожаловал, Никола. – Ждан тряс за плечо товарища, пытаясь разбудить. – Вот и исповедуешься, а то аж взопрел весь, бедолага. Вон черти как разошлись; всю ночь-то в горячке маялся да околесицу нес.

– Что?! – Очнувшись, Николай Сергеевич не сразу и понял, что происходит. – Кто?!

– Владыка пожаловал. Митрополит Московский Киприан. Говорит, с чужеродцем перетолковать надобно бы.

– Скажи ему, нет меня, – растирая шишку на затылке, – результат взрыва протопушки, – ответил пенсионер, да тут же и осекся, наткнувшись взглядом на высокого сухого старичка, в котором, пусть и не без труда, но узнал митрополита Киевского[11].

Тот, смиренно перебирая четки, сидел в красном углу[12], дожидаясь, когда его заметят. Отстраненно читая молитвы, гость, казалось, не замечает происходящего, сосредоточившись на своем занятии.

– Владыка?! – еще толком в себя не придя, выдохнул пенсионер.

– Мир в дом твой, чужеродец, – оторвавшись от своего занятия, улыбнулся Киприан. – Дело говорит Ждан, – не дожидаясь ответа, продолжал владыка. – Исповедаться надобно бы. Вон всю ночь метался; неспокойна душа твоя, Никола.

– Прости, владыка, – окончательно придя в себя, переполошился пенсионер. – Здрав будь, – склонив голову, поприветствовал Булыцкий высокого гостя.

– Мир в твой дом, чужеродец, – повторил тот, протягивая руку и через обломки печки совершая крестное знамение и над преподавателем, и над не успевшим выйти в дверь Жданом. Булыцкий, уже обученный элементарным правилам, поднялся с топчана, и, подошедши к гостю, коснулся губами руки владыки. Его же примеру последовал парнишка, после чего, поклонившись, шмыгнул прочь, негромко скрипнув дверью.

– Прости, что нагрянул, – немного виновато улыбнулся гость. – От дел богоугодных отвлекаю.

– У меня, владыка, – дела мирские, – склонился в ответ пенсионер. – Богоугодные у тебя да у Сергия Радонежского.

– Прав, – подумав чуть, согласился митрополит. – Да только все одно делам нашим рука об руку идти. Одно без другого – полдела. А от полдела и до беды недалече. Это как полдобра, – закончил старец, – что помощь, да все одно с камнем за пазухой?

– Мудрено, да правда в том есть, – усмехнувшись, отвечал Николай Сергеевич. – Почто честь такая? Один почто? С Сергием свиделись уже?

– Сергий все в молитвах смиренных, отвлекать негоже от дел таких. А я, – заранее отвечая на вопрос пенсионера, – златоносец[13]. Хоть и первый из епископов[14], да, вот видишь, дело какое, больше мирской человек. Пока все иные за души агнцов битву ведут, я – за порядок ратую. Вишь вон, в тиуна[15] божьего превратился.

– Так то сам небось и выбрал, а? – отвечал Николай Сергеевич. – Мог и отказаться, так ведь? Молитвами бы смиренными веру в душах агнцев крепил. Не тиуном бы себя звал, но пастырем.

– Хороша вера, да когда в сердцах лад. А как за душами грешки водиться начинают, так и начинается шельмовство. Каждый сам себе на уме пастырь. Каждый по-своему все воротить начинает. И уж не поймешь, что грех, а что – благодать.

– Это к чему ты сейчас? – осторожно поинтересовался Николай Сергеевич, не поняв аналогии.

– Это – к тому, что уж больно мне глядеть, как серость сердца заполняет. Фрязы[16] как кунами[17] души православные скупают да смуту в сердцах наводят. Оно, вон, в Царьграде уже самом, и то хозяева шельмы эти да римляне!

– А вера с какого боку здесь?

– А с такого, что прав ты, чужеродец, – прикрыв глаза, негромко продолжал тот. – Единение нужно. Так, чтобы пастырей будущих поучали не каждый на свой лад; как кто возжелает, да по закону Божьему! А закону тому – единым быть должно!

– И что? – уже поняв, к чему клонит его собеседник, поинтересовался пришелец. – Мне и Сергий то же говаривал, да ум мудреца смиренного мне не понять. А дальше разговора того и не пошло ничего.

– А то, что по душе мне идея твоя с богословским университетом. Обучать пастырей будущих – дело великое. Сызмальства грехи распознавать учиться да искусам противиться, да под присмотром душ, молитвами очищенных. Оно ведь рассуди: коли единообразия нет, так и в грех скатиться недолго. В гордыне погрязнуть. Вон, как волю дали, так и раскол: те – латиняне, мы – православные. А почему? Да потому, что толкователей слова Божьего уж страсть как много поразвелось. Потому что духом слаба людина да грехам сладостным противопоставить ничего не может. Славы да почету при жизни хочется иным порой больше, чем душу свою после смерти спасти.

– Странно слышать слова такие. – Булыцкий в упор посмотрел на старика. – Еще недавно про молитвы очищающие все пели, а теперь… к чему ты все это?

– К тому, что, хоть и поклоны бьют епископы, да больше для виду все. Чин зазубрив, да смысла не понимая. А раз нет знания, так без него благочинство какое?

– Незнание – еще не грех, – осторожно возразил пенсионер.

– Нет, коли сердце доброе, а коли корыстию да страхом движим раб Божий, так тебе и вот: грех, как на ладони. И без меня небось знаешь, глотки как рвали друг другу, когда митрополита на смену Алексию ставили. Оно хоть и пастыри, а все одно в грехе погрязли. А грех тот – от незнания. А незнание – от того, что каждый сам себе на уме. А коли те, кто веру в мир нести должны, в делах мирских увязают, что про остальных-то говорить? Не должно такому быть! Едино все должно быть! А для того и университет твой потребен!

– Так помоги, – насторожился Николай Сергеевич, не ожидавший такого поворота.

– Бог в помощь да знания твои.

– Перед князем слово замолви. Он, хоть и обещание свое говаривал, да княжича молодого не торопится присылать. И Сергий хоть и подсобить обещался, да все воз и ныне там! – Булыцкий вдруг успокоился, словно бы внезапно выговорившись. – Время-то идет. А я – не вечен. Много есть чего еще сказать, да в чем помочь, да вот беда, – картинно развел он руками, – не успеть боюсь! Оно бы хоть основам начали обучать, да князь не дает. Вон, из схимников только кто да из деревенек окрест… И то ведь хоть счету обучить, чтобы вместо Тимохи-ключника хозяйство вести кому было. А толку-то?! Ну обучу с дюжину мужей, так ведь те до конца жизни мешки считать да книги амбарные вести будут, знаниями теми обладая.

– А в грядущем твоем небось каждый и считать горазд, и в чтении мастак?! – встрепенулся Киприан.

– Да каждый и горазд!

– Так и небо грехами потому небось и закоптили, что за знаниями своими возомнили невесть что о себе. Вон, смерды и безграмотны, да зато Бога боятся.

– Так и вера, пока на страхе, – не вера, а так… сам же говорил; когда любовь в сердце, так и ладно. А то…

– Невпроворот дел у старца нынче, – буркнул в ответ владыка.

– А может, обиду за что держит?! Пригрел на груди…

– Ты, чужеродец, не суди! У Сергия сейчас – дел невпроворот. И ты с задумками своими тому сейчас виной! Раньше оно как было? В молитвах да в служении проводил старец время свое. А что оставалось – на послушание уходило. А теперь – в хлопотах мирских; то, вон, артель разместить, то пришлых благословить, то с лазаретом твоим!

– Откуда?

– Слыхивал, – усмехнулся священнослужитель. – Грамота приходила от Сергия.

– И чего?

– А того, что уже мысли об исцелениях души бередят да умы волнуют, – в упор глядя на собеседника, проговорил Киприан. – Да вот, вишь, дело какое, – продолжал владыка, – все решить не можем; а не против ли воли Господней такое? Вон, и в Царьград весть отправили. Как скажет Патриарх Вселенский[18], так и быть тому… Тут же дело такое, одной людины судьбу переиначить хочешь, того, откоптил кто свое, так уже и не уразуметь: грех или нет. А тут… – Булыцкий встрепенулся было, чтобы возразить, да вовремя предпочел промолчать, дабы не раздражать владыку. – Ладно так, – чуть помолчав, вернулся к теме своей гость, – а вон сколько просто идут на архангела хоть одним глазком взглянуть. И сами в грехе праздности, и Сергию в тягость. Ему слава твоя, – что репей в волосьях. Да и искус славой тревожит его, хоть и все с благодарностью на устах принимает старец, – вздохнув, закончил гость.

Булыцкий тоже призадумался. Он и сам уже подмечал, что тяготится Сергий Радонежский. Уж больно хлопот много свалилось на него в связи с последними событиями; и верно ведь, паломники потянулись к монастырю. Кто – прознав, что там целитель, чудеса творящий, живет. Другие – благословение получить Сергия Радонежского, спасителя Руси Московской у себя в обители приютившего. А по большей части – любопытствующие собирались, на спасителя того самого хоть бы и глазком одним, но взглянуть. Так, правда, несолоно хлебавши и возвращались по домам. Оно ведь описывали спасителя того детиной молодым десяти локтей[19] в высоту, в доспехах сияющих, аки солнце, с мечом огненным, да молнии мечущим, да с крылами золотыми за спиной. А что еще говаривали, так то, что судьбы каждого наперед знал, едва только взглянув в глаза. Приходили, а в монастыре все – мужи обычные, что и сами визитеры. Помыкавшись да повыспрашивав, что да как, возвращались по домам, дальше нелепицы разносить: мол, вознесся архангел тот на небеса вновь, но коли вновь беда на княжество придет, так вернется златокрылый, орды вражеские мечом своим огненным разметать чтобы.

Слушая все это, усмехался только Николай Сергеевич. Чудно слушать таковое было ему. Хотя, с другой-то стороны, и ладно, что так вышло. Его-то не трогали из-за слухов тех, за монаха обычного принимая. Но все равно покой старца порушен был безнадежно. А тут еще и Булыцкий с идеями со своими; Университет, лазарет да с задачами княжьими… В общем, из места святого, обители тихой, Троицкий монастырь превращаться начал в центр промышленный. И, что самое страшное: Сергий – человек сам по себе смиренный и по пустякам не ропчущий – молча сносил все это. Лишь вечерами, когда шум и гвалт стихал дневной, подолгу стоял у часовни, о чем-то своем думая.

– И у князя дел невпроворот? Или слово забыл свое? – не распространяясь о думах своих, поинтересовался Николай Сергеевич.

– Ты на князя хулой не иди, – отвечал Киприан. – Не княжье то – обиды держать. Грех большой, – продолжал он. – И ты худа не твори; не наговаривай. Ты у князя в почете теперь; так то не знаю, добро это или худо.

– А чего худого-то? Хотя и хорошего, – вспомнив картину казни своих же, на которую князь повелел вытащить и Николая Сергеевича, вздрогнул пришелец, – чуть.

– Князь раньше самодурствовал зело. Ох, иной раз как дурил! Иной раз себя возомнил едва ли не Богу ровней да в дела духовные полез. Да за то – и проклят был анафемой[20] церковной! За строптивость да самодурство, за гордыню да попрание воли Патриарха Вселенского.

– Проклят, говоришь? Анафемой?

– То и говорю! – насупился его собеседник.

– Ты же и проклинал, или не так?

– А чего не так-то? Как было, так и есть.

– Так не суди же: или не ты говаривал-то, а?

– А я и не сужу. То – Суд Праведный, за то, что супротив закона Божьего пошел да вехи попрал Православные. Мне так и каждый раб Божий по-своему люб. А коли оступился кто где-то, так словом добрым наставлять буду, за законом Божьим. А коль худо будет совсем, и анафемой. Хоть и не со зла, да науки ради великой. Оно пусть бы и так! Глядишь, и образумится! Все одно лучше, чем с грехами на душе пред Богом на суде Страшном предстать!

– Ох и мудрено у тебя все, – с сомнением показал головой тот. – Оно же в Заветах так и сказано: возлюби да не суди. Или не так что-то? Иль, может, я чего не разумею?

– Так, – в знак согласия кивнул митрополит. – Да любви на всех и не напасешься. Да и не всякому она понятна-то, любовь. Вон, Сын Божий, Спаситель наш, разве не гневался? И, сделав бич из веревок, выгнал из храма всех, а также и овец и волов; и деньги у меновщиков рассыпал, а столы их опрокинул. И сказал продающим голубей: возьмите это отсюда и дома Отца Моего не делайте домом торговли! – Булыцкий промолчал, а воодушевленный Киприан между тем продолжал: – И через анафему пусть, но слово да заветы Божьи услышаны были князем великим. Да покаялся Дмитрий Иванович в грехах своих, да церкви помогать стал. Вот его да вотчину княжью – княжество Московское Бог от погибели и спас, тебя прислав.

– Воля на все Божья, – как-то машинально ответил Булыцкий.

– Видно, прогневал Бога-то где-то князь великий, что сызнова испытание ему послано.

– Что стряслось? – живо встрепенулся Николай Сергеевич.

– А то, что вновь выше Бога себя возомнил, да воли патриаршей, да думы боярской![21] – впервые за все время разговора, Киприан вдруг повысил голос. – Уже учудил с Вельяминовыми[22], тысяцкого[23] не назначив, так и вот тебе! Власти захотелось, а вот тебе и смута! И времени уже двадцать лет почти минуло, так оно до сих пор аукается! А после что? Может, и от митрополита откажется? Самодержцем себя объявит, а?

– Мне как-то князь предлагал на месте его посидеть, – ухмыльнулся в ответ Николай Сергеевич. – Мол, раз умен так, то и правь! Может, ты, а? – не сводя глаз с разом скукожившегося священнослужителя, вкрадчиво поинтересовался пришелец.

– Мало власти князю! – прошипел в ответ старик. – Вон и ярлык у него, и баскаки поперевелись, а он все одно – дурить! На поле Куликовом, вон, побили татар, так и дань платить перестали. Сейчас – снова побили, так и нечего было снова платить, а тем паче по улусам[24] идти рука об руку с ворогом! Выше Бога возомнил!

– Да с чего решил-то ты так? – невольно, вслед за митрополитом, начал набирать обороты Булыцкий. – С того, что Москву отбил у Тохтамыша?

– С того, что против воли Господней Тохтамыша пощадил да по землям соседским пошел в поход без митрополитова благословения! О том, что душ православных, как рабов, в полон поганому дал набрать! О том, что у него же и выкупил, да на землях московских расселил!!

– Ты, отче, определись да брехню мне не городи! – рассвирепел вдруг пенсионер. – А то как ладно все да по-твоему, так и воля Господа. Как что не так – так анафемствовать! Ты мне тут не говори про то, что князь выше Бога себя ставит! Ты на себя оборотись поперву! А то, как щитом, именем его прикрываешься! А не грех ли то, а?! – Привстав со скамейки, преподаватель буквально навис над собеседником.

– Одумайся, грешник! – Привстав вслед за Булыцким, гость также повысил голос. – За слова такие – анафему и тебе до веков окончания! В чем волю высшую узрел-то, а?!

– А я по-твоему, владыка, сужу! – азартно оскалился трудовик. – Может, то, говоришь о чем, испытание Божье? Знак, может?! – в упор на гостя посмотрел Николай Сергеевич. – Но не князю, а тебе? Мож, ты чего не так замыслил?

– Ты, чужеродец, Господа не гневи да честь знай! А то, смотри, и тебе анафема будет! Богу угодно, чтобы Русь с колен поднялась да земли православные вокруг себя собирала! Богу угодно, чтобы латиняне верх не взяли, да православие по миру шло!

– А латиняне тебе что, не Божьи дети? Не Бог, да кто-то иной создал их, а?

– Един Господь, едина вера, едино Крещение и Церковь едина! – метая молнии, прошипел Киприан. – И отступившим от канонов еретиками и раскольниками зваться, имя Господа поправшими! И анафема на них вечная, и в геенне огненной гореть во веки веков за то, что к Церкви спиною обернулись!

– Да где сказано то?! Спаситель про веру да любовь больше говаривал, а не про то, как крещения обряд проходить, да кого как звать, да каким перстом креститься! На отступника, да и то злобы не держал, простивши, а ты судить все рвешься!

– Я души заблудших спасаю да смуте великой не даю по землям русским пойти!

– Крестоносцы, вон, тоже души спасали, да крови пролили моря, да вражду навсегда посеяли между народами!

– А Спаситель наш кровь не лил, что ли?! Во спасение ради душ заблудших надругательства да побои сносил?! Кровию своею за спасение остальных не платил ли?! Не своею ли смертию поучал неразумных? Всех за собою позвал до одного! И смертию своею мучительной свет христианства пролил в мире варварском. И те, кто за ним пошел, души муками очищая, не во спасение ли мира жертвы великие несли?! Так не для того они все крест на себя этот взяли, чтобы смута потом по следам их потянулась! Латиняне слово его по-своему разумели, да каноны переписали, а за ними от веры спасительной отвернулись, на муки вечные себя обрекши![25] И долг святой – образумить их да в Церкви Святой лоно вернуть во спасение душ их же!!! Законы – они для всех! Да хоть бы самый праведный закон был, что толку с него, коли не ведает половина, а те, кто слыхивал, половина по-своему разумеет?! Один по-своему ладит, другой – разумеет, третий – творит. Вот тебе и разлад! Вселенские соборы[26] вон, и те от раскола да смуты не спасают!

– И для того тебе только университет нужен; законы чтобы знали все да понимали едино, – преподаватель резко перевел разговор в нужное ему русло.

– Для того, – подтвердил Киприан.

– А науки как? Что толку с богословия, если науками о мире окружающем не подтверждено.

– Мир есть Бог. Кому глас Божий услышать дано, тому никакие науки бесовские и не нужны. А тем паче смерть да тлен несущие за собою!

– А кому не дано, а?! – Булыцкий прямо впился взглядом в собеседника. Киприан промолчал, не нашедши ответа на этот вопрос. – То-то и оно, – вздохнул Николай Сергеевич. – Хоть и с тобою, а хоть и без тебя, буду поучать мальцов. Глядишь, и прорастет чего из зерен, в землю брошенных.

– Мальцов учишь да братию, – ушел от прямого ответа митрополит. – А далее что?

– А дальше… – замолчал Николай Сергеевич. – Дальше. Люд ученый нужен. Грамоте да счету обучим. Слово Божье – Сергий донесет, ибо нет лучше пастыря. Кое-что из наук грядущего я дам. А потом и не знаю. На тебя, владыка, и надежда вся. Не обессудь, что наговорил тебе…

– А ты, чужеродец, хоть и крамолу глаголишь, да и в ней толк есть, – глухо, не глядя на собеседника, выдавил митрополит. – А надежда на Бога-то вся, но не на меня. Пути его неисповедимы. Угодно как, так и будет университет.

– Бог, что ли, люд ученый созовет в Москву со всех краин?! Бог, что ли, разместит их?

– А кто?

– На тебя сейчас поболе надежды, владыка, – покачал головой Николай Сергеевич.

– Да где же я тебе люд ученый найду-то?! – облегченно развел руками владыка. Так, словно малой, внезапно нашедший веское себе оправдание.

– Вон, греков бери! Среди них люда ученого ох как много!

– Греки все больше в Киевское княжество да в Нижегородское идут. Туда, где книги переписывают. Хотя за слово дельное – спасибо.

– Так и что теперь? – Уголки губ Киприана поползли вверх. – Ратью, что ль, на княжества идти те, а? – буквально впившись взглядом в собеседника, продолжал жать служитель Господа. – Так сейчас каждый муж ладный – дар. От ордынцев и отбились хоть, да все одно – на коленях. Я князя великого благословил на отказ от выплаты дани, да все одно: тот по-своему учудил все! И дань оставил, и, кунами ослепленный, по соседям пошел.

– А то, что ворогов на колени поставил? Тех, кто еще вчера мечи поднять на княжество Московское готовы были?

– Что есть, то есть. И то слава Богу, что войны междоусобные пусть и мечом, да все усмирил, – прикрыв глаза, страстно прошептал Киприан. – А то, что Орды убоялся, так и худо. От диавола то, – печально закончил митрополит. – «Не Орда Донского страшит, да Тимур, что над Ордой меч свой держит», – хотел ответить Николай Сергеевич, да промолчал, сообразив, что, если Дмитрий Иванович не счел необходимым посвятить в планы свои митрополита, то и ему, простому пришельцу, негоже в интриги эти нос казать. Не того полета птица.

– Так в Царьграде. И в Болгарии. И в Литве люд ученый есть, – вместо этого отвечал учитель, – там везде люд ученый. Там и спрашивать.

– В Царьграде сейчас смута паче Орды. Отцы сынов на престоле сменяют, да друг против друга сети плетут. Фрязы, вон, масла подливают, а они – сила. А еще большая сила – куны, что сулят щедро шельмам, до золота падким. Да что там шельмы?! – горячо продолжал владыка. – Даже на князя нашего Дмитрия силу да власть имеют. Вон сколько золота у них взяли, именем Дмитрия Ивановича прикрывшись[27]. Да и в Литве сейчас неспокойно. Вон у Ольгерда под ногами земля горит. Своих бы удержать; куда там другим давать?

– Не поможешь, значит? – в упор на него посмотрел Булыцкий.

– В Болгарии есть люди верные, – спокойно выдержав взгляд, отвечал митрополит. – Может, и из Киевского княжества кого удастся пригласить. Люд надежный есть, да ведь растолковать надобно бы, почто им ученых своих в Московское княжество отправлять, – пожал плечами он. – Чего у себя не держать-то?

– А по то, что недолго Царьграду осталось, – почувствовал жилу, горячо принялся растолковывать Булыцкий. – Сам не хуже, а лучше меня знаешь, что творится там! Так то – сейчас! А там, за замятнями своими, и не заметят, как османы к стенам подойдут. Падет гряд великий, – видя, как судорожно крестится его собеседник, подлил масла в огонь преподаватель, – скоро уже! И хоть князь, хулишь которого ты сейчас, на подмогу серебра вышлет Царьграду столько, что и Тохтамышу не снилось[28], все одно, не спасет оно его. Падет цитадель! А вместе с ним и слава Рима Второго. А там и хоругвь православная поникнет и в Царьграде, и в Болгарии, и в Литовском княжестве! Османам да фрязам твоим раздолье будет!

– Типун тебе на язык!!! – взвыл владыка. – Не дай Бог, чтобы латиняне в Болгарию пришли!

– Туда латиняне ни ногой. Там османы будут….

– Не бывать тому! – гневно сверкнув глазами, выкрикнул Киприан. – Не может быть такого, чтобы православие на колени упало!

– Да не упадет, – смягчился пенсионер. – Руси хоругвь эту нести – задача на века оставшиеся. Центром, что земли объединит вокруг себя, да примирит врагов лютых.

– Ну, слава Богу, – с облегчением перекрестился митрополит.

– Больше я тебе скажу: разрастется княжество, да станет на полмира. И до того дойдет, что будут бок о бок жить здесь и латиняне, и православные, и те, кто с Кораном в руках в мир идут. Непростое соседство то будет, – внимательно следя за реакцией Киприана, негромко продолжал мужчина, – да те, кто любовь настоящую в сердце хранит, найдут, чему друг у друга научиться. Прочие же – сами себе на уме.

– Замолкни, чужеродец, – прошипел лишь в ответ Бугыцнит. – Ох, в грех не вводи!

– Что замолкни? Не нравится? – оскалился в ответ тот. – Все вы так! Пока чужеродец то, что слуху любо, глаголить начинает, так все и рады. – А как что нелепое, так на кол, в поруб, да замолкни!

– Замолкни! – истово крестя Николая Сергеевича, прошипел священнослужитель.

– А кто научить просил, что да как говорить?! – оскалился в ответ преподаватель. – А кто за советом явился?! Ты ко мне пришел, а не я к тебе! Я от мира ушел, отринув то, что ведомо мне, да теперь лишь делаю, что князю обещал! – подавшись вперед, яростно выплевывал слова Николай Сергеевич. – Ан нет! Чужеродец знает все, да на все ответ есть у него! Значит, к чужеродцу и дорога прямая! А кто я для тебя, а? Да потешный! Юродивый!

– Да что ты, чужеродец?! – отпрянул назад владыка. – На себя-то не наговаривай, да на других хулу не кажи! С чего ты мне вдруг и юродивый?

– А чего по имени не зовешь, а?! А чего чужеродцем все кличешь?! Все одно, что медведя в клети! – Николай Сергеевич выплеснул на митрополита остатки гнева.

– Есть правда в словах твоих, – закрыв глаза и вновь перекрестившись, отвечал старик. – Прости, коли не так чего, да уж больно слова твои жестоки. – Оба замолчали, словно думая, что теперь делать. Так и сидели, не проронив ни слова более. Уже и лучина, догорев, истлела, обронив угольки в подставленную снизу кадушку, и те с недовольным шипением погрузились в воду. Уже и Ждан, в предбаннике поджидающий, проковылял в помещение и, запалив новую лучину, так же неловко исчез за перегородкой, а они все молчали; каждый о своем. Киприан – потому, что в думы невеселые погрузился. Булыцкий – потому, что, честно сказать, достало его это все. Хотя чего удивляться?! Вон Сергий предупреждал его, когда говорил о том, что не дадут покоя. Всякому грядущее знать зело хочется. Хоть бы и грехом это было.

Первым нарушил молчание митрополит. Вздохнув горестно и перекрестившись, обратился он снова к пенсионеру:

– Кажешь, что хоругвь попранную православия Руси Великой нести труд будет? – с надеждой посмотрел тот на Булыцкого.

– То и кажу. – Николай Сергеевич лишь устало пожал плечами.

– И надежды никакой нет – чашу сию отвернуть?

– Османов, что ли, на колени поставить хочешь? – усмехнулся в ответ преподаватель. – Только если так! – В глазах митрополита вспыхнули сумасшедшие огоньки. – Да ты помни, что тут и латиняне мечи точат, – осадил владыку пенсионер. – Ты лишь повернись спиной, рать отправив в поход. Придут.

– Дай университет, а я, по-твоему будь, люд ученый созову, – буквально взмолился митрополит.

– Дмитрию про княжича напомни. Поторопи; он же, чай, вернулся с победой великой?

– Потороплю, – в знак согласия кивнул головой тот. – А паче, сам на поклон иди. В столице тебе ловчее будет, да воля Божья, а с ней и митрополит Руси Московской – в помощь.

На том разговор и закончился. Потом уже, когда гость успокоился, как положено, разговор о другом потек, да так, что кликнул Булыцкий Ждана, да трав душистых заварить велел ему. В беседах провели остаток вечера. Пенсионер рассказывал о том да о сем из грядущего. Митрополит слушал внимательно, дивясь и охая от удивления, а чаще от возмущения.

Вот и печка, что, случаем воспользовавшись, сладил Николай Сергеевич в келье своей, поразила. Она, хоть и неказиста, – из камней, что от домницы кузнечной остались, смастрячил ее пенсионер, – да уже потрескалась и кое-где развалилась, но все равно тепло держала. И короб, дым выводящий, – так вообще восхитил; ни тебе угару, ни копоти, ни сажи. А еще и избу ненароком не спалишь, а тепло теперь – так постоянно.

– Теперь вижу, что ты не только ратных дел мастер, но и ремесловый золотой, – кивком указал он на печь. – Толковая да потребная. Зимой, думать надо, хороша?

– Да уж получше очага открытого, – согласился преподаватель.

– А Сергий что? Никак в кельях поставить такие повелел?

– Сергий? Запретил. «Блага да нега от трудов во славу Божью только и отвлекают». Так сказал он.

– Сергий – духом силен, – задумчиво пробормотал собеседник. – По натуре своей схимник кроткий, но от своего не отступит. Вера в нем великая. Таких бы боле на Руси, так уже давно бы центром православия быть ей. Ты, Никола, в следующий раз, как с ним беседу вести будешь, на то указывай, что для людин простых это. Что и хворей меньше будет, да и еще чего вспомнишь.

– Благодарю, владыка, – кивнул преподаватель, – за науку.

– Окажи честь, – улыбнувшись, попросил митрополит, – пойдем, покажешь, что у тебя да как в хозяйстве.

– Как скажешь, владыка.

Экскурсия эта затянулась дольше, чем рассчитывал Булыцкий. Визитеру все было интересно. Живо разглядывал он ряд готовых к закладке селитровых ям, расспрашивая и про технологию, и вообще про то, как чужеродец шансы оценивает на успех. Затем к новоделу: срубу, в котором Николай Сергеевич школу замыслил, и беседку, где, по введенному с недавних пор обычаю, монахи проводили время, размышляя над партиями. Здесь, правда, нахмурился Киприан[29], но дальше этого и не пошло, хотя и видно было: недоволен митрополит. Потом и поле футбольное посмотрели, где юнцы в футбол днями гоняли, и брусья, и место отхожее, и кабинку душевую, и грядки, на зиму ветками еловыми щедро укрытые. Все это, хоть по меркам века двадцать первого – тьфу, а не диковины, но на гостя впечатление произвело должное; все дивился он, да примерял в Белокаменной новшества, то и дело проча будущее великое ремесловому делу с руками золотыми. В общем, до вечера провел у Булыцкого время высокий гость, а как смеркаться начало, откланялся и к Сергию засобирался.

– Ох, чуж… Никола, – поправился, спохватившись, он, – сила в тебе великая. Тебе с руками да смекалкой своей – к Белокаменной бы поближе. Оно ведь и тебе ладно: твоим словам – в помощь еще и воля митрополита. Да и рукастых сейчас – пруд пруди; что надо – живо помогут. И Сергию – отрада. Оно, наконец, покой его нарушать не будет никто. Снова служению Богу посвятит себя всецело. А князю, так вообще – почет да слава. Москва – центром станет, откуда по миру диковины растекаться будут, и тебе люд ученый окрест соберется. И вон уж изба свободная для тебя, Никола, есть. И, вообще, мужик ты ладный: бабы любой так мечта. Я с Сергием переговорю, что он-то скажет, то и слава Богу.

– О бабе, что ли?! – удивленно посмотрел Булыцкий на собеседника.

– Надобно коли, так и о ней.

– Ты тогда уж мне позволь дело это самому сладить.

– Как скажешь. А раз так, то поговорю, чтобы Сергий тебя в Белокаменную отпустил, к князю поближе.

– Спасибо, владыка, – дипломатично ушел от ответа Николай Сергеевич. – Оно, как со слов твоих, так и мед сладкий. А как Богу угодно будет, так и быть тому.

Ничего не молвил в ответ Киприан, да только улыбнулся в ответ. Вот только не понравилась улыбка эта Николаю Сергеевичу. Настолько, что аж мурашки по спине пробежались.

Четвертая часть

Митрополит в монастыре пробыл еще неделю, все больше времени в беседах с Сергием да братией проводя. При этом все свободное от молитв да от общения со схимниками время посвящал разговорам с Николаем Сергеевичем, темы, правда, больные стороной обходя. Ну и диковинам необычным поражаясь. И вроде простые иной раз вещи ладил пенсионер – те, без которых уже и не мыслил себе жизни, а гостю они – что сокровища невиданные. Предбанник тот же при входе в келью. Оно и материала вроде немного ушло, а все равно тепла пусть чуть, но больше сохранялось. И, хоть в богатых избах не диковина совсем, но в землянках да кельях пока никто и не строил такие.

Или стеллаж мобильный взять для свитков берестяных. Тот, что Булыцкий по образу и подобию икеевских собрал. Всех дел-то – прямых стволов молодого орешника настругать, зарубок правильных наделать, да поперевязать их тесемками так, чтобы каркас получился более или менее жесткий, а между направляющими рогожку закрепить. И без гвоздей драгоценных и винтов, пока еще невиданных, обошлось. Тьфу вроде, а Киприан в восторге был. Долго изучал он конструкцию; зарисовки даже какие-то там сделал на берестяном свитке-то.

Еще – что поразило, – так это картофель. Специально из погреба достал Николай Сергеевич пару корнеплодов, да как смог потушил с грибочками да овощами. Не бог весть, конечно, получилось, но и того хватило, чтобы поразить и Сергия, и владыку. А как показал, сколько из дюжины картофелин снять удалось «ягоды земляной», так и просто пораженно замолчали оба старика, и так и сяк прикидывая; а с чети это сколько получится-то. Булыцкий же, почувствовав интерес, кликнул Ждана да повелел принести кувшин с припасенными для посева пшеничными зернами. Уж сколько Николай Сергеевич дворов обошел летом, в кувшинчики по полгорсти, по горсти собирая зернышки покрупнее, чтобы потом, вечерами, уже когда и верный Ждан вовсю сопел у себя на топчане, перебирать уже собранные сокровища, выбирая самые крупные из них на посев следующего года.

– Так, Никола, – почесав затылок, застыл тот в дверном проеме, – нет ее уже.

– Чего? – поперхнувшись, пенсионер обалдело уставился на товарища.

– Того, – спокойно отвечал тот, – что пшеница хороша была! Крупна! В кашу-то и в самый раз.

– Какая каша, балда!!! – аж подскочил на ноги преподаватель.

– Обычная каша, – не понимая, чего это вдруг взъелся его товарищ, отвечал парень. – Дело-то обычное: крупную да ладную – в каши. Мелочь – в землю. Чего возиться-то с ней, – Ждан просто пожал плечами.

– А что не так-то, Никола? – вступился Сергий. – Испокон веков заведено так: оно, что покрупней, так и в пищу. Что помельче, так и на посев. – И, видя недоумение пенсионера, спокойно пояснил. – Чего там с той мелочи? Шелуха одна, да и только. Ее кроме как в посев, и некуда больше.

– Прости, Ждан, – поняв, что здесь сам опростоволосился, Николай Сергеевич только и развел руками. – Знать ведь не знал и думать не думал, что так вот оно. Наоборот теперь будет: что покрупнее – на посев, остальное – на стол.

– Да как же так-то? – изумились его собеседники.

– А так, что детки крепки у тех, кто и сам силен да могуч. А хил если кто, так и отпрыскам того, виднее всего, не сулит богатырем стать. Оно то же и здесь: посеешь что, то и жать будешь[30]. Хилое семя и всходы даст такие же. Как семя сильно, так и урожай по осени будет – глазу отрада, Бог ежели погоду даст да не погубит всходы.

– Да ну!

– А вот тебе и «да ну!».

– Так и отрада?

– Истину говорю! – перекрестился Николай Сергеевич. Потом, упомнив, как порой слова его воспринимались, добавить поспешил. – Да не разом, конечно. Два или три хотя бы лета. А еще – землю иначе возделывать, так и овощ диковинный расти будет, да и не с вошь размером, но во! – сжав кулак, продемонстрировал он собравшимся размер. – Хоть бы и огурец, а хоть и свекла да картофелина. Это сейчас с чети[31] вашей урожай весь – три кузовка. А времени пройдет чуть, так и снимать его намаешься! – разошедшись, продолжал трудовик. – Стекло бы еще научиться делать! Так и в зиму можно высаживать ростки.

– Ох, князю отрада будет! – восхищенно всплеснул руками Киприан. – Оно, вон, уже сейчас чем ораву полоненных кормить – Бог ведает. Где Тохтамыш с ордою своею прошел, там пожгли все. А что не успели, так то Дмитрия Ивановича дружины и потоптали. И с княжеств не взять толком ничего, ни у бояр. Сгубили урожай! А народу сколько с ним! Оно вроде как и ладно, что ремесловые появились, а глядишь, уже где-то и кору с деревьев снимать начинают, что на стол поставить-то и нечего. Оно, пока дружина княжеская рядом, так и не буянят ни смерды[32] напуганные, ни бояре[33] битые. Так то пока, да спиной все одно не поворачивайся к таким.

– Во дела, – Николай Сергеевич от удивления аж присел. – А князь-то что?

– Князь с благословения моего – подаяния народу, да на семью по пуду пшеницы да проса, – важно отвечал митрополит. – Да бояр, что позажиточней, обязал инородцев содержать, на землях их расселенных.

– За просто так, что ли?

– Выходит так, – подумав, отвечал тот.

– И что? Бояре-то не буянят?

– Бояре сейчас сами смерть как боятся. В походе столько их повысекли за то, что холопов своих боевых против армии объединенной подняли, да и теперь не щадят. Грех! – вспыхнул свяженослужитель. Потом, подумав, негромко добавил. – Оно же и не подумали прежде похода, ораву чем такую кормить. Зубами полоненные пока скрипят да помаленьку тикать назад начинают. Уже и воеводы по тропам рыщут, ловят, стращают, а – все одно – с голоду дохнуть никому не надобно. Смерды с холопами[34] ладно если тикают, а кто погорячей, так и против бояр зубы точат… Ушкуйники[35] лютуют. Вот и по Оке вниз пошли, так после них – Мамай[36] святого чище, – горестно вздохнул митрополит. Вон, бояре об отъезде говаривать начинают. И те, кто в Москве остался при осаде, и те, кто от греха утек, да потом вернулись. Оно еще неизвестно, что верней: оставаться и в страхе жить, или отъезжать да и в лапы лихим попасть. Оно ведь самые крепкие головы сложили, а те, кто худые, так и князя проклинают!

– Чего так-то?

– А так-то, – оскалился вдруг старик, – что в слова твои князь уверовал да твердо решил при жизни своей еще Москву столицей княжества объединенного сделать! Да дурить начал, окаянный! – гневно закончил владыка.

– А на меня обида какая?! – оскалился в ответ трудовик. – Я, что ли, дела лихие творю?!

– Ты… – буквально взвился собеседник. – Ты, чужеродец, уж больно песни петь горазд, да в песнях твоих еще, кто знает, больше чего: от Бога или от диавола! Ладные! Заслушаешься! Все разом, что кулак! Князь – един! А как до дела доходит, так и беда!

– Ты, владыка, не лихословь, – прежде, чем Николай Сергеевич взорвался, взял слово Сергий. – Волен человек; слова словами, но путь свой каждый сам творит. Каждому решать, какими терниями идти. Никола много чего ладного говорил, да не было и речи о том, чтобы на соседей идти или, тем паче, в полон сгонять народу тьму-тьмущую. То княжья воля была, с благословления моего. На наших душах грех тот, – жестом остановил он собравшегося что-то сказать Булыцкого. – Еще неведомо, что было бы, кабы по воле твоей Тохтамыша казнили да на Орду пошли бы! – повысил он голос, да так, что стоящий в дверях Ждан предпочел исчезнуть в предбаннике.

– А у соседей что же? Купцов отправить за харчем, да и дело с концом, – сбавляя накал, вставил Булыцкий. – Не везде же Тохтамыш прошел! У соседей вон скупиться!

– Так и сказано же тебе; неспокойно нынче стало, – успокоившись, отвечал Киприан. – Оно по лесам теперь лихих – прорва. С земель своих сорванные да на погибель оставленные, потикали от воевод княжьих. Караваны купеческие с дружинами только и ходят. А к каждому-то купцу по ратнику и не приставишь.

– Ну и дела, – только и развел руками пенсионер.

– Вот такие дела, – отвечал ему Киприан.

На том и закончили. Раскланявшись с хозяином, старцы покинули келью, оставив Николая Сергеевича наедине со своими думами невеселыми.

– Грех оно великий, в грядущее заглядывать, – оторвал его от размышлений Ждан. – А почему все? Да потому, что переладить по-своему все – соблазн велик, да судьбы чужие переправить.

– Тебе-то что с того?

– Мне – страх за тебя, Никола, – подумав, отвечал парнишка. – Ты-то как лучше все хочешь; без умыслу злого. Вон, даже Сергий говаривал: от Бога ты, но не от диавола. Тебе знание твое видится во благо для княжества Московского, а кому оно – себе в угоду лишь. А почему все так? Да потому, что слаба людина перед соблазнами; хочется себя наравне с Богом поставить, да все твоими, Никола, стараниями.

– Ну так и что, – усмехнулся в ответ пенсионер. – Руки, что ли, на себя наложить, чтобы знаниями своими в грех не вводить?

– Что ты, Никола! – замахал руками парень. – Грех великий! И свою душу замараешь, и на место святое грех наведешь!

– Значит, других с панталыку сбивать?

– Молиться тебе, Никола, надо. Молиться, – с жаром подался вперед парнишка. – А почему все? Да потому, что очищает молитва смиренная душу от скверны!

– Молиться, – усмехнулся в ответ тот. – Святая ты, Ждан, душа, да на том уже и спасибо.

Уже на следующий день приморозило и выпал первый снег. Обильный. Добрый. Щедро засыпав студеную землю, он, переливаясь и серебрясь на солнце, наполнял все вокруг светом, бережно укрыл ветви деревьев и смерзшуюся землю. Засобирался назад в Москву Киприан. Благословив Радонежского и Николая Сергеевича, он, погрузившись в сани, отправился восвояси, оставив в покое и уже почти восстановившегося трудовика, и утомленного Сергия.

Вслед выпавшему первому снегу вскоре вновь пришла распутица. Прихваченная было морозцем земля взбухла, превратившись в кашу, да так, что и самые утоптанные тропинки разом негожие стали для ходьбы; ну не дорожка, а тина склизкая! Теперь разве что мостки спасали, перекинутые между кельями да хозяйственными постройками; только по ним было теперь возможно перемещаться. Да ведь и не очень-то и хотелось. Монахи, ну, за исключением самых деловитых, теперь и носу на улицу не казали, углубившись в молитвы и отвлекаясь лишь для послушания да выполнения необходимых работ. Булыцкий тоже, памятуя о вечных своих болях в пояснице, решил отсидеться в келье.

Вот печь только, из каменьев наспех собранная, развалилась, чему Николай Сергеевич, честно сказать, даже и обрадовался. Оно из-за того, что камни все разных размеров да формы были, конструкция убогая вышла, да и с тягой не заладилось. Так что чадила эта печь – будь здоров! По сравнению с открытым очагом, конечно – меньше, но все-таки. С другой стороны, Киприан печь эту покосившуюся увидать увидал да оценить успел. И про кирпич услыхал. А раз так, то можно и на его помощь рассчитывать, если потребуется. А то, что просить высшие силы придется, так преподаватель в этом ни капельки не сомневался.

Вот теперь, сидя в келье перед обрушившейся конструкцией, решился на вторую попытку с производством валенок. Оно и сезон подошел как раз, и материалу еще с прошлой поездки в Москву припасено достаточно для экспериментов было, и инструмент готов, и спешки, как тем летом, не было. В общем, все так сложилось, что Николай Сергеевич мог посвятить несколько дней налаживанию нового производства.

Новый продукт, новая технология, новые перспективы. К тому же, хоть и виду не показывал, да переживал Булыцкий из-за того, что с князем в последний раз так рассорились. Все-таки, как оно там ни крути, а без поддержки Дмитрия Ивановича ни о каких серьезных успехах с задумками пенсионера мечтать и не приходилось, пусть бы даже и имея за спиной такого союзника, как Киприан. Да и союзник ли?! Оно и не понял Николай Сергеевич владыку. Пока диковины – так и лад, а как про науки, с коими диковины эти творить, так и хмур священнослужитель становился; ну, туча черная! Хоть и не заикайся! А просто небо коптить, праздно доживая век свой, да за прошлые заслуги гордиться ну совсем не хотелось Николаю Сергеевичу. А раз так, то с помощью Божьей, да со смекалкой своей, да с братией следовало попытаться реализовать хотя бы часть задуманного.

А вот для этого и власть княжья да сила его нужна была. Ведь хоть и были среди схимников Троицкого монастыря толковые мастеровые, готовые во всем поддержать Булыцкого, но знаний все равно не хватало! Вон и с кирпичом намаялся, да толку-то?! То пережженный получался, да так, что как труха рассыпался от нажатия несильного. То недожженный и непрочный оттого. То вроде и с обжигом нормально все, да на пемзу больше похож и хрупок, что в руки страшно брать было, не то что ладить из него что-то. А то и просто слипался в одну монолитную массу, да так, что теперь и ума приложить не мог пришелец; а что теперь с этими «поленницами» глиняными делать? Разбирать? Так все равно кирпич – не кирпич, а так – смех. А использовать под хозяйственные нужды слипшиеся эти штабеля пока не представлялось возможным. А без кирпича – ни домны нормальной, ни печей домашних, ни стекла! Ничего. В общем, замиряться надо было с князем. Не прав был он, конечно, ну да и Булыцкий, по обыкновению своему, тоже дров наломал. Нет чтобы проораться дать Дмитрию Ивановичу да смолчать! Нет! Надо же было самому в крик податься…

Помощники нужны были. И хоть были готовые «к любому кипешу» схимники, а все одно неудобно было в который раз просить их о помощи, и без того скудное время, остающееся на послушание, утягивая. Да и потом, не на час занятие это, но на несколько дней. Так что пришлось выискивать другие варианты. Впрочем, вот тут-то проблема решилась просто – в помощь вызвался тот самый кузнец, сына которого в свое время так выручил пришелец, кость сломанную вправив. Памятуя о чудесном исцелении, по первой же просьбе отправил кузнец сынов своих – Оскола, Гойку да Борича – в помощь. А раз так, то, едва дождавшись и накормив парней, Булыцкий, проклиная и ругая тесноту кельи[37], принялся за работу.

Заранее закупленная шерсть еще за лето была расщипана да вычесана. С другой стороны, подстраховываясь, решил пенсионер рассказать да показать все тонкости технологии производства невиданной обувки, поэтому и начал с азов. Сначала заготовки; шерсть как следует очистили, перебрав буквально по ниточке, а затем толстым слоем выложили в специальные формы в виде огромных носков.

– Кому же впору такой, Никола? – поразился верный Ждан. – Мож, поменьше?

– Усядет он, – улыбнулся в ответ пенсионер. – Прямо хоть бы и тебе впрок станет.

– Да, ну?! – восхитился пропустивший летом первую волну этой эпопеи парнишка. – Невидаль.

– То ли еще будет!

Вооружившись скалками, парни, сменяя друг друга, принялись за самый трудоемкий процесс: раскатывание войлочных заготовок. Следя за процессом и подробно рассказывая тонкости, пенсионер то и дело кипятком проливал материал, придавая ему плотность и эластичность. Совсем немного времени – и по пояс голые тела заблестели от выступившей влаги, а сквозь прогорклый смрад гари пробился терпкий запах пота.

– Гляди, Ждан, – кивнул Булыцкий на изрядно уменьшившийся кусок материала. – А ты говорил: большой! – Смахнув со лба пот, он снова взялся за инструмент и принялся активно раскатывать заготовку. – Давай, мальцы! – довольный результатом, кивнул пожилой человек. – Нам еще ох как повозиться!

– Невидаль, – едва ли не хором восхищенно отозвались те…

Уже к вечеру ближе Николай Сергеевич решил, что достаточно. Войлочные заготовки получились достаточно добротными и плотными. Разве что с размером, порядком отвыкший от таких работ, пенсионер промахнулся. Мала обувка получилась; уж слишком сильно усела. Мальцу разве что на ногу. Ну да ладно; не ошибается тот, кто ничего не делает. Потому, особенно не кручинясь, пенсионер стянул трубообразные заготовки со скалок и, нацепив на заранее приготовленные колодки, повторяющие форму ноги, принялся за придание нужной формы, выделывая носок и пятку. Не сказать, что очень здорово получилось. Все-таки давно уже сам не занимался делом этим и кое-что позабылось. С другой стороны, – утешал он себя, – кузнец ребят на семь дней отправил, а шерсти он еще летом заготовил столько, что хватит как минимум на три попытки.

Наконец, когда болванка приняла форму привычной обувки, Николай Сергеевич, вооружившись деревянной колотушкой, принялся выправлять изделие. Дыхание сбилось, а пот, стекая ручьями, начал заливать глаза, но останавливаться сейчас большого смысла не было. Уж стоило потратить еще пару часов, пока материал не начал подсыхать. Да и ребята сметливые попались; быстро поняли, что и как делать, потому вскоре сменили своего учителя и теперь принялись тщательно охаживать бока свежеизготовленных валенок деревяшкой. Увлекшись, те и не сразу заметили, что в дверях, склонив голову и молча наблюдая за процессом, стоит сам Сергий Радонежский.

– Бог в помощь, – кивнул старец хозяину.

– Благодарствую, отче, – поклонился ему Николай Сергеевич. Мальчишки, бросив свое занятие, также склонились в молчаливом поклоне. – Благослови.

– Благословляю на дела ладные. – Гость осенил знамением пенсионера, а потом и каждого из ребятишек. – И чего это ты посреди ночи удумал творить, а?

– Погляди, Сергий, обувка какая ладная получается, – продемонстрировал колодки с заготовками Николай Сергеевич. – Мальцам спасибо, а то один едва ли справился бы.

– Ночь – время роздыху между бдениями дневными, – негромко отвечал Радонежский. – Битвы великие, они не только мечами калеными да молитвами смиренными выигрываются. Клинок в руке уставшей – холоден, молитва в устах бессильных – пуста.

– Твоя правда, – не задумываясь особенно над смыслом, весело отвечал преподаватель. – Да, времена придут, когда к молитвам да клинкам – тулупы да обувка добрая прибавятся. Люты зимы русские, не один раз супостатам хребтины попереломят.

– Невидаль, – и так и сяк разглядывая заготовку, кивнул головой старец. – А мокрые чего?

– Да просушу еще. Без воды оно такой и не смастерить, – и так и сяк ворочая обувку, давая возможность как следует разглядеть ее, продолжал учитель труда. – Печку бы еще, – раздосадованно вздохнул Николай Сергеевич. – Оно бы и дыму меньше, и тепла больше, и валенки сушить – ловчее. А так на огне. Того и гляди спалишь.

– Мальцов, смотри, умаешь.

– Крепки мальцы, – ухмыльнулся в ответ пенсионер. – Кузнеца детки.

– А я тебе вот что говорю, – видя, что не понимает его собеседник, насупился святой отец. – Ты мне шумом своим всю братию мучишь! Ночь на дворе уже, а поутру вновь молитвам смиренным предаться должно. А кто сам себе пост принял ночь эту в служении посвятить, и тем помеха ты с мастеровыми своими.

– Прости, отче, – спохватился вдруг пенсионер; за работой-то он и не заметил, что ночь на дворе глубокая, – твоя правда; увлеклись.

– Бог простит, – кивнул в ответ тот. – А тебе и подавно. Ты не забывай только; не один ты здесь.

– Благодарю, отче, – снова поклонился Булыцкий.

На том и закончили. Пацанов решил Булыцкий не отпускать, чтобы ночью, не дай Бог, не случилось чего. Уложив всех на топчанах, сам, устроившись поудобней, принялся так и сяк ворочать заготовки, так, чтобы и просыхали равномерно, и не перегрелись. За делом этим и не заметил, как уснул.

Разбудил Булыцкого гул – не гул какой-то. Вроде как переговаривался кто-то напряженно. «Валенки!» – спохватившись, подскочил он, и тут же сообразил, что спит, укрытый рогожкой, на топчане, а на полу уже сосредоточенно возятся, раскатывая новую заготовку, пацанята.

– А? Вы? – еще толком не сообразив, что происходит, встряхнул головой Николай Сергеевич.

– Прости, Никола, – прогудел Гойко. – Без тебя вот решили еще попробовать, а то все, как сосунки немощные, под присмотром твоим.

Ничего не ответил учитель, только улыбнулся да на всякий случай заготовку, что мальцы подготовили, проверил; та очень даже ничего оказалась. Ребята на славу постарались!

– Вы тогда вот чего, – окончательно придя в себя, отвечал Булыцкий. – Я эти пока сушить буду, – кивнул он на уже готовую пару, – да приглядывать, чтобы вкривь у вас что не вышло. Вот только побольше шерсти надо бы, да скалку другую. Побольше. Ладно хоть заготовил заранее. А то опять – мальцу только впору и выйдут. Эти-то, вон, глядите, и без того малы. А ведь все равно усядут еще; еще меньше станут.

– Уразумели, Никола, – потерев еще не поросший волосом подбородок, отозвался Гойко.

– Ну так и Бог в помощь.

На том и порешили. Булыцкий снова подсел к очагу и принялся и так и сяк вертеть заготовки, следя, чтобы языки пламени ненароком не лизнули драгоценную обувку, а ребята под руководством Гойко – медленно восстанавливать процесс. В этот раз, понятное дело, медленней; видно было, что ребятенки ох как стараются! Иной раз – чересчур даже. Впрочем, Булыцкий, вспоминая свой школьный цех, и не лез совсем, предоставив ребятам право самим разбираться, отвечая на вопросы да, если совсем не так что, подсказывать, что да как.

Так и день пролетел весь: в заботах. Прерывались, только чтобы пообедать, да на молитвы, да если Сергий наведывался да вопрошать начинал, мол, что да как. Видно было, что и настоятеля занял процесс. Настолько, что позволил двоим схимникам труд на себя принять да «во славу Божию» присоединиться к «артели». Тут, правда, конфуз другой вышел: и впятером насилу умещались парни в келье. И это при том, что непосредственно валенки изготавливали трое! А один сушкой занимался, а еще один – шерсти подготовкой. Решили, правда, и это: келью одного из схимников заняли, и теперь работа кипела в двух хибарках. Николай Сергеевич же, чтобы не носиться туда-сюда и, не дай Бог, простуду не подхватить, ушел к «новичкам», предоставив Гойко самому руководить процессом.

Ох, как тот обрадовался! А что: смышленый парнишка. Булыцкий уже и сам поприметил это и теперь прикидывал, что надо бы его поближе к себе держать да наукам обучать. Бригадир ведь, ну никак не меньше! А ведь еще раньше подметил пенсионер, что, если в городе еще как-то выделяются в специализации отдельные смышленые да бойкие, то в деревушках, по большей части своей, все, как один; что надо, то и делают, руководимые старшим в семье. А вот начали мальцы в футбол гонять, так разом и понятно стало – кто во что горазд. Кто – вожак, а кто – просто ловкач, да все одно – вести его за собою надо бы. Начал Булыцкий ремесла новые продвигать, и тут – пожалуйста. Вот уже и мечта забрезжила дерзкая: озадачиться вопросами взращивания лидеров сызмальства самого. Ведь недаром сам все ступени прошел, от октябренка до комсомола. Эх, как жалел, когда упразднили систему эту! А теперь – пожалуйста! Самому теперь возможность представилась создать нечто подобное!

Работа кипела вовсю, что и времени не замечали бег. Уже и шерсть, заготовленную надолго впрок, всю укатали, а на специальных кольях красовались, просушиваясь над очагом, шесть пар неказистых обувок. Была и седьмая, да ее, к немалому огорчению ребятни, спалили ненароком, пока сушили.

За работой семь дней и пролетели. А пока возились – мороз снова ударил, сковав землю да ледяными бельмами залепив собравшиеся лужи. Солнце наконец вывалилось из-за туч, а свежий ветер разметал остатки хмари да бесконечных туманов; оттого и воздух прозрачным стал. До одури, до звона.

– Примерь, отче. – Булыцкий протянул одну из пар готовых валенок зашедшему в гости Сергию. Перекрестившись, тот осторожно принял дар, и так и сяк вертя его, разглядывая со всех сторон.

– Чудны, – наконец довольно подытожил тот. – Да только чуть посырее станет, так и не обуешь.

– Твоя правда, – согласился Булыцкий. – Да не на оттепель обувка-то. На зиму лютую. Заместо сапожков-то.

– Тесны, – примерил валенки старец.

– А ты попробуй, может, разносятся, – огорчился Николай Сергеевич. – Не силен размер подбирать, – развел он руками.

– Угодные ты Богу дела творишь, – улыбнулся в ответ Сергий. – Мученику подобно. Не ошибаются те лишь, кто не делает ничего, а, раз так, то тебе и вовсе кручиниться не о чем, Никола, – улыбнулся старец. – Твои деяния уже вон душ сколько спасли. А еще спасут сколько, только Богу и ведомо.

– Благодарю, отче, – склонился Булыцкий.

– Слыхивал, про печь все грезишь, да все не ладится у тебя, – сменил тему настоятель. Тут Киприану спасибо. Помог. Подсказал слова, какие надо бы говорить Сергию, да и сам чего-то напел, с Сергием с глазу на глаз общаясь. Так, что и оттаял тот, да сменил гнев на милость, да позволил печью заниматься.

– Твоя правда, Сергий, – кивнул головой пенсионер. – Да вот кирпич нужен, а без него беда! Разве из каменьев попробовать, да и то невесть что получается. Вон, смотри, развалилась, – огорченно кивнул он на груду камней; все, что осталось от последнего эксперимента.

– Так не укупишь ведь. Дорог! Вон кремль белокаменный во что обошелся-то! Одним камнетесам сколько уплатили! Так еще и дотащи каменья эти!

– Да мне бы хоть обычных-то каменьев собрать! Ну хоть на одну-то печурку! Мало, что ли, разбросано?! Их бы только поискать!

– Так и Бог тебе в помощь, Никола.

– Людей дай, Сергий. Я вон мальцов упросил, чтобы каменья собирали, да в склады складывали, так сюда перевезти и осталось-то. Да слабы отроки-то! А еще – глину! Оно, как ни крути, а камни-то так просто не уложишь в гору-то.

– Любо тебе, Никола, от молитв смиренных паству отвлекать, – задумчиво отвечал Сергий. – Все неймется тебе, хоть уже и влас седой. А ведь, по-другому поглядеть, так и во благо все твои проделки. Все во имя великого дела да во славу Божию. – Радонежский замолчал, собираясь с мыслями. – Был бы другой кто, не позволил бы. А тебе отказать и Бог не велит. Посему, будут тебе люди, Никола; да ты только не забывай о том, что паства хоть и смиренна, да все одно нет-нет да взропчет. Ты, хоть и во благо все творишь, да уж больно шибок; в месте тихом да уединенном суету все сеешь. Негоже для монастыря смиренного суета эта. От битвы во имя славы Божьей отвлекает. Ты уж не обессудь, Никола, да к посаду тебе ближе надобно бы. А и хоть бы за тын; все глаз меньше любопытствующих покой молитвы читающих тревожить будут.

– Прости, Сергий, покой что тревожу братии твоей, – смиренно поклонился Булыцкий.

– Бог простит, – мягко улыбнулся в ответ тот. – И ты меня, Никола, прости.

– Бог простит, – поклонился он в ответ.

– Ну и слава Богу, – снова улыбнулся настоятель. – Завтра ранехонько и отправишься по каменья да по глину. Оно и славно получается; купец приехал с дарами. Благодарит, что отвадили от похода в Казань весной. Так вот тебе и лошадка, и телега. Дело, видать, богоугодное, раз оно вон как все складывается.

– Видать, да, – почесал затылок Николай Сергеевич. – А что, получается, не ходили купцы туда?

– Получается, – да. Только ты их и поспрошай. Мне дела мирские далеки.

На том и разошлись. Сергий – к купцу, разъяснить, что за просьба у него, да и зачем, а Булыцкий, схватив тачку, – на реку за песком, а потом и к буераку, где глины еще летом заприметил, годной вроде для печи изготовления. Уже вечером, натаскав всего необходимого и вывалив все в одну яму, Булыцкий при помощи Ждана и не ушедших еще сыновей кузнеца принялся тщательно перемешивать все это до получения однородной массы.

– А как застуденеет? – поинтересовался верный Ждан.

– С чего бы?

– Ну, как кувшин. Студенеет. Твердым становится. Как потом выковыривать?

– Так то на солнце да в печи, – усмехнулся в ответ Николай Сергеевич, в очередной раз отмечая смекалистость паренька. – А здесь, вон, и в яме вода, и на улице – холодно. До утра разве что примерзнет, да и то – не беда. А утром, дай Бог, каменьев привезем да приступим, – смахнув пот со лба, выдохнул преподаватель. – А теперь – почивать. – Пацанята послушно кивнули головами и отправились спать.

Уже на следующее утро, со скрипом и стоном, из ворот монастыря выкатилась телега, запряженная невысокой косматой лошаденкой. В телеге, свесив ноги, сидели Булыцкий, Ждан, Угрим да Путша, отправленные Сергием в помощь Булыцкому. Ребятишки окрестные на славу постарались, выискивая каменья, так что осталось лишь собрать их да в одну кучу вывалить и, честно сказать, никак не меньше нескольких дней потратить на все это планировал пенсионер. Оно, хоть и немного надо было поперву-то, а все равно; по раскисшей слякотной дороге оно, пусть бы и с тачкой, а все ж намаешься. А тут – на тебе: телега с лошадкой, да еще и молот, если расколоть чего придется!

Дело ладно спорилось; еще до наступления вечера успели они объехать все, да, набрав полную телегу камней, – а мало ли чего еще сладить надо будет, – двинули по направлению к монастырю.

– А ну, православные, стой! – раздалось из полумрака, да так, что аж лошаденка испуганно всхрапнула. – Куда каменья поволокли, души бесьи? – зашелся кашлем невидимый разбойник.

– А ты кто таков будешь, что тебе кланяться должен?! – крикнул в полутьму преподаватель.

– Можешь и не кланяться, коли животом не дорожишь, – хрипло раздалось в ответ.

– Мы – люди Божьи, – вглядываясь в мрак, выкрикнул преподаватель, – на Отца волю во всем полагаемся. Коли написано, так и живота лишиться не страх! А ты-то чего в темноте рожу прячешь? Страшна больно, иль у самого душонка заячья?!

– Ох, Никола, не переменит тебя ничто. – Из лесу прямо к лошади вышел невысокий коренастый бородач, с закинутым за спину луком.

– Милован? Милован! – расхохотался Булыцкий, ловко спрыгивая с телеги. – Милован!!! – Он радостно обхватил товарища и принялся хлопать по спине и плечам.

– Тише ты! Кости переломаешь! – принялся вырываться тот.

– Прости, Милован. Как ты здесь?

– Да вот, проведать решил – как ты тут. Не наломал ли дров по новой да не учудил чего ли, а то все нянька тебе нужна, – согнулся в кашле бывший лихой. – У, проклятая! – сплевывая мокроту, вновь зашелся кашлем бородач.

– А один чего? А посреди ночи? А как с лихим кто попутает? А Тверд чего? – Николай Сергеевич с ходу закидал товарища вопросами.

– Ох и скор ты, чужеродец, – остановил его Милован. – Ты прими, обогрей, накорми поперву, а потом пытай; чего да как. Чтобы статно все, как у людин почтенных. Оно ведь, дружинник перед тобой теперь княжий! А к тебе, – нахмурившись, перевел он взгляд на Угрима, – брат из грядущего, что ли? Такой же, что ли, горячный?! Тут с одним-то сладу никакого, а с двумя так вообще – беда!

– Угрим-то! – расхохотался Николай Сергеевич. – Все за братьев держат, – поглядев на высокого бородатого схимника, и сложением, и лицом на пришельца ох как походившего.

– В селе все Оглоблей кликали, – скромно улыбнулся монах. – За рост-то.

– А не помню тебя, хоть и при монастыре жил.

– Так я и пришел на исходе лета. Как весть про Тохтамыша пролетела, встал и пошел. Думал, в Москву, в дружину к князю податься, да вот в монастырь попал.

– А татька с мамкой как же? Оставил, что ли? – нахмурился бывший лихой.

– Так ведь Бог прибрал еще о том годе, а из братьев только я и остался. Ни роду, ни племени. Никто, – перекрестившись, вздохнул здоровяк.

– Прости, – тут же смягчился дружинник.

– Не за что тебе прощения просить, добрый человек.

– А ты чего телишься?! – Бородач набросился на трудовика. – Друг не кормленый, не отогретый, а ты тут тары-бары развел! Не так товарища встречают!

– Прав, – ухмыльнулся в ответ преподаватель. – Так идем! – хлопнул он по плечу закашлявшегося товарища. – Да расскажи, чего да как в княжестве? Как Дмитрий Иванович устроил все. Новости, знаешь сам, сюда долго идут. Страсть как интересно!

– А чего не рассказать-то? – расплылся в улыбке тот. – Вот, слушай, Никола…

Следующие полчаса, что вышагивали друзья по размокшей тропинке, Милован, ежеминутно откашливаясь, подробно рассказывал, что да как происходило в Московском княжестве. И, хотя лихой говорил много и непринужденно, а нет-нет и ловил себя Булыцкий на том, что вроде как недоговаривает он.

Княжество Московское, как оно и до нашествия было – улус Золотой Орды до скончания веков, Дмитрий Донской и потомки его – братья младшие Тохтамыша и его родни. Теперь все беды напополам, а за то от Московского княжества дань: четыре тысячи рублей в год[38] и право самолично решать проблемы с окрестными славянскими улусами, да земли новые присоединять к владениям Золотой Орды. Следующие три года отводятся князю на ран зализывание да хозяйство и дружину в порядок чтобы привести. После того – в походах Тохтамыша брат младший обязан родственника поддерживать, по зову являясь конно, людно да оружно. Союз да договоренности эти скрепивши, в совместный поход отправились на князей удельных; крест целовать заставлять на верность да «поминки» собирать.

Оно хоть и шли не торопясь, силу как бы свою показывая да гонцов наперед рассылая, да тут уж всех на колени поставили. Первым – Рязанского князя Олега Ивановича, давно уже мечтавшего объединить вокруг себя Владимирское да Суздальское княжества. Князь Рязанский услышал отправленных заранее гонцов и даже не попытался организовать сопротивление и попросту открыл ворота, да и сам навстречу с покаянием вышел. За то и свой живот сохранил, и душ православных уберег великое количество. Ну, разве что боярам, перед осадой Москвы утекшим, несладко стало. Их кого и казнили, а кого, холопов лишив, помиловали, по миру пустив. Ну, и земель, понятное дело, не вернули. Разве что самым надежным.

Владимирско-Суздальские же князья, напротив, поступили неосмотрительно. Словно бы желая отомстить за гибель Семена Дмитриевича[39], утекший с поля боя Василий Кирдяпа ухитрился настроить против Московского князя доживающего уже свой век Дмитрия Константиновича[40], и тот, собрав нижегородское войско и созвав дружины мордовских князей, двинулся против объединенного войска Дмитрия и Тохтамыша с тем, чтобы успеть занять Суздаль и встретить неприятеля. Впрочем, это ему не удалось, и войска встретились в поле недалеко от Владимира.

Дмитрию Ивановичу не составило большого труда убедить Тохтамыша использовать уже проверенную тактику и действовать двумя отрядами. Тем более что передовой отряд Московский князь вызвался самолично вести в бой, а остатки армии Тохтамыша должны были в прилеске укрыться да по первому сигналу на помощь прийти княжьим войскам. И готовилась сеча великая, и повел Дмитрий Иванович войско на рать Дмитрия Константиновича, но Бог всемогущий вновь на стороне князя Московского оказался. Князь Нижегородский-то[41] умом слаб оказался да войско так выстроил, что оно тут же в окружение попало, и, видя бесполезность кровопролития, Константинович сам приказал оружие сложить, да целовать крест на верность великому князю Московскому направился.

А пока действо то разворачивалось, шедший тайком отряд Василия Кирдяпы да бояр самых неугомонных, который по задумке Нижегородского князя в тыл объединенному войску ударить должен был, в том же самом прилеске напоролся на резервный полк под руководством Тохтамыша. В схватке той много татар посеченных оказалось, да ко всему еще и насмерть был ранен знатный ордынский военачальник – татарский цесаревич, что ордынцам и лично Тохтамышу обиду личную учинило. Да вот виновника обиды той наказать не удалось. Хоть и неожиданностью полной оказалась встреча та для обоих военачальников, все ж Кирдяпа проворней оказался. Он же и смекнул первый, что, хоть врасплох застал татар, да все равно ни в умении, ни в количестве не тягаться ему с Тохтамышем, поэтому с горсткой самых преданных ему людей, снова утек с поля боя, укрывшись теперь за стенами Твери.

Русское войско потерь не имело, татарское – еще на треть потаяло. Нижегородцам же эта схватка обошлась в четыре тысячи рублей: три с Нижнего Новгорода, да одна – с Суздали. Ну, и мастерами дань. За то – гарантии мира и всяческая поддержка в вопросах борьбы с Борисом[42]. На том замирились, и Дмитрий Константинович, поцеловав крест, передал войско свое Московскому князю, а сам, за слабостию своей, отправился домой; доживать оставшиеся ему дни[43]. Теперь уже огромная армия отправилась на приступ Твери, в которой и без того обиженный и оскорбленный князь Михаил[44] уже приютил и обогрел беглого Ваську с горсткой уцелевших бояр.

В этот раз вперед уже гонцов татарских отправили; настолько Тохтамыша потрясла потеря понесенная, что сам пожелал весть составить князю, предателя за вратами укрывшему. Уж когда получил князь Тверской бересту эту, поздно делать что-то было да в ноги падать. Обезумевшие от ярости и горя татаре первыми ринулись на приступ, неся огромные потери. Взять крепость, правда, с ходу не вышло, и объединенная армия приступила к длительной осаде, в ходе которой основным миротворцем и выступил Дмитрий Иванович. Во многом благодаря именно его усилиям удалось убедить князя Тверского Михаила ворота крепости отворить и сделать так, что уже немногочисленной шайке кочевников не оказали ни малейшего сопротивления, когда они в дома заходили худые и знатные боярские и брали себе то, что вздумается и кого вздумается. Запрет только строжайший на грабеж церквей и кремля. А еще – четыре тысячи к выплате на потери понесенные и на вечное признание себя вассалом князя Московского. Кирдяпу же и бояр тех, которые за то, чтобы предателя принять ратовали, лично Тохтамыш и казнил.

А тут и гонец от Муромского княжества прилетел с просьбой о мире; Федор Глебович[45] с боярами своими, понимая, что захиревшему княжеству никак не тягаться ни по мощи, ни по могуществу с объединенной армией, решили попросту упредить кровопролитие и сами готовность выразили крест на верность целовать. А коль скоро ни у потерявшего почти всю свою армию Тохтамыша, ни у уставшего от вида крови да слез православных Дмитрия Ивановича не осталось никакого желания вести дальнейшие боевые действия, решено было, что князь Муромский выплатит тысячу рублей и дань мастерами и красавицами и навеки признает главенство Москвы над собой.

Оно в итоге и вышло, что собрали двенадцать тысяч серебром, да в полон тьма-тьмущая народу православного набрана. Восемь, – за два года вперед, – Дмитрий Иванович отдал брату старшему, да тысячу сверх – за души погибших в сечах отважных мужей татарских. За то совсем было поникший Тохтамыш тут же согласился простить недоимки предыдущих лет, а остальные собранные деньги отдал брату младшему – в награду за борьбу с самозванцем Мамаем. А еще обставили Тохтамыша в том, что полон весь скупили; почти семьдесят тысяч человек, среди которых и красавицы, и мастера, и удалы, и бояре даже. Все теперь вкруг Москвы расселяются да быт помаленьку мостят. Тохтамыш же, с остатками некогда грозного войска да с дарами богатыми отправился домой.

И хоть рассказывал Милован все это, словно сказку какую читал, а Николай Сергеевич то и дело мысленно аплодировал великому князю Московскому, дивясь смекалистости да мудрости.

– Помогите! Христа ради, помогите! – донеслось откуда-то из леса. – Не оставьте в беде, православные! Христом Богом молю!

– Слышь, Никола, – встрепенулся Ждан. – Кличет кто-то.

– Чего? – увлекшиеся разговором мужчины и не сразу сообразили, что и в самом деле откуда-то из лесу доносится клич о помощи.

– Есть, что ль, рядом кто-то? Не оставьте в беде, родные вы мои! – снова и снова доносилось из самой чащи.

– Слышь, Милован, – разом насторожился Булыцкий. – Кличет кто-то, что ль?

– На то похоже, – переменившись в лице, отвечал тот. – Кто бы это; лихих уж и нету, путник в ночь – и тот вряд ли пойдет, схимники уж и в монастыре все, а кто с тобой. Смерды – так те – кто по лавкам, кто с мальцами тетешкаются, а кто и с женками подавно. Купец, что ли? – скорее сам с собой разговаривая, рассуждал тот.

– Дух, может, чей, неприкаянный, – вставил подковылявший к мужчинам Ждан.

– Типун тебе! – закашлявшись, прикрикнул в ответ Милован, да так, что Ждан поспешно перекрестился: то ли от страха перед схватившимся за лук мужиком, то ли убоявшись собственного предположения, а то ли и вовсе по привычке.

– Эгей! – прикрикнул в ответ Николай Сергеевич. – Куда пропал-то?!

– Ау! – тут же раздалось из чащи. – Кто здесь? Помогите! Души живые, спасите, Христа ради!

– Ждан, Путша, здесь сидите. Угрим, Милован, айда за мной! – Прихватив молот, Булыцкий направился на зов. За ним – двое мужиков.

– Не замолкай! Где ты там! Голос дай! – на мгновение потерявшись в пространстве, прокричал Николай Сергеевич. – Да ори ты, православный! Не замолкай!

– Ау! – донеслось из лесу.

– Стой, где стоишь! – прикрикнул коренастый Угрим.

– Православные, что ль? Христа ради! – снова донеслось из лесу. – Совсем заблукал! Уж и не думал, что души живой голос услышу. Не оставьте в беде, родненькие! Уж и с животом простился было, – снова и снова доносилось из чащи.

Уже не задумываясь ни о чем, товарищи бросились на зов. То и дело останавливаясь, чтобы, прислушавшись, скорректировать направление, они бросались дальше, ведомые криком попавшего в беду. Мгновение, и вот они буквально налетели на одетого в перепачканные, местами порванные одежки, невысокого, но крепко сбитого бородача. Едва только завидев спасителей, тот, отбросив в сторону кривую суковатую палицу, служившую посохом, подался вперед, буквально повиснув на шее у бежавшего впереди Милована. На покусанной мошкарой роже скитальца расплылась аляпистая улыбка, а сам несчастный тут же рассыпался в благодарностях:

– Спасители, что ль? Спасители мои! Ангелы! Люди добрые, – похлопывая по плечам дружинника, тараторил тот.

– Да что случилось-то?! – с трудом отдирая мужика от себя, прорычал Милован.

– Сурожанин я, родненькие мои, – рыская туда-сюда глазками и переводя взгляд с мужчины на мужчину, пел тот. – Третьего дня по лесу… с караваном в Царьград шел, да беда случилась! Лихие людишки в дороге повстречались. Все! Ни товара, ни людины! Сам живот насилу спас! Три дня без еды блукал, думал уже – к Богу путь прямой! Слыхивал, что обитель Сергия Радонежского где-то недалече, да в лесу потерялся! Сквозь кущи да буреломы, руками рвал… Вас услышал – перелякался поперву. Бог знает, может, недобрые какие. А, все равно! Какая разница, что ль, с голодухи, от зверья или ножа, что ль, лихого сдохнуть? – сбивчиво продолжал тот. – Братья, что ли? – Отодравшись, наконец, от мужика, тот перевел настороженный взгляд с Угрима на Булыцкого. – Знак, говаривают, добрый, коли братьев в дороге повстречаешь.

– Ну, пусть братья, коли хороший тебе знак нужен, – усмехнулся Николай Сергеевич.

– На, бедолага, возьми, – Милован вытащил из сумки ломоть хлеба и протянул его путнику. – Ишь, горемыка, изголодался, – глядя, как тот покарябанными своими пальцами судорожно вцепился в краюху, покачал головой бывший лихой. – Ну-ка, Угрим, подсоби-ка, – когда несчастный разделался с хлебом, обратился Милован к товарищу. – А мы – рядышком, – сплевывая мокроту, настороженно зыркал он по сторонам. – Не приведи Господь, если лихие зов слыхали! Стекутся со всего лесу! Им-то сейчас, ежели Дмитрий Иванович про них прознает – смерть верная. Вот так! – довольно кивнул головой бородач, видя, как заблудившийся грузно навалился на аж крякнувшего Угрима. – А теперь – живо! Не дай Бог на лихих снова налететь!

И, подгоняемые страхом да понуканиями Милована, мужики заторопились из лесу.

– Брехун! – улучшив момент, шепнул дружинник[46] Булыцкому.

– Чего? – не сразу сообразил опасливо поглядывавший по сторонам Николай Сергеевич.

– Последних лихих еще летом повырезали, – поглядывая на Угрима с незнакомцем, продолжал Милован. – Князь соседей усмирял пока на пару с Тохтамышем, я с дружинниками по гнездам разбойничьим прошелся. Никого не пощадили, – сквозь кашель закончил мужик.

– Ты? – не поняв, уставился на товарища пенсионер. – А Киприан говаривал, что наоборот, – лихих самое время сейчас. Вон смерды с голодухи в леса бегут да шайки сколачивают.

– А ты верь ему больше, – проворчал в ответ тот. – Киприан за тын и носу не кажет! Ему что пустобрех какой расскажет, то и правда.

– Так что же это, – ошарашенно остановился пенсионер, – брехня все, получается. И что жрать нечего, и что смерды с холопами буянить начинают?!

– Про жратву – верно, – схватив товарища за руку, потащил его вперед Милован. – Что неспокойно нынче – тоже ладно. А вот что лихие распоясались – брехня. Вон Дмитрий Иванович, ратников своих чтобы не распускать по домам, жалованье учредил да по землям расселил, чтобы присматривали они за порядком да рассказывали князю, чего там да как. Оно и спокойней сразу, и люд горячий при деле и не буянят. Киприан-то всего этого не знает, вот и попусту воздух сотрясает. А вот этот, – кивнул он в спину купцу, – брех!

– С чего решил-то так?

– Третьего дня без жратвы, а орал, что диакону не всякому под силу! – негромко, чтобы идущие впереди не услыхали, обронил бывший лихой. – Краюху больше на землю покрошил, чем сожрал. Рожа покусана, да ни одной царапины или синяка; как от лихих тикаешь, так и не глядишь куды. Живот бы сохранить и то – слава Богу! Руки вон, как кошкой, покорябаны, хоть через кусты с руками голыми, говорит, продирался. Обниматься как полез, так кости чуть не переломал; силищи – что у лешего! Да и гляди: не Угрешка его тащит, а купец его волочет. Брехун! – давя очередной приступ кашля, заключил Милован.

– Так, может… – Булыцкий дернулся было вперед, но тяжелая рука Милована легла на плечо.

– Ты, Никола, ежели дров не наломал, так и день зазря прожил, – прогудел бородач. – Все неймется тебе. Ты не горячись, да понаблюдай, да повспоминай, чего там, в грядущем твоем, кажут. Глядишь, и про этого что упомнишь.

– Твоя правда, – угомонился пенсионер.

– Ты, мил человек, вез-то что? – нагнав мужчин, поинтересовался Милован.

– Соболя да кольчуги; в Царьграде они ох как ценны. Вез вот, а ушел от Москвы недалече… но уж и подумывал: что ль бросить все да женку взять, а там, Бог даст, и с мальцами понянчиться доведется, да вот, решил в последний поход. Видно, Бога слушать надобно было, что он подсказывает. А то – ни барыша, ни товаров, да живот едва не потерял.

– А каково оно сейчас, после похода Тохтамышева торгуется? – тут же вырос рядом Булыцкий. – Оно небось мосты по новой-то ладить ох как несладко?

– О чем ты, мил-человек? – не сразу и понял тот.

– Как же? – в свою очередь, удивился Николай Сергеевич. – Слыхивал я, в Казани повырезали купцов-то всех, чтобы в Москву весть никто не донес.

– А, это? – запрокинув голову, слишком громко для измученного тремя днями голода расхохотался незнакомец. – Не слыхивал, что ль: то – нижегородских! Нас Дмитрий Иванович к Ольгерду отправил с дарами. Оно, как-никак, родственники, хоть и, бывают, лаются. Повелел к ним, замиряться. Негоже, казал, друг на друга камни держать за спинами.

– Чего вдруг? – удивился Булыцкий.

– Я, что ль, знаю? – крякнул в ответ тот. – Ты у князя поспрошай-то. Ему виднее! Оно, хоть и без барыша поход был, да сам князь оплатил да снарядил. Так что пуще Царьградского он нам по душе пришелся. Князь, что ль, сына посватать решил за кого из Ольгердовичей? – задумчиво пробубнил тот. – Хоть и родственники, а все решил союз тот крепить…

– Да как так-то? Чего вдруг родственники-то?!

– Да так, что Андрея Ивановича, брата Дмитрия Донского, женщина – Ольгерда дочка, – охотно пояснил тот. – Их еще Алексий патриарх женил. Летом, что ль, позапрошлым, – увлекшись разговором, незнакомец уже и сам бодро зашагал, забыв и про хромоту, и про усталость свою. – Вот и кумекаю я: князь чего-то задумал, а чего – Богу одному ведомо.

– Курам на смех, а не родственники, – в ответ проворчал Николай Сергеевич. – Паче недругов такие. – Его собеседник просто пожал плечами: мол, каких Бог дал, такие и родственники.

– Звать-то тебя как? – поинтересовался Милован.

– Некоматом кличут, – отвечал тот. – Некоматом Сурожским. Слыхивали, что ль, – почему-то расплылся в улыбке тот.

– Слыхивали, – равнодушно кивнул Милован. – У Алексия, говаривают, в почете был.

– Говаривают, – снова ухмыльнулся тот. – Много чего еще говаривают, – помолчав, добавил он. – И друзья и, паче, недруги, – резко переменившись в настроении, зло сплюнул он себе под ноги. – Завидно, что ль? Так то от незнания… Всем, что ль, думается, что жизнь купца – мед сладкий. Мол, люд торговый; везде почет да прием радушный. К князьям вхожи. А нам, что ль, сладко от того? Где с чистой душой примут, а где и с камнем за пазухой. Смерды! – почему-то яростно погрозив кому-то кулаком, прошипел тот. – Вот и наговаривают.

– А ты, значит, ни на кого не наговариваешь? – буркнул в ответ Милован.

– И я, бывает, наговариваю, – насупился собеседник. – Не грешен, что ль? Да только мое дело – малое, да хоть иной раз и удалое, а иной – и лихое. Мне нынче что ни день прожитый, так и слава Богу.

– А ты имя его всуе не поминай, – отозвался Милован.

Некомат ничего не ответил, и оставшийся путь прошли молча.

Уже на дороге, где поджидали их Ждан с Путшей, скиталец, тяжко распластавшись в телеге, снова принялся ныть и канючить, да так, что сердобольные монахи закрутились вокруг, то воды подавая, то соломки или чего там подсовывая, чтобы лежать было тому на камнях этих удобней, а то и просто рогожку, которой ноги скитальца прикрыли, поправляя. Милован же шел рядом, поглядывая то на задумавшегося Булыцкого, то на Некомата.

Николай Сергеевич же, молча топая по дороже рядом с телегой, вспоминал, а что ему известно про этого самого Некомата-бреха. И, хоть в институте, где историк, а позже, по совместительству, и трудовик образование получал, история досконально изучалась, да все равно с трудом вспоминалось про Некомата-то. Агента, как утверждали дошедшие до современности источники, генуэзцев, накрепко к тому времени увязших в войне с венецианцами за выход в море и обладание Царьградом.

Агента католической церкви, сделавшего ставку на давнего противника московских князей в борьбе за могущество с целью раскачать и без того хрупкое равновесие, сложившееся в отношениях между Царьградом и его вотчинами: Киевской Русью, Литовской Русью и Русью Московской, ведущими ожесточенную борьбу за право зваться центром православия. Княжеству же Тверскому во главе с амбициозным Михаилом Александровичем, уже, кстати, раз оскорбленным патриархом Алексием в споре с удельным князем Кашинским несколько лет назад, уделялась особая роль: стать центром, вокруг которого против московитов объединятся литовские и ордынские хоругви.

И карта ведь в итоге вроде разыграна была красиво, и за обещаниями Некомата стояли и всемогущие генуэзцы, и грозные ордынцы. А тут еще и княжество Московское погрязло в целой серии мелких распрей, тогда как Литовское да Тверское княжества находились на пике своего могущества, да только, как потом уже выяснилось, пешкой купец оказался в игре еще большего масштаба. Так и не дождавшийся помощи спасовавшего в последний момент перед могуществом собравшейся на стороне Дмитрия Ивановича дружины Ольгерда, не получивший вовремя помощи Мамая, на несколько месяцев запертый в собственном городе, Михаил Тверской в итоге сдался на милость Московского князя, подписав договор, согласно которому отказывался от любых притязаний на власть и могущество и стал зваться «младшим братом» князя Дмитрия Ивановича Донского. Для Ольгерда же эта история закончилась выдачей дочери за Владимира Андреевича Серпуховского, что впоследствии позволило избежать серьезного кровопролития под Любутском, когда пошедший ратью на Москву Ольгерд был остановлен Владимиром Храбрым. Событие, о котором официальная летопись отозвалась следующим образом: «И стояли рати прямо друг против друга, а между ними – овраг крутой и дебрь очень большая, и нельзя было полкам сойтись на бой, и так стояли несколько дней, и, заключив мир между собой, разошлись». В итоге каждый остался на своем, и только поверженный Михаил Иванович вновь попытался взять реванш, но снова бесславно проиграл могучему Московскому князю. Что же, поделом. Хотя уже на том благодарен должен был быть князь опальный, что и в этот раз головы не лишился.

На том следы Некомата затерялись в истории. Лишь где-то выплывала информация о достаточно бесславном завершении карьеры интригана: что, мол, казнен был за измену или предательство, но вот где, кем и когда – Булыцкий уже вспомнить не смог.

Николай Сергеевич с любопытством посмотрел на распластавшегося в телеге купца. Ничего особенного на вид… и ничего общего с эдаким типично диснеевским злодеем: тучным, обязательно с длинной черной бородой и горящими нехорошим блеском узенькими глазками. Так, уставший, зачерствевший в интригах мужик, по собственной неосторожности или же по чьей-то злой воле ввязавшийся в очередную опасную игру. Занятно? Да, но не более того. Поняв, кто перед ним, Булыцкий сосредоточился на том, что же привело этого человека к Сергию. Случайность? Вряд ли. Выходки лихих? До комментариев Милована Булыцкий охотно поверил бы в эту версию, но не сейчас. Очередная игра? Но тогда чья? И с какой целью? И почему именно сейчас? И к Сергию или, может, нет… За этими раздумьями Николай Сергеевич и не заметил, как телега подкатила к тыну Троицкого монастыря.

– Э-ге-гей! – окликнул хозяев Милован. В ответ из кельи вышел сам Сергий и, бросив взгляд на гостей, резко заговорил:

– Шумишь чего?! Почто место святое зазря тревожишь? Хоть и дружинник княжий, а все одно: знай чин! – признав в госте Милована, еще больше разгневался тот.

– Принимай, святые отцы, горемычного! – Ничуть не смутившись такому приему, бородач деловито соскочил с телеги и тут же принялся хозяйничать, создавая вокруг гостя движение. – Душу православную лихие не сгубили чуть; помолитесь за спасение чудное!

– Душу спасти – подвиг великий, – подходя к самой телеге, задумчиво произнес Сергий. – Да знать кому, что есть спасение души и спасение ли оно живота? Примем да помолимся, коли без камня на душе, – в упор глядя на показно расслабленного пострадавшего, продолжал Радонежский. – А коли с камнем – не обессудь. Других судить – грех великий, да только другому солгавший – на свою душу пятно посадит.

– Пойдем, Никола, – утянул Булыцкого Милован. – За Некоматом есть приглядеть кому, – Николай Сергеевич послушно направился вслед товарищу, уже в душе подозревая, что в очередной раз становится центральной фигурой в чьей-то чертовски сложной игре. Впрочем, на сей раз отнесся к этому спокойно; ну игра и игра. А потому Николай Сергеевич, просто расслабившись, решил не бежать впереди паровоза, но лишь отдаться воле подхватившего его течения и постараться хоть в этот раз не налететь на камни. Тем более что, как сегодня узнал пенсионер, Дмитрий Иванович не просто поверил, но еще и действовать начал по-своему, не считаясь с наставлениями пришельца. И действовать так, что Булыцкий мысленно снял головной убор и на радостях выкрикнул: «Браво!» Разыграть такой спектакль с остатками войска Тохтамыша, как следует потрепав и подчинив его именем своей воле окрестных князей, перевезти в Русь Московскую огромное количество мастеровых, в последний момент развернуть купцов и направить их с дарами к Литовскому князю. Браво, Дмитрий Иванович, браво!!!

И если поперву коробило преподавателя то, что не по его предположениям история ладится, но как-то вроде как и вкривь, то теперь понимать начал он: а почему так. Ведь при всей своей осведомленности и не подумал пенсионер о людишках навроде Некомата или того же Васьки Вельяминова – отступника, сына последнего тысяцкого на Руси. А вот князь, напротив, о таких, похоже, и призадумался. А призадумавшись, все так обставил, чтобы комар, как говорится, носу не подточил, да до Тохтамыша ни единая весточка не долетела о возможной подготовке отпора его армии. Да и потом, когда таяло войско кочевника; оно вроде как случайностью обставлено было, а на самом-то деле… Уже и не верил трудовик, что с нижегородским войском случайно все так вышло; само собою. Ведь теперь готов он был поклясться, что это – спектакль, умело разыгранный Великим князем Московским. Не зря же послов впереди войска рассылал Дмитрий Иванович! И самое-то интересное, ни даже повода не было заподозрить Дмитрия Ивановича в игре против «старшего брата».

Следуя за товарищем, Николай Сергеевич вошел в трапезную.

– Присаживайся, Никола, – коротко кивнул Милован, указывая на скамейку. – Не велел князь тебе того говаривать. Мол, горяч больно, того и глядишь, дров наломает да опять с ног на голову все перевернет. Прав Дмитрий Иванович, – вздохнув, продолжал тот. – А по мне, так еще больше наломаешь их, не знаючи. Так что я тебе, что от князя услышал, расскажу, а дальше ты, уж не обессудь, сам смекай, что оно да к чему. Мож, и не прав я, да только сердцем чуется, что так должно. А, как Сергий говаривал, сердце не обманешь. Голову – да, можно. Сердце – никак.

В это время дверь отворилась и к мужчинам присоединился Сергий.

– Явился-таки, – присев на скамью, негромко молвил старец. – От фрязов[47] – брех.

– Так что, ждали кого-то? – встрепенулся Николай Сергеевич.

– Ждали, – кивнул Милован. – Да не так скоро и не самого бреха.

– Некомат – брех. Смуту сеял меж князей в угоду фрязам. Да посеял бы, коли не Божья воля. Господу, Русь Московская чтобы сильной была, угодно. То и свершилось, фрязам наперекор. Дружку Некомата, Ваньке Вельяминову, вон, давно уже голову с плеч сняли[48]. Грех на душе князя Дмитрия тот, да меньшим грехом больший отворотил. Княжьей воле непослушание, оно паче смуты открытой; так и отвадил он охотников души сирые с панталыку сбивать смертоубийством прилюдным.

– И правильно, – хмыкнул Милован. – Оно много охотников развелось до власти. А по мне, хоть и тысяцкий, а честь знай да воле князя наперекор не становись! Князь – глава. За ним и бояре. Ослушался – так и голова с плеч долой!

– Так а вече как же? – порывшись в памяти, поинтересовался Булыцкий. – Вроде как все решают, делать что, случись беда какая. Может, оно и вернее так, чем когда один-то?

– Все когда решают – так все одно, что никто, – проворчал в ответ лихой. – Оно хоть и с виду ладно, да на вече том больше глотки рвут да кулаками машут. Поди ты чего дельного порешай – в толпе-то такой! Голова одна должна быть. За ней – и бояре, и владыка, и дружина. Оно, коли так, то и толку больше, и ушкуйников нет.

– А ушкуйники при чем здесь?

– А при том, что опосля вече такого по всей Оке те, кто битым оказался, промысел такой устраивали, что лихие по лесам прятались; ни дай Бог на ушкуйников нарваться! Никого те битые не щадили! Хоть бы на ком, но отыграться! Как по ушкуям своим рассаживались да вниз по течению шли, так саранча – пыль ангельская! Хотя спору нет; и толк с них. Соболя с Югорского камня[49], да шкуры, да каменья, – чуть подумав, закончил Милован.

– Ванька обиду на Дмитрия Ивановича затаил за то, что после смерти Васьки Вельяминова тот тысяцкого пост упразднил. Молодой, горячий. До подвигов охочий. Вот и грех тебе, – продолжал между тем старец. – В Орду утек да смуты оттуда мутил. А потом Некомата и повстречал. Вот вдвоем в грех ввели Михаила Ивановича – Тверского князя. Посулами славы да власти против рати Дмитрия Донского подняли. И грех, ну, и добро, конечно. Не они, так и князья бы против Твери не объединились. Не двое эти, так и княжество Тверское грозным до сих пор было бы.

– И Едигею[50], пожалуй, ответ другой дали бы, – задумчиво добавил Булыцкий и, поймав недоуменный взгляд товарища, поспешил пояснить: – От Орды. Навроде Тохтамыша, хитрее только. И в сечах ловчее. Долго до него еще должно быть, а теперь – и вовсе неведомо, как оно там сложится. Ты пока и в голову не бери.

– Из грядущего твоего?

– Да не из моего, а из твоего, Сергий. Даст Бог, доживешь.

– Власть князя – от Бога, – не заметив реплики, продолжал Сергий. – И яко Бог един, так и князю единому быть должно. Князь да дума – единое. И у каждого-то и думы все о княжестве должны быть, а то каждый о своей мошне думает. Как все о едином, так и лад, и порядок, и мир. Как каждый себе князь на уме, так вот и смуты тебе, и разлад.

Некомат с Ивашкой смуту раз навели. Кто единожды в грех свалился, тому и до другого раза недалече. Особенно ежели к Богу спиной повернут. Некомат от латинян; Богу истинному он чужд. Глядите за ним шибко, кабы беды не учудил какой. Не просто так он здесь.

– Видишь ты, отче, далече, – задумчиво прогудел Милован. – К твоим словам еще и волю княжью добавить надобно. А воля – такова: Некоманта сыскать да в Белокаменную хитростью или силой заманить, дабы беды не учудил какой. Видеть в глаза не видывал его, потому и сомнения взяли, – Милован почесал бороду. – Теперь разумею: вязать надо было еще там, а не в место святое везти.

– Успеешь еще, – усмехнулся Булыцкий. – Не торопись; сам же меня и наставлял. Не тронь, да пожить дай при монастыре.

– Чего мелешь? – взъерепенился в один миг Сергий. – Не бывать такому, чтобы в месте святом да фрязов посыльный жил! Хоть и создал Бог человека по образу и подобию своему, так фрязы отвернулись от него да делами богохульными занялись! Не бывать! Негоже!

– Ты подожди, святой отец, не кипятись, – поспешил успокоить его преподаватель. – Не в монастыре самом жить ему.

– Ишь, удумал чего!

– Пусть в келье поживет, да так, чтобы приглядывал за ней кто постоянно. Пообвыкнется, да, глядишь, разговорится, да чего полезного скажет. Того, что ни тебе, ни князю не ведомо.

– И так расскажет, – хмуро проворчал Милован. – Не таким языки развязывали.

– Расскажет, конечно, – оскалился в ответ пенсионер, – только с перепугу чего напутает, приврет или с ног на голову перекрутит. Или ты о чем спросить запамятуешь. Знаем мы ваши методы, – вздрогнул пенсионер, почему-то снова вспомнив Аввакума.

– Ты, Никола, опять за свое, – насупился в ответ Милован. – Ох, язык до беды тебя доведет! Князь не укоротил, так, думаешь, теперь все дозволено!

– Ты мне князем не тычь! – огрызнулся в ответ Булыцкий. – Князю я пока нужен был, так и почет мне был и вера. Беду как упредил, так и все: забыли, да и облаяли еще. А я вам как лучше говорю! То, о чем вы и знать не можете.

– Так-то оно, так, – усмехнулся в ответ Милован, – а что скажешь сейчас, когда не в почете у Дмитрия Ивановича стал, а?

– Так и не моя в том вина, что князь от меня получить хочет то, не ведаю чего я и сам!

– Ты, Никола, поаккуратней, когда с ратником княжьим беседу ведешь! – зло оскалился бородач. – Словеса выбирай как следует.

– Что, отведал славы, – подался вперед Николай Сергеевич, – голова хмельной стала от вкуса сладкого?! Так только помни того же Михаила Тверского! Ему тоже сердце власти да славы желание обожгло. А кто он теперь, а? Да никто!

– Ох, не вводи в грех, – откашлявшись, рыкнул Милован.

– Оба не грешите в доме Божьем, – мягко, но в то же время решительно вклинился в спор Сергий Радонежский. – И ты, Никола, не прав; горяч шибко, и ты, – обратился он к Миловану. – Гордыни грех – тяжкий. Ослепляет, да так, что и земли не видать под ногами.

– Твоя правда, – встряхнув головой, проговорил Милован. – Есть грех, – перекрестившись, он поклонился сперва Сергию, а потом Булыцкому. – Прости, отче. И ты, Никола, прости. Твоя правда; слава да власть – что мед хмельной.

– Бог простит, – мягко отвечал Сергий.

– И ты прости меня, коли обидел. – Булыцкий в ответ также поклонился товарищу. – И за мной грешок водится: горяч иной раз больно.

– Раз так, то пусть по-Николиному в этот раз будет, – рассудил Радонежский. – Я братию предупрежу, чтобы ухи держали востро, да и вы поглядывайте, – предостерегающе поднял палец старец. – Схимники – народ смирный, обидеть – всякому по силам.

– Благослови, отче, – поднялись со скамьи мужи.

– Благословляю на дела богоугодные.

На том и закончили. Булыцкий с Милованом отправились к Некомату, Сергий удалился на молитвы.

Вокруг купца уже вовсю хлопотали свободные от молитв схимники. Наслышанные о злоключениях путника, они предлагали кто краюху, перекусить чтобы, кто соломы, чтобы было удобней лежать, а кто и просто охал, сетуя на лихих.

– Здрав будь, Некомат. – Милован подошел к телеге, с которой так и не слез несчастный. – Ты уж прости, что оставили тебя; уж больно строг настоятель. Мирские беды чужды Сергию, вот и не хотел, чтобы покой братии его нарушал.

– Мож, тогда я сам ответ держать буду? Оно уже, вон, ночь на дворе. Укрыться хоть бы до утра, а там и дальше, с помощью Божьей? – поднял тот бровь. – Теперь до Москвы как добраться, знамо, – оскалился он. – До утра бы перемочься как-то, да хвалы Богу воздать, что люди добрые не перевелись, да живот что в лесу дремучем уберег.

– Богу как угодно, так и будет, – наставительно поднял палец Милован. – Строг, хоть настоятель, да все одно, – душа чистая. Позволил остаться, пока сил горемычный не наберется. Оно три дня без харча – не шутки. Иной схимник не сдюжит, а тут – мирянин. Не тревожь покой Сергия. Не надобно от молитв его отвлекать смиренных; не лепо это.

– Раз так, то и слава Богу, – кивнул купец.

– Ходить можешь? – заботливо, как отец, поинтересовался дружинник.

– Да вроде, – прислушавшись к ощущениям, отвечал заблудший.

– Ну, так пошли в келью. Сергий повелел, сказал: «Пусть отдохнет путник». Небось и не почивал, пока по лесу блукал. – Некомат скорчил унылую физиономию. – Отдохни с дороги дальней, а там, гладишь, и на баньку сподобимся. – Поддерживая пострадавшего, Милован довел его до кельи Николая Сергеевича. – Отдохни, не кручинься почем зря. Бог дал, Бог взял, – увещевал тот, пока Булыцкий готовил гостю топчан.

– А это чего? – кивнул купец в сторону неуклюжего нагромождения камней; то, что раньше было печью. – Теплая, гляди-ка! – забыв даже про свои беды, поразился бородач.

– Да печь, – сплюнул под ноги Булыцкий.

– А чего страшная такая? – вставил Милован. – Или то – как твой… как там его? Арбалет… Эрзац-арбалет? – вспомнил он непривычное для себя слово. – Эрзац-арбалет? Князю-то показать да перебиться время какое-то, покуда скопом ладные делать не научимся?

– Эрзац? – живо насторожился купец, бросая острые взгляды по сторонам. – Это тот, что ль, что против Тохтамыша?

– Он самый, – нарочито равнодушно отвечал Милован. – Тоже страх божий, что и печь эта. А что с нее толку, раз по каменьям рассыпается то и дело? – Булыцкий в ответ лишь развел руками. – Эх, Никола! Как дите малое, – закашлявшись, Милован двинул из кельи. Все за тобой приглядывать. Принесу сейчас кой-чего. Погоди меня.

– А ты, что ль, тот самый чужеродец? Пророк? – едва лишь за бородачом захлопнулась дверь, подался вперед Некомат.

– Выходит, – да.

– Из грядущего?

– Из грядущего.

– И про всех, что ль, наперед знаешь все? И судьба как сложится, и Богу душу отдать когда суждено? – в упор уставившись на хозяина кельи, вкрадчиво поинтересовался тот.

– Наперед только Богу ведомо, – уклончиво отвечал Николай Сергеевич. – У него и вопрошай. Я – лишь раб Божий, за грехи свои, видать, в прошлое попавший.

– Не рад, что ль? – оскалился в ответ пришелец.

– А чему радоваться-то?

– Да как чему? Тут собака каждая грезит себя поближе к князю подсесть да славы испить вволю, а тебе – дорога прямая, хоть бы и к боярину, хоть бы к князю, а хоть бы и к Патриарху самому Вселенскому. Наперед знать, что да как сложится, не власть, что ль? Да никакому золоту с таким знанием не тягаться! Тебе бы, чужеродец, в палатах княжьих, а не в конуре этой, – он, оскалившись, презрительно оглядел убогий быт кельи, – ютиться. Да что там палаты княжьи?! Тебе хоть в Сарай Ордынский, а хоть бы и к дожам![51] Выше тебя Бог только и будет! Не радость, что ль?!

– Что-то не пойму, к чему клонишь? – Николай Сергеевич в упор посмотрел на собеседника.

– А к тому и клоню, – выдержав этот взгляд, спокойно отвечал Некомат, – что с твоими знаниями от князя далече быть – грех! Что ль не слыхивали все, как ты во славу Создателя тех выхаживал, кого уже и отпевать начали? Иль про нити рвущие; те, что против конницы, иль про фрукты-овощи невиданные? Вон, печь твоя! Поди сыщи по Московии таковую! А у тебя – вот она! И что? Сладко тебе, что ль, живется? Князь, что ль, милостью одарил, да вон хотя бы за Москву спасенную?! Гордыня – грех! А не гордыня, что ль, спасителя не отблагодарить, а?

– У князя хлопот нынче, что ни тебе, ни мне не снилось, – спокойно отвечал преподаватель. – Ему вон Москву по новой отстраивать.

– Отстроит! На то и князь. А что ль, не твоя бы помощь, было бы чего отстраивать, а? Забыть – оно всегда ловчей, чем отплатить добром.

– От добра добра, сам знаешь: не ищут, – Некомат, потупившись, промолчал. – К чему разговор затеял этот?

– К тому, что здесь – никто ты. – Путник оскалился вновь.

– И с того что? Где-то лучше будет?

– А ты сам подумай, – прищурился в ответ тот, – слушок-то уже потек. Не зверь, в клети не запрешь. Сейчас много охочих от чужеродца услыхать про грядущее. Генуэзцы с венецианцами да с Царьградом в разладе. Уж они-то не поскупятся на дары, за то лишь, чтобы от тебя услышать; как им в битве той одолеть всех.

– Кто мне генуэзцы твои да венецианцы? Родственники, что ли?!

– Все людины – братья да сестры. Одним Творцом созданы по образу да подобию Бога.

– Хочешь, сам родственникам расскажи. Желаешь сам к дожу вхожим быть? Так я подсоблю!

– А то не хочу?! Хочу, конечно. А ты, что ль, – нет?!

– А я уже нарассказывал, что пустобрехом зваться стал, да в поруб чуть не угодил, на казни русичей гостем главным стал!

– Предателями они были!

– А ты не суди!

– Горяч ты, Никола, – сбавив обороты, угомонился Некомат.

– Так хочешь сам рассказать дожам генуэзским про грядущее их?

– А то!

– Так слушай, – оскалился в ответ тот. – Недолго осталось Генуе владычицей морей быть. Скоро забудут про ее величие, отъедят и Сардинию, и земли Палестинские, и в Лигурию французы да миланцы наведываться начнут. Корсика – так вообще взбунтуется.

– Брешешь!

– Еще чуть, и забудут все про величие былое! Еще чуть, да сами коленья склонят!

– Пустое… Пустобрехство то!

– Что, еще не раздумал в Геную с вестями идти, а? К дожам за благодарностию?! За почетом да за золотом!

– Да как возможно такое, чтобы пала Генуя? Осадит, что ль, кто?

– Сама рухнет, бо руки вороватые. Что у фрязов, что у венецианцев. А Царьград – османы возьмут.

– Слышь, чужеродец, ты напраслину свою мне не городи! Генуя – сила! Не может она так просто пасть!

– Ага, сила. Оттого, наверное, и дожи правят, а не князья. Сила там, голова где одна, да на постоянке! А когда один пришел[52], потом – другой, так ни порядку тогда, ни силы, ни уважения!

– Оттого, что ль, с боярами и советы держат князья, а? Оттого, что ли, все поперву с боярами снюхиваются, а потом только к князю. Оттого, что ль, чехарда с князьями-то, а?! Пока все живы, так и ладно, а как кто Богу душу отдает, так и начинается замятня! Каждый на Русскую Правду[53] киваючи, сам повыше метит![54] Это, что ль, уважение?! Это, что ль, сила?! Так пусть лучше дожи правят, чем так!

– И так будут, – усмехнулся в ответ трудовик. – Да Генуе твоей от того уже ни жарко ни холодно будет. – Разошедшийся было Некомат осел разом, словно скукожившийся шарик, и лишь молча перекрестился. – Ну, еще что сказать, или досыта наелся?

– Пощади, чужеродец, – взмолился буквально купец. – Довольно. Мочи нет слышать такое! Оно, что ль, правда? – жалобно посмотрел на хозяина кельи Некомат. – Или… или, – словно утопающий, отчаянно цепляясь за соломинку, просиял тот, – упредить возможно?

– Упредить… – усмехнулся Николай Сергеевич. – Тут свои чуть в поруб не бросили едва, а то чужим докажи попробуй, что лихо идет! Так как прознает кто, что с княжества Московского гость про беду вещает, так и поруб кущами райскими покажется! – Келья погрузилась в тишину. – Еще чего знать хотел? – первым нарушил ее Булыцкий.

– Довольно, чужеродец, – покачал головой купец. – Прав ты; оно лучше бы и не знать такого, а тем паче к друзьям с вестью такой и не соваться, – горестно закончил тот, не заметив даже оговорки своей. – Ты прости, – помолчав, продолжил визитер. – Умаялся, да время позднее.

– Мир тебе, – поднявшись на ноги, отвечал Николай Сергеевич. – Я тоже завошкался с тобой; дел уйма осталась несделанных. – И, распрощавшись, Николай Сергеевич оставил ошарашенного гостя наедине со своими мыслями.

– Вона как, – задумчиво почесал бороду Милован. – Из чьих других уст услыхал бы, не поверил бы. Прости, – поймав недоуменный взгляд товарища, пояснил бородач. – Я потому и вышел, чтобы тебя оставить с Некоматом; что скажет, интересно было. Да уж больно вы разошлись, что и на улице слышно стало, о чем да как талдычите, – закашлялся он.

– Слышал, значит, что сулил змий, а? – задорно усмехнулся пенсионер. – Смотри, а ведь как умахну от князя к генуэзцам. Оно и море поближе, и солнца побольше, и зим нет. Научу, чего делать надобно, а там и, глядишь, – хоромы каменные в дачу получу от князя-то местного. А то князь-то Дмитрий уж больно недобр стал. Вон, даже с глаз долой погнал в последний раз.

– Ну-ну, – усмехнулся в ответ тот. – Сам же сказал: свои вон, пока уверовали, сколько времени прошло. А ты тут чужих поучать рвешься. Нет, Никола, здесь сиди. Не забыл про тебя князь, да за походом последним здоровьем худ стал, вот и не едет.

– Чего стряслось? – Про обиду свою тут же позабыв, Булыцкий вздрогнул, вспоминая приступ на поле боя. Тогда Дмитрий Иванович едва не отдал богу душу; лишь чудо да вечная непоседливость трудовика спасли его, а вот сейчас… Таблеток осталось – кот наплакал. Капель – на дне пузырька.

– Хворь одолела. По осени старухи наведались: Простуда, а с нею Знобуха да и Трясуха.

– Чего? – не понял Булыцкий.

– В горячке свалился Дмитрий Иванович, – пояснил лихой.

– Давно?

– День шестой тек, когда я ушел. А еще три дня – в пути. Что сейчас – так и Бог один ведает. Никола, ты, мож, и сестер спровадишь тех, а? Вон, на сече, тогда, с Тохтамышем, живот князя уберег.

– Мож, и спроважу, – тяжело вздохнул тот.

– А охаешь чего?

– Ты, может, не понимаешь чего, Милован, так я поясню, – в упор на товарища поглядел Николай Сергеевич. – Я хоть и из грядущего явился, так не Бог всемогущий, а человек, как ты, да как любой другой! Да, знаю то, что вам неведомо, да не потому, что наперед заглядывать умею, а потому, что с высоты веков уже известно все! Знал, что ли, я, – начал распаляться Булыцкий, – как Дмитрий Иванович с Тохтамышем рассудит? Знал, что ли, что поверил словам моим, а не за пустобреха держал?! Мне, что ли, ведомо было, что ты почет при дворе князя обретешь, а?!

– А на ноги не ты люд ставил?

– Ну, ставил. Да не от того, что духом силен или калик перехожий[55], – уже пер он на Милована и не замечая даже, как глаза вспыхнули собеседника его, – а от того, что так только и будут врачевать в грядущем! И то, что я тогда сделал, – тьфу, с тем по сравнению, что ведомо человеку будет! Машины такие будут, что человека насквозь просветить можно будет. Раскрыть его, как свиток берестяной, лишнее подтереть да снова закрыть. Тебе небось и не снилось такое-то, а?!

– Раскрыть да подтереть, говоришь, – усмехнулся вдруг Милован. – Ох, как у тебя в грядущем просто все, Никола, – убийственно-спокойно продолжал тот, да так, что Булыцкий мало-помалу успокаиваться начал. – Помнишь, сказывал тебе про блаженного одного? Того, кто врачевать умел да вещи дивные рассказывал про хвори да про то, что тело человеческое – что княжество доброе?

– Ну, помню чего-то, – опешил от такого поворота. – Это к чему ты.

– Да к тому, что все понять не мог я; чего его с нами держит-то?[56] Уж сколько раз утечь мог, да все ни в какую! Как-то его и спросил: «А чего ты, мил человек, с лихими-то все тетешкаешься? С нами ж все не слава Богу: то худо, то лихо, то холодно, то голодно. В город бы шел: и почет и достаток». Знаешь, ответил что?

– Мне-то почем знать? – пожал плечами трудовик.

– А то и сказал, что хвори – и за грехи за наши наказание, а паче – из грядущего наказ: не должно так быть! – закашлялся дружинник.

– Ох, и завернул ты, – аж присвистнул пенсионер. – Ох и мудрено.

– Я тоже так и казал, – Милован зло сплюнул под ноги. – А он только улыбнулся. Грехи, говаривал, тоже разные бывают. Что-то – тьфу, а не грех. Иной раз и не худо вовсе, да люд за серостью своею поперекрасил да в одежки черные вырядил. А другое-то, что благодетелью считается – паче греха лютого самого. Оно и не отличишь иной раз. – Собираясь с мыслями Милован замолчал, а пораженный Николай Сергеевич просто не нашел, что сказать, так поразили его слова товарища. – Оно людям-то и не различить иной раз, а у Господа мерка едина. Вот за спиной-то у каждого копится, что мешок тяжелый. Что худого сделал да подумал, – камень в суму эту. Что ладного да доброго – так груз прочь.

– Что, суму как наполнил, так и хворь? – поинтересовался пенсионер.

– Суму как наполнил, так и к Богу через мать сыру землю, – чуть подумав, ответил его собеседник. – Оно на то и знаки из грядущего приходят; чтобы уберечь. Упредить людине, чтобы ясно, что день божий, стало: нельзя так дальше; торба уж тяжела как становится. Одумайся, мол!

– Да ну?

– Вот тебе и «да ну», – проворчал в ответ бородач. – Оно шибко как в душу засело. Так, что и бражничать перестал с ватагой своей. А потом и старика этого Бог прибрал к себе; он, бедовый, братию хмельную поучать да наставлять начал, да те под головы мутные и сгубили. Потом уже я за все воздал; и за души моих, и за блаженного этого и за животы всех убиенных разом. Никого не пощадил! От злобы глух и слеп был, что до сих пор не упомню, как с ватагой той сладить разом ухитрился. Тело старика того в могилку какую-никакую уложил, чтобы зверье дикое не пожрало, да поковылял куда глаза глядят. И сгинул бы в лесах тех, кабы на Калину не наткнулся. Он хоть и ворюгой был, что иной раз паче лихого, а все равно приютил; руки нужны были крепкие ему да голова смекалистая. Да и Осташка – сердобольная, слово замолвила. Выходили, на ноги поставили. Там и к земле вновь вернулся. Вспомнил, как оно… А там и злоба мало-помалу ушла. А с ними и язвы, коими полтела обмело.

– Какие язвы? Какая злоба? Ты вообще на что мне про это все рассказываешь сейчас?!

– А на то, что ты ведь тоже из грядущего знаком прислан. Мол, торба с каменьями за спиной Московии уж больно велика становится. Вот-вот вниз потянет.

– Я? Знак?

– А кто еще? – пожал плечами Милован, да так, словно говорил о само собой разумеющихся вещах. – Чьи-то сердца умягчил, чьи-то души от греха уберег, наставлениями чему научил… Оно по песчинке да по камешку, а сума-то и легче та стала.

– Один грех упредил, а другой – взрастил, если по-твоему получается. – Вон Дмитрий Иванович учудил чего с походом своим да казнью русичей.

– Если по-моему, то – да, – вздохнул Милован. – Да только, знать как, дальше-то что? Кто знает, грехом тем, знать, большие упредил. Смертоубийства в склоках междоусобных? Вон, земли князей, меж собой лающихся, объединил Дмитрий Иванович. Бояр приструнил, тех, которых не повырезали в сечах тех, да дружины с холопами боевыми держать запретил, чтобы и мысли, и мечи против друг друга не точили.

– Как запретил? – встрепенулся Булыцкий. – А беда как?!

– Воеводы теперь княжеские на граничных постах стоят. Им что воля князей поместных да бояр строптивых теперь – ничто. Князю Московкому теперь только и кланяются. Оно теперь своевольничать ни одна шельма не полезет. Особенно супротив Московского князя воли, – задавливая очередной приступ кашля, согнулся Милован.

– Ох, мудро! – восхитился Николай Сергеевич. – Кто же научил?

– Ты и научил, – удивился в ответ Милован. – Сам же сказывал: как кулак должно всем быть. Все разом! Все – плечом к плечу! А как тут кулаком единым быть, если у каждого – воля своя, да дружина, да мошна, да меч? Нет уж! Один князь! Остальные все: бояре да воеводы – при князе, да не над ним!

– А кто ударить вздумает? Ольгерд тот же, а? С дружиной со своей отбиться – милое дело, а теперь как?

– Так то другую твою загадку разгадали, – расплылся в довольной улыбке Милован.

– Какую еще загадку? – вновь поразился пенсионер.

– А не ты ли, Никола, сказывал про то, как князья с воеводами в грядущем о бедах друг другу вещать будут? Оно хоть и в княжестве другом, да как мы с тобой сейчас разговариваем.

– Ну, наверное, говорил. – Николай Сергеевич задумчиво почесал затылок. – Так и что?

– Так и то, что сполохи[57] велел рубить Дмитрий Иванович! – расхохотался в ответ Милован. – А на каждом – поленница, просмоленная как следует, да вон на каждый по билу[58] стянули. Беда случись где на границе, так и до Москвы весть стрелой донесется, хоть бы и ночью, а хоть и днем! Ну, каково?

– Ох и ладно! Ох и мудро!

– То-то же!

– Слышь, Милован, – переменился в лице Николай Сергеевич.

– Чего?

– А ты ведь не зря мне про хворь княжью рассказал, так?

– Ну, так, – насупился в ответ тот.

– Чего от меня хочешь-то?

– К князю тебе надо. Верней, ему нужно, чтобы ты пришел.

– Князь еще в прошлый раз вспылил, – невесело усмехнулся Булыцкий. – Мол, только харч на тебя изводится почем зря! Не было, что ли, такого?

– Было, – с готовностью подтвердил Милован.

– И в поруб грозился кинуть, так или нет?

– Не было такого! Это уже ты сгоряча сейчас!

– И с глаз не велел гнать?!

– Да, было, – из-за приступа очередного коротко отвечал дружинник.

– И теперь надобно, чтобы я к князю на глаза явился, верно? Так, чтобы прямиком да в поруб гнить?!

– Ты да князь – два сапога пара, – закашлялся в ответ лихой. – Своевольничать – мастера, да буянить почем зря. Как дети малые; чуть что не по-вашему, так ножонками топать. А как «бес попутал» сказать, так – кукиш. Ну, повздорили. Оба нелепо поступили. Так и что теперь? Дуться? Князь там, в палатах у себя, ты – здесь! И ведь оба разумеете, что неладно получилось, да ждете друг друга. Одному – гордость советчица, другому – стать княжья. А вам бы замириться да вновь рука об руку идти!

– Князь прислал, что ль, замиряться?

– Сам пришел, ибо оба – дурни, – проворчал Милован. – Князь на тебя наорал, камень в суму забросивши, лежит в трясучке теперь. Он да малец его. Не ровен час, богу души отдадут. Ты на князя проорался, – вот тебе и Некомат… тот еще змей. Не простишь ежели, так и Бог его ведает, что в твоей суме появится.

– Совсем, что ли, с князем худо сейчас?! – оборвал его Николай Сергеевич.

– Совсем, – коротко кивнул дружинник. – Вон бояре уже за спинами шепчутся; примеряют, кого бы лучше им на княжение: Владимира Андреевича, Михаила Тверского или Василия Дмитриевича. Осмелели, стервецы! – Рассказчик с досадой сплюнул. – Им-то Дмитрий Иванович – врага теперь лютее, ибо место им указал их! Радость теперь хворь эта, – зло продолжил дружинник. – И митрополит уже наряды примеряет. Ему оно – своя радость; грозен Дмитрий. При нем не развернешься. Сегодня так захотел – Митяя на митрополитство двигать начал, завтра по-другому – Пимена. А как неугоден чем – в ссылку, да Киприана позвал. А потом что будет, Богу одному ведомо. Да и Киприан – не Сергий. Ему славы надо. Недаром ведь умен! А какая тут слава, если все Дмитрием-то Ивановичем вершится?

– И чего раньше молчал-то?! – взбеленился Николай Сергеевич. – Резину тянул чего?

– Чего я тянул? – изумился Милован. – Какую такую резину?!

– Да не знаешь ты, – в сердцах буркнул пенсионер. – Молчал чего, спрашиваю?!

– Того, что неведомо, тебя Бог один знает, что учудишь, – пробурчал в ответ тот.

– Завтра едем к князю!

– Ну, слава Богу, – выдохнул Милован. – Только ты это, – остановил он собравшегося уйти товарища, – Некомату – ни гугу!

– Твоя правда, – чуть подумав, согласился пенсионер. – Чего удумает еще. Сергий знает?

– А то как же? – удивился Милован. – Он и сам вызвался тебе рассказать да попросить за князя, да я вперед, вишь, влез.

– А влез-то чего, – усмехнулся Николай Сергеевич. – Все меня попрекаете, что, мол, поперек всех да в самое пекло, а тут…

– Ты бы Сергию не отказал, – мрачно отвечал дружинник. – И не потому, как за здоровье княжье радеешь, да потому что настоятелю за добро отплатить решил бы… но не князю. Отказать не смог бы Радонежскому, и только-то. А я – кто? Так, лихой бывший. Мне и не согласить мог.

– Мог, – кивнул в ответ пенсионер. – Так чего же ты ко мне, а не Сергий Радонежский.

– Через душу то сделано должно быть, чтобы камень с торбы – прочь, – чуть помолчав, начал Милован. – Ты ведь на князя обиду затаил, верно?

– Затаил. Верно.

– Обида – грех, – так же спокойно продолжал лихой, – да тебе переступить надобно было через гордыню свою. А за тобой, глядишь, и князь. Так, помалу, помалу, да добрее стали бы оба, на радость Богу. Да и сумы ваши легче теперь уже, знамо дело.

– Ох, и мудрен ты стал, – покачал головой Николай Сергеевич. – То про хвори заладил, то теперь про грехи. С чего бы то?

– Свои грешки, мож, замаливаю да суму свою опорожняю, – насупился в ответ лихой.

– Ладно, не кипятись, – примирительно отвечал пенсионер. – Утром и выходим.

– К Сергию пойдем. Благословит пусть на дело доброе.

– Так ночь на дворе-то! Чего тревожить?!

– Сергий – в молитвах, за умягчение сердец. Не меньше, а может, и больше моего ратует за княжье здоровье-то. Ждет он. Пошли.

На том и порешили и сразу же направились в келью настоятеля. Тот действительно истово молился, да так, что и не сразу стук услыхал. Поняв, кто эти ночные гости, улыбнулся и, пригласив товарищей войти, прикрыв глаза, выслушал Булыцкого о планах его идти в Москву.

– Сильный духом – кто над страстями своими властен, – негромко начал он. – В тебе хоть и огонь кипит нешуточный, да ты все больше властвуешь над ним, а не он над тобой. – Задумавшись, старец снова замолчал, и теперь надолго. – Человек хоть и грешен от рождения, да Бог его по образу своему да подобию создал, частичку себя вложив в тело бренное. Так, стало быть, в каждом из нас – частичка эта светлая. Людин нынче – что звезд на небе, а все одно: в каждом – животворящий свет Божий. В ком ярче, а в ком и совсем утлый, а все равно есть. Так, в себе свет Божий разжигая, не только о своей душе печешься, но и о всех разом душах. Как пуд[59] оно все, – вздохнув, негромко продолжал старец, – между диаволом и Богом. Свет – одна чаша, тьма – другая. И от того, чего на земле больше: добра или худа, ведомо – кто верх возьмет. Оно, получается, что сами мы выбираем, то и вокруг нас.

– Выходит, – посмотрел на него Булыцкий, – Тохтамыша казнили бы если, то и ладно было бы: дело благое, и света на весах больше.

– Не света больше, да тьма сильнее, – с печальным вздохом отвечал Сергий. – Ты да князь – души светлые. Сгубили бы ворога, так и по греху взяли бы. А чем душа светлее, тем пятна на ней – виднее. Отпустили его, окаянного, еще чище стали. Вот ведь оно как: жизнь – что испытание.

– Кому?

– Душе чистой. Душа, она к свету рвется. Любая. А вот тело бренное – во блуд тянет; во мрак. Вот и душе каждой время отводится на то, чтобы путь свой пройти к Богу. Как должно… Или ко дьяволу, как пороки наши понукают. Вот ты, Никола, к Богу тянешься, – подняв глаза, проговорил старик. – Вот только ухабист путь этот да непрямой. Ступайте, – и благословление мое вам в придачу.

– Спасибо, отче, – поклонился Милован.

– Спасибо, отче, – последовал его примеру Николай Сергеевич.

Уже подойдя к келье, чертыхнулся Булыцкий, запамятовав, что в ней гостя разместил. А раз так, то в соседней келье поселил настоятель Николая Сергеевича и товарища его.

– Почивать пора, – поеживаясь от промозглого ветра, прогудел Милован. – Завтра в путь с утра самого.

– Иди, – отвечал тот. – Охотки пока нет. Иди, иди; нагоню я.

На том и расстались. Милован, кашляя и ворча что-то под нос, ушел в келью, а Булыцкий направился в свою сокровищницу – в инструменталку, а по совместительству и библиотеку. Аптечка-то все; ку-ку. Никак не рассчитанные под хранение в условиях вечных сырости и холода упаковки покорежились и отсырели, и Булыцкий сам бы не рискнул подсовывать их больному. Герметично же упакованные порошки типа колдрекса решил оставить на крайний случай; по своему опыту толку не видел он от них никакого, но по запаху и вкусу вполне мог потянуть он на очередное безоговорочно исцеляющее средство, хотя и непонятно было, как отреагирует на него организм Дмитрия Ивановича. Да и потом: подействуй они, и князю – а Булыцкий в этом был уверен свято, – захочется наладить производство таких же снадобий. Из этих соображений решил трудовик на самый крайний случай оставить их. Ну, если совсем худо будет.

Сейчас же, в тусклом свете лучины разбираясь с берестяными свитками, он выискивал: а что там у него есть из жаропонижающего, попутно для себя решив, что ближайшим же шагом займется вопросами книгопечатанья; уж больно неудобны свитки эти – коробятся, место занимают. А тут еще и с лучинами все; искра любая, и вспыхнут так, что никакой пиротехнике и не снилось. И все, пропали труды.

Добросовестно порывшись на полках, Булыцкий, наконец, отыскал что нужно. Настой коры ивы, – наипервейшее средство. Еще записано было, что надобно бы отвар делать из весенней коры, а еще – что и от головной боли, и от усталости и хороший очищающий (дезинфицирующий?) эффект дает она, что тоже могло бы использоваться. Знать бы только, где иву эту сейчас найти-то, посреди ночи. Или в Москве уже клич кликнуть? А как худо все будет и поздно искать?

Тяжело вздохнув, Николай Сергеевич взял нужный свиток и, неловко повернувшись, зацепил плечом полку с «диковинами». Раздался противный стеклянный звон опустошенных банок. Чертыхнувшись, пенсионер полез подсветить лучиной; а все ли цело? Оно хоть и не было звука стекла бьющегося, да все равно, – лучше проверять вещи такие. Хоть и пустые склянки те, да все равно – диковины. И хоть не видел пока, как применить их возможно было бы, а все равно, как нутром чувствовал: пригодятся ведь еще. Порывшись как следует, трудовик вздохнул с облегчением. Вроде целые все.

Загасив лучину, Булыцкий вдруг заметил блики света, игравшие на полу худой кельи. Нервные, взбудораженно скачущие, как в какой-то шаманской пляске. «Чтоб тебя!» Нервно сглотнув, трудовик вылетел из халабуды и обалдело замер. Выделенная ему келья полыхала, занявшись от самой двери. «Милован!» – молнией пронеслось в голове у пенсионера. Тело действовало быстрее мысли. На бегу наматывая рясу на голову, он подлетел к двери и попытался ее распахнуть. Дверь дернулась, но, заботливо подпертая суковатой веткой снизу, не распахнулась. Мощный пинок, и обуглившаяся деревяшка улетела прочь, а матерящийся Булыцкий шумно ворвался в задымленное помещение.

– Милован! – увидав распростертого на полу товарища, бросился Николай Сергеевич на помощь. – Милован! – проорал, кашляя от режущего дыма. Потом, не теряя уже времени, подхватив и взвалив на плечо обмякшее тело, пошатываясь и прикрывая голову от падающих сверху углей, выскочил наружу. – Милован! – уложив бородача на землю, пенсионер наотмашь жахнул его по щеке; тот никак не отреагировал.

– Воля на все Божья! – легла на плечо чья-то рука. Обернувшись, Николай Сергеевич наткнулся взглядом на подошедшего Сергия. – Отдал богу душу. Отмаялся. – Перекрестившись, старец перевел взгляд на полыхающую келью, вокруг которой уже вовсю суетились монахи. – Утек, Иуда, – беззлобно, но как-то отрешенно прошептал он. – Наши души от греха уберег, но на свою пятно поставил.

– Проклят будь, предатель, – зло сплюнув в сторону кельи Некомата, Булыцкий размотал с головы своей рясу, накинул ее на лицо товарища. Сергий, неправильно поняв этот жест, скорбно перекрестил мужчину, читая какие-то свои молитвы. Впрочем, вникать в их смысл пенсионеру было некогда. Чуть натянув ткань, так, чтобы были понятны очертания лица пострадавшего, – он, набрав побольше воздуху, склонившись над другом и, зажав товарищу нос, припал к устам и резко выдохнул, наполняя им легкие мужика. Раз, два, три! Оторвавшись, он, под удивленным взглядом схимника, приступил к непрямому массажу сердца, то и дело чередуя с искусственным дыханием. Рывок! Натужно захрипев, Милован закашлялся, сгибаясь пополам.

– Чудеса, – осенив крестом сначала Булыцкого, затем Милована, а потом и себя, прошептал Радонежский. – Уж сколь про Иудин поцелуй убивающий сказано, да про оживляющий Николин… – не договорив, он закрыл глаза и снова осенил себя крестом.

– Милован! Милован! Как ты? – тормошил товарища преподаватель.

– Все, – откашливаясь, выдавил наконец тот. – Пение ангельское уже слыхивал. Довольно, думал; все, к Богу срываюсь. Да за что честь такая – ведать не ведаю, знать не знаю. А тут ты. За веревку, что душу с телом связывала, как дерни. Оно все перед глазами закружилось… И тут я вновь.

– Милован, дружище, в порядке!

– Спал уже, а тут сон – что пожар. Живо так! Подскочил, а оно и вправду: горю. Келья в дыму вся, жаром обжигает. Я – к двери, а она, окаянная, заперта. Ломиться начал, да дыму хватанул, – продолжал свой сбивчивый рассказ тот. – Оно аж перед глазами потемнело. А потом не помню. Сон только тот, да пение ангельское, да потом – ты. Почто на небеса уйти не дал? – вдруг насупился он.

– Богу лишь ведомо, когда да кому в кущи райские, – мягко вставил слово Сергий. – Знать, не все дела добрые, что отмерены тебе судьбою, сделаны.

– Твоя правда, – все еще дохая, прохрипел Милован. – Некомат где?

– Утек.

– Вот шельма! – зло процедил дружинник, добавив к тому еще несколько ну совсем непристойных оборотов. – Знал бы, руками своими придушил!

– Не бери греха на душу, – покачал головой Сергий.

– Какой уж там: не бери! Тут сам к Богу едва не ушел.

– Не ушел же.

Итак, Некомат сбежал. Ведомый какими-то своими соображениями, он решил избавиться от Николая Сергеевича и Милована, но милостью высших сил оба остались целы. Теперь, решая, что делать дальше, собрались в келье Сергия Радонежского, обсуждая дальнейшие шаги.

– К князю идти надобно бы, – все еще кашляя, проворчал Милован.

– Слаб еще, – твердо отвечал Сергий. – Вон душу Богу не отдал чуть. Здесь побудь.

– Принял бы я приглашение твое, кабы знал, что с Дмитрием Ивановичем все ладно да на уме у Некомата что, – проворчал тот в ответ. – Оно ему только ведомо, спалить кого хотел больше: меня или Николу.

– На тебя-то у него зуб какой? – пожал плечами Булыцкий. – В жизнь не встречались, и тут – на тебе.

– А у него и поспрошай, коли свидитесь, – прокашлялся дружинник. – А то, что обоих в келью ту нас с Николой Сергий благословил, так то окаянный слышал. Может, и видел, что я один зашел в нее.

Булыцкий не нашел что возразить и предпочел промолчать.

– Место намоленное, – негромко проговорил Сергий, – да диаволу неугодно оно вельми. Раз покусился, стало быть, и еще раз придет. Не так – иначе каким путем. И нет средств никаких от происков его, окромя молитвы смиренной.

– Молитвы – против дьявола, – веско напомнил Милован, и тут же закашлявшись, продолжил: – а против людины, – он по привычке потянулся к луку, но, вспомнив, что тот остался в полыхающей келье, лишь махнул рукой.

– А как с людиной такой или зверьем диким повстречаешься? Делать что будешь?

– Лук, – сплевывая мокроту, прогудел Милован, – мне Бог не подарит. А новый ладить – так то не одного дня дело. Все равно в Москву надо выдвигаться. Да так, – задумавшись, продолжал он, – чтобы всем видно было: спроваживаешь гостей. Коли так, так за нами пойдет душегуб этот, а твою обитель в покое оставит. Руки ловки, да сами сметливые. Бог даст – дойдем.

– А ежели по-другому Бог решит? Что тогда князю говорить будешь?

– А ежели по-другому, так все одно не дойдем, – здраво рассудил Николай Сергеевич. – Творцу и князя воля – не указ.

– Благослови, отче, – закашлявшись, добавил Милован.

– Мож, отлежишься чуть? И так хворый, а тут еще это.

– В Москве и отлежусь. Благослови, а то без благословления пойдем.

– Благословляю.

На том и порешили. Несмотря на охватившее всех после происшествия возбуждение, товарищи решили хоть немного, но поспать; путь неблизкий предстоял, и рассчитывать пока лишь на собственные силы приходилось, ну и на удачу; оно все-таки рассчитывал Милован на то, что купеческий караван какой повстречают они в пути. Да с ним и дойдут.

– А один-то чего пришел? – повторил свой вопрос Булыцкий. – Взял бы кого из дружины. Оно хоть бы Тверда. Все одно вдвоем ловчее.

– Да одному течь незаметней, – холодно отвечал Милован, да так, что Николай Сергеевич решил вопрос этот свой и не повторять больше. Оно надо будет – сам потом расскажет. Впрочем, правда была в словах лихого. Пошел бы дружиной, так кто его знает, чем бы оно все обернулось. Так хоть Некомата в лицо увидели, да теперь уже при случае точно узнают. Решив так, он повернулся на бок и почти сразу погрузился в сон.

Пятая часть

– Поднимайся, Никола, в путь пора, – разбудил трудовика тяжелый влажный кашель Милована. Булыцкий нехотя продрал глаза и с трудом приподнялся на топчане. – Отдохнули, пора и честь знать. Дорога вон неблизкая, – деловито изучая содержимое своей котомки, ворчал лихой.

Усталое тело отзывалось болью на каждое усилие и движение, голова кружилась, а в горле будь здоров как першило. Чуть напрягшись, пришелец припомнил события вчерашнего дня: Некомат, пожар, болезнь Дмитрия Ивановича. Сориентировавшись наконец, трудовик откинул рогожки и поднялся на ноги, тут же пятками босыми почувствовав холод отсыревшей древесины.

– Ноги-то поморозишь, – закашлялся бородач.

– Печь как слажу, так и все попусту будет, – в ответ проворчал тот.

– А как не сладишь? Тогда что?

– А тогда и посмотрим, – проворчал пенсионер.

– Вещичка-то ладная, жаль, что не удалась, – уважительно кивнул Милован. – А так; оно и огонь если погас уже, а камень-то все одно – теплый. Ладная, да только материалу не напасешься. А напасешься, так и не укупишь, – зашедшись в натужном кашле, закончил тот. – Но ты, ежели чего, спрашивай. Мои руки – тебе в помощь завсегда.

– Спасибо тебе, Милован. А для печи кирпич надобен. Каменьев точно не упасешься, – уже спокойней отвечал пенсионер. Бывший лихой в ответ лишь пожал плечами: мол, тебе видней, а я слово свое уже сказал.

Собраться много времени не заняло. Позавтракать, воды с припасами в дорогу с собой прихватить, берестяной свиток, по топорику, аптечку да пару валенок. Все? Вроде – да. Вот только все сидела занозой в голове мысль о том, что все-таки чего-то не хватает. Растерянно водя взглядом то по содержимому торбы, то по келье, а то и просто натыкаясь на бесконечно дохающего дружинника, Булыцкий тщетно пытался понять; что же именно его так беспокоит? Впрочем, ответа не приходило. В итоге, плюнув на все, преподаватель бросил это дело, рассчитывая на то, что память сама подскажет, если это действительно так важно.

– Идем, что ли? – окликнул его Милован.

– Идем.

Провожать товарищей вышла вся братия. Те даже, кто в молитвах смиренных проводил время, тоже выглянули из келий. Получив благословление Сергия, Милован с Булыцким развернулись и, не оборачиваясь более, мерно зашагали в сторону Москвы.

Хоть и окреп Николай Сергеевич за время, проведенное в монастыре, хоть и про хвори свои мало-помалу забывать начал, а все равно задыхаться вскоре начал. Оно слякоть месить все сложнее, чем даже и по снегу вышагивать; вон как прошлый раз с бывшим лихим сквозь чащи прорывались, хоть и с непривычки, так и то меньше устал. Так там хоть снегоступы были! И, хоть старался не показывать виду пенсионер, что выматывает его эта прогулка, а все равно спутник его это приметил да помедленней пошел.

– Милован! – окликнул его пенсионер.

– Чего тебе, Никола, – сквозь кашель отозвался тот.

– А как Дмитрий Иванович принять не велит, делать будем что?

– Примет, – проворчал тот в ответ.

– С чего вдруг? За старые, что ли, заслуги? Мол, что не соврал про Тохтамыша? Так то получается навроде лицемерия: сегодня хочу – все так будет. Завтра – по-другому все. Сегодня чужеродец нужен, – так и почет. А что завтра, особенно ежели тюфяков да пороху не дал, так и кукиш?

– Ты, Никола, на князя-то не злословь! – предостерегающе прикрикнул в ответ тот. – Княжий труд ни моему, ни твоему не ровня! Сам даже отказался принять, или не помнишь уже?

– Да, слыхивал я уже то. Да все равно не по-людски это.

– Не по-людски, говоришь?! – вдруг взорвался Милован. – А тебе, видать, чтобы по-людски все было, нужно, а? Славы да почестей?! Чтобы каждая собака знала: вот он – спаситель! Вот, смотрите: из грядущего пришел! Вот, смотрите, наперед всем расскажет все! Так, что ли, а?!!

– Да хотя бы и так! – сам не зная почему, вспылил в ответ Булыцкий.

– Ну и дадон![60] – резко, так, что трудовик аж вздрогнул, остановился Милован.

– Чего?!

– А того, что Некомат ничему не научил, а?!

– А он-то при чем здесь?!

– А при том, что хоть и не кричат глашатаи со всех колоколен о том, откуда весть про беду прилетела, да прознали, что спаситель из грядущего явился. Да научил люд. И хоть молчком молчали о том, где спаситель тот нынче, так слушок-то течет ручейком, пусть и тоненьким бы самым! И хорошо, – прокашлявшись, продолжал тот, – если ручеек тот в лесах так и сгинет дремучих! А как Некомат какой набредет?! Вот как признал в тебе только спасителя того самого, так келью и попалил! – Милован снова закашлялся, да так, что Николай Сергеевич всерьез испугался, как бы не приключилось с ним беды. – Меня, думаешь, невзлюбил?! Кукиш! Тебя зажарить удумал! Так что князя не хай, а по сторонам смотри да не пустобрехствуй почем зря!

– Князь ему не угодил, – бубня сквозь вечный свой кашель, двинулся вперед бородач. – А жив-то до сих пор потому только, что Дмитрий Иванович тебя от всех укрывал! Что, думаешь, кроме Троицкого монастыря разместить негде было? Так потому там и оказался, что там – самые молчаливые да смиренные. Думаешь, отчего тайком приготовления творил? Думаешь, почему не он, да я все больше тебя расспрашивал о том, как оно там все дальше складываться будет? Да твой живот сохранить чтобы! И я тайком один к тебе пошел; лишь бы только не прознал никто о том, что снова к пришельцу!

– Так, подожди, – как громом пораженный остановился Николай Сергеевич. – Подслушничал, что ли, ты за мной время все это?

– Ну, подслушничал, – огрызнулся тот. – Да и тебе отрада была, ведь так? Хоть кто-то слушает!

– Мог бы и сказать, – ошарашенно пролепетал пенсионер.

– Мог бы, – спокойно согласился товарищ, – так только тебе не знать было бы лучше. А то, как мед сладкий тебе слушатель каждый. Чуть что, так сразу поучать; то делай так, это – по-другому. Это когда просто так с тобой гутаришь, – оно худо-бедно, а все равно что-то там ладится, да и ты не бросаешься с поучительствами. А как чуешь, что не просто так тебя слушает кто, так сразу все по-твоему становиться должно: «Делай так, а вот так не делай!» Не так, что ли, говорю?

– Ну, так, – нехотя признал пенсионер.

– А ты теперь себя на место князя поставь; ему каково поучительства выслушивать от пришлого-то?! Особенно если пришлому-то все бы да разом обухом переломить?! Ты о беде упредил о грядущей, так и слава Богу. А теперь, мил-человек, угомонись да в сторонке постой; вспомнят про тебя, как надо будет. Так тебе же все неймется! По-своему переладить надобно бы! А не много ты мнишь о себе, а?! Или, может, думаешь, что Тохтамыша ловчей бы обставить смог, а? Так, чтобы именем его князей всех окрестных вокруг Москвы объединить? Так, чтобы силами собственных же ворогов да армию побить кочевников? – сквозь кашель выдавил бородач. Булыцкий не нашел что ответить, а лишь понуро брел рядом. – Ты, Никола, не серчай, – чуть помолчав, заговорил Милован. – Я, мож, где и перегнул палку, да только тебя-то и ради. Ты, – потерев бороду, продолжил он, – мужик-то хоть и ладный, а все одно: нет-нет да и лишку где-то хватишь. Ладно передо мною; я-то кто? Да никто! Лихо, ежели перед великим кем. Перед князем, скажем. Или перед Владыкой! Как оно все смотреться будет, а? Вот за то Дмитрий Иванович и в обиде на тебя. Гордый он, – остановился Милован, чтобы перевести сбитое кашлем дыхание, – оттого и не зовет, хоть и разумеет, что без тебя ему – никак. Вот я и пошел один-то. Вы же двое – что братья родные. Хоть и не дурни оба, так самодуры еще те!

Милован, выговорившись, топал теперь молча, лишь изредка нарушая молчание натужным своим кашлем. Николай Сергеевич, ошарашенный, но в то же время и восхищенный и польщенный, плелся позади. И вроде как обида душу его все обжигала, а с другой стороны, и тепло как-то; князю-то его помощь, оказывается, о-го-го как впору! Да и теперь: велик хоть князь, а все равно без его, Николиного, совета да плеча подставленного не ладится. А то, что Милован сейчас, разозлившись, выговорил, так то Булыцкому прежде всего-то и наука. Лихой да Ждан – вот два человека, что в свое время нашли что высказать преподу. И вместо того чтобы дуться, есть смысл ему подумать, что да как переменить, чтобы и с князем достойно замириться, и впредь глупостей не творить.

За этими своими мыслями невеселыми и топал он остаток дня. Без разговоров пустых. Впрочем, оно и к лучшему было; тяжело идти по раскисшей тропке. Дыхание то и дело сбивалось. А судя по тому, как торопился Милован, действительно худо у князя со здоровьем было. Поэтому приберечь силы решил пенсионер, тем более что и дружиннику тяжко было, особенно когда приступы кашля прихватывали.

Так и прошагали почти до конца дня. Вечером уже, когда без сил свалились в худой избенке, хозяин которой принял двух уставших путников, и уже окликнул преподавателя его провожатый.

– Обиделся, что ли, молчишь раз?

– Так и ты молчишь, – глядя на вновь закашлявшегося товарища, отвечал тот.

– Мое дело – молчаливое. Тут слова, они всяко лишние.

– А я-то, что от тебя услыхал, на ус мотаю.

– Умеешь, что ли? – встрепенулся Милован.

– Чего умею? – не понял Николай Сергеевич.

– В узелках смысл потаенный видеть?[61]

– Какие узелки? О чем ты?

– На усы мотать – дело нехитрое, а ты поди разбери, что там в узелках кто когда сховал.

– Все равно непонятно, к чему ты.

– А к тому, что даже в том, знаешь что, так и не все разумеешь! Соколу вон сверху все видать, да травинку каждую не углядишь с высоты да норку каждую. Так и честь знай, и туда, куда не просят, не суйся. Все лучше так будет.

– Да узелки-то при чем?! Усы? – взмолился Николай Сергеевич.

– Праотцы письмена в узелках хранили, – проворчал в ответ его сопровождающий. – А нити с узелками на усы мотались, читались пока.

– А, – протянул в ответ Булыцкий. – Ночи тогда тебе доброй…

Ночь беспокойная была. Оно хоть не на улице ночевали, да все одно – холодно. Не угреться по сырости этой, хоть бы и спина к спине сидели. А тут еще и прохватило Милована, похоже, окончательно. Совсем, бедолага, в кашле изошелся. И, бывало, только дремать начинал пенсионер, как вырывал его из дремоты натужный хрип товарища. Уже там, в прилеске, выругался про себя преподаватель; банки-то и не догадался взять! Ну хоть одну! И ведь как специально наткнулся в кладовке ни них, да только впопыхах и не додумался захватить. Оно бы ведь что князю с сыном, что Миловану ох как впрок было бы!

– Возвращаемся, – едва рассвело, объявил пенсионер.

– Чего вдруг? – сквозь кашель свой натужный выдавил Милован.

– Не дойдешь, вот что. У Сергия остались чудные вещички, тебя чтобы на ноги поставить.

– Так что, балда, и князю ничего не взял-то?! День зазря!

– Князю – другое нужно, – отмахнулся Николай Сергеевич. – Иву мне, как увидишь, знать дай. Кора нужна.

– Молчал чего? Вон, уже два озера прошли, а дальше – кукиш! – снова зашелся в натужном кашле дружинник.

– Вот на обратном пути и наберем. – Булыцкий решительно поднялся на ноги, и, развернувшись, сделал шаг, направляясь прочь, но в этот момент Милован схватил его за плечо.

– Плох князь. Совсем худ, – снова закашлялся бородач. – Тут и до беды недалече. Нельзя назад, – умоляюще посмотрел он на товарища. – Что со мной случится, так и попусту. Кто я? Лихой бывший. А с князем если беда, так и Бог его знает. Владимир Андреевич вон муж грозный, да уж больно Киприану послушен, а княжичу старшому так вообще не время. Уж им и крутить и вертеть все начнут, как кто хочет. И все: и труды великие твои – псу под хвост!

– Чего?!

– А того, что слышал, – прохрипел Милован. – В Москву надо. От одной беды уберег, так и другую отведи.

– А коли умения не хватит помочь? Я же не калик перехожий!

– Умягчить сердце надобно бы княжье. Грех с души – уже помощь.

– Тьфу ты! – глядя на дохающего товарища, сплюнул пенсионер.

– Я тебя прошу!

– Черт с тобой, идем!

– Спасибо, Никола.

– И только попробуй сляг посреди дороги!

– Не слягу! – сквозь зубы процедил тот. – Жизнь отдам, но до ворот доведу!

– Ты со словами аккуратней, – прикрикнул в ответ преподаватель, – отлежаться надо было после пожара, а не геройствовать. Сляжешь посреди дороги, князю-то прок какой?! День выиграли, а потеряем теперь сколько?

– Прости, Никола. Как лучше думал.

– Бог простит, – проворчал Булыцкий. – Пошли!

– Пошли!

Шагать поперву тяжело было, Милован то и дело останавливался, чтобы перевести дыхание, кашлем сбитое. Глядя на товарища, Булыцкий клял и собственную торопливость, и самонадеянность собственную, и Некомата с его выходкой. Впрочем, уже совсем скоро Милован расходился, и, разогревшись, затопал гораздо быстрее. Настолько, что даже от коротких остановок на то, чтобы хотя бы перекусить, категорически отказывался. Уже скоро вышли на знакомый торговый путь, и теперь оставалось только молить Бога, чтобы как можно скорее встретить попутный караван.

Так и топали; Милован мало-помалу пришел в себя, и, забыв про хворь, ринулся вперед, да так, что теперь трудовик едва поспевал за ним. Опираясь на длинные посохи, два мужика справно отмеряли путь широченными шагами.

– Слышь, Никола, – уже настолько пришел в себя дружинник, что даже чего-то там насвистывать начал, – так, дай Бог, и в пару дней дойдем. Вона как лихо шагается-то!

– Дойдем, если ночью не сляжешь где, – проворчал в ответ тот.

– Так тут и не страшно, – гоготнул в ответ бородач. – Вон деревушки окрест. Меня оставишь у хозяев добрых, а сам – по дороге; она в ворота прямо и приведет.

– Кукиш! – огрызнулся пенсионер. – Кто меня до ворот довести до самых обещался?

– Твоя правда, – помрачнев, отвечал бывший лихой. – До ворот бы дойти, а дальше – трава не расти.

– Типун тебе на язык! – зло прикрикнул Булыцкий.

Погода, и без того не баловавшая, теперь совсем испортилась. Откуда-то прилетел холодный пронизывающий ветер, который принес мелкий-мелкий моросящий дождик, плотным одеялом наполнивший воздух, а с земли дымка поднялась, что саван. Коротко посовещавшись, мужчины приняли решение двигаться дальше; по опыту памятуя, что такой может запросто зарядить на несколько дней. Поругиваясь, и плотнее кутаясь в свои хламиды, пошагали мужи вперед. Уже скоро одежки Булыцкого, напитав влаги, набухли, а в горле запершило в преддверии простуды. То и дело бросая встревоженные взгляды в сторону своего товарища, – а как бы совсем худо не стало ему, – пожилой человек, старательно не замечая наваливающуюся усталость, упрямо шел вперед.

Беспокойно шагалось. Мало того, что погода – не придумать специально хуже, так еще и тревога. Так, словно по пятам кто-то шел. Тут, правда, и домыслы может, мозга ночами бессонными утомленного. То топот конский чудился, то перекрикивания с переругиваниями. Не одному, впрочем, Булыцкому. Милован вон тоже то и дело останавливаясь, ложился на землю студеную, послушать чтобы; а все ли спокойно. А еще с дороги свернул да по прилеску двинул, благо дорогу знал как пальцев своих пять.

Так и шли. Без остановок. До изнеможения до полного. Поперву – до боли в стопах, но и на том не остановились, а продолжали переть себе дальше. Потом – до онемения, до потери самого ощущения ног своих; когда судороги начали сводить икры, напоминая лишь о своем существовании. Остановились раз только, когда вышли к излучине какой-то речушки. Сориентировавшись, быстро отыскали молодую иву, что недалеко от мостка нехитрого росла и, вооружившись топорами и попросив прощения, быстро настрогали торбу заготовок, из которых и следовало нашкурить коры да отвар сделать.

– Тихо! – Уже когда сделали все, Милован вдруг схватил за руку товарища. – Гляди!

– Чего?!

– Да тихо ты! Гляди, кому сказано! – прикрыв рот да кашляя в кулак неслышно, прошипел бывший лихой.

Булыцкий, прижавшись к товарищу, уставился на утонувший в тумане мостик, не понимая, что там углядел его сопровождающий. Пара мгновений, и до слуха трудовика донеслись резкие окрики и топот. Мгновение, и на деревянную конструкцию вылетели грозные тени: всадники, взглядами напряженно что-то там выискивающие. Шесть грозных силуэтов. О чем-то нервно переругиваясь, они, покрутившись на месте, стеганули лошадей и улетели дальше.

– Кто такие? – попытался подняться преподаватель.

– Сиди! – схватив товарища за плечо, прошипел дружинник. – Ишь, шустрый! Сиди, кому сказано!

– Чего..?

– Цыц! – Бородач кивнул в сторону моста. Проследив за взглядом товарища, трудовик вдруг увидел одинокую фигурку. Еще один всадник, но в отличие от пролетевших он никуда не торопился, тщательно всматриваясь в окрестности, словно бы ища чего-то. – Вот шельма! – с трудом давя очередной приступ кашля, сложился пополам бывший лихой. – Да пригнись ты! – Пришелец, повинуясь, пригнулся, буквально втянув голову в шею.

Всадник, словно бы заподозрив что-то, уставился на то место, откуда, как ему показалось, доносился звук и под этим взглядом скукожились товарищи, одного только желая; раствориться в тумане и оказаться где угодно, да только подальше от места этого. Ничего не увидав, и, видимо, удовлетворенный результатом, всадник направил лошадь вслед улетевшему отряду.

– Вот шельма, – подождав чуть, попытался подняться преподаватель, однако тут же был остановлен Милованом.

– Тихо ты! Нутром чую: не ушел! Ждет. Сиди!

В тишине провели несколько минут. Уже, казалось, все: опасность миновала и можно выходить из укрытия, как на мост вернулся тот самый конник. В упор глядя как раз на то место, где засели товарищи, он какое-то время простоял неподвижно и лишь после этого, развернув коня, растворился в тумане.

– Пойдем, Никола, – закашлявшись, прохрипел дружинник. – В оба гляди! По наши, похоже, души.

– Может, другого кого ищут? – с надеждой в голосе поинтересовался пенсионер. – Говорил же Киприан: воеводы рыщут. Или лихие балуют.

– У них и спроси! – проворчал в ответ Милован.

Путники зашагали дальше. Теперь уже молча. Булыцкий – настороженно прислушиваясь и глядя по сторонам, Милован – трясясь от беззвучного кашля. Уже совсем под вечер, когда уж и смеркаться начало, буквально валясь с ног и подумывая о том, чтобы на ночь располагаться под кронами деревьев, на очередной прогалине наткнулись на расположившийся на ночь купеческий караван. Не сговариваясь, повернули к нему и, еле переставляя ноги, побрели прямо к полыхающему костру.

– Здравы будьте, – сквозь кашель поприветствовал дружинник суетившихся вокруг наспех сколоченного настила купцов, но те, всецело занятые своим делом, даже не обратили внимания.

– Может, помочь чем, – подходя поближе, обратился к ним Булыцкий. Вместо ответа те разом поднялись на ноги, и, стащив головные уборы, скорбно склонили головы. Только теперь, приглядевшись, Николай Сергеевич понял, что стало причиной беспокойства купцов: на настиле лежал сухой, сморщенный старик. Широко распахнутые стеклянные глаза пялились в нависшее прямо над головой небо, перекошенный болью рот, желтая, подобно промасленному листу бумаги, прозрачная кожа, скрюченные пальцы рук… Было видно, что несчастный только что отдал Богу душу.

– Эх, Гордей Митрич, – басом прогудел один из сопровождающих, – не дошел до Москвы ты малость самую. Усопший в пути – примета неладная, – уже в сторону товарищей обратился тот. – Вы своей дорогой идите, оно так вернее будет. Как свечку поставите за раба Божьего Гордея, там и поклон вам земной.

– Не погуби, – обратился к нему Николай Сергеевич. – У самих души едва в теле.

Вместо ответа здоровяк лишь покачал головой. Впрочем, оглядев скитальцев, что-то прошептал стоящему рядом, и тот, куда-то на миг исчезнув, тут же вернулся, держа в рука по вяленой рыбине.

– Не обессудьте, – развел руками торговец. – Больше ничем не помогу.

– Бог рассудит, – сквозь кашель прошипел Милован и, решительно развернувшись, побрел прочь.

– Бог нам всем судья, – скорбно отвечал купец, глядя куда-то в землю.

– Схоронись лучше; лихие рыщут, – потоптавшись на месте, бросил Николай Сергеевич и, не слушая далее, развернулся и поплелся вслед за товарищем. Впрочем, в этот раз долго идти не пришлось; едва поляна скрылась за причудливым изгибом, вроде как дымок путники заметили, над лесом поднимающийся. Сам не зная почему, решил пришелец чутью довериться и здесь ночлега попросить, благо недалеко от дороги жилище это было и, как куклу тряпичную, схвативши Милована за руку, поволок вслед за собой. И правда, лишь углубившись в лес, друзья обнаружили небольшую землянку, из-под конька которой маняще вился дымок. Уже не задумываясь совсем, двинулся трудовик прямо к землянке той.

– Мир дому твоему, – потоптался у входа Булыцкий.

– Заходи, коли с добром, – пригласили с той стороны.

Друзья, поклонившись и прибрав в сторону грубую плотную рогожку, служившую, судя по всему, дверью, поднырнули в невысокий проем. Внутри, на утоптанном земляном полу, в огражденном камнями очаге, жадно облизывая шипящие ветки, полыхал согревающий огонь. Рядом, скрестив ноги и задумчиво глядя на пламя, сидел высокий седой старик с длинными волосами, пышной копной венчавшими его голову. Сзади, на невысоком топчане, сидели несколько человек, судя по гладким лицам – еще совсем мальцы.

– Дозволь у очага согреться, – поклонился старику Николай Сергеевич. – Уж до животиков продрогли, пока дошли.

– Огонь – что живой; ладного отогреет, худого – обожжет, – негромко отвечал тот, затем, поймав удивленные взгляды гостей, добавил. – Вам огня не бояться. Вам он беды не сотворит.

– Спасибо тебе, мил-человек, – с трудом давя очередной мучающий приступ кашля, прохрипел бородач.

– Бывало, таких, как ты, помимо всех, в отдельную хату на краю самом выводили. Хлеб, да вода, да радость светлая с благодарностью за жизнь, – негромко проговорил старец, все так же зачарованно глядя в волшебную пляску огня. – Людина лишь, да боги с нею. Как решат, так и будет. Решат, что прожил человек судьбу свою, так и сведут к мосту Калиновому. Нет, так и отпустят назад.

– Да неужто Богу с каждым умирающим посидеть время найдется? – протягивая руки поближе к теплу, поинтересовался Николай Сергеевич.

– Творец – он в каждом. Людина – мироздания часть; что букашка или дерево могучее. Богами преднаписано справно жить, да со всеми в согласии. Коли силен да светел, так и с Создателем в ладу. Любовь да радость в мир несет, да свет дарит свой. Коли слаб да поган – так и с мирозданием не в согласии. Так и хмарь вокруг себя сеет. А как посеешь что, так и соберешь то же самое. Свет несущих боги чтят да уберегают. Супротив если, то и глухи они к просьбам слепцов, да на земле бренной оставляют. Свет если, то забирают, тьма – то назад, ошибки править да грехи замаливать.

– Так это что же? – изумился Милован. – Получается, все, жив кто… – закончить мысль не дал душащий приступ кашля.

– Вот тебе, свет-человек, так и немного осталось, – в упор посмотрев на бородача, обронил старик. – Скоро уж до моста Калинового.

– Прости, хозяин, но никак нельзя сейчас. На моей судьбе еще несколько жизней. Никак мне нельзя сейчас… – только и нашел что ответить Милован.

– Богам оно и виднее, – так же спокойно продолжил старик. – То меня или другого кого обмануть – дело нехитрое. А вот боги – они мудрее.

– Дозволь, хозяин, кипятку испросить, – мотнув головой, встрял пенсионер. – Боги – богами, а есть и другие средства, понадежней, – под неодобрительными взглядами хозяев он достал торбу с ивовыми заготовками. Старик только лишь кивнул, указывая куда-то в угол. Проследив за его взглядом, Николай Сергеевич увидал густо покрытый копотью котелок. – А воды взять где?

– Пяст, принеси, – негромко проронил старик, и тут же на пол соскочил парнишка, который, схватив посудину, юркнул в дверной проем. Старец, проводив мальца взглядом, негромко продолжал. – Себя умнее богов не мысли. Судьба – она человеку богами дается, и забота его – достойно пройти по ней.

– Судьба, говоришь? – усмехнулся в ответ пенсионер. – А как тебе выбор предложат: судьбу попеременить и жизней сохранить, или все как есть оставить, да крови пролиться дать?

– Судьбою крови сколько и где пролиться, должно прописано уже.

– А вот тут ты и не прав, – усмехнулся Николай Сергеевич, но старик, словно и не услыхав, прикрыв глаза, продолжал:

– Кому судьбою было одно, но кто переиначил, – так и беда. Кровь непролитая все одно потечет. Судьба поменянная – платы потребует да сторицей воздастся. Задаром никому судьбу попереправить не дано.

– А как же, – Булыцкий посмотрел на старика, – как узнать: судьба-то в чем?

– А ты просто дорогой своей иди. Не петляючи да не кружа. За день каждый благодать вознося, да сердце гневом не наполняя. Вот и судьба.

– Возьми, тятька. – В землянку, держа в руках котелок, вошел малец. Старик лишь кивнул головой, указывая на гостей, и Булыцкий, не желая вступать в эту в общем-то непонятную ему дискуссию, поднялся на ноги и принялся колдовать над огнем, устраивая емкость да аккуратно нарезая подкорок ивы.

– Сейчас будет все, – глядя на дохающего в углу товарища, улыбнулся пенсионер. – Потерпи чуть.

– Ох, Никола, – давясь от тяжких приступов, выдавил в ответ тот, – на тебя да снадобья твои надежда только.

И действительно, плох Милован был. И, если пока шагали, держался бодрячком, то теперь, едва присев и расслабившись, – скис. Кашель одолел, да так, что казалось, что не кашель то, но хрип предсмертный, а самого то в пот, то в холод бросало. Хозяин, на гостя глядя, что-то сказал сидящим на топчане отпрыскам и те живо ссыпались, достали из неведомых загашников трепаные рогожки и, уложив бородача на освободившееся место, плотно-плотно укрыли его. Управившись с хворым, мальцы снова сбились в кучу, и, уже с другой стороны, принялись наблюдать за отцом. А тот, достав откуда-то глиняный кувшин и устроив его между скрещенных ног, принялся, прикрыв глаза, что-то там нашептывать. Впрочем, Булыцкий, занятый приготовлением отвара, как-то и не обратил на то внимания. Ну, шепчет себе и шепчет. Зря, что ли, речи чудные такие? Мож, просто ума лишенный? Приготовить плошку бодрящего отвара, остудить – и вот уже Милован, морщась, пьет крутую настойку.

– Ух и вяжет бурда твоя, – скривившись, процедил лихой.

– Пей давай, – проворчал в ответ преподаватель, – если здесь остаться не хочешь. – Лихой, насупившись, допил «микстуру». – А теперь лежи и не ворочайся. Поспать тебе надо. До утра оно видно будет.

– Выпей, свет-человек, – поднялся на ноги хозяин. Подошедши к топчану, он, ненадолго приложившись к горлу кувшина, протянул его Миловану. – Испей водицы, порадуй старика. Да не бойся ты, – улыбнулся он, видя замешательство бородача. – Водица.

– Водица?

– Ключевая, чистая, силу вернет да жизнью наполнит, – Милован, поднявшись на локте, взял в руки емкость и буквально одним махом опорожнил ее наполовину. – Теперь и ты, – взяв кувшин, протянул он его Булыцкому.

– Может, Миловану лучше? – попытался отнекаться преподаватель. – Ему, чай, нужнее.

– Пей, пей, – глядя прямо в глаза, повторил тот, и, кто его знает отчего, но Николай Сергеевич не посмел спорить. Беспрекословно взяв в руки емкость, он сделал несколько судорожных глотков. – Вот и ладно, – снова улыбнувшись, повторил старик. – А теперь – почивать. Позади – путь нелегкий, а завтра – снова в путь неблизкий. Силушки набраться надо бы. – И правда: в голове у Николая Сергеевича зашумело, и усталость разом навалилась, буквально придавливая к шершавым доскам топчана.

– Что? – встряхнув головой в попытке прогнать наваждение, посмотрел на хозяина Булыцкий.

– Почивать, – улыбнулся в ответ тот. Затылок налился свинцовой тяжестью, веки предательски слиплись, и трудовик уснул.

Открыв глаза, Николай Сергеевич судорожно подскочил на ноги, ошарашенно озираясь по сторонам. Он лежал на топчане, рядом посапывал Милован, в очаге тлели угли, наполняя утлую землянку зыбким теплом. Прямо рядом с убогим ложем стоял небольшой горшок со свежеприготовленной кашей, но сама лачуга была пуста: ни старика, ни мальцов нигде не было. Почесав затылок, пенсионер спустил ноги на пол и поднялся. Удивительно, но ни от вчерашней усталости, ни от хвори не осталось и следа.

– Вот чудно. – Николай Сергеевич почесал затылок.

– А, Никола, где мы? – проснулся Милован. – Хозяин, дому мир твоему, – окликнул тот старика.

– Нет его.

– Вышел, что ли? А мальцы где?

– На дворе, может, – Булыцкий пожал плечами. – Сам как?

– На дворе? Все разом? Навряд ли, – задумался тот. – А кашля-то и нет, – прислушавшись к ощущениям, добавил он.

– Отвар, что ли? – в свою очередь удивился трудовик. – Так не от того вроде был. Эй, мил-человек, хозяин добрый, ты хоть, звать как тебя, скажи! – снова выкрикнул он. В ответ – тишина. Ни одной живой души не отозвалось в ответ. – Во дела! – поразился преподаватель. – Как испарились.

– Чего сделали?

– Ушли… – Пришелец задумчиво посмотрел на заботливо подготовленный завтрак и пару плошек с деревянными ложками. – А как – отрава какая? – подозрительно поглядывая то на товарища, то на содержимое посудины, скорее сам с собой разговаривал он.

– То вряд ли, – рассудительно заметил Милован. – Хотел бы сгубить, так еще давеча управился бы.

– Твоя правда, – согласился пенсионер. – Есть будешь? – и, особенно не дожидаясь ответа, быстро раскидал толченую бурду по предусмотрительно оставленным хозяевами плошкам. – А ведь вкусно, – осторожно лизнув содержимого плошки своей, поднял он голову. – Милован, отведай.

Товарищ не заставил просить дважды. Вначале, конечно, поморщился, хотя вроде к еде такой попривычней, чем Булыцкий должен был быть, но все-таки и его смутил вид бурды. Но то – вначале. А как отведал, так быстро смолотил порцию свою.

Покончив с завтраком, начали решать, а что дальше? По-хорошему следовало бы дождаться хозяев, чтобы отблагодарить за прием теплый да завтрак. Однако и времени не было совсем. Милован вон как на иголках был: извелся совсем. Видать, худо совсем князю было. Порешили в итоге так: малость подождут, пока не рассветет, а потом с Богом и – в путь. Придут хозяева, в чем оба сомневались, – ладно. Нет, – оставят что-нибудь в благодарность, и своей дорогой отправятся. Раз так, то, подбросив в очаг веток, уселись поближе к огню и, задумавшись каждый о своем, принялись ждать. Расслабившись и пригревшись, Николай Сергеевич погрузился в дрему, из которой его бесцеремонно вырвал взбудораженный Милован.

– Проснись, Никола! Проснись! – тормошил он товарища.

– А? Чего? – всполошился пенсионер.

– Слушай! – приложив указательный палец к губам, прошипел бородач.

Николай Сергеевич замолчал и прислушался.

– Ну, и чего там? – ничего не услыхав, обратился он к товарищу.

– Тихо ты! – цыкнул тот в ответ. В этот же самый момент до слуха пенсионера донеслись чьи-то отчаянные вопли, крики и свисты.

– Бежим! – Разом похватав топоры, те ринулись к двери, но тут же рассыпались в проклятьях и ругани, буквально впечатавшись в подпертую снаружи дверку.

– Таки сгубить задумал! – яростно пиная неказистое препятствие, прорычал пенсионер. – Откуда она вообще взялась?!

– Как в гробу заколочены, – прошипел в ответ его верный товарищ. – А ну, Никола, навались!

Мужчины с размаху попытались вынести преграду, однако та, жалобно скрипнув, все же выдержала.

– У, нора крысиная! – в сердцах выпалил преподаватель, матеря и крохотную, – едва головой не подпирал потолок, – землянку, и дверку низенькую, невесть откуда взявшуюся! Ведь готов был поклясться пенсионер: вчера вечером дверь тряпкой грубой завешана была! И вроде преграда – не преграда, а тут тебе ни замахнуться как следует, ни плечом высадить! Как дети, в ловушку угодили.

– Ну-ка, Никола, поднатужься. – Найдя-таки щель, Милован просунул в нее носок топора и теперь пытался сдвинуть одну из досок, навалившись на нее всем своим весом. Та, натужно скрипя, все-таки держалась, но было видно: еще чуть-чуть… С рыком бросился пенсионер на помощь, и деревяшка с противным скрипом треснула. – А ну дай! – Схватив топор, дружинник точным ударом расколол ее на две части. – Вот же, шельма! – орудуя инструментом и разрубая две поперечины, удерживающие дверь, зло выругался он. – Давай, Никола, не отставай! Ох, покалечу душегуба, как встречу! – Едва дверь рухнула, Милован ринулся вперед. Не помня себя от злости, пенсионер рванул следом.

Шум уже стих, и теперь лишь протяжный вой шавки указывал направление, выводя товарищей к той самой полянке, где еще вчера располагался купеческий караван.

– Стой! – уже ближе к окраине прилеска остановил друга Милован. – Тихо!

Припав к самой земле, путники принялись напряженно вглядываться, пытаясь понять, а что же произошло на поляне.

Их застали врасплох. Когда, не ожидая ничего худого, все еще кутались в шубы да рогожки да потихоньку стекались к костру. Огромный чан, в котором кошевой заводил утренний харч, теперь неуклюже валялся между двумя бревнами. Расплескавшееся его содержимое погасило огонь, и от кострища теперь в небо поднимался плотный столб белого пара. Посреди поляны увядшим бутоном осела палатка, по всей поляне тут и там, в нелепых позах валялись тела убитых купцов. Чуть в стороне к могучему дубу был прибит копьем тот самый мужик, что еще вчера гнал прочь Булыцкого с его товарищем. У его истерзанного, изжаленного стрелами тела, жалобно скуля, сидела мохнатая дворняжка. Задрав морду к небу, она жалобно отпевала своего хозяина.

– Ну, дела, – прошипел Милован, напряженно огладывая место побоища.

– Лихие?

– Мне почем знать-то?! – огрызнулся в ответ тот. – Пошли! – убедившись, наконец, в отсутствии опасности, махнул дружинник, и товарищи, пригибаясь, вышли к убитым.

Атаковали на стыке суток: когда ночное напряжение уже отступает, и караульных накрывает утренняя волна усталости вперемешку с сонливостью, вооруженный отряд вылетел из лесу и с ходу набросился на еще не очухавшихся торговцев, устроив настоящую резню. Не пощадили никого. Пара человек в исподнем, упав на колени, наверняка молили о пощаде, но дерзкие всадники, не сбавляя ходу, порассекали черепа да пронзили их копьями. Еще трое, воспользовавшись суматохой, попытались утечь в лес, но их в спины ужалило сразу по нескольку стрел, прервав бег несчастных. И лишь здоровяк, сообразив, что происходит, успел схватить оглоблю, и, яростно ею орудуя, ринулся в бой, прежде чем его самого настигла пущенная чьей-то твердой рукой стрела. Потеряв равновесие, тот, видимо, сделав несколько шагов назад, упершись спиной в ствол древнего дуба, к которому его и пригвоздило черное копье, прервав на полувдохе жизнь. То ли со злобы за сбитых, то ли для верности, а может, и забавы ради, нападавшие выпустили в него еще восемь стрел, – раны от их укусов уже не кровили. Мертв был тогда уже. Широко раскрытые пронзительно-голубые глаза с удивлением глядели на место недавнего побоища, словно до сих пор не веря в то, что произошло.

– Спасибо тебе, – Милован подошел к убитому и, положив ладонь на лоб, закрыл его глаза. – Уберег от беды, – затем, словно проснувшись, распахнул ворот рубахи и, взяв в руки нательный крест, повертел его перед глазами. – Вторуша, – прочитал он выбитое на нем имя. – Свечку поставим, отпоют душу твою. Отмается.

Поднявшись на ноги, дружинник принялся осматривать поляну. Сначала – пятачок рядом с распластанным купцом.

– Не лихие, – мотнул он головой.

– Чего говоришь?

– Того, что не лихие. На лошаденках были. Скорее, соседних князей или пришлая дружина. Или те, вчерашние, – задумчиво огляделся по сторонам ратных дел мастер. – Мож, упомнишь чего, Никола, а? Кто там еще на земли московские повадился?

– Никто, – неуверенно начал тот. – Нет, точно никто, – уже уверенней продолжил он. – Не было.

– Кто ж тогда? – Присев на корточки, дружинник принялся разглядывать следы. – Гляди, Никола, – подозвал он товарища. – Да аккуратней ты! Натопчешь, что медведь, – тут же остановил он пенсионера, собравшегося вплотную подойти к месту. – Хорошо он приложился, за жизнь свою отбиваясь. Гляди, вон зубья чьи-то, – ткнул тот в несколько желтых обломков.

– Эти? – Булыцкий аккуратно поднял с травы пару неказистых косточек. Пожелтевшие и кривые, они бы заняли достойное место в коллекции любого дантиста, ратующего за здоровое обхождение с зубами… в качестве наглядной агитации о пагубности влияния вредных привычек на зубную эмаль.

– А вот и кровина чья-то, – разглядывая место яростной схватки, двигался по поляне бывший лихой, – и трава примята, как если кого-то с коня сшибли. И рубахи кусок, – поднял он с земли обрывок заляпанной кровью ткани. – И на конях, и не лихие, да без кольчуг… Кто же вы такие? – задумчиво пробормотал дружинник.

– Глянь, – окликнул друга трудовик. – С лошадки, что ли, кто-то упал? – указывая на окровавленный булыжник.

– Нет, – и так и сяк оглядев камень, мотнул головой бывший лихой. – Гляди, – он с силой толкнул камень носком сапога. Тот перевернулся, обнажая щедро политую кровью пожухшую траву. – Швырнул его кто-то, с места сорвав, – приподнявшись, он оглядел место боя. – Вон, гляди. – И правда, метрах в десяти от палатки зияла в земле вмятина. Как раз по форме булыжника того. Еще в пяти метрах – развороченная повозка. То, видать, купец, вылетев на шум и, мигом сообразив, что происходит, выдернул первое, что под руку попало, – булыжник, – и, запустив его в одного из душегубов, ринулся к телеге. Там, одним махом выкорчевав оглоблю, матерясь и сыпля проклятиями в адрес неизвестных, ринулся в бой, сбив еще как минимум одного из наездников, прежде чем догнала его стрела.

– А, дальше что? – азартно поинтересовался преподаватель, тут же вспомнивший приключенческие книги об искусных следопытах, буквально читающих следы – будь то человеческие или следы животных.

– Чего? – не понял Милован.

– Ну, с этим, которого с коня сшибли? – смутился пенсионер. Затем, сам не зная зачем, поднял с земли тряпицу и засунул в один из карманов. Туда же последовали завернутые в тряпочку выбитые зубы.

– На что они сдались тебе, Никола? – Дружинник лишь брезгливо поморщился, глядя на пожилого человека.

– Посмотрим, – коротко отвечал тот. – Может, и не сдались, так и выкинуть недолго. С этим-то что, которого с лошади уронили?

– А я почем ведаю? Забрали свои же, раз нет здесь никого, – Милован задумчиво почесал бороду. – Пошли, Никола, посмотрим.

– Может, пойдем? – неуверенно осматривая место схватки, пробормотал Николай Сергеевич. – Не по себе. Да и вдруг вернутся эти…

– То вряд ли. Хотели бы воротиться, так уже здесь были бы.

– Почто их?

– А мне почем знать? Вьюки забрали, да, сдается мне, не за хабар их; лихие бы не побрезговали, – кивнул он на богато украшенный пояс Вторуши. – Мож, как Тохтамыш, хотели, чтобы не видел никто. Мож, еще за что…

– К князю надо скорее. Кто знает, как оно теперь все будет, – Милован угрюмо кивнул в ответ. Потом подошел к верной шавке, оплакивающей хозяина, и, присев на корточки, потрепал ее по мохнатой бошке. – Пойдешь с нами, или хозяина дух охранять будешь? – В ответ та, оскалившись, недовольно зарычала. – Ладная псина, – усмехнулся в ответ тот и, достав из сумки гость сухарей, осторожно протянул собаке. – Держи. Дойдем до Москвы, священника отправлю, чтобы души, как положено, отпел. – Пойдем, Никола, – поднявшись на ноги, крякнул дружинник. – Нам теперь с тобой шибче ветра лететь надо бы, – Булыцкий лишь зло сплюнул под ноги.

Как же это путешествие отличалось от зимнего! Тогда, устроившись в санях, Булыцкий, то и дело отвлекаясь от драгоценного короба, пялился по сторонам, дивясь окружающему! Сейчас же глядел он лишь вперед да, углубившись в лес, – под ноги. Тогда – вместе с Сергием, окружаемый почетом и вниманием в каждой деревеньке, сейчас – в рванине, делавшей товарищей совершенно неотличимыми от обычных бродяг. Тогда – навстречу мечте, сейчас – наперегонки со страхом; все чудилось ему, что вот-вот вылетят из-за поворота разъяренные всадники и посшибают головы ссутулившимся от усталости и тревоги путникам.

Решено было не останавливаться, ну если только совсем худо станет. Или на ночевку, хотя, по-честному говоря, рассчитывали в Москву прийти к утру. Тут и страх – в помощь. Боясь опоздать, а пуще – неведомой опасности, действительно, буквально летели. Кое-где дорога делала петлю, но хорошо знакомый с местностью Милован срезал лишние метры и, экономя драгоценные минуты, выводил по прямой. Оно даже и не разговаривали особо, дыхание сберегая. Так, парой-тройкой слов перебрасывались время от времени, да и то по мере ну самой крайней необходимости. Поначалу, чтобы хоть как-то отвлечься, пожилой человек шаги считал. Недолго, впрочем. Уже скоро сбившись со счета и уткнувшись взглядом под ноги, шагал себе вперед и шагал, будь то дорога или же лес. Чтобы хоть как-то развеяться принялся он грызть припасенные в дорогу сухари, хоть и есть-то особенно не хотелось. Зато и время ох как скорее полетело! Пока размягчишь сухарь этот, да угрызешь пока, да проглотишь. Так и топал по дорожке: топ-топ, уже не глядя никуда, да все сухари свои уминая.

Кудлатые облака, скрыв солнце и небо, плыли почти над самой землей, скупо поливая землю мелкой-мелкой водяной взвесью, дыхание то и дело сбивавшей; оно вроде и полной грудью вдыхаешь, а все равно что пустоту какую-то. И не надышаться, хоть бы ты и ртом это нечто хватаешь. А еще от бега этого пот пробил, да так, что никакой парилке не выжать. Тело под одежками монастырскими быстро покрылось склизким потом, а через какое-то время и рубаха, и исподнее, и штаны, и ряса, напитавшись резко пахнущей массой, потяжелели и, уменьшившись в размерах, принялись буквально сдавливать. И счет времени быстро потеряли; оно если бы хоть изредка солнце показывалось, так хоть как-то понять можно было, что на дворе: утро, день, вечер. А так…

– Стой, Милован, – почувствовав, как сердце начало бешено рваться из груди, прохрипел Булыцкий. – Дай роздыху. Не могу больше, – взмолился он. – Далеко еще?

– Да порядочно, – просипел в ответ тот.

– К утру-то хоть успеем?

– А сдюжишь ночь-то всю шагать?

Вместо ответа Булыцкий пожал плечами. Мол, и так чуть живой, а ты про ночь спрашиваешь.

– С дороги давай свернем. Вон, – тяжко осмотревшись по сторонам, Милован кивнул в сторону небольшой рощицы.

– Давай, – прохрипел в ответ пенсионер.

Доковыляв до укромного места, Булыцкий без сил распластался на влажной, еще не совсем пожухшей траве, буквально обняв руками землю.

– Ты что, Никола! А ну, поднимись! Совсем умом тронулся, что ли?! А как застудишься, а?! Как сляжешь тут прямо?! Что князю говорить? Как в глаза ему смотреть?!

– Отстань ты! – дернулся пенсионер, стряхивая руку товарища. – Прилип, что репей! – Впрочем, и поднялся сразу же. Хоть и взопрел и вымотался, а все равно понял: прав сопровождающий его.

– К дереву прислонись, – подковылял Милован к одному из перекошенных стволов и, обхватив его, как бабу, едва ли не повис. Булыцкий последовал его примеру. Выбрав подходящий ствол, без сил повалился на него, щекой прижавшись к прохладной шероховатой коре, буквально каждой клеточкой ощущая прохладу молодого деревца. Закрыв глаза, он, расслабившись, погрузился в сладкую дремоту.

– Передохнул? – первое, что он услышал, придя в себя.

– А? – с трудом подчиняя себе затекшее тело, Булыцкий огляделся по сторонам. – Долго здесь?

– А мне почем знать? – пожал плечами его товарищ. – Было бы солнце, так и сказал бы… Деды учили, – перевел он разговор в другую тему, – что дерева – они, как живые. Все не хуже нас чуют да разумеют. Оно как: если усталость или страх одолели, так лучше водой студеной или дереву отдать.

– Не зря, наверное, говорили, – прислушиваясь к собственным ощущениям, кивнул Николай Сергеевич. Затем, молча сев рядом с другом, открыл котомку с припасами, выудил рыбину, что получил от купцов. – Будешь? – Милован отрицательно помотал головой.

– Язык раскорябал, пока сухари грыз, – пояснил он. – Ты бы, Никола, тож пока не стал. Пить захочешь, а воды, – он встряхнул походной баклагой[62], – кот наплакал. Допьем, и намаемся по новой искать. На вон лучше, – бородач протянул горсть лесных орехов.

– Спасибо, – кивнул в ответ Булыцкий. – Сейчас, – оглядевшись по сторонам, он отыскал укромное местечко, – погоди. Сходить надо. – Лихой лишь кивнул.

Едва только нырнув в кустарник, пенсионер с воплями выскочил наружу.

– Чего там? – не на шутку всполошился Милован. – Ох и окаянные!

С топором ворвавшись в тот самый кустарник, буквально осел дружинник. Прямо там, кое-как прикрытые наспех нарубленными ветками, лежали три человека. Славяне. Молодые да вихрастые. С жиденькими еще бородками. Одетые в добротные зипуны да обутые в ладные сапожки, они не производили впечатления ни замордованных лихих, ни загрубевших ратников, ни тем более, татар. Ну, разве что наспех брошены были, кое-как укрытые от зверья. Так, словно бы кто-то рассчитывал вскоре оказаться здесь, чтобы забрать парней и похоронить как положено.

Бегло оглядев покойных, Николай Сергеевич с сожалением понял, что, пожалуй, придется осматривать их более тщательно; похоже было, что как минимум один – из тех, что атаковали купцов. Двое – с рассаженными черепами, один с замотанной тряпками грудиной.

– Ах, вы, проклятые! – остановившись и стянув с косматой головы шапку, перекрестился бородач.

Рядом, вытирая рукавом рот, появился Булыцкий.

– Пойдем отсюда, Никола, – позвал лихой, однако тот, мотнув головой, принялся решительно разбрасывать ветки и камни. – Эй, ты чего?!

– Помоги! – не тратя времени на объяснения, прикрикнул на товарища преподаватель.

– Нет! И не проси даже!!! Умом тронулся, что ли; усопших тревожить! Ты, Никола, сам греха на душу не бери и меня в грех не вводи. – Милован схватил товарища за плечо и попытался оттащить его подальше от мертвецов.

– Не замай! – резко вырвавшись, оскалился тот. – Тебе если знать не нужно, так хоть мне не мешай.

– Чего?

– Если наши, так хоть знать будем, куда пошли. Может, и не в Москву! Может, и сами зазря, головы сломив, бежим. А как те самые, что караван сгубили, так еще пуще бежать надо! Так что хоть сдохни, а до князя первым достучись!

– Ох, Никола, не к добру то! К беде, – забубнил тот, однако больше и не пытался мешать; правда, и помогать не полез. Булыцкий же, склонившись над усопшими, принялся тщательно разглядывать мужей. Сперва – того, что с разбитой грудью. Вооружившись ветками, он ухитрился вытащить из-под перехватившей грудь повязки рубаху.

– Гляди-ка, Милован, – подозвал он лихого. – А ведь точно тот, с поляны, – достав из кармана, расправив еще не спекшуюся тряпку, задумчиво проговорил он, сверяя ее с одной из прорех.

– Бог знает, – не торопился соглашаться его товарищ.

– Ветку убери! – поглядывая на два оставшихся тела, поморщился Булыцкий.

– Ты чего, Никола, ошалел, что ли, совсем?!

– Не нравится, так и поди! А я понять хочу: что да как! – вынимая из котомки найденные зубы, сплюнул пенсионер.

– Совсем рехнулся Никола, – забубнил в ответ дружинник. Затем, скорчив страдальческую мину, ухватился за деревяшку и рывком оттащил в сторону ветвь. – Что, в рот заглядывать будешь, а?

– Может, и не буду, – внимательно разглядывая лица усопших, отвечал тот. – Зубья так чтобы выбить, по роже будь здоров надо бы съездить, а, Милован?

– Твоя правда, – согласился тот.

– А у этих, гляди-ка, – зацепило иначе. У этого – висок рассажен. Помнишь, булыжник окровавленный? – поглядел он на товарища.

– Ну, помню, – нехотя отозвался дружинник.

– То – ему засветило. Это же силищей какой надо обладать, чтобы такой камень запустить так? – глядя на рассаженный висок покойника, призадумался трудовик.

– Жить захочешь, и не то учудишь, – мрачно сплюнул его сопровождающий.

У третьего оказался проломлен затылок. То уже – оглоблей, не иначе. Получается, пока нападавшие, уверенные в безнаказанности своей, да над смертями купцов потешались, Вторуша, сообразив, что происходит, ринулся в атаку, уложив как минимум троих лиходеев. Вот тебе и ответ, почему стрел так много. Со злобы разбойники на теле мертвом отыгрывались, на здоровяке!

– Слышь, Милован, – окликнул пенсионер товарища, – зря не посмотрели купцов. Может, зубья их, а не душегубов.

– Может, – согласился тот, бросая мрачные взгляды на убитых. – Хотя то – навряд ли.

– Ты поглядывай, ежели чего, по сторонам. Коли жив, так ведь и сыскать его в столице можно будет.

– Если раньше в кустах не сыщем, – сплюнул в сторону лиходеев Милован.

– Твоя правда, – и так и сяк присаживаясь, да на всякий случай вглядываясь в приоткрытые щелки ртов схороненных, скорее сам с собой говорил Булыцкий. – Не они, – удовлетворенный осмотром, заключил, наконец, Николай Сергеевич.

– Ну и слава Богу.

– Но идут в Москву… И крестов нет, – кивнул он на шеи молодых людей.

– Некрещеные, что ли? – почесал подбородок Милован. – Видать, с земель окрестных сорванные. Вот и чудят. Или свои же сняли, отпеть чтобы как положено, как домой вернутся.

– Наверное, – чуть подумав, согласился Николай Сергеевич.

Шестая часть

Теперь, по мере того, как открывались все новые и новые карты, Николай Сергеевич крепко призадумался: а что теперь? Изменившийся фрагмент истории потянул за собой целую цепочку событий, которых в принципе быть не должно было, и, что самое скверное, совершенно непонятно было, во что теперь все это выльется.

С другой стороны, и отступать было ну совсем некстати; особенно теперь, когда худо-бедно все начало складываться как нельзя лучше для пенсионера и планов его реализации. Вон и Некомат со смутой своей тоже ведь на руку. Не уверен был Николай Сергеевич, что правильно было самому передавать смысл предложения змея того, но при случае в разговор ввернуть, несомненно, был смысл.

И гнев Тохтамыша – опять же, на руку. Теперь, когда над крепнущим княжеством вновь навис дамоклов меч великой беды, охотней князь прислушиваться будет к советам раз уже спасшего пришельца. Да и сорванные с окрестных земель мастеровые да смерды решали вопрос о качественной рабочей силе. И наверняка каменщики были среди них толковые. Ну, по крайней мере, очень рассчитывал на то трудовик. А там, и глядишь, кирпичных дел мастера сыщутся, а, даст Бог, и стеклодувы! Если так все, то такой рывок будет вперед, что все, что до этого творилось, – так, лепет детский.

Хотя, по правде говоря, теперь уже и сам Булыцкий не уверен был в том, а как теперь развиваться события будут и к чему теперь готовиться, да что нужнее теперь: оружие да технологии военные, или все-таки селекция да земледелия технологии, невиданные доселе. А это от того зависело; пойдет ли Тохтамыш на Тебриз, или вновь на Москву войска двинет, счеты за обиду нанесенную сводить? И хотя мощь нового объединенного княжества многократно усилилась, а все равно сомнения терзали преподавателя; ладно Тохтамыш, а если Тимур походом на Русь отправится? Тамерлан ведь поражений не знал. А еще – жестокостью своей прославился на века вперед. Вот теперь он начал понимать слова старика про непролитую кровь и воздаяние.

– Как думаешь, – обратился он к мерно шагающему Миловану, – старик тот… Ну, что нас принял, он мудрец какой или как?

– Волхв[63], – ни раздумывая ни секунды, отвечал дружинник.

– С чего бы?

– Воду заговорил, нас от бед уберег, исчез… Волхв, – уверенно повторил он.

– Городишь чего? Какую воду? Что за заговоры?

– А ты думаешь, хворь моя от настоя твоего ушла? Так и сам ты говорил: не от кашля отвар тот! А твоя тогда слабина делась куда, а? Ты же тоже глоткой, вон, слаб был. А чего в итоге? А ничего! – сам ответил на свой вопрос бородач. Николай Сергеевич промолчал, однако в словах товарища была убедительность. – Да и про беду знал он. Знал, оттого и в землянке запер своей.

– А может, он и напал? – встрепенувшись, ответил Николай Сергеевич. – Может, запер, чтобы не мешались, – скорее, не для того, чтобы возразить, а для того, чтобы Милован окончательно развеял его сомнения по поводу старика, добавил трудовик.

– А чего тогда пускать было к себе? А кормить да выхаживать? Нет, Никола, не прав ты, – не замедлил с ответом его оппонент. – Не пустил бы он к себе, – подохли бы прямо на улице. Ты – не знаю, а я – точно богу душу отдал бы, – совсем тихо закончил бородач.

– Нечего тут тебе возразить, – каждое слово взвешивая, аккуратно отвечал пенсионер. – Ну разве что в грядущем все эти былины про волхвов за россказни держать будут. Так, мальцам на потеху.

– Сам ты россказни! – почему-то рассердился его товарищ. – Есть они, хоть и гонимые нынче! Митрополиту неугожие, да все одно… – с горечью махнул он рукой.

На том беседа их и прервалась и дальше, подгоняемые тревогой и страхом, топали уже в полной тишине.

То морозило, а то и теплело. Зима еще не вступила в свои права, хотя и понятно было: вот-вот переможет она стремительно теряющее силы и власть лето. Второй день подряд уже моросило. Так, что даже сам воздух, сгустившись, дымкой оторвался от остывающей земли, плотность набирал ото дня в день, сократив видимость буквально до нескольких шагов. Впрочем, угрюмо шагающему вперед Миловану было все равно. Казалось, и с закрытыми глазами доведет он до Москвы. Дохать, правда, от сырости этой начал по новой, да так, что Николай Сергеевич опасаться всерьез начал; не случилось бы чего с товарищем его. Впрочем, нахватавшись сырого воздуха, и сам начал чувствовать, как по телу, ломя суставы и дурманя голову, начал расползаться жар. Только то и радовало, что деревеньки все чаще попадаться начали. Сначала, конечно, тьфу, а не деревни: три-четыре землянки, жмущиеся к пестрящему черными заплатками выжженной земли лесу.

По мере продвижения, деревушки эти разрастались, хибары-одиночки перерождались в некое подобие бараков, в которых вновь прибывшие поселенцы хоть как-то, хоть бы и скопом, пытались на зиму глядя прижиться на новых для себя землях. Причем и невооруженным взглядом видно было, что все – кое-как. Впопыхах и бегом. Княжьей волей сорванные с родных земель, переселенцы, не успев приспособиться к новому месту, вызывали лишь жалость. Убогие строения на отвоеванных у леса клочках обожженной, кое-как перепаханной земли. Новоселы, видать, впопыхах, так, до зимы чтобы, пытались поспеть обжиться на новых для себя землях, потому кто во что горазд пытались освоиться на чужбине. Кто-то, сладив хотя бы временное, но жилье, бросался обрабатывать землю, как-то там засеивая щедро сдобренную золой землю озимыми. Кто-то наспех, из невесть где собранных каменьев, ладил домницы, кто-то – рыл колодцы, выкидывая землю прямо на стены да крыши больше на склепы похожих халабуд, а кто-то, запасшись глиной, уже лепил посуду, выставляя ее прямо у «порогов» жилищ. Во все стороны ворочая головой, Булыцкий дивился примитивности быта переселенцев. Сталкиваясь взглядами с измученными, одетыми в лохмотья стариками да бабами, Николай Сергеевич лихорадочно соображал, а что же тут можно предложить из того, что ведомо ему самому так, чтобы занять этих горемык, и вообще; что теперь делать! Знакомая с института история начала меняться, да так, что теперь уже и непонятно было; а делать-то что…

Второе, что бросилось в глаза, – практически полное отсутствие мужчин; лишь дети, подростки да старики. И без того измаянный жаром мозг тут же принялся рисовать фантастические картины одна страшнее другой. То – мор какой-то, выжигающий исключительно лиц мужского пола определенного возраста, то внеплановый поход жаждущего возмездия Тохтамыша, против которого поднялись все, способные держать в руках оружие, а то и просто – разгул лихих, к которым и поспешили присоединиться отчаявшиеся мужчины. То, кстати, о чем и говаривал Некомат.

– Стены вокруг Кремля Белокаменного от матери-земли отрывают, – словно бы прочитав мысли товарища, прогудел Милован. – Оно хоть и зовется так, а все одно – укрытия все больше деревянные. А тут тебе – и людина, и мастеровые. И нищета князю в помощь, – задумчиво добавил он. – Мужики вон за харч рук не покладая с зари до ночки во славу Божию дела, князю угодные, вершат. Так, даст Бог, к следующей зиме управятся. Нет на Руси стен каменных. Тверской князь все больше на убранство церковное тратился; ему все надел его центром земель всех виделся. Одни двери о железе во что обошлись да полы мраморные?! А толку с них, коли стены деревянные-то? – закашлялся он вновь.

– Князь всех на строительство бросил? – превозмогая головную боль, переспросил преподаватель.

– А то, – с готовностью отвечал бородач. – Дмитрий Иванович, он зело как умен. Как мужики при заботах, да хоть бы и в нищете, так и про дела лихие мыслить некогда. Скоро нижегородские подойдут, так их – на расчистку леса. Ртов вон сколько поприбавилось-то; мать-земля не прокормит; новые нужны земли-то. Хотя сами-то и дали маху, – чуть подумав, продолжил он. – Тогда не подумали, да и землянок даже не подготовили; вот их по слякоти да по сырости и ладили. Народу перемерло – пропасть! А еще сколько мается. Сейчас вон спохватились; теперь для нижегородских заранее места ладят; хоть какое, но жилье. Зиму бы протянуть, а там все легче пойдет!

Булыцкий не ответил ничего, да только в очередной раз подивился прозорливости да мудрости московского князя, разом ошибку понявшего свою, да теперь, хоть и с опозданием, но и за эти проблемы взявшегося. А взявшись, избежав целого вороха проблем.

Впрочем, было видно, что не только этим поддерживался порядок. Нет, нет, но напарывался он взглядом на несчастных, висящих на перекладинах. Конечности таковых, неестественно-безвольно, плетьми свисали вниз, лица – перекошены гримасами боли и ужаса, живот, руки и ноги – залиты кровью[64]. Тела, лишенные хоть какой-то одежды, кроме грубых тряпок, скрывавших срамные места, уже облепили птицы, жадно расклевывавшие внутренности. Случалось и так, что приговоренные были еще живы, и тогда Булыцкий, не выдерживая, затыкал уши руками и, уткнувшись взглядом в землю, тупо брел вперед; лишь бы не видеть и не слышать хрипов и стенаний обреченных.

– Гляди, Никола, портки твои пригодились, – Милован как-то окликнул товарища.

– Чего? – Пораженный увиденным, подняв глаза, Булыцкий обалдело замер. То, что он принял за тряпки было пусть убогими, но копиями его боксерок, а то, что за грубую материю – настоящим орудием пытки, сплетенным из грубой материи с тщательно вплетенными в нее колючками и шипами так, что при надевании, а тем паче при фиксации тела приговоренного на перекладинах, те нещадно рвали плоть жертвы. – Тьфу ты! – сплюнув, перекрестился тот.

– То – для вороватых, – спокойно пояснил тот. – А еще, – княжьи есть да боярские. Те – загляденье, – как показалось Николаю Сергеевичу, даже с завистью в голосе, говорил бородач.

– Тьфу ты, – повторил Николай Сергеевич, вдруг разом потеряв силы, тяжко повалился на землю.

– Ты чего, Никола?! – бросился на помощь верный Милован. – Никола! Никола! – потряс он товарища за плечо. – Ох, бедолага, – сообразив в чем причина, закашлялся бородач. – Аж жаром полыхаешь; не дай Бог до беды довести! Идти-то – малость самую осталось, а тут – на тебе. – Стащив с пояса баклажку с остатками ивового настоя, тот приложил ее к иссушенным губам Николая Сергеевича. Едва только почувствовав влагу, тот жадно приложился в горлышку, одним махом допивая остатки терпкого напитка. – Вот и ладно, – засуетился Милован. Вот и хорошо. Сейчас, Никола. Потерпи. Еще чуть-чуть. В хате оставлю тебя, да сам в Москву за подмогой полечу. Я – мигом. Я – птицей. Ветра быстрее, – суетился он вокруг товарища, поднимая его на ноги.

– Уйди. – Чуть придя в себя, пенсионер попытался оттолкнуть от себя товарища. – Чего ты меня… Как бабу! Лапаешь… – задыхаясь, прохрипел трудовик.

– Бабу, так ту – со знанием надобно бы, – огрызнулся в ответ сопровождающий. – Тебя же, как медведя, в охапку надо, да с маской на харе, чтобы не учудил ничего!

– Сам ты – медведь! – Неуклюже поднимаясь на ноги, трудовик, повиснув на палице, таки принял вертикальное положение. – Пошли! – Хватанув студеного воздуха, он закашлялся тяжким, со свистом кашлем.

– Куда пошли?! – взвился в ответ дружинник. – Тебе сейчас дорога прямая к мосту Калиновому! Мало того, что сам Богу душу отдашь, так и князя с княжичем не спасешь! О себе заботы никакой, так хоть о других подумай!

– Гляди, Милован, – неожиданно ловко поднявшись и ужом вывернувшись из объятий товарища, Николай Сергеевич обалдело огляделся по сторонам. – Гляди-ка! – Туман плотным одеялом накрыл все, спрятав под своим брюхом и лес, и окрестные деревушки, и саму дорогу. Со всех теперь сторон на путников навалилась плотная пелена, да так, что и непонятно стало теперь, а вообще, где товарищи: на земле, на небесах или в самой преисподней? За последнюю версию говорила перекладина с колесованным на ней бородатым мужиком. За первые две – больше ничего.

Плотная дымка, напитав в себя влаги, наполнила воздух сочными, яркими звуками, со всех сторон окружившими пенсионера и его спутника. Хриплые крики воронов, завывания псов да чуть слышные постанывания стволов деревьев. Туман, раскинув крылья, одеялом лег на землю, заполнив пустоты и пожрав расстояния, время и окружающие предметы. Потонув в океане разношерстных звуков, путники, уныло ссутулившись, побрели вперед.

– Милован, – окликнул товарища Николай Сергеевич.

– Чего тебе, Никола? – хмуро отозвался тот.

– Долго еще?

– Невмоготу, что ли, совсем?

– Невмоготу, – остановившись и буквально повиснув на своей палице, прохрипел пенсионер.

– А нет бы послушать других! – хрипло отвечал лихой. – Сказано же было – останься где, полежи. А я пока – за подмогой! Нет! Все переладить неймется тебе. Кому теперь легче? – закашлялся Милован. – Теперь разгляди что! Да и не пустит никто… А ну как лихие или бесы?! Пошли! – схаркнув, просипел бородач. – Даст Бог, дойдем.

– А ты чего такой лютый? – ртом хватая тяжелый влажный воздух, выдохнул Николай Сергеевич.

– По сторонам смотри да не зевай! – бросил тот, но через несколько секунд уже мягче добавил: – Чутье, что у зверя дикого; ни разу не подводило еще. Вот и сейчас чую: лихо рядом. Ты, Никола, помалкивай, слушай да по сторонам гляди.

Неуютно так почувствовал себя Булыцкий после слов этих! Настолько, что, забыв и про жар, и про усталость, и про мерно ухающую в висках боль, трудовик поплелся вслед за товарищем. И тут же мерещиться начали тени зловещие за каждым силуэтом, из тумана выныривающим. А тут и жар, что, казалось, веки горят! И днем нечисть всякая виделась, а в тумане вечернем – и подавно. А еще особенной какой-то зловещей статью звуки окружающие наполнились. Нервно ворочая головой, Булыцкий пытался углядеть хоть что-то в густом, словно кисель, тумане.

– В тумане ни бельмеса не разглядишь, – негромко, словно сам себе что-то там говоря, бормотал Милован. – Все едино становится, перемешавшись. Очам враг, да ушам – брат. Туман травины рост донесет до слуха да росины рождения звук. Вдруг развернувшись и подняв глаза, бородач в упор посмотрел на товарища. – Туман – друг. Туман – брат. Туман – спаситель, – чуть слышно, словно заклинание бормотал бывший лихой, едва шевеля растрескавшимися губами. – В тумане судьбы все на один лад видятся, да ведь не одно и то же! Как в тумане идти да все по-своему вершить, так и след незаметен. Как туман сойдет, так и грех виден. Кровь непролитая воздаяния потребует. Судьба измененная – искупления. Куда там ни пойди, а все одно: дорога ладная – одна. – Взглянув в глаза товарищу, Николай Сергеевич аж отпрянул; аж горели они, как два камня драгоценных! – Как туман сойдет, так и откроется истина! – надвигаясь на товарища, тянул он костлявые ручки прямо к лицу пенсионера.

– Ты чего, Милован?! – Булыцкий ошарашенно уставился на провожатого, не зная, что и думать теперь. А с ума если сошел Милован, что пожилому человеку делать посреди тумана этого, да еще и под самый вечер? Ох, а буйствовать, не дай Бог, начнет?! – Милован! – попытался окликнуть он товарища, пощелкав пальцами перед самым носом. – Милован! – снова отпрянул Булыцкий, вдруг поняв, что перед ним уже и не знакомый его, но тот самый старик-волхв, что приютил их в землянке. – Ты?!

– Богам только и ведомо, где да как судьбам суждено переплестись, да и они не меняют ничего. Грешна людина, да все грех тот – гордыня! Все богов умнее хочет показаться да по-своему переладить! Да, только ни единому и не удавалось то! – резко подавшись вперед, старик буквально впился в кисть товарища.

– Милован?!

– Тц! – резким движением вывернув запястье товарища, прошипел тот.

– Ты чего?! Пусти! Пусти, говорю, черт! – попытался вырваться тот, однако безуспешно. Более того, от этих усилий бородач лишь усилил хватку, да так, что пенсионер едва не взвыл от боли.

– Слушай! – гневно сверкнул глазами.

– Чего?!

– Слушай, сказано тебе! – подняв палец кверху, бородач вдруг резко ткнул, указывая куда-то в туман. – Как будто скачет кто, – пытаясь прогнать наваждение, Булыцкий тряс головой, – душ несколько. То за нами всадники, – и расплылся в улыбке. – За нами.

– Милован, – от себя добавив несколько увесистых словечек из будущего, набычился пожилой человек. – Ох, не доведи до греха!

– В тумане дела хоть и вершатся, да от взгляда Всевышнего не укрыться. Он сойдет, да грехи-то останутся, – оскалившись, прошипел волхв. – Туман – гордыня; он – диавола саван, с пути православных сбивающий. – Последние слова старика утонули в грохоте; то уже где-то совсем рядом неслись всадники, в ночи выискивающие беглецов.

– Ложись! – Разом прогнав видение и подавшись вперед, пенсионер всем весом навалился на товарища, валя его на сырую землю.

– Ты чего, Никола?! – прохрипел в ответ тот.

– Лежи! – прошипел пенсионер. – Всадники Судного дня уж рядом! За грехи воздать спешат, не укрыться! Геенна огненная, плач да скрежет зубовный. – Вместо ответа чья-то крепкая рука приложилась к физиономии пенсионера, встряхивая мир перед глазами и приводя Николая Сергеевича в чувства.

– Ты чего?! – встряхнув товарища за плечи, прошипел Милован. – Разум от горячки ушел, а? Ты городишь-то что?

– А? – приходя в себя и ворочая во все стороны головою, просипел пришелец, выискивая взглядом волхва, но перед ним, постепенно принимая очертания, прорисовывалась лишь физиономия товарища.

– Ты потерпи, милый! Ты Богу-то душу отдавать не торопись! Еще чуть! Малость совсем малую! Князю-то что сказывать, как не дойдешь, а? – словно через толстое ватное одеяло доносилось до Николая Сергеевича.

– Милован?! – когда, наконец, расплывчатое пятно перед глазами вдруг приняло более или менее четкие очертания, выдохнул пенсионер. – Скачет кто-то! Всадники Апокалипсиса, – вновь начал проваливаться в забытье…

– Кто скачет-то?! Где?! Никола?

– Там, – не имея сил, даже чтобы указать рукой, слабо кивнул пенсионер.

– Я. Я живо! Я… Сейчас… Мигом… Я, – не зная, что и делать, метался Милован. И друга оставить он не мог, и оставаться в неведении, не зная, что за опасность таит за собой густой туман.

– Кто такие?! – властный голос положил конец сомнениям лихого. – Чего по лесу ночью, а?! Лихие, что ль?! С такими нынче разговор короток!

– Тверд! – вместо ответа вскрикнул Милован. – С Николой мы! К князю! Занемог он в пути. Думал: грех на душу… не дойдет же! – Булыцкий стремительно провалился в черную яму забытья, но по ходу молнией мысль пронеслась в голове: «Каменья в котомке тянут».

Уже сквозь сон вроде как пение почудилось Булыцкому да шуршание с поскрипыванием что ли странные, словно бы что-то вращалось у уха самого. Долго понять не мог, что такое. И сил глаза открыть просто не было; тело сковала невероятная слабость. Так, словно бы выпотрошенную мумию впопыхах набили ватой и отправили на плоту куда-то вниз по реке. Голова кружилась, ощущения тела были какими-то невероятно зыбкими. Лишь только пульсирующая боль на обветренном лице была по-настоящему реальной, вот только не знал Булыцкий: радоваться этому или нет.

Боль мало-помалу отпустила. Ну или пенсионер с ней свыкся настолько, что перестал замечать. Поэтому, набрав воздуха, он попытался кликнуть кого-нибудь; с губ сорвался лишь слабый стон. Впрочем, и этого хватило, чтобы шорох с пением прекратились, воздух рядом с Николаем Сергевичем пришел в движение; кто-то, бережно приподняв голову пенсионера, аккуратно прислонила к губам плошку с теплой настойкой. Жадно приложившись, Николай Сергеевич тут же пораженно отметил: а ведь это же настой коры ивовой! Той самой, что они с Милованом несли князю.

– Что, что с князем? – едва оторвавшись от плошки, прохрипел пенсионер.

– Чего кажешь? – пропел под ухом чей-то мелодичный голос.

– Князь, говаривают, хворый… И дитя его – тоже, – через боль в горле просипел пенсионер.

– Ладно все с ними, – в ответ пропела собеседница. – Милован чудо-настойку твою сготовил для всех, слава Богу. Глядишь, скоро свидитесь.

– А, – без сил откинулся на скамейке тот, не в силах даже понять, как толковать эту фразу.

В тот день он еще несколько раз проваливался в забытье, коротко приходя в себя, чтобы, послушав пение незнакомки, напиться отвара и снова забыться. На следующий день, почувствовал себя уже настолько лучше, что смог открыть глаза, чтобы понять, где он оказался.

Посреди огромных размеров избы, согревая пространство, неторопливо тлел пень. По стене – ладно скроенная лавка, судя по размерам, служившая хозяину и кроватью. Сам Николай Сергеевич располагался у противоположной от ложа стены, так, чтобы постоянно оставаться в поле зрения. Чуть в стороне – отгороженный угол; судя по всему – женская часть. У изголовья его «кровати» сидела молодая девушка и, ловко удерживая веретено, вытягивала кудель[65] да наматывала длинную нить на деревянный стержень[66]. Простое льняное платье, поверх которого была накинута длинная накидка, напомнившая трудовику мексиканское пончо, с той лишь разницей, что она была перетянутая поясом[67], подхваченные просто, но красиво обшитым тканью обручем волосы, замысловатые обереги у висков, длинная русая коса.

– А? – без сил закрыл он глаза. – Прялка… А чего не ножная?[68] – просипел он, однако тут же сообразив, что забегает далеко вперед, снова закрыл глаза.

– Чего молвишь? – Девушка, оторвавшись от своего занятия, склонилась над пенсионером, да так, что кончики длинных русых волос пощекотали нос и лицо пожилого человека. В ответ тот лишь, промычав, отвернулся. – Чудной! – звонко рассмеялась та, а затем, достав откуда-то влажную тряпку, принялась бережно вытирать лицо больного. И, хоть делала она это без тени кокетства, ух как перехватило дыхание у Булыцкого. Уж здоровым как был и не думал, что кровь взыграть так может, а уж хворый – и подавно! Жадно запоминая ощущения, он на всякий случай согнул ноги в коленях да так и остался лежать, сквозь полуприкрытые глаза смотрел на сидящего у изголовья ангела. – Две ночи в горячке маялся, – зазвенел голосок. – Уж и свечки поставили, и сам Киприан денно и нощно молитвы за здравие твое читал, и настойки наварили, так, чтобы и тебе, и князю с княжичем впрок, – улыбаясь, продолжала рассказывать та. – Упрел. В баньку тебе бы, да рано еще; слаб. Тверд с походу вернется, так и стопит на двоих. Дух больной вон чтобы разом единым.

– Спасибо, – все, что нашел прохрипеть в ответ Булыцкий, про себя отметив потрясающее сходство девушки с супругой своей покойной Зинаидой. Один в один!

– Во здравие твое, – улыбнулась та и, закончив вытирать лицо больного, встала со скамейки и снова села за прялку. Минуту просидели в полной тишине; девушка – занятая своим делом, Булыцкий – ошарашенный произошедшим. Затем, собравшись с духом, прохрипел Николай Сергеевич:

– Звать-то тебя как?

– Матрена, – почему-то потупив взгляд, улыбнулась та. – Дворовая его.

– Угу, – протянул тот, снова закрывая глаза. Через мгновение до слуха пенсионера донеслось мелодичное пение; то девушка, занятая пряжей, затянула красивую грустную песню.

Затаив дыхание, пенсионер слушал волшебный напев. Ох и побежали мурашки по коже! Лет пятьдесят не слыхивавший такого, Булыцкий боялся даже чуть шумнее вдохнуть, только бы не спугнуть эту зыбкую тень, вернувшую пришельца прямиком в его детство, когда он, будучи еще совсем зеленым мальчишкой, вечерами сидел рядом с бабушкой, точно так же тянущей нить и напевающей о чем-то там своем. Под эти волшебные напевы Николка и не замечал, как глаза слипались и дремота теплым одеялом укрывала набегавшегося за день сорванца. Тогда он частенько засыпал прямо на старом, обитом кожей диване. Как щитом, укрытый мягким ватным одеялом, сопел он, прилипнув щекой к потертой, кое-где потрескавшейся от возраста кожаной обивке. А бабушка так и сидела рядом, занимаясь своим делом, дожидаясь, когда проснется любимый внук. Иногда, устав от монотонного занятия, она просто садилась у изголовья и, поглаживая густую шевелюру внучка, негромко рассказывала древние, как мир, сказки.

Так, на диване, спал он обычно час-два, чтобы потом, проснувшись и сонно потирая кулачками глаза, вместе с бабушкой перебраться на лежанку. И вот там уже, поплотнее завернувшись в тулупы да овечьи шкуры, вдыхая сладковатый аромат прихваченных в вязанки луковиц, он безмятежно засыпал до самого утра.

– Никола? – вернул мужчину к реальности мелодичный женский голос.

– Чего? – вздрогнув, открыл он глаза.

– Случилось что?

– Чего говоришь? – еще не сообразив, что происходит, ворочал головой Николай Сергеевич.

– Уснул ты, да всхлипывать во сне начал, что дитя малое.

– Наверное, – тяжело вздохнул…

– Душа хоть и светлая у тебя, да неспокойная, – скромно улыбнувшись, потупилась Матрена и, отчего-то вдруг покраснев, снова взялась за веретено, а Булыцкий, приподнявшись на локте, так и остался лежать, ошарашено глядя на странную девушку.

– Одолел хворь, чужеродец? – В дом вошла высокая статная женщина в добротных одеждах. Неодобрительно, как показалось Николаю Сергеевичу, посмотрев на девушку, та подошла к выделенной пенсионеру лавке. – Ладно Матрена за тобой приглядывает? – высокомерно поинтересовалась та у гостя.

– А тебе забота какая? – шикнул в ответ мужчина. Затем, сам не зная зачем, добавил: – Ладно. Благодарю, – попытался поклониться он, что, впрочем, не очень получилось. – Хозяйкой, что ли, будешь?

– Прямо как братец сказывал, – не отвечая на вопрос Николая Сергеевича, продолжала та. – Строптив, груб, невежда. Только что руки золотые, смекалист да собой хорош.

– Вот уж спасибо, – пробурчал в ответ тот.

– Надолго здесь?

– Пока не надоем, – огрызнулся в ответ тот.

– Матрену за тобой приглядывать приставили, – холодно отвечала та. – Подсобить если, чего принести, а то и просто – девка если нужна. – Не продолжая, та кивнула на сжавшуюся Матрену. – Артачиться если будет, или не так что если, ты скажи. Образумлю. И чего Тверд тетешкается с тобой, – бросив взгляд на опешившего от такого пришельца, та вышла прочь.

– Вот мегера-то! – обалдело выдохнул Булыцкий.

– Алена, – негромко проговорила Матрена. – Тверда сестрица. Мужа стрелой сразило, как от Тохтамыша отбивались. Сама не своя. Тебе, ежели чего надо, так ты говори. Не откажу, – совсем тихо прошептала она.

– Тьфу ты, пропасть! – поняв, о чем твердили ему женщины, зло сплюнул трудовик. – Ты сыновьям моим в жены и то мала будешь! Поди прочь! – Девушка, закрыв лицо ладонями, скрылась в женской половине. – Вот пропасть-то! – зло поцедил трудовик.

Следующие несколько дней он провел, набираясь сил. Мало-помалу поднимаясь на ноги, он, сначала при помощи девушки, а затем и сам начал совершать небольшие прогулки по избе. Тоже ведь сначала – в день по нескольку шагов; пока голова не начинала идти кругом, а затем – все больше и больше. Так что уже дня через четыре вышел на крыльцо дома Тверда.

Отвыкший от яркого солнечного света Николай Сергеевич зажмурился, едва лишь распахнул дверь предбанника, сбитого по образу и подобию того, что соорудил он в своей келье. Лето с осенью окончательно сдали позиции, и зима вступила в права, для начала плотно укутав землю толстой снежной шубой. Потом новоиспеченная хозяйка разогнала прочь тучи, щедро посыпав снежную шубу миллионами ярко горящих бриллиантов.

В столице много переменилось. Первое, что бросилось в глаза, – так это оживление, царящее на стенах Белокаменной. Сотни человек, как муравьи, работали, поднимая к небу не законченные до нашествия стены. Простейшие подъемные механизмы тащили кверху корыта с каменными блоками правильной прямоугольной формы, на верхушках стен, о чем-то задорно переругиваясь, работали каменщики, а внизу, у подножия, носясь туда-сюда и подвозя на тачках каменные блоки и складывая их в ровные штабеля, бегали молодые крепкие парни.

– Эх! – прислонившись к стенке, мечтательно прикрыл глаза Николай Сергеевич. – Мне бы тех каменьев хоть чуть! Впрочем, то была лишь мечта. Насколько мог упомнить сейчас преподаватель, известняк, служивший основным строительным материалом для стен, привозили по реке; километрах в сорока от строительства находилось месторождение этого камня. А раз так, то ценность еще ту представлял. По крайней мере, заполучить его просто так возможности не представлялось никакой. Да и потом, даже утащи он несколько плит, все равно они были уж слишком велики и громоздки для организации печи. Да и запомнился ему хорошенько тот крест с колесованным на нем за воровство мужиком, хотя, конечно, и не очень уверен был Николай Сергеевич в том, что на самом деле видел он это, а не в горячке.

Еще через пару дней окреп он настолько, что смог посетить князя. Правда, к собственной радости, вначале попав в баню в доме Тверда. И теперь, вымытый и набравшийся сил, стоял он перед лежащим на скамье правителем.

– Ну, здрав будь, чужеродец, – откашливаясь в кулак, просипел Дмитрий Донской. – Вишь, вон, как оно; все больше меня слабым да немощным видывать тебе удается, чем при делах княжьих. Судьба, что ли, такая, Никола?

– А ты мне вопросов таких не задавай, Дмитрий Иванович, – пожал тот плечами. – Мне и моей-то судьбы знать неведомо, а ты про свою вопрошаешь. Прости, если что не так говорю, да и сам уже ведать не ведаю, чего оно, да как.

– Бог простит, – вновь закашлявшись, отвечал собеседник. – Будь другой кто, так после слов таких в поруб прямиком, да и дело с концом. Да ты у нас с норовом, – Булыцкий молчал, не желая вновь наломать дров. – Судьбу ведать – грех, – продолжал между тем Дмитрий Иванович, – да уж зело иной раз хочется, ну хоть глазком единым. Оно, вон, грех – грехом, а ты явился да крови великой не дал пролиться. Где же грех тот? Славе княжества Московского не дал пасть; чего худого? Киприан вон говорит, хоругвь православия еще выше над миром всем подняли победе благодаря великой, – снова закашлявшись, закончил тот. – Чего принес-то? – не выдержав первым, кивнул князь на торчащие из торбы валенки. – Уж ведомо: коли дар какой от Николы, так все слава Богу. Все диковина.

– Примерь, князь, – ловко достав из торбы неведомо как сохраненные в пути валенки, протянул он их хозяину хором. – Ладная обувка, ноги чтобы в тепле держать. Оно семь веков пройдет, так только ее и будут носить.

– А что грубы так? – поморщившись, прогудел Донской. – Ни тебе яхонтов, ни каменьев. Как и не князю то в дар?

– А где же я тебе каменьев сыщу-то в монастыре-то? – опешил Булыцкий. – Помилуй, князь! Мне что, оклады с икон обдирать?

– Да не греши ты! – сверкнув глазами, повысил голос Дмитрий Иванович. – Где оно видано, чтобы иконы оскверняли в угоду делам мирским?! Ри́зы[69] обдирать… Татарин, что ли?! Хотя, – чуть успокоившись, продолжил муж, – и твоя правда есть: откуда каменья в ските Сергия-то?

– Ты бы примерил! Украсить вон дело немудреное; мастеров у тебя нет, что ли? По ноге лишь бы сели. – Заставлять себя дважды просить князь не стал. Кряхтя и отфыркиваясь, натянул он сначала один валенок, затем и другой. – Ну, каково? – волнуясь, словно школьник, поинтересовался преподаватель.

– А хороши, пожалуй что, – и так и сяк примеряясь к обновке, вынес вердикт правитель. – Великоваты если, – все так же задумчиво произнес он. – Да теплы, ничего и не скажешь, – продолжал.

– Оно пару такую сделать – людины три, да работы дня на два, а то и на три, – уже нащупав болевые точки, под руку поддакнул пенсионер. – Шерсти вон только упастись впрок, и ладно.

– Трое, говоришь? – оживился князь. – И дня божьих два?

– И ноги в тепле, – подбавил масла в огонь учитель. – Вон уже и люди обученные есть в монастыре Троицком. Им хоть сейчас шерсти дай; начнут сразу же.

– А ну-ка, Никола, давай, – проглотив наживку, скомандовал князь. – Ты рукастых тех как кличут-то, порасскажи, да людей я пошлю за ними.

– А я? – растерявшись от такого поворота, пробормотал Булыцкий.

– Чего ты?

– Того, что мне бы попасть в монастырь. Не взял кое-чего. Забыл, – добавил он, чуть промолчав. – Да и ладно, а то ведь точно не донес бы. В пути вон живота не лишился чуть.

– Вот что скажу тебе, Никола, – сев на лавку, закашлялся Дмитрий Иванович. – Время нынче неспокойное; шастают вон по лесам. Самого-то Бог от встречи с такими миловал, да едва разминул. Не так, что ли?

– Так, – чуть подумав, согласился Николай Сергеевич.

– Оно хоть и наказано всем: язык за зубами держать, да все одно слухи, что ручейки; камнями не заваливай сколь, да все равно дорогу пробьет себе. Про чужеродца теперь только ленивый не балакает; сам же видел, сколько народу в монастырь идет, – усмехнулся Дмитрий Иванович. – Да и твое счастье только в том, что чуть не архангелом рисуют тебя до сплетен охочие. А так, кто придет, и не признает в тебе спасителя-то. Вот, только-то до потехи охочие несолоно хлебавши уходят. Некомат вон только признал в тебе кого надо. Признал да в келье чуть не спалил тут же.

– Откуда знаешь-то?

– Милован тебя дотащил; худ хоть сам здравием, да все равно в доброй памяти да в своем уме остался. Ты пока в горячке метался, так он и рассказал, что да как.

– Милован? Как он?

– Ладно. Кабы не снадобье твое, так хуже было бы. И ему, и тебе, и мне с княжичем, – закашлявшись, закончил он.

– А от кашля хочешь? – напоровшись взглядом на ряд уцелевших банок, украшающих полку стеллажа, выполненном точно по образу и подобию того, что он собрал в Троицком монастыре, всполошился пожилой человек.

– Так не помогло же снадобье твое.

– А то не снадобье. То – вон, – кивнул он в сторону склянок.

– Что? Есть, что ли, их? – отследив взгляд преподавателя, искренне поразился Дмитрий Иванович.

– Во, удумал, – рассмеялся вдруг Булыцкий. – Банки! Стеклянные! Есть?!! Ой, князь, уморил!!! – держась за живот, хохотал он, да так задорно, что и сам правитель, поперву нахмурившийся, вскоре присоединился к пришельцу. – Прости, – вытирая слезы, выдохнул Николай Сергеевич. – Сколько лет живу, такое впервые слышу.

– Делать-то что с ними? – тоже придя в себя и, пусть и с трудом, но вернув лицу грозное выражение, поинтересовался Дмитрий Иванович.

– Объясню позже, – аккуратно взяв драгоценность, пенсионер внимательно осмотрел ее на предмет трещин и сколов. Ничего. Целая вроде. – Покажу, вернее, – продолжил он. – Подготовиться надо бы.

– А как задумал чего? – нахмурился правитель. – Не княжье дело – диковины на себе пробовать! Не бывать такому!

– Чего?! – не понял Булыцкий.

– А того, – повысил голос великий князь Московский. – Тебе же вон Некомат и золота сулил, и почестей. Или путаю чего? Или не так все?!

– А чего не так-то?! – разозлился вдруг Николай Сергеевич. – Все так! Сулил! Говаривал: тут не верит никто, да то и дело порубом грозятся или, чего хуже, на кол посадить. А еще, говаривал, что хоть и Московию спас, а живу с монахами в ските, хотя и во дворце с дожами мог бы. Князь не ценит, мол. Спасибо даже не сказал.

– А ты небось за спасибо только делал все, а?! Или еще чего ждал? Так чего сразу-то не молвил?! А?!

– А даже и так если, если и ждал, то теперь-то что? Все равно как в ските жил, так и коптил бы до конца дней своих. Некомату, вон, спасибо, что пронюхал. А так бы князь и не упомнил бы про чужеродца, а?!

– Не хули на мать, Бога и князя, – закашлялся в ответ тот. – А что думаешь: забыли про тебя, так то на твою же и пользу? Держи, Никола, – уже совсем примирительно продолжил Дмитрий Иванович, протягивая заранее припасенный бумажный свиток. – Заслужил верой своей да делами, угодными княжеству Московскому. Бери, бери, – подбодрил мужчина оторопевшего от такого пенсионера. – И не вздумай больше князя хулить! Прочитай хоть!

Взяв свиток в руки, Булыцкий едва не обалдел. За княжьей печатью велено было выделить Николе-чужеродцу сто пятьдесят рублей серебром за дела богоугодные, да в славу православия и княжества Московского дела.

– Не могу, – сообразив, какую огромную сумму сейчас ему предлагает Дмитрий Иванович. – И не проси! Не возьму!

– А чего так-то? – оскалился в ответ тот.

– Это же… Это сокровище неимоверное! Куда мне его?!

– Бери-бери! Заслужил. Высшая на то воля.

– Ей-богу не могу, – взмолился в ответ Николай Сергеевич. – Отродясь денег таких не было, и не мечтал даже!

– Задумок у тебя – выше крыши, да здесь не монастырь Троицкий, – неторопливо начал Дмитрий Иванович. – Тут каждому за помощь уплати. Так вот и деньги тебе. Да хату справишь, да бабу приведешь; довольно бобылем!

– Спасибо тебе, князь, – лишь поклонился в ответ Николай Сергеевич.

– А чудеса свои, вон, вперед на Миловане покажешь.

– Не доверяешь, Дмитрий Иванович?

– Слово княжье вперед сказал, – развел руками грозный муж. – Нарушить не могу.

– Да как скажешь, – согласился трудовик. – Зови Милована, да рублей дай, да жиру, да тряпки кусок со свечой. Да скамейку пусть принесут; положить куда хворого. А я пока приготовлю остальное все.

– Рублей[70], говоришь? А не много будет? И сто пятьдесят рублей, и еще тебе сверх?![71]

– Не много. Раз прошу, так и надо. Не просто так, наверное. Верну ведь назад все, – утихомирившись, закончил тот.

– Ну-ну, – усмехнулся в ответ правитель, однако отдал распоряжения, и все запрошенное тут же оказалось перед Николаем Сергеевичем. Нарвав тряпку на полосы и в каждую завернув по серебряному брусочку так, чтобы скрученные углы материала образовали подобие фитилей, и как следует обработав получившиеся «хвосты» воском, Николай Сергеевич под пристальным взглядом князя проверил каждую из конструкций на устойчивость. Вроде ничего. Не падала. Потом протер сохранившиеся банки из-под «Агуши», в которых в свое время хранилось любимое трудовиком земляничное варенье, и принялся ждать пациента.

О приближении Милована он догадался по натужному кашлю, донесшемуся из сеней. Отряхнув ноги, здоровяк вошел в палаты князя.

– Ложись, – не тратя времени на приветствия, приказал Николай Сергеевич.

– Чего? – не понят тот.

– Ложись, говорят тебе!

– Делай, что Никола велит, – кивнул князь.

Ничего не понимая, Милован улегся на скамейку.

– Не так! Брюхом вниз. И спина чтобы голая была.

– Ты чего удумал, Никола?! – закашлявшись, хмуро отвечал бородач.

– Делай, что велят, – снова взял слово князь. Пожав плечами, Милован подчинился. Кряхтя стащил зипун, и, задрав исподнюю рубаху, улегся. Не тратя времени больше, Булыцкий ловко зачерпнул медвежьего жиру и натер им спину товарища. Затем, подпалив от свечи сделанный из тряпицы фитиль, установил на спину мужику и сверху ловко накрыл банкой.

– Ой, Никола, творишь чего?! – попытался вскочить Милован, но тот, всем весом навалившись на мужика, прорычал тому на ухо.

– Лежать!!! Лежать, если дохать прекратить хочешь! И не шевелись! Терпи! – повторив процедуру несколько раз, и прилепив все пять банок, вздохнул трудовик.

– Что творишь-то? – жалобно протянул товарищ.

– Что надо, то и творю, – вытерев проступивший пот и ловко накрыв товарища рогожкой, закончил Николай Сергеевич. – Вон сыновьям сколько раз ставил. Только так с хворями и ладил.

– Неужто помогают? – в первый раз за все время заинтересованно спросил князь.

– Помогают, – уверенно кивнул трудовик. – А теперь терпения наберемся, да на волю Божью положимся, – убедившись, что все в порядке, преподаватель уселся рядом с Милованом.

– Диво новое? А поможет?

– Поможет, – подтвердил Николай Сергеевич. – В грядущем так только и будут кашель лечить.

– Ох, не надо, может, – застонал Милован. – Ты мне уже дрянь какую-то подсовывал! Думал, с брюхом умаюсь!

– То микстура была, а это – банки[72].

– Чего?

– Банки, говорю. Ох, как помогает от кашля-то!

– Ну-ну, – снова крякнул князь Дмитрий Иванович.

В который уже раз пожалел Николай Сергеевич, что премудрости изготовления часов неведомы ему. Уж сколько раз терялся он во времени; вот и сейчас. Как эти пятнадцать минут засечь??? Чтобы хоть как-то вести учет времени, Николай Сергеевич отсчитывать в уме секунды, стараясь не сбиться со счета.

– Может, хватит, – взмолился Милован, вытерпев, наверное, минут пять.

– Лежи, иначе не поможет, – осадил его пенсионер.

– А теперь?! – взмолился бородач еще несколько минут спустя.

– Да терпи ты!

– Может, теперь? – угомонившийся было дружинник, через несколько минут взмолился снова.

– Черт с тобой, хватит!

Откинув рогожку и шкуру, Булыцкий ловко отодрал со спины товарища присосавшиеся склянки.

– Ох и засосало, – попытался посмотреть на нарисовавшиеся на спине темные пятна бородач.

– Да лежи ты! – прикрикнул пенсионер, и Милован, кряхтя, снова улегся на скамейку.

– Так и что, – князь непонимающе уставился на пришельца. – Что ему теперь, в палатах княжьих валяться?

– Ну, поваляется день, – искренне удивился Николай Сергеевич. – Ты же сам велел показать поперву, а уже потом и на себе.

– А раньше чего молчал? – насупился в ответ тот. – Ишь, удумал; в княжьи палаты дружинника простого! Ты бы еще смерда сюда!

– А ты молчал чего?! – начал кипятиться Булыцкий. – Я-то почем знаю, что у тебя да как, а?! Вон, год в монастыре просидел да с людьми кроткими общался, а тут – на тебе, и в палаты сразу! И виноват тут же! Да что ты, князь?!

– Полежал и будет! – Милован, скинув рогожку, ловко спустил ноги на пол.

– Пусть в людской хоть полежит! – взвился пенсионер. – Толку-то чего делать все было, если на ноги сразу его?! Ему бы полежать теперь, да чтобы потом пробило хорошенько.

– Да не в палатах же!

– Не пойму тебя! – развел руками Булыцкий. – Мне веры у тебя нет. Поперву показать просишь, да тут же гонишь прочь. Случилось что с Милованом?! Вон, ходит, да еще как, – кивнул он на стоящего у двери бородача. – Полежать бы ему, да повторить дня через два, так и забыл бы про кашель свой. Чего душу опять терзаешь-то?! Как лучше хочу, а тут!

– Как лучше? – переводя взгляд с Милована на Булыцкого, закашлявшись, выдохнул Дмитрий Иванович. – Ну и пес на тебя! Устройте его в людской; накормите да уложите, – кивнул князь на Милована. – А ты – колдуй с невидатью твоей! – Чуть поколебавшись, князь резво лег на живот, задрав на спине исподнюю рубаху, открывая взору пришельца широкие шелковые семейники – трусы. – Ох, ежели худого чего учинишь?!

– Хотел бы чего учинить, так и к тебе прошлым летом не рвался бы, – проворчал в ответ пожилой человек. – Само собой бы все пошло, да так, что мало не показалось бы.

– Ох и лют же ты до памяти! Сделал добро и забыл, а ты – нет! Все на мозоль давишь, да на одну и ту же.

– Так и ты давишь, – ловко прилаживая банку за банкой, отвечал тот. – Ты, если в монастырь людей отправлять будешь, свитки забери да ящик с инструментом. Там еще банки есть. Оно, может, пригодится где-нибудь.

– А что, и вправду поможет? – через плечо посмотрел на гостя Дмитрий.

– Правда, ежели пару хоть дней полежишь да слушаться будешь.

– И все из-за этих твоих… как их там?

– Банки, – подсказал пенсионер.

– Банок?

– Из-за них.

– Чудотворные, поди?

– Ну, и так молвить можно.

– Сделай мне таких! – помолчав, прогудел князь. – Чую, лучше мне.

– Да как сделаю, если стекла нет?!

– Так сделай стекло!

– А стекло без печей мощных как? Курам на смех, а не стекло!

– Так и сделай!

– Так камню дай!

– Зачем он тебе сдался?! Не укупишь!

– Так печь сделать. Или хоть кирпич! Плинфу!

– Кирпич?! – задумчиво просипел Дмитрий Иванович. – Плинфу…

– Плинфу, – на всякий случай уточнил трудовик. – Ее же, как грамотно делать, так и камень возить не надо, и руки занять как раз, и тут тебе и стены для защиты. Все хорошо, ведь! И печи в дома – пожалуйста тебе! Ни чаду, ни искор, ни огня. Вон небось не углядел если за огнем, так и все; привет. Тут тебе и до лиха недалече. А в печи – все попусту. Огонь и погас уже, а от печи тепло идет себе да идет. И в избе тепло, и хворей меньше, и валенки по теплу сушить – дело милое, – сам не зная зачем, добавил он. Донской в ответ лишь промолчал. Подложив кулак под челюсть, он просто молча лежал на скамейке, а Булыцкий сидел рядом, не смея нарушить размышления Дмитрия Ивановича.

– Вот скажу чего тебе, Никола, – прервал, наконец, молчание, великий князь Московский. – Дело ты ладное затеял: про печь твою Милован да Киприан сказывали. Вот только в помощь пока тебе Бог только. Ведать не ведаю, как помочь. В Византии ведают, плинфу твою как делать, а больше и не знаю где.

– Во Владимиро-Суздальских землях, говаривают, не забыли, как робить ее, – пробасил один из присутствовавших бородачей. – Хоть уже и камень давно используют, так, может статься, помнят; как делать и ее.

– А ты проверь. Вон с земель Владимирских умельцев сколько сорвалось. Глядишь, и нам гожих сыщется.

– В Ростовском княжестве умельцы были. Андрей Федорович[73], чай, не откажет в помощи, – продолжал бородач.

– И то верно, – кивнул князь. – Не заартачился бы.

– Не заартачится, – оживился Николай Сергеевич. – Ты скажи, что беда падет на земли его, да вскорости город пожгут. Так, скажи, чужеродец наперед тебе дату скажет да, защитить как, объяснит, удел свой. Плинфа – в помощь, стены, чтобы ладные сложить, да огню супротив кирпич использовать.

– Кто придет? – оживился князь. – Тохтамыш, что ли, опять?

– Едигей, – мотнул головой пенсионер. – Сказывал тебе, кажись, – задумчиво продолжил он. – Придет с Орды Москву брать, да не осилит. И князь тебя Тверской не предаст и войско свое не пришлет по зову Едигееву. Вот он и разошлет отряды окрест разорять. Ну, так оно само бы по себе если… а так и не знаю теперь.

– Едигей, – приподнявшись на локте, задумчиво пробормотал князь. – Мож, хватит, а, Никола?

– Пожалуй, и хватит, – кивнул в ответ тот, глянув на потемневший участок кожи под банкой. – Теперь хоть бы дня два полежи да в баню не ходи. Увидишь – легче станет. А коли дозволишь, завтра бы еще к тебе явился. Оно раз, конечно, хорошо, да лучше бы два.

– Будь по-твоему, – послушно кивнул князь. – Делай, раз начал.

– Спасибо тебе, – поклонился в ответ тот.

– И про порох не забудь с таблетками твоими, – грозно продолжил правитель.

– А отвары с банками чем не таблетки тебе?! Как я тебе все разом?!

– Прав, – согласился князь. – Завтра, если признаю средства твои путными, до княжича допущу. Его лекарить будешь вместо Киприана.

– Чего?

– Киприан молитвы третий день твердит, да толку с них, что снега летом, – проворчал князь, поудобней устраиваясь на лавке. – Кашель паче, чем у Милована. Я уже и за Сергием отправил; пусть бы он молитвы чудотворные почитал, – перекрестившись, князь, закрыв глаза, погрузился в раздумья. Потом, словно очнувшись, приподнявшись на локте, подался прямо на Николая Сергеевича. – Ты уже раз спас, так на тебя только и уповаю нынче. Киприан хоть и слова смиренные молвит, да все на своем уме. Он – Сергию не ровня; того слава не манит. А Киприан… Вчера еще на стороне Орды был. Как почуял, что князья власть берут, так и переметнулся. А как Тохтамыша побили, так и совсем лют стал; все походом грезит да иго стряхнуть монгольское. Ему победа та голову вскружила… И прогнать не могу после явления твоего; знать, Небесами Никола мне ниспослан за добродетели какие. Так же, как и Киприан – для веры укрепления да за грехи мои бесчисленные. Верить тебе должен, а его – рядом держать, коли небесам угодно так.

– Да кто тебе сказал, что Киприан волею Божьей послан?

– А как иначе-то? – удивился Дмитрий. – Вон сколько козней против него было, а все одно – патриарх! Воли княжьей, вон, не хватило, чтобы Божью перемочь. Как зубья на него точил, так и беды одна за другой. Как замирились, так и лад. Раз так, то и смириться надо бы.

– Тебе виднее, Дмитрий Иванович. А чего невзлюбил так владыку?

– Невзлюбил? – слегка пожал плечами тот. – Разве говорил я про то? Про другое тебе толкую: Сергий – что ангел на земле: как посмотреть со стороны, так и смирен, и кроток. Да воля в нем с духом – несгибаемы. Он свою битву за души грешные агнцов денно и нощно ведет да другими заботами не мается. Киприан – тот другой. Тот за души пастырей печется; так, чтобы не повели за собою куда они агнцев несмышленых. Труд тот велик, да о другом, нежели Сергиева забота. Радонежский – он с Богом все больше… Киприан – с людинами разными. Вот и получается, что Сергий – честен во всем; ведь от Господа лица да души не утаишь своих, Киприан – как надо, так и верткий, как нет, – так и жесткий. Не показывает он лица своего истинного, а лишь то, которое хочет, чтобы видели все.

– Даже князь? – ошарашенно переспросил Николай Сергеевич.

– А князь что, не человек, что ли? – хмыкнул в ответ тот.

– И что мне теперь с наказом твоим делать? – в упор посмотрел на собеседника Булыцкий.

– Твоя голова – тебе и решать, – пожал плечами правитель. – Я тебе одно скажу лишь: волю Божью терпеть – сила великая нужна, да есть она у меня. Вот только не бесконечна силушка та. Киприан небось рассказывал и про то, что самодур я, и про то, что волю свою выше Бога воли ставлю… Ведаю, – видя замешательство собеседника, усмехнулся Дмитрий Иванович, – что тайком к Сергию ездил владыка. Ведаю даже, о чем говаривал, ибо ни о чем другом не балакает, – вновь усмехнулся Дмитрий Иванович. – Ох, как умен он! Навроде тебя, – недобрым кольнув взглядом гостя, продолжил муж. – А теперь – поди. Уморился я за сегодня. Утро вечера мудренее. Отдохни и ты. Да о том подумай, что и женка тебе нужна; угомонишься, может, чуть.

– Князь?..

– Поди, – махнул рукой тот.

Булыцкий спорить не стал, но лишь молча поклонился и покинул хоромы, напоследок распрощавшись с устроившимся в людской хмурым Милованом. И, хоть попрощались коротко мужчины, но настроение дружинника и Булыцкому передалось, да так, что и у самого душу хмарью затянуло до конца дня покоя себе не находил преподаватель. А тут еще и Матрена. Улыбчивая, скромная, красивая. И слова сестрицы Твердовой – в память. А от того пожилому человеку и не по себе становилось, уж совсем не по-тутошнему получалось, мужик чужой, да с девицей, пусть и дворовой[74] в хате одной! До конца дня покоя не находил себе и под вечер уже, завернувшись в рогожку и мордой к стене отворотившись, заснуть попытался.

Седьмая часть

Нельзя сказать, что ночь эта спокойной была для Николая Сергеевича. Проворочался он, неспособный даже и помышлять о сне. С одной стороны, радостью распирало, что в этот раз хотя бы без гнева княжеского обошлось; ни про порох, ни про таблетки не осерчал Дмитрий Иванович. Больше того: поверил в методы чудесные и подсобить обещался с тем же кирпичом, без которого целый ряд новшеств просто невозможен, с другой – ясно показал, что в Москве Николай Сергеевич уже ни фига не гость, а скорее пленник. И хоть и было тому логичное вполне объяснение: опасность, грозящая пожилому человеку, а все равно коробило это его. Раз даже разговоров, как он считал, – конфиденциальных, содержание до ушей Дмитрия Ивановича попадает, то что ему еще известно-то?! Хотя, конечно, скрывать Булыцкому нечего, но все равно сам факт, что за тобой кто-то постоянно наблюдает, как-то ну совсем не радовал. А тут еще и Матрена, да слова Киприановы поперву, а потом и князя – про женитьбу-то. А еще и Милован с настроением черным как туча своим.

И ведь чем больше думал, да сопоставлял, да слова товарища своего вспоминал, так и все больше казалось ему, что само провидение не желало пускать пенсионера в Москву, подсовывая сначала Некомата, потом – всадников этих, а потом и хворь. Так, словно бы камень за камнем в торбу добрасывая, говоря: «Не иди! Худо в грядущем твоем наступит!» Но трудовик, по привычке своей переть против течения и обстоятельств всех, предпочитал не замечать их, напролом двигаясь… Хотя и оправдание тут было: князя на ноги ставить надо было. Вон как оклемался тот, так и у трудовика все мало-помалу выровнялось. Оно как сума та освобождаться начала. А раз так, то вновь в голову мысли полезли: река он или щепка в водах судьбы, раз такими знаками высшие силы корректируют его движение по траектории собственной судьбы. И получалось в конечном итоге так, что до гордого звания «хозяин собственной судьбы» ну никак не дотягивал он. Хотя и щепкой назвать ну вряд ли кто решился бы.

Ворочаясь и так и сяк, Николай Сергеевич, наконец поднялся на ноги и, накинув на плечи тулуп, тенью, так, чтобы ненароком не разбудить спящую в женской половине Матрену, выскользнул на крыльцо.

Морозило. Крепко. Задорно. Так, что щеки тут же прохватило легким пощипыванием, а по еще не восстановившемуся телу прошлась дрожь. С непривычки даже закашлялся Николай Сергеевич. Впрочем, то быстро прошло, и пришелец, облокотившись на ладно скроенные перила, залюбовался окружающим. Город. Пусть бы даже по современным меркам – село, но по сравнению с кельями Троицкого монастыря – мегаполис. Сонный, с невысокими срубами, ночью больше смахивающими на кем-то умело сделанную аппликацию. В нос ударили уже забытые запахи: едкие – из конюшен да коровников, сладкие – из-за стены Кремля, где сейчас вовсю ставились срубы взамен пожженных при наступлении Тохтамыша, прогорклые – из тут и там разбросанных погребов. Сонный брех собак, с тоски воющих на блюдце луны, крики петухов, да гулкие удары колотушек ночных сторожей, выхаживающих взад-вперед по вверенным территориям. А над всем этим – раскинувший свои крылья Млечный Путь. Безмолвный, неподвижный и величественный. Невольно залюбовавшись всем этим, Булыцкий и не заметил, как рядом, словно бы ниоткуда, появился сухой старик, замотанный в неимоверное тряпье.

– Подай, мил-целовек, на хлебуфек, во имя Хлиста! – проблеял он над самым ухом пенсионера, однако, не получив желаемого результата, тут же потеребил задумавшегося пенсионера. – Не погуби дуфу грефную.

– Чего? – очнувшись, пришел в себя Николай Серегеевич. – Ты чего тут?! – недовольный, что его покой был так грубо потревожен, набычился он, но тут же расслабился, поняв, что это – обычный нищий.

– Мил-целовек, не сгуби! – трясясь от холода, прогудел тот, едва шевеля разбитыми в кровь синими губами.

– Чей будешь-то? – глядя на несчастного, поинтересовался пришелец.

– А ницей. Ни роду, ни боялина, ни княся[75], – горько усмехнулся мужик.

– От того, что ли, на улице-то? – засуетился Булыцкий. – Не в сенцах-то чего?

– Хто ш последи ноци-то пустит? – сверкнув единственным глазом, огрызнулся тот.

– А ну, заходи, – распахнув дверь, пригласил Николай Сергеевич горемыку.

– Спасибо тебе, мил-целовек, – со статностью, никак не вязавшейся с внешностью, поклонился попрошайка. Затем, заметив недоумение в глазах собеседника, охотно пояснил. – Твелские мы. Мафтеловыми были, – зло сплюнул под ноги. Затем, следуя приглашению Булыцкого, поклонившись, прошел в дом.

– А здесь чего? – едва только незнакомец устроился у догорающего очага, поинтересовался трудовик.

– А то как ше, – жадно тянясь к огню, пробухтел тот, – княсья чего-то там вновь не поделили да алмиями длуг на длуга пошли. Мы со стариками да бабой, как пло то ушлыхали, так с мальцами в клепость тикать плосились… та с сосунками лазве утецешь-то? – шелелявил тот беззубым ртом. – Нас татале нагнали пелвыми, – хмуро замолчал он. – Потом, чуть подумав, добавил. – Бабу с девками к себе заблали, а мальцов, что защищать полезли, посекли. Лвать готов был! Субами! Кохтями! Что звель дикий! В глотку одному впился волком голодным. Насилу отодлали. Саблей в молду двинули… Ладно, хоть лукоятью; зив остался, хоть и без глаза. А может, бошку бы лучше снесли прочь; чего мне бобылем-то по свету шастать.

Теперь пусть при неверном, но свете костра, у Булыцкого появилась возможность хоть бегло, но разглядеть незнакомца. Невысокий, ссутулившийся и какой-то зажатый. Правый глаз был выбит мощным ударом чего-то тяжелого. В кровь разнесенные передние губы, выбитые передние зубы и, судя по тому, как кровила рана, произошло это не так давно, хотя, по рассказам судя, времени с осады Твери уж о-хо-хо сколько утекло, рыскающий по всей хате взгляд; Николай Сергеевич насторожился.

– И с тех пор не заживет никак? – придав лицу равнодушное выражение, поинтересовался пенсионер. – Вон, губы до сих пор кровят!

– С длушинником долоху не поделили, – мрачно отозвался тот. – Пьяный да садилистый. Как начал на молодуху садилаться, а я восьми да слово скаши попелек. Тот и ласбилаться не стал. Двинул в молду…

– А ты чего? А те, кто вокруг? Что, слово даже никто поперек не сказал?

– Кто я такоф?! – насупился собеседник. – Никто! И убить такого не хлех! А ему и потеха, да перед бабой той класануться; вон, мол, лихой какой! Сирого-то только ленифый не тлонет, – с горечью закончил он.

– Сирые на дружинников не лаются, – отвечал Булыцкий.

– А задираться нечего, – хмуро буркнул тот. – А то, как дружинник, там словесами сламными досфолено. А пелед Богом все лавны; хоть ты и убогий или латник. Я тоше заносился буть сдолоф! Тепель вот са холдыню сфою ласплачифаюсь.

– За гордыню? – невесело усмехнулся Булыцкий. – А что гордыня-то есть?

– Голдыня? – пожал тот плечами. – Голдыня – выше Бога себя стафить. Голдыня, по-своему все латить, да пес охлятки на запофети пожьи. Голдыня – воклух не фидеть никохо.

– И князь, ежели беда, да по-своему ладит все, тоже в гордыни?

– Ешели над семлей его педа – так и не хортыня. То от лиха уперечь – поль селдесная. А как по семлям по сосетским да с волохом на палу идти, так и холдыня! Как налот с семель опшитых слывать, так и голтфня. Кому хуто от тохо, что мы на землях своих плишились? Нашто слывать пыло? Вон, налод млет! Как улозай: пот симу самую внять с земли, да на чушбину.

– Так и задираться не надо было, – ответил Булыцкий. – Михаил Васильевич вон князю Московскому бед сколько наделал. И еще, не дай Бог столько же наделал бы! Предателей вон укрыл за стенами своими! Тебе-то почем знать: может, большую беду он так отвел в сторону? Других хулить, всего не понимаючи, не гордыня разве?!

– Шипко мудлено говолишь, – подумав, покачал головой калека. – Та только плок есть в словах твоих. Ты плости, ешели слофа мои опители тепя. Мош и зря я князя хулю та и ф доме твоем. Нет, чтобы спасипо сказать; плиютил доблый шеловек, та помелснуть как сопаке не тал, а я – са свое. Ясык так то топла не тофетет! – зачем-то перекрестив рот, закончил он.

– Есть будешь?

– Ухостишь, так и пуду, – кивнул тот.

– Сиди. – Булыцкий поднялся на ноги и подошел к котомке, в которой теперь всегда хранил немного сухарей. Затем, зачерпнув воды, протянул все хозяйство горемыке.

– Спасипо, мил-шеловек, – прошепелявил тот, неловко кланяясь. – Третьего дня ни росинки маковой во рту.

– На здоровье, – кивнул Николай Сергеевич, глядя, как гость жадно набросился на нехитрое угощение. Чуть размочив очередной сухарь, он хватая, как пес, боковыми уцелевшими зубами краюху, с треском разгрызал ее и глотал, почти не пережевав. Лишь только заглушив острый приступ голода, он, остепенившись, принялся неторопливо и статно разжевывать черствые хлеба.

– Спасипо тепе, мил-шеловек. А теперь и честь знать пора, – покончив с сухарями, незнакомец засобирался.

– Куда собрался-то?!

– Кута глаза глятят, – просто отвечал тот. – Наколмил, отоглел, уму-расуму наушил. Поклон тепе са то семной. А тепель и честь пола снать. Влемя нынче постнее, почивать тебе пола, хозяин.

– А ты где? – с облегчением, из-за того, что незнакомец с выбитыми зубами не просится остаться на ночь, поинтересовался трудовик.

– А мне – тело привышное. Умощусь хде-нипуть, и слава Богу.

– Здесь останешься, – сам не понимая зачем, вдруг остановил его Булыцкий. – До утра поспишь, а там и решим, куда тебе дальше.

– Спасипо, коль не шутишь, – торопливо поклонился в ответ тот. – Я и в сенцах, если што, – словно переживая; как бы новый знакомец не передумал, суетливо протарахтел мужичок.

– Вон, скамья свободная. А вот и тулуп. Укроешься, а дальше и решать будем. Звать-то как?

– Никодимкой кличут, – так же поспешно отвечал мужик.

– Николой меня зовут.

– Поклон тебе семной, Никола.

На том и порешили. Никодим, половчее устроившись на скамейке, тут же засопел, погрузившись в сон. Булыцкий же, одолеваемый сомнениями, достал из кармана найденные на полянке зубы, и так и сяк выгадывая, попытался подойти к спящему. Впрочем, в этот раз не получилось ничего; Никодим спал, повернувшись лицом к стене, да и потом, в кромешной тьме сруба все равно не разглядеть ничего было, хоть бы и от вновь разведенного огня наполнилось помещение утлое неверным красноватым светом.

Сна не было. Мало того, что из-за князя да думок своих треволненья одолели, так теперь и еще одно вот – Никодим. Для самого тайна была, пригласил зачем. Ведь покоя не давал ему этот мужик; ведь, как на подбор все: и рана свежая, и сам какой-то дерганый. Глядишь, окажется, что душегуба пригрел. Вот уснет сейчас Николай Сергеевич, и все – кранты. Только что и оставалась надежда на высшие силы, что уберегут его седины от беды. Ну, или сейчас же разбудить да в три шеи вытолкать… Да только не годилось так никуда. Лучше бы уж вовсе не пускал. А то вроде лиходеем получился в глазах человека другого. Да и отпусти, как хотел гость, кто знает, как оно дальше-то! Может, разведка то была лишь? Может, друзья ждут где-то, не зная, где жертву искать! В каком доме! Лежа так и размышляя, поглядывал пенсионер на знакомца нового, а тот знай себе – храпел да и в ус не дул.

Дом тут же наполнился шорохами, зловещими скрипами и подозрительными звуками. Не решаясь подняться на ноги и вытолкать в три шеи ночного гостя, Николай Сергеевич, как пацан десятилетний, сжался на скамейке клубочком, бросая затравленный взгляд то на перегородку, за которой спала Матрена, то на догорающий в очаге огонь, то на шумно сопящего Никодима. Мужик, похоже, заснул. Или удачно притворялся. А сам же неведомо каким своим звериным чутьем отслеживая каждое движение и мысль жертвы, только и ждал, когда та, потеряв бдительность, задремлет, и жизнь пенсионера всецело окажется в руках палача. Впрочем, тень можно победить. В голове бессвязным каким-то мотивом тяжко ухало: не спать! Сон – смерть. Уснешь – живот вон! Ночь – время темных сил; таких, как этот с виду в общем-то безобидный юродивый старикан. Потому – не спать! Бодрствовать, но не показывать виду. Шевельнешься и дашь знать, что разгадал план пришельца – и сердце от ножа не уберечь! А в том, что наемник – а скорее всего один из многочисленной армии агентов Тохтамыша, – держит у груди теплый от напряжения ритуальный нож для убийства дерзкого пришельца Булыцкий уже не сомневался. Поэтому, полусидя-полулежа на жесткой лавке, он, не отрываясь, глядел в мерно вздымающуюся спину гостя, чутко ловя каждое движение и шорох.

Резко поднявшись с лавки, пришелец повернулся лицом к Николаю Сергеевичу и, глядя прямо в глаза, расплылся в нехорошей беззубой улыбке. В ту же секунду повеяло каким-то могильным ветерком, а по полу расстелился невесть откуда взявшийся туман и дымка. Одним движением скинув прочь тулуп, Никодим спустил босые свои ноги на пол и, оторвав от груди кривой жертвенный нож в богато украшенных ножнах, пошлепал прямо к скамейке Николая Сергеевича, который, не в силах пошевелиться, просто глядел на неумолимо надвигающегося душегуба.

Покачиваясь, словно в какой-то шаманской пляске, тот, шлепая босыми ногами по доскам, буквально нависал над сжавшимся в комочек пожилым человеком.

– Выше Бога поставившему себя – кара во сто крат большая, нежели геенна огненная, – откидывая прочь ножны, Никодим поднес сияющий клинок прямо к горлу Николая Сергеевича, да так, что тот почувствовал смертельное прикосновение металла к коже. – Князя всех князей обмануть еще так просто никому не удавалось. Трон ордынский – един, и кто его занимает – владыка мира. Покуситься на владыку – бросить вызов потомку Бога на Земле. Обманув раз, от расплаты не уйти. – Расплывшись в нехорошей своей улыбке, Никодим резко занес над жертвой кинжал, целясь точно в сердце, но в этот же момент оцепенение, охватившее пожилого человека, прошло, и тот, сжавшись пружиной, резко распрямился, плечами упершись в противоположную стенку, и ногами сшибая душегуба на пол.

– Поди прочь! – набрав воздуха в грудь, рявкнул Булыцкий. – Кто подослал, говори!!! – всем весом наваливаясь на злодея и вцепившись ему в горло, в лицо буквально проорал пенсионер. – Говори, кому сказано! – Резко оторвав от пола злоумышленника, Николай Сергеевич с размаху швырнул того вниз. Голова душегуба, безвольно мотнувшись, с гулким звуком затылком врезалась в деревянную породу.

– С ума сошел! Очнись! Очнись ты! – попытался вразумить его гость, однако – все без толку. Разошедшегося пенсионера было не унять. – Почто купцов перебили?! Некомат где сейчас лютует?! Келью кто подпалил?! Говори, отродье дьявольское!

– Да пусти ты! Очнись! Проснись, говорят тебе?! – Пол, перевернувшись перед глазами, вдруг оказался у самого лица пожилого человека; то пришелец, извернувшись, ухитрился скинуть Николая Сергеевича. – Проснись, кому сказано! – Звук хлесткой пощечины, обжегшей физиономию, окончательно привел пенсионера в чувства. Он, а еще истошный женский вопль: «Прекратите!»

– А? Что? – ворочая головой, выдохнул он. – Нож убери! – вспомнив наваждение, попытался отползти Булыцкий прочь, однако, подмятый Никодимом, смог лишь побрыкаться, да и то как-то неубедительно.

– Никола! Никола? – рядом с Никодимом возникла Матрена. – Никола, сон, что ли, дурной увидел?!

– А?! – встряхнул головой и возвращаясь к реальности, выдохнул тот. – Что… Случилось что?! – глядя на встревоженных товарищей, пришел, наконец, в себя он.

– Мне поцем снать, – рукавом стирая кровь с вновь рассаженной губы, проворчал Никодим. – Маялся, стонал во сне, от кого-то отмахивался. Тай, тумаю, успокою… А ты в хлотку восьми да вцепись! – «Тушехуб!» – орешь, нож какой-то вылываешь.

– Чего?! Какой нож?

– Мне снать откуда?! Олал пло нош какой-то та про Тохтамыса. Да в молду двинул, – снова приложился к губе тот. – Здолов, – уважительно посмотрел он на пожилого человека. – В длужину тепе пы; цены не бутет.

– Упаси Бог, – вздрогнул Николай Сергеевич, вспоминая, как оказался в самом центре бойни у стен Москвы.

– Темоны тебя мучат, – подумав, молвил Никодим. – Мушик, видать по тепе, холосый, та на туше непокойно. Чвецку поставлю, как слуцай путет, – поднимаясь с пола да отряхиваясь, продолжал тот. – А пока, не опессуть; пола мне. За кров да ушин – поклон семной, да пола мне.

– Стой, – остановил уже собравшегося уйти мужика пенсионер. – Поешь сначала, а потом – хоть на все четыре стороны! Матрена, накрой на стол; гостя покормить надо. – Покорно поклонившись, та бросилась выполнять наказ.

– Спасипо! – поклонился в ответ тот.

Пока мужчины молча сидели у огня, Матрена скоро распарила в кипятке толченые злаки и, наполнив плашки, протянула их мужчинам.

– Садумался чехо? – дуя на горячее варево, поинтересовался Никодим.

– Сон вспоминаю, – равнодушно помешивая бурду, отвечал тот.

– А цехо вспоминать-то? Туша хте-то путешествовала… – прервался тот, чтобы ловко захватить ложку варева. Булыцкий жадным взглядом наблюдал за действиями собеседника, буквально глядя тому в рот. Впрочем, теперь он все больше склонялся к мысли, что он к происшествию на поляне не имеет никакого отношения. На секунду открыв рот, Никодим показал ряды ровных белых зубов, совершенно не похожих на те, что нашли они на поляне. – Чего пялишься? – поймав этот взгляд, подивился мужик.

– Пялюсь и пялюсь, – вздрогнув от того, что его заметили, проворчал Николай Сергеевич. Впрочем, тот, видимо, неправильно расценив этот взгляд, ничуть не обиделся. – Все зафидуют, – ухмыльнулся он беззубой улыбкой своей. – Ховолят, субья хорошие… Были, – печально закончил он.

– Пойдешь-то куда?

– А, кута хласа хлятят, – прошепелявил тот. – Вон хоть бы в камнетесы. Или в ухлешоги, – мрачно добавил мужик. – У тех век колоток; быстло откоптишь да к своим отплавишься. Так, хлядишь, и с бабой да с тетками свитимся вскоре.

– Не рано?

– А тут чего телать юлодивому-то?

– Мож, и есть чего. Сам-то говорил мастеровой, да делаешь чего? Камнетес, что ли?

– Сачем камнетес? – пожал тот плечами. – Гончал я… И тятка гонцалом был. А пратет с тетом, – плинфу горазты тедать были.

– Чего?! – встрепенулся Булыцкий.

– Плинфу, – пожал плечами тот.

– А сам-то как?! Сдюжишь?!

– Чего стюшить-то?

– Сам-то плинфу горазд делать?

– Это-то, – махнул рукой мужик. – Слыхивал полфе, да с тетом рас как-то етиный уфязался. Витывал лазве что мелком… А так и не помню. На что сейчас плинфа? Камень та терево.

– Слушай, Никодим, – разом забыв про все свои подозрения, начал Булыцкий. – Сможешь вспомнить, как делать ее?

– Плинфу-то? То – влят ли. Дюже тет внимательно все мешал. Та и нас хнал прочь. Все кричал: малы, мол, еще. Здоловее бутете, так сам ласскасу та покасу.

– Но ты же видел, как он делал ее?

– Вител.

– А вспомнить сможешь?

– Цего? Нет, – уверенно протянул он.

– Очень надо! – буквально взмолился учитель. – У меня останешься, харчом обеспечу!

– А не утушишь неналоком?

– Мож, и удушу, – пожал плечами Булыцкий. – Мне почем знать, что там еще во сне привидится. Так то же без умыслу злого! – горячо бросился уговаривать тот.

– На том, цто правду скасал – уше спасипо. А фзяться… Мошко, конечно, – подумав, согласился он, – та не фыйтет ешели нишего, так, получится; харч зазря?!

– Не получится так не получится, – пожал плечами тот. – Лукавить что не стал, уже благодарю. Так возьмешься?

– А цего не фзяться-то, за харц ешели.

На том и порешили. Не желая затягивать, Никодим в тот же день, переодевшись в теплые одежки да сухарей прихватив в дорогу, отправился по окрестным деревенькам на разведку, а Николай Сергеевич – к князю; повторять процедуру.

В палатах у Донского уже ждали. После банок и впрямь легче стало Дмитрию Ивановичу, да настолько, что в тот же день повелел гонцов отправить в монастырь Троицкий за инструментами, рецептами да ставшими вдесятеро более ценными банками. Еще повелел мальчишек привезти, которые валенок производство освоили, а в благодарность монастырю земель отписал со смердами осевшими да с наказом, чтобы и у Сергия валенками занялись, благо монахи обученные там тоже уже были.

– Ну, Николай Сергеевич[76], – лежа на скамейке, приветствовал его Дмитрий Иванович, – давай. Убедил. Мне поперву, а потом – мальцу. И давай с этими, как их там, – запнулся он, вспоминая непривычное слово, – с банками со своими не затягивай.

– Изба мне нужна отдельная, князь, – отвечал пенсионер.

– На что? – Князь удивленно приподнялся на локте. – Чем у Тверда тебе не любо?! И простор, и почет, и девка на услужении, и баба.

– Какая баба? – Булыцкий от неожиданности аж подпрыгнул.

– Сестра Тверда. Ладная, крепкая, горячая. Вдова. Тверд еще при осаде, как Прошку стрелой татарской сбило, решил, что вы с ней – пара; да вот разминулись мы с ним после похода на псковичей. Я – в Москву, он – в монастырь Троицкий. Раны залечить да исповедаться. В дороге наказ мне: что случись, Николу с Аленой сосватать. Вот и ладь мосты, пока Тверд в отлучке. Приедет – благословит вас, да в добрый путь! Давеча же говаривал тебе, а?

– Погоди, князь, – поразился Булыцкий настолько, что даже и забыл и про фитиль, горящий на спине у Дмитрия Ивановича, и про банку, занесенную над спиной пациента. – Ты это, что же? Сватаешь меня? С чего бы вдруг? А родители что же? – уже совсем некстати ляпнул трудовик.

– Сироты, так что брату старшему и решать. А там, как Тверд просил, так и сватаю! Да и тебе говорю, что бобылем хватит ходить. Вон, дел и так невпроворот, а ты, что баба в доме: сам стряпаешь да за избой следишь. Видано ли то? Ты бы дельным лучше чем занялся!

– А что, руки сложа сижу, что ли? – спохватившись, прилепил он таки банку.

– Может, и сидишь, – проворчал Дмитрий Иванович, поморщившись от неприятных ощущений. – Порох где обещанный?

– А тебе все и сразу, да? А говаривал тебе я: не можно так. Порох чтобы сделать – наука целая, да изучить ее еще надо. А потом – еще и других научить. А тут – плинфы простой даже нет!

– Будет тебе плинфа, или не было сказано тебе так?! – подскочив, вспылил князь. Банка, с противным хлопком оторвалась и брямкнулась на пол.

– Да лежи ты! – забыв про все на свете, замахал руками Николай Сергеевич. – И так банок, что слез, еще и перебить не хватало. Как поколешь, так и откуда новых взять?!

– Слову княжьему не верит, – ворча, князь снова улегся на скамейку. – Не про вашу честь! Да кто ты такой, чтобы в слове княжьем сомневаться, а?! Что Москву спас, так и меру знай. Или благодарности княжьей мало, а?

– Да не о благодарности пекусь я, – с силой прижимая склянку к спине собеседника, проворчал Николай Сергеевич. – Человек я! Людина! Тварь Божья, как все вокруг. Не умею чудес творить! И про то я сейчас, что не могу все сразу! А тут и диковины давай, и харч готовь, и за домом следи, – одну за другой лепя емкости и глядя, как вздувается кожа под стеклянными колпаками, проворчал пенсионер.

– Так а я про что? – крякнул в ответ Дмитрий Иванович. – И я про то же! Мало того, что все поспеть торопишься, так еще и по дому – сам себе хозяин! Не должно быть так! Муж – в семье голова! Так голове и заботы. А бабе – дело бабье! И спутывать их негоже; свое каждому – то и ладно!

– Ты на меня погляди-то! – взвился трудовик. – Годов уже сколько, а ты мне все про дела срамные!! Уж и здоровья нет, и ни охотки, а ты!

– Охотки?! – оскалился Донской. – А Матрена на что, а?! Вон, специально людишек отправил девку статную искать, за Николой чтобы приглядывала! Да пусть бы и перебесился заедино!

Булыцкий не ответил, но лишь призадумался: оно хоть и задели слова его Дмитрия Ивановича, и за себя, и за Матрену, и за мегеру эту – Алену. Да ведь и правды в них было много. Разрывался Николай Сергеевич; на все дела не хватало ни рук, ни знаний, ни времени. А тут еще, хочешь не хочешь, а все равно хлопоты домашние времени отъедали будь здоров! И хоть оправдывал себя Николай Сергеевич тем, что такие хлопоты отвлекали да расслабляли, а все равно – кривил душой, хоть даже и самому себе в том не признавался.

– Чего замолчал-то? – усмехнулся князь. – Не ерепенишься чего, не буянишь? Ты же до склок ох как охоч!

– Того и не ерепенюсь, что прав ты, – еще помолчав, ответил Булыцкий. – И за заботу благодарствую, и тебя, и Тверда, – как смог, сидя, поклонился он довольно ухмыльнувшемуся собеседнику. – Да только не принято у нас так. В грядущем, – на всякий случай поправился Булыцкий. – Не берут у нас девок по указке. Да и в доме чужом жить несподручно. Как так-то: муж с женой да в избе брата жениного?

– Тут ты прав, – чуть призадумавшись, отвечал Дмитрий Иванович.

– Да и потом, – вздохнул преподаватель, – какой из меня муж?! Алена вон, – замолчав, аккуратно подыскивая нужное слово, запнулся трудовик, – и ладна, и красива, и молода. А я? Мне до встречи с Богом осталось-то всего ничего. Негоже оно так!

– С лица воду не пить, – поняв собеседника, ухмыльнулся Донской. – Стерпится – слюбится. Аленка вон и хозяйка и плодовита; только что деток Бог всех прибрал…

– Может, хоть Тверда дождемся? – трудовик попытался перевести разговор в другое русло.

– Ты вот чего, Никола, – ответил Дмитрий Иванович. – Избу строй, мастеров дам. Да в голову не бери, чего не надобно. Дом отстроишь, а там, даст Бог, и Тверд прибудет. Сватов зашлешь, да Алену с благословения бери. Сироты они с Твердом, так и благословлять брату старшему. Тебе отдаст.

– Земли с камнем дай, – попросил пожилой человек. – Да людей. Да вычесть не забудь из благодарности княжьей, – помолчав, добавил он.

– Ох, и не прост ты, Никола, – вновь усмехнулся Дмитрий Иванович. – Вычту; ты о том и не майся, да к сватовству готовься.

Закончив с процедурами, Булыцкий переключился на княжича. Хрупкий юноша с ярко выраженными чертами грозного отца и огромными голубыми глазами, от того еще более крупными, что болезнью измаялся совсем.

– Ты говорил, что дашь корабли, на которых хоть на край света? – лежа на скамье, напомнил вдруг Василий Дмитриевич. – Слова не держишь? – по-отечески вдруг совсем нажал паренек.

– Ох и крут ты, малец, – усмехнулся в ответ пенсионер. – В тятьку весь. А ну-ка; три по десять да вычесть дюжину. Сколько будет?

– А сколько Бог даст, столько и будет, – как отец, подкладывая кулак под подбородок, отвечал парнишка.

– Какой тебе край света, с арифметикой раз не дружишь?! – равнодушно отвечал Николай Сергеевич. – Дорога через океаны, в которых Кремль тятьки твоего – песчинка, а корабль-то и не разглядишь! Как путь искать будешь, а? А курс править как, раз с цифрами не дружен-то?! И свою голову сложишь рыбам на прокорм, и команду сгубишь.

– Восемнадцать, – нехотя пробурчал тот.

– Знаешь?! – искренне поразился Николай Сергеевич. – А чего тогда не говоришь?! Ворчишь чего?

– А что я тебе – медведь в клетке-то? На потеху который?! Хочешь – станцует – хочешь, на бубне сыграет?

– Не медведь, конечно, – поспешил заверить парня преподаватель. – С чего взял-то?

– А с чего вопросы такие?

– Ну, – замялся пенсионер. – Мне откуда знать, что ведаешь, а что нет? Уж шибко дальнее путешествие затеял ты; на край света аж! Вот и решил проверить: сдюжишь или нет?

– А чего бы княжичу да не сдюжить?! – сверкнул очами тот.

– Да не горячись ты, а то в тятьку пошел, – успокоил парня Булыцкий. – Где считать-то ловко так научился?

– У Тимохи-ключника, – пробурчал в ответ паренек.

– Это тот, что из монастыря Троицкого пришел?

– Он, – нехотя пробурчал княжич.

– Ай да Тимоха! – всплеснул руками Николай Сергеевич. – Ай, шустрый!

– Тятьке только не рассказывай, – впервые за разговор взмолился паренек. – Уши надерет. А Тимоху – в поруб!

– Чего так-то?!

– Да Киприан – горой против знаний.

– Не расскажу, – улыбнулся учитель. – Слово даю.

– Спасибо! – улыбнулся вдруг в ответ мальчишка. – Он не только складывать да отнимать умеет. Он… Он такие чудеса творит! Говорит: чужеродец-архангел научил, да наказ строгий был ему: никого в тайну ту не посвящать!

– Да не чудеса это, – рассмеялся преподаватель в ответ. – Математика это простая. Хочешь, научу?

– Хочу! – загорелись глаза у парнишки.

– Как выздоровеешь, так и начнем. В ножной мяч играть хочешь?

– Хочу, – едва не подскочил со скамейки Василий Дмитриевич.

– Тихо ты! Лежи! Банки как разобьешь, так и беда.

– Прости, Никола.

– Да не переживай ты так! – Пенсионер потрепал парня по щеке. – Будет все.

Уже после, завершив все да с князем распрощавшись, отправился Николай Сергеевич на поиски Тимохи. Очень ему не терпелось увидеть ученика своего, и не только потому, что соскучился. Тимоха жуком тем еще оказался и, судя по тому, что княжич рассказал, не без лукавого умыслы его были.

Добросовестно порыскав по окрестностям да поспрашивав, что и как, пожилой человек наткнулся на стайку ребятишек, по всему судя, из богатых, собравшихся почти на отшибе за стенами нового амбара. Сбившись вокруг невысокого, с жиденькой бороденкой паренька в монашеских одеяниях, те о чем-то оживленно галдели, что-то там обсуждая. Сам не зная зачем, Булыцкий нырнул за угол постройки, желая со стороны понаблюдать за происходившим.

– Ну-ка, мальцы, кто еще в счете потягаться хочет, а! – опершись ногой о торчащий из земли пень, залился смехом тот. – Давайте, давайте, медведи! Кто шибче посчитает всех, тому и барыш! – вытащив из кармана пару чешуек[77], тот бросил их на расстеленный на снегу зипунишко. Из толпы, почесывая затылок, вышел пузатый мальчонка и, неуверенно потоптавшись, последовал примеру ключника.

– Я, – протянул тот. – Но, без обману чтобы.

– Какой обман? – залился смехом тот. – Чего вас обманывать? Сами огудаетесь![78] По три мешка проса у троих смердов. К ним – по два мешка прибытку, да по одному убытку. Потом Тохтамыш прилетел и еще по три отобрал. А одного лихие обобрали в дороге; мешок забрали. Осталось сколько?!

– Где ж видано, чтобы Тохтамыш не все отбирал? – почесав затылок, промямлил вызвавшийся паренек.

– А не твоего ума дело, Ерема! Ты считай давай!

– Голод, что ли, что лихие до мешков зарятся?

– Сколько мешков!

– Да хто же знает его? – заныл Ерема. – Ты проще чего спроси!

– А не было уговору на проще!

– Два осталось, – старательно сопя и загибая пальцы, высчитал, наконец, Ерема. – Два, кажись.

– Пустое, – зыркнув по сторонам глазами расплылся в довольной ухмылке Тимоха.

– А сколько, раз не два?

– Три и осталось, – дерзко отвечал ключник.

– Так ты хоть поясни; как так-то!

– Да вот еще, – статно поднимая выигрыш, бросил парень. – Вам, темень, рассказывать что-то еще. Вон у тятек спрашивайте. Они вам и пояснят. – Деловито собирая чешуйки, не умолкал хам.

– А ну, не дури! – вышел из укрытия Булыцкий. – Монету верни. Правильно посчитано было!

– Еще чего! – еще не сообразив, что происходит, набычился плут, однако, увидав пришельца, тут же, буквально уменьшившись в размерах, быстро-быстро затараторил. – Никола?! Прости, бес попутал! Не желал в грех впасть, да знания великие дадены, что искус диавольский!

– Я тебе покажу: искус. – Ловко схватив сорванца и вывернув тому ухо, пенсионер бросил пацана на тот самый пень, на котором только что стоял сам злодей. Не обращая внимания на заметно оживившихся пацанов, трудовик задрал зипунишко, рывком стаскивая штаны с Тимохи. Затем, подхватив с земли длинную веточку и коленом навалившись на орущего благим матом мальчишку, от души замахнувшись, приложился розгой по голой заднице проказника.

– Ой-ой-ой! Не бей, Никола, Христом Богом молю! – прикрывая пятую точку руками, выл тот, впрочем, Булыцкий уже не обращал внимания и вовсю лупил проказника.

– Я тебя отучу народ дурачить! Я тебе навсегда охотку отобью головы морочить! Уж я с тебя шкуру спущу, науки ради великой. – Под радостные крики детворы Николай Сергеевич стегал провинившегося ключника.

– Прости! – отчаянно заревел тот.

– Бог простит, – успокоившись, Булыцкий отбросил в сторону орудие экзекуции. Тимоха, живо натянув штаны и поправив зипун, отбежал в сторону. – Слышь, мальцы, – обратился учитель к угомонившимся и уже собравшим с земли деньги пацанам, – кто желает ловко так считать научиться, а?! – Парни, неуверенно переглядываясь, топтались на месте. – Чего струхнули, а? – расхохотался пенсионер. – Или так и хотите, чтобы карманы вам выворачивали пройдохи всякие?!

– Ну, я, – помявшись, вышел вперед Ерема.

– И я, – вышел за ним еще один мальчонка.

– И я хочу!

– И я.

– Значит, так, мальцы. Завтра жду в доме Твердовом, – еще раз оглядев толпу ребятишек, довольно улыбнулся Николай Сергеевич. – Знаете где?

– Знаем!

– Когда прийти-то? – загудело пацанье.

– Когда?.. – этот вопрос поставил Булыцкого в тупик. В бытности его в Троицком монастыре, такой вопрос в принципе не возникал, так как время вообще смысл свой потеряло. Даже время, выделенное на послушания, разнилось у всех схимников. А теперь…

– После молебна утреннего, – проблема так же неожиданно разрешилась, как и возникла; кто-то из мальчонок дал вполне себе здравую идею.

– Вот и ладно, – с готовностью подтвердил пенсионер, – после молебна жду. Дом Тверда знаете где?

– Знаю, – отозвались ребята.

– Чего стоим тогда? Айда по домам! А тебе, – обратился он к Тимохе, – еще раз услышу, что головы дуришь, ухи повыворачиваю так, что сегодняшнее за радость вспомнится, сразумел?!

– Угу, – растирая по физиономии слезы, прогудел тот.

– Поди!

Всхлипывая да слезы размазывая по физиономии, Тимоха поплелся прочь, а Булыцкий, разом про парня забыв, что-то там насвистывая, двинул к дому.

Чудно было идти по такой Москве. Вокруг – деревянные срубы, под ногами – кудахчущие куры, в воздухе – амбре из сотен таких непривычных для городского жителя запахов, а на дворе – ни души. И это – посреди дня! Усмехаясь, двинулся Николай Сергеевич к дому Тверда. Уже подходя, шум услыхал: не то вскрик, не то возня какая-то.

– Кто здесь?! – окликнул пришелец и, сам не зная зачем, повернувшись, двинулся на шум; благо совсем рядом это было. – Что там за беда?! – прикрикнул он зачем-то. Тут же стихло все разом. Шум еще какой-то, навроде как тикает кто-то – шаги торопливые. – Ох, вороватые если, ухи пообрываю! – проорал он, выруливая за амбар и тут же остолбенело замер. Шагах в десяти от него, мордой в снег, неестественно вывернув голову, лежал бородатый мужик.

– Эй, православный! – окликнул Булыцкий, про все забыв, бросившись на помощь. – Эй, люди! На помощь! – бухаясь на колени радом с пострадавшим, преподаватель попытался поднять его. – Подымайся! Звать-то тебя как?! Угрим? – выдохнул трудовик, разом узнав в том схимника из монастыря Троицкого. – Угрим! Угрим!!! – схватив за плечи, пенсионер принялся тормошить убитого. – Да очнись же ты, Угрим!

– Держи лиходея! – налетели на Булыцкого несколько крепких мужиков, разом скручивая и оттаскивая от жертвы.

– Пустите! Прочь подите все!!! Да, пустите вы, черти!!!! – как Балу в мультяшке про Маугли стряхивал, отбивался, налево и направо кулаками круша, бился пенсионер. – Душегубы!!! Всех положу! – орал он, ломясь в атаку. – Трижды его валили в снег и трижды он, словно Терминатор, поднимался, чтобы, широко расставив ноги, снова бить, крушить, терзать.

Поединок закончился бесславно. Кто-то от души палкой какой-то огрел пенсионера по спине, разом выбив дух. Последнее, что помнил тот, – обжигающе-холодный снег на морде да за шиворотом.

– Ну, Никола, – первое, что услыхал трудовик, придя в себя. – И что тебе не сидится-то? Чего тебя в лихо все тянет-то?!

С трудом подняв заплывшие веки, Булыцкий сообразил, что снова оказался в доме Тверда, а с обеих сторон от него на скамьях сидят князь с митрополитом.

– За смертоубийство, ведаешь, чего положено! – как показалось, торжествующе прошипел Киприан. – Так то – за простого, а тут – схимника смиренного живота лишил!

– Не убивал я. – Трудовик, пытаясь подняться, но тут же обнаружил, что руки и ноги его – связаны.

– А кто тогда?! – взвился Киприан. – Раз тебя только с ним и видели, а?! Если не ты, так чего кулаками махать полез, а?!

– А чего мне орать было, ежели бы я душегуб? – изловчившись, преподаватель, пересиливая боль в спине, резким движением принял сидячее положение, спустив связанные ноги на пол. – На помощь чего звать, а?!

– А вдруг не ты звал, а?! – Священнослужитель буквально впился взглядом в оппонента.

– Мужики что говорят? Небось и не спрашивал, – фыркнул в ответ подозреваемый.

– Ты на других-то не тычь! Сам отвечай! – владыка снова ринулся в атаку, однако в этот раз уже менее уверенно.

– А то, что, если бы не они, так и беде быть, – прогудел князь. – Веревки сними, – Дмитрий Иванович кивнул одному из стражников, и тот несколькими ловкими движениями рассек путы. Вспыхнув от злобы, Киприан резко поднялся и вышел из комнаты вон.

– Чего, как преступника-то? – потирая затекшие конечности, Булыцкий повернулся к князю. – С владыкой-то что? Чего он?

– Я мастеровых к тебе прислал, а ты их… – раздосадованно махнул рукой его собеседник.

– Прости, – проверяя рукой, а цела ли горящая от тумаков морда, прогудел пенсионер.

– Не из грядущего коли был бы, так в дружину забрал, – уважительно кивнул князь. – Мастеровые-то уж почто крепки, да шестеро сладить не могли с тобой. А на Киприана не хули, – помолчав, добавил он. – Убиенный – Угрим. Сергия Радонежского схимник. Горе сердце тронуло, вот и осерчал.

– Братом звали моим, – вздохнув, ответил Николай Сергеевич.

– Почто?

– Похожи потому как, что ростом, что рожами, что повадками.

– Мастеровые, когда тебя от него отдирали, вот чего нашли, – кивнул князь на табуретку. Булыцкий послушно глянул.

– Ну, крестик медный. Ну и что?

– А то, что крест – родильный[79], – перевернув находку, пояснил Дмитрий Иванович. – Гляди-ка: Остафий! – прочитал он надпись на обратной стороне.

– Ну и что?

– А то, что вспоминай, кто у тебя из ворогов по имени Остафий есть. И приглядывай, может, кого без креста заприметишь; верный знак, что душегуб он.

– Да нет у меня ворогов-то! – пожал плечами пенсионер.

– Ну, не поладил с кем, может.

– Да я-то тут при чем?!

– А при том, что верно ты говоришь: похожи вы с Угришкой были! Так мне сдается, что не его хотели, да тебя достать! Да обознались! Как в монастыре Троицком, келью когда подпалили! Или забыл уже?! И ждали в месте укромном, и дело бы свое сделали, кабы не брат твой названый. Вон делов-то, удавку накинуть, а потом, для верности, шею своротить. И будь ты хоть богатырь, а что сделаешь-то, когда за спиной ворог твой.

– Некомат, что ли?

– Не видывали его, – отрицательно покачал головой князь. – Как утек из монастыря Троицкого, так ни слуху ни духу.

– А связали чего? – переменил тему пришелец.

– Да мало ли чего, – пожал плечами Донской. – Ты же с мастеровыми вон как разбушевался! Вдруг бы и на нас с владыкой кинулся?

Еще пару дней провел Николай Сергеевич, раны зализывая да в себя после драки той приходя. Ну и с мастеровыми обсуждая да поясняя, чего хочет от них. Те, как на подбор, с отметками на мордах после памятной потасовки, держались уважительно и местами даже заискивающе. Хотя правду говорил Дмитрий Иванович: и сами по себе – крепки. Помянул добрым словом пенсионер и турник, и брусья, что при монастыре сладил. Вон силищи собрал за лето сколько! Едва только отпустило спину, приступили к работе.

Участок выбрать оказалось делом несложным. Уповая на волю князя, ткнул Николай Сергеевич в первый свободный от растущих построек: «Тут, мол, будет хата».

– А чего за стеной-то? Как простолюдин? – не понял его Дмитрий Иванович.

– А то, что земли за тыном где взять для диковин[80], а?

– Твоя правда, – пожал плечами правитель.

И затюкали топоры, и захрипели, затрещали стволы огромных деревьев вековых, валящихся под топорами мастеровых. И ведь отгрохали избу! И такую, что и князя пригласить не стыдно. Правда, и здесь без конфузов не обошлось. Твердо задумал Николай Сергеевич печь настоящую поставить в доме своем. А то ведь без печи какие валенки? И прогресс какой? Да и смекнул уже пришелец, что хоть и лучше чувствовать себя стал, как в прошлом оказался, да про хвори свои забывать мало-помалу начал, а ведь нет-нет, но дает о себе поясница знать. Особенно по слякоти. Оно ведь, как огонь в очаге ни поддерживай, да по полу сквозняки все равно. Да и все равно; как погас костер, так и все: нет тепла. А еще, и дым, и копоть, и горло вечно першащее да воспаленные глаза. До смерти надоело это Николаю Сергеевичу. Вот и озадачился. А тут и награда да с милостью княжьими – в помощь. Вон и людей дал, и камня позволил набрать сколько угодно. Так что теперь уже и трудовик всерьез призадумался: а может, не просто печь, но сразу на лежанку замахнуться? И в доме ладно, и костям – дело милое. А еще твердо решил жилье свое в привычном стиле выполнить: с комнатами отдельными то бишь. И не пятистенок, а сразу – на несколько комнат отдельных. Ведь, как ни крути, но слова про женитьбу ох как за живое зацепили Николая Сергеевича! И ведь верно говорится: бес в ребро! Взыграла кровь немолодая. Да так, что твердо решил: как Тверд из похода вернется, так и озадачится поиском бабы. Ну, так, чтобы и статью, и возрастом – Булыцкому пара.

Ну а пока хату сладит, да с углом – кабинетом то бишь отдельным, где бы спокойно занимался он делами своими, не тревожимый ни бабой, ни детками. И для женки – комната отгороженная отдельная. И едальная, то бишь столовая. И сенцы. И подклет. А еще задумал второй этаж жилым сделать. Ну, типа мансарды. Вооружившись берестой, разъяснил он мужикам, что да как. Где да как перегородки ставить, да проемы дверные, да сами двери… Мастеровые, добро, не упертые попались, ну и наученные… кулаками. Они лишь затылки поскребли, глядя на замысловатые чертежи, что набросал им Николай Сергеевич, да меж собой о чем-то перегутарив, взялись за дело.

Работа у мастеровых спорилась ладно. Так, что уже на двенадцатый день вырос на клочке земли новый сруб, чудно внутри исполненный. Ведь если площадка земляная посреди избы вопросов не вызвала, то две внутренние перегородки и дыры в крыше да перекрытии для будущего дымоотвода, и лестница с пролетом, мягко говоря, вызвали недоумение. Хотя, чего там говорить, мастеровые, хоть и подивились, да вещи многие ладными нашли. Не в каждый, конечно, дом, но в те, что побогаче уже можно было бы кое-что и принять. Радуясь новострою, гость из будущего два бочонка с медом хмельным прикупил. Один – мастеровым в благодарность, другой – для себя; новоселье справить. Но то – после того, как печь поставит.

А пока, призвав на помощь своих недавних знакомых пацанов, он уже вовсю возился с печью. Камни ладные попались, да вот только беда – уж очень крупные. Стену с таких ладить – радость одна, а вот для печи… Потому, плюнув на все, отправил он пацанов по округе булыжники да каменья собирать, чтобы как-то перемежать их с блоками каменными. А тут и Никодим – в помощь. Уходя поутру, он, бывало, возвращался через день-два, с полной торбой замерзших комьев, в тряпицы бережно завернутых образцов глины, собранных окрест. Усевшись у очага, принимался он размягчать кусочки, так и сяк переминая, да в воде растворяя, да чуть ли не на язык пробуя, да рассказывая, откуда какой. Вот, мол, там-то взял. Этот – подале. Понятное дело, в первую голову с гончарного разумения пояснял; чем хороша такая, а чем – другая. Да только, по словам мужика, в кирпич не годилась никакая из тех, что добыть удавалось. Дед, по крайне мере, не брал. Тут другая нужна. А какая – объяснить не мог Никодим. Только, мол, как сам увижу, да попробую, да пощупаю, так и пойму.

А еще, глядя на маету с печью да блоками каменными, да как Никола мучается, не пойми чем пытаясь скрепить камни, приволок Никодим как-то рогожку, полную смерзшихся кусков глины.

– Ну-ка, Никола, попробуй! – разбядяжив ее с невесть откуда появившимися ледяными кусками песка и чего-то еще там добавив, предложил горемычный. Пожав плечами: «А, мол, чего терять-то?» – Булыцкий испытал жирную субстанцию, получившуюся после оттаивания комьев и перемешивания фракций в одном чане. – Ты по два ряда-то за раз клади. Не боле, – глядя на творение товарища, продолжал Никодим. – Камень тяжел, да глину выдавит прочь. Негоже будет.

– Твоя правда, – смахивая со лба пот, выдохнул Николай Сергеевич. – В жизнь лежанок не делал, – и так и сяк разглядывая творение свое, продолжал он, – а тут – решился.

– Что за лежанка-то?

– Печь большая. В брюхе огонь горит да каменья изнутри греет. Прокалит как следует, так и спать можно на ней верхом. Камень-то, он долго тепло отдает. Хоть бы и ночь на дворе да стужа с ветром, а на печи – тепло!

– Так из камня решил? Плинфа не нужна, что ли? – почему-то насупился одноглазый.

– С чего взял-то?! – удивился пенсионер. – Мне кирпич, что воздух, нужен.

– Так из камня чего ладить начал?

– А ждать мне тебя сколько? Морозы вон вот-вот ударят; и не укопаешь землицу-то, если и найдешь глину ладную. А как накопаешь, сколько ждать, пока плинфа выйдет? А мне сейчас печь нужна; хоть бы и князю показать, да и тепла в дом. – Видя, что товарищ все еще сомневается, пенсионер добавил: – Стар уже. Косточки-то по теплу стосковались!

– Ну, как знаешь, – пробурчал в ответ тот, – денег девать если некуда. – Правда, после этого еще более рьяно взялся за поиски, носясь туда-сюда по окрестностям да комочки собирая.

А печь росла. По мере того, как ряд за рядом поднималась она к потолку, уже углядел недочеты конструкции, которые решил сразу же и устранять. Разбирая и собирая по новой свое творение, Булыцкий, под шуточки товарища, упорно тянул свое детище к потолку. Впрочем, Никодим шутил беззлобно и, несмотря на усталость, охотно присоединялся, попутно расспрашивая про то да се. А Булыцкому – уже радость. Рассказать, объяснить, показать, самому что-то вспомнить да понять. Опять же и пацанята тут. Сначала – занятия по арифметике, затем – возня с печкой, пока мамки по домам кликать не начнут. И трудовику хорошо, – руки молодые в помощь, и пацанве: и наука, и дело необычное, и харч. Оно ведь, пока в монастыре жил пришелец, так и не заморачивался особенно, что да как, а тут… Любопытства ради потолкавшись на рынке, пенсионер смог оценить щедрость князя, сто пятьдесят рублей выделившего; на рубль один можно было купить несколько пудов зерна, репы, несколько бочонков квашеной капусты и кваса, более пуда муки и это еще не полный список. Тут и Матренина помощь – под руку: хозяйкой ладной оказалась; всегда чем накормить было хоть пацанье, а хоть и мастеровых, князем в помощь присланных, хоть и уговору такого не было. И все бы ничего, если бы не сестрица Твердова. Уж как с первой встречи не заладилось, так и дальше пошло-поехало! Мегера ведь мегерой! Хоть и жила в доме мужа покойного, так все равно наведывалась частенько, чтобы с видом высокомерным отчитать Матрену на виду у всех или еще чего учудить. Видать, поперек горла ей и Булыцкий, и пацанье, и мастеровые, и, когда гончара она встречала, – Никодим. Потому и стремился трудовик прочь из дома чужого поскорее в свой перебраться. Может, оно и по-другому стоило бы вести себя при Алене, да воспитанный в ином совсем духе, Николай Сергеевич и помышлять не мог о том, чтобы на женщину голос повысить, тем более что понимал; гость он здесь, и, пусть чисто формально, но прав у сестры Тверда больше распоряжаться в доме брата старшего.

А вот с Матреной отношения с первых же дней как-то сами по себе выстраиваться начали. И нескольких дней хватило, чтобы между ним и девушкой что-то навроде дружбы затеялось. Хоть и была та дворовой, и отношение к ней должно было быть чуть ли не как к вещи, да все равно пришелец на нее, как на дочь смотрел и нет-нет да баловал то побрякушкой какой, то сладостью, а то и просто украшением каким, если, конечно, время выкраивал, от забот своих отрываясь.

В общем, две почти недели возни от зари до самой ночи, и вот – пожалуйста. Первая печка-лежанка в княжестве Московском. Неказистая. Страшная. Но все равно лучше, чем огонь в очаге. Тут и мастеровые по дереву в подмогу снова. Из каменных-то блоков дымоход не сладишь; сколько смог, конечно, камнями вывел, а дальше – короб деревянный. Тут и про плинфу упомянул Никодиму. Вот, мол, куда первые образцы пойдут. Без нее, мол, вообще беда. На тебя только и уповаю. Понятно, что после слов этих глаза у мастерового загорелись ох как! А трудовик, видя интерес, еще подбавил; попросил не уходить никуда до завтрашнего дня да испытания провести печи новой.

Насилу дождавшись, когда наступило утро, Булыцкий трясущимися руками принялся разводить огонь. И вроде в монастыре Троицком было уже хоть какое-то подобие печки, да все одно – не то. Не волновался так. Может, от того, что и не рассчитывал, что, кроме Сергия Радонежского, кто-то и увидит ее. А Сергий, дело понятное, кроток да терпелив. Раз чего не получится, так и буянить не будет, а, глядишь, и подскажет чего. А тут… И Никодим рядом, и вон мастеровые плотники, и князь с Киприаном уже прознали да приглашения ждали. Ух, как руки тряслись у пенсионера! Аж не с первой попытки с огнивом управиться смог. Так что и Никодим уже руки потянул: «Дай, мол, сюда!» Тут, правда, Николай Сергеевич отмахнулся: «Не мешай!» Набрав побольше воздуха в грудь и как следует прицелившись, преподаватель резко опустил камень на металлическую полоску.

Искра щедро позолотила сухой мох вперемешку с берестой да мелкими веточками, и уже через пару секунд в глубине печи зашлись первые язычки пламени. Жадно бросаясь с веточки на веточку, они, набирая сил, росли, из дрожащих птенцов превращаясь в огонь-птицу, крыльями своими огненными обвившую недовольно зашипевшие головешки да веточки. Дым, чуть поблукав, нашел дорогу через дымоход, и пламя, раздуваемое мощными потоками воздуха, вспыхнуло, разорвав полумрак сруба розоватыми отблесками.

– Ишь, выдувает как жар, – покачал головой Никодим. – Дело-то и ладное, может, так и дров не напасешься.

– Ох, мать, – хлопнул себя по лбу Булыцкий. – Про заслонку-то и забыл совсем!

– Про что?

– Заслонка! – выдохнул тот. – Забыл совсем! Жар чтобы не уходил.

– Мож, сколотить из чего? Вон, хоть бы из бревнышек.

– Сгорит! А еще и хату, не дай Бог, спалим.

– А как глиной обмазать?

– Все равно сгорит. Железная нужна.

– Железная? – аж присвистнул Никодим. – Мало того, что сама из камня, так и заслонка, – оценивающе посмотрев на распахнутую пасть печки, покивал головой одноглазый, – из листа кованого… Нет, Никола, тут и князю не всякому по карману такое чудо-юдо.

– Плинфу дай! Уже дешевле будет.

– А толку, если заслонка твоя из железа?

– А ты подумай, сделать как!

– А я-то чего?! – поразился Никодим.

– А того, что ты… – Булыцкий запнулся, прикидывая, а стоит ли рассказывать товарищу про то, кто он и вообще как здесь оказался. – Помоги мне, – наконец попросил тот. – У меня в голове думок – воз, да за всем и не поспеешь. Вот и не знаю, тут бы чего.

– Все хочешь, да сразу, – усмехнулся в ответ мужик. – И отроков обучать счету, и печь делать, и князя с княжичем лечить. Больно прыток ты, Никола. Уж и седины в бошку, а тебе неймется все. Женка нужна тебе, Никола.

Вместо ответа тот просто пожал плечами.

– Хоть ты меня жизни не учи! – вспылил Николай Сергеевич.

– Покумекаю, – дипломатично ушел от ответа бородач. – Ты мне только поясни, что, да как, да зачем. Уж что смогу, то сделаю. А большего обещать не могу; не обессудь.

– Спасибо тебе, Никодим.

– Тебе спасибо, – неловко улыбнулся тот. – Не ты, так померз бы, как собака.

Удивительно, как быстро разносятся вести. И двух дней не прошло, а в гости сам Киприан пожаловал. На диво дивное глядеть. Поздно вечером, после молебнов всех, когда Николай Сергеевич, поджав ноги, сидел на печи, по обыкновению своему ковыряясь с наборным комплектом, рассчитывая, что вскоре и снова ратовать за книгопечатание, только теперь уже перед Киприаном. Оно, как виделось Николаю Сергеевичу, так вернее даже было, чем с Сергием тему вести. Киприан – за стандартизацию да за единые каноны для всех. Вот и массовое книгопечатание главным козырем в руках Николая Сергеевича виделось. Вот только и не рассчитывал трудовик, что чудо свершится и владыка самолично явится. Сам пенсионер в гости готовился. Вот только уж очень увесиста коробка получилась да громоздка. А раз так, то и ремень решил приладить к ней пожилой человек. Так, чтобы на плече носить можно было. Увлекшись, он и не сразу услышал, как в дверь настойчиво кто-то стучится.

– А? – сообразив, наконец-то, что к нему – гости, отозвался преподаватель. – Иду! – Попытался спрыгнуть он на пол, однако затекшие ноги отказались слушаться, да так, что ничего не осталось, как прокричать неведомому гостю: – Заходи, коли без умыслу злого!

– Мир дому твоему. – Дверь распахнулась, и на пороге предбанника появился Киприан.

– Ох, владыко, прости, – снова попытался подняться Николай Сергеевич, однако ноги затекли настолько, что пенсионер просто потерял их ощущение.

– Сиди, сиди, чужер… Никола, – поправился Киприан. – Ты прости, что взъелся так… там, у Тверда. Смиренного живота лишить – грех большой. На тебя подумал да сам во грех погрузился.

– Бог простит, – улыбнулся преподаватель. – Я уж и не помню про то.

– Опять делами богоугодными озаботился? – кивая на поделку хозяина, поинтересовался Киприан.

– Кто говорит: богоугодные. Кто – от диавола. Вот, раз ты здесь, то и рассуди, владыка, кто прав, а кто – и нет.

– Судить – дело грешное, – осторожно потрогав брюхо лежанки, отвечал митрополит. Затем, обойдя печь, он внимательно осмотрел конструкцию. – И что; почивать можно? – жадно поглядывая наверх, поинтересовался гость. – Не от диавола ли? – зыркая по сторонам, насторожился он.

– Поднимайся, владыка, – поняв опасения визитера, улыбнулся Булыцкий. – Я – молчком, в доме – никого. Не прознает никто ни вовек. Не бойся. – Почувствовав, наконец, ноги, Булыцкий спустился вниз и тут же показал, как правильно подниматься, а затем и сверху руку подал.

– Ох и добре, – поднявшись на лежанку, тот с наслаждением сел на теплые камни. – Ладная! А дым куда?

– А вот же! – похлопав рукой по грубо сробленной из камней дымоходной трубе, усмехнулся тот. – Плинфа нужна. Никодим обещался.

– Никодим?

– Гончар из Тверского княжества. Сорвало с земель Михаила Ивановича.

– От гончара плинфы ждешь?

– Что другое предложишь?

– Нет, Никола. Не могу.

– Жду, значит, от гончара, – пожал плечами Николай Сергеевич.

– Ладное дело, – посидев и даже прилегши, удовлетворенно кивнул старец. – Теплая. Про нее небось грезил там, в Троицком монастыре-то? Оно, хоть и из дома выйди, а все одно не страшно. И тепло тебе, и не спалишь, не дай Бог, избу свою. И без дыма да без угару, – потрогав сначала брюхо печи, а затем и короб дымоотвода, улыбнулся старец. – Опять чудеса из грядущего твоего?

– Опять, – кивнул Булыцкий, убирая в сторону прототип наборного комплекта.

– А это что у тебя? – заметив движение, поинтересовался Киприан.

– А это – то, о чем поперву толковал я. Что кому-то – игрушкой диавольской видится, а кому-то благословением небес.

– А что то?

– Это? – Булыцкий протянул владыке почти готовый комплект. – Это – для станка печатного, книги на котором множат.

– И священные, что ль? Как так: множат? – поразился Киприан.

– Оттисками. – И, увидев недоумение собеседника, пояснил. – Вон текст сначала набирается в страницу, потом и переносится на бумагу сколько надо раз. Потом – следующий лист. Пока один писарь год книгу переписывает, на станке печатном сотню сделать можно, а то и больше.

– Этим, что ли? – Киприан недоверчиво покосился на творение Булыцкого. – А куда книг столько-то?

– Как куда? – поразился Николай Сергеевич. – В дом в каждый. Чтобы слово Божье знали не понаслышке.

– И где же ты, чужеродец, грамотеев столько найдешь, а? – Уже чутьем своим поняв, что снова лезет не туда и не теми путями, пенсионер, склонив голову, замолчал. – Где видано, чтобы грех такой: Писание Священное в доме каждом, а?! – не отводя цепкого взгляда от собеседника, замолчал служитель, ожидая ответа.

– Прости, владыка, – тщательно взвешивая каждое слово, начал пришелец. – Бог видит: я как лучше хочу, да не всего, видать, разумею. Не серчай да растолкуй грешному, что да как. В дом чужой со своими законами не приходят. В доме чужом – уважение хозяину, – следя за реакцией владыки, продолжал Николай Сергеевич. – Так уж получается, что я с диковинами своими, – тот кивком указал на комплект наборный, – гостем в доме твоем. Да вот беда, – развел он руками, – уважение показать не могу, ибо знаю не все. Растолкуй! За труд не сочти да объясни неразумному, что да как.

– Растолковать? – Киприан сменил гнев на милость. – Вот что скажу я тебе, Никола. Слову Божьему поучаться у пастырей надобно. А с пастырей тех – спрос тройной! – Служитель, задумавшись, замолчал. – Ты, Никола, как думаешь, ересь, она откуда?

– Знать не знаю, – от неожиданности растерялся преподаватель. – Ты бы научил; уж кому-кому, а тебе видней, чем мне. Я – человек светский. Ты – от Бога да от Церкви. Не мне рассуждать о ереси и иже.

– А говоришь, не знаешь, – усмехнулся вдруг старик. – Знаешь ты все, да, хоть строптив, а все мудрости хватает совета спросить да поучения, прежде чем нести в мир ересь ту! Худо, когда домысли свои пастве под видом учения великого несут. Вот тебе и ересь, и кровь.

– Других поучать при незнании своем – грех, – старательно поддакнул Булыцкий. – Неведомо мне, как здесь, но в грядущем уму-разуму поучают, за столом сидя, да не на печи, – добавил он. Митрополит, в знак согласия, кивнул. Уже внизу, за столом друг напротив друга усевшись, продолжили они беседу.

– Арий, Македоний, Аполинарий, Несторий, Диоскор да Евстихий, – прикрыв глаза, негромко начал митрополит, – что в грядущем твоем о них ведомо?

– Да ничего, – покопавшись в памяти, пожал плечами преподаватель. – Имена, может, только, а чем прославились… не помню.

– Вот и ладно. Божий суд расставит на места все, да имена раскольников из памяти сотрет.

– Раскольники?

– Раскольники, – Киприан вместо ответа лишь снисходительно кивнул. – Они, по незнанию своему, других поучать собрались, да по собственному разумению Писание Священное понимать решили. Догматы отринувши, ересь посеяли в умах. Так то – люди от Церкви. И, если таких дьявол совратил да переиначил все, что будет, если каждый по-своему толковать тексты начнет, а? Каждому Писание в дом, – каждый поймет невесть как. Нет, Никола, – поучал старательно слушавшего пожилого человека гость, – через пастырей то желать надобно бы. Да и пастырям по решениям соборов Вселенских, да по догматам единым надобно бы. Вот скажи мне, чужеродец, – Киприан в упор поглядел на хозяина дома, – в твоем грядущем, что ли, в каждом доме по Писанию Священному, а?

– Нет, – отрицательно мотнул головой тот. – Ну, может, есть у кого-то, но таких – раз, два и обчелся.

– Пастырями, стало быть, слово несется?

– Пастырями, да, пониманиями едиными…

– Понимания? – встрепенулся Киприан. – Это как?

– Ну, как наказ, что ли… – задумался пенсионер. – Для всех единый; что и как читать, что и как понимать. Отроком – сказкой, мужам – молитвой.

– Это что же, соборов Вселенских решения, так получается?

– Ну, навроде того. Чтобы кроме слова пастыря еще и книга с поучениями, – поняв, что пусть и случайно, но нащупал слабину, с готовностью ответил пришелец. – А еще – былины да летописи. Так знали чтобы сызмальства про подвиги правителей да предков.

– А пастыри? Они что?

– Пастыри – тоже по книгам. Да по единым. Так, чтобы ни у кого и сомнения не оставалось. Сначала – обучение, а потом и слово Божье в мир нести.

– Добро, – довольно кивнул владыка. – И что, диковинами твоими книги множат?

– Ну, не совсем. Станки специальные, рядом с которыми мой – так… Смех. Но и того нет еще пока. Набор для него только. Каждой буквы по два десятка. Так, тексты чтобы наборщику складывать да на листы переносить.

– Грех! – уверенно замотал головой владыка. – Не дозволю! – резким движением тот отодвинулся подальше от Булыцкого. Впрочем, тот, уже подготовленный, и не удивился.

– В чем грех-то?

– Да в том, что этот твой на-бор-щик молитв не читает, пока набирает! Где видано такое, а?! Книгу святую переписать или Вселенских соборов решения – поперву пост выдержать строгий да молитвами душу очистить смиренными! Книгу святую переписать – да с благословения! Да с молитвой на устах. Да и потом, каждому по станку такому, что получится? Один – одно печатает, другой – другое. Писание – оно не для каждого! Епископу, не меньше!

– Один с молитвой одной на устах. Второй – другую молитву творя, третий – еще одну… А потом даже и книги священные людом по-разному читаются. А ошибется кто если? Мудрено ли, когда не о книге думает, но о молитве. И ладно, о молитве! А, если о другом о чем, тогда что?! И пойдет та ошибка из книги в книгу. И пойдут пастыри по таковой агнцев поучать. А потом и получается, что один по одной книге, другой – по другой! Чего хорошего-то? А потом тебе и ересь! А из-за чего все? Да что, через переписчиков дюжину каждая проходит. Оно каждый по ошибке, так и смысл уже не тот. Может, и без умыслу какого, а выходит так. А потом – труд великий пастырю благочинному: все под один чин приводить. Чем хорошо-то? Я тебе сейчас о чем толкую, – почувствовав, что снова заносить его начинает, притормозился буян. – Я тебе, владыка, станок такой сделаю, да ты сам решать будешь, кого допускать к нему, да что печатать, да кому что передавать. Решишь Писание Святое епископам единое? Да пожалуйста. Кому былины да Вселенских соборов разъяснения? Да Бога ради. Вон, Орды иго стряхнуть грезишь, так я – тоже. Вот только в Орде – не православие. Паства там – иная. Так на путь наставлять истинный ее. А без людей верующих да грамотных да без книг, чтобы под чин один, что ли? Те же черемисы? Та же мордва? Парма? Ох, трудов сколько! А людей обучить для труда того? Да и потом, – уже совсем спокойно продолжал трудовик, – латиняне-то, они тоже за душами охоту ведут. Вон княжество Литовское их паствой станет. Пересилят они, получается. И не только потому, что мечи острее да посулы слаще, но и потому еще, что в науках сильнее окажутся. А науки от чего? Ты поправь меня, если что не так говорю, – развел руками пенсионер. – Да я не меньше твоего желаю, чтобы лучше как было все. Да мне с моей колокольни иначе что видится, чем с твоей. Так с твоей – всяко вернее.

– А с благочинством как же? – задумчиво поинтересовался Киприан.

– А в благочинстве не потеряешь нисколько! – пожал плечами учитель. – Вон прежде, чем книгу печатать, тот же пост соблюсти. Пока текст Писания набрать на страницу, пока ошибки выверить – в молитвах блаженных сколько проведешь времени-то, а? Вот тебе и пожалуйста: и благочинно все, и с толком, и тебе – почет, – уже совсем негромко закончил он.

– Так, говоришь, в Москве такой станок только и будет?

– Как сам решишь. Ты митрополит, а не я; куда мне тягаться?

– Дай мне средство книги множить! – резко поднял он глаза.

– Да вот оно! – Пенсионер с готовностью протянул уже почти законченный набор. – Бумага только и нужна.

– Бумага? – Киприан удивленно уставился на собеседника.

– Ну да.

– А где же возьму тебе ее? Покупать, что ли? Так-то сколько книга-то стоить будет?! Не укупишься вовек! Только самые святые писания и можно с бумагой творить.

– Бумага? Стоит?

– А как же? Это, может, у тебя, там, в грядущем, тьфу цена, а мы из Византии возим.

– Ох ты Господи! – Теперь уже Булыцкий без сил сполз по стене. – Не подумал я о том совсем.

– Не подумал, а смуту сеешь! – Владыка, тут же перехватив инициативу, пошел в наступление. – На руку скор, – так то ладно в делах мирских да в ратных! А где за души битва, так там смирение, да труд, да благочинство! Ты не баламуть почем зря, да и смуту не сей. А то полдела сделал, и уже хай на весь мир! Видано где такое, а?

– Прости, владыка, – стушевался Булыцкий. – Как лучше хотел.

– Бог простит, – чуть высокомерно отвечал старик. – А труд твой, от греха подальше, дозволь с собой забрать. Дело верное, да лучше ему ко мне поближе.

– Бумагу если дам, позволишь станок сделать?

– Ради дела святого позволю.

– Будь по-твоему, – поняв, что эту битву он проиграл, кивнул трудовик.

Киприан ушел, забрав с собой наборный комплект. Правда, короб оказался тяжел, так что хозяин оставил его себе, ссыпав заготовки в объемную торбу, которую митрополит взял с собой.

Следующий, кому представлена была печь, оказался великий князь Московский с княжичем юным, явившиеся в сопровождении двоих крепких воевод. Окрепший после болезни, князь с восхищением осмотрел внушительную конструкцию.

– Тепло-то как держит, – уважительно кивнул Дмитрий Иванович. – Ладная! – забравшись и так и сяк примерившись наверху, подтвердил он. – Тут хоть бы и стужа на дворе, а все – попусту. Лежи себе на печи, что Илья Муромец[81]. Оно аж и слазить не хочется, – с сожалением даже, как показалось Николаю Сергеевичу, проговорил Дмитрий Иванович, спрыгивая вниз. – Для того плинфа небось нужна?

– И для этого тоже, – утвердительно кивнул Николай Сергеевич.

– Обещать не буду ничего, – задумчиво глядя на конструкцию, отвечал Дмитрий, да пущу людей. – Оно, вишь, как получается, – продолжал между тем князь Московский, – оно хоть и диковина сейчас, да праотцам ведомо было и стекло, и печи, – тяжко присаживаясь на скамейку, продолжал гость. – Да как вороги[82] пришли, так и утеряно всего столько, что и не перечислить. Вот теперь по крохам и собираем.

– Отведай, князь. – Перед князем появился горшок с дымящимся наваристым борщом. То, готовясь к визиту Дмитрия Ивановича, пенсионер позволил себе такую роскошь, как достать из загашников пару картофелин да клубень свеклы и, мелко накрошив кочан капусты, наварил борща. Ух, как хорош получился! Не на газу, но настоящего томления в настоящей русской печи да в горшке глиняном! Не удержался Булыцкий да сам отведал, варил пока.

– Что такое? – недоверчиво вдохнув непривычного запаха, поинтересовался муж.

– Борщ!

– Из грядущего твоего? – Булыцкий утвердительно кивнул. – Сам, что ли, сготовил? – как бы невзначай заглянув в емкость, бросил Дмитрий Иванович.

– Да сам, сам, – выставляя на стол для гостей две плошки, усмехнулся Булыцкий.

– А себе? Или с князем трапезу разделить не желаешь?

– Да что ты? – замахал руками Николай Сергеевич. – Честь не про чужеродца; с князем за столом одним.

– А ну, Никола, садись да нелепости не городи мне тут! – Поклонившись в ответ, Николай Сергеевич ловко разлил борщ по плошкам.

– Хорош! – отведав угощения, похвалил князь. – Тверд скоро будет с людьми из монастыря.

– Вот и ладно, – обрадовался пришелец. – И ремесла новые будут, и валенки.

– Я тебе сейчас про то толкую, что о сватовстве думать пора. К брату старшему с дарами, чтобы по чести все было!

– Погоди, князь, – от неожиданности аж поперхнулся Николай Сергеевич.

– Куда ждать-то? Ты мне чего говаривал в прошлый-то раз: избу поставлю, так и буду думать. Вот изба, вот – печь твоя. Муж ты теперь состоятельный, князем обласканный да почетом окруженный. Беда одна только, что безродный. Так ты о том и не кручинься. Тверд, он ведь тоже не из бояр. Поживете, детки пойдут, потом – внуки, а за ними, глядишь, уже и слава праотца, Москвы спасителя. Знатный род выйдет! Чего тянешь-то?

– Уж больно шибок ты, Дмитрий Иванович. Может, так оно и принято сейчас, да в грядущем иначе положено.

– Как так? Ну-ка, расскажи. Уж больно любопытно. – Устроившись поудобней, князь в упор поглядел на пришельца.

– Ну, как, – смутился тот, не ожидая такого вопроса. – Сначала ухаживают. Ну, – видя недоумение собеседника, добавил тот, – приглашают куда-то, время вместе проводят… Цветы дарят, в конце концов.

– Долго, – отрезал тот. – Ты пока со своими ухаживаниями будешь, так и старцем заделаешься дряхлым, что делами бабьими по дому занимается. Срам один! – уверенно отрезал гость. – Вон Матрену хоть бы забрал, пока сестрица Тверда не в твоем доме.

– Ну не люба мне Алена! – взвыл пенсионер. – Вон что ни увидимся, так и собачимся, а тут – жить вместе!

– От того и собачитесь, что каждый сам по себе! В жены возьмешь, так и сладится все! Не люба! Подумаешь, беда, – отрезал правитель. – Ты все других поучаешь, словесами пустыми разбрасываясь, а сам в гордыне погряз давно уже!

– Какая гордыня? Помилуй!

– А такая, что чем о княжестве думать, о своем печешься! Чего ждешь-то?! Что Некомат да с Тохтамышем на пару дел наворотят. Слыхивал, про тебя прознали вороги. Про знания твои да про умения. Тверд, думаешь, куда ушел? Непокорных усмирять, мечи против людей князя поднявших. Псковичи сами, что ли, надумали моих людей порезать?! То, вон, жили сколько, а тут – на тебе, да в смуту пошли! Науськали их! И других, если надо, науськают!

– Мож, обойдется?

– Мож, и обойдется, – кивнул князь. – Да вернее всего, нагрянет беда. Тохтамышу вон, сам же говаривал, против Тимура меч поднять не терпится. Мы один штурм сдюжили, да потому только, что налегке пришли вороги, как и говаривал ты. А задумай Тохтамыш штурмом брать Москву, оно Бог знает как и вышло бы.

– Так не задумал же, – осторожно вставил Дмитрий Сергеевич.

– А ты наперед не загадывай! – рассвирепел вдруг Дмитрий Московский. – Княжеству ремесла новые нужны, да тюфяки с порохом, да чем люд занять, пока, вон, с голоду не поперемерли! Гонцы вон прибыли сегодня, подмоги просят. Неспокойно, говорят, на границах! Орудия нужны грозные, а ты тут с ухаживаниями своими! Нет делом чтобы заняться да бабе работу всю бабью отдать. – Он презрительно оттолкнул от себя кувшин с борщом, да не рассчитав усилия, столкнул его с края стола. Емкость с глухим звуком приземлилась на деревянный пол, разлетаясь на черепки и расплескивая содержимое по полу. – Матрену кликните, – Дмитрий Иванович жестом остановил подскочившего на ноги пожилого человека. – Живо! – Один из воевод проворно исчез за дверью, но уже через несколько минут появился снова, за руку держа поникшую девушку.

– Приберись! – велел один из стражников, и та, не поднимая головы и размазывая кулачком слезы, принялась тереть доски валявшейся в углу онучей[83].

– Две недели тебе, Никола, пока Тверд придет. В помощь – девка дворовая да люди мои; растолкуют, что жениху знать надобно. Как брат старший прибудет, так сватов и отправляй! А ты, – обращаясь к девушке, продолжал муж, – у Николы остаешься! Его ты теперь! Все, Никола, – еще раз окинув взглядом хату, продолжал Дмитрий Иванович, – не потерплю больше отговорок! Мне твои диковины сейчас позарез нужны! И довольно делами бабьими заниматься!

– Княжича дашь когда? – не поднимая глаз, негромко отвечал Булыцкий.

– Чего?

– Княжича обещал наукам дать обучать, ежели все, как я сказал, будет. Тохтамыш ушел, да я обещанного не получил.

– Клонишь к чему? – оскалился в ответ князь. – Княжье слово, что не стоит ничего, а? Ты простых учи; знаю, успел уже отличиться, – усмехнулся тот, видя недоумение пенсионера. – Не тебе одному ведать все. Васька! С завтрашнего дня у Николы грамоте да счету обучаться будешь. Киприан присмотрит. – Он встал, показывая, что разговор окончен, и вышел прочь из дому. За ним исчезли в дверях и Василий Дмитриевич, и оба воеводы.

Восьмая часть

– Да что же это творится-то?! – едва лишь хлопнула входная дверь, Булыцкий без сил опустился на скамейку. – Да уйди ты, Матрена! – рявкнул он на ползающую по полу заплаканную девушку. – Сам управлюсь. – Та, разревевшись, поднялась на ноги и, закрыв лицо руками, отбежала в один из углов хаты. – Вот пропасть-то! – заворчал тот, зло пиная тряпку. – Ты-то чего? – попытался он успокоить безудержно ревевшую девушку. – Ну, хватит тебе! Ну, наорал, и что теперь? Мне, вон, причуды все ваши вот уже где, – рубанул он себя по горлу. – Мне оно на что все?! За грехи какие? Да угомонись ты!!! – видя, что девушка даже и не слушает его, в сердцах проорал тот. – Развели балаган, а я тут при чем?!! – В ответ та разрыдалась еще сильнее. – Так, – тяжело выдохнул Булыцкий, – а ну, пошли! – Бесцеремонно схватив Матрену за локоть, тот, словно куклу безвольную, поволок за собой девицу прочь из дома.

– Куда?! – прямо у порога уперся он в дружинника.

– Кто такой?! – сверкнув глазами, прорычал в ответ тот.

– Не велено! Князь запретил, – равнодушно отвечал ратный муж.

– Чего?!! – выдохнул пенсионер и, отшвырнув в сторону девушку, не дожидаясь ответа, резко подался вперед, со всего размаху жахнув незадачливого охранника коленом в солнечное сплетение. – Поди прочь! – широко замахнувшись и со всей дури обрушивая на спину согнувшегося дружинника собранные замком руки, прохрипел он. Впрочем, и дружинник оказался орешком крепким. Ухитрившись сохранить равновесие, он подался вперед и, обхватив задыхающегося от напряжения и гнева противника, попытался повалить его на снег. Неожиданно ловко извернувшись, преподаватель вырвался из цепких объятий и, впившись обеими руками в кисть стражника, крутанул ее, изо всех сил швыряя взвывшего от боли мужика прямо мордой в деревянную стену. С глухим стуком врезавшись в одно из бревен, дружинник со стоном сполз на снег. Этот же выпад лишил преподавателя последних сил, и он, схватившись за грудину, сам тяжко свалился в снег. Ярость улетучилась вместе с этим взрывом, оставив пустоту какую-то, а тут еще и сердце хватануло, да так, что аж дыхание перехватило да в глазах потемнело. Тяжко повалившись, он жадно, словно выброшенная на берег рыба, принялся хватать воздух ртом.

– Ах ты шельма! Уж я тебя! – Пришедший в себя дружинник зло пнул Булыцкого, целясь аккурат по ребрам. И хотя удар этот был не так и силен, корчившемуся в судороге пенсионеру хватило и этого; и без того сбитое дыхание перехватило, и кто его знает, чем бы закончилась эта потасовка, если бы между дерущимися не вклинились стражники Донского.

– Ну, что в этот раз учудил?! – вырос рядом князь. – Уйти не успел, а ты уже чудишь.

– Так и ты чудишь!

– В чужой монастырь с уставом своим не ходят. Ведаешь или нет?

– Ведаю.

– Так вот, Никола, мне что нужно, я уже сказал: да диковины, да ремесла. Да от Киприана тебя уберечь; вон с женкой тетешкайся, а владыку мне в покое оставь. Ему благочинство нужно, да чтобы без смут. А тебе, – ткнул он пальцем прямо в пенсионера, – почет, да чтобы приглядеть за тобой кому было на старости лет. И не думай, что бабу найдешь лучше. Ты здесь – чужеродец без роду и племени, и разве что и светит тебе, так это девка дворовая или вдова безродная. Тверд же – человек при князе. И ты, – Дмитрий Иванович присел, так, чтобы глядеть прямо в глаза осевшему на снег собеседнику, – человек при князе, – с нажимом продолжал он. – И если милость какая тебе сейчас оказана – не понимаешь, так я по-другому растолкую.

– Не надо, – мотнул головой Николай Сергеевич.

– Вот и ладно, – отряхивая с колен снег, поднялся Дмитрий. – Артачиться еще будешь?

– Нет, – выдохнул Булыцкий.

– Готовь сватов. – Развернувшись, князь пошагал прочь, оставив трясущегося в беззвучном плаче трудовика.

В тот вечер он ох как надрался! Смахнув со стола кусок льняной материи, скатертью служившей, он с грохотом поставил на крышку стола увесистый бочонок. Распечатав его, он методично, кружка за кружкой, принялся за его содержимое. И вроде и выпил немного, да и напиток был крепости небольшой, да все равно, еще там, дома, отвыкшему от спиртного в любом его виде мужчине немного потребовалось, чтобы напиться вдрызг. Вот только облегчения это не дало никакого. Напротив, скопившаяся злоба вперемешку с усталостью потребовали немедленного выхода. Тяжко поднявшись на ноги, трудовик принялся озираться по сторонам, словно бы решая: а на чем бы ему сорваться? Что разгромить? На что вылить гнев? Вот тут и попадись на глаза ему Матрена. Невесть зачем заглянувшая в комнату, она едва не стала жертвой разошедшегося пенсионера. Хоть и немолод, да хмель в голову, а в ребро – бес. Подавшись вперед, Николай Сергеевич, что-то там мыча, ринулся на покорно поникшую девушку, и одним движением сгребая ее, словно тряпичную куклу и дрожащими руками пытаясь разодрать платье. Не добившись желаемого, он бесцеремонно швырнул ее на лавку.

– Никола! – взвизгнула от боли та.

– Что? Знать хотите, как оно там, в грядущем?! – покачиваясь, проорал пенсионер. – А все так же! – Покачнувшись, тот неуверенно двинул на сжавшуюся в комочек Матрену. – Каждому – что зверь в клетке! Потешить! Кому сплясать, кому зубы показать, кому на бубне сыграть!!! Тебе чего надобно?!! Чего увидеть хочешь, а?!! Для тебя – тоже диковина, да ведь?!! Чего замолкла?!! – шаг за шагом надвигаясь на перепуганную девицу, хрипел тот. – Отвечай!!! – Резко подавшись вперед, тот попытался схватить ее за ворот платья, да, промахнувшись, сделал по инерции несколько неверных шагов вперед и, шагов, налетел на лавку со стоящей на ней кадкой с водой. – Ох, мать! – Не удержав равновесия, Николай Сергеевич с грохотом повалился на пол, на ходу сшибая емкость и проливая на себя ледяную воду. Этот душ разом освежил разбушевавшегося трудовика, приводя того в чувства.

– Никола? – отфыркавшись, услыхал он дрожащий голос девушки.

– Матрена? – От неожиданности стушевавшись, пробормотал Николай Сергеевич. Затем, смахнув с глаз космы, обалдело уставился на бывшую жертву. – Ушиблась, что ли?

– Ушиблась, – пискнула в ответ та.

– Боязно, да, – встряхивая головой и поднимаясь на ноги, хрипло выдохнул он. – А мне, знаешь, каково, а? – Сообразив, что только что учудил, он обалдело уставился на собственные руки. – Да у меня сыновьям годов больше, чем тебе!! Да ты понимаешь, кто я теперь?!! Да что мне теперь?!! Да что я вам тут?!! Подите!!! Подите все!!! – Обхватив голову руками, тот рванул прочь из комнаты, со всего ходу врезаясь в дверь. – Да пусти же ты!!! Пусти!!! – взбесившись, вновь и вновь пробуя конструкцию и рассаживая себе руки да морду, бился он в добротно сколоченное препятствие. Потом, наконец сообразив, что та открывается внутрь, рывком распахнул ее и, на ходу сшибив обалдело замершего на пороге Никодима, рванул прочь, со всего ходу высаживая дверь в сенцы. Вылетев на улицу, он мордой ткнулся в утоптанный мастеровыми снег и, окропив его кровью, матерясь и изрыгая проклятья, поднялся на ноги. Там уже, раскачиваясь от хмеля и перенапряжения, сориентировался в пространстве и, на ходу пытаясь избавиться от домашнего зипунишки, решительно двинулся к протекавшей неподалеку Неглинке. Колотило. Колотило. Но не от холода, а от злобы и возбуждения. Вот уж не думал, что раскочегариться под старость лет так доведется! Понятное дело, молодое дело пока было, так оно и в порядке вещей, но тут! Тело покрылось противной липкой испариной, что прямо нужда появилась смыть ее, да как можно скорее. Уже совершенно не соображая, что творит, трудовик яростным рывком стряхнул с себя зипун и матерясь и чертыхаясь, разом бухнулся в реку.

Обжигающе-холодная вода махом одним сняла усталость вперемешку с хмелем, раздражением и злобой, оставляя лишь пустоту и страх оказавшегося в ледяной воде беспомощного человека. От неожиданности почти разом свело мышцы и сперло дыхание. В глазах потемнело, и в глотке завяз, застрял крик о помощи. Сообразив, какую же он сотворил сейчас глупость, Булыцкий попытался выбраться на берег, однако одеревеневшие мышцы отказались слушаться, и вместо двух-трех энергичных гребков вышли какие-то рывки, больше похожие на предсмертные конвульсии. Тело начало медленно погружаться в прозрачную воду, словно бы утягиваемое ко дну тяжелой сумой.

– Ох, Никола, беда с тобой, шельма! – раздался знакомый яростный рык у самого уха пенсионера. Чья-то мощная пятерня, схватив мужчину за волосы, рывком вытащила его на поверхность. – Мало, что другим жизни портишь, так и себе не даешь?! Куда тебя опять нелегкая понесла-то, а?! Мне-то за что на седины ты упал?! Думал; утопнешь, и слава Богу, так нет ведь – вытаскивать полез!!! У, песий сын!!!

Судорога не отпускала, и, даже оказавшись на берегу, пожилой человек не смог выпрямиться. Плюс еще и слабость хмельная, да с дрожью крупной пошла по телу; от нее – и судороги сильнее.

– Спасибо! – трясясь от холода, выдавил трудовик. С трудом фокусируя взгляд, он, наконец-то понял, что спаситель его – не кто иной, как Милован. А рядом с ним – верный Никодим.

– Ну, что?! Проорался?! Что, легче стало, как на девке сорвался, а? А ну, как на мне попробуй!!! – брызгая во все стороны слюной, орал бывший лихой.

– Да идите вы все, – с трудом встряхнул головой пришелец. Это движение, вроде незначительное, лишило его последних сил. Голова вдруг закружилась, а живот скрутило мощным спазмом. Сложившись пополам, Николай Сергеевич с шумом опорожнил желудок, сблевывая на снег хмель, боль и ярость.

– А ну утоп бы, так и легче кому от этого-то, а?! – словно кукла во все стороны размахивая руками, продолжал бесноваться Милован. – Чего удумал: руки на себя наложить!!! У, я тебя!!! – Как цуцыка схвативши товарища за шкирку, бородач поволок отплевывающегося преподавателя в дом. – Зипун подбери! – рыкнул дружинник на растерявшегося Никодима. – Здесь где-то! Недалеко!

– Спасибо, – сквозь дрожь выдавил Булыцкий.

– Вот наказание-то!!! За грехи какие хоть?!! – зло рычал бывший лихой, не обращая внимания на вялые протесты товарища. – Живее давай!!! – Бесцеремонно распахнув входную дверь, тот заволок пенсионера в дом и подняв по ступеням, с шумом втащил в комнату и подвел товарища к еще теплой печи. – Грейся давай! – рыкнул он, швыряя горе-искателя приключений на скамью. Затем, так же бесцеремонно откинув металлическую, – ох и не хватило терпения Булыцкому ждать, пока смастерят ему что-то, а попросту заказал у кузнеца, благо у того оказался свежевыкованный[84] лист металла, – заслонку, живо растопил огонь в брюхе печи.

– Ах ты Гошподи! Вот педа-то?! – по-бабьи всплеснув руками, запричитал подоспевший с зипуном Никодим. – Ну напился, ну, ш кем не бывает? Ну, проорался. На дефку руку поднял, так ш кем не бывает?! Тут мужики иной раж баб своих учат, а ты из-за дефки кручинишься. Так пезродные мы; што она, что я.

– Да уйди ты! – оттолкнул его Милован. – Раскудахтался! – Оботрись на, – подхватив с пола скатерть, сунул он ее Николаю Сергеевичу; тот принялся вяло растирать тело. Так, что уже и Милован, не выдержав, вырвал назад полотно и принялся активно тереть им, оживляя, Николая Сергеевича.

– Терзи! – пришедший в себя Никодим приволок добротный тулуп.

– Одевай! – вытерев товарища, рявкнул дружинник. – Матрена, поди отсюда! – прикрикнул он на притихшую в углу девушку. – Не видишь, что ли, дела срамные здесь! – Та, закрыв лицо руками, исчезла в выделенной ей комнате. – Вот и ладно, – укутав пенсионера, продолжал между тем бывший лихой. – Отогревайся.

– Ты, Никола, на пець свою поднимайся, – добавил Никодим. – Оно всяко теплее там.

– А ты, – все еще трясясь от холода, глядя на спасителя, пролепетал в ответ Николай Сергеевич. – Сам тоже в воду полез; чего не сушишься?! – И правда, Милован сейчас выглядел ничуть не лучше. Мокрый до нитки, с той лишь разницей, что пенсионер практически в исподнем нырял, а Милован полез в полном облачении.

– Успею, – огрызнулся в ответ тот. – Ты бы дурить не стал, так и мне бы ноги студить не пришлось.

– Так и не мочил бы! Делал что перед домом?

– Тебя видеть хотел, – сверкнув глазами, ответил бывший лихой. – Бока намять.

– Чего?

– Почто Матрену обидел?! Не твоя она!

– Твоя, что ли?

– А хоть и так. Тебя-то кто просил!

– А меня кто спрашивал, что ли? – оскалился в ответ Николай Сергеевич. – Самому, как снег на голову. Вон, княжьей волей мне ее отдали.

– Чего мелешь?

– Того и мелю!

В ответ Милован не нашелся что и сказать; лишь молча губами шевелил, словно бы молитву какую читал.

– Ему то дело какое? – только и нашел что спросить он. – Не княжье то дело, девок чужих дарить.

– Это у него и спрашивай, – зло ответил трудовик.

– А в воду чего полез, раз так?! Вот невидаль: руку на дворовую поднял.

– Это здесь, – выдохнул пришелец. – А у меня в грядущем – благочинство в другом.

– В чем же это?

– А в том, чтобы бабу и пальцем не тронуть, – забираясь на печь, процедил Булыцкий. – Да любить и заботу проявлять.

– Ха! – прыснул в ответ бородач. – А как злоба, так и на ком вымещать?! На соседе, что ли?! Так то зубьев не напасешься! А, чего доброго, до смертоубийства доведешь. Ладно тебя, а как сам без поводу людину на свет тот отправишь, так и сам следом пойдешь. Вот в грядущем твоем мужикам туго живется! Хоть ты с тоски вой!

– Тьфу на тебя! – зло огрызнулся пенсионер. – Переодевайся давай, или по банкам соскучился?! – Тот не стал спорить и, живо скинув мокрые шмотки, растерся тем же полотенцем и оделся в сухие вещички.

– Эх, Никола, Никола, – закончив, невесело усмехнулся Милован. – Вижу, тяжко тебе здесь.

– Тебе печаль какая? – хмуро отозвался пожилой человек. – Люба она тебе, что ли? – осенило его вдруг догадкой.

– Ну, люба, – буркнул тот в ответ.

– А годов-то тебе сколько? – только сейчас сообразив, что товарищ его моложе намного, чем издалека кажется. Борода уж больно космата, да и сам чуть косолап да неуклюж. А так… Ни тебе печали старческой в глазах, ни морщин особо глубоких, ничего говорящего за то, что товарищ его – старик глубокий.

– Третий десяток пошел, – подтвердил догадку пожилого человека тот.

– А чего тогда кручинишься? Сразу бы и сказал! Мне ее волей княжьей отдали. Раз так, то забирай. Бери в жены! С князем да Твердом я перетолкую. Не будут они против.

– Ох, Никола, – усмехнулся в ответ бородач. – Божий ты человек.

– Расплачусь сейчас, – пробурчал в ответ тот. – Берешь или нет? – насупился преподаватель.

– Беру!

– Сватов тогда засылай.

– Чего?! – аж подпрыгнул от неожиданности собеседник. – То у знатных, а у простых…

– Нет уж, – оскалился в ответ Николай Сергеевич. – Мне Матрена твоя что дочь. Да и ты не смерд. Потому и сделаем по чину все. Как полагается. Так, чтобы все по чести.

– Ох, Никола, не прост ты, – усмехнулся Милован. – Все ж таки неплохо в грядущем твоем, если хотя бы половина таких, как ты.

– Будь так, – улыбнулся пенсионер. – А теперь – почивать пора; ночь на дворе, и ты ложись.

– Покойной ночи, – укладываясь на лавке, отозвался бородач.

– Поладили, и слава Боху, – перекрестился в углу Никодим, гася лучину.

Ночь прометавшись всю, утром еле разлепил глаза. События вчерашнего дня о себе дали знать болью во всем теле, разодранными мордой и руками да ощутимым похмельем; хотелось просто лежать, не разлепляя глаз и не шевелясь, чтобы не вызывать серию жестких «вертолетиков». С другой стороны, жутко хотелось пить, а еще – избавить желудок от остатков меда. Кое-как сориентировавшись, Николай Сергеевич подполз к краю лежанки и, аккуратно свесив ногу принялся нащупывать опору.

– Ох ты, бозе-з мой, – донеслись до его слуха знакомые причитания и тут же две пары рук ловко подхватили трудовика и бережно поставили на лавку. Это усилие вызвало такой приступ слабости и головокружения, что пришелец, буркнув невнятное «Спасибо» и согнувшись пополам, вылетел прочь на улицу, чтобы, грохнувшись на колени и опустив горящие ладони на выпавший за ночь снег, согнуться в мощном спазме. Желудок скрутило, да так, что дыхание перехватило, и липкая прогорклая масса хлестанула из горла, освобождая тело от боли и дурноты. Несколько секунд – и спазм отпустил, однако за ним последовал еще один и еще.

– Умойся, – прозвенел над ухом девичий голосок, и прямо перед носом Николая Сергеевича появилась небольшая лохань. Взяв ее в руки, трудовик с наслаждением опрокинул на голову леденящую воду. Ух! Полегчало!

– Спасибо, – буркнул мужчина, неуверенно поднимаясь на ноги. Головокружение прошло, оставив слабость. – Пошли, Матрена, в дом.

– Пошли. – Подхватив пожилого человека под руку, та помогла ему подняться по ступенькам.

– Ну, цто, Никола. – За столом увидал он Никодима, рядом с которым уже стояли две кружки. – На, выпей! – черпанув меду из вчерашнего бочонка, протянул тот варево преподавателю. – Легче станет.

– Убери! – набычился в ответ преподаватель. – С глаз долой, чтобы не видел я больше того!

– Зачем уплать? – искренне удивился тот. – Холош медок! – с наслаждением сделав глоток, мастеровой расплылся в беззубой улыбке. – Хоть пы и князю на стол.

– Убери, сказал! – нависнув над товарищем, рыкнул Булыцкий. – От греха; пока о бошку не расшиб твою!

– Как скажешь, Никола, – разом стушевавшись, одноглазый выплеснул содержимое кружки обратно в бочку.

– Закрой и убери, – скривившись от запаха бражки, попросил пенсионер.

– Я же как лучше хотел, – развел руками Никодим.

– Водицы лучше бы дал, – буркнул в ответ пенсионер. – А это что? – запнувшись об увесистую торбу, проворчал мужчина.

– Гляди! – ловко, как фокусник, мастеровой поднял на стол мешок, и быстро развязав тесемки, предъявил обалдевшему от неожиданности пенсионеру груду еще чуть теплых, звенящих брусочков. – Нафел! Нафел, ведь! – довольно, расхохотался в ответ его собеседник.

– Сделал, что ли? – схватив кирпичик, восхищенно, словно школьник, проговорил пожилой человек.

– Как видифь, – подбоченясь, отвечал мужик.

– Ох, и хорош! – забыв про все на свете, залюбовался на изделие Булыцкий. – А вчера что не показал, а?

– Так ты вчера буянил ого как! Чуть не сшиб на пологе-то! Запамятовал уже, что ли, а?

– Запамятовал, – пробурчал тот. – Сколько в день сделать можешь, если завтра и начать?

– Ты цего, Никола?! – опешил мастер, не ожидая такого вопроса. – Зима фе! Как я тебе суфить буду плинфу-то? Эти-то пока слобил, глины пелевел не сосчитать!

– А не сушить если, да сразу в обжиг?

– Ты, Никола, нелепицы не голоди! Говаливают: смыфлен, а невесть чего как скафефь! Ластлескается фе, и тлуды все – псу под хвост. Без суфки – никак нельзя!

– Так эти-то сделал?!

– Так и на эти влемени школько уфло! Тень, што ли, думаефь, один?! Фалаф, вон, плифлось ставить, цтобы внутли тепло было да сохли помаленьку хоть килпицики! Потом уже – ф охонь. Ты бы, чем нелепицы голодить, баньку стопил. Вифь, вон, совсем исмалался. – Только сейчас Булыцкий обратил внимание на то, что и без того неказистые лохмотья товарища перепачканы глиной вперемешку еще там с чем-то. – Да и вфей бы выпалить, – продолжал тот. – Заели смелть как!

– Баньку стопим. Есть-то хочешь?

– Давай! – кивнул Никодим. – Уш сколько не зламши толком. Так, сухали, да колешки. Смех, а не халц!

– Наяривай! – Тут же появилась Матрена, наполнившая плошки мужчин свежесготовленной кашей.

– Ты, Матрена, к Твердовым сходи да попроси баньку натопить, – обратился к ней трудовик. – Своей, вишь, пока не обзавелся, – уже к Никодиму обратился он.

– А каска-то холоса, – расплылся в улыбке тот, обнажая покалеченные десны. – Тут, са тепя, гофаливают, Алену Твелдову отдают? – резко сменил он тему разговора.

– Не твое дело, – буркнул в ответ тот.

– Мосет, и не мое, да только сля ты на нее собацисшся, – забросив в рот новую порцию варева, он, кое-как размяв ее уцелевшими зубами, почти не жуя, заглотил ее. – Ладная она, та только попеременилась, как вдовой стала, а тут еще и от Тверда весточка нехорошая.

– Чего вдруг умным стал таким?

– Не умным, а вазным. Я тепель – Николин, – гордо подбоченился одноглазый. С дворовыми Агены знаюсь теперь, они и рассказали.

– Это ты плинфу так делаешь, – насупился Николай Сергеевич.

– Так то – пока ты в томе Твелда зил, – развел руками тот.

– А с ним-то что? С Твердом?!

– А мне поцем снать? Цто слыхивал, то и ласскасал.

– Чего это вдруг ты заботливый стал такой, а? – чуть перекипятившись, отвечал пожилой человек. – Чего вдруг поучать решил?

– Не ладно это, кохда людины друг об друге худо думают. Вот ты пло Алену нефесть цего мыслись. И она пло тебя. А оба латные. Оба сфетлые.

– Мудрый, что ли?

– Ну, мудлый. Только моя мудлость – она от зизни моей. И у тебя мудлость, только по зизни твоей она длухая. Тепе пы хоть заховолить с ней поплобовать. Оно федь дело лешенное узе, говаливают. Твелда вон здут та зенят вас.

– Ты-то откуда знаешь?

– Так все кому не лень ховолят!

– Спасибо тебе, – вдруг совершенно искренне обратился к нему Николай Сергеевич.

– Да на сдолофье, – пожал плечами тот.

Дверь распахнулась, и до слуха мужчин донесся задорный смех и звуки шагов. Несколько секунд, и в комнату вошли Милован с Матреной. Раскрасневшиеся от смеха, они, впрочем, разом утихомирились, едва напоровшись на тяжелый взгляд Николая Сергеевича.

– Весело, да?! – метая молнии прошипел он на парочку, да так, что даже и Милован, стушевавшись, разом побледнел. – Сказано же было: сватов засылай! А то, вон, гляди, кому другому Матрену отдам! – при этих словах Милован, оскалившись, чуть подался вперед, а девушка, покорно склонив голову, как показалось Булыцкому, даже улыбнулась, что ли… – Уж я отучу до свадьбы гулять! – Пенсионер, упершись руками в стол, попытался встать на ноги, но тут же тяжелая рука Никодима легла ему на плечо, не давая подняться.

– Не самай, – негромко, но твердо отчеканил калека. – А тебе, – обратившись к девушке, продолжил тот, – слам вести так. Никола теперь – человек увасаемый! Поди!

– Руки! – рявкнул было пенсионер, но клешня гончара с такой силой стиснула плечо, что в глазах потемнело от боли, и пожилой человек с легким стоном снова приземлился на скамью.

– Поди, тебе сказано! – уже теперь Никодим, повысив голос, глянул на девушку, да так, что та поспешила скрыться с глаз долой. – И ты, – кивнул он бородачу. Тот, не вступая в спор, резко развернувшись, вышел прочь.

– Ты кто таков, в доме чтобы моем хозяйничать?! – зло выдавил преподаватель.

– Я – госць, – спокойно отвечал мужик, – а ты – дадон!

– Чего?!

– Того, цто власть поцувстфофал и ласкомантовался сласу! Так не поялин ты, и не заносись!

– Чего?!

– Того, что софет тепе от целофека снаюсехо. Я фон о себе тосе невесть цего удумал. А Боха не опманесь! Бох он казтому испытание по-своему устлаивает. Выделсит – нахлада. Сломится – до лиха недалече.

– Заношусь, говоришь?! И тебя что приютил, заношусь, стало быть, да?! – резким движением стряхнув-таки руку оппонента, поднялся на ноги пенсионер.

– Не ловня я тепе, – сбавил обороты Никодим, – та только и я кое цему науцить моху; лись бы ты до науки той охоц пыл.

– О чем это ты?

– А о том, цто в гнефе своем и слеп, и хлух, и хлуп. А по-моему, как в хнеф скатился, так и все, плопал. Тут и до лиха неталеце. В хнефе кохда людина, так и тьяволу – подалок. Челес такого тела челные тволить – тело милое! Ты тела-то латные тволишь; вон о силотко тволовой посаботился, та свадьбу на милом ей по цину устлоить лесил – усе слафа Боху. Вон как ты ласолался, так и залтелась; узе за то одно по хлоб зизни благотална тепе путет!

– Меня бы еще кто спросил, кто мне мил-то…

– Воля на все Бошья, – пожал плечами его собеседник. – Оно, ешли по сутьбе ладится так, то и нечего напелекол пелеть, а ты… – Мужик раздосадовано махнул рукой: чего, мол, с тобой говорить-то!

– Может, то здесь воля Божья, а там, я откуда, поперву у парня с девкой спрашивают, а потом уже…

– Ну, так и фосвращайся туда, откуда ты! Сдесь то цего сидифь та налод муцишь, а?!

– Если бы я только мог…

– Детки с шенкой там, цто ли?

– Нет уже женки-то. Извели. Детки да внуки.

– Хочефь томой, к своим? – осторожно поинтересовался гончар.

– К своим – да, домой… – Он задумался, словно примеряясь; а хочет ли на самом деле вернуться назад, ко всем этим псевдобоярам, служкам, да БКМ, или нет. – А домой и не хочу. Нечего мне там делать. Кто я там? Да буян, которого только потому и терпят, что мальцов за «спасибо» наукам поучает. А так, кто хочет, тот ноги и вытирает. Там – сыновья да внуки. Здесь – вы все: ты, Милован, Матрена, князь. Те, нужен кому я. А там – убогость. Здесь я нужен, да толк с меня есть, там – потешный. Нечего мне там делать. Здесь мое место.

– Ну так и не клуцинься тогда попусту.

– Плинфы дай, до лета. Хоть на две печки, – не желая вступать в ненужную дискуссию, Булыцкий перевел тему в другое совсем русло.

– А сколько то? – почесав затылок, ответил Никодим.

– Такие же две будут, как эта.

– Ох, и садаци у тебя, Никола!

– Не дашь, получается?

– Мошет, и дам. – Собеседник ушел от прямого ответа. – Тут потумать натобно поперву. Оно се все ладно толшно пыть, велно?

– Долго думать собираешься? – насупился пенсионер.

– Клучинишся попусту. Сколько нато, столько и буту. Никак нельзя худой плинфы тать, веть так?

– А мне что делать, пока ты думать будешь?

– Вон, скомолохи потефные в городе нынче. Ступайте, похляти на народ честной.

– Скоморохи, говоришь? – пробормотал преподаватель, напяливая исподнее. – А что, дело-то верное. Хоть бы и погляжу, – с трудом одевая широкую рубаху, – все-таки вчерашние события о себе знать давали будь здоров как, – согласился он. Конечно, было бы правильней не искать приключений, а, забравшись на печь, день-другой отлежаться да морду с руками подлечить чуть. С другой стороны, уж очень хотелось взглянуть, ну хоть одним глазком, на легендарные эти выступления, навлекшие на себя гнев церкви. Ну никак он себе дозволить не мог пропустить такое событие.

– Пойди, пойди, погляди.

– И пойду, – напяливая зипун, отвечал преподаватель. – Оно страсть как хочется взглянуть. Слыхивал столько, да сам мальцам рассказывал, а своими-то глазами и не видал ни разу! Срам, да и только.

Живо собравшись, Булыцкий отправился на поиски потешников. Тут, правда, снова в калошу едва не сел; по привычке выспрашивать начал – где да как добраться. Оно вроде, пока в ските жил, да и не давали о себе городские привычки знать. А только как в Москву перебрался, так и сразу проснулись рефлексы горожанина. Да так, что Никодим едва не поперхнулся с удивления: Никола, что ты? Сказился, что ли, а? Тут вся Москва – три улочки.

Рассмеявшись, Булыцкий вышел во двор и направился к Кремлю. Чтобы не плутать, Николай Сергеевич решил срезать и, вспомнив детство, сиганул прямо через чей-то забор, планируя живо добраться до центра и, посмотрев выступление – тем же самым макаром вернуться назад. И вроде бы все складывалось, да вот тебе незадача; ловкости-то уже прежней не было, и, через преграду перебираясь, потерял равновесие и, нелепо взмахнув руками, полетел вниз. Уж неизвестно каким бы приземлением закончилось это планирование, не зацепись он зипуном за кол какой-то или что там торчало. Натянувшись и остановив падение, материал с противным треском лопнул, расползаясь в прореху на спине. Мягко приземлившись на снег, преподаватель, матюгнувшись, принялся крутиться на месте, пытаясь разглядеть дыру. Не смертельно, конечно. Хотя и приятного мало. Еще чуть потоптавшись и решая; а стоит ли возвращаться домой, чтобы переодеться, или же, махнув на все рукой, двинуть дальше, трудовик все-таки принял решение идти. В конце концов, не к князю же собрался!

Оставшуюся часть пути проделал он без приключений. Ну, разве что в спину через прореху эту дурацкую задувало. Но тут уже Николай Сергеевич четко решил: во что бы то ни стало увидеть столь знаменитые выступления, а потому, стараясь не обращать внимания на холод, двигался вперед. Тут, кстати, добрым словом помянул время, в которое попал. Несколько минут пешком, и вот с окраины крепости – в центре самом. Попробуй так в его время! Кукиш!

На площади было шумно: надсадно гудели рожки, скоморохи зычными своими голосами выкрикивали похабные шуточки, то и дело тонувшие во взрывах хохота собравшейся на представление толпы. Скоморохи разделились на три группы и потешали народ.

Одни, одетые в короткополые кафтаны и, спрятав лица за масками, устраивали театрально-музыкальные представления на какую-то бытовую тему. И ведь делали они это настолько отвязно и остро, что собравшиеся вокруг зеваки, – по большей части уже возрастные мужики, – то и дело сгибались от хохота, давясь от смеха и повторяя наиболее понравившиеся фразочки. А ряженые не останавливались. Войдя в раж, они распалялись все сильнее и сильнее; и вот уже в действа начали вовлекаться зеваки из толпы, под одобрительные смешки и задорные окрики, забыв про стыд и честь, выплясывали под трели домбр и балалаек. Несколько скоморохов, ко всеобщему восторгу накинув женские платья, задорно переругивались с зеваками, разыгрывая какие-то срамные номера и представления.

Другие потешали толпу медведем. Вырядив его в женское тряпье, они, бренча на балалайках заставляли мишку крутиться, приседать и скакать на задних лапах, чем приводили собравшихся вокруг пацанов в восторг.

Двое остальных, надев по два обруча: один – на бедра, другой – подняв кверху и отгородившись от зрителей плотной материей, они, соорудив таким образом мини-сцену, устраивали кукольные театры, разыгрывая представления на церковную тему. И хоть не так шумно это было выступление, зевак, собравшихся вокруг кукольников, было ничуть не меньше, чем рядом с двумя предыдущими. С той лишь разницей, что рядом с ними по большей части молодежь собиралась. Те, кого богохульная тема еще не пугала, медведь не забавлял, а бытовые сцены еще не набрали той актуальности, чтобы собираться на данное представление. Молодежь, еще не загрубев, открыто потешалась над откровенно похабными шуточками, высмеивавшими леность и глупость отдельных служителей.

Впрочем, закаленному современными бесконечными шоу Николаю Сергеевичу данные выступления не показались какими-то уж очень злыми. Напротив даже. Настолько ярко и умело разыгрывали потешники свои выступления, что Булыцкий невольно залюбовался действом. А залюбовавшись, подошел поближе, заходя в самую толпу.

– Аккуратней! Лапы, что у медведя! – раздалось рядом, когда преподаватель, заглядевшись, наступил на чью-то ногу. Причем, голос показался настолько знакомым, что Булыцкий тут же остановился, выискивая глазами того, обиду кому по нечаянности нанести ухитрился. Впрочем, того и след простыл.

– Прости, – пролепетал в толпу преподаватель. Потом, поискав взглядом незнакомца, добавил. – Во чудила! – Тут же забыв про этот мелкий инцидент, преподаватель обратил свой взор на действо.

– А правда, что ль, в грядущем попы не нужны будут? – разыгрывал очередную кукольную сценку заводила. – Так правда! – он же отвечал, манипулируя куклой пожилого человека. – Ни один поп нонешний до того грядущего и не докоптит.

– А грешки-то замаливать кто будет?!

– А и грешков-то не будет! Грешки-то благодетелью назовутся!

– А пастыри-то на что?! Куда глядеть будут?! – делано поразилась фигурка до безобразия пузатого попа.

– А которая шельма ловчее, та и пастырем зваться будет, – пропищал в ответ старикашка.

– Так как же так-то?! Как же слову Божьему не верить?!

– Да на себя погляди-то! – пропищал старик. – Про грехи-то кажешь, да сам пузо отрастил-то! – Толпа изошлась хохотом, глядя, на озадаченного попа.

– Не надобно мне такое грядущее! – затрясся поп.

– Да и ты грядущему без надобности! – задорно заверещал старикашка. И, хоть и не было ничего в том, да задело вдруг это все пришельца. Настолько, что зло под ноги сплюнув и развернувшись, трудовик решительно двинулся прочь.

– Хватит! Сыт по горло!

– А коли кукол игра нелепа, так к нам милости просим! – Кто-то, схватив Булыцкого за рукав, бесцеремонно потащил его в центр хоровода.

– Пусти! Пусти, кому сказано, – попытался вырваться пенсионер, но – тщетно. – Да пусти же ты! – Пожилой человек дернул рукав, и, наконец-то освободившись, вдруг обнаружил, что уже находится в центре буйного хоровода.

– Ох и веселись, честной люд! – проорал заводила-скоморох, снова утягивая пожилого человека в пляс.

– А ну, пусти! – И, работая локтями, тот попытался вырваться прочь, но тут же чья-то рука вцепилась в зипунишко. Рывок, – и с противным треском разошлась материя, окончательно обрываясь на спине треугольным клоком, словно плащ, болтавшимся позади. Пенсионер же, не рассчитав усилия и потеряв равновесие, со всего размаху распластался на плотно утоптанном снегу.

– Поднимайша, поднимаша, – прошепелявил кто-то, подставляя руку, на которую поспешил опереться Николай Сергеевич. – Нешехо на сламные ихры пялится-то. Негоше хрех на седины навлекать-то!

– Спасибо, – буркнул в ответ пенсионер, поднимаясь на ноги.

– Похлятел и латно, – продолжал бурчать неизвестный, отряхивая пострадавшего. – Ступай и латно, – зыркая по сторонам, словно бы опасаясь, что на них сейчас налетит кто-то из бушующей толпы.

– Тебе-то что до меня?! – раздраженно поинтересовался преподаватель, глядя на помогшего ему мужика.

– Ох, и недобр ты, – растянул разбитые губы в безобразной улыбке тот, обнажая десны с кривыми перекошенными зубами, передние ряды которых отсутствовали.

– Что, Никола, – невесть откуда явился Тимоха, – до сраму охоч стал под седины?! – Только тут осенило пенсионера, что тот неизвестный, на ногу которого так неаккуратно наступил он, и был собственно ключник.

– Розог еще захотел, а? – прикрикнул трудовик на парня. – Так я – мигом! – Прости, – тут же забыв про ключника, повернулся он к беззубому.

– Бог простит, – зловеще усмехнулся тот и вдруг, ни с того ни с сего, обняв пенсионера, прикоснулся щекой к щеке.

– Чего творишь?! Что я тебе, баба, что ли?! – взъелся успокоившийся было Булыцкий.

– Людины все блатья, – убрав улыбку свою, прошепелявил тот и тут же растворился в толпе.

– Что за чушь? – вытирая щеку, зло сплюнул учитель. Мгновение поколебавшись, он, в сердцах матерясь, решительно двинулся прочь от этого места. – Поглядел и будет! – Настроение испохаблено было безнадежно, хотя, вроде и инцидент яйца выеденного не стоил.

– Подайте, Христа ради! – вернул его к действительности чей-то противный блеющий голос. Резко остановившись, Николай Сергеевич уперся взглядом в зябко кутавшегося в рванину какую-то нищего. – Хоть бы словом добрым, а все равно поможите! – жалобно скулил он, растирая посиневшие на морозе, ободранные, как после драки руки.

– Держи, старик. – Не задумываясь ни на мгновение, пожилой человек скинул свой зипунишко, и протянул просившему милостыню. Не ожидавший такого нищий принялся рьяно креститься, кланяясь перед Николаем Сергеевичем. – Дай тебе Бог здоровья, мил-человек! Век не забуду! Милостыня на тебя Божья прольется пусть! – рассыпался тот в благодарностях.

– Надевай, давай, – зябко похлопывая себя по плечам, подбодрил преподаватель.

– А ты? – глядя то на подарок, то на благодетеля. – Морозно же!

– Дома согреюсь, надевай! – Бедолага не заставил просить себя дважды, а, накинув зипун и еще раз поклонившись, поднялся и быстро-быстро направился куда-то во дворы. – Во, горемыка, – усмехнулся Николай Сергеевич и, не медля больше ни минуты, побежал домой отогреваться.

Впрочем, далеко убежать ему не удалось. Буквально полсотни шагов пробежал, как услышал позади себя вопли. Сначала единичные бабьи вскрики, в нестройный хор которых через пару секунд вплелись несколько мужских, и уже через пару секунд с площади, откуда только что доносился радостный гвалт, разнеслись горестные крики и стенания.

– Убили, мама родная!

– Бог душу грешную прибрал!

– Держи душегуба!

– У, черт! – сквозь зубы выругавшись, сплюнул Булыцкий. Остановившись, он потоптался на месте, размышляя; а стоит ли, по обыкновению своему, влезть во все дела, в том числе и в это новое происшествие, или все-таки вернуться домой и не заморачиваться по пустякам. Раздумье не заняло много времени; холод свое дело сделал, да и помнился инцидент с Угримом – и пожилой человек, махнув рукой, побежал к своему дому.

Уже в избе, сидя у печи и отогреваясь горячим травяным отваром, услышал он знакомое сопение в тамбуре, и через мгновение в дом вошел бывший лихой.

– Милован? – поразился пенсионер, после инцидента утреннего не ожидавший скорого визита. – Свататься, что ли, пришел?

– Твой? – не тратя времени на приветствия, тот бросил на стол окровавленный зипун с прорехой на спине.

– Мой, – пенсионер обалдело уставился на товарища. – Где взял? Приволок почто?

– А по то, – опустившись на скамейку, дружинник прислонился спиной к теплой стенке печи, – что сгубили сегодня того, кто в зипуне твоем ходил.

– Чего? – Николай Сергеевич пораженно уставился на товарища.

– Почто зипун твой у нищего был? – деловито поинтересовался дружинник.

– Ну, – смутился в ответ пожилой человек, – я отдал. Все равно порвал. А тому отогреться надо было. Ну я и дал.

– Кому тому?

– Нищий милостыню просил. Ну, вот ему.

– Отдал, – задумчиво почесал бороду гость. – В спину ему нож кто-то всадил. По прорехе твоей аккурат.

– И что?

– А то, что били в спину, лица не видя, – загнул один палец, – то – первое. Ну-ка, ляг. На пол прямо.

– Чего?!

– Ляг, говорю! Как если бы тебе удар тот достался.

– Милован, ты чего?!

– Да ляг, сказано тебе!

Еще толком не понимая зачем, Николай Сергеевич, на всякий случай смахнув пыль, сел на пол.

– Да не так! – раздраженно махнул рукой его товарищ. – Мордой в пол! Как если бы тебя ударили! Хотя и так видать, что рожами хоть бы и малость самую, да похожи с ним вы.

– С кем это?!

– Да с нищим тем!

– И что? – уже представляя, какой ответ получит, на всякий случай спросил преподаватель.

– А то, что зипун ты свой, Никола, на живот сегодня обменял, – почесав бороду, задумчиво отвечал дружинник. Следующие несколько минут сидели в полной тишине, размышляя каждый о своем. – Горазд ты, Никола, до бед на свою голову, – первым тишину эту нарушил Милован. – Вон в Москве всего ничего, да уже не мил кому-то.

– Обознались, может?! – без особой надежды поинтересовался Булыцкий.

– Может, – рассудительно кивнул Милован. – Да верится с трудом. Оно, если бы не Некомат да не Угрим, так, может, и было бы случайно, а так… Ты, Никола, не обессудь, да. Сдается мне, недруг у тебя теперь есть. Да такой, что ухо востро держи! Ох, Никола, – опускаясь на лавку, выдохнул Милован, – чует сердце – беде быть.

– А тебе-то беда какая?

– А такая, что животом я тебе обязан.

– Так и ты меня от смерти уберег. Сочлись уже, чай.

– Ты – меня, я – тебя, – побурчал тот. – Судьбы наши вишь как сплелись, там еще, у Калины. Знать, не так просто. Пути Господни неисповедимы; не обмануть, не обойти. Коли прописано: так быть, так и судьба, видать, сложится.

– Заладили: судьба да судьба… – проворчал в ответ Булыцкий.

– Не веришь в судьбу, так, значит, и в Бога веры нет.

– Я тебе, Милован, так скажу на это: вот я одну историю знавал, а как сюда попал, так и переиначил ее всю. И где та судьба; научи, расскажи?

– Мне тот промысел неведом, – бородач лишь покачал головой в ответ.

– Так чего про судьбу талдычишь тогда? – раздраженно отвечал преподаватель.

– Ты, Никола, ох как не прав, – задумчиво отвечал его собеседник. – Ты все с того сейчас говоришь, что выше Бога мнишь себя; я, мол, и так могу и эдак. Про Москву, вон, поведал, так теперь и возгордился. Про ремесла, да промыслы просветил черноту, так теперь и мыслить начал, что по плечу все, что хошь. А не так все, Никола. Оно, видать, надобно было так, чтобы ты здесь оказался. Для себя хотя бы. Ты вон как переменился за время, что здесь провел! И других попеременил, кто с тобой знался. Помнишь, Сергий что говорил: весы, да на каждой из чаш дела темные да светлые. Да едины весы те; для всех. Как один в грех упал, так и чаша темная перемогла. Как один в свет обратился, так и снова вернулось все на круги своя. Оно, видать, зело чаша черная перевесила, раз человека светлого аж из грядущего… Торбы, видать, с каменьями, все легче и легче, да за счет за твой.

– Как за мой-то?!

– А так, что чужие торбы от каменьев избавляя, свою наполняешь. Грешки чужие себе забираешь.

– Ох, и загнул ты, Милован.

– А ну, давай свои думки! Охоч послушать.

– То-то и оно, что и ответить нечего, – чуть подумав, вздохнул Николай Сергеевич. – Оно вроде и твоя правда, да вот верится с трудом. Думаешь, Богу надобно, чтобы душегуб остановил меня теперь? За то, что Тохтамышеву армию отворотил или еще за что? Так и незачем убивать; вернул бы назад, да и делов-то…

– Богу – богово, – многозначительно подытожил Милован. – Кабы Бога воля, так и был бы ты уже с ним рядом. А так, уже трижды от беды уберег. Значит, здесь ты надобней. Живым. Да и я, надобно, чтобы рядом был, – чуть помолчав, добавил он.

– Спасибо тебе, Милован, – только и нашел что сказать Булыцкий. – А душегуб-то кто?

– А Бог его знает.

– А найти кто пробовал?

– Да кто его теперь найдет. Оно же на скоморохов глядеть высыпались все. Да и место ладное выбралось, что ни души живой поблизости.

– А нашли-то как?

– Да впопыхах, видать, злодей бил. Ударил и утек. До площади – рукой подать было, вот и смог выбраться горемычный. Там уже, на людях, и душу богу-то отдал.

– А может, – задумавшись, Булыцкий вдруг в упор посмотрел на товарища, – может, не впопыхах, а не умеючи?! Ударил, да тикать?! С перепугу, как сразумел, натворил чего.

– А кто его теперь разведает-то? – Милован лишь руками развел.

– Били сколько раз? В спину только?

– Чего?! Смотрел, что ли, кто?! Если бы боярина какого или купца, то…

– Где он?

– Да кто «он»?

– Нищий тот?!

– У дьякона.

– Пойдем! – вскочив на ноги, Булыцкий бросился собираться.

– Куда тебя опять нелегкая понесла-то?! – попытался остановить его товарищ.

– Идешь со мной или нет?

– У, черт! Мертвого подымешь! – выругался Милован.

Убитого решено было хоронить с почетом, потому как смерть мученическую принял бедолага от руки злодея. А раз так, то через три дня отпевание назначено было, а до тех пор тело решили поместить в доме дьякона[85] местного Феофана. Сейчас же пустили дружинников по городу, вызнать: может, имя кто убитого знает. Может, душегуб какой? Может, не поделили чего с друзьями своими лихими?! Так и хоронить тогда его по канонам как? Все это Милован вкратце рассказал товарищу, пока бежали к избе, где разместили тело убитого.

Уже там, на пороге, увидали поджидающих новостей баб. Отчаянно крестясь, те, собравшись в кучки, вполголоса переговаривались о чем-то своем, бросая настороженные взгляды в сторону избы.

– Матвей, истину говорю – он, – убеждала подруг одна из женщин. – Богатым был до нашествия поганого, а как Тохтамыш подошел, так все! Дом да хозяйство – с пеплом да по ветру! А мальчонка с женкой от стрел и погибли. Один как остался, так и все; милостынею одной жить начал! Оно, пока богат был, так носом кверху ходил, вот и покарал теперь Бог.

– Черема то! Черема! Истину говорю! – доказывала другая. – Он и не жил по-другому; все милостынею. Оно и слава Богу, что отмучился, а то, вишь, зиму каждую маялся; как приютит кто, так и слава Богу!

– Дорогу! – Чей-то властный голос разом пресек все эти разговоры. Женщины, как по команде, расступились, прижимаясь поближе к стене и потупившись, пропуская широко шагавшего детину с разбитой мордой, под руку тащившего перепуганного мужичка. – По домам давайте! – уже на крыльце развернувшись, замахнулся локтем тот на сгрудившихся женщин, отчего те, крестясь, поспешили отойти подальше. Впрочем, недалеко, но так, чтобы при первом же удобном случае вернуться поближе к хате. – А ты чего тут? – увидав Милована, нахмурился детина. – Кого привел?! – рявкнул тот.

– Кого надо, того и привел! – дерзко, что аж у Булыцкого дух перехватило, отвечал бородач.

– Ну, так заходи! Чего на пороге-то, – вопреки ожиданиям преподавателя, ничуть не разозлился запакованный в кольчугу мужик.

– Пошли, – подтолкнув оторопевшего товарища, бросил дружинник.

– Тот самый, что ли? – смерив взглядом Николая Сергеевича, усмехнулся детина.

– Тот самый, – оскалился в ответ Милован.

– Ох, и крепок! – уважительно кивнул собеседник. – Помнишь, как заломал меня? Там, у дома.

– Нет, – честно признался пожилой человек. – Злой был, – словно извиняясь, продолжал он, – вот и не глядел по сторонам.

– Да сразумел я, – усмехнулся воин. – Рожа, гляжу, красная, глаза выпучены, что у рака, и на меня прет. Ох, как слякался[86], – искренне признался он. – В сшибках такового не бывало! А как по зубам треснул, так и в голове зашумело. Богатырь, – уважительно закончил тот. – Тит меня звать, – добавил он.

– Прости, чего не так ежели.

– Бог простит, – усмехнулся собеседник. – И я прощу, ежели закручивать так научишь, – напоминая как ловко пенсионер завалил стражника, попросил Тит.

– Научу.

– Пойдем. – Детина распахнул дверь, и все трое вошли в дом.

Там, внутри, уже было душно накурено ладаном, а в самом помещении было светло от зажженных повсюду свечей. Хозяин и присутствовавшие ходили молча, стараясь как можно меньше производить шуму, и головой к красному углу лежал убитый, наспех прикрытый рогожкой.

– Ну? – разом встретили вошедшего все присутствовавшие.

– Ульян то, – кивнул в сторону усопшего детина. – С Твери суконник обнищавший. В Московию бежал, да не прижился. Вот и стал нищенствовать. Чистая душа, без греха смертоубийства, – глядя, как облегченно принялись креститься все присутствующие, добавил тот.

– А точно то? – покосившись на пришедших, вопрошал сам дьякон. – Тут ведь ошибиться ну, никак нельзя. Не можно, чтобы на кладбище с душами чистыми вдруг смертоубийца или какой другой грешник оказался, – как показалось Булыцкому, с раздражением даже, посмотрел на визитеров хозяин.

– Он, – толкая вперед мужичка пробасил Тит. – Знавал, говорит, покойного.

– Звать-то как? Кто таков? – недоверчиво щурясь, оскалился священнослужитель.

– Онисимом кличут, – прижав к груди шапку, торопливо поклонился мужичок.

– Так знавал, говорят, Ульяна? – с нажимом вопрошал Феофан.

– Мож, и знавал, – неуверенно пожал плечами пришедший. – Оно бы хоть одним глазком взглянуть, все вернее было бы.

– Ну, так взгляни, – хозяин подошел к лавке и подозвал Онисима. Тот, торопливо перекрестившись, робко двинулся вперед. – Он или нет? – откинув рогожку, поинтересовался служитель.

– Отведи, отец![87] – жалобно заскулил тот, отчаянно закрываясь руками. – Вот насмотрелся ужо на убиенных, что мочи нет.

– Да ты морду-то не вороти! – видя, как мужичок, отвернувшись, еще и лицо руками прикрыл, словно бы боясь усопшего, прикрикнул Феофан. – В доме, чай, дьяконовом! Все одно, что у архангела под крылом.

Аргумент сработал, и гость, убрав от лица руки, боязливо посмотрел на лицо мертвеца.

– Он! – снова спрятав лицо руками, пискнул Онисим.

– Да ты получше погляди-то! – почему-то рассердился хозяин дома. – Чего увидеть успел? Или вспомнишь чего, раз знавал его.

– Пятно у него, – неуверенно тыча себе под правым ухом, и показывая точное место, торопливо продолжил визитер, – с рождения, говаривал.

– Сам откуда знавал его? – удовлетворенный беглым осмотром, поинтересовался служитель.

– Наниматься приходил, – торопливо, словно стараясь как можно скорее прекратить эту неприятную для себя процедуру, отвечал суконщик. – А у меня у самого ртов – во! А после Тохтамышевого похода и не осталось ничего; слава Богу, что животы уберегли. Помогал, чем мог; все одно – душа православная, да, вот… – пожал плечами тот.

– Ступай, Онисим, – кивком указал на дверь дьякон.

– Благодарю. – Поспешно поклонившись и перекрестившись, торговец юркнул прочь. За ним тут же последовал и Тит.

– Омовение совершить надобно бы, – статно кивнул Феофан, едва лишь только мужики исчезли. – Вы чего здесь? – видя, что ни Милован, ни Булыцкий не торопятся уходить, сверкнул глазами дьякон.

– Прости, отец, – поклонившись, шагнул вперед Милован, – просить пришли омовения обряд совершить.

– Родственники, что ли? – подозрительно, почти люто взглянул на гостей священнослужитель.

– Зипунишко отдал Ульяну, – сам не зная зачем, шагнул вперед Булыцкий. – Должен остался ему, стало быть.

– Как так вышло-то; и зипун отдал, и должок за тобой остался? – впервые за все время разговора оживился дьякон.

– Ну, – пожал плечами пенсионер, – сдается, что попутали меня с ним из-за зипуна того.

– Так то сдается-то, – холодно отвечал хозяин.

– Мож, и так, – прогудел дружинник. – Коли твои слова верны, то и слава Богу. А, коли нет, то и родственники теперь[88]. Омыть бы его нам.

– Так пусть он, – кивая на преподавателя, отвечал Феофан. – Тебе чего здесь надобно? – насупился он, в упор на Милована глянув. При этих словах аж голова закружилась у Николая Сергеевича. Уж и прожил столько лет, уж и почти мертвяков вытаскивал после битвы за Москву, а все равно от мысли одной только, что к убитому прикасаться придется, аж мурашки по коже побежали.

– Так и мы с Николой, – так Богу угодно стало, – ближе братьев стали уже, – к несказанной радости Николая Сергеевича, пожал плечами бородач.

– А задумали как чего? – подозрительно прищурился служитель, но, вдруг, переменившись в лице, махнул рукой, – делайте, раз нужным считаете. Бог в помощь.

– Благодарим, отец, – разом поклонились гости.

– Сукно да поясок, – вам в помощь, – коротко кивнул священнослужитель. – Да воля Божья. Делайте, что удумали.

– Благодарим, отец, – снова поклонились визитеры.

Откинув прочь рогожу, укрывавшую тело, друзья сразу же увидали несколько кровоподтеков на груди.

– Вона как, – пробурчал Милован, ловко орудуя ножом и разрезая одежды убитого. В районе грудины, из-за обильного кровотечения материал настолько плотно прилип к коже, что высвободить его удалось, только как следует рванув тряпку. Противно затрещав, ветхая льняная материя разошлась, оставляя клок, прикрывший собой рану. Хмыкнув, Милован принялся терпеливо отмачивать ткань, отдирая ее с кожи. Живо управившись, бывший лихой показал товарищу три свежие раны: одну – длинную, словно бы кто-то бил наотмашь, желая распороть грудную клетку противника, да промахнулся, лишь полоснув лезвием несчастного. Вторая – тоненькая, но достаточно глубокая; видимо, поняв ошибку, нападающий попытался пырнуть жертву прямо в сердце, но опять же, из-за отсутствия квалификации, лишь серьезно, но поранил свою жертву. Третья – самая зловещая; в правой части, прямо под грудью чернел бугорок. Словно кто-то одним мощным ударом в спину пронзил насквозь несчастного, да так, что клинок, легко прошив жертву, выскочил с другой стороны, не оставив даже и шанса выжить. Но это был уже следующий удар. А пока, хоть и крови потерял бродяга, а все смог, развернувшись, броситься прочь.

Две смертельные раны пришлись в спину. Одна – от лопатки до лопатки; видать, погнавшись за тикающим прочь Ульяном, душегуб снова попытался бить наотмашь, да лишь распорол тому кожу, сбив с ног. Вторая, и, судя по всему, смертельная, пришлась в правую часть чуть пониже лопатки. Тут уже – от всей души. Убийца, похоже, обрушился на беспомощно распластавшегося на снегу мужика, со всего маху вонзая кинжал прямо в районе лопатки. Сила удара была такова, что на коже осталась отметина в виде синяка и отпечатка гарды[89]. Этот удар и добил несчастного. Вот что понял Булыцкий из негромких отрывистых комментариев товарища, сосредоточенно работающего с телом. Наконец, когда омовение было завершено, Милован подвязал нижнюю челюсть убитого и порывшись в карманах, положил на глаза два тяжелых медяка.

– Управились с Божьей помощью, – едва только товарищи закончили, подошел стоявший поодаль Феофан. – А теперь ступайте с Богом. А я за душу невинно убиенного молитвы читать буду. – Поклонившись, друзья покинули дом дьякона.

Уже выйдя на улицу, задумался Булыцкий крепко.

– Чего не так? – окликнул его Милован.

– Били в грудь, а в спину добивали. Может, и взаправду в этот раз – не меня? – глянул пенсионер на товарища. В ответ тот, лишь усмехнувшись, сделал шаг назад, исчезая за спиной товарища.

– Эй! – громко окликнул он пожилого человека.

– Чего? – всем корпусом развернувшись, трудовик резко отпрянул в сторону, уходя от секущего удара дружинника: сверху вниз. – Теперь сразумел, – кивнул он, мигом сообразив, что хотел показать ему лихой. – По прорехе той опознали, а как кликнули, так и поняли… Там уже и добивали.

Девятая часть

Первым, к кому со своими подозрениями обратились товарищи, был Дмитрий Иванович, благо и Булыцкого и Милована уже знали в хоромах, так что мужчины беспрепятственно попали в княжью светлицу. Слушая и рассказ о случившемся, и соображения мужиков, тот еще как-то сидел, но едва лишь гости закончили, князь вскочив, принялся яростно расхаживать взад-вперед, словно бы зверь хищный, в клетке запертый.

– У, шельмы! – непонятно кому погрозился он, яростно тряся кулаком. – Доберусь до вас! Видел, мож, чего?! – чуть погодя успокоившись, посмотрел тот на Николая Сергеевича, да так, что не по себе стало преподавателю.

– Ну, – пожав плечами, отвечал тот, – ничего, вроде. Хотя… Стой! Видел я того, с зубами выбитыми.

– Которого?! – разом напряглись мужчины.

– Караван купеческий! Помнишь?! – обращаясь к Миловану, чуть не выкрикнул Булыцкий.

– Зубы, те, что нашли?! Того, у кого вышибли их… того видел.

– Он, что ли, душегуб?! – буквально подался вперед князь.

– А кто его знает? – Булыцкий крепко задумался. – Как по мне, так он и напугать больше хотел…

– Во, сказанул! – затрясся в смехе князь. – Испугать! Дитя ты, что ли, малое, пугать чтобы, а?!

– А мне почем знать?! – разозлился вдруг тот. – Прочь гнал из толпы. Лобызаться полез, – вздрогнул, вспомнив эпизод, преподаватель. – Может, подальше от греха, а, может… Может, и к душегубу в лапы.

– Еще кого видал, может, а?

– Да вроде и нет. Хотя… видывал, кажись, Тимоху.

– Кажись да кажись, – передразнил его князь. – Видывал или нет?

– На ногу наступил, а тот и тикать, – поковырявшись в памяти, неуверенно ответил учитель. – Я больше по голосу… – словно бы оправдываясь, продолжил Николай Сергеевич. – Потом в толпе… Чего только на забавах скоморошьих делал он?

– Ну так у него и поспрошаем, – тяжко отвечал Дмитрий Иванович. – Кликни! – распорядился тот, вызвав к себе одного из стражников. – Мож, он чего видывал, раз там был. А нет, так на горох пойдет, грешки отмаливать; нечего на потехи срамные пялиться, – пояснил великий князь Московский, – но в молитвах время проводить должно бы.

– Так дело-то молодое, – попытался вступиться за парня пенсионер. – Вот и гуляет кровь.

– Гуляет, да не по делу, – отрезал Донской.

– Ты бы не горячился, Дмитрий Иванович. – Трудовик попытался разрядить обстановку. – Ты же по горячести своей дела наворотить можешь.

– Да и ты можешь, – усмехнулся в ответ тот.

За стеной раздался шум, дверь с треском распахнулась, и в комнату вошел стражник, волоча под руку упирающегося Тимоху.

– У свечи стоял, молился. Как я зашел, так и утечь хотел, – прогудел дружинник, бесцеремонно швыряя парня прямо к ногам Дмитрия Ивановича.

– Утечь? – Донской в упор поглядел на пленника. – С чего бы то, а?! – Под этим взглядом паренек как-то сжался и, спрятав руками лицо, резко подался назад.

– Тимоха?! – пораженно спросил Булыцкий. – Ты чего?

Услыхав знакомый голос, ключник перепугался еще больше и, забившись в дальний угол, принялся, яростно читая молитвы, крестить то себя, то Николая Сергеевича.

– Сгинь! Сгинь!!! Оставь меня!!! – брызжа во все стороны слюною, исступленно проорал парень.

– Тимоха, да ты ли это?! – Преподаватель обалдело посмотрел на рехнувшегося – так это еще больше перепугало Тимоху. – Что за чертовщина?! – шагнув вперед, выругался пожилой человек, однако буйный, истерично завизжав, принялся настолько яростно отмахиваться, что пришелец всерьез обеспокоился, а не рехнулся ли тот. Словно бы подтверждая худшие подозрения, недавний сорванец, грохнувшись на колени и воздев руки вверх, принялся нараспев читать молитвы.

– Взять его! – рявкнул Донской подоспевшим на подмогу стражникам. Те ринулись выполнять приказ, однако это оказалось не такой простой задачей; Тимофей, зажатый в угол, принялся настолько яростно шипеть и отбиваться от окруживших его мужей, что те в нерешительности замерли, не зная, что делать теперь. Воспользовавшись заминкой, ключник с отчаянным воплем и с перекошенной от страха и ненависти рожей, ринулся на Булыцкого, растопыренными пальцами метя прямо в глотку пожилому человеку. И неизвестно, чем бы закончился этот бросок, не перегороди дорогу Милован. Точным ударом тяжелого кулака тот сбил ополоумевшего на деревянный пол, где на отчаянно брыкающегося парня разом навалились стражники.

– Изыди!!! – визжал ключник, тщетно пытаясь освободить руку и перекрестить мужчину. – С того света восставший – к беде великой!!! Знамение ужасное!!! – не умолкал тот, бешено извиваясь и плюясь, пытаясь попасть в пенсионера. – Конец всех времен грядет, да суд Страшный нам всем, грешным!!!

– Почем знаешь, что восстал с того света?! Отвечай, шельма?!! – подлетел к тому Милован и, улучшив момент, с оттягом засветил парню звонкую пощечину. – Говори, кому сказано!!! – наклонившись, и буквально в лицо несчастному проорал тот.

– Сам поганого ножом пырнул!!! – азартно расхохотался в ответ тот. – Наукам диавольским поперву учит, затем за них же и лупит!!! От диавола!!! В грехи души православные вгоняет!!!

– Чего?! – не ожидавший такого, Николай Сергеевич аж обалдел.

– В поруб! – рявкнул Донской. – Да приглядывайте за ним, коли сами там оказаться не хотите! – Стражники, словно тюфяк, поволокли прочь бьющегося парня.

– Насмешникам над законами Божьими кара пуще, чем грешникам!!! – уже из-за распахнутой двери вопил парень.

– Что за беда стряслась? – В светлицу, крестясь, ворвался взлохмаченный Киприан в сопровождении Феофана. По всему видать, услыхавший крики, он, как был, простоволосый и не по чину одетый, прилетел к Дмитрию Ивановичу, неведомо как и зачем прихватив с собой дьякона.

– Ключник твой того, – холодно отвечал Донской, – поперву согрешил, потом на Николу обиду затаил, до смертоубийства доведшую, а потом и умом тронулся.

– Как так смертоубийство?! Не напраслина ли? Не хула ли? – подался вперед владыка.

– Сам признался! – прорычал Дмитрий Иванович.

– Исповедаться ему надобно бы, – твердо произнес священнослужитель. – Чай, на душу дьявол позарился.

– В порубе пусть посидит, а утром и исповедается. Перед казнью.

Еще раз молча перекрестившись, Киприан, бросив холодный взгляд на Булыцкого, вновь поклонился князю.

– Ты, князь, ума лишенного не мучь, да мне отдай. Вернем в Троицкий монастырь; там есть кому за душу заблудшую помолиться.

– Отмолит Сергий душу грешную, – негромко поддакнул Феофан.

– Знаешь, за смертоубийство что положено? – не обращая внимания на реплику, нахмурился князь.

– А кто ведает, что душегуб – Тимоха?

– Сам признался.

– Мож, грех чужой на себя взял?

– Тронулся из-за чего тогда, раз невиновен?

– Дьявола то игрища. Не может быть такого, чтобы Божий человек, и вдруг – душегуб!

– А вот и узнаем, – холодно, как бы давая понять, что разговор окончен, бросил Великий князь Московский. – Так знаешь или нет – за смертоубийство что?

– Знаю, князь, – спокойно отвечал владыка. – Да только Божий суд поверней людского будет. Вон, волею Господней разума лишился бедолага. Почто его мучишь? Над юродивым потешаться, все одно, что Богу оскорбление сделать.

– В поруб его! – рявкнул оторопевшим от такого поворота событий стражникам Дмитрий Иванович. – Коли и впрямь Бог покарал, так поутру и узнаем. А коли, скоморохам подобно, морду под припадка маской сховал, так к утру и очухается! – Киприан ничего не ответил, но лишь, перекрестившись, молча поклонился и, бросив очередной холодный взгляд на Булыцкого, удалился. Вслед за ним засеменил и Феофан.

– Недруга завел, что ли? – Когда крики полоумного стихли, Дмитрий Иванович тяжко опустился на лавку, жестом приглашая гостей последовать его примеру. – Знаю, знаю все, – хмуро поглядел на ошарашенных товарищей. – Феофан рассказал про визит ваш. Мол, явились, да под видом омовения убиенного тело так и сяк разглядывали. К митрополиту поперву, ну. А потом, вдвоем – ко мне. Чего искали-то? – посмотрел он сначала на преподавателя, а затем и на Милована.

– Зипун Никола отдал свой нищему, а по нему и спутали душегубы горемычного. По прорехе на спине обознались, а когда поняли, что не того на нож посадили, так и поздно стало.

– Думаешь, ключник? – зло сверкнув глазами, поинтересовался Дмитрий Донской.

– Неумеючи били, – задумчиво прогудел дружинник. – Я бы одним ударом.

– Тимоха, значит, умом раз тронулся, – подытожил муж. – До утра в порубе посидит, там, глядишь, и разговорчивей станет.

– Мы с Милованом пока с монастыря Троицкого шли, где он был?

– А мне почем знать?

– Может, Киприану ведомо… Или, может, Феофану? Их человек.

– Может, и по-твоему. Поутру узнаем.

– С Твердом что?

– О чем ты?

– О том, что, молвят, беда стряслась с ним, оттого и в монастырь Троицкий пошел.

– Долг у меня перед ним, – не стал томить товарищей Дмитрий Иванович. – Руку отдал, мой живот спасая; родней на крови сделался в сече последней. А к Сергию свернул, потому как и не надеялись, что выживет. Уж и в горячке метаться начал. Исповедаться повезли. Твоими настоями отхаживали, Никола. Выходили, – улыбнулся князь. – Хорош был муж, да теперь – никто. Ему хоть бы дачу, а хоть бы и придачу, да все попусту; не приучен к земле. Знать не знает, что с ней и делать-то. Пропадет ведь. Бражничать начнет да грехами небо коптить. И смерду не лепо это, а родичу князеву – так и тем паче. И себя сгубит, и Алену, – вздохнув, продолжал Донской. – Мое то решение было, – грохнув по лавке, да так, что товарищи и подпрыгнули на местах своих, подытожил Донской. – Хоть и не родня я тебе, Никола, да все равно порешал, что так быть. На кого если обиду держать за дела эти, так на меня.

– Не за что мне обиду держать на тебя, – негромко, но твердо отвечал Николай Сергеевич. – Мое дело – малое, а за твоими плечами – Русь Московская. Видней тебе: что да как верно, – Дмитрий Иванович в ответ лишь кивнул. – А я как служил тебе да Руси верой и правдой, так и буду. Дозволь тогда Матрену замуж выдать.

– Мужика нашел ладного, что ли? – Вместо ответа пенсионер подтолкнул вперед Милована. – Хорош выбор, – усмехнулся Дмитрий Иванович. – Только у меня зачем вопрошаешь?

– Так и девка она не моя, но Тверда. А вы теперь с ним родственники. Я здесь – чужой, – пожав плечами, продолжал пенсионер. – Не накуролесить чтобы, поперву спросить решил.

– Добро тебе. Твоя девка, ты и решаешь. А забота отчего такая?

– А оттого, что судьбы наши с Милованом уже давно переплелись; и он живот мой не единожды спасал, и я ему тем же платил самым. И вместе дальше идти нам, стало быть.

– Раз так, то и братьями вам назваными[90] быть.

– Благодарю, князь. – Поклонившись, Милован достал из-под рубахи деревянный крестик на грубой перевязи и, сняв его, протянул Булыцкому. В ответ Николай Сергеевич расстегнул цепочку и без колебаний протянул свой серебряный крест товарищу.

– Благодарю, князь, – поклонился лихой.

– Благодарю, князь, – повторил за Милованом Булыцкий.

– Вот и ладно, – довольно усмехнулся тот. – Ты мне лучше вот чего скажи, – обратившись к Булыцкому, спросил князь. – Чего там Тимоха про науки диавольские говаривал?

– Счету обучил его, – буркнул в ответ преподаватель, – еще у Сергия. Так тот в столицу как прибыл, так и принялся отроков побогаче облапошивать. Вот и высек его я… да сорванцов тех счету обучил, чтобы иным неповадно было.

– И что? – подивился князь.

– И все. – Пожилой человек просто пожал плечами.

– И за то обиду на тебя затаил, что до смертоубийства скатился?!

– Получается, так.

– Ты, Никола, как дела делать, так бес истинный; не подходи, не зли да на пути не стой! А как с душегубами, так кроток агнцу подобно, – усмехнулся его собеседник. – Ох и темное то дело.

– Привести, что ль, опять? – поднялся с места Милован.

– Сиди, – остановил его князь. – До утра пусть в порубе посидит да подумает. Глядишь, по морозу-то и яснее голова станет.

– Будь по-твоему, – склонился в знак согласия Милован.

– А Тверду, как придет, я скажу, чтобы рядом был да приглядывал за тобой, чтобы с родственником худого чего не случилось-то. А по весне бери земли его да засаживай диковинами своими.

– Спасибо, князь, – поклонился Булыцкий.

– А теперь ступайте, – закрыв глаза, прошептал грозный муж. – Одному побыть надобно бы.

– Стекла бы мне, – помявшись, попросил преподаватель.

– Ох, и скор ты, – Распахнув глаза, Дмитрий Иванович обалдело уставился на пожилого человека. – Вроде как я от тебя жду… Или путаю чего?! Ни пороху, ни тюфяков с тебя, но сам с князя спрашиваешь уже. Вчера плинфу просил, сегодня – стекло! Завтрего дня попросишь еще чего? Где видано такое, а?

– Есть плинфа. – Пенсионер поспешил успокоить князя. – Нашел мастерового!

– Уже?! – аж крякнул Дмитрий Иванович.

– Позволишь ежели, печь сложу в хоромах твоих.

– А чего не позволить-то, – довольно усмехнулся муж. – Давай. Тем более сам видал, дело то нужное.

– Так что со стеклом-то, подсобишь? – осторожно поинтересовался Булыцкий.

– На что оно тебе? – вопросом на вопрос отвечал князь.

– Парники нужны, диковины чтобы росли лучше. Банки чудотворные.

– Разошлю людишек, – чуть подумав, кивнул князь. – Пороху дашь когда с орудиями? – набычился вдруг муж.

– Печь плавильную, слава Богу, с чего теперь сладить есть, так и дело шибче пойдет, – спокойно отвечал Булыцкий. – Так, дай Бог, к концу зимы что-то и сладится. А с порохом – ведать не ведаю. Христом Богом клянусь, ни разу не делал! Вон, ямы селитровые заложил, так теперь одно дело – ждать. Тут уже не людские законы действуют, – пожал плечами преподаватель.

– Христа, смотрю, поминать все чаще начал, – усмехнулся вдруг князь. – То раньше все: сделаю, дам, ведаю – не ведаю. Помнишь? А что Сергий говорил, а? Людина без Бога – что дом без жизни. С Божьей-то помощью сделаешь. Верить коли начал, так и ладно все будет, – улыбнулся Дмитрий Иванович. – Ступайте. Роздых мне нужен.

Друзья, поклонившись, молча вышли из горницы[91].

Вечерело. Небо потемнело, налившись густыми темными красками. Вокруг начало стихать; то мастеровые, занятые на строительстве стены, принялись расходиться по домам. Праздный люд, отгуляв свое, также потихоньку разбредался кто куда. Погруженный в свои думки, Булыцкий угрюмо шагал вперед, толком-то и под ноги не глядя. Случайно скорее остановившись, вдруг понял он, что Милован-то и рядом топал.

– Ты чего? – удивленно посмотрел он на товарища. – Домой бы шел.

– Тебя, Никола, не оставлю, – мотнул косматой своей бошкой тот. – А то либо сам чего учудишь, либо опять лихого кого повстречаешь. Рядом буду!

– Не веришь, что Тимоха душегуб? – прямо спросил Николай Сергеевич.

– Может, и душегуб, – пожал тот плечами. – Да не по своей-то воле, сдается мне.

– Чего?

– Того, что науськали его на тебя.

– Ага. И ума лишили? Беленой, что ли, обкормили?

– А вот то-то и оно, что сам тронулся умом. Как понял, учудил чего, так и перепугался до чертиков.

– Думаешь, добьется князь от него; кто недруг наш?

– Может, и добьется… на то и князь.

– А если науськали его, да если в руках княжьих оказался, то что душегубу настоящему делать? – резко остановился Николай Сергеевич.

– Настоящему… – точно так же остолбенело замер Милован. – А ну, Никола, пойдем! – поняв, к чему тот клонит, бывший лихой, развернувшись, ринулся назад, ближе к княжьим хоромам. Не задавая вопросов более, Николай Сергеевич бросился вслед, выруливая к стене, где порубы были слажены.

– Тимоха что?! – ринулся бородач на одного из стражников, предусмотрительно выставленных князем у закиданного сверху бревнами поруба.

– А ты кто таков?! – хватаясь за чекан[92], прорычал в ответ тот.

– Милован я!

– И с того что?

– Бревно откинь!

– Еще чего!

– Откинь, сказано кому!

– Ты, Милован, ежели к нему не хочешь попасть, – стражник кивком указал на яму, – поди-ка прочь… – закончить тот не успел, ибо бывший лихой, рыча, как медведь, ринулся в атаку. Впрочем, тут было без шансов, трое заскучавших от безделья стражников, азартно матерясь, живо скрутили бородача и, откинув пару бревен, попытались сунуть атаковавшего в тот же самый поруб, где сидел Тимоха.

– Удавился!!! Удавился, ведь, шельма!!! – взвыл тот, заглянув под бревна. – Ох, князь вас за это!

– Чего? – обалдело замерли мужи.

Не дожидаясь, чем закончится это представление, Булыцкий ринулся вперед и, тут же сиганув в яму, остолбенело замер. В углу, повалившись на бок, тюфяком валялся на холодном полу посеревший парень. Выпученные глаза, раскрытый, почему-то перепачканный грязью рот, перекошенный гримасой ужаса. От шеи к выпирающему из стены суку была протянута веревка, на которой и удавился горемыка. Беглого осмотра хватило, чтобы понять: парень мертв, и пытаться его спасти – дело бесполезное. Вздрогнув, Николай Сергеевич поторопился отвернуться.

– Князя кличьте, вороны, – добавив пару смачных матерков, прикрикнул на оторопевших стражников. – Руку дай, – уже к Миловану обратился он.

– Подходил кто? – тяжко обмерив взглядом самого старшего из служилых, проронил Милован.

– Не было никого. Мы только. Он все кричал, молитвы пел да бесновался, а потом и рычать, как зверь дикий, начал да потом и стихомирился, – разводя руками, оправдывался тот. – Заснул, думали, уже.

– Заснул, – раздосадованно передразнил его Булыцкий. – Сам-то в порубе небось и не сидел?

– Бог миловал, – испуганно перекрестился мужик.

– Ну, вот, подойдет князь, и попробуешь, – кулаком погрозился пенсионер.

– Помилуй! Не губи! – бухнулся на колени стражник. – Ведать ведь не ведали, что так оно все.

– Удавился, князь, – увидав решительно шагающего Дмитрия Ивановича, кивнул на тело Милован.

– У, шельмы! – локтем замахнулся на выставленных в охрану Московский князь. – Куда глядели!? – и, не дожидаясь ответа, он посмотрел на тело.

Не дожидаясь дальнейших распоряжений, опростоволосившиеся стражники быстро раскидали настил из бревен да от костра головешек пару поднесли, так, чтобы все в деталях видать было. Подавив приступ отвращения, Булыцкий подошел к краю ямы. Только теперь, сверху, понял он, что веревкой для самоубийцы послужил скорей всего его же собственный кушак. Сук, торчавший из стены, тоже не случайным был. То обезумевший Тимоха, руками да зубами работая, буквально выгрыз из стены какую-то там не то ветку, не то корень, за который и привязал конец кушака. Далее, встав на колени, всем весом навалился, стягивая петлю.

– Тьфу ты, – зло сплюнул Милован.

– Дьякона кликните. Снимут пусть, да в ров, – нахмурившись, зло бросил Дмитрий Иванович.

– Стой! – всполошился Николай Сергеевич. – А ну-ка глянь: крест на месте али как? – ткнул он пальцем в одного из стражников. Тот было поморщился, но, напоровшись на тяжкий взгляд князя, поспешил спуститься в яму.

– На месте! – рывком разодрав зипун с рубахой, крикнул тот.

– Сколько же вас есть-то? – призадумался трудовик.

– Князь, дозволь напомнить, – словно проснулся Милован. – Тимоха где был, пока я за Николой ходил?

– У дьякона и спросишь!

– Спрошу, конечно, – согласился лихой. – А ты прикажи, вон, – кивнул бородач в попритихших стражников, – этим. Пусть поспрошают. Оно не лишним будет, – Донской кивнул в знак согласия.

– Ну, – оскалившись, Милован поглядел на притихших мужиков. – Слыхали? – Те понуро кивнули головами. – Чего стоите?

– Отмаялся твой ключник, – бросив взгляд на подоспевшего Феофана, поморщился князь. – Мало того, что смертоубийства грех на душе, так и на себя руки наложить посмел.

– Отмаялся, – облегченно вздохнул дьякон.

– В ров его! – резко развернувшись, Дмитрий Иванович ушел прочь.

– Пошли, – тронув за локоть товарища, позвал бывший лихой.

Весть о безумии и самоубийстве всколыхнула Москву; молодой парень, еще и облаченный в рясу, и вдруг – на тебе! Душегуб и грешник великий. Несколько дней потревоженным ульем гудела столица; ошарашившая всех весть разносилась из уст в уста, обрастая новыми, невероятными подробностями. Три дня, и ополоумевший превратился в одержимого, что на князя бросился и наверняка бы сгубил, если бы не Киприана молитва смиренная да взгляд твердый. Крестом защищая и себя, и князя, вырос владыка между Дмитрием Ивановичем и Тимохой да светом святым загнал душегуба в поруб, где тот и принял облик свой истинный. А приняв, удавился на хвосте на собственном. И еще невесть чего. Еще три, и новость набила оскомину. А через пару дней и забыли про нее, превратив в очередную легенду, коей мальцов стращать надо бы.

И лишь для двоих человек история та смысл сохранила. И только те двое теперь втройне осторожными стали, нет-нет да поглядывая по сторонам; а не крадется ли кто-то в потемках? Старательно избегая людных мест и мероприятий, коптили они, помаленьку делая дела свои.

Зима вступила в свои права. Расщедрившись, она укрыла землю великолепной снежной шубой такой толщины, что у Булыцкого дух аж перехватило; прямо, как в детстве! Не выдержав как-то, сам принялся с пацаньем по сугробам валяться да крепости ладить. А чуть погодя, смастерив лопату толковую, соорудил какую-никакую, но горку ледяную и теперь с удовольствием наблюдал за гикающим пацаньем, летающим вверх-вниз, нет-нет да забросив дела свои и присоединяясь к общему веселью. За ним, усмехаясь, наблюдали Милован с Матреной.

Напряжение первых дней спало, и теперь все начало вновь возвращаться на круги своя. Еще до обильных снегопадов успел Никодим плинфы наготовить. Ему, конечно, в помощь людей снарядил Николай Сергеевич, да и сам, рукава закатав, учился у одноглазого премудростям заготовки глины, да формования, да обжига. И дело пошло, да так, что аж и князь приходил посмотреть, как артель трудится. Он же и повелел что-то навроде барака соорудить по чертежам пожилого человека. Так, чтобы из первой плинфы печи сложив, обеспечить прогрев равномерный, работы чтобы и зимой вести. А все оттого, что печь каменная уж очень приглянулась князю, и решил не ждать он наступления лета, чтобы такие же в своих хоромах ладить. Ну и народ чтобы занять. Оно, вон, снаряди несколько человек землю промерзшую топорами тюкать, а еще – глину ту доставить, а еще – глиномесы, формовщики, да те, кто под руководством Никодима обжигом занялись. А еще здесь же у печей закуток отдельный устроить велено было, чтобы артель по производству валенок работала. Вот так и получилось, что мало-помалу, а еще народу к работам привлекли, от думок невеселых отвлекая.

В общем, мало-помалу, но принялся Булыцкий за работу. Оно, конечно, и без крику не обошлось. Как понял Николай Сергеевич, что кирпич ладный получается, да печи в бараках выложил, хоть бы и неуклюжие да неказистые, так и затребовал Дмитрий Иванович домну обещанную.

– Да что ты, князь!!! – замахал руками Николай Сергеевич. – Земля вон промерзла! Как фундамент ладить!!! Поплывет же по весне все!!! Лопнет же!!! Растрескается!!!

– А ты так делай, чтобы не поплыла!

– Да колдун я тебе, что ли?!

– Все одно переделывать будешь, – усмехнулся Дмитрий Иванович. – Сам же говоришь: не делал такого раньше.

– И чего? – насторожился пенсионер.

– А того, что с первого-то разу все одно комом пойдет. Летом напортачишь, так и беда; время утекло. А и зима тебе на то, чтобы и самому сразуметь, как оно лучше, и людей обучить. Ты, Никола, сейчас берись, а летом, даст Бог, уже как надобно все сробишь.

– Прав ты, князь, – внезапно успокоился трудовик, против привычки своей лезть в бутылку. – Все одно вряд ли поперву все ладно получится! Будет тебе домна. Бронзы дай, прошу! Как без нее пушку лить-то?

– Чего? Ведомо всем: куются они!

– Хорошо, – призадумавшись, разрешил Булыцкий. – Покажу тебе все, а там и дальше сам решишь.

– Вот и добре, – довольно усмехнулся князь. – Ты, поговаривают, там, у Сергия в обители, мальцов в мяч ножной обучал гонять, – перевел он разговор в другое русло.

– Ну, так, – чуть помявшись, отвечал Николай Сергеевич. – Игра такая появится, да нескоро еще. Задорная. Заводная.

– А чего толку-то? Мальцов почто от работ да ремесел отвлекаешь? Вон, Сергий в праздности упрекал за то.

– Толку-то? – почесал подбородок преподаватель. – А тот и толк, что вместо того, чтобы в сечах да распрях грязнуть, на полях задорных князья да правители вопросы решать будут: кто сильнее да ладнее. Толк ведь.

– Да ну?! – поразился Донской. – Так прямо заместо сечь? А то про стрелы горящие говаривал, то как? Выходит, пустобрехствовал?

– Не всякий пожар затушить возможно, – тщательно подбирая слова, отвечал пришелец. – Оно иной раз лучше так, выжгло чтобы все огнем очищающим, нежели чем чтобы годами тлело. Разом, да так, чтобы и следов не осталось.

– Мудрено, да ведь и правда есть в том, – обдумав слова собеседника, неторопливо кивнул князь. – Ты вот что, Никола; кликну я тебе пацанят тех, учить будешь, пока зима. А там и поглядим, что выходить будет.

– Благодарю тебя, князь, – поклонился Николай Сергеевич.

– Гостей жди сего дня, – поднимаясь с лавки, бросил князь Московский. – Киприан с Дионисием явятся.

– На что?

– Посольство в земли окрестные собирается. С тобой перетолковать хотят.

– Во дела, – изумился тот. – С чего бы то Киприан да вдруг перетолковать хочет?! Нелюбезен он со мной сильно стал.

– Вот у него и спросишь. А теперь – ступай. Гостей ждать.

Озадачила эта новость Булыцкого. Не то чтобы неожиданность какая, но все равно; сам Киприан, да за советом. Не избалован Николай Сергеевич вниманием владыкиным был. Особенно в последнее время. Оно как стена какая-то между ними выросла вдруг после последних разговоров да событий минувших. Хоть вроде и условились на чем-то, а все равно – стена. А тут – на тебе, и не один, да с митрополитом Дионисием[93]. Вот дела! И ведь не сказать, что не грела его мысль эта… Просто даже за ту пару встреч, которыми Киприан удостоил чужеродца, понял: тот – себе на уме, и с ним лучше не шутить. А раз так, то и с ходу, едва лишь только услыхав про готовящийся визит, приготовился к неприятностям.

Уже подходя к дому, понял: гости уже пожаловали. У крыльца уже стояли, скучая, пара дьяконов, которые, завидев хозяина, побежали навстречу.

– Владыка видеть тебя хочет, чужеродец. Ему сейчас забота великая, да и Бог в помощь, – поспешно заговорил Феофан.

– Тебе честь – за советом владыки прибыли, – крестясь и ни на мгновение не умолкая, те, взяв под руки, буквально потащили оторопевшего пенсионера в дом.

– Здрав будь, – едва зайдя внутрь, увидал Николай Сергеевич сидящих за столом – Киприана в паре с совершенно незнакомым ему человеком. – Благослови, владыка.

– Благословляю на дела богоугодные. – Гость холодно, но все же осенил хозяина знамением.

– Благодарю, владыка, – кое-как согнул себя в пояснице Николай Сергеевич.

– Ты, чужеродец, ведаешь много больше нашего, так и скажи; Царству Божьему не бывать в грядущем? – глядя в упор на собеседника, начал Киприан.

– Царство Божье только на небесах, – просто пожал плечами Николай Булыцкий. – И тебе, владыка, лучше моего знать должно, – отыскав взглядом стулец[94], Николай Сергеевич под неодобрительным взглядом Киприана уселся к столу как раз между гостями. В комнате нависла тишина такая, что даже слышно стало, как в утробе печи догорают головешки.

– Мож, отведать чего хотите? – первым нарушил молчание преподаватель. – Так я кликну девку, состряпает чего. Для вас – из диковин специально. А я пока по хозяйству; все одно в тиши сидим.

– Божницу[95], гляжу, ладную сделал, – ушел от ответа Киприан. – А речи – крамольные, хоть и склад в доме.

– Да чего же безбожного-то? – устало поинтересовался пожилой человек. – Ты про посольство раз спрашивать пришел, так и спрашивай, – глядя, как нахмурился Киприан, закончил преподаватель.

– Много про тебя слыхивал, – воспользовавшись заминкой, спокойно молвил второй гость. – Говаривают, от Бога ты. Да и я вижу – светел человек. А, как речи послушать, так и диаволу под стать; ни благочестия, ни уважения к владыке.

– Так и владыке негоже в дом чужой, да с хозяином, что со смердом. «Возлюби же» сказано. А каков тут «возлюби», ежели владыке по имени меня назвать – беда. Все «чужеродец» да «чужеродец»?

– Ты, Никола, хоть и словами говоришь божьими, так и что медь пустозвенящая: без веры в сердце, – чуть с укоризной, мягко, да так, что у Булыцкого и мысли не возникло кипятиться, продолжал второй.

– Это как понимать-то? Поясни, мил-человек.

– Дионисий я, – прежде, чем продолжать, склонился в легком поклоне священослужитель, – архиепископ[96] Суздальский и Нижегородский.

– Мир тебе, Дионисий, – повинуясь порыву, склонился в ответ Николай Сергеевич.

– А слова мои так, Никола, понимать, что хоть и глаголишь: «возлюби», а сам-то обиду и затаил. Не так, что ли? – улыбнувшись, поинтересовался он у Булыцкого. – Вон митрополит не по имени кличет – беда, – уголками губ усмехнувшись, закончил говоривший.

– Твоя правда, – чуть помешкав, отвечал Булыцкий. – Прости, обидел если.

– Бог простит, – мягко отвечал архиепископ. – Так и что скажешь про Царство Божие на земле-то?

– Не бывать таковому на памяти на моей, – покачал головой пришелец. – Слаба людина, да на посулы диавола легко отзывается. Легче, чем на слово Божье. Вот тебе и раздоры, вот тебе и распри.

– А то, сказывал что про то, как жечь друг друга людины начнут, да водами тлетворными, да ветрами мертвыми города убивать. Да стрелами огненными земли выжигать?! – набирая голос, увещевал Дионисий. – Правда то или же пустобрехство?

– С чего мне пустобрехствовать-то?

– И то верно, что на дела диавольские знания великие использованы будут?!

– Знания, в университетах которым учить будешь! – вспыхнув, добавил Киприан.

Так вот оно что! Догадка осенила вдруг Николая Сергеевича. Вот отчего Киприан-то обозлился на пришельца. Вот чего сейчас сидел недовольным-то! Он-то, Булыцкий, по глупости знания, за которые ратовал так, в самом начале грязью-то и полил. И в разговорах в каждых все на то напирал, получается, что вред только от наук его, горячо любимых. Вот только, видать, и у митрополита душа загорелась от мыслей тех. Иначе, с чего ему самому в гости являться, да еще и с Дионисием.

– Вот, рассудите, владыки, – набрав побольше воздуха в грудь, начал пенсионер, тщательно подбирая слова. – Ежели река великая через государства разные воды свои несет, возможно русло изменить? Остановить те воды али вспять развернуть? – Служители молча покачали головами. – Оно запруду, наверное, сделать можно, да и то на устье, да и только-то. Так ведь вода-то, она путь все одно найдет, да ты лишь умаешься, да времени зазря переведешь. Верно?

– Клонишь к чему, чужеродец? – уголками губ улыбнулся Киприан.

– Да к тому, что время – река та же самая, а воды в ней – жизнь наша, да науки, ратую за которые. Река! Поди останови. Возможно разве то?

– Поди ускорь, – спокойно парировал Дионисий.

– Прав ты тут, – чуть подумав, кивнул преподаватель.

– Так что скажешь теперь? – оживился Киприан.

– А то, что чем остановить воды пытаться, оно верней лодьи по ней пустить.

– И что же везти хочешь, а?

– Да знание со светом православия, – проговаривая слово каждое, негромко отвечал Николай Сергеевич.

– Не сочти за труд да поясни, – насторожились гости.

– Отчего не пояснить-то? – согласился пенсионер. – Вот смотрите: тюфяки да пороки, отбивались которыми от Тохтамыша… Наук плоды. Лодьи те же. Я, зерна покрупнее выбирая да овощи невиданные взращивая, тоже ведь науками занимаюсь.

– Науками своими ты в промысел Божий лезешь. Выше Бога ставишь себя, получается?

– Выше Бога, – усмехнулся пенсионер. – Человек по образу и подобию его создан. Уже только потому выше людине не подняться.

– По твоим россказням получается, что так и будет, что люди имя его позабудут да знания твои на услужение дьявола обратят. Ты один занимаешься, да уже вон неспокойно; тучи сгущаются. А как таких, как ты, не один будет, так и что?

– А ничего. – Пенсионер лишь устало пожал плечами. – Я-то при монастыре и грезил людей поучать. Да и то счету да чтению. Ну, может, чуть наукам грядущего, да и то под присмотром Сергия.

– А на что сирым чтение? Библию, что ли, читать? Так не дозволено то.

– Ну, пусть не все, но дьяконам-то решения тех же Вселенских соборов как доносить хочешь? А счет? Тоже, считаешь, негоже? Вон мешки считать!

– Деды с отцами без знаний твоих жили, и ничего.

– Так и разбили монголы их, на княжества подробив. Вон, Русь Московская с колен начала подниматься, как Дмитрий Иванович вокруг себя князей собирать начал. А объединить всех, а паче, в кулаке одном удержать, не наука, что ли? Наука. Только науке той самому ох как непросто обучиться! От отца к сыну она идет только. А как с отцом что случится, так и все, что ли? Вон княжичей поучать, чтобы правители из них ладные да с верой ладной в сердце, кто будет. Чтобы и храмы поддерживал и словом и серебром, и против ворога любого, и за новыми душами всегда готов был.

Земель, вон, сколько еще под Ордой? А латиняне?

– Что латиняне?

– То, что у них уже науки те есть. Вон порох откуда возите? А свой делать, а? Наука ведь целая. А сколько ремесел потеряли, как ордынцы пришли? Почему? Да потому, что науками не владели, а передавали от отца к сыну. Может, и сохранили бы что-то, при монастырях бы обучали.

– Ладные вещи говоришь, да ведь верится с трудом, – мягко остановил его Дионисий.

– Так и про Тохтамыша не верилось поперву. И про то, что недолго Царьграду осталось, до сих пор не верится. – Служители в знак согласия кивнули. – А Царьград ведь не только богатствами своими славен, но тем людом ученым. Падет он, и все. Нет ученых тех, и науки те пропали. Кому хорошо? Никому. Вон с плинфой намаялись, а казалось бы… Москве центром православия быть, да в мир веру нести, а тюфяки у булгар берем, порох – у латинян, клинки – из Византии, бумагу – из Италии. Не смех, что ли? А как беда какая, или правители не поделят чего, так и что? Нет пороху да орудий?

– И что, с науками твоими все сами делать начнем?

– Не сразу, конечно, да начнем.

– И латинян одолеем?

– Одолеть не одолеем, но и им не дадим душ православных.

– И центром православия станем? – требовательно повторил Дионисий.

– Да. Люд только ученый нужен, чтобы знания новее осваивать, да книгопечатанье со станками, чтобы знания хранить да наказы навроде решений соборов Вселенских до всех окраин доносить.

– Так это разумел, когда про реку времени молвил да про корабли, что по ней снаряжать ловчее? – задумчиво проронил Киприан.

– Это и разумел.

– Так до того говаривал, что век дьявола наступит из-за наук твоих? – холодно поинтересовался Киприан. – О другом, что ли, сейчас, а?

– Из-за отсутствия наук.

– Как это, поясни?

– Соседа величие – что плод сладкий соседу. Всякому свой сад самым красным видеть хочется. Всякому, на величие и благополучие соседа глядючи, меч обнажить захочется, чтобы его творение погубить. Тохтамыш на Москву от того пошел, что окрепло княжество. Что яблочко зрелое. Казалось ему: дерево тряхни и плод сладок в руку сам упадет. Так ведь отбились же!

– А науки твои при чем здесь?

– А при том, что тюфяки, да пороки, да арбалеты, пусть и убогие, и настилы от стрел защищающие. А Тохтамыш вон что из юрт собрал, как на штурм шел. Тоже ведь наука. А раненых на ноги ставить? Вон, собери все знания в одно в дружине той же! Силы не будет, чтобы такую перемочь!

– Что, и Тимур не страшен будет?

– А почему нет-то?! Мечом, щитом да доблестию с бесстрашием от приступов отбиваются. А ты к этому науки добавь, так и ни одному не переломить такую дружину.

– Знаешь, чего хочу я, так? – Киприан поглядел в упор на Булыцкого. – От ига ордынского освободить Русь да дань прекратить выплачивать!

– И это будет. Вон Дмитрий в словах, что я про грядущее говорил, и то нашел, чему поучиться. Нашел да в жизнь претворил, день этот приблизив. Вон псковичи о себе чего удумали, так живо их на место поставили! Плохо, что ли? Науки – они ведь во благо!

– Мудрено, – кивнул Дионисий. – Так и в чьих руках те знания – во благо?

– А в Церкви руках! – выпалил трудовик. – Кто других лучше грех от благодати отличать научен?! Кто милосердию да любви учит?! Кто паству за собой ведет?! Да Церковь то! Значит, и знаниям в лоне ее множиться должно. Что непонятного-то? Не в науках то дело все, но в людинах, в чьи руки попадают они, – тяжко выдохнул преподаватель.

– И то, что Царьграду недолго осталось, и то, что Болгария под османами голову склонит, тоже верно? – Две пары газ уставились в упор на оратора.

– Тоже! – мотнул головой тот.

– Христом Богом клянись! – потребовал Киприан.

– Сказано же: не клянись именем Его!

– И знания в тебе праведные, – довольно кивнул владыка.

– Помолиться нам надо бы, прежде ответ чем давать, – разом, словно про команде, поднялись священнослужители. – Ты, Никола, обиды не держи, ежели чего. Нам тут ну никак нельзя опростоволоситься.

– Как скажете, – устало выдохнул мужчина.

– Мир твоему дому, – поклонившись, оба вышли из-за стола и вышли из дома Булыцкого.

– И вам не хворать, – устало пробормотал трудовик. Силы закончились. Разом. В одночасье. Так, что тяжко опустился пожилой человек на стулец и, раскинув руки, распластался на крышке стола.

Десятая часть

Ох, и не спалось в ту ночь Булыцкому. Распрощавшись со служителями Господа, он опустился на лавку и долго еще сидел, не замечая ничего вокруг: ни суетящуюся Матрену, ни ковыряющегося по хозяйству Никодима, ни ворчащего о чем-то своем Милована.

С одной стороны, эмоции жгли, да так, что скакать хотелось, мальчишке наподобие, а с другой – обида на самого себя накатила: надо же было так оплошать-то! Самому против себя настроить служителей Божьих, рассказав не о том, что надо было бы. И ведь подсказывали ему! И Ждан, и Сергий, и князь, что по-другому надобно бы, да только попусту все. Все равно пер танком Николай Сергеевич на баррикады, не разбираясь особенно: а что там, под гусеницами-то?! Вот и получил. Ладно, хоть не один Киприан пришел, но Дионисия с собою взял, иначе и не получилось бы ничего путного из беседы той; уж слишком большой камень между Булыцким и владыкой с последнего их разговора. Ну не могли они никак общий язык найти, и не нашли бы, если не Дионисий. Вот теперь, как замыслил Николай Сергеевич, и должно все помаленьку выстраиваться, и преподаватель, увлекшись продумыванием дальнейших своих действий, для себя незаметно и заснул.

Со следующего дня начались бытовые хлопоты. Все поглядывая на Матрену и на веретено ее, и так и сяк Николай Сергеевич прикидывал, а как бы ему процесс усовершенствовать. И хотя в теории все выглядело достаточно несложно, на практике вставал целый ряд вопросов, главным из которых было устройство подвижного соединения – шарнира. И если на тачке вопрос худо-бедно решить удалось, то здесь все было несколько сложнее; и скорость, и нагрузка, и интенсивность работы ставили определенные условия к прочности, компактности и надежности узла. Вот над этой задачкой и маялся сейчас пришелец в любую минуту свободную.

А большее количество времени, понятно, домна отнимала, хотя и тут, как уже понял Булыцкий, без надежного шарнира не обойтись. Дело для трудовика новое было, поэтому, чтобы к минимуму риски свести, пенсионер решил за прототип взять творение гения Сайреса Смита из так любимого «Таинственного острова»[97]. По крайней мере, такая конструкция показалась преподавателю наиболее логичной и рациональной. Тут, правда, снова к Никодиму за помощью пришлось обращаться; никак не годилось мехи прямо к печи ладить. Прогорят ведь, особенно с учетом того, что процесс этот – не на один час! Потому трубу подачи воздуха надо было придумать. А из чего делать-то ее? Да понятное дело – из глины! А раз так, то и к гончару[98] – дорога прямая за помощью. К Никодиму, стало быть.

Долго тот чертежи разглядывал Николины, так и сяк хмыкая да прикидывая, что там да к чему.

– Не ты капы поплосил, так и ни в шисть не взялся пы, – теребя подбородок, прогудел, наконец, тот. – Но так, как тебе витится, – то навляд ли слатить получится. Тут бы ладнее голшков без дна наделать. Так, чтобы и шилоки, и отинакофы, – взяв у Николая Сергеевича кусок бересты и резец, ремесленник живо накидал чертеж простого конусообразного изделия. – Оно веть, коли тсельным куском, так и педа, побьешь ежели; тселиком все менять. А так, отин, да пусть бы и два сменить, да и телу конетс! Вот тебе, Никола, мой софет.

– Ладен совет – ничего не сказать против, – кивнул Николай Сергеевич. – Дай мне таковых с дюжину!

– Это – к гончалам, – усмехнулся в ответ мужик. – У меня с плинфой твоей – запот полон лот; хоть и не отхоти. А голшки тебе и гончал люпой сладит; невелика премудлость.

– Как скажешь, – согласился преподаватель.

– Ты, Никола, не клучинься. Подскажу тебе мастела ладного. Сделает все, как укажешь.

На том и порешили. И, пока гончар, сопя от усердия, занимался с горшками, Булыцкий, матерясь и перекрикиваясь с мастеровыми, поднимал из земли первую на Руси доменную печь. Тяжело все шло. Непривычно. Так, что иной раз руки опустить хотелось. Соскакивая с печи ранним утром, пенсионер, повозившись с механизмом ножной прялки, улетал на стройку, которую, из соображения практичности решили поставить недалеко от дома Николая Сергеевича. Там уже, крича и, как мельница, махая во все стороны руками, носился он от ямы, в которой копачи уже принялись за устройство примитивного фундамента, к мастерской по производству плинфы, где работа уже вовсю кипела, да к мужикам, что всем остальным занимались, а то и в палаты княжеские, где под присмотром его также лежанку ладили.

Вот тут, кстати, ошибку свою приметил: вопреки привычке своей в споры во все лезть, голову сломя, в этот раз на уступку пошел да бараки производственные поставил от крепостной стены совсем недалеко. Оно как лучше хотели, а получили… Ведь дыму от трех печей – пропасть! И ладно бы, если бы хоть ветер от города! А то, как назло, все больше в сторону Кремля. Вон уж и Дмитрий Иванович сколько раз приходил, очами сверкая да словами последними матеря и Булыцкого, и затеи его все и новаторства. Впрочем, гнев его проходил быстро. Видел же: пошло дело! А тут еще и труба кирпичная потянулась от крыши хором княжеских да в небо. А потом – и от митрополитовой избы, да от Кремля, да от избы пришельца. А вот с домной хуже было все, потому как с задачей такой что Николай Сергеевич, что мастеровые сталкивались впервые.

Тут кстати помощь Дмитрия Ивановича пришлась; повелел тот самых рукастых кузнецов в помощь отправить Николе, чтобы те советами своими да наставлениями помогли. А то ведь беда: ни разу с литейными делами не сталкивавшийся до сих пор пенсионер максимум, что обеспечить мог, так это – материал, да знания свои, по крупицам собранные. А что знания, да без опыта-то?! Хотя и эти-то мужики все больше бороды чесали да языками щелкали, все в спорах времени прорву проводя да обсуждая вопросы, казалось бы, пустяковые. Бесило это, конечно, трудовика, да быстро заприметил он, что хоть вроде и времени много на пустяковые вопросы уходит, а все одно – дело-то идет! Знали дело свое мастера, вот и щепетильно так к вопросу отнеслись; чтобы, не дай Бог, перед князем или Николой в грязь лицом! А тут еще и помощь неожиданная: как поняли, что именно хочет выплавлять, так сначала ушам не поверили! Какой, мол, толк уголь зазря переводить под свиной металл?! Да так, что растолковывать пришлось еще мужикам, что, да как, да почему. Поняв, те советами закидали трудовика, какими флюсами пользоваться лучше, чтобы «мусора» больше получить!

Хотя и все равно дело шло медленно. Мало того, что у кирпичников да каменщиков то и дело наперекосяк что-то выходило, так и остальные артели внимания требовали. Мехи решили из шкур волчьих шить, благо в этом году зверюг этих, как по заказу, много было. Охотники, набрав туш да ошкурив их, передали эстафету кожемякам, которые подальше от Москвы артель организовали. Рядом тюкали топорами плотники, по чертежам преподавателя механизм для мехов таких огромных собирая. И тут, по обыкновению своему, напортачил Николай Сергеевич. Хотел, чтобы и все, и сразу. И мехи, и механизм управляющий с приводом на лошадиной тяге… да вот только не учел, что конструкция ой какая сложная получается! Оно бы все ничего, если бы в его время такую ладить, а в этом веке… И так и сяк покумекав с мастеровыми, решили, что ограничатся пока колодкой навроде той, что в колодцах используется, к которой два колеса от телег приладят, да со спицами вперед выходящими, как штурвалы. Так, чтобы четыре человека могли спокойно управляться. Не так, конечно эффектно, как задумывалось, да зато времени терять не придется. Накрутили веревку, да мехи воздуху черпанули, да отпустили разом спицы. Надежно и просто. Тут, правда, ловких к управлению такой машиной подпускать надобно было, руки чтобы не переломало, но таковых хватало в княжестве Московском. Набрал молодцев крепких дюжину, чтобы заранее подготовить, да объяснить, да научить, да по четыре человека в группы объединить; долго ведь, по прикидкам пенсионера, плавиться металл должен был бы. Ну и колокольных дел мастера, с благословения Киприанова, присоединились, чтобы, в ящик долгий не откладывая, сразу же формы для изделий первых готовить: стволы пушек, чугунки кухонные да заслонки печные; а то ведь не напасешься листов кованых!

Тут, правда, снова перед пенсионером дилемма выросла: лить из чего? С заслонками оно – дело понятное: железо. Хоть и тяжела да неказиста выйдет, а все одно – дело. А без них – беда. Уже подсыхали лежанки, да готовились помаленьку к растопке, а тягу-то и нечем регулировать! А лес, хоть и поблизости, да все равно: не упасешься-то дров! С чугунками – уже сложнее. Тут бы чугун, но для него уже и температуры другие, и флюсы… Оно вроде слышал, что известь нужна бы при плавке такового. Ну и температура выше, чем для варки крицы[99]. И без них тоже не дело. Как выяснилось, котелки металлические для этого – не лучший выбор. А глиняные сосуды хоть и хороши, да один уже разбил пенсионер, неуклюже кочергой ворочая. И, хоть пока не очень критично было это, а все равно не сегодня, так завтра потребуются и они.

А вот с пушками – хуже. Ну, во-первых – коллектив. Колокольных дел мастера, как оказалось – редкость еще та. А почему все? Да потому, что пока диковина то была. Не тверские если бы, так и в Киев отправлять за ними пришлось бы! Во-вторых, конструкция. Попотеть пришлось пришельцу будь здоров, пока все детали объяснил да растолковал, что и к чему. Потом уже и мастеровым бороды чесать время настало; уж больно непривычна задача-то вышла! И так и сяк прикидывали. И так и сяк свитки берестяные крутили. И так и сяк заготовки глиняные ладили, на согласования притаскивая. Наконец, глиняные макеты орудий были утверждены, и мастера, воздав молитвы, да с благословения Киприанова принялись формы изготавливать отливочные.

– Князь, – на глаза явившись как-то к Дмитрию Ивановичу, начал пришелец. – Меди с оловом надобно! Без них как пушки лить?

– А крица тебе не лепа, что ли? – оскалился в ответ Донской.

– А что крица та? – пожал плечами трудовик. – С нее – чугун хорош пойдет, так там – наука целая. Пока освоишь! И домна мощная нужна; чугун плавить – огонь ох как горяч должен быть!

– А чем не домна-то, а? – князь кивком указал на свежую конструкцию.

– Домна, – согласился преподаватель. – Только ее и не запускали еще. Бог ведает, как оно пойдет!

– Так сделай так, Бог чтобы помог!

– А как я сделаю? Бронзу и в обычном горне можно…

– Ты, Никола, не зазнавайся! – погрозил кулаком князь. – А лучше на носу заруби: бронзе цена, что золоту. Для нее с Камня Югорского медь с оловом привези, а потом переплавь! А потому, хоть и сейчас прикажу, – примирительно добавил он, – придет она ох как не скоро! А приказывать, пока чудо твое глазами своими не увижу, не буду! Не обессудь, – совсем уже спокойно продолжал он, – как и ты, я тоже не все разом могу, хоть и вижу, что дела великие делаешь ты.

Тут понял трудовик, что и ответить-то нечем; прав князь на все сто процентов. А раз так, то, помолившись, на эксперимент дерзкий решился. Ведь не остановится пенсионер на пушках, но дальше пойдет. Вон уже механизмы кое-какие прорисовывались, в делах нужные. А тут уже чугуном не отделаться было. Сталь нужна. А раз так, то и решил Булыцкий рискнуть: один ствол – из железа, другой – чугунный. Жару, конечно, если хватит в домне-то, да знаний скудных в металлургии! А там – как Бог даст.

Печь росла медленно; долго из земли поднимали, да наконец-то осилили. Еще какое-то время дали на то, чтобы постояла, да на морозе вода лишняя выветрилась, а там и решили: пора. К тому времени и углежоги[100] постарались, угля наготовив, и кузнецы крицы собрали с окрестностей, и Булыцкий с Никодимом заготовок под отливку чушек кричных наготовили. Так, чтобы на переплавку их следом же и запустить; ведь не терпелось преподавателю за предыдущую неудачу с тюфяком реабилитироваться в княжьих глазах. И пусть, – а он почти уверен был, – первый блин комом пойдет, а все равно хоть князю да мастеровым новую технологию показать, да хоть что-то, но отлить из металла. Дальше умельцам и карты в руки. Рукастые да смекалистые доведут до ума.

Недели за две до испытаний начал Николай Сергеевич осторожно растапливать огонь в домне. Прогреть чтобы, просушить да проверить; а все ли в порядке. Может, просчитался где? Может, не так чего. Но, слава Богу, вроде ладно все было. Так что уже за день до испытаний загасили огонь, с самого обеда, давая конструкции остыть, да подтаскивать начали заготовленные впрок уголь с крицей. Вот только Николай Сергеевич, до хрипоты наоравшись в предыдущие дни, таки свалился с горячкой. И до того колотить его начало, что ни ходить, ни сидеть, а лишь пластом лежать мог, под оханья и аханья домочадцев. Уже вон и Киприан, во все золотое выряженный, явился; все, по обыкновению своему, путями окольными выведывая да выспрашивая: как, мол, здоровие, исповедаться, мол, не желаете. Мож, груз какой с души снять, а то – не дай Бог чего. В конце, благословив, обещал молебен за здравие раба Божьего Николая учинить. И, лишь только ушел владыка, Никодим зло прошипел:

– У, лис! К отпеванию готовится. Ох, видать, Никола, не люб ты ему!

– Я, что ли, баба, люб чтобы быть? – проскрипел в ответ пришелец. А про себя, честно сказать, уже и сам начал прощения просить, да камни из сумы своей выкидывать пытаться. Ведь надо же случиться такому было, чтобы именно сейчас слова Милована в памяти всплыли-то?!

А ведь и впрямь худо было. Так, что уже и не надеялся к завтрему встать на ноги, да поучать начал: как лавку вынести, да как поставить, чтобы видно все было; ну никак нельзя было, чтобы без него все протекло. Вот тут и Сергий Радонежский, как беду почувствовав, пожаловал. А с ним – долгожданные пацаны, и Ждан, и Тверд, бледный мертвецки, с рукой, почти по плечо самое отсеченной. Радонежский, прибыв в Москву, да после дел своих всех да встреч – разом к пенсионеру.

– Мир в дом ваш, – с порога приветствовал он хозяев.

– Дня бодрого, отче, – завидев гостя, разом поклонились ему те. – Благослови на дела добрые.

– Благословляю. – Осенив знамением каждого, старец подошел к лавке, на которой, нахохлившись, полусидел-полулежал пенсионер.

– Прости, – извиняясь, развел руками Николай Сергеевич. – Встать не могу да приветствовать, как подобает. Вертит всего, сил нету; вон пол с потолком пляски пляшут… С чего хворь такая вдруг… Тверд, что ли, от того, что прибыл, – невесело усмехнулся пенсионер. – Смерть как Алену брать не хочу.

– Все попусту, – улыбнулся Сергий. – Человек предполагает, Бог – располагает. Его на все воля, но не людская. Поживете, да слюбится. Ты, Никола, ляг, – снова улыбнулся гость, подходя к лавке и мягко укладывая пожилого человека. – Все, Никола, неймется тебе. Все успеть хочешь, за все душою горишь, сердцем всем радеешь. Оно как кто иной, так и коптит себе помаленьку. Вот и выходит так, что, как пень гнилой, истлел, да ни тепла, ни толку с того никакого. Что была людина, а что и не было; все попусту. А ты – нет. Ты, Никола, – горишь. Пылаешь ты, да так, что и тем, рядом кто, тепло становится. Всех вокруг согреваешь, всем вокруг судьбы меняешь. Вот и сгорел. Вон хозяйка появится, и легче станет. А пока ты, Никола, отдохни. Просто полежи, а я помолюсь за душу твою буйную.

– Спасибо тебе, отче. Ты бы отведал чего с дороги-то.

– Тело слабо, да дух крепит его. Успеется, – кивнул Сергий, опускаясь на колени в красном углу и погружаясь в молитву. И сразу все стихло. Домашние, до того суетившиеся вокруг хворого, разом угомонились и, рассевшись кто куда, притихли, не желая нарушать покой. Даже беготня вокруг дома как-то разом устаканилась; носившиеся туда-сюда мастеровые, до того не давая покоя даже лежачему Николе, утихомирились. Умолкли задорные крики на дворе, словно бы ватное одеяло кто-то накинул на окрестности, разом успокаивая и вызывая зевоту у всех, кто был рядом. Вот уже и Ждан, только к Николе прилетевший, носом клевать начал. Сморившись, задремала на лавке прямо Матрена. Никодим вон храпом зашелся, да и Булыцкого вроде отпустило, и он, расслабившись, сладко засопел.

Открыв глаза, понял Николай Сергеевич, что на дворе уже – ночь глубокая. Домочадцы его, кто где устроившись, спали сном младенцев. На улице лишь только собаки на луну выли, а в красном углу, на коленях стоя да голову смиренно склонив, Сергий негромко молитвы начитывал.

– Отче? – пришелец осторожно окликнул Сергия.

– Молитва святая очищает от скверны, да тогда лишь, как читаешь ее душою, – подняв голову, откликнулся старец. – Иначе – попусту. Иначе – слова лишь то.

– И впрямь, – прислушавшись к ощущениям, поразился Николай Сергеевич. – Хворь отпустила.

– Помнишь, рассказывал тебе про сон вещий, – сменил тему Сергий. – Когда ты в обитель пришел?

– А то как же, – Булыцкий сразу же и вспомнил беседу ту памятную. – Но к чему это ты? – настороженно поинтересовался преподаватель. – Неужто опять беда?

– Да вот то-то и оно, что не ведаю, – вздохнул Радонежский, садясь рядом с собеседником. – Оно в тот раз знамение было ярким да жутким.

– А сейчас?

– А ныне, хоть и балакают все про Тохтамыша, да как ни молюсь, все больше балаган вижу, пуще сраму скоморошьего. С харями да переодеваниями. А потешают толпу-то князь с Киприаном, хоть оно и грех говорить такое.

– Как можно-то?

– Вот то-то и оно, – вздохнул в ответ Сергий. – Оно хоть и отовсюду звучит: Тохтамыш вновь собирается, да Бог иное говорит.

– Так что же открылось тебе, Сергий?!

– То при мне и останется, пока не прозрею да не пойму, что Господь донести до меня, грешного, желает. – Комната погрузилась в тишину; Сергий задумался о чем-то своем, а Булыцкий просто не нашел, что сказать, ошарашенно на гостя своего глядя.

– Озадачил ты, Сергий, – собравшись с духом да приведя мысли в порядок, начал трудовик. – Ведь и мне видение было. И мне балаган тот являлся, и я про Тохтамыша слыхивал. Вот только и не ведывал, что все оно – не просто так. Все на хвори думал да на бесов, что сомнения в душе растят, а тут…

– К тебе я шел, – кивнул Радонежский. – Бог сказал: «К Николе иди. Поймет он тебя».

– А я думал, к Киприану да Дионисию.

– К ним – нет. К тебе – да. Не то у них на душах, что говаривают. Тайны хранят, да только им известные.

– А я думал: просто все. Посольство в Царьград, вон, убедил потому, что…

– Не за тем Киприан люд отправляет к патриарху Вселенскому.

– Как? Неужто не люд звать ученый?! Мне же оба… Киприан, Дионисий…

– Киприан да Дионисий – поля одного ягоды, – вздохнув, ответил Радонежский. – Оно хоть и грех великий; не суди, ибо сказано, да ты с ними аккуратней будь. За дело, угодное Богу, ратуют оба, да не через молитвы свои души умягчать желают, но через чин единый для остальных идут. Чин, – помолчав, продолжил тот. – Оно, конечно, единый на всех – дело ладное, да не в нем дело-то, коли в душе – пустота.

– А откуда же свету взяться, если каждый на свой лад?

– И в твоих словах правда есть, – согласился схимник. – Да не то поперед должно идти. Чин оно всегда можно поправить, а вот верой душу наполнить… – Он развел руками.

– Так и что же получается-то? Мудрены слова твои, отче.

– Почивать давай, – не стал отвечать Сергий. – Завтра – день хлопотный. Отдохнуть от трудов мирских надобно бы.

– Сергий, прими приглашение, на печи поспи. – В ответ тот лишь покачал головой.

– Неге тело не приучено да страстям не подвластно. Скромностию своею пастырь агнцев поучать должен. Труда многодневного хлеба погубить чтобы, одного морозца хватит; не искушай, Никола, а лавку свою уступи. Ты хозяин, и печь – твоя.

– Как скажешь, Сергий, – поклонился в ответ Николай Сергеевич, и понимая, что препираться смысла нет. Затем подошел к Матрене и, бережно приподняв, отнес на лавку. После собрал тулупов и укрыл ими товарищей. И только убедившись, что все в порядке, сам отправился спать.

Сон этот, вопреки ожиданиям, долгим не был. Еще и небо не посветлело, а уже проснулся пенсионер. От вчерашних хвори да слабости и следа не осталось, а потому пришелец, ловко соскочив с печи, тут же замер; в красном углу смиренно молился Сергий, да так, что Булыцкий всерьез задумался: а на самом ли деле разговор был ночной, или то ему лишь приснилось?

На цыпочках – не дай Бог, чтобы хоть половица скрипнула, – выскользнул учитель на улицу. Полюбовавшись домной, он, по обыкновению своему, принялся деловито осматривать творение, тщательно проверяя все, что только возможно. За этим занятием его и застал вышедший на улицу Сергий.

– Новый день, и слава Богу, – радостно улыбаясь, приветствовал он пришельца.

– Благослови, отче, – улыбнулся в ответ мужчина. Хорошее настроение схимника передалось и ему, да и тревоги не было на сердце, как при испытании первого тюфяка.

– Благословляю на дела, Богу угодные! – ответил тот. – День хорош будет! – перекрестившись, объявил он. – На радость великую. Не кручинься, Никола.

– Да и сам чувствую, как на душе светло. Оно как в прошлый раз, так и хмарь, а сегодня – радость великая.

– Ну и слава Богу, – вновь улыбнулся Радонежский. – Блаженны ищущие, ибо найдут.

Демонстрация сразу же после заутрени[101] запланирована, но народ подтягиваться раньше начал, места занимая получше. Впрочем, не до разглядываний зевак было Булыцкому; все суетился да проверял, чтобы, не дай Бог, не так что-то не пошло. Уже, казалось, все перепроверилось, да все одно уняться не мог.

Колокол отбил три раза, и народ, оживившись, повалил толпой к месту, зрелище где запланировано было. Оно совсем немного времени прошло, а люду праздного собралось, что на базаре! Шум, гвалт, лаянье за места получше, сутолока! Тут же и пацанье шумливое, до зрелищ охочее. Тут же и нищие. А тут и князь с мальцами да с Киприаном явился. Под выкрики стражников народ живо так расступился, высвобождая коридор для лиц великих, прямиком к домне ведущий; к местам почетным. Оно хоть и взбудоражен пришелец был, да все одно разговор вчерашний вдруг вспомнился, а потому, не удержавшись, взгляд на владыку бросил. Ох, и сер был тот! Тучи чернее, хоть и со службы прямиком! Ну, да не до того было сейчас трудовику, а потому, рассадив гостей и убедившись, что все в порядке, Николай Сергеевич зычно свистнул, команду давая; готово все!

Тут же засуетились кузнечных дел мастера, загружая домну; то по просьбе Владимира Андреевича с самого начала решено было процесс показать. Булыцкий было повозмущался сперва: «Вон, мол, балаган устроили! А не так если пойдет что, тогда как?» – да остыл живо. А ему-то какая печаль? Свое дело он сделал: домну дал. Дальше – не к нему вопросы. Ну, не мастер он дел плавильных! Что от него зависело – сделал, а дальше – не обессудьте.

А раз так, то, отвлекшись от процесса подготовки, сообразил вдруг, что княжич молодой тятьку втихаря теребит; пить, мол. А, сообразив, чертыхнулся: не подумал ведь! Впрочем, сообразил живо, что делать, и молнией в дом бросился. Там уже, короб от наборного комплекта достав, на шею себе повесил да расставил на деревяшке кувшин с водой, яблок пару да кружек глиняных. Тут кстати весьма и ремень приделанный пришелся. Отрегулировав его по длине, да крышку распахнутой придерживая, вынес пенсионер нехитрый свой скарб прямиком к князьям.

– Благодарю, Никола, – разглядывая короб, хмыкнул Владимир Андреевич. – Ловок! Или тоже невидаль из грядущего?

– Ну, – замялся в ответ тот. – Будет с такими чуть позже ходить народ; коробейники[102] имя ему. К твоему времени – диковина, к моему-то – повыведутся уже.

– Да ты сядь, Никола, – доброжелательно усмехнулся Дмитрий Владимирович. – Во какой труд проделал! Отдохни! – указывая на свободное место. Булыцкий уселся, с любопытством следя за процессом. Все-таки, что ни говори, но в действии творение свое он еще не видал.

Скрипнули подъемные механизмы, и жесткая деревянная рама, управляющая мехами, пошла вверх; конструкция пришла в движение, поднимаясь и как следует зачерпывая, воздуха.

– Пускай! – Четверо молодцев разом отпустили спицы подъемного механизма, и рама с гнетом ринулась вниз, через глиняную трубу выдыхая в домну порцию кислорода. Ох, как загудело пламя в домне! Ох, как жаром дохнуло! Аж князья, такого не ожидавшие, лица руками прикрыли. А парни, секунду передохнув, снова схватились за направляющие, вновь заставляя работать мехи. И вновь выдохнула мощная конструкция. И вновь жаром дохнуло. И снова! И снова! Раз, другой, третий, восьмой, десятый! Скрипя всеми своими механизмами, ходила туда-сюда рама, наполняя и опустошая огромные мехи, а в это время пришелец с мастеровыми, вокруг лавки собравшись, объясняли принцип работы и чего ожидать от творения этого. Уже потом, наглядевшись, почетные гости покинули свои места, оставив наблюдать за процессом княжича да приставленного к нему Феофана.

Примерно через полчаса молодчики у мехов сменились, уступая место следующей четверке. Свежие, те с новой силой принялись раскачивать механизмы, взымая и опуская мехи, наполнявшие жаром утробу домны.

– Может, сделали чего не так? – первым не выдержал Булыцкий. – Может, сильнее надо?! – кивком указал он на мерно работающий механизм мехов.

– Ты, Никола, туда, где не разумеешь, не лезь. Оно бы, если просто крицу варить, так и впрямь уже неладно было, а тут лить хочешь! Ты не кручинься; нутром чую, как надо будет все, – прогудел в бороду один из кузнецов. – Эге-гей! – прикрикнул он на замешкавшихся топчих. – Угля поддай! Угля!

Уже и вечереть начало, а мехи все натужно стонали, наполняя огромное горнило жаром. Уже и княжич с Феофаном прочь ушли, и зеваки, даже самые терпеливые, махнув руками, рассосались кто куда, а мехи все работали и работали. И лишь угрюмый кузнец, ни на минуту не отходя от печи, пристально вглядывался в самое ее нутро.

– Эге-гей, Никола! Пошла, родимая! Пошла! Гляди!

– Что?! – Забыв про все на свете, пенсионер кинулся к бородачу.

– Гляди, Никола! Говорил же тебе: нутром чую! – возбужденно, словно ребенок, тыкал тот пальцем в желоб для слива массы. И правда, по нему уже тонкой раскаленной нитью потек в заранее подставленные формы расплавленный металл. Разом ожившие мастеровые, задорно переругиваясь, принялись подтаскивать новые заготовки. Даже молодцы, мехи раскачивавшие, почувствовав, что пошло дело, с утроенной энергией принялись раскачивать меха, еще большим жаром наполняя домну. Ух, как быстро новость разнеслась окрест! Живо народ стекся отовсюду на диво поглядеть: как железо кричное воде подобно течет, формы заполняя. Тут же и князья, и митрополит, и Василий Дмитриевич.

– Мудрено, – одобрительно кивнул Дмитрий Иванович. – А поленки почто тебе такие? – кивая на формы, поинтересовался князь.

– Погоди, – поспешил заверить его преподаватель. – Остынут так, чтобы в руки взять можно было, покажу.

А кузнецы не унимались: наделав чушек, они убрали в стороны сколоченный настил, открывая потоку путь в специальный воронкообразный желоб, уходящий куда-то под землю.

– Что за диво? Почто добро переводишь?! – набычился князь, да только забывший про все трудовик лишь отмахнулся: не мешай, мол!

Железо уходило, заполняя форму. Совсем немного времени прошло, и вот раскаленный металл полился через верх. Тут же мастеровые ловко вернули назад мостки, под конец подставляя форму для заслонки.

– Ох, и замудрил ты, Никола, – когда, наконец, все закончилось, выдохнул Владимир Андреевич.

– Ты погоди, – усмехнулся в ответ трудовик. – То еще не конец. Завтра продолжим. Сегодня роздых нужен и конструкции, и людям. Сегодня осмотрим, да подлатаем все, что надо, а завтра с утра – с Богом! Чугун отольем!

– Это металл твой свиной? На что он тебе сдался-то?! – презрительно сплюнул Владимир Андреевич. – Не укуешь же!

– Так и не надо ковать! Лить теперь будем! Лить! И не тюфяки эти, но пушки! Пушки, князь! Врагам всем на устрашение да на погибель!!!

– Лить? – Его собеседник задумчиво посмотрел сначала на домну, а потом и на Булыцкого. – А ну, покажи! – кивнул он на формы.

– Пусть остынут. Горячи же еще!

– Сейчас покажи!

– Как скажешь, – Николай Сергеевич дал команду кузнецам, и те принялись извлекать из глины простецкие деталюшки: непролитые заслонки.

– Страшны, – поморщился князь.

– Сказал же: погоди до завтра. Чугун лить будем, и тюфяк покажу!

– Добро, – задумавшись, согласился тот. – Но, гляди у меня, если не дашь ничего! – Кулаком он пригрозил пожилому человеку.

– Да знаю я, знаю! Почивать иди, мне дел невпроворот, чтобы завтра путем все.

Ничего князь не ответил, только зыркнул на собеседника, да так, что не по себе пожилому человеку стало. Развернувшись, пошагал он прочь, оставив трудовика с хлопотами своими.

Остаток вечера и ночь почти всю навылет провел Николай Сергеевич с мастеровыми, вокруг домны суетясь. Теперь уже целый ряд недочетов нашел, но думать над оптимизацией сейчас времени не было, а потому, заменив рад балок и проверив механизм в действии, приказал гасить костры и факела, да по домам; хоть сколько-нибудь, но поспать. Вот только не спалось ему. Проворочавшись на лавке своей, пенсионер поднялся и к творению своему двинулся; еще раз проверить, а все ли готово. За этим занятием и застали его помощники. Им, получается, тоже не спалось. А раз так, то, засучив рукава, принялись они снова проверять каждый узел непривычного механизма. За этим занятием и встретили они рассвет. Народу в этот раз меньше было. Оно и понятно, вчера наглядевшись, поняли, что ничего особо интересного. А тут еще и мороз! А вот князь со свитой вчерашней своей пришел. Только сейчас – как на подбор все: в валенки добротные обутые! Усаживаться, правда, в этот раз не стал; начало, мол, видеть хочу, а дальше, как литься пойдет, так и приду.

Тут уже и колокольных дел мастера за дело взялись. К конструкции подволокли два тяжелых короба с воронками в изголовье так, чтобы оказались воронки те как раз на уровне желобов, металл жидкий выводящих.

– Готово, кажись, Никола! – окликнул Ждан, юлой носящийся между мужиками.

– Ну, с Богом тогда, – еще раз лично перепроверив все через час, дал отмашку Николай Сергеевич.

По этой команде мастера принялись загружать уголь и чушки вперемешку с известью и флюсами.

– Известь-то на что?! – заинтересовался Владимир Андреевич.

– Для чугуна. Пушки лить чтобы.

– Мудрено!

– Науки то все, – бросив взгляд на показно равнодушного Киприана, отвечал пришелец.

– Опять ты мне про свое?!

– Да не о себе радею!

– За то и почет тебе, – согласился Дмитрий Иванович.

Убедившись, что все готово, преподаватель дал отмашку, сигнализируя: все готово! И снова поднатужились, набирая порцию воздуха, мехи. И снова взвыло пламя, раздуваемое мощными легкими. Поначалу силы экономившие, мужики, что мехами управляли, закусив губы, принялись с бешеной скоростью вращать колеса, наращивая темп. Сиплый вдох и шумный выдох, стон бушующего в домне пламени, крики носящихся вокруг кузнецов. Парни у колес в считаные секунды покрылись настолько обильным потом, что и рубахи, мигом потяжелев, облепили фактурные тела. В этот раз все медленней пошло. Тут тебе и температура нужна выше, и после вчерашнего механизмы поизносившиеся капризничать начали. Оно ведь, хоть балки какие-то заменили, так шарниры-то и не трогали. Ну, дегтем как следует промазали, да все равно; тяжело сегодня мехи ухали.

– Пошла, родная!!! Гляди, Никола! Пошла! Живей давай! Живей! – надрываясь, орал Ждан, то бросая взгляды на домну, то глядя на задыхающихся от напряжения бедолаг. – Ну! Ну! Пошла, родимая!!! – словно диджей на дискотеке, заводил он народ.

Глядя на него, Булыцкий лишь усмехнулся; надолго его, интересно, хватит-то, глотку пока не посадит? В общем, мерно скрипя механическими своими частями, мехи нагнетали воздух, поддерживая в домне заданную температуру. Часы шли, но пришелец, вчерашним днем уже наученный, хоть и беспокоился, да виду не показывал, лишь важно расхаживая туда-сюда. Уже и утреню отбил колокол, и обедню отслужили, и вечерню отстояли, а чугун все не шел. Уже и Ждан, умаявшись да наоравшись до потери голоса, ушел в дом, уже и князья подошли да встали напротив пасти домны, напряженно вслушиваясь да вглядываясь в полыхающее жерло.

– Пошло, кажись! – первым встрепенулся тот самый глазастый кузнец, что вчера заприметил, как железо плавиться началось. – Ей-богу пошло! – зычно прикрикнул он, приводя в чувства умаявшихся молодчиков на мехах. – А ну поднажми, православные!!!

И правда, по желобам прямо в формы, сопровождаемый радостными воплями и подбадриваниями собравшихся зевак, потек раскаленный докрасна металл.

– Не посрамите, родные! – вылетел на шум Ждан и, тут же, войдя в раж и забыв про костыли, словно угорелый, принялся носиться он, насколько это возможно, подлетая то к горнилу, то – к задыхающимся у колес кузнецам. Мгновение, и он, отшвырнув деревяшки, ринулся на помощь молодчикам. Уж и неизвестно, что больше подействовало: то, что парень действительно навалился на одну из спиц, с силой даванув ее вниз, или же сам вид хромоногого парнишки, отважно на помощь ринувшегося, но у крепышей открылось второе дыхание, и они с утроенной энергией принялись за работу, разгоняя мехи. Схватившись за инструменты, мужики в толстых кожаных фартуках неумело принялись разделять фракции, следя за тем, чтобы в формы не попадал выделяющийся шлак. Хриплые крики и матерки мастеровых, жалобный скрип примитивных механизмов, гул пламени в домне, рев и подбадривания невесть откуда слетевшейся толпы да переругивания кузнецов слились в один гвалт, явившийся гимном первого серьезного успеха Булыцкого. Чугун! Настоящий! Расплавленный докрасна, лился он по желобу, заполняя приготовленные заранее формы для пушек да кухонной утвари.

Рама, не выдержав нагрузки, треснула, подклинив механизм работы мехов, но вошедшие в раж мужики не сразу и заметили, по инерции сделав еще несколько оборотов колеса. До тех пор, пока деревянная конструкция не лопнула, окончательно заклинив нехитрую систему. Мокрые от пота умельцы, словно бы разом лишившись сил, попадали на студеную землю, но к ним тут же подлетел Николай Сергеевич, буквально силой поднимая их на ноги.

– Подымайтесь! Поднимайтесь же! Кому велено! Зипуны одевайте и ко мне айда! Отдохнете, да в баню! Сляжете же!!! – С трудом поднявшись на ноги, те покорно напялили одежки и, покачиваясь, двинули к дому Николая Сергеевича. Убедившись, что все парни в доме, преподаватель умахнул к кузнецам, которые, по требованию князя, уже принялись, аккуратно орудуя молотами, сбивать с форм железные кольца, высвобождая, на радость зрителям, получившиеся диковины.

– Гляди, князь, – протягивая уже добротную заслонку, улыбнулся трудовик. – Это – для печи! Жар чтобы не уходил. И тебе, владыка, для печи твоей, – бросив взгляд на Киприана, продолжал Николай Сергеевич. Необычное зрелище, видимо, отвлекло митрополита от думок его невеселых; старичок выглядел бодро. Аж румянец на щеках вышел!

– А это что? – и так и сяк разглядывая чугунок, поинтересовался Владимир Андреевич. – Кувшин-таки прямо.

– То и есть, – усмехнулся преподаватель. – Для печи. Готовить чтобы в нем.

– А глиняный чем плох?

– Да тем, что – глина. Ненадежен да хрупок. Чуть не так ухватом сработал, вот и разбил. А этому – попусту все.

– Показывай тюфяк свой! – нетерпеливо перебил его Дмитрий Иванович. – Эту, как ее, пушку!

– Остыла бы, князь! Ведь, не лепо, если не остынет. Лопнет!

– Ты мне сейчас покажи! Знать хочу: получилось или нет! – насупился тот. – Получилось раз, и лопнет, так и Бог с ним. Еще наделаешь. А нет, – князь бросил настолько угрожающий взгляд на пришельца, что тот просто развел руками.

– Как скажешь, князь. – Кивнув, пришелец направился к мастеровым, высвобождающим из глины богато украшенный картинками из библейских сюжетов крест с распятым на нем Спасителем.

– Вот, владыка, – указывая на изделие, усмехнулся Булыцкий, – тебе в знак того, что науки чудеса творят. – Киприан в ответ лишь молча поклонился.

– Дальше показывай, – нетерпеливо поторопил Дмитрий Андреевич. Булыцкий махнул рукой, и мастеровые взялись за оставшиеся формы, аккуратно высвобождая еще толком и не остывшие стволы, богато украшенные орнаментами из библейских притч.

– А чего такой… пестрый?! – нашел, наконец слово нужное князь.

– Колокольных дел мастера готовили, – пожал плечами Булыцкий.

– А ну, подите. – Едва только умельцы зачистили ствол пушки, князь поспешил подойти поближе. – Ух, хорош! – то ладони поднося, насколько жаром пышущий металл позволял, то пристраиваясь, будто бы целясь в невидимого врага, а то подходя к пока еще забитому глиной, местами непролитому жерлу, восхищался Донской. – С таким, на ворога любого! Что, – насупившись, повернулся он к пришельцу, – лопнет, говоришь? А щербатый чего?! – ткнув пальцем в одну из полостей, оскалился правитель.

– Так не умеючи ведь, – развел руками тот. – Вон, гляди, жару не хватило! – с досадой поглядев на непролитый участок, сплюнул преподаватель. – С мехами опростоволосились, да знаний нет!

– А с бронзой? С бронзой такого не будет? – Князь требовательно посмотрел на собеседника.

– С бронзой – нет!

– Ну, Никола, ну удал, – неожиданно усмехнулся он, глядя на творения рук Николая Сергеевича. – Будет тебе бронза! Камень, говоришь, Югорский[103] Русь бронзой питать будет?

– Верно, – кивнул в ответ пришелец.

– Быть ему Руси великой частью! – кивнул Донской.

– Бог даст, и ордынцев вышибем, – добавил Киприан, истово крестясь.

– Ну и слава Богу, – морщась от колокольного звона[104], разлившегося по окрестностям, перекрестился Сергий Радонежский.

– Вот печь, вот плинфа. Я что знал – так и рассказал, – обратился к князьям пришелец. – Людям задание дай, пусть по-всякому пробуют. Оно и с чугуном научатся ладить. Тяжелее, чем бронза-то, да мудреней, зато чугуна того!

– Будь по-твоему, – отвечал Донской.

– Будь по-твоему, – эхом отвечал Киприан.

– К Тверду отправьте; сватов пусть ждет. Теперь уже не Николе честь великая, но сестре его! Род новый творите. Быть ему знатным! – Булыцкий в ответ лишь обреченно перекрестился. – А теперь не откажи, к столу присоединись. Раз так, то за дело великое воздать бы, – Булыцкий молча склонил голову, принимая приглашение. Уже там, за столом, за думками своими невеселыми о женитьбе, снова меду хмельного хлебанул. И зашумело в голове! И радость удалая наполнила кровь. Так, что, вспомнил, как тамадил, бывало, на свадьбах. Ох, как же понесло его! Не удержать! Рассыпаясь в шуточках да прибауточках, от которых сами князья то и дело сгибались со смеху, живо в дым упоил он всех присутствующих. Правда и силы на том разом закончились. Так, что и сам, прикрыв глаза, тяжко опустился на скамейку.

– Вот рассуди, Никола, – рядом с ним грузно приземлился Владимир Андреевич. – Ангелом тебя или демоном кликать, а?!

– А мне почем знать? Как рассудишь, что дьявол, так и быть тому. И кличь так. Как ангелом мне быть решишь, так и будет, – медленно, словно бы нехотя, Николай Сергеевич разлепил глаза.

– Дьявол, стало быть! – выдохнул князь прямо в лицо собеседнику. – Что дьявол ты мне, – красный от хмеля и смеха, мужчина резанул ребром ладони себе по горлу.

– А и пес с тобой! Дьявол так дьявол, – устало отвечал пришелец. – Тебе-то чем не угодил? – чуть подумав, вяло поинтересовался трудовик.

– А тем, что словами своими ты мне путь на княжество великое закрыл, – оскалившись, прошипел муж. – В Правде Русской, вон, Ярославом еще записано: по старшинству престол передается! Мне! – резко подавшись вперед, прямо в лицо преподавателя выдохнул князь. – Мне, а не Ваське княжонку после Дмитрия княжество Московское принимать. Мне!!! – Выкрикнув это, он, словно бы разом сил лишившись, снова тяжко осел на скамье.

– Ну, тебе. Ладно. А твой надел кому отдашь, а?

– Чего? – непонимающе уставился на собеседника Серпуховской князь.

– Сердце не екнет родные земли кому-то там оставить? Ведь небось каждое деревцо, каждый сруб знаешь… – закрыв глаза, прошептал Николай Сергеевич. – Я бы в жизнь бы не отдал. Вон, дом построил… Там, – махнул он рукой, указывая куда-то в неопределенном направлении, – у себя. В грядущем. Для души ладил. Каждую досочку, гвоздик каждый… Все сам. И сынам настрого запретил продавать… В доме моем чтобы чужак хозяйничал. Нет! – подавшись на собеседника, теперь уже проорал трудовик. – Что, получается? Задарма, что ли, все, а?!

– Так и получается, – выдержав этот напор, спокойно ответил князь Владимир. – Мне тоже не по сердцу это, да на что тогда Правда Русская?

– Пока было Рюриковичей по пальцам перечесть, оно ладно было все. А теперь? Князь великий, не дай Бог, ушел, вот и замятня тебе. Братья врагами разом и стали. Дело, что ли?

– Не дело, – мотнул косматой головой его собеседник. – Разве только татарам и радость да иным ворогам.

– Дело, что ли, когда одного великого князя одни воспитывают, следующего – еще кто-то, следующего вообще невесть кто?!

– Не дело! Татарам если только.

– Вон ты с Дмитрием Ивановичем о едином печетесь, так и слава Богу. А Мишка Тверской на княжение придет, тогда как?

– С чего бы?! – тяжко выдохнул князь. – Трижды битый; отгремела слава княжества Тверского!

– Да не о Мишке печаль! – поспешил успокоить того трудовик. – О том я, что коли от отца к сыну власть, так и ладно! Оно отрок знает, о чем тятька грезит, да вслед за ним продолжает дела начатые. А как чужой кто? Тогда что. А как соперники бывшие? Лад, что ли?

– Не ладно, – снова мотнул головой Владимир Андреевич.

– Вот и получается; уж больно много претендентов на княжество. Вон предали да с Тохтамышем на Москву пошли. Лад, что ли.

– Предали?! Предали! – оскалился вдруг Владимир Андреевич. – Я тебе скажу… Ты, мож, и не разумеешь чего, Никола. Предатели… Самый для Тохтамыша предатель – князь Московский.

– Так то – для Тохтамыша! А не ему судить!

– А вот как раз и ему! – недобро оскалился князь Серпуховской. – Княжество Московское – Орды Золотой улус! У Великого князя Московского – ярлык на сбор дани! Великий князь Московский – чингизид! Великий князь Московский, Мамая побив, и Тохтамышу подсобил, самозванца на место поставив, и хану Орды в лицо плюнул, в дани отказав!

– И что?

– А то, что Тохтамыш за своим пошел! То, что князья окрестные, присоединившись к войску тому, верность свою показали, а не предали. И Тохтамыш с Дмитрием Ивановичем по землям соседним пошел не по воле своей. Битый, да еще и без хабара… Ему забота была – хоть что-то получить да с кочевниками своими рассчитаться. Ему забота, – сипло вдохнув, продолжал муж, – живот свой сохранить! Лис он, – покачнувшись, да так, что Булыцкий испугался: а не грохнется ли он со скамейки, прогудел муж. – Ведь ясно, что один правитель – и спрос с него одного, – перескочил он на другую тему. – А как надобно, так и бить в сердце самое. В Москву… Одним ударом чтобы… Медведя-то. Ему сейчас надобно… На место поставить. Дань получил да угомонился. Надолго ли, – бессвязно бормотал он, сбиваясь с мысли на мысль. – Власть, да золото чтобы шло… На страхе держать всех. Вот так! – сжав кулак, тот угрожающе потряс им, угрожая неведомо кому.

– А князю чего надобно?

– Всех держать! Шельмы! Вот так!!! – снова нетвердо погрозил кулаком тот. – Чтобы ни один поперек! Голове одной надобно! Сам же, Никола, говаривал так, а?! Бояре – лисы паче Тохтамыша! Как чуют барыш, так и рядом. Как чуть что, так и тикать. Шельмы! Высечь! Сам же, – подавшись всем телом вперед, Владимир Андреевич вдруг схватил собеседника за рубаху, – говаривал: князь один должен быть, а?!

– Ну, говорил, – опешил трудовик.

– Так услышал тебя князь, – глядя в упор на собеседника, прошипел Владимир Андреевич, – и то, что начал с упреждения тысяцкого должности, делом жизни своей сделал! Бояре о себе возомнили?! На колени! – прохрипел тот. – На княжение другой кто по Русской Правде? Право лествичное упразднить!!! Московское княжество – улус Орды Золотой? Земли объединить под началом одним, да дружины свои поставить!!! – Расхохотавшись, тот вдруг жахнул со всего размаху по скамье. – А почему все, а?! Да потому, тебя что послушал! Так кто ты после этого, а? Кто?! – Неожиданно прытко подскочив на ноги, Владимир Андреевич за грудки рванул пенсионера, подтягивая к себе. Впрочем, и трудовик, ловко сгруппировавшись, успел извернуться и, подставив плечо, оглушить собеседника. Впрочем, тот нисколько не рассердился, а, наоборот, уважительно поглядел на оппонента. – Крепок, – выдохнул муж. – А еще хочешь? – недобро оскалился он. – Сам-то зело как любишь про грядущее твое, да не все тебе ведомо.

– Что там? – непонимающе уставился на собеседника пришелец.

– А того, что не в сердце посулы Некоматовы князю. Как прознал про то, так казнить тебя, как Ваську Вельяминова[105]. Но попередумал, уж больно с науками ты своими нужен. То и решили, что забрать тебя из монастыря да женить, чтобы по сторонам не глядел. Дети пойдут, так и не утечешь!.. Как, нравится?!

Вон тут и словно разрядом прошибло Николая Сергеевича. Теперь только начал понимать он, происходит что. И поход этот против князей, и слова Милована, то и дело про бояр упоминавшего; в клоках сколько их, отъехавших, высекли, да как тех, остались что на землях московских, разом принизили, проблемами нагрузив да за животы свои трястись заставив! И ведь прав Дмитрий Иванович, рассудив, что самодержец нужен на Руси. А тут и слова пришельца. И ведь по истории начал путь к самодержавию именно Великий князь Московский, поперву пост тысяцкого упразднив да лествичную систему наследования отменив. А теперь, поддержку от чужеродца получив, да моментом воспользовавшись грамотно, начал громить влиятельное боярство. А он, Николай Сергеевич, как обычно, в самый водоворот истории этой вляпался… пешкой. Пошатываясь, поднялся трудовик на ноги и, не прощаясь ни с кем, поплелся прочь.

Одиннадцатая часть

В ту ночь пурга как-то разыгралась, да такая, что хоть и конец света сам пришел! Завывая, ветер зло носился между домами, вырывая ставни, грохоча полураскрытыми дверьми да в конце концов разбиваясь на миллион мелких снежинок о колокольню. Да вздрагивали, отзываясь легким гулом под куполом, колокола Ивана Калиты[106]. Впрочем, этого урагану вскоре оказалось мало. Как следует раззадорившись, ветрище попытался пошевелить язык улья[107], однако тщательно закрепленный Слободаном, тот даже не пошевелился. Завывая от ярости, ветер ринулся в атаку, и неизвестно, какая беда случилась бы, если бы Калита не отстроил Архангельский собор Кремля в камне[108]. Впрочем, даже такая конструкция и та сотрясалась, когда особенно резкий порыв со всего маху врезался в мощные каменные стены. Поняв, что просто так не сладить, ветер утроив натиск, принялся бушевать, срывая крыши с домов и с протяжным воем швыряя их на непокорную конструкцию. Одну, другую третью. Вот уже, не выдержав такого напора, от вибраций балка треснула, колокол удерживавшая. Еще несколько мощных порывов – и та, не сдюжив, переломилась пополам, обронив бронзовый исполин. Тяжко охнув, тот сорвался и, круша перекрытия, рухнул вниз, накрыв собой почуявшего беду Феофана. На том непогода, словно бы успокоившись, и отпустила, оставив после себя изрядно потрепанную Москву, груду металлических черепков да схороненного под ними диакона.

– Быть беде! – собрав паству, глаголил Киприан. – Знак дурной да нам предостережение: коли мечи против Орды не поднимем, так и расколотому быть княжеству Московскому, как колоколу сему да Феофану! – сотрясая одним из черепков, увещевал тот. – Моим словам не верить можете, да знакам свыше слепой только не следует! – указывая на зияющую в потолке дыру, продолжал владыка. – Наказание с небес падет на головы грешных за робость и страх.

– Может, другой знак, – задумчиво почесал бороду подоспевший Булыцкий. Весть о знамении живо по Москве разлетелась, да так, что и князья уже подошли и воеводы. – Может, добрый? – как бы невзначай сделав шаг, перекрывая дорогу не отошедшему еще с хмеля Дмитрию Ивановичу.

– Поди, Никола, от греха! – окликнул его сзади князь.

– А? – изобразив на лице удивление, развернулся Булыцкий, но так, чтобы не дать митрополиту и князю увидеть друг друга.

– Ты чего вздумал о себе?! – затрясся в гневе Донской, да так, что преподавателю аж не по себе стало, да, честно сказать, желание появилось в сторону отойти; разбирайтесь, мол, меж собой сами, а меня не замайте.

– Вот тебе, князь, бронза да мое толкование, – пересилив себя, да стараясь говорить так, чтобы оба услыхали его. – Калита колокол тот забрал в знак того, что признает Тверь власть Москвы.

– Ну. – Обалдев от такого поворота, князь немного успокоился.

– Признать да смириться – дела разные. Вон князь-то Тверской, Мишка, сколько раз мечи против тебя поднимал, а? До тех пор колокол и висел. А как крест поцеловал тебе Михаил Иванович на верность, да княжича отдал на обучение, так и оборвался он. Так, видать, на то и знамение, что защита тебе да помощь в начинаниях твоих, – склонившись в поклоне, закончил пожилой человек.

– Поясни-ка, – прищурившись, потребовал Дмитрий Иванович.

– Чего несешь, чужеродец? – насупившись, прошипел владыка.

– Вот тебе, князь, бронза для пушек! Вот! Раньше о бедах да о радостях лишь упреждал он, а теперь ворогам смерть слать будет! Против ордынцев гнев свой обратит праведный!

– Не бывать такому, – взвился Киприан, – колокола чтобы освященные на дела мирские, а паче военные, переплавлять! Грех!

– Дай мне, Никола, пушек. По весне ох как пригодятся, – глядя в упор на собеседника, негромко, но твердо распорядился князь.

– Будь по-твоему, – склонился в знак согласия преподаватель.

– Куски собрать да Николе отдать! – резко разворачиваясь, отчеканил грозный муж. – Сроку тебе, – бросил через плечо князь, впрочем, тут же осекшись, через секунду продолжил. – Не загуляй гляди! Много времени не дам! Но и от тебя орудий жду ладных!

– Анафема! – взвыл Киприан, бросаясь на обломки колокола так, словно бы телом своим собрался укрыть его.

– Оставьте нас, – сурово бросил князь столпившимся за спиной. Те, сдержанно о чем-то перешептываясь, покинули храм.

– Анафема! Анафема, анафема, – словно заклинание повторял Киприан, с ненавистью глядя то на князя, то на пожилого человека.

– Место свое, владыка, знай, – глядя сверху вниз на распластавшегося старика, бросил князь. – А паче у Патриарха Вселенского поспрошай, а ту ли паству за собой ведешь?[109] День на раздумья тебе. – Резко развернувшись, Донской покинул храм.

– Хочешь пророчество от чужеродца? – оставшись наедине с Киприаном, пенсионер двинулся прямо на распластанного оппонента.

– Изыди! – поспешил откреститься от Николы тот.

– А ты слушай! – не обращая ни малейшего внимания на протесты, продолжал пенсионер. – Труды твои канут в Лету, и имя твое забудут. Все, делал что ты – временем сотрется, да Пимен в Москву Владыкою вернется![110]

– Типун тебе на язык! – крестясь дрожащими руками, прохрипел служитель.

– А все потому, что не поладишь с князем великим да в ссору с ним вступишь… как сегодня. Велик митрополит, да князя воля – сильнее, особенно если князь тот – Дмитрий Иванович. Вам бы вместе идти, а вы лаетесь все. – Словно бы вдруг лишившись сил, Булыцкий опустился на колени.

– Пощади, Никола, – жалобно протянул Киприан. В ответ тот лишь плечами пожал: мол, как скажешь. Так и сидели мужчины в полной тишине, слушая, как утихает за окнами пурга. До самого утра сидели. Киприан, истово крестясь и молитвы читая, а Николай Сергеевич, любуясь вдруг ставшими такими родными образами да иконами.

– Грех великий – гордыня, – глухо заговорил Киприан, едва лишь первые солнечные лучи пробились сквозь полумрак храма, – да грех тот – на мне. Замыслил себя выше князя, да с Богом наравне, да не подумал, что людина лишь грешная. Князю перечить – воле Господа противиться да строптивость свою показывать. Не должно быть такому! – поджав колени и раскачиваясь, в такт словам своим, монотонно бубнил митрополит. – Укором своим Небеса прогневал. Укором своим пятно на душу бессмертную поставил.

– Прости, владыка, что вмешался, – молвил Николай Сергеевич. Негромко, но акустика часовни многократно усилила его голос. Так, что Киприан вздрогнув, резко открыл глаза.

– Ты? – прищурился владыка.

– Не хотел ссоры твоей с князем; вот и вмешался, – глядя на старика, продолжал Николай Сергеевич. – Замирись. Замирись, не поздно пока! Крут Дмитрий Иванович, да отходчив. Замирись, Богом прошу тебя. Замирись, не поздно покуда.

– Не твоего, чужеродец, ума дело, – оскалившись и глядя куда-то за спину собеседнику, прошипел митрополит.

– Про Тохтамышев поход мне то же самое говаривали; забота не твоя, не лезь, – в сердцах бросил пенсионер, поднимаясь на ноги. – Мне-то какое дело? – с ненавистью пнув один из осколков, да так, что он с противным звоном улетел к стене, прикрикнул трудовик. – Да никакого! Жрите друг друга! Рвите! В порубы сажайте! Мне-то беда какая?!! За каждого подумай, за каждого что-то сделай, а потом еще и крайним будь! Надоели!!! Все!!! Возвращаюсь к Сергию и знать вас не знаю! – развернувшись, он замер. Прямо на него, оскалившись, надвигались двое вооруженных мужиков, в одном из которых признал пришелец того самого беззубого, что лобызаться полез на скоморошьих потехах.

– Большой грех отворотить дабы, малый совершить надобно бы. – Оскалившись, митрополит сжался в клубок, как змея, к броску готовящаяся. – Не дам имя Божье попрать! Не дам вере в Господа угаснуть! Не позволю, чтобы Православие святое мир делило с другими, – тяжело дыша, выплевывал тот слово за словом. – Феофан – душа недалекая, по-своему все учудил…

– Как же так, владыка? – обалдело уставился на него пенсионер. – Угрим, Тимоха, Некомат? Грех… смертоубийство!

– Ведать не ведаю про Некомата, – оскалился в ответ тот. – Остальные смерть во имя веры мученическую приняли, да во имя будущего великого! Знак мне, грешному!

– Ты им скажи-то! – буквально затылком чувствуя приближение душегубов, прошипел понявший все пенсионер. – Что? Крови позволишь в храме святом пролиться, а? – Время, вдруг сгустившись, растянулось, да так, что все, следовавшее далее, показалось преподавателю каким-то замедленным фильмом.

– Душегубы!!! – протяжно взвыл его оппонент, распрямляясь и с криком отпихивая в сторону пенсионера, встал между кинувшимися в атаку злодеями и Николаем Сергеевичем.

– От греха, владыка, – сбитый с толку таким поворотом, выдохнул беззубый, замерев с занесенным над головой ножом. – По-хорошему прошу, – неестественно выдохнул тот, грудиной, словно бы получив какой-то импульс в спину, подался вперед злодей. Раскинув руки в разные стороны и издав какой-то неестественно-гортанный звук, карлик, подброшенный неведомой силой, пролетел по инерции вперед, всем весом валясь на выставившего вперед руки Киприана. Только сейчас увидал пожилой человек знакомый силуэт в дверях храма и торчащую из затылка беззубого стрелу.

– Милован?!

Второй из злодеев, сориентировавшись, попытался кинуться вперед, стремясь укрыться за спинами своих бывших жертв. Отчаянный рывок, который был прерван глухим ударом воткнувшейся между лопаток стрелы.

– Владыка?! Как же так, – схватившись за обломок колокола, Булыцкий с ненавистью посмотрел на истово крестящегося служителя.

– Прости, – прошептал митрополит, тяжело валясь на колени. – И сам в грех впал, и других втянул! Ведать не ведал, что Феофан так все учудит, а, как узнал, так и поздно стало. Образумить не успел окаянного, – зашелся слезами тот.

– Ох, вводишь в грех, – зло прошипел трудовик с трудом, словно бы вдруг за спиной и впрямь мешок с камнями появился, поднимаясь на ноги вслед за оппонентом. – Говори, кто еще, – держа металлический кусок так, словно бы собирался с размаху раскроить им череп старика.

– Цел, владыка? – уже летел на помощь Милован.

– Гневом ослепленный, в грех скатился, за собою агнцев потащив! Гневом да гордынею подталкиваемый, душу сгубил бессмертную. Гневом своим едва княжество не сгубил молодое Московское, – вдруг зашелся слезами Киприан и, как показалось пришельцу, в этот раз совершенно искренне.

– Что с тобою, владыка?! В своем уме-то? – Подлетевший муж принялся приводить в чувство митрополита, однако тот знаками попросил не трогать его.

– Не к лицу гневаться тебе – грех. А мне – так и тем паче. Оба согрешили, обоим и вину перед Богом отмаливать. – Осерчал, – глядя куда-то под образа, прошептал старик. – И сам согрешил, и тебя, Никола, в грех ввел.

– Бог простит… – без сил выпуская обломок, прошептал учитель. – А я – так и тем паче. Благослови, – бросив взгляд на распластанных лихих, попросил Николай Сергеевич. – А прочее все – в Бога руках, – разом опорожняя суму, устало выдохнул трудовик.

– Благословляю, – осенил его знамением митрополит.

– С князем замирись, худо иначе будет, – прошептал тот.

– Воля на все Господня.

– Воля-то Господня, – тяжело дыша, начал Булыцкий, – да вот слова с делами – людские. Как вывернул, и воля такова. Худое что сказал, – и воля недобрая. Ладное молвил что, от чего на душе светло становится, – так и воля иная. – Оба замерли, в упор друг на друга глядя.

– По весне посольство отправится, – чуть склонившись, отвечал владыка. – Будут тебе люди ученые.

– Замирись! – еще раз поклонившись, попросил пожилой человек.

– Прости. Мне тот грех теперь до смерти самой отмаливать, да все равно не очистится душа. В геенне огненной навеки. Прости, – поклонился старик обалдевшему от такого Миловану. Спаси и сохрани, – подняв глаза к зияющей в потолке дыре, перекрестился старик. – Уберите их, – кивнув на тела разбойников, попросил владыка, – да ступайте. А мне к Сергию надобно бы, исповедаться, – содрогнувшись от треска разрываемой ткани, закончил священнослужитель.

– И у этих кресты на месте, – мигом оглядев разбойников, окликнул Милован товарища. Пенсионер вопросительно поглядел на владыку, но тот лишь развел руками:

– Феофан один и ведал только, – одними губами, так, чтобы понял его только пришелец, отвечал он.

Перекрестившись, пенсионер вышел из храма и по занесенным снегом улицам двинул домой.

Сноски

1

Тюфяк – огнестрельное короткоствольное орудие, стрелявшее металлической или каменной дробью. Тюфяки в отличие от пушек не отливали, но делали из металлических листов.

2

Схимник – монах, принявший схиму (торжественная клятва (обет) православных монахов соблюдать особо строгие аскетические правила поведения).

3

Челядь – с XI века часть зависимого населения, занятого в феодальном хозяйстве.

4

Мортира – огнестрельное артиллерийское орудие с укороченным стволом; изначально больше походило на бочонок. Предназначалось для навесной стрельбы по укреплениям неприятеля.

5

Домница – стационарное сооружение, воздвигавшееся на довольно продолжительное время для «варки– металла. Из-за примитивной конструкции и неотработанной технологии температуры в домницах не достигали высоких значений, из-за чего таким путем добывалось лишь кричное железо.

6

Технология металлического литья в Московской Руси в этот период времени была неизвестна.

7

Николай Сергеевич Булыцкий – историк с дополнительной ставкой преподавателя труда (см. книгу первую – «Исправленная летопись. Спасти Москву!»).

8

Кузнечная сварка – метод формирования неразъемного соединения в результате ударного воздействия на разогретый до определенной температуры металл.

9

Пищаль – «дудка». В славянских источниках встречается с XI века; применительно к огнестрельному оружию этот термин впервые упоминается около 1399 года.

10

Контузия (лат. contusio – ушиб) – общее поражение организма вследствие резкого механического воздействия (воздушной, водяной или звуковой волны, удара о землю), которое не обязательно сопровождается механическими повреждениями органов.

11

Изначально Киприан был поставлен митрополитом Киевским, и распространил свою власть на все митрополии (в т. ч. и на Московское княжество) только после смерти митрополита Алексия, являвшегося на тот момент митрополитом Московским. Однако волей Дмитрия Ивановича, которому Киприан был неугоден, и ценой серьезных интриг в Москву был поставлен Пимен. Киприан же так и остался митрополитом Киевским, даже короткое время находясь в Москве.

12

Кра́сный у́гол (от ст. – слав. красьнъ – красивый, прекрасный; святой угол) – часть жилого помещения, где установлена икона или домашний иконостас, а также сам этот иконостас.

13

Златоносец – носящий золотые одежды. По сути – мирской человек.

14

Епи́скоп – в христианской Церкви – священнослужитель третьей степени священства, также архиере́й (старший священник). Первоначально обозначал старшего наставника отдельной общины последователей Иисуса Христа. Епископы надзирали за христианами конкретного города или конкретной провинции, в отличие от апостолов (преимущественно странствующих проповедников).

15

Тиу́н (тиву́н) – в Древнерусском государстве – название княжеского или боярского управляющего, управителя.

16

Фрязы – генуэзцы. Латиняне. В свое время приложили немало усилий, чтобы не допустить митрополитства Киприана. Действовали в основном через подкуп и интриги.

17

Куны – деньги. Закрепилось в славянских языках в общем значении «деньги», вытесняя термин «сребро».

18

Вселенский Патриарх– патриарший титул Царьградской Церкви; считается «первым среди равных».

19

Локоть – древняя мера длины, равнявшаяся примерно полуметру.

20

Анафема – проклятие (устар.). В более позднее время – отлучение христианина от общения с верными и от таинств, применяемое в качестве высшего церковного наказания за тяжкие прегрешения.

21

В описываемые времена власть князя еще не была абсолютной. Первый самодержец на Руси – Иван Грозный, и то лишь после уничтожения значительной части боярства. В это же время основные решения князя обязательно согласовывались с Боярской думой. Первые шаги по концентрации власти князя были предприняты с упразднением должности тысяцкого.

22

Вельяминовы Василий Василевич (отец) и Иван Васильевич (сын). Василий Вельяминов был последним тысяцким на Руси, после смерти которого должность должен был принять его сын Иван. Однако пост был аннулирован Дмитрием Донским в 1374 г., что повлекло за собой ссору с Иваном, который, покинув Русь и направившись в Золотую Орду, стал одним из зачинщиков ссоры Михаила Тверского с Московским князем.

23

Тысяцкий – должностное лицо княжеской администрации в городах средневековой Руси. Одна из функций – ограничение власти князя. Выражая ту или иную «народную волю», мог оказывать давление на князя.

24

Русь того времени – улус Золотой Орды, выплачивавший дань. К тому времени институт баскаков уже исчерпал себя, и внедрена система ярлыков, выдаваемых князьям и подтверждающих их право собирать дань с русских земель.

25

Имеется в виду церковный раскол 1054 года, окончательно разделивший церковь на Православную с центром в Константинополе и отделившуюся от нее Римско-католическую с центром в Риме. Причины раскола носили дисциплинарный, догматический, канонический и литургический характер.

26

Вселенские соборы – собрания преимущественно верхушки христианской Церкви, на которые выносились вопросы и принимались решения доктринального, церковно-политического и судебно-дисциплинарного характера.

27

Послы, направившиеся в Царьград, чтобы не допустить рукоположения Киприана, заручившись согласием Дмитрия Донского, брали большие займы у генуэзцев, идя на подкуп духовных лиц и лоббируя интересы Дмитрия Ивановича.

28

По настоянию Киприана, русский князь принес в дар 20 000 серебром для поддержки оказавшегося в весьма затруднительном положении Царьграда. Это произошло в 1598 году.

29

Шахматы долго не признавались церковью, считаясь бесовскими игрищами.

30

Имеются в виду простейшие виды селекции, позволяющие увеличить урожайность. Впрочем, о выводе новых сортов пшеницы речи при таких методах не идет.

31

Четь – мера площади – 1/2 десятины засеянной земли, примерно 0,5 гектара.

32

Смерд – человек, принадлежащий князю, но не раб и не крепостной (в те времена крепостное право еще не было оформлено).

33

Бояре во времена Московской Руси – элита. Вотчинники. Представители высшего сословия. Независимые (получившие земли не от князя, а потому и не зависящие от него – люди, держащие в подчинении земли и холопов. В т. ч. и боевых. В ряде случаев профессиональные военные, по могуществу и влиянию превосходившие удельных князей.

34

Холоп – раб.

35

Ушкуйник – здесь купец. В более широком значении – разбойник, вольный человек, нанимавшийся в вооруженную дружину купцов и бояр, занимавшихся торговлей и разбоями по Каме и Волге. Название получили по торговым судам (ушкуям), на которых ходили в походы.

36

Мамай – темник Золотой Орды, претендовавший на великое ханство, но не являвшийся чингизидом.

37

Средний рост человека в те времена был значительно ниже человека современного. Частично этим и объясняется теснота келий.

38

По итогам договоренностей после сожжения Москвы, Дмитрий Иванович выплатил Тохтамышу дань в размере пяти тысяч рублей.

39

Семен Дмитриевич и Василий Кирдяпа – родственники князя, обманом заставившие открыть ворота Москвы, что и привело к падению крепости.

40

Дмитрий Константинович – Нижегородский князь, отличавшейся лояльностью к Дмитрию Ивановичу и действовавший на стороне великого князя Московского.

41

На самом деле Нижегородский князь был союзником Дмитрия Ивановича.

42

Главный конкурент князя Нижегородского.

43

Дмитрий Константинович умер в 1383 году.

44

Михаил Иванович Тверской – князь княжества Тверского.

45

Федор Глебович – князь Муромского княжества.

46

Дружинник – наемник князя. Профессиональный воин, занимающийся военным ремеслом.

47

Фрязы – генуэзцы.

48

Имеется в виду казнь Ивана Вельяминова, которая считается первой официальной смертной казнью на Руси. Процедура была придумана Дмитрием Донским, а обезглавлен Иван мечом.

49

Югорский камень – Уральские горы.

50

Едигей – темник Золотой Орды в конце XIV – начале XV века. Основатель династии, возглавившей Ногайскую Орду. В 1408 году предпринял поход на Москву, но, видя, что осада затягивается, затребовал у князя Тверского помощь в осаде, однако тот ослушался и не повел свое войско на Москву.

51

Дож (итал. doge, от лат. dux – «вождь, предводитель»; того же корня слова «дукс», «дукат», «дука», «дуче») – титул главы государства в итальянских морских республиках – Венецианской, Генуэзской и Амальфийской.

52

В Генуе к тому времени работала система выборных дожей, которые избирались на пять лет.

53

Русская Правда – свод законов, регулирующий основные сферы жизни на Древней Руси.

54

На Руси того времени система передачи власти не предполагала переход власти от сына к отцу, но переходила из рук в руки между потомками великих князей по старшинству (Лествичная система). Первый из князей, передавший власть старшему сыну, – Дмитрий Донской.

55

Калики перехожие – старинное название странников, поющих духовные стихи и былины. Часто – слепые. В былине про Илью Муромца именно калики ставят на ноги богатыря.

56

См. первую книгу – «Исправленная летопись. Спасти Москву!».

57

Сполох – конкретно в данном случае – смотровая вышка. В более широком – тревога, набат, порух; общий вызов на помощь при опасности, пожаре.

58

Било – ударный инструмент на Руси, предшественник колокола. Металлическая доска, из которой, путем удара палицей, извлекался звук.

59

Пуд – неравноплечные весы римской конструкции, которые поначалу использовались на Руси. В XIV веке также активно использовалось название «безмен».

60

Дадон – нелепый, неуклюжий человек.

61

У древних славян было развито узелковое письмо. Письмена, зашифрованные таким образом, хранились свернутыми в клубки, которые складывали в специальные берестяные короба (отсюда выражение «наврать с три короба»). При чтении нити с узелками наматывались на «усы» (отсюда выражение «читай и мотай на ус»).

62

Баклага – плоский сосуд с двумя ушками, использовавшийся в качестве походного сосуда для жидкости.

63

Волхв – славянский жрец, осуществлявший богослужения и прорицавший будущее.

64

Одна из популярных на Руси казней – колесование. Применялась к государственным преступникам и к убийцам.

65

Куде́ль – очищенное волокно льна, конопли или шерсть, приготовленное для прядения.

66

Имеется в виду веретено.

67

Имеется в виду запона: непременный элемент одежды незамужней женщины.

68

Ножная прялка – следующий этап развития прялок. Первые образцы, ориентировочно, появились в XVI веке.

69

Риза, то же, что и оклад. Накладное украшение на иконах, покрывающее всю иконную доску поверх красочного слоя, кроме нескольких значимых элементов (обычно лика и рук – так называемого личного письма), для которых сделаны прорези.

70

Рубль – от слова «рубить». В описываемое время использовались серебряные слитки – гривны и более мелкие «рубли». Четвертые части от гривны. Ничего общего с монетами они не имели.

71

Во времена Дмитрия Донского монеты особенного распространения не имели, а потому ценились очень высоко (за исключением серебряной «чешуи»).

72

Банки в качестве лечебного средства впервые упоминаются в шестнадцатом году.

73

Князь Ростовского княжества, показавший себя союзником Дмитрия Ивановича Донского.

74

Дворовые – люди на услужении. По большому счету не считались полноценными членами общества, а потому по отношению к ним дозволялся целый ряд вольностей. В том числе и прелюбодейства.

75

В описываемые времена одной из важнейших характеристик человека была принадлежность. Будь то род, князь или боярин. Человек, по тем или иным причинам оставшийся один, автоматически становился изгоем, потерявшим права. Даже убийство такого не каралось.

76

Обращение по отчеству во времена московской Руси – знак уважения.

77

Чешуя – древняя серебряная монета небольшого номинала.

78

Огудать – оболванить, обвести вокруг пальца.

79

Родильный крест – крест с нанесенным именем, данным при рождении. Это имя, для защиты младенца, знали только родители и духовный пастырь. Для всех остальных использовалось иное имя.

80

В Москве времен Дмитрия Ивановича внутри крепостной стены располагались дома зажиточных горожан, но при этом плотность застройки была высокой. За пределами стены располагались дома людей попроще. Плотность застройки была невысокой, и поэтому дома были с землей.

81

Согласно преданию, до тридцати трех лет Илья Муромец лежал на печи, не имея возможности самостоятельно передвигаться.

82

Имеется в виду нашествие Чингисхана.

83

Онуча – длинная, широкая (около 30 см) полоса ткани белого, черного или коричневого цвета (холщовой, шерстяной) для обмотки ноги до колена (при обувании в лапти). Элемент традиционной русской крестьянской одежды.

84

Листовой металл на Руси делался не путем проката, а путем длительной ковки.

85

Дьякон – лицо, проходящее церковное служение на первой, низшей, степени священства.

86

Лякаться – пугаться.

87

Отец – обращение к дьяконам.

88

На Руси ритуал омовения осуществляли родственники.

89

Гарда – часть кинжала, предохраняющая кисть руки от соскальзывания на лезвие.

90

Названый брат – брат названый, брат по кресту, брат крестовый – лица, обменявшиеся нательными крестами.

91

Горница – помещение на втором этаже. Само слово «горница» означает горнее (ср. гора), то есть высокое место.

92

Чекан – вид боевого оружия с топорообразной боевой частью в виде клюва и плоского бойка на обухе.

93

Дионисий – архиепископ Суздальский и Нижегородский, сподвижник митрополита Киприана.

94

Стулец – ранняя табуретка на Руси.

95

Божница – то же, что и красный угол.

96

Архиепископ – старший (начальствующий) епископ. По чину – ниже митрополита.

97

«Таинственный остров» – роман Ж. Верна.

98

Гончар – название профессии по производству глиняной посуды.

99

В те времена технология литья железа и чугуна была недоступна. Все металлические изделия получались путем длительной механической обработки горновой крицы – железа с примесями, которые удалялись путем кузнечной ковки.

100

Углежог – на Руси человек, занимающийся производством древесного угля. Древесный уголь активно использовался в производстве металлов вплоть до XVIII века.

101

Заутреня – одно из богослужений суточного круга в православной церкви, совершаемое утром («ни прежде свитания дне ни ниже полудня». То есть не раньше рассвета и не позже полудня).

102

Коробейник – мелкий торговец-разносчик, получивший прозвище за короб (котомку из коры), в котором он разносил свой мелкий галантерейно-мануфактурный товар по деревням.

103

Югорский Камень – так на Руси называли Уральские горы. К моменту описываемых событий не являлись частью Московского княжества (часть Орды), и основной товарооборот приходился на Нижегородское княжество.

104

До XV века в уставах Киево-Печерского и других монастырей на Руси звон в колокола не предусматривался. Преподобный Сергий Радонежский (1314–1392) также был противником колоколов, гулкий металлический звон которых резал слух, и первые колокола в основанном им Свято-Троицком монастыре были установлены только через 30 лет после его кончины. Вместо колоколов использовались била – металлические доски, для подачи различных сигналов. Звук извлекался путем битья в пластины.

105

Имеется в виду первая на Руси публичная казнь.

106

В 1338 г. Московский князь Иван Калита в знак зависимости Тверского княжества от Москвы привез в столицу своего княжества колокол из тверского Спасского собора.

107

В Древней Руси поначалу называли колокола именно так.

108

Имеется в виду строительство в 1333 году, когда Иван Калита по обету построил каменный храм в знак благодарности за избавление Руси от голода.

109

Официально Киприан был рукоположен митрополитом Киевским. Из-за целой сети интриг (в том числе и великого князя Московского) в действительности он не получил сан митрополита Московского.

110

На самом деле митрополит Киприан вошел в историю как деятель, сделавший очень многое для приведения к единому чину многих таинств. Изгнанный из Москвы великим князем Московским, тот продолжил работы.

Content

Роман Злотников, Михаил Ремер
Тайны митрополита

Первая часть

Вторая часть

Третья часть

Четвертая часть

Пятая часть

Шестая часть

Седьмая часть

Восьмая часть

Девятая часть

Десятая часть

Одиннадцатая часть

Сноски