Виктор Каннинг

Королек

© Victor Canning, 1950, 1971, 1972

© Перевод. Л. Мордухович, 2015

© Школа перевода В. Баканова, 2015

© Перевод. И. Моничев, 2015

© Издание на русском языке AST Publishers, 2015

Глава 1

Машину вела Лили. Днем прошел дождь, и сейчас от ночных заморозков на дороге появились скользкие участки, так что почти все внимание Лили уделяла автомобилю. Ей пришлось сесть за руль, потому что несколько месяцев назад у Гарри на год отобрали права. Лили ухмыльнулась: профессор Генри Диллинг, вождение в нетрезвом виде!.. Он любил иногда приложиться, хотя обычно под мухой за руль не садился. Не повезло… Лили повела плечами.

Гарри тихонько насвистывал. Последние полчаса – одну и ту же мелодию: «Что будет, то будет». У Лили уже гудело в голове, и она сказала:

– Ради бога, смени пластинку.

– Зачем? – засмеялся Гарри. – Сегодня я специально. Эзотерическая связь.

Лили не поняла, о чем он, как частенько не понимала, если он использовал сложные слова. Да и не важно. Он дал ей новую жизнь. Пусть занимается своими эзотериками и пусть хранит свои маленькие секреты, если хочет. Гарри обучал ее последние три года, но совершенно ясно: как она ни старайся его догнать, он будет жить в высотах, недоступных ей. Впрочем, Лили и не беспокоилась – пока он добр к ней. А он добр. Он столько сделал для нее! Чертовски много. Гарри дал ей новую жизнь, а теперь, по его словам, ее ждет еще больше. Горы денег. Лили вела машину, умело и осторожно, а мысли были заняты роскошью: норковая шуба, дорогие отели, вилла на солнце и сама она у бассейна в бикини… Кстати, надо заняться фигурой. Как бы ни любил ее Гарри, а несколько футов стоит сбросить… тут и тут.

На окраине Ньюбери Гарри сказал:

– Останови на следующем перекрестке.

Затем достал лопатку с заднего сиденья и произнес, словно отвечая на вопрос:

– Дай эксперту комок земли – и он скажет, в чьем саду ты копался. Наука очень усложнила жизнь.

Когда она остановилась у перекрестка, Гарри вышел с лопаткой. Лили опустила стекло, закурила и смотрела, как высокий худой Гарри – иссиня-серый силуэт под светом морозных звезд – исчезает среди деревьев. Лили затянулась, потом раскинула руки и расслабилась после долгой езды. При всем уме он все-таки мальчишка… вечно делает из мухи слона. Все окружает тайнами просто для развлечения. Взять хотя бы Билли Э. Что за детский сад!.. И все же он ее, Гарри. Они близки, очень близки. «Комплиментарны». Новое слово. А эзотерическая связь? Это что? Что-то про любовь? Нет, там эротическая. Эротическая связь. Лили улыбнулась сама себе. Этого у них в избытке, и будет еще – до окончания ночи. Она чувствовала его возбуждение. А если он в таком состоянии, или немного выпьет, то можно не сомневаться… Но все же из-за чего весь сыр-бор, ночная поездка, таинственность и чемоданчик, который Гарри закопал бог знает где? Если бы он хотел, то рассказал бы. Не хочет – она не станет спрашивать. Зачем? Сегодня она вела машину, выполняла распоряжения, не задавая вопросов… как выполняла его распоряжения последние годы. Никаких вопросов. Все, что он делает, правильно. Она была довольна и благодарна за спокойствие, которое принес ей Гарри, забрав из-за прилавка аптеки «Бутс» – больше не нужно продавать косметику и аспирин. И если Гарри желает хранить секреты, пусть его. Пока он добр к Лили, может вертеть ею, как заблагорассудится. Она не против. Ей хватает доброты. Скажем прямо, женщине приходится терпеть.

Гарри вернулся без лопатки.

– Зашвырнул в пруд. Вода разбилась, как зеркало, и я вспугнул двух уток. – Нагнувшись, Гарри взял у Лили сигарету и затянулся. Отдав сигарету, он провел ладонью по щеке Лили до изгиба теплой шеи.

Она повела машину дальше. Началась знакомая дорога: деревья, поля и силуэты появлялись, как старые друзья. Бледные лица знакомых коттеджей и гостиниц отмеряли мили, пока они не добрались до своего городка.

Гарри вышел и поднял гаражную дверь, потом они пошли в дом – он обнимал Лили за плечи, и дыхание клубилось перед ними в холодном ночном воздухе.

Гарри налил виски. Он улегся в кресло, положив ноги на другое, и, несомненно, был возбужден.

– Ты большая, прекрасная девочка, и я завалю тебя любовью и роскошью.

Лили отпила виски и улыбнулась – она видела себя бездельничающей в воде бассейна, выложенного голубой плиткой, чувствовала, как ветер играет ее волосами, когда она ведет дорогой кабриолет… в тепле нескончаемого летнего дня видела рядом с собой Гарри; их сильную и верную любовь ничто не в состоянии тронуть или замарать.

В два часа ночи невысокий, толстый, немного раздраженный мужчина, укутанный в пальто, топая задубевшими ногами по замерзшей траве, чтобы согреться, наконец увидел, что свет в спальне погас. Облегченно хмыкнув, мужчина двинулся по переулку к своей машине, припаркованной в полумиле от дома. По крайней мере, думал он, увидел, как приехали, хотя жалко, что проморгал их отъезд. Хитрые, сволочи, проделывали такое и прежде. Наверное, уехали ранним утром. Придется как-то заполнять пробел в рапорте. Черт с ними, напишет, что потерял их в пробке. Какая разница? Не впервой. В любом случае, если бы это было действительно важно, Департамент выделил бы ему пару помощников, чтобы обеспечить круглосуточное наблюдение. Эти двое уютно свернулись в постельке, а он тут на морозе, и ноги уже как две мраморных могильных плиты. Мужчина яростно выдохнул и подумал, удастся ли раздобыть выпивку у ночного портье. Ром, большой стакан рома… Даже мышцы заныли.

На следующий день – в субботу – Лили и Гарри поездом отправились в Лондон. Лили везла с собой большой чемодан. Утром она вылетела из Хитроу. Гарри купил ей в дорогу несколько женских журналов, суетился вокруг нее, обнял и поцеловал на прощание, улыбнувшись своему отражению в темных очках, – Лили считала, что в них похожа на кинозвезду. Гарри знал, что зарубежные поездки все еще ей нравятся, она ощущает себя важной персоной. Дитя и женщина. Гарри любил ее всей силой, на какую был способен, однако главным удовольствием, признавал он, было обладать ею. Она – его.

Проводив Лили, Гарри зашел в телефонную будку в главном зале, набрал лондонский номер и назвал добавочный Департамента. Когда отозвался знакомый голос, Гарри сказал:

– Это Диллинг. Подъеду через час. Без товара – в целях безопасности я его спрятал. Знаю, я обещал привезти, но вчера я передумал. Сперва надо обсудить финансовые вопросы.

Голос в трубке печально проговорил:

– Совершенно излишняя предосторожность. Обычная деловая сделка, хотя должен заметить, что многие считают ваши условия чересчур завышенными. Нам нужно некоторое время, чтобы принять решение.

– Пожалуйста. Только не забывайте, что есть и другие рынки, где, я уверен, финансовые вопросы не станут препятствием.

Голос, слегка обидевшись, ответил:

– Во имя наших добрых отношений – я не слышал этих слов, и пожалуйста, никому их не повторяйте. Это будет слишком опрометчиво.

– Не повторю, – заверил Диллинг, – если меня не вынудят.

Он повесил трубку и отправился к выходу из терминала, чтобы взять такси. Пусть говорят что угодно, у него довольно причин не доверять Департаменту, пока юристы не скрепят все контрактом. Диллинг поднял руку, подзывая такси; он думал о Лили, едущей в аэропорт, о Лили, которую впервые увидел за прилавком аптеки «Бутс» в Акфилде, вспомнил прикосновение ее руки, когда она отдавала ему сдачу. И с мыслями о Лили он рухнул замертво от сердечного приступа в тот миг, когда рядом притормозило такси.

Сорок один год, не женат… Полиции понадобилась неделя, чтобы опознать покойного. В «Таймс» сообщение о смерти заняло треть колонки. Но если полиции понадобилось время на опознание, кое-кто знал о смерти Диллинга через три или четыре часа. В квартирке в Челси имущества было немного – мебель, одежда, книги… пять тысяч фунтов на депозите в банке. В банке хранилось и завещание. Все, что имел, Генри оставил мисс Лили Бренде Стивенс, проживающей в доме «Олд-Крофт», Спартон, графство Беркшир. В «Олд-Крофт» сдавались меблированные квартиры, и рента истекла как раз через неделю после смерти Диллинга, на чье имя был составлен договор.

Лили остановилась во Флоренции, в номере, снятом в отеле «Эксцельсиор». Не испытывая недостатка в деньгах, она просто ждала вестей от Диллинга. О его смерти она узнала через месяц от новой флорентийской подруги, но не подозревала, что он завещал ей все имущество. Известие вызвало слезы и искреннюю, хотя и не совсем обычную печаль. Лили расстроилась, что пропустила похороны – как бы она смотрелась в черном, одинокая скорбящая фигура… Вскоре Лили успокоилась. Благодаря подвижному и довольно рассудительному характеру, не испытывая недостатка в здравом уме, она решила, что время и удача, при некоторых ее собственных усилиях, предоставят ей новый поворот в жизни. В конце концов, Гарри и сам бы хотел, чтобы она не горевала вечно. Конечно, любовь на время ушла из ее жизни, но пока она ощущает доброту и уют, жаловаться не на что. Все само собой образуется.

Ее разыскивали, однако выследили только спустя долгое время. Прошло полгода; Лили, сменив по пути несколько стран, приехала во Францию.

Первым ее нашел Департамент – подразделение министерства обороны. Само его существование никогда не признавалось официально. Функции Департамента – количество их росло в интересах национальной безопасности – существовали, сколько существовало общество. Его действия были скрытны и неделикатны. В интересах безопасности и экономики следовало руководить некоторыми персонами и некоторыми ситуациями, управлять, организовывать, подхлестывать или подавлять, не утомляя и не беспокоя общественное мнение знанием всех неправедных военных хитростей, которые – в интересах национального благополучия – негласно имел право применять Департамент. Убийство, шантаж, подделка, похищение и предательство были в Департаменте обычным делом. Само существование Департамента всеми отрицалось. Агенты и оперативники Департамента жили в обществе, но действовали вне его. Большинство пришли в Департамент, уже имея представление о его исключительных особенностях, и были готовы их принять. Однако никто изначально не представлял полных масштабов, и понимание приходило слишком поздно – человек смирялся, даже испытывал своеобразную гордость и удовлетворение от участия в работе, которая сначала меняла его, потом изолировала, а в итоге наделяла бесчеловечностью, которая, по сути, делала его изгоем. Главой Департамента был сэр Джон Мэзерфилд.

Расшифрованное сообщение о подробностях ситуации с Лили и ее местонахождении ожидало сэра Джона на рабочем столе, когда он вернулся с обеда – из ресторана «Скотт» на Маунт-стрит. Поднеся листок к окну, сэр Джон читал его под лучами солнца. Далеко внизу бурые, грязные воды Темзы катились к морю; черные баржи, как связанные водяные жуки, прокладывали путь против течения, борясь с отливом.

Сэр Джон носил изящный коричневый костюм, его движения были резки и даже немного суховаты. Почти шестидесятилетний, он тщательно следил за собой; на лице читались лишь полное владение эмоциями, сдержанность, точность и непогрешимость. Седые усы были строго подстрижены и причесаны, ногти на желтушных руках – безукоризненны.

Сэр Джон вернулся к столу и нажал кнопку, вызывая Коппельстоуна. В ожидании закурив, он выпускал дым изящными завитушками, между затяжками отставляя сигарету в сторону от себя, словно страшась даже мысли, что хоть крошка пепла упадет на одежду. По его виду невозможно было предположить, что он в ярости. А сэр Джон гневался – на тупость и неумение, сопровождавшие эти розыски последние полгода. Свои чувства он никогда не проявлял в офисе, и мысли его лишь частично открывались в речах. Немногословный, он был закрыт для тех, с кем работал.

Вошел Коппельстоун – крупный мужчина далеко за сорок, с редеющими светлыми волосами и с большим румяным лицом младенца. Над верхней губой виднелся свежий порез от бритья. Редкое утро обходилось без того, чтобы Коппельстоун не порезался. Причина была известна сэру Джону: Коппельстоун ложился спать, изрядно нагрузившись виски. Сэр Джон знал о Коппельстоуне практически все.

– Она в Сен-Жан-де-Люз. – Сэр Джон поднял записку.

– Да, сэр Джон. Совсем недалеко. Мы нашли бы ее через неделю, но наши французские агенты…

– Не важно, – угрюмо прервал сэр Джон. – Вы знаете, что нужно делать. Кто будет с ней работать?

Вопрос был риторический. Коппельстоун понимал, что сэр Джон уже решил, кто будет с ней работать.

– Выбор невелик. Работа долгая и утомительная.

– А возможно, и безрезультатная. Все может оказаться бессмысленной фантазией – но пока это не выяснится, мы должны работать всерьез. Если все правда, то у нас проблемы. Девица унаследовала все состояние Диллинга. По нашим данным, она глупая и ветреная. Однако если профессор не шутил, то она будет претендовать на сотни тысяч фунтов.

Сэр Джон аккуратно положил сигарету в пепельницу и посмотрел, как легкий завиток сизого дыма уносит сквозняком в открытое окно.

– Ветреная – не обязательно легкомысленная к деньгам. Нам нужно необремененное имущество. Значит, от девицы надо избавиться.

Безучастно, словно о второстепенном вопросе, Коппельстоун спросил:

– Это совершенно необходимо?

– Вы не в финансовом комитете, Коппельстоун. Если мы можем что-то получить дешевле, мы получаем. Если можем получить даром – плевать на дешевизну. Когда получим от девушки то, что нам нужно, ее придется убрать. И учтите, об этом не должен знать тот, кто с ней будет работать. Пусть машет морковкой громадного состояния.

Восемью этажами ниже, подумал Коппельстоун, по набережной идут мужчины и женщины, которым ничего не известно про мир, где человеческая жизнь не стоит ничего. На мгновение ему захотелось оказаться дома, запереться в квартире и налить первый вечерний стакан виски – на пути к забвению. Слишком многое было на его совести, чтобы в одиночку сталкиваться по ночам с яркими воспоминаниями.

– Значит, это приказ, сэр Джон?

– Разумеется. Если Диллинг предложил стоящую вещь, мы сэкономим налогоплательщикам приличные деньги. С министром согласовано, хотя сначала он завел обычную христианскую шарманку… Полагаю, этим делом займется Гримстер.

Сэр Джон взял сигарету, аккуратно стряхнул пепел и, подняв тремя пальцами сигарету вертикально, словно маленький факел, продолжил, обращаясь скорее к сигарете, а не к Коппельстоуну:

– С Гримстером получилась накладка. Мы совершили ошибку. Теперь он ненадежен.

– Он с самого начала знал о наших методах.

– Разумеется, он не дурак. Он – первоклассный специалист, но мы превратили лучшего в потенциальную угрозу безопасности. Теперь уже ничего не исправишь.

– Вряд ли он созреет…

– Вы не правы, Коппельстоун, дайте ему время, и Гримстер придет к выводам. Неразумно ждать, пока он повернет против нас. Полагаю, его хватит только на одно задание.

Коппельстоун, которому Гримстер нравился, попытался вступиться:

– Я не был бы так уверен…

– Ему нужны четкие доказательства, которых у него никогда не будет. В конце концов он примет за доказательства то, что говорят ему здравый смысл и знание Департамента. Гримстер нравится мне, как и вам, а может, даже больше. Пусть выполнит задание; когда закончит и девушка уйдет, Гримстер тоже должен уйти. Немедленно отправьте его в Сен-Жан-де-Люз и предупредите, чтобы обоих ждали в Хай-Грейндж.

– Слушаюсь, сэр Джон. Что я должен рассказать Гримстеру о девушке?

– Расскажите сколько нужно, чтобы он мог работать. Если он догадается, что ее ждет потом… значит, догадается. А, вот еще: я забыл трость в «Скотте». – Сэр Джон протянул Коппельстоуну номерок гардероба. – Пошлите кого-нибудь забрать, хорошо?

Коппельстоун вышел, держа номерок в руке. Жаль Гримстера, подумал он без особых эмоций. Предел жалости в Департаменте все преодолевают довольно быстро. Собственно говоря, исчезновение Гримстера на руку Коппельстоуну. Он всегда считал, что сэр Джон рассматривает Гримстера как своего преемника. Если Гримстера не будет, то Коппельстоун – следующий в очереди. Он посмотрел на номерок… в «Скотте» обед что надо – устриц в августе нет, но, наверное, морской язык «соль маньер», потом – стейк, полбутылки недорогого бургундского «бон» – на вине сэр Джон экономил, – потом в офис на такси; и обречь двух человек на смерть так же просто, как послать за тростью. Никакого милосердия, только холодная, несгибаемая верность многоликому богу по имени Безопасность, чудовищу, взращенному для защиты мужчин и женщин, бредущих по улицам далеко внизу, во имя которых вырастали сотни тупых и жестоких нелюдей.

Возвращаясь в собственный кабинет, Коппельстоун заглянул в маленькую комнату, которой пользовался Гримстер, если появлялся в здании. В комнате никого не было, но на столе лежала записка: «Пошел в кино. Вернусь полшестого. Билетерша знает мое место. Звонить 01-293-4537. Дж. Г.».

К углу стола были прикреплены тиски для изготовления наживки, а на столе стояла коробка с кучей материалов, шелковых ниток, перьев, лаков и множество крючков разного размера. В тисках была наполовину готовая муха. Коппельстоун поднял веер перьев и погладил пальцем. Гримстер, подумалось ему, ныряет с головой в какую-то киношную фантазию, которая и близко не лежала с теми фантазиями, которые он сам осуществлял… Теперь его ждет очередная, последняя фантазия, которую он разделит с ветреной блондинкой двадцати двух лет, бывшей продавщицей из «Бутс»; с девушкой Диллинга – Диллинга, который разговаривал с Коппельстоуном за несколько минут до смерти. Сейчас эта девушка путешествовала с миссис Джудит Хэрроуэй, богатой и неугомонной вдовой… Гримстеру предстоит убалтывать и холить эту девушку, сблизиться с ней и выжать досуха. А потом ее с изящным мастерством ликвидируют, поскольку нет сомнений, что Диллинг предложил на продажу нечто, стоящее заявленной цены. Диллинг не стал бы предлагать липу. А когда исчезнет девчонка, придет пора исчезнуть и Гримстеру.

Глава 2

Служанка провела Гримстера в гостиную, и он ожидал миссис Хэрроуэй у большого окна, глядя на сад с китайскими розами и олеандрами, что спускался к шоссе, ведущему от Сен-Жан-де-Люз к испанской границе. За шоссе начиналось подножие невысоких бледных скал, а дальше был виден Атлантический океан – серый, с барашками от сильного ветра, который то и дело потрясал окно. Услышав шаги миссис Хэрроуэй, Гримстер повернулся.

Сильное и приятное лицо встретило хозяйку теплой улыбкой. Впрочем, миссис Хэрроуэй понимала, что улыбка ничего не значит, ведь прежде они не встречались. Видимо, это профессиональное – когда таким людям что-то нужно, все, что они говорят и делают, носит пробу достоверности. Чуть больше сорока, серо-стальные волосы коротко пострижены, костюм с иголочки, тщательно начищенные ботинки, голубая рубашка, синий галстук. Миссис Хэрроуэй уловила каждую деталь.

– Миссис Хэрроуэй? – сказал он неожиданно глубоким голосом, хотя и с легким провинциальным акцентом. – Я Джон Гримстер. Думаю, наши люди вам звонили?

– Звонили. Вы приехали забрать Лили.

Гримстер улыбнулся:

– Забрать? Ну, не совсем. Нам нужна ее помощь. Ей самой это выгодно.

Миссис Хэрроуэй твердо ответила:

– Честно говоря, когда вы говорите, будто кому-то выгодно вам помогать, значит, вам это гораздо выгоднее. Мой покойный муж занимался политикой. Я знаю, как работают мозги правительства. Чистые мозги – без тела, которое могло бы считаться с чувствами простых людей.

Гримстер кивнул, частично соглашаясь; и все же она не права: даже мозги действуют не на уровне простого человека.

Миссис Хэрроуэй – высокая и хорошо сохранившаяся – была бодра не по годам; она не боролась отчаянно с возрастом, а вела с ним планомерное сражение, опираясь на здравый смысл и деньги.

– Мы ждем от нее добровольного сотрудничества, – сказал он. – Утрачена очень важная работа профессора Диллинга. Мисс Стивенс единственная, кто может помочь нам найти пропажу. Кроме того, нужно прояснить вопрос имущества, которое она наследует. Полагаю, ей об этом уже известно?

– Известно, и она очень довольна. Ей еще никто не оставлял деньги. И не беспокойтесь по поводу сотрудничества. Жаль с ней расставаться, но все равно к этому шло. Я начинаю ее утомлять. Полгода – максимум, сколько может выдержать молодая женщина в компании старой.

– Старой?

В голосе Гримстера не было и тени фальшивой галантности.

– Мне почти семьдесят.

– А как вы с ней познакомились? – Он знал, что миссис Хэрроуэй в данную минуту решает – нравится он ей или нет. Когда-то, возможно через мужа, она сталкивалась с Департаментом вроде гримстерского, и встреча оставила не лучшие впечатления. Впрочем, лично его решение миссис Хэрроуэй не волновало. Как только он получил задание, большинство его личных чувств отправилось на хранение на привычный склад, где собиралась пыль, мебель и утварь.

– Столкнулись в гостинице во Флоренции. Подружились, и именно я сообщила ей о смерти Диллинга. У бедняжки кончались деньги. Два или три итальянца уже начали обращать на нее внимание. Так что я взяла девочку под свое крыло в качестве компаньонки. – Миссис Хэрроуэй помолчала и продолжила тем же тоном: – Диллинг был ее единственным мужчиной и, как я понимаю, действительно о ней заботился. Мне не хотелось, чтобы второй опыт Лили был связан с каким-нибудь миланским производителем, который будет любить пасту и кьянти больше, чем ее. Мы много путешествовали – не люблю долго оставаться на месте. Вы женаты, мистер Гримстер?

Резкий порыв ветра потряс окно, и Гримстер невольно вздрогнул, словно в комнату ворвался ветер.

– Нет, не женат, миссис Хэрроуэй. – Этот ответ предназначался собеседнице, а про себя он сказал «да» – окончательно и бесповоротно женат на прошлом, и эта холодная любовь не позволит другому человеческому существу его расшевелить.

Миссис Хэрроуэй подошла к двери и нажала кнопку на стене.

– Я просто хочу знать, что за ней присмотрят. В каких-то вопросах она глупенькая, в других – на удивление рассудительна. Диллинг пытался ее учить. И многому научил. Как вести себя и как разговаривать в компании, для которой он ее предназначал. Она немного овладела итальянским и французским, но ум у нее не блестящий. Читать что-нибудь, кроме журналов, ей скучно. Пока Лили уютно и за ней присматривают, она готова просто сидеть и грезить наяву. Что меня вполне устраивает. Интеллектуальных компаний мне с головой хватило с моим покойным мужем.

– Ей будет уютно, – сказал Гримстер, – и за ней присмотрят.

Она пришла в ответ на звонок и представилась Гримстеру. Высокая, очень симпатичная блондинка обладала довольно крупной фигурой, пока что не приносящей хлопот; лет через десять она забеспокоится, начнет соблюдать диету и отказываться от шоколада и кремовых десертов. Держалась Лили хорошо и явно гордилась фигурой. Для знакомства она не пожалела макияжа.

«Интересно, – подумал Гримстер, уже знающий немного о Диллинге, – одобрил бы профессор такой переизбыток?»

Под косметикой кожа на овальном лице была гладкой и загорелой. Красотка, женщина от и до – трудно было поверить, что она принадлежала одному Диллингу. Возможно, правда вскроется, когда начнется разговор. Но, взглянув однажды на такую женщину, ни один мужчина не успокоится. Каре-зеленые глаза, большие упругие губы – и целая череда выражений, сменившихся за несколько секунд на лице Лили, пока она приспосабливалась к Гримстеру и новым обстоятельствам. Во время разговора он с радостью отметил, что на лице постепенно проявилось приятное безразличие – Лили успокоилась. Расслабившись, она стала собой – безмятежной одалиской, ждущей, когда ей скажут, что делать дальше. Ее грудной голос, с не слишком нарочитым налетом аристократичности, был полон невинной чувственности. Она протянула для рукопожатия ладонь – мягкую, широкую и влажную.

Когда миссис Хэрроуэй оставила их, они сели, и Гримстер сказал:

– Мисс Стивенс, мы хотим, чтобы вы согласились помогать нам по своей доброй воле.

– Да, конечно. Что я должна делать?

– Ничего особенного. Сейчас нужно просто побеседовать с вами… о профессоре Диллинге.

– А в чем дело? – Вот она, проницательность, о которой говорила миссис Хэрроуэй.

– Объясню позже. Это не займет много времени, самое большее – месяц; вы будете жить в сельском домике, ни в чем не нуждаясь.

Лили закурила, чуть нахмурившись, и сказала:

– А правда, что Гарри все оставил мне? Это не вранье?

– Правда. Впрочем, это не слишком много. Мебель, личные вещи и около пяти тысяч фунтов.

– Для вас пять тысяч фунтов – не слишком много?

– Ну конечно, иметь их приятно.

Она засмеялась всем телом; плечи и грудь пришли в движение – естественное, которое словно выставило ее напоказ, хотя и вполне невинно. Смех замер вместе с резким движением головы.

– В этот сельский домик меня повезете вы?

– Нет, я довезу вас только до Парижа. Потом вас будет сопровождать другой человек, а я подъеду позже.

– Где это место?

– В Париже вам сообщат. Где-то в Англии.

– К чему такая секретность?

Гримстер улыбнулся:

– Правительственные структуры!.. Профессор Диллинг был очень важной персоной.

Лили согласно кивнула:

– Бедный Гарри… представить только: вот так рухнуть замертво, через несколько минут после того, как мы расстались, а я ни о чем не догадывалась. Не знаю, что бы я делала без миссис Хэрроуэй.

На лице Лили появилось серьезное выражение, словно она решала – не следует ли, просто из приличия, выдавить слезу. Потом она внезапно улыбнулась и добавила:

– Наверное, попала бы в затруднительное положение с каким-нибудь итальянским Ромео.

Может, и так, подумал Гримстер. И сейчас он расспрашивал бы ее на снятой на лето вилле в Портофино – или на острове Лидо, причем одышливый итальянский магнат гораздо меньше понимал бы в происходящем, чем миссис Хэрроуэй. Впрочем, так было бы даже лучше, подумал Гримстер. Легче иметь дело с мужчиной – безжалостно припугнуть и пригрозить неприятностями с местной квестурой.

– Как мне вас называть? – спросила Лили. – Все время мистер Гримстер?

– Меня зовут Джон. Если хотите, давайте Джон и Лили.

– Хорошо. Только пусть лучше Джонни. И вы на самом деле… как называют агентов тайной службы?

Он рассмеялся:

– Я работаю в Департаменте министерства обороны. Гражданский служащий. Мы просто хотим, чтобы вы помогли нам в некоем расследовании по поводу профессора Диллинга. Главное, не допустить огласки. Если встретите кого-нибудь знакомого, скажите только, что возвращаетесь в Англию, в сельскую местность – разобраться с вашим наследством.

На самом деле ничего ей не сболтнуть – Гримстер позаботится, чтобы знакомых она не встретила.

Как ни странно, Лили ответила:

– Честно говоря, Джонни, я вам не верю. У вас такой вид, будто вы храните страшные секреты. Когда мы с Гарри жили в деревне, один человек следил за нашим домом целую неделю, и Гарри сказал, что это секретная служба и чертова трата денег.

Гримстер покачал головой:

– Любой, кто хочет что-то узнать, – тайный агент. В мире их полно. Парни, которые катаются в фургонах, вынюхивая, есть ли у вас лицензия на кабельное телевидение. Инспекторы, которые подозревают, что вы бьете свою собаку или жену. – Гримстер улыбнулся и продолжил, выбирая слова, которые будут понятны и близки Лили: – Я служу обществу. Обычно с девяти до пяти, если не дадут особую работу вроде этой, а такую работу любому приятно получить. Несколько недель пожить в шикарном сельском доме с симпатичной девушкой и задавать ей всякие вопросы. И не думайте, что мы чего-то требуем даром. Возможно, мы найдем в наследстве профессора Диллинга нечто такое, о чем не знают юристы и что принесет вам деньги, много денег. Даже если не принесет, вам заплатят за беспокойство в дополнение к месяцу каникул. А потом сможете, если пожелаете, вернуться к миссис Хэрроуэй.

– Она милая и многому меня научила, пока мы путешествовали. Иногда со служащими отеля или официантами приходится обращаться строго. Ведите себя, словно вы – хозяин заведения. Это работает, если у вас есть деньги. И все же… у меня теперь пять тысяч, и не знаю, захочу ли вернуться. То есть не знаю, захочу ли я к ней вернуться. – Лили рассмеялась. – Гарри бы мне дал за это! Когда мы впервые познакомились, я не знала, что такое инверсия. И еще многого не знала… Бедный Гарри. Он был так терпелив и так любил меня, но к нему было так трудно пробиться.

Лили положила ногу на ногу, пригладила край юбки и, достав зажигалку и новую сигарету, продолжила с кокетливой ноткой:

– Мне кажется, и вы такой же. Терпеливый и любящий – если захотите, и тоже не пробиться к вам.

– Да вы уже сделали это, – ответил Гримстер.

Лили кивнула:

– Снова инверсия. Гарри говорил, что это ни черта не запрещено, если хочешь что-то подчеркнуть.

Гримстер улыбнулся, чувствуя, что Лили становится уютно с ним, что с ней не будет хлопот; под карамельным личиком и манящим телом скрывались характер и сила. Глядя на изящные, сладкие изгибы ног Лили, на купола полных грудей, Гримстер понимал, что несколько лет назад им завладела бы непритворная похоть. А сейчас он думал лишь о задании – проникнуть в ее мозг и память. Беспокойства Лили не вызывала, нужно только настроиться на ее волну и регистрировать получаемые сигналы. Терпение, любовь и закрытость. Все это есть – кроме любви, которая погибла навсегда, когда убили Вальду.

Он оставил Лили в Париже, в посольстве, и улетел в Лондон в одиночестве. То, что именно его посылали в Сен-Жан-де-Люз, чтобы довезти Лили до Парижа, немного удивило Гримстера. Он мог бы встретиться с девушкой в Хай-Грейндже. Возможно, сэр Джон по какой-то причине хотел сначала познакомить их, чтобы проверить еще что-то… Впрочем, не важно. Есть задание – выполняй, придерживаясь указаний. Зачем – не твое дело.

Стоило Гримстеру вернуться домой, как в гости явился Гаррисон – точно к первому вечернему виски. С Гаррисоном они познакомились еще мальчишками в Веллингтоне. Гаррисон жил в соседней спальне и не умел приготовить даже кружку какао, зато постоянно таскал с собой силки и рогатки, и даже запрещенное разборное духовое ружье – он вел нескончаемую войну с белками и кроликами, ставил на ночь удочки в озере у колледжа и однажды вытащил трехфунтового карпа, с одного боку покрытого плесенью. Теперь Гаррисон по-прежнему выслеживал и расставлял силки. Он и сам понимал, что однажды попадется, что никак не ослабляло его радостного влечения к обману и уверткам. Этот толстый, одышливый тип беззаботно подсмеивался над отдаленным будущим – были бы только деньги на текущем счету, женщина на ночь и участие в темных делишках, где требуется неслышная поступь и знание повадок всяческой дичи. Гаррисон не состоял ни в какой организации. Он был фрилансер, знал всех участников игры и с легкостью менял хозяев, храня верность только собственным телесным слабостям; смышленый дикарь, обозленный на общество, засадившее его в клетку. Сэр Джон знал о дружбе Гримстера с Гаррисоном и приказал продолжать отношения – ведь если Гаррисон надеялся что-то получить, то и от него можно было получить что-то.

Гаррисон налил себе виски.

– Давненько тебя не видел, Джонни.

– Страдал?

– Нет. Ты часто проверяешь комнату от «жучков»?

– Никогда. Все, что тут говорится, доступно миру.

Гаррисон захихикал, добавил еще виски и бережно опустил в кресло пухлую задницу. Потом кивнул, сделал глоток и произнес:

– Ты мог бы хорошо заработать, если бы согласился сотрудничать…

– Меня не интересуют деньги.

– А месть?

– Хочешь, чтобы я тебя вытолкал, продолжай в том же духе.

– Меня придется долго толкать, чтобы сдвинуть с места. На прошлом взвешивании – сто двенадцать килограммов. И я знаю тебя. Месть торчит в твоем мозгу, как опухоль.

– Изящно сказано. – Однажды Гаррисон погибнет в переулке; он сам это знал, но ему казалось, что это очень далеко, а пока он успеет заработать и потратить кучу денег и завалить кучу женщин.

– Когда-нибудь я выскажусь проще. Выложу все факты о смерти Вальды тебе на колени. И ты выйдешь на рынок. Ты захочешь их сделать. Ты вгрызешься в большую работу, вроде нынешней, а потом дашь деру, так набив карманы, что не хватит сил по трапу взобраться. Поверь, наемник Гаррисон в этом толк понимает… Есть комментарии?

– Нет.

Не для Гаррисона. Хотя ясно, что человек близок к истине, суть истины – доказательства. А получив доказательства – что весьма маловероятно, ведь Департаменту не привыкать прятать концы в воду, – что он станет делать? Свихнется от ярости? Встанет на сторону зла – возьмет меч и начнет буйное веселье? Бог знает. Не все можно предугадать.

Гаррисон, словно прочитав его мысли, сказал:

– В душе ты уверен, что именно они убили Вальду.

– Заткнись! – бросил Гримстер, не повышая голоса.

– Да с чего бы? С самого Веллингтона ты велишь мне заткнуться, а я никогда не слушался. Как хороший мальчик, ты попросил разрешения жениться. Они слишком много вложили в тебя, чтобы рисковать разговорами на подушке, – хотя если бы понимали тебя, как я, то знали бы, что никакого риска нет. И они… зачем отказывать напрямую? Это грубо. Они сказали: «Хорошо, назови дату» – и убрали Вальду за день…

– Ублюдок!

Гримстер вскочил с кресла и вцепился в толстую шею Гаррисона, давя все сильнее и настойчивее. Жирное лицо с прожилками медленно темнело, а Гаррисон сидел, не сопротивляясь, и терпел; на налитом кровью лице пробивалась пародия на улыбку. Гримстер взял себя в руки и медленно отошел.

– Спасибо, – прохрипел Гаррисон. – Я-то полагал, что ты швырнешь стакан, как в прошлый раз… Меня не проведешь, всегда распознаю актерство.

– Мы старые друзья, – кивнул Гримстер. – Можно позволить себе время от времени расслабиться.

– Так для того и нужны друзья! Ну и денег иногда занять. – Гаррисон допил виски и поднялся, чтобы налить себе еще. Интересно, почему единственный в мире человек, которого он когда-либо любил, понимал и которым восхищался, наехал на него, как не наезжал со дня смерти Вальды? Потому что любил его так, что хотел уничтожить? Психологическая чушь. Потому что он – Гримстер – кремень, укор вечному браконьеру, наемнику, подчищале?

Гаррисон одним глотком прикончил стакан и сказал, глядя на часы:

– Мне пора. Через час нужно оседлать маленькую вдовушку. Человеку моей комплекции нельзя пропускать упражнения. Если вдруг захочешь переметнуться и получить мешок рублей, юаней, песо, динаров, долларов или чего еще, звякни. Могу предъявить сколько угодно свидетельств тех, кто делал это и жил потом долго и счастливо. Спокойной ночи, Джонни.

Когда Гаррисон ушел, Гримстер потянулся к подлокотнику кресла и выключил встроенный магнитофон. Утром он, как положено, передаст кассету Коппельстоуну. Уже набралась солидная Гаррисониана. Пусть знают, что происходит. Если они невиновны, тогда доверие должно быть обоюдным; если нет, однажды он увидит или услышит что-то, и тогда…

Гримстер взял сигару, закурил и бесстрастно подумал: «Господи, когда все это началось?»

В тот день он начал задавать вопросы о своем считавшемся мертвым отце. В тот день в Веллингтоне, когда стало ясно, что мать больше не в состоянии платить взносы; она работала домохозяйкой у богатого фермера в Йоркшире, а до того – гувернанткой, кухаркой, горничной и домработницей, компаньонкой во множестве домов по всей стране. В последнее время он получил все нужные доказательства – тайком от нее; стол обыскан – ключи и замки его не останавливали, – праздные вопросы в течение месяцев и поиск противоречий, и наконец точно установленный факт: он незаконнорожденный. Господи Иисусе, чего она беспокоилась? Незаконнорожденный, так что? Но для нее это был величайший грех в жизни. Даже сейчас, когда они изредка встречались, ему порой хотелось обнять ее и сказать: «Забудь». Именно с этого началась карьера Гримстера, зародилась его страсть и любовь к раскрытию тайн и работе с человеком, чтобы ненавязчиво выведать правду. Первой тайной было его собственное происхождение. К шестнадцати годам он знал все, кроме имени отца; воображение и растущее понимание того, как устроен мир, помогли заполнить пробелы. Восемнадцатилетнюю горничную соблазнил сын хозяина дома. О ней и о ее ребенке позаботились: отец поддерживал его негласно через мать, из приступа вины или из гордости решил, что сыну следует учиться в Веллингтоне, научиться рыбачить, охотиться и скакать верхом, стать настоящим джентльменом, хоть и не по родословной. В двадцать один Гримстер обнаружил новые тайны, требующие разгадки, и проявил любовь к секретам и страсть к сложным головоломкам. От службы в армии он почти без суеты ускользнул в Департамент и через несколько месяцев признал его своей первой любовью. К неизвестному отцу он не испытывал никаких чувств, кроме полного понимания. Жалости к себе не ощущал. Этого чувства он не испытывал никогда, даже узнав за несколько недель до свадьбы о гибели Вальды. Он уничтожил все ее фотографии, все письма, все вещи, связанные с ней. Они не были нужны, чтобы жила память, а горе он заменил напряженным ожиданием момента истины, который даст ему возможность действовать. Мужчина приятный, но жесткий и безжалостный, Гримстер полностью владел собой, лишь изредка изображая какие-то чувства перед Гаррисоном – в интересах Департамента и ради своих целей, пришпоривая приятеля: пусть достанет доказательства, если сможет. Гримстер жил в ожидании дня, когда с полным правом даст волю жестокости и, не заботясь о последствиях, покончит с воздержанием ума и тела.

Самый опасный зверь – человек, который точно контролирует и совершенствует свою одержимость.

А сэр Джон Мэзерфилд знал об этом и в некоторой степени восхищался, поскольку причиной всему была одна из редких ошибок Департамента. Разумеется, никто из агентов Департамента не был нормальным. Нормальный человек не смог бы там работать. Сами требования Департамента выходили за рамки. Задачи были бесчеловечны, но оставались необходимыми, хотя это не признавалось открыто. Главная печаль сэра Джона – не ведомая никому – состояла в том, что блестящая военная карьера обособила его и выставила естественным главой Департамента, инспектором манежа, способным проявить жестокость и коварство к любому из подчиненных. Сейчас тигром на арене оказался Гримстер, к которому можно обернуться спиной лишь на краткое мгновение. И все же его работа затмевает остальных и ставит его в особое положение – до того дня, уже близкого, когда сэр Джон, чувствуя тайное растущее напряжение, не захочет покончить со всем и не расправится с тигром.

А пока под лучами августовского солнца, заливающего окна высоко над рекой и трогающего серебряные рамки фотографий жены и двоих сыновей на столе, сэр Джон, то и дело еле заметно улыбаясь, инструктировал Гримстера:

– Диллинг торговался с нами по поводу сделанного им в частном порядке изобретения. Подробности не важны для вашего задания. Физически это примерно двадцать листов с результатами исследований. Сам я полагаю, что все это может оказаться ерундой. Наша задача – обнаружить бумаги и выяснить, ценны они или нет. По собственной инициативе Диллинг спрятал бумаги за день до смерти. Пятница, двадцать седьмое февраля. Девушка, Лили Стивенс, скорее всего была в это время с ним. Точно известно, что она вернулась с ним в их дом в Беркшире в тот же день поздно вечером. Я не буду учить вас, как действовать, решайте сами. Жду от вас обычных ежедневных отчетов. Ничего сложного. Однако есть небольшое затруднение.

Гримстер наблюдал, как сэр Джон держит сигарету точно над центром пепельницы и аккуратно стряхивает пепел.

– То есть кто-то уже пытался добраться до нее?

Тонкий, изящный выпад тигра понравился сэру Джону, хотя он не показал этого.

– Да. Когда ее впервые засекли, наш человек в Париже спросил ее, чем она занималась за день до смерти Диллинга. Она ответила, что они с Диллингом провели весь день дома и никуда не выходили. Мы знаем, что это неправда. Что скажете?

Гримстер улыбнулся. Тайный язык был вполне ясен; никакого подтверждения его догадки, что кто-то уже говорил с ней, никакого извинения за то, что этот факт от него скрыли. Это нормально.

– Кто вел наблюдение? – Гримстер знал, что сэр Джон не назовет имени человека или людей.

– Мы поработали с ним. Он упустил их утром…

– И не доложил.

– Да. Но был на месте, когда они вернулись поздно вечером.

– Интересно.

– Возможно, нам следует присмотреться к мисс Стивенс. Разберитесь в их отношениях с Диллингом. Копните глубже. Она лжет. Я хочу знать – почему, и хочу знать правду об этом дне. А главное, мне нужны эти бумаги, даже если они окажутся бесполезными. Можете отправляться сегодня. Если что-то понадобится, скажите. Девушка в вашем полном распоряжении.

Сэр Джон встал и подошел к окну, взглянул на муравьиную возню людишек на набережной, на совсем крохотных чаек, рыщущих по грязи Южного берега. Стоя спиной к Гримстеру, он произнес:

– Коппельстоун сказал, что утром вы прислали еще кассету с Гаррисоном.

– Да. Он по-прежнему считает меня вероятным кандидатом на отступничество или предательство. Мне нравится Гаррисон, но временами он утомляет. Особенно когда приходится поддакивать его уверениям, что смерть Вальды не была случайна.

Сэр Джон повернулся и кивнул:

– Упорство. Только и нужно, что трещинка в камне, вода и мороз сделают остальное. Неплохой принцип… Если его неуклюжие попытки станут совсем невыносимыми, только скажите.

Гримстер засмеялся:

– Да пусть! Он был моим лучшим другом в Веллингтоне. Гаррисон вызывает у меня ностальгию. И потом, однажды он может нам пригодиться.

Глядя на сэра Джона у окна, Гримстер продолжил про себя: «Ты знаешь правду о Вальде. Ты понимаешь, что все между нами – просто пантомима с переодеваниями. Но однажды голая правда выплывет, и помоги тебе Господь, если Гаррисон прав; в этот день наши разговоры и действия будут быстрыми и жестокими».

Он встал.

– Я пойду. Ехать долго.

Сэр Джон сел за стол и чуть заметно улыбнулся:

– Хорошо, Джонни. Задание не самое захватывающее. Разберитесь, и мы найдем что-нибудь более достойное вас.

Гримстер подошел к двери. Сколько он работал на сэра Джона, все разговоры заканчивались одинаково: улыбка и обращение по имени. Не оборачиваясь, он молча вышел.

Глава 3

Хай-Грейндж располагался в Северном Девоне, примерно в двадцати милях от Барнстейпла и в нескольких милях к юго-востоку от деревушки Читлхэмхолт. Это был крепкий трехэтажный дом серого камня. Каждое окошко на фронтоне обрамлялось собственным балкончиком, а круглые колонны покрывал желто-зеленый лишайник, кормящийся туманом и дождями, которые приносили западные ветра. Снаружи дом выглядел мрачным, как тюрьма, внутри же был уютным, с большими удобными комнатами. Большая часть владений – двести акров полей и лесов – была окружена каменными стенами и высокими заборами; с запада земли ограничивал поросший лесом крутой обрыв, нависавший над рекой Тау в нескольких милях после впадения в нее реки Моул. Недалеко от реки стояла ферма – там жил управляющий поместьем. Земли принадлежали министерству обороны – это единственное, что знали местные жители, хотя в местных пабах, особенно поздними вечерами, можно было услышать массу хитроумных добавок к этой скудной информации. Изначально поместье приобрели для того, чтобы организовать Западное убежище и запасной командный пункт во время Второй мировой войны – благодаря глубоким и разветвленным подвалам (бронированным за большие деньги). Первоначальный замысел был давно позабыт, и Департамент сэра Джона забрал поместье себе для различных целей – таких, где менее всего нужна публичность. Значилось оно как центр реабилитации и подготовки, но в этом качестве использовалось редко, хотя на ферме оставалась небольшая конюшня скаковых лошадей, был теннисный корт и плавательный бассейн, а также право на рыбную ловлю на обоих берегах Тау, которая под лесистым обрывом образовывала излучину. Право на рыбалку предоставляли – недорого – высокопоставленным работникам министерства обороны и Департамента сэра Джона, хотя, приезжая на рыбалку, им приходилось останавливаться в местных гостиницах – на земли Хай-Грейндж доступа не было.

Гримстер любил тут бывать. Ему нравился контраст между мрачным экстерьером и уютным интерьером. Нравились покатые склоны окруженных каменной стеной полей и тихий, траурный мрак ельников и дубрав; и – благодаря положению дома на возвышенности – необъятная ширь неба, особенно когда сильный ветер разрывал и уносил бегущие с моря тучи. Хотя почти всю юность, не считая учебы в Веллингтоне, Гримстер провел в Йоркшире, он чувствовал себя как дома в Хай-Грейндже, напоминавшем сельские места, в которых приходилось служить матери.

Гримстер появился за час до обеда. Его встретили Коппельстоун и управляющий Хай-Грейнджа, майор инженерных войск Крэнстон, сын священника, давно вышедший в отставку и потерявший левый глаз пятнадцать лет назад – впрочем, не на доблестной военной службе, а от ловко направленного камня на базаре в североафриканском селении, где выполнял задание сэра Джона; отсюда и утешительная синекура. Гримстеру нравился Крэнстон, маленький, круглый, крепкий орешек. С короткой прической и черной повязкой на глазу, он напоминал генерала Моше Даяна. Его секретарша, Анджела Пилч, вдова полковника, жила в квартирке в Хай-Грейндже, и с этой спокойной рассудительной женщиной Крэнстон через ночь спал – о чем все знали. Одержимый страстью к стрелковому оружию, майор написал книгу по вооружению пехоты в Гражданской войне в Америке. Он громко и раскатисто хохотал, охотился с собаками, не пил, к физическим упражнениям относился почти как к религии и, хотя питал слабость к животным и учредил за теннисным кортом кладбище для усопших питомцев, бесстрастно перерезал бы Гримстеру горло, прикажи ему сэр Джон. Крэнстон сжал Гримстеру руку, словно вознамерился переломать все пальцы, и сказал:

– Река чертовски низкая, и хорошей рыбалки не получится, но не сомневаюсь, что с мисс Стивенс вы проведете время не менее занимательно.

– Куда вы ее поместили? – спросил Гримстер.

Коппельстоун подмигнул:

– В специальный номер.

Гримстер не оживился.

– По указанию сэра Джона?

– Нет, – ответил Крэнстон.

– Тогда под каким-нибудь предлогом завтра ее переселите.

Специальный номер на первом этаже был набит «жучками», и изображение всех комнат, включая ванную, выводилось в сеть внутреннего телевидения.

Крэнстон пожал плечами:

– Девочка ваша, Джонни. Как скажете.

Поднимаясь с Коппельстоуном к своей комнате, Гримстер спросил:

– Как она держится?

– Как сиротка на детском празднике. Покорми ее, развлеки, будь добр – и она устроится где угодно, хоть в юрте из верблюжьей кожи в татарской степи. Великолепная девушка, в наивной простоте, как в доспехах. Что касается дела, лично я уверен, что она доставит нам хлопот.

– Почему вы так думаете?

– Она вся прямо рвется сотрудничать. Подозрительно.

– Может, просто доверчивая.

Коппельстоун покачал головой:

– В наше время таких наивных не бывает.

Гримстер зашел в спальню своего номера и поставил чемодан. Коппельстоун наблюдал за ним, стоя в дверях. За окном сияло вечернее августовское солнце; две сороки кружили над лугами. «Одна – на печаль, две на радость», – подумал Гримстер.

– Вещи Диллинга привезли?

– Всё в кладовке на верхнем этаже. Есть подробное описание – вплоть до серебряного портсигара с шестью мятыми сигаретами, оно на вашем столе.

– Производитель? – Гримстер повернулся с улыбкой. Это была их старая игра – в детали.

– «Пикадилли, Номер Один». Впрочем, сколько я его видел, Диллинг никогда не курил. Я не пустил девушку рыться в вещах. Она спрашивала – я сказал, что все опечатано до вашего приезда.

– Ей нужно что-то конкретно?

Они перешли в гостиную, и Коппельстоун машинально направился к буфету и подносу с виски. Крэнстон тщательно следил, чтобы в комнатах было все необходимое.

– Нет – и не удивилась, что все вещи здесь. Или она идиотка, или вообще не интересуется ничем, кроме себя.

Приняв протянутый стакан виски, Гримстер сказал:

– Она не идиотка. Что было у Диллинга такого, что хочет заполучить сэр Джон? Что-то военное, политическое, научное? Способ превращать металлы в золото?

Коппельстоун улыбнулся и попробовал виски, ощущая, как внутренности наполняются уютом и силой.

– Он наконец преодолел языковой барьер между человеком и дельфинами и нашел способ тренировать их находить подлодки. А может, тюленей. Диллинг не распространялся.

– Для человека, который пьет от шести до полуночи, вы ненадежное хранилище государственных тайн. Вы можете поделиться ими со старым приятелем.

Коппельстоун снова наполнил стакан.

– У вас Лили Стивенс. Я свои тайны храню. Лучше бы повернулось иначе.

– Что по вскрытию Диллинга? Это точно приступ?

– Никаких сомнений. Эскью терпеть не может признавать смерть от естественных причин, но с Диллингом деваться было некуда. Машинка перестала тикать. Завод кончился.

Гримстер закурил сигару.

– К завтрашнему вечеру мне нужны «Таймс» и «Дейли телеграф» за пятницу, двадцать седьмое февраля.

– Зачем?

– Ведь этот день, похоже, куда-то выпал, так?

– Сделаю. – На мгновение Коппельстоун заговорил официальным, траурным тоном. – Я возвращаюсь сегодня вечером. Газеты пришлю завтра.

Подняв стакан, он весело продолжил:

– Слава богу, у меня есть шофер – и фляжка в кармане.

Оставшись один, Гримстер задумался, насколько пьянство Коппельстоуна напускное. Пусть рука и дрожит с утра, но голова обычно ясная, а некая сила отметает похмелье, если работа требует. Коппельстоун ему нравился, Гримстер даже называл его другом, понимая, что дружба между людьми Департамента очень условна, в отношениях всегда полно пробелов. Интересно, каково это – завести полную и честную дружбу с кем-нибудь, так, чтобы можно было расслабиться, чтобы язык, голова и сердце работали без опасений. Словно стоять голым посреди людной улицы.

За ужином собрались Крэнстон, Анджела Пилч, сам Гримстер и Лили. Анджела оказалась высокой, тощей женщиной за сорок, которая то и дело возвращала разговор к местам и людям, связанным с армейской службой ее покойного мужа. Годы, проведенные за границей, задубили бледную морщинистую кожу на лице, погасили голубые глаза и высушили длинное тело. Гримстеру подумалось, что она говорит о покойном муже и в постели с Крэнстоном.

Лили, не зная порядков, переоделась в вечернее платье голубого бархата и некоторое время чувствовала себя неуверенно, приглядываясь к новому месту и новым людям, но через полчаса успокоилась и почувствовала себя в своей тарелке. Она была в уюте, за ней ухаживали, и никто не делал замечаний; так что она спокойно наслаждалась копченым лососем и печеной уткой. Гарри похвалил бы ее за то, как легко она вписалась… Бедный Гарри… Представить только, какой путь она проделала с того дня, как Гарри впервые пришел в «Бутс» и попросил у нее кусок мыла «Империал лезер»!.. Миссис Пилч может быть стервозиной, однако сейчас вполне любезна. «Любезна» – одно из слов Гарри. И еще Лили без всяких семафорных сигналов почувствовала – что-то есть между миссис Пилч и майором Крэнстоном. Они говорили и вели себя вполне обычно, но что-то есть. Интересно, Крэнстон снимает повязку с глаза, когда ложится в постель? Волосы у миссис Пилч ужасные: сухие и ломкие, похоже, она давно махнула на них рукой. Если они сойдутся поближе, надо порекомендовать ей шампунь – что-нибудь с ланолином, для восстановления блеска и свежести. Хотя болтает она без умолку. Когда Джонни спросил у Лили что-то о Сен-Жан-де-Люз, она не успела начать, как миссис Пилч влезла с историей о себе и дорогом покойном полковнике и о гольфе на поле в Шантако. Лили знала это поле для гольфа, поскольку они с миссис Хэрроуэй иногда приезжали туда – пили чай, хотя гольф остался для Лили загадкой. Гарри однажды сказал, что это игра, где мужчины, уравновешенные и знающие свои пределы в других ситуациях, мучают себя в поисках совершенства. Лили отказалась от крем-брюле, поданного после утки, – не потому что не любила его, просто бархатное платье, не надеванное несколько месяцев, сообщило, что пора на время вспомнить старую диету. И вообще, похоже, платье – это перебор. Хотя все вели себя очень мило, была во всех какая-то небрежность – только не в Джонни. Джонни приятен и вежлив, но в нем словно что-то заморозилось, и взгляд, обращенный к ней, какой-то… странный; другие мужчины смотрели на нее совсем иначе. Лили не могла решить – приятно ей это или нет.

После ужина и кофе Гримстер предложил – было еще светло и тепло – немного пройтись. Они вышли в обнесенный стеной красивый сад. В центре располагался бассейн с рыбками, заросший водяными лилиями и накрытый сеткой – от цапель, которые могли явиться с Тау на дармовой обед.

– Лили, вы хорошо устроились? – спросил Гримстер.

– Да, Джонни, спасибо. Но майор Крэнстон хочет переселить меня в другой номер. Говорит, он удобнее и вид из окна лучше. Вы хотите меня умаслить?

Гримстер рассмеялся:

– А почему бы и нет? Нам от вас кое-что нужно. И вы можете заработать. Будем говорить открыто.

«Простота и наивность, – подумал он, – самый крепкий орешек. Но есть и еще что-то. Еще какое-то свойство, пока непонятное».

Лили ответила:

– По-моему, вы можете выудить у меня все, что захотите, за полчаса. Мне нечего скрывать – даже обо мне и Гарри. В чем же проблема?

– Торопиться некуда, – ответил Гримстер. – Начнем завтра, но сначала я хотел бы кое-что объяснить. Я буду задавать вопросы обо всем… иногда глубокие и личные. Я не хочу, чтобы вы расстраивались. Иногда вопрос будет казаться бессмысленным – не беспокойтесь. Вы здесь гостья и вправе упаковать вещи и покинуть нас, если что-то не понравится.

Покинуть дом она не может, но знать ей об этом ни к чему.

– Если затронете слишком личное, я дам вам знать. – Лили засмеялась и шагнула чуть ближе, глядя через сетку на неясные силуэты золотых карпов в бассейне. Гримстер разглядел на задней поверхности шеи тончайшие серебристые волоски на загорелой коже, а теплый вечерний воздух дразнил ароматом ее духов – сильным, богатым, необычным… Вальда никогда не взяла бы такие.

Лили повернулась к Гримстеру и сказала с неожиданной, почти детской гордостью:

– Я в самом деле важна для вас? То есть для всех вас и для всего, что тут происходит?

– В самом деле.

– Очень приятно. Гарри обычно заставлял меня чувствовать себя важной… для него. Как по-вашему, здорово быть нужным кому-то?

– Конечно.

Она покачала головой:

– Я не имею в виду – нужной в постели или там для любви… Я имею в виду быть как личность важной.

Гримстер улыбнулся, понимая, что «наивность» и «простота» – это не о ней.

– Конечно, я согласен, хоть вы и допускаете инверсию.

Лили рассмеялась:

– Да, мы с Гарри повеселились. Ох, какой он был, совсем не похож на профессора.

Над полем ячменя, за садами, припозднившийся жаворонок, спустившись к земле, вдруг сменил веселую песню на низкий жалобный плач. Лили спросила:

– Что это за птица?

– Жаворонок – прощается с днем. Да и нам уже пора.

– Жаворонок?

– Да.

Свет угасал, но Гримстер заметил блеск в глазах Лили и с удивлением услышал, как она начала читать по памяти, глядя в сторону жаворонка; в ее голосе появились новые нотки:

Крик ворона и жаворонка пенье

Равны, коль им внимают равнодушно.

И соловей – когда б запел он днем,

Когда гогочет каждый гусь – считался б

Не лучшим музыкантом, чем щегленок.

Как многое от времени зависит

В оценке правильной и в совершенстве!

Лили замолчала и улыбнулась Гримстеру, ожидая похвалы.

– Гарри разбирался в поэзии. Я не слишком прилежный ученик, но он знал, как учить меня, хотя, Джонни, если честно сказать, я не понимала и половины. Он обычно… – Она вдруг замолчала. – Вы правы. Пора возвращаться.

Ее руки чуть заметно дрогнули.

Гримстер шел рядом с ней к дому и дивился. Генри Диллинг и Лили Стивенс. Пигмалион и Афродита. Он ушел, не завершив работу. А она скорбела по нему, скучала? Видимо, время от времени, и очень буднично. Бедный Гарри. И еще поэзия, Шекспир. У Гримстера возникло странное чувство, что ему сказали что-то важное. Знакомое чувство. В его карьере бывало так, что он общался с человеком, а позже иногда жалел, что не послушался интуиции – этого темного, почти ощутимого ментального контакта, так необходимого в его работе, – и не дал ей воли.

Сидя в своей комнате с бренди и сигарой – после смерти Вальды появилось бренди, и курить Гримстер стал больше, – он достал досье Диллинга и вновь начал его просматривать, перескакивая с одного на другое, поскольку уже все знал наизусть, но отпустил разум в свободный поиск, как пойнтера, ожидая, что инстинкт подскажет, когда нужно остановиться, сделать стойку и замереть, ожидая озарения.

Генри Мартин Диллинг, родился в 1927 году – ровесник, только Диллинг был Лев, а Гримстер – Телец. Место рождения – Формби, Ланкашир. Родители погибли при бомбардировке Ливерпуля, братьев и сестер нет. Воспитывал дядя. Яркий ученик; стипендии, сначала в Манчестерской классической школе, главная стипендия Клэр-колледжа в Кембридже, почетная степень по физике, а потом исследовательская стипендия Денмана Байнса и через год – Премия Робинса. Блестящая карьера. Какое-то время работал на «Бритиш оксиджен»… Гримстер прочел в свое время сотню похожих биографий по разным делам. Куча публикаций – по спектроскопии, многолучевой интерферометрии, по микроструктуре поверхностей… алмазы, рубины, изумруды… Закрытые миры для большинства людей. Как феодальная система распихала людей по замкнутым нишам и утвердила иерархию, так и современная наука, с новым языком и новым мышлением, превращает древние фантазии в явь, и уже реально маячит на горизонте угроза, что однажды, осуществляя абсолютную фантазию, человек уничтожит сам себя. Воображение Сивиллы и бабкино любопытство медленно загоняют человечество в тупик. Последние несколько лет Диллинга дали мало нового. Он основал маленькую промышленно-исследовательскую компанию, однако нехватка капитала обрекла ее на банкротство, которое и грянуло за полгода до его смерти. Эти полгода – белое пятно, за исключением дня, когда он попал в поле внимания Департамента и впервые разговаривал с Коппельстоуном. Он не обманщик. Выходя на рынок, Диллинг имел нечто на продажу. И это нечто он спрятал, чтобы обезопасить сделку; значит, он – и справедливо – не доверял Департаменту. Ему могли подстроить что угодно (знали бы люди, какие вещи творятся за кулисами – то и дело после утечки вспыхивает скандал в парламенте, но все затушевывается; так нужно). Диллинг не доверил бы ничего ни сейфу, ни банку. Ему хватило бы ума организовать двойную страховку.

Гримстер ощутил прилив азарта. Такая работа ему по душе.

Утром он поднялся в половине пятого и вышел в громадный холл, где сонный дежурный у телефона, сдерживая зевоту, пожелал ему доброго утра. Гримстер проехал по аллее и дальше по проселку до лесистого обрыва над рекой. Он влез в резиновые сапоги и взял удочку – маленькую ручейную удочку, которая согнется до предела, попадись на крючок большой лосось. Из нескольких мух, принесенных в бумажнике, он выбрал «мартовскую коричневую», которую связал сам – из перьев куропатки, с серебряными прожилками. Гримстер спустился по крутому склону до камней на берегу неглубокого места, где перешел вброд на другой берег. Туман тянулся над дальними полями одеялом высотой по пояс. Гримстер часто рыбачил здесь и знал водоем при любой воде. Рассчитывая разве что на форель, он двинулся по Скальному пруду от узкого горлышка по течению. Удилище в руке, нежный завиток лески вызвали воспоминания, как всегда после долгого перерыва; воспоминания об Ирландии и Блэкуотере, куда мать возила его раз в год на летние каникулы, гостиница в городе Фермой и рыбалка – с утра до вечера, с подручным, – за все платил, как вскоре стало понятно, его безымянный отец, желавший воспитать мальчика всесторонне, но опасавшийся или стыдившийся, вследствие своего высокого положения и наличия семьи, делать это открыто…

Гримстер почувствовал быстрый рывок, вода моментально вскипела – и контакт с рыбой пропал. Цапля, шагающая против течения, заметила Гримстера и свернула к дальним высоким пихтам на другом берегу. Два или три раза сюда приезжал и Гаррисон. Он лучше рыбачил, лучше стрелял и лучше ездил верхом, и – как и во всем – был беспощаден, оставляя законопослушание тем, кто достаточно туп, чтобы соблюдать закон. В рыбалке Гаррисон не признавал запретных сезонов: ловил на спиннинг, на креветку, на червя, бил острогой, ловил внахлыст – все, что в голову взбредет.

Посредине пруда муха, а может, тоска, тронула лосося, и тот прыгнул высоко и неуклюже – красные бока блеснули на солнце – и плюхнулся в воду, как бревно. Когда брызги осели, Гримстер уловил движение – высоко в деревьях, справа, легкий намек в уголке глаза, но этого было достаточно. Он еще порыбачил – несколько раз забрасывал удочку, – незаметно изучая то место, и узнал все, что хотел знать.

В конце пруда были две поклевки. Первая рыба сначала метнулась по течению, потом развернулась и понеслась вверх, быстрее, чем Гримстеру удавалось выбирать леску, прыгнула и стряхнула крючок. Через несколько минут вторая попыталась сделать то же самое, но теперь Гримстер побежал вверх по мелководью, быстро сматывая леску, и сохранил контакт, поводил рыбу и в конце концов вытащил на берег. Неплохой лосось – на глаз фунта два с половиной.

Довольный, Гримстер снова перешел реку вброд и поднялся наверх – к дереву, где заметил движение. Не было ни намека, что там кто-то стоял, однако Гримстер не сомневался: кто-то был. Он успел заметить лицо и край рукава синей рубашки.

Крэнстон вышел к завтраку в замшевых сапогах, саржевых брюках и синей рубашке, повязав на шею платок. На правом рукаве рубашки – на дюйм ниже плеча – осталось зеленое пятно от плесени на коре дуба, к которому прислонялся Крэнстон.

Что они себе решили? Что он хочет сбежать и встретиться с Гаррисоном? Нет, еще рано – пока не пришел день, когда его подозрения подтвердятся.

Глава 4

Лили переселили в другой номер в южном крыле первого этажа. Длинное окно гостиной выходило на запад – к лесу над Тау и дальше, к высоким полям на другой стороне долины. Этим утром небо было безоблачно голубым; пара канюков лениво кружила в восходящих потоках воздуха. Комната была милая – обитая ярким ситцем мебель, серо-желтый уилтонский ковер, на стенах – две очень хорошие репродукции лошадей Стаббса.

Лили позавтракала и теперь сидела напротив Гримстера; ее светлые волосы ярко блестели на фоне дальнего пихтового бора за окном. Девушка была в зеленых слаксах и свитере с длинным воротником, закрывавшим шею. Вначале она немного нервничала – ее явно удивил магнитофон, но когда Гримстер записал и воспроизвел ее голос, пришла в восторг, заставила его включить еще дважды и приговаривала:

– Ну правда, это что, действительно я? Как будто чужой голос…

Гримстер чувствовал, как растет в ней чувство собственной важности. Им нужна ее помощь. Она делает работу. Она важна для них.

– Хорошо. Можно начинать, и вот о чем я попрошу вас. Представьте, что это игра. Вроде пазла, и мы не знаем, какая картинка должна получиться.

– На пазлы у меня не хватало терпения…

– На этот хватит – когда мы закончим, у вас окажется куда больше денег, чем оставил Диллинг. Профессор собирался продать правительству некое свое изобретение. Возможно, вы не знаете, какое…

– Именно что не знаю! Он не распространялся по поводу своих дел. Говорил, что я ничего не поняла бы, даже если он начал объяснять.

– Думаю, и я не понял бы. Так или иначе, он куда-то спрятал чертежи, планы или формулы, пока обсуждал сделку. А потом, к несчастью, умер, и никто не знает, где все спрятано.

– Я точно не знаю.

– Не знаете. Но вместе мы можем попробовать найти.

– Джонни, а как?

– Я потом объясню. Для начала расскажите, что за человек был Гарри и как вы жили вместе.

– Покопаемся в белье, – рассмеялась Лили. Впрочем, Гримстер видел, как приятно ей было услышать имя Гарри – оно словно связало их, как имя общего любимого друга.

– Покопаемся в белье – именно так. Но в хорошем смысле. Давайте начнем с нескольких вопросов. Не обращайте внимания, если они покажутся случайными, если вам будет непонятно, с чего я их задаю. В конце они обретут смысл.

Лили пошевелилась в кресле, взяла сигарету и пощелкала зажигалкой. Выдохнув дым, она сказала:

– Даже если ничего не выйдет, Джонни… Вы ведь сказали, что мне заплатят за труды?

– Сказал.

– Сколько?

Он улыбнулся:

– Вы деловая женщина. Думаю, никак не меньше тысячи.

– Ух ты. Хорошо, поехали. – Она перевела взгляд с Гримстера на ползущую пленку в магнитофоне, который стоял на столе.

Поехали, подумал Гримстер. Наугад. Нужно вовлечь ее в игру, чтобы она прониклась так же, как и он сам. Нужно постоянно заходить с разных сторон, иногда задавать внезапные вопросы, раздражать ее, а потом успокаивать; потому что есть только два варианта: или она честная девушка, которая расскажет все, что ей известно, но не сообщит ничего важного, поскольку ничего не знает, или, по неизвестным пока причинам, она знает много всего, но не готова рассказывать. Пока что верным Гримстеру представлялся второй вариант.

Он начал:

– Гарри много курил?

– Нет, не много. Две-три сигареты в день. Хотя норовил порой затянуться и моей. Я говорила: «Хочешь, закури нормально».

– Чем он любил заниматься в свободное время? Хобби или еще что-то.

– Да ничего особенного. Слонялся. Много читал. Иногда мы ходили гулять. Он столько знал про окрестности – птицы, цветы и все прочее.

– А какие книги он читал?

– Да всякие. Не знаю. С девицами на обложке.

– Он вам нравился? – Первый камень в личный огород; Гримстер заметил, как Лили шевельнулась от легкого недовольства.

– Ну конечно! Дурацкий вопрос. Иначе я бы с ним не была.

– Ничего, иногда я буду задавать и дурацкие вопросы. Вы любили его?

Лили задумалась, раздражение улетучилось. Она снова почувствовала свою важность.

– Да. Полагаю, да. Ведь про любовь никогда не знаешь точно, да? То есть я не витала в облаках, но я любила его.

– А он любил вас?

– Конечно! Он по мне с ума сходил – по-другому и не скажешь. Давал все, что мне захочется. Все делал для меня. Господи, это было прекрасно. Как будто я кто-то. По крайней мере кто-то, кого он хочет.

– И вы все сделали бы для него?

– Разумеется! – рассмеялась Лили. – Только с обрыва не стала бы прыгать.

– А как вы относились к тому, что он гораздо старше вас?

– Да никак не относилась. Это был Гарри.

– Он был первым мужчиной, которого вы любили?

– Да. Ой, еще я гуляла с несколькими мальчиками – но это нисколько не похоже на то, что было с Гарри.

– Он был у вас первым в постели?

К удивлению Гримстера, Лили не смутилась.

– Практически.

– Что вы имеете в виду?

– Ну, знаете, обжималки с парнем на заднем сиденье авто или в парке. Но я никогда не доходила до конца. Вот вы – примерно ровесник Гарри?

– На несколько месяцев старше.

– Вы женаты? Обручены?

– Нет.

– И нет подружки?

Гримстер подвинул пепельницу ближе к Лили и сказал:

– Вопросы здесь задаю я.

Лили улыбнулась.

– Возможно, но вы не вытянете из меня ничего, пока не ответите на мой вопрос. – Прозвучало это кокетливо.

– Нет подружки, – сказал Гримстер. – Расскажите, где и как вы впервые встретились с Гарри?

Вопрос ей понравился – Гримстер сразу это понял; возможно, коснулся важного эпизода в ее жизни и быстрого расцвета ее личности под теплом любви, заботы и внимания Диллинга. Теперь только и оставалось, что короткими вопросами ее направлять. Лили откинулась в кресле, глядя в стену, и озвучивала воспоминания; незамысловатые линии ее жизни отпечатывались на магнитной ленте «Грюндига».

Лили родилась в небольшом городишке Акфилд в Сассексе. Мать – дочка фермера, отец – стюард, работавший в основном на лайнерах «Юнион Касл». У Лили был младший брат, Эрик – он погиб в катастрофе во время ярмарки в парке Баттерси, когда семья приехала в Лондон на праздники. Лили было тогда семнадцать, после недолгого обучения она начала работать за прилавком аптеки «Бутс» в Акфилде. Смерть брата опустошила родителей, их брак превратился в нескончаемые перебранки по поводу долгих отлучек отца в море. Стоило Лили начать припоминать или уйти в сторону, появлялись мелкие подробности. Любимым предметом Лили в школе была математика, так что в магазине было несложно. Когда ей исполнилось восемнадцать, отец с матерью решили перебраться в Британскую Колумбию – там мамин брат держал фруктовую ферму около Пентиктона, и ему требовалась помощь. Лили предложили поехать с ними, но она была вольна остаться в Англии. Фермерское житье ее не привлекало. Вместе с подругой – помощницей парикмахера Адой Лимни – она сняла квартиру и так начала независимую жизнь. Несколько месяцев она была всем довольна. По выходным они с Адой автостопом добирались до побережья, ходили в кино или на каток в Брайтоне; были у них парни, но если пытались распускать руки, Лили умела с ними справляться. «Когда начинали нудеть про серьезные вещи, я их бросала». Потом Ада нашла постоянного парня – она приводила его на квартиру и порой оставляла ночевать; это расстраивало Лили, потому что она чувствовала себя лишней, ее словно выдавливали. В этот момент Гарри Диллинг – он приехал на выходные в гости к другу (Лили не знала и не интересовалась, что за друг) – субботним утром зашел в магазин купить кусок мыла, взглянул на Лили и возжелал ее. Выходные прошли, Диллинг переехал в местную гостиницу. Он встречался с Лили в обед и ждал после работы, чтобы проводить до квартиры. Сначала все это Лили просто смешило. Мужчина гораздо старше влюбился в нее, как юнец, и даже поначалу вел себя так же: таскался за ней до дома, приглашал в кино и пообедать, но вскоре дал понять, что за юношескими предварительными ласками стоит твердое решение получить то, чего он хочет, то есть ее – не ее тело, это все пришло гораздо позже, – ее всю, Лили Стивенс, потому что разглядел в ней скрытый потенциал, который приглянулся ему, и нашел в ее личности что-то для себя важное. В конце концов польщенная Лили начала получать удовольствие, убедилась в искренности Гарри и отдалась в его руки, позволив направлять и формировать ее. Она приняла предложение переехать жить к нему, принимать его заботу, уход и обучение.

– А что вы сказали родителям?

Лили пожала плечами:

– Написала, что пошла к нему в секретарши, а работа требует, чтобы я жила в его же доме. Они, конечно, узнали правду. У них в городке оставались друзья – кто-то им сообщил. Мама прислала мне просто ужасное письмо. Но Гарри помог мне написать ответ, и, знаете, со временем она смирилась. Решила, что он мой жених и мы поженимся.

– А он говорил когда-нибудь, что женится на вас?

– Как раз наоборот. Он ясно дал понять, что не женится. Он не признавал все эти формальности. Мы знали, что оба свободны, что контракт между нами каждый волен расторгнуть, если что-то пойдет не так. Хотя, – Лили улыбнулась, – я об этом не думала и не беспокоилась. У него была куча странных идей, но я знала, что однажды он все захочет узаконить… Я нравилась ему все больше и больше, и однажды он решил бы, что все должно быть по правилам.

Гримстер удивился: Ева управляет Адамом. Он принялся расспрашивать ее об их доме в Беркшире. Диллинг снял обставленный коттедж. Гримстер попросил Лили описать дом, и она в общих чертах описала.

– А в его лондонской квартире вы были когда-нибудь?

– Нет. Я вообще не ездила с ним в Лондон – только в последний раз. Он держал меня в деревне. – Она сказала это без всякой злобы.

– Кто-нибудь из его друзей гостил у вас?

– Нет.

– Вы уверены?

– Конечно, уверена! Во-первых, там только одна спальня. Ну, то есть там есть свободная комната, но в ней нет кровати. Послушайте, Джонни, о чем мы? Это ведь все не имеет отношения к тому… к тому, что вы хотите знать.

– А может, имеет. Скажите, в то утро, перед тем как ехать в Лондон, а потом во Флоренцию, о чем вы договаривались?

– Он сказал, что у него на носу большая сделка, которая принесет кучу денег. За неделю до того он купил мне билет на самолет, заказал гостиницу и вручил примерно четыреста фунтов в дорожных чеках – или двести?.. Я должна была улететь во Флоренцию и ждать его.

– Раньше вы бывали за границей?

– Дважды. Гарри брал меня один раз в Париж на выходные. И один раз – в Берлин.

– Берлин?

– Да. На обратном пути пару дней мы жили в Гамбурге. Германия мне понравилась больше, чем Париж.

– Гарри объяснил, почему вам лучше ждать его за границей?

– В каком-то смысле да. Он не хотел оставаться в Англии после завершения сделки. Мы собирались жить за границей. Он думал о какой-нибудь вилле. И рента за коттедж почти закончилась, и продлевать он не хотел… и мне казалось хорошей идеей – уехать. У меня была своя программа.

– Программа?

– Да, что делать и что посмотреть во Флоренции. Всякие картины, галереи, здания. Гарри составил мне список – часть его образовательного плана для меня. – Лили тихонько хмыкнула. – Тут я немного сжульничала. Я и не собиралась ходить по церквям и глазеть на картины в галереях… все это заплесневелое и мертвое. Но там есть классные магазины. Вот это я купила в «Феррагамо».

Лили оторвала ноги от пола, словно делая зарядку, и продемонстрировала пару коричневых туфель с широкими мысами и медными пряжками, отделанных красными бархатными ромбами.

– Вы как-то упоминали, что за коттеджем, где вы жили, наблюдал какой-то человек?

– Да.

– Это Гарри вам сказал?

– Да. Показал однажды и сказал, что ничего страшного нет. Его прислали люди, с которыми он собирался заключить большую сделку, – для защиты.

– И вы не забеспокоились?

– Нет. Гарри сказал, что это обычное дело, если занимаешься большими делами с правительством.

– Он так и сказал – с правительством?

– Кажется, да. Ну, ведь это правда?

– Да. Тот человек следовал за вами?

– Обычно да. Но если мы хотели уединиться, Гарри умел избавляться от него. Мы всегда смеялись, когда отрывались от него в потоке машин. Или заходили в паб выпить, а потом оба шли в туалет и уходили через заднюю дверь – полями до шоссе и садились в автобус. Тот человек был не слишком сообразителен… или просто лентяй.

И то и другое, подумал Гримстер. Мелочная экономия сэра Джона; в то время – а может, даже и сейчас – сэр Джон не считал дело серьезным. Все выполнялось формально.

Гримстер посмотрел на часы – без четверти двенадцать. Он поднялся, подошел к буфету и налил две рюмки хереса. От утреннего кофе Лили отказалась. Протянув ей рюмку, Гримстер сел, подавшись вперед.

– Как вы считаете, у вас хорошая память?

– Полагаю, да. В некоторых вещах – очень хорошая.

– В каких «некоторых»?

– В мелочах. Например, в парикмахерской – я помню все, о чем болтали помощницы. А они бесконечно щебечут о себе – что приятель сказал и сделал, и представь, кто приходил на прошлой неделе? Кстати, а что мне тут делать с волосами?

– Недалеко, в Чамли, есть салон. Или могу отвезти вас в Барнстейпл.

– С удовольствием. Там и пообедаем, и по магазинам можно пройтись. В этом я тоже разбираюсь – в товарах и ценах. Наверное, потому что сама работала продавщицей.

Гримстер отпил херес. По тому, что он видел – а он почти не отрывал глаз от ее лица и рук, которые позволяли улавливать мысли и чувства, – девушка вела себя совершенно естественно, говорила правду и была настроена сотрудничать.

– И у вас хорошая память на поэзию, – сказал Гримстер.

Лили рассмеялась.

– Не совсем. Это фокус. Я не вспомню ни строчки, пока вы не назовете нужное слово.

– Слово?

– Да, какое-нибудь ключевое слово. Вы говорите, и оно запускает что-то в моем мозгу. Как вчера, когда вы сказали про жаворонка. «Жаворонок» – и я начала. Так меня и учил Гарри… Бедный Гарри. Он был так добр ко мне, так много хотел мне дать, а теперь мы сидим и говорим о нем, как о персонаже пьесы или книги. Это как-то неправильно.

Слушая ее, Гримстер пытался сообразить, какой стих Гарри заставил ее выучить, который можно включить кодовым словом.

– Давайте попробуем несколько слов. Например, ласточка? – Лили покачала головой. – Золотая рыбка?

Гримстер пролистывал память в поисках поэтических штампов; перед глазами всплыла комнатушка в Комбермере, раскрытая на сером одеяле потрепанная «Оксфордская книга английской поэзии».

– Радуга.

Лили улыбнулась и выпалила, словно стрела вылетела из лука:

Займется сердце, чуть замечу

Я радугу на небе, —

Так шло, когда я отрок был невинный,

Так есть, когда я стал мужчиной,

Да будет так, когда я старость встречу! —

Иль прокляну свой жребий![1]

Лили рассмеялась от удовольствия, рассмеялся с ней и Гримстер, вспоминая продолжение: «Кто есть Дитя? Отец Мужчины;/ Желал бы я, чтобы меж днями связь / Природной праведности не рвалась». Нынче природной праведности осталось мало.

– И это получается, только если назвать нужное слово?

– Как правило. Те, которые мне нравятся, я могу вспомнить когда захочу.

Гримстер допил херес.

– Скажите – вы ведь хорошо знали Диллинга. Какое место он выбрал бы, чтобы что-нибудь спрятать? Что-нибудь не очень громоздкое – например, чемоданчик.

– Господи, ну и вопросик! Понятия не имею. Знаю только, что не такое место, которое выбрало бы большинство людей. Гарри обожал загадки и головоломки, он решал кроссворды, как нечего делать. И приспособления всякие любил. Говорил, что, когда поселимся в собственном доме, он устроит все так, чтобы, лежа в постели, нажимать кнопки – и шторы закрываются, ванна наполняется, и яйца разбиваются над сковородкой… Думаю, для ученого это все несложно.

– Он сумел бы как следует спрятать вещь?

– Уж будьте уверены!

Гримстер помолчал, соображая, как задать следующий вопрос без особого нажима.

– Давайте вспомним последний день в коттедже. День накануне вашего отъезда в Лондон. Двадцать седьмое февраля. Чем вы оба занимались?

– Думаете, тогда он и спрятал то, что вы ищете?

– Не обязательно, Лили, просто вспомните для меня. – Конечно, именно в этот день. Диллинг сам об этом сказал, и то, чем они занимались с Лили, он, несомненно, продумал.

– Ну, мы встали поздно, позавтракали, а потом Гарри читал газеты, пока я прибиралась. Постель, посуда после завтрака…

Лили откинулась в кресле, чуть наклонив голову и глядя на картину Стаббса – белую лошадь – на стене; говорила она легко, явно не выдумывая и не запинаясь, просто вспоминала. Они оставались дома весь день. На улице подморозило. До обеда она укладывала вещи, но чемодан не закрывала, потому что после обеда собиралась погладить несколько кофточек и кое-что из белья. Обед был простой: выпили бутылку белого вина, на десерт – немного бри и чеддера с салатом из цикория и помидоров, кофе. После обеда… Здесь Лили впервые запнулась, опустила голову чуть ниже и посмотрела на Гримстера честными, улыбающимися глазами, впервые со времени их знакомства в ее манере появился намек на интимность – они уже хорошо знают друг друга, так что же смущаться?

– Вы поднялись в спальню? – спросил Гримстер.

– Да, я хотела взяться за глажку, но Гарри не дал мне. Он сказал, что времени еще полно. После вина он всегда был такой. Когда загорался, его было не остановить. Да я и не особенно пыталась…

Они занимались любовью, потом Гарри поспал час или около того, пока Лили гладила и готовилась к завтрашнему отъезду. Между четырьмя и пятью Лили принесла Диллингу чашку кофе, потом – часов в шесть – он принял ванну и переоделся, как всегда, если позволяла программа. Вечером они читали, смотрели телевизор; Лили приготовила ужин из того, что оставалось в холодильнике (зная, что они уезжают, она добила припасы). Томатный суп – любимый суп Гарри, – жареная камбала с картошкой – из замороженной упаковки – и кофе. В одиннадцать легли спать. Обычный, ничем не примечательный день.

Гримстер спросил:

– А тот человек в тот день наблюдал за домом?

– Гарри сказал, что да. Сама я не видела. Гарри даже пошутил, что бедняга топчет ногами на морозе. Помню, он сказал, что в век научных чудес это слишком примитивный способ.

Гримстер, не желая давить дальше на Лили, хотя и поразился несовпадению ее рассказа с известными фактами, решил обдумать аномалию, а пока решил оставить в покое их последний совместный день.

– Да, вполне просто. Скажите, а что Гарри любил смотреть по телевизору?

– Да что угодно. Просто включал и смотрел. Не важно что. Как будто сидел у камина и грелся. Он даже иногда приглушал звук и дремал перед мерцающим экраном. – Лили подняла рюмку. – А можно еще перед обедом? Я в жизни столько не говорила.

Гримстер пошел к буфету, а Лили спросила вдогонку:

– Вы правда встали в четыре утра на рыбалку?

– Да. А кто вам сказал?

– Человек у телефона в холле. Мой отец иногда рыбачил. В Баркомб-Миллз, рядом с нами, на реке Оуз. Ни разу не видела, чтобы он поймал что-то стоящее, а в сарае обычно воняло – папа хранил там опарышей и постоянно забывал про них. Я любила папу, если только он не перебирал. С женщинами он был сущий дьявол. Но, надо сказать, дома – никогда. Только когда уезжал. Джонни, а каким был ваш отец?

Гримстер шел к ней с двумя рюмками хереса и даже не дрогнул. Он давным-давно разобрался с подобными вопросами и не боялся их.

– Ну, обычный милый человек. Ничего особенного.

Лили приняла рюмку, слегка приподняла ее и сказала:

– По губам да по зубам, лови, животик, вот и там!

Гримстер рассмеялся:

– Это из Гарри?

– И это, и еще много всего. Он был полон веселых присказок. Иногда на грани приличий. Но он был милый. Ох, какой милый. Бедный Гарри. Другого такого не найти.

Гримстер молча выпил. Он знал, что через Лили уже вступил в изящную битву умов с покойным. Все, что Лили сказала про пятницу 27 февраля, не может соответствовать действительности. Но она не лгала – Гримстер готов был поспорить. Это головоломка с несколькими подсказками, намеками, и Гарри завещал ее ему.

Лили тронула его руку.

– Не стойте столбом. Садитесь и расскажите мне кое-что. Вот хотя бы миссис Пилч. Она и майор, они… ну вы понимаете?

После обеда Гримстер спустился в подвал, переоборудованный в тир и спортзал. Он расписался в журнале за два восьмизарядных магазина для автоматической «беретты» – старой, 1953 года – и выпустил шестнадцать пуль в мишень, нарисовав отверстиями глаза, нос и рот, стараясь не представлять реальное лицо. Он отказался от идеи позаниматься в зале и вышел, чтобы поплавать в бассейне. Анджела Пилч и Лили сидели в плетеных креслах под разноцветным пляжным зонтиком. Они помахали Гримстеру и забыли о нем, болтая и над чем-то смеясь. Он проплыл несколько раз туда и обратно и вспомнил, что последний раз плавал с Вальдой – в ледяной воде шотландского озера; осенний туман клубился в складках покрытых вереском холмов, несколько серых ворон бродили по прибрежным камням, перебирая мусор… Воспоминания всколыхнули его, как обычно, и Гримстер с усилием их отогнал.

Вернувшись в Хай-Грейндж, он взял ключ от кладовой на верхнем этаже и со списком вещей Диллинга пошел наверх.

Все было сложено на очерченной мелом половине большой комнаты. В оставшейся части сгрудились кресла, столы и маленькие бюро с инвентарными табличками министерства общественных работ. Их использовали только для различных совещаний – и нечасто, судя по толстому слою пыли.

Вещей Диллинга было немного. Квартира состояла из спальни (она же гостиная), ванной комнаты и крохотной кухни. Вещи из кухни поместились на одном столе в углу – кастрюли и сковородки были чистые и не новые. Диллинг, похоже, аккуратно обходился с любым оборудованием, с которым имел дело. Как ни странно, Гримстер до сих пор не составил ясного портрета Диллинга. Казалось, будто человек по ту сторону могилы избегает его, не подпускает к себе, даже несмотря на посредничество Лили.

В комнате на низком диване лежали одеяла, простыни и прочее белье; тут же стоял письменный стол – содержимое тумб и ящиков было сложено в две картонные коробки, и два кресла – одно с большим пятном на подушке, видимо, кофе или чай; книжный шкаф в три полки длиной футов шесть – по-прежнему с книгами; портативная пишущая машинка – Гримстер открыл футляр и проверил ленту. По использованной ленте ребята в лаборатории могли бы что-нибудь прочитать, но лента оказалась новехонькая, а на белой металлической раме осталось угольное пятнышко – тот, кто снимал ленту, испачкал палец. Рядом соседствовали два небольших и недорогих персидских ковра; буфет – пустой, но сверху стояли коробка с бутылками, графин и стаканы; высокий дубовый шкаф – половина для вешалок, половина для полок – с одеждой Диллинга, которую Гримстер, хоть и знал, что Коппельстоун все сделал, методично прощупал, ничего не найдя – ни оторванной пуговицы, ни завалявшегося в маленьком кармашке шестипенсовика. Был еще кофейный столик – на него выложили вещи, которые находились при Диллинге в момент смерти: наручные часы на белом ремешке, кожаный бумажник с несколькими фунтовыми банкнотами, мелочь серебром, связка ключей, обратный дневной билет от Оксфорда до Паддингтона – собирался тем вечером вернуться в их беркширский коттедж? – золотой перстень, шелковый носовой платок, вязаный шерстяной темно-красный галстук, пара дешевых запонок, чековая книжка с тремя оставшимися чеками – и ни одного заполненного корешка, – шариковая ручка, еще разные мелочи и одежда, включая пиджак и брюки, которые были на нем. На этом прямоугольнике двенадцать на пятнадцать футов располагалось все, что осталось от Генри Диллинга, за исключением того, что было нужно Департаменту.

После первого беглого осмотра Гримстер начал заново и с удвоенным вниманием. Все это уже было проделано, и список был составлен скрупулезно, однако Гримстер хотел удостовериться. Он проглядел книжные полки, отмечая названия книг, открывая каждую и пролистывая. Он ничего не нашел, но в некоторых книгах на полях обнаружились заметки. Гримстер читал с удивлением. «Вот как! Ради Бога! Разберись – см. стр. 91, там совершенно противоположное!» И несколько раз стояло просто «!!!»

Гримстер буквально ощущал нетерпимость Диллинга к небрежности. Комментарии встречались и в беллетристике (ее было немного), и в научных трудах, очень разнообразных. Шекспир – поэзия, включая зачитанную «Оксфордскую книгу английской поэзии», старую книгу по собачьей и соколиной охоте из «Бадминтонской библиотеки», несколько книг по медицине, включая «Домашнего доктора» без обложки… И никаких научных трудов.

Закончив осмотр, Гримстер услышал, как кто-то подошел к двери, которую он оставил открытой. Лили была в полураспахнутом купальном халате поверх бикини и в руке держала широкополую шляпу от солнца.

– Анджела сказала, что я найду вас здесь. Ничего, что я сюда пришла?

– Разумеется, – ответил Гримстер. – Это все ваше, буквально. Хотите, я вас оставлю?

Она чуть помедлила и с легким кивком сказала:

– Если вы не против, Джонни. Это так печально… Ну, то есть вещи Гарри…

Гримстер протянул ключ.

– Заприте, когда уйдете. Ключ отдадите потом. Но вы понимаете, что ничего пока нельзя брать? Хорошо?

– Конечно.

Гримстер оставил Лили в комнате и быстро прошел в кабинет Крэнстона. Майор за столом писал письмо.

– Верхние этажи все еще в сети? – спросил Гримстер.

– Да.

– Дайте кладовую. Там мисс Стивенс.

Они прошли в маленькую комнату наблюдения, и Крэнстон включил камеры, сказав:

– Наверху темновато. Хорошей картинки не получится. Думаете, она даст намек?

– Сомневаюсь, но попытка не пытка.

Крэнстон нажал кнопку кладовой, и на экране возникла мутная черно-белая картинка. Крэнстон поиграл с настройками и добился более или менее качественного изображения.

– Это максимум.

Комнату показывала под большим углом камера где-то над входной дверью. Лили стояла в центре обведенного мелом прямоугольника и оглядывалась. Гримстер знал, что обстановка из квартиры ей ни о чем не говорит. Лили никогда там не бывала.

Крэнстон, сидящий рядом, спросил:

– Простая продавщица, или Мата Хари наносит новый удар?

Гримстер не ответил. Лили двинулась по комнате, иногда притрагиваясь кончиками пальцев к вещам… она плыла, а не искала. Подошла к кофейному столику, где лежали вещи, бывшие у Диллинга в день смерти. Подняла ключи, погладила их пальцами и положила на место. Взяла бумажник – и положила. Погладила шерстяной галстук, не поднимая его, тронула шариковую ручку – Лили только касалась вещей, словно ловя от них какое-то ощущение. Теперь она стояла к камере спиной, и Гримстер вдруг увидел, как ее плечи под купальным халатом опустились и задрожали. Неожиданно она повернулась к ним лицом и присела на край стола. Потом лицо скрылось под ладонями; Лили сидела, и ее плечи содрогались от тихих рыданий.

Гримстер прошел мимо Крэнстона и выключил экран. Горе Лили свернулось в серебристую точку и растаяло во тьме.

Крэнстон молча потрогал повязку на глазу. Потом тихо произнес:

– Наверное, вы правы, приятель. Да, наверное, правы.

Глава 5

Ночью западный ветер почти стих и начался дождь. Утром дождь продолжался, его длинные полосы укутывали поля и леса.

Лили не вышла к завтраку, хотя накануне была на ужине. После завтрака Гримстер подготовил сообщение Коппельстоуну. Среди вещей Диллинга не обнаружилось банковских выписок. Гримстер хотел получить копии всех выписок за последний год, а если операции велись только по номерам чеков, то получить – если они сохранились в банке – аннулированные чеки. Запись платежей и полученных чеков часто дает широкую картину человека, а образ Гарри нужно прояснить.

Прежде чем идти к Лили, Гримстер сел и прочитал «Таймс» за пятницу, 27 февраля, присланный Коппельстоуном.

Лили стояла у окна, курила и смотрела на дождь. Она обернулась, с улыбкой пожелала Гримстеру доброго утра и поразила его, спросив:

– Знаете, Джонни, что мне в вас нравится?

– Нет.

– Вы всегда с виду чистый и свежий. Словно пыль и грязь не смеют вас коснуться. Это ведь даже смешно – как некоторым мужчинам такое удается? В конце дня рубашка выглядит такой же чистой, как в тот момент, когда ее надели. А у остальных – через час уже кошмар.

Гримстер нагнулся, включил магнитофон и спросил:

– Гарри тоже был такой?

– Да. А откуда вы знаете?

– По его вещам наверху. Рубашки, костюмы, обувь.

– Точно. Чуть вещь износится или запачкается, Гарри ее выбрасывал. – Лили рассмеялась. – Он говорил, что большинство идут по жизни, таща за собой мусор. Иногда он принимал ванну по три раза на дню. По три! Я говорила, что он смоет себя.

Лили взглянула на магнитофон.

– Новый сеанс?

– Всего несколько вопросов, а потом поедем в Барнстейпл. Анджела записала вас к парикмахеру, к которому сама ходит.

– Мило. Только надеюсь, со мной у них получится лучше, чем с ней. – Лили села, положила ногу на ногу и пригладила подол платья. – Шпарьте, мистер инквизитор.

– Вы видели вещи Гарри наверху, – начал Гримстер. – Там есть обратный билет в Оксфорд на тот же день, когда вы поехали в Лондон. Вы знали, что он собирается вернуться в коттедж?

– Нет.

– Он не говорил об этом?

– Нет. Если он хотел, чтобы я знала о его планах, он говорил мне, если не хотел – я не спрашивала.

– Как вы думаете, почему в его квартире не было картин?

– Понятия не имею. Но с картинами он был очень строг. Не выносил репродукций. Он в коттедже почти все поснимал.

Гримстер знал, почему в квартире не было картин. Он сразу заметил пробел в списке и проверил с Коппельстоуном, прежде чем спускаться. Гарри заказывал в галереях по две картины в месяц. После его смерти две картины, висевшие в квартире, были затребованы галереей. Лондонская квартира и лондонская жизнь Гарри действительно оставались закрытой книгой для Лили. Вспомнив книгу «Домашний врач», Гримстер спросил:

– А как Гарри относился к своему здоровью?

Лили захихикала.

– Это был величайший паникер в мире. Появился прыщик на пальце ноги – и он бежит к врачу, а тонизирующие средства глотал, как лимонад. Потреблял какую-то штуку под названием «Метатон».

Аккуратный, дотошный по поводу себя самого, внимательный к любым возможным источникам беспокойства, деливший жизнь на две части – одна с Лили, другая в Лондоне и кто знает где еще… картинка прорисовывалась.

– Его лишили прав на год, – продолжил Гримстер. – В тот раз вы были с ним?

– Нет. Он был с другом – кажется, где-то в Хартфордшире. Они поддали, Гарри решил рискнуть и попался.

– По-вашему, он был рисковый человек?

– Иногда. Чаще он был осторожен. Но иногда ему все становилось до лампочки.

– Вы часто его возили после лишения прав?

– Всегда. Он не хотел, чтобы его поймали за рулем.

– А где вы научились водить?

– Меня научил парень, который был у меня до Гарри… Джонни, я правда не понимаю, какое это все имеет значение. – Лили беспокойно шевельнулась.

Гримстер улыбнулся:

– Ну как же, помогает скоротать дождливое утро. Машину, которая была в колледже, взяли напрокат?

– Да, в местном гараже. Свою он продал, когда попался.

Гримстер решил зайти с другой стороны:

– А как Гарри относился к политике? Он обсуждал ее с вами?

– Частенько растолковывал мне. Все политики – мошенники, говорил он. Только и ищут, чем поживиться. У него на них не было времени. Должна сказать, он не стеснялся в выражениях, если разойдется. И ни во что не ставил ни королевскую семью, ни церковь. Вы бы послушали, что он говорил про епископа Кентерберийского!

– А Англия? Ну, британский дух, патриотизм?

– Конечно! Он просто взвивался, когда про это слышал. Говорил, что патриотизм – болезнь, что миру пора повзрослеть и забыть про национальности. У меня иногда голова гудела – так он расходился. Достаточно было малюсенькой заметки в газете – и пошло-поехало, как какой-нибудь старый яростный полковник.

– У него было для вас прозвище?

– Не то чтобы прозвище… Он называл меня Лил, Лили. Иногда называл Златовлаской или еще что-то придумывал.

– Вчера вы сказали, что никто не приезжал в коттедж в гости к Гарри, но из отчетов человека, который вел наблюдение, мы знаем, что в среду восемнадцатого февраля – за неделю до вашего отъезда – туда приезжал посетитель.

– Вы спрашивали, гостил ли там кто-нибудь, – пожала плечами Лили.

– Да, так я и спросил. – Память Лили насчет разговоров действовала хорошо. Люди в магазине, помощницы парикмахера. Память для сплетен, готовая конкретизировать вопрос. «Гостил», – сказал Гримстер, но для Лили это могло бы означать и «приезжал». Что-то заставило ее опустить барьер и не расширять изначальный ответ. Гримстер понял: тот человек был чем-то неприятен Лили.

– Вот то-то! – радостно воскликнула Лили.

– И что это за человек? Как его звали?

– Друг Гарри. Знаю только, что его зовут Билли Э.

– Э?..

Лили засмеялась над озадаченным Гримстером.

– Он приезжал всего раза три, и в первый раз Гарри представил его как Билли. Я спросила «Билли… Э?..», и они оба рассмеялись. Гарри сказал: «Точно. Билли Э». Так он и остался. Им это казалось большой шуткой, но я понимала, что Гарри не хочет называть его настоящую фамилию.

– И чем вы занимались, когда он приезжал?

– Ну, он обычно приезжал перед обедом. Мы с Гарри встречали его на вокзале, ехали выпить в паб, потом обедали. Потом гуляли втроем – или они вдвоем, тогда я занималась по дому, готовила ужин и прочее, а позже мы отвозили его на вокзал.

– И он уезжал в Лондон?

– Не знаю. На вокзале я ждала в машине.

– На этом настаивал Гарри?

– Нет. Просто так получалось.

– Расскажите, что вы знаете об этом человеке. Как он выглядит. О чем они с Гарри и вы говорили, что делали.

– Господи, ничего себе вопросик.

– Попробуйте.

Лили попробовала, и с подсказками Гримстера картинка сложилась. Мужчина лет тридцати, невысокий, неопрятный, в вельветовых брюках, темном свитере и ветровке; копна светлых волос, узенькая бородка; образован, хорошо говорит, смешливый. «Забавный», – выразилась Лили. Крепких напитков не пьет, но охоч до пива, хотя редко напивается. Без ума от птиц. У Лили сложилось впечатление, что его работа как-то связана с животными: однажды она видела, как Гарри дал ему пять фунтов – взнос во Всемирный фонд дикой природы. Нахал. Если Гарри выходил из комнаты, он пытался за ней ухлестывать, распускал руки и норовил поцеловать. Когда Лили пожаловалась Гарри, он засмеялся и сказал: «Да, таков старина Билли. Чтобы затащить тебя в постель, милю пробежит». Иногда во время прогулок Билли пел; после пива песни становились непристойными. Хоть он и был явно моложе Гарри, Лили казалось, что они знают друг друга невесть сколько – они вспоминали Швейцарию, давние восхождения, какой-то отпуск, когда они наблюдали за птицами, и какие-то вечеринки. Ничего определенного об этом человеке Лили не знала – где живет, где работает, женат или холост. Знала только, что он приезжал к Гарри раза три – запросто, как старинный друг. О делах они никогда не говорили и не обращали внимания на Лили, которая входила и выходила.

– А как у него с деньгами? – спросил Гримстер. – Он по виду не нуждался?

– Знаю только, что он спокойно относился к деньгам. Иногда брал взаймы у Гарри пару фунтов в баре – но всегда предлагал выписать на них чек, и Гарри просто заливался смехом. Это была у них какая-то шутка.

– Вы не спрашивали об этом у Гарри?

– Нет. Я всегда знала, если Гарри не хотел расспросов о чем-нибудь, а он был так добр ко мне, что меня это устраивало. Кстати, и сам Гарри никогда не спрашивал ни о чем, что я делала до нашей встречи. Ну там про парней, спала ли я с ними, про друзей. Он даже не знал имени Ады, хотя и знал, что я с кем-то делила квартиру, пока я сама не сказала.

Гримстер отметил про себя, что где-то среди аннулированных чеков Гарри вполне может оказаться парочка на Билли Э – на его настоящую фамилию. А потом, поскольку тонкая тень неуверенности легла на ясный образ Лили, Гримстер решил нанести точечный удар, чтобы расшевелить ее, чтобы показать, что все это не пустая игра, чтобы чувствовала – если будет что-то от него прятать, пощады пусть не ждет.

– Возвращаясь к пятнице накануне отъезда. Ваш последний полный день с Гарри. Что вы скажете, если я заявлю, что ваши слова неправда? Что вы и Гарри уехали на машине – и на несколько часов?

Спокойно, без особого удивления и без промедления, Лили сказала:

– Вы хотите сказать, что я лгала?

– Да.

Лили рассмеялась.

– Джонни, вы с ума сошли! С чего мне лгать? – Внезапно она посерьезнела. – Вы ведь не взаправду назвали меня лгуньей?

Гримстер поднялся и выключил магнитофон.

– Нет, не взаправду.

– Я надеюсь! – В ее голосе сквозило негодование. Лили тоже поднялась. – Иначе я в самом деле стала бы по-другому думать о вас.

– Забудьте. – Похоже, удар обернулся против него. Он не хотел, чтобы Лили оказалась лгуньей; странно, но он также не хотел, чтобы она начала по-другому думать о нем. Она ему нравилась, и Гримстеру хотелось ей нравиться. Такое случалось с ним нечасто.

– Ладно, – сказал он. – Я отвезу вас в Барнстейпл. Пообедаем, а потом в салон.

Они поехали в Барнстейпл по залитой дождем долине Тау, пообедали в отеле «Империал», и Гримстер отвез Лили в парикмахерский салон.

Пока Лили мыли и сушили волосы, она впала в дремотное, ленивое состояние, припоминая события последних дней. Если не считать коротких минут в кладовой, где она смотрела на вещи Гарри, приходилось признать, что все происходящее приносило радость, уют и приятное оживление. Приятно быть в центре событий, и Джонни, задающий вопросы, тоже приятный, но не так, как Гарри. Для Гарри она была желанна, хотя он и прятал от нее часть своей жизни, впрочем, эту часть Лили и сама не горела желанием понимать. У Джонни нет никакого желания. Он учтив и вежлив, однако где-то глубоко внутри у него каменная скала, причем интуиция подсказывала, что это связано с женщиной. Он не женат, у него нет подруги. Странно. Он из тех, на кого женщины вешаются. Лили зажмурилась и попыталась представить, как бы она желала Джонни. Представить оказалось несложно. После смерти Гарри она почти с болью вспоминала, как они занимались любовью, а порой говорила себе, что любой мужчина сгодился бы, чтобы забыться в экстазе. Были такие вещи между ней и Гарри, которые она не хотела делить больше ни с кем… Возможно, священные. Словно не из этого мира. Лили верила Гарри, когда он говорил, что она особенная. Ей нравилось быть особенной. Начало оживать сильное желание почувствовать Гарри всем телом, но она усилием воли прогнала его. Что плакать и вздыхать по тому, что прошло. Время – великий лекарь. Вдруг слово «время» отодвинуло в ее мозгу заслонку, освободив одно из любимых стихотворений Гарри, и слова, хранящиеся в теплом, пропитанном духами и шампунем воздухе, понеслись торопливым потоком: «Крылато время; пусть я восхваляю взгляд глаз, подобный яркому лучу, Оно, расправив крылья, улетает, оставив только мрак в твоих глазах…» Лили дала строкам пронестись перед глазами и закончила как обычно – Гарри на этом месте всегда смеялся, а сейчас, вспомнив, беззвучно рассмеялась и она: «Джаспер Мейн. 1604–1672».

Потом, вроде бы без всякой связи, Лили сказала себе, что у нее пять тысяч фунтов и наверняка будет еще тысяча, а может, и еще – если Джонни найдет то, что ему нужно, и вся эта куча денег – для нее, для Лили Стивенс из Акфилда, и нужно будет спросить у миссис Хэрроуэй, куда их вложить, чтобы удвоить и утроить, потому что миссис Хэрроуэй понимает в деньгах и всегда говорит об акциях, о покупках и продажах и повторяет, что женщина со средствами не пропадет; и это правда, потому что при Лили миссис Хэрроуэй отвергла два или три предложения о браке от вполне состоятельных мужчин и в шутку говорила Лили, что им нужен не брак, а слияние капиталов, и что хорошего ждать от мужчин не приходится – разве только одно, а ради этого и замуж выходить не обязательно. Господи, она порой могла сказануть – хоть стой, хоть падай. Наверное, Гарри понравилось бы. Но порой она перегибала палку. В конце концов, есть какие-то вещи, о которых вслух не говорят ни в коем случае.

Пока Лили предавалась воспоминаниям и мечтам, Гримстер бродил, надев дождевик и надвинув поплотнее шляпу против нарастающего ветра, вдоль устья реки. Река отступала, и вода приобрела цвет густого кофе из-за вздувшихся верховий. Песочники, кулики-сороки и речные чайки бродили по мелководью и низинам, открытым отливом; птицы напомнили Гримстеру про Билли Э. Птицы и животные, ну и старая дружба – это все, что связывало его с Гарри? Со стороны Билли Э – возможно. Но для Гарри? Неизвестно. Теперь у Гримстера складывался некоторый портрет этого человека. Диллинг оставил тайну. Его работа спрятана, и есть еще загадка пропавшей пятницы. Насколько Гримстер узнал Диллинга, тот не мог устоять перед искушением оставить кому-то какие-то намеки. Не Лили – таким простым ключ быть не мог. Нет, ключ оставлен кому-то, похожему на Диллинга или на Билли Э. Понятно, что, чем бы ни занимался Гарри – дружбой, любовью или наукой, – он во всем искал удовольствие. Нет, это его не порочит; он охотно и отдавал, только баланс всегда был в его пользу. Диллинг полностью держал Лили в руках. Настолько, что, прикажи он ей лгать о чем-то, она будет врать, и придется перевернуть мир, чтобы заставить ее говорить правду.

Гримстер развернулся и пошел обратно по своим следам; повернувшись спиной к ветру с моря, он раскурил сигару. Затянувшись, Гримстер увидел, что по тропинке идет человек. С двухсот ярдов Гримстер узнал фигуру и походку. Это был Гаррисон, в шляпе с низкой тульей и обширном дождевике – полы мокро хлопали на ветру, словно большая потрепанная птица топала навстречу.

Они пошли рядом. Красное лицо Гаррисона сияло, как солнце в тумане.

– Еще двенадцать часов, – сказал он, – и пойдет рыба.

Гримстер спросил:

– Где ты остановился?

– Там, где вы обедали. Только я не стал соваться. Я удивился, что тебе позволяют выезжать с нашей мисс Стивенс. Милашка. Думаю, она даже тебя растопит. Согреет и расшевелит в постели.

– Наша мисс Стивенс?

– Более или менее. Ты ее приютил и утешаешь. Но мы тоже в доле. Когда я говорю «мы», то, конечно, выступаю в качестве гонца. Посыльного. Обидно, да?

– Чьего гонца?

Гаррисон рассмеялся:

– Что толку отвечать, если то, что я знаю, не обязательно правда? Да и не может быть правдой – они мне не доверятся. Я мелкий посредник в длинной цепочке. Мне платят, а имя на чеке или валюта ни о чем не говорят. Может, это египтяне, может, русские, американцы, южноафриканцы или международная промышленная компания. Знаю только, что твой профессор Диллинг, видимо, мудро решил подстраховаться, имея дело с вами, и вышел на другого покупателя.

– Ты знаешь, что он собирался продать?

– Не особенно. Лично мне, старик, глубоко наплевать. Только понятно, что это не прибавит людям радости или благополучия. – Гаррисон остановился, глядя на потоки воды под арками городского моста. – Помнишь, как я первый раз приехал с тобой в Блэкуотер? Вода как раз начала отступать, и тот мальчишка показывал нам, как вести наживку. Я поймал двадцатифунтовую рыбу – мою первую рыбу, – а ты чуть не упустил ее, потому что был такой неуклюжий с острогой! Ты и сейчас бываешь неуклюжим. Как мама?

– Старая и в порядке.

– Нам такое не грозит. И вряд ли хотелось бы. Впрочем, вернемся к нашим баранам. Мои наниматели предлагают милую сделку. Либо ты тянешь волынку, пока не зайдешь в тупик – тогда они сами займутся этим, – либо передаешь им все, что нароешь. Деньги и условия назовешь сам. Твоя безопасность в будущем, разумеется, гарантирована. Они хотят только знать, куда отправился Диллинг в пятницу двадцать седьмого февраля и что он там делал. В конце договора – приписка мелким шрифтом: если тебе удастся найти и передать им то, что спрятал Диллинг, то будет жирная премия, очень, очень жирная.

Гримстер рассмеялся:

– Ты мой друг и хочешь уничтожить меня. Зачем?

– Понятия не имею, старик. Даже старый добрый Оскар не знал, хотя и сочинил по этому поводу красивые строки. «Ведь каждый, кто на свете жил, любимых убивал», кто-то мечом, кто-то словом или еще чем. Прикажи тебе Департамент убрать меня, ты выполнишь. Мы оба давным-давно продали право на добродетель. Берешь у дьявола шиллинг, отдаешь ему душу и получаешь хорошую работу на всю жизнь – сколько уж ее осталось. Но на меня тебе не укажут пальцем еще долго. Посредник полезен для всех сторон. Ну, что скажешь?

– Майор Крэнстон наверняка послал кого-то, кто сейчас следит за нами и пошлет отчет о нашей встрече. И я пошлю. А ты зря тратишь время и сам это понимаешь. Тебе ведь нужен не я.

– Прежний Джонни. Значит, никакой сделки?

– Никакой.

– Только одно может поколебать тебя, точно?

Маленькая крачка возникла из дождя, пронеслась над водой и вдруг нырнула. Тут же она появилась на поверхности, блеснув маленькой рыбкой в клюве.

Гримстер помолчал, глядя на птицу, и сказал – впервые открыто:

– Ничего, что мог бы предложить ты. Просто из интереса: почему они не попытались подтасовать факты?

Гаррисон бросил мокрый окурок, шаркнул по мокрому песку тупым носком потертого ботинка и ответил:

– Потому что у тебя слишком хорошее чутье. Но кто знает? Однажды они могут предложить правду.

– Хочешь сказать – ты можешь. А они сказали, что будет хорошая сделка, если ты достанешь доказательства.

– Возможно, – вздохнул Гаррисон. – Значит, так. Я буду здесь примерно неделю – если вдруг передумаешь. – Он повернулся и посмотрел на дорогу, по которой они пришли. – Надо заняться спортом. Не для тела, это понятно, просто занять время между едой, выпивкой, блудом и интригами.

Он двинулся прочь, затем остановился, сунул большую руку в правый карман плаща и достал конверт.

– Вот, вдруг тебе понравится. Разумеется, это не доказательства, но, может, ты поймешь, кем была Вальда на самом деле. Милая невинность – смертельная добродетель в наших мирах, Джонни.

Гаррисон пошел прочь по песку, параллельно своим же следам. Гримстер стоял с конвертом в руке и смотрел ему вслед. Потом сунул конверт в карман и отправился обратно в Барнстейпл, забирать Лили.

В Хай-Грейндже Гримстер надиктовал майору Крэнстону отредактированный отчет о встрече и беседе с Гаррисоном, чтобы его отправили Коппельстоуну и сэру Джону. Но он ничего не сказал о полученном конверте. Скрыв информацию от Крэнстона, Гримстер понимал, что уже дал Гаррисону маленький повод для торжества, а может, позволил даже сделать шажок вперед.

Крэнстон заметил:

– Не исключено, что мисс Стивенс в опасности за пределами дома. Ее могут попытаться захватить. Не стоит поставить охрану на ночь?

– Только если сэр Джон будет настаивать. Я хочу, чтобы ей было весело и уютно. Если она встревожится, то может замкнуться. Лично я сомневаюсь, что они на что-нибудь решатся. Им надо, чтобы мы сначала сделали для них всю тяжелую работу.

– Вы уверены?

– Знали бы вы Гаррисона, как знаю я, и вы были бы уверены. – Гримстер улыбнулся. – Я у него прохожу как потенциальный перебежчик. Он подождет. И люди, которые стоят за ним, тоже будут ждать.

– Джонни, не стоит про себя такое говорить.

– Да? Бросьте! – Гримстер рассмеялся, видя смущение майора. – Вас наверняка предупреждали. Это ведь не секрет. Сэр Джон сказал мне прямо в лицо. Я просил разрешения на брак, после долгих проволочек в конце концов его получил, а потом Вальда попала в катастрофу. Вот и все. Они думают, что у меня пунктик, что я считаю аварию подстроенной.

– Это смешно. Вы не можете так думать.

– Я говорю, что они думают, будто я думаю. Но даже сейчас я не надежен на сто процентов. Вы это знаете, они знают, и я знаю. И Гаррисон знает – поэтому и наседает на меня. Потенциальные предатели – редкий товар.

Крэнстон, сунув палец под повязку, помассировал глаз и недоверчиво вздохнул:

– Джонни, это немыслимо. Даже в Департаменте, где все порой так запутано, есть кодекс. Наш кодекс. И нет места ни таким вещам, ни таким мыслям. Каждый время от времени проходит аттестацию и проверку, но это нормально.

– Разумеется. Я только разъяснил вам ситуацию. Сейчас против моей фамилии стоит знак вопроса. Что ж, я не злюсь. У многих стоят знаки вопроса. Как вы сказали, это часть кодекса.

Гримстер поднялся в свою комнату, упал в кресло и закурил сигару. Немного полежал, закрыв глаза; на тело медленно наваливалась усталость. Хотел он только одного – пусть будет несчастный случай. Рука Бога. И больше ничья.

Через несколько мгновений Гримстер выпрямился и взял со столика полученный конверт. Он знал: то, что внутри, не подделка. Между ним и Гаррисоном все было по-честному. Любовь, ненависть и суровое братство – с того момента, как они познакомились в детстве. Почему? Потому что с рождения обладали и знали, что обладают, роковым изъяном, который должен был навсегда отвратить их от довольства, тихого принятия банальности и безропотного законопослушания.

В конверте обнаружились ксерокопии каких-то документов и напечатанная Гаррисоном записка: «Об этом она тебе когда-нибудь рассказывала? Вы бы составили прекрасную пару – в профессиональном смысле».

Одним документом было брачное свидетельство из Хельсинки, подтверждающее брак Вальды Тринберг и какого-то Полса Сборденсы, армейского офицера (Вальда рассказывала Гримстеру об этом браке). Второй документ – Гримстер немедленно узнал форму и стиль – оказался докладом агента американского ЦРУ, где подробно описывались военный суд, приговор и казнь Полса Сборденсы за предательство интересов Финляндии в пользу двух других стран – Швеции и России (все это оказалось новостью для Гримстера, но не произвело впечатления; он только мельком отметил ловкость человека, работавшего на двух хозяев). Еще в одном документе – от другого агента ЦРУ – содержался отчет о неудачной попытке завербовать жену Сборденсы – она вернулась в Швецию, на родину, и взяла прежние гражданство и фамилию. В отчете указывалось, что Вальда не признала фактов деятельности мужа и обстоятельств смерти. Она считала, что муж случайно погиб во время маневров (так она всегда говорила Гримстеру, но он был готов без всяких эмоций принять, что к моменту их встречи ей стала известна правда). В отчете заключалось, что в настоящий момент ее ценность не столь высока, чтобы оправдать интенсивные методы вербовки. Последним документом была ксерокопия письма шведского правительственного департамента руководителю шведского турбюро с рекомендацией использовать Вальду в лондонском отделении (где и встретил ее Гримстер) и кратким описанием фактов смерти ее мужа.

Гримстер сел к столу и написал сэру Джону записку, приложив документы – кроме письма Гаррисона – и объяснив, что по личным причинам не сообщил о них в своем рапорте майору Крэнстону. Конверт отправится в Лондон с ежеутренней отправкой. Гаррисону следовало понимать, что такое незначительное открытие о Вальде не повлияет на Гримстера. Вальда была несчастлива в браке. Она не подозревала о настоящей работе Гримстера. Для нее он оставался удачно устроившимся служащим министерства обороны.

В записке Гримстер не стал спрашивать, знали ли в Департаменте о Вальде и ее муже. Он не хотел нагружать сэра Джона своими личными проблемами. Это открыло бы его слабость и угрожало бы нынешнему положению, которое он намеревался занимать, пока не получит доказательства. А Гаррисон никогда не сможет предоставить ему доказательства, потому что имеет дело с материальными носителями – документами и копиями писем. Правда о смерти Вальды не зафиксирована нигде. Она хранится в мозгу сэра Джона и, возможно, еще двух человек; мозги так просто не вскроешь.

Бросив письмо в почтовый ящик, Гримстер встретил в холле Лили, провел ее в маленький бар при столовой и заказал выпивку – сухой мартини с фаршированной оливкой. Лили была в хорошем настроении. Она съездила в Барнстейпл и привела в порядок волосы; она чувствовала себя как дома, ей было хорошо с этими людьми. Гримстер, отпуская шуточки и веселясь с Лили, знал, что пора браться за нее всерьез. Медовый месяц окончен. Он профессионал, выполняет работу, и его гордость и собственные таланты перевешивают любые личные чувства и проблемы. Лили Стивенс – загадка, которую требуется решить. В определенном смысле она все еще принадлежит Гарри Диллингу. Нужно забрать ее себе. Гримстер взглянул на Лили – бокал мартини она держала, оттопырив пальчик. Гарри не хотел стирать претенциозность – всегда останется эта внутренняя ухмылка, налет садизма, вызванного ошибками, которые он сам не захотел удалять из своего творения. Внезапно Гримстер почувствовал, что Гарри любил странности ради них самих. Билли Э. Ждать в машине у вокзала. Лондонская квартира. Гарри фокусник. Если прятать что-то действительно важное, то не там, где принято прятать. Какая-то важная часть загадки, которую Гарри предложил Департаменту, наверняка укрыта внутри Лили, в этом манящем теле, за чуть тронутым косметикой лицом, в этом ленивом, спокойном и мечтательном мозгу.

Глава 6

На следующее утро Гримстер встал рано. Продолжало накрапывать. Надев дождевик, Гримстер прошел от машины по лесу и увидел, что Скальный пруд поднялся, залив кофейной водой луг на дальнем берегу. Теперь вброд устье пруда не перейдешь даже в болотных сапогах по грудь. Река вырывалась из пруда шумным водопадом, над ревом воды едва слышался перестук крупных булыжников и камней, сдвинутых силой потока. Гримстер двинулся через лес влево – эту часть реки называли «Докторская стремнина», здесь валом шел лосось, поднимаясь против течения. Если дождь сегодня прекратится, то завтра, когда река начнет спадать, очень стоит пойти на рыбалку.

Гримстер шел вверх по реке, зная, что сможет вернуться к машине кружной тропинкой, а не через лес. Мысли его текли сразу по двум направлениям. С одной стороны, он разрабатывал план утреннего нападения на Лили, оценивал ее слабые стороны, готовил силы к атаке, выбирая направление главного удара. А рядом плавно и свободно проплывали ленивые летние воспоминания и размышления… Гаррисон, стоящий на песке устья, мокрый и громадный на фоне укутанного дождем неба. Это правда – Гримстер чуть не упустил первую и самую крупную рыбу Гаррисона в Блэкуотере, потому что неуклюже обращался с острогой… пока не разучил быстрый и точный удар – в живот, под большой плавник. Когда добычу все-таки вытащили на берег, Гаррисон принялся издеваться, и дело кончилось потасовкой рядом с большущим лососем. Пока приставленный к ним парнишка молча наблюдал, оценивая шансы, Гримстер расквасил Гаррисону нос, а Гаррисон выбил ему зуб; впоследствии обоим пришлось врать, как партизанам, чтобы его мать не узнала правду. За их долгую дружбу им не раз доводилось драться. А сейчас, подумал Гримстер, они ввязались в последний бой – и впервые из-за женщины. Не из-за Лили – она не в счет, она объект. Из-за Вальды, которая не понравилась Гаррисону. Слишком холодная, спокойная и чистенькая, с точки зрения Гаррисона. «Чертов блондинистый айсберг. Она заморозит тебя до смерти, парень». Вальда была не такая, но так ее представляли и Гаррисон, и многие другие. Документы, переданные Гаррисоном, были частью продолжающегося сражения. Он хотел уничтожить Вальду, даже после ее смерти, уничтожить любую чистоту, остававшуюся в воспоминаниях о ней, хотел превратить ее смерть еще в одно оружие для атаки на Гримстера. Зачем он упорствовал? Хотел увидеть в Гримстере окончательный и полный отказ от всех обычных добродетелей, хотел, чтобы они оба умерли для благородства, для достоинства и милосердия – только ходили, говорили и действовали как живые? В прошлом Гримстера было такое, что сформировало и исказило его. И у Гаррисона было – хотя он только однажды чуть приоткрыл до сих пор неведомое Гримстеру темное семейное прошлое, назвав свою мать сучкой, а отца – спившейся тенью донжуана.

Гримстер пошел прочь от реки, вверх по мокрым тропинкам через поле, к машине… к Лили, подумалось ему, к текущим делам, а после Лили – это он знал точно – к тому моменту, когда придется принимать решение, с доказательствами причины смерти Вальды или без них. Гаррисон делал все, чтобы этот момент настал, раз уж он не мог ускорить его реальными доказательствами. А пока что – Лили. Подумав о ней, Гримстер внезапно понял, что он для Вальды был примерно тем же, кем Диллинг был для Лили. Он заглянул тогда в отделение шведского турбюро в Лондоне, чтобы уточнить какие-то мелочи по поводу паромных рейсов в Стокгольм. Она вышла из кабинета к стойке помочь ему и не успела заговорить, как он знал, что хочет ее, как не хотел ни одной женщины… Такого простого, сильного желания в нем прежде не бывало.

Дождь брызнул Гримстеру в лицо, и он на мгновение замер от редкого приступа ностальгии, вновь почувствовав то желание. Но, рассердившись на минутную слабость, он встряхнулся, отбросив воспоминание, и зашагал по огороженной тропинке; розовые лепестки, сбитые дождем и ветром с шиповника, лежали на траве, как мокрое конфетти; краем глаза Гримстер уловил хвост кролика, юркнувшего в заросли крапивы.

Лили тепло приветствовала его в своей комнате и подняла руки, чтобы похвалиться купленным в Барнстейпле лаком для ногтей.

– Нравится, Джонни?

Он кивнул и включил магнитофон.

Лили засмеялась.

– Глядите-ка. Мы сегодня такие серьезные? Плохо спали?

Гримстер подхватил:

– Да, я серьезный. Но не потому, что плохо спал. А из-за вас, Гарри и той пятницы двадцать седьмого февраля. Тут все неправильно, и, пока мы не разберемся, нам покоя не будет.

– Но я ведь рассказала все, что знаю.

– Порой человек что-то знает, не зная, что знает. Понимаете?

– Нет.

– Ну и ладно. Просто давайте начнем заново. – Гримстер, взяв Лили за руку, подвел ее к креслу. – Садитесь поудобнее. Я хочу, чтобы вы думали о той пятнице. Вспоминайте.

– Это было так давно…

– Вспоминайте. Расслабьтесь и думайте, и рассказывайте все, что вспомните про тот день. Все, что угодно, в любом порядке. Но если можно, постарайтесь начать с самого утра. – Гримстер улыбнулся ласковой, ободряющей профессиональной улыбкой.

– Постараюсь.

– А я буду иногда задавать странные вопросы.

Лили откинулась в кресле, закрыла глаза и начала:

– Ну, давайте посмотрим. Я встала примерно в половине восьмого, надела халат и спустилась, чтобы приготовить чай себе и Гарри…

Гримстер слушал, иногда подкидывая вопросы.

О том, что было в газетах в тот день, Лили сказать не могла. Да, она их смотрела, но не помнит, что там было. Зато о том, что они с Гарри ели, и о делах по дому она помнила прекрасно. Более того, некоторые маленькие подробности, которые она помнила, удивили Гримстера. Она помнила все вещи, которые упаковывала, готовясь к отъезду. На сей раз без тени смущения она рассказала, как днем они занимались любовью. Потом перешла к вечеру – Гримстер, который уточнил в газете телепрограмму, спросил, что они смотрели. Сначала Гарри смотрел телевизор один, пока Лили занималась обедом и уборкой, а потом она присоединилась к нему.

– Помните что-нибудь, что показывали по телевизору?

– Ох, Джонни, ничего себе вопросик.

– Попытайтесь. Например, вы говорили, что у вас были только Би-би-си-один и «Саутерн телевижн». На Би-би-си показывали комедию про монахов «О, брат!» с пяти до восьми. Помните?

Гримстер не пытался подловить. Этот сериал действительно показывали.

– Нет. Я посудой занималась… Погодите-ка… – Лили прикрыла глаза ладонями. – Да, вспомнила.

Она опустила руки и улыбнулась, довольная собой.

– Я помню, потому что мы немного поспорили. Гарри хотел смотреть в девять какой-то триллер по «Саутерн», а на Би-би-си в это время шла серия «Саги о Форсайтах», которую хотела посмотреть я, и он уступил. Зато потом мы смотрели танцевальное шоу, которое ему нравилось. Между прочим, Гарри хорошо танцевал.

И она вспомнила правильно. Танцевальное шоу шло за «Сагой о Форсайтах», а в девять «Саутерн» показывал триллер «Охота на людей». Но помнить об этом она не могла – просто потому, что в это время их не было дома.

Гримстер почувствовал, как растут сомнения.

Он поднялся и подошел к окну. Дождь стих, и умытое солнце заливало зеленые леса. Яркую линию над полем прочертила одинокая сойка.

Гримстер повернулся. Лили почувствовала его раздражение и спросила:

– Это бессмыслица, да? Если ваш человек сказал правду? – Она говорила тихим, словно испуганным голосом.

– Да, бессмыслица. Известно, что вас и Гарри не было в доме примерно с десяти утра и как минимум до полуночи. За это время Гарри спрятал то, что спрятал, то, что нам надо найти.

Он быстро подошел к ней, взял за предплечья и вытащил из кресла; они оказались лицом к лицу, тела их почти соприкасались; Гримстер желал напугать ее и встревожить. Какая-то сила не давала Лили сказать правду, и только еще большая сила могла ее освободить. Лили шевельнулась, пытаясь избавиться от захвата, и сказала:

– Джонни, мне больно.

– Я хочу, чтобы вы поняли правильно, – ответил Гримстер. – Вы мне нравитесь, и я пытаюсь вам помочь. Вам не нужно ничего прятать от меня – но вы что-то скрываете. Вас не было в доме. Вы не могли делать все то, о чем рассказываете. Вы уезжали с Гарри и что-то спрятали.

Гримстер отпустил ее. В глазах Лили стояли слезы; она опустила голову. Гримстер протянул руку – на сей раз нежно – и ладонью приподнял за подбородок ее лицо. В первый раз он прикоснулся к ее коже и на мгновение – тут же подавив все – почувствовал, как встрепенулось все его тело от простого контакта.

– Лили, почему вы не хотите сказать мне правду про тот день?

– Джонни, я хочу, я все рассказала, – ответила Лили. – Это все, что я знаю про то день. Я даже не помню, что была в машине с Гарри и ездила что-то прятать. Честно, не помню.

Вдруг она повернула голову, уведя лицо от его ладони, и воскликнула:

– Зачем вы настаиваете? Мне не важно, прятал он что-то или не прятал. Я ничего не знаю. Мне это ни к чему, пусть даже обещают деньги. В конце концов… – Лили снова взглянула на Гримстера, глазами, уже полными слез, – в жизни есть вещи важнее денег.

Философия как раз ее уровня, подумал Гримстер, штамп, который нужен ей для спокойствия… или для бегства.

– Что же такого было в Гарри, что он смог превратить вас в свою рабыню? Что-то настолько стыдное, что вы и себе не хотите признаться? Вы были его содержанкой. Его вещью. Он обращался с вами как с куклой, марионеткой, вкладывал слова в ваши уста, фрагменты стихов. Показывал, как вести себя в приличной компании, но разрешал размалевываться, как проститутка, поскольку это его потешало. Научил вас каким-то деталям этикета, научил не глотать согласные – и смеялся, потому что знал, что может делать с вами что угодно. Из какой-то прихоти он скрывал от вас фамилии друзей. Никогда не брал в лондонскую квартиру. Прятал в сельском убежище, чтобы навещать, когда станет скучно. Звал и манил, отсылал прочь, сажал, как пуделя, ждать в машине, когда он встречался с другом на вокзале… Господи, он развлекался с вами, он наложил на вас грязное проклятие – и знаете почему? Потому что, по сути, у вашего бесценного Гарри не было к вам ни крупицы уважения.

– Замолчите, Джонни! – выкрикнула гневно Лили. Со слезами она шагнула вперед и ударила Гримстера по щеке.

На мгновение он замер. Потом сказал:

– Вы бьете не меня. В первый раз вы поняли правду. Вы бьете Гарри. – Гримстер двинулся к двери, но обернулся: – Вы знаете, чего я хочу от вас. Ту малость, которую вы скрываете. Ту малость, которой вы стыдитесь или боитесь. Теперь я знаю, что это, но вам не скажу, потому что уважаю вас, потому что вы мне нравитесь, и я не хочу силой вырывать у вас признание. Когда будете готовы, придете и скажете.

Он вышел, спустился в маленький бар и, налив себе большую порцию бренди, раскурил сигару. Гримстер думал о том, что истина все время рядом, перед глазами, она буквально кричит о себе, а ты остаешься глух и слеп к ней, пока внезапно она не прозвучит четко и громко из твоих собственных уст. Бедный Гарри… Сволочь Гарри! Помимо маленького фокуса с пятницей двадцать седьмого февраля, сколько мелких трюков сыграл он с Лили для собственного развлечения? А иногда, может быть, в присутствии Билли Э или еще кого-нибудь.

Лили не появлялась до обеда. Она прислала сообщить, что у нее болит голова. Крэнстон поднял бровь, но Гримстер пожал плечами и ничего не стал объяснять.

Спешить ему было некуда. Пусть все исходит от нее – когда у нее хватит времени все обдумать и она согласится сотрудничать. В исповедальню силой не загоняют. Человек должен прийти сам, если хочет полного отпущения грехов.

После обеда Гримстер поднялся в кладовую и взял с полки одну из книг Диллинга – потертую и зачитанную. Потом прошел в свою комнату. Тема книги была ему не в новинку, но в дебри он прежде не забирался. В одном месте что-то напомнило их с Гаррисоном шальную выходку в Веллингтоне. Гримстер улыбнулся сам себе, припоминая, как они покатывались, захлебываясь визгливым хохотом. Гримстер читал три часа, войдя в режим впитывания, – образ каждой страницы отпечатывается в мозгу, каждая запятая и каждый приведенный пример. Противоречие между тем, что Лили делала в ту пятницу, и тем, что говорила, будто делала, перестало быть таинственным, однако новое знание Гримстера ни в коей мере не решало проблему.

Закончив чтение, он бросил книгу, зажег сигару, лег и уставился в потолок – сигара зажата между зубами, лицо сведено гримасой. В Департаменте нет экспертов, которые могли бы подойти профессионально. Приглашать человека извне – такому повороту сэр Джон не обрадуется из-за дополнительной угрозы для секретности. С другой стороны, может, и нет нужды в профессионале. Диллинг ведь не был профессионалом. Вполне возможно, что Гримстер и сам справится. Он хотел бы сделать это сам. Возникшая между ним и Лили связь добавила интимности – и автоматически повысила шансы на успех.

Гримстер спустился к своей машине и поехал к ферме Хай-Грейндж. Поговорив с управляющим, пошел в старый сарай, где в два ряда стояли клетки с курами, и там провел десять минут – так когда-то они с Гаррисоном проводили время в сарае на ферме Кроуторн, в нескольких милях от школы.

Затем он вышел, достал из багажника спиннинг и болотные сапоги и спустился к реке. Вода была слишком мутная для мухи. Гримстер поднялся немного по Докторской стремнине и сделал проводку большим серебряно-синим девоном, уверенными и точными движениями поиграл блесной… Вспомнился ирландец-подручный, который научил его выбирать леску – шлепал по руке, если Гримстер пытался дергать. Он почувствовал один рывок – короткий и сильный, – потом рыба ушла. Взглянув на противоположный берег, Гримстер увидел громадную фигуру, шагающую по мокрой траве. Шоссе из Эксетера в Барнстейпл пролегало в четырехстах ярдах от берега, за железной дорогой. У шлагбаума – всегда опущенного – была припаркована машина. Человек дошел до самого берега и поднял руку в приветствии, хотя не сказал ни слова.

Гримстер коротко махнул в ответ, не обращая больше на Гаррисона внимания, дошел до места, где река, изогнувшись, впадала в Скальный пруд. Поклевки больше не было. Смотав спиннинг, Гримстер, не оборачиваясь, направился через лес к машине. Он знал, что Гаррисон приехал не для того, чтобы давить на него, завораживая своим присутствием. Просто Гаррисон скучал в своем отеле в Барнстейпле и понимал, что, когда река начнет спадать, Гримстер, если свободен, придет на рыбалку. Гаррисону хотелось проверить свою интуицию, убедиться, что старые связи между ними остались неизменными.

К обеду Лили не вышла. Она пришла к Гримстеру вечером, в половине двенадцатого. Он лежал в постели, обдумывая некоторые места из книги Диллинга, когда услышал, как открылась дверь гостиной и кто-то щелкнул выключателем. Клин света пробился под дверью спальни. Гримстер не шевелился, он ждал. Пусть сама решает, как поступить, пусть разыгрывает драму со столь важными ей романтическими условностями. С того момента, как она ушла из «Бутс» к Диллингу, все – смерть Диллинга, время, проведенное с миссис Хэрроуэй, и теперешние события, – все казалось ей (пусть она и не говорила об этом) драматическим сериалом, где она исполняла одну из главных ролей. Все это случилось с ней – обычной Лили Стивенс. Хорошие манеры и осознанное желание сыграть свою роль правильно заставляли ее соответствовать, подчиняться законам жанра. Если признание – то в полночь, в таинственный час, в определенных декорациях; все должно соответствовать роли.

Лили деликатно постучала в дверь, позвала его по имени и вошла. Гримстер сел в кровати, но лампу включать не стал – из гостиной вливалось достаточно света. Лили была в шелковом голубом халате поверх пижамы, на ногах белые с золотой отделкой кожаные тапочки в мавританском стиле – с загнутыми вверх носами, застегнутые на пятке. Мягкие светлые волосы, только что расчесанные, свободно струились по шее и плечам; косметики не было – только недавно накрашенные губы.

Лили подошла к нему и села на край кровати. Пальцы правой руки нервно царапнули покрывало.

– Джонни, я виновата.

– Ничего страшного, – ответил Гримстер. – Вы ни в чем не виноваты.

Он крепко взял ее за руку, успокаивая ее внутренний раздрай.

Лили тихо сказала:

– Я подозревала, что он мог сделать это, но точно не знала.

– Как все началось?

– Сначала словно в шутку. Он увлекся и… спросил меня, можно ли ему попробовать со мной. – Взгляд Лили упал на книгу на тумбочке у кровати. – Вы читали об этом? Это ведь одна из его книг?

– Да.

– Но как вы догадались? Как вы смогли узнать?

Откуда приходит правда? Из явного противоречия между ее рассказом и тем, что было в действительности. Интуиция спала, пока он не выплеснул на Лили слова, которые и дали нужный ключ… «Господи, он забавлялся с вами, он наложил на вас грязное проклятие…»

Гримстер перевел взгляд с милого, трогательно кающегося лица на книгу на тумбочке. «Гипноз человека и животного» Ференчи Андраша Вольгеши. Теперь, решил Гримстер, ей нужны нежность и сочувствие – или хотя бы их видимость.

– Просто озарило. Наитие. И потом, вы не стали бы скрывать этого, если бы не чувствовали, что это… неправильно. Неестественно. – Гримстер улыбнулся.

Лили кивнула:

– Мне это никогда не нравилось. Очень мрачно и… ну, нельзя соваться в такие вещи. Но он был увлечен, твердил, что все хорошо. Я не хотела рассказывать об этом, потому что сомневалась. И еще, ведь это… словно чужой человек увидел тебя голой. Вы понимаете, Джонни?

– Конечно, понимаю.

Гримстер выбрался из-под одеяла, все еще держа ее за руку.

– Пойдемте в ту комнату. Выпьем, вы закурите и все расскажете.

Он машинально обнял ее за плечо – это входило в новый план обращения с ней, но Гримстер тут же отметил, что впервые после смерти Вальды обнял женщину и почувствовал через шелк тепло и упругость женской плоти.

Он отвел Лили в гостиную, усадил поудобнее, а сам занялся выпивкой. Вальда ушла из его мыслей, на ее место пришло старое воспоминание, как они с Гаррисоном ускользнули из Веллингтона в поисках безобразий, нашли сарай с дюжиной несушек, и Гаррисон, всегда готовый к новым шалостям, показал, как нужно взять курицу, повертеть в воздухе, мягко поставить на землю и нарисовать мелом линию под клювом – и птица, загипнотизированная, останется неподвижно стоять на месте. Они загипнотизировали всех птиц в сарае и так и оставили, заливаясь почти истерическим смехом. Сегодня днем Гримстер повторил этот фокус с несколькими птицами из сарая управляющего.

Лили, с сигаретой и бокалом, внезапно повеселевшая и довольная, что сидит тут в полночь с Гримстером… Идеальная сцена для признаний.

– Джонни, вы не сердитесь, что я не рассказала раньше?

– Нет, вы должны были созреть. – Гримстер подвинул к Лили столик, чтобы было куда поставить бокал и пепельницу; он ухаживал за ней, стараясь расслабить маленькими жестами мужской любезности. Гримстер не был возбужден. Он работал. Лили – профессиональная проблема.

– Расскажите сами, как сумеете.

Лили затянулась и откинулась на спинку кресла, так что Гримстеру стали видны гладкие, круглые груди под шелком пижамы, а между ними – еле заметная тень ложбинки. Выдохнув дым, она глубоко свободно вздохнула.

– Ну… Гарри очень этим заинтересовался. Хотел попробовать. Это было ему в новинку, и он увлекся. И спросил меня, позволю ли я ему. В смысле – попробовать на мне. Он сказал, я подхожу по типу…

Она действительно подходила, судя по книге Вольгеши. Лили относилась к психопассивному типу. Когда Гримстер первый раз коснулся ее ладони, та была теплой и чуть влажной. Лили легко краснела, и в ее характере почти не было интеллектуальной агрессивности. Ей нравилось, когда ее оберегают и за ней ухаживают. Прямо по книге: «Индивиды психопассивного склада соглашаются с самыми невероятными возможностями и подлаживаются под любые требования индивида, который на них влияет…»

Она любила Диллинга, была ему благодарна и поэтому – даже вопреки суеверному ужасу – хотела сделать ему приятное, сделать то, что он хочет.

Диллинг объяснил ей основные факты и принципы и попробовал обычные методы. Сперва у них ничего не вышло. Как объяснила Лили, Диллинг почерпнул некоторые методики гипноза из книги Вольгеши: пассы Месмера вдоль тела, не касаясь его, привлечение внимания субъекта пристальным взглядом в глаза гипнотизера. Гарри заставлял ее смотреть на какой-нибудь объект, пока сам проводил словесное внушение, что ее веки тяжелеют; заставлял следить за его пальцем, которым медленно вел от ее переносицы вверх – Лили поднимала глаза, не двигая головой. Все эти методы – Гримстеру припомнилась фраза из книги – «усиливают гипноз с помощью концентрации на стимуле и утомления определенных зон коры возбуждением или торможением». В итоге у них получилось. Не все сразу, постепенно. Гарри держал перед Лили вращающееся на нитке зеркало, на которое падал луч света.

Лили сказала:

– Это первое, что на меня подействовало. Мне стало дремотно и радостно… я словно начала отключаться, но, когда он заговорил, я вернулась. Наверное, дело в зеркале – оно было полностью серебряным. Когда Гарри в результате понял, все оказалось очень просто. А ведь он уже готов был сдаться. И сердился из-за этого. Я видела – он жевал губу. Как будто беззвучно говорил сам с собой.

А потом он привязал на нитку свой перстень и начал качать его, как маятник, перед глазами Лили, только чуть выше, и велел ей следить глазами, не двигая головой.

Лили тихонько хихикнула, вспоминая, и потянулась за бокалом.

– Вы не поверите. Но я отключилась – бум! И не поняла этого – только потом. Я не помнила ничего. Гарри радовался как ребенок. И восторгался мной. Я навсегда запомнила первую вещь, которую он со мной сделал – о которой я узнала. Гарри отключил меня, а пока я была в этом – ну, трансе, это называется? – прочитал вслух три страницы из книги, которую потом поставил на полку – и сказал мне, куда поставил, – а потом – а я ведь это только потом узнала – сказал, что, когда он меня разбудит, я расскажу наизусть три страницы из книги – разумеется, не зная, что за книга, – а потом пойду и возьму книгу с полки. И представляете, я все сделала. Все, как он сказал! И знаете, хотя мне было приятно – ведь ему было приятно, – мне это не очень понравилось. Что-то в этом неправильно, так влезать тайком в человека. Но он сказал, что не нужно беспокоиться, что этим пользуются врачи, чтобы лечить людей от всяких там фобий и прочего, и что если у меня, например, голова заболит, он мигом ее вылечит. Но мне все равно не нравилось… даже когда я привыкла. В конце концов ему было достаточно просто подержать кольцо у меня перед лицом – не нужно было даже качать, – я смотрела, он говорил: «Спи, Лили, спи». И я засыпала.

Гримстер тихо спросил:

– Он делал это с вами в присутствии других?

– А почему вы спрашиваете? – резко спросила Лили.

– Потому что это может быть важно.

Лили замялась, и краска залила ее щеки. Она чуть отвернулась от Гримстера.

– Да.

– С кем?

– Только при Билли Э.

– И вам это не нравилось?

Взгляд Лили снова упал на Гримстера.

– Не нравилось. Ладно только Гарри. Но мне больше никого не хотелось. Понимаете, потом мы оставались с Гарри вдвоем, и он рассказывал, какие глупые штуки заставлял меня творить. Допустим, взять большую книгу и линейку и как будто играть на скрипке, а ртом издавать звуки. А я ничего этого не помнила. Только однажды запомнила. Он дал мне выпить два стакана воды, пока я была в таком состоянии, и сказал, что это виски, и я опьянею в стельку. И я опьянела. За это я немного рассердилась на него. Но я уже говорила, с ним одним это все было не страшно, потому что я знала: он всегда рядом и присмотрит, и не будет требовать от меня чего-то… ну, непристойного. Но я не доверяла ему в присутствии Билли Э. Гарри хотел похвастаться, а это могло кончиться чем угодно.

Портрет Гарри Диллинга прорисовывался, его настоящая личность, так малопонятная для Лили, ясно вставала перед Гримстером. Гарри сделал Лили своей вещью, оберегал и учил ее; должно быть, он приходил в восторг, когда вводил ее в гипнотический сон и управлял ею, как настоящей марионеткой. В таком состоянии она не могла противостоять приказам, потому что он внушил ей доверие и любовь, она не ждала от него плохого. Только ее нормальное, бодрствующее «я» наложило запрет на присутствие Билли Э. Она доверяла Гарри, но не Гарри с Билли Э. И возможно, вовсе не без оснований.

– А что за перстень? – спросил Гримстер. – Тот, который наверху, среди вещей?

– Да. С красной, желтой и синей эмалью. Гарри всегда его носил.

– Давайте теперь предположим, что в ту пятницу вы в действительности уезжали с Гарри. Вы вели машину. Вы приехали куда-то, и он что-то спрятал. Возможно, в тот день вы даже знали, что это. Но когда вы вернулись, он мог вас загипнотизировать. Мог?

– Да.

– Мог приказать вам полностью забыть тот день и даже забыть, что он вас гипнотизировал?

Лили, к его удивлению, задумчиво проговорила:

– Думаю, он так и сделал. Наверняка. Чтобы обезопасить себя и меня.

– Знаю. Но пока вы находились в этом состоянии, он мог внушить вам, что это был обычный, ничем не примечательный день, выдумать подробности того, чем вы занимались, что ели, что смотрели по телевизору и прочее, и что, проснувшись, вы не будете помнить правды про пятницу?

Лили кивнула.

Диллинг спланировал все заранее, проработал все фальшивые подробности. Выбрав пятницу, продумал блюда, темы разговоров, проверил телепрограмму, добавил даже занятия любовью после обеда. Накануне большой сделки Диллинг не доверял никому, даже Судьбе. Если он умрет – пусть его секрет останется загадкой. Он не хотел, чтобы изобретение пропало навеки; это было не в его натуре. Но пусть попотеют, добывая подсказки к его открытию!.. Такое высокомерие очень соответствовало тихому изощренному садизму в отношении его игрушки – Лили. Гримстер на все сто был уверен, что, пока Лили не запротестовала, были случаи, когда ее выставляли перед Билли Э… Наверное, в мозгу девушки таились какие-то смутные, неясные воспоминания – они-то и не давали ей рассказать, что Диллинг ее гипнотизировал.

Лили прервала молчание:

– И что теперь нам с этим делать?

Гримстер подошел к ней и коснулся щеки.

– Сегодня – ничего. Подумаем завтра.

Лили встала. Мимолетная ласка его руки все сделала как нужно. Он не жесткий и недоступный, вовсе нет; он милый, очень милый. Ей следовало рассказать все давным-давно, вот только как это сделать, пока не узнаешь человека хорошо, не убедишься, что он поймет? Есть вещи, которыми нельзя делиться с посторонними! Но теперь Джонни не посторонний… они оба сидели тут в пижамах и пили! Они друзья… а в будущем, возможно, возникнет что-то и большее, чем дружба…

Не дав Гримстеру опомниться, Лили обхватила его руками, чуть обняла и шагнула назад, чувствуя, что краснеет.

– Спасибо, Джонни. Вы так добры ко мне. Правда.

Глава 7

Утром Гримстер поднялся в кладовую за перстнем Диллинга. Перстень был золотой, с рисунком из разноцветной эмали: птица на голубом фоне. Мастер в меру своего умения явно изображал королька, судя по характерному желто-оранжевому пятну и серой полоске над глазом. Гримстер поднес печатку к окну: нарядная эмаль, поймав свет, заиграла мягкими, теплыми лучами оранжевого, оливкового, серого и голубого. Гримстер надел перстень на палец и пошел к Лили.

Она завтракала за столиком у окна. Стоял светлый сентябрьский день, распогодилось: солнце струило лучи в боковое окно гостиной, заставляя волосы Лили светиться бледным золотом. Девушка была в халате поверх пижамы и босиком. Гримстер заметил, что ногти на ногах Лили покрасила тем же лаком, что и на руках – новым, купленным в Барнстейпле. Лили, удобно сидящая в кресле, с улыбкой приветствовала Гримстера – уютная, желанная женщина, все еще в ореоле тепла, радости, интимности мягкой постели. На мгновение Гримстер припомнил прикосновение к коже под шелком пижамы.

– Я взял перстень Гарри.

Он протянул руку, поднеся кольцо к ее глазам и повернув так, что эмаль засияла в утреннем свете. Лили мельком взглянула на кольцо, кивнула и, продолжая намазывать джем на тост, сказала:

– Да, Джонни, это оно.

Гримстер сел напротив.

– Вы знаете, откуда оно у него?

– Нет.

Сильными белыми зубами Лили вгрызлась в тост с джемом; она беззаботно жевала – здоровая беззаботная девушка, согретая утренним солнцем, наслаждающаяся вкусом еды.

– Оно всегда у него было?

– По-моему, да.

– Вы знали, что на нем – изображение птицы?

– Правда? Никогда не приглядывалась. Я имею в виду, кроме… ну, понимаете. А тогда я видела только цветные пятна. Гарри здорово разбирался в птицах.

– Это королек.

– Кто?

– Королек.

По ее лицу, по тому, как внезапно она на мгновение оцепенела, Гримстер понял, что слово что-то значит для нее, что оно пробудило какую-то часть ее памяти. Тут же Лили взяла себя в руки и потянулась за кофейником, чтобы наполнить чашку.

– Была бы еще чашка, я пригласила бы вас присоединиться, Джонни, – сказала Лили и рассмеялась. – Представляю, что сделал бы сейчас Гарри! Он вытряхнул бы сахар из сахарницы и пил из нее.

Гримстер улыбнулся:

– Я бы сделал так же – если бы хотел кофе. Но по утрам я редко пью кофе. Только чай. Что для вас значит «королек»?

Лили повернулась к Гримстеру с легким удивлением.

– Ничего. А должно что-то значить?

– Минуту назад мне показалось, что да. У вас в лице что-то мелькнуло.

Лили засмеялась:

– Господи, вы и хват! Не хотела бы я натворить что-нибудь и чтобы вы меня допрашивали!.. Впрочем, полагаю, такая у вас работа. Вас этому учили.

Гримстер тихо спросил:

– Что для вас в слове «королек»? Лили, это может быть важно.

– Что-то показалось. Словно бы припомнила что-то. Связанное с Гарри… Ни за что сейчас не вспомню, хоть на месте сделайте меня герцогиней. Мелькнуло и исчезло. Честно. Я бы сказала, если бы что-то вспомнила. Вы же знаете, Джонни.

– Да, знаю.

Гримстер поднялся и подошел к окну. Высоко над деревьями у реки два канюка лениво поднимались кругами в восходящих потоках. Стадо на дальних зеленых лугах застыло под ярким солнцем, как на детской картинке. Бирюзовые стрекозы носились над поверхностью пруда в саду, а в тихом воздухе через приоткрытое окно было отчетливо слышно, как идет по долине поезд на Эксетер. Где-то в Йоркшире мать Гримстера сейчас вертит в руках очки, положив раскрытую Библию на стол и готовясь к утреннему чтению. Грех, результатом которого стал Гримстер, по-прежнему не отпускает, хоть и приглушенный, и в каком-то смысле терпимый и даже желанный – он придает смысл ее чтению. Мысль о множестве потерянных и испорченных жизней – и его в том числе – вдруг посетила Гримстера и дала ощущение необходимости чего-то неназванного, мимолетного – как мутная реакция Лили на слово «зарянка».

Не глядя на Лили, Гримстер сказал:

– В любом случае мы сделали большой шаг вперед. Вы куда-то ездили с Гарри в ту пятницу. И то, куда вы ездили и что там делали, заперто у вас внутри. Как это достать?

– Даже не представляю. Только Гарри мог это сделать. А он откинул копыта.

Гримстер удивленно обернулся.

– Странно слышать от вас такое.

– Какое такое?.. А, про копыта?

– Да.

– Вы, наверное, поражены, – засмеялась Лили. – Не стоит. Гарри и сам так сказал бы про меня. Он мертв, а мне нужно продолжать жить. Я любила его, да, но надо это преодолеть и заботиться о себе. Он откинул копыта, а мне еще скакать и скакать. Гарри первый согласился бы с этим. – Лили замолчала, затянулась сигаретой и сказала, выпустив дым: – Гарри был для меня первым мужчиной – в смысле секса и прочего. Он мне нравился, и я его любила. Но если он ушел, это не значит, что я должна оставаться одна. Это было бы неестественно и нечестно, правда?

– Полагаю, правда. – По откровенности Лили Гримстер понял, что она по-новому рассматривает их отношения – на ее взгляд, они перешли из профессиональной в личную сферу. Гримстер не стремился к сближению, но в профессиональном смысле этот переход был полезен.

– Тут и полагать нечего. Однако…

– Лили, давайте вернемся к той пятнице. Внутри вас что-то заперто, и вы напрасно думаете, что Гарри унес ключ с собой. Требуется лишь ввести вас в гипнотический транс и спросить, что произошло в ту пятницу.

– Вот так просто?

– Я не утверждаю, что это будет просто, но это возможно. Врачи, профессиональные психотерапевты часто практикуют гипноз. Никакого волшебства. Хорошо изученный феномен.

– Я не готова согласиться… ну, с чужаком, с тем, кого я не знаю. Все равно вряд ли получится. По крайней мере с врачом или кто там у вас.

– Почему?

– Все происходило исключительно между мной и Гарри, и то не сразу. Однажды он сказал, что тут главное – полное доверие, готовность целиком вручить себя человеку. И потом, то, что я знаю, – разве это не большая тайна? Вы же не хотите, чтобы я все вывалила чужаку?

Об этом Гримстер уже думал. Сэр Джон не одобрит приглашения профессионального медика-гипнотизера. Департамент брал людей извне, только если была возможность надежно изолировать их от главного расследования. Кроме того, для Лили важна сила личности Гарри, важны сложившиеся отношения. Доверие и уверенность…

– Вы верите мне? – спросил Гримстер. – Доверяете?

– Ничего себе! Конечно. Можете сколько угодно делать каменное лицо и изображать холодность, но в действительности вы очень милый человек. Вы и мухи не обидите.

Как же она ошибается, подумал Гримстер. Однако на миг его согрело удовольствие от ее слов. И он спросил:

– Вы не против, если я попробую?

– Вы? – Лили положила сигарету на блюдце с кофейной чашкой.

Гримстер улыбнулся:

– Да, может не получиться. Но если выйдет, то все сохранится тут.

– Джонни, вы ведь ничего об этом не знаете.

– И Гарри не знал. Он прочитал книгу, а потом экспериментировал. Его книга у меня есть, я ее прочитал. Более того, мы знаем, что работает вот это. – Гримстер поднял руку с кольцом на пальце. – Значит, я начну не с нуля. Может получиться. И если получится – я знаю, какие вопросы задавать, а вы знаете, что я на вашей стороне и думаю о ваших интересах. Мы хотим найти то, что спрятал Гарри, и тогда вы получите деньги. Мы оба хотим, чтобы получилось, так почему не попробовать? Если Гарри умел вводить вас в гипнотический сон, то я…

Лили прервала его – сработало ключевое слово «сон»:

– «Все дни – лишь сон тяжелый, / А ночью вижу вновь / Взгляд серых глаз веселый / И слышу звук шагов…»

– Лили. – Голос Гримстера прозвучал почти раздраженно.

– Эдгар Аллан По. Но у вас ведь не серые глаза – голубые?

Не обращая внимания на игривое настроение Лили, Гримстер спросил:

– Почему же у меня не получится?

Лили задумчиво смотрела на него открытым взглядом; в уголках губ еще таилась дразнящая улыбка.

– Может быть, получится… со временем. Но вы же не собираетесь начать прямо сию секунду? Я в пижаме!

– Торопиться нам некуда, – согласился Гримстер. – Свыкнитесь с идеей. И вечером попробуем. Хорошо?

– Джонни, только при одном условии. – Лили улыбалась с явным кокетством.

– Каком?

– Мне тут душно. Отвезите меня в кино после обеда. Не важно какое. Я просто хочу сидеть в кино с шоколадными конфетами, и – если захотите – позволю вам держать меня за руку.

Он рассмеялся.

– Хорошо. Раз уж вас нужно подкупать…

Гримстер пошел к двери, а Лили сказала вслед:

– Такой длинный разговор – а вы забыли включить магнитофон.

– Мы уже прошли эту стадию, – ответил Гримстер и вышел.

Когда прошлой ночью Лили пришла к нему рассказывать о гипнозе, Гримстер намеренно не стал включать магнитофон – не хотел сбить ее настроение. А теперь он был доволен, что не включил. Сейчас ему хотелось оставить Лили для себя одного. Зачем? У него не было удовлетворительного ответа. Перед сном он думал об этом, но не смог найти никакой логики. Интуиция подталкивала его скрыть то, что ему стало известно. После долгих споров с самим собой Гримстер решил следовать интуиции, хотя понимал, что его открытие не удастся долго таить от сэра Джона.

Пакетом из Лондона Коппельстоун прислал полный список банковских платежей и поступлений Диллинга за последние полтора года его жизни. Согласно постоянному поручению, банк выплачивал двадцать фунтов ежемесячно Уильяму Принглу. В списке платежей Диллинга не было других Уильямов или кого-то с такими же инициалами, не считая двух компаний. Коппельстоун, знавший, что интересует Гримстера, сделал приписку: «Если нужно, найдем Прингла и проследим чек».

Гримстер сообщил Крэнстону, что после обеда повезет Лили в кино, но майор отказался дать разрешение без четкого указания из Департамента. Гримстер позвонил Коппельстоуну и получил подтверждение, однако повез Лили не в Барнстейпл, где можно было наткнуться на Гаррисона, а в Эксетер.

Фильм – длинная, нудная история с военными приключениями – неожиданно очень понравился Лили. Гримстер подозревал, что она любит только мелодрамы и мюзиклы. В какой-то напряженный момент Лили зажмурилась и прошептала: «Скажите, когда это кончится. Я не выдержу, если он не спасется». Почти все шоколадные конфеты она съела сразу, минут за пять, и легонько взяла Гримстера за руку. Они сидели, как маленькая девочка и ее дядя, который ее развлекает. Как ни странно, Гримстеру не было неприятно такое ощущение; он был вынужден признать, что в рамках профессионального задания таится забавное и нежное чувство ответственности за Лили. Несмотря на ее моменты прозорливости, моменты почти пуританского неприятия вещей, не вполне приличных, вроде гипноза, Гримстер видел: если предложить ей преданность, защиту и заботу, она достаточно податлива, чтобы привить желания и манеры, изначально ей чуждые. Она была воском в руках Диллинга. А теперь, в некоторой степени, – в руках Гримстера. Гримстер, в кино откровенно скучавший, представил, каково заниматься любовью с Лили. Он даже не сразу осознал, что впервые после смерти Вальды задумался – не важно, под действием мужских гормонов или умозрительно проверяя, как умирают клятвы и горе, – о возможности заняться любовью с другой женщиной. Очевидно, с Лили получилось бы легче, чем со многими другими женщинами. Она совершенно не походила на Вальду. Мягкая, полнотелая, безусловно, сентиментальная и романтичная. Ее объятия ничем не напомнят Вальду. У Вальды было худое, мальчишеское тело – на любовь оно отзывалось крайней экстравагантностью и изобретательностью… Впервые он позволил себе приподнять завесу над воспоминаниями о Вальде и внезапно осознал, что нет ни боли, ни ностальгии. От этого открытия Гримстер почувствовал себя предателем и напрочь изгнал неожиданные мысли. Даже вздрогнул от усилия, так что Лили бросила на него взгляд.

По дороге домой они остановились в Эггесфорде, в отеле «Лис и гончие», выпить. Благодаря лицензии на рыбалку заурядный постоялый двор превратился в известный рыбацкий отель. Здесь останавливался сэр Джон, когда в сентябре приезжал на две недели на рыбалку в водах Хай-Грейндж.

Лили взяла бокал густого сладкого хереса – она любила его, а Гримстер – виски с содовой. Подняв стакан, он заметил хмурые морщинки между тщательно выщипанными бровями Лили. Она смотрела на перстень на его пальце.

– Вы не против? – спросил Гримстер. – Он ваш. Если не хотите – скажите.

Лили покачала головой:

– Я не против. Но зачем вам?..

– Я хочу, чтобы вы привыкли видеть его на моей руке. Как на руке Гарри. Если мы хотим что-то получить, я должен быть для вас как Гарри.

Тут Лили поставила бокал на длинную деревянную барную стойку и захохотала, трясясь всем телом, пока не взяла себя в руки.

– Ой, Джонни… Вы как Гарри!.. Да вы разные, как день и ночь!

Почему-то Гримстер почувствовал укол раздражения.

– Зря вы считаете, что только Гарри мог вас загипнотизировать. Помните, Лили, что это вы – единственная, что вы способны сделать это для того, к кому будете чувствовать доверие.

Лили коснулась его плеча.

– Все в порядке, Джонни. Вы знаете, что я хочу помочь. Я просто о том, что вы с Гарри… такие разные.

Однако после ужина помощи от Лили не было. Маленький поход в кино ее завел, кроме того, она зашла в бар перед ужином, а за столом пила вино. Лили пришла в смешливое, игривое настроение, в ее поведении впервые отражались более теплые отношения, которые она себе вообразила. Она хихикала, дразнила Гримстера, а когда он требовал от нее серьезности и сосредоточенности, сдерживалась только несколько минут и снова от абсурдности того, что Гримстер держит кольцо – сначала раскачивает на нитке, потом надевает на палец – разражалась смехом. В конце концов созданное ею ощущение смехотворности передалось и Гримстеру, и он решил на сегодня все прекратить. В своей спальне, перед сном, он подумал, что давить на Лили не нужно. Ее реакция в общем-то была вполне ожидаемой. Девушку смущала идея гипноза, и она прятала смущение, отказываясь воспринимать сеанс всерьез. Лили придет к этому, подумал Гримстер, но в свое время. Она принадлежала к типу, который Вольгеши в своей книге определил как «носителей наследственной психопассивной нервной конституции». Люди этого типа обычно великолепно реагируют на внушение гипнотизера. Однако в этот вечер Лили возвела барьер смеха и игривости – она рассказывала, что так же было в первый раз с Гарри, потому что глубоко внутри она не одобряла то, что называла копанием в чужих мозгах. Придется повторить путь Гарри, подумал Гримстер. И Лили нужно время, чтобы свыкнуться с идеей.

Наутро они повторили сеанс – снова безуспешно, хотя настроение Лили изменилось. Гримстер видел, как она хочет помочь, хочет изо всех сил. Днем сеанс прошел так же, и Гримстер почти решил на сегодня прекратить, но Лили сама после ужина предложила новый сеанс, привела Гримстера в свою комнату, лениво улеглась в кресле, и у Гримстера почти сразу получилось – не то Лили так устала от предыдущих попыток, что ей было несложно отключиться, не то, привыкнув к идее и приняв процесс, она готова была отдаться во власть Гримстера.

Такая трансформация на мгновение вызвала у Гримстера чувство если не паники, то серьезной ответственности. Он подался вперед в кресле, лицом к Лили, почти касаясь ее колен своими, и поднял кольцо большим и указательным пальцами правой руки; эмалевая птица оказалась перед глазами Лили, и Гримстер тут же понял, что впервые она смотрит именно на кольцо – а не на кольцо и на самого Гримстера.

Он поднял кольцо чуть выше – на уровень переносицы Лили – и отметил, как она следит глазами за кольцом, не двигая головой. Он поднял кольцо еще чуть выше, и ее глаза поднялись следом.

Гримстер заговорил, нежно и успокаивающе:

– Вы полностью доверяете мне, Лили. Вы хотите помочь мне и помочь себе. Вы знаете, что я хочу того же, чего хотел бы Гарри… Просто расслабьтесь. Позвольте себе уплыть…

Вспомнились строчки из книги Вольгеши. «Неподвижный взгляд вверх быстро утомляет, и пациенту придется моргнуть. Если теперь гипноскоп медленно и плавно опускать, глаза пациента последуют за ним и непроизвольно закроются». Это сейчас происходило с Лили. Ее веки пару раз дрогнули, а когда Гримстер начал опускать кольцо – гипноскоп, – глаза Лили следовали за ним, и веки закрылись. Сдерживая растущее возбуждение и следуя инструкциям из книги, Гримстер говорил тихо и спокойно. При этом он потянулся и включил магнитофон.

– Ваши веки тяжелеют. Они закрылись. Вы расслаблены. Вам хорошо. Через мгновение вы заснете, Лили. Но вы будете слышать меня и сможете отвечать.

Гримстер замолчал, глядя на Лили. Ее тело обмякло в кресле, ладони обхватили подлокотники, голова чуть наклонилась вперед. Гримстер протянул руку и мягко коснулся ее опущенных век; их легкое дрожание прекратилось. Убрав руку, он сказал:

– Спите, Лили. Спите.

Она чуть слышно вздохнула, и ее голова еще чуть наклонилась вперед, в неудобное положение. Гримстер обхватил ее голову пальцами и устроил на подголовнике кресла. Лили осталась в таком положении. И тут Гримстер на мгновение растерялся. Лили находилась целиком в его власти, готовая слушать и говорить, подчиняться ему, как раньше подчинялась Диллингу. Гримстер ощутил беспокойство. Он владел неизведанной силой, которую так не любила Лили… где-то глубоко внутри Гримстер тоже испытывал неприязнь к «копанию в человеческих мозгах», он чувствовал, что вступает туда, куда не собирался. Но это ощущение быстро прошло. В памяти Лили, там, куда даже она сама не могла проникнуть без гипноза, лежало то, что он должен знать, но сейчас – уверенный, что сможет повторить это состояние, если захочет, – он счел разумным не торопить Лили. Сам процесс должен стать для него столь же привычным, как для Диллинга, прежде чем можно будет подойти к дальним пределам ее скрытой памяти. Торопливость может разрушить новую связь. Нужно осваивать мастерство постепенно.

Гримстер мягко произнес:

– Лили, вы слышите меня?

Лили тут же отозвалась – голосом более низким и тихим, чем обычно:

– Да, я слышу вас.

Вспомнив, что Вольгеши советовал во время гипноза не прерывать поток слов и внушения, следить, чтобы предложения или вопросы лились непрерывно, Гримстер начал говорить с Лили, словно они вели обычную беседу.

– Лили, кто я? – спросил он.

– Вы Джонни. – В ее голосе не возникло никаких интонаций, которые позволили бы предположить, что это очевидный и ненужный вопрос.

– И вы знаете, что я не буду вам вредить или угрожать, да?

– Да, Джонни.

– И не буду просить делать или говорить то, что вам не понравится?

– Да, Джонни.

– Вы не против того, что, когда проснетесь, забудете все, о чем мы будем говорить?

– Нет, Джонни.

– Вы помните кольцо Гарри, – спросил Гримстер, – с эмалевым рисунком птицы?

– Да, Джонни.

– Вы помните, вчера я показал вам птицу и сказал, что это королек?

– Да, Джонни.

– Вы помните, что вам на секунду показалось, что слово «королек» что-то вам напомнило?

– Да, помню.

– Вы можете сказать сейчас, что именно? Что-то связанное с Гарри?

Неподвижная, запертая в гипнотическом сне, Лили произнесла ровным голосом:

– Это было связано с Гарри. В коттедже.

– Он говорил «королек» вам?

– Нет. Я спускалась по лестнице из спальни, а он говорил по телефону. Я не вслушивалась, но он сказал кому-то про «королька».

– Почему вы запомнили?

– Не знаю. Наверное, потому что это необычное слово.

– Вы спросили у Гарри, что оно значит?

– Нет. Он увидел меня на лестнице и махнул рукой, чтобы я ушла. Я поднялась наверх.

– И вы забыли об этом до сегодняшнего дня?

– Да, Джонни.

– Но вчера вы почти вспомнили, да?

– Наверное, да, Джонни.

Не зная пределов своих новых сил и не представляя, сколько Лили будет подчиняться, Гримстер не желал подвергать ее долгому стрессу и только спросил:

– Вы не знаете, с кем он тогда говорил по телефону?

– Нет, не знаю.

– Хорошо, Лили. Сейчас я прикажу вам проснуться, вы проснетесь и забудете все, о чем мы говорили. Понятно?

– Да, Джонни.

– Когда вы проснетесь, я хочу, чтобы вы кое-что сделали для меня, и это первое, что вы сделаете. Понимаете?

– Да, Джонни.

Гримстер не знал, правильно ли он поступает, но чувствовал, что это важно, чтобы оценить, насколько она управляема в таком состоянии. Кроме того, признался он себе, его немного согревала гордость и тихая радость от успеха. На мгновение вспомнилось, как они с Гаррисоном хохотали, словно безумные, над заколдованными курами в фермерском сарае…

Он сказал:

– Когда вы проснетесь, вы пойдете прямо к окну, выходящему в сад, и отдернете шторы. И все. Вам понятно, Лили?

– Да, Джонни.

– Хорошо. Итак. – Гримстер взял в руку ее вялые пальцы и продолжил: – Лили, просыпайтесь. Можете открыть глаза.

Он откинулся в кресле, выпустив ее пальцы, и тут же Лили открыла глаза, и ее голова чуть двинулась вперед. Она поморгала, глядя на Гримстера, потом, не говоря ни слова, поднялась, подошла к окну и отдернула шторы. Потом вернулась к Гримстеру и остановилась, несколько озадаченная.

– Лили, зачем вы это сделали? – спросил Гримстер.

Она нахмурилась, покачала головой и тихо рассмеялась:

– Хоть убейте, не знаю.

– А хотите узнать?

Лили села и вдруг резко спросила:

– Джонни, что произошло?

Он поднялся.

– То, чего мы хотели. Нет-нет – сядьте и послушайте кое-что, а я пока принесу выпить.

Он нагнулся над столиком, перемотал запись и включил воспроизведение. Раздался его голос – пронзительный, с легким акцентом, которому Гримстер и сам удивлялся:

– «Ваши веки тяжелеют. Они закрылись. Вы расслаблены. Вам хорошо. Через мгновение вы заснете, Лили. Но вы будете слышать меня…»

Лили несколько мгновений слушала, потом распахнула глаза, вскочила и побежала к Гримстеру, схватила его за плечи и, перекрывая запись, закричала:

– Джонни! О, Джонни, вы сумели! Вы сделали то же, что Гарри!

Гримстер, не думая, нагнулся и легко поцеловал Лили в лоб.

Глава 8

Гримстер был в восторге – и не столько от профессионального удовлетворения, что нашел ключ к тому, что случилось в пропавшую пятницу, а от личного торжества – от той странной силы, которой он овладел. Теперь стало понятно, как эта сила действовала на Диллинга, почему у него возникло желание похвалиться этой силой – и он хвалился перед Билли Э – и даже садистский импульс этой силой злоупотребить. Наверняка Диллинг порой устраивал комические представления с Лили, а раз при всех формах садизма в основе лежит сексуальный подтекст, Гримстер не удивился бы, узнав, что такие представления могли быть хотя бы мягко порнографическими. Имея в своих руках настолько подверженную гипнозу Лили, Диллинг управлял ею и манипулировал, как настоящей куклой, спокойно удовлетворял свои прихоти, зная, что может приказать ей забыть все, что она делала и говорила. Хотя понятно, что этой силой нельзя злоупотреблять, у гипнотизера-любителя неизбежно возникает искушение – власть предъявляет свои требования. Можно зайти слишком далеко, и процесс выйдет из-под контроля.

Гримстер взял книгу Вольгеши, зрительная память быстро подсказала ему нужную страницу: «Я встречал в своей практике случаи (к счастью, немного), когда гипнотизер-любитель погружал легко поддающихся людей в такой глубокий сон, что ни он сам, ни врачи не могли их разбудить. Такой разрыв произошел, например, когда продавец из магазина в провинциальном городке привез ко мне племянника, неся его на плече, как мешок картошки; мальчик пробыл в ступорозном сне три дня. В 1926 году нестарый генерал привез свою подругу – он загипнотизировал ее в постели, а утром не смог добудиться». Сам Вольгеши, в молодости экспериментировавший с гипнозом, однажды погрузил девушку в транс и не смог вывести, и ему пришлось прибегнуть к помощи более опытного гипнотизера.

Совсем недавно Лили находилась в гипнотическом сне, но насколько глубоком, неизвестно. То, что можно с помощью внушения спуститься глубже, Гримстер понимал, но не знал, насколько он может быть властен над памятью Лили. В любом случае он хотел от Лили только воспоминания о той пятнице – и все. Он – не Диллинг, который управлял ею для своего удовольствия, чтобы почувствовать власть. Но, обдумывая это, Гримстер вспомнил реакцию Лили на успех попытки, вспомнил ее слова – «вы смогли то же, что делал Гарри», вспомнил ее движение навстречу и легкий поцелуй. Похоже, в те мгновения Лили перенесла многие свои чувства с Гарри на него. Гримстер к этому не стремился, но если они помогут узнать, где Гарри спрятал то, что спрятал, то согласился бы на этот перенос – и убедил в своем согласии Лили.

На следующее утро Гримстер позвонил Коппельстоуну по телефону с шифратором, но в разговоре даже не упомянул гипноз.

– Как идут дела, Джонни? – спросил Коппельстоун.

– Неплохо. Прогресс есть. Очень интересно. Все есть в отчете, который придет сегодня. Когда я получу информацию по Уильяму Принглу?

– Завтра. Мы занимаемся. Поскольку вы не хотели личного контакта, требуется какое-то время.

– Вот еще что: во время переговоров с Диллингом, особенно по телефону, было у предполагаемой сделки какое-то кодовое имя?

– А что?

– Это может помочь. Но если не хотите раскрывать мне, ладно.

– Вреда не будет, если вы узнаете… Он говорил «королек».

Гримстер улыбнулся.

– А вы знаете почему?

– Нет. – Коппельстоун немного помолчал. – Мне кажется, вас это не удивило.

– Не удивило. Лили однажды слышала, как он назвал это слово по телефону… Гаррисон все еще в Барнстейпле?

– Да. Похоже, он считает воздух Девона полезным. А скорее, нашел сговорчивую вдовушку. Что его так тянет на вдовушек?

– Наверное, ищет свою мать.

После обеда Гримстер сопроводил Лили в ее комнату. Перед обедом он объяснил, что намерен провести еще один сеанс, – хотел дать ей время привыкнуть к мысли, успокоить волнение. Сейчас, когда они сидели в ее комнате, Гримстер понимал, что Лили могла бы показывать беспокойство. В конце концов, она знала, что ему нужно от нее, а он знал, что она хочет помочь. Перевозбуждение могло возникнуть просто от желания. Но насколько Гримстер видел, Лили была спокойна и расслаблена и спокойно ждала, когда Гримстер вновь начнет то, что у него уже получалось.

– О чем вы будете спрашивать меня сегодня, Джонни? О той пятнице?

– Возможно, – ответил Гримстер. – Пока не знаю. Полагаю, нам нужно привыкнуть к нашим… – Гримстер осекся, потому что чуть не сказал «салонным играм», – …к тому, что между нами происходит.

Лили кивнула с улыбкой, откинулась в кресле и вытянула ноги, так что солнце из окна золотило нейлоновые изгибы яркими полумесяцами. Гримстер молчал, собираясь, и Лили вдруг улыбнулась шире:

– Что, Джонни, нервничаете? Не надо. Я готова. Как вы говорили, полное доверие.

– Спасибо, Лили.

Она была права. Гримстер, как ни странно, нервничал. Он должен был завоевать доверие Лили, но гораздо важнее, что он должен быть уверен в себе, иначе не сможет ею управлять.

– Расслабьтесь, Джонни. С Гарри было то же самое во второй раз. Он словно не верил, что опять получится. Но получилось. Давайте попробуем.

Лили подняла и расправила плечи, закрыла глаза, вздохнула, довольная, потом открыла глаза и стала ждать. Ее уверенность передалась и ему, и Гримстер вдруг почувствовал спокойствие. Он показал Лили тыльную сторону ладони, чтобы ей было видно кольцо. Лили устремила взгляд на кольцо – сигнальный стимул, как называл это Вольгеши. Со временем, знал Гримстер, отпадет необходимость и в кольце. Он сможет отключать Лили простой командой «спать». Интересно, Диллинг дошел до такого уровня?..

– Лили, вам хочется спать. Вы погружаетесь в глубокий сон, но все время будете слышать меня и сможете отвечать. Вы ведь не боитесь этого?

– Нет, Джонни, не боюсь. – Лили говорила медленно и спокойно.

– Хорошо, давайте для начала поговорим о чем-нибудь незначительном. Вы помните, как в первый раз встретились с Гарри? – Гримстер решил двигаться постепенно, пока – если правильно рассчитает момент – не сможет задать вопрос о пропавшей пятнице.

– Конечно, помню, – ответила Лили. – Он пришел в аптеку.

– Во что он был одет?

– Синий свитер и рубашка с открытым горлом. Белая. Серые слаксы и синие с белым парусиновые туфли. – Лили говорила ровным голосом, без следа эмоций, без намека на веселье.

– На что вы прежде всего обратили внимание?

– Голос и подмигивание.

– Можете пояснить?

– У него был очень приятный глубокий голос – он словно проникал в тебя. И Гарри нахально подмигнул, когда я отдавала ему сдачу, – на долю секунды придержал мои пальцы и подмигнул. Мы с другой продавщицей потом долго над этим хихикали.

– Лили, какие вещи вы лучше всего запоминаете?

– Ну, не знаю. Людей, то, что они говорят. И места. Где я бывала.

Гримстер спросил:

– То есть если вы где-то побывали только один раз, то можете все вспомнить?

– Да, большую часть.

– Вы можете вспомнить, чем занимались в какой-нибудь конкретный день, если этот день был важным, например день рождения?

– Думаю, что смогу.

– Где вы были и что делали на свой день рождения в этом году?

– Я была во Флоренции, в «Эксельсиоре», и миссис Хэрроуэй повезла меня в Пизу смотреть на падающую башню. Потом мы поехали на побережье и поужинали в ресторане с видом на море – ели королевские креветки в каком-то винном соусе, а потом рыбу, но она мне не понравилась. Очень костлявая.

– Миссис Хэрроуэй подарила вам что-нибудь?

– Да.

– Что?

– Зеленую шелковую ночную рубашку с черными бархатными лентами у шеи, по рукаву и по подолу.

Мягко, не только помня о наставлении Вольгеши, что предложения должны плавно перетекать одно в другое, но и стараясь избегать раздражающих стимулов, Гримстер двинулся в ту область памяти Лили, которая его интересовала.

– Лили, вы помните день, когда умер Гарри?

– Да, Джонни.

– Вы не возражаете, если я задам несколько вопросов о том, что вы делали в этот период жизни?

– Нет.

– Вы в тот день собирались в Италию?

– Да.

– Вам нужно было, как я понимаю, собрать уйму вещей в поездку. Приготовить, упаковать.

– Да, дел было много.

– Вы помните, когда вы этим занимались? Утром, днем или вечером?

Лили ответила немедленно:

– Почти весь день. Что-то утром, что-то вечером.

– А почему сразу все не упаковали?

– Потому что были еще дела – глажка, штопка.

Стараясь, чтобы голос оставался ровным и не выдал волнения, Гримстер спросил:

– Лили, вы хорошо помните тот день?

– Думаю, хорошо.

– Это ведь была пятница?

– Да, Джонни.

– Хорошо, давайте посмотрим, вспомните ли вы для меня тот день. Разумеется, не в мельчайших подробностях, но основное. Постарайтесь начать с утра – и дальше, до самого вечера.

– Попробую. Прежде всего мы встали поздно, позавтракали, а потом Гарри читал газеты, пока я прибиралась. Постель, посуда после завтрака…

Гримстер сидел почти там же, где расспрашивал ее о том дне во время первой беседы – в бодрствующем состоянии, – и она говорила теми же словами: что было на обед, что они пили, потом занятия любовью, сон Гарри… томатный суп и жареная камбала на ужин, чтение, телевизор… Гримстер знал, что ничего этого не происходило, а голос Лили звучал и звучал, как прерываемый вопросами медленный необъяснимый поток.

Когда она замолчала, Гримстер сказал:

– Понятно. Про пятницу пока что достаточно. Скажите, Лили, Гарри часто вас гипнотизировал?

– Когда только научился, то часто. Потом только от случая к случаю.

– От случая к случаю – зачем? Просто развлечься?

Слово «развлечься» зацепило Лили, она дернулась, и ее веки дрогнули.

– Если хотел меня чему-нибудь научить… например стихам. А иногда, если мне было больно.

– Если болела голова?

– Если болела голова, он отключал меня и внушал, что я проснусь через пять минут и боль пройдет.

– Проходила?

– О да.

– Наверное, приятно иметь под рукой такого целителя.

– Да. И с месячными тоже. У меня болезненные.

– Теперь слушайте внимательно, Лили. Пятница, о которой мы говорили… Вы понимаете, о чем я?

– Да, Джонни.

– Допустим, вы и Гарри делали совсем не то, о чем вы мне рассказали, и допустим, он хотел, чтобы вы забыли об этом, забыли день целиком, чтобы он мог вместо него вложить вам в голову другой, придуманный, – мог бы он загипнотизировать вас и велеть стереть весь день из памяти и помнить только тот, который он для вас придумал?

– Думаю, мог бы, – ответила Лили ровным голосом.

– Очень хорошо, Лили, а теперь я вам кое-что скажу. Я знаю, что Гарри именно так и сделал. Он стер один день и дал вместо него другой. Вы верите, что это правда?

– Раз вы так говорите, Джонни.

Стараясь не выдать голосом собственного возбуждения, Гримстер перешел к следующей стадии:

– Да, я так говорю. И хочу, чтобы вы меня внимательно выслушали. Все, что я сейчас делаю, – для вашей пользы. Я хочу помочь вам. Гарри умер, и вы смирились с потерей. Вы сами это сказали. Но я здесь. Я вместо Гарри. Раньше о вас заботился он, а теперь – я. Вы рады этому?

– Да, Джонни.

– Хорошо. Сейчас я отдам вам приказ – для вашего же блага. Пятница, которую вы помните, фальшивая, ее сочинил для вас Гарри. Подумайте. Не нужно спешить. Я хочу, чтобы вы напрягли свою память, а когда будете готовы, покажите мне настоящую пятницу. Ту пятницу, в которую вы с Гарри куда-то уехали и что-то спрятали. Не торопитесь. Просто подумайте и расскажите.

Гримстер чуть откинулся в кресле, глядя на Лили. Она сидела совершенно неподвижно, даже словно не дышала. Гримстер поднял левую руку, чтобы видеть и лицо Лили, и секундную стрелку на наручных часах. Стрелка проползла тридцать секунд, шестьдесят, девяносто… Лили молчала. Гримстер дал ей пять минут тишины и неподвижности. Потом сказал:

– Хорошо, Лили. Теперь расскажите мне о настоящей пятнице. Куда вы ездили и что делали с Гарри?

Без промедления Лили начала:

– Ну, прежде всего мы встали поздно, позавтракали, а потом Гарри читал газеты, пока я прибиралась. Постель, посуда после завтрака…

Гримстер сидел, пока Лили излагала те же подробности, что и раньше, повторяя почти те же слова и фразы. Он слушал, ожидая хоть каких-то изменений – ведь Гарри мог вырезать только небольшой кусочек дня из памяти Лили. Но надеждам не суждено было сбыться. Лили рассказывала тот же фальшивый день.

– Спасибо, Лили, – мягко произнес Гримстер. – Теперь отдохните пять минут и просыпайтесь.

Он выключил магнитофон, поднялся и подошел к окну. Внизу на лужайке Анджела Пилч собиралась на прогулку с одной из собак Крэнстона. Три-четыре ласточки пронеслись низко над бассейном в саду. Гримстер обернулся на Лили и задумался – представлял ли себе Гарри такую ситуацию. Гарри подстраховывался в игре с судьбой. Он находил удовольствие в лабиринтах, он разрабатывал защиты и замки для своей тайны – просто на всякий случай. Или Гримстер не погрузил Лили в достаточно глубокий сон, чтобы добиться полного доступа к ее уму и памяти, или Гарри установил ей под гипнозом какой-то психический блок, снять который мог только он один. Неужели он сказал ей под гипнозом, что даже если кто-то другой загипнотизирует ее, она не сможет вспомнить подробности той пятницы? Если так, то эти подробности потеряны навеки, или будут храниться в ее мозгу, пока не придет кто-то, кому Лили вручит себя даже с большей отрешенностью и доверием, чем отдавала себя Диллингу. Как, черт возьми, он это сделал?

Гримстер подошел к спящей Лили, и в это мгновение она зашевелилась, веки дрогнули, и глаза открылись. Гримстер взял сигареты, протянул одну Лили и поднес зажигалку. Лили жадно затянулась, а потом подняла глаза на Гримстера.

– Ну, Джонни, как?

– Вы не помните, о чем мы говорили?

– Нет.

– Тогда послушайте.

Подойдя к магнитофону, он включил воспроизведение. Лили курила и, глядя на ползущую ленту, молча дослушала до конца.

Гримстер выключил магнитофон.

– Ну, Лили, что скажете?

Лили помолчала, потом заговорила:

– Джонни, вы точно уверены, что в ту пятницу происходило что-то другое?

– Вас и Гарри не было в доме больше двенадцати часов. Когда вы вернулись, он, видимо, загипнотизировал вас и промыл мозги. Не поймите меня неправильно, в тот момент он действовал так, чтобы защитить себя и вас. Но теперь обстоятельства изменились. Гарри нет – и то, что он хотел оставить вам, он спрятал, а ключ – в вашей памяти. Где-то в глубине. Я могу загипнотизировать вас, и вы отвечаете правдиво на все вопросы – но только не про пятницу.

Лили повела плечами.

– Как-то жутко.

– Наоборот, все естественно и понятно. Любого, кто способен спать, можно гипнотизировать. И почти любой, если захочет, может научиться гипнозу. Мне повезло с вами – как повезло Гарри, – потому что вас легко гипнотизировать, особенно человеку, которому вы доверяете. Но сейчас мы уперлись в стену – если только я, погрузив вас в сон, не сумею заставить вас не подчиняться приказам Гарри в отношении той пятницы. Другими словами, вы должны отвергнуть Гарри и принять меня как того, кто вами командует.

Лили чуть улыбнулась:

– Я ведь не против, и Гарри этого хотел бы. Он бы согласился, чтобы я рассказала вам, где это спрятано, чтобы я могла получить кучу денег. Именно это он всегда обещал мне.

– И все же он запер замок, а ключ выбросил.

Неожиданно Лили возразила:

– Не обязательно иметь ключ, чтобы вскрыть замок. Если сейчас я могу вспомнить только фальшивую пятницу, значит, настоящая где-то в глубине памяти. Действительно глубоко, куда вы еще не сумели добраться, потому что…

Лили замолчала и нагнулась к пепельнице, чтобы стряхнуть пепел с сигареты.

– Потому что… – повторил Гримстер.

– Не знаю. – Лили приблизила лицо, и Гримстер увидел, как тень эмоции тронула ее губы. – Разве только вы не погрузили меня достаточно глубоко. Гарри иногда делал так, когда снимал боль. Погружал меня в мертвецкий сон на двенадцать часов. В глубокий-глубокий сон. Как-то он так сделал и заставил меня рассказывать о временах, когда я была совсем маленькой. Даже то, о чем я сама забыла.

Лили рассказала о некоторых детских воспоминаниях.

Гримстер слушал и думал, что, возможно, Лили открывает ему новую правду. Он знал, что существуют уровни гипнотического сна. До сих пор он погружал ее только в обычный сон. Очевидно, этого недостаточно, чтобы пробить блоки, установленные Гарри.

Гримстер прервал воспоминания Лили и спросил, готова ли она к еще одному сеансу после ужина – он погрузит ее в более глубокий сон. Лили с готовностью согласилась.

Однако и после ужина они получили тот же результат. Сколько ни задавалось вопросов о том, что произошло в ту пятницу, Лили отвечала повторением одних и тех же описаний: «Прежде всего мы встали поздно, позавтракали, а потом Гарри читал газеты, пока я прибиралась. Постель, посуда после завтрака…»

Мудрый Гарри приготовил для Лили фальшивую пятницу, раскрасил слова в ее стиль речи. Мудрый Гарри поставил себя на ее место и говорил точно так, как отвечала бы на вопросы сама Лили.

Пробудив Лили после сеанса, Гримстер сразу увидел, что она устала, что даже в глубоком гипнотическом сне она хотела помочь ему, пыталась помочь, но не сумела. Гримстер пожелал ей спокойного сна, машинально поцеловал в щеку и вышел.

Он отправился в свой номер, плеснул себе в стакан бренди, закурил сигару и обнаружил сообщение от Крэнстона: завтра к обеду прибудут сэр Джон и Коппельстоун.

Лили лежала в постели. От усталости путались мысли. Джонни и Гарри, во многих отношениях совершенно разные, иногда сливались для нее в одну фигуру – и приходилось их разделять. Джонни милый и Гарри был милый, но по-разному. Хотя Гарри заботился о ней и любил ее, никогда нельзя было понять, что происходит у него внутри. В голове и в сердце. Туда он не пускал. Джонни тоже, однако он порой, не сдержавшись, мог приоткрыть дверцу. Как в тот раз, когда он, утратив профессиональный самоконтроль, протянул руку и коснулся ее, и когда поцеловал ее на ночь. За твердостью Джонни таилась доброта. А может, даже любовь, хотя Лили понимала, как ему тяжело, – Анджела Пилч уже рассказала кое-что из его прошлого. Он был помолвлен, а потом девушка, явно шведка, погибла в автокатастрофе. После этого Джонни не хотел и слышать о женщинах и любви. Любовь, да; но тут другое… то, что Лили ощущала словно боль, такую сильную, что сводило мышцы живота… Интересно, что будет, если она напрямик спросит его о мертвой девушке? Возможно, просто сменит тему. Или просто посмотрит и велит заткнуться. А вдруг нет, вдруг он ждет, чтобы кто-то спросил и можно было поговорить? Вот бы стать этим кем-то!.. В мыслях Лили образ Гарри проплыл перед лицом Джонни. Жаль, что нет Гарри. Он ей нужен. Она могла бы вручить себя ему – тому, кому она нужна. Не то чтобы Джонни она не нужна. Нужна, только иначе. Вся эта история с настоящей и фальшивой пятницей… Ему надо все выяснить – не важно, принесет ли это ей деньги, – это его работа. Лили хотела помочь ему – и вдруг рассердилась на Гарри, который все запер внутри ее так, что она бессильна помочь Джонни. Скажем прямо – иногда Гарри бывал невыносим. Он усыплял ее перед Билли Э, пока она не положила этому конец, хотя понимала, что ничего особенного не происходило. Ей не нравилась сама идея, что она ничего не знает… а потом просыпается и видит, как они улыбаются. Гарри не задумывался, что делает или говорит, когда они занимались любовью. Он часто шокировал ее. Не тем, что делал, а как об этом говорил. Это ведь очень личное, касается только двоих, и нельзя об этом рассказывать другим – а такое, догадывалась она, случалось, когда приезжал Билли Э и Гарри ее усыплял. Наверняка. Достаточно было взглянуть потом на их лица. Это неправильно; если занимаешься любовью с мужчиной, то кое-что не расскажешь даже лучшей подруге. Некоторые вещи даже произнести духу не хватит. Разве что доктору, или исповеднику, или… Лицо Гарри расплылось, и появился Джонни. Бедный Джонни. Он так хочет узнать про ту пятницу, а она не может ему помочь. Просто не может. Хотя, конечно, еще есть деньги – деньги, которые она получит, если Джонни добьется своего. Но от этого только сложнее, просто ужас как сложно… Уже почти засыпая, Лили вдруг ощутила новый прилив гнева на Гарри. Он любил всякие сложности. И тут наверняка специально все продумал. Лили повернулась на бок и, подтянув колени и придержав их сцепленными ладонями, постепенно прогнала образ Гарри. Опустошить мозг не получалось, медленно проявилось лицо Джонни. Она знала, что должна найти выход. Просто на всякий случай. Как это сделать, чтобы не испортить все? Это было бы ужасно. Но если Джонни хочет узнать все про ту пятницу, это единственный способ, потому что так поступил бы Гарри… Зная Гарри, Лили была уверена. В этом стиле он привык шутить над миром. Гарри и Джонни… Интересно, что он сейчас делает? Сидит с сигарой и стаканом бренди и думает о Лили? Скорее, о своей погибшей невесте. Наверняка… Наверняка…

Глава 9

Сэр Джон и Коппельстоун появились поздно, к обеду, который проходил в столовой для особых гостей. Присутствовали только трое. Сэр Джон, который направлялся в учреждение министерства обороны дальше на западе, не горел желанием повидать Лили. Это не удивило Гримстера. Сэр Джон сводил официальные контакты к минимуму. Лили для него – всего лишь имя в папке и сопутствующая проблема, общаться с ней незачем.

После обеда остались в комнате. Гримстер дал прослушать несколько бесед с Лили и представил отчет. Сэр Джон слушал Гримстера и записи, не перебивая. Он сидел, баюкая в руке бокал с портвейном – плотная фигура в аккуратном красно-коричневом костюме с брюками охотничьего покроя, с зелеными подвязками для носков; от костюма исходил легкий вересковый аромат. Сэр Джон слегка опустил веки от яркого солнечного света, заливавшего комнату, и казался спящим.

Когда записи кончились и Гримстер представил отчет – только факты, никаких догадок на этой стадии, – сэр Джон сказал:

– И у вас нет сомнений, что Диллинг ее гипнотизировал?

– Никаких.

– Очень мудреная предосторожность с его стороны.

– Такой он был человек. Я склонен думать, что это не столько предосторожность, сколько головоломка – у него было своеобразное чувство юмора. Обладать силой стереть реальный день из памяти мисс Стивенс и заменить фальшивым – это льстило его самолюбию.

Сэр Джон, допив портвейн, приступил к неторопливому процессу раскуривания сигареты.

– Вы без труда загипнотизировали ее. Очевидно, она легко внушаема. Почему же срабатывает блок, как только вы подходите к этому дню, реальному дню?

– Полагаю, Диллинг встроил под гипнозом какие-то инструкции.

– Например?

– Видимо, внушил, что, если даже кто-то загипнотизирует ее, она все равно не должна вспоминать настоящий день. А мог даже наложить на воспоминание категорический запрет.

– Такое возможно?

– Не знаю. Я не специалист в этом вопросе. В книге Вольгеши о таком не говорится. Впрочем, он пишет, что в случае крайне психопассивных типов – а мисс Стивенс из них – разумно дать установку, что только врач может их гипнотизировать. Это защита, в интересах пациента, и поэтому позволительна.

– Но очевидно, что Диллинг не давал такой команды, у вас же получилось.

– Или он внушил, что даже под гипнозом она может рассказывать правду о том дне только ему. Или он погрузил ее на такой уровень гипноза, что до реальной правды нельзя добраться, не погрузив ее снова на тот же уровень.

– Вы пробовали?

– Да. К сожалению, я не в силах определить степень погружения. В качестве догадки – я не достиг уровня, где действовал Диллинг.

– Почему?

– Потому что между ними были тесные эмоциональные и физические отношения, которые позволяли ему легко управлять Лили.

– Думаете, правда о том дне заперта в ее мозгу навсегда?

– Вряд ли, сэр Джон. Даже если бы Диллинг был в состоянии сформировать своего рода амнезию, все равно кто-то способен извлечь правду.

– Кто-то, но не вы?

– Похоже, так. В конце концов, я только любитель.

Сэр Джон аккуратно поместил сигарету точно на край пепельницы.

– На самом деле у меня такое чувство, что вам и начинать не стоило. Взбаламутили воду для эксперта…

Это был очевидный выговор, и Гримстер выслушал его молча.

– Полагаю, глубоким эмоциональным и физическим отношениям можно найти замену. Опытный практик, если обычные методы не дали результата, мог бы применить наркотики. Алкогольное и наркотическое опьянение – форма гипноза?

– Предположительно. Хотя я считал, что опьянение – потеря контроля над собой, а не добровольная передача управления другому.

Сэр Джон медленно поднял бровь – не на Гримстера, не на Коппельстоуна, а на весь мир вообще. Словно хотел показать, что все это несущественно. Он обратился к Коппельстоуну:

– Есть специалист на примете?

Коппельстоун двинул грузным телом в кресле, тоскуя, что графин с портвейном остался вне его досягаемости, и ответил:

– Своих нет. А стоит открыть шлюзы, мисс Стивенс может вылить море не подлежащей огласке информации.

– Очень живописно. Еще один пробел в деятельности Департамента. Почему мы ждем, когда появится нужда, чтобы начать искать специалиста, которого потом придется чистить и скоблить? Необходимо иметь в списке психиатра-консультанта, который понимает в клиническом гипнозе… Когда завтра вернетесь в Лондон, начните поиски. Может, кто-то есть в других отделах – не придется возиться с зачисткой, – но лучше бы у нас был свой. И еще – чтобы у него не было связей в Европе. Возиться с поляком или венгром слишком долго, а я хочу, чтобы дело завершилось быстро.

– Слушаюсь, – ответил Коппельстоун покорным голосом.

Гримстер вмешался:

– Значит, придется еще какое-то время держать мисс Стивенс тут. Она не обрадуется…

Сэр Джон ответил коротко:

– Развлекайте ее. Она – ваша проблема. Но я хочу, чтобы вы четко поняли: больше никаких гипнотических экспериментов. Мы найдем специалиста, хотя наверняка все это пустая трата времени. – Сэр Джон взглянул на Коппельстоуна: – Разыщите Крэнстона и распорядитесь, чтобы подготовил машину.

Коппельстоун удалился.

Сэр Джон аккуратно погладил грань на хрустальном горлышке графина с портвейном и помедлил, задержал пальцы, словно контакт был для него жизненно важен. Гримстер уже понял, что его пока не отпустят. Хотя они встречались нечасто, он чувствовал сэра Джона инстинктом, на уровне интуиции. Ощущал негасимую амбицию, собственную значимость, холодно носимую словно несминаемый костюм, тихий садизм, демонстрирующий работу уединенного и невероятно сложного ума. У сэра Джона почти не было мыслей простых, искренних, великодушных и щедрых. В противном случае он уже погиб бы или ушел в отставку задолго до того, как достиг нынешней должности, – тот особый мир, в котором он жил, отверг бы его как чужеродное тело. Выговор, приказ не работать больше над Лили (а могла быть благодарность и указание продолжать) – все это недостойные внимания мелочи. Гримстер понял, что с уходом Коппельстоуна сэр Джон получил нужную свободу, чтобы перейти к главному делу:

– Гаррисон все еще в Барнстейпле, как я понимаю?

– Насколько мне известно.

Сэр Джон шевельнулся в кресле.

– Я часто спорил сам с собой: должен ли я сам вам сообщить… Даже сейчас я не уверен, правильно ли поступаю. Собственно, я не стал бы этого делать, если бы не относился к вам с крайним вниманием, Гримстер. Вы ведь знаете, что Департамент не оставляет места для недосказнностей?

– Разумеется, сэр Джон.

– Я хочу поговорить с вами о мисс Тринберг.

– Слушаю, сэр Джон. – Гримстер лишь слегка удивился, что сэр Джон столько тянул с этим разговором; впрочем, ему нужно было подготовиться.

– Насколько я вас знаю, вы полагали, что из политических соображений Департамент… так сказать, предпринял кое-какие меры.

– Да, я рассматривал такую возможность. Как и любой в моем положении.

– Совершенно верно. И Гаррисон, разумеется, эту тему развивал. Ну еще бы! Сумей он вас переманить, заработал бы очко в свою пользу. А мы должны были просчитать возможность, что вы готовы переметнуться, повернуть против нас. Не думаю, что вас это удивляет.

– Нисколько, сэр Джон.

– Хорошо. И сейчас я скажу кое-что – из уважения к вам, вашим способностям и потенциалу. Полагаю, вы догадывались, что я намеревался предложить вас на должность главы Департамента, когда уйду в отставку через несколько лет?

– Вы очень добры, сэр Джон.

– Увы, в нынешних обстоятельствах это невозможно. Пока у вас остается хоть малейшее сомнение в том, что мисс Тринберг погибла случайно, представьте, какую опасность вы для нас представляете. Скажу прямо, мы рассматривали возможность кардинального устранения этой опасности. Уверен, и это вас не удивляет.

– Не удивляет, сэр Джон. – Гримстер улыбнулся. – Честно говоря, я допускал, что вы уже приняли решение.

– Вы слишком хороши, чтобы терять вас на основе пустых догадок. Но что мне остается? Только разъяснить все раз и навсегда. Смерть мисс Тинберг – случайность, Департамент тут ни при чем. Я клянусь вам. У меня нет способов убедить вас – только мое слово. Я хочу, чтобы вы поверили мне – не только потому, что это правда, но и из-за моего личного отношения к вам. Я не хочу, чтобы напряженная ситуация между вами и Департаментом развивалась дальше. Я хочу стереть ее. Смерть мисс Тринберг не имеет отношения к Департаменту. Я не спрашиваю, верите вы мне или нет. Я дал вам правду – чтобы защитить вас. Если вы мне поверите, я пойму. Не поверите… что ж, Джонни, это будет глупая трагедия.

Сэр Джон поднялся. В окне было видно, как к подъезду подъехала машина.

Гримстер произнес:

– Спасибо, сэр Джон. Я всегда верил, что Вальда погибла случайно – хотя, конечно, мысли были всякие. Однако теперь сомнений не осталось. Вашего слова мне более чем достаточно.

– Вот и замечательно, Джонни. И еще – строго между нами. Я отменяю свой приказ в отношении мисс Стивенс. Продолжайте работать, как сочтете необходимым, до дальнейших распоряжений. И тогда мы найдем для вас что-нибудь поинтереснее.

Гримстер остался в комнате один. Зачем сэр Джон пошел в открытую, клялся?.. Конечно, Гримстер знал, что Департамент его пометил. Сэру Джону нет никакого смысла говорить об этом вслух… если только правда, что Вальда погибла случайно. Может, он преувеличивал опасность… Опасность никогда не бывает случайной. Случайностей вообще не бывает. Все спланировано. И все же случайности происходят, и тогда трудно их принять…

Гримстер долго сидел, думая о Вальде и сэре Джоне.

Коппельстоун привез отчет по Билли Э. Уильям Прингл в настоящий момент держал зоомагазинчик в Хай-Уайкомб – в основном птицы в клетках и тропические рыбки. Тридцать три года. Мать умерла, отец – вышедший в отставку священник – живет в Линкольншире. Прингл учился в школе Аундл, потом в кембриджском Клэр-колледже. Существенных средств нет, определенной профессии тоже. Зоомагазином владеет меньше чем полгода. До того трудился разнорабочим на строительстве домов и автострад, потом – недолго – помощником учителя в Эссекской начальной школе. Не женат. Судимостей и приводов не имеет. Зообизнес едва позволяет сводить концы с концами.

Гримстеру этот человек был понятен. Отец, видимо, из сил выбивался, чтобы дать сыну образование, а Прингл окончил Кембридж, да так и остался не у дел, перебиваясь случайными заработками. В краткой биографии нашелся только один интересный пункт. Когда умерла мать – пять лет назад, – Прингл унаследовал трастовый фонд: семь тысяч фунтов. Основную часть он вложил в электронную компанию Диллинга; когда компания обанкротилась, Прингл оказался основным кредитором. Как и когда они с Диллингом познакомились, неясно. Причем долг, отметил Гримстер, похоже, совершенно не волновал Диллинга. По своей смерти он оставил около пяти тысяч фунтов наличными, и все отошло Лили. Казалось бы, ему следовало хоть часть оставить Принглу…

Отчет подготовили без разговора с Принглом. Если бы его допросили, возникли бы дополнительные факты. Впрочем, Гримстер сомневался, чтобы новые данные помогли. Прингл явно был закадычным другом Диллинга.

Несмотря на поздний час, Гримстер понес отчет в комнату Коппельстоуна – кое-что обсудить. Сэр Джон поехал в следующий пункт назначения один, Коппельстоун должен был вернуться в Лондон наутро. Но он уже напился и не желал ничего обсуждать.

На столе у локтя Коппельстоуна стояли две бутылки виски – полная и почти пустая. Сам он утопал в кресле, положив ноги на табурет. Он начал пить еще до ужина, продолжил на ужине и после – в своем номере. От спиртного покрасневшее лицо покрылось пятнами, однако речь, хоть и замедлилась, была вполне понятна. Он приветствовал Гримстера, приглашающе махнул рукой на бутылки. Гримстер отказался, тем не менее сел за стол напротив и закурил.

– Маленький Наполеон, – сказал Коппельстоун, – укатил дальше на запад расставлять и тасовать миньонов… Откуда он набирается человечности, чтобы справиться с актом совокупления с женой? Ходят слухи – повторяю, только слухи, – что он души не чает в жене и двоих сыновьях. Увидеть его ласковым – и я готов умереть! – Коппельстоун глотнул виски, покатал жидкость во рту и, поморщившись, проглотил.

– Болеутоляющее?

Коппельстоун взглянул на Гримстера из-под густых бровей и улыбнулся.

– У нас у всех своя боль. – Пародируя сэра Джона, он продолжал: – Подайте машину, Коппельстоун. Гримстер, вы только взбаламутили воду, не трогайте мисс Стивенс. И никаких специалистов с континентальными корнями. Слишком много забот. Господь предполагает, а сэр Джон располагает.

Коппельстоун внезапно улыбнулся.

– А у вас с ней действительно получилось?

– Вы сегодня нагрузились, Копи, – произнес Гримстер. – Что произошло?

– Всегда расследуете, да? Я сегодня не нагрузился; я сегодня перегрузился – и так уже несколько вечеров подряд. Но мои вечера – спасибо разумному распределению обязанностей в Департаменте – пока что принадлежат, слава богу, мне. Расскажите про ваш факирский трюк – сексуальное доминирование, подавление личности… смотришь неотразимым взглядом на жертву – и нет отказа. Только вот дурацкая маленькая пятница… А теперь вам действовать нельзя. Хозяин велел воду больше не мутить.

– Коппи, может, вам хватит? Ступайте в постель.

– А что мне даст постель, кроме ненужных снов? Разве у меня нет торможения – кортикального или, как его, цервикального?

– Вы подготовились.

Коппельстоун кивнул:

– Читаю ваши отчеты… Это – то самое кольцо?

– Да.

– Покажите.

Гримстер протянул тыльную сторону ладони, так что кольцо оказалось на уровне глаз Коппельстоуна. Движение руки, мгновенный блеск кольца и вид чуть дрогнувшего пьяного лица Коппельстоуна зародили фантастическую надежду. Впрочем, сразу пришла мысль, что ничего не сработает, да и не может сработать с этим человеком; хотя, обнаружив свою власть над Лили, Гримстер часто в мыслях воображал себе всякое – ведь что бы он ни делал, что бы ни говорил, все подчинялось одной страсти: желанию знать на сто процентов то, что подспудно жило в нем смутными подозрениями. А теперь Коппельстоун сам прошел подготовительную стадию – и готов был подчиниться.

Гримстер заговорил ровным голосом:

– Она смотрит на кольцо, а я поднимаю его выше уровня глаз и говорю ей следить, не двигая головой, а потом медленно опускаю…

Продолжая говорить, Гримстер медленно опустил кольцо на несколько дюймов ниже уровня глаз Коппельстоуна – тот следил взглядом.

– Прямо вот так? – Рука Коппельстоуна потянулась к стакану виски, но тело оставалось неподвижным.

– Именно. Прямо вот так. Разумеется, самое важное, что человек – пусть и показывает сначала отвращение из некоей, скажем, гордости, – на самом деле желает отключиться. Погрузиться в сон, расслабиться…

Азарта Гримстер не испытывал, чувствовал только хрупкую надежду, что пьяный Коппельстоун может поддаться, что, заглянув обсуждать Прингла, он получил в подарок от удачи такой счастливый случай, какого не добьешься никакими ухищрениями. И слова потекли сами:

– Вы смотрите на кольцо. Одними глазами. Вверх, а потом медленно вниз; вы чувствуете, как веки тяжелеют, тяжелеют; вас клонит в сон… вас манит отдых… забвение. Глубокий, глубокий сон, какого у вас не было прежде…

Коппельстоун вдруг вздрогнул всем телом и пробормотал:

– Полная ерунда… полная… – Речь затихла, когда кольцо снова опустилось вниз; на этот раз его веки тоже опустились, и голова чуть качнулась вперед.

Гримстер дружелюбным, ровным голосом продолжил:

– Каждому иногда хочется сбежать – через выпивку, через сон, через исповедь… Нам с вами это понятно. У нас столько всего, от чего хочется на время облегчить душу…

Гримстер видел, как Коппельстоун погружается в гипнотический сон… проваливается, как Лили. Без оживления, не возбуждаясь сейчас, на пороге правды, с отточенной ясностью мысли, поддерживающей безупречное равновесие сочиняемого на ходу плана, Гримстер произносил слова легко и монотонно:

– Вы засыпаете, засыпаете. Теперь вас ничто не беспокоит. Вы слышите меня, Коппельстоун? Хотя вы и спите, вы слышите меня, да?

Коппельстоун коротко вздохнул и ответил:

– Да, я слышу вас.

– Хорошо. Очень хорошо. Потому что вы многое хотите мне рассказать. Многое, что накопилось у вас внутри и от чего следует избавиться. Так? – Гримстер осторожно забрал из руки Коппельстоуна стакан с виски и поставил на поднос. Затем поднес ладонь к наклоненной голове Коппельстоуна и мягко двинул ее к спинке кресла. – Правда, так лучше? Гораздо лучше?

– Да, так лучше.

– Тогда просто расслабьтесь и чувствуйте себя уютно. Это лучший сон в вашей жизни, и, когда вы проснетесь, вы забудете, что он связан со мной или кольцом. Вы забудете все, кроме того, что я пришел поговорить и выпить, а вы заснули в кресле, а когда проснулись, я уже ушел. Это понятно, Коппи?

Коппельстоун отвечал без задержки, ровным голосом – так обычно говорила Лили, бесцветно, механично:

– Да, понятно.

– Не будем спешить. Сначала убедимся, что вы действительно готовы мне помочь. Вытяните перед собой правую руку. – Гримстер слишком часто обжигался на службе, чтобы сразу не сообразить: то, что выглядит, словно невиданная удача, может оказаться домашней заготовкой, и Коппельстоун, то ли из своих соображений, то ли по указке из Департамента, лишь изображает гипнотический ступор. Хотя Гримстер не делал прежде такого, подробные указания из книги Вольгеши отпечатались в памяти.

– Поверните ладонь вверх, Коппи. – Коппельстоун повернул ладонь вверх. При желании он мог симулировать опьянение, в состоянии опьянения мог действовать, если таков был его план, но даже Коппельстоун не мог фальсифицировать гипнотическую каталепсию. – Теперь, когда я скомандую, попытайтесь опустить руку – и увидите, что не сможете. Ваша рука застынет. Вы не в силах ею пошевелить. Вам понятно?

– Да.

– Хорошо. Опустите руку.

Рука Коппельстоуна осталась вытянутой. По всему телу пробежала мышечная дрожь. Потом Коппельстоун сказал, почти с грустью:

– Я не могу.

– Ничего страшного. – Гримстер взял со стола круглый поднос со стеклянным кувшином воды, двумя бутылками виски и стаканами. – Держите поднос на ладони. Вы легко это сделаете. Вы не уроните его.

Гримстер поставил поднос на ладонь Коппельстоуна.

– Вот. Вы легко его держите. Поднос тяжелый, но вам легко его держать?

– Да. Легко.

– Ваша рука крепка, она не сгибается, так?

– Да.

– Вы не можете ею двинуть?

– Нет.

– И не сможете, пока я не скомандую. Вы понимаете?

– Да.

– Хорошо. Теперь попробуйте опустить руку.

Гристер внимательно следил за Коппельстоуном. Рука неподвижна, мышцы даже не дрожат, но на мгновение дрогнула левая щека, отражая мощное усилие.

– Не могу, – сказал Коппельстоун.

– Хорошо. Больше не пытайтесь. Просто держите так.

Даже сейчас Коппельстоун еще мог его обманывать – ему достало бы сил легко удерживать поднос. Но через несколько минут… Гримстер собирался проверить. Видит бог, он вдосталь навидался, как Департамент выдает фальшь за правду. Насколько знал Гримстер, Коппельстоун вовсе не из психопассивных, как Лили. Умный, циничный от природы, осторожный – он из тех, кто поддастся гипнозу в последнюю очередь. Из тех, кто должен страстно захотеть, прежде чем согласится отдать контроль в чужие руки.

Гримстер сказал:

– У вас очень хорошо получается. Вы делаете это, потому что доверяете мне, потому что хотите мне помочь. Верно?

– Да, верно.

– Вы хотите помочь мне.

– Да, я хочу помочь вам.

– Кто я?

– Вы Гримстер.

– Правильно. Я Гримстер. А вы Коппельстоун, мой друг. Сейчас я задам вам несколько вопросов и хочу, чтобы вы ответили. Вы ведь не против?

– Нет.

– Хорошо. И учтите, когда вы проснетесь, вы ничего не вспомните. Скажите, у вас есть связь с Гаррисоном?

– Да, – незамедлительно ответил Коппельстоун.

– Через Департамент или ваша личная?

– Моя личная.

– И как давно?

– Около месяца.

– Как вы думаете: сэр Джон знает?

– Нет.

– Зачем вы на это пошли?

– Трудно сказать. Думаю… мне показалось, что я нашел выход.

– Выход откуда?

– Отовсюду.

– Вы передавали Гаррисону информацию о мисс Стивенсон?

– Да.

– Как давно?

– Последние две недели.

– На кого работает Гаррисон?

– Не знаю.

– А как думаете?

– На американцев. Или на русских. Или, возможно, на частный консорциум, который устроит торги.

– Что предлагал продать Диллинг?

– Там много технических подробностей.

– Расскажите в общих чертах.

– Это новая разработка для военных целей, на основе лазера.

– Он умер, не успев раскрыть технические детали?

– Да.

Гримстер снял тяжелый поднос с ладони Коппельстоуна и поставил на стол. Теперь не осталось сомнений, что Коппельстоун действительно под гипнозом.

– Очень хорошо, можете опустить руку.

Рука Коппельстоуна повисла вдоль тела. Он был целиком во власти Гримстера, но Гримстер, хотя желал узнать одну-единственную вещь, понимал, что ради собственной безопасности и ради профессионального удовлетворения должен исследовать и сопутствующую информацию. Как в случае с Лили, он не торопился с подробностями потерянной пятницы, так и сейчас Гримстер сдержался и не начал немедленно спрашивать о Вальде, о правдивости заявления сэра Джона. Коппельстоун лежал в кресле – громадный живой кладезь информации, готовый к употреблению.

– То, что спрятал Диллинг, – это научные документы? Подробное описание его изобретения?

– Так он говорил.

– Почему он их спрятал – не доверял вам и сэру Джону?

– Именно.

– Если бы вы могли их украсть, то так и поступили бы.

– Естественно. И мы пытались. Это сэкономило бы нам кучу денег. Зачем же еще нужен Департамент? Шантаж, воровство, убийство…

– Хорошо, Коппи. Не спешите. Что должна получить мисс Стивенс, если бумаги найдутся? Это ведь ее собственность?

– Да, это ее собственность.

– Как сэр Джон намерен поступить?

– Как только мы получим бумаги, ей конец.

– Несчастный случай? – Гримстер нисколько не удивился. Эта мысль таилась в глубине мозга с самого начала операции, потому что он знал сэра Джона и его пристрастие к экономии, знал его кредо – платить, только когда вынудят.

– Да.

– Такое ведь несложно устроить, правда?

– Правда.

– Вы и сэр Джон и раньше такое устраивали, причем много раз, да?

– Да.

– Хорошо. Теперь не пугайтесь следующего вопроса. Мы друзья, мы знакомы давным-давно. Мне просто нужно знать правду. Я не расстроюсь, и вы не расстраивайтесь, когда будете отвечать. Сэр Джон подстроил несчастный случай для Вальды Тринберг?

– Да.

– Изобразили автокатастрофу?

– Да.

– Как?

– Наши люди спихнули ее машину с дороги в обрыв.

Гримстер без удивления узнал, что всего несколько часов назад сэр Джон солгал ему о смерти Вальды. Сэр Джон пошел бы на любую уловку, лишь бы решить ситуацию в свою пользу. Сэр Джон убил Вальду… Гримстер словно видел ее за рулем, видел серпантин дороги к далекому озеру внизу, видел мелькнувшую сзади машину – эту машину не найдут никогда, – удар и медленное кувыркание по трехсотфутовой крутизне. Спокойно продолжая говорить, Гримстер подумал, что если узнает имя исполнителя, то убьет его, а если не узнает, то убьет сэра Джона. Нет, сэра Джона он убьет в любом случае.

– А кто был исполнителем?

Коппельстоун ответил ровным голосом справочной службы:

– Не знаю. Сэр Джон выписал кого-то из европейского отделения. Думаю, он уже мертв.

Или его не отыскать, подумал Гримстер. Не важно. Сэр Джон умрет.

– Сэр Джон решил, что если мы поженимся, то возникнет постоянная угроза секретности? Что я не смогу таить от нее правду?

– Да.

– Но другие женятся. Почему он был настолько против моего брака?

– Потому что вы особенный.

– В каком смысле?

– Полагаю, он предназначал вас на свое место. Он не хотел, чтобы вы отвлекались, чтобы делили свою жизнь с кем-то, помимо Департамента.

– И он не думал, что ошибся?

– Да. Сейчас он признает это.

– Только признает? И никаких сожалений?

– Он сожалеет, что сделал вас источником риска.

Следующий вопрос возник сам собой:

– И что он теперь намерен делать?

– Организовать еще один несчастный случай, когда вы завершите работу.

Коппельстоун чуть дернулся, словно в ответ на смятение духа.

– Достаточно, – сказал Гримстер. – Вы устали, очень устали, и вы глубоко спите. Спите дальше. Вы же хотите этого – крепко крепко спать?

– Да.

– Хорошо. Вы проспите полчаса. Потом, не просыпаясь, пойдете в спальню, разденетесь и ляжете в постель; и будете спать до утра. Вы поняли?

– Да.

– А когда проснетесь, вы не будете помнить ничего из того, что было и что вы мне говорили. Ничего. Это понятно?

– Да.

– Утром вы будете помнить только, что напились, что я посидел с вами немного, а когда ушел, вы отправились спать. А теперь спите, спите глубоко, а когда придет время, отправляйтесь в постель.

Голова Коппельстоуна чуть склонилась вбок. Гримстер налил себе виски и обхватил стакан ладонями. Как ни заняты были мысли, как ни рвались сдерживаемые чувства, всем привычно командовал приоритет безопасности. Коппельстоун не дурак. Проснувшись утром и ничего не помня, при малейшем намеке он начнет подозревать, что произошло. Именно поэтому важно, чтобы на подносе остались два использованных стакана, а в пепельнице – хотя бы пара сигарных окурков. Они сидели и пили, потом Коппельстоуна сморил сон, тогда Гримстер и ушел.

Гримстер посмотрел на часы – полночь только что миновала. Он сидел, спокойно наблюдая за спящим Коппельстоуном. Требовалось о многом подумать, многое сделать, но в этот полуночный час было приятно от всего отключиться. Гримстер сидел, пил и курил. Через полчаса Коппельстоун в кресле напротив пошевелился, не открывая глаз, встал и, чуть пошатываясь, двинулся к двери своей спальни. Войдя, он оставил дверь полуоткрытой. Было слышно, как щелкнул выключатель, как раздевается Коппельстоун, уронив на пол ботинки, и чуть позже – как падает в постель тело.

Гримстер подошел к двери спальни. Люстра на потолке горела. Коппельстоун с голым торсом лежал на кровати, наполовину прикрытый одеялом, и тихонько храпел.

Гримстер вышел, оставив свет включенным, а дверь – полуоткрытой. У стола он остановился и погасил сигару в пепельнице. Потом отправился в свой номер.

Было около часа ночи. Гримстер зашел в спальню и начал раздеваться. Ходя из спальни в ванную, он уловил легкий аромат в воздухе и без особого интереса или удивления узнал этот аромат – не так давно здесь была Лили. Однако мимолетная мысль о ней была сродни колыханию листьев на ветру над шоссе, а Гримстер видел, как машина пробивает грубые деревянные ограждения, клюет носом и начинает долгое медленное кувыркание вниз, по гранитным склонам, поросшим вереском.

Глава 10

Ему не спалось. Он лежал в постели, смотрел в окно с незадернутыми шторами на медленное кружение звезд и слушал, как то и дело кричала неясыть, охотясь в аллее стриженых тисов вокруг теннисного корта. Гримстер ни о чем особенно не думал, его устраивало замороженное состояние тела и души. Сейчас не хотелось ни думать, ни действовать. Все впереди. Гримстер узнал то, о чем и так догадывался. И не испытывал ни удивления, ни гнева, ни горя.

Он лежал и смотрел в ночное, сияющее перламутром прозрачное небо; затем поднялся, натянул свитер и старые штаны и пошел вниз. Дежурный у двери поднял заспанные глаза и кивнул.

Гримстер ехал по дороге, мимо фермы, к воротам, выходящим к темному лесу над Скальным прудом. Светлело. Покинув ночные гнездовища, мелкими группами летели в поля грачи. Вяхирь, заметив Гримстера, снялся с высокой сосны, всплеснул крыльями и ушел по быстрой кривой в набирающем силу утреннем бризе.

Гримстер открыл багажник, вытащил сапоги и начал собирать удочку – старого «Папу» Харди. Прекрасное, манящее удилище. Если умело обращаться, удержит двадцатифунтового лосося в быстрой воде. Спустившись по мертвой листве, сосновым иголкам и мху, Гримстер шагнул в реку и перешел ее вброд – вода добиралась почти до края сапог, – затем прошел вверх по течению, продираясь через тяжелую от росы траву. Ниже по течению зимородок студил свою пламенеющую грудку в брызгах над каменистым устьем. За полями по правую руку таилась в тумане железнодорожная насыпь. Проходя мимо рыбацкого домика, Гримстер заметил, как на свету заблестела капельками тумана паутина под скатом крыши. Он вообще все замечал и осознавал, но это было осознание без боли, без удовольствия, без цели. Он просто тратил время и силы, пока не настанет момент действия.

Цапля, рыбачившая в горловине пруда, скользнула в воздух и, лениво взмахивая крыльями, понеслась над лугом, серая в сером тумане. Гримстер вошел в воду там, где стояла цапля, чувствуя, как холод пробирается через резину сапог. На другом берегу под большими дубами гранитные валуны поросли папоротником и мхом; утренний туман собрался на них большими каплями. Ниже, в холодной глубине, чувствовал Гримстер, ходит рыба. Достав из кармана потрепанную жестяную коробку, он выбрал муху – маленького серебристого Дасти Миллера, которого изготовил своими руками. Утренний бриз усилился, и на поверхности воды появилась легкая рябь. Гримстер знал этот пруд и в половодье, и в сушь и видел не темную беспокойную поверхность, а дно пруда – каждую горку гальки, каждый нарост камня, каждый валун. Им овладело острейшее ощущение жизни. Пруд, леска, муха… Мельчайшие детали встали живо и редко, словно все тело покрылось глазами, словно в пальцах проснулось какое-то новое чувство.

Гримстер порядком прошел и уже почти напротив рыбацкого домика услышал и увидел Гаррисона. Тот вышел из-за угла домика – его тяжелые шаги были ясно слышны над постоянным гулом реки. Гаррисон стоял на берегу в грязном старом дождевике, в мокрых от росы резиновых сапогах и старой твидовой шляпе с загнутыми вверх полями. Большое красное лицо, на широком тяжелом подбородке пробивается темная двухдневная щетина. В левой руке – сигарета, в правой – пистолет. Гримстер разглядел все в одно мгновение и вновь устремил взгляд на воду, машинально ведя удилище и леску, чтобы муха двигалась поперек течения.

– Доброе утро, Джонни.

Гримстер, не поворачиваясь, кивнул. Он не испытывал страха, хотя знал, что Гаррисон пришел его убивать. Но столь же твердо он знал, что Гаррисон не сможет его убить. Нет. Не сегодня.

– У тебя что? – поинтересовался Гаррисон.

Впервые Гримстер заговорил:

– Дасти Миллер.

Гаррисон затянулся сигаретой, потом затушил ее и отбросил.

– Будь я сентиментален, я бы сказал, что место, время и занятие выбраны удачно. Лично я предпочел бы в постели. Апоплексический удар после оргазма.

Губы Гримстера тронула улыбка. Гаррисон, пришедший убивать, возвращал его к жизни.

– Как ты узнал, что я буду здесь?

Гаррисон хихикнул:

– Однажды утром ты должен был появиться. Я прихожу третий раз.

– И каждый раз с пистолетом? – Гримстер остановился и закинул муху в то же место, чуть удлинив леску.

– И каждый раз с пистолетом. Таков приказ. Ничего личного.

– Что же ты от меня хочешь?

– Какая разница? Неужели любопытство не дает покоя даже за минуту до смерти?

– Я тебя просто не узнаю.

– Прости, Джонни, раннее утро делает меня напыщенным.

Не из страха, не из желания потянуть время, а просто благодаря начавшей теплиться жизни, решив изобразить слабость, он сказал с фальшивой искренностью:

– Теперь я готов к сделке.

– Вальда?

Поверхность воды чуть колыхнулась и снова затихла. Рыба прошла рядом с мухой. Гримстер мягко повел муху, надеясь вернуть рыбу или привлечь другую.

– Что ж, любопытно, но теперь не имеет значения, – сказал Гаррисон и продолжил другим тоном: – Берут потихоньку.

Гримстер снова забросил.

– Так ты пришел меня убить.

– Среди прочего – да.

Большего Гаррисон не скажет, это понятно. Но и сказанного, пусть и мало, вполне достаточно.

Гримстер холодно произнес:

– Тебе лучше не тянуть. – Интересно, хватит ли Гаррисону силы воли. Они своего рода братья; братья могут убивать друг друга, но должен быть какой-то извинительный, искупительный ритуал.

Гаррисон сказал:

– Надеюсь, сейчас клюнет. Чтобы что-то начать, нужно что-то завершить.

Леска на воде выпрямилась. Гримстер не дернул резко, не потянул, а легонько проверил; рыба аккуратно взяла муху в рот. Несколько секунд – и он поведет удилище вбок, чтобы загнать крючок поглубже, если лосось еще сам надежно не сидит. Гримстер знал, что за его спиной Гаррисон видит леску, следит за ее натяжением. В подтверждение откуда-то слева Гаррисон – мелькнув в углу глаза – сказал:

– Есть, Джонни. Прими прощальный подарок: я позволю его вытащить. Я должен тебе больше, но это все, что могу.

Гримстер, крепко держа удилище под углом, ощущал вес рыбы и ее сопротивление. Выбрав слабину лески, он чувствовал, что крючок уцепился намертво. Несколько мгновений лосось вовсе не шевелился.

– Вытащи его, Джонни. Мой прощальный подарочек. Судьба сегодня в игривом настроении.

Лосось внезапно дернул и помчался вверх по пруду; леска запела от напряжения, пока Гримстер медленно ее стравливал. В горловине пруда рыба прыгнула – внезапная серебряная вспышка, ослепительная на фоне темных камней и папоротников под деревьями – и боком упала в воду, подняв тучу брызг. Не теряя контакта, Гримстер быстро выбирал леску; лосось повернул и помчался вниз, стремясь в глубину и к устью.

Стоя на отмели под низким травяным берегом, Гримстер продолжал удерживать рыбу и сдвигался, чтобы оказаться ниже ее, так, чтобы лосось не смог прорваться в быстрой воде устья. Гаррисон сейчас стоял выше по течению и чуть сзади:

– Классная рыбеха, фунтов пятнадцать. Не тяни, Джонни, сегодня у меня еще много дел.

Рыба снова прыгнула, а потом пошла вглубь; сила и страсть гнева рыбы отдавались в руках и плечах Гримстера частым пульсом. У него мелькнула мысль ослабить хватку, дать рыбе пойти ниже и двинуться следом за ней. Гаррисон дал обещание – прощальный подарочек – и сдержит слово. Нужно только выйти на широкий поток, бросить удилище, проплыть и выбраться на дальний берег. Шансы, что удастся, – пятьдесят на пятьдесят. Однако Гримстер двинулся вверх, продолжая выбирать леску, снова ведя рыбу к отмели.

Лосось внезапно развернулся к берегу. Леска щелкнула и опять пошла с катушки. У камней рыба прыгнула, и Гримстер чуть опустил конец удилища, чтобы избежать рывка. Через несколько секунд он понял, что это была последняя вспышка сил.

Совсем рядом голос Гаррисона произнес:

– Выдыхается. Но не верь ему, он большой мальчик.

Лосось еще пару раз пытался улизнуть, однако теперь Гримстер понимал, что раз крючок зацепился, то он хозяин; это сознание грело его. Он жив и знает свою силу, и он уже жалел Гаррисона. Неясно только одно: убить Гаррисона или отпустить его. Ему приходилось раньше убивать – по приказу, и никаких чувств он при этом не испытывал. Но сейчас тепло внутри его требовало настоящего убийства; нужно подождать и разобраться, распространяется ли карт-бланш, полученный вчера вечером, и на Гаррисона – а ведь тот уже давно уложил бы Гримстера, если бы рыба не цапнула Дасти Миллера, вспомнив, как в молодости в той же реке хватала с каменистого дна личинок.

Футах в двенадцати от Гримстера лосось, теряя силы, снова всплыл. Гримстер вошел в воду и удерживал рыбу, подняв удилище. Лосось оказался на футовой глубине – широкая узорная темная спина, серебряные бока. Муха накрепко застряла в ножницах челюстей, крючок застрял под челюстью. Гримстер подтащил лосося к берегу; на мелководье тот еще пару раз дернулся.

Над головой Гаррисон сказал:

– Отличная работа, Джонни. Разве можно придумать прощание лучше?

Отведя удилище в сторону, Гримстер удерживал в левой руке свободную леску, готовый отпустить ее, если вдруг рыба соберется с силами и попробует улизнуть; носком правой ноги он откинул рыбу на сухую прибрежную гальку. Сачка или багра не было, и пришлось поднимать лосося за хвост; тяжелое тело дергалось и изгибалось. Гримстер поднял рыбу – показать Гаррисону. Гаррисон стоял чуть сбоку и в двух футах выше, за его спиной виднелся рыбацкий домик, рядом с которым на крышке сундука стояла пустая бутылка из-под виски; сам рыбацкий домик был сделан из вагона Большой западной железной дороги. Картина во всех подробностях отпечаталась в памяти Гримстера. Впервые он заговорил с Гаррисоном, не обращая внимания на направленный на него пистолет:

– Ты не прав. Все двадцать фунтов. В реке недавно, но морских личинок нет. Помнишь твоего первого в Блэкуотере и как мы подрались?

Гаррисон кивнул. Его правая рука двинулась на полдюйма вниз и на три – вбок, чтобы рыба, которую держал Гримстер, не закрывала его тело, и Гримстер понял, что Гаррисон выстрелит в ближайшие пять секунд, выстрелит, не говоря больше ни слова. Зная это и зная, что не умрет – не сегодня! – Гримстер внезапно распрямил согнутую руку, в которой удерживал лосося, и швырнул рыбу в Гаррисона, выпустив из левой руки удилище и леску.

Гаррисон выстрелил, когда лосось пестрой вспышкой сверкнул в воздухе между ними. Гримстер ощутил, как у щеки пролетела пуля, потом он понял, что она прошла через толстое тело лосося, пробив позвоночник под спинным плавником, и, по счастью, чуть отклонилась. Рыба ударила Гаррисона в грудь, повалила его, и следующая пуля ушла в небо.

Гримстер прыгнул на высокий берег и ногой выбил пистолет из руки Гаррисона, пока тот падал на спину. Гаррисон перекатился на бок, и Гримстер ударил снова – в дряблый живот. На мокрой траве лосось внезапно изогнулся, дернулся и затих – только громадный хвост дрожал.

Гримстер подобрал пистолет, чувствуя тепло удовлетворения и новую свободу духа. Теперь Вальда действительно мертва. Осталось только погребение и разборки с имуществом. Впервые за много лет Гримстер стал собой, а не призраком в мире живых.

Гаррисон застонал и медленно сел. Он подобрал шляпу, слетевшую с его головы, и надел ее. Затем сплюнул, зарычал, тяжело дыша, и наконец произнес:

– Господи…

Гримстер наставил на него пистолет.

– Встань и повернись спиной.

Медленно, без вопросов, Гаррисон повиновался. Гримстер подошел ближе и обыскал его, ощупав карманы и похлопав по дождевику. Потом, все еще упирая пистолет в спину Гаррисона, сказал:

– А теперь сделай еще одолжение и объясни, почему тебе приказали меня убить – среди прочего.

По-прежнему тяжело дыша, Гаррисон тихо произнес:

– Джонни, ты же знаешь, что я не могу.

– Иначе я тебя убью. Избавиться от трупа не проблема.

– Тогда валяй. Я ведь собирался тебя убить. – Легкомыслие уступило место искренности. – Черт, если бы ты ударил на шесть дюймов ниже, попал бы по причиндалам и огорчил бы на всю жизнь.

– Среди прочего, – добавил Гримстер.

– Нет, Джонни, такое не для тебя – и не для меня. Ну, собрался – делай. Я дал тебе поймать лосося; сигаретку заслужил?

Гримстер сделал шаг назад, Гаррисон не спеша повернулся и достал из кармана сигареты и спички. Он прикурил, посмотрел на лежащего лосося, на торчащий из пасти крючок, на удилище, лежащее на берегу, и сказал:

– Старый добрый «Папа». В лучших семьях передается от отца к сыну. Значит, про Вальду – правда?

– Ты и сам это знал.

– Только догадывался. А ты, выходит, получил доказательства. – Гаррисон пожал плечами и чуть отодвинулся. – Так чего мне тебя бояться? Я бы убил тебя, но тебе я не нужен. Ты хочешь все сделать чисто и красиво, тебе нужен только один… причем не я. Да, Джонни, ты убийца, но у тебя главное – сантименты.

Гаррисон поднырнул под нависшую ветку боярышника у рыбацкого домика и пошел, не ища тропинки, по высокой траве, оставляя примятый след. Гримстер глядел, как Гаррисон идет к далекой железной дороге, перелезает через белую калитку – всегда закрытую, чтобы не пускать скот на полотно, – и исчезает за насыпью. И не было у Гримстера никаких чувств. Совсем никаких. Он повернулся, швырнул пистолет в реку и принялся собирать удилище. Свернутый жгутом носовой платок он продел через жабры и рот рыбы – чтобы можно было нести, и, перейдя реку вброд, побрел через лес к машине.

Сидя в машине, Гримстер снял с пальца кольцо с зарянкой. Никто не стал бы его убивать только ради убийства, даже люди Гаррисона. Гаррисон намеревался его убить, чтобы что-то взять. Среди прочего… Теперь он пожалеет об этом.

Гримстер начал внимательно изучать перстень.

Коппельстоун завтракал внизу, о вчерашнем говорил только малюсенький порез на подбородке. Анджела Пилч и Лили по утрам не спускались, предпочитая завтракать в своих комнатах. Крэнстон был в своем кабинете.

Гримстер заметил:

– Вы сегодня должны чувствовать себя ужасно.

– Я каждое утро должен, – улыбнулся Коппельстоун, – но не чувствую. Извините, что я вас покинул, – отвык от компании. Что, поймали утром рыбу?

– Двадцать фунтов, отличная добыча. Спасибо Гаррисону.

– Гаррисону?

Не называя имени Вальды, Гримстер пересказал все, что случилось, и добавил:

– Зачем Гаррисон хотел меня убить?

– Понятия не имею. Разобраться с ним?

– Пусть решает сэр Джон. А я знаю, что он может попытаться снова. Так что буду готов. – Гримстер откинулся в кресле и поиграл кофейной ложечкой. – Беда Департамента в том, что там усложняется простое и очевидное.

– Департамент – власть сама по себе. Сатанинская, хотя сам сэр Джон считает себя Папой. Цель оправдывает средства, все грехи отпускаются, а премьер-министр и весь кабинет на Даунинг-стрит с ума сошли бы, если бы знали, что там творится. Разумеется, они не знают и знать не хотят. Мы – департамент грязных средств: средств экономить деньги, обманывать работящих и талантливых, холить и лелеять легендарное чудовище, которое мы зовем национальной безопасностью. Департамент мог сыграть с Диллингом честно – исследовать изобретение и дать хорошую цену. И тогда мы с вами не сидели бы тут, а сэр Джон довольствовался бы ролью мирового судьи в масштабах страны и свой садизм применял бы к нарушителям дорожного движения и к случайным педофилам. Беда с государственными учреждениями, особенно связанными с обороной и безопасностью, в том, что они становятся автономными, обожествляют себя и отдаляются от жизни, которую знает человек с улицы. Да вы и сами понимаете.

– Иногда полезно снова услышать. В этом году сэр Джон, как обычно, проведет здесь две недели?

– Да. В следующем месяце. А что?

– Просто, когда разберемся с делом Диллинга, я с удовольствием здесь недельку порыбачил бы. Не хотелось бы с ним пересечься.

Гримстер сидел спокойный и расслабленный – не новый человек, но словно воспрянувший, сбросивший давний груз. Сначала следовало кое-что сделать, но впереди манило удовольствие – он знал, что убьет сэра Джона. Все сложилось, правда о Вальде вышла наружу. Умственным взором он уже выбрал место, время и способ. Мысли об этом были на удивление невинны и приятны – как ожидание рождественского утра и обещанных подарков. Мать всегда радовала его подарками.

После завтрака Гримстер поднялся в номер Лили. Девушка, сидя у окна, читала «Дейли мейл». Она улыбнулась и пожелала доброго утра, потом сказала:

– Вчера приезжал ваш босс?

– Коротко говоря, да.

– Он не хотел увидеться со мной?

– Нет. Вы разочарованы?

– Хотя бы из вежливости…

– Согласен.

Лили быстро взглянула на Гримстера и спросила:

– А что случилось с вами?

– Ничего.

– Нет, случилось. Джонни, у вас улыбка до ушей. Мне нравится. Только почему – никто не сказал ничего смешного. Или вы получили приятный сюрприз?

– Нет. Скорее, пропустил.

– Да? А что?

– Вы вчера вечером приходили в мою комнату?

– Джонни! – Лили вспыхнула и отвернулась.

– Не приходили?

– Разумеется, нет. За кого вы меня принимаете? – Лили снова повернулась лицом. – А если бы пришла, вы возражали бы?

Гримстер уже знал ее; только серьезная причина могла подвигнуть Лили на действия. Очевидно, сейчас эту причину она с ним обсуждать не будет. Снова нужно ждать.

– Нет, не возражал бы.

– Джонни! – Лили засмеялась, высоко и принужденно, скрывая смущение, скрывая что-то еще, какой-то план, от которого, понимал Гримстер, она не отступит. – Что же с вами случилось?

– Не знаю. Просто провел прекрасное утро и поймал рыбу.

– Вы поймали что-то другое – больше, чем рыбу. Что-то, что вас согрело. Думаете, женщина этого не заметит? Я вижу, что с вами мне нужно отныне быть осторожнее. – Лили посмотрела ему в лицо чуть нахмурившись. – Я знаю, что это.

– Да?

– Вы приняли какое-то решение?

– Возможно.

С проницательностью, не удивившей Гримстера, она продолжала:

– О чем-то в прошлом? О жизни… то есть что она должна продолжаться?

Гримстер протянул руку, почти коснувшись ее плеча, и спросил:

– Вы верите мне?

– Вы знаете, что да.

– Так, как верили Гарри?

– Что вы имеете в виду? – Лили действительно была озадачена. – Вы сегодня утром в игривом настроении?

– Вот что я имею в виду: если я попрошу вас что-то сделать – ну, конечно, не прыгнуть с обрыва, – потому что это для вашего блага, вы сделаете, не задавая вопросов?

Лили чуть помедлила:

– Да, думаю, да. Но я не понимаю, Джонни. Что вдруг вам в голову взбрело?

– Я пока и сам не уверен. У меня какое-то чувство… Я только хочу знать, что вы со мной.

– Ну, конечно, с вами. Что-то не так?

Гримстер улыбнулся, уже не профессиональной улыбкой. Лили ему нравилась, и он хотел ей помочь. Более того, теперь Гримстер хотел дать Лили все то, что обещал Диллинг. Он хотел найти то, что спрятал Диллинг, и завершить сделку за мертвого. Но только не на условиях Департамента. Холодный расчет сэра Джона должен был предать энергию, красоту и простоту Лили забвению. А она должна жить, тучнеть, выйти замуж; ее должен возделывать в постели благодарный мужчина; она должна рожать детей, давать им подзатыльники за шалости, любить и пестовать их; должна получить деньги, которые дал бы ей Диллинг, быть щедрой или расточительной; должна прожить все то время, какое отмерит ей Господь. Господь, а не сэр Джон Мэзерфилд. Теперь Гримстер действительно ощущал тепло и терпение, каких прежде и не знал. С сэром Джоном торопиться не нужно. Он никуда не денется, подождет. Сначала необходимо обеспечить Лили то, что намеревался дать ей Диллинг. Это Гримстер обязан сделать, это его долг – ведь если бы Диллинг не умер, если бы Лили не оказалась здесь, он не узнал бы правду о Вальде. Гарантировать Лили безопасность и счастье – долг чести, и только тогда можно быть свободным от всех обязательств, кроме последнего – долга перед Вальдой, убитой из-за него.

– Все хорошо. Все очень хорошо.

– Но остается пропавший день, – ответила практичная Лили.

У двери Гримстер сказал через плечо:

– Думаю, мы с этим разберемся, вдвоем. – Он взялся за ручку двери. – Я сегодня уезжаю с Коппельстоуном. Вернусь только завтра, поздно – после полуночи.

Глава 11

Коппельстоун планировал возвращаться поездом от Эксетера. Утром за завтраком Гримстер сказал, что отвезет его на станцию до обеда. Но отвез не в Эксетер, а на вокзал в Тонтоне. Когда Коппельстоун спросил его почему, он ответил:

– Это соответствует моим замыслам. Отчет я представлю позже.

Коппельстоун улыбнулся и, направляясь к вокзалу, спросил:

– «Среди прочего» – про это?

– Да.

– Гаррисон ошибся. И он это понимает. Наверное, птичка упорхнула.

– Все же попытаю счастья.

Коппельстоун уехал на поезде, и, хотя он мог выйти на любой станции и воспользоваться телефоном, у Гримстера появился шанс. То, что Коппельстоун был связан с Гаррисоном, не важно; то, что он теперь предатель, не удивило Гримстера, не тревожило и не звало к действию. Многие работники Департамента прошли той же дорожкой; кто-то позже, многие раньше – в основном из-за последнего взрыва извращенной добродетели, из-за тихого, опасного протеста, желания получить прощение через самоуничтожение.

Из Тонтона Гримстер поехал в Хай-Уайкомб. Главные дороги были забиты, и потребовалось три с половиной часа. Впрочем, время не заботило Гримстера. Такое он ощущал и раньше – неторопливое чувство спокойной уверенности, что все – по крайней мере сегодня – пойдет так, как нужно. Гаррисону следовало убить его быстро, без одолжений и разговоров.

Он спустился с крутого холма в Хай-Уайкомб, раскинувшийся по обеим сторонам узкой речной долины. Магазинчик Уильяма Прингла затаился в стороне от главной улицы, изгибающейся через город. Два полукруглых окна с мелкими переплетами, дверь между ними, над окнами вывеска «Принквариум Прингла» – Гримстер поморщился, прочитав странное слово. В окнах было выставлено множество принадлежностей для животных и рыб. На картонке в двери значилось «открыто». В магазине женщина покупала собачью еду. Гримстер, стоя на пороге, следил, как человек за прилавком насыпает и взвешивает корм. Других покупателей не было.

Когда женщина вышла, Гримстер вошел, закрыл за собой дверь, защелкнул собачку замка и повернул карточку надписью «закрыто» наружу.

Комната была ярко освещена неоновыми лампами в двух ярусах аквариумов с тропическими рыбками. Вдоль другой стены стояли клетки: радостно посвистывала морская свинка, серый кролик задумчиво жевал мягкий капустный лист. В воздухе немного пахло мочой животных и пылью от сухого корма, но все было чистенько и аккуратно.

Уильям Прингл, с совком в руке, смотрел на Гримстера с легким любопытством. Лили точно его описала – непослушная светлая копна волос и редкая неопрятная борода. Красная рубашка с открытым воротом, зеленые вельветовые брюки, на талии повязан черный фартук. Честные голубые глаза смотрят без испуга.

– Если вам нужна касса, вы не наскребете даже на приличный обед, – сказал он.

– Я просто хотел приватности. Поговорим здесь или у вас есть задняя комната? – Гримстер показал Принглу министерское удостоверение.

Прингл взглянул, о чем-то поразмыслил, пожал плечами и положил совок в мешок с кормом.

– Сюда, мистер Гримстер. Как раз собирался выпить чаю. Хотите?

– Спасибо.

Он последовал за Принглом в маленькую комнатку позади магазина. Почти все пространство занимал письменный стол с конторкой. Два кресла, небольшая книжная полка и умывальник под окном, рядом с которым на подставках стояли маленькая газовая плита, конфорка и лежали кухонные принадлежности. Раскладушка с аккуратно сложенными одеялами стояла вдоль одной стены, угол, отгороженный занавеской, служил гардеробом. Прингл жестом пригласил Гримстера садиться, а сам пошел к окну наполнять чайник. Нижняя часть окна была открыта – виднелся садик с ящиками и клетками вдоль забора. На подоконнике снаружи крепилась птичья кормушка.

– Официальное расследование, – начал Гримстер. – Если сомневаетесь, можете позвонить в министерство и проверить мое удостоверение.

Прингл, не оборачиваясь, ответил:

– Не нужно. Я вам верю. – У него был красивый и глубокий голос. Хорошо бы звучал с кафедры его отца.

– Я хочу задать несколько вопросов о покойном Гарри Диллинге.

Прингл зажег конфорку и поставил чайник.

– Давайте. – Он раскрошил в руке кусок хлеба и насыпал в кормушку. Несколько воробьев и зяблик подлетели угоститься.

– Вы с ним дружили?

– Да.

Прингл сел и предложил сигарету. Гримстер покачал головой. Прингл закурил и улыбнулся.

– Лучший друг за всю жизнь. Психованный Гарри.

– А каковы были ваши финансовые отношения?

– Финансовые?

– Вы знаете, о чем я. Сколько вы вложили в его компанию?

– А, ясно. Около шести тысяч.

– Кто нашел остальное?

– Гарри.

– После его банкротства вы много потеряли?

– Увы, да.

– Гарри, видимо, переживал.

– Внешне не очень. Тревожился – но не переживал.

– Он что-то пытался предпринять?

– Да.

– Нельзя ли подробнее?

Прингл пожал плечами и потянулся к столу. Открыв ящик, достал конверт и протянул Гримстеру.

– Вот фотокопия документа. Оригинал у моего юриста. – Он улыбнулся. – У одного юриста.

Гримстер достал фотокопию из конверта и начал читать. Диллинг предназначал Принглу одну седьмую часть во всех правах, капиталах или выплатах, полученных от продажи или аренды изобретений Диллинга, его открытий или технологических процессов в течение всей жизни Диллинга. После его смерти эти права продолжались без ограничений для Прингла, который, в свою очередь, мог передать их кому сочтет нужным.

Чайник засвистел, и Прингл поднялся заваривать чай.

– Дата на документе – после банкротства, – заметил Гримстер.

– Точно. Не считая мелких ежемесячных выплат, это был единственный способ, который он мог придумать, чтобы вернуть мне деньги. Хотя я просил его не беспокоиться… Иногда Гарри бывал сверхъестественно щепетильным. Не часто, но уж тогда его было не поколебать. Мне, честно, на деньги было наплевать. Легко пришли – легко ушли.

– Он говорил с вами о проекте, который собирался продать нашему министерству?

– В самых общих чертах.

– Вы представляете, что это?

– Нет. Хотя догадывался, что это по его специальности.

– Он как-то называл проект?

– О да. «Королек».

– Почему?

– Хоть убейте. Думаю, просто взял первое попавшееся название. – Прингл налил Гримстеру чай в большую белую кружку с трубящим африканским слоном. – Если недостаточно крепкий, скажите. Я положу еще пакетик. – Он протянул Гримстеру сахарницу, чтобы тот достал сахар своей рукой.

– Вы знали, что незадолго до смерти Диллинг спрятал все соответствующие бумаги по проекту?

– Да, он говорил мне.

– Когда?

– В день смерти.

– В какое время?

– Примерно в четыре утра. Он звонил мне поболтать.

– Это было нормально?

– Для Гарри – вполне. Если ему не спалось, он звонил мне, и мы болтали. В тот раз он просто сказал, что не уверен, что министерство сыграет по-честному, и что он принял нужные меры – спрятал свой клад.

– Не сообщил, где?

– Нет.

– У меня чувство, что это не совсем честный ответ.

– Мы все имеем право на чувства, – сказано было вежливо, но впервые за словами прозвучали сила и устремленность, обозначив налет неприязни.

Гримстер решил не обращать внимания:

– Вы были с Гарри, когда его остановили за вождение в нетрезвом виде?

– Да.

– Это случилось между Лутоном и Лейтон Баззардом, да?

– Да.

– А что вы оба делали в тех местах?

– Гарри пригласил меня на выходные. Не лучшее было время – как раз перед тем, как я пришел сюда. Я работал на дорожно-строительную фирму около Блетчли. – Прингл помолчал и отпил чаю из своей кружки с розовыми фламинго. – Мистер Гримстер, почему бы вам сразу не сказать, зачем пришли?

– А вы знаете зачем?

– Конечно. Вы хотите узнать, кому я продал права Гарри. Сколько я за них получил и прочее.

– Так кому вы их продали?

– Это мое дело.

– И сколько получили?

– Рад сказать – кучу денег. Больше, гораздо больше, чем мне задолжал Гарри.

– Что еще вы продали?

– Ничего.

– Мистер Прингл, давайте будем разумными. Сейчас мы общаемся как цивилизованные люди. Я спрашиваю – вы отвечаете. Но если вы отказываетесь дать ответ, мне совсем несложно забрать вас в министерство – а там вы ответите. Вы, несомненно, знаете, что в случае необходимости мы не церемонимся в методах.

– Не сомневаюсь. Садишься обедать с дьяволом – бери длинную ложку.

– Сказано в духе Диллинга.

– Именно. Поэтому он и спрятал бумаги.

– Ладно, мистер Прингл, я хочу получить несколько ответов без суеты. Помимо уступки прав – которые в настоящий момент ничего не стоят, – вы продали что-то еще. Что-то действительно стоящее кучу денег. Что?

Прингл помедлил. Из окошка за его спиной слышалась ссора стаи воробьев во дворе. Лазоревка подлетела к подвешенному над кормушкой мешочку с кормом и начала лакомиться.

– Знания.

– А подробнее?

– Гарри не дурак, он спрятал свои бумаги так, чтобы вы не достали их, пока не завершатся переговоры. Вдруг с ним произойдет несчастный случай… Он чувствовал ответственность за Лили и благодарность ко мне. И не хотел, чтобы его изобретение пропало навеки. И, позвонив мне рано утром в день смерти, он сообщил, как искать, если с ним что-то случится.

– Он назвал место, где спрятал бумаги?

– Нет, это не в его духе. Он сказал, как я могу выяснить, где искать. Именно это знание, мистер Гримстер, я и продал вместе с правами.

– Вы хоть понимаете, как сглупили? Впрочем, наверное, не понимаете. Наверное, вы не знаете людей, с которыми имели дело. Как только вы им поможете – реально поможете, найдете тайное место, – вас убьют. Вы честный человек, Прингл, но вы продали только одну седьмую. Им этого будет мало. Они хотят получить и шесть седьмых – часть Лили. Она не получит свои деньги, а вы будете знать об этом и станете для них помехой, которую надо убрать с дороги. Что скажете? Вы ведь любите Лили.

– Да, она мне очень нравится. И конечно, она получит шесть седьмых. Они согласились.

Гримстер покачал головой:

– Разбираясь в животных, Прингл, вы ни черта не смыслите в человеческих зверях. Вы в большой беде.

– Не надо меня запугивать.

– Да, я пугаю вас, вы и сами знаете, что это правда. Смотрите. – Гримстер повернул тыльную сторону ладони к Принглу, так что солнце в окне заиграло на эмали перстня. – Сегодня рано утром они пытались убить меня. «Среди прочего», сказали мне… Это была их ошибка. Причем меня хотели убить, не чтобы со мной покончить, а чтобы забрать у меня кое-что.

Вам хорошо знаком этот перстень, Прингл, хотя вы старательно избегаете смотреть на него с самого моего прихода. Вы были с Гарри, когда он с помощью кольца гипнотизировал Лили и заставлял творить смешные вещи. Когда Гарри позвонил, он наверняка сказал вам, что, если что-то пойдет не так, нужно найти перстень – и вы сможете разобраться. Думаю, он больше ничего не говорил. Гарри любил тайны и иносказания.

– Именно так он и сказал.

– Но вы все поняли.

– Разумеется. Я подарил Гарри этот перстень много лет назад. Купил его в антикварном магазине в Эдинбурге. Золотую полоску, на которой держится эмаль, можно отвинтить – под ней углубление.

– Я знаю, Прингл. Я сам обнаружил это утром. Однако мне нужны объяснения: что я нашел. Вы можете рассказать мне – и расскажете, потому что только так вы в состоянии спасти свою задницу. Вы расскажете мне, что это значит, а потом бегите из страны ко всем чертям. Забудьте про магазин – позвоните в ближайшее отделение Королевского общества защиты животных. Бросайте все и мчитесь в Хитроу. Уезжайте далеко и надолго, и прячьтесь. Через полгода про вас забудут. Я их знаю. Но ближайшие пару недель за вами будут охотиться. Вам понятно?

– Понятно, хотя и не очень приятно, мистер Гримстер. – Прингл поднялся с кружкой в руке. – Еще чаю?

– Нет. И не пытайтесь меня надуть. Вы в опасности. Помогите мне, и тогда я всеми силами постараюсь помочь вам где-нибудь спрятаться.

Прингл стоял у рукомойника, наполняя кружку, спиной к Гримстеру. Он заслонял почти все окно во двор. И вдруг на птичьей кормушке начался переполох – захлопали крылья, раздался тревожный писк. Гримстер внезапно понял, что вызвало тревогу. Птицы знали Прингла, они прилетали к нему и не улетали при его появлении, но сейчас они разлетались, торопливо хлопая крыльями… Широкая спина Прингла неожиданно нырнула вниз, он съежился, опустившись на четвереньки. Гримстер, бросившись вбок из кресла, успел увидеть за окном темный силуэт человека. Человека, который появился по какому-то знаку Прингла – заранее обговоренному, ведь Гаррисон достаточно умен, чтобы осознать свою ошибку, быстро сообразить, что потерял слишком много, и немедленно действовать, чтобы вернуть утраченное преимущество. Пуля из пистолета ударила в стену за креслом Гримстера – туда, где несколько секунд назад была его голова.

Гримстер перекатился к двери и, как только правая рука освободилась, швырнул кружку со слоном в верхнюю часть окна. Осколки хлынули на подоконник. Человек снова выстрелил. Пуля впилась в плинтус. Гримстер вскочил, рывком распахнул дверь и бросился вон.

Он выбежал в переулок и неторопливо пошел к главной улице, стряхивая с одежды пыль и поправляя манжеты и галстук. На одной манжете оказалось грязное пятно, и Гримстер улыбнулся, вспомнив, что говорила Лили о его внешности. Он пошел в парк, где оставил машину. Оставаться тут бессмысленно. Человек в окне был не Гаррисон. Прингла сейчас увезут и надежно спрячут, в надежде использовать позже. Если не получится, то в конце концов его отпустят – сначала отобрав деньги – или просто избавятся от него. Интересно, это Гаррисон первым додумался подкатить к Принглу? В любом случае – кто-то, кто понимал характер Диллинга. Ни в коем случае Диллинг не стал бы излишне испытывать судьбу, пряча документы. Эта его черта стала понятна Гримстеру позже. Где-то – и точно не в голове Лили – Диллинг должен был оставить точный ключ, понятный не каждому, а только кому-то вроде Прингла, который знал Диллинга, его образ мыслей. Но Прингл теперь недоступен для Гримстера, и аккуратно сложенный листок тонкой бумаги, найденный в перстне, не имеет смысла. Листок сейчас спрятан в другом надежном месте, но Гримстер, сидя за рулем, словно видел его перед собой.

Маленький квадратик, два на два. Сверху аккуратным почерком было написано «Que será, será». Внизу в кружке грубо, словно по-детски, нарисовано что-то вроде червяка или гусеницы с изогнутой спиной и головой в виде маленького шарика. Между верхней надписью и изогнутым червяком внизу располагалась карта – двойные линии дорог и тропинок, миниатюрные группки заштрихованных кружков, видимо, деревья. В центре помещалась пара маленьких кружков. По нижней линии деревьев пунктиром был обозначен равносторонний треугольник с пометкой «30 дюйм.». У вершины треугольника стоял красный крестик. Слева от плана стоял еще один красный крестик, побольше и чуть наклонный, с пометками «север» и «юг». К западу от триангуляции, обведенный двойной чертой, был многоугольник неправильной формы, заштрихованный двойной штриховкой. Взглянув первый раз на бумагу, Гримстер понял, что карта-схема сама по себе ничего ему не скажет. Настоящими ключами были слова «Que será, será» и грубо нарисованный червяк. Прингл скорее всего мигом прочитал бы их, но до Прингла сейчас не добраться. Все, что можно узнать, придется узнавать у Лили. Возможно ли это?.. Так или иначе, Лили будет ждать его возвращения.

Скоро он убьет сэра Джона. Это решение не связано с моралью и этикой, не имеет отношения к любви и верности Вальде. Вальды уже давно нет. Она вырвана из его жизни. Смерть сэра Джона станет прощальной церемонией, и долги будут уплачены. То, что происходило сейчас – вернувшись поздно, Гримстер поднялся в спальню, – должно происходить, без этого ритуал убийства сэра Джона останется неполным. Он дал Гримстеру это задание, и это задание привело его к правде, которую он давно подозревал. Задание надлежит выполнить, и последним аккордом станет убийство его инициатора. Не только логика должна быть ясной и чистой, но и сопутствующие чувства должны быть просты. Лили теперь – часть плана, она играет в той же пьесе, что и Гримстер. Продолжая играть, они с необходимой искренностью изображали нужные чувства, произносили слова – почти правдивые и убедительные. Не зная почему – или выдумывая сентиментальные полуправдивые объяснения, – Лили была вынуждена посвятить себя финальному акту ритуала.

Лампа в спальне не горела, но свет из гостиной позволил рассмотреть кровать. Лили лежала спиной к Гримстеру – на подушке виднелись только светлые волосы. Он знал, что Лили не спит. И знал, что она не повернется и не пошевелится, а, не говоря ни слова, будет лежать и ждать его. Теперь он понимал то, о чем уже догадывался – какой защитный блок он установил, и знал, что Лили тоже либо знала, либо подозревала, но не могла заставить себя сказать. Диллинг оставил состояние и ключ к нему, и Лили не могла использовать этот ключ, пока не погрузится в самообман. Она лежала здесь, потому что наконец поняла свои истинные чувства к Диллингу и его роль в ее жизни. Теперь она знает, что ненавидела Диллинга. Гримстер жалел ее и даже сердился, однако все это ничего не значило для него лично; ложась к ней в постель, он сознавал, что они оба будут исполнять свои роли в ближайшие дни, потому что полностью понимают друг друга.

Гримстер отправился в ванную, как каждую ночь перед сном; он делал все как обычно, потому что она не хотела перемен.

Он лег в кровать и несколько мгновений просто лежал в темноте, не прикасаясь к Лили, лежащей спиной к нему, но чувствовал, как она дрожит. После Вальды он не был в постели с женщиной. Эта мысль не принесла боли. Вальды больше нет. Гримстер потянулся и повернул Лили к себе. Она еще дрожала, и Гримстер крепко обнял ее, ладонью коснулся гладкой шеи. Постепенно он ощутил, как дрожь успокаивается и стихает, и прижал ее к себе поудобнее; они лежали рядом, молча – слова были не нужны, – и потихоньку отдавались на волю сна.

Гримстер проснулся ранним утром и понял, что Лили тоже не спит. Они занялись любовью – высшей точкой притворства в их пьесе, притворства, действовавшего по своим законам, так что осталась лишь тонкая завеса между правдой и реальностью. Единый поток унес их к общему экстазу – а потом медленно вернул обратно.

Лили потянулась и включила лампочку на тумбочке. Она глядела затуманенными глазами, и барьеров между ними больше не оставалось.

– Джонни, любимый, – сказала она. – Давай сейчас.

Гримстер нагнулся над ее лицом, освещенным лампой, и поднял руку с перстнем. Лили с улыбкой взглянула ему в глаза, а потом перевела взгляд на перстень и не отводила глаз, когда Гримстер заговорил, погружая ее в сон, прокладывая путь туда, где Диллинг – после взрыва страсти – запер свой секрет и заблокировал его, приказав, чтобы Лили не вспоминала настоящую пятницу, пока другой мужчина не захватит ее любовью.

Гримстер тихо произнес:

– Лили, ты спишь, но слышишь все, что я говорю, правда?

– Да, Джонни, милый. – В тихом, спокойном голосе появились нотки, которых Гримстер не слышал прежде.

– Спи глубоко, Лили. Тебе хорошо?

– Да, Джонни. – Лили легко вздохнула, и ее голова чуть повернулась на подушке. Глядя на ее лицо, на слегка разошедшиеся губы, Гримстер ощутил нежность, от которой дрогнули мышцы плеч.

– Так хорошо, как тебе было с Гарри?

– Да, Джонни.

– Ты помнишь, когда была с ним в последний раз, Лили?

– Да, Джонни.

– Когда это было, Лили?

– В ночь, когда мы вернулись после долгой поездки.

– Вы уезжали из дома в ту пятницу, накануне твоего отъезда в Лондон, а потом в Италию?

– Да, Джонни.

– Лили, ты хорошо помнишь этот день?

– Да, Джонни.

– Во сколько вы уехали из дома?

– Рано, еще не рассвело.

– Ты помнишь все подробности того дня? Что вы делали и куда ездили?

– Да, Джонни.

– Ты можешь отвезти меня туда, куда вы ездили, Лили?

– Да, Джонни.

– Лили, когда ты проснешься, ты будешь помнить все о том дне. Ты понимаешь? Ты будешь помнить ту пятницу и отвезешь меня в те места, о которых помнишь, и расскажешь мне все об этом дне. Ты понимаешь, Лили?

– Да, Джонни.

– И у тебя нет никаких сомнений?

– Нет, Джонни.

– Хорошо, Лили. Через несколько минут ты проснешься, и тебе будет легко и радостно от того, что ты сделала сегодня ночью.

Гримстер нагнулся, легко поцеловал Лили в губы и выключил лампу. Затем отодвинулся и лег на спину, слушая в темноте ее спокойное дыхание. Через несколько минут звук изменился, и Гримстер почувствовал, как Лили шевельнулась. Он потянулся и взял ее за руку.

В темноте, словно издалека, раздался голос Лили:

– Получилось, Джонни?

– Получилось.

Она помолчала, а потом медленно заговорила – и в каждом слове звучало почти томное облегчение:

– Ох, Джонни… Я поступила ужасно… ужасно… но мне так хорошо… Так хорошо. И еще, Джонни, ты должен мне поверить… должен… Я не сделала бы этого ни для кого другого. Все потому, что я люблю тебя. Ты ведь сам это знаешь, правда, Джонни?

– Конечно, знаю, Лили, милая. И ты знаешь, что я люблю тебя.

Слова произнеслись сами собой, не только потому, что нужны были Лили для самоуважения, а потому, что Гримстер ощущал такую благодарность, что не мог отказать ей ни в чем. Правда больше не имела для него значения. Он получил что хотел – последнюю правду о Вальде. И в ответ готов был дать Лили ту правду, какую хотела она.

Он притянул Лили к себе, и они снова занялись любовью, уже без всякого плана – каждый искал пределы удовольствия друг в друге.

Глава 12

Теперь он точно знал, что нужно делать. Прежде чем он займется своими делами, необходимо защитить интересы Лили. Следует найти бумаги Диллинга и обеспечить их продажу Департаменту. Сэр Джон распорядился забрать их и устранить все права, избавившись от Лили (если Прингл объявится и заявит права на свою одну седьмую, это будет последняя ступень к его уходу – хотя у Прингла должно хватить ума исчезнуть, прежде чем люди Гаррисона разделаются с ним – он теперь бесполезен для них, и его спишут при первой возможности). Лили должна получить свои деньги и жить дальше, не подвергаясь никаким опасностям. Это Гримстер, безусловно, обязан сделать для Лили, и собирался сделать это, прежде чем почувствует себя свободным и займется сэром Джоном. Значит, необходимо продолжать работать на Департамент, пока не получится обеспечить будущее Лили. Когда придет пора заняться сэром Джоном, у Гримстера должно остаться только одно обязательство – утолить завладевшую им холодную, глубокую решимость, заменившую собой всю страсть.

На следующее утро он позвонил лично сэру Джону и попросил о немедленной встрече. Согласие было получено, Гримстер поехал в Эксетер и сел в поезд до Ватерлоо. Встреча проходила в кабинете сэра Джона в Департаменте, высоко над рекой. Сэр Джон выслушал рассказ о покушении Гаррисона на жизнь Гримстера – об этом он уже знал из отчета Коппельстоуна – и о визите к Принглу. Слушая подробности о том, как Гримстер и Лили занимались любовью, и о гипнозе, который наконец восстановил воспоминания о пятнице, сэр Джон зажег сигарету и по-птичьи затянулся. Гримстер рассказал о карте в тайнике перстня и протянул копию – он сам сделал ее, пропустив надпись «Que será, será» и червяка внизу (зная о связи Коппельстоуна с Гаррисоном, он не мог рисковать и оставлять настоящую карту в Департаменте). Сэр Джон выслушал доклад, не прерывая, и потом некоторое время молчал. Гримстер ждал, глядя на сэра Джона и полностью сдерживая маниакальное желание убить. Он понимал, что не стоит выкладывать свои соображения по поводу необходимых действий. Пусть сэр Джон сам предложит, а в данных обстоятельствах не было иных действий, кроме тех, которые собирался предпринять сам Гримстер.

Сэр Джон взял карту.

– Мисс Стивенс видела ее?

– Пока нет. Может быть, ей даже и не нужно показывать.

Сэр Джон кивнул:

– Пожалуй. И как вы намерены действовать?

– Я хотел бы сам все организовать. Поеду с мисс Стивенс – проверим маршрут и посмотрим, что это нам даст. Я чувствую, что мы найдем что-то, что можно привязать к карте Диллинга.

Сэр Джон изучил карту.

– У вас есть копия?

Гримстер без промедления солгал:

– Нет. Думаю, лучше вы сохраните ее в сейфе, пока я проверю маршрут. – Не считая лжи, которая должна была скрыть его планы, Гримстер знал, что существует протокол. Ни один работник не должен делать копии документов ни в коем случае – только если ему прикажут или вынудят экстренные обстоятельства в непредвиденной ситуации. Гримстеру нужно было хранить доверие этого человека до момента их последней разборки.

Сэр Джон постучал по карте.

– И какой вывод вы сделали?

– В этом весь Диллинг. Блестящий ум со страстью к загадкам и тайнам – но никогда не доводил до непостижимости, всегда оставлял ключ, какой-то вход. Полагаю, что в конце маршрута мисс Стивенс найдется что-то, что приведет к окончательной отгадке. Прингл разгадал бы карту без того, чтобы ехать по маршруту.

– И что же здесь навело бы Прингла на ответ?

– Не знаю.

– Может, нам нужно взять Прингла?

Гримстер улыбнулся:

– Будь Прингл у вас, вы дали бы кому-нибудь добраться до него? Он сейчас катит на юг по Европе или лежит мертвый в какой-нибудь рощице. Последнее мне кажется вероятнее.

– Мне тоже. – Сэр Джон встал. – Хорошо. Занимайтесь сами с мисс Стивенс. Я дам знать майору Крэнстону, и можете просить у него любую необходимую помощь. Что касается мисс Стивенс: как только проедете маршрут, она должна вернуться в Хай-Грейндж. Я ни в коем случае не хочу, чтобы у нее появилась хоть тень надежды, что мы выпустим дело из рук. Вы понимаете, что это только в ее интересах – лично я по-прежнему думаю, что бумаги Диллинга окажутся чепухой. Впрочем, в конце мы вознаградим ее за беспокойство и потраченное время.

Гримстер, мыслями и интуицией близкий к сэру Джону, в восхищении от натренированной двуличности человека, уже распорядившегося насчет Лили, сказал:

– Полагаю, мы поможем мисс Стивенс получить солидное вознаграждение.

Сэр Джон чуть улыбнулся – и не обычной холодной улыбкой.

– Возможно. Надеюсь на это – после такого ее добровольного сотрудничества. – Сэр Джон помолчал и добавил без следа похотливости: – Приятно знать, что в нашей профессии бывают моменты не очень отвратительные… Хорошо, Джонни, решайте сами и докладывайте лично мне.

Гримстер кивнул и вышел из кабинета.

Сэр Джон вернулся к своему креслу, рассеянно потрогал карту Диллинга. Его тонкие губы чуть сжались, словно он почувствовал во рту кислый привкус. Когда-то он рассматривал Гримстера как возможного своего преемника, но линии судьбы обоих внезапно переплелись, так что только нож мог вернуть должный порядок. В Хай-Грейндже он солгал Гримстеру о смерти Вальды, повинуясь сентиментальному, редкому для себя импульсу избежать глупой трагедии. Но, даже солгав, он ощутил тщетность усилий. Он повел себя как человек, а не глава Департамента. Однако теперь… Сэр Джон сел и холодно вспомнил спальню в номере Гримстера в Хай-Грейндж и в строгом воображении увидел, как двигается Гримстер в постели с мисс Стивенс, потом представил Гримстера таким, каким видел несколько мгновений назад. Смутные наметки дедукции начали проясняться, обретать форму; впервые в жизни сэр Джон начал понимать суть глубокого горя. Он знал точно, что Гримстер собирается в недалеком будущем убить его. Пока память о Вальде жила в мозгу Гримстера, пока он считал ее смерть несчастным случаем, пока у него не было четких доказательств причастности Департамента, Гримстер даже в профессиональных целях не стал бы так быстро спать с женщиной, если бы не влюбился снова… а влюбиться в мисс Стивенс он не мог. Тем не менее он с ней спал – потому что правда о Вальде его освободила. Да, сэр Джон знал Гримстера. А как иначе, раз они одного поля ягоды – интеллектуально и эмоционально? На месте Гримстера он и сам действовал бы именно так, как теперь намерен действовать Гримстер.

Прежде чем ехать в Девон, Гримстер позвонил в лондонский дом миссис Хэрроуэй. Она оказалась дома и взяла трубку. Гримстер сказал, что Департамент закончит дело с Лили, видимо, в течение недели. И тогда не позволит ли она Лили пожить некоторое время у нее, пока не сформируются определенные планы на будущее? Получив утвердительный ответ, Гримстер попросил миссис Хэрроуэй пока хранить этот звонок в секрете. Она рассмеялась.

– Почему?

– Сейчас я не могу сказать, – ответил Гримстер. – Но когда я привезу Лили к вам, вы поймете, что это не пустая прихоть.

– Очень хорошо, мистер Гримстер. С радостью.

В начале вечера Гримстер сел на поезд в Эксетер и ближе к ночи приехал в Хай-Грейндж. Крэнстон ждал его, уже получив инструкции от сэра Джона.

– Пожалуйста, приготовьте мне машину без водителя, – попросил Гримстер. – Я заберу ее завтра в Эксетере в обеденное время. Вы можете вернуться в моей машине. Еще закажите двухместный номер на имя мистера и миссис Джейкобс в отеле «Рандольф» в Оксфорде – на завтрашнюю ночь и на следующую.

Крэнстон бросил на него короткий взгляд, но промолчал. Потом кивнул и протянул Гримстеру конверт.

– Это вам – пришло вечерней почтой.

Почерк Гаррисона, на конверте лондонский штемпель.

Гримстер открыл письмо и прочитал:

«Дорогой Джонни!

Никто так не рад, как я, что ты все еще жив. Я недооценил твою изобретательность тогда на реке и, к сожалению, своей заносчивостью допустил эту ошибку – «среди прочего». Я знал – и дальнейшее подтвердило, – что от тебя это не ускользнет.

Естественно, Прингла следует рассматривать – по справедливости – выбывшим из игры. Ты, разумеется, ни за что не выпустишь из рук то, что было в перстне, – если только за последнее время не поменял мнение и решение. В этом случае наше предложение вполне в силе – даже с еще бо́льшими гарантиями личной безопасности и бо́льшим вознаграждением.

Понятно, что я не извиняюсь за прямоту подхода. Мы с тобой всегда говорили в открытую – увы, в нашей профессии такое качество не ценится.

Если заинтересуешься, выйди на связь. Не заинтересуешься – буду искренне молиться, чтобы ты больше не оказался в положении, подобном недавнему на берегу реки.

С любовью, Дики».

Гримстер улыбнулся и перебросил письмо Крэнстону.

– Прочтите, вас позабавит. А потом отправьте сэру Джону.

Он поднялся в свою комнату, налил бренди и зажег сигару. Ему нисколько не претило жить в мире, в котором существуют люди, подобные сэру Джону и Гаррисону. В каком-то смысле Гримстер и не ведал другого с того дня, как выяснилось, что мать кормит его трогательной и доброй ложью. И ничего странного, что Гаррисон – первый, кого он мог бы назвать другом, – готовился его убить. Он сам поступил бы так с Гаррисоном. На руках сэра Джона пятьдесят убийств, что нисколько не лишает его уважения. Все они – адвокаты дьявола. Но Вальда разорвала систему извне. Он, Гримстер, поддался чувству, на которое не имеет права ни один человек, продавший душу. Он влюбился. И смерть Вальды вышвырнула его из рядов профессионалов, превратив в изгоя и изменника. Он больше не профессионал. Он просто Джон Гримстер и может впервые побаловать себя, исполнив простое человеческое желание. Он собирается убить сэра Джона, а после убийства – жить столько, сколько позволят собственные силы и мозги, а так как инстинкта смерти в нем нет, проживет он долго и умрет естественной смертью.

Гримстер прикончил бренди, докурил и отправился в спальню. Потом в пижаме и халате он пошел в номер Лили. Дверь была не заперта, а в темноте гостиной виднелась полоска света из-под двери спальни. Конечно, она его ждала. И не требовались слова, чтобы понимать друг друга. Она отдалась ему (хотя и себе не призналась бы в этом), чтобы разрешить ситуацию, чтобы наверняка получить свою долю наследства Диллинга. Однако Гримстер понимал, что Лили давно прошла точку, когда нужно было изображать любовь к нему. Она знала, что любит. Для нее это и должно быть так, чтобы не тревожить легкий комфорт тела и души. Сам Гримстер для себя должен был исполнять роль человека, не только принимающего, но и дарящего любовь. Роль, благодаря его новой свободе, несложная. Тело и чувства рядом с желанной женщиной не приходилось пришпоривать – все слова любви, что он говорил ей, были не ложью, а всего лишь благодарностью в ответ на освобождение, которое она принесла.

Открыв дверь спальни, Гримстер увидел, что Лили читает, сидя в постели. Она уронила книжку на пол, протянула навстречу руки и воскликнула горячо и без тени смущения:

– Джонни, милый! – Она была в зеленой ночной рубашке с черной бархатной отделкой на рукавах и воротнике – подарок миссис Хэрроуэй на день рождения во Флоренции.

На следующее утро Крэнстон отвез их в Эксетер; Гримстер и Лили сели в арендованную машину и поехали. Лили от души веселилась. Движение, ощущение действия, растущее чувство к Джонни приносили счастье. Несомненно, только от любви может женщина сделать то, что сделала она. Она рискнула всем и могла получить отказ или потерпеть неудачу в попытке избавиться от хватки Гарри, явно не столько любящей, сколько властной, часто повелительной и эгоистичной. Слава богу, ничего этого нет в любви Джонни. Не считая некоторых моментов в постели, он почти застенчивый… нет, сдержанный… но всегда любящий и учтивый. Настоящий джентльмен – не то что Гарри… В Гарри было что-то заурядное, порой грубое, особенно когда они занимались любовью. А что он придумал с той пятницей!.. Как ей повезло, что рядом оказался любящий Джонни!

Гримстер довел машину до Тонтона и поставил в гараж, который хорошо знал. Объяснив Лили, что сейчас они всего лишь принимают обычные меры предосторожности – теперь-то она должна признать их разумными, – потому что Департамент не хочет ни малейшего риска в деле Диллинга, он повел ее с чемоданами в другой гараж, где заказал – заранее, по телефону из Лондона, – другой автомобиль. Гримстер был спокоен. Сэр Джон, несомненно, пошлет за ним «хвост», однако слежку наверняка начнут только от отеля «Рандольф» в Оксфорде. А в «Рандольф» они не поедут. Гримстер уже заказал – из Лондона – комнату в «Антробус Армс» в Эймсбери – милях в тридцати от коттеджа, который Диллинг снимал для Лили. Сэр Джон, когда узнает, что след потерян, одобрит – Гримстер всего лишь принимает меры безопасности, которые обязан принимать первоклассный оперативник. Если сэр Джон хотел устроить слежку, того же хотели люди Гаррисона; оторваться от одних – значит оторваться и от других. Но все же, чтобы не злить понапрасну сэра Джона, Гримстер остановился по пути и отправил личное письмо, приготовленное накануне: «Соображения безопасности, растворяюсь. Доложу в течение сорока восьми часов. Дж. Г».

Получив на следующее утро это письмо и доклад, что Гримстер и мисс Стивенс не регистрировались в «Рандольфе», сэр Джон ничуть не удивился. Именно этого он и ожидал. Понимал сэр Джон и то, что нет смысла ставить человека следить за коттеджем Диллинга. Хотя мисс Стивенс должна была везти Гримстера по маршруту от коттеджа, ясно, что Гримстер начнет от точки, расположенной достаточно далеко.

Поздно ночью, после страстных объятий, Лили устроилась на сгибе левой руки Гримстера, и он сказал:

– Тебе будет легче, если завтра сама сядешь за руль?

– Может быть. Но я помню почти все и достаточно ясно, Джонни. Мне казалось, ты должен был спросить меня раньше.

– Нет. Я хочу, чтобы все было для тебя свежо, когда мы поедем. Так ты будешь вспоминать, что говорил и делал Диллинг.

– Он не делал ничего до самого конца – когда оставил меня.

– Как часто вы останавливались?

– Только раз – обедали. Нет, еще днем – на заправке. И потом, чуть позже, еще раз.

– Где вы обедали?

– В Эйлсбери.

– Точно?

– Да. Мы там бывали прежде.

– Но до того не останавливались?

– Нет.

– Гарри брал с собой что-нибудь из коттеджа?

– Да. Лопатку и чемоданчик.

– Какой чемоданчик?

– Ну… такой, плоский.

– Кожаный?

– Нет. Из светлого металла.

– Ты видела его раньше?

– Пару раз. Он привез его из Лондона.

– А что было внутри?

– Хоть убей.

– Ни разу не пыталась заглянуть внутрь?

Лили помолчала в темноте и рассмеялась:

– Ну, пыталась один раз. Было заперто.

– И обратно он его не привез?

– Он вышел с чемоданчиком и лопаткой, а вернулся только с лопаткой. Недалеко от дома мы остановились, он вышел и выбросил лопатку в пруд.

– И ничего не объяснял?

– Нет.

– Тебе это не показалось странным?

– Для Гарри? – Лили засмеялась. – Он что-то сказал про людей, которые могут по земле на лопате определить, где ты копал. Наверное, шутил.

– Гарри часто обходился с тобой как с мебелью, – заметил Гарри. – Почему ты позволяла ему?

– Не знаю… Потому что он был добр ко мне. Я была совсем наивной. Он показал мне, что в жизни есть много всякого, помимо прилавка в маленьком городке… – Лили помолчала. – И, думаю, ленивой. Зачем восставать против него, когда он так заботился обо мне… – Лили подвинулась ближе. – Джонни, ты правда меня любишь? Да, я понимаю, что все началось странно – с кольца и всех этих дел Гарри, но ведь каким-то образом должно было начаться, да?

Понимая, что ей нужно, Гримстер притянул ее поближе и сказал:

– Ты знаешь, что я люблю тебя. Люди не выбирают, как им встречаться, сближаться и влюбляться. Не важно, как это происходит, просто радуйся.

Он физически почувствовал, как удовольствие разливается по ее телу. Мелькнула мысль: если повторять что-нибудь самому себе достаточно долго, это станет почти правдой – если быть такой, как Лили.

Из темноты к его плечу придвинулась щека, и Лили вдруг спросила:

– Джонни, у тебя много денег?

– Прилично. Хотя я не богач.

– А если я стану богатой – это будет иметь значение? Я ведь могу получить груды золота от бумаг Гарри?

Гримстер рассмеялся:

– Можешь. Только сначала получи. И в любом случае это ничего не изменит. А теперь все, тебе пора спать. Завтра у нас долгий день.

Но он сам заснул раньше ее. Лили лежала в темноте и думала, как ей повезло. Может, ей была уготована такая судьба – всегда приземляться на ноги. Сначала был Гарри, теперь – Джонни. Их, конечно, нельзя сравнивать. У нее ни разу не возникло чувства, что Джонни использует ее, как бывало с Гарри. Джонни всегда добр и внимателен, с ним ей хорошо, она чувствует себя личностью, и с того момента, как они начали спать вместе, она знала, что дело не только в ее теле. Он любил ее и хотел ее всю. В общем-то это неудивительно. Мужчине нужна женщина, чтобы любить, как и женщине нужен мужчина; с того момента, как он потерял Вальду, сам не зная того, он искал кого-то, как и она. В этом они очень похожи – они жаждали и искали любви. Когда-нибудь он расскажет о Вальде. Спрашивать не нужно. Он сам расскажет, когда будет готов, и тогда в нем не останется печали, не останется настоящих чувств к Вальде, как у Лили не осталось уже настоящих чувств к Гарри. Воспоминания – да. Но не чувства. И все же надо признать, что Гарри был добр к ней, хотел, чтобы у нее было все… Если она действительно получит деньги… Нужно быть осторожной первое время, если у нее будет больше, чем у Джонни. Мужчины иногда такие странные… Как ее отец – он буквально взбесился, когда мама устроилась на работу, пока его не было…

Лили в темноте строила безупречное будущее. О другом она и думать не желала.

На следующее утро они доехали до Эйлсбери и там пообедали. Лили с Гарри были здесь в феврале, когда темнело гораздо раньше. После Эйлсбери за руль села Лили и направила машину на северо-восток, в сторону Лейтон-Баззарда. Это название она сразу узнала, однако после Лейтон-Баззарда названий не помнила.

– Было еще местечко, куда мы заехали, – где-то недалеко. Не помню названия, но узнаю, когда увижу указатель в Лейтон-Баззард. Оттуда недалеко – миль шесть-восемь.

Гримстер не стал настаивать, память у Лили была хорошая, только спросил:

– Который был час, когда вы приехали туда?

– Ну, было темно, часов в шесть-семь. Помню, за Лейтон-Баззардом Гарри велел остановить машину, и мы просидели час или больше. И помню, в машине стало холодно, так что мы завели мотор, чтобы включить печку.

В Лейтон-Баззарде – было примерно полчетвертого – Лили сразу нашла среди указателей нужный.

– Вот он. Вот куда мы ездили. Вуберн.

Она направила машину налево – в сторону севера, и Гримстер сказал:

– Странно, что ты не запомнила такое название.

– А что, в нем что-то особое?

Гримстер улыбнулся:

– Пока забудь. Сколько вы ехали после Вуберна?

– Недолго, милю или две. Я наверняка вспомню дорогу; мы остановились у коттеджей. Там тоже было забавное название. Увижу – узнаю.

Вуберн. То, что название ничего не говорит Лили, удивило Гримстера. У самого города располагалось Вубернское аббатство и обширное имение с парками и озерами – собственность герцога Бедфордского, который создал громадный комплекс и открыл его для публики, превратив в знаменитый аттракцион для туристов. Но удивление удивлением, а Гримстер был доволен, что посадил Лили за руль, и ждал, куда она теперь его завезет. Затем ему вспомнилось, как Прингл упомянул, что работал в дорожно-строительной компании в Блетчли. А Блетчли всего в нескольких милях от Вуберна, на границе Бедфордшира и Бакингемшира. И Диллинга поймали пьяным за рулем в этих краях…

Гримстер частенько ставил себя на место другого, пытался мыслить так, как мыслил бы другой, с его воспитанием, друзьями и характером. Теперь он знал Диллинга. И, похоже, знал, почему Принглу достаточно было бы только карты-схемы.

Въехали в Вуберн, в самый центр.

– Ты уверена, что нам сюда? – спросил Гримстер.

Лили кивнула:

– Я помню эти ворота. Сейчас слева должна быть какая-то вода, вроде озера. Помню, светила луна. А может, звезды.

Ее глаза были устремлены на дорогу, по которой вместе с ними двигалось несколько машин – посетить аббатство. Но, достигнув правого поворота к аббатству, Лили не повернула, а поехала прямо.

– Здесь мы точно поехали прямо. А что это за аббатство? Что-то вроде парка отдыха?

– Вроде того.

После некрутого подъема впереди показался левый поворот; машины впереди сворачивали туда. Лили тоже повернула и пристроилась в растянувшуюся очередь. На указателе значилось: «Вуберн. Царство диких животных». Слева от дороги земля уходила вниз, и виднелась вереница машин, ползущих вдоль высокой сетчатой изгороди – границы «Царства диких животных». Потом деревья загородили обзор, и Лили без всякого оживления сказала:

– Вот здесь. Там что-то вроде гостиницы; прямо позади мы и остановились.

Впереди и справа от дороги стоял невысокий белый домик. Подъехав, они увидели табличку «Приют Трусселера».

Лили спросила:

– Что теперь?

Поворот налево вел к «Царству диких животных», но Гримстер велел Лили ехать прямо.

Она не задавала вопросов. Что бы Гримстер ни велел, она повиновалась. Она помогала ему. И ее единственная радость – делать все, что он скажет.

Немного дальше они вернулись в Вуберн и сняли комнату в «Бедфорд Армс». Гримстер оставил Лили – принять ванну и переодеться к ужину, – а сам спустился в бар. В коридоре он подобрал несколько брошюр, где описывались подробности аттракционов и достопримечательностей Вубернского аббатства и «Царства диких животных». Допивая первый стакан бренди, Гримстер уже окончательно понял, почему Принглу хватило бы карты из перстня, чтобы найти место, где Диллинг спрятал чемоданчик, знал, почему Диллинг сделал надпись «Que será, será» сверху карты, а главное – зачем нарисовал внизу червеобразное существо. И еще Гримстер знал, что похоронить чемоданчик Диллингу было не в пример проще, чем теперь достать его.

Глава 13

На следующий день Гримстер сказал Лили, что ему нужно утром уйти одному.

– Я пока не могу объяснить, почему не беру тебя с собой, расскажу, когда вернусь. Все, что тебе нужно знать – ты и сама наверняка понимаешь, – дело связано с чемоданчиком Гарри. Полагаю, у нас есть шансы его найти.

Лили было этого довольно. Он вел себя, как Гарри когда-то. Если ей следует что-то знать, он в свое время сообщит. И правильно. В конце концов – и их личные отношения тут ни при чем, – он государственный служащий, он должен выполнять свою работу, а совать свой нос в мужскую работу ни к чему. Она с удовольствием почитает журнал или книгу в вестибюле гостиницы – до утреннего кофе, а может, поедет займется волосами. Впрочем, Джонни посоветовал из гостиницы не выходить.

С утра лишь редкие машины проезжали мимо больших загонов «Царства диких животных», где на свободе разгуливали африканские антилопы, водяные козлы и белые носороги, мимо обнесенных густым проволочным забором владений гепардов и львов и дальше, мимо обезьяньего леса. Повсюду висели напоминания – не открывать окна машин, но, как и во всех подобных заповедниках, можно было остановиться и наблюдать за животными.

Гримстер дважды проехал по кругу, выехал на ближайшее шоссе М1 и поехал в Лутон – за покупками. Возвращаясь назад, он съехал с общественной дороги в аббатство и выпил чашку кофе в кафе «Летучая герцогиня», названном так в честь матери нынешнего герцога Бедфордского. Потом снова подъехал к воротам «Царства диких животных» и зашел в администрацию, выудив из бумажника карточку «Пресса». Он объяснил, что работает в лондонской газете и хочет получить информацию для серии публикаций. Ему дали всю необходимую информацию, он пообещал предупредить, когда материал будет готов к печати, и снова поколесил по «Царству». Уже трижды он проехал в двадцати ярдах от места, где покоился чемоданчик Диллинга. Откопать его официальным путем не составило бы труда. Достаточно разрешения от сэра Джона и телефонного звонка людям в аббатстве. Но официальных ходов Гримстер хотел меньше всего. Он должен достать чемоданчик сам, тайно.

После обеда он объявил Лили, что чемоданчик Диллинга спрятан в загоне львов в «Царстве диких животных» и что будут предприняты официальные шаги.

Она сказала:

– То есть ты нашел его только потому, что я тебя сюда привезла?

– Главным образом – да. Была и еще кое-какая информация… Как только ты показала, где остановил машину Диллинг, все совпало.

– Озарение? – Лили улыбнулась.

– Скорее, совпадение, – улыбнулся в ответ Гримстер. – Завтра мы достанем чемоданчик, и если внутри действительно такая ценность, как говорил Гарри, останется лишь договориться с Департаментом. Это, конечно, займет какое-то время, потому что они будут все проверять.

Лили подошла и села на ручку кресла Гримстера.

– Я разбогатею?

– Похоже на то. – Гримстер легко сжал ее колено.

– Ты не против, чтобы я была богата?

Совершенно искренне, хотя Лили этого не поняла бы, Гримстер ответил:

– Мне все равно. Хотя сейчас, ради твоего же спокойствия, вряд ли стоит заглядывать далеко вперед.

Лили рассмеялась:

– Осторожный Джонни! Говори что хочешь. Я заглядываю – и сколько вижу, ты там со мной. Что думаешь?

Гримстер притянул Лили себе на колени, обнял и поцеловал в подбородок.

– Если бы не нужно было идти заниматься делами, я бы тебе устроил…

Лили обнимала его и целовала, гладя грудь под пиджаком, и Гримстер не чувствовал к себе отвращения за роль, которую играл. Ее радость была искренней; теперь ему надо добиться, чтобы она получила то, что ей причитается. Когда он оставит Лили, она просто перейдет от роскоши счастья к роскоши крохотного горя. Чувства ее, конечно, всколыхнутся, но не настолько, чтобы вызвать сильный дискомфорт. Какое-то время она будет наслаждаться новой ролью, а потом снова станет обычной Лили. Сейчас она жила воображением, легкомысленно не замечая правды. Настоящее дитя. Однажды, почти наверняка, она полюбит настоящей любовью и познает ее истинные горести и радости… А может, и нет, ведь ее главные радости, похоже, всегда будут рождаться из притворства. Гримстер, хотя и был теперь свободен для любви, не любил Лили, однако порой, когда она отдавалась ему, а он – ей, она была нужна Гримстеру – немного приглушала голод от предвкушения встречи с сэром Джоном. Когда темнота смыкалась над кроватью, Гримстер погружался в предложенные тепло и страсть, и на время все мысли его покидали, и не было никаких чувств, только бурное плавление плоти. Вспыхнуло желание, и, хотя у него были дела, которые следовало сделать до ночи, он поднял Лили и отнес в постель, и они занялись любовью. Лили сначала смеялась и дразнила Гримстера, а потом ее вдруг охватил неутолимый голод. Как и его.

Он сидел в машине в двухстах ярдах от «Приюта Трусселера». Слева тянулась вереница машин к «Царству диких животных». По ту сторону дороги, за полосой травы шириной ярдов пятнадцать, шло высокое проволочное заграждение. Гримстер вынул из кармана карту из перстня и поднес зажигалку, подождал, пока пламя догорело до пальцев, и бросил остаток в пепельницу. Диллинг любил секреты, но обязательно оставлял четкие указания для того, кто понимал их или мог раскрыть с помощью настойчивости. Принглу хватило бы одного взгляда на карту. Для самого Гримстера в карте не было особого смысла, пока он не изгнал Диллинга из разума Лили и она не отвезла его к стоянке позади приюта. Оказавшись здесь, увидев парк, прочитав названия «Аббатство Вуберн» и «Бедфорд», Гримстер все понял. «Que será, será» – фамильный девиз Бедфордов. В Вуберне шагу нельзя ступить, чтобы не уткнуться в герб Бедфордов. «Что будет, то будет». Эти слова немедленно указали бы Принглу место, а точное положение было обозначено головастым изогнутым червяком внизу карты; Гримстер выяснил, что это знак зодиака – Лев. Прингл понял бы без труда; теперь, когда Лили его сюда привезла, понимал и Гримстер. За забором он видел засаженный дубами песчаный склон к извилистой дороге, проложенной через львиный загон, и петлю дороги, проходящей по флангам невысокого холма с песчаным карьером с западной стороны – заштрихованный участок на карте Диллинга. У вершины росли рядом два боярышника, а ниже по склону – еще два. К северу от верхней пары боярышников, обозначавших вершину равностороннего треугольника со стороной в тридцать дюймов, было место, где покоился чемоданчик – в песке, не глубже пары футов. Из расспросов в администрации Гримстер знал, что «Царство диких животных» открылось в мае этого года. В феврале, когда Диллинг приезжал закапывать чемоданчик, сетчатый забор еще не был завершен, а львов в загон привезли только за две недели до майского открытия.

Видимо, фирма Прингла обустраивала тут ограды и дороги, и он иногда привозил Диллинга поглядеть. Они оба очень интересовались животными. Диллинг, видимо, отметил место в загоне для львов, где можно спрятать чемоданчик. Всего-то и нужно было – приехать ночью, когда рабочих нет, ведь охрана еще не приступила к обязанностям. От Диллинга требовалось лишь совершить прогулку – двести ярдов от того места, где сидел сейчас Гримстер, вниз по холму, через пару тропинок и вверх к боярышникам. Теперь совсем иное дело. Внешний забор из проволочной сетки двенадцати футов в высоту, за ним – футах в восьми – другой забор из такой же проволоки высотой примерно четыре фута, с полосой колючей проволоки поверху. А за заборами – львы, лениво растянувшиеся на солнце или шастающие неугомонно по склону и среди деревьев; некоторые бродили среди машин, с безразличием к запертым существам, двигающимся по их владениям. Видимо, Диллинг решил доставить себе удовольствие, схоронив свое сокровище среди львов, – он сам был Лев по знаку зодиака.

Проникнуть внутрь было затруднительно, но не невозможно. Каждую ночь, когда уезжали машины посетителей, всех львов и львиц патрули на «лендроверах» загоняли в ночные вольеры и запирали. После заката загон был свободен от львов – раз в два-три часа снаружи периметра проезжали патрульные с дробовиками и винтовками.

Гримстер собрался идти сегодня ночью. Луны не будет – и хорошо. Он уже в четвертый раз рассматривал местность, и все подробности отпечатались в памяти – склоны и провалы в земле, расположение каждого дерева и куста.

Гримстер выехал из парка, на тихом проселке остановил машину и начал доставать все, что купил утром в Лутоне: сотню ярдов тонкой, крепкой нейлоновой веревки, рулетку, моток толстой, но гибкой проволоки и остро отточенный нож. В машине остались заточенная саперная лопатка и кусачки. Гримстер взял моток веревки и начал резать ее и связывать куски. Он увлеченно работал в уединении – только птицы перекликались и иногда шуршал кролик в зарослях утесника, – припоминая, когда в последний раз ему доводилось этим заниматься. В Веллингтоне, с Гаррисоном, после долгих усилий они наконец навязали петель и узлов, получив длинную веревочную лестницу – мальчишки собирались свесить ее с края местного карьера, чтобы добраться до гнезда пустельги, где появились птенцы. Гаррисон, даже в те дни большой и грузный, с огромным трудом спустился по лестнице… Гримстер и сейчас помнил ругань друга, когда тот обнаружил, что они опоздали и птенцы покинули гнездо. Всю школьную жизнь Гаррисон страстно мечтал поймать молодую пустельгу и дрессировать ее, всю жизнь его тянуло к запретному и опасному… Запутавшийся, самодостаточный Гаррисон, который недавно положил конец их дружбе.

Гримстер потратил два часа; потом забрался на сосну и привязал один конец лестницы к ветке, проверяя каждый узел, каждую ступеньку. Он давно привык ничего не упускать.

…И все же ни один человек не может жить изолированно, оставаться самодостаточным – даже самый осторожный и предусмотрительный. Сколько бы он ни проверял, ни узнавал, всегда остается вероятность ошибки – там, где приходится сталкиваться с другими людьми. Гримстер тщательно готовился к ночному походу, все проиграл в своем воображении, знал заранее каждый шаг. Он наблюдал и выспрашивал. Однако всегда найдется вопрос, на который был дан неполный ответ – без злого умысла, просто отвечающий не видел за вопросом истинного смысла. Правда, что каждый вечер львов загоняют в вольер и запирают. Так и сделали, пока Гримстер и Лили пили кофе после ужина в гостинице. Но у каждого правила бывают исключения. Когда у львицы начинается течка и у самца собственнический инстинкт достигает пика, самца в ночной вольер не запирают, потому что он будет бросаться на любого, кто подойдет близко к его львице. Льва оставляют в одиночестве снаружи. И в эту ночь, окутавшую склоны в львином загоне, один лев остался незапертым. Он лежал под деревом на дальней стороне загона, за песчаным холмом с боярышниками, недалеко от ночных вольеров, протянувшихся вдоль внутренней ограды.

В десять вечера Гримстер вышел из гостиницы, надев под пиджак темный свитер. Он оставил Лили в холле, сказав, что ему нужно ехать на встречу по поводу извлечения чемоданчика. Ждать его не нужно, вернется поздно.

Лили сидела в холле, читала книгу и спорила сама с собой – выпить ли еще, прежде чем ложиться спать. В конце концов она решила себя побаловать. Она проделала такой путь от прилавка в Акфилде! Наивная провинциалка стала искушенной женщиной, поездившей по миру и вовлеченной в такое увлекательное дело, что у остальных посетителей в холле глаза на лоб полезли бы, если бы они проведали. Она выросла и изменилась. Теперь она личность, жизнь добра к ней и, несомненно, будет еще добрее. Это начал Гарри – и она будет всегда ему благодарна. Но и только. Место Гарри занял Джонни – и, безусловно, подумала Лили, перемены к лучшему. Гарри бывал непредсказуемым и неразумным, а Джонни прямолинеен и внимателен. И тело у него другое: у Гарри тело было мягкое, почти женственное, а у Джонни мышцы тугие и крепкие… Лили прикрыла глаза, трогая пальцами рюмку ликера «Гран-Марнье», и вспоминала тело Джонни, вспоминала, как они занимались любовью, пока не осадила себя. Вот еще, кто-нибудь может решить, что ее интересует только это. Нет, Джонни – настоящий мужчина во всем, ее привлекают его характер, доброта и внимательность. И в отличие от Гарри он джентльмен, сразу видно. Как сразу видно, что миссис Хэрроуэй – леди. Несомненно, скоро Джонни расскажет ей о своей семье, школьных годах, университете – обо всем… Времени полно. Торопиться некуда. Не нужно приставать с расспросами. Джонни не такой человек. Все в свое время. Даже ожидание приятно. Лили представила, как он рассказывает ей о Вальде… останавливается, чтобы понять – нет ли в ней ревности. Ни следа. Внимательно слушая, она не будет думать, какое сделать лицо, какие говорить слова. Слова придут сами, потому что она любит Джонни и понимает его. Правда. Не важно, что все началось с дурацкого гипноза; она не знала, когда догадалась, в чем состоит блок, однако благодаря здравому смыслу выбрала правильный момент, пусть даже Джонни и подумал, что она торопится… любовь должна как-то начаться. И теперь, вспоминая, Лили была уверена, что все началось, как только она увидела его, сильного, аккуратного, ухоженного – и будто есть в нем что-то, что отталкивает грязь и пыль. Конечно, когда она получит деньги за бумаги Гарри, нужно быть осторожной. У мужчин собственная гордость. Джонни обеспечен, но у нее будет больше… намного больше. Может, он надумает оставить государственную службу, может, он втайне о чем-то мечтает – у большинства мужчин есть мечта. Она поможет ему обустроить ферму или еще что-нибудь. Лили быстро представила ферму, где солнце сияет все лето, и квартиру в Лондоне – когда им надоест и захочется перемен. Господи, какая она счастливая, далеко-далеко от Акфилда и грязных парней с суетливыми руками. Такая жизнь не для нее, это ясно… У нее явно благородное происхождение.

Лили закурила, расслабилась и отпила «Гран-Марнье». Да вот, например, она знает, как что выбирать и заказывать. Названия, которые совсем недавно ничего ей не говорили. «Гран-Марнье», «Куантро», «Драмбюи», белое вино – к рыбе, красное – к мясу, «соле бон фам», «торнедо Россини»… Завтра, решила Лили, нужно пойти и побаловать себя, потратить немного авансом и купить самый большой флакон «Джой» Жана Пату. А почему нет? Она здесь с Джонни. И всегда будет с Джонни. Лили закрыла глаза и почувствовала, как тело сжимается от желания.

Ночное небо затянуло тучами. Решетка в воротах парка коротко громыхнула под колесами машины. Ночью невозможно полностью отгородить земли парка, потому что через него проходит общественная дорога. По пологому склону Гримстер поднялся до перекрестка на вершине холма, миновал поворот налево, ведущий к плато над загоном львов, проехал еще двести ярдов и припарковался в траве под купой деревьев. Выключив огни, Гримстер закурил. То и дело его освещали фары проезжавших мимо машин. Времени было полно. Гримстер ждал, пока движение прекратится. Его машина не привлечет внимания. Любой решит, что там прячется влюбленная парочка. Потребуется не больше часа с момента выхода из машины, все спланировано и проверено. Возбуждения Гримстер не чувствовал. Он вообще больше не чувствовал возбуждения – только в постели с Лили. Возбуждения не приносила даже мысль о том, что он собирается перехитрить сэра Джона, а потом убить его. Все это просто восстановление нарушенного равновесия. Он любил Вальду, а сэр Джон ее убил. Возможно, на месте сэра Джона он поступил бы так же. Но это не важно. Равновесие нужно восстановить. Сэр Джон забрал жизнь Вальды, а ее жизнь – единственное во всем мире, ради чего Гримстер, представься ему выбор, отдал бы собственную жизнь. Прежде он порой ненавидел сэра Джона, и его грело ожидание мести. Но теперь он не чувствовал ничего. Этого человека необходимо убить, чтобы чаши весов снова уравновесились. Никакой этики, никакой морали. Ему и прежде доводилось убивать. Ему приходилось видеть и делать такое, во что обычный человек просто не поверил бы. Так что Диллинг вполне справедливо не доверял сэру Джону и Коппельстоуну. То, что Департамент будет обманывать и убивать, когда сочтут необходимым сэр Джон и его начальники, раньше Гримстера не беспокоило; не беспокоит и теперь. Система возникла давным-давно, он принял ее, однако решил из нее выйти. Раньше он принял бы обман и убийство Лили; она для него никто. Но ей повезло, именно благодаря ей стала известна правда о смерти Вальды. Этот долг он должен вернуть, прежде чем займется сэром Джоном.

Гримстер взглянул на часы – одиннадцать, – потушил сигарету и вылез из машины, оставив пиджак в салоне. По щеке скользнул ветерок от летучей мыши, пролетевшей низко под деревьями. Он положил рулетку и кусачки в карманы брюк, обмотал веревочную лестницу и проволоку вокруг лопатки и взял сверток под мышку. Затем медленно пошел по пощипанной скотом траве, весь настороже, к дороге в трехстах ярдах впереди. Дорога вела к «Приюту Трусселера» через холм на земле львов. Могучий дуб чернел на фоне светлого ночного неба. Гримстер лег за большим стволом, чтобы видеть дорогу, уходящую вдоль забора к приюту. Через двадцать минут из-за сторожки появился «лендровер» с включенными фарами. Машина шла медленно, луч прожектора метался по ограде. Машина миновала дуб, повернула за угол забора и двинулась вниз по склону. Через несколько минут она вернулась, снова проехала мимо дуба к воротам и исчезла в лесу. Может, она в эту ночь проедет здесь еще раз, может, нет. В любом случае времени у Гримстера предостаточно.

Он поднялся, взял сверток, расслабил плечи, затекшие от лежания; высоко из-за туч донесся шум самолета. Спокойно, но осторожно, ловя любой звук или признак движения, он прошел через дорогу к углу ограды. Пройдя вдоль наружного забора, параллельно дороге, сотню ярдов, Гримстер остановился. За двумя заборами, на вершине холма, стоял еще один дуб – Гримстер уже выбрал это место, чтобы перебраться через ограду.

Он развернул веревочную лестницу и прикрепил один конец к нижней перекладине высокого забора. Привязав к другому концу саперную лопатку, бросил ее через верхнюю перекладину. Лопатка упала на землю в нескольких футах за оградой. Гримстер подтянул проволокой с крючком свободный конец лестницы к себе и за несколько секунд накрепко привязал к ограде – когда он полезет наверх, он не перетянет дальний конец лестницы через забор.

Гримстер вскарабкался по лестнице, перевалил через верх ограды и нащупал веревочные ступени. Спустившись до половины, спрыгнул на землю. Приземлившись, замер. Вдалеке раздался крик то ли зверя, то ли птицы. Фары машины, въезжающей на холм, пальцем ткнулись в темное небо. Гримстер отвязал лопатку от лестницы.

Преодолеть внутренний забор не составило труда. Гримстер срезал часть колючей проволоки поверху, наполовину перелез, наполовину перепрыгнул ограду с лопаткой в руке и быстро юркнул под защиту большого дуба. Звезды отразились в луже слева от него.

Глаза давно привыкли к ночной тьме; дорога, еще недавно загруженная машинами туристов, бледно-серой змеей огибала подножие холма с песчаной ямой. Плотно прижавшись к коре дуба, Гримстер почувствовал кислый животный запах и понял, что львы привыкли точить здесь когти. Несколько месяцев назад Диллинг, видимо, стоял, прижимаясь к этому самому дереву, и проверял, чтобы вокруг не осталось ночных рабочих. Он держал в руках чемоданчик, довольный сам собой и тайной, которой окутывал свои действия, и наверняка предвкушал насыщенный сексом гипноз Лили – может, и кольцо с зарянкой было у него на руке, и он предположить не мог, что жить ему осталось меньше суток. Que será, será.

Далеко справа остались ворота с крытым дранкой домиком охраны – там дорога переходила из загона гепардов в страну львов. Даже если ночью дежурит охранник, его нечего опасаться – домик не виден за гребнем песчаного холма, где стояли два боярышника. Завтра вновь сотни машин с туристами хлынут через украшенные двумя желтыми львами ворота с электроприводом… и завтра – начало свободы от обязательств перед Лили… Каждый шаг к сэру Джону будет опасным, потому что сэр Джон знает и понимает Гримстера, умеет читать малейшие сигналы и так же полон коварной интуиции, как и сам Гримстер.

Гримстер пересек нижнюю дорогу и, держась под защитой песчаного гребня, двинулся к двум боярышникам. Они стояли в тридцати дюймах друг от друга – на этом основании рассудительный Диллинг построил равносторонний треугольник, в вершине которого и покоился чемоданчик.

На песчаной почве местами пробивалась трава. Гримстер достал рулетку и очертил большим пальцем большую дугу вокруг восточного боярышника радиусом тридцать дюймов. Затем повторил процедуру с западным боярышником. Там, где две дуги пересеклись, он воткнул лопатку.

Он немного постоял – тень среди теней, – прислушиваясь. Потом начал копать, встав на колени, чтобы уменьшить силуэт, и отбрасывая песок вниз по склону. Через два фута лопатка ткнулась в край чемоданчика. Гримстер бросил лопатку и расчистил песок руками.

Когда Гримстер поднялся с чемоданчиком в руках, в ночном вольере на дальнем конце загона кашлянул и рыкнул лев, ему коротко ответил другой. Оставив лопатку у ямы, Гримстер двинулся вниз по склону к дороге, держа чемоданчик под мышкой. Он перешел дорогу, поднялся через папоротник по склону к дубам и дальше – к верхней дороге. До главного забора оставалось ярдов пятьдесят. Высокая тень большого дуба у внутренней ограды чернела на фоне неба с редкими тучами. Завтра найдут лопатку, яму и веревочную лестницу, которую он собирался оставить на месте, и родится легенда. Гримстер улыбнулся, представив, какую рекламу раскрутит благородный герцог… Очереди машин вырастут еще больше, дорогу под песчаным холмом закроют, а величие львов померкнет в глазах публики по сравнению с тайными раскопками.

Гримстер почти достиг большого дуба, когда из-за ствола вышел человек и двинулся навстречу вниз по склону. Человек стоял к нему лицом, большой и тихий; ночной мрак не мешал узнать его, тьма не скрыла отблеск звездного света на пистолете в руке. Разделенные четырьмя ярдами травы и папоротника, двое друзей смотрели друг на друга.

– Джонни, умный Джонни… – тихим и приятным голосом произнес Гаррисон.

Гримстер шевельнулся, чтобы взять из-под мышки чемоданчик в другую руку.

Гаррисон покачал пистолетом.

– Держи под мышкой. Не хочу, чтобы в меня опять что-нибудь бросали.

Гримстер весело сказал:

– Небось решил физкультурой заняться, что за мной пошел.

– Нет. Но если Джонни куда-то входит, он не обязательно выходит. На сей раз шансов нет, могу предложить только один вариант.

– Один?

– Да, во имя прежних дней. Просто брось чемоданчик на землю, спустись по холму и подожди несколько минут, пока я не уйду.

– А если я не соглашусь?

– Будет жалко – ведь тебе вовсе не обязательно умирать. Просто брось чемоданчик и отойди.

– Как ты нашел? Прингл?

– Не меняй тему, Джонни. Время играет не на тебя. Но я не дам тебе умереть, страдая от любопытства. Так нам уходить не пристало. – Гаррисон шевельнулся, большие плечи двинулись под пиджаком. – Да, Прингл. Он тут работал. Диллинг интересовался проектом. Прингл несколько раз его сюда возил. Рассказывать дальше?

– Нет. – Лишние подробности, обычная разыскная рутина. Каждому бармену, горничной и официанту в каждом отеле в радиусе двадцати миль вручили фотографии Гримстера и Лили и номер телефона – позвонить, как только хоть один из них объявится, пообещав сотню фунтов премии. В каждом отеле хоть кто-то из обслуги был подключен. Такая возможность приходила в голову Гримстеру, но выхода не было. А теперь все возможности свелись к одному простому действию: бросить чемоданчик и отойти.

– Хватит размышлений, Джонни. Брось и отойди – или тебе конец. – Гаррисон коротко махнул свободной рукой вниз по холму.

Гримстер опустил чемоданчик на землю.

– Отойди, – сказал Гаррисон.

– Не нужно. – Гримстер ткнул чемоданчик мыском ботинка. – Я все равно нес его тебе. Они убили Вальду. Я просто хотел найти его первым, чтобы иметь возможность торговаться. Поэтому и не особенно прятался. Поэтому и остановился прямо здесь, в Вуберне, а не в пятидесяти милях отсюда. Мне требовалось только время, чтобы выбраться отсюда с чемоданчиком, и…

– Джонни! – Гаррисон произнес это еле слышным шепотом. – Хватит болтать. Ничто тебе не поможет. Ты нам не нужен. Однако ты можешь идти и жить дальше… вдруг успеешь добраться до сэра Джона. Шевелись, Джонни.

Последние слова прозвучали громче, и Гримстер понял, что времени не осталось. Он и сам убивал людей после предъявления ультиматума. Ты стоишь с пистолетом и можешь немного поболтать, давая человеку несколько спокойных мгновений, а потом настает момент, когда ясно, что нужно стрелять, и мысленно начинаешь отсчитывать от двадцати, десяти, пяти – столько, сколько подскажет тебе холодное милосердие. Все это промелькнуло в мозгу Гримстера, и тут же он увидел, как за спиной Гаррисона, на папоротниковом склоне, медленно шевельнулась длинная тень, рыжая, ставшая серой под бледным ночным небом, – мускулистые лапы и грива на опущенной голове, большое тело, припавшее к земле; древний ритуал подкрадывания перед убийством, перед коротким страшным прыжком.

Напряженным голосом, молясь, чтобы молчаливый отсчет Гаррисона не прекратился, Гримстер сказал:

– Дики, ради бога, послушай меня. Быстро повернись и готовься выстрелить – за твоей спиной в двадцати шагах лев.

Большое тело Гаррисона дрогнуло, и он тихо рассмеялся.

– Не выйдет, Джонни, не выйдет. Хоть ты и назвал меня Дики – впервые за…

– Обернись, кретин!

– Не выйдет, Джонни.

Рука с пистолетом поднялась, свет блеснул на стали – и тут с тропинки позади Гаррисона взвился длинным прыжком лев, пронесся в воздухе, подняв большую голову и выставив когти. Когда зверь коснулся спины Гаррисона, тот выстрелил; лев и человек слились в движущуюся массу. Короткий, острый крик агонии Гаррисона, в ответ – глубокое рычание льва. Взметнулись песок и листья папоротника.

Гримстер поднял чемоданчик, повернулся и побежал к забору, прочь от кошмара за спиной, перемахнул через внутреннюю ограду, тяжело плюхнувшись на землю. Страх гнал его к веревочной лестнице. Инстинктивно, не соображая, он перекинул чемоданчик над высоким забором и принялся карабкаться по лестнице. Потом благополучно спрыгнул с высокого забора и несколько мгновений лежал, уткнувшись в землю лицом, чувствуя, как вытекает страх… Гримстер встал и обернулся. Место, где они стояли у высокого дуба, было пусто; ни звука, ни шевеления. Потом возникло движение: лев, черный на фоне дороги, шел, высоко подняв голову; мышцы шеи напряглись под ношей, передние лапы растопыривались по бокам добычи, которую он волочил.

Гримстер отвернулся, поискал глазами чемоданчик и, нагнувшись за ним, вдруг вздрогнул.

Через пятнадцать минут его руки на руле еще дрожали, как ни старался он подавить бунт мышц; пришлось остановиться на придорожной площадке через несколько миль. Он выключил весь свет и открыл бардачок. Достав фляжку с бренди, поднес ее ко рту и опустошил. Бренди наполнил тело, унял дрожь и успокоил дыхание; в конце концов мозг Гримстера остыл и освободился от всех чувств, всех образов, только стоял перед глазами поднявший пистолет Гаррисон и летящий на него лев.

Гримстер лежал в постели. В окна с отдернутыми шторами виднелся косой дождь. Лили вышла из ванной в халате, улыбнулась и включила радио – послушать новости. Затем прошла по комнате – халат свободно распахивался, но она теперь чувствовала себя голой перед Гримстером. Пока он смотрел, как она, отставив чашечку кофе, надевает платье, причесывается и начинает макияж, по радио стали передавать короткие новости: «…изуродованный труп неизвестного… Вубернское «Царство диких животных»…»

Нет Гаррисона, подумал Гримстер, Гаррисона, с которым они дрались на берегах Блэкуотера, стреляли уток на озере в колледже. Когда назовут имя покойного, вздохнут многие женщины, работодатели найдут ему замену, и все. Примерно неделю шумиха и тайна продержатся, а потом утихнут. Гаррисон ушел, а мог уйти он сам… Однажды придет его черед, но сейчас он твердо знал, что боги, любящие насилие, берегут его… Ничто не остановит его на пути к сэру Джону.

Лили подошла и налила ему еще чаю.

– Вчера ты вернулся очень поздно, милый.

– Потребовалось больше времени, чем мы думали.

– Все в порядке?

– Да.

– Ты достал?

Гримстер кивнул.

Лили улыбнулась, протянула ему чашку и провела по его носу кончиком пальца.

– И больше не о чем беспокоиться?

– Не о чем.

Она отошла с легким сердцем, и Гримстер улыбнулся ей вслед. Лили лепила мир согласно своим желаниям и фантазиям.

Глава 14

Покидая гостиницу, он позвонил в Департамент. Сэр Джон уехал на выходные в Девон рыбачить. Коппельстоун был в Хай-Грейндже. Гримстер попросил передать сэру Джону, что доклад по бумагам Диллинга будет скоро представлен.

Гримстер отвез Лили в Лондон и оставил ее на квартире миссис Хэрроуэй, сказав, что вернется часа через два. Его очень позабавила ее фраза «значит, беспокоиться больше не о чем». Как и с Диллингом, она принимала все, что говорил Гримстер. В мужские дела она не лезла – только если ей не давали понять, что можно. Всю дорогу она болтала о пустяках. Ее слух был настроен только на то, что она желала слышать, глаза видели только то, что она хотела видеть, и если ее уюту что-то угрожало, Лили находила способ ничего не замечать.

Вернувшись в свою квартиру, Гримстер открыл чемоданчик Диллинга. Он просмотрел бумаги и мало что понял в приложенных чертежах. Зато пояснительная записка, подготовленная Диллингом, была вполне понятна. Диллинг изобрел новое пехотное оружие, на основе совместного использования локатора и лазера, которое позволило бы вести стрельбу ночью с той же простотой и точностью, как и днем. Это оружие ночью могло обнаружить и зафиксировать наличие живых и металлических целей, захватывать их, сопровождать в движении и автоматически определять расстояние, склонение и направление. Устройство получилось компактное – для ношения солдатом – и требовало от оператора минимальных умений. Гримстер не сомневался, что Департамент купит. Лили станет богатой.

После обеда Гримстер поговорил с глазу на глаз с миссис Хэрроуэй. Миссис Хэрроуэй, высокая, строгая, сидела в красном бархатном кресле и пила кофе. Она предложила чашку Гримстеру. Он отказался и положил на стол чемоданчик Диллинга, еще в песке.

Миссис Хэрроуэй взглянула на него укоризненно, словно протестуя против неуместности предмета среди богатой обстановки.

Гримстер сказал:

– Содержимое чемоданчика принадлежало Диллингу. Он хотел продать бумаги Департаменту, который пытался получить их бесплатно. Поместите чемоданчик в свой банк, сегодня до закрытия. Лили будет богата, и вы нужны ей как союзник.

Миссис Хэрроуэй кивнула. Этой женщине не требовалось много объяснять – сказывались опыт и интуиция.

– Помощь ей нужна только вначале, а потом все будет хорошо. Она сказала, что любит вас и что вы любите ее.

– И то и другое – неправда.

– Так я и полагала. Но вы чувствуете некоторые обязательства? – Миссис Хэрроуэй кивнула на чемоданчик.

– Да.

– Профессиональные?

– Совсем наоборот. Департамент мог заграбастать бумаги и объявить их бесполезными, а от Лили избавиться, чтобы спрятать свой обман. Так обычно и поступают при первой возможности.

– Мне муж часто говорил об этом. Давным-давно прошло время, когда наш мир был только запачкан по краям, мистер Гримстер. Теперь он весь насквозь серый.

– Я сделал копии с бумаг. В Департаменте я скажу, что оригиналы у вас и что Лили тоже у вас. Проблем не возникнет. Они упустили возможность.

– А это не повредит вашему профессиональному положению?

– Дальше уже некуда.

Она улыбнулась.

– Я не спрашиваю, что они вам сделали. Что-то личное и отвратительное.

– Для них это в порядке вещей.

– Хотите попрощаться с Лили?

– Надо.

– Я пришлю ее. Вряд ли стоит вываливать все напрямую. Ей повезло – она выросла на полуправде и родилась в розовых очках. – Миссис Хэрроуэй поднялась и в дверях остановилась. – Можно задать личный вопрос, мистер Гримстер?

– Если хотите.

– Вам много приходилось убивать?

Гримстер смахнул несколько песчинок с крышки чемоданчика.

– После первого перестаешь считать.

– Вы не боитесь смерти?

Гримстер улыбнулся:

– Я хотел бы жить долго.

– Вы знаете, что я посоветовала бы вам?

– Знаю, но, боюсь, не смогу последовать вашему совету.

Миссис Хэрроуэй пожала плечами и удалилась. Через несколько минут в комнату вошла Лили.

– Джонни, – сказала она и обняла его.

Чуть отстранив девушку, Гримстер произнес:

– Я должен уехать в Девон на несколько дней. Ты останешься с миссис Хэрроуэй.

– Хоть какая-то перемена после сельской местности. Но, Джонни, я буду скучать, не уезжай надолго. – Через его плечо Лили увидела чемоданчик Диллинга на столе. – Это он, да?

– Да. Миссис Хэрроуэй позаботится о нем, пока я улажу дела с Департаментом.

Лили подошла и положила руку на чемодан.

– Точно, как я помню. Дорогая вещь?

– Достаточно.

– Знаешь, Джонни… тогда… когда мы в первый раз… Я ведь не из-за этого. – Лили покосилась на чемоданчик. – Все было взаправду. Ты ведь знаешь? Я хочу сказать, ты тоже это чувствовал?

Гримстер улыбнулся, взял ее за плечи и поцеловал.

– Разумеется. Ты вовсе не такая.

– Что бы там ни примешивалось, любовь главней всего. – Лили улыбнулась и торопливо продолжила: – «Люби меня ради любви, / И сколько б еще ни любил, / Пусть вечною будет любовь». Элизабет Баррет Браунинг, 1806–1861. И это правда, Джонни, чистая правда. Все остальное не важно. Только одно… любить ради любви. Разве это не прекрасно?

Гримстер выслушал ее и поцеловал на прощание. Выйдя на улицу, он уже точно знал, что она будет делать после его ухода. Вернется в комнату и, глядя на чемоданчик, будет грезить наяву… видеть розовые сны. Миссис Хэрроуэй права. Лили повезло.

Из квартиры он отправился в Департамент. У кабинета сэра Джона он оставил секретарше конверт с непроявленной пленкой – у себя в квартире он переснял все бумаги Диллинга – и письмо, где объяснял, что оригиналы находятся у миссис Хэрроуэй, которая и будет вести переговоры от имени Лили. Потом Гримстер пошел в свой кабинет, взял четыре фальшивых паспорта, которые когда-то изготовил для профессиональных нужд в частном порядке. Из сейфа он вынул заначку денег и пистолет. В банках за границей у него денег предостаточно. Потом он позвонил в Хай-Грейндж и поговорил с Крэнстоном – объяснил, что должен задержаться в Лондоне до завтрашнего утра, так что появится в Хай-Грейндже только после обеда.

Было четыре часа. Гримстер сел за стол и начал вязать муху на лосося – она называлась Королевский Соверен, с милостивого одобрения Королевы, – сверяясь по рыболовному журналу на столе. Но руки и глаза работали машинально. С Лили он попрощался, пленка и письмо ждут преемника сэра Джона – скорее всего Коппельстоуна, который, несмотря на отвращение к Департаменту и некоторые профессиональные минусы, был не лишен амбиций; Гримстер был свободен и думал только о своих планах. Гаррисон в львином загоне не послушал искреннего предупреждения, потому что не поверил. Чтобы убить такого человека, как сэр Джон, необходимо не попадать в ситуацию, где можно пропустить хоть тень предупреждения. Они с сэром Джоном мыслили одинаково, инстинкты вели их сходными запутанными тропами. Гримстер знал, что сэр Джон постоянно будет ждать малейших знаков, малейших изменений поведения с его стороны. Малейший знак, вроде легчайшего движения травинки, – сэр Джон отнесется к нему со всем вниманием. Сэр Джон не допустит ни малейшего риска. Не должен допустить и Гримстер. Даже то, что сэр Джон уехал на осеннюю рыбалку в Девон, а не ждет в Лондоне доклада по делу Диллинга – может, это не значит ничего, а может, он решил провести встречу на своей территории. А есть ли место лучше Хай-Грейнджа? Наматывая аккуратные золотые витки на муху, Гримстер понимал, что сам должен выбирать место. Все в Хай-Грейндже ждут его завтра после обеда. Но он поедет ночью. Сэр Джон не останавливается в Хай-Грейндже, а всегда снимает комнату в «Лисе и гончих», дальше по реке, и его утренние привычки практически неизменны. Он поднимется рано, проедет по Барнстейпл-роуд до стоянки у железнодорожного переезда, оставит машину, дойдет до реки и час будет рыбачить. Затем вернется к машине, поедет в Хай-Грейндж, где позавтракает, а потом час будет заниматься делами. Когда завтра в половине восьмого сэр Джон подъедет к стоянке у железной дороги, Гримстер будет его поджидать. Если повезет, тело не обнаружат пару часов – больше ему и не нужно. Как у всех его коллег, у Гримстера были контакты и маршруты, неизвестные Департаменту – в случае провала одного из известных адресов или контактов, опасно не иметь своих собственных. Через шесть часов он покинет страну. А дальше – сложная задача выживания; нужно слиться с фоном, когда пятна леопарда становятся игрой света и теней в лесу…

Гримстер закончил муху, упаковал чемоданчик и пошел в пункт связи. Предупредил дежурного: если придет сообщение из Хай-Грейнджа, то пусть отправят посыльного к нему на квартиру – до половины восьмого, когда он отправится в Девон.

Дежурный кивнул и спросил:

– Вы ведь знали Гаррисона?

– Да.

– Только что пришла информация: его опознали в человеке, убитом вчера ночью львом в Вуберне.

Гримстер изобразил изумление:

– Гаррисон? Зачем он туда полез?

Дежурный рассмеялся:

– Не знаю. Но точно не за женщиной.

Через полчаса Гримстер ехал на запад. По радио тихо играла музыка. Пепельница еще была наполовину полна окурков с отметинами помады Лили; то и дело в теплом воздухе машины проплывал ее аромат. Лили и Гарри, потом Лили и Джонни, а в будущем – Лили и многие другие? Она будет любить всех – многих или немногих, а может, одного-единственного. Будь жив Диллинг, он оставил бы ее в конце концов – его тело было столь же неугомонным, как и мозг. Хитроумный, блестящий и практичный Диллинг. Доверял лишь немногим и даже им оставил проблемы. Он был прав. И миссис Хэрроуэй была права. Мир стал серым насквозь. Он сам стал серым. Холодным и серым – лишь однажды его коснулись тепло и цвет, с Вальдой. Сэр Джон допустил ошибку с Вальдой. Но даже лучшие люди ошибаются. В других обстоятельствах он сам поступил бы так же. Сейчас он собирался убить сэра Джона. Простой акт холодной мести. Это необходимо сделать, потому что, освободившись от Лили, надо освободиться от сэра Джона и жить дальше – пусть эта страница памяти побуреет и чернила поблекнут.

Гримстер поужинал в придорожном кафе; меняя в полночь в Тонтоне арендованную машину, он поймал себя на том, что думает о Гаррисоне – снова вспоминал, уже без эмоций, момент львиного прыжка. Гаррисон любил женщин. Возможно, чересчур. Интересно, была ли в его жизни одна, особая… Мысли вернулись к дням в Веллингтоне, к каникулам, которые они проводили вместе. Гаррисон знал своих родителей; обоих ненавидел и отвергал. Гримстер никогда не знал отца и давно уже потерял желание знать. Они с Гаррисоном были странной парой – ни в чем не схожие, они что-то давали друг другу. Что? Комфорт странных отношений, общее отвращение к работе, которой занимаются? Гримстер сухо улыбнулся, вспомнив, как впервые попал к сэру Джону в качестве кандидата в Департамент. Господи, тот Гримстер совсем не похож на этого, который собирается убить сэра Джона, на хладнокровное разумное животное. Да, сэр Джон прекрасно его выдрессировал, превратил в то, кто он сейчас…

Погруженный в мысли, Гримстер не заметил в зеркале заднего вида полицейский автомобиль. Тот внезапно обогнал его, мигая огнями, и рука из окошка велела ему затормозить. В этот поздний час других машин не было.

Гримстер заглушил мотор и сидел, ожидая. Двое полицейских вышли из патрульного автомобиля и пошли к нему. Один, высокий, остановился перед машиной и пригнулся, проверяя номер. Второй подошел к двери. Гримстер опустил стекло.

– Добрый вечер.

Полицейский улыбнулся и кивнул:

– Добрый вечер, сэр. Обычная проверка. Назовите, пожалуйста, номер машины.

Гримстер обратил внимание, что клапан левого верхнего кармана у полицейского не застегнут. Он назвал регистрационный номер.

– Спасибо, сэр. Это ваша машина?

– Нет, арендованная.

Высокий полицейский подошел и коснулся рукой фуражки.

– Вы можете сказать, куда вы направляетесь, сэр?

– В окрестности Барнстейпла. Еду из Лондона.

Первый полицейский спросил:

– Вы знаете, что у вас не работает один задний фонарь?

– Нет, не знаю.

– Лучше взгляните, сэр. Что-то с контактом, или лампочка перегорела. Если не можете исправить сами, дальше по дороге есть гараж.

Полицейский открыл дверцу. Гримстер повернулся на сиденье, спустил ноги на землю, но почему-то замер. Полицейские чуть разошлись, чтобы водитель, выйдя, оказался между ними. Гримстер осознал, хоть и поздно, что это вовсе не обычная проверка; он понял, что даже если бы не замечтался, сделать уже все равно ничего не смог бы. Сэр Джон шел за ним шаг в шаг, а теперь нанес упреждающий удар.

По-прежнему сидя на сиденье, Гримстер произнес:

– Это не обычная проверка.

– Нет, сэр.

Высокий полицейский слева сдвинулся, мешая закрыть дверцу. Мимо прогрохотал большой грузовик; когда шум стих, второй полицейский сказал:

– Протяните руки, сэр. Думаю, вы понимаете.

Гримстер понимал очень хорошо. Достать пистолет не успеет, убежать невозможно. Их двое – и еще один за рулем автомобиля. Скорее всего они не полицейские или полицейские, получившие особые инструкции. Он и сам много раз действовал подобным образом.

Он протянул руки, и ему надежно застегнули на запястьях наручники. После этого полицейские, похоже, успокоились. Дело сделано, работа почти закончена, дальнейшее их мало интересовало.

Коротенький вежливо произнес:

– Садитесь на заднее сиденье, сэр. Мы застегнули наручники спереди, чтобы вы могли курить, если захотите.

Гримстер выбрался из машины, ему открыли заднюю дверцу, и он проскользнул на сиденье. За руль сел высокий, который надевал наручники, второй обошел машину и сел рядом с Гримстером.

Машина тронулась и проехала мимо полицейского автомобиля. Водитель приветственно поднял руку. Гримстер в заднее стекло увидел, что полицейская машина разворачивается, чтобы ехать обратно.

Человек рядом с Гримстером снял фуражку и пригладил волосы. Он был средних лет, темное лицо избороздили глубокие морщины, седые брови словно подернул иней, вокруг темных глаз – частые морщинки.

– Сигарету? – предложил он.

– Нет, спасибо.

Полицейский закурил. Впереди водитель снял фуражку и бросил ее на сиденье рядом.

– Из Департамента? – спросил Гримстер.

Его сосед кивнул:

– Вы меня не вспомните. Я ходил на лекции, которые вы как-то читали. Четыре года назад. Извините, мистер Гримстер.

Водитель, не отрывая глаз от дороги – вел он быстро и аккуратно, – добавил:

– И меня тоже.

Гримстер улыбнулся:

– Но не более того?

Коротенький сказал:

– Я часто пытался представить – что может сбить меня с пути.

– А я и знать не хочу. – Водитель одной рукой расстегнул полицейский китель. – Чертовски неудобная штука.

– Там в бардачке фляжка с бренди, – произнес Гримстер. – Я же теперь не за рулем.

Его сосед перегнулся через переднее сиденье и достал из бардачка фляжку. Открутив колпачок, он протянул ее Гримстеру. Гримстер сделал глоток и вернул фляжку.

– Скажете, если еще захотите. – Сосед завинтил колпачок. От улыбки у него вокруг глаз собрались морщинки. – Мы только доставка. Не исполнители.

– Я понял. Полиция помогала?

Водитель ответил:

– Вас проследили до Тонтона. Вся полиция графства сотрудничала и ненавидела каждую минуту. Вы же их знаете. Ребята корректные, но не любят, когда им выкручивают руки. Мы подключились в Тонтоне. Говорят, вы замешаны с Гаррисоном.

– Возможно.

Его коллеги. Им известны правила, оттенки, отвращение, которое перерастает в холодное бесчувственное согласие, а главное – они убедительно играли роль людей и вели теплый человеческий диалог. К Гримстеру они не испытывали чувств и не проявляли любопытства. Каждый укрывался в коконе от любых слабостей. И сейчас они могли быть исполнителями, а не доставщиками. Им все равно. У Гримстера была отличная репутация; теперь часть ее утрачена – они знали, что он допустил ошибку. Ошибки непростительны. Его холодный план убийства сэра Джона выстудил интуицию. Сэр Джон жаждал смерти не больше, чем Гримстер. А эти двое готовы сочувствовать, не испытывая никаких чувств.

Словно в ответ на его мысли, водитель сказал:

– Систему не победить. Даже если начать с верхушки.

Сосед Гримстера, словно не слыша, сказал:

– Иногда мне поручали следить за Гаррисоном. Черта с два за таким уследишь. Здоровенный, а способен двигаться, как тень, если захочет. Одних способностей мало. Нужен талант. У него был.

– Но везение закончилось, – вздохнул водитель.

Гримстер промолчал. Ему доводилось слышать эпитафии и похуже, причем насквозь фальшивые. Эта была почти правдива.

Они ехали через ночь; снова пошел дождь – седьмой день подряд. Река будет высокой. Без жалости к себе, даже без озабоченности, Гримстер подумал, что больше ему не рыбачить, не использовать Королевский Соверен ни в этой стране, ни в другой, не держать в руках удочку, не чувствовать и не слышать, как стремительно уходит леска, когда рыба бросается по течению… не видеть стойку сеттера и вспорхнувшую стайку куропаток… Ну, раз так, пусть так. Но сэр Джон все равно уйдет первым. Никаких доказательств не нужно. Достаточно холодной веры. Все ошибаются, ошибся и он.

Водитель включил радио. Джули Феликс пела «Судью Джеффериса». Чувствительное кантри разлилось по машине. «Судья Джефферис был злобный человек». Все люди злые. Серые насквозь. Он собирается убить сэра Джона.

Въехали в Саут-Молтон; потянулась серая главная улица с серыми в свете фар домами за завесой дождя. По радио Джули Феликс начала «Космическую девушку» – водитель отбивал такт пальцами на руле. «Сказали мне, что нужен будет бластер и ледяное ружье…» Слова напомнили о Диллинге. Новые технологии, новое оружие… Из-за Диллинга, через Лили, Гримстер оказался здесь и собирается убить сэра Джона, потому что ни один шаг не делается в вакууме… цепь последствий от ямы два фута глубиной.

– Коппельстоун еще в Хай-Грейндже? – спросил Гримстер.

– Да, – ответил его сосед.

Коппельстоун стоял на верхней ступеньке лестницы рядом с Крэнстоном, когда подъехала машина; оба стояли спокойно, лампа над дверью отбрасывала короткие тени.

Конвоиры вывели Гримстера из машины; дождь брызгал в лицо, пока они не оказались под навесом у двери.

– Добрый вечер, Джонни, – ласково сказал Коппельстоун, попахивая выпивкой, и забрал чемоданчик.

Крэнстон обратился к «полицейским»:

– Там для вас пища и вещи. Но сначала осмотрите машину. Все, что в ней есть, отнесите в мой кабинет. – Он посмотрел на Гримстера, тронул повязку и с неожиданной печалью произнес: – Ну и дурак ты, Джонни.

Двое сопровождающих пошли к машине, а Гримстера повели внутрь. Дежурный за столом по-птичьи вскинул голову и снова уставился в журнал. Коппельстоун обыскал Гримстера, отобрал весь немудреный скарб и стянул с пальца перстень с зарянкой.

– Приказ сэра Джона, – улыбнулся он. – Наверное, боится, что вы нас загипнотизируете.

Они прошли через холл и вниз по ступенькам – там располагались подвал и тир. Гримстер знал, куда его ведут. В дальнем конце тира была маленькая комнатка, которую называли «карцер», используемая нечасто, но совершенно надежная. Шаги по плиткам пола отдавались гулким эхом. Крэнстон отпер стальную дверь и вошел первым. По углам горели четыре зарешеченные лампы. Стены без окон были сложены из больших гранитных блоков. В трех футах от входа стальная решетка перегораживала комнату от пола до потолка. Крэнстон отпер стальную дверь в решетке, и Гримстер вошел. Внутри были стул, стол, двухъярусная кровать, с ночным горшком под ней, и узкая деревянная полка вдоль задней стены с четырьмя-пятью книжками. На столе стояли стакан, бутылка бренди, настольная лампа и коробка сигар. Показав на них, Гримстер спросил:

– Привет от руководства?

Коппельстоун кивнул. На лице Крэнстона мелькнуло смущение, но он тут же опустил голову, запирая дверь решетки. Вот почему Крэнстон управлял в Хай-Грейндже. Снаружи он не годился – слишком легко его охватывали печаль и смущение.

Отдав Коппельстоуну связку ключей, Крэнстон молча ушел, оставив дверь в тир широко открытой. Коппельстоун уселся на маленький табурет. Гримстер, стоя у стола, поднял бутылку бренди, налил себе и сел на койку, согревая стакан в скованных руках.

– Когда придет сэр Джон?

– Завтра. В обычное время. – Коппельстоун положил чемоданчик Гримстера на колени и открыл, едва заглянул внутрь и закрыл. – Что случилось с Гаррисоном?

– Он явился, когда я достал чемоданчик Диллинга, и не прислушался к намеку.

– Где бумаги Диллинга?

– Оригиналы у миссис Хэрроуэй. Я отснял их и оставил пленку в кабинете сэра Джона.

– Значит, нам придется заключить контракт с мисс Стивенс?

– Да.

– Благородно… Что же сбило вас с пути? Доказательства или голые гипотезы? Так мучили мысли о Вальде?

– Я просто принял решение. – Гримстер улыбнулся и сделал большой глоток бренди.

Коппельстоун поднялся с чемоданчиком в руках.

– Вы в беде, Джонни. Но все будет сделано прилично, по нашим меркам.

– Когда?

– Завтра. Послезавтра. Я не знаю. Ничего личного. Просто перестановки в Департаменте. Вы знаете, как бывает.

– Разумеется.

В дверях Коппельстоун повернулся:

– Сегодня я впервые за долгое время практически не пил. Вы разочаровали меня, Джонни. – Он вышел и запер за собой дверь.

Гримстер допил бренди и завалился на койку. Через полчаса он спал.

В семь утра двое «полицейских», уже в штатском, принесли воду и умывальные принадлежности. Через полчаса они пришли забрать умывальные принадлежности. Старший сказал:

– Поразительно, что можно сделать со скованными руками.

– Как будто молитесь, – не удержался молодой.

Когда Гримстера оставили одного, он сел читать «Дейли мейл». Там было фото длинной череды машин в Вуберне вокруг львиного загона, еще одно – двух боярышников и мутного пятна оставшейся ямы. Благородный герцог должен быть на седьмом небе… Как любой директор цирка. И тут нет ничего странного, дворяне всегда были шоуменами, приученными к эксцентричности и публичности. Смерть Гаррисона стала сенсацией. Когда уйдет сэр Джон, драматических публикаций не последует. Гримстер представил, какое письмо получит его мать. Он видел десятки таких извещений. «Глубокие соболезнования… долгая служба… величайшая преданность… невозможно заменить… мы скорбим». Во всем этом одна правда – долгая служба. Его мать будет гордиться извещением, горевать о сыне и лелеять память о нем. Но сначала он должен убить сэра Джона. Ничто его не остановит.

Крэнстон с охранником принесли ему завтрак. Крэнстон остановился в дверях. В нем больше не было смущения. Он бы гораздо дальше продвинулся по службе, если бы не испытывал смущения вообще.

– Бекон и сосиски, Джонни. Мы порезали их, чтобы вам было удобнее. Расстегнули бы и наручники, если бы не приказ сэра Джона.

Гримстера оставили одного, чтобы он поел. Допив чай, Гримстер зажег сигару и терпеливо стал ожидать сэра Джона. Время появления предсказать было нетрудно – сэр Джон никогда не изменял привычкам. Раз он в отпуске, сначала удовольствие – ритуал утренней рыбалки; все дела только после завтрака. Сэр Джон плохой рыбак – суетливый, нетерпеливый, спешит выводить рыбу на берег, но при всем при том ловит неожиданно много.

Сэр Джон явился через пять минут после рассчитанного времени. Он пришел один, прикрыл внешнюю дверь, не запирая ее, и сел на табурет.

– Доброе утро, Джонни.

На морщинистом лице мелькнула короткая улыбка.

– Как порыбачили, сэр Джон? – спросил Гримстер.

– Восемь фунтов. Река высокая, рыбы полно. Больше, чем в прошлом году. Один человек из «Лиса и гончие» взял вчера на двадцать фунтов в Нянькином Садке. Знаете Нянькин Садок?

– Рыбачил пару раз. Не повезло.

Сэр Джон сочувственно кивнул:

– И теперь не повезло, Джонни.

– Похоже, сэр Джон.

Гримстера не обманули приветливость и то, что его назвали по имени – обычно это означало конец разговора. Сэр Джон не ликовал, не торжествовал. Он просто – и довольно мило – проявлял доброту, потому что этого требовал ритуал прощания. Гримстер однажды присутствовал на такой церемонии.

– Вы понимаете, Джонни, что провалили дело Диллинга?

– Увы, Департаменту придется хоть раз поступить честно.

– Да, ничего не поделаешь. Мне говорили, что мисс Стивенс – милая девушка. – Сэр Джон достал портсигар и какое-то время молчал. Закурив, он два раза затянулся и неуклюже отвел в сторону руку с сигаретой. – Джонни, давайте всерьез.

Старый мудрый дрозд, распушивший перья.

– Как вам угодно, сэр.

– Хорошо. Причем на этой стадии уместны некоторые признания – разумеется, с моей стороны. У вас есть твердые доказательства, что мы убили мисс Тринберг?

– Для меня – есть.

– У вас могут быть только догадки. И все равно я понимал, что однажды вы начнете действовать. Я совершил ужасную ошибку, о чем искренне сожалею. Поэтому и солгал вам, поклявшись, что это был несчастный случай. Я хотел спасти вас, Джонни. В те дни я видел в вас своего преемника.

– А кто теперь будет после вас?

– Возможно, Коппельстоун. Конечно, он слишком много пьет, но что-то должно нам позволить оставаться наедине с собой. Вот уже несколько месяцев я каждую ночь думаю, когда и где вы решите действовать. Я был уверен, что Гаррисону вас не подтолкнуть; вы примете решение самостоятельно. Жаль Гаррисона. Способный малый. Однажды я дал ему шанс работать с нами. Он предпочел свободу.

– На кого он работал теперь?

– Ну, до такой степени признания не дойдут. В любом случае я рад, что не вы собираете толпы зрителей в Вуберне.

– Я заслужил бы только короткий абзац в «Уэстерн морнинг ньюс».

– Вы могли бы стать моим преемником и тогда получили бы четверть колонки в «Таймс».

– Маме понравилось бы.

– Все это очень печально.

– Вы имеете в виду – совершенно необходимо.

– Мало что совершенно необходимо. К счастью, всегда можно найти компромисс, чтобы избежать неприятной ситуации. Я сглупил с вами и Вальдой. Уходя с должности, я назвал бы вас своим преемником. С этими планами покончено. Но с вами – не обязательно.

– Вы предлагаете мне сделку, сэр Джон?

– Если хотите. – Сэр Джон сухо улыбнулся. – Как с профессионалом, с вами покончено. Тем не менее есть многое, чем вы можете заниматься. Вы – человек слова. Просто обещайте, что откажетесь от идеи убить меня, обещайте не заниматься профессиональной деятельностью – не важно на кого, и обещайте молчать о деятельности Департамента. Это щедрое предложение – никому другому я бы такого не сделал.

– И оно обезопасит вашу жизнь, когда я отсюда выйду.

– Если выйдете – да. Но я не слишком волнуюсь о собственной жизни, я волнуюсь о вашей жизни. Дайте слово – и выйдете отсюда.

– И тут же нарушу обещание и явлюсь по вашу душу.

– Если бы я так думал, то не сделал бы такого предложения. Мне достаточно вашего слова. Итак?

Гримстер покачал головой:

– Все просто, сэр Джон. Вы убили мою любимую, а я мстителен. Я запланировал убийство. И я убью вас. Никаких излишеств.

– Вы так меня ненавидите?

– Я хочу вашей смерти. И все. – Гримстер ясно видел машину, падающую с поворота дороги на холме, и другую – мелькнувшую мимо. Видел блеск торфа у озера внизу, голубое небо в наплывах больших облаков, видел, как падает, кувыркаясь, машина, проламывая дорогу по поросшему вереском склону.

Сэр Джон встал.

– Жаль, что все так повернулось.

Он вышел и запер за собой дверь. Гримстер двумя руками взял бутылку и налил себе бренди. Ему дали шанс, и он отказался. Между ним и сэром Джоном не может быть торговли. Тот ничего не может предложить. Идея мести расцвела холодной несгибаемой страстью. Некоторое облегчение может принести только смерть сэра Джона. А потом он решит, какой жизнью ему жить дальше.

Глава 15

В полдень Крэнстон и Коппельстоун принесли ему обед и сняли наручники. Потом заперли клетку, и Крэнстон ушел.

Гримстеру подали холодное мясо, салат и полбутылки белого вина. Не трогая пока пищу, он налил себе вина. Коппельстоун сел на табуретку и закурил. Крэнстон, уходя, запер внешнюю дверь.

– А вы чего остались? – спросил Гримстер.

– Приказ сэра Джона. Кто-то должен находиться здесь, пока вас не увезут.

– Когда?

– Сегодня вечером.

– Как?

– Вы упадете с высокой скалы в Скальный Пруд – поскользнетесь на сырых листьях, глядя сверху на воду. Тело обнаружит ночью поисковый отряд.

– И заключение судмедэксперта – несчастный случай на рыбалке. Знаю. – Он занимал высокую должность в Департаменте, нельзя пятнать репутацию.

– А вы спокойно все принимаете, – покачал головой Коппельстоун. – Впрочем, я не удивлен.

Гримстер отпил вина.

– В клетке есть «жучки» или видеонаблюдение?

– Нет. Если человек сюда попал, значит, нам известно о нем все, что нужно.

– Сэр Джон будет присутствовать?

– Зачем? Вас повезем мы с Крэнстоном. А он завтра утром получит отчет.

– Его ждет разочарование.

Коппельстоун снова покачал головой и потрогал пальцем высохший порез на подбородке.

– Я был бы не против, если бы вместо вас ушел он.

– Чтобы вы заняли его место во главе Департамента?

– Возможно. Я ненавижу Департамент, но больше у меня ничего нет. Эта работа – моя жизнь, и она убила во мне все человеческие чувства. Даже при нас сэр Джон превысил свои полномочия. И его предшественники так поступали. Поэтому Департамент стал таким, какой он есть. Власть развращает. Наверное, в глубине души я лелею мысль, что смогу что-то немного очеловечить.

– Или окончательно дискредитировать и разрушить?

Коппельстоун, не шелохнувшись, ответил:

– Ну, на такое я не замахиваюсь.

– Хотя мысль приходила.

– Порой.

– Мы могли бы договориться.

– Надежда умирает последней только для обычных людей, Джонни. Я думал, что для человека с вашими знаниями она умерла первой… Никаких сделок – ни по дружбе, ни из амбиций.

– Я говорю не о надежде. Я говорю о фактах.

Коппельстоун бросил окурок и раздавил его мыском ботинка.

– Как вино, Джонни?

– Хорошее, жаль только полбутылки… Факты, Коппельстоун, строгие факты. Вы правы насчет надежды. Я давно перестал иметь с ней дело; последняя умерла, когда разбилась Вальда.

– Несчастный случай, который вы возвели в ранг убийства. Вы начали подавать сигналы, Джонни, и сэр Джон их заметил. А как же? Он их ждал. Но вы, Джонни, хотели найти доказательства, чтобы у вас появилась причина убить сэра Джона, – и плевать на последствия. Вы хотели его смерти, потому что он представлял собой все, за что вы стояли, все, кем вы стали. Я знаю, потому что чувствую то же самое. Но я не такой упертый, как вы. Я хочу быть главой Департамента, но я не смогу найти в себе достаточно сил, чтобы поднять руку на сэра Джона.

Гримстер вылил в стакан остатки вина.

– Я ничего не выдумывал о смерти Вальды. Я знаю, что убить ее приказал сэр Джон. Он сам подтвердил это здесь – совсем недавно. И я знаю, что вам это известно. Без доказательств я бы долго еще собирался. Возможно, я так и не начал бы действовать. Однако я получил доказательства.

Коппельстоун покачал головой:

– Знали только трое. Один уже мертв. Остальные двое – я и сэр Джон. Недавно я сказал «несчастный случай». Но это было убийство. Теперь и я могу это признать. Какая уже разница.

Над подносом с обедом прожужжала привлеченная холодным мясом муха. Гримстер посмотрел на нее, потом, взмахнув рукой, поймал и раздавил.

– Вы признаёте не сейчас, Коппельстоун. Вы сообщили мне об этом давно.

– Я? – Коппельстоун поднял взгляд; впервые он был озадачен, почувствовав какой-то подвох. Он находился здесь по приказу. Не вступать в разговор было бы неучтиво, и Гримстер ему нравился, но до сих пор он считал беседу пустой болтовней – незамысловатым способом провести время.

– Прошлой ночью вы были здесь. Помните?

– Я не до такой степени был пьян, Джонни.

– Достаточно пьяны, чтобы ослабить защиту. Достаточно, чтобы прийти в восприимчивое состояние. Помните кольцо Диллинга?

– Конечно.

– Пусть я хочу смерти сэра Джона, но я преклоняюсь перед ним, перед его умом. Он велел отобрать у меня кольцо, как только меня доставят. Вы знаете почему?

– Да. По-моему, это перестраховка.

– Сэр Джон ничего не упускает. Он знал, что я сделал с помощью кольца с Лили. Простая логика подсказала ему, что я, возможно, попытаюсь повторить это с кем-нибудь еще – загипнотизировать и приказать отпустить меня. Может, и перестраховка – но именно поэтому он забрал у меня кольцо. Вот только он опоздал, Коппельстоун. Сильно опоздал. Я использовал кольцо на вас, когда вы напились. Вы отключились, как ребенок – а ведь вы не психопассивный тип. Психоактивные – замечательный объект, если сбрасывают защиту и готовы сотрудничать. А вы были готовы, потому что в душе хотели, чтобы я разделался с сэром Джоном и расчистил для вас верхнюю ступеньку лестницы.

– Не верю.

– Я могу доказать. Я не идиот, Коппельстоун. Думаете, я не сознавал, что, каким бы умником ни считал себя, получив доказательства убийства Вальды, начну подавать сигналы? Конечно, сознавал – и поэтому решил кое-что припрятать в рукаве. Просто на случай, если что-то пойдет не так. И не зря.

– Вы хотите сказать, что гипнотизировали меня?

– Да. Практически любого можно загипнотизировать. Мы все хотим отключиться и расслабиться. А зачем еще, черт побери, мы спим? Вы отключились, Коппельстоун, потому что хотели расслабиться. Для этого вы и пьете по вечерам.

Коппельстоун пожал плечами.

– Хорошо. Я уснул и сказал вам, что Вальду убили, и вы нацелились на сэра Джона. Но теперь вы сидите здесь, Джонни, – и уже ничего нельзя поделать.

– Можно. И здесь вступаете вы. Мы говорили не только о Вальде. Говорили еще кое о чем.

– О чем?

– О вашей связи с Гаррисоном.

– Ложь, черт подери!

– Ну нет. Вы сами мне сказали. Я рассматривал такую возможность, поэтому и спросил вас. Думаете, я не знаю, как работал и мыслил Гаррисон? Он всегда хотел завербовать кого-нибудь из верхушки Департамента. Его ждало большое вознаграждение в случае успеха, и много лет назад он выбрал на эту роль меня. Вообще-то он мог преуспеть. Но вы с сэром Джоном спутали ему карты. Вы убили Вальду. Гаррисон понимал, что будет со мной, когда я узнаю, и понимал, что я узнаю – рано или поздно. Он продолжал играть, дразнить меня, зная, что я обо всем докладываю сэру Джону. Но я его уже не интересовал. Он знал, что я нацелюсь на сэра Джона, а ему нужен был кто-то, кто останется в Департаменте, даст его людям все, что требуется, и, если повезет, долго будет вне подозрений. Продолжая делать вид, что обхаживает меня, он переключился на вас – и подсек очень быстро, правда? Потому что вы этого хотели. Вы хотели оказаться на вершине, когда я убью сэра Джона, чтобы тихо, тайно разодрать и уничтожить Департамент. Ради вашего же блага надеюсь, вы не солгали мне, говоря, что здесь нет «жучков».

– Не солгал. И у меня нет связи с Гаррисоном.

– Не спорьте. Есть.

– В любом случае сэр Джон сочтет ваши слова последней попыткой отчаявшегося человека.

– Это не просто мои слова. В ту ночь я хотел узнать только о Вальде. Потом я решил проверить свои мысли по поводу Гаррисона и спросил вас, потому что это могло стать козырем, – но мне нужны были реальные доказательства. Я принес из своей комнаты магнитофон, и мы прошли всю процедуру заново. Существует запись. Если хотите ее получить, вы должны помочь мне.

Коппельстоун помолчал.

– Я не помогу вам, Джонни. Мне плевать на запись, потому что мне плевать на себя. Можете вызвать сэра Джона и отдать запись ему. Но, закопав меня, себе вы не поможете. От него вы ничего не получите, только уничтожите меня, – а это вам ни к чему. Вам нужны свободные руки – добраться до сэра Джона, и в этом я вам не помогу, хоть и желаю ему смерти. Позвонить ему и сказать, что вы снова хотите его видеть?

Гримстер неожиданно рассмеялся.

– Не беспокойтесь, записи нет. Только мое слово.

– Рад слышать. Я подозревал, что вы блефуете.

– Попробовать стоило.

– В вашем положении стоило попробовать все. Но вам ничего не поможет. Надо было принять предложение сэра Джона. Он говорил мне. Не ожидал, что он так расщедрится.

Гримстер спросил:

– Как вы собираетесь это сделать… там?

– На вас снова наденут наручники, отвезут на место. Перед тем как снимать наручники, мы сделаем инъекцию. Вы знаете, она убивает мгновенно. Потом мы сбросим вас вниз. Один из наших докторов подпишет свидетельство. Смерть через утопление.

Гримстер прождал день и вечер. Какое-то время с ним сидел Крэнстон – он больше молчал, то и дело нервно трогая повязку на глазу. После дежурили два охранника. Гримстер смотрел на них без всякого интереса. Его глубокая одержимость не позволяла думать о гибели. Он спасется. Он пытался получить помощь от Коппельстоуна, но тот отказал. Гримстер и не рассчитывал на него особо, так что не был разочарован. Та же одержимость наполняла его гордостью – правильно, сам все сделает.

За ним пришли сразу после восьми. В этот час после ужина любой может отправиться рыбачить в надежде на большой улов – до темноты. Пришли два охранника, Коппельстоун и Крэнстон. Руки Гримстеру сковали наручниками спереди, потом охранник снял с него ботинки и надел высокие болотные сапоги. Пленника провели в холл и на улицу. Гравий еще не высох после недавнего дождя, небо на востоке оделось серым перламутром. На западе солнце только коснулось края дальних холмов за Тау, затенив склоны. Где-то пел жаворонок. В лужах прыгали воробьи. Гримстер вспомнил Лили – и тут же забыл о ней. Кто-то уже закрепил удилище в специальных захватах на крыше его собственной машины. Гримстер вспомнил, как, приехав домой из Веллингтона, обнаружил удилище «Папа» – мать купила его в магазине подержанных товаров. Мысль о матери не вызвала никаких чувств. Он не должен ей ничего, кроме доброты. Нынешние моменты родились из моментов, которые она провела с младшим сыном какого-то знатного семейства. Мать Гримстера была одержима стыдом своей любви. Он одержим смертью своей любви.

Гримстер сел на заднее сиденье между охранниками. Крэнстон сидел рядом с Коппельстоуном, который был за рулем.

Два охранника остались на ферме у машины. Чтобы Гримстер не вздумал убежать по пути через лес, Коппельстоун привязал веревку ему на запястья – выше наручников – и, сделав на втором конце петлю, надел ее себе на руку. Крэнстон взял удочку и рыбацкий мешок. Охранники у машины закурили, молча глядя им вслед.

Они шли мимо пасущегося скота по тропинке к лесу. Свободные голенища высоких сапог хлопали Гримстера по бедрам; он задумался, что сейчас делает сэр Джон в отеле «Лис и гончие». Он приезжал каждый год в это время и всегда останавливался в одном и том же номере. Возможно, ужинает в одиночестве; в последнюю неделю отпуска к нему присоединяется жена – пухлая, добрая женщина, которая любит спокойно читать газеты, посадив на колени йоркширского терьера. Трудно представить сэра Джона в домашней обстановке, с двумя взрослыми сыновьями – один военный, другой служит в Сити.

У края леса Коппельстоун остановился и повернулся к Гримстеру.

– Сэр Джон велел передать, что его предложение еще в силе.

Гримстер покачал головой.

– Не будьте дураком, Джонни, – сказал Крэнстон. – Ради бога, никто из нас этого не хочет.

Гримстер снова покачал головой.

Крутая узкая тропинка вела к вершине утеса над прудом и поворачивала под прямым углом вдоль реки, опускаясь к воде у самого устья пруда. Остановились за четыре шага до поворота – Гримстер уже видел и слышал реку. Коричневая вода стояла высоко и заливала противоположный берег, где Гримстер на глазах у Гаррисона играл с лососем. Вот бы Гаррисон порадовался, если бы увидел, подумал Гримстер. На мгновение стужа в душе дрогнула – интересно, неужели и на долю других приходится лишь несколько моментов любви, как у него… Прежде всего – любовь Вальды; извращенная и язвительная привязанность Гаррисона; любовь Лили – хрупкая и мимолетная… Неожиданно ему ужасно захотелось, чтобы именно Гаррисон был здесь. Затем все чувства вновь угасли, оставив только твердость.

Стоящий сзади Крэнстон внезапно сбил Гримстера с ног, и он оказался сидящим на земле.

– Извините, Джонни, нам не нужны фокусы.

Коппельстоун передал свой конец веревки Крэнстону.

– Держите, я все сделаю.

Крэнстон опустился на колени позади Гримстера, дернул веревку на запястьях вверх, подтянув руки к горлу и начал оборачивать петлю вокруг шеи. Почувствовав веревку на коже, Гримстер понял, что осталось мгновение до того, как Крэнстон завалит его, полупридушенного, на спину, чтобы Коппельстоун сел ему на ноги, не давая двинуться, и достанет шприц. Гримстер не планировал этот момент; его одержимая уверенность в себе, неумолимая ясность, что он убьет сэра Джона, говорили, что в нужный момент сработают инстинкты. Гримстер просто ждал. Он превратился в смертельного зверя.

Прежде чем Крэнстон успел обернуть веревку вокруг его шеи, Гримстер резко ударил головой назад и почувствовал, как затылок врезался в лицо Крэнстона. Потом Гримстер рванулся вперед – веревка выскользнула из рук Крэнстона – и вскочил на ноги. На мгновение они с Коппельстоуном оказались лицом к лицу – Гримстер ощущал его дыхание и видел прожилки в широко раскрытых глазах. Он вцепился в пиджак Коппельстоуна и толкнул к краю утеса. Коппельстоун споткнулся и начал падать. Гримстер упал сверху, продолжая держаться скованными руками за пиджак, и перекатился, увлекая противника по скату к краю обрыва.

Они полетели вниз – пятьдесят футов – и рухнули в бурную воду, которая повлекла их по течению. Коппельстоун потянулся руками к горлу Гримстера, но тот мотнул головой, яростно ударив лбом в мокрое, багровое лицо. Они снова нырнули, крутясь в быстром потоке.

Замедляясь, река оттеснила тела от утеса к противоположному берегу. Гримстер, борясь с течением и тяжестью воды в сапогах, начал искать опору. В пяти футах от берега он нащупал дно и, волоча за собой Коппельстоуна, начал пробиваться к берегу. Полуживой после удара в лицо, Коппельстоун на мгновение заставил Гримстера вспомнить смутную фигуру льва в Вуберне, который тащил через дорогу Гаррисона.

Гримстер добрался до берега и вытащил свою жертву по травянистому склону на поле. Коппельстоун, постанывая, неподвижно лежал на земле. Гримстер опустился рядом на землю и, сцепив руки, ударил Коппельстоуна в висок. Потом схватил мокрый край правого кармана и оторвал его. Он заметил, что Коппельстоун убрал туда ключ от наручников, когда его заковывали в клетке. Клапан кармана отлетел в сторону, на землю вывалился ключ – и черная картонная коробочка, хорошо знакомая Гримстеру. Он поднял коробочку и неуклюже запихнул в собственный карман, потом подобрал ключ, зажав его в правой ладони. Из-за реки донесся крик – это был Крэнстон; впрочем, ему требовалось время найти переправу. Крепко зажав ключ, Гримстер перекатился на спину и высоко задрал ноги. Вода из сапог хлынула на него потоком; он поднялся и побежал к далекой железной дороге.

Он бежал и чувствовал не восторг и не торжество, а только неизбывную целеустремленность. Он убьет сэра Джона. Ничто его не остановит. Снова перед глазами мелькнул лев, уносящий Гаррисона. Гримстер с холодной отрешенностью понял, что стал зверем. Он хотел лишь одного: выследить и убить; пока он не убьет, не будет ему покоя, не сможет он вернуться к жизни и найти себе место.

Он преодолел проволочное ограждение перед железной дорогой, пересек пути и перебрался через ограждение на той стороне. Там сел в высокой траве и дал дрожащему телу несколько минут – успокоиться. Затем, крепко стиснув ключ зубами и подняв руки, начал работать ртом и запястьями, чтобы попасть ключом в замок.

Освободившись от наручников, Гримстер зубами развязал узел на веревке. Поднявшись, снял пиджак и рубашку и выжал их. Потом снял сапоги и проделал то же самое с брюками.

Через несколько минут он достиг шоссе Эксетер – Барнстейпл и двинулся по дороге в долину. Сейчас он был в безопасности. Крэнстон перейдет через реку к Коппельстоуну. Им потребуется время, чтобы добраться до Хай-Грейнджа; там они позвонят сэру Джону, чтобы получить инструкции, а сэр Джон почти наверняка спустился к реке за отелем – час он будет рыбачить. Если они захотят получить помощь полиции, понадобится вмешательство сэра Джона – это означает дипломатические объяснения, по крайней мере с начальником полиции графства, прежде чем что-то будет сделано. Получив сообщение, сэр Джон тут же упакует вещи и вернется из отеля в Хай-Грейндж. Он поймет, что в отеле оставаться опасно, пока Гримстер на свободе. Есть только одна надежда завершить дело быстро – добраться до отеля, прежде чем сэр Джон уедет. Если не повезет… что ж, тогда придется думать снова. Но пока что ему везет. На отдыхе сэр Джон – раб привычек, после ужина он обязательно спускается к реке. Гримстер взглянул на небо. Стемнеет через полчаса. Сэр Джон будет рыбачить, пока не угаснет свет.

Гримстеру все еще везло. Ярдах в пятистах по дороге у ворот на поле был припаркован фургончик. Подойдя, Гримстер увидел на поле человека, пасущего овец. Ключ зажигания был в замке. Гримстер скользнул на сиденье и тронулся. До «Лиса и гончие» пятнадцать минут езды.

Гримстер припарковал фургончик под навесом рыболовной лавки и посмотрел на машины, выстроившиеся перед гостиницей. Среди полудюжины автомобилей стоял и черный «даймлер» сэра Джона. Значит, он или в гостинице, или спустился по полям за гостиницей к реке.

В это время года здесь останавливались только постоянные посетители; они не просто приезжали каждый год в одно и то же время, но и занимали одни и те же номера. Только в двух номерах были ванные – на первом этаже и на втором. Оба номера были двухместными, и сэр Джон всегда брал верхний, выходящий окнами на внутренний двор, потому что в последнюю неделю его отпуска к нему обязательно присоединялась жена.

Гримстер прошел в двери и поднялся по лестнице. Никто бы не обратил внимания, что он в болотных сапогах. Дверь в комнату отдыха была открыта – там несколько человек пили кофе. Гримстер прошел к номеру сэра Джона. Проблемы с ключом не возникло – в гостинице просто не было ключей. Только изнутри номера можно было задвинуть щеколду и уединиться. Гримстер знал об этом, потому что несколько раз в прошлом приезжал сюда из Хай-Грейнджа к сэру Джону.

Еще снаружи он убедился, что в номере нет света. Он открыл дверь и вошел. Одна постель была разобрана на ночь. На приготовленной кровати лежала записка: «Пусть сэр Джон позвонит в Хай-Грейндж как только появится. Срочно».

Гримстер положил записку, задернул шторы и сел в кресло в дальнем углу комнаты. Он достал из кармана картонную коробочку, включил на несколько мгновений настольную лампу и рассмотрел шприц – тот был полон. Гримстер положил шприц на туалетный столик рядом с собой. По окну вдруг забарабанили капли дождя, и хлынул ливень. Во двор въехала машина, раздались голоса и лай собак.

Гримстер сидел в темноте и ждал; напряжение и усталость покидали его. Он провел рукой по лицу – лоб ныл от удара в лицо Коппельстоуну. Коппельстоуну, который помог Гаррисону заманить его в ловушку, который сделал это, возможно, потому что ненавидел Департамент. После смерти сэра Джона Коппельстоун станет главой Департамента, но протянет недолго. Сознавая это, он постарается принести вреда как можно больше и как можно быстрее. Коппельстоун, как и сам Гримстер, нацелен на разрушение. Они оба, придя в Департамент, ощущали гордость, от того, что попали в маленький элитный отряд – работа поначалу привлекала и манила, затем потребовала холодной, нечеловеческой преданности и, наконец, поскольку им не удалось придушить в себе человечность до конца, стала отвратительной, так что каждый из них по-своему должен был выбирать – уничтожить или бежать. Хотя сэр Джон ни намеком этого не выдавал, Гримстер знал, что он сам испытывает примерно те же чувства. Но, попав в ловушку, из нее так просто не выберешься.

Из коридора донеслись шаги; кто-то остановился перед дверью номера, коротко кашлянув. Дверь открылась, загорелся свет, и в комнату вошел сэр Джон в зеленых резиновых сапогах. Он прошел прямо к кровати, увидел записку и поднял ее. Затем обернулся, когда Гримстер встал и подошел сзади.

Они оказались лицом к лицу – молодой с разбитым, окровавленным лицом и старый, с морщинистым лицом, бледным, исчерченным сосудиками, с седыми усами все еще в капельках дождя. Они были одного роста, и когда-то сэр Джон, видимо, был так же силен и крепок, как Гримстер. Сэр Джон быстро прочитал записку, которую держал в руках, и снова перевел взгляд на Гримстера. Смяв бумагу в желтушном кулаке, он тихо спросил, покачивая головой:

– И что, по-вашему, я буду делать, Джонни? Молить о пощаде?

– Не будете.

– Нет. В отношении вас я потерял это право давным-давно. И не важно, как могло бы сложиться, все когда-нибудь кончается. – Сэр Джон пожал плечами.

В Гримстере не было ни жалости, ни гнева; только холодная одержимость и решение убить того, кто убил Вальду. Вальда месяцы спустя стала для него символом всего, что он желал в жизни. Вальда – любимая и любящая, место, куда можно возвращаться, где можно получать и дарить уют и понимание.

Не говоря ни слова, Гримстер ударил сэра Джона сбоку по тонкой шее стальным ребром ладони. Из горла сэра Джона вырвался тихий стон, он повалился на край кровати и затих.

Гримстер нагнулся, распахнул пиджак сэра Джона и воткнул иглу шприца через рубашку в плечо. Он нажал поршень и смотрел, как уходит из шприца жидкость. Затем убрал шприц и запахнул пиджак. Снова в его воображении мелькнула картинка – машина Вальды; и он понял, что это в последний раз! Машина кувыркается и несется по склону к длинному озеру внизу, падает, падает…

Он убрал шприц обратно в карман; не было ни облегчения от сделанной работы, ни каких-то изменений в нем самом. Не было торжества, не было отвращения.

Гримстер взял с табуретки у окна чемоданчик сэра Джона и положил на вторую кровать. Они были почти одного роста и телосложения, а Гримстеру требовались одежда, обувь и деньги. Он подошел к гардеробу и подобрал что нужно: пиджак, брюки и рубашки, носки и пару растоптанных коричневых башмаков. Методично отбирая нужное, он упаковывал все в чемоданчик.

Очередной порыв дождя ударил в окно. Гримстер подошел к сэру Джону, проверив карманы, нашел ключи, полез во внутренний карман. Там оказался сильно потертый бумажник из крокодиловой кожи с серебряными уголками. Все содержимое Гримстер выложил на кровать рядом с головой сэра Джона: десять банкнот по пять фунтов, три – по одному, водительские права, лицензия на рыбалку от Рыболовного совета Девона, выданная отелем на две недели, счет магазина «Харди» на рыболовные принадлежности и прозрачный чехол – в таких добрые люди носят семейные фотографии.

Гримстер положил деньги себе в карман, задумался, глядя на мертвого. Суровые стально-голубые глаза сэра Джона были открыты, губы под усами чуть разошлись в гримасе. Не зная почему, Гримстер прикрыл сэру Джону глаза. Голова повернулась набок, щека почти коснулась прозрачного чехла. Гримстер невольно посмотрел на него и увидел верхнюю фотографию.

Он нагнулся, подобрал чехол и стал рассматривать верхнюю фотографию. Потом вынул остальные и пролистал их. Полдюжины фото, в основном жена сэра Джона и два его сына. Гримстер убрал фотографии в чехол, оставив две, чехол вернул в бумажник, а бумажник положил в карман сэра Джона. Постоял над мертвецом и кончиками пальцев правой руки едва коснулся тыльной стороны левой ладони сэра Джона – она еще не остыла; под кожей прощупывались кости. Внезапно Гримстер схватил всю ладонь, крепко пожал ее и отвернулся.

С чемоданчиком в руках он вышел из комнаты и спустился по лестнице, ни с кем не встретившись. Дверь в комнату отдыха была закрыта, изнутри слышались голоса. Гримстер вышел в темноту, под завесь легкого дождя. Свет лился из двери рыболовной лавки и из окон бара на дальнем краю двора. Два местных ирландских сеттера явились из мрака, когда Гримстер подошел к машине сэра Джона, один ткнулся ему в ладонь.

Он отпер дверцу машины, положил чемоданчик на заднее сиденье и поехал по длинному неровному склону к дороге на Эксетер, мимо темнеющего вокзала в Эггесфорде, через узкую долину Тау, бежавшую по правую руку. Гримстер вел машину без мыслей, без чувств – холодный угрюмый человек, который ждал, когда настанет успокоение. В таком настроении он ехал быстро, точно зная, куда ему нужно; все возможные пути отхода были просчитаны, и оставалось только действовать. Гримстер пришпоривал машину, как живое существо, несущееся через темную ночь по блестящей от дождя дороге; и она словно давала ему слабое обещание успокоения, которого он ждал и которое либо омрачит остаток его налитых мукой дней и полных отчаянными снами ночей, либо позволит жить и не сталкиваться ни с чем из запретного прошлого.

Через милю фары выхватили у начала соснового бора по левую руку сельский трактор, устало выползавший, словно жук, с мутными фарами, с проселка на шоссе. Гримстер увидел его за пятьдесят ярдов – трактор наполовину выдвинулся на шоссе. Гримстер направил «даймлер» правее, чтобы объехать трактор, но тут же почувствовал, как задние колеса заскользили. Он попытался рулем исправить занос. Ни страха, ни тревоги он не почувствовал – подготовка в Департаменте включала долгие часы на спецтреке со скользким покрытием. Однако сейчас – и он так и не узнал правды – руки на руле приняли решение, то ли переоценив свои способности, то ли поддавшись вернувшимся мыслям и чувствам, но какое-то решение было принято слишком быстро – Гримстер не успел понять его, только тело инстинктами плоти приветствовало судьбу, которую, возможно, несколько секунд спустя приветствовал бы и ум.

Хвост тяжелого «даймлера» занесло на шоссе, машину развернуло и швырнуло через хлипкое ограждение на правой стороне дороги. Сияя фарами, машина понеслась по изрытому кротовыми норами склону. Гримстер успел разглядеть сверкание реки за кустами и деревьями в конце луга, увидел арку каменного моста выше по течению реки – и тут машина врезалась в толстый ствол дуба на берегу.

Гримстера выбросило через лобовое стекло – он врезался в широкий ствол с такой силой, что сломал шею и умер мгновенно. Однако в мгновения перед смертью он видел не деревья, не реку, не неминуемый конец, то ли случайный, то ли подстроенный. Он вновь стоял перед сэром Джоном и слышал: «В отношении вас я потерял это право давным-давно… все когда-нибудь кончается». Теперь он полностью понял эти слова. За миг до смерти он глядел на мертвеца, держа в руке две фотографии. На одной – сам Гримстер и Гаррисон мальчишками, на речном берегу, оба улыбаются, держа рыбу. Его мать сделала эту фотографию на каникулах в Ирландии. На обороте было написано: «Думаю, тебе понравится это фото нашего Джонни (справа)». Чернила поблекли, но почерк матери нельзя было не узнать. Вторая фотография была старее, на толстом картоне – его мать, восемнадцатилетняя девушка. Эта же фотография, увеличенная, висела в гостиной – блузка с рукавами-фонариками, под горлышко и с маленькой брошью-камеей. На обороте этой фотографии едва читалась совсем уж выцветшая надпись тем же почерком: «Моему дорогому Джону, с бесконечной любовью – навсегда. Хильда».

Когда тело доставили в Хай-Грейндж, Коппельстоун нашел фотографии и уничтожил их. Гримстера обыскивали, прежде чем вести на реку, так что стало понятно, что он взял фото у сэра Джона, что Гримстер, не зная того, убил собственного отца – отца, который никогда не признавал сына, но помогал ему, приблизил его к себе, как только мог, собирался оставить ему свое место, направлял и пестовал его карьеру, желал быть рядом с ним, но не мог открыться.

Департамент пришел в движение. Сэр Джон умер от сердечной недостаточности в возрасте пятидесяти девяти лет. Гримстер погиб в автокатастрофе. Сэр Джон получил свои четверть колонки в «Таймс», Гримстер – абзац в «Уэстерн морнинг ньюс».

В квартире миссис Хэрроуэй, узнав новости, оплакивала потерянную любовь Лили. Сквозь печаль она видела себя в черном у могилы и думала, когда будет прилично поговорить с миссис Хэрроуэй насчет подходящего наряда. Ее чувства были искренни, но не глубоки. Две ночи она засыпала в слезах, зная, что никого уже не полюбит так, как любила Джонни, и решала, не написать ли матери… и уговаривала себя, что, несмотря ни на что, жизнь продолжается… Жизнь должна продолжаться, потому что ведь нечестно по отношению к мертвым вечно жить прошлым. Две недели она наслаждалась уютным страданием трагической фигуры, потом забеспокоилась, когда не пришли месячные, потом успокоилась, когда через неделю пришли… А затем постепенно стала прежней Лили. Лили и ее несчастные любовники… сначала Гарри, потом Джонни… бедный Джонни… Никто не сможет занять его место, никогда, никогда…

Примечания

1

У. Вордсворт.

Content

Виктор Каннинг
Королек

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Примечания