Бабкин Дмитрий

Афганистон

Дмитрий Бабкин

Афганистон

Когда этюд, который я Вам пошлю, высохнет окончательно и полностью, включая самые пастозные места, что произойдёт не раньше, чем через год, будет неплохо, если Вы покроете его густым слоем лака. Однако предварительно полотно следует обильно и неоднократно промыть водою, чтобы полностью удалить масло. Этюд написан большим количеством прусской синей, краски, о которой говорится столько дурного и которой, тем не менее, часто пользовался Делакруа.

Винсент Ван Гог (Из письма Альберу Орье)

Вступление: Wiesbaden, 1989 г

На склоне горы, под кронами сосен блестел куполами на солнце Храм Христа Спасителя. Улица, извиваясь, поднималась в гору, и он шел вперед, стараясь не выпускать Храм из виду. Он давно уже хотел один подняться туда. И вот, наконец, утром, избавившись от сопровождающих, отправился вверх. Несмотря на довольно крутой и длительный подъем идти было легко. Свежий ветерок приятно обдувал лицо.

Справа, на повороте, осталась вилла Александра II, дома отступали, и скоро дорога втекла в лес. Был полдень рабочего дня и ни автомобили, ни прохожие, на счастье, не помешали возникшему странному, мистическому ощущению на подходе к Храму.

Справа от парковки, если пройти немного по аллее между соснами находится старое русское кладбище. Он свернул сначала к нему, но ворота оказались закрыты. Внутри никого живых не было.

Теперь, от паркинга немного влево выходишь к Храму — купола не видны за кронами сосен. Вокруг люди. Открыто. У входа человек — берет плату — 2 марки. Он заговаривает с привратником по-русски, и тот пропускает бесплатно. Две пожилые американки, фигуры довольно типичные для любой европейской достопримечательности, рассматривают расписанные стены, иконы… Внутри не так много места — подарок императора, сильно уменьшенная копия того, что было разрушено в Москве. Взгляд сам уходит под купола — кажется и воздух внутри уплывает ввысь. Американки, помяукав в тишине, вскорости пропали. Когда и он думал уже уходить привратник сам завел разговор. Дубин набрался смелости и спросил, как пройти на кладбище. Хотелось побродить там, продлить то состояние души, которое он здесь обрел.

После минутного раздумья:

— Вот ключ. Только закройся изнутри, никого не пускай — эти люди тут…

Дубин почувствовал гордость за то, что он русский, крайне редкое чувство за границей — чаще чувствуешь себя советским, у которых собственная гордость осталась где-то в истории. Но тут же он устыдился неуместности своего чувства — граница между гордостью и гордыней порой так зыбка…

— Позже здесь будет женщина, немка, отдашь ключ ей.

Поблагодарив привратника за разрешение, и пуще за доверие, он отправился к ограде. От ворот, хотя не ворот, а скорее калитки, широкая центральная аллея поднималась ступеньками вверх и расходилась ручейками узких дорожек вдоль могил. Сразу бросалась в глаза усыпальница графини Воронцовой-Дашковой с крупной пьеттой, писанной на золоте. Он свернул на одну из дорожек, не выбирая, и дойдя до края, обошел погост по периметру. Кладбище оказалось невелико. За последней могилой вдоль ограды росли клены и под ними скрывались одинокие каменные кресты без имен и дат, как бы забытые, но именно их вид дал ощущение какой-то окончательной гармонии. Земли и космоса, жизни и смерти, духа и плоти. Необъяснимое чувство. Необъяснимое. Забытое. Но, уже бывшее. Однажды в детстве; и тогда, лет шесть назад, октябрьским вечером. Да, кажется, было и тогда. Внезапно, необъяснимо появившееся из чёрного афганского неба, из Млечного Пути, пролегавшего по небу дорогой, чувство, давшее на мгновение непостижимое знание, и ушедшее…

Тогда оно оставило надежду. А что сейчас? Может это напоминание? Может, стоит уходящие воспоминания всё-таки попробовать вылить на бумагу, как хотел уже, но не взялся. Не особо много их уже и осталось, воспоминаний этих, так куски, обрывки, эпизоды…

Голоса за воротами заставили очнуться. Пора. Пора возвращаться. Минуло более двух часов и уже смеркалось. Какие-то немцы дёргали за ручку калитки, пытаясь войти на кладбище. Он поспешил к ним предупредить, что входить посторонним нельзя, но они пропали и сами. Побродив еще немного, Дубин закрыл замок снаружи, и вернулся к церкви, где отдал ключ женщине. Спускаться в город он решил по другой дороге, скорее лесной тропинке, которая вывела его к большому железному Кресту — памятнику солдатам, погибшим в Первую Мировую. Внизу открывался великолепный вид на Висбаден в лучах заходящего солнца.

На Кресте была какая-то надпись, в темноте, по-немецки не разобрать.

Про Бога, явно.

Крест под соснами казался заброшенным. Но заброшен он был по-немецки — за ним ненавязчиво ухаживали.

Где тот Крест в России. Погибшим. В Первой Мировой.

Надо. Наверное, надо написать хоть что-то и о той войне. О погибших, умерших, живых, про других, про себя. Чтоб не забыть, себя не потерять.

Пора в город, совсем замечтался.

Попробую?

Эпизод двадцать четвёртый: Надежда

После вечернего развода, где ротный огласил расклад завтрашнего выезда на сопровождение колонны, выдалась редкая в последнее время свободная минута. Дубин на этот раз оказался в пешей группе, что снимало с него обязанность проверки машины и ее вооружения. И он просто слонялся по расположению, радуясь тёплому вечеру и ничегонеделанию. Осень была на исходе. На чистом небе, в наступающих сумерках медленно проявлялись звезды. Где-то вдалеке поднялась беспорядочная пальба, которая, впрочем, к нам не имела никакого отношения: разбирались между собой какие-то афганские «бандформирования». Таким образом, действительность напоминала о себе, и Дубин вернулся к ней — душу смутили раздражение и желание перемен.

— Боже, как всё надоело. Я больше не могу здесь находиться. Мне нужен отдых, хотя бы на пару недель, иначе я сойду с ума.

Дубин сидел невдалеке от казармы уже в полной темноте с этими мрачными мыслями.

С весны, с последнего пополнения батальон сильно поредел. Убитые, раненные, больные, кто-то, так или иначе, осел в бригаде…

Серёга… Серёга!!! Остался на перевале с перебитым позвоночником. Самый лучший человек.

Рота потеряла около трети состава, батальон же сократился почти вдвое. Внутреннее напряжение возросло. Дембеля, вынужденные каждые два-три дня ходить в наряды и караул срывали свою злость на всех остальных. Дубина достали сержанты второго взвода. Последний инцидент в карауле случился вчера, когда ночью, он сам, не желая того, отрубился на посту. Это бывает: стоишь, даже ходишь — и спишь, тем более отстоять два срока подряд не всякая человека сможет. Поэтому он слишком поздно заметил приближающийся развод и не исполнил всю необходимую процедуру: стой, пропуск, кто идет, разводящий ко мне и т. д., точнее не успел пропеть эту арию вообще. Разводящим был как раз зам. начальника караула старший сержант Билык из второго взвода. Сдерживая бешенство, он пообещал разобраться с Дубиным в караулке.

Разбор проходил в спальном помещении. Под одобрительные возгласы других дедов, возлежавших на топчанах, Билык начал отдавать команды, принятые по таким случаям: отжаться, грудь к осмотру, на колыбаху, и т. п. Дубин, отступив к стене, никак не реагировал, стоял и молча смотрел в глаза сержанту.

— Совсем оборзел! Что — дембелем стал? Команду не слышишь? Сейчас уши тебе прочистят, — летел с топчанов вялый базар.

Билык подступил ближе, с кулаками, но, как-то неуверенно… И, хотя Дубин не отвечал на удары, ему удалось вполне успешно обороняться. Силы были примерно равны, а от остальных, кроме моральной, никакой другой поддержки Билык не получил. Это продолжалось уже минут десять, и, наконец, надоело всем. Была ночь, хотелось спать, да и скоро смена. Тем более все знали, что Дубин отстоял на посту два срока. Второй, за еще одного деда из второго взвода — Ивашко. Он то, в конце концов, и прекратил представление. Рядовой Ивашко обладал не меньшим, если не большим авторитетом, чем старший сержант Билык, и его окрика оказалось достаточно, чтобы всё успокоить. Билык, пообещав продолжить утром, полез на топчан спать.

Но после завтрака попытка продолжить экзекуцию не удалась вовсе. Они остались вдвоём в караульном помещении, и, не чувствуя дополнительного давления, Дубин и вовсе отказался подчиняться сержанту. А на попытку избиения оказал уже более активное сопротивление, вырвался на улицу и поспешил на КПП. Там дежурил Хрунов — старшина роты. До того как им стать, он был зам. ком. третьего взвода. На новой должности он продолжал отстаивать интересы взвода. Еще ранее он предупреждал остальных старослужащих роты, чтобы они не трогали его бывших людей. И когда Дубин в ожесточении доложил ему о Билыке, развязка наступила скорая, и судя по следам на лице сержанта довольно жестокая.

Итак, всё вроде бы устроилось неплохо, но эта история не давала Дубину оснований для успокоения. Хрунов и его друзья были уже определены в первую партию на отправку домой. Билык, же и другие должны были оставаться служить дальше. И это не обещало в будущем ничего хорошего.

Наложилась эта история на накопившуюся за полгода усталость и, сидя под звездами, прислушиваясь к звукам дальнего боя, Дубин мечтал о том, как ему уехать отсюда хотя бы на время.

Между тем, перестрелка незаметно утихла. В наступившей полной тишине в душу проникло ощущение покоя и умиротворенности. Появилось и постепенно выросло новое чувство, и не чувство вовсе, а даже знание того, что всё устроится. Что завтра, случится нечто, что позволит ему надолго оставить батальон. Он знал это наверняка.

Его ранят. Легко. И он чувствовал — это спасет ему жизнь, даже так. Уверенность была абсолютной. Состояние близкое к блаженству длилось несколько минут. Когда пришло время спать, осталась надежда.

Надежда. На вражескую пулю. Бред.

Эпизод двадцать пятый: Не последний бой

Новый командир второго взвода не производил впечатления военного человека даже сейчас, одетый в маскхалат, увешанный гранатами для подствольника, в нагруднике с магазинами и с автоматом за плечом. Худой, в очках и с редкой бородкой он скорее напоминал провинциального школьного учителя природоведения выступающего во главе класса в поход за гербариями. Это было первое боевое задание лейтенанта Ковальчука, и он был не командиром, а скорее практикантом при опытном старшине роты Хрунове. Тот фактически и возглавлял одну из пеших групп восьмой роты третьего батальона 56 Десантно-штурмовой Бригады, которая прочесывала зеленую зону вдоль дороги перед прохождением колонны из Кабула в Гардез. Группа состояла из 12 человек, включая снайпера, пулеметный расчет и радиста — обычный расклад пешего сопровождения колонн принятый в батальоне вот уже два года стоявшем гарнизоном в провинции Логар.

Минут через двадцать, прочесав нужный участок, Хрунов выбрал позицию в развалинах. Рассредоточились, точнее, разлеглись за камнями и в канавах. Дорога оставалась метрах в ста позади; впереди — между деревьями, просматривались два больших дувала.

Пошла колонна — это был самый ответственный момент. И тут, от стены к стене в одном из домов, метнулись две фигуры. Дубин оглянулся на товарищей, но понял, что никто ничего не заметил. Ему удалось неплохо разглядеть одного человека: здоровенный мужик в синем халате, белой чалме и с чёрной бородой — обычный вид для афганца, но под два метра ростом, крупный — таких крестьян раньше видеть не доводилось. Это явно был дух, правда, оружия в руках Дубин не заметил. Ближе всех лежал Матвеев, дембель из первого взвода, Дубин перебрался к нему и тихо сказал:

— Там, вроде бы духи, уходят от дороги.

— Уходят, и х… с ними, — ответил тот флегматично.

Не успевший начаться разговор прервал Хрунов, торопивший всех двигаться. По рации поступила команда выдвигаться к бронегруппе, и надо было успеть заглянуть хотя бы в несколько домов в поисках бакшишей. Когда всё оканчивалось миром, и командовавший офицер не запрещал (а сейчас офицер и вовсе не командовал группой), солдаты старались что-нибудь прихватить с собой из зелёнки. Чаще всего это была еда, но случалось найти и более интересные вещи. Сбор роты был назначен километрах в полутора ниже. По дороге попались три дувала без жителей. В одном их них ждала удача — в углу лежал целый стог сушёной конопли. Лейтенант забрался на стену и, стоя во весь рост, с интересом осматривал окружающий ландшафт. Турист, да и только! Правда и мишень знатная. Но солдатам было не до него. Все торопливо набивали свои РД травой. Управились быстро, и вскоре, без приключений вышли к машинам.

Другие группы уже были на месте. Мимо прошли БТРы седьмой роты, чей участок был ближе к Мухамед-Ага, после чего расселись по БМДшкам и отправились в расположение батальона.

По логике война на сегодня окончилась, и все расслабились. Духов интересуют грузовики с продовольствием и цистерны с горючим, которые уже прошли, а не вооруженное сопровождение. Но правила действуют не всегда. Как раз в том месте, и с той стороны, где работали Хрунов и его люди по колонне восьмой роты открыли огонь из стрелкового оружия. Машина, на броне которой сидели Дубин, Матвеев и еще шесть человек остановилась метрах в двадцати от зоны обстрела. Дубин сидел сзади, справа; ближе к десантному люку был Матвеев. По команде «К МАШИНЕ» солдаты вскочили и стали прыгать вниз, скатываясь в придорожный арык. Дубин сделал шаг, за ним поднялся Матвеев. И тут, первого какая-то сила толкнула в спину. Он потерял слух, и время…, время почти остановилось.

Дубин падал.

Он отчетливо видел, что асфальт приближается.

Медленно.

Очень медленно.

Мимо проплыла оторванная рука — свои были на месте — правая, онемевшая, всё еще держала автомат. В тишине всё казалось нереальным — так можно подумать, если бы он мог думать. Но думал не он, точнее он, но, будучи вовне: вот падает мое тело. Рядом летят части чьего-то чужого. Это разорвало Матвеева. День ослепительно солнечный. Абсолютная тишина и спокойствие. Асфальт приближается. Но еще далеко. Потом ближе. Ближе. Только асфальт и на нем тень. Тень растет. Тень на асфальте растет. Только тень и больше ничего…

Эпизод первый: В ожидании дел невиданных

Земля приближалась. В иллюминаторе показались огни вечернего города. Самолёт сделал очередной круг и пошёл на посадку. Промелькнули несколько радиолокационных установок, и, после того, как Дубин успел заметить, как часовой в окопчике приветственно махнул рукой, шасси коснулись земной тверди.

У трапа в нетерпеливом ожидании топталась очередь дембелей всех родов войск. Среди чёрного и красного цветов погон выделялись голубые погоны и береты десантуры, выглядевшие излишне броско на фоне серого неба, грозившего дождём, на фоне серых шинелей на сером бетоне взлётно-посадочной полосы…

Наконец показались первые пассажиры, что вызвало неподдельный восторг у ожидающих посадки. Навстречу спускающимся по трапу молодым донеслись дружные возгласы, знаменующие собой радость улетающих в Союз, и некоторое злорадство по отношению к вновь прибывшим. «Вешайтесь!» — кричали дембеля, но, в сущности, им было уже всё равно. Для них война окончилась. Мало кто из них мог сейчас похвастаться крепким здоровьем, но зато у всех уже было мировоззренье, и у многих на груди награды, которыми предстояло гордиться. Болезни и раны остались позади. Можно вздохнуть свободно. Теперь другие — не они, будут терять свои молодые жизни среди безразличных гор, теперь другие будут не спать по нескольку суток подряд на операциях, постоянно ожидая нападения, выстрела, мины, идиотского приказа требующего идти дальше когда из сухпая осталась одна банка перловки и боеприпасы на исходе, других, этих вот, которые спускаются сейчас по трапу с застывшими лицами, ждут здесь малярия, желтуха, тиф, гнойные раны от каждой царапины, дистрофия и опухоли, наркомания, ранения и смерть.

Можно вздохнуть свободно…

Ещё вчера, эти, молодые, отслужившие в прибалтийской учебке по полгода солдаты и сержанты, были в Союзе, на пересылке в Чирчике, где последние три ночи и дня перед отправкой разбегались по городу в поисках удовольствий, женщин, вина, избегая многочисленных патрулей или избивая их, коль встреча была неизбежна. Всё равно дальше Афганистана не пошлют! Да и что им, десантникам, эти чмыри из патрулей? Правда, на утро отправки ответственный офицер не досчитался троих человек, зависших на гауптвахте, пришлось улетать без них.

Но и эти трое скоро прибудут на таком же гордом авиалайнере, не отсидев даже положенный срок. Мясорубка войны втягивает в свою орбиту всё новых и новых претендентов на посмертный орден, и на этот неверный огонь летят всё новые и новые птахи, желая пролить кровь за Отечество в романтическом угаре. Но, где оно здесь — Отечество? К сожалению иллюзии, у кого они были, рассеиваются быстро. Но разомкнуть круг не может никто кроме смерти. Хотя конечно, ко всему можно привыкнуть, лелея надежду дожить до приказа, который когда-нибудь да придёт, чёрт побери!

* * *

В Кабуле их ждал очередной пересыльный пункт перед распределением по частям в Джелалабад, Кандагар, Баграм, Гардез и ещё чёрти куда.

Пересылка находилась в пятнадцати минутах ходу от взлётки аэродрома, но за ними прислали машины — три ГАЗона, куда все 120 человек едва втиснулись. Уже через пять минут, повеселевшие после ухабов, по которым пришлось ехать, солдаты были построены на плацу, где их распределили по палаткам. Распределявший офицер дал несколько дельных советов, в частности, что спать нужно не снимая сапог, шинелей, ремней, а вещмешки лучше крепко держать в руках либо под головой, и вообще лучше с ними не расставаться никогда и нигде. Всё прозвучало достаточно дико, но все приняли к сведению эти наставления.

Пересылка — несколько десятков палаток окружённых колючей проволокой — не отличалась особым комфортом. Проще сказать, что не было почти никаких элементарных условий для человека. Но, человек это одно, солдат — нечто иное. Да и в присяге что-то там говорится о лишениях, которые нужно переносить. Поэтому никто и не подумал о том, что спать на матрасах надо бы, а не на голой сетке, и чем-то надо топить печку, дабы не замёрзнуть, и кормить нужно желательно всех — это для поддержания бодрого настроения. И вообще: мерзкая погода стоит в Кабуле, превратив землю в грязь и укрыв за пеленой дождя само Солнце.

— Сволочи, и откуда они, интересно, выкопали эти буржуйки на свет божий?

— Что ж, в нашей Советской Армии повсюду можно встретить последние достижения техники и всяких там наук, недаром она всех сильней!

— Ага. Сильней.

* * *

Так прошло пять долгих изнуряющих дней. Ни один солнечный луч не прорвался сквозь мутную пелену в небе. Серое, муторное ожидание перемен лишь по вечерам скрашивалось фильмами, преимущественно патриотического содержания, да стрельбой за ближайшими горами. Порой невозможно было различить откуда доносится канонада: с экрана или из жизни. Война всё больше входила в жизнь всех и каждого. Одни встречали её подавленно, другие с каким-то часто нездоровым возбуждением, но вскоре все чувства сменило тупое безразличие.

Стоя чуть не по колени в грязи они часами могли наблюдать за дорогой, пролегавшей невдалеке от колючей проволоки. По ней главным образом передвигалась различная боевая техника, но не только. Проносились автобусы, грузовики, самосвалы, обвешанные гроздьями афганцев, проходили небольшие караваны флегматичных верблюдов, и ослики обречёно несли седоков. Порой сюда заносило и кабульские такси — бело-жёлтыми волгами, москвичами и тойотами управляли такие же сосредоточенные люди с бородами и в чалмах, высушенные ветрами и солнцем, как и те, что проплывали мимо на спинах верблюдов.

Здесь, за колючей проволокой, каждый афганец, почему-то, казался душманом, которого нужно убить как бешенную собаку. Вероятно, такие ассоциации вызывали экзотические наряды и полная бездеятельность ожидания.

Сразу за дорогой, вдоль неё бесконечно тянулись наши лётные части — вертолётчики, истребители, бомбардировщики, непосредственно за которыми находился и сам аэродром, обслуживавший главным образом советскую и афганскую военную авиацию.

Рядом, за другой оградой, находился инфекционный госпиталь советских войск. Больные, в синих костюмах и коричневых халатах выглядели очень потешно: брюки почему-то всегда были слишком коротки, халаты слишком широки, да и шлёпанцы на ногах не придавали виду больных надлежащей военному выправки. Но никто и не думал над этим смеяться, наоборот, это соседство лишь усиливало безысходность положения.

Далее простирались горы с постами боевого охранения. Собственно, горы — это слишком сильное слово для этих возвышенностей, просто они находились достаточно близко, и, их зачастую острые вершины, усиливали иллюзию большой высоты. Все они образовывали единый хребет, который отделял нас от чего-то там, что постоянно обстреливалось с постов по ночам. Хотя, может быть, палили просто для профилактики или самоуспокоения.

Эпизод второй: Письмо

Наконец-то все определилось, и я могу написать тебе, что произошло за эти две недели, как я уехал из Гайжюная. Сегодня праздник — 7 ноября, и первый день моей службы всё в той же в/ч п/п 44585 (помнишь тот чирчиковский адрес). Кажется, что прошло гораздо больше времени, но это, наверное, от расстояния и количества событий и мест.

Короче, все по порядку. 25 октября нас подняли в 6 часов утра, одели, выдали все шмотки, какие положены, и уже днем мы — около 70 человек из всех частей учебки — были на вокзале в Каунасе. Оттуда на электричке нас привезли в Вильнюс. Аэропорт — рейс 8086, Вильнюс — Куйбышев — Актюбинск — Ташкент (Ту-134), 6 или 7 часов полета. Вокзал. Электричка. Чирчик. Мы снова попали в то место, где проходили курс молодого бойца. У меня аж сердце защемило, когда я увидел ворота части. Встреча со старым ужасом курса молодого солдата!

Но там все изменилось. Теперь это пересыльный пункт на пути в Афганистан. Кого там только нет: и артиллеристы, и связисты, и танкисты, и мотострелки, и химики, и проч., проч., проч. Ну, тут, уж мы впервые, пожалуй, почувствовали что такое десантники. Все нацепили береты, тельники, и другие регалии десантных войск. И вся эта трехтысячная толпа чернопогонников нас уважала. Нас боялись. Мы превосходно сыграли роль ярых десантников. Бедные офицеры сбились с ног, собирая нас по городу, по гауптвахтам, и другим веселым местам. Хорошо, если ночью в казарме спала половина народу. Остальные, где только не шлялись. Короче, полная свобода (читай анархия).

29 октября прибыло еще 60 человек из Гайжюная. Наши силы удвоились. И мы бы перевернули весь Чирчик, если бы в ту же ночь нас не отправили в Кабул.

Ташкент. Аэропорт. Ту-154Б-2. Один час двадцать минут полета. Самолет пошел на снижение. Внизу показались горы и долины Афганистана. Это красиво, как может быть красиво однообразие коричневой пустыни. Очень красиво. И страшно…

Кабульский аэропорт. Наши самолеты, вертолеты, истребители, танки, бронетранспортеры, солдаты, офицеры — вокруг, война. Пересыльный пункт под Кабулом. Пятеро суток. Грязь. Холод. Дождь. Снова грязь. Полное безделье и покой. Братская могила.

Снова аэропорт. Два «Боинга». Ожидание вертолетов. Афганские солдаты. Наконец пришли вертолеты. Ми-8. 45 минут над горами. Гардез. В/ч 44585. Плакат над входом: «Слава советским десантникам!». Солнце. Днем жарко. Ночью холодно. Жить можно. Но нас, несколько человек, отправили еще дальше — ближе к границе. В отдельное подразделение части — за перевал.

БТР-70. Дорога. Ездят такси из Гардеза, и как-то не верится, что здесь стреляют, что рядом душманское гнездо. Подвезли несколько афганцев, один говорит: «Афганистон — не хорошо! Афганистон — душман, басмач, не хорошо!», — говорит, а сам улыбается как-то злорадно.

Короче, здесь нормально — живем в казармах (повсюду в Афгане советские войска живут в палатках), есть баня (даже в Гардезе ее нет), ну и т. п.

В общем, всё o'key — пишите письма мелким почерком.

07.11.1982.

Эпизод третий: Место действия: Суфла

Сороковая армия, за редким исключением, жила в палаточных городках. Одним из таких исключений был третий батальон 56 Десантно-штурмовой Бригады. Он действовал отдельно от бригады и отдельно располагался на полпути из Кабула в Гардез, в бывшей миссии англиканской церкви, по соседству с кишлаком Суфла.

Вся территория была обнесена забором из того же материала, что и построенные внутри с полдюжины зданий (видимо из глинобитного кирпича с добавлением цемента). Дома в один этаж, два больших отданы под казармы личного состава. В тылу казармы седьмой роты и взводов АГС/ЗРВ находились столовая, продовольственный склад и пекарня. Отдельно располагались артиллеристы, санвзвод и хозвзвод — все в одном здании напротив входа в столовую. Штаб с жильем для комсостава батальона также находился в отдельном доме у западной стены. Напротив него — караулка с гауптвахтой. Далее: строение, используемое в различных целях, но официально числившееся как баня; большой туалет рядом со складом ГСМ; ворота; вдоль дороги, за которой текла река Логар, техпарк с техникой батальона, с многочисленными каптерками подразделений; в середине ограждающего его забора — КПП. Если смотреть от него влево, то взгляд упирался в задник обязательной трибуны с флагштоком, перед которой лежал щебенчатый плац. Примерно в полукилометре на юг, в сторону Гардеза, на сопке, господствовавшей над обширной долиной, был установлен пост, прозванный «Ласточкиным Гнездом», главным вооружением которого служил стационарный крупнокалиберный ДШК (кажется трофейный, так как таких пулеметов на вооружении батальона больше не было[1]). Сопка была окружена минными полями. Вела на пост единственная тропа. Примечательна сопка была еще огромной надписью на пушту. Якобы она переводилась так: «Мы еще вернемся!». Кто вернется, и зачем, было неизвестно. Хотя, если это была правда, то угроза обращена в нашу сторону.

Минные поля тянулись по внешнему периметру с севера и юга, на западе отступали к предгорьям, за речушку без названия, перед которой было организовано стрельбище, позиции артбатареи и ГРАДов. Оборудованы эти поля были мотострелковой частью стоявшей здесь до прихода нашего батальона. Когда часть передислоцировали, минные поля остались, а их карту оставить, конечно же, ума не хватило. Поэтому несколько раз в год кто-нибудь обязательно подрывался на противопехотках — чаще местные жители, немного реже наши солдаты. Горы возвышались в 3–5 километрах на запад, за ними скрывалась столица провинции — город Баракибарак, так никогда и не взятый нашими войсками.

С северной стороны, за забором, была обширная свалка. Место довольно опасное, где помимо бытового мусора и пришедшей в негодность техники, можно было найти практически любые боеприпасы из арсенала батальона — от автоматных патронов до артиллерийских снарядов. Однажды на свалке случился пожар, и потом не меньше недели продолжалась непрерывная канонада, гремели взрывы. В небо взлетали трассеры, рвались гранаты и мины, порой пули свистели и над головами. Поход в сортир, который был рядом со свалкой, в это время превратился в довольно опасное занятие.

Когда наступила тишина, то от нее действительно звенело в ушах.

За свалкой и минным полем был афганский кишлак Суфла, контролируемый, по крайней мере, днем, «народной» властью. По ночам, для защиты органов этой самой власти совместно с сотрудниками ХАД, в Суфлу выезжали 2–3 наши отделения на броне.

В восточную сторону, за дорогой и рекой, раскинулась обширная долина. Где-то там, за едва видимыми горными вершинами скрывалась пакистанская граница. Здесь же разбросаны десятки враждебных селений, ближние из которых с нашей стороны контролировались разве что артиллерийским и пулеметным огнем. Попытки установить контроль административный предпринимались по отношению к этой территории с завидным постоянством практически ежегодно и имели вид армейских операций. Вне зависимости от успеха или неуспеха каждой отдельно взятой операции, Логар оставалась мятежной провинцией. Даже если удавалось утвердить кабульскую власть в каком-либо кишлаке, она долго там не удерживалась никогда. Наиболее длительный эксперимент удался в относительно крупном селении Хуши. Дошло до того, что его посетил московский журналист на вертолёте, и вскоре в одном из номеров «Известий» появился внушительный подвал на третьей полосе под названием «Люди Хуши», о трудном, но поступательном становлении новой власти. После публикации прошло дней десять, и, под звуки дальней канонады, батальон был поднят по тревоге. Но помощь опоздала. Власть в Хуши переменилась. Даже не вступая в бессмысленный бой, подобрали уцелевших активистов и царандоевцев и вернулись назад.

Эпизод четвёртый: Наш десантный батальон

— Сейчас все в наряде, так что я тебя ознакомлю с обстановкой спокойно, — старший сержант Тименбаев, казах, невысокого роста, кряжистый, с лукавым и недобрым, но одновременно ласковым взглядом раскосых глаз, привел Дубина из длинного темного коридора, пронизывающего насквозь всю казарму, в кубрик, который занимали третий и минометный взвода. Они и впрямь вошли в третью правую дверь со стороны южного входа.

— Вот будет твоя кровать наверху, вот тумбочка. Положи свои вещи пока на кровать, потом разберёшься. Главная твоя, и других молодых, задача по кубрику — печь и вода. Всегда должен быть уголь, дрова, и полный бидон воды. Утром дополнительно должен быть еще вот этот бак нагретой воды.

Дубин огляделся вокруг, пока сержант нагибался за баком и доставал из-под кровати эту странную емкость — в форме параллелепипеда, величиной с парашютную сумку, с закругленными боками, двумя приваренными ручками и круглым отверстием сверху. Бак явно имел афганское происхождение.

Помещение тускло освещалось импровизированными люстрами, абажурами для которых служили верхние половины корпусов мин-итальянок. По обеим стенам кубрика тянулись обычные двухъярусные армейские кровати, в середине правой стены была вмонтирована капитальная массивная печь с железным листом сверху вместо плиты. Возле нее лежали дрова, стояло ведро с углем, а ближе к входу — бидон, который в гражданской жизни обычно используют для хранения и перевозки молока.

Одна из кроватей слева, ближе к окну, которых было всего два, убрана с особой тщательностью, в изголовье — портрет молодого офицера в парадной форме. Позднее Дубин узнал, что это был скромный памятник, такова была установившаяся традиция, командиру их взвода лейтенанту Александру Кожинову[2], который погиб 2 августа 1982 года.

Нового командира не присылали до самой весны, и поэтому Тименбаев все это время частично исполнял офицерские обязанности. Потому же, третий взвод отдельно курировал и замполит роты, которому вскоре пришло время смениться по той же скорбной причине, по причине гибели…

— Куда ты оглядываешься, ты на меня смотри, и слушай, — Дубин невольно вытянулся по стойке смирно, уловив металлические нотки в голосе зам. ком. взвода, — Так вот: ты служишь в третьем взводе восьмой роты, и если тебя будут припахивать чужие дедушки, неважно, из другого ли взвода, и уж тем более роты, подчиняться нельзя. Чуть что, можешь говорить мне, или Косте, или Сереге, или Вите, всех скоро узнаешь; мы разберемся. Понял, да?

— Да.

— Не да, а так точно. Ты же не первый день в армии, должен знать.

— Так точно.

— Хорошо. Теперь пошли, проведу по батальону. И, запоминай сразу — больше никто показывать не будет.

Выйдя на крыльцо, Тименбаев оглянулся, и показал рукой вглубь коридора: «Отсюда, и до тумбочки девятой роты, наша территория. Это когда дневальным будешь». На всем протяжении длинного сквозного коридора, под лампами, стояли несколько дневальных — четыре или пять[3], Дубин точно сосчитать не успел.

По бокам от входа в казарму были установлены две гильзы от гаубицы, приспособленные под урны для мусора. Вперед вела неширокая дорожка, обсаженная тополями. Справа, из пригорка, слабым и мутным ручейком текла вода небольшого родника.

— Напротив, левее, казарма седьмой роты, там тебе делать нечего. Правее штаб и караулка. Пошли сюда, — они спустились с крыльца, и пошли влево, в сторону техники.

— Вот парк нашей роты — 9 БМД и одна БТРД минометчиков. Нашего взвода, вот эти — 386, 387, 388. Ты — наводчик триста восемьдесят шестой. Так, ну это каптерки, это потом, пошли дальше. Вот КПП. Привет, Витя, — у ворот, скрестив ноги, спрятав руки под ремень над бушлатом, стоял среднего роста кучерявый сержант с маленькими изящными усиками.

— Это что, наш молодой новый?

— Ага.

— И как?

— Пока не знаю. Ладно, привет, — они прошли через плац, усеянный щебенкой, и вошли в столовую.

— Наши столы вот, четыре, слева от входа, — внутри было сыро и тускло. Противоположная входу стена большого, продольного помещения с невысокими потолками, разделённого двумя рядами квадратных колонн, терялось во тьме. Слева угадывались два закрытых окна раздачи. Шеренгами вдоль стен выстроились длинные деревянные столы и скамьи. Ощущение, как в морге, а не в столовой. Вообще все армейские столовые производили неприятное впечатление, но эта показалась Дубину просто жуткой.

Они вышли на улицу, и двинулись дальше. За углом столовой Тименбаев показал водовозку — зеленый ЗИЛ, который доставляет питьевую воду из Суфлы. Других источников чистой воды в батальоне нет. Водовозка же делает за день обычно два рейса — утром и вечером, под охраной машин, дежурящих ночью возле местного комитета НДПА. Без вооружённой охраны, в одиночку передвигаться ей опасно. Этой воды часто не хватает, особенно вечером, поэтому очень важно успеть раньше других, когда ее привозят, — всё это старший сержант объяснял Дубину, когда невдалеке, возле забора они заметили оборванного изможденного солдатика с грязными казанами, кружками и ложками. Используя воду из арыка и песок, он мыл всю эту посуду. Тименбаев резко прервал разговор и быстрым шагом двинулся к нему, оставив Дубина в легком замешательстве. Тот поспешил вслед и, подойдя ближе, признал в худом грязном лице знакомые черты. Они вместе полгода назад надрывались в Чирчике на курсе молодого солдата. Но имя его давно уже вылетело из головы. Между тем Тименбаев наехал на молодого с возмущением в голосе:

— Ты, чмо, что делаешь?!! Хочешь, чтоб мы все заболели и умерли!? Чем ты моешь казаны? Посмотри на свои руки, они покрылись уже коростой, — Солдатик стоял почти по стойке смирно, опустив глаза к земле и спрятав кисти рук за спину.

— Ты что, воду из цистерны набрать не можешь, вот же она, рядом!!!

— Там пусто, я потом перемою.

Тихий ответ еще больше разозлил сержанта:

— Пусто? А где ты был раньше, обед уже кончился три часа назад! И когда потом?!

Эти слова остались без ответа.

— Вот, знакомься, его фамилия Ильин, будете работать вместе, — Тименбаев повернулся к Дубину и внимательно на него посмотрел.

В голове у Дубина все смешалось. Он почувствовал, что в лице этого Ильина видит свое ближайшее будущее, и ему стало страшно. Под взглядом сержанта он съежился, и чтобы чем-то ответить, попытался изобразить на лице понимание, но в итоге получилась какая-то дурацкая ухмылка. Тименбаев хотел уже отвернуться и продолжить разнос, но, увидев эту гримасу, сверкнул глазами, и с каким-то отвращением, граничащим с удивлением внимательно оглядел этого нового придурка.

— Ладно, через час лично мне представишь все в чистом виде. Понял, чадо. Ты, как тебя зовут? — без паузы повернулся он к Дубину.

— Рядовой Дубин, — замешкавшись от неожиданности, ответил тот.

— Врешь, ты ефрейтор. Пошёл за мной.

Они молча направились в казарму. Дубин понял, что прелюдия завершилась, и еще понял, что об этой своей ухмылке ему придется еще не раз пожалеть.

Эпизод пятый: Леонид Ильич

10 ноября в Москве стояла самая, что ни на есть зимняя погода: падал белый снег, из помещения казалось, что на улице стоит абсолютный холод. Позавтракав рано утром, Леонид Ильич листал свежую «Правду». Просмотрев две полосы, он почувствовал привычную усталость — здоровье Генерального Секретаря уже давно было неудовлетворительным. Хорошо еще двигаться он мог сам, чаще все-таки без посторонней помощи. Свернув газету, он встал с трудом из кресла. В соседней комнате тоже почувствовалось какое-то движение: там находилась личная охрана, которая следовала за руководителем страны повсюду. Когда Леонид Ильич поднялся в спальню, они поднялись вслед и закрыли за ним двери.

Виктория Петровна оставалась внизу в столовой. Ей показалась, что прошло каких-то несколько минут, когда один из сотрудников охраны медленно подошел к ней. Наклонившись, он сообщил, что ее муж только что умер. Она зарыдала. Через некоторое время, взяв себя в руки, пошла к нему наверх. Охрана не разрешила ей пройти. Забальзамированное тело мужа она увидела только через два дня, в Колонном Зале Дома Союзов, во время торжественного прощания с покойным. С тех пор ее не оставляло ощущение, что Леонида Ильича постигла слишком внезапная смерть[4].

Вечернее построение с оружием и по тревоге не было таким уж редким событием в батальоне. Вновь прибывшие, числом двадцать шесть человек, тоже не показывали своего удивления, хотя и сильно волновались: началось! Ведь прошло лишь три дня, как они здесь, и вот, похоже, все идут на какое-то серьезное дело.

Дежурный офицер доложил комбату, что третий батальон пятьдесят шестой бригады на развод построен, после чего комбат для пущей важности поднялся на трибуну. За ним следовал замполит и солдат из наряда по штабу. Происходило что-то вовсе необычное.

После паузы заговорил командир:

— Товарищи солдаты (с чего это вдруг товарищи)! Сегодня скончался Генеральный Секретарь Коммунистической партии Советского Союза, Председатель Президиума Верховного Совета Союза Советских Социалистических Республик Леонид Ильич Брежнев. Прошу всех снять головные уборы. Знамя приспустить.

По строю пронесся шорох срываемых шапок, в наступившей после тишине проскрипел трос со спускаемым над трибуной красным знаменем — дневальный по штабу от волнения не снял шапку, или так и должно быть по протоколу — кто его знает. Траурное молчание продлилось не больше положенной минуты, после чего над плацем разнесся голос комбата с вернувшимся привычным металлом:

— Батальо-о-он… Смир-рно! Слушай боевой приказ! Для предотвращения провокаций со стороны бандформирований объявляется готовность первой степени. Всем подразделениям подготовить боевую технику. Командирам рот и подразделений через пять минут прибыть в штаб для получения конкретных заданий. Вольно. Командуйте, лейтенант, — комбат спустился с трибуны и быстрым шагом пошёл прочь.

— Батальо-о-он… Смир-рно! Напра-нале-во! Шагом марш! — дежурный офицер быстро закончил развод и, в сопровождении дневального, побежал вслед за комбатом.

Новость была из ряда вон. Не Сталин, конечно, Дорогой Леонид Ильич, но такого события не было с того самого 53-го, чтоб глава помер на посту.

Уже на ротном разводе замполит говорил про угрозы оппозиции в стране, империализм, отпор агрессивным планам США, без особого энтузиазма, в ожидании возвращения командира роты из штаба. Потому что в чем заключается готовность первой степени в таком случае, было не понятно, вот он и говорил, что говорил. Не было такого случая, пока первый.

Ротный прервал замполита на полуслове, чему тот был только рад, и изложил задачу:

Экипажи первого взвода готовят машины, и остаются в парке, при машинах в резерве. Остальным оставаться в расположении роты, никому не раздеваться, можно спать, но при оружии.

Второй взвод остается в расположении роты, никому не раздеваться, можно спать, но при оружии. Механикам-водителям взвода прогреть машины.

БМД третьего взвода с экипажами и десантом из двух человек в каждой, занимают позиции с внешней стороны, вдоль стены к югу от расположения. Остальным оставаться в расположении роты, никому не раздеваться, можно спать, но при оружии.

Минометному взводу развернуть минометы непосредственно у расположения на восток. Установить пост возле каждого миномета. Остальным оставаться в расположении роты, никому не раздеваться, можно спать, но при оружии.

Ожидаются провокации со стороны мятежников.

Готовность продлится трое суток, по плану, в течение которых взвода будут меняться. Задача минометному взводу — постоянная.

Указанная диспозиция будет действовать по ночам, с 21.00 до 5.00 следующего дня.

Дневная задача будет поставлена на утреннем разводе.

Экипажам на позициях приказано выдать сухпаек из НЗ батальона.

Старшине роты получить сухпай на пищевом складе.

Всё. Приступить.

В небо периодически взлетали осветительные ракеты. Тогда Дубин напряженно вглядывался в скрывающуюся в темноте дорогу. Ничего не происходило. Только ДШК на сопке периодически плевался трассерами в ничто.

Позднее он никак не мог вспомнить, как они проехали на эту позицию через минное поле. Хотя, мины то всё сигнальные да противопехотные. Ничем БМДшке повредить не смогли бы. Но все равно некий абсурд в этом присутствовал. Ставить технику у этого прохода, посреди забора… Ещё более нелепо стояла машина ближе к стрельбищу. Там то чего ожидать? А маневр, в случае чего, крайне ограничен. МТЛБ артбатареи зачем-то загнали на стрельбище, перед гаубицами. Там снаружи горы. Могут минометы накрыть с них, но никакая атака невозможна. Видимо диспозиция для такого случая была разработана в каком-нибудь Генштабе в городе Москва, настолько она была нелепой. И комбат никак не мог этот план обойти. Тут дело государственной важности и рациональность отступает. Часть бронетехники расставили по периметру расположения, снаружи, два БТРа вообще светились на дороге, где из-за реки Логар их могла элементарно сжечь пара гранатометов. Но это потом, через время он подумал, а в этот момент его задача была наблюдать.

Ничего не происходило. Трассеры опять отлетели. Ракета осветила пространство. Пространство выглядело в этом свете как Марс или Нептун. Что-то из кино показалось. Про пыльные тропинки далёких планет и наши следы… Ничего не происходило.

Утренний развод проводил дежурный по батальону. Усилить посты, весь народ скорбит, американский империализм — вода.

Отменены все колонны. Ожидаются провокации. Американский империализм. Агрессия. Мозги затуманены бессонницей, но шевелятся помалу. Или Серёга, механик-водитель Дубина, своим тихим разговором с другом Костей, подсказывает:

— Ага. Жрачки уже нет, сигарет тоже. Колонн не будет. Совсем оху… Мне этот минтай с сухарями.

Костя ничего не ответил.

Молча, без песни, рота пошла в столовую. Строй редко гремел оружием. На столах лежала горка консервов и кучка сухарей. Через двадцать минут консервы остались нетронутыми. Сухари пропали.

Молча, без песни, рота пошла обратно.

Отвращение к минтаю в масле Дубин пронес на всю оставшуюся жизнь.

Так ничего и не произошло.

Ильич скрылся в могиле у кремлёвской стены.

Эпизод шестой: Шутка

Накрытый простынёй труп лежал в пяти метрах от входа в казарму. Дубин, поднимаясь на крыльцо, повернулся, посмотрел: это первый убитый. Замполит. Роты.

Жаловал его замполит и в Гайжюнае, другой, всё отвлекал на стенгазету. Хотя, какие таланты обнаружил этот странный старлей, здесь, за прошедшие тринадцать этих дней?

Дубин… Не понял.

Да, понял: свой человек, не армейский я. Как и он. Как его занесло в замполиты? Он меня даже с женой своей познакомил. Тот. В Гайжюнае.

И этот, тоже. Разговаривал. Как с человеком.

Почему?

Лежит. Мёртвый. Пока всё ещё траур. Леонид Ильич умер.

Дубин, поднявшись по ступенькам и минуя коридор, вошёл в кубрик.

— Один! Сигарету!!!

Дубин завалился на свою верхнюю койку. Не понимал до сих пор простого расклада, что он — дух. Один — это он. Некрас, миномётчик, как раз, увидев входящего Дубина, и замычал со своей койки.

— Ты чё, не понял, душара, — Некрас стащил его с верхнего яруса, и, затолкал ногами под нижнюю койку.

Витёк:

— Некрас, отвали. Это наш дух.

— Витя! А в морду?

— Так. — Тименбаев, — Некрас, чмо, отвали!

Некрас наклонился: «Ты, чадо, вешайся», — и ушёл спать.

Дубин выполз из-под койки Витька, тот пошевелил усиками:

— Спать! Пшёл.

Наутро, на разводе роты, труп замполита всё ещё лежал. Видать начальство никак не могло сформулировать причину смерти. Застрелился — не застрелился… Да и не застрелился, просто нарушение техники безопасности, что ли.

Дубин, вдруг, понял, что этот человек, курирующий его, третий взвод, защищал его.

Теперь он остался без защиты. Совсем один. Совсем без мамки.

Офицеры прикололись пострелять из пистолетиков своих, ненужных.

На стрельбище.

Замполит восьмой роты, старший лейтенант Виктор Кацоев, расстреляв, как ему показалось, всю обойму, улыбнулся про себя и приложил дуло к виску:

— Стреляюсь!

Шутка.

Эпизод седьмой: Дорогая мамочка

Дорогая мамочка!

Я спешу поздравить вас обоих с днем рождения, спешу, ибо это письмо навряд ли уже успеет в срок. Так получается, что все время времени ни на что не хватает. Это хуже всего — крутишься, как белка в колесе, и все равно всего сделать не успеваешь.

Здесь, в Афганистане, жизнь сурова и требовательна, и остаться человеком очень тяжело, по крайней мере, поначалу. Такая жизнь одних закаляет, других заставляет спускаться по наклонной плоскости все ниже и ниже до самого конца.

Кем же окажусь я? Хватит ли сил и воли и чувства собственного достоинства, чтобы продержаться здесь и не пойти ко дну?

Еще меня мучает…. Однажды ночью, я вышел на улицу и посмотрел на чистое небо. Там не было Большой Медведицы! Ее там просто не было! Млечный путь, Южный Крест, Зодиакальные созвездия, все есть, а Медведицы нет. Почему-то звездное небо у меня всегда ассоциировалось с ней. Небо Родины.

Это ностальгия. Порой хочется идти и идти все время на север сквозь мрак и холод, через мины и пули, грязь и голод! Удивительное чувство.

Я кончил.

Еще раз поздравляю.

P. S. Сообщи мой адрес моим друзьям, если они еще не получили мои письма. Кстати, а вы уже получали от меня письмо отсюда?

Пишите.

Прошло около месяца с того солнечного ноябрьского дня, когда они прибыли в Бараки. Время это, иначе как кошмаром Дубину позднее не вспоминалось. За эти дни ему ни разу не удалось выспаться, поесть досыта, да и просто нормально умыться.

На второй же день его полностью переодели: все, что не отобрали по дороге из Гардеза в батальон, и в самом Гардезе, сняли в ротной каптерке. Взамен выдали засаленное тряпье, которое поначалу одевать было противно, потом привык. Только голубой берет каким-то чудом удалось спрятать от всех шмонов в матраце, и он берег его как Кощей яйцо со своей смертью, как символ того, что жизнь, может быть, еще вернется.

С первой же оказией после траура по генсеку Ильина увезли в госпиталь с истощением и сильной дизентерией. Обратно он не вернулся. Дубин остался единственным молодым в третьем взводе. Соседи по кубрику — минометчики, тоже получили одного «специалиста». В отличие от Дубина, который был оператором-наводчиком, литовец Салюнас обучался на механика-водителя. Весь быт обрушился на них двоих. Вода, посуда, дрова, уголь, полы помыть, постирать, и, снова, по кругу: вода, посуда, дрова, уголь, помыть полы, постирать… А между этим:

— Оди-и-ин! Ко мне! — срываешься и бежишь между кроватями, — У тебя пять минут. Жду зажженную сигарету.

— Две! — несется с соседней кровати.

Курева в батальоне не было уже давно, как, впрочем, и нормальной пайки. Колонны не привозили ни того, ни другого с середины октября, а после того, как умер Брежнев, колонны вообще прекратились на время. И вот, срываешься куда-то в ночь, зная заранее, что желание обдолбанного дедушки неисполнимо. Первое время Дубин исправно носился по казарме и окрестностям в поисках сигарет. И, порой, даже находил. Но, скоро понял, в чем смысл заповеди Великого Кормчего: «Чем хуже, тем лучше». Если удавалось принести сигарету, то сразу и другие требовали того же. В итоге, все равно получаешь по шее, представляешь грудь к осмотру, отжимаешься, и т. п. И вот, спустя несколько дней, Дубин выбегал из кубрика с показным рвением, а, закрыв дверь, спокойно шел на улицу в какой-нибудь темный угол, где, переждав минут десять, возвращался назад ни с чем. Перенеся неизбежную экзекуцию, ложился спать. Если задержаться на улице подольше, то можно и вообще избежать издевательств: часто по прошествии 30–40 минут все уже спали.

Однажды, будучи дневальным, он убирал офицерский кубрик, где удалось украсть несколько пачек «Столичных». С тех пор, на какое-то время, проблема потеряла остроту, он даже поделился трофеем с земляком из сапёрного взвода из своего призыва.

Но, с наступлением холодов, появилась другая, гораздо худшая напасть: ночью сильно подмораживало и вода в водовозке, в полном соответствии с законами физики, превращалась в лед. Случаи, когда наутро не оставалось ничего даже в питьевом баке, не говоря уже об умывальном, приводили всех обитателей кубрика во вполне законное бешенство. На кого оно было направленно, дело известное. Они с Салюнасом пытались искать выход: сначала Дубин пробовал растапливать снег на печке. Получалось плохо — мутная, малопригодная для умывания, жидкость едва закрывала дно бака. За дорогой текла река Логар. Однажды он выскочил туда, минуя посты, набрал полный бак, но, возвращаясь, напоролся на растяжку, слава богу, мина оказалась сигнальной. Пока его не осветило полностью, часовой таки стрельнул пару раз, не попал… Дождавшись Дубина у прохода, он двинул несколько раз прикладом в спину:

— Вы, падлы, совсем оху…! А если бы я тебя застрелил, урод! — такой эксперимент никто больше повторять не стал.

Скоро завелись вши. Они были практически у всех, только в разном количестве. Зачуханные молодые быстро набирали их по максимуму. Иногда на прожарке казалось, что одежда шевелится. Из-за одного такого насекомого Дубин лишился берета. Когда он лежал на своей кровати в верхнем ярусе эта жирная вошь стала спускаться на паутине вниз, прямо на Витька. Он заметил ее и вскочил как ужаленный. Отчаянно отмахиваясь и ругаясь, сержант стащил Дубина вниз и заставил разобрать и вынести постель на мороз. Тут из матраса и выпал злосчастный берет, Дубин чуть не заплакал, а Витя схватил его и уставился выпученными глазами:

— Как тебя после этого называть? Дембеля уходят в панамах, а он берет затарил! Скажи, зачем он тебе, ну зачем???

— Я сразу понял, какое ты чмо, — вступил Тименбаев, вспомнив в очередной раз неудачную гримасу Дубина по поводу Ильина при первом знакомстве, — ухмыляется он! Посмотри на себя: на кого ты похож? Десантник хренов. Вот пошлю фотографию родителям, пусть увидят свое чадо.

Вид и вправду был очень плох: похудело абсолютно все тело, от головы до пяток. Потухший взгляд, лысый череп, обтянутый кожей, фигура, перетянутая ремнем до последней возможности (он успел быстро одеться, рассчитывая, что пока чем-то занят, бить не будут), всегда грязный, в почерневшем замасленном бушлате, рваные сапоги и шапка. И это все по стойке смирно. Освенцим. Правда и многие черпаки выглядели не лучше, а уж молодые все поголовно казались доходягами с зоны. Как можно выглядеть, если спишь 3–4 часа в сутки, ешь якобы чай с сухарями на завтрак, мента в томате с сухарями на обед, и его же, только в масле, и с теми же сухарями на ужин; а после шуршишь один за весь взвод…

От этой жизни периодически спасали наряды. Хуже — караул; лучше — в офицерской столовой или на КПП. Иногда в карауле, заступая на пост, Дубин сразу не находил своего автомата. Тогда хватал первый попавшийся. Обычно это проходило незамеченным, но в одну «прекрасную» ночь, во время его дежурства как раз на том посту, напротив речки, за дорогой поднялась стрельба возле КПП. Дубин немного высунулся за забор, и, разглядев вспышки выстрелов слева, открыл огонь в ту сторону. После нескольких коротких очередей, он сам попал под обстрел, причем дух бил почти в упор, с этого берега, с края дороги. Ослепленный и испуганный, он свалился спиной на землю, потом вскочил, и, подняв автомат над головой через прорезь в стене, выпустил, не целясь, сразу два магазина. Когда всё утихло, прибежал наряд, поднятый по тревоге: «Вы что тут, развлекаетесь? Спать не даете». За автомат на плече у Дубина схватился Ивашко, подсветив спичкой, разглядел номер. Это был его номер.

— Ну, видали! Ты че, гаденыш, чужое оружие хватаешь, а потом еще и палишь из него? Вернешься с поста, я тебе устрою веселую жизнь.

Освободиться от забот позволяли и боевые выезды. Правда, поначалу, их не было вообще: колонны не приходили, а после траура по Брене к ним приехала часть бригады на операцию. В чем она состояла, Дубин не понимал, его лишь радовали ставшие достаточно частыми встречи с друзьями, оставшимися служить в Гардезе. Был здесь и Михаил Колонович, и разведрота куда отобрали многих земляков. С Мишей они дружили ещё с военкомата, и сейчас виделись постоянно первые три дня операции. На третий день он, и еще шесть человек с выезда не вернулись: БМД, переезжая мост, упала в реку, похоронив всех, кто был внутри и на броне.

Дубина удивило отсутствие эмоций в душе, когда он узнал эту страшную новость. Еще почти не видя смерти, она уже стала для него абсолютно обыденным событием. И даже гибель друга на фоне всей этой жизни была воспринята не с горем, а лишь с грустью затуманенным недоеданием и недосыпанием мозгом.

Не прошло и недели, и по дороге на пост на сопке подорвался на противопехотке еще один знакомый из их команды, попавший в девятую роту. Глядя, как он лежит на носилках, посеченный осколками, весь в испарине, с непониманием во взгляде, с оторванной по колено ногой, Дубин и тут не мог понять, жалеет он его или завидует человеку, которого отправляют домой.

Эпизод восьмой: Ничего интересного

Раненного, с трудом поднимаясь в гору к дороге, несли вшестером на плащ-палатке. Он что-то бредил и, периодически приходя в себя, просил: ТИШЕ. Тихо просил.

И снова терял сознание.

Откуда он взялся — раненный, Дубин так и не понял, вроде и выстрела не было ни одного… Или за шумом мотора не услышал. Машины ранним утром собрались в поле на полдороги к Мухамед-Ага и ждали чего-то. Потом Серёга сказал, оторвавшись от шлема: «Иди, помоги, там кого-то выносят». В общем, никто не стрелял — снайпер один раз только, разве. Вот трёхсотый и образовался.

На дороге поджидал одинокий дежурный БТР, снятый с ночного охранения у комитета НДПА. Солдаты погрузили, БТР рванул в сторону батальона, задержавшегося Дубина обдало чёрным выхлопом, чуть не упал, и, только потом он увидел, что все остальные уже быстро возвращаются к бронегруппе.

Подошла небольшая колонна зелёных — афганской армии. На переднем танке сидели двое советников, их сразу выдавали русские морды под армейскими кепками иностранного образца. Встали рядом. Видать что-то не складывалось, начальство медлило. Что затевалось, Дубин и не знал. Он сбросил тулуп в люк, стало жарко после выноса тела и обратной пробежки, и, уселся на башню своей БМД. Мимо, к походной кухне, с котелком, быстро прошуршал дух из афганской колонны. Дух, которому на вид можно было дать лет сорок, перетянутый шнурком вместо ремня, выглядел довольно жалко. Дубин мысленно оглядел себя со стороны, и подумал, что выглядит он немногим лучше, но, ему пока лишь восемнадцать. Или девятнадцать… Неважно, с арифметикой нелады. Будем выкарабкиваться.

Как и все последние дни тянуло в сон. Серёга, обычно, на выездах на сопровождение колонн, устраивал ему физзарядку в виде отжиманий от дороги. Сейчас он отсутствовал. Дубин встряхнул головой, огляделся и обнаружил своего механика-водителя что-то докладывающего замкомбату. Тот выслушал, кивнул, и отвернулся. Серёга побежал к машине, залез на своё место, и, ничего не объясняя, завёл БМД, прогрел немного, развернулся почти на месте, и машина понеслась к дороге.

Что Лупов там наплёл Костенке за этот вояж, остаётся только догадываться, но, БМД, выскочив на асфальт, полетела к Мухамед-Ага. Дубин не успел даже надеть шлем, он так и остался сидеть на башне, судорожно удерживая руками автомат на люке, и зацепившись ногами за выступы внутри башни, чтобы не вывалиться на ухабах, пока на дорогу не въехали. На скорости он стал замерзать, и сполз внутрь.

До Мухамедки доехали минут за пятнадцать — двадцать. Там, остановившись у дувала, с обязательными старцами из «Белого Солнца пустыни» Серёга, который так Дубину ничего и не объяснил, а тот и не спрашивал уже, заглушил машину, вылез на броню и соскочил вниз. Дубин выполз на башню теперь в тулупе. Серёга о чём-то уже разговаривал с одним из старцев, присев на корточки. Тот, выслушав, только качнул головой, и, из противоположного дома вышли люди. Это были тоже немолодые мужчины, но, с короткими бородёнками, не такими как у старцев. Они сняли плоский запасной бак с солярой с задницы БМДшки, и стали сливать содержимое в свои ёмкости. Дубин подумал удивиться, но, посмотрев на механика-водителя, который улыбался чему-то, решил не вмешиваться.

Слили и расплатились чем-то. Лупов влез на тёплый мотор машины, достал запасённую сигарету «Black and White», своих «Памиров» и «Донских» мы не видели уже второй месяц, выпотрошил её на руку, раскрошил третью часть какой-то палочки в табак, и забил всё это обратно. С фильтром он тоже что-то сделал, Дубин не понял.

Вообще, разговаривать не хотелось. То, что Серёга творит какую-то хрень, он понял уже давно. Но, он, хоть и не дембель ещё, а только на него надежда у Дубина осталась. Уже бы сдох, если б Лупов не спасал своего молодого наводчика от других старослужащих.

Серёга медленно выкурил забитую смесь, посмотрел на Дубина просветлевшим взглядом, и сказал:

— ПОЕХАЛИ!

И махнул рукой.

Обратно БМД неслась словно птица. Феликс. Дубин так и остался сидеть на башне, укутавшись в тулуп. Холод уже не брал — взошедшее солнце в безоблачном небе…

Пригревало психологически.

Что-то рвануло сзади, и, вдобавок просвистело мимо.

Граната!!!

Слетая в башню, Дубин еще успел подумать: и мина!!!!!

Развернув башню влево, он стал поливать облысевшую зимой зелёнку из пулемёта. Но, поздно, засада уж взаду. Хотел ещё из пушки вякнуть для куража, но палец на кнопке выстрела остановило недавнее воспоминание с последнего заезда. Там Полтинник уводил колонну, а пешие группы в кишлаке за речкой Логар, напротив того же Мухамед-Ага, пешие группы и наши, и Царандоя и даже одна, Полтинника, нарвались на бой. И их, броню восьмой роты, кинули спасать пешеходов. В десант упали два-три царандоевца, один наш и двое из Полтинника, тронулись — всех вроде подобрали мы и другие машины. Отползаем. Дубин льёт из пулемёта, мост — не мост — две направляющие, а Дубин и не видит какой хлипкий мост, видит в прицеле духа с гранатомётом в окне второго этажа ближнего дувала, и выстрел! В себя!!! Сам тут же гранату в ответ и послал. Мимо. А машина то въехала уже на мост, и боковым выстрелом чуть не скинул Дубин её в пропасть.

Заорал тогда Лупов в шлем:

— Ты, ё… мать твою, урод чё на… нас всех! Совсем ох….!!! Падла! Приедем домой вые..!!!

Так и не стрельнул из пушки на этот раз.

Эпизод девятый: Так, таки так

Дубин мыл пол. В кубрике положено мыть пол раз в день. Вот дух Дубин, будучи ещё и дневальным, и мыл. Приближаясь к печке, он уткнулся головой в сапоги Кости. Костя и Серега, откосившие от нарядов, в которых стояла рота, возлежали на кроватях и курили что-то восточно-вонючее.

— Во, — сказал Серега, а ну пи…й сюда, — На, попробуй.

Первый косяк пошёл.

Дубин прикололся. Тряпка ходила туда-сюда, туда-сюда. В этих. Руках. И так, главное, медленно. Туда-сюда, туда-сюда. Эта. Тряпка. Раз — два. Три. Нет: раз — два. Раз — два. Раз — два.

Костя: «Гляди, он забалдел. Дубин, смирно!» Восклицательный знак — слишком грубо, так, типа, смирно.

Дубин встал на ноги и изобразил «смирно». Неважно изобразил.

— Так. Демьян. Бросил мыть пол, пошёл на КПП. Там такой сержант Тименбаев. Помнишь?

Дубин резво кивнул башкой и растянулся мордой в ухмылке.

— Вот, зови его сюда, скажи, что у нас есть. Всё, вперед.

Так, так, так. Ноги пошли, так, так, так, пошли ноги.

Репродуктор над казармой седьмой роты тоже говорил: Миллион, миллион, миллион, миллион, миллион алых роз. Из окна, из окна, из окна из окна, провал свалки напротив входа тоже пах.

Дубин бежал на КПП и гыгыкал, аки мерин.

Миллион, миллион, миллион, миллион, миллион алых роз. Это Алла Пугачева.

Миллион, миллион, миллион, миллион, миллион алых роз.

Миллион, миллион, миллион, миллион, миллион алых роз.

— Эй, сержант!

Тименбаев оглянулся, привстал со стула и быстро приблизился в полутумане:

— А, ну в глаза смотреть! Да ты обкуренный, да он обкуренный, глядите! — Наряд добро закивал в ответ.

— Сержант Тименбаев, становись! Смирно! Вольно!

Другой косяк, на сопровождении это было, чуть не убил: стал разряжать оружие, а патрон, таки забыл. С тех пор на войне не употреблял практически. А от сержанта Тименбаева Серега отмазал.

Так, таки, так.

Эпизод десятый: Желтуха

Есть ментовский УАЗик. А есть другое убожество — ПАЗик. Автобусик. Зеленый. С красным крестом в белом круге.

Дубин, уже месяц как слинявший из батальона с дистрофией и желтухой, пёрся куда-то, куда послали. Первая болезнь прошла за три дня на сытной больничной пище, вторая так просто не лечилась.

В ногах лежал человек. Какой человек — мёртвое тело. Человек, который лежал, был жёлтым. Был абсолютно жёлтым, коричневым. Человек, который лежал, умер от желтухи. Белирубин победил жизнь крупного парня на восемнадцатом году.

Из третьей инфекции до армейского морга было километров десять, как показалось в закрытом и тёмном кузове тихохода. Дубин и еще один больной исполняли роль грузчиков-гробовщиков. В однообразии жизни эта поездка была развлечением.

Хотя, однообразие недавно было нарушено разгрузкой самолета с медпрепаратами. Один из картонных ящиков оказался с повреждениями и из него удалось спереть целый мешок таблеток. Таблетки назывались «Феназепам», типа снотворное, но со смыслом. Смысл состоял в наркотическом воздействии.

Вечер следующего дня в модуле стал чем-то вроде комбинации ада с анекдотом. Большая половина больных откушала таблеток, причём количество принятого препарата колебалась от 15 до 60 за раз в один рот. И, с людьми случилось: кто-то бродил по коридорам, шатаясь от стены к стене и вытягивая вперед и в стороны руки — как в фильме про живых мертвецов. Повар из столовой час причитал о том, что уже три ночи, а ужин совсем не готов, пока не описался и не отрубился на полу, четверо придурков устроили игру в Рамс, при этом двое курнули косяка, а другие двое объелись колесами. Первые без перерыва ржали и тыкали в окружающее пальцами, вторые сидели мрачные, сосредоточенные и очень серьезные. Карты клали основательно, провожая их остекленевшими глазами. Дежурная сестра сидела возле своего любимого парня, который ударился в мазохизм: постоянно сдирал с себя трусы и норовил помочиться на всё кругом. Сестра, наконец, заплакала, любимый обоссал ей ноги, и удовлетворенно отвернулся в угол, сверкая белой задницей.

Дубин как раз вышел в коридор из палаты, когда в дверях появился начальник медчасти полковник медицинской службы Будиловский. Навстречу ему бросились со скоростью черепашек трое живых мертвецов, что-то шипя и шевеля верхними конечностями. Ноги им слабо подчинялись, помогали стены. Полковник изменившимся лицом быстро прошёл до поста медсестры, никого там не обнаружил, и еще быстрее вышел вон.

Караул из Полтинника построил всех больных прикладами автоматов. Каждого проверяли по глазам. Девять особо мрачных человек забрали на губу. Оттуда они не вернулись. Что с ними стало — неизвестно. Через три дня их видели в техпарке караула за чисткой моторов БМДшек, черных и забитых донельзя.

На следующий день оставшиеся участники кражи собрались на совет в курилке. Всё еще внушительный пакет с колесами решено было предать земле.

ПАЗик подъехал к палаткам морга. Желтого человека перенесли внутрь, на стол. Цинковые гробы вдоль «стен» были одеты в деревянные бушлаты.

Рядом строилось здание каменного морга. Натянутый на фасаде красный транспарант оптимистично трепетал:

«ЗАВЕРШИМ СТРОИТЕЛЬСТВО ОБЪЕКТА С ОПЕРЕЖЕНИЕМ СРОКОВ. ПЯТИЛЕТКУ ЗА ЧЕТЫРЕ ГОДА!»

Был четверг. С аэродрома взлетел «Чёрный тюльпан» и скрылся из виду.

Эпизод одиннадцатый: Кенгуру

— Один! Ко мне!

Ни «одного», кроме Дубина, в кубрике не оказалось. Не откликнуться — себе дороже. Отмороженный минометчик Некрасов — хуже… Даже не знаю, что может быть еще хуже.

— О, Митяй, — Пи…й в пекарню, пробило на жрачку.

— Некрас, но, поздно, или рано — они позже завтрашнее готовят, а сегодняшнее съели уже наверняка: уже отбой был, да и ужин в офицерской столовой прошёл давно. А если не будет белого хлеба? У меня есть сгущенка.

— Ты че, душара, бывшая, забыл, ты мне должен! Геры не привез из Кабула? Травись тут этой травкой. Сгущенка зае…. Все, пшёл! Разговорился. Душара. Скажи спасибо Сереге, а то бы урыл уже, Митяй, бы, тебя дважды или трижды. Студент. Пшёл. Хлеб то серый, влажный помнишь, чем нас в столовой? Я ж дембель, мне такое нельзя, да еще мясо кенгуру!

— Некрас, украли у меня в Гардезе три пакета — тебе вез, а ты так и не поверил. В Кабуле по три чека купил. Украли.

— Врешь, по три чека, врёшь, да отъе….сь, щас то хлеба давай, быра! А то кенгуру у меня изобразишь.

Мясом кенгуру обзывали ляжки каких-то горных козлов, которые в изобилии привезли в батальон с позапрошлой колонной. Мясо было резиновое, жесткое, и очень невкусное, хотя об кулинарных изысках все забыли уже с гражданки. Или это сайгаки были?

Темно, как в жопе у негра. Блин. Слава Богу, путь в пекарню знаком давно. Пекарем, уже главным, заделался наш человек, из учебки — Денис, такой же «студент» бывший. Дубин почти всегда мог с ним договориться, главное, не брать несколько буханок зараз. Его, Дениса, когда-то отморозило в Чирчике, под Ташкентом, однажды, с тех пор — пришибленный молчун.

Тогда, в Чирчике, он последним пришел, пьяным в ноль, на отправку в Афган, и выступил с клоунадой перед офицерством. С учетом того, что дальше Афгана не пошлют, его не стали оформлять в штрафбат. Его посадили в самолет, и скоро мы сели в Кабуле.

Потом мы сели в Гардезе.

Потом мы осели в Бараках.

Он стал духом хозвзвода, и в итоге главным пекарем батальона.

Карьера за полгода, однако.

— Денис, привет.

— Кто?

— Некрас.

— Ну, нету!

— Денис, это Некрас. Сегодня он меня уделает, а завтра к тебе придёт. Ты же знаешь, я не вру.

— … А ну встать! — Денис попинал ногами еще более молодых пекарей, — Ладно, сделаем. Подожди. Садись, и указал на мешки с мукой.

Дубин повернулся — куда сесть-то — мешки. Мешки. Серые мешки, с маркировкой:

МУКА РЖАНАЯ

1938 год

Склад УНКВД по Магаданской области.

УН/Ч 546815

Вот ты какой, оказывается, серый хлеб солдатский.

22 апреля 1983 года.

Эпизод двенадцатый: Белая лошадь

К шести часам утра все задействованные в операции машины третьего батальона пятьдесят шестой десантно-штурмовой бригады собрались неподалеку от Мухамед-Ага. Операция заключалась в том, чтобы бронетехникой батальона блокировать очередной кишлак. Кишлак своими силами прочешет местный полк Царандоя, забирая по дороге всех мужчин. После проверки их зачисляли в него же для прохождения срочной службы. Мужчинами считались все люди от 13 до 50-ти лет.

Такая мобилизация проводилась уже третью неделю с небольшими перерывами, и была обычной практикой набора новобранцев. Правда, успех подобных операций практически всегда впоследствии оборачивался неприятными последствиями: по прошествии месяца-двух, многие новообращенные солдаты народной милиции или армии, прихватив оружие и амуницию, уходили в горы. Одни бежали в Пакистан, другие пополняли ряды моджахедов…

Вскоре, получив задания и погрузив десант афганцев на броню, подразделения стали выдвигаться за реку, на юго-восток. Отдельно, без десанта, ушли 2 БТРД минометчиков. Им предстояло развернуться ближе к дороге, на восточном берегу речки, чтобы в случае чего прикрывать и участников облавы, и наблюдать за дорогой. Через полчаса на месте осталась только дымящаяся кухня с охранением и по одной машине каждого подразделения в ожидании горячего обеда, чтобы развести его по своим. От восьмой роты — 386-я БМДшка, с экипажем из шести человек: Сергей механиком, Дубин наводчиком, сержант Боровский командиром и трое солдат в десанте.

Уже день. Получили обед. Поехали. Дорога плавно стелилась под гусеницами машины. Все сидели тихо. В башне дымились казаны, и Дубин, спасаясь от запаха, выполз наружу. Около часа назад по рации сообщили, что первая БТРД с минометчиками подорвалась на фугасе. Погибли, кажется, все девять человек, или не все, об этом рация умолчала. Переехав мост, Серега сбавил скорость, внимательней осматривая путь. Люди продолжали хранить скорбное молчание.

Боровский, гневно поглаживал усы, когда машина поравнялась с местом трагедии. Возле раскорёженной БТРД лежали семь условных тел — семь кучек биомассы, всё, что удалось собрать после подрыва от семи человек. Передней машиной минометчиков командовал недавно прибывший новый командир взвода, сменщик из Бреста, который не знал, никакая падла офицер ему не объяснил, что во время войны все люди должны сидеть на броне, сверху, снаружи; все люки должны быть открыты… Кумулятивный заряд, в противном случае, размажет всех по стенкам, что и произошло. Остались живы лишь двое, которые и сидели на броне, потому что, в отличие от остальных, включая командира взвода, тоже молодых, пухли в этом аду уже почти полгода.

Дубин проводил взглядом оставшийся позади смертельный пейзаж. Вдали послышался гул приближавшихся вертолетов — Родина не оставляет своих мертвецов на чужбине.

Через минут примерно десять, впереди, на возвышенности, показались деревянные шесты устремленные в небо с разноцветными тряпками — одно из местных кладбищ. Когда Серега подъехал ближе, удалось разглядеть женскую фигуру у одной из могил. Это была пожилая, дородная афганка в одежде, отдаленно напоминавшей цыганскую, такая же пестрая, платок на голове и на поясе, с длинной широкой юбкой. Увидев приближающуюся БМДшку с шурави, она вдруг вскочила на ноги, и, потрясая в воздухе кулаками, что-то крича в воздух, с глазами полными слез и ненависти бросилась навстречу.

— Что она там вякает, падла.

— От наших там вообще ничего не осталось.

— Пасть ей, что ли заткнуть?! Пусть орёт там на своего аллаха…

Женщина бежала уже совсем рядом с машиной, которая с трудом ползла в гору. Боровский снял с люка автомат, но стрелять ему было неудобно — он сидел на месте пулемётчика с другого борта. Остальные продолжали выражать эмоции, но только на словах, и тон становился всё менее уверенным — сцена эта действовала подавляюще. В глазах и движениях сержанта, после первого порыва — он даже опустил предохранитель на одиночные, порыв вдруг тоже пропал. Ничего не сказав, он отвернулся, и стал смотреть куда-то вправо. Женщина споткнулась и упала на колени. Дубин оглянулся. Она так и осталась стоять в клубе пыли, поднятом набиравшей скорость БМДшкой. Она стояла и плакала в бессильном гневе. Несмотря на рев двигателя, Дубину показалось вдруг, что наступила мертвая тишина. Все молчали, опустив глаза, он почувствовал смятение в душе, подкатывали слезы. Он сполз в башню, скрылся от этого солнца, нестерпимо палящего в небе, от приближавшихся ненавистных гор, от этого плоскогорья с его кишлаками, от этих людей, сидящих вокруг, от себя самого, тоже бессильного изменить хоть что-то…

Рота занимала позиции к югу от кишлака. Скоро или не скоро, он не понимал, достигли первого поста. Дубин достал хлеб, казан и отдал молодым второго взвода. Подумать о том, что казан необходимо вернуть, что все должны переложить еду в свою посуду не пришла ему в голову, да и увиденное подействовало так, что думать о чем-либо было не под силу. Казанов и было как раз три, по числу взводов роты, участвовавших в войне — минометный взвод остался в расположении. В чувство его привел Хрунов, видевший всё, когда они остановились возле своих, возле постов третьего взвода:

— Это ты раздавал обед? А где вся посуда?

— Им не было куда ложить.

— И что, ты им оставил наши казаны? Мудак, если к ужину все не будут на месте, я тебя лично вые… Если ты думаешь, что дедушки будут ходить по кубрикам и собирать казаны, то ты очень сильно ошибаешься. Свободен.

Дубин, наконец, понял, что нажил себе очень большие проблемы. Его машина уже заняла свою позицию. Он, поправил на плече автомат и, медленно пошёл к ней, размышляя о том, что здесь надо забыть о чужих горестях и страданиях, в противном случае, они обрушиваются на тебя, иногда с самых неожиданных сторон.

Операция проходила спокойно. Порой вдалеке вспыхивала стрельба, но не надолго, и, похоже, без всякого серьезного повода. По рации шли обычные переговоры между командирами групп и батальонным начальством. Серега ушёл раскумариться с Костей, и так у него и застрял. Все было тихо. Солнце, повернувшее уже к закату, нагрело броню. Дубин задремал в своей машине. Сзади давно уже спали Дима и Пашин. Всех разбудили близкие короткие очереди. Дубин прильнул к прицелу: на поле, разделявшем дома и оцепление, скакала появившаяся неизвестно откуда стреноженная белая лошадь. Вокруг нее взлетали серой пылью фонтанчики впивавшихся в землю пуль. Кто-то с шумом взобрался на броню — сверху появилась голова Боровского:

— А ну вылазь. Дай и я поприкалываюсь.

Когда Дубин, еще не совсем пришедший в себя, оказался снаружи, лошадь, подгоняемая огнем, который отрезал ей отход к кишлаку и в стороны, заставлял ее метаться, но все же идти на пулеметы, приблизилась к цепи уже метров на пятьдесят. На крупе появились первые пулевые раны, она затрясла головой, заржала, и кинулась назад, к кишлаку, попав прямо под очередь. Тогда, она отскочила опять к цепи машин, уже вся обливаясь кровью. Дубин больше не мог и не хотел на это смотреть, и, не зная куда податься, просто отвернулся. Расстрел продолжался еще минут десять. Почти всё это время лошадь издавала какие-то звуки, не ржанье, какие-то все затихавшие хрипы и стоны.

Приказ сворачиваться поступил перед сумерками. Серёга давал задний ход, а Дубин никак не мог оторвать взгляда от лежащей в грязи туши — никаких признаков белой масти на ней не осталось. Тело было буквально разрублено из нескольких ПКТ и стало бурым, с редким вкраплением алого.

Эпизод тринадцатый: 20 000 афгани

— Слушай, все чисто. Мы сами складировали эти консервы. Тебе главное нас не заметить. А недостачи не заметит никто.

— Я не знаю, да и мне это надо?

— Тебе отвалим 20 000 афгани, на дембель обеспечим.

— Какой дембель? До него еще… Куда я всё это дену. Здесь и сейчас? — НАХРЕНА МНЕ ЭТИ ДЕНЬГИ!

— Деньги, завсегда пригодятся, дорогой.

«Вот это, бред», — подумал Дубин, — «Куда мне здесь эти убогие деньги? Разве на героин? Так он мне и не нужен. Разве на дембель? Так он через год, если не позже. Деньги ничего не значат. Афгани? Вообще не деньги, не понимаю. Плавки, сигареты, гашиш и косметический набор для бабы какой, нету такой у меня. Из караванов всё. Которые сжигаем».

— Не, товарищ прапорщик, не знаю.

— Да ты подумай, — прапор покрылся пятнами на лице, и явно хотел стукнуть этого придурка по кумполу, — 20 000 афгани — это почти 200 долларов!

Дубин вспомнил Инглика: 1 $=3 р. 200 $ = 600 р. Почти.

Позднее Инглик, чемпион Европы по биатлону и единственный знакомый валютчик — тогда, расстрелял турков в Берлине, восемь, сел в немецкую тюрьму, где и был убит.

Позднее. Уже в девяностых. Воспоминание из будущего.

— Товарищ прапорщик, я не знаю. Обращайтесь позже, и не ко мне. Я не знаю.

— Короче, договорились. Ты, главное не ссы. Всем надо жить. Вот этот полезет, — он указал на стоящего поодаль солдата.

Прапор из хозвзвода развернулся и пошёл к себе. Уверенный в себе, он себе уже всё решил.

Только что кончился развод на караул, Дубин и Ташик Рамшанов были назначены на ночной пост охраны склада с продовольствием (два срока по четыре часа на каждого). Прапор выбрал Дубина. Ташик и чурка узбекская, да и дембель уже. Не стал связываться.

В четыре часа ночи в караулку влетел Рамшанов. Без автомата. Он трясся, весь в слезах, как девица и не смог говорить по-русски.

— Там, там, — он тыкал пальцем в сторону поста, — там!!!!!

— Что там?! — начальником караула был ротный, старший лейтенант Контио, — Что ты лепечешь, Ташик?!

— Там, там, — я думал, душман — он чёрный!

— Так, Хрунов, убери его. Караул в ружье.

Зам. начальника караула Хрунов схватил Рамшанова за шкирку, и потащил в спальное помещение: «Караул! В ружье!»

Дубин поднял голову с топчана и увидел Ташика, который повалился у него в ногах в спазмах от слез. Сон слетел, он не хотел верить, неужели?! Вот придурок этот прапор!

Возле склада валялась приставная лестница, и лежало тело расстрелянного солдатика. Ташик постарался, очередь разрубила тело. Почти в упор.

Прапор не знал, что Рамшанов решил стоять вторым, и попросил Дубина об обмене.

Надо было доложить. Не доложил.

Еще одна смерть на моей совести…

_______________________________________________________

Убит был в тот день рядовой Данилов:

Рядовой Данилов — спешились на операции, кажется на зимних «Бараках», в один из очередных бестолковых дней операции. С нами пулеметчики были, их БТРД не брали, шуму много. Посчитались, мне Витя Осетров докладывает:

— Нет Данилова.

Заглядываем за БТР — лежит родимый без сознания. Припал к глушителю и надышался угарных газов. Оставили его «на броне». Подходим к «зеленке». Выстрел, у меня Саша Немзоров — пулеметчик падает, пуля прямо в лоб, снайпер. «Оторвались» на духах, около десятка пленных взяли.

Группа Костенко, замкомбата, попалась по пути, он всегда один «работал», я доложил ему обстановку. Он «посоветовал», и показал как надо «работать» с пленными. После его самостоятельных «рейдов» не одна сотня мирных дехкан пополнила ряды «духов» с соответствующим к нам отношением.

Взвод вызывает меня на комсомольское собрание после операции. Решение — рядового Данилова за трусость в хозвзвод перевести, мы ему не доверяем. Никуда не деться, перевели.

Через несколько месяцев его часовой восьмерки убил. Ночью. Когда он грабил продовольственный склад батальона.

А до этого, тем же днём, колонна проходила на Гардез. И у меня «молодой» Болдов в сад за яблоками за дорогу полез, на противопехотке подорвался, ступню оторвало: увидел комбата и деру в сторону сопки. Мы его на БМДшке доставали с минного поля.

Утром на построении комбат начал с хозвзвода. Сначала письмо какого-то бойца зачитал, батальон стоял «ржал»: «Лежу на трупе убитого друга и пишу любимая тебе письмо…. и т. д.». Потом приказал из санчасти вынести Данилова: «Вот товарищи бойцы, воровать у своих же нехорошо, а это….. воровало, был бы Союз, часовой 10 суток отпуска получил. Я вам говорил, что в сад за яблоками ходить не надо? А вот это…. ходило, выведите Болдова».

Вертушки были уже на подходе, вскоре их обоих увезли. — Прим. Александра Тумаха, командира третьего взвода 7-й Десантно-штурмовой роты.

Второе: ко мне подходил с разговором таки не прапорщик, а сверхсрочник хозвзвода. Но, чтоб соединить два сюжета: этот, и следующего рассказа (Тревога), вывел двух разных человек в одном образе. — Прим. автора.

Эпизод четырнадцатый: Тревога

Рота была поднята по тревоге внезапно.

Сказано глупо.

Просто внезапность объяснялась не войной, что было бы понятно, а чем-то иным. Весь личный состав вернули с различных работ, механиков-водителей из техпарка; даже наряд по роте стоял в строю у входа в казарму, включая дневального с тумбочки, без оружия. То есть рота была построена целиком, во главе с командиром, который и сам стоял недовольный и в недоумении. Построение объявил замполит батальона, чмо, которое позволить себе такое вообще-то не могло.

И что это?

Из мрака казармы, с другого ее конца вдруг появились неясные фигуры офицеров и штатских: это были — этот самый замполит батальона, с ним какой-то незнакомый полковник — невидаль какая в батальоне, где командиром был майор, советник губернатора Логара из Мухамед-Ага (офицер наш, но одетый в афганскую форму), один знакомый всем ХАДовец, который зыркал на строй, и всячески пытался дать нам понять, и мимикой лица, и руками — как-то, что он здесь совершенно ни при делах, трое штатских афганцев — бабаёв и несколько основательно вооруженных солдат. Солдаты были не из батальона. В батальоне оставалось человек двести всего, так что все, уж друг друга знали в лицо. Эти сытые морды явились из другого мира, наверное, с полковником, который встал на ступенях казармы, между гильз, изображавших урны. Потом он обернулся, и что-то тихо приказал мордам, те снова растворились во тьме казармы.

Рядом с Дубиным, в строю — Костя и Серега:

— Так. Кубрики пошли шмонать. Что за беспредел?! — Серега посмотрел на Костю, человека близкого к Костенко, замкомбату.

— Ничё не понимаю. Может Апрельская революция? Ведь апрель.

Дубин оглянулся на казарму седьмой роты. Там тоже стоял строй этой самой роты и взводов АГС/ЗРВ.

— Посмотрите что сзади. То ж самое. И пришли эти демоны со стороны Минбатареи и девятой роты. Никого не видно нигде — глядите.

— Так, ну и было уже понятно, кого-то ищут, двинься, — Костя стал медленно перестраиваться, приближаясь к ротному, Серега наклонился к командиру взвода, благо тот стоял в передней шеренге.

Замполит батальона скомандовал — смирно, и, скомандовал: первая шеренга шаг вперед, вольно.

Офицеры тоже — скомандовал замполит батальона. Трое штатских афганцев прошли сначала первый ряд, потом второй, потом и его подвинули, третий, четвёртый. И закачали головами как ишаки, показывая полковнику что, нет. Никого не узнали.

Полковник сплюнул под ноги:

— Майор, распорядитесь, — к замполиту.

— Дальше, — к своим солдатам, советнику, ХАДовцу и афганцам.

— Товарищ майор, что происходит, — комроты подступил к замполиту. — Это что?!! — офицеры отошли в сторону.

— Контио, успокойтесь, вчера, помните, была колонна. В нашем кишлаке, на въезде, кто-то ограбил дукан, и, мало того, убил дуканщика и его помощника. А дуканщик оказался родственником жены Бабрака Кармаля! Ситуация серьёзная, подозревают кого-то из наших. Так что у Вас свидетели никого не нашли, успокойтесь. Просто дождитесь конца проверки. Рота должна стоять перед расположением до особого распоряжения. Всё. Мне пора, — замполит затрусил за уходившим к седьмой роте полковником и его разношёрстным сопровождением.

Дальше все по шаблону — прилетели вертушки. Под конвоем вели прапора хозвзвода и его водителя. Прапор опять покрылся пятнами на лице. Это был тот самый прапор. Сука, — подумал Дубин, — неймется тебе. Что ж я тебя не сдал? Еще двух людёв замочил!

Серега отвернулся, и громко, ни к кому не обращаясь, заметил: «Ну, вооще нас тут за мясо держат! Шмон, эти уроды сквозь строй ходят, кто??? Духи!!!»

— Молчать, разойдись, — Контио развернулся и исчез в офицерском кубрике.

* * *

Трибунал водителя признал невиновным: тот выполнял приказ своего прямого начальника, сидел за рулем. Прапорщика расстреляли[5].

Эпизод пятнадцатый: Тени в раю

Не задалось с самого начала. Засада уехала три дня назад. По разведданным караван должен был пройти в четверг. Но была уже ночь с субботы на воскресенье, а новости не поступали. Все, кто должен был участвовать в эвакуации засады и облаве — бронегруппа, уже три ночи спали в технике в ожидании приказа выдвигаться.

В четыре часа утра наконец объявили готовность. Спросонья кто-то задел заряженный пулемет, и очередь трассеров впилась в землю. Прогрохотало, будь здоров, ни с того ни с сего.

Что было с засадой, никто по рации не сказал: то ли они накрыли караван, то ли их кто обнаружил…

Сначала пошёл танк. Вот уже два месяца к батальону был придан танковый взвод из трех машин. Танкисты все это время не занимались ничем, кроме ремонта. Они ремонтировали и ремонтировали, ремонтировали и ремонтировали. Вот, отремонтировали один танк. Он выехал за ворота и встал. По рации все услышали доклад:

— «Флейта», «Флейта», я «Витязь». Я заглох!

Танк докладывал замкомбату что он лох. Повторил еще:

— «Флейта», «Флейта», я «Витязь». Я заглох!

Дубин развеселился. Хороший будильник проехал и встал.

— «Витязь», я «Флейта». НА СВАЛКУ! — Костенко тоже видать порадовался.

БТРы седьмой роты ушли первыми. Они забирали засаду, БМДшки восьмой и девятой построились в колонну, и мимо танка медленно тронулись. Освистываемые танкисты, уже ремонтировали танк. Машины восьмой и девятой роты, вместе с Царандоем, который должен был подъехать чуть позже, блокировали кишлак к югу от батальона, ближе к Гардезу, возле которого находилась засада.

Командир взвода сам залез на башню, пересадив Дубина в десант, вместе со снайпером Димой. На командирском месте сидел сержант Боровский, и на месте пулеметчика старшина роты Хрунов. Золотой состав третьего взвода восьмой роты, Серега водилой, не было только Кости, он уже давно воевал вместе с замкомбатом. Себя Дубин в этот состав зачислять стеснялся, но то, что из пушки стрелял как Дима из своей СВДшки, мог без ложной скромности сказать уже давно.

Все разделились. Машина неслась по вспаханному полю. Вдалеке справа возвышалась сопка с пресловутым ДШК. Впереди лежал кишлак, за которым скрывались Бараки. Их позиция была на возвышенности, возвышенность медленно приближалась.

В поле трудился крестьянин. Он махал мотыгой без устали, и обернулся только на рёв мотора. Тогда он махнул мотыгой еще три раза, положил инструмент, поднял винтовку и, перезаряжая, выстрелил три раза.

Вечная цифра три!

Он выстрелил три раза и бросился бежать. Дубин инстинктивно подхватил автомат, Дима его одернул:

— Ты куда? — стрелять мешали комвзвода и Боровский. Они сами пустили несколько очередей вслед убегающему крестьянину.

— Ты ж думай. Своих бы закосил! — Дима долго не мог успокоиться.

— Да нет, я даже предохранитель не опустил. Так, сработало, — Дубин и сам удивился своей реакции: автомат взлетел в руках как будто сам. Он сначала прицелился, а потом подумал. Сам как автомат.

С возвышенности открывался вид на долину. Этот вид он видел впервые. Горы вдалеке скрывались в голубой дымке.

Все ушли. Серега как обычно к Косте, раскумариться с утра, комвзвода командовать взводом, остальные спустились в ближайший дувал. Дубин сидел один в башне как баран на горной вершине и разглядывал окрестности. Снизу развертывались афганцы из Царандоя. Они что-то строились и расходились в разные стороны. Так все было тихо. По рации сказали, что засада была таки успешной, караван закидали гранатами. Духи устроили привал прямо под дувалом с засадой. Всё было очень просто. Люди, верблюды и лошади остались на месте. Без движения. Все были убиты. Все наши уже вернулись без потерь. Операцию можно было назвать успешной.

Дубин подумал о лошадях и верблюдах.

И о людях.

Прильнув в очередной раз к прицелу, он разглядел километров за пять-семь три фигуры. Понять идут они сюда, или наоборот, уходят отсюда, было невозможно. Было лишь понятно, что это мужчины. Один из них с длинной белой бородой — чисто мулла.

Вот читатель, что бы ты сделал, увидев в прицел трёх мужиков?

Дубин поднял пушку до максимума и выпустил первый снаряд. Потом второй. Потом третий.

— Кто там палит без причины, — комвзвода прорезался в наушниках шлема.

— Товарищ лейтенант, это 386-я. Вижу троих духов.

— А. А я то думал. Продолжай.

Снаряды не долетали. Когда Дубин понял, что мужики приближаются, ему было уже всё равно. Азарт овладел человеком.

Он вкладывал все новые снаряды в ненасытное горло пушки и целился всё точнее.

Один мужик повернул назад и стал убегать. Второй упал, или спрятался, Дубин оставил его в покое. Третий остановился и поднял руки к небу. Он не изображал, что он сдается, он стал молиться. Тут уж и Дубин осёкся. Последняя граната улетела в сторону повернутого к Востоку человека и разорвалась метрах в тридцати, Дубин затих. К молящемуся уже бежали царандоевцы. Азарт отступил, и Дубин решил больше не смотреть в прицел. Что это было?

Нахрена мне эти. Да пошли они! Все!

Вот сижу в облаве и стреляю. Так надо. Так надо.

Убил, что ль второго? Да нет. Спрятался. Не убил. Не убил.

Проснувшаяся в голове интеллигентская гадость пыталась мучить. Дубин достал галету из сухпая. И прильнул к прицелу. И, тут же отвалился назад. Пошли они все!

— И что ты тут устроил? — Серега взобрался на башню, — ладно, не рассказывай. Стрелок. Кутузау. Вон дувал внизу видишь? Там все наши. Какой-то местный интеллигент чаем с ватрушками угощает. Иди, я сам посижу.

Во дворе дувала была расстелена скатерть-самобранка. Молодой афганец с опрятными усиками разносил чай. Вокруг, как чистые баи возлегали все наши герои. Боровский покручивал свой ус и дул в зеленый чай как будто сам был самоваром. Афганец немного говорил по-русски. Было весело. На скатерти лежали угощения, от которых у Дубина потекли эти. Во рту, которые. Слюни, не слюнки, слюни! И как потекли!

Афганец что-то говорил и говорил, а Дубин вдруг почувствовал такой расслабон. Как домой попал. Все вдруг стали такими милыми и хорошими, глаза смыкались. Хотелось упасть и заснуть в приступе счастья. Он взял лепёшку и оглядел стол.

Это что, рай?

Через время в ворота влетел Серега:

— Кто тут за радиста?! Вы чё, охренели?!! Быстро в машину. Щас артиллерия все это накроет нахрен! Расселись тут.

Дубин невольно задержался в воротах и посмотрел в глаза афганцу. Тот стоял растерянный.

Эпизод шестнадцатый: Караул

Развод скрылся в темноте. Дубин остался на посту в тех. парке. На этот раз караул обещал быть наполненным событиями, потому что стояла глубокая ночь — время охоты.

Колонна с продуктами, которая должна была проследовать в Гардез, подъехала к батальону уже в сумерках, и, начальство, не рискуя отправлять её на ночь глядя, оставило колонну в расположении батальона. Силуэты КАМАЗов вырисовывались невдалеке. Они стояли двумя рядами в зоне действия его, и соседнего поста у ворот и склада ГСМ, заполняя собой большую часть парка.

Такая халява на долю восьмой роты выпала впервые: ночует колонна с продуктами, а она в карауле. Подобные случаи вообще были редки, чтобы машины не прошли за день расстояние от Кабула до Гардеза. В этот раз, нападения начались ещё не доезжая до Мухамед-Ага, в зоне ответственности сопровождения из Кабула. Наши тоже не смогли принять колонну вовремя: саперы натыкались на мины чуть ли не на каждом шагу. В итоге седьмая рота добралась до места передачи с опозданием на три часа, и, пришлось ждать еще час, пока возле сопки, на полпути от Мухамедки до батальона, шёл бой — духи атаковали две пешие группы девятой роты и обстреляли БТРД взвода АГС.

Водители ночевали в машинах, но это не представляло собой большого препятствия. Скоро от караулки пришли три «штурмовые группы» — молодые по двое, у одного в руках была небольшая лестница. Караульный должен был следить, чтобы не появился никто посторонний, не из их наряда, и чтобы добыча распределялась по возможности справедливо между взводами. Дубин открыл задние люки своей, и по одной БМД каждого взвода (их специально оставили незапертыми). Машины стали заполняться мешками с луком и картошкой, коробками с тушёнкой и рыбными консервами. Проникнувшись азартом, он и сам скоро полез по лестнице на один тентованный КАМАЗ, проделал ножом дыру, и, нащупав внутри какие-то банки, стал их вытягивать по одной, складывая за ворот бушлата. Продолжалось это не долго: засунув в очередной раз руку, он схватил новую банку, но внутри кто-то задержал его за запястье. Дубин рванулся, и, едва не рухнув со ступеньки, сумел высвободиться, не выпустив трофей. Внутри, водитель-чурка приглушённо выругался по-своему и замолк. Это маленькое происшествие охладило пыл, и заставило вспомнить что он, как-никак на посту.

Молодые продолжили промысел, когда класть продукты стало некуда, они закрыли все люки и растворились в темноте.

Эпизод семнадцатый: Снова жгут наливники в Мухамедке…

(В соавторстве с Павлом Андреевым)

Глава написана под впечатлением и с использованием отрывков из рассказа Павла Андреева «Чирик». Глава является лишь вольной реконструкцией событий. Я в тот день, 1 июня 1983 года, стоял в наряде по роте и на сопровождении не был. Описанное Павлом Андреевым, происходило примерно там же, только годом позднее — 31 мая 1984 года. БТР № 372 Чирика (Сергея Иванова), с установленным на нём вертолётным НУРСом, так же входил в состав седьмой роты. Слишком большая схожесть этих двух разных трагедий позволяет мне, с позволения Павла, совместить их в одном рассказе.

— У меня было две возможности умереть — обе я упустил. Чего мне еще бояться в этой жизни? — Сергей открывает дембельский альбом и протягивает мне пожелтевший от времени листок, исписанный неразборчивым докторским почерком.

— Что это?

— Мой последний приговор: меня сожгли в БТРе — гранатомет, прямое попадание. Читай.

В мире, где мы живем, предыдущие события являются причиной последующих. Время идет только в одну сторону. Чтобы осколок гранаты попал в голову человека, требуется, чтобы в одной и той же точке пространства и в одно и то же время оказались осколок и человек. Интервалы между положениями головы и осколка в пространстве и во времени в тот момент должны быть равны нулю. Заметьте: оба эти интервала должны быть равны именно нулю, потому что, в ином случае, ранения не произойдет! При этом интервал времени существует сам по себе, а интервал пространства сам по себе.

Но взрыв швыряет человека в мир, где интервал между этими двумя событиями (взрывом и попаданием осколка в голову) дробится на составляющие — кроме пространства в него теперь входит время, умноженное на скорость света, причем со знаком «минус». При этом взаимодействуют два обстоятельства: во-первых — пространство и время, а во-вторых (это делал знак «минус») — предыдущие события начинают определять ход последующих. Теперь взрыв, как причина, для осколков имеет иное значение, чем для раненного ими человека.

Интервал пространства становится равен нулю, а время нулю не равно — через мертвое неподвижное тело стремительно проносится непрерывный поток прожитых человеком мгновений. Прошлое, медленно уходя, уступает место будущему — смерти. Время растягивается, стремительно сужая пространство для затухающего сознания.

Пустота. Ни звука, ни движения. Всепоглощающая, черная пустота. Тело словно висит в этом черном вакууме. Любое движение грозит потерей равновесия и падением в пустоту. Страха нет. Нет боли. Нет ощущения времени и пространства. Нет ничего, даже мыслей. Словно, внезапно проснувшись ночью, лежа в темноте, никак не можешь осознать, в каком положении находится твое тело.

Первыми ранним утром тронулись сапёры на танке и второй взвод седьмой роты на трёх БТРах, за ними, на расстоянии видимости, пошли машины восьмой роты. Их посты выстраивались ближе всего к батальону, не доезжая до ущелья Вагджан. Затем к воротам техпарка запылила и девятая. Проехав кишлак Суфла, Дубин зарядил пулемёт, вставил гранату в орудие, и только после этого взобрался на башню БМДэхи. Двигались довольно медленно — сапёры вели впереди свой поиск.

Через какое-то время 386-я остановилась на обочине, обозначая собой пост, пятеро человек из десанта во главе с Хруновым цепочкой двинулась назад — к машине командира второго взвода Лещишина: они вливались в его пешую группу. В это время мимо прошли машины минбатареи. Совсем недавно вместе с новыми БМДшками в батальон поступили четыре Самоходных Артиллерийских Установки НОНА и миномётчики сменили свои БТРД и обычные миномёты полкового калибра на них, чему были несказанно рады. Невдалеке от машины Дубина они съехали с дороги в укромную низину и, подняв хоботы пушек градусов на 70, встали там рядком по диагонали. Взвод АГС и артиллеристы были в нарядах по батальону, так что в случае чего вся ответственность за огневую поддержку сегодня ложилась на эти четыре самоходки и на два имевшихся в батальоне ГРАДа. А, вот ещё пара крокодилов пробарражировала в двадцати-тридцати метрах над дорогой в сторону Мухамед-Ага.

Замыкающие колонну боевой техники шесть БТРов седьмой роты загудели мимо. На броне 372-го, среди других Дубин разглядел давнего знакомого по учебке — Чирика. Они особо не дружили никогда с Сергеем, да и общение между солдатами разных подразделений было довольно затруднено монотонной насыщенностью ежедневности: нарядами, сопровождениями, операциями и просто распорядком жизни и работ. Но Дубин на этот раз почему-то поднял руку и приветственно помахал Чирику. Тот в ответ снял панаму и, улыбнувшись, подмигнул.

Наконец пропылил последний БТР, и наступила относительная тишина. Теперь предстояло ждать колонну из Гардеза, которая была пока только где-то на полпути от перевала к батальону и потом встречать кабульскую колонну с горючим и боеприпасами для бригады.

Скорость течения времени в обыденной жизни прямо пропорциональна длительности прожитого. У кого было время заниматься столь странными подсчетами? В сознании всплывают последние «кадры», запечатленные на видеопленке памяти. Мысленно монтируя их, каждый раз начинаешь с одного и того же момента.

Взрыв управляемого фугаса с корнем вырывает правое колесо бронетранспортера вместе с редуктором. Звуковая волна на мгновение сметает звуки перестрелки. Возникает пауза — иллюзия тишины. Двигающийся по инерции восьмиметровый бронетранспортер разворачивает посреди дороги. Машина, клюнув носом, замирает в облаке дыма и пыли. Через мгновение стрельба возобновляется — водитель подбитого бронетранспортера с открытым переломом правой голени и трое бойцов, контуженных взрывом, продолжают отстреливаться.

Афганец, прячась за валунами, почти вплотную подкрадывается к подбитой машине. Вставив похожую на булаву жонглера гранату в трубу РПГ, прижавшись спиной к камню, он несколько секунд ждет удобного момента для выстрела. Дождавшись небольшой паузы в перестрелке, он быстро приподнимает заряженный гранатомет на правое плечо и, развернувшись в сторону подбитой машины, стреляет, по привычке широко открывая рот.

При ударе кумулятивной гранаты о броню сработал пьезовзрыватель. Его электрический импульс вызвал одновременную детонацию заряда по всей наружной поверхности полой сферы гранаты. Возникла детонационная волна, выбросившая по линии выстрела деформированную взрывом дюралевую облицовку кумулятивной полости. Образовался сходящийся со скоростью четыре километра в секунду поток расплавленного металла. При ударе струи в преграду давление в области контакта с броней достигло почти миллиона атмосфер.

С внутренней стороны брони, от точки схождения расплавленного потока, вырос массивный пузырь, в который перешла большая часть массы расплавленной брони — с наружной стороны его выдавливала высокоскоростная кумулятивная струя. В месте соударения броня превратилась в сгусток металла, расплавленный до состояния жидкости. Ее механическая прочность уже не оказывала никакого влияния на глубину проникновения гранаты. В условиях, порожденных взрывом, эти параметры мало что значили, равно как и жизнь людей.

Пузырь расплавленного металла лопнул, словно натертая до крови мозоль. Брызнул сноп раскаленных осколков, полилась кровь.

Сноп раскаленных осколков, брызнувшая кровь, вдруг неожиданно всасываются назад, в раскаленный пузырь, вздувшийся на правом борту брони. Жидкий металл «пузыря», стремительно остывая, мгновенно переходит из жидкого состояния в твердое. Восстановившая свои свойства броня отталкивает кумулятивную струю.

Огненный чулок детонационной волны сворачивается вдоль линии выстрела в маленькую пластмассовую головку пьезовзрывателя.

Из облака осколков деформированной взрывом дюралевой облицовки кумулятивной полости гранаты выстреливает молния электрического разряда.

Неяркая вспышка — и все осколки вдруг, изменив свое движение на обратное, собираются в точке взрыва, воссоздавая первоначальный облик гранаты РПГ.

Колонна пустых наливников наконец-то прошла мимо постов седьмой роты на север, на Кабул. На сей раз взвод Чирика был почему-то выдвинут за Мухамедку, в зону, где работу по сопровождению осуществляла пехота из Кабула. Чирик, оставив молодого за пулемётами, вылез из башни БТРа в салон и, через люк, на волю. Спрыгнул на асфальт размять ноги.

С сопки позади едва видимыми точками спускаются пешие группы мотострелков.

— Эй, Колян, а ну кинь бинокль! — Чирик успел уже поприседать и изобразить зарядку руками.

— Лови, — Колян высунул голову из люка и бросил прибор.

В бинокле группы пехоты были ГОРАЗДО ближе. Все солдаты были в касках и брониках. Они сходили цепочками к своим машинам.

— Слыш, Колян, во их имеют по полной! Глянь сам, как укомплектовали!

Колян, в маскхалате на голое тело, с китайским нагрудником, в кроссовках, тоже спрыгнул уже наружу. Взял бинокль и зафиксировал на фигурках:

— Да я уже и раньше это видел, тоже мне, новость! Бедные пацаны! По мне каска как жопа на голове!

— Ладно, скоро домой двинем. У нас свои проблемы.

Первые два взрыва и чёрный дым с севера заставил Чирика влететь в БТР и приникнуть к рации. Поначалу ничего кроме шумов и обрывков слов он не разобрал, только потом:

— Я «Флейта», вызываю «Маклая», «Жана» и «Юнгу»! Приём! — это их вызывал замкомбат Костенко, руководивший операцией.

— Я «Флейта», вызываю «Маклая», «Жана» и «Юнгу»! Приём!

— Я Маклай, приём! — Чирик судорожно нажал тумблер и выкрикнул свой позывной.

— Быстро двинулись спасать колонну! Там их мочат! Там им п…дец!!!

— Товарищ капитан, но там же кабульской пехоты хоть жопой ешь!

— Да им тоже п…дец! Выполнять, пацаны, надо спасать это уже… Своих всех собери! Я не могу остальные посты снимать, дорогу до батальона откроем, они нас потом с говном смешают. Давайте, огнём прикройте!

— А где Царандой хренов?

— Так, Чирик, ты кто — сержант? Там наших мочат по полной программе, я тебя за пререкания лично замочу, урод! Ты с кем разговоры разговариваешь? Вперёд без разговоров.

— Так точно! — комвзвод был в отпуске, замок лежал в госпитале и Чирик временно командовал взводом. Выдержав небольшую паузу, он прохрипел в рацию двум другим своим БТРам: «Все всё слышали?», — получив два утвердительных ответа, переключился на внутреннюю связь: «Ну, Колян, вперёд с песнями!» Бронетранспортёр дал задний ход. Вырулив на дорогу, он пристроился в хвост двух других, чьи посты были ещё севернее.

Они отстреливаются, запертые в подорвавшемся БТРе. Брезентовый гильзосборник давно полон и валяется, брошенный где-то в ногах. Гильзы ПКТ, обжигая голые плечи, сыплются вниз, прямо на его колени. Пустые коробки боекомплекта валяются по всему салону. По поликам катаются вперемежку пулеметные и автоматные гильзы.

Водила уже не стреляет. Выронив автомат, он навалился грудью на рулевое колесо, обхватив опущенными вниз руками кровоточащую голень. Никто уже не кричит друг на друга. Паника первых минут сменилась механическими перемещениями между бортами. Стрелять стараются одиночными, прицельно. Гильзы рикошетят от стен, но никто не отворачивается от них.

Сквозь триплексы правого борта солнечные лучи выхватывают из сумрака удушающей пелены порохового дыма то темное пятно мокрого от пота хэбэ водителя, то кокетливо играют солнечными зайчиками на испачканном пороховой гарью лице молодого.

Хлопок больно бьет по ушам. БТР качнулся, приняв на себя взрывную волну. Броня с правого борта лопается, осыпая их фейерверком раскаленных осколков. Кумулятивная граната влетает в салон и отрывает голову молодому. Не останавливаясь, огненный шар разрывает в клочья стрелявшего в бойницу противоположного борта ветерана-алтайца. Срикошетив, застревает в спине водителя.

Продолжая стрелять из КПВТ, Чирик собирает своим голым телом все осколки, что мечутся между обоими бортами бронетранспортера. Черепно-мозговое ранение, словно контрольный выстрел, вычеркивает его из списка живущих. Яркая вспышка — последнее, что он успевает увидеть.

Чтобы быть мертвым для других — не обязательно умирать.

Вот уже примерно тридцать минут в эфире творилось что-то невообразимое. Сквозь треск прорывались слова команд, мат криков, взрывы и стрельба. Весь в поту от напряжения Дубин не отрывался от прицела, до боли вглядываясь в зелёнку. Серёга подавленно молчал. Он тоже всё сидел за рычагами, в ожидании приказа идти на помощь. Но… замкомбат наоборот приказал только что восьмой и девятой ротам сидеть и не дёргаться.

Вернувшиеся, было, к машинам пешие группы были посланы в ближние заросли прикрывать броню от гранатомётов. Минбатарея только что снялась с позиций и на максимально возможной скорости НОНЫ ушли к Мухамед-Ага. Сразу было ясно, что отсюда они не могли преодолеть выстрелом расстояние до того места, где шёл бой, но сняли их только сейчас, видать, поняв, наконец, угрожающую чрезвычайность происходящего.

Поначалу, если судить по переговорам в рации, Костенко послал на подмогу только один взвод из трёх БТРов. Два из них увязли в бою, третий, замыкающий, подорвался и вскоре замолчал. На котором из них был Чирик? То, что он был на одном из этих трёх, Дубин понял из переговоров. Оторвавшись от прицела, он вспомнил утреннюю улыбку Сергея. На душе стало совсем хреново.

Когда из зелёнки вернулись пешие группы седьмой роты, ещё три БТРа, уже с пехотой отправились в бой.

А мы могли только одно: сидеть и вслушиваться по рации в то, что там происходит… А там, похоже, был конкретный АД. Наливники пылали, мотострелки кабульского сопровождения находились не в лучшем, если не в худшем положении, чем наши солдаты и БТРы. Уже казалось, что этот бой не кончится никогда.

Объявились куда-то пропавшие крокодилы. Наконец послышались залпы самоходок.

Бой постепенно утих. Две пары восьмёрок из Гардеза проплыли над дорогой за нашими раненными и убитыми. Пострадавших и погибших мотострелков и водителей сгинувшей колонны, в Кабул увозили другие вертолёты.

Уставший хирург, механически посмотрев на ручные часы, надетые на подставку для карандашей, начинает заполнять историю болезни — очередную главу своей будущей диссертации.

«…Раненый поступил с осколочным проникающим ранением черепа. Тяжелые повреждения конечностей и головы сочетались с повреждениями головного мозга. Была острая опасность инфекционных осложнений, которые удалось локализовать в пределах дна раны, образованного поврежденной костью — что говорит о рикошетирующем характере ранения. В момент поступления раненного в ране находились костные, металлические осколки, волосы.

Начальный период растянулся до пяти суток — раненый был ошибочно помещен в морг, и лишь спустя несколько часов после эвакуации был доставлен в реанимационное отделение со значительными изменениями в мозговой ране, которые непосредственно были связаны с некрозами, кровоизлиянием, нарушением ликворообращения и отеком. У раненного отмечается утрата сознания, рвота, нарушения дыхания и сердечной деятельности. Морфологически выявлена зона реактивного отека.

Рана обрабатывалась послойно. Кость резецировалась до нормального края. Характер обработки применялся в соответствии с глубиной и обширностью раны. Было произведено удаление поврежденной кости. Посиневшие участки кости (кровоизлияние в диплоэ) резецировались. Удален детрит, инородные тела, лежащие неглубоко в мозговой ране. Был наложен глухой шов с установкой в мозговую рану приливно-отливного дренажа с выводом дренажей вне шва.

Период ранних реакций и осложнений длится почти месяц. Уменьшился отек, регрессировали общемозговые симптомы, отторглись некротические ткани. Клиническая картина очаговых неврологических симптомов сформирована разрастанием глиальной ткани, инфекционными осложнениями. На сегодня, инфекционные осложнения постепенно удалось уменьшить.

Проводимое лечение: промывание раны антибиотиками, первичный глухой шов, лечение повреждений мозга в соответствии с клинической формой: ушиб и сдавливание. При подозрении о наличии подооболочечной гематомы было произведено вскрытие и остановлено кровотечение в ране, обработана кожа вокруг раны, наложена давящая повязка, проводятся мероприятия направленные на восстановление витальных функций, затем проведено рентгеновское обследование и обработка костной раны. Сроки дальнейшего вмешательства определятся состоянием больного.

Период ликвидации ранних осложнений с тенденцией к ограничению инфекционного очага оценочно продлится до 3-х месяцев…»

Неожиданные крики дежурной медсестры и шум от упавшей капельницы заставляют хирурга прерваться. Что-то произошло в реанимационной палате. Вставая, он автоматически бросает взгляд на часы, снятые с раненого — часы стоят.

Приложение

Мой рассказ достаточно вольная реконструкция событий, случившихся 1 июня 1983 года, совмещённый во времени с другим днём — 31 мая 1984 года.

Действие рассказа Павла Андреева «Чирик» происходило примерно там же, только, как следует из указанных дат, годом позднее.

Поэтому в дополнение к нашему рассказу привожу реальное свидетельство участника этого страшного боя, что произошёл 1 июня 1983 года, командира третьего взвода седьмой роты третьего батальона 56-й Десантно-штурмовой бригады Александра Тумаха:

Операцию проводил заместитель командира батальона капитан Костенко. Первыми из батальона вышли саперы и командир второго десантно-штурмового взвода седьмой десантно-штурмовой роты старший лейтенант Черневский. За ними, колоннами, вышли восьмая и девятая десантно-штурмовые роты и встали постами — 8 ДШР до ущелья Вагджан, где подорвались артиллеристы и командир первого взвода седьмой роты лейтенант Зиновьев в 1982 году, второго мая (вот от них действительно ничего не осталось), а девятая рота после ущелья и до Мухамед-Ага-Вулусвали (такое название в картах). Костенко встал постом в месте передачи колонн (в Мухамед-Ага). Из Гардеза шла пустая колонна, ее сопровождали БРДМки первого батальона бригады, передача колонны произошла в нашем батальоне. Возглавил её командир седьмой роты капитан Детюк Н. Н. Наши шесть БТРов распределились по колонне, без происшествий прошли до Мухамедки.

Из Кабула шли две колонны: наливники и боеприпасы — наши ребята из бригадной РМО (рота материального обеспечения). Если вспомнить, то Мухамедка — это граница зоны ответственности нашей бригады, а дальше зона мотострелков, там мы не имели права нести боевые потери, но колонна была серьезная, и Костенко приказал пройти саперам вместе с Черневским до конца «зеленки», где он и остановился, доложив, что у него все в порядке.

Пехота из Кабула шла спокойно, командир мотострелков половину роты пустил впереди колонны, а остальные машины оставил в хвосте, вот это и привело к таким страшным последствиям.

Первые выстрелы из гранатометов подбили наливник, второй или третий в колонне, и он преградил всем путь, то есть к месту передачи колонны пришло 4 БМП и 2 КАМАЗа, а всех остальных «духи» начали методически расстреливать, пехота колонне помочь не могла или не захотела. Когда наша колонна подошла к месту передачи, нам было видно уже 4 факела. Наш ротный Детюк, убедив Костенко разрешить ему идти на спасение ребят, на 3 БТРах ринулся на помощь. Бронёй скинув в кюветы подбитые КАМАЗЫ он расчистил дорогу, но был сам ранен. Его, других раненых и убитых, загрузили в БТР и повезли в Мухамед-Ага, за это время подбили пару машин с боеприпасами. Получив разрешение от Костенко, уже я пошел на помощь, вызвали вертушки, после очистки дороги я подал команду Черневскому (дедовщину в армии никто не отменял) начать движение к Мухамедке и уводить колонну из-под обстрела, а сам броней и огнем из пулеметов не давал поднять духам голов. Есть один маленький нюанс, когда у КПВТ заканчиваются патроны, стволы надо поднять вверх для перезарядки, вот на этом «духи» нас и подловили. В БТР гранатометчик не попал, но граната взорвалась у нас под ногами. После этого я очнулся уже в госпитале.

Витя Осетров, мой замкомвзвод, после рассказал, что я, ничего не соображая, командовал выводом всей бронегруппы, а затем без сознания меня последним из убитых и раненных нашей роты, двадцать седьмым, загрузили в вертушку.

Эпизод восемнадцатый: Мишель

Вечное солнце стояло в зените. Было даже не жарко, было как на сковороде. После вчерашней войны всё оружие нуждалось в чистке. Дубин снял х/б, и в одних трусах залез на стену тех. парка с башенным ПКТ. Пулемет был весь черный. И снаружи чёрный, какой он и был, и внутри, что было очень плохо. Дубин подумал, что очистить это невозможно простому человеку, плюнул на тряпку и стал насвистывать Мишель.

Ай лов ю, ай лов ю, ай лов ю

Ай нид ю.

Ай лов ю!

Мишель, май бэл! Май Мишель!

Май Мишель!

Битлз и Дип Папл!

Лед Зеппелин!

Мать вашу!

Кто этот мудрый человек, который послал меня сюда?

Дубин налил масло в пустую консервную банку и опустил в него тряпку.

Невдалеке что-то просвистело. Не просвистело — как пружина распрямилась — звук.

Глюки. Надо бросать травку.

Дубин обернулся на долину за спиной и вспомнил караул три дня назад. Именно на этом месте он стоял на посту, когда утром была объявлена тревога, и батальон выстроился на плацу. Что там говорил комбат, он не слышал. Только потом два бравых офицера вышли наружу, и стали зачем то изображать прочесывание местности. Они грозно двигали автоматами и шли слева направо типа цепью. Прошли метров сто пятьдесят и вернулись.

Уроды.

Один из офицеров был командиром минометного взвода восьмой роты. Уже прошла почти неделя после того, как этот гусар, напившись Андроповки, разгулялся. Весь батальон ушёл в столовую смотреть «Чапаева». В столовой раз в неделю был кинотеатр. Из Гардеза привозили свежие фильмы.

Что-то просвистело поближе.

Глюки, блин.

Мишель, май бел!

А Дубин стоял на тумбочке — был дневальным. С другого конца казармы взошла, шатаясь, фигура. Фигура подошла к дневальному минометчиков, о чем-то с ним поговорила и е…нула по челюсти. Дневальный минометчиков упал, и больше не шевелился.

Фигура, шатаясь, подошла к дневальному саперов. О чем-то с ним поговорила, и е…нула по челюсти. Дневальный саперов упал, и больше не шевелился.

Фигура, шатаясь, подошла к дневальному связистов.

Потом, фигура двинулась к дневальному девятой роты. Тот стоял обречёно. Дубин подумал, что этого козла можно и застрелить, и даже передернул затвор автомата. Но, нахрен он нужен, урод? Не дожидаясь падения четвертого дневального, Дубин вышел в темноту на улицу.

Думал закурить, но передумал.

— ДНЕВАЛЬНЫЙ!!!

— ДНЕВАЛЬНЫЙ!!!

— ДНЕВАЛЬНЫЙ!!!

— Мать твою, ДНЕВАЛЬНЫЙ!!! Мразь убогая!!! Ко мне!!!

Урод, шатаясь, взывал во тьму. Дубин даже прикололся, глядя на урода. Он орал прямо в небо, дикая тварь. Ба, да это ж Баранов, наш командир миномётного взвода! Вот офицер десантный.

В одиночку пьет.

Где таких делают?

Наутро четверых изувеченных с переломанными челюстями в госпиталь увозили вертушки. Командир минометного взвода на утреннем разводе едва стоял. Изувеченные пацаны ничего не сказали, кто их избил. Может, они были довольны уехать? Не знаю.

Что-то просвистело поближе.

Глюки, блин. Откуда, главное?

Мишель, май бел!

Пулемет уже почти блестел. Изнутри.

Искали два урода, как потом он узнал, сбежавшего молодого из Артбатареи. Его ночью дембеля отмудохали, а он утром убежал. Убежал к духам. Узбек, что ли? Да нет, русский.

Мозги батальону комбат промывал по этому поводу.

Примерно через полгода ротный замполит раскололся: этого парня через Красный Крест из Пакистана, куда он попал, переправили в Москву, и он дослуживал где то в Подмосковье свой срок.

Даже не судили за дезертирство.

Что-то просвистело поближе.

Глюки, блин. Всё. Больше чарс курить не буду. А то после желтухи и печень отваливается.

Ствол пулемета был уже почти в идеальном состоянии.

А дней десять назад. А дней десять назад фотографироваться пошли. В карауле была минбатарея, и они с автоматиками фотографироваться пошли. Стоят, фотографируются. И вдвоем, и втроем, и вшестером. Впятером стали в позу. С нашим парнем. Он сверху, втроем, двое снизу, присели. Армянин из Баку, его Бог что ль бережет, и подрывался, и ранен дважды, и вот опять: рядом с фотографом стоял один… С автоматом… АКСУ. Что на него нашло? Он передёрнул затвор, и сказал: «Снимаю!»

Одиночным сфотографировал. Пуля вошла армянину в плечо и потом в ногу нашему парню. Армянину сквозная, пустяк, а нашему парню разворотило всю ногу. Не стало ноги.

Жалко парня.

Парень из нашего взвода, из молодых. Унесли на носилках, он метался в бреду.

Жалко парня.

Дубин посмотрел в ствол своего ПКТ, и решил, что нормально. Пора чистить пушку. Тут прожужжало совсем рядом.

Блин, так это ж пули свистят!

Дубин как был, свалился на землю. Ударился больно.

Это ж меня снайпер из Бура.

Во, блин, расслабился.

Эпизод девятнадцатый: Сбор урожая

Пишу тебе, что жив-здоров, а больше, в принципе, и нечего писать. Все по старому, и нового ничего не намечается. Пишу, что стараюсь писать побольше, но из этого ровным счетом ничего не получается. Ну что тут попишешь, если буквально все повторяется изо дня в день. Ну, разве что, то, что пришла пора сбора урожая, и мы в полный рост едим молодую картошку, яблоки, груши, скоро пойдет виноград, и проч., проч., проч. Так, что накушаемся вволю.

Найденное в сумерках укрытие оказалось пересохшим арыком, по дну которого струился слабенький ручеёк. Скоро вся одежда набухла от утренней росы, стало совсем холодно и совсем неуютно. Дубин с Мазыкиным, посланные в охранение, лежали на опушке рощи, в которой скрывалась рота перед тем, как по команде замкомбата войти в кишлак Алози, намеченный для прочески.

Из расположения вышли часа четыре назад, глубокой ночью, в пешем строю. Три роты, двигались двумя колоннами по одному человеку вдоль обеих обочин дороги. По ходу к ним присоединились местные ХАДовцы в полном составе — примерно двадцать пять молодых парней в штатском, вооруженные китайскими АКМами. Чтобы сохранить секретность и порядок, царандой на этот раз привлечён не был. Вдоль дороги были разбросаны немногочисленные дома, где-то жили, где-то окна спозаранку уже светились слабым, умиротворяющим светом… Прошли километров десять, свернули влево от дороги, после чего роты разделились, чтобы войти в селения с трех сторон. Лето подходило к концу, в провинции полным ходом шла уборка урожая и духи, большей частью бывшие местными крестьянами, возвратились на время по домам. Операция на самом деле носила характер большой облавы на мужчин в кишлаках Алози, Насар и Кулангар.

Пока все занимали исходные позиции, прошло более часа. Уже совсем рассвело, когда из рощи послышались истошные крики. «Рафик! Рафик!!!», — кто-то по афгански объяснял, что он друг, и просил не убивать. Казалось, что одинокий, с тоской и ужасом, голос в мертвой тишине разносится по всей Земле. В опустившемся утреннем тумане, с этим воплем, заполнившим пространство, реальность вдруг потеряла свои черты. Дубин с Мазыкиным переглянулись в полном недоумении и страхе. Тут раздался другой крик, крик отвращения и ужаса. На этот раз голос принадлежал замполиту роты. Два коротких выстрела прекратили шум, но тайна нашего прихода была уже раскрыта. Справа пошла какая-то цепь, Дубин на всякий случай прицелился, но разглядел, что это были свои. В роще тоже зашевелились. Группы стали веером выдвигаться вперед. Они нашли свою, и бегом догнали ее у первого дувала.

Отовсюду неспешно нарастал шум стрельбы. За стенами, по канавам и арыкам батальон втягивался в кишлак. Дома стояли довольно редко, приходилось часто преодолевать открытые участки, простреливаемые насквозь. Хотя ответный огонь нельзя было назвать интенсивным, но то, что он велся буквально отовсюду, заставляло двигаться медленно и осторожно, где-то ползком, в основном мелкими перебежками пригнувшись. Группы действовали попарно: одна врывалась в дувал, в то время как другая блокировала все подходы к нему. Практически везде было пусто, лишь в редких домах заставали женщин и детей. Проверив помещения, солдаты занимали временную оборону на верхних этажах и на крышах до подхода шедших сзади отрядов. Подоспевшие группы двигались дальше вперед, где повторяли те же действия. Так, медленно и основательно, без потерь прошли весь кишлак. Кое-где, в арыках и под стенами, остались лежать несколько убитых духов. Дубин наткнулся на одного, он плавал в канале вверх спиной.

Прошли первый кишлак. Дальше, за большим полем, располагался второй. Здесь было налажено уже более серьезное сопротивление. Выбежав на чистое место Дубин, Мазыкин и еще один солдат их третьего взвода — Левин, попали под несколько очередей сразу, и, увидев широкую яму под деревом, отползли туда. Некоторое время пули еще посекли ветки над головами, но потом оставили их в покое — отвлеклись на другие цели. Скоро подошла вся группа, перебежав вперед, залегли за небольшим пригорком. Командир взвода Калинин уже собирался рвануть дальше вперед, но, заметив трех своих солдат, лежавших отдельно, остановился, и знаками показал, чтоб прикрыли. Высунувшись из укрытия, они быстро закивали, и дали несколько очередей поверх голов, тогда остальные друг за другом быстро побежали вперед. Дубин оглядел местность. Куда стрелять, было решительно непонятно. Подняв поначалу автомат, он поводил дулом по кругу, и опустил его обратно. Привыкнув воевать оператором на машине, он не до конца врубался в происходящее сейчас. Остальные, выпустив лениво по одному магазину в ту сторону, куда ушла группа, и, перезарядив автоматы, тоже успокоились, опустились ниже, заполнили опустевшие магазины, и дальше, уже с безразличием, наблюдали происходящее вокруг. Не договариваясь, они решили переждать некоторое время здесь, пока проход станет безопасней, тем более что приказ прикрывать формально позволял им задержаться. Периодически над головой пролетали пули, постепенно все более ленивые, на излете — враг отступал.

Пролежали так они минут пятнадцать, Мазыкин даже задремал, когда в обратном направлении, немного левее, по рисовому полю, притопленному водой, показались четыре человека с замполитом во главе. Они выносили раненного. В плащ-палатке, без сознания, абсолютно бледный, лежал Володько, маленького роста украинец из второго взвода. Замполит, весь красный, с глазами на выкате, почему-то босой (как потом выяснилось, кроссовки слетели с него по дороге), бежал впереди и орал во всю глотку, чтобы их прикрывали.

То, что он сам, командир группы, понес раненного в тыл, было по меньшей мере необычно. Офицер должен был оставаться со своими людьми на войне в любой ситуации, он же, оставив группу на сержанта, уходил в тыл, командуя выносом пострадавшего с поля боя. Процессия быстро скрылась из виду, а Дубин вспомнил про утренние крики:

— Андрей, а что там было, кто орал? — спросил он Левина.

— Да, поймали какого-то велосипедиста, говорил, что он то ли доктор, то ли ветеринар. Капитан Костенко приказал его кончить потиху, ну, а его недорезали, он и давай орать, бросился бежать, и наскочил на Давыдова. А Давыдов напужался, что ли, и завопил благим матом. Тогда уже Боровский духа дострелил. Лажа, в общем, вышла…

Пролетавшие над головой пули окончательно потеряли свою силу, давно уже не свистели, а жужжали на излете, будто весенние шмели. Пора было двигаться дальше. Тут с тылу подошла еще одна группа, которой командовал зам. начальника штаба батальона капитан Петраков, тучный мужик с усами на широком лице. Весь в поту, он присел за холмиком и подозвал связиста сбивающимся от одышки голосом: «Свяжись с Костенко, где они потерялись». Тот, оттерев лицо, сбросил на землю рацию, и стал произносить в микрофон скороговоркой позывные замкомбата. В ответ послышался треск, и неузнаваемый из-за помех голос весело ответил:

— Ну, и где там этот жирный боров? Я что, должен тебя ждать? Быстро вперед!

— У-у, сволочь, — страдальчески простонал связисту Петраков, — Вперед, быстро!

Его люди, рассчитывавшие хотя бы на пятиминутный отдых, недовольно поправляли на себе амуницию. Когда капитан побежал дальше, все, по очереди пошли за ним. Дубин с товарищами присоединились к чужой группе.

На другом конце поля, перед тем как войти в кишлак Насар, Костенко устроил привал в широком и глубоком овраге для общего сбора, обеда, и уточнения дальнейших целей. Все группы, вызванные по рации, постепенно подтягивались сюда. Они быстро нашли свою. Командир взвода, увидев их, хотел что-то сказать, но отвернулся и промолчал. Чтоб не мозолить ему глаза, они втроем отошли поближе к ХАДовцам, лежавшим рядом. Солдаты доставали консервы и галеты из РД, кто-то уже спал, офицеры пошли совещаться. С противоположной стороны, кишлак был уже блокирован бронегруппой, это позволяло устроить небольшую передышку.

Минут через тридцать, все построились, и двинулись дальше. Теперь роты шли единым фронтом. ХАДовцы остались с их группой. Когда предстояло преодолеть опасный участок, взводный каждый раз норовил отправить их вперед. Когда это случилось в третий раз, афганцы затеяли возбужденный спор. Калинин выслушал их молча, и ответил ласково:

— Что вы шумите, это ваша земля, и ваша война. Мы вам только помогаем с вашей революцией, а не вы нам. Вот и воюйте, мы завсегда поможем.

Сторговались в итоге, что двигаемся все вместе.

Заняли очередной пустующий дувал, и поступила команда приостановить движение — впереди работали минометчики. За ближайшими строениями залегли соседние группы, местами шёл интенсивный бой. Дубин расположился на чердаке рядом с пулеметчиками и снайпером, перед ним, внизу, в облаке пыли и дыма, без перерыва стрелял куда-то за угол из автомата Хрунов. Дима, снайпер, увидел в прицел своей СВДшки духа и пару раз выстрелил:

— Вон он, с БУРом, я его не достану, он почти не высовывается, займись им ты, — повернулся он к Пинчуку, командиру пулеметного расчета, и пальцем стал показывать, куда стрелять.

Дубин в окне противников не видел, только свои кое-где перебегали вперед. Он ни разу еще за весь день не выстрелил из своего АКМа, который очень ему не нравился. В роте было шесть таких автоматов, с ПБСами, у остальных были АКСы и АКСУ у водил. Все ПБСы давно вышли из строя, потому что были крайне ненадежны. Когда-то ими попользовались по два-три раза, в основном на стрельбище, после этого они все и погибли. Записали его на Дубина после того, как он вернулся из инфекции, где лежал с желтухой. Автомат был не пристрелян, всё попадал куда-то выше и вправо. Наладить прицел ему никак не удавалось, он не очень понимал как это делается. А когда старшина роты пообещал выдать ему нормальное оружие, он и вовсе бросил затею с пристрелкой.

Между тем, минометный обстрел прекратился, отбивавшиеся духи отступили, или были ликвидированы, все двинулись дальше вперед. Спустившись из дома вниз, они попали в большой отряд, составившийся из трех групп и ХАДовцев, с замкомбатом во главе. Сопротивление, по большому счёту, было подавлено, следующие полчаса и четыре дувала прошли без стрельбы, кое-где лишь натыкаясь на убитых. У нас потери были невелики — трое раненых[6], духов насчитали около тридцати убитыми, отобранное оружие — автоматы, винтовки, один гранатомет и пленённых, сдали ХАДовцам.

Уже ближе к концу кишлака шедшие впереди снова напоролись на сильное сопротивление. Никто не пострадал, но место было узкое — дом, по бокам высокие длинные стены, и оба прохода упирались в большую крепость, откуда и вели огонь духи. Костенко по рации послал кого-то в обход, вперед выдвинули пулеметы, остальные расположились в тени, с комфортом наблюдая сзади, как Пинчук с одной стороны дома, и еще один пулеметчик из девятой роты с другой, все в пыли и дыму, поливают проходы из своих ПК.

Дом, вокруг которого шёл бой, имел глухие массивные ворота и, похоже, был заперт изнутри. На стук и крики никто не отозвался, тогда в замок заложили пластид. Ворота развалились. Послышался детский плач и шум голосов. Навстречу ворвавшимся внутрь солдатам выскочила целая толпа визжащих женщин и бачат, они махали руками, орали во всё горло, не пуская никого внутрь. Наши отступили во дворик, заваленный хворостом, пропустив вперед ХАДовцев, пусть разбираются и проверяют всё сами. Выходя наружу, Костенко лишь выпустил несколько очередей для проверки в этот хворост, чем вызвал новую волну криков — женщины и не думали отступать. Но, ХАДовцам удалось оттеснить их вглубь. Через десять минут они уже выводили двух окровавленных мужиков с завязанными за спиной руками. Женщины суетились вокруг, воздевая к небу руки, их отчаянные голоса достигли верхней границы своего диапазона. Разговаривавший по рации замкомбат повернулся к Калинину:

— Лейтенант, уйми их к е…й матери.

Тот, взяв с десяток сидевших рядом солдат, оттеснил толпу обратно в дом и, закрыв ворота, приказал подпереть их досками.

Так и не подавив сопротивление впереди, решили обойти это место, а крепость завалить минами. Отступая, Костенко приказал оставлять кое-где в арьергарде боевое охранение. В один из секретов, назначив Дубина старшим, Калинин поставил их, троих отставших. Позицию заняли как обычно, на втором этаже пустующего дувала. Приказ был, оставаться здесь 5-10 минут, после чего двигаться вслед за остальными. Роты уже выходили на окраину, где в поле их ждала бронегруппа, чтобы везти домой.

Все было тихо. Никто не собирался преследовать уходивший батальон. Не слишком долго думая, Левин достал пачку «Донских», и стал забивать косяк.

Уже ночью на пост у ворот техпарка пришли двое солдат из седьмой роты[7]. Их забыли в охранении. Они вернулись сами пешком в батальон, блаженные — двое, видели, как хоронят. Много.

Главное, что этой пропажи никто в роте не обнаружил до самого их прихода.

Что за бардак в десантных войсках?

Эпизод двадцатый: Cinema

— Вон дувал — метрах в пятидесяти от дороги. Он явно пустой, но проверьте. И останетесь там секретом. Из него дорога видна, как пройдёт колонна, немедленно возвращайтесь, — ротный объяснил Дубину задачу. — Всё. Исполнять.

— Есть!

Мобилизованные в секрет трое солдат третьего взвода восьмой роты с трёх машин: Дубин, Мазыкин и Левин отправились к дувалу. Посты, в виде БМД вдоль дороги были расставлены, пешие группы отправились в зелёнку. Контио явно перестраховывался, но, на то он и командир роты.

Шли цепью, хотя, какая цепь из трёх человек, изображение одно. Левин первым заглянул в проём двери, двери, собственно, не было, один проём. Темно. Тихо. Заскочили вместе, друг за другом. Запустение. Мусор кругом. Прошли первый этаж, поднялись на второй. Никого. Дом был заброшен. И уже давно.

Обосновались на крыше, и обзор во все стороны, да и с неба не капает — только палит солнце. А, вот и башня удобная.

Всё тихо. Позади, на дороге, виднеется 386-я, машина Дубина, с которой сняли его после желтухи, но на которой он через раз всё равно выезжал на сопровождение наводчиком — насобачился стрелять ещё в Гайжюнае, а это ценили таки, хоть и мало там давали это делать, в учебке, здесь отточил мастерство. Впереди, за речкой Логар всё скрывали деревья — лето, зелёнка…

Устроились удобно — в башне на крыше. Есть четыре окна — бойницы, Мазыкин занял позицию у того, что выходит на зелёнку. Дубин наблюдал за дорогой, Левин стал забивать косяк.

Курнули.

Теперь Дубин выбрал себе окно Мазыкина. Остальных, двоих, совсем прибило, что-то. В принципе он и один пока мог быть караульным, тем более что в кайф — проснулся интерес, прикольно было всё кругом: листья шевелились, птички щебетали…

Дубин разглядывал противоположный берег Логара, когда на него вышел бабай. С посохом. Ах, пророк ты, библейский — Дубин взял его на мушку. Хотя, не правда — не пристрелянный АКМ никак не позволял ему этого сделать. Бабай, опёршись на посох, стал высматривать, что происходит на дороге. Он наклонялся в пояс, вытягивался в струнку, вставая на цыпочки, наклонялся то вправо, то влево.

Послышался шум двигателей — пошла колонна. Дубин всё наблюдал этот цирк, и, возникшее поначалу желание пристрелить придурка отошло. Да, и не было желания стрелять, да и нельзя — СЕКРЕТ! Он тихо ржал над духом. Вот клоун!

— Эй, колонна уже пошла, а сюда приколитесь! — Дубин окликнул товарищей. Пока те поднимались, бабай чего-то подумал, и, развернувшись, скрылся под деревьями.

— Ну, чё там? — Мазыкин зевнул.

— Ай, пропустили всё. Клоун тут один с пантомимой выступал. Ладно, пора уходить. — Дубин вынул автомат из окна и направился к ступенькам.

Машины сопровождения уже построились в колонну, ждали только пешеходов. Дубин, один, сидел в десанте 386-й, наводчиком на сей раз, поехал сержант Боровский.

И тут Дубин увидел вдалеке перебегавших цепью смутных людей. Ни секунды даже не подумав, он вскинул автомат и дал три коротких очереди в их сторону. Тут же из люка вылезла голова сержанта:

— Ты что, совсем оху… Это же наши!!! Наши!!! Ну, блин, если кого закосил, лично зашибу!

— Не. Я брал выше (Это у тебя, козёл, рация, предупреждать надо!). — Дубин, оправдавшись, поблагодарил судьбу за непристрелянный автомат. Брал-то он как раз точно в три ближних фигуры метил, автомат брал выше. Он даже увидел, как посыпались ветки с дерева над головами. Теперь он уже и сам явно разглядел, что это были свои. Вот, идиот! И тот, в башне, тоже!

Группа начала яростно отстреливаться, поливая зелёнку из автоматов, командир, лейтенант Лещишин не жалея стал расстреливать гранаты из подствольника, БМДшки тоже внесли свою лепту в шухер. Дубин же опустил автомат. Да нет там никого. Чуть своих не закосил. Идиот!

Прибежала обстрелянная им группа. Все перевозбуждены, видать достал своими очередями чуть не каждого:

— Офигеть! Прямо над головами ветки посекло! — Дубин и сам это видел. Удивили. Прикинулся шлангом — морду состроил удивлённую, Боровский тоже промолчал.

На подъезде к расположению батальона поступил приказ разрядить оружие. Заклацали затворы. Дубин поставил автомат на броню, между ног, вынул магазин, передёрнул затвор тоже, но, не до конца.

Пуля из своего автомата чуть не обожгла нос. Ещё пару сантиметров — и прямо в подбородок. Дубин затряс головой, сидевшие рядом, отпрянули.

— Что за выстрел? — Сам комбат поинтересовался в рации.

— Да, мудак тут один, патрон забыл вынуть! — ответил Лещишин. Сидевший на башне Боровский оглянулся, и выругался по полной. Дубин спрятал лицо в коленях:

— Блин, вот эти наркотики, извольте. Чуть других не поубивал, и себя ещё мог. Бросаю. На войне, по крайней мере. Лишнее.

Колонна съехала на обочину, пропуская сопровождение вперёд. Под сопкой стояли и БРДМки первого батальона бригады. БМДшки задержались у КПП на пятнадцать минут, офицеры вернулись с инструктажа, и восьмая рота двинулась дальше, обеспечивать сопровождение к Гардезу до конца баракинской зелёнки. Девятая вернулась в тех. парк — массовость тоже мешает порой.

Встали постами. Здесь пеших групп никто не пускал, а по разведданным, внезапно всплывшим — засада ждёт. Вот усиление и пошло. Стоим. С промежутками в визуальной видимости между машинами.

КИНО:

С тылу, с лысых сопок, ударили гранатомёты, шесть машин были сожжены с экипажами сразу, десант, частично ползал, облитый кровью рядом, частично скатывался в придорожные канавы. Остальные три машины развернули башни и немедленно накрыли вражеские укрытия. Тогда, с противоположной стороны, со стороны зелёнки ударила безоткатка. Ударили миномёты, РСы, оказавшиеся в засаде бойцы пытались вызвать подмогу, но, все рации были разбиты. Отряды моджахедов стали подходить из зелёнки и зверски добивать раненных. Восьмая рота осталась лежать вся. Машины дымились. Духи танцевали на трупах ш у р а в и.

И так бывало.

Дубин вдруг очнулся от мультика — все и стреляли в эту самую зелёнку. Он спрыгнул на асфальт, и, из-за спин товарищей, не протиснуться между стрелявшими, стал изображать из себя миномёт, паля поверх голов своих. Из колонны сзади, из-за бронежилетов на дверях УРАЛов, тоже неслись короткие и длинные очереди.

Засада ждала. Но, увидев…

Отошли. Не напали.

Теперь, какая падла косяк задвинет на войне, убью!

Не зарекайся.

Эпизод двадцать первый: Жара

Быть дежурным по штабу — дело нехитрое. Уж лучше, чем в карауле. Дубин сидел на лавке и загорал лицом на палящем солнце. На другой лавке обосновались два новых офицера, прибывших из Бреста. Две «восьмерки» отлетели час назад, увозя тело умершего колдыря из минбатареи. Колдырь перебрал героина. Когда его выносили, блевотины было больше, чем его тела. Рок против наркотиков! Подумал Дубин. Лед Зеппелин! Подумал Дубин.

Сменщики из Бреста разговаривали. О пенсии, о надбавках за войну, о жёнах и, о пенсии. Это были новоявленный, раньше такой должности не было, замкомбат по тылу — майор Гомон, и новый командир второго взвода восьмой роты — лейтенант Ковальчук, этот, с бородкой, учитель природоведения на вид, сменивший Лещишина на беду взвода, и всей нашей роты.

ЖАРА.

Не то слово. Жара в аду.

Полдень.

Закемарив, Дубин вдруг увидел во сне военкомат, натурально во сне вернувшись назад во времени, мультик, вроде и не курнул до этого, и что с мозгами творится?

В военкомате царит столпотворение. Сотни молодых людей собрались стать солдатами, и для этого собраны здесь и растасованы по так называемым командам. Дубин попал в команду под номером 386. Всего таких команд было не больше десятка, поэтому, зачем им нужно было присваивать трехзначные номера оставалось военной тайной. Смысл происходящего конкретно с ним так же не вписывался в неискушенную гражданскую логику: опять появилась медсестра, и повела его на рентген. В четвертый раз за последний час. Что-то у них там не клеилось с аппаратурой, или так было нужно? Насколько знал Дубин, это могло быть очень вредно, но приходилось привыкать подчиняться приказу. Так, во всяком случае, повторил распоряжавшийся порядком здесь майор. Облучившись в очередной раз, он вернулся к команде, где прибавилось еще два члена. Всего их набралось уже 12 человек, что, учитывая население города, было ничтожно малым числом. Постепенно все перезнакомились, после чего было выпито все, принесенное с собой чернило.

— Собираем деньги, кто, сколько даст, — взял на себя инициативу Лёня Бобков, крупного телосложения парень из района Серебрянка. Он, видно, недопил, но был поддержан и всеми остальными. Набралось рублей около сорока, и Дубин взялся все устроить. Выйдя за ворота, он быстро нашёл компанию своих друзей. Празднование его ухода продолжалась уже третий день кряду. Невдалеке стояла его мать с отчимом. Дубин вызвал в сторону Игоря и отдал ему деньги с наказом: водку не покупать, только вино, гыгыкнул (тут вспомнилась героиня фильма БРИЛЛИАНТОВАЯ РУКА), и Игорь отправился в поиск. Разлили последнее шампанское. Тут начали выводить к автобусам призывников, и Дубин, не успев, как следует со всеми попрощаться, побежал к своим вещам. Команда 386 уже ушла, остался его ждать, оказавшийся самым терпеливым и самым жаждущим, Михаил Колонович. Его пришлось разочаровать: деньги отданы, вино еще не принесли. Всё пропало, пора торопиться. В суматохе найти своих не удалось, видимо они уже сели в автобус. Они заполнялись по одному через переднюю дверь, у которой стоял огромный мент и шмонал вещи в поисках как раз спиртного. Когда настала очередь Дубина, он тоже был досконально проверен, но еще раньше, за спиной проверяющего, он заметил строившую ужасные гримасы рожу Игоря. У него в руках был большой пакет, заполненный доверху. Каким то чудом Игорь просунул его, чуть ли не между ног мента, и, давясь от смеха, отбежал в сторону.

Когда, уже в салоне, Дубин заглянул внутрь, ему сделалось дурно: пакет доверху был набит водкой. На все сорок рублей выходило девять бутылок.

— Придется пить водку, — обречено пробормотал Колонович, и тут же достал одну. Тем временем автобус тронулся. Мимо, за окном проплыло лицо матери. Она зачем-то улыбалась сквозь слезы и махала рукой. До свиданья мама, до свидания!

Рядом, уже в позе горниста стоял Михаил. Дубин, доставая поллитру себе, подумал, что надо сохранить запас водки тем, кто сдавал деньги. Это была последняя здравая мысль в его голове. Дальше все пропало в тумане, лишь всплывали разорванные отрывки действительности. Вот баня. Они играют в футбол обмылком. Вот раздевалка. Им раздают форму. Попытка надеть кальсоны вместо рубашки ему вполне удаётся. Потом его одевают два сержанта. Из дверей, в клубах пара, появляется Михаил (Архангел — шутка), и со слезами на глазах, уговаривает окружающих людей в военной форме, поскорее отправить его в Афган. Потом, строй в темноте. Ноги не идут, кто-то по бокам поддерживает, а его кидает из стороны в сторону. Затем, в казарме, опять строй. Долгая пантомима с одеванием-сниманием кепки и пилотки перед сержантом — казахом. С кепкой никак не хотелось расставаться, он все пытался надеть ее то сверху пилотки, то снизу, прямо на лысую голову. Все кругом ржут, включая сержантов.

И вот утро: «Подъем!!!»

— Все. Пропал. Вытрезвитель…, - Дубин открыл глаза и затуманенным взглядом разглядел второй ярус кроватей в огромном помещении… Обстановка незнакомая, холодно, жиденькое одеяло греет слабо, какое-то дурацкое белье… как меня угораздило!?

Дубин открыл глаза.

Дубин открыл глаза и обнаружил себя на скамейке у штаба чего-то где-то в Афгане. Разбудил же грохот близких взрывов.

Первая мина легла возле КПП. Всего их было восемь. Разрывы грянули как с неба. Сразу восемь мин накрыли батальон. Но, не впервой, никто даже не удивился. Только двух офицеров с соседней лавки куда-то смыло. Пенсию до конца обсудить не успели.

Дубин тоже вскочил на ноги, вскочил на ноги, Лед Зеппелин, лестница в это, в небо. STAIRWAY TO HEAVEN. Куда бежать?

Но, ЖАРА. Остался на месте.

Караульные стали поливать окружающее пространство из своих автоматиков. ДШК на сопке расплевался своими трассерами. Потом два ГРАДа ху….ли куда-то в сторону Бараков. Артбатарея понеслась в обратную сторону, на восток. Канонада. Не то слово. Так было недавно, когда комиссия из ТуркВО приезжала. Комбат построил батальон и грит: завтра приезжает комиссия из Округа. Поэтому завтра ожидается обстрел батальона. Офицеры — в штаб!

Но то, понарошку. Комиссия так и не села. Покружили, покружили, и нах… улетели. А тут всамделишно днём накрыли, красавцы.

Из канцелярии выскочил комбат:

— Дежурный… мать!

— Дежурный по штабу рядовой Дубин, козырнул.

— Пускай заткнутся! Козлы.

— Так точно, козырнул.

ГРАДы уже заткнулись.

Все в пыли гаубицы рявкали по долине. Заряжающие носились как черти, вставляя снаряды в задницы пушек. Командир батареи махал всеми четырьмя своими руками, и командовал: «ОГОНЬ!»

— Товарищ капитан, дежурный по штабу рядовой Дубин, командир батальона приказал прекратить стрельбу.

— Щас, погоди, вон стадо накрою.

Вдалеке паслись коровы.

Урод этот капитан. Живодер…

Эпизод двадцать второй: Засада

Поблизости, но в безопасном удалении стали рваться снаряды гаубиц. По сопке работали ГРАДы. Колонна встала. С машин сопровождения посыпались солдаты, но, они не стали залегать в придорожные арыки, а, построившись, быстро скрылись в ближайшей от дороги крепости. Обстрел вскорости утих, и колонна ушла на Кабул.

Назначенные в охранение наряды быстро заняли все башни, остальные построились внутри. Всего было семьдесят человек, включая охранение. Внутренний двор весь зарос сорняками. Крепость давно оставили жители. Или они были давно убиты.

Майор Синкевич, новый замкомбат, сменивший недавно Костенко и командовавший засадой, собрал офицеров и стал распределять зоны ответственности — четыре стены, между группами. Крепость вполне напоминала форт — вдоль стен везде были бойницы в два яруса, шесть башен, широкие проходы — средневековая осада споткнулась бы об это небольшое сооружение. Нынешняя война не оставила бы шансов обороняющимся.

Отряд соскребли по сусекам со всего батальона. Потери этим летом вроде и не были слишком серьёзными, за исключением того страшного боя, когда в зоне ответственности кабульского сопровождения неподалёку от Мухамед-Ага была полностью сожжена колонна наливников. Наша седьмая рота пошла на подмогу, и потеряла половину состава убитыми и ранеными.

Но и повседневность уносила жизни по одному, по два, увозили раненных и заболевших, в минбатарее кто-то погиб от передозняка героина. Так, помалу, численность батальона невосполнимо сокращалась. Из бригады присылали проштрафившихся людей, как обычно, но их было всего ничего. Десять — двадцать человек на весь батальон. Да и не вояки, обычно. В третий взвод восьмой роты попал рядовой Свириденко таким образом. Бывший штабной писарь, пойманный на попытке присвоения себе чужого ордена «Красной Звезды», он хорошо умел жарить картошку, а воевать…

Хотя, тоже умение немалое для нашего усохшего взвода.

Команду восьмой роты возглавил сам её командующий, старший лейтенант Контио. Он отвел своих людей в угол и распределил по северной стене.

Дубин, Мазыкин и Левин заняли нишу во втором ярусе с одной бойницей.

Делать было нечего, наблюдать — наблюдали, оно и интересно — напротив, километрах в пяти, белели стены кишлака. У одной из стен сидели пять стариков, будто срисованные из Белого Солнца Пустыни.

— Здорово, отцы, давно здесь сидим? — первым сострил Мазыкин.

— Ага. И чё они ответили, не помню? — Левин передал косяк Дубину.

— А ничё. — Дубин ответил, и потянул второй раз. — Динамит нашёлся. Сухов динамит нашёл.

Разговор кончился не начавшись. Страшные свисты разорвали тишину и упали белыми взрывами. Между крепостью и кишлаком встала стена. Гаубицы били кучно. Дубин прильнул к бойнице, но, на самом деле, ему хотелось убежать в сорняки и зарыться в землю. И не мог сдвинуться, завороженный. Это было страшно, особенно звук низколетящих снарядов, и затягивало одновременно. Он представил, что было бы, если бы артиллеристы промахнулись в их сторону. Косяк действовал безотказно, но теперь не в кайф, а в шугняк. Страх был даже всепоглощающий, но и завлекал как воронка в себя. Заставлял от себя испытывать удовольствие. Страх. Кайф. Ноги налились свинцом. Взрывы были то дальше, то ближе, то справа, то слева. Страх стал кайфом. Дубин в азарте страха ждал прямого попадания. Уж и надеяться стал: щас нас накроют. КРАСОТА!

Дикий прикол!

Пыль и дым рассеялись. Это было прикрытие засады. Мол, мочим по квадрату — так и нет в нём никого наших. Пыль и дым рассеялись. Заходящее солнце осветило кривыми лучами стены кишлака. У одной из стен всё также сидели пять стариков из Белого Солнца Пустыни. Артналет их не коснулся, как будто и не было его. Судя по всему, они даже не изменили поз, хотя, точно это сказать было нельзя — слишком далеко. Дубин вспомнил, как недавно они по кишлаку шастали — рядом с этим местом. Операция, не операция, говно, идём — чешем, сидят. Пули свистят, они сидят. Все в белом, бороды на ветру. Обошли их, пули — дуры, и нас не берут, а их уж и подавно.

Рядом узрели курятник. Кур душить стали. Дубин схватил в кромешной темноте одну и свернул ей шею! А! Хрена свернул! Жизнь забилась в руках в последнем порыве. И такая сила желания жизни в этой курице!!!

Что ж ты, мудак, не готов! — Дубин одновременно и пожалел тогда курицу и про себя подумал нелестно. Додушив птицу, он вышел из тьмы курятника и напоролся опять на трёх белых старцев. Они глядели сквозь Дубина, а тот почему-то замер на месте. Ротный курощуп, точнее узкий специалист по ощипке птиц забрал тушку из рук Дубина, тот дернулся, и, двинулся вслед за своими.

Старцы не пошевелились, не опустили глаз и не… и не пошевелились. Что было?

Н и ч е г о.

Н и ч е г о. Н и ч е г о. Н и ч е г о.

— Эй, ты спишь, что-ль? Что застыл? — Левин дёрнул за ногу.

— Х… вам, бодрствую, ой, такая была красота!

— Так отвали от обзора. Дай понаблюдать.

Уже ночь. Перевели на первый этаж, караулить. МОНка в трех метрах. Помните убийство оркестра 9-го мая в Дагестане (опять из будущего)? Вот такая дура в трех метрах впереди стоит, прямо у ворот не ко мне лицом. Лицом в ночь. Я её наблюдаю. И, ничего, сижу караулом, затаившись. Мрак полный. Рядом стена, глупый караул. Я не понимаю. Оно само сработает? Ну, мина? Готова? Никто ничего про неё не объяснил. Ладно, ждём, кого мы ждём, бред, надо бы встать размяться — нельзя, МОНка стоить, вот дибильный пост.

— Эй, — кто-то тронул за плечо сзади

— Ну? — шёпотом.

— Ты что, спишь? На посту? В засаде?!

— Мазыкин, отвали, никто не спит. Ты, гад, сзади подкрался. Поссать вышел? Так иди, ссы, урод. Мне снаружи хватит наблюдениёв. Смена? Нет? Вали отсюда. Гад.

Остекленевшие глаза дождались смены. Караван этой ночью не пошёл, как, впрочем, и не ожидался.

Наутро всех снова расставили по стенам. С солдатами дежурил дежурный офицер, остальные скрывались в прохладе — под крышей одноэтажного дувала. Из строений внутри был только он и небольшая хозяйственная пристройка.

— Ну и чё ты — спал? Я же видел. — Мазыкин вернулся в прошедшую ночь. Они в том же составе заняли свою нишу.

— Слушай, что ты докопался? Не спал я нихрена! Тоже мне, начальник караула. Ты поссать вышел, так, или посты проверять?

— Спал! Я видел.

— Да сам ты урод! Иди, ротному доложи еще, кто спал, кто травку курил, а зампотылу где мы картошку обычно жарим. Может в коммунисты раньше примут.

Мазыкин, уже месяц назад, по рекомендации замполита роты Давыдова, подал заявление о приеме в кандидаты в члены КПСС. И странным образом стал меняться — становился всё более и более противным. Видать почувствовал на себе ответственность члена авангарда общества.

А зампотылу батальона майор Гомон, видать от безделья, в последнее время объявил войну неуставному приготовлению пищи. Неустанно обходил различные укромные места и арестовывал молодых, занятых там жаркой картошки или варкой куриц.

Третьего дня, стоя в наряде по роте на тумбочке, Дубин сам наблюдал картину, от которой чуть не упал со ступенек казармы: мимо быстрым шагом, почти бегом, прошёл доходяга из девятой роты, в промасленном, черном бушлате, видать и в жару, бедный мёрз, в раздолбанных полуботинках и в рваных штанах. В руках он нёс еще дымившийся казан, а конвоировал его тот самый зампотылу, майор Гомон. Весь такой чистый и лощёный. Только небритый почему-то. При этом он не просто шёл сзади, а воткнул бедолаге в спину указательный палец правой руки — кисть изображала пистолет, что ли. Эта сцена в целом, обречённое выражение лица молодого, и суровая решительность на лице майора смотрелись таким контрастом, что…

Ну, Дубин со ступенек не упал, но долго не мог остановить конвульсий смеха, скрывшись в темноте коридора.

Наконец подал голос Левин:

— Давайте жрать, хватит базарить.

— Ладно, чей сухпай будем ликвидировать, — Мазыкин и сам решил не развивать свой нелепый наезд, — Что-то горяченького хочется!

— А вон солома. Можно и подогреть тушёнку, — Дубин соскрёб ногой с пола целый пучок.

— Кто тут есть? — из-за выступа в стене вынырнул дежурный офицер, — Ага, вас тут трое, ну, и двоих достаточно, ты, — он ткнул пальцем в Дубина, — идёшь сейчас на пост вон в ту противоположную башню.

— Товарищ лейтенант, мы тут поесть собрались.

— Ничего, не оголодаешь, тебе свой сухпай даден, выполнять.

— Так и командир роты меня главным назначил на этом посту!

— Кто, Контио? Да, я договорюсь. Исполнять приказание, товарищ рядовой! — лейтенант шутовски приложил руку к панаме.

— Есть! — что делать, шутовски ответил Дубин.

— Развели шутов. Не армия, а цирк, — Дубин собирал манатки.

Внутренность башни представляла собой квадрат, примерно, два на два метра с бойницами во всех четырёх стенах. Дубин принялся наблюдать за дорогой, по которой периодически проезжали бурубухайки и легковушки. Ничего интересного, никаких событий, да, и днём караван пойдёт здесь вряд ли — между Сциллой батальона на юге и Харибдой царандойского полка, который располагался севернее, вместе с резиденцией губернатора провинции в Мухамед-Ага. Хотя, Харибда, как раз и внушала постоянно подозрения разведке.

Дубин с тоской отвернулся на противоположную стену, где Левин и Мазыкин уже соорудили небольшой костер и грели себе обед.

Что-то не то. Дым. Слабая струйка дыма поднималась над стеной. Блин, уродство. Так нас и обнаружить недолго. Вот насоветовал. А сами они что ль, не видят?

Костерок тут же загасили, но дым пыхнул еще больший напоследок. Ладно, будем считать, никто ничего не видел, Дубин тоже достал галету — хоть что-то пожевать.

Дорога уже пятнадцать минут была пуста. Редкие афганские автомобили вовсе иссякли. Тоже их жара мучает, — подумал Дубин, — да и ладно, нет никого, и спокойней.

Неторопливо подъехала пятнистая БРДМ, остановилась на дороге напротив крепости с засадой, развернула башню и стала деловито долбить стены из своей КПВТ.

Дубин буквально почувствовал, как одна крупнокалиберная пуля вошла в стену его башни на уровне живота. Он замер как под гипнозом. Пуля шипела, упорно продираясь сквозь глинобитную кладку. Шшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшш… Показался дымок, пуля выползла, вращаясь как живая, и обессилено упала к ногам. Это был трассер. Задница еще какое-то время светилась красным огоньком, и, затухла. Во, жуть.

Он тронул её ногой, она перекатилась, и скрылась в тёмном углу.

Столбняк прошёл.

— РафИк! РафИк!!! — таджик, переводчик, солдат девятой роты, вопил в образовавшуюся тишину: афганцы, а это была машина Царандоя, на время замолкли. Потом он что-то еще прокричал скороговоркой. С дороги ответили, и к ним пошёл один из наших офицеров и этот таджик. Дубин видел в бойницу, как из БРДМки вылез командир, офицеры недолго поговорили через переводчика, и направились к воротам крепости, находившимся с противоположной стороны от дороги. Там их встретили Синкевич и Контио. Поговорили, посмеялись чего-то, пожали друг другу руки и распрощались. БРДМ развернулась, и отправилась восвояси.

Засада была сорвана. Замкомбат построил людей во дворике и устроил всем разнос. Непереводимая игра слов! Точнее, понятная любому русскому, и бомжу, и кремлёвским сидельцам. Кто рассекретил засаду, знал только Дубин, как выяснилось, Мазыкин и Левин не заметили дымка от своей готовки. А глазастые деды из кишлака, видать, всё и увидели.

Но, вместо того чтобы вызвать бронегруппу и снять засаду Синкевич приказал переместиться в другую крепость — в трёх километрах южнее. Были, понятные лишь командирам, свои тому причины: пообщавшись по рации с комбатом, Синкевич вышагивал вдоль шеренги солдат как боевой петух перед смертоубийством.

Люди цепочками стали выдвигаться к новому месту засады. Дубин подумал: ну и славно, не повоюем, на сей раз. Нахрена мне этот караван? И нам всем? Раздолбаем мы его, или нет, ничего это не изменит.

Всё — всё равно.

Просто будем отдыхать три дня ещё от тягот и лишений службы. Какая собака полезет теперь на нашу мощную засаду — чуть не полбатальона, да ещё и в зоне действия артбатареи и ГРАДов? А, никакая.

Эпизод двадцать третий: Церемония награждения

Никто не умер. Не умер никто. В потерях не значатся.

Фары БТРов вырывали из неба силуэты гор. Перевал уже был близко, запоздавшая колонна из четырёх машин преодолевала последний, самый трудный кусок перед спуском. Ударил гранатомет, второй, заговорили автоматы, ухнул миномет. Из первого подбитого БТРа посыпались солдаты в парадке в поисках укрытия. Остальные машины встали, задняя, начала отползать вниз. Все, даже подбитая, огрызались вокруг из своих КПВТ, обстрел, кажется, велся отовсюду. Из вставших машин тоже пошли выскакивать солдаты в парадной форме и падали, не успевая отбежать, отползти в придорожные канавы.

На перевале появился свет — это очнулся пост Царандоя и вниз поползла какая-то техника.

Миномет умолк. Вскоре стихли и автоматы.

С возвращавшейся в Кабул пустой колонной пришли четыре БТРа сопровождения из седьмой нашей роты: дорога от Гардеза до Бараков не представляла особой опасности: голые горы и больше ничего. Засада — для самоубийц. А с границы зелёнки всегда работал третий батальон.

Командир сопровождения привёз приказ Комбрига: всех солдат батальона, представленных к правительственным наградам отправить в парадной форме в расположение бригады. Фамилии прилагались.

На следующий день в бригаду прибывает командующий, будет праздничное построение, и торжественное вручение Правительственных наград.

Колонна ушла в батальонном сопровождении, БТРы остались на дороге. Непонятная задержка продлилась уже несколько часов.

Приказ выделить парадку для 24 человек оказался сложным. Если говорить просто. Это имущество, разворованное каптерами, продавалось местным за чарс и афгани, поэтому парадные рубашки собирали у офицеров, слава Богу, фуражки в ВДВ никогда не пользовались почтением.

К шести вечера именинников собрали и отправили на праздник.

Кто распорядился, или не распорядился.

Кто распорядился не выдавать оружия награжденным, солдату неведомо.

Дубин уже лежал в постели, когда в кубрик влетел Костя. Костя влетел весь в слезах, скосился на Дубина, и тот почувствовал, что жизни у него ровно столько, сколько Костя будет плакать. Как, впрочем, и у всего взвода.

Сергей Лупов. Его, Дубина, механник-водитель, остался на перевале. Костин лучший друг. Он не погиб, хуже. Ему безоружному перебило позвоночник. Как часто он спасал Дубина от…

Да от всего. Это он был командиром и наставником. Он оставлял Дубина спать в БМДшке когда тот был духом, чтобы тот, чтобы тот хоть что-то соображал на войне, он был лучшим человеком и был лучшим солдатом на этой войне.

Это он мог летать по дорогам как птица, с той скоростью, которая БМДшке неподвластна. Что спасало от гранатометов и мин.

Это он, раненный в руку и ногу, смог привести машину домой прошлой осенью.

Орден «Красной Звезды».

Кто распорядился не выдавать оружия награжденным?

Или кто не распорядился.

Никто не вернулся назад.

Эпизод двадцать шестой: Это уже не смерть

Удар об асфальт, и время, распрямилось, словно сжимаемая пружина. После долгого и плавного полёта к земле всё резко переменилось, как в кино, когда скорость пленки удваивают, утраивают… Вокруг — стрельба, вместе с возвратившейся реальностью, внезапно возникший страх превратился в головокружительную панику и он нелепо, неуклюже, вдавив голову в плечи, покатился в придорожную канаву. Автомат, выпав из раненой руки, остался на дороге — через какое-то время, почувствовав относительную безопасность, лёжа лицом вниз на дне укрытия, Дубин постепенно осознавал ситуацию. Из правого локтя капала тёмная венозная кровь. Лежавший рядом Иван Хмара, хохол из второго взвода, ожесточённо поливал из своего АКСа зелёнку. Над головой встала БМДшка, и стала палить из пушки. От каждого выстрела закладывало уши, всё тело передергивало, но это привело его в чувство окончательно. Приподнявшись на левой руке, Дубин огляделся. Кругом шёл бой. Разглядеть что-либо в стороне противника было невозможно — всё скрывали деревья. Позади, на дороге, встали цепью БМД с двадцатиметровыми промежутками. Чье-то тело, оставшееся на асфальте среди кровавых Матвеевских останков кто-то, кажется Ивашко, оттаскивал на противоположную сторону. Его автомата уже не было на дороге. Иван, отстреляв заряженные магазины, стал набивать патронами пустой. У Дубина был полный нагрудник — четыре штуки, пулеметных. Перевернувшись на спину, он позвал Ивана, и левой рукой побросал ему свой запас.

Вдоль цепи, мелкими перебежками, двигался командир роты, старший лейтенант Контио. Увидев раненного Дубина, он присел рядом.

— Там Матвеева на куски разорвало. Гранатомёт. Целили в машину, а попали выше, — Дубин не узнал свой голос, он стал грубым и низким, как унитаз, началась какая-то истерика, его охватила дрожь, пушка над башкой стала невыносима.

— Да, да… Спокойно, — Контио без тени эмоций наложил на руку жгут, и проскользнул дальше.

Между тем, бой утихал. Ответный огонь, судя по всему, прекратился, или был очень слабым. Духи нападают внезапно и скоро отходят или меняют позицию. Машины стали строиться в колонну, продолжая поливать зеленку из пулеметов. Дубин не слышал команды, но увидел, что Иван бросился к БМД.

— Ваня, а я!? — что может двигаться сам, Дубин почему-то не понимал, но когда ему протянули руку, скорчившись в три погибели, он рванул вперед.

Заполнившись, машина тронулась вперед. Кто был рядом, удалось разглядеть не сразу, зрение будто потеряло резкость. От жгута рука занемела, и Дубин сорвал его, рана кровоточила не сильно, и жгут только мешал. Потом он разглядел еще двоих раненных: Диме задело плечо, кто-то лежал без движения, головой к водителю, остальные, рассевшиеся на броне четыре человека, вроде не пострадали. Через пару минут стрелковый обстрел возобновился, но на одиночные пули никто уже внимания не обращал. Азарт и напряжение боя прошли. Народ не разговаривал — приходил в себя. Вскоре бронегруппа втянулась в расположение. Колонна осталась на дороге возле батальона, в ожидании конвоя из бригады.

Их привезли прямо к сан. взводу. Дубин и Дима пошли внутрь сами, третьего — Корзуна, недавно переведенного из бригады, отнесли на носилках без сознания. Больше пострадавших не оказалось. Убитый Матвеев — граната попала прямо в него и трое раненых и контуженых — все той же гранатой. Бойся первого выстрела — это правило почти всегда срабатывает. Последующая война обычно потерь не приносит. Духи пальнут пару раз и скроются в кяризах или в зелёнке, а мы впустую обстреливаем окружающую местность. Хотя, какой же это первый выстрел. Стреляли. Уже.

Их с Димой перевязывают. Корзуна даже не трогают, он и не ранен вовсе — сильная контузия и сотрясение мозга. В ручных гранатометах используют только кумулятивные гранаты, которые предназначены для поражения техники. Поэтому все пострадавшие, кроме Матвеева, отделались относительно легко — осколков почти не было.

Прибегает Хрунов — прибыли вертолёты. По дороге Дубин рассказывает, как всё произошло, и нервное напряжение, почти истерика, возвращается. Пара «восьмёрок», не выключая двигателей, ждет рядом с позицией артбатареи. Их сажают в одну из них: двое раненных, носилки с Корзуном и здесь же кладут останки Матвеева, завернутые в две плащ-палатки. С ними летит сопровождающий убитого офицер — командир первого взвода, где служил Матвеев, лейтенант Лобов.

Приземлились в Гардезе. В медчасти Дубина сразу повели в хирургию. Осколок вошёл в локоть сверху и вышел ниже, сантиметров на 10–12, перебив кость. Ничего особо серьезного, но перелом — промыли, зашили, наложили гипс. Ближе к вечеру их снова сажают в вертушку — в Кабул. Корзун уже на ногах, но, по-прежнему, не в себе. Дима, какой-то весь перевязанный. Матвеев тоже с ними, на носилках, — уже упакован в специальный пакет, но без гроба. Он летит в морг…

Примерно через час, их документы, привезенные Лобовым, регистрирует писарь в палатке, прямо возле вертолётной площадки на кабульском аэродроме.

В ожидании госпитальной машины Дубин с Димой выходят покурить. Палатки, тут их две, окружены колючей проволокой. В таких же живёт большая часть армии, только вместо стола, стульев и лавок вдоль «стен», как здесь, стоят двухъярусные кровати, как, впрочем, и в их казарме. Кругом поле аэродрома. Взлётно-посадочная полоса для самолетов где-то справа. Уже стемнело, и кроме неясных огней вокруг ничего не разобрать. Какие-то стоят, другие движутся…. Вроде бы одна пара огней приближается. Да, это автомобильные фары; уже слышен и звук двигателя. Это их экипаж.

Эпизод двадцать седьмой: Терапия

Дубин медленно, в темноте шёл к своей койке. Баня, устроенная главным хирургом в госпитале Кабула, действительно была хороша. Парилка. Бассейн, метров двадцать. Пригласивший его попариться за компанию денщик хирурга постарался… Потом косяк сменился герой. Дубин наконец вдохнул и этот кайф. Кайф не тронул.

Койки вокруг безмятежно храпели. Дубин шёл в свою уже терапию, и тут услышал: «помогите», стон.

— Помогите.

Продвигаясь в темноте, он медленно приблизился к голосу.

На кровати лежал. На кровати лежал. Обрубок. Ноги и руки. Не было ног и рук. Лежал лысый череп — это слово, про молодых. Лежал лысый череп без рук и ног. Голый.

— Сестра! Сестра. Помогите.

Дубин остановился возле койки. И не смог сказать слова.

Подрыв.

Вижу.

— Что тебе?

— Судно.

Оно оказалось рядом.

Дубин подождал пока…

Вылил всё в сортир. Вернул судно на место.

Отойдя от койки, Дубин пошёл в свою третью терапию.

Эпизод двадцать восьмой: Майдан

1

Играло радио. «Маяк». «Листья жёлтые над городом кружатся» — пестня. Потом говорил диктор. Полдень не был жарким. Середина весны в Кабуле — не самое страшное время. Они с приятелем сидели в беседке возле модуля. Приятель был странным человеком. Приятель по болезни. По тифу. Он этой гадостью болел второй раз. А по второму разу, на его примере, открываются способности. Он стал экстратифом, ой, экстрасенсом.

Сначала Дубин, очнувшись после первой ночи в модуле, наблюдал странную картину на разводе: он сам, как новенький и необследованный на работы не шёл. А этот, Тимофей, крупный парень, стоя спокойно, выслушал назначение, и говорит:

— Я не могу. У меня температура — 40.

— Какая температура? — врач — Сестра, а ну померь!

Все три градусника показали температуру сорок, и Тимофей пошёл досыпать в палату. Все слегка оху….

Вечером народ собрался в палате. Вопрос у всех:

— А чё это было?

— Да глядите, — Тимофей поднял спящего молодого с койки, и ввел его в транс.

Тот, в полном отрубе, стал нести несусветную ахинею, потом подошёл к умывальнику, и по тихому совету Тимофея представил себе женщину, и это. Кончил.

Тимофей приблизился к нему и снял чары. Молодой вернулся в себя. Ошалело посмотрев вниз, он начал вертеть головой как бешенная собака. Все его успокоили и уложили спать.

Следующим вечером они втроем сидели в беседке под маскировкой. Дубин, Тимофей, и соблазненная им медсестра Зоя. После разговора ни о чем, та тоже вспомнила про температуру. Мол, что это было?

— А я могу по желанию температуру регулировать, — Тимофей заулыбался.

— Да ну тебя, — Зоя засмеялась.

— Ну, тогда расслабься.

— Ну, давай, — Зоя встала и игриво поклонилась.

Тимофей приблизился к ней со спины и положил ладонь на затылок. Зоя мгновенно замолкла. Она усмирела. Она уснула.

Он стал отводить руку назад и вниз. Она следовала за его рукой. Она как кол, не сгибаясь, наклонялась назад. Он опускал и опускал руку. Тело Зои отклонилось назад градусов на сорок от вертикального положения. Он держал её рукой, которая отставала от затылка сантиметров на десять.

Дубин и сам впал…

Он смотрел…

Выпучив глаза.

Но не отрубался. Сознание не уходило.

Тимофей задержал Зою в этом положении.

Потом поднял той же рукой, на расстоянии, и поставил ровно. Потом махнул той же рукой перед глазами.

Зоя затрясла головой как бешенная собака.

— Зоя, спокойно, все нормально.

Что нормально?

Но человек, Тимофей был хороший. Они сдружились после того, как придя с аэродрома, Дубин чуть не умер в горячке. Он с утра уехал из батальона в Гардез, где, наконец, определили, что это тиф, посадили на вертушку в Кабул, где, на санпункте его приняли, обрили наголо, и показали направление куда идти. Но жизнь еще теплилась, и он до «инфекции» дошёл сам. Там он уже не помнил, что происходило, только в кровати очнулся. Уже в палате. Оглянул палату — что, снова желтуха, подумал, и понял, что умирает.

С койки встал Тимофей, посмотрел вдумчиво, и побежал за сестрой.

Сестра по кличке БТР поглядела глаза.

— Сестра. Умираю.

— Много вас тут.

Но димедрол принесла.

Дубин отрубился.

Наутро все уже было не так плохо.

Они с Тимофеем слиняли с уборки территории и сидели в беседке под масксетью. «Маяк» перестал петь, и всё говорил и говорил. В беседку вошли трое. Незнакомые. Под синими больничными робами у всех были десантные тельники, как и у Дубина.

— О, братан, ты откуда, — за развязанной манерой угадывались витебчане. После истории с панамой Дубин опасался и не любил витебчан.

Тогда он возвращался после ранения, и завис на аэродроме в Кабуле. Вечером отправился в магазин возле дороги, купить еды и питья, а когда вышел, наткнулся на БТРы Полтинника, которые, похоже, возвращались с сопровождения именно с гардезской дороги. Один из БТРов вдруг остановился прямо перед ним. На нем сидело человек десять. Дубин стоял с покупками, завернутыми в любимый маскхалат образца 43-го года, в котором и прибыл тогда в госпиталь, и вдруг, понял, что это они остановились по его поводу.

Из люка вылез старший — и сказал:

— Эй, десантник, а ну ко мне!

Дубин…

Страшно стало. БТР с толпой вооруженных пацанов. Прапорщик, старший, тоже не казался прапорщиком. Все, чё та гыгыкали:

— Иди, не бойся! Прапорщик приказал! Ты чё! П…! Вперед!

Прапорщик повернулся:

— Ладно. Хрен с ним. Поехали.

Уехали.

Тут вдруг до Дубина дошло. Дело в панаме!

Витебчане, которые главные десантники в Афгане, носят панамы, не делая в них п…ы. Т. е. если взять этот колпак, носят его как англичане носили колониальный шлем. А остальная чернота норовит ударом ребра ладони придать этому головному атрибуту другую форму, форму ковбойской шляпы. И вот эти герои увидели козла в тельнике и с парашютами в петлицах, и в п…е — Дубина. Хотели поправить.

Хотя. По морде бы схлопотал. Хорошо, что не пошёл к прапору.

Бред.

Дубин вспомнил песню:

В Витебске, куда не глянешь

Витеблянки, витебляне,

Гастроном, пустырь, пустыня

И Обком, посередине.

Об ком задумался Обком?

Об ком все ели оху…?

Не может быть, что б не об ком,

Так не ужели обо мне ли.

В Витебске, куда не глянешь

Витеблянки, витебляне

Гастроном, пустырь, пустыня

И Обком, посередине.

Вспомнил, конечно, не целиком. Так. Общий мотивчик. Витебчане — витебляне.

Изменив форму панамы, Дубин двинулся обратно на аэродром.

По дороге встретил вертолётчиков. Те приютили. Там у них пару коек освободилось: сбили одну двадцатьчетверку.

Накормили. Обогрели. Нихрена себе офицеры! Дубин, уходя, хотел в ноги упасть.

Да просто — нормальные люди.

— О, братан, ты откуда?

— Я?

— Я из 56 бригады.

— Это где?

— В Гардезе. Но я из Бараков. Там отдельный батальон из бригады. Мы дорогу сторожим.

— Чё! Из Баракибараков?!! Из Логара?!!

— Ну, да.

— Нихрена себе! А мы из Полтинника!

— Я понял.

— Чё ты понял? Нихрена ты не понял! Мы у вас были прошлым летом на операции!

— ???

— Ну, чё ты глазки строишь?

— Да я всё прошлое лето, и почти всю осень, пока не ранили, был в батальоне. Никакой операции не помню.

— Да мы там. Да ты чё?!!

— Не, ну, правда! Как колонну пустых наливников целиком сожгли, помню. У нас там половина седьмой роты легла. И ваших, тоже, из кабульского полка, человек двадцать, возле Мухамед-Ага. Эта колонна там и осталась. Вся.

— А, ну это. Не. Мы на операцию шли не с востока, а с запада.

— Во, блин, стратеги. А точно определили, по компасу?

— Ладно, не прикалывай.

— Ладно. Не буду.

Нормальные парни.

Сидим.

— Мы не по гардезской дороге зашли. Я и сам не помню. Чё та там на М, городок проехали — направление на Газни, короче. Потом в поле. И нас по группам построили, и вперед. А этот бесконечный кишлак — Баракибарак, оказалось. Мы прошли пару километров, всё тихо. Потом там началось, и тут началось, везде началось. Мы идем тихо. Крепость. За стеной голоса. Перезаряжают. Духи. Ну, мы к стене, и Ф-ками, хором. На стену влезли: лежат. Мы внутрь дувала, и на крышу. Смотрим. Ничего не понятно. По рации: отходим. Тут нас и обложили. Отстреливаемся, куда отходим?

Вертушки карусель закружили. Сначала бомбы швыряли свысока. Куда, блин?

Похоже, все отошли, мы остались в осаде.

Тада вертушки, раскидав бомбы, пошли НУРСами. И мы лежим на крыше, а они на нас — две. Заходят. Ну, сержант — Коля, снимает с себя х/б, срывает тельник десантный, и в башню, на дувале была. Крутит тельником над головой — СВОИ!!!

Прям по нему и ху…ли, НУРСами.

Мы все и посыпались с этой крыши.

Кучно легло, слава Богу. Дувал исчез. Как выбрался — не помню.

Бараки ваши. Хуже Паншера. Для нас. Тогда.

По радио «Маяк» запели супруги Никитины: «Переведи меня через Майдан!»

Слава, так звали рассказчика из витебчан, оглянулся:

— О! Майдан. Вот оно! Майданшахр, этот городок, через который ехали на Бараки! Мы тогда после этого Майдана, через километров двадцать, и съехали в поле.

— Так. Подожди. — Дубин напрягся. — Месяц назад. Месяц назад мы были на какой-то дурацкой войне. Так это были Бараки!!! Это мы были в Бараках!!! Во. Наконец я понял смысл.

Динамики радио вдруг сошли с ума. «Маяк» затих, и заиграл The Doors.

PEOPLE ARE STRANGE.

Дубин еще в хирургии замечал странность госпитальных радистов. Там постоянно играла «Машина Времени». Неслыханная ранее, она просто обучала другим смыслам. Дубин сидел тогда во дворике госпиталя, раненый, и слушал. Играла одна и та же кассета, но она не надоедала. Рядом присел Сёмушкин. Странные железные конструкции на его ногах называлась, кажись, системой Елизарова.

С Сёмушкиным из Пензы Дубин раньше, в учебке, вечно враждовал. Сёмушкин был сильнее, и всё норовил наехать. Он попал в Кандагарскую бригаду год назад.

Но, вот они встретились в Кабуле. Друзья — не друзья. По хер!

— Меня выносили с поля боя, — говорил Сёмушкин, — ноги ватные, не чувствую — вкололи. А живой! А другие — не живые.

Блеял Макаревич. И это было, как новая свобода.

Спасибо, Макар!

PEOPLE ARE STRANGE.

Смысл операции был скрыт от простых солдат. Приехала бригада. Еще загодя, за день. Батальон тоже, за исключением минометной и артбатарей на следующее утро, подъем в три, построился в колонну, и пошли на Кабул. Все дембеля сменились, и в роте не осталось ни одного приличного механика-водителя. Молодые, «обученные» в разных учебках, Дубин вспомнил свою:

Единственная в СССР Учебная Дивизия ВДВ. В Гайжюнае, в Литве. Он учился на оператора-наводчика. Стрелял из БМДхи там три раза по три кумулятивных гранаты на стрельбище. За полгода. Остальное время разбирали посадочные полосы времен войны. И собирали картошку. Ну, да, с парашютами ещё прыгали, бывало. Советская Армия — то же говно. Что?

В Афгане за первый же выезд расстрелял половину боезапаса — 17 гранат, к тому же осколочных, с которыми в учебке познакомили только теоретически (есть разница в прицеливании). А не девять за полгода.

А во второй, вызвали на поддержку, Дубин видит противника, а их БМД подъехала только одна, справа и слева БТРД, без пушек, и видит в прицел автоматчиков вражеских, а мысли из пушки ху…ть в голову не приходит. Тоже из пулемета поливает, пока Серега не заорал в шлем:

— Ты чё, мудак! Нахрен мы приехали! Пушку заряжай! Дибил.

Вот эти водители из учебкок так же и ездили. Никак. А тут сразу операция. Зимой.

Мины. Слава Богу, на пути туда, не посеяли много. Сапёры разобрались.

Одного, правда, потеряли. Дембель, осенний. Приехал оформить документы на увольнение из гошпиталю в феврале. И, а дай, приколюсь, на последнюю операцию: сам вызвался.

Не собрали его совсем. Мощный был фугас.

Бригада въехала в Кабул.

2

С дембелями из Полтинника пошли в их каптерку, непонятную, где наливали чай. Радио играло и здесь, и всё пело и говорило.

PEOPLE ARE STRANGE. Вдруг кончилось. Оборвалась. После паузы заговорил «Маяк». Новости. Ребята из Полтинника тоже рассказывали, а Дубин вспоминал своё:

Смысл операции был скрыт от простых солдат. И только сейчас он вдруг понял смысл: зайдя с тылу, накрыть Бараки, и с победой, пройдя их насквозь, деморализовав сопротивление, вернуться домой, сквозь Логар.

Был февраль, и по расчётам стратегов из штаба силы сопротивления должны быть ослаблены.

Но расчёты видимо строились на надеждах, не более.

Тут у одного из витебчан в руках появился увесистый косяк. Очень даже кстати.

Дубина прибило. Мультики пошли.

П о ш л и… Пошли.

Бригада въехала в Кабул.

Передвигаться по населенному людьми городу этих придурков — молодых механиков совсем не учили, это было понятно уже потому, как они двигались по дороге.

Колонна шла как-то неуверенно и мерзко. Город. Пешеходы на пешеходных переходах разбегались как тараканы. Справа показались пятиэтажки — район проживания наших — он звался Советский район. Навстречу колонне вышли женщины и дети, и чё та кричали, и чем то махали навстречу нам!!!

Флагами махали. Платками, там.

Дубин помахал им рукой, а всё думал только об одном: как бы эта сука — молодой водила, кого не задавила. Тревожные глаза Димы, который уже стал замкомвзводом, и сидел на месте пулемётчика, только укрепили его…

Чё укрепили?

Командиром машины выступал Давыдов, замполит роты. На месте командира.

Женщины и дети советского района Кабула проплыли мимо. Пешеходы больше не попадались — видать проехали центр, а на окраинах другая жизнь… Слава Богу, выехали без задавленных пешеходов.

Пошла дорога, дорога как дорога. Чистая. Без подрывов. Было уже часов 10 утра, Дубин решил поспать. Ничего не понимая — куда едем, солдатам никто не объяснял, он напрягался последние часы, и вдруг сморила усталость. Опустился в башню и… всё.

Проснулся уже на входе.

Было далеко за полдень. Сколько, который час — непонятно.

Слева была крепость. Справа огромное поле, и за ним сопки, сопки и горы. Впереди, он вылез на башню, впереди и позади колонна. Своя, батальонная. Бригады видно не было. Впереди было целое столпотворение дувалов — но, кишлак и кишлак. Кто ж знал из солдат, что это Баракибарак…

Тронулись.

Справа — сплошной ряд дувалов, Дубин повернул пушку по привычке в сторону наибольшего радиуса обстрела — влево, в сторону лысой зимой зелёнки, что тянулась вдоль дороги за поначалу редкими домами, в низине, ногами повернул, сидя на башне. Он давно уже привык разворачивать башню ногами, чисто, обезьяна.

На каждом, на каждом доме висел небольшой плакат: мужчина с окладистой белой бородой. Вроде узнаваемое мурло: Хекматияр, что ль? Да кто угодно! Он был на каждом доме.

Такого же полгода назад замочили. Человека в белых одеждах Костя, со товарищи, закинули в зад БМДхи, и мы поехали. Батальон специально за этим человеком операцию устроил. Аж в Хуши заехали. Там его и… нашли.

Нас обстреляли после этого дважды. Безнадёжно. Мы их тут же замочили. Из вторых кого-то еще взяли живыми. Костя на БМД замкомбата, поднимая немыслимую пыль, догнал их, как пантера, скрутил, и бил потом этих двоих. Долго.

Они умерли.

Показалось движение, Дубин слетел в башню: метрах в ста, за деревьями, параллельно движению колонны, бежал дух с АКМом. Дубин прицелился, но тут что-то…

Орудие ударилось об угол встречного дувала и развернуло башню, орудие ударило по десантному люку, и люк по голове одного пацана в десанте. Проступила кровь, он отрубился. Дубин вылез на башню, блин, виноват, вот.

Корнеев долго тряс головою, придя в себя через минуту. Блин, вот тоже, мужику 23 года, отец троих детей, а то ж — молодой во взводе. Как человек попал…

Я не самый здесь последний идиот, подумал Дубин, и вернул башню в нормальное положение.

Лица на стенах смотрели умно и зло, как по-доброму смотрел Лукич с портретов детства. Хотелось снять автомат с люка, и каждому портрету в лоб. Пулю. Но это был не повод для стрельбы, и в рации — полная тишина, проехали.

Восьмая, девятая роты, взвод АГС и взвод связи прошли километров восемь по Баракам, без выстрела и разговоров. Дальше город, хотя городом назвать это огромное количество дувалов тоже было нельзя, делился сопками. Прямого проезда для техники то ли не было, то ли он был в другом месте. Дорога кончилась.

Седьмая рота осталась на въезде, во главе с замполитом батальона, который с самого начала операции, и до самого конца её так и не показал головы из своего БТРа. Чё та со страхом был мужик.

Комбат же был на коне. Синкевич, замкомбат, остался за старшего в расположении, и командовал всем этим комбат лично.

Давыдов, гад, нагрузил Дубина рацией (где этот взвод связи?), которая весила килограмм сто, вкупе с боезапасом патронов и гранат в РД, новоявленным чешским бронежилетом, автоматом, нагрудником, ну, и там, панамой, шутка, шапка полагалась зимой — треух, всё это весило… много. Дотащив батальонную рацию на горку, где устроили импровизированный КП батальона, Дубин предстал перед комбатом, но ничего по-русски сказать не смог, глотая ртом воздух. Комбат по отечески сказал: «вольно», и отпустил в горы. Уже вынутый из башни, Дубин не смог вернуться обратно: группы строились, и расходились по окрестным вершинам. Его засунули в одну из них, где он никого своих не узнавал, только пелена в глазах и вкус крови на зубах — кость белая, наводчик — не пехота. Он только заметил бедных АГС-овцев. Подъем был крутой, и тащить эту бандуру, даже в разобранном виде…

Потом, уже на вершине, он сквозь мутную, кровавую, затмевавшую глаза, как ее зовут? Хренотень эту. Разглядел рядом Мазыкина и Левина, понял, что не один тут из своих, а — вот и Давыдов лежит.

Поначалу не было понятно ничего: гора. Мы на этой горе. АГС собрали. Рядом снайпер рысчет. Но не Дима. Дима уже старшой сержант…

Через какое-то время Дубин оклемался и стал наблюдать вниз.

Позади — осталась броня, впереди — бесконечные Бараки. То, что мы проехали было только пригородом, хотя и дальше лежали лишь дувалы, город представлял собой огромное скопище дувалов, не более. Дувалы с садами и больше ничего. Возможно там, дальше, были другие строения, обозначавшие город, но холмистая, и даже гористая местность всё скрывала.

В небе сгущались тучи. Слабо посыпал снег. Стало мокро. Снег проплешинами ложился в углубления, по которым рассредоточились и мы.

В ближайший для обзора дом, не дом — а крепость, километрах в трех, если не считать высоты, вошёл человек. С оглядкой вошёл. Потом ещё. Потом вошёл белый человек — похожий издалека на тот портрет. Потом ещё и ещё. Они заходили опасливо, оглядываясь — сходняк, явно, подумал Дубин. Местных главных мужчин — все, похоже, были не молоды.

Когда в небе вновь появилось солнце, поступил приказ сворачиваться. Царандой прочесал оцепленный участок, и — ничего. Двигаемся дальше.

Уже близится вечер.

Спустились мы быстро. И легко, несмотря на крутость спуска. Но этот же крутой подъем был ужасен.

Дубин залез в башню как в дом родной. Повесив автомат на люк, он достал затаренный сухпай, и жадно стал есть галеты. Потом открыл и тушёнку.

Облизав остатки со стенок банки, расслабился.

Понос. Застарелый. Не прошло и…

Бумаги, кроме обертки от галет и промасленной, из цинков от патронов не было. Взял что есть. Бегом вниз.

Скрывшись от своих, он сел прямо напротив большого дувала. В десяти метрах. Полегчало. Там, в дувале, никого быть не должно. Царандой же всё прочесал.

Медленно поднимаясь вверх, Дубин релаксировал (слово из будущего). Было хорошо — по-русски говоря. Понос отпустил. Весь вышел.

Он медленно залез в башню и снял автомат с люка, что-то показалось… В дувале этом. Как будто — глаза.

Дима спал на месте водителя. Мазыкин и Левин в десанте. Давыдов отсутствовал, как впрочем, и несколько бойцов. Дубин посмотрел на остатки сухпая. В коробке. И проверил электропривод подачи гранат. Поводил пушкой вверх-вниз. Посмотрел в прицел. Всё работало. Давешний инцидент внушал тревогу, но, видимо, напрасно.

Первая пуля, как и положено, убила. Смертью храбрых, убитый прямо в лоб пал солдат взвода АГС. Не прошло и трех минут с того момента, как Дубин, избавившись от поноса, надел штаны. Пожалели что ль… Духи. Его…

Огонь, и очень плотный, вёлся именно из этого дувала. Да он был и ближе всех к нашим позициям.

Дубин как ждал, немедленно вставил гранату, и, почти не целясь, стрельнул в стену. Следующая полетела уже на крышу, где мелькнула чья-то тень. Следующая, следующая, следующая, следующая, Дубин развернул башню — сзади стоял ЗИЛ связистов, на всякий случай полил из пулемета по окрестным домам, но там всё было тихо, и он заметил, как к машине медленно ползет замполит роты Давыдов, и порадовался за него. Туша жирная — работай, давай!

Дима заорал, дергая за ногу: «Вон он, вон он — в подвальном окне!»

Где? Вижу. Граната влетела прямо в окно, в окошко. Такой меткости Дубин от себя совсем не ожидал. Дима заорал как на футбольном матче — гол, ПОПАЛ!!! Давыдов уже сидел, прибитый, на своём командирском месте.

Повернул башню на своих — все вроде на месте, никто не подбит — через прицел, долбим дальше.

А — ВОТ ЕЩЕ ОДНОГО.

Азарт боя убил страх напрочь.

ОТХОДИМ — в шлеме. Комбат со своей шарагой наконец свернулся. Кто тащил эту рацию взад?! Бедолага.

Прошло минут 20 полного кайфа, ой, боя. Отделение целиком лежало в десанте, гранаты в системе подачи были на исходе — штук восемь осталось.

Первой двинулась БТРД минометного взвода нашей роты, которая вползла на позицию последней при входе. Дух, весь в чёрном, выскочил прямо на дорогу побежал за ней, и ху…ул им в мотор из гранатомета, и упал, убитый.

Граната разорвала поднятый десантный люк, но пролетела сквозняком, никого особо не покалечив осколками.

Дальше двинулись все — назад, на въезд.

Хороший день — весёлый. Что-то верещал Давыдов, а Дубин водил пушкой по окрестностям. За рычагами остался Дима, что и к лучшему, сзади солдаты палили одиночными, механик скрылся в ногах.

Уже потемнело слегка. И вот погода — как стая бесов, взбунтовалась. Метель. Пурга. Ураган. Темень, наконец, полная — от жуткого снегопада. В прицеле — только белая пелена. Вдруг — вспышка, гранатомёт, Дубин сразу поймал источник вспышки, и накрыл — вторая вспышка в прицеле.

— Ещё один, — доложил весело.

— Молодец! — вякнул Давыдов.

— А пошёл ты, — подумал Дубин, — козел.

Выползли на исходные. Сохраняя оставшиеся гранаты — стрелял только из пулемета. Тем более что преследовать нас особо и не старались.

Все окна крепости на въезде Дубин из своего пулемета тщательно искрошил, потом надоело. Тут Дима:

— О, гляди: вон они.

Развернув башню на 180 градусов, в наступившей почти полной темноте, Дубин смутно разглядел сопку, там наша НОНА — Самоходная Артиллерийская Установка, и метрах в ста пятидесяти от неё огонь из пулемета — да, видимо это был противник. Но, определить расстояние не было никакой возможности.

— Дима, я в них не попаду. Далеко и высоко. Нереально, как бы своих не закосить.

Успокоиться пора.

3

— Пора, — Тимофей тряс за плечо — пора, ужинать пора!

— Где мы?

— В Караганде. Вставай, уже. Ужин!

— А.

— Ну!

— Иду. Город-то, какой?

— Да, мудак, вставай. Уже. В модуль пора.

— А. Чё там?

— Ужин.

— А. Есть хочу. А где чай?

— Совсем уже крыша поехала. Вставай.

— Аааааа. Не хочу. Пишите: Листья жёлтые над городом кружааааатся, ляляля.

— Ну, ты мудак — Тимофей пошатнулся к выходу.

Ужин.

Жрать хочу.

Манка, опять. Я ж дембель. Ужо — мясо давай! Молчит.

Вот, уроды.

Где, эта — кровать.

У окна.

Ну, таких, не видел — глюки, что ль — тараканы. С ладонь. Бегут. По лицу, гад — отмахиваясь — пробежал. Еще. Еще два.

Затрясло.

О. Шатает.

Землетрясение в Кабуле. Стены пошшшлиии. Во — обкурился до тараканов!

— Косяк есть!? Эй, один, ко мне! Без косяка не возвращайся.

Стало плохо. Я что — я тоже? Я тоже. Я тоже. Я дембель. ЧМО, как Некрасов наш, прям. Я. Я что — такой же? Дибильный дембель???!

Я тоже. Ну, и х… с ним.

— Где косяк?!!

О, косяк. Есть.

— Тимофей — приколись? — Спит. Обиделся.

— Ладно, садись. И ты. А чё было?

— Землетрясение.

— Вот тараканы бежали! Ха!

Боже, какой я мудак.

— Зажигай.

Ночь.

Перекурил. Такой косяк — на пятерых. Аремасн жмоза гас.

Ану. Лэ ма. Гуруш. Ма. Сэту. А. Ла. Ла. Лаю. Лав. Лэ? Голова — подушка.

— Дима! Я не попаду!

НОНА на горе отползала, отстреливаясь. Батальон сгруппировался в поле справа.

Тьма окутала Ершалаим. Только белый снег оттенял пространство вокруг.

Офицеры ушли на свой базар. Давыдов — тоже офицер, тоже ушёл.

Что это было? Нас, как щенков выкинули взад, целую бригаду — у остальных, вроде была та же история — по рации. И мы выкатились. Хотя, за собой Дубин чувствовал силу: я их поубивал!

А сам: тебя не убили, без оружия, пожалели, что ль? Не стреляли в мудака с поносом. Они люди, они человеки. Вот, история, понимаешь.

Чёрт.

ОНИ МЕНЯ НЕ УБИЛИ.

Лежал бы — в поносе. Без штанов. Дубин в красках представил свою несостоявшуюся, нелепую смерть.

Что сказать — спасибо, враги.

Осташко — дембель из взвода АГС. Убит. В лоб. Все его чмошили. Не дождался жизни. Я, почему опять жив?!

Матвеев.

Вот теперь Осташко.

Они что — умерли вместо меня?

Получается. Зачем?

Зачем!!!

Бог?

А Матвеев. И Осташко.

Смуть в мозгу заменила азарт боя окончательно.

Тьма окутала Ершалаим.

Вернулся Давыдов. Ночуем в поле. Ничего начальство не решило. Заняли позиции посреди — в безопасном отдалении и от гор, и от домов, вкруговую.

Снег сыпался реже. Всё реже и реже. И сник. Поставив машину в поле, Дима стал распоряжаться ночлегом: расстелили тент БМДшный, на него положили бронежилеты, каски вместо подушек — пригодились, наконец, железяки ненужные, накрылись плащ — палатками. Дубин полез первым на пост — в башню.

Что такое. Электропривод сдох! Включил тумблеры — и ничего. Ничего не работало. Гранаты, все шесть, оставшиеся, зависли в системе подачи — с той стороны не достать, прицел отсутствовал, всё плохо. И стрелять вручную неудобно, даже тяжело — из пулемета… А пушка осталась без гранат. Ужас! А коль полезут, гады? Высунулся — все спят. Что делать? Кто виноват?

Это взбодрило. Два часа караула провел в поисках поломки, иногда оглядываясь вокруг. Хрен там. Перебило что ль где, пулей, какой, аль тот угол виноват. Я что ль виноват, с тем духом… И не повоюешь теперь полноценно, дальше — нецензурно разговаривал с собой. Замена — Корнеев.

— Витя, полный писец. Нихрена, Е………, Б………, П……, НАХ…, не работает. Как бошка? Ладно, залазь, крутить вручную — здесь. Это вверх-вниз, это влево-вправо. Пулеметом знаешь как, если вдруг курок на крутилке, вот он, тоже не сработает? Ну, гляди — на заднице у него такая херня — в виде полусердца, гы, он заряжен, если что, дави на эту хрень. Всё, давай.

Подняв голову с каски, наутро, первое, что увидел — проехавший мимо БТР с Арутюновым. Сержант из первого взвода, армянин из Баку, был ранен. В руку. Легко. И, остался — не поехал в госпиталь. Отказался, перевязанный. Герой! Тут же стал кандидатом в члены, замполит батальона, шугаясь, лично вылез из своей машины — сказать.

Хотя, в боевом плане этот жест никакого значения не имел. В батальоне убит был только Осташко — тем, первым выстрелом, были раненные и ушибленные, но, немного. Если вспомнить вчерашнее — потери никакие. Дубин вечером, поливая окна из пулемета, когда уже надоело это делать, и появилась возможность соображать, думал, что положили тут немало. Ан, нет. Метель спасла, похоже. Ураган тот не дал моджахедам организовать еще более крутой отпор.

Все встали.

Что дальше?

Собрали бронежилеты, свернули тент. Каски покидали в машину — под ноги.

Что дальше?

Что дальше?

Ничего. Ждем. Подвезли завтрак.

Седьмая рота дернулась куда-то. На что-то нарвались. Постреляли — вернулись.

Бригада вдалеке тоже лезла в дыры. Наверное, это они называли «разведка боем». Эти, стратеги. Все уже было понятно. Нас окунули рылом в дерьмо. И армия и духи — совместно. Одну бригаду — да на Бараки…

Подвезли обед.

Подвезли боекомплект. Хоть пушка теперь не бесполезна. Набрал гранат полную башню.

Начальство чё та суетилось — передвигалось на своих машинах. Мы как стояли, так и стоим.

Подвезли ужин.

Опять та же ночёвка. Достали спальные принадлежности — тент, бронежилеты, каски, плащ-палатки.

Подъем — ни свет, ни заря.

Поехали.

Назад. План провалился. Снова двигаем на Кабул.

10 афганей поменял на три жвачки у бачи в Майданшахре на выезде. Кабул обогнули, на сей раз по окраинам. Стратеги хреновы. Кинули бригаду в дерьмо. Бараки взять — бригадой?! С Царандоем, правда. Да что с него взять, убогого.

Проехали мимо инфекции, мимо кабульского аэродрома, вышли на дорогу.

Вот уже Мухамед-Ага. Зелёнка пошла.

Началось.

Обстреливали без перерыва. Они издевались. Дима вылез из башни — он сел наводчиком: как стрелять?

— Чуть выше.

— Ага.

— Пушку подыми!

— Ага.

Прицел сдох. Из автомата — говно. Хорош АКС, но, поди — достреляйся. Так, смешно. Все палят, конечно, но больше для массовости. В зеленку палим, в ответ.

Чё встали?

Мины.

Мины уже не убирали. Только обозначали. Их было так много, как никогда. Вот из-под правой гусеницы вылезла итальянка, вот другая — из-под левой. Чё та рвануло впереди.

Колонна шла как не домой. Духи обкладывали отовсюду — только что издалека, прикалывались.

Встречали.

Вот уже ориентир Школа. Разрушенное, двухэтижное здание. Дома?

Дома.

Вон он дом, километров десять осталось. Уже стемнело — зима.

Башня танка — ещё ориентир. Башня разорванного на куски танка.

Почти приехали.

Опять.

Опять.

Да они ох…ли!

О, батальон уже виден.

Приехали.

Фу.

Перевернулся. В койке. Ночь. Темно. Проснулся — всё тихо. Тихое звездное небо в окне. Модуль спит. Инфекция спит. Спит Кабул.

Зима. Зима прошла.

Скоро обратно — в батальон.

Сколько еще?

Эпизод двадцать девятый: Я не врал

Дубин, и один спецназовец из Джелалабада, возвращались после тифа из Инфекции в свои части. Спецназовец, соответственно, в Джелалабад, Дубин в Гардез и, потом в свой Баракибарак, провинция Логар, с колонной. Добираться обоим предстояло на вертушках, поэтому шли на сборный пункт кабульского аэродрома. Там расстояние от Инфекции было невелико — километров 7–8, правда, когда Дубина с тифом привезли туда, и отправили пешком в ту же Инфекцию, он в неё дошел, но как не умер, удивлялся потом долго.

Медсестру по кличке БТР он тогда долго убеждал, уже лёжа в постели в модуле, что умирает, пока она, гадина, не дала димедрол, и он не упал в забвении на сутки. Медсестра оказалась хорошим человеком, потом, но тогда он думал, что ангел смерти может выглядеть и так. Грузно.

Дошли до сберпункта на аэродроме, а у Дубина всю дорогу вызывала странное ощущение форма спецназовца: полуботинки, штаны — х/б и парадная рубашка с короткими рукавами, ну, и панама, соответственно. Не по Уставу, понимаешь. Но Дубину-то этот Устав по-х… Так подумалось: хорошая форма для жары.

Зарегистрировались на свои вертолеты, в ожидании разложили еду.

Но тут из марева жары на сберпункт входит группа высших офицеров — полковников и полуполковников. Человек тридцать.

Инспекция… мать.

Главный полковник этой стаи видит приятеля Дубина, звали его Лёхой — в парадной рубашке с обрезанными рукавами, и бросается на него аки лев! Срывает с него рубашку и в исступлении рвет об колючую проволоку, окружающую сберпункт. И кричит: «Гауптвахта! Это что! Кто позволил!» И прочее, нецензурно больше.

Леха, заикаясь, пытается объяснять:

— Я из батальона спецназа в Джелалабаде, это самое жаркое место в Афгане, поэтому наш комбат разрешил такую форму для нас и утвердил это в Штабе Армии. Попал в таком виде в Кабул прямо с боевых, по болезни…

— Молчать! Расстреляю!!!

И прочее: «Я Начвещь Армии! Какой, на…, комбат, на…! Это Советская Армия. Или что!!!»

Леха: «Товарищ полковник! Так что мне делать? Без одежды».

Начвещь: «Вон грузится самолет с использованным обмундированием. Иди туда и скажи, что Начвещь Армии распорядился, чтобы тебя одели».

Страсти утихли, и как комиссия исчезла, Дубин не заметил. Начвещь растворился в мареве, откуда и возник.

Появились вертушки. Из Джелалабада. Вертушки привезли Груз. Груз 200. Их долго выгружали. Салоны были все в крови. Трупы солдат уже полуразложились. Они лежали в жаре более трех суток, пока подоспела подмога. Это была засада, которая попала в засаду сама. У первого выгруженного трупа весь ливер был наружу. Живот был распорот и кишки…

И запах говядины. Жара.

Стало плохо. В жаре.

Дубину приходилось выносить раненных, сам чуть не был убит, и эти пули. Пули свистят, пули. Экая мразь. И артобстрел. Своих…

Эти трупы были одеты как Леха.

Он говорит:

— Это наши молодые. И черпаки. Я их узнаю. Видишь: они в таких же рубашках. Я не врал.

Эпизод тридцатый: Золотое будущее

Два замкомбата.

Костенко и Синкевич не совпали во времени. Первого перевели в кандагарскую бригаду, второй был его сменщиком из брестской.

Судьба…

Нет не судьба, не она выбирала, они сами выбрали свою судьбу.

Капитан Костенко.

Костя из нашего взвода однажды стал его, ну, телохранителем, что ли. Два человека нашли друг друга. Поэтому что-то рассказывал, поэтому что-то знаю.

Вот, сам не знаю, герои или изуверы были оба. Оба определения…

Нельзя отделить. Друг от друга и от них обоих.

Костенко потерял в Афгане троих друзей. И поклялся за каждого забрать по сто голов духов.

Он не светился в батальоне, редко присутствовал на построениях и участвовал в разводах. Похоже, и комбат чувствовал в нём силу, которая сильнее его власти.

Он только ходил на работу. Он давил гусеницами пленных духов, взятых на месте с оружием, он их мучил током, и убивал, он выжигал огнемётами кяризы, он был первым в каждом бою, чаще, даже без своей группы, просто с тремя солдатами, Костей, и такими же, как Костя, с тремя Костями, набранными со всего батальона. При этом он не забывал обязанностей, один из Костей был связистом, командовал грамотно и даже весело. Мы, солдаты, на него полагались вполне. Он был хороший командир, ведь комбат, в отличие от первого командира батальона, когда вводили войска, и который стал Героем Советского Союза[8], ведь комбат редко выходил на работу. В этом не осуждение, а констатация, Костенко заменял в бою пятерых командиров и двадцать пять солдат. Или, там, тридцать со своими Костями.

Тогда, при Костенке, тактика выжженной земли перед проходом колонн не считалась преступлением, и колонны проходили, и своих убитых мы считали на единицы.

Потом капитану Костенко пришло время сменяться. Но он поклялся. Клятва была исполнена примерно лишь наполовину. И тогда он подал рапорт о переводе в другую действующую часть. И поехал в Кандагар.

Майор Синкевич.

Нелепая фигура нового замкомбата сразу, с момента его появления вызывала смешки, и даже смех и у солдат, и у офицеров. Маленького роста, на длинных и тонких ногах, с гусарскими усиками на немолодом и одутловатом лице, он был везде. Он был везде и пытался влезть во все.

Костя вернулся во взвод, и Дубину особо запомнился одним простым эпизодом: возвращаясь с какой-то войны, их БМДшка на узкой дороге не смогла разъехаться с бурубухайкой. Встали друг напротив друга и смотрим. Бурубухайка — на сей раз автобус мерседес, наполненный женщинами и детьми. Только женщинами и детьми. Плюс водила.

Через минуту Костя, он сидел на командирском месте, посмотрел в сторону автобуса, и так, легко пошевелил автоматом. Типа передвинул. Уж не знаю, что почувствовали люди в автобусе, а Дубину стало страшно. Он представил себе дальнейшее, зная Костю.

Пауза только… они оцепенели.

Серега съехал назад, и бурубухайка очень медленно, нет, еще медленнее, проехала.

Но, вернемся к майору Синкевичу.

Вскорости всеобщее впечатление о нем изменилось. Одутловатое лицо резко похудело. Смеха не стало. Он тоже стал ходить на каждую работу. Он надевал на себя всё возможное обмундирование, грузился всеми возможными военными причиндалами и возглавлял группы одну за другой. Только, вот доверия к нему у солдат так и не возникло. Он действовал суматошно, всех изматывал, и всё норовил перевыполнить поставленную задачу, при этом таланта командира ну никак не было видно невооруженному взгляду. Он распределял боевые задачи на каждом разводе и строил офицеров. Он проверял обмундирование и оружие солдат перед каждым выходом. Причем норовил всё проверить у всех солдат. У него, у тебя, у меня, у всех.

— Почему только две гранаты, а не четыре, вопрошал он.

А нахрен мне четыре, когда я этими эфками вообще предпочитаю не кидаться, а РГДшки — полное фуфло? И этого фуфла в нашей машине целый ящик всегда валяется по желанию Серёги. И вообще я за оператора-наводчика, а не пешком пойду.

Но бежал Дубин в оружейку за РГДшками, когда его машина уже трогалась с места.

Слава Богу, группы Синкевич формировал для себя всё больше из девятой роты. Попасть к нему в группу не считалось большим счастьем. Восьмая была от этого счастья избавлена.

Замполит предложил стать кандидатом партии, но, тут наступил дембель.

Эта напасть тоже миновала.

Дубин шёл в магазин с пересылки в Кабуле и думал, что все напасти миновали. Тут его остановил караульный мудак. Стой, там, стрелять.

— Ты чё?

— По этой тропинке ходить нельзя!

— Так все же ходят.

— Стой!

— Да отвали, мне в магазин.

Бедняга, ему, молодому, видать сказал какой местный не молодой, что НАДО СТОЯТЬ НАСМЕРТЬ!

Не стрельнул.

Судьба. Не судьба.

Возле магазина стояла толпа других десантных дембелей, Дубин подошёл ближе — свои! Из учебки в Гайжюнае. Все!

О! Это ты!? Это ты!? Это ты!? Живой!!!

А ты знаешь, что Бобков погиб. Дубин вспомнил своего друга еще с Военкомата. Бобкова то зачем? Добрый и хороший человек. Бобкова то зачем?

Последний Паншер. Мина. Месяц назад.

Лёня погиб.

Два замкомбата.

Капитан Костенко.

Костенко судили. Военный трибунал. Только что не расстреляли.

Майор Синкевич.

Орден Красного Знамени и два ордена Красной Звезды.

Прошла неделя после возвращения домой. ДОМОЙ!!! Дубин пришёл в свой военкомат за какими-то документами.

По стенам расползлись зеленые фигуры оркестрантов. Тромбон у входа. Почётный караул без магазинов кучковался во дворе. Навстречу выскочил очумелый и потный замкомбата по тылу 3 Десантно-штурмового батальона 56 Гардезской гвардейской десантно-штурмовой бригады майор Гомон.

— Товарищ майор, я из Бараков, что случилось?!!

— Да вот, две недели искали. Протух совсем. Семья оказалась в Минске, мы ж не знали, старый адрес.

— ТАК ЧТО СЛУЧИЛОСЬ!!!

— Да, на засаду шли, и прям на ДШК вышли. Расстреляли всю группу. Всех десять человек.

Потом написал во взвод, спросил, получил ответ, компетентный:

У нас здесь все по старому, ротный мозги еб… потихоньку. Насчет Синкевича, это правда, расстреливали в упор из АКМа раненных. Не знаю, готов Пакистан к боевым действиям, а вот духи ох…ли, сначала на зиму уходили в Пакистан, а сейчас, в настоящее время, осели здесь, и громят потихоньку колонны. В общем, мы надеемся на золотое будущее.

Рядовой Бобков и майор Синкевич лежат на кладбище рядом.

Жив ли Костенко. Он так свою клятву и не исполнил до конца.

Эпилог: письмо друга

06.04.1986. г. Асадабад

Hello, что означает на языке племени апачей — здравствуй, милай Митя!!!

Сегодня 6-е апреля — получил твое послание. Вчера отмечали день рождения одного друга — хорошо отметили — мягко говоря, и грубо выражаясь (или наоборот). Вот сегодня сплю в своей БМП полдня, что бывает редко, обычно я сплю полдня в палатке. Но, так или иначе, твоё письмо пробудило меня от тяжелого сна, подняло настроение, и я решил тоже взяться за перо и бумагу, что в последнее время я делаю крайне редко. Сам знаешь, как пишутся письма под конец службы… вот, вот… плохо пишутся. Как говорится — «как аукнется, так и откликнется», поэтому и получаю я соответственно столько же, т. е. последнее время мне вообще не пишут. Хотя я их всех, подлых, поздравил с 8-м марта, когда был на выезде в Джелалабадской провинции. Мы там две недели воевали и довольно успешно. Потом приехали, но вскоре опять отправились в те края. Разрушили там еще пару-тройку кишлачков и вернулись с победой. Неделю назад были на войне недалеко от Асадабада. По ту сторону Кунара, т. е. не так давно, до апрельской революции, это были пакистанские земли. Отсюда и вытекающие последствия. Почти год назад, в мае 85-го, наш батальон положил на той стороне, правда, не там, где были в этот раз, 31-го человека убитыми и в два раза больше раненными (не помню, писал я тебе об этом или нет)[9]. Тогда это было в кишлаке. Подробности при встрече. Теперь два батальона спецназа — наш и 1-й джелалабадский, поползли на две с половиной тысячи метров. Там, по данным агентурной разведки, был укреп район с ДШК, ЗГУ, безоткатками, телефонная связь между постами и с Пакистаном. Так оно и было. Кстати, один склон этой высоты афганский, а другой, уже Пакистан. Опять-таки не буду вдаваться в подробности. Беда постигла в этот раз 1-й батальон. 11 человек убито, около 30 ранено. В район боевых действий прибыли (конечно, не на сами горы) большие начальники с большими звездами. Трое суток шёл бой. Захватили и уничтожили массу оружия и духов. Поддерживала армейская артиллерия и авиация. Опять-таки, подробности при встрече. Ребята побывали в Пакистане — в общем, операция была не слабая.

Духи — педерасты последнее время оху… Обстреливают нас тут почти каждый день. Позавчера, после послеобеденного развода, начали обстрел и одна мина или р/с, черт его разберет, угодила прямо на место построения, а там в это время ставилась задача 4-ой роте обеспечения. В результате 1 убит, и 7 тяжелораненых. Убит дембель. Хорошо, что мы ушли с плаца, буквально через пять минут, туда угодила эта проклятая мина, а мы как раз стоим за 4-ой ротой…

И эти еб…е подрывы… Прямо передо мной подрываются БТРы, БТСы, меня бог миловал (сплюнул три раза). Под дембель становишься суеверным. А тут, сам видишь, дембель в опасности. Но я не плачу и не рыдаю, жду его родимого как манну небесную.

А ты, милай, правильно заметил — ПМ № 68, написано у меня на панаме. Было бы отлично, если бы строго придерживались срока увольнения — апрель-июнь. А то у нас тут могут «пошутить», и уволить в августе. Но я, всё же, конечно, надеюсь на лучшее. Всем я пишу: «Если бы вы знали, как я хочу домой». А ты, ведь знаешь, как я хочу, сам так же хотел. Но, так или иначе, готовь дорогой мой друг банку водки в полном смысле этого слова (ведь теперь ее продают именно в этой таре), и жди меня. Я вернусь с победой, и мы устроим революцию души и тела, а если понадобится, то и революцию в полном смысле.

Передавай огромный привет всем нашим общим друзьям и знакомым, своей маме, ну и, конечно же, своей Дульсинее Тобосской, т. е. Гале.

Бачи всех стран соединяйтесь!

Да сгинет «мирное» афганское небо над головой! Да постигнет соседний Пакистан кара небесная, и сгинет он! Во веки веков, аминь!

Тебе большой привет от моего друга и брата Ратмира, ты должен его помнить. Он тоже встанет в наши ряды, чтобы наказать неверных, и воздать должное богу Бахусу.

Всё, на этом целую тебя и обнимаю до треска костей.

Твой Игорёша, как у нас тут говорят, «рядовейший рядовой»,

но я плюю на них, ведь я уже гражданский человек.

Да здравствует приказ МО № 68. Ура!

Приложение к эпилогу

Владимир Григорьев

Мараварская рота

20-го апреля 1985 года в 22.00 1-я рота 500-го отдельного отряда специального назначения выдвинулась из Асадабада к паромной переправе через реку Кунар, получив приказ прочесать кишлак Сангам, находившийся в Мараварском ущелье всего в 3-х километрах от расположения части. По разведданным в нем был душманский пост с постоянным составом 8-10 человек. С господствующих высот по обеим сторонам ущелья 1-ю роту должны были прикрывать две другие — 2-я и 3-я. Одновременно отвлекающий маневр начала совершать бронегруппа, состоявшая из восьми БМП и двух танков, и обязанная в экстренном случае оказать поддержку пешему отряду.

Задача ставилась так, что даже офицеры батальона считали операцию скорее учебной, чем боевой. Подчеркнем, что и офицеры и солдаты 1-й роты до этого дня участвовали в боевых действиях лишь однажды, в качестве прикрытия, и не имели непосредственного соприкосновения с противником. Проще говоря, были необстрелянными. Личный состав рвался в бой. (Вспомним обратную ситуацию, приведшую к Шутульской трагедии). Настроение у всех было радостно-возбужденным. На него не повлияли ни тревожные намеки паромщиков — афганцев во время переправы через Кунар, ни исчезновение двух местных проводников сразу после нее.

К 5.00 21-го апреля 1-я рота вышла на восточную окраину Сангама, расположенного в пяти километрах от границы с Пакистаном, и прочесала его. Противника в кишлаке не оказалось, хотя и были обнаружены следы его недавнего здесь пребывания. По сути дела, поставленная задача была полностью выполнена. С этого момента, по официальной версии, командир батальона майор Т. теряет радиосвязь с 1-й ротой, разбившейся на четыре группы и начавшей продвижение в глубь ущелья к кишлаку Даридам. Очевидцы же утверждают, что ротный — капитан Николай Цебрук получил приказ на дальнейшее прочесывание лично от комбата. Так или иначе, две группы втянулись в Даридам по левой, и две, во главе с ротным, по правой стороне Мараварского ущелья. Таким образом рота осталась без прикрытия сверху — Даридам визуально наблюдал со своего НП только командир 3-й роты, который и докладывал комбату о происходящем. Первой врагов заметила группа лейтенанта Николая Кузнецова. Он связался с Цебруком и сообщил, что преследует двух душманов, уходящих в сторону кишлака Нетав и далее в Чинау.

Вскоре группа ротного услышала выстрелы, а затем интенсивную перестрелку. Цебрук, оставив с группой своего связиста и взяв четверых бойцов, отправился туда, где завязался бой, оставшиеся же поднялись по правому склону и залегли на каменной террасе. Свидетели и люди, позднее анализировавшие события того дня, единодушны в своем мнении: ротный первым понял и осознал то, что уже произошло, и что неминуемо должно было произойти. И отправился искать свою смерть. И нашел ее — он был убит пулей в горло.

Группы по обе стороны ущелья — и кузнецовская, и та, что пыталась закрепиться на склоне, попали под прицельный огонь душманов и пакистанского спецназа «Черные аисты». Русских ждали — за день до этого комбат с командирами рот изучал место предстоящей операции с поста «зеленых», т. е. афганской армии. С утечкой информации через «зеленых» знакомы все, кто воевал в Афганистане, это было массовым и, в общем-то, привычным явлением. В данном случае это не было учтено.

Командир 3-й роты стал свидетелем того, как ловушка захлопнулась — противник вышел в тыл 1-й роты, спустившись по высохшему руслу восточнее Даридама. Комбат не вызвал вовремя артиллерию, приняв спускавшихся врагов за свою группу. Это позволило душманам подтянуть туда же еще около 50 человек. Часть басмачей огнем из ДШК, стрелкового оружия и легких минометов отражала попытки 2-й и 3-й рот спуститься на помощь окруженным товарищам. Другая — методично расстреливала разбившихся на мелкие группы бойцов. Они зажигали сигнальные дымы, надеясь на вертолеты, но тем самым окончательно раскрывали себя и свои и без того ненадежные укрытия.

В Асадабаде спешно создавался сводный отряд из остававшихся в расположении части солдат, бронегруппа ринулась на подмогу. Но танки попали на мины и подорвались, а БМП застряли на скалистом грунте — прорвалась только одна машина. Убегали драгоценные минуты, кончались патроны у раненных по нескольку раз окруженных бойцов. Те из них, у кого магазины автоматов опустели, взялись за гранаты…

Лейтенант Кузнецов оттащил в укрытие прапорщика, раненного в руку, ногу и лицо (он остался жив), и вернулся к своим. Через несколько минут последний путь к спасению был отрезан. Оставшись без патронов, тяжело раненный Николай Кузнецов подорвал себя гранатой Ф-1…

В этом же бою был совершен беспримерный в истории Афганской войны подвиг — семеро ребят (Гавраш, Кухарчук, Вакулюк, Марченко, Музыка, Мустафин и Бойчук), предпочтя смерть плену и истязаниям, взорвали себя штурмовой гранатой, сделанной из мины ОЗМ-72…

Во второй половине дня 21-го апреля, когда сводная рота и бронегруппа вошли в Мараварское ущелье, навстречу им уже шли уцелевшие бойцы, выводя и вынося раненых товарищей. Под утро следующего дня к своим выбрался солдат, рассказавший об ужасной расправе взбешенных яростным отпором врагов над нашими ранеными, оставшимися на поле боя. Им вспарывали животы, выкалывали глаза, жгли живьем. Один из ребят — ефрейтор Василий Федив, когда душман склонился над ним, чтобы добить, перерезал врагу горло. Его мучили дольше остальных, дробя камнями и прикладами кости…

Последующие два дня, потеряв еще троих солдат, под огнем выносили изуродованные тела товарищей. Многих пришлось опознавать по наколкам и деталям одежды. Так было опознано тело сержанта Виктора Тарасова, который, якобы, был взят в плен и погиб от залпа НУРСов с наших вертолетов. Якобы — потому, что вертолетчики видели уводимого в сторону Пакистана человека в «песочнике», светлом комбинезоне, а Тарасов был одет в обычную полевую форму. (Не этот ли случай имел в виду академик Сахаров, выступая на первой Сессии Совета народных депутатов в 1988-м?).

В этом неравном бою, когда четыремстам душманам и спецназовцам из Пакистана противостояла группа из трех десятков советских воинов, а также при выносе тел павших товарищей погибли:

Цебрук Николай Нестерович, капитан;

Кузнецов Николай Анатольевич, лейтенант;

Бойчук Владимир Васильевич, рядовой;

Вакулюк Александр, ефрейтор;

Гавраш Юрий Чеславович, младший сержант;

Жуков Андрей Михайлович, рядовой;

Касымов Олег Мусурманкулович, сержант;

Колмогорцев Никон Николаевич, ефрейтор;

Кульнис Станислав Иосифович, сержант;

Курякин Владимир Павлович, рядовой;

Кухарчук Василий Федорович, младший сержант;

Мадиев Исматулло Шамсоевич, рядовой;

Марченко Вячеслав Валентинович, ефрейтор;

Матох Михаил Алексеевич, сержант;

Моряхин Виктор Гаврилович, рядовой;

Музыка Василий Николаевич, рядовой;

Мустафин Наиль Маратович, рядовой;

Нападовский Игорь Анатольевич, младший сержант;

Некрасов Владимир Леонидович, сержант;

Новиков Андрей Константинович, рядовой;

Овчинников Олег Павлович, рядовой;

Попов Владимир Викторович, рядовой;

Сливко Александр Германович, рядовой;

Сулин Вячеслав Анатольевич, рядовой;

Тарасов Виктор Васильевич, сержант;

Уразбаев Джумабек Гельдыевич, сержант;

Федив Василий Иванович, ефрейтор;

Хайдаров Сахоб Саатович, рядовой;

Чихунов Андрей Михайлович, рядовой;

Чутанов Абдурахман Тажиевич, младший сержант;

Шаповалов Юрий Николаевич, рядовой.

Тридцать один человек…

(По книге Петра Ткаченко «Слово о Мараварской роте»)

Примечания

1

Этот ДШК в качестве трофея был взят Владимиром Остяковым (9-я Десантно-Штурмовая рота). Поначалу ДШК установили на БТРД девятой роты, до тех пор, пока духи, которые за ним специально охотились, не подловили его на мине, когда ходили мы на Малихейль, это чуть левее ущелья Вагджан. После этого ДШК был установлен стационарно в охранение на сопку. — Прим. Александра Тумаха, командира третьего взвода 7-й Десантно-штурмовой роты.

2

Обстоятельства гибели лейтенанта Александра Кожинова:

Для восьмой роты, при мне, самый страшный день был 2-е августа 1982 года. Можете представить какая это дата — день ВДВ.

В засаду ушли командир третьего взвода Кожинов и, кажется, командир второго — Серега Лещишин. В 4 утра долбанули караван, это буквально за мостом на Гардез, и налево, километрах в двух с половиной. Засада получилась — «классика», как в учебниках: «Огневой мешок», МОНки на путях отхода и т. д. Не подумав о последствиях, спустились за «результатами», и в этот момент попали под шквал огня (Кожинов погиб сразу). Бронегруппа под руководством Саши Борщука пошла на помощь, но его БМД из гранатомета подбили (Саня был ранен: ноги). У вас остался только прапорщик Вася Лебедь — техник роты, он взял командование ротой на себя, и попросил подмоги. Через 1 минуту сорвалась наша рота, девятая осталась в резерве, она была в нарядах, до обеда добивали «духов», гоняли их по пустыне, не давая им зайти в Бараки, помогали артиллерия и реактивщики. Потом при помощи агентуры стали ясны подробности. Саша Кожинов зацепил боковое охранение, а основная банда до 300 человек с оружием шла в километре левее, услышав бой, она втянулась в него, поэтому такие потери у нас были. В тот день было двое убитых (второй боец умер в госпитале) и семь раненных. Взяли много оружия и мин, после этого почти в каждом кубрике сделали из мин люстры.

Вообще, в батальоне при мне восьмая рота считалась засадной, Серега Лещишин прошел сборы по проведению засад в Герате, а потом нам взводным передал опыт. — Прим. Александра Тумаха, командира третьего взвода 7-й Десантно-штурмовой роты.

3

8-я рота, 9-я рота, взвод саперов, взвод связи, минометная батарея. — Прим. автора.

4

Из книги Петера Швейцера «Победа», стр.220. Изд. СП «Авест», Минск 1995 г. — Прим. автора.

5

Если быть точным, к расстрелу приговорили не прапора хозвзвода, а командира миномётного взвода седьмой роты старшего лейтенанта Козлова, а 8 лет получил замкомвзвод второго взвода сержант Самохвалов Олег. Третьим там был рядовой Попов, вот его от трибунала спасла медаль «За Отвагу», полученная ранее — Прим. Александра Тумаха, командира третьего взвода 7-й Десантно-штурмовой роты.

6

Кажется, я этого тогда не знал, все трое раненных умерли по дороге…

7

Это были Толяренко и Хасанов. А дело было так: после прочесывания зеленки до ущелья, далее 7 км, где мы брали воду, после доклада взводных сели на броню, я исполнял обязанности командира роты, и запылили в батальон. В 18.00 рота ушла в баню, а мы, офицеры, пошли в парилку хозвзвода. Прибегает дежурный по роте Троценко и докладывает, что нет двух автоматов и не видно двух ребят второго взвода. Я на Черневского (командира второго взвода), он му-му, я ему в дыню и пошел докладывать комбату. Потом до утра решили не докладывать в бригаду, на 4-х БТРах ушли искать, до часу ночи результатов не было, а утром сопровождение. В три часа ночи слышу шум у входа, выскакиваю, стоят два молодца, с гранатометом и двумя калашами в придачу. С радости обнял их и сразу на доклад. Утром при сопровождении они указали место фугаса, который снял Юра Волин. Спросил их, что было самым страшным: подход к нашему батальону, чтобы свои не замочили — Прим. Александра Тумаха, командира третьего взвода 7-й Десантно-штурмовой роты.

8

Насчет Героев, в бригаде был один Герой — комбат первого батальона, а не третьего, капитан Сергей Павлович Козлов, звание получил за командование ротой, еще в Кундузе, когда бригада на Файзабад ходила, наш батальон не привлекался. Как было дело из рассказов очевидцев (капитан Эм, начальник штаба первого батальона рассказал мне, когда мы вместе летели к новому месту службы): Козлов, кажется, 2 Парашютно-десантной ротой командовал, рота залегла перед мостом, а Козлов ее раза три в атаку поднимал, тогда еще по боевым уставам воевали, в итоге духи отошли, и мост был захвачен, замполиты быстро все «состряпали», и Козлов стал первым из живых Героев в Афгане. Сразу стал начальником штаба батальона, через пару месяцев комбатом и уехал в Москву в Академию.

Первый наш комбат, «хромой Аист», майор Каленов тоже в атаку бойцов 9 Десантно-штурмовой роты поднимал, чуть ли не с криками: «За Родину», и т. д., — это было в начале лета 81 года, наш батальон с разведротой, через весь Афган в Лашкаргах кинули и положили там 6 бойцов девятки и начальника разведки бригады на кладбище. После этих потерь, зам. командующего армией прилетел и произнес вещие слова перед всем батальоном: «МАЙОР, ТЫ СЮДА ПРИШЕЛ НЕ ЛЮДЕЙ ТЕРЯТЬ, ЗАПОМНИ ЭТО НА ВСЮ ОСТАВШУЮСЯ ЖИЗНЬ»

К нам в батальон звание Героя тоже приходило, 27 марта 1983 года — разнарядка, так сказать (чтоб был офицер, член партии, более года в Афгане, ранен). Комбат подал мою фамилию, но у меня на тот момент не было гос. награды — последовал отказ. Звание передали в Кандагарскую бригаду, там Героем стал капитан Черножуков. — Прим. Александра Тумаха, командира третьего взвода 7-й Десантно-штурмовой роты.

Синкевич Виктор Алексеевич — на момент гибели начальник штаба 3 ДШБ 56 ОДШБр.

Погиб 16.08.1984 в логарской зеленке в районе кишлака Шышкала при поиске бойца Козлова из 8 роты, который с оружием ушел с поста. — Прим. Олега Михнюка, зкв третьего взвода 7-й Десантно-штурмовой роты.

9

Почти год назад, в мае 85-го, наш батальон положил на той стороне, правда, не там, где были в этот раз, 31 человек убитыми и в два раза больше раненными (не помню, писал я тебе об этом или нет). — Об этом написал в своём очерке Владимир Григорьев. Позвольте здесь воспроизвести его полностью, в том числе и в память о нём. — Автор.

Content

Бабкин Дмитрий Афганистон

Дмитрий Бабкин Афганистон

Вступление: Wiesbaden, 1989 г

Эпизод двадцать четвёртый: Надежда

Эпизод двадцать пятый: Не последний бой

Эпизод первый: В ожидании дел невиданных

Эпизод второй: Письмо

Эпизод третий: Место действия: Суфла

Эпизод четвёртый: Наш десантный батальон

Эпизод пятый: Леонид Ильич

Эпизод шестой: Шутка

Эпизод седьмой: Дорогая мамочка

Эпизод восьмой: Ничего интересного

Эпизод девятый: Так, таки так

Эпизод десятый: Желтуха

Эпизод одиннадцатый: Кенгуру

Эпизод двенадцатый: Белая лошадь

Эпизод тринадцатый: 20 000 афгани

Эпизод четырнадцатый: Тревога

Эпизод пятнадцатый: Тени в раю

Эпизод шестнадцатый: Караул

Эпизод семнадцатый: Снова жгут наливники в Мухамедке… (В соавторстве с Павлом Андреевым)

Приложение

Эпизод восемнадцатый: Мишель

Эпизод девятнадцатый: Сбор урожая

Эпизод двадцатый: Cinema

Эпизод двадцать первый: Жара

Эпизод двадцать второй: Засада

Эпизод двадцать третий: Церемония награждения

Эпизод двадцать шестой: Это уже не смерть

Эпизод двадцать седьмой: Терапия

Эпизод двадцать восьмой: Майдан

Эпизод двадцать девятый: Я не врал

Эпизод тридцатый: Золотое будущее

Эпилог: письмо друга

Приложение к эпилогу Владимир Григорьев Мараварская рота

Примечания