Джеймс С. Бенневиль

Предания о самураях

Посвящается моим сыновьям Джорджу, Марлону, Даниэлю и Питеру

James S. de Benneville

Tales of the Samurai

© Перевод и издание на русском языке, ЗАО «Издательство Центрполиграф», 2015

Предисловие

Повесть о ханване Огури Сукэсигэ и Тэрутэ-химэ считается одной из занимательных легенд, основанной на фактах, содержащей рассказ о многочисленных важных особенностях сложившихся нравственных воззрений народа, сохранявшего их из поколения в поколение на протяжении веков. Эту легенду прекрасно знают японцы всех возрастов, и для них такие произведения служат ценным источником знаний об истории своей страны и о героических свершениях знаменитых предков. Их представление на подмостках театра, на киноэкране или в речи коданси (лектора) на трибуне всегда вызывает сдержанные, но искренние аплодисменты публики. Величайшее предпочтение, безусловно, отдается произведению под названием «Тюсингура», или «Сказание о сорока семи верных вассалах». Подобная роль в воспитании столь благосклонного восприятия японской истории принадлежит и многим другим литературным произведениям. Среди них почетное место отводится сказанию «Ханван Огури Итидайки», или «Жизнеописание советника Огури». По мере того как на сцене разыгрываются сюжеты из полной приключений жизни Сукэсигэ или его многострадальной преданной жены Тэрутэ, аплодисменты зрителей становятся буквально необузданными. Они дают полный выход своим чувствам, возникшим при виде сцен того, что глубоко затрагивает струны их души. Надо сказать, что на этих легендах строится фундамент японской нравственности, которой японцы придерживались во всем.

Кое-что, однако, следует сказать о кодане, или литературном произведении (устном рассказе) в форме диалога. Это японские исторические романы, по сути своей отличающиеся от такого рода произведений, известных на Западе. Существуют исторические приключенческие романы, в которых дается описание исторических событий или даже деятелей. Однако при этом речь идет не о конкретной личности, а о периоде времени, несущем на себе отличительные черты своей эпохи. Главные действующие лица при этом представлены выдуманными героями; а если дело касается исторических деятелей, тогда их изображение представляется в таком свете, что справедливее относиться к ним как к лицам вымышленным. К таким персонажам относятся Херевард Уэйк и Робин Гуд, вымыслы и легенды о которых далеки от исторической истины. Цари и вельможи на протяжении повествования умудряются разрубить гордиев узел противоречий добра и зла. Только вот появление такого действующего лица случается в силу принципа deus in machina (вмешательство чуда). Читатель всегда радуется такому счастливому исходу. Но он и разочаровывается, ведь чудо никогда не считалось сильной стороной такого рода выдумки. Благородный Ричард Львиное Сердце из «Айвенго» несколько выделяется на общем фоне легендарных героев, и читатель это понимает. В повести Дюма читатель имеет дело с д’Артаньяном, тремя его друзьями мушкетерами и узнаёт об их подвигах. При этом судьба королей и придворных, искусные заметки о двух кардиналах лишь слегка очерчиваются. Исторические события при этом служат фоном для воплощения замысла авторов выдумок. В случае с японцами все совсем по-другому. У них настоящая история превращается в романтическое произведение. Так происходит с XII столетия. Этим занимались писатели, творившие в жанре кодан. Все персонажи у них представлены историческими деятелями, события на самом деле случились в прошлом и теперь подаются сказителем в том виде, в каком позволяет его воображение. Но этот сказитель тем не менее должен в максимально возможной степени придерживаться исторической истины. Именно так он поступает: принимает на веру слова своих предшественников, обогащает сказание своим собственным вдохновением, и на этом его задача по большому счету исчерпывается.

Полет фантазии автора при изложении исторических романов может достигать самого широкого предела. Истории с описанием жизненного пути Ёсицунэ и Бэнкэя, Кусоноки Масасигэ, Като Киёмасы можно назвать даже опасно близкими к настоящей исторической правде. Что же касается двух первых имен, то изначальные романы-хроники под названием «Гэмпэй Сэйсуйки» и «Хэйкэ Моногатари» практически не отличаются от официальной хроники «Адзума Кагами». Разве что радуют более совершенным художественным стилем. Все три произведения проявились через совсем непродолжительное время после описанного периода истории. Неизвестный нам писатель поостерегся чересчур приукрашать период, слишком близкий его собственному поколению, о событиях которого знали еще живущие люди. На противоположной чаше весов находится кодан, наподобие того, что составили о ханване Огури. Стройность исторического фундамента памфлета в глазах читателя можно оценить в приложении к настоящему труду. Вместе с тем в определенном смысле легенда – произведение по-своему полезное. Изначально ее рассказали во время кукольного представления под названием каракури, причем сопровождалось оно музыкой в исполнении сказителей. Такие вот саимон-катари никто не стал сводить в литературный жанр. Во время изложения сказания кукловод вел свое представление исключительно по памяти. Однако, как и во многих японских начинаниях, в сказания с самого начала вложили строгую форму. Позже коданси (сказители), на протяжении нескольких поколений отточив их форму, опубликовали совершенные сказания в виде книг. Так сложилась судьба данного жанра японской литературы. Жанр кодан представляет настоящую ценность. Его форма диалога захватывает внимание читателя. К сожалению, в произведениях такого жанра отсутствует описание бытовых привычек японского народа, отличающегося большой любознательностью. Достаточно всего лишь посетить книжный магазин и окинуть взором полки отдела, отведенные под такие сказания. В этом состоит весьма полезный и деловой подход к оценке важности жанра кодан для японской читающей публики.

Относительно повести о ханване Огури можно сказать, что писатели жанра кодан отличились большой терпимостью с точки зрения следования традиции, предписываемой храмовыми книжниками Худзисавы. Специалисты из «Дай нихон дзиммэй дзисё» говорят, что такая древняя традиция, как она закреплена у «Дэна Сукэсигэ» и «Энги Тёсо-Ина», вызывает искажение жизнеописаний Мицусигэ и Сукэсигэ самым причудливым образом. Причем возникает искажение и смешивание событий в жизни обоих. Однако выделяются такие факты: Мицусигэ на самом деле поднимал мятеж против князя Мотиудзи в 29 году периода Оэй (1422). На следующий год (1423) этот князь осадил замок Огури и взял его приступом. В период Эйкё, причем время называют от 6 до 10 года этой эпохи (1434–1438), как раз Сукэсигэ договорился с бакуфу (министрами правительства сёгуна) о восстановлении дома Огури. Тут нам предлагают решительно сомнительный рассказ о бегстве Мицусигэ в Микаву, а также восстановлении им самим своей чести и вотчины в провинции Хитати. Отождествление Сукэсигэ с художником Огури Сотаном тоже видится фактом спорным. Сотан выступает под именем Огури Кодзиро Сукэсигэ, и полная определенность такого имени представляется достаточно прочным основанием для его надежной репутации не только в повестях, написанных авторами в жанре кодан, но и в самой истории его народа. Более того, такая особенность сказаний выглядит скорее относящейся к чувствам, чем несущей практическую пользу, будь то для истории народа или для художественной литературы. Внимание можно привлечь к широкому распространению такой традиции в пределах Японских островов. Она обнаруживается в деревне Огури провинции Хитати, в храме Югёдзи уезда Фудзисава провинции Сагами и в монастыре Таводзи уезда Юноминэ Кии-но куни (древней провинции Кии). Не пользуются большой популярностью, похоже, писатели в жанре гидаю, специализирующиеся на сказках, которые рассказывают гейши, составляющие компанию самисэнам. В хранящихся коллекциях они встречаются только лишь один раз (в Гидаю Хякубан). Запрос в Императорскую библиотеку в Токио, направленный от имени автора настоящего труда, вернулся с ответом об отсутствии у них сведений о яси (чиновниках), упоминающихся в «Дай нихон дзиммэй дзисё», а именно Дэна Сукэсигэ и Энги Тёсо-Ина. От мечты заполучить копию документа пришлось отказаться. Иллюстрированный кодан в 18 томах, изданный в первом десятилетии прошлого века под названием «Огури Гайдэн», случайно нашелся на полках букинистических магазинов.

Могила ханвана Огури – Ниихари

Всегда полезно рассказывать о свидетельствах, собранных по крупицам у их источника. До деревни Огури в провинции Хитати можно доехать со станции Ниихари на железнодорожной ветке Мито – Ояма.[1] На расстоянии 2 миль пути по прекрасной сельской местности, где богарное земледелие (хатакэ) перемежается с рисовыми чеками, находится деревня Ниихари. Эта деревня выглядит одним из тех тенистых оазисов, что встречаются в бескрайней степи. В большом сельском доме на западной окраине этой деревни найдены интересные памятники старины, связанные с ханваном. Сам дом находится на месте храма, посвященного Тэнцзин Сама, уничтоженного во время случившегося пожара. К несчастью, именно с тех пор считается утраченным навсегда шлем Мицусигэ. Уздечка у его коня откололась, зато остаются на месте его каймё (погребальная доска), тикара-иси, или камень с отпечатком его большого пальца как показателем его силы, а также мамори-хондзон, или металлическое изображение синтоистского бога войны Хатимана, считающегося покровителем воинов, которое он всегда носил с собой. Изображение божества-хранителя представляет собой фигурку высотой 6,35 сантиметра, хранящуюся в буцудане, или небольшом футляре высотой 30,5 сантиметра. Сразу к западу от этого дома в густом кустарнике выделяется могила Мицусигэ в виде внушительного камня высотой без малого 6 метров. Рядом находится 10 могил, и две из них более позднего периода истории – эпохи Тэмпо (1830–1843). Неподалеку оборудовано современное захоронение с искусным надгробным камнем. К востоку от сельского дома примерно в 300 метрах на открытом хатаке сохранились остатки насыпи замка. Притом что они составляют как максимум 3 метра в высоту, насыпь обозначена очень четко. Этот замок стоял на открытой равнине в миле от холмов подножия горной гряды нижней области провинции Хитати. Непосредственно рядом с ним никакой реки не протекает. На таком же расстоянии к западу (скажем, метров триста) в тени находится деревня Огури. Хотя это и не касается нашего основного предмета изложения, но, преодолев полмили на восток по объездной дороге, можно добраться до дерева муку (афананте тернистый), стоящего на вершине холма посередине хатакэ. К стволу этого дерева кто-то прислонил два плоских камня, и ими, как говорят, обозначили место захоронения Хэйси-но (Тайра-но) Масакадо, который здесь провел свой последний бой и встретил смерть от руки Тавары Тоды. На расстоянии в несколько метров находится валун из мелантерита – судзури-иси. Он врос в землю на несколько метров и представляет собой мощное основание с углублением как минимум в фут ши риной, совершенно очевидно служившее фундаментом просторного строения. Местные жители складывают о нем такие вот легенды. Понятно, что основанием для традиции Фудзисавы она не служит.[2]

Данная дощечка показана в Ниихари – Огури как каймё, принадлежащее хозяину замка по имени Огури, разрушенного в 30 году периода Оэй (1423). На ней написано: «Тэнсю-Ин-Дэн дзэн Канаи Дайё Согэн дайкодзи. Ундзэн Рёдай коре во аратаму». На тыльной стороне: «33 год третий месяц 16 день периода Оэй» (23 апреля 1426 года). Тэнсю-Ин-Дэн – это посмертное имя покойного (дайкодзи), при жизни известного как Канаи Дайё Согэн; это посмертное имя присвоено жрецом Ундзэном Рёдаем. Слово «дзи» передает противоположный смысл фразы «коре во аратаму»

Наше повествование ведется строго в стиле кодан. Стоит признаться в соблазне сделать попытку соединения подчас весьма яркого диалога. На такой эксперимент напрашивался кодан Такараи и Мацубаяси. Они повторяли во многом сходные строки. Все археологические знания до мельчайших подробностей (история лука) обычно принадлежат Мацубаяси. А вот метод Такараи отличает игривость Юпитера, притом что в этом месте большого выбора никто не предлагает. Два этих кодана очень удачно компонуются в единое целое. В такую гармоничную композицию вряд ли вошел бы кодан Момогавы. Он всегда пытается «вернуться к изначальной легенде», то есть легенде о Фудзисаве, но переложенной в манере Сукэсигэ. В результате получается значительный отход от первоисточника, хотя и в виде занимательного рассказа.

Более того, по стилю его диалог иногда практически превращается в повествование, и он увлечен выведением на свет представителей скромного народа более поздних дней, которые отличаются от героев легенд его XV столетия. Для соединения вместе связанной романтичности времен рода Асикаги предстояло ввести в дело большой объем исторических событий, а также кое-что, слабо связанное с историей из творчества Го-Тайхэйки. Его хроникам следует верить с большой оговоркой, и об этом в предисловии предупреждает его издатель. С точки зрения истории писатели в стиле кодан и их хроники в расчет не берутся, а наиболее достоверное представление о прошлом и будущем можно получить из описания соответствующего периода времени. Достоверными материалами считаются многочисленные брошюры и проспекты, посвященные храмам, местные сказания и путеводители. Если взять коданы Мацубаяси и Такараи в виде единого тома, то получится без малого 800 страниц произведения, сводящегося в один последовательный исторический приключенческий роман. Было бы лучше переписать этот рассказ с самого начала и до конца. Вместо того чтобы наращивать объем имеющегося под рукой материала, следовало бы добросовестно позаботиться о включении в труд всех источников, использованных сказителями, без исключения. Все необходимые для них подтверждения имеются в наличии. Речь идет о многократно пересказанной японской легенде. Получается произведение для западного слушателя, а не продукт воображения писца, выступающего в качестве посредника при такого рода передаче информации. Читателю, рассчитывающему на потоки крови, проливаемой в ходе изложения, следует обращаться к подготовленным заранее примечаниям из летописей и исторических хроник времен рода Асикага. Греха избыточности в кодане не существует. Когда свергли Ходзё Такатоки, он в пещере горы Касайгаяцу сделал себе харакири, и 877 его сторонников в то же самое время вспороли себе живот на склоне этой горы. Скользящему по гряде холмов Камакуры с запада на восток взгляду предстает самое окровавленное место во всей Японии, и это говорит об очень многом.

В эти дни, когда идет восстановление доброго имени деятелей прошлого, надо бы вспомнить всех их до единого человека. Среди преданных сторонников правительства Бакуфу рода Токугавы выделяется Огури Кодзукэ-но Сукэ, когда-то известный как Матаити Бунго-но-ками. Этого человека причислили к немногочисленным специалистам в области финансов его страны того времени. На заре развития связей с внешним миром Огури посетил Америку и Европу, где прошел курс изучения финансовых проблем, а также программ военной и мореходной подготовки. Очень скоро он убедился в том, что при существовавшем тогда в Японии соотношении золота к серебру его страна лишается самого драгоценного металла. В этом заключался его первый вклад в служение на благо своей стране. Второй вклад состоял в его работе в качестве уполномоченного по военным вопросам. Ему принадлежит план создания военной верфи в Йокосуке, послужившей образцом для остальных подобных предприятий, появившихся позже. Огури утратил благосклонность властей, сохранив при этом свое честное имя. Он сомневался в чистоте порывов, вдохновляемых деятелями из княжеств Сацума и Тёсю, а в их способности верил еще меньше. Они домогались официального положения и рассчитывали на корысть от использования служебного положения. Получив эти высокие дезидераты, они бы выпустили в обращение бумажные деньги и ввергли свою страну в финансовую разруху. Через считаные годы такого правления можно было бы рассчитывать на поворот течения политической жизни в пользу Токугавы. По этой причине он совсем не хотел дожидаться лишения своего клана всех привилегий. Он искренне выступал против князя Кэйки, ведь тот считался ярым поборником войны. Когда этот князь начал выходить из себя, он попытался обуздать его амбиции. Чем грубее тот вел себя, тем больше настойчивости проявлял Огури. Потом князь Кэйки уволил его со службы. Огури дошел до того, что в Дзёсю организовал вооруженный отряд. Этот отряд распустили, а Огури казнили как мятежника в четвертом месяце 1 года эпохи Мэйдзи (28 апреля 1868 года). По его собственному суждению, Огури сыграл свою роль как честный, если не своевольный человек. Его авторитет как основателя крупного военно-морского арсенала в Йокосуке остается официально восстановленным наряду с именами таких деятелей, как Сайго Такамори, Это Симпэй и остальные приверженццы проигранного дела. На самом деле он был настоящим хатамото – с 10 тысячами коку. Главное же для нашего предисловия заключается в том, что он считается прямым потомком героя нашего рассказа.

Часть первая

Дома Огури и Сатакэ

При всем поклонении им со стороны богов и людей в равной степени,

Эти бесподобные создания, в отличие от них, не нуждаются ни в подношениях, ни в поклонении. Они всё это приемлют и ничего не отвергают. На протяжении веков все Будды такими были и такими останутся всегда.

Шарипутра. Вопросы и загадки царя Милинды

Глава 1

Каннон-до из Сасамэгаяцу

Город Камакура лежит между морем и горами, и форма его территории во многом напоминает двустворчатую раковину. Изгиб склона на западе от Инамурагасаки постепенно поднимается до края раковины у храма Цуругаока-Хатимангу. Сторона треугольника покороче под тупым углом уходит вниз к морю у поселка Иидзима, обозначающего на востоке границы Заимокузы и этого района. Таким образом, ширина этой долины на всем протяжении разная, а максимальная ее ширина приходится на сосновую аллею, ведущую от храма Цуругаока-Хатиман-гу к морю у Вакамияодзи. Не будем учитывать короткий отрезок побережья Заимокуза в Юигахаме, представляющий собой настолько крошечную впадину, что ее и сравнить не с чем. Рассматриваемая нами долина с двух сторон окружена отвесными с неровными зубцами вершин горами. Понятно, что выход отсюда возможен разве что по дорогам (киридоси), прорубленным в этих горах на большую глубину. Современные средства сообщения в виде железнодорожного транспорта пришли в этот город через тоннель, а на юг железная дорога уходит точно таким же тоннелем. Природные преимущества этого места совершенно очевидны всем, особенно с точки зрения средневековых условий постоянных войн. Поэтому неудивительно то, что Тайра Хироцунэ посоветовал Ёритомо именно здесь построить свою столицу. В случае необходимости отсюда можно было уйти морем, а на суше имелись все условия для обороны.

С двух сторон раковины долины на склонах окружающих гор располагаются короткие и крутые плоскогорья, которые за столетия возделывания превратились в плоские террасы рисовых чек. Окружающие холмы покрыты густыми лесами. Назовем крупнейшие из них, простирающиеся с запада на восток: Кувагаяцу и протяженная долина слева от Даибуцу; Сасамэгаяцу, Сасукэгаяцу, Огигаяцу, Окурагаяцу (крупный и заметный), Касайгаяцу и Хикигаяцу. Как уже упоминалось, храм Цуругаока-Хатиман-гу, изначально построенный у моря в Заимокузе, а позже при Ёритомо перенесенный на гору Цуругаока, располагается на месте соединения двух створок раковины долины. Рядом чуть восточнее Ёритомо построил свою ясики (усадьбу), окруженную поместьями его великих вассалов Хатакэямы, Ходзё, Вады и других. Вокруг этих ясики вырос мощный город владельцев торговых предприятий, существование которого вызвано необходимостью и договоренностью всех заинтересованных сторон. В центре этого поселения, во времена Ходзё якобы вмещавшего почти миллион человек, находились нынешние Комати и Омати. Вся долина у подножия гор была обжитой от храма Хасэ Каннон до Комиодзи. Всю акваторию у деревень Сака-но-Сита, Юигасато и Заимокуза заполняли многочисленные парусные суда их рыбаков. Непременными вкраплениями среди домов простолюдинов выглядели ясики крупных вельмож, а склоны гор предназначались для храмов. Былое благополучие этого города подверглось сокрушительному подрыву, когда Асикага Такаудзи изменил прежнему курсу, пошел за императором Го-Дайго-тэнно, в то время занятым свержением рода сиккэна Ходзё (регентов), и предоставил Нитте Ёсисадэ возможность овладеть своим городом в результате внезапного его штурма. Своим войскам, ворвавшимся в город, Ёсисада сразу же приказал его спалить, и значительная часть Камакуры сгорела дотла. Из праха этот город восставал медленно, так как годы в начале правления канрё (наместников) Камакуры надежного мира его жителям не принесли. Эти чиновники, как настоящие сёгуны севера, сёгуну Киото подчинялись неохотно, ведь они относились к молодой ветви сёгуната Такаудзи. С объявлением о формировании в Ёсино Южного двора Такаудзи осознал, что он не может согласиться с планом Ёритомо. Поэтому он порвал с двором и сёгунатом точно так же бесповоротно, как это сделал сам Ёритомо. Великая схватка, продолжавшаяся все последовавшие полвека, велась в основном за обладание Киото. Он назначил своего второго сына по имени Мотоудзи в город Камакуру в качестве канрё. И хотя дальнейшая жизнь этого его сына проходила главным образом в лагере, а самому Такаудзи приходилось время от времени лично бывать на севере, чтобы следить за ходом военных действий, все равно еще при жизни этих двух деятелей на территории Канто[3] наступил относительный мир. То есть мир в той степени, в какой он в то время мог существовать. Когда на пятый день одиннадцатого месяца эпохи Оэй (период времени от 9 декабря 1398 го да по 8 января 1399 года) умер сын Мотоудзи по имени Удзимицу, в Канто было уже спокойно, разве что иногда возникали разрозненные мятежи, позволявшие тем не менее предоставлять помощь правителям в Киото. К тому времени канто канрё приобрели такую власть, что начали алчно присматриваться к сёгунату в Киото. Сицудзи (премьер) Уэсуги Норихара не смог отговорить своего господина Удзимицу от его замысла и выразил свой протест самым радикальным образом, покончив с собой. Удзимицу отступил от своего намерения. Ему на смену пришел полновластный наследник в лице сына Мицуканэ, возглавившего самую мощную и единую в Японии военную машину. Он рассчитывал точно так же занять место своего двоюродного брата в качестве сюзерена.

Члены рода Асикага, установившие свою власть в городе Камакуре, не смогли сохранить центр старого Бакура в Окура. Они переселились в верхнюю часть долины поближе к храму Дзёмё-дзи, где она заканчивается и резко уходит вверх к перевалу Асахинакиридоси на пути в сторону Канадзав. Здесь находилась их ясики, а саму долину заселили их ближайшие вассалы. Неподалеку, ближе к центру города находилась ясики Инукакэ Уэсуги. Сицудзи у Мицуканэ числился престарелый Томомунэ. По правилам чередования между ветвями Яманоути и Огигаяцу власть в то время принадлежала лично Норисаде. Преемником Томомунэ назначили его сына Удзинори. Этих Уэсуги, ведущих род от Фудзивары Ёсикадо, относили к материнской линии дома Такаудзи. Кугэ (представитель древней японской гражданской придворной аристократии) Сигэфуса покинул Киото, взял имя Уэсуги по феодальному имению в провинции Танго с полномочиями букэ (военного вассала) и отправился в Канто. Его дочь вышла замуж за деда Такаудзи и тем самым получила родственную связь с домом Асикага. Уэсуги проявили недюжинную находчивость в политике. Им повезло покинуть лишившийся покровительства судьбы клан Ходзё буквально перед самым его закатом.

Видение князя Киёмори

Таким образом, эти долины выглядели совсем иначе, чем сейчас, покрытые посевами риса, пшеницы, ячменя и просо. В те дни, 500 лет назад, данную местность занимали дома тружеников и лавочников; просторные участки земли занимали ясики сражающихся аристократов, причем в их пределах предусматривалось жилье для воинов. Местом удовлетворения самых разных желаний жителей этого большого города служили увеселительные кварталы Комати и Кайдзодзи-Огигаяцу с постоялыми дворами, харчевнями и притонами разврата. Прохожему на его улицах через короткие интервалы открывались ворота на территорию некогда великих храмовых монастырей. Камакура представлял собой не только сцену судорожной битвы вооруженных отрядов, но и местом все большего духовного раздора. Особенно острой выглядела схватка между сектами дзэн-буддистов и нитирэн-буддистов, причем агрессивностью отличались последователи Нитирэн. В современном городе сохранились его черты прошлого, которые смогли все-таки сберечь его жители. Имена Заимокуза, Комати, Омати, Вакамияодзи, Юигахама, Сака-но-Сита, Хасэ считаются такими же древними, как и сам город Камакура. Однако приморские деревни представляются всего лишь исчезающим призраком этого древнего великого города.

Как раз во дворце Окурагаяцу под названием Кубоясики в девятом месяце 15 года периода Оэй (20 сентября – 20 октября 1408 года) правитель Мицуканэ проводил собрание, на котором слагались поэмы и сочинялись легенды. Помещение для ассамблеи выбрали длинное и не очень широкое. Оно было оборудовано помостом с несколькими ступенями, чтобы на него было легче взойти. На помосте восседал Мицуканэ, занимавший небольшую подставку, напоминавшую лагерный стул. Вокруг него на корточках сидели многочисленные придворные дамы, следившие за малейшим жестом своего господина и готовые выполнить любое его указание. У помоста перед Мицуканэ расположились около пятнадцати – двадцати его главных вельмож. В задней части помещения на некотором расстоянии находилась разношерстая группа самураев, которые размещались в соответствии с рангом и правом входа в помещение в присутствии их сюзерена. Кроме самого правителя все присутствующие гости сидели на татами с подушками. Собрание в тот вечер было многочисленным потому, что всем хотелось узнать о состоянии здоровья их господина. Гости явно томились происходящим, и сам Мицуканэ в том числе. Пожилой Томомунэ заканчивал свою затянувшуюся серию легенд о войнах прошлых веков. Он поведал о предостережениях, в которых заранее говорилось о конце злодея Тайра-но Киёмори. Этот правитель, тогда еще считавшийся полновластным человеком, однако уже потерявший свою опору в жизни из-за смерти сына, перевел свою столицу из Киото в город Фукухара (Кобэ), а император переехал из одной тюрьмы в другую. Такая перемена сопровождалась самыми недобрыми предзнаменованиями. Его ложе промокло из-за дождя, струи которого проникли сквозь крышу, сам император находился в пути всю ночь и не мог заснуть. Не мог уснуть и Киёмори, находившийся в сухом помещении. Воинские подразделения ночью шумно топали по крыше дворца. Шум стоял непереносимый.

Однако, когда стража прошла, рядом не осталось ни одной живой души. Потом в роскошном хвосте любимого коня правителя завелся целый выводок мышей, и слуги подверглись большему риску от его копыт, чем сами паразиты во время из изгнания. Еще как-то вечером, когда Киёмори готовился ко сну, все остолбенели от неожиданности, так как фусама (раздвижная перегородка) отошла в сторону и в комнату вступила дама. У нее были длинные черные волосы, черненые зубы, лицо пугающе бледное, и она как-то странно скользила, а не ступала по циновкам татами. Свирепо взирая на правителя, она стала медленно приближаться к нему. Киёмори никогда не боялся девушек, и вообще его ничто не пугало, ведь только в злых вымыслах авторов летописей и жанра кодан ему приписывали робость и малодушие. Он грозно взглянул на нее в ответ и, как только дама подошла ближе, бросился на нее, как будто намеревался схватить. И тут же призрак дамы испарился. По дому прокатился вопль смеющегося порока, от которого похолодели сердца свидетелей этой сцены. Затем скользящая дверь фусамы на глазах медленно закрылась сама по себе.

Это событие произвело на него такое глубокое впечатление, что только поздно ночью Киёмори собрался лечь в постель. В голове у него шумело от выпитого сакэ, и спать ему совсем не хотелось. В таком состоянии добиться сочувствия у своей постельной спутницы ему было трудно. Ведь она оставалась трезвой и сонной. А он изрядно набрался, и сон не шел. Правитель заглянул в соседнюю спальню. Самурая на часах сморила дрема, и он пребывал в царстве сна. Составить ему компанию было некому. Киёмори нахмурился. Он был раздражен не столько несоблюдением дисциплины, сколько хотел развлечься. К тому же этот деспотичный своенравный человек отличался одной слабостью – сочувствием молодости. Он не стал будить спящего юношу. Тут из сада донесся звук: гото-гото-гото. Хотя бы там ждало какое-то развлечение. Воры это или заговорщики? Киёмори прихватил свой меч (макура-гатану), который всегда держал у изголовья постели. Подойдя к амадо (деревянным дверям), он снял запор и тихонько толкнул створку. Ярко светила луна. Каждую деталь снаружи было видно отчетливо, как при солнечном освещении. Сначала он ничего подозрительного не видел. Потом заметил череп, скачущий и катающийся по земле. Затем появилось еще несколько подобных черепов, дальше – больше. Они выпрыгивали из каменных фонарей (исидоро), из кувшинов (цубо), падали с деревьев, выскакивали из искусственного водоема (икэ), из самой земли в таком количестве, что сосчитать их не было никакой возможности. Они катились друг за другом длинными вереницами и при встрече складывались в кучи. В своем движении они выглядели разумными и живыми созданиями. Тут черепа принялись яростно драться друг с другом. Одни черепа давили и били других. Челюсти и зубы черепов ударялись и ломались с отвратительным скрежетом. Они собирались в громадные кучи, распадались и снова сходились в драке. Наблюдать за такой ожесточенной лютостью бескровной битвы темной злой воли было жутко. Киёмори ощущал себя свидетелем вечных столкновений мира оборотней (сюрадо). «Весна и цветы, красота жизни принадлежит земле. Местом существования оборотней служило подземное пространство, недоступное взорам живых людей». Так говаривали люди в старые добрые времена. Их туда не прочь был отправить Нюдо-доно. Великой была его храбрость.

Как только Киёмори взялся за меч, черепа сразу же собрались в громадную кучу. Она возвышалась приблизительно на 14 или 15 дзё (43–47 метров), а внешним видом напоминала одну огромную бритую голову жреца. Из глазниц этого видения на Киёмори лился свет густой дьявольской ненависти. Нюдо-доно обнажил свой меч и решительно прошагал по полу рока (веранды). Он приготовился спрыгнуть в сад и вступить в бой. Берегись, враг! И тут видение исчезло. Холодная осенняя луна освещала землю, покрытую инеем. Слышался мягкий плеск волн находящегося рядом моря. Сад выглядел несказанно мирным местом. Киёмори протер глаза и посмотрел в сад снова. Ничто не изменилось! Он поежился. Разбуженные его криком и топаньем слуги окружили своего хозяина. Правителя проводили назад в его апартаменты. Собрались врачи и предсказатели судьбы. Придворные восприняли все произошедшее вполне серьезно и удрученно качали головой. В простом народе пошел ропот. Сам же Киёмори после ночного видения простудился и несколько дней провел в постели.

Такую вот легенду сочинили о Томомунэ. Много было восклицаний «Ах!», «Кова!» и «Идза!». Долго не прекращались вежливые вздохи и всевозможные проявления удивления. Но многие слышали этот рассказ в исполнении Томомунэ раньше, а рассказчиком он считался знатным! Кто выступит следующим за ним? Глаза у всех присутствующих загорелись, а внимание обострилось, когда Мицуканэ вызвал Иссики Акихидэ развлечь публику своими рассказами. Акихидэ происходил из влиятельнейшей семьи, основная часть которой жила в Киото, и был родственником Сэйвы Гэндзи. Теперь он стремительно укреплял доверие к себе своего господина, испытывающего к нему благосклонность. Придворные ненавидели и боялись его. Для завоевания благосклонности своего правителя Иссики использовал все средства без исключения. Люди возвышались за счет отваги, ума и приспособленчества. Отвагой и умом он не выделялся. К тому же эти свойства личности обеспечивали медленное и многотрудное продвижение по службе. Его старший брат по имени Наоканэ занимал важный пост градоначальника Камакуры. Для себя он избрал изучение характера и слабых мест натуры своего господина. Они были приблизительно одного возраста; зато среди остальных придворных Иссики отличался богатейшим опытом жизни. По этой причине его считали человеком опасным. Он служил для своего господина каналом самой интимной связи с внешним миром. Мицуканэ в него верил. В этом случае он согнулся перед ним в глубоком поклоне. По знаку своего господина он снова присел рядом с помостом. По его лицу было трудно разобрать, улыбается ли он беззастенчиво хитро или откровенно неодобрительно. Известная прямота Томомунэ служила тайной мишенью острых его стрел насмешки. Он не видел никакого особенного величия ни у Томомунэ, ни у его сына Удзинори. Его дом считался таким же влиятельным, как дом Уэсуги. Если последние вставали на пути, тем хуже им самим; последствия этого трудно было переоценить. Он начал с похвалы своего предшественника и старшего по возрасту. Древние сказания находились за пределами его кругозора и жизненного опыта. Он относился к людям, живущим в сегодняшнем мире. На службе своему господину все его помыслы подчинялись текущему положению вещей. Никаких обязанностей перед прошлым он не ощущал. Эти слова означали погружение в историю рода Мицуканэ, а предназначались для того, чтобы вызвать в памяти протест Норихару. Разве на роду Уэсуги не лежала печать проявленной не к месту преданности Киото?

Иссики начал свое повествование так: «Всем известно, что имел в виду Дзясин (бог разрушения и смерти), а также что Дзясин принадлежал всем местам и периодам времени. Теперь уже всеми признаётся, что среди людей находятся потомки этого Дзясина.[4] Отличительной чертой их служат чешуйки на спине. Так что достоверность данного факта никаких сомнений не вызывает, и совершенно определенно существуют люди, которые об этом прекрасно знают. Отсюда питается надежда на то, что наш господин не соизволит считать эту легенду просто волшебной сказкой.

В провинции Этиго существует проход (тогэ), носящий название Оритогэ, а происхождение этого названия такое. В дни не столь отдаленные, памятные еще нашим дедам, рядом с деревней, располагавшейся у подножия этого прохода, жил охотник по имени Ёсаку. Этот человек никого на охоте не ранил, да и особой радости от своего ремесла не получал: для него оно служило способом добывания средств для собственного существования. Он считался удачливым добытчиком, так как ловко владел луком и стрелами. Зайцы, словно одержимые, шли в его силки. Дикий вепрь становился легкой добычей этого человека с наметанным охотничьим глазом; Ёсаку смело шел в лес с пикой, один на один сразиться со свирепым медведем. Даже барсуки и лисы разделяли одну судьбу в борьбе нашего охотника со всем живым. За два года охоты на животных он загубил большое число жизней, и у кармы этих кровавых деяний накопилось много претензий к богам, как выяснилось в развитии последующих событий.

Ёсаку числился вдовцом. У него была дочь по имени Ори – симпатичная горянка 18 лет от роду. Она заботилась о порядке в доме отца и во время его иногда продолжительных отлучек проводила все свое время в деревне, где ее считали местным ребенком, причем ребенком избалованным отцом. Отец ни в чем ей не перечил, и она жила без докучливой родительской опеки. А при сложившейся у ее отца репутации успешного человека и ее красоте дочка стала объектом «матримониальной дипломатии» со стороны претендентов на ее руку и сердце и их родителей. Однажды Ёсаку поступило распоряжение от нануси (пристава) деревни по имени Кинса придумать и исполнить какую-нибудь редкую забаву. Население феода как раз ждало своего господина, возвращавшегося с караульной службы в Киото, и готовилось устроить ему торжественную встречу. Ёсаку проникся большой ответственностью и радостью к порученному ему заданию, собрался покинуть свой дом на несколько дней и прихватил с собой все необходимое, чтобы «задать жару пернатым и четвероногим тварям». Покидая дом, он строго наказал Ори тщательно запирать дверь, особенно на ночь, «но было бы еще спокойнее, если ты переночуешь у кого-нибудь в деревне. В любом случае тебе придется пойти туда за лакомствами, чтобы побаловать себя. Но главное, не трогай мисодзукэ (маринованные огурцы), хранящиеся в шкафу (тодане). Эти мисодзукэ полезны для мужчин, а женщина, поев их, может просто умереть. Ни в коем случае не трогай мисодзукэ». Высказав у двери это прощальное предупреждение и не вдаваясь в подробные объяснения из-за спешки, Ёсаку быстрым шагом отправился в горы и скоро исчез из вида.

Ёсаку уже позавтракал, а Ори еще ничего не ела. С самого начала она подумала, что отец сказал что-то несообразное. Он всегда проявлял к ней такое великодушие, что ей даже на ум не приходило, что он может оказаться прижимистым человеком. Но в то время все мужчины любили хорошо поесть, и, по всей вероятности, он мог относиться к обычным чревоугодникам. Как все мужчины, он не подумал о том, что за время его отсутствия эти мисодзукэ заплесневеют и испортятся. Ничего страшного не приключится, и даже разумно при таком раскладе съесть оставленные отцом мисодзукэ. От деревни ее отделяло больше мили, а Ёсаку, готовясь к длительному как никогда отсутствию дома, убрал из кладовой все съестное. Ограничивать себя дайконом (редькой) и безвкусным вареным ячменем казалось глупым, когда перед носом находится такое соблазнительное лакомство. Как бы там ни было, но ничего плохого не случится, если она на него просто взглянет. К тому же следовало посмотреть, то ли это на самом деле, о чем говорил отец. Открыв шкаф, она обнаружила запасы маринованных огурцов, достаточные не только для одного человека, а и для двух. Они источали чудесный аромат. Как ему не стыдно! Она только попробует, дабы убедиться, что огурцы не испортились. Так она и сделала и даже причмокнула губами от удовольствия. Какая прелесть! Она попробовала еще один огурец. Здесь их столько, что отец ничего не заметит и не рассердится, если она съест немножко. Хватит на двоих, и она оставит половину огурцов. Пехори, пехори! Ори ела и ела, пока в большой миске от отцовского деликатеса совсем ничего не осталось. После этого она присела, чтобы как следует подумать. Как она оправдается перед отцом в том, что все съела и ни крошки ему не оставила? Неловкость в сознании усугубилась беспокойством в теле. Ею овладела непереносимая и все возрастающая жажда. Девушке казалось, что вместо еды она наглоталась огня. Она нагрела воды и пила ее чашка за чашкой. Ори приготовила напиток на основе каленых зерен пшеницы и отправляла его в рот чайник за чайником. Ни жажду, ни жжение унять не удавалось. Ее тело распухало и распухало, как будто от воды, которую она поглощала. Жажда выгнала ее прочь из дома. Выбравшись во двор, она увидела крыши домов деревни и решила обратиться за помощью к людям, чтобы они облегчили ее страдания. От деревни ее отделяло не слишком большое расстояние, но тело ее стало таким неповоротливым, что на его преодоление ушло несколько часов, так как Ори приходилось ковылять и скатываться по горной тропе. Рядом с тропой располагался горный водоем (Онума) – не то пруд, не то болото с темными глинистыми ямами. Селяне по сложившейся традиции считали его бездонным. Ори не могла сдерживать терзавшей ее жажды. В этом якобы бездонном водоеме казалось совсем немного воды, чтобы она могла напиться. Девушка сошла с тропы и неуклюже присела у края водоема. Опираясь на руки, она наклонила голову к воде. Но не могла до нее дотянуться. Перестаравшись, она потеряла равновесие, и ее громадное тело с тяжелым всплеском упало в водоем и исчезло в бездне.

Ёсаку добился в охоте впечатляющего успеха. Обитатели царства зверей откликнулись на его призыв самым добросовестным образом. Он добыл множество оленей, несколько вепрей, без числа куропаток; мало того, на пятый день отсутствия дома он победоносно сцепился с огромным бурым медведем. Увернувшись от ужасного когтя его передней лапы, он уложил мощного зверюгу. Наш охотник запасал провиант в ходе своей забавы до тех пор, пока из деревни не подоспела подмога. Когда его охотничьи трофеи разложили по кладовым, довольный Кинса поблагодарил его и выдал крупное вознаграждение. Оживленный и не остывший еще от охоты, он практически на пороге своего дома приколол зазевавшуюся лисицу. Подойдя к двери, он издал громкий победоносный крик, чтобы позвать Ори. Все двери его дома стояли настежь раскрытыми, но самой Ори нигде не было. Ёсаку позвал дочь еще раз. Он знал, что она несколько дней не появлялась в деревне, и поэтому предположил, что она пошла на родник за водой. Пользуясь ее отсутствием, он решил приготовить стол для трапезы. Первым делом он вспомнил о мисодзукэ.

Шкаф стоял пустым, и тут он впервые заметил на столе миску, в которой находилась злополучная острая закуска. Он облокотился о столешницу. На пыли, накопившейся за несколько дней, пока не было уборки, остались следы от его рук. Сраженный горем родитель повалился на пол. Теперь он осознал всю глубину случившейся трагедии. Ори съела мисодзукэ, приготовленное из моабами (исключительно ядовитой змеи). Для мужчин его круга это блюдо не представляло никакой опасности, зато вдохновляло на охоту и приносило добытчику удачу. Женщинам же оно грозило смертью. От этой мысли он вскочил и, громко окликая Ори по имени, бросился на поиски какого-нибудь ее следа. Судьба вывела его на берег известного нам водоема. Здесь, на берегу, он обнаружил ее гэта (японскую деревянную дамскую обувь), отпечатки ее рук, где она опиралась, чтобы напиться. Кория! Утешением ему не осталось даже сомнения в печальной судьбе дочери. Больше он никогда не увидит свою Ори. В их перевоплощениях на протяжении бесконечности веков он навсегда потерял своего любимого ребенка. Боги сурово его покарали за бездумное и поверхностное отношение к жизни. Почему он не согласился возделывать рисовые поля и хатакэ (с созревшим урожаем) вместе с остальными земледельцами? Такой труд отличался однообразием, и он изматывал человека до такой степени, что у него не оставалось сил на то, чтобы смыть с тела накопившуюся за день грязь. Но он предпочел лес, и теперь ему приходилось расплачиваться за свои суетные страсти. Ёсаку считался человеком совсем не бедным. Отрекаясь от мира, он приобрел штемпель и печать сюгэндзя (странствующего монаха). Остаток своей жизни он переходил из одной провинции в другую, где в каждом храме возносил молитву о более счастливом рождении в новой жизни для самого себя и своей дочери Ори.

Бива-хоси в Дзидзодо

Прошли годы. Как-то вечером бива-хоси (жрец-певец) с трудом взбирался на перевал, ведущий в Этиго. Продвигался он медленно, так как был человеком незрячим. Поклажа его была легкой, и предметов первой необходимости он нес немого. Как гласит древняя мудрость, «слепой человек не различает дня и ночи». Ночь для него никогда не кончается. Этот бива-хоси пришел в монастырь Дзидзо, расположенный сразу за вершиной перевала в начале его спуска. Чутье ему подсказывало, что вот-вот должна была наступить ночь. По крайней мере, ему надо было немножко отдохнуть. Он остановился на привал и стал периодически трогать струны своей бива (лютни), аккомпанируя себе при чтении отрывков из Хэйкэ-моногатари, рассказывающих о битвах и любви героев, помять о которых еще хранилась в народе. Потом до его ноздрей долетел ветерок с запахом свежей крови, принесший признак призрачного видения. Но незрячие люди отличаются храбростью. Видения мало пугали этого монаха, его больше заботила необходимость выдерживания своего пути. Рядом послышался нежный женский голос: «Приближается ночь, и тебе нужна чья-то помощь. Услышав прекрасные звуки струн твоей бива, я пришла предложить мой кров на эту ночь». Однако монах в душе этого мужчины воспротивился такому предложению женщины. «Нет, милостивая сударыня. Я монах и должен поискать приличествующий духовному лицу дом. Если рядом не найдется деревни, тогда я должен провести ночь в этом Дзидзодо. Но говорят, что деревня находится совсем рядом у подножия перевала». Голос женщины снова зазвучал не сразу. Через какое-то время она заговорила более жестким тоном: «Я желаю тебе добра. Твоя музыка утешила мои чувства. Не останавливайся в этой деревне. Иди дальше. Не буду скрываться. Я – дочь охотника Ёсаку по имени Ори. Жители этой деревни отказались от пожертвований на мой алтарь. Этой ночью на них должен обрушиться грязевой поток. Ищи приют где-нибудь еще».

В ноздри бива-хоси снова ударил запах крови. Послышался шелест одежды проходящей мимо женщины. Спотыкаясь и падая, монах кое-как добрался до деревни у подножия горного перевала. Здесь он попросил срочно отвести себя к дому нануси, место которого занимал достойный преемник заслуженного Кинсы. В окружении толпы недоумевающих жителей деревни он поведал нануси о случившемся с ним и о предостережении таинственной женщины. «Этот ночью вам грозит смешаться с грязью, и ваши имена ждет та же судьба». Кинса покачал головой. Он слышал сказание о дочери Ёсаку по имени Ори. «Наши отцы в свои дни подверглись страданиям, и в последующие годы об алтаре, возведенном в честь Ори на месте дома Ёсаку, никто самым постыдным образом не заботился. Сомнений нет, Ори теперь превратилась в нуси (призрак или нечистую силу) своего топкого водоема и грядущей ночью собирается низвергнуть его воды на наши головы. Остается предпринять только одно: собрать все железо, причем как старое, так и новое, какое только удастся отыскать. Его следует побросать в водоем. Чем ржавее железо, тем лучше, так как нуси должна принять ржавчину за кровь». Итак, селяне спешно собрали все старые столовые ножи, сечки, тесаки, молотки, цепи, каминные щипцы, котелки – все ржавое железо, что удалось найти, и не ржавое тоже – оно со временем должно заржаветь. На берегу водоема сложили большую кучу всего, что подвергается коррозии. По сигналу нануси все это отправилось в воду в том месте, где Ори, по преданию, встретила свою смерть. После этого с надеждой на то, что опасность удалось предотвратить, длинная процессия местных жителей отправилась обратно в деревню. По поводу того, кто должен приютить бива-хоси той ночью, возник некий спор, только вот проявленное гостеприимство было омрачено большой грустью. Едва он добрался до деревни, как все его тело скрутило жесточайшей болью. От жажды у него начал распухать язык, заткнувший рот и ставший непреодолимой преградой при попытке напиться. Его тело раздулось и превратилось в бесформенную массу. После этого он скончался. Благодарные жители деревни навсегда запомнили его как своего спасителя. Монаху присвоили звание ками (языческого божества), а на входе в деревню соорудили алтарь. Здесь находится его изображение с бива, пожитками и в гэта (деревянных башмаках). А вот перевал с той поры называется Оритогэ. Такова легенда Акихидэ, пересказанная по распоряжению его правителя».

Каким был вывод господина и вассалов по поводу легенды Иссики Акихидэ, остается неясным. Ибо, как только Мицуканэ Ко открыл рот, хотя и не успел произнести ни слова, сёдзи (сдвижные перегородки) от сильного дуновения ветра распахнулись, и апартаменты наполнились ослепительным светом. Присутствующие приподнялись со своих. Один только князь демонстрировал полнейшее спокойствие. Чтобы скрыть свой страх, Иссики последовал его примеру. «Акихидэ теперь было не с руки привлекать благосклонное внимание своего господина. Однако с разрешения сюзерена следовало сказать о возможности молодецкого куража на службе у своего правителя. На протяжении нескольких недель этот яркий свет появлялся над городом Камакурой по ночам. Продолжалась эпидемия болезни, а дождь в том месяце лил так обильно, что земледельцы превратились в сэндо (лодочников). Причину этого несчастья было нетрудно отследить, так как поступило сообщение о том, что свет в эти поздние ночные часы исходил из Сасамэгаяцу. Если бы его светлость соизволил приказать кому-нибудь из предприимчивых самураев помоложе сразу оседлать лошадь и застать призрака за его проделками… Не смущайте нашего уважаемого правителя необходимостью выбора… Что?! Никому не двигаться! Нет, неудивительно, что эти жалкие видения потустороннего мира бросали наглый вызов, когда молодые и сильные мужчины демонстрировали малодушие». Иссики в таких случаях всегда говорил с издевкой, не рассчитывая найти добровольца, способного выехать верхом в бурю и тьму. Зато сам он пытался показать личное рвение в делах своего господина. И тут в самом дальнем конце зала раздался чей-то голос: «Поместье князя Иссики находится рядом с Сасамэгаяцу. Если появление этих видений затянулось так надолго, то можно назвать странным, что слуги его светлости с самого начала не занялись выяснением причин такого дела. Говорить осмеливается только простая молодежь; однако дождь, ветер и темнота никому никакого вреда не наносят. Соизволит ли его светлость предоставить право и честь оказать ему услугу, какой бы недостойной и дерзкой ни казалась такая просьба». Мицуканэ наклонился вперед, чтобы разглядеть глубины залы. «Наруходо! Все дело в Юки Ситиро Удзитомо, приготовившемся к встрече с этим злым духом. Вам вручат символ предоставленного права покинуть нас для выполнения поставленной задачи. Передайте ему этот складной веер (оги). А теперь ждите соответствующего сообщения». Князь поднялся, чтобы закрыть собрание на ночь.

Он едва покинул залу, как Удзитомо уже отправился в путь. До Сасамэгаяцу было рукой подать. Вниз, в долину Окура, он скакал галопом мимо протяженных заборов здешних ясики и монастырских стен, а потом мимо товарных складов. Там, где сейчас мы наблюдаем живописный ландшафт хатакэ и рисовых полей, в те дни находилось две тысячи домов. Совсем рядом с местом назначения стояла роскошная усадьба Иссики. Ждавшие возвращения своего господина слуги не тушили огня, а стражи, устроившись удобнее, наблюдали за горящими факелами, которыми обозначались входные ворота. Как только Удзитомо повернул к Сасамэгаяцу, тропа сразу исчезла. Вокруг него встали отвесные горы, густо поросшие соснами и кедрами. Через узкий вход эта долина открывалась на два участка пошире. Удзитомо пребывал в неуверенности совсем недолго. Он решил покинуть долину, чтобы вернуться сюда позже, и поскакал вверх по сужающемуся склону. Буря прекратилась, но в небе все еще клубились густые тучи, свет луны проникал сквозь разрывы среди этих туч и падал на мокрые заросли травы судзуки, доходившей почти до брюха его лошади. Местность здесь была неровной и запущенной, утыканной соснами. Его лошадь спотыкалась, переступая через стволы поваленных деревьев, а Удзитомо говорил с ней и подбадривал свое животное. Ему помогал мерцающий свет луны и светильника, к которому он подъехал в конце своего пути. Здесь он сделал остановку и внимательно огляделся. Ничего заслуживающего внимания он не увидел, разве что впереди долину преграждал практически непроходимый кедровый лес. Продолжив путь в полной темноте, он доверился своей лошади. Ах! На небольшой полянке он увидел одинокий алтарь. Удзитомо соскочил на землю и привязал свою лошадь к дереву. После этого он приблизился к алтарю. Тот выглядел обветшалым, но по резьбе, украшавшей алтарь снаружи, было видно, что в свое время это место пользовалось большим почетом. Войдя внутрь, Удзитомо на буцудане обнаружил изображение Каннон с тысячью рук. Перед этим буцуданом он положил жезл своего господина. Потом он помолился. Совершенно очевидно, никакого призрака здесь никогда не бывало. Снаружи тоже никаких следов призрака видно не было. Вернувшись на край леса, Удзитомо взглянул вниз, на долину. В удалении по ту сторону равнины Карнакура серебрился в свете луны участок моря. Наш путешественник снова вернулся к алтарю, сложил руки и произнес молитву. «Если некое сверхъестественное существо вызывает нынешние явления, не могло бы оно появиться перед глазами Удзитомо, чтобы он сообщил о нем своему господину? Наму Амида Буцу! Славься, будда Амида!»

Никакой реакции на его слова не последовало, даже тени чего-то подозрительного не появилось. Удзитомо в раздражении пожал плечами и повернулся, чтобы отвязать свою лошадь. И тут же увидел представшего перед его глазами у маленького алтаря Фудо в тени пожилого мужчину. Мужчина опирался на посох из высоко ценимого старцами дерева акадза. Старик перебирал пальцами четки из бусин горного хрусталя. Всем видом он старался показать свое безразличие к постороннему человеку. Удзитомо устремился вперед с горящими ненавистью глазами. Держа руку на рукояти меча, он стал приближаться к старику, готовый наброситься на него. Но тут к нему пришла мысль, сдержавшая его первоначальный порыв. Ведь это смехотворно, если он возьмет в плен старого паломника, пришедшего к алтарю, чтобы вознести свои молитвы Каннон. Старик, похоже, догадался о его присутствии и намерениях. Он повернулся к нему, и Удзитомо увидел его улыбающееся и безмятежное лицо, какое было у отца нашего Удзитомо. Старик произнес: «Ты тоже, юный самурай, в этот ранний час прошел к алтарю Каннон помолиться. Понятно, что никакого зла ты ей не желаешь. Ты ведь так молод и кроме молитвы наверняка выполняешь здесь чье-то поручение». Голос старика звучал уверенно, трогательно и мелодично. По-прежнему внимательно следя за возникновением сверхъестественных явлений, держа меч в ножнах готовым к мгновенному применению, Удзитомо рассказал старцу о своем поручении и злоключениях: как его послали прояснить сомнения своего господина по поводу чудища, появившегося из Сасамэгаяцу, о страхе и ужасе жителей города Камакуры. «Достопочтенный сударь, в вашем возрасте и с вашим жизненным опытом, быть может, вы в курсе всего этого и знакомы с данным местом? Не соизволите ли поделиться заслуживающей внимания информацией, достойной того, чтобы передать ее его светлости».

Старик рассмеялся. «Каннон должна скоро явить свои знамения. Прошлое этого храма сразу же приходит на ум в связи с именем Ёсиоки, широко известным в этих местах. Нитта Ёсиоки, в молодости носивший имя Токудзи-мару, приходился вторым сыном знаменитому тайсё Ёсисады. Он родился от наложницы, то есть женщины простого происхождения, и его отца мало заботила судьба семени, упавшего на стороне. Поэтому он все внимание уделял своему младшему сыну по имени Ёсимунэ. Когда мальчик подрос, он оказался достойным сыном своего отца и стал представлять угрозу для канрё Камакуры и его Сицудзи. Когда по указу императора Го-Дайго, наделенного полномочиями сёгуна Тиндзюфу, Минамото Акииэ послали в Канто, моложавый Ёиоки тут же продемонстрировал на практике свои соображения по поводу ситуации в стране и в скором времени собрал 30 тысяч человек, готовых следовать за ним на соединение с Минамото. Акииэ, однако, не стал ждать такой весомой помощи, и после поражения ему пришлось оставить Камакуру. Ёсиоки тем не менее стал правой рукой своего брата Акинобу. В 7 году периода Сёхэй (1352) он присоединился к своему родному брату Ёсимунэ и кузену Ёсихару (Вакия). Этот триумвират молодых Нитта в последующие годы не давал покоя Канто. Следовали битва за битвой против Такаудзи, лично возглавлявшего свое войско, причем подчас без особого успеха. Однажды три сотни его воинов окружили Ёсиоки с Ёсихару и вроде бы вывели их из игры. Ёсихару, как говорят, побил сотню человек, и парочка, вырвавшись, присоединилась к Ёсимунэ. Тогда Миура с Исидо мобилизовали войско в несколько тысяч воинов. Ёсиоки тут же к ним присоединился. Последовали многочисленные сражения. Такаудзи потерпел поражение и отступил, а Ёсиоки ворвался в Кобукуродзаку, чтобы овладеть Камакурой (1353). Однако недовольство действиями Такаудзи в Канто длилось недолго. Войско Южного двора вскоре рассеялась, и Ёсиоки снова стал предводителем единомышленников и особым источником раздражения со стороны сподвижников Асикага из Канто.

Единственным слабым местом Ёсиоки считалась его молодость. Дворецкий Хатакэяма Нифидо Досэй, не справившийся со своими легионами, теперь решил сыграть на этом качестве своего противника и его известной всем тяге к женщинам. Таким образом, он встал на путь предательства и коварства. Тут нашелся человек по имени Такэдзава Укё-но Сукэ Нагахира, владевший поместьем в Верхнем Мусасино и служивший Ёсиоки на мелкой должности. Этого деятеля было легко подкупить, чтобы он втерся в доверие к Ёсиоки и использовал любую возможность во вред своему покровителю. Такой случай никак не представлялся, так как Ёсиоки собирался покинуть Этиго, чтобы начать передвижения в Коцукэ и Мусаси. К тому же он не доверял маневрам Досэя и старался придерживаться отношений только с проверенными сообщниками. По указанию Такэдзавы Досэй привел из Киото очень красивую девушку и подослал ее к Ёсиоки. Отправляя ее как свою дочь, Такэдзава позаботился о том, чтобы Ёсиоки бросил взгляд на эту девушку. В свои 16 лет эта девушка на выданье (цубонэ) из княжеского дома могла вызвать страсть у кого угодно. Ёсиоки по уши влюбился и жаждал ответного чувства. Поймав его надежно в ловушку, Такэдзава решил закрыть ее крышку во время трапезы с сакэ, на которой важными мероприятиями считались сирабёси (танцующие девушки) и музыкальное сопровождение. Все случилось на тринадцатый день девятого месяца периода Эмбун (5–6 октября 1359 года). Девушка, однако, смогла послать Ёсиоки письмо, в котором сообщила ему о приснившемся недобром предзнаменовании и умоляла его не приходить к ней на свидание. Его слуга Ида Масатада, подозревавший Нагахиру в предательстве, тоже выступил против намечавшегося любовного приключения. Под предлогом недомогания наш влюбленный самурай от свидания отказался. Такэдзава пребывал в бешенстве от досады. Заподозрив девушку в измене, он тут же отрубил ей голову, а тело похоронил в своем саду. Теперь Ёсиоки терзала большая любовь вперемешку с неясными подозрениями. Он снова стал докучать Такэдзаве сетованиями на холодность его дочери.

Такэдзава оказался в весьма стесненных обстоятельствах. Он стал выкручиваться, говорить, будто девушка тяжело заболела и ее отправили в Киото, то есть тянуть время, чтобы обсудить сложившуюся ситуацию с Досэем и поискать достойный выход из нее. К этому делу подключили Эдо Тотоми-но Ками Такасигэ. Он затаил злобу, возникшую после облавы, организованной Ёсиоки в его поместье, расположенном у входа в лагуну. Он предложил сыграть на честолюбии Ёсиоки. «Пообещайте ему голову Куникиё-доно». Досэя трясло до тех пор, пока ему не объяснили все обстоятельства этого дела. А сделать это было совсем не сложно. Смелая попытка сохранить голову Досэю должна понравиться Сукэдоно. Заранее предупрежденному Хатакэяме ничего страшного по большому счету не грозило. Такэдзава стал морочить всем голову. Ёсиоки пользовался в народе непререкаемым авторитетом. На его зов готовы были откликнуться тысячи человек. Асикага Мотоудзи чувствовал на себе необузданную ненависть народа. Готовый к смелым шагам Ёсиоки мог тайно проживать в Камакуре. Приведя с собой 2–3 тысячи воинов, в этом месте он мог чувствовать себя хозяином положения, а также предводителем великой армии. Головы Мотоудзидоно и его Досэя Сицудзи находились в его распоряжении, и клан Нитта ничего не останавливало от того, чтобы в Киото сместить самого Асикагу. Разве один буси из Канто не стоил сотни воинов запада? Ёсиоки проглотил красивую наживку. На десятый день месяца (2 ноября 1359 года) с двенадцатью своими слугами он направился в Камакуру. Такэдзава последовал за ним, чтобы окончательно устроить успех засады на переправе Ягути.[5] Когда судно достигло середины стремнины Рокугогавы, паромщики молча попрыгали в воду и изо всех сил поплыли в сторону берега. Солдаты Эдо, отец и сын, прятавшиеся в бамбуковой роще, поднялись и обрушили тучу стрел густую, как летний дождь. Свою лепту внесли предатель Такэдзава и его сторонники. Ёсиоки закричал в приступе беспомощного гнева: «Вы совершили неслыханный в Японии акт предательства. На протяжении семи рождений Ёсиоки будет преследовать вас как непримиримый враг». Произнося слова проклятия и угроз, он сел на колени, воткнул свой меч себе в левый бок так, что он вышел в правом боку. Повернув это оружие, он распорол себе живот двумя надрезами. Так он покончил с собой. Ида Масатада, дважды ударив кинжалом себе в горло, отделил голову от тела. Сэрата Ума-но Сукэ и Осима Сува-но Ками зарезали себя мечами в горло. Бросившись в воду, они погибли. Юрабё Кураносукэ со своим братом Синдзаэмоном, стоя на планшире судна, убили друг друга. Дои Сабуро Саэмон, Мимасэгути Рукору, Итикава Горо, раздевшись догола, держа в зубах длинные мечи, переплыли на берег и вышли в толпу из трех сотен солдат Эдо. Перед тем как с этими совершенно голыми людьми было покончено, список потерь противника пополнился пятью убитыми и тринадцатью ранеными воинами. Такэдзава и Такасигэ привезли головы князю Мотоудзи, лагерь которого располагался в Ирумагаве. Здесь Такэдзава задержался, чтобы отпраздновать удачу, подаренную ему судьбой».[6]

Эдо Тотоми-но Ками со своим сыном Симоцукэ-но Ками отправились домой, чтобы заняться уничтожением остатков войска Ёсиоки. По приезде к парому Ягути ему сообщили о беде, случившейся с его паромщиками. Когда судно отошло от берега после попойки его команды, налетел порыв ветра, который его перевернул. Все люди, находившиеся на борту, утонули. Такасигэ отказался от намерения переправиться на противоположный берег в этом месте. Все говорило о том, что здесь потрудились недобрые и рассерженные души людей, принявшие смерть от рук изменников. Поднявшись верхом против течения, он пересек водную преграду. С помутившимся от страха рассудком он помчался домой. У подножия гор, когда они туда доскакали, на его отряд опустилась густая черная туча. Такасигэ обернулся на топот копыт за спиной. Рядом скакал Ёсиоки. Его доспехи горели пламенем, из-под эмблемы золотого дракона на шлеме зловеще смотрело его лицо. Верхом на коне в серых яблоках и размахивающий луком огненный всадник приближался к скованному ужасом Эдо с левого бока. Мгновение спустя Такасигэ рухнул на землю. С великим трудом поместив его тело, как будто обратившееся в камень, на ложе паланкина, Такасигэ доставили домой. Через неделю он скончался. Тут у Досэя появилось неопровержимое доказательство того, что Ёсиоки превратился в злого духа. Ему приснилось, что над лагерем в Ируме нависла черная туча. Гремели барабаны. Ёсиоки и десять преданных ему самураев в виде демонов прогнали в сере дину огненную колесницу. Пламя объяло все вокруг. Досэй проснулся от грохота настоящих барабанов. Молния ударила в дома земледельцев деревни, и начался пожар. Потом о появлении призрачного света сообщили из Ягути. Страдания не обошли стороной и Камакуру. Жителей осаждали сверхъестественные явления. В небе полыхал яркий свет. Под беспощадными порывами ветра и потоками дождя рушились дома. Следом за всем этим наступил голод, потом эпидемия. Днем с небес доносились песнопения, стоны и вопли сражения. На кухнях люди слышали голоса мертвых, а все съестные припасы испортились. Князь Мотоудзи совсем помрачнел. От земельного налога освободили тех, у кого пропал урожай.

От смертной казни пришлось практически отказаться, так как люди боялись смерти меньше, чем такой жизни. Все смешалось, а молитвы в храмах и монастырях оставались без ответа.

В конце концов все решили обратиться за советом к сёнину (епископу) храма Югё. Сёкудзи Тотакусан в Фудзисаве основали совсем не так давно, и его основателем числился сёнин Донкаи. Тогдашний эпископ сёнин Тосю сразу же отнес все эти к проделкам злого духа Ёсиоки и духов его десяти самураев. С помощью положенных в таких случаях заклинаний он угомонил этих призраков. На том месте возвели святилище для Каннон. На переправе Ягути оборудовали алтарь, известный как Нитта Даимёся. С тех пор беспокойные духи больше никого не тревожили. Подозревать их в чем-то не было оснований. Такая история этого места не имела никакого отношения к нынешним зрелищам и звукам. Времена процветания Удзимицу прошли навсегда. В дни князя Мицуканэ народ снова лишился покоя. Таким образом, Каннон Босацу оказался не в своей тарелке и ночью летит за границу. Не ломай голову, так как если отказаться от услуг злых советников, а народ успокоить, тогда все снова наладится».[7]

Старик умолк. Удзитомо смотрел на него со страхом и большим вниманием. Можно ли его считать на самом деле человеком? «Удзитомо должен был его уважительно поблагодарить. В этой жизни встречаются люди, одаренные удивительной силой. Кое-кто из них может даже подняться в воздух без посторонней помощи (Цурики = Иддхи). Милостивый государь, не могли бы вы предсказать судьбу Удзитомо? Он должен предоставить доклад своему господину».

Такими словами он испытывал этого престарелого сударя. И получил искренний ответ: «Идза! Все это ничего не скажет вашей светлости. Понятное дело, что ему посоветуют отдать распоряжение о разрушении этого алтаря. Так как он не верит в реальность призрака Каннон, ему покажется, будто он стал прибежищем злых духов Ёсиоки и его рото.[8] Эту землю посетят большие невзгоды. Для вас самого уготована великая судьба и благородный конец».

Фигура старика перед глазами изумленного Юки Ситиро стала расти в объеме. Добродушный взгляд превратился в зловещий взор. Потом это видение исчезло как дым, рассеянный мощным порывом ветра, налетевшим в долину с моря. Удзитомо так и стоял с обнаженным мечом в руках и развевающимися под порывом ветра волосами. Айя! Удзитомо снова повернулся к Каннон-до и встал на колени для совершения молитвы – за удачу в войне с участием его повелителя и за получение совета по поводу того, о чем ему следует докладывать. Когда совсем рассвело, он медленно ехал на лошади по долине, потом пересек просыпающийся город, переехал Окурагаяцу по пути к дворцу. Здесь его прибытия ждали с нетерпением. Князь Мицуканэ провел ночь в тревоге, как и Иссики Акихидэ, который очень искренне ждал первых известий о том, что на самом деле случилось в Сасамэгаяцу, и не покидал дворца. Он первым встретил Удзитомо, когда тот въехал в ворота. С самого начала Удзитомо нуждался в совете, прежде чем представить отчет о поездке своему господину. Осквернение алтаря Каннон пагубно скажется на жизни любого человека, даже отдаленно связанного с такого рода святотатством. Все, что он рассказал Иссики, вызвало у того приступ гнева. Узнав, что призрак предупредил его ничего не говорить, кроме пожелания избавиться от зловредных советников, он тотчас напал на Удзитомо со шквалом обвинений. «В первую очередь самурай обязан служить своему повелителю при всех возможных для него последствиях. На самом деле ты оказался откровенным трусом, и твоя молодость не может служить оправданием малодушию. Ты не доехал до Сасамэгаяцу, а пересидел в тепле под футонами (стегаными одеялами) в Сасукэ на ясики Норимото. Теперь ты появляешься с таким вот оправданием своего отказа дать отчет. Дело и так видится предельно ясным. Алтарь Каннон в долине не отвечает своему предназначению, и он больше не сдерживает злых духов Нитта Ёсиоки с его рото. Его следует разрушить. Без собственного дома эти духи, по крайней мере, будут искать себе другое убежище за пределами Камакуры, а нашего повелителя больше никто не будет беспокоить». Удзитомо исполнилось всего лишь 17 лет, однако юноша не стал терпеть такого оскорб ления. «Замолчите, Акихидэ. Вы пришли к весьма спорным умозаклю чениям, так как Ёсиоки с его самураями не имеют ничего общего с этим делом. Что же касается трусости, то всем известно, что никого больше так не одарили этим качеством, как вас самого. Если его светлость только прикажет, Удзитомо готов сразу же вспороть себе живот. Иссики-доно найдет себе прибежище, побрив голову (нюдо = уйдет в монахи); его будут считать никчемным самураем, человеком, достойным только осмеяния». Глаза у Иссики от гнева полезли из орбит. «Неопытный, слабо подготовленный во всех отношениях молокосос заслуживает хорошего нагоняя, и спуску ему давать не следовало бы. Скоро наступит время для испытания мужества. И может так оказаться, что характер твой больше подходит для участия в земледельческой ярмарке, а не для применения холодной стали». Удзитомо вспылил и хотел было вытащить своей меч, но стоящие поодаль слуги скрутили его. По поводу этой стычки послышались возражения. Один пожилой самурай сказал: «С чего такой шум перед самым входом в покои нашего повелителя?» – «Что за дрянь вы проглотили со своей слюной? – поинтересовался другой. – Идите-ка вы со своим неподобающим разладом подальше отсюда. Свежий воздух должен охладить язык Иссики, и юнец больше не станет связываться с немощным человеком». Однако этот добрый совет не пригодился после появления самого князя. «Прекратите спор, – потребовал Мицуканэ. – Вы ведь служите кэраи у своего князя, и вам не к лицу устраивать свару. Удзитомо должен незамедлительно представить свой отчет». Вслед за этим молодой человек изложил господину подробный ход своих приключений, не обошел и тревожное предупреждение призрака о том, что Каннон-до трогать нельзя. Мицуканэ Ко с благожелательным одобрением отпустил своего самурая, а затем проследовал в зал заседаний совета.

Теперь Иссики Акихидэ выступил в роли члена совета, и на его заседании сказание Удзитомо легко удалось опорочить. Каннон-до признали обычным пристанищем призрака Ёсиоки и его шайки злых духов. Принять решение о разрушении алтаря труда не составляло, вопрос же заключался в том, кому поручить такую задачу. Хотя разрушение должно производиться по распоряжению сюзерена, его участник все-таки покрывался позором человека, совершившего святотатство. Разумеется, оправдание этому найти несложно, но кощунство ляжет позором на непричастных к нему людей. На совещание позвали Сицудзи Норисаду. Норисада был потрясен происходящим. Сначала он самым уважительным образом напомнил своему правителю о характере такого деяния, но Мицуканэ оставался непреклонным и настаивал на своем решении. «То, что наш славный предок Мотоудзи K° приказал возвести этот алтарь, чтобы сохранить мир на земле, сомнений не вызывает. Однако свою роль алтарь не выполнил. Скорее наоборот. И он бы сам первым приказал разрушить в таком случае свое творение. Поэтому в данном случае к совету Норисады прислушиваться не стоит. На заседании совета было принято решение алтарь разрушить, и выполнение этого задания поручили Сицудзи». Норисада никогда бы не решился перечить своему правителю, даже во благо Каннон. В свое оправдание и чтобы не действовать в одиночку он сослался на свои физические недуги. «Но, – добавил он, – люди, способные выполнить такую задачу на достойном уровне, у меня найдутся. Сатакэ Ацумицу относится к роду Сэйвы Гэндзи, да и числился он потомком Синры Сабуро Ёсимицу. Его усадьба находится в Оте провинции Хитати[9] по соседству с имением Юки. Еще одного подходящего человека можно найти в клане Маго Горо Мицусигэ, которому подчинялись правители Огури в Хитати. Он представляет восьмое поколение Хитати Дайдзё Куника из дома Кацубара Синно. Этим двум самураям можно поручить исполнение указа вашей светлости. Им незамедлительно следует отослать распоряжение, чтобы они прибыли сюда». – «Да будет так», – решил князь Мицуканэ.

Вызовы на личную аудиенцию к канрё являлись в ту пору событием нечастым, чтобы к ним можно было спокойно относиться. Страна пребывала в мире и покое, поэтому такие приглашения ничего доброго не сулили: гостя вполне могло ожидать поручение не совсем приятного свойства. Ацумицу и Мицусигэ в Хитати жили не только по соседству, но и поддерживали приятельские отношения. По-японски такие отношения называли «дружили тесно как рыба и вода». Два друга распростерлись перед князем, чтобы почтительно с нарастающим в душе ужасом выслушать поручаемое им задание. Отвечать в один голос выглядело бы проявлением неуважения к господину, поэтому они заговорили по очереди, напирая на существующие предубеждения по поводу знаменитого привидения, непоколебимую веру в надежность существующего алтаря и святотатство дела, поручаемого им. Мицуканэ Ко очень сильно разозлился. «Прикусите свои языки! Вас позвали совсем не для препирательства, а для выполнения задания князя, который снизошел до того, чтобы поручить его вам. Совсем не к месту вы проявляете свое малодушие. В качестве исполнителей такого важного задания вас рекомендовал Сицудзи Норисада, но он может подыскать других кандидатов до того, как ваше вероломное поведение скажется на ваших компаньонах».[10] Затем последовал жест, мол, ступайте прочь. Два самурая в ужасе пали перед правителем ниц. «Нам остается только молить нашего господина о снисхождении. Мы никоим образом не против вашего поручения, всего лишь сочли полезным выразить широко распространенное глупое мнение. Что же касается службы, то мы остаемся преданными вассалами нашего правителя и готовы подчиниться любому его распоряжению». Мицуканэ, уже предупрежденный о нежелании Норисады подчиняться ему, обрадовался отсутствию возражений со стороны остальных вассалов. Получив задание и заручившись благосклонностью своего правителя, два самурая покинули дворец.

Разрушение алтаря Каннон-до

На пути к месту назначения Сатакэ сказал: «Следовало бы как-то сохранить внешний вид Каннон. Если алтарь сровнять с землей, нашим домам грозит катастрофа». – «Ты прав, – ответил Огури, – в этом деле, чтобы облегчить тяжесть нашего проступка, надо учесть все мелочи. Лучше всего было бы перенести алтарь в ясики на территории Инамурагасаки. Этот город располагается ближе, чем Сатакэ-доно в Косигоэ. Второй вариант выглядит проще». Возражений со стороны Сатакэ не последовало. Позвали рабочих, и два наших самурая в сопровождении своих многочисленных рото отправились в Сасамэгаяцу. До алтаря добрались быстро, изображение Каннон демонтировали. После этого сразу разобрали и сломали каменный монумент Нитта, то есть повелителю и одиннадцати его самураям, однако фундамент уходил глубоко. В конечном счете его тоже извлекли из земли. Под ним обнаружили плиту с выгравированными на ней шестнадцатью иероглифами. Сатакэ прочел:

Эта обитель дамы суверена;

Стоит уже сорок лет.

Два сына Хитати

Завершили свою жизнь, как завещал Будда.

«Огури-доно, прошло всего лишь сорок лет с тех пор, как Югё Сёнин успокоил призраки Ёсиоки и его верных слуг. Как точно он предвидел нашу задачу, ведь он еще тогда назвал нас «мужами Хитати». Исполнение деяния должно было состояться именно при нашей нынешней жизни». Огури ответил: «С истиной не поспоришь! На свою беду, мы освободили злых духов Ёсиоки и его рото. Своему правителю надо подчиняться, а Буцудо придется разрушить. Да предохранят его будды и ками от всех невзгод, а также даруют ему благо и успех в войне». Сложив ладони вместе, оба обратились лицом к храму, чтобы помолиться.

После этого рабочим приказали заняться порученным им делом. С большим трудом удалось освободить от земли края громадной массы и поднять камень на поверхность почвы. Под ним обнаружилась глубокая нора. Как только Огури с Сатакэ приготовились спрыгнуть вниз, из норы донесся мощный грохот. Затем повалил густой дым, обволакивающий и удушающий все живое вокруг. Небеса почернели, и одиннадцать привидений вылетели, чтобы исполнить свою миссию зла. Дым вскоре развеялся. Полуживые от изумления господа Огури и Сатакэ со своими слугами поднялись с земли. Оставалось только предать этот храм огню. На его месте бушевало пламя, и только камни фундамента остались напоминанием об этом сооружении. Но даже эти камни вывернули из земли и разбросали по долине, расположенной под террасой. Когда все закончилось, они прихватили с собой каменную пластину с выгравированными на ней иероглифами и отправились в путь, чтобы доложить о проделанной работе своему правителю. Князь горячо поблагодарил их за труд и отметил своей благосклонностью. В дальнейшем дома Сатакэ и Огури ждало большое благополучие и процветание. В соответствии с положенной церемонией князья Огури и Сатакэ позже передали статую Каннон в распоряжение древнего монастыря Сугимото, где уже находилась статуя богини Окуры Каннон.

Глава 2

Любование цветами в поместье Сатакэ

Огури Мицусигэ уже исполнилось 40 лет, а детьми он до сих пор не обзавелся. Нельзя сказать, чтобы этот почтенный даймё так уж был перегружен делами или его совсем не волновало продолжение рода. Словом, бездетность его не устраивала, и ради исправления сложившегося положения он прилагал физические и умственные усилия. К обсуждению проблемы бездетности Огури Мицусигэ привлекли всех старух и сплетников, проживавших в доступных пределах. Им предлагали карманные деньги и пропитание. Испробовав все разумные меры, правитель ударился в богомолье. С особым рвением он обращался за благосклонностью к милосердной деве Каннон. В сопровождении слуг и в одиночку Мицусигэ посетил все местные алтари от Хасэ Каннон на западе до Нагоэ Каннон на востоке. На его проявлениях веры и молитвах неплохо заработали содержатели Каннон-до в Сасамэгаяцу и рукоположного алтаря Сугимотодзи. Усилия его по достоинству оценили на небесах, и на третий год периода Оэй (1396) боги даровали ему сына. Этому чудесному ребенку, настоящему сокровищу, с его самых юных лет до нашего ХХ века приписывали все дарования ума и тела, какие только представляются в самом смелом полете фантазии. Его можно назвать весьма эрудированным человеком без малейших признаков невежества; природа одарила его редкой памятью. Однажды прочитанный свиток навсегда сохранялся у него в голове, по дважды прочитанному свитку он мог сам произнести проповедь, прочитав свиток три раза, он мог написать труд, превосходящий по глубине понимания темы исходный текст. Кодзиро Сукэсигэ к тому же тщательно обучили всем тонкостям службы в звании буси (воина). На самом деле все было учтено для того, чтобы сделать из молодого человека мужа, ценного для себя и других на войне и в совете достойных деятелей.

В 16 году периода Оэй (1409) все жители города Камакуры высыпали на улицы. Мужчины и женщины столпились перед своими домами. Дети держались ближе к своим родителям. По улице к монастырю продвигалось шествие из священников и самураев, а народ уступал ему дорогу или склонялся в поклоне. Все остальные звуки, если они только издавались, заглушали грохот барабанов, звон колоколов, бренчание судзу (колокольчиков), а также пение псалмов прислужниками. Правитель Камакуры Мицуканэ Ко вконец расхворался. Сицудзи Норисада собрал лекарей и просвещенных жрецов, однако все их усилия наталкивались на сопротивление какой-то пагубной силы. Вот грохот барабанов и пение прислужников превратились в мощный рев. В этом случае, однако, все происходящее служило тому, чтобы умилостивить дух безвременно почившего князя. Ему теперь присвоили имя Сёко-ин-Дэн. С глаз долой – из сердца вон. Мужчины обратили взоры на юного преемника Тэндай-мару, который теперь становился канрё в доме своего отца с присвоением имени и звания Сахёэ-но Ками Мотиудзи K°.

Перед Норисадой тут же встала задача – обеспечивать домашнее хозяйство молодого князя во дворце Окуры. Первым делом он вызвал к себе Маго Горо Мицусигэ. «Ваш сын Кодзиро достиг возраста, достойного для того, чтобы поступить на службу во дворец в качестве пажа. Мотиудзи Асона следует окружить самыми достойными людьми, чтобы он мог толково править в качестве сёгуна. Имя Кодзиро встречается за границей у юношей, одаренных умом и телом, отличающихся серьезными привычками и благопристойным нравом. В связи с этим было принято решение разослать приглашение во дворец на церемонию его вступления в должность. Надо безотлагательно отправляться в путь». Мицусигэ не мог подобрать достойных слов, чтобы выразить свою признательность. Даже его жена по имени Хацусэ обрадовалась бы, если бы их сын ради такой выгодной карьеры покинул отчий дом. «Да продлится вечно правление нашего сюзерена, пользующегося почетом и внушающего страх. Строго говоря, никого особенно не трогает то, что некто настолько незначительный, как ваш Мицусигэ, должен пользоваться благосклонностью его правителя в первую очередь и Небес во вторую. Счастливый случай выпадает даже весьма недалеким людям». Мицусигэ не находил достойных слов, чтобы выразить свою благодарность судьбе. Тотчас же он прошествовал дальше в своем длинном придворном платье, в котором его забрали домой в Инамурагасаки, чтобы он мог сообщить благую весть жене и сыну.

Наконец-то назначили тот счастливый день, и после этого Кодзиро Сукэсигэ ступил на долгий путь борьбы со своим правителем. Они были одного возраста, но Сукэсигэ обладал самыми приятными качествами, и он с самого начала пользовался большими преимуществами. Если Мотиудзи нуждался в товарище во время посещения дворца, выезда на охоту, любования ландшафтом, занятиями спортом в виде футбола или военных упражнений, первым делом вызывали Сукэсигэ, пользовавшегося гораздо большей симпатией, чем князь, в силу своего безупречного воспитания, ради которого его и вызывали к правителю. Таким вот образом на дворцовой службе проходили дни и месяцы. Князья отличаются излишней капризностью, и из-за нее они зорко следят за тем, чтобы не пропустить мелкие радости жизни. Очень скоро Мотиудзи заметил в поведении своего слуги смятение и уныние. На самом деле Сукэсигэ иногда позволял себе вольность выглядеть заплаканным, хотя в присутствии своего сюзерена он обязан был излучать счастье от самого факта того, что тот терпит его, простого смертного. Прогуливаясь однажды по парку, Мотиудзи почувствовал натянутость в общении со своим спутником. «Кория! Сукэсигэ, трава этого газона выглядит веселее зелени тоски, отраженной на твоем лице. Ты не захворал? У тебя явно душа не на месте». Сукэсигэ ответил так: «Ничего подобного, мой повелитель, Сукэсигэ вполне здоров. Просто совсем недавно стало известно о том, что моя мать безнадежно больна. Сукэсигэ не может избавиться от мысли о недуге матери, каким бы глупым и неучтивым это ни выглядело со стороны. Прошу вашего снисхождения, почтенный владыка, примите мои извинения, я заслужил порицание». Мотиудзи посочувствовал своему собеседнику: «Ах! Ах! Большое значение мною придается тому, чтобы окружать себя людьми с благожелательным выражением лица. Мне понятно твое огорчение, ведь перед твоим взором постоянно стоит образ больной и слабой матери, пластом лежащей в постели. Немедленно ступай домой и окружи мать заботой, чтобы облегчить терзания свои и мои тоже». Таким образом, освобожденному от службы Сукэсигэ оставалось разве что проливать слезы благодарности по поводу своей безоговорочной отставки. Глубина признательности Сукэсигэ своему господину за его благосклонность к нему достигла невиданного предела. Распоряжение господина выполняется безотлагательно, и Сукэсигэ с покорностью и преклонением попросил разрешения на отпуск до полного восстановления душевного покоя, чтобы снова быть в состоянии предстать перед взором правителя. Он почтительно склонился перед сюзереном. Мотиудзи K° тут же повернулся к нему спиной и забыл о своем вассале. Сукэсигэ, отчасти опечаленный, отчасти довольный, отправился в ясики Инамурагасаки, чтобы сообщить о милости своего господина, скрывая о своей скоротечно случившейся опале.

Своего сына Хацусэ встретила с искренней радостью. Но помочь ей Сукэсигэ уже ничем не мог. Радость редко убивает, но и исцеляет она не часто. Дышать его матери, женщине небольшого роста, становилось все труднее. В конечном счете, с лицом цвета холодной зимы, она совсем перестала дышать и навсегда покинула земную жизнь. На вершине холма Фудзисава Югёдзи ей подыскали место для могилы, украсили место захоронения цветами и палочками с благовониями. Здесь ее любящий ребенок оборудовал для нее последнее пристанище. На самом деле горе Сукэсигэ достигло такого предела, что Мицусигэ даже почувствовал тревогу и решил его вызвать, чтобы как-то отвлечь от скорбных мыслей. На месте сына и самурая, чтобы позаботиться о своей жизни и об имении, на храмовую службу ему явно следовало бы привлечь нового священника. В этой связи он постоянно держал сына при себе, брал его на короткие прогулки по окрестностям, и, какую бы трудную задачу ни приходилось решать в Хитати Огури, туда всегда отправлялся Сукэсигэ. Так рука об руку росли отец и сын, старый и малый, воспитывавшие одну привычку, а младший по ходу дела становился старше своих лет. При этом Мицусигэ постоянно заботился о самой светлой стороне дела, старался развеять мрачное настроение сына. Он ослаблял подступающее напряжение с помощью развлечений. Сама ясики Огури находилась в Инамурагасаки, то есть у важного входа в Камакуру рядом с Гокуракудзи киридоси (храма мощеной дороги в рай). Дальше размещались остальные ясики – усадьбы родов Юки, Уцуномия, Насуно, знати Канто, которые отвечали за оборону города в своем квартале так же, как клан Уэсуги охранял Яманоути и Огигаяцу.

Подальше, то есть рядом с Касигоэ Мампукудзи, находилась ясики Сатакэ Ацумицу. Раньше здесь находилось знаменитое мощное дерево камелиевой вишни (ботан-сакура), в середине апреля покрывавшееся роскошным цветным нарядом. К тому же здесь находилась еще одна достопримечательность и редчайшая асаги-сакура (отличавшаяся цветением в кремовых тонах).[11] Мицусигэ решил съездить, чтобы навестить Сатакэ. Лошадей подали, и на двадцать второй день третьего месяца 18 года периода Оэй (1 апреля 1411 года) отец и сын отправились в путешествие вдоль побережья Ситиригахама. Их встречали со всей теплотой, присущей родственным отношениям между семьями Мицусигэ и Ацумицу. Подали угощение в виде рыбных блюд и сакэ (рисового самогона), а дочка Ацумицу по имени Тэрутэ сама наливала самогон в чашки дорогих гостей. Позже, в 7 году Оэй (1400), точно такое же уважение оказали дети Мицусигэ представителям Ацумицу. В этом случае была девочка, причем прекрасная, как настоящий бриллиант. По ее длинным черным волосам, утонченному овалу лица, благородному изгибу бровей и высокому лбу можно было судить о потенциале большого ума и красоте, который представители будущих поколений будут сравнивать с красотой и умом знаменитых Сотохори-но Ирацумэ. В древнем фолианте находим такую вот реляцию: «Внешне Отохимэ отличали непревзойденная и бесподобная красота. Под ее одеждами угадывались такое совершенство тела, что мужчины того времени присвоили ей звание Сотохори Ирацумэ».[12] Но в то время Тэрутэ была еще девочкой, послушной, ловкой, всеми силами старавшейся доставить гостям ее дома радость и обеспечить уют. Беседа вошла в русло обсуждения войны и искусства стрельбы из лука. Тут зять Ацумицу из рода Ёкояма Таро Ясухидэ позволил себе пространное рассуждение относительно своих достоинств. Раньше Ёкояма Таро владел поместьем в районе Тосима округа Мусаси, но это было во времена канрё Удзимицу Ко. Его лишили этого поместья за неблаговидное поведение, и у него не хватило мужества на ритуал харакири. Поэтому ему пришлось попросить пристанища у Ацумицу, который переносил его хвастовство со смиренной терпимостью, а также ради жены снабжал всем необходимым для жизни. Вдобавок к своему проступку Таро к тому же пользовался самой дурной репутацией. По сохранившемуся описанию он представляется человеком «высокомерным, корыстолюбивым, недалеким, скудоумным и большим прохвостом, не вызывающим ни малейшего сочувствия или симпатии». Своих недостатков он не замечал. Как это было принято в Японии в его времена, Йокогама в полном объеме сохранял отношения со своими бывшими слугами-грабителями и ворами, то есть с подонками общества в самом низменном виде этого сословия. Притом что ему стукнуло уже 30 лет от роду, он положил глаз на свою юную племянницу, одаренную природной красотой, с одной стороны, и весьма завидным приданым – с другой. Приезд Огури в гости особого удовольствия ему не доставил, но он все-таки очень старался не выказывать своей неприязни. В разгар беседы по поводу войны и использования лука на край садового пруда (икэ) села прилетевшая неизвестно откуда цапля, и эта птица выловила из воды жирного карпа, которого тут же отправила в свою прожорливую глотку. Ацумицу возмущенно наблюдал за действиями пернатого грабителя. Он сказал: «Кто отомстит за меня этому наглому вору?»

Таро тут же вскочил с места. Его отличала постоянная готовность вмешиваться в любое дело при малейшей на то возможности. В данном случае он опять проявил свое дурное воспитание. Наконец-то появился интересный объект, с помощью которого можно привлечь внимание к собственной натуре. Такому плуту, как Таро, все это дело большого труда не составляло. Он сходил к стеллажу, чтобы выбрать лук со стрелой. Подойдя к рока (веранде), он принял боевую позу и тщательно прицелился в птицу, стоящую под знаменитым цветущим деревом.

Стрельба из лука Сукэсигэ

Таро приготовился к знаменитому выстрелу, как у Тамэтомо из Осимы. Послышался звук спущенной тетивы лука, а за ним веселый возглас удовлетворения Ацумицу. Выпущенная Таро стрела срезала ветки дерева, а не задетая ею цапля взлетела в кружеве лепестков облетевших соцветий. Ацумицу дал волю своему веселью при виде полнейшего провала стрелка. «Ха, обратите внимание! Даже птица издевается над негодным стрелком из лука. Она возвращается на прежнее место рыбной ловли». Однако, когда Ёкояма Таро с нахмуренными бровями, злобным взглядом и горящими от стыда щеками достал вторую стрелу, он услышал: «Э нет, ты свой шанс упустил! Не велика доблесть в том, чтобы поразить цель со второй попытки. Надо было использовать первую. Ты никудышный стрелок в любом случае и не заслуживаешь снисхождения как меткий лучник, который слишком любит пить вино. Пусть лук возьмет Кодзиро. Его репутация известна широко». Сукэсигэ оставалось только подать просительный жест, но Ацумицу уже обратился к Мицусигэ и продолжил свою речь: «Самурай Камакура знает вашего сына как самого сильного и меткого стрелка из лука в Канто на протяжении последних лет. Давайте дадим ему возможность подтвердить заслуженное звание. Соизвольте дать распоряжение по поводу вызова со стороны Ацумицу». Приглашение к состязанию в стрельбе только польстило самолюбию Мицусигэ. Он видел, что Таро очень разозлился, и ему не хотелось, чтобы у Сукэсигэ появился даже такой незначительный враг. Тем не менее распоряжение Ацумицу прозвучало однозначно, и отказаться он не мог. «Чтобы подстрелить птицу после угощения, требовалось нечто большее, чем просто сноровка. И все равно, пусть Кодзиро постарается. По меньшей мере, удача может ему улыбнуться, и он отомстит за Ацумицу-доно».

Итак, Сукэсигэ поднялся и подошел к разозленному на весь свет Таро. «Почтительно благодарю Ясухидэ-доно за предоставленную мне возможность выполнить распоряжение Сатакэ-доно. Надеюсь на соизволение Сукэсигэ предоставить мне этот лук; однако можно ведь предположить то, что эта птица заслуживает жить дальше, так как судьба отказала вашей светлости в своей милости». Хмурый Ёкояма передал ему охотничье снаряжение и в мрачном расположении духа отправился к своей подушке. Сукэсигэ приблизился к рока. Цапля находилась на прежнем месте, откуда высматривала в рассекающей воду стае зазевавшуюся рыбу. Оставался последний шанс. Стрела со свистом перебила вытянутую шею птицы. Голова цапли с ненасытным клювом упала в воду, а тело с инстинктивно хлопающими крыльями пролетело еще несколько метров, потом ударилось о землю. Сукэсигэ неторопливо вернулся, поставил лук на место и уселся на свою подушку.

Тэрутэ на некоторое время подняла опущенное лицо. Мицусигэ опустил глаза, изо всех сил стараясь придумать способ отвлечь внимание Ацумицу на какой-нибудь другой предмет. Таро буквально задыхался от злобы; а Кодзиро выглядел так, будто вернулся с ежедневной тренировки в стрельбе из лука по собакам. Молчание прервал Ацумицу такими словами: «Рассчитывать на то, что Таро попадет в цель с такого большого расстояния и неудобной позиции, просто не приходило на ум. Да и надеяться на возможность того, что Кодзиро попадет в птицу, было сложно. На самом деле, Мицусигэ-доно, сноровку вашего сына в стрельбе из лука перехвалить невозможно. Птицу, практически невидимую за кроной цветущей сакуры, он сбил с расстояния 20 дзё (60 метров). Кодзиро, такая твердость глаза и сила руки в твоем возрасте просто пугает. Кем же ты станешь, когда вырастешь в полноценного самурая? Вторым Тинзэи Мамэтомо! Жители Камакуры должны знать о сегодняшнем подвиге. Ацумицу обязан сообщить о нем за пределами нашей земли. Сукэсигэ ждет великое будущее, и о нем надо сообщить в мире как можно шире». Мицусигэ теперь думал только о том, как утолить пылающий гнев Ёкоямы. «Судьба проявила благосклонность к Кодзиро, но огорчила Таро-доно. После употребления сакэ на самом деле вполне можно опростоволоситься в делах помельче, чем это, – сказал Сукэсигэ. – Если бы цветение сакуры не мешало Таро-доно, его стрела совершенно определенно поразила бы птицу. Я предпринял робкую попытку, и мне сопутствовала случайная удача».

Таро подхватил его мысль и стал надменно ее развивать так: «Айя! Всем прекрасно известно, что успех в таких делах подобен стреле в темноте ночи, попадающей в цель. Или можно вспомнить собаку, сподобившуюся поймать блоху». Сукэсигэ вошел было в большой раж, но выражение отцовского лица заставило его усмирить взволнованную кровь. И он промолчал. Ацумицу собрался возразить Таро, но тот продолжил свою речь: «Однако в конечном-то счете лук заслуживает большего, чем обычное его применение. Лучше всего это оружие знает Кодзиро-доно, и пусть он расскажет нам историю его происхождения. Гостей приглашают не просто для одного только удовольствия и наблюдения за игрой судьбы… Что?! Вы ничего не знаете о луке, кроме того, что надо натягивать его тетиву? Вы такой же молчаливый человек, как и ваш учитель, ясное дело. А ведь молчание считается признаком невежества. Зато Таро может вас всех просветить, так как обо всем этом идет речь на первых занятиях добросовестно обученного самурая. Подробное знание своего оружия представляется лучшим доказательством искусства владения им. Тогда знайте, что лук впервые применил Сёко из Морокоси (из Китая), живший во времена династии Поздняя Хань. Из этой страны его привез в божественную страну Японию ямато Такэру-но Микото, и он же применил лук во время покорения варваров, тогда как раз владеющих этой землей, на которой мы живем. Тогда лук состоял из тринадцати частей, известных как дзюсан-но буттай, или тринадцать священных предметов. Теперь вы обладаете полной информацией и поэтому можете обогатить знания о своем оружии в виде случайного дара».

Выслушав всю эту чушь, Сукэсигэ не смог больше сдерживать себя. Он забыл о присутствии своего отца, забыл о готовом вмешаться в разговор Ацумицу, забыл даже о Тэрутэ. Ацумицу почувствовал приближение взбучки для Таро и решил попридержать свой язык. Мрачный Сукэсигэ повернулся лицом к Ёкояме. «Мое смиренное восхищение ученостью Таро-доно безмерно. Прошу принять мои почтительные слова благодарности. А в каких книгах можно почерпнуть знания обо всех этих предметах?» – «В книгах ничего такого не найдешь. Все такого рода знания приходит с возрастом и опытом жизни, узнаются от толковых учителей. Но, по всей видимости, ничем из перечисленного мною ты не обладаешь». Таким грубым и самодовольным прозвучал ответ Таро. Спокойным голосом откликнулся Сукэсигэ: «Таро-доно накопил огромный объем знаний, только вот распоряжается он им без особого толка. Он нам сказал, что лук изобрели во времена Фукудзи из Морокоси, жившего при династии Ранняя Хань. Этот факт упоминается в «Таихаку Инкю» и «Хогисики». В те древние времена его еще не снабжали тетивой, а стрелу использовали для того, чтобы гнуть дерево. Со временем по мере совершенствования лука его оснастили новыми предметами: гибким деревянным основанием, рогом, жилой, клеем, кордом и покрыли лаком. В труде под названием «Синрэй» автор приводит три стандартных размера лука по длине. Самая предпочтительная длина должна составлять 6 сяку и 6 суней (2 метра); средняя длина – 6 сяку и 3 суня (1,9 метра) и малая длина – 6 сяку (1,8 метра) по предельно низкому стандарту. Что же касается нашей страны, лук впервые упоминается в «Нихонги Дзиндай» в связи с Аматэрасу Охо-но Ками (великая священная богиня, сияющая либо владычествующая на небе), которая ведет нескончаемый спор со своим братом Сусаноо-но-Микото, вооруженным луком и стрелами. Ямато-такэру-но-Микото совсем не первым применил лук. О тринадцати деталях современного лука, использующегося с древнейших времен, здесь никакой речи не идет. Толщина использовавшегося бамбука была неоднородной, поэтому достойное оружие из этого материала получалось не всегда. С точки зрения применения лука в «Рэки Сёдзи» сказано, что именно тот, кто прицеливается, должен сделать все, чтобы стрела пошла точно в цель. Каждый самурай должен твердо помнить о необходимости принять стойку, подавшись вперед и держать туловище как можно прямее».

На лице Ацумицу отражалось полнейшее удовлетворение. Маго Горо мрачно опустил глаза. Таро подскочил от злости. «Хацу! – холодно произнес Ацумицу. – Упрек, который вы приняли на свой счет, показал не только полное невежество в применении лука, но и незнание истории этого вида оружия, известной любому самураю, который воспользовался случаем, чтобы показать не столько сноровку во владении, но и любовь к этому произведению прикладного искусства. Вы проявили свою невоспитанность и поэтому подверглись посрамлению». – «Но все это в равной степени касается Кодзиро, – вставил Мицусигэ, с открытым неодобрением повернувшись к своему сыну. – Ты еще слишком молод, чтобы поправлять человека гораздо старше себя». – «Позволю себе заметить, что предмет нашего разговора касается всех присутствующих, – вклинился в разговор Ацумицу. – Существуют прочие средства развлечения. Теперь пусть Тэрутэ возьмет в руки кото, и пусть музыка в ее исполнении обратит наши мысли на более спокойные темы». После таких слов Тэрутэ покинула комнату и через некоторое время вернулась со слугой, несущим ее любимый инструмент. Редко ребенок, коснувшись струн, извлекал из своего инструмента звуки музыки, способные унести слушателей к вершинам блаженства. На самом деле эта изумительная красота и мастерство прикосновения к струнам кото в традиции или прекрасная живописная манера монахини Тёсё-Ин так и не перешла в наследство последующим поколениям. Присутствующие мужчины следили за ее игрой и слушали музыку с сосредоточенным вниманием – через ее одежду как будто бы пробивалось сияние ее личности. Затем Ацумицу подал слугам знак покинуть помещение.

Повернувшись к Маго Горо, Мицусигэ серьезно заговорил с главой дома Сатакэ. «Огури-доно, у меня появилась к вам просьба. Между Сатакэ-доно и Мицусигэ сложились теснейшие отношения. Соизвольте же отдать соответствующее распоряжение. В рамках своих полномочий Мицусигэ помогает исполнению обещания». Ацумицу радостно рассмеялся. «В таком случае нужная благосклонность гарантирована. Молодым человеком Ацумицу больше не назовешь. Этого ребенка следует без лишней опеки или родственников назначить попечителем ее интересов. Повелеваю принять ее как жену вашего сына Кодзиро-доно. Тэрутэ все еще остается ребенком, но дело уже следует уладить, а также заключить договор. Тем самым мы освободим ее родителей от главной заботы». Ответ Мицусигэ звучал так: «Требование, выдвигаемое со стороны Сатакэ-доно, правильнее было бы услышать от Мицусигэ. Ведь всегда было так. Честь, доставшаяся дому Огури, заслуживает поздравления и самой искренней благодарности. Мы ждем вашего распоряжения по поводу незамедлительного заключения договора». – «Но как к этому относится Кодзиро-доно?» – спросил Ацумицу, поворачиваясь к юноше. Ответ дал Мицусигэ: «Что бы ему ни думалось, никакого значения не имеет. Он должен послушаться отца, хотя по его лицу и так можно прочитать согласие, понятное в свете перспективы обладания таким сокровищем».

В ответ на это Ацумицу произнес: «Тэрутэ слышала, о чем здесь шла речь. Что она думает?» – «Хай!» – ответила Тэрутэ. «И что ты ответишь?» – спросил Ацумицу. «Хай! – повторила она. – Это твой ответ, Тэрутэ? Всем известно, что у тебя прекрасный слух». – «Высочайшее соизволение услышано и принято к исполнению», – произнесла девушка, низко кланяясь своему повелителю отцу. Ацумицу и Маго Горо одобрительно посмотрели друг на друга и обменялись приветствиями. Противоречия удалось урегулировать, и воцарилось согласие. В свидетели заключенного договора пригласили недовольного Ёкояму Таро и веселую жену Ацумицу по имени О-Симо. Для обмена подарками и обручения молодых назначили первый удачный день. Потом Огури всех отпустил. На всем протяжении пути верхом до берега Маго Горо Мицусигэ хранил молчание. У моста Юки-ай он на минуту остановился. «Этот упрямый и своенравный человек, я имею в виду Нитирэна, избежал возмездия только по воле Небес». Вот и все, что он сказал, причем больше в пустоту, чем для Сукэсигэ. Ночью он пришел в комнату своего сына. «Кодзиро, самураю требуется больше выдержки, чем ее было продемонстрировано сегодня. То, что Таро-доно проявил неучтивость, не служит поводом для Сукэсигэ в точности повторять его пример. Вы еще слишком молоды, чтобы выступать в роли учителей перед людьми старше вас. Упомянув цветы, неловкость Таро удалось предать забвению без последствий. Спор по поводу лука вообще случился совсем не к месту. Ты что, собирался читать нотацию Сатакэ-доно и своему отцу?» Сукэсигэ низко поклонился: «С трепетом и почтением принимаю к сведению ваш справедливый выговор». На это Мицусигэ сказал так: «Самураю грозят многочисленные опасности, а резь в животе служит сдерживающим фактом при любых обстоятельствах. Постарайся, чтобы ненужная ненависть не усугубляла гнетущие смятения. Запомни события нынешнего дня, так как они представляются весьма поучительными. На будущее твоя жизнь определилась, и к тому же возникла прочная связь с домом Сатакэ. Всегда помни о своем долге перед Сатакэ-доно, избравшим нашего Сукэсигэ в мужья Тэрутэ. А теперь подумаем об обручальных подарках». Их следовало выбирать после длительных консультаций с каро (главным самураем). В назначенный день в поместье Сатаке должным образом принесли множество рулонов ценного шелка, лаковой утвари для пиров, украшений и ритуальных предметов. В ответ в поместье Инамурагасаки принесли ситатарэ (накидку) из дамаста, на синем фоне которой вышиты пенистые волны и ржанка (тацунами и тидори), роскошный меч и комплект доспехов, прошитых светло-зеленой ниткой, а также привели прекрасного скакуна под седлом с золотым галуном. Сукэсигэ и Тэрутэ обручили, и они официально стали числиться мужем и женой.

Глава 3

Месть Каннон

Желание отомстить возникало у Ёкоямы сразу по двум причинам. Он ненавидел Сатакэ Ацумицу со всей густо замешенной неприязнью, характерной для безнадежных нахлебников по отношению к благодетелю, а заключение союза с Огури перевернуло его самые заветные планы. При всем этом в поиске средств изображения своего недовольства он проявлял редкую предприимчивость. За помощью в этом деле он мог бы обратиться к Иссики Сикибу Акихидэ. Между Иссики, а также родами Сатакэ и Огури существовала устойчивая неприязнь. Последние считались верными сторонниками дома Уэсуги, влияние которого в представлении юного сёгуна Иссики пытались подорвать. За что бы Ёкояма Таро ни брался, он совершенно определенно рассчитывал на поддержку Акихидэ. Встречи с этим человеком у него случались часто и втайне; осуществить это особого труда не составляло. У рото повод искать ссоры отсутствовал; как считал каро, гарантией этого служило сокращенное до минимума общение. Огури и Сатакэ пользовались таким признанным авторитетом в провинции Хитати, такой мощной поддержкой друг друга, что с помощью влиятельного клана Юки и вместе с Уэсуги (Норизанэ) в Ояме они могли пренебрегать политикой Камакуры. Таким образом, Ёкояме оставалось дожидаться своего шанса, и он надеялся, что ему не потребуется скрывать свою ненависть на протяжении многих месяцев.

Закончилась весна, и наступило лето. Из памяти выветрился тот эпизод всеобщего любования цветением вишни. Это касалось и самого Ёкоямы Таро, выступившего в роли более сдержанного, совсем не тщеславного и весьма доброжелательного человека, чего никто не мог ожидать от этого ехидного, грубоватого в общении японца. Даже с Огури, который частенько навещал Косигоэ, он вел себя как с товарищем по альянсу, связанному родством. Для Ацумицу он вообще стал первым помощником в делах. В те далекие дни все часто посещали алтарь Бэнтэн в Эносиме. Тэрутэ была еще совсем юной, поэтому упорно отказывалась заходить в пещеру с этим алтарем вместе с Сукэсигэ, так как тогда существовало поверье о том, что отношения между мужем и женой разладятся, если они вместе предстанут перед изваянием этого капризного божества. Однако то, чего больше всего опасаешься и тщательно избегаешь, иногда происходит как раз по той самой непредсказуемой случайности.

Однажды в середине седьмого месяца (августа) девочка прогуливалась вдоль Ситиригахамы (берега) и набрела на рыбацкую лодку, вытянутую на песок. Внутри лодки находились тщательно свернутые сети, и все было готово к тому, чтобы спустить судно на воду, когда придет время прилива и начала ловли. Какое-то время Тэрутэ забавлялась игрой вокруг оставленной без присмотра лодки. Потом стало припекать солнце, и девочка залезла в лодку, легла на мягкие сети. Волосы служили подушкой, и в скором времени она не заметила, как заснула. То ли по недосмотру, то ли по забывчивости, но лодку никто как следует не привязал, а сам рыбак не удосужился проверить свое судно. В положенное время начался прилив, волны легонько подняли лодку с песка и понесли ее на просторы великого океана. Крепчавший ветер и мощные течения, омывавшие берег Эносимы, мгновенно унесли ее в открытое море. Тэрутэ сладко спала до тех пор, пока мощный раскат грома не разбудил ее. Тут она с ужасом обнаружила, что находится на утлом суденышке, под потемневшим небом в неспокойном море, покрытом пеной от внезапно налетевшего шквала. Охваченная детским ужасом, она свернулась клубочком на дне лодки и попыталась спастись от струй ливня под соломенным дождевиком рыбака, забытым на дне лодки. Она сжала в руке металлическое изображение Каннон, висевшее у нее на шее с самого рождения, и стала искренне молиться этому божеству, чтобы оно защитило ее в этот опасный момент ее жизни. Но тут лодку мощно качнуло, и Тэрутэ со страшной силой ударилась о верхнюю кромку борта. После такого удара она лишилась сознания.

Сукэсигэ спасает Тэрутэ

Дошла ли ее молитва до цели или нет, она не могла знать, как не могла себе представить того, что спасение находилось гораздо ближе, чем ей казалось. Случилось так, что Сукэсигэ в этот день решил побродить по горам этого острова. Приближающийся шторм заставил его искать убежище, которое он нашел в пещере богини Бэнтэн, где смог спрятаться от дождя. Стоял у входа в нее и рассматривал пенистые волны бурного моря. Внезапно в поле его зрения попала лодка, скачущая на гребне волны и направляющаяся прямо на отвесные скалы с гибельными рифами у подножия, окаймляющие остров со стороны моря. К тому же было видно, что пассажир лодки находится в безвыходном положении, так как совершенно не владеет навыками управления лодкой, ведь его суденышко двигалось по воле волн, а находящийся в нем человек не пытался придать ему иное направление или уйти в спокойные воды, если такое вообще представлялось возможным. Сукэсигэ присмотрелся к лодке пристальнее. В ней находились женщина или ребенок. Его взгляд упал на безмятежную воду в его пещере, а также в канале, ведущем в море.

Без долгих раздумий он сбросил верхнюю одежду, нырнул в воду и энергично поплыл к лодке, в тот момент стремительно приближавшейся к берегу. Выплыв ей навстречу, Сукэсигэ подождал, пока лодку поднесет к нему. Он решительно взялся за борт, дождался удобного его наклона и в следующий момент оказался внутри лодки. Едва рассмотрев на дне распростертую девушку, он наладил весла и приготовился вести лодку в канал, соединяющий море с пещерой Бэнтэн. Из-за утесов он не мог в этом водовороте свернуть, чтобы выйти на более или менее спокойную воду и противостоять набегающим своевольным волнам. У него оставался один только шанс – оседлать водоворот, который вынес бы его в узкий проход, ведущий к спасению.

К Тэрутэ медленно возвращалось сознание, и она обнаружила, что лежит у основания алтаря страшной для нее богини Бэнтэн, а над ней склонился Сукэсигэ. Она почувствовала смятение своего сознания и недомогание во всем теле: так сильно ее потрясло изображение Бэнтэн, а совсем не море, которое крепко ее потрепало. Сукэсигэ поднял ее на ноги, утешил от всей своей юной души, показав на яркий солнечный свет, проникавший через вход в пещеру и заливавший тревожную морскую гладь за ее пределами. Разве сама богиня не привела Сукэсигэ ей на помощь, не предоставила девушке кров в этом священном месте?! Потом он поднял ее на руки и понес вдоль скалы на место повыше, где девушку не могли достать морские волны, на вершину утеса, чтобы дождаться помощи в деревне рыбаков, откуда он отправил посыльного в ясики Сатакэ с сообщением о злоключениях юной девы. С Тэрутэ были связаны большие надежды великого семейства, и в скором времени в деревню примчался сам каро Мито-но Косукэ с паланкином и слугами. Распростершись перед юным господином, каро Огури выразил свою трепетную благодарность и признательность за счастливый случай присутствия его светлости, а также по поводу союза двух домов Сатакэ и Огури, скрепленного абсолютной преданностью их самураев. Затем процессия отправилась в путь через песчаную косу, которая с отливом соединяет остров с материком.

О божестве Бэнтэн участники процессии совсем забыли. Зато наш рыбак выпил за ее заботу чашечку сакэ. Ужасной представлялась бы судьба человека и его семьи, настигни их посланцы каро. Факт благополучного спасения химэгими (ее юной светлости) и слезы самой Тэрутэ послужили смягчению наказания виновного, и рыбаку с женой сохранили жизнь. Тем не менее на протяжении многих поколений ни одной лодки на побережье Косигоэ не оставляли без надежной швартовки.

Всего лишь месяц спустя представитель дома Сатакэ снова прошел испытание судьбой на воде. Ёкояма Таро постоянно приглашал Ацумицу на рыбалку, и этот видный аристократ, как добропорядочный буддист, упорно отвечал отказом на том основании, что не может отнимать у животных жизнь. В соответствии с самурайскими нравственными воззрениями мужчина не может быть животным. На этот раз Таро подыскал два надежных аргумента: «Идза! Рыбы к животным не относятся. Они относятся к растениям, как хорошо известно авторам соответствующей сутры (священного писания). Кроме того, – продолжил он торопливо, – человеку надо жить, а также для обретения силы к рису следует добавлять вкус не только стеблей и кореньев. Ловля рыбы не предусматривает ее обязательного употребления в пищу. Как еще рыбы достигнут состояния нирваны или получат шанс на более благоприятное рождение в следующей жизни? Прояви же милосердие к ним и остальным членам своего семейства! Рыбу, пойманную Ацумицу-доно, можно будет потом всю отпустить. В этом и будет состоять грех и благо Таро для всей нашей вылазки на водоем. Нам сообщили, что в настоящее время воды реки Катасэгавы кишат форелью (аю), а в нижнем ее течении можно просто забросить сеть и наловить молодой кефали (ина). Решись хотя бы на один день такого развлечения». Теперь Ацумицу больше не верил в Таро как в богослова. Ни рыбе, как животному, ни домашнему животному не дано достичь абсолютного просветления как такового. При этом он знал, что если уж существовало какое-либо занятие, предусматривающее полное безделье и требующее более лежания на боку, чем живого движения, тогда в этом деле равных Таро было еще поискать. Кроме того, в его время он считался той еще ленивой рыбой. Суть человека определялась его наклонностями. Таро получил указание к следующему утру подготовить все необходимое для рыбной ловли.

Наступил пятнадцатый день восьмого месяца (17 сентября). Жена Сатакэ – О-Симо – пыталась было возражать, так как погода в это время года бывала очень переменчивой. Мужчины над ее опасениями только посмеялись. Прихватив с собой одного-единственного слугу для выполнения подсобной работы – пожилого человека 50 лет от роду по имени Досукэ, Таро взял в руки весло, и они отчалили от бе рега Косигоэ. Воспользовавшись попутным течением, они смогли легко преодолеть покрытую водой песчаную косу между Эносимой и Катасэ. Войдя в русло реки, Таро повел лодку вверх по течению значительно выше рощ Фудзисавы Югёдзи. После этого они сделали остановку, а потом начали медленный сплав вниз по течению, по пути занимаясь ловлей рыбы на удочку и сетью. Река Катасэгава прекрасна своими берегами, поросшими сосновыми лесами и кедровыми рощами, в древности выглядевшими гуще и протяженнее, чем в наше время. Ширина потока в коварном ее устье составляет от 9 до 90 метров. Эта река пользуется дурной репутацией из-за бездонных и коварных ям в верхнем ее течении, а море находится настолько близко, что течение иногда поворачивается вспять. Да еще вследствие паводков, идущих с окрестных гор, в русле реки возникают сложные, непредсказуемые завихрения воды. Причем наряду с коварными течениями здесь возникают явления гораздо более опасные. Солнце клонилось к закату, рыбная ловля шла вяло, сакэ выпили (в основном постарался Ацумицу), и знаменитый даймё уже соскучился по домашнему уюту. Таро, наблюдавший за усиливающимся бризом, умолял дать время. «Еще один заброс вон там, в тени деревьев. Там можно рассчитывать на косяки рыбы. Нас ведь осмеют, если мы вернемся с пустыми руками, и к тому же жаль напрасно потраченных усилий». Он направил лодку к бочагу. Досукэ дремал на носу. Ацумицу и Таро находились на корме. Первый приготовился к решительному и мощному забросу сети. Он сделал глубокий наклон, чтобы погрузить ее в глубины воды. В это время Таро напряг бедра и упер весло с такой силой, что оно переломилось. Лодка внезапно качнулась, и Сатакэ Ацумицу полетел в воду вниз головой. Ничего серьезного не произошло, так как он плавал как рыба. Когда он вынырнул и попытался влезть в лодку, Ёкояма Таро поднял тяжелое весло и нанес ему мощный удар по голове. «Ацу!» – только и успел произнести Ацумицу. Ёкояма тут же бросил весло, схватил сеть, которую тот хотел забросить в воду, и спутал несчастного оглушенного человека ею, как тенетами. После этого с помощью весла он погрузил Ацумицу под воду. Утопленник вскоре перестал сопротивляться. Ёкояма обернулся и встретился глазами с ошарашенным, перепуганным Досукэ. «Ах! Ёкояма-доно! Вы совершили большое злодейство. Что теперь будет с домом Сатакэ, когда его светлость ушел из жизни таким вот образом и некому было его защитить! Какое отвратительное и злодейское деяние представляет такое вот убийство своего господина! Мертвому человеку нельзя вернуть жизнь, а что ценнее жизни?!» – «Ты прав, старик, – проворчал Ёкояма. – Досукэ, своей жизнью ты отвечаешь за молчание. Дурак! Готовься, я тебя сейчас зарублю». Вытаскивая на ходу свое оружие, он бросился на старика. Досукэ не стал дожидаться удара мечом. Он перевалился через нос лодки и ушел под воду. Ёкояма посмотрел на место его падения в воду, посмотрел вокруг лодки. Старик ушел, не оставив следа. Не зная, в каком направлении тот скрылся, Ёкояма несколько замешкался, но потом нырнул вслед за ним. Солнце село, и в тени леса было совсем нелегко различить такой небольшой предмет, как человеческая голова. Тем не менее Ёкояма не сомневался в том, что слуга не мог вынырнуть не замеченным им. Досукэ считался таким же неловким в воде, как и на суше. По этой причине его и выбрали для обслуживания хозяев во время дневной рыбалки. Минуты шли, а слуги все еще не было видно. Ёкояма проворчал: «Ну не рыба же он. Зато Таро плавает как рыба. Этого упрямого и неуживчивого малого на дне должны удерживать камыши. Совершенно очевидно, что он стоит там с широко открытыми глазами, крепко ухватившись руками за то, что его погубило. Благополучное избавление от неудобного свидетеля. Теперь займемся бывшим правителем Оты Сатакэ!» Он вытащил тело мертвеца на поверхность и освободил его от сети. Потом он погреб вниз по течению к устью реки, где пристал к берегу. Со вздохом осмотрел всего себя. Затем он начал толкать лодку на стремнину, пока вся его одежда и он сам полностью не промокли. Затем Ёкояма перевернул лодку вверх дном и толкнул ее в сторону моря. Вернувшись на берег, он перекинул тело Ацумицу через плечо и двинулся в сторону ясики Сатакэ.

Ёкояма Таро убивает Ацумицу

К имению он подошел поздно ночью, у ворот маячила стража, полнейшую темноту нарушал единственный фонарь у входа во внутренние палаты. Заслышав тяжелую поступь приближающегося человека, стража потребовала назвать себя. «Откройте! – ответил Ёкояма. – Пропустите меня без досмотра. Его светлость перебрал сакэ, а я – Таро – несу его домой». – «Кова! Окугата (ее светлость супруга) очень переживает. Самым почтительным образом приветствуем вас. Великой будет радость от благополучного возвращения Таро-доно домой». Сначала Ёкояма прошел в палаты Ацумицу, положил там мертвое тело и позвал свою сестру. О-Симо смотрела на его мокрую одежду и мрачное лицо с нарастающим ужасом. «Уже очень поздно, но, надеюсь, ничего страшного не случилось. Ты почему такой мокрый, Таро? И Ацуми-доно тоже?» Ёкояма жестом велел ей замолчать и дать ему возможность говорить. «Увы, сестра! Тебе потребуется большое мужество. Помни, что ты – жена самурая, всегда готовая к тому, чтобы выслушать дурную весть. Дело все в случайности самого трагического свойства. На входе в реку течение не давало нам двигаться. Во время предпринятой попытки пересечь опасное место в устье реки наша лодка перевернулась. Ацумицу перебрал сакэ и не смог выплыть на поверхность. Досукэ ушел ко дну. Ваш Таро приложил все усилия, но только через несколько часов ему удалось достать тело нашего правителя. Посмотри! Он лежит здесь». Таким образом, «нагородив массу лживых фактов», он повел ее в палаты Ацумицу и раздвинул сёдзи. О-Симо буквально остолбенела. До нее дошла суть огромного горя, обрушившегося на нее в связи с утратой супруга. Что ей делать в такой ситуации? Из одежды лежащего на полу Ёкоямы натекло воды как из утки, лужа будто наполнилась обильными слезами. Тут на сцене разыгравшейся трагедии появилась Тэрутэ. Взглянув на тело, она опустилась на колени рядом со своим отцом, ее любимым собеседником. Рыдая, она звала его, дышала в безмолвные губы, прижимала его к своему молодому горячему телу. Протесты и мольбы со стороны О-Симо заставили девушку обернуться. Ёкояма Таро прекратил рыдания и занялся делами. «Нашему Таро очень крупно не повезло. Чтобы уйти из жизни таким постыдным образом, захлебнувшись водой паршивого потока, надо было крепко нагрешить в предыдущей жизни. В такой кончине Ацумицу моей вины нет. Причем Ясухидэ остается настоящим самураем. В таких случаях принято делать харакири. Как раз настал момент вспороть себе живот!» На предельном подъеме духа и совершенно спокойно он сел с прямой спиной и расстегнул одежды. Решительно вынул из ножен свой меч и внимательно осмотрел его острие. Абсолютно хладнокровно он сделал медленный, глубокий вздох и приготовился к ритуалу. Его спектакль произвел задуманное им впечатление. Испуганная О-Симо перехватила одну его руку. Тэрутэ в ужасе всем телом навалилась на другую. Обе плакали и молили решившегося на непоправимое Таро отказаться от задуманного. Если он убьет себя, то представителям дома Сатакэ будет не к кому обратиться за помощью, никакое кровное родство не обеспечит восстановление достоинства их дома, утраченного из-за позорной смерти Ацумицу. Ради этих благородных женщин он должен отказаться от своего великодушного намерения. Своими мольбами они смогли его убедить. Ёкояма «сделал вид, будто страдает от свалившегося на него горя, и припал к кувшину, чтобы скрыть подступающий смех».

Потом Ёкояма попросил сухую одежду. О-Симо он сказал: «Никому об этом происшествии не рассказывайте до тех пор, пока не заручимся всесторонней поддержкой вашему дому. Таро должен незамедлительно обсудить сложившуюся ситуацию с Юки Удзитомо. Он молод, но наш каро поможет ему советом. Можно довериться семье Огури. Следовательно, надо бы пригласить Уэсуги Норизанэ. Вотчины можно оставить под присмотром рода Сатакэ. Если известие о падении такого бутона на землю просочится наружу, то тут же появятся претензии посторонних на свою долю. У нашего сёгуна имелось много чего за душой, что надо было как следует хранить. Тэрутэ все еще остается девушкой, то есть совсем ребенком. Постарайтесь не проговориться. Скрывайте горе и не показывайте признаков постигшей вас утраты». С этими словами он покинул ясики, но искать Юки-доно пока не собирался. На заре он въехал на территорию особняка Иссики Акихидэ в Сасамэгаяцу. Его вроде бы здесь даже ждали. Ёкояму сразу провели в личную комнату Акихидэ, где гость с хозяином сели друг напротив друга. Акихидэ рассматривал Ёкояму с откровенным восхищением, даже с какой-то долей страха. «Браво! Наш Таро-доно оказался не только плодовитым на злодейские планы, но и мастаком по их претворению в жизнь. Чтобы так ловко утопить Ацумицу, требуется рука настоящего мастера своего дела». – «А как ваша светлость узнали об этом?» – откликнулся Ёкояма, уязвленный такой опасной проницательностью Акихидэ или наличием у него надежных источников оперативной информации. Акихидэ ответил коротко: «Тебе следовало бы расправиться и со старым слугой. Он плавает как рыба и поэтому быстро добрался до берега. Нам повезло в том, что он попал в руки кое-кого из моих кэраи и они доставили его сюда, предварительно выведав, что с ним случилось. Пока что тебе ничего не грозит, но, если о происшествии на реке станет известно сёгуну Мотиудзи, Таро плохо кончит». Он пристально следил за реакцией Ёкоямы. Тот ответил упавшим тоном: «Вашей светлости и вашему Таро все случившееся представляется предельно выгодным. Владения Сатакэ подлежат конфискации по причине позорного и вероломного характера его кончины. Располагая такой информацией и пользуясь благосклонностью к нему со стороны сёгуна, их охрана совершенно определенно будет поручена Акихидэ-доно. Что же касается вашего Таро, то вашей светлости не найти более преданного вассала, чем я, и мною вы можете располагать по своему усмотрению. Доверьте мне опекунство над моей племянницей Тэрутэ. Когда вашей светлости захочется обеспечить восстановление дома Сатакэ, кому можно будет надежнее всего поручить отстаивание ваших интересов, если не мне?!» Иссики ответил ему так: «Какой же ты вероломный тип, Таро! Ты предусмотрел не только судьбу существующей недвижимости, но и не созревших еще проблем. Ты тщательно продумал все это дело в мельчайших деталях. Прими поздравления Акихидэ по поводу благополучного исхода твоего предприятия в прошлом и будущем. При наличии такого рода договоренности между нами Таро-доно может считать себя надежным союзником. Теперь займемся обработкой канрё и публики». Иссики приготовился безотлагательно выдвинуть свои требования сёгуну Мотиудзи. Ёкояма Таро покинул ясики и неторопливо, как того требовала ситуация, отправился в дальний путь до усадьбы Юки, чтобы по всей форме доложить о случившемся своему каро Юки Удзитомо.[13]

Сообщение о смерти Сатакэ Ацумицу наделало много шума. Его вотчина в уезде Ота на территории провинции Хитати считалась очень крупной, и предстоящая борьба за ее обладание обещала стать острой по причине гибели владельца. Юки Удзитомо в своем положении чувствовал себя новичком. Ему требовалась поддержка человека старше и опытнее, то есть Огури Мицусигэ. Таким образом, ценное время он упустил. Соперники их опередили. В соответствии с поданным прошением оказалось так, что вотчину передали в распоряжение Иссики Акихидэ, а Тэрутэ – на попечительство Ёкоямы Таро. Единственным арбитром оставался Сицудзи Норисада. Измотанный болезнью, он выслушал обращение Удзитомо с большой настороженностью и некоторым раздражением из-за неопытности его представителя и изворотливости Иссики. «Как этому проходимцу удалось так скоро получить известие о данном трагическом событии? Сама судьба проявляет благосклонность к этому клеветнику со злым языком, даровав ему лисьи уши. Но пусть этим занимается Удзинори».[14] Потом он ответил Юки-доно: «Все дело осложняется тем, что решение по нему уже принято. Тем не менее его можно опротестовать перед сюзереном на совете. Это – все, что может предложить Норисада».

Благодарный Удзитомо поклонился до самого татами (мата), а Норисада послал за своим норимоном (паланкином), чтобы отправиться во дворец Окура. Когда сёгун Мотиудзи занял свое место в совете, он повернулся к Сицудзи за указаниями. «Переходим к делу: на что Сицудзи следует обратить внимание?» С почтительным поклоном Норисада ответил: «Появились кое-какие подробности, связанные с делом Сатакэ, которые могут заинтересовать августейшее присутствие. Стоит послушать и принять полную благоговения благодарность живых членов семьи покойного Сатакэ Ацумицу. О его долгом и верном служении отцу и деду нашего сюзерена хорошо известно, а честь, которой он удостоился совсем недавно со стороны легендарного предка Мицуканэ Ко, когда ему поручили разрушить зловредный алтарь Каннон-до у Сасамэгаяцу, еще свежа в памяти. Поскольку существует наследник, нашему сюзерену предоставляется шанс продемонстрировать свое великодушие, и если это будет сочтено полезным, то разрешить восстановление дома и отозвать указ о лишении этого рода почестей и вотчин (каиэки). В этом заключается суть обращения к сюзерену, смиренно поданного со стороны домов Юки и Огури».

Потом вперед выступил Иссики. Он смотрел с такой яростью, что сёгуну пришлось подозвать его к себе дружелюбным и обнадеживающим взглядом. Иссики сказал: «Сицудзи искажает суть обсуждаемого предмета. У Сатакэ Хитати-но Сукэ Ацумицу отсутствует наследник мужеского пола. Он оставил наследницей девушку, совсем ребенка по имени Тэрутэ. Ацумицу потерял жизнь в погоне за удовольствиями, позабыв о службе своему господину. Его постыдный конец наступил из-за того, что в сточных водах Катасэгавы ему не хватило вдоха воздуха. Наш сюзерен уже совершенно справедливо сформулировал свое решение, и оспаривать его постановление не следует. Эти вотчины его светлость распределяет по собственному усмотрению в зависимости от своей благосклонности к тому или иному вассалу. И нечего навязывать свои интересы нашему сюзерену во время принятия им высочайшего решения». Показывая Иссики все слабые стороны его позиции, Норисада тут же заговорил, пытаясь навязать свой мощнейший аргумент: «Однако нашего сюзерена ввели в заблуждение по поводу Ёкоямы Таро, назначенного опекуном девушки Тэрутэ. Такое попечительство выглядит примитивной уловкой. Он связывает с этой девушкой своекорыстные расчеты. Его все знают как отвратительного человека, и почитаемый родоначальник сёгун Удзимицу лишил его вотчины, установив, что он устроил из своих вотчин наполовину бордель и наполовину притон, составляющий угрозу для его соседей и опасный для путешественников. Он еще жив только потому, что ему не хватает мужества поступить, как подобает самураю, или побриться в монахи. Такой человек совершенно определенно не подходит на роль попечителя наследницы дома Сатакэ». Иссики сразу же нашелся что ответить: «Мы имеем дело с обычным политическим приемом! У Таро Ясухидэ хватало врагов. Так вот, на протяжении многих лет он жил в доме Ацумицу, который предоставлял ему свое покровительство. А отец нашего почитаемого господина сёгун Мицуканэ знал о его обиде и закрывал на нее глаза. Ни у кого не вызывает сомнения его намерение как можно скорее восстановить милости и карьеру такого способного человека».

Мотиудзи Асон, как канрё, пребывал в замешательстве. Он переводил взгляд с Норисады на Акихидэ, потом с Акихидэ на Норисаду. Затем обратился к своему совету. Те поддержали Норисаду, одобрив характеристику, данную им Ёкоямой Таро. Иссики насмешливо произнес: «Речь и рекомендация были бы другими в отсутствии Сицудзи. Вы все боитесь Уэсу ги. И все-таки неправильно отменять решение, принятое по поводу такого вот установленного прецедента, который подходит к случаю с изъятием этих вотчин. Само решение по этому делу находится во власти одного только нашего сюзерена. Никому не дано сомневаться в воле сюзерена, а он уже принял решение. Так что помалкивайте». Он говорил на повышенных тонах. Норисада попенял ему так: «В присутствии господина прилично демонстрировать только почтительное и трепетное отношение, поэтому вести себя следует подобающим образом. На месте Акихидэ следует смиренно выслушать решение сёгуна. А в противном случае остается разве что сказаться больным и покинуть заседание совета». Но Иссики не собирался ретироваться. Но видел по выражению лица Мотиудзи, что его последнее воззвание достигло цели. «Решение по делу принято, и возвращаться к нему не стоит. Когда девушка Тэрутэ достигнет совершеннолетия, тогда созреет необходимость подыскать ей достойного супруга. А до тех пор все должно оставаться таким, как есть сейчас. Признательность, какой бы благоговейной и приятной при выражении она ни была, можно оценить чересчур высоко. Прецедент требует уважения». Произнеся эти наполненные желчью слова с любезной улыбкой, адресованной Сицудзи, Мотиудзи поднялся, чем подал всем знак об окончании совещания, и покинул зал заседания совета. Норисада сообщил итоги озабоченному Юки Удзитомо. Дело представлялось весьма сложным. Решение было принято, и ничего нельзя было поделать до тех пор, пока Тэрутэ не достигнет брачного возраста и не избавится от заботы своего попечителя. Тут свою роль доложен был сыграть договор с Огури. А пока им оставалось лишь набраться терпения и ждать. Юки Удзитомо относился к категории молодых людей, щедро одаренных упорством.

Не то что остальные самураи. Иссики Акихидэ тут же приказал своему брату Сакю-но-Таю Наоканэ отобрать в свое распоряжение ясики Сатакэ, ведь так делалось испокон веков. О-Симо с Тэрутэ, переданные на попечение самурая Ёкоямэ, отправились в Мусаси, в поместье, принадлежавшее фавориту Акихидэ. Их лишили всего громадного состояния и наследия прославленного дома Сатакэ. Ёкояма упорно торопил с отъездом. Он все-таки не смог скрыть своих намерений и враждебности по отношению к Огури. Тэрутэ робко поинтересовалась у матери о возможной помощи со стороны Сукэсигэ и о необходимости совета Огури; однако, когда ее мать обратилась к Таро с просьбой заняться их делом, тот пришел в ярость. «Тэрутэ осталась последним представителем дома Ацумицу, а Кодзиро Сукэсигэ – дома Огури. В этот дом он может войти только в качестве муко (приемного сына или супруга дочери), иначе Тэрутэ должна покинуть свой дом по причине недостойного дочернего поведения и непростительного греха. Хватит об этом деле думать, а девушке пора переключиться на другие мысли». Ёкояма Таро считался самым терпимым из богословов, однако язык у него развязался, а авторитет укрепился как никогда. Только вот Тэрутэ гораздо хуже поддавалась уговорам, чем О-Симо. В конце-то концов, Таро Ясухидэ приходился ей братом. Но Тэрутэ хранила молчание, а Ёкояма не мог добиться от нее признания по поводу нарушенного обещания. Как раз в день своего разговора с Иссики он выслал этих двух женщин (мать и дочь) из Камакуры. Чувствуя такую поддержку, он верил в то, что события при дворе канрё развиваются в благоприятном для него ключе.

Огури без промедления послал слуг, чтобы они привели мать и дочь в ясики Инамурагасаки. Но им помешал Ёкояма, теперь вошедший в раж и проявлявший отступничество с циничной враждебностью. Заблаговременный перевод этой ясики в распоряжение Наоканэ послужил указанием на то, что нашим многострадальным женщинам больше здесь не жить. После проведенного расследования оказалось, что Юки Удзитомо знал об их судьбе ничуть не больше, чем сами Огури. Между тем однажды к усадьбе Сатакэ спешно прибыл некий самурай из войска воюющей стороны. На входе его остановила стража. Самурай сообщил: «Об ужасной судьбе моего господина Сатакэ Ацумицу всем известно. Его дом уничтожили, а вотчины конфисковали. А меня послали к госпоже Окугате (госпоже вдове) и госпоже Тэрутэ. Прошу предоставить мне возможность повидаться с ними». Начальник стражи ответил ему так: «Нас такие дела не касаются. Нам поручили только охранять ясики. Никто на ее территории не войдет». Но самурай продолжал настаивать: «Что за упрямец! У тебя уши есть?! Иссики-доно! Тут грязный плут просит пустить его внутрь. Может быть, его прогнать?» – «Не надо, – резко ответил Наоканэ. – Если он будет упорствовать, тогда задержите его». Восприняв эти слова как приказ, так как самурай демонстрировал явное упорство, стражники выскочили с намерением схватить Мито-но Косукэ. А он служил каро при доме Сатакэ и как раз в большой спешке прибыл из поместья в Хитати. Косукэ рассмеялся: «Ах! Ты хитер как лисица, самурай! Скоро останешься без хвоста». Как только стражники собрались вокруг него, чтобы прибить палками, он сгреб концы этих палок и положил всех на землю. Тела воинов разлетались как птицы, когда Косукэ схватил первого стражника, а за ним второго, попытавшегося напасть на него. Стражники взялись за мечи и снова бросились на гонца. Но Косукэ тоже вытащил свое оружие. Трое легли на землю мертвыми, остальные, получив увечья, спешно ретировались. Зажав в руках лежавший поодаль тяжелый лом, Косукэ бросился к запертым воротам (мон). С третьего удара они поддались, и он ворвался внутрь. Стрела коснулась его волос и убила ворону, сидевшую в торжественной задумчивости на крыше. «Достойное окончание игры для такой мерзости», – съязвил Косукэ. Он перебегал из комнаты в комнату. В личных апартаментах никого не оказалось. Какие-либо признаки присутствия женщин или женщины кто-то тщательно прибрал. Зато повсюду встречались доказательства недавнего пиршества и мятежа. С болью в сердце разозленный Косукэ снова принялся искать прихожую (эенкан). Тем временем начался сбор якунинов. Настала пора Косукэ спасать свою жизнь. Бросив последний взгляд, он повернулся и ушел через черный ход. Пройдя значительное расстояние через горы Фукадзава, уже на пути к Фудзисаве он неожиданно повстречал своего младшего брата Косиро. «Ах! Косукэ, а где ее светлость?» – «Ушла, – был ответ Косукэ. – Но вспарывать живот или торопиться времени нет». – «Огури-доно, – сказал Косиро, – тоже занялся их поиском». Косукэ ответил: «Та же самая задача стоит перед Косукэ и Косиро. Так как они живут среди простого народа, место их пребывания скоро отыщется. Это дело, скорее всего, затеяли Ёкояма Таро и Иссики Акихидэ. Как только это выяснится, их приговорят к смерти». Согласившись на этом, братья ушли из Камакуры на север, чтобы спрятаться в Кандзаса-мура, а целью жизни они поставили себе выяснение судьбы госпожи химэгими Тэрутэ.

Глава 4

Доблестные воины Огури: братья Танабэ, Мито-но Катаро, братья Гото

Шел 21 год периода Оэй (1414), и Кодзиро Сукэсигэ в скором времени должно было исполниться 19 лет. В его жизни наметились перемены. С момента смерти Хацусэ прошло приличное время, Мицусигэ взял к себе в постель одну из служанок ясики – женщину по имени Фудзинами, приходившуюся дочерью рыбаку из префектуры Миура. Раньше она нянчила Кодзиро. Она была 35 лет от роду, привлекательной внешности, а главной рекомендацией для старого даймё служила скорее привычка к ней, чем высокий уровень ее навыков. Как бы там ни было, на склоне лет он очень постарался, и эта кобылка принесла ему сына. Ничего нового нет в том, что дитя стало объектом обожания престарелого отца. Фудзинами очень надеялась на то, что ей удастся добиться передачи дома Огури в наследство Мантё, даже если придется пожертвовать жизнью Сукэсигэ. В это время «честные» средства присутствовали только в ее воображении. Своей первой целью она ставила удаление Сукэсигэ из Камакуры с отправкой его в места возникновения смуты. И судьба проявила к ней благосклонность. На заре правления Мотиудзи K° на должность сицудзи (первого министра) назначили Уэсуги Удзинори из клана Инукакэ, пользовавшегося большим влиянием рода. Он располагал покровительством сёгуна Мицуканэ, который послал его на север помогать в подавлении восстания Масамунэ против канрё Осю – Асикаги Мицунао. Удзинори подвергся крепкой трепке, и Мицуканэ, чтобы вызволить его из сложной ситуации, пришлось отправить второе войско. Теперь удача была на стороне Удзинори, а численный перевес – против Масамунэ. Последний потерпел поражение и погиб. Удзинори вернулся в ореоле победителя, который тщательно берег, стараясь не заниматься рискованными предприятиями. Норисада скончался в одиннадцатом месяце 18 года периода Оэй (ноябре – декабре 1411 года), и его сменил Удзинори, приходившийся сыном Томомунэ, побрившего голову (Нюдо) и ставшего священнослужителем, а также практически одновременно сицудзи под именем Дзэнсю. Инукакэ Уэсуги тем самым поменялся с другим кланом рода, и им стал протеже Удзинори, положение которого казалось им прочным за счет поддержки со стороны их западных родственников. При этом не брался в расчет переменчивый нрав Удзинори. Он состоял на службе сицудзи уже на протяжении нескольких лет, когда от его родственников из семейного центра в Хитати пришли известия, вызвавшие у него ярость. Так получилось, что один из самураев дома по имени Косибата Рокуро Нобутика обидел наместника (кокуси). Об этом доложили в Камакуру, и его вотчину конфисковали. До Удзинори сведения о свершившейся хозяйственной операции дошли на пути в Хитати. Он поспешил во дворец, чтобы опротестовать ее перед Мотиудзи, причем беседа сложилась так, будто сёгун выступал в качестве главного министра, а Нюдо – в роли сёгуна. Мотиудзи очень скоро утратил симпатию к своему бывшему наставнику, философу и приятелю. И теперь желал от него избавиться. Между ними стало разгораться все обостряющееся скрытое соперничество. В семье Уэсуги в целом поддерживали своего представителя в надежде на его укрепляющееся влияние и симпатии со стороны правителей Иссики. Вопрос, однако, заключался в том, насколько долго сёгун готов терпеть проявления язвительного характера главного министра и его постоянные возражения по любому поводу. Представители ветви Яманоути – Огигаяцу совсем не собирались жертвовать семейными интересами из-за откровенно дурного характера Инукакэ Нюдо. Более того, они рассчитывали извлечь для себя выгоду из его отставки, когда до нее дойдет дело. Тем временем Нюдо Дзэнсю и брат сёгуна Ёсимоти в Киото Дайнагон Минамото Ёсицугу одновременно плели сети широкого заговора, который к тому времени практически созрел. Огури из Хитати поддерживали тесные связи с Инукакэ Уэсу ги. Складывавшаяся ситуация была Мицусигэ совсем не по душе, но в любой борьбе при равных прочих условиях он служил вассалом дома Инукакэ. Когда дела потребовали заняться ими в Хитати, сославшись на возраст и усталость, он вместо себя послал своего сына Сукэсигэ, чтобы тот выступил в качестве ханван-дая (вице-ханвана).[15]

Его задача якобы состояла в подавлении банд грабителей, терзавших народ провинции; на самом же деле он должен был давать оперативные ответы на запросы самураев Огури по указанию их господина.

Таким образом, Сукэсигэ отправился в Хитати в сопровождении каро дома, весьма талантливого и проницательного человека по имени Танабэ Хэитаю с его двумя сыновьями – Хэирукуро Нагахидэ и Хэихатиро Нагатамэ. О первом из этих храбрецов мы поподробнее расскажем чуть позже. Просто упомянем тот факт, что Сукэсигэ они могли сопровождать на всем протяжении пути через равнину Мусаси до Симосы, вдоль берегов Сакурагавы (Цукубагавы), когда он преодолевал склоны этих знаменитых гор, пока не добрался до своего родного города и замка Огури, расположенного у подножия гор Западной Хитати. Он как раз готовился напасть на банды грабителей, когда ему рассказали такую вот легенду.

После истребления дома Сатакэ и роспуска его самураев Мито-но Косукэ, служивший каро, отказался прекратить поиск своей дамы, так как решил посвятить этому весь остаток своей жизни, пока не иссякнет последняя надежда на успех. Но ему пришлось переехать к Хираи в провинцию Симоцукэ (позже уезд Сицуга на реке Наганогаве недалеко от Тотиги). Теперь он находился слишком далеко от усадьбы своего господина в Хитати, и к тому же за ним непрестанно вели слежку самураи Иссики, обосновавшиеся в этой вотчине и уделявшие должное внимание любым поползновениям этого ронина истребленного дома. Вместе с ним жили его сын Котаро-но Тамэхиса, а также два его племянника – Гото Хёсукэ Сукэтака и Дайхатиро Такацуги. Котаро едва исполнилось 20 лет, Дайхатиро было 22 года, а Хёсукэ, которому позже было суждено стать каро при Огури Сукэсигэ, уже стукнуло 26 лет. Молодые люди отличались большими успехами в воинском искусстве, особенно на скаковом круге и в школе фехтования. При Удзимицу и Мицуканэ возможностей для активной службы на поле брани в Камакуре возникало маловато. У Косукэ сложился быт как у земледельца госи (дворянина, занимающегося сельским хозяйством), а трое молодых людей сходили за его сыновей.

Однажды они решили с утра отправиться на охоту. Подножие гор Симоцукэ находилось совсем рядом, и эти трое в скором времени углубились в лес. Их, однако, преследовал сам злой рок неудачи. День клонился к закату, а забавы, раньше приносившей только радость, как-то никак не получалось. Ни малейшего признака живого существа заметить не удавалось. Время приближалось к трем часам дня, и поздней осенью темнело рано. Первым с разумным предложением выступил Мито-но Котаро. «Нам придется возвращаться с пустыми руками, и над нами будут потешаться. Давайте-ка хотя бы прочешем как можно большее пространство. Я мог бы пойти прямо к долине. Наш Котаро пойдет в западном направлении в обход горы. Таким образом, будем надеяться на то, что кому-то из нас все-таки повезет или нам удастся подыграть друг другу». На том юноши и порешили. Пожелав друг другу удачи, они разошлись, и братья Гото отправились вверх по долине. Мито-но Котаро развернулся, чтобы начать подъем на гору и перейти в соседнюю долину, пролегавшую западнее. Восхождение прошло, что называется, с подъемом. Зато спуск с противоположной стороны грозил катастрофой. Наступив на покрывало из сухих листьев, разбросанное среди поросли кустарника и прочего лесного мусора в виде камней, лишайника, палок, обманчиво успокаивающих взгляд, Котаро провалился в глубокую яму. Ошарашенный после падения, он взглянул вверх и увидел где-то далеко свет. Выбравшись из мусора и камней, свалившихся вместе с ним, он попытался определиться с тем, что окружало его в яме. Даже с помощью лука он не мог дотянуться до перекрытия принявшей его полости в горной породе. Дело приняло самый скверный оборот! Понятно, что, не имея крыльев, он не мог выбраться тем же путем, которым сюда попал. Он находился в середине дикого леса, куда селяне заходили редко, разве что забредали во время охоты. Ждать помощи с этой стороны вряд ли стоило. Рассчитывать оставалось только на свои собственные силы. И особой радости все это не обещало. Увы! Ему грозило стать нуси (злым духом) этого места, никто не помолится на помин его души, кроме зайцев и медведей, но они уже знали, что его следует избегать. На самом деле судьба могла бы отнестись к нему благосклоннее. Сто лет спустя, быть может, потомки найдут его выбеленные кости и ржавый меч, объявят О-Ана Сама объектом поклонения и отправления религиозного культа в большом храме. Но к тому времени его печальный дух прекратит свое существование из-за отсутствия пропитания. Но что это там за свет, дающий возможность рассмотреть грустное окружающее пространство?

Тут до него дошло, что свет бьет ему в глаза, он исходит не сверху, а откуда-то напротив. Он взглянул вверх. Да, свет в пещеру поступал из двух источников: сверху, откуда он сюда провалился, а также от источника перед глазами в некотором удалении от нашего страдальца. Было ли в этом свете что-то сверхъестественное? Котаро снял застежку на ножнах меча и направился ко второму источнику света. Пещера становилась шире. Потом донесся звук журчащей воды. Через некоторое время он дошел до выхода из грота, возле которого протекал горный ручей. Ему несказанно повезло. Бесспорно, перед ним лежала долина, куда он направлялся на охоту. В каком же направлении теперь идти: вверх или вниз? Его мучила жажда, и он наклонился к ручью напиться. Вацу! Он отпрянул. В ручейке текла вода красного цвета. Котаро попробовал предположить так: «Кто-то выше по течению полощет дамские юбки. Их краситель оказался низкого качества и теперь линяет под воздействием воды. Где-то там должна находиться деревня, и у ее жителей можно разузнать дорогу домой». У источника рядом с входом в пещеру он нашел родник, очистил русло небольшого ручейка и пошел вверх к его началу. В скором времени увидел женщину, сидящую рядом с ручейком. Она энергично била и терла материю, будто бы пропитанную красным пигментом. Со звуком «шмяк, шмяк, шмяк» она стирала одежду. «Кова, – подумал Котаро и сказал: – Какая симпатичная девушка! Кто бы мог подумать, что в горной долине от посторонних глаз спрятана такая красота! Жители самого города Мияко хотели бы рассчитывать на такую находку, нэсан (старшая сестра)! По неловкости провалившись в пещеру, я заблудился в горах. Где-то там выше должна находиться деревня, где можно будет попросить показать мне дорогу домой и дать что-нибудь попить». Женщина подняла глаза, увидела его и вздрогнула. Страх при виде мужчины и сочувствие очаровательному молодому человеку появились на ее лице. Она произнесла: «Увы! Я тоже не здешняя жительница. Но дорогу вам с радостью покажу…» Котаро, пристально присмотревшийся к одежде, которую она стирала, оборвал ее речь и спросил: «Нэсан, что это вы там отмываете?» – «Кровь. Ни в коем случае не продолжайте свой путь вверх по ручью. Там находится логово печально известного разбойника Тикумы Таро. Он со своей шайкой обложил данью все деревни в округе, грабит земледельцев и отбирает у них дочерей. Симпатичных и покладистых они продают, и похитители людей везут их в города вдоль дороги Накасэндо и даже в саму столицу. У тех из девушек, кто отказывается выполнять прихоти разбойников, в качестве наказания за непокорность отрезают груди. Одну такую женщину только что подвергли данной экзекуции. Она осмелилась проявить чувство собственного достоинства и неповиновение, поэтому главарь банды для назидания всем остальным доставил ее в шайку на расправу. Ее-то одежду я как раз и пытаюсь отстирать. Ее плоть приготовят на закуску к вину, которое они будут пить сегодня ночью. Я так полагаю, что вы, милостивый государь, занимаетесь земледелием и живете в одной из соседних деревень. Моего отца, служащего при Симоцуке госи-самураем, вызвали с его людьми к нашему господину в Ояму. В его отсутствие эти разбойники напали на нашу деревню и увели меня с другими женщинами с собой. Я вам покажу путь к спасению. Иначе они замучают вас ради развлечения по время своей попойки. Ни в коем случае не ходите дальше».

Котаро сочувственно глядел на женщину. Теперь она расплакалась. «Соберитесь с духом, нэсан. С вами разговаривает не какой-то землепашец или трус. Вы и ваша сестра, по несчастью, скоро вернетесь домой. Ну-ка, расскажите мне, где находится логово этих разбойников? Тикуму ждет скорая расплата за его злодеяния». Он указал луком куда-то вверх по течению жестом, означающим угрозу и требование одновременно. Женщина все поняла. Она радостно ухватила его за рукав и низко поклонилась. «Там наверху вам встретятся бревенчатый мост и дорога, причем уже обветшалые. Эти развалины цитадели времен войны Нитта тайсё оставлены для введения прохожих в заблуждение. Разбойники их не тронули, чтобы сбить с пути тех мужей, что придут искать их настоящее жилище. Держитесь берега этого потока. В скором времени покажутся ворота (сэкимон). Они служат внешним входом. Пусть ками (боги) охранят вас и даруют успех вашему предприятию. Но лучше крепко подумайте, прежде чем приступать к делу». Котаро мягко освободил рукав, за который она все еще держалась, будто пытаясь остановить юношу. «Не бойся. Веди себя обычным образом, выполняй свои обязанности и постарайся не насторожить разбойников».

Попрощавшись с женщиной, он пошел в указанном направлении. Свернув у моста на тропу, он вошел в лес и стал карабкаться по протоптанному пути, ведущему вверх по скалам, омываемым ручьем. Скоро он вышел на просеку. Здесь наш самурай увидел стену с воротами. Котаро начал кричать на пределе своих легких: «Эй! Ай! Айя! С трепетом и почтением прошу предоставить путнику, заблудившемуся в горах, пристанище на ночь. Голодный и усталый, я не могу идти дальше, не могу насытиться и собранными лекарственными травами». На последний призыв откликнулся неухоженный человек. «Лекарственные травы! Ты что, лекарь? И какой леший (онисама) занес тебя к нам? Мы не держим ни приюта, ни гостиницы.[16] Но раз уж ты пришел, можешь рассчитывать на ночлег… Бутасан, иди и сообщи Тикума-доно, что к нам пожаловал лекарь. Быть может, удастся вылечить его рану от стрелы. А вы, господин лекарь, пока что отдохните и что-нибудь поешьте». Ждать пришлось недолго. Тикума Таро, получивший ранение во время своей недавней вылазки в долину, обрадовался, услышав про заблудившегося лекаря. Он приказал незамедлительно привести к себе медицинского работника с его снадобьями. «Пусть сначала вылечит, а расплатимся с ним потом, – зловеще подумал он. – В конце-то концов, вся наша братия нуждается в услугах лекаря, а не только любовниц».

Когда вожаку представили Котаро, тот посмотрел на него с некоторым изумлением. Медицинского инструмента в виде лука Тикума никогда не видел, но он успокоил себя тем, что в своей жизни мало общался с людьми его профессии. Со своими недугами он привык бороться с помощью сакэ, а тут ему пришлось в большом количестве употребить этот напиток. Он всегда рассчитывал на лечебные свойства повязки и доброй попойки. Если они не помогали, тогда положение можно было считать безнадежным. Сейчас довериться врачу его заставляли страх за свою жизнь и непереносимая боль. Он бы предпочел снять с врача голову, чем разрешить ему проводить на себе операцию. Тем временем наш самурай тоже пристально рассматривал главаря шайки. Когда Котаро ввели в мрачную комнату, он увидел громадную неуклюжую тушу человека, обложенную подушками для сидения. Из копны волос как у демона-призрака Сёки на него взирали два светившихся яростью глаза. Пьяный лохматый, с низкими бровями бандит покачивался из стороны в сторону. «Наруходо! Вот как! Разве лекарю положено носить лук?» – прорычал Тикума, свирепо глядя на юношу. Котаро рассмеялся: «Он мне нужен для стрельбы по кроликам, а не по целебным травам. Мой уважаемый учитель требует собирать в горных низинах не только растения, но и кое-что ловить силками для блюд из тушеного мяса, дабы укрепить его стареющий организм». – «А зачем тебе мукахаги (поножи)? Их надевают на войну, а не собирать траву». Ответ Котаро прозвучал безмятежно: «Ты подозреваешь в моей скромной персоне самурая? Взгляни! Они висят совсем свободно. Во время прогулок в горах довольно-таки часто можно встретить волков и ядовитых змей. Эти штуки предохраняют ноги от их укусов».

Тикума что-то проворчал под нос. Подозрения его еще не совсем развеялись, но мощный приступ боли в распухшей руке заставил поменять течение мыслей в голове разбойника. «Я получил легкое ранение в руку, совсем пустячное. Думаю, его можно исцелить без особого труда. Если поможешь мне от него избавиться, награда будет такой, что ты, лекарь, больше не испытаешь нужды в том, чтобы отправляться за кордон искать лекарственные травы. Так что приступай к делу. Наложи снадобья и получай награду за труды». Котаро предупредил своего пациента: «Сначала надо бы осмотреть свою рану. Уму! И это ты называешь пустяком! Руку разнесло так, что она увеличилась в два раза против ее нормального вида. Черные пятна означают омертвение плоти. Так тебе больно?» Он потыкал наконечником стрелы в потемневшую плоть. Тикума даже не пошевелился. Тогда Котаро тронул опухшую красную массу, окружавшую эту черную плоть. Тикума отреагировал стоном. Он уже готов был уничтожить самозваного лекаря. Вид ужасной гниющей массы остановил его не знавшую пощады руку. Котаро старательно показывал, что, кроме раны, его ничто больше не интересует. «Лечить надо без промедления: будет больно, но терпимо. Потом наложим повязку в соответствии с передаваемым по наследству приемом, и в скором времени рана заживет буквально на глазах. Обещаю освобождение от любой боли, причем совсем скоро». – «А снадобье, Таро, у тебя с собой?» – поинтересовался оживившийся разбойник. «Нужное снадобье ты получишь, даже не сомневайся, – пообещал Котаро. – В таком прекрасном месте должно находиться много женщин. Только они способны поддерживать достойный уют и порядок. Пусть твои соратники освободят место и прикажут женщинам принести сакэ, побольше полотна, а также заостренные бамбуковые палочки». По сигналу Тикумы разбойники сгрудились в дальнем углу зала. Вошли женщины и принесли все, о чем он попросил. С ними появилось полотно, отобранное у киотских купцов; горячая вода в кувшинах изысканной красоты, похищенных у богатых госи соседних деревень, а также сакэ, отнятое у местных селян. Одна только родниковая вода досталась разбойникам честным путем. Котаро наконец-то осмотрел своего пациента. По правде сказать, всю пораженную гангреной плоть следовало незамедлительно удалять. Сжав кисть руки, он проверил пульс. Тук, тук, тук, тука, тук, тука, тук. «Хорошо, что случай привел меня к вам сюда. У тебя развилась очень опасная лихорадка. Покажи язык. Красный, бледно-красный! Если бы был белым, тебе грозила бы смерть; если черным – ты покойник.[17] Терпи! Будет немного больно, зато потом…» Котаро взял заостренную бамбуковую палочку и вонзил ее глубоко в рану. Он вращал палочку, рвал и резал омертвевшую плоть. Тикума ревел и стонал от страдания, остальные разбойники подвывали ему и ревели тоже. «Фуси! – бормотал Тикума. – Какая боль! Тысячу ран от стрел легче стерпеть, чем такое лечение. Ах! Больно! Больно! Господин лекарь, вознаграждение будет даже больше, чем обещалось. Все удовольствия жизни предложит тебе [моя братия]. Ни одного устройства [для причинения страданий] не упустим. Айя!» – «Не вертись, – только и промолвил Котаро. – Такое лечение передал нам знаменитый Сото из Со-но Куни (Китая). По традиции считается так, что тем самым Син-но Ёфуку лечил все раны на протяжении десятилетий, и умер он в весьма преклонном возрасте на территории нашей благословенной Японии. Все! Бинтуем?» Он плотно обмотал бинтом рану, представляющую собой вывернутое кровавое мясо, и затянул узел со всей силой. Тикума вздохнул с облегчением. «Мне, вашему Таро, совсем не полегчало, – простонал он. – По сравнению с прошлым боль только усилилась». – «Это потому, что боль из больной руки передается в здоровую руку. В нее отдается ее пульсация. Давай ее тоже забинтуем, и тогда боль уйдет». Тикума Таро послушно протянул свою левую руку. Котаро забинтовал здоровую левую руку точно так же, как и покалеченную правую конечность разбойника. Теперь у него в руках находились два конца бинтов. Он быстренько загнул руки гиганта за спину и там их накрепко завязал. Наконец-то до Тикумы Таро дошел коварный замысел «лекаря». «Ах! Ну что за мошенник этот лекарь! Теперь ваш Таро превратился в пленника». – «Именно так и есть, – промолвил Котаро. – Куда бы спрятать этого негодяя? Ах да! Привязать к колонне». Он подтащил Тикуму к ближайшему столбу и накрепко привязал его к нему с помощью оби (кушака). Разбойники вместе с Тикумой издали рев. Котаро вытащил меч Тикумы и встал над беспомощным вожаком банды. «Теперь, разбойнички, если кто-то из вас пошевелит рукой, ваш главарь простится с жизнью. Выполняйте мои указания, и я его отпущу. Пусть пока женщины принесут сакэ с рыбой, но никакого мяса!» Его передернуло от мысли о том, какое угощение должны были готовить для разбойников. После этого он тщательно сложил подушки за спиной беспомощного Тикумы, откуда он мог наблюдать за самим главарем и его последователями. Женщины обслуживали его так, как будто он выступал в роли самого Тикумы. Он жадно с шумом поглощал пищу. Оставим Котаро на время за этим его занятием.

Ведь пора бы разузнать о судьбе его братьев. Какое-то время они карабкались и спускались по горам, проталкивались и скатывались через заросли запущенного леса. Ни малейших признаков потенциальной добычи на глаза не попадалось. Юношам на самом деле не везло. Ничего не оставалось, кроме как повернуть к дому. Они уже решили было это сделать, как услышали крик оленя. С надеждой посмотрев в направлении, откуда доносился этот крик, они ничего не увидели. Снова донесся звук «кии, кии», но все равно его источника видно не было. Дайхатиро высказал свое сомнение: «Такое впечатление, что звук доносится из кроны деревьев, но олени не умеют летать». Они осторожно двинулись на звук. И тут он раздался практически над их головами. Взглянув наверх, самураи, к своему изумлению, увидели огромную змею,[18] кольцами обвивавшую мощный ствол хэби мацу. Змея схватила оленя за задние ноги, наполовину его проглотила и начала переваривать, а несчастное животное в ходе этого противоестественного процесса издавало слабые звуки. Огромные узлы дерева, напоминавшие кольца змеи, казались как бы ожившими. Хёсукэ натянул тетиву лука со стрелой. Дзинь! И стрела вонзилась в левый глаз ужасного пресмыкающегося. Вторая стрела ударила ее в глотку и пробила гада насквозь. Смертоносные кольца чудовища стали медленно разматываться. Выпустив оленя, змея спустилась со ствола дерева и, яростно сверкая оставшимся глазом, стала приближаться к братьям, мужественно стоявшим не шевелясь. Хёсукэ нарушил молчание: «Дайхатиро, готовь свой меч». И вынул третью стрелу. Тщательно прицелившись, он отпустил тетиву. Эта стрела вошла громадному пресмыкающемуся прямо в правый глаз. Через мгновение ее голова лежала на земле. Дайхатиро пнул все еще извивающееся тело. «Знатный выстрел, брат. Какая насмешка над Котаро. Бьюсь об заклад, он ничего не добыл и ушел домой ни с чем. Ты посмотри! Уже наступила ночь. Давай заберем с собой оленя и эту голову. Разве можно оставлять такую добычу?» Хёсукэ ему ответил: «Да, больше нам не на что рассчитывать. Но так получается, что, скорее всего, придется провести ночь в лесу, так как до Хираи нам не добраться. На деревьях растут факелы, но их еще надо зажигать. Тем не менее ночь можно провести в каком-нибудь шалаше охотника».

Голову убитого змея засунули в охотничий мешок, прихваченный братьями с собой. Взвалив на плечи оленя, молодые люди отправились в путь к ближайшей долине. Когда они прошли некоторое расстояние, среди деревьев замелькал свет. В скором времени они подошли к воротам в каменной стене. Стражи на месте не оказалось, но за воротами обнаружилось множество народа, находящегося в мрачно освещенном зале. Люди лежали распластанными (о-дзиги) перед человеком, который, скорее всего, был у них главным. Несколько красивых женщин, явно старавшихся ему угодить, подавали вино и яства. В дыму факелов и при таком мрачном освещении было трудно разобрать его внешность, но то, что он молод, сомнения не возникало. Рядом с ним у колонны сидел привязанный к ней человек. Совершенно очевидно, что тот был пленником или мятежником, ожидавшим наказания по решению главаря банды. Хёсукэ сказал: «Какое подозрительное место! Выглядит как логово разбойников. Но давай все-таки попросим пристанища, а утром добавим голову этого разбойника к той голове, которая у нас уже имеется». Храбро подойдя к ряду мужчин, ближе всего находившихся к веранде (рока), он попросил у них предоставить кров. «Темнота застигла нас в лесу. Прошу предоставить нам убежище на ночь, но, кроме почтеннейшей благодарности, у нас ничего нет». Разбойники проявили абсолютную покладистость, несмотря даже на свой крутой нрав, численное превосходство и грозный вид. В молодых людях они увидели подкрепление силам их противника, парализовавшим их волю. Один самурай захватил в плен их вожака и держал его заложником. Эти двое тоже выглядели совершенно определенно как самураи. Разбойникам больше всего хотелось куда-нибудь убежать, а самураи пусть делают все, что им заблагорассудится. Однако гигант Тикума олицетворял для них основу силы их шайки. Без него они становились телом без головы. Почтительно кланяясь, они пригласили новых гостей войти в зал. Котаро заметил какое-то странное движение в дальнем конце помещения. Он сразу же узнал своих товарищей по нынешней вылазке на охоту. «Ага! Странники! – рявкнул он. – Ищете кров? Вы его получите. Разбойники всегда отличались щедростью, пусть даже за счет ограбленных ими людей. Проходите быстрее. Как следует развлекитесь и отдохните, а рано утром отправляйтесь по своим делам. Принесите еще факелов!» От таких слов Хёсукэ пришел в большое бешенство. «Презренный прохвост! Как можно терпеть его наглое хвастовство! Он совершенно откровенно сказал, что собирается с нами сделать. Доставай свой меч, Дайхатиро. Когда его сторонники появятся с факелами, пиром будут распоряжаться уже другие люди, а угощение пойдет в другие желудки». Братья молча пробрались в полумраке поближе к главарю этой несчастной банды, так что между ними оставалась гора подушек на постаменте. Они уже готовы были напасть на него, но по мере приближения к нему их все больше привлекала роскошь стоящих перед разбойником блюд. Однако Котаро пристально следил за их приближением. Как только они подошли ближе, он заговорил своим естественным голосом: «Кория! Да это же Хёсукэ и Дайхатиро! А кого же вы, милостивые государи, собираетесь зарубить своими мечами? Присаживайтесь! Смиренно приглашаю вас отведать сакэ и закусить ее рыбой самого отменного приготовления. Настоятельно рекомендую вам избегать других блюд. Здесь предлагают оскверненное мясо. Зато рыба вкусная и свежая». От удивления Хёсукэ ахнул, а Дайхатиро разинул рот. Оба опустили свои мечи. «Котаро! Ты что, переметнулся к разбойникам?!» – «Не совсем так, – ответил Котаро. – Вот вам настоящий разбойник и главарь этой банды Тикума Таро. А теперь присоединяйтесь к трапезе». Разбойники вернулись с новыми факелами. Женщины весело подавали рыбу с вином. Таким неожиданным образом Хёсукэ с Дайхатиро прекратили свой пост и возрадовались выпавшему на их долю приключению. Добыли змея с оленем? То была мелкая забава по сравнению с уловом Котаро. Они тепло поздравляли друг друга с удачей.

Приключения братьев Гото

Потом Котаро заговорил о серьезных вещах. «Настало время уходить. Однажды данное обещание надо выполнять. Провожатые доведут нас до водопада, расположенного в 1 ри (4 километра) от Хираи-мура. Таро возьмем с собой в качестве заложника. Этих женщин надо отпустить на свободу. Вот так следует поступить». Разбойники слушались их покорно и отправились с самураями, чтобы освещать дорогу в долину с помощью факелов. Определив заложника Тикуму в середину, взяв с собой женщин, три наших самурая приготовились идти следом. «Эти ребята всегда найдут место для убежища, если ситуацию оставить в нынешнем состоянии», – брюзжал Хёсукэ. Поросячьи глазки Тикумы сверкали ненавистью, пока женщины собирали солому, ширмы и масло. Всю эту кучу подожгли, и очень скоро все здание, где обитали разбойники, объяло огнем. После этого при ярком освещении пламенем пожара все двинулись вниз, в долину. У водопада Котаро мрачно повернулся лицом к участникам банды. «Вам сохранили жизнь. Я обещал отпустить вашего главаря». Разбойники попадали ниц. «С трепетом и почтением примите искреннюю благодарность, – продолжил свою речь Котаро. – Точно такое же обещание освобождения и награды щедро дал мне, как врачевателю, ваш Тикума. Вы получите его тело, а мы хотим забрать его голову». Он взмахнул мечом, и волосатая реликвия покатилась по земле, сверкая глазами и шевеля губами в безмолвном выкрике возмущенного протеста.

Разбойники не стали дожидаться особого приглашения и тут же разбежались в разные стороны. Спихнув тело главаря банды в пруд у подножия водопада, Котаро и братья Гото продолжили путь с женщинами в их деревню. Здесь Косукэ сохранял бдительность. На крик снаружи открылась калитка. Молодые люди вошли и простерлись в приветствии перед своим отцом. Косукэ перевел взгляд с них на женщин. «Как прошла охота?» – задал он вопрос. Дайхатиро вышел вперед: «Увы! Вот все, что удалось добыть». Он положил перед рока тушу оленя. «Средненькая добыча», – произнес Косукэ. Тогда вперед вышел Хёсукэ и показал отцу парусиновый мешок. Косукэ огромными от удивления глазами посмотрел на голову змея, которую сын вытряхнул из мешка. «Настоящее чудовище! Раны от стрел служат свидетельством сноровки Хёсукэ. А это – охотничьи трофеи Котаро? Неплохая добыча!» Он махнул рукой в сторону группы симпатичных девушек, распростершихся, выражая свое почтение. Котаро ответил: «Не совсем так, милостивый государь. Эти женщины находятся в вашей высокой власти и распоряжении. А вот еще один трофей в дополнение к той же самой добыче». Он передал Косукэ свой охотничий мешок. Когда мешок развязали, из него выкатилась лохматая голова Тикумы Таро. Косукэ остолбенел от неожиданности. «Чья-то голова, даже когда ее с нетерпением ждут, всегда оказывается большим сюрпризом. Котаро действовал достойно. А теперь рассказывайте, что там у вас случилось». Тут же последовал подробный отчет. Послали гонца к родителям освобожденных из плена разбойников женщин. С подарками их отправили по родным домам. Избавление от плена злодея Тикумы, на которое никто не рассчитывал, вызвало глубокое уважение к самураям и самую искреннюю благодарность. Среди жителей всей сельской местности распространилась чудесная легенда. Она дошла до ушей Сукэсигэ, который совсем недолго пребывал в неведении о заслугах Косукэ. «Кэраи дома Сатакэ теперь назначается кэраи Огури. Вызовите их незамедлительно письмом». Перспективы, открывавшиеся перед его сыновьями, обрадовали Косукэ Тамэкуни. Для него самого и для Косиро теперь появлялась задача на всю жизнь, а Сукэсигэ с оптимизмом принял извинения и реабилитацию. Было предоставлено освобождение от присутствия для выполнения более важного дела.

Глава 5

Доблестные воины Огури: братья Катаока, Икэно Сёдзи и братья Казама

С самого начала к доблестным воинам Огури добавились еще два новобранца. В скором времени после того, как Котаро и братья Гото получили назначение в свиту Сукэсигэ, тот предпринял личную инспекцию ближайших окрестностей своего замка. Именно по такому поводу он однажды выехал из своего дворца в сопровождении каро Танабэ Хэитаю со свитой. По глазам пожилого человека можно было прочесть спокойное удовлетворение, когда его юный господин выразил одобрение по поводу ухоженного и цветущего состояния поля с домом земледельца. Признаков беспорядка, разбойников или других проявлений халатности властей обнаружить не удалось. Сукэсигэ спешился, лошадей оставили на попечение слуг, и хозяин со свитой отправился пешком на прогулку по узким тропинкам, разделявшим рисовые поля. Как раз наступила страда, и урожай складывали в амбары. Земледельцы, вооруженные мотыгами, лопатами и серпами, добросовестно трудились в полях. Люди с мотыгами и лопатами занимались ремонтом насыпей, окружавших рисовые чеки, с серпами – жали остающийся созревший урожай. Дня не хватало, а работы оставалось еще много. Времени не было даже на то, чтобы сходить в деревню за продовольствием. Соломенные циновки, служившие дождевиками, стелили на землю, и трапезу принимали всем обществом. Когда Сукэсигэ прогуливался по дамбе высотой до локтя, ведущей к более широкой дороге, он услышал голоса. Его внимание привлекла одна сцена, он остановился, и всем сопровождавшим его сановникам пришлось поступить так же. Эти два молодых человека – земледельцы, практически мальчики, так как старшему было не больше 18 лет от роду, делили трапезу. Очевидно, что они были братьями, и в спокойной манере спора по поводу превосходства старший из них настаивал на подчинении ему младшего, а тот отказывался это делать. «Коси (Конфуций) утверждает, что младший брат должен подчиняться старшему, который для него считается отцом. Ты, брат, ни в коем случае не заставишь меня нарушить основополагающую заповедь этого мудреца». – «На то он и мудрец, чтобы рассуждать мудро, брат, – ответил старший брат, – но этот же мудрец говорит, что старший должен заботиться о младшем и ограждать его от бед, а младший обязан подчиняться старшему. Последнее время тебе нездоровится, и тебе нужна питательная еда. Соблаговоли-ка утолить свой голод, так как тебе сытость нужнее». – «Нет, брат, я полностью поправился. Такая доброта характеризует достойного брата, однако долг требует, чтобы как раз ему отдавался приоритет». – «Нет, брат…»

Сукэсигэ обратился к Хэйте с вопросом: «Кем могут быть эти юнцы, отличающиеся таким четким выражением заповедей мудреца в своей речи? Судя по одежде, их можно отнести к земледельцам, а по манерам, учтивости и грамотной речи они относятся совсем к другому разряду подданных. Хэйта, распорядись разузнать, кто они». Итак, Танабэ отошел от свиты и привел одного из земледельцев. Тот распростерся во весь рост перед полновластным каро своего владыки. Танабэ спросил: «Кто вон те два юнца, работающие на насыпи? Говори быстро и сообщи его светлости всю информацию, что ты знаешь». Земледелец отвечал: «С трепетом и уважением отвечаю на ваш вопрос. Это сыновья некоего Катаоки Кадаю, который поселился в нашей деревне двадцать лет назад. Кадаю считался человеком грамотным, хотя и вел жизнь простого земледельца. К тому же он обучал детей письму в том объеме, который мог пригодиться в повседневной жизни. Он выступал в качестве деревенского сэнсэя (учителя и большого знатока). К своим собственным детям он предъявлял самые суровые требования; жена и ребенок одинаково беспристрастно воспринимали его отповеди. Он всегда требовал абсолютной вежливости, учета интересов других людей и предельной честности. Он говорил, что лжи и обману дети учатся у своих родителей. Если их не будут учить добру старшие, то от сверстников они ничему хорошему не научатся. Сам он всегда следовал такому принципу, и в этом заключалась его добродетель. Когда мальчики стали подрастать, на нашу деревню свалилась эпидемия. Кадаю с женой погибли. Жители деревни взяли этих молодых людей на поруки. В скором времени им должны выделить участки земли, и их внесут в официальный реестр землепользователей. Причем каждый земледелец с радостью наставлял и воспитывал этих юношей в их ремесле, так высоко их ставили в деревне. Старшему из них 18 лет, а зовут его Катаро Харунори. Младшего зовут Кадзиро Харутака, и ему 16 лет». Такой была информация, которую Танабэ принес своему владыке. Сукэсигэ приказал: «Приведите их ко мне».

Прибывшие по вызову юноши держались уважительно, но без особого страха. Распростершись перед своим владыкой, они ждали вопросов с молчаливым самообладанием. Всем поведением они демонстрировали достоинство, нехарактерное для неотесанных земледельцев. Сукэсигэ начал допрос: «Мне сообщили, что вы приходитесь сыновьями Катаоке Кадаю, поселившемуся здесь несколько лет назад со своей женой. В войске его высочества сёгуна Минамото Акинобу служил Катаока Нобухару, считавшийся первым его помощником и надежным кэраи его высочества, выполнившим множество тайных поручений. Вполне очевидно, что вас воспитали совсем не как земледельцев или представителей подлого сословия. Расскажите мне о вашем положении и происхождении». Отвечать стал Харунори: «С почтением и поклонением нижайше уяснил ваше указание. Совершенно справедливо то, что нас не совсем правильно относить к сословию земледельцев. Наша семья лишилась своего состояния из-за заката и краха Южного двора. После окончательного поражения сыновей Нитта тайсё (Ёсисада) наш отец Харумицу утратил последнюю надежду на благоприятный для него исход дела. Его отцом был Нобухару, которого особенно недолюбливали представители группировки Асикага в Камакуре. Осознав, что южной группировке ничего доброго не предназначено, а также опасаясь за свою жизнь из-за участия в провалившемся предприятии, он бежал на север страны и поселился в деревне под именем Кадаю. Постепенно в определенных кругах стало снова всплывать его имя Катаока. Нам он оставил свою безупречную репутацию, свой меч, а также меч нашего деда. Для земледельцев имя Катаока не подходит, как чересчур громкое. Нас же зовут просто Катаро и Кодзиро. Вот и все, что можно сообщить нашему владыке с глубочайшим почтением». Заговорил Сукэсигэ: «Таким, как вы, не подобает прозябать среди земледельцев. Поэтому вас следует зачислить в мою свиту в качестве самураев. Теперь, получив мое указание, незамедлительно ступайте во дворец». Катаока кёдай (братья) так и сделали; теперь Катаро и Кадзиро стали служить самураями Огури Сукэсигэ.

Подготовительные мероприятия ханвана, посвященные выполнению его задачи, в скором времени перешли в такие вот энергичные руки. Генеральная комиссия, назначенная князем Мотиудзи для работы в Хитати и Симосе, а также для надзора за разбойниками в этих провинциях, вот-вот должна была приступить к работе. Во время одной из своих облав на эти мелкие дворянства Сукэсигэ прошел всю сельскую местность на 20 ри (80 километров) в южном направлении. Подати из провинций перестали поступать. И со своим ближайшим окружением под видом странствующего самурая во главе с приставом Икэно Сёхэй наш ханван медленно отправился в обратный путь. Ему предстоял большой крюк через Симосу в направлении лагуны Касумигаура, глубоко вдающейся в территорию Хитати. По южному краю Цукубасан от этой лагуны до дворца было бы не больше дня верховой езды. На текущий момент они добрались до берегов реки Фудзисирогавы. Обычно течение этой реки выглядело мирным, но в конце лета ее переполнял паводок от дождя, поэтому грязный бурный поток рвал ее берега и несся к морю. Однако удалось обнаружить одну лодку, и сэндо все-таки сомневались в целесообразности риска переправы. Сукэсигэ тем не менее погрузился на поданное ему судно, и свита последовала его примеру. Нетерпеливые путники сгрудились на судне. Лодочники энергичным толчком вывели судно дальше от берега. Как раз в этот момент раздался громкий крик, и появился бегущий человек. Несмотря на то что лодка уже находилась в 9 метрах на стремнине, он все-таки отчаянно прыгнул. Когда он оказался в лодке, ее качнуло из стороны в сторону. Забури! Внутрь хлынула вода. Как раз рядом с планширом стоял высокий ямабуси (священник на страховке). Это был крупный мужчина пугающей внешности, от вида таких людей дети начинают плакать. С собой у него имелись посох конго и хорагай (конха). Сам он оставался без движения, но из-за качания лодки и бурных волн на реке его поливало водой. Нахмурив брови и покрепче сжав свой посох, громила повернулся к дерзкому юноше. Объект его гнева безмятежно занял место рядом с сэндо, не обращая ни малейшего внимания на осуждающие взгляды священника и мирянина. Ямабуси не стал сдерживать своего негодования по поводу поступка юноши. «Кора! Какой грубиян! Такие кодзо (мальчики на побегушках) заботятся только о себе. Ты собираешься извиняться за то, что обрызгал мою одежду этой грязной речной водой? Или ты настолько туп, что ничего не видишь дальше собственного носа или пупка? Но даже глупцам полагается заслуженное наказание». Поскольку юнец никак не реагировал на такие вежливые упреки, их тон пришлось ужесточить. «Эй, сын самки мула! Наказание послужит просветлению твоих мозгов и доставит мне удовлетворение. Яцу (паршивый прохвост)!» Он поднял свой железный посох, как будто для нанесения удара. Юноша повернулся к нему лицом. На этом лице отражался страх как у покорителя демонов Сёки, то есть самый искренний и всеобъемлющий ужас. От неожиданности и испуга ямабуси отшатнулся. Пятясь, он споткнулся о свой посох и полетел вниз головой прямо в бушующий поток, а его посох описал в воздухе красивую дугу. На какой-то момент его рука появилась среди волн. Потом священник пропал из вида, унесенный вниз по течению стремительными потоками воды.

Среди простого народа, сгрудившегося на баке, пробежал недовольный шепот. «Страшный малый, одним взглядом может убить человека! – так сказал один из них. – Он даже на человека не похож. Этот ямабуси погиб по собственной неосторожности». – «Прежде чем начинать с ним препираться, следует крепко подумать», – поддержал его другой. Так простой народ обсуждал случившееся и делился друг с другом впечатлениями, трясясь от страха и от робости не смея взглянуть в направлении юноши или в сторону самурая, питая к нему уважение и опасение. Их взгляды оставались прикованными к ногам. Сами же они выглядели как люди, плывущие по Порожистой реке душ. Юноша, вызвавший все эти волнения, будто бы не заметил разыгравшейся трагедии. «Сэндосан, неужели вы позабыли навыки управления судном? Ну-ка, дайте! Я подсоблю!» Подхватив весло, он опустил его в поток. Мгновение, и лодка понеслась по бушующей воде. Сэндо добавили собственных энергичных усилий, и в скором времени переправу удалось успешно завершить. В спешке забыв поблагодарить лодочников, путешественники покинули судно, как будто спасались от когтей тигра.

Молодой человек стремительным шагом двинулся в деревню. Сукэсигэ остановил свою свиту рядом с паромом. «Сёхэй, какой выдающийся парень! Такое проявление уверенности и силы в людях встречается редко. К тому же громадный детина; разузнай, кто он?» Сёхэй обратился к сэндо: «Сэндо, кто тот юноша, что так круто обошелся с ямабуси? По правде говоря, мы желаем ему добра». Сэндо ответил: «Сделать это совсем не сложно. Он живет тут рядом. Его зовут Коята, и ему 19 лет от роду. Его отличает большая физическая сила и нежная сыновья любовь к матери, вместе с которой он живет. На протяжении месяцев разбойники нападают на жителей сельской местности. Земледельцы, не осмеливающиеся покидать свои деревни даже днем, страдают от голода, у них отбирают нажитое имущество, а также крадут девушек. Если бы не Коята, никого бы в живых не осталось, ведь он считает своей задачей отлов этих самых разбойников, и никто из них не осмеливается становиться у него на пути. На самом деле его называют богом Дзясином, а кое-кто даже уверяет, будто может этот факт доказать. Только вот ему не удается поспевать повсюду. На нынешний момент он считается единственной надеждой жителей деревни. Хотя бы здесь народ чувствует себя в относительной безопасности и не боится вреда». – «Веди нас к его жилищу. Поможешь нам – не пожалеешь». Вслед за сэндо самураи и их владыка отправились к дому Кояты.

Его дом находился на возвышенном месте, недоступном для паводков, которые случались на реке. Крытый тростником сельский дом располагался в тени громадного дерева катальпы (хисаги), а с улицы его ограждала стена колючего кустарника (ибара). Отпустив сэндо и снабдив его щедрой подачкой на выпивку, Сёхэй подошел к двери. На зов из дома вышла пожилая женщина. Увидев самураев в толстых соломенных шляпах, рваных и изношенных варадзи, а также с огромными мечами, она отнеслась к ним с недоверием и страхом. «С почтением и уважением к вам, если что-то пошло не так, как надо, нижайше прошу вашего снисхождения». Сёхэй ответил так: «Нет, ничто не грозит ни тебе, ни твоему сыну; скорее совсем наоборот. Это дом Кояты-сан, не так ли?» Все еще проявляя настороженность, пожилая женщина промолвила: «Этот дом принадлежит Кояте, но, к сожалению, он отсутствует, и вряд ли стоит рассчитывать на его скорое возвращение. Позволите ли вы мне, ничтожному созданию, передать ему ваше распоряжение?» Сёхэй улыбнулся: «Все обстоит предельно просто. Коята-сан только что продемонстрировал такую решительность и способности, что привлек внимание нашего повелителя, стоявшего рядом. Он собрался, если все сойдется как надо, назначить его на должность кэраи. При всем этом он совершенно определенно в скором времени явится из деревни, а мы собираемся его дождаться». Голос пожилой женщины зазвучал увереннее: «Прошу вас, входите в наше скромное жилище. Для такого великого господина, как вы, оно выглядит недостаточно чистым и весьма посредственным, зато в нем можно по меньшей мере спрятаться от палящего солнца». Таким образом, сёгун Огури соизволил войти внутрь скромного дома Кояты. Первоначальная характеристика, данная пожилой женщиной, оказалась весьма неточной. «Все помещение сияло безупречной чистотой. Стены украшали тэяри с боккэн (короткие копья и деревянные мечи), развешанные рядом с котелками и сковородами, сверкающими как зеркала». Сукэсигэ тронул развернутый свиток, лежавший на дзэне (столе). С лукавой улыбкой он обратил на него внимание Сёхэя. То был труд по военной тактике на китайском языке. Тем временем пожилая женщина подала горячий настой из поджаренных зерен пшеницы. В своем ответе Сёхэю она утверждала, что ничего не знает о текущих намерениях своего сына. «Однако он всегда мечтал о поступлении на службу молодого владыки Огури, добрая репутация которого заслужила широкую поддержку. Следовательно, осмелюсь с трепетом и почтением предположить, что он будет рассчитывать на прощение со стороны вашего почтенного владыки». – «Нет, – со смехом произнес Сёхэй, – ответ уже получен, так как мой повелитель здесь и он к тому же владыка Огури. Так что сделка заключена устами его почтенной госпожи».

Пока он все это говорил, снаружи послышались шаги. Коята звал свою мать. Когда она вышла, он заговорил: «Мама, несколько самураев на пароме переплыли на наш берег Фудзисирогавы. Только вот почему-то, вместо того чтобы продолжить путь, они куда-то исчезли. От греха подальше я пошел в деревню, чтобы они не потянулись за мной. Чужаки не появлялись поблизости?» Мать ответила ему так: «Сын, твои молитвы дошли до Будды и ками. У нас дома тебя ждет юный сёгун Огури с распоряжением о том, чтобы ты поступил к нему на службу в качестве кэраи. Тебе на самом деле крупно повезло встретить на своем пути такого важного господина». Счастливый от таких слов Коята поспешил лично представиться Сукэсигэ. Распростершись на почтительном расстоянии, он выразил свое почтение гостю. «Мы не надеялись и не мечтали о таком почете в нашей скромной хижине. Ваша светлость, не обращайте внимания на наш убогий быт, достойный смиренного Кояты, ведь ваша мудрость и отвага приравниваются разве что к вашей доброжелательности». Сукэсигэ промолвил: «Кория! Жилище имеет весьма отдаленное отношение к человеку, обитающему в нем. Говорят, что Мофун из Со (Китай) обламывал рога рассвирепевшим быкам. Но ему не дано было убить громадного мужчину одним только своим взглядом. Говорят, что, обладая мужеством Тёси, ты смог объединить совет Комэй. Отсюда появилось решение призвать тебя на службу в качестве кэраи». От страха, почтения и радости Коята покрылся потом. И в таком состоянии духа он ответил: «С самой почтительной благодарностью подчиняюсь распоряжению моего владыки. Но что будет с моей матерью? Кроме меня, ей некому помочь. По этой причине смиренный Коята вынужден просить отпуск со службы. Как только наступит удобный момент, я буду служить своему владыке со всей преданностью коня и пса». Тут вмешалась его мать: «Ты всегда был достойным сыном. Но вот поступило почетное и долгожданное распоряжение твоего господина. Отбрось все сомнения. Твой долг состоит в подчинении, и, как сын, послушай напутствие матери: иди служить в качестве кэраи владыки Огури. Спокойная жизнь в нашей деревне наладилась, так что не беспокойся попусту». Коята сказал: «Распоряжение надо исполнять. Прошение на отпуск отзывается».

Принесли сакэ и разлили по чашкам. Обряд посвящения состоялся. Коята поступил на службу Огури Сукэсигэ в качестве кэраи. Сёгун подарил ему меч с позолоченным украшением, и Коята распростерся перед господином с уважительной благодарностью. «Вацу! Если бы заранее знать о визите моего владыки, принес бы его сюда на собственных плечах». И по его громадной фигуре можно не сомневаться в том, что такое вполне возможно. Потом его мать обеспечили всем необходимым для достойной жизни, и к тому же за нее замолвили слово перед местным нануси. Теперь имя Коята слишком часто упоминалось в хижинах и на рисовых полях, и оно не совсем соответствовало нынешнему положению его в качестве кэраи. Так случилось, что у Икэно Сёхэя не было детей. Поэтому он с большой радостью принял Кояту в свою свиту. Для написания имени Сёдзи он выбрал иероглиф «сё» своего приемного отца, а для присвоенного имени Сукэнага ему даровали иероглиф «сукэ» из имени его господина. Великой была радость этого самого сильного и влиятельного из Десяти доблестных воинов Огури. Самым старшим и самым способным среди них числился Гото Хёсукэ. Именно ему поручались обязанности каро при Огури Сукэсигэ во время последующих рискованных предприятий.

Когда все было готово, чтобы снова отправиться в путь назад в город Огури, Сукэнага простерся перед своим господином. Сукэсигэ спросил: «Говори, какое поступило прошение?» Сёдзи ответил: «Неподалеку на горе Цукуба находится пользующееся дурной славой логово разбойников. Их возглавляют братья Казама, и эти бандиты установили свою власть над всем районом к югу от горы Цукуба. Они грабят земледельцев, а также облагают их данью по собственному усмотрению. Братья отличаются недюжинной силой и отвагой, представляются настоящими дьяволами, появившимися из Сюрадо (ада войны). Сёдзи следует послать смиренное прошение нашему господину, чтобы он по возвращении принял решение по поводу этих негодяев». Сукэсигэ ответил: «Правильное предложение, достойное такого храброго и сообразительного человека. К тому же было бы несправедливым лишать жителей района их защитника, не освободив от такого тяжкого бремени. Для разгрома разбойников будет достаточно нашей нынешней свиты. Отправляемся к Цукубасану, а поведет нас туда Сукэнага». Икэно Сёдзи зарычал от радости и ударил себя по колену. «Его светлость составил гениальный план. Чем меньше участников облавы, тем беспечнее будут себя вести разбойники. Прошу разрешения выдавать самураев за торговцев рисом. При такой маскировке никакие сообщения не уйдут об участниках операции в горы». – «Надежно и четко продумано», – заключил Сукэсигэ. Такое предложение получило незамедлительное одобрение. Поверх шелкового платья самураи натянули одежды торговцев из грубого сукна, которые удалось отыскать в деревне. Переодевшись, Сукэсигэ с рото, то есть всего семнадцать человек, отправились в горы. Гора Цукуба представляет собой сложную систему, состоящую из двух основных вершин с многочисленными складками и долинами между ними. Этот горный массив поднимается с равнины, и его многочисленные хребты простираются от Цукубы строго на юге до Амабикиямы на севере. Самыми заметными пиками среди них числятся священные горы Асиосан и Кабасан. При значительной высоте больше 900 метров эти горы представляют собой приметный объект на равнине Симоса Мусаси, на котором можно поставить сторожевые башни по флангам, чтобы следить за подходами на протяженном пространстве во всех направлениях, а также за движением по рекам, омывающим собственные отроги, а также горы Симоцукэ и Северной Хитати. Гора Цукуба посвящена основателям самой Японии, а также ее сыновьям, то есть поколениям Идзанаги и Идзанами, бесстрашно и чудесно выполнявшим эту задачу. Таким образом, с незапамятных времен объектами искреннего поклонения здесь служили алтари, возведенные на вершине, к тому же издавна здесь существовал фаллический культ этой горы. Хозяева самой горы никогда не вмешивались в дела паломников или их представления о мире. Постоянными посетителями этих алтарей числились представители низшего сословия из соседних деревень. Из страха или уважения паломникам скорее оказывалась помощь, чем чинились препятствия.

На правом берегу Сакурагавы (к тому же называвшейся Цукубагавой) совсем недалеко от деревушки Кунимацу находился постоялый двор Сикароку. Здесь действовала переправа для путников, служащая связующим звеном для районов, лежащих вдоль двух берегов реки. Этим в известной степени оправдывается появление такого причудливого заведения в такой безлюдной местности; но профильное занятие его тэйсю (владельца) заключалась в поддержании связи с бандой разбойников в горах, сбыте награбленного имущества и похищенных женщин в Камакуре и даже в Киото. Когда компания Сукэсигэ еще только приближалась к его постоялому двору, этот жирный негодяй уже потирал руки в предвкушении барыша. На рока его кодзо (помощники) сложили высокую гору багажа. Будущие гости казались словоохотливыми и шумными. Хозяин постоялого двора улыбался, когда показывал им апартаменты, выходящие окнами во внутренний сад его дома. Перед постояльцами выставили настой поджаренного пшеничного зерна (муги). В низком поклоне Сикароку ждал распоряжения. Гости заказали незамысловатое угощение, соответствующее успешному завершению определенного пути: сакэ с рыбной закуской, а также любые деликатесы, которые можно найти на месте. Сикароку выразил свое почтение и извинения, потом вышел, польщенный тем, что одного из гостей, отличавшегося статью, он уже знал по старым слухам как сводника из города Мито. «Руководитель у них человек молодой и недалекий. Торговцы всегда служили легкой добычей для наших благородных вожаков с гор. И кисетом с золотым песком! Теперь их надо так угостить, чтобы они все перепились в дрова». Подогрели сакэ, подготовили ванну и гостей пригласили всем этим насладиться. Когда гости собрались снова, к пиру все уже было готово. Прислуживавшие женщины подливали вино без ограничений, ничуть не скупясь. У Сикароку скопился запас товара на отправку: то были красавицы, свезенные из соседних районов. Под строгим взглядом своего владельца они вели себя с гостями предельно вежливо и почтительно. Когда гости вошли во вкус попойки, Сукэсигэ, убедившись в том, что момент для воплощения задуманного в жизнь назрел, ушел, чтобы составить послание в горы. Потом он вызвал своего банто (слугу): «Гости уже порядком набрались. Девушки напоят их быстро. Дэнкити, тебе предстоит спешно доставить это письмо в горы вожакам Казама. По сути, в письме дано представление о данном первом путешествии. Если сторожа начнут расспросы, скажи, что Сикароку принял группу купцов численностью семнадцать человек, которые в настоящее время беспечно пируют на его постоялом дворе. По откровенно демонстрируемому богатству можно предположить, что они – птицы высокого полета, а не просто воробьи и к тому же они ничего дурного для себя не подозревают. Главарям разбойников можно рассчитывать на богатую поживу, которая сама идет к ним в руки». – «Ваше распоряжение выслушал с почтением и уяснил». С этими словами озадаченный Дэнкити скрылся в направлении реки. Там он взял лодку, проплыл некоторое расстояние вверх по течению, чтобы сойти на берег и отправиться в горы.

Одного только человека не радовал пир на постоялом дворе – Икэно Сёдзи Сукэнагу. «Слишком уж нас потчуют вином с табо и развлекают для пользы дела, которое мы тут затеяли». Он потихоньку покинул пирушку. Тем временем Дэнкити уже поднимался в лодке вверх по течению реки. Откуда-то снизу доносился какой-то шелест. Причем он совсем не походил на шум воды. Дэнкити, взглянув вниз,[19] увидел, как приподнимается подстилка. Потом появились две огромных руки, схвативших его за горло, как железные клещи. Он попытался было сопротивляться, но его руки бесцельно цепляли воздух, а глаза в ужасе полезли из орбит. Так он и погиб. Сёдзи сразу же обыскал тело и завладел письмом хозяина постоялого двора, предназначенным разбойникам. Швырнув труп за борт в реку, он взял весло и энергично погреб к причалу. Спрыгнув на берег, он попал на горную тропу, проходившую рядом с рекой, и начал взбираться по склону. Через милю пути (13 или 14 тё) он лицом к лицу столкнулся с дозором разбойников. По их требованию он рассказал о якобы порученном ему задании. В дозор назначили разбойников, поручив проверять всех приближающихся к горе путников, а также задерживать всех подозрительных или опрометчивых выгодных странников, блуждающих в пределах мест их патрулирования. Их вооружили нагамаки (мечами с длинными рукоятями), а также привили им некоторое понимание дисциплины. Письмо от Сикароку послужило своего рода пропуском через пикет, и Сёдзи отправили еще на милю вверх по тропе, где его должны были допросить более умелые участники шайки. Там он и нашел каменные ворота, охраняющие подходы к цитадели разбойников. На посту находилась дюжина сторожей. Допрос здесь состоялся в той же острой манере, зато обыск провели еще тщательнее. «Письмо совершенно определенно написал Сикароку, но тебя никто не знает на нашей горе». На это Сёдзи ответил так: «Идза! Я, Дэнкити, совсем недавно в ваших местах. Сикароку приходится мне старшим братом, а я жил в Хораге. Старый банта Энсити больше никуда не годится, и он отправился к себе домой в Тамба-Кумасити с последней группой женщин, отправленных в Киото. Так как он не вернулся, мой старший брат назначил меня на его место». – «Хорагэ находится совсем недалеко», – вставил один из стражников. Второй добавил: «Известно, что у Сикароку есть младший брат, живущий там. Так что там за купцы?» – «По всей видимости, игра стоит свеч, – ответил Дэнкити. – Они напиваются в дрова, женщины держат их в своих руках, и больше купцов ничто не волнует. Их старшина – человек молодой и неопытный, не старше нашего Дэнкити. Купцы сорят деньгами, и многочисленные свои упаковки с товаром они оставили на попечение тэйсю». – «За кияку ты получишь кяку (оплаченную сделку). Наш вожак собрал передачку для тэйсю, причем и с крыльями, и без них. Но с ее отгрузкой можно подождать. Тем временем предупреждение следует донести в срок. Отдохни-ка пока здесь».

Ждать пришлось недолго. Предприятие сулило слишком много, чтобы упустить такой шанс. Письмо прочитал Казама Хатиро. И сразу же позвал своего брата Дзиро. «Долгожданные известия пришли с постоялого двора Сикароку, брат. Он приютил жирную добычу – купцов, возвращающихся домой с товарами и набитыми деньгами карманами. Они немногочисленны, и с ними не составит труда справиться. Он требует свою долю как всякий лавочник из Камакуры, старый скряга!» Дзиро призадумался: «Ханван Огури еще не вернулся в свой дворец. Надо бы проявлять осмотрительность. Он молод, но в своих письмах Сикароку из Камакуры характеризует его как человека редкой отваги и дальновидности. Осмелюсь предположить, что против нас замышляется что-то недоброе. Давно купцы такого рода не осмеливались вторгаться на территорию вблизи нашей горы. На самом деле поля у нас совсем отощали, и совершенно очевидно выгоднее отправляться в районы побогаче». – «Брат, успокойся, ничто нам не грозит, – настаивал Хатиро. – С почтением и уважением прошу разрешить Хатиро осуществить такое несложное дельце. Даже если там на самом деле гостит сам ханван, численность его свиты слишком мала, чтобы оказать достойное сопротивление. Без сомнения, мы имеем дело с простыми купцами, ведь он никогда не решится посетить такое место, как наше, с совсем небольшим сопровождением самураев. Огури находится не настолько далеко, чтобы там не знали имени Казама. Умоляю, дай свое одобрение». С большой неохотой брат разрешил Хатиро заняться этим предприятием по собственному разумению. В скором времени в воротах появился сам торицуги (дежурный привратник). «Принято решение отправляться в путь. Возглавит отряд Хатигасира (вожак Хатиро)». Сёдзи выпалил: «Яцугасира (паршивый мерзавец главарь)?» – «Нет, глупец, Хатигасира – сам вожак Казама Хатиро. Ты пойдешь с разбойниками. Держись в рамках приличия и береги голову». Курьера привели к вожаку банды. Тот оказался могучим мужчиной с длинными черными волосами, копной собранными на затылке и торчащими из-за его массивной головы. Выглядел тот очень грозным повелителем. Главарь разбойников резко спросил: «Это тот Хорагэ Дэнкити с постоялого двора Сикароку?» Ответ Сёдзи прозвучал так: «Свидетельствую свое огромное уважение и страх. В деревне Хорагэ я родился, Дэнкити – мое короткое имя. Отсюда происходит кличка Хорагэ Дэнкити». – «Один момент, – прорычал Казама. – Ты большой человек, такой же большой, как Хатиро, способный подчинить себе всю деревню. Мог бы подыскать себе работу повеселее, чем банто при постоялом дворе. Там ты только растолстеешь, а в конечном счете тебя заставят заниматься спортивной борьбой». – «Покорнейше благодарю, вас я выслушал и все уяснил, – ответил Дэнкити. – А что передать моему господину?» – «Скажи ему, что на его послание ответит лично Хатиро и произойдет это через пару часов. Эта ночь пройдет быстро». С этими словами Дэнкити передали в распоряжение многочисленных караульных. Дисциплина у разбойников поддерживалась на должном уровне, часовые несли службу бдительно и бодро. Все это подметил наш толковый лазутчик. Разбойниками руководили выдающиеся люди, хотя и молодые.

Итак, Казама Хатиро вооружился для проведения опасной вылазки. Он взял длинный нагамаки, надел шлем и кирасу, сиявшую декоративным шелком, его мощные ноги защищали когусоки (доспехи для защиты нижних конечностей). Его тридцать человек в пестрых одеждах напоминали войско Фальстафа. Он повел своих людей к подножию горы, чтобы на лодке добраться до постоялого двора. Тем временем на постоялом дворе пирушка шла своим чередом. Женщины источали непреодолимое очарование и податливость, а мужчины позволяли себе с ними все до логического предела. Икэно Сёдзи незаметно вошел и занял свое место. Среди пестрых одежд честной компании Сукэсигэ просто затерялся. Сёдзи нахмурился. Потом, позевывая, коротко спросил: «Где этот тэйсю? Позовите его сюда составить нам компанию. Нам становится скучно развлекать самих себя. Пусть он поведает нам легенды этой горы и сельской местности ради приятного времяпрепровождения». Сикароку было нечего возразить. И нечем было отвлечь внимание гостей, пока Дэнкити вернется с двумя бандами Казама. Итак, тэйсю уважительно присел на корточки на краю апартаментов и начал свое представление. Работники постоялого двора и служанки собрались внутри послушать. Сикароку провел на этой горе много лет и присутствовал на многочисленных разнузданных мацури (гулянках). В его легендах при подробном их изложении присутствовали эпизоды, приводившие в конфуз пары, и эпизоды посещений священной горы призраками. Сёдзи поднялся, как будто чтобы выйти ненадолго. Он прошел позади Сикароку. В следующий момент голова тэйсю скатилась на пол. Все рото Огури мгновенно были на ногах, окружив Сёдзи. «Аре-ё! Аре-ё!» Женщины припали к земле и подняли пронзительный крик. Сукэсигэ сказал: «Вот и настигла Сикароку кара Небес за долгие годы его злодеяний. Не бойтесь. Никто вас здесь не обидит. Сёдзи, перед вами невинные девушки, неспособные принести нам вреда». Сёдзи ответил так: «Как женщины, они родились кошками без чувств, зато вероломными существами. Ваша светлость человек великодушный, но когти им следует обрубить, и безопаснее всего надежно их где-то запереть перед тем, что должно случиться, для их же и нашего блага… Есть ли здесь подходящее место?» Он хмуро повернулся к женщинам. Они хором ему ответили: «Здесь есть просторная кура (кладовая), и там поместятся все. Просим сохранить нам жизнь. Мы не оказываем ни малейшего сопротивления». В слезах они по очереди простерлись перед пугающим их человеком и его более милосердным господином. Со слугами и женщинами их отвели в кладовую и надежно заперли внутри. Затем Сёдзи представил своему господину отчет о своем посещении горной цитадели разбойников. Сукэсигэ сказал: «Через короткое время разбойники будут в нашем распоряжении. Теперь займемся выполнением нашего замысла». Все рото энергично взялись за дело.

Казама Хатиро со своей шайкой высадился на берег и приблизился к постоялому двору. Шел десятый месяц (ноябрь), и лили затяжные дожди. Все дышало покоем, как на кладбище. Хатиро произнес: «Вино Сикароку оправдало себя полностью. Пусть кто-нибудь из вас сходит и посмотрит, что там творится. А потом вернется и доложит об увиденном». Отправленный на разведку человек ничего не обнаружил. Он не нашел даже следа пребывания в этом заведении Сикароку, его мужчин и женщин. Везде было темно, а постоялый двор заперли со всех сторон. Хатиро сказал: «Идет-то всего лишь час свиньи (с девяти до одиннадцати ночи). Сикароку наверняка ждет нас. Похоже, его гонец где-то задержался, и мы его опередили. Все – вперед!» В спешке разбойники принялись ломать и растаскивать деревянные панели (амадо). В скором времени появился пролом, и они ворвались внутрь через рока. И тут же попали в коварную ловушку. Они стали путаться в норуко,[20] расстеленной у входа на террасу. Замешательство возникло само собой, но тут разбойники начали толкаться и запутываться в сложной системе натянутых в разные стороны веревок. Чем энергичнее они пытались вырваться, тем отчаяннее становилось их положение. Все рото Огури одновременно набросились на них, начав рубку и сечу в покоях, теперь уже ярко освещенных факелами, которые Сукэсигэ спокойно зажег и расставил по положенным местам. В мгновение ока Казама Хатиро потерял половину своей банды, состоявшей из тридцати человек. Оставшиеся в живых разбойники разбежались кто куда, а Казама изо всех сил пытался организовать их отход. На реке они сломя голову попрыгали в лодки и, совсем не заботясь о судьбе своего главаря, погребли против течения. Как только они отошли от берега, между досками появились щели, суда развалились на части, и разбойники оказались в воде. Преследовавшие их рото Огури очень быстро расправились с беспомощно барахтавшимися в воде врагами. Только лишь двое или трое из них добрались до Цукубасана, чтобы донести сообщение об их разгроме до пребывавшего в ожидании Дзиро.

Тем временем Казама Хатиро оставили наедине с громадным самураем, в котором не составляло труда признать прежнего Дэнкити. «Ага! Вот и ты, негодяй! Так все это дело и замышлялось. Тебя ждут Икэно Сёдзи Сукэнага с рото Кодзиро Ханвана Сукэсигэ. Привести тебя потребовал наш господин. Ты пойдешь к нему, и там у тебя отрежут эту копну волос, а с ней и саму голову. Сдавайся немедленно, паршивец. Тебе придется беспрекословно подчиниться распоряжению нашего господина». Казама Хатиро отвечал так: «Второй раз на нашу гору не приходил ни один чужак, но на этот раз вам предоставляется привилегия, и вы можете воспользоваться приглашением. Хатиро позаботится о вашем юноше владыке!» Он насмешливо щелкнул пальцами и яростно скрипнул зубами. Затем угрожающе взмахнул алебардой, метя в своего противника. Сёдзи проявил большую ловкость. Он уклонился от алебарды, подскочил к Хатиро и вступил с ним в рукопашную схватку. Между здоровяками завязалась борьба гигантов. Крепко ухватив друг друга, они покатились по полу, поочередно оказываясь наверху положения. Представление завершилось у декоративного валуна в саду. В этот момент по несчастному стечению обстоятельств Сёдзи находился под разбойником. Но Казама Хатиро не мог воспользоваться примером Санады Ёити, не мог он и позвать кого-то из Бундзо.[21] Его кинжал находился неподалеку за спиной, и до него можно было дотянуться. Он вытянул руку, чтобы его подобрать. И тут же полетел на спину, поднявшись над полом. Теперь наверху оказался Сёдзи. Тут же он заломил руку Хатиро за спину и получил возможность передохнуть. Даже с неким уважением Сёдзи осмотрел своего поверженного противника. «Судить тебя будет мой господин, а не я. Пошли!» Подхватив своего пленника совсем без церемоний как мешок с рисом, он доставил его пред светлые очи Сукэсигэ.

Икэно Сёдзи связывает Казаму Хатиро

Ханвану с первого взгляда понравился вид его могучего пленника. «Велика сила твоего тела, Сукэнага, и умен составленный тобою замысел. Вот уж точно: могучий умом и телом человек. А это – пресловутый Казама Хатиро? Освободите его от всех пут». Смущенный и ошарашенный вожак разбойников простерся перед повелителем. Сукэсигэ начал свою речь так: «Судя по твоим взглядам и действиям, разбой не совсем тебе по душе. Как человек твоего склада, такой молодой и перспективный, может заниматься совсем сомнительным делом, осуждаемым и презираемым всеми добропорядочными мужами, понять трудно. Однако в задачи вашего Сукэсигэ оказание чрезмерного нажима на храбрых людей не входит. Выбери для себя новый путь, займись честным добыванием средств на жизнь, и придет прощение. Нет! Надо бы рекомендовать ваши имена сёгуну Мотиудзи, это, совершенно определенно, пойдет вам только на пользу. Что скажешь?» – «Такая благожелательность, – отвечал Казама Хатиро, – да еще в подобном исполнении – вещь неслыханная. Со времен Сюна из Со (Китая) никто из злодеев не удостаивался подобной милости. Не передать словами всю глубину благодарности, не выразить величину страха, охватившего меня, Хатиро. Позволь мне отправиться в мир иной к моему брату Дзиро, чтобы обратить его на путь истины, чтобы передать ему весть о том, что ваша светлость готовы принять братьев на свою службу самыми последними людьми». Сёдзи тут же выступил с протестом: «Осмелюсь просить вашу светлость ничего не предпринимать и не слушать медоточивые речи этого негодяя. Не выпускайте тигра из бамбукового леса площадью тысяча ри (большое пространство), ведь этот разбойник просто надеется призвать своего брата Дзиро на отмщение. За его силу Сёдзи может ответить. Его безнравственность и лицемерие известны всем. Он опасный для общества тип. Не соизволит ли ваше высочество приказать мне отсечь ему голову?» Но Сукэсигэ подал дружелюбный знак помолчать, а Казаме – знак, что тот свободен. Пораженный таким исходом своего дела разбойник поклонился до земли и, спотыкаясь, отправился прочь с постоялого двора на дорогу, ведущую на гору Цукуба. Когда тот ушел, Сукэсигэ сказал: «Милосердие – первое средство, а меч – последнее из всех имеющихся. Так гласит кодекс поведения самурая. Предупрежденный братом о нашем подходящем предложении Дзиро раскается в своем порочном поведении. В таком случае пользы для нас будет гораздо больше. Кроме того, со второй попытки им светит больший успех, чем с первой. Сукэсигэ выбрал бой в открытом поле. Проведение штурма горной крепости потребует больших людских потерь. По возможности таких потерь следует избегать. Давайте подождем и посмотрим, что у нас получится. При этом будьте готовы к любым новым попыткам разбойников». Его рото послушали такие слова и одобрительно похлопали в ладоши; больше всех радовался Икэно Сёдзи Сукэнага. Новые сражения? Они были мясом и напитком для этого голодного человека.

Казаме Хатиро не пришлось преодолевать весь путь до укрепления на горной вершине Цукуба. Едва он отошел от берега реки, как тут же встретил Дзиро, скакавшего во главе отряда из восьмидесяти человек мстить за брата. Дзиро несказанно обрадовался и удивился при виде своего брата, все еще живого и здорового. «Ах, какая счастливая встреча! Теперь этому Огури Сукэсигэ стоит преподнести наглядный урок, чтобы он больше не пытался переодеваться в чужое платье и выступать против братьев Казама! Он должен побывать на горной вершине Цукуба в нашей крепости, но в качестве пленника, а судьба его будет такой, что этим ковровым самураям из Камакуры предстоит трепетать от страха при всяком распоряжении выступить в поход на нас. Подать коня Хатиро-доно! Теперь горные братья со своими бойцами отправятся дальше». Тут Хатиро отвесил почтительный поклон своему старшему брату, но не двинулся с места. «Задумайся-ка на минуту по следующему поводу! Я, Хатиро, обязан Ханвану жизнью. Другими словами, я родился заново. Кроме того, его слова запали глубоко мне в душу, Хатиро. Зачем цепляться на наше никчемное мятежное существование, когда предложено достойное будущее? Рассуди сам, брат, согласись на перемены в жизни: подадим прошение на назначение нас кэраи при Огури-доно. Потом сама жизнь поставит перед нами, еще молодыми людьми, задачу – служить в качестве самураев нашему сёгуну». Дзиро посмеялся над ним, а потом пришел в ярость. «Хатиро, ты находишься под действием чар льстивых речей Сукэсигэ, который просто-напросто пытается заманить нас в ловушку. Если оба брата окажутся в его силках, он запоет совсем другую песню. Нашу горную твердыню разрушат, братьев Казама доставят в город Огури, где порадуют толпу тем, что нас публично распнут, а тела порежут на куски ради собственного развлечения. С Огури Сукэсигэ следует разговаривать только на языке оружия. Тогда ему достанется судьба, уготовленная для нас; он должен пасть жертвой своего собственного коварства и при этом послужить развлечением для нашей братии… Что! Ты все еще не отбросил сомнения! Нет, брат, ты у нас совсем перетрусил! Тогда бери коня и возвращайся на нашу гору. Полежи под стегаными одеялами, глядишь, согреешься и восстановишь свое мужество. Выпей сакэ, да так, чтобы кровь побежала не только по твоим жилам, но и перед самими глазами». Презрительно взглянув на брата, он пришпорил своего коня. Хатиро остался один, бледный от возмущения. «Я, Хатиро, уже мертвец. Почему бы на самом деле не совершить путешествие в Мэйдо (Аид)? Если подчиниться старшему брату, тогда снова придется напасть на Ханвана, а потом подвергнуться осуждению и наказанию». Он стремительно последовал за свитой своего брата, который еще раз улыбнулся, пытаясь взбодрить помрачневшего Хатиро, как это всегда делал в детстве.

Переправившись через реку, разбойники приблизились к постоялому двору покойного Сикароку. На этот раз все обстояло совсем по-другому. Окрестности ярко освещались, но снова нельзя было заметить ни малейшего признака жизни. Зная, что случилось с его братом, Дзиро взирал на все это с дурными предчувствиями. «Ханван не станет использовать ту же самую уловку дважды. Что он мог задумать теперь? Неужели они испугались, покинули постоялый двор и бежали в сторону Огури? Мы их очень скоро догоним». Один из разбойников предложил: «С почтением и уважением предлагаю провести вылазку». Дзиро удивился: «Что это вон там?» – «Вон там, на вершине горы, виднеется небольшой костер. Без сомнения, кому-то подается сигнал». – «Сомневаться не приходится: все это вызывает большую тревогу. Разделитесь на две группы у подножия той вон горы и обойдите ее с обеих сторон. При таком построении противник не сможет зайти к нам со спины». По приказу Дзиро разбойники все так и сделали, но никого обнаружить не смогли. Тут неожиданно у подножия горы появилась фигура буси верхом на коне. Сукэсигэ прокричал: «Так вот, Дзиро, как ты отреагировал на мое распоряжение! Удостоенный прощения, ты пытаешься снова силой навязать мне свою компанию, но тебе вместо милосердия уготовано суровое наказание. Немедленно сдавайся и готовь прошение о помиловании, предоставленном твоему брату Хатиро». На такое мягкое предложение Дзиро промычал в ответ следующее: «Ага! Ты встретил моего брата вероломством и медоточивыми речами, а не оружием в честной схватке лицом к лицу. Теперь настало время показать, что братья Казама не хуже любого самурая, произведенного на свет в городе Камакуре». Алебарда в его руках завертелась, как крылья ветряной мельницы, и разбойник бросился на Сукэсигэ. Парируя удар, Сукэсигэ одним движением меча перерубил древко алебарды. Под седлом у Дзиро находился прекрасно обученный боевой конь. В стойлах Сикароку Сукэсигэ удалось обнаружить одного простого жеребчика, но такими были его навыки, что животное и человек выступали единым существом. На ум самоуверенному Дзиро начали приходить недобрые предчувствия. Бросив бесполезное древко алебарды, вожак разбойников вытащил свой меч. Он наносил мощные удары сверху и снизу, справа и слева. Сукэсигэ давал противнику порезвиться, отражая его удары со смехом и подначками. Неожиданно лошадь Дзиро оступилась. Сёдзи приблизился с толстым стволом березы длиной футов двенадцать (без малого 4 метра), вырванным из земли. Пользуясь им как палкой для ходьбы, он одним ударом уложил на землю лошадь вместе с седоком. В мгновение ока главаря разбойников связали, как пойманного на охоте кабана.

Казама Хатиро, услышав шум вооруженной схватки, в спешке объехал гору и выскочил из-за угла как раз в тот момент, чтобы стать свидетелем конфуза своего брата и триумфа победоносного Сёдзи. Последний радостно взревел: «Опять ты приволокся на пирушку без приглашения! Негодяй! На этот раз тебе уж точно не избежать расплаты в силу благожелательности нашего господина!» Казама Хатиро кипел гневом при виде своего брата, поверженного и обмотанного веревками. С громким криком он бросился ему на помощь. А Сёдзи отступил в сторону. Снова здоровяк взялся за дело. С переломанными коленями несчастная его лошадь упала вниз головой на землю. Казама Хатиро приземлился в некотором удалении, сокрушенный и беспомощный под тяжестью тела энергичного Сёдзи. Когда буси его связывал, Хатиро охватила большая ярость. «Трус! Зачем тебе пленники? Отрежь наши головы и отнеси их своему господину. Прояви хоть малейшую жалость». – «С ворами обращаются именно так», – послышался короткий ответ Сёдзи на мольбы разбойника. Тем временем пораженные и перепуганные разбойники попроще наблюдали, как обращаются с их вожаками. «Велика сила братьев, но этот человек выглядит воплощением демона. Наши главари оказались в плену. Они не приходятся нам родителями. Наша задача состоит в том, чтобы спасаться самим, а не спасать их. Пора спасаться». Они отступили, но тут же пали под ударами рото из Огури, возглавляемыми Сёхэем, или сдались в плен. Всего сдалось тридцать пять разбойников. Остальных перебили, а кое-кто скрылся на территории других областей. Сёдзи поднял своих пленников на ноги и, взяв их за шкирку, привел пред светлые очи Сукэсигэ, занявшего место судьи. Сёдзи встал за их спинами со сжатыми кулаками, готовый вышибить им мозги с первого же удара. Но Сукэсигэ снова приказал освободить их от пут. Он обратился к распростершемуся перед ним Дзиро: «С твоим братом мне разговаривать не о чем. Он младший из вас, подчиняется тебе и, вне всяких сомнений, поведал тебе все. Что хочешь сказать мне? Ты принимаешь выставленные мною условия, то есть исправиться и отказаться от своей подлой деятельности, неподобающей такому человеку, как ты?» Положив голову на вытянутые руки, Дзиро заговорил: «Велико, практически невероятно, великодушие и милосердие нашего господина. Сначала послушайте рассказ о нашей жизни. Мы, братья, родились в деревне Маруяма провинции Мусаси. Когда мы были еще детьми, на нашу деревню напал знаменитый разбойник Цукуба Дзиро. Земледельцев ограбили, и их имущество растащили. Наш отец госи-самурай оказал сопротивление разбойникам. Его с женой подвергли жестокому убийству. Когда нас подвели к Дзиро, разбойники попросили его сохранить нам жизнь. Оставив нам жизнь, этот грабитель забрал нас в крепость на гору Цукуба. Там нас определили к нему на службу в качестве мальчиков-прислужников. Прошли годы. Нам уже было не 11 и 10 лет, а 15 и 14. Наступило время отомстить за родителей. Когда Цукуба Дзиро уснул после одной из попоек, мы убили его и отрубили ему голову. При попытке побега нас поймали разбойники до того, как мы покинули окрестности горы. Нас привели обратно на гору, чтобы судить, и предложили на выбор или умереть, или занять место убитого главаря банды. Мы уже привыкли к своей разбойничьей жизни. Ее опасность подходила характеру обоих братьев. Предложение приняли, и в результате братья Казама встали во главе банды разбойников Цукуба.[22] С тех пор горная крепость служила нам родным домом. В настоящее время нам 20 и 18 лет от роду. Приносим свои извинения за причинение беспокойства вашей светлости. Просим благосклонно отнестись к нашим словам. Дайте нам надежду на вступление на вашу службу даже в качестве самых последних людей или просим указания вспороть живот в наказание за вызванное у вас недовольство».

Сукэсигэ радостно рассмеялся. «Ну, на службу я вас возьму. Живыми вы принесете больше пользы своему господину. Пусть подадут чашку сакэ для закрепления обряда подчинения слуг своему господину. Никаких суровых испытаний применять не будем». Потом Казама Дзиро обратился к своим разбойникам: «Вы сами видели, что здесь происходило. В соответствии с распоряжением нашего уважаемого господина, если таковое не противоречит его службе, ронин, не считающий себя разбойником по сути и не испортивший свою репутацию, получит право присоединиться к порядочным подданным». Дзиро с Хатиро сами отобрали таких людей и представили их Сукэсигэ. Остальных отпустили с подарками, но предупредили их, чтобы они не попадались за своим прежним занятием. После этого Сукэсигэ переправился через реку и спустился с горы. Крепость подожгли, а все удобства, которыми могли воспользоваться разбойники в будущем, уничтожили. Итак, все отправились во дворец Огури. На территории провинции наступил абсолютный мир и покой, земледельцы перестали запирать ворота, а мальчишки с воспитателями спокойно бродили по горным склонам. Так вот братья Катаока, Икэно Сёдзи, а также братья Казама Дзиро и Хатиро Масакуни стали служить кэраи в Огури, пользуясь полным доверием и признанием своего господина Сукэсигэ.

Глава 6

Восстание Уэсуги Дзэнсю

Пребывание Сукэсигэ в Хитати было недолгим. В конце девятого месяца 23 года Оэй (октября 1416 года) поступило распоряжение его отца отправлять новобранцев Огури маршем в Камакуру для оказания помощи Уэсуги Дзэнсю, известному также как Инукакэ Нюдо по месту его проживания и его выбритой макушке священника. Познакомиться с ходом этих событий полезно, чтобы понять связку нашего рассказа, и к тому же конкретные подробности современными ему историками толкуются в искаженном виде. В любом случае обстановка тогда складывалась достаточно грозная, чтобы отмобилизовать для участия в ее нормализации Сукэсигэ с его Десятью храбрецами. Итак, молодой сёгун отправился вместе с ними верхом во главе 1700 самураев, представляющих род Огури.

Инукакэ Нюдо с его дурным нравом в конечном счете довел ситуацию до крайнего обострения. В начале 23 года Оэй (1416) во время утонченной аудиенции, не лишенной острых углов и устроенной его сёгуном, главный министр получил отповедь по нескольким направлениям. Отстранение от должности показалось ему тем горше по той причине, что на пост сицудзи выбрали Уэсуги Норимото из дома Яманоути.[23] При его одаренном сыне Норизанэ правительство функционировало в высокомерной манере Уэсуги с полным попустительством расточительству и капризному нраву сёгуна Мотиудзи. При этом обращалось слишком мало внимания на деяния Дзэнсю. Последний удалился в свое поместье, располагавшееся в красивой долине Инукакэ рядом с дворцом Окура (Кубоясики), и там не только просто сосал лапу. Нюдо Дзэнсю теперь находился с официальным визитом у сёгуна Мицутаки во дворце Мидо.

Мицутака приходился братом Мицуканэ и поэтому дядей Мотиудзи. Более того, у него был приемный сын Мотинака – совсем еще юный, приходившийся младшим братом Мотиудзи. Тем не менее его в полной мере коснулись перипетии и завихрения политики в тогдашней Японии. Представленный сёгуну в его присутствии Дзэнсю простерся перед ним и со слезами на глазах сказал: «Когда из мелких недоразумений раздувают большие обиды и ищут оскорбления, где их никто не подразумевает, дела приобретают самый неблагополучный поворот. Нюдо считал большим оскорблением то, что его заставляли осуждать своего господина. Послушного ребенка никто не считает подхалимом, а преданного вассала – льстецом. Сюзерена никто не осудил, наоборот, он приехал к нюдо излить на него свою злость. Прошло совсем немного времени с тех пор, как Норимото подверг сомнению престиж дома нашего владыки, но до сих пор он правит землями в качестве сицудзи, а его сын Норизанэ ждет наследования вразрез со всеми прецедентами. Дверь тюремной камеры остается открытой, а он придерживается правил летящего дракона. Но мир стремительно меняется. События нарастают. Прошу покорнейшее обратить ваше внимание на план, с помощью которого появляется надежда разобраться в этом деле и спасти дом с его предназначением от рук распутного и пьющего князя». Обливаясь слезами, сдерживая горький гнев, сопровождая свои действия тщательно подготовленной речью и грустной улыбкой, он подал свое прошение князю Мицутакэ.

Князя не составило труда убедить в том, что его дому угрожает опасность и что под надзором Дзэнсю спасти этот дом сможет как раз его же сын. Чем дольше Инукакэ Нюдо улыбался и мягче становился его голос, тем больше он приходил в бешенство, которое считал естественным состоянием души при своем тщеславии. Он тянул время для размышлений, однако Нюдо продемонстрировал преимущество стремительно поднятого мятежа. «Кроме того, – намекал он, – все необходимое уже под рукой, ведь сёгун ничего не подозревает. Один стремительный удар, и этот человек окажется полностью в руках вашей чести. Когда известия дойдут до сёгуна, он смирится со свершившимся фактом и противиться не будет. Таким образом, дом, основанный великим предком князем Такаудзи, будет сиять во всей его славе. Кроме того, наш канто может выставить войско, вдвое превосходящее вооруженные отряды Киото». И в этом он был прав. В основу своих честолюбивых планов канрё Канто положил единство интересов Канто. Верхушка Киото отвлеклась на стремительное назначение и свержение императоров; букэ (Дом сёгунов) и кугэ (придворные вельможи) никак не могли прийти к единому мнению по этим вопросам. В этой связи постоянно замышлялись и осуществлялись мятежи.

Нюдо со знанием дела сообщил князю о наличии средств для практических действий. От Канто к Камакуре двигалось войско самураев, и его отряды уже были совсем рядом. Представители родов Тиба, Нитта, Сибукава, Такэда, Огасавара, Камо Сога, Дои, Насу, Уцуномия, Никайдо, Сасаки, Кидо возглавляли армию численностью 113 тысяч человек, к которой примкнул отряд Огури. Среди немногих заслуживающих полного доверия отрядов можно назвать рать клана Юки, однако, отрезанные неожиданным маневром, они не могли идти пешим строем или послать в Камакуру гонцов с известиями. В конечном счете в начале десятого месяца (конце октября) это многочисленное войско спокойно овладело всеми входами в город. Воины разбили лагеря при полном вооружении. Даже лошади, казалось бы, соблюдали маскировку и тишину, тихо пожевывая овес и не решаясь им хрустеть. Мицутака и Мотинака из дворца Син-Мидо взяли на себя заботу о великом госте. Удзинори покинул ясики Инукакэ, чтобы взять командование на себя.

В Камакуре узнали о происходящем, когда огромное войско пришло в движение. Великий страх и ужас наступил, когда Дои, Цутия и Тиба покинули Гокуракудзи и вошли в кварталы Сака-но Сита в Хасэ. На противоположной стороне Хитати и Симоса отряды находились в Канадзаве, и им принадлежал контроль над Асахинакиридоси. Там ждали появления западных рекрутов. Отряды Такэды и Нитты двигались на Яманоути. Ни о чем не подозревавший Мотиудзи валялся в пьяном забытьи. Потом в венчальную камеру в спешке прибыл Кидо Сёгэн Мотисуэ. Он громко постучал снаружи. Поднятый с постели визитерами князь Мотиудзи не мог поверить в привезенные ими известия. Все знали, что Инукакэ Нюдо сказался больным. Его сын Тюму-но Тайсукэ считался таким же необщительным человеком, как и его отец, и таким же отшельником. Мотисуэ плакал от испуга и боли. Увы! Его господин вел себя очень глупо. Враги находились уже рядом, и всю территорию Канто заняли отряды под командованием Дзэнсю. Из-за беспечности его владыки судьба его дома выглядела погибельной. Всю долину Камакура покрывали отряды противника. Надо было бежать до того, как начнется штурм дворца, так как в теснине кварталов ни о какой обороне речи идти не могло.

Когда Мотиудзи в конечном счете удалось внушить необходимость прислушаться к голосу разума, тот в спешке схватил одежду, чтобы переодеться и предстать другим человеком. Мотисуэ ждал его с тридцатью всадниками. У Дзюни-сё они пересекли небольшую речку, протекавшую перед дворцом, и поспешили вверх по горной тропе в сторону Мёходзи и Нагоэдоси.[24] Добравшись до деревни Коцубо, они раздобыли рыбацкую лодку и на веслах поторопились к берегу возле Юигахамы. Одна из возможностей соединиться с отрядом Сицудзи у его поместья Сасукэ состояла в том, чтобы просочиться по тылам противника, где можно было незаметно проскочить, так как пестрая армия сосредоточилась на узких путях Юигасато. Этот план оправдал себя и принес успех предприятию. Норимото ничего не подозревал, как и сам Мотиудзи. Норизанэ развлекался на пиру с возлияниями сакэ. Скачка продолжалась до встречи с Уэсуги Сури-но Таю. «Инукакэ Нюдо при поддержке всего Канто ведет наступление на Кубоясики. Если не найдется средств противостоять ему, тогда все пропало». В конечном счете дело было семейное. Когда Норизанэ застегивал свои доспехи, на ум пришли поэтические строки Тода Когэна:

Непоколебимо стоит дракон посередине нашего мира;

Неподвижно выражение его морды, хотя большие горы дрожат.

Теперь приходили известия о том, что враг вышел на морское побережье. Клубы дыма и пламя поднимались от горящих торговых лавок и жилых домов. А что же происходило в самом госё (во дворце)? Норизанэ завязал иваоби (поясок на доспехах) и приказал подвести свою лошадь. Его первый долг заключался в спасении своего господина, пусть даже ценой собственной жизни. Сколько хватало глаз, со всех сторон приближались флаги отрядов врага. К счастью, он думали больше о грабеже, чем о схватке. Он было приготовился отправиться в путь, но его господин невредимым со своей свитой уже въезжал в ограду ясики Сасукэ. Выдвигавшийся к дворцу Окура враг подошел к Вакамияодзи, но при этом оставил свободным для прохода свой тыл. Через этот тыл они благополучно и проскользнули.

Отряд Норизанэ насчитывал без малого 7 тысяч человек. Мотиудзи лично подобрал для своего дела пять сотен свободных и болтающихся без дела последователей. Тут же разработали диспозицию. Перед входом в долину натыкали кольев и натянули веревки. Оборону со стороны моря доверили Норизанэ и Изумо-но Ками с 2 тысячами воинов. Сатакэ Ума-но Сукэ с 800 воинами охранял лабиринт узких дорог на стороне Сасамэ – Хасэ. В Юки Содаи с тысячью человек следил за стороной Якусидо к востоку. Уэсуги Биттю-но Ками Тонака с отрядом из 800 человек охранял подход к Мирёдо. Опасный участок Кокусёдзи поручили оборонять Миуру с без малого 2400 воинами на фронте Кисёзака.[25] Дандзё-но Сёхицу с 800 солдатами вышел вперед к Огигаяцу для ведения оборонительного боя. В тылу оставалось совсем немного отрядов, задачей которых была охрана крутых гор, застав на подходах к приспособленным для обороны объектам и самих этих объектов. В ожидании наступления боевой порядок выглядел в виде крыльев журавля (какуёки). Третий день десятого месяца (23 октября) счастливым не назовешь. На четвертый день (24 октября) у Рокухонмацу (Шести Елок) послышались боевые крики. Осажденные войска подверглись такому сильному натиску, что отряд пришлось отвести от Огигаяцу. При поддержке своего многочисленного войска Инукакэ Нюдо развязывал войну и лил кровь. Он решительно сорвался с цепи, пытаясь воспользоваться возможностью свести счеты со своим прежним господином. Он мог постоянно вводить в дело свежие отряды, тогда как многие измотанные непрерывной осадой защитники сложили свои головы. Однако своими собственными силами Уэсуги Биттю-но Ками отразил превосходящие отряды двух Никайдо, Овари-но Ками и Ямасиро-но Ками.

Битву можно было считать проигранной. При такой степени изнеможения защитников выстоять представлялось невозможным, на планирование не оставалось никакого времени, было просто не продохнуть, ни о каком достойном сопротивлении речи уже не шло. Оставалось надеяться только на изменение настроений у наступающих отрядов, привлеченных к открытой битве против своего господина, а также откровенных намерений, скрывавшихся за честолюбивыми планами Нюдо. Никаких признаков благоприятных перемен не наблюдалось. Мотиудзи искренне ненавидели за его расточительность, жадность, пустопорожнюю трату ресурсов провинций на собственное существование в ленивой роскоши. Пока сёгун говорил, народ Канто единодушно поддерживал Удзинори. Норимото вскочил на коня и помчался вдоль линий соприкосновения отрядов, чтобы выяснить складывающееся положение дел. Его доклад никого утешить не мог. Мотиудзи сразу же захотел вспороть себе живот. «Раз уж все потеряно, незамедлительно проведите необходимую подготовку. Промедление недопустимо». Однако Норимото попытался его переубедить: «В нашем распоряжении находится еще тысяча человек, способных держать оружие, и их должно хватить для прикрытия отхода. Все еще может наладиться. Сёгун Киото никогда не простит мятежа против дома. В этом деле, безусловно, замешан князь Ёсицугу, и тем самым он нанес оскорбление самому сёгуну. Было бы глупо действовать так непродуманно, когда простой солдат проявляет чудеса храбрости, достойные настоящего полководца». Тут его сын Норизанэ доложил отцу о том, что враг допустил ошибку, когда начал массированное наступление на Кубоясики. Холмы с тыла и морская дорога в Гокуракудзи никто не прикрывал. Оставив Норизанэ вести арьергардные бои близ усадьбы Сасукэ, Норимото повел князя вверх по извивающейся долине. У алтаря Инари все сложили ладони в молитве; потом поднялись на гору, всей компанией спустились по протяженной долине слева от Даибуцу и преодолели гору напротив Гокуракудзи. Эта дорога сохранилась до сих пор, и выглядит она сегодня ничуть не лучше, чем выглядела в старину. Когда солнце уже садилось, они покинули монастырь с открытым при нем лепрозорием и отправились по приморской дороге на Катасэ. Жен и детей они бросили в горящем городе, и сердца их переполняла грусть, когда они отступали, оглядываясь на пройденный путь и спотыкаясь во мраке. Нитта преодолел горы и поспешил через старый проход на Косигоэ, которым воспользовался его славный родственник Ёсисада. Дои и Цутия со своими отрядами поторопились назад через Гокуракудзи-киридоси. С сотней человек Имагава Сури-но Сукэ и оба Иссики – Ума-но Ками и Хёбу-но Тайсукэ – встали поперек узкой дороги, перекидываясь ругательствами и обмениваясь стрелами с противником. Единственным трусом в их семье оказался Акихидэ. Под покровом ночи и при сильной позиции Касигоэ тысяча воинов приравнивалась к сотне. Противник остановился.

Таким образом, их господин смог добраться до города Фудзисава с почтовой станцией. Здесь Норимото его покинул и поскакал к Этиго на помощь. Лишившись этой движущей силы, Мотиудзи с приключениями двинулся на Одавару, прислушиваясь к звукам погони, которую никто так и не предпринял. Население в Одаваре проявляло равнодушие, даже враждебность, скорее готово было напасть, чем предоставить помощь. Князь снова заговорил о харакири. На этот раз ему на помощь пришел Бэтто из храма Хаконэ Гонгэн,[26] и с собой он привел пятьдесят человек. Он обратил внимание владыки на то, что враг не осмелится ввязаться в войну на горных тропах. Сами же эти люди ориентировались на этой дороге ночью точно так же легко, как днем. В конечном счете сёгуна Мотиудзи доставили в монастырь Нагоя в провинции Идзу. Путники отдыхали три дня, а потом над Кохагэ осмелились поднять белый флаг (штандарт Минамото). Мотиудзи совсем пропал из вида; сообщений о нем не поступало вообще. Зато Кано из провинции Идзу выступали преданными сторонниками Удзинори.[27] С поступлением известий о том, что теперь Мотиудзи находится в Кокусёдзи, для нападения на него собрался крупный отряд. К нему присоединился Норизанэ, однако с собой он привел всего лишь две сотни человек. Под командованием сёгэна Кидо Мотисуэ они выдвинулись на фронте перед противником, в пять раз превосходившим их по численности. Снова складывалась отчаянная расстановка сил. Внутри самого монастыря его обитатели в присутствии своего князя не скрывали недовольства им; он такого отношения заслужил, так как алтарь и семь залов в скором времени занялись пламенем. Опасаясь пленения, Мотиудзи с Норизанэ скрылись на поросшей лесом горе, находящейся с тыльной стороны монастыря. Развязка приближалась, и даже Норизанэ уже склонялся к тому, чтобы обсудить обряд сэппуку. И опять перед глазами показалась сутана. В схватку ввязался Хаконэ Бэтто со своими боевыми монахами, горящими стремлением к победе. В спешке набранные рекруты врага, многих из которых взяли из деревень, особой стойкости не проявили и во время боя просто разбежались. Бэтто сказал: «Осмелюсь засвидетельствовать роль сюзерена в укреплении духа тех, кто предлагает ему поддержку. Жребий дома удалось сохранить в прежнем виде. Снизойдите до того, чтобы принять сопровождение, предоставленное до самого Бо-но Омори. Так как это находится в провинции Суруга, вашей светлости гарантирована мощная поддержка отца и сына Имагава, Нюдо Рёсюна и Казуса-но Сукэ Норитада». Обещания Бэтто сбылись. В скором времени в Бо-но Омори появился Имагава. Численность отрядов нарастала до достойных сёгуна размеров.

Ханван Фудзисава

С этого момента дела Инукакэ Нюдо пошли из рук вон плохо. Причины его успеха лежали на поверхности, но они же послужили источником его краха. Сёгун Ёсимоти оказался слабым, беспутным и болезненно подозрительным человеком, это проявлялось в том, что в боях он стремился ловчить, а также отличался не оправданной ничем жестокостью. Он с самого начала подумал, что его брат Ёсицудзи замешан в восстании Удзинори, и подтверждения его подозрений не заставили себя ждать. Все закончилось тем, что князя поймали, обрезали ему волосы (постригли в священники) и заперли его в Сёкокудзи города Киото. Жители Канто пребывали в большом замешательстве. Преданность вассала своему господину подверглась серьезному испытанию. Притом что он мог догадываться о настроениях и намерениях Мотиудзи, ему виделась возможность выжидательной политики по отношению к себе, зато заговор Удзинори с Ёсицугу служил прямой угрозой его собственному благополучию. В совете незамедлительно составили распоряжение. Суть этого важного документа сводилась к следующему:

«В прошлом месяце отец и сын Син-Мидо Мицутака с бывшим Сицудзи Удзинори Нюдо затеяли государственный мятеж. К ним присоединилось все население Канто. В чем же состоит причина жалобы? Дерево с мощной кроной бросает свою тень на все, но самое важное находится как раз под ним. Такого рода событие у предыдущих поколений считалось делом неслыханным. Теперь следует дать лаконичное распоряжение Сёсё (генералам). Смысл декрета заключается в том, чтобы флаг Востока принудить к повиновению, а его жезл (фу-эцу) ввести в дело. Возможно, никто из мужчин восьми провинций Канто никакой вражды не испытывает. Всем близким родственникам следует безотлагательно уведомить своего господина о жалобах. Мы находимся буквально в состоянии войны. Населению провинций следует подчиниться сёгуну. В народе возник разлад.

Первый день одиннадцатого месяца (20 ноября 1416 года)

Хатакэяма Овари-но Ками Мицуиэ

Кояма Итидзоку-тю

Кавагоэ Харубэ Тайсукэ-доно

Сатакэ Икки Сютю

Тиба Тайкин-но Сукэ-доно».

Письмо обошло все Канто, и кампания Удзинори тут же лишилась поддержки населения. Норимото из Этиго направил отряды самурайских кланов Эдо, Тосима и Никайдо на Мусаси. Удзинори с ближайшими вассалами, при поддержке своего зятя Ивамацу Мотикуни выбил их с территории провинции. Тут речь произнес сам сёгун, и он лишился настоящей силы. Юки всегда тяготели к Мотиудзи, а остальные кланы, принадлежащие Симоцукэ и Хитати, Уцуномии, Нитте, Тибе, Огури, отошли от Удзинори. Начало новой кампании положила армия Этиго. Мотикуни, считавшийся самым тщеславным негодяем, чувствовал, что Нюдо пожинает лавры за его счет. Поэтому он предпринял самостоятельный поход. Вероятно, он выбрал самый удачный курс, так как все закончилось его же капитуляцией и сделкой со своим сюзереном. Удзинори пришлось вернуться в Камакуру крепко побитым в боях, в которых он продемонстрировал полководческое искусство в деле противостояния превосходящему противнику. Победные крики через непродолжительное время послышались у него в тылу. Тогда Норимото выдал распоряжения, касающиеся самураев Канто, чтобы они готовились к наступлению в сторону Камакуры. Тут перепугались представители всех кланов. У всех в сознании засела мысль о том, как составить какую-нибудь жалобу, чтобы оправдать свой мятеж и ответить на вызов канрё. Армия из Мияко под командованием Акамацу Казуса-но Сукэ Ёсинори и Сакю-но Тайи увеличилась до 30 тысяч человек за счет присоединения 10 тысяч рекрутов из Микавы, Тотоми и Сураги под руководством отца и сына Имагава. На второй день двенадцатого месяца (20 декабря) Мотиудзи отбросил все сомнения. При своей репутации распутника, пьяницы и гуляки он всегда проявлял храбрость и упорство характера Асикага, унаследованного от Сэйвы Гэндзи. На седьмой день (25 декабря) он был в Фудзисаве. Здесь ему преградила путь громадная армия из Канто, Осю и Дэвы – численностью 200 тысяч человек, если верить одному из летописцев. Сёгун ехал на коне мимо коленопреклоненных отрядов. Верный Юки Ситиро Удзитомо, теперешние раскаявшиеся Кояма, Сатакэ, Ода, Тиба, Уцуномия, Нитта, Дои, Цутия, Сибусава, Огури и представители остальных кланов приняли участие в этом представлении запоздалого подчинения и верноподданнического приветствия своему владыке – по распоряжению из Киото.

Затем отряды Имагава, Омори и Кацураяма двинулись на штурм города. Серьезное сопротивление они встретили только у Кэхайдзаки. Этот район притонов упорно обороняли самураи под командованием Тюму-но Тайсукэ, а об упорстве сражения последующие поколения узнали после того, как земледельцы на полях здесь во времена эпохи Мэйдзи обнаружили черепа, кости и остатки военного снаряжения. Тем временем Мицутака и Мотинака все еще устраивали пиры и бражничали во дворце, празднование продолжалось с тех пор, как они вошли сюда, выдворив из него Мотиудзи. Как только над зданиями, подожженными наступающими Имагава, поднялся дым, как только со стороны марширующих самураев показались клубы пыли, как только крики достигли Небес и потрясли Землю, когда птица кондзитё (вызывающая землетрясение) захлопала своими тяжелыми крылами над дважды подвергшимся ударам городом, сердца приличных жителей Камакуры, привыкших к таким событиям жизни, замерли вместе с ними. Женщины попадали в обморок, мужчины съежились от страха, девочки закричали, пытаясь скрыться в одеждах своих матерей, а мальчики просто оконфузились, чего им делать не следовало. Однако жители Канто снова воспылали преданностью своему сёгуну, и народ заполонил улицы с приветствием подходящим вооруженным отрядам. Немногие из тех, кто сохранил верность Инукакэ Нюдо, точно так же готовы были умереть на своих путях, причем никакого другого выбора в старой Японии им не досталось. Когда на внешние ворота дворца Окура посыпались удары, Мицутака и Мотинака его уже покинули. Отступление через горы представлялось невозможным, зато они смогли добраться до Юки-но Сита. Здесь к ним присоединился Дзэнсю. Его усадьбу в Инукакэ осадил сам Норизанэ, и из сотни ее защитников ни одного человека в живых не осталось. Они ценой своей жизни обеспечили Нюдо шанс на отступление. Тюму-но Тайсукэ, приходившийся сыном Удзинори, разгромленный под Кэхайдзакой, тоже присоединился к ним. Тем самым все четверо встретились у Акабаси (Красного моста) Хатимангу. Прощаясь навсегда, они сложили перед собой ладони. «Войдя на территорию соседнего монастыря, они зарубили друг друга насмерть. Их жены, родственники и рото числом сорок человек вспороли себе животы. Потомкам своим они оставили пользующиеся дурной славой имена». Так увековечил их летописец. К настоящему времени, можно добавить, такой незрелый вывод в Японии подвергается официальному пересмотру. Несчастный Мотинака оставил предсмертное стихотворение:

Во время цветения показываются многочисленные цветы,

Потом наступает время, когда лепестки опадают. Ло! Гора вишни.

По крайней мере, авторство приписывают ему, и он был слишком молодым человеком, чтобы еще что-то сочинить.[28]

Глава 7

Коварные замыслы Фудзинами

Таким стало скорое и неудачное завершение предприятия, задуманного Удзинори. Уверовав в добросовестно обоснованное видение слабости Ёсимоти, а также опираясь на практически признанные амбиции канрё Камакуры, он открыл движение в пешем порядке, ничуть не сомневаясь в том, что для него сложилась предельно благоприятная ситуация. Влиятельнейшего имени сёгуна было вполне достаточно для того, чтобы сдерживать в то время любые попытки мести со стороны Мотиудзи; однако все дело состояло в причине, по которой на судьбах дома Огури отразились все эти события. Теперь внутреннее управление ближайшим окружением канрё поручили трем мужам: Иссики Сикибу Сёю Акихидэ, Ямане Курандо Удзихару и Огури Хёе-но Дзё Мицусигэ. Среди своих коллег Мицусигэ, как известный сторонник Киото, всегда встречал откровенную или скрытую оппозицию. Поговаривали тем не менее, что сторонники сёгуна пока что предохраняли его и остальных участников движения Инукакэ Нюдо. На данном этапе имя слабого Ёсимоти в нашей легенде практически не упоминается, за исключением примечания о последствиях мятежа для Киото. Как только до столицы дошли известия о том, что Удзинори и его сторонники удостоились смерти, тут же, разумеется, «открылось», что Ёсицугу собирал снова поднять мятеж. Ёсимоти всячески поддерживал актуальность таких «известий». Сёкокудзи немедленно окружили войсками. Потом на строптивого сёгуна объявили охоту, и его наконец-то обнаружили в кинко-ин (зале) этого монастыря. Дальше факты разнятся. Говорилось, будто ему позволили самому свести счеты с жизнью, но опять же существует версия, что по приказу его брата на сёгуна совершили покушение. В любом случае впоследствии Ёсимоти сделал правильную вещь – присвоил ему имя Энсю-Ин (посмертное) по своему собственному усмотрению и отметил еще одного родственника как исчезнувшего бесследно. Ёсицудзи было 25 лет от роду. То есть его можно назвать вполне взрослым человеком для участия в политике Японии (и другого государства), требующего осмотрительности при выборе варианта своего поведения.

В этом отразился один из незначительных парадоксов японского пути ведения дел, когда все делается исключительно официальным путем. Князь умирает. Он что, мертв как дверной гвоздь, образно говоря? Нет, нет: о появлении могилы торжественно объявили. При всей помпе и формуле: существование мертвого тела заключается в его или ее последнем пристанище вне зависимости от расстояния его расположения. При этом принята следующая процедура: официально проводится измерение участка под захоронение, столяр сколачивает ящик, который послужит последним местом успокоения человека. Потом поступает серьезное объявление, а через считаные часы сообщается сам факт кончины. Такой порядок считается крайне редким, когда дело касается великого гражданина Японии. Искажение факта в нашем случае, да и в самой истории похорон или функционирования двора вне зависимости от источника неправды происходит из лучших побуждений, как нас этому упорно учили. Таким образом, все случилось вскоре после подавления восстания Удзинори, когда ханван-дая Сукэсигэ представил его же отец сёгуну Мотиудзи, который милостиво пригласил на аудиенцию, чтобы выслушать отчет о подавлении разбойников в Хитати и Симосе. Князь встретил своего старого приятеля по играм с радостным выражением лица. Опираясь на руки и колени, Сукэсигэ исполнил сюзерену свой доклад как песню. В знак благодарности князь подарил ему тонко украшенный позолотой меч и неопределенные обещания будущего продвижения по службе. Все представители двора улыбнулись и потерли руки; а ведь каждый понимал пустоту всего этого представления за исключением подаренного оружия. Практически все присутствующие рассчитывали на такой исход дела.

Куда более серьезные невзгоды, чем гнев канрё, грозили Сукэсигэ. Когда его отправили в Хитати, наложница Фудзинами очень рассчитывала избавиться от него. Она надеялась, что он сложит голову в неудачной схватке с грабителями или погибнет от лихорадки низменностей Симосы. К ее разочарованию, бои во время недавних массовых волнений велись ради сохранения преемственности в доме Мантё. Когда надежды не сбылись, помыслы наложницы повернулись к прямым средствам уничтожения старшего сына его же отцом. Она следила за появлением любой возможности и боялась пропустить малейший шанс. Наступил 24 год эпохи Оэй (1417), когда исполнилось семь лет с гибели Хацусэ, и по буддийской традиции отмечалась самая важная дата в поминовении усопшего. Сукэсигэ приготовил замысловатый кинноцу (подношение мертвецу). С ним он отправился помолиться у могилы в Бодайсё (семейном святилище) – в монастыре Фудзисава. Со своими подношениями он вошел в апартаменты один, без сопровождения. Маго Горо исполнял официальные обязанности во дворце Окура и поэтому отсутствовал. Появился Фудзинами. Сукэсигэ сказал: «Сегодня, в день смерти матери, Сукэсигэ смиренно приносит подношение кинноцу и разделяет тем самым скорбь своего почитаемого отца. Надеюсь покорнейше, что мое подношение будет благосклонно принято». Фудзинами ответил так: «С уважением принимается от вашей светлости. О-доно обязательно должен принять данное подношение и вкусить его. И да пребудет ваша высокочтимая персона в добром здравии». Так, обменявшись любезностями, они расстались. Фудзинами торжественно положил свое подношение в токоному (нишу).

В положенное время вернулся Мицусигэ, прошел в свои покои, снял свои официальные одежды и надел более простое платье. На глаза ему попался кинноцу от Сукэсигэ. «Ах! Сегодня же семь лет, как отошла хотокэ (душа) Хацусэ». Ему ответила Фудзинами, как раз вошедшая в его апартаменты: «Да, молодой господин сам принес этот дар с искренним желанием, чтобы его отец отведал поминальное угощение». – «Именно это я собираюсь сделать, – произнес Мицусигэ. – Мало кто может похвастаться более заботливым сыном, трепетно соблюдающим ритуал, всегда соблюдающим правила приличия. Ты сама говорила о его привязанности к своему младшему брату Мантё, а также его уважительности и деликатности в общении с тобой». Пожилой человек протянул руку и подхватил один из принесенных сыном пирожков. Фудзинами его остановила: «Минуточку подождите!» – «А в чем дело?» – возмутился Мицусигэ, помахивая пирожком, зажатым между палочками для еды, и поворачиваясь к Фудзинами. Она ответила: «Ия! Прошлой ночью твоя Фудзинами видела неприятный сон, в котором ваша светлость корчились в страданиях». Она умолкла и продолжила свою речь после минутного замешательства: «Мне трудно это говорить, но в моем сне твой сын стоял рядом и улыбался, явно наслаждаясь болью, терзавшей тебя. Фудзинами очень сомневается в безопасности данного подношения. Осмелюсь просить тебя к нему не прикасаться». – «Вздор, – грубо прервал ее Мицусигэ. – Все это – грязные наветы. В твоем женском сознании поселилась какая-то блажь. Я не знаю более преданного мне человека, чем Сукэсигэ, прислушивающийся к каждому моему пожеланию. Что ему пользы от такого дурного поступка?» – «И тем не менее поостерегись», – взмолилась Фудзинами, хватая его за рукав. В этот момент в комнату бочком вбежал маленький спаниель (тин). Собачка заплясала перед Мицусигэ на задних лапах. Сёгун все еще держал в палочках пирожок, его рука свободно свисала сбоку. Подпрыгнув, тин схватил пирожок. Мицусигэ позволил собаке такую вольность и теперь наблюдал, как она проглотила лакомство. Потом он показал на нее, резвящуюся по комнате: «Смотри! Вот наглядное опровержение всех твоих досужих вымыслов». Он едва закончил фразу, как собака начала крутиться от явно мучительной боли. Потом ее глаза вылезли из орбит, а тело застыло. Лапы расползлись в стороны, и собака упала на брюхо. И тут из глотки у нее хлынула кровь. Через несколько мгновений собака сдохла.

Заливаясь слезами, Фудзинами осела на пол. В оцепенении Мицусигэ не мог оторвать глаз от трупа животного. Механически он повторил свою последнюю фразу: «Что ему пользы от такого вот дурного поступка?» Негодование прорвалось в речи Фудзинами: «Что ему пользы? Так вот: он остро реагирует на любое проявление вашей светлостью теплого чувства к моему сыну Мантё. Он боится того, что младший сын завоюет благосклонность его отца и станет наследником нашего дома. Ах! Мой несчастный мальчик! Ему уготована судьба отверженного сына своего отца, попавшего в лапы такого вот неразборчивого в средствах брата! Неудивительно, что Фудзинами старается задобрить злобные выходки этого негодяя своей покорностью». Взгляд Мицусигэ оставался прикованным к мертвому животному, и при этом он внимательно слушал речи Фудзинами. «Что за низкий подлец! Как он решился на попытку убийства своего добрейшего из отцов? Ия! Даже во время острой вражды между Ецу-О и Мэйтоку из Со такой позор нельзя было представить у посторонних людей. Как такое могло случиться в отношениях между родителем и ребенком!» Воздержанный пожилой человек все больше входил в раж. «Хэйта! Хэйта!» – позвал он резко. На громкий крик его светлости тут же прибыл каро, а за ним появился Имаи Айгоси из стражи. Взгляд Айгоси скользнул по трупу собаки, а потом остановился на Фудзинами. Он подготовился выполнить любое распоряжение своего господина. Мицусигэ жестом распорядился убрать собаку и угощение.

Заступничество Танабэ Хэйты

Задыхаясь от гнева, он произнес: «Посмотри, что этот недостойный ребенок и подлый негодяй придумал для человека, подарившего ему жизнь. Во всей Ли-Ки («Книге обрядов») мудреца Морокоси (Китай) не найти ничего похожего на подобную ситуацию. Коси (Конфуций) даже не мог себе представить такого поступка. Но Мицусигэ не такой уж старый, чтобы не покарать по заслугам. Немедленно идите в комнату этого человека!» Он взялся рукой за свое оружие, чтобы обнажить его. Имаи Айгоси рванулся вперед, перехватив эфес и ножны. Он не мог позволить своему господину достать свое оружие по такому поводу. Танабэ Хэйта простерся перед своим владыкой со своей просьбой. «За преданность Вака-доно (молодого господина) вашей светлости старый Хэйта отвечает своим телом и самой жизнью. Прошу почитаемого господина попридержать свою руку в этом деле. Твой Хэйта уверен в том, что все дело прояснит сам молодой господин». У Мицусигэ возникли сомнения. С горечью он произнес: «По данному факту сомнения у меня отсутствуют, Хэйта. Он лично принес кинноцу, сам поместил его в токоному на виду обитателей дома, проходящих мимо. Его интерес лежит на поверхности. Но Мицусигэ попридержит свои руки. Я его поручаю заботе Хэйты. Пусть он им займется. Когда его разыщешь, предоставь ему возможность помолиться. Отруби ему голову и тут же принеси ее мне без промедления. Такими будут распоряжения Мицусигэ». Гневающийся все больше, он покинул комнату.

Танабэ Хэйта задержался на минуту в задумчивости. «Фудзинами-сан знает больше об этом деле, чем кто-либо еще, – горько произнес он. – Распоряжения моего господина – это распоряжения моего господина, и их следует исполнять». Он хлопнул в ладоши. «Принеси сизури (чернильный камень) и дзюдэ (кисточку)», – коротко приказал он пажу. Потом Хэйта сел и что-то долго писал. Сложив и запечатав свиток, он повернулся к ожидавшему Имаи: «Имаи, Вака-доно должен находиться в Югёдэре Фудзисавы. Тебе следует добраться туда первым, иначе распоряжения моего господина исполнит кто-то другой. О-доно никак не успокоится, а молодой господин никакого сопротивления не окажет. Такого развития событий допустить нельзя. Отправляйся в путь незамедлительно и передай это вот письмо молодому господину с советом от Хэйты сразу же уехать к Юки в Симосу. Попроси его об этом со всей убедительностью. Рото пусть сделает то же самое. Хэйта позаботится о его судьбе. Пусть сделает так, и поторопится». Имаи не стал терять попусту времени. В скором времени послышался топот копыт его скакуна, несущегося галопом по дороге на Буцукиридоси, представляющий собой глубокую долину между холмами,[29] ведущую мимо монастыря Даибуцу к Фудзисаве.

Сукэсигэ выслушивает клевету на Фудзинами

Погоняя свою лошадь, он быстро покрыл 5 миль до монастыря. Братья Катаока и Мито-но Катаро отдыхали под деревом итё перед хондо (главным храмом). Одновременно с Имаи они поспешили на гору позади храма. Сукэсигэ молился поодаль от могилы матери. Торжественные подношения закончились. Получив сообщение о прибытии Имаи Айгоси, он поднялся и пошел ему навстречу. Самурай простерся перед Вака-доно в слезах. Сукэсигэ спросил: «Что случилось, Таро?» Имаи поведал ему о большом гневе его отца и совете Танабэ Хэйты немедленно отправиться в бега. Сукэсигэ удивился: «Но почему мой почтенный отец так сильно разгневался? В чем причина?» С сомнением в голосе Имаи рассказал об обвинении в попытке отравления родителя. Сукэсигэ несказанно удивился. Его вина выглядела очевидной для любого человека. Затем он произнес решительным голосом: «Распоряжения О-доно – это распоряжения моего господина, и их необходимо исполнять. К счастью, в нынешнем году Хацусэ возвращается в свое прежнее место проживания. Вместе со своим сыном она должна вернуться в Мэйдо (Аид). Следовательно, распоряжения моего господина не содержат какой-либо обидной несправедливости. Он дарует жизнь и пользуется правом потребовать ее отдать». Усевшись на ступени могилы матери, он развязал свои одежды и вытащил кинжал. Икэно Сёдзи бросился к нему и выхватил поднятое оружие. Казама Дзиро схватил его за другую руку. Тем самым двое крупных мужчин предотвратили его самоубийство. Все вместе самураи простерлись перед ним и стали умолять не принимать поспешных решений. Имаи Айгоси сказал: «Не соизволит ли Вака-доно ознакомиться с письмом го-каро? Хэйта-сан плохого не посоветует; его мнение заслуживает того, чтобы к нему прислушаться». Сукэсигэ постепенно возвращался к спокойным размышлениям. Хэйта настоятельно умолял молодого господина куда-нибудь уехать. Если он позволит себе отчаянные действия в такой сложный момент, то все испортит, а его доброе имя уже не восстановить. Понятно, что все это дело устроила Фудзинами ради благополучия своего Мантё. Его просили скрыться у Юки, а Хэйта обещал позаботиться о том, чтобы старый господин снова прозрел. «К Юки?» – произнес Сукэсигэ с некоторым недоумением. Подобие улыбки появилось на губах Имаи и рото. «Хотелось бы сообщить его высочеству о том, что там живут Танабэ Хэйрокуро и Хэихатиро, ждущие момента, чтобы снова склонить головы перед своим господином». Сукэсигэ глубоко вздохнул и взглянул на сочувствующие лица своих рото. Кое-что не всегда говорится их господину, так как он считался человеком ответственным, и утрата своих двух рото относилась к такой категории. Сукэсигэ пообещал: «К совету Хэйты я прислушаюсь. Имаи, передай ему благодарность Сукэсигэ. К Юки!» Теперь причина, по которой братья Танабэ жили у Юки в Симосе, обрастает отдельной легендой.

Глава 8

Повторный удар Каннон

В начале лета 24 года периода Оэй (1417) количество рото Сукэсигэ сократилось до восьми человек из-за того, что братья Танабэ куда-то удалились. Обитатели ясики Инамарагасаки знали, что старый Танабэ Хэйта очень долго о чем-то расспрашивал О-доно. Подробности их беседы в скором времени вышли наружу из-за шума, возникшего в связи с этим событием, однако других известий об этих двух мужах не поступило, поэтому Мицусигэ и Сукэсигэ пребывали в счастливом неведении об этом мелком эпизоде в жизни обитателей их дома. А дальше произошло следующее. Хэйрокуро с Хэихатиро отправились на побережье Сака-но Сита полюбоваться, как рыбаки вытягивают на сушу свои сети. Свидетелями этих событий они стали, двигались вдоль побережья Маэбама,[30] а их отец с небольшой комиссией посетил Каомёдзи и одну из осё (пребенд). На обратном пути через Заимокузу они пересекли Вакамия-Одзи, представлявшую собой протяженный проспект, ведущий от Хатимангу к морю. В настоящее время здесь образовался небольшой треугольник из этого проспекта, ручейка и Мусаси-одзи (Хасэ-кодзи), а после пересечения Гэба-баси дорога идет к Хасэ Каннон. Этот ценный участок земли всегда давал урожай для удовлетворения первых потребностей человека, а на углу двух проспектов стояла длинная массивная стена. Здесь сегодня продаются пироги, табак, фрукты, а также бумага всех сортов и видов применения. В описываемое время здесь находился магазин сакэ под названием «Юкия», принадлежащий Дэнкуро. Он родился в Юки, и его хорошо знал Танабэ.

Сначала они отвергли его приглашение войти, но под напором подобострастного тэйсю прошли в магазин на несколько минут. Хозяин предложил гостям сакэ. Поводом задержаться послужила рыба, подаренная сэндо из свежего улова. Только что вытащенную из воды эту рыбу можно было выложить на жаровню или использовать для приготовления нарезанной кусочками сасими (есть сырой).[31] Пока готовились блюда, все трое мужчин сидели в тыльной части здания, пили сакэ и любовались прекрасным садом Дэнкуро, выходившим к протекавшему неподалеку ручью. Глаз радовали пионы, а оплетавшая беседку глициния уже выпускала свои длинные грозди пурпурных и белых цветов. Одним словом, для задержки с возвращением можно было привести массу оправданий.

Пока они отдыхали таким вот образом, на постоялый двор забрел одинокий самурай. Внешне он казался огромным, угрюмым, угрожающего вида субъектом. Его нахмуренные брови, большие кривые зубы, неряшливая борода и длинный острый нос выглядели отталкивающе. Подзывая кодзо (полового), он прорычал: «Что сегодня подают из еды в этой убогой харчевне? Пошевеливайся и поищи что-нибудь для меня, я хочу плотно поесть». Кодзо низко поклонился такому надменному гостю. «С трепетом и почтением осмелюсь предложить вашей милости рыбу, приготовленную в соусе (сёю) со скумбрией или тако (кальмаром) в качестве салата. В наличии свежий таи (сазан), готовый для жарки или угри для тушения с рисом и подливы. К тому же предлагаем на выбор лучшие марки сакэ. Не соизволит ли ваша милость ознакомиться с нашим списком блюд?» Этот самурай тут же принял приглашение. Из блюд он ничего не пропустил, так как его аппетит оказался таким же огромным, как и его тело. Он трапезничал и бражничал. Потом снова бражничал. Как раз сакэ особенно пришлось ему по вкусу. Он оправдывал ту истину, что аппетит приходит во время еды. При этом оправдывала себя жажда, приходящая с выпивкой. Этот боров в человеческом обличье проглотил 2 сё (3 кварты) сакэ и только после этого поднялся, чтобы идти дальше. Увидев, что посетитель насытился, бдительный кодзо тактично преградил ему путь и низко поклонился. «Что еще теперь! – произнес детина, ловко изобразив удивление. – Счет вашей милости за вино и угощение. Не соизволит ли ваша милость ознакомиться с содержанием свитка? Понравилось ли вашей милости обслуживание такого скромного человека, как я?» Таким образом, с настойчивостью, присущей его сословию, кодзо перекрывал путь с раскрученным счетом длиной целых 2 ярда (без малого 2 метра). Самураю совершенно определенно не понравилось такое навязчивое обслуживание. Войдя в большой раж, он вытянул длинную ногу и убрал ею счет как причину всего простого для него дела. «Заплатить?» – удивился он. «Разумеется, – подтвердил его догадку кодзо. – За блюда и напитки, заказанные в нашем доме, принято платить. Быть может, ваша милость по ошибке принял «Юкию» за ясики, но у нас обычное ядо (постоялый двор) для платных посетителей». Самурай взревел: «Подлый плут! Ты осмеливаешься еще дерзить! Платить! По всему видно, что ты новичок в городе Камакуре. Никогда еще Судзуки Горо, сам Ко-Тэнгу,[32] не платил по счетам, а тем более в таком грязном захудалом трактире. Покровительство такого рода заведениям оказывают кэраи почтенного Иссики-доно. Убирайся прочь с моего пути, а то крепко пожалеешь». Наш кодзо упорно стоял на своем. «Наш дом существует для путников. Мы не имеем никаких дел с тэнгу. Ваша милость ели и пили без ограничений. Теперь прошу вас расплатиться по счету». Самурай только глубоко выдохнул: «Ах!» Потом сграбастал кодзо за шею и душил его до тех пор, пока глаза несчастного не вылезли из орбит. С грубым смехом он отбросил тело в дальний угол комнаты и собрался продолжить путь. Но мальчишка оказался живучим и упрямым. Вскочив и пылая праведным гневом, он поднял длинный шест и снова преградил путь самураю. Обливаясь слезами, он выпалил: «Китиро тоже кое-что соображает в противоборстве. Берегись, Тэнгу!» Но он совсем не походил на настоящего бойца. Его палка метнулась в сторону. Здоровяк бросил его на землю и сел сверху. Переломив шест, он продолжил наносить звонкие удары.

На крики избиваемого появился Дэнкуро. Братья Танабэ стояли у входа в апартаменты, наблюдая за происходящим. Дэнкуро простерся на полу. «Вашу милость все хорошо знают. Прошу вас простить мальчишку, ведь он пришел из Симосы совсем недавно, поэтому не знает нашего города и его клиентов. Так случилось, что ему пришлось вас обслуживать. На самом деле он совсем не виноват в нанесенном оскорблении». Объяснения Дэнкуро только подогрели ярость Судзуки Горо. «Идза! Тогда ему следует преподать первый урок по изучению нравов нашего города. А ты попридержи свой язык, а то получишь точно такую же трепку». Он поднял свою палку. Дэнкуро подался вперед и осмелился дотронуться до руки здоровяка с новым миролюбивым обращением. Самура тотчас со всей силы нанес удар кулаком в лицо содержателя постоялого двора, и тот покатился в дальний угол комнаты. С чувством большого отвращения к самураю Хэйроку вышел вперед, его примеру последовал Хэихатиро. Хэйроку сказал: «Такое поведение считается неподобающим для самурая, хотя что еще можно ждать от кэраи на службе Иссики? Именно они обманывают и задирают лавочников своего города, чем позорят людей нашей касты. Ты тут наелся, насытился и напился до рези в брюхе. Заплати положенные деньги и проваливай. Будь уверен: больше тебя никто обслуживать не будет». – «Не лезь не в свое дело! – прокричал Горо. – Негоже самураю в споре вставать на сторону торгаша, особенно тому, кто не пользуется покровительством его дома. Пусть они обращаются за справедливостью к Юки-доно. Ты что, тоже хочешь отведать тумаков Тэнгу?» – «Задача самурая в том и состоит, чтобы защищать слабых, – сказал Хэйроку. – Мы поступаем правильно, пресекая попытку доведения тобой таких неблаговидных поступков до последнего предела. Ты забываешься. Соизволь извиниться перед юношей и заплатить хозяину за гостеприимство. Так будет правильно и справедливо». – «Покорнейше благодарю за такой совет. Соизвольте принять мои почтительные заверения в симпатии». Сжав кулак, Судзуки Горо пытался нанести Хэйроку мощнейший удар. Тот увернулся. Зато его нога с глухим звуком ударила в корпус здоровяка Горо. А его кулак пришелся Горо как раз между глаз. Наш скандалист вылетел во двор и угодил на кучу земли. Головой он хрустко встретился с каменным срубом колодца. Хэихатиро прыгнул на него и прижал к земле. Подошел Хэйроку и встал над ними. Хэихатиро сказал: «Идэйа! Брат, а ты ведь крепко его приложил! Ой! Ой! Смотри, похоже, здоровяк помирает!» У Судзуки Горо началась кровавая рвота. Глаза закатились, и видными остались одни только белки. Потом он как-то беспомощно уронил голову набок, хрипло выдохнул и умер. Хэйрокуро почувствовал большое отвращение: «Жид коватым на поверку оказался наш тэнгу! И что теперь будем делать?» – «Выброси этот случай из головы. Я сам займусь улаживанием этого происшествия и доложу о нем своему господину. А пока подождем реакции. Тебе же, Хэихатиро, стоит просто помолчать. Дэнкуро никому ничего не расскажет, и никто никогда не узнает о том, что ты здесь побывал. Будем считать, что ты ни при чем». – «Нет, брат, – возразил Хэихатиро, – ты из нас старший. Это мне положено занять твое место и взять на себя ответственность за случившееся. Разреши мне так все и сделать». Но Хэйрокуро проявил твердость: «Ссору в таверне устроил я. Более того, этот здоровяк совершенно определенно переел. Всему причиной можно назвать внезапную смерть. Так что ни о чем не беспокойся». Дэнкуро робко дотронулся до его руки. Когда они повернулись к нему, то обнаружили на его лице явную человеческую тревогу. Но он был расчетливым и собранным мужчиной. Того требовало его предприятие. Он сказал: «Вы так давно не были в Хитати, благородные судари, что Камакура для вас покажется совершенно незнакомым городом. Просто так это дело замять не получится. Ко-Тэнгу считался главным любимчиком Иссики Акихидэ, правой его рукой и поставщиком слухов, именно он передавал своему господину все сплетни, подслушанные в винных лавках. На протяжении без малого трех лет он собирал свою дань, которой обложил лавочников нашего го рода. Если ваш Дэнкуро видел его у входа, то считал своим долгом обслужить здоровяка лично, накормить его до отвала, а также поведать ему на посошок забавную сплетню. Так что теперь всем нам нужно бежать куда угодно без оглядки, причем поторопиться с этим делом. Мне надо только лишь запереть магазин. В наши неспокойные времена подобное происходит каждый день. Уверяю вас в том, что Дэнкуро знает все входы и выходы в ясики Иссики. Юки-доно по этому поводу не пошевелит даже пальцем, зато всем неприятным делом придется заниматься вашему господину. Иссики Акихидэ не поленится сдвинуть небо и землю ради отмщения за своего любимого рото. Но все образуется. В Юки все прекрасно знают Дэнкуро. То, что мой уважаемый господин не решится сделать в Камакуре, он сделает в городе Юки. Жить там можно совершенно спокойно».

Дэнкуро говорил настолько искренне, а его совет казался таким разумным, что с ним нельзя было не согласиться. С наступлением ночи магазин заперли. Позвали соседа и показали ему тело Судзуки Горо, чтобы он доложил о нем кому надо. Дальше братья Танабэ с Дэнкуро и кодзо в качестве провожатых добрались до Юки в Симосу. Винная лавка здесь стояла открытой. Хэйроку и Хэихатиро подвязали свои косички и переоделись в платье банто (слуги), в которых они ничем не отличались от настоящих слуг. Однако вид у этой парочки половых оставался уж очень надменным. Но если этот лабаз что-то потерял в одном каком-то смысле, зато совершенно определенно приобрел в другом. Вино подавали доброкачественное и дешевое, обслуживание осуществлялось честно и быстро, к тому же никакого надувательства перебравших посетителей половые не позволяли. Клиент поэтому шел самый заслуженный и вполне платежеспособный. Когда это заведение только открыли, оно пользовалось репутацией прибежища для лоботрясов и бездельников. Нынешние посетители города Юки знакомятся с тихим провинциальным городком, представляющим весьма небольшой интерес даже для странствующих банто. Во времена Юки и Коямы то был по-своему выдающийся город, расположенный севернее Камакуры. Эдо как деревушка рыбаков в болотах Сумидагавы тогда еще не привлекла внимания Оты Докана. Прошло больше тридцати лет, прежде чем он позаботился о строительстве замка на холме за этой деревней. Однако Юки считался местом и даже центром всей вялой торговли того времени, а с Осю и Дэвой он приобретал общегосударственное значение, так как купцы золотом и мехами доходили даже до Киото. Поэтому в Юки приходили многочисленные путники из других областей страны. Когда открылось это питейное заведение, представители малосимпатичной части этого мира в лице взломщиков дверей и просто бродяг подумали, что хоть на время им удастся бесплатно попить вина и попользоваться женщинами. Итак, сначала как раз они устроили нашествие на сакэя Дэнкуро. Шумно и беззаботно они требовали закуски и бражничали. Обслуживали их без особой радости. Гуляки ощущали некоторую оторопь при виде того, как четко и энергично двигались банто хозяина Дэнкуро. Потом Хэйроку принес им счет. Самый дерзкий из них попытался возражать: «Идза! Отстать от нас ботян (парнишка). Сегодня мы пришли совсем без денег Ототои аиде».[33] – «Кто у нас питается и пьет, платит – так или иначе». Такой ответ дал наглецу Хэйроку. Так как платить никто не собирался, он продолжил трясти любителя дармовщины так, что тот едва не лишился рассудка. Потом, поставив его на голову, он передал бедолагу Хэихатиро для продолжения начатой процедуры, а сам собрался повторить экзекуцию над следующим посетителем заведения. Гуляки впопыхах умудрились собрать причитающуюся с них сумму. Больше дом Дэнкуро такой чести никогда не удостаивался. Говорят, что после данного воспитательного мероприятия среди посетителей заведения широко распространилось мнение о нем как о самом достойном учреждении общественного питания. После проявленного ими хладнокровия и достоинства банто хозяина Дэнкуро приобрели репутацию исключительно надежных молодых людей. Да еще к тому же они постоянно занимались фехтованием в подсобной части своего постоялого двора, и многочисленные горожане собирались полюбоваться на их представление. Молодежь приходила поглазеть на них как на своих предводителей и заступников от грубиянов. Все стали называть их сэнсэями (учителями). Те, кто постарше, могли всегда рассчитывать на их сопровождение в том случае, когда они задерживались за застольем, и им приходилось возвращаться домой под покровом темноты ночи.

Именно по этой причине Танабэ Хэйта посоветовал своему молодому господину поселок Юки в качестве места для проживания. Юки Удзитомо был всего лишь на несколько лет старше Сукэсигэ. Он никогда не поверил бы в злые слухи, распространяемые о его приятеле. Живя здесь, Сукэсигэ мог поддерживать постоянную связь с Камакурой и узнавать обо всех событиях, происходящих там. О поездке туда он практически не помышлял. Однако именно во время такой поездки Сукэсигэ впервые познакомился с человеком, впоследствии сыгравшим такую заметную роль в его жизни. Господин с самураями совсем не всегда вместе отправлялись на такие развлекательные вылазки в город Юки. Обычно Сукэсигэ отправлял их вперед мелкими группами по два или три человека, чтобы они встречали и информировали его о ситуации на местах, когда он проезжал ту или иную деревню. Однажды он погонял коня по равнине Мусаси. В тот день он рассчитывал изменить путь и передохнуть в Хираи на территории Коцукэ. Вопреки своим планам и намерениям он заблудился, причем ориентироваться ему приходилось на горные кряжи и пользоваться сетью троп в надежде доехать до деревни, в которой он никогда не бывал. В те дни о Мусасино сложили такие вот стихи:

Поросшая вереском местность Мусаси, наводненная лунным светом;

Местность без единого холма, трава редкая, но все-таки попадается.

А местный летописец поправил их так:

Поросшая вереском местность Мусаси, наводненная лунным светом;

Местность без единого холма, безжизненная, но вот крыши домов.

Здесь упоминается знаменитый город Эдо – гораздо позже названный Токио. Сукэсигэ той ночью планировал встретиться с Мито-но Катаро и братьями Казама в деревне Ёцуя, или Четыре Дома, название которой наглядно характеризует населенные пункты этого заболоченного места. Весь день он ничего не ел, его лошади тоже ничего не перепало, кроме пресной бамбуковой соломы, завядшей на зимнем холоде. Лошадь споткнулась, и наш князь, пребывавший в обморочном состоянии от голода и жажды, вылетев из седла, простерся по земле. И тут произошло чудо: там, куда ударился он локтем, из земли ударил ключ. По крайней мере, именно так по традиции объясняется его наличие в этом месте. Как только Сукэсигэ утолил жажду, тут же по болоту пришел бодрый жрец, выглядящий пожилым уже человеком, с сопровождающим его послушником. Увидев князя в обморочном состоянии, он тут же достал свою котомку и еду. Знакомого с болотом лучше, чем Сукэсигэ, его деси отправили в ближайший сельский дом сообщить о неудачном падении. Здесь же набрали пук сена для животного, и жрец настоял на пополнении дорожной сумки князя едой из его собственной котомки. Жрец сказал: «Для того, кто следует путем Будды, дорога всякая жизнь». Когда Сукэсигэ самыми искренними словами поблагодарил его и выразил удивление тем, что тот находится в таком безлюдном месте, расположенном далеко от храма и монастыря, жрец улыбнулся. «Совсем не так уж и далеко от храма и монастыря, ведь вся Япония представляет собой церковный приход. Вашего смиренного жреца зовут Югё Дзёа, а его задача состоит в оказании помощи людям, попавшим в беду и встретившимся на моем пути, в спасении тех, для кого эта жизнь висит на волоске. Он в этом не видит ни заботы, ни радости, он не чувствует ни симпатии, ни антипатии. Для меня все это – обязанность: оказывать помощь покалеченным и несчастным, хотят они того или нет, но главное в моем деле заключается в следовании принципу. А вы, милостивый государь, соблаговолите назначить Дзёа доброе имя и пристанище». Почтительно поклонившись, Сукэсигэ отвечал так: «Что же касается моей скромной персоны, то я – выходец из провинции Хитати, зовут меня Кодзиро Сукэсигэ, мой отец – ханван Огури Хёэ-но Дзё Мицусигэ». Жрец от удивления поднял руку: «Наше знакомство без всякого преувеличения можно назвать событием знаменательным! Теперь о Дзёа можно позабыть. Ваш жрец Будды покинул этот мир, и у него не осталось родителей, брата или племянника. Но в светской жизни Дзёа числился младшим братом Мицусигэ, а звали его Сакон Митинобу. При достижении им ранней зрелости он отказался от оружия войны, взял на вооружение учение Будды и пошел его путем. Ваше знакомство на самом деле заслуживает того, чтобы назвать его знаменательным. Совершенно очевидно, пути вашей жизни сошлись в силу некоторой кармы». Вежливо попрощавшись и раскланявшись, жрец и самурай расстались. Получив рекомендации относительно продолжения пути, Сукэсигэ пришел в Ёцуя-мура, где его встретили заждавшиеся рото.

В Дайгёдзи неподалеку от Оямы эти рото собрались для того, чтобы одновременно вступить в город Юки, теперь уже находящийся совсем рядом. Так случилось, что в тот день отребье Юки страдало от жажды, чувствовало большое недовольство жизнью, а также всячески его проявляло в соответствии со своим положением в обществе. Один из новообращенных с какой-то стати вообразил, будто в «Юкии» можно подкрепиться. Этот человек поселил в них решительность. Один из бездельников предположил так: «Таробэ предпочитает пить стоя, но не на голове. У Хэйроку-сан очень крепкая рука». Второй добавил: «А наш Кэндзиро не любит себя чувствовать игральной костью в ящике, встряхиваемом сначала Хэйхатиро-сан». Третий продолжил мысль: «Отсюда начинается вся игра. Быть может, она послужит платой сбора за вход чужака в Юки». Девять мужчин в надвинутых на глаза соломенных шляпах пришли по узкой дороге, служившей шоссе, ведущим к этому крупному городу. «Легкая добыча!» – решили единогласно участники шайки отребья и двинулись наперерез новоприбывшим путникам, рассчитывая их остановить. «Ты думай, что делаешь», – предупредил Икэно Сёдзи, когда один из разбойников попытался столкнуть его с дороги на рисовое поле. «Не маши своим посохом», – отреагировал Казама Хатиро на попытку еще одного из них ударить его по голове. Отребье подняло крик: «Что это за наглецы собрались пройти туда, где их не ждут. Да тут каждый пришлый болван думает, будто город Юки – это вам общественный выгон, где можно найти пропитание на жизнь. Гоните их прочь, или пусть заплатят положенную дань за вход». Так началось состязание с попытками столкнуть с дороги и потолкаться на ней, причем самураи защищались от черни без особого труда. Сукэсигэ попросил: «Будьте с ними понежнее. Не следует брать город с боем, если сражения можно избежать». Он едва произнес эту фразу, как ему и его спутникам навязали серьезную драку. Один из нападавших размахнулся, чтобы ударить Мито-но Катаро, который казался самым тщедушным по комплекции из группы путников. Котаро тут же приложил его прямо промеж глаз. Падая на спину, тот своим посохом ударил Казаму Дзиро по голове. Дзиро не мешкая схватил этого грабителя за шкирку и швырнул его в сырую грязь находящегося рядом рисового поля. Затем в драку вступили остальные представители отребья. Все закончилось совсем скоро. Исход драки определился, и наступил покой. Сукэсигэ и его рото с веселым смехом продолжили свой путь в сторону города. Тем временем к Танабэ поспешал самозваный вестник зла. «Сэнсэй! Сэнсэй! В наш город вторгаются чужаки. Народ в страхе разбегается, карабкается на крыши домов и запирает двери. Помоги нам, сэнсэй! Помоги нам!» Хэйроку высказал свои подозрения: «Что-то у нас не так. Нашим горожанам надо бы помочь, брат». Разобрав увесистые дубины, они продолжили путь, толпа уважительно расступалась перед ними. Перед путниками открылось пространство, и здесь кёдай Танабэ неожиданно увидел своего господина. «Так, – произнес Хэйроку, – складывается фактическое положение дел (тайхен), брат! Нам только остается попросить прощения у нашего господина за все произошедшее». Распростершись лицом на руки, они обратились к Вака-доно: «Молим простить нас за дерзость и непочтение к вашей светлости, проявленные, когда мы входили в Юки. Мы, глупцы, даже не подозревали о пребывании здесь вашей светлости. Мы рассчитывали на то, что вы находитесь в городе Камакуре». Тем временем народ в толпе ждал, когда его противники разойдутся по одному. Среди жителей города поселились удивление и замешательство: «Сильный человек стремится к сильному человеку, а слабак никогда не найдет себе защитника». Совершенно определенно, в данном случае все выглядело совсем по-другому. Хэйрокуро хмуро сказал: «Немедленно повинитесь перед нашим господином, иначе все ждите наказания. Такого неуважительного приветствия терпеть нельзя». – «Ах! Это же их господин! Приносим свои извинения и выражаем свое почтение господину нашего обожаемого сэнсэя»; после этого толпа горожан почтительно начала расходиться по своим домам. В народе пошли разговоры о чудесном открытии того, что банто Дэнкуро оказался самураем, впрочем, как все и подозревали. Теперь Сукэсигэ перестал смеяться и с его лица пропала улыбка, так как он начал обсуждение по поводу предвзятого отношения к О-доно и его трудностей, а также гнусного обвинения, выдвинутого против его сына. «Увы! Следует признать, что дело дрянь, – констатировал Хэйрокуро. – Зато здесь у вас, ваше сиятельство, спокойно и можно легко поддерживать связь с Камакурой. Наш отец готов пойти на все, чтобы открыть глаза О-доно на правду. Только вот нам ничего не остается, кроме как ждать развития событий». Таким образом, в 25 году периода Оэй (1418) Сукэсигэ со своими рото поселился в городе Юки, где ему пришлось ждать, когда снова прозреет его отец, а также когда он избавится от своего предвзятого отношения к сыну.

Прием в городе Юки

Прошли годы, причем годы весьма неблагоприятные для Мицусигэ, отсиживавшегося в Камакуре. Сёгуну Ёсимоти в нашей легенде отводится совсем незначительная роль, но со своим характером этот человек оказал громадное влияние на судьбу Мицусигэ и остальных участников мятежа во главе с Удзинори. Приведем пример из жизни обитателей двора в Киото. На протяжении девятого месяца 27 года периода Оэй (октября 1420 года) наш Дайдзю (Великая тройка = Ёсимоти) необычно крепко занедужил. В наши дни ему прописали бы курс «водных процедур» с пахнущими отвратно солями. В его же времена и в его случае соли не использовали, а призывали духов для лечения подобного подобным. Итак, на пятнадцатый день (22 октября) жрецы Урабэ-но Канэнобу и Синто провели специальную службу во дворце перед специальным алтарем, подобающим образом устроенным и украшенным перед изваянием Семи Будд Якуси Сэйзу. Перед алтарем из сандалового дерева в самой искусной манере расставили жреческую мебель, чаши, цветы диковинной формы, зеркала, флаги и т. п. Курильницы благовоний украсили изображениями птиц, воробьев, черепах и других зверей (за исключением кошек), при этом в них сжигали без ограничений дорогостоящие и редкие ароматические составы. Намечалось помолиться семи Нёраи, а также кугэ и букэ, наряженным в белые хитатарэ (одежды) и выстроенным в длинные коленопреклоненные шеренги, помолиться богам за дарование их господину здоровой головы и печени. Уважительно Канэнобу взывал к Семи Буддам Сингона. Стояла совершенно тихая, безветренная погода, однако флаги развевались и хлопали, как на сильном ветру. К ноздрям поднимался дым; мимолетное благоухание заметили все присутствовавшие люди. Потом Оммиё Хакасэ (профессор астрологии) Садамунэ в обморочном состоянии как-то неловко споткнулся. Его неудачному примеру последовали здесь же Сирохаси Дайнагон Канэнобу Кё, Урамацу Санги Ёсисукэ, Хино Санги Аримацу, Касюдзи Сатюбэн Цунэоки и врач-целитель Мия Ути-но Сёсукэ Котэн. Теперь здесь находятся как минимум три посвященных советника дворца (Санги и Дайнагон), способные уклониться от этого представления сёгуна под предлогом того, что они задыхаются, страдают головокружением и готовы упасть в обморок. Среди букэ и кугэ возникло большое смятение и страх. Лишившихся чувств участников вынесли наружу, а по залу, подвергшемуся очищению Канэнобу, разнесли тонизирующие средства, чтобы побороть проявления зла, как он сказал, поразившие участников моления. После этого никто не осмелился проявить свою слабину. Императорского лекаря Тэняку-но Ками Садамунэ арестовали и подвергли пытке, чтобы избавить его от поразившего недуга. В конечном счете под длительным воздействием такого эффективного средства он признал свои прегрешения. Предсказание (урабэ) получило подтверждение, а нашего лекаря сослали в Сануки. Остальных грешников выявить оказалось проще. С позором их поручили заботам Кампаку Мицунори K°, и на долгое время им запретили появляться при дворе, но все-таки разрешили жить в Киото. Тем временем Канэнобу молился и плясал на протяжении пяти дней; сёгун Ёсимоти воздерживался от крепких напитков; от головной боли удалось избавиться. Велико было милосердие богов!

Таким был человек, к помощи которого пришлось обратиться Мицусигэ. Между тем трудности для него возникали из-за вздорного языка и происков Фудзинами. Сукэсигэ все еще оставался живым. Прошло несколько месяцев, и она узнала, что он находится в Хитати. Никакой пользы от преследования его О-доно не видел. На самом деле к ней теперь относились с недоверием; однако в конечном-то счете она все-таки родила Мантё. Фудзинами решила усилить свое влияние при дворе. Вызвав к себе одного Кадзигути Дзиро, служившего начальником сэндо (лодочников) дома Огури, числившегося ее собственным родственником и считавшегося глуповатым болтливым стариком, она начала рассказывать ему сказки о поведении Сукэсигэ. С группой разбойников он нашел прибежище в Хитати, и люди такого сорта тянулись к нему, как к своему по нравственным стандартам человеку. Говорили, что на самом деле он нацеливался на свержение самого князя, претендовал на второе место при дворе и собирался сменить Майру Масакадо на его посту, да к тому же с его неукротимой яростью и спесью он бы не постеснялся напасть на своего сюзерена, которому по этой причине постоянно угрожала опасность. Этот старый глупец вполне оправдал ее ожидания. Все ее сказки очень скоро стали предметом обсуждения во всех парикмахерских и купальнях Камакуры, кэраи Иссики радостно принес эти выдумки своему господину Акихидэ. Можно предположить, что их только он и ждал. Акихидэ занялся сбором таких рассказов, и скоро тонко сработанной лжи накопилось достаточно много. Потом он отправился во дворец, чтобы представить всеобъемлющий отчет князю Мотиудзи. Причем добавлять от себя ему не пришлось, так как с таким обилием слухов в этом не виделось ни малейшей необходимости и могло бы выглядеть как-то совсем бестактно. Тем более что его коллеги советники, разумеется, сами были в курсе тех же разговоров в городе. Иссики сказал: «Сын не позволит себе таких действий без согласия и поддержки своего отца. Этот непонятный спор, причин которого никто не знает, выглядит просто отговоркой». Мотиудзи приказал привести к нему старого даймё. Зная о предубеждении Иссики, он не слишком поверил во все эти рассказы, но они послужили причиной усиления его гнева и веры в успех намеченного дела. Он сказал: «Ты, его отец, безусловно, не можешь ничего не знать. Верится в это с трудом. Все дело в разговорах, занимающих жителей города. В чем якобы состоит различие между Сукэсигэ и тобой?» Ответ Мицусигэ прозвучал незатейливо. Его собственная укрепляющаяся уверенность в том, что его обманули, не позволяла ему справедливости ради упоминание истинной причины. Его отставку сформулировали совсем коротко. Теперь ему грозило бесчестье.

Он покинул дворец огорченным и в глубокой задумчивости. «Причиной всех наших бед следует считать злой язык Фудзинами. Настолько сильно она на самом деле ненавидит Сукэсигэ, да к тому же не понимает скрытых настроений, влияющих на положение дел во дворце. Женщина своим языком разрушила все». Складывалась серьезная ситуация. Но с тех пор как сёгун снизошел до Сатакэ Хикигаяцу, прошло уже несколько дней. После битвы, проигранной вождями того клана, все вспороли свои животы, а их самураев разогнали кого куда. Просто Мотиудзи сводил счеты с наиболее заметными строптивцами, замешанными в деле Удзинори. «Ах! Вот если бы Сукэсигэ находился под рукой, чтобы заняться всеми этими проблемами!» Его рассудок уже давно освободился от заблуждений. Теперь он это признал и поэтому обратился к своему родному сыну за поддержкой. На самом деле Сукэсигэ потом поскакал во весь опор к городу Камакуре по вызову старого Хэйты, которому очень не нравилась сложность развивавшихся отношений. Несколько дней спустя сёгун Мотиудзи замкнул кольцо окружения. Теперь он находился в готовности предпринять активные действия против этого старого изменника Мицусигэ. «Раз уж он так любит Киото, пусть он туда вернется и там сложит свою голову. Но он должен поделиться своими пристрастиями с нашим советом». Последнюю сцену действия подготовили со всей тщательностью. Обсуждение открыли по поводу отношений с самим сёгуном. Князь Мотиудзи храбро разнес в пух и прах Ёсимоти – самого «Кубо Сама»! Именно он стоял у истока мятежа под руководством Удзинори. Именно он постоянно настраивал Канто против своего господина. В первый месяц (23 января – 22 февраля 1422 года) текущего года он демонстративно посетил своего брата Гиэна, возглавлявшего секту Тэндай на Хиэйсане, и жрецов, обитающих на этой горе. Он грозил уйти в отставку, а также назначить вместо себя вечно пьяного и ни на что не годного сыта Ёсиказу. Это грозило позором и сокращением богатства правящего клана. Заниматься его судьбой не имели права ни жрец, ни горький пьяница. Надо было собирать вооруженные отряды Канто и незамедлительно выступать в поход на Киото.

Мицусигэ в приготовленную для него ловушку не пошел. Он ее сразу же заметил, так как князь слишком уж горячился. Старик последний раз выразил свое уважительное недовольство юному господину, которого вел по жизни на протяжении многих лет, то есть с тех пор, как при Каннон-до князь Мицусигэ за храбрость взял его к себе в свиту. Он сказал: «Наш сюзерен пользуется толковыми советами, но это дело представляется совсем не простым. Если сёгунат узурпируют силой вместо того, чтобы шестьдесят шесть провинций объединить под одним руководством, для раскола страны появится сразу две предпосылки. Кусуноки со своими сторонниками, или Южный двор, все еще повсеместно располагали влиянием и корнями. С расколом клана Асикага у них появляется шанс. Ветер, сдувая локон волос, обнажает лежащую под ним разверстую рану. Всем известна слава вашей светлости. Но только лишь корыстолюбивый человек посоветовал бы своему сюзерену совершить такой поступок». Он щедро перемежал свою речь ссылками на прецеденты и цитатами из легенд Китая. Тем самым он представил свою позицию предельно ясной для всех присутствовавших. Когда он закончил свое выступление, Мотиудзи снял этот вопрос с повестки дня и отпустил совет. После этого он устроил аудиенцию ожидавшим ее Иссики Акихидэ и Ямане Удзихару. Иссики сказал начистоту: «Огури-доно считается коварным старым предателем. Этот человек постоянно отправляет в Киото сообщения о наших внутренних делах. Там находится его сюзерен, а за нашим господином он просто шпионит. Этот человек представляется настолько таинственным, что вашей светлости доступна информация о нем только по тем его мерам, которые он принимает в интересах Киото». Ямана высказался приблизительно в том же самом ключе. Но он явно уступал по храбрости Иссики с точки зрения лукавства и злословия. Зато Мотиудзи смог принять окончательное решение. «Эти Юки обязательно будут что-то предпринимать. В этом сомневаться не приходится. Пусть Минонои с Никайдо незамедлительно нападут на ясики Инамурагасаки, при этом предателя Мицусигэ следует убить. Его голову надо привезти сюда на всеобщее обозрение. Когда справимся с отцом, то до головы его сына добраться будет несложно. Отправьте курьера в провинцию Хитати с таким вот распоряжением».

Кода Мицусигэ вошел в свою ясики, к нему явился старина Танабэ Хэйта. Пожилой каро распростерся перед своим господином. В изумлении Мицусигэ узнал, что Сукэсигэ ждет снаружи, да еще с петицией по поводу предоставления ему права увидеть его. «Вака-доно, – сказал Хэйта, – прибыл без свиты. Его рото остались в Гокуракудзи». Удивленный и тронутый Мицусигэ распорядился, чтобы гостя впустили тотчас же. Сукэсигэ вошел и простерся перед своим господином и одновременно отцом. «Покорно ваш Сукэсигэ вверяет свою судьбу на милость вашей светлости. Он совсем не хочет жить, зная о немилости к себе со стороны собственного отца. Невиновен он при всех возможных обидах, но все-таки оскорбительно жить против воли отца. Прошу выразить вашу волю лично, и ваш Сукэсигэ подчинится ей, с радостью отдав свою жизнь». – «Давно, любимый сын, – ответил Мицусигэ, – все подозрения по поводу неблаговидных поступков развеял наш верный Хэйта. Все грехи свершались в самом доме. – Он обнял сына и поцеловал. – Мой любимый сын!» Старик зарыдал. Прижавшись друг к другу, они долго хранили молчание. Сукэсигэ очнулся с горящими глазами: «Нельзя оставаться такими расслабленными и беспечными! Хэйта послал недобрые известия к Юки. Вашей светлости грозит опасность. Вопрос жизни и смерти! Дело касается схватки его господина с этими мошенниками и клеветниками». Мицусигэ заметил: «Да, такой удар долго удерживать не получится. А как его отразить?» Он рассказал Сукэсигэ все, что знал о последнем заседании совета и об откровенной неприязни его господина. «Через несколько дней после того, как Сатакэ заплатил за их проступок…» Он замолк, так как вошел старый Хэйта, который почтительно передал ему стрелу. К ней кто-то привязал послание. Хэйта сказал: «Мужчина, проходивший с внешней стороны стены, вогнал эту стрелу в столб наших внешних ворот. Соизволит ли мой господин дать свои распоряжения по этому поводу?» Мицусигэ открыл послание. В нем говорилось следующее: «Огури-доно, нижайше прошу принять мое предупреждение: на зорьке Юки, Момонои и Никайдо выйдут на рубеж перехода в наступление на вас».

Не произнеся ни слова, Мицусигэ передал послание Сукэсигэ. Оба посмотрели на Хэйту. Потом заговорил Мицусигэ: «Наступил момент проявить мужество. Тебе, Сукэсигэ, отводится роль кайсяку (помощник при совершении обряда сэппуку (харакири). Кайсяку должен был в определенный момент отрубить голову совершающего самоубийство, чтобы предотвратить предсмертную агонию. – Пер.). Вслед за мной ты, Мицусигэ, должен вспороть себе живот. И последовать за мной в Мэйдо». Сукэсигэ поклоном подтвердил свою готовность следовать приказу своего господина и отца. Тут в разговор вмешался Хэйта: «Нижайше прошу вас, почитаемый господин, выслушать слова старого Хэйты. Мы ведь вместе состарились, и ваша светлость знает, что Хэйта никогда не одобрит трусливого образа действий. А сведение счетов с жизнью молодого господина в любом случае будет означать гибель вашего дома. На самом деле все это будет выглядеть, как говорят, будто сдох пес (бессмысленно). Япония в наши дни переживает слишком большие проблемы, чтобы считать такой путь благоразумным. Положение вашей светлости совсем даже не такое уж отчаянное. Деревня Огури принадлежит Синано-но Куни, а они числятся прямыми вассалами сёгуна. Родившийся вассалом человек остается им до конца своих дней. Таким считался закон, установленный самим великим Ёримото; и суровым было наказание для Обы Кагэсики за его неповиновение. Сначала прошу вас посмотреть, какой курс изберут в Киото. Замок Огури считается вполне надежным. Сам господин Уцуномия Мотицуна, представлявший угрозу, призван в союзники. Пусть незамедлительно передадут приказ Кадзигути. Нижайше предлагаю моему господину воспользоваться лодкой до Эдогути, а оттуда отправиться до замка Огури. Обороной ясики пусть займутся Вака-доно с Хэйтой и своими рото. Мы готовы умереть в бою, если этого потребуется, но Вака-доно должен незаметно проскочить через отряды врага и привести вашу светлость в Огури». – «Хэйта, в твоих советах всегда содержится большой смысл. Так и поступим. Сукэсигэ, выполни все то, что он нам посоветовал. Хэйта – человек пожилой и опытный. Дождемся распоряжений из Киото. Таким будет решение Мицусигэ». Этот старый воин уже готов был ринуться в бой. С наступлением ночной темноты он, женщины дома и кое-кто из самураев, служивших стражами, отправились в путь к Эдогути, находившемуся на Сумидагаве.

Танабэ Хэитаю, служивший каро при Огури, с подготовкой к внезапному нападению тянуть не стал. В разных частях здания поместили охапки сена и соломы, смоченных в горючем масле. Этой ценной жидкости не жалели, и ее лили как простую воду. Потом дождались захода солнца. В скором времени появился противник. Перед строем вперед выступили Момонои. За ними выстроились Никайдо. Арьергард состоял из представителей клана Юки. Послышался мощный боевой клич, на который яростно откликнулись рото Огури. Стрелы падали густо, как капли во время дождя. В рядах нападающих врагов многие бойцы попадали на землю. Воины Огури тоже понесли ощутимые потери. Их численность существенно сократилась. Так на протяжении нескольких часов проходило неравное сражение. По предложению Юки Удзитомо атакующие отряды вышли из зоны поражения для отдыха перед совместным штурмом. Потом они снова пошли на приступ ясики. С тыла ее позицию осадить вооруженными отрядами представлялось невозможным. Отрядам всех трех кланов пришлось взойти на крутой холм, где в рыбацкой деревне Гокуракудзимура их ряды перемешались, и их войско лишилось единого управления. Но зато теперь наступила полная тишина. Не видно было ни малейших признаков жизни, ни одной стрелы никто не выпустил. С большой осторожностью они приближались. Неожиданно ввысь взмыл мощный огромный столб дыма, появились яркие языки пламени, лижущие крыши зданий. Стало ясно, что потерявшие надежду защитники ясики подожгли свою цитадель и стали искать спасения в добровольной смерти. С криком самураи Момонои бросились в пламя и дым, чтобы взять в плен хоть кого-нибудь, чтобы заставить правителя Огури совершить обряд сэппуку, ведь как раз на его захват делался упор в приказах их князя. К тому же хотелось хоть чем-то поживиться в ходе разграбления богатого имения. Но вряд ли они решились вступить в пределы пылающих зданий, хотя господин и слуги Огури пытались их заставить это сделать. Круша все на своем пути, они продвигались вперед сплоченным строем. Вместе с обычными воинами их едва насчитывалось пятьдесят человек. Его рото готовы были умереть, обеспечивая бегство своего молодого господина. Перед решительным штурмом представители Момонои разделились и распределились по всем сторонам ясики. Перед этой заранее не подготовленной атакой в дыму и неразберихе они остались буз руководства. Потом второй эшелон Никайдо подошел к узким воротам, где численность отряда Огури не уступала численности своего противника. Ситуация здесь сложилась ничуть не лучше. Устремившись по склону холма, воины Огури прошли через противника как нож через бумагу. В рядах Юки возникло сомнение в своих силах. С приближением Огури в рядах нападающих как будто в силу страха образовался коридор, и по нему Сукэсигэ со своими самураями проскакал по склону холма в направлении Гокуракудзи и Фукудзавы. В мгновение ока пламя объяло дома рыбаков, и дым от них смешался в небесах с дымом от горящей ясики. Солдаты из Юки сомкнули ряды и принялись бегать туда-сюда, пытаясь погасить бушующее пламя. Тем самым они надежно заперли Никайдо и Момонои, кто очень расстроился тем, что не может продолжать преследование. Неразбериха и несогласованность действий возникла страшная. В бешенстве Момонои, Вакаса-но Ками и Сануки-но Ками оставили все мысли о преследовании врага, бежавшего в неизвестном им направлении. В скачке братьев по пути обратно в Камакуру Никайдо-доно сказал: «Когда же наш Удзитомо отправился в постель с лисицей? Он считается преданным и туповатым, но при этом оказался скорее глупым, чем изобретательным человеком». Тем временем Юки продолжали выполнять свою похвальную задачу по организации рыбаков на борьбу с пожаром и оказанию им помощи, а также прикрывали тылы Огури, ведущих схватку с врагом.

Когда Сукэсигэ скакал в Фудзисаву, сзади до него доносился некий крик. Натянув поводья своего коня, он оглянулся и посмотрел на пройденный путь. К нему присоединился один-единственный буси, а его кэраи энергично погоняли своих коней, отстав далеко от хозяина. Помрачнев, Сукэсигэ разглядел в догонявшем всаднике Юки Удзитомо. Он скакал, выставив свою боевую крыльчатку. «Примите заверения в великом почтении к уважаемому другу клана Юки и в трепете перед ним. Однако сейчас речь идет о положении Юки-доно в обществе. Просим не сомневаться в том, что мы добросовестно отстаиваем наше право на жизнь». Удзитомо рассмеялся: «Смело сказано, милостивый государь, и достойно человека вашей храбрости и чести. Стрелу с посланием, впрочем, выпустил рото, принадлежащий к клану Юки, а наши кэраи не только открыли коридор для представителей Огури, но и теперь откровенно вводят в заблуждение Момонои и Никайдо, чтобы содействовать вашему успешному бегству. Но, Огури-доно, все-таки остерегайтесь. Осмелюсь просить передать нижайший поклон от Удзитомо самому Мицусигэ-доно. Все это дело затеяли Иссики с Яманой, причем подготовились они к воплощению своего замысла в жизнь самым тщательным образом. В ближайшие дни целая армия двинется на Хитати, если только она уже не находится на марше. Молю уважаемого господина не терять бдительности». Сукэсигэ отвечал так: «Велика благодарность и уважение в адрес Юки-доно за проявленную им доброту. Пока живы, такую услугу мы будем помнить всегда. Прошу принять наши заверения в признательности Сукэсигэ, выступающего от имени его клана. Все будет передано моему отцу». На этом они расстались. Юки снова присоединился к своим кэраи и поскакал назад в Камакуру. Сукэсигэ поспешил по-прежнему в Хитати. Сообщение Удзитомо подтвердилось. Оно на несколько дней опередило выступление мощного войска под командованием Уэсуги Сигэкаты и Иссики Наоканэ, действующих по прямому указанию Сицудзи Норизанэ. Свидетельств этих битв до наших дней дошло совсем немного. С помощью Уцуномии Мотицуны представители Огури собрали войско, превосходящее по численности в спешке отмобилизованную армию Иссики и Уэсуги. Территория считалась не очень выгодной для ведения военных действий, зато на ней удачно располагались гарнизоны. Замок Огури с огороженной стенами площадью 4 тысячи цубо (примерно 1200 кв. м) стоял на холме на равнине, а холмы Хитати находились совсем рядом с ним. К югу на расстоянии едва ли в 10 миль располагался знаменитый горный массив Цукуба. При таком расположении в отсутствие естественных рубежей, таких как скала или река, обороняющиеся могли пользоваться рвом и стенами замка. Зато, на их счастье, укрыться противнику было негде. Штурмовые группы многократно откатывались назад, а воины гарнизона во время решительных вылазок несколько раз вступали в мелкие, но ожесточенные схватки и крепко наказывали врага. Как раз во время одной из таких вылазок на всю страну прогремело имя Икэно Сёдзи Сукэнага. На исходе ночи ему удалось проникнуть в лагерь противника и поджечь его. Рото Огури совершили дерзкую вылазку. В спешке и расстроенном порядке на следующий день осаду пришлось снять, и противник отошел в смятении в Камакуру зализывать раны и искать пути к переговорам.

Мицусигэ знал, что долго конец его предприятия оттягивать не удастся. Он вызвал к себе Сукэсигэ и в присутствии Хэйты отдал своему родному сыну последнее распоряжение. Сукэсигэ выступил с робким протестом. Он говорил о прочности их обороны и своем желании разделить судьбу своего отца в почетной гибели. Однако Мицусигэ проявил непреклонность. Его сёгун обещал помощь, но она была в виде войска, направляемого для оказания помощи Мотиудзи в подавлении мятежников Канто. Его сын должен оставаться живым ради увековечения имени отца и доказательства его невиновности, а также отмщения за его тревожный дух перед врагом в лице Иссики Акихидэ. Так прозвучал его наказ. По распоряжению своего отца в слезах и большом горе Сукэсигэ отвел войска в Юки. Здесь ему случилось подхватить тяжелую лихорадку как раз в тот момент, когда Мицусигэ узнал о подходе князя Мотиудзи, лично командовавшего крупным войском, собранным для штурма замка Огури. Его рото перенесли Сукэсигэ в спокойное место, расположенное рядом с Никко-сан. Известия об этом и прибытие князя Мотиудзи поступили практически одновременно, и у Мицусигэ совсем не хватило времени на то, чтобы отправить Фудзинами и Мантё в безопасное место. Отряды противника плотно обложили замок со всех сторон. В бою Мицусигэ и Мотицуна проявили большое мужество, но конец дела оказался предрешенным заранее. Наступило время прощания с жизнью. На пятнадцатый день восьмого месяца (19 сентября 1423 года) противник изготовился к решающему штурму. Мицусигэ взобрался на ягуру (деревянную башню) рядом со стеной. Развернув свою боевую крыльчатку, он прокричал: «Ваш Мицусигэ умирает, оболганный перед своим господином злонамеренными вассалами. При всех выдвинутых против него обвинениях он чист. А теперь примите последний заряд стрел». После этого он удалился. Кэраи Огури открыли сражение со стен своего замка. Пока враг пробирался сквозь пожарище объятого пламенем замка, старый даймё устроился на циновке и вспорол себе живот. Уцуномия Мотицуна сделал то же самое. Танабэ Хэитаю последовал примеру своего господина в смерти, как делал это на протяжении своей жизни. Летописец увековечил все это так: «Преданные люди погибли в бою, а трусы разбежались». Замок Огури пал.

Последствия всего случившегося не остались незамеченными. Сердитый и злой принц Мотиудзи снова обратил свой взор на Камакуру. Руководство войска Киото получило все известия еще в Суруге. Они не послали отряды через перевал Хаконэ. Боясь нападения вместо радостного приема со стороны союзного дома, командование отдало распоряжение на возвращение в Киото. Мотиудзи все еще оставался в лагере при Эбине,[34] брюзжа и угрожая всевозможными карами своему кузену сёгуну. При этом он свято верил или как минимум притворялся, будто верил в то, что в роли подстрекателя мятежных вассалов выступал Ёсимоти. Все выглядело так, будто он собирается двинуться в западном направлении и осуществить прорыв. Ёсимоти страха не испытывал, но все равно предлагал примирение. Одного из его духовных наставников по имени Софуку Сэидо на третий месяц 31 года периода Оэй (в апреле 1424 года) отослали в Канто для вразумления Мотиудзи. Наш принц над ним сначала посмеялся и отказался от какого-либо примирения. Софуку пришел и ушел, но все-таки вернулся снова. Он посоветовал Мотиудзи вспомнить результат последнего обращения сёгуна к солдатам Канто. На этот раз увещевания возымели действие и к их источнику прислушались. К напоминанию Софуку о том, что Ёсимоти и Мотиудзи вели себя как отец и сын, наш принц прислушался. К девятому месяцу (23 сентября – 23 октября) мир между сёгуном и канрё удалось наконец-то установить. Софуку Сеидо вернулся в Киото удовлетворенным; Мотиудзи в Камакуру – победителем. До этого или во втором месяце 30 года периода Оэй (13 марта – 11 апреля 1423 года) Ёсимоти отрекся от престола и уступил пост сёгуна своему пьющему сыну. Ёсиказу находился на этом посту три года, продолжая пьянство и разгул. Потом на двадцать седьмой день второго месяца 32 года Оэй (18 марта 1425 года) он умер от белой горячки, а Ёсимоти снова пришлось взвалить на себя тяжелую ношу его протокольной должности.

При асикага бакуфу (военном правительстве) сёгун Ёсимицу установил для нескольких специально отобранных кланов вассалов порядок делегирования полномочий, причем выполнение их поручалось исключительно японцам, власть при этом для этих кланов ничем не ограничивалась, зато поощрялось соперничество честолюбивых людей. Он назначал: 1) себя в качестве Кубо Сама (строго императорский титул); 2) официальный санкан или три клана; то есть кланы Буэй (Тиба), Хосокава и Хатакэяма. На выбор предлагался вариант названия в форме канрё (раньше сицудзи) Киото; 3) Сисёку, или четыре канцелярии; Ямана, Иссики, Кёгоку (Сатакэ), Акамацу. На выбор им предоставлялось право возглавить самурай – докоро (военный департамент) в качестве Бетто; 4) представители кланов Такэда и Огасавара по очереди надзирали за деятельностью по разработке кюба (военного искусства); 5) двух представителей Кира – Имагаву и Сибукаву – назначили командующими воинскими соединениями (муся-гасира). Представители дома Исэ заняли пост канцлеров, в обязанность которых входила передача государственных указов (содзя). Их назвали сити-гасира (семеро знатных людей).

Точно такую же форму государственного устройства внедрили в Канто как раз после падения правящего клана Асикага, свергнутого мощным Уэсуги. Восстание Мотиудзи с самого начала возникло в силу поддержки, предоставленной самим сёгуном его влиятельному клану. А тут еще Уэсуги показалось к тому же, будто жители Камакуры собираются действовать в интересах сёгуна Киото.

1. Сам Кубо Сама или канрё.

2. Сицудзи (канрё). Уэсуги из Яманоути числились выходцами из Норифусы, а Уэсуги из Огигаяцу считались выходцами из Сигэаки. Они попеременно занимали предназначенный им государственный пост, а получили известность как Рё-Уэсуги.

3. Санкан; канрё Камакуры вместе с канрё Осю, а также Дэвы. Этих двух деятелей позже причислили к Мицунао, приходящемуся братом Удзимицу.

4. Прославленные Хатигата (восемь знатных людей): Тиба, Кояма, Наганума, Юки, Сатакэ, Ода, Насу, Уцуномия.

Что же касается императора: сам сёгун исчез с передачей полномочий его вассалам. Его полномочия и финансовые средства достались кому попало, а история Асикага представляет собой хронологию непрерывной борьбы за власть сёгуна или наиболее влиятельных вассалов за осуществление этой власти. Притом что такие события оказались пагубными для Киото, для Камакуры все складывалось еще трагичнее. С течением времени прегрешения и диктат великих кланов получили свое повторение в Канто, причем в существенно расширенных масштабах. С падением Мотиудзи сам Канто оказался предоставленным самому себе, и такое положение вещей пошло ему на пользу. Восстановить мир удалось только лишь клану Хидэёси. То был период без малого двух сотен лет неразберихи и смертельных вооруженных схваток между представителями расы, особенно склонных к драке, и при этом почти восемьсот лет гражданское правительство, как оно отличается от военного руководства, никогда не приходило к власти.

Часть вторая

Приключения Сукэсигэ и Тэрутэ

А что вы думаете, владыка О? Если бы кто-то преднамеренно взялся за расплавленную массу металла, светящуюся от накала, а другой человек взялся бы за нее случайно: кто из них сильнее обожжется?

Тот, кто не знает, что он творит.

Ну хорошо, получается совершенно так же, как с человеком, поступающим неподобающим образом.

Тот, кто допускает грех непреднамеренно, о владыка, считается порочнее.

Вопросы и головоломки царя Милинды

Глава 9

Знакомство Сукэсигэ и Тэрутэ

Так уж случилось, что замок Огури оказался в руинах, а судьба его хозяина представлялась ничуть не в лучшем виде. Пять дней спустя у Уцуномии его самураи получили известие об этом. Приходящиеся двоюродными родственниками его господин и настоятель монастыря Никко Футаара предоставили сомнительное покровительство. Только охота на Сукэсигэ теперь приобретала откровенный и беспощадный характер. Их господин все еще не избавился от лихорадки и оставался очень слабым. Когда родственники Танабэ и Казама убыли со своим господином якобы к Никко-сан, а на самом деле к горячим источникам Кавадзи в горах Сёя провинции Симоцукэ, со стороны брата Мотицуны по имени Томоцуна никаких возражений не последовало. Миновало несколько недель. Лихорадка прошла, болезненные и шаткие шаги остались в прошлом, сменившись протяженными пешими прогулками среди живописных холмов в осеннем убранстве. Таким образом, здоровье его стремительно восстанавливалось. Однажды Танабэ Хэйрокуро предстал перед своим господином. Сукэсигэ обратил внимание на необычайно серьезное выражение его лица. Храбрый воин распростерся в приветствии. «Да соизволит его светлость с пониманием отнестись к недомыслию своего Хэйрокуро. Осознавая тяжкий долг перед своим почитаемым господином, мы договорились дождаться полного его выздоровления и только потом тревожить его своим донесением, а потом ждать распоряжения». – «Ах! – произнес Сукэсигэ, делая глубокий и тяжелый вдох. – Значит, от О-доно все-таки поступали известия?» Хэйрокуро грустно кивнул. Лицо его заливали слезы, а в голосе зазвучал гнев. «Увы! Почтенный господин, причем известия огромной важности». Он подробно рассказал обо всем, что случилось в последний день восьмого месяца. Сукэсигэ резко поднялся. «Вот ведь какой злодей этот Акихидэ! Теперь настало время выполнить призвание О-доно. Этот прохвост должен своей головой расплатиться за гнев легендарного отца нашего. Путь у нас остается только один. На Камакуру!»

Ту ночь все провели у Никко-сан, все кэраи теперь объединились под руководством своего господина, и к ним также примкнули каро Гото Хёсукэ. Этот последний остался в Уцуномии, чтобы оттуда следить за последними событиями. Сукэсигэ удостоился продолжительной беседы с настоятелем монастыря, причем это считалось древним правом, основанным на давней традиции семьи Уцуномия, сложившейся еще при Фудзиваре Мицуканэ. Особое положение досталось одному из хатигата (восьми благородных мужей) Канто в лице сёгуна Уцуномии. Естественно, любовь между ним и честолюбивыми Иссики никуда не делась. Настоятель монастыря сказал: «Восстановление дома Огури представляется задачей выполнимой, пусть даже очень сложной. Вместе с головой Иссики Акихидэ сёгуну Киото можно передать послание, и глаза канрё Канто снова прозреют. Человеку и убийце его отца не ужиться под одним небом. В этом состоит смысл завещания мудреца Коси (Конфуция). Однако мудрость Коси принадлежит всему миру. Мне же, следующему путем Будды, давно пришлось отказаться от мирских интересов. И совета по данному делу у меня не найдется. Попроси его у Дзёа Сёнина. Всем известна его беспримерная святость, да к тому же он связан с домом Огури. На кону находится определение добра и зла, кармы в самом широком смысле этого понятия при теперешнем и будущем воплощении». Проницательно и по-доброму улыбаясь, этот пожилой мужчина обвел внешне беспристрастным взглядом одиннадцать крепких самураев, внимающих ему. Для Акихидэ все предвещало недобрый поворот событий.

Таким образом, к концу первого месяца 31 года периода Оэй (февраля 1424 года) они находились у своей цели. Они прошли вдоль подножия гор, избегая торговых путей Канто, выдавая себя за земледельцев-самураев (госи). Следуя по коварным тропам, они могли оглядываться на горы и долину, но с приближением к северной столице этот ориентир пропал. Теперь они двигались по ночам, днем останавливаясь на отдых в одной из многочисленных пещер, вырубленных древним народом, ныне уже никому не известным; или к тому же можно было найти более удобное пристанище в многочисленных святилищах, возведенных в горах и вдоль сельских дорог. До Камакуры оставались считаные мили, и днем путники укрылись в знаменитых гротах, оборудованных всего лишь в 2 ри (8 километрах) от шумного города. Население Камакуры тоже было весьма многочисленным. Скорость транспортного движения сковывалась спинами людей и вьючными животными. Все поля по соседству с городом в силу большой нужды в продовольствии добросовестно возделывались. Вокруг древнего Офуна во все стороны как море простирались одинаковые рисовые поля, которые опоясывали поросшие соснами холмами с причудливой сетью долин. В наши дни такой ландшафт можно сравнить с перемешанным уловом така (осьминогов), щупальца которых представлены длинными, извилистыми, расходящимися долинами с присосками, уходящими в холмистый массив. О том, чтобы войти в Камакуру темной ночью мимо ясики у Яманоути, даже думать не приходилось. Поэтому Сукэсигэ со своими попутчиками отправился в горы, рассчитывая зайти со стороны Фудзисавы. Таким был замысел, который проще было наметить, чем воплотить в жизнь. Вошли в глубокий туман, казавшийся совсем беспроглядным в темноте. В скором времени им пришлось карабкаться на нескончаемые холмы и спускаться с них. Они шли, как им казалось, вперед, а на самом деле ходили по большому кругу. Вместо ожидавшихся домов большого города навстречу им попадались лишь новые долины и холмы, которых они не видели, а только ощущали по мере того, как спуски и подъемы упорно сменяли друг друга.

Так миновали ночные часы. Наступила заря, но туман с ее приходом прозрачнее не стал. Вымотавшиеся и оголодавшие, они остановились в сосновом бору на вершине одного из нескончаемых водоразделов. Долину внизу укрывал густой туман. Сукэсигэ посетовал на свою судьбу: «Ах! От голода уже сводит живот. Невзирая ни на какую опасность вашему Сукэсигэ, я с радостью поискал бы виды нужного нам города». – «Причем совсем неясно, к какому из городов может выйти ваша светлость, – вздохнул Хёсукэ. – На самом деле можно предположить, что мы находимся ближе к Мияко (столице) Ямасиро, чем к Мияко Сагами. Время чудаков все еще не прошло, но эти убогие землепашцы утратили уважение к людям, заслуживающим почтения, и даже не подозревают об их существовании». Тут заговорил Котаро: «Я нашел онбако (дикую капусту)». Его перебил Сёдзи: «Вы принимаете нас за кроликов, милостивый государь? По крайней мере, обойдемся на завтрак кроликом, если его поймаем. Но чтобы есть сорную траву?.. Нас еще не коснулась лягушачья чума. Кроме того, она засохла еще с прошлогоднего урожая». Хёсукэ отметил: «Туман расходится». Он огляделся. На смену мучительному голоду пришло приподнятое настроение. Указательным пальцем он ткнул в некий предмет в правой части леса. Взгляды их уперлись в грубый камень, известный всем. Им пометили могилу знаменитого Курандо Усёбэна Тосимото, который во времена Го-Дайго Тэнно (императора Годайго) собственной рукой отрезал себе голову. Тем самым он наглядно продемонстрировал свою абсолютную преданность хозяину в Киото через выполнение его августейшего распоряжения. Под ними слева виднелись крыши строений храма Кайдзодзи. Рото Огури обменялись нерешительными взглядами, как будто выбирая, смеяться или злиться. В едином порыве все бросились вниз по склону холма искать дорогу на Кэхайдзаку, которая должна пролегать где-то рядом.

Когда они на некоторое время остановились, чтобы посовещаться, как наилучшим образом проникнуть в город, появились носилки с двумя женщинами с носильщиками и свитой сопровождения. К ним, стоящим у дороги по виду крестьянам, но не присевшим с непокрытой головой, подошел один из стражников. «Эй, грубияны! Вы откуда сюда пришли? Вы, мошенники, как додумались не снимать шапки перед представителями благородного сословия?! Опустите свои окорока, а то лишитесь голов!» Говоря все это, стражник выхватил посох из рук одного из слуг и, размахнувшись, сбил шляпу с головы Сукэсигэ. В бешенстве рото Огури тут же схватились за свои мечи. Сёдзи перехватил руку опрометчивого стражника с такой силой, что тот взвыл от боли. Стражники вокруг паланкина застыли в нерешительности: нападать ли на этих грозных мужчин или разбежаться, оставив носилки. Тут со стороны одного из замыкающих шествие слуг подскакал самурай. Он обратился к Сукэсигэ: «Прошу прощения за неблаговидное поведение этого грубияна. Видно, что вы издалека пришли в наш город в своем незатейливом дорожном платье. Простите этого неуклюжего шута за его поведение, достойное дикаря. Прошу вас следовать за нашей свитой. После короткого представления вам предоставят достойное пристанище. Таковы законы гостеприимства, распространяющиеся у нас на всех путников». Сукэсигэ тут же осознал преимущества такого представления, служащего пропуском в город. «Примите душевную благодарность за доброту, проявляемую у вас к путешественникам. На самом деле мы относимся к сословию госи и идем из Айзу на территории Ивасиро. Прибыли мы посмотреть достопримечательности столицы, которые выпали нам на пути паломничества (санкэй) в Фудзисаву Тотаку-сан. Жрецы у Югёдеры тщательно выдерживали направление движения, но в тумане они все равно заблудились. Таким образом, мы остановились в нерешительности, куда идти: вперед или назад. Прошу забыть непреднамеренную грубость, проявленную с нашей стороны. Для сельского жителя городские улицы всегда кажутся незнакомыми. С благодарностью подчиняемся вашему приказанию». Сдернув шляпу с теперь уже покладистого якунина (стражника), он выстроил своих людей из свиты для сопровождения носилок с благородными женщинами. Тем самым нашим путникам удалось избежать крутых изгибов местности на дороге Кэхайзака. На входе в долину располагалась роскошная бэссо (усадьба). В ее ворота направилась свита с носилками. Вперед выступил якунин и уважительно поклонился. «Если почитаемые путники собрались посмотреть достопримечательности города Камакуры, прошу разрешения вас сопровождать. Я обещаю показать вам самые удобные для спокойного наблюдения места. У нас можно использовать все возможности, чтобы с пользой потратить время и деньги. Следовательно, забудем о допущенной грубости, и прощение господина ждать не придется».

Рядом с бэссо располагался постоялый двор – Томимаруя – без преувеличения роскошное заведение. После такого представления гости, то есть Китидзи и Китиро, поклонились до татами, прижав обе руки ко лбу. «Госи из Айзу, земли золота, украшенной им!» Таким гостям оказали самый теплый прием. Казама Дзиро сказал Икэно Сёдзи: «Такое хлебосольное представление выглядит слишком хорошо, чтобы быть правдой. Почему бы не сообщить о походе на гокаро?» Сёдзи ответил: «Что же касается каро, если он не видел Камакуру, тогда никто из нас не видел. А для нашего господина пришло время отдохнуть, ведь он совсем вымотался в пути. Если говорить о нас самих, то живот у вашего Сёдзи пуст как барабан. Пусть ками пришлют еды и напитков, отобрав их даже у воров. Юмия Хатиман (бог лука и оперенной стрелы) благословит такую молитву (кимё тёрай)!» Казама Дзиро сказал: «За трапезу и напитки, кимё тёрай. А остальных людей разрешим Хатиман Сама не слушать. Мы совсем недавно покончили с разбойным братством и очень близко знакомы с методами воров». Пока они вели такую беседу, наших путешественников проводили в просторную комнату с возвышением, роскошное помещение, выходившее в прекрасный сад, в центре которого находился пруд. Окруженное кольцом холмов, близко подходящих к долине, место выглядело таким спокойным, как будто находилось в тысяче ри от шумного города. На самом деле этот квартал Кайдзодзи отличался своими домами для отдыха и развлечений, харчевнями, ночным весельем.[35] Это заведение братьев Китидзи и Китиро считалось самым знаменитым в этой местности. Здесь существовало правило селить рото разных кланов как-то порознь, так как при слишком близком их общении между ними возникали частые скандалы. По этой причине рото Инамурагасаки совсем не знали данного квартала города, расположенного совсем рядом с Яманоути. Хёсукэ знал о такой славе квартала, так как изредка посещал его, но в присутствии отпрысков Иссики и этой ветви Уэсуги его задача значительно облегчалась.

Поступило незатейливое указание по поводу завтрака, и вся компания обосновалась на заслуженный отдых. Хёсукэ отправился в город, чтобы подсобрать слухов. Сукэсигэ обратился к свитку, подобранному в тодане (шкафу) его апартаментов. Сёдзи присел неподалеку на корточки и превратился в благодарного слушателя своего господина, читавшего текст нараспев. Время от времени Сукэсигэ бросал тревожный взгляд на сад, наполненный ароматом цветущей сливы. От соседней бэссо их отделяли заросли хаги (леспедецы). Пока он туда смотрел, с обратной стороны изгороди появилась девушка. Она взглянула в сторону его апартаментов. Даже на таком большом расстоянии Сукэсигэ не составило труда рассмотреть редкую красоту этой девушки. Его озадачило что-то до боли знакомое в ее походке и фигуре. Приблизившись к загородке, она повесила на нее танзаку (свиток бумаги для стихов). Потом еще раз взглянула на него и в спешке, напоминающей полет птицы, скрылась в направлении своего дома. Сукэсигэ попросил: «Сёдзи, пожалуйста, принеси мне танзаку, которую та девушка только что повесила на изгородь из хаги. Просто из праздного любопытства мне очень захотелось узнать его содержание». Сёдзи ответил: «Ваша светлость, ваше распоряжение я услышал, уяснил и спешу выполнить». Он ушел и быстро вернулся со свитком. Сукэсигэ развернул его и увидел тонкую работу кисточкой, приведшую его в восторг, от которого он даже не сдержал возгласа восхищения. «Вот уж на самом деле рука художника! Теперь ознакомимся с содержанием, которое тоже должно быть красивым». Письмена на бумаге складывались так:

Обременявшие ветви цветы завяли, слива весной;

Согнувшая хаги осень задержала меня за рукав.

Тэрутэ навешивает танзаку

Так как его господин не удосужился прочитать это вслух, Сёдзи протянул руку. Сукэсигэ спросил: «Что тебе?» – «Наш господин как-то тревожно умолк. В ходе выполнения нашей задачи по отмщению, означающему игру с хвостом тигра, разве он не позволит своему кэраи ознакомиться с содержанием этого свитка? Нас здесь встретили подозрительно радушно. Да к тому же в этом месте женщины становятся причиной всех бед, случающихся в отношениях между мужчинами. Почему бы вам не поделиться со мной содержанием данного свитка? Сёдзи нижайше просит об этом». Сукэсигэ рассмеялся: «Необычность такого стихотворения в подобном месте состоит разве что в его безупречном исполнении». Он прочитал стих кэраи, но на этот раз с предельным вниманием к его смыслу. «Не соизволит ли ваша светлость объяснить значение этого стихотворения?» Сёдзи проявлял вполне тактичную настойчивость. «Нет ничего проще, – ответил Сукэсигэ, изображая полное безразличие. – Мужчину привлекает красота женщины; женщина увлекается прекрасным обликом мужчины, и возникает любовь – отсюда ссылка на цветы. Зацепившийся рукав служит символом согласия. Вот что означает данное стихотворение». – «Откровенное на самом деле приглашение к общению», – проворчал Сёдзи. Но тут он заметил явное намерение своего господина закрутить интрижку. «Соизволит ли наш господин распорядиться привести сюда эту девушку? При этом ваш сёдзи со страхом и почтением просит оставить его при вас на страже. Вино и женщины на этом курорте среди задач, поставленных нашим господином, вроде бы не предусматривались». Сукэсигэ мирно выслушал скрытую отповедь своего слуги. «При полном послушании буйвологолового Сёдзи. Но дело это совсем пустяковое. Пусть оно пройдет незамеченным». Мито-но Каро думал совсем иначе. «Чрезмерная серьезность вызывает подозрение. В нашем квартале развлечений нужно следовать сложившимся местным традициям. Его кэраи видятся надежной стражей для нашего господина».

Таким образом, движимый влечением и выслушав совет, Сукэсигэ вызвал к себе Китиро. Этот человек был моложе и горячо поддержал такое веселое решение. Катаро сказал: «Без сомнения красивая девушка, которая повесила танзаку на ограде, числится таю[36] нашего квартала, судя по ее волнующей красоте. Начальник (о-гасира) желает представить ее небольшим, но приятным подарком. Пусть подадут рыбу и вино, а также пошлют за ней, чтобы она вас развлекла». Китиро пребывал в замешательстве. Он понимал, что произошла какая-то ошибка, но быстро обернул ее к своей выгоде. Расстояние до ограды представлялось неблизким, а у него дома работала очень красивая девушка по имени Рэй-но Каору из Мияко. На его лице появилась соответствующая моменту серьезность. «Она позволила себе большую дерзость. Девушка, о которой идет речь, приходится дочерью моему брату Китидзи, который подыскивает ей муко (подходящего зятя), так как она единственный ребенок в нашем доме. Но такая необыкновенная щедрость должна обязательно подвигнуть его на согласие. Прошу вашего позволения на то, чтобы переговорить с братом. Ответа я не заставлю вас ждать». Когда он на четырех конечностях пятился из комнаты, душу его переполняли радость и корыстолюбие. Он нашел Китидзи за разговором с пожилой женщиной по имени Таматэ из соседнего бэссо. В домашних делах помешать она не могла, поэтому он рассказал обо всем Китидзи. Каору позвали и рассказали ей о ее роли в качестве одзёсан (дочери клана), а Таматэ соизволила взять на себя обязанность няньки. Женщины ушли, чтобы подготовить Каору к предстоящему званому обеду. Тем временем рото Огури тоже предстояло выполнить свои задачи. Гото Хёсукэ вернулся с важными для своего господина известиями. Представители кланов Иссики, Акихидэ и Наоканэ все еще находились в Хитати, где занимались личными делами. Они должны были вернуться, и от этих неотесанных помещиков быстро отделаться не получалось. Юки-доно предстоял долгий разговор со своим господином. Его каро в настоящее время составлял рукописный свиток, так как беседа с глазу на глаз представлялась мероприятием весьма опасным. Бумагу же можно сжечь, и следа от нее не останется. Предполагалось воспользоваться только надежным способом передачи информации, и труда это не составляло. Икэно Сёдзи должен был доставить свиток в харчевню «Судзукия», находящуюся на бульваре Вакамия-Одзи. Таким образом, отсутствие нашего здоровяка на последовавшем застолье вызывало подозрение.

Само пиршество скромностью не отличалось. Во время трапезы его участники набросились на рыбу и прочие деликатесы как тигры на овцу. За завтраком они едва приглушили голод, накапливавшийся у них за всю предыдущую неделю пути. Вино лилось рекой, и все гости отдавали ему должное без ограничений. Танцовщицы принимали заманчивые позы и исполняли песни, зажигающие сердца воинов и высвобождавшие золото склонов Бандая. С появлением Каору у Сукэсигэ не возникло желания демонстрировать особый выбор. Она выглядела как безупречное создание. Рэй-но Каору прославляли в городе Камакуре. Ей исполнилось 22 года. На пир она пришла с искусно уложенными волосами, скрепленными девятью массивными золотыми усыпанными драгоценными камнями канзаси (украшениями для прически). Овальное лицо ее окаймляла черная масса волос, обращали на себя внимание красивые покатые плечи и нежная шея. Одним словом, перед гостями предстало классическое воплощение японской женщины в затейливом платье с поясом – олицетворение истинной женской красоты. Танец завершился. Она вышла из апартаментов. Таматэ взяла Сукэсигэ за руку, чтобы отвести его к нашей даме. Все рото за исключением Хёсукэ отправились в город для осмотра его достопримечательностей. Бесшумно ступая, Хёсукэ последовал за своим господином и незаметно для всех прошмыгнул в соседнее помещение. Здесь он стал ждать развития событий.

Прием госи Айзу приготовила совсем не Каору. На самом деле его ждала дама, служившая хаги. Если Каору выглядела красивой, то эту девушку можно было назвать ослепительно-прекрасной. Длинные волосы обрамляли ее овальное чистое лицо и ниспадали почти до ступней. Ее положение в обществе выдавали высоко поднятые брови, лицо с аристократическими чертами, исполненное достоинства, яркие искрящиеся глаза, изящной формы руки и ноги, врожденная грация в движениях и сознательный выбор благоприятной для ее восприятия позы. Таматэ простерлась в приветствии. Она сообщила: «Таматэ привела своего господина. Моя дама теперь может увенчать свою задачу успехом и установить истину. Только однажды, да и то много лет назад, Таматэ видела своего господина. Вам грозит ужасная опасность. Берегите себя». С отстраненным видом девушка прикоснулась к рукоятке кинжала на своей груди. Подглядывавший за происходящим через щель Хёсукэ вытащил из ножен свой меч. На лице его отобразилось величайшее напряжение. Когда Таматэ вышла, девушка подошла к оцепеневшему Сукэсигэ. Положив его голову себе на колени, она внимательно изучила каждую черту. После этого вздохнула: «Красавец, ничего не скажешь! Таким был мой господин. Но совершенно определенно это не мой мужчина. Сукэсигэ-доно отличало редкое мужество; никакого распутства или пьянства, как его опившиеся спутники, он себе не позволял. Но разве мужчины не ведут себя дома иначе, чем в местах для развлечений? Увы! Я же пришла сюда, чтобы пожертвовать собой ради своего господина. Но это не он. Отдавшись постороннему мужчине, женщина покрывается скверной. И ей остается только умереть». Девушка достала свой кинжал. За ее спиной Хёсукэ приготовил меч, чтобы прыгнуть, когда она поднимет руку. Однако Сукэсигэ сам перехватил девушку за запястье. Она попыталась высвободиться. «Сестра, что ты затеяла! Ах! Наша дама меняет свою сущность». Плача, девушка взмолилась: «Нижайше прошу меня отпустить. Только смертью я могу искупить допущенную в спешке ошибку. Мне только и остается, что покончить с собой. Я должна принадлежать только своему господину Кодзиро Сукэсигэ. Госпожа Каннон, помоги мне!» Сукэсигэ подобрал кинжал и внимательно его осмотрел. У него появился повод задуматься. «Жизнь и смерть приходят ко всем людям. Наш госи Айзу не сможет тебе помешать. Кто он, этот твой Кодзиро Сукэсигэ?» Сквозь рыдания девушка выдавила из себя такой ответ: «По собственному недомыслию я подслушала рассказ моей няни Таматэ. Сын этой женщины по имени Икэно Сёдзи служит молодому господину Огури, и сегодня, возвращаясь с ночной службы (окомори) в Фудзисаве, в человеке с непокрытой головой она узнала Сукэсигэ. Тогда же на ум пришла мысль поискать случая для беседы. На изгородь повесили танзаку, а расчет делался на то, что в ваш дом вызовут девушку. Таматэ ждала, и, когда Китиро прислал человека за Каору, я пошла вместо нее. Ничего не вышло, и теперь мне остается только умереть. Меня зовут Тэрутэ, и я прихожусь дочерью правителю Оты в Хитати Сатакэ Ацумицу. Признанный в первые его годы молодым владыкой Огури, клан Сатакэ прекратил свое существование после бесславного конца моего отца, а мы с мамой отправились в Хитати. До Оты мы так и не дошли. В схватке с разбойниками мама погибла, в нее попали стрелой из лука, а меня, несчастную Тэрутэ, увели прочь. В скором времени меня отыскали и пристроили к семье Ёкоямы Таро, все годы я провела в феодальном поместье Тосима, не так давно предоставленном в его собственность. Потом он переехал в этот квартал, чтобы жить за пределами ясики, расположенной в Камакуре. Так проходила моя жизнь. Обесчещенная Тэрутэ должна умереть».

Она была удивительно красивой женщиной, а в своем горе выглядела еще и непередаваемо трогательной. Сукэсигэ улыбнулся. «А теперь подведем под твое решение обоснование. Предположим, что этот госи Айзу на самом деле был Кодзиро и служил повелителем Огури. А что тогда служит доказательством того, что нашу госпожу зовут Тэрутэ?» Девушка бросила на него заинтересованный взгляд, и в нем читалась надежда. Ее миловидное лицо покрылось густым румянцем смущения. Из мамори-букуро (мешочек для ношения амулета) красного дамаста, весящего у нее на шее, она достала миниатюрное, меньше 2 дюймов, изображение Каннон. «Это находилось на хатимандзе[37] брата Хатимана Таро Ёсииэ по имени Синра Сабуро Ёсимицу. От предка Ёсимицу оно перешло клану Сатакэ, и Тэрутэ с самого рождения носила его на себе. А вот вам – скрижаль самого дома Сатакэ». Она вынула ее из-под одежды на груди. «Настоящая ее светлость! Какое чудо!» Хёсукэ стоял над ними в полном восхищении. Потом почтительно распростерся перед Тэрутэ-химэ и своим господином. «Прошу извинить вашего Хёсукэ за опрометчивость, когда тот изготовился к удару для защиты своего господина. Но он все видел, и его рассудок удержал руку, да к тому же известные черты ее светлости ожили перед его взором. Ведь ему явилась маленькая девочка, выросшая во взрослую женщину». Обратившись к Сукэсигэ, он продолжал: «Поверьте, мой господин, все это – правда. Не только переданная по наследству фигурка Каннон и скрижаль, но и глаза Хёсукэ служат поручителями достоверности рассказа ее светлости. Перед вами на самом деле дочь клана Сатакэ по имени Тэрутэ-химэ. Память лет, проведенных там, пробивается сквозь пелену прошлого». Так высказался каро Огури Сукэсигэ по имени Гото Хёсукэ, в юности числившийся мальчиком-слугой на ясики Сатакэ Ацумицу при его отце Гото Макабэ Гэндзаэмоне.

Сукэсигэ, держа Тэрутэ за руку, устремил на нее полный восхищения взгляд. Легкая улыбка, тронувшая губы обоих, выдавал их радость от встречи. Сукэсигэ не скрывал своего восторга. Тэрутэ свои глаза с еще не просохшими слезами устремила на татами. Рыцарь произнес: «Тэрутэ продемонстрировала свою милосердную деву Каннон. Прошу разрешения взглянуть на нее. Сукэсигэ предлагает доказательство». Ему подали миниатюрное изображение Хатиман, то есть хонзон, или буквально языческого божка Мицусигэ, которое заслуженный даймё постоянно носил с собой, даже во время таких мирных мероприятий, как любование цветущей вишней. Тэрутэ обратила внимание на то, что к амулету прикреплен локон волос. В ответ на ее вопросительный взгляд Сукэсигэ сказал: «И то и другое принес гонец из замка Огури. С головой Акихидэ в качестве подношения его похоронили в Фудзисаве. А по поводу нынешнего счастливого исхода Хёсукэ, надо бы собрать рота, так как появилась потребность в проведении совета». – «Как скажет ваша светлость». И каро удалился, оставив мужа с женой для серьезного разговора. Теперь голова Тэрутэ лежала на колене ее господина, и хрупкое тело ее содрогалось, когда она стала рассказывать ему повесть о своей многотрудной жизни. А Сукэсигэ пытался утешить ее, как только мог.

Вернувшийся Хёсукэ застал забавную сцену. Все мужчины в помещении собрались вместе и встревоженно обсуждали ситуацию. Они пересказывали легенды о привидениях из далекого прошлого и тем самым щекотали друг другу нервы. Казама Дзиро сказал: «Все происходит как-то уж очень гладко. Прием для меркантильного сословия выглядит чересчур радушным, и Дзиро готов положить голову и биться об заклад, что совсем недавно по саду прошла девушка господина. Получается так, что здесь перемешались, образно говоря, лисицы с барсуками». Сёдзи возразил: «Лисицы и барсуки водятся в этих горах, как это прекрасно известно Казама-доно. А что касается теплого приема, путешественнику всегда оказывается должное гостеприимство. Серьезнее выглядит поведение той женщины. Никто еще не видал таких хитрых и коварных лиц, как у этих братьев Томимаруя. Зато слухи о том, что та женщина приходится дочерью одному из них, – совершенно очевидная ложь. А эта нянька?» – «Наш господин сопровождал ее в том переходе. Но она не вошла внутрь». Все это сказал Мито-но Котаро. Как раз в этот момент открылись перегородки и появилась пожилая женщина, о которой шла речь. Сёдзи вскочил с открытым от удивления ртом и вставшими дыбом волосами. Он вытащил свой меч из ножен. «Вот уж поистине появление оборотня. Моя уважаемая матушка Таматэ, ваш Сёдзи считал, что вы должны находиться далеко в горах Цукуба. Гляньте! Так вот обстоят дела! Так что убирайся прочь, оборотень, а то ощутишь на себе остроту меча Сёдзи». Как только он пошел на нее, пожилая женщина рассмеялась. «Сынок, не поднимай свое оружие против той, кто дал тебе жизнь. Все объясняется предельно просто». Она повернулась, чтобы поговорить с Хёсукэ, который вошел и теперь стоял как раз за ее спиной. «Отыскав своего сына, Таматэ испытывает огромную радость и облегчение. Факт его отсутствия среди рото на пирушке очень ее встревожил. Спешу заверить вас в том, что ее светлость составляет компанию своему господину. Таматэ, получив известия о разрушении дома Огури, покинула деревню у Фудзисирогавы и пришла пешком в Камакуру, чтобы узнать о судьбе ее светлости и ее сына. Этот путь ей показался долгим и изматывающим, зато земледельцы проявили к ней большое сострадание. Однако в горах она заблудилась. Тут разбойники отобрали у нее весь скудный запас продовольствия. Ей осталась только родниковая вода, но пожилой женщине требовалась еще хоть какая-то еда. Совсем обессилевшая, она легла умирать. Но рядом проходил вельможа с сопровождавшими его самураями. Он распорядился, чтобы ее доставили в Камакуру и назначили нянькой к его дочери Тэрутэ. Здесь, в бэссо рядом с Томимаруей, и жила Таматэ». Сёдзи отвесил глубокий поклон: «Прошу вас, любящая добрая мама, великодушно простить вашего безрассудного сына за то, что он обнажил свой меч против вас. Считая, что вы находитесь далеко отсюда, ваш Сёдзи принял вас за призрак. И что на меня нашло!» Таматэ рассмеялась, когда сын обнял ее. «Прощение матери совсем нетрудно выпросить. К тому же оборотни существуют, да еще пострашнее. Ваш господин собирает вас на совет?» Хёсукэ кивком подтвердил правильность ее слов. Он лаконично обрисовал свои дела. Вот все и собрались для разговора со своим господином и ее светлостью Тэрутэ.

Сукэсигэ начал разговор так: «Самым счастливым событием можно назвать мою встречу с Тэрутэ. Увы, но, поскольку нам поручена миссия катакиути, Сукэсигэ придется обращаться с ней как с младшей сестрой». Таматэ не удержалась и воскликнула: «Как с младшей сестрой! После всех этих лет помолвки и такого неожиданного воссоединения вам предстоит жестокое испытание». Тэрутэ опустила глаза с горькой улыбкой. Казама Дзиро выступил вперед: «Наш господин и ее светлость в долгу перед нашим общим домом. Не пора ли его выполнить? Наш господин может себе позволить сопровождение своей китанокаты (законной жены благородного человека). Их охрану обеспечат кэраи». Хёсукэ продолжил разговор: «Казама-доно говорит дело. Мой господин мог бы снизойти до того, чтобы прислушаться к его словам. Наш дом представляет важность с многих точек зрения, и задача вашей светлости видится очень опасной». Сукэсигэ нуждался разве что в предложениях, когда Тэрутэ робко обратилась к своему господину: «Целью можно считать убийство Иссики Акихидэ и тем самым утешение духа О-доно. И задача эта особого труда не представляет». Сукэсигэ изумленно промолвил: «Как же так?» Тэрутэ ответила ему: «Акихидэ и Ёкояма Таро близки, как рыба и вода. Акихидэ постоянно бывает здесь. Если у моего господина хватит терпения, ему обязательно выпадет случай познакомиться с ним при благоприятных для него обстоятельствах. Бежать в Фудзисаву можно в любой момент, а в Киото можно отправлять прошение о восстановлении дома Огури. Более безопасного места для вашей светлости, чем здесь, в Томимаруе, не отыскать». Сукэсигэ несказанно обрадовался такому счастливому повороту событий. «Акихидэ идет прямо в наши сети. Он будет без охраны искать удовольствий, и предатель должен лишить его головы. Пусть так и случится». Они определили свои действия на будущее. С наступлением темноты Тэрутэ покинула пристанище своего супруга и вернулась под присмотр Таматэ. Простершись на прощание, она сказала: «Прошу вас, мой господин, проявить величайшую бдительность. Камакура только кажется мирным городом. Больше всего опасайтесь услужливости со стороны Ёкоямы Таро. Ни в коем случае не раскрывайтесь ему. Простейший путь пролегает через загородку, и Таматэ этой ночью вас проводит. Мой господин, Тэрутэ умоляет вас постоянно оставаться начеку». С этими словами она покинула своего супруга.

Глава 10

Коварные замыслы Ёкоямы Сёгэна

«Наруходо! – воскликнул Сукэсигэ. – Тогда у Ёкоямы-доно доно под рукой в свите должны находиться все пять его сыновей». Тэрутэ ответила: «Моему господину грозит настоящая опасность, и поэтому его страже необходимо повысить бдительность. В Мусаси особой тайной покрыта причина неспособности его наложниц родить ему наследника мужеского пола в вотчине Тамагава. Только в последние годы Ёкояма Таро осмелился открыто заявить о своих притязаниях. Старшего из них зовут Таро Ясукуни, потом идет Дзиро Ясуцугу, Сабуро Ясухару, Сиро Ясутака и Горо Ясунага. Последние двое – совсем мальчики, а старшему брату уже исполнилось 16 лет. Знал ли мой отец о проблеме, спрятанной в глубинах Мусасино, Тэрутэ неизвестно. С полной уверенностью можно сказать о том, что моя мать пребывала в абсолютном неведении. О них она никогда не упоминала». Полными слез глазами дева смотрела в мирный сад, где в лунном свете цветки сливы светились серебром, а узловатые ветви дерева отражались в зеркале маленького икэ (пруда). Длинным рукавом она украдкой попыталась прогнать эти не ко времени явившиеся свидетельства печали. Понизив голос, Сукэсигэ спросил: «Ты говоришь, что она погибла в бою?» – «Так и есть! – ответила Тэрутэ. – Население вотчины Ота выразило большое недовольство из-за передачи полномочий клану Иссики. Гото Макабэ, в свои молодые годы служивший каро при доме, собрал кое-кого из вассалов и организовал сопротивление. Зато Акихидэ пользовался доверием сюзерена, а также получил решающую поддержку со стороны мятежного вассала Сатакэ по имени Камакари Хёбу. На территории вотчины возникла великая смута. Ёкояма Таро решил сам заняться делами Хитати, чтобы войти в курс интересов клана Сатакэ. При покровительстве этого рото моя мать и я отправились в путь, а Таро-доно поехал в Тамагаву, чтобы вызвать туда своих сыновей и навести порядок в Тосиме. Ведь благодаря чьей-то заботе ему вернули бывшую вотчину. Когда мы остановились лагерем у деревни Кохаги в провинции Мусаси, на нас напали разбойники или любители поживиться за чужой счет из отрядов Камакари, что не намного лучше. Случайная стрела залетела в паланкин моей мамы и лишила ее жизни. Меня увели, чтобы продать в Камакуру. Сообщения о случившемся, однако, в скором времени дошли до ушей Ёкоямы. Он пришел в большую ярость и использовал все влияние, которым обладал, чтобы воздействовать на Иссики Акихидэ. Прошло совсем немного времени, и Камакари заставили меня вернуть, но тело моей матери оказалось в одинокой могиле на болоте. Таро-доно счел необходимым свое личное присутствие в Тосиме. Через несколько лет, когда его вызвали к Акихидэ, Таро-доно отозвали из Мусаси в столицу. Ёкояма заслуживает благодарности за его энергичное вмешательство в мою судьбу, но из-за проявленной им беспечности, ставшей причиной гибели моей матери, он не мог открыто требовать от меня выйти замуж за его сына Таро. Откровенно говоря, мой господин, меня это не на шутку беспокоило». – «Но все равно ты попросила меня оставить тебя пораньше! Похоже, я тоже проявил излишнюю настойчивость». Тэрутэ опустила глаза: «Совсем не так, мой господин. Только в окружении врагов было бы слишком опасно засиживаться в спальне. Ёкояма-доно никогда особенно не желал тебе добра, а когда сила на его стороне, он не постесняется проявить свою ненависть. А его сыновья унаследовали от отца его врожденные вероломство и порочность. Таро отличают неповоротливость, трусость и лицемерие. Дзиро – человек жадный, бестактный и большой ханжа. Сабуро – жестокий до неистовства и такой же лицемер. Сиро можно назвать соглядатаем… – Она замолчала, рассмеялась и протянула руки: – Все они лицемеры, и эта черта их объединяет, а отличают только другие пороки. Скоро будет светать. О присутствии вашей светлости никто не должен даже догадываться. Ёкояма и Акихидэ, как говорится, одного поля ягоды. А это как раз вам на пользу; против вас, если Ёкояма заподозрит, какова цель вашей миссии в Камакуре». Она смолкла. Сукэсигэ привлек ее к себе, чтобы последним объятием стереть свою печаль. После этого он легким толчком отстранил сёдзи и вышел через открытое амадо в сад, потемневший с уходом луны. В несколько шагов он достиг изгороди и миновал ее. Ему послышался какой-то крик, и он остановился, чтобы осмотреться. Ни малейшего признака жизни. Все в мире было тихо и спокойно. Горы, окружающие Кайдзодзи, отбрасывали густую тень. Стремительно шагая, он в скором времени добрался до своих комнат.

Не таким уж незамеченным оказалось его посещение жены, как он думал. Неоднозначное замужество представляло опасность для Тэрутэ. Настоящее спасение для нее лежало в плоскости сердечных томлений по ее поводу со стороны братьев Таро и Дзиро. Тут не обходилось одним только чувством сожаления, из-за которого Ёкояма Сёгэн (побрившийся в монахи) проявлял отношение нейтральной нерешительности. На протяжении многих лет он мечтал обладать Тэрутэ, но Акихидэ решительно избегал каких-либо действий по восстановлению дома Хатакэ, и Сёгэн находился в зависимости от Акихидэ. А тут еще возникли дрязги с Таро и Дзиро. Он любил Дзиро и не хотел его расстраивать. Таро считался старшим, но он в равной степени не желал делиться своими воззрениями с Тэрутэ. Терпение Таро Ясукуни достигло предела. «В своих мечтах эта девушка видит кого-то другого. Кто это может быть, если не мой брат Дзиро? Младшему брату возбраняется вторжение на территорию своего старшего брата. Этим вечером Таро должен навестить Тэрутэ в последний раз. Хочет она того или нет, но ей придется смириться с уже совершившимся фактом». Преисполненный самыми благими намерениями, он в полночь проник в известный нам сад. Он уже спланировал, как войти во флигель Тэрутэ. Однако на его пути возникла неожиданная заминка. Тень мужчины преодолела загородку в самом конце сада. Уверенный в правильности выбранного пути незнакомец подошел к амадо нужного ему флигеля. Сдвинув перегородку, он вошел внутрь. В ярости Ясукуни присел в тени загородки, чтобы обдумать ответные действия. Кто это пришел в такое время навестить Тэрутэ? Понятно, что это его брат Дзиро: прелюбодей, вор, гнусный подлец. Именно он знал о его намерении жениться, а теперь опередил и завел шашни с этой красавицей. Ему не хватило смелости прийти к ней через дом, и он решился незамеченным проникнуть из сада Китидзи. Таро хватило терпения прождать несколько часов, проклиная счастливчика Дзиро.

Место встречи любовников

Тем временем Дзиро пребывал в волнении не меньшем, чем его брат. «Тэрутэ проявляет ко мне исключительную симпатию. Понятно, что этот олух Таро ее пленил. Женщины ничего не смыслят в таких делах. Она предпочитает этого барана моей благородной личности и известному всем вкусу; мне, добивающемуся всего того, чем на самом деле хочется обладать. Не вызывает ни малейшего сомнения то, что со мной ей будет жить гораздо лучше. Такое милосердие было бы самым благоприятным решением судьбы этого рогоносца. Разве же Будда не предупреждал о том, что при любой оказии и сохранении тайны, а также грамотном обольщении все женщины готовы к греху; да, отказывая одним, они квитаются за счет других». Сегодня ночью все должно было решиться. Только вот Дзиро не хватало решительности Таро, и ему пришлось идти через апартаменты отца и брата. Уже почти перед закатом честолюбие подвигло его на то, чтобы добиваться любви своей девы. Когда он приблизился к теперь уже совсем темному саду, ему тут же пришлось припасть к земле. Открылась знакомая нам дверь, и появился мужчина. Таро? Нет! Это Дзиро сразу же разобрал. Прощальные слова, произнесенные вполголоса, он разобрал слабо. Знакомое обращение, любовная нежность, сам мужчина; все эти важные детали сразу же бросились ему в глаза. Чтобы остаться незамеченным, он спрятался в тени изгороди и пошел вдоль нее, посмотреть, куда отправится ночной визитер. Этот мужчина скрылся в соседнем саду. Дзиро просунул голову в отверстие изгороди. Хвать! Он с яростью молча вцепился в своего противника. С такой же яростью противник вцепился в него. Любящие братья вовремя узнали друг друга, а то быть беде. Таро! Дзиро! Дзиро попытался оправдаться так: «Я не мог заснуть и поэтому вышел в сад прогуляться. Услышав голоса в жилище Тэрутэ, я подошел ближе, но не успел дойти до амадо, как они открылись и появился этот мужчина. Кто бы это мог быть?» Таро задумался: «А ведь ты лжец и лицемер. Ты собирался застать меня с девушкой, которая должна стать моей женой. Ненавидя этого чужака не меньше моего, ты отличаешься от меня тем, что прощаешь факт моего собственного недовольства». А вслух он произнес: «Я хорошо рассмотрел этого человека. Он не из Камакуры». Дзиро с ним согласился: «Нет, он говорит в нос, как госи Айзу, поселившиеся у Китидзи. Но какие у Тэрутэ дела с таким человеком?» Таро почесал затылок и стукнул по колену, как будто это действие принесло ему просветление. «Госи Айзу; нет! Этот парень не кто иной, как Хитати Огури, Сукэсигэ, сын Хёэ-но Дзё Мицусигэ. Разве не Тэрутэ когда-то обручилась с ним?» Дзиро поддержал брата: «Несомненно, это он! Отсюда их разговор как знакомых людей и обращение друг к другу. Она называла его «мой господин», «прощай, мой господин». Это мог быть только Огури. Его выдали рослая фигура и уверенная походка. Надо без промедления предупредить нашего отца». – «Только он один может уладить это дело». Так сказал Таро и, бросив недобрый взгляд по сторонам, он пошел вместе со своим братом в комнаты отца.

Сёгэн выслушал их рассказ с большим вниманием и нарастающей тревогой. «Ты видел у него родинку под правым глазом?» – спросил он у Дзиро. Получив утвердительный ответ, произнес: «Совершенно определенно, это он! Огури Сукэсигэ ни с кем не спутаешь. Но все догадки легко проверить. Позовите Китидзи». Согнувшемуся в поклоне владельцу постоялого двора Сёгэн сказал: «От тебя требуется доклад об этих вновь поселившихся госи Айзу. Что это за люди? Говори без утайки. Отвечай все как есть». Китидзи заговорил: «С трепетом и поклонением сообщаю: всего прибыло одиннадцать человек, один из них выступает в роли огасиры, или руководителя предприятия. Этому мужчине по меньшей мере 25 лет от роду, у него статная фигура и несколько высокомерное поведение. Остальные участники его экспедиции ему беспрекословно подчиняются. Самый старший из них выглядит как минимум на десять лет его старше. В основном эти люди примерно одного со своим господином возраста. Один из них отличается исключительно крупным телосложением, по стати к нему приближаются еще двое гостей, похожих на братьев. Самый маленький из них выглядит угловатым, очень щуплым, но крепким человеком ростом не больше 5 сяку (футов), а то и меньше». Сёгэн уточнил: «У старшего по возрасту мужчины через щеку пролегает шрам? А у гиганта курчавые волосы?» – «Ваша светлость описывает их так точно, как будто они стоят у него перед глазами». Сёгэн продолжил: «Сегодня вечером приготовь ужин для нашего Сёгэна и его сыновей. Пусть вечернюю трапезу накроют в соседних покоях. И помалкивай».

Когда за вышедшим Китидзи закрылись сёдзи, Ёкояма Сёгэн обратился к своим подающим большие надежды потомкам. «В том, что мы имеем дело с Огури, сомнений не остается. Человек со шрамом – это его каро Гото Хёсукэ; здоровяк – Икэно Сёдзи; низкорослый шустряк – Мито-но Котаро. Ситуация складывается предельно серьезная. На этих людей распространяется запрет, и попытка их задержания представляется предприятием опасным. Каждый из них стоит десятка человек. Вместе они представляют собой настоящую армию. Наше положение заслуживает того, чтобы назвать его критическим. Тем не менее дождемся ночи. После того как мы разобрались, с кем имеем дело, у нас появляется возможность подумать о том, как заманить в ловушку их господина. Ради собственной безопасности избегайте любого спора с ними». Ясукуни с Ясуцугу покинули приемную своего отца с тяжелым чувством, усугубившим без того большой страх перед лицом опасного соперника. Сёгэн в беседе говорил с большой надеждой, на которую у него не было оснований. По поводу Огури, господина и самураев никаких иллюзий он не питал. Он пребывал в весьма сложном положении. Акихидэ и его брат Наоканэ находились за пределами Камакуры. Обратиться к Сицудзи Норизанэ труда не составляло, но даже речи об этом идти не могло. Представители Иссики за такую инициативу спасибо не сказали бы, и Ёкояма совсем не хотел привлекать к себе внимание такого человека, как Норизанэ. Разумеется, Сицудзи не собирался косвенным образом предупреждать Сукэсигэ о том, что его появление здесь стало известным фактом. Камакура буквально кишел солдатами и торицуги (сотрудниками органов правопорядка), но при всем этом руки Ёкоямы оказались связанными, если дело касалось ареста этих людей, объявленных вне закона. Понятно, что в этом опасном предприятии ему оставалось рассчитывать только на себя и на вероломство. Хорошо, что он поднаторел в такого рода мероприятиях.

В тот вечер в палатах рядом с апартаментами Сукэсигэ и его рото случился шумный ужин, участники которого не в меру разгулялись. Из широко распахнутого амадо в сад лился яркий свет, и намеченное посещение Тэрутэ казалось невозможным. «Что за неотесанные шумные люди! Этих пропойц не заботит ничто, кроме собственного удовольствия!» Сукэсигэ с досадой размышлял по поводу спокойной беседы, сорванной бестактным поведением разнузданных гуляк. Он выглянул наружу. По саду сновали фигуры, как будто светила не луна, а солнце. И не появлялось ни малейших указаний на то, что шум стихает. Тем временем Сёгэн чувствовал полную уверенность в том, что рядом с местом их пирушки ни одно живое существо не сможет отдохнуть, и его вдохновляло на подвиги выпитое им вино. Он лично собирался встретиться лицом к лицу с избавителем от злых духов Сёки. Почему не Кодзиро Сукэсигэ? Громко попросив прощения, он покинул застолье. Потом послышались его неуверенные шаги, когда он возвращался. Миновав свои собственные покои, он настежь распахнул сёдзи и буквально ввалился в комнату, где Сукэсигэ собрал своих рото. «Идза! Примите извинения. Просто чашка сакэ оказалась недобросовестным проводником. Она показывает на Гокураку, а ведет в Дзюгоку.[38] Прошу простить меня за невежливое вторжение… А кого это мы тут потревожили? Здесь явно не рады лицезреть славного Кодзиро-доно? Что привело вас сюда? Но какой бы ни была причина, эта встреча доставляет мне несказанную радость. Прошу благосклонно принять скромные услуги Сёгэна, а также его помощь, причем любую, какая только потребуется». Сукэсигэ подумалось: «Вот так ситуация! Случай привел к нам этого парня, и можно предположить, что наш замысел провалится. Однако, откровенно говоря, его хитрость нужна, когда собираешь мед, а не виноград… С трепетом и почтением просто выяснить, как обстоят дела в Камакуру, возможность восстановления дома Огури и провести совещание с друзьями о том, как лучше доставить Сукэсигэ в Камакуру. Спасибо, что среди них числится Ёкояма-доно. Примите трепетную благодарность». Низко склонившись в приветствии, оба благородных мужа откровенно лгали друг другу. Сёгэн сказал: «В таком случае близкое соседство только на пользу дела. К тому же на попечении Сёгэна находится ваша жена Тэрутэ. На протяжении многих лет вы пребывали в разлуке. Предлагаю наконец-то провести церемонию обручения и официально оформить вашу супружескую связь. За это искренне молится Сёгэн». Сукэсигэ отвечал: «Повинуюсь распоряжениям вашей светлости. В тех условиях, в которых находится ваш дом, представляется неуместным ваше открытое появление в Камакуре, однако гостеприимство Ёкояме-доно принимается с самой искренней благодарностью». Так после согласования планов на следующий день Сёгэн удалился.

Как и договаривались, на следующий день Сукэсигэ со своими рото по приглашению посетил Ёкояму Сёгэна. По этому случаю в бэссо Сёгэна все было специально подготовлено для такого приема. Рото Огури удивленно переглянулись. Все они пытались скрывать свое восхищение по поводу грандиозности всего происходящего в этом имении. Изделия из ценных пород дерева, шелковые фусума с рисунками искусных мастеров, свиток ландшафта на шелке с летящими птицами, подписанный Чао Юном, прославленным в Японии,[39] на токонома служили демонстрацией не просто огромного богатства, но и достойного вкуса. Сёгэн с четырьмя своими сыновьями, стоящими за его спиной, приветствовал молодого господина Огури с великим пылом и уважительной сердечностью – многочисленными поклонами, глубоким всасыванием воздуха на вдохе, а также бесконечными пожеланиями доброго здоровья и благоприятной погоды. Этот ритуал продолжался без малого полчаса. Потом Сёгэн сказал: «Переходим к главному поводу нашей встречи: давайте пошлем за Тэрутэ». Эта ночь для Тэрутэ выдалась очень неспокойной. Необъяснимое отсутствие ее любимого мужа, его опасное положение среди скрытых недоброжелателей придавало нынешнему вызову зловещее звучание. Перед Сёгэном она предстала с лишенным эмоций лицом. Низко поклонившись, произнесла: «Отец, покорно с трепетом и почтением Тэрутэ просит ваших распоряжений». – «Уму! – с шумом втянул воздух Сёгэн. – На самом деле для того, кто на ней женился или собирается жениться, в этой девушке воплощается сама благопристойность! Много лет назад твой почтенный отец обручил тебя с Огури-доно. Прошу взглянуть. Вот он присутствует здесь собственной персоной, а она не удостаивает его даже простым приветствием». С тем же самым выражением лица Тэрутэ подняла глаза, чтобы посмотреть на своего господина. Мощные фигуры Икэно Сёдзи и братьев Казама, Гото, представителей клана Танабэ и Катаока, живой взгляд Мито-но Котаро внушали уверенность даже в этом логове воров. Кто бы осмелился встретиться в бою с этими мужчинами лицом к лицу?! Понятно, что Сёгэн с его сыновьями на такое никогда бы не пошел. Она уважительно отвесила поклон Сукэсигэ. Господин и его самураи так же почтительно приветствовали ее светлость. «Мой господин долгое время отсутствовал. Мне оставалось только подчиняться указаниям уважаемого отца». Даже Сёгэн почувствовал восторг от проявления такой уверенности, которая считалась семейной традицией.

Тут заговорил Сёгэн: «Чашка сакэ должна пройти по кругу девять раз. Ведь у нас большая радость. Пусть всем подадут сакэ!» Вся компания вышла в банкетный зал, где им должны были предложить вино. В отдельных апартаментах произошла встреча Сукэсигэ и Тэрутэ, но в присутствии Сёгэна и жены Ёкоямы из Дзидзю по имени Гото Хёсукэ. Девять раз чашка с сакэ передавалась между ними. От них не отставал и Сёгэн, причем с большим желанием, как требовал предыдущий договор. Со стороны его потомков не было продемонстрировано даже признака недовольства. Они слишком хорошо знали своего отца. Понятно, что он верил в успех своей игры. Потом участники свадебного застолья переместились в банкетный зал. Здесь их ждала вся компания. Подали роскошные рыбные блюда и вино. На столе появились все деликатесы моря и озер, которые не составляло труда добыть в городе Камакуре и квартале Кэдзаи. С приближением окончания пира Сёгэн обратился к Сукэсигэ: «Однако проходящие тучи несут несчастья дому Огури. Для Тэрутэ было бы благом в эти тревожные времена оставаться под моим присмотром, если только ваша светлость согласится на такое предложение. После восстановления достойного положения вашего дома она может примкнуть к Сукэсигэ-доно с полными своими полномочиями». Тэрутэ после заключения официального брака находилась в таком же надежном положении, как мышь на мельнице. Сукэсигэ чувствовал, что Тэрутэ и он сам имели не совсем верное суждение об Ёкояме Таро. Его душу распирало от благодарности. «Ёкояма-доно, как всегда, демонстрирует свою доброту и готовность предложить себя в качестве друга. Ваше предложение принимается с почтением и благодарностью. Тэрутэ осознаёт положение Сукэсигэ и дома Огури. Без сомнения, искреннее предложение вашей светлости у нее тоже вызывает большую признательность». Тэрутэ поклонилась, но без особого выражения радости. «С трепетом и почтением: распоряжения своего господина она воспринимает как указания Небес. Роль жены заключается в подчинении. Извольте принять смиренную благодарность Тэрутэ». Это было последнее, с чем она могла не согласиться. Сёгэн сел вполоборота. Сукэсигэ чуть поморщил нос. Рото Огури чувствовали себя во многом как бы в роли китаноката. Они с большой настороженностью воспринимали весь этот антураж и такой прием.

Сёгэн сказал: «Дело это простое и особой благодарности не заслуживает. Зато оно придает вашему Сёгэну храбрости, чтобы просить у Кодзиро-доно одолжения». – «Все, что в его силах, Сукэсигэ обещает сделать», – последовал ответ. Потом заговорил Сёгэн: «Широко известно искусство вашей светлости в объездке лошадей. Мне подарили дикого коня – прекрасного зверя, равного которому не существует. Только мои ребята боятся его оседлать. Сёгэну он без надобности, а не соизволит ли его светлость принять это животное в подарок и продемонстрировать свои навыки?» Сукэсигэ сказал: «Услышать – значит подчиниться. Навыков немного, но все они направляются вам во благо. Они послужат скромным ответом на покровительство, предоставленное со стороны вашей светлости». Сёгэн повернулся к Таро Ясукуни: «Проводи Огури-доно к стойлу Оникагэ. На примере этого публичного показа сам поучись проявлению большего мужества». Ясукуни склонился в глубоком поклоне, чтобы скрыть свою радость и удовольствие. «Соизволит ли ваша светлость с честной компанией последовать за мной?» Сукэсигэ со своими рото вслед за Ясукуни стали подниматься на холм позади ясики, известной как Кэхайзака. На его вершине Ясукуни повернул налево. Пройдя совсем немного, они оказались перед частоколом из толстых бревен. Он окружал плоскую площадку на самой вершине горы. Справа в долине Сасукэ можно было разглядеть ясики Уэсуги Сигэкаты. Ясукуни в окружавшей его компании выглядел весьма жалким типом. Перед ними поднялись огромные сосны Гэндзиямы. Ясукуни предупредил: «Мой почтенный отец советует нашему Таро не слишком храбриться. Он с пониманием относится к его опасениям. Здесь находится стойло Оникагэ, и ваша светлость может попытаться его обуздать, но это – просто дикая лошадь. И прошу не обращать внимания на мою ничтожную личность». Сукэсигэ ловко скрыл свое презрение к этому человеку. «С трепетом и почтением должен признать, что приказ вашего почтенного предка нельзя не выполнить. Дарования вашего Сукэсигэ рвутся наружу. Оправданий не требуется». Повернув затвор ворот, чтобы дать своим путникам войти внутрь, Ясукуни самым постыдным образом дал драпака вниз по склону холма. Рото с удивлением посмотрели ему вслед.

Оставив братьев Катаока у ворот сторожить их от непрошеных гостей, Сукэсигэ со своей компанией вошел в загон. Перед ними открылось пространство площадью около 70 или 80 кэн (145–160 метров), покрытое высоким сухим судзуки,[40] через который пробивалась молодая трава. Практически в центре росла мощная сосна. Стойло (коя) располагалось в дальнем конце загона. Царила полная тишина. Продвигаясь в сторону сарая, они почти уже подошли к дереву, когда Сукэсигэ остановился. «Что за мерзкое зловоние! И откуда доносится этот шум, Сёдзи?» Тут до их слуха донесся стонущий звук: кии, кии, кии. Сёдзи недовольно проворчал: «Ничего необычного здесь быть не может, мой господин, разве что эта кляча, о которой ходит столько небылиц». Он продолжил путь к дереву, продираясь сквозь заросли сорняка. У самой сосны он воскликнул: «Фуси!» На его возглас поспешили остальные участники опасного предприятия. Их взору открылось жалкое зрелище. К корню дерева кто-то крепко привязал голого и истощенного мужчину. У него были совсем седые волосы, голова свалилась набок, лицо выглядело безжизненным. По тяжелому, замедленному дыханию можно было предположить, что смерть его находится где-то рядом. «Жалкое зрелище! – воскликнул Сукэсигэ. – Что должен был сделать этот человек, какое преступление совершить, чтобы с ним обращались подобным образом?» Его рото огляделись по сторонам. Вокруг них виднелись человеческие кости. Совсем рядом лежали конечности и туловища разлагающихся человеческих трупов. По распоряжению Сукэсигэ его слуги перерезали путы, мужчину подняли и дали опору. В окружении людей в тусклых глазах узника появились признаки жизни. Сёдзи обратился к нему так: «Наберись мужества и расскажи о себе. Наш господин – человек милосердный, и он желает тебе только добра. В твоем безнадежном положении избавление от страданий мог бы принести удар мечом». Глаза несчастного распахнулись, и в них стоял нечеловеческий ужас. Этот взгляд остановился на одном только Сукэсигэ. Луч радости вроде бы коснулся его измученной души и придал ей силу. «Да это же молодой владыка Огури! Видно, ками (боги) прислали его светлость даровать мне избавление от этой беды. Увы! Мне, недостойному, слишком уж долго пришлось искать химэгими. Горы уже лишились своего убранства в виде листвы деревьев, зато в виде дара богов приходит возмездие. Перед вами Досукэ, служивший самураем у Ацумицу-доно. Совсем не случайно его светлость сложил свою голову в Катасэгаве. Его столкнул в воду Ёкояма Таро, и он запутался в сетях, и этот коварный человек таким способом лишил жизни моего благородного господина. Спасаясь и считая своим долгом сообщить о случившемся людям, ваш Досукэ бросился в реку и смог уплыть к берегу. Но далеко не ушел, так как попал в лапы Иссики Акихидэ. Пока суд да дело, мне представился шанс для побега. Я попытался пересидеть в Мусаси. Здесь Досукэ жил затворником и думал, как достойнее отомстить Ёкояме Таро за своего господина, как передать весточку ее светлости. Но боги от него отвернулись. Через какое-то время стало известно, что Сёгэн, как его теперь называли, и его дочь живут в Камакуре на ясики Кайдзодзи. Эта дочь не могла быть никем другим, как только самой химэгими. Досукэ отправился на тайную встречу с ее светлостью, но в результате попал в лапы Сёгэна. С превеликим удовольствием он отправил меня в это место и приказал привязать к дереву. «Ах ты, негодяй! Здесь и жди своего конца, но не легкого от железа или веревки. Пусть тобой полакомится Оникагэ». Так Досукэ прожил несколько дней, лошадь почему-то его не трогала; от голода, а еще больше от жажды иногда приходилось делить страшную трапезу с ужасным зверем. Мой господин, не искушайте больше судьбу в этом месте. Этот зверь сильнее тысячи представителей своего вида, и он без труда разорвет вас на куски. Именно поэтому Сёгэн послал вас сюда, как посылал многих других людей». Он вдруг потерял голос. Изо рта у него доносились только бульканье и шепот. Изможденный предпринятым усилием Досукэ осел бесчувственным телом.

Господин и его слуги переглянулись, увидели ошарашенные и испуганные лица друг друга. Маска слетела с лица Ёкоямы Таро, и всем стали понятны его коварные намерения. Сукэсигэ ухватился за меч и грозно скрипнул зубами. «Ах, злодей! Ах, мерзавец!» Он наклонился над голым мужчиной и внимательно его осмотрел. Тот уже скончался и лежал мертвым телом, неотличимый от многочисленных разорванных кусков плоти на этом поле казни. Сукэсигэ произнес: «Несчастный Досукэ! Но ками проявили к тебе свою милость и открыли тебе глаза на истину. Ах! А вот этот Ёкояма Таро… Его голову еще предстоит отослать к Желтому фонтану (Косэну в ад). Досукэ должен отчитаться перед своим господином в Мэйдо». Он наполовину обнажил свое оружие. Сёдзи уважительно положил свою руку на ножны и преклонил колени. «Призываю моего господина к сдержанности. Сначала следует заняться умиротворением разгневанного духа О-доно после исполнения положенного ритуала, то есть предоставления его духу головы Иссики Акихидэ. Притом что убить этого ничтожного разбойника труда не составит. Прошу нашего господина подумать». Со вздохом Сукэсигэ убрал свой меч в ножны. Какое-то время он пребывал в задумчивости. «Все дело осложняется тем, что Тэрутэ больше не может находиться под крышей этого дома. Она не знает, что Сёгэн собственными руками убил ее отца. Но Сёгэн прав: нам нужно проявлять вдумчивости и лояльность. Одной только храбростью и злобой делу не поможешь, а только все испортишь. Будем и дальше играть навязанную нам комедию. Теперь займемся Оникагэ!» В сопровождении своих рото он двинулся к коя. Теперь дурные привычки Оникагэ, как их тщательно изобразил летописец, должны были сыграть в коварной пьесе его хозяина Сёгэна. Так как в качестве корма ему давали одни только скрюченные человеческие тела, у зверя выработался странный неестественный вкус. При обычном питании Оникагэ ничем не отличался от остальных лошадей, разве что сверхъестественными качествами. У японцев можно услышать такую поговорку: «Чистокровная лошадь знает опытного наездника». Голоса и запах мужчин насторожили зверя. Через настежь открытые ворота Оникагэ представлял ужасное зрелище. «Его уши напоминали зеленые побеги бамбука, глаза сияли, как сотня зеркал. Громадное животное высотой 6 футов (1,8 метра) от земли до седла. Из пасти вытекала пенистая на вид слюна. Горящие красным глаза излучали смертельную опасность. Известные храбрецы рото Огури задрожали от страха, волосы встали дыбом. Икэно Сёдзи осмелился выступить перед своим господином. Сукэсигэ застыл от изумления. «Каков зверюга! Какие ноги, спина и загривок! И это совершенство головы! Сам мудрец (Коси) не отказался бы иметь с ним дело». Он решительно выступил вперед. Рывком схватил коня за челку, потянул вниз его голову и заглянул зверю в глаза. Яростный свет в них погас. Как будто признавая своего любимого хозяина, глаза коня обрели почти человеческое выражение привязанности. Оникагэ тихо и радостно заржал. Сукэсигэ приказал: «Подайте вязку для уздечки; никогда не видел зверя лучше этого. Сёгэн и его сыновья оказались просто трусами. В этом и заключается секрет. Для такого животного они не смогли найти лучшего применения, кроме как запугивание беспомощных людей». Мито-но Катаро принес веревку и удила. Сукэсигэ взмыл на спину прирученной им лошади. «Теперь – в ясики; посмотрим, какой получится расклад у этого прохвоста. Судьба, а не он предоставила Сукэсигэ бесценного союзника». Итак, они отправились в обратный путь.

Сёгэн ничуть не сомневался в том, что все кончилось. Сукэсигэ должен был погибнуть, а его рото разбежаться кто куда. Тут перед ним появился Ясуцугу, его волосы торчали во все стороны от ярости или страха. «Отец родной, это не человек, а настоящий дьявол. Вон он скачет сюда на Оникагэ. Что будем делать?» Сёгэн вышел наружу. Сукэсигэ и его рото как раз входили во двор усадьбы. Оникагэ трусил, как дамская лошадка. Он вел себя покладистее любой кошки. Даже чуть ли не мурлыкал. Сёгэн буквально расплылся в улыбке. «Владыка Огури не посрамил своей репутации. Позвольте взглянуть. Все необходимые приготовления закончены, двор в порядке. Не соизволит ли ваша светлость воспользоваться лестницей?» Сукэсигэ ответил: «Как прикажет ваша честь. Распорядитесь, чтобы принесли лестницу и сделали соответствующие приготовления». Спешиваясь, он поручил Оникагэ заботе Казамы Хатиро. Входя в бэссо, он подождал Гото Хёсукэ. Тот в скором времени вошел на постоялый двор и тут же вышел. Потом появился Сукэсигэ. в эбоси, голубом ситатарэ (плащ) с золоченым мечом на перевязи. На кафтане сиял выпуклый белый герб в виде кикё. Казама подвел оседланного и взнузданного Оникагэ. Подхватив сине-красные поводья, Сукэсигэ вскочил в седло. Легонько он послал животное сделать круг по двору, поставил его на дыбы и пустил вскачь. Тем временем принесли лестницу длиной около 30 тутов (9 метров). Икэно Сёдзи занял свое место посередине двора. Ёкояма и его слуги с сомнением смотрели на обоих: сможет ли господин или самурай совершить такой неслыханный подвиг. Сукэсигэ подскакал к Сёдзи. «Все готово?» – «Ничего не бойтесь, мой господин. Лестница сама по себе как хорошо набитая дорога. Скачите вверх и ни в чем не сомневайтесь». Несколько раз Сукэсигэ загонял Оникагэ вверх по лестнице. Сёдзи держал ее надежно как скала. Оникагэ смотрительно ставил сначала одну ногу вперед, потом другую, а потом проделывал все в обратном порядке. Сукэсигэ помогал своему коню голосом и поводьями. В конечном счете благородный зверь выполнил поставленную перед ним задачу. Аккуратно поставив на место передние и задние ноги, он поднялся по ступенькам. Сёдзи аккуратно наклонил лошадь с седоком. Теперь они находились посередине. Как они будут спускаться? Лестницу он держал в руке, как простую алебарду. Сёдзи аккуратно опустил противоположный конец лестницы на землю. С осторожностью Сукэсигэ начал побуждать Оникагэ к совершению спуска. Как только лошадь и человек ступили на твердую землю, они помчались галопом по кругу, поднимая пыль и гальку в воздух, как будто налетел настоящий ураган. Толпа взорвалась бурными аплодисментами. Даже Сёгэн, сердце которого колотилось от паники и смертельного страха, не смог удержаться от выражения восхищения произошедшим. Никто не мог сравниться с господином и мужчиной. Сукэсигэ остановил лошадь перед Сёдзи. Другой похвалы он не мог выразить даже своему самураю. В молчаливом приветствии все рото отвесили глубокий поклон этой сильной личности. Сукэсигэ проскакал перед Сёгэном, стоящим на рока. «Мы выполнили распоряжение Сёгэна-доно. Эта демонстрация представляет собой просто шутку. Что еще ваш Сукэсигэ может сделать по вашей благородной воле?» Сёгэн заговорил угрюмо так, будто хотел уличить его в некоем промахе: «Пусть принесут го-бан. Хочу, чтобы ты встал на доску для игры в го. Такой подвиг на подобном звере представляется по-настоящему беспримерным». – «Распоряжение вашей светлости с почтением услышано». Войдя в раж, Сукэсигэ поскакал к своим рото. «Идза! Да он совсем совесть потерял! Потребовал поставить коня на доску для игры в го! Кто-нибудь слышал о таком ловком трюке? Ваш Сукэсигэ не слышал, но попробует его выполнить. Продемонстрирую ловкость ног, достойную причесывания волос девы». Тем временем принесли доску для игры в го и положили ее в середине двора. Она представляла собой массивный квадратный брус из дерева площадью меньше 40 × 40 сантиметров, опирающийся на четыре мощные ножки.[41] И как заставить лошадь встать на него? Сукэсигэ ломал голову, как все это сделать. Он несколько раз опасливо приближался к доске и отступал, чтобы дать своему коню понять, какого рода задачу им требуется выполнить. Потом его конь бодро подскакал к доске и поставил на нее передние ноги. Сукэсигэ спокойно послал его немного вперед, чтобы он сошел с доски. Теперь на доску встали задние копыта. Ловко управляя поводьями, Сукэсигэ поставил Оникагэ на дыбы. Наподобие кота Оникагэ опустился на корточки. Одновременно на доску встали передние копыта. Всадник со своим конем выполнили практически невозможный трюк. Они встали как изваяние из камня: Сукэсигэ поднялся на стременах, Оникагэ выпрямил передние ноги, оставив задние согнутыми как пружины. Зрители вскочили с мест, пораженные таким зрелищем. Конь опять встал на дыбы. Мощным прыжком Сукэсигэ послал его на землю. Снова триумфальная пробежка галопом; роняя капли пота конь и его наездник молча застыли перед Ёкоямой Сёгэном.

Икэно Сёдзи демонстрирует свою силу

Последний от ярости и страха не мог произнести ни слова. Что он мог поделать с таким человеком, с такими людьми?! Он слишком расстроился, чтобы хвалить. «Репутация Кодзиро-доно выше всякой похвалы. Требовать от вашей светлости чего-то еще противоречит здравому смыслу. Прошу принять смиренные похвалы за такое ваше представление». Он подобрал невыразительные слова и произнес их с заметной прохладцей. Сукэсигэ ему ответил так: «Позволю себе дать вам небольшую отсрочку. Подано прошение о досрочной отставке, касающейся Ёкоямы-доно». С тем они расстались. Огури со своими рото вернулся на постоялый двор, чтобы обсудить событие дня и выбрать манеру поведения по отношению к Ёкояме. Сёгэн отправился в свои палаты, точно так же обдумать, как обращаться с этим врагом. Понятно, что дела его пошли из рук вон плохо.

Оникагэ встает на доску для игры в го

Глава 11

Воды Тамагавы

Со скрещенными руками и опущенной головой Сёгэн напоминал деревянное изваяние в восточной позе, которую якобы обычно принимают в глубокой задумчивости или при отвлечении ото всех дел. Он ушел в самосозерцание. На татами в освещенной солнцем комнате появилась тень: кто-то отвешивал ему низкий поклон. Подняв голову, он не сдержал радостного восклицания: «Ах! Сам Сабуро! Ты появился как нельзя вовремя!» – «Милостивый государь, с трепетом и почтением: ваш Сабуро прибыл доложить по поводу событий на Бусю Тамагаве (на реке Тамагаве в провинции Бусю)». Ясухару бегло осмотрел своего отца. Осведомленный обо всем, что случилось в его отсутствие, сам тайный свидетель подвига Сукэсигэ, усмирившего Оникагэ, он подождал, пока его пожилой отец выскажется по поводу своих страхов, чтобы потом попросить у него совета. Из всех своих сыновей Сёгэн самую большую привязанность питал к этому своему чаду и совсем его не опасался. Зверских черт в лице и комплекции Сабуро Ясухару проступало мало, как и грубой силы, дикого характера, что делало его малопригодным для начинаний и обеспечения процветания его отца. Ясукуни отличался недалекостью ума и трусоватостью. Ясуцугу выделялся еще и жадностью с тщеславием. Этого парня нельзя было назвать разиней или робким человеком, как и за его отцом, не замечалось за ним и порядочности. Старшие два сына родились от одной матери. Этого парнишку Сёгэн прижил от деревенской девки по имени О-Набэ (Кастрюля для тушения блюд). Ясукуни и Ясуцугу делали вид, будто претендуют на положение самураев. А этот паренек мало чем превосходил в честолюбивых планах возглавляемых им якунинов. Для Сёгэна и Акихидэ он служил исполнителем любых исключительно подлых поручений. В этом и состояла радость от лицезрения данного много обещающего отростка семейного дерева.

Сёгэн рассказал ему о том, как обстояли дела. «Акихидэ и Наоканэ находятся за пределами Камакуры. Если все это сделать достоянием общественности, потребуется обо всем сообщить Сицудзи Норизанэ. Об этом даже речи быть не может. Для Сёгэна открытый вызов такому человеку не только послужил бы причиной переполоха, если вспомнить об известных трениях самого Огури с домами Сатакэ: за победу придется заплатить большим кровопролитием». Ясухару смотрел на него и практически полностью с ним соглашался. Он сказал: «Существует один способ, причем весьма простой. Отравить его». Свет надежды мелькнул в глазах Сёгэна, причем в глазах вопрошающих: «Отравить его, – повторил Сабуро. – Подсыпать в сакэ намбан-доку,[42] и делу конец. Если эти ребята не умрут от отравы сразу, тогда в течение суток наступит паралич. Беспомощных их можно будет связать, отрубить головы и получить огромную награду от принца Мотиудзи». Сёгэн радостно захлопал в ладоши. «Домо! Сабуро, а ведь твоя мать говорила чистую правду, когда утверждала, что ты мой сын. Какая редкая умственная одаренность, какая стремительная сообразительность!» Сабуро мрачно улыбался. Он продолжал мстить своим старшим братьям. В них он видел препятствия на пути к утолению своих желаний, так как вынашивал точно такие же нежные чувства к Тэрутэ, безнадежные в его положении младшего, поэтому оставалось рассчитывать исключительно на свою собственную замысловатую неразборчивость в средствах. Сёгэн уже размышлял: «Организация этого мероприятия труда не составит. В скором времени поступит приглашение на ответную пирушку. Как только оно поступит, повидайся с Китидзи и Китиро. Подготовь все как следует». На том и завершилась непродолжительная, но важная беседа отца и сына.

Рэй-но Каору наряжалась для наблюдения за тем зрелищем, которое собирался устроить госи Айзу для господ из соседних бэссо – ясики, Ёкоямы Сёгэна и его сыновей. По этому случаю ее вызвали в качестве танцовщицы, в первую очередь, и как красивую женщину, во вторую. Гостям предстоял сложный выбор: надо было определить, в каком из этих двух качеств она выглядела предпочтительнее. На минутку она перешла во внутренние покои, чтобы закрепить кое-что из украшений. Через штукатурную перегородку там ее слуха достигли голоса. Один из голосов принадлежал Ёкояме Сабуро, которого она ненавидела за его преследования. Осознание того, что он отсутствовал в Камакуре, служило большим облегчением. Речь касалась как раз госи Айзу. Девушка сразу же приставила ухо к тонкой стене. Говорил Сабуро: «Этот человек только притворяется госи Айзу. Этот малый – не кто иной, как Огури Сукэсигэ. Остальные – его самураи. То, что попытка открыто его схватить опасна, вполне очевидно. К тому же вы не захотите, чтобы наш дом послужил местом вооруженной схватки. Если вы выполните полученное распоряжение, то не только получите прямую выгоду, но и о вас благосклонно упомянут в донесении градоначальнику Наоканэ. Кроме того, ваш долг в качестве кэраи вашего клана состоит в беспрекословном выполнении данного указания. Никакого риска вам на себя брать не требуется. В наличии запасено противоядие к этой отраве: умэбоси (засоленные кусочки сливы), протертые в однородную массу со свежей кровью жабы или лягушки. При приеме внутрь эта масса вызывает рвоту, и после очистки организма вреда здоровью никакого не причиняется». Китидзи высказал сомнение: «Распоряжению нашего господина надо подчиняться. Но как избежать поражения всех остальных участников этого дела?» – «Все тщательно продумано, – ответил Сабуро. – В попойке с владыкой Огури никто принимать участия не будет, кроме моего отца, невосприимчивого к этому зелью на тот случай, если возможности избежать его употребления не представится. Все участники пира уже набрались сакэ, и ясность рассудка у них уже помутилась. Никто не заметит, что рото подали один напиток, а всем остальным – другой. Сигналом для угощения отравой послужит появление Каору в танце. Действовать предстоит весьма энергично». – «С почтением ваше распоряжение выслушал и уяснил». Это уже сказал Китиро. Послышалось шуршание, звук сдвинутой в сторону сёдзи, и мужчины покинули комнату.

Какое-то время девушка не могла пошевелиться, скованная ужасом. Все в этом подлом замысле вызывало в ней протест, предложивший его мужчина в том числе. Через мгновение она уже сидела и составляла письмо с предупреждением. Она плотно сложила свиток, чтобы он выглядел как можно меньше. Тут ее посетила справедливая мысль: а как его передать? Времени оставалось в обрез, а пир шел своим чередом. Со всех сторон за происходящим велось пристальное наблюдение, и любого человека с посланием тут же остановят и подвергнут допросу. Предупреждать Тэрутэ было бесполезно. На такой ужин в месте для развлечений приглашать такую деву считалось неуместным. Ее там быть не должно. Оставалось рассчитывать только на себя. Она заканчивала наряжаться, напряженно обдумывая, что предпринять. Сделав вид, будто получила вызов, она вышла в коридор и там лицом к лицу столкнулась с братьями Томимаруя. Они как раз несли сакэ в виде некоего особого угощения. Увидев Каору, Китидзи выразил слабое удивление. «Наша таю поторопилась. Разве Каору уже вызвали?» – «Мальчик-паж данна (господина) уже пришел. Гости требуют меня на танец. И Сабуро-доно отдал по этому поводу свое распоряжение». – «В таком случае иди за нами», – пробурчал Китидзи. Оба брата чересчур сосредоточились на своей опасной игре и не обратили внимания на это обстоятельство. К тому же никто не знал всего коварного замысла лучше Сабуро-доно.

Когда они вошли в залу, пир был в самом разгаре. Понятно, что сакэ шло по кругу без остановки и уже мало кто заботился о бдительности. Братья Томимаруя простерлись перед Сёгэном и Сукэсигэ, сидящими на почетных местах во главе компании. «Просим принять вот это сакэ, то есть авамори из Акунэ.[43] Такой напиток достоин величайших из гостей. Пусть даже если не очень-то понравится, все-таки снизойдите до того, чтобы испить этого вина». Налив сакэ в чашку, Китидзи уверенно поднес ее к губам и выпил первым, как бы подтверждая его высокое качество. Потом этого вина налили Сукэсигэ и Сёгэну. Как только Сукэсигэ взял чашку в руку, вперед вышла Каору. «Покорнейше прошу, милостивый государь, отставить это вино в сторону. Сначала полюбуйтесь танцем, а потом наступит очередь вашего вина. Удостойте благожелательным вниманием мидзу-но куруму (водную телегу)». Она открыла свой веер и приняла позу для танца. Сукэсигэ опустил свою чашку. Сёгэн нахмурился и, воспользовавшись моментом, пока внимание всех переключилось на Каору, вылил содержимое своей чашки на пол рядом с собой. Танцевала Каору просто божественно. Потом она запела:

На величественных болотах непревзойденной Тамагавы;

Забывчивый путник: он погружается в воду и пьет ее!

Воды той самой Тамагавы

Сегодня в Японии много рек с названием Тамагава (Бриллиантовая река), но только одна из них считается знаменитой или, точнее, скандально известной. Так, великий проповедник IX века Кобо Даиси написал поэму, в которой призвал путников не пить отравленную воду Тамагавы в местечке Коясан на территории провинции Кии. Сукэсигэ сразу же догадался, что речь идет об опасности для него. Понятно, что ему подали отравленное вино. Он взглянул на чашку Сёгэна. Она стояла пустой. Если бы в ней находилась отрава, ее никто не тронул бы. Медленно он снова потянулся за своей чашкой. Как только он это сделал, якобы неловким движением своего длинного рукава Каору взмахнула слишком близко и выбила чашку из его руки. Вино вылилось на татами прямо перед Сукэсигэ. Смутившись, танцовщица опустилась у его ног. «Не надо! – запротестовал Сукэсигэ. – Это получилось случайно. Пусть распечатают другой кувшин». Он подался вперед, как будто собирался поднять распростертую перед ним девушку. Как только он до нее дотронулся, Каору сунула ему в руку свое письмо. Смутившись от своей неловкости, она сделала попытку уйти, но Сукэсигэ снова потребовал вина. У него не возникло ни малейшего подозрения по поводу того, что какой-то заговор затеяли против него. Китиро появился со второй емкостью ценного сакэ. Только он не обладал ни храбростью, ни уверенностью в себе, отличавших Китидзи; прежде всего, он не верил Ёкояме Сабуро и в эффективность его противоядия. По его бледному лицу было понятно, что он нес отравленное вино. Последний подал Сёгэну наполненную чашку. Сёгэн наклонился к нему с едва уловимой улыбкой и прикоснулся губами к краю поданной ему чашки. «Через минутку ваш Сёгэн снова присоединится к компании». Как бы по нужде он поднялся, чтобы покинуть комнату. Сукэсигэ поклонился и в таком положении вылил вино себе за пазуху. Потом, откидывая назад голову, сделал вид, будто переливает содержимое уже пустой чашки до последней капли в рот.

Когда Сёгэн вернулся, он нашел своего гостя с покрасневшим лицом. Сукэсигэ простонал: «Ах! Что-то со мной не так: грудь как будто налилась свинцом. Мне все труднее дышать. Ий-я! В животе урчит и крутит! Какая боль! Какая боль! Прошу моего господина простить Сукэсигэ за свалившееся на него недомогание! Я сразу же вернусь». Сёгэн заметил: «Очевидное недомогание вашей светлости вызывает большое беспокойство. Такой смельчак, усмиривший знаменитого Оникагэ, не может просто так занедужить от какого-то обеда и небольшой порции сакэ. Скоро все пройдет. Выпейте еще вина». Но Сукэсигэ с вымученной улыбкой извинился, а потом, шатаясь и спотыкаясь, вышел из залы. Обеспокоенный недомоганием своего господина, Хёсукэ составил ему компанию. Они зашли в ближайшую комнату. Сукэсигэ сказал: «Неловкость Каору была совсем не случайной. Вот ее записка. Понятно, что они подали мне отравленное вино». Он развернул переданный ему танцовщицей свиток. Хёсукэ читал через плечо своего господина, и лицо его покрывала бледность. В свитке было написано: «Ёкояма Сабуро вручил братьям Томимаруя намбан-доку, чтобы отравить господина Огури и его рото. Если до захода солнца не принять умэбоси, втертый в свежую кровь лягушки, эта отрава вызывает если не смерть, то паралич. Мой танец служит сигналом к действию злоумышленников. Яд предназначается всем без исключения. Умоляю вашу светлость бежать отсюда без малейшего промедления. Тайна имени и цели поездки Огури раскрыта». – «А как же рото!» – воскликнул Сукэсигэ. Он с тревогой посмотрел на Хёсукэ. Тот мрачно ответил: «С того момента, как Каору начала свой танец, Хёсукэ с братом два раза прикладывались к чашке с сакэ. Сёдзи лакал его со знанием дела, остальные старались от него не отставать. Действие этой отравы пока что не началось. Прошу моего господина вернуться и покончить с этим сборищем прохвостов». Он взялся за рукоятку меча. Сукэсигэ придержал его порыв: «Не сразу! Сначала к Фудзисаве. Сёнин Дзёа должен знать, что делать, как всех спасти. Сюда приближается этот прохвост». Он упал на пол, как будто у него началась агония. Хёсукэ склонился над ним, изобразив тревогу с озабоченностью, а также чтобы понадежнее скрыть свой нарастающий гнев. Преданный каро обратился к Сёгэну: «Что мне делать? Мой господин переживает великие мучения. Его никак нельзя оставлять в таком состоянии». Сёгэн едва скрывал ликование. Удача сама шла ему в руки. Он ее не упустит, если будет во всем слушать коварного Сабуро. «Без промедления отнесите своего господина в палаты Тэрутэ. Такое недомогание проходит само собой. Будем надеяться, что исцелению послужит нежный уход под присмотром его жены. Женщина всегда считалась главным средством лечения недуга в случае перепоя мужчины». И тут он усмехнулся.

На этом пирушка прекратилась. Под руководством Сёгэна рото перенесли бесчувственное тело своего господина через изгородь в покои удивленной и встревоженной Тэрутэ. Лицо Сукэсигэ было багряным. Кое-кто из участников попойки заметно побледнел. Хёсукэ высказал предположение о том, что состояние их здоровья тоже должно вызывать беспокойство. Сёгэн, считавший свою игру доведенной до конца и готовой к заключительному акту, ушел, чтобы распорядиться о последних приготовлениях. Сукэсигэ тут же вскочил и распустил узел, специально сдавливавший его горло. Кровь положенным порядком отлила от лица. Теперь на его лице появилась бледность от охватившего его гнева. «Нам нельзя терять времени. Сукэсигэ, предупрежденный танцовщицей Каору, вылил вино. А вот рото его пили. Надо немедленно отыскать противоядие. Ах! Этот негодяй идет опять. Как любой стервятник, он не может оставить добычу вне поля своего зрения». Он наполовину вынул свое оружие, но из темноты появилась женская фигура. Перед ним простерлась Рэй-но Каору. «Прошу простить меня за мою неловкость. Времени на то, чтобы предупредить об опасности ваших рото, у меня не оставалось. Ёкояма Сабуро принес отраву как раз перед началом моего танца. Но спасаться бегством надо прямо сейчас. Ёкояма собирает своих слуг. В скором времени сюда придут Таро и Дзиро, чтобы отрубить головы тем, кого они считают уже мертвыми. Извольте, мой господин, покинуть этот дом без промедления. Прошу разрешить скромной просительнице Каору сопровождать госпожу Тэрутэ. Вернуться я не могу, разве что за жестокой смертью». Рыдая, она попыталась припасть к ноге Тэрутэ. Госпожа мягко отстранила руку танцовщицы. «Прошу моего господина забрать с собой эту девушку. Сёгэн не нанесет Тэрутэ никакого вреда». Сукэсигэ принял решение: «Уходить должны все вместе, и задерживаться не стоит. Тэрутэ не должна оставаться под одной крышей с убийцей Ацумицу. Мы можем рассчитывать на помощь Сёнина». К рока подвели взнузданного и оседланного Оникагэ. Тут вперед выступили братья Катаока. «С трепетом и почтением: не соизволит наш господин удовлетворить ходатайство?» – «По какому поводу?» – поинтересовался Сукэсигэ. «По поводу разрешения нам провести вооруженное прикрытие вашего отступления от Ёкоямы. Выигрыш в несколько минут значит многое». Сукэсигэ согласился: «Пусть будет по-вашему». Его отряд покинул ясики Ёкоямы через горы, расположенные с тыльной ее стороны. Тэрутэ и Таматэ скакали на могучем коне, который при прикосновении и понукании своего хозяина вел себя покладисто, как котенок. Каору впилась руками в его хвост. Таким образом, громадный конь в сопровождении рото врезался в лес, вскарабкался по крутому склону, где нашел дорогу к спасению в Югёдере Фудзисавы.

Тем временем братья Катаока изготовились к предстоящему сражению. В одних покоях собрали вместе сёдзи и все остальные горючие материалы. Они тщательно обследовали все входы и выходы, оценили их с точки зрения отступления и ведения сражения. И стали ждать появления противника. Никакой неподобающей спешки они не проявляли. Уже наступила полночь. С момента, когда Томимаруя совершил свое преступление против жизни гостей, прошло несколько часов. Как сказал Сабуро: «С нашим делом торопиться не стоит. Ведь проходят часы, и наши гости становятся все беспомощнее». Только Ясукуни и Ясуцугу не могли больше ждать. Не могли они целиком и полностью уступить инициативу своему младшему брату. Кроме того, сражаться с мертвыми или умирающими казалось им делом совершенно безопасным. Однако Сабуро отказался рисковать собственной шкурой в этой схватке. «Занимайтесь сами этим делом. Сабуро подождет более благоприятного момента». Потребовав у отца предоставить в его распоряжение около тридцати человек, он притворился обиженным, чтобы ускакать по своим делам. В случае нападения на отчаянных рото Огури как раз этим ребятам грозили большие неприятности, а не ему.

Братья Катаока услышали топот множества ног. Открыв настежь амадо, они выглянули наружу. Братья находились в тени, а сад наполнял лунный свет. «Наруходо! – воскликнул Катаро. – Разве это не Таро-доно? А рядом еще и Дзиро-доно! На самом деле нашему господину выпала честь, и тут проявляют заботу о его здоровье, хотя и совсем не вовремя. Ваши светлости прибыли с большой свитой». – «Хватит пустых разговоров. Вашего господина отравили с помощью намбан-доку. Чтобы избавить его от страданий, Таро и Дзиро пришли без приглашения за его головой. Они не ждут никакого сопротивления. К тому же его рото тоже должны умереть. Ничто не спасет ни его, ни их». В великом раже Катаро произнес: «Ах ты, подлец! Так случилось, что нашего господина подло отравили. Его бездыханное тело лежит там внутри. И как раз Таро-доно и Дзиро-доно должны сообщить о месте его нахождения Эмма-О. Прими предупредительную стрелу». Вслед за его словами из тени вылетела туча стрел. Полдюжины слуг Ёкоямы сразу же попрятали голову в картофельную ботву. Ёкояма Таро, раненный стрелой в руку, утратил всякое желание сразиться и ретировался. Дзиро воинственно закричал: «Вперед! Эти ребята наполовину уже мертвецы. Побить их не составит большого труда». Но не тут-то было. Бросив лук, братья Катаока выхватили мечи. Им было тесно, поэтому условия для борьбы оказались неравными. Под ударами безжалостных мечей братьев пали многочисленные враги. Противник в панике отошел, чтобы посовещаться. Нападающих было слишком много, чтобы как-то поддерживать боевой порядок. Братья Катаока подтащили тела своих погибших противников и положили их на гору горючих материалов. Камчатный халат, в котором Сукэсигэ объезжал Оникагэ, бросили с краю. Пока Дзиро согласовывал новое нападение с фасада, со двора строения появился дым. Похоже, эти отчаявшиеся в своей способности продолжать сопротивление больные люди запалили павильон. Стремящиеся любой ценой завладеть головой господина Огури головорезы Дзиро бросились на штурм. Но было уже поздно. Дворец объяло пламя, и оставалось только постараться, чтобы спасти от возгорания саму ясики как таковую.

Тем временем Сукэсигэ со своей компанией достиг вершины холма. Как раз когда они там остановились, появился слабый свет, а потом всю долину внизу залила вспышка пламени, охватившего здание дворца. В спешке Сукэсигэ направился на юг мимо каменной плиты Тосимото, чтобы выйти на дорогу, ведущую к Фудзисаве. Но в этот момент из тени вышел отряд численностью около тридцати человек и перегородил им путь. Кто бы это мог быть? Их возглавлял молодой человек лет двадцати пяти или меньше, выглядевший ужасно: был он коренастым и черным. Он носил пурпурную кирасу, прикрывавшую живот. Своей алебардой, украшенной серебряными кольцами, он вращал вокруг головы, обмотанной повязкой (хатимаки), как будто специально для боя. Плащ из дамаста на плечах служил свидетельством его верховенства в шайке, так как иначе он ничем не отличался бы от простого носильщика (нинсоку). Сукэсигэ этого главаря банды не знал. Ведь это была территория Камакуры, а не дикие горные просторы. Он двинулся вперед в расчете на спокойный проезд: «Подозреваю некую ошибку. Попробую все объяснить: мы путники, направляемся в Хаконэ. Прошу уступить нам дорогу». Главарь грубо расхохотался: «Идза! Сукэсигэ-доно так просто не уходит от возмездия. У Ясукуни и Ясуцугу не настолько много ума, чтобы просто так им разбрасываться. Сабуро Ясухару тоже не такой уж глупец. Он учел, что вы попытаетесь сбежать. Так что ваша карта бита. Прояви благоразумие и сам подставь свою голову». Сукэсигэ сразу же принял нужное решение. Он слышал об этом человеке от Тэрутэ. Наш самурай шепнул распоряжение, и Казама, отвечавший за безопасность женщин, скрылся в лесу слева от дороги. Они должны были действовать строго в соответствии с распоряжениями Тэрутэ, знакомой с местностью. После этого Сукэсигэ, вытаскивая из ножен меч, поскакал на разбойников. При нынешнем раскладе в семь человек против тридцати исход битвы однозначно определить было сложно. Кэраи Ёкоямы обступили Оникагэ в ожидании удобного момента, чтобы стащить всадника со спины и покончить с ним навсегда. Сопротивление рото Огури постепенно спадало из-за ухудшения их физического состояния под влиянием отравы, которая начала действовать. Даже Икэно Сёдзи чувствовал себя не намного крепче остальных полудюжины человек. Вырвав в лесу ствол кедра, он без особого труда смел нападавших как мух. Исход схватки могли решить упорством и численным превосходством. Но решил его конь Оникагэ. На пирушку его не пригласили. Кусаясь, лягаясь, бросаясь всем телом на врага с горящими глазами и раздувающимися от азарта ноздрями, мощный конь расчистил пространство вокруг себя. Кэраи Ёкоямы вытащили стрелы и попытали счастья с их применением. Тут с тыла зашли братья Казама, посланные для спасения своих товарищей по распоряжению Тэрутэ. Когда негодяи бросились бежать домой, их встретили представители Катаока, спускавшиеся с Кэхайдзаки по мере своего отхода. Они последовали за рассудительным Сабуро в лес и торопливо полезли на заросший лесом южный склон.

Сами Огури, господин и слуги, находились все вместе и в безопасности, однако силы покидали их. А где же находились женщины? Казама Дзиро ответил так: «Они недалеко – у колодца Дзэни-араи.[44] По распоряжению ее светлости мы пришли на выручку нашего господина». – «Их мы выручим, а потом отойдем к Фудзисаве». Все преодолели холм по тропе, которой пользовались вороватые кэраи Ёкоямы. Приблизившись к гроту, посвященному Бэнтэн, они ворвались в него, причем Сукэсигэ был первым. В темноте огромной пещеры следов или звуков пребывания живого человека разобрать не получалось. Звезды и луна бросали неясный свет в центр помещения через отверстие в своде грота. Сёдзи запнулся о тело человека, лежащего в темном углу рядом с колодцем перед алтарем богини Бэнтэн. «Ах! Сёдзи в чем-то намочил руки, – понюхал их. – Кровь! Мой господин, здесь что-то совсем не так». Он поднял обнаруженное тело и перенес его к входу в грот. Это была Таматэ с перерезанным от уха до уха горлом. Ни малейшего следа женщины помоложе нигде найти не удалось. Сёдзи вернулся к телу своей матери и остановился, закрыв лицо руками. Все слуги его жалели. В глазах у них стояли слезы, так все остро переживали кончину товарища, доказавшего абсолютную преданность их делу. Сукэсигэ сказал: «Преступление достойное последнего труса! Только трус решится воевать с женщинами! Похоже, Тэрутэ и Каору насильно увели слуги Ёкоямы. Что ждет их теперь?!» Господин и его слуги, взявшись за рукояти мечей, одновременно двинулись к выходу из пещеры. Их остановил сам Икэно Сёдзи, выступивший со здравым предложением. Он преклонили колено перед Сукэсигэ: «Прошу вас, мой господин, подумать о ненадежности предприятия такого рода. Нам неизвестно, увели ли ее светлость в ясики Ёкоямы. Штурм – это одно дело, а оборона – совсем другое. Обороняющиеся заранее предупреждены о возможном нападении да к тому же находятся в самом городе Камакуре! Послушайте совета Сёнина. Снизойдите до того, чтобы последовать за ним». Сукэсигэ мягко положил руку на плечо своего самурая: «Даже в минуту скорби Сёдзи демонстрирует сдержанность. Всем понятно твое желание мести, когда перед тобой лежит родное тело. Да будет так». Потом при неровном свете из сосновых факелов они выкопали могилу и положили в нее тело Таматэ. Стоя перед ней, мужчины сложили ладони и произнесли нэмбуцу. Обозначив место захоронения с помощью кедра, вырванного с корнем Сёдзи, они продолжили свой путь в Тотакусан Фудзисавы.

В пять часов утра Огури, господин и слуги, вошли в ограду замка Югё. Привязав Оникагэ к дереву Итё перед хондо, поручив своих рото заботам священников, так как многие из них остро нуждались в ней, Сукэсигэ поспешил на беседу с Дзёа Сёнином.[45] Со слезами на глазах он поведал о событиях, волей которых он попал на этот ужасный перевал, и попросил у хозяина содействия. Дзёа быстро выслушал подробности. «Мужчинам большой опасности не угрожает. Упомянутое противоядие считается весьма мощным при отравлении многими ядами. Не вызывает сомнений то, что в случае с намбан-доку оно тоже помогает. Сливовых деревьев в храме Тотакусан растет больше, чем в самом Хатимангу. Следовательно, умэбоси в буфете должен находиться в избытке. Что же касается жаб и лягушек, только глухому не дано убедиться в их наличии». Вызвав послушника, он дал ему указания по приготовлению нужного снадобья. Всех рото привели в тыльную часть хондо, (главного зала) как самое надежное укрытие от посторонних глаз, и разместили там. После этого Дзёа Сёнин переговорил с Сукэсигэ: «Под присмотром моих священников эти люди будут в полной безопасности. Только вот помочь Тэрутэ мы не в силах. Гадать о том, жива ли она, смысла не вижу. Скорее всего, ее тело покоится на дне какого-нибудь пруда в Катасэгаве или в морской пучине. Быть может, ее стережет Сёгэн. Но и тут что-то поделать Сукэсигэ бессилен. Зная о ее верности и непорочности, любви и готовности к самопожертвованию, о том, что живет она безупречно, трудно себе представить, будто Каннон откажет ей в милости в следующем перевоплощении, если уже не в нынешнем. Ваш Дзёа наделен правом проведения расследований и установления истины. Прояви терпение. Для Сукэсигэ выгоднее всего покинуть эти места. Отправляйся к Яхаги в провинцию Микава. Там попроси совета у своих родственников из клана Асукэ. Тем самым со временем можно будет восстановить репутацию дома Огури. Прошу поступать таким образом, как я советую». Полученный совет представлялся полезным, его автор внушал доверие. На следующий день Сукэсигэ оседлал Оникагэ и поскакал в западном направлении.

Глава 12

Рото Огури

Храм Сёдзёкодзи, или Тотакусан Фудзисавы, тогда, как и сейчас, считался в Японии одним из самых влиятельных учре ждений. Дзи-сю (секту Дзи) создал во второй половине XIII столетия Иппэн Сёнин (Оти Митихидэ). Именно он, когда в 7 лет расстался с пеленками, показал ту свою сомнительную скороспелость подданного Японии и вступил на путь познания теологии, начинавшейся с доктрин Тэндай в Кайкёдзи Токутияма на территории Иё. При этом он занимался учениями тайного и всем понятного Сингона (в основном обереги и абсурды), Дзёдо и нэмбуцу. В конечном счете он основал собственную единственную в своем роде секту для проповеди завещанного Буддой «Колеса закона». В четвертом поколении от этого момента знаменитый Донкай Сёнин здесь, в Фудзисаве, заложил фундамент главного храма этой секты. Шире всего его знают как Югёдеру (храм бродячего прелата). Такое название прижилось благодаря его редкому смотрителю по имени Югё Сёнин, постоянно бродившему из провинции в провинцию с проповедью постулатов своей секты, демонстрацией чудес, когда для этого предоставляется случай. И при этом с завидным беспристрастием он посещал монастыри своей секты и других сект, приверженцы которых следовали заповедям Будды. Когда приближается смерть, огромный деревянный лотос, установленный перед Хондо, или главным храмом в Фудзисаве, закрывает свои лепестки. При явлении такого чуда и получении соответствующего знака их передают дальше, и святой проповедник возвращается в свой храм, чтобы осуществить переход их нынешнего воплощения, как правило успешного, в состояние нирваны. В этом заключается великая святость таких людей. По поводу данного храма и его жрецов ходит вот такая байка.

В древние времена одного из этих первых Сёнинов,[46] то есть некоего состоятельного проповедника, когда он находился в своем семейном кругу, было замечено, что каждый день в хондо приходила молиться очень красивая дама. Она целомудренно не поднимала от земли свой серьезный взгляд. Перед алтарем она склоняла в молитве свой тонкий стан. Ее дзукин (мантилья) покрывала голову и плечи, открытым оставалось только лишь красивое овальное лицо. В храмовой копилке она всегда оставляла весомые пожертвования. Ежедневно наш состоятельный Сёнин раздавал ревностным прихожанам Сёммай-доси-но Мёдзё (тысяча поклонов) обереги, дарующие здоровье и счастье в этом мире, а также в предстоящем. Он неизменно улыбался этой даме и пропускал ее протянутые руки. Однако она отличалась настойчивостью и большим раскаянием по поводу ее прегрешения. В конечном счете Сёнин смилостивился, и в руки искренне кающейся грешницы перешел долгожданный оберег. Прихожане и среди них эта дама покинули храм, унося в душе благоговение перед самим местом и его священником. Сам Сёнин на долгое время погрузился в глубокие размышления. Рядом с ним терпеливо и почтительно сидел дежурный послушник (дэси). Сёнин поднял голову, чтобы обратиться к нему. «Иди-ка ты на гору, что позади нашего храма. Там отыщешь умирающую лисицу. По возвращении все мне расскажешь». Увы! То ли Сёнин тронулся рассудком, то ли он просто «его покинул», но только несколько веков спустя этого послушника нашли в далеких землях варваров. Однако на месте буддистского послушника слугам полагается подчиняться, а не задавать вопросы. Поднявшись на ноги и попрощавшись, послушник обошел Сёнина справа и отправился выполнять назначенное ему поручение. К своему удивлению, на горе позади храма он нашел умирающую лисицу; в пасти она крепко сжимала известную нам мёдзё. Гонимый страхом, он поспешил в храм, чтобы все рассказать своему почтенному наставнику. Сёнин сказал: «Та красивая дама, постоянно и искренне приходившая на молитву, и есть та самая лисица. Совершенно определенно в следующей жизни ей даруется возможность родиться в человеческом обличье. Велико милосердие и грандиозны дела нашего Будды! Собери послушников, идите и выройте могилу для тела лисицы на склоне горы». Послушники все так и сделали, а с того дня в эпосе храма остается данная легенда, хотя точное место Кицунэ-дзука (холма над захоронением лисицы) в наше время духовного вырождения надежно позабыто. В любом случае у просторного кладбища на горе за Югёдзи было единственное в своем роде начало.

Такой вот степени достигала святость этих благородных людей, что своей молитвой они могли зверя заставить родиться в облике человека. Исключительным авторитетом среди прихожан пользовался Сёнин Дзёа. На его долю в молодости выпало духовное руководство со стороны принца Мотиудзи; а дальше – причисление к последователям Будды. В отношениях с людьми он теперь вызывал одну только благосклонность. Когда храм Огури объяло пламя, когда Огури Хёмондзё Сигэфуса из молодежного крыла, вовлеченного в разрушение дома, вспорол себе живот, испугавшись мести, а войско врага уже приближалось к его владениям в Мусаси, Дзёа не проявил ни малейшего признака злости или участия в делах этого мира. На лукавое замечание некоего льстеца, ищущего благосклонности, о том, что Сёнин располагает способностью по «предоставлению мертвым счастливого пропуска к следующему перевоплощению и жизни вопреки их недобрым желаниям», наш достойный епископ ответил так: «Дзёа покинул все три мира.[47] Собственная карма человека вырабатывается через его практические поступки, и изменить это не дано никому. Путь Будды (Буцудо) расходится с путем буси (Бусидо). Роль Дзёа состоит в том, чтобы помогать несчастным людям. На этом его миссия заканчивается». Принц Мотиудзи, несколько озадаченный раздражением сво его учителя, свято верил в возможность такого вот полного соединения всей мирской жизни. Иссики Акихидэ, отправлявшийся в свой новый завоевательный поход на Хитати, углубился в сложные размышления. Он становился все более осведомленным человеком. Наш торопливый царедворец удостоился неодобрительного взгляда со стороны принца, тем самым – ото всех присутствующих. Домой он отправился, угнетаемый тяжкими сомнениями: прикажут ли ему последовать примеру Сигэфусы?

С прибытием рото Огури Дзёа Сёнин сразу же энергично взялся за дело. Пока этим людям давали лекарства и прочищали им кишечники, он приказал своим монахам во дворе храма сложить огромный костер. Потом собрали все имеющиеся волосы и сложили их в одну кучу. Количество волос оказалось значительным, так как женщины обычно предлагали их в качестве подношения. Ведь женщины были слишком бедными, чтобы жертвовать храму что-то еще, поэтому в ряде случаев в религиозном порыве они жертвовали самое ценное, что имели. Таким образом, за многие годы такого рода пожертвований скопилась масса. Все было готово, и Сёнин выжидал подходящего момента. Восстановление здоровья его пациентов шло стремительно. Самым тяжелым больным оказался сам Сёдзи, принявший дозу отравы больше остальных. Однако после рвоты, прочистки организма, употребления рисовой каши, а также обильного питания к концу второго дня все они чувствовали себя прекрасно, то есть как обычно. Внешне они выглядели устрашающе, силища так и перла в поисках выхода, к тому же появился неудержимый кураж. Тем временем оправдывались опасения и тревожные ожидания Сёнина. Его усилия по расследованию дела принесли плоды. Он узнал и передал своим гостям, чтобы те сообщили своему господину информацию о том, что Тэрутэ и Каору увели кэраи Ёкоямы и теперь их держали под неусыпным надзором братьев Томимаруя. Священники Кайдзодзи могли бы поведать ему много интересного. Для них самих пока что ничего сделать не представлялось возможным. Сабуро после своего возвращения доложил Сёгэну о встрече и сражении с Сукэсигэ. Сёгэн сказал: «Нельзя было просто так отпускать его в бега. Совершенно определенно он искал прибежища у Сёнина Дзёа. И этот факт совсем легко проверить». В разговор вступил Ясуцугу, вошедший в этот момент в залу: «Легче, чем кое-кто думает. Сёнин уже докладывает о прибытии и отравлении воинов Огури, господина и его ближайших слуг. Обо всем этом говорят в городе. Ему передали тела для погребения по указанию принца, который совсем не обрадовался тому, как они распростились с жизнью, но ничего не собирается предпринимать». – «Свидетели опередили сплетников, – поучительно произнес Сёгэн. – Сабуро, возьми-ка с собой пятьдесят человек, отправляйся в Югёдеру и добудь там доказательства их смерти».

Так случилось, что на третий день после полудня Сабуро Ясухару появился в окрестностях храма во главе отряда из пятидесяти человек. Ему повезло в том, что десяток мужчин в хондо ничего не знали о его прибытии; Сабуро только подозревал об их присутствии, но все-таки решил проявить обходительность. Дзёа Сёнин на него рассчитывал. Предупрежденный о его приближении, он встретил гостя во главе своих монахов. Пение псалмов зазвучало громче, закачались кадильницы, псаломщики поднесли связки надгробных досок (сотоба). В момент, когда Сабуро объявлял о цели своего прибытия, Дзёа был полностью поглощен соборованием. «Увы! Эти жестокие люди на самом деле искали прибежища здесь, отдаваясь в руки будды. Но вопреки лелеемой ими надежде все они умерли и отошли к Хозяину Лотоса. В настоящее время для них пишутся бирки, чтобы положить их в помещение для мемориальных дощечек (Сэкии-но Ма). Теперь нам предстоит изгнание их недобрых и мятежных духов. Тем самым мы подарим успокоение их злым намерениям, и они найдут себе пристанище на лотосе. Насилие порождает насилие. Кара постигнет их уже в нынешнем воплощении. Вы, милостивый государь, прибыли как раз вовремя, чтобы возглавить нашу процессию. Погребальный костер уже подожгли. Когда его жар покинет белые кости, мы их соберем и предадим земле со всеми положенными почестями. Прошу выйти перед нашим хором». Сабуро полностью поверил в истинность происходящего. Как раз за этим он и приехал: проводить покойников. Со всем положенным лицемерием он спешился и со своими рото присоединился к процессии, бредущей к пылающему погребальному костру. Дзёа подводил их с наветренной стороны. Он со своими монахами с помощью вееров гнали смрад от горящих трупов в лица Ёкоямы, господина и слуг. То был смрад сильнее любой вони: смрад горящих волос, причем волос давно слежавшихся, и масла для волос. Сабуро вдохнул дыма и закашлялся. Его молитва перемежалась ругательствами и неучтивыми выражениями. Дзёа тоже молился: «Эти мужчины были людьми войны, войны кровавой; эти мужчины отдались Шести Страстям и Сотне Пороков. Когда-то их имена носила плоть, а теперь они превратились в тлен. Наму Амида Буцу! Наму Амида Буцу! Бесчисленные призраки ада и моря, призрачные существа порока, тотчас вступающие на Путь Будды, чтобы обрести Нирвану и прощение за свершения человеческие. Наму Амида Буцу! Наму Амида Буцу!» – «Наму Амида Буцу!» – повторяли нараспев монахи, добросовестно обмахивая веерами всех – себя и представителей Ёкоямы. «Наму Амида Буцу!» – простонали и закашлялись эти негодяи. «Нан то кусай на (Как же они смердят)!» – вполголоса стонал Сабуро. Благо служба подошла к концу, причем обошлось без нежелательного вмешательства случая. Сёнин, чтобы увести Сабуро из хондо и от беды, обратился к нему с любезным предложением перекусить и освежиться в зале настоятеля храма. Сабуро, теперь уже убедившемуся в смерти врага, хотелось снова увидеть Камакуру. Однако вежливое обращение хозяина храма и желание избавиться от смрада, застоявшегося в горле и в носу, убедило его принять предложение. Он отпустил половину своей свиты. С остальными слугами он мог бы покрыть верхом короткое расстояние до города. Его люди не стали даром терять времени и сразу же выполнили распоряжения своего господина.

Тем временем злой рок выпал на долю молоденького и безмозглого псаломщика по имени Тинами, который решил, будто рото Огури следует предупредить о грозящей им опасности. Итак, он влетел с тыльной стороны в хондо. Здесь они занимались подготовкой к тому, чтобы с наступлением ночи отправиться в западном направлении. Этот птенец разом выпалил следующее: «Ах, милостивые государи! В ваших делах наметился весьма скверный оборот. Сюда из Камакуры прибыл Сабуро-доно с пятьюдесятью всадниками, чтобы схватить вас. Молитесь Будде, чтобы он даровал вам другое обличье, превратил вас в лисицу, барсука или змею. Владыке всей нашей Вселенной доступны любые чудеса». Сёдзи, полировавший свой меч, поднял голову. Глаза на мертвенно-бледном его лице блеснули, как два солнца. Не проронив ни слова, он вышел наружу и спрыгнул с перил на землю. Хёсукэ позвал его: «Сёдзи! Сёдзи! Ты испортишь все дело и напрасно подвергнешь Сёнина опасности». Но Сёдзи его не слушал. Ничего не оставалось делать, кроме как прихватить свое оружие и последовать за ним. Сабуро уже проезжал перед фасадом хондо, когда на его пути появился гигант с всклоченными волосами, напоминавшими гриву льва, и синим, трупного цвета от перенесенного отравления, лицом. «Ах ты, злодей! Вместо еды моему господину предложили отраву, и таким подлым способом вы попытались отправить его в мир иной. А своим ножом вы перерезали горло беззащитной женщине! Но Эмма-О в аду был непреклонен. Где голова Ёкоямы Сабуро? Возвращайтесь на Землю, ребята. Вот с этим в руках вы должны предстать перед судом. Требуется принести жертву к Желтому фонтану. Ваша банда еще не совсем в сборе. Так говорил наш Царь. Презренный, покажи свою голову!» Дзёа Сёнин пришел в ужас. Как предотвратить такую катастрофу? Он заговорил: «Какое видение явилось нашему взору! Прочь пошел, призрак! Наш Дзёа уже провел изгнание нечистой силы по полному чину. Твое присутствие на поверхности Земли никто больше терпеть не будет. Убирайся прочь!» И он говорил очень серьезно. Вот бы эти рото Огури находились в Тотоми или в Дэве, а то и где-нибудь, но не в Фудзисаве! Принесло же к нему этих безрассудных и опрометчивых людей! Обмануть Сабуро не получилось. Он горько рассмеялся. «Ах! Наш Сёнин оказался таким обходительным человеком! Однако серьезными вещами так не занимаются. Эти люди отрыто заявляют о своем присутствии. Схватите и свяжите их!»

Говорить все это было легко, да выполнить сложно. Сабуро высказывался храбро потому, что представители Огури находились между ним самим и воротами в высокой стене, огораживающей внутренний двор. Соотношение сил два к одному служило не в их пользу. Противники вытащили мечи. Священнослужители разбежались во все стороны. И тут же без промедления началось сражение. В бою против этих отборных самураев шансов на благоприятный исход у кэраи Ёкоямы оставалось немного. Притом что лица противника напоминали маски покойников, лишенных силы, их собственные устремления истощались страхом, напавшим на них после слов Сёдзи. Разве эти мужчины на самом деле не вернулись к жизни из потустороннего мира? Подавляющее их большинство в скором времени пало под меткими ударами врага. Только лишь двое из них сбежало в сторону Камакуры, воспользовавшись суматохой схватки. Хёсукэ и его сторонники уважительно отошли в сторону, чтобы состоялась дуэль между Икэно Сёдзи и Ёкоямой Ясухару. Размахивая своей алебардой, Ясухару поскакал на соперника, чтобы сразить его наповал. Сёдзи яростным рыком продемонстрировал свою радость от участия в сражении. «Ах! Отрава оказалась совсем не опасным оружием, другое дело сталь на поле брани. Но для труса смерть в бою слишком хороша». Он вложил свой меч обратно в ножны. Потом ловко уклонился от наскока всадника. Подхватив ближайший к нему надгробный камень, когда Сабуро снова повернулся к нему лицом, чтобы повторить атаку, Икэно Сёдзи бросил огромный камень в противника. Выставленное Сабуро оружие сломалось, как тростинка. Сбитый тяжелым камнем Сабуро грохнулся оземь, забрызгав все вокруг своей кровью и мозгами. Какое-то время конечности его еще шевелились, придавленные камнем. Но потом тело воина застыло.

Дзёа медленно вышел вперед. Перед ним распростерлись рото. Хёсукэ произнес: «Ваше преподобие, мы совершили поспешный и необдуманный поступок. Нам ничего иного не остается. Свяжите нас всех вместе и отправьте пленниками в Камакуру. Такой будет наша робкая просьба. Таким точно должно быть распоряжение нашего уважаемого господина. Прошу отдать такое распоряжение. Мы с радостью предоставим свои конечности для пут». Дзёа улыбнулся. «Вы вполне заслужили такого к вам отношения. Но вряд ли это помогло делу. Однако ваш Дзёа, и можете в это поверить, владеет большим числом приемов, чем их требуется усвоить. По правде сказать, вы располагаете страшной силой. Она проявляется на поле брани. Разумеется, ваш Дзёа замолвил слово, но другим и более честным способом. Но все-таки это дело требует срочного отступления. Надо бы воспользоваться прежней маскировкой. Двигаться придется по ночам, а днем предстоит отдыхать в лесу. Раз уж вы попросили у Дзёа приказа, считайте, что вы его получили». После его слов монахи принесли одежду белого, черного и серого цвета. Мощных богатырей войны переодели в платье постящихся юношей. На рослых мужчинах эта одежда выглядела коротковатой. Вместо поясов воинов повязали бесшовные оби (кушаки) священнослужителей, а под них заткнули по два нелепо смотрящихся меча. При виде такого наряда монахи и простые обыватели прыснули со смеху. Затем с глубокой признательностью рото Огури попрощались с Сёнином и монахами его храма Югёдера, после этого они вышли на дорогу, ведущую в западном направлении через перевалы Хаконэ в провинцию Микава. Что же касается тел Сабуро и его мертвых слуг, то Дзёа поступил очень просто. С наступлением ночи их отнесли прочь на некоторое расстояние к горам на дороге в Камакуру. Дзёа ничего не сказал, зато распространились слухи о том, что на Ёкояму напал принц Мотиудзи, все еще проводивший большую часть времени в военном лагере, так как его войско до сих пор не распустили. Этих ребят удалось переодеть до неузнаваемости. Те двое, что убежали в Камакуру, от ужаса буквально тронулись рассудком. Они рассказали небыль о схватке с привидениями, в которой применялось железо. Причем их появление решительно опровергли вальяжный настоятель с его монахами. Заподозрив в связи с грабителями, их самих подвергли допросу, причем разбираться в подробностях дознаватели не стали. Им все-таки пришлось дорого заплатить то ли за малодушие, то ли за преступление, но никто не пожалел их, и они понесли заслуженное наказание в связи с совершенными прегрешениями. Таким образом, они взяли на себя вину за все, что им вменили от однозначно доказанного зловония погребального костра в Югёдере до их собственных злодеяний. Они умерли на кресте, таким манером покончив с неопределенностью своего положения и страданиями.

Икэно Сёдзи убивает Ёкояму Сабуро

Тем временем рото Огури ушли по дороге на Микаву совсем недалеко. На вершине этого холма за пределами храма на обочине дороги, исполненный важности, восседал Митоно Катаро. Какое-то время они ждали его, а потом вернулись, чтобы выяснить причину задержки. Вежливо поприветствовав нашего каро, он заговорил: «С трепетом и почтением прошу соизволения передать вам смиренное прошение вашего Катаро своему господину с извинениями и просьбой предоставить ему отпуск. Ваш Катаро дальше не пойдет». – «Милостивый государь, почему вы выбрали такой вот способ? – задал вопрос Хёсукэ. – Трудности одного человека считаются трудностями всех окружающих его людей. Прошу вас поделиться с нами своими соображениями по поводу намеченных консультаций». Котаро ответил: «Я решил вернуться в Камакуру, чтобы лично поздравить братьев Томимаруя, Китидзи и Китиро. Награжденные золотом со стороны нашего господина, награжденные со стороны Ёкоямы, награжденные самим канрё, разумеется через его вельмож, совершенно определенно они числятся субъектами поздравительных обращений. Катаро собирается принять в этом участие. Нет! Его замысел заключается в том, чтобы принести их головы и привести за руку деву Тэрутэ в Микаву к своему господину». – «Разногласий по такому вопросу существовать не может, – сказал Хёсукэ. – Мы все должны заниматься этим делом. Оно представляется трудным для одного человека, но если мы все за него возьмемся, то сможем выполнить. А потом все вместе вернемся в Камакуру!» Так вот случилась первая остановка в путешествии на запад. Настроенные на успех, все поспешили продолжить путь в столицу.

На этот раз Хёсукэ вступил в город с другим, более смелым намерением. Ведь их теперь считали мертвыми, просто привидениями. Он двинулся прямо через Яманоути. Эти кварталы он выбрал из-за нескольких харчевен Окуры или Юки-но Сита, расположенных там достаточно далеко от квартала Кайдзодзи, чтобы не привлечь к себе лишнего внимания, зато вполне близко, чтобы действовать стремительно и энергично. В темноте никто не обратил внимания на странность их одежд. Хёсукэ приблизился к месту, показавшемуся ему удачным для воплощения в жизнь его замысла, расположенному на Вакамия-Одзи. Участок земли с многочисленными постоялыми дворами и харчевнями, вклинившийся между и позади огромных ясики, вытянувшихся вдоль священной дороги к морю, выходил на широкую улицу. Здесь попался небольшой, но приличный постоялый двор под названием Судзукия, главной привлекательной чертой которого можно назвать явную праздность в это время владельца и его слуг, а также гарантию того, что их компания отвлечет на себя все внимание прислуги и работников кухни. На вопросы Хёсукэ тэйсю ответил так: «Прошу вас войти, милостивый государь. Так случилось, что ночь наступила тоскливая, а постояльцев совсем мало. Весь дом поступает в ваше распоряжение. Удостойте наше скромное пристанище честью вашего присутствия». Хёсукэ подал знак своим сопровождающим выйти из темноты и пройти внутрь. При виде нескончаемой группы мужчин, выходящих на свет, тэйсю и прислугу охватил ужас. Какие крупные парни! Какое на них необычное облачение! Выглядели они совсем как разбойники с большой дороги, замышляющие что-то худое. Приветствие «ирассяи» («просим входить») зазвучало с заиканием от страха. Хёсукэ сам без помощи хозяина проводил их в комнаты тыльной стороны дома. Здесь прибывший каро с серьезным видом обратился к этому испуганному человеку: «Ваш тэйсю встревожился совсем напрасно. Понятно, что он принял нас за разбойников с гор, замышляющих или исполнивших злое дело. Выбрось такое заблуждение из головы. Только что умер Никайдо-доно, и в Хокайдзи как раз проходит поминальная служба. Мы служим у Никайдо в качестве кэраи, поэтому прошлую ночь и день находились рядом с молящимися родственниками в смердящем зале храма. Из жалости кое-кто из сёкэ (младших жрецов) снабдил нас этими вот одеждами, чтобы прикрыть воинское платье и потихоньку выбраться с территории храма. После поминального поста мы прибыли сюда скрытно ото всех, чтобы утолить голод. С рассветом мы вернемся к молитве с новыми силами для такого представления». Хозяин постоялого двора распростерся перед гостем с извинениями и полным страха почтением. Хёсукэ остановил перечисление растущего числа блюд, которые должны были приготовить для него в этом удачном доме. «Приготовьте все лучшее, что дают это море и горы. Смотри! Вот тебе золото. Возьми его в качестве залога».

Потом, как рассказал сам Хёсукэ и уважаемый летописец, «боги счастья должны станцевать». Служанки, получившие задаток, приготовили все для пира. Хёсукэ говорил чистую правду, ведь он помнил предыдущий их строгий и постный стол в Фудзисаве. Все взялись за трапезу самым серьезным образом. Сёдзи наелся сам и накормил свою змею. Десять раз огромный казан величиной с тот, что был у владельца Бэнкэй в Косигоэ Мампукудзи, отправлялся к рисовому чану для заполнения. Слуги дома с ужасом взирали на все это, повар вспотел от старания досыта накормить десятерых свалившихся на его голову воинственных гостей постоялого двора. Все выглядело так, будто Ёсисада с его армией снова захватили их город. Наконец-то гости насытились. Тут к ним вышел тэйсю собственной персоной. Он сказал: «С трепетом и почтением, милостивый государь, сообщаю, что время позднее, огни прогорели. Если не поступит новых распоряжений, прошу разрешить прислуге отправиться на отдых». Хёсукэ ответил так: «Ничего больше не нужно, кроме горячей воды с каленым зерном (муги). Все могут идти отдыхать». Потом для всех постелили матрацы. Внесли хибати с тщательно вздутыми углями и парящим чайником. После этого тэйсю со своими слугами отвесил низкий поклон, и все удалились; в отдалении прозвучали приглушенные голоса, и вскоре наступила полная тишина.

Лица самураев стали серьезными. Хёсукэ изложил план действий. По соседству, почти вплотную с тыльной стороны Томимаруи и ясики – бэссо Ёкоямы Сёгэна находился небольшой амбар (коя), известный всем местным жителям, а также проходы между двумя домами. Хёсукэ приступил к инструктажу: «Сёдзи должен начать дело раньше остальных. Найди какой-нибудь вход в коя, собери хворост для костра и приготовься получить сигнал, чтобы запалить пожар. Сигнал подаст один из нас, или сигналом к самому действию послужит движение населения по соседству. Мы должны ворваться в сам дом с лицевой стороны, освободить ее светлость и перебить всех внутри, даже последнего котенка. Таким будет порядок наших действий. Прошу разрешения, милостивый государь, отправиться на выполнение данной миссии». Икэно Сёдзи собрался выступить с честным возражением и выполнить сформулированную задачу. С уважительным почтением он сказал: «Не соизволит ли уважаемый каро снизойти до того, чтобы в некоторой степени изменить свое распоряжение: разрешите кому-нибудь другому выполнить данную задачу вместо Сёдзи? Постоянная практика позволяет добиться совершенства и становится делом однообразным. В ясики Инамурагасаки это уже было: тот же Сёдзи поджег здание и приложил свой факел к шалашам рыбаков Гокуракудзимуры. В замке Огури именно Сёдзи с факелом в руке ворвался в лагерь врага; остальные вошли в него с обнаженными мечами. Теперь снова Сёдзи назначили на роль поджигателя. Прошу подумать над…» – «Всеми надежными рекомендациями по поводу выполнения задачи, когда не допускается ни малейшей оплошности, – заключил его речь Хёсукэ. – Если распоряжения поступают от каро, то значит, что они поступили от нашего господина. Прошу, милостивый государь, именно так к ним относиться. По правде говоря, никому другому такую важную роль в нашем деле поручить нельзя. При Инамурагасаки всем стало понятно, что Сёдзи-доно владеет искусством применения факела и меча с одинаковой ловкостью. В Огури-дзё выдумка по поводу шаров, занесенных назад во дворец вашей уважаемой личностью, приравнивается к подвигу всей остальной нашей компании. При такого рода поддержке Хёсукэ чувствует свою уверенность в успехе своего предприятия. Поверьте: Хёсукэ обязательно найдет занятие для своего меча, точно так же как и факела. Тем самым можно будет обеспечить отход с освобожденной ее светлостью». Так завершилось небольшое согласование мнений руководства и подчиненных.

В нише находилась доска для игры в го. Сёдзи вошел в эту нишу. Там стоял ящик с двухцветными камнями для игры в го. Он с нежным чувством потрогал их. «Го-иси (камни) из города Сингу. Для тэйсю считается большим позором, если он утратит одно из таких украшений, мягких, как руки женщины». Он тщательно собрал их все в кучку. Потом этот ящик слегка наполнили пеплом. Внутрь положили настоящий уголь, подобранный на хибати. Сёдзи аккуратно поместил эту коробку под свою одежду. Сдвинув амадо в сторону, он вышел в сад постоялого двора. Минутой позже перешел в темную аллею, чтобы снова отправиться к долине Кайдзодзи. Обойдя Томимарую с тыльной стороны, он в скором времени оказался перед коя. Овин стоял закрытым на засов и навесной замок. Сёдзи осмотрел крепление воротных запоров. Отойдя к расположенному рядом икэ (пруду), он намочил в его воде свой хатимаки (головную повязку). Вернувшись к воротам, намотал его вокруг запора и стал скручивать с характерным звуком – гири, гири, гири, гири, гири. Через мгновение замок с затвором оказались у него в руках. Сёдзи проскользнул внутрь амбара. Можно сказать, что Китидзи с Китиро предвидели такое задание и собрали здесь все самое необходимое для его выполнения. Этот коя служил складским помещением для всевозможных старых рисовых мешков, соломенной упаковки для древесного угля, высушенных и отслуживших свое бамбуковых столбов, а также прочего горючего хлама. Эти толковые братья умели увидеть собственную выгоду в любом деле, и удача сама шла им в руки. От служанки, вошедшей в ворота до мешка с древесным углем, достойного того, чтобы занять свое место на горе мусора с тыльной стороны, все это не стоило монетки мон (разменный фартинг). Чтобы придать себе уверенности, Китиро посмеялся над всеми этими уловками. Он отличался молодостью и свободой мышления. Однако особого выбора не оставалось. Оба не только успешно меняли дочерей земледельцев на золото, но и самих земледельцев на медь. Точно такой же деловитый человек Сёдзи сразу же приступил к своему делу. Он быстро сложил небольшой костер. Тут для воспламенения пригодился находившийся под рукой древесный уголь. После этого он присел на корточки наподобие буддийского божества по имени Фудо Сама, вглядываясь в темноту с мечом на коленях вместо того, чтобы держать его лезвием вверх. В этой позе он ждал сигнала к действию.

Когда храмовые колокола пробили первую вахту после полуночи, то есть час быка (1:00–3:00 пополуночи), Хёсукэ со своими единомышленниками практически повторили путь Икэно Сёдзи. Весь город стоял погруженный в сон, и только бесшумные фигуры проследовали по дороге от Дзюфукудзи, ведущей в квартал Кайдзодзи. Они прекрасно знали, что им предстоит встретить на своем пути. Томимарую, как и другие такие места, покрывали темнота и тишина. Бодрствующими или почти бодрствующими могли оставаться разве что двое часовых у входа, охранявших дом от воров и пожара. Хёсукэ подошел к двери развеселого постоялого двора и постучал. В ответ послышался раздраженный голос: «Кто там? Ты что, такой непонятливый и не знаешь, что все в этом доме закрыто? Сюда пустят только днем. Прошу вернуться сюда в рабочее время». Хёсукэ предложил свое объяснение происходящего: «Послушай, случай у нас исключительный. В этот день наш господин Ёкояма Сабуро навестил Фудзисава-Югёдзи и поэтому возвращается поздно. А здесь он собирается отдохнуть. Немедленно откройте. И приготовьте что-нибудь перекусить. Исполнители всех остальных распоряжений его светлости должны подождать до его утреннего приезда. Промедление сыграет не в вашу пользу». Хёсукэ говорил очень убедительно, так как с ними находилась голова Сабуро. Имя Ёкоямы в Томимаруе обладало мистической властью. Бывшие кэраи славного Таро Ясухидэ в лице братьев в любой час суток готовы были выполнить его распоряжения. Кроме того, разве не дело Каору последнее время волновало их господ? Что готовится предпринять Ёкояма-доно в свете этого дела? Не откажет ли он в своем расположении и поддержке? Проще говоря, не стоило раздражать ни его, ни его людей. Поэтому следовало демонстрировать энергичную покорность. Один из заспанных сторожей медленно сдвинул запоры и распахнул тяжелую дверь. Как только он это сделал, Хёсукэ выхватил свой меч и нанес им удар снизу вверх. «Ацу!» – только и успел выдохнуть несчастный часовой. Он упал, разрезанный пополам от ребер до шеи. Его напарник бросился было бежать, но сделал только первый шаг, и его сразил Дайхатиро. Братья Танабэ взяли под охрану парадный вход, а Катаока – черный выход. Остальные пять самураев бросились в дом, рубя мечами всех на своем пути. Кто-то пал замертво, едва проснувшись. Кто-то пытался бежать, но все равно погиб от мечей братьев Танабэ и Катаока. Китиро слышал топот ног, а также крики о помощи и предсмертные вопли. «Негодяи водных пузырей!» – подумал он. Возможно, эти люди принадлежали к подлому сословию слуг – асигару, резвых на ногу и склонных к грабежам. Он подхватил дубовую статуэтку, стоявшую рядом с его кроватью, и практически голым выскочил в коридор. Здесь он лицом к лицу столкнулся с Мито-но Котаро. Китиро уставился на него как на привидение. Этот кэраи Огури не стал попусту тратить слова: удар мечом, и рука, выставленная для защиты, отлетела прочь. Потом и голова покинула тело. Так закончил свой земной путь этот никчемный человечишка. Его кровь хлынула на нарядные панели, окрасила татами, мягкие и белые, как тончайшая хлопковая вата. Котаро уделил своей жертве совсем немного внимания, только убедился в его личности. Потом он стал проверять все комнаты в поисках ее светлости, а также новых жертв. Тем же самым занимались все остальные самураи.

Тем временем Сёдзи по-детски сосал большие пальцы, проявляя максимальное терпение. «А ведь го-каро на самом деле не совсем рациональный человек. Правду говорят, что от мудрецов добра не жди. Игра с огнем – дело скучное. Пусть Хёсукэ-доно просто выдал бы Сёдзи справку о долготерпении, чтобы тот почтительно предъявил ее своему господину. Он обещает, что для меча найдется применение. А тот без дела ржавеет в ножнах. Ах! Наши рото приступили к выполнению задания». Сёдзи поднялся и в темноте подкрался вплотную к воротам коя. Как раз в этот момент прибежал полураздетый человек, явно искавший пути спасения через сад. Когда он пробегал мимо коя, ноги его запнулись о шест. В то же мгновение на него насел Сёдзи. Вставая, он потянул своего пленника на ноги. На лице Сёдзи отобразилась нескрываемая и жестокая радость. Китидзи, тяжело дышавший от изнеможения и ужаса, смотрел на пленившего его человека с тоскливым выражением уже мертвенно-бледного лица. «Идза! Обещания го-каро сбываются. Ох ты, ничтожный паршивый мерзавец! Однако богиня удачи Бэнтэн Сама способна помочь в любом деле. Пришел твой черед. Как следует поступить с таким негодяем? Обычной смерти он не достоин. Разумеется, ты должен получить по заслугам». Он замолчал, как будто в ожидании ответа испуганного Китидзи. Тот просто закатил глаза и издал булькающий звук. Сёдзи удержал его на ногах, левой рукой сжимая горло. Потом вынул свой меч. Лезвием коснулся плута тут и там. «Вот уши: ими он слушал рекомендации Сабуро-доно. А почему не истины Эмма-О? Этими губами он лгал нашему уважаемому господину; как он мог лукавить перед царем мертвых! Этот нос до сих пор наполнен кровавым запахом (ти-но каору); быть может, пусть теперь понюхает кровь Китидзи? Этими руками он приносил чашки с отравой; теперь они никуда не годятся из-за того, что трясутся. Эти глаза без остальных органов теперь тебе незачем! Какое забавное лицо! Без глаз, без носа, без челюстей, и тело без рук, без всего остального! Решено! Сёдзи не будет пачкать свой меч о такого вот мерзавца». Хватка на горле усилилась, глаза и язык Китидзи полезли наружу в ужасе. Пальцы Сёдзи сомкнулись. Последним решительным движением он сломал шею гнусному созданию и отбросил его труп на землю.

Предание Томимаруи огню

Как только он это сделал, до его чутких ноздрей долетел запах дыма, а зоркие глаза заметили отблески пламени. Взглянув вверх, он тут же осознал, что случилось. Пока он общался с Китидзи, принесенное им пламя вырвалось из плена. Пламя охватило весь коя. Как вспышки молнии пламя вырывалось из-под соломенного конька просторного строения. Сквозь горящую крышу пробивались вверх густые клубы дыма. Яркий всполох света ударил в самое небо. На его плечо легла чья-то рука. Над ухом прозвучал несколько раздраженный голос Хёсукэ: «Разве Сёдзи-доно не мог подождать условного сигнала?» – «Искренне приношу свои извинения за такой результат, – отвечал Сёдзи, – но вмешался вот этот приятель, и за разговором с ним я упустил контроль над пламенем. Прошу принять мои оправдания, милостивый государь». – «Что сделано, то сделано», – успокоил его Хёсукэ. Они с рото осмотрели тело содержателя постоялого двора. «Сёдзи-доно обошелся без меча. Достойный способ уничтожения такого негодяя. У нас напряженная работа, и особого выбора она не предусматривает. Никто не избежал смерти. Но что делать? Ее светлости нигде отыскать не получилось. Местное население проснулось, и квартал кишит народом. Смотри! На ясики Ёкоямы подняли тревогу». Так оно и было. Теперь громко звонили в храмовые и пожарные колокола. Пламя объяло Томимарую и вырывалось языками через крыши соседних строений. Кэраи и слуги Ёкоямы в замешательстве сбегались, чтобы отстоять свое бэссо. Отойдя на склон горы, рото Огури наблюдали за плодами дел своих. Переменчивый ветер, дувший в лабиринте сходящихся долин, гнал языки пламени и дым сначала в одну сторону, а потом в противоположную. С удовлетворением они отметили безнадежность попытки прекратить распространение пожара и спасти бэссо. Потом решив, что им остается только сожалеть о неполном выполнении своей задачи и необходимости доложить своему господину об этом, прихватив голову Ёкоямы Сабуро, они поки нули Камакуру. На этот раз чтобы со всех ног поспешить в Яхаги на территории провинции Микава.

Часть третья

Злоключения Тэрутэ и Сукэсигэ

Брахман! Зачем ты задаешь вопросы предмету, лишенному сознания?

Ведь в сегодняшнем его состоянии он не может тебя услышать!

Сущий, умный и полный сил,

Что заставляет тебя разговаривать с этим бесчувственным предметом?

Ведь это – дерево Паласа?

Сама Плоть —

Покрытое липкой кожей, нечистое и скверное создание,

Снабженное девятью отверстиями оно сочится как язва.

(Наш Будда) Вопросы и головоломки Царя Милинды

Глава 13

Дева милосердия

Дзёа Сёнин располагал вполне объективной информацией о судьбе девы Тэрутэ. Негодяи из клана Ёкояма во время схватки обнаружили известных нам женщин в гроте Бэнтэн у Дзэни-араи-идо. По приказу Ёкоямы Сабуро несчастную Таматэ сразу же наказали смертью. Двух женщин помоложе увели вниз, в Сасукэгаяцу, и там препроводили обратно в бэссо, где им предстояло дожидаться решения Сёгэна. Сабуро позаботился о том, чтобы снова не потерять их по вине Китидзи и Китиро. Таким образом Тэрутэ и Каору оказались в палатах, выход из которых существовал только через дверь или крышу. Главное решение касалось судьбы Тэрутэ. На исходе второго дня плена ее вызвали к Сёгэну и холодно сообщили о завершении земного пути Сукэсигэ, умершего после отравления. На следующий день по согласию или насильно ее собирались выдать замуж за Таро Ясукуни. Никакие возражения не принимались в расчет. Полную решимости отказаться от уготованной ей судьбы Тэрутэ вернули в заточение к своей подруге по несчастью. Каору оставили в качестве трофея Сабуро Ясухару, готовившему ей погибель. Поскольку этот герой отправился по своим делам в Фудзисаву, наша парочка в лице девы и танцовщицы снова оказалась вместе.

В эту ночь Тэрутэ не сомкнула глаз. С болью в душе она наблюдала метания измотанной и покрытой синяками Каору, с которой обращались очень грубо. Среди ночи она уловила звуки странного движения в их доме. Сквозь щели закрытых амадо из комнат пробивался яркий свет. Что там происходит? Она подошла к сёдзи, раздвинула их в стороны и попыталась хоть что-то выяснить у кэраи, стоявшего на часах. Того на месте не оказалось. Зато в ее комнату хлынуло облако густого дыма. И тут же она услышала крики, доносившиеся со всех сторон. Теперь, когда стража разбежалась, Тэрутэ осмелилась отодвинуть амадо. Их Гонгэндо, как его называли в насмешку, стоял объятый пламенем. К этому моменту Каору тоже проснулась и присоединилась к госпоже. Танцовщица проявила большую ловкость. Через мгновение она вышла наружу на крышу. Взяв Тэрутэ за руку, она повела ее как можно дальше от стремительно подступающих языков пламени. Внимания на побег двух невольниц обратили совсем немногие. Большинство следовали их примеру. Нет! Добрые руки помогли им спуститься по многочисленным лестницам, по которым карабкались вверх те, кто вступил в схватку с пожаром. Не выпуская руки ее светлости, Каору потянула ее к собравшейся толпе зевак. Женщины, в спешке накинувшие свои праздничные платья, разбегались в разные стороны. Девушки, никем не замеченные, выскочили на пешую тропу, ведущую мимо тюремной пещеры Кагэкиё. Здесь Каору свернула с дороги на Кайдзодзи и поспешила с Тэрутэ по тропинке, ведущей к монастырю Энгакудзи в городе Яманоути. На вершине холма девушки обернулись на пройденный путь. Все небо полыхало огнем пожарища. Пламя уже полностью объяло квартал Кайдзоку. Пожар распространялся вверх по обеим долинам. Посередине, освещенное как днем, виднелось захоронение несчастного рото Ёритомо по имени Кагэкиё. Его каменные арки как будто иронически посмеивались над жертвами пожара. Кайдзодзи нуждался в лечении водой не меньше самого Кагэкиё.[48]

Девушкам очень везло. Во время своего побега они повернули назад в Кэнтёдзи и вскарабкались с противоположной стороны алтаря Ханзобо на территорию к северу от Окурагаяцу. Не знавшие сложностей проходов в этих горах, они в скором времени сбились с пути. Наступил день, и они по очереди искали путь и отдыхали, выходили на какие-то мелкие фермы и сразу сбивались с пути снова. Вымотанные такими непривычными для них нагрузками, около полуночи они вышли через лес на более или менее широкую дорогу. В обе стороны она круто шла вниз через прорубленные человеком скалы. Прямо навстречу им как раз шла пожилая женщина. «Ах! Какие красивые девушки! Почтенные дамы, вы выглядите очень усталыми. По всему видно, что вы решились на побег от пожара в Кайдзодзи. Входите внутрь, для меня большая честь оказать вам услугу, в которой вы обе, без сомнения, нуждаетесь». Эта женщина говорила со всей доброжелательностью. Каору ответила ей так: «На самом деле вашей светлости отдохнуть совсем не помешает. Без этого нам дальше не уйти, и к тому же мы сможем узнать кое-что о пожаре, а также что вообще происходит. – Повернувшись к женщине, она продолжила: – Большое спасибо за пристанище, любезно предложенное вами. И кстати, как называется эта местность?» Пожилая дама сказала: «Оно известно как Асахина киридоси (дорога, проложенная Асахиной).[49] На протяжении многих лет мы обслуживаем путников; в основном купцы, и такая красавица появилась у нас впервые. Все – муж, сын, дочь в его свите – оставили свою оба (тетушку), чтобы заняться домом; и тут в Гонгэндо случился этот пожар. Прошу вас войти внутрь». Она принесла горячей воды, чтобы помыть им ноги, и сама вытерла их насухо. Девушек провели в небольшую, но чисто убранную комнату в тыльной части дома, выходящую окнами на возвышающиеся скалы и резко идущую под уклон дорогу внизу. Потом хозяйка оставила их, чтобы приготовить угощение.

После трапезы Тэрутэ с Каору сморил сон. Проснулись они далеко после полудня. Раздавались какие-то голоса. Лавку снаружи наполняла шумная возбужденная толпа народа, обсуждавшего события прошедшей ночи и дня. О причинах пожара делали самые разнообразные предположения. Кто-то рассказывал, будто пьяный гость в Томимаруе опрокинул лампу. Еще один мужчина называл причиной месть оскорбленного работника кухни. Третий говорил так: «Кикё-сан говорит дело, но пожар возник по причине, которая выглядит гораздо правдоподобнее. Говорят, что пожар устроили привидения». В толпе послышались громкие возгласы недоверия. «Да, именно привидения. Всем известно, что совсем недавно Сабуро-доно отравил Огури. Теперь же в Камакуре явились господин со своими самураями, чтобы отомстить старому вельможе Мицусигэ за Иссики-доно, который оклеветал его перед принцем Мотиудзи. Притом что кэраи Сабуро повинились в убийстве горными разбойниками их господина на пути из Фудзисавы, многие верят в их первоначальную легенду о привидениях рото Огури. И поэтому они называют причиной пожара в Томимаруе кровную месть». Кто-то добавил: «По правде говоря, эти самураи из Камакуры считаются страшными людьми, ведь только духи могут устроить такой переполох». Свое слово сказали и маловеры. Спор казался бесконечным. Потом на гору с одышкой взобрался мужчина среднего возраста, с руками синими от долгого обращения с красильной баркой. «Ах! Обасан (бабушка)! Мои никчемный сын и ваша почтенная дочка разве еще не вернулись?» Получив отрицательный ответ пожилой женщины, он продолжил свою речь: «Что за ночь! Проработав с моим сыном Томоиэ весь день в полную силу у лоханей, мы готовились как следует отдохнуть. Однако всю ночь пришлось таскать пожитки подальше от Огигаяцу на склон горы в Сасукэ. Ведь никто же не знал, где остановится этот пожар. Всем известно о том, что обасан нашего дома женщина совсем беспомощная, зато очень жадная. Мне досталось тащить на плечах ее саму с денежным ящиком. Признаюсь, тяжелыми оказались оба этих предмета! С такой тяжелой поклажей нам не повезло встретить процессию господина Иссики Наоканэ. Я простер в приветствии свое ничтожество, а обасан носом и своим ящиком полетела в ближайшую сточную канаву. Только потому, что они спешили и развеселились, ее не зарубил буси, так как один из них очень разозлился и совсем было собрался это сделать. На наше счастье, он не заметил денежного ящика нашей бабушки. Они же рассказали ужасную легенду о городе Камакуре. Получается так, что сёгун Иссики подвергся нападению на мосту Саикё со стороны привидений рото Огури и что его светлость лишился головы. Была ли это шутка, или все сказано всерьез, только на самом деле норимон (паланкин) пронесли в большой спешке».[50]

При таком подтверждении фактами из его рассказа все слухи выглядели как-то достовернее, и рассказчик удовлетворенно улыбнулся. Таким манером всем придирам заткнули рот. Спокойствия, однако, в толпе не наступало. Болтовня и шутки прекратились. Люди постепенно выясняли все, что им требовалось, и расходились. Каору сказала Тэрутэ: «Незавидная доля выпала вашей светлости. Сомнению не подлежит то, что именно рото Огури совершили ночное нападение на Томимарую в поисках вашей светлости и заслуженного возмездия врагу. И что же теперь прикажете делать?» Тэрутэ погрузилась в раздумья. Потом ответила так: «Я слышала, как мой господин рассказывал о том, что рядом с Муцуурой у Нодзимы жил один рото Огури по имени Мито-но Тамэхира. У брата этого человека по имени Косукэ Тамэкуни служил каро дома Сатакэ. Если бы удалось его отыскать, у него, без всякого сомнения, можно было бы разузнать о судьбе моего господина, и все встало бы на свои места. Давай разузнаем дорогу на Муцууру». Обратившись к достойной даме, они собирались оплатить угощение и узнать направление движения. Направление эта пожилая женщина сразу же указала. «Уже поздновато, но если чуть-чуть поторопиться, то можно до наступления ночи добраться до Нодзиму. Что же касается скромного угощения, я прошу вас принять его бесплатно. Благоприятная рекомендация со стороны таких уважаемых сударынь своим гостям послужит достойной платой за мои старания. Мне кажется, что вы скоро вернетесь к нам в Гонгэндо». Она решительно отказалась от каких-либо денег. Выслушав эти несколько сомнительные любезности, смысл которых Каору поняла лучше, чем Тэрутэ, наши девушки покинули гостеприимный дом и стали спускаться по перевалу в направлении города Канадзава.

Теперь, если верить летописцу, сложнейшей задачей для Тэрутэ и Каору было замедление темпов движения до берега Юигахамэ и сбор мелких морских ракушек, чем сегодня занимаются очень многие японские женщины. Или еще измерение шагами сада, полированных рока на бэссо или во дворце наслаждений. Ночной пеший переход для них показался отнимающим все силы. Путь им дался с большим трудом. Наступила глубокая ночь, когда они, едва держась на ногах, пересекли поле и вошли в деревеньку рыбаков под названием Нодзима. Пока они стояли в нерешительности, размышляя, что предпринять дальше, к ним подошла женщина. Она несколько минут пристально осматривала их с головы до ног. Потом сказала: «Я вижу, что вы, благородные женщины, у нас впервые. Понятно, что вам удалось спастись от пожара в Кайдзодзи. В нашей рыбацкой деревне подходящего места для таких гостей не найти. У меня здесь на переправе стоит утлая лодка. Мой дом находится на противоположном берегу. В свое время он служил постоялым двором, а сейчас превратился в убогое место случайного посещения торговцами косметическими пастами, рисовой пудрой, расческами и прочими предметами гигиены; а также купцами, торгующими корзинами, сетками для мисо и прочими незатейливыми товарами. Отдыхать там вам будет гораздо уютнее. Прошу оказать честь моему скромному дому». Тэрутэ не понравилось, как смотрела эта женщина. Взгляд ее глубоко посаженных глаз отличался жестокостью. Рано поседевшие волосы окаймляли грубое лицо еще молодой и бодрой женщины. Тем не менее что еще было делать среди темных домов этой дикой прибрежной деревни? Согласные на все девушки взошли на борт предложенной им лодки. Женщина веслом решительно оттолкнулась от берега. Плененные красотой представшей перед ними картины с черным рисунком гор на фоне более светлого неба, усеянного звездами, мерцающей водой, морем вдалеке с островами, освещенными луной, как раз встающей над горизонтом, они обращали мало внимания на орудовавшую веслом женщину. Через десять минут они причалили к противоположному берегу бухты. Они вошли в дом, и их провели в предназначенную для них комнату. Низко поклонившись, женщина произнесла: «Дом у меня убогий, но при наличии денег все можно купить, в том числе сакэ или рыбу. Покорнейше жду ваших распоряжений». Девушкам хотелось только одного – отдохнуть с дороги. Однако ради благополучия этого дома они заказали рыбу и амадзакэ (сладкое легкое вино). Чтобы оплатить угощение, Каору неосторожно достала небольшой мешочек с китайскими монетами, имевшими хождение в то время. При виде денег женщина моргнула с заметным исступлением. Ее пальцы непроизвольно дернулись. Она жадно схватила монету, предложенную в качестве оплаты за покупку. «Ах! Ваша трапеза будет достойной ее участников. Вы попали в бедную рыбацкую деревню, но омары и бычки в ней найдутся. Пусть вам не покажется это похвальбой, но приготовят их в достойном представителей великого клана виде». Выйдя наружу, она позвала своего сына – симпатичного живого паренька лет двенадцати. «Иди в дом и развлеки наших важных гостей. Рот не разевай и следи за ними как следует». С этими словами она со всех ног поспешила по делам.

Раздобыть обещанное продовольствие, однако, оказалось делом очень непростым. Неподалеку от храма Кинрюдзи с его огромным камнем, на котором спустился Мёдзин из Мисимы, она постучала в дверь дома. К ней вышел мужчина. «Гэнтаро-сан, ваш уважаемый хозяин Котака дома?» – «Ах! К нам пришла мать Муцууры почтенная Фудзинами-сан. К великому сожалению, Котакэ-сан пришлось отлучиться на пожар в Гонгэндо. Уже поздно, но он еще не вернулся. Прошу вас немного подождать». Фудзинами ответила отказом: «Не могу. Дело не терпит отлагательства». – «Прискорбно! – сказал Гэнтаро. – Мне, Гэнтаро, переданы полномочия хозяина во время его отлучек. Изложите мне суть вашего дела». Фудзинами криво усмехнулась. Гораздо удобнее было обсудить ее проблему с Гэнтаро, чем с Котакой-сан. Последнего считали человеком жадным и прижимистым, когда речь заходила о ссудах земледельцам. При любом раскладе деньги или все, что сулило деньги, его живо интересовало. На этот раз она решила соблазнить его размером предполагаемой взятки. Она сказала: «Честно говоря, мзда сама просится в руки, просто манна небесная.[51] В мой дом попросились две девушки небывалой красоты. Все говорит о том, что они спаслись от пожара на постоялом дворе Кайдзодзи в Камакуре. Они направляются в Юки, но можно вернуть девушек их владельцам. Прошу вас мне щедро за них заплатить». Гэнтаро наморщил нос: «Паршивое предприятие, Фудзинами-сан. А что скажет хозяин? Купить что-то в данном случае – означает продать этот товар где-то еще и надуть самих владельцев. Продажа девушек относится к категории сделок, от соизволения на которую он воздержался бы. Да и деньги на его нужды потребуются. Как вы утверждаете, возвращение этих беглянок на их место представляется поступком благородным. На двести гуанов можно вполне сговориться». Фудзинами вскрикнула. Ее возмущению не было предела. «По двести гуанов за каждую. Обе они милые, причем одна из них непревзойденная красавица». Голос Гэнтаро звучал холодно: «Разговор об этом деле ведется только из уважения к Фудзинами-сан. Но даже при этом его следует как-то иначе преподнести в докладе хозяину. Соглашаться или нет – ваше дело; или идите торговаться куда-то еще». Такой вариант Фудзинами никак не подходил. У нее не оставалось ни времени, ни другого покупателя. Сделку пришлось заключить. Ее совсем не устраивало то, что она открыла Гэнтаро глаза на характер его торга, ведь искренне считала речь о Котаке-сан примитивным лицемерным намеком. Каким вздором выглядит его лицемерие по поводу судьбы девушки в этой рыбацкой деревне! Таким образом, они договорились о том, что перед второй сменой часовых (в три часа ночи) Гэнтаро должен ждать у Сэто-баси со своей лодкой. Он добавил такое пояснение: «Дело не в том, чтобы сообщить обо всем данна. Он должен раздобыть деньги и представить все обстоятельства после дела в наилучшем виде. Вот так. Что же касается девушек, то их следует как можно быстрее вывести из Камакуры и самого района. Гэнтаро готов организовать эту часть предприятия». На том они расстались.

Теперь судьбой Тэрутэ или Каору занялась почтенная Фудзинами, не говоря уже о Юки. И она собиралась обратить особое внимание на бегство двух дзёро из Гонгэндо, а также прекратить все угрызения совести Котаки и, вероятно, Гэнтаро. О последнем, однако, она знала слишком много, чтобы на него рассчитывать. Завершив покупки, она отправилась назад к гостям, прокручивая в уме различные спо собы захвата без промедления всего золота, принесенного с собой Каору. Теперь обратимся к источнику такого заметного богатства нашей танцовщицы. Жил некий престарелый деятель из клана Хамагури, служивший в должности банто, или приказчика у купца, специализирующегося на сбыте шелка в Камакуре, а также в банке, если уж речь идет о текущих средствах. Так сложилось, что перед отправкой в путешествие по удаленным деревушкам и городкам провинции Мусаси, где он скупал у земледельцев тканый шелк, он ради развлечения посещал квартал Кайдзодзи. Там он проводил время в состоянии своего рода нирваны и поклонения богу вина. В такие дни бессознательного существования он вверял свои ценности трезвой заботе Каору, и она всегда добросовестно оправдывала его доверие. К несчастью для него, он ничего не знал ни о коварных замыслах Ёкоямы с Томимаруей, ни о готовящейся мести рото Огури. Ему не повезло в том, что его загул совпал по времени с этими событиями. Непреложным оставался один только факт: Хамагури-сан оправдывал свое имя и отличался неразговорчивостью, поэтому ни разу не появился снова в лавке братьев Иккё. Состояние его нирваны переходило из фазы опьянения в стадию встречи с вечностью, поэтому владелец торгового дома, выяснив происхождение гостя, только пожимал плечами, находил двести рё[52] в виде золотого песка с наплавленной позолотой Томимаруи и вносил их на счет прибыли и убытка. Как раз это золото и взволновало корыстолюбивую Фудзинами. Она подумала так: «Надо бы заручиться чьей-то помощью. Девушку следует убить. Гэнтаро-сан вполне может справиться со второй. Ах! Тода с Тэннин-мару (судно «Ангел») должен мне помочь. Он возьмется за избавление от тела, и никто с такой задачей лучше его не справится».

Тем временем в покинутой усадьбе происходили события, заслуживающие внимания нашего любезного читателя. Выполняя указание своей матери, мальчик вошел в меблированную комнату наших дам. Он приветствовал гостей, распростершись перед ними. Заговорила Тэрутэ: «Как раз его-то можно обо всем расспросить. Какой чудесный мальчик! Он вызывает искреннее расположение к себе. Соизвольте рассказать мне, юный хозяин, живет ли здесь поблизости мужчина по имени Кодзиро Тамэхира? Возможно, он проживает под другим именем. Как рото Огури, он должен скрываться от врагов». После такого неразумного замечания Каору испытала страх, а мальчик немало удивился. Он коснулся рукава Тэрутэ. «Рото Огури? С чего это, нэсан, вы заговорили о рото Огури? Ах! У вас за левым ухом я вижу маленькую родинку. И вы очень красивая женщина. Моя мама часто говорила о жене Кодзиро Сукэсигэ по имени Тэрутэ-химэ из клана Сатакэ. У нее тоже видели родинку за правым ухом. Так вы же на самом деле та Тэрутэ! – Он радостно захлопал в ладоши. Потом сказал испуганным женщинам: – Не надо бояться. Я нежно люблю своего старшего брата Кодзиро. Меня зовут Мантё, и я прихожусь сыном Фудзинами. Ах! Нэсан, сама судьба привела вас к нам сюда. – Тут он нахмурил брови: – Постойте! Ваш Мантё не совсем уверен в своих выводах. Моя мама говорила обо всем этом много раз, но всегда в недобром тоне. Прошу пока что ничего не говорить: дайте ей время на то, чтобы разобраться со своими чувствами. И не раскрывать своего происхождения». Пока он говорил, раздвинулись сёдзи, и появилась Фудзинами. Окончания беседы, проходившей вполголоса, она разобрать не смогла. Зато ее начало она расслышала прекрасно. «Так оказывается, к нам в гости пожаловала ненавистная жена Сукэсигэ! Она попала в руки Фудзинами! Продать ее Гэнтаро? Никогда! Ее уделом должна стать смерть. Месть для меня, двойная оплата золотом для Тоды. Гэнтаро может просвистать такие условия. Он примет любое оправдание. Цвет волос изменился (лошадь другой масти). Никто, кроме Фудзинами, не будет шарить рукой у нее за пазухой. Теперь разыграем полную неосведомленность». Она вошла в комнату, объявила о том, что вечерняя трапеза подана, потом поспешно ушла, будто ее ждали неотложные дела. Мантё с ребяческим восторгом и увлечением выступил в роли полового постоялого двора. Фудзинами оставалась снаружи, стараясь подслушать любые обрывки беседы, но ничего нового не узнала. Когда с трапезой было покончено, она снова вошла в комнату, чтобы предложить гостям отдых. Измотанные и ждущие информации от Мантё, девушки без малейших возражений приняли такое предложение. И в скором времени госпожа и служанка погрузились в сон, сопровождавшийся тревожными видениями.

Фудзинами, как и многие матери, думала, будто она хорошо понимает своего сына. Но знала о нем очень мало. Его замкнутость воспитывалась под влиянием ее проницательности, ведь она не позаботилась о том, чтобы предупредить его по поводу личности гостей. Она отправила его спать в мастерской, дождалась его ровного дыхания и решила, что наступило время заняться делом. Тода с Тэннин-мару долго ждать себя не заставил и в скором времени явился. Он выглядел массивным неуклюжим человеком. Закутанный в толстое кимоно для зимы, делающее еще толще его конечности, он напоминал Нё, того самого Нё из Сугимото Каннон-до или Катоку-Ин, особенно ужасного и будто бы оспустившегося до уровня рыбака. Фудзинами заявила напрямик: «Наша цель изменилась». Тода спал с лица, взгляд его стал сердитым. Женщина рассмеялась: «У Тоды случилось раздвоение личности; то же самое можно сказать о нашей задаче. Так случилось, что эта девка приходится женой Огури Сукэсигэ, тому самому, которого так ненавидит Фудзинами. Она тоже должна умереть, но от моей руки. Тоде поручается избавиться от их тел. Золото поделим между нами двоими». – «Говори, что надо делать, – ответил мужчина, – таскать тяжести или нанести смертельный удар». Он вытянул руку, похожую на молот. Фудзинами возразила: «Нет, я собираюсь совершить убийство своими руками. Жди здесь. Фудзинами сообщит о завершении задуманного дела. Сначала пусть они крепко заснут. Пусть в Каннон-до Муцуура пробьют первый час ночи. Вот тебе сакэ. Угощайся». Прихватив с собой кухонный нож (дэба-ботё), она вышла из комнаты. Точильный камень запел: вжик, вжик, вжик.

Демон золота и ненависти

Мантё не спал и выслушал весь этот ужасный разговор. «Какое страшное преступление они готовят! Нэсан суждено погибнуть. А ведь она приходится женой моему старшему брату! А Мантё тоже числится его вассалом, обязанным пожертвовать собой ради благополучия сюзерена». Выскользнув из своего укрытия, он прокрался в коридор и направился к комнате Тэрутэ. В спешке он растолкал спящих девушек: сначала Тэрутэ, потом Каору. «Почтенные дамы, вам надо уходить. Мантё приходится вести себя неподобающим сыну образом, но мне стало известно о заговоре по лишению вас жизни. Одну убьют, чтобы завладеть ее золотом, а вторую из ненависти. Моя мать узнала вас и собирается убить. Тода с судна «Ангел» должен выбросить ваши тела в море на корм омарам. Поторопитесь уйти и ищите Сэто-баси. Здесь поверните налево и отправляйтесь к горам, расположенным неподалеку. Правый путь вдоль долины ведет к Нодзиме. Оставаясь в этом углу, вы обязательно погибнете, и никто вам не поможет, так как все обстоятельства складываются в пользу Тоды и моей матери. Не забудьте повернуть налево». Рассказав все, он задвинул амадо и крепко толкнул девушек на освещенную луной дорогу. Послушав топот их ног, мальчик удовлетворенно улыбнулся: «Эх, Мантё! Не пережить тебе такие позорные воспоминания; не сможешь ты взглянуть в лицо своей престарелой матери». Он подошел к андону (лампе). Засунув палец в рот, он откусил его кончик. Кровоточащим пальцем он написал на бумаге фонаря такие слова:

На память, чтобы бросилось в глаза;

Отметина, сдается мне, как будто оставленная на текущей воде.

Он никак не мог решиться. Ах! Его мать ненавидела Тэрутэ. Потушив свет, он лег в постель Тэрутэ. Потом натянул покрывало на голову.

Тем временем Фудзинами приготовила свой поварской тесак. Она неслышно босиком прошла по коридору. Тихонько раздвинув сёдзи, обнаружила, что андон погашен. Так оно и лучше! Крадучись она подошла к постели Тэрутэ. Слышалось спокойное дыхание спящего человека, и больше ничто не нарушало тишины. Фудзинами стянула покрывало. Во мраке белело горло спящего человека. Женщина оседлала его тело. Острый нож легким движением ушел глубоко в плоть. Предсмертный крик захлебнулся в потоке крови. Тело под ней вздрогнуло раз или два, а потом успокоилось навсегда. Голова практически отделилась от тела. Фудзинами вполголоса пробормотала что-то с удовлетворением. «Теперь можно заняться второй девкой. А почему бы не ограбить ее? Гэнтаро-сан эта девушка должна понравиться. Какую награду можно получить за ее длинный язык? Ее лучше будет продать». Она вышла и негромко позвала Тоду: «Одна из них свое получила. Теперь вынеси ее тело. Но сначала свяжи вторую девушку и отнеси ее в лодку Фудзинами. Мы должны продать ее Гэнтаро-сан, который ждет у Сэто-баси. Ее золото мы поделим». Тода без малейшего сомнения вошел в меблированную комнату прямо со своим светильником. А вдруг эта женщина на самом деле окажет сопротивление или закричит? Но он ведь недаром считается Тода с Тэннин-мару. Мужчины очень серьезно относились к его силе. Он подошел к кровати рядом с сёдзи, но никакой Каору на ней не было. На его возмущенный и встревоженный крик вбежала Фудзинами. Она увидела его стоящим рядом с кроватью, на которой когда-то лежала Тэрутэ. Свет лампы падал на лицо Мантё. Стих, написанный кровью на абажуре андона, служил свидетельством того, что здесь случилось. С криком скорби, смешанной с гневом, Фудзинами опустилась на пол, обняв колени руками. «Ах! Какие гнусные твари, какие отъявленные злодеи! Эта подлая сука заставила Фудзинами убить своего собственного сына. Что же делать?! Что же делать?!» Тода тронул ее за плечо: «Мать, они с золотом не могли еще уйти далеко. Почему бы не…» Фудзинами в бешенстве поднялась: «Правильно! Поймаем их еще тепленькими. Если это удастся – все золото будет твое. Ты пойдешь по одному пути, а Фудзинами встает на путь, ведущий к Сэтобаси». Злым демоном она бросилась в темноту ночи. Тода приготовился двинуться в противоположном направлении. По улице деревни шел мужчина, выдававший себя за мужа Фудзинами, некто Урабэ Кэндзиро. Пожилой и угрюмый, но еще крепкий парень. Охнув, Тода вспомнил о Мантё. И скользнул в темноту к своей собственной обители.

А тем временем Тэрутэ с Каору упорно пробирались сквозь ночь вдоль вьючной тропы, ведущей к Сэто-баси. Они вышли к повороту дороги. Справа на них вежливо и холодно сверху вниз взирали семь маленьких Дзидзо (бог детей). С противоположной стороны приматы Косиндзуки (Обезь яний холм) будто бы насмехались над ними. Послышались быстро приближающиеся шаги стремительно бегущего человека. Каору заслонила собой Тэрутэ, чтобы в случае необходимости защитить ее от нападения. Через мгновение на них вышла Фудзинами. Сверкая глазами, она размахивала тесаком, окрашенным кровью Мантё. «Прочь с моего пути, девочка! Жизнь этой девки принадлежит мне. Отдай ее Фудзинами. Прошу мне не мешать». – «Сударыня, вы сошли с ума! – ответила ей Каору. – Что ее светлость могла сделать вам такого, чтобы вам захотелось ее убить? Какое горе заставляет вас так злонамеренно обращаться с мирными путниками?» – «Замолчи! – прорычала ослепленная яростью Фудзинами. – Кровь Мантё взывает к отмщению. Это же ненавистная жена Сукэсигэ, обманом она отняла жизнь у моего мальчика. Что?! Ты все еще упорно стараешься защищать ее?» Каору попыталась перехватить руку женщины и скрутить ее. Фудзинами была происхождением из земледельцев и по натуре тоже, а теперь к ней вернулась былая мужицкая сила. Каору вступила в отчаянную схватку, крича Тэрутэ, чтобы та спасалась бегством. Фудзинами бросилась на нее и глубоко вонзила свой тесак ей в бок. Бедную жертву отбросило назад. Фудзинами села на нее верхом. «Ага, нерадивая выскочка! Получай! Получай! Получай!» Она свирепо вонзала лезвие тесака в грудь беззащитной девушки. Послышался тихий предсмертный выдох Каору. Она испустила дух, потерпев поражение в сражении за свою госпожу. Фудзинами вскочила: «Дуреха! Только зря я время на тебя потратила». Она продолжила преследование Тэрутэ, уверенная в успехе своего предприятия. Она нагнала свою потенциальную жертву на дороге между Бэнтэндзимой и Сэто-но Мёдзин. Намотав длинные волосы Тэрутэ на руку, она уже было изготовилась для удара. Тэрутэ взмолилась: «Что разозлило вас, мама? Ведь я же прихожусь женой вашему сыну?» – «Да, потаскуха! Хотя такая смерть представляется слишком быстрой и легкой для тебя». Фудзинами на мгновение задумалась. «Да! Пошли вот сюда!» Таща невестку за волосы, она подошла к самому мосту. В старинные времена местная бухта глубоко вдавалась в долину, доходя до самого подножия гор, и в зависимости от состояния прилива здесь образовывалось то болото, то озеро. Недалеко от дороги располагался небольшой алтарь на обочине (цудзидо). Рядом у самой кромки воды росла огромная сосна. Этот цудзидо сохранился до сих пор, возможно, в том же самом виде, как и в те дни, о которых идет речь. А вместо той сосны теперь стоит ее выродившийся потомок. Как раз здесь муж Фудзинами – лесоруб – занимался своим обычным делом. Землю вокруг покрывал толстый слой обрубленных сучков и щепок.

Схватив руки находящейся в полуобморочном состоянии Тэрутэ, Фудзинами крепко завязала их за ее спиной веревкой, найденной на земле, а остаток обмотала вокруг тела своей пленницы. Она приблизилась к воде. Ей на глаза попалась могучая сосна. «Я должна сжечь эту шлюху». Подтащив Тэрутэ к стволу дерева, Фудзинами перебросила свободный конец веревки через один из его мощных суков. Тэрутэ завыла на высоких тонах голоса. С издевками и насмешками женщина тянула веревку, пока ноги девушки не оторвались от земли, и ее тело закачалось в воздухе. «Уму! Ты отправишься к Юки Хитати. Это будет называться Юки-но Сита-ти. Теперь химэгими заняла свое должное место, возвышаясь над толпой народа. На самом деле нужно возвышенное место и острый глаз, чтобы рассмотреть случившееся с твоим господином, в настоящее время находящимся в залах Эмма-О в связанном, как и ты, положении. Следовательно, ты разделяешь его судьбу. Барсучиха! Лисица! Шлюха! Вот уж справедливо то, что планида дзёро по требованию и мольбе любого из представителей подлого сословия, платившего твоему господину деньги, для тебя казалась чересчур щедрой. Желаю тебе очередного перевоплощения в виде зверя, хотя бы кошки, паскуда!» Она принялась деловито собирать сосновый хворост и щепу. Даже в состоянии охватившей ее ярости Фудзинами не осмеливалась трогать вязанки, подготовленные Урабэ. Рука этого пожилого человека оставалась тяжелой. Но и толстые сосновые ветки подходили для ее замысла. Землю покрывали сосновые иголки. Несмотря на некоторую влажность, сохранявшуюся после недавнего дождя, огонь в скором времени занялся. Мощным столбом поднялся густой черный дым, в котором вверх по стволу сосны поползли яркие языки пламени. Фудзинами решила взглянуть на ход выполнения своего замысла, но дым пошел в ее сторону, прямо в лицо. Она металась туда-сюда, подбрасывая все новые дрова в костер. Крики Тэрутэ становились все слабее и слабее. Потом они совсем прекратились. Фудзинами произнесла: «Ия! Совершенно определенно можно рассчитывать на то, что эта зловредная тварь сдохла». Она принялась раскидывать горящие головешки. Неожиданно окрестности залились ярким светом. Чья-то тяжелая рука бросила Фудзинами, и она села на землю. Она уставилась перед собой на массивное дерево на фоне черного неба, веревка на нем напоминала разорванную осеннюю паутину, а на ней висел маленький предмет забавной формы. Задыхаясь от ужаса, Фудзинами выговорила: «Вот и хотокэ (дух) Тэрутэ! Оставаться в этом месте никак нельзя». Звук приближающегося плеска весла поднял ее на ноги. «Гэнтаро-сан! Фудзинами мы здесь не найдем». Стянув юбку через голову, она бросилась в темноту деревьев, обступающих алтарь Сэто-но Мёдзин.

Тэрутэ пришла в себя. Голова казалась тяжелой и раскалывалась от боли. Она огляделась с большим удивлением. Она сидела на ступеньках какого-то алтаря. Рядом с маленьким храмом, окруженным густыми зарослями коямаки, итё и мацу, росла сосна. Прерывистый свет падал на фукуиси (камень удачи), лежащий рядом с островом предела алтаря, скорее всего посвященного Бэнтэн Сама. Это же Сэто-но Мёдзин! Тэрутэ положила руку на мешочек с амулетом, висевший на ее шее. «Ах! Каннон Сама отсутствует. Тэрутэ обязана своей жизнью Каннон Босацу. Она прилетела из своего храма в Муцууре, чтобы спасти меня. Каннон Сама! Каннон Сама! Прошу августейшую деву принять робкую и трепетную благодарность от вашей смиренной Тэрутэ». Вокруг по-прежнему лился свет. Тэрутэ услышала стук металла, упавшего у ее ног. Наклонившись, она подобрала миниатюрное металлическое изображение, восстановленное самым волшебным образом. Недолго думая прижала его к себе, а потом спрятала на груди. Ее лицо светилось, а из рощицы послышался возглас: «Несчастная Фудзинами! Но возмездие только лишь откладывается». Женщина помчалась вперед. Тэрутэ спрыгнула со ступенек алтаря и побежала на дорогу. В этот момент она предпочла смерть, только бы не попасться в руки разъяренной торговке рыбой. Подбежав к мосту, она запрыгнула на перила. Внизу лежала непроглядная тьма. «Наму Амида Буцу!» Она ринулась в эту темноту. Поднятый тесак Фудзинами рассек воздух. Женщина сама по инерции собственного замаха со всем неистовством ударилась о мост.

Ждавший под мостом Гэнтаро услышал падение тела на палубу его лодки. Он тут же вытащил тело наверх. С помощью фонаря он тщательно осмотрел свалившегося сверху человека. «Какой подарок! Женщина на самом деле отличается удивительной красотой. Понятно, что именно ее обещала мне Фудзинами. Но разве она сама не придет, чтобы помочь Гэнтаро в нашем деле? Эта старуха заключила не совсем выгодную сделку». Он вышел на палубу и отвязал швартовый канат. Тут уже явилась сама Фудзинами. «Гэнтаро-сан! Гэнтаро-сан! Прошу отдать мне девушку, только что сбежавшую от меня. Тем самым ты окажешь своей Фудзинами великую услугу. В конце-то концов, она совсем маленькая». – «Ну нет, добрая жена, – ответил Гэнтаро, – драгоценный клад мой. Ты согласилась на совершение продажи, а дама сама пришла сопроводить Гэнтаро в пути. Она отказалась от твоей компании. Она отказывается от купчей и не признает никаких обязательств. В качестве посредника ты ей больше не нужна. Мы оба прощаемся с тобой. Прощай! Прощай!» Этот коварный мошенник перерубил канат своим мечом, и лодка двинулась прочь по течению. В исступлении Фудзинами кричала: «Гэнтаро-сан! Милостивый государь! Прошу вас вернуться. Та женщина числится женой моего ненавистного врага Огури Сукэсигэ. Передайте ее мне в руки, я ее убью. Фудзинами на век станет рабыней Гэнтаро. Котака-доно сделает все для старого Урабэ, а Урабэ надоит у Котаки мешки денег для самого Гэнтаро. Прошу вернуть ее мне, чтобы я ее убила». Тяжелая рука легла ей на плечо, и она испуганно оглянулась. У нее за спиной стоял Урабэ Кэндзиро. Настоящее имя этого мужчины было Гото Макабэ Гэндзаэмон. Он приходился отцом Гото Хёсукэ и Дайхатиро. Глаза этого пожилого мужчины сверкали гневом, в руке он держал обнаженный меч. Мгновение он стоял, прислушиваясь, не возвращается ли лодка. Потом обратился к Фудзинами: «Презренная женщина! Когда-то ты связала свою судьбу со старым господином Огури Мицусигэ! Ты собственноручно выпестовала Кодзиро! Теперь ты замыслила урон дому моего господина, продала ее светлость этому безнравственному негодяю и обрекла ее на позорную жизнь. Готовься немедленно отправиться в зал Эмма-О». Фудзинами упала на колени и запросила пощады. Он отвечал: «Твой сын лежит мертвым с перерезанным от уха до уха горлом, понятно, что он пожертвовал собой, заняв место химэгими. На Реке душ ему нужен проводник. Отправляйся же, нечестивая женщина, вслед за ним». Меч опустился. Ее голова покатилась к краю моста. Обтерев меч о платье Фудзинами, он пинком отправил ее тело в воду. Потом Макабэ Гэндзаэмон повернулся спиной к Муцууре, чтобы поискать химэгими, на которую пролился этот внезапный и скорбный свет.

Стараясь не нарушать тишины, Гэнтаро заработал веслом и направил лодку в лагуну. Слова, произнесенные Фудзинами, звенели у него в ушах. Он прикидывал в уме все возможные варианты развития ситуации. «У Котаки-доно длинные руки, а его власть огромна». Он не сводил глаз с Тэрутэ, которая, потрясенная и плачущая, сидела на дне его лодки. От нее он особого проку не видел. Быть может, Фудзинами солгала; после всех событий такое сказать в свое оправдание означало расписаться в невежестве. Корыстолюбие пересилило благоразумие. Он сказал: «Ничего не бойтесь, сударыня. Никто не причинит вам вреда. Наоборот, ваша жизнь снова наполнится удовольствиями. Несомненно, что вы сбежали из усадьбы Гонгэндо в Камакуре». Про себя же он подумал, что «она ни при каких обстоятельствах не назовет своего настоящего имени, а также не признается в своем нынешнем положении при домах Сатакэ и Огури. Она будет изворачиваться». С этой стороны ему ничего не грозило. А Тэрутэ ему ответила так: «Меня зовут Кохаги, я из провинции Хитати. Прошу вас, милостивый государь, вернуть меня домой в Юки к некоему человеку по имени Макабэ Гэндзаэмон, пользующемуся широкой популярностью в его городе. Он щедро отблагодарит за вашу любезность». Гэнтаро пообещал: «Так я и сделаю, сударыня. Только вот у вашего Гэнтаро остаются дела за пределами Муцууры. Вашей доставкой к месту назначения займутся другие люди. Вам на самом деле очень повезло уйти от погони Фудзинами». Он лгал, причем лукавил очень льстиво. В Нодзиме его ждал партнер, проверенный как соучастник многих грязных предприятий. Лодка Умпати неслышно скользила поодаль. Гэнтаро отвел его в сторону и поставил его перед свершившимся фактом. «За три сотни гуанов она твоя, заметь, перед тобой девушка редкой красоты и без друзей». – «Что-то здесь не так, – усомнился Умпати. – Такого сорта товар не удастся сбыть ни в Юки, ни в Камакуре». – «За Юки я ручаюсь, – пообещал Гэнтаро, – и в Камакуре после того, как сгорел целый квартал, пока что такие женщины на рынке будут нарасхват. Ты вообще ничего не теряешь. В Киото ты запросто выручишь за нее тысячу гуанов. Я прошу за нее совсем немного». Таким вот образом они торговались и договаривались о цене женщины по имени Тэрутэ. В конечном счете Умпати отвалил две сотни гуанов золотым песком. «Ее необходимо переправить в города на тракте Накасэндо. Любая задержка может дорого стоить. Возможно, ее стоило бы отвести в Мияко. Прошу принять данную сумму и желаю тебе затеряться в толпе Камакуры». Гэнтаро тщательно осмотрел печати на мешочке с золотым песком. Потом сказал: «Всю сумму с почтением и благодарностью принял. Но Камакура точно так же не подходит для Гэнтаро. Я отправлюсь в Осю». Таким образом, достойная друг друга парочка подошла к берегу и отправилась дальше, каждый своим путем.

Тем временем Мито-но Косукэ, служивший каро при доме Сатакэ, выдававший себя за Котаку-доно и ростовщика из Муцууры, вернулся в свое жилище. Он побывал в Камакуре, где собирал достоверные сведения о рото Огури, а также пожаре в Гонгэндо. Перед хибати он обнаружил сидящим высокого жреца. Этот мужчина отличался рыжеватыми волосами, лицо его пугало шрамами и рубцами. «А! Косукэ! Я как раз рассчитывал отыскать тебя в городе Камакуре». – «Как раз оттуда я и пришел, брат мой. А почему ты так внимательно на меня смотришь? Поиски дали какой-нибудь результат? Задание выжать из этих земледельцев дополнительные поступления выглядит делом совсем неблагодарным. Ты, милостивый государь, принес какое-то известие?» Жрец вздохнул: «Наше дело приняло серьезный оборот, брат мой. Что там сообщил Гэнтаро?» Косукэ немало удивился: «Гэнтаро? Что, этот деятель тоже здесь? Насколько мне известно, его к нашему делу не привлекали». Косиро просветлел лицом: «Легенда таким образом распространилась за пределами из-за признания Тоды с судна Тэннин-мару. Прошлой ночью Фудзинами продала тебе женщину через Гэнтаро, который заплатил за нее две сотни гуанов. Эта женщина как раз и была та самая химэгими, которую мы так давно ищем. Фудзинами сама сообщила об этом Тоде и заявила о своей готовности убить ее, так из-за нее Фудзинами зарезала собственного сына Мантё. В подпитии Тода выболтал правду о случившемся; попал в лапы матибугё (мирового судьи) и под пытками повторил все в малейших подробностях. Сегодня его должны подвергнуть наказанию «бамбуковой пилой» на переправе Нодзима на потеху всем путникам. Отрезанную голову Фудзинами обнаружили в Сэто-баси, и в ее убийстве подозревают Макабэ Гендзаэмона. Этот пожилой человек сделал доброе дело, расправившись с такой недостойной женщиной. Тем временем существуют подозрения по поводу того, что рото Огури остаются здесь, и нам предстоит тщательно их поискать. Действовать следует безо всякого промедления. Таким образом, Косиро свой отчет перед старшим братом закончил». Оба мужчины оставались с опущенной головой. Велико было их горе. Вот так они нашли и потеряли Тэрутэ-химэ, которую искали все эти годы.

Короткий вздох боли вернул Косиро к действительности. Он поднял голову. Его брат, голый по пояс, воткнул кинжал себе в бок. Косиро собрался было броситься вперед. Выставив руку, Косукэ остановил его. «Для Косукэ в этом заключается единственный выход. Негодяй Гэнтаро от его имени продал ее светлость. Я никогда не смогу прямо посмотреть ей в лицо. Задача по выбиванию у этого упрямого народа денег, необходимых на проведение наших поисков, сопряжена с большими трудностями. Возьми себе собранные таким способом тридцать рё. Исполнение задачи теперь ложится на плечи Косиро. Найди ее светлость и заплати за нее выкуп. Прошу составить отчет и восстановить доброе имя Косукэ». Он резанул клинком по животу и упал вперед. Косиро поднялся над телом Косукэ со слезами на глазах и искаженным от горя лицом. Обнажив свой меч, он отсек голову брата от тела, чтобы потом отправиться искать достойный склеп в каком-нибудь придорожном храме на пути в Камакуру. Спрятав деньги, он поправил свою одежду, надвинул поглубже на голову соломенную шляпу, потом с колокольчиком и всем скарбом снова двинулся в путь искать свою госпожу.[53]

Глава 14

Злоключения Тэрутэ

Младший брат Косукэ Тамэкуни по имени Мито-но Косиро Тамэхира служил вассалом при доме Огури в младшем звене. Наш рассказ посвящается особенностям характера этого человека. Когда Иссики во главе крупного отряда отправились в замок Огури, им на пути в Мусаси Хёмон повстречалась совсем мелкая вотчина Сигэфусы. К такому неожиданному событию Сигэфуса готов не был. В этой связи он вспорол себе живот, а его вассалы разбежались кто куда или перешли на службу в клан постарше. Косиро Тамэхира решился на отмщение попроще. Он искал смерти, но с ним должен был умереть Иссики Акихидэ. То, что было сделано однажды, можно совершить во второй раз. Наоканэ в то время занимался проведением безуспешной кампании против Мицусигэ. Акихидэ все еще прятался в Камакуре. В этот город и явился Тамэхира. Той ночью, когда поступило сообщение о том, что важный вельможа собирается исполнить санкэй, он как раз стоял за деревом итё у алтаря Хатиман. С приближением факелов слуг, сопровождавших паланкин, к ступеням им наперерез выскочил мужчина с обнаженным мечом. Объявив свое имя и титул, Тамэхира предложил Акихидэ показать свою голову. Выступившие на защиту своего господина кэраи полегли сраженные как снопы. Сначала все шло вполне гладко, но вот стрела из лука пронзила сразу обе руки Тамэхиры, и он стал практически беспомощным. Стрелок Акодзу Хэйма, стоявший во главе рото Иссики, приказал его связать. Потом Тамэхиру против его воли заставили принять участие в обряде санкэй, в ходе которого на него с любопытством посматривали зеваки. По возвращении в ясики Акихидэ лично пришел взглянуть на него в своем саду. Защитники замка Огури держались стойко, но их обреченность ни у кого сомнения не вызывала. Большое любопытство вызывала судьба молодого вельможи Сукэсигэ, о котором было известно только то, что он где-то скрывался. Плененный мужчина мог бы поведать кое-что на эту тему. Тамэхира не говорил ни слова. Пламя от факелов освещало его собственный гнев и отчаяние, зато темнота скрывала лицо Акихидэ, ведь он страшился предательства, вполне естественного, если господин соберется применить свои обычные методы допроса. «Теперь отрубите Тамэхире голову. Его замысел провалился. Об этом ему следовало бы сожалеть, а не о потерянной жизни».

С таким любезным пожеланием господина Тамэхиру препроводили в тюрьму. Тем временем в результате трезвых размышлений Тамэхира пришел к деликатным умозаключениям. Зачем пропадать из-за своей мстительности, которой он посвящает свою жизнь? Когда стражник принес еду, он выразил свое раскаяние. «Сюзерен Иссики предложил назначить скромного Тамэхиру на место кэраи дома Асикага. Каким же глупцом он оказался! Однако обращать внимание на речи такого неразвитого болвана не стоит. Большого сожаления заслуживают подозрения, брошенные по поводу искренности его светлости. Сукэсигэ-доно в настоящее время укрылся в городке Ёсида-мати рядом с горой Фудзисан. Место, где он скрывается, однако, отыскать сложно. Проводить к нему может разве что ваш Тамэхира. Прошу доложить об этом его светлости. Любое его решение я приму с большой благодарностью. Пусть он принимает свое решение в свете вновь открывшегося обстоятельства». Тамэхира говорил с таким страхом и раскаянием, что тюремщики поверили ему. Акодзу доложил о нем в благоприятном для него свете, и путы с узника сняли. Его сытно накормили. Со всеми почестями и под бдительным конвоем, состоящим из группы кэраи Иссики, его отправили в Ёсида-мати к подножию Фудзисана. Этих кэраи Иссики трезвыми никто никогда не видел. Зато Тамэхира отличался способностью много выпивать не пьянея. Он считался лучшим из приятных собеседников. В скором времени, когда участники этой миссии оказались в пустынной местности за пределами Камакуры, его предложение устроить пирушку получило всеобщее одобрение. Потерявший бдительность пьяный эскорт приближался к городу Ёсида, и в этот момент Тамэхира смог ускользнуть от него. Жители Ёсиды оказались грубым горным народом, они подсмеивались над кэраи и советовали лечить головную боль льдом из Кори-ана (Ледяной пещеры). Пришлось конвоирам возвращаться в Камакуру с пустыми руками. Их начальники лишились голов. Разозлившийся сёгун разжаловал личный состав в земледельцев. Его делами занялся Акихидэ из Камакуры, а Тамэхира занялся приготовлением к проникновению в этот город. Внешне вполне симпатичный, он занялся совершенствованием всего дарованного ему природой, чтобы еще успешнее завершить свою миссию. Золой от морских ракушек он высветлил волосы. С помощью кислоты и железного тавра до неузнаваемости изменил черты лица. Его раны зажили, и изменившийся внешне Тамэхира предстал перед горожанами в виде пожилого Кадзигути Дзиро, когда-то возглавлявшего дом Огури в качестве сэндо, а теперь проживавшего в Рёси-мати на острове Эносима. Он выдал себя за его сына, обезображенного после оспы, которой часто страдали его предки. Таким манером он помогал Кадзигути в его повседневных делах и пристально следил за событиями в Камакуре, дожидаясь возвращения принца Мотиудзи с господами Иссики в его свите в столицу Канто. После пожара в Гонгэндо Тамэхира якобы происхождением из Муцууры прибыл в этот город, чтобы посоветоваться со своим братом Косукэ. Здесь он услышал рассказ Тоды, которого от него удалось добиться под пытками. Осознавая его важность для своего брата и старого Макабэ, он ждал возвращения каро, чтобы все им рассказать. Таким представляется мужчина, продолживший поиск химэгими, готовый свести счеты с Гэнтаро, если выпадет случай встретить его.

А в это время дева Тэрутэ не по своей воле совершала путешествие по городам Накасэндо на запад по направлению к столице страны. Умпати вел себя как законченный негодяй. Понимая великую ценность своего приобретения, страшась побега или опознания оказавшейся в его власти дамы, он тащил ее с собой главным образом по ночам. В дневное время он останавливался на каком-нибудь захолустном постоялом дворе или в доме земледельца. Выдавая свою спутницу за умалишенную женщину, он привязывал ее к столбу, а потом сворачивался у ее ног и погружался в дрему настолько, насколько позволял ему собственный страх. Не то что о побеге, но и более радикальном действии Тэрутэ даже подумать не могла. Естественно, что при таком обращении она чувствовала себя отвратительно. Сначала Умпати собрался было совершить длительный переход в Мияко. Там он мог бы продать девушку как минимум за тысячу гуанов. Только вот его приобретение вызывало у него все больше тревоги. Она ела недостаточно, чтобы поддержать жизнь в собственном теле, глаза утратили блеск, цвет лица говорил о слабом здоровье. Этой весной 31 года периода Оэй (1424) выпали необычайно обильные дожди, пешие тропы размыло, и они стали опасными для путников, земледельцы утратили гостеприимство и домогались до всех, кому не требовалось их услуг. Умпати проявлял большую прижимистость; ему и его пленнице приходилось многие километры пробираться через топь, а также преодолевать грозные скалы перевалов. Когда они дошли до почтовой станции Аохака в провинции Мино, Умпати созрел для любого компромисса. Он совсем вымотался, причем больше от постоянного надзора за пленницей, чем от физического истощения. И с большой радостью продал Тэрутэ Мантё, которому принадлежал крупный дом развлечений в этом городе, где сходились два потока путников, избравших Токайдо и Накасэндо старой Японии. Мантё дал за Тэрутэ пять сотен гуанов и откровенно сказал Умпати, что заплатил слишком высокую цену. «Что же касается самой дамы, то потребуется несколько недель, чтобы она смогла отдохнуть телом. У вас, без сомнения, имелись веские причины, милостивый государь, чтобы выбрать путь через горы. Прошу принять предложенную вам сумму». Умпати принял. В те дни Аохака уже упоминался в летописях Японии как важное место. Здесь Ёсимото искал убежища после поражения от войска Тайры Киёмори, а покинул его только ради того, чтобы принять смерть в Оми. Его дочь принцесса Яся искала смерти в соседней Кабусэгаве; его сына Ёримото, отправившегося, как пресловутый Иафет (один из троих сыновей Ноя), на поиски своего отца, здесь схватили и препроводили в Киото, чтобы обмануть проницательного Киёмори разыгранным (вероятно) кретинизмом. В начале XV столетия Аохака считался процветающим городом, стоящим на перекрестке оживленных торговых путей. Тем самым он превратился в важный почтовый пункт на пути между южной, северной столицей и областью Канто. Мантё установил, что самым важным человеком в этом месте числился ёродзуя (посредник).[54] Весьма довольный своим новым приобретением, он окружил Тэрутэ самой теплой заботой. И красота ее в скором времени вернулась в самом совершенном виде. Только вот когда для него пришло время заработать на своей заботе о ней, его ждало разочарование. Тэрутэ категорически отказывалась вести себя как остальные служанки постоялого двора, то есть выступать в качестве дамы, ожидающей его гостей. Мантё очень гордился своей стайкой хрупких красоток, служанок постоялого двора или его обитательниц, благодаря которым складывалась репутация его заведения. Но здесь правила настоящая принцесса среди всех них – позже они присвоили этой женщине звучный титул Таю, – которая упрямо отказывалась занимать предложенный ей трон. Мантё мог бы посостязаться с Умпати в жестокости. Как и тот, он трясся над каждым своим «шекелем». Примени он к этой девушке силу, такое обращение убило бы ее, или она покончила бы с собой. Его жена О’Наги сказала: «Сегодня за ее упрямство я как следует ей надавала, и она чуть было не окочурилась. Веди себя осмотрительно. Попробуй убеждение, иначе берегись потерять все потраченные на нее деньги. Попробуй посоветоваться с остальными женщинами. У всех этих девушек найдется свой мотив, чтобы обосноваться в нашем доме. Если удастся узнать, как она к нам попала, можно будет решить, какой подход к ней выбрать».

Мантё совет жены показался вполне разумным. Подозвав девушку по имени Сэйрю (Зеленая ива), он изложил ее суть дела. «Разузнай причину ее упорства. Ты, при всей твоей привлекательности и старании служащая украшением нашего дома, получишь достойную оценку хозяев. Нашему дому будет крайне выгодно, если Кохаги и Сэйрю прославят его своим гостеприимством». В ответ на такой скромный комплимент Сэйрю притворно улыбнулась. Она совсем не считала Кохаги своей ровней. Естественно, что остальные женщины восприняли поведение вновь прибывшей обитательницы дома в штыки. Сэйрю всеми силами старалась исполнить поручение Мантё. «Существует множество путей, по которым девушки попадают в «город без ночи». Необходима большая удача, чтобы преуспеть в этом деле. Хозяин, потребуется робко и трепетно постараться, чтобы вы добились своей цели». Подбежав к комнате Тэрутэ, устроенной так, будто она остается важной дамой, она мягко толкнула сёдзи, вошла и низко поклонилась в приветствии с долей издевки. Тэрутэ приветствовала ее в ответ дружески и с достоинством. Сэйрю взялась за выполнение своего поручения издалека: «Честно говоря, Кохаги-сан, причины вашего поведения трудно понять. Странно, что вы выбрали жизнь полную трудностей и оскорблений, отказавшись от роскоши и удовольствий. Терпение нашего господина имеет предел. Если вы по-прежнему будете отказываться от службы при нашем постоялом дворе, ему придется прибегнуть к более жестким методам принуждения. Остальным девушкам совсем не хочется подобного примера воздействия. В нашем нынешнем положении мы не видим другой линии поведения, кроме как терпеливое подчинение в общении с каким-нибудь мужчиной». Она рассмеялась и косо взглянула на Тэрутэ. «Милостивая сударыня, вы достигли достаточного возраста, чтобы осознавать простую истину: мужчина не верит ни в преданность, ни в верность со стороны женщины. Во времена непорочности ваша Сэйрю тоже питала привязанность к своему мужчине. Когда я ему наскучила, он продал меня нашему Мантё. Тогда я боялась, что перемены в моей жизни будут ужасными. На самом деле разнообразие добавляет в удовольствие известную пикантность. Сэйрю вполне довольна своей судьбой. Примите добрый совет и прекратите упрямиться». – «С робостью и трепетом слова Сэйрю-сан услышаны, – ответила Тэрутэ. – Но дело в том, что от осквернения ее личности Кохаги хранит клятва. Чтобы сохранить чистоту, она с радостью преодолеет испытания и потруднее нынешних». Уязвленная своей неудачей, Сэйрю покинула Тэрутэ, чтобы отчитаться о беседе перед Мантё. Тот ей сказал следующее: «Да воздастся тебе, Сэйрю. Ведь ты открыла путь к успеху. Если Кохаги отказывается от других обязанностей, тогда я назначу ее придворной дамой своего дома».

Потирая руки, он вызвал к себе Кохаги. Она сразу же подтвердила справедливость всего изложенного Сэйрю. В ответ на это Мантё вежливо сказал: «Легко заметить, что вам нельзя жить у меня просто так, за чужой счет. Я собираюсь использовать вас в интересах дела своего постоялого двора. Но вашей обязанностью будет выполнение всех работ служанки, а совсем не дамы света. Уму! Уму! Что это должно быть? Какую работу вам подыскать? Ах! Обязанности Ядзиробэи и Кидахати следует возложить на кого-то еще. К тому же они зарекомендовали себя как самые бесстыжие ленивые плутовки. Кохаги достаются обязанности по уборке ванны и хлева». Когда Тэрутэ уважительно поклонилась, выражая согласие и удовлетворение, он добавил: «Надо наполнить водой семь лоханей. В каждую лохань вмещается пять бадей (тараи), то есть всего следует налить тридцать пять бадей. С учетом расплесканной воды предстоит восемнадцать ходок до Кагамиикэ (Зеркального пруда). Вода в местной реке течет грязная, а для ванны требуется чистая. Вода в колодце слишком жесткая для намыливания. Воду для мытья надо приносить издалека. Для мытья на постоялом дворе требуется семь полных бадей. Наполнение этих бадей тоже входит в круг ваших обязанностей. Причем отсюда до Кагами-икэ 5 тё (500 с лишним метров). Потом надо будет нарубить дров для подогрева ванн. Этим делом тоже займется Кохаги». Тэрутэ поклонилась, показывая свою готовность заняться таким широким кругом обязанностей. «Прошу слишком не торопиться. Не следует забывать о лошадях. Для них, а лошадей у нас двенадцать, косить траву следует на склоне горы, а не на дорожной обочине. На горном склоне трава лучше всего. К несчастью, гора находится в противоположной от Кагамиикэ стороне. Хотя в любом случае Кохаги не сможет носить воду и траву одновременно. Траву и воду можно носить вместе, но Кохаги этого сделать не сможет». Тэрутэ слушала все это молча. Она ведь очень мало знала о практической работе по уходу за домом. Но при этом осведомленность в домашних делах позволяла ей догадаться о том, что этот бессовестный хозяин постоялого двора издевается над ней, пытается ввести ее в заблуждение и заставить выполнять его желания. Она произнесла: «Указание выслушано с трепетом и пониманием. Задание будет выполнено, иначе Кохаги откажется от ее нынешнего образа жизни». С этим она и ушла.

С тяжеленными бадьями на концах коромысла Тэрутэ подошла к Кагами-икэ. До места ее проводила сводница дома (яритэ) О’Кабэ. Мантё пожалел о допущенных уступках, но парочка уже ушла из дома. На берегу пруда Тэрутэ в очередной раз покачнулась. Коромысло при падении слегка обрызгало грязью ногу О’Кабэ. Разозлившаяся пожилая женщина подняла руку. Ладонью она нанесла тяжелый удар Тэрутэ по лицу, сбив с ног; такое случалось с ней в доме Мантё много раз. «Неуклюжая грязнуля! Наш господин на самом деле мудрый человек. Полдюжины раз ты уже падала с пустыми бадьями. Как же ты их понесешь, когда наполнишь водой? Скоро тебя вразумят. Попомни мое слово». Глумясь над несчастной девушкой, она отправилась домой, чтобы доложить Мантё о совершенном успехе его задумки.

В полном отчаянии Тэрутэ поднялась и встала рядом с прудом. Место здесь было чудесное. Окруженные низкими холмами, поросшими кедром, открывались лужайки по берегам пруда, в это время года убранные цветами лета. На склоне холма отдельно стоял небольшой алтарь. Определенную причудливость ему придавали тории, два каменных торо (фонари), а также каменные ступени. В изумлении девушка огляделась. «Ах! Вот уж правда, что существование Тэрутэ определяется несчастьем. Вокруг одно зло. Все ополчились против меня. Доброго отношения нигде не сыскать. Порученную работу выполнить нет никакой возможности, а этот злой человек тем самым старается заманить меня в ловушку. Однако Кохаги обязательно покинет мою нынешнюю жизнь. Каннон Сама! Каннон Сама!» Она крепко обмотала свой тасуки (узкий шнур, которым подвязывали рукава кимоно) вокруг запястья, затянув узел зубами. Подняв молитвенно руки, она приготовилась броситься в воду. Тут в центре пруда появилось свечение. Оно становилось все ярче, пока сияние не заполнило всю округу.

В середине этого свечения сформировалась фигура женщины: прекрасная, изящная, величественная. Послышался голос: «Тэрутэ не должна сводить счеты с жизнью. Правда заключается в том, что в прошлой жизни совершены были поступки достойные того, чтобы получить вознаграждение в нынешнем воплощении. Но все обернется к лучшему. Вера и целомудрие имеют свою цену. Помни следующие слова Каннон. Все образуется. Тэрутэ должна жить дальше». Легкий бриз пробежал по поверхности пруда. В воздухе распространился тонкий аромат, напоминающий запах горной лилии. Потом видение перед глазами девушки стало бледнеть. Она упала на колени. «Каннон Сама! Каннон Сама!» Но теперь ее крик звучал победно, как знак восстановления веры. Она легко поднялась. Руки освободились для дела. Она наполнила бадьи водой до краев. Потом положила коромысло на плечи. Иё! Веса она почти не чувствовала. Она даже не осознала, как преодолела расстояние до дома. Словно в сказке она очутилась перед дверью постоялого двора Мантё. То же самое происходило при заготовке дров. От легкого прикосновения топора поленья разлетались в щепки. Через несколько часов О’Кабэ вошла в ванную, и ее ждало потрясение: лохани стояли наполненные водой и парили, вода была нагрета до оптимальной температуры, чтобы снять усталость у самых вымотанных путников.

Видение Девы Милосердия

Итак, теперь Тэрутэ ежедневно самым добросовестным образом выполняла свои обязанности. В горы она отправлялась полная веры в благополучное будущее, вдохновленная предыдущим опытом и со словами благодарности к Деве Милосердия. В недоумении она стояла перед буйной травой начала лета, имея очень слабое представление о том, как пользоваться серпом, лежащим в ее руке, зато уверенная в том, что она с ним справится. Пока она так стояла, послышались звуки флейты – фью, фью, фью. Служивая девка Кохаги на самом деле была вельможной дамой Тэрутэ. Прекрасные звуки вызвали воспоминания о счастливых днях, и из глаз сами собой хлынули слезы. Она увидела, как из-за склона холма верхом на корове выехал лихой паренек. Он и оказался тем ловким музыкантом, извлекавшим из своего примитивного инструмента волшебную мелодию. Приблизившись к Тэрутэ, он сразу заметил у нее на глазах слезы. «Ах! Нэсан, вам так сильно нравятся звуки флейты! – Его смех прозвучал очаровательно и музыкально, прямо-таки не хуже собственной флейты. – Но что привело вас в эти горы?» Тэрутэ ответила: «Увы! Мне надо наполнить эти корзины сжатой травой. Только вот я совсем не умею жать траву. Что же мне делать?» Мальчик проникся сочувствием к ее беде. «По всему видно, что ваша светлость совсем мало осведомлены об этом деле. Прошу вас передать мне серп». Ловко спрыгнув на землю, он взял инструмент и добросовестно принялся за работу. Он быстро нарезал травы и наполнил ею корзины. «А теперь, нэсан, куда мне следует их доставить?» Получив ответ Тэрутэ, он от удивления шумно вдохнул воздух. «Наруходо! В Аохаку? Но ведь до туда целых 12 тё (почти полтора километра), а для доставки только этой партии груза потребуется пять или шесть ходок! К тому же с вашим телосложением вам следует таскать не тяжести, а бережно нести свою красоту. К тому же тут у нас моя корова, самым естественным образом предназначенная для транспортировки грузов». С этими словами он стал грузить на корову заготовленные корзины с травой. Потом на корзины юноша посадил саму Тэрутэ. Мальчик разместился на шее терпеливого животного и совсем скрылся из вида за торчащей во все стороны горой корма. Опять же через мгновение путешествие подошло к концу, а корзины составили в хлев Мантё. Мальчик сказал: «Нэсан, в этот час вы всегда найдете помощь на этой горе. Поверьте мне, любую помощь вам окажут с большой радостью». Пока Тэрутэ с глубокими поклонами расточала благодарности, корова с мальчиком приобрела форму светящейся дамы и улетела в сторону сияющего запада. Смеясь и плача, Тэрутэ простерлась в истовой молитве, обращенной к всемогущей и милосердной богине. Она протянула руки к стремительно уходящему солнцу; с легким рассудком, уверенностью в сердце, что оно взойдет снова и с ним придет ей помощь Девы Милосердия – как она приходила в любой форме со стороны земледельца, носильщика, паломника или сельского юноши.

Мантё пребывал в недоумении. Что же ему предпринять? О’Наги, завидуя дерзновенному и стойкому духу девушки, требовала применить к ней самые жесткие меры. «Разве она не нарушила соглашение, в соответствии с которым пришла в наш дом? Что мешает нам поступить точно так же по отношению к ней?» О’Кабэ горячо поддержала ее предложение. Мантё все еще опасался такого развития событий. К тому же он ощущал себя уязвленным с той точки зрения, что Тэрутэ его переиграла, при своем хрупком телосложении выполняя работу за двоих могучих и не ленивых мужчин. Он решил придумать еще что-нибудь поподлее. Так, он присел, ломая голову над тем, как бы досадить Тэрутэ. С того дня, когда девушка попала в его дом, прошли дни и месяцы. Лето сменилось зимой, уже подходившей к концу. Остальные женщины коротали дни в прохладных и темноватых меблированных комнатах. Одетые по-зимнему, они сидели в освещенных солнцем комнатах, выходящих на южную сторону, и грелись у специальных жаровен. Наступление холодного сезона несказанно радовало Мантё и служило на руку. Летом Тэрутэ страдала от жары. Теперь ее на зиму снабдили тонкой одеждой, заставляли работать с раннего утра, когда еще было темно, до поздней ночи, причем нагружали работой, которой хватило бы на двух мужиков. Приближался Новый год, и в доме собралось полно гостей. Тэрутэ занималась порученными ей лоханями для купания, пользовавшимися большой популярностью у посетителей постоялого двора. Добросовестно ходила от одной лохани к другой, проверяя, чтобы все они стояли наполненными водой подходящей температуры. Она подошла к одной из лоханей, чтобы добавить дров. Наклонившись к топке, поворошила угли и подула на них, чтобы усилить естественную тягу. В сполохе пламени она заметила, что в лохани кто-то находится. «Ах! Уважаемый гость, робко и трепетно прошу извинить меня за доставленное беспокойство». Она подняла голову и взглянула вверх. На нее смотрел мужчина. «Ацу! Тэрутэ!» – «Сукэсигэ!» В этот момент подошла дочь Мантё по имени Ханако. Она принесла банное белье, чтобы гость надел его после ванны. Сукэсигэ торопливо произнес тихим голосом: «Здесь Тэрутэ! Только вот это не подходящее место для объяснений. Прошу прийти сегодня ночью в Хагиному (комната леспедецы), где остановился Сукэсигэ». Тэрутэ знаком показала, что поняла сказанное.

Спустя несколько месяцев ожидания, зимой у Мантё появился шанс. Тэрутэ возвращалась из ванной комнаты, ее сознание пребывало в волнении от нежданной встречи со своим господином, от возможности побега, на которую совсем недавно не приходилось даже надеяться. Каким ветром его сюда занесло? Понятно, что он был не просто проходящим мимо гостем. Его поселили в личных апартаментах, прислуживала ему сама дочь хозяина дома. При таком раскладе выглядело бы вполне естественно, если он открыто пригласит к себе любую из женщин постоялого двора. Тем не менее ее он в свои хоромы пригласил тайно. Просто никто из остальных женщин ему не прислуживал. Голос О’Кабэ оторвал ее от размышлений. Издевательски и наигранно любезно улыбаясь, она пригласила ее к Мантё. Этот негодяй заговорил опустив голову, чтобы скрыть свое злорадство, смешанное с большой злобой. «У нас сложилась традиция, Кохаги, с большим трепетом соблюдать ритуалы встречи Нового года. Такова воля ками, переданная нам им самим. Следовательно, тебе предстоит отправиться в город, чтобы купить нанамоно (Семь Предметов). Это: комацу, мадакэ, эби, дайдай, ябукодзи, комбу, носи».[55] Он подал ей тёмоку мон и отвернулся, чтобы посмеяться над тем, как Тэрутэ его поблагодарила. «Касикомаримасита».[56] Она смиренно поклонилась, чтобы уйти, и направилась к двери. О’Кабэ и кое-кто из девушек, бездельничавших у входа, принялись дразнить и высмеивать Тэрутэ, когда она проходила мимо них. Мантё настолько понравилось его изобретение, что он, долго не раздумывая, рассказал о смысле своего издевательства яритэ, а та передала его остальным служанкам. Всем понравилась изобретательность их господина.

Очутившись на улице, Тэрутэ поспешила уйти подальше, чтобы не слышать голосов враждебных ей людей. По пути в город она сделала остановку, чтобы обдумать складывающуюся ситуацию. Что ей делать? Не знавшая по сути предназначения денег, она все-таки догадывалась о том, что незначительная сумма наличности хуже ее отсутствия. Незаметно для себя она свернула с дороги и направилась к небольшому храму Каннон, стоявшему на холме над Кагами-икэ. Она медленно взошла по ступеням и молитвенно сложила руки. Как только она это сделала, послышались шаги поднимающегося вслед за ней человека. Через короткое время рядом с девушкой уже стоял престарелый жрец. Тэрутэ повернулась к нему и взглянула глазами полными слез. Жрец сказал ей: «Нэсан, понятно, что ты столкнулась с большими трудностями. Но ведь кому в Аохаке не известно о хитростях, на которые идет Мантё, чтобы заставить работать на себя служанку, которую купил у Умпати? Он злобно подшучивает над собой, и его поведение обсуждается населением всего города, даже бедному странствующему жрецу известно об этом. И что же он придумал на этот раз?» Тэрутэ ему ответила так: «Он послал меня купить нанамоно, но для их приобретения выдал всего тёмоку. Более того! В такое позднее время, если якунины (стражники) схватят меня на улице после вечернего звона храмового колокола, матибугё самолично осудит меня на жизнь, которую приготовил для меня Мантё. Ах, милостивый государь, судьба Кохаги предрешена!» Горько плача, она опустилась к ногам жреца. Тот удивился и попытался опровергнуть ее слова. «За тёмоку мон он приказал купить нанамоно?! Коварный замысел, но злоумышленника можно перехитрить». Тэрутэ посмотрела вверх с надеждой, а жрец – вниз доброжелательно. Он продолжил свою речь: «Возьми вот эту монету и ступай на гору, что возвышается над прудом. Там играют деревенские мальчишки. За эту монету они принесут тебе все необходимые комацу, ябукодзи и мадакэ. Сколько нужно возьми себе, а остальное отнеси в город на продажу. С вырученными деньгами пойди к домам земледельцев, живущих сразу за городом, и купи дайдай. Этот товар тоже можно легко продать, а за полученные деньги на рыбном базаре приобрести эби и комбу труда не составит. Придержи достаточно наличности на приобретение для себя носи, чтобы завернуть подарки. Таким образом, ты исполнишь распоряжение хозяина Мантё. Пошли! Прошу следовать за мной до места, где забавляются эти сорванцы. Любой жрец владеет искусством договариваться». Тэрутэ послушно выполняла его указания и шла, куда он говорил. Как будто одухотворенные, деревенские мальчишки разбежались собирать елки, бамбук и растения с красными ягодами. Получив все это, Тэрутэ отвесила своему советнику-жрецу глубокий поклон благодарности. Он медленно дошел до поворота дороги и скрылся за ним, а девушка все ждала, что он вознесется на небеса. Безусловно, его можно было назвать Буддой, встретившимся в аду. Потом она отправилась в город.

Тэрутэ спокойно переступила порог дома Мантё, как раз когда прозвучал звон вечернего часа монастырского колокола. Почерневшая от ярости О’Кабэ впустила ее в комнату к Мантё с О’Наги. Пред ними предстала живая и здоровая несостоявшаяся жертва. Кто из многочисленных спорщиков предложил бы за нее максимальную ставку пари? Долой эту униформу кухарки! О’Наги носила самые изысканные и дорогие одежды из сундуков ее дома.

На приветствие Кохаги Мантё плотно сжал губы от ярости. А тут еще появились банто и кодзо дома, принесшие нанамоно. Сдерживать себя у него уже больше не было сил. «Как, Кохаги, ты смогла на одну-единственную тёмоку купить товаров стоимостью несколько иен? Один только омар стоит во много раз дороже ценности этой монеты. Отвечай и не смей лукавить. Не пытайся мне лгать, ведь тут не обошлось без тайного любовника, снабдившего тебя деньгами. Ты обсчитываешь меня, отнимаешь у моего дома деньги». Тэрутэ ответила ему так: «На самом деле, уважаемый хозяин, дело это совсем простое. За вашу монетку тёмоку сыновья земледельцев насобирали на горе комацу, мадакэ и ябукодзи. Я продала их или обменяла на остальные нужные товары. Тем самым ваша Кохаги успешно справилась с поручением». – «А где же вырученные тобой деньги; ты можешь доказать свою сообразительность, предъявив их мне?» – «Нет, хозяин, все оставшиеся деньги я положила в ящик для пожертвований в Каннон-до у Кагами-икэ, что находится в конце деревни». От возбуждения Мантё буквально взревел. Он выскочил в сад и, схватив Кохаги, бросил ее на землю. «Ах ты, воровка! Твои заработки принадлежат твоему хозяину, которого ты ограбила. Тот комацу принадлежал хозяину горы. Понятно, что матибугё приговорит тебя к положению рабыни, если не к смерти. Но Мантё будет рассчитывать как раз на наказание. Получай! И еще, еще!» Сдерживаемая им ярость прорвалась наружу. Бросившись на несчастную девушку, он принялся жестоко избивать ее кулаками. Потом стал пинать. Даже О’Наги попыталась его утихомирить. «Мантё-доно, подумай сам! Ты же наносишь ущерб своей собственности. Накажи ее, но как-то помягче. Старайся не изуродовать ее лицо. Пинай ее ноги и бей по спине. Тем самым, излив свою ярость, ты сэкономишь на кармане». Такой совет пришелся Мантё по душе. На мольбы Тэрутэ о пощаде он ответил ударами, наносимыми в соответствии с квалифицированными подсказками двух злобных старух и своего собственного пыла. О’Кабэ приготовилась было спрыгнуть вниз для оказания прямой практической помощи. Вместо этого она издала вопль ужаса. Мантё услышал над ухом свирепое пыхтение, а также почувствовал на шее жаркое дыхание. Затем кто-то обхватил его за талию, оторвал от земли и встряхнул, как кот встряхивает крысу. Из-за хлева показался Оникагэ и стал приближаться к нашей парочке. Именно устами этого мощного зверя зверь человеческий просил помощи, которую мужчины не осмелились предоставить. Прибежавшие на голос О’Кабэ, они толпились, но жестоким ударом копыта каждый из них отбрасывался в сторону, если пытался приблизиться к коню. Затем Оникагэ, игриво пританцовывая, поскакал к выступу в стене, находившемуся в центре двора. Все ждали, что мозги Мантё забрызгают двор не только внутри, но и снаружи. При таком радикальном повороте событий послышался властный голос: «Оникагэ! Оникагэ! Опять ты проказничаешь?» Так самурай попрекал своего скакуна. Конь осторожно опустил на землю стонущего Мантё, побитого и неспособного пошевелиться, а потом поставил на него свое копыто. «Что тут произошло?» – спросил Сукэсигэ. Он обратился и к своему коню, и к окружавшим место действия людям. Мантё ответил так: «Ах! Сэнсэй-доно, какого же жестокого зверя вы завели! Прошу вас привязать его понадежнее или отправить куда-нибудь еще. Эту вот женщину я послал купить нанамоно, а она меня обворовала. Мантё как раз занимался ее наказанием, а его так сильно покалечили». Сукэсигэ посмотрел на нечто бесформенное – это лежала несчастная Тэрутэ. У этого дома давно существовала дурная репутация из-за частых ссор его обитателей, так что Сукэсигэ совсем не хотелось углубляться в причины происшедшего. «И как же она тебя обворовала?» – все-таки спросил он. Мантё изложил свое видение дела. Он от души постарался выложить все, что наболело от общения с Кохаги. Он поведал о ее упорстве по сохранению целомудрия, а также о своих собственных ухищрениях, когда пытался ее опорочить. Выслушав рассказ о бедах, выпавших на долю девушки, Сукэсигэ испытал не просто жалость: теперь им овладела ярость. Ханван для вынесения вердикта уселся на сруб колодца. Он смотрел холодными глазами; каждый вопрос отдавался болью. В конечном счете он сказал: «То, что ничего плохого тебе не сделали, понятно любому честному человеку. Наоборот, ты сам изобретал самые подлые методы притеснения девушки. Приобретя для тебя нанамоно, она с лихвой оплатила все, что задолжала твоему дому, ведь, отправив девушку за покупками с одной-единственной монеткой тёмоку мон, ты просто поиздевался над нею. Что же касается земли горы, то всем известно, что она числится общей собственностью. Если кто-то хочет пожаловаться, пусть идет к родителям мальчишек, собравших растения, к жрецу, посоветовавшему такой порядок действий. – Потом сказал резко: – Просто эта женщина не для тебя. Прошу назвать цену за нее. Сэнсэй Сотан лично должен выдвинуть предложение».

При имени знаменитого в округе мужчины и художника Мантё уважительно склонил голову; он бы испугался, если мог. «Честно говоря, я заплатил за нее пять сотен гуанов. Она стоит в два раза больше, но торговаться не приходится, и Мантё готов расстаться с нею по себестоимости». Сукэсигэ сказал: «За портрет Нарихиры Асона этот Сотан в виде дара смотрителя храма получил три сотни гуанов. Он может предложить тебе как раз эту сумму. Вот она. Прими ее без возражений». Но тут Мантё, что называется, уперся; его отказ прозвучал весьма эмоционально. «Я не могу согласиться на сумму меньше той, что заплатил сам при покупке товара. Отношение матибугё к моему дому всегда было дружеским. Он воспримет это дело совсем по-другому». Сукэсигэ вздохнул: «Эх! Совсем недавно ты тоже вел себя совсем иначе. Пожалуй, Оникагэ должен сам во всем разобраться». Он подал знак своему коню. Мантё, снова подвешенный за пояс, почувствовал, как за его спиной стиснулись зубы зверя. Он буквально завопил от ужаса. Конь пока что нежно его встряхнул. Сукэсигэ рассмеялся. Тут вперед выступила О’Наги: «Прошу хозяина взять в толк. Спасти тебя не представляется возможным, и нам дорога твоя жизнь. Судьба – штука изменчивая, и сэнсэй Сотан может заплатить Мантё не только деньгами». Ханако искренне жалела эту девушку, совсем как кое-кого из остальных родственников ее дома. Честно говоря, она молила искренне и мило. Даже самому Сукэсигэ так подумалось. Мантё угрюмо уступил: «Пусть будет по-вашему. Приглашаю всех присутствующих в свидетели сделки. За три сотни гуанов эта девушка переходит к сэнсэю-доно. Забудем все зло». Сукэсигэ подал сигнал, и конь отпустил свою жертву. Мантё со стуком ударился о землю. Сукэсигэ передал мешочек с золотым песком в руки банто по имени Манкэи. Тот сказал: «Позвольте позаботиться о ваших забытых до поры до времени ранах. Примите ванну и наложите превосходный заживляющий крем, принадлежащий Сотану, и через час вы почувствуете заново родившимся. Вашего коня мы привяжем покрепче. Пожалуйста, прикажите женщинам заняться покупками Сотана. На самом деле она явно нуждается в заботе гораздо больше, чем вы сами, милостивый государь. С ней обошлись совсем немилосердно». Мантё пробурчал свое согласие на все. Его напугало имя постояльца, при этом повысилась самооценка, а возмущение постепенно прошло. Кохаги подняли и унесли не замеченной со стороны Сукэсигэ. Его больше всего заботило назначенное на ночь свидание и поведение Оникагэ. Он лично отвел своего коня-победителя в предназначенное для него стойло.

Глава 15

Сэнсэй Сотан

Как же так получилось, что Сукэсигэ под именем Сотан оказался на постоялом дворе Мантё? Если отвлечься от случайности нахождения там, его роль определялась задачами политики властей того времени. Как известно, в 30 году периода Оэй (1423) Ёсимоти прилагал серьезные усилия, чтобы договориться с Мотиудзи, окопавшимся в Камакуре. Чтобы случайно не обидеть Муромати Бакуфу в Киото, было принято решение послать разрозненные отряды рото Огури в несколько городов между Футю (Сумпу или Сидзуока) и Оцу, а также поручить им следить за обстановкой, что на данном оживленном пути особого труда не составляло. Сам Сукэсигэ в сопровождении Мито-но Котаро отправился в деревню Аямэ, находившуюся недалеко от Аохаки. Здесь он стал выдавать себя за бедного учителя рисования и каллиграфии. Тем временем братья Асукэ из Яхаги пристально изучали события в Киото, ведь мало кто мог уверенно сказать, насколько далеко может зайти Ёсимоти со своим примиренческим настроем в отношениях с Мотиудзи.

Приняв жреческое имя Сотан, художник еще не считался полноценным жрецом, ведь ученый муж еще не вступал на путь жреца, а также не должен был брить свою голову. Одежда ученика оказалась ему очень к лицу, под глубокой шапкой, в которой они обычно выходил наружу, скрывалась его небритая голова, а одежду самурая он надевал совсем нечасто. Поэтому многие причисляли его вместе с сопровождающим к категории ронин (человек без определенного занятия), что в конечном-то счете вполне соответствовало действительности. Мито-но Котаро проявил себя совсем негодным прислужником жреца, а банто при хозяине из него получился еще хуже. Его манера обращения к клиентам за помощью больше напоминала запугивание с целью выбивания денег из их карманов, чем их привлечение на свою сторону. В ходе этих продаж сначала практиковалось вложение зарисовок в корзину, вывешенную снаружи дома. Покупатель делал выбор и оставлял подарок. Такой подход оказался выгоднее покупателю, чем художнику. Сукэсигэ не успевал за спросом своих клиентов. Потом, чтобы размещать такие работы выгоднее, Котаро отправился в соседние города и деревни, где их сбыт пошел активнее. Следует добавить, что в этих рисунках заключался особый смысл. Еще задолго до Сукэсигэ и гораздо позже его такие рисунки несли зашифрованную информацию о человеке, которого следовало отыскать. Так, знаменитые разбойники Кумасака Тёхан, Цукусино Гороку, Исикава Гоэмон, жившие в далекие от Тайры Киёмори времена Тоётоми Хидэёси, передавали сообщения своим соратникам по бандам о местах, где они скрываются, и готовящихся вылазках. Такие сообщения использовались в виде простых подношений паломникам – сэндзя майри-но фуда (направление на посещение паломником тысячи алтарей), встречающихся в каждом храме даже сегодня. К тому же они служили достойной заменой ритуалу вырезывания инициалов людей. Тем самым просматривается религиозный порыв, ведь кое-кто из этих художников, творивших в общественных местах, явно верил в успех своих усилий. Благодаря своим рисункам Сукэсигэ приобрел большую популярность в месте своего проживания. Лучше всего у него получалось изображение кур. Он изобразил кур, сидящих на деревьях, подбирающих зерно под копнами рисовой соломы, усевшихся на ступе, и поющих петухов.

Имя, присвоенное себе Сукэсигэ, получило широкую известность. Однажды появился мужчина, назвавшийся вестовым от правителя их района. Он передал поручение нарисовать портрет Нарихиры Асона, считавшегося тогда знаменитым поэтом и донжуаном Японии, а картина эта предназначалась для храма Кокудзо Босацу в Аохаке. Сукэсигэ с удовольствием взялся за выполнение данного заказа. Он изобразил этого благородного человека стоящим с рукой, вытянутой в сторону стаи диких гусей, летящих на фоне луны. Данное творение сэнсэя Сотана пережило века. Его красота казалась настолько изысканной, что в храм хлынули толпы народу, чтобы взглянуть на появившуюся картину.

Под вполне оправданным предлогом лично убедиться в успехе своего творчества, а также чтобы еще и полюбоваться цветением сливы с сопутствующим благоуханием, охватившим всю округу монастыря, Сукэсигэ в сопровождении Мито-но Котаро отправился в Аохаку поклониться алтарю Кокудзо Босацу. Войдя в храм, они разошлись, чтобы по отдельности понаблюдать за поведением народа и послушать отзывы, обычно высказываемые с пониманием дела, так как искусство считается врожденным даром японцев. Его произведение получило высокую оценку, замечания высказывались в основном в восторженном ключе. Когда они уже собрались уходить, к ступеням храма подошла девушка лет восемнадцати или двадцати, а сопровождала ее пожилая женщина, которую по одежде можно было с большой долей достоверности назвать ее матерью. Эта девушка отличалась редкой красотой: лицо правильной овальной формы, сияющие глаза и свежий блеск молодости, оттеняющий бледность ее кожи цвета слоновой кости. Она с матерью стояла перед картиной Сукэсигэ, и искреннее восхищение просматривалось в ее взгляде. «Ах! По правде сказать, в Нарихире Кю этот художник изобразил самого себя. Он, должно быть, очень красивый мужчина! Какая удача выйти замуж за такого мужчину!» Мать ей возразила: «Девушки твоего возраста, Ханако, должны рассчитывать в решении таких вопросов на своих родителей. О мужьях им и думать нечего! Вы в таком возрасте слишком легкомысленны, да и жизненного опыта у вас практически никакого нет. Понятно, что вы готовы ввести в дом отца зятем самого бестолкового лентяя, избранного исключительно за его томные взгляды, бросаемые на вас». Девушка наклонила голову с затаенным протестом на лице. Подняв глаза, она поймала неравнодушный взгляд Сукэсигэ. Теперь схожесть этого самурая, стоящего поодаль от нее, с кугэ (придворным аристократом) на портрете практически исчезла. Этим утром Сукэсигэ как раз рисовал портрет, и, оставляя в некоторой спешке Аямэ-но-сато, не заметил чернильное пятно, оставленное в момент творческого порыва под скулой. Зорким глазом Ханако заметила это пятно и тут же связала этого мужчину и рисунок. Она покраснела наподобие сливового цветка наружи храма и в некотором замешательстве поспешила за своей почтенной родительницей по ступеням в парк.

По пути они миновали чайный павильон, где удобно расположились с полдюжины молодых самураев, попивавших сакэ и обменивавшихся в более или менее грубой форме замечаниями по поводу плывущей мимо них толпы. При виде девушки с ее матерью один из них крикнул: «Идза! Какая удача! Какое вино без табо! А вот и на самом деле прелестная девчонка! Привет, старушка! Нам так одиноко без пикантной юбчонки. Твоя дочка могла бы нам услужить! Оставь ее, а сама ступай восвояси. Ей польстит общение с такими клиентами». В страхе они попятились. «С трепетом и почтением просим милостивого государя простить нас. Моя дочь еще слишком молода. Просим простить нашу грубость, но вынуждены отказать». Тот самурай стал приходить в ярость. «Что! Какая-то городская девка отказывается от приглашения составить нам компанию! Когда рыбка брезгует наживкой на крючке, следует использовать рыбацкую сеть. Давайте сразу поймаем эту девушку». Он бросился вперед. Его примеру последовали приятели. В ужасе Ханако с матерью бросились к ногам Сукэсигэ, оказавшегося поблизости. Он отправил Котаро по делу, а сам покидал территорию храма, чтобы отыскать Оникагэ и скакать домой. Он спросил: «Чего вы испугались? Какое зло вам здесь угрожает?» В какой-то момент сэнсэй Сотан уступил место Ханвану с его привычкой повелевать. Мать ответила ему так: «Мы никого не обижали отказом моей дочери обслуживать этих вот мужчин, пригрозивших куда-то ее увести, а меня убить. Прошу, милостивый государь, выслушать нашу жалобу и обеспечить нам защиту». Сукэсигэ выступил вперед: «Уважаемые господа, эти женщины просят защиты от вас. Долг самурая – такую защиту предоставить. Прошу принять извинения за грубость, с которой прозвучал отказ. Но ни одну женщину нельзя принуждать к обслуживанию мужчины. Подумайте, ведь такие действия недостойны представителя военной касты». Мужчины пришли в неописуемую ярость. «Кто он, этот субъект, чтобы вмешиваться в дела других людей? К тому же он здесь чужак, человек без местной поддержки. Со своими извинениями он лезет совсем некстати. Такую дерзость нельзя спускать. А девка теперь должна пострадать больше, чем если бы согласилась без всех этих оговорок. Убьем его! Убьем его! Убьем старую сводницу! Хватайте девчонку!» Они обступили Сукэсигэ со всех сторон, готовясь напасть на него. Наш рыцарь даже не стал вынимать свой меч, чтобы наказать этих пьяниц. К тому же кровопролитие на территории храма считалось серьезным делом, губительным для его собственного предприятия. Первый задира полетел прочь от крепкого пинка. Второго Сукэсигэ поймал за локоть и им поразил третьего самым жестким манером. Четвертый, приблизившийся слишком неосторожно, получил мощный удар кулаком между глаз и при свете дня увидел звезд больше, чем когда-либо до этого наблюдал ночью. Пятый замахнулся на Сукэсигэ мечом, рассчитывая зарубить его. Сукэсигэ увернулся от оружия, схватил пьяницу за талию и отшвырнул в сторону метров на десять. Шестой позорно ретировался. Остальные, побитые и страдающие от боли, поднялись с земли и последовали его примеру. Такого героя в Аохаке до сих пор никто не видел.

Знакомство Сукэсигэ с Ханако

Как только Сукэсигэ выслушал благодарности Ханако и ее матери, распростершихся перед ним, в ворота ворвалась большая группа мужчин. Возглавлял их мужчина лет пятидесяти или около того, с виду явно богатый простолюдин. Жена и дочь бросились на шею Мантё, пришедшему на помощь после того, как услышал сообщения о массовых беспорядках. Этот искренне благодарный держатель постоялого двора всячески старался услужить Сукэсигэ. «С робостью и трепетом прошу принять мое смиренное почтение. Произошедшее на территории храма недруги могут представить как серьезное нарушение порядка. Понятно, что эти субъекты так представят события своему господину, что тот потребует провести облаву. Тем не менее следует сообщить в матибугё (магистрат), и расследование пойдет в благоприятном для нас русле. Прошу на какое-то время воспользоваться гостеприимством вашего благодарного Мантё. Милостивый государь, располагайте домом Мантё как своим собственным. Милости прошу войти в него». Сукэсигэ ничего не хотелось, кроме как вернуться в Аямэ-но-сато и выслушать доклад Котаро, отправившегося в Таруи за информацией о ситуации в столице. Однако к словам этого мужчины стоило прислушаться. В том, чтобы скрыться на несколько часов, никакого вреда не было, особенно в свете каких-либо неблагоприятных последствий или открытия расследования по поводу этого конфликта. Без особой охоты он согласился составить компанию гостеприимному человеку. Лично ведя на поводу Оникагэ, чтобы больше не бросаться в глаза, а также потому, что это животное совершенно отказывалось проявлять терпимость к чужакам, он отправился на постоялый двор Мантё, расположенный совсем неподалеку. Сразу было видно, что Сукэсигэ попал в первоклассное заведение, а его владелец относится к людям весьма богатым. Высокого гостя проводили в комнату, выходившую окнами в сад с тыльной стороны дома. С одной стороны этот сад упирался в высокую стену, у которой росли вишни, стоявшие пока без листвы. Посередине находился традиционный пруд со склонившейся к воде ивой. Территорию сада украшали карликовые деревья, замысловатой формы каменные светильники, а также мощенные камнем узкие, извивающиеся между рукотворными холмами тропинки. На расположенном посередине пруда острове помещался алтарь для поклонения богине Инари, считавшийся главным местом среди женщин такого постоялого двора, как тот, что находился на содержании Мантё. Однако в предоставленных Сукэсигэ частных хоромах мало что напоминало о профиле данного заведения. Гостю с дороги принесли перекусить. Родители и дочь окружили Сукэсигэ самым теплым вниманием, проявляя при этом глубочайшую признательность. Ханако выполняла малейшее пожелание Сукэсигэ и во всем старалась ему угодить. Потом пришли сообщить о том, что ванна готова. Ханако лично проводила Сукэсигэ в ванную комнату, где от души его потерла, отскоблила и сполоснула. Когда девушка закончила свою работу в лохани, она вылезла наружу, чтобы подготовить белье для гостя. Как раз в этот переломный момент между Сукэсигэ и Тэрутэ произошел неожиданный разговор.

Пока Сукэсигэ шел в ванную комнату, его осенило по поводу основного рода деятельности пригласившего его человека. То есть он понял, что просторный постоялый двор Мантё представлял собой не просто дом для приема путников с бесплатным и добротным обслуживанием, характерным для городов того времени с почтовыми станциями. Как же могла Тэрутэ попасть в такое место? И как ее теперь вызволить из него? Мысль эта полностью владела им на протяжении устроенного после бани пира. Угощения подали самые изысканные: рыба всевозможного вида, омары из далеких морей, сохраненные живыми в соленой воде, сакэ, своим ароматом призывавшее к безмерному употреблению. Все желание Сукэсигэ отправиться в путь улетучилось. Он выглядел тактичным, но совсем беспечным постояльцем, зато все его мысли оста вались занятыми приближающейся беседой с женой. Он попросил Мантё, очень на то рассчитывавшего, продлить свое пребывание у него в гостях до утра. Теперь он решил воспользоваться благоприятным поворотом судьбы и выпавшим на его долю счастливым случаем. После угощения его проводили в садовую постройку, судя по висящей внутри ее табличке названную хагинома. Пока он полулежа задавал вопросы Ханако, а также отвечал на ее вопросы, обитателей дома потревожил какой-то необычный шум. Послышались испуганные голоса. Подумав, что его недавние враги могли за ним проследить, а также узнать место, где он остановился, Сукэсигэ поднялся и пошел на шум. Однако никаких самураев нигде не нашлось: просто разбушевался его верный Оникагэ. Как уже говорилось, конь проникся чистой симпатией к девушке, оказавшейся в недостойном ее положении. Животному не дано осознать необходимость использования чужого имени и сокрытия своего собственного, а также способности трезво оценить судьбу Тэрутэ и найти путь ее освобождения из нынешнего заточения. Сначала договорившись обо всем с хозяином, приютившим их, Сукэсигэ попросился на отдых. Этот отдых ему тут же представили. На эту ночь Мантё вынашивал свои планы, неизвестные Сукэсигэ; Ханако также строила особенные планы на нее, которыми не стала делиться с Сукэсигэ и своим отцом; О’Наги настолько запуталась в событиях, что ей требовалось время во всем разобраться: то ли избавиться от беспокойного гостя как можно быстрее, то ли прислушаться к намеку, брошенному ей со стороны Ханако и уже наполовину одобренному.

Наступила полночь, и на постоялом дворе все наконец-то вроде бы стихло. Тэрутэ тихонько поднялась со своей убогой лежанки. Где же располагались покои под названием хагинома? Внутренние меблированные комнаты она знала очень поверхностно, а расспрашивать о них не осмелилась. Бесшумно она двинулась по коридорам, пытаясь отыскать в одной из комнат своего господина. Понятно, что он сейчас не спит, чтобы как-то показать ей правильное направление к себе. Бродя по коридорам, она в конечном счете вышла в сад на задворках постоялого двора. У стены в конце стоял забор из хаги. Вот она и вышла на правильный путь. Девушка ступила в сад. Под треск амадо перед ней показалась тускло освещенная комната.

Настороженный Сукэсигэ услышал тихие шаги женщины, идущей по коридору. То могла быть только Тэрутэ. Подобрав свой хаори, он бросил его в андон, и его комната озарилась тусклым светом. Неслышным движением раздвинул сёдзи. Шаги стихли. Однако теперь они послышались со стороны сада. Сукэсигэ сдвинул панель амадо. В комнату пролился свет луны. Тут же из мрака коридора показалась фигура женщины. Взяв ее за руку, Сукэсигэ потянул женщину внутрь комнаты, а потом осторожно снял дзукин, скрывавший потупленный взор и бледное лицо Ханако. Он настолько разволновался, что стоял без движения, сжимая ее руку. Оба они не обратили внимания на тихий мучительный вздох, прозвучавший из тени сада. Сукэсигэ медленно сдвинул сёдзи вместе. «Дочь Мантё-доно! А где же Тэрутэ? Понятно, что ей здесь не место. Прошу вас, дева, уйти. Ваши родители очень расстроятся, если узнают о таком вашем поступке. Сотан не может принять такого подарка судьбы». Ханако промолвила: «Нет, сэнсэй, примите благодарность и почтительные извинения Ханако за вторжение в ваше жилище. Она зашла слишком далеко, чтобы пойти на попятную. Мантё самым искренним образом мечтает о сыне, достойном стать мужем его дочери. Прошу вас остаться в Аохаке и принять услуги моей скромной персоны; услуги, радостно предоставляемые тому, кто спас Ханако от беды». Заплакав, она опустилась на пол у его ног. Озадаченный и раздосадованный Сукэсигэ растерялся и не знал, что ему предпринять. А если вдруг придет Тэрутэ?!

В скором времени возникшая неловкость в некоторой степени разъяснилась. Снова распахнулись сёдзи. Разбуженный О’Наги в связи с тем, что его дочь ушла из своей комнаты, вошел Мантё с решительно-смиренным выражением на лице. Его сопровождала жена. «Идза! Сэнсэй Сотан, ваше отношение выглядит не совсем честным. Ханако – это вам не одна из работниц нашего постоялого двора, готовая услужить любому из постояльцев, даже сэнсэю-доно. Но раз уж это дело зашло настолько далеко, прошу завершить его венчанием. Ваш Мантё с большой радостью примет такого заслуженного человека в качестве своего муко. Жена, принеси чашки для сакэ. Давайте вином закрепим наше согласие на узы мужа и жены. Сэнсэй-доно не может отвергать уже свершившийся факт». Сукэсигэ настолько запутался, что не мог как следует разозлиться. Что ему делать? Попробуешь возражать – тут же вызовешь подозрения, придется себя назвать. Кроме того, надо было как-то выйти наружу, чтобы увидеться с Тэрутэ. Того, что она может войти в такой неподходящий момент, он не боялся. Любой находящийся поблизости человек понял бы сам, что вмешиваться в происходящее совсем не с руки. Амадо и сёдзи стояли открытыми, и комната просматривалась насквозь. Мантё с женой тщательно продумали свои действия. С жестом смирения он уселся перед Ханако. Как только он это сделал, снаружи послышалось шарканье множества ног и крик женщины. Сукэсигэ вскочил. Этот голос показался ему знакомым. Но тут вмешался Мантё. Ханако ухватила его за одежду. Мантё подошел к амадо, выглянул наружу, потом задвинул его. «Слуги увели какую-то женщину. Уверяю вас, никто не сопротивлялся. Выяснение обстоятельств отложим до завтра. А теперь вернемся к нашему текущему делу». Сукэсигэ снова сел, но неохотно. Принесли чашки с сакэ. Для крупного вельможи все это дело казалось мелочью: просто выбор новой наложницы. Сукэсигэ на самом деле к этой девушке относился очень по-доброму. К тому же в таком месте, как постоялый двор Мантё, подобные временные союзы считались делом вполне распространенным: легко заключались и так же легко расторгались на следующий день. В предприятии с участием двух сторон подразумевались два желания и могло быть два разных намерения. В данном случае цветущая незамужняя девица Ханако поступала на трудную службу своему господину.

Место свидания в саду Мантё

Уже давно стемнело, когда Мито-но Котаро вернулся из Таруи с важными для своего хозяина известиями. Как ни странно, его господин еще не вернулся к себе домой в Аямэга-сато. Сэнсэя никто не видел. Заранее договорившись о встрече со своим господином, тот отправился дальше по дороге на Аохаку и доехал до этого города, не встретив ни Сукэсигэ, ни Оникагэ. Потолкавшись там и сям, порасспросив людей, после полуночи, он отказался от продолжения поисков и направился домой. При этом он рассчитывал на то, что его хозяин уже там. Он как раз выехал из города, когда услышал крик женщины, донесшийся с рисовых полей. Луна все еще ярко светила. В ее свете можно было рассмотреть группу мужчин, идущих по до-баси (узкой до рожке) между полями. Плотно сбившись вместе, они явно кого-то тащили. Снова ясно прозвучал женский крик: «Арэ! Арэ! Помогите! Спасите!» Мито-но Котаро тут же ступил на тропу. В этом месте протекал ручей, через который был переброшен покрытый землей и дерном мост. На середине этого моста Котаро остановился, расставив руки в стороны. Когда те мужчины приблизились, они уставились на него с ненавистью и возмущением. Здоровяк, как видно их главарь, произнес: «Мова! Откуда взялся этот парень? Упал с неба птичьим пометом или выполз из земли, как крот? Ну-ка, подлый нахал, убирайся с пути. Ты загораживаешь нам проход. Тем самым ты избежишь наказания, так как мы слишком заняты делом». Котаро рассмеялся: «Доха! Что-то ты чересчур расхрабрился со своими дерзкими речами. А ваше дело мне вполне понятно. Вы – разбойники, похитившие женщину, чтобы ее продать. И дальше я вас не пущу. Проваливайте немедленно!» Услышав такие слова, разбойники несказанно возмутились и рассвирепели. Здоровяк приготовился к схватке, рассчитывая сбросить Котаро в ручей. Один из соучастников тронул его за руку, как будто не веря своим ушам. «Этот паренек пьяный, что ли? О чем он говорит?» Главарь банды ответил ему так: «Не время тут разбираться. Он требует освободить нашу женщину. При всем этом он выступил против нас в одиночку. Сбросим в ручей этого храброго простолюдина! В воде он и остынет от своего куража».

Опустив на землю свою добычу, они бросились на Котаро, впереди всех был здоровяк. Его массивное тело служило преградой для остальных разбойников. Поднырнув под него, Котаро схватил главаря разбойников за локти. Плавно поднял его над головой и взмахом тела здоровяка послал ближайших нападающих вправо и влево в рисовые поля вниз головой. В следующий момент этот вожак уже барахтался в воде и погружался в ее глубину под мостом. Нападения остальных разбойников Котаро дожидаться не стал. Ворвавшись в их ряды, он принялся разить противника руками и ногами. По собственному желанию или вопреки ему, они тоже в скором времени оказались по пояс в жидкой почве рисовых полей. Только одному из разбойников нанес преднамеренный удар буси; бил он так сильно, будто собирался вогнать его голову в плечи. Его соратники подняли и поставили его на ноги, причем он стал на пару дюймов короче. «Оя! Как же смешно смотреть на такого укороченного Томиэ! Как ты себя чувствуешь, приятель?» Томиэ уже не соображал, как себя чувствует и где сейчас находится. Оказался ли он на Фудзисане или Сюмисане,[57] в Оми или в Ёми? Он на самом деле ничего не соображал. Увидев, в каком тот находится состоянии, разбойники в страхе бросились на помощь своему вожаку. Вожак же изо всех сил пытался перебраться на противоположную сторону рисового поля, разбрызгивая во все стороны грязь и воду. Его сподвижники сразу сообразили и последовали его примеру, то есть отправились в том же направлении назад в Аохаку.

Котаро подошел к их жертве и наклонился над ней, чтобы развязать веревку, которой она была опутана. Как только он это сделал, их глаза встретились. «Ацу!» – воскликнул наш самурай. «Котаро-доно!» – откликнулась дева. Котаро поспешно принялся освобождать ее от пут. От удивления он восклицал: «Как же ваша светлость оказались в такой час и в Аохаке? По правде говоря, ками (боги) проявили свою доброту к Котаро, что поручили ему выполнение такого задания. Прошу принять мои услуги и смириться с праздным любопытством вашего Котаро. На пути из Таруи мы рассчитывали застать вашу светлость в Аямэ-га-сато. Сомнений не остается в том, что он давно уже вернулся». – «Не утруждай себя новыми поисками, – ответила Тэрутэ. – Он как раз находится в доме Мантё в Аохаке. Нам предстоит о многом поговорить, но все-таки стоит опасаться возвращения тех разбойников с подкреплением». Котаро думал точно так же. Нельзя было терять ни минуты. Поскольку Тэрутэ утратила способность ходить самостоятельно, Котаро посадил ее на плечи и поторопился в безопасное место, которое находилось в Аямэ-га-сато. Когда Тэрутэ поведала Котаро о своих злоключениях, тот сжал губы и шумно вдохнул воздух от удивления и глубокомысленных размышлений. Он сказал: «Сообщения из Таруи представляют очень большую важность. Братья Асукэ уверены в том, что им грозит нападение по распоряжению из Киото. Об этом необходимо сообщить его светлости. После событий нынешней ночи вашему Котаро нельзя приближаться к дому Мантё. Что же предпринять?» В конечном счете было принято решение о том, что Котаро должен отправиться в Аохаку на следующий день, подойти к дому Мантё как можно ближе и поискать возможности переговорить со своим господином. Постороннему человеку могла грозить беда, ведь Тэрутэ узнала Манкэи в здоровяке среди своих похитителей, один из которых получил серьезное увечье. К тому же выглядело маловероятным, что спасение Тэрутэ свяжут с ее господином Сукэсигэ. Итак, рано утром на следующий день Котаро отправился в город, оставив Тэрутэ в своем доме одну полноправной хозяйкой. Котаро вел себя как мужчина и самурай. Все, что он хотел, ему приносили или оно приходило само собой.

Таким образом, Тэрутэ осталась предоставленной самой себе. И вот какая мысль посетила ее: «Ах! На сегодня приходится день поминовения моей почтенной усопшей матери (тёдо сёцуки мэй). Надо бы вознести молитву. Вне всяких сомнений, где-то рядом должен находиться монастырь, где можно заказать службу». Но у нее отсутствовал мон; вся она, даже ее каждый волос, принадлежала своему господину. Вероятно, в ее нынешнем доме можно было отыскать деньги для подношения. Она осмотрела все углы и щели сверху донизу. Но и в пыли, толстым слоем покрывавшей обитель холостяка, не нашлось даже следа хотя бы одной монеты. Не встретилось ничего ценного. Сукэсигэ и Котаро владели только своими мечами и конями; больше ничто ценности для них не представляло. Как раз в этот момент с дороги донесся приближающийся звон колокольчика: дзинь, дзинь, дзинь. Тэрутэ выглянула наружу. Напротив нее проходил исключительно святой человек Сюгёся Комё Хэндзё Дзюбо Сэкай (окруженный сиянием паломник, равномерно освещаемый со всех десяти сторон этого мира). Тэрутэ отвесила поклон, когда голова в глубокой соломенной шляпе, как у гриба, повернулась к ней как будто в раздумье. «Прошу ваше преподобие войти в мой дом. Сегодня у нас поминальная трапеза в честь усопших. Снизойдите до молитвы ради их благополучия». Жрец поклонился. Тэрутэ принесла теплую воду для омовения его ног. Сначала он поставил на пол ои,[58] снял соломенные сандалии и обмыл ноги. Потом вошел в дом, и хозяйка проводила его в комнату, где стоял временный алтарь (Буцу-нома). Зажгли лампы; в скором времени задымились ароматические палочки. После этого жрец достал свой свиток. Позванивая в свой колокольчик, он начал монотонное чтение мессы по покойной: «Наму Амида Буцу! Наму Амида Буцу!» После службы Тэрутэ поклоном выразила свою благодарность. В ее глазах стояли слезы. «Милостивый государь, мне откровенно стыдно за то, что нечего предложить в качестве подношения, кроме горячей воды. Все дело в том, что хозяин в отъезде, а я осталась одна. За сердечную заботу об этих дорогих мне мощах прошу выслушать слова благодарности. Больше у меня ничего нет… кроме этого вот зеркала. Ни для кого оно никакой ценности не представляет, кроме меня. Но все равно прошу его принять». Из-за пазухи она вытащила небольшое зеркало «Восемь драконов» и передала его жрецу. Взяв его в руки, он внимательно оглядел его, с шумом всасывая воздух. С таким же пристальным вниманием он посмотрел на Тэрутэ. Лицо жреца под рыжими волосами было изрезано морщинами, но Тэрутэ разглядела доброту в его взгляде. Страха у нее не возникало. Она ощущала рядом с собой словно железную опору. Почему так? Она не знала. Жрец же повернулся к буцудану. Трепетно вынул каймё, принадлежавшее Сатакэ Ацумицу, то есть ее светлости жене. Небольшие свитки дрожали в его руках. Неспешно он положил их на место. Затем поднялся и прошел в дальний угол комнаты. Тэрутэ с удивлением проследила за ним. Распростершись и положив лоб на руки, Мито-но Косиро заговорил: «Длительные поиски завершились. Мы на самом деле нашли Тэрутэ-химэ, известную как наследницу дома Сатакэ. Мито-но Косиро должен представить отчет своему господину». – «Мито-но Косиро! – произнесла Тэрутэ. – С тобой на самом деле говорит Тэрутэ. Здесь находится Каннон, украшавшая шлем Синры Сабуро; здесь же находится свиток с родословной. Но как случилось, что Косиро-доно занимается поиском Тэрутэ?» Здесь Косиро сообщил о своем брате, служившем в качестве каро. «Косукэ принес извинение за самоубийство. Соизволит ли ее светлость выслушать объяснение случившегося? Все сполна заплатили за свои преступления. Головами Тоды и Фудзинами украсили паром на переправе у Муцууры. Тело обесчещенного Гэнтаро, обнаруженное в Юки, стало пищей для волков на склонах Асиосана. А сам он нашел ее светлость, чтобы до самой смерти служить ей в деле восстановления доброго имени дома Сатакэ». В этом повествовании о многолетних страданиях сверкали слезы девы и слуги. Встреча принесла обоим много радости.

Снаружи послышались голоса людей. Приняв их за путников, пришедших за картинками сэнсэя Сотана, Тэрутэ решила выйти к ним. Эти достаточно забавные мелкие монастырские подношения приобрели репутацию своего рода амулетов, защищающих от пожара, оберегов. Котаро рассказал Тэрутэ об их с господином образе жизни. Посетители не стали для нее каким-то сюрпризом. Косиро остался внутри дома, он слышал крики, голос Тэрутэ, звавшей на помощь. Снаружи он увидел ее, вырывающуюся из рук крупного парня. Мито-но Котаро беспомощно стоял рядом. Несколько якунинов наблюдало за происходящим с ухмылкой. Здоровяк бросил Котаро: «А вот тебе, вор, повезло в том, что не удалось предъявить обвинения в злодеяниях. Мы встречаемся уже второй раз. Меня зовут Манкэи, и я служу банто у Мантё. Эта женщина сбежала с нашего постоялого двора. А я возвращаю ее туда. Эх! Красавица, тебе предстоит серьезный разговор с хозяином. Тебя заставят служить по приговору самого матибугё». Котаро оставалось только заламывать руки от ярости по поводу такого оскорбления и от собственной беспомощности. Ни он, ни Тэрутэ не могли сказать ни слова по поводу предыдущего выкупа, заплаченного за Тэрутэ, без нанесения вреда своему господину. Зато в дело вмешался жрец. При виде молитвенных четок и колокольчика Манкэи с якунинами выразил положенное почтение. Жрец потребовал, чтобы те объяснили ему, что здесь происходит. Он сказал: «За эту женщину просят выкуп. Наш Будда требует от своих жрецов оказывать помощь попавшим в беду людям. Она отказывается от твоего общества. Ваш безрассудный жрец заплатит за деву положенный выкуп». Он отвел Манкэи в сторону. Для бедного жреца он располагал неплохими средствами, но для Манкэи этот факт не имел ни малейшего значения. Они шустро поторговались и заключили сделку. Манкэи сообразил, что к чему. Его хозяин получил на руки три сотни гуанов в виде выкупа со стороны сэнсэя. Жрец предложил гораздо больше. Как это ни странно, никто так строго и честно не отстаивает интересы своих наемных работников, как эти братья. Манкэи служил примером откровенного подлеца. Ударили по рукам. Якунины выступили в роли свидетелей. Бросив грозный взгляд на возмущенного Котаро, банто постоялого двора важно удалился восвояси в сопровождении своей свиты. Косиро с Котаро повели Тэрутэ внутрь дома.

Котаро искоса посматривал на незнакомца. «Помощь со стороны постороннего человека неоценима. Милостивый государь, примите смиренную благодарность Котаро, приносимую от имени ее светлости. Прошу тем не менее объяснить вашу щедрость. Вы же внесли весьма крупную сумму». Тэрутэ улыбалась сквозь слезы. Котаро при виде того, что дама и жрец прекрасно знают друг друга, очень удивился. С напускным достоинством и серьезностью жрец произнес: «Я заплатил большую сумму, но рассчитываю вернуть ее с лихвой в каком-нибудь другом виде. Однако, сударь и племянник, лучше поведайте мне, с какой стати этот негодяй посмел назвать Мито-но Котаро вором?» Тут он не выдержал и разразился довольным смехом. Изумленный Котаро выразил почтение своему начальнику. «Уму! Кто бы мог узнать Косиро-доно под такой личиной?! Вы появились здесь как нельзя кстати. А где же мой многоуважаемый отец?» Косиро поднял руку. Тэрутэ сочувственно коснулась рукава Котаро. Тот все понял. Какое-то время он стоял, прикрыв лицо ладонями. Потом учтиво промолвил: «Прошу вас, милостивый государь, рассказать вашему Котаро, как каро Сатакэ встретил свою смерть». Выслушав рассказ своего дяди, Котаро погрузился в размышления. «Я все доложу моему господину. Судьба Котаро лежит в русле его решения». Однако Тэрутэ решила возразить: «Огури-доно может испытывать одну только благодарность к Косукэ за его храбрый поступок. Он предельно убедительно объяснил причину оскорбления. Каро дома Сатакэ не сделал ничего такого, что могло бы вызвать порицание. Своей главной задачей жизни он считал честное служение сюзерену. Его господину было не на что жаловаться. Наоборот, он заслужил самой высокой оценки своих подвигов и крепости духа». Речь Тэрутэ лилась плавно, с достоинством, соответствующим ее положению. В благодарность за высокую оценку скончавшегося Косукэ Косиро и Мито-но Котаро отвесили поклон до земли.

Потом они откровенно обсудили сложившуюся ситуацию. Косукэ сказал так: «Для Котаро нет смысла приближаться к Аохаке. Ваш Косиро может разузнать о местонахождении Сукэсигэ-доно и передать ему весточку. Манкэи обязан оказать жрецу достойный прием. Даже если его узнают, нашего жреца никто не свяжет с самураем. Прошу вашу светлость подготовить письмо. Ваш Косиро доставит его по назначению». Тэрутэ села за письмо. С готовым свитком Косиро отправился выполнять свое задание. Тэрутэ могла дать ему совсем мало советов, что делать. Живя у Мантё, она занималась повседневными домашними заботами, поэтому хорошо знала только тропинку до озера и горы. Косиро тщательно обследовал подходы к нужному месту с фронтальной стороны. Он даже собирался войти за милостыней. Получив радушный прием, он убедился в том, что хотя бы в этой части строения пристанища Сукэсигэ не нашел. После суматохи последней ночи Тэрутэ смогла поведать ему кое-что о месте, где ее захватили разбойники. По всему было видно, что следить за ней начали еще внутри дома, так как похитители откровенно ворчали по поводу того, что им пришлось за ней поохотиться. Место нападения находилось в саду с прудом и деревьями, огороженном стеной с тыльными воротами. В скором времени после того, как ее вынесли через эти ворота, они подошли к полям. Тут к ней на выручку пришел Котаро. Косиро вышел через парадные ворота, чтобы поискать тыльный вход в сад. Его глаза вскоре наткнулись на стену с возвышающимися над ней кронами деревьев. Ни щели, ни трещины он в ней не нашел. Приставив свой конго к стене, он забрался на него и заглянул через забор внутрь огороженной территории. Ему крупно повезло. На рока стоял сам Сукэсигэ. Он выглядел грустным и удрученным, как человек, измотанный судьбой и войной. Сукэсигэ пребывал в великом недоумении. В доме Мантё, который он собирался покинуть, его держала неопределенность. Отъезд означал, что придется удалиться от Аямэ-но-сато. Он не мог себе позволить оставаться настолько близко к Аохаке. К тому же ему не хватало известий от Тэрутэ. Без них он не решался покидать Аямэ и поэтому задерживался в Аохаке при постоялом дворе Мантё. Пока он так размышлял, к его ноге прилетел камень, завернутый в бумагу. Он подобрал послание и поднял голову. За стеной мгновенно скрылся человек, а Сукэсигэ услышал звук шагов приближающихся людей. С первого же взгляда он узнал почерк Тэрутэ и поторопился сунуть свиток под одежду на груди, но Ханако все равно его заметила. Она попросила показать ей свиток. Сукэсигэ ответил отказом. А заметив ее недовольство, объяснил, что спрятал от нее незаконченное стихотворение. Он сказал ей так: «Только тщеславный автор, и никто другой, посмеет показать такую писанину. Сначала надо как следует отточить и отшлифовать рифму, чтобы она сияла как зеркало. Прошу проявить терпение и позволить Сотану остаться сэнсэем, а не превращаться в стихотворца. Вы сможете составить свое мнение, когда форма стиха будет доведена до совершенства». Она немного опасалась его, и внимание, обещавшее ласку, ее устроило. Как только его снова оставили наедине с самим собой, Сукэсигэ жадно пробежал глазами содержание свитка. Тэрутэ не только обладала красивым почерком, но и отличалась способностью излагать в эпистолярном стиле наиболее важную информацию. Сукэсигэ полюбовался ее почерком, а потом уяснил содержание послания. Ему следует без промедления расстаться с Мантё и Аямэ. Ситуация в Мияко подходила к поворотной точке. Он не мог пренебрегать интересами своих двоюродных братьев, хотя сёгун имел свои собственные счеты с кланом Асукэ. За Оникагэ никто не присматривал, просто не смел этого делать, и он оставался предоставленным самому себе. На сонные возражения Ханако, когда он покидал ее в постели, Сукэсигэ сказал, что услышал беспокойную возню в стойле своего коня. Довольная таким ответом, она снова уснула еще до того, как он вышел из спальни. В скором времени Оникагэ вывели наружу. Распахнув парадные ворота, Сукэсигэ вскочил на коня и галопом помчался прочь в сторону Аямэ.

Нежной была встреча мужа с женой. Когда Тэрутэ рассказала о своих злоключениях с Фудзинами, о ее судьбе, сёгун Огури с шумом втянул воздух. «Моя мать преднамеренно продала тебя этому мерзавцу Гэнтаро? Вот уж на самом деле порочная женщина! Своими сплетнями она навлекла великий гнев отца на Сукэсигэ. Когда пал дворец, все подумали, будто она погибла. Ни Сукэсигэ, никто из его рото не слышали о ее бегстве. Бог наказал эту злобную женщину. Для самого же Сукэсигэ в ходе выполнения скучного задания всплыла важная проблема. В Сирохате дзиндзя из Аохаки прославились своими подвигами в вознаграждении молящихся. Ради того чтобы проверить их добросердечие, вымолить удачу на войне и в отношениях с женой, перед посещением монастыря Кокудзо Босацу твой Сукэсигэ составил собственную петицию. Вслед за этим познакомился с дочерью Мантё. Славным богом пренебрегать нельзя. Благодарность не заставит себя ждать. Решение будет таким: Аямэно-сато придется покинуть. На заре Сукэсигэ и Тэрутэ будут ждать прихода нашего бога. Косиро и Котаро займутся подготовкой к отъезду: один из них отправится в Оцу с распоряжением для самураев собраться во дворце Яхаги, другой – в Футю с точно таким же распоряжением. К сожалению, наказание Мантё придется отложить на потом. По правде говоря, этот малый повел себя самым подлым образом. Более того, получив выкуп за Тэрутэ, он приказал похитить ее повторно и снова потребовал заплатить за нее деньги. День воздаяния ему по заслугам еще придет. Нам же предстоит заняться делами поважнее».

На следующий день Сукэсигэ вместе с Тэрутэ отправились в монастырь. При всех благих намерениях это паломничество прошло в спешке. Ханако сразу поняла, что сэнсэй Сотан сбежал. Естественно, девушка связала этот поступок с другой женщиной. А когда Манкэи сообщил о том, что Кохаги жила с самураем в Аямэ, и некий слуга доложил, что видел Сотана и Кохаги в дзиндзя (у алтаря), она тут же пришла к такому вот умозаключению: искать Кохаги надо там, где находится сэнсэй Сотан. Взяв с собой мать и Манкэи, не поставив в известность Мантё, она отправилась в Аямэ-гасато. Обнаружить ее пропавшего господина особого труда не составило. Сукэсигэ равнодушно взглянул на парочку, простершуюся в приветствии. За эти дни свежесть красоты Ханако для него поблекла. Тэрутэ, со всей терпимостью, которую женщина может проявить в такого рода случаях, не стала осложнять семейные отношения из-за девушки. Ханако смотрела на нее с ненавистью и возмущением. Сукэсигэ выслушал ее мольбы, а ответ ей дал Косиро. На время он снял одежды жреца и снова предстал самураем. Глядя на него, Манкэи не верил своим глазам и чувствовал страх. Косиро обратился к матери Ханако: «Милостивая государыня, все это дело совсем не так просто, как кажется на первый взгляд. Прошу набраться терпения и подождать его объяснения. Вас с дочерью оно должно устроить. Но судить обо всем вам». Котаро улыбнулся, услышав такое запутанное высказывание. Тэрутэ не смогла удержаться от сострадания. В конечном счете эти посторонние люди попали в жернова большой политики и страдали не по своей воле. Сукэсигэ сохранял монументальное спокойствие Сфинкса. Косиро продолжил свою речь: «Лучше всего вам вернуться домой. Забудьте об этом происшествии. Ваша достойнейшая дочь еще очень молода. К сожалению, сэнсэй Сотан вынужден произнести ритуальную фразу развода». При этих словах Ханако издала вопль отчаяния. Ее мать в ярости вскочила: «Ханако, не стоит унижаться. У этого мужчины вместо сердца камень, раз он так жестоко обошелся с тобой и отдал предпочтение этой служилой девке. Больше ничего от него не добьешься». Ханако бросилась было с мольбами в ноги к Сукэсигэ, но мать с Манкэи оттащили ее прочь. Последний вернулся, чтобы сказать Котаро: «Манкэи и этот яро (невоспитанный человек) встречались уже дважды. Драться на узком мосту – одно дело; а в широком поле – другое. В третий раз Манкэи поступит иначе». Разозленный Котаро вскочил. Через мгновение Манкэи медленно и с трудом приходил в себя на противоположной стороне дороги. Скуля от боли, прижимая руками сломанное ребро, он поковылял прочь, чтобы сообщить о случившемся своему хозяину, уверенный в необходимости сделать это до прибытия в Аямэ-га-сато.

После того как Манкэи удалился, Сукэсигэ напомнил о своем распоряжении: «Время не терпит. Косиро и Котаро должны отправиться со своими заданиями темной ночью. Ваш Сукэсигэ с Тэрутэ выйдет с зарей. Путешествующие вместе мужчина и женщина подозрений не вызовут. Яхаги находится не так далеко, чтобы не достичь его до наступления темноты. Оникагэ вполне может доставить двойную тяжесть на расстояние 20 ри (80 километров). Надо посоветоваться с братьями Асукэ». Подготовку в путь заканчивали в спешке. С наступлением темноты Косиро и Котаро, подобающим образом попрощавшись со своим господином и его женой, отправились на запад и север. Оникагэ уже под седлом привязали возле дома. Сукэсигэ с Тэрутэ пошли несколько часов отдохнуть перед дорогой. Неожиданно Сукэсигэ сел на постели. Как гласит старая японская пословица: «Спящий самурай проснулся от стука удила». Он разбудил Тэрутэ: «Надо собираться без промедления. По дороге приближается группа всадников». Все, что можно было сдвинуть, он собрал в своего рода баррикаду. Сукэсигэ посрывал все поддавшиеся ему легкие деревянные двери. Погасили андон. Тут послышался стук в амадо. Громкие голоса требовали от них сдаваться. Сломанные доски после сокрушительного удара полетели внутрь.

Оставив Тэрутэ за баррикадой, Сукэсигэ выступил вперед. «Ория! Что вы себе позволяете, милостивые государи, так вот врываясь среди ночи, следовательно…» – «Молчать! – прозвучал бесцеремонный приказ. – Представься, чтобы мы могли тебя связать. Это – конвой дайгуана (пристава сёгуна) Хикавы Дзинроку, прибывший взять под стражу Огури-доно и его жену Тэрутэ. О вашем присутствии здесь известно Мияко. Владелец постоялого двора по имени Мантё дал полное описание вас обоих. Ни о чем таком не подозревая, он предоставил приют женщине, а ее господин его обманул. Немедленно сдавайтесь и постарайтесь не доставлять нам лишнего беспокойства». На такое бесцеремонное предложение Сукэсигэ ответил так: «Ложь владельца постоялого двора в данном случае видна невооруженным глазом. С этой девушкой обращались неподобающим образом и за нее передали выкуп в присутствии многочисленных свидетелей. А вашего Сотана все знают». – «Словами делу не поможешь. Сдавайтесь, иначе вам крепко достанется. Стража, вперед, схватите их!» По приказу Дзинроку полдюжины человек бросили в рока. Сукэсигэ без особого труда быстро прогнал их с помощью своего меча. На земле остались лежать головы и члены, отделенные от тел бывших их владельцев. Стоны раненых и крики не оставивших своих намерений стражников нарушили тишину ночи. Нарастал шум собирающейся толпы зевак. Дзинроку выкрикивал приказы: «Доставайте луки и стреляйте! Этот человек прославился своей силой и умелым владением мечом. Его голова, представленная Мияко, послужит доказательством вашего добросовестного служения ему. Поразите стрелами обоих: и мужчину и женщину». Похоже, судьба Сукэсигэ и Тэрутэ определилась. Подхватив сломанный амадо, Сукэсигэ решил с этим слабым щитом броситься на врага. В этот момент из-за дома к месту сражения подоспела помощь. При появлении Сукэсигэ его верный Оникагэ легко разорвал привязь и поспешил к хозяину. Лягаясь, кусаясь и тараня, он ломал и разбрасывал тела лучников. Мгновенно Сукэсигэ оказался в седле своего скакуна. Подбежала Тэрутэ, и Сукэсигэ посадил ее на коня позади себя. Сгорая от ярости и огорчения, Хикава Дзинроку схватился за одежду Сукэсигэ. Описав дугу, сверкающий меч опустился на него. Разрубленное пополам тело Дзинроку откатилось по обе стороны дороги. Подстегнутый голосом всадника и уздечкой, Оникагэ рванул сквозь толпу якунинов. Несколько выпущенных в темноту стрел пролетело в сторону Яхаги, Великого океана, в пустоту. Цокот копыт стал стихать. Ругаясь, стражники подобрали своих раненых товарищей, убитого командира и отправились в Аохаку. Остальных оставили на месте до рассвета. Аямэ-га-сато снова погрузилась в деревенскую тишину.

Получив такое известие, Мантё оставалось только скрипеть зубами от обиды и ужаса. Раскрытие личности его служанки и сэнсэя Сотана повергло его в животный страх. Больше всего этому ничтожному владельцу постоялого двора хотелось бы увидеть шкатулку с головой Сукэсигэ. Как жабе перед серпом, ему оставалось только ждать мести знаменитого рото Огури, неизбежной из-за предательства своего господина и оскорбления ее светлости. Каждый случайный путник, каждый совершающий паломничество жрец вызывал в нем холодящее кровь подозрение. Тем временем пришла новая беда. Он мог возлагать слабую надежду на сомнительную связь Ханако с Сукэсигэ, потому всячески охранял и лелеял свою девочку, рассчитывая на какие-либо благоприятные последствия такой связи. Но однажды ночью степень его несчастья достигла предела. Утром Ханако пропала. Вскоре ее тело всплыло со дна глубокого озера Кагами-икэ, и судьба несчастной прояснилась. Лишившись рассудка от горя, когда ее бросил Сукэсигэ, ночью она покинула дом, чтобы, покончив с собой, освободиться от душевных мук. Милосердной руки не протянул ей ни человек, ни божество; и так завершилась жизнь совсем молодой несчастной девушки.

Глава 16

Битва при Яхаги и путешествие Мито-но Котаро

Какое-то время Сукэсигэ ничего не ведал обо всех этих событиях. К Яхаги с его стражей на стенах удалось добраться еще до наступления ночи. Здесь господину и его даме утроили теплый прием. Тэрутэ снова предоставили ночлег, соответствующий ее положению. Трудные дни, на протяжении которых рото Огури собрались по вызову своего сёгуна, пролетели быстро. Феодальное владение Асукэ в Яхаги считалось важным опорным пунктом, так здесь осуществлялась охрана переправы через реку на главном тракте, ведущем на север. Как раз поэтому положение дел для них становилось опасным, а у Ёсимоти K° возникал соблазн доводить свои меры до крайностей. Главной целью в доме Асикага казалось разрушение дома Огури, причем самым радикальным образом. Тем не менее, пока воины созывали совет, Тэрутэ в сопровождении возлюбленной Дзиро Нобуёси гуляла по саду, расположенному в окрестностях местного замка. В протекавшей неподалеку реке утопилась возлюбленная принца Ёсицунэ по имени Дзёрури-химэ. Как раз на этом склоне холма наши влюбленные познакомились и расстались после непродолжительного ухаживания, при этом девушка наблюдала, как ее сёгун со своей свитой преодолел водную преграду и отправился в опасный поход на север. Вечера коротали за прослушиванием под бива (своего рода гитару) и кото (арфу) старинных легенд из Хэйкэ Моногатари, а также многочисленных баллад, позже изданных в виде Дзёрури Моногатари. Однажды ночью, проведя время таким образом и покончив с трапезой, состоявшей из рыбы с сакэ, все отправились спать. Заснув в неудобной позе, Сукэсигэ заворочался и проснулся. Ему показалось, что в комнате находится кто-то посторонний. Он протер глаза и огляделся. В ушах у него звенел плачущий голос: и-и-и-и! Тускло горел андон. Тут рядом с ним стала проступать какая-то тень. Наконец он разобрал туманные, расплывчатые одежды женщины. Чуть позже ясно обозначилась тонкая фигура женщины, лицо которой скрывали длинные волосы. С широко открытым ртом, похолодевшим сердцем и натянутыми нервами Сукэсигэ наблюдал, как загадочное создание скользит и струится в воздухе, приближаясь к его ложу. Понятно, что ему виделся призрак. У него отсутствовали ноги. Сукэсигэ привстал: «Что тебе здесь надо, коварная тварь?! Зачем явилась и пристаешь к Сукэсигэ? Поди прочь, призрак!» Подобрав подушку потяжелее, он энергично метнул ее в привидение. С отчаянным криком от такого грубого обращения оно исчезло. Звук стенаний растаял вдали, «как колокольчик в ночи, уносимый все дальше и дальше прочь». Когда проснувшаяся Тэрутэ коснулась его руки, Сукэсигэ резко обернулся к ней. Потом уже спокойно поведал о посетившем его видении. Обоих данное событие весьма озадачило с точки зрения его последствий для их судеб. День начался после бессонной для них ночи.

Позже прибыл посланец с важнейшими известиями. Муромати Бакуфу объявил братьев Асукэ не закона. Имагава Рёсюн и его сын Нагатада находились на марше из Суруги. Решение следовало воплощать в жизнь незамедлительно. У Сукэсигэ и его рото накопилось много вопросов к хозяину замка. Братья Асукэ, Дзиро Нобуёси и Сабуро Нобухира расселись перед сёгуном Огури. А рото расположились за их спинами. Сукэсигэ промолвил: «Ненависть принца Мотиудзи к дому Огури возникла из-за навета со стороны Иссики Сикибу Сёю Акихидэ и Яманы Курандо Удзихару. Наш род ни в чем не виноват. Однако, несмотря на то что Юки и Уцуномия представили нашему сюзерену самые искренние опровержения клеветы, он отказался их слушать. Утолить его ярость может только уничтожение нашего дома. Понятно, что в таких руках служба Камакуры Канрё клонится к своему закату. Но время нам досталось совсем не удачное. Причиной обиды служит ваш Сукэсигэ, прошу связать веревкой нас, господина и одиннадцать самураев, чтобы отправил в Камакуру. Тем самым удастся избежать любого недопонимания. Дом Асукэ находится в надежных руках. Снизойдите до такой нашей петиции. В противном случае наш долг состоит в том, чтобы вспороть себе живот». Дзиро Нобуёси переговорил со своим братом. Потом дал такой ответ: «Поступить так для братьев Асукэ представляется невозможным. Наши дома объединяет кровное родство. Жертва одного никак не обеспечит благополучия другому, зато такой поступок покажется недостойным в глазах народа. К тому же существует еще одна причина: нахождение господина Огури в Яхаги. Обряд харакири в такой момент для него выглядит поступком бессмысленным. Прошу вашего согласия на разрешение возникшей проблемы исходом войны. Мы все как один сложим свои головы в битве, если на то будет воля ками; или спасемся вместе, если так нам предписано судьбой. Со своим аргументом можно обратиться к отцу и сыну Имагава. Если и этого не получится, а Кубо Сама оставит свои распоряжения в силе, не приняв никаких извинений, тогда придется всем вместе вступить в схватку. Прошу милостивого государя прислушаться к моему совету и к предстоящему противостоянию объединить отряды Огури с отрядами Асукэ».

Такое развитие событий можно было предвидеть. Сукэсигэ поклонился с выражением согласия и благодарности на лице. Его рото выполнили обряд глубокого почтения к правителям Яхаги. Потом женщин и детей отправили из замка, многие из них пошли в Мияко искать приюта среди своих родственников. Тэрутэ поручили заботам Мито-но Косиро и послали в Оми, там она должна была ждать результатов переговоров с Имагавой. Только способные носить оружие мужчины остались в замке, чтобы достойно отразить предстоящее нападение врага. Переговоры закончились безрезультатно. Рёсюн ответил так, что распоряжения Мияко не позволяли двойного толкования. Членом клана Асукэ и союзного дома Огури позволено сдаться и ждать выпуска апелляции в адрес сёгуна. В частном порядке он передал Асукэ на словах похвалу их храбрости, но предупредил о тщетности такой апелляции. Хатакэяма Мицуиэ обратил внимание, в частности, на то, что головы мятежников отправят в столицу для опознания. Ни о каком прощении речи идти не могло.

На двадцатый день первого месяца 32 года периода Оэй (8 февраля 1425 года) перед замком Имагава появилось войско сёгуна. Под штандартами полководцев Суруги насчитывалось 10 тысяч рекрутов, призванных в основном из провинций Суруга и Тотоми. В замке оборону держали восемь сотен человек. Первый день сражения прошел благополучно для обороняющихся. Весь день несметные силы противника оставались на противоположном берегу Яхагигавы. Под дождем стрел они не могли наладить переправу. Рёсюн мрачно дожидался ночи. Тем временем мощный отряд находился на марше, следуя вверх по течению. Переправившись через реку в темноте в нескольких километрах выше по течению, поутру отряд обошел защитников замка с фланга и загнал их за стены. Повторив такой маневр, вся армия переправилась на нужный берег реки. Яхаги-дзё плотно осадили со всех сторон. Сразу же была предпринята попытка штурма, однако свои ряды штурмующие сомкнули настолько плотно, что понесли тяжелые потери. Стрелы лучников настигали по несколько врагов сразу, поражая насмерть тех, кто шел впереди, и калеча идущих за ними воинов. Вечером вдогонку за расстроенными и отступающими отрядами совершили успешную вылазку. Обороняющиеся сражались яростно, резня врага удалась на славу. Рото Огури в авангарде гарнизона врезался в толпу врага с тыла. Битва проходила на мечах. Сражение распалось на несколько очагов схваток, причем воины одной стороны знали местность, а противник попал сюда впервые и растерялся. Имагава не успели прислать помощь, и многие из их лучших бойцов пали под ударами свежих и превосходящих сил защитников замка. Тут спасать своих поскакал Нагатада. С насмешками над врагом отряды Яхаги собрались вместе и медленно отошли вверх по склону. Противник не посмел их преследовать в темноте, и сражение завершилось.

На следующий день Рёсюн решил действовать иначе. Больше всего его людям во время штурма мешали ягура (деревянные платформы), возведенные внутри замка. С помощью катков их можно было перемещать с одного места в другое, чтобы отразить нападение. Днем Рёсюн плотно обложил противника. Ночью вместо отхода в свой лагерь его сын Нагатада с крупным отрядом пошел на захват небольшого холма, возвышавшегося на расстояние полета стрелы с противоположной стороны укреплений противника. К несчастью, у гарнизона не оказалось сил, чтобы обеспечить должную оборону на таком расстоянии. На естественное выгодное с военной точки зрения положение этого холмика надо было возлагать большие надежды, и его было легко оборонять днем с помощью обстрела из замка. Сокращая до минимума свои потери за счет ночной атаки, Нагатада ворвался на холм под покровом темноты. Защитников холма всех до одного перебили мечами. На следующее утро, или на двадцать третий день (11 февраля), дальнобойные стрелы, или тоя, полетели внутрь стен во двор замка. Притом что гарнизон замка был слишком мал для участия в сражении на широком фронте, для узкого пространства цитадели он оказался слишком велик. Весь день защитники искали убежища под щитами и набивались в помещения как только было можно, но потери они понесли огромные. Провели совещание и на нем обсудили, что делать дальше. Все выразили единодушное мнение. Оно состояло в том, чтобы принять смерть в бою или пробиться через позиции врага. На протяжении дня удалось отбивать многочисленные атаки врага, все было готово для вылазки, на прорыв всеми силами. Ситуация для прорыва сложилась прекрасная. Но противник готовился к нему и ждал. Приближался вечер, воины гарнизона отбивали штурм, казавшийся более решительным, чем обычно. В замке находился некто по имени Тоита Нагатоси. Одно время он служил рото у Асукэ. По ходу дела он скрылся, но в этот трудный для его господина момент вернулся. Так сложилось, что его можно было простить, и он снова поступил на службу в качестве рото. На самом деле он сговорился с Имагавой, и он мог легко доказать верность своему господину. В неразберихе штурма, когда в гарнизоне за ним никто не наблюдал, он нашел возможность поджечь замок. Изнутри огороженного стенами двора поднялись густые облака дыма. Отряды Имагавы с громкими криками решительно возобновили натиск. Солдаты гарнизона не могли оставаться внутри замкнутого пространства. Настежь распахнулись ворота. Беспорядочная схватка развернулась на рубежах обороны, теперь плотно осаждаемых противником. Разя направо и налево, братья Асукэ и правитель Огури выехали из ворот и направились в самую гущу противника. Только в узком пространстве между холмами и рекой малочисленный отряд смог спастись от немедленного уничтожения. Врагу не хватало места для того, чтобы ввести в дело свои многочисленные отряды. Таким образом, в лучах заходящего солнца оборона держалась сама собой. Битва распалась на несколько разрозненных схваток против мелких и рассеянных остатков рото Асукэ. В скором времени поступило известие о гибели братьев Нобуёси и Нобухира у брода; та же судьба постигла правителя Огури. Одна часть солдат противника занялась разграблением горящего замка, остальные грабили дома земледельцев в деревне. А что теряться в такой момент? Бой стал затихать, выжившие воины гарнизона получили шанс спастись бегством, пока Нагатада решительным голосом не призвал своих подчиненных к дисциплине. Тем самым он восстановил порядок. Однако решающие моменты оказались упущенными.

Сообщения о падении замка Яхаги добирались до Оми-но Оцу совсем не долго, потому что доставлялись спешным посланцем Рёсюна. Успех Бакуфу представлялся не совсем предельным, чтобы скрыть сообщения об их победах. В великом беспокойстве за своего господина и из сочувствия к своей опечаленной даме Мито-но Косиро с Тэрутэ отправился на поле битвы через четыре дня после ее завершения. Косиро поделился своим богатым боевым опытом так: «В темноте его светлость и рото получили все шансы избежать гибели. Прошу вас не лить слезы. Ведь слезы совсем не к лицу жене самурая. Я ничуть не сомневаюсь в том, что на месте событий нас ждут более радостные вести. Слухам верить нельзя. Поверьте вашему Косиро, пережившему все это». Воодушевленные такими речами они отправились в трудный путь по дороге, проложенной вдоль озера Бива-ко. Тэрутэ оделась в простое платье омаири (паломника) низшего разряда, состоящее из белого кимоно, глубокой шапки и кое-каких пожиток на спине в платочке, или фуросики. Косиро снова примерил маскировку святого старца. Он предстал в полном параде как Даи Дзёмётен Рокудзю Рокобу (то есть паломник, представивший или пообещавший представить свои личные свитки монахам храмов 66 провинций Японии). Таким образом, он теперь носил кимоно мышиного цвета, белые тэкко (японские перчатки), кяхан (гамаши), соломенные сандалии и маругукэ (пояс-корсет без шва). Он нес колокольчик и конго. Как раз в конго он спрятал свой меч. На спине у него было ои.[59] При приближении к Таруи они заметили группу земледельцев, что-то обсуждавших прямо на дороге. При их виде Тэрутэ притворилась уставшей и присела на обочине, а Косиро пошел к людям разузнать новости. Наконец-то! Они беседовали по поводу сражения при Яхаги. Говорящие выражали горячее сочувствие. Клан Асукэ пользовался популярностью на территории своих владений, и их имя среди простого народа произносилось с большой доброжелательностью. Один из мужчин сказал: «Мотыгу нельзя заменить лопатой…» Он озабоченно почесал голову. Предметы почему-то никак не сходились вместе. Второй человек весело продолжил: «Орибэ-сан выслушал своего жреца во сне. У него в голове все перемешалось. Или он сам лично находился в Яхаги? Меньшинство проигрывает большинству, и тут не поспоришь». Однако такие известия заслуживают сожаления; притом что сельские жители по большому счету лихо пограбили под видом победителей, тем не менее земледельцы Яхаги лишились много, а их женщин увели прочь. В разговор вмешался третий участник: «Тогда выходит так, что наши правители погибли?» – «Асукэ-доно на самом деле убили. Зато, как говорят, правитель Огури скрылся в горах. Во всяком случае Имагава очень разозлились, и в настоящее время ведется облава в поисках его головы». С такими обнадеживающими известиями Косиро вернулся к Тэрутэ. Нагнувшись, как будто ей потребовалось поправить варадзи, наша дева скрывала свои слезы и радость.

Косиро оценил обстановку. «Его светлость вряд ли отправится напрямую в земли Имагавы Рёсюна. На всех дорогах приморских провинций выставят стражу. Значит, он спрятался где-то в близлежащих горах». Как бы в отчаянии он простер руки в направлении великого горного массива Центральной Японии. Поиск там представлялся делом совершенно безнадежным. «Вспомни, Косиро, – сказала Тэрутэ, – о том, что Огури с самого начала спустились как раз с этих гор. Мой господин упоминал о старинных угодьях на территории Хираока-но Кумабусэ в низовьях Хина. Здесь у Такэ-но-Я Хатимангу рядом с Сэйриндзи (храм лиственного леса) обитает божество-хранитель, то есть убу но ками, клана Огури. Давай поищем именно там». Косиро почтительно и радостно хлопнул в ладоши. «Кория! Ваша светлость конечно же права! Сукэсигэ-доно некуда податься, кроме этого Сэйриндзи. Идти в Яхаги ему нет смысла. Пойдемте прямо вперед». Порешив на этом, они уверенно продолжили путь. Путь пешком через горы Синано оказался долгим и изматывающим. Места и люди здесь встречались дикие, что было отмечено еще до времени жизни Кисо Ёсинаки. Избегая зачастивших Накасэндо, они выбирали тропы земледельцев. Ночевали в монастырях или домах земледельцев, называясь паломниками, бредущими через их территории. Ближе к завершению пути ночь застигла их прямо на дороге, где не нашлось пристанища. Тэрутэ изнемогала от усталости, и оба проголодались. Перед ними возвышались непроходимые горы, «торчащие наподобие цуруги (заточенного с обеих сторон клинка меча)». В затухающем тусклом свете сумерек они остановились у старомодного тории. «Тории, – поведал Косиро, – означает храм или алтарь, пусть даже совсем маленький. Вашей светлости дальше уже не уйти. К тому же путешествие в этих горах ночью таит смертельную опасность. Повсюду шныряют медведи, кабаны, ядовитые змеи. Эту ночь можно провести в стоящем поблизости алтаре. Прошу вашего согласия остановиться там». Тэрутэ без каких-либо возражений согласилась. Пока она ополаскивала ноги в ближайшем ручье, Косиро собирал дрова для костра перед небольшим алтарем. С помощью кремня и кресала он зажег смоченную серой деревянную щепку.[60] Взглянув вверх, он не удержался от радостного возгласа. На вопрос Тэрутэ он ответил: «Ах! Судьба благоволит вашей светлости. Я осветил название алтаря. Это – Такэно-Я Хатимангу, алтарь Хатиман бамбуковой стрелы. Сюда вашу светлость привел сам бог».

Оба обрадовались такому доброму предзнаменованию. На веранде алтаря установили ои. Достали и приготовили еду. Потом Косиро с трудом отодвинул кицунэ-госи (решетчатую крышку люка). Ближе к завершению своего путешествия Тэрутэ переоделась в достойное ее платье. Из подручных материалов соорудили подобие лежанки, потушили костер и закрыли решетку люка. Наши путники улеглись отдохнуть. Среди ночи Косиро разбудил Тэрутэ. Прижав палец к губам, он обратил ее внимание на происходящее снаружи. По горной тропе, пролегавшей совсем рядом, приближались яркие огни. Если это окажутся тори-хата (стражи порядка) Асикаги, Косиро и Тэрутэ оставалось разве что покончить с собой. Дама и ее слуга проявляли единодушие. Они приготовились вместе отправиться в Мэйдо. Группа людей находилась уже совсем близко, а наши путники сидели запертыми в алтаре. Убежать не представлялось возможным. Они внимательно следили за происходящим снаружи через решетку. В скором времени появились незваные гости. На вид это были участники банды горных разбойников, и до этого кто-то крепко их потрепал. Свидетельством этого служили окровавленные повязки на головах, ногах и руках, стоны, а также разбуженная искренняя ярость разбойников. Их вожак выглядел энергичным малым, смуглым и волосатым, но назвать его юным язык не поворачивался. «Дело дрянь! – прорычал он. Потом взглянул на свою перевязанную кое-как руку, рассмеялся и продолжил: – На самом деле этот молодой самурай у Сэйриндзи умеет крепко ударить. Киити-сан, он своей дубиной проломил тебе голову. Тебе следовало бы отказаться от титула Эмма или поискать помощи у тезки. Дзиро, тактичный Дзиро-но Такэ, повел себя ненамного достойнее. Под глазами у него залегли синяки, нос увеличился в два раза, а зубы заметно поредели. Эти рото проявили себя такими же стойкими воинами, как их господин». – «Ой! У меня болит рука». – «Идза! Мне, похоже, сломали ребра. Меня лягнула лошадь». – «Ай! Вашему Тодзакаи в кашу разбили обе голени». Жалобные восклицания звучали одно за другим без перерыва. По указанию вожака стали готовить гипсы и бинты. Косиро несколько раз наполовину вытаскивал свой меч из ножен, когда кто-нибудь из разбойников приближался к алтарю. Они совершенно очевидно давно облюбовали это убежище, расположенное поблизости. Они забирались под него, потом вылезали с огромным железным котлом и кухонной утварью самого разного предназначения. Через какое-то время еду и лекарства приготовили, приступили к лечению.

«Кто это мог быть? – спросил главарь банды. – Ведь один самурай с одним-единственным рото не мог отлупить весь наш отряд, состоящий из тридцати человек. Тех малодушных монахов в расчет не берем. Эти бодзу Сэйриндзи известны своими галантными битвами, но то ведь с женщинами». – «Совсем не так! – усмехнулся кто-то еще. – В соответствии с бодзу разрешаются только лишь пажи». – «А пол человека под одеждой не увидишь, – послышалось от третьего разбойника. – Расспроси местных земледельцев, что рассказывают их дочери». Четвертый мрачно проговорил: «Не надо возводить клевету на праведников. Для них удовлетворение желания особой проблемы не составляет. Многим из них готова отдаться любая женщина». Всех такое наблюдение развеселило. В разговор снова вступил первый разбойник: «Грустно, что такие богатые и ленивые ребята не вносят свой вклад в благое дело. Представители Нанто (сторонники Южного двора) все еще могут пренебречь предательством принца Асикаги. Этот фокусник не сдержал своего слова. На его августейшее положение никто не обратит внимания. Давайте организуем второе нападение. Разве наш вожак стушевался, получив несколько синяков?» – «Нет! – ответил вожак разбойников. – Напоминаю вам, что ваш Хираока в былые времена служил в вотчине Огури, управлял им под именем Канаи и происходил из клана Тайры Сигэмори. Теперь мой дом находится у Сукэсигэ в опале. Говорят, молодой господин смог скрыться во время сражения при Яхаги. Сомневаться не приходится, что это как раз правитель Огури Кодзиро Сукэсигэ. Что же касается того рото, то он не Икэно Сёдзи и не кто-то из клана Казама. Те все-таки крупные мужчины, как Танабэ и Катаока. Можно предположить, что нам встретился Мито-но Котаро, ведь он высоким ростом не отличается. Того сёгуна можно, безусловно, назвать Сукэсигэ-доно. Нападать на него никак нельзя». Такое решение вожака самые потрепанные разбойники встретили единодушным одобрением. И в этом можно увидеть определенную роль самого Сукэсигэ. Переоценить его доблесть было трудно.

С грохотом распахнулись двери алтаря. Из него наружу вышел Косиро. При его появлении разбойники в ужасе повскакали с мест, чтобы броситься наутек, но от навалившегося на них страха не могли даже пошевелиться. Разве крупной, почти двухметровой фигурой, увенчанной рыжими волосами головой, изборожденным морщинами лицом он не походил на самого бога в гневе?! Разбойники распростерлись в приветствии у подножия алтаря. «Ничего не бойтесь! – промолвил Косиро. – Ваши добрые высказывания по поводу дома Огури услышал Мито-но Косиро Тамэхира. Соизвольте принять благодарность. Только вот, по правде говоря, не дело, пользуясь войной, грабить монастыри и путников.

Поговорка гласит: «Не пей ворованную воду, чтобы утолить жажду». Между тем давайте мы все вместе вернемся в Сэйриндзи. Можно будет провести удачное собрание с участием моего господина, причем более плодотворную, чем предыдущая встреча». Он осмотрел потрепанную банду и ощутил удовлетворение от произведенного на разбойников впечатления. Потом повернулся к алтарю: «Прошу вашу светлость выйти наружу. Эти люди называют себя друзьями дома Огури… Ее светлость Тэрутэ-химэ», – представил он свою госпожу. Все разбойники простерлись перед ней в выражении почтения. «Прошу принять искреннее раскаяние за вторжение в личную жизнь его светлости, – произнес вожак, прижимая лицо к рукам. – Перед вами Кидзукури Хёсукэ Такатомо. Сочту за честь сопровождать вас до Сэйриндзи, чтобы попросить прощения у Огури-доно». Косиро ликовал. Он хорошо знал своих людей. Этот Кидзукури состоял кэраи ветви Юки, отвечавшего за благополучие Южного двора. Когда этот дом вымер, он назвал себя кэраи Удзитомо, но на самом деле относился к ронинам. Со своей преданностью прежнему хозяину он проявлял абсолютную непримиримость. Сначала он появился в Этиго, где укрепился на вулкане Мёкодзан, обложил данью местных жителей и всех их запугал. Позже сделал то же самое в Конгодзане на территории Танго. Таким образом, его стали называть Конгосан Онияся. Теперь он злодействовал в Синано, где беспристрастно собирал дань для своих политических целей, живя разгульно и в свое удовольствие за чужой счет. Он отдал распоряжения своим последователям: «Пусть те, кто набрался наглости напасть на его светлость и удостоился благословения из его рук, поддержит ее светлость. Остальные понесут личные вещи. Вперед на Сэйриндзи!» Он присоединился к тем, кто назвался благословенными. В сооруженном наспех паланкине Тэрутэ понесли вниз с горы. У Косиро состоялся откровенный разговор с Ониясей.

Встреча с Ониясей

Монахи в Сэйриндзи все еще были заняты лечением разбитых голов. Сукэсигэ и Мито-но Котаро стояли на веранде хондо (главного монастыря) и наблюдали приближение факелов. Опять эти разбойники! Ну, это уже слишком! На этот раз они должны отведать остроту алебард! К воротам монастыря подошли двое буси. По склону поднялась группа людей. Они несли открытый паланкин с сидящей на нем женщиной. «Тэрутэ! Косиро! Опять хотят потребовать выкуп?» Такие мысли пронеслись в голове у Сукэсигэ. Косиро выступил вперед, чтобы выразить почтение. Согласно должному ритуалу он представил Ониясю. Тот простерся и попросил великодушного прощения за свое нападение, объяснив его причину. «Наруходо! – сказал Сукэсигэ. – В вашем намерении можно усмотреть стремление к справедливости. Понятно, что это дело можно согласовать со жрецами. Они будут рады жить в добром согласии с такими соседями, не беспокоясь по поводу всевозможных неприятностей. Но что же делать с Тэрутэ-доно? Женщины в монастырях не живут». В разговор вступил Онияся: «Предлагаю перевезти ее в горную крепость. Там она будет находиться в безопасности и пользоваться необходимыми удобствами. Мой отряд поступает в полное распоряжение вашей светлости прямо сейчас, и мы согласны на любое знамя, под которым дом Огури собирается мстить за злодеяния со стороны Иссики». Сукэсигэ подумал: «Неплохие мысли для ронина; и унизительное положение для мятежного сёгуна». «По этому поводу следует еще подумать, – ответил он. – Соизвольте вернуться на гору Кумабусэ-яма. Ждите ответа, он будет касаться еще и жрецов. Положение нашего дома требует быстрой реакции». С глубоким поклоном разбойники попрощались со своим господином и ретировались. Когда они скрылись, здоровые обрадовались, а раненые поняли, что пострадали не напрасно. Сукэсигэ с Тэрутэ и своим рото вошли внутрь монастыря посовещаться. В Сэйриндзи не предусматривалось зала для женщин, совершающих паломничество. Решение пришло очень быстро. Жить с Тэрутэ в монастыре представлялось делом непристойным, а отправляться в горную крепость – бестактным. Им следовало бы вернуться в Юки, где совершенно определенно собрались рото, рассеянные в результате сражения при Яхаги. С большим сожалением Сукэсигэ выслушал рассказ о гибели в том бою братьев Асукэ. Слухи, подобранные Косиро по пути в Аохаку, вызвали у него возмущение. Но опровергнуть их не представлялось возможным. «Идти вместе через Суругу и Сагами неразумно, – сказал он. – Мито-но Котаро должен выйти первым и ждать нас в Юки. Сукэсигэ последует за ним. Косиро будет сопровождать Тэрутэ на приморском тракте. Сукэсигэ пойдет в одиночку. Но интервал между нами следует сохранять небольшой, а связь простой. Прошу нигде не задерживаться».

Монахи наблюдали за тем, как они отправлялись в путь, совсем не против своей воли. После разумного присоединения Онияси безопасность монастыря только укрепилась, его поддержка представлялась монахам предпочтительнее враждебности. Уступка казалась очень умеренной. Для них дать пристанище господину Огури было поступком опасным, но они, естественно из собственных интересов, пошли на уступки. Подали лодку, и сёгун Огури с четырьмя слугами стремительно помчался по течению Тенрюгавы к подножию гор, расположенных рядом с морем. Отсюда Мито-но Котаро поспешил отправиться в Юки, а остальные должны были последовать за ним темпами помедленнее. Преодолев перевал Асигара, он обогнул холмы, прошел на лодке вверх по Банюгаве (Сагамигаве) и, выйдя на просторы Камакуры, поплыл к входу в широкую бухту, которая вклинивалась в материк, в настоящее время занятый громадным городом Эдо – Токио и рисовыми полями префектуры Тиба. В те дни устье Сумидагавы представляло собой протяженное болотистое пространство, покрывающее практически всю низинную местность. В Миёсинохару Котаро прибыл ближе к вечеру. Его мучили голод, жажда и усталость. «Эх! Брюхо Котаро совсем пусто. Что же мне делать? Нигде не видно ничего даже похожего на дома. Говорят, на этом острове (Эдо) должна находиться рыбацкая деревня, но ничего, кроме камыша, не наблюдается. К тому же Котаро – это вам не рыба». Он вышел к небольшому озеру, расположившемуся под ближайшими холмами. «Вода тоже служит путем сообщения. По берегам живут люди». Он немного прошел вдоль берега водоема. Подойдя к каменным ступеням, он принялся карабкаться наверх, вышел на открытую площадку, достаточно просторную для алтаря скромных размеров, к тому времени значительно разрушенного. Какое-то время Котаро стоял на краю холма, глядя на море камыша и воды, простиравшихся на север, восток и юг, сколько хватало глаз. Потом он повернулся к алтарю, стоявшему посреди густого соснового бора, плотно обступившего его. На ступенях алтаря сидел прищурившийся старик, внимательно рассматривающий пришельца. Котаро подошел к нему ближе. «Почтенный сударь, прошу вас предоставить мне пристанище на ночь и еду. Я подозреваю, что этот алтарь находится в вашем ведении. Я пришел сюда издалека, поэтому устал и проголодался». Пожилой человек смерил его взглядом. Не заметив в его действиях гостеприимства, Котаро сказал: «Бояться меня не надо, к тому же я могу заплатить. Я сегодня при деньгах». Он предъявил старцу мешочек золотого песка и несколько серебряных монет. Поведение старика поменялось на глазах: тот стал бодрым и подобострастным. «Соизвольте, милостивый государь, подождать у алтаря. Трапеза для вашего пущего удовольствия скоро прибудет. Займите себя чем-нибудь пока». Без особых церемоний он спустился по ступенькам и вышел на тропу так шустро, что Котаро усомнился в изначальной своей оценке его возраста.

Мито-но Котаро провожал старика взглядом до тех пор, пока тот не скрылся из вида, и только потом вошел внутрь алтаря. Местечко оказалось не из приятных. В нос ему вместо благовоний ударила вонь морилки и смрад дешевой выпивки. «Брюхо подождет, – решил он. – Воду можно взять где угодно, кроме этого отвратительного водоема». Посмотрев вокруг, он подобрал старый добин (чайник), приставленный к мелкой емкости с горячей водой. В нем находилась жидкость. Котаро приложился ртом к носику и попил. От возбуждения он выпучил глаза. Он отпил еще, а потом приложился еще раз. В чайнике находилось сакэ высочайшего сорта. «Мне несказанно повезло. Совсем неплохое угощение для такого заброшенного уголка. А это еще что такое?» Из глубины алтаря донесся звук, что-то вроде «гуцу, гуцу, гуцу». Котаро подошел к хонзону.[61] К удивлению самурая, за алтарем горели какие-то огни. Быть может, там находился некий вспомогательный алтарь. Свесившись фамильярно через бронзовое плечо сидящего Биндзуру, он заглянул в коридор, обычно располагавшийся позади основного алтаря храма, который часто заставлялся дополнительными изображениями божков, не поместившимися где-то еще. Изображения располагались без порядка и оставались без должного ухода. Ацу! Здесь его ждала потрясающая картина! Перед ним лежал распластанный насупившийся Эмма-О. Ее красный пигмент, тяжелые приподнятые брови, сжатые кулаки представляли ужасное зрелище. Рядом с ним в неуклюжем дамском халате располагалась Сёдзука-но Баба. Неподалеку находился Мэйкю-О. Под ним с широко открытым ртом лежала Хацу-Эй-О. Вдоль коридора в разных позах застыли красные, белые и синие демоны. Его внимание привлекла мелодия их хорового храпа. «Рыба и мелкие воришки неразделимы, – нравоучительно изрек Котаро. – Эти воры напились до бессознательного состояния. Попойка закончилась не так уж давно». Он храбро шагнул в коридор и продолжил путь к распростертым на полу телам. Его усилия удостоились вознаграждения. В конце коридора он нашел щедрое угощение. Рыба источала аромат, дразнящий его ноздри, от бадьи с рисом поднимался манящий парок. Оглянувшись на хозяев своего угощения, Котаро присел на корточки и принялся за еду. Потом он понюхал сакэ, запах которого потребовал испытать его на вкус. На память Котаро пришел случай с Тикумой. Братья Гото вряд ли могли прийти ему на помощь в нынешних обстоятельствах. Как сложилась их судьба в бою? Такая грустная дума пришла ему на ум. Рассудок и плоть удовлетворились и обрели бодрость. Что дальше?

Приключение Котаро в Уэно

Котаро подобрал плотную бумагу и свернул ее в трубку. Он стоял над распростертым Эмма-О и рассматривал его. «Жалкие потуги отличали этого мошенника. Ункэю было бы за него стыдно. Разумеется, он испугался пойти в Эннодзи и послушать отклики. Он бы оставил свою тушу на эшафоте. А эта вот Баба? Неплохо сработана. Эта Баба из Эннодзи выглядит слишком доброй. У нее тревожные, а не злые лицо и глаза, они не отпугнут маленьких детей. Те не побегут прятаться за камнями Саи-но Кавары. Зато изваяния демонов изготовлены очень прилично. Ну что за несчастный жребий! Теперь обратимся вот к этому малому». Верхом на Эмма-О сидел буси, решительной рукой засунувший себе в ноздрю перо. Заснувший пьяный царь ада похрапывал и чихал, потом что-то забормотал, тяжело переворачиваясь на другой бок. «А если обратимся к вот этому деятелю?» Он попытался разбудить синего дьявола, но также не достиг успеха. Разозлившийся Котаро влепил ему ужасную пощечину сначала с одной стороны, а потом с другой. Малый со стоном сел. Эмма-О и его приятели цари с демонами, Сёдзука-но Баба медленно распахивали глаза, скрытые ужасными масками. «Какой мерзавец, – произнес царь ада, – приперся сюда, чтобы помешать нашей пирушке?» Его глаза уставились в конец коридора. Собутыльники последовали его примеру. Через мгновение все в ярости повскакали на ноги. «Гэсу! Этот негодяй лишил нас угощения! Какого наказания заслуживает такой ничтожный плут?! Он что, пришел сюда, чтобы его осудили боги ада? – зловещим голосом произнес Эмма-О. – Так оно и будет. Эмма-О готов принять такое решение. Уши и нос должны подсказать, где находится его плоть. Ее мы по отдельным мышцам соскребем с костей. Жадной твари достанутся изысканные сасими. Вяжите его скорее, никакой другой еды у нас нет. Ему на самом деле придется принять участие в нашей трапезе, но уже в виде угощения. Такой приговор вынес царь ада. Хватайте его!» Нечисть бросилась на смеющегося Котаро. Однако место для них было узкое, свет тусклый, сами они оставались пьяными, да и действовали разрозненно. Два царя – Мэйкю и Хацу-Эй – зарубили друг друга, а синий демон покончил с уцелевшими. Нацелив страшный удар на изворотливого самурая, Эмма-О разрубил Сёдзука-но Бабу от плеча до бедра. «Хацу!» И ужас матерей с няньками растворился во мраке. Котаро не стоял сложа руки: он тоже внес свою лепту в уничтожение перепивших разбойников. Он остановился над распростертым Эмма-О, единственным уцелевшим из банды. «Чрезвычайно поспешное и никчемное предприятие. У Котаро не нашлось оправдания перед своим господином на случай, если он не сможет выполнить его поручение. Однако этого разбойника, самого большого злодея в шайке, нельзя оставлять в живых». Отделив его голову от тела, он поспешил к выходу из храма. Все было спокойно. Котаро сбежал со ступеней и вышел на дорогу, ведущую на север, чтобы как можно дольше уйти от места недавних событий.

Он прошел с сотню метров, когда в темноте послышались шаги приближающегося человека. По седым волосам Котаро узнал сутулого пожилого мужчину; видимо, стражники банды сбежали, чтобы предупредить о его нахождении в храме. Котаро встал перед стариком. Тот шустро отскочил в сторону, и тело его покатилось по дороге. Котаро наклонился и рассмотрел его. Как и все остальные члены банды, этот тоже оказался ряженым. Седые волосы валялись рядом, на обочине лежало тело высокого мужчины, его черные волосы не вязались с одеждой старика. Сбросив пинком тело в канаву, наш самурай ускорил шаг. В отдалении виднелся свет, возможно, там находился главный тракт на север. Там можно было бы рассчитывать на ночлег. Понятно, что в месте, приспособленном для приема путников, его никто не побеспокоит. Котаро подошел к дому и постучал в ворота. Откликнулся женский голос. На его просьбу пустить переночевать последовало любезное согласие. Он вошел в отпертую дверь.

Нашего путника приветствовали две женщины. Обе отличались редкой красотой и роскошным убранством. Видя страх в их глазах, Котаро осмотрел самого себя. Вся его одежда была забрызгана кровью. «Кова! – рассмеялся он. – Не бойтесь. В храме, что у подножия гор, на меня напали несколько разбойников. В борьбе с ними как раз и пролилась эта кровь. Соизвольте выслушать мои объяснения. Ведь выглядели бандиты очень забавно». Котаро рассказал, что случилось, когда он разбудил Эмма-О и Бабу. «Милостивый государь, вам несказанно повезло, – сказала одна из женщин с очаровательной улыбкой. – Те разбойники принадлежали к опасной банде, а в этом доме находится их логово. Так как этой ночью они отправились в далекую вылазку, вы можете чувствовать себя в безопасности. А вот мы пришли из храма Гонгэндо в Камакуре. На пути домой после великого пожара прошлого года эти разбойники нас задержали и заставили себе прислуживать. Просим выслушать нашу просьбу и взять нас с собой». Котаро задумался на минуту. Он прикидывал, как ему выполнить поручение своего господина, и тянул время. «Понятно, что мой господин такую помощь одобрил бы. Вас надо спасать».

Пока он говорил, у двери послышался торопливый топот и голоса. Лица женщин под рисовой пудрой побледнели. «Прошу спрятаться в соседней комнате, – попросила та, что вела разговор. – Кто-то принес весточку от вожака. Похоже, банда разбойников возвращается». Проводив Котаро в темную комнату, она оставила его и вернулась к своей подруге по несчастью, молча ожидавшей у входа в дом. Едва она ушла, наш самурай бесшумно последовал за ней. Из темного угла рока он наблюдал за женщинами, которые отодвинули засов на двери и открыли ее для нескольких мужчин бандитского вида. Все они сгрудились у гэнкана (входа). Котаро прошмыгнул в прилегающую комнату и пробрался поближе, чтобы подслушать разговор. «Госпожа, – начал старший из разбойников, – мы принесли ужасные известия. На обратном пути по Каннон-до мы наткнулись на Эмма-О, Бабу, царей и демонов, лежащих в лужах крови. Сам алтарь забрызган кровью с пола до потолка. Более того: вожак собственной персоной валяется мертвым в придорожной канаве. Вам придется выбрать нового любовника из состава банды». – «Ах! – воскликнули женщины. – Понятно, что это дело рук мерзкого типа, забредшего к нам, который хвалился своими подвигами в нашем храме. Рассчитывая на ваше возвращение, мы отвлекли его льстивыми речами, и он решил остаться здесь на ночь». – «Проведите нас к его постели, – попросил разбойник. – Не будем тянуть с возмездием и отомстим за своего вожака». Вслед за женщинами разбойники строем двинулись по коридору. Как только они скрылись за углом, Котаро вышел из укрытия. Погрозив кулаком в направлении коварных соблазнительниц, он поднял дверной засов. В следующий момент он погрузился в темноту ночи и помчался сломя голову, не разбирая пути.

В скором времени послышались голоса преследователей. Пламя от факелов осветило его бегущую фигуру. От отчаяния и раздражения он свернул на тропу, ведущую в камыши. Послышались довольные вопли. Разбойники уже считали скорую его поимку и медленную месть гарантированной. В те дни Асакуса все еще оставалась совсем диким местом. Человеческая жизнь здесь еще только зарождалась. Котаро вышел на берега широкой бурной стремнины. В темноте до противоположного берега, казалось, всего несколько километров водной глади. Сейчас весной Мукодзима покрывается бурным цветением. В старину же оба берега зарастали тростником. Той ранней весной во втором месяце (март – апрель) зеленая поросль едва пробивалась среди прошлогодней высохшей травы. Крики разбойников приближались. Следовало немедленно что-либо предпринять. Котаро пробирался вдоль края тростниковых зарослей. Потом прошел некоторое расстояние в обратном направлении и затаился. Шум погони слышался у самой воды. Он нагнулся. Ударил кресалом по кремню. Вспыхнуло бодрое пламя. Попутный ветер погнал его прямо в сторону реки. Он расслышал крики разбойников, попавших в свою собственную ловушку, то есть отрезанных от Большой земли и поставленных перед выбором: сгореть или утонуть. Пусть они спасаются сами. Избавившись от преследователей, Котаро вернулся на дорогу, к негостеприимному дому. Никакой жалости от него вероломные женщины не дождались, как ни пытались заморочить голову своему палачу выдумками о насилии над ними. Обе умерли тотчас же. Покидая горящий дом, Котаро медленно продолжил путь на север, мучимый сомнениями по поводу того, не поспешил ли он с восстановлением справедливости. Быть может, эти девушки предали его от испуга? Как бы там ни было, но сиката га най (ничего уже не поправишь).

Глава 17

Оникагэ на службе своего господина

Господин и его жена в сопровождении Косиро несколько более размеренным темпом начали свое путешествие на север. Предосторожности ради двигались они порознь. Косиро со своей госпожой путешествовали вместе, Сукэсигэ же верхом на Оникагэ то скакал впереди, то отставал от них. У города Мисимы они провели ночь вместе. У алтаря даймёдзин господин с госпожой от души принесли молитву. Тэрутэ благодарила за пристанище, предоставленное ей во вспомогательном алтаре при Сэто-но Канадзаве; Сукэсигэ – за удачу в войне. Непостижимыми казались деяния великого бога. Разве принц Ёритомо не обрел голову своего отца, тогда как сыновья ханвана Канэтаки Тайры бодро посещали и отправляли молитву на мацури (празднике) бога в этом самом монастыре? Разве Тэрутэ чуть было не лишилась собственной головы на алтаре, построенном позже? Косиро тоже рьяно молился, но при этом видел каждую строчку на сбруе Оникагэ и их собственном оснащении, а также зорко подмечал лицо каждого человека, встреченного в городе и на территории монастыря. Никто их ни там, ни там не побеспокоил. С зарей он со своей супругой продолжил путь. Приняли решение воспользоваться одним из нижних переходов, и у Сититодо[62] на спуске с горы Сукэсигэ надо было выйти на дозорный пункт рядом с городом Одавара. Для тех, кто путешествовал пешком, эта неровная и малоиспользуемая тропа обеспечивала все возможности преодолеть искусственные препятствия у Сэнкокухары, если таковые кто-то возводил. Сукэсигэ должен был скакать по дороге к алтарю Гонгэн. Заставу у Яманаки объехать труда не составляло. Изгородь у Хаконэ,[63] если ее установили, можно было миновать по другой дороге. Ситуация выглядела неясной из-за нарастающей напряженности в отношениях между канрё Камакуры и Киото, и они не осмелились выяснять отношений. Маршрут удалось выбрать таким образом, что обе группы двигались рядом, но все-таки порознь. Катастрофой для всех могли стать слухи, распространяемые земледельцами, способные быстро достичь ушей недругов. Теперь следует кое-что рассказать об этих знаменитых перевалах.

Оба перевала известны с древнейших времен, оба упоминаются в летописях о войнах и истории с самых первых лет существования Японии. Из этих двух перевалов проход Асигара у подножия Фудзисана считается древнейшим. Компетентные власти называют его Усуи-Тогэ, и так записано в японской летописи «Нихонги», а не перевал под таким же названием рядом с Каруйдзавой, и с него Ямато Такэру-но Микото не мог оглянуться на сцену принесения в жертву его жены. В те ветхозаветные дни, еще до прихода к власти Камму-Тэнно (782 до Р. Х.), дорог вообще не существовало. Если какие-либо названия на самом деле появлялись, то их присваивали едва различимым тропам горцев. Несмотря на всю активность вулкана Фудзияма, прецедент связывается с проходом Асигара. Через него существует гораздо более удобный проход, чем через Хаконэ, и долгое время люди не замечали, что расстояние через второй перевал значительно короче. Но в пятом месяце 21 года периода Энрэки (июнь 802 года) состоялось официальное открытие дороги, которая пролегла через середину этой горной волости. Для пеших путешественников путь был короче, и они могли испытать все его трудности. Среди таких путников Асигара-Тогэ перестала пользоваться популярностью. К тому же новым стимулом стало посещение сооруженного в период Энги (901–922) алтаря Гонгэн. Считалось, что молитва в Гонгэне практически всегда доходит до Бога; и прежде всего Его необходимо умилостивить при прохождении этого горного района. До наступления времени Эдо Бакуфу казалось, что самый сложный и опасный путь следует искать исключительно из душевного противоречия. Эта тропа проходит через высокие хребты, с нее видно крутые скалы и отвесные склоны. На самом деле в этом опасном месте, накрываемом внезапными бурями и посещаемом лихими людьми, требовалась помощь самого Всевышнего.

Эти перевалы было легко оборонять. Вплоть до зарождения феодальных войн правительство Киото свободно пользовалось перевалом, а Ёриёси со своим сыном Хатиманом Таро во время своих войн против Абэ проводили сражения гораздо дальше на севере. Минамото Тамэёси лишился головы не только из-за малодушной выходки своего старшего сына Ёситомо, но и потому, что не прислушался к совету младшего сына Тамэтомо. Его младший сын хотел удержать оба перевала. Располагая канто за спиной, «ни один мужчина из Мияко здесь живым не пройдет»; и Тамэтомо решительно отразил его страшный удар. То же можно сказать о Хогэне (1156–1158), в этот период времени феодальные войны в Японии сместились с севера и запада в важнейший район главного острова. С установлением власти Ёритомо в Камакуре в 1181 году популярность этого пути и алтаря заметно расширилась. Бэтто алтаря Гонгэн[64] предоставил всяческую помощь потерпевшей поражение армии Ёритомо. Получившие от него приют Токимаса и его сын нашли простой выход на дороги провинции Каи. Пользуясь успехом сёгуна Минамото, он обезвредил человека, которого ненавидел больше всего (в то время), – Обу Кагэтику. Тот алтарь ценился очень высоко. Такая традиция сложилась вразрез с политикой, так как Ходзё, Асикага, Токугава поступили совсем наоборот. Не забыли и о военной стороне дела. Когда Ясутоки в период Сёкё (1219–1222) отправил маршевые колонны на Мияко, мудрая Масако и ее брат Ёситоки позаботились о выставлении гарнизонов на обоих перевалах. Во 2 году Кэмму (1335) Нитта Ёсисада и Асикага Такаудзи вели яростные бои в этих горах. Во время восстания Дзэнсю в 23 году Дэи (1416) Бэтто помог принцу Мотиудзи. В 10 году Эйкё (1438) Мотиудзи безуспешно пытался удержать эти перевалы в сражениях против армии, направленной сёгуном Ёсинори и продвигавшейся в северном направлении, чтобы наказать его. Позже оба перевала надежно оседлал Ходзё из Одавары. Поздний деятель по имени Ходзё Соун (Нагаудзи) потратил много усилий на обустройство этих дорог, особенно первой. И пошел дальше. Он сделал этот округ фешенебельным, а также главным для Канто. Таким образом, как сказано в летописях, обоими перевалами пользовались со времен Хейандзё.[65]

Историю этих мест составляют не только войны, но и другие события. После основания Камакуры перевал Асигара стал пользоваться дурной славой. Дорогу к Хаконэ перестали ремонтировать. В то время эта дорога, как и в наши дни, пролегала до Юмото, считавшегося самым древним местом. На противоположном берегу у Тонодзавы располагается Имакаяма. Тропа уходит резко вверх до самой вершины, петляя через густой лес. С вершины открываются величественные виды моря, горы и долины, высоко ценимые в те старинные времена, да и до сих пор. Тропа продолжается вдоль хребта, пересекает Ёяму (Сирояму, или Дворцовую гору), где в конце XVI столетия находилась цитадель Омори. Отсюда она устремлялась к Таканосуяме и спускалась в Асиною. Обходя западную сторону, Футагояма вела вниз к окрестностям монастыря Гонгэн. По поводу ее дальнейшего пути в Средние века или времена Асикага общего согласия не находится. Известно о существовании заставы у Яманаки. Эта дорога через Мото Хаконэ ведет в Идзу. Однако главная тропа, как говорят, огибала северную оконечность озера (Асиноко). Чуть раньше она из Хаконэ Гонгэн-дзака подходила к Убаго через Мото Саи-но Кавару (Асиною?). Из Убаго она проходила через один из самых низких перевалов под названием Нагаотогэ или Фукаратогэ и вела в провинцию Суруга, спускалась в Фуканагамуру и соединялась с дорогой на Асигару. Ни нынешнего объезда Токайдо в Хату, ни дорог Сити-то к горячим ключам не существовало, хотя вполне возможно, что тропинки вели к примитивным ваннам в горах. При этом известно, что в 10 году эпохи Оэй (1403) Ёсиоки, приходившийся сыном Вакии Ёсихару и племянником Нитте Ёсисаде, бежал из Муцу, чтобы спрятаться в Киге (Мияносите). Канрё Камакуры в лице принца Мицуканэ узнал о его местонахождении и приказал казнить несчастного беглеца. Так записано в «Камакура Таисоси» и «Сококура Ки». Сококура, следует заметить, представляет собой старинный курорт этого округа. Ёсиоки числится основателем и первым попечителем его горячих ключей. В 14 году периода Тэмбун (1545) тот же Ходзё распорядился о формулировании и введении в обращение норм, то есть не правил приличия, а поборов. Во времена правительства Одавары знаменитый Датэ Масамунэ уделял этим ключам много внимания и лечился здесь (эпоха Тэнсё, 1573–1593). С приходом к власти Токугавы начинается становление производства декоративных деревянных изделий.

Притом что ему не досталось роли в нашей повести, судьбу этого старого пути все-таки можно проследить до ее логического конца. Нынешняя история округа Одавара, строго говоря, начинается как раз с него. Проход по-прежнему считался многотрудным. Дорога оставалась неровной, крутой и опасной. Зато они поработали над популяризацией горячих ключей, а также возвели на перевалах фортификационные сооружения. Перевал Хаконэ в начальные годы Токугава пользовался незначительным расположением властей. С первых шагов они попытались закрыть его, а потом сократить до минимума его использование. В результате получилось так, что им пользовались тайно все те, кто хотел скрыться от посторонних глаз. В противовес такой политике Эдо Бакуфу решил использовать его удобство в своих корыстных целях. Они стали ценить его как непревзойденный капкан для врага. С завершением пересмотра политики через Хаконэ проложили магистральный тракт до Эдо. Старую неровную каменную дорогу, поросшую бамбуковой травой, представляющей дополнительные трудности путникам, особенно со стороны Мисимы,[66] теперь предстояло довести до ума. По маршруту на Хату проложили новую дорогу. На магистральном пути сохранился спуск у Яманаки. По распоряжению Мацудайры Масацунэ в 4 году периода Гэнва (1618) народ округов Одавара и Мисима приступил к строительству дороги с высокой пропускной способностью. Перевалом Асигара перестали пользоваться. Летописец колко замечает: «Токугава любили создавать себе трудности». На перевале Хаконэ трудности присутствовали. Люди добавили к ним сложнейшую систему застав. Дорога предназначалась исключительно для пеших путников. В конце 1863 года (3 год Бакуфу) сам сёгун не смог здесь проехать на Токио для получения назначения императора. У деревни Хаконэ установили самую большую заставу из всех тех многочисленных, что находились в этих горах и на этой дороге. На самом деле у появления этой деревни тоже существовали причины. Ее гостиницы сегодня стоят на месте старинных постоялых дворов для путешественников, ожидающих проверки. Даже во времена Асикага там могла существовать застава – застава Хаконэ Асикава, названная Мото-Хаконэ. Эдо Бакуфу выбрал это место с похвальной точностью. С южной левой стороны поднимались крутые склоны Ёгаисан. С севера озеро от проникновения охраняли сторожа на лодках.

Для придания завершенной формы линию застав выстроили вдоль всего горного хребта – у Сэнкокухары, Якурасавы, Танимуры, Кавамуры, где подходил путь на Асигари. Тем самым удалось закрыть подход со стороны Суругу. Нефугава-сэки (застава) плотно перегораживала прибрежную дорогу из Идзу. Сторожевая служба здесь проявляла такую высокую бдительность, что обычным явлением считалось обнаружение тел путников, заблудившихся в сложном лабиринте долин и кряжей по причине снегопадов и бурь во время бесплодной попытки проникнуть незамеченными. Такие находки служили наглядным примером для потенциальных нарушителей установленного порядка. В летописи находим такую информацию: «В прежние времена эти заставы сооружались на границах феодальных владений, они никому не мешали, но зато сокращали собственные узкие границы феодов. Во времена Токугава ставили государственные заставы, и они затрудняли движение в государственном масштабе».

Следовательно, народ ненавидел такие заставы. «В дневниках, путевых заметках, исторических хрониках авторы все как один осуждают их изобретателей». Всем путникам полагалось носить при себе паспорта (sine qua non), и все они загонялись в сети этих застав; следовательно, остальным заставам придавалось небольшое значение. Но уделим и им минутку. Там проверяли паспорта самураев, подписанные их господином; паспорта земледельцев, подписанные нануси (старостой деревни). Иногда сверх того требовали скрепляющую подпись правителя. Предметом обыска считалось оружие, оно же грозило владельцу неприятностями. Женщины и дети из ясики даймё, заключенные в Эдо, пытались сбежать в свои родные уезды. Особое внимание уделялось встречным потокам путников с востока на запад и обратно, причем часто случались беспочвенные задержания честных людей. Ниже приводятся некоторые правила проверки, всегда добросовестно выполнявшиеся стражей застав:

1. При уходе с заставы следует снимать шляпы (для опознания).

2. Дверцы норимона (паланкина) следует держать открытыми (для опознания).

3. Женщины должны представлять письменное поручительство для тщательного ознакомления (их путешествие сопрягалось со всевозможными унижениями).

4. Женщины в паланкинах должны подвергаться осмотру со стороны женщин – служащих заставы (чтобы подтвердить их пол).

5. Раненых, мертвых или сомнительных лиц без письменного поручительства через заставу не пропускать.

6. Такие правила не распространялись на додзининов (придворных лиц), однако подозрительных типов могли задержать до выяснения личности.

(Две последние нормы подвергались самому широкому толкованию.)

Данные правила вступили в силу во втором месяце 2 года периода Сётоку (7 марта – 6 апреля 1712 года).

Предположим, беременная женщина в дороге родила девочку. Беда! Ведь в ее письменном поручительстве значится только одна женщина. Ей не дадут пройти дальше. Женщина должна получить разрешение на отлучку от самого кусю-якунина (чиновника, распоряжающегося отпускными свидетельствами) с печатью нануси. Даймё рангом пониже должен был покинуть паланкин (норимон), чтобы пропустить своего начальника. Таким образом, открытые двери паланкина служили дополнительным источником раздражения для тех, кого в них несли. При этом существовали подкупающие моменты – сила ног и рук носильщиков паланкинов из Хаконэ и доброе отношение работников постоялых дворов. Носильщиков кресел называли кумосукэ – страхующие тучу. Почему? Автор становится многословным до такой степени, что теряется смысл сказанного. Проявим мудрость и на его примере не станем пробираться сквозь дебри «японских реалий». При всем этом путешественники Эдо отдавали предпочтение курорту в Тоносаве. Этому симпатичному месту один Сюнсуй, сопровождавший Мито-но Мицукуни, присвоил название Сёрияма. В древности Гэнсоку Отэи из Тоды (Китая) искал уединения с прекрасной принцессой Ёкии в горах Черной лошади (Эисан). Этот император принимал ванны с целебными водами, которые помогли ему восстановить мужскую силу. В результате Сюнсуй, очарованный пейзажем, разразился хвалебными речами и назвал купель Тоносава – Сёрито, а место – Сёрисан.

Тропа здесь вела вниз через Сэнкокухары в Сококуру, то есть через глубокую впадину по цурибаси (подвесной бамбуковый мост), а потом по долине до Юмото, по которой карабкались Тэрутэ с Косиро, чтобы найти Сукэсигэ в городе Одавара. Натянув мэсэки-гаса (башлык), наш самурай в темноте покинул Мисима-Эки и поскакал по горному склону к перевалу Хаконэ, чтобы пройти его по Мото-Хаконэ и дороге Юсакаяма. Ночь выдалась темная, небо выглядело тяжелым от туч, продвижение по мрачному лесу, поросшему соснами и кедрами, шло медленно. Потом тропа стала подниматься все круче и круче, причем кочек тоже прибавилось. Периодические раскаты грома и вспышки молнии говорили о приближении бури. Упали крупные капли дождя. И за ними сплошной стеной обрушился ливень. Сукэсигэ не смог удержаться от жеста раздражения. «Идза! Что за неудачное начало пути! Во время бури в лесу укрытия от непогоды не найти. Сукэсигэ готов окунуться в ливень и холод. Вот уж точно никто больше не выйдет из дома в такую грозу». С вершин гор тоскливо дул ледяной ветер, струи дождя поливали одежду и, как казалось, промочили ее до последней нитки. Его бил озноб. Погоняемый всадником, Оникагэ стремительно нес своего хозяина через безмолвную деревушку Сасахара. Преодолев наиболее отвесный склон, Сукэсигэ остановил своего коня, чтобы отдохнуть и собраться с мыслями. Неистовые шквалы ливня перешли в обложной дождь. Сукэсигэ невозмутимо сидел на своем коне, единственное укрытие от ледяного душа ему предоставляли развесистые ветви сосен и его широкая шляпа. Пока он размышлял по поводу недавних горьких событий, в воздухе неожиданно поплыл звук флейты: фью, фью, фью. Сукэсигэ охватило оцепенение. Прекрасная мелодия флейты на этой унылой горной дороге, среди диких долин, густого леса, крутых склонов гор с многочисленными пещерами звучала как-то странно, просто необъяснимо. «Откуда мелодия флейты в таком пустынном месте?! Кто это додумался музыкой развлекать себя в пути через дикую местность в такое позднее время?» Звук флейты, скорее жалобный, чем радостный, зазвучал ближе. Казалось, что не человеческие губы, а чей-то страдающий разум продувает воздух через тонкую трубочку. Сукэсигэ взялся за рукоять своего меча. Тут во весь рост появился сам флейтист, карабкавшийся по крутому склону от деревушки, расположенной внизу. Это была худенькая девушка лет четырнадцати или пятнадцати, только личико торчало из-под надетого на голову башлыка – дзукина. В левой руке она несла посох, на конце которого висел белый фонарь. Пальцы ее правой руки бегали по отверстиям флейты, прижатой к губам. Перед самураем она остановилась: «Аре-ё! С робостью и трепетом, милостивый государь, в одежде, промоченной ливнем, вам грозит простуда. Соизвольте следовать за мной до пристанища, расположенного совсем рядом. Его хозяин с удовольствием предоставит вашей уважаемой персоне возможность просушиться, отдохнуть с дороги. Я вас провожу». – «Спасибо за приглашение, добрая нэсан, – улыбнулся Сукэсигэ. – Неужели Данна не сердится на вас за отсутствие дома в такой поздний час? А вдруг и гостю нагорит за компанию?» Он оглядел девушку с едва скрываемым любопытством. Ее одежда выглядела так, будто ливень ее не тронул. Она ответила скорее на его взгляд, чем на сам вопрос: «Мне повезло больше, чем вам, милостивый государь: удалось найти укрытие от бури. Поэтому я и припозднилась с возвращением после выполнения поручения хозяина. Вас встретят с радостью и теплотой». Сукэсигэ задумался. «В любом случае хотя бы посушу одежду у огня. В промокшей одежде можно и расхвораться… Пусть будет по-вашему, девушка! Примите искреннюю благодарность за добрую заботу обо мне». Он направил Оникагэ по лесной тропе вслед за девушкой. Перебирая пальцами по флейте, она прошла некоторое расстояние вдоль склона в замкнутую лощину. Здесь показался забор и крестьянские ворота. Сукэсигэ увидел дом, причем совсем не скромный. Девушка скрылась за домом.

Спешившись, Сукэсигэ привязал Оникагэ под растущим рядом кедром. Он приблизился к дому, у входа его встречала женщина лет тридцати. В тусклом свете, падавшем из дверного проема, можно было рассмотреть, что у нее до сих пор сохранилась завидная фигура, а в юности она выглядела красавицей. Подробнее рассмотреть ее черты и выражение лица не представлялось возможным, так как она низко склонилась перед гостем в приветствии. С извинениями она пригласила его в меблированную комнату, в которой пылал жаркий очаг. «Прошу совсем немного подождать. Хозяин дома приболел. Очень скоро все будет готово для приема милостивого государя. А пока сушите платье и отдыхайте. По правде говоря, такой прием слишком прост для вас». С виноватым видом и извинениями за вторжение Сукэсигэ стал заниматься своими насущными делами. Пока его одежда сушилась у очага, он подкрепился и осмотрел комнату. Она представляла собой выдающийся образец архитектурного искусства. Перегородки ее были изготовлены из тончайшего шелка с изображениями летящих над заросшими тростником болотами диких уток кисти большого художника. Деревянную резьбу по хиноки (японскому кипарису) мастера отполировали так, что можно было наблюдать каждую линию текстуры материала. Резьбу перегородок мастера выполнили вручную, подчеркнув естественные особенности материала и придав им неописуемую затейливость. Нелепостью выглядели следы вездесущих насекомых, внесших свой вклад в резьбу кустарей. Как только Сукэсигэ закончил свой осмотр помещения, в коридоре послышался шелест платья идущей женщины. Она поклонилась ему с не в меру сосредоточенным видом. «С робостью и почтением прошу разрешения благородного сударя проводить его в палаты нашего хозяина. Вас ждут. Оправданием такого беспокойства для вас может служить полная недееспособность хозяина дома». Сукэсигэ выразил удовлетворение от возможности лично принести свою благодарность человеку, приютившему его. «Недомогание, будем надеяться, свалило его ненадолго; а гость обязан выразить свою признательность за гостеприимство. Соизвольте проводить меня к владельцу усадьбы». В сопровождении женщины Сукэсигэ прошел по коридору. Просторы поместья на самом деле поражали воображение. Можно было разобрать участки садов, спящих в темноте. Несмотря на позднее время, дом стоял открытым как средь бела дня. Потом его пригласили в просторную, ярко освещенную комнату, в конце которой стояла ширма. Он шагнул ближе к ней. Ширму сложили, и за ней предстала дама. Ее длинные волосы спадали до земли. Она отвернула голову, как будто что-то искала внизу, на земле. Сукэсигэ подошел поближе. Тут дама обернулась. С удивлением и ужасом он взглянул в лицо Ханако. На ее губах играла соблазнительная улыбка с примесью насмешки. «Неужели стыд наполнил сердце моего господина? Осмелюсь просить вас избавиться от него. Ханако призвана всегда служить удовлетворению прихотей ее господина во всех своих воплощениях. Соизвольте присесть вот здесь. Ложе для вас приготовлено; Ханако готова выполнить все пожелания своего господина». Она поднялась и, скользнув к нему, взяла за руку. При ее прикосновении холодок прошелся по всему его телу. Глаза Ханако, горевшие страстью, излучали лютое злое сияние. На ее прекрасном лице запечатлелось выражение победоносного зла, уверенного в триумфе, оно играло в уголках губ, превращая их нежный изгиб в хитро расставленный капкан. Нежно прижимая свою грудь к его руке, она сделала движение, будто хочет обнять его за шею. Сукэсигэ будто бы пребывал во сне: пытался пробудиться, но все глубже в него погружался без надежды освободиться от видения. Он нащупал рукоять своего кинжала. Прикосновение к железу поз волило ему прийти в себя. Усилием воли он отстранил искусительницу на расстояние вытянутой руки. «Проклятый призрак! Снова ты охотишься за несчастным Сукэсигэ; или все это ложь, легенда, принесенная Косиро в Сэйриндзи? Разве Ханако не утопилась в водах Кагами-икэ у города Аохака? Разве ты не паршивое привидение, не гнусный призрак? Пошла прочь! Отстань от меня со своими лицемерными объятиями, пахнущими могилой!» Вытащив свой кинжал, он яростно ударил им по схватившей его руке. Ногти пальцев привидения глубоко погрузились в его плоть, и собственный крик самурая прозвучал ответом на вопль злого видения. Сукэсигэ протер глаза. Все пропало: усадьба, женщины, окружавшая его роскошь… Он стоял среди роняющих дождевые капли деревьев соснового бора. Рядом стоял верный Оникагэ. Разве что несколько капель крови, сочившейся из двух мелких порезов на правом запястье, служили доказательством реальности пережитого только что события.

«Ах! Вот как ввело меня в заблуждение привидение Ханако, – посетовал Сукэсигэ. – Что за незадача! Где теперь искать выход на дорогу? Тут и призраку поклонишься, лишь бы показал путь». Он неторопливо сел на Оникагэ. «В любом случае нет ничего страшного в том, чтобы все-таки двинуться вперед. Только вот для коня такой путь будет слишком трудным». Так оно и было. Но мощное животное доказало свою резвость. Этот конь вел себя как огромная кошка, перепрыгивая через поваленные деревья и пни, протискиваясь между валунами. Наконец они забрались на самый хребет горного кряжа. Сукэсигэ взглянул вниз на тускло отсвечивающие воды Асиноко.[67] Он вышел как раз за почтовой станцией городка Мото-Хаконэ. В свете фонаря виднелась застава со сторожами. Благо его путешествие проходило через лес. На спуске он подошел к дороге, поднимающейся на гору к горячему источнику Асиною. Рядом стоял цудзидо (придорожный алтарь). Так как снова посыпал слабый дождик, наш путник спрятался под его крышей и дал возможность Оникагэ передохнуть после его трудов. Там мужчина и его конь оставались несколько минут. Как только Сукэсигэ собрался сесть в седло и продолжить путь, показались спускающиеся с горы факелы. До рассвета оставался час или чуть больше. Кто бы это мог пуститься в путь через перевал с такой многочисленной компанией? В ней насчитывалось по меньшей мере сорок человек. В середине процессии в нагабо-каго несли пожилого мужчину. Когда его поднесли поближе, Сукэсигэ при свете факелов узнал в нем Ёкояму Ясухидэ. «Хатэна! Небеса доставили его прямо мне в руки. Я отомщу за Ацумицудоно». Он приготовился внезапно напасть, когда паланкин поравняется с ним. Однако Сёгэн зорким глазом заметил невиданного роста Оникагэ, стоявшего в темноте. «Что это за человек? Странно, что Оникагэ оказался в этом месте. В чьи руки попал этот конь?» В соответствии с переданными шепотом указаниями один из слуг свиты толкнул молчаливую фигуру, стоящую рядом с цудзидо, как будто устраняя его с пути процессии. И тут же заглянул под шляпу. Сукэсигэ только-только собрался поразить его мечом, так как слуга в ужасе сбежал к паланкину. «Огури-доно! Огуридоно!» Крики испуганного рото Ёкоямы донесли нужное известие до Сёгэна. Сукэсигэ не успел метнуться в толпу, как вельможа укрылся за сопровождающей его свитой. Сгрудившись, они приготовились поразить вставшее на их пути привидение. Голос Сёгэна привел стражу в чувство: «Не бойтесь. Ни один злой дух не может пользоваться оружием. Перед вами смертный человек, вот и займитесь им. Сообщение о смерти Огури оказалось досужим вымыслом. Этот Сёнин обвел нас вокруг пальца. Нет! Нет! Нападать на этого парня с мечом – напрасный труд. Ведь он же на самом деле страшный человек. Стой ровно, Сёгэн! Сразите его стрелами из лука!» Стражники отбежали к склону горы. Трясущимися руками натянули тетивы. Спрятаться было некуда. Сражаться с таким количеством рото было равносильно тому, чтобы «бить цепом червей летних аскарид в рисовых полях». Дав шпоры своему коню, Сукэсигэ промчался мимо них в темноту ночи.

Воодушевленные Сёгэном рото Ёкоямы начали преследование. Вверх по склону погоня давалась нелегко. У подножия Футагоямы они почти его настигли. Оникагэ уже вымотался во время многотрудного ночного подъема. Минуя заросший тростником водоем у Асиною, наш князь допустил оплошность, которую другие, более осторожные мужчины нередко себе позволяли в дневное время при светлом небе. Повернув налево, когда надо было бы направо, он попал в долину Ковакидани вместо узкого рукава Таканосуямы. Преследователи издали победный вопль. Они собрались было загнать его в теснины реки Дзякоцу и там спокойно взять в плен живым. Погоня продолжилась по травянистому лугу. Копыта Оникагэ грохотали вниз по бездорожью долины. Преследователи остались где-то позади. Далеко внизу, у Сококуры, висел перекинутый через глубокое ущелье мост из бамбука (цурибаси), которым пользовались путники, идущие по узкой тропе в Тоносаву и Юмото. У места слияния двух потоков, где образуется Дзякоцугава, можно обнаружить примитивный домик-купальню, однако все здесь радикально изменилось с остановкой вулканической деятельности на территории всего уезда. Каменную плотину убрали, воду из пруда выпустили. Вода падает с меньшей высоты. К его краю как раз подошли Сукэсигэ с Оникагэ. Речки были мелководными и скудными. Эти потоки едва разбавляли невыносимый кипяток пруда. Клубами поднимался пар. Сквозь этот пар едва просматривался неровный и крутой противоположный берег, располагавшийся метров на двенадцать ниже. Крики преследователей, карабкавшихся по склону горы, зазвучали ближе, и Сукэсигэ пригнулся к шее Оникагэ. «Храбрый конь! Ты у меня просто зверь. А Сукэсигэ – всего лишь слабый человек. Оба мы созданы промыслом Небес. На Оникагэ возложено выполнение кровной мести за О-доно. Надо прыгнуть. Попробуй решиться, Оникагэ». Животное заржало как бы в знак понимания задачи. Подав коня как можно дальше назад, Сукэсигэ послал его вперед. Оникагэ взвился в мощнейшем прыжке. Увы! Усталость ночи взяла свое. Человек и его конь грохнулись в кипящий водоем. Сукэсигэ не мог набрать в легкие этот удушающий пар, не мог даже кричать, так как кипящая, обжигающая, доставляющая неимоверные страдания жидкость обдала его всего. Оникагэ схватил одежду своего хозяина зубами. Из последних сил благородное животное подплыло к берегу и вышло на него. Тут его ноги разошлись в стороны, глаза остекленели. Конь осел на землю, несколько раз попытался подняться. Голова запрокинулась, и Оникагэ галопом помчался в последний путь.

Прыжок в горячий источник Сококура

Сукэсигэ с большим трудом поднялся. Измученный до последней степени, в полуобморочном состоянии, он понимал, что ему нельзя задерживаться в этом месте. Слабеющей рукой он поискал свой плащ. Плаща не было. Свежий ветер доставлял мучения его обожженной плоти, одежда прилипала, как огненная сеть. Спотыкаясь, он побрел вниз в сторону долины. Он не знал, сколько прошел, когда силы его оставили. Потеряв сознание, он скатился в придорожные кусты. Тело его зацепилось за торчащие корни, иначе он упал бы вниз в реку, протекающую метрах в тридцати внизу. Именно это его и спасло. В скором времени к этой реке должны были выйти рото Ёкоямы. Их внимание привлекли задранные вверх ноги дохлой лошади. «Эх! А ведь он попытался спрыгнуть в пруд. Вот ведь глупый человек! Храбрец попал в ловушку». В скором времени на краю водопада они обнаружили плащ Сукэсигэ. Попросту наш самурай нашел свою могилу в этих кипящих водах. Плоть сварится на его костях. Разобравшись с его судьбой, ради удовлетворения своего господина они обыскали дорогу с обеих сторон до моста и дальше за ним. Осмотреть утес им в голову не пришло. Кто бы мог пройти по нему и выжить? Только птицы. С плащом в качестве доказательства они вернулись к Сёгэну с докладом. Тот выразил недовольство. Его могла устроить только голова Сукэсигэ, и никакие другие свидетельства гибели. Только тогда он признает его мертвым. Как раз сейчас они повстречали его на перевале Хаконэ. Но и задерживаться они не могли. Ему надо было передать срочное поручение от Акихидэ для Имагавы в Суругу. Таким образом, он продолжил путь не совсем удовлетворенным.

А тем временем Тэрутэ с Косиро по пути через Фукаратогэ с трудностями прошли Убаго. Кто мог доставить беспокойство мужчине и женщине на пути паломников в спокойные времена, наступившие при сёгуне Киото? Они перешли мост у Сококуры и продолжили путь вниз по круто спускавшейся долине к месту назначенной встречи с их господином. Чуть ниже моста, где тропа огибала крутой утес, наши путники услышали слабые стоны. «О-ох! О-ох!» Они посмотрели во все сто роны: естественно – вверх, где могла угнездиться разве что птица. Ничего нигде не увидели. «Посмотри хорошенько, Косиро, – приказала Тэрутэ. – Возможно, какому-то бедолаге требуется помощь. Только стоны доносятся почему-то со стороны отвесной скалы. Может ли птица обладать человеческим голосом?» Она сверху вниз осмотрела спутанные растения, прицепившиеся к скале. На смену заре пришло полноправное дневное светило. Чуть ниже тропы в корнях кустов они увидели чье-то зацепившееся тело. Стон исходил как раз от этого тела. Косиро связал свой кушак с кушаком Тэрутэ и прочно примотал их к дереву. Спустившись в пропасть, он захватил ступнями распростертое тело и поднялся вместе с ним наверх. Распластанный на дороге Сукэсигэ медленно открыл глаза, выражавшие неописуемые страдания и наполненные лихорадочным светом. Удивлению наклонившихся над ним Косиро и Тэрутэ не было предела. «Господин мой! Сукэсигэ! – прошептала Тэрутэ. – Как же ты оказался в таком состоянии? Что с тобой могло случиться? А где Оникагэ?» Приложив громадное усилие, этот покалеченный человек рассказал о своих злоключениях. В его прерывистом шепоте ни жена, ни слуга не узнавали голоса своего господина. Он поведал об общении с Ханако, о встрече с Сёгэном Ёкоямой, о падении в пруд с кипятком и гибели благородного Оникагэ. От возмущения Косиро погрозил кулаком пару, поднимающемуся в спокойное, ясное небо над склоном горы. «Надо подумать о нашем будущем, – сказал Сукэсигэ. – Ты, Косиро, должен доставить Тэрутэ в Юки. Найди там Юки Ситиро Удзитомо и передай ее на его попечение. Восстановлением репутации дома Сатакэ займется именно он. Сукэсигэ для этого дела больше непригоден. Я приказываю своим рото служить Юки-доно и отстаивать интересы девы Тэрутэ». На глазах у него выступили слезы беспомощной ярости и боли за свое состояние, за уготованную ему недостойную смерть. Косиро распрямился. «Нет! Песенка господина Огури еще не спета. Он еще поправится, кровная месть за О-доно воздастся, репутацию дома Огури мы восстановим во всем ее былом величии. Вы что, потеряли веру в Косиро? Отправим нашего господина в надежное место и будем дожидаться его полного выздоровления. Мужайтесь, моя госпожа! Не надо плакать. Его светлость еще не достиг своей крайней черты». Так наш храбрый буси подбадривал свою госпожу и покалеченного хозяина. Взвалив Сукэсигэ на плечи, вместе с Тэрутэ он продолжил спуск в долину. В окрестностях Юмото находилась незатейливая купальня для лечебных процедур. Здесь Косиро мог оказать первую помощь своему страдающему господину, применить снадобья для облегчения его боли. Даме и слуге первым на ум пришло поискать убежища в Юки. Только там было достаточно безопасно, чтобы дать пострадавшему герою отдохнуть, а также окружить его должной заботой. С большим трудом они украдкой двигались по тракту на север. Минуя Камакуру, они вступили на территорию равнины Мусаси и проследовали на север широкого залива, вдававшегося в глубь материка. Таким образом, они добрались до местечка в Мусаси, известного под названием Итимэнхара. Пора было остановиться на привал. Состояние их пациента вызывало большую тревогу. Сначала у них появились большие надежды на благоприятный исход. Сукэсигэ очень энергично поправлялся после перенесенного страшного удара. Его обожженная плоть заживала под действием лечебной мази. Однако за поражением кипящей водой горячего источника явно скрывалось что-то более ужасное. Через несколько дней по всему его телу пошли темно-красные нарывы. Они воспалились и сочились зеленым гноем, заражавшим здоровую плоть вокруг фурункулов. Возник непереносимый зуд. Сукэсигэ непрестанно чесался. Нарывы множились и покрывали все тело. Запах от них вызывал ужас. Во время каждого омовения госпожа со слугой, стоя на коленях рядом с раздувшимся бесформенным телом господина, промывали разверстые раны. Однако не обойтись было без какого-нибудь облегчающего страдания бальзама. На краю деревеньки находился сельский дом наподобие постоялого двора.

Косиро подошел к стоящему тэйсю, наблюдавшему за ними и их трудным приближением к его дому. «Прошу, добрый человек, – сказал рото, – позволения отдохнуть на вашем постоялом дворе, прислонить нашу скорбную ношу на рока. Мы вымотались в пути с этим больным человеком, которого надо доставить в Юки. Он совсем плох. Мы рассчитываем добраться до города еще засветло». – «Засветло»! – Тэйсю улыбнулся. – Милостивый государь, вы до него дойдете не раньше завтрашней ночи, и то хорошим шагом, на который вам с такой ношей надеяться не приходится». Он подошел, чтобы осмотреть доставленного больного человека. Он испытал большую жалость к нему. «С моим сыном случилось досадное недоразумение, – объяснил Косиро. – Мы жили в провинции Мино, точнее, в Аохаке-Дзайюимуре. Здесь земледельцам принадлежат самые плодородные рисовые угодья в Японии, самые лучшие хатакэ, чтобы выращивать пшеницу. Одна беда – в нашем районе водится множество ядовитых змей. Земледельцы собрались, чтобы установить бамбуковые ширмы, разжечь костры и поднять крик. Таким манером они надеялись напугать этих тварей, которые прячутся в деревенских полях, убивают людей и животных, пользуясь их неосведомленностью. Мой сын служил сэнсэем, учил детей правилам письма, нормам морали, пяти заповедям честного человека; к тому же он отправлял духовный обряд со всеми жителями города и с частными лицами. Он мало верил в такие примитивные методы. Натасканный на применение оружия в войне, он готов был встретить того, кто заслуживал кары, и сразиться с ним. Где же назначить ему встречу? Он вырвал немного волос у своей жены, пока та спала. Волосы женщины, если их сжечь в огне, привлекают змей. Вооружившись своим луком, он отправился на водоем, где, как считалось, часто появлялся известный ядовитый змей. Мой сын сжег женские волосы. В темноте ночи появились две сияющих звезды, летящих над водной гладью топкого пруда. Приняв положение поустойчивее, сын прицелился. Сначала он поразил гада в левый глаз, потом – в правый. Наползли тяжелые тучи. С грохотом налетела разрушительная буря. Обрадовавшийся своей победе, мой сын не обратил внимания на потоки дождя. Избавив жителей деревни от их врага, он вернулся домой. Однако на следующий день его свалил страшный недуг. Еще через день он уже настолько ослаб и страдал головокружением, что не мог подняться с постели. Состояние здоровья все ухудшалось и ухудшалось. Умные люди говорили, что его сразила гакиями,[68] то есть болезнь, возникающая от ядовитого дыхания змеи. Оставаться в Мино было опасно. В надежде на излечение или ослабление его страданий мы обратились к монахам Югёдеры. Но помочь они не смогли и посоветовали отправиться в родной город Юки. И там уповать на волю ками».

Тэйсю вздохнул. «Да, грустная повесть у вас получается. Но проходите в дом. Сегодня, во всяком случае, двигаться дальше уже поздно. Здесь у нас открыт постоялый двор, а больше в нашей деревеньке переночевать негде. Так что лучшего места вам все равно не найти. В глубине сада на краю болота у нас находится отдельная хибарка. Вы можете пользоваться ею как угодно долго. Другие гости вам мешать не будут, и никоим образом никто не побеспокоит вашего больного сына». Косиро довольно улыбнулся. «Благодарю вас за великую доброту. Ками проявили к нам большую благосклонность, приведя нас к вашему постоялому двору». – «Извольте следовать за мной», – распорядился тэйсю. Он проводил их к небольшому домику, построенному в конце сада. Заказ на напитки и закуску был принят с должным почтением, и слуга убыл, чтобы проследить за его выполнением. Косиро отправился в деревеньку поискать необходимый господину бальзам. Тэрутэ занялась уходом за распухшим телом Сукэсигэ, состоявшим в нескончаемом его омовении, постоянном наложении целебной мази. Так прошли все дни целой недели. Жители деревеньки очень гордились тем, что их посетил такой гость. Народ приходил взглянуть на мужчину, пораженного недугом гакиями.

Косиро ушел в деревню, прихватив свои скорлупки, чтобы наполнить их местным бальзамом. По возвращении он обнаружил их постоялый двор полным незнакомыми людьми – самураи со слугами, принадлежащими владельцам двух паланкинов, стоящих перед постоялым двором. Слуги бегом сновали туда-сюда, подтаскивая рыбные блюда и баклажки с сакэ. Косиро показалось, что он узнал двух прибывших великих вельмож. Практически без труда он нашел комнату, предназначенную для нынешнего пира. Окнами она выходила на внутренний дворик (нака-нива), отличалась необычным убранством с прудом и плетением из веток, светильниками, соснами, маки и горькими апельсинами. На фоне сада она выглядела воплощением изящества. Косиро осторожно проделал пальцем дырку в сёдзи, чтобы заглянуть внутрь. Хатэна! В сидящем мужчине он узнал Иссики Акихидэ, лениво перебирающего свиток и время от времени поглядывающего в сад. Враг сам пришел к ним: надо незамедлительно сообщить об этом ее светлости. Хотя Тэрутэ следовало разобраться во всем несколько иначе. Сёгэн Ёкояма пользовался славой любопытного человека. Поэтому Акихидэ в скором времени узнал о том, что на одном с ним постоялом дворе проживает больной, страдающий гакиями. Он никогда не видел человека, пораженного таким страшным недугом. Такую болезнь в народе считали одним из наказаний ада. Ункэй удостоился чести наблюдать выражение рассерженного лица Эмма-О. Теперь Сёгэн мог бы воспользоваться возможностью лицезреть редкое наказание обитателей потустороннего мира. Скользнув в нива-гэта (садовые заросли), он отправился через сад к коя, расположенному внизу. Вероятность того, что теперь он узнал бы Сукэсигэ, представлялась незначительной. Но когда он совсем близко подошел к рока, Тэрутэ подняла голову. Сёгэн удивился не меньше ее. «Уму! Похоже, ее похитили разбойники и увели с собой во время того пожара в Кайдзодзи. Она снова пришла в руки Сёгэна. Просто этот состарившийся воин, общавшийся с содержателем постоялого двора, на самом деле разбойник, путешествующий по стране с красивой женщиной и чудовищем в виде гакиями бёнина (больного человека). Таким манером, пользуясь любопытством простого народа, он зарабатывает на жизнь. Надо вернуть свою собственность и наказать этих мерзавцев». Бросившись вперед, он схватил Тэрутэ за запястье и потащил в сад. «Ах ты, негодница! Вот как ты отплатила за два года доброго к тебе отношения?! Сначала ты расточаешь свою нежность на никчемного Кодзиро. Теперь пустилась в путь по стране с этими жуликами! У тебя на самом деле самый испорченный вкус. Но тебе придется познакомиться с гневом Сёгэна. А этот сводник и его чудовище должны подохнуть под ударами моих рото».

Тэрутэ рывком освободила свою руку. Нахмурившись, она повернулась лицом к Сёгэну: «Низкий человечишка! За доброе отношение в предыдущие годы благодарность еще наступит, если такое обращение не было продиктовано гнусными намерениями. Это с учетом того, Таро-доно, что Тэрутэ прекрасно осведомлена обо всех прошлых твоих злодеяниях. Из уст умирающего Досукэ, брошенного на прокорм Оникагэ, стало известно о судьбе Сатакэ Ацумицу, убитого его братом Таро. Ками вручили этого злодея в руки Тэрутэ. За моего отца требуется отомстить». Вытащив свой кинжал из-за пазухи, она стремительно кинулась на Сёгэна. Она была женщиной, и оружие у нее было дамское. Да и пользоваться им она как следует не умела. Сёгэн рассмеялся. Потом хмуро обвел ее взглядом. «Итак, получается, что до ушей Тэрутэ дошла легенда о Досукэ. Твой Таро не будет притворяться, опровергая правду. В своей мести он преуспел: случился задуманный им крах дома Сатакэ. Твоя личность для меня существует всего лишь объектом, чтобы потешить собственное честолюбие. Как только восстановят феодальные владения, Тэрутэ придется топтать дорогу до Ёми (царства ада). Стоящий перед тобой Таро убил Ацумицу, смеялся над отсутствием у него сноровки перед Огури, а потом опозорил его. Сукэсигэ принял свою смерть в горячем источнике у Сококуры… Или, что вполне вероятно, эта вот бесформенная масса и есть этот самый человек. Тэрутэ должна умереть хотя бы потому, что ей известна тайна судьбы Ацумицу, да к тому же она хочет отмщения за его смерть. Но сначала ей придется рассказать правду об этом больном парне».

В прыжке он схватил ее и повалил на землю. И тут же принялся мучить: сжимать ее плоть, выворачивать суставы, нажимать на нервные окончания. Тэрутэ молча, изо всех сил сопротивлялась. Тут мощная рука схватила Сёгэна, оттащила его назад и швырнула на землю. Косиро встал между его дамой и ее истязателем. «Скрути его, Косиро, – приказала Тэрутэ. – Его жизнь принадлежит Тэрутэ. Перед тобой – Ёкояма Ясухидэ, убивший Сатакэ Ацумицу. Тэрутэ обязана исполнить волю духа хозяина дома Сатакэ». Косиро не мог подозревать о нахождении здесь Ёкоямы. Разве его господин совсем недавно не встречался с ним по пути на Суругу в горах Хаконэ?! Он принял его за престарелого развратника, воспылавшего страстью к симпатичной женщине и расхрабрившегося в присутствии беспомощного больного мужчины как единственного защитника ее чести. Стража у него сейчас была совсем ненадежная. Ёкояма не стал ждать, а, извернувшись, вскочил. Он побежал по саду, во все горло взывая о помощи. Для Косиро практически ничего не стоило догнать беглеца и зарубить, но буси правильно оценил обстановку. «Этого мерзавца сопровождает Иссики Акихидэ, – сообщил он Тэрутэ. – Дом кишит его рото. Мой господин находится в беспомощном состоянии. Не соизволит ли ее светлость, взяв его на плечи, спрятаться в болоте на задворках? Косиро собирается защитить вас с оружием в руках». Времени на препирательства не оставалось. Тэрутэ взвалила на плечи бесчувственное тело Сукэсигэ и побежала прочь через тыльные ворота на болото. Косиро изготовился к обороне хибары. Враг не заставил себя долго ждать. Он выступил вперед: «Мито-но Тамэхира, служащий рото у Огури Кодзиро Сукэсигэ, имеет часть представиться. Вышедший на битву с подлыми лизоблюдами и клеветниками Иссики Акихидэ и Ёкоямы Таро, своего господина в бою представляю я – Косиро. Подходите и оцените острие его меча, трусы!» Иссики любил учить храбрости других людей. С этим парнем лицом к лицу он встречался во второй раз. В гневе он приказал своим слугам зарубить этого человека, выступившего против них в одиночку. «Свяжите нищего, страдающего гакиями; поймайте сопровождающую его женщину!» Рото сгрудились и изготовились для нападения со всех восьми сторон света. Воинственный Косиро встретил противника радостным криком. Его длинный меч вспыхивал ярким светом, когда наш самурай расчищал от врагов пространство перед собой. Во имя своего господина он славно выполнил боевую задачу. Сам Сукэсигэ вряд ли смог добиться в таком сражении большего. Пять человек лежали мертвыми. Кто-то отступил зализывать раны. Акихидэ кипел от злости. Косиро дерзко стоял перед ним. Тут трусливый и рассудительный подлец Ёкояма с близкого расстояния из-за спин рото натянул тетиву своего лука. Стрела вошла прямо в незащищенную грудь Косиро. На секунду он развел руки в стороны и рухнул на землю. Так погиб храбрый самурай, защищая своего господина и госпожу.

Овладев головой Косукэ, гости постоялого двора ворвались в хибарку. Следов женщины или больного мужчины они не нашли. «Этот мужчина пребывает в беспомощном положении, – сказал Ёкояма. – Слабая женщина не могла унести его далеко. Всем немедленно отправиться в погоню. Принесите мне их головы». Слуги разбежались в разные стороны и принялись рыскать по болоту. Тэрутэ отошла не очень далеко: примерно на 5 тё, то есть меньше километра. Тут силы совсем оставили ее. Она безнадежно смотрела на колышущуюся болотную траву. Участок густого леса все еще оставался от нее далеко. Спрятаться в таком месте было совсем негде. Со стороны постоялого двора уже доносился шум. Следовало ждать погони. Она в отчаянии заламывала руки. Слезы потоком лились из глаз. Она буквально ослепла от горя. И тут услышала обращенный к ней голос: «Храбрая женщина и больной мужчина! Понятно, что они стали объектами погони этих слуг. Отважная партия!» Тэрутэ с мужем на плечах оказалась сидящей на корточках у ног высокого жреца, мужчины с решительным и суровым выражением лица, внушающей уважение комплекции. Его сопровождала свита, состоящая из монахов и хоси-муся (пастырских солдат). Мощные парни стояли рядом с паланкином, который покинул осё. Тут подбежали рото Ёкоямы и Иссики. «Что означает весь этот шум? – строгим голосом спросил жрец. – Неужели ваш господин вознамерился напасть на процессию адзяри с горы Кофуку-дзан? Придется позаботиться о том, чтобы соответствующий доклад с осуждением таких действий удостоился внимания принца Мотиудзи». Руководители погони выразили полнейшее сожаление по поводу досадного недоразумения. О нападении на почтенного жреца и его свиту никто не помышлял. Они идут по следу неких нищих, только что вызвавших панику на постоялом дворе. Существовали подозрения по поводу того, что они отправились как раз в данном направлении. «Все участники моей процессии, – холодно произнес жрец, – находятся под покровительством адзяри с горы Кофуку-дзан. Так как никакого дела у вас ко мне нет, подите прочь и возвращайтесь к своему господину. Ваши извинения я принял». Огорченным участникам облавы оставалось только удалиться. Полной была признательность, глубоким – сожаление. С полновластным адзяри с горы Кофуку-дзан, пользующимся симпатией принца Мотиудзи, шутить никак нельзя. Разве не сам этот принц со своей свитой тушил великий пожар 21 года Оэй (1414)? При всем своем нахальстве даже рото на службе Иссики не осмелились задавать новые вопросы.

Жрец перебрал бусины из горного хрусталя своих четок. «Ваш адзяри следует путем Будды. За выполнением Пяти правил (не убий, не укради, не прелюбодействуй, не лги, не пьянствуй) проследят подчиненные ему жрецы. Этим мужчине и женщине, включенным в его свиту, надо оказать помощь. Все случится самым честным образом». Он тихим голосом заговорил со своими учениками. Можно было разобрать только слова: «Огури», «Дзёа Сёнин», «Иссики-доно», «Сатакэ». Послышался шепот удивления. Тэрутэ почувствовала на себе внимание сочувствующих людей. Адзяри подошел к больному мужчине. «Гакиями страдают люди за обиды, нанесенные ими в предыдущем воплощении (гобё)! Излечение этого недуга, милая дама, на самом деле дается нелегко. Куда вы направляетесь?» Заливаясь слезами, Тэрутэ поведала о своих бедах, о трудном преодолении перевала Хаконэ, о мучениях на пути в Юки, о встрече с Ёкоямой и Иссики. «Идти на Юки, – предупредил адзяри, – означает лезть в логово врага. Вы уже наступили на хвост тигра, так что вам очень повезло ускользнуть от него. Кроме того, никакого средства лечения этой болезни в Юки не найти. Оболочке тела постараемся помочь. Приготовьте настой на корне мокуи и заварите чай с его корой. Так остановите течение гноя, раны затянутся сами. Продолжать омовения бессмысленно. Прошение следует оставить на единственном алтаре в Кумано-Гонгэне; божественную помощь и полное избавление от недуга получите в целебных водах Якуси[69] Нёраи в Юноминэ. Соизвольте отправиться в провинцию Кии. Больной поправится обязательно». В ответ на радостные слова благодарности он сказал: «Садитесь на двуколку нищего, только что проехавшего по этой дороге. Этот бедолага с радостью поменяется с вами одеждой. Преодолеете путь в его рубище; мужу, которого жена перенесла на спине через горы и долы, здоровье вернется обязательно». Тот хинин (бродяга) нашелся очень скоро. Повозку, представлявшую собой ящик, снабженный колесами, выпиленными из досок, у него отобрали. Вместо мешков нищего и пожитков ему дали одежду господина и госпожи. К грубой двуколке привязали веревку. Потом адзяри потребовал принести судзури и фудэ (флакон с чернилами и кисточку). На деревянной перекладине он написал следующее:

Любой, кто тянет эту повозку, сразу демонстрирует

почтение предкам, дважды – родителям,

трижды заслуживает преданную помощь потомков.

Тот, кто поможет тянуть эту повозку, должен получить

букка (освобождение от человеческого существования). Ё!

Кентёдзи с Кофуку-дзан.

Двадцать третий день третьего месяца 32 года Оэй (11 апреля 1425 года).

Адзяри (печать).

Распростершись в слезах перед священником, Тэрутэ высказала самую искреннюю благодарность. Радость от предсказанного благоприятного исхода предприятия внушала ей веру в то, что путешествие и стоящая перед ней задача особого труда не составят. В таком положении она оставалась еще долго после того, как свита прелата скрылась из вида. Поднявшись с земли, она взялась за веревку. Так начался изнурительный путь, получивший название «перемещение гакиями курума» (тележка с больным).

Глава 18

Эпическая поэма о Тэрутэ-Химэ

Эти события случились уже почти пять сотен лет назад. В предании сохранились только лишь некоторые эпизоды этого похода длиной 800 километров, на протяжении которых хрупкая женщина, исполненная веры, всей душой преданная своему избраннику, смогла совершить практически невозможный подвиг. В этом случае не обошлось без чуда. В жреческой летописи сказано, что через три дня Тэрутэ с Сукэсигэ добрались до целебных источников Якуси Нёраи Юноминэ. В записях рассудительного летописца упоминается свежая листва на деревьях начала лета, а также признаки наступающей весны, появившиеся ближе к завершению путешествия супругов. Память о подвиге, имя женщины как пример для грядущих поколений сохранились благодаря привязанности и уважению японцев к пожилым людям.

О гакиями курума впервые народ услышал в районе Итабаси на почтовой дороге Накасэндо. Притом что этот путь пролегал через центральный гористый район Японии, путешествие по нему сулило определенные преимущества. Разливы великих рек приморской равнины представлялись более серьезными препятствиями на тропе Тэрутэ, чем крутые перевалы горных кряжей. Кроме того, подъемы с одной стороны заканчивались спусками с другой оконечности перевалов. Приближение ее транспортного средства всегда вызывало ажиотаж. При первом его появлении раздавались возгласы: «Айя! Айя! Что это там приближается к нам? Посмотри-ка, Камадзиро, что это такое? Оно выглядит как тэммонто (спаржа в сахарной пудре)». – «Ия! Скорее всего, это Биндзуру Сама. Посмотрите, какое черное у него лицо, какие седые волосы?! А женщина при нем – просто красавица. Как жалко, что она относится к категории хинин (бродяг)». Так высказался второй мужчина. Когда путники подошли ближе, в разговор вступил третий ротозей: «Нэсан! Нэсан! А что это у тебя в тележке? Это человек или деревянное изображение? Брат, дядя или муж?»

Тэрутэ им ответила так: «Мы ищем целительной помощи в Кумано-Гонгэне. В коляске находится мой муж. Он страдает от болезни гакиями, и только в Гонгэне его могут вылечить. Услышьте нашу просьбу: соизвольте не задерживать больного человека». Стоя рядом с тележкой, мужчины прочитали надпись на ее перекладине. «А! Так это достойное похвалы деяние! Какая преданная жена, она с таким трудом тащит больного мужа по горной дороге! Читайте в трудах Тародзаэмона, Таробэ, Кёдзаэмона; тот, кто потянет раз, проявит сыновью преданность, три раза – заслужит место на лотосе. Так сказано в труде Таробэ! В работе Кёдзаэмона! Тем самым выполняется завет и открывается вход в рай Амида». Сменив Тэрутэ и взявшись за веревку, многие земледельцы оказали ее помощь в осуществлении ее предприятия. Продвижение было неровным. Выпадали дни, когда Тэрутэ проходила даже меньше 1 ри (4 километра) своего пути. В другие же дни она покрывала по несколько ри, приближаясь к своей цели гораздо быстрее. Ей никогда не составляло труда с места своей очередной остановки на отдых посмотреть на начало пути, пройденного за день. На заходе солнца она добралась до Аохаки в провинции Мино. Первое крупное препятствие – горы Накасэндо остались позади, однако большая тревога возникла в душе Тэрутэ, когда она приблизилась к месту назначения. Идти ночью дальше казалось делом опасным. Возникло бы лишнее любопытство и внимание со стороны якунинов. А идти дальше днем при сопровождающей ее огласке и проявлениях милосердия она опасалась из боязни быть опознанной. К счастью, никого она не встретила. В нищенском тряпье, в большой соломенной шляпе, с лицом покрытым дорожной пылью, Тэрутэ было так же трудно узнать, как и самого Сукэсигэ. Состояние ее мужа внушало большие опасения. Слепой, не восприимчивый ни к каким звукам, глухой ко всем речам, с атрофировавшейся в одних местах и отваливающейся в других местах плотью, он не вызывал желания посмотреть на себя с близкого расстояния; да и все равно узнать его было невозможно даже глядя в упор.

В наступающей темноте постоялый двор Мантё сиял светом огней. Самого Мантё нигде видно не было. Этот знаменитый гражданин города внутри своего дома грустно переживал потерю любимого ребенка. Неужели это стало первым актом возмездия за жестокое обращение с благородной дамой? Эх! Почему он не приказал убить ее до того, как это дело раскрылось? Ночью он вскакивал в ужасе, ему почудились звуки ломающегося дерева, вопли людей в смертельной агонии, дым пожара, победные крики яростных рото Огури, ищущих Мантё для воздаяния ему заслуженной кары. Его судьба зависла в незавидном положении между собственными страхами и суровой неизвестностью, к которой его приговорил О’Наги, обвинив во всех бедах, как случившихся, так и грядущих. О его женщинах и говорить нечего. С Манкэи и слугами-мужчинами они сгрудились перед домом, чтобы поглазеть на продвижение гакиями курума. Местный книжник выразился на их счет. Обворовывание своих начальников они возместили тем, что протащили куруму через свою часть города. «Кандзиро, – сказал один из них, – получал свои деньги за счет своего коварства, он грабил путников. Его голова теперь украшает эшафотную площадь. Тем самым свершилась кара за мою роль в проступке. Мне теперь не грозит букка». «Тёэмон-сан, – сказал второй человек, – убил своего отца, чтобы завладеть его хозяйством и расплатиться по долгам с Мантё. Его голова лежит у меня на коленях. Тем самым я отвел от себя злую волю покойника». Такими вот речами они обменялись. Тэрутэ передернуло от омерзения. Такая помощь скорее мешает, чем помогает ей в пути.

Так появлялись дурные предчувствия, вызывавшие упадок духа. И их становилось все больше по мере того, как физическое напряжение и крайняя нужда сказывались на ее состоянии. Не раз глубокие пропасти вдоль дороги предлагали простое завершение дела, освобождение от нынешних страданий. Теперь соблазном манили глубокие светлые воды Бива-ко, а также стремительной реки, вытекавшей из этого озера. Тэрутэ решительно отбросила такие мысли. Ведь со смертью все не заканчивалось. Она давала ей всего лишь избавление от своего мужа, в беспамятстве блуждавшего по вечности. Таким путем оба супруга не могли попасть в рай Амида. Мысль об одиночестве во времени пересиливала ее. К тому же она все еще обладала достаточной силой; однако все-таки со вздохом отвернулась от стремительных вод Сэтагавы и продолжила путь. Так для нее проходили недели и месяцы. Лето сменило весну, а осень пришла на смену лета. Приближался конец одиннадцатого месяца (нынешний декабрь и начало января). Измотанная до состояния тени, практически утратившая надежду на выполнение своего разрастающегося задания, в сумерках Тэрутэ втянула свою тележку в город Осака. Снова начался снег, уже покрывший землю. В те времена Осака весьма отличалась от огромного и суетливого базара времен Иэясу. Известность к нему пришла благодаря его монастырям, прежде всего великому Тэннодзи. Он входил в комплекс священного побережья Идзуми и Сэцу. Деревня и ее обитатели относились к монастырю Тэннодзи, к нему же относились важные сторожевые посты на подступах к реке со стороны Юдогавы по пути к Киото. Тэрутэ двигалась вдоль Тэрамати, с трудом таща за собой свою тележку с мужем. Бесконечные холодно-белые стены монастырей казались такими же бесчувственными, как падающие хлопья снега, который стопорил колеса ее неуклюжего транспортного средства. В этой монастырской части деревни совершенно отсутствовали жилые дома. Чтобы составить мнение о такого рода месте, в то время надо было обращаться в Коясан, которых там находилось два или три, и в самый совершенный из сохранившихся старых средневековых монастырских городов Японии. Здесь посередине выделена площадка для небольшого скопления лавок, предназначенных для торговли предметами первой необходимости для паломников и священными сувенирами. Со всех сторон на огромное расстояние протянулись сотни монастырей за стенами с их тысячами монахов, живущих на великие подношения былой щедрости и уважения; они жили, учили, упорно проповедовали при всех появлениях на людях в соответствии со светом, доступным им.

У великих ворот Аннэйдзи Тэрутэ остановилась, так как не могла идти дальше. Подтянув куруму в прибежище ворот, она попыталась согреть замерзшие пальцы, собраться с мыслями, затуманенными голодом и усталостью. Тэрутэ уже начала получать удовольствие от сна в состоянии оцепенения на холоде во время такой вот непогоды. Она подошла и присела на колени в снег рядом со своей дорогой поклажей. Голова кружилась, мысли путались. Она спрятала лицо в рубище Сукэсигэ. Через какое-то время звуки буйства заставили ее подняться. По дороге шла ватага смеющихся и кричащих нищих; этот сброд сошелся из разных уголков этой деятельной западной японской провинции. Жил он за счет своей смекалки, а также за счет того, что можно было запугиванием отобрать у земледельцев на их устоявшемся пути. Они обсуждали одного из своих вожаков, которому подчинялись с искренней преданностью, такому позавидовал бы даже сёгун со своими самыми подобострастными вассалами. «Сегодня вожак похоронил свою жену. Жить ему в лесу Когараси теперь будет одиноко. Понятно, что он пребывает в дурном настроении». На его слова откликнулся второй нищий: «Для своих лет Коя-сан все еще крепыш. Скоро он подыщет себе новую жену, в этом нечего сомневаться. И она попадет в добрые руки. Он же с Кюсю и, как говорят, в прежние дни служил самураем. Быть может, он допустил какой-то серьезный проступок, и теперь ему приходится скрываться под личиной нищего». – «Замолчи! Возможно, он ждет удобного случая для мести. Опасное дело обсуждать мотивы вожака. У этих стен тоже могут быть уши». В разговор вступил четвертый собеседник: «Что же касается женщины, то, похоже, она уже нашлась сама. Взгляните, какая красавица! Она уже в рубище нищенки; о ней некому позаботиться, и она подпадает под действие нашего закона. Вожак одобрил бы наше решение». – «Однако, – промолвил первый нищий, – кто это лежит в ее тележке?» Они подошли, чтобы посмотреть как покупатели на товар. «Нэсан, кто этот мужчина? Или, скорее, что это за предмет? На вид он изготовлен из подслащенной бобовой халвы. Это что, просто человек, муж или брат? – Услышав ответ Тэрутэ, он продолжил: – Как жаль! Вы запаслись охранными свидетельствами от главного попрошайки? Но даже нищие способны на сострадание. В лесу Когараси вас ждет гудящий огонь и подходящее пристанище. Там за доброй пирушкой вас согреют и помогут вернуться к жизни. Мы обязательно вам посодействуем. – Он подмигнул своим попутчикам. – Какая чудесная девушка! Ее никак нельзя оставлять с этим тухлым босяком… Пошли с нами, нэсан! К счастью, наш главарь остался бобылем. Ты появишься перед ним как раз в подходящий момент. Твой паренек уже наполовину помер. На холоде он совсем загнется».

Бродяги набросились на супругов, и куруму с ее пассажиром они опрокинули в глубокий снег. Крепкие руки подхватили взывающую о помощи Тэрутэ и потащили по дороге. На ее крики ответили только холодные монастырские стены. Пока ее волокли в лес, послышался звон колокольчика. У них на пути возникла фигура пожилого жреца. На нем было серое кимоно с толстой поддевкой для ношения зимой, он, звоня в свой колокольчик, повторял магические заклинания. «Наму Амида Буцу! Наму Амида Буцу!» Он умышленно встал на их пути. Их вожак злобно прокричал: «Что этот старый Каннэнбуцу-бодзу (проводящий жизнь в молитвах жрец) хочет сказать, преградив нам путь?! Прочь с дороги, седая борода! Женщины тебя не касаются. Занимайся своими заклинаниями. Радуйся, что тебе позволяют жить, и не помышляй о глупом, бессмысленном вмешательстве в чужие дела». Жрец нахмурился. «Мерзавцы! – выговорил он. – Смысл жизни обитателя храма Сайнэн в том и заключается, чтобы помогать несчастным людям. Вы где-то похитили эту женщину, чтобы с ней поразвлечься. Оставьте ваш нечестивый замысел. Отпустите женщину на волю». Однако эти канальи только подняли его на смех. Они даже попытались спровадить его прочь своими палками. Однако наш жрец проявил редкую силу и живость. В скором времени им пришлось забыть о пленнице и проявить заботу о собственной защите. В рукопашном бою бродяги тоже повели себя как дети, а жрец выступил в роли их наставника. Он охаживал их тела своим тяжелым посохом, как будто взбивал моти (рисовый клейстер). Они закричали, прося пощады. Не выдержав натиска старца, свора в ужасе позорно бежала прочь. «Айя! Айя! Моси! Моси (Я говорю)! Никогда раньше я не встречал такого жреца!» В беспорядке они разбежались на все восемь сторон света.

Тэрутэ знакомится с нищими из Осаки

Спаситель Тэрутэ подошел к ней. Она плакала, прислонившись к ближайшему дереву. «Нэсан, – сказал он, – тебе больше нечего бояться. Что же с тобою случилось, что в такой час ты оказалась без крова, когда буря не на шутку разыгралась?» Тэрутэ рассказала жрецу о цели своего путешествия, о больном муже, сброшенном бродягами в снег у монастырских ворот. «Надо поторапливаться, – принял решение жрец. – Холод крепчает. Возникает опасность замерзнуть… Эх! Ничего не бойся, нэсан. С мужчиной, которого ты называешь мужем, ничего страшного не случилось. Что за превратности судьбы! Какое несчастье! Однако укрытие надо отыскать». Постучав в ворота, он попросил пристанища в Аннэйдзи. Последующее его сообщение вызвало негодование у жрецов этого монастыря. «Эти парни из леса Когараси совсем распоясались. Если сам матибугё сидит сложа руки, действовать придется обитателям нашего монастыря, хотя этот лес находится за пределами нашего округа. Паломники боятся и не решаются идти к нам. Мы не добираем денег. Позаботьтесь о том, чтобы при первых слухах о беспорядках помощь поступала неукоснительно». Тут же выпустили распоряжение уровня сёке.[70] Многие выразили Тэрутэ сочувствие. Юноминэ Токодзи получил многочисленные поздравления с тем, что достойно повел себя в благородном деле. Неужели священные воды снова проявят свои чудодейственные свойства? Тэрутэ и Сукэсигэ пропустили в ворота. Им показали пристанище, где женщина и ее муж могли переждать непогоду, из монастыря принесли трапезу и постельное белье. Ухаживать за больным взялся жрец Сайнэн. Пока он готовил рисовую кашу, наш старик развлекал всех беседой. «Не грусти, нэсан. Целебные воды с Божьего соизволения определенно помогут избавиться даже от гобё. Ужасное заболевание! Говорят, оно бывает наказанием за прегрешения, допущенные во время воплощения, о котором страждущий не может помнить. Но велика сила воздействия Будды. Непорочность и вера находят вознаграждение у богов. А откуда вы пришли сюда? По произношению вроде бы с севера. Вы говорите немного в нос, ваша честь. Этот Сайнэн тоже выходец из Канто, однако за последние годы он обошел многие уголки страны». – «Я из Оты, что на территории провинции Хитати, – ответила Тэрутэ, – мой муж из окрестностей Юки. Мы глубоко признательны вам за вашу доброту. Такая нежданная помощь заслуживает откровенного ответа. Только мы люди нищие». Жрец пристально посмотрел на нее. Его глаза загорелись, но потом потускнели. Он никак не мог преодолеть сомнения. Наконец со вздохом он произнес: «Да, Сайнэн много походил в этих местах, но все поиски оказались безнадежными. В качестве нищих вы видели много провинций. Молю вас ответить мне честно. Сначала ваш Сайнэн понадеялся, что его миссия подошла к концу. В лице и фигуре просматривается кое-что до странности знакомое. Я тоже из Оты, что в Хитати. Несколько лет назад моего господина Сатакэ Ацумицу предательски убил его брат Ёкояма Таро. Об этом все узнали позже от некоего Досукэ, служившего рото, ставшего свидетелем этого события, но проявившего трусость и отказавшего в помощи своему господину. Когда жену и дочь везли в Хитати, ее светлость погибла от рук разбойников. Тэрутэ-химэ увели в неизвестном направлении. С тех пор ваш Сайнэн бродит из провинции в провинцию в ожидании момента для мести и в поисках своей девы. На пути из Оты вы должны были услышать рассказы обо всех этих событиях, ведь в народе ходят о них всевозможные слухи. Не так давно Сайнэн останавливался в Муцуура-Рёсимати одновременно с Мито-но Косукэ. Там узнали последние известия о ее светлости. Только вот злая судьба унесла ее куда-то, где не удается ее найти. Таким образом, ваш жрец снова отправился в путь. Какого ответа тут можно ждать? Вашего Сайнэна зовут Макабэ Гэндзаэмон, в молодые годы он служил каро при доме Сатакэ».

Каннэнбуцу-бодзу выручает Тэрутэ

Тэрутэ горько плакала. Жрец легонько коснулся ее руки, будто ждал ответа. «Что тут скажешь, сидя в этом рубище? – начала она свою речь. – Нищую женщину перед вами зовут Тэрутэ, она приходится дочерью даймё города Ота провинции Хитати по имени Сатакэ Ацумицу. То, что увидел Гэндзаэмон, соответствует действительности. Смотрите!» Она вытащила из-за пазухи мешочек с талисманом, свитки дома Сатакэ и вложила их в руку Гэндзаэмона. Пожилой мужчина поднялся. Отойдя к дальней стене, он закрыл лицо ладонями. Грусть и радость смешались в его голосе: «Ах! Я встретил ее светлость при таких обстоятельствах. Небеса проявили свою бескрайнюю доброту к вашему Гэндзаэмону, послав его ей на подмогу. А потом на помощь милостивому государю?» Он не решился закончить фразу. «Да, – спокойно произнесла Тэрутэ, – это – Огури-доно». – «Но ведь он еще живой! – воскликнул Гэндзаэмон. – Гэндзаэмон считает своим долгом доставку его к целебному источнику Юноминэ. И там он обязательно полностью поправится. Его светлость собственной рукой покарает виновных за их злодеяния против Сатакэ и Огури; доброе имя этих двух домов мы восстановим». С торжественным видом пожилой человек выпрямился в полный рост, глаза его сверкали с воодушевлением. Потом, как будто смутившись нахлынувших на него чувств, он заявил о своем почтении к даме и попросил прощения. Тэрутэ сквозь слезы улыбнулась, а старый жрец поднес край ее рубища к своим губам.

В этом проявлялось естественное участие в судьбе господ. Сайнэн носил наследника дома в Ацумицу в былые годы еще ребенком на руках. Положив голову ему на колено, Тэрутэ рассказала душераздирающую повесть о своих страданиях на протяжении последних лет. Жрец рукой и голосом бережно успокаивал женщину, как в молодые годы успокаивал ее совсем ребенком; только временами выражение его лица становилось жестоким; причем чем нежнее звучал его голос, тем жестче смотрели глаза. Сайнэн мысленно помечал имена, причины предстоящей мести. Потом между госпожой и рото состоялся откровенный обмен мнениями. Гэндзаэмон настоятельно рекомендовал остановиться на ставший уже необходимым отдых, не слишком продолжительный, так как нужный сезон приближался и родник в горах зимой представлял даже большую угрозу, чем снежные бури. Большую часть расстояния можно было бы преодолеть морем. Тэрутэ молчанием выражала свое согласие с собеседником. Итак, на целый оборот (семь дней) им предоставили приют в Аннэй дзи. Снова отправляясь в путь, они взяли курс на юг через равнину в сторону гор; предусматривался морской путь в случае, если удастся раздобыть судно. Такой вот они составили план. Под руководством Гэндзаэмона Тэрутэ вновь обрела силы. Увы! Злая судьба их не оставляла. На равнине Симода в Идзуми их снова застала снежная буря. До жилья было еще далеко, а снег сыпал так густо, что движущийся предмет невозможно было разглядеть. Даже Гэндзаэмон не знал, куда они забрели. Они боялись, что ходят кругами. В таких условиях за несколько часов путники прошли совсем немного. Они шли только ради того, чтобы не замерзнуть, в постоянном страхе за больного человека. Ближе к сумеркам снегопад прекратился и небо немного прояснилось. Гэндзаэмон издал ликующий крик: «Ах! Вон там видно дым! Ваша светлость, Коясу подает нам сигнал, куда идти навстречу ему. Идти нам еще долго, но если очень постараться, то до наступления темноты можно достичь нужного места». Он энергично потянул тележку. Тэрутэ помогала ему, насколько хватало сил. Неожиданно Гэндзаэмон резко вскрикнул. Пожилой человек стал хромать, а потом и вовсе сел в снег. К нему бросилась встревоженная Тэрутэ. Жрец попытался ее успокоить: «Нет! Ничего страшного. Причиной всему старость Гэндзаэмона. В спешке я ударился ногой о корень, незаметный под снегом. В результате сорвал ноготь и распорол ступню. В молодые годы Гэндзаэмона не пугала рваная или ушибленная рана. А теперь, в 70 лет от роду, пользы от меня совсем мало. Дальше я идти не могу. Но оставаться здесь означает обречь на смерть его светлость. Соизвольте собрать все силы. Первый дом на пути будет заезжий двор хозяина Такасагоя. Народ там добрый. Они окажут всяческую помощь тому, кто попросит ее от имени Сайнэна».

Иного выхода не было. Перехватив веревку, Тэрутэ направилась в сторону неблизкой деревни. Сначала на каждой остановке дева звала: «Гэндзаэмон!» Вассал отвечал: «Химэгими! Не сомневайтесь, просите помощи для его свет лости!» В скором времени ответ едва доносился до Тэрутэ, разобрать можно было только «химэгими». К пристанищу в виде постоялого двора Такасагоя она добралась глубокой ночью. Хозяин с женой сидели перед жаровней и пили подогретую добуроку,[71] то есть попросту наслаждались уютом дома в сильный снегопад. С удивлением они прислушались к призыву о помощи. Пожилой человек вскрикнул от удивления при виде красивой женщины в рубище нищенки. Но хозяева постоялого двора отличались добросердечием. Собственноручно одзисан вкатил тележку под навес и перетащил Сукэсигэ к огню. Тэрутэ стерпела его не совсем уместные шуточки. Осмотрев с любопытством ее поклажу, он спросил: «Что это у тебя, нэсан? Осмелюсь предположить: он выглядит как морской котик, его лицо такое же стянутое и черное, как морда пса». Пожилая женщина сделала ему строгий выговор: «Язык у нашего одзисана как помело. Прошу вас его простить. Он просто шутит. Всем известна доброта его сердца». А одзисан демонстрировал полное раскаяние. Подогрев сакэ, он занялся уходом за больным человеком. Потом обратился к Тэрутэ с просьбой рассказать о себе. При имени Сайнэна он очень удивился: «Он опять решил посетить наши места? Лет десять назад его имя в Коясу было у всех на слуху. Война Ёсихиро свежа в памяти народа, и местность до сих пор остается безлюдной. Под командованием Сайнэна молодые мужчины избавили наш округ от многих разбойников. Никто не осмеливался вступить в схватку с Каннэнбуцу. Он на самом деле представлялся Буддой, снизошедшим до грешных людей. Но как Сайнэн оказался в такой странной компании?» Вряд ли он присматривался к Тэрутэ и беспомощному больному мужчине, посчитав их простыми нищими, которых сторонятся даже жрецы. «Он пребывал с нами, – произнесла Тэрутэ, – в качестве слуги». Старик посмотрел на нее с ужасом и потихоньку удалился. «Сайнэн, – подумал он, – в былые времена служил самураем. Если он был у нее слугой, тогда она – жена какого-то высокопоставленного даймё. А кто же тогда этот мужчина? Что за люди попросили пристанища в Такасагое?» Ему следовало вести себя крайне осмотрительно; не стоило вмешиваться в такие серьезные дела, однако избавиться от таких гостей надо было как можно скорее.

Резкий порыв ветра и шум вернувшейся бури потряс амадо. Одзисан вскочил. «Что это старый глупец снова задумал! Так Сайнэн Сама дает понять о своем появлении здесь. Наши горы кишат волками. Беспомощного старика они съедят. Надо созывать людей ему на помощь». По пути к двери он дунул в свою бамбуковую трубу. Через некоторое время можно было видеть фонари в руках молодых жителей деревни, торопящихся в сторону Такасагои. «Сайнэн в звании Каннэнбуцу-бодзу, – сказал Одзисан, – снова появился в нашем крае. Эти люди, заблудившиеся на болоте, принесли весточку от него. Требуется незамедлительно идти его спасать. Мы все в долгу перед нашим Каннэнбуцу». С факелами и во главе с Тэрутэ они отправились в путь. Метущая поземка практически сровняла следы от курумы, но она узнала дерево, стоящее рядом с несчастливым местом. Поспешив к нему, все увидели грустную картину. Сайнэн лежал согнувшись пополам, был он уже холодным и окоченевшим. Именно так все выглядело. Ждать было нельзя. Молодые мужчины по очереди, перекладывая друг другу на спину, в большой спешке понесли тело жреца назад в Такасагою. Однако помощь пришла слишком поздно. Все попытки оживить его ничего не дали. Потом в деревне состоялись общественные похороны, и у каждого была возможность выразить свою признательность Кантаро. Ему было всего лишь 28 лет от роду. В доме он жил со своим стареньким отцом, стоявшим одной ногой в могиле. Одежда, головные украшения, продовольствие без ограничений – все это принесли в качестве подношений прекрасной нищенке, чтобы отдать должное бесформенному телу, которое она называла своим мужем. Некто Тёсокабэ по этому поводу высказался так: «Прекратите все эти неуместные и никому не нужные почитания, Кантаро-сан. Не стоит навлекать на нашу деревню гнев Каннэнбуцу-бодзу или его духа. Эти люди находятся под его опекой». Тёсокабэ в этих местах считался человеком уважаемым. Ему даже позволялось делать выговор богатому и прижимистому Кантаро. На него же сыпались все шишки. Сконфуженный, он нашел для себя самый темный угол.

Во время нэмбуцу (молебен) говорили, что на могиле правоверного Макабэ Гэндзаэмона Тэрутэ собственноручно посадила сосну. Зачем заводить спор по поводу того, каким путем удалось доставить гакиями-курума до храмов Гонгэна? Если вода, напитавшая землю своими обширными потоками у входа в бухту Овари, если крутые и опасные горы Исэ и Ига, если известные пути средневековой Японии через Ямато или вдоль западного побережья не послужили ответом на данный вопрос, тогда обратимся к местному летописцу, который поведал нам следующее: «Разве по традиционным вехам нельзя разобраться с направлением пути? Тэрутэ Мацу (сосна Тэрутэ) до сих пор стоит на своем месте в Коясу. К чему весь ваш скепсис? На протяжении десяти дней она отдыхала в Такасагое, чета хозяев постоялого двора окружила ее нежной и доброй заботой. Эти пожилые люди с поклоном служили ей и с глубоком поклоном проводили. Потом Одзисан снова взял на себя роль тэйсю, сам возглавил молодых людей, которые на руках доставили гакиями курума до границы своего округа. Все это делалось во имя полновластного Адзяри из Кэнтёдзи, тем не менее многие любознательные жители с любопытством рассматривали посаженное дерево, а многие брались за ним ухаживать. Прощаясь с добропорядочными селянами, Тэрутэ не смогла сдержать слез. В путь ее снабдили провизией, сколько она могла увезти на своей тележке с мужем. Перед ней простирались грозные горы, которые предстояло пройти, так как со смертью Гэндзаэмона все мысли о морском плавании, то есть поручении своей судьбы и судьбы больного мужа ненадежным местным морякам, считавшимся ненамного лучше пиратов, пришлось оставить. Кроме того, разве не куруму избрали богословы для путешествия? Можно ли ее просто так бросить? Одзисан настоятельно советовал идти через горы, а не по прибрежной дороге. Путь через горы выбирали многие жрецы и придворные вельможи. Жители гор относились к путникам с большим гостеприимством. Жители прибрежных районов отличались жестоким и злобным нравом. «Прошу вас следовать по пути между горными кряжами Коясан и Ёсино. Путь пролегает через Ямато вниз к водам Тоцугавы, то есть тем самым выбирается путь надежнее, хотя и труднее».

Как же хрупкая женщина пережила все ужасы пути через эти горы? Как она вообще до них добралась? Да еще с такой неподъемной поклажей на тележке! Слова бедного земледельца, сказанные им, когда они проходили мимо, звучали в ушах Тэрутэ. «Нищета ничуть не лучше четырехсот четырех болезней (столько их известно), однако она гораздо лучше, чем гакиями». Первый месяц 33 года периода Дэи (8 февраля – 10 марта 1426 года) подошел к концу. В провинции Кии, где погода была теплее, снега лютой Ямато сменились набухшими почками окружающего леса. Река весело и легко текла среди щедро поросших лесом холмов, улыбаясь потоку весеннего солнечного света и отбрасывая его отражение в разные стороны;

Сэнгёкузан (гора Украшенной драгоценными камнями лодки):

Десяток храмов Дай Гонгэн;

Под украшенной драгоценными камнями лодкой течет Дай Гонгэн;

Наша Отонасигава.

Такое название дали ей местные жители – Мирная река; однако этот водный поток мог выглядеть весьма грозным в гневе, сметая прочь плоды трудов человеческих пчел, не щадя в озлоблении даже дома самих богов, ведь их строили из соломы. Таков нрав Тоцугавы. У места слияния с Танигавой через поток перебросили мост, благо здесь было узкое место, где совсем близко сходились горы.[72] Тэрутэ подходила к мосту без особых сомнений. Увы! У здешних мужчин сердца были такими же крепкими, как утесы этих ущелий. Она со своей поклажей смогла пересечь тёмоку. Эти земледельцы делили доходы от данного моста с богами. Наличные деньги никто не отнимал. Только вот видели, как слишком многие бродяги тащили с алтарей, посвященных богам, деньги благочестивых земледельцев, грабили тех, кто беззаботно засыпал на обочине дороги. Таким образом, невысокая женщина присела на корточки рядом с входом на мост в ожидании подходящего момента для перехода на противоположную сторону реки. Прошло несколько дней. Время от времени ей перепадала кое-какая еда. Однако наличных денег никто подавать не собирался. Паломники слишком хорошо знали попрошаек и всячески мешали им в их промысле. На подходе к храмам все их мысли занимала божественная помощь, и они не обращали внимания на письменные просьбы о милостыне. Уходя домой, они глубоко проникались святостью, чтобы заниматься такой мелкой благотворительностью. Но удача все-таки ей улыбнулась. На мосту появился пьяненький мужичок, очистившийся от грехов и блуда, распевавший теперь песни. «Нэсан, как грустно, что вы принадлежите к касте попрошаек. Хэихатиро с радостью принял бы вас в свою компанию». С этими словами он высыпал горсть монет в миску и, распевая песню, пошел дальше, гордый своей щедростью. Тэрутэ поднялась с большим желанием выкинуть брошенные ей монеты ему в спину или в реку. Потом в расстроенных чувствах она подошла к алтарю, сооруженному рядом с мостом. Свидетели заносчивой выходки мужчины под хмельком, как раз те самые земледельцы, высказались по поводу того, как повезло симпатичной нищенке и ее чудовищной поклаже. С удивлением они наблюдали, как монеты полетели в потертый ящик, стоящий перед алтарем и предназначенный для пожертвований богомольцев. Оставив себе единственный мон, Тэрутэ подошла к мосту и подала его за переход реки. Впервые смысл надписи на тележке дошел до этих мужчин, и они осознали жесткую руку власти; они поняли, что перед ними предстали не простые паломники, направляющиеся к целебному источнику Юноминэ, к алтарю посланца бога Амида Якуси Нёраи. Однако даже страх не смог подвигнуть хотя бы одного мужчину выйти вперед, чтобы подхватить тележку и как-то помочь докатить ее до города Хонгу. «Неужели все мужчины превратились в бесов? – удивилась Тэрутэ. – Неужели рубище нищенки не вызывает у вас сочувствия?»

Отчего так случается, что при напряжении усилий, причем весьма успешных, источник энергии зачастую неожиданно истощается? Физическая сила при напряжении исчезает как будто при параличе или при судороге у опытного пловца, который из-за нее уходит под воду. В сфере нравственности наблюдается точно такой же упадок сил, и примеров такой слабости не счесть. Мужчина с крепким рассудком и устремленный к конкретной цели, готовый преследовать ее до конца, без видимой причины отворачивается от людей и вещей, ставших для него безразличными. Или пораженный нравственной слепотой утрачивает путеводную нить к своей цели, допускает промах и проигрывает в деле, в котором успех казался гарантированным. Иногда физические возможности берут верх над нравственными устоями. Здоровый рассудок приходит в смятение, наступает момент беспомощности, и им пользуется бдительный противник, оборачивая свое поражение в победу. Подавляющее большинство мужчин и женщин не может долгое время переносить умственное или физическое напряжение сил. Венчающееся успехом усилие не приходит, и наступают глубокие переживания наступившей неудачи.

Со своей тяжкой ношей Тэрутэ приползла в город Хонгу. Но в душе она не чувствовала радости, ею владело одно только отчаяние. Источник энергии у нее истощился полностью. Ею овладело непреодолимое уныние. На данном этапе пути она как никогда нуждалась в помощи, но узнала, насколько безжалостными оказывались люди, посещавшие святые места. Неужели и боги обрели такую же твердокаменную сущность? Только они обещали последнее прибежище. Человечество отвернулось от нее в этот переломный момент, проявило враждебность, то есть никак не попыталось воодушевить. В полумраке она прошла по мосту через реку Отонасигаву, представлявшую собой небольшой, но местами бурный поток, название которой простые земледельцы присвоили реке побольше. Великолепным оказался дом ками, сохраняемый как святыня на его острове, поросшем темными соснами и криптомериями. В просторном внутреннем дворе на фоне темнеющего леса возвышался облицованный камнем помост, стояли роскошные алтари богов, выходящие фасадом на мрачные воды реки, стремительно бегущие на ее изгибе, на горы, все еще освещенные заходящим солнцем. Здесь Тэрутэ с Сукэсигэ провели ночь; она молилась на коленях, так как больше ничего предложить богам не могла. С рассветом она продолжила путь к Юноминэ.

Все силы покинули ее. На протяжении нескольких часов она не пробовала еды; некому было передать ее бремя. Мучительно она тащила свою тележку, преодолевала затяжные крутые склоны гор, продиралась сквозь нескончаемый лес. Какое-то время она глядела вниз на широкие рисовые поля, на которых в скором будущем должен появиться бархат яркой зелени, обещающей пропитание сотням монахов монастырской деревни. Чтобы помочь ей, никто и пальцем не пошевелил. Непристойные ухмылки, отсутствие внимания, даже грубость, когда ее просто сталкивали в сторону, как препятствие на пути, и заставляли выполнять двойную работу, чтобы снова вытащить тележку на дорогу, а также открытое недовольство по поводу ее неприглядного внешнего вида. Наступили сумерки, а она еще не прошла и трети пути. Великое отчаяние охватило ее душу; точно так же она почувствовала себя, когда впервые вступила на эту святую землю. Праведный гнев овладел ею, напугал и лишил сил. Весь день Тэрутэ с Сукэсигэ обходились совсем без еды. Весь день она преодолевала препятствия, те, которые не только видела и ощущала, но и те, которые увидеть было нельзя. Паника охватила Тэрутэ-химэ. Она взглянула на глубокую пропасть, по краю которой двигалась тележка, едва видимую внизу долину. Ах! Там протекала Сандзуногава, река, через которую путник должен был переправиться по пути в круги ада наказаний. Сомнений не оставалось: боги отвернулись от нее с ее мужем. Безумное желание броситься в пропасть и покончить с мучениями возникло как раз из их недовольства ею. В полном отчаянии Тэрутэ огляделась. Людей она не увидела, так как все передвижения по этой тропе уже прекратились. Она потянула тележку со всей остававшейся у нее силой. Шаг за шагом она поднимала свою поклажу по крутому склону горы. Но настал момент, когда силы женщины полностью иссякли. Тележка покатилась назад и остановилась, свесившись на краю обрыва. Надо было спасти мужа. Ох уж эти злые боги! Опять она попыталась, и опять у нее ничего не получилось. Чаша ее терпения перелилась через край. Каннон Сама! Каннон Сама! Задание ей досталось не по силам. Заповеди богини больше не было возможности следовать. Дело касалось не препятствий на пути всех усилий, а открытого проявления праведного гнева. С перекошенным лицом и широко открытыми глазами Тэрутэ подошла к своему мужу. Вместе они должны пройти весь путь, вместе предстать перед Эмма-О. Двигать ими должна не надежда на излечение, а стремление ублажить недовольных ими богов. Уверенным шагом она подошла к тележке и взялась за перекладину курумы. Толчок с прыжком, и все закончится на камнях, торчащих на дне пропасти.

Тэрутэ уже приготовилась к полету в бездну, когда раздался громкий сердечный голос, поразивший ее. «Нэсан! Нэсан! – услышала она. – Не надо торопиться. Помощь уже рядом». Испытывая трепет, она опустилась на землю и оглянулась. Рядом с ней остановились трое мужчин. Такой внешности мужчин Тэрутэ не видела никогда в своей жизни. Огромные, как Нио, с неподвижными лицами, они стоя смотрели вниз на женщину и безобразный предмет, который все еще назывался человеком. На них были спецовки лесорубов, а на плечах они держали топоры. Добротой от них не веяло, но и безразличия в их поведении не наблюдалось. Они принесли с собой ощущение огромной силы, полнейшей уверенности в себе, а также величавости. Тэрутэ робко поклонилась до земли и осталась в этом положении. Один из лесорубов сказал: «Этого больного человека из северной провинции ждут в храме Токодзи, поэтому мы здесь. Леса и земли вокруг принадлежат богам монастыря Кумано-Гонгэн. Для достойной молитвы в алтаре надо добыть дров, то есть повалить деревья. Не падайте духом, девушка. Вашего мужа обязательно поставят на ноги. Помощь пришла к вам. Мы перевезем вашу тележку через вершины этих крутых гор». Без лишних слов он взял в руки веревку. Второй пошел впереди, одним ударом ровняя дорогу, будь то корень или камень на тропе. Третий без труда поднял измотанную женщину на плечо. Тэрутэ чувствовала себя как во сне. Ровным стремительным шагом они шли вперед и вверх под сенью крон окружавшего их леса. На вершине горы сделали минутный привал. Главный из лесорубов указал на видневшуюся неподалеку насыпь: «В этом месте мы остановимся на отдых и завершим ваше изматывающее предприятие. Тем самым оно станет памятником целомудрию и преданности женщины для бесконечных поколений этой территории Японии». На повороте горной дороги они остановились и аккуратно поставили на землю свою ношу. Старший лесоруб заговорил снова: «Внизу виднеются огни Юноминэ, там найдете водопад Рурико. Здесь следует выполнить ритуал манган (обет) ста дней. Эта болезнь свалилась на вашего мужа в силу грехов, совершенных в предыдущем перевоплощении. Следовательно, святотатство, допущенное у алтаря Каннон в Сасамэгаяцу во время его посещения, легло карой на судьбы отца и сына. Оправдания или его искупления не существует. Однако праведная жизнь преданной жены тронула сердца богов. Приговор отозван, и лечение принесет свои плоды. Успокойтесь, Тэрутэ! Делайте то, что от вас требуется, Тэрутэ!»

Край берега Реки душ

Тэрутэ в трепетном страхе благодарно распростерлась на земле. Когда она подняла глаза, трое огромных мужчин, стоявших с важным бесстрастным выражением на лицах, медленно исчезли из вида. Только фразы «Успокойтесь, Тэрутэ! Делайте то, что от вас требуется, Тэрутэ!» эхом отражались от молчаливых гор. Она долго лежала на земле, вознося молитву. Сердце ее радовалось проявлению божественной милости, выполнению воли богов. При яркой луне она спустилась по долгому склону к городку, уверенная в исполнении ритуала манган ради благоприятного исхода лечения мужа. Ах! Вот он – благотворный Гонгэн из Кумано! Вот оно – единственное спасение у Целителя, Хозяина времени Якуси-Рурико. Из души рвался победный крик, но губы хранили молчание.

В деревеньке малый, зевая, произнес: «Эх! Как же хочется спать! Наш заслуженный настоятель совсем потерял голову. Адзяри из Кэнтёдзи не имеет ни малейшего отношения к Токодзи ни в рассудке, ни в мечтах. Так что не давать нам спать ради того, чтобы принять нищего мужчину с севера, увиденного во сне, как-то не совсем деликатно. Так получилось, что у нашего преподобного владыки настоятеля монастыря испортилось пищеварение». Затем среди священников, идущих по обочине дороги, возникло замешательство. Они хаотично задвигались, как кипящая картошка. Послышались крики: «Та самая гакиями курума! Та самая гакиями курума!» После такого мгновенного просветления священников все бросились вперед. Тэрутэ с ее больным мужем в скором времени оказались в центре всеобщего внимания жрецов. Все снова и снова читали надпись на тележке. Настоятель лично, очнувшись от забытья, прибыл засвидетельствовать прибытие гостей. По его приказу больного со всеми удобствами устроили в тени у самой стены монастыря. Тэрутэ назначили его сиделкой. На следующий день больного подвергли самому тщательному осмотру. Доктора богословия и медицины, приписанные к монастырю, сначала сосредоточенно качали головой. Никогда еще в монастырь не поступал такой тяжелый пациент. Казалось, что никакое лечение не поможет. Разумно ли взяться за него с риском ущерба для репутации храма и его целебных вод? Разве кто-то когда-то слышал о больных гобё, получивших облегчение в нынешнем положении пациента? Но нашлись и те, кто высказывал противоположную точку зрения. Сон настоятеля монастыря, видение и дивная помощь, оказанная Тэрутэ; нет, сам факт состоявшегося путешествия в тележке, которую женщина тащила через горные массивы, служили свидетельствами божественного покровительства. К тому же решающую роль сыграло слово настоятеля. Надо было заняться лечением. Богам следовало подчиняться.

Тэрутэ подробно объяснили процедуру лечения ее мужа. Сначала требовалось три дня на очищение организма. Без этого было бы опасно подвергать пациента активному воздействию священных вод. При заживлении она вызывала раздражение пораженной плоти. Потом следовали два этапа по семь курсов (продолжительностью четырнадцать недель) в соответствии с заветной и проверенной формулой 7–5–3 (ситиго-сан). На сотый день пятнадцатой недели манган предусматривалось заканчивать. Стали придерживаться такого вот порядка. На заре каждое утро Тэрутэ доставляла Сукэсигэ в тележке к берегам горной речки, текущей между крутыми холмами Юноминэ. Горячие родники, окутанные сернистыми испарениями, сегодня пробиваются из берега и со дна этого потока. Не так давно там находился камень забавной формы с изображением исцеляющего будды Якуси Нёраи. Чтобы предохранить его от праведных энтузиастов позднего периода распространившегося неверия, было принято решение установить этот камень в небольшом алтаре, представляющем собой когда-то величественное сооружение Токодзи. Однако потом он навис над стремниной, и из груди будды в двенадцать струй забили целебные родники. Рядом в камнях образовался водоем горячих вод с поднимающимся над ними паром, в которые погружали Сукэсигэ. Опустившись на колени, Тэрутэ опускала в горячий источник полотенце и выжимала его над нагноившимся телом своего господина. Время от времени подходили жрецы с прислужниками. Они выполняли работу потруднее: поднимали пациента, чтобы погрузить его тело в целебные воды. На самом деле русло этой реки представляло грустное зрелище: длинный ряд шалашей для пациентов по берегам, а также многочисленные больные люди, погруженные в горячую воду потока. Занятая заботой о своем господине, которого постигла ужасная судьба, Тэрутэ-химэ чувствовала подавленность и сочувствие при виде других таких же, как он, страдальцев. Над всем этим местом висела тягостная атмосфера страдания.

На входе в деревню по дороге на Хонгу стоит скала. Здесь на камне Иппэн Сёнин вырезал священные иероглифы, ведь это дикое место считалось сценой посещения странствующими жрецами из Югёдеры. Однажды здесь случилось непривычно редкое оживление среди пациентов из Юноминэ. На берегах потока собралось как никогда много народу. Наиболее беспомощных людей, если только их не сопровождали крепкие слуги, оттеснили в дальние уголки. Таким образом Тэрутэ с Сукэсигэ оказались на самом краю водоема, расположенном далеко от отмели и монастыря. К реке сошел некий жрец. Проходя мимо отмели, он прокричал: «Готовьтесь, дорогие господа, с должным почтением и уважением принять посещение Югё Сёнина. Сегодня этот праведник посетит вас и раздаст всем желающим дзюнэн.[73] Готовьтесь к получению такого амулета». С забрезжившей было надеждой Тэрутэ взглянула вверх. Брызги от водопада Рурико вряд ли ослепили ее больше, чем собственные слезы. Излечение шло не совсем успешно. Жрецы уже посматривали на них с неприязнью, так как возникала угроза подрыва репутации их монастыря. На вторую неделю второго цикла курсов лечения облегчения практически не наступило. Тэрутэ уже замечала признаки возвращения сознания, но жрецы обращали основное внимание только лишь на обезображенное тело и неодобрительно качали головой. Многие из них повторяли: «Я ведь вас предупреждал». Нашлись те, кто считал наших нищих мошенниками. Настоятель монастыря тем не менее твердо верил в свой сон о Тэрутэ и обещании Гонгэну. Божественный посланник, а также исцеление должны прийти, как предсказывалось; возможно, это произойдет неожиданно, возможно, после выполнения какого-то упущенного звена в процессе лечения. Сёнин мог ей помочь по меньшей мере советом. С тревогой она заметила большое расстояние, отделяющее ее дорогого пациента от предстоящего места посещения владыки.

Потом на берег пришел Дзёа Сёнин: он был в одеждах зеленого и красного цвета, с зелено-красной кэса (меховой пелериной), накинутой на плечи. В руки страждущих он раздавал дзюнэны, написанные на амулетах. «Наму Амида Буцу!» Наму Амида Буцу!» На распев жрецов послышались ответные голоса присутствующих. Жрец повернулся, чтобы уйти. Тут краем глаза он в отдалении заприметил мужчину. Над ним хлопотала женщина, а он явно не мог пошевелиться, чтобы подойти за священной бумагой. Дзёа Сёнин вступил на шаткий мостик, перекинутый через водоем. А женщине он сказал: «Возьми мужчину за руку и прими дзюнэн. И тогда получится, что он сам его взял». Но в ответ Тэрутэ в слезах схватилась за одежду праведника и простерлась у его ног. Послышался глухой рокот изумления. Какое странное поведение! Сёнин нагнулся, чтобы бережно освободить свою одежду. «Что хотите вы, дева? – спросил он. – У жреца нет ничего, чтобы дать, кроме амулета. Один только Бог способен ответить на молитву Своего последователя, если на то будет Его воля. Что еще может для тебя сделать Дзёа?» – «Ваше преподобие, – взмолилась Тэрутэ, – разве вы не знаете, кто этот мужчина?» Озадаченный Дзёа Сёнин покачал головой. Печаль пришла на ум несчастной женщине. Большая грусть овладела ею. «Нет! Дева, Дзёа давно не принадлежит этому миру. О людях с их отношениями он ничего не знает. Да проявит всемилостивейший Бог сочувствие к твоим страданиям». Тэрутэ подняла к нему лицо. В крайнем удивлении он стоял перед ней в полный рост. «Тэрутэ-химэ! Дева из Сатакэ! Тогда это тело должно принадлежать самому Сукэсигэ-доно! Но что случилось и как вы оказались здесь в этом рубище? Почему в положении униженных нищих вы прибыли на целительные воды Кумано?» Тихим голосом, прерываемым рыданиями, Тэрутэ поведала грустную историю своих скитаний, о медленном выздоровлении мужа, растущем раздражении среди жрецов по поводу их присутствия здесь. Сёнин сверкнул глазами. «Так не может продолжаться, – решительным голосом произнес он. – О воле богов нельзя так вот в спешке решать. Когда процедура манган закончится, все станет ясно. Соизвольте, милостивые государи, не торопиться с выводами. Сёнин Дзёа обещает помолиться по этому поводу». Всю следующую неделю почтенный священник держал самый строгий пост и молился. Составили многолюдную процессию, и Тэто-но Гё, или процессия светильников, двинулась через деревню. В разных храмах совершили молебны, а потом вернулись в хондо (главный монастырь) Токодзи. Этот забавный ритуал, зарегистрированный в летописи, предусматривает использование ладони в качестве сосуда для масла, в котором горит фитиль своеобразной лампады. Сёнин Дзёа совсем не расстраивался по поводу отсутствия положительных результатов лечения Сукэсигэ, хотя даже этот добрый настоятель все меньше верил в благоприятный исход последней недели завершающего этапа процедур. Ни горячая целебная вода, ни молитвы, ни процессия не вызвали каких-либо перемен в состоянии пациента. Но тут произошло чудесное и долгожданное превращение. Почерневшее лицо нашего больного приобрело белый цвет и засветилось здоровьем. Седые волосы снова почернели. Циркуляция крови в конечностях восстановилась, а отвалившиеся ногти отросли на прежнем месте. Все тело приобрело естественный цветущий вид. Сукэсигэ снова стал собой.

Плачущая от радости Тэрутэ подвела Сукэсигэ к зеркалу. Медленно он оглядел свое тело, восстановившееся во всей совершенной мужской красе. Его кожа светилась, как атлас. Плотные мышцы перекатывались под ней легко и мощно. Единственными свидетельствами пережитого недуга служили седые волосы, сохранившиеся тут и там. Потом он надел парадный костюм, так как ему предстоял визит к святому настоятелю монастыря Токодзи. Готовый к выходу, он повернулся к своей супруге и, соблюдая все формальные церемонии, принятые между равными, торжественно поблагодарил ее. От удивления Тэрутэ даже отстранилась. Потом, поклонившись, коснулась его рук. «Нет! Мой милостивый государь, между мужем и женой подобные церемонии не нужны и неуместны. Тэрутэ готова служить своему господину; в здоровье и болезни, в добром и злом повороте судьбы, я остаюсь преданным спутником своего господина. Соизвольте больше не возвращаться к таким пустякам. Теперь можно воздать кое-кому по заслугам». Сукэсигэ отвечал ей так: «Благодаря непревзойденной преданности Тэрутэ месть становится возможной. Только лишь через доброту богов, воплощенную в благонравной преданности его жены, Сукэсигэ вернулся к человеческой жизни, чтобы совершить свой священный подвиг. Бедны и робки все формальные благодарности для помощи такой жены». Муж и жена нежно взялись за руки и посмотрели в глаза друг друга; на губах обоих появилась улыбка вновь обретенного счастья, оцененного с особой силой. Вслед за этим Тэрутэ снова опустилась на колени, чтобы лично проверить абсолютную правильность каждой складки, каждой линии одежды и снаряжения своего мужа. В таком виде Сукэсигэ отправился выполнять свою обязанность, чтобы выразить благодарность прелату монастыря.

Велика была радость Токодзи и его жрецов по поводу вновь явленного чуда в виде неожиданного исцеления Сукэсигэ. Они вразнобой говорили и шутили по поводу «скромно» накрытого пира, устроенного в честь господина из Огури, причем выглядел он теперь замечательно. Сёнин Дзёа веселился как мог. В Юноминэ он принес с собой великую весть. На двадцать седьмой день второго месяца 32 года Оэй (17 марта 1425 года) скончался сёгун Ёсикадзу. Свой пост снова занял Ёсимоти, и это в отсутствие прямого наследника. Всем было известно, что Санкан Киото с большим недовольством рассматривал возможное наследование со стороны канрё Камакуры или восшествие его сына на этот высокий пост. Хатакэяма Мицуиэ открыто противился такому повороту событий. Он высказывался в пользу возвращения к мирской жизни Гиэна, служившего священником в Сайрэндзи на Ниэйцзане. Даже до того, как Ёсикадзу поставили сёгуном, он добился сближения между этими двумя братьями, и в 29 году Оэй (1422) Ёсимоти нанес Гиэну визит с соблюдением полного церемониала. Произошло соединение родственников. Тем самым в Киото появилась негласная поддержка дому Огури. После возвращения на север Сёнин Дзёа получил поручение на передачу в собственность прежней вотчины Огури в Хираокано Кумабусэ на территории Синано. С доходом в три тысячи коку[74] семья феодала могла существовать в своей вотчине до восстановления в полной мере доверия после возмездия на голову Иссики Акихидэ. Дзёа не стал терять времени попусту. Оставив мужа и жену с указанием медленно следовать за ним, он отправился в Мияко, чтобы составить официальное обращение по поводу восстановления их общественного положения. Потом его воззвание отправили во все положенные инстанции: «Огури Кодзиро Сукэсигэ полностью излечился от болезни гобё, ему возвращена его вотчина Хираока-но Кумабусэ, производится сбор самураев дома Огури, которым следует незамедлительно прибыть в Хираоку».

Перед отправлением в путь Сукэсигэ захотел проверить полноту восстановления его сил. Тэрутэ вполне устраивало состояние его здоровья, а как он сам себя чувствовал? Дорогу в деревню преграждал тяжелый камень, достойный усилий десятка мужчин. Он скатился вниз во время недавнего дождя, и теперь кули потели от беспомощной попытки столкнуть или скатить его с пути. Сукэсигэ в компании с группой молодых жрецов предпринял попытку пройти в этом месте. «Вот и повод проверить, – рассмеялся он, – целебные свойства вод Юноминэ, а также чудесную помощь нашего светлейшего бога». Взявшись за веревку, он взвалил этот камень себе на плечи. Жрецы, задыхаясь и веселясь, с трудом полезли на холм вслед за ним. Спорым шагом Сукэсигэ возглавил шествие. Рядом с вершиной он обернулся: «Пусть это послужит будущим поколениям знаком великодушия и всемогущества Якуси Нёраи. Никто не посмеет его стронуть, и будет этот камень стоять здесь всегда». Эта реликвия сегодня стоит на том же месте, где его оставил Сукэсигэ, и ему поклоняются все проходящие мимо паломники. Потом он сходил на поле рядом с деревней. Здесь Тэрутэ каждый день сыпала варасибэ (стебельки риса), которые ложились на его брови и обеспечивали постоянное обтекание потоком его лица. Он молитвенно сложил руки: «Пусть Якуси Нёраи обеспечит владельцу данного поля урожай риса без высадки рассады на вечные времена или до тех пор, пока вера пребывает в душе мужчины, достойного такого дара». Увы и ах! Сегодня это поле существует, но дар его утрачен на протяжении последних поколений, хотя о нем прекрасно знают прадеды земледельцев наших дней. После этого в соответствии с инструкциями Тэрутэ тележку Сукэсигэ доставили на вершину горной дороги и похоронили на ближайшем скате холм, как приказал бог; а на месте курума-дзука водрузили камень для напоминания прохожим о ней. Здесь до сих пор сохраняется могила, хотя камень над ней уже много раз поменяли.

В храме Когэна из Хонгу наши супруги молились долго и усердно. В доме сёгуна господина и госпожу, восстановленных в правах, встретили с большой теплотой. Доход Сукэ сигэ оставался все еще весьма скромным, но перспективы вложений представлялись благоприятными. В славные дни пятого месяца (июня) уровень мощной реки Куманогавы в ее нижнем течении понизился. Воздух наполнился ароматом диких лилий, их прекрасная белизна в центре соцветия переходила в карминовый цвет. По горным склонам кроваво-красными пятнами расплескалась азалия, ее отражение в спокойных водах реки выглядело величаво. Миновав нависавшие зубчатые стены Симокузана, спустившись к водам с судами, увенчанными треугольными парусами, они дошли до Сингу. Завершив должным образом молитву здесь, они отправились на гору Нати, чтобы принести искреннюю благодарность Деве Милосердия. Ах, Каннон Сама! Каннон Сама! Крик этот прозвучал не предсмертным, а победным воззванием, наконец-то означавшим, что страдания навсегда покинули Сукэсигэ и Тэрутэ. В Кацуре наняли лодку до Маидзаки, расположенной рядом с озером Хамана. Таким образом, они высадились в Тотоми, чтобы продолжить путь на гору Кумабусэ для встречи с рото в Хираоке.[75]

Часть четвертая

Свершение кровной мести

Не высоко в небесах, не среди океана,

Не в самой уединенной горной расселине,

Не в этом огромном мире найдено место,

Где некто стоящий на ногах мог бы избежать смерти.

Дхаммапада. Вопросы и загадки царя Милинды

Глава 19

Онти Таро и Рото Огури

Разлучение рото Огури с их господином и друг с другом произошло согласно условиям, на которых началась знаменитая битва у Яхаги. Советом было принято решение о том, чтобы вылазку провести в сумерках после того, как Имагава покинут рубеж поражения стрелой и добротно обоснуются на ночь. Во главе своего отряда рото Сукэсигэ должен был устроить неразбериху в лагере противника, совершив нападение на руководство Имагава. Братьям Асукэ поручалось завладение переправой и обеспечение спокойного отхода дворцового гарнизона. Тем не менее до назначенного срока осуществления намеченного плана оставалось несколько часов. А пока предстояло отразить штурм противника. Поскольку налицо были все признаки его возобновления, командиры отрядов разошлись по своим местам на стене. Среди всех остальных защитников дворца самыми стойкими проявили себя рото Огури, и никто не мог лучше их справиться с поставленной задачей. Сукэсигэ с братьями Асукэ поскакал к главным воротам в сопровождении Мито-но Котаро. Братья Казама, Танабэ, Гото, Катаока по парам отправились на назначенные для них позиции. Едва они до них добрались, как вспыхнул пожар. Во дворце возникла полная неразбериха. Противник ринулся в наступление. Вылазка получилась беспорядочная, то есть скомканная и безнадежная схватка началась при подавляющей инициативе Имагава.

На долю Икэно Сёдзи выпала оборона участка, где штурм противника ожидался яростным и упорным – дворцовая стена, просматривавшаяся с небольшой возвышенности ближайших холмов. По поведению противника можно было предположить, что именно здесь он приложит главные усилия, так как на этой стороне находился его крупный отряд. Наш достойный витязь не терял понапрасну времени. Сражался он мужественно. Но его людей рубили безжалостно с фронта и тыла, изнутри замка и со стен, на которые теперь карабкались враги. В этом сражении они потерпели полное поражение. Никто не посмел встать на пути громадного мужчины, когда тот бесновался на поле боя в поисках своего господина или кого-нибудь из Имагава – отца и сына, чтобы спасти первого и убить второго. Нагатада вздохнул с удовольствием и сожалением, когда в окружении своих надежных рото наблюдал за этим богатырем, сметающим противника огромным железным шестом, принесенным специально для этой смертельной схватки. Потом он отъехал на коне в другую часть поля боя. Сёдзи не мог служить у него самураем, поэтому его мало волновал вид того, как судьба этого храбреца решается превосходящими силами врага. Сам он готов был сразиться с владыкой Огури, а не с кем-то из его рото.

Лишенные побудительного мотива, состоявшего в обеспечении безопасности своего господина и подпитываемого его суровым взглядом, зато находящиеся в опасной ситуации, рото Имагава ослабили наступательный порыв. Потихоньку они разбежались. В замке началось разграбление. Всем хотелось завладеть своей долей богатства. Погоня за Сёдзи не смогла отвлечь мародеров от любимого занятия. К тому же получалось так, что голова весьма надежно держится на его плечах. Смельчаков, жаждущих похвалы от своего господина и достойной награды, оказалось совсем немного. На двадцать мародеров приходился всего лишь один такой смелый воин. В скором времени на склоне холма остался только сам сёгун. В сумерках внизу на поле можно было наблюдать сплошное море развевающихся знамен и массу несших их рото. Естественно, что представители домов Огури и Асукэ ушли до прихода орды его храбрецов. Сёдзи слишком устал, чтобы пытаться продолжать схватку. И надо было жить дальше, чтобы дождаться известий о судьбе своего господина, а также его соратников. Кровную месть еще предстояло совершить, пусть даже его руками, как единственного оставшегося от целого отряда бойца. Он поскакал прочь по долине к горам, находящимся на некотором удалении. Потом он начал карабкаться на склон холма к торчащему выступу, с которого открывался широкий обзор сельской местности. Там он прилег отдохнуть. В наступившей темноте все еще можно было кое-что рассмотреть: луна только-только поднималась, расплывчатые контуры гор и тень долины казались так же далеко, как рай Амида. Тут сон совсем сморил его.

Разбудили его звуки голосов, треск кустов и слепящий свет факелов. Сёдзи сел и взялся за свой железный шест. Со всех сторон рото Имагава прочесывали склон горы в поисках раненых и дезертиров. Они получили суровый нагоняй от своего господина. Когда Нагатада-доно потребовал принести голову Сёдзи, оказалось, что все рото переложили эту задачу друг на друга. «Ловко придумано», – злобно усмехнулся Нагатада. Он откровенно издевался над своими вассалами. Они с отцом проявили самое искреннее недовольство. Головы братьев Асукэ, совсем еще юных, старшего сына Дзиро Нобуёси еще как-то устроили бы власти Киото, но в Камакуре ждали голову Сукэсигэ. Вот уж на самом деле этот мужчина и его рото обладали способностью перемещения в воздухе по собственной воле. Создавалось такое впечатление, будто их поглотила земля. Нагатада отправил в горы всех своих помощников, наказав им приложить все силы, чтобы отыскать хоть что-то стоящее для показа властям. Представители клана Имагава ничего не имели против дома Асукэ, скорее даже питали вполне добрые чувства к нему. Пожилой человек Рёсюн пылал яростью, а его воинственно настроенный сын воспринял нагоняй сёгуна как личный упрек. С громким криком радости солдаты Имагава узнали громадную фигуру Сёдзи, поднявшуюся им навстречу. Они тут же бросились к нему, чтобы сбить с ног и связать. Как и в сражении за замок, здесь, в горах, он разил врага железным шестом с тем же самым рвением. Сёдзи устал и осознал свое безнадежное положение. Ему надо было предстать перед своим господином, иначе он отправил бы к Эмма-О большую группу пленников. Трещали ребра врага, мозги лились рекой. От страха и напряжения рото Имагава покрылись потом. Железный шест Сёдзи с удручающей точностью опускался на врага, круша тела и конечности. Ростки бамбука покрывала разбрызганная кровь убитых и покалеченных рото. Подойти вплотную, чтобы его схватить, этот воин шанса не оставлял. Немного отойдя назад, они натянули тетивы своих луков. Сёдзи слишком увлекся сражением. Он уже лишился сил, чтобы прорвать окружение. «Трусы! И таким способом вы собираетесь проявить мужество буси?! Вот уж правду говорят, что у канто-беев (простолюдинов из Канто) отсутствуют руки, чтобы обращаться с мечом, и смелости его применять».[76] В ярости он топнул по земле. Воины Имагава издали громкий крик удивления. И тут же ринулись к самому краю обрыва. От мощного удара ноги Сёдзи огромная глыба отделилась от склона и полетела в долину, находившуюся в нескольких тысячах дзё внизу. Вместе с ней скрылся наш самурай. Преследователям попросту больше ничего не оставалось делать. Зачем искать изуродованное тело, похороненное под осыпью камней? Они вернулись, чтобы сообщить своему господину о гибели врага у них на глазах.

Нечто удивительное вернуло Сёдзи из состояния беспамятства, продолжительность которого оценить он не мог. Он лежал в темноте вроде бы на дне какого-то колодца, так как слабый и тусклый свет поступал сверху. Ах да! Он вспомнил. У замка развернулось сражение, он смог скрыться после поражения, его настигли рото Имагава. Потом возникло ощущение падения, длившегося неизвестно сколько в темноте ночи. Понятно, что он погиб. Враг унес его голову. Подсознательно он ухватился руками за свой объект на плечах. Слава богу! Он находился на своем законном месте. Боги по-прежнему благоволили ему. Сёдзи поднялся и встряхнулся всем телом. Тело его ощущалось вполне здоровым, разве что оставались признаки некоторой слабости, кое-какие последствия ушибов. Список увечий его врагов выглядел гораздо богаче. Да, к владыкам этих краев его сопровождала своя личная свита. Только вот эти трусы куда-то сбежали, быть может, в ад к чертям? Ему идти туда же как-то совсем не хотелось. Похоже, путь пролегал в другую сторону. Пройти в Мэйдо труда не составит. Он обследовал свое напоминавшее колодец пристанище. Оно на самом деле выглядело колодцем с торчащими камнями, способными послужить ступенями наверх. Свет становился все ярче. Ему предстояло во многом разобраться. Мертвым быть оказалось не многим иначе, чем живым. По крайней мере, его одолевали нестерпимый голод и ужасная жажда.

Решившись на восхождение, он двинул руку в беспросветную темноту стены. И чуть было не упал. Рука ушла в пустоту, не коснувшись камня. Ощупью Сёдзи в скором времени обнаружил, что его колодец не только устремлялся вверх, но и уходил в сторону. Его Мэйдо оказалось забавным местом. Надо было его исследовать. Такой храбрый и несгибаемый мужчина, всегда помогавший слабым и сознательно уничтожавший своих врагов, служил своему господину, не задаваясь вопросом «Зачем?». Он выполнял все желания родителя или старшего брата вне зависимости от их происхождения. Он знал и выполнял Пять обязанностей мудреца. Ему было нечего бояться Эмма-О. Места в Гокураку (раю) ему хватит. Если эта галерея вела в Дзигоку (ад), тем хуже для обитателей ада. У двух надзирателей страшного царя – с головами быка и лошади – он сначала отшибет эти головы, а потом попирует, сидя на них. Он уже достаточно проголодался, чтобы съесть эти головы, если не найдется ничего другого. Итак, он отправился в путь, нащупывая дорогу вдоль мощеного прохода. Сначала коридор был пологим, потом начался некрутой подъем, растянувшийся на некоторое расстояние. Над ним скользили летучие мыши, изредка задевая его голову. Время от времени его рука соскальзывала со стены, казавшейся гладкой, как кожа змеи. «Наверное, кто-то из родственников. И почему это Дзясин должен бояться сэнсэя Хэби (Змея змей)». Сёдзи громко рассмеялся, и его мощный голос оживил мертвые глубины подземелья. Он расхохотался еще громче, когда за резким поворотом тоннеля вышел в свет луны и ступил на землю-матушку. Он стоял на горном склоне, практически на самой его середине. На холме с противоположной стороны долины виднелись развалины замка, его зубчатые стены четко выделялись на фоне света и тени. «В аду не бывает замков, – проворчал Сёдзи, – разве что в Сюрадо, но и там за ними должны приглядывать тщательнее. Тем не менее все к лучшему. Проще говоря, этот колодец служит тайным выходом с территории замка. Сёдзи выбрал дорогу подлиннее, чтобы достичь своей цели». Теперь его приключения представлялись предельно ясно. «Создатель строительного проекта для этого места особым умом не отличался. Неудивительно, что его стены лежат в развалинах. Противник пользовался всеми условиями для масуирэ (бросания в цель) камнями или стрелами. Понятно, что солдаты гарнизона думали не об оказании сопротивления, а о том, как бы найти спасение в этих горах». Он повернул назад и пошел, но теперь уже по поверхности земли. Поднимаясь по склону холма через густую траву и среди камней, он в скором времени вышел на его вершину.

Здесь он увидел гораздо больше интересного, чем мог бы рассчитывать. Сёдзи крякнул что-то невразумительное, оказавшись на вершине каменной лестницы, ведущей вниз к долине. По тории (ритуальным вратам) внизу можно было судить о наличии алтаря, установленного в честь деревенского божества, вторая находилась выше совсем недалеко от алтаря. «По меньшей мере, можно будет передохнуть; лишь бы не на пустой живот. Эх! Был бы это ад, наш Сёдзи с радостью проткнул и поломал бы какого-нибудь демона. Он бы меня совсем не напугал». Наш герой подошел к алтарю. Послышался радостный возглас. Место это заросло травой и выглядело всеми забытым; карнизы прогнили и повисли, однако кто-то оставил трапезу, вполне свежую и пробуждающую аппетит. В баклажках булькало сакэ, причем в больших количествах, миски красного риса (сэкихан) для пожертвования и миски с овощами издавали дразнящий ноздри аромат. Поглощая еду и запивая ее вином, Сёдзи все больше насыщался и утолял голод. «Сёдзи принимает подношения, – довольно улыбаясь, произнес он. – Будем считать, что демоны откупились. Понятно, что еда не такая перченая, как у нас, а сакэ вкуснее, чем кровь. Теперь можно и поспать. Безусловно, рото Имагава тоже вымотались и нуждаются в передышке». Он аккуратно поставил посуду из-под угощений в прежнем порядке. Зайдя с тыла, прилег у алтаря отдохнуть и тут же погрузился в глубокий сон.

Следующий день уже клонился к вечеру, когда звуки голосов разбудили нашего героя. Сёдзи сел и потер глаза. Неужели снова эти Имагава доставляют ему неудобства своим шумом. Нет слов, этот старый жрец со своим осторожным сыном проявляли неприличное упрямство. Держась руку на рукоятке меча, Сёдзи прошел вперед и вперил свой взгляд через решетку. Однако оказалось, что его покой нарушили земледельцы, разговаривающие на свои темы. Их длинная вереница спускалась в долину в дождевиках и соломенных шляпах, но без сельскохозяйственного инвентаря. Процессию возглавляла группа синтоистских священников низшего порядка под названием нэги-каннуси. В паланкине несли очень красивую девушку. Когда ее подняли с каго, Сёдзи увидел, что ее руки связаны за спиной, а ноги крепко стянуты веревкой. Предвидеть предстоящие события труда не составляло. Пострадавшие от бури или разбойников жители деревни предлагали эту девушку в качестве человеческой жертвы. Как раз эти жрецы изобразили на гребне крыши белую стрелу, чтобы задобрить духа бури; они же могли отдать деревенскую красавицу на растерзание горным волкам, заставить ее прислуживать в каком-нибудь притоне грабителей, лишь бы удался щедрый урожай. Эти жрецы издали ликующий возглас: «Возрадуйтесь, селяне! Богиня проявила благосклонность. Сэнгэн Дайбосацу (божество Фудзи-сан) соизволило предоставить богатый урожай зерна в нынешнем году. Дивное послание ударило в дом Дзёсаку, и его требования исполнены. Смотрите! Еду с вином кто-то употребил до последнего кусочка. Теперь остается только завершающий шаг – принесение в жертву: оставим девственницу на волю Божественного провидения. Возрадуемся все вместе! Возрадуемся!» Как только жрецы и простой народ распростерлись перед алтарем, наш богоподобный Сёдзи из укрытия разразился праведным гневом: «Еретики! Твари! Свиньи! Ваш Сёдзи сам составит ответ на то послание. Он вот этой дубиной напишет ответ на ваших спинах и ребрах». Итак, рыцарь с гневом наблюдал их бегство в противоположную сторону долины, причем они оставили деву на произвол судьбы, то есть на милость чудовища или разбойника, ждавшего ее. Заливаясь слезами, она звала их, а с особой надеждой обращалась к сутулому мужчине с грубыми чертами лица. Однако он вместе со всеми остальными скрылся из вида. Сёдзи остался в своем убежище, уверенный в том, что не все еще для него закончилось.

Прошло несколько часов. Никто из деревни возвращаться не собирался. Тут из кустов напротив алтаря высунулась чья-то безобразная голова. За ней появилось длинное, угловатое, подвижное тело. Парень выглядел ужасно. У него было воспаленно-красное лицо, а волосы морковно-рыжей масти. На неровном лице горели зеленые глаза, а огромная борода придавала ему вид скорее зверя, чем человека.[77] Он приблизился к месту, где лежала связанная девушка. Своим мечом это существо перерезало веревку на ее руках. «Не плачь, моя прелесть. Божественная милость коснулась тебя, избавив от жизни земледельцев; теперь ты будешь существовать в роскоши и служить шайке Норикиё. Более того! Тебе будет поручено скрашивать его часы досуга. Мужайся. На Сираминэяма (горе Белой вершины) находится роскошный дом». Так как девушка продолжала плакать и стала сопротивляться, чудовище перешло к применению грубой силы: «А ну-ка, девка! Таким своим поведением ты доброго отношения не заслужишь. Подчинись воле нашего бога». Шлеп! Бац! Он принялся бить девушку наотмашь. Напуганная девушка попыталась убежать. Но ноги у нее оставались связанными, а распутать тугие узлы дрожащими пальцами не получалось. Сёдзи оседлал разбойника. Время от времени он наносил ему звучные оплеухи. «Жалкая святотатствующая тварь, готовься к немедленной смерти. Ты притворялся богом, чтобы обманывать этих обездоленных суеверных земледельцев! А теперь соизволь принять праведную кару от руки Икэно Сёдзи, служащего рото у господина Огури. Мой сюзерен никогда не простил бы такого тяжкого проступка».

Прижатый к земле разбойник застонал так яростно, как будто собирался пробудить жалость. На что сёдзи сказал так: «Даже тот, кто режет курицу со свернутой шеей, проявляет к ней сочувствие. Каких оправданий можно ждать от такого вот человека? Говори быстрее». – «Позвольте, добрый человек, – послышалось ему в ответ, – избавиться мне от всей этой маскировки». Сёдзи позволил чудовищу сесть, и тот стащил маску с париком и бросил их в кусты. Этот человек теперь выглядел вполне симпатичным. С пристыженным видом он произнес: «Поверьте, милостивый государь, но дела обстоят совсем не так плохо, как кажется на первый взгляд. Никто не спорит, что в занятии разбоем возвышенность отсутствует, однако, когда проступок совершается ради сбора средств на войну ради свержения коварного и мятежного дома Асикага, оправдание все-таки найти можно. Что же касается этого Дзёсаку из Инагимуры, то его можно назвать жестокосердым, скаредным грешником. Девушку, по правде говоря, ждет лучшая судьба, если ее продать в Мияко, а выручку направить на наше благое дело». На резкий протест Сёдзи он ответил так: «Нет! Вы не знаете этого ужасного человека. Не так давно он отказался внести выкуп за своего старшего сына, которому пришлось предстать перед строгим судом и встретить смерть. Его оправдание состоит в том, что у него имеются другие сыновья и он может позволить себе потерять одного из них. Первый осведомитель из столицы или городов Накасэндо должен найти согласие на его предложение. Он еще не проходил этим путем, и существуют все основания для такого предположения. Но раз уж вы так желаете, давайте вернем О’Хару в ее деревню. С тем, чтобы к ней больше не приставали, все согласны. Я рад, милостивый государь, познакомиться с вами. Падение Яхаги и смерть братьев Асукэ вызвали большое сожаление. Что же касается господина Огури, то сообщения о его спасении получили надежное подтверждение. А с вами сейчас разговаривает скромный человек по имени Акамацу Дзиро Норикиё, приходящийся младшим сыном хозяину замка Аманава в Харима Акамацу Энсю. Можете не сомневаться по поводу моего рассказа обо всех этих событиях. Предлагаю присоединиться к Сираминэсану. Во всяком случае, вы можете отдохнуть у нас до тех пор, пока отряды Имагава уйдут в Суругу». С глубоким уважением к услышанному имени Сёдзи почтительно поклонился; за переданные известия он мог бы броситься на шею Норикиё и обнять его, но по отношению к девушке он сохранял неуступчивость. В темноте все вместе они пошли искать деревню. Потом при полном молчании, чтобы не вызывать подозрений в попытке ограбления дома, если вдруг поднимется шум, они скрылись в ночи. На ее голос и стук в дверь амадо распахнулась; тут ей представилась возможность объяснить случившееся удивленным деревенским жителям, слушавшим с открытыми ртами об участии богов, вступившихся за нее.

Обстановка у Сираминэсана пришлась Сёдзи не совсем по вкусу. При всей сомнительности методов Акамацу Норикиё, а они мало чем отличались от методов его соратников на южном направлении, вера его в свое дело оставалась искренней. Он обладал истинно японским искажением зрения и причудливой логикой при полном отсутствии осведомленности о том, что ей присуще и чего в ней нет. Соратники разделяли его взгляды, но не веру. Эти ребята жили в роскоши за счет устрашения народа и беспомощности правительства Асикага, осажденного мятежниками со всех сторон и получавшего скудные поступления в казну из-за неприличной тяги его руководства к той же роскоши в ущерб политике. Народу приходилось выкручиваться самостоятельно и привыкать заниматься вымогательством. Таким манером удавалось доставать деньги на роскошную одежду, пиры и вино. Судьбу сельских девушек, которых меняли на поставки табо или продавали в Мияко, можно назвать завершающим штрихом в этом дьявольском ходе событий. Побывав несколько недель свидетелем всего этого безобразия под названием жизнь, Сёдзи решил отправиться дальше на поиск рото Огури. Норикиё самым действенным образом собирал сообщения об их нынешнем месте нахождения и занятии. Когда Сёдзи объявил ему о своем намерении, тот воспринял его с большой неохотой. «Вам потребуются деньги, – напомнил он. – И надо бы как-то изменить внешность. Вам следует притвориться Дай Дзёмётэном Кокудзилом Рокобу, то есть паломником, посетившим многие храмы и провинции Японии в благочестивом обличье жреца. Как только где-то поднимется знамя вашего почтенного господина, прошу уведомить об этом Норикиё». Получив добрые напутствия и богатые познания о действиях этих налетчиков, Сёдзи отправился в свое путешествие. Первым делом он решил посетить Оцу. Здесь его дяде Косиро поручили опеку над девой Тэрутэ. Там должны были знать о судьбе Сукэсигэ-доно. Однако в этом городе его ждало разочарование. Расспросив самых разных жителей, он понял, что Тэрутэ с Косиро покинули этот город несколько дней назад и ушли они по дороге на север. Этой красивой женщине в сопровождении огромного нелепого жреца было нелегко затеряться в толпе. Раздосадованный таким открытием Сёдзи подтянул свой ои на плечах и, позванивая колокольчиком, собрался было оставить город. Его путь лежал через деревни Токайдо на Юки. Когда он вышел на окраину, на глаза ему попались два человека, как и он в одеждах жрецов, в широкополых соломенных шляпах, а также с колокольчиком и миской для подаяний. Что-то в их походке привлекло его пристальное внимание. Он повернулся и пошел за ними в город. Заметив его преследование, они шепотом о чем-то посовещались. После этого резко свернули в лес у подножия террасы монастыря Миидэра и стали дожидаться, пока он к ним подойдет. Они стояли с мрачным видом, сжимая свои сякидзё (посохи) с угрожающим молчанием. «Знаете ли вы, добрый человек, – начал один из них свою речь, – что несоблюдение этикета тэнгаи[78] относится к дурным манерам? Оправдания вашему упорству мы не находим. Соизвольте выбрать другой путь». – «Бьюсь об заклад, – хохотнул Сёдзи, – что этот голос я уже слышал. Он удивительно напоминает голос уважаемого каро по имени Гото Хёсукэ-доно». Он поднял свой мэсэки-гаса (соломенный шлем). Его собеседники тут же сдвинули назад свои шляпы. «Икэно Сёдзи!» – «Хёсукэ-доно! Дайхатиро-доно!» Со слезами радости на глазах эти храбрецы обменялись рукопожатиями. Сёдзи за эти недели уже надоело отдыхать, да и отъелся он как следует; однако лица братьев Гото выглядели осунувшимися и изнуренными. «Ах! Животы-то у вас совсем пустые. Жизнь жреца требует определенной закалки. Ну, это дело поправимое при наличии такого количества золота». Сёдзи сразу развеселился.

Встреча Икэно Сёдзи с братьями Гото

Тут же подыскали постоялый двор, причем не какой-то особенный, так как рото прекрасно ориентировались на улицах Оцу. Рассказ об их приключениях занял долгое время. Событий у Гото накопилось ничуть не меньше, чем у Сёдзи. Только лишь завидев знамена отрядов Имагава, они решили пуститься в бега. Судьба беженцев привела их в Исэ. Следы своего господина они искали во всех краях от Ямады до Кумано и дальше на запад до Коясаны. Понятно, что он не собирался бежать в Юки через страну Имагава. Сёдзи обрадовал их сообщением о его уверенном бегстве, подготовленном Норикиё. Он выбрал возвращение в Юки через Синано. Где еще было искать поддержки? Но Гото узнали важную подробность. В Исэ им сообщили, что кое-кому из рото Огури удалось скрыться от погони. В Хадзу на Микаве они захватили лодку и заставили рыбаков плыть на запад в расчете на покровительство Кикути на острове Кюсю. Некоторая часть родственников этого авторитетного клана постоянно находилась в состоянии мятежа. Возможно, владыка Огури как раз у них нашел прибежище. Один из мужчин совершено определенно был Казама Дзиро. Мало кто из мужчин обладал такой крупной головой и широченными плечами. Во втором без труда узнали Хатиро. Сомневаться не приходилось: они обязательно найдут своего господина на этом южном острове. В этот раз все прислушались к мнению Хёсукэ. Как и во времена принца Ёсицунэ, который, по слухам, тоже оказался на западе, когда ему ничего не угрожало в Дэве с Хидэхиры, господин Сукэсигэ тоже нашел тихую гавань в Гиндзэ. Сёдзи уже не требовалось менять свою внешность. Гото Хёсукэ взял на себя роль самурая, пустившегося в дальнее путешествие по делам своего господина. Ему Сёдзи с облегчением передал золото, принадлежащее Норикиё. Разобравшись в его предназначении, Хёсукэ одобрил такое очищение. Дайхатиро стал выдавать себя за торговца туалетными принадлежностями, маслами, мылом, расческами, зеркалами. В таком составе они могли путешествовать вместе и обращаться к представителям всех сословий общества. Абсурдность такой компании служила усилению действенности маскировки.

Так они и переходили из провинции в провинцию, направляясь на запад. В конце лета составитель летописи обнаруживает их в лесах Ходокакэдзан на территории Хёды,[79] куда они попали после посещения оку-ин в храме Якуси. Темное небо закрывали густые тучи. Доносились звуки тяжелых раскатов грома. Время от времени непроглядную темноту рассекали вспышки молнии. Гото Хёсукэ терпеть не мог грозу. Он бы предпочел стену копий. Дайхатиро напрямую коснулась семейная неудача. Сёдзи совсем не хотелось мокнуть. Путники осмотрелись. Неподалеку они увидели шалаш вангури. Такие временные укрытия сооружали мужчины, отправлявшиеся в леса для рубки и вырезания дешевых деревянных мисок, использовавшихся при приготовлении еды. Когда дерево как сырье для их изготовления заканчивалось в одной части леса, мастера переселялись на новое место и снова строили здесь свои временные жилища. Шалаш выглядел ветхим, зато наши путники нашли сухое пристанище на время ливня. Гото Хёсукэ понравилось то, что внутри шалаша было темно. Он всегда старался найти укромный уголок, куда можно было пустить свет небес. «Наступил день, – пообещал он, – когда люди свергнут светило с неба и ночь станет днем». – «Кто бы возражал? – ответил Сёдзи. – Тогда нашего господина можно будет найти в два раза скорее». Со смехом он вызывающе взмахнул своим увенчанным железом сякудзё. Мелодично забренчали ее кольца. И тут же все рухнуло. Братья Гото повалились на пол шалаша внешне безжизненными бревнами. Даже здоровяк Сёдзи покачнулся и упал. При падении его рука коснулась чего-то мягкого, холодного и влажного на ощупь, да к тому же поросшего волосами. «Это – райдзю? – не поверил он своим глазам. – Ах ты, паршивая тварь! Несомненно, ему было легко заниматься своими играми среди сельских лесорубов. Прикосновение священного жезла для него было слишком. Увы! Неужели это убило благородного Хёсукэ и щедрого Дайхатиро?» В ярости он схватил попавшую под руку массу и вытащил ее на свет. Тварь обладала удлиненной мордой и поросячьими глазами.

Отталкивающе гладкую кожу покрывала редкая шерсть. На коротком хвосте волосы практически отсутствовали. Короткие ноги и длинные мощные когти придавали ему силы, чтобы цепляться за неровные края облаков или стволы деревьев. Тварь еще подавала признаки жизни и дурного нрава, поэтому Сёдзи погрузил свой меч ей в глотку. Потом склонился к своим спутникам. Гроза все еще бушевала снаружи, и редкие молнии освещали шалаш яркими мгновенными вспышками. Он попытался понять, погибли его попутчики или находились в тисках страха? Их лица не утратили своего здорового цвета. Сёдзи поднял с земли соломинку. Самым фамильярным образом он сунул ее в ноздрю го-каро. Хёсукэ тут же сел и громко чихнул. С осуждением он повернулся к Сёдзи. Тот поучительно произнес: «Самым действенным методом вернуть мертвого человека к жизни всегда считалось введение ему постороннего предмета в ноздрю. Соизвольте применить такое же средство к Дайхатиро. Неужели не согласитесь?» Он уселся на простертое по земле тело. Однако Гото помоложе избежал предложенной процедуры. Одна только мощная комплекция Сёдзи удержала его от выхода наружу через крышу. Дайхатиро вскочил. «Ах! Что за дурной сон! Ваш Дайхатиро оказался в аду, а ужасный Эмма-О уселся ему прямо на грудь. Какая тяжесть! Да, наш судья добра и зла на самом деле существо не просто предельно ужасное, но и тяжеленное. Кстати, Сёдзи-сан, зачем так цепляться за стропила? Разве вспышки молнии пугают такую грузную молодежь?» Он презрительно хмыкнул. Однако при следующей вспышке испуганно прикрылся руками. Сёдзи покатился по земле, грохоча от смеха над Дайхатиро. Хёсукэ веселился над обоими спутниками и тем самым примирял их друг с другом. Все трое с интересом склонились над трупом райдзю.

Ливень был слишком сильным, чтобы продолжаться долгое время. Снова, разгоняя грозовые тучи, засияло солнце. Во время спуска они остановились на выступе, с которого открывался вид окрестности. Глядя на линии неровных вершин, заросших лесом, долину далеко внизу с ее водными потоками, направляющимися к морю, где находились просторы далекой, но уже видимой бухты Хюга, тщательно ухоженные поля, крытые тростником крыши домов, разбросанных тут и там, их коричневую массу, обозначавшую деревню, многочисленные огни и тени, они никак не могли оторвать глаз от красоты открывшейся перед ними картины. Сёдзи указал на участок почвы на некотором расстоянии внизу, у горной речки. «Удобное место для остановки, чтобы перекусить (бэнто) или провести ночь, если до другого ночлега добраться не получится». Он возглавил шествие вниз через лес, но, как большинство подобного рода видений, оно удалялось по мере приближения к нему. Тут вдруг выросла скала, которую надо было обходить и делать большой крюк. А вот здесь протекал глубокий ручей, который предстояло преодолевать после подъема на пологий перевал, лежащий выше. Однако далеко за полдень они добрались до желанного участка земли. Водный поток перекрывал огромный валун. Ниже находилась прогалина, украшенная группами цветов. Вокруг высился лес. Местечко на самом деле казалось веселеньким. Не теряя времени, они разделись и искупались в находящемся рядом пруду, после этого растянулись на мягкой лужайке, невольно следя для проплывающими по небу облаками. Первым заговорил Хёсукэ: «Под предводительством нашего Сёдзи нам покорился такой успех, что даже захотелось побыть здесь подольше. Такими темпами нам удастся повторить судьбу Урасимы (человека другого мира, в литературе Европы для его обозначения принято имя Рипа ван Винкля). Было бы спокойнее разбить лагерь здесь под открытым небом, чем спускать с гор в темноте ночи». На такую двусмысленную похвалу Сёдзи ответил с ухмылкой: «На эти слова го-каро вдохновил возраст или храбрость? При этом он побаивается ночной росы, зато бросается в холодную воду пруда с риском утратить гибкость суставов и получить обострение ревматизма. – Он вздохнул. – Почему бы не обратиться с прошением к монастырским службам, чтобы попросить назначения сиделкой (о-русу) в каком-нибудь горном монастыре? Какая красота! Какая тишина!» Наш добрый витязь побрел к речке и наклонился, чтобы погрузиться в искрящиеся воды. От удивления он даже отшатнулся. Между его руками вода стала окрашиваться красным цветом. Сначала появились тонкие прожилки, а потом хлынула кроваво-красная жидкость. Сёдзи выскочил из воды и, прижавшись к большому камню, посмотрел наверх и вокруг. Небо перед глазами закачалось, или это камень зашатался за его спиной. Сёдзи отличала быстрая реакция при принятии решений. Одним прыжком он ухватился за свисающую ветку и моментально взобрался на вершину валуна. Перед глазами предстало странное видение. На противоположной стороне, прислонившись одной ногой к камню, стоял высокий парень ростом метра два с лишним, мощного телосложения. Его кожа под жарким солнцем Кюсю загорела до коричневого цвета. Волосы свисали длинными локонами молодости вниз по спине. В выражении его лица не было ничего отталкивающего. Оно выглядело предельно симпатичным длинным овалом с высоким лбом и поднятыми вверх бровями. Неподалеку лежали его охотничьи трофеи в виде нескольких кроликов и огромной раздутой обезьяны (одзару). В настоящий момент он крепко ухватил волка за челюсти и молча рвал его пасть. Охотничий нож все еще торчал из брюха зверя, а ногой молодой человек раздирал рану, из которой потоком лилась кровь.

Этот волк находился при последнем издыхании. Отбросив в сторону тело зверя, юноша выпрямился и поднял сверкающие пронзительно-черные глаза на удивленное лицо Сёдзи.

«Находясь на горе, – произнес он, – этот Таро увидел чужаков, разбивших лагерь у ручья внизу. Вы, милостивый государь, выбрали путь трудный и длинный. Вы новички в наших краях. Соизвольте нанять меня вашим проводником. На этой горе развелось во множестве волков и медведей. Разве не наш край когда-то называли Кумасо? Было бы лучше воспользоваться кровом моего скромного дома. А завтра можно снова отправиться в путь». Юноша произвел на Сёдзи самое благоприятное впечатление. Тем не менее осторожность тоже не была лишней. Молодой человек, разрывающий волков на части и сотрясающий валуны, притом комплекцией с дом, выглядел уж очень редким явлением. Размером он был со стражника Нио, того Нио, что поменьше у ворот деревенского монастыря. Ему требовалось посоветоваться со своими спутниками. Предупредив о своем намерении, он спустился с валуна, чтобы сделать сообщение. Юноша собрал свои охотничьи трофеи и приготовился составить компанию Сёдзи. «В этом деле, – сказал Хёсукэ, – просматривается кое-что подозрительное. Речь может идти о некоем демоне в человеческом обличье. Зато нас трое, а он один, к тому же холодная еда ослабляет организм. Ваш Хёсукэ уже соскучился по горячему мясу». При всеобщем согласии они приняли в свою компанию нового товарища. Дурные предчувствия их не оставляли, но все равно они пошли за юношей вниз по едва заметной тропе вдоль горного ручья через лес. Как только они двинулись в путь, среди деревьев послышалось слабое жужжание, выросшее в постоянное дон-дон-дон, а потом в гвалт. «Все это – цудзуми га таки, – сказал Таро, – то есть так называемый звук наподобие барабанного боя. На самом деле здесь очень красивый вид». Выйдя вперед и немного сойдя в сторону от тропы, он подвел их к берегу ручья. Внизу им открылась водяная горка из нескольких наклонных выступов. Полноводный поток ревел и прыгал на каменных насыпях. Его вид радовал своей энергией молодости, рвущейся на бешеной стремнине. Выскакивая из расположенного выше леса, он скрывался в зеленой галерее внизу, чтобы течь более спокойным потоком. Наши путники так и стояли, наслаждаясь дивным видом природы. К действительности их вернул голос юноши: «Это на самом деле очень красивый объект. Ваш Таро часами просиживал на его берегу. Однако, милостивые государи, нам предстоит долгий путь. К тому же этот водопад никуда не денется». Он повел их по протяженному пути в обход горного склона на противоположный конец небольшого отрога, вклинивающегося в долину. Здесь на просеке стояла небольшая бревенчатая хижина. На зов Таро вышла пожилая женщина. Хёсукэ с любопытством посмотрел на эту старушку. Она была высокой и стройной, но под тяжестью лет согнулась в пояснице. У нее было овальное лицо, густые брови и загнутые ресницы. Когда-то она отличалась стройностью сосенки (хияки но роба), а звали ее Сотоба Комати.[80] Внуку Таро достались по наследству черты этой в свое время непревзойденной красавицы.

Представление Онти Таро

Со сдержанной учтивостью и заметным удовольствием она пригласила их войти в дом. Принесли подогретую воду для мытья ног. Обстановка внутри дома и вокруг него выглядела простой, но ухоженной. Сад украшали цветы, достойные определенного уровня нищеты. Из середины ямабуки[81] торчала бамбуковая труба, по которой вода из родника поступала в бадью, лишняя вода из нее питала обложенный камнями икэ (прудик). Обамэ-сан (пожилая дама) проследила за их взглядом. Как будто в ответ на их любопытство с ее уст сорвались поэтические строки:

Из середины горной розы

Вода бежит дальше.

«Увы! Цветение розы закончилось. Лето уже совсем близко. Пожилые люди больше жалеют о наступлении зимы. А Обамэ теперь стукнет 18 лет в грядущем морозном сезоне. Прошу милостивых государей пройти внутрь нашего скромного жилища. Особых деликатесов и развлечений у нас не водится, но вы получите все лучшее, что мы можем себе позволить. Несомненно, вы прибыли из Мияко и не привыкли пока еще к обычаям нашего края? Извольте войти». Она говорила с каким-то небрежным и живым любопытством. Хёсукэ мрачно поклонился и мрачно прошел внутрь. Таро с пожилой дамой занялись обслуживанием своих гостей. Юноша поставил перед ними три грубые деревянные миски с трещинами и сколами по краям. Пригубив напиток, они закатили глаза от удовольствия. Сакэ пошло прекрасно, его вкус показался исключительно тонким и не совсем обычным. Потом он переместился к очагу, где занялся приготовлением какого-то угощения из мяса. Пожилая женщина суетилась на своей кухне. Таро вернулся совсем скоро. Он принес что-то тушеное, щедро уложенное горкой на деревянном подносе. «Берите и ешьте, милостивые государи. Прошу оценить мои скромные кулинарные способности. В наших краях особенно ценится именно такое мясо. Ваш Обамэ мог бы вас накормить просяной кашей, но, как охотник, ваш Таро знает, что мужчины предпочитают не очень строгую диету. Дорогая старая дева! Она судит о людях по себе. Но сосуд с сакэ опустел. Прошу прощения за временное отсутствие. Все получается как-то невежливо». Юноша скрылся.

При виде трапезы мирная бревенчатая лачуга перестала для них существовать. В памяти всплыл громадный юноша в крови, разрывающий дикого зверя на горе. Гости уставились на содержимое блюда. Сёдзи опасливо выловил одну кисть руки, потом вторую; осколок черепа с сочными кусками плоти, прилипшей к нему. Блюдо приготовили из новорожденного ребенка. С отвращением Гото отстранился от трапезы. Неужели эта крупная престарелая дева была всего лишь видением, принявшим ужасный вид, чтобы накормить приглашенных доверчивых путешественников? Другие мысли как-то не шли в голову. Сёдзи тщательно перебрал все блюдо. Голод усиливался. «С чего бы это Сёдзи должен бояться сверхъестественного угощения? Милостивые государи, все это выглядит как отступление перед нападающим демоном. Он предложил еду. Разве битву лучше затевать на пустой желудок? Если это – труп ребенка, если все это видения, почему тогда тело и демон существа бестелесные? Сёдзи собирается отведать этого блюда… Наруходо! Какое божественное угощение! Милостивые государи, присоединяйтесь к пиршеству Сёдзи! Ничего подобного я еще не едал». Наш славный воин на зависть всем громко чавкал и хрустел едой. Гото смотрели на него с завистью. Утонченный запах еды дразнил их ноздри. «Дзякодзо (Опрометчиво)! Этот парень – настоящий Дзясин. Он скоро разделается со всем угощением без нас. Почему бы не составить ему компанию? Он же переест, и ему станет плохо. И мы потеряем силу его рук. Нам надо делать то же самое – ради благоразумия и милосердия». Скоро челюсти всей троицы занялись пережевыванием пищи. Они едва взглянули вверх, когда пожилая женщина вошла в их комнату с пшенной кашей. Она в ужасе воздела руки. Затем мелодично рассмеялась. «Ох уж этот Обамэ! Он думает, будто все мужчины следуют путем Будды, а не только носят его одежду». Она многозначительно посмотрела на жреческую одежду Сёдзи, а также хламиды паломников его товарищей. «Остается только надеяться на то, что Таро сообщил название своего блюда. Он приготовил его из плода обезьяны, извлеченного из чрева убитой самки. В наших местах такое угощение ценится превыше всего остального». Самураи переглянулись с виноватым облегчением, когда Таро наконец-то вошел с сакэ, которое он ходил подогреть. «Мы, – продолжила свою речь пожилая дама, – очень обязаны этим тварям. Похоже, что вам понравилось наше сакэ». – «Его можно принять, – ответил Хёсукэ, – за Бинго Хомэи-шу из запасов ликера Тамоцу.[82] Хотя нет! Ваш напиток гораздо лучше». – «Способ его изготовления, – возразила она, – гораздо проще. Утолив голод, эти коварные твари научились замачивать персики и хурму в заполненных водой полостях скал. Здесь начинается брожение соков и получается сладкий хмельной напиток для них. По их примеру селяне в бадьи с сакэ во время варки добавляют мятые фрукты. Отсюда берется необычный и приятный вкус этого изделия, отличающий наш край. Этот тонизирующий напиток помогает при многих недугах, и его можно употреблять людям даже в преклонном возрасте». – «Намассяй (извольте выпить)». Таро все подливал и подливал своим гостям.

Сославшись на дела, старушка оставила Таро развлекать честную компанию. Когда он тоже вышел, чтобы принести еще кое-что ценное для ознакомления, Хёсукэ обратился к своим попутчикам: «Здесь что-то понятно, что-то загадочно. Безусловно, милостивые государи, вы заметили особенность наречия, на котором общаются этот юноша и пожилая дама. Они говорят на чистом мияко, радикально отличающемся от грубой речи местных селян. Требуется повышенная осторожность, чтобы нам самим не раскрыться». Тут вернулся Таро. Он принес два ящика с доспехами. Открыв его, он выложил доспехи перед гостями. Их передавали друг другу с должным уважением. Детали сшили вместе с помощью светло-зеленой нити. Нагрудник кирасы украшал кикусуи в виде хризантемы, плавающей в воде, и гребень Нанко. Так звали принцессу, поддерживавшую Южную династию на своем протяжении ее невзгод. Хёсукэ передал своим товарищам прилагавшийся свиток. На нем можно было прочитать:

Дар Онти Сакону Таро Мицукадзу-доно.

Дар Онти Сакону Дзиро Мицукадзу-доно.

Особая надпись (какихан) прикреплялась печатью к первому имени – «Кусуноки Масасигэ». Вошла пожилая женщина и встала за спиной Таро. С большим интересом и некоторым страхом она рассматривала доспехи, рыцарей и своего внука. Братья Гото с Сёдзи за их спинами почтительно выполнили ритуал приветствия. «Милостивая государыня, доспехи, принесенные Таро-доно, служат подтверждением нашего первого впечатления, когда нам показалось, что благосклонная судьба привела нас в этот не совсем обычный дом». Сёдзи подавил улыбку, появившуюся было из-за уклончивости речи го каро. «Прошу, – продолжил Хёсукэ, – принять извинения за нашу неучтивость и предложить любые услуги, доступные нам». Дама ответила с естественным достоинством своего положения и осмотрительностью женщины, пережившей беспокойные времена. «Чтобы вести разговор дальше, надо бы выяснить, с кем приходится иметь дело. Этот беспечный мальчик показал то, что следовало до поры до времени скрывать. Приходится признать тот факт, что стоящая перед вами неприкаянная женщина приходится женой Онти Сакону Мицумото. А этот Таро Нагатару – мой внук. Мицукадзу убили в Минатогавэ вместе с принцем (Масасигэ); сын и внук разделили судьбу своего дома. Поэтому после поражения Ёсихиро многие годы воевали против принца Масакацу в горах Ямато. Здесь умер мой сын и последняя опора, которой служил отец этого мальчика. Надежные люди доставили его на Кюсю, где жил некто Сугимото Хёэ, служивший господам Кусуноки и многим обязанный его каро. Опасаясь жены этого человека, мы ничего не просили. Теперь Таро вырос, стал мужчиной, и пусть Сугимото умер, пожилая госпожа пользуется поддержкой Небес». Она замолчала. Вслед за ней Хёсукэ поведал ей о своей судьбе, о размолвке с канрё Камакуры, катастрофической битве при Яхаги, поисках их господина.

Какое-то время дама ничего не говорила. «В сжатом виде прошу рассказать мне об отношениях между Камакурой и Мияко, о которых мне ничего не известно. Мы оказались в глухом месте, и здесь мало что слышно о внешних событиях; а в те немногие доходящие сюда слухи веры мало». Хёсукэ поведал ей о положении дня на текущий момент. «Рука Небес, – сказала она, – привела вас сюда. Мне бы хотелось кое о чем попросить». Хёсукэ тут же пообещал: «Мы сделаем все, что в наших силах». – «Тогда прошу вас взять с собой на поиски вашего господина моего Таро. Жить так, как мы живем сейчас, для мужчины его положения – значит влачить существование демона – бесполезное и беспросветное. Нынче наступило время для него, чтобы надеть доспехи и применить меч. Тем самым он поможет восстановлению дома Онти во всех его заявленных правах и привилегиях. Прошу дорогих господ услышать и выполнить мою просьбу». Со стороны рото Огури никаких возражений не последовало. Они поклонились в знак высокой оценки чести связать свою судьбу с наследником каро из Нанко, а также разделить с ним свои труды по поиску господина и связанные с ними приключения. Дому Онти предназначалось точно такое же процветание, как и для домов Огури и Сатакэ. Их сюзерен одобрил бы такое решение. Возразил только сам Таро. Сначала он согласился на том условии, чтобы Обамэ пошел тоже. Ему стукнуло «всего лишь 18 лет, а вел он себя как испорченный внучонок». Пожилая дама рассмеялась: «Нет! Таро, у его бабки отсутствуют ноги. Будьте уверены в том, что никакая хворь ее не коснется. Возвращайтесь с победой, к радости Обамэ, или воскурите ладан перед ее могилой». Последняя фраза стала для Таро решающей. Его крики зазвучали еще громче. «Таро-доно, – сказал Хёсукэ, – всегда будет для нас желанным попутчиком. После восстановления дома Огури наш господин должен увидеть, что Тародоно вступает в мир под надежным присмотром. Дому Онти предстоит процветание. Прошу вас не тревожиться». А дама сделала внушение своему внуку за бурное проявление его печали: «Таро-доно, наши почтенные гости спутали рев водопада с твоим плачем. Вид у него прекрасный. Отведи их посмотреть вид водопада, его пороги. Обамэ еще нужно написать указания по их путешествию до морского порта. Возвращаться будет уже поздно. Соизвольте не тревожить задремавшую старушку».

С тем она проводила их. На выходе они надели такэ-гэта, представлявшие собой деревянные башмаки, изготовленные из расколотого гигантского бамбука с вставленными ремешками. Затем Таро проводил их к краю выступающей вперед горы. Мерцающая в лунном свете вода напротив бурлила и сияла наподобие широкого потока жидкого серебра. Они надолго остановились полюбоваться этой красотой, пока не скрылся наш перемещающийся спутник и сцена не погрузилась во тьму. Их возвращение дом встретил мраком. Следуя указаниям пожилой дамы, они легли отдыхать: самураи – в комнате для гостей, Таро – у очага. Первым пробудился Хёсукэ. Через все еще закрытый амадо щедро лился дневной свет. Для сельского дома это показалось ему странным. Вскочив с постели, он поднял своих спутников и Таро. После событий прошедшей ночи он чувствовал себя неуютно. Торопливо они вошли в комнату, где Обамэ осталась на ночь, чтобы написать документ и поспать. Перед их глазами открылась жестокая картина. Ее ноги аккуратно облегали обмотки, одежда находилась в полном порядке, она воткнула кинжал себе в горло и умерла. Около руки лежало письмо:

«Старость пришла к жене Онти Саконы Дзиро Мицумото. Теперь она своим существованием стала помехой для дома Онти. Привязанность Таро не дает ему покинуть свою бабушку. Сыновья обязанность превращается в непреодолимую связь. Следовательно, Харуко умирает, но ради славы дома Онти».

Обамэ пишет послание

Своим искренним сочувствием рото Огури постарались облегчить страдания Таро. Но ничего не поделаешь. Распоряжение Обамэ надо было выполнять. С почтением и грустью ее похоронили во дворе деревенского монастыря. Рядом Таро спрятал доспехи, для их миссии никак не подходившие, закопав их поглубже в ближайшем гроте под камнями и землей. Чтобы домом не воспользовались разбойники, они подожгли его и уничтожили. За компанию с рото Огури Таро Нагатару отправился в сторону порта Миядзаки. Сообщения о бегстве их сюзерена на Кюсю выглядели откровенным вымыслом, поэтому они взошли на борт судна, следовавшего на Сикоку.

Глава 20

Этот Гэмбуку Онти Таро

Судно, предназначенное для рыбной ловли или торговли, а также пиратских вылазок, когда подвернется удобный случай, вышло из тихих вод реки Оёдогавы на просторы открытого океана. Трюм его наполнили кувшинами с камфарой и воском, тюками касури, рулонами грубой ткани синего цвета. Часть этого груза отправлялась в Го-Кинай с последующей отправкой на берег Тосы, ведь рыбаки из Хюга знали великую Японию только лишь по правую руку. Наряду с разнообразными товарами существовали еще пассажиры, тоже весьма разношерстой группы. Среди них числились ямабуси, направляющиеся домой после паломничества в Хикодзан через знаменитые храмы Сикоку; несколько купцов, озабоченных доставкой товара южных провинций в столицу, даже в Канто, считавшийся надежным городом с точки зрения транзита, а также опасающихся пиратов на море больше разбойников на суше, тем более поборов со стороны даймё, охранявших безымянные воды между крупными островами и Сикоку; немногочисленные самураи сомнительного происхождения, но не вмешивающиеся в дела простого народа. С удовлетворением сэндо осматривали свои суда. Незваным гостям пришлось бы гораздо хуже, чем им самим. Жрец на этом корабле выглядел весьма жалким представителем народа. Он вел себя чересчур добропорядочно. Мелкий торговец мало понимал в его товаре, о чем быстро догадались резко пахшие селяне. Самураи, ясное дело, готовы были драться. Разве не делом ямабуси было уничтожение коварных негодяев и грабителей, чтобы очистить сельскую местность от этих вредных людей? Они тоже пользовались дурной славой, как и церковники устраивая скандалы. В этом свете своих зароков их отличала непреклонная последовательность.

Их предсказание по поводу благополучного плавания сбылось буквально. На протяжении недели суденышко пробивалось по нужному курсу через неспокойные воды, характерные для конца лета. Пассажиры и экипаж коротали время в меру своих возможностей. Каждый взял с собой собственный запас еды на дорогу: рис и редис (дайкон); питались холодными блюдами, так как готовить их можно было только на ровном киле, что случалось нечасто. Обладали ли наши путники крепкими мореходными качествами или нет, историки умалчивают. Всем известно, что жители Канто панически боялись соленой воды. Не это ли послужило причиной ссоры Кадзивары Кагэтоки с ханваном Ёсицунэ? И не был ли Онти Таро альпинистом, знакомым с утесами священной горы, но мало осведомленным относительно этих зыбких холмов? Трое наших товарищей прониклись большой симпатией к примкнувшему к ним юноше. Его постоянная готовность к действию, добрый юмор, равнодушие к опасности и страданиям с хладнокровием при их возникновении – все это на фоне постоянных страданий от странной потери рассудка облегчали выполнение обещания, данного пожилой даме. Несколько раз Таро оказывал неоценимые услуги. Так, когда из-за внезапного порыва ветра мачта и парус едва не ушли за борт, именно Таро с его высоким ростом и огромной силой подпер зажимную штангу, рискуя свалиться в море. Ему на помощь пришел Сёдзи, и моряки получили возможность ослабить канаты, чтобы опустить парус. Когда шквал прошел и опасность миновала, касира со своими людьми подошли к юноше и низко ему поклонились с выражением глубочайшей благодарности. «Без помощи этого чудесного юноши мы, несомненно, достигли бы земли только по дну моря. Это был ками, благословивший человека такой силой». Таро принял их почтение со всей искренностью и вернул свои пожертвования богу моря.

О юноше говорили долго. Хёсукэ, как каро, теперь находился в самом центре жизни. Бремя дома Огури всей тяжестью легло на плечи этого вдумчивого человека. Дайхатиро, хотя был на несколько лет его моложе, разделял мнение и разочарование своего старшего брата. Таким образом, многое в их жизни зависело от ситуации текущего дня. В их среде случай харакири считался по меньшей мере таким же громким поступком, как и конечный успех. Иссики крепко прижились в Камакуре и Киото. Только сильная буря могла пошатнуть этот влиятельный дом или очистить от них небо. Икэно Сёдзи проявлял больший оптимизм. Он отличался качествами, присущими деятельным мужчинам. Никто не мог сравняться с ним в бою, он обладал завидным хладнокровием и прекрасной реакцией на тактическую возможность, предоставляемую ему противником. Сукэсигэ опирался на его способности командира. Причем из этой жизни он извлек радость грамоты. Ему было чуть за 30 лет от роду. С одинаковым удовольствием он перебирал труды китайских стратегов, авторов книг об искусстве войны, ки или хроники кровавых схваток на территории самой Японии. Он мог также увлечься работами Моси (Мэнцзы), которым отдавал предпочтение по сравнению с Коси, а также комментариями японцев-современников. Идеи буддистской секты Дзэн вдохновили поколение вдумчивых самураев поздних времен Асикага и Токугава. Праздные религиозные размышления этих мужчин привлекали мало, не могут они найти заметного места в соперничестве людей наших дней. По этой причине они отказались от буддизма, а по большому счету мужчина Японии по своей сути слишком тщеславный человек, чтобы признать какую-либо всеобщую высшую власть при его постоянной вере в ками или очеловеченные божества, а также обожествленных людей своей собственной национальности. Нравственную лакуну при этом заполнили китайские мудрецы с их простыми и прагматическими учениями. Теперь, осведомленные о конъюнктуре, сложившейся в мире политики, все трое страдали от предчувствия чего-то дурного, если им придется втянуть Онти Таро в беды дома Огури. Представители дома Нанко (Кусуноки) последнего поколения в лице Мицумасы кокетничали с обеими сторонами и пользовались кое-каким доверием. Наряду с ними существовал клан Нитта. За исключение сына Ёсимунэ по имени Кадаката его члены присоединились к клану Камакура и поступили на его службу. Судьбу Онти Таро можно было бы спокойно поручить их заботе. Ответ Таро на такие предложения был простым: «По распоряжению Обамэ Таро присоединился к рото Огури. Личность моего брата Сёдзи так же дорога Таро, как его собственное тело. Если ему причинят увечье, то это случится потому, что Таро не было и он не мог вмешаться или нанести упреждающий удар. Если его дружеское общение надоест или закончится, тогда он найдет себе дорогу к Мияко. Ворвавшись во дворец Сёгуна, Таро задушит его собственными руками, как он задушил одзару (крупную обезьяну). Прошу, милостивые государи, пересмотреть ваше решение». Какой ответ мог последовать на такую прямую реплику, после которой, как они знали, обязательно последует обещанное практическое действие? С ними Таро грозила меньшая опасность. Все радостно обняли юношу, и о расставании больше никто даже не заикался.

В порту Увадзима провинции Иё сэндо доставил их на берег. Для них как паломников лучшего места, чем Сикоку, не сыскать. С находящимися на этом острове восьмьюдесятью священными местами он соперничает с Ямато и Кии по числу его омаири и побирушек. Здесь они не привлекли ни малейшего внимания, но и ничего не узнали о своем господине. Путешествуя по острову, они подошли в верховье реки Ёсиногавы и прошли по ее течению до провинции Тоса. В месте впадения этой реки в более полноводную Камиямагаву находилась деревня под названием Кономура. Краем уха они как-то услышали, что здесь располагается популярный курорт для странствующих паломников, куда стягиваются любители паразитического образа жизни. Посетители этого места постоянно менялись, не задерживаясь надолго. Добрались они сюда, когда день уже клонился к вечеру. Перед ними возник транспарант с надписью:

Любой приезжий, будь он издалека, места поближе или из соседнего уезда; принадлежностью к военной касте либо купец; здесь все получат приют. Кономура

Коно Ситиро Уэмон

1 год двенадцатого месяца эпохи Оэй (март 1405 года)

Таро прямо на дороге заскакал от радости. Хёсукэ, пристально изучивший надпись на транспаранте, несколько нахмурил брови. «Соизвольте Таро-доно поделиться своей радостью со всеми нами. Эта надпись нам не совсем понятна». Таро, взмахнув ногой, поставил ее большой палец на иероглиф и ответил: «Прошу, милостивые государи, обратить внимание на окончание вот этой строки. Оно практически не согласуется с началом. Ноги и желудок Таро, а также его глаза прекрасно знают значение этого слова «приют». Первое со временем вышло из употребления, второе просто не употребляется. Чем больше торопишься подкрепить то и другое, тем быстрее придется лечить их. Таким образом, Таро с удовольствием поделился своей радостью с остальными попутчиками». Эти остальные по достоинству оценили его проницательность, одного только Хёсукэ не все в его выводах устроило. Мимо по дороге проходил селянин. На плечах у него висел дождевик, соломенная шляпа покачивалась на спине. Без мотыги или лопаты он выглядел так, будто возвращался из путешествия. Хёсукэ подозвал его. «Обратите внимание на эту надпись, добрый малый: что означает это слово «хэнро» для самых разных мужчин? А кто это Коно из Кономуры?» Перед жрецом и самураями этот селянин распластался на животе. «С трепетом и почтением: это дело объясняется совсем просто и, вероятно, во многом с определенным смыслом. Наш остров Сикоку многие считают святой землей. Именно здесь Кобо Дайси открыл на Дзудзусане величайшие из своих храмов Котохиры. Здесь замыкается полный круг паломничества по восьмидесяти восьми святым местам. Существует множество видов и классов паломников. Кто-то считается обыкновенными попрошайками, изгоями, бездельниками. Таких называют дзёхэнро. Они редко покидают этот круг, находя свою жизнь простой и вполне сытной. Многие приходят сюда с попутчиками, с супругой, с братом или другом. Они верят в Бога, но ищут разнообразия в рутинной жизни, посвященной тяжкому труду. Завершив паломничество, эти добропорядочные земледельцы и купцы возвращаются в свои далекие дома, чтобы всю оставшуюся жизнь рассказывать о своем путешествии и удивлять своих соседей. Такие паломники сюда больше не возвращаются. Их называют тюхэнро; считается так, что их пожертвования невелики, однако они берут своим числом, и при незначительных личных пожертвованиях монастыри получают большой доход. К гэхэнро относят тех, кто путешествует налегке, движимый религиозными мотивами и ради собственного удовольствия. Они жертвуют щедро и получают соответствующий радушный прием. Что же касается самого Коно-доно, то изначально его семья принадлежала к военной касте, однако его предок отказался от привилегий самурая в пользу состояния благородного земледельца (госи). Все земли в округе принадлежат Коно-доно. Жители сорока трех деревень подчиняются его распоряжениям. Благодаря его преданности Будде на протяжении многих лет паломникам-буддистам предоставляется пристанище и угощение. Качество того и другого у нас отменное. Ах да! Угощение! Те, кто входят на кухню Коно-доно, получает возможность познать вкус трапезы от Гокураку из Амиды. Это может подтвердить Таросаку. Милостивые государи приглашаются пожить у нас». Вопросов у наших путников практически не оставалось. Они же на самом деле совершали паломничество. И совершенно определенно соответствовали определению Коно-доно.

Выслушав их благодарность, селянин пошел своей дорогой. Следуя рекомендации, наши путники отправились вдоль берега реки, в этом месте поросшего лесом, к обрезу воды. Выйдя на открытое пространство, они обнаружили рядом мощные ворота постоялого двора Коно. Построенный на берегу реки, окруженный рвом и стеной, он напоминал укрепленный лагерь военных, без которого в то время не мог бы обойтись ни один японец, располагавший огромным состоянием.

Войти внутрь тем не менее труда не составило. Внутри ворот, открывшихся по их требованию, находилась своего рода конторка. В ней сидели несколько конторщиков (тэдайтэев), занимавшихся регистрацией постояльцев по имени и роду занятий, а также выдававших деревянные бирки, по которым определялся статус посетителя. Братьев Гото определили сразу: Хёсукэ как букэхэнро (военный паломник), Дайхатиро как акиндохэнро (купец). С Сёдзи случилась заминка. «Рокубу-хэнро?» Но такая категория в их каталоге отсутствовала. Восемьдесят восемь храмов Сикоку пробуждали большое уважение; на всю остальную Японию насчитывалось шестьдесят шесть. Втихаря эти банто всучили ему бирку дзёхэнро, которую не подозревающий никакого подвоха Сёдзи принял со всем почтением и благодарностью. Потом предстать перед проверкой пришла очередь Таро. Его нетерпение сыграло ему на руку. До того как конторщик успел открыть рот, тот предупредил: «Меня следует причислить к Нами-хэнро (средний слой)». Конторский служащий грамотно тому возразил. «Такая категория всем известна, – холодно произнес он, – ваше объяснение принято. Извольте, милостивый государь, принять вот эту плашку». Он передал гостю бирку дзёхэнро. Таро, как и Сёдзи ничего не подозревавший, взял бирку, хотя в благодарностях особенно рассыпаться не стал. Не желая расставаться с попутчиками, Хёсукэ отказался от положенного ему роскошного угощения, чтобы присоединиться к товарищам. Всех четверых проводили в чистую, но тесную (на четыре татами) комнату в одном из многочисленных отдельных сооружений, разбросанных по территории внутри ограждения. Тут Гото воспользовались своим старшинством и отправили молодых мужчин принять ванну. Сёдзи пошел присматривать за относительно бесшабашным Таро. Братья остались вдвоем, чтобы внимательно вспомнить события дня, а также наметить направления своего поиска и действия на будущее.

Ванны располагались в красивом порядке. Под длинным, разделенным на несколько отделений навесом было установлено десять таких емкостей для помывки. Тщательно убранное помещение, чистая струящаяся вода, вид на реку и сад – все обещало большое удовольствие. Однако служитель проверил их бирки и вежливо попросил пройти дальше. «Эти десять ванн, – объяснил он, – приготовлены для букэхэнро и тюхэнро. Ванна для дзёхэнро находится дальше, за этим вот домом. Там для их удобства предусмотрено все, и сторож их пожитков тоже». Слегка повернув свой церковный нос, он проследил, как крупный малый шествует к своей цели. Наконец-то они увидели кое-что из средств существования Конодоно, дающих ему возможность для осуществления своей большой благотворительности. Он прошли мимо целого строя складских помещений. Потом с тыльной стороны подошли к самой усадьбе с ее просторной кухней, украшенной многочисленной утварью из керамики и железа. Приготовлением вечерней трапезы занимались многочисленные повара. В воздухе разливались пленительные ароматы еды. Дальше в стене прекрасного сада виднелись ворота. Наша парочка остановилась и огляделась. Перед хозяином этой усадьбы открывался изысканный вид из великолепных покоев, выходивших окнами на данную территорию. Все это дополнялось фантастической красотой природы; на холмиках теснились сосенки, из искусственных валунов вытекали водные потоки, глаз радовали причудливой формы деревья, затейливые светильники, хаотичные каменные горки – все выглядело таким необычным и таким естественным на фоне гор. С тыльной части подступала природа. Но Сёдзи все-таки заметил: «Слабенькое место, если на Коно-доно решится напасть противник. Слишком близко подходят горы, и с них все здесь прекрасно просматривается». Повернули к стене и в скором времени пришли к ванной для дзёхэнро.

Сёдзи и Таро нашли достойную причину высоко задрать носы; не то чтобы у них возникли претензии к месту как таковому – оно выглядело вполне чистым. Просто так сложились обстоятельства. Компанию им составили люди избранные или специально отобранные. Исключительно на основе сомнительных принципов. Четыре ванных предназначались для массы попрошаек (дзёхэнро), рассчитывающих на милосердие Коно-доно; в этих ваннах как раз копошились нищие. То были грязные типы. Как и их соотечественники более поздних поколений, они питали отвращение к холодной воде. Горные озера их не привлекали. Погружение в водный каскад на склоне горы считалось суровым наказанием, причем так повелось со времен глубокой древности и так предписывается постулатами религиозных сект. Никто, кроме Коно, не обеспечивал их помывку горячей водой или вообще терпел их. В этой связи популярность этих ванн росла. Одежда этих бродяг кишела паразитами, их тела смердели после недель странствий, а также из-за срамных кожных заболеваний. Глаза Таро засияли. Он обернулся на все еще видневшуюся крышу навеса купелей для избранных постояльцев. «Я, Таро, что, разве козел (яги)?» – промолвил он. Но Сёдзи охладил его пыл: «Поднимать скандал перед хозяином в нашем положении выглядит неуместным. Нам остается только принять все как есть или удалиться. Возможно, там найдется ванная, которой не стыдно воспользоваться. Если повернуться к этим нищим спиной, на них можно будет просто не смотреть».

Таро двинулся дальше к самой крайней ванне, где было поменьше народу, больше подходившей для дуэта, чем для вмещения целого оркестра. В ней отмокал один-единственный бродяжка. И то хорошо; разве что сама ванна выглядела не очень. Вода в ней была черной от грязи. На поверхности плавало то, что смыли их предшественники. Таро бесцеремонно наклонился и ухватился за край лохани. Подняв ее на плечи, он повернулся, чтобы выйти из-под навеса. Нищий от испуга закричал. Размахивая ногами, он коснулся ими горячей металлической печки, и к страху у него добавилась еще и боль ожога. Наружу полетел горящий уголь. Паника усилилась из-за возникшей угрозы пожара. Прибежали испуганные смотрители ванных. «Эй! Вы там! Что вы затеяли! Что вы устраиваете смуту? Дзёхэнро!» При виде злобного сияния глаз Таро, осознав совершенно очевидную опасность, исходящую от мужчины, способного поднять лохань с нищим как ведерко с водой, народ быстро пришел в чувство. В следующий момент лохань с этим нищим могла обрушиться на их собственные головы. Безопаснее всего было прибегнуть к увещеваниям. Таро сообразил быстрее всех. «Надо бы сменить воду, – сказал он. – Отнесу-ка я бадью к реке. Там вылью грязную воду и наберу свежую у водопада в саду. Единственное – мы попросим вас ее подогреть». Он сделал шаг, как будто собирался предотвратить беду. Бродяжка от страха заверещал, испугавшись открывшейся перед ним перспективы. Он явно боялся оказаться в холодной воде. Служившие у Коно банто пошли на попятную. «Со страхом и почтением признаём свою недоработку. Ваше участие в этом деле, милостивый государь, совсем лишнее. Оставьте этого мужчину на месте. Для вас уже приготовлена другая ванна. Она вас ждет». Успокоившийся Таро осторожно поставил лохань с нищим на прежнее место, но выпрыгнувший наружу мужичонка в ужасе сбежал, отказавшись от своего уединения и предпочтя полоскаться в лоханях покрупнее в компании себе подобных. Те встретили его колкими шутками, с ненавистью поглядывая на храбрых нарушителей спокойствия, таким вот манером оскорбивших чувства бродяг. Банто проводили Сёдзи и Таро в одно из более приличных заведений своего постоялого двора для помывки постояльцев. Здесь они принимали ванну с удобством и в полном согласии друг с другом, полоскались от души и радовались открывающейся им картине красоты окружающей усадьбу природы. Таро продолжал тихонечко ворчать: «Десять купелей примерно на столько же посетителей; четыре лохани на сотню тех завшивевших попрошаек!» – «Посмею напомнить, – вмешался Сёдзи, – их устраивает собственная вшивость». В ответ Таро согласился: «Сёдзи-доно верно говорит. Один такой бродяга может заразить воду для всех тех, кто будет мыться после него. Пусть они заражают друг друга».

Чистота как путь к благочинию

Зато у Гото все складывалось гладко. Их проводили сразу в чистое место, приготовленное для более достойных постояльцев. Все встретились за столом, чтобы поужинать. «Сакэ, – предупредил половой, – у нас не подают. Кобо Дайси употребляет исключительно пресную воду. Все те, кто следует его Путем, делают то же самое». – «Такое правило, – согласился Хёсукэ, – можно только приветствовать, особенно с учетом разношерстой компании, собравшейся здесь. Прошу принять нашу благодарность на доброе отношение». Отсутствие сакэ наши путники компенсировали обильной трапезой. Служившие у Коно гэнан (мужская прислуга) взирали на происходящее с большим любопытством. Усилиями этих голодных мужчин опорожнялись один котелок с рисом за другим. Особенно отличался на поприще поглощения еды Онти Таро, уже прославившийся на весь постоялый двор. На двадцать седьмой миске Таро вздохнул от насыщения, а гэнан с облегчением. Еще несколько таких паломников – и даже огромные запасы провианта дома Коно могут истощиться. Более того! Даже слугам этого дома придется туже затянуть пояса. «И они называют это сёдзин (овощной стол)! На самом деле никто даже не заподозрил бы такого». Мужчина взглянул на Сёдзи с некоторым неодобрением. «Таково, – начал он, – правило Кобо Дайси…» Хёсукэ обворожительной улыбкой остановил его речь. «Передайте привет всем поварам вашего славного дома. Овощное питание, приготовленное с их мастерством, обладает полным вкусом рыбы и мяса. Мало кто удерживается от того, чтобы время от времени посетовать на что-то, но у вас все и всегда чувствуют себя довольными. Репутацию вашего дома и кухни ваших поваров справедливо считают высокой и заслуженной». Все повторили похвалу Хёсукэ, и слуга в знак благодарности за высокую оценку отвесил им по очереди самый низкий поклон. Таро удовлетворенно гладил свой живот. Улыбающийся половой удалился с пустыми мисками и котелком для риса.

«Все сказанное, – начал Хёсукэ, – соответствует действительности. Народ здесь собрался очень разный. Кое-кто мне совсем не нравится; подавляющее большинство отвратительных на вид типов праздно шатается где попало и повсюду сует свой нос. В эту ночь надо спать вполглаза». Таро такое предупреждение явно не порадовало. Время от времени он зевал, и становилось страшно за его челюсти. Появился половой с постельными принадлежностями. Таро едва вытянулся, как тут же провалился в крепкий сон. Остальные более опытные попутчики спали вполуха и полглаза. Среди ночи Хёсукэ растолкал своего брата Дайхатиро. Сёдзи уже был на ногах. Вацу! Вацу! Откуда-то слышались крики, хлопали двери, кто-то вопил в голос, потом зазвенело оружие. Растолкав Таро до полусознательного состояния и приказав ему следовать за собой, наша троица открыла угол амадо и выскользнула наружу. Таро стремительно поднялся. Высокий, он крепко стукнулся головой о тонкие доски низкого потолка комнаты.

Когда юноша открыл глаза, его окружила непроглядная темнота. Он вспомнил, что Хёсукэ поднял его ото сна с приказанием следовать за ним. Куда?! Как только он начал движение, доски потолка затрещали и во все стороны полетели щепки. Таким манером Таро пробился наружу. С высоты своего роста он мог видеть сражение, разворачивающееся вокруг усадьбы. Оказавшись на твердой почве, он вырвал с корнем небольшой росший рядом тополь и помчался к месту драки. На дом Коно напал отряд Кудзурю (девятиглавого дракона) Куро, обитавший на горе Мэгуро. Оправданием этих ребят служило то же, что и у подавляющего большинства банд разбойников в те первые дни Асикага, – привлечение средств для восстания против сёгуна, отказавшегося от исполнения своего собственного предложения о попеременном назначении императоров из потомков Северного и Южного дворов. У этих разбойников выделялись три вождя: этот самый Кудзурю, второй – Абукума Дзюбёэ и Мёги-но Таро. Под их командованием действовали вожаки помельче: Ямауба Кодзо, Хагуро-но Тэнримбо, Нэдзу-но Имаяся, Хаябуса Таро, Котэнгу Хэисукэ. Всего под их управлением насчитывалось три сотни человек. Участники банды жили в роскоши на горе, обеспечивая себя провиантом, напитками, девушками, обложив данью деревни нижней части Иё и Тосы. Сейчас как раз наступила очередь Коно платить. Но он оказался человеком несговорчивым. Поэтому случилось внезапное нападение. На вылазку против хозяйства презираемого ими земледельца Хагуро-но Тэнримбо, Нэдзу-но Имаяся, Хаябуса Таро взяли с собой человек пятьдесят.

Этот Хагуро-но Тэнримбо (Вращающаяся ячейка небес) считался весьма влиятельным мужчиной. Дайсюгэндзя, возглавлявший ямабуси в их монастыре Дэва, пользовался большим авторитетом и среди своих одиозных драчливых монахов числился неплохим бойцом. Его вылазка обещала уверенный успех, но только до момента появления на сцене рото Огури.

Коно Ситиро Уэмону грозил разгром. Получив тяжелое ранение, он уже приготовился «сложить руки и отдаться судьбе». Как раз в этот момент на помощь пришли братья Гото и Икэно Сёдзи. Когда разбойники банды дрогнули, хотя деморализованные люди Коно уже отступали, с тыла на них обрушился Таро. Вырванное им дерево превратилось в разящее оружие стойкого бойца. Он охаживал им разбойников направо и налево. Озабоченный происходящим в его тылу Тэнримбо обернулся, чтобы выяснить причину. Размахивая своим железным шестом, он поскакал на яростного юношу, чтобы наказать его за вмешательство в дело. Он собрался покончить с Таро одним ударом. Крепкое дерево оказалось прочнее железа; даже, скорее, прочнее головы этого монаха. Мозги Тэнримбо залили все богатое его седло. Когда он упал на спину, испуганный конь опустил свои копыта на этого умирающего человека и довершил дело оружия Таро. Сёдзи уже находился в дальнем конце двора. Как только Нэдзу-но Имаяся просился наутек, Сёдзи ловко вставил длинный шест Тэнримбо ему между ног, а потом последовательно переломал ему ребра и пробил голову. Хаябуса Таро летел как птица, но сбежать решил по реке. Здесь он в скором времени попал в руки Гото Хёсукэ и Дайхатиро. Они скрутили его, чтобы как-то еще воспользоваться его смекалкой на будущие предприятия. Возглавляемые Таро и Сёдзи люди Коно сгоняли разбойников в одно место. О милосердии речи не шло. В ход пошли мечи и дубины. Перебили всех до одного, и некому было вернуться в горную крепость, чтобы рассказать о трагедии.

Битва при Кономуре

С большим уважением Икэно Сёдзи подошел к Онти Таро. «Великими были подвиги, – сказал он, – храброго Онти-доно. Но позвольте, милостивый государь, воздать должное нашему Сукэнаге». Таро, тяжело дыша и опираясь на свой окровавленный шест, ответил: «Своего брата Сёдзи его Нагатару слушает с почтением и уважением. Соизвольте, сударь, высказаться». – «Почему тогда, – сказал Сёдзи, – Таро-доно не делает различия между другом и врагом? Взгляните! Эти люди Коно тоже залечивают помятые конечности и ребра, покалеченные дубиной и рукой Нагатару. Соизвольте, милостивый государь, это тоже как-то объяснить». У Таро широко распахнулись глаза. До него никак не могло дойти: хвалит его Сёдзи, ругает или просто смеется над ним. Он дал простой ответ, прозвучавший грустно: «Людей Коно ваш Таро знает ничуть не лучше, чем разбойников. По правде говоря, я с ними и не разбирался. Ваш Таро исходил из того, чтобы побить их всех, а потом разобраться с теми, кто остался в живых». Сёдзи совсем слабо ему попенял, больше посмеялся. В его рассуждениях, простых и точных, он выразил свое полное восхищение. Сначала он чинно поклонился, демонстрируя уважение. Потом с теплым чувством положил обе руки на плечи этого крепкого юноши. «Таро-доно прав. А Сёдзи позволил себе глупость. Никогда еще никто не видел такого гэмбуку, как у нашего Нагатару. Среди рото нашего господина никто не может сравниться с тобой. Прошу принять почтительную благодарность вашего Сёдзи за звание, пожалованное ему». Так скрепилось это грозное братство по оружию с участием Сукэнаги и Нагатару.

Сцена кровопролития казалась пугающей. Мужчины и женщины из числа прислуги стояли, объятые страхом и преисполненные благодарности к своим защитникам. Потребуется несколько дней, чтобы навести порядок в зданиях, внутри которых шло сражение и которые были залиты страшными лужами крови и завалены поломанными стойками и ширмами. Раненого Ситиро перенесли в одну из немногих комнат, где еще можно было жить. Придя в себя, он попросил пригласить нежданных своих союзников. Сразу после приветствия Хёсукэ Коно Ситиро сказал: «Прошу извинить за проявленную неучтивость. Так получилось, что Ситиро уже состарился, а теперь еще получил тяжелое ранение. Мой тэдайтэй сразу понял, что вы – люди не простые. Так мне и доложили. Но никто не рассчитывал на то, что вы окажете такую неоценимую помощь дому Коно. В этой связи моя просьба не должна прозвучать слишком смелой». – «Если ваша просьба, – пообещал Хёсукэ, – нам по силам, мы воспримем ее с радостью и с удовольствием послужим такому милосердному и добродетельному человеку, как вы, Коно-доно. Прошу сформулировать ваше желание». Говорить этому пожилому человеку становилось все труднее. «Эта банда, которой верховодит Кудзурю Куро, скрывается в верховьях реки Омиягавы, протекающей рядом с нами, в распадке хребтов Мэгуроямы. Между ним и домом Коно теперь завязалась непримиримая война до конца, до смертельного разгрома. Прошу возглавить тысячу человек из сорока трех поместий и покарать смертью этих разбойников. То, что вы подходите для такого дела, ни малейших сомнений не вызывает. Откройте вашу тайну старому Ситиро. Обещаю сохранить ее в неприкосновенности, а в нужный момент обитатели дома Коно предоставят вам помощь людьми и деньгами». – «Сделать это, – ответил Хёсукэ, – не так уж легко. Прошу удалить всех присутствующих». Когда сиделки и лекари покинули комнату, Хёсукэ поведал старцу свое предание. Они были не просто странниками, а занимались поиском своего господина в надежде на восстановление дома Огури. Рассказ очень обрадовал Коно Ситиро: «Сами Небеса прислали мне вас на помощь. Слава о вельможе Огури и его рото обошла всю страну. Обитатели дома Коно с радостью поделятся всем, что смогут собрать ему на помощь. А теперь, милостивые государи, прошу подумать о просьбе вашего Ситиро». – «Получите наше согласие незамедлительно, – сказал Хёсукэ. – Мы приложим все силы, чтобы разгромить всех ваших врагов. Дело дома Коно для нас представляет такую же важность, как дело Огури».

Потом для тщательного допроса привели Хаябусу Таро. Допрос провели с пристрастием. Под умелыми пытками слуг Коно он более или менее правдиво во всем признался. Всего насчитывалось пятнадцать главарей банд, из которых трое возвышались над остальными. У них существовали связи с провинциями Иё, Ава и Сануки. Для будущего восстания и нынешней жизни в качестве мятежников привлекли много народу. Таро рассказал о положении дел в горной крепости, где с людьми обращались очень строго. Когда с помощью пыток от него было уже добиться нечего, кроме согласия проводить истязателей до места, откуда его взяли, Хёсукэ мрачно отметил: «В его нынешнем состоянии он не скоро сможет выступать в роли проводника. Но он нам и не нужен. Мы и так располагаем достаточной информацией. В ее точности должны удостовериться Дайхатиро и ваш Хёсукэ. Этих разбойников следует предать смерти. Судьбу Хаябусы будем решать, когда убедимся в искренности его раскаяния. Вы, Сёдзи и Таро-доно, останетесь здесь, чтобы командовать людьми Коно и сторожить этого вот Хаябусу. Нельзя допустить, чтобы он передал весточку в горную крепость. Постоянно оставайтесь начеку. Как только до них дойдут сообщения о событиях этой ночи, пусть даже из болтовни селян, разбойники тут же предпримут нападение. Надо выставить охранение, чтобы сразу же заметить их приближение. Мы должны сопровождать это охранение. Так будет надежнее всего».

Приготовившись в путь, решили поговорить со старшим сыном Ситиро Уэмоном по имени Ситиносукэ. Тот сказал: «Чтобы двинуться в направлении, указанном под пытками этим негодяем Хаябусой, потребуется проводник. Мужчина, занимающийся разведкой и числящийся связным с бандой Кудзурю, вернулся домой. Через него мы узнаем обо всех их передвижениях. К несчастью, мой отец послал его с заданием на побережье, с которого, чтобы представить свой отчет, он вернулся как раз вчера. Соизвольте, милостивые государи, принять его в свою компанию. Человек он скромный, зато с его природной храбростью и осведомленностью может принести вам много пользы». С согласия Хёсукэ названного мужчину привели на беседу. Удивление во время представления было взаимным, так как разведчиком оказался тот самый селянин Таросаку, который посоветовал им остановиться на постоялом дворе Коно с удачным для его владельца исходом. Таросаку распростерся в приветствии. Он едва сдержался, чтобы уважительно не подмигнуть торговцу побрякушками, под одеждой жреца которого явно просматривался настоящий самурай. Узнавшие друг друга и проникшиеся доверием братья Гото и их проводник отправились в путь. Коно Ситиносукэ прекрасно знал о трудностях, которые те должны были встретить на своем пути. Весь день они карабкались и спускались по сложному лабиринту хребтов, пересекали горные цепи Ситикаку, чтобы попасть в места отхода разбойников на склонах Мэгуроямы. В конечном счете они подошли к узкой долине, круто уходившей вниз с высокого хребта. Его склоны густо покрывал лес, в котором преоб ладали кедры и камфорные деревья. Под их сенью подъем вверх шел гораздо легче. Таросаку достал крепкую веревку. «С почтением и уважением, – сказал он, – прошу сударей крепко связать вашего Таросаку. Чужакам в этих краях лучше всего брать меня в качестве принудительного проводника, сделаем вид, будто вы заставляете меня выполнять свои распоряжения. Тем самым в укрепление мы войдем, когда я вас приведу туда силком, и этим фактом оправдаемся». Хёсукэ высказал свое сомнение: «А не получится ли так, что разбойники отомстят тебе лично даже за такое вот принуждение на роль проводника?» Селянин ответил: «Может случиться и так. Однако руководство банды очень нуждается в услугах вашего Таросаку. По его совету они совершили немало успешных вылазок. Таросаку все это терпел, пока они не трогали его хозяина. Деревни Коно-доно тоже подвергались набегам разбойников, но их население предупреждали заранее, поэтому большого ущерба нанесено не было. До сих пор разбойники никогда не осмеливались напасть на Кономуру. Неудачной для всех оказалась моя отлучка на побе режье. В случае необходимости и по вашему соизволению, милостивые государи, замолвите доброе слово, если моей жизни что-то будет угрожать».

Селянин говорил дело. Его крепко связали, продолжили подъем и вышли на теперь ставшую узкой расщелину долины. Далеко внизу среди скал ревел горный поток. Поднявшись высоко в горы, они вышли на его берега. В этом месте поток пробивался сквозь глубокое ущелье, а его русло находилось в добрых 30 метрах под ними. На противоположном горном склоне располагался уступ, достичь которого можно было только через густой лес и крутые вершины, а также вброд через горный поток. Обычно люди шли через него. Подъемный мост, сооруженный из крепких сучьев, связанных вместе с помощью корневых побегов глицинии, охраняли обитатели построенной рядом сторожки. К ближайшей сосне прикрепили наруко. Ухватившись за него, Дайхатиро стал издавать ужасный рев, отразившийся эхом в горах. На такое вежливое извещение из сторожки появился зевающий паренек. Приблизившись к берегу, он прокричал: «Это кто там бродит? Таросаку-сан, как вы попали в эту компанию, связанный точно пленник?» – «Провожать посторонних в ваши горы, – ответил тот, – запрещено. Притом что эти люди несут послание от руководителя отряда с горы Конгосан в Тамбу, только по принуждению. Ваш Таро согласился проводить их. Прошу передать его раскаяния». – «Известия от Хондо! Дело это очень важное. Прошу, судари, подождать. Сообщение надо передать вожакам». Он скрылся. «На кону доверие к Таросаку, – весело произнес селянин, – и жизнь всех нас. Прошу вас, милостивые государи, не терять бдительность».

Младший разбойник в скором времени вернулся с охраной: почетной или какой-то иной – покажет случай. Спустили мост. Хёсукэ и Дайхатиро с Таросаку посередине пересекли поток. Далеко внизу бесновался водный вал. С поднятием руки они легко могли свергнуться вниз, а их тела при этом разбились бы о камни и разлетелись в куски на волнах. То, что братья Гото прошли по мосту, служило для них как минимум свидетельством любопытства разбойников, если не гарантией безопасности. Хёсукэ обратил внимание на одно обстоятельство: никто не собирался завязывать им глаза. Либо они вернутся с победой, либо не вернутся вовсе. Такая дилемма выглядела вполне очевидной. Они миновали трое ворот в трех стенах. Потом их пригласили войти в просторный зал. Здесь их ждал накрытый стол, так как уже приближалась ночь. Красный угол зала для пира занимали вожаки. Самым старшим выглядел Кудзурю, ему можно было дать около 50 лет. Остальные на его фоне выглядели молодежью лет тридцати. Сборище состояло из людей разного возраста от юнцов до воинов, поседевших в боях между Северным и Южным дворами. Убранство было роскошным. Вожаки восседали в богатейших дамастах. Принесли бочонки с сакэ, открыли крышки, и началось веселье. Стол ломился от изысканных даров моря и полей. Находясь на постое, эти воины пользовались стульями и столом. Участников трапезы обслуживала стайка симпатичных девушек, а за каждым вожаком присматривала специально выбранная им красотка.[83]

Хёсукэ и Дайхатиро позвали подойти из дальней части зала, и они приблизились к голове стола. Потом они вытянули свои руки. За всех выступал Кудзурю. На его прямой вопрос Хёсукэ ответил, что их зовут Яманэко (Дикий горный кот) и Ямаитати (Горная куница). Им поручили доставить сообщение от Онияси из Конгосана. Между принцем Мотиудзи из Камакуры и сёгуном Асикагой возникла серьезная ссора. Сложились все условия для восстановления императора Южного двора. Разбойники только ждали распределения по боевым формированиям. Никто не хотел оставаться в стороне от дела. Нужно было всего лишь приложить совместные усилия. Каким же можно было оценить состояние дел в Тосе? Хёсукэ собрал всеобъемлющую информацию, почерпнутую у Сёдзи, Хаябусы и Таросаку. Он бойко отвечал на вопросы главаря разбойников. Тот с большим удовольствием воспринимал известия с главного острова Японии. Он прекрасно знал о ситуации на Сикоку, но рекомендации Яманэко высоко ценились всеми и везде. Так почему бы и им не поверить? Тем не менее он все-таки проявил определенное недовольство по поводу поведения несчастного Таросаку. Этот селянин вполне мог лишиться головы. Хёсукэ вступился за своего человека. Он согласился с тем, что этот селянин провинился, согласившись проводить их пусть даже под принуждением. За такой проступок его можно было бы укоротить на голову. «В конце-то концов, – заметил он, – селянином больше, селянином меньше». – «Но этот-то приносит нам пользу, милостивый государь, – сказал как отрезал Кудзурю. – Таросаку заставили все это сделать против его воли. Как селянину, ему можно проявлять трусость. Он вполне разумно боится нашей мести себе и своему хозяйству больше, чем выговора со стороны своего господина. Его даже следует наградить. Я предлагаю даровать ему жизнь. Извольте не вмешиваться в наши дела». Хёсукэ равнодушно поклонился и заговорил как бы о своем поручении. О том, что надо многое обсудить и составить ответ его сюзерену. «Между тем прошу присоединиться к трапезе».

Едва за столом для него освободили место среди мелких вожаков, из дальнего конца зала послышался тревожный шум. Как раз вернулась охотничья экспедиция с добытыми трофеями.

При объявлении имен Канамоно и Кономоно Дайхатиро бросил беглый взгляд на Хёсукэ, сидящего с бесстрастным лицом. Тот продолжал поглощать угощение с видом человека, постившегося на протяжении целой недели. Как раз под этими именами братья Казама принимали участие в дальних вылазках с горы Цукуба. С притворным равнодушием наши братья наблюдали за приближением охотников, груженных оленем, вепрем, поросенком и десятками зайцев. Перед вожаками братья Казама преклонили колени. «С почтением и уважением просим принять этот заурядный результат наших трудов. Быть может, в следующий раз наша охота сложится удачнее». Вожаки единодушно потирали руки. «На самом деле вам очень повезло! Вряд ли на охоте в горах Тамба удастся добыть такое изобилие дичи». Казама Дзиро и Казама Хатиро повели глазами вдоль стола. Их взгляды встретились с взорами братьев Гото с равнодушием незнакомых людей. Хёсукэ холодно заметил: «Кое-какие звери в Тамбе ходят на двух ногах. Охотников там тоже много. Возможно, и в Тосе ситуация точно такая же». Кудзурю покраснел от злости. Эти посланники из Конгосана осмелились подтрунивать по поводу численности его банды и доблести ее участников. Казама Дзиро спросил своего соседа так, чтобы всем было слышно: «Что это за люди? Они явно не из Канто». – «Яманэко и Ямаитати, они принесли послание от Ониясы из Конгосана. Хондо через них приглашает наших вожаков. Так они говорят. Неужели такая наша приятная во всех отношениях жизнь должна закончиться в неразберихе настоящей войны? Хёсукэ понял намек на то, чтобы быть настороже. В их компании, кроме братьев Казама, других северян не было. Дальше он много говорил о Го-Кинае и Киото; о севере он знал только по информации из вторых рук. Опыт паломничества по западу и югу сейчас ему очень пригодился.

После трапезы их отпустили отдыхать. Предстояли переговоры, в ходе которых намечалось составить ответ вожакам Хондо. Кудзурю проявлял большую бесцеремонность. Он никак не мог забыть свою обиду. Хёсукэ не мог избавиться от чувства того, что его посещения здесь ждали. К полуночи такая напряженность спала. Кто-то поскребся в дверь, раздался голос Хатиро, и к нему вошли оба брата Казама. Тепло поприветствовали друг друга. Они рассказали о своих последних приключениях, что называется «устами в уши», а также наметили план дальнейших действий. Братья Казама принесли важные известия: ответ для обитателей Конгосана готов. После предстоящей общей трапезы его должны передать посланникам. Хёсукэ и Дайхатиро пользовались авторитетом у вожаков разбойников. Тут поступили сообщения, из-за которых совещание чуть было не прекратилось. Нападение на Кономуру закончилось провалом. Вместо доклада о триумфальном возвращении испуганный селянин принес известия о поражении, а также о том, что два главаря – Тэнримбо и Нэдзу-но Имаяся – погибли. Хаябуса Таро находился в плену. Узнав обо всем этом, Кудзурю вошел в большой раж. Он готов был выплеснуть свою ярость на Таросаку, который побоялся доложить ему о случившейся драме; потом – на посланников из Конгосана за их заступничество. Благо что остальные вожаки развеяли все его подозрения. Так получилось, что Таросаку не попал в Кономуру, так как его заставили показывать к ним путь и он ничего не мог знать о случившихся там грустных событиях. Посланники пользовались правом на неприкосновенность. Их оскорбление или нанесение увечий грозило большими осложнениями и сказалось бы на распределении разбойников по боевым объектам. Сам Синно[84] находился в руках главарей Хондо. Кудзурю не мог действовать вопреки господствующим обстоятельствам. Он признал свою ошибку. На следующий день ожидалось объявление о карательной экспедиции против Коно. Таросаку с лазутчиками намечалось отправить незамедлительно, чтобы они встретили участников банды на его ферме с исчерпывающей информацией о положении дел в Кономуре. Весь состав банды должен быть на месте до того, как эти ребята организуют оборону. Детали нападения предстояло утрясти после получения донесений лазутчиков, осведомленных самим Таросаку о ситуации в Кономуре. Подозрение может пасть на кого угодно из пришлых постояльцев постоялого двора, но не на него. Никогда еще Таросаку не приходилось так крепко задумываться. Услышавшему известия обо всем этом Хёсукэ осталось только радостно потирать руки. Он подумал о Сёдзи и Таро во главе пятисот человек Коно. «Ба! Наш приятель Кудзурю вынашивает собственные планы. Таросаку не следует передавать никакого послания. Он сам служит лазутчиком у Коно». Братья Казама несказанно удивились. Этот селянин числился местным надежным человеком их банды. «Тогда мы должны пойти в наступление вместе со всеми разбойниками и в подходящий момент объявим наши имена с сюзереном». Так делали рото Огури при организации взаимодействия между собой. С наступлением темноты братья Казама удалились.

На следующее утро события развивались, как это и было предусмотрено. Рано утром главари вызвали посланников из Конгосана, чтобы передать им ответ на принесенное ими предложение. Объяснили сложившуюся ситуацию. Получены роковые известия по поводу вылазки, предпринятой небольшим отрядом на одну из деревень. «Происшествия будут случаться в этом лучшем из миров и островов», – промолвил Кудзурю. Из-за неудачи своих подчиненных он выглядел немного виноватым. Поэтому с радостью согласился на то, чтобы Хёсукэ и его брать пошли вместе с ними. Эти посланники из Хондо должны были убедиться в наличии бойцовских качеств банды под его руководством. В скором времени все было готово к выходу. Идти предстояло прямо через две гряды на Ёсиногаву. У Нисигакаты можно было реквизировать лодки. Выгрузившись у фермы Таросаку, они могли пройти маршем по берегу реки, чтобы напасть на усадьбу Коно. Хёсукэ с некоторым неудовольствием обнаружил, что его самого и брата повели отдельно от братьев Казама. Их пригласили сопровождать Кудзурю, которому очень понравилась компания крупных сложением братьев в качестве его телохранителей. Братьев Гото назначили в авангард, возглавляемый Мёги Таро. Хёсукэ быстро раскусил планы Кудзурю. Разбойников разделили на три отряда по семьдесят человек в каждом. Отряду Мёги Таро предстояло напасть на Коно и сковать его силы, в это время второй отряд под командованием Абукумы Дзиро должен прорваться с тыла со стороны горы. В условиях возникшей неразберихи в дело собирался вступить сам Кудзурю и нанести окончательное поражение противнику. Оставлять кого-то в живых не планировалось. Против такого решения Хёсукэ ничего не имел. Судьба благоволила им. Отряды находились на большом расстоянии друг от друга, но могли оперативно прийти на помощь, если кому-то станет лихо. Таким образом, отдельным отрядам неразбериха не грозила. Каро передали свои распоряжения братьям Казама сдерживать Кудзурю всеми имеющимися у них в распоряжении средствами. Со своей стороны братьям Гото предстояло предупредить Коно о приближении авангарда. Разработанные в деталях результаты выглядели предрешенными, даже если люди Коно в бою проявят себя как настоящие селяне.

К полуночи Мёги Таро со своим отрядом подошел к воротам усадьбы Коно. Ничто не нарушало темноты и полной тишины. Как и говорил Таросаку, никакого караула нигде видно не было, никто не ждал карательной экспедиции. Жители усадьбы проснутся только затем, чтобы умереть. Причем гибель им уготована самая жестокая. Мёги Таро чувствовал себя вполне уютно. Его лошадку, позаимствованную на ферме, послали вскачь.

Яманэко и Ямаитати практически обвинили его в трусости, таким медленным темпом шло приближение к усадьбе. Без лишних размышлений под командованием этих чужаков они стремительно преодолели темный поток погружающейся в ночь реки. «Все спят, – сказал Яманэко с едва заметной усмешкой. – Слава предстоящего подвига принадлежит нашему командиру. Теперь тайсё (командиру) осталось только воспользоваться благоприятным случаем. Пока остальные вожаки подведут свои отряды, можно завершить выполнение задания, ведь плод возмездия весит созревший уже для сбора. Как приготовим этих Коно Ситиро и Ситиносукэ: над медленным огнем? Или порежем их на ломтики для сасими? Давайте как раз обсудим этот вопрос о способе пыток, которых они достойны. Все как-то подзабыли, что эти ребята – всего лишь земледельцы. Ворота, однако… Ямаитати, подай руку». В мгновение ока Хёсукэ был на стене. Он втянул к себе наверх своего брата. Мёги Таро с открытым ртом наблюдал за происходящим. Потом послышались звуки, будто кто-то вытаскивал засовы. Ворота распахнулись, чтобы отряд смог войти внутрь ограды.

Гэмбуку в исполнении Онти Таро

Поверив этим обходительным и энергичным людям, вожак поскакал прямо в темноту. Заметил ли он, проскакав достаточно много вперед, что ворота за ним захлопнулись? Тут с дерева донесся барабанный бой. Его подхватили барабанщики на других деревьях. До того как Мёги Таро успел собраться с мыслями, он со своим отрядом оказался в центре, окруженном несколькими шеренгами людей Коно. Под командованием Икэно Сёдзи и Онти Таро они натянули тетивы своих луков со стрелами. Ливень стрел налетел сразу с трех сторон. Разбойники попадали, пронзенные безжалостными наконечниками. Кто-то повернул назад, но путь им преграждали ворота и стоящие рядом наготове люди Коно. Забредшие в ловушку горцы оказались в безвыходном положении. Вперед вышел Икэно Сёдзи: «Жалкие плуты! Ну-ка, подставляйте головы для заслуженного удара! Знайте, что с вами говорит Икэно Сёдзи, служащий рото у сюзерена Огури по имени Кодзиро Сукэсигэ, признанного даймё сотнями тысяч коку. Позволим банде сдаться и подвергнуться казни». На такое вежливое приглашение существовал один-единственный ответ. Мёги Таро медленно выехал вперед. Он прославился искусным владением пикой. Он достаточно долго руководил людьми и знал, что оборона Коно зависит от этих командиров. Против этого горца с длинным оружием Сёдзи располагал одним только мечом. Он ловко отражал нападения, которые Мёги организовывал тоже умело. Сёдзи никак не получалось приблизиться к противнику на опасное для него расстояние. Его жизни угрожала великая опасность. Тогда в дело вступил Онти Таро. Он вооружился длинным железным шестом, другого оружия он не признавал. Вид нового противника вызвал у Мёги усмешку. С этим обнаженным пареньком он разберется быстро. Он без труда зарубит Таро; но Таро был молодым. Острым краем алебарды он коснулся макушки его головы. Еще до того, как Мёги успел восстановить защитную позу, юноша железным шестом перебил ноги лошади под разбойником. Через минуту в свете факелов людей Коно Сёдзи держал в руках голову своего противника. На этом битва завершилась. Разбойники взмолились о пощаде. Люди Коно их всех порубили мечами. В живых никого не оставили; через запертые ворота не ушел никто.

Со стороны горы защитники усадьбы добились такого же успеха. Абукума Дзюбёэ смог придерживаться согласованной скорости движения по реке и по берегу. Он тоже поверил услужливому Таросаку, утверждавшему, будто Коно потерял бдительность. К тому же перед ним шел Мёги Таро. Подскакав к садовой изгороди, он взглянул через нее внутрь двора. В поместье со стороны, выходящей на реку, можно было услышать приглушенные и разрозненные крики. Мёги Таро явно его поджидал. Этот алчный паренек добивался доверия и заслужил его. Только вот пограбить ему еще не удалось, но очень хотелось. Такого желания не скроешь. По его команде разбойники его отряда толпой полезли через стену в узкое пространство усадьбы. Они бросились в сторону сонного дома с намерением ворваться внутрь, вырезать там оставшихся обитателей, стоящих на коленях в темноте в ожидании прихода разбойников. Но у парадного входа их встречал сам Мёги Таро. Амадо, ставень или щит, находящийся в руках людей Коно, с треском полетел в сад. Из темноты дома в нападавших залпами полетели стрелы. Люди Коно не стали ждать нападения, а сами заполнили сад, встав между стеной и разбойниками, перекрыв последним путь для отхода. В ярости Дзюбёэ погнал своих людей вперед. Этот недалекий человек даже не подумал о спасении своей шкуры, когда возглавил штурм дома. Узнав стоявших на рока Яманэко и Ямаитати, он издал крик радости. Тут пригодился подошедший отряд Мёги Таро. Его мерзавцы пытались прорвать окружение и скрыться на горе. Он прокричал своей банде ободряющие слова. Но вперед с обнаженными мечами вышли Хёсукэ и Дайхатиро. Хёсукэ выступил с воззванием. «К вам обращается Гото Хёсукэ, служащий каро у сюзерена Огури по имени Кодзиро Сукэсигэ, признанного даймё сотнями тысяч коку. Его в бою сопровождает родной брат Дайхатиро. Глупец, подставь свою голову для заслуженного наказания. Время твоего преступного разгула закончилось. Тебя и твою банду привели сюда, чтобы лишить жизни». Он рванулся вперед, Дайхатиро последовал его примеру. Абукума Дзюбёэ был человеком крупного телосложения. Его кираса, сшитая из железных пластин с помощью светло-зеленых ниток (моэги), в свете факелов ликующих людей Коно выглядела того же цвета, что и его испуганное лицо. Дайхатиро мрачно отступил в сторону. Хёсукэ пошел вперед, но на рожон не лез. Противник яростно взмахнул алебардой, Хёсукэ уклонился. Второй и третий удар тоже ушли мимо цели. Потом Хёсукэ изловчился и разрубил древко пополам. «Вай!» Абукума Дзюбёэ резко отступил, чтобы перевести дух и вытащить свой меч. При этом он оступился. Взмахнул руками вверх. И в следующий момент осел на землю, разрубленный от плеча до бедра. С возмущением Хёсукэ заметил, как через стену сбежало несколько разбойников. «Поймайте их! – приказал он. – Они предупредят величайшего из негодяев – этого самого Кудзурю. Без его головы наша задача выполненной до конца считаться не может».

Кудзурю со своим отрядом наконец-то достиг края поляны. С самого начала его поход ознаменовался неприятностью. Братья Казама на веслах при спуске по реке проявили себя трусами и слишком осторожными людьми. Он едва взобрался в седло, как у его лошади ослабла подпруга, и Кудзурю рухнул на землю. С испорченным настроением он поскакал через лес. Разрозненные крики послужили для него предупреждением о происходящей схватке, однако строения и стена стояли темными и молчаливыми – никакого признака света, никаких указаний на то, что где-то впереди идет бой. Озадаченный и терзаемый подозрениями, он остановился. Тут показались две или три фигуры покалеченных мужчин, с трудом пробирающихся через лес. В них он узнал своих разбойников. Услышав их рассказ, он пришел в ярость и очень испугался. В рото Огури он видел грозных противников. Он засомневался: стоит ли без промедления ретироваться в свою крепость или попытаться отомстить обитателям дома Коно. С одной стороны ответ на его сомнения принес отряд Коно под командованием Икэно Сёдзи и Онти Таро, выскочивший из ворот. Практически одновременно появились люди Коно, возглавляемые Ситиносукэ. В темноте леса определить их скромную численность было невозможно. С большей частью этого отряда Хёсукэ и Дайхатиро в лихорадочной спешке ушли в сторону крепости, чтобы встретить там дезертиров. Главарь вполне мог скрыться, если бы не его телохранители. Он принял решение спасаться бегством. По крикам своих людей, уже падавших под стрелами людей Коно и пытавшихся укрыться в лесу, он понял, что враг зашел с флангов и тыла. Он собрался прорваться сквозь них на коне. Но тут в дело вмешались братья Казама. С боевым криком они обнажили свои мечи. «Здесь стоят братья Казама Дзиро и Хатиро, служащие рото у сюзерена Огури по имени Кодзиро Сукэсигэ, признанного даймё сотнями тысяч коку. Кудзурю-доно ничего не остается, кроме как склонить голову и получить завершающий удар. Мы предлагаем более гуманную смерть, чем та, что ждет нашего врага, но она как раз подходит для того, кто служил сюзеренам Нитта». Казама Дзиро сказал правду. Кудзурю Куро на самом деле звали Икэгами Хатиро Уэмон Тамэкуни, он служил в качестве кэраи у Садакаты, приходившегося сыном прославленному Ёсимунэ, но он проявил большое упорство в движении сопротивления властям Камакуры. В таком интересном качестве на протяжении многих лет он служил дому своего сюзерена. После кончины последнего в Ситиригахаме он стал во всех смыслах ронином. Его имя человека, прожившего в роскоши и мятежах, присвоили горе с сомнительным названием (мэгуро). Теперь ему пришел конец. Медленно, даже как-то неохотно он поскакал вперед. Разгорячившись для боя, он яростно заработал алебардой, которая вертелась, как крыло ветряной мельницы. Но его противник человек по имени Казама Дзиро, отличался совершенным владением искусством фехтования. В подходящий момент отсеченный клинок упал на землю. Казама Хатиро сверг коня и всадника на землю ударом, перебившим передние ноги зверю. Как только Кудзурю Куро покатился по земле, Дзиро прыгнул на него и поднялся с его головой в руках. Перебив главарей разбойников, рото Огури встали в сторонке и наблюдали за работой людей Коно неподалеку. Здесь разбойников не ловили. Они бросили бежать в темноту, и многие скрылись в сторону своего пристанища в горной крепости. С мрачными улыбками Огури руководили преследованием.

Эти дезертиры попали в собственную ловушку. Гото Хёсукэ и Дайхатиро совсем их заждались. Под именами Яманэко и Ямаитати они попросили разрешения войти. Так как всех дезертиров Дзюбёэ собрал Кудзурю, то и некому было уличить их во лжи. Когда они рассказали повесть о поражении, им не поверили. Этих чужаков из Конгосана назвали большими трусами и шустрыми бегунами. Они приняли крики раненых людей, а также звон мечей за поражение. Сочувствующими и презрительными глазами их встретили те, что встречал их на мосту. После этого Яманэко и Ямаитати выхватили свои мечи и разогнали стражу. Люди Коно хлынули из леса, и малочисленный гарнизон из нескольких человек быстро лег под ударами мечей. Через какое-то время начали появляться дезертиры из отряда Кудзурю. Их пропускали в крепость по мере того, как они приходили, и тут же резали им горло. Доказательством полного разгрома банды послужило прибытие Онти Таро и Икэно Сёдзи с братьями Казама. Братьев встретили и, как положено, представили нашему мощному юноше. Эти крупные мужчины положили руку на плечо этого малого покрупнее их самих, даже крупнее Сёдзи, который увлеченно рассказал о его подвигах. Они внимательно глядели на него. Онти Таро переводил взгляд с одного брата на другого. Потом все трое взялись за руки. Повернувшись к Сёдзи, он взяли его в круг, и мощный крик удивления поступил от людей Коно.

С имуществом крепости разобрались без проволочек. Прелестниц и трофеи отправили вниз по реке. Девушки вошли в Кономуру пешком, трофеи внесли на плечах сельчане Коно. Трофеи достались богатые. Саму крепость спалили. Потом медленно потянулись воины, они побрели вниз по тропе, через холмы Ёсиногавы. Хозяин усадьбы, сменивший своего усопшего отца, Ситиносукэ рассыпался в щедрых благодарностях. Доля рото Огури в трофеях была такой, что им больше не пришлось просить помощи у дома Коно, так как он стал их банкиром и ссужал средства на восстановление домов Огури и Сатакэ. Женщин соответствующим образом сопроводили до их домов. Селянина Таросаку назначили главным тедайтэем дома Коно со свободным доступом на его кухню. Осталось только лишь решить судьбу Хаябусы Таро. Договорились, что она должна быть не хуже судьбы его приятелей. Его вывели в сад и предложили на выбор сразиться с Онти Таро или лишиться головы без лишних усилий. Он выбрал вторую кару, как не такую болезненную и в равной степени неизбежную. Потом прошли дни зимы и весны в тамошнем умеренном климате и в гостеприимном окружении обитателей дома Коно. В один прекрасный день Таросаку радостно принес известие, ходившее по всей провинции. В соответствии с ним рото Огури должны были встретить своего сюзерена в Хираока-но Кумабусэ. Пришло время прощаться. С радостью рото отправились на встречу со своим господином. С большим сожалением и пожеланиями доброй судьбы Коно наблюдали за тем, как на лодках их уносило вниз по реке; радуясь удаче, Ситиносукэ произнес: «Имя Огури в Кономуре никогда не забудут; и гэмбуку Онти-доно», – добавил он. Так и случилось.

Глава 21

Отмобилизование рото

Повествование о приключениях рото теперь будет касаться севера Японии. Здесь нагляднее всего можно проследить судьбу Мито-но Котаро, служащего связующим звеном между ними. После общения с разбойниками из Уэно он продолжил путь на север и без каких-либо происшествий прибыл в Юки. Здесь его ожидало разочарование. Из разговоров он узнал, что никто из рото Огури здесь не появлялся. В «Юкии» тэйсю по имени Дэнкуро рассказал ему, что не так давно в этом городе побывали братья Танабэ Хэйрокуро и Хэихатиро. В расстроенных чувствах они ушли на юг, вероятно в Камакуру или даже в Киото; быть может, решили обойти города на тракте Токайдо или горы Синано? При всем желании и всей остроте ума Дэнкуро посоветовать своему собеседнику ничего не смог. Мито-но Котаро решил последовать за братьями. По крайней мере, он мог рассчитывать на то, что в этом направлении ему повезет найти достойную себя компанию. С кем-нибудь из своих соратников он обязательно встретится. В любом случае он должен повстречать своего господина, быть может, даже пригодиться ему, и его путешествие приобретет смысл. Юки с его близостью к нынешней вотчине Иссики клана Огури он нашел не самым безопасным местом для того, кто искал Сукэсигэ. Даже окрестности Муромати были безопаснее, чем земли, находившиеся в когтях Бакуфу из Окурагаяцу. Под видом странствующего жреца он вернулся и, как только это сделал, начал аккуратно выспрашивать так, чтобы по неосторожности не выдать своего господина. Он решил не соваться в Камакуру. Интересоваться можно было судьбой Танабэ после получения информации о своем господине. Застигнутый дождем, он остановился на какое-то время в деревушке Офуна, расположившейся у подножия небольшого холма (Осака). Дождь перестал ближе к вечеру, и Мито-но Котаро продолжил свой путь. Он уже было подошел к входу в долину, ведущую к Яманоути, как на дороге появился селянин, во всю прыть погонявший свою лошадку. Как раз когда он доскакал до Котаро, у него оборвалась подпруга седла. Этот достойный селянин сверзился бы в грязь, а его зверь умчался в неизвестном направлении, если бы наш жрец железной рукой не ухватил его за уздечку.

Селянин, несмотря на падение, сразу догадался высказать самую почтительную признательность своему благодетелю. «Надо бы проявлять больше осторожности, – сказал Котаро, – когда пускаешься в путь в такой спешке. Добрый человек, вам грозит потеря и вы торопитесь убежать от нее, или услышали о добродетели, поэтому спешите ей навстречу?» Селянин почесал свои ушибленные конечности. Ворча и стеная, он похромал к своему животному. Котаро снял одежду и мешки, которые, неловко связанные вместе, служили селянину седлом. Он собрался показать этому человеку, как надежнее смастерить седло. «Сначала уздечку следует…» Достойный рыцарь не смог продолжать урок. Этот селянин ровно настолько не воспринимал его инструкцию, насколько сам жрец проявил равнодушие к ответу на свой вопрос. Однако первые же слова, произнесенные селянином, пребывающим в большой спешке, привлекли внимание Котаро. «Я должен перед вами извиниться, преподобный господин. Примите благодарность Тёдзаэмона, питающего к вам почтение и уважение. Однако сегодня предлагают великое представление. Объявлено о предстоящем совершении казни. В Омати обещают не простое приведение в исполнение приговора на Року-Дзидзо.[85] На закате в Юигасато на Кайхине головы лишатся два самурая. В этой связи простого народа на место казни собирается больше, чем обычно. К тому же эти самураи считаются отъявленными негодяями. Они тайно проживали в Судзукии на Юки-но-Сита. Этот постоялый двор называют самым уютным. Только, выглядывая в сад этого постоялого двора, они вынашивали самые недобрые замыслы. Доведенные до отчаяния гибелью своего господина, погибшего в бою у Яхаги на территории провинции Микава, эти ронины замышляли убийство принца Мотиудзи. Но Акихидэ-доно был, как всегда, начеку. Получив сообщения от своих лазутчиков, он вызвал тэйсю и приказал их связать. На его голос в ночи радостный банто открыл дверь, чтобы впустить кэраи Иссики, которые заполонили весь дом. Оками-сан со служанками стояла охваченная ужасом, не смея даже шепотом поднять тревогу. Таким образом, этих двоих захватили спящими и связали. Причем ломать двери не пришлось, да и оказать сопротивления не получилось. Великой была радость Иссики-доно; такой же большой, как его страх перед рото Огури. Пленение братьев Катаока, а также их казнь сегодня на закате можно назвать крупным событием и поводом для радости в Камакуре». Увы! Увы! Человек этот явно был слаб рассудком. Инструктаж по поводу искусства верховой езды на том и закончился, к удовольствию Катаока и летописца, слабо разбиравшегося в лошадях. Через мгновение Котаро оседлал скакуна. Встревоженный селянин попытался было остановить его, но Котаро хорошим пинком отправил его назад в болото. Мужчина привстал на руках и коленях, чтобы посмотреть вслед удаляющемуся галопом воину, устремившемуся в Камакуру к Юигахаме.

Сообщение селянина подтвердилось. Постоялый двор под вывеской «Судзукия» представлял собой небольшое заведение для спокойных постояльцев, расположенное на проспекте Хатимангу. При виде многолюдных процессий жрецов, посещавших храм, и Даймё, приносящего санкэй, братья Катаока, считающие своего господина погибшим при Яхаги, поселились здесь и стали ждать случая, чтобы убить Иссики Акихидэ либо во время санкэя к храму, либо по пути во дворец Окура. Тэйсю охотно принял своих уже побывавших здесь постояльцев. Он никогда не связывал пожар в Кайдзодзи с рото Никайдо, искавших лучшей доли, чем монастырские богомольцы. Однако их пребывание оказалось недолгим, да и удача им почему-то не улыбнулась. Непослушный вельможа явно предпочитал Ёко-одзи или перекресток, связывающий с ясики, походу из Омати по проспекту. Иссики относился к категории людей, стремящихся к власти как таковой, а не к ее демонстрации. Отсюда его влияние на своего сюзерена, который любил ее демонстрировать, но осуждал чрезмерное выставление напоказ власти со стороны своих великих вельмож. Отсюда же его неприязнь и подозрительность к великим и расточительным сюзеренам Яманоути и Огигаяцу. Со своим братом Наоканэ, служившим градоначальником в Камакуре, Акихидэ располагал глазами и ушами повсюду. Поэтому ему быстро удалось узнать о прибытии братьев Катаока. После пленения их несколько дней продержали в заточении. Догадаться о причине того, почему они хвастались, большого труда не составило. Просто они ничего не знали о месте, где скрывается Сукэсигэ, если он еще вообще оставался живым. Акихидэ узнал в этом жреце переодетого рото, покушавшегося на его жизнь. К великому стыду, Ёкояма ничего ему не рассказал о Сукэсигэ. Головы Косиро оказалось достаточно этому великому сюзерену, и он отбыл, довольный заявлением о наказании этих попрошаек. Тем самым братьев Котаро не казнили; целый месяц они провели в заточении города Камакуры, однако это все-таки не отдых в знаменитом санатории. С растущим гневом два высоких жреца взирали на мужчин, пока их вели к плахе, связанных как зверей, с осунувшимися лицами и ввалившимися глазами. Можно было с удовлетворением отметить разве то, что походка у них оставалась пружинистой, а энергия пробивалась наружу.

Распорядитель бросил взгляд в сторону храма Хасэ Каннон. Солнце уже почти приблизилось к обводу горы. Как только оно его коснулось, он кивнул. Исполнитель приговора шагнул вперед и прошел за спиной Катаоки Катаро. Получалось так, что первым страдать придется Харунори. Толпа колыхнулась, и народ двинулся вперед в предвкушении зрелища. Зло нахмурившись, офицер обернулся и приказал якунинам оттеснить зевак, чтобы освободить для палача пространство и позволить заняться своим делом. Народ взвыл, послышались крики: «Прошу не толкаться! Мое ухо! Мой нос! Ребра, мои ребра!» Тут через кордон прорвались два рослых священнослужителя и встали посередине свободного пространства. Они громко прокричали: «Перед вами находятся братья Танабэ, служащие рото у господина Огури по имени Кодзиро Сукэсигэ, признанного даймё сотен тысяч коку. Спасение рядом. Соизвольте, добрые господа, собраться с духом». Тут же великий рев поднялся среди толпы и якунинов. Офицер подал палачу знак рубить головы незамедлительно. Он положил руку на свое собственное оружие. Но ни тот ни другой ничего сделать не успели. Хэйрокуро своей мощной рукой метнул тело одного из якунинов и уложил обоих: офицера и палача. В то же мгновение Хэихатиро перерезал путы на братьях Катаока. Вооружение мятежников началось с двух мечей лежащих представителей власти города. Братья Танабэ спрятали свои мечи в своем сякидзё. Якунины замешкались. Народ разбежался. Но отбежали зеваки только на безопасное расстояние, чтобы понаблюдать за предстоящей дракой. Схватка оказалась не настолько забавной, как ожидалось, ведь слава о рото Огури простиралась от бухты Зеленого леса (Аомори) до пролива Большого поворота (Осуми).

Танабэ Хэйрокуро стоял над поверженным офицером. «На кону, – предупредил он якунинов, – голова вашего господина. Никому не двигаться». Этот самурай оказался человеком храбрым. Он закричал: «На кону ваши собственные головы, негодяи! Убейте или плените этих мужчин! Выбирайте, их головы полетят с плеч или ваши собственные!» Хэйрокуро поклонился, и в следующий миг голова богё покатилась по земле. После этого рото Огури в тесном строю погнали якунинов. Так они расчистили себе путь, но на них напали с тыла. Вынужденные вести сражение на два фронта, они не смогли значительно расширить свою территорию. «По крайней мере, – сказал Катаока Катаро, – нас ждет более достойный конец. Эти ребята отступать не собираются. Они нас измотают, и в скором времени здесь появятся лучники из Камакуры. Мы страшно сожалеем, что впутали вас, милостивые государи, в решение нашей судьбы». Хэихатиро ответил ему так: «Почему бы не разделить судьбы своих соратников? К тому же нам всем вместе предстоит давать отчет перед нашим господином в Мэйдо. Но время для вспарывания живота еще не наступило. Ах! Народ что-то зашевелился. Не лучники ли идут? Нет, люди разбегаются в беспорядке. Котаро! Котаро! Мито-но Котаро!» Вчетвером они заплясали от радости. Посылая свою лошадь из стороны в сторону, Котаро разгонял перед собой народ и якунинов. Он с большим толком пользовался своим, увенчанным железом сякудзё. Наша четверка самураев бросилась к нему. Все вместе они снова взялись за якунинов. Те не устояли. Ведь их учили поддержанию общественного порядка, а не сражению в открытом поле. Им поручали заниматься уголовниками, а не утихомиривать рото Огури. Оставим их заботам самураев Асикага. Пятеро из этих отчаянных ребят наступают им на пятки. Несомненно, еще пять, а то и их господин собственной персоной, явятся под видом жрецов, чтобы вступить в эту схватку. Тотчас же блюстители закона и народ стали разбегаться во все стороны. Пятеро мужчин, оставшихся на песчаном холме Кайхин, уставились друг на друга как на восставших из мертвых. «Наш господин, – сказал Котаро, – вполне здоров и находится на пути в Юки. Наша задача состоит в том, чтобы присоединиться к нему. Как бы нам незаметнее отсюда уйти? Эти ребята вернутся, как только известия достигнут Юки-но-Сита». Катаока Кадзиро указал на лодку рыбака, вытянутую на берег ниже по течению. Без лишних слов все бросились к ней. Лодку скоренько спустили на воду и в сгущающейся темноте вышли в море. Тайро Акихидэ совсем не обрадовался, когда узнал о случившемся избавлении его пленников, а также о том, что как минимум пять рото Огури практически находились у него в руках, но все-таки сбежали. А теперь они высадились где-то рядом с Коцубо. «Этот глупый малый из бугё, – проворчал Акихидэ, – сложил свою голову в бою. К сожалению, его клан не получится подвергнуть репрессиям за его личную трусость. Среди якунинов каждый второй мужчина должен тянуть жребий на смерть, остальных следует перевести в категорию хининов (отверженных). Приказываю все это исполнить!»

Убедившись через несколько часов плавания в том, что их никто не преследует, рото Огури медленно повернули обратно в Юки. Никаких известий о своем господине они здесь не услышали, зато обнаружили, что постоялый двор Дэнкуро полон народа из сельской местности, взволнованного по поводу двух случившихся событий. Оба этих события представлялись совсем странными и вызвали непередаваемое изумление среди населения. Замок Юки считался неприступным, власть его хозяина непререкаемой, но ни стены, ни господин не смогли предотвратить обрушившихся на Удзитомо-доно ударов судьбы. Его дочь Сираито (Белая нить) к 16 своим годам отличалась редкой красотой. Даймё вынашивал далекоидущие планы и лелеял большие надежды, намереваясь удачно выдать дочь своего дома замуж или дождаться рождения ею сына. Понятно, что этой девице не угрожало никакое насилие в своей вотчине, тем более под неусыпной заботой отца. Однажды выехав в город, чтобы доскакать до живописного тенистого монастыря Кокёдзи и навестить его настоятеля, Юки-доно увидел новый алтарь, воздвигнутый совсем рядом с монастырскими воротами. Как оказалось, разрешения на его постройку никто не давал, никого из священнослужителей, способных дать разъяснения по ее поводу, разыскать не удалось, а сам настоятель о его строителях ничего не ведал. В дурном расположении духа властелин вернулся в замок, чтобы устроить своему дворецкому хорошую взбучку. Юки-доно с радостью предложил свой вклад. Его подчиненный, распростершись с извинениями, выглядел предельно озадаченным. Он пообещал разобраться с этим делом. Автора инициативы пообещали наказать большим штрафом, и эта сумма поступит в казну их господина. Тем самым получит поддержку благородное начинание, которое обойдется Юки-доно совсем недорого. Необычный для нее интерес к алтарю проявила присутствовавшая при беседе Сираито. Ее отец описал красоту оформления этого алтаря, затейливую резьбу птиц, зверей и цветов, колонн, покрытых позолотой и красной краской, лакированных панелей потолка с золотым окладом. Внутри находилось изваяние Каннон о тысяче рук, но Удзитомо больше всего понравился бронзовый Дзидзо Сама, занимающий боковой алтарь. Сираито очень мило настояла на том, чтобы расследование поручили ей самой. Удзитомо рассмеялся и уступил дочери. Он знал (и Сираито тоже), что дворецкий проведет собственное расследование и узнает обо всем гораздо раньше девушки. Но она попыталась опередить своего слугу. Девушка покинула покои отца, чтобы сразу выбраться из замка и повидать новый алтарь. Мальчик-жрец впустил деву внутрь. С бойкой осведомленностью он объяснял значение всех изображенных символов, внутренний замысел автора, воплощенный в изваянии и резьбе. В буцуме находилось самое намоленное изображение этой богини, прибывшее в этот уголок Японии по воле волн и течения из Морокоси (Китая). Только эта дева своими глазами смогла рассмотреть настоящее сокровище. По ее распоряжению вся ее свита вышла на веранду монастыря. Время шло, но дева все не появлялась. Поднялся тревожный ропот. Тут как раз прибыл каро с заданием о проведении разбирательства. Без промедления он поспешил внутрь алтаря. Но там никого не было. Алтарь, украшения, изваяние богини и богов просто исчезли. В удивлении все присутствующие пытались протереть свои глаза. Они толпой бросились внутрь старого и грязного монастыря Кофукудзи, оставленного без присмотра много лет назад и ставшего местом для забав чумазых детей земледельцев соседних деревень. Сначала народ слушал выраженное кем-то удивление с плохо скрываемой насмешкой. Все жители Юки знали о существовании этого ветхого алтаря. Потом лица у всех приняли самое серьезное выражение. Никто не сомневался в представшем всем видении. Недобрые вести донесли Удзитомо, и его охватило отчаяние. С мужчинами он мог бы сразиться, но здесь речь шла о чем-то сверхъестественном. Поиск вверх и вниз по течению реки не принес ни малейших следов исчезнувшей девушки. По счастливому стечению обстоятельств Югё Сонин как раз в этот момент добрался до города Юки.

Дзёа нашел пристанище со своим братом по секте в Тэннёдзан Кокэндзи. Здесь этот добрый жрец денно и нощно молил о духовном возрождении человечества, об обретении им правильного пути и вхождении в состояние Букка. Сельское население тянулось к этому праведнику, чтобы испросить у него благословения и дзюнэны. В первом ряду каждый день находился крупный малый, самый набожный, но никогда не просивший показать священное писание. В конечном счете в один прекрасный день он вроде бы решил, что нужная в его случае степень безгрешности достигнута. Набравшись храбрости, он подошел к епископу с протянутой за оберегом рукой. Дзёа Сёнин сомкнул глаза в блаженном размышлении. Малый застыл перед ним в ожидании. Сторонние наблюдатели и те, кто стоял за ним, глубоко подавили свое нетерпение и получили большие заслуги для своих душ. Тем самым они ускорили их полное забвение примерно на несколько секунд в предстоящих им миллионах лет существования. Дзёа широко распахнул глаза и взглянул на просителя. «Я! Ё! – воскликнул он. – Паршивая свинья в человеческом облике! Ты что, собрался попытаться воспользоваться терпением и доверием вашего Дзёа?! Убирайся отсюда к своим грязным грехам! Святость нельзя призывать на помощь порокам!» В смятении это создание отскочило назад и бежало из святых окрестностей. Народ толпой бросился к монастырским воротам, чтобы только увидеть громадную обезьяну, скакавшую по дороге и скрывшуюся в соседнем с Кокёдзи леске. В этот момент сообщили о прибытии Юкидоно. Он пришел, чтобы просить у Дзёа совета. Заливаясь слезами, он рассказал о странном исчезновении его дочери. Дзёа глубоко задумался. «Возможно, – предположил он через какое-то время, – этот обезьяноподобный человек причастен к свершившемуся похищению. Конечно же ее соблазнил этот Ёкай (призрак). Соизвольте провести облаву в северных лесах. Если дочь вашей светлости отыскать не удастся, тогда обращайтесь к Дзёа за помощью снова. Советы вашего жреца будут зависеть от конкретных обстоятельств». Ситиро Удзитомо в сопровождении единственного рото сразу же отправился в лес на северо-западных склонах Ивафунэ – Тэруисиямы. К месту назначения они добрались ближе к вечеру. Удзитомо остановился в начале склона горы в раздумье, что ему делать. Быть может, следовало поискать укрытия и совета в храме Дайтидзи, находившемся неподалеку. Да, так он и сделает. Как только он обернулся, чтобы распорядиться о возвращении к месту, где они оставили лошадей, увидел жреца, стоящего рядом под деревом. То был крупный, неприятный на вид человек. Но, одетый в мышиного цвета кимоно с накинутым на голову дзукином и с четками из хрустальных бус, он хотя бы внешне напоминал священнослужителя. При приближении Удзитомо он стал уходить прочь. Удзитомо ему крикнул: «Постойте! Погодите! Господин священник, ответьте только на один вопрос!» Человек повернул к нему хмурое лицо: «Для жреца этого мира больше не существует; люди для него тоже прекратили свое существование. Если люди этого мира ищут пристанища, то оно находится перед их глазами. Входите внутрь, и пусть Будда примет вас так, как вы того заслуживаете. Наму Амида Буцу! Наму Амида Буцу!» Жрец медленно продолжил свой путь. В ярости Удзитомо чуть было его не ударил. Но все-таки смог сдержаться. Поверх деревьев леса появилась башня пагоды. Занятый своим делом, он ее как-то сразу не приметил. Юки Ситиро опустил глаза, чтобы поблагодарить своего грубого собеседника. Тот уже скрылся из вида. «Какой шустрый, однако! – удивился Юки. – Куда ушел жрец?» – «Какой жрец?» – переспросил рото. «Просыпайся! – упрекнул его Юки. – Не время тут спать, пора быть начеку. Ночлег надо искать наверху». Возразить своему разгневанному господину рото не решился. Из-за событий последних нескольких дней Удзитомо пребывал в язвительном настроении.

В сопровождении рото Удзитомо двинулся вверх по дороге в гору. Они еле тащили ноги, как будто налитые свинцом, а пагода при этом удалялась на пройденное ими расстояние. Уже сгущались сумерки. Но когда они почти выбились из сил, к их большой удаче появился молодой жрец, стремглав поднимавшийся по склону. Он бы проскочил мимо, даже не поприветствовав наших путников, но Удзитомо ухватил его за одежду. Попав таким манером в плен, жрец спросил с видимой опаской или недовольством, что от него хотят эти люди. «Мы ищем пристанища на ночь, – ответил Удзитомо. – Прошу проводить нас до монастыря, находящегося поблизости, до которого мы никак не можем дойти». – «Его на самом деле трудно найти, – последовал ответ. – Только тот, кто искренне желает в него войти, отыщет его ворота. Но для этого требуется откровенное желание такого подвига. Следуйте за мной или за собственным носом по вашему желанию». С таким едким замечанием он счел себя свободным и скользнул вверх по склону, чтобы скрыться, словно в тумане. «Что за дерзкая компания монахов! – громко проворчал наш самурай. – Да очистит пламя и меч в один прекрасный день их обитель! Не всегда им скакать по правой стороне. Но больше всего все-таки хочется посетить этот странный монастырь». После этих слов он заметил совсем недалеко в темном лесу ворота. «Неудивительно, – засмеялся он, – что бритоголовый позволил себе потешаться над нами. Взгляни, Такэёси! Приют и пропитание наконец-то нашлись, причем совсем под рукой». Вокруг стояла тишина, но по нарядному и ухоженному виду можно было судить о работе заботливых рук. Как только они вошли внутрь, вперед выступил сёкэ: «Совершенно очевидно, милостивый государь, что вы ищете приюта на эту ночь. Многие сюда приходят – и остаются насовсем. Место здесь спокойное, тихое, как склеп. Наш настоятель пока что находится в отлучке, но извольте войти. А объясняться будете с ним. У нас заведено предоставлять гостям угощение. Ничего особенного нет, кроме того, что растет из земли». Юки Ситиро ответил монаху так: «Известный нам сёдзин (овощные блюда) вашего братства не уступает рыбным и мясным блюдам простолюдинов. По правде сказать, в монастырях обитают самые искусные повара». Монах ухмыльнулся: «Наш местный повар прекрасно владеет своим ремеслом, и он готовит непревзойденные по вкусу блюда. Извольте войти». Он проводил их в просторные внутренние палаты. «Здесь следует подождать приглашения нашего осё. Его аппетит не позволит ему долго ждать».

«Какой неприятный малый! – посетовал Юки-доно своему рото. – Ему бы только глумиться. Мне не нравится его манера вести беседу и само место не по душе». – «Быть может, – заговорил рото, – хотя бы повар и его угощение соответствуют его бахвальству. Вашей светлости нужен отдых и еда для выполнения сложного своего задания». Удзитомо с его слугой пришлось какое-то время ждать. Они уже начали сонно поклевывать носом. Вдруг Удзитомо выпрямился и встряхнул своего попутчика: «Нельзя спать в таком чудном месте. Что это за шум?» В соседнем помещении кто-то будто бы жевал и громко чавкал. Удзитомо поднялся и потихоньку приблизился к перегородке. Проделав мизинцем отверстие в шелковой ткани, он глянул в нее. Ацу! Его глазам предстало ужасное зрелище. Он увидел того самого отвратительного на вид жреца, раздувшегося в несколько раз. В миске он толок мясо свежих нарезанных конечностей и кровь. Свое месиво он время от времени отправлял в рот и жевал с превеликим удовольствием. Чудовище подняло миску и громадной палкой-мешалкой отправило остатки трапезы в свою объемную глотку. «Теперь займемся остальными», – прорычало оно. Поднимаясь, ужасный жрец уловил блеск глаза Удзитомо в отверстии перегородки. Послышались громовые раскаты смеха. «Ха! Ха! Добрый самурай приходит незваным на праздничный стол. Разве тебя не предупредили о том, что здесь гостей подают на праздничный ужин? Разве не вы сами искренне пожелали войти в наш священный приют? У нас как нигде больше предаются чревоугодию. Понятно, что наш Юки-доно должен доставить удовольствие любителю поесть Ёкай-доно, причем в самом прямом смысле этого слова».

Ах! Сомнений больше не оставалось: перед ним находился похититель несчастной Сираито. Приказав рото следовать за собой, Удзитомо разорвал перегородку и оказался лицом к лицу с оборотнем. Натянув тетиву своего лука, он тщательно прицелился, а потом стрелу за стрелой пустил во врага. Ёкай радостно ревел и бесновался. Он ловил стрелы рукой, пастью, гнул и ломал их железные наконечники. Юки Ситиро пришел в великую ярость и отчаяние. «Давай! Меня охва тывает голод», – ревел оборотень. «Меня охватывает голод», – ворчал Удзитомо, но сражаться ему приходилось на пустой желудок. Он бы сам с радостью растерзал плоть оборотня. «Связь со злом ведет к утрате приличных манер, – подумалось Ситиро. – Пребывание в компании этого приятеля склоняет к внешним проявлениям его поведения». Ужасно вопя, клацая зубами и скрежеща когтями, Ёкай подбирался к нему. В отчаянии Удзитомо выхватил свой меч и ударил им изо всех сил. Меч как будто бы встретил глыбу гранита. Край лезвия утратил остроту и сломался. Когти оборотня впились в его тело. Еще мгновение, и зубы чудовища вонзятся в шею Удзитомо. «Хатиман Юмия Мариситэн!» Последним усилием Удзитомо ударил в сверкающий глаз оборотня своим кинжалом. Клинок погрузился в податливую субстанцию. Наш самурай оказался на земле. Монастырь, Ёкай, все признаки ужасного пиршества вурдалака исчезли. Он лежал на склоне горы в темноте леса. Совсем рядом лежал его рото. В сумрачном свете звездной ночи можно было разглядеть, что тело рото кто-то разрубил на куски. Удзитомо приложил руку к голове. Неужели вся пережитая сцена была видением и приступом безумства? Неужели этот человек погиб от руки своего господина? Юки Ситиро горько заплакал.

Пиршество Ёкай

На рассвете он выкопал могилу, чтобы похоронить останки своего несчастного слуги. Потом медленно спустился по склону. Ближе к самому подножию он набрел на девочек, резвившихся перед воротами. В том, что усадьба и ее обитатели настоящие, на этот раз можно было не сомневаться. Он подошел, чтобы попросить пристанища и еды. Девушка, к которой он обратился, тревожно отпрянула. «Прошу вас, милостивый государь, – попросила она, – сюда не заходить. Каким ветром вас занесло на эту гору? Здесь поселился самый страшный на свете ёкай. Жители окрестностей несут подношения для его ужасных оргий. На услужение ему отправляют или предлагают у алтарей девушек». Удзитомо только обрадовался. Наконец-то удалось обнаружить берлогу этого оборотня. «Расскажите мне, а меня зовут Удзитомо, – попросил он, – что надо сделать. Спасение у вашего порога. Всех надо вернуть в свои дома». Девушка взирала на него с сомнением. Потом сказала: «Храбрый сударь, обдумайте это дело получше. Если вам суждено будет вернуться, принесите с собой веревку, свитую из такого пенькового полотна, которое жертвуют богам. Вот ей-то он не может противиться. Принесите с собой побольше баклажек с сакэ. Он его выпьет и пробудится. Приведите с собой свору собак. Он очень любит псину. Под псину он выпьет гораздо больше. Так может появиться шанс разделаться с Ёкаем. Иначе вам не суждено вернуться. Предоставьте нас судьбе в виде его похоти и прожорливости». Самурай назвал себя: «С тобой говорит правитель Юки по имени Ситиро Удзитомо. Я обязательно должен вернуться и покорить вашего Ёкая. Не падай духом». Уверенный в себе, он дал стремена своему коню и поскакал прочь.

Первым делом Удзитомо решил найти Дзёа и все ему рассказать. Этот достойный священнослужитель вел беседу с пятью крупными мужчинами в одежде жрецов. Как только Юки-доно появился в его комнате, он сошел со своего помоста, чтобы поприветствовать гостя и послушать рассказ владельца замка. «Момент выдался самый благоприятный. Здесь как раз собрались подходящие участники вашего предприятия. Сделайте все, как посоветовала служанка твердыни ёкая. Извольте взять с собой вот эти три мешка. Когда прижмет и сложится неясная ситуация, откройте первый из них и достаньте то, что в нем находится. Что будет дальше, покажет время». Дзёа передал ему три мешка разного цвета с соответствующим порядковым номером. «Это ваши деси (ученики), милостивый государь?» – спросил Удзитомо, с завистью глядя на статных жрецов, назначенных ему в помощники. Он их где-то уже видел, только не мог вспомнить, при каких обстоятельствах. «Нет, не мои. И в вашей свите они не состояли, – прозвучал ответ священнослужителя. – Они служат рото при Огури, а сейчас заняты поиском своего сюзерена Сукэсигэ. Это – люди, не имеющие себе равных в силе и владении оружием». Он обернулся и позвал их для разговора. На опасное задание они согласились с радостью. Подготовка в путь потребовала совсем немного времени. Ночью все было готово: пеньковая веревка, сакэ, собаки; все местные пьяницы им просто обзавидовались. «Эти достопочтенные господа уже точно на пути к нирване. Никому еще не доставался такой объем вина, равный целой вселенной».

Собрав все необходимое, они пустились неторопливым караваном в горы. Найти нужное место труда не составило. При виде диких невозделанных склонов рото Огури задались мыслью, а можно ли здесь отыскать человеческое жилье или что-то хотя бы отдаленно на него похожее? Удзитомо повел спутников вверх по долине, мимо коварного выступа, скрывшего его находку от глаз любознательных людей, взиравших снизу вверх. У прекрасной усадьбы все вызывало восторг: ворота из камня, участок ухоженной земли. У ворот собрались женщины, как будто ждали их прихода. Они простерлись от страха и благодарности. Заговорила знакомая Удзитомо девушка, которая выступила от имени всех остальных: «Встречаем вас с почтением и глубочайшим уважением. Милостивый государь, о вашем приближении сообщил лай, и мы принесли угощение. На наше счастье, ёкай ушел за помощью в Дайтидзи, где ему потребовался совет монахов по поводу восстановления глаза, утраченного в схватке с неким оборотнем, оказавшимся сильнее его самого. Если ему не помогут, тогда придется ждать калпас (неисчислимое количество лет), чтобы глаз вырос снова. Извольте войти и спрятаться до наступления благоприятного момента». Она и спутницы с удивлением смотрели на крупных мужчин, сопровождавших повелителя Юки. «Говоря по правде, если кто из представителей смертных людей и способен вступить в схватку с этим зверем, то вот эти мужчины, родившиеся от женщин. Пусть ками подарят им победу! В добрый путь!»

Во главе с женщинами все вошли на территорию усадьбы. Здесь произошло переодевание. Удзитомо с рото примерили женскую одежду. В таком виде их проводили в комнату поближе к сцене страшных пиров ёкая, и воины присели там в ожидании вызова. Сидеть пришлось не долго. В скором времени через их комнату пронесся порыв ветра, пропитанный запахом крови, а в пиршественную залу вкатилось густое черное облако. Облако медленно рассеялось. В центре комнаты показалась фигура сидящего громадного ненавистного жреца, как будто материализовавшегося по зову своей лающей и воющей трапезы. Повязка закрывала провал на месте утраченного глаза, проткнутого кинжалом Удзитомо. Мощным кулаком этот оборотень ударил в массивный гонг, висевший рядом с ним. Тут же явилась служанка и распростерлась перед ним ниц. «Что означает все это аппетитное буйство, этот лай и вой псов, как будто уже готовых отправиться мне в рот?» Он ворчал и глядел на нее страшным своим глазом. «С уважением и нижайшим почтением прошу страшного и любимого духа принять извинения вашей преданной рабыни. Движимая желанием угодить, ее недальновидная мать решила прислать ради увеселения нашего господина в подарок собак и вина. Просьба ее заключается в том, чтобы вы соизволили отведать все это». – «Отведать! – взревел ёкай. – Кто бы возражал?! Сначала собаку, а потом как раз того, кто все это прислал. Оба должны познакомиться с дьявольской дробилкой. Тащи присланных собак!» Он шумно угнездился на своей лежанке и застыл в кровожадном ожидании. Потом появились остальные женщины с многочисленными собаками, а среди них замаскировались рото и сам Удзитомо, согнувшиеся под тяжестью баклажек с сакэ. Оборотень посмотрел на вновь вошедших слуг. «Женщины из деревни, доставившие подношения», – робко объяснила служанка. «А с ними те, кого отвергают Небеса, – прорычал ёкай. – Они совсем не подходят для дамской половины моей усадьбы, зато прекрасны на вкус и подходят для моих зубов. Они выглядят плотными, как резина». Он схватил собаку. Разорвав ее пополам, сунул свою пасть внутрь собаки, чтобы высосать кровь. Затем всю ее сжевал: шкуру, плоть и кости. Вылив в себя баклажку сакэ, оборотень смыл остатки первой порции трапезы в ненасытное брюхо. Когда он схватил вторую собаку, несчастное животное громко заплакало. «А вот новое приобретение. Она что, не может примириться с любовью своего ёкая? Прекратив лить эти глупые слезы, разве она не соглашается с тем, чтобы ее развязали, и с благодарной мордой добавила мне удовольствия? Только вот правдивого ответа от такой твари вряд ли получишь. Главное правило моего дома давно известно всем. Жертва всегда с самого начала соглашается со своей судьбой. С улыбкой или слезами она достается всем вам, милые девушки, на радость вашему духу. Нынешним днем ваше служение мне заканчивается в качестве десерта на основное блюдо в виде этих собак». После этих слов он разорвал еще одного пса, запрокинул голову и вылакал новую баклажку сакэ. При этом никто не заметил движения ликующей ярости со стороны Удзитомо. Он понял, что дочь его жива. Несомненно, Сираито оставалась в плену у ёкая.

Оборотень пожирал все новых собак и запивал их сакэ, но теперь он стал употреблять в два раза больше вина. На одну собаку приходилось две баклажки. «Для поддержания аппетита». Оборотень стремительно вступал в состояние беспечности. В этом состоянии он начал хвастаться, как все пьяные создания. «Теперь пора с кем-нибудь помериться силой. Этих жрецов легко обвести вокруг пальца. К сожалению для ёкая, они принесли с собой священные амулеты, а также действенное снадобье для заживления раны, нанесенной этим ничтожным человеком. Одно только лишь имя Юмия Хатиман[86] направляло его оружие в уязвимое место. Еще одно мгновение, и зуб ёкая должен был сокрушить его хребет. Однако эти жрецы отличаются большим коварством. Предположим, что я проник под их личину, как это случилось тогда с Дзёа Сёнином. То снадобье может оказаться отравленным, чтобы лишить меня силы. Принесут нужную веревку. Крепко скрутят ёкая. А тут еще женщины из деревни! Работа в полях укрепляет мышцы. Своими руками они должны связать меня». Служанки принесли пеньковую веревку. Рото Огури окружили оборотня и крепко стянули заранее заготовленную веревку. По условленному сигналу они закончили дело. Ёкай зевнул и потянулся. Веревка порвалась, как нитка.

«Ах! Как хочется пить! Принесите сакэ, и немедленно!» Еще одна баклажка сакэ. За первой в охотку последовала вторая баклажка. Юки Ситиро стал опасаться того, что они очень недооценили способность оборотня в поглощении вина. А ведь пьянчуги Юки все прикинули, когда умножили в тысячу раз объем максимально выпитого сакэ во время знаменитейшего соревнования в искусстве пьянства. Ёкая связали снова. И опять он легко порвал все путы. В насмешку над ними он потребовал выпивку. Баклажка за баклажкой опорожнялись в его глотку, иногда он закусывал очередной собакой. С отчаянием Удзитомо наблюдал, как содержимое по следней баклажки исчезает в чреве оборотня. Потом ёкай поднялся и потребовал связать себя еще раз. Братья Танабэ, Катаока, Мито-но Котаро, сам Юки Котаро объединили усилия, чтобы связать веревку понадежнее. На этот раз успех казался обеспеченным. Оборотень попытался было распрямить руки, но у него ничего не получилось. У него надулись мышцы, но веревка только глубже ушла в них. «Странно!» – пробормотал он. Оборотень предпринял новую попытку, но без особого успеха. «Ах! Былая сила оставила меня. Меня связали слишком крепкой веревкой. Развяжите меня, милостивые сударыни! Как селянки, вы должны носить амулеты. Ёкай обещает вас щедро наградить». С ликующим криком владыка Юки и рото Огури скинули с себя женскую одежду. Юки Ситиро надвинулся на оборотня с обнаженным мечом: «Ничтожная тварь! Наступает конец твоего распутного и преступного существования. Больше никогда несчастные жертвы не найдут себе бесславной могилы в чреслах ёкая. Великие мучения выпали на долю жителей соседних с твоим пристанищем деревень. Перед тобой стоит владыка Юки Ситиро Удзитомо и рото Огури Сукэсигэ в лице братьев Танабэ, Катаока с Мито-но Котаро Тамэхисой. Приготовься отправиться в ад, чтобы потом перевоплотиться снова в скотском виде и пережить многочисленные кальпы наказания». Ёкай застонал и попытался освободиться от пут. «Ах! Как стыдно! Меня – ёкая – перехитрили какие-то жалкие лукавые людишки. Сейчас вот я освобожусь, и эти опрометчивые му жичонки пожалеют, что ввязались в это дело; а коварную служанку ждут страшные мучения». Он заскрипел зубами и издал ужасающий рев, способный напугать судью ада Эмму Дай-О. С диким треском лопнули путы. Рото и Юки-доно разбежались в разные стороны. Юки Ситиро открыл первый мешок, врученный ему монахом Дзёа. Внутри мешка находился изящный перламутр.

Битва с Ёкаем

Ёкай взревел с яростным ликованием. Единственный глаз его перемещался из стороны в сторону. Самураи стояли настороже, готовые прийти на помощь тому из них, кто подвергнется нападению. «Ёкай снова стал самим собой! – Он похлопал себя по брюху. – Здесь найдут свои могилы эти жалкие негодники. Но что это мне тут мешает? Быть может, они отравили сакэ? Бесполезная уловка в борьбе с ёкаем! Сначала вы, милостивый государь, извольте мне в пасть!» Он бросился в сторону Удзитомо. При этом движении Удзитомо выставил вперед вынутый из мешка перламутр. Ёкай зашатался, как пьяный, отшатнулся назад. Рото перешли в наступление на него. Танабэ Хэйрокуро бросился на одну руку оборотня, Хэихатиро схватил вторую. Братья Катаока попытались повалить его, ухватив за ноги. Ёкай только рассмеялся. «Не вам, ребятишки, заниматься этим делом. Самым видным из вас, то есть дюжине хваленых сёдзи, оборотень, образно говоря, не по зубам. Нынешнее обморочное состояние у меня скоро пройдет. Так что готовьтесь к уготованной вам судьбе». Удзитомо развязал второй мешок. При его виде ёкай застонал. В мешке оказалась веревка. Своими крепкими руками рото снова крепко связали оборотня. Что теперь было делать? Оборотня следовало предать смерти. Но оружие от его каменной плоти просто отскакивало. Мечи каро могли проткнуть железо, но не это сверхъестественное существо. Удзитомо снова решил прибегнуть к помощи Юмии Хатиманы. Он воткнул свой меч в сердце связанного оборотня. Кияцу! Тот рухнул на пол. Как только он растянулся на полу, его голова отделилась от туловища и покатилась по комнате. Наши храбрые рото попытались ее поймать. А голова катилась из одной комнаты в другую. Выкатившись наружу, она начала подниматься в небо. Удзитомо развязал последний мешок и достал из него лежавшее в нем зеркало. Как только солнечный свет отразился от его поверхности, голова оборотня упала в сад. Катаока Кадзиро побежал, чтобы ее подобрать. Голову громадного примата он принес к Удзитомо. Многочисленные мелкие обритые монахи, служившие при ёкае, превратились в обезьян и запрыгнули на высокие ветки деревьев. Оттуда рото Огури посшибали их с помощью метких стрел. Ни одной обезьяне уйти не удалось. Потом в этом монастыре провели обыск. Во внутренней комнате на шли связанную беспомощную Сираито с заткнутым ртом. Когда братья Танабэ привели девушку к отцу, радость их от долгожданной встречи лучше не пытаться описывать. Дева Сираито, ужасно смущаясь и каясь, пообещала отцу никогда не покидать территорию замка без родительского на то позволения. Потом собрали вместе всех женщин, чтобы отправить их к родителям в их деревни. Немногочисленных оставшихся несъеденными собак отпустили, они бросились в лес, и от них пошла редкая помесь волка с собакой, потомки которых еще доставят массу беспокойства будущим поколениям селян округи, благодарить за которое им придется великодушного владыку Юки. Тела громадного примата и прижившихся у него обезьян снесли на погребальный костер, разложенный в зале ужасных оргий ёкая. Костер подожгли, и пламя пожрало все сооружение дотла.

После этого они отправились домой тем же путем, которым пришли. Но теперь с ними шла освобожденная дева с новой попутчицей в лице служанки, храбрость которой обеспечила успех предприятия и чья красота привлекла внимание Удзитомо. В качестве наложницы Юки Ситиро ее роль все последующие годы после той неудачной осады состояла в продолжении рода Удзитомо. Жители города выразили достойную благодарность за оказанную им неоценимую помощь. Обветшалого Кофукудзи покрыли свежей краской и одарили пожертвованиями, а также вернули заслуженное имя как монастырю Блестящей Судьбы. В память о великом событии соорудили второй такой же монастырь под названием храм Богатства и Благосостояния. В замке организовали грандиозный пир. В последующие дни заинтересованные деятели провели всеобъемлющее обсуждение отношений представителей домов Огури и Сатакэ. Все знали, что Юкидоно готов оказать содействие в восстановлении их репутации. «Время, – заявил он, – пока что для практических действий не совсем подходящее. Любое усилие грозит обоим домам смертельной опасностью, так как тогда восстанут враги, безуспешно преследующие нас. Увы! Эти Иссики толкают своего сюзерена в Камакуре к его собственному краху. Только Сицудзи Норизанэ своими добросовестными усилиями препятствует движению из Киото. Удзитомо остается преданным вассалом своего владыки. Однако он не получает поддержки со стороны родни, и у него совсем немного верных сторонников. В случае победы Норизанэ восстановление репутации обоих наших домов можно считать делом гарантированным. Проявите терпение! При встрече с вашим господином так ему и передайте. Подчас время служит оправданием действий Сатаны, но только не в нашем случае. Иссики надо свергать, и Удзитомо должен содействовать их свержению. Так и сообщите своему господину. Здесь у нас он найдет помощь, совет и пристанище всегда, когда они ему понадобятся. К вам, милостивые государи, ваш Удзитомо привязан всем своим существом. Пригласите сударыню Сираито, и пусть она сама выразит благодарность своему отцу». Опустим слова благодарности, которые произносят в таких случаях, хотя девушка свою благодарность выразила очень достойно. Рото Огури оставались в замке Юки еще очень долгое время. Наконец, в самом начале лета следующего года из Югёдзи прибыл посланник. Дзёа Сёнин узнал, что послание принесли от господина Огури, находившегося в Киото. Юки Удзитомо вызвал к себе гостивших у него рото. С сожалением он их предупредил о том, что его замок не может больше служить для них пристанищем. Они покорно поклонились, все еще где-то в глубине души удивляясь радостному настроению хозяина замка. А он им сказал: «Это – приглашение вашего господина, на которое вы откликнулись. Ценный, как его преданность мне, Удзитомо, ничей больше призыв не может требовать от вас его выполнения или радости. Я приду провожать вас с большим сожалением по поводу расставания. Но ваш Удзитомо прекрасно знает, с какой радостью вы откликнулись на призыв Огури-доно под его знамена». Сообщение о вызове к господину все восприняли с великим ликованием. В его честь устроили званый ужин. Закончив трапезу, рото Огури все вместе отправились в Хираокано Кумабусэ. Снабженным письмами от владыки Юки воинам предоставили беспрепятственный проход через города-заставы Накасэндо. На место сбора пришли их господин с супругой, браться Казама, Гото, а также Икэно Сёдзи. К ним присоединился новый ратник. Рассказы о его удали немало их порадовали. Со смехом и одобрением они выслушали речь Сёдзи и почти ему поверили, когда этот достойный самурай вселял в них веру в себя. Недоверчивость их в скором времени развеялась. В фехтовании, борьбе и дзюдзицу (джиуджитсу) Онти Таро быстро подтвердил рекомендации своих поручителей. Население Юки искренне гордилось юным гигантом и считало его своим открытием.

Годы периода Ёикё (1429–1440) должны были пройти в ожидании. Но основную тенденцию, как всегда, определили его важнейшие события. За это время госпожа Тэрутэ родила детей своему мужу. Сукэсигэ тщательно следил за событиями того времени – все ради благополучия представителей домов Огури и Сатакэ, ради восстановления доброго имени дома Онти. Таро Нагатару стал для него дороже младшего брата, чьи успехи он ценил точно так же, как свои собственные. Клятву, данную Обамэ, следовало выполнять буквально.[87]

Глава 22

Спор между правителями Камакуры и Киото

События, ведущие к осуществлению мести со стороны О-доно, сменяли друг друга медленно, но развязка приближалась неотвратимо. С момента гибели его сына сёгун Ёсикадзу в лице суверена Ёсимоти продолжал двойную игру со все большим жаром. Сам же он возобновил управление сёгунатом в качестве суверена, причем продолжил свои попойки, перепоручив всецело свои обязанности Бакуфу, где в то время у руководства находились великие вассалы из кланов Хатакэяма, Хосокава и Тиба. А Ёсимоти продолжал заигрывать с сёгуном Камакуры. Шел обмен дарами, светские руководители расточали любезности, и Ёсимоти постоянно держал руку на пульсе всего Канто. Мотиудзи обо всем этом знал, но ничего поделать не мог. Ему страшно не нравилось поведение этого распутника, позорившего семью и подвергавшего опасности ее интересы. Однако плод созревал и вот-вот должен был упасть ему в руки. Показное внимание, проявленное к главе Тэндай на горе Хиэйдзан, серьезного отношения не заслуживало. Младший брат Ёсимоти по имени Гиэн Содзё покинул этот мир (сюкэ). Причем его нельзя было причислять к претендентам на ставшее теперь законным и безусловным наследие самого Мотиудзи или его сыновей, тем более поднимать ради него мятеж. Так как Мотиудзи в обоих случаях должен был овладеть реальной властью, на такие претензии следовало взирать как на проявление самодовольства. Препятствием на пути воплощения в жизнь честолюбивых планов Мотиудзи представлялось раздвоение власти, изначально возникшее по сговору Такаудзи и его брата Тадаёси. Верховенство дома Камакура выглядело опасным, быть может, даже сокрушительным для представителей влиятельного окружения сёгуната в Киото. При таком раскладе в столице пришлось бы учитывать интересы правителей севера страны. Принятие новых мер в этом деле требовало привлечения новых людей. Представители кланов Хатакэяма, Ямана, Хосокава, Тиба располагали солидной репутацией для сдерживания вмешательства «Юношеского дома» в дела Киото. В первом месяце первого года эпохи Сётё (17 января – 16 февраля 1428 года) в возрасте 43 лет Ёсимоти скончался. Никто из представителей Даймё или Тодзама от скорби даже бровью не повел. На скорбной церемонии канрё Хатакэяма Мицуиэ исполнил обряд санкэй в честь Ивасимидзу Хатимангу. Ведь по поводу сложившихся запутанных отношений без совета этого бога было не обойтись. Перед алтарем этого бога во внутреннем святилище трижды бросали жребий. Трижды жребий выпадал на Гиэна Даи Содзё. Таким образом, он на самом деле стал владыкой Павильона Небес.

На двенадцатый день третьего месяца (27 марта 1428 года) Гиэн официально возвращается в светскую жизнь. Императорским указом ему присваивался ранг Кама-но Ками пятого низшего разряда в качестве Ёсинобу Асона. На двадцатый день седьмого месяца (30 августа) император умирает, причем бездетным. Процесс передачи трона следующему сёгуну оказался полностью в руках Ёсинори и его советников; в данном случае скорее даже в руках последних. Отложив в сторону несуразную официальную хронологию, составленную в соответствии с летоисчислением Южного декадентского двора, отправленного в изгнание в Ёсино,[88] получается так, что престолонаследие правящей северной династии в столице осложнялось из-за похищения Куко Тэнно, случившегося в 3 году эпохи Куан-о (1352). Однако только лишь во 2 году эпохи Эмбун (1357) Суко со своим сыном Ёсихито вернулся в столицу. Тем временем императором числился его младший брат Го Когон, и советники сёгуна причислили Суко и Ёсихиро к частным лицам с соответствующим стилем жизни. За Го Когоном установленным порядком последовали Го Энъю, Го Комацу и Сёко; эту северную династию признавал Южный двор в лице Го Комацу Тэнно. Этот император проявил благосклонность к ссыльным князьям. Он обеспечил им богатство и достойные титулы. Сёко чувствовал себя несколько иначе.

Быть может, причина здесь личная, так как для него соглашение о выборе Тэнно по очереди из северной и южной ветвей императорской семьи было нарушено. Ведь признали право наследования престола только со стороны северной династии. Притом что Тэнно он стал ребенком (в 12 лет), умер он в 1428 году уже взрослым мужчиной (28 лет от роду). Сын Ёсихито по имени Саданари унаследовал у своего отца громадное состояние, но потратил его из-за разгульной жизни настоящего суверена. Сёко от имени Докина принудил молодежь голубой крови обратиться в духовенство и вверг ее в нищету. Сёко пренебрег своими женами, чтобы полностью погрузиться в более близкие ему по духу упражнения в магии. Когда он умер, понятно, что совершенно бездетным, его богатство у наследников отобрали. Тогда отправили послание Докину в Фусими, чтобы попросить его прислать своего сына Хикохито в Мияко, где того должны были назвать преемником почившего в бозе императора. Обнищавшие домочадцы очень обрадовались, когда на следующий день канрё Хатакэяма Мицуиэ с Нюдо Дотаном во главе отряда из пятисот человек прибыли по приглашению, чтобы составить достойный эскорт. Тем самым Тэнно, известный как Го Ханадзоно, занял место позолоченного номинального главы государства; а толщину позолоты можно было очень тонко откорректировать по воле тех, кто его возвел на трон. Такого сорта видимость партии, или клики, которая у него образовалась, обосновалась во дворце Муромати или, скорее, собралась было обосноваться – так, одним из первых указов сёгуна предусматривалось строительство заново его творения в виде Ёсимицу. На девятый день третьего месяца 1 года эпохи Эикё (7 октября 1429 года) свершился обряд гэмбуку сёгуна. Наконец-то у него отросло достаточно волос, чтобы его допустили к этому ритуалу. На пятнадцатый день императорским двором объявлено о его назначении в качестве Санги и Сэй-и-таи-сёгуна. После этого он изменил свое имя, и его стали называть Ёсинори. Под этим именем он вошел в историю как самый талантливый, самый хладнокровный и жестокий из длинного списка сёгунов, вышедших из рода императора Сэйвы Гэндзи. Ему, как настоящему владыке над людьми, исполнилось 34 года, когда он получил полномочия и приступил к восстановлению положения Бакуфу, подчинявшегося Ёсимицу.

Мотиудзи вошел в историю как способный импульсивный мужчина. Он очень разозлился по поводу всех этих событий и мало верил в результат нечестной игры Хатакэяма. Возможно, он совершенно справедливо захотел без промедления начать войну с Бакуфу Муромати. Но на его пути оказались Уэсуги в лице Сицудзи Норизанэ. Норизанэ разделял желание Такаудзи самым прямым образом. Дела Киото оставались за пределами влияния дома Камакура. Главенствующим принципом в отношениях между двумя столицами оставалось полное согласие; никто не выставлял напоказ свое честолюбие. Мотиудзи заставили усмирить свою порывистость. Он ничего не мог предпринять без поддержки клана Уэсуги. Его дом совершенно справедливо считали претендентом на наследие престола в форме возвращения священнослужителя к мирской жизни. Неслыханным делом считалось правление в любой другой форме, кроме как удержание власти за троном. Но он смог разглядеть преграды на этом пути; ему хватило остроты зрения, чтобы узреть угрозу и понять замысел хит роумного клирика, который теперь управлял страной из Киото. Мотиудзи тем не менее совершил огромную ошибку, недооценив этих преград в свете властолюбия. Целью своей политики он теперь ставил подавление сопротивления Уэсуги, то есть устранение со своего пути этого мощного клана. В союзе с ним ему ничего не угрожало. Представители этого дома, происходившего из Фудзивары, проявляли полную лояльность интересам Канто. Именно так они толковали волю основателя Такаудзи. При наличии поддержки со стороны Киото дом выглядел неприступным, но такая поддержка ему требовалась только в моменты, когда согласию между ветвями Асикага что-то угрожало, а также возникала опасность для его собственного существования. Последующие десятилетия принесли подтверждение того, что исключительное право обеих ветвей служило основой управления всей страной, без которой его не могло существовать. Феодальное правительство в Киото не могло диктовать владыке Канто, исполненному решимостью вести свои внутренние дела без внешнего вмешательства. Императорское правительство составили совершенно безвредные старцы. Разве что старозаветный писатель или чиновник Южного двора мог настолько оторваться от жизни своего времени и мечтать о таком учреждении как о живом деле. Тайра Киёмори попытался управлять правительством букэ (военной касты) на принципах кугэ (придворной знати) из старой столицы, но у него ничего не получилось. Больше повезло Минамото Ёритомо, открывшему свое учреждение в Канто, а его представительство в Киото. Такаудзи убедили назначить два правительства, при этом ему грозил провал обоих его составов. В целом же первого сёгуна Асикага как государственного деятеля оценили ниже его истинных достоинств. Он настолько отдавался войне, что железная необходимость в его плане по внедрению искусства государственного управления, а также сдерживанию воинственной офицерской касты на первых порах выпадала из поля зрения.

Мотиудзи жаловался на то, что время работает против него. Сложность состояла в том, что он не мог долго ждать и при этом не успевал достичь цели. По всей видимости, с самого начала Ёсинори занялся самой простой стороной своего сложного хозяйства как сёгуна. В восьмом месяце 1 года Эикё (сентябрь 1429 года) он совершил религиозную поездку к алтарю Ивасимидзу; а в девятом месяце (октябре) – к алтарям Хиёси и Касуга. Во втором году эпохи Эикё (1430) он посещает и принимает у себя, а также совершает развлекательные поездки в компании с Тэнно. В 3 году эпохи Эикё (1430) им совершается паломничество в Исэ и Коясан, тогда же закончили восстановление дворца Муромати. Следует добавить тот факт, что успехи сёгуна легли катастрофическим бременем на бюджет страны. По этой причине, когда Ёсимори объявил о своем намерении совершить переезд в район Фудзиямы, совет родов Сиба, Хатакэяма и Хосокава выступил против него. Ёсинори воздержался. Он всегда мечтал посетить эту священную для всех японцев гору, чтобы прикоснуться к месту обитания духа, движущего Канто, и его кузена Мотиудзи. Возражений по поводу такого глубокого желания находилось совсем немного, зато прецедент посещения горы Ёсимицу выглядел вполне убедительным. Он отправился в путь в девятом месяце (конце сентября) 4 года Эикё. Канрё позаботился о достойном сопровождении сёгуна, а также других участниках эскорта наряду с длинным кортежем жрецов и поэтов, которых он всегда брал с собой. Эскорт составили Хатакэяма Овари-но Ками Мицуиэ, два брата Хосокава, Симоцукэ-но Ками Мотихару и Ума-но Ками Мотиката, Иссики Сакю-но Тою Мотинобу с 6 тысячами мужчин. Наготу лошади и человека покрывали шелка и дамаст, украшенные слепящими бриллиантами. Конечным пунктом путешествия назначили старый охотничий домик в местечке Удайсё Ёритомо. Заранее предупрежденный Имагава Норимаса специально позаботился о возведении нового дворца. Здесь все было готово для приема сюзерена. На семнадцатый день (11 октября) он прибыл в город Фудзиэда. Западнее заставы Хаконэ собрались вельможи, чтобы выразить ему свое почтение. После этого устроили грандиозный пир. Для «обеденного стола» собрали самые изысканные блюда из даров моря и гор. «Ночью организовали торжественный прием с танцами и музыкой.

Днем взобрались на высокий перевал, с которого открывался вид на Фудзияму. Эта гора превосходит по высоте пять основных пиков Карамото (Китая). С самого начала бросился в глаза восхитительный вид белой вершины, покрытой вечными снегами. С двух сторон склоны этой горы окружали облака. На полпути к вершине ее опоясывали туманы. Подножие гор скрывается древними густыми деревьями. На почве отражается краснота осени. Дамаст из Сёкудзаны выглядит бледнее. Поверхность скал покрыта скользкой травой и мхом. Свою тень отбрасывают сосновые и дубовые леса. По кругу громоздится восемь покрытых лиственными лесами вершин; по центру между этим нагромождением скал разбросаны зеркала озер. У воды этих озер сине-фиолетовый цвет индиго, вкус у этой целебной воды – приятно горьковатый. Эта гора богов простирается на три провинции. Снег с ее вершины выпадает в округе. В прохладе раннего утра в роскоши цветущих деревьев поют свои песни птицы. С надменной вершины поднимается дымок, и им все больше покрывается небо над всей горой. Прекрасно видно отсюда сосновое болото села Михо, волнующиеся под ветром волны побережья Таго и отражающиеся цвета снегов Фудзи, далеко простирающаяся поверхность моря. Границы его просто отсутствуют».

Понятно, что здесь нашлась работа для художников, состоявших в свите сёгуна; ведь по китайскому протоколу наличие их считалось всенепременным, а Ёсинори, как жрец, во всем неукоснительно следовал китайскому ритуалу. Тут по его вызову поближе подошел Имагава Суруга-но Ками Норимаса, чтобы рассказать больше об этой дивной горе. Она вышла из земли в 92 году эпохи Коан (286 до н. э.?).[89] В ее недрах хранятся огромные богатства, сокрытые от человеческих глаз, но тем очевиднее их наличие. На пятый день одиннадцатого месяца семнадцатого года периода Тёкан (11 декабря 869 года) на эту гору спустилась божественная женщина. Здесь она пела и плясала; и до сих пор иногда песня и музыка доносится до ушей смертных. То была изначальная славная богиня этой священной горы алтаря Сэнгэн Даймёдзин, то есть Хонти Дайнити Нёраи. От одного только звука ее имени, длинного и священного, у людей волосы вставали дыбом. Но гораздо легче проверяемую легенду рассказали об этой горе. В 72 году эпохи Кореи тогдашним императором Кара (Китая) числился Сикодзё (Ши Хуан-ди; 246–210 до н. э.). С тоской он считал проходящие годы, с грустью взирал на красивых женщин, переживал уход собственной жизненной силы; он так дорожил этими тремя радостями своей жизни. Теперь надо было искать эликсир жизни, якобы находившийся на горе Хораи. Добыв его, этот император мог бы вступить на очередной круг радостей земных. Но где же находилась эта Хораи-сан? С годами этот монарх моложе не становился, разумеется. Тут появился некий Дзёфуку (по-китайски – мудрец Сюй Фу). Этот достойный китаец знал путь к той диковинной горе – или говорил, что знал. Его тотчас же посадили на снаряженное в путь судно. Сопровождать его назначили много молодых мужчин и женщин, чтобы он не скучал. Они вышли «в открытое море в плавание по пенным волнам». Так они достигли материка у горы Фудзияма. С молитвой, выдерживая пост, и с подношениями Дзёфуку обратился за помощью к божеству этой горы. Увы! Ничего у него не получилось. То ли никакого эликсира жизни в природе не существовало, то ли он использовался исключительно для внутреннего потребления. Дзёфуку рассуждал мудро и вразумительно. «Если он существует только лишь для внутреннего потребления, почему бы Дзёфуку на нем не нажиться? К тому же принца Сико-тэя можно назвать самым жестоким человеком. Понятно, что бессмертие недостижимо, зато, если Дзёфуку вернется, чтобы доложить о неудаче порученного ему предприятия, жить ему останется недолго, зато смерть будет мучительной». Поверивший в свой талантливо обоснованный аргумент, этот китаец поселился в Японии на склоне священной горы Фудзи. Здесь он прожил до неприлично преклонного возраста. Его спутники мужеского и женского пола тоже жили очень долго, прекрасно выполнили свою жизненную миссию, а имя Син перешло многочисленным отпрыскам, продолжившим традицию, переданную им своим основателем. Какая-то их часть жила земледелием, другая – сбивалась в группы паломников. Эти, когда-то сбившиеся в группы, получили разрешение на паломничество, чувствовали себя счастливыми и сбитыми с толку. Так было всегда, и так навсегда останется на протяжении грядущих поколений людей. Первый день шестого месяца (июля) был назначен для пострига, для начала Сэндзё Маири (восхождения на гору Фудзи). Если кто-то проговаривался о своих ощущениях на этой горе, расплатой была жизнь. На этот счет проницательная богиня шуток не терпела.

У Ёсинори разыгралось любопытство. Должны были привести паломника, чтобы он рассказал свою легенду о предстоящих удивительных чудесах. На распоряжения сюзерена никакие возражения не принимались. В большой суете подобрали уважаемого человека, то есть самого чистого и осведомленного из тех, кто оказывался под рукой по первому зову. Его вывели вперед. Низко склонившись на руках и коленях, тот исполнил обряд приветствия сюзерену. После этого, практически не меняя положения, начал свое повествование: «Сэнгэн Фудзи…» Но продолжать рассказ не смог. Его глаза полезли на лоб, лицо приняло цвет вареной креветки, язык раздулся до неимоверных размеров так, что нижняя челюсть непроизвольно отпала. В таком положении он был не в силах вымолвить ни слова. Его в спешке удалили с глаз владыки, чтобы сгладить неловкость. Тут вперед выступил крупный ямабуси, решивший исполнить провалившуюся было роль. Этот неуклюжий малый проложил себе путь без особого уважения к самому присутствующему сюзерену и его благородному окружению. Никто не посмел его укоротить или вмешаться. Ёсимори проявил только любопытство. Началось повествование о Тадацуне из рода Нитта. Во времена Удайсё Ёритомо этот храбрый самурай проложил себе путь из пещеры Бэнтэн-Эносима в недра земли и объявился на большой глубине под горой Фудзи. Говорят, он достиг зала дракона (Рюгукай) в глубинах моря, то есть гора уходила от небес (Тэннинкай) до самого ада (Конриндзай). «Однако тот, кто попал в рабство страсти или в этот мир страсти, не может осознать таких материй. У божественных обитателей этой горы существует причина для озлобления на людей. Молчание приносит удовольствие под страхом наказания со стороны великого божества Даи Гонгэна. Но при получении указания сюзерена люди не чувствуют сожаления. Они бросают вызов самой жизни». Ямабуси вдруг увеличился в размере. Он превратился в Нио высотой 3 метра. Он продолжил свою речь громоподобным голосом: «Этот сёгун не обладает душевным складом того, кто способен к умозаключениям. В глубине своей души он сомневается в Будде как проповеднике истины. Прекрати беспутную жизнь, которую ты вел последние годы». С угрожающим жестом он растворился в воздухе. Непередаваемый страх посетил сёгуна, кугэ, даймё и всех слуг. У них похолодело под ложечкой. Натянули луки, схватились за мечи. Понятно, что этот ямабуси[90] был не кто иной, как тэнгу горы, присланный ее божеством.

Испуг Ёсинори длился недолго. Своим хладнокровным поведением он вернул свою свиту к рассудку. Все смущение продолжалось всего-то несколько часов, и на следующий день никто ничего не помнил. Все внимание переключилось на другие дела. Принц Ёсинори взошел на помост. К сожалению, у автора не хватит страниц для описания песни, которая потом послышалась. В старых летописях, найденных в городах от Фудзи до Киото, приводится тридцать шесть таких самоцветов, некоторые из которых напоминают дымчатый кварц, другие – яркий бриллиант:

Солнца восход: горделивая вершина Фудзи отбрасывает свою тень;

И тем обворожительнее выглядит наше солнце!

Ёсинори.

На гордой вершине виден снег с пурпурным отливом;

На Фудзи ложится тень наступающей зари.

Минамото Норимаса.

К блеску луны и снега добавьте неподвижную вершину Фудзи,

В ней видится целый собственный мир.

Минамото Норимаса.

Когда Ёсинори неожиданно получил свой смятый головной покров из расшитого шелка (ватабоси), он ответил подходящей репликой; с повтором в ответе сёгуну:

У нас его не было; этим утром вершина Фудзи Суруга

Была в своем уборе, да! Из снежной шапки!

А Ямана Рансин продекламировал:

Облака! Они со снегами вершины Фудзи

Вместе вечная ватабоси.

Прекратим поэтический экскурс в старину, чтобы не испытывать терпения уважаемого читателя ради демонстрации сомнительных усилий летописца. Принц Ёсимори вернулся домой. Его устраивала преданность клана Уэсуги, дурные намерения Мотиудзи, а также его собственная способность по овладению ситуацией в деле воплощения планов дома Киото в жизнь. Предоставленный самому себе Мотиудзи должен был запалить большой пожар. Ёсимори следовало без промедления заняться укреплением собственного положения. Трудности в его отношениях с родом Китабатакэ в Кии и кланом Онти в Ямато перешли в хроническую форму и доставляли большое неудобство тем, что все происходило слишком близко от Киото. В 8 году периода Эикё (1436) уже явно и неуклонно назревал перелом. Мураками Ёрикиё поднял мятеж в Синано. Подавить его восстание поручили Осагаваре Синано-но-Ками Масаясу. Потерпев поражение, Ёрикиё стал искать прибежища и помощи в Камакуре. При всеобщем согласии Мотиудзи объявил о своем намерении поддержать его силами своей армии. Норизанэ из Сицудзи тут же возразил на это, причем не совсем обходительно: «Право на определение дел в Синано принадлежит правительству рода Киото. Предоставлять помощь Мураками не следует». Принц Мотиудзи покинул зал заседания совета, переполненный злобой. Без промедления он обратился к Уэсуги Норинао и Иссики Наоканэ. Они должны были освободить его из-под опеки этого высокомерного ментора.

Предыдущие попытки Мотиудзи по избавлению от его пут успехом не увенчались. Огигаяцу[91] Уэсуги были слишком близки к Яманоути, поэтому сведения об этом маневре просочились куда не надо бы. Норизанэ только поднял руку, как из Мусаси начали подтягиваться самураи. Однако их вызвали совсем не для того, чтобы укомплектовать ими армию, предназначавшуюся для оказания помощи Ёрикиё. Сбор рекрутов провели в городе Яманоути, считавшемся ключом к Камакуре на севере. В ужасе Мотиудзи узнал о том, что цитадель Сицудзи кишит его собственными когортами. Одно только направление оставалось для него открытым, и он его выбрал. Вскочив в седло, он поскакал прочь с немногочисленной свитой в пасть тигра; господину предстояло допросить и простить своего вассала. Сам Норизанэ просто стыдился всего этого дела. Принца Мотиудзи встретили со всеми положенными почестями. Однако одну оговорку все-таки пришлось принять, и ее объект все предвидел заранее. Уэсуги Норман, как активный нарушитель спокойствия, поспешил к Югёдзи в Фудзисаву. Здесь он и затаился до тех пор, пока в 9 году эпохи Эикё (1437) буря для него не миновала. Мотиудзи вернулся во дворец при Окурагаяцу, чтобы выступить в качестве Кубосамы и продемонстрировать всем свое рвение при всем его не ахти каком авторитете, которым он пользовался. Самураи вернулись в свои дальние и близкие вотчины, в подпорченном настроении из-за слабоватого спора между господином и вассалом. А тут еще большое брожение в умах.

Мотиудзи приобрел полезный опыт. Начинался 10 год периода Эикё (1438). Его старшему сыну по имени Такао тогда исполнилось 16 лет. К всеобщему возмущению, принц Мотиудзи объявил о том, что ритуал гэмбуку переносится в Камакуру. Тем самым он нанес прямое оскорбление сёгуну Киото. С момента провозглашения поста канрё Канто старший сын и наследник Камакура-доно отправлялся в столицу, чтобы пройти этот обряд и получить имя от сёгуна союзного рода. В совете Норизанэ выступил с энергичным возражением. Он потребовал строгого следования правилу основателя рода принца Такаудзи. Мотиудзи не удержался от негодующего ответа. Какие претензии могли возникнуть у рода сёгуна на право проведения обряда? Местом для гэмбуку Мицуно-Ками Ёсиие служил зал предков. Разве сам Хатиман Таро не должен следовать этому же примеру? Здесь, в Камакуре, находился алтарь предков Цуругаока. Здесь и надо было выполнить обряд гэмбуку. С таким вот оправданием и ответом совета вестника отправили обратно в столицу. Мотиудзи провел всю необходимую подготовку к предстоящей церемонии. В том числе организовал покушение на Норизанэ под видом несчастного случая. Первую часть намеченной программы выполнили без сучка и задоринки. Мотиудзи лично как гарант обрезал мальчику волосы и присвоил ему имя Ёсихиса. Иероглиф Ёси он позаимствовал из имени Хатимана Таро.

Норизанэ выражает свой протест князю Мотиудзи

Вторая черта воплощения не имела; Норизанэ тоже не явился. Подозревая ловушку, он прикинулся больным и прислал вместо себя своего брата Киёкату. Когда Норизанэ встретил канрё в совете, он повел себя так, будто все это дело служило репетицией некоей шутовской выходки. «Извольте распорядиться, чтобы все следовали новому прецеденту. Отход в сторону на часть ступни может вырасти до расстояния в тысячу ри. Разрушать – не строить. Ведь разрушать легче. Настоящее бедствие может предстать перед чьими-то глазами. Давайте отправим в Киото послание с требованием действий и последуем созданному прецеденту».

С ненавистью Мотиудзи проследил, как его великий вассал покинул дворец. Иссики Наоканэ согласовал незамедлительные мероприятия. На церемонию в Камакуру собрались многочисленные соратники. Норизанэ держался в стороне от всего этого дела. Чтобы арестовать Сицудзи, решили ударить все сразу. Известие об этом в скором времени сообщили Яманоути. Пороть горячку Норизанэ совсем не собирался. Сначала следовало посоветоваться с родственниками и рото. Со слезами на глазах он произнес: «Кто-то пользы ради лезет из кожи вон; только вот ограничений для лукавства при этом не предусматривается, и он приносит только несчастья. Так люди говорят. В прошлые годы принято было недоверие к замечаниям со стороны Нюдо из Инукакэ. Канто ввергли в большое смущение, и глаза горя тому свидетели. Ничего с тех пор не переменилось. Позабыв о прошлых обидах, теперь снова кто-то изволит обращаться с Норизанэ как с врагом. Отбросив в сторону судьбу, дарованную Небесами, становится совершенно понятно то, что процветанию нашего рода должен наступить предел. Оставаясь в Камакуре, мы ничего не приобретаем». На тот же самый пятый день восьмого месяца (25 августа 1438 года) он покинул Яманоути и отправился к замку Хираи, в тот, что в Коцукэ. Иссики Наоканэ и Токинага, посланные с заданием привезти голову Сицудзи, нашли этот дворец пустым. Когда они докладывали о своем путешествии Мотиудзи, принц сразу же осознал важность безотлагательных действий. Услышав такие известия, Канто вспылил. Он почувствовал опасность, переданную образно, «как если бы кто-то наступил на хвост тигра или на острие меча». В Камакуре поднялся большой переполох. Никто ничего не мог понять, и все очень испугались. Чью сторону следовало принять в схватке между канрё и Сицудзи, которая теперь разворачивалась в открытом поле? На тринадцатый день (1 сентября) Мотиудзи с 3 тысячами воинов находился у монастыря Коандзи в Мусаси. Отсюда он обнародовал свои требования. В Киото хранили молчание. Юки Удзитомо, отец и сын Тиба, отец и сын Сатакэ, Кавагоэ, Хасунума, Кояма ответили более или менее уклончиво, но выставили 12 тысяч человек.

Под командованием Иссики, Хёбу-но Тайсукэ Наоканэ и Сама-но Ками Садатоки эта армия окружила Хираидзё и осадила его. Чуть не доезжая Такасаки около Иваханы, поезд пересекает широкий поток Карасугавы неподалеку от его слияния с Кабурагавой, текущей с южного направления. Это укрепление находилось на третьей реке поменьше и под названием Аюгава, или Форельная река, впадающая в Кабурагаву. Осадная армия насчитывала огромное количество воинов. «Ночами костры возносили вверх многие тысячи дымов. Звездное поле небес светило на землю, и нельзя было сосчитать галактику (балюстраду)». Что было предпринять? На одном пункте Норизанэ настаивал бесповоротно. Ни одной стрелы нельзя было выпустить в противников. При штурме стен противником его можно было встречать и отражать, проявлять инициативу запрещалось. Этому преданному солдату даже тень вооруженного мятежа казалась отталкивающей. Сейчас и в последующем его поведение вдохновлялось сначала и до конца единственным критерием того, что было наилучшим для дома Асикага. В этом деле важной особенностью служила отповедь этому лояльному вассалу. «Даже если потеряешь жизнь и тебя назовут преступником, имя продолжит безгрешное существование в умах людей. Инукакэ Нюдо выступил мятежником с оружием против своего господина. Норизанэ позволяет себе не более того. Разве в этот момент не правильно было бы вспороть живот?» Крик несогласия вырвался у собравшихся родственников и рото. Они ввязались в это дело, чтобы разделить страдания со своим господином. Они хотели по меньшей мере попробовать себя в бою и уже потом поразмышлять о предложенном причинении себе боли через живот. За всех выступил Нагао Инаба-но Ками: «Момент выбран совсем неподходящий. Тут все дело в том, заслуживает ли сюзерен в Киото того, чтобы к нему прислушаться. Его указанию следует подчиниться. Если он осудит нынешнее выступление Сицудзи, тогда всем предстоит обряд харакири. Надо бы послать соответствующий доклад, иначе нас подвергнут порицанию». Норизанэ проникся правильностью его замечания. Посланником следовало бы назначить самого Нагао Ходэна.

Родственники и рото вздохнули с облегчением. На действия Киото они рассчитывали больше, чем на Норизанэ. Все похлопывали себя по животу с возродившейся уверенностью в их основном предназначении, то есть в переваривании еды. Они уселись за добротную трапезу, которой в замке запасли предостаточно. Тем временем Нагао-доно пришпоривал своего коня, спешно несшего своего наездника через Каи и Синано в сторону Киото. Если бы когда-то миссия настолько зависела от посланника, ничто бы так не оправдывало спешку, как в этот раз. По пути следовало отдать должное Дайдзю (Великому дереву). Этот малый Мотиудзи не отличался ни добродетелями, ни искусными манерами. Зато ему хватало неосмотрительности. Разве не было на заседании совета сына безвременно почившего Удзинори по имени Уэсуги Тюму-но Тайсукэ Мотифуса? Разве младший его сын Норитомо все эти долгие годы не чувствовал себя как на иголках? Разве они все это время не пытались заполучить голову Мотиудзи? Это должны были выполнить тайсё (командиры) карательной армии. Все люди западнее Канто должны были проявить гостеприимство. В Канто могли сделать свой выбор, но во исполнение императорского рескрипта поступило письменное указание сёгуна Муромати о вступлении в армию под угрозой объявления мятежниками дамастового знамени (Нисики Хата). В письмах в адрес Норизанэ от Тэнно и сёгуна содержался приказ привести смертный приговор Мотиудзи K° в исполнение.

Глава 23

Смирение духа О-доно

Мало кто смог бы обогнать Нагао Ходэна, когда он мчался галопом по Накасэндо в столицу, где ему предстояло искать помощи и поддержки со стороны сёгуна и его советников. На кону-то стояла его голова, хотя скорее живот. Вся его свита, и высшая и низшая знать, отстала от него и пребывала в большом волнении. Ближе всего за ним скакал представитель рода Огури со слугами числом тринадцать душ. По распоряжению Такэды Сигэнобу в провинции Каи уже шла мобилизация на войну. В провинции Синано, где распоряжался вельможа Огасавара Масаясу, от них не отставали и во всем следовали их примеру. Никто не сомневался в том, что власти Киото примут необходимые меры. У владыки Огури теперь существовало несколько причин отказаться от скачки в обоих составах. Главный из них заключался в том, что он числился вассалом принца Мотиудзи и поэтому не мог не нести печати участника мятежа. К такой роли Сукэсигэ относился с большим предубеждением. Получив известие о послании Ходэна, он сразу же объявил о своем намерении обратиться с петицией к тайсё армии Киото; скакать в Канто под непосредственным командованием своего сюзерена. Наконец-то наступил момент свершения мести. Мятущуюся душу О-доно можно было успокоить, принеся в жертву голову Иссики Акихидэ, который его оклеветал и стал фактически убийцей. Момент воздания за подлость приближался.

Тут вперед вышла Тэрутэ-химэ и встала перед своим господином на колени, чтобы выступить с заявлением. «Любые предложения, – сказал Сукэсигэ, – безусловно заслуживают внимания. Извольте прилюдно объявить вашу просьбу». – «Наступил момент отмщения, – ответила Тэрутэ. – Честь рода Огури требуется восстановить в полной мере с предъявлением головы Акихидэ. А долг вашей Тэрутэ состоит в успокоении души ее отца Сатакэ Ацумицу. Прошу разрешить мне присутствовать на казни, предоставить мне право нанесения смертельного удара в основание Ёкоямы Ясухидэ и тем самым отомстить за Ацумицу. Велико мое сожаление и стыд, но все равно выслушайте мое заявление, каким бы грубым нарушением этой священной задачи, выполнение которой женщине не поручается, оно ни выглядело. С трепетом и почтением прошу моего господина принять мольбу вашей Тэрутэ». Рото в знак одобрения ее речи похлопали в ладоши. В едином порыве они обратились к своему господину с просьбой о том, чтобы госпоже Тэрутэ разрешили составить им компанию. Сукэсигэ улыбнулся, но потом глубоко задумался. «Тэрутэ требует, – наконец-то произнес он, – всего лишь права на нанесение смертельного удара убийце Ацумицу-доно. Но тут возникают непреодолимые трудности. Со времен Хэйкэ в Японии женщин никогда не брали на войну сражаться с врагом. Эти заполонили свой лагерь при Фудзикаве проститутками и проводили время в попойках, зато побежали при виде стаи гусей. Опять же при Данноуре они проводили время в безделье под звуки флейты и кото. С женщинами, висящими на их шее, они нашли свою могилу на дне моря. Я опасаюсь того, что тайсё при Киото, кого бы на этот пост ни назначили, будет возражать по поводу присутствия в его рядах женщины. Тем не менее позволю себе отложить окончательное решение до тех пор, пока не узнаем, кто у нас тайсё. Ваш Сукэсигэ честно его обо всем попросит. Мы имеем дело с исключительным случаем». После этих слов он взглянул на серьезные лица своих рото. Этим храбрым мужчинам предстоял сложный и недобрый выбор. В конце концов он заявил: «Отомстить за страдания Тэрутэхимэ поручается Онти-доно. Соизвольте, милостивый государь, взять на себя предназначенную для вас миссию». Онти Таро Нагатару низко поклонился ее светлости.

В этот девятый месяц 10 года Эйкё (20 сентября – 19 октября 1438 года) принц Мотифуса занимался делами. Армия Киото практически была готова к выступлению в путь. Его брата Уэсуги Харубэ-но Тайсукэ Норитомо уже отправили распоряжением Хокурикудо из Этиго с армией в 7 тысяч человек, и численность этой армии по мере продвижения стремительно увеличивалась. Все эти прошедшие летние и осенние месяцы осада Хираи велась как-то ни шатко ни валко. В армии Иссики царили великие разногласия. Обороняющиеся на вылазки не ходили; осаждающие готовы были сцепиться друг с другом с такой же охотой, как и штурмовать замок. Все это радовало. Мотифуса потирал руки и в мыслях уносился к современнейшим типам шкатулок для голов. Тем временем со стороны ворот ясики поднялся большой шум. Двое мужчин в глубоких соломенных шляпах требовали, чтобы стражники их пропустили. «Сударь, здесь проход запрещается, – стояла у них на пути стража. – Извольте снять свои шляпы. Мы пропускаем к принцу только тех людей, кто называет свое имя или приносит петицию. Стой! Стой!» Пришедших самураев явно злило такое вмешательство в их дела. Тот из двух здоровяков, что покрупнее, терял терпение. «Такое неучтивое отношение к себе терпеть нельзя. Тон, каким эти мужланы требуют у нас снять шляпы, заставляет меня ее оставить на месте. Я требую предоставить мне возможность говорить с Мотифусой Ко. Порученную мне миссию я должен держать в тайне. Хватит вам и такого объяснения! Доложите о нашем визите». – «И чей же это визит? Ревущего от ярости монбана? Разве можно позволить этим двум паршивым молодчикам (яцу) прорваться в покои его высочества без предварительного назначения времени и исполнения должного ритуала?! Убейте их! И сбросьте их тела в ров! Прошу вас уйти от греха подальше!» Так с беспорядочными криками и советами вооруженная своими дубинами стража стала выпроваживать возбудителей спокойствия. Главный из этой парочки вроде бы проявлял намерение договориться со стражей. «Вы что, своей неуступчивостью стремитесь помериться силой, наглядно продемонстрировать его светлости свои мускулы и уверенность в себе? Ладно! Теперь поберегитесь. Найдите третейского судью. Посмотрите, кого можно пригласить». – «Да соизволит оценить это дело мой господин. Времени и сил для борьбы нам хватит». Путник покрупнее вышел вперед. Совсем скоро по воздуху полетели чьи-то служащие и якунины. Он играл ими, как жонглер со своими мячами. Увидев такое беспардонное обращение со стражниками, три или четыре самурая решили прийти им на помощь. Определенно, этим смельчакам не нужны были зрители. Они подошли с обнаженными мечами. Здоровяк обошелся с ними ничуть не деликатнее. Судья по этому делу теперь присоединился к его попутчику. Якунинами пользовались, чтобы сбивать с ног самураев, тогда самураи повторяли воздушную траекторию якунинов. Как только принц Мотифуса подошел к входу, чтобы выяснить причину шума, один из самураев приземлился на все четыре свои вельможные конечности в соответствующем виде для приветствия сюзерена и доклада ему о происходящем.

С появлением принца упорные самураи сняли глубокие шляпы и встали перед ним на колени. Мотиудзи от удивления воздел руки: «Да это же сам владыка Огури Сукэсигэ-доно! Извольте, милостивый государь, войти. А этот здоровяк, играющий моими слугами в бильбоке, я так думаю, Икэно Сёдзи! Как раз во время твоего победного и счастливого возвращения из провинции Кии Мотифуса увидел Сукэсигэ-доно в Хана-госё (Цветочном дворце). Рекомендации для Мицуиэ Ко послужили вполне надежно. Время все еще представляется благоприятным для возрождения дома Огури». Сукэсигэ со всей почтительностью выразил принцу свою благодарность. Потом, обращаясь к Сёдзи, он сказал: «Сёдзи, надо бы извиниться за такое бесцеремонное обращение и грубое вторжение. Со своей стороны ваш Сукэсигэ признает свою долю участия в этом позоре. Прошу последовать моему примеру в полной доле согласно с проявленным куражом». Сёдзи торжественно выразил почтение и принес извинения. «Увы! Силу свою мне не всегда удается унять. Готов за это понести любое наказание. По распоряжению своего господина Сёдзи готов вскрыть себе живот. Тем более что я уже доставил много беспокойства». Принц и владыка улыбнулись, ведь им понравилась искренность, с которой достойный витязь оценил сложившуюся ситуацию. Сёдзи еще не успел привыкнуть к правилам двора и столицы. Он представлял себе буси из Канто похожими на воинов Киото, но считал столичных чем-то вроде паркетных рыцарей. При этом из-за того, что они еще не познакомились друг с другом, из-за недавнего проявления куража появились предчувствия дурного. Мотифуса похлопал его по плечу. «Смотри, эти ребята никак не оправятся от удивления. Имя Икэно Сёдзи служит паролем для всех и каждого из них. То, что вы их разметали, добрый сударь, для них большая честь. Полученный опыт пойдет им на пользу. На самом деле им нечем хвастаться после этой схватки». Когда они вошли и сели, когда принц подал им знак, тот продолжил: «Мотифуса тоже родом из Канто. Демонстрация превосходной силы мужчин из Хассю (Восьми отмелей) как вода для томимого жаждой человека». В глазах у него играли озорные огоньки.

Тут по распоряжению принца подали петицию по поводу того, чтобы Сукэсигэ позволили присоединиться к войску Киото, находящемуся на марше в сторону Камакуры. А там он мог выполнить свой долг по отмщению за Мицусигэ. У Мотифусы сразу поднялось настроение. «Честность и почтение родителей, проявленное Сукэсигэ-доно, известно во всей Японии. При всех трудностях, испытаниях и отчаянном заболевании, выпавших на его долю, он никогда не забывал о долге сына перед своим отцом. Ваш пример, милостивый государь, служит маяком для всех тех, кто эти годы бездельничал в роскоши жизни Киото. Ваш Мотифуса затаил обиду, которой требуется выход. Прошло много лет, и до конца уже рукой подать. Принц Ёсимори никогда не пойдет на то, чтобы отменить смертный приговор для Мотиудзи K°. В этом видится высшая точка политики, проводившейся с тех лет, когда возникли разногласия с Удзимицу и Мицуканэ. Однако для прямого вассала Камакуры это дело представляется весьма сложным. Дева Тэрутэ подала петицию со своими предложениями. Почему бы не отправиться всем вместе, чтобы стать свидетелями этой войны? Тем самым предусматривается возможность для исполнения вашей светлостью своего священного долга и оказания услуги сюзерену без нападения на принца Мотиудзи. Его судьбу вполне можно оставить на откуп тем, кто заинтересован в его свержении. Силы таким недовольным должно хватить». Сукэсигэ переполняла радость от такого доброжелательного предвидения принца. Со слезами на глазах он ответил: «Ваша светлость буквально читает мысли вашего Сукэсигэ. С трепетом и почтением прошу, милостивый государь, принять благодарность, которую не выразить словами. Сукэсигэ не поднимет руку на своего хозяина». – «Тогда это дело будем считать решенным, – промолвил Мотифуса. – Мое войско выступает в течение недели, и было бы неплохо созвать самураев под мой штандарт». – «Они находятся на расстоянии вытянутой руки. Расквартированы рядом с Фусими, с ними остановился Сукэсигэ». – «Прошу оказать честь Мотифусе своим присутствием владыки Огури. Для проживания вполне подойдет моя ясики». По приглашению принца самураи перебрались в район сосредоточения войска, готовящегося к войне. Значительную помощь в этом деле мог оказать Сукэсигэ, как опытный солдат, знакомый с местностью Канто. На протяжении своего недолгого пребывания во дворце Муромати шел прием прибывающих отрядов. Ёсинори K° много слышал об искусстве верховой езды, которым владел этот самурай из Канто. Его желание было легче удовлетворить и дешевле исполнить, чем совершить поездку к Фудзи. В присутствии сюзерена и его двора Сукэсигэ продемонстрировал свою сноровку. Ёсинори подивился и обрадовался увиденному. Потом этот самурай вышел вперед и предложил такой маневр: принц даст команду лучникам пустить стрелы по двум параллельным линиям. Сукэсигэ должен промчаться между ними на коне без единой царапины; если же ловкость подведет его, то он умрет, ни на кого не жалуясь. Ёсинори K° захлопал в ладоши, предвкушая веселую забаву. Такие игры ему всегда нравились. Братья Гото с мрачными лицами проверили каждую деталь снаряжения и упряжи. Лучники, причем отборные и самые меткие, по десять человек с каждой стороны, построились в шеренгу, чтобы принять участие в этой игре со ставкой на жизнь человека. Без доспехов, без кирасы, одетый в хакаму и даимон (придворный костюм) в синих тонах, на которых красовались белые кикё (ширококолокольчик крупноцветковый – platycidon grandiflorum), в украшенном тесьмой эбоси (головном уборе), а рукава он сложил назад по бокам, чтобы они не сковывали движения рук, наш самурай вскочил в седло. Пустив скакуна немного в курбет и галоп, Сукэсигэ медленно поскакал к выстроившимся двумя шеренгами лучникам. Стрелы посыпались градом, лучники напрягали глаз и руку, чтобы сразить смеющегося буси. Размахивая мечом, он скакал мимо них, разрубленные древки стрел падали вокруг нашего самурая. В самом центре шеренг он на мгновение остановился, работая рукой с мечом, Сукэсигэ продолжал перехватывать летящие стрелы. Наконец-то он покинул смертельный рубеж, и все присутствующие поднялись с громовым криком восхищения. Ёсинори K° буквально трясло от удовольствия. Рото Огури с серьезными лицами вышли вперед, чтобы помочь их господину, а Гото Хёсукэ вонзил свои ногти глубоко в ладони, чтобы заглушить рвавшийся победный крик. Потом по приказу принца подали чашечку сакэ. Вызванный к свите Ёсинори, сёгун подал знак Сукэсигэ подойти ближе. По приказу сюзерена он поведал о своей жизни или о мести, ставшей целью его жизни. Ёсинори испытал восхищение. «Исполнитель такого подвига заслуживает награды. У сёгуна крепкая память и длинные руки. Оставайся прилежным вассалом, Сукэсигэ». На этом представление закончилось. Мотифуса передал Сукэсигэ распоряжение, скрепленное печатью сёгуна, на проведение казни Иссики Акихидэ и Ёкоямы Ясухидэ. Тем самым он удалил со своего вассала клеймо нищеты. Ни малейшего пятнышка не осталось на репутации имени Огури.

На третий день десятого месяца (21 октября 1438 года) армия Мотифусы покинула Киото. Наличие паланкина девы в ее походных порядках вызвало пересуды, и в скором времени об этом факте шептались по всему войсковому лагерю. Один только вид кэмбуцу (посещения места) чудовищных сцен войны должен был вызвать отторжение. То, о чем все думали, скоро оказалось правдой. Редкие появления госпожи возбуждали любопытство. Как такое хрупкое создание надеялось на осуществление мести, какой бы справедливой она ни представлялась? Вид мощного телосложения Онти Таро наводило на мысли совсем иного порядка. «Этот сукэдати (второй) выглядит страшным малым. На этот раз боги добры ко мне. Месть лежит не на таком скромном человеке, как я». На восточной оконечности озера Бива подошли к группе мужчин, образовавших боевой порядок на обочине дороги. Они молчали и действовали с военной точностью. Просто эти мужчины были из Канто. Военачальники армии Киото сначала решили, что чужаки настроены враждебно, быть может, это передовое охранение армии принца провинции Камакура. Через некоторое время узнали их знамя, помеченное таким же белым кикё, как и штандарт владыки Огури. То были слуги из Хираоки, призванные в массовом порядке из провинции Хитати. Они подчинились призыву на войну, но им предписывалось двигаться маршем на юг на соединение со своим начальником, а не примкнуть к отряду Иссики. Усиленные этим отрядом три сотни человек рото Огури вступили на территорию Аохакамати. Якунин пришел на дом к Мантё с распоряжением от богё. С трепетом и уважением по поводу официального вызова и с некоторым нетерпением Мантё откликнулся на его призыв. До армии Киото было рукой подать. Требовалось подготовить расквартирование в монастыре, а также подобрать дом для господина и простолюдина. Три сотни человек с их командиром надо было разместить в усадьбе Мантё. Напоказ этот владелец постоялого двора недовольно ворчал, а в душе поручение ему очень льстило. За его приют эти ребята должны были в том или ином виде оставить ему щедрое вознаграждение. «Распоряжение получил и почтительно уяснил: касикомаримасита». Посыльный якунин усмехнулся: «Мантё не спрашивает имени своего гостя, хотя прекрасно его знает. Это даймё, за которым гоняются в Камакуре, то есть владыка Огури». Через мгновение Мантё уже ползал у ног официального посыльного. «Извольте подумать. Разместите этих людей у кого-нибудь еще. Заберите половину состояния Мантё. На кону сама его жизнь». – «Ба! – произнес якунин. – Если тебя укоротить на голову, большого вреда этому миру не случится, зато путникам станет гораздо удобнее. Ты заслужил такую судьбу, какую заслужил. На этого человека донес Дзинроку Дайгуану как раз этот самый Мантё. Дайгуан простился со своей жизнью. А почему бы Мантё не сделать то же самое? Кроме того, по особому указу дом Мантё подлежит отчуждению в интересах владыки Огури. Проще говоря, ему доставило удовольствие пребывание в нем». Со смехом он удалился, на выходе исполнил положенный прощальный ритуал, и в ворота хлынули рото Огури. В ужасе Мантё бросился в комнатушку, расположенную в тыльной части дома. Потом в огороженный двор внесли паланкин. Женщины и слуги постоялого двора наблюдали, с какой заботой обращались с дамой, находившейся в нем. Крепкие мужчины подняли это тяжелое транспортное средство на плечи и передали его во внутренние покои, выходящие окнами в сад. С любопытством Тэрутэ снова оглядела эту сцену, на которой разыгрывались ее испытания. Как же поменялись условия ее существования! Подтвердилась всемогущая воля богини.

Обитатели дома занимались обеспечением достойного приема таких постояльцев. Рото Огури проявляли предельное расположение и такт к этим людям, однако с их прибытием над округой повисла зловещая атмосфера. Не отпускало ощущение того, что им предстоит еще что-то сделать. Трапезу накрыли, а потом убрали. Икэно Сёдзи появился в комнатушке, где в согнутом положении прятался благополучно всеми позабытый тэйсю. «Владыка Огури, – войдя, сказал он, – хочет поблагодарить Мантё за его прием и угощение. Сударь, пришла ваша очередь предстать перед ним и испытать гордость от такого вызова». Мантё залебезил и начал заикаться. Его свалил большой недуг. Он бы с огромной радостью лично встретил таких почтенных гостей, но не может даже подняться. Из-за болей в животе смотреть на него радости не доставит, его болезнь не позволяет ему предстать лично перед глазами владыки Огури. Сёдзи отбросил в сторону все церемонии, а с ними и брезгливость. «Ты, Мантё, большой лжец! И выглядишь точно так же, как Сёдзи. Тебя терзает страх. Отсюда небольшая бледность лица. Иначе твоя слабость происходит от сердца, а не от ног или кишок. Пошли! От болей в животе у суверена найдется средство для лечения головной боли. Боль в одном органе лучше всего лечить болью в другом месте. Избавление от всех недугов несет только смерть». Он подал знак двум солдатам. В мгновение Мантё подняли на ноги. Солдаты потащили его в сад.

Сукэсигэ вышел на рока и сел там, чтобы вершить правосудие по делу Мантё. У него за спиной стояли братья Гото и Танабэ. В саду отдыхали родственники Катаока и Казама. Они взглянули на тэйсю, видя в нем коварную тварь, так как он по-скотски обошелся с их госпожой и предал их владыку. Перед Сукэсигэ встал Мито-но Котаро, выступавший в качестве свидетеля. Онти Таро занимался стиранием в порошок громадного изящного валуна, служащего украшением сада. Инструментом ему служил длинный железный шест. Он бросил взгляд на проходившего мимо Мантё. Тот от страха чуть было не упал в обморок. Сукэсигэ с серьезным видом встретил его на рока. «Мантё, на этой нашей встрече засвидетельствована справедливость Небес. Сейчас будем обсуждать твое преступление. Твое нынешнее существование пришло к моменту завершения, если только не поступит полный и достоверный ответ». Мантё отреагировал тем, что рухнул на землю. «Мне, как никудышному субъекту, ответить нечего обиженному владыке Огури, нет оправдания моему преступлению перед ним. Прошу почтенного господина вспомнить о том, что мудрецы всегда выступали за милосердие и сочувствие к ближнему. Проявите человеколюбие к такому робкому созданию, как ваш Мантё. Свое преступление он совершил по собственной натуре и совсем без злого умысла». – «Ты лукавишь, Мантё, – возразил Сукэсигэ. – Как человек умный, занятый своим делом и вступающий в общение с людьми, отличающимися по натуре, ты знал, как сколачивать состояние. Понятно, что оно возникло в силу самых подлых уловок. Оставим этот вопрос без внимания. Ты требуешь милосердного и сочувственного отношения? Ты, кто настолько жестоко обращался с несчастной женщиной, переданной в твои руки без ее согласия, а также не в силу обстоятельств, а неким похитителем? Этот негодный малый, ставший разбойником, закончил свой земной путь на обычной плахе. Теперь ты: нет, твое преступление выглядит гораздо более тяжким. Твое преступление страшнее обычного грабежа и похищения людей. Получив выкуп у Сукэсигэ, ты потребовал и получил вторую сумму выкупа. На этот проступок ты не найдешь готового оправдания. То, что ты предал меня, Сукэсигэ, перед Дайгуаном как-то можно еще оправдать. Приговор тебе выносится по остальным преступлениям. Позовите слуг этого человека!»

По приказу своего господина рото Огури ввели во двор испуганных мужчин и женщин, а также жену Мантё. Плотной толпой, молчаливой и боязливой, их построили, чтобы засвидетельствовать наказание. «Сёдзи, – сказал Сукэсигэ, – поручаю этого человека твоей заботе». Сёдзи выступил вперед и низко поклонился. «Готов ли мой господин выслушать заявление? Икэно Сёдзи считает себя буси, пусть имя его известно немногим, зато у него чистые руки. Его меч не запятнан позором. Кровь этого подлеца испачкает его. Извольте выслушать ходатайство Сёдзи. Давайте я просто оторву этому злодею голову». Сукэсигэ хлопнул ладонью по колену. «Пусть будет по-твоему! Твое предложение выглядит безупречным со всех сторон. Наказание выбрано». Как только Сёдзи приблизился и положил руки на плечи Мантё, этот трус заверещал от ужаса. Самурай проворчал: «Вытяни шею, мерзавец! Умри без выкрутасов, раз уж смерть твоя неизбежна. Чем больше ты будешь сопротивляться, тем дольше продлится приложение усилий. Ваш Сёдзи просто полностью отделит голову от тела одним только усилием своих рук». Он прижал Мантё коленом между плечами и крепко взял его за голову, ухватив ее под нижней челюстью. Фоном этой казни стали стон ужаса из самой глубины тела Мантё, пронзительные крики его жены, слезы забившихся в истерике присутствующих служанок.

Тут распахнулись сёдзи палат в тыльной части дома. В проеме двери появилась Тэрутэ-химэ. Приблизившись, она простерлась перед своим господином и вытянула в сторону Мантё руку протестующим жестом.

Сукэсигэ подал Сёдзи знак подождать. «Что случилось, Тэрутэ? Понятно, что ты не собираешься просить о сохранении жизни этому малому! Разве ты не видишь, что это Мантё? Именно он на протяжении долгих недель всячески пытался лишить Тэрутэ жизни своими притеснениями, именно он осмелился поднять на нее руку? Никакой петиции по поводу его помилования Сукэсигэ не примет. Такое наказание Мантё представляется слишком мягким, чем того требуется с учетом его злодеяний. На протяжении лет процветание этого подлеца основывалось на произволе. Теперь пусть он умрет так, как того заслужил». Тэрутэ подняла глаза на своего господина. В ее глазах нашли отражение боль, а также любовная привязанность. «Нет, мой господин! Этот человек обратился за милосердием и сочувствием к владыке Огури. Представьте себе, будто ничего прозвучавшего здесь сказано не было. Пока Тэрутэ считалась обитательницей его дома, этот человек предоставлял ей пропитание и пристанище для ее тела. Если бы Тэрутэ не нашла пристанища у Мантё, вряд ли бы произошла ее встреча со своим господином. Тот, кто совершил два таких поступка, по закону Каннон Сама заслуживает снисхождения. Извольте принять прошение Тэрутэ. Сохраните жизнь этому мужчине». Сукэсигэ надолго задумался, прикрыв ладонями глаза. Потом с улыбкой взял Тэрутэ за руки, при этом изобразив восхищение и нежность к супруге. «Отпусти его, Сёдзи». Недовольно ворча, буси ослабил хватку, которой держал свою жертву. Сукэсигэ же сурово произнес: «Помилование Мантё объявляется только лишь при выполнении следующих условий. Муж и жена должны отказаться от мирской жизни: он – в качестве нищенствующего жреца, она – в качестве монахини. Этих женщин следует отпустить по домам, щедро одарив имуществом. Добытое неправедным путем богатство будет распределено по монастырям в качестве дара. На таких условиях Мантё сохраняется жизнь. Таково решение вашего Сукэсигэ». Поднимаясь, владыка Огури взял Тэрутэ за руку и повел внутрь дома. Под руководством Гото Хёсукэ каро с согласия настоятеля (дзюсёку) храма Кокудзо Босацу это указание было выполнено. На следующий день рото Огури со своим господином и госпожой отправились маршем на север. В это же самое время новый нищенствующий монах со своими мисками стоял на коленях у обочины дороги. Срок его послушничества сократили за счет внесенного имущества, присвоения статуса нюдо и из-за спешки владыки Огури.

Привлечение Мантё к ответу

В Суруге присоединились отряды владыки этой провинции Имагавы Суруга-но Ками Норимасы, провинции Синано под командованием Огасавары Масаясу и Каи под руководством Такэды Сигэнобу. На перевалы через Хаконэ и к подножию Фудзи подошла армия численностью 50 тысяч человек. Уэсуги Норинао поставил на кон очень многое. Он располагал еще 3 тысячами воинов. Великая армия преодолела сопротивление противника, что на этих сложных перевалах представлялось делом совсем непростым. Последнее усилие пришлось приложить у перевала Кавадзири. Оставили Норинао, чтобы он оценил потенциальный результат своей головой, а его должность передали другим. Как только армия медленно миновала Банюгаву, известия о выполнении им задания поступили командованию. Когда стало видно знамена армии Норитомо (то есть отрядов Хокурикудо), пора было нанести последние штрихи к пассивной осаде, которую армия Канто принца Мотиудзи вела перед Хираи-дзё. Отряды Юки, Тиба, Сатакэ моментально свернули свой флаг и скрылись за линией горизонта равнины Мусаси. Освободившуюся армию отправили за ними в погоню. Появился Норизанэ с указом сёгуна на руках, чтобы принять командование на себя и призвать Канто на свою службу. В Коандзи прибыли Иссики, причем без свиты, а только лишь в сопровождении собственных самураев. Это место находилось слишком близко к приближающемуся противнику. Мотиудзи отошел к городу Эбина. Пока ждали известий из Камакуры, малочисленный отряд день ото дня сокращался. Бегство из армии Норизанэ продолжалось с завидным постоянством. Потом наступил окончательный развал. Из северной столицы прибыл курьер. Миура Токитака, оставленный командовать войском Камакуры, энергично взялся за расшифровку. Так как армия Мотифусы прошла перевалы Хаконэ, а также поступили сообщения о том, что армия Норизанэ теснит Иссики в низовья Мусаси, сложить два и два труда не составляло. На следующий день с рассветом сигналом к его мятежу послужил поджог лавок и домов простого народа. Крики «как будто пламенем обжигаемых чертей в аду Сёнэцу (огня) поднялись. Жалость отбросили в сторону». 3 тысячи человек барабанили в ворота дворца Окура. Ночную стражу составляла всего лишь сотня человек. Все до одного они погибли. Принц Ёсихиса сбежал через холмы в Огигаяцу. Здесь его догнали преследователи.

В окружении, защищая своего господина, сложили головы два его преданных самурая Янадабо и Надзукабо. Ёсихиса попал в плен. Армия Киото входила в город, и его сторона потерпела полное поражение.

Мотиудзи должен был тотчас же исполнить обряд харакири. Иссики Наоканэ высказал возражение: «Так поступают солдаты, чтобы ввести окружающих в заблуждение. Легко наложить на себя руки, когда наступает момент безнадежной неудачи. В настоящее время извольте не торопиться. Его светлость найдет достойный выход из сложившегося положения. Сначала постарайтесь разобраться с намерениями Сицудзи». Этот талантливейший и храбрейший из братьев высказался откровенно и прямолинейно. Его собственная судьба определилась давно. Непримиримая вражда с Норизанэ передалась ему по наследству. Он уже сделал попытку спасти своего принца. Тогда, пока Иссики продолжал ведение своего последнего отчаянного сражения, принц Мотиудзи вступил в храм Сёмёдзи района Канадзава. Здесь ему побрили голову, и он униженно просил прощения у Сицудзи. От Норизанэ мало что зависело, но он взял на себя смелость, чтобы испросить новых распоряжений и изменения приговора со стороны Киото. Между тем Мотиудзи отконвоировали в Камакуру. Здесь под стражей Нагао Инаба-но Ками Ходэна его поместили в храм Эиан-дзи на территории долины Момидзигаяцу. Там он коротал дни и месяцы в ожидании окончательного решения его судьбы. Здесь он устраивал аудиенции своим вассалам, осмеливавшимся явиться пред его светлым ликом. Причем среди получивших аудиенцию вельмож можно назвать много дам, представлявших своих супругов. Мотиудзи высказался напрямик: «Это последнее восстание выглядело примером какого-то сыновнего поведения! Если самим принцем, считающимся отцом своего народа, так грубо пренебрегли, а потом его предали, отодвинули в сторону те, что должны были служить ему, как дети своему родителю, что должны ждать матери таких сыновей, жены таких мужей в нынешнем воплощении или в следующем? Эти вельможи повели себя самым подлым образом. Вашему Мотиудзи от такого результата ни холодно, ни жарко; только вот они нанесли смертельный удар по всей преданности ребенка и вассала». Юки Удзитомо поднялся, чтобы дать ответ. «Идза! С трепетом и почтением, августейший принц, вся трудность состоит не со всеми вассалами, а только немногими из них. Слух нашего господина заглушила клевета. Злонамеренные люди встали между ним и его вассалами, чтобы помешать общению или извратить его. Положение вещей совсем не достигло такого отчаянного предела. Избавьтесь от корня и верви этих Иссики, этого злословящего Ямана. Откройте настежь двор принца своим вельможам из Канто. Кто потом осмелится встретиться лицом к лицу с вой ском восьми провинций, объединившимся для защиты своего сюзерена? Ваш Удзитомо всегда доказывал преданность своему принцу, но нашлись люди, получившие выход на своего господина исключительно через Иссики или Ямана. Прошу моего господина действовать соответству ющим образом». Принц обратил на него добрый взор. «Удзитомо на самом деле оставался практически в одиночестве. Мотиудзи воздает благодарность. Ты пришел с какой-то просьбой? Говори!» После этих слов Удзитомо подал прошение от Огури Сукэсигэ, в котором Камакура-доно дает указание на смертный приговор Иссики Акихидэ и Ёкоямы Таро. Тем самым у представителей рода Огури и Сатакэ появилось право на официальное требование по поводу восстановления их чести и вотчин. Мотиудзи без промедления одобрил их ходатайство. Потерпевший в битве поражение Наоканэ вспорол себе живот, а с ним это сделали и его основные слуги. Почему бы не предоставить такую же точно возможность Акихидэ?! Тут он подозвал Удзитомо к себе поближе. Они шепотом о чем-то поговорили. Недовольный вид Удзитомо поняли все. Мотиудзи досадливо улыбался. Он представлял себе ход предстоящих событий лучше, чем этот простосердечный и где-то даже недалекий самурай. Наконец-то он сказал вслух: «Все это требуется запомнить; ведь это – обвинение, предъявленное его принцем самому Удзитомо. Когда придет время – действуйте. Доверия к этому человеку в Киото не осталось. В приговоре Удзитомо его принц упоминает наследие того, что ему больше всего дорого». Плача, Удзитомо простерся перед своим господином лицом вниз. «Удзитомо клянется собственной жизнью, что он лично будет докладывать своему господину в Мэйдо о выполнении поручения».

Принц Мотифуса первым узнал о провозглашенном задании по катакиути (кровной мести). Он действовал стремительно и в доброжелательной манере. Сама задача казалась не из простых. Ёкояма Сёгэн и Иссики Акихидэ, предвидевшие падение канрё, решили организовать оборону в горной крепости, некоторое время назад возведенной Сёгэном в Гокэнмуре. Они рассчитывали на укрепление своего положения со временем, а если удастся затянуть упорное сопротивление на несколько месяцев, у них должна появиться возможность уладить отношения с заинтересованными кругами в Камакуре. Надежда еще теплилась, тем более что Акихидэ рассчитывал на поддержку в окружении сёгуна. В округе позади Фудзисавы на одной линии с Банюгавой горы простирались длинными грядами, рассеченными и лишенными порядка в силу эрозии. Удобные для обороны участки в этой очень резко пересеченной местности на высоте больше сотни футов встречались редко. Эту крепость Гокэнмура возвели на горе Курияма, причем ее изначальное название значительно сократили при помощи ри из 6 тё (меньше полумили), так как именно эту меру длины использовали в данном округе. Среди земледельцев этот холм точно так же известен как гора Ёкояма. В соответствии с сохранившейся до сих пор традицией здесь возведено прибежище разбойников. Акихидэ и Ёкояма собрали около полутора тысяч человек, в основном ронинов и разбойников. Главное заключалось в том, что эта позиция выглядела надежной. Когда Имагава Норитада прибыл с распоряжением принца Мотифусы и предостережением о сосредоточении 2 тысяч человек, Сукэсигэ очень развеселился. Братья Имагава тоже совсем не расстроились. Этот парень Ёкояма достаточно часто совершал налеты на Суругу. Теперь предоставлялась редкая возможность покончить с ним навсегда.

Отряды Суруга никогда не переходили на противоположный берег реки Банюгавы. Огури Сукэсигэ по-прежнему воздерживался от активных действий, но держал принца Мотиудзи зажатым в тисках с юга с севера. Две группировки войск, нацеленные на Иссики и Ёкояму, стояли лагерем в городе Оисо и его окрестностях. Таким образом, надо было еще переправляться через реку Банюгаву. Планом предусматривалось ночью осуществить марш и на рассвете перед крепостью разбойников поднять боевой крик. Однако, когда 3 тысячи человек вышли на берег реки, ни одной лодки на нем они не увидели. В этой осложнившейся обстановке вперед вышел Икэно Сёдзи. «Можно предположить, что враг ждал нападения и поэтому заранее переправил все суда на противоположную сторону реки. На случай вероятного своего бегства они вряд ли стали бы их уничтожать. Прошу моего господина отправить вашего Сёдзи на ту сторону реки, а когда я вернусь, обо всем вам доложу. С собой в помощники мне хватит одного только Онти-доно. Таким способом мы проясним все дело. Многие из этих людей не умеют плавать. Форсирование без лодок ночью будет предприятием опасным». Совет его приняли без оговорок. Сёдзи снял с себя доспехи и одежду. Прихватив с собой только меч, он храбро вошел в реку, держа конец прочной веревки. Привязав второй ее конец к дереву, Онти Таро последовал за ним. Любая обезьяна могла бы поучиться у Таро лазанью по деревьям и прыжкам по камням; при этом Таро пошел бы ко дну, как тот же примат. Сёдзи был настоящим Канто-беем своей провинции, граничащей с морем. И плавал он не хуже рыбы. Таро преодолел поток, по ходу дела прилично наглотавшись воды. В полутьме он ступил на берег. «Там перекинут мост, но совсем плохонький. Если по нему отправить 3 тысячи человек, Акихидэ-доно с этим Ёкоямой помрут от старости, но не дождутся нашего наступления». – «Позаботьтесь о том, – приказал Сёдзи, – чтобы лодки постоянно находились под рукой. С помощью Таро-доно ваш Сёдзи должен упомянуть их в своем докладе господину».

Такое предположение подтвердилось. Они шли вверх по течению чуть меньше часа, и тут им на пути попался один из сторожей, сидевших у костра, болтающих ни о чем и попивающих вино. Шел холодный двенадцатый месяц (конец декабря), и дрожащим от озноба Сёдзи и Таро костер казался большим благом. Они вбежали в центр круга сидящих вокруг него разбойников, чтобы согреться. При появлении двоих обнаженных мужчин с мечами в руках сторожа в суматохе прыснули во все стороны. Сёдзи оседлал их начальника и прижал его к земле, приставив меч к его горлу. Таро перекрыл собой узкую тропинку через запруду, служащую преградой для паводка и защищавшую от него низинные земли. Он закричал: «Негодяи, мерзавцы, ни один из вас от меня не скроется! Мы совсем голые, и страха или стыда для нас не существует. Более того, перед вами находятся известные всем рото, состоящие на службе Огури Сукэсигэ, по имени Икэно Сёдзи и Онти Таро. Высуньте свои головы и предоставьте нужные армии его светлости лодки, а также принесите одежду для нас двоих. Тем самым вы сохраните свою жизнь, мы согреемся, в его светлость приобретет новых сторонников в вашем лице. Из разбойников вы превратитесь в сэндо (лодочников). Притом что грабителями вы так и останетесь». Сёдзи возмутил громкий смех со стороны разбойников и хихиканье скрученного их соратника. За всех своих приятелей ответил Кидзукури Онияся: «Извольте, милостивые государи, воспользоваться нашим теплым приемом. Онияся прекрасно знает имя Огури. Он стоит здесь в готовности выполнить свое обещание. Второй раз Акамацу-доно терпит поражение в схватке с Сёдзи-доно». В некотором замешательстве Сёдзи признал в поверженном разбойнике бывшего владыку алтаря Аманава. Отсюда происходило его радостное хихиканье. Позволить себе смех с мечом у кадыка мог человек с рассудком покрепче, чем у Норикиё. Сёдзи отошел в сторону, чтобы не мешать ему встать. Разбойники собрали им кое-что из одежды прикрыть наготу. Онияся дал описание складывающейся обстановки. Она вполне позволяла затевать дела с шайкой Ёкоямы. Жителей сельской местности нагло заставляли нести на себе бремя войны, а также велась масштабная подготовка к отражению нападения. Известия о распоряжении, полученном Огури, достигли Сёгэна так же оперативно, как и Сукэсигэ. Таким образом, его ждали. Лодки отогнали, чтобы максимально затруднить ему маневрирование, а также на случай бегства, если до него дойдет дело. Заниматься ими поручили Ониясе и Акамацу. Оба разбойника ничего лучшего не придумали, как только влиться в состав войска владыки Огури. Но где же он собирается перебраться через реку? Послали лазутчиков, но до сих пор известий от них не поступило. С почтением и уважением услугу предложили и с радостью ее приняли. С этими новыми рекрутами на веслах лодки в скором времени находились на пути вниз по течению. Сначала Сукэсигэ не мог разобрать, что за отряд спускается по реке. Никто не мог пройти заставу у нижней переправы. Когда лодки подошли ближе, все увидели, что сплавом командуют Сёдзи и Онти Таро. Уже на берегу Онияся и Акамацу выполнили ритуал приветствия и подали прошение о приеме их отряда в армию Киото. Их петицию удовлетворили, после этого началась и вскоре завершилась переправа всей армии. Затем начался выход в холмы походным маршем.

Ёкояма Сёгэн слишком многое поставил на кон, чтобы отступить из-за каких-то дошедших до него слухов. На протяжении лет крепость Гокэнмура наполняли награбленным товаром. Он рассчитывал на нечто большее, чем обычное сопротивление властям. Он собирался устроить наступающей армии засаду во время преодоления ею реки. Беда заключалась в том, что «совет разбойников – учреждение робкое и неорганизованное». Его не ведающий дисциплины сброд предпочитал попойки любым вылазкам в темную ночь начала зимнего сезона. В темноте перед самым рассветом противник подошел к логову разбойников. В соответствии с общим замыслом штурма люди Имагавы обошли холм с тыла, чтобы отсюда почти перейти в наступление, когда Огури бросятся на главные ворота. Но как было Сукэсигэ выйти на нужный ему объект? Со всех сторон крепость окружал глубокий ров. Стены поднимались прямо из воды этого рва. Через ров существовал бамбуковый мост, но с той стороны его подняли вверх. Стояла практически мертвая тишина. Разбойники спокойно спали. Даже караула они не выставили. Сёдзи вышел вперед и заглянул в ров. Муха или жук точно, но человек с трудом мог вскарабкаться на осклизлую стену с той стороны. Его взгляд упал на два мощных дерева. Они росли на разных берегах рва, но где-то далеко вверху их ветви сходились. Он ухмыльнулся: «Таро-доно, а вот и задание для тебя. Извольте опустить вон тот мост, чтобы Сёдзи мог свободно переправиться. Эти ворота позволят нам сосредоточить силы перед началом дела». Через мгновение Онти Таро уже карабкался на вершину дерева. Со всей предусмотрительностью горца и обезьяны он перебрался на вытянувшиеся ветви. Под его весом они начали прогибаться и раскачиваться. Напружинив тело, он совершил прыжок. С подавленным ликованием свидетели порадовались тому, как он ухватился за ветку дерева, росшего напротив. Под тяжестью его тела она согнулась, но не переломилась. Таро некоторое время так и висел над водой, наполнявшей ров. Скоро он уже стоял на твердой почве. Юноша опустил мост. Рото Огури ринулись по нему на противоположную сторону. Прошло совсем немного времени, и ворота подались под их напором. С криками солдаты ворвались во внутренний двор крепости.

Среди ее обитателей возникла великая неразбериха. Разбойники пробуждались от хмельного забытья, чтобы увидеть штурмующие отряды. Они едва собрались оказать сопротивление рото Огури, рубившим и гнавшим перед собой гарнизон, когда рев послышался уже с тыла. Услышавшие шум штурма люди Имагавы ворвались в ворота черного хода. Разбойники вскакивали на спины лошадей и давали им шпоры, однако животные оказывались привязанными к своим коновязям. Шлемы напяливали задом наперед. Доспехи в спешке натягивали судорожно, как попало. В таком одеянии оставалось только что искать спасения бегством. Сукэсигэ и Норитада отдали приказ поджечь все строения. Задача заключалась в том, чтобы поймать Акихидэ и Сёгэна. Их головы были нужны больше всех остальных. Но для простых солдат главную ценность представляли скорее трофеи, добытые в этом логове разбойников. Ёкояма Таро многие годы устраивал поборы со всех проходящих мимо, со всех, кто жил на расстоянии доступном для его алчных клыков. Первыми в конный авангард выдвинулись два сына Ёкоямы – Таро Ясукуни и Дзиро Ясуцугу. Беспорядочной толпой, с воплями шайка грабителей попыталась прорваться наружу через ворота черного хода. Представители Имагава уже занялись мародерством. Одни только воины Огури могли оказать им сопротивление. Ясукуни со своим братом так и не покинули внутреннего двора крепости. Их старший брат, размахивая алебардой, рванул напропалую. Ему навстречу выскочил Онти Таро. Своим железным шестом он перебил его лошади ноги. На голову упавшему на землю Ясукуни тут же обрушился все тот же железный шест. «Шлем, голову, мозги, тело он разбил в бесформенную лепешку. Он скончался, погруженный в парящую кровь». Катаока Катаро вонзил свою стрелу прямо в живот Ясуцугу. В мгновение ока его голова отлетела прочь. В страхе разбойники стали разбегаться, а рото Огури порубили практически всех их насмерть.

Тут вперед выехал всадник на высоком вороном коне. На нем были черные латы и кираса из черного лака, прошитая черной нитью. То был сам Ёкояма Таро. Он с вызовом прокричал: «Ну где же этот Огури Сукэсигэ, этот трусливый тайсё? Как раз с ним Таро собирается сразиться, чтобы уладить соперничество многих лет. Владыка Огури, приглашаю тебя на бой». Сукэсигэ со смехом выехал вперед. «Битва с Таро-доно для Сукэсигэ – не великая часть. Дар в виде его головы принадлежит другому человеку. Извольте получить удар мечом». С презрением к противнику он перешел в наступление. Сёгэн яростно размахивал алебардой, и она вертелась, как крылья мельницы под сильным порывом ветра. Тут Сукэсигэ как бы из-за собственной неповоротливости упал прямо под ноги лошади Ёкоямы. Разбойник издал победный крик и поднял свою алебарду для нанесения удара. В следующий момент человек и его оружие покатились в противоположных направлениях, так как лошадь ткнулась головой в землю. Сукэсигэ воткнул свою пику в живот лошади и выпустил ей внутренности. Он стоял в сторонке и наблюдал, как поднимается Ёкояма. «Позовите деву Тэрутэ», – потребовал Сукэсигэ.

Тэрутэ в сопровождении Мито-но Котаро и Онти Таро вышла вперед. Все перед ней расступились. Она оделась в брюки из белого нери (вышивального шелка), повязала хатимаки (белая головная повязка), а сверху накинула плащ из белого ая (дамаста). В руке она покачивала длинную алебарду. Ёкояма Таро взирал на нее, хохоча от ярости. Мито-но Котаро проворно подобрал его меч с кинжалом, и он остался безоружным. «От этой руки погиб Сатакэ Ацумицу. Эта рука и этот ум принесли погибель многим другим людям. Теперь Таро умирает от руки слабой женщины! Такой позорный конец можно назвать наказанием Небес. Выполнение данной задачи будет делом совсем непростым». Так оно и случилось. Тэрутэ старалась, как могла, но ей не хватало ни сноровки, ни силы. У нее никак не получалось нанести смертельный удар. Ёкояма все пятился и пятился, он медленно приближался к стене и воротам, отмечая свой путь кровью, капающей из пустячных порезов, полученных при отражении ударов алебарды Тэрутэ. Потом две сильных руки схватили его и сжали как тисками.

Ёкояма попытался вывернуться, но у него ничего не вышло. Алебарда Тэрутэ вонзилась ему между ягодицами, и он свалился на землю. «Обычная уловка женщины, – простонал он. – Заканчивайте это представление». Он повернулся всем телом к своему истязателю, подставляя под удар грудь и живот. Алебарда прошла сквозь его сердце. Мито-но Котаро отсек ему голову. Так вот умер Ёкояма Таро. С пылающим лицом и испуганными сверкающими глазами Тэрутэ предстала перед Сукэсигэ. Мито-но Котаро исполнил победный танец.

Тэрутэ в Гокэнмуре – битва

Его жена приветствовала бодрым выражением лица, а самурай стоял в глубокой задумчивости. Норитада попытался его хоть как-то подбодрить. Пристанище разбойников разграбили в пух и прах. Сиро Ясутаке и Горо Ясунаге, обнаруженным скрюченными под коновязью, головы рубить не стали. Найти хотя бы тени Акихидэ не удалось. Хотя Онияся и Акамацу утверждали, что он находился где-то здесь. Принялись искать во рве, но в сети попадались только рыбы и лягушки. Иссики даже след пропал. Неужели все это кровопролитие и усилия закончились ничем? Тут с горного склона донесся крик. Огури и Имагава пошли навстречу нарушителю спокойствия. К некоторому удивлению, им оказался Юки Удзитомо. «От этого Ёкоямы, – сказал он, – дом Сатакэ перенес многочисленные страдания. Удзитомо тоже хотел принять участие в отправлении мести. Ах! Голову с плеч Таро уже сняли, да к тому же сделала это сама дева Тэрутэ! Миссия Удзитомо в таком случае увенчалась успехом. У подножия вот этого холма на дороге в Фудзисаву мы вышли на стоянку разгромленных вами разбойников. Мы в них сразу же признали дезертиров какого-то боя, поэтому сразу же окружили и взяли в плен. Извольте взглянуть. Среди них не кто иной, как сам Иссики-доно. Милостивый государь, примите от Удзитомо этот дар. Акихидэ передается Огури-доно в качестве пленника».

Крепко связанного Акихидэ, одетого как асигару (обычный солдат), подтащили к свите начальства. «Так вот заканчивается это соперничество! – произнес Сукэсигэ. – Так заканчивается катакиути со стороны О-доно». Он медленно поднял свой меч. Разрезанные путы Иссики упали на землю. Потом Сукэсигэ бросил перед Акихидэ свое оружие. После этого он обратился к Удзитомо: «Извольте, Юки-доно, оказать услугу твоим мечом вашему Сукэсигэ». Повернувшись к Акихидэ, он продолжил свою речь: «Сукэсигэ не нападает на безоружного человека, попавшего к нему в плен. Соизвольте, сударь, поднять оружие и сразиться вот с ним. Тем самым выполнится воля Небес». Акихидэ оставался в скорченном положении и не поднимал головы. Тут послышался голос, исходящий как будто из земли: «Всему делу конец. Акихидэ проиграл схватку. С падением его господина его собственные надежды развеялись как дым. Плод лет всегда горький на вкус. Акихидэ не станет сражаться с Огури-доно. Он заранее признает поражение. Немедленно предайте его смерти».

Затем Сукэсигэ обратился к Удзитомо: «Так как он ваш пленник, милостивый государь, вам принадлежит право нанести удар мечом и получить награду в виде головы этого трусливого злодея. Разделяю вашу великую радость. Источником всех бед дома Сатакэ, а также всех напастей Мотиудзи K° служил этот малый». Но Удзитомо в свою очередь ответил отказом на такое предложение: «Месть касается личности Огури Мицусигэ. Эта награда принадлежит Кодзиро-доно». Препирательству между ними не видно было конца. Выход предложил Имагава: «Пусть Огури Доно соизволит нанести первый удар мечом, а Удзитомо-доно – второй». Так и поступили. Сукэсигэ своим мечом нанес удар по правой стороне шеи Акихидэ. А Удзитомо после него ударил по левой. Наконец, Сукэсигэ отсек голову от тела. С выполнением им последнего взмаха мечом рото домов Огури и Сатакэ издали радостный крик.

Доставшуюся добычу поделили между победителями, а крепость разбойников предали огню. Закончив дело, все отправились в обратный путь: Имагава – в свой лагерь у Оисо; Огури – через Сицудзи в Камакуру, чтобы представить отчет своему сюзерену принцу Мотиудзи и получить санкцию на восстановление в правах домов Огури и Сатакэ. По пути господин с вассалами заехали внутрь монастыря Югёдзи у города Фудзисава. Встречать их приковылял сам ветхий Дзёа Сёнин. Ему уже исполнилось без малого 90 лет. Закрывшийся деревянный бутон лотоса этого монастыря служил своевременным предупреждением о приближающемся конце. Престарелый жрец вернулся как раз за ним. Старца очень радовал такой успех, венчавший его продолжительную жизнь. Место для будущего упокоения Сукэсигэ выбрал на склоне холма. Из складок своей одежды Тэрутэ достала лаковую шкатулочку. Приблизившись, она встала на колени и передала ее в руки своего господина. То был подарок Мицусигэ, посланный своему любимому сыну Кодзиро: локон волос. После этого под торжественную мессу и песнопения жрецов этот локон похоронили в заранее выбранном месте. Сукэсигэ и его Десять доблестных воинов отрезали локоны своих волос. Эти локоны похоронили здесь, а потом, когда придет время, тела этих мужчин вернут сюда, и они будут лежать в земле все вместе. Прихватив с собой голову Акихидэ, все повернулись лицом на север, чтобы скакать в Огури и положить этот боевой трофей к монументу, воздвигнутому монахом из Ундзэна, который таким способом доказал свою преданность старому господину.

Так заканчивается легенда о владыке Огури и его жене Тэрутэ-химэ. На протяжении многих десятилетий истории этого народа, увлеченного воспеванием героев, эта легенда пользовалась большой популярностью среди романтических сказочников и постановщиков кукольных представлений. Но больше о Сукэсигэ можно услышать от рассудительных историков. Дом Огури восстановили со всеми его почестями и богатствами. На протяжении долгого времени он числится прямым вассалом сёгуна и получает свои новогодние дары в виде аягину или нэригуну (дамаст или вышивной шелк). Когда на склоне лет Сукэсигэ увидел, что подрастающее поколение достаточно созрело, он сложил с себя полномочия владыки и покинул этот мир (сюккэ). Перебравшись в киотский храм Сококудзи, он попросился к наставнику по имени Сюбун, считавшемуся видным художником и ставшему предтечей китайской школы изобразительного искусства в Японии. «Умом Сюбун признавал манерно-изысканные правила. Глазами же он тщательно следил за кьяроскуро (контрастным распределением света и тени в графике). Образцом из трех секретов рисования он выбрал стиль мастера Дзёсэцу. Произведения, выполненные в этом стиле, всегда вызывали изумление. Позже по стопам Сюбуна пошли Сэссю, Огури, Кано и другие живописцы. Дальнейшее развитие этот стиль получил в школе Сотана».

Вот так Огури Кодзиро вновь обрел имя Сотана, одетого в настоящую робу жреца, а также занялся любимым искусством под руководством величайшего художника своего времени. Школы живописи Сун и Мин дали великолепные результаты в развитии искусства передачи света и тени, чуждого древним китайским художникам, пишущим кистью. Японские приверженцы этого стиля ничуть от них не отставали. Любимыми сюжетами Сотана оставались пейзажи, но «с его знаниями и прилежанием лучше всего ему удавалась передача замысла. Поэтому Кикэи Осё назвал его Дзимаки. На своих картинах он изображал пейзажи, живых существ, траву, цветы, птиц и зверей. Его произведения выполнены с огромным вниманием к мелочам и полутеням. Его кисть отличается мощным и решительным мазком, глубоко передающим ощущение эпохи Со. С его репутацией Ками Масанобу взялся за освоение стиля рисования Сотана и поэтому превратился в последователя школы Сюбуна». В преклонном возрасте Сукэсигэ под именем Дзёдза перебрался в монастырь Дайкокудзи. И здесь он выступает в роли учителя и вдохновителя своего сына Огури Сорицу. На девятый день первого месяца 5 года эпохи Гуансё (16 февраля 1464 года) он скончался.

Тёсё-ин Буцу (Тэрутэ) у алтаря Фудзисавы

Тэрутэ покинула этот мир под именем монахини Тёсё Сюбуцу. Своей цели в жизни она достигла. Дома Огури и Сатакэ при ее сыновьях процветали. Рядом с местом захоронения владыки Огури и его самураев возвышается небольшой храм, возведенный благодаря ее благочестию. «Утром, пока лежал еще густой туман, она собирала цветы. Вечером, когда дождь хлестал в окно, она вывешивала фонарь». Так прошли годы, перед ее глазами появлялись одна могила за другой. Она оставила стихотворение:

При виде этого мира меня осаждает хандра;

Наконец-то по этой дороге Хотокэ приходит спасение.

Заняли ли кости монаха Сотана свое место рядом с похороненными волосами Мицусигэ и Сукэсигэ – документальное подтверждение отсутствует. Но в положенное время пришел вызов и к Тэрутэ. «Глядя на запад и сидя со сложенными руками, она умерла». Рядом с остальными могилами под сенью сосны стоит могильный камень с именем Тэрутэхимэ. Неподалеку находится прудик, на котором светил подвешенный фонарь. Для особенно любознательных посетителей тех мест все еще остается металлическое изображение девы Каннон, которое носила на груди эта верная и храбрая жена. Так в тени сосны и кедра Тёсё-Ин завершилась катакиути Кодзиро Сукэсигэ, а также эпопея Тэрутэ-химэ.

Эпилог

В заключение о судьбе главных героев нашего повествования следует сказать вот что. Принц Мотиудзи обладал настоящим даром предвидения. Когда он «высовывал голову», мало кто надеялся на то, что ему сохранят жизнь. Тем не менее совет Иссики попал в точку; и, более того, намерения сёгуна по поводу будущего его дома тогда еще предстояло сформулировать. Принц с большим раздражением наблюдал за тем, как его несли в паланкине в Момидзигаяцу (Долину кленов), мимо мрачно разверстых гротов, где из-за интриг его предшественников нашел свой конец сын Го Даиго Тэнно по имени Отономия. Путешествие завершилось в уединенном храме Эиан-дзи. Случилось это в конце десятого месяца 10 года периода Эикё (19 октября – 18 ноября 1438 года). На кленах этих гор, плотно прикрывавших родственные храмы Дзуйсэн-дзи, Эиан-дзи, Эифуку-дзи, все еще оставалось совсем немного пожухлых листьев. Он оставил их в самом расцвете, а теперь он умер и никогда больше не увидит их в цвету.

Сицудзи Норизанэ для своего несчастного господина сделал все, что мог. Посланник, отправленный в Киото, получил срочное прошение, смысл которого состоял в том, чтобы принца сослали на какой-нибудь дальний остров. Потом, когда на ум пришел вроде бы веский аргумент, послали нового курьера; потом отправили еще одного, когда второй еще не доехал до гор Хаконэ. Тем самым, к не желавшему ничего слушать Ёсимори с искренними мольбами Норизанэ скакали сразу десять всадников. Наверное, Ёсимори улыбнулся сообщению о том, что Мотиудзи «побрился в монахи» и стал жрецом. Он тоже «прошел обряд пострижения». Никто не отрицал вероятности второго воскрешения.

Принц Мотиудзи мирно коротал дни в Эиан-дзи. Этот храм возвели по указанию его предка Удзимицу, могила которого находилась рядом с этим сооружением. Покой Мотиудзи охраняли Уэсуги Мотитомо, Тиба-но Сукэ Танэнао, Оити Нориёси. Преследовавший его по пятам Нагао Ходэн заставил Иссики Наоканэ вспороть себе живот. Его примеру последовала вся свита. Уэсуги Норинао, точно так же виновного в злословии на Норизанэ, приговорили к смерти. Наступил второй месяц 11 года периода Эикё (15 марта – 11 апреля 1439 года). Волокита с принятием решения в Токио выглядела зловещей. В Камакуру начали собираться вассалы, преданные Мотиудзи. Возникло большое волнение, когда пришло указание Мотиудзи K° совершить харакири в присутствии Мотитомо и Танэнао. В летописях находим противоречивые описания этого события. В «Уэсуги Норизанэ Ки» о нем сказано так: «На десятый день второго месяца (24 марта 1439 года) в час харэ (5–7 часов утра) Мотиудзи в храме Эиан-дзи покончил с собой. Вместе с ним приняли смерть тридцать человек из его сторонников. В это время поднялся свирепый ветер, буддистские храмы и алтари в Камакуре, жилища простого народа в Семи долинах все без исключения превратились в горы праха и древесных щепок. В душах всех людей поселилось горе. В зданиях храма Эиан-дзи, предназначенных для благородных теологов, нашли кров жены многих десятков мужчин. Ничего не ведавшие о происходящем, они погибли в пламени пожара. Прискорбно! Харуо-доно, Ясуо-доно и их нянька смогли спастись и бежать на Никко-сан в провинции Симоцукэ». Этот храм окружили воины Норизанэ. Поступило распоряжение совершить обряд харакири. Кто-то тщетно пытался возражать. Мотиудзи K° приказал поджечь данный храм. После этого он вошел и на пороге Буцумы вспорол себе живот. Авторы учебника Японии («Нихон Гуайси») пишут, что с ним в мир иной отправилась его жена. В храме Хококу-дзи, стоящем напротив монастыря Сугимото, посвященного Каннон, Ёсихиса последовал примеру своего отца. «На момент своего падения и смерти он удостоился цветов весны. Извилист путь этого переменчивого мира. Человечество мимолетно, как цветение мечты. К всеобщему сожалению, все это ускользает от нашего внимания». Его дядя Мисусада тоже покончил с собой. Со своим господином покинули этот мир многие их сторонники. У Мотиудзи остались три младших сына – Харуо, Ясуо и Эидзюо. Их осудили за весь род Нагано. Понятно, что никто не прилагал особых усилий, чтобы их схватить. В спешке их отправили в Никко. По дороге братья растеряли друг друга; как показали последующие события, им крупно повезло. Младшего ребенка по имени Эидзюо-мару увезли в Синано и оставили на попечении его же дяди Ои Митимицу.

В шестом месяце того же года Норизанэ отправился в храм Тёдзюдзи. Усевшись перед изваянием Мотиудзи, установленным там, он начал возносить молитву за молитвой. Пока он кланялся, бдительные рото зоркими своими глазами заметили блеск стали. Бросившись вперед, они перехватили руку одного из Сицудзи. Затем его приволокли в палаты настоятеля монастыря. Осмотром было установлено, что его попытка харакири не увенчалась успехом. Норизанэ смиренно принял упрек Небес. Из Киото пришло назначение представителя рода Уэсуги в лице Норизанэ на должность канрё Тококу, или Восточных провинций. Норизанэ от такой чести отказался. Этот пост достался его брату Киёкате, получившему поддержку со стороны Уэсуги Норитомо. В одиннадцатом месяце (7 декабря – 5 января 1440 года) Норизанэ покинул Камакуру, чтобы спрятать свое горе в храме Кокусэй-дзи провинции Идзу. Там ему еще предстояло нерадостное дело – снова прилагать тщетные усилия, чтобы унять ненависть безжалостного мужчины из киотского Муромати.

Принц Ёсимори по-прежнему не отходил от дел. Ему постоянно приходилось с кем-то воевать. Борьба с родом Оти в Ямато перешла в хроническую форму. На этот раз он надеялся их подавить. С наступлением 12 года периода Эикё (1440) главные известия поступили с севера. Сначала их смысл состоял в том, что Харуомару и Ясуомару собираются избавиться от преследования, побрившись в жрецы. Отправили распоряжение, чтобы их доставили в Киото. Сторонники этих двоих детей знали, что грозит в случае выполнения этого требования. Юки Удзитомо послали срочное предупреждение. Арест и доставку братьев в столицу поручили Огасаваре Масаясу. Удзитомо времени даром не терял. В первом месяце 12 года (в январе) во главе отряда из 700 человек он поскакал в Никко. На глазах этого честного самурая выступили слезы, когда он увидел тех двух мальчиков, облаченных в одежду жрецов. «Что вы так вырядились?! – закричал он. – Сюккэ! В Киото их ожидает смерть. Если не получится укрыться в замке Юки, придется нам всем вместе погибнуть».

Поместив детей посередине строя, а Удзитомо и Мотитомо в авангарде и арьергарде, поскакали домой в Юки. Затем всем старым вассалам Мотиудзи в Канто разослали циркулярное письмо. По вызову прибыли представители родов Иссики, Нода, Ои, Ёсими. В гарнизонах двух соседних замков Юки и Кога собралось 10 тысяч человек.

Осознание важности данных сообщений пришло в Киото. Ситуацию в Канто едва удавалось удерживать в шатком равновесии. По указаниям из столицы родственники Уэсуги начали потихоньку собирать войско. В седьмом месяце (августе) оно появилось перед Юки, и началась его осада. Однако велась она совсем пассивно. Предприняли несколько штурмов укреплений, однако восемь сотен отборных лучников Юки нанесли участникам осады огромный урон. После этого перешли к осаде измором. В замке заранее создали запасы всего необходимого для длительной осады и не испытывали недостатка в воде. На много дней должно было хватить и запасенного топлива. Половина осаждающего войска не видела перед собой врага. Вторая его половина горела желанием выполнить распоряжение канрё, но при этом питала сочувствие к детям – братьям Харуо и Ясуо. Мужчины сказывались больными, искали отговорки по семейным обстоятельствам. Они то появлялись, то исчезали вместе со своими ратниками. О таком положении дел сообщили сёгуну в специальном послании. Кроме того, Норизанэ из храма Кокусэй-дзи постоянно докладывал и просил прощения за то, что семье Мотиудзи все еще удается выжить.

Рядом с Киото у Ёсинори возникли свои собственные трудности. За известиями о гибели Мотиудзи, а также о резне в роде Иссики пришло сообщение о мятеже, поднятом Иссики Кэйбу Наонобу. В провинции Ямато он захватил горы Сикирёмори. Места там считались непроходимыми, и он быстро набрал 6 тысяч человек, в основном из сословий ронинов и ямабуси, более или менее преданных делу Южного двора. В ходе ночного наступления он крепко потрепал войско в 30 тысяч человек, отправленных для его усмирения под командованием представителей рода Хосокава, Акамацу и его собственного рода Иссики Мотинобу. Большое смятение возникло в Киото, когда туда пришли известия о сражении, состоявшемся на седьмой день пятого месяца 12 года периода Эйкё (6 июня 1440 года). В столице, похоже, услышали ликующие крики воинов Наонобу, вышагивающих по улицам их города. «Дзидзю позволил себе крепко испугаться, хотя в рядах Ёсинори особой паники не наблюдалось. Его совет находился в смятении, поэтому никаких советов от него не поступало. Тут вперед вышел некто Такэда Тайдзэнно Таю Сингэн. Он числился владыкой провинции Аки, а отметился как хвастун и трус. Услышав его предложение, состоявшее в том, чтобы подавить мятеж, все присутствующие скатали язык в трубочку». Они уже было приготовились разразиться громогласным хохотом. «Что за неприличное поведение! Этот трусливый фанфарон явно напрашивается на место тайсё!» Ёсинори рассуждал иначе. Он вызвал к себе Сёгэна и устроил ему допрос. По распоряжению Ёсинори этот хвастун вышел из Киото с 3 тысячами воинов. Иссики Наонобу пребывал в том же удивлении и замешательстве, как и весь совет Ёсинори. Его, отброшенного в бою назад с войском, в пять раз большим по численности, подвергли такому вот оскорблению! В ярости он покинул свои укрепления и с войском бросился вперед на врага. Оба войска энергично поспешили в наступление. Сёгэн особой гибкостью ума не отличался. Для него существовал один только замысел сражения. Он искал личной схватки с самим Иссики. Когда Сингэн поднялся с земли, держа отсеченную голову этого мятежника, он услышал победные крики его воинов, гнавших лишившегося вождя противника во все стороны. От самого поля боя и до столичного города хвастливый язык Такэды Сингэна молол без остановки. Ёсинори хорошо знал своего человека. Он не поскупился на похвалы, но почти не наградил. Сёгэна это устроило, и в Японии из него сделали народного героя, с тех пор не знавшего равных себе. Сёгун оказался мудрее и принца, и самого народа.

После всего этого принц Ёсинори объявил о необходимости завершения осады Юки. Все остальные могли бы подождать до завершения дела в Канто. Боги явно негодовали. Посещение сёгуном алтаря Хатиман в Ивасимидзу оставило самые недобрые предчувствия. Из Киото отправили крупное войско. Пойти в игре с первой руки Киото никогда не позволяли. Норизанэ покинули свое уединение в Идзу и встали лагерем у Оямы. Осаду следовало вести предельно решительно. Как раз на шестнадцатый день четвертого месяца 1 года периода Какицу (6 мая 1441 года) огромное осадное войско численностью 80 тысяч человек выдвинулось для штурма. Сигналом для наступления служил столб дыма, поднявшийся над замком. Во двор крепости пустили стрелу с привязанным письмом. В нем обращалось внимание на бесполезность сопротивления, а также содержался намек на наличие среди осажденных изменника. Это вызвало у них страх. Теперь среди многочисленных гёринов (рыбных чешуек) и куаку-ёху (крыльев журавля) все встало на свои места. «Небеса вздрогнули от раскатов грома. Кондзитё (птица, вызывающая землетрясение) улетела за рубеж, земля затряслась». Когда по Юки распространился пожар, отец и сын осознали безнадежность своего положения. Оставалось только лишь погибнуть в бою. Доверив принца отборному отряду самураев, которым предстояло прорваться через заслон и выйти на дорогу к Муцу, Удзитомо со своим сыном проскакали ворота и врезались в толпы противника. Схватка вряд ли продлилась долго, если бы пространство для огромного числа воинов не было таким тесным. Река, переполненная дождями, затопила эту равнинную местность, превратившуюся в болото. Слепящий дым скрывал своих и врагов. Уэсуги рубили и топ тали своих собственных слуг. Людские потери достигали чудовищных масштабов. Зато получился предопределенный результат. На этом поле боя полегли Удзитомо и Мотитомо; их тела, изуродованные до неузнаваемости, втоптали в болото лошади своими копытами. Из 10 тысяч находившихся в тесноте замка мужчин, женщин и детей никому спастись не удалось. Победители наблюдали за паланкинами двух принцев, отправленных в Камакуру под охраной солдат Норизанэ, все-таки с сочувствием. Они заметили небольшой отряд беглецов, торопящихся прочь в горы. Огасавара, Сатакэ и Тиба отправились в погоню по горячим следам. С несколькими слугами Харуо и Ясуо бросились на север и попали в руки поджидавших их воинов Норизанэ. Их защитники пали под мечами выходцев с запада. Самого младшего из сыновей Удзитомо по имени Наритомо спасла хладнокровная сельская служанка, когда-то удостоившаяся чести своего господина. Таким был конец знаменитого Юки Дзэйсё.

С эскортом пленников отправили в Киото. Следом тянулась длинная процессия шкатулок с головами общим числом тридцать штук. Самыми ценными из них считались те, что должны были принадлежать Удзитомо и его пятерым сыновьям, опознанным по их рваным и грязным латам. Летописец описал все это дело так:

«Разбитые дороги Хаконэ выглядели как горные тропы, ведущие в Сидэ (ад). Путникам запомнился городок с почтовым отделением на берегу реки Кикугавы. Здесь в период Гэнко (1331–1333), когда Курандо Усёбэн Тосимото прибыл в Камакуру в ссылку, на колонне постоялого двора он написал:

Сегодня, как и в старинные дни,

Кикугава несет свои безмятежные воды.

Приговоренный к смерти в этом самом месте Мицутика Кё написал:

Старина, слишком грустно все это читать

И достойно сложения песни.

Харуомару попросил фудэ (кисточку для каллиграфии):

Вот и снова еще незаметнее поток Кикугавы;

А мысли всё о безмятежной могиле».

Когда они входили в город Таруи на заход солнца, звучал колокол Тоямадэра. Собралась толпа. Народ стенал и лил слезы. Удивленные стражники прошли вперед и оказались между сомкнутыми шеренгами крупного отряда, присланного из Киото. С негодованием сотрудники Канто зачитали распоряжение, скрепленное печатью сёгуна. На этом месте оба принца – Харуо и Ясуо – должны были принять смерть. Такое нарушение молчаливого соглашения вызвало большую ярость. Дело касалось непорочных детей. Им разрешили стать жрецами, в таком качестве им предназначалось молиться за души отца и брата, отправленных в Мэйдо. Распоряжение считалось категоричным, и никаких возражений не допускалось. Детей безжалостно передали в нежные руки кэнси – Хагино Мисаки Нюдо и Кобаягавы Укона Сёгэна Харукиры. Заключительную сцену разыграли сразу же в храме Кинрэндзи городка Таруи. Принцы попросили, чтобы их казнили разными клинками. Итак, Харукира приступил к делу. Братья сели лицом на запад в сторону рая Амида Будды. Сложив руки, они прочли молитву. По условному сигналу сверкнул меч, и голова Харуо покатилась по земле. Через считаные секунды голова Ясуо покинула тело; и было им 13 и 11 лет от роду.[92]

Норизанэ свое поручение выполнил. Его преданность воле принца-основателя дома Асикага дорого стоила лично этому хладнокровному сюзерену, сыгравшему на его лояльности. Почестей он не заслужил. Его сыновья, совсем дети, после отца сразу же последовали за ним. Норизанэ совершил грех. Он побрился в монахи и вступил в секту жрецов дзэн-буддистов. Прихватив миску для подаяний, он покинул келью храма Кокусэй-дзи в Идзу. Три этих мира остались покинутыми. «В качестве паломника он переходил из одной провинции в другую провинцию. Пристанищами ему служили кроны деревьев, широкие поверхности скал. Он не сетовал, когда его миска оказывалась пустой. В конечном счете в Танабэ провинции Суво судьба даровала ему смерть».

У сёгуна был младший брат – жрец по имени Гисё. С сыном Хо-о по имени Го Камэяма он вступил в сговор, чтобы захватить сёгунат для одного и трон для второго. Между востоком и западом творилась неразбериха, власти Юки держались храбро. Представители Кикути и Омура на Кюсю нашептывали всякие любезности. Гисё отрастил волосы. Ёсимори об этом узнал и послал его арестовать. Но было слишком поздно.

В третьем месяце 1 года периода Какицу (23 марта – 21 апреля 1441 года) поступили известия о том, что Китабатакэ предоставили Гисё приют. В четвертом месяце (21 апреля – 21 мая) пали Юки и Кога. Представители Китабатакэ искали легкого пути и нашли его. В пятом месяце (до 19 июня) голова Гисё прибыла в Киото. Она выглядела изуродованной до неузнаваемости. Пес не ест пса, но брат должен узнать брата. Но Ёсимори этого не смог. Вызвали приятеля по детским играм Гисё. «Если бы это на самом деле была голова нашего епископа, – сказал он, – тогда не хватает двух зубов». К такому аргументу все прислушались. Ёсимори несказанно обрадовался.

Голову Гисё едва убрали, как из города Юки поступил длинный обоз шкатулок с новыми головами. Головы вассалов отсортировали без особого труда. Для опознания голов Харуо и Ясуо, к удовольствию подозрительного сёгуна, доставили их няньку. Она не удосужилась ответить ни на один из заданных ей вопросов. Перед подставками с их головами она сидела невозмутимо, молча и безо всякого движения. В заключение разозлившийся Ёсимори приказал вырвать ей язык. Это указание безотлагательно выполнили, и она умерла.

Так наступил бесславный конец династии по линии Асикага канрё из Камакуры. В исследовании проницательного государственного деятеля, написавшего «Нихон Гуайси», освещается эта борьба между соперничавшими родами одной и той же крови. Такаудзи и Тадаёси во время консультаций спланировали союз между Камакурой и Киото. Мотиудзи помог Ёсиакира. Однако последующие сёгуны Ёсимицу и Ёсимоти требовали разрушения Камакуры. Ёсимори просто воплотил их план в жизнь. Дом Мотоудзи разрушили. В доме Ёсиакира установился беспорядок. Последняя нерешенная проблема Мотиудзи в виде Эидзюо-мару или Нариудзи стала главной причиной бед, из-за которых позже произошло свержение Уэсуги канрё и раскол Канто на две группировки воюющих вельмож, а также распрей, продолжавшихся целый век.

В пятом месяце того же года (19 июня – 18 июля 1441 года) принц Ёсинори обратил свое внимание на влиятельный и алчный род Акамацу. Он не стал лишать Нюдо Мицусукэ права на его вотчины Бидзэн, Харима, Мимасака, однако он заставил его делить их с Акамацу Садамурой. Нюдо затаил большую злобу. Естественно, что сын Нориясу озлобился еще сильнее. К тому же Ёсимори в насмешку назвал Мицусукэ «девяностосантиметровым Нюдо». А тут еще сёгун совершил единственную за время своего правления ошибку, ставшую для него роковой. На двадцать четвертый день того же месяца (12 июля) он соизволил принять приглашение на музыкальный прием в усадьбе Мицусукэ. Пир был в самом разгаре. Чашка с сакэ свободно гуляла между гостями. Сёгун уже опьянел. Вдруг снаружи донесся какой-то шум. Во двор впустили лошадей, и они кусались и дрались друг с другом. Слуги и гости бросились их разнимать. Двери сразу же захлопнули. Нориясу с Уэсукэ Сама-но Сукэ приблизились к Ёсимори и схватили его за руки. Перепуганный принц позвал на помощь, но никто к нему не спешил. Рото, служивший Акамацу, некто по имени Асуми одним ударом отрубил ему голову. Так умер этот жестокий человек, быть может самый талантливый в своем клане, но, безусловно, самый великий из всех, кто пришел после него.

Примечания

1

Небольшое селение Ниихари (Цукуба) упоминается в японской хронике VIII века «Нихонги» 1.207 как Ямато-Такэру. (Здесь и далее, кроме особо оговоренных случаев, примеч. авт.)

2

Многочисленность «могил» не должна никого беспокоить. На месте замка у Намадзу в Суруге находится Рокудай-мацу, которой отмечена площадь казни сына Тайра Корэмори и протеже Сёнина Монгаку. Величественной киякэ (дзельковой ауминатой) в Дзуси отмечена «могила» Рокудая, казненного на расположенном рядом мосту Тагоэ. Это дерево находится в 60 метрах от главной дороги, ведущей от станции к морскому побережью, и прекрасно с нее просматривается. Причем о нем ничего не знают простые местные жители и туристы, как обыватели, пребывающие в глубочайшем невежестве по поводу таких дел, поэтому к нему практически не ходят. Но оно заслуживает того, чтобы к нему прийти: вид его производит глубокое впечатление. Когда мы пользуемся словом «могила», то подразумеваем памятник усопшему. На просторном кладбище в Коясане один лишь волос или кость может символизировать целое похороненное тело; иногда в могиле вообще может не быть трупа. В месте ожидающегося воскресения святого (Кобо Дайси) в полной готовности оборудованы могилы для 25 гейш из Осаки, но автор все-таки надеется, что эти девушки до сих пор пребывают в добром здравии.

3

Восемь провинций – Идзу, Сагами, Мусаси, Симоцукэ, Коцукэ, Хитати, Симоса, Ава. Правитель Дэвы и Осю тоже принял титул и обычно выступал заодно с правителем Камакуры.

4

Такое предубеждение пользуется широкой известностью. Момогава говорит о потомках Хори Кютаро. Вторым его сыном как раз и был Дзясин. Сначала гербом (моном) служил змеиный глаз. В свое время ему на смену пришли кугинуки (клещи). Саэмон-но Дзё Хидэмаса и Като Киёмаса носили герб змеиного глаза, как и многие слуги Тайко Хидэёси, который скорее выискивал таких людей, чем наоборот. Этого потомка к тому же относят к Огате Сабуро Корэёси, того, что выгнал представителей клана Тайра с острова Кюсю, когда они искали убежище в Дадзайфу.

5

Неподалеку вверх по течению от Кавасаки на левом берегу реки в уезде Эгара. Даи Нихонси строго следует тексту Тайхэйки.

6

20 миль к востоку от Токио по дороге на Кавагоэ.

7

Алтарь Нитта Даимёся (находящийся под покровительством государства) существует до сих пор. До него легко добраться на транспорте или пешком, преодолев чуть больше 2 миль по прямой от станции Камата. Алтарь Синто отличается богатой декоративной отделкой. В нее вплетены седло, меч и шлем Ёсиоки, а также другие реликвии. Приверженцы бога войны всегда находятся на виду. Здесь на память предлагают купить сувенирные мечи, алебарды, луки и стрелы. Позади этого алтаря находится курган, в котором покоятся останки Ёсиоки. Его огородили стеной, и посторонних за нее не пускают. Этот курган порос деревьями и густым подлеском, большой редкостью здесь выглядит стройный бамбук. В старину рядом с курганом проходило русло реки Рокугогавы, к настоящему времени сместившееся в сторону на некоторое расстояние. Старое русло можно легко найти на местности. Река в этом месте была очень широкой, и фактическое место засады, а также убийства Ёсиоки с его самураями находится метрах в двухстах выше по течению, и оно помечено двумя огромными соснами. Здесь находилась старинная Ягути ватаси (переправа). Здесь к тому же находится алтарь поменьше в честь погибших слуг. Такую обособленность захоронения Ёсиоки вполне можно оправдать его весьма неблагополучной репутацией как злого духа. Его не стоит злить своим вторжением без приглашения. Икэгами находится в полутора милях отсюда по шоссе.

8

Словом «рото» обозначаются слуги, преданные своему господину для оказания ему личных услуг, то есть сотрудники ближайшего его окружения. Это слово практически не отличается по значению от кэраи, применяемого вместо рото и часто не к месту. Слово «кенин» предназначено для обозначения слуги более высокого уровня, приравненного к европейскому вассалу. Знаменитому клану категории Уэсуги должны подчиняться влиятельные кланы, состоящие в вассальной зависимости от него. Такое подчинение существует в отношениях кланов, а не конкретных людей.

9

Находится совсем рядом со станцией Ивасэ на железной дороге Мито – Ояма. Располагается у подножия гор гряды, соединяющей Цукубасан и горы Хитати.

10

Прямота местоимений в иностранном языке очень часто может передавать грубость или резкость японской речи, даже когда почтительное обращение служит искажению намерения говорящего. В кодане тем не менее делается попытка полной передачи смысла.

11

Несколько образцов этого красивого дерева обнаружены в храме Ёсендзи района Тая-то Ана неподалеку от Офуны. Они цветут в середине апреля.

12

Нихонги. I. 31, 8; Кодзики. С. 293.

13

Каро, или главный самурай, относился к августейшим особам. Он числился первым министром даймё на территории вотчины, и ему здесь принадлежала вся полнота власти, особенно во времена Асикага, когда центральная власть считалась слабой.

14

Норисада умер в одиннадцатом месяце (в декабре) 18 года периода Оэй. Его место Сицудзи ветви Инукакэ занял Уэсуги Удзинори.

15

Должность ханвана, говоря точнее, считается судейской. В древние времена этот высокопоставленный чиновник непосредственно представлял правителя, исполняя его судебные функции. Но, как и в случае с сёгуном, его власть к тому же распространялась на исполнительную сферу – как в Европе Средневековья, будь то при короле или вельможе. Сегодня глава исполнительной власти определяет судебную политику в Японии и вмешивается в ее отправление, однако полномочия ханвана ограничиваются судом общего права. Кокуси служил императорским чиновником, а сюго – военным комендантом. К указанному времени полномочия кокуси по большому счету отменили.

16

Ядо – то же самое, что ясики. По оттенку смысла чем-то напоминает старую французскую гостиницу.

17

Об этих терапевтических приемах, которые применял Такараи, можно посмотреть в кодане.

18

Легенды о таких громадных змеях считаются явлением весьма распространенным. Путешественники в горах вокруг Камакуры время от времени «видят» их логова. Они известны как хэби-нуси (1914); другие называются Коганэ-ивайя. На вершине горы слева от Комиодзи растет прекрасное рюто-но мацу (хэби мацу), и его хорошо видно.

19

Японский гребец занимает место сзади и выше палубы лодки. Он гребет поворотом весла; не достает его из воды, разве что при отработке на задний ход, когда требуется изменить курс плавания или повернуть лодку. Такие лодки отличаются большим весом, глубокой осадкой и плоским дном, причем речных паромов это тоже касается. Табо – женский способ подвязывания волос. Используется как в нашем выражении – вино, женщина и песня, то есть женщина.

20

Норуко – короткие куски бамбука, связанные вместе. Концы веревок привязывались к доске. При натяжении веревок раздается грохот. Использовалась для отпугивания птиц или предупреждения о приближении парома.

21

Гэмпэй Сэйсуйки. С. 533–534. Подтв.: Сайто Масаси-бо Бэнкэй. II. С. 29.

22

Город Казама находится севернее горы между Мито и Ояма, это знаменитое место. Здесь добывается гранит, а угольный разрез Ибараки простирается немного севернее.

23

При Мицуканэ по примеру сёгуна Киото канрё Канто начали называть себя Кубо; Сицудзи взял себе титул канрё. В Киото не согласились признать такое изменение титула; а истории того времени и современности последовали такому примеру. Сам сёгун узурпировал такой на самом деле принадлежащий императору титул. Его часто называют японский О (царь).

24

Алтарь Дзю-ни-сё относится к двенадцати учреждениям Кумано. Он находится сразу позади Козокудзи, основанного Сёнином Иппэном. Козокудзи принадлежит Амида через Ункэй. О Сёнама-Дзизо в цутидо перед воротами написана история. Здесь жил Нагоэдоси-Ходзё Токимаса.

25

Место Мурёдо находится в небольшой долине к северу от дворца (го-ётей), простираясь внизу и на запад к Гэндзияме. Нахождение Кокусёдзи Омори указал не дальше, чем Сасукугаяцу. Быть может, он имел в виду большую скалу у восточного входа.

26

Управляющий делами алтарей Хаконэ. Предоставление должности считалось большим одолжением со стороны двора (императора или сёгуна).

27

К этой семье принадлежит знаменитый художник Кано Масанобу, и он жил во времена описываемых событий. Нагоя находится недалеко от Даибы.

28

В местечке Акабаси к тому же погиб подручный Ёритомо по имени Вада Ёсимори, воевавший против клана Ходзё. Его могила находится сразу за постоялым двором Тэнмацу (отмеченным почтовым ящиком) на Вакамия-Одзи. Последняя битва его клана произошла к востоку и западу от Вакамия-Одзи рядом с могилой Хатакэяма Сигэясу. Тела убитых собрали и похоронили неподалеку от так называемой Вада-зука, помеченной соснами и подходящим монументом на дороге из Омати в Кайхин. Скрыться удалось только лишь его сыну Асахинэ Сабуро – из Юигахамы на лодке в Аву. Этого сына Ёсимори родила знаменитая наложница из Ёсинаки по имени Амазон Томоэ-гозэн, принадлежавшая Ёсимори, который захватил ее в личной схватке (достойном подвиге) в битве при Киото.

29

В настоящее время здесь оборудован тоннель.

30

Юигахама. Юигасато (деревня Юи) в то время представляла собой густонаселенный квартал. В «Камакура Тайкан» упоминается «Адзума Кагами», так как здесь находится ясики «Оэ, Оказаки, Маки, Накасава, Итоми, Цутия, Вада Сакаи, Натано, Нагаэ, Кавано». Имеется в виду первая половина XIII века.

31

Сасими – особым образом порезанная вдоль сырая, причем живая еще рыба. Надрезы делаются таким образом, чтобы рыба оставалась живой как можно дольше. Последнему факту придается гораздо меньше значения, чем можно подумать.

32

Ко-Тэнгу – обитавший в горах леший. Ко – маленький; то есть в данном случае используется в значении «человек».

33

Приходи позавчера = греческие календы, пришествие после того, как «ад замерзнет».

34

Уезд Кодза, Сагами-но Куни (провинция).

35

Камакура Тайкан. С. 81.

36

Таю – наложница высочайшего класса. Ср. Becker J. Nightless City. P. 45. Титул принадлежит государственному министру, высокопоставленному чиновнику двора, здесь использован в качестве анахронизма; гораздо позже использовалось слово «дзёро».

37

Хатимандза – отверстие в верхней части шлема.

38

Гокураку – рай; Дзюгоку – ад.

39

Возможно, сын знаменитого Цзы-ана; сам считался талантливым литератором и художником. Во времена Ёсимицу проходили многочисленные контакты с Китаем и ввозились китайские произведения искусства.

40

Eularia Japonica. У этой травы появляются длинные, красивые, перистые цветы.

41

На самом деле 39 на 39 сантиметров; 11 сантиметров толщиной; высота с ножками 22 сантиметра от земли. Го – это очень сложная игра, неправильно называемая «японскими шахматами».

42

Намбан-доку – отрава южных варваров: ссылка дается либо на Китай, либо на устаревшее понятие Момогава. По традиции такие сцены приписывают Камакуре Гонгэндо. Кое-кто из писателей передает это как Го-кэн-мура, то есть деревушка в сельской местности.

43

Лучшее (саидзё) авамори в Акунэ. Авамори – арак с повышенным содержанием спирта по сравнению с сакэ. Акунэ – это крупный город в северо-восточном углу Сацумы, Сюссуи (Дэ-мидзу) гори; знаменит своим прекрасным сакэ с древних времен.

44

Дзэни-араи – колодец, где посетители моют свои деньги. Результат получается как с маслом во вдовьем кувшине. К человеку приходит богатство. До дзэни-араи-идо легко добраться от Сасукэгаяцу или с вершины Кэхайдзака.

45

Слово «Сёнин» перевели как проповедник, евангелист. Так же, как с Нитирэн и т. п. Точнее – это почетное звание высокопоставленного священнослужителя. Поскольку он присваивается в монастырях, то это слово близко по смыслу приору или аббату; но сёнин к тому же имеет отношение к эпископальным функциям с мирянами, то есть епископ.

46

Эйкё (1429–1440).

47

Сандзё, или сангай, – сфера желаний; Сикикай – сфера любви; Мусикикай – сфера без любви или желаний.

48

Речь идет о Казусе Ситиробэи Кагэкиё, то есть третьем сыне Казусы-но Сукэ Тадакиё, сопровождавшем Ваду Ёсимори, когда того в 6 году Кэнкю (1195) отправили в Даибуцу, принадлежащую Нару Тодаидзи, по приказу Ёримото. Фигуры Кагэкиё считаются ценными с точки зрения понимания киё, или памятных подношений. Ёсимори вернул его как опозорившегося вассала. Позже его передали для разбирательства дела со стороны Яты Томои. Не добившись прощения, он отказался от приема жидкости и умер. Так говорится в легенде, посвященной данному захоронению («Камакура» кисти Омори Кингоро). По традиции данное захоронение считается местом его заточения и мученической смерти.

49

Знаменитый сын Вады Ёсимори Асахина Сабуро. По легенде, именно он прорубил этот путь через лес за одни сутки. С тех пор эта дорога носит его имя. (Примеч. ред.)

50

Совсем рядом находился Мондзюсё (судебный орган) Бакуфу. Поэтому имя Саикё-баси переводится как «Мост правосудия». Он находится между дорогой Хасэ и нынешним дворцом (Го-Ётэй) рядом с местом, где эта дорога поворачивает на Сасукэгаяцу.

51

Момогава использует выражение канро – это сладкая роса, выпадающая с небес в районе добродетельного сюзерена; на самом деле – выделения насекомых, обнаруженных на фруктовых деревьях.

52

Двадцать рё значительная сумма для того времени. Чеканкой монет во времена Асикага занимались китайцы. Золотая пыль в заклеенных бумажных пакетах или слитки в виде легкоразрезаемых прутков тоже имели хождение.

53

Храм Ми-кавари-но Каннон, которая пришла на помощь Тэрутэ, сохранился на западной окраине Муцууры – Канадзавы рядом с местом, где подходит дорога из Камакуры.

Сэто-но Мёдзин в Канадзаве заложил Ёримото в знак благодарности богу за его помощь при изначальном алтаре Мисима. Нападение на дом Тайры Ханвана Канэтаки по распоряжению Ёритомо произошло по время церковного празднества и в отсутствие его сына, поэтому его голова уцелела. То была прелюдия перед битвой при Исибасияме, в которой Ёримото одержал неоспоримую победу.

54

Говорят, в средневековой Японии никаких постоялых дворов не существовало. Однако после сражения Дан-но-ура (1184) дам и женщин Тайры продали в большом количестве в бордели Симоносэки. Аохака (Зеленая могила) находится чуть восточнее Таруи на старой дороге Накасэндо.

55

Комацу – молодая елка для установки перед дверью; мадакэ – бамбук; эби – омар; дайдай – горький апельсин; ябукодзи – растение с мелкими красными ягодами; комбу – съедобная морская водоросль, ламинария; носи – красно-белая упаковка для подарков. Новый год по старому стилю начинался в конце января или даже в феврале (даже 22 февраля, потом перешел на март). В 32 году эпохи Оэй (1425) новый год наступил 20 января.

56

С уважением выслушал и понял (яп.).

57

Сюмисан – буддистская гора Сумэру. Ёми – синтоистские боги подземного царства (Shinto Hades).

58

Ои – шкатулка на ножках, служившая ранцем у странствующих ямабуси (своего рода бродячих проповедников истинного духовного рукоположения).

59

Одеяние жреца понятно только посвященным людям.

60

Кремень и кресало использовались уже в Древней Японии.

61

Хонзон – главное божество храма, обычно устанавливается в алтаре. Сёдзука-но Баба – старая ведьма, которая грабит умерших детей у Реки душ и безжалостно заставляет их выполнять бессмысленную работу. Этих персонажей чудесно изобразили в гигантских пропорциях на территории храма Эннодзи (Араи-Эмма-До) неподалеку от Кентёдзи в Камакуре. Несколько из них, в частности статую знаменитого Эмма-О, относят к произведениям скульптора XIII столетия по имени Ункэй. Биндзуру считается одним из шестнадцати раканов (учеников) Будды. Однажды, как только объект внимания прошел мимо, он сказал своему соседу: «Гад, посмотри! Какая красивая девушка!» С тех пор его изгнали из пантеона святейших из святых апостолов, и теперь он считается своего рода духовным приставалой – в общем-то веселым духом.

62

Сититодо – древнее общее название горячих источников от Юмото до Сококура – Мияноситы.

63

То есть Мото Хаконэ. Другая деревня – отпочкование от барьера Токугавы.

64

Божествами-хранителями здесь считаются Ниниги-но-Микото; Хико-хо-ходэми-но-Микото; Коно-хана-сакуя-химэ-но-Микото.

65

Киото основан в 793 году. Столицей, переведенной из Нары в Нагаоку, этот город служил до наступления эпохи Мэйдзи. Тогда сёгунат считался больше чем империей; столицу перевели в Токио.

66

Верхние склоны перевала со стороны Мисимы состоят из грубых круглых пород, покрытых бамбуковыми зарослями. Лес начинается на полпути вниз, в настоящее время в основном вырублен и земля под ним возделана. На стороне Одавары лес растет вверх до самого гребня горы, за исключением территорий Мукоямы и Асиною.

67

Асиноко – озеро Хаконэ.

68

Эту страшную и загадочную болезнь средневековой Японии никто пока не обнаружил. Это не райбё, или проказа, известная всем. «Гаки» означает обитателей ада голода; «ями» – заболевание. Тем самым объясняется ужасный характер и предполагаемое божественное происхождение инфекции. Случай с Сукэсигэ представляется классическим примером.

69

Якуси – богиня медицины буддистской Троицы; Дайнити – бог великого солнца; Амида – Присносущий Будда на Небесах. Первое двуединство олицетворяет Амиду. Считается догматом северного буддизма.

70

Сёке – младший уровень буддистских жрецов.

71

Добуроку – густое сакэ с оставшимися в нем рисовыми зернами.

72

Танигава впадает в Тоцугаву, вливая свои воды с западного берега где-то в 4 или 5 ри (15–20 километров) выше города Хонгу.

73

Дзюнэн – бумага с заветными иероглифами – на-му-а-ми-да-бу-цу, начертанными на ней.

74

Коку = 5,13 бушеля. Доход даймё измерялся в таких единицах.

75

Как раз во время молитвы перед Сёдзёдэном в Хонгу Сёнину Иппэна явилось видение ямабуси, который сообщил ему о силе нэмбуцу (амулета) с «Наму Амида Буцу». Существует поверье, будто в Тёдзю-ин города Камакуры похоронена голова видного самурая Ёсицунэ по имени Сато Таданобу («Го-бан» Таданобу). К тому же говорят, что в этом зале Кэнтёдзи похоронено тело сына младенца Ёсицунэ от его наложницы Сидзуки-годзэн, умерщвленного при рождении по распоряжению Ёритомо.

76

Согласно японской традиции, мужество находится в животе.

77

Классическое для того времени описание портрета «западных варваров».

78

Тэнгаи – комусо или глубокая соломенная шляпа, скрывающая лицо.

79

В Хигаси-Мотогатагори (район). Оку-ин – исключительно священный (часто небольшой и запущенный) алтарь, располагавшийся в самом святилище священной земли, то есть рядом с вершиной горы или на ее вершине. Упомянутая ниже райдзю – «животное, якобы сходящее вниз во время удара молнии».

80

Сотоба – «прямой как стержень». Комати считалась гениальной поэтессой и одной из настоящих и тонких красавиц старой Японии.

81

Ямабуки называется желтая горная роза, цветущая в апреле.

82

Напоминает вермут, применяемый в лечебных целях. Авторы кодана постоянно приводили такие примеры популярных привычек и предрассудков. Онти Таро принадлежит к кодану Момогава и считается одним из его лучших представителей.

83

На старинных гравюрах военных руководителей часто изображали сидящими на стульях за столом в залах с зашторенными окнами.

84

Синно – принц императорской семьи. В Кусуноки и Оти неподалеку от Киото, а также в Кикути на Кюсю всегда назначали одного из них. В 3 году Какицу (1443) им был Сонсю-О. Киото взяли штурмом, дворец спалили, а казну перенесли на Хиэйсан. Ёсимори пришлось брать Ёсино штурмом, чтобы казнить Сонсю-О.

85

На перекрестке дорог – Хасэ и Юигахама (из Огигаяцу) мати. Там же находится камень с выбитыми на нем стихами Басё (поэта VII века). Рядом располагалось место для казни преступников.

86

Хатиман лука и оперенной стрелы. Хатиман считается богом войны.

87

Удзитомо родился в 1398 году. Его сын Мотитомо в 22 года от роду погиб в замке Юки вместе с отцом и четырьмя братьями. Случилось это в 1441 году. Следовательно, летописцы кодана заменили Удзитомо на Мотитомо.

88

Определяется владением Трех Сокровищ. Все они выглядят решительно сомнительными. Пресловутый меч считался утраченным в морской битве при Данноуре, причем окончательно и бесповоротно. Вторые два – это бриллиант и зеркало. С незапамятных времен с ними случались неоднократные несчастья в виде пожаров и хищений, но всегда они самым сверхъестественным образом сохранялись и возвращались. Их подлинность в качестве оригиналов следует считать в высшей степени сомнительной. Согласно данной традиции правомочность императорской династии устанавливается по факту владения Тремя Сокровищами, а не собственно правом. Такое правило утвердили совсем недавно, то есть в ХХ веке! Пример западной традиции: монарха Англии обязательно коронуют на Скунском камне, иначе его не могут называть правомочным королем.

89

Коан умер в возрасте 137 лет. Его преемник Кореи правил на протяжении 76 лет. Его 75-й год приходится на 216 год до н. э. Наподобие Дзимму эти древние японские суверены считаются персонажами вымышленными, особенно те, кто следует за ним в списке на протяжении последующих 600 лет. Там стоят пустые имена с придуманной родословной.

90

Ямабуси (горные воины) – жрецы, придерживающиеся особой дисциплины и ведущие своеобразную жизнь. Их центр располагался в Хагуро провинции Дэва, однако они пользовались прочной поддержкой в Этиго и Хикосане на Кюсю. Тэнгу в Японии называли гоблина с очень длинным носом и крыльями как у птицы. Существовало много видов тэнгу – карасу-тэнгу (вороньи тэнгу) и т. п.

91

Отделившийся от ветви Яманоути. С назначением Уэсуги в качестве канрё в Канто между этими двумя ветвями началось сражение за главенство. При этом Огигаяцу упорно брали верх. Яманоути (Косака) принадлежал город Камакура на севере, обеспечивавший легкий выход и на Канадзаву, и на Фудзисаву. Нориаки совершенно определенно видел все его военные преимущества.

92

Согласно еще одной версии летописи, их казнили на общем лобном месте.

Content

Джеймс С. Бенневиль
Предания о самураях

Предисловие

Часть первая Дома Огури и Сатакэ

Глава 1 Каннон-до из Сасамэгаяцу

Глава 2 Любование цветами в поместье Сатакэ

Глава 3 Месть Каннон

Глава 4 Доблестные воины Огури: братья Танабэ, Мито-но Катаро, братья Гото

Глава 5 Доблестные воины Огури: братья Катаока, Икэно Сёдзи и братья Казама

Глава 6 Восстание Уэсуги Дзэнсю

Глава 7 Коварные замыслы Фудзинами

Глава 8 Повторный удар Каннон

Часть вторая Приключения Сукэсигэ и Тэрутэ

Глава 9 Знакомство Сукэсигэ и Тэрутэ

Глава 10 Коварные замыслы Ёкоямы Сёгэна

Глава 11 Воды Тамагавы

Глава 12 Рото Огури

Часть третья Злоключения Тэрутэ и Сукэсигэ

Глава 13 Дева милосердия

Глава 14 Злоключения Тэрутэ

Глава 15 Сэнсэй Сотан

Глава 16 Битва при Яхаги и путешествие Мито-но Котаро

Глава 17 Оникагэ на службе своего господина

Глава 18 Эпическая поэма о Тэрутэ-Химэ

Часть четвертая Свершение кровной мести

Глава 19 Онти Таро и Рото Огури

Глава 20 Этот Гэмбуку Онти Таро

Глава 21 Отмобилизование рото

Глава 22 Спор между правителями Камакуры и Киото

Глава 23 Смирение духа О-доно

Эпилог

Примечания