Эрих Кёстнер

Тиль Уленшпигель

Друзья!

Даже те из вас, кто никогда не бывал в цирке, уж наверно знают, кто такие клоуны. Ну конечно! Клоуны — это такие весельчаки, наряженные в пестрые и забавные костюмы, словно мир для них — вечный бал-маскарад. В цирке они бегают вдогонку за дрессированными лошадьми, пытаются запрыгнуть на них, но вместо этого кубарем катятся в песок. Они пробуют показывать фокусы, но, само собой, у них ничего не получается. Они всё делают шиворот-навыворот, поэтому зрители потешаются над ними и смеются до упаду.

А теперь представьте, что один такой клоун вдруг взял да и убежал из цирка! Без гроша в кармане и даже не предупредив директора! Оказался на улице в своём немыслимом дурацком наряде! Ничему толком не обученный, без чемодана и тросточки, без папы с мамой и даже без богатого дядюшки!

Он просто вышел из цирка и пошёл бродить куда глаза глядят по полям, лугам и шумящим лесам, пока наконец не оказался в каком-то маленьком городке. Там он увидел, предположим, толстого булочника, стоявшего у дверей своей лавки. Тот тоже заметил клоуна и говорит:

— А это что ещё за чучело?

— Я-то? — ответил клоун. — Я странствующий пекарь-подмастерье. Вам случайно работники не нужны?

Неплохо, правда? Теперь вообразите, что булочник взял-таки бродягу клоуна себе в подмастерья! Парня, который и теста замесить не умел, не говоря уж о том, чтобы испечь булочку или яблочный торт. И как вы думаете, что из этого вышло?

Безобразие из этого вышло, да и только.

Ну а когда у булочника лопнуло терпение, тогда что?

Тогда добрый толстый булочник, наверно, дал ему пинка под зад. И пришлось ему снова пуститься в странствие. Вот пришёл он в другое местечко и попался на глаза, допустим, сапожнику, и тот ему говорит:

— Хе-хе, и кто же ты такой?

— Я-то? — отвечает клоун. — Я странствующий подмастерье-сапожник.

Сапожник обрадовался:

— Вот и отлично! Мой мальчишка как раз в больницу угодил. Заходи! Видишь эти двадцать пар сапог? За ночь нужно ко всем пришить подмётки.

Вот так да!

Вы мне поверите, если я скажу, что такой клоун действительно жил на свете? Нет?

Так вот, он жил! Даю честное слово!

Правда, было это очень давно. Шестьсот лет назад бродил по всей Германии этот клоун и, куда бы ни попадал, всюду учинял такие безобразия, что у людей просто глаза на лоб вылезали. Этого клоуна звали Тиль Уленшпигель. Единственное, что он умел хорошо делать, кроме как вытворять свои проделки, так это плясать на канате. Но у него не было никакой охоты выступать в цирке или на ярмарке. Он не любил, чтобы другие над ним смеялись. Наоборот, он сам любил посмеяться над другими.

Вот потому-то он и разгуливал по всей Германии и, куда ни придет, сразу брался за какое-нибудь дело, в котором ничего не смыслил. Кем он только не побывал: пекарем, сапожником, портным, трубачом, предсказателем, врачом, кузнецом, поваром, священником, столяром, мясником, истопником и профессором в университете. Не было такого ремесла, которым бы он хоть раз не занялся потехи ради. Поэтому Тиль Уленшпигель был не только самым знаменитым клоуном в мире, но уж конечно и самым необычным. Потому что он выступал не в цирке, а в настоящей жизни! Некоторые из тех, кого он выставил на посмешище, сами посмеялись вместе с другими и не затаили на него обиды. Эти были самые умные. Но большинство ужасно злились и не могли успокоиться, пока не отомстят Тилю. И это было очень глупо с их стороны, потому что у Уленшпигеля была хорошая память. Пройдёт месяц или год — и он снова тут как тут и на этот раз уж так их проучит, что только руками разведёшь. Он любил смеяться последним.

Историй, рассказанных в народе об Уленшпигеле и записанных в старых книгах, великое множество. Если бы я решил рассказать их все, получилась бы книжка, которую вы бы не смогли даже поднять. Поэтому я перескажу лишь двенадцать его удивительных приключений и начну, как полагается, с первого.

Первым приключением Тиля Уленшпигеля было его крещение.

Как Уленшпигель был крещён трижды

Как ни печально, но это правда. Беднягу крестили три раза! Кто знает, может, от этого он и вырос таким пройдохой. На свете всякое бывает. Так вот. Родился-то Уленшпигель только один раз — в деревушке Кнейтлинген, что на полпути между Люнебергом и Брауншвейгом. Но так как деревушка была совсем маленькая и церкви в ней не было, то пришлось нести малыша в Амблебен, чтобы крестить его там. Пастора Амблебенской церкви звали Арнольф Пфаффенмайер.

Пастор Пфаффенмайер сделал своё дело лучше некуда. Мать Уленшпигеля, правда, не смогла подняться с постели сразу после родов и оставалась дома, но одна из женщин, бывших в церкви, сказала, что всё прошло прекрасно, хотя маленький Тиль довольно громко пищал. Это было его первое крещение.

Потом все отправились в трактир. Во-первых, их позвал туда отец Уленшпигеля, а во-вторых — всех одолела жажда. Такое нередко случается.

Пивом их угощали бесплатно. Над малышом было сказано немало добрых слов. Повивальной бабке, которая несла ребёнка весь путь от Кнейтлингена до Амблебена, а потом держала его над купелью, больше всех хотелось пить, и потому она выпила больше других. И когда они глубокой ночью засобирались домой в Кнейтлинген, всё общество было изрядно навеселе. И повитуха, конечно, тоже. Когда они перебирались по узеньким мосткам, да ещё без перил, она поскользнулась и — никто ахнуть не успел — плюхнулась в протекавший внизу ручей. А с ней и маленький Тиль, закутанный в пелёнки. Это было его второе крещение. Правда, ничего худого из этого не вышло — только вымазались оба с ног до головы. Ручей-то к июлю уже наполовину высох и затянулся илом. Повитуха подняла визг. Отец Уленшпигеля бранился, а маленький Тиль орал как резаный. Ну и вид у него был, скажу я вам. Он чуть не захлебнулся в грязи.

Добравшись до Кнейтлингена, они сразу опустили малыша в таз и вылили на него много кувшинов воды, пока он снова не сделался чистенький и опрятный. И это было, можно сказать, его третье крещение.

Когда на следующий день пастор Пфаффенмайер узнал об этой истории, он покачал своей седой головой и сказал:

— Каково-то ещё придётся в жизни этому пареньку! Три раза креститься, да такое не каждый ребёнок вынесет. Что слишком — то чересчур.

И он оказался прав, да ещё как.

Как Уленшпигель плясал на верёвке

Тиль с детства рос ужасным озорником. Дразнил кнейтлингенцев как умел. Сколько раз они жаловались на него отцу, да только доказать ничего не могли. Отец нередко задавал ему розог, полагая, что соседи-то, наверно, не пустое говорят, да лишняя порка и не повредит ребёнку.

Но вот за что именно он отлупил мальчишку, он всякий раз и сам не мог бы сказать.

Всё это прямо-таки бесило маленького Тиля, он в ответ опять бесил кнейтлингенцев, те, конечно, ещё больше бесились, и в конце концов Тилю снова приходилось отведать розог.

Это так огорчало его отца, что он начал хворать и умер.

Тогда мать с сыном переселилась из Кнейтлингена в свою родную деревню, стоявшую на реке Заале. Тилю в то время исполнилось шестнадцать лет, и пора ему было выбирать ремесло. Но он об этом и думать не хотел. Вместо этого он только и делал, что учился плясать на бельевой верёвке, растянутой на земле. Когда мать застала его за этим занятием, он быстренько — через чердачное окно — забрался на крышу и уселся там, пережидая, пока она успокоится. Это окно смотрело прямо на реку, и когда Тиль достаточно наловчился в танцах, он протянул верёвку от своего чердака к чердаку дома, стоявшего напротив, на другом берегу реки.

Дети, которые за всем этим наблюдали, и соседи, глядевшие из окон, затаили дыхание, когда Тиль ступил на верёвку и пошёл по ней, осторожно балансируя.

На обоих берегах Заале собрались люди и стояли, задрав голову. И нервы их были напряжены, почти как та верёвка. Наконец, и мать Уленшпигеля заметила всё это. Она с быстротой молнии взлетела по лесенке на чердак, выглянула в оконце — и схватилась за голову. Её сынок стоял на верёвке над самой серединой реки и выделывал ногами разные штуки!

Недолго думая, она выхватила из фартучного кармана кухонный нож и — вжик! — резанула по верёвке. Тиль и охнуть не успел, как свалился с небес. Он как свечка врезался в воду — хотел перед народом поломаться, а пришлось в речке искупаться. Дети, соседи да и весь собравшийся народ чуть животы себе не надорвали от смеха и своим злорадством сильно рассердили Тиля.

Он выбрался на берег и сделал вид, будто ничего не слышит. Про себя же решил как следует поквитаться с ними за их злорадство. Да, если получится, вернуть своё с процентами.

На следующий день он снова натянул свою верёвку, только уж не стал крепить её к чердаку своего дома. Неохота ему было снова барахтаться в Заале — ведь, как в народе говорят, часто мыться — кожа слезет.

Нет, он растянул её между другими домами, подальше от взглядов матушки Уленшпигель. Ну и конечно детвора сразу туда набежала, да и крестьяне — мужчины и женщины — были тут как тут. Они хохотали и потешались над Тилем, спрашивая, уж не собрался ли он снова навернуться с верёвки. Иные кричали, чтобы он обязательно упал, иначе смеху не будет. Но Уленшпигель ответил им так:

— Сегодня я покажу вам кое-что поинтереснее. Только каждому из вас придётся разуть левую ногу и дать мне свои башмаки, иначе фокус не получится.

Сначала они не соглашались. Но потом один за другим стали стягивать обувку с левой ноги, и вскоре перед Тилем образовалась целая гора из ста двадцати левых башмаков! Он связал их тесёмкой и со всей этой кучей залез наверх.

Прямо под ним стояла толпа из ста двадцати зевак — каждый об одном башмаке.

Уленшпигель, с огромной связкой башмаков, осторожно ступил на верёвку и пошёл по ней маленькими шажками. Добравшись до середины, он распустил завязку и с криком «Але!» швырнул все сто двадцать на землю.

— Получайте обратно свои калоши! — крикнул он со смехом. — Только смотрите не перепутайте!

И вот валяются на земле сто двадцать башмаков, а вокруг стоят сто двадцать человек, босых на одну ногу! И тут они, словно сумасшедшие, как бросятся на эту кучу! Каждый хотел отыскать свой башмак, и началась между ними великая драка. Они лупили друг друга почём зря, вцеплялись друг другу в волосы и, рыча от ярости, катались по земле.

Прошёл целый час и сорок три минуты, пока они наконец обулись как следует. Но посмотрели бы вы на этих людей! На головах шишки, штаны в дырах. На земле валялось семь выбитых зубов. Девятнадцать взрослых крестьян и одиннадцать детей так получили по ногам, что еле-еле смогли доковылять до дому.

И все они поклялись отлупить Уленшпигеля, как только его поймают.

Но это оказалось не так-то просто, потому что Тиль целых три месяца не выходил из дому, всё сидел подле своей матушки. А она и радовалась:

— Вот и хорошо, сынок. Наконец-то ты образумился. Как она ошибалась, бедняжка!

Как Уленшпигель заснул в улье

Однажды Уленшпигель с матерью пошли в соседнюю деревню на ярмарку. Там этот малый так набрался пива, что к полудню был уже в лёжку пьян. К тому же он здорово устал и отправился искать тенистое местечко, чтобы немного вздремнуть.

И вот оказался он в тихом саду, где стояло много ульев. Среди них было несколько пустых, в один из них он и забрался и сразу заснул. Там он проспал с полудня до полуночи. А матушка Уленшпигель тем временем искала его по всей ярмарке и наконец решила, что он пошёл домой.

А он-то, как сказано, отсыпался в пустом улье после выпивки.

В полночь пришли в этот глухой сад двое воров — они хотели украсть улей, чтобы потом продать мёд.

— Возьмём самый тяжёлый, — сказал один. — Чем тяжелей улей, тем больше в нём мёду.

— Само собой, — ответил его напарник.

И стали они поднимать ульи один за другим. Самым тяжёлым оказался тот, в котором спал Уленшпигель. Вот взвалили они его себе на плечи и, кряхтя да охая, потащили из сада на улицу. И направились к своей деревне.

Уленшпигель, конечно, проснулся и здорово осерчал на этих парней, которые не только его разбудили да ещё и волокут в чужую деревню.

Выждав немного, он осторожно выглянул из улья, да как дёрнет переднего вора за волосы, тому аж страшно стало.

— Уй! — закричал воришка. — Ты что, совсем рехнулся?

Он, конечно, подумал, что это другой вор его за волосы дёрнул. А другой вообще не понял, что случилось, и говорит:

— Да ты сам спятил! Я тут надрываюсь, как грузчик, делать мне больше нечего, как только тебя за волосы таскать! Ну и дурак!

Уленшпигель вволю над ними позабавился, потом опять подождал немного и хвать заднего за волосы, целый клок выдрал.

— Ну, это уж чересчур, — завопил тот. — Сначала сочиняешь, будто я дёрнул тебя за волосы, а теперь сам мне чуть кожу с головы не содрал! Наглость какая!

— Глупец ты! — заворчал передний. — Тут такая темень, хоть глаз выколи, да у меня и обе руки заняты, того гляди улей упадёт, не хватало мне ещё назад тянуться да тебя за волосы дёргать. Да ты умом тронулся!

И так они ссорились, бранились да охали, что Уленшпигель чуть в голос не расхохотался. Но он, конечно, сдержался. А вместо этого через пять минут так дёрнул переднего за волосы, что тот ударился затылком об улей, выпустил его из рук и влепил заднему пару затрещин прямо в физиономию. Задний тоже отпустил улей и с яростью набросился на переднего. А через мгновение оба уже били, трепали и царапали друг друга, с визгом катаясь по земле, пока, наконец, в темноте не перестали различать друг друга. А Уленшпигель тем временем преспокойно лежал в своём улье и спал до самого рассвета.

Утром он поднялся и пошёл своей дорогой. Но он не возвратился к матушке, а нанялся в конюхи к одному рыцарю-разбойнику. А ведь он даже на лошади сидеть не умел! Так что нет ничего удивительного, что рыцарь очень скоро выгнал его из своего замка взашей.

Как Уленшпигель лечил больных

Давно замечено: кто горькой редькой уродился, тот с возрастом ещё горше делается. А уж если у кого отец рано умер — так тем более. Вот так же было и с Шлем Уленшпигелем. Год от года он озорничал всё сильнее. Он менял ремёсла чаще, чем рубашки. А так как он нигде подолгу не задерживался — иначе бы его давно повесили вверх ногами или излупили бы до полусмерти, — то к двадцати годам он знал Германию вдоль и поперёк, как свои пять пальцев.

Вот однажды пришёл он в Нюрнберг и такое там устроил… Сначала он расклеил на церковных дверях и на ратуше объявления, в которых выдал себя за целителя-чудотворца.

А вскоре к нему пожаловал эконом госпиталя Святого Духа и сказал:

— Ваша милость господин доктор! В нашей больнице столько больных, что я совсем растерялся. Все койки заняты, а денег ни на что не хватает. Помогите советом.

Уленшпигель почесал за ухом и говорит:

— Э-те-те, милейший. Хороший совет недёшево стоит.

— Сколько? — спрашивает эконом.

Уленшпигель отвечает:

— Двести гульденов.

У добряка-эконома даже дыхание перехватило. Но потом он спросил, что же господин доктор Уленшпигель собирается сделать за такие деньги.

— За это я в один день вылечу всех больных, что у вас лежат! А если не вылечу, не возьму ни гроша.

— Превосходно! — воскликнул эконом и сразу же повёл Уленшпигеля в больницу и представил его больным, сказав, что скоро тот их всех вылечит, надо только в точности исполнять его предписания.

Затем он удалился в свою контору, оставив Тиля с больными наедине. Уленшпигель не торопясь стал переходить от постели к постели и беседовать с людьми. С каждым он шептался потихоньку от других. И каждому говорил одно и то же:

— Я хочу всем вам помочь, тебе, мой друг, и всем остальным. У меня для этого есть чудодейственное средство. Одного из вас я сожгу дотла. И все вы примете его золу как лекарство. Я уже решил, кого из вас спалить, — самого хворого в этой палате. Эдак будет лучше всего, ты согласен? Ну, то-то.

Потом он склонялся ниже и продолжал шёпотом:

— Через полчаса я приведу сюда эконома. Он отошлёт из палаты тех из вас, кто поздоровее. Будет неплохо, мой милый, если ты поспешишь. А последнего, кто останется, я превращу в золу. Только это вам и поможет!

Так он обошёл всех и каждому повторял эти слова. После этого он сбегал за экономом и привёл его в палату.

— Кто из вас здоров, — крикнул тот во всё горло, — можете идти!

В три минуты палата опустела. Все бежали, прыгали, ковыляли — лишь бы побыстрей выбраться из больницы, так они все перепугались!

А были среди них и такие, кто не поднимался с постели уже лет десять. Эконом от удивления даже рот разинул. Он поспешил в контору и принёс Уленшпигелю двести двадцать гульденов. Протянул ему и сказал:

— Двадцать даю в придачу. Вы лучший доктор на свете.

— Всё без обману, — ответил Уленшпигель. Он-то имел в виду, что получил все свои денежки сполна. Он сунул мешочек с деньгами в карман, попрощался с экономом и дал дёру из Нюрнберга.

А на следующий день все больные снова вернулись в госпиталь Святого Духа и разлеглись по своим кроватям.

Эконом просто остолбенел.

— Господи помилуй! — закричал он. — Разве он вас всех не вылечил?

Тут они рассказали ему, почему вчера убежали, — никто не хотел идти в огонь.

— Я старый осёл! — воскликнул эконом. — Этот негодник меня надул, а я-то дал ему на двадцать гульденов больше, чем он просил!

Как Уленшпигель выпекал сов и мартышек

Однажды Уленшпигель пришёл в Брауншвейг и стал искать приют для бездомных, чтобы там переночевать. У порога пекарни стоял булочник, и Уленшпигель спросил у него дорогу. Булочник подробно объяснил ему, как найти тот приют, и напоследок спрашивает:

— А ты кто такой будешь?

— Я-то? — говорит Тиль. — Я странствующий пекарь-подмастерье.

Булочник обрадовался, потому что ему как раз нужен был помощник. И Уленшпигель нанялся к нему за плату, жилье и даровой стол.

В первые дни булочник сам работал в пекарне, а потому не заметил, что Тиль разбирается в пекарном деле не лучше, чем корова в игре на фортепьяно.

Но на третий день булочник решил пораньше лечь спать. А может, ему просто захотелось провести вечерок в трактире «У чёрного кабана» и поиграть там в кегли, кто знает. Как бы то ни было, он сказал Тилю:

— Сегодня ночью придётся тебе поработать одному. Я вернусь только под утро.

— Хорошо, — ответил Тиль. — А что мне выпекать?

— Ну и вопрос! — воскликнул булочник. — Подмастерье пекаря не знает, что выпекать! Сов да мартышек, вот что!

Он мог бы сказать: «Выпекай фиалки и маленьких щенков», — уж очень он рассердился на глупый вопрос своего подмастерья. Когда булочник ушёл, Уленшпигель замесил тесто и с десяти вечера до трёх часов ночи лепил и выпекал сов да мартышек.

Когда мастер вернулся, он решил, что попал в зоопарк. Повсюду были расставлены и разложены поджаристые совы и мартышки. А хлебцев, булочек и калачей не было вовсе.

Тут булочник в ярости хватил кулаком по столу и закричал:

— Что ты мне тут понапёк?!

— Сами видите, — сказал Тиль. — Сов да мартышек, как вы просили. Разве непохоже? Я изо всех сил старался.

От такой наглости добрый дядя чуть не полез на стену. Он схватил Тиля за шкирку и стал яростно трясти.

— Убирайся из моего дома! — ревел он. — Сию же минуту, негодник!

— Как же я уберусь, — сказал Тиль, — если вы меня держите?

Булочник его отпустил, и он хотел улизнуть, но тот снова его схватил:

— Сначала заплати за тесто, что ты испортил!

— Тогда позвольте мне забрать с собой моих зверят, — возразил Уленшпигель. — Если я заплачу за тесто, из которого они сделаны, значит, они мои.

Булочник согласился и взял деньги. А Тиль сложил сов да мартышек в корзину и ушёл.

В полдень на площади перед церковью собралась большая толпа народа. Тиль затесался в неё, одну за другой продал всех своих сов да мартышек и заработал кучу денег.

Слухи об этом поползли по всему городу. Когда они дошли до булочника, он запер свою лавку и помчался к церкви Святого Николая.

— Пусть парень заплатит мне за дрова, которые сжёг, когда выпекал своё дурацкое зверьё! — вопил он, несясь по узким улочкам. — И за пользование печкой! Иначе я его в тюрьму упеку!

Но когда он прибежал на площадь, Тиля Уленшпигеля уже и след простыл. Он успел не только распродать всех сов да мартышек, но и продать за талер корзину, принадлежавшую его хозяину.

А брауншвейгцы ещё целый год смеялись над незадачливым булочником.

Как Уленшпигель был трубачом на башне

Однажды Тиль поступил на службу к графу Ангальтскому. Граф тогда собрал своих рыцарей с их оруженосцами в Бернбургском замке, чтобы защитить крестьян, владевших лесами и лугами за городской стеной, от рыцарей-разбойников. Сделать это было необходимо, потому что эти рыцари-разбойники поджигали деревни и угоняли крестьянский скот.

Уленшпигеля посадили на самую высокую башню в замке и велели все дни напролет смотреть оттуда по сторонам и при виде врага сразу трубить тревогу.

Правда, с башни ему был виден и внутренний двор замка. Там за длинными столами сидели рыцари со своими оруженосцами и день-деньской все ели да пили.

И так они увлеклись едой и питьём, что совсем забыли отправить и Уленшпигелю немного еды. Как он им ни кричал, как ни надрывался, они его не слышали. Слишком высока была та башня. А слезть с неё вниз он не мог — он же был назначен дозорным. В один прекрасный день видит он — к замку скачут рыцари-разбойники. Они согнали весь скот, пасшийся за городской стеной, подожгли несколько сараев и наделали ещё много разных бед. А Уленшпигель преспокойно сидел на подоконнике и глядел на всё это, а его труба висела себе на стене. Через некоторое время в замок прибежали крестьяне и рассказали графу о нападении разбойников. Рыцари быстро повскакали на своих коней и помчались за городские ворота. Но разбойники, вместе с угнанным скотом, были уже далеко.

Граф был взбешён. Вернувшись в замок, он — как был, в полном боевом облачении — взбежал на башню и закричал:

— Тысяча чертей! Почему ты не дул в трубу, когда увидел врага?!

— А почему вы, — ответил Уленшпигель, — не прислали мне поесть? Не поевши как следует, из трубы много не выдуешь.

В другой раз граф сделал вылазку из города и угнал у врага его скот. Скотину согнали в замок и стали дюжинами поджаривать на вертелах.

И опять все расселись во дворе за столами и набросились на еду, как голодные волки. До Тиля доносился только запах жареного мяса. А о дозорном снова забыли. Тогда Тиль, не долго думая, снял трубу с гвоздя и протрубил тревогу.

Граф и его рыцари побросали еду, натянули на себя панцири и поскакали за ворота. Только они исчезли, Тиль сбежал с башни, набрал жареной телятины, свинины и другой снеди, забрался опять на башню и так наелся, что у него чуть штаны не лопнули. Граф опять рассвирепел. Он поднялся на башню и стал кричать на Тиля:

— У тебя что, ум за разум зашёл? Зачем ты стал трубить тревогу, когда врага и в помине не было, а?!

— Это всё от голода, — ответил Тиль. — От него впадаешь в горячку, ну и приходят разные фантазии.

— Ты болтаешь вздор, — сказал граф. — Кто трубит тревогу, когда врага нет, а когда враг у ворот — и не думает трубить, тот у меня не будет дозорным.

И сделал Уленшпигеля простым солдатом.

Но это Тилю совсем не понравилось. Когда враги нападали на город, ему приходилось выскакивать за ворота и биться с ними. Поэтому он мешкал дольше всех и выбегал всегда последним. А когда враг обращался в бегство, он первым прибегал в замок. Так он делал раз за разом, пока все это не заметили, и граф тоже. Тогда граф спросил его, что означает такое его поведение.

— Дело в том, — ответил Тиль, — что, когда я сидел на башне, я очень мало ел и тем подорвал своё здоровье. Если бы я собрался с силами и первым пошёл на врага, мне бы пришлось стремглав бежать обратно, чтобы первым возвратиться в замок и как можно быстрее чем-нибудь подкрепиться. Такой беготни мой организм не выдержал бы.

— Убирайся к чёрту! — заорал на него граф. — Или ты хочешь, чтобы я велел тебя повесить?

— Ну, нет, — ответил Тиль. — Этого мой организм тоже не выдержит!

И он быстро завязал свой мешок и давай бог ноги прочь из замка и из города Бернбурга.

Как Уленшпигель купил землю

Граф Ангальтский был не единственным немецким владыкой, который грозил Уленшпигелю виселицей. Немного позже Тиль услышал такую же угрозу от герцога Люнебургского. Ведь он и в герцогстве Люнебургском натворил всяких бед, так что под конец герцог ему сказал:

— Убирайся-ка ты из моих земель! Если ещё хоть раз попадёшься мне на глаза — болтаться тебе в петле!

Уленшпигеля оттуда как ветром сдуло. Но скоро случилось так, что он опять решил проехать по земле этого герцога, потому что огибать её было бы слишком долго. Для этого он купил себе лошадь и повозку, а неподалёку от крепости Целле, проезжая мимо поля какого-то крестьянина, купил у него целую кучу земли, навалил её в свою повозку и зарылся в эту землю, так что снаружи остались только голова и руки. Так он стал погонять лошадь и направил повозку к владениям герцога. Проезжая мимо Целле, он повстречал на дороге самого герцога со свитой, спешащих на охоту.

Тот придержал коня и говорит:

— Я запретил тебе появляться на моей земле. Вылезай! Сейчас тебя повесим!

— А я вовсе не на вашей земле, — возразил Уленшпигель, — я сижу на своей собственной. Я купил её у крестьянина. Раньше она принадлежала ему, а теперь — по праву моя. Так что земля эта не ваша.

Тогда герцог говорит:

— А ну-ка, убирайся с моей земли вместе со своей землёй, висельник ты этакий! А если ещё раз здесь появишься, повешу тебя вместе с лошадью и телегой!

Как Уленшпигель учил осла читать

Некоторое время Уленшпигель занимался тем, что ходил от одного университета к другому, выдавал себя за учёного мужа и потешался над профессорами и студентами. Он хвастался, что знает и умеет всё на свете, и действительно отвечал на все вопросы, которые ему задавали.

Вот однажды приходит он в Эрфурт. Студенты и ректор тамошнего университета заранее прослышали о его прибытии и стали ломать себе голову, какую бы задачку ему задать.

— Не дадим себя провести, как наших пражских друзей-учёных, — говорили они. — Мы сами над ним посмеёмся, а не он над нами.

Наконец, их озарило. Они купили осла, притащили упрямую скотинку на постоялый двор «Под башней», где жил Уленшпигель, и спросили, сможет ли он научить осла читать.

— Ну конечно, — ответил Уленшпигель. — Вот только осёл — глупое животное, поэтому учёба будет долгой.

— А сколько она продлится? — спросил ректор.

— Примерно двадцать лет, — отвечает Тиль, а сам думает: «Двадцать лет — долгий срок. За это время, может, ректор умрёт. Это будет хороший выход. Или я сам умру. Или осёл. Это было бы лучше всего».

Ректор согласился — двадцать, так двадцать. Уленшпигель потребовал вперёд пятьдесят марок за обучение осла. Ему выплатили задаток и оставили с четвероногим учеником наедине. Тиль отвёл его в конюшню, потом положил в кормушку большую старинную книгу и между первыми её страницами насыпал овса. Осёл это увидел и, чтобы сожрать овёс, стал своей мордой листать книгу. Когда овса больше не осталось, он заревел: «И-a, и-а!» Уленшпигель был очень доволен и проделал с ослом то же самое ещё много раз. Через неделю он пришёл к ректору и спросил:

— Не хотите ли поглядеть на моего ученика?

— Охотно, — сказал ректор. — Он уже делает успехи?

— Пару букв за неделю выучил, — с гордым видом говорит Уленшпигель. — Для осла совсем неплохо.

В тот же день ректор с профессорами и студентами пришли к Уленшпигелю на постоялый двор, и Тиль привёл их в конюшню. Голодный осёл, которому с утра не дали поесть, стал яростно листать книгу. Но на этот раз Уленшпигель не насыпал между страниц овса, поэтому осёл ревел не переставая: «И-a, и-a, и-а!»

— Ну вот, — сказал Уленшпигель, — «И» и «А» он уже знает, сами видите. Завтра начну учить с ним «О» и «У».

Посетители в ярости удалились. Ректор так рассвирепел, что вскорости его хватил удар. А Тиль вывел осла из конюшни и крикнул ему:

— Отправляйся к другим эрфуртским ослам!

Потом завязал свою котомку и в тот же день ушёл из города.

Как Уленшпигель преподал урок портным

Уленшпигель пришёл в Росток и разослал по городам и весям письма, в которых приглашал всех мекленбургских портных в назначенный день собраться в Ростоке, — мол, он собирается обучить их искусству, весьма полезному для них самих и их детей.

В названный день в Росток стеклись тысячи портных. Уленшпигель отвёл их всех на большой луг, раскинувшийся за городом. Там они расселись на траве и стали пить и закусывать, потому что сильно проголодались за долгую дорогу. Тогда Уленшпигель вышел и попросил слова, сказав, что хочет научить их весьма полезному искусству, которое пригодится не только им, но и их детям.

— Господа портные, — начал он, — я хотел бы со всей серьёзностью обратить ваше внимание вот на что. Ежели у вас есть ножницы, аршин, напёрсток да игла с катушкой, то вам больше ничего и не надобно. Не забывайте только, вдев нитку в игольное ушко, делать на ней узелок. Иначе она выскользнет из иглы и стежок не получится! У кого-нибудь есть вопросы?

У портных аж лица вытянулись от изумления, они только и могли, что молча переглядываться друг с другом.

Наконец, один из них выкрикнул:

— Ну, это уж слишком! И ради этого ты всех нас созвал в Росток? Да мы уже тысячу лет об этом знаем!

— Тысячу лет? — спросил Тиль. — Сколько же тебе самому лет?

— Сорок пять, — ответил портной.

— Вот так да, — сказал Тиль. — Да как же ты можешь знать об этом тысячу лет?!

Он огляделся вокруг с обиженным видом:

— Я-то для вас старался. Но если вы такие разборчивые, можете идти домой!

Тут портные разъярились и хотели избить Уленшпигеля. Но он забежал в дом, в котором было две двери: в одну вбежал, из другой выбежал. И как они ни искали, не смогли его найти, только больше распалились.

И только те портные, что жили в Ростоке, от души смеялись:

— Мы-то заранее знали, что от него кроме глупых шуток ничего не дождёшься. Как только вы могли пуститься в столь долгий путь по зову этого парня? Вы и вправду дураки!

И всё это кончилось взаимной обидой и дракой между ростокскими портными и чужаками. А Уленшпигель, который всё это затеял, оттуда улизнул.

Как ветер унёс трёх портняжек-подмастерьев

Однажды Тиль Уленшпигель прожил две недели в городке Бранденбург. Он остановился на постоялом дворе «Родная земля», где давали дешёвый приют странствующим подмастерьям. Этот постоялый двор находился прямо на торговой площади, а в соседнем доме жил один портной.

У этого портного было три ученика. В хорошую погоду они работали не в мастерской, а перед домом, на большой доске, которую они по утрам водружали на четыре столбика, врытых в землю.

Они сидели на этой доске, поджав под себя ноги по-турецки, и шили брюки, куртки и всё, что им было заказано. Когда Тиль проходил мимо них, они всегда страшно злились, так как просто не могли его выносить. Во-первых, наверно потому, что он вечно гулял, а не работал, а во-вторых — потому, что всегда носил свой клоунский наряд, вместо того чтобы заказать себе у их хозяина приличный костюм.

Когда он шёл мимо, они насмехались над ним, бросались в него обрезками материи и высовывали языки. Однажды ночью Уленшпигель подкрался к их дому и потихоньку подпилил все четыре столбика, на которых держалась их доска. На следующий день на площади была ярмарка, и три подмастерья, ничего не подозревая, водрузили свою доску на эти столбики, уселись на ней и принялись так работать, что только иглы засверкали.

Всё шло хорошо, пока на площади не появился свиной пастух и не задул в свой рожок. Из всех домов ему навстречу побежали свиньи — и портновская среди них. Они стали тереться своими боками о столбики — тут-то всё и произошло: подпиленные столбики сломались, доска рухнула, трое подмастерьев полетели на землю, прямо на виду у всей толпы.

— Караул! — раздался чей-то голос. — Трех портняжек унесло ветром!

Вы, конечно, догадались, чей это был голос. И опозоренные подмастерья тоже догадались. Они затаили на Уленшпигеля смертельную злобу. Но пока Тиль жил в Бранденбурге, они, обливаясь потом, работали внутри дома, в своей мастерской, и вознесли хвалу Небесам, когда он наконец перекинул свою котомку через плечо и ушёл из города.

Но стоило ему скрыться из виду, как они опять уселись работать перед домом, а всем прохожим говорили с заносчивым видом:

— Его счастье, что он убрался отсюда, а то бы мы так его отделали, что своих бы не узнал!

Как Уленшпигель обманул скорняков

Однажды перед самой Масленицей Тиль завернул в Лейпциг и, как ни старался, не мог найти себе работу ни у кого из скорняков, там живших.

А причина была в том, что на недавней Лейпцигской ярмарке один скорняк из Берлина нажаловался на Уленшпигеля. Он рассказал, как тот испортил у него несколько отличных волчьих шкур — вместо того, чтобы обработать, разрезал их на кусочки и понаделал из них игрушечных волков и медвежат.

И поскольку лейпцигские скорняки вовсе не хотели, чтобы Тиль погубил их драгоценный мех, то они и не давали ему никакой работы. А раз так, он решил при первой возможности их позлить да побесить.

И скоро такая возможность ему представилась. Он случайно узнал, что скорняки решили на Масленицу собраться всем обществом и полакомиться зайчатиной.

Тогда он поймал во дворе кошку, лоснящуюся и жирную, выпросил у повара заячью шкурку и у себя в комнате зашил кошку, как та ни барахталась и ни царапалась, в эту шкурку. Потом он наклеил себе усы, переоделся в крестьянское платье и, притворившись крестьянином, вышел на площадь перед ратушей. Когда мимо него проходил скорняк, Тиль спросил, не хочет ли тот купить у него зайца? Скорняк, который как раз собирался пировать со своими товарищами, заплатил деньги, взял зверька за уши и понёс к своим товарищам, которые уже сидели за столом и пили пиво. Он показал им «зайца», который извивался у него в руках, и те весьма обрадовались, что скоро у них будет вкусное жаркое.

А у одного из скорняков была собака. И вот, чтобы позабавиться, они вынесли зайца в сад и натравили на него собаку.

Но они и ахнуть не успели, как их «заяц» взлетел на дерево и, усевшись на ветке, стал жалобно мяукать: «Мяу! Мяу! Мяу!»

Тут до них дошло, что они облапошились. И поскольку из кошки заячьего жаркого не приготовишь, они пришли в ужасную ярость и поклялись убить того парня, который им эту кошку подсунул. Но Уленшпигель опять переоделся в своё обычное платье, и они не узнали в нём человека, продавшего им кошку. Так Уленшпигель остался жив и продолжал дразнить и бесить всех людей.

Как Уленшпигель скупил всё молоко

Однажды Тиль прикатил в Бремен огромную бочку, поставил её прямо посреди ярмарочной площади и скупил всё молоко, привезённое крестьянками из соседних деревень. Одна за другой женщины сливали своё молоко в бочку, а Уленшпигель записывал на ней мелом, кто и сколько молока ему продал. Под конец на всей ярмарке не осталось ни капли молока, кроме как у Тиля в бочке. Все бока бочки были исписаны мелом, а сама она до краёв наполнилась молоком.

Вокруг бочки толпились люди; все удивлялись, зачем Уленшпигелю такое море молока. Но удивляться нужно было другому. Когда торговки потребовали с Уленшпигеля денег, он ответил:

— Денег у меня с собой нет. Но через две недели я вернусь в Бремен и расплачусь с вами до последнего грошика.

Торговки ужасно возмутились и громко заголосили.

— Если сейчас же не отдашь денег, — грозились они, — сдадим тебя в тюрьму.

— Не пойму, чего вы от меня хотите, — сказал Уленшпигель. — Моё дело — предложить. Кто не хочет ждать две недели, забирайте своё молоко обратно. Только смотрите, чтобы никто не взял больше, чем налил в эту бочку.

Тут поднялся такой крик, что в ратуше лопнули три окна. Все женщины со своими кастрюлями, бутылками, вёдрами толпой бросились к бочке. А так как каждая старалась опередить остальных, началась ужасная давка. Они колотили друг дружку вёдрами, в воздух летели молочные брызги и пачкали их одежду. В конце концов бочка опрокинулась, и молоко залило всю площадь — как будто прошёл молочный дождь.

Торговки попадали друг на друга. Зеваки вокруг хохотали до колик в животе. А что же Уленшпигель?

Ну теперь-то, когда книга почти кончилась, вы, конечно, обо всём догадались! Куда подевался Уленшпигель? Да как обычно: напроказив где-нибудь, он исчезал, словно его и не было, — ищи не ищи.

Снова он бродил по горам и долам, среди лесов, полей и рек. Пока не попадал в какое-нибудь место, где ещё не успел набедокурить. И сразу принимался навёрстывать упущенное.

И как только, себе на радость, обведёт всех вокруг пальца, сразу же ноги в руки — и улетучивается, оставив всех в дураках.

Так Тиль жил до глубокой старости. И всегда-то находил деревеньку или городок, где люди охотно клевали на его приманку. Потому что дураков — испокон веку и до наших дней — везде хватает и никогда они не переведутся.

Об авторе

Эрих Кёстнер родился в 1899 году в Дрездене. Осенью 1919 года он поступил в Лейпцигский университет, где изучал историю, философию, германистику и театроведение. Деньги на учёбу Кёстнер зарабатывал журналистикой и театральной критикой, сотрудничая с известными немецкими газетами.

В октябре 1929 года была опубликована первая детская книжка Кёстнера «Эмиль и детективы», пользующаяся успехом и сейчас.

После прихода к власти нацистов в 1933 года Кёстнер в отличие от большинства своих коллег остался в стране. Он несколько раз допрашивался в гестапо и был исключён из Союза писателей. Его произведения были среди тех, что попали в костер на Опернплац в 1933 году как «противоречащие немецкому духу». Публикация произведений Кёстнера в Третьем рейхе была запрещена. Но Кёстнеру удалось опубликовать несколько книг в Швейцарии. Так в 1935 году вышел пересказ для детей знаменитой народной книги о Тиле Уленшпигеле.

Эрих Кёстнер не стремился к славе, но заслужил её. В 1960 году писатель был удостоен высшей международной награды в области детской литературы — медали Ганса Христиана Андерсена. В 1962 году Кёстнера избирают Почетным президентом Пен-центра ФРГ. В Германии существует Общество Кёстнера, учреждена литературная премия его имени.

Умер Эрих Кёстнер в 1974 году в Мюнхене.

Content

Эрих Кёстнер
Тиль Уленшпигель

Друзья!

Как Уленшпигель был крещён трижды

Как Уленшпигель плясал на верёвке

Как Уленшпигель заснул в улье

Как Уленшпигель лечил больных

Как Уленшпигель выпекал сов и мартышек

Как Уленшпигель был трубачом на башне

Как Уленшпигель купил землю

Как Уленшпигель учил осла читать

Как Уленшпигель преподал урок портным

Как ветер унёс трёх портняжек-подмастерьев

Как Уленшпигель обманул скорняков

Как Уленшпигель скупил всё молоко

Об авторе