Кэтрин Мэнсфилд

Путешествие

Пароход на Пиктон[1] отходил в половине двенадцатого. Вечер был чудесный, тихий, звездный; только когда они вылезли из пролетки и двинулись по Старой пристани, что вдавалась прямо в гавань, морской ветерок чуть не сдул с Фенеллы шляпу и пришлось придержать ее рукой. На Старой пристани было темно, очень темно; навесы, под которыми складывают тюки шерсти, платформы для скота, высоченные краны, приземистый паровозик — все, казалось, вырублено из плотной тьмы. Там и сям на округлом штабеле дров, похожем на корень огромного черного гриба, висели фонари, но и они в такой непроглядной темноте словно не смели светить в полную силу и горели робко, мерцая и колеблясь, будто только для себя.

Отец Фенеллы шел быстрым, беспокойным шагом. Бабушка семенила рядом, ее широкое черное пальто громко шуршало; они так спешили, что приходилось то и дело, забывая всякое приличие, догонять их вприпрыжку. Фенелла несла свои пожитки, аккуратно увязанные в длинный сверток, да еще прижимала к груди бабушкин зонтик, и его ручка — голова лебедя — все время клевала ее в плечо, будто зонтик тоже ее поторапливал… Мимо быстро шагали мужчины — воротники подняты, кепки надвинуты на самые брови; промелькнули несколько закутанных женщин; отец с матерью сердито тащили за руки крохотного мальчугана, обмотанного белым шерстяным платком, наружу торчали одни лишь тоненькие руки и ноги, он был совсем как мушиный детеныш в сметане.

И вдруг, так неожиданно, что и Фенелла и бабушка даже подскочили, за самым большим навесом, над которым клубился дым, что‑то завопило: «Мя — а-ау — УУ!»

— Первый гудок, — отрывисто сказал отец, и сразу же они увидели пиктонский пароход. Он стоял у темного причала, такой могучий, весь усыпанный круглыми золотыми огнями, и, казалось, собирался плыть не в холодном море, а среди звезд. Люди, спеша и толкаясь, поднимались по трапу. Первой прошла бабушка, потом отец, за ними Фенелла. С трапа на палубу надо было соскочить, как с высокой ступени, и стоявший наверху старый матрос в фуфайке подал Фенелле жесткую крепкую руку. Вот они и на пароходе; все трое посторонились, чтобы не мешать спешащим за ними людям, и остановились под железной лесенкой, которая вела на верхнюю палубу: пора было прощаться.

— Ну, мама, вот твои вещи, — сказал отец и подал бабушке еще один длинный сверток.

— Спасибо, Фрэнк.

— Билеты в каюту при тебе?

— Да, милый.

— А остальные?

Бабушка пощупала в перчатке, отогнула ее край и показала уголки билетов.

— Ну, хорошо.

Голос у него был строгий, но Фенелла неотрывно глядела ему в лицо и видела, что оно печальное и усталое. «Мя — а-ау — УУ!» — взревел второй гудок прямо у них над головой, и кто‑то надрывно закричал:

— Опоздавших нет? Поднимаем трап!

— Кланяйся папе.

Фенелла не слышала этих слов, только угадала их по отцовым губам.

— Непременно, сынок! — в большом волнении ответила бабушка. — А теперь иди, не то еще останешься. Иди, Фрэнк. Иди.

— Не беспокойся, мама. До отхода еще три минуты.

И тут, к изумлению Фенеллы, отец снял шляпу и крепко — крепко обнял бабушку.

— Да благословит тебя бог, мама! — услышала Фенелла.

А бабушка рукой в черной нитяной перчатке с протертой кольцом дырочкой на безымянном пальце погладила его по щеке и всхлипнула:

— Да благословит бог тебя. Мужайся, сынок!

Все это было так страшно, что Фенелла поскорей от них отвернулась, судорожно глотнула раз, другой и свирепо нахмурилась на зеленую звездочку на самой верхушке мачты. Но тотчас пришлось опять повернуться: отец собрался уходить.

— До свиданья, Фенелла. Будь умницей.

Его холодные влажные усы мимолетно коснулись ее щеки. Но Фенелла ухватилась за отвороты его пальто.

— А надолго я еду? — с тревогой прошептала она.

Отец не глядел на нее. Ласково ее отстранил и сказал ласково:

— Там видно будет. Держи. Дай‑ка руку. — И сунул ей что‑то в ладонь. — Вот тебе шиллинг. Вдруг понадобится.

Целый шиллинг! Наверно, она уезжает навсегда!

— Папа! — закричала Фенелла.

Но его уже не было. Он сошел с парохода последним. Матросы поднимали па плечи трап. В воздухе пролетело огромное кольцо темного каната и тяжело шлепнулось на пристань. Зазвонил колокол; пронзительно взвыл гудок. Темная пристань начала бесшумно отходить, скользить, отдаляться. Между нею и пароходом вскипела полоса воды. Фенелла изо всех сил вглядывалась в темноту. Это папа обернулся?.. или вот он, машет рукой?.. или вон стоит в сторонке?.. или вот он, уходит?.. Полоса воды становилась все шире, темней. Пароход медленно, упорно разворачивался носом к морю. Смотреть на пристань было уже незачем — ничего не видно, только редкие огни, да циферблат башенных часов будто повис в воздухе, да еще огоньки, разбросанные далеко на темных холмах.

Ветер крепчал, теребил юбку Фенеллы; она отошла к бабушке. К ее облегчению, бабушка уже как будто не грустила. Положила оба свертка на палубу, один на другой, и уселась на них, сложив руки и чуть склонив голову набок. Лицо у нее сосредоточенное, просветленное. Потом Фенелла заметила, что бабушка шевелит губами, и догадалась: молится. Но бабушка бодро кивнула ей, словно говоря, что молитва уже подходит к концу. Разняла сложенные руки, вздохнула, опять сложила руки, наклонилась вперед и, наконец, легонько встряхнулась.

— Ну, детка, — сказала она и потрогала, хорошо ли завязаны ленты чепца, — пожалуй, надо пойти поискать нашу каюту. Не отставай от меня да смотри не поскользнись на ступеньках.

— Хорошо, бабушка.

— Да поосторожней с зонтиком, как бы не зацепился за перила. По пути сюда я видела, очень красивый зонтик вот так зацепился и переломался надвое.

— Хорошо, бабушка.

К перилам борта прислонились темные фигуры. Кое — где вспыхивал красноватый огонек трубки и освещал чей‑то нос, или козырек кепки, или словно бы удивленно вздернутые брови. Фенелла подняла глаза. Там, высоко — высоко, стоял кто‑то маленький, сунув руки в карманы короткой куртки, и глядел на море. Пароход немножко покачивало, и ей почудилось — звезды тоже покачиваются. Из освещенной двери шагнул стюард с подносом на ладони высоко поднятой руки и скользнул мимо, смутно белели в темноте его лицо и полотняная куртка. Они вошли в эту дверь. Осторожно шагнули на высокую обитую медью ступеньку, потом на резиновый коврик и начали спускаться по такой крутой лестнице, что бабушке пришлось ставить обе ноги на каждую ступеньку, а Фенелла вцепилась в скользкие медные перила и совсем позабыла про зонтик с лебединой шеей.

Внизу бабушка остановилась: Фенелла испугалась — неужели она опять будет молиться? Но нет, она только достала билеты в каюту. Они очутились в баре. Здесь было очень светло и душно, пахло краской, подгорелыми бараньими отбивными и резиной. Фенелле хотелось поскорей идти дальше, но бабушку не поторопишь. Ей попалась на глаза огромная корзина бутербродов с ветчиной. Она подошла и легонько потрогала верхний пальцем.

— Почем у вас бутерброды? — спросила она.

— Два пенса, — рявкнул грубиян — стюард и швырнул на стойку нож и вилку.

Бабушка не поверила своим ушам.

— Два пенса штука? — переспросила она.

— Ну ясно, — ответил стюард и подмигнул другому.

Бабушкино лицо сморщилось в удивленной гримаске.

— Совести у них нет! — чопорно поджимая губы, шепнула она Фенелле.

И они направились через весь бар к дальней двери и вышли в коридор, по обе стороны которого располагались каюты. Тут к ним подошла очень приветливая стюардесса. Она была вся в голубом, а воротничок и манжеты пристегнуты большими медными пуговицами. Оказалось, она прекрасно знает бабушку.

— Ну вот, миссис Крейн, — сказала она, отпирая в их каюте умывальник, — вот вы и опять у нас. Не так‑то часто вы берете отдельную каюту.

— Да, — сказала бабушка. — Но на этот раз мой сынок позаботился…

— Надеюсь… — начала было стюардесса, но тут же умолкла и долгим сочувственным взглядом обвела черную одежду бабушки, черное пальто, юбку и кофточку Фенеллы и ее шляпку с креповой розой.

Бабушка кивнула.

— На все божья воля, — сказала она.

Стюардесса печально сжала губы, вздохнула и стала как будто еще приветливей.

— Я всегда говорю, рано или поздно все там будем, уж это чистая правда, — сказала она так, будто первая открыла эту истину. И, помолчав, прибавила: — Может, принести вам чего‑нибудь, миссис Крейн? Чашку чая? Я знаю, не стоит и предлагать вам капельку чего‑нибудь такого, чтоб согреться.

Бабушка покачала головой.

— Ничего не надо, спасибо. У нас есть с собой немножко печенья, и еще у Фенеллы прекрасный банан.

— Тогда я загляну к вам попозже, — сказала стюардесса, вышла и затворила за собой дверь.

До чего маленькая была эта каюта! Точно их с бабушкой сунули в ящик. Темное круглое оконце над умывальником глядело на них тусклым глазом. Фенелла, оробев, остановилась у двери, она все еще прижимала к себе свои пожитки и зонтик. Неужели здесь надо раздеваться? Бабушка уже сняла чепец и, прежде чем повесить его, скатала ленты и приколола булавкой к подкладке. Ее седые волосы блестели, как шелк; маленький пучок на затылке покрывала черная сетка. Фенелла, кажется, никогда еще не видела бабушку с непокрытой головой, очень странно это выглядело.

— Я надену шерстяной шарфик, который для меня связала твоя дорогая мамочка, — сказала бабушка, развернула свой сверток, вынула оттуда шарфик и повязала им голову; венчик седых кудряшек качался у нее над бровями, она печально и ласково улыбалась Фенелле. Потом расстегнула корсаж, и что‑то под ним, и еще что‑то под этим. Началась короткая быстрая возня, бабушка даже слегка покраснела от натуги. Щелк! Щелк! Это она, оказывается, снимала корсет. И вот она вздохнула с облегчением, сидя на плюшевом диванчике, медленно, осторожно стянула с ног башмаки на резинках и поставила их рядышком.

К тому времени, как Фенелла сняла пальто, юбку и надела фланелевый халатик, бабушка уже совсем приготовилась ко сну.

— А мне снимать башмаки, бабушка? Они у меня на шнурках.

Бабушка с минуту озабоченно раздумывала.

— Лучше сними, детка, будет куда удобней, — сказала она. Потом поцеловала Фенеллу. — Да не забудь помолиться. Господь нас хранит на море еще больше, чем на земле. — И закончила бодро: — На верхней койке лягу я, ведь я уже опытная путешественница.

— Да как же вы туда заберетесь, бабушка?

К верхней койке приставлена была лесенка, всего‑то три ненадежных перекладинки. Старуха беззвучно коротко засмеялась, ловко вскарабкалась наверх и через бортик глянула на удивленную Фенеллу.

— Не думала ты, что твоя бабушка такая проворная, а?

И она откинулась на подушку и снова тихонько засмеялась.

Кусок коричневого мыла был очень твердый и никак не мылился, а вода в бутылке походила на какой‑то мутный кисель. И еще очень трудно было откинуть накрахмаленные слипшиеся простыни; пришлось их прямо отдирать друг от друга. Будь все в ее жизни по — прежнему, Фенелла, пожалуй, не удержалась бы от смеха… Наконец и она пыхтя залезла в постель и улеглась, и тут сверху донесся протяжный чуть слышный шепот, словно кто‑то тихо — тихо шелестел папиросной бумагой, что‑то в ней отыскивая. Это молилась на ночь бабушка. Медленно тянулось время. Потом, бесшумно ступая, вошла стюардесса; оперлась рукой о бабушкину койку.

— Выходим в пролив,[2] — сказала она.

— Уже?

— Ночь погожая, но груза у нас маловато. Может, немного покачает.

И правда, пароход вдруг подняло вверх, вверх, он будто повис на мгновенье в воздухе и задрожал, и только потом его опять кинуло вниз, и тяжелые волны опять ударили в борта. А ведь Фенелла поставила зонтик с лебединой шеей на диванчик. Сломается он, если упадет? Но в ту же минуту про него вспомнила и бабушка.

— Если вас не затруднит, положите, пожалуйста, мой зонтик, — шепнула она стюардессе.

— С удовольствием, миссис Крейн. — Стюардесса положила зонтик и вернулась к бабушке. — Ваша внучка так сладко спит, — сказала она еле слышно.

— Слава богу, — отвечала бабушка.

— Бедная сиротка! — сказала стюардесса.

И тут бабушка стала ей все рассказывать, да так подробно и долго, что Фенелла и вправду заснула.

Но не успело еще ей ничего присниться, как она проснулась и увидела — над головой что‑то болтается. Что это? Что такое? Оказалось — маленькая нога в сером чулке. А вот появилась и другая. Они словно что‑то нащупывали в воздухе; послышался вздох.

— Я не сплю, бабушка, — сказала Фенелла.

— О господи, где же лесенка? — спросила бабушка. — Я думала, она где‑то тут.

— Нет, бабушка, она с другого края. Сейчас я поставлю вашу ногу на ступеньку. Мы разве уже приехали?

— Входим в гавань. Пора вставать, детка. Съешь‑ка прямо сейчас печенье, силенок прибавится.

Но Фенелла уже спрыгнула с койки. Лампа все еще горела, но уже рассвело, в каюте было холодно. В круглое оконце она разглядела вдалеке скалы. Вот на них набежала пена; вот промелькнула чайка; а вот и длинная полоса самой настоящей земли.

— Там земля, бабушка, — удивилась Фенелла, словно они плавали по морю уже долгие недели.

Она обхватила себя руками за плечи и терла одну ногу о другую; ее пробирала дрожь. Последнее время все было так печально! Неужели теперь станет по — другому? Но бабушка сказала только:

— Поторапливайся, детка. Отдам‑ка я твой прекрасный банан стюардессе, раз уж ты его так и не съела.

И Фенелла опять оделась во все черное, и от одной перчатки отлетела пуговица и так закатилась, что не достать. Они поднялись на палубу.

И в каюте‑то было холодно, а уж на палубе просто мороз. Солнце еще не взошло, но звезды померкли, холодное бледное небо сливалось с таким же холодным бледным морем. На земле колыхался белый туман. Вот уже можно ясно различить там темный кустарник. Можно разглядеть даже резные листья папоротника, и, точно скелеты, белеют странные иссохшие серебристые деревья… Вот показалась и пристань, и какие‑то домики, тоже бледные, тесно лепятся друг к другу, будто ракушки на крышке шкатулки. По палубе шагают и другие пассажиры, но не так быстро, как накануне вечером, и лица у них сумрачные.

И вот пристань плывет им навстречу. Она медленно подплывает к пароходу, и с нею какой‑то человек со свернутым кругом каната в руках, и тележка, в которую впряжена понурая лошаденка, и еще человек, который сидит на ступеньке.

— Смотри, Фенелла, это мистер Пенредди нас встречает, — сказала бабушка, очень довольная. Белые, точно восковые, щеки ее посинели от холода, подбородок дрожал, и ей то и дело приходилось утирать глаза и покрасневший носик. — У тебя мой?..

— Вот он, бабушка. — И Фенелла показала ей зонтик.

Канат просвистел в воздухе и громко хлопнулся на палубу. Спустили трап. И опять Фенелла идет за бабушкой по пристани, потом к тележке, и вот они уже катят прочь от моря. Лошаденкины копыта простучали по деревянной мостовой и мягко зашлепали по песчаной дороге. Вокруг ни души и нигде не видно ни дымка. Колышется туман, и все еще слышно, как море сонно, лениво плещется у берега.

— Я вчерашний день видал мистера Крейна, — сказал мистер Пенредди. — Он вроде с виду ничего. На той неделе моя хозяйка ему напекла ячменных лепешек.

И вот лошаденка остановилась перед одним из тех домиков — ракушек. Сошли с тележки. Фенелла тронула рукой калитку — и перчатка мигом промокла от больших дрожащих росинок. Пошли по узенькой дорожке, усыпанной круглыми белыми камешками, по обе стороны ее сонно клонились намокшие цветы. Белые нежные бабушкины гвоздики так отяжелели от росы, что совсем полегли, но холодное утро насквозь пропиталось их сладким запахом. Ставни на окнах были еще закрыты; Фенелла с бабушкой поднялись по ступенькам на веранду. По одну сторону двери стояла пара старых мужских башмаков, по другую — большой красный чан для воды.

— Вот так так! И где же твой дедушка? — сказала бабушка и повернула ручку двери. Ни звука. — Уолтер! — позвала она.

И сейчас же густой бас как‑то приглушенно отозвался:

— Это ты, Мэри?

— Погоди‑ка, — сказала бабушка. — Посиди пока тут.

И она легонько втолкнула Фенеллу в маленькую полутемную гостиную.

На столе лежал белый кот, он поднялся, по — верблюжьи выгнул спину, потянулся, зевнул и мягко спрыгнул на пол. Фенелла зарыла застывшие пальцы в теплый белый мех, застенчиво улыбнулась и стала гладить кота, а за стеной слышался негромкий голос бабушки и рокотал бас деда.

Скрипнула дверь. Старуха поманила Фенеллу.

— Пойдем, детка.

В другой комнате на огромной кровати, но не посередине, а сбоку, лежал дед. Над пестрым лоскутным одеялом виднелась только голова с белым торчащим хохолком, румяное лицо да длинная серебряная борода. Он был точно старая — престарая зоркая птица.

— Ну, малышка, поцелуй меня, — сказал дед.

Фенелла подошла и поцеловала его.

— Ух! — сказал дед. — Носишко‑то как ледышка. А что это у нас в руках? Бабушкин зонтик?

Фенелла опять улыбнулась и повесила зонтик за лебединую шею на спинку кровати. На стене в черной — черной рамке красовался большой лист бумаги и на нем крупными буквами выведено:

Золотой потерян час —

Шестьдесят минут алмазных.

Предлагать награду тщетно:

Уж потерю не вернешь!

— Это бабушка нарисовала, — сказал дед.

Он взъерошил свой белый хохолок и поглядел на Фенеллу весело — весело и, кажется, даже подмигнул ей.

МЭНСФИЛД Кэтрин. Путешествие: Рассказ.

Переведен в 1981 г.

Первая публикация: Английская новелла ХХ века. — М.: Худож. лит., 1981. - с. 180–188.

Примечания

1

Пиктон — городок на севере Южного острова Новой Зеландии. В нём жили родители отца Мэнсфилд, в детские годы часто проделывавшей путешествие по такому же маршруту, как в рассказе.

2

Пролив — Пролив Кука, разделяющий Северный и Южный острова Новой Зеландии и известный сильными разнонаправленными течениями. Пароход выходит в него из более спокойного залива, на берегу которого расположена новозеландская столица Веллингтон.

Content

Кэтрин Мэнсфилд
Путешествие

Примечания