Татьяна Рябинина

Одним ангелом меньше

Ветер, как назло, дул со всех сторон, громыхал карнизами и швырял в лицо пригоршни колючих снежинок. Воздух терпко пах морозом. Выйдя из метро, Женя обреченно направилась к трамвайной остановке. Стоявшие там люди ежились и поднимали воротники. Одно за другим зажигались окна в домах, дразня замерзших и усталых своим теплым светом.

Когда стоишь на темной холодной улице и смотришь на свет в окнах, всегда кажется, что там, за ними, — уютное и мирное жилище, где добрые и умные люди живут своей сложной, интересной и значительной жизнью, думала Женя. И даже трамвай — насквозь промерзший, лениво ползущий и громыхающий на каждом шагу, но ярко освещенный изнутри — дарит иллюзию спасительного убежища.

Но трамвая все не было. Народу на остановке прибывало. Окутанная облаком адреналина, толпа на остановке искрила от напряжения. Вновь подходящие вызывали смутное раздражение и расценивались как конкуренты в борьбе за крохотный пятачок трамвайной площади.

Когда мимо воспрянувших духом и собравших остатки сил граждан проследовал на крейсерской скорости пустой трамвай с табличкой «В парк» и народный гнев достиг критической отметки, вдруг произошло нечто. На отрезок пути напротив остановки, прямо под фонарь — как на сцену — выехала новенькая «Ауди»-«бочка», поблескивающая в снежных искрах, будто бокал шампанского. Из машины вышла девушка. Какое-то время она стояла, разговаривая с водителем, потом захлопнула дверь, и «Ауди» с достоинством аллигатора степенно отчалила. Девушка стояла у кромки тротуара и смотрела вслед удаляющейся машине. Снежинки ложились на ее непокрытую голову.

Забыв о трамвае, Женя смотрела на нее, не отрываясь. Девушка казалась сказочно, нереально прекрасной. Ее лицо, фигура, вьющиеся крупными волнами волосы, стекающие до талии, — все было удивительно гармоничным и завершенным. Она словно явилась из другого мира, и Женя вдруг остро почувствовала себя нелепой, несчастной и никому не нужной.

«Ауди» давно скрылась за поворотом, а девушка все стояла и смотрела в метель. Но вот она повернулась и перевела взгляд вперед — сквозь людей и дома. Жене показалось, что по ее щекам медленно текут слезы и капают на огромную розу, которую девушка поднесла к губам. В этом цветке, неестественно багровом, растрепанном, было что-то странно пугающее, неряшливое и вульгарное, диссонирующее, как фальшивая нота.

Девушка провела по цветку рукой — так гладят детей или котят, так впервые проводят чуть вздрагивающими от волнения пальцами по щеке любимого мужчины. Она еще раз коснулась лепестков губами и бросила розу под колеса спешащих мимо автомобилей. Постояла секунду, прикрыв глаза, потом повернулась и медленно пошла по проспекту.

Женя застыла, приоткрыв рот. Но тут из-за поворота показался долгожданный трамвай, и те, кто наблюдал за странной сценой, тут же забыли о ней. Только женщина средних лет в дорогой, но столь же некрасивой, как и хозяйка, шубе сказала в пространство, перекладывая тяжелую сумку из одной руки в другую: «Надо же, такая красивая — и такая несчастная!» Она искренне недоумевала: как можно быть несчастливой с такой внешностью!

Трамвай, кряхтя, подполз к остановке…

— Лиса, иди держи клиента!

Зевая, Алиса вышла из тесной каморки, где стояла кушетка. Она не спала уже больше двух суток. Сначала, как всегда, повздорила с матерью, ушла, хлопнув дверью. Решила осчастливить Вадика, а он оказался не один. На Вадика, в общем-то, плевать, но все равно обидно. Сидела на вокзале и злилась на весь белый свет, привычно обвиняя во всем мать. Потом академия, ночное дежурство в клинике, полночи провозились с выпавшим с девятого этажа «персом», так и не спасли. Снова лекции, на последней чуть не уснула. Смена с четырех до двенадцати ночи. Клиника хоть и дорогая, но популярная, люди идут один за другим, и не только с кошками-собаками, кто гада принесет, кто обезьяну, вчера вот сову притащили. И сегодня народу было — пропасть. Только вроде угомонились; только Алиса прилегла — и пожалуйста: «Иди держи клиента!»

На смотровом столе сидел печальный английский бульдог, бежевый с белой грудью, облаченный в диковинный намордник, и настороженно косился по сторонам. Рядом стоял высокий мужчина лет сорока, хорошо одетый, с аккуратной бородкой.

— Какой ты красивый, парень, — восхищенно сказала Алиса. — А как тебя зовут?

— Станислав, — оторопело ответил хозяин.

— Да не вас, — фыркнула Алиса, — собаку.

— A-а… Цапка.

— Цапочка, дай-ка нам твою попку, сейчас мы тебе укольчик сделаем.

Подошел со шприцем врач Алик, и, пока он делал свое черное, с точки зрения пса, дело, Алиса держала Цапку и нежно приговаривала что-то. Станислав откровенно полировал ее взглядом, удивляясь выражению лица этой высокой белокурой девушки. Оно было таким нежным и ласковым, как будто на столе сидел ее единственный обожаемый ребенок.

Алиса проводила пациента и его хозяина до выхода, чтобы закрыть за ними дверь, но Станислав задержался на пороге.

— Девушка, а что вы скажете, если я вас куда-нибудь приглашу? Посидеть, кофе попить?

— Ну, пригласите, — улыбнулась Алиса.

Хотя тренажерный зал был далеко не маленький и кондиционер в нем имелся, все-таки к концу дня запах пота, талька и металла буквально пропитывал все вокруг. Марина отзанималась час аэробикой и теперь сидела на неудобном вишневом седле тренажера, с натугой разводя в стороны непослушные рамы. В последнее время она стала замечать, что грудь стала что-то… не того. А ведь не рожала, не кормила. Только… Ну, неважно! Пожалуй, надо еще подбавить нагрузки.

— А давайте я вам помогу, — услышала она, нагнувшись.

Марина уже готова была отрезать: «Спасибо, сама справлюсь», но, обернувшись, увидела на шее гориллоподобного качка золотую цепь в палец толщиной, а на руке — «Ролекс» и приветливо улыбнулась.

— Ну что вы, я сама.

— И все-таки я помогу, — парень нагнулся. — На сколько?

— Ну, на один кирпичик.

— Больше, меньше?

— Больше.

Качок звонко перекинул изогнутый штырь, словно ненароком коснувшись ее обтянутого фиолетовыми лосинами колена.

— Спасибо!

Теперь Марина уже с большим трудом сдвигала рамы и, если бы не пристальный взгляд своего добровольного помощника, который по-прежнему стоял рядом, наверно, сдалась бы и поплелась в душ.

— А зовут вас, наверно?.. — вкрадчиво спросил он и выжидательно замолчал.

— Наверно, Марина.

Качок назвался Анатолием и снова надолго замолчал, разглядывая Маринины ноги. Наконец он попросил «телефончик в награду».

— Давайте лучше я вам позвоню. — Марина с радостью бросила рамы и вытерла пот со лба.

Парень сбегал в раздевалку, принес ей визитку и, пару раз оглянувшись, удалился. Марина сползла с тренажера и плюхнулась на скамеечку. Звонить она, разумеется, не собиралась, но… пусть будет, мало ли что. Мальчик небедный, это очевидно, а от таких знакомств она никогда не отказывалась. Правда, сейчас это стало… скажем, неактуально, сейчас ей нужны не знакомства, а муж, но кто сказал, что муж — это пожизненно? Впрочем, если задуманное удастся, то в ближайшее время ей будет совершенно не до новых знакомств.

Посмотрев на часы, Марина спохватилась. Пора. Через час приедет Катя, привезет свадебное платье. Наконец-то она сможет примерить все сразу: и платье, и фату, и туфли. Неделя — и она станет Мариной Самохваловой. А там видно будет.

— Юлька, тебе кофе наливать?

— Наливай.

— Пока ты была в поле, звонил Влад.

— Влад? — Ослепительная блондинка, с обожанием разглядывавшая себя в зеркале, повернулась к подруге. — Опять?

— Опять. Я сказала, что ты у клиента. Передайте, говорит, что звонил Влад. — Хрупкая невысокая Кристина поставила перед Юлей чашку кофе.

— Вот ведь зануда, — пробормотала та, отхлебывая ароматный горячий напиток. — Нет, с этим надо кончать! — Она с досадой отодвинула чашку так, что блюдце опасно звякнуло. — Слушай, Кристин, если еще позвонит, скажи, что я уволилась. Хорошо?

— Хорошо, — пожала плечами Кристина. — А что случилось? Этот Влад, он ведь тебе постоянно звонит. Я думала… это твой молодой человек.

— Куда там молодой человек! Просто кретин один. Мы с ним пару раз трахнулись, так он после этого бросил беременную невесту и решил, что я должна выйти за него замуж.

— И что?

— Да ничего. Как говорится, переспать — это еще не повод для знакомства. Если бы я выходила замуж за каждого, с кем ложилась в постель… К тому же он грязнуля. В шкафу — «Бермудский треугольник», недельные носки — на журнальном столике.

Кристина помолчала, глядя в чашку, потом несмело спросила:

— Юль, а ты знала, что у него есть беременная невеста?

— Ну… Вообще-то знала.

— Тогда зачем тебе это понадобилось?

— А вот это уже не твое дело, — зло прищурилась Юля, и ее большие серые глаза превратились в злые пунктирные черточки. — Значит, понадобилось. К тому же я не виновата, что он такой енот-потаскун.

На Юлином столе ожил телефон.

— Страховая компания «Гарант-Эль». Добрый вечер, — промурлыкала она в трубку совсем другим, мягким и услужливым голосом.

Все это было вчера. А потом прошла ночь, наступило утро, начался новый день — день-обманщик, поначалу так много обещавший ярким солнцем, теплым и влажным ветром, который скоро пригнал тучи, похожие на грязную вату. Ближе к вечеру тучи разродились мелким, заунывным дождиком, даже не дождиком, а противной водяной пылью. Люди шли по улицам в недоумении: стоит открывать зонт или нет? Буквально через несколько минут и головные уборы, и пальто становились мокрыми, хоть выжимай. Еще даже не начало темнеть, а машины уже зажигали фары.

В сыром воздухе будто ожили все страхи, сомнения и дурные предчувствия. Как-то внезапно вдруг наступила та мучительная пора, когда кажется, что время умерло и весна никогда уже не наступит. Пора, когда так плохо одиноким, больным и невезучим, и даже счастливые и удачливые со страхом думают о завтрашнем дне. Когда остается так мало сил, чтобы дождаться лета. Наступала обычная предвесенняя петербуржская хандра…

Марина уже второй час топталась на тротуаре перед станцией метро «Парк Победы», выглядывая в потоке несущихся машин черный «Сааб» Андрея. Они должны были встретиться в десять и поехать в казино — поиграть по маленькой, но часы показывали начало двенадцатого, а Андрей все не появлялся. Марина ругмя ругала себя за то, что оставила дома сотовый, и без конца бегала к автоматам. Ни домашний, ни рабочий, ни сотовый телефоны Андрея не отвечали.

По-хорошему, надо было бы давным-давно развернуться и пойти домой, благо что недалеко, всего в десяти минутах ходьбы через парк, но какое-то тяжелое, гнетущее чувство не позволяло ей это сделать. Она понимала: что-то случилось. И этим «что-то» была не автокатастрофа и не несчастный случай. Андрей не ехал потому, что все узнал. Марина, правда, не исключала такого развития событий, более того, даже готовила себя к нему, но все шло так прекрасно и безоблачно, что она позволила себе расслабиться, раньше времени погрузиться в нирвану почти исполненной мечты. Не знавшая ни минуты покоя уже полгода, а особенно в последний месяц, она перестала волноваться, полагая, что дело сделано и мамонт в яме. И вот теперь, словно выдернутая из теплой ванны на холод, она маршировала взад-вперед, как солдат на плацу, и не знала, что делать.

И надо же было этому случиться именно сегодня!

Дождь то припускал сильнее, то истощался до едва заметной мороси, в песцовой шубе было жарко и неудобно. Стоило провести по меху рукой, шерстинки склеивались в длинные серые иголки. «Я похожа на дикобраза», — подумала Марина и удивилась, о какой ерунде беспокоится.

А беспокоиться стоило о другом. Марине было что скрывать от жениха. Лет так шестнадцать она подарила древнейшей профессии. Когда-то имелся у нее и сутенер, да выбился в люди и решил, что не к лицу ему проституток «держать». Как раз в это время один из постоянных Марининых клиентов предложил ей работу в своей фирме.

«Но я же ничего не умею», — смущенно ответила она. «Мариша, мне нужен человек, который будет делать то, что ты прекрасно умеешь: носить красивые платья, подавать кофе, улыбаться и спать с нужными людьми. Как видишь, я откровенен и не говорю, что мне нужна секретарша, — улыбнулся Олег. — А со Славиком, я думаю, проблем не будет».

Проблем действительно не было. То ли новый Маринин хозяин все уладил, то ли она уже окончательно надоела Славику, но расстались они мирно — по крайней мере так казалось ей.

На новом месте все шло по-старому. Сотрудники фирмы знали, что такое Марина, и относились к ней соответственно, но это нисколько ее не волновало. Ей нравилось проснуться утром и сесть перед зеркалом, сделать сложный макияж, уложить волосы, вытащить из шкафа красивый костюм, нравилось идти по улице и ловить на себе восхищенные взгляды встречных мужчин и завистливые — женщин. Людей она презирала, всех без исключения, просто кого-то больше, кого-то меньше, но себя любила беззаветно и без памяти. Надо же кого-то любить!

Годы превратили Марину из обиженной жизнью и людьми девчонки в холодную, расчетливую женщину. Главной и единственной целью в ее жизни давно стали деньги. С блаженной дрожью в пальцах она брала у начальника конвертики с зарплатой, пересчитывала купюры, с чисто физическим наслаждением доставала их из кошелька, чтобы расплатиться в магазине, кафе или косметическом салоне.

Между презентациями, приемами и банкетами, которые Марине надлежало украшать собой, с одной стороны, и обслуживанием в постели нужных людей и самого шефа — с другой, Марина сидела в офисе, варила кофе и заученно улыбалась посетителям. Все шло отлично, однако скоро ей пришлось задуматься о вещах неизбежных и неприятных.

Отметив двадцать восьмой день рождения, Марина вдруг осознала, что незаметно подросло новое поколение молоденьких зубастых акулок, которые шли в постельный бизнес не по необходимости, а по призванию, с удовольствием и энтузиазмом, не страдая при этом никакими ветхозаветными комплексами.

«Да, проститутки век недолог… Высокооплачиваемой проститутки, разумеется, — думала Марина, сидя в кафе и наблюдая, как очаровательное юное существо с наивно-хищными глазками обхаживает пожилого господина в клубном пиджаке. — Конечно, существуют любители и зрелых, элегантных женщин. Но вот беда, обычно у стоящих чего-то мужчин есть свои зрелые элегантные жены, поэтому для отдыха им хочется свеженького и остренького».

Будучи женщиной по-житейски разумной, Марина понимала, что ничем, кроме холеного тела и породистого лица, привлечь и удержать мужчину она не может: ни острым умом, ни открытой теплой душой, ни талантом заботливой хозяйки. А ей нужен был мужчина. Обязательно. Непременно. О любви вопрос не стоял — Марина знала, что полюбить не сможет никого и никогда. Ей необходим большой-пребольшой кошелек. Конечно, у нее были сбережения и драгоценности, но при том размахе, к которому она привыкла, их хватило бы ненадолго. А что потом? Снова поганая нищая жизнь на капусте и макаронах? Ну нет! Марина дала себе торжественную клятву, что вывернется наизнанку, встанет на уши, но найдет богатого дурака, который влюбится и женится на ней. А там хоть трава не расти, даже если он разведется с ней на следующий день после свадьбы. Уж она найдет способ обеспечить себя — тетушкины уроки даром не прошли.

Марина с головой ушла в «охоту за мамонтом» — так она окрестила свое предприятие. Задача оказалась намного сложнее, чем ей представлялось. Конечно, количество состоятельных людей в пределах ее досягаемости намного превышало среднестатистическую норму. Но беда была в том, что все они или уже знали, или очень скоро узнавали, что очаровательный референт Мариночка Колычева на самом деле штатная проститутка. Деловые люди, похоже, не верили расхожим домыслам, что из по горло сытых мужиками шлюх получаются самые нежные и верные жены. Кроме того, бизнесмены и банкиры были почти поголовно женатыми, а как можно «развести» мужчину, она не знала.

И только через полтора года что-то забрезжило на горизонте. Однажды Марину отправили отвезти хозяину здания, где располагалась их фирма, документы на продление аренды. Марина отдала папку с бумагами секретарю и уже собиралась уходить, но тут из кабинета вышел сам хозяин, «владелец заводов, газет, пароходов», господин Андрей Самохвалов.

Все произошло быстро. Андрей пригласил Марину в кабинет, «чтобы уточнить кое-что в документах», и без лишних реверансов пригласил ее поужинать. «Подсекай!» — скомандовала себе Марина и, очаровательно покраснев, согласилась.

Роман их развивался бурно и стремительно. Чтобы случайно не попасться на глаза многочисленным знакомым, Марина мгновенно перевела действие на личную территорию — свою квартиру и квартиру Андрея. Надо ли говорить, что господин Самохвалов оказался сравнительно молод, недурен собой, при этом сказочно богат и столь же сказочно не женат. Его возможные контакты с криминалом Марину не волновали, а связанная с этим перспектива стать вдовой привлекала ее не меньше, чем перспектива стать женой.

А мечта стать женой вырисовывалась все более отчетливо. Андрей был просто очарован Мариной и с каждым днем влюблялся все сильнее и сильнее. Марина же играла ангела. Как можно было отказаться от счастливой совместной жизни с такой нежной, любящей и заботливой женщиной!

И все же она не знала покоя. По ее мнению, Андрей слишком медлил. В любую минуту Марина ждала, что он откуда-то узнает о ее недавнем прошлом. И тогда она решила «случайно» забеременеть. Ребенок как таковой ей был абсолютно не нужен. Дети являлись для нее существами с другой планеты. Но если это необходимо для того, чтобы подтолкнуть Самохвалова к решительному шагу, она готова потерпеть. Насколько Марина успела узнать Андрея, он был слишком джентльмен, чтобы не жениться на матери своего — но только своего! — ребенка. А потом… Пусть разводится.

Но забеременеть никак не удавалось. «А что ты хочешь, милочка? — цинично усмехалась ее гинеколог Алла Валентиновна, грузная тетка с ледяными руками. — На проезжей дороге трава не растет». Впрочем, как-то обошлось и без ребенка. Тридцатилетие Марины отметили поездкой в Венецию, где, стоя в гондоле, Андрей преподнес ей кольцо с тремя бриллиантами и сделал официальное предложение. Марина сияла, глубоко презирая Андрея за непроходимую глупость. Оставалось продержаться месяц.

Решили торжеств не устраивать, скромно отметить событие в кругу самых близких, чтобы сразу же уехать в свадебное путешествие на Мальдивы. Никто на работе не знал, что у Марины роман с Самохваловым. С их фирмой, как ей казалось, Андрея связывали только отношения аренды, а с прежними клиентами она больше не встречалась, ссылаясь на нездоровье и занятость.

О существовании некоего Вячеслава Ивановича Бергера, по рекомендации которого Марину когда-то стал посещать ее нынешний шеф Олег Власов, она совершенно забыла. Ну как о дурном сне.

На неизвестно какой по счету попытке дозвониться в трубке вдруг щелкнуло.

— Слушаю, — Марина услышала голос Андрея, мрачный и усталый.

— Андрюша, это я, Марина. Где ты? Я жду тебя с десяти часов, волнуюсь, с ума схожу, звоню по всем телефонам, нигде не могу тебя найти, что случилось? — Она тараторила, не давая Андрею вставить ни слова, зная, что слова будут теми, которых она так боялась.

— Марина, — перебил ее Андрей. — не надо. Я все знаю.

— Кто? Кто тебе сказал? — прошептала она. Губы будто свело судорогой.

— Слава Бергер. Мы ведь давно знакомы. Ты не знала?

— Нет…

Марина почувствовала, как слезы, о существовании которых она за двадцать лет совсем забыла, предательски набежали на глаза.

— Я, как последний идиот, приехал пригласить старого друга на свадьбу… Неужели ты думала, что сможешь все скрыть? — голос Андрея звучал глухо и бесцветно. — Врала мне как сивый мерин. Прости, Марина, думаю, не надо говорить, что я больше не хочу тебя видеть?

— Но как же так?! Разреши, я приеду к тебе и все объясню. Я должна рассказать тебе…

— Не надо, Марина. Может быть, если бы ты сказала все сразу…

— Ну что, что я могла тебе сказать? — от волнения Марина почти кричала, не обращая внимания на стоящих рядом. — Ведь это значило бы…

— Это значило бы, что ты, по крайней мере, мне доверяешь. Что я для тебя не только денежный мешок. Не знаю, смог бы я тогда это проглотить, не знаю. Но сейчас — точно нет. Так что не звони мне больше.

— Прошу тебя, не надо! Только не клади…

Но в ухо уже бились короткие гудки. Марина медленно повесила трубку; достала платок и аккуратно промокнула выступившие слезы. Кажется, она слишком долго занимала телефон.

Второй день я хожу по улицам и вглядываюсь в лица встречных женщин. Их лица — молодые и старые, красивые и не очень, умные и откровенно глупые, веселые и печальные… Но ни разу не дрогнуло ничто в глубинах моего сознания, не вызвало дорогие и мучительные воспоминания. Там только боль — тупая и беспощадная, только чернота, которая плещется совсем рядом. Я знаю, что может меня спасти. Мне необходимо найти Ее. И я найду. Непременно найду.

Второй день я езжу в трамваях и в автобусах, захожу в магазины, спускаюсь в метро. Я не замечаю, куда иду, куда еду — все это проходит мимо сознания, которое захлестывает черная мгла. Ее миазмы — холодные, зловонные — подступают, как тошнота. Они поднимаются все выше и выше, к горлу, где бьется в артериях алая кровь, бьется, умоляет о жизни, о спасении, о прощении.

Лица! Тысячи женских лиц!.. Время уходит. Еще немного — и я провалюсь в черную бездну. Она поглотит меня. Я буду падать в нее бесконечно, мечтая достигнуть дна и умереть. Но этого не случится. Я стану кричать, но никто не услышит, зажму уши, закрою глаза, — но все равно буду слышать голос, видеть усмешку Ее презрительно изогнутых губ. Потому что в этой черной бездне живет Ее тень. Она и сейчас смотрит на меня. Она совсем близко, у меня за спиной. И я смотрю только вперед, только на лица встречных женщин, чтобы, обернувшись, не встретиться с Ней взглядом.

Опять метро. Какая же это станция? Не могу понять, не могу вспомнить. Не узнаю с детства знакомых улиц. Я как будто в чужом городе. В чужой стране. На другой планете. Захожу в вестибюль. Вечер, люди едут с работы. Я останавливаюсь и всматриваюсь в их лица. Бесконечная лента эскалатора, бесконечная лента человеческих лиц, сливающихся в одно пятно.

Когда-то в юности это было моей любимой игрой: спускаясь или поднимаясь, вглядываться в лица встречных, в их глаза — равнодушные или такие же, как у меня, с интересом рассматривающие людей напротив. Мы встретились взглядом, установили контакт — кто ты? — и через секунду разошлись навсегда. Эта мимолетная, мгновенная близость необыкновенно волновала меня, будила воображение, заставляла придумывать невероятные истории о моих визави.

Но сейчас мне не до игры. Я закрываю глаза ладонью — они так устали, что уже не в состоянии воспринимать что-либо. Надо отдохнуть, хотя бы несколько минут. Поворачиваюсь и иду к выходу. Останавливаюсь у автоматов. По телефону разговаривает женщина. Голос ее звенит от едва сдерживаемых слез. Красивая песцовая шубка, высокие замшевые сапоги, дорогая сумочка. Кольца на ухоженных тонких пальцах. Странно, что ей понадобился таксофон, обычно у таких всегда при себе сотовый.

Женщина стоит ко мне спиной. Вот она чуть повернулась, поправила выбившуюся из-под шапочки прядь светлых волос, блеснул в мочке уха маленький бриллиантик. От волнения она говорит все громче и громче: «Ну что, что я могла тебе сказать?.. Андрей, я умоляю тебя…»

Но неведомый Андрей, похоже, ее уже не услышал. Женщина медленно повесила трубку на рычаг, достала из кармана платочек, что-то сделала со своим лицом и повернулась ко мне:

— Извините, что так долго.

Наверно, ей лет тридцать, вряд ли больше. Светлые волосы над высоким чистым лбом. Лицо гладкое, ухоженное, с ярким вечерним макияжем. Темно-серые глаза, легкая краснота проступает сквозь блестки теней на веках. Длинные стрелки ресниц, склеившихся от слез. Красные пятна на высоких породистых скулах. Точеный нос. Подрагивающие полные губы, подкрашенные вишневой помадой. Россыпь мелких родинок на длинной стройной шее. Голубая жилка лихорадочно бьется — как сердечко пойманного птенца.

И чернота отступила. Как будто время потекло по-иному после того, как женщина повернулась в мою сторону.

Она посмотрела на меня удивленно и вышла на улицу. Оказывается, уже давно наступила ночь. Шаги гулко отдавались у меня в голове. Запах духов — свежий, сладковатый, тревожный. Я их знаю, и знаю давно. Ив Роше. «Shafali»…

«Нет!» — донеслось до меня из черных глубин.

«Да, Лада, да! Ты умрешь снова!»

Оказывается, уже давно наступила ночь. Дом был рядом, но идти туда сейчас Марина не могла. Села было на скамейку, та оказалась мокрой, с деревьев капало.

Марина встала и пошла по Московскому к центру, как шестнадцать лет назад. Вспомнилось ужасное клетчатое пальто, боль во всем теле… Она шла медленно, и ей понадобился почти час, чтобы дойти до Обводного канала. Вот и дом, где она жила вместе с теткой. Вот и место, с которого смотрела в воду и видела: всплеск, а потом вода сомкнется — и успокоится, будто и не было ничего…

Она не любила думать о прошлом. Вся ее жизнь была четко разделена на две неравные части: до и после. «До» было все: замечательные любящие родители, большая светлая квартира, шумные веселые праздники. Мир рухнул, как это всегда и бывает, в одночасье, внезапно. Родители погибли в автокатастрофе, когда Марине только исполнилось десять. Никогда после этого Марина уже не плакала так — будто пытаясь рыданиями заглушить рвущую на части боль, залить слезами горе, такое чудовищное и непостижимое. Она вообще разучилась плакать, как будто выплакала все слезы, отпущенные человеку на долгую жизнь.

Из Вологды приехала сестра отца — Антонина, которую Марина возненавидела не по-детски люто. Грубая, неряшливая тетка, похожая на жирную хромую утку, была для нее воплощением того мира, который продолжал жить как ни в чем не бывало — продолжал жить после того, как ее родителей не стало! И этого Марина не могла ему простить.

Они сняли маленькую квартиру на Обводном, а старую, где Марина жила с родителями, сдали. На вырученную разницу кое-как жили.

Прошло четыре года, каждый день которых состоял из тоски и отвращения. Марина ненавидела свой дом, канал, шум близких вокзалов, желтый молочный комбинат и охристого Ивана-на-капельке. Ненавидела школу и одноклассников, которые отвечали ей тем же. Ее не травили, нет — просто подчеркнуто сторонились. Они казались ей сопливыми недоумками, она им — чокнутой. Однако пылавшая внутри Марины ненависть как бы создавала вокруг нее защитную оболочку. Маленькие звереныши инстинктом чувствовали, что эта девочка может быть опасной, и даже не пытались ее обидеть.

Тетка пила, с каждым годом все больше и больше. Денег не хватало. Марина ходила в обносках, которые отдавали сердобольные соседки, давилась капустой и серыми скользкими макаронами. Свой четырнадцатый день рождения она запомнила навсегда. Тогда тетя Тоня продала ее своему случайному знакомому за пару бутылок водки. Сколько раз потом Марина зажмуривалась и трясла головой, отгоняя воспоминания: чашка противно пахнущего веником и ржавчиной чая, внезапное головокружение, грязная кухонная тряпка во рту, привязанные к спинке кровати руки, резкая боль — и потная вонючая туша, подскакивающая на ее распластанном теле…

С трудом оторвав взгляд от темной воды, Марина вернулась в настоящее, которое странным, мрачным образом переплеталось с прошлым, пытаясь замкнуть круг. То и дело останавливаясь, она дошла до Технологического института. Метро уже давно было закрыто. «У меня больше нет сил», — подумала Марина. Когда-то ей не хотелось жить от душевной и физической боли. Теперь боли не было — никакой. Только звенящая пустота и усталость. И воспоминания…

Точно так же, как сейчас, она шла по Московскому — красивая высокая девочка с растрепанными золотистыми волосами, в уродливом клетчатом пальто и стоптанных мальчиковых ботинках, шла, не зная куда и зачем. Несколько дней Марина бродила по улицам, ночевала на верхних площадках лестниц, все больше слабея от голода и тупого отчаяния. А потом — решилась… И словно кто-то недобрый в насмешку послал ей Славика Бергера, который подобрал ее на вокзале, накормил, отмыл и пристроил к «ремеслу».

Сначала комнатка в огромной пустой коммуналке полурасселенного дома и скрипучая деревянная койка, потом квартирка на Смоленской и огромный зеленый «сексодром». И мужчины, мужчины… Старые, молодые, толстые, лысые — всякие. Потные руки, волосатые ноги, кислый запах изо рта… Но со временем клиенты понемногу перестали вызывать у нее отвращение и секс стал чем-то вроде визитов к гинекологу, которого она раз в месяц исправно посещала по настоянию Славика.

По иронии судьбы Славик оказался для нее просто подарком. Он честно отсчитывал половину ею заработанного, всегда интересовался, здорова ли Марина, может ли «трудиться». Именно Славик съездил на Обводный и забрал Маринины вещи, припугнув тетку, которая собиралась обратиться в милицию. Именно он заставил Марину вернуться в школу и окончить ее.

Она не строила иллюзий по поводу благородства своего хозяина и не чувствовала по отношению к нему никакой благодарности. Просто Славик, возможно, благодаря своим немецким корням прекрасно понимал, что если со скотиной обращаться хорошо, то отдача будет гораздо больше.

Так незаметно пробежали годы. Иногда Марина казалась себе древней старухой. Славик, начинавший с фарцовки и случайных спекуляций, стал зубастой акулой не самого мелкого бизнеса, обзавелся особнячком на Крестовском острове и «шестисотым» «Мерседесом». Другие его «девочки» потеряли товарный вид и, по его словам, ушли в отставку, но Марину он оставил при себе — «в порядке гуманитарной помощи». Его высокое положение позволяло ему рекомендовать Марину таким клиентам, которые в состоянии были платить за один визит столько, сколько менее удачливые ее сограждане получали за месяц ударной службы на производстве.

После смерти тетки Марина не захотела жить в квартире родителей и занялась обменом. Новое жилье было у парка Победы, и часто в теплую погоду Марина сидела на скамеечке, как старушка, греясь на солнце и стараясь ни о чем не думать. Жизнь проходила мимо, она по-прежнему равнодушно зарабатывала деньги своим телом, с удовольствием их тратила и снова зарабатывала…

Марина повернулась и пошла обратно — к дому. Она не знала, что будет делать, когда дойдет. Но и стоять на месте было уже невыносимо. Идти, идти, делать хоть что-то… Можно было поймать машину — Марина теперь ничего не боялась, — но она шла, механически переставляя ноги, время от времени останавливаясь и невидящим взглядом всматриваясь в темноту перед собой.

Она проиграла. Поставила на карту все — и проиграла. Андрей ни за что не поверит, что ребенок, существование которого внутри ее сегодня утром подтвердил тест, — его. Наоборот, это будет еще одно «против». Марина зажмурила глаза и то ли захныкала, то ли засмеялась над этой совсем невеселой шуткой судьбы.

Вот и поворот на Кузнецовскую, где она прожила почти десять лет. Ее всегда удивляли фонари на своей улице — большие, тепло-оранжевого цвета. В сырую погоду они казались огромными медузами… Сталинская высотка, прозванная неизвестно почему Вашингтоном… Перейти Свеаборгскую — и дома.

Марина открыла тяжелую дверь подъезда, поднялась по ступенькам, зашла в лифт и услышала за спиной голос:

— Подождите, не уезжайте, пожалуйста!..

Сон вынес его на зыбкую грань, отделявшую видения от яви, и Иван услышал мерный громкий стук. Тонкая оболочка сна делала стук похожим на разрывы гранат. Не сразу до него дошло, что это крупные капли дождя разбиваются о жестяной карниз. Рука привычно нащупала на тумбочке настоящую гранату. Ну, почти настоящую. Это был подарок друзей — будильник-«лимонка» защитного цвета в упругом резиновом корпусе, — он разражался воем на манер пожарной сирены, и угомонить его можно было, только как следует шарахнув о стену или о пол, что Иван с удовольствием и проделывал каждое утро.

Но сегодня граната молчала.

«Отгул!» — то ли с удовольствием, то ли с огорчением вспомнил он.

Весь последний месяц сотрудники «убойного» отдела ГУВД вкалывали почти без выходных, но сегодня наконец майор милиции Иван Логунов мог насладиться заслуженным отдыхом. Не то чтобы ему этого очень хотелось, но так уж заведено: если ты хотя бы время от времени не требуешь положенного, все вокруг начинают думать, что тебе это и не надо вовсе. И тогда работа семь дней в неделю становится чем-то само собой разумеющимся.

Не успел Иван открыть глаза, как сразу стало ясно, что по обоим запланированным на сегодня пунктам следует полет фанеры над известным городом. Он намеревался отоспаться до обеда, а потом, в случае хорошей погоды, пораньше забрать дочку из садика и сводить ее в зоопарк. Но дождь зарядил не на один час, а заснуть снова, если уж вдруг проснулся после рассвета, ему никогда не удавалось — так уж он был устроен. Оставался, правда, резервный вариант на случай непогоды: жена давно просила починить полку в кладовке. Да и всякой другой мелкой работы накопилось немало. Однако что-то не лежала сегодня душа к ручному труду, никак не лежала.

Иван встал, походил босиком взад-вперед по квартире, пару раз присел и наклонился, изображая утреннюю гимнастику, поплескался в душе и сел перед телевизором с чашкой кофе в одной руке и пультом в другой. Реклама 24 сегодня казалась особенно назойливой и глупой, а улыбающиеся физиономии ведущих утренних программ просто-напросто раздражали.

Выключив телевизор, Иван еще походил по квартире, выкурил сигарету и упал на диван. Вот так всегда! Стоит только втянуться в работу на пределе сил, и потом уже не знаешь, как распорядиться внезапной свободой.

Часовая стрелка не доползла еще и до девяти часов, когда телефон вздрогнул и залился истошным звоном.

— Слушаю, — сказал Иван умирающим голосом.

— Ванюша, — голос начальника отдела полковника Павла Петровича Боброва звучал мягко и виновато, почти умоляюще, — ты очень занят?

— Очень. А что?

— Ваня, тут труп в лифте у парка Победы. Молодой и красивый. Был. То есть была… Вань, отправить некого, приезжай, а? Отгуляешь потом, с процентами. Честное слово.

— А почему мы? Опять подкидыш? — сварливо поинтересовался Иван, машинально разыскивая глазами носки.

По логике вещей, которая соблюдалась, однако, нечасто, им надлежало заниматься либо объединенными делами из нескольких эпизодов, совершенных в разных концах города, либо теми, которые затрагивали интересы опять же многих лиц или организаций. Но существовали еще и «подкидыши», которые доставались отделу по тем или иным, часто известным только высокому начальству, причинам.

— Вопрос риторический! И потом, пока еще не подкидыш, побудь куратором. Вот чует мое сердце, будет она наша. Начальство — за. Дамочка, кстати, вся такая из себя, упакованная по самое не хочу. Ничего не взяли, вроде не изнасиловали. Перерезали горло, и все. Короче, Ваня, запоминай адрес. Ребята из ОВД с семи утра ковыряются, соседей пытают. Костя тоже там. Тебя ждут.

— Вот так сразу и меня? — скривился Иван. — А чем вам Костик нехорош?

— Ваня, ну мы же договорились, — укоризненно сказал Бобров. — До лета Костя у тебя стажером.

— Не понимаю я вас, Пал Петрович. Большой ведь мальчик уже. И не с улицы пришел. Может сам прекрасно работать, иначе не взяли бы.

— У нас покруче будет, — как всегда в ответ на подобные возражения ответил Бобров.

— Ладно, еду, — Иван положил трубку и взял со стула джинсы.

Через десять минут потрепанная зеленая «восьмерка» была вызволена из «ракушки», и он прикидывал, как быстрее доехать до Кузнецовской.

Дом, где произошло убийство, смотрел окнами в парк. Когда-то давным-давно Иван приезжал сюда на каток. Играла музыка, в середине ледяного поля стояла огромная елка. А парк казался огромным и таинственным, как сказочный лес. Сейчас все было скучным и обыденным. Обычный серый день, обычная работа. В его выходной, вернее отгульный день.

У искомого подъезда все еще были натянуты ленты ограждения, рядом с которыми, пугая зевак неприступным видом, стояли двое сержантов, неподалеку, заехав на грязный газон, примостилась «труповозка». Чуть дальше толпились любопытные. Молодой милиционер в форме, видимо, участковый, что-то объяснял двум оживленно жестикулирующим старушкам.

Иван поставил машину рядом с «труповозкой» и пошел к подъезду. Навстречу ему вышли оперативник из ОВД и Костя Малинин, старший лейтенант, недавно перешедший к ним из управления Центрального района. Бобров сам нашел его и сманил к себе, но к серьезной работе в одиночку пока не допускал, словно тот был стажером из школы милиции. Костя обижался, но терпел. Впрочем, долго обижаться он все равно не умел.

Размахивая руками на манер ветряной мельницы, Костя оживленно говорил по сотовому. Заметив Ивана, он быстро закончил разговор.

— Здоров, Вань. Выдернул-таки тебя Бобер. Вот только сообщил, что ты едешь. Ты уж извини, больше некого было — все или в бегах, или в гриппе.

— Как будто тебя не хватило бы.

— А я еще маленький в одиночку работать, — не слишком весело усмехнулся Костя.

Из-за невысокого роста и румянца во всю щеку он действительно выглядел подростком, хотя через месяц ему должно было исполниться двадцать восемь.

— Ничего, не расстраивайся. Как говорится, молодость хороша тем, что быстро проходит, — противным голосом классной дамы изрек Иван.

Костя фыркнул и без особого успеха попытался пригладить темные волосы, взъерошенные, как перья, у драчливого воробья.

— Ее пока не увезли, оставили тебе посмотреть. Да и эксперт еще возится. Ты его должен знать, это Семеныч.

— Кто же не знает Семеныча! А следователь где?

— С какой-то соседкой беседует.

Иван вошел в подъезд и начал подниматься по крутым ступенькам на третий этаж. Вход в дом был не со двора, а с улицы, что для этого района считается редкостью. Шаги гулко возвращались многократным эхом. Внешняя сетчатая дверь допотопного лифта, встроенного в лестничный пролет, была открыта настежь, лужа крови внутри уже побурела. Сладковатый запах бил в ноздри. Поморщившись, Иван подошел ближе. Женщина лежала рядом с лифтом, на носилках, накрытая простыней, на которой проступили отвратительные пятна. Рядом на ступеньках, подстелив под себя какую-то рогожку, сидел и курил маленький сутулый старичок — судмедэксперт Гаврилов.

С Валерием Семенычем Иван был знаком уже много лет, они неоднократно сталкивались по работе, и ему отлично было известно, что после осмотра, закончив писать протокол, Семеныч всегда долго курит. Пока не накурится, к нему лучше не приставать.

Семеныч, живая легенда всех питерских криминалистов, когда-то был первоклассным патологоанатомом, из тех, которым не надо и вскрытия делать, чтобы определить причину смерти, — достаточно беглого осмотра. Но по каким-то своим сложным причинам, которые гласно не обсуждались, он переквалифицировался в судмедэксперты.

Иван нетерпеливо посмотрел на эксперта. Семеныч невозмутимо кивнул и в очередной раз затянулся. Вздохнув, Иван приподнял простыню и почувствовал глубоко в животе противный мятный холод. Весь перед песцовой шубы погибшей был залит кровью, которая местами уже превратилась в запекшуюся коричневую кольчугу. На мертвом лице женщины застыло удивление. Красивая блондинка, молодая. Бриллиантовые серьги в ушах. Косметика на бледной до синевы коже выглядела карнавальной маской.

Во как интересно! Вся левая стенка и угол лифта заляпаны кровью, ну, это понятно, когда артерия повреждена, кровь струей хлещет, напор, как из крана. Но ни на лице, ни на волосах крови нет, так, мелкие брызги. Девица упала лицом вперед и сползла по стенке, насколько позволяла площадь лифта, голова при этом оказалась приподнятой. Но упала-то она в другой угол! Это что же получается? Убийца ее сам аккуратно уложил, да еще туда, куда кровь почти не попала? Ведь если бы девушка падала сама, то кровь на стенке была бы смазана.

Случайность? Или он сделал это умышленно, чтобы лицо оставалось чистым? Однако особенно чистым его не назовешь: тушь под глазами размазалась грязными потеками, как будто перед смертью погибшая долго плакала. Хотя… Дождь ведь шел.

— Значит, так. — Опер, представившийся Севой, быстро просмотрел записи в блокноте. — Колычева Марина Сергеевна, тридцать лет. Проживала в тридцать девятой квартире на четвертом этажа, одна. В полседьмого ее обнаружил сосед с этого этажа. Лифт стоял именно здесь, с открытой дверью. Он заглянул, а там… вот. Позвонил по «02». Мы его уже расспросили и отпустили. Ребята жильцов обошли. Как всегда, никто ничего не видел и не слышал. Семеныч говорит, она где-то между двумя и тремя часами умерла и очень быстро. Сонную артерию перерезали. Самая глухая ночь, даже парочки и лунатики уже дрыхнут. К тому же дождь все время шел. У нее, между прочим, шапка и шуба мокрые, бродила где-то без зонта. Жилец со второго этажа сказал, что слышал сквозь сон, как дверь лифта открылась и закрылась, но не знает когда. Ночью, говорит.

Костя, который стоял рядом, поглядывая через Севино плечо в блокнот, потер переносицу, покачался с носка на пятку.

— Во, Семеныч обкурился! Что скажешь, Семеныч?

Иван в который раз поразился способности Кости моментально входить в контакт с любым, самым закрытым и недоверчивым субъектом. В отделе он проработал чуть больше двух месяцев, но уже был на дружеской ноге чуть ли не со всем управлением. А с Гавриловым, преядовитым стариканом и мизантропом, в принципе, встречался до этого всего раза два, да и то мельком.

Семеныч перегнулся через перила и неожиданно зычно гаркнул:

— Эй, пацаны, забирайте клиентку, заждалась небось.

Санитар и водитель унесли носилки. Откуда-то сверху спустился следователь и подошел к оперативникам. Пожал Ивану руку, коротко и сухо отрекомендовался: Чешенко. Семеныч поднял со ступенек свой чемоданчик, протер очки платком.

— Ну, что вам еще сказать, мальчиши? Поеду-ка я в потрошильню, пороюсь, может, внутри чего интересное найду. Надо кой-чего проверить. А в общем, и так все ясно. Никакой борьбы, никакого сопротивления. Под ноготочками чисто, одежка в порядке. Насиловать тоже не стали — бельишко на месте. Если только добровольно, но это проверять надо. Прижали артерию плотненько — там и следочек есть такой. Потеряла девушка сознание, тут ей сонную аккуратненько и перерезали. Как в процедурном кабинете. И к чему только такие сложности? Хочешь резать — так и режь от души, а не выпендривайся. Псих какой-то.

— Ножом перерезали? — спросил следователь.

— Может, и ножом, только очень тонким и острым, с коротким лезвием. Типа очень остро заточенного десертного ножичка. А скорее всего опасной бритвой или чем-нибудь медицинским, вроде скальпеля. Или ланцета. Счастливо оставаться! — Эксперт дурашливо щелкнул каблуками и начал спускаться вниз, но остановился: — Был в столице лет так пятнадцать назад один молодчик, сатанист. Тоже сонную аккуратно разрезал, кровь пил, а потом черные мессы служил. Но он жертвы свои вез на кладбища, там убивал, а потом к крестам привязывал вверх ногами.

— Вот только сатанистов нам и не хватало! — простонал Иван.

Он задумчиво прошелся по площадке, еще раз зачем-то заглянул в лифт.

— Мне шеф по телефону сказал, не взяли ничего? — спросил он Костю, усевшегося на оставленной Семенычем рогожке.

— Да вроде нет, — наморщил нос тот. — Вообще-то черт ее знает, что у нее с собой было. Кольца на месте, брюлики в ушах, в сумке паспорт, ключи от квартиры, денежек прилично, эдак четыре мои зарплаты. По-моему, Семеныч прав — псих какой-то. Когда грабить хотят, так не извращаются.

— Что соседи говорят?

— А ничего. Девушка была не из общительных, ни с кем соседских отношений не поддерживала. Разве что вот из тридцать восьмой квартиры тетка — видеть ничего не видела, но, может, хоть что-то скажет? — Чешенко зябко поежился. — Так… Сейчас квартиру вскроем, а потом с соседкой побеседуем. А вы, Костя, подите-ка, знаете… туда, не знаю куда.

— Понял, — подмигнул Костик и исчез.

Дверь тридцать девятой квартиры оказалась самой солидной на площадке. Под вишневой кожей, обитой бронзовыми гвоздиками, глухо отозвался металл. Иван попросил подойти понятых — дворника и женщину, чей муж обнаружил труп. Сзади с несчастным выражением на лице топтался участковый.

В дверях соседней квартиры, то и дело поправляя пережженные «химией» редкие волосы, изнывала от нетерпения пожилая женщина в ярко-фиолетовом спортивном костюме. Ее короткие, неровно подстриженные ногти были густо выкрашены таким же ярко-фиолетовым лаком.

— Зинаида Павловна? — поинтересовался Сева.

Женщина закивала головой.

— Мы вас пригласим через полчасика. — И он начал открывать один за другим три хитроумных замка.

В квартире царили прямо-таки хирургическая чистота и казенный неуют. Ковры, мебель, обои — все было по высшему разряду, явно из самых дорогих салонов, но вместе производило какое-то унылое впечатление. Иван невольно вспомнил свою катастрофически тесную, как они с Галей называли, «малолитражку». Там вещи, хотя их было не так уж и много, не найдя приюта в шкафах и на полках, попадались в самых неожиданных местах: не влезшая в узкий гардероб одежда висела на спинках стульев, а книги падали с переполненных полок. Их квартира была захламленной, но живой и теплой.

— А дамочка жила богато, — присвистнул участковый, увидев содержимое черепаховой шкатулки с украшениями.

Среди колец, сережек и браслетов притаился маленький ключик. Иван огляделся по сторонам, подергал ящики антикварного бюро из темного дуба. Верхний оказался заперт. Ключик легко вошел в замок. Здесь лежали несколько пачек пятисотенных, пачка долларов, какие-то документы. Сева открыл маленький шкафчик в прихожей, где летом, видимо, хранились в чехлах пальто и шубы, и вдруг ошеломленно замер.

На вешалке висело снежно-белое в кремовых кружевах свадебное платье, с полки свисала короткая фата. Внизу стояли белые туфли на высоком каблуке.

— Это что же, она, выходит, невеста была? — дрожащим голосом спросила женщина-понятая. — А жених-то, бедный, ничего не знает. Вот горе-то, горе!

— Это что, — сказал, выходя из ванной, Чешенко. — Сюда гляньте!

На его ладони лежала узкая бумажная полоска, дважды перечеркнутая красным.

— Тест на беременность, результат положительный. Нашел в стаканчике для мусора. Надо эксперту срочно сообщить.

Понятые, подписав протокол, вышли, а участковый позвал соседку. Она прошла на кухню, с любопытством озираясь по сторонам.

— Присядьте, Зинаида Павловна, — Чешенко кивнул на табуретку у стола. — Я следователь, зовут меня Чешенко Юрий Федорович. Мы с коллегами пока будем заниматься делом об убийстве вашей соседки Колычевой.

Иван молча поглядывал в окно, Сева подпирал спиной холодильник. Чешенко, похоже, был из тех, которые держат оперативников за подсобных рабочих. Это Ивану не слишком нравилось, хотя обратный вариант — когда следователь только подписывает повестки — был, по его мнению, гораздо хуже.

— Зинаида Павловна, вы бывали здесь раньше? — спросил следователь.

— Да, конечно.

— Можете посмотреть и сказать, все ли здесь так, как было? Или что-то изменилось?

Соседка смутилась.

— Знаете, я была здесь один раз всего, когда Маринка только переехала, десять лет назад. Тут и мебели-то не было еще, — женщина вздохнула и поправила волосы. — Мы с Белкиными, соседями старыми, ладно жили. Мой муж-покойник с самим дружил, в гости друг к другу ходили. Потом сын ихний женился, вот они и разменялись, чтобы поврозь жить. Сами знаете, со снохой вместе непросто…

— И что Марина? — нетерпеливо перебил ее излияния Чешенко.

— Маринка-то? Да что! Въехала она — я к ней, запросто, по-соседски. Может, помочь что нужно. Ну и вообще, рядом ведь жить. А она, — Зинаида Павловна сморщила нос и задрала к потолку: — «Нет, извините, ничего не надо, простите, я сейчас занята». Ну, я к ней больше и не ходила. Чего ходить-то, если не зовут?

— А она к вам?

— Да за все годы раза два всего, то ли спички попросить, то ли соль — не помню.

— А с другими соседями Марина общалась? В тридцать седьмой вроде нет никого сейчас? — наконец вступил в разговор молчавший до сих пор Сева. Иван заметил, что Чешенко поморщился.

— Точно, точно, нет. Там никто не живет. Хозяева-то за границей, сдают квартиру, жильцы все время меняются. Только последние месяца два никто не жил.

Иван слушал и автоматически рисовал в блокноте рожицы. Записывать пока было нечего.

— Зинаида Павловна, а Марина ничего о себе не рассказывала? Где работает, например? Или, может, вы от кого-то еще знаете?

— Работает? Да, работает она… Лет пять вообще дома сидела. Я, говорит, на дому работаю, по договору. «По договору», как же! Кобели к ней со всего города каждый день приезжали. Возились так, что у меня картина со стены чуть не падала. Вот по какому договору! А потом и правда куда-то пристроилась, видать. Уходила каждый день утром, приходила вечером. Но вот куда — не знаю, — соседка пожевала губами. — Не спросишь ведь. Дурно, конечно, так о покойнице, но нехорошая она была женщина.

— Почему?

— Ну, такая вся… Идет, нос задрав, прошипит сквозь зубы «дрась» — как плюнет, уж молчала бы лучше совсем. А то кот бродячий повадился на половике ее спать, под дверью. Так она его ногой, ногой да губы кривит…

— Извините, Зинаида Павловна, мы у Марины в шкафу свадебное платье нашли. Похоже, она замуж собиралась?

— Маринка — замуж?! Вот никогда бы не подумала, — соседка даже привстала со стула. — Она… Ну как вам сказать? Вот дочка моя, красивая, не хуже Маринки, замуж в восемнадцать выскочила. Живут с мужем в Туле, внучаток у меня двое, — голос женщины потеплел, — привозят ко мне погостить… А эта… Пустоцвет. Зачем ей семья? Ну разве что богатый он очень?

— Он? Вы его видели? — насторожился Чешенко.

— Ну, с полгода где-то ходит один. Другие-то как-то вдруг пропали, перестали ходить. А этот… Новый русский такой. Может, он и есть?

— А описать можете?

— Ну… Обычный. Возраст — ну как вот он, — она показала на Ивана. — И фигура тоже. Только тот пониже немного.

Иван стал делать в блокноте пометки: «30–35 лет, среднего роста, худощавый, темные волосы, черное длинное пальто».

— А, еще как-то видела, они из машины вылезали вдвоем, черная такая, красивая.

— Марку не помните?

— Да что вы, я в них ничего не понимаю. Но вроде не наша.

Зинаиде Павловне задали еще несколько вопросов и отпустили. Иван снова подошел к окну и стал смотреть на голые мокрые деревья в парке. Зеленовато-серые ветки тополей казались жадными костлявыми руками, которые в бессильной злобе тянулись к хмурому небу. Мысли, которые крутились в голове, были под стать небу: такие же хмурые. А с чего веселиться-то? Убийство, а не цирк-шапито. И не важно, что в их работе это повседневность. Каждый раз, выезжая на место преступления, Иван испытывал ярость и… отчаяние, особенно если жертвой были ребенок, старик или женщина. Но очень скоро все эти чувства превращались в сосредоточенность, охотничий азарт и желание непременно найти виновного. Другие говорили: на наш век работы хватит, все равно всех не переловишь, но Иван, подобно Глебу Жеглову, был уверен: преступник должен сидеть в тюрьме — и старался сделать все от него зависящее, чтобы так и было.

— Ничего пока не танцует, — сказал он, повернувшись к Чешенко. — Свадебное платье, тест да новый русский в черной иномарке — вот и все зацепки. А может, ее вообще маньяк какой-нибудь сделал? Вот и Семеныч сказал, что псих.

Следователь дернул плечом, словно крылом махнул, и протянул Ивану записную книжку в зеленой обложке. Книжка эта оказалась достаточно интересной. Женских имен в ней было всего несколько, остальные — мужские.

«Может, действительно проститутка? — подумал Иван. — Хотя клиенты таким дамочкам редко дают свои телефоны. Да, тут работы не на один день».

— Иван Николаевич, давайте прямо сейчас позвоним женщинам, а с мужчинами пусть потом Всеволод работает, — непререкаемым тоном спустил директиву Чешенко.

Ивану он нравился все меньше и меньше — высокий, сухощавый, с проседью в негустых волосах. Лицо жесткое и непроницаемое. Тонкие губы недовольно кривятся и то и дело исчезают совсем, поджатые в тонкую линию. Похож на зануду бухгалтера. Нет, на зануду главного бухгалтера.

«Придется потерпеть. Ну ничего, это ненадолго. Сменится с дежурства и передаст в производство кому-нибудь». Первый женский телефон принадлежал некой Алле Валентиновне, которая оказалась гинекологом и была в отпуске. У Кати никто не брал трубку. Потом выяснилось, что Наташа — это парикмахер и о Марине она ничего сказать не может, кроме того, что она ее постоянная и довольно щедрая клиентка. Последней была Оля, в скобках «Астроэкспо».

— Марина Колычева? — переспросил взволнованный женский голос. — Да, она у нас работает. Только почему-то ее нет до сих пор. Я ей звонила домой — никто не берет трубку, и сотовый тоже не отвечает. А она сегодня обязательно должна была быть, потому что…

— Девушка, извините, — перебил ее Иван, — но Марина погибла. Я из милиции. Вы мне расскажите, как к вам добраться, скоро наш сотрудник подъедет.

Записав адрес, он повесил трубку, позвал Севу и участкового, увлеченно листавших номера «Плейбоя», и вместе с ними и следователем вышел из квартиры.

Стряхивая с зонта воду, Иван вошел в кабинет. Раньше они обитали здесь вдвоем: он и его давний друг и соратник капитан Леша Зотов. Тогда их кабинет был прямо-таки роскошным просторным офисом. А теперь к ним подселили Костика, и стало как-то тесновато. Столы стояли впритык друг к другу, шкаф открывался только при условии, что Иван отодвинет свой стул, а с диванчиком, на котором так сладко дремалось во время дежурств, и вовсе пришлось распрощаться.

Зотов сначала был резко против подобного уплотнения, но после того, как Костя вымолил у Боброва компьютер, древний, как динозавр, и постоянно глючивший, подобрел. Компьютер за неимением другого места поставили на его стол, и теперь Алексей все свободное время проводил за всевозможными, по мнению Ивана, совершенно дурацкими играми. Вот и сейчас он увлеченно играл в разноцветный «Тетрис». Костик тем временем наворачивал из банки трехминутную лапшу. На этикетке была изображена омерзительная амеба, а ниже значилось: «Пикантная лапша с конченым мясом».

— Разрешите доложить, товарищ майор, приказ товарища следователя выполнен: не знаю, куда схожено, не знаю, что принесено, — промычал он сквозь ком лапши. — Значит, так, Вань. — Костя наконец справился с «деликатесом» и заговорил по-человечески. — Прописана Колычева в квартире одна, с девяносто первого года. Это из паспортного стола. Потом поехал туда, где она раньше жила, — на Садовую. Там девчонки за шоколадку — кстати, с тебя пять рублей — порылись в домовых книгах. — Костя умолк, выскребая из банки остатки лапши. — Между прочим, влипли мы с тобой по-крупному, потому что Чешенко сам дело вести будет, так уж ему попало. Зотыч, будь дружком, воткни кипятильник.

Леша нажал «паузу» и смурно поинтересовался, в какое именно место предпочтительней воткнуть кипятильник, надо ли его предварительно включить и давно ли Костя Малинин стал мазохистом.

— Ладно вам, юмористы! — Иван сам опустил кипятильник в двухлитровую банку с водой и вытащил из шкафчика кофе и сахар. — Пять рублей стребуй с Чешенко. А лучше все десять. И вообще, мне эта петрушка не нравится. Что нам, делать больше нечего? Мы кураторы, а не мальчики на побегушках. Так что там, в домовых книгах?

— В книгах, в книгах… Пылища там такая, просто ужас! А девушка наша до своих десяти лет жила с родителями, Сергеем Анатольевичем и Марией Григорьевной, которые были выписаны в связи со смертью.

— И это все? Знаю я уже про родителей, нашли в квартире свидетельства о смерти.

— Одна из девчонок посоветовала зайти к соседке Колычевых, та, дескать, там живет с сорок какого-то года и должна их помнить.

— Ну и?..

— Ну и вот. Ирина Андреевна, милейшая старушка. Плакала, когда узнала, что Марина умерла, спрашивала, когда похороны. А в общем-то, Вань, ничего экстраординарного я не узнал. Родители Колычевой погибли в автокатастрофе. Ее забрала сестра отца, Антонина Колычева. Квартиру на Садовой сдавали, а жили на Обводном. В восемьдесят девятом тетка умерла. Марина приезжала на Садовую, заходила к соседке, сказала, что жить в своей квартире не будет, поменяет на другую. — Костя разлил закипевшую воду в три чашки. — Налетай! Кстати, я проверил по базе данных, ни у нас, ни у соседей Колычева нигде не проходила. Это все. А у вас?

— А у нас подбили глаз! — Иван начал рассказывать об осмотре квартиры, о разговоре с соседкой и о телефонных звонках. — И вот еще что. Ребята быстренько по квартирам еще раз пробежали, где был кто-нибудь. Иномарку черную соседи видели. Фишка в том, что машины во дворе ставят, но там, где просто так никто не ходит. Проход во двор — под аркой и в сторону, мимо помойки. Вот никто подробностей и не разглядел. Только один мужичок — он тоже там тачку держит — говорит, вроде «Сааб», а в номере есть семерка.

На какое-то время воцарилось молчание. За окном монотонно шумел дождь. На тротуарах раскинулись моря, под которыми коварно блестел грязный лед. Люди передвигались медленно, балансируя, будто канатоходцы.

«Скорее бы весна, — подумал Иван. — Если этот кошмар замерзнет, — а он замерзнет! — летать будем… Как бабушка говорила: летел как ангел, упал как черт».

— Слушай, Лешик, — Костя помешал на дне чашки нерастаявший сахар, — а чего это ты сидишь, кубики гоняешь? Работы нет, что ли?

Зотов положил рыжую лохматую башку на стол и расплылся в улыбке. Посветлевшие за зиму веснушки ярче проступили на широких скулах. Ярко-голубые глаза сияли неземным блаженством.

— Имею право! Мы сегодня своих педералов закрыли и спихнули в архив. Думаю, это надо обмыть! Вы как?

Иван едва сдержал улыбку.

— Я бы с удовольствием, но Галка меня слопает с тапочками. У меня же сегодня отгул. Я ей шкаф обещал починить. И потом. Кость, это Лешик у нас именинник, а нам — пахать и пахать. Дружно плюем на Кузнецовскую, пусть сами ковыряются. У нас снайпер Паша плачет, на нары просится, а мы ему никак помочь не можем. Давай-ка ноги в руки — и в Купчино. Поговори еще раз с той девчонкой, которая его не узнала. Мне кажется, она врет. Может, боится.

— Имей совесть, я только вошел, — возмутился Костя. — Дай хоть кофе допить. А ты, Леха, рассказывай, как дошел до жизни такой?

Алексей откинулся на стуле, зажмурился и потянулся. Ивану он напоминал огромного мохнатого кота. Обычно Зотов казался сонно-ленивым и неповоротливым, но как дремлющий на солнце кот может в одну секунду вскочить, выгнуть спину и выпустить когти, так и Алексей мог мгновенно преобразиться, став сосредоточенным, жестким и стремительным. Сейчас он был котом вполне мирным и домашним.

— Да так вот, — промурлыкал Зотов вполголоса. — Строили мы строили — и наконец построили.

История с «педералами», кстати, тоже «подкидыш», стала притчей во языцех всей управы. Началось с того, что одно лицо с нетрадиционной ориентацией бросило другое такое же лицо. Брошенный написал трогательное письмо и повесился. Все бы ничего, дело хозяйское, но самоубивец был известным поэтом, а его неверный дружок — не менее известным музыкантом. Дело обрастало немыслимой кучей пикантных деталей, грязного белья, всевозможных домыслов и слухов. Им заинтересовались наверху и даже в министерстве. Стаей налетели газетчики. То, что по-хорошему надо было сразу закрыть за отсутствием состава преступления, превратилось в громкий скандал сначала об убийстве с инсценировкой, потом о доведении до самоубийства. Несчастный музыкант уже сам готов был наложить на себя руки. А Леша со следователем — составить ему компанию, потому что все это напоминало театр абсурда. Постороннему человеку было элементарно не понять: Ржевский, а в чем соль?

— И что сказал ваш гомик, когда ему зачитали постановление о прекращении дела? — поинтересовался Малинин.

— А что он мог сказать? Поклялся на Уголовном кодексе, что отныне будет решать свои гормональные проблемы подростковым способом.

Костя фыркнул и вылил остатки кофе на брюки.

— Ну вот, кофе кончился, так что вперед! — невинным тоном заметил Иван.

Наградив его убийственным взглядом, подмокший Костя нацепил пальто, но выйти не успел — зазвонил телефон.

Поговорив, Иван бросил на Костю взгляд, полный сострадания.

— Вот так, Костик, продал нас Бобер нижестоящим. Как рабов. Если это называется «курировать», то извиняйте.

— Не понял, — Костя сделал круглые глаза.

— Мы с тобой, дорогой, выполняем все указания товарища Чешенко. Это, кстати, он звонил. Похоже, Севы ему мало. Тебе надлежит съездить в это самое «Астроэкспо», на Софийскую. Как раз по пути.

Наградив Ивана еще более убийственным взглядом, Костя наконец вышел.

— Звони, если что! — крикнул Иван ему вслед.

Леша снова запустил «Тетрис», а Иван положил перед собой лист бумаги.

Да, делать нам больше нечего. Подарочек! Своих трупов мало, будем еще с чужими возиться. Но Бобер полагает, что дело может стать нашим, а у него на такие фантики нюх. Значит, придется думать, откуда ноги растут. Что мы имеем? Есть ли у вас план, мистер Фикс? «Нет, мистер Фикс, плана нет, только героин», — вспомнилась приговорка из детства — тогда по телевизору показывали классный австралийский мультик «Вокруг света за восемьдесят дней».

Поставив на листке цифру 1, Иван задумался.

Прошлое, прошлое… Допустим, она действительно профессионалка, что отсюда? Пока ничего. Пока вообще ничего, от чего можно плясать. Подождем, что Костик в клювике принесет.

Покусывая ручку, он записал следующее:

«1. Прошлое. Обводный (?). Проституция (?).

2. Работа — «Астроэкспо». Костя.

3. Записная книжка. Созвониться с Севой.

4. Свадебное платье — загсы и дворцы. Жених (?).

5. Новый русский на черном «Саабе». «7» в номере (?). ГИБДД (?).

6. Криминал (?)».

Сплошные вопросы. Подумав, он дописал все-таки еще один пункт: «7. Маньяк (?)». Надо бы проверить, не было ли чего-нибудь похожего.

Иван встал из-за стола, подошел к зеркалу, причесал коротко подстриженные темные волосы, постоял немного, критически себя разглядывая.

Да, залысины становятся все больше и больше. И седина кое-где пробивается. Возраст Христа как-никак, а все кажется, что мальчик еще, не напрыгался, не набегался, в войнушку не наигрался.

Иван Логунов обладал той среднестатистической внешностью, которая не бросается в глаза и не запоминается, что при его профессии скорее было плюсом, чем минусом. Познакомившись, при следующей встрече люди его обычно не узнавали. Вообще-то он был достаточно привлекателен, но, чтобы заметить это, следовало внимательно к нему присмотреться. Особенно хороши были глаза: большие, глубоко посаженные, они меняли цвет от бархатистого темно-серого до жесткого прозрачно-стального. Чуть впалые щеки и твердый подбородок, к счастью, не дотягивающий до квадратной голливудской челюсти, всегда были чисто выбриты. Когда-то Иван пытался отпустить бородку и усы, но вовремя понял, что хорошая борода требует ухода и мороки с ней гораздо больше, чем с каждодневным бритьем. Стригся он коротко — иначе мягкие волосы начинали как-то по-ухарски завиваться и Иван казался себе приказчиком из мелочной лавки. Худощавый, крепкий, подтянутый, чуть выше среднего роста — таким, как он, идет форма. Но форму Иван носил редко, благо нужды особой не было. Одевался он обычно неброско, предпочитая серый и черный цвета, хотя любил хорошие вещи, да и Галя, работавшая закройщицей в дорогом мужском ателье, не раз предлагала сшить ему что-нибудь «эдакое». Но Иван считал, что в его работе буржуинский прикид может сыграть негативную роль, мало ли какие ситуации случаются.

Будучи человеком достаточно умным, Иван понимал, что горе на самом деле идет не от ума, а от того, что этот самый ум неправильно и не к месту применяется. Поэтому с юных лет старался вести себя так, чтобы ни одному человеку не показалось, что его, Ивана, становится слишком много — как его недостатков, так и достоинств. На самом деле это было непросто: знать, когда надо вовремя уйти, когда промолчать. Но выбранная линия поведения давала отменные плоды: Ивана любили и уважали, с ним советовались и плакались ему в жилетку, не опасаясь, что он поймет превратно, и не стыдясь своих признаний в дальнейшем.

Что касается женщин… Когда-то их было много. Даже слишком, наверно, много. Конечно, те из них, которые привыкли хватать лежащее на поверхности, окидывали Ивана равнодушным взглядом и уходили к другим мужчинам, более ярким и напористым. Зато те, у кого хватало сообразительности и терпения подождать и понаблюдать, всегда бывали вознаграждены. Мягкое, спокойное обаяние действовало неспешно, но затягивало как в омут — заливало, топило, кружило в водоворотах. Его отношения с дамами всегда были солнечными, теплыми — и заканчивались обычно тоже светло, без слез и обид. Женщины оставались ему благодарны.

Ему уже исполнилось двадцать шесть, когда на одной из вечеринок он встретил Галину. Невысокая зеленоглазая брюнетка, она была, бесспорно, привлекательна. Но Иван, как и прочие взрослые дети, любивший яркие игрушки, все же не меньше ценил в женщине ум и способность в равной степени брать и отдавать. Они поженились всего через два месяца после знакомства, и он впервые почувствовал, что у него есть надежная пристань, куда так приятно возвращаться, поболтавшись в бурных волнах житейского моря.

Через год родилась Аленка. Беременность и роды протекали тяжело, дочка росла слабенькой и болезненной. Галина сильно поправилась и выглядела чуть увядшей, но для Ивана она стала еще роднее.

Жизнь их не была безоблачной, они нередко ссорились, но всегда старались найти разумный компромисс. Приходя домой с работы и обнимая своих девочек, чувствуя тепло Галиного тела и вдыхая ни с чем не сравнимый детский запах, он чувствовал себя самым счастливым человеком на свете…

Понаблюдав пару минут за Алексеем, который азартно истреблял компьютерных монстров, Иван снова сел за стол, еще раз просмотрел копию протокола осмотра места происшествия и подтянул поближе к себе телефон. Пока не вернулся Костик, можно попытать счастья в загсах, а вдруг повезет! Но фортуна повернулась к нему кормой: большинство служительниц Гименея вполне резонно посоветовали ему явиться за информацией самолично. Те же, которые безалаберно согласились покопаться в своих анналах, никаких намеков на грядущую регистрацию бракосочетания Марины Колычевой не нашли.

— Слушай, Леш, как ты думаешь, женщины могут покупать свадебные причиндалы, если не собираются в ближайшее время под венец? Просто так, на всякий случай? — спросил Иван.

— Не думаю, — отозвался Зотов, запустив пятерню в свои и без того лохматые космы. — Знаешь, суеверия там всякие. Они, по-моему, все ох как боятся, что жених с крючка сорвется. Боятся замуж не выйти.

— Ну, не все, допустим. А может, ты и прав, не знаю.

Больше делать было нечего. Ну хотя бы пока не вернется Костик. В стане Чешенко молчали, а результатов экспертизы надо еще ждать и ждать. «Отгул, отгул», — вздохнул Иван и занялся текущими делами, которых, как всегда, было видимо-невидимо.

— Что-то, что-то, что-то, что-то! Что-то есть у бегемота! — Костя ворвался в кабинет, принеся с собой запах мокрого усталого города.

Зотов давно наигрался и таинственно исчез. Иван только что вернулся от шефа, который интересовался утренним делом.

— Кофе хочу — умираю! И есть тоже. Вань, ничего нет почавкать? Нет? Уныло!

Костя пробежался по кабинетам и вернулся с бутербродом.

— Катюша дала, — похвастался он, откусывая сразу половину.

— Женился бы ты на ней, хорошая девочка.

— Ну да, еще чего не хватало — с женой в одной конторе работать, — Костя чуть не подавился от возмущения.

— Смотри, обидится, зарплату будешь последним получать.

Катя Бородина, сочная двадцатипятилетняя блондинка, работала в бухгалтерии. Большинство новых сотрудников обращали на нее внимание, но рассуждали так же, как Костя, поэтому Кате приходилось довольствоваться мимолетными романами. Найти жениха со стороны ей тоже почему-то не удавалось.

«Интересно, — подумал Иван, — сколько таких женщин, которых все готовы иметь в качестве любовницы, но никто не хочет жениться». «Пустоцвет», — вспомнились ему слова соседки о Марине Колычевой.

Малинин между делом заварил кофе и вытащил бумажки с записями.

— Я тебе доложусь, а следаку ты уж сам излагай. Бр-р, жуткий тип! Вобла какая-то. Скорей бы от него отделаться. Так вот, это самое «Астроэкспо» торгует за рубеж всякой дрянью, изготовленной якобы по космическим технологиям. Помнишь, было когда-то такое модное слово «конверсия», когда стратегические ракеты в утюги переделывали?

Иван кивнул.

— Ну вот, а теперь уже и за космос взялись. А девушка наша там без малого пять лет референтом значится. Она из тех, кто ни черта не делает, только кофе варит и ложится под кого скажут за нехилую зарплату. — Говоря это, Костя озабоченно разглядывал заусеницу у ногтя. — Директор заведения, некий Олег Власов, был очень огорчен. А еще больше — его секретарша, Оля эта самая, из записной книжки.

— Подруга?

— Ну да, как же! Там Марину, похоже, не слишком любили. А Ольге теперь, наверно, придется на себя ее функции взять. Между прочим, господин Власов особой мужской привлекательностью не страдает.

— Можно подумать, спят только с привлекательными!

— Спят, Ваня, только с привлекательными. Просто привлекательность бывает разная. Деньги, например. Или служебное положение.

— Ну вот, а ты говоришь, привлекательностью не страдает. И начальник, и при деньгах.

— Добровольно, я имею в виду. А это совсем другой файл.

— Ладно, философ, не отвлекайся. Говоришь, не любили ее там?

— Отзывались о ней, скажем, не лучшим образом. Если суммировать, то блядь и стерва. Спасибо хоть похороны на себя взяли.

Иван потер виски. Похоже, погода будет меняться: голову разламывало на части, а при малейшем движении изнутри начинали лупить кузнечные молоты. Темнело. Дождь потихоньку шел на спад.

— Ладно, бегемот, есть у тебя еще «что-то»? А то ничего особо ценного я не услышал.

— Будет тебе белка, будет и свисток. Побеседовал я с этим Власовым тет-а-тет. Он сначала попой крутил: ничего, мол, не знаю, ведать не ведаю. Ну, я прижал его малость. А не связана ли, говорю, ее смерть с трудовой деятельностью в вашей славной фирме? Может, стоит проверить, чем вы в действительности занимаетесь? Налоговую службу привлечь? Может, Колычева узнала случайно, чего не надо было? Ну, он обделался и все выложил.

— Сильно обделался?

— Да, видимо, сильно. Короче, Мариночка профессионально на сексуальном фронте была лет так с четырнадцати. Некий добрый человек подобрал ее на вокзале и пристроил к делу, к обоюдному удовольствию. Так они и жили-были. Сначала он ей клиентов с улицы приводил, попроще, черных там с рынка, ну а потом приподнялся, солидные люди на «мерсах» приезжать стали. Мариночка-то большой умелицей оказалась, слух о ней далеко пошел.

— А до нас почему не дошел?

— Аккуратисты. И ни в чем не замешаны.

— А как она у Власова оказалась?

— Пять лет назад ее добрый гений, который Власову приходится задушевным приятелем, посетовал в разговоре, дескать, несолидно ему, большому человеку, а он к тому времени стал довольно-таки большим человеком, даже в депутаты метил, да не прошел, так вот, несолидно ему проститутку держать. Было бы их хотя бы штук двадцать — еще куда ни шло, а одна — люди не поймут. Но поскольку ему как честному человеку неловко хорошую девушку просто так увольнять, без выходного пособия, он ищет, куда бы ее пристроить. Ну, Власов по дружбе и пристроил Марину к себе.

Костик допил кофе и засунул чашку в стол.

— А чего не моешь? — поинтересовался Иван.

— Так нажористее будет. Я их никогда не мою — на работе, я имею в виду. Хотя… — Костя смущенно усмехнулся, — однажды на старом месте чуть от стыда не умер. Ко мне девушка зашла и кофе попросила. Я нет чтобы сказать: кончился кофе или еще что-нибудь придумать! Достаю чашку, а там черный слой в палец толщиной, хоть зубилом отбивай.

— Ну и что?

— Да ничего. Она вежливо отказалась и больше не появлялась.

— И хорошая девушка была?

— Да как все.

— А вот у меня однажды… Впрочем, ладно, — Иван перебил сам себя, — ближе к делу. Ты мне не сказал, кажется, кто этот добрый дядя, который Колычеву подобрал.

— Держись крепко! Бергер его фамилия. Вячеслав Иванович. Тот самый. Кстати, Власов намекнул, что Бергер на Колычеву был обижен — как-то она с ним… неуважительно попрощалась.

— Какой пассаж!

Иван откинулся на спинку стула и задумался.

Если бы собрать вместе те зубы, которые на Бергера точили все разновидности правоохранительных органов, хватило бы не на одну акулу. Но формально он был чист, да еще имел большой набор всевозможных крыш и таких волосатых лап, что шерсть на них можно было заплетать в косички.

— Знаешь, Костик, — сказал Иван, вытряхивая из пачки сигарету, — даже если вдруг предположить, что это Бергер самолично ее замочил, а это скорее из области ненаучной фантастики, то мы бы с ним ничего не поймали. Всегда найдется десяток свидетелей, которые под присягой подтвердят, что в данное время он был совсем в другом месте. Да и потом такие люди сами по мелочам не пачкаются, на это шестерок хватает. К тому же с чего бы нам это предполагать? Вот если бы его в депутаты выбрали, а еще лучше только выдвигали бы, тогда да, головная боль нам была бы обеспечена.

Иван подтянул к себе пепельницу. Мучившая его головная боль как-то вдруг прошла.

— А ты насчет жениха не интересовался?

— Интересовался. Все, с кем говорил, громко удивлялись. Марина, говорят, разве что под паровозом не лежала, да и то только потому, что паровоз не заплатит. Но вот насчет серьезных отношений…

Получив по телефону «добро» от Чешенко, Иван включил компьютер, вошел в телефонную базу и вывел номер Бергера в «Стримбанке». По одному прошлогоднему делу, где Бергер проходил свидетелем, Иван знал, что легче всего его можно застать именно там. Бергер числился членом совета директоров, хотя всем было известно, что именно он фактический владелец банка. Дозвонившись в приемную, чтобы предупредить о своем визите, Иван сложил бумаги в сейф и снял с вешалки куртку.

— Костя, остаешься за Полкана. Чужих кусай без предупреждения. Посмотри, что еще можно сделать по нашим делам, и свободен.

От дверей Иван вернулся и набрал свой домашний номер. Было уже почти шесть, но к телефону никто не подошел. Галя сегодня работала до пяти. Наверно, пошла за Аленкой, а потом по магазинам. Придется позвонить из банка.

Он почувствовал неловкость перед женой. Последние недели Иван приходил домой поздно, порой за полночь, а Галя так хотела провести вечер вместе, приготовить что-нибудь вкусное, посидеть за столом всей семьей. Да и Аленку он сколько времени видит только по утрам. Галя никогда не упрекала его. Ее мать была следователем томской городской прокуратуры, и дочь с детства усвоила специфику подобной работы. Но в душе — Иван был в этом уверен — она грустила, боялась, что он разлюбит ее, толстую и постаревшую, найдет молодую и красивую. Иван вдруг почувствовал к ней такую нежность и жалость, что захотелось плакать.

Анна Степановна переложила тяжелые сумки в левую руку и открыла входную дверь. Включила свет в прихожей, сняла старое немодное пальто с каракулевым воротником, промокшие насквозь сапоги. Что-то было не так. Ну конечно, красные кожаные тапки валяются на виду, вместо того чтобы мирно покоиться в недрах тумбочки.

Опять Юлька приезжала белье втихаря стирать. Не позвонила, не предупредила. Они уже месяца четыре не виделись. Даже на Новый год дочь не соизволила появиться. Поздравила по телефону. После смерти отца она совсем отдалилась. И ведь нельзя сказать, мол, за что Анечка боролась — на то и напоролась. Наоборот, уж кто-кто, а она всегда боролась против. Против того, чтобы девчонка считала себя центром Вселенной. Это бабушки, дедушки, дяди, тети, да и папочка, — все только и твердили: «Ах, Юленька, умница, красавица…» Вот и получили умницу-красавицу, извольте радоваться.

Привычно заныло сердце, привычные жгучие слезы подступили к глазам, защипало веки. Анна Степановна в приступе острой жалости к себе грузно опустилась на банкетку и заплакала. Когда первые слезы обиды прошли и дышать стало легче, она тяжело вздохнула, встала и направилась на кухню разбирать продукты.

Что уж теперь рыдать, все равно ничего не изменишь! Не было бы хуже. Теперь ведь телевизор нельзя включить, газету открыть, чтобы не наткнуться на какие-нибудь ужасы. Не дай бог с Юлькой что-нибудь случится! Этого Анна Степановна боялась больше всего на свете — до холодного пота, до ночных кошмаров. Эта ее работа… Ходит к клиентам на дом, неизвестно к кому, куда. А про личную жизнь и говорить нечего, только и делает, что приключений ищет. Ничего не боится.

Но как же все-таки получилось, что девчонка выросла такой… такой нахальной и циничной. Ведь с детства, с младенчества ей внушали только доброе, книги умные читали, разговаривали о жизни. Ума-то она набралась, кого угодно переговорит, переспорит, а вот души нет… Любит только себя, замечательную, считает, что весь мир существует для нее одной. И ведь, что самое удивительное, все так и получается — как она хочет, будто само собой.

Со двора через открытую форточку доносился заливистый лай одуревшей от долгожданной свободы молодой колли. Воспоминание было таким ярким и щемящим, что слезы снова брызнули из глаз…

… — Послушай, ну нельзя же быть такой самоуверенной, — ее голос звучал устало и расстроенно. — Конечно, человек должен верить в свои силы, но нельзя все-таки считать себя лучше других.

— Мама, а почему я не могу считать себя лучше других? — пятнадцатилетняя Юля искренне недоумевала. — Я ведь действительно лучше многих.

— И чем же ты лучше?

— Ну, во-первых, я красивая. Ты будешь это отрицать?

— Не буду. Хотя, знаешь, на вкус и цвет… — Мать внимательно смотрела на раскрасневшуюся от спора дочку, та действительно выглядела очаровательно. Эдакий белокурый ангелочек со старой пасхальной открытки, только крылышек не хватает.

— Да есть, есть! — Юля почти кричала, она всегда легко заводилась, когда ей приходилось отстаивать свои взгляды. — За мной мальчики толпами бегают, ты знаешь. И не только мальчики.

Юля посмотрела на свое отражение в зеркале, очень взрослым и кокетливым жестом откинула со лба светлую прядь.

— Во-вторых, я умная. По крайней мере для своего возраста. Думаю, для золотой медали будет достаточно.

— По-твоему, этим определяется, кто лучше, а кто хуже?

— А чем? — хмыкнула дочь.

Анна Степановна сознавала, что вряд ли сможет достучаться до дочери, они все в пятнадцать лет неуправляемые, самоуверенные, сама была такой же когда-то. А тут еще Юля вбила себе в голову, что ее берегут высшие силы… Да, ей действительно необыкновенно везет по жизни, а жаль, наверно. Зря говорят, что дураки учатся на своих ошибках, а умные — на чужих. Это умные на своих ошибках учатся. А дураки вообще не учатся ничему. И чужие ошибки никому не впрок. Вот если бы Юлька пару раз ткнулась мордой в лужу, может, и подумала бы, а стоит ли лезть на рожон. А так… Пустая говорильня.

— Почему-то каждый уверен, что плохое может случиться с кем угодно, но только не с ним. Ведь другие — они обычные, а я — такая! Особенная!

— Ну и что? — Дочь посмотрела на нее с таким высокомерием, что Анна Степановна почувствовала себя полной идиоткой. — С другими случается. А со мной нет.

— Ты так говоришь, — взорвалась она, — будто лет девяносто прожила. Умная же девка, а рассуждаешь, как последняя, прости, кретинка. Неужели до тебя не доходит, что везение твое — до поры до времени? А потом так тебя приподнимет и шлепнет, что мало не покажется. Сама ведь нарываешься на неприятности.

— Спасибо, мамочка, за кретинку.

Юля поднялась с дивана и ушла в свою комнату, хлопнув дверью. Анна Степановна вышла на кухню, заварила чай и села с чашкой за стол у окна, глядя, как по двору носится огненно-рыжая колли…

Дождь уже совсем прекратился. Только порывы ветра сбрасывали с карнизов и деревьев грозди крупных холодных капель. «Стримбанк» занимал часть большого, недавно отремонтированного здания на Загородном проспекте. Нарядный фасад, покрытый светлой краской, вызывающе бросался в глаза, как нахальный нувориш среди уличной толпы. Впрочем, и сам банк был таким же выскочкой-однодневкой.

Иван поставил машину рядом с грязной «Окой», украшенной претенциозной надписью: «Это — сушеный «Кадиллак». Просто добавь воды», поднялся по широким мраморным ступенькам и вошел в холл. Народу было немного, клерки, скучая, зевали по сторонам. В углу операционного зала находились двери в служебные помещения и лестница, ведущая на второй этаж, рядом с которой топтался бритоголовый охранник, на вид типичный браток, неожиданно одетый в строгий серый костюм с галстуком.

Иван предъявил охраннику удостоверение. Похоже, тому очень хотелось провернуть обычную унизительную процедуру записи в журнал, но что-то ему подсказало: лучше этого не делать. Вздохнув с сожалением, бритый посторонился и дал пройти. Иван поднялся на второй этаж и пошел по длинному узкому коридору, в который выходило множество совершенно одинаковых дверей без опознавательных знаков. Но ему уже приходилось здесь бывать, и он сразу нашел нужную комнату.

Вячеслав Иванович Бергер собственной персоной стоял в предбаннике, прислонившись к стене, и, что-то бурча под нос, просматривал бумаги, которые симпатичная длинноногая секретарша одну за другой вынимала из принтера. На звук открываемой двери он обернулся.

— А, Иван… — Бергер запнулся, усиленно вспоминая отчество посетителя.

— Николаевич, — помог Иван.

— Извините. Пройдемте ко мне. Света, приготовь кофе. Коньяк? Ликер?

— Спасибо, я за рулем, — отказался Иван, хотя так устал за сегодня, что коньяк показался недостижимым райским бальзамом.

Бергер открыл перед майором дверь, любезно пропуская вперед. Иван сел на мягкий стул рядом со столом и огляделся. За год здесь мало что изменилось. Все та же вишневая кожаная мебель и шоколадный ковер, все тот же замысловатый мобиль качался на столе. Разве что толстых папок в шкафу стало побольше да предвыборный плакат с изображением хозяина кабинета исчез со стены.

— Но ведь дело уже закрыто, если не ошибаюсь? — спросил Бергер, усаживаясь за огромный, как футбольное поле, стол, заставленный всевозможной оргтехникой.

— Закрыто. Я здесь по другому поводу.

— Да? — Бергер насторожился, его брови взлетели почти к самой границе редеющих бесцветных волос, морща лоб в гармошку. — И по какому же?

— Я хочу поговорить с вами о Марине Колычевой. Знаете такую?

— А как же! Вот только интересно, откуда вам известно, что я ее знаю? Впрочем, глупый вопрос. Вам — да и не знать.

От Ивана не укрылось, что Бергер заметно нервничает. Он то и дело перекладывал с места на место ручку и барабанил пальцами по краю стола.

— Видите ли… — сказал он наконец, — Марина Колычева — это живой пример того, что человек не может простить свидетеля своего унижения, тем более если этот свидетель еще и пытался помочь.

— А вы пытались помочь?

— Ой, вот только не надо иронии, прошу вас! У меня на совести грехов немало. Наверно, это — один из них. Я ей так и сказал когда-то: будь я хорошим дяденькой, я бы тебя удочерил. Надо же, столько лет прошло, а до сих пор помню…

Секретарша внесла поднос с кофейными чашками, сахарницей, лимоном и открытой коробкой конфет. Она ловко расставила все на приставном столике и вышла. Бергер выбрался из-за стола и сел напротив Ивана.

— Я Марину нашел у вокзала. Голодную, грязную. Она сбежала от тетки. Идти ей было некуда и не к кому. Или, может, к вам? «Спасите, помогите, добрые дяденьки менты!» Да у нее одна была дорожка — в тюрьму. Или вообще на тот свет. А я хотя бы о ней заботился.

— Железная логика! Не подкопаешься.

Хмыкнув, Иван положил в чашку сахар и начал размешивать.

— Господин майор, я думаю, вы не за тем пришли, чтобы обсуждать моральный облик строителя коммунизма. — Бергер нервно закурил. — Все это давно в прошлом. Между прочим, если хотите знать, Марина оказалась в своем деле настолько способной, что уже через пару лет вполне могла бы отобрать у тетки свою квартиру, жить там и заниматься чем-нибудь… поприличнее — сбережений хватило бы. Но ее такая жизнь устраивала. И я Марину никогда при себе не удерживал. Думаю, она это подтвердит.

Иван, разглядывавший свои руки, перевел взгляд на собеседника.

— Дело в том, господин Бергер… Марина уже ничего не подтвердит, извините за банальность. Ее убили сегодня ночью.

Бергер вздрогнул и просыпал пепел на стол.

— Света, — он нажал кнопку переговорного устройства. — Меня нет ни для кого.

Он помолчал, глядя на экран компьютера, где плавали разноцветные рыбки.

— Как это случилось?

— Ее нашли утром в лифте с перерезанным горлом. В ее доме.

— Есть подозреваемые?

— Как сказать… Может, вы нам поможете?

— Надеюсь, вы не подозреваете меня? — голос Бергера звучал напряженно. — Я вчера был с женой на банкете. С десяти вечера до половины четвертого утра. Водитель нас отвез домой, да еще друзей завезли. Домой пришли в полпятого.

Что же это он так переживает, подумал Иван. Что-то тут не так.

— Говорят, вы были на Марину обижены?

— Обижен? — Бергер пожал плечами. — Можно и так сказать. Понимаете, я попросил Олега Власова взять ее к себе в фирму. Марина об этом ничего не знала. Олег с ней поговорил, и она пришла ко мне — не буду ли я против. Я сказал, что не возражаю, что рад за нее. Пригласил поужинать. На прощание. Все-таки столько лет… Можете не верить, но я был к ней привязан, хотя физических отношений между нами не было. Я… брезглив в этом отношении, знаете.

Бергер замолчал и прикрыл глаза, будто вспоминая что-то. Иван не торопил его. Взял конфету из коробки, раскусил и только сейчас, наслаждаясь апельсиновым вкусом, сообразил, что с утра ничего не ел.

— Мы пришли в ресторан, — продолжал Бергер, — и я подарил ей маленькие такие сережки. Гвоздики с бриллиантами.

— Да, они были на ней.

— А почему бы им не быть? — в голосе Бергера явно звучал сарказм. — Вы бы видели, с каким видом она их взяла! Снизошла в своем презрении. Дала мне понять, что я в ее глазах полнейшее дерьмо. Ничтожество. Понимаете, я не думал, конечно, что она испытывает ко мне какие-то дружеские чувства, все-таки мы друг друга использовали. Ко взаимной выгоде… Но это благодаря мне она жива-здорова и с копейкой в кармане. Была… — помрачнев, поправился он. — В конце концов, не я ее совратил и заставил на вокзал пойти. И вообще, я ее ни к чему не принуждал. А она ушла с таким видом, будто я злодей-эксплуататор и виновник всех ее бед.

Бергер говорил быстро, почти без пауз, все больше повышая голос и чуть ли не брызгая слюной. Как сказал бы Бобров, агрессивно оправдывался. Он словно в чем-то обвинял Марину Колычеву. Когда-то давно в подобных ситуациях Иван заводился за компанию с собеседником, но это давно прошло. Теперь он невозмутимо слушал любые истеричные выкрики, ругань, угрозы, не терпел только женских слез.

Выкричавшись, Бергер замолчал. Иван машинально рисовал в блокноте рожицы. Это была его давняя слабость. Иногда собеседник обижался — ему казалось, что его не слушают. Иван пытался себя контролировать, но не всегда получалось. Сегодня он сорвался уже второй раз.

— А у вас нет соображений, кто мог ее убить? — Иван спрятал ручку под блокнот от греха подальше.

Бергер хотел было что-то сказать, но запнулся, и Иван это отметил.

— Да кто угодно. Я-то с ней с тех пор ни разу не виделся, но те, кто с ней… общались, все говорили, что она редкостная стерва. Одним и тем же словом — стерва. Хотя… Олег говорил, что клиенты ею довольны. А может, влезла куда? Я поинтересуюсь по своим каналам.

— Знаете, Вячеслав Иванович, у нее в шкафу свадебное платье висело. Вы не в курсе?

Бергер уронил ручку. Когда он поднял ее и положил на стол, было заметно, что его руки сильно дрожат. Лицо побледнело, морщины стали резче. Он вытащил еще одну сигарету из пачки и несколько раз безуспешно попытался закурить.

— Вот этого я и боялся… Черт!.. Да нет, не может быть! — Он потряс головой, будто пытаясь прогнать неприятную мысль.

Иван ждал. «Тепло», — подумал он.

— Не хотел говорить, но, видно, придется. Все равно ведь узнаете. Похоже, на этот раз я действительно подставил Марину. Свинство, конечно, но Андрей все-таки мой старый друг, а Марина… Но я и подумать не мог… Получается, что я двойной стукач. Сначала сдал Марину, а теперь и Андрея.

Бергер стряхнул пепел и случайно погасил сигарету. Посмотрел на нее с удивлением и бросил в пепельницу. Руки его по-прежнему дрожали.

— Марина собралась замуж за Андрея Самохвалова. Не слышали о таком?

— Фамилия знакомая, но сейчас не вспомню. Наверно, не по нашей части.

— Не по вашей. Он бизнесмен, довольно удачливый, в определенных кругах пользуется известностью и, что совершенно нетипично, настолько чист перед законом, насколько это вообще возможно. Насколько позволяют — так будет вернее.

— А вы? — поинтересовался Иван.

— Некорректный вопрос, — быстро парировал Бергер. — Так вот. Вчера утром Андрей приехал ко мне и пригласил на свадьбу. Он весь сиял, до смешного. Показал фотографию… Марины.

— А до этого вы не знали ничего?

— Нет. Откуда? Зато я знаю Марину. Влюбиться она не может — до такой степени ледяная и расчетливая. А вот влюбить в себя, если надо, — запросто. Ей бы актрисой стать. — Бергер встал и подошел к окну. — Вообще ей было глубоко наплевать, что о ней думают люди, которые не могут быть ей чем-то полезны. А перед нужными она в лепешку расшибалась. Андрей… Богат — это слабо сказано. Вот Мариша и расстаралась на славу. Нехорошо так о покойнице, но… правда есть правда.

Запищал сотовый. Бергер недовольно поморщился и, попросив перезвонить позже, отключил телефон.

— И что Самохвалов? — спросил Иван.

— А что Самохвалов? Сначала не мог поверить. Тогда я ему назвал с десяток людей, которые могут подтвердить, включая Олега. Он посидел немного, выпил пару рюмок и ушел. Вы думаете, это он?

— Не знаю. Проверим. По-вашему, не мог?

— Трудно сказать, — Бергер с сомнением оттопырил губу. — Вот так сразу я бы ответил, что нет, ни в коем случае. А если подумать… Он хоть и держал себя в руках, но видно было, что просто в ярости.

— Кстати, какая у него машина?

— Черный «Сааб». Но еще и джип есть, не помню марку. Ездит обычно сам, охрану редко берет.

Иван записал координаты Самохвалова, поблагодарил Бергера и пошел к двери. Обернувшись, он увидел, что тот сидит за столом, обхватив голову руками, и пристально смотрит на поверхность стола. Иван вышел и закрыл за собой дверь.

Уже в машине он вспомнил, что так и не позвонил домой.

Было уже начало одиннадцатого, когда Иван вошел в свою квартиру. Ему пришлось еще заехать в управление, доделать кое-какие дела и позвонить следователю. Чешенко сказал, что часикам к девяти на всякий случай организует ордер на обыск. А у подъезда пока будут дежурить, и если Самохвалов куда-нибудь соберется до приезда опергруппы, то его тихонечко задержат… на трое суток. Ивану такой расклад показался странным, но спорить он не стал: в чужой монастырь…

В квартире было темно и тихо. Только у Аленки горел ночник — полоска света пробивалась под дверью.

Иван заглянул в гостиную (она же спальня). Диван был разобран, но Галины не было. Раздевшись, он прошел на кухню. Галя в легком халатике, не зажигая света, курила, стоя под раскрытой форточкой.

Иван щелкнул выключателем. Галя обернулась.

— Отгул? — спросила она ничего не выражающим голосом.

— Как всегда, — ответил Иван виновато. — Бобер обещал вернуть с процентами.

Галя усмехнулась и ничего не сказала.

— Галь, я уже инструменты доставал полки чинить, а тут звонок, надо на труп ехать, — соврал он, протягивая жене темно-красную, почти черную розу на длинном стебле, купленную только что у метро. — Это тебе!

Галина молча взяла цветок и остановилась у двери. Какое-то мгновение они смотрели друг на друга, потом она опустила глаза, приоткрыла рот, собираясь что-то сказать, но передумала.

Ей так горько было сегодня весь вечер. Столько надежд! Пусть не глобальных, совсем маленьких — домашних. Но их с Аленкой снова встретила пустая квартира. Она разговаривала с дочкой, кормила ее ужином, читала на ночь сказку, а мысли бродили где-то далеко-далеко.

Обиды не было. Галя понимала, что Иван не по своей воле ушел сегодня, как не по своей воле неделями приходил только ночевать или убегал из-за праздничного стола после неожиданного телефонного звонка. Точно так же она понимала или хотела понимать, что у него нет никакой другой женщины, что он любит их с Аленой, и у нее нет повода усомниться в этом. Но… Ей было так одиноко по вечерам, особенно когда дочь уже спала. И немного жаль себя.

Нет, она не жалела, что вышла замуж за Ивана. За семь лет любовь к нему стала другой — уже не такой острой и чувственной, как раньше, но ей казалось, что они будто прорастают друг в друга, как близко растущие деревья. И все-таки… все-таки ей было себя жаль.

— Галочка, солнышко мое, ну прости меня. — Иван обнял жену, но укололся о шип розы и отшатнулся. — Я не виноват, но… все равно чувствую себя виноватым. У меня куча дел, а ты сидишь и ждешь. И волнуешься.

— Не надо, Ваня. Как тебе объяснить? Я ведь знала, что у тебя за работа. Ты меня не обманывал, золотых гор не обещал.

Галя поднесла цветок к губам. Рядом с ее побледневшим от волнения лицом цвет розы напомнил Ивану утро, лужу запекшейся крови, и что-то больно стиснуло горло.

— Просто… У меня такое чувство, что ты живешь в одном мире, а мы с Аленой в другом. Иногда ты появляешься, потом исчезаешь. И каждый раз мне кажется, что навсегда.

Иван помолчал и спросил:

— Тебе плохо со мной, Галя?

Галина подняла на него глаза, большие, потемневшие, полные какой-то спокойной, будто ставшей привычной печали.

— Без тебя мне будет еще хуже, — просто ответила она.

Иван проглотил комок, подошел к жене и взял у нее из рук розу. Положил на стол и прижал Галину к себе. Медленно, как во сне, нашел губами ее губы, и время остановилось.

Он чувствовал ее дыхание, тепло бархатистой кожи, дрожь, пробегающую по телу. Он касался ее губ, легко, будто дразня, чуть задыхаясь, и она отвечала ему, закрыв глаза и откинув голову назад.

Иван глубоко вздохнул и подхватил Галю на руки.

— Ванька, надорвешься! — засмеялась она тем особенным смехом, глубоким и тихим, который всегда сводил его с ума.

— Своя ноша не тянет, — ответил он, зарываясь лицом в волосы, пьяняще пахнущие зелеными яблоками.

Иван принес ее в комнату и положил на постель. Галина смотрела на него снизу вверх, улыбаясь тревожной, почти неуловимой улыбкой, и уличные огоньки отражались в ее глазах — совсем как семь лет назад, когда они впервые остались вдвоем.

Мир сжался до размеров комнаты, в которой их тела слились в единое целое, стремясь к мучительному и блаженному мигу, когда вспыхнут тысячи солнц — и погаснут в звенящей истоме…

Галина давно спала, положив голову ему на плечо и уютно посапывая, а Иван все никак не мог заснуть, запутавшись в размышлениях о завтрашнем дне. Зачем Чешенко понадобилось проводить обыск? И как он обосновал это прокурору? И что вообще делать с этим Самохваловым? Что ему предъявить?

Утро вечера мудренее, решил он наконец, осторожно освободил плечо, повернулся на бок и заснул.

Кто бы знал, как легко мне стало, когда ее кровь полилась на пол лифта. Она, похоже, не слышала, что я иду за нею. И даже не успела испугаться, только удивилась, когда мои пальцы сдавили ей шею. Главное было оставить чистым лицо. Чтобы еще раз посмотреть на него — мертвое. Да, женщина уже была мертва, а ее глаза, глаза Лады, смотрели на меня. Черные волны с шумом откатывались куда-то вдаль, и глухо, издалека, срываясь на хрип, голос Лады умолял: «Нет! Нет!»

Кто бы ни была эта несчастная, застывшая в луже крови, ей пришлось заплатить за всю ту боль, которую причинила мне Лада. Конечно, эта женщина ни в чем не провинилась передо мной. Но в чем была моя вина, когда Лада унижала и мучила меня? Женщина, которую мне пришлось убить, была красива той же холодной, жестокой красотой, что и Лада. Кто знает, может, и рядом с ней был человек, растоптанный, оскорбленный, за которого мне удалось отомстить?

Дорога домой казалась бесконечной — тело просило отдыха. Напряжение двух последних дней исчезло, уступив место блаженному чувству покоя и расслабленности. Можно было наконец вспомнить обо всем — о ненавистной… и до сих пор любимой.

Оттуда, где Она сейчас, Ей не достать меня, не заставить снова и снова страдать. На какое-то время Она не властна надо мной, и я могу думать о Ней, вспоминать, почти не испытывая боли.

Иван проснулся рано, и решение оформилось само собой, как будто проснулось еще раньше. Пусть Чешенко поступает как знает. Похоже, советов и чужих мнений он вообще не терпит. Так что не стоит нарываться. Он, Иван, вообще в этом деле сбоку припека.

Но что-то внутри зудело, будто сомневалось. Иван с детства привык доверять себе. Не внутреннему голосу, который грозно командует: «Пойди туда, сделай это, а того не делай!», а смутным ощущениям, которые и словами-то описать невозможно, какой-то полумистической цветной дымке. Если ему удавалось расшифровать тайные знаки, что происходило далеко не всегда, и следовать им, жалеть не приходилось. В этом не было ничего сверхъестественного — ясновидения или еще чего-нибудь в этом роде. Он читал об «информационных окнах», которые открываются, когда Вселенная проходит через нуль энергетической синусоиды, но это было сложно и непонятно. А потом Ивану объяснили, что такое часто происходит с детьми, которые чудом выжили в экстремальных обстоятельствах: резко обостряется чувство опасности и связанная с ним интуиция.

Семилетнему Ваньке довелось с полчаса провисеть вниз головой, зацепившись рубашкой за ветки высоченного дуба, а потом, когда его уже почти сняли, сорваться на землю. Десять дней в реанимации, слезы матери, гипс…

С тех пор он научился здраво оценивать обстановку и просчитывать возможный риск, за что неоднократно слышал от безбашенных приятелей обидные словечки вроде «трус» и «маменькин сынок». За одиннадцать лет работы в органах бывало всякое, но даже из самых опасных переделок он выходил в худшем случае с царапинами и синяками. Нет, Иван никогда не прятался за других, просто в критический момент в сотую долю секунды приходила уверенность в необходимости пригнуться или выждать несколько мгновений.

Иногда до него доходили бродящие по управлению легенды, в которых он выступал как какой-то Джеймс Бонд, безупречный и неуязвимый. И только близкие и друзья знали, каким он может быть — растерянным, сомневающимся, раздраженным — как и все люди.

За завтраком Иван пытался прислушаться к себе, понять, о чем сигнализирует подсознание. Но Галя задавала какие-то вопросы, Аленка вертелась и с шумом втягивала в себя чай, поэтому сосредоточиться не удавалось.

Голова вчера явно не зря подавала сигналы. Похоже, что погода действительно изменится. Открывая «ракушку», Иван отметил, что сквозь низкие тучи прорываются голубые кляксы, а ветер дует уже с востока.

«Замерзнет все опять», — подумал он.

По дороге на работу Иван пытался разложить по полочкам то, что вчера вечером удалось собрать с миру по нитке об Андрее Самохвалове. Хотя и давнее, кое-что нашлось у «экономистов». Хвост этот тянулся еще с советских времен. Говоря о своем друге как о «честном» бизнесмене, Бергер или кривил душой, или искренне заблуждался. Став заметной фигурой, Андрей Васильевич действительно искусно лавировал между законами и криминальными структурами, стараясь не нарушать первые и не раздражать вторые. Но вот начальный капитал он заработал на нескольких весьма грязных сделках со стратегическим сырьем.

Самохвалов вышел из самой последней волны комсомольских работников, которые только-только приподнялись над массами и не успели еще как следует откусить от заветного пирога, и тут-то комсомол тихо скончался. Однако Андрей за полтора года работы в обкоме успел обрасти некоторыми полезными связями. Это, а также деловая хватка плюс элементарная удача позволили ему провернуть несколько чрезвычайно выгодных операций, да так, что органы всех мастей, доподлинно зная о его причастности, только разводили руками. С тех пор он был «на контроле», но предъявить ему ничего ни разу так и не удалось.

С распадом Союза Самохвалов пошел в гору. В деловых кругах он считался везунчиком, но те, кто знал его хорошо, понимали, что это везение основано прежде всего на знании рынка и неординарном уме. Самохвалов, окончивший финансово-экономический институт с красным дипломом, по едва заметным признакам умел определять грядущие перемены и из всех кризисов и прочих превратностей выходил не только не в убытке, но еще и с прибылью, которой не забывал делиться с кем надо.

Приехав на работу, Иван пообщался по телефону со следователем и отправил Костика за ордером, а затем снова углубился в себя, пытаясь определить, что за едва заметная дымка с утра будто подернула все его мысли. Но сосредоточиться и поймать наитие за хвост ему так и не удалось.

Самохвалов жил в старом доме на Фонтанке. Не было никаких сомнений, что Бергер сразу же после разговора с Иваном известит о нем приятеля. Сначала Чешенко хотел задержать Самохвалова сразу же, чтобы тот не успел в случае чего улизнуть, но передумал и ограничился простым наблюдением. Двое наружников следили за подворотней, сидя в машине. Самохвалов никуда не выходил.

— Там еще черный ход есть, — сказал, выбираясь из машины, старший, — но двор не проходной, так что выйти можно только здесь. Чердаки закрыты. Мы ему в полседьмого позвонили — вроде не туда попали. Так что он там.

Иван с Костей и Чешенко с Севой поднялись на второй этаж.

— Интересно, а что вы рассчитываете найти? — Сморщив нос, Костя задал вопрос, который вчера изрядно интересовал Ивана. — Орудие преступления? И стволы-то сразу сбрасывают, а уж нож…

— Не считайте меня глупее себя, пожалуйста, — сухо оборвал его следователь. — Разумеется, не нож.

— А что тогда?

— А что-нибудь. Незарегистрированное оружие, например, или наркотики. Что-нибудь такое, что позволит ему сменить обстановку, где нам с ним разговаривать будет сподручнее.

— Так задержали бы просто на трое суток, к чему такие навороты?

— Во-первых, молодой человек, если мы его просто, как вы говорите, задержим на трое суток, он станет в позу: а докажите! Во-вторых, набегут адвокаты и с визгом отобьют его под подписку. А все эти подписки о невыезде, знаете ли… Вот если у него землю из-под ног вышибить, тогда уже и беседовать можно. Основательно.

Пожав плечами, Костя позвонил в дверь — раз, второй. В квартире стояла тишина, потом наконец раздались шаги.

— Кто? — спросил хриплый голос.

— Милиция, — Иван поднес к глазку раскрытое удостоверение.

Защелкали замки, дверь открылась. На пороге стоял растрепанный, заросший щетиной мужчина неопределенных лет, одетый в спортивные брюки и майку. Он был похож скорее на бомжа, чем на преуспевающего бизнесмена.

— Проходите, — мужчина посторонился. — Я вас ждал. Проходите… куда хотите.

Зайдя в гостиную, Костя с Севой присели на бежевый велюровый диван, Юрий Федорович устроился в кресле у журнального столика. Иван, по своей давней привычке, встал к окну. Обстановка производила впечатление, и он подумал, что Марину можно понять.

— Мне вчера звонил Вячеслав Бергер, — хрипловатым голосом сказал Самохвалов.

Он сел напротив Чешенко и закурил. Спохватившись, предложил сигареты остальным, но все отказались.

— Могу я узнать, как все произошло?

Следователь, будто не слыша, достал бланк протокола допроса.

— Будем беседовать сразу здесь или повестку к нам желаете? Здесь? Ну и отлично. Паспорт ваш, будьте добры. И распишитесь вот тут, об ответственности за дачу ложных показаний.

Самохвалов достал из кармана висящего на спинке стула пиджака паспорт. Чешенко переписал из него данные, положил его перед собой и, помолчав пару секунд, спросил:

— Где вы были в ночь на семнадцатое февраля, Андрей Васильевич?

— Дома. Вы подозреваете меня?

Видно было, что Самохвалов изо всех сил старается выглядеть спокойным. Но стиснутые челюсти и мелко дрожащие руки, которые он пытался спрятать под мышками, выдавали его волнение.

— Кто-то может это подтвердить?

— Нет, я был один.

— Какие-нибудь соседи, страдающие бессонницей? — Вопрос был формальным, но задать его следовало, вроде как в американском боевике должна была прозвучать классическая тирада о праве хранить молчание.

— Нет. В соседней квартире живут две абсолютно глухие бабки.

— Андрей Васильевич, — вступил Иван, — у вас нет алиби и у вас был мотив для убийства.

— Мотив?! — Самохвалов наконец-то потерял самообладание.

— За неделю до свадьбы вы узнаете, что ваша невеста — проститутка со стажем и что она морочила вам голову, чтобы прибрать к рукам ваши денежки. — Чешенко отложил ручку. — Чем не мотив — обида, ревность, уязвленное самолюбие. Конечно, смахивает на мелодраму, но, говорят, в жизни и не такое бывает. Может быть, вам кто-то звонил ночью?

— Звонил? Ну конечно! — Глаза Самохвалова загорелись надеждой. — В полвторого мне звонил деловой партнер. Из Америки. Вы можете проверить, ведь операторы все звонки фиксируют — и исходящий номер, и время.

— Подождите, вам звонили на сотовый?

— Да, — неуверенно ответил Самохвалов.

Иван посмотрел на него с долей сочувствия.

— Вы, Андрей Васильевич, простите на добром слове, но у вас, похоже, от переживаний крыша слегка… того. Я голову имею в виду, а не другую крышу. Мне ли вам говорить, что по сотовому и в туалете можно говорить, и на месте преступления?

Самохвалов, похоже, действительно с перепугу соображал неважно. Он шевелил губами и был похож на крошку-идиота, не хватало только слюней пузырями.

— Даже если вы действительно разговаривали по сотовому и разговаривали дома, вам ничто не могло помешать после этого сесть в машину и быстренько смотаться на Кузнецовскую. Причем без особой спешки. Колычеву убили между двумя и тремя, а езды отсюда до ее дома по пустым улицам минут пятнадцать.

— Вы вообще могли никуда не ездить, — добавил Сева. — Думаю, вам вполне по средствам нанять кого-то.

— Бред! — Самохвалов начал приходить в себя. — Я могу позвонить адвокату?

— Разумеется, но чуть позже. Костя, поищи понятых. К сожалению, — Чешенко повернулся к Самохвалову, — нам придется произвести обыск. Вот санкция прокурора. Кстати, ваша невеста не была беременна?

— Что?! — задохнулся Самохвалов.

— Да так, проехали. Мы можем приступать?

— Пожалуйста, ищите! — Самохвалов привстал, развел руки в шутовском поклоне и снова плюхнулся на диван.

Обыск занял уйму времени. Площадь квартиры, видимо, бывшей коммуналки, впечатляла. Понятые, две пожилые женщины, были заняты разглядыванием картин и безделушек. Иван, открывая бесчисленные ящики и дверцы, чувствовал все большее и большее раздражение.

— Похоже, по нулям! — сказал он Косте, просматривая книги.

— А что ты хотел? — отмахнулся тот, заходя в ванную.

— Есть! — раздался через пару минут его удивленно-торжествующий голос.

На полу под раковиной, за коробками стирального порошка, лежала опасная бритва с бурым пятном на лезвии — будто ждала их и улыбалась.

— Для начала достаточно. Ну, что скажете, Андрей Васильевич? — спросил Чешенко, аккуратно упаковывая бритву в пакетик.

— Это моя, — тихо, как проштрафившийся ученик, ответил Самохвалов.

— Вы что же, бреетесь таким кошмаром? — не поверил Иван.

— А это запрещено? Она еще от отца осталась. Я брился и, наверно, порезался.

— Да? Вы уверены?

Самохвалов кивнул, но тут вдруг глаза его испуганно расширились.

— Черт! Это кровь Марины! Черт, все против меня! — невнятно произнес он, уткнув лицо в ладони.

— Откуда на бритве кровь Колычевой? — все так же бесстрастно поинтересовался следователь.

— Она взяла ее с полки, не знаю зачем, порезалась и уронила за коробку. Я занялся ее рукой. А вечером мы ходили в супермаркет, и Марина купила мне «Жиллет».

— Андрей Васильевич, — записывая показания, сказал Чешенко, — позвоните, куда вам надо, ну, на работу там, адвокату, потому что мы вынуждены вас задержать. Понятые, распишитесь вот здесь, пожалуйста, и можете быть свободны.

Судмедэксперт Гаврилов, ссутулившись, сидел за компьютером и набирал какой-то текст, время от времени отпивая кофе из надтреснутой голубой кружки. Рядом на салфетке лежал бутерброд с сыром. Сквозь редкие седые волосы на макушке Семеныча трогательно просвечивала розовая, как у младенца, кожа. Попадая не на ту клавишу, он забавно морщился и ворчал, и вообще тот, кто не знал Семеныча хорошо, мог подумать, что это совершенно безобидный и беззащитный дедушка. Но лишь до тех пор, пока тому не приходила охота высказаться.

— А, это вы? — Семеныч развернулся на стуле так резко, что взвизгнули колесики, и с хрустом потянулся. — Никак на понижение пошли? Выгнали, что ли, из управы?

— Да нет, — Ивану почему-то стало неловко, словно он в чем-то провинился. — Вроде надсмотрщика.

— Ясно. А что тогда побегушничаете? Впрочем, меня это не касается. Я вот как раз ваше заключение печатаю, если подождете, то заберете.

— Что-то интересное? — спросил Иван, с опаской присаживаясь на колченогую табуретку.

— Смотря что вы считаете интересным. Секса не было дня два как минимум. Зато было другое. Я не поленился у нее в животе поковыряться, уж больно типичные пятна под глазами у жертвы, коричневые. «Предчувствие ее не обмануло». Беременна была ваша клиентка, хотя и недолго. Порядка четырех недель. Если другого мотива для убийства не найдется, сойдет и этот.

— Уже кое-что. Кстати, мы в квартире тест нашли, положительный. А еще?

— Какой ненасытный! — хмыкнул Семеныч. — Да как вам сказать? И да, и нет.

— То есть?

— Сейчас покажу.

Закончив печатать и послав документ на печать, Семеныч вывел на экран компьютера какой-то снимок, похожий на абстрактную картинку в черно-белых тонах.

— Вот смотрите. Я попросил сделать ультразвуковое исследование. Это, — стрелочка мышки забегала по экрану, — сонная артерия. Вот рана, вот излитие в ткани. А вот это, — стрелка уткнулась в размытый серый контур сантиметра на два ниже, — след от пальцев. Помните, я говорил, что ее придушили и остался следок. Если бы она не умерла, то был бы очень яркий и красивый синяк.

На экране появился другой снимок, поменьше и почетче.

— Это вот в натуральную величину. Следов ногтей на коже нет, а должны бы быть, скорее всего, почти коротко подстрижены. Подушечки отпечатались четко, следок почти перпендикулярно артерии, а это значит… Это значит, что преступник придавил жертву стоя и что они были примерно одного роста, плюс-минус пять сантиметров. Вот вам и примета, хотя и хилая. Убитая у нас сколько? Ага, метр семьдесят пять. Для женщины прилично, а для мужика так себе, средний рост.

Принтер пискнул, выплюнув отпечатанный лист.

— Себе хотите экземпляр? — спросил Семеныч, и Иван торопливо кивнул.

— Далее. Отпечатки двух пальцев, судя по всему, среднего и указательного левой руки. Вот тут странно, — Семеныч задумчиво потер переносицу. — Или убийца стоял сзади жертвы, но тогда непонятно, как он умудрился не глядя сделать такой аккуратный разрез. Или же он стоял спереди, но тогда ему пришлось бы почти прижать ее к себе. Во-первых, он должен был в таком случае заляпаться кровью, во-вторых, она скорее всего упала бы не вперед, а назад, лицом вверх, а в-третьих, она бы сопротивлялась. Если, конечно, это были не любовные объятия.

— Не исключено, — пробормотал под нос Иван. — А если он левша, и это отпечаток правой руки?

— А вот это исключено! — отрезал Семеныч. — Тогда кончики пальцев были бы направлены в сторону спины. Вон манекен в углу, посмотрите сами.

Иван брезгливо, стараясь не касаться руками запыленного муляжа со вскрытым брюхом, прикинул, как могли располагаться убийца и жертва, и вынужден был с экспертом согласиться.

Принтер выдал отпечатанный снимок, и Семеныч протянул его Ивану.

— Приложите-ка свои пальцы. Что скажете?

Иван попытался вместиться в контуры, но ничего не вышло.

— Мои подушечки короче и шире. Тогда у него, наверно, и пальцы должны быть длинные и тонкие?

— Должны быть. Равно как и сама кисть. А узкая кисть и тонкое запястье чаще всего бывают у людей астенического сложения.

— А что, нельзя разве на узкую кость нажрать центнер жира? — возразил Иван.

— Легко! Только пальцы толстеют в первую очередь. Стало быть, убийца ваш среднего роста и худощавого или, скажем наверняка, среднего телосложения. Не густо.

— В поле и жук мясо, — усмехнулся Иван.

Семеныч фыркнул.

— Вам никто не говорил, что когда вы так ехидно улыбаетесь, то похожи на иезуита? — с сарказмом поинтересовался он.

Включив чайник в розетку. Женя села на диванчик, откинула голову на спинку и закрыла глаза. Ноги гудели. Ну и денек сегодня выдался! Две плановые операции днем, каждая часа по три, и экстренная ночью. Была бы уж она строго операционной сестрой, без этих диких дежурств сутки через двое, работала бы с одним и тем же хирургом, в бригаде. А так… Ванька на подхвате. Где горит — туда и беги. Ушла бы, да куда? Можно подумать, где-то лучше.

Волосы выбились из-под шапочки и падали на глаза. Женя досадливо поправила непослушную темную прядь, посмотрела на часы. Еще два часа — и домой. День проспишь, потом полночи промаешься от бессонницы, а с утра будешь уже с тоски маяться, кое-как домашними делами заниматься. А на следующее утро — снова на сутки. Аневризмы, эмболии, варикозы… «Так идет за годом год, так и жизнь пройдет», — вспомнила она песню Цоя.

Дверь приоткрылась, в щель просунулась лисья мордочка физиотерапевта Володи Торопова. Посмотришь, когда он в шапочке, и скажешь: рыжий. И ошибешься — темно-русый. Но все равно типичная лиса: острый нос, острый подбородок, глаза куда-то к ушам задраны. И уши тоже длинные и какие-то заостренные.

— Женька, ты одна тут? Ой, у тебя чайник кипит!

— Будешь? — Женя выдернула шнур из розетки. — Да, а ты что тут делаешь в такую рань?

— Так ведь Лилька в декрет ушла, я за нее.

— Это как, типа медбрата?

— Ну!

— С ума сойти!

— А что делать, деньги-то нужны.

Володя взял чашку, насыпал сахар и устроился рядом с Женей на диване, словно ненароком задев ее бедром. Слегка поморщившись, она отодвинулась. Володя ей не слишком нравился. А точнее, совсем не нравился. Странный, скользкий тип. Мнит себя суперменом, голубые глазки с поволокой, сладкая улыбочка, а ходит… Выступает словно пава! Как в анекдоте: медленно и печально! Попробуй, пошли его за чем-нибудь, поползет, как черепаха, прихорашиваясь на ходу.

Женя усмехнулась. Если бы Торопов не клеился ко всем лицам женского пола от восемнадцати до пятидесяти включительно, она бы подумала, что Торопов голубой. И к ней приставал, да она его сразу отшила. Или маскируется?

— А я на днях к тебе заходил, — с хлюпаньем отпивая чай, радостно сообщил Володя. — Тебя дома не было.

— Зачем? — Женя неприятно удивилась — только этого еще не хватало!

— Да так. Проходил мимо, решил зайти. Посмотреть, как ты живешь. Ну и лестница у вас!

«Ага, лифт три дня не работал! Так тебе и надо!»

— А на двери подъезда объявление висело идиотское. Про сенбернара. Я его себе забрал. На память о неудачном визите.

Объявление действительно висело пару дней, на радость всем входящим и выходящим, а потом исчезло. Как там? «Внимание! Пропала кошка (женщина) породы сенбернар, окрас темный. Заметившего прошу позвонить по телефону…» Вот рожа! И откуда только адрес узнал?

— Слушай, Вовик, а чего ты такой самоуверенный? — Женя почувствовала, что заводится.

— А пуркуа бы и не па? Вообще-то все мужчины самоуверенные. Потому что, когда растут, видят себя супергероями.

— А женщины?

— Женщины пытаются отождествить себя с куклой Барби, поэтому у них поголовный комплекс неполноценности.

— Ну ты даешь! — восхитилась Женя. — Когда я росла, кукол Барби еще в помине не было. В Советском Союзе, я имею в виду. А сравнивая себя с теми куклами, которые продавались, можно было заработать манию величия. Или рехнуться. И вообще я в куклы не играла.

— Ты вообще какая-то неправильная! К тебе на пьяной козе не подъедешь. — В глазах Торопова на мгновение появилось какое-то затравленное выражение. Появилось и исчезло.

В дверь поскреблись. Володя встал и открыл. На пороге сгорбилась старушка в байковом халате.

— Ой, миленькие, — запричитала она, — там Петровна совсем плохая! Из пятой палаты. Посмотрите, а то страшно, того и гляди помрет. Я на пост, а там никого.

Володя вздохнул и вышел. Женя тоже вздохнула — с облегчением — и снова закрыла глаза.

— Ну ни в какую! — с досадой сказал Чешенко и с силой откинулся на спинку стула, так, что тот жалобно скрипнул. — «Я ее не убивал» — и все тут. Та чепуха, которая у нас есть, развалится, даже если мышка пукнет.

Кабинет Чешенко был такой крохотный, что, кроме стола, сейфа и двух стульев, в него ничего не влезало. На одном восседал хозяин, другой угрожающе зашатался, как только Иван попытался на него взгромоздиться.

— Вы, Юрий Федорович, используете недозволенные методы ведения допроса, — сказал он, усаживаясь на подоконник. — Стоит кому-то сесть на этот стул…

Иван пробежал глазами протокол допроса Самохвалова. Несмотря на все ухищрения следователя, тот продолжал настаивать: невесту не убивал, бритвой она порезалась сама. Про беременность Колычевой ничего не знал.

— Но ведь он действительно мог ничего и не знать, — произнес Иван. — Она могла просто не успеть ему сказать.

— Как жаль, что у нее не было болтливой подружки, — Чешенко изобразил нечто похожее на улыбку. — А представьте себе, Иван Николаевич, что Самохвалов врет. Допустим, он узнает о ее прошлом, посылает ко всем чертям, а Колычева говорит: я, мол, беременна, так что…

— Ну и что? — перебил Иван. — Он же не муж мультимиллионерши, чтобы его можно было этим шантажировать. Ну беременна — и черт с тобой!

— А если она пригрозила, что установит отцовство через суд и ему придется раскошеливаться? Или другой вариант: ребенок вовсе не его?

— И такое возможно. А что эксперты говорят про бритву?

— Теоретически подходит, но… Это ведь не пистолет. Разрез артерии очень короткий и глубокий, по сути, артерия полностью перерезана, но это сделали концом лезвия, так что соразмерить его длину и размер раны сложно. На бритве кровь как раз на конце лезвия, но ее слишком мало, чтобы определить, артериальная она или, как Самохвалов утверждает, капиллярная. Группа и резус Колычевой, это точно. Да и Самохвалов не отрицает, что это ее кровь. Раствор раны примерно соответствует толщине лезвия, то есть орудие убийства было таким же тонким и острым.

— Эксперт подтвердил, что у Колычевой был затянувшийся порез на указательном пальце. Примерно трехнедельной давности. Судя по ширине шрама, порез и рана на шее могли быть нанесены одним орудием.

— Вот как? — приподнял брови Чешенко. — А почему этого нет в акте?

— Порез старый, вот эксперт и не стал описывать.

— Так-так… — следователь нахмурился. — Получается, это подтверждает его слова? Впрочем, неважно. Он, разумеется, знал про этот порез. Короче, чтобы предъявить обвинение, улик достаточно. Пусть даже косвенных. А вот для суда — маловато будет. Вы сами-то как думаете, он или нет?

Иван молчал, глядя сквозь давно не мытое стекло на грязный дворик. Он нахмурился, от чего две крохотные вертикальные морщинки между бровями стали глубокими и заметными.

— Я думаю, что не он. Больно уж все складно получается. Он же не отморозок какой, не шизофреник, чтобы орудие убийства зашвырнуть в угол и забыть про него. К тому же Самохвалов знал, что мы к нему придем. Если это его рук дело, он должен был от бритвы со следами крови избавиться. Или хотя бы придумать что-то вроде того, что ее подбросили. А он сразу сказал: бритва его, кровь — Марины.

— А если это был аффект?

— Господь с вами, Юрий Федорович! В состоянии аффекта душат, стреляют, кромсают в капусту, а не изощряются в хирургических тонкостях.

— Аффект, он, между прочим, разный бывает. Есть, например, обратная реакция. Мог убить хладнокровно, обдуманно, а потом поплыть. Зашвырнуть бритвочку в уголок и забыть о ней. А что касается шизофреника… Думаю, экспертиза на вменяемость ему еще предстоит. Чуть позже. Нормальный человек так изощряться не будет.

— Значит, вы уверены, что убийца — Самохвалов, — то ли спрашивая, то ли утверждая, медленно произнес Иван.

— Скорее да, чем нет! — кивнул Чешенко. — Впрочем, даже если это и не так, пусть посидит пока. Пусть в таком случае настоящий убийца думает, что у нас уже есть подозреваемый.

— И что это вам даст?

Чешенко вопрос проигнорировал, видимо, потому, что ответить на него не мог.

— Кстати, в сумочке Колычевой нашли еще визитку, она за подкладку завалилась, — сказал он сухо. — Некий Анатолий Алексеевич Лысенко. Сева узнает. Но скорее всего это, как и все остальные связи, — исключительно… половая.

— А как насчет маньяка?

— В таком случае это первый эпизод. Ничего похожего у нас не было. Глотки резали, конечно, но не так. А насчет сатанистов и прочей нечисти мысль интересная. Надо бы помозговать. Кстати, Иван Николаевич, вы мне Костю не одолжите? Надо тут еще пару человечков проверить, а Сева не успевает.

Осторожно, буквально по сантиметру, Иван втиснул свою «восьмерку» между видавшей виды «Маздой» и новеньким вишневым джипом. Все пространство перед развлекательным центром «Альгамбра», нахально сверкающим черно-синими зеркальными стеклами, было густо заставлено машинами. И это днем. Что же тут тогда творится вечером?

Поджарый Костик легко выскользнул через полуоткрытую дверцу, Ивану пришлось туго — мешала широкая куртка. В которой, между прочим, было здорово холодно, потому что прогноз погоды бессовестно обманул, а меховую подстежку, доверившись этому самому прогнозу, Иван снял. Он завидовал Костику в его длинном кашемировом пальто.

Сам Костик находился, как всегда, в превосходном расположении духа. С утра он уже успел побывать в разных концах города, но все равно был свеж, словно только что с постели. Иван тщетно пытался вспомнить, был ли он сам пять лет назад таким вот попрыгунчиком.

Толик Лысенко, визитку которого нашли в сумке Колычевой, оказался давним знакомым «разбойного» отдела. В свои тридцать он уже дважды сходил на зону, оба раза за налеты на магазины. Кроме того, в семнадцать лет он проходил по делу о групповом изнасиловании, но вышел сухим из воды — дело закрыли за отсутствием состава преступления, так как потерпевшая забрала заявление. Что касается дела Колычевой, поначалу принимать его всерьез как-то… не приходилось, тем более комплекцией Толик походил на низкорослую гориллу. Но проверить для порядка не мешало.

Костик съездил на проспект Металлистов, где Лысенко был прописан, и пообщался с его матушкой. Выяснилось, что в ночь на семнадцатое Толик домой явился под утро, но, что странно и вопреки обыкновению, трезвый. Он долго сидел в ванной и, что уж совсем невероятно, сам выстирал всю свою одежду. Какую одежду? Черные джинсы, свитер, белье. Да, и куртку — темно-синюю, с капюшоном. Весь порошок извел.

Насчет девушек мать Лысенко ничего определенного сказать не могла. Были какие-то подружки, так, ничего серьезного. Некоторых она даже видела, но Колычеву по фотографии не узнала.

— Ты знаешь, Вань, — оживленно рассказывал Костик, — она с такой радостью его сдала! Где бывает, когда приходит. Как в эту «Альгамбру» чертову проехать, разве что чертеж не нарисовала. Единственный сыночек, чадушко, но достал, похоже, дальше некуда. Думаю, она спит и видит, как бы его снова усадили. Потом-то, конечно, будет плакать, писать в колонию письма, носки вязать, но это потом.

В этой «развлекушке», как выяснилось, Толик проводил большую часть дня. Играл в бильярд на деньги, причем играл мастерски, чем зарабатывал «на сигареты». «На жизнь» он зарабатывал как-то иначе, но явно не в фитнесс-клубе, где числился сторожем и иногда появлялся покачаться. В этот самый клуб, кстати, ходила и Колычева.

— Вот его тачка, — кивнул Костик на серый «Форд». — Значит, он здесь.

Они вошли в полутемный вестибюль и остановились, оглушенные грохотом и выстрелами: стайка чумовых подростков оживленно атаковала игровые автоматы. Дюжий детина в камуфляже почему-то песчаного оттенка посмотрел на них настороженно, но не шевельнулся. Центр открылся недавно и был еще демократичен, не дойдя пока до той грани, за которой подобные заведения или превращаются в закрытые клубы, или тихо умирают.

— Скажите, пожалуйста… — Иван повернулся к охраннику, но Костя его опередил.

— Эй, где тут бильярд? — нагло спросил он, цыкнув зубом.

— Вот туда, пожалуйста, за угол, — с подобострастным полупоклоном поспешно ответил парень.

— Видал? — подмигнул Костик.

В бильярдной было темно и накурено. Лампы горели над столами, да тускло светился бар в углу. Из невидимых динамиков нудно долбил на одной ноте какой-то бесконечный рэп. Сочно щелкали шары, ударяясь о борта, кто-то матерился с досады. Окон в помещении не было, но Ивану показалось, что они есть и за ними идет такой же серый и бесконечный, как и музыка, дождь.

Они подошли к бару. Бармен, худой светловолосый парень, поправил белую в черный горошек бабочку и посмотрел вопросительно.

— Толик здесь? — вполголоса спросил Иван.

— Пианист?

— Почему пианист? — удивился Костик.

— Ну, не знаю. Если вам нужен Пианист, то он здесь, за последним столом. А если кто другой, то не знаю.

Кличка так не вязалась с качком Толиком, что Иван засомневался, но, присмотревшись, увидел в круге света быкообразный силуэт.

— Да, — шепнул Костик, — за таким надо отряд СОБРа посылать на танке, а не нас двоих на твоей тележке. Ты хоть ствол взял?

— А то! Не бойся, справимся.

Лавируя между столами и натыкаясь на невидимые в полумраке недовольные фигуры, они подобрались к крайнему столу. Лысенко стоял к ним боком, разглядывая кий. Его партнер уныло копался в бумажнике.

— Анатолий Лысенко? — спросил Иван, доставая корочки. — Уголовный розыск. Вам придется проехать с нами.

Толик замер. Его обезьянья челюсть недоуменно отвисла.

— Зачем? — наконец выдавил он.

— Надо выяснить кой-какие обстоятельства. Пройдемте, — Костя взял его за локоть.

Услышав волшебное слово «пройдемте», Толик стряхнул с себя оцепенение, а заодно и Костика. Взревев, он опрокинул стол — Иван еле успел отскочить — и бросился в темный угол за баром.

— Стой! — Иван выхватил из кобуры «ПМ», но тут раздались выстрелы.

Невидимый в темноте народ загомонил, завизжала женщина, что-то упало и разбилось. Нырнув за перевернутый стол, Иван оглянулся и увидел, что Костик сидит на полу, привалившись к барной стойке, прижав руку к плечу, а сквозь его пальцы течет кровь.

— Гад! Пальто испортил, — пытаясь усмехнуться, простонал Костик. — Вань, со мной ничего, бери его.

— Звони в «Скорую» и в милицию, живо! — крикнул Иван бармену, присевшему за стойку.

К досаде Ивана, середина бильярдной была хоть и плохо, но все же освещена и Толик видел его из своего угла, а вот он Толика — нет.

— Включи свет!

Бармен, прижимая к уху трубку, на карачках пополз к выключателю. Иван выглянул из своего укрытия и тут же нырнул обратно: снова загремели выстрелы. Если бы хоть знать, что там у него и когда патроны кончатся!

Больно резанув по глазам, вспыхнул свет. Лысенко выстрелил еще раз, рванул какую-то дверь и исчез за нею.

— Что там? — осторожно пробираясь к двери, крикнул Иван.

— Подсобка, — бармен наконец показался из-под стойки.

— Выход есть?

— Нет.

— Окна?

— Нет. Только в туалете маленькое. Он в него не пролезет.

В бильярдную наконец-то соизволил заглянуть песчаный охранник. Лезть под пули ему явно не хотелось. Оценив обстановку, он что-то зашептал в портативную рацию.

— Эй, ты! Ну-ка, помоги ему! — Охранник тупо смотрел на Ивана. — Ну что уставился, как баран? Милиция!

Откуда-то донесся звон разбитого стекла и мощный рык, за ним последовали яростная ругань и грохот. Похоже, Толик колотил ногами по стене.

— Застрял! — ухмыльнулся осмелевший бармен. — Полез в окно и застрял.

Перекрывая рэп и вопли Толика, с улицы донесся вой сирены. Грохот усилился, потом что-то грузно свалилось.

— Застрял, говоришь? — Иван вышел в коридор и по стенке двинулся к туалету. Там было тихо. Сильным ударом ноги он распахнул дверь и, сплюнув, опустил пистолет. В туалете никого не было. Рама крохотного окошка, вырванная с мясом, валялась внизу, на асфальте.

Пробежав через коридор и бильярдную, Иван выскочил на улицу. Серый «Форд» отчалил от тротуара как раз в тот момент, когда с противоположной стороны подъехали два милицейских «уазика».

— Ушел, гад! — Иван вернулся к Косте. — На тачке своей уехал. Ничего, никуда не денется. Сейчас сделаем «всем постам» — и все будет тип-топ. Ты-то как?

— Андрей Васильевич! — Между фразами Чешенко так крепко сжимал губы, что рот превращался в узкую трещину на каменном изваянии, и тогда он напоминал Самохвалову идола с острова Пасхи, одетого в присыпанный перхотью пиджак по моде десятилетней давности. — И когда же мы начнем говорить правду, позвольте спросить?

— Я говорю правду, — сглотнув слюну, ответил Самохвалов.

Следователь молча протянул ему лист бумаги. Это были показания жильца из соседнего подъезда, который возвращался домой около двух ночи и видел, как Самохвалов садится в машину.

— Что скажете?

— Я… — глаза Самохвалова заметались, как напуганные светом тараканы. — Я… Я выходил. Я выезжал. Я доехал до угла и вернулся.

— Значит, вы не были в ночь на семнадцатое февраля на Кузнецовской? Подумайте хорошо.

— Нет!

— Тогда посмотрите это.

Согласно заключению экспертизы на подошвах ботинок Самохвалова присутствовали частицы песчано-гравийной смеси, идентичной той, которая использовалась при ремонте покрытия тротуара у подъезда Колычевой. Убийца, заходя за ней в подъезд, не мог миновать засыпанную щебнем яму.

— А что, больше нигде в городе ямы не засыпают? — взвился Самохвалов, отбрасывая заключение.

Чешенко аккуратно и неторопливо вложил листок в папку и в упор посмотрел на Самохвалова. Он ничего не говорил, только смотрел, словно видел сквозь него обшарпанную стену. Андрей закусил губу и так сжал кулаки, что ногти впились в ладони.

— Ну? — через некоторое время поинтересовался Чешенко.

— Да, я был там. Утром. Заехал, чтобы отвезти Марину на работу.

— Андрей Васильевич, яму засыпали после обеда. А вы с девяти утра до семи вечера были у себя в офисе. Исключая то время, когда ездили к Бергеру. Придумайте что-нибудь поинтереснее.

Самохвалов молчал. На его лбу выступили крупные капли, он дышал тяжело, словно только что пробежал стометровку. Наконец он открыл рот, явно собираясь что-то сказать, снова закрыл — и тут его словно прорвало:

— Да, да, я был там, был! — он говорил быстро, задыхаясь, и глаза его лихорадочно блестели. — Был там, ночью. Но я не убивал ее, поверьте мне! Я прошу вас, поверьте, я не убивал Марину! Вы можете не верить, но я любил ее, я не мог ее убить. Я…

Андрей запнулся и зарыдал — страшно, с надрывом. Чешенко налил из графина стакан воды. Самохвалов выпил воду, захлебываясь и стуча зубами о край стакана. Вздохнув глубоко, он продолжал, уже спокойнее:

— Я сказал ей по телефону, что между нами все кончено, что я не хочу ее видеть. Она плакала, просила не бросать трубку, хотела приехать и все объяснить. Вы же знаете, вы знаете про нее… Потом мне стало страшно. Я боялся, что она… что-нибудь сделает с собой. Я бы себе этого не простил. Я звонил, но… Тогда я решил поехать к ней, просто чтобы убедиться, что с ней все в порядке, может, поговорить спокойно. Но ее не было дома. Было уже начало третьего. Я сидел в машине. Долго сидел. Я решил дождаться ее. И вот увидел, как она идет. Хотел уже выйти, окликнуть ее, но увидел, что за ней идет мужчина.

— С ней или за ней?

— Наверно, все-таки за ней. Но тогда мне показалось… Я подумал…

— Понятно, что вы подумали, — кивнул Чешенко. — Продолжайте.

— Я сидел и смотрел на ее окна. Но они так и не зажглись. Тогда я развернулся и уехал. Вот и все.

Чешенко быстро записал услышанное и поинтересовался, как бы между прочим:

— А почему вы не говорили этого раньше? Не успели придумать?

— Вот поэтому и не говорил, — устало и безразлично ответил Самохвалов. — Вы бы все равно не поверили.

— Логично, — согласился следователь. — Только после вашего железобетонного вранья сейчас все это звучит еще менее правдоподобно. Ладно, допустим. Покажите, где вы стояли.

Он протянул Самохвалову панорамный снимок, сделанный с противоположной стороны улицы, и тот показал на край троллейбусной остановки. От этого места до подъезда было метров тридцать.

— Снова мимо, уважаемый. Если вы стояли именно в этом месте, то из-за кустов ничего не смогли бы увидеть.

— Хорошо! — сдался Самохвалов. — Я вышел из машины и стоял почти у самого подъезда. Но когда увидел, что Марина… не одна, спрятался за угол. А потом вернулся в машину.

— Сделаю вид, что верю, — покачал головой Чешенко. — Можете описать мужчину?

— Кажется, он был одного роста с Мариной, — неуверенно начал Самохвалов. — Во что-то темное одет. Мне плохо было видно.

— Худой, толстый, молодой, старый?

— Не знаю. Средний… Вы понимаете, каково мне сейчас? Ведь это из-за меня все! Если бы не я, она не бродила бы где-то ночью. А если бы я окликнул ее, зашел за ней в подъезд, она была бы жива! И ребенок! Ведь это был мой ребенок. Или… нет?

— Распишитесь. На каждой странице, — словно не слыша его, сказал Чешенко и кивнул конвоиру: — Можете забирать.

Не успел Самохвалов дойти до двери, как зазвонил телефон.

— Черт! — выслушав, сказал Чешенко. — Тащите его сюда!

Эта девушка встретилась мне совершенно случайно. И совершенно неожиданно. Она стояла у журнального стенда на Сенной и лениво перелистывала яркие страницы. Так же лениво поставила журнал на место и пошла по направлению к Садовой. Пройдя мимо, девушка скользнула по мне равнодушным взглядом — так же как и по всем без исключения встречным. На лице ее читалось такое чудовищное самодовольство, такая любовь к себе, замечательной, и уверенность в своей красоте, что мне стало не по себе. Но самым ужасным было то, что она как две капли воды походила на Ладу. Та, у парка Победы, была гораздо старше. Такой Лада стала бы годам к тридцати. Но эта… Эта была Ее ровесницей или даже чуть моложе.

Те же вьющиеся светлые волосы. Те же надменно прищуренные серые глаза под тонкими бровями вразлет. Те же высокие породистые скулы… И та же жесткость, стремление во что бы то ни стало подчинить жизнь себе, схватить ее за горло!

Мне надо было зайти на рынок, сделать кое-какие покупки и ехать на Лиговский к отчиму. Он опять болел, несколько дней уже не выходил из дома. Вчера вечером позвонил и пожаловался, что кончаются продукты. Конечно, с моей стороны было просто свинством так забросить старика, все-таки он один растил меня с детских лет. Прости, папа, но придется тебе немного подождать.

Ноги уже сами спешили за девушкой. Она шла победным шагом, высоко подняв голову, и будто не замечала жадных взглядов, которыми ее провожали мужчины. Как странно… Ту мне пришлось искать по всему городу, затратив столько сил и времени. А эта встретилась сама. Когда она мне уже не нужна.

Какая все-таки безликая красота! Стандартная красивая кукла. Как можно полюбить такую? Лада ведь всегда, с первого класса, была просто хорошенькой куколкой. С такой же кукольной душой.

Любовь зла? Но это не любовь, это болезнь. А как еще сказать, когда человек захватывает тебя целиком, берет в плен душу? Когда нет сил бороться? Когда видишь, что любимая недостойна не только любви, но и просто доброго слова, но ничего, ничего не можешь с собою поделать? Ах, если бы мы любили только достойных! Она будет издеваться над тобой, унижать, а ты закроешь на все глаза. Пусть унижает, пусть изменяет, но только не прогоняет совсем. Быть хоть частицей ее жизни. Обожаешь ее — и ненавидишь. Ненавидишь ее. Ненавидишь себя. И знаешь, что не сможешь уйти. Потому что как бы ни было плохо с ней — без нее будет хуже во сто крат.

Как, ну как избавиться от этого? С Ней ушло все: надежды, мечты, радость жизни. Вся моя теперешняя жизнь — сплошная боль, боль воспоминаний. И ненависть. К той, что убила во мне душу, ведь моя душа была всегда с Ней. Лады нет. Она умерла. Как легко было убить Ее — гораздо легче, чем жить теперь.

Но Лада оказалась сильнее. Она живет где-то рядом, в каком-то соседнем мире. Она приходит, воплотившись в похожих на Нее девушек, таких же красивых, сводящих с ума своим телом, с холодным стальным взглядом.

Вот она идет. Походка от бедра, коричневое пальто развевается, волосы струятся по плечам, по спине. Еще несколько минут назад мне было легко и спокойно, и даже память, никогда неспящая память, не могла заставить меня страдать так, как раньше. Но почему тогда так гулко бьется сердце, почему кровь шумит в висках?

Девушка вошла в подъезд. Черная вывеска с золотыми буквами: «Гарант-L». Прошло полчаса, час, но она так и не вышла. Работает в этом самом «Гаранте»? Что-то не давало мне уйти, забыть.

Прошло несколько часов. Давно стемнело. Наконец она вышла и направилась в сторону метро. Пойти за ней? Несколько минут колебаний — и наконец решение. Нет, сейчас она мне не нужна. Главное, я знаю, где ее можно найти.

Спешный забег по магазинам, давка в метро, радость отчима и его жалобы на здоровье, на «страшные цены», на скуку и одиночество… Мысли о девушке, так похожей на Ладу, — как будто фоном всему. Сон — зыбкий, тревожный. «Где тебе справиться со мной!» — смеялась Лада. Полная луна пробивалась сквозь занавески и смеялась вместе с ней…

Не составило большого труда выяснить по справочной телефон страховой компании «Гарант-L», а потом позвонить туда и, прикинувшись рассеянным клиентом, узнать имя красивой блондинки в коричневом пальто. «Наверно, это Юля, — ответили мне. — Юлия Ремизова. Другой похожей у нас нет».

Из трубки повеяло могильным холодом.

«Ну что, — улыбнулась где-то рядом Лада, — ты видишь, нас много. Я не одна. Я здесь, а они — там, у вас. Они — часть меня!»

«Да, ты права. Но я не сдамся. Ты, как могла, убивала меня, мою душу, мою гордость. И мне пришлось убить тебя. Я буду искать тебя в любом обличье. Она умрет — значит, умрет часть тебя. Она считает себя королевой, любимицей судьбы? Так я убью ее в тот момент, когда она будет уверена, что судьба сделала ей очередной подарок!»

Лада испуганно умолкла.

Вот уже два часа следователь мурыжил Толика, снова и снова задавая одни и те же вопросы. Толик краснел, бледнел, потел — ему было плохо. Ну очень плохо. Это вчера он был кум королю и сват министру и наотрез отказывался о чем-либо беседовать. А сегодня его ломало, и он, наверно, стал бы сговорчивей, но только если бы смог взять в толк, о чем же его спрашивают.

— Так где же вы были в ночь на семнадцатое февраля? Точнее, с двух до трех часов ночи?

— У девушки…

— Имя, фамилия, адрес.

— Не знаю. Она проститутка.

— Эта проститутка — ваше алиби, — голос следователя, монотонный, как осенний дождь, казалось, пробивал насквозь череп и мозг.

— Я ничего не сделал.

— Когда вы в последний раз видели Марину Колычеву?

— Колычеву? Я такой не знаю.

— В ее сумке была ваша визитка.

— Нет. Не знаю.

Без тени эмоции следователь достал из папки фотографию и протянул Толику.

— Так бы и сказали. Я ее фамилии не знаю. Эта ходит в клуб, где я… работаю. Ну и познакомились. Дал ей визитку, она обещала позвонить. И продинамила.

— Ее убили. В ночь на семнадцатое февраля.

— Это не я! — заорал Толик, сжимая руками гудящую, как колокол, голову.

— Хорошо, давайте начнем сначала. Где вы были в ночь на семнадцатое февраля?..

— Короче, Павел Петрович, там опять все в пролете. Так и остались мы с Самохваловым. — Иван сидел перед начальником за длинным приставным столом и отчитывался за неделю. — Вроде все сходилось: и знаком Лысенко с Колычевой, и отшила она его, и алиби нет, и даже одежду он сам стирал, чего за ним никогда не водилось. И Самохвалов, если не врет, видел мужика, который за Колычевой шел. Весь в темном. Правда, он отнюдь не среднего телосложения, как Семеныч утверждал, зато у него пальцы длинные и тонкие. Он, между прочим, когда-то был примерным ребенком и музыкальную школу окончил. Потому и кличка у него — Пианист.

— И что? — Бобров по привычке поглаживал лысину.

— Да в том-то и дело, что ничего. Вернее, очень даже чего, но не наше. Стрельбу он, оказывается, затеял, потому что принял нас за бандитов. Теперь ведь, наверно, мода такая у бандитов — милиционерами представляться и корочки показывать. Ну, следователь колол его, колол, а тот в ломке, соображает плохо. Смекнул наконец, что ему мокруху пишут, и поплыл. Он, оказывается, в ту ночь с дружками магазин в Озерках грабанул. Всех сдал, подчистую. Это у них игра такая — кто кого первым заложит. Ну, дружков взяли, те все подтвердили, барахло выдали. Оказывается, у них уже третий налет был, причем сторожу одному череп проломили, до сих пор в реанимации. Вот «разбойникам» радость! Хоть бы премию дали, что ли.

— А одежда?

Иван фыркнул:

— Одежду на всякий пожарный на экспертизу отдали. В общем, оказалось, там все в дерьме, так и не отстирал толком. Где он его столько нашел — ума не приложу. Говорит, упал в темноте.

— Да… — покачал головой Бобров. — Как Константин?

— Ничего, помаленьку. Навылет прошло, ничего не задело. Крови, правда, много потерял. Поваляется еще. Отдохнет. Он там медсестрам глазки строит, героя изображает. Куда ему торопиться. Мне теперь одному под чешенковскую дуду плясать.

Юля посмотрела на часы и начала собирать сумку. До конца рабочего дня оставалось двадцать минут, вряд ли уже появится какой-нибудь клиент. Третий день ей не удавалось оформить ни одного договора, но особой тревоги это не вызывало — временное затишье обычно потом с лихвой компенсировалось днями активной работы.

Девушка подошла к зеркалу, расчесала длинные светлые волосы, расправила воротник кружевной блузки, одернула пиджак и — как всегда — осталась довольна собой. Оставалось придумать, на что употребить вечер. Можно позвонить кому-нибудь из приятелей и пригласить себя куда-нибудь. Можно заехать к одной из подруг. А можно поехать домой, сварить спагетти с карри и шампиньонами, которые она не позволяла себе уже больше месяца, поваляться на диване перед телевизором. Наташа, ее подруга, с которой они вместе снимали квартиру, уехала на пару дней к тетке в Новгород, значит, никто не помешает насладиться покоем и одиночеством.

Юля решила выпить на дорожку кофе. На улице опять стояла промозглая слякоть. Еще утром она промочила ноги, и хотя, придя в офис, сразу надела запасные колготки и переобулась в туфли, весь день ее познабливало. В помещении было прохладно, и сотрудники то и дело грелись чаем или кофе. Вот и сейчас чайник оказался еще горячим. Юля насыпала в чашку кофе, сахар, налила воды и села поближе к батарее.

Настроение было не из лучших — раздражение так и плескалось через край. Для начала опять позвонил чертов Влад, прилипала. Сказали ведь ему, что она уволилась. Да еще, как назло, попал именно на нее, пришлось отшить, и очень грубо. А потом для комплекта нарисовалась матушка и начала прямо по телефону ее отчитывать да воспитывать. Господи, да сколько же можно!

Сколько она помнила себя, мать всегда была если не врагом, то, по крайней мере, недругом. Что бы Юля ни делала, матери не нравилось. Она вообще была какой-то странной. Юлины круглые пятерки, рисовально-танцевально-музыкальные успехи, приводившие родню и учителей в экстаз, — все это мать только раздражало. Она хотела, наверно, чтобы Юля была такой, как все — обычной серой мышью. «Юля, нельзя считать себя лучше других!» А почему, спрашивается, нельзя? Так уж заведено, что одни всегда чем-то лучше, другие хуже, и глупо притворяться, что это не так. Кроме того, мать явно завидовала ее красоте. Когда-то она была, судя по фотографиям, очень даже ничего, но потом совсем перестала за собой следить и превратилась в обычную толстую тетку. И, видимо, ее, Юлина, привлекательность просто выводила мать из себя — как постоянное напоминание о том, чего она лишилась.

Впрочем, все это ерунда по сравнению с мамашиным пунктиком о маньяках и прочих злодеях. Ну прямо как в стишке: «За каждым деревом — маньяки, под каждым стулом — людоед». Туда не ходи, этого не делай! Юля до сих пор помнила истерику, которую мать ей закатила, когда они с Наташкой — это было еще в восьмом классе — ночью после дискотеки поймали частника и приехали домой. Да что с ней может случиться?! Те дуры, которых насилуют во все дырки и режут на мелкие куски, сами в этом виноваты. Насильник — он чувствует жертву, а она не такая.

С ней вообще никогда и ничего не случается, так, мелкие неприятности, вроде порванных колготок, потерянных ключей или кретина Влада. Наташка вон успела сходить замуж и обратно, сделать два аборта и попасть в автокатастрофу. А у нее, Юли, все идет так, как она хочет. Захотела — и окончила школу с золотой медалью. Захотела — и поступила на финское отделение филфака, куда конкурс был сорок человек на место. И окончила университет с красным дипломом. Могла бы и в аспирантуру поступить, да не стала — очень надо всю жизнь книжную пыль нюхать да учить тупиц студентов. Даже взять эту работу в страховом агентстве. Она пришла сюда на втором курсе, работала по полдня, а успевала столько, сколько другим не удавалось за целый день, ну и зарабатывала соответственно. Конечно, это не совсем то, но — Юля была в этом уверена — хорошая работа найдет ее сама, точно так же как и мужчина, достойный стать ее мужем. А пока… пока она брала от жизни то, что хотела.

Телефон зазвонил, когда она мыла чашку. Оглянувшись, Юля увидела, что в офисе уже никого нет. Пока она пыталась согреться, все успели разбежаться.

Может, не подходить? Но что-то заставило ее взять трубку.

Закончив разговор и записав в блокнот адрес, Юля осталась сидеть за столом. Вот это да! Похоже, эти придурки решили застраховаться от всего, вплоть до нашествия инопланетян. Вот только что за Ивановы, которые рекомендовали потенциальным клиентам именно ее? Наверняка за пять с лишним лет были какие-нибудь Ивановы, но Юле эта фамилия ровным счетом ничего не говорила.

Нельзя сказать, что ей особенно улыбалась перспектива на ночь глядя тащиться куда-то на проспект Просвещения. Семь остановок на метро, а потом еще броди там в поисках нужного дома. Сказали, что три остановки на трамвае, но в это время трамвай можно ждать до посинения. А обратно! И вообще, Юля не любила ходить к клиентам на дом. Не боялась, а просто не любила — чувствовала себя обслуживающим персоналом. И деловых таких не любила. Они, видите ли, целый день на работе, так что приезжайте, пожалуйста, к девяти. Надо же, загорелось как! Но что делать, умерла так умерла, схватилась за телефон — надо ехать. Не поедешь — а вдруг клиенты пожалуются начальству. Так можно и с работы вылететь, с этим дела у них обстоят строго, не поможет и отличная репутация. К тому же заработать на контракте можно очень даже прилично, а деньги они никогда не помешают.

Времени было еще вагон, и Юля подумала даже, не заскочить ли домой, но прикинула, что не имеет смысла, все равно придется сразу выезжать снова. Она вышла из офиса, пробежалась по магазинам и уже в половине девятого была на проспекте Просвещения.

Судя по толпе, собравшейся на трамвайной остановке, ждать не имело смысла. И действительно, пока Юля прыгала по скользким ледяным буграм и колдобинам, ни один трамвай ее не обогнал. Она брела, вслух ругая идиотов-клиентов, идиотов-дворников, которые отродясь не чистили тротуары, и идиотов-архитекторов, спроектировавших проспект в виде аэротрубы — ветер дул отовсюду, да так, что перехватывало дыхание.

Номера домов в потемках были еле видны, а прохожие, у которых можно было бы что-то узнать, почему-то упорно шли по другой стороне проспекта. Наконец Юля нашла нужный дом, длинный, как Китайская стена. Указатель квартир висел только на первом подъезде. Она попыталась подсчитать, в каком подъезде может находиться нужная квартира, но сбилась.

«По идее, должна быть здесь», — подумала она и поднялась на крыльцо…

Будильник истошно заверещал, Иван швырнул гранату об пол и понял, что гарантированно встанет не с той ноги. А вставать не хотелось вообще. За окном опять шумел дождь. Внутри его клубилось глухое раздражение. Он злился на погоду, злился на необходимость вскакивать и ехать на работу («Господи, скорей бы на пенсию!»), злился на зануду Чешенко.

Против Самохвалова все улики — косвенные. И адвокат недаром деньги гребет лопатой. А следователь, наплевав на все логические доводы, механическим голосом, похожим на визг напильника по стеклу, все уговаривает Самохвалова признаться, пока не поздно. А он не признается. Адвокат его на суде вытащит. И прав будет. Иван чувствовал, что Самохвалов тут ни при чем и вину его доказать не удастся. А следователь и не собирается ничего доказывать — ему и так ясно, что Самохвалов врет как сивый мерин, и никакой мужчина за Колычевой не шел, а невесту он ухлопал сам. Надо, мол, только поднажать…

«Да в конце концов! — Иван пнул ни в чем не повинный будильник, и тот укатился под диван. — Пусть сам уродуется, если такой умный!»

Раздражение росло, и в конце концов Иван поругался с Галиной, которая, как ему показалось, слишком долго занимает ванную.

Вообще они нередко приносили домой свои негативные эмоции. Разряжаться на работе ни тот ни другой возможности не имели и поэтому срывались друг на друге. Происходило это обычно громко, с криками и слезами. Однажды Иван принес домой переснятый на ксероксе «листок гнева» с мерзкой крысищей и надписью готическим шрифтом: «В порыве гнева смять и швырнуть в угол!» В тот же день смятый плакат угодил ему в лоб. Выплеснув эмоции, они бурно мирились. Аленка уже давно привыкла к подобным эксцессам и, услышав из своей комнаты, что гроза стихает, выходила к ним со словами: «Наругались? Помирились? Тогда давайте пить чай!»

Иван не мог не понимать, что каждая такая ссора, вроде бы проходящая бесследно, тем не менее оставляет на их с Галей отношениях крохотный, незаметный рубчик. И кто может сказать, что будет, когда этих рубцов станет слишком много? Но безопаснее ли копить все темное в себе, не приведет ли это в конце концов к взрыву? Иван не знал. И все же он чувствовал себя виноватым, а от этого злился еще больше.

Не успел он войти в кабинет, как задребезжал телефон. Голос Боброва звучал мрачно.

— Ваня, срочно давай на Просвещения, там еще одна красотка с перерезанной глоткой. Если это он, дело будем брать себе. Машина ждет.

Иван чуть было не зарычал, как тигр. Серия? Все-таки другой конец города. Самохвалов в Крестах парится. Да нет, мало ли красоток с перерезанной глоткой. Авось не наша.

Но красотка оказалась «их». Молодая блондинка с перерезанной чем-то тонким и острым сонной артерией.

Накануне днем в подъезде сломался лифт. Лестница — просто рай для преступников — проходит отдельно от квартир, выход к которым и к лифту с нее через лоджии. Даже вход на лестницу не из подъезда, а с другого крыльца. Свет горит только на двух этажах — втором и седьмом. Двери на лоджии на всех этажах, кроме девятого, закрыты на замки. Если на такой лестнице на тебя нападут, можешь бежать и орать хоть до самого чердака — никуда не денешься, никто не услышит, а если и услышит случайно, то не выйдет. Иван в который раз подивился дурости архитектора, придумавшего подобный проект.

Убитую утром обнаружил на лоджии того самого, незакрытого, девятого этажа один из жильцов. Он вышел прогулять собаку, которая вдруг забеспокоилась и попыталась ринуться за распахнутую настежь дверь. Жилец заглянул за нее и увидел девушку, которую как тюк поставили в угол и прикрыли дверью. Кирпичная стена на высоте человеческого роста была залита кровью. Строители лоджию изрядно перекосили, к тому же цемент выкрошился, образовав ямку, поэтому кровь не растеклась по полу, а собралась лужей в углу. В темноте мимо могло пройти сколько угодно людей и ничего не заметить, если, конечно, им не пришла бы в голову мысль закрыть дверь.

В сумке погибшей нашли документы на имя Ремизовой Юлии Александровны, семьдесят шестого года рождения, ключи, деньги. На пальцах несколько колец, на шее золотая цепочка с подвеской в виде рыбки. И опять никаких следов борьбы, сопротивления. И опять чистое, не забрызганное кровью лицо.

Эксперты закончили работу и уехали, труп увезли. Дежурный следователь, который только и ждал момента, когда отдаст дело в производство и пойдет домой спать, спросил Ивана, что он об этом всем думает. Тот растерянно пожал плечами и коротко рассказал об убийстве Марины Колычевой.

— Значит, не того взяли… — то ли спросил, то ли заключил следователь.

— Посмотрим еще, что эксперты напишут, но, судя по всему, почерк идентичный. Кроме того, девчонка похожа на Колычеву как сестричка.

— Маньяк?

— Не исключено. Убили ее вроде здесь — крови больше нигде нет. Что обход?

— Ничего. Как всегда.

— Но к кому-то же она шла.

— Никто никакой Ремизовой не знает.

Они вышли с лоджии в коридор, ведущий к лифтам. Вдруг дверь одной из квартир открылась, и появилась девушка с мусорным ведром в руках. Она с любопытством посмотрела на незнакомых мужчин и пошла к мусоропроводу. Следователь заглянул в список. Эта квартира была отмечена как неопрошенная.

— Девушка, — Иван шагнул к ней, доставая удостоверение, — а к вам разве наши сотрудники не заходили?

— Может, и звонили, но я не слышала. Я только что встала. А что случилось?

— На вашем этаже, на лоджии, вчера вечером убили девушку, высокую блондинку. Где-то в районе девяти часов. Вы ничего не слышали? Все-таки ваша квартира к лоджии ближе всех.

Девушка испуганно прикрыла рукой рот.

— Ну конечно, я ее видела. Примерно в четверть десятого. Внизу у входа. Если это она.

— Вас как зовут?

— Евгения.

— Женя, вы разрешите нам войти?

— Да, разумеется, заходите. Только у меня не убрано…

Иван со следователем вошли в квартиру. Женя прикрыла дверь в комнату с незаправленной постелью.

— Проходите на кухню, присаживайтесь. Я сейчас чайник поставлю.

— Не надо, Женя, не беспокойтесь. Лучше расскажите все по порядку.

Девушка одернула длинный свободный свитер и села на табуретку.

— Я пришла вчера около девяти, как раз была реклама перед новостями по первому каналу. Я обычно сразу телевизор включаю, — неуверенно начала она, заметно волнуясь. — Знаете, я в больнице работаю, отдежурила свою смену, сутки, и еще полсмены за другую сестру. Так устала, из головы совсем вылетело, что дома хоть шаром покати. В холодильнике. Ну а есть-то хочется. За полторы… полтора… В общем, в больнице толком не поешь, разве что чай с бутербродами. У нас там так готовят, что лучше не рисковать. Вот я и пошла в круглосуточный супермаркет, тут рядом. Спустилась по лестнице, лифт ведь не работает. Подошла к двери, а тут входит девушка, высокая, выше меня, волосы светлые, длинные, распущенные. Она без шапки была. Я лицо плохо разглядела, там ведь темно, свет только со второго этажа. Пальто на ней было длинное, кажется, коричневое. Это она?

— Да, она. Значит, это было в четверть десятого? — Иван начал было опять рисовать рожицы, но одернул себя.

— Примерно. Я пока собралась, пока деньги достала, пока спустилась… Так вот, когда я сошла с крыльца, мне навстречу шел мужчина. Кажется, от подъезда. Наверно, зашел, увидел, что лифт не работает, и пошел на лестницу.

— Сколько времени прошло, как девушка вошла? — спросил следователь.

— Мало. Может, минута или чуть больше.

— Описать его можете?

Женя прикусила губу и задумалась.

— Я его не рассмотрела совсем, он быстро прошел. Да и свет был только из одного окна. Ну… невысокий. Для мужчины, я имею в виду. Как вы примерно.

Следователю, на которого посмотрела свидетельница, сравнение пришлось не по вкусу.

— Это средний рост, — сухо сказал он.

Женя пожала плечами.

— Пусть средний. Он был в темной длинной куртке, кажется, с капюшоном. А на голове темная шапочка. А может, это просто волосы темные были, не знаю.

— Лицо совсем не рассмотрели?

— Совсем. К тому же он отвернулся в сторону.

— А в руках у него что-нибудь было?

Женя снова задумалась.

— Нет, кажется, не было. В одной руке точно ничего. А вторую мне плохо видно было. Может, у него через плечо что-то висело.

Она говорила медленно и смотрела как будто сквозь Ивана.

— Женя, вы хорошо себя чувствуете? — спросил он.

— Да, нормально, — смущенно улыбнулась девушка. — Понимаете, я, когда сильно устаю, не могу уснуть. Хочу спать, а уснуть — никак. Приходится принимать снотворное. Рогипнол. А после него голова чужая. И вообще вся как манная каша. Я потому и звонок ваш, наверно, не слышала — спала, как сурок.

Иван поймал себя на мысли, что свидетельница ему нравится. Такая милая, заспанная. Чем-то напоминает Аленку, когда та утром выходит из своей комнаты, зевает, тянется. Раньше он обязательно постарался бы встретиться с этой Женей… в другой обстановке.

«Я теперь платонический эстет, — подумал Иван. — Только смотрю на красивых женщин — и все».

Мысль о том, чтобы завести интрижку, казалась ему просто странной. Другие так поступают, искренне полагая, что мужчина имеет право «налево», и не видят в том ничего дурного, но он любит Галю, и приключения ему просто ни к чему.

— А мужчина этот, как вы думаете, молодой был или пожилой? — оторвался от своих заметок следователь.

— Не старый, точно. Но и не пацан. Мог быть и молодой, и средних лет.

— А потом что было? Вы сходили в магазин — и?..

— Ну, я не сразу туда пошла. Поговорила минут десять с одной знакомой, она с собачкой гуляла. В супермаркете еще журналы полистала. Там на чеке время есть, когда я расплачивалась. — Женя вытащила из хозяйственной сумки скомканную бумажку и расправила ее. — 21.45. Так что к дому я где-то без десяти подошла, поднялась пешком… — тут она нахмурилась. — Подождите, я не сообразила… Вы ведь сказали, что ее убили на лоджии. Но я ведь через лоджию проходила, там не было… никого. Значит, ее убили позже, не около девяти, а около десяти?

— Ее спрятали за дверь. Скажите, когда вы выходили, дверь была открыта?

— Нет, это я ее открыла. У нас замок где-то с месяц назад сломали, а на новый все никак не скинемся. Но я точно помню, что дверь закрывала. А когда шла обратно, она была распахнута. Я хотела закрыть, но руки были заняты. Понимаете, у нас дверь перекосилась, очень тяжело открывается и закрывается. Если до упора открыта, то одной рукой так просто не закроешь. А у меня яйца в сумке были, ну я и оставила как было.

— Спасибо, Женя. Вы нам очень помогли. — Следователь поднялся и направился к выходу, Иван за ним. — Если что-нибудь еще вспомните, позвоните. Хотя… Дело-то не я буду вести.

— Мне позвоните. — Иван, уже почти стопроцентно уверенный, что дела об убийстве Колычевой и Ремизовой объединят и свалят на их голову, протянул Евгении визитку.

— Логунов Иван Николаевич, — взяв ее, прочитала Женя. — А может, все-таки чаю? Или кофе?

— Да нет, спасибо, нам пора.

Выходя на лоджию, Иван оглянулся. Евгения стояла в дверях и смотрела ему вслед.

… — У нее даже имя такое же противное, как и она сама, — Юля Ремизова! Нос к небу, патлы по ветру — вот я какая, замечательная! Смотрите все! Кто вы по сравнению со мной?!

— Машенька, успокойся. Тебе нельзя так волноваться.

— Мне уже все можно! Господи, ну зачем, зачем меня спасли? Какой кретин вызвал эту чертову «Скорую»? Ну скажи, зачем мне теперь жить?

— Не знаю… Всегда есть зачем.

— А мне незачем!

— Маша, ну нельзя же так. Это, наверно, со всеми хоть раз в жизни да бывает. Нет таких, кого ни разу в жизни любимый человек не бросал.

— Да?! А много таких, кого любимый человек бросал за неделю до свадьбы, да еще на седьмом месяце беременности?

Маша почти кричала, крупные слезы катились по щекам, стекали по шее на подушку.

— Уйди, пожалуйста! Не надо меня жалеть! Нет, подожди. Посиди со мной немного… Ты знаешь, ведь это был мальчик. А я так хотела мальчика…

— Маша, как это случилось?

— Не знаю. Просто вдруг стало очень плохо. Я сознание потеряла, наверно. Не помню. Я ведь так хотела этого ребенка. А теперь у меня никого не осталось. Кроме мамы.

— А что все-таки произошло? Или тебе неприятно об этом говорить?

— Да мне уже все равно. Я же сказала — приятельница увела. Мы с ней работали раньше вместе, в страховой компании. Я оттуда ушла, а она осталась. Как-то раз забежала ко мне на работу, а у меня Влад сидел. Ну и… вот. Он ей приглянулся, а уж своего она не упустит. Не знаю, как там все у них за моей спиной шло. Короче, Влад пришел… Представляешь, я как раз свадебное платье примеряла! Пришел и говорит: «Прости, но я люблю Юлю». Я так и села. «Ты понимаешь, — говорит, — что я не могу теперь на тебе жениться? Не хочу врать — ни тебе, ни себе. А ребенка я признаю своим, буду помогать…»

— И что ты сделала?

— А что я могла сделать?! Выставила его на хрен. А знаешь, что самое смешное? Что Юлька его тоже выставила. Туда же. «Хватит, — сказала. — Побаловались, и будет. Или ты думал, что я за тебя замуж выйду?»

— А ты откуда знаешь?

— А она мне сама сказала. Прикинь, позвонила, так и так, говорит, извини, конечно, что так вышло, но очень он мне понравился, не удержалась, да и сам он не возражал. Я говорю: «Юля, но ты же знала, что у нас скоро свадьба, что я ребенка жду!» — «Ну и что? — отвечает. — Это же не значит, что он твоя собственность!»

— Милая девочка…

— Не говори! Стерва та еще. Понимаешь, Влад, конечно, сволочь, но… Он все-таки мужик, а мужики, извини, все одинаковы. Но эта… Как я ее ненавижу! Своими руками бы задавила! Не из-за Влада даже. На черта мне такая дешевка, которую первая попавшаяся блядь уведет. Но ведь это из-за нее мой маленький умер!

И Маша заплакала снова…

Все это так живо промелькнуло передо мной, когда на том конце провода назвали имя похожей на Ладу блондинки. Юля Ремизова… Та самая? Страховая компания… Маша Пелевина тоже работала когда-то в страховой компании. Неужели бывают такие совпадения?

Она умерла через три дня от сильного кровотечения. Стояла жара, в воздухе носился тополиный пух. К ночи несколько дней подряд собирались тучи, гремел гром, но дождя так и не было… Маша умерла, умер ее неродившийся ребенок. А Юля Ремизова жила себе дальше, спокойно перешагнув через досадную помеху на пути.

С Машей мы были знакомы с детства. Ходили в один детский сад, вместе играли во дворе, бывали друг у друга в гостях. Учились, правда, в разных школах. Мы не были друзьями, просто хорошими знакомыми. Но с ней ушел кусочек прошлого, какая-то часть меня… Все это казалось таким ужасным, таким несправедливым. Неужели этой самой Ремизовой все сойдет с рук? Неужели она будет продолжать идти по трупам, уверенная в своей безнаказанности, как и Лада, растоптавшая меня? Неужели никто не остановит ее?

Кроме того… Если Лада считает ее своей частью, то, убив Ремизову, я получу ее силу и смогу дольше бороться с Ладой. Ей понадобится больше времени, чтобы оправиться от удара и снова начать тянуть меня к себе, в бездну. И тогда мне снова придется искать Ее воплощение, чтобы почувствовать горячую кровь на руках, посмотреть в тускнеющие глаза…

Сотрудники фирмы начали выходить из подъезда — рабочий день закончился. Пора! От долгого стояния в будке ноги давно окоченели, голос сел — очень кстати!

— Можно попросить Юлию Ремизову?

— Я слушаю вас…

…Она не успела ничего сказать, даже удивиться. Не успела ничего понять. Приоткрыла рот, уродливо выпучила глаза — и все. Главное — точно и сильно пережать сонную артерию. Достаточно одной, левой. Мозг реагирует моментально. Несколько секунд человек еще в сознании, но не сопротивляется, его будто парализует. А потом — глубокий обморок. Артерия под пальцами, кровь бьется в руку — часто-часто, сердце изо всех сил пытается спасти умирающий мозг.

Приподняв тяжелую волну волос, я освобождаю кровь от уз тела. Она алая, праздничная, бьет фонтанчиком — как родничок. Сколько ее бежит по жилам! Она уходит — и вместе с ней уходит жизнь. Лицо бледнеет, становится тонким и удивительно красивым — таким, каким никогда не было при жизни. Как будто вместе с кровью из тела ушла вся подлость, низость, вся грязь…

Конечно, проще было бы убить ее в лифте — как ту, у парка. Но, по закону подлости, лифт не работал. Отложить, подождать другого случая? Кто знает, когда он подвернется, этот случай? Не насторожится ли Ремизова, когда поймет, что ее разыграли? Следить? Но это небезопасно. Если до сих пор мне везло, еще не значит, что так будет вечно. Полагаться только на удачу — уподобиться этой самой Юле. Меня могли видеть еще в тот раз. Конечно, было поздно, темно, но все равно кто-то мог заметить, что я иду за той женщиной, запомнить. Мне казалось, что кругом никого нет, но тогда мир вообще казался мне пустыней.

Удивительно, как легко это оказалось сделать. А ведь сейчас не было никакой черноты в глазах и прочего. Преднамеренное, хладнокровное убийство… Наверно, курицу зарезать было бы тяжелее. Человек, красивая молодая женщина, она могла бы любить, быть любимой, дарить радость, дарить жизнь. Но она дарила радость только себе — за счет страдания и даже жизни других. Теперь с этим покончено.

В ее сумке лежал красный блокнот. На последней странице адрес. Блокнот придется выбросить, где-нибудь подальше отсюда. Интересно, не записала ли она адрес еще где-нибудь? Впрочем, это уже неважно.

Ну что, Лада, как поживаешь?

Следуя замысловатой траектории, по стене полз таракан. Он то быстро бежал вниз, то останавливался, будто задумавшись, потом вдруг круто менял курс и медленно, как одышливый старик, карабкался вверх. Иван покачивался на стуле и следил за тараканом.

«Вот так и мы мечемся — вверх-вниз, а толку…»

Он завидовал сыщикам из детективов. Влезут в одно дело и мусолят его до победного конца. А когда их, дел этих, у тебя только «живых» десяток, а «дохлых» вообще полный сейф? Ведь надо хотя бы вид делать, что по «глухарям» работа ведется. Они, «дохлые», на шее будут висеть до морковкина заговенья, пока сами случайно не раскроются или срок давности не истечет. А может, и вообще не раскроются никогда. Самое милое дело, когда какой-нибудь бандюган расколется и пару-тройку старых «висяков» на себя возьмет. Правда, по закону подлости, обычно эти дела пылятся в чужом сейфе. Конечно, один за всех и все такое, всем ура, но… А уж про текущие дела и говорить не хочется. Попробовал бы какой-нибудь сочинитель детективов писать десяток книг одновременно.

Дела действительно объединили — тут не надо быть пророком, экспертиза подтвердила идентичность способа убийства. Принял дело молодой следователь Максим Хомутов, которого Иван просто не переваривал. Из огня да в полымя. По сравнению с ним Чешенко был просто душкой.

Уехав с Просвещения, Иван успел побегать еще по трем делам, держа в уме четвертое, вернулся в родной кабинет, сочинил пару бумажек по убийствам в Лахте и на Черной речке и теперь прикидывал: успеет ли перекусить или сразу ехать к матери Ремизовой. Без Костика, его неофициального подмастерья, приходилось совсем туго. Зотов обещал съездить в страховую компанию, но только по бартеру и когда освободится. У него и своих дел по горло. Вот и сейчас он сидел, зарывшись в бумаги, и набирал на компьютере какую-то справку.

Таракан шлепнулся наконец на пол и быстро-быстро побежал за сейф.

«Что они только тут жрут?» — подумал Иван.

— Леш, как ты думаешь, чем у нас тут тараканы харчуются? — спросил он у Зотова, который наконец послал бумагу на печать. — У нас вроде, кроме кофе и сахара в закрытых банках, ничего нет.

— А они, сволочи, все лопают, что откусить могут. Бумагу, например. Бумаги у нас навалом.

Зотов озабоченно заглянул в принтер, зажевавший лист.

— Ты посмотри, Вань, какая зараза! Я тебе так скажу, принтеры из всей оргтехники — самые зловредные твари. Они любят только хозяина, и то когда он к ним с лаской. Любят, когда с ними разговаривают, как с детишками. А чужих вообще не признают. Пока к тебе не привыкнут — работать не будут.

— Ну и что?

— А то, что это бобровский принтер. Наш ведь в ремонт увезли. Вот и мучайся теперь. А у тебя печатает?

— Ни черта!

— Во! Ну, солнышко, будь дружком, напечатай дяде бумажку, — замурлыкал Алексей, запихивая в капризную машину новый лист.

В конце концов принтер сжалился, Зотов убрал отпечатанный лист в папку, собрал дела в сейф и собрался уже уходить, но остановился.

— Вань, а фотографии птички вашей новенькой готовы?

— Да, — Иван вытащил из конверта несколько снимков, — только что забрал.

Зотов разглядывал фотографии, и на лице его все сильнее проступало недоумение.

— Слушай, а ведь мордашка мне знакома. Не она сама, конечно, а вот похожа на одну девчонку. Тоже покойницу.

— Она на Колычеву похожа, которую у парка Победы убили. Тоже сонную артерию порезали.

— Да нет, Колычеву вашу я не видел. А вот была у меня несколько лет назад некая Лада Литвинова. «Глухарик». Так вот одно лицо с этой куколкой.

— И что там было? — спросил Иван, записывая на листке фамилию и имя.

— А ей тоже горло перерезали, только не сонную, а от уха до уха, вспомнишь — вздрогнешь. У нее же дома. У них там фамильная реликвия была — набор хирургических инструментов какого-то предка, так скальпель пропал. Видимо, имей горло и распороли. Мы тогда еще удивлялись, не проще ли было нож взять, у них на кухне целый набор висел швейцарский, от самых маленьких до меча-кладенца.

— Скальпелем, говоришь?! — Иван не поверил своим ушам. — И что? Так там ничего и не накопали?

— Видишь ли, девчонка наркотой промышляла. Держала такую сеть, прямо наркобарон, даже соседи из безопасности заинтересовались. Хотя сама — ни-ни. Впрочем, так чаще всего и бывает: кто торгует, не потребляет.

— А не проверяли случайно ее знакомых медиков? Все-таки скальпель…

Зотов обшарил карманы в поисках зажигалки, не нашел и засунул сигарету обратно в пачку, отказавшись от протянутого Иваном коробка спичек.

— Нет, Вань, я курить бросаю. Зажигалки нет, вот я и вспоминаю, а то ведь могу автоматом закурить.

— Не проще ли сигареты с собой не таскать? — удивился Иван.

— Не проще. Я могу у тебя попросить или в ларьке купить. Ну так вот, — вместо сигареты Алексей бросил в рот леденец, — медиков проверить как-то не додумались. Вернее, проверяли сначала, но на другой предмет, наркоманский, кто ее снабжать мог. Это уже потом ее поставщиков накрыли. Что касается самого убийства, Синицкий, ну следователь, знаешь его, так он на другое ставил. У этой самой Литвиновой был какой-то таинственный дружок, которого никто никогда не видел, хотя все это тянулось с давних пор. Ее мать рассказывала, что как-то случайно услышала разговор по телефону. Мол, прежде чем завязывать какие-то серьезные отношения, она должна обрубить старые хвосты. Нашли мужика, за которого она вроде замуж собиралась, рекламщик из Москвы. По его словам, тоже выходило, что у Литвиновой была какая-то многолетняя занудная связь, с которой она никак не могла покончить. Как раз в тот день, когда ее убили, она с ним по межгороду разговаривала и клятвенно обещала немедленно все похерить. Мало того, именно во время разговора кавалер был у нее дома. Мы тогда на уши встали, но этого загадочного хахаля так и не нашли. Прямо тайны мадридского двора.

— А почему я об этом впервые слышу?

— Да ты в отпуске был. Если хочешь, я тебе дело достану. Старый труп — лучше новых двух. Думаешь, один тип работал?

— Возможно. — Иван рассеянно запустил пятерню в волосы и стал похож на задумчивого ежика. — Три похожие девчонки, и все три с перерезанным горлом. Да еще скальпель. Правда, первая убита дома и не так аккуратно.

— Может, она действительно первая была? — Зотов снова сел за свой стол. — Если это серия, то должен быть отличительный признак, по которому убийца выбирает свои жертвы. В нашем случае — внешность. Может, это и есть тот самый загадочный кавалер Литвиновой? Представь, она с ним порвала, а он осерчал — и…

— Логично, Ватсон. Если так, тогда понятно, почему она была убита у себя дома.

Иван вскочил и возбужденно заходил по кабинету. Зотов забросил в рот еще один леденец и продолжил:

— А потом наш злодей рехнулся и начал мочить похожих девчонок. А может, он и раньше был психом, и поэтому Литвинова решила его бросить.

Иван остановился у окна и присел на подоконник.

— Леш, тут что-то не так. Между убийством Литвиновой и убийством Колычевой прошло, как ты говоришь, несколько лет. А между Колычевой и Ремизовой — меньше трех недель.

— Может, у него ухудшение наступило. А может, были еще трупы, да хорошо спрятанные. Надо будет «потеряшек» проверить.

— А потом он вдруг перестал их прятать?

Иван понимал, что наскоком тут ничего не решишь, надо сесть и хорошо подумать. По Ремизовой еще почти ничего нет. Надо торопиться, а как, если на контроле сверху два заказных. И тоже торопят, хотя всем ясно, ничего там не светит: и киллеров уже давно черви жуют, и до заказчиков, как до неба.

— Хорошо, — сказал он. — Давай исходить из того, что у нас имеется очередной маньяк, который убивает красивых блондинок, похожих на Барби. Слушай, а может, он просто эту куклу ненавидит?

— Не смешно! До чего я маньяков не люблю! Никогда не знаешь, где он в следующий раз выскочит. Не приставишь же к каждой блондинке охрану. И поймать такого можно разве что случайно. Если бы он еще в одном районе тусовался, а то одна в центре, другая в Московском районе, третья — вообще в Шувалове.

— А главное, его приметы — сказка! — Иван приоткрыл форточку и жадно вдохнул сырой холодный воздух. — Средний рост, среднее сложение, темная куртка. У меня тоже темная куртка и все остальное.

Он замолчал, глядя, как проспект переходит женщина в снежно-белом пальто. С ума сошла! В такую погоду — и в таком наряде. Да в нем только в «мерсе» кататься!

— Ладно, Лешик, ты мне Литвинову эту поищи и в страховую фирму поезжай, а я смотаюсь к мамаше Ремизовой, потом дело полистаю. Видать, судьба нам в нем вместе копаться.

Иван сидел за столом, зарывшись в дело об убийстве Лады Литвиновой. Рядом лежало дело Марины Колычевой и несколько бумажек по убийству Юлии Ремизовой. В кружке исходил паром крепкий кофе. Этой самой кружкой, подаренной Галей на Двадцать третье февраля, Иван не уставал любоваться. С одной стороны — страшнейшая лиловая харя, с другой — надпись изящным шрифтом: «ВАНЬКА — БАРМАГЛОТ». Леше и Косте Иван строго-настрого запретил прикасаться к раритету и держал кружку в сейфе среди оперативных дел.

«Галя, Галя…» — вздохнул Иван.

Еще час назад он позвонил домой, попросил прощения за утреннюю сцену и предупредил, что задержится.

— Ну что ж, — бесцветным голосом сказала Галина. — Я набрала в прокате страшилок и буду смотреть. Если усну, то ужин на сковороде.

Страшилки — это был плохой знак. В хорошем настроении Галя предпочитала комедии и детективы, в грустях — мелодрамы, а страшилки были признаком едва сдерживаемой ярости. Он вспомнил лицо жены сегодня утром — обиженное, недовольное. Когда она злилась, то становилась похожей на разъяренную кошку, сверкающую зеленющими глазами.

Неожиданно перед глазами появилось другое лицо — немного испуганное или растерянное, чуть припухшие со сна глаза, нежные губы, едва заметные веснушки. И грудным голосом: «А может, все-таки чаю? Или кофе?»

«Женя… Евгения…»

Иван будто пробовал имя на вкус. И тут же оборвал себя: «Ты что, Логунов, сбрендил? Займись лучше делом!»

Делом… делами… А в делах-то не было ничего, что дало бы хоть какую-то зацепку. О том, что у Литвиновой есть тайный кавалер, знали многие, но, похоже, она прятала его, и очень ловко. Все ее наркотические завязки проверили досконально вместе с наркоманским отделом. Да и в целом Зотов, кажется, сделал все, что мог. По крайней мере, Иван не мог вытянуть из материалов ни одной стоящей идеи.

Что касается Колычевой, там тоже все было глухо как в танке. Самохвалова с извинениями отпустили. На прощание он обещал Чешенко всевозможные неприятности, но вряд ли того можно напугать чем-нибудь подобным. Еще раз прошерстили записную книжку, проверили всех знакомых, всех тех, с кем она общалась по долгу, так сказать, службы, но никаких результатов это не дало.

Удалось выяснить, что одна из дежурных по станции метро «Парк Победы» около половины двенадцатого выходила по каким-то своим надобностям и заметила Колычеву у автоматов. Она разговаривала по телефону достаточно долго и была очень взволнована. А потом ушла в сторону парка. Неизвестно, где она провела три часа до своей гибели. И еще. По словам Самохвалова, выходило, что они должны были встретиться у станции метро «Парк Победы» в десять вечера. Это что же получается, Колычева проторчала там, под дождем, полтора часа? У этой станции маленький вестибюль, там даже присесть негде. Куда-то уходила? Сидела на мокрых скамейках?

А отсутствие следов борьбы? Женщина, не больная и не пьяная, входит глубокой ночью в лифт неизвестно с кем, и этот неизвестно кто ее без всяких проблем сначала душит, а потом режет? Кого можно не испугаться и без опаски поехать вместе в лифте? Ребенка? Все дети в это время спят, да и вообще это из ужастиков: дитя-убийца. («А Галка смотрит страшилки!»)

Хотя… Сейчас такие детки пошли!

Иван допил кофе и снова включил кипятильник — в банке еще оставалась вода.

Итак… Женщину? Но эксперты установили идентичность способа убийства, а Литвинову, похоже, убил неизвестный бойфренд. Самохвалов утверждает, что за Колычевой шел мужчина. И Женя («Женя…») видела мужчину. Или этот мужчина был ни при чем, а Ремизову убил кто-то другой? Больше мужика никто не видел. Ничего удивительного — немного охотников на ночь глядя гулять по жуткой лестнице. Так, что еще? Можно не испугаться старика. Или парочку. Или… знакомого.

Снова здорово! А знакомых-то мы прочесали. И у всех почти — надо же! — алиби. А у кого алиби нет, нет и мотива. А алиби можно и сочинить. А мотив может быть и тайным. Приехали… Цирк на палке!

Светильник под потолком противно пищал. Наверно, скоро перегорит. Иван выключил общий свет и зажег настольную лампу. Круг света упал на фотографию Ремизовой. Он снова вспомнил, как приехал к матери Юлии…

Пожилая женщина, закутанная в пуховый платок, усталые, больные глаза. Альбом с фотографиями на столе.

— Знаете, я была в морге. Мне сказали, надо официально опознать. Хотя у нее и были документы. Что с ней сделали!

Женщина сидела за столом и пристально разглядывала свои руки. Вдруг она резко подняла глаза.

— Я всегда, каждый день ждала, что с Юлей случится что-то ужасное. Вот оно и случилось.

— Почему, Анна Степановна?

— Как вам объяснить? У Юли было… Есть комплекс неполноценности, а есть наоборот. Когда-то психолог, у которого мы были, назвал это комплексом излишней полноценности. Завышенная самооценка.

— Мания величия?

— Нет. Мания величия — это уже психиатрия, ненормальность. А то, что у Юли, — просто особенности личности. Ведь комплекс неполноценности не психическая болезнь, так и это…

Мать Юли надолго замолчала. Казалось, она вспоминает что-то очень тяжелое. Иван осторожно дотронулся до ее руки — женщина чуть заметно вздрогнула.

— Анна Степановна, я не совсем понимаю. Расскажите, Пожалуйста, подробнее.

— Юля была до абсурда уверена в себе. Знаете, когда в меру — это хорошо. Но она искренне считала, что окружающие по сравнению с ней — просто мусор. Юля была очень способной, одаренной, да и красивой, кто спорит. Все вокруг ею восхищались, хвалили — с раннего детства. Я одна была против этого… восхваления. Но никто меня не слушал.

— Подождите, я так и не понял, почему вы боялись, что с Юлей что-то должно случиться?

— То, что Юля была самоуверенной, не самое страшное. Страшнее, что она была уверена: с ней ничего плохого произойти не может. Наверно, все люди в глубине души до поры до времени в это верят, но те, кто поумнее, все-таки соблюдают элементарную осторожность. А Юля… лезла в любую авантюру, без оглядки. Понимаете, ей невероятно везло, она всегда выходила сухой из воды. Я этого везения боялась — ведь не может оно продолжаться долго.

Иван подумал, что все жертвы в этом деле с каким-то душевным изъяном. Как будто природа, наградив их красотой, сэкономила на чем-то другом. Он еще не знал, что впоследствии ему не раз придется возвращаться к этой мысли.

— Анна Степановна, вы знаете, с кем дружила Юля, с кем общалась?

— Нет, я знаю только Наташу Фролову, ее соседку. Они еще со школы дружат… дружили. Мы вообще с Юлей редко виделись. Я все время пыталась как-то… повлиять на нее, объяснить, что так жить нельзя, а ее это раздражало. Поступила в университет и ушла из дома. А как отец умер — полтора года, даже больше, — так вообще раза три встречались, и то по делу. Вчера я ей звонила на работу, просила приехать, но…

— Была необходимость? — насторожился Иван.

— Нет. Просто так. Я будто чувствовала что-то… плохое. И вот… — женщина судорожно всхлипнула.

Иван записал адрес, по которому жила Юлия, и собрался уже уходить, как Анна Степановна, не глядя на него, сказала:

— Это глупо, наверно… Не знаю, зачем говорю об этом… вам… Когда я Юлю рожала, на какой-то момент мне стало все равно: что будет с ребенком, родится ли он живой, здоровый или нет — лишь бы поскорее все закончилось. Я как будто тогда отказалась от нее…

Анна Степановна замолчала. Иван тоже молчал, не зная, что сказать на это, и поэтому решил, что лучше будет распрощаться и уйти.

Он заехал к Наталье Фроловой, но на звонок никто не открыл. Соседка сказала, что Наташа должна скоро вернуться, а Юлю она не видела уже два дня. Иван ничего не стал объяснять, но, в нарушение всех правил, вручил соседке повестку к Хомутову и попросил передать ее Наталье, когда та вернется.

Кое-что интересное наковырял Зотов, но как использовать это интересное, Иван придумать не мог.

Примечательных моментов было три. Во-первых, у Ремизовой был красивый красный блокнот, в котором она делала рабочие записи. Блокнота в сумке убитой не было, не оказалось его и в рабочем столе. Однако вспомнить, был ли блокнот днем, никто не смог.

Во-вторых, один из сотрудников рассказал, что за несколько дней до происшествия, в тот момент, когда Ремизовой в офисе не было, позвонил какой-то мужчина со странным голосом — высоковатым, но охрипшим — и поинтересовался именем и фамилией служащей компании, высокой красивой блондинки в коричневом пальто. По его словам, он на днях обсуждал с этой девушкой вопрос о страховании имущества и должен был с ней связаться, но потерял визитку. Сотрудник имя и фамилию назвал — ведь это не домашний телефон или адрес, которые сообщать категорически запрещается.

В-третьих, последние полгода Ремизовой без конца названивал мужчина по имени Влад — так он просил ей передать. Но Юлия к телефону не подходила, выдумывала всяческие предлоги, а потом и вовсе попросила сказать ему, что уволилась. Одной из сотрудниц она объяснила это сложными взаимоотношениями в прошлом.

Кроме того, выяснилось, что из соображений дисциплины и безопасности все агенты, направляясь по адресам, должны в специальном журнале указывать фамилию и адрес клиента. Но по непонятным причинам агенты об этом очень часто забывали. Никакой записи в журнале девятого марта Ремизова не делала.

В день убийства Юлия ушла из офиса последней, в начале восьмого — так утверждал охранник. По его словам, незадолго до ухода она разговаривала по телефону. О чем был разговор, он не слышал. Вообще сотрудники компании отзывались о Ремизовой скорее положительно, отмечали ее деловые качества. Правда, друзей или даже просто близких приятелей среди сослуживцев у нее не оказалось. Одна из женщин нехотя сказала, что «Юля была слишком самоуверенной, самовлюбленной, что ли».

Звонки, звонки…

Иван чертил на листе бумаги одному ему понятные линии и стрелки, рисовал кружки и квадратики, ни на секунду не переставая напряженно размышлять.

Первый звонок… Про Влада Валевского первичную информацию удалось собрать быстро. Теоретически мотив для убийства у него был — оскорбленное самолюбие, ревность и тэ дэ. И по приметам подходит. Но как это связать с убийствами Колычевой и Литвиновой? Вот если бы сначала он убил Ремизову, а потом всех остальных, на нее похожих…

Допустим все-таки, что он и есть тот самый таинственный любовник Литвиновой. Кстати, надо тщательно проверить, не пересекался ли он где-нибудь с ней или с Колычевой. Наркотики, постельные связи… Так вот, допустим… Он ее убил и поехал крышей. В конце концов увидел Колычеву… Нет! — Иван решительно встряхнул головой, скомкал исчерканный листок и швырнул в корзину. Он что же, бродил по городу со скальпелем и высматривал похожую на Литвинову девицу?

«А почему нет?» — спросил кто-то его же голосом.

Хорошо, пусть так. Хотя он вполне мог идти именно за Колычевой, потому что уже знал ее. Ну, пусть даже просто видел раньше и следил за ней. Тогда как же сюда вписывается Ремизова? Ведь Валевский знал ее почти год, даже бросил ради нее беременную невесту. А если так: он встречает Ремизову, которая так похожа на его старую любовь, окончательно теряет голову, всячески ее преследует, бесится, убивает девушку, похожую на нее и на Литвинову, будто мстит им обеим. А потом убивает и саму Ремизову. В этом что-то есть… Максим ему повестку послал, посмотрим.

Что там дальше? Второй звонок — некоего забывчивого товарища… Трудно сказать, имеет ли он отношение к делу. Стоп! Валевскому сказали, что Юлия уволилась. А не мог ли он таким способом проверить, правда ли это? Предположим, она никогда не приглашала его к себе, и он не знает ее домашний адрес, только место работы. Позвонил сам, изменив голос, или попросил кого-нибудь. Возьмем на заметку. Кроме того, это мог быть и «посторонний» маньяк, назовем его… ну, к примеру, Хирургом, который таким образом узнал ее имя и фамилию.

Следующий вопрос: куда и к кому Ремизова шла? Могла ли она поехать к клиенту? Так поздно? В журнале записи нет. Но ведь она могла просто ее не сделать. Тем не менее ни в одной квартире подъезда ее не ждали и вообще не знали.

А могли ее туда заманить, чтобы убить? Запросто. Кто-то — Валевский или Хирург — под видом клиента мог позвонить ей и назначить встречу. А потом забрать блокнот с адресом. Получается, что убийца должен жить в этом доме? Да нет, не обязательно. Он мог пригласить ее в любой дом, который знает. Убил бы, наверно, тоже в лифте, но, поскольку лифт не работал, пошел за ней на лестницу.

А если все это бред? Если блокнот она просто потеряла или где-то оставила? И разговаривала перед уходом с работы не с клиентом? Может, кто-то из жильцов соврал по какой-то своей причине, что ее не знает? Или она просто ошиблась домом или подъездом?

Звякнул телефон, Иван снял трубку.

— Вань, ты еще сидишь? Зайди ко мне, — услышал он голос Боброва.

Подойдя к кабинету начальника, Иван услышал его оживленный голос. Просунув голову в дверь, он с удивлением обнаружил, что Бобров в кабинете один — сидит за своим столом и пьет чай с пряниками. Заметив на лице Ивана недоумение, он усмехнулся.

— Я, Ваня, иногда разговариваю сам с собой. Почему бы не пообщаться с умным и понимающим собеседником? Угощайся, — он кивнул на чайник и пакет.

— Да нет, спасибо, я уже кофе ведро выпил. А вот пряник — с удовольствием.

Иван впился зубами в свежий ароматный пряник и почувствовал, что желудок просто стонет: «Ну долго ты еще будешь надо мной издеваться?!»

— Рассказывай, — Бобров спрятался за чашку.

— Сейчас, Пал Петрович, вот только пряник еще один съем… Похоже, у нас одно такое дело раньше было, «глухарь» двухлетней давности. — Иван кратко изложил все, что удалось узнать и надумать.

— Маньяк, говоришь? — Бобров нахмурился. Вот паскудство!

— Стопроцентной уверенности пока нет, но другие версии уж больно шаткие. Скорее всего или Валевский — маньяк, или просто так маньяк.

— Просто так, просто так, дай мне денег на коньяк…

Павел Петрович задумчиво поглаживал лысину, которая согласно еще дореволюционной классификации, обнаруженной Зотовым в каком-то журнале, являла собой промежуточный тип между лысиной бильярдной — круглой, блестящей, без единого волоска — и лысиной морщинистой — тоже без признаков растительности, но с мощными складками на апоплексической шее. Первую связывали с азартностью, вспыльчивостью и непредсказуемостью, вторую — с душевным равновесием. Столь противоположные качества в Боброве уживались вполне мирно.

— А что Хомутов? — спросил он.

— А что Хомутов? Он как дело принял, ходите кислой физиономией. А про Литвинову узнал — ну все, туши свет. Свалился на мою голову.

— Терпи, Ваня. Это нам наказание. Чтобы жизнь не казалась медом. Скажи спасибо, что он не командует, что тебе делать, принимает все, что ты ему притащишь, захребетник чертов. Кстати, про маньяка… — Начальник достал блокнот, полистал. — У аналитиков есть такой Китаев, Григорий Андреевич. Не слыхал?

— Нет. Недавно появился, наверно?

— Недавно. Он, как бы это выразиться, маньяковед. Диссертацию защитил по серийным убийцам. И вообще, маньяки — его хобби. У него, говорят, целая компьютерная картотека, по всей стране. Занимается он ими для собственного удовольствия, но помочь никогда не отказывается. Вот телефон, созвонись и поговори, может, поможет чем.

Иван спрятал листок и, смущаясь, утащил еще один пряник.

— Да ешь, ешь, не стесняйся, — Бобров добродушно усмехнулся. — Обедал-то давным-давно, если вообще обедал. У меня еще пирожок с повидлом есть, правда, не очень свежий. Хочешь?

От не очень свежего пирожка Иван отказался. Обсудив с Бобровым еще несколько дел, он отправился домой.

В машине напряжение дня понемногу спало. Иван вставил в магнитолу кассету с саксофонными композициями Феликса Словачека. Из динамиков полилась музыка, от которой всегда бежали по спине мурашки и щипало в носу.

И опять он вспомнил Евгению. Думать о ней было так же приятно и тревожно, как плыть по волнам джазовой мелодии.

«Это как сон, — подумал Иван. — Просыпаешься утром и вспоминаешь… Туманные обрывки, уже не помнишь что, но знаешь: что-то такое хорошее, светлое… Все равно я ее больше не увижу».

Когда он наконец добрался домой, Галя уже спала. На экране невыключенного телевизора метался маньяк с полуметровым окровавленным тесаком…

— Нет, Иван Николаевич, такой кадр, который резал бы сонную артерию красивым блондинкам, мне не попадался. Жаль, но тут я вам вряд ли смогу помочь. — Григорий Андреевич Китаев повернулся от компьютера к Ивану. — Можно было и не смотреть. Как-то это уж очень… эстетство какое-то — аккуратный глубокий разрез… К сожалению, у меня здесь только те, кто хоть как-то проходил через наше ведомство или ФСБ, даже просто подозреваемые или те, по кому шла проверка. Но вы не представляете, сколько таких потенциальных маньяков висит на районных психдиспансерах. К сожалению, о компьютерной регистрации там и не мечтают пока. Вот если бы ваш клиент нашалил в одном районе, вы бы могли пойти в соответствующий диспансер, и там после долгих препирательств, ссылок на технические сложности, сопровождаемых зубовным скрежетом, вам подыскали бы несколько молодцев, склонных к подобного рода действиям. Вы бы их проверили, и оказалось бы… что они совершенно ни при чем.

Катаев закрыл программу, и на мониторе появился рабочий стол «Windows-98» на фоне еловых веток.

— Не поверите, я с трудом выбил себе компьютер. Наверно, считают, что аналитикам должно хватать своей головы… Вы не торопитесь, Иван Николаевич?

— Не особенно.

Иван, разумеется, торопился, но почему-то не хотелось уходить из этого крохотного уютного кабинетика, где по стенам вились ползучие растения, а книжные полки были забиты книгами по юриспруденции и психиатрии.

— Не удивляйтесь. — Китаев проследил взгляд Ивана. — Я ведь по первому образованию врач. Психиатр. Работал в Москве, в Институте Сербского. А потом заочно закончил юрфак.

— Знаете, как вас назвал наш начальник? Маньяковед.

Китаев улыбнулся и стал похож на земского врача или учителя: бородка клинышком, очки в золоченой оправе, цепочка карманных часов на шелковом жилете.

— Все правильно. Маньяковед и есть, — улыбка вдруг исчезла с его лица. — Когда-то очень давно на мою двоюродную сестру напал такой… экземпляр. Ей, правда, удалось вырваться, убежать, но от сильного испуга началось то, что называется «реактивный психоз». Шизофрения. Она в каждом мужчине стала видеть насильника и убийцу. Сейчас в интернате. И никогда уже оттуда не выйдет… Иван Николаевич, а как вы смотрите на то, чтобы позавтракать?

— Ну…

— Не отказывайтесь! Я дома обычно не успеваю, так мне супруга с собой пакеты дает. Огромные. Потом набегают коллеги и растаскивают то, что я не осилил. Обедать-то я все равно в кафе хожу, не могу без горячего. Знаете, есть тут рядом такой подвальчик крохотный, всего четыре столика.

Иван покачал головой.

— Очень рекомендую. Вкусно и недорого.

Китаев говорил, а сам тем временем быстро и ловко доставал чашки, заливал кипятком пакетики «Липтона», выкладывал из «огромного пакета» на тарелки пирожки и бутерброды.

Иван с удовольствием придвинул стул к тумбочке, игравшей роль стола. Позавтракать он тоже не успел, а Китаев вызвал у него симпатию. К тому же буженина пахла сногсшибательно, а пирожки просто издевались своим роскошным дизайном.

— Григорий Андреевич, мне просто интересно, как, с точки зрения специалиста, люди становятся… маньяками? — Иван поморщился. — Черт, так я это слово не люблю. Какое-то оно… из анекдотов. Или из фильмов ужасов.

— И анекдоты, и фильмы ужасов, Иван… Вы позволите вас так называть? Так вот, и анекдоты, и фильмы ужасов основаны на реалиях. Только в анекдоте акцент делается на смешное, пусть даже и с черной ноткой, а в триллере — на страшное.

Китаев не спеша прихлебывал ароматный чай, откинувшись на спинку стула.

— Как люди становятся маньяками?.. Понимаете, маньяк — понятие чрезвычайно широкое. Формально, маньяк — это человек, страдающий какой-либо манией, навязчивой идеей или желанием. Но в обиходе так обычно называют патологических насильников и убийц.

— Меня интересуют как раз убийцы.

— Если убийство связано с сексуальной психопатией, то это всегда доведенный до крайности садизм. Человек только так может получить удовлетворение. У кого-то это врожденное свойство психики, у кого-то — плоды воспитания… К тому же очень многое зависит от биохимии, от колебаний гормонального фона… Вы, Иван, меня остановите, если я очень уж увлекусь. А то я ведь могу вам целую лекцию прочитать.

— Нет, что вы, Григорий Андреевич, мне очень интересно. — Иван даже пирожок отложил.

— А вы слушайте — и кушайте. Таких пирожков вы больше нигде не попробуете. Да и буженинка не какая-нибудь. Супруга сама делает, по старинному рецепту. Так вот… На чем мы остановились? Ага, на гормональном фоне. Понимаете, психика человека да и вся его физиология настолько сложны, что его мозг, по крайней мере на одну пятую, должен находиться в постоянной аллертности, боеготовности. А это поддерживается определенным уровнем гормонов, в том числе и половых. По сравнению с другими живыми существами у человека уровень половых гормонов достаточно высок и в норме не должен резко колебаться. Гормональный фон скачет — страдает психика. Такая вот калина на маньяке.

В размеренную, завораживающую речь Китаева диссонансом ворвался телефонный звонок. Недовольно крякнув, он снял трубку. Иван внимательно следил за его лицом. Вот брови его удивленно подскочили над очками, вот на лбу прорезались вертикальные морщины. Китаев слушал собеседника, изредка вставляя несколько слов, но Иван понимал, что Григорий Андреевич сильно рассержен. Наконец он грохнул трубку на рычаг.

— Нет, надо срочно еще пирожок съесть. Сладкое все-таки успокаивает. Серотонин, понимаете.

Китаев откусил сразу полпирожка и запил остывшим чаем.

— Ваня, если не трудно, включите чайник, подогреть надо. Представьте, я москвичам вычислил по своим данным, еще старым, одного педофила. Мальчишек, малышей в подъездах ловил и насиловал. Нате, говорю, ешьте его с кашей. Нет, говорят, не может быть. Этот клиент за госсчет отдыхает. А теперь вот выясняется, что он давным-давно оттуда смылся. Только почему-то об этом никто не знал и знать не хотел. Ищи теперь ветра в поле!

Иван почувствовал наконец блаженную сытость и тепло. Даже шевелиться не хотелось.

«Ну прямо как хрюшка — наелся и в лужу, пузыри пускать. Нет, не пойду никуда!»

— Григорий Андреевич, а несексуальные маньяки откуда берутся? Которые просто так убивают?

— Ну, Ваня, убивают они не просто так, конечно. Вообще, конкретных причин — море. Но если обобщить, в основе очень сильная негативная эмоция. Страх, боль, унижение. Или же ненависть, желание отомстить. Впрочем, это уже следствие, опять же страха, боли или унижения. Эмоция бывает настолько сильной, что может сломать защитные барьеры психики и стать той самой навязчивой идеей.

Китаев долил в чашку кипятка и перевел дух.

— Ваня, вы так увлеклись, что чуть рот не открыли. Неужели так интересно?

— Интересно… — смутился Иван. — Вы, Григорий Андреевич, так говорите, что обо всем забываешь, только вас и слушаешь. Вам бы преподавать!

Китаев действительно в каждое слово вкладывал всего себя. Глаза сверкали сквозь стекла очков, а лицо было таким одухотворенным, будто он не о психопатах рассказывал, а о высоких материях.

— А я и преподавал… Вообще-то вы правы. Когда я начинаю говорить, то как глухарь — сам обо всем забываю и слушаю только себя.

Ивану слово «глухарь» навеяло совсем уж неприятные ассоциации. Чтобы отвлечься, он нацелился на последний пирожок.

«Слушайте и кушайте. Что еще человеку надо?» — подумал он.

— У кого-то навязчивая идея обращается на себя, как у моей Иринки. Все тот же страх, но в превосходной степени. А у людей более сильных, активных, появляется непреодолимое желание эту самую негативную эмоцию победить. Вроде как сдачи дать. Но не тому, кто обидел, разумеется, а другому, кто хоть как-то или чем-то напоминает обидчика.

— Да, — Иван вспомнил слова Зотова, — у них у всех есть какой-то отличительный признак, по которому они выбирают свои жертвы.

— Точно. Они могут убивать, например, всех попавшихся под руку водителей трамваев, старушек с мопсами или девушек в черных колготках. Или кого угодно, но в подъезде или в лесу. Или же кого угодно, где угодно, но именно черным шелковым шнуром. Главное, чтобы было что-то общее с той стрессовой ситуацией, которая явилась отправной точкой. Если сексуальный маньяк ищет наиболее привлекательную для себя личность, то обычный — наоборот.

Китаев подумал немного.

— Есть, конечно, и другие причины, например так называемый комплекс Раскольникова, когда человек убийствами пытается доказать себе свою самодостаточность. Или слышит голоса, которые приказывают убивать. Но если хорошо разобраться, все это тоже следствие каких-то негативных воздействий.

— Значит, если я правильно понял, наш маньяк убивает красивых блондинок, похожих друг на друга, потому что красивая блондинка его чем-то обидела?

— Да. И здорово, Ваня, обидела. Заметьте, он не довольствуется каким-то одним, как вы сказали, отличительным признаком, ищет не просто высоких блондинок, а именно очень похожих внешне.

— Вот видите, Григорий Андреевич, а говорили, что ничем не сможете помочь. Уже помогли. У нас были кое-какие моменты… Мы сомневались даже — а маньяк ли? Но выходит, что первая жертва, Лада Литвинова, его и обидела. Скорее всего он и был тем самым ее никому не известным любовником. Литвинова, наверно, с ним порвала, он ее убил. Правда, сам способ убийства немного отличается. Литвиновой он просто горло перерезал. Как сказал опер, который этим делом занимался, «от уха до уха». А остальных убил аккуратно, прямо с хирургической точностью. Так мы его и назвали — Хирург.

— Ну, это можно объяснить тем, что первое убийство было совершено в состоянии аффекта — как уж вышло. А остальные — хладнокровно и обдуманно. Может, по его мнению, так красивее. Да и потом, мало ли что за эти… два… За эти два года в его патологической башке случилось?

Иван посмотрел на часы и ужаснулся. Завтрак в компании аналитика-маньяковеда неприлично затянулся. Но перед уходом он задал еще один вопрос, который давно его интересовал:

— Григорий Андреевич, а почему маньяки в основном мужчины?

— Встречаются и женщины. Но вы правы, мужчин во много раз больше. Женщины, которые убивали бы полового партнера из садистских соображений… Мне такие не попадались. Теоретически женщина, конечно, может убить мужчину в момент полового акта и получить от этого удовлетворение, но серийно… Ведь посмотрите, мужчине-маньяку нужен не просто половой акт, а насильственный половой акт, он хочет мучений своей жертвы. Убийство — это уже конечный аккорд. А можете вы себе представить женщину, которая нападает на мужчин в темных закоулках, насилует, мучает, а потом убивает? Обычно женщины-садистки либо находят себе мужчину-мазохиста и живут с ним к взаимному удовольствию, либо дают выход своим наклонностям в смежных, так сказать, областях. Становятся, к примеру, педагогами.

— Точно! — Иван даже засмеялся от неожиданности. — У нас была такая. Химичка. Когда она кого-то ругала, оскорбляла, видно было, что испытывает высшее наслаждение.

— Да, таких хватает. А вот просто патологические убийцы среди женщин встречаются, хотя их все-таки намного меньше, чем мужчин. Почему? А по двум причинам. Во-первых, ответная реакция психики на стресс у женщины чаще всего бывает пассивной. А во-вторых… Вы знаете, Ваня, женщины вообще сходят с ума реже, чем мужчины. Они более устойчивы — как с психической точки зрения, так и с физической, и устают мужчины быстрее. Сама природа позаботилась, чтобы женщина была более прочной. Ведь она должна выносить, родить, выкормить и воспитать ребенка. Мужчине же, — Китаев добродушно усмехнулся, — как это для нас ни обидно, природа отвела роль одноразового материала. А если еще вспомнить, в каком мире мы живем… У каждого свой запас прочности, и кто знает, когда ваша система безопасности даст сбой.

Китаев подошел к Ивану поближе и протянул руку:

— Идите, Ваня, вам ведь уже давно пора, правда? Знаете, вы на редкость благодарный слушатель. Да и человек приятный. Заходите, когда захотите. И не только по делу… А если маньяка своего поймаете… Когда поймаете, приносите его мне, в картотеку.

В кабинете дым стоял — хоть топор вешай. Иван подошел к окну и открыл форточку.

— Что, Зотыч, сорвался? — злорадно поинтересовался он.

— Не говори, Вань! Таких заморочек набросали — не то что закуришь…

— По барину и говядина.

— Спасибо, ты настоящий друг, — хмыкнул Зотов. — Ты откуда?

— Да вот, беседовал с маньячным специалистом.

— С Китаевым?

— С ним. Ты его знаешь?

— Немного. Сталкивались в том году по одному делу. Помнишь, думали, что маньяк, а оказалось, киллер такой хитрозадый. Китаев и подсказал. Интересный мужик, кстати.

— Да… Я теперь тоже маньяковед, разве что не такой квалифицированный. Он мне целую лекцию прочитал.

Иван уселся за стол, все еще чувствуя сытую расслабленность. Работать не хотелось. Мысли текли лениво, не спеша.

Сейчас бы в отпуск… Хоть на недельку. Поехать бы с девчонками куда подальше. Где тепло и солнышко. Сосед вот на Канары ездил… Да где нам, дуракам, чай пить! Разве что в Сочи, в санаторий. Во-во! Сейчас там мерзко и сыро.

Иван прекрасно понимал, что все это пустые бредни. Отпуск был в сентябре. А отгула «с процентами» ждать придется бог знает сколько. Их, отгулов неиспользованных, уже столько скопилось, что он и счет им потерял. К тому же Иван как типичный трудоголик уже через несколько дней блаженного ничегонеделания начинал томиться и думать о работе.

Робкий, какой-то хилый солнечный луч пробрался в кабинет, и сразу стало ясно видно то, что в пасмурной хмари или при электрическом свете не так бросалось в глаза: трещины в потолке, облупившаяся краска на стенах, паутина в углах и вековая пыль на беспризорном фикусе, который Костик перевез со старого места работы.

— Хоть бы Костик скорей вышел, баобаб свой полил да вымыл, — Алексей будто прочитал его мысли.

— Ага, а кто б еще пришел паутину смести и потолок побелить!

Ответить Зотову помешал телефонный звонок. Он снял трубку и тут же протянул Ивану:

— Следователь твой тебя хочет.

— Логунов, — Иван дотянулся до трубки.

Хомутов, поминутно «экая» и повторяя «это самое», поведал, что у него только что была Наталья Фролова, соседка Ремизовой, и что все по нулям. Девчонки хоть и жили вместе, но в жизнь друг друга особо не вникали, так что ничего полезного узнать не удалось.

С Валевского Хомутов взял пока подписку о невыезде. Алиби у него нашлось, но уж больно хиленькое: был в кино, и даже билет с оторванным контролем имеется, но ни кассир, ни контролер его не вспомнили, выйти после начала сеанса и доехать до проспекта Просвещения он вполне успевал. Что касается предыдущих убийств, он вообще не помнил, где был и что делал. Знакомство с Колычевой и Литвиновой категорически отрицал, что еще предстояло проверить. Ко всему прочему, Валевский горько плакал, бил себя кулаками в грудь и утверждал, что Ремизову страстно любил — и это неприятно напомнило Ивану о Самохвалове. Что же касается знакомых Литвиновой, связанных с медициной, Хомутов сказал, что об этом можно не беспокоиться: все чисто.

В свою очередь Иван рассказал Хомутову о беседе с Китаевым.

— Значит, это самое, маньяк. А зачем, по-твоему, она вообще в тот дом пошла? — спросил Хомутов.

— Да мало ли! Могла, например, подъездом ошибиться. Там указателей квартир нет, а подъездов много. В принципе можно проверить, хотя это и муторно. А могла идти зачем-то к людям, которые ее не знали и не ждали. Разве так не бывает?

Хомутов согласился, что бывает.

— В конце концов, — Иван начал злиться, от утреннего благодушия не осталось и следа, — у нее в этом доме мог жить любовник, который, узнав о смерти подружки, взял и затихарился.

— А не многовато у нас получается тайных любовников? — хмыкнул Максим и повесил трубку.

Иван зашипел, как паровой утюг. Следователь раздражал его все больше и больше. До этого они работали вместе по двум делам, когда Хомутов еще только осваивался в роли следователя. Он и тогда уже был противным, но, по крайней мере, признавал опыт Ивана и не лез на рожон. А теперь вот осмелел. И обнаглел. Хотя ни ума, ни профессиональных навыков не нажил. К тому же Максим, похоже, был энергетическим вампиром. Не один человек жаловался, что после общения с ним начинает болеть голова и скачет давление. Разговаривая с Хомутовым, Иван обычно старался представить, что стоит за стеной льющейся воды, а еще складывал в кармане фигу и мысленно посылал его по известному адресу.

Иван принципиально решил сегодня маньяком больше не заниматься. И других забот полно. Он подшил в папки несколько бумажек и принялся сочинять «донесения агентов» по заказным делам, предназначенные свидетельствовать о том, что следствие все-таки ведется, хотя всем давно уже было ясно: вестись оно будет до скончания века.

Сочинение липовых доносов так увлекло, что Иван даже не услышал телефонного звонка.

— Вань, тебя опять твой ненаглядный. Соскучился! — Алексей точно скопировал злорадную ухмылку, которой его приветствовал Иван, войдя в прокуренный кабинет.

Тяжело вздохнув, тот взял трубку.

— Это я опять. Вань, тут у нас, э-э-э… свидетель объявился. Сам. Бывают в жизни чудеса!

— Ужа ужалила оса, — Иван машинально продекламировал детский стишок. — Свидетель чего?

— Ну, не совсем свидетель… Там, это самое, на Кузнецовской, на первом этаже мужик живет, он сам ничего не видел, а вот жена видела. Говорит, э-э-э… в начале четвертого утра из подъезда вышел мужчина.

— А что ж она сразу не сказала?

— А ее тогда дома не было. Она дежурной в метро работает, в полпятого уже ушла. Ну, и лифтом, разумеется, не пользовалась. А на работе — сердечный приступ, э-э-э… отвезли в больницу. Она и видела-то его только потому, что ей уже ночью плохо было, выходила, это самое, на кухню лекарство пить. Муж ей только сейчас рассказал, что в их подъезде случилось, не хотел волновать. Она про мужика и вспомнила. А муж мой телефон, это самое, как-то узнал и позвонил. Вань, съездишь к ней?

— Съезжу, — ответил Иван, прощаясь со своим намерением не заниматься сегодня больше этим делом. — Куда?

— В Мечниковскую, э-э-э… кардиология.

— А что так? Это же другой конец города!

— Да кто их знает. Сейчас, кажется, везут не туда, где ближе, а туда, э-э-э… где места есть.

Иван вышел на улицу и остановился, размышляя о дальнейших действиях. Хомутов сказал, что до четырех часов в больнице тихий час. Можно было бы, конечно, помахать удостоверением и нарваться на скандал, но не хотелось.

«Надо же, тихий час!» — Иван был уверен, что теперь в больницы проходит кто хочет и когда хочет.

Забарахлившую («заболевшую»!) «жульку» сегодня пришлось оставить в гараже — итог влета в поддужную ямищу. Иван уже почти смирился с тем, что ездить по питерским дорогам без риска влететь в колдобину можно только на танке. Он решил дойти до Финляндского вокзала пешком и там сесть на автобус.

Остановившись на мосту, Иван с удовольствием закурил. Подзабытое за столько пасмурных дней послеобеденное солнце делало панораму нереально красивой. Он смотрел, как Нева несет свои тяжелые свинцовые воды к заливу, и чувствовал, что его наполняет удивительная смесь радости, восхищения и гордости, разливающаяся теплом по всему телу. Так было всегда, когда он любовался картинами своего города.

Иван любил Петербург горячо и благодарно. Он мог сколько угодно ругать питерский климат, грязь на улицах и бандитские разборки, но совершенно не выносил, когда это делал кто-то другой. Он знал родной город, как свою квартиру, с детства полюбив бродить по его улицам, сидеть на прибрежных спусках, стоять на ажурных мостиках, глядя на величественный и неизменный бег воды. Ему доставляло удовольствие находить описанные Пушкиным, Гоголем или Достоевским дома, заходить в их мрачные дворы и подъезды. Все, что было связано с Петербургом, особенно всякие безобразия и нелепости, он принимал близко к сердцу, будь то прорыв плывуна в метро или, к примеру, дурацкие переименования улиц. В общем, Питер был для Ивана не просто родным и любимым городом — он был давним, надежным другом, свидетелем побед и поражений, утешителем в беде.

Вот и сейчас, вдыхая влажный речной воздух, глядя вдаль на череду мостов, на маленький пыхтящий буксир, спешащий к Гавани, Иван почувствовал, что к нему возвращается уверенность в себе.

Лучи заходящего солнца резвились в оранжевых стволах сосен. Краснопесчаные дорожки утонули в воде. Прохожие тщетно выискивали клочок посуше, на который можно было бы перепрыгнуть. Путь от проспекта до больницы больше походил на форсирование водной преграды. Иван с ужасом подумал, что придется плыть. Отличаясь сравнительно неплохим здоровьем, он не переносил мокрых ног. Это означало немедленную простуду со всеми вытекающими последствиями.

Более или менее удачно преодолев трамвайное кольцо, Иван пристроился в хвост толстой тетке с двумя сумками, которая, похоже, направлялась туда же, куда и он. Несмотря на внушительные габариты, тетка ловко высматривала островки суши и перепрыгивала на них, даже не очень сильно разбрызгивая воду. Следуя в кильватере, Иван добрался до ворот больницы, всего только два раза нырнув в лужу. Ботинки, кажется, выдержали.

После длительных поисков наконец обнаружился нужный корпус, один из многих, похожих, как однояйцевые близнецы. Самым интересным было то, что никто из встречных, даже те, у кого из-под пальто выглядывал белый халат, не могли толком сказать, куда надо идти. Похоже, каждый знал только свою территорию, а тем, что находится в соседних корпусах, интересовался мало.

Иван за всю свою жизнь в больнице лежал всего однажды. После несчастного случая в детстве ему приходилось бывать там только для того, чтобы навестить родных или друзей. Мечниковская казалась ему самой ужасной из всех, где только довелось побывать, — здесь умер отец.

Иван разделся в крохотном гардеробчике, который стерегла краснорожая тетка, уверенная, что все посетители приходят сюда только для того, чтобы мешать ей читать газету. Поднявшись по обшарпанной лестнице на второй этаж, попетляв по не менее обшарпанным коридорам, он нашел нужную палату, открыл дверь и, ошеломленный, застыл на пороге.

Здесь обитала добрая дюжина женщин, большей частью пожилых. В спертом воздухе стоял пчелиный гул — пациентки переговаривались между собой, кто-то слушал радио, у кого-то на кровати сидели родственники. В одном углу медсестра делала укол, в другом устанавливали капельницу. Ивану почему-то вспомнилось, как в детстве он ездил с бабушкой на Московский колхозный рынок, где высоченный потолок, каменные полы и плиточные стены создавали странную, ни на что не похожую акустику.

Палата была угловой и поэтому достаточно светлой и холодной: из плохо заклеенных окон сильно сквозило. Пахло лекарствами, несвежим бельем, немощной плотью. Вездесущий больничный запах, который так сильно врезался Ивану в память — вместе с пауками, вылезающими из щелей в полу, комковатым киселем и полутемным рентгенкабинетом, куда мама, маленькая и хрупкая, несла его на руках через больничный двор, потому что все санитары куда-то вдруг таинственно исчезли…

Иван поинтересовался у выходящей из палаты сестры, где кровать Кирсановой, и подошел к худенькой пожилой женщине в байковом халате, которая сидела, накинув на колени плед, и вязала крючком что-то белоснежное, кружевное.

— Елизавета Андреевна? Здравствуйте, я из милиции. Моя фамилия Логунов.

Иван положил на тумбочку большое краснощекое яблоко. Он с детства привык, что в больницу идти с пустыми руками не стоит, пусть даже к незнакомому человеку. Когда болеешь, все воспринимается совсем по-другому. Любой посетитель — дорогой гость, а самый пустяковый гостинец не просто подарок, а драгоценный дар, потому как знак внимания.

— Ну что вы, спасибо большое! — женщина порозовела от удовольствия. — Не стоило. Садитесь, пожалуйста.

Иван поискал стул, не нашел и присел на край кровати.

— Елизавета Андреевна, ваш муж сообщил нам, что в ночь на семнадцатое февраля вы видели мужчину, который выходил из вашего подъезда.

— Да. Я не знала, что произошло. Вася — это мой муж, он только вчера мне сказал. Не хотел волновать.

— Расскажите, пожалуйста.

Кирсанова убрала в тумбочку вязание, которое до сих пор держала на коленях, сложила пальцы в замок и слегка нахмурилась, вспоминая. Иван тем временем положил блокнот на колени и вытащил ручку.

— Вы знаете, я полночи сегодня не могла уснуть, все думала об этом. Какой все-таки ужас! Живет-живет человек рядом, а потом раз — и нет его. Будто и не было… Я девушку эту, Марину, совсем не знала. Видела, конечно, часто. И одну, и с мужчинами. Но даже не разговаривала с ней ни разу. Сейчас ведь с соседями по дому мало кто общается. Разве что бабки-дедки. Или детки. Ну, или кто на одной площадке живет, да и то не всегда. Каждый в своей норке, — Елизавета Андреевна тяжело вздохнула. — Голубчик, вы не возражаете, если я прилягу? Что-то не по себе стало.

— Конечно, Елизавета Андреевна. Может, сестру позвать, если вам плохо? Или в другой раз зайти?

Иван, чувствуя себя последней свиньей, мысленно взмолился, чтобы она разрешила ему остаться.

— Нет, нет, ничего страшного. Это погода просто меняется все время. Не беспокойтесь, — женщина слабо улыбнулась. — К тому же вам ведь надо преступника искать, столько времени уже прошло. А вдруг он что-нибудь еще натворит!

— Да уже натворил… А может, и еще натворит. Одна женщина видела его, но приметы… В общем, ничего конкретного. Она его плохо разглядела.

— Но я, к сожалению, его тоже не слишком хорошо видела, — голос Кирсановой звучал виновато и с сожалением. — Проснулась около трех. Кошмар приснился. Сердце колотится, ноет. Полежала минут пять, думала, пройдет. Потом встала, вышла на кухню, корвалола накапала, посидела немного. Хотела уже идти спать. Ну, не спать, полежать хотя бы. Я ведь в метро работаю, в четыре уже приходится вставать, чтобы на «подкидыш» не опоздать.

— Не тяжело? Я бы не смог!

— Да привыкла уже. Я вообще жаворонок, даже в выходные рано встаю. Не в четыре, конечно, но в семь уже на ногах.

— Извините, я вас перебил. Вы хотели уйти из кухни — и что?

— Решила форточку открыть — душно стало. Подошла к окну, смотрю: из подъезда вышел мужчина, дверь хлопнула. Постоял немного и пошел, медленно так. Среднего роста, худощавый. Черная длинная куртка, брюки черные. На голове шапочка темная, кажется, тоже черная. Лет двадцать пять, не старше. Но и не моложе двадцати — двадцати двух.

— Так точно можете определить? — удивился Иван. Ему это показалось маловероятным. Конечно, старика от юноши он и сам отличил бы: по походке, по осанке, но не так же, тут специалистом надо быть. Да еще темно, угол зрения неудобный, и видела она его всего несколько секунд. Нет, не может быть, сочиняет бабулька.

— Конечно, могу, — ответила Кирсанова. — Я ведь бывшая балерина. А потом много лет в театральном училище преподавала сценическое движение. Я вам по походке, по моторике всю характеристику дам, не хуже эксперта.

— Здорово! А как же это вас, извините за бестактность, в метро занесло?

В этот момент дверь палаты открылась, и к кровати бодрой рысцой подбежал пожилой мужчина, похожий на колобок — круглый, лысый и румяный. Пегие кустистые брови в стиле дорогого Леонида Ильича на лишенном прочей растительности лице выглядели комично.

— Как ты, мамулечка? — Мужчина звучно чмокнул Кирсанову в щеку. — А это кто? — брови настороженно сомкнулись на переносице.

— Следователь, — тихо ответила Кирсанова. — А это мой муж, Василий Олегович.

— Я не следователь, а старший оперуполномоченный уголовного розыска. Логунов Иван Николаевич, — поправил Иван.

— А документы ты у него спросила? — брови стиснулись еще плотнее, на этот раз с подозрением. — А вдруг он не милиционер, а бандит? Ты ведь свидетель. Сейчас вот расскажешь ему все, а он раз тебя — и готово!

— Вася, ну что ты говоришь, неудобно, — Елизавета Андреевна не знала, куда деть глаза.

— Да все удобно! — Иван вытащил удостоверение. — Все бы такие были — нам меньше проблем.

Бдительный гражданин изучил документ, внимательно рассмотрев все подписи и печати, сличив фотографию с оригиналом и проверив срок действия. Удовлетворенный досмотром, он благосклонно кивнул и вышел из палаты поискать лечащего врача.

— Вы извините его, пожалуйста, — Кирсанова смущенно теребила край пледа. — Он всегда такой. С другими. А сам дверь открывает — даже в глазок не посмотрит…

— Да ничего страшного. Давайте лучше вернемся к нашему… объекту.

— Конечно, конечно, — Кирсанова, на которую активность супруга действовала, похоже, угнетающе, вновь оживилась. — Мне показалось тогда, что мужчина этот от подружки идет. У него в движениях такая… истома была. «Вот, — думаю, — порезвился всласть». Но не пьяный — точно.

Кирсанова замолчала. Иван сделал в блокноте несколько пометок.

— Может, что-то еще заметили?

— Ну… Могу сказать, пожалуй, что физически он здоров, хотя очень устал — ну, это и понятно. Вообще, по роду занятий много времени проводит на ногах. И вот еще что… — Елизавета Андреевна замялась, будто опасаясь сказать что-то нелепое или оказаться неправильно понятой.

— Не бойтесь, говорите, — подбодрил Иван. Не то чтобы он считал, будто свидетельница может сказать еще что-то важное, просто хорошо помнил одну из заповедей ведения разговора: если хочешь достигнуть успеха в общении, будь искренне заинтересованным. Или хотя бы имитируй заинтересованность. Достаточно сделать малейшую оплошность, настроить собеседника против себя, и контакт потом можно уже и не наладить. — Нам все может пригодиться. Знаете, как бывает, свидетелю что-нибудь покажется совершенно бесполезным, неважным, а ухватишься за это — и всю ниточку распутаешь.

— Мне трудно объяснить. Это не факты, а… ощущение, что ли. Ощущения вообще очень трудно словами описать. Но в его движениях было что-то… женственное.

— Женщина в мужской одежде? Мужчина-гомосексуалист? («Только не это!» — простонал Иван про себя.)

— Нет, все-таки не то. У женщин совершенно другая… Как бы это выразиться? Другая текстура движения. Это гормонально зависимо. А у гомосексуалистов в пластике обычно какая-то… нарочитость. Он может быть внешне образцом мужественности, может быть даже скрытым гомосексуалистом… — Кирсанова понизила голос, заметив, что соседки начали прислушиваться к разговору. — Но специалист в его повадках всегда заметит что-то… Это как… бывают такие дорогие одеколоны — благородный запах, аристократический, но чуть-чуть слишком приторный. Вы понимаете, что я хочу сказать?

— Ну… В общих чертах. Я тоже иногда думаю не абстрактно, а образами. Не понимаю только, что же тогда это за женственность такая?

— Я боюсь ввести вас в заблуждение… В нашей театральной среде голубых хватает, сами знаете. Но у профессиональных танцоров, да и у тех, кто просто занимается танцами долгое время, особенно с детства, — я имею в виду мужчин, разумеется, — так вот у них появляется именно такая женская, кошачья немного нотка. Даже при самой что ни на есть нормальной ориентации. Как будто все тело чуточку более мягкое и пластичное.

— Это очень интересно, Елизавета Андреевна. Думаю, вы действительно нам здорово помогли. Большое спасибо!

«Блох до кучи, а что толку? Если он действительно балерун, значит, не Валевский».

Иван поднялся и хотел было уже попрощаться, но Кирсанова удержала его за рукав.

— Иван Николаевич… Может быть, вы будете смеяться, скажете: вот, больничная мисс Марпл… Я просто думала, куда он мог пойти. Вы видели наш дом?

— Конечно.

— Он свернул влево, к троллейбусной остановке. Если бы ему надо было в центр или, наоборот, в сторону аэропорта, он скорее всего повернул бы вправо и пошел к Московскому проспекту. Троллейбусы-то ночью не ходят, а ловить такси или попутку на остановке неудобно — там поворот.

Иван снова сел на кровать и принялся чертить на листке блокнота схему прилегающих к дому улиц.

— Конечно, он мог пройти дворами к Благодатной и там поймать машину, — продолжала Кирсанова, водя по рисунку ручкой, — но во дворах темень и грязь такая, что днем утонешь. А если идти к проспекту через парк, то все равно надо вправо повернуть, к входу.

— Значит, вы считаете, что он живет где-то рядом? — Иван не мог просто так вдруг поверить в неожиданную удачу.

— Я не хочу сбивать вас с толку. Он может жить где-то рядом, — она подчеркнула это «может». — Здесь не так уж много домов, к которым надо сворачивать влево. Но он с таким же успехом мог перейти улицу и пойти по Гагарина — мимо спорткомплекса к Бассейной и дальше. Мог поймать такси и уехать в Купчино.

— Мамулечка, ты не устала? — Колобок снова вкатился в палату. — Доктор говорит, тебе нельзя утомляться. Товарищ, ее нельзя утомлять, имейте в виду! — брови Колобка снова поползли к переносице. Укоризненно.

— Вася, все в порядке, — пыталась протестовать Кирсанова, но муж ее не слушал.

— У Елизаветы Андреевны СТЕНОКАРДИЯ. — «Стенокардия» прозвучало прописными буквами и жирным шрифтом. — Вы должны понимать…

— Я понимаю, Василий Олегович. Мы уже закончили. Поправляйтесь, Елизавета Андреевна, надеюсь, больше не придется вас беспокоить.

Иван, не замечая ступенек, спустился по лестнице, взял у краснорожей гардеробщицы куртку и вышел из корпуса. Он с удовольствием вдыхал свежий, пахнущий сырой хвоей воздух. Солнце село в багровые тучи. Похожий на клубничное мороженое вечер жил тысячами удивительных звуков, уже по-весеннему отчетливых, будто протертых от зимней грязи влажной тряпкой. Жалобный стон трамвая на кольце, гул машин, чириканье воробьев — все спешило заявить миру первым: а весна все-таки есть! И она вот-вот наступит. Еще совсем чуть-чуть, надо только подождать…

Иван чувствовал себя мальчишкой. Хотелось крикнуть, свистнуть, дернуть за косу вон ту рыжую девчонку. Казалось, где-то совсем рядом, за тончайшей невидимой пеленой, в нескольких долях секунды отсюда притаилось что-то неописуемо прекрасное. То, что позволит взмахнуть руками и воспарить над землей, обнять весь мир, слиться с ним. Стать этим багряным вечером. Стать… самой весной…

И тонкой острой стрелкой пронеслось по темному небу, мучительно и блаженно: «Евгения…»

Борис Панченко чувствовал себя на своем участке хозяином. Здесь он родился, здесь ходил в школу, гулял в этих дворах с пацанами. Здесь выкурил свою первую сигарету и впервые поцеловал девушку. Милиционером он хотел быть всегда, сколько себя помнил, если, конечно, исключить короткий период увлечения гоночными машинами.

Отслужив в армии и окончив школу милиции, Борис пришел в хорошо знакомое отделение, которое когда-то возглавлял его дед и где много лет служил дядя, брат погибшего в Афганистане отца. Поработав какое-то время инспектором по делам несовершеннолетних и досконально изучив подросшую за время его отсутствия шпану, перешел на освободившееся место участкового.

С тех пор прошло десять лет, но Борис даже не помышлял о чем-то другом и считал себя счастливым: далеко не каждому выпадает удача любить свою работу. Не единожды его признавали лучшим участковым района.

Свою непростую территорию он знал, как собственную квартиру, а ведь здесь были и парк, и рынок, и спортивно-концертный комплекс, не говоря уже о школах и общежитиях. В последние годы сталинские коммуналки стали охотно расселять новые русские, появились автостоянки и дорогие магазины — проблем прибавилось. Каждый день Борис обходил свои владения. Он знал наперечет каждого алкоголика, хулигана и наркомана, каждую неблагополучную семью.

В целом жизнь Бориса складывалась ровно и удачно, главным образом благодаря редкому и ценному качеству: он умел радоваться жизни. Без всяких условий и сверхзадач. Он умел жить здесь и сейчас, а не в мечтах о лучшем будущем. Его нельзя было назвать восторженным оптимистом, скорее уж трезвым реалистом, но он считал, что надо благодарить судьбу за удачи и не особо зависать на проблемах.

Борис был сравнительно молод и здоров. Высокий, худощавый, со светло-русыми волосами, аккуратными усами и неожиданно темными глазами, он нравился девушкам — тем, которые не считали знакомство с ментом ниже своего достоинства. У него было несколько близких друзей и множество хороших приятелей, он многим интересовался и не хотел в ближайшей перспективе никаких глобальных перемен в жизни.

Семья, дети — это лишь тогда, когда появится женщина, которая будет не только любить его, участкового с кучей забот и мизерной зарплатой, но еще и поймет, что работа — неотъемлемая часть его жизни, то, без чего он себя просто не мыслит. Не поймет — значит, и любви надолго не хватит. А терять — слишком больно… Скоро четырнадцать лет, как они расстались с Ларисой, и до сих пор помнится та безысходность и растерянность: как жить дальше?

Борис с Ларисой дружили с пятого класса, в восьмом решили, что поженятся, как только им исполнится по восемнадцать, а в восемнадцать… Лариса вышла замуж за Вовку Пирогова, который учился в параллельном классе, маленького и до безобразия умного очкарика. Они по-прежнему жили на соседних улицах, виделись чуть ли не каждый день, болтали по-дружески. Борис все еще немного любил Ларису, может, по привычке. По крайней мере, он искренне желал ей счастья и невольно восхищался ею.

В тридцать два года Лариса по-прежнему оставалась такой же царственно красивой, как и в восемнадцать.

Она тащила на себе весь семейный воз. Ей, начальнику кредитного отдела крупного банка, приходилось обеспечивать безбедное существование мужу, ученому-биохимику, который, судя по всему, не подозревал даже, где находится ближайшая булочная, двум детишкам — десяти и восьми лет, свирепой свекрови и чудовищного вида собаке. При этом в семье царили удивительные по нынешним временам мир и согласие. Может быть, высокая, статная Лариса и тощенький лысоватый Вовчик рядом смотрелись забавно, но что им хорошо вместе, не заметить было невозможно. «Кто знает, — думал Борис, — а была бы она так счастлива со мной?»

Сейчас Лариса сидела перед Борисом в его крохотной полуподвальной конурке, встревоженная и расстроенная.

— И давно? — спросил Борис.

— Да недели три, если не больше. Представляешь, я сначала смеялась, а теперь почему-то страшно стало. Иду домой и думаю: ну вот, сейчас опять вылезет. Кретин несчастный!

— Ладно, Лара, не паникуй. Может, ему просто нравится, что ты бесишься. А может, ты ему сама нравишься. Ты вон какая красивая!

— Да брось. Бобка. Псих он, вот кто. А если влюбленный псих — то еще хуже. Повлияй на него как-нибудь, а? А то у меня уже глаз начал дергаться. Да и Вовка злится.

Борис пообещал помочь, успокоенная Лариса чмокнула его в щеку и убежала, звонко цокая по ступенькам каблуками высоких сапог.

Закончив кое-какие дела и слегка прибрав в кабинетике, Борис направился «влиять» на Кирилла Малахова, соседа Ларисы по лестничной площадке, который заимел милую привычку каждый день встречать Ларису с работы, выскакивая на площадку и оглядывая ее откровенно плотоядным взглядом. («Разве что не облизывается, придурок!») При этом он ничего больше не делал и не говорил, просто смотрел, но так, что Ларисе делалось дурно.

Борис Малахова не любил. А точнее — терпеть не мог. Этот клоун появился здесь лет пять назад, поселившись у своей подружки Анжелы, соседки Пироговых. Малахов был заядлым бабником, постоянно ходил налево и направо, поэтому парочка жила шумно, с криками и драками, жалобы на них сыпались со всех сторон. Борис не раз пытался угомонить и Кирилла, и Анжелу, но особых плодов его усилия не принесли.

Однажды семейная сцена выплеснулась на лестницу. Анжела визжала и бросалась на Кирилла с колотушкой для мяса, в ответ тот поставил не в меру разошедшейся дамочке фонарь под глаз и заявил, что уходит навсегда. Тут как раз подоспел вызванный соседями наряд милиции, и Кирилл отправился на пятнадцать суток отдохнуть.

Дней через пять Вовкина мать («наша мамаша», как звала ее Лариса) позвонила Борису и заявила, что «из соседней квартиры воняет». Дело было в июле, стояла жара, и труп Анжелы представлял собой зрелище малоаппетитное. В прощальном послании она написала, что жить без Кирилла не желает, да и вообще никак не желает, так что — всего хорошего! Трехкомнатную «сталинку» Анжела завещала Малахову — документ лежал здесь же, в розовом конверте. Вернувшийся из отсидки Малахов долго горевать не стал, а через полгода окончательно вселился на благоприобретенную площадь и превратился в один из постоянных источников Борисовой головной боли.

Кирилл нигде не работал, перебиваясь деньгами, которые получал, сдавая свою собственную комнатушку на Литейном, водил к себе девиц без счета, пил все, что горит, и бывал во хмелю нехорош до буйства. Однажды его даже чуть было не упекли за хулиганство, но обошлось условным сроком. И вот теперь он начал изводить Ларису.

Не застав Малахова дома, Борис прошелся по «горячим» адресам, разогнал подростков, громко тусовавшихся на крыльце парикмахерской, и направился обратно к себе — через полчаса начинался прием населения.

Звонок телефона был слышен с улицы. Запыхавшись, Борис ворвался в кабинет и схватил трубку.

— Участковый… Да, конечно, помню. Сейчас блокнот возьму… Нет, навскидку не скажу, но подумаю… Да, телефон есть. До свидания.

Ну вот, только маньяка нам и не хватало!

Борис покачивался на стуле и грыз яблоко, посматривая на листок с записями. Случайно выпавшую передышку не хотелось тратить на дела, но рабочие мысли все равно перебивали личные.

«Не забыть бы Лидочку вечером с днем рождения поздравить… Средний рост, среднее телосложение… Может, за хлебом сбегать пока? А то потом могу и не успеть… Темная длинная куртка, темная вязаная шапочка или короткие темные волосы. Это не про меня случайно?.. Сейчас Бояринов придет и будет от всего отбояриваться: не пил, не бил… Профессиональный танцор или любитель… Надо бы у Генки полтинник до зарплаты перехватить… Возможны сексуальные отклонения… А после приема — к Малахову, обещал ведь Ларисе. К Малахову… Стоп, Малахов! Блин Клинтон!».

Борис полистал записную книжку и набрал номер.

— Иван?.. Можно попросить Логунова?.. Панченко… Иван, это Борис… Да, уже. Есть тут один крестьянин… Нет, сейчас у меня прием до семи. Приезжай завтра к обеду, запросишь дело из архива, он за хулиганку в прошлом году условно получил. Кстати, и попугать его невредно, а то он над соседкой издевается, оборзел совсем…

— Вань, у Элки день рождения в субботу, она нас пригласила.

Ивана передернуло. Подругу жены он не переваривал. Вульгарная крашеная блондинка, похожая на провинциальную буфетчицу, наглая и крикливая. Ему было непонятно, что у Галины может быть общего с этой бабой.

«Ваня, ты не понимаешь. Мы дружим с десяти лет, и она ни разу меня не подвела и не подставила, в отличие от некоторых утонченных интеллигентных дамочек. К тому же женщины могут по-настоящему дружить только на паритетной основе». — «Это как?» — «Это чтобы чувство взаимной зависти уравновешивалось чувством взаимного превосходства». — «Ну, что она тебе завидует — это понятно: ни мужа, ни детей, ни работы толковой. А вот ты-то чему завидуешь?» — «Она сама себе хозяйка, ни от кого не зависит». — «А тебя, значит, зависимость от меня угнетает?..»

Дальше обычно следовал небольшой семейный скандал. Иван заводился с полоборота от одного упоминания об Элке, но в то же время понимал, что не может диктовать Гале, с кем ей дружить, — и от этого злился еще больше. Со временем они пришли к компромиссу: Галя общается с подругой вне дома и не упоминает о ней — ну, несказанного как бы нет. В конце концов, Галю тоже далеко не все его приятели устраивали. Но день рождения — это, по выражению Бобра, уже ни в какие лямки не лезет. С другой стороны, объяснять все в тысячный раз и портить себе настроение на весь день не хотелось.

— Боюсь, я не смогу. Сходите с Аленой вдвоем, — сказал Иван и спрятался за «Калейдоскоп».

— Но ведь это же в субботу! Вечером! — Голос Гали дрогнул.

— Галя, я буду работать, — держать себя в руках становилось все труднее.

— Ну и… со своей работой!

Крепкое слово она произнесла одними губами, чтобы не слышала Аленка, но Иван прекрасно понял. Галина отвернулась к раковине и начала мыть посуду после завтрака. Иван смотрел на ее напряженную спину и чувствовал, что его заливает черно-багровая волна злости и раздражения, граничащих с ненавистью к этой женщине, внезапно ставшей далекой и совсем чужой.

Но через секунду он увидел, как дрожат Галины руки, и ему стало нестерпимо стыдно, душная волна отхлынула так же стремительно, как и накатилась.

— Прости, — едва слышно сказала Галя, по-прежнему стоя лицом к раковине.

Иван проглотил невесть откуда взявшийся в горле комок, коснулся плеча жены и вышел в прихожую.

К тому моменту, когда он подошел к дверям своего кабинета, раздражение почти улеглось. По дороге его подрезал ошалелый от сознания собственной крутизны «Чероки». От души выматерив нахала, Иван почувствовал странное умиротворение и даже начал насвистывать какой-то мотивчик.

«Главное, чтобы Галка успела до вечера остыть. И чтобы больше не упоминала об Элке».

Он вспомнил своего приятеля Олега Сверчкова, который, поссорившись с женой, неизменно уходил, громко хлопнув дверью, а через несколько часов, побродив по улицам и успокоившись, покупал цветы, конфеты, бутылку вина и шел домой мириться. Даже если для этого приходилось искать кредитора. И даже если он был прав. По его мнению, мир в семье стоил дороже денег и самой истины. К тому же Люся, чувствуя за собой вину, не могла не оценить его благородства.

Зотов сидел за столом и разгадывал кроссворд. В литровой банке уже начинал шуметь кипятильник.

— А кофе-то и нет, еще позавчера допили, — сказал Иван, не спеша снимая куртку и пристраивая ее на вешалку.

— У тебя «Ахмад» заначен, я знаю. Не жмись, доставай! Мой лимузин, похоже, наконец сыграл в ящик. Пока шел до метро, все лужи промерил. Во! — Алексей высунул из-под стола ногу в мокром носке. — Раньше у меня на такой случай запасные были. И тапочки. А как тачку купил — отвык от собачьей жизни. Придется на себе сушить.

— Собака бывает кусачей только от жизни собачьей…

Иван достал из стола коробку с чайными пакетиками и бросил один в свою кружку, попутно щелкнув Бармаглота по носу. Лиловая образина бессовестно ухмылялась.

Неожиданно с грохотом, как будто от удара ногой, распахнулась дверь, и на пороге возник восставший с больничного одра Костик Малинин. Алексей расплескал чай на брюки.

— Костя, тебе до пенсии еще служить и служить. Это потом можно будет таким макаром двери открывать, — проворчал он, отряхивая колени. — С возвращеньицем!

— Там у вас чаек еще остался? — Костя, будто не слыша, плюхнулся за свой стол и стер с него ладонью слой пыли.

Рабочий день начался.

Иван приготовил к сдаче все материалы по раскрытым делам и забрал у Зотова кроссворд. До встречи с Панченко делать было больше нечего. Алексей плотно сидел на телефоне, а Костик с удвоенной энергией выздоровевшего носился по управлению, собирая новости.

Кроссворд оказался заумным, да и сосредоточиться не удавалось. Рабочие мысли — как рабочие пчелы — роились и жужжали. Спасибо хоть не кусались.

Вот так, еще один подозреваемый. Уже четвертый по счету. Возможно, тот самый «просто маньяк». Хирург. Хомутов опять скривится, будто отгрыз пол-лимона… Хирург… Жаль, что со знакомыми медиками Литвиновой промашка вышла — неплохая была идея.

Иван вытащил из сейфа конверт с фотографиями Колычевой, Ремизовой и Литвиновой, не пристроенными в папки, и разложил на столе, в который раз удивляясь поразительному сходству погибших девушек.

— Любуешься? — Костик, уже успевший узнать о том, какая «радость» им выпала, подкрался, как партизан.

Алексей положил трубку и тоже подошел к столу.

— Знаешь, о чем я думал? Вот красивые девки ведь, а все какие-то… уродки. Одна наркотой торговала, другая шлюха, третья всерьез считала, что на свете всех милее, и румяней, и белее… И вот — будто бог их наказал.

— Зотов, ты же атеист! — фыркнул Костя.

— Я не атеист, я агностик. Может, бог есть, может, нет. Поживем — увидим.

— Ты хочешь сказать, умрем — увидим?

— А я подумал вот о чем, — сказал Иван, убирая фотографии обратно в сейф. — Не только за грехи приходится платить, но и за блага.

— Эка новость! За все приходится платить. — Зотов опять взялся было за телефонную трубку, но передумал.

— Да нет, я не о том. Просто если человеку дается больше, чем другим, с него больше и спрашивается. Красота — такой же дар, как ум или талант. И точно так же ее можно употребить во благо и во вред — и себе, и окружающим.

— Несколько лет назад я отдыхал в Сочи, в санатории, — закуривая и усаживаясь на край стола, начал рассказ Костик. — По утрам ходил на процедуры всякие и, пока валялся там, слушал радио, какую-то местную станцию. Каждый день диджеи, мальчик и девочка, подкидывали народу вводную и предлагали звонить и высказываться по этому поводу в прямом эфире. В основном какие-нибудь бытовые пословицы типа «любовь зла — полюбишь и козла» или «по одежке встречают…». И вот часа два всякие убитые в голову типы названивали и пытались опровергнуть народную мудрость…

— Ну и при чем здесь красотки? — перебил его Зотов.

— А вот при чем. Один раз задали тему «не родись красивой, а родись счастливой» — и началось… Звонили к в основном девчонки-малолетки и доказывали, что быть красивой — это и есть высшее счастье. Взахлеб пели о штабелях мужиков, зависти баб, о карьере топ-модели или, на худой конец, кинозвезды. А потом позвонила девочка, судя по голосу, постарше. Представьте, говорит, такую ситуацию. Сидят в парке на скамейке две девушки. Одна красивая, другая, что называется, не очень. Мимо прошли десять мужчин. Девять посмотрели в упор на красивую, а дурнушку и не заметили. А десятый был оригинал, на красавицу едва взглянул, а вот на вторую засмотрелся, да так, что чуть не упал. Вопрос: кто из этих двух девушек почувствует себя более счастливой?

— Я думаю, уродина, — сказал Иван.

— Согласен, — кивнул Зотов. — Но еще мне кажется, что те девчонки, которые звонили сначала, и были как раз уродинами, а последняя вряд ли. Потому что по себе знала: красота — это еще не синоним счастья.

— Более того, Лелик, — Костя так увлекся, что стряхнул пепел прямо на стол, — только уродина может всерьез считать, что если она вдруг, по какому-то волшебству, за одну ночь из лягушки превратится в царевну, то и вся жизнь ее так же волшебно в один момент изменится к лучшему.

— Мальчики, — в дверях, никем не замеченная, стояла Катя Бородина, — я понимаю, вы у нас теперь эксперты по вопросам прекрасного, вам зарплата не нужна, но мне ведомость закрывать надо.

— А что, уже дают? — приятно удивился Иван. — Всего-то ведь на неделю задержали.

— Да все уже получили, кроме вас. А вам некогда, вы эстетическими проблемами заняты. Вот скажите, если вы такие специалисты: я красивая женщина?

— Безусловно, Катюша.

— А почему тогда меня никто замуж не берет? Нет, не зря говорят: не родись красивой, а родись счастливой.

К обиженному недоумению Кати, мужчины переглянулись и расхохотались.

Иван ехал на встречу с участковым и вспоминал разговор в отделе. Думал о Гале. И о Жене.

Он уже не пытался прогнать мысли о… белой обезьяне. Как будто барахтался-барахтался в стремнине, выбился из сил и смирился: неси меня, волна, куда вынесешь. С недавнего времени мир вокруг окутался в лиловую предгрозовую дымку. Иван знал, чувствовал, что это связано с Женей, и ничего хорошего из этого не выйдет. А еще знал, что не сможет ничего изменить. Как будто все уже предрешено заранее. «Будь что будет!» — сказал он себе, останавливаясь у светофора.

Отец всегда говорил ему: «Сначала надо решить, чего именно ты хочешь. Я верю, что наши желания материальны, что они могут влиять на события — это и есть воля. И если ты уверен в своем желании, если не сомневаешься, оно непременно исполнится, рано или поздно, так или иначе, но исполнится. И тогда главное — не пожалеть об этом».

Иван не знал, был ли отец прав. Ему казалось, что чистые, ничем не замутненные желания могут быть только у детей. У взрослых же… У взрослых любое желание обрастает сомнениями, колебаниями, угрызениями совести. Может быть, поэтому они не исполняются? Или исполняются слишком поздно. Или так, что лучше бы уж и не исполнялись…

Иван сознавал, чего хочет. Можно сколько угодно обманывать себя, притворяться примерным мальчиком и мотать башкой, чтобы отогнать крамольные мысли. Но от этого ничего не изменится. Он хотел встретиться с Женей. С женщиной, о которой не знал ровным счетом ничего. Которую видел всего один раз в жизни в течение пятнадцати минут. И которую больше, наверно, не увидит никогда. Или увидит? Наваждение… Но он отбросил стыд и пил из этого источника, захлебываясь и наслаждаясь своей тоской, мучая себя, не в силах оторваться.

Хотя он фактически ничего еще не совершил, ему было нестерпимо жаль жену, дочь и себя самого. Пожалуй, только сейчас Иван по-настоящему начал понимать, как сложна и жестока жизнь, как слаб человек. Он всегда считал себя сильным и порядочным. Но в одно мгновение это представление было снесено ураганом страсти. И вот он пытается уговорить себя забыть Женю, подумать о Гале, об Аленке. И не может. Не может даже придумать себе оправдание, обвинить в чем-то жену. Да в чем она виновата? Кто вообще виноват, что человеческие чувства так непрочны?

Иван понимал, что жизнь рушится. Пусть никогда он не окажется рядом с Женей, пусть пройдет время и все уляжется, нос Галей все равно уже не будет так, как было раньше. Кто знает, может, и к лучшему, что нельзя навсегда застыть в призрачном, усыпляющем душу благополучии. Мы тысячу раз умираем и тысячу раз рождаемся снова, рождаемся в муках, чтобы стать взрослее и мудрее. Но почему-то при этом должны страдать наши близкие…

— Вот он, красавец, — Борис протянул Ивану фотографию. — Не представляешь, сколько у меня этот гад крови выпил. Не знаю, ваш или нет. Как говорится, чем богаты…

— А он что, балерун?

— Да какой там балерун! Учился на опереточного артиста. Не помню точно где. Выперли за академическую неуспеваемость. А потом работал руководителем детской танцевальной студии в Доме культуры. Начал проявлять нездоровый интерес к подросткам. Ну, попросили и оттуда, правда, по-хорошему. Это было уже после того, как он здесь обосновался. С тех пор нигде не работает, сдает комнату, на эти деньги и живет. В квартире, которую ему сожительница завещала.

— А это не он ее… того?

— Нет, она сама. Он в это время пятнадцать суток отсиживал, за драку. С ней же, между прочим. Та еще парочка была!

— Вообще-то сожительница в нашу схему не очень вписывается. У нашего вроде бы была долгоиграющая связь с одной из жертв.

Борис забавно округлил глаза, приподняв брови домиком.

— А что мешает? У Кирюши одновременно меньше пяти баб никогда не было. Это только о чем я знаю. Отчего и девчонка его повесилась, очень уж придурка этого любила.

— Ну, допустим. А что еще за ним, кроме… хм, нездорового интереса к подросткам?

Борис полистал папку, выпрошенную под честное слово из архива.

— Год условно за хулиганство. Нажрался, как свинья, и разгуливал под окнами женского общежития со спущенными штанами. Предлагал всем желающим полюбоваться и… попробовать. Год, кстати, еще не кончился. А сейчас соседку пугает: каждый день, когда та с работы идет, встречает у квартиры и разглядывает так, будто вот-вот набросится. Я как раз к нему вчера собирался, когда ты позвонил.

— А соседка случайно не высокая красивая блондинка?

— Случайно да. Ты думаешь?..

— А бог его знает. Психиатр был?

— Смотрел. Признал нормальным. Но… Ты же знаешь, ведь не убийца, не насильник. Просто хулиган. Признаешь психом — так возни с ним будет… Все они нормальные, откуда только маньяки берутся?

— Слушай, а почему он в армии не служил, раз из института выперли?

— А у него, болезного, язва. Пить что ни попадя может, а в армии служить — ни-ни! Хотя сейчас, мне кажется, берут всех подряд, разве что не слепых и не безногих. Слушай, Вань, ты обедал?

— Нет еще. Хотел по дороге перекусить, но пришлось на заправку заехать.

— Может, ко мне пойдем? Здесь рядом. Мама суп грибной сварила.

— Грибной? Со сметаной? Борька, ты совратитель. Стыдно, но не могу отказаться.

— А чего стыдного-то? Я же не из вежливости приглашаю. Я вообще из вежливости никогда ничего не предлагаю — вдруг согласятся? Учти, ты не пойдешь, я тоже без обеда останусь. Все, звоню маме.

Борис с Иваном вышли на улицу и двинулись по направлению к «Вашингтону» — нелепому «небоскребу» в стиле позднего сталинизма. Встречные то и дело здоровались с Борисом, останавливались, задавали вопросы. Иван почувствовал легкую зависть. Он редко испытывал полное удовлетворение от работы. Всегда казалось, что можно было сделать все быстрее и лучше. Или что другой сделал бы все быстрее и лучше. А вот Борис, он на своем месте, без сомнения.

— Борь, ты как барин, обходящий свои владения!

— Борин — барин! Барин не барин, а владения — мои. Земля та еще. Я когда пацаном был, тут такое творилось! А сейчас утверждаю, без лишней скромности, стало потише. Что могу — делаю.

«До чего грустно, что такие, как Боря, становятся потихоньку исключением», — подумал Иван.

— Борис Сергеевич, товарищ капитан! Ну честное слово, это просто шутка. Я не думал, что она обидится. Я думал, ей приятно, когда на нее смотрят. Она что же, не женщина разве? — причитал Кирилл Малахов, приглаживая пятерней взлохмаченные светлые патлы.

Несмотря на затрапезную одежду и откровенные следы хронического похмелья, он был чертовски обаятелен. Стоило ему улыбнуться, и его большие светло-карие глаза, опушенные длинными девичьими ресницами, начинали сиять каким-то магическим светом, словно осенние листья на дне тихого прозрачного озера. Борис подумал, что, несмотря ни на что, девчонок, теряющих из-за Малахова голову, можно понять.

Он брезгливо присел на край ободранной, когда-то зеленой табуретки. Кухня была загажена донельзя. В углу красовалась батарея разнокалиберных бутылок, раковина не вмещала грязную посуду, а мусорное ведро, стоящее под раковиной, — вонючий хлам. Кафельная плитка над плитой, залитой чем-то намертво пригоревшим, местами отвалилась. Рваная клеенка со стершимся рисунком пестрела грязными липкими пятнами. Тараканы деловито сновали из угла в угол. Борис знал, что и в комнатах не лучше. После смерти хозяйки квартира превратилась в настоящий хлев.

— Малахов, ты не забыл, что твой условный год кончится только через два месяца? Будешь так мило шутить — не кончится вообще.

— Да не буду я больше, вот Христом-богом…

— А с первого этажа бабка жаловалась, что ты опять в подъезде пьяный валялся.

— Да врет она все, калоша старая. Валялся! Не валялся, а сидел на ступенечке. Нельзя сесть, Отдохнуть? И вообще, могу я с зарплаты чуток выпить для настроения?

— Чего? С какой такой зарплаты? — поразился Борис.

— Плохо работаете, товарищ капитан! Отстали от жизни. Ну конечно, про плохое-то вам сразу донесут, а вот про хорошее… — Малахов усмехнулся с издевочкой. — Я ведь уже три месяца работаю. Пора и о пенсии подумать!

Борис пнул подкатившуюся под ноги бутылку.

— С таким размахом ты, милый, до пенсии не доживешь. Ну, похвастайся, куда это ты пристроился? В стриптиз танцевать?

— Обижаете! Работа у меня сложная, опасная и напряженная. И почетная.

— Наверно, не ниже министра. Странно только, почему ты до сих пор здесь околачиваешься, а не в столице.

— Почти угадали, — фыркнул Малахов. — Грузчиком я тружусь. На «Электросиле».

— Ну ты теперь крутой мен, выбился в люди! Смотри, не зазнавайся. И домработницу найми, пусть полы помоет, а то ноги прилипают.

— А я, Борис Сергеевич, все на одежду трачу. Слабость у меня к прикиду от кутюр. Красиво жить не запретишь.

Малахов одернул майку неопределенного цвета и подтянул пузырящиеся на коленках треники образца семидесятых годов. Борис почувствовал жгучее желание врезать этому пьяному уроду пару раз между глаз, аж кулаки зачесались.

— Не запретишь, — кивнул он. — Но помешать можно. В общем так, Малахов, — добавил он сухо, поднимаясь с табуретки. — Еще раз соседка пожалуется — и дело твое поплывет правильным курсом.

— Ага, ага! Вы, товарищ капитан, дверку посильнее захлопните, будьте любезны!

Борис хлопнул дверью так, что дом задрожал. У Пироговых в прихожей зажегся свет — засветился глазок, заворчала собака. Дверь приоткрылась, и над цепочкой показался длинный нос «нашей мамаши».

— А, это вы, Борис, — сладко пропела она. — А я-то думала, опять этот паразит буянит. Житья от него нет! И что это Анжелка с таким связалась? Вот и довел ее до могилы. А такая девчоночка была, куколка, умница…

— Алла Ивановна, можно к вам на минутку? — перебил ее Борис. — У меня пара вопросов есть.

— Ой, ну конечно, конечно, проходите!

Нос нырнул за цепочку, дверь закрылась и тут же распахнулась снова. Борис зашел в отделанную по евростандарту прихожую, дизайн которой изрядно упрощал доисторический сундук в углу с сидящим на нем чудовищем по кличке Ункас.

Такой кошмарной собаки Борис нигде и никогда больше не встречал. Когда он узнал, что Вова Пирогов купил щенка у какого-то алкаша за червонец, не мог не вспомнить анекдот о мужике, который водил по рынку медведя, разыскивая мерзавца, полгода назад продавшего ему хомячка. Ункас взял все самое яркое у всех своих многочисленных и разнообразных предков. Но детки Ларисы урода обожали и не променяли бы на десяток элитных красавцев.

— Может быть, чаю? — спросила «наша мамаша».

— Да нет, спасибо, не беспокойтесь.

— Ну все равно, пойдемте на кухню, а то у меня… уборка.

У Ларисиной свекрови всегда была «уборка». Понимать это следовало так: «Неудобно просить представителя власти снять обувь. А в ботинках в комнату не пущу, будь ты хоть сам премьер-министр!»

— Алла Ивановна, — елейно начал Борис, снова усаживаясь на табуретку, на этот раз новенькую, мягкую, обитую гобеленом, — я, откровенно говоря, не слишком рассчитываю, что вы сможете мне помочь…

Он сделал паузу и подождал, пока в глазках пожилой дамы не заиграет дух противоречия: это как же не смогу?!

— Я знаю, у вас тут слышимость страшная, так что вы в курсе, что у соседей делается…

— Да, особенно здесь, на кухне, — перебила его «наша мамаша». — У всех кругом дома как дома, а у нас…

— Алла Ивановна, постарайтесь вспомнить два дня, семнадцатое февраля и девятое марта.

— Так… Надо календарик взять. Семнадцатое февраля, говорите? Ну как не помнить, у Володи шестнадцатого день рождения был. Гостей приглашали в субботу, а сам день рождения впятером отметили. Семейным кругом. Мы с детьми спать пошли, а Лара с Володей полночи сидели, утром чуть на работу не проспали.

— Сидели на кухне?

— Ну что вы! Праздник же! Ужинали в гостиной. Это уже потом, когда я спать легла, они в кухню перешли. А что случилось-то?

— Меня, Алла Ивановна, ваш сосед интересует.

— Он что, опять что-то натворил?

Борис мог поклясться, что у собеседницы от любопытства шевелится кончик носа.

— Вот я и хочу выяснить. А для этого мне нужно знать, когда он в эти два дня домой приходил.

«Наша мамаша» даже покраснела от досады. Получалось, что она действительно не могла ничем помочь.

— Нет, не знаю. Я и в кухню-то почти не выходила, там Лариса хозяила. А девятого… — она внимательно посмотрела сквозь очки в маленький календарик. — Девятого моя смена была, так что я работала, до восьми утра. Вы у Ларисы спросите, она уже скоро придет, минут через сорок. Хотите — посидите, поболтайте со старухой, — мадам Пирогова кокетливо улыбнулась, очки сползли с носа и повисли на цепочке.

Борис, представивший ближайшие сорок минут в компании «нашей мамаши», поспешил откланяться, сославшись на неотложные дела и пообещав зайти попозже. Ункас тяжело спрыгнул с сундука и проводил его до двери.

Промежуток между первым и вторым убийством протяженностью в два года не давал Ивану покоя. Хорошенько подумав, стоит ли искать дополнительные приключения на свою многострадальную задницу, он все-таки послал Костика «в компьютер». Подключить в сеть их старичка не представлялось возможным по причине его тупости и дряхлости, а рассчитывать на компьютер поновее в ближайшее время не стоило, и это расстраивало Костика чуть ли не до слез.

Костя пропал надолго. Он вернулся, когда Иван уже совсем потерял терпение и хотел уходить. Скорчив кислую физиономию, он засунул в компьютер дискетку.

— Пришлось все делать вручную.

— Как это? — не понял Иван.

— А вот так. Компьютер таких слов, как «похоже — не похоже» не андестэнд. Искать по приметам — тоже дохлый номер. Пришлось отобрать всех «потеряшек» женского пола от пятнадцати до пятидесяти лет за последние два года, и по городу, и по области, а потом просматривать по одной. Посмотри на этот кадр.

— Ну и что? — Иван прищурился, пытаясь получше рассмотреть не слишком четкую фотографию. — Разве эта похожа? Начнем с того, что она не блондинка.

— Да ты присмотрись получше! — Костик аж подпрыгивать начал от возбуждения. — Сейчас!

Он включил «раскраску», и через несколько секунд девушка на фотографии превратилась в блондинку.

— Почему бы ей было не сделать то же самое?

— Да, пожалуй, так похожа, — вынужден был признать Иван. — Что за птица?

— Прошу! — Костя вывел на экран данные.

— «Сабаева Кира Валентиновна, семьдесят пятого года рождения, русская, незамужняя, проживает… — вслух читал Иван. — Пропала без вести в сентябре прошлого года, дело возбуждено…» Пожалуй, стоит проверить. У меня в «девятке» приятель есть, надо будет его навестить.

— А то нам троих мало было! — проворчал Костя.

— А если там есть что-то, что нам поможет? Не бойся, пока трупа нет, Киру эту нам никто не повесит. Кстати, помнишь, еще когда на Колычеву ездили, Семеныч про ритуальные убийства намекнул? Так вот, я договорился о встрече с одной дамой по соседству, специалистом по всевозможным сектам. Мало ли что. А пока давай-ка нашими бандюками займемся.

— Вот это дело! — обрадованно закивал Костик. — По крайней мере, все ясно. «Cui prodest? — Кому…

— …выгодно?» — закончил Иван. — Плавали, знаем. Хватит умничать.

В отличие от Костика, который в органы пришел после университета, Иван учился в школе милиции, но три года назад исхитрился-таки окончить юрфак заочно, а посему ужасы римского права и латыни из памяти еще окончательно не выветрились.

— Вот так всегда, — надулся Костя. — Ты, Иван Николаевич, постоянно гасишь мое чувство собственной значимости. Ладно, надеюсь, когда-нибудь и у меня будут стажеры…

Сделав все намеченное, в начале восьмого Борис снова подошел к дому Ларисы. Из подъезда вышел Малахов, к его величайшему удивлению, прилично одетый, причесанный и даже почти трезвый. Прикрыв левой рукой макушку, правой он отдал Борису честь.

— Докладываю, товарищ капитан. Гражданка Пирогова проследовала в свою квартиру, не подвергнувшись процедуре досмотра.

Борис плюнул с досады и вошел в подъезд. С натужным кряхтением спустился лифт-маразматик, частенько забывающий заказанный этаж. Вот и сейчас вместо четвертого он остановился на третьем. Борис не стал больше искушать судьбу, вышел и поднялся на один пролет.

На звонок вышла Лариса, одетая в яркое домашнее платье. Из-за нее выглядывал не менее яркий Ункас.

— Привет, Бобка, заходи. «Наша мамаша» говорила, что ты был, паразитом интересовался. Кстати, он только что выкатился — я слышала, как дверь открывал и закрывал.

— Я его встретил. Весь такой нарядный, чистенький.

— На свидание, наверно. Бывают же дурочки! Ты ужинать будешь? Нет? Ну тогда пошли в комнату.

— Лара, мне неудобно по твоим роскошным коврам в ботинках…

— А ты ботинки сними, чего стесняешься? Носков я твоих рваных не видела! Хотя нет, Вера Анатольевна тебя в рваных из дома не выпустит. На вот, тапки Вовкины надень. Он сегодня поздно придет. Да проходи, в конце концов!

Борис вошел в гостиную, где обитала свекровь Ларисы. «Наша мамаша» с недовольным видом удалилась. Похоже, невестка держала ее в строгости. Лариса опустилась в бежевое велюровое кресло, Борис присел на диван. Комната была уютная, в коричнево-розоватых тонах.

— Может, все-таки что-нибудь? Бутерброд или кофе? Или покрепче?

— Бутерброд. И кофе. И покрепче. И можно без хлеба.

Лариса засмеялась, чуть покраснев.

— Надо же, ты еще помнишь!

Это было за два месяца до того, как Борис ушел в армию. Родители Ларисы уехали на выходные за город, его мать лежала в больнице. Они тогда два дня не выходили из Ларисиной квартиры. Пили коньяк, кофе без сахара, ели копченую колбасу и красную икру без хлеба, потому что больше в доме ничего не было, а выйти в магазин они так и не собрались, не в силах оторваться друг от друга…

Лариса вышла из комнаты и скоро вернулась с подносом, на котором красовались две чашки кофе, рюмки, маленькая бутылка «Метаксы» и тарелка с бутербродами. Поставив поднос на журнальный столик, Лариса подала Борису чашку и разлила коньяк по рюмкам.

— Ну что, за встречу?

Выпив, она чуть поморщилась, поставила рюмку на поднос и отпила кофе.

— Не люблю коньяк!

— Скажи, Лара… — Борис потянулся за бутербродом. — Может, конечно, я зря спрашиваю. Не хочешь — не отвечай…

— Спрашивай!

Лариса смотрела ему прямо в глаза и улыбалась. Будто и не было этих лет.

— Ты никогда не жалела, что бросила меня?

Лицо Ларисы стало серьезным. Она плеснула на дно своей рюмки немного «Метаксы», взяла в ладонь, погрела, выпила.

— Ну почему же не жалела… Жалела. И не раз. В этом и есть весь ужас альтернативы: какой выбор ни сделаешь, все равно рано или поздно придет момент, когда покажется, что другой вариант был бы лучше.

Она встала, подошла к Борису, положила руки ему на плечи. И так жарко нахлынуло воспоминание, так захотелось сжать ее крепко-крепко, утащить и не выпускать никогда.

— Бобка, Бобка… Знаешь, наверно, я до сих пор тебя люблю. И все помню. Только тогда любила… без памяти. А сейчас — именно в памяти. В прошлом.

— Прости за банальный вопрос, ты счастлива?

— А разве может человек быть счастлив все время? Я не знаю, как у нас с тобой сложилось бы. С Вовкой мне хорошо, бывают моменты, когда я чувствую себя по-настоящему счастливой. А бывает — хоть вешайся. И с ним, и с детьми, и с мамашей. И с работой. Наверно, это нормально…

Борис испытывал странное чувство. Ему было грустно, но без горечи, без боли. И спокойно за первую свою любовь, первую свою женщину. Он и раньше знал, что, как бы ни сложилось, прошлого не вернешь. Но только сейчас понял, что этого ему и не хочется. Он снова потерял ее, на этот раз окончательно. И все равно она осталась рядом — светлым, нежным воспоминанием…

Лариса будто прочитала его мысли.

— Я иногда думаю, особенно если с Вовкой поругаюсь, как мы могли бы жить с тобой. И не могу представить.

Она засмеялась и поцеловала Бориса в щеку. Он слегка прижал ее к себе и прошептал на ухо:

— Не боишься, что свекровь войдет? Будем хором вопить: «Это не то, что вы подумали!»

— Не зайдет. Она тебя боится.

— Здорово! Но лучше бы меня твой сосед боялся. Между прочим, я к тебе пришел не как к Ларочке Калининой, а как к гражданке Пироговой. Так что давай лирику отложим и займемся делом.

Лариса взяла бутерброд и промычала с набитым ртом:

— Спрашивайте, товарищ участковый.

— Быстренько давай вспоминай. Шестнадцатое февраля, день рождения супруга, ты на кухне, как пчелка…

— Ну!

— Когда паразит домой вернулся?

— Утром.

— Как утром?

— Да так. Я шестнадцатого домой шла. С тремя сумками, между прочим! А он вышел из квартиры как раз. Это где-то около шести вечера было.

— И вернулся утром семнадцатого?

— Да. Мы с Вовкой немного проспали, вышли вместе в полдевятого и встретили его на углу Благодатной.

— Он в чем был? Как всегда?

— Да, черная куртка, черные джинсы.

— Лара, а он не мог вечером вернуться, а потом снова уйти? Или даже утром выйти, раньше вас?

— Ну ты же знаешь, когда у нас лифт останавливается, на третьем или четвертом этаже, слышно даже в ванной, при полном напоре воды. А уж на кухне и подавно. Плюс дверь, которой он не умеет не хлопать. До десяти мы сидели здесь, дверь в коридор не закрывали… Вот, слышишь? — На площадке громко щелкнуло, лязгнули дверцы лифта. — Это при закрытой двери в комнату. Короче, до трех ночи он точно не возвращался. Даже до полчетвертого. А проснулись мы в полвосьмого.

— Лара, это серьезно! Значит, ты уверена, что весь вечер его дома не было?

— Если, конечно, он не поднимался по лестнице пешком и на цыпочках, не открывал дверь тихо, как шпион, и не сидел в квартире, не дыша и не шевелясь.

— Допустим… Теперь девятого марта.

— А что у нас было девятого марта? — Лариса задумалась. — Восьмого мы были в гостях. Девятого «наша мамаша» с утра отправилась свой склад стеречь. Делать ей больше нечего! Будто денег не хватает. Мы еще хотели в кино пойти, да у Вовки зуб разболелся. А Малахова дома вечером, кажется, не было.

— Уверена?

— Где-то около десяти я Ункаску выводила. Обычно Вовка вечером ходит, но тут я его с зубом не пустила, чтоб совсем не застудил. Так вот, когда мы выходили, к Кириллу девчонка какая-то ломилась. Прямо обзвонилась вся. Я еще подумала, может, он прячется? Посмотрела на окна — темно. Спать я легла около одиннадцати, до этого времени он не возвращался. А что все-таки случилось?

Борис залпом допил остывший кофе и поднялся.

— Извини, Ларчик, не могу сказать. Под колпаком у Мюллера.

— Кто, ты? — удивилась Лариса.

— Да нет, пока только он. Ладно, спасибо за все, пора бежать. Ты мне правда помогла.

— В каком смысле? — Лариса попыталась принять серьезное выражение, но не смогла сдержать довольную улыбку.

— Во всех!

Борис попрощался с «нашей мамашей» и Ункасом и отправился домой. После разговора с Ларисой в голове царил разброд, но анализ он решил отложить на потом. Больше беспокоило другое: если вдруг Малахов действительно маньяк, не опасно ли это для нее.

Иван подошел к телефону сам.

— Ваня, привет, это Панченко… Надо работать Малахова. Девяносто девять из ста, что во время убийств его не было дома.

— Ну здоров, здоров! Сколько ж мы не виделись? — маленький румяный капитан, стриженный под ежик, стремительно бросился навстречу Ивану. — Какой-то ты лысый стал, чертяка! Стареешь! Зачем пожаловал?

— Да просто так, навестить, — улыбнулся Иван, пожимая руку своего старого знакомого Саши Понарина, с которым они вместе учились в школе милиции.

— Ой, не заливай! Ты — да просто так?! Сразу говори, что понадобилось, а потом уже будем пьянство разводить на рабочем месте.

— Да какое там пьянство, мне еще к шефу сегодня.

— Ну тогда кофейку.

Пока Саша ставил электрический самовар и доставал кофе, сахар и печенье, Иван рассказал ему о цели визита.

— Ой, боженьки! — Саша закатил глаза к потолку. — Меня за эту Киру трахали во все дырки самыми извращенными способами! Она доченька одного почтенного мафиозо, который лет пять назад таинственно испарился. Это у них, наверно, такая семейная традиция — пропадать без вести. Что-то сомневаюсь я, что это по вашей части. Хотя мы теперь всех ищем с установкой на труп, директива у нас такая. Но мне кажется, она просто прячется где-то. Ее, между прочим, братва ищет, чтобы папашкины долги получить. И на начальство мое давит кто-то крутой, чтобы мы пошустрее поворачивались.

Саша допил кофе, побренчал ключами и открыл встроенный в стену сейф. Покопавшись в груде папок, он извлек одну из них, сдул пыль и протянул Ивану.

— Дело было так. Ейный бойфренд вернулся с Кипра, где прозагорал месяц, и позвонил любимой на предмет встречи. Та перенесла рандеву на завтра, поскольку должна была ехать на дачу — показать ее, дачу то есть, покупателю. С того самого момента никто Сабаеву больше не видел. Друг ее через три дня пришел делать заявление. Дача оказалась открытой, все вещи на месте, две рюмки из-под коньяка. У друга стопроцентное алиби. Крови в доме нет, проверили.

— А пальцы на рюмках нашли? — спросил Иван. («Ну пожалуйста, господи!»)

— He-а! Только Сабаевой. На второй — стерты. Вернее, не стерты, а смазаны. И вообще, в доме отпечатки только Сабаевой и ее приятеля.

— Обидно, — вздохнул Иван.

На пальцы была особая надежда. По убийствам Колычевой и Ремизовой никаких отпечатков, разумеется, не было. В квартире Литвиновой пальцев было много, но львиная доля так и осталась неопознанной. Народу в дом приходило немало. Не снимать же у всех подряд.

— Кинолога не вызывали?

— Господь с тобой, дорогой! — весело возмутился Понарин. — Четыре дня прошло. Для самой лучшей собаки двенадцать часов — предел, плюс-минус. Я, правда, слышал про двое суток, но что-то с трудом верится. Если бы все это по горячим следам делать. А так что получается? Трое суток родичи по моргам названивают, потом приходят с заявлением, а там от них всячески пытаются отвязаться, мол, ваш сынок, мамаша, наверно, просто с девочкой загулял. Потом участковые начинают ковыряться. И только после этого дело до нас доходит. Вот если бы был общий центр по розыску пропавших, а так… У меня даже техники никакой нет, ксерокс да два телефонных аппарата.

— Ладно, спасибо, Саша. Раскатал я губенку, а зря. Кстати, вот интересно, Сабаева эта волосы случайно не красила? А то наш клиент предпочитает блондинок.

— У нее, между прочим, и бюст был силиконовый. Правда-правда, особая примета. А уж волосы… Она, наверно, и сама забыла, какого они настоящего цвета. И париками, говорят, очень увлекалась. — Саша бросил папку обратно в сейф. — Видал, сколько в «потерях»? Ну кто-то находится, кто в живом виде, кто в не очень. А остальные будут лежать, пока их официально не признают умершими.

— Ага, а потом, через четырнадцать лет и одиннадцать месяцев, обнаруживается красивый скелет — и все начинается по новой.

— Извини за мрачный каламбур, Ваня, но это жизнь.

Иван нагрузился папками с делами и отправился на ковер к шефу. Бобров был не в духе, это чувствовалось даже по телефону, а уж в «живом эфире» и подавно.

— Проходи, садись… Ну, что скажешь?

— За Малаховым смотрят. За Валевским тоже. Пока ничего. Утром на работу, вечером с работы. И тот и другой. Пытались алиби Малахова установить по-тихому. Никто его в эти дни не видел. Есть еще одна пропавшая девушка, внешне похожая на наших, но все это только мои предположения, кроме сходства, нет никаких оснований. Костя ездил к родителям Литвиновой, просмотрел фотографии — у нее свой альбом был, в бумажках порылся, которые не изъяли и не выбросили. И ничего, — Иван глубоко вздохнул, — не нашел. Ее родителям имена Малахова и Валевского ничего не сказали. Хотя она почти никогда не знакомила родителей со своими приятелями.

— Дергают меня уже с вашими красотками. — Бобер сморщил нос и стал действительно похож на бобра. — Фотографии Малахова и Валевского сделали?

— Сделали.

— А свидетельницам показывали?

— Нет.

Бледный шрам от давнишнего удара кастетом на виске Боброва полиловел.

— А можно поинтересоваться, почему? — ласково спросил он, и у Ивана по спине побежали мурашки.

— Ну… Одна его видела со спины, а другая… — сердце бешено забилось, — может быть…

— Побыстрее надо, пооперативнее. Мне что, вас учить? Не могут же за ним без конца ходить, людей и так не хватает. Значит, так, займись этим вплотную, а киллеров отдай Косте, пусть учится с «глухарями» работать.

— А то он не умеет!

— Ну, наш-то уровень повыше будет. Кстати, у меня для тебя хорошая новость, — Бобров изобразил подобие улыбки. — Хомутов скоро уходит.

— Да ну?! — поразился Иван. — И куда?

— В банк какой-то. Юристом. Папенька пристроил. Не повезло банку… Так что потерпи немного.

Иван кратко доложился по остальным своим делам. Повисла пауза. Бобров налил из графина воды в стакан, запил таблетку и шумно вздохнул.

— Я могу идти? — Иван почувствовал что-то наподобие клаустрофобии. Захотелось немедленно выйти из кабинета, из здания, на воздух. И чтобы людей не было вокруг. Ну да, размечтался!

— Подожди, Ваня! Скажи, что с тобой происходит?

Бобров смотрел на него пристально, с тревогою, но Иван, который никогда от начальника ничего, кроме хорошего, не видел — не считать же за плохое справедливые рабочие выволочки! — вдруг почувствовал острое раздражение.

— А что со мной происходит, Пал Петрович? — спросил он и подумал: «Неужели это так заметно?»

— Какой-то ты не такой стал. Не нравишься ты мне, честно.

— Ну я же не девица, чтобы нравиться, — он попробовал отшутиться, но Бобров был серьезен.

— Иван, ты только считаешь, что работаешь, а на самом деле ты только… думаешь. Неизвестно о чем. Я понимаю, у всех бывают трудности, неприятности, но… Работа есть работа.

Иван молчал. Что тут скажешь? Он действительно много думал. Известно о чем. О ком… А по Малахову работал Борька Панченко. Хотя это совершенно не его дело. Валевским же вообще, похоже, перестали заниматься. А Хомутов сидит на попе ровно и не волнуется. Что ему волноваться? В случае чего он совершенно справедливо может все свалить на нерасторопность розыска. Вообще-то нельзя сказать, чтобы они с Костей совсем уж ничего не делали. Делали, вот буквально на днях раскрыли два убийства, но рядовых, бытовых. А серийный убийца — это всегда ЧП. И если дело буксует, тогда кажется, что никто вообще ничем не занимается.

— Ваня, я могу тебе чем-то помочь? — мягко спросил Бобров. — Ты ведь мне не чужой как-никак.

— Нет, Павел Петрович, — Иван с досадой тряхнул головой. — Это… личное.

— Ну, тогда разбирайся со своим личным сам, — обиделся Бобров. — И побыстрее, если можно. Пока нас вместе пороть не начали. Мозги-то ведь должны быть!

— А что мне сделают-то? — Иван понимал, что его заносит, но остановиться не мог. — Выговор объявят? Так не за что. Звание по моей должности — потолок. Премии лишат? Зарплату вовремя не платят, какая тут премия! А что касается мозгов, то один мальчик после травмы умудрился три года вообще без мозга прожить, научно признанный факт. И ничего.

— Ты, Иван, не хами! — начальник побагровел. — Я смотрю, нельзя с вами по-человечески. Нет совести ни грамма! Садитесь вот сюда, — он похлопал ладонью по борцовской складчатой шее, — и едете, ножки свесив. Все, свободен.

Шеф раскрыл папку с бумагами, давая понять, что аудиенция окончена. Иван постоял секунду, глядя на лысую макушку Боброва, и вышел, аккуратно прикрыв за собой дверь.

— Проходите, — Женя посторонилась, и он вошел в квартиру. Столько раз представлял себе их встречу, а сейчас растерялся и не знал, что сказать. Молча повесил куртку на крючок и, прежде чем Женя успела его остановить, снял ботинки.

— У меня тапочек нет больших. Пойдемте в комнату, там ковер.

Она была такая, какой он ее запомнил, — и не такая. Тогда она казалась сонной, мягкой. Сейчас — наоборот: резкой и порывистой. Движения нервные, быстрые. Короткие темно-каштановые волосы растрепаны, ни грамма косметики. Большие глаза смотрят настороженно. Черные лосины, широкий длинный серый свитер, шерстяные носки, шлепанцы. Иван знал, что Жене двадцать пять лет, но в тот раз она выглядела совсем девчонкой. А сегодня — зрелой женщиной, по крайней мере не моложе Галины.

Комната была небольшая, но не перегруженная мебелью, поэтому она казалась просторной. Диван под серым пушистым пледом, разложенный на манер тахты, невысокий светлый сервант по моде шестидесятых годов, в котором большую часть полок вместо посуды занимали книги. В углу, на невысокой больничной тумбочке, примостился переносной черно-белый телевизор с рожками комнатной антенны. У журнального столика, покрытого полосатой салфеткой, стоял одинокий стул с потертой обивкой и опасно тонкими ножками. С серванта почти до самого пола, покрытого кремовым в коричневых цветах ковром, свешивалась сочная зеленая борода «березки». Бледно-желтые обои делали комнату светлой и солнечной, хотя окна выходили на север.

Он сидел на диване, смотрел на Женю и не мог вспомнить, зачем приехал.

— Извините, Евгения…

— Женя. Вы и сегодня от чая откажетесь?

— Нет, не откажусь.

Он, наверно, и от стрихнина бы сейчас не отказался, лишь бы не уходить подольше. Впрочем, тогда все равно пришлось бы уйти… совсем.

Женя включила электрический чайник, принесла с кухни «Липтон» в пакетиках, розетку с абрикосовым вареньем, вазочку с конфетами. Достала из серванта разрисованные цветами чашки. Иван любовался ею. Девушка почувствовала взгляд, обернулась. То ли нахмурилась, то ли улыбнулась.

Ивану казалось, что он спит и видит сон. Еще утром он даже надеяться не смел, что снова увидит ее. Ему, словно школьнику, оставалось только мечтать, что она вспомнит что-то важное и позвонит. Или не вспомнит, но все равно позвонит — просто так. А может, он встретит ее случайно. На улице. Или в магазине. Предложит подвезти ее до дома. А она пригласит его зайти… Час назад он позвонил сам и попросил разрешения приехать. Женя даже не спросила зачем. Просто сказала: «Приезжайте». И вот он здесь. Сидит на диване и смотрит, как она разливает чай. Молча, ничего не спрашивая, только посматривает искоса, а руки подрагивают, вот разлила несколько капель…

Надо достать фотографии, показать. Иван знал, что Женя все равно не узнает ни Малахова, ни Валевского, она сама сказала, что лица совсем не разглядела. Но Бобров — спасибо ему! Или не спасибо совсем? — подбросил повод, чтобы встретиться с ней. Как со свидетельницей.

Молчание затянулось и стало, наверно, просто неприличным. Ощущение нереальности, сна нарастало. Хочешь что-то сделать, сказать — и не можешь, тело будто чужое, не слушается. Ужас и восторг — одновременно. Такого с Иваном еще никогда не случалось, даже когда он впервые остался наедине с девушкой, в которую был влюблен.

Женя сидела на краешке стула, разглядывая чаинки в своей чашке. Передалось ли ей напряжение Ивана — или она была такой с самого начала? Он не знал. Казалось, она очень спешила, бежала, но вот присела на минутку выпить чашечку чая, сейчас допьет, сорвется — и поминай как звали. «И я ее не удержу!» — подумал Иван. Таким беспомощным он не помнил себя с тех пор, как умер отец. А Женя продолжала молчать.

— Женя, я привез вам несколько фотографий… Я помню, вы говорили, что не рассмотрели того мужчину, но мало ли… А вдруг вам только кажется, что ничего не увидели, а посмотрите на фотографии и вспомните.

«Логунов, что ты делаешь?! Ведь это форменное давление. Ты же намекаешь, что она должна кого-то узнать!»

Женя, по-прежнему не говоря ни слова, взяла фотографии. Ивану показалось, что она побледнела.

— Нет, Иван Николаевич. Извините, — внимательно рассмотрев каждый снимок. Женя сложила их стопочкой и отдала ему. — Если бы я увидела его так… живьем… И то не знаю, не уверена.

Что-то было не так. Что-то беспокоило. Ее бледность. Выражение лица, когда она рассматривала фотографии. Едва уловимая дрожь. Или нет, руки дрожали и раньше — вон на салфетке пролитый чай. Иван взглянул на свои пальцы — та же картина.

«Узнала кого-то? Боится? Или?.. Нет, не может быть. Неужели это из-за меня?»

Иван вспомнил взгляд, которым она проводила их со следователем.

— Женя…

В горле пересохло. Иван как зачарованный смотрел в ее зеленовато-коричневые глаза и не мог оторваться. Он тонул в них, как в бездонном омуте, летел куда-то, не видя уже ничего. Вечная сказка, старая как мир игра…

Ослепленный, оглушенный стуком собственного сердца, Иван протянул руку, опрокинул чашку, вспыхнул, как мальчишка, и снова протянул руку — к чашке. Их пальцы встретились, и Иван понял, что все затертые до дыр сравнения — как огонь, как электрический ток, как искра — действительно верны и именно поэтому так банальны. Дожив до тридцати трех лет и узнав за свою жизнь немало женщин, он, трезво мыслящий и в чем-то слишком рациональный, впервые столкнулся со страстью — мрачной, жгучей и неумолимой, как безумие.

Медленно-медленно (выбросивший белый флаг разум ехидно заметил в бессильной ярости, что сцену эту неплохо было бы снять на камеру рапидом) Иван встал, обошел стол и опустился перед Женей на колени. Она смотрела сверху вниз, и в лице ее было столько всего, что он с трудом мог это понять. Удивление, радость, страх, растерянность, что-то еще… Неуверенно, кончиками пальцев Женя коснулась его щеки, провела по волосам. Иван поймал ее ладонь, прижался к ней лицом, губами, вдыхая слабый запах лимона.

Чуть помедлив, Женя осторожно высвободила руку и посмотрела на него. Между бровями прорезалась тонкая морщинка, как будто ей стало больно. Она чуть заметно покачала головой, в этом не было отказа, только недоумение: что же теперь делать?..

Они так и не сказали друг другу ни слова. Иван уткнулся лбом в Женины колени, закрыл глаза и наслаждался ее близостью, растворяясь в этом блаженном чувстве и желая большего. Женя осторожно перебирала его волосы, и от каждого ее прикосновения по всему телу разбегались теплые волны.

Можно было бы пойти дальше, она, наверно, не оттолкнула бы его, но Иван чувствовал, что Женя выстроила между ними какой-то барьер. Это не равнодушие, но что? Страх, недоверие?

Телефонный звонок заставил их обоих вздрогнуть. Женя порывисто вздохнула, будто ей вдруг не хватило воздуха, мягко отстранила Ивана и встала.

— Да, привет! — голос ее звучал как ни в чем не бывало, но Иван видел, что для этого ей приходится делать над собой усилие.

Закончив разговор. Женя подошла к столу и включила чайник. Щеки ее чуть заметно порозовели.

— Ваня, вы женаты? Или теперь лучше спросить: ты женат?

— Да. Это имеет значение?

— А дети есть? — будто не слыша, продолжала спрашивать она.

— Дочка. Шесть лет.

Иван снова сел на диван и взял из вазочки конфету. Он не собирался ее есть, просто надо было взять что-то в руки и крутить — не конфету, так чайную ложку или салфетку. Безумно хотелось закурить, но, судя по всему, Женя не курила — он не увидел ни пепельницы, ни сигарет, а спросить разрешения было неловко.

— Женя, а вы… ты не была замужем? — Иван сам не знал, какой ответ хотел бы услышать.

— Нет. И детей нет… Ваня, — Женя резко повернулась к нему, — давай сразу на этом и закончим. Ты мне нравишься, еще тогда понравился, сразу, но… Ничего у нас не выйдет, пойми.

— Почему?

— Во-первых, у тебя семья. Я прекрасно знаю, что чувствуют, когда любимый человек уходит. Это и есть во-вторых. Я до сих пор люблю этого самого ушедшего человека. Иногда я его ненавижу и простить не могу, но любить… любить буду еще долго. Не сердись, Ваня. Будь ты холостой, я, может, и рискнула бы.

— Клин клином?

— Да. Хотя это было бы и нечестно по отношению к тебе. А впрочем, кто знает…

Чайник зашумел, Женя не стала ждать, пока он закипит, налила воду в чашку, бросила пакетик чая, но пить не стала.

— Тебе налить?

— Налей.

Иван не чувствовал ничего, будто был под наркозом, но знал, что скоро шок пройдет и начнется боль — страшная, почти физическая. Боль, которую придется перетерпеть, сцепив зубы. Он пил чай, говорил о чем-то — совершенно о другом, постороннем. Слушал ее ответы, такие же нейтральные. Как будто разговором ни о чем пытался оттянуть неизбежный момент, когда останется только одно: попрощаться и уйти. Уйти домой, к Галине…

Он одевался в прихожей, буквально каждой клеточкой ощущая, как убегает время, как секунды, будто песчинки в песочных часах, проваливаются в бесконечность. Вот ему осталось провести в этой квартире минуту, а вот уже полминуты, несколько секунд… Как ни тяни, а уходить придется. Женя стояла, прислонившись спиной к дверному косяку, и смотрела себе под ноги. Казалось, она не может дождаться, когда же Иван наконец уйдет, — и не хочет этого.

Наконец он оделся и, взявшись за дверную ручку, спросил:

— Ну, я пошел? — как будто еще надеялся услышать «подожди».

— Да… — Женя приблизилась. — Прости, что так вышло. Я не хотела.

Она подошла совсем близко, провела пальцем по «молнии» на его куртке, а Иван молчал, собираясь с силами, чтобы наконец выставить себя за дверь.

Дождь, который с утра едва капал, теперь лил как из ведра. Зонтик заклинило. Натянув капюшон до бровей, Иван по лужам побежал к машине. Он мог поклясться, что Женя смотрит на него из окна кухни.

Мотор никак не хотел оживать. «Одно к одному», — Иван откинулся на сиденье, дав ему время на раздумье. Минут через пять машина все-таки завелась, и, выруливая на проспект, Иван задумался о том, что делать дальше. На работу ехать не хотелось, домой тем более. Время обеда давно прошло, но вряд ли кусок сейчас полез бы ему в горло. Казалось, он проглотил мешок сена — изнутри распирало, душило что-то огромное, колючее. Во рту остался вкус приторного абрикосового варенья.

Все его романы либо тихо умирали от старости, либо он сам ставил точку — мягко, тактично, хотя и решительно. Иногда ему было грустно, очень грустно, как, например, с Ниной, которая собиралась замуж за другого, очень денежного чиновника, но хотела приберечь Ивана про запас. Он был всерьез влюблен, но делить ее с кем-то, тем более с законным супругом, не хотел. Все это было печально, но… не трагично. Жизнь продолжалась, возникали новые интересы.

А потом появилась Галя, и другие женщины стали абстракцией. Когда смотришь на картину в музее, вряд ли возникнет желание утащить ее и повесить у себя в спальне. Так и он: смотрел на женщин, оценивал их красоту, ум, обаяние — и с радостью шел домой, к жене. Даже тогда, когда Галя, похожая на огромную пятнистую жабу, всю беременность страдала от изнурительной тошноты и обмороков, когда не отходила от постоянно ревущей Аленки и воспринимала Ивана не иначе как подсобного рабочего, — даже тогда она была самой лучшей. Ни разу за семь лет у него не возникло мало-мальски серьезного интереса к другой женщине. Что же случилось теперь?

Еще недавно Женя была просто светлым, нежным видением. Чем-то из другой жизни. Картинкой, увиденной из окна поезда на полном ходу. И вдруг, в один момент, она стала всем. Не успел Иван понять это, как потерял ее. Наверно, навсегда. И лучше бы она оставалась мечтой. По крайней мере, в этом была пусть безумная, но надежда…

Надо было съездить на Киллерский канал — так досужие остряки прозвали известный громкими заказными убийствами канал Грибоедова. И ни одно, кстати, до сих пор не раскрыто. И не будет раскрыто, похоже, никогда. В этом плане даже маньяки предпочтительней. Да и кто же их позволит раскрыть! Так что если бы «глухарей» не было, их следовало бы придумать.

Закончив с делами, Иван неожиданно для себя поехал в сторону Никольского собора. Он редко бывал в церкви, хотя и считал, что бог скорее есть, чем нет. Иногда появлялось желание, такое, как сегодня, — и он ехал в Лавру, где крестился в двадцать два года, больше за компанию с другом, чем по убеждению, или в Никольский, где крестили Аленку. Он ставил свечи и долго стоял в полутьме, вдыхая ни с чем не сравнимый запах горячего воска и ладана, исполняясь спокойствия и умиротворения.

Небесный, праздничный в солнечную погоду, сегодня собор выглядел таким же унылым, как и все вокруг. Даже золото куполов будто поблекло. Звон колоколов доносился как сквозь вату. Иван долго не мог найти место, куда поставить машину, чтобы не пришлось идти слишком далеко, в результате умудрился заехать в какой-то служебный проезд и протискивался потом к входу в собор через пролом в ограде, петляя между огромными лужами и уворачиваясь от ливших с крыш подсобных помещений потоков воды. Он нащупал в кармане мелочь, но, к его удивлению, все нищие куда-то попрятались.

Иван подошел к лику Богоматери, поставил свечку и долго-долго смотрел на ее прекрасное, скорбное лицо. Ожидаемый покой не приходил. Наоборот, ему стало еще тяжелее. Казалось, что Мария смотрит на него с укоризной. «Твоя любовь, — говорили ее глаза, — не нужна никому. Это боль, это горе — и тебе, и ей, и твоим близким».

Любовь? Но любовь ли? Его тянуло к Жене, он хотел ее. Галя… Это другое. Это часть его. Это воздух, которым дышишь, не замечая, что он есть. С ужасающей ясностью он понял, что, не оттолкни его Женя, это все равно не принесло бы счастья. Первый порыв прошел бы — и чувство вины перед Галей, Аленкой, тоска по ним убили бы всю радость.

Но и эта ясность не дала успокоения. Разум говорил о том, что все к лучшему, что нужно только набраться терпения и ждать, когда боль уйдет. Однако все его существо — душа или тело, какая разница! — кричало и плакало, прощаясь с той, которая никогда ему не принадлежала. Желание было слепым и глухим, оно не хотело слушать доводы разума, оно вопило, будто капризный ребенок, рвало на части, грызло, как украденный лисенок маленького спартанца…

Иван купил еще одну свечу и поставил ее к иконе Всех Святых. Этот образ ему почему-то никогда не нравился, но сейчас ему хотелось думать, что среди маленьких, едва различимых фигурок есть и святая Евгения. Иван, не отрываясь, смотрел на огонек свечи и думал о Жене.

Кто-то подошел сбоку. Женщина зажгла свою свечку от его свечи и поставила рядом. Она, так же как и он, пристально смотрела на огонек и что-то шептала. Иван хотел уйти, но будто какая-то сила заставила его взглянуть на нее.

Это была молодая девушка лет восемнадцати, миниатюрная и стройная. Легкий шарф прикрывал длинные волосы цвета пылающей меди, огни отражались в огромных малахитовых глазах. Лайковая куртка, короткая юбка, высокие сапоги… Во всей ее фигурке было что-то такое… чувственное и вместе с тем невинное.

Девушка не замечала ничего вокруг. Она молилась — и, казалось, вкладывала в молитву всю себя. На ее лице читалась такая боль, такое отчаяние, что Ивану стало не по себе.

«Магдалина!» — подумал Иван и заметил, с каким неодобрением посмотрела на девушку пожилая служительница, убиравшая из подсвечника огарки.

И снова, уже в который раз, он вспомнил разговор с друзьями о красоте. И эту навязшую в зубах пословицу: «Не родись красивой…»

Иван вяло ковырял вилкой котлету с картошкой, стараясь не вслушиваться в болтовню Гали и Аленки. В этот момент он пожалел, что на кухне нет телевизора, хотя никогда не любил есть под аккомпанемент новостей или мыльной оперы. Мысли упорно возвращались к тому, что произошло днем. Чтобы отвлечься, Иван приказал себе думать о работе.

Из Никольского собора он поехал обратно на Литейный, чтобы встретиться со специалистом по сектам и прочей нечисти. Специалист оказался дамой неопределенного возраста в чине капитана. Это была приятная эстонка родом из Нарвы со странным именем Таммеркырв («зовите меня Тамарой»), говорившая с легким акцентом: типично оглушая согласные и удваивая гласные. Ее крохотный кабинетик был буквально завален книгами, журналами и газетными вырезками. На столе красовался потрясающий ноутбук. Такие Иван видел разве что в западных боевиках про коррупцию в высших эшелонах власти. «Вот бы Костик позавидовал», — подумал он: его подмастерье, как он сам себя называл, хакер-любитель, компьютерами просто бредил.

Они выпили кофе, Тамара рассказала с десяток жутких историй, но, в общем-то, помочь ничем не смогла. «Понимаете, Иван, — говорила она, то и дело поправляя падавшую на глаза прядь волос, — мы знаем, что сатанинские секты у нас есть, но, как вы понимаете, зарегистрироваться они не торопятся. Что касается ритуальных убийств, по-настоящему ритуальных, то тут непременно предполагается церемониал: определенные действия в определенной обстановке, имеющие символическое значение. У сатанистов ритуалы публичны, обычно они приносят жертвы на своих праздниках. И перерезанное горло — это тоже символ. Но если человек просто начитается оккультной литературы и начинает убивать кого-то во имя сатаны, то он элементарный маньяк. Помните убийство на Коломяжской свалке? Там тоже были сатанинские мотивы и перерезанное горло. А еще шизофрения, героин и мальчиковые забавы — до кучи. В общем, это не по моей части. Хотите, я вас познакомлю с человеком, который занимается маньяками?»

Снова знакомиться с Китаевым Иван не захотел и ушел то ли разочарованный, то ли успокоенный, что обошлось без сатанистов, — он и сам толком не мог понять.

Потом его затянула обычная каждодневная рутина — беготня, писанина, телефонные звонки, и в этой круговерти душевная боль испуганно притихла, но стоило рабочему дню закончиться — как все вернулось.

Иван ехал домой и не знал, как пережить эти бесконечно длинные дни, как перебросить мостик в то время, когда тоска уже уляжется и останется лишь светлая грусть о несбывшемся…

— Вань, ты не слушаешь? — обиженно спросила Галя, которая, кажется, что-то оживленно рассказывала.

— Что? — встрепенулся Иван, пытаясь справиться с кислым привкусом раздражения.

— Что-то случилось?

— С чего ты взяла?

— Ну… Не знаю. Показалось.

Она смотрела на него пристально, испытующе, словно ожидая, что он вот-вот скажет что-то… ужасное. Алена, уловив напряжение, насупилась и поглядывала на родителей, крепко прижав к себе кота. Повисла пауза.

«Она знает! Она все поняла», — со страхом и стыдом подумал Иван и покраснел, как мальчик, застигнутый за неблаговидным поступком. На кухне вдруг стало очень жарко. Просто нечем дышать. Нестерпимо захотелось встать и открыть форточку, но он боялся пошевелиться.

— Алена, убери кота от стола, — неестественно спокойно сказала Галя и, повязав цветастый фартук, начала собирать посуду.

Иван вдруг почувствовал себя так, словно экзамен, к которому он был категорически не готов, перенесли на завтра.

Собрав сумку заранее, чтобы не возиться утром, а поспать лишние пять минут, Женя налила в ванну воды, насыпала ароматической соли и погрузилась до подбородка в пахнущее лимоном тепло. Уже через несколько минут она почувствовала, как напряжение оставляет ее, а по телу разливается блаженная истома. Полуприкрыв глаза, Женя смотрела, как разбегаются по воде круги от падающих из неплотно закрученного крана капель.

Весь день она то и дело возвращалась мыслями к утренним событиям — и сердилась на себя за это. Но воспоминания против воли продолжали тревожить ее.

В одной из старых книг говорится о путнике, случайно задевшем маленький камешек на горной тропе. Камень полетел вниз и вызвал обвал, разрушивший целую деревню. Женя думала о том, что точно так же каждый наш поступок вызывает целую лавину следствий, львиную долю которых невозможно предугадать.

Иван… Он казался каким-то необычным. Хотя внешне — самый обыкновенный мужчина. Не слишком высокий, худощавый. Короткие темные волосы, темно-серые глубоко посаженные глаза. Как говорится, без особых примет. Пройдешь мимо — не заметишь, не запомнишь. Но Женя почувствовала в нем удивительную внутреннюю силу и теплоту. Он казался таким надежным. Спокойным и уверенным в себе. Именно этих качеств ей всегда так не хватало, хотя вряд ли кто-нибудь об этом догадывался.

А еще… Как так вышло, что она ему понравилась? Она поняла это еще тогда, в тот самый первый раз, когда Иван приходил со следователем. Если бы ее спросили, с чего она это взяла. Женя не смогла бы ответить. Он ничего ей не говорил, не улыбался, не смотрел по-особому. Но по едва уловимому возмущению пространства женщина всегда угадывает интерес к себе.

Они давно ушли, а Женя все еще видела его лицо, слышала негромкий, приятный голос. Об убийстве, которое произошло буквально за стеной, она даже не вспоминала. «Интересно, а что бы я почувствовала, если бы на месте Мишки был он? — подумала Женя и тут же удивилась своей мысли. — Да то же самое. Хватит глупостей!» Но странная смесь любопытства, волнения, чего-то еще, никогда не испытанного ранее, не ушла, а притаилась в темном уголке.

Сегодня, когда Иван появился снова, она испугалась. И опять почувствовала себя беспомощной игрушкой судьбы. Ее затопила паника, а на поверхности, как листья в водовороте, кружились слезы и желание убежать. Но Иван достал какие-то фотографии, и Женя растерялась еще больше.

А дальше произошло то, чего она никак не ожидала. «Как дрожь внезапной нежности была неутолима! За напускной небрежностью таилась зримо тоска о лучшем. И со словесной кручи тянуло в пропасть, вниз — не страсть и не каприз, а просто… под рукою прядь твоих волос…»

«Может, предпринять еще одну попытку?.. Может, все еще можно изменить?» — мысль была маленькой и нежной, как ручной доверчивый зверек. Она осторожно перебирала мягкие шелковистые волосы и словно плыла по волне удивительной печальной мелодии…

Телефонный звонок разорвал тишину. Разговор — обыденный, отрезвляющий…

«А ведь он женат, — подумала она. — И, кажется, не из тех, кто любит случайные приключения. Для него все это будет всерьез, а я ничего не смогу ему дать, только разрушу то, что он имеет…»

Женя смотрела из кухонного окна, как Иван бежит под дождем от подъезда к машине, и не замечала слез, капающих на подоконник…

«Я хотела бы, чтобы сегодняшнего дня не было», — сказала она себе.

«Да?» — откликнулась, разбиваясь о воду, капля.

«Ну… наверно».

Такого с ней еще не было. Интересно, а как это: позволять любить себя? Она-то всегда была любящей стороной, жертвующей всю себя без оглядки, не претендующей на ответный порыв. Тот единственный раз, когда она пошла навстречу мужчине из дурацкого любопытства, — не в счет.

«Как странно… Как больно, милая, как странно…» — твердила она в такт падающим каплям. — И почему все складывается именно так? У него жена и ребенок. У меня… Тени на стекле… Горький дым воспоминаний…» — давно забытые стихотворные строчки выплывали из памяти одна за другой.

Выйдя из ванной, Женя включила в прихожей свет и встала перед большим зеркалом. От входной двери дуло, она плотнее завернулась в полотенце и поежилась. Расчесала волосы, высушила их феном. Вдруг, словно повинуясь какому-то внезапному порыву. Женя скинула полотенце и, дрожа от холода, стала внимательно разглядывать свое тело.

«Господи, и что он во мне нашел? — спрашивала она себя. — Ни кожи ни рожи. Тощее облезлое чучело. Со всех сторон доска, ноги — как палки, ребра торчат. Не женщина, а недоразумение».

Женя, хоть ей не раз говорили, что она очень милая и симпатичная, все равно считала себя невзрачной и непривлекательной. Неудивительно, что любой интерес со стороны мужского пола вызывал у нее недоумение. Она невольно искала какой-то подвох. Но сегодня… Иван был искренен, она чувствовала это. И все-таки… нет, он ей не нужен!

Однако какая-то ее частица противилась этому, не давала махнуть рукой и забыть.

Скорей бы лето! Уехать из города, куда-нибудь в лес. Где нет никого. Вдыхать сладкий запах нагретой солнцем хвои и смолы, смотреть, как играют на зеленом бархатном мху солнечные блики, слушать гул ветра в корабельных соснах…

Я знаю, меня ищут. И почему-то никак не могут найти. А я ведь даже не прячусь. Живу как живется. Никому и в голову не приходит, что я — убийца! Другие преступники мечутся, заметают следы — и их находят. Судят. Отправляют в колонию. Расстреливают. Или сейчас уже не расстреливают? Какая разница, пожизненное заключение — это еще страшнее.

А что сделают со мной, если все-таки найдут? До конца дней запрут в психушку? Кажется, сумасшедшие не сознают, что больны, считают себя здоровыми. Но что же тогда со мной? Разве это нормально: разговаривать с тенью мертвой женщины, знать, что Она хочет тебя уничтожить, искать повсюду похожих на Нее, чтобы убить и этим заставить тьму отступить?..

Я никогда не смогу избавиться от этого. Разве можно жить нормальной жизнью, отнимая жизни у других! Пусть они недостойны бытия. Но дало ли мне провидение право вершить их судьбу? Или мои действия преступны, и мне нет прощения? Не лучше ли умереть и разом покончить со всем этим кошмаром?

Умереть… Не так уж и сложно. Надо только решиться, преодолеть инстинкт, цепляющийся за существование, за возможность есть, спать, дышать и размножаться. Но умереть — значит сдаться. Признать свое поражение, свое полное ничтожество. Позволить Ладе торжествовать… Нет, только не это! Лучше я буду вспоминать Ее побелевшие от ужаса губы, широко раскрытые глаза, безумный взгляд, устремленный на мои руки, лихорадочный шепот: «Нет, прошу тебя, не надо!..»

Бобров был в ярости. Подобные вспышки случались так часто и проходили так быстро, что это давно уже никого не пугало. Но сейчас все было гораздо серьезнее. Костик опасливо примостился в уголке, и, хотя вины за собой не чувствовал, ему было не по себе. Ждали Ивана.

Павел Петрович молчал, постукивая пальцами по краю стола, на котором красовалась яркая газетка с откровенным названием «Вечерний бульвар». Нелюбовь начальника к желтой прессе была общеизвестна. Любой, попавшийся на сотрудничестве с подобным изданием, мог гарантированно считать себя выставленным за дверь. Например, как не прошедший аттестацию.

Наконец дверь открылась. Сидящие за столом сотрудники отдела подобрались, как перед прыжком.

— Можно? — спросил Иван.

— Заходи, заходи, — ласково ответил Бобров. — Присаживайся! Ну что, золотые мои? Зачитать вам? Или так обойдемся?

Он раскрыл газету и продемонстрировал красочный разворот: большая цветная фотография лежащей в луже крови женщины и броский ярко-красный заголовок: «Новый Дракула, или Смерть в лифте». У Ивана противно взмокли ладони. Все дозволенное уже было показано и напечатано, четыре строчки петитом — как говорится, по горячим следам.

— Нет, я вам все-таки зачитаю… отдельные пассажи: «Вампир, поигрывая скальпелем, ворвался в подъезд за несчастной женщиной», «Обезумевший от горя жених томился в камере, набитой ворами и убийцами», «Беспомощный следователь Ч. слепо метался от одного подозреваемого к другому». Хватит или еще? Интересно, а почему здесь не упоминается о майоре Л. и старшем лейтенанте М.? Я еще и еще раз повторяю — всем! И в последний раз. Все контакты с общественностью — только через пресс-центр и с моего благословения.

— Можно? — проглотив комок, Иван протянул руку за газетой.

— Да, пожалуйста!

Первое, что бросилось в глаза, была подпись под статьей. Стас Цветков. С ума сойти! И пары дней не прошло, как Тамара-Таммеркырв рассказывала ему мрачную историю. Пару лет назад один незадачливый священник вдруг подался к сатанистам, но вскоре раскаялся и вернулся в лоно церкви. Тут-то его и разыскал бульварный журналист Стас Цветков — фамилию Иван запомнил хорошо. Цветков клятвенно обещал никоим образом не намекать в своей статье на источник информации, но клятву свою, разумеется, не сдержал: история о попе-сатанисте была слишком лакомым куском, чтобы от нее отказаться. Отца Петра убили зверски. Тамара сказала, что даже видавших виды судмедэкспертов рвало, как беременных женщин…

Иван быстро пробежал статью. Действительно, упоминался только следователь, такой кретин, что ни в сказке сказать, ни пером описать. Арестовал двух невиновных, пытал и издевался, а убийца-то на свободе и прирезал еще одну девицу.

Вот оно!

— Пал Петрович! Все претензии в отдел милиции. Если бы это был кто-то из нас, мы бы материалы продали по второму убийству, а не по первому. У нас по первому и не было почти ничего, пока дела не объединили и нам не передали. А здесь про второе только пара слов, а про Литвинову и вовсе не упоминается.

— Ну допустим. А почему же тогда про вас ни слова? Уж поливать грязью — так по полной программе. Вот, мол, какие идиоты-кураторы из ГУВД! — Бобров спустил свой трубный бас на полтона ниже.

Иван вспомнил Севу, малоприятного пронырливого парня с бегающими глазами. Хорошо хоть, что его вместе с делом не дали им в нагрузку как члена группы. Что ж, ворон ворону глаз не выклюет, а вот следователя Сева, наверно, продал бы с потрохами из одного удовольствия посмотреть на его вытянувшуюся физиономию. Свинство, конечно, но… где-то можно и понять. Он вспомнил Максима Хомутова, и его передернуло. Из всех следователей, с которыми когда-либо приходилось работать, эта парочка — Хомутов и Чешенко — по занудливости тянула на Книгу рекордов Гиннесса.

Все эти соображения Иван оставил при себе. Бобров еще повозмущался, изорвал в последнем приливе гнева газету в клочья и уже почти спокойно поинтересовался, кто заиграл его телефонный справочник.

Вернувшись в родной кабинет, Костя, вдохновленный газетным шедевром и решивший блеснуть кроссвордной эрудицией, выдал очередную «идею»:

— Ребята, есть мысль насчет вампира. Знаете, есть болезнь такая, очень редкая, называется порфирия. Порфирики эти действительно пьют кровь. Чего-то им там не хватает в организме.

— О господи! — простонал Иван, в притворном ужасе хватаясь за голову. — Маньяки, сатанисты, вампиры… Хочу обычных братков со стволами. Бандитскую разборку. Или тетку, из ревности убившую мужа сковородой.

— Вечно тебя занесет куда-то! — поддержал Ивана Зотов. — Прикажешь еще и порфириков этих поискать на всякий пожарный?

— Да нет, — сдался Костик. — Все известные сидят взаперти по причине крайней опасности, а неизвестные — на то они и неизвестные.

— Ну и слава богу, — заключил Иван. — Меньше знаешь — лучше спишь.

Женя сняла маску, стянула перчатки и вышла из операционной. На душе было муторно. Только что закончившаяся операция была не из тех, которые должны привести к выздоровлению. Такие делаются для того, чтобы не стало хуже, когда больше сделать уже нечего. Четко обрисованные простыней контуры тела больного, которого отвезли в реанимационную палату, заставляли вздрогнуть: правая нога была ампутирована до самого паха. Облитерирующий эндартериит — вот как это называется. И не просто, а осложненный гангреной. «Страдал Гаврила от гангрены…»

Ее всегда поражало то обстоятельство, что из десятка причин этой болезни уверенно лидирует курение. Молодые мужики становятся инвалидами только потому, что не могут справиться с собой. Буквально в первую неделю Жениной работы в отделении такую же операцию сделали ослепительно красивому парню, похожему на голливудскую суперзвезду. Едва очнувшись от наркоза, он спросил, когда сможет закурить. Тогда Женя еле-еле сдержала слезы. И не смогла сдержать, хотя уже успела повидать немало, когда в конце прошлого года парень вернулся — с гангреной оставшейся ноги. Ему было всего двадцать восемь…

«Неужели все мы до такой степени рабы своих привычек?» — с ужасом подумала Женя, заходя в комнату отдыха.

Там в одиночестве пила кофе и листала газету Марина, хорошенькая болтушка, которую за неистребимую страсть к сплетням звали Информбюро. С Женей они не особенно близки, но Марине все равно, с кем делиться добытыми сведениями.

— Женька, будешь кофе? С печеньем? — спросила она, горя нетерпением обнародовать очередную сенсацию. — Тут у нас такое!

— Что на этот раз? — Женя налила себе кофе, взяла песочную «улитку» и села в кресло. Подобрав упавшую газету, она рассеянно перелистывала страницы.

— Вовика Торопова главный застукал с одной блондиночкой из урологии. В пикантной ситуации.

— Совсем пикантной?

— Ну… Не совсем, но, видимо, к тому шло. Он ей делал массаж шеи.

— И все? — удивилась Женя. — Подумаешь!

— Но она была в одних трусах!

— A-а! Тогда ладно. И что?

— Да ничего. Шеф погрозил Вовику пальчиком и пообещал выгнать под зад коленом.

Легок на помине, в комнату вошел Володя собственной персоной.

— Девчонки, у вас тут ничего пожевать не найдется? Ой, печеньице! Можно?

— Да забирай хоть все, — сказала Женя, не слишком заботясь о том, чтобы в голосе не звучало раздражение.

Печенье было не ее, но она так щедро им распорядилась — лишь бы Торопов ушел поскорее. Володя, с его странным застывшим взглядом и вкрадчивыми интонациями, становился ей все более и более неприятен. Он смотрел на нее, — или сквозь нее? — и Жене казалось, что Торопов знает о ней что-то такое… Впрочем, точно также он смотрел и на всех остальных женщин. В то время как о нем мало кому было что-то известно.

Кто-то, кажется, все та же Маринка, рассказывал, что он живет один, как сыч, что родителей у него нет — то ли умерли, то ли и не было их никогда. Подруг своих он никогда не приглашал домой и никогда не связывался с теми, которые своего угла не имели. В больницу Торопов пришел еще студентом, но институт так и не окончил, и если бы не главврач, который почему-то относился к нему покровительственно, давно бы уже вылетел отсюда за все свои выходки.

В общем, Торопов Жене активно не нравился. Но в последнее время к этому примешивалось совсем другое чувство. Какое? Она не могла точно сформулировать. Только очень и очень неприятное.

Вопреки ожиданиям, Володя, нахватав печенья, не ушел. Он уселся в кресло и, кидая «улиток» в рот, начал о чем-то нудно рассказывать. Женя повернулась к Марине, закатила глаза к потолку — так, чтобы Торопов не видел, — и убежала. Выждав пару минут, за ней последовала и Марина. Обиженный Володя в одиночестве заскучал и, тяжело вздохнув, пошел к себе. В одной руке он держал пригоршню печенья, в другой — прихваченную втихаря газету.

«Новый Дракула, или Смерть в лифте»… Стас Цветков… Неужели тот самый Стас? Станъслав — так он представлялся, корча из себя польского графа. Когда-то он встречался с моей однокурсницей, Лелькой Смирновой, и часто заходил за ней в институт. Однажды мы все втроем оказались в одном вагоне метро, вот тогда-то мы со Стасом и познакомились. Потом мне несколько раз доводилось бывать на его «средах», идиотских тусовках, куда приходил всякий сброд. Но поначалу мне это даже нравилось. А вот Лада наотрез отказывалась пойти туда со мной. Она вообще избегала появляться где-то со мной, словно стесняясь меня. Тогда Стас работал в «Вечерке». Что ж, если это действительно тот самый Стас Цветков, то карьеру он сделал просто изумительную. Золотарь-одиночка без мотора. Надо же, «Новый Дракула»… Знал бы он, о ком пишет, вот бы ручонки задрожали от возбуждения!

Матерь Божья, неужели это обо мне?! «Безжалостный монстр», «стальные пальцы, сдавившие тонкую шею», «захлебываясь, он пил сладко пахнущую кровь».

Черт бы побрал этих писак! Мне стало противно. Противно и страшно.

Иван совсем забыл о дне рождения Элки и в субботу уже к обеду был дома. Галя ничего не сказала, но посматривала выжидательно. Поев и выпив чаю, Иван по стандартному образцу упал с газетой на диван и, вооружившись пультом, начал переключать каналы. Конечно, можно было заглянуть в программку, но ведь так интереснее! На него тут же вскарабкалась Аленка, старательно вытирая о его футболку перепачканные вареньем руки.

— Папа, ты пойдешь с нами к тете Эле? — спросила она.

Иван сморщился, как от кислятины. Галя, в халате и бигуди, стояла в дверях и ждала, что он ответит.

— Нет, малыш, не пойду. Идите с мамой вдвоем.

— Почему? — огорчилась девочка.

— Ну, я очень устал, и у меня голова болит, наверно, простыл. Лучше я полежу, отдохну.

Галя хмыкнула:

— У бедного Ванюшки все в жопе камушки!

— Мама! — Аленка с возмущением уставилась на Галю. — Мы же договорились, что «жопа» — это только когда ты на меня сердишься и обещаешь выдрать. Ты же сама сказала, что так нельзя говорить. И почему у папы в… попе камушки? Он их проглотил?

Несмотря на раздражение, Иван не смог сдержать ухмылку. Сейчас он напоминал себе Ваньку-Бармаглота. «Молодец, Аленка! — подумал он. — Что, съела, Галина Владимировна?»

Наконец, после часовых сборов («Мама, где моя красная юбка?», «Алена, долго ты будешь еще копаться?», «Иван, ты не видел случайно синюю щетку?») девицы отчалили. Иван выключил телевизор, выключил свет и снова лег на диван, с головой накрывшись пледом.

Не хотелось ничего. Даже думать. Все мысли давно уже пережеваны тысячу раз. Оптимальным вариантом было бы заснуть и спать, спать… Но, как назло, сна — ни в одном глазу, а снотворного у них в доме не водилось.

Тогда он решил пойти от противного и стал вспоминать Женю, Женечку, Евгению… Ее грудной голос, порывистые движения, чуть обветренные губы. На скулах едва заметные веснушки. Скоро они, наверно, станут ярче…

Иван закрыл глаза и вспомнил, как осторожно она касалась пальцами его волос, вспомнил едва уловимый запах лимона и чуть не застонал от нахлынувшего желания. Он вскочил с дивана и начал бродить по комнате из угла в угол, желая избавиться от этого мучения — и в то же время довести его до крайности, до предела…

Открыв дверцу бара, Иван достал бутылку коньяка и сделал большой глоток прямо из горлышка. Коньяк обжег губы, блаженное тепло растеклось по телу, предметы на миг утратили четкость очертаний, но тут же как будто придвинулись ближе. Голова, чуть затуманившись, снова стала ясной, мысли побежали быстрее. Он отхлебнул еще немного и поставил бутылку на место.

Он мысленно раздевал Женю, целовал ее, ласкал всю-всю, до последней клеточки. И не мог простить себе, что не сделал ни малейшей попытки осуществить это наяву. Пусть она оттолкнула бы его, все же лучше, чем сидеть, уткнувшись в ее колени, как невинный подросток…

Он задыхался. Запотевшее оконное стекло приятно холодило лоб. «Я веду себя как девчонка-невропатка, — подумал Иван. — Не хватает только устроить сеанс черной магии, вызвать ее призрак и заняться с ним любовью».

Теперь он понимал, что такое быть одержимым страстью. Раньше это казалось ему выдумкой. Или еще хуже — болезнью. «Значит, я болен?» «Пусть», — ответил он сам себе и содрогнулся от мысли, что мог бы прожить всю жизнь, но так и не заболеть этой болезнью. Или это неизбежно? Рано или поздно происходит с каждым?

Медленно, словно под гипнозом, Иван подошел к телефону и снял трубку. Гудка не было. Тогда он вышел на лестницу и позвонил в соседнюю квартиру. У соседей телефон тоже не работал. Позвонив по мобильному на станцию, сосед сказал, что в их дворе украли кусок кабеля — такая вот «цветомузыка»!

Проза жизни отрезвила. Приняв холодный душ, Иван глотнул еще немного коньяка и лег спать.

Галя с Аленкой вернулись поздно, около двенадцати.

— Мама, я устала, — ныла Аленка, раздеваясь в прихожей. — Можно я не буду сегодня принимать душ?

— Можно. Только зубы почисть.

Иван лежал в постели и прислушивался к тому, что происходит за дверью комнаты. Вот Аленка вышла из ванной и, что-то ворча себе под нос, пошлепала было к своей комнате, но передумала и заглянула к нему. «Па-а-па!» — громко прошептала она. Иван притворился спящим. Дочь закрыла дверь и, прихватив кота, ушла к себе.

Из ванной доносился мерный шум воды. Наконец Галя выключила свет, вошла в комнату и села рядом с ним. Иван старался дышать спокойнее и ни в коем случае не глотать слюну. Как назло, проглотить хотелось просто невыносимо. Галя провела рукой по его волосам, по плечу. Он пробормотал что-то, будто бы спросонья, и отвернулся к стене. Галя вздохнула и забралась под одеяло.

Она не спала еще долго и, самое неприятное, знала, что Иван тоже не спит. Такого с ними еще никогда не было. Даже после жутких ссор они с готовностью шли навстречу друг другу или хотя бы пытались объяснить, почему именно сейчас «это» невозможно.

Иван раздразнил себя донельзя, но все равно не мог закрыть глаза и представить на месте Гали Женю. Он знал, что так поступают многие, но… не мог. А Галина — и это было ужасно — не вызывала у него сейчас ровным счетом ничего.

«Ворона, лисица…» — завел он про себя «волшебную засыпальную песню». Так еще в детстве научил его отец: на какой-нибудь заунывный мотив напевать слова, которые сами собой приходят на ум. Главное — не задумываться. Уже очень скоро слова стали повторяться, потом Ивану показалось, что он на бешеной скорости мчится на машине по незнакомым улицам — и проваливается в сон…

Уже после первого нашего разрыва и последующего за ним примирения мне стало ясно: сопротивляться я не смогу. Лада искала приключений, обжигалась и летела ко мне за утешением и лаской. «Наверно, я извращенка, — смеялась Она. — Мне нужны твои поцелуи, твоя нежность. Кажется, это лучшее, что только может быть на свете. А потом мне становится так противно, что я не хочу тебя видеть. Я ненавижу тебя, ненавижу себя — за то, что снова захотела лечь с тобой в постель. Но проходит время — и меня снова тянет к тебе».

Лада прекрасно понимала: она может делать со мной все, что только пожелает, может прогонять и снова звать, как собаку. Ей доставляло удовольствие знать, что я спрячу, растопчу всю свою гордость, все свое достоинство, лишь бы еще раз почувствовать рядом ее горячее тело, услышать голос, поймать взгляд. Ей нужно было зависимое, безвольное существо рядом. Существо, на котором можно срывать злость, которым можно играть, как куклой, проверяя, как далеко оно способно зайти в своей слепой страсти.

А мне было страшно. Любовь к Ладе стала клеткой, западней без выхода. Боязнь потерять Ее, потерять окончательно, навсегда, мучительное желание быть с Ней — все это заглушало голос разума, который твердил: «Найди в себе силы, оставь Ее, беги, снова стань собою».

Однажды Она позвонила и попросила прийти. Нет, не попросила — как всегда, приказала. «Барбос! К ноге! Сидеть! Лежать! А теперь — пшел вон!»

Музыка была слышна еще на лестнице. «Kiss» — «I Was Made For Lovin… You, Baby!» Лада обожала эту песню, слушала ее по десять раз подряд. Меня же от нее тошнило. А с того самого дня мелодия эта стала для меня знаком смерти.

Лада открыла дверь и, ни слова не говоря, ушла в комнату. На полу рядом со шкафом стояла красная дорожная сумка, кровать была завалена одеждой.

— Ты уезжаешь? — спросить что-нибудь поумнее мне не пришло в голову.

— Да.

— Надолго?

— Еще не знаю.

— Можно узнать, куда?

— Тебя это не касается! — отрезала Лада.

Она вытащила из кучи тряпок джинсы и голубой свитер, стянула через голову длинную белую футболку и осталась в одних узких трусиках с кружевами. У меня, как всегда, пересохло в горле, гулко забилось сердце… Но Лада оттолкнула меня.

— Хватит! — отрезала Она и села на кровать, отодвинув вещи в сторону. — Послушай, что я тебе скажу. Все это слишком затянулось, ты не находишь? Конечно, не находишь. Но что поделать! Мне нужен мужчина, за которого я захотела бы выйти замуж и родить от него детей. Сколько можно с тобой…

Лада откинула назад голову и расхохоталась, громко и вульгарно, как дешевая шлюха. Смех перекатывался в этом белоснежном горле, словно камешки. Натянувшаяся кожа была такой нежной, такой шелковистой — мне ли этого не знать! Как удалось вытерпеть унижение, как удалось удержаться и не сжать руками ее шею, чтобы все до последней искорки жизни покинули тело? В этом Ее «с тобой…» было столько насмешки, столько брезгливого презрения… Но и это, оказалось, было еще не все.

— До чего же мне надоели твои слюнявые поцелуи, твои потные руки. Неужели ты думаешь, что это может доставить удовольствие?

— Тогда зачем ты столько лет терпела меня, держала при себе? — сохранять видимость спокойствия становилось все труднее. Кровь яростно стучала в висках.

— Зачем? — хмыкнув, переспросила Лада. — Бывают же такие идиотища! Да затем, что мне нравилось смотреть, как ты пресмыкаешься передо мной, как ползаешь на брюхе и лижешь мне… пятки, лишь бы я не прогнала тебя совсем.

— И что? Довольна? — мои слова прозвучат почти спокойно, даже с насмешкой.

— Вполне, — сладко улыбнулась Лада. — И даже объелась. Все хорошо в меру. Вот поэтому я больше и не хочу тебя видеть. На этот раз окончательно. К тому же… Вполне возможно, что я действительно выйду замуж. По крайней мере, есть за кого. И не думай, что сможешь меня шантажировать или что-нибудь в этом роде. Мой жених в курсе наших с тобой шалостей. Так что давай, зайчик, покинь помещение и забудь сюда дорогу.

Все это мы уже проходили, и не раз. И каждый раз Ей удавалось поймать меня на эту удочку, заставить страдать, переживать потерю как впервые. Меня заливала ледяная тьма. Так уже было, когда умерла мама — ужас потери не вмещался в сознание, ослеплял, не давал дышать.

В прихожей ожил телефон. Лада выключила магнитофон и вышла из комнаты.

— Да, солнышко, здравствуй! — голос, который только что истерично срывался на самые высокие ноты, граничащие с визгом, вдруг стал глубоким, бархатным, как горловое мурлыканье сытой кошки. — Собираюсь… Да-да, «Красной стрелой», восьмой вагон… Да, сейчас у меня… Ну я же обещала. Ты же знаешь, я не могу быть с тобой, пока не развяжусь… Да, милый, я хочу быть с тобой…

Когда неожиданно окунешься в воду с головой, не слышишь ничего, кроме плеска воды и гула собственной крови. Когда бежишь из последних сил, все твое существо — в судорожном дыхании и биении взбесившегося сердца…

Дальнейшее происходило как в кошмарном сне — в той его редкой разновидности, когда сознаешь, что спишь, но от этого ужас не становится меньше, наоборот — потому что не можешь заставить себя проснуться.

В книжном шкафу Лады на видном месте лежал обтянутый потертым синим бархатом футляр. В нем хранились серебряные инструменты, которые остались от прапрадеда, известного хирурга, состоявшего при царском дворе. По семейному преданию, они были изготовлены по заказу самого великого князя Николая Николаевича. Секунда — и в моей руке оказался скальпель. Луч солнца празднично блеснул на лезвии. Похоже, о семейной реликвии заботились. Как уютно и прохладно он лег в горячую ладонь!

Лада тем временем закончила разговор и вернулась в комнату.

— Черт, да уйдешь ты когда-нибудь или… — Она осеклась и побледнела от ужаса, глаза широко распахнулись и, не отрываясь, смотрели на нож в моих руках. — Нет, прошу тебя, не надо, — шептала Она, медленно отступая назад. — Слышишь, не надо!

Похоже, Лада от испуга совсем потеряла голову. Она забилась в угол и зажмурилась. Остро запахло страхом. По Ее голой ноге побежала предательская струйка. До чего же жалкой Она выглядела в тот момент! Как нашкодившая собачонка, ожидающая неминуемой трепки. Вот такой же поджавшей хвост тварью Лада видела меня — и получала от этого удовольствие. Ну что ж, теперь моя очередь!

Длинные шелковистые волосы — сколько раз моя рука нежно гладила и перебирала их, а теперь грубо схватила и рванула назад. Нежное, беззащитное горло, трогательная ямочка над ключицами… Взмах — и кровь полилась ручьем. Каким-то образом мне удалось вовремя отскочить. Лада еще пыталась закричать, открывая рот, как выброшенная на прибрежный песок рыба, пыталась зажать рану руками, но кровь ручьями стекала между ее растопыренными пальцами. Она была такого же цвета, как и лак на Ее длиннющих ногтях. Очень скоро все было кончено.

Она лежала на полу лицом вниз, багровая лужа становилась все больше и больше. Мне никогда еще не приходилось видеть столько крови сразу. Нестерпимо захотелось окунуть в лужу руку и размазать кровь по своему лицу, как делают нефтяники, вскрывающие новую скважину. Хотелось попробовать ее на вкус, и только чувство опасности удержало меня от этого.

Что было дальше — помню смутно. Так бывает после сильного похмелья. Кажется, никто не встретился мне ни на лестнице, ни во дворе. Где меня носило в тот день? Не знаю. Бесконечные улицы, набережные, бульвары слились в километры асфальта под ногами. Была уже глубокая ночь, когда они наконец привели меня к дому.

Меня допрашивали, как и всех друзей и подруг Лады. Многие знали, что мы дружили еще с младших классов, но почему-то никому и в голову не пришло, что между нами были более близкие отношения. Она — и я?! Следователь особо интересовался ее мужчинами. Что ж, у нее было много… друзей. Жених? Нет, о женихе мне ничего не известно. Была ли она скрытной? Да, пожалуй. Ей и в голову не приходило поделиться своими проблемами. Приятель, которого она от всех скрывала? Мне тоже так показалось. Может быть, она хотела порвать с ним ради другого, и он… убил ее? Когда виделись в последний раз? Утром, в тот самый день, когда ее убили. Она собирала вещи перед отъездом… Нет, не знаю куда, она не сказала. Где надо подписать? До свидания…

Окровавленный скальпель остался у меня, спрятанный среди институтских конспектов. Конечно, лучше было бы его выбросить, но он напоминал мне, что Лада действительно умерла. Никогда уже Она не будет издеваться надо мной, удерживая одной рукой и отталкивая другой.

Но мне было тяжело без Нее. Не раз и не два случалось просыпаться в слезах, пытаясь удержать обрывки сна, в котором Она — живая, веселая. — нежно теребила мои волосы, забиралась кончиком языка в уши, щекотала ресницами губы… Казалось, что вот-вот я услышу цокот Ее тонких каблуков и насмешливый голос скажет: «А я, между прочим, жива…» Хотелось ли мне этого? Скорее нет, чем да. С Ее смертью ко мне пришло ощущение странного сонного покоя, похожего на пушистый теплый плед, нежно ласкающий тело. Однако в нем было полно булавок, которые при каждом неосторожном движении больно впивались в кожу. Вот потому-то у меня и не поднималась рука выбросить скальпель — напоминание обо всем, через что пришлось пройти и что пришлось сделать, дабы освободиться.

Павел Валерьевич поставил тяжелые сумки на пол, встряхнул затекшие кисти и вытащил из внутреннего кармана куртки ключи. Те окна, которые выходили на улицу, были темными. Наверняка дома никого нет. Его давно уже никто не встречал из командировок. Вика скорее всего на даче, она ездит туда круглый год. Алиса работает или где-то гуляет, что ей дома делать в субботу вечером. Была бы хоть собака, но Вика не выносит животных в доме.

Павел Валерьевич посмотрел на часы: половина десятого. Если не копаться слишком долго, быстренько переодеться и собраться, то можно добраться в Репино часам к одиннадцати, а то и раньше. Он ненавидел пустую квартиру. Безликий номер в гостинице или санатории — еще куда ни шло, но только не дома. Никогда он не сможет забыть, как после смерти Любы ночи напролет метался по пустым комнатам, сходил с ума, слыша — как наяву — ее смех, ее высокий голос, напевающий «Песню Сольвейг»: «Ко мне ты вернешься и будешь со мной…», — а днем разрывался между работой и больничной палатой, где лежала, уставившись неподвижным взглядом в потолок, Вика.

Дверь неожиданно подалась под рукой и медленно приоткрылась. Павел Валерьевич отшатнулся, мгновенно похолодев. «Господи, пусть будет пустая квартира, голые стены — выберемся как-нибудь, лишь бы Аля с Викой были живы. Второго раза я не переживу, господи!»

Он приложил ухо к щели, прислушался. Кажется, слабый стон. Или послышалось? Нет, снова. И еще, уже громче. Что же делать? Вызывать милицию, «Скорую»? А вдруг они еще в квартире — мучают, издеваются? Павел Валерьевич нащупал газовый баллончик, осторожно приоткрыл дверь, больше всего опасаясь, как бы она не заскрипела. «Если бандиты там — сразу выскочу, подниму шум, закричу про пожар, буду бить окна, в конце концов, в милицию позвоню, по мобильнику». Сердце колотилось так, что, казалось, его должны обязательно услышать.

В прихожей было темно, но у Алисы из-под закрытой двери пробивался свет. Павел Валерьевич наступил на что-то мягкое, отшатнулся. Нагнувшись, нащупал замшевую куртку на меху — Алисина! И снова услышал стон — из ее комнаты.

Уже не соображая ничего, Павел Валерьевич ворвался в комнату.

На кровати, испуганно уставившись на него, лежали Алиса и незнакомый парень. Абсолютно голые.

— Твою мать! — Павел Валерьевич пробкой вылетел из комнаты и захлопнул за собой дверь. Отчаянно матерясь про себя, он вернулся на площадку за сумками, отнес их в спальню и вышел на кухню. Нашел на подоконнике Викины сигареты и машинально закурил, забыв, что в новогоднюю ночь торжественно поклялся не курить все следующее тысячелетие.

Сердце никак не хотело успокаиваться. Павел Валерьевич выкинул сигарету в форточку и накапал в стопочку валокордин. Привычно обожгло язык, маслянистый холодок устремился внутрь.

Из прихожей донеслись приглушенные голоса, входная дверь открылась и снова захлопнулась. Дочь вошла в кухню и стала у дверей, не говоря ни слова. Он смотрел на ее непристойно короткое атласное кимоно, встрепанную гриву волос, распухшие губы — и тоже не находил что сказать.

— С приездом, папа! — наконец прервала паузу Алиса.

Вопреки ожиданиям она не выглядела ни виноватой, ни даже смущенной. «А что такого?» — читалось на ее лице.

— Это все, что ты можешь сказать?

— А что такого? Надеюсь, ты не думал, что в восемнадцать лет я еще девочка? Воспитанные родители делают вид, что их дети среднего рода. По крайней мере, пока им не дадут понянчить внуков. Между прочим, неплохо было бы стучаться. Врываешься, как в свой кабинет!

Павел Валерьевич опешил. Она его отчитывает, как мальчишку-сопляка! Вот теперь ему стало ясно, что должна чувствовать Вика, общаясь с дочерью. А что делать! За что боролись… Он попытался взять себя в руки, чтобы не сорваться на крик. Уподобляться Виктории было бы неразумно.

— Похоже, ты так торопилась, что раздеваться начала уже в лифте. Я наступил на твою куртку в прихожей. Кстати, вы даже дверь в порыве страсти забыли закрыть. Захожу и думаю: все, конец, обнесли, а девушек на куски порезали. Услышал стон — дай, думаю, посмотрю, вдруг еще можно кого-то сшить. — Он нарочно ерничал, чтобы не показать, какой ужас испытал и продолжал испытывать до сих пор при одной мысли о том, что могло случиться.

— Хохмишь? — мрачно поинтересовалась дочь.

— Немного, — также мрачно ответил Павел Валерьевич. Чтобы сдержаться, пришлось прибегнуть к испытанному методу: он представил, что хватает своего зама, мерзкого лоснящегося барина, за шкирку — и об стол, мордой, мордой! — Я стараюсь, Алечка, быть воспитанным родителем, но раз уж я застал этого вьюношу в твоей постели, могу я поинтересоваться, кто он такой?

— Поинтересоваться можешь, — хмыкнула Алиса.

— Это значит, ты не ответишь?

— Ну почему же? Он… Эдик.

— И это все? — Образ Завьялова с разбитым носом уже не помогал.

— Ему двадцать лет, его папа дантист, а сам он играет на саксофоне в ресторане. Хороший мальчик.

— Позволь узнать, а чем же он хорош?

— «Спросите об этом мальчишку, что в доме напротив живет…» — завывая, продекламировала Алиса. — Главным образом он хорош тем, что не нравится маме. Извини, папа, я пойду приму душ. А то потом такой запах, понимаешь…

Хлопнула дверь ванной, полилась вода. Павел Валерьевич поставил на плиту чайник, заглянул в холодильник. Похоже, Вика давно не приезжала в город. Йогурты, цветная капуста, минералка — это все Алисины диетические штучки. Мечтает о талии, как у Гурченко в молодости — пятьдесят сантиметров, или сколько там? Скоро в дырку в ванне провалится.

Он вытащил банку консервированных шампиньонов, засохший кусочек ветчины, не менее засохший кусок сыра, яйца и соорудил из этого набора «царский» омлет. Порыскал по шкафам, нашел черствую горбушку хлеба. Сбрызнутая водой и подогретая в микроволновке, она стала вполне съедобной. Чайник засвистел зычным басом и свирепо выплюнул свисток, расплескивая воду на плиту.

Павел Валерьевич ел, не чувствуя вкуса. Странное липкое безразличие — реакция на страх и гнев — постепенно овладевало им. «Да черт с ней, лишь бы жива была, — подумал он, и тут холодные мурашки побежали по спине. — Англичане говорят: гусь прошел по моей могиле. Ну, конечно, если жить в деревне, почему бы гусю не гулять там, по твоей будущей могиле?»

Не торопясь, методично — как и все, что он делал, — Павел Валерьевич вымыл посуду, принял снотворное и лег спать. Скоро дремотные волны закачали его, мысли путались, но почему-то упорно возвращались в прошлое, которое он хотел бы забыть.

Алиса была их с Викой вторым ребенком. Неожиданным и поздним подарком судьбы, которым они не смогли распорядиться. Второй раз уже не смогли.

Они поженились на втором курсе — Вика была беременна. Впрочем, Павел не слишком огорчался, он любил Вику до беспамятства и постоянно боялся, что ее, такую красавицу, кто-нибудь уведет. Она была уже на пятом месяце, когда случилась беда: поскользнувшись на мокрой лестнице, Вика упала. Ребенка они потеряли, и вердикт врачей был жесток: детей у них больше не будет. Вика без конца плакала, она настолько ушла в свое горе, что Павел серьезно опасался за ее рассудок.

И все-таки он заставил жену лечиться — долго и упорно. Никто не надеялся на чудо. Никто, кроме него. И чудо случилось. Вика родила девочку, маленькую, слабенькую, но здоровую.

Дочку назвали Любой. Для всей большой семьи: родителей, бабушек, дедушек, тетушек — девочка была настоящим божеством. Ее желание было законом. Хорошенькая, как ангелочек, она крепко держала родню в узде. Когда Павел, как каторжный, пахавший на двух работах, сообразил, к чему все идет, было слишком поздно. Скандалы не приводили ровным счетом ни к чему. Вика грудью вставала на защиту своего дитятка. «Может, ты и прав, — говорила она. — Но как подумаю, что ее могло бы и не быть…»

Люба росла и становилась все более своенравной. Она плохо училась и отвратительно вела себя, не считаясь ни с кем. В тринадцать лет она связалась с компанией хиппи-наркоманов, а в пятнадцать… В пятнадцать ее тело выловили из Лебяжьей канавки. Люба умерла от передозировки героина. Уголовное дело заводить не стали.

Вика провела в больнице полгода. Павел, забыв все обиды и размолвки, пытаясь забыть даже о своем горе, как мог, вытягивал жену к жизни. Они стали ближе друг к другу, чем когда-либо раньше: так сплотила их общая беда. Но стоило жизни войти хоть в какое-то русло, как Вика забеременела.

Ей было уже тридцать восемь, и они никогда не думали еще об одном ребенке. Вика хотела сделать аборт, но Павел не позволил. «Это наш последний шанс!» — сказал он.

Внешне Алиса оказалась невероятно похожей на сестру, и тем сильнее было желание Вики не допустить повторения того, что произошло с Любой. Она бросилась из одной крайности в другую. Если Любе разрешалось все, Алисе все запрещалось. За малейшую провинность, действительную или мнимую, следовало самое строгое наказание.

Девочка росла робкой и запуганной, как зверек. Она никак не могла взять в толк, почему ее мама не такая, как у других детей, почему она только кричит, шлепает и ставит в угол, почему никогда не пожалеет, не похвалит. И снова Павел ничего не мог поделать. Стоило ему попытаться вставить хоть слово в Викины воспитательные тирады, весь ее гнев обращался на него. А он… Слишком он был мягким и слишком любил их обеих, чтобы настоять на своем или хотя бы сделать выбор: на чьей он стороне. Поэтому страдал молча. И все чаще ныло сердце.

Лет до десяти Алиса хоть и боялась мать, однако всячески пыталась сделать что-то, чтобы заслужить пусть малейшее, но ее одобрение. Когда же Вика отстегала ее ремнем за взятый без спросу лак для ногтей — взятый для того, чтобы покрасить бусы из желудей, подарок мамочке к дню рождения… Тогда Алиса просто замкнулась в себе. Но ненавидеть мать — Павел знал это точно — она стала после того случая с принесенным дочерью котенком, которого Вика выбросила на мороз, невзирая на все Алисины слезы и мольбы. Он пытался сделать хоть что-то, пытался поговорить с дочерью, объяснить ей, почему мать такая, рассказать о Любе, но вышло только хуже. Алиса обвинила во всем их — да она была и права.

С тех пор, уже пять лет, Алиса вела с матерью самую настоящую войну. Отца она тихо презирала как бесхребетного подкаблучника, но в случае необходимости могла снизойти до него, а вот Вике приходилось туго. Она быстро поняла, что Алиса как-то вдруг стала сильнее, гораздо сильнее ее, и хотела бы пойти на попятный, но было поздно. Более того, внезапные Викины нежности только еще больше ожесточили Алису. Теперь на каждое ее слово дочь отвечала десятью и делала все, чтобы вывести мать из себя — от чего получала самое настоящее наслаждение.

Всю ночь Ивана мучили кошмары. Несколько раз он просыпался в ледяном поту и не мог вспомнить, что же снилось. Один раз показалось, что его что-то душит, но это был всего-навсего Джексон, который пробрался через неплотно закрытую дверь и улегся рядом на подушку, положив голову ему на шею.

Выдворив кота из комнаты и закрыв дверь, Иван подошел к окну, приоткрыл форточку. Сонное дыхание спящего города действовало успокаивающе.

«Женька, Женька, — думал он со странной отрешенностью, — что же ты со мной сделала? Знаю, что ничего между нами не будет, знаю, что это к лучшему — и не могу с этим смириться».

Небо на востоке начало светлеть. Иван подумал, что вряд ли сможет теперь уснуть, но сон пришел сразу же, как только он коснулся головой подушки — глубокий и спокойный.

Когда он проснулся, на полу и стенах играли солнечные лучи. В кухне что-то гремело и шипело, в комнату заползали вкусные запахи — кофе, гренок с сыром, еще чего-то аппетитного. Конечно, хорошо бы встать и наведаться в отдел, но не хотелось. Да если честно, и нужды-то особой в этом не было. Разве что еще какого-нибудь сиятельного покойника подбросят. Иван мысленно сплюнул через левое плечо. Лучше с Аленой погулять где-нибудь, пока погода не испортилась.

Легка на помине, в комнату заглянула дочь. Увидев, что отец не спит, Аленка прямо с порога запрыгнула на диван — растрепанная, в зеленой пижамке с утятами. Следом за хозяйкой просочился огромный черно-белый Джексон и уютно устроился у Ивана в ногах, довольно мурча.

Девочка обняла Ивана за шею и принялась взахлеб делиться новостями. Выложив для начала что помельче, она дошла до самой глобальной:

— Кстати, я передумала. Уже не хочу быть специалистом по рекламе.

— А кем тогда? — удивился Иван: Аленка мечтала о рекламной карьере лет так с двух, еще тогда она не пропускала ни одного рекламного ролика и рассказывала всем, что, когда вырастет, будет «деять лекляму».

— Я буду стоматологом, — гордо заявила Аленка. — Буду работать в хорошей клинике и много зарабатывать. А вас с мамой буду лечить бесплатно.

«Дай-то бог», — подумал Иван, у которого с зубами проблем хватало.

— Подъем, тараканья рота! — в дверях показалась Галя. — Завтрак на столе.

— А где мои старые джинсы? — спросил Иван, раскапывая груду одежды, висящей на спинке стула.

— Я их на антресоли бросила, они совсем уже страшные.

— Ну и что? Я их люблю. Мне в них удобно.

— Там дыра на колене.

— Ну и что? — повторил Иван. — Достань, пожалуйста.

— Да ради бога! Похоже, ты еще не вышел из мальчишеского возраста.

Голос Галины звучал вполне миролюбиво. Похоже, она не собиралась устраивать сцен по поводу вчерашнего. Иван вздохнул с облегчением и отправился в ванную.

Не успели они позавтракать, как раздался звонок, и в квартиру ввалился Зотов с женой Милой и семилетним сыном Мишей, которого Аленка сразу же утащила к себе в комнату: они дружили с младенчества и считали себя женихом и невестой.

— Планы есть? — с порога спросил Алексей и сам себе ответил: — Нет планов. Ну и отлично. Тогда открываем дачный сезон. Мой катафалк ожил, мясо в багажнике, пойло за вами. И без возражений.

Галя без возражений пошла переодеваться, а Иван вытащил из бара бутылку «Хванчкары». «Девчонкам хватит, — подумал он, — Лешка за рулем, а себе пузырь возьму по дороге». Не то чтобы ему очень хотелось куда-то ехать, возиться с шашлыками, есть, пить, разговаривать — хотя общество Зотовых было всегда едва ли не оптимальным вариантом. Просто Иван выбрал из двух зол меньшее. Наверное, лучше все-таки поехать куда-нибудь в компании друзей и попытаться отвлечься от своих проблем, чем оставаться дома и балансировать на краю ссоры, да еще при дочери.

Наконец все погрузились в Лешин разменявший второй десяток «Опель». Иван сел впереди, детей дамы утрамбовали между собой. Путь был неблизкий, через весь город, с юга на север. О «пойле» за разговором вспомнили, только проезжая Озерки. Зотов решил сделать небольшой крюк и доехать до рынка у метро «Проспект Просвещения».

Выйдя из машины, Иван снова вспомнил Женю. Даже солнце сразу как-то потускнело. Ему почудился чей-то пристальный взгляд, и он подумал, что совсем сходит с ума.

Загрузившись, они выехали на Выборгскую трассу и минут через двадцать были уже в Кавголове, где у Зотовых был настоящий двухэтажный дворец с мезонином, построенный дедом Милы, известным архитектором, в начале пятидесятых. В отпуск Зотовы ездили к родителям Алексея на Волгу, а «поместье» служило в основном для пикников и лыжных вылазок. Иногда там жили нуждающиеся во временном приюте друзья, а то и сама Мила приезжала на недельку, отдохнуть от своих «мужчинок» и поработать — она была переводчицей.

Свернув с шоссе и попетляв минут пять по колдобинам, «Опель» остановился у выкрашенных зеленой краской ворот. Последовала неизбежная муравьиная суета выгрузки, вскрытия дома и распределения обязанностей.

Иван собирал нападавшие за зиму сучья и с удовольствием вдыхал пахнущий хвоей воздух. Где-то за деревьями свистнула, отходя от станции, электричка. Щебетали невидимые птицы. В лесу, в низине, еще лежали целые снежные сугробы, но у дома, на солнце было почти чисто. «Хорошо-то как!» — подумал он и блаженно потянулся, прищурив глаза от яркого солнца.

Как всегда, оказалось, что при подавляющем преимуществе закуски спиртного не хватает. Поскольку, если верить Фоменко, без выпивки закуска становится просто едой, дамы вызвались прогуляться на станцию — в ларек. По словам Милы, когда она приезжала сюда в последний раз, месяц назад, в ларьке торговал «очаровательный мальчуган», и было просто необходимо проверить, а там ли он еще.

Зотов скорчил зверскую гримасу и показал кулак. Подумал — и добавил второй. Мила расхохоталась и потащила Галю к воротам.

Замаринованный в кефире с индийскими специями, подкопченный можжевеловым дымком шашлык получился по-настоящему первоклассный — нежный, сочный, ароматный. Иван и сам не заметил, как под такую закуску выпил один почти целую бутылку «Пятизвездной». В голове приятно шумело, все вокруг казалось просто замечательным, а проблемы… Да черт с ними, в конце концов! Как там у Бунина? «Затоплю камин, буду пить. Хорошо бы собаку купить».

— Ну ты, Ваня, и шланг, — завистливо ворчал Алексей, который лишь слегка пригубил стопку и теперь заливал баки минералкой. — В следующий раз едем на твоей!

— Ага! — легко согласился Иван. Когда он еще будет, этот следующий раз!

Пришел тот момент, когда в застолье наступает перерыв — кто-то разбредается, кто-то мобилизует силы для нового рывка. Дети за домом собирали мокрые сосновые шишки. Галя с Милой куда-то пропали («Клеят мальчугана из ларька, — подмигнул Зотов. — Лишь бы не подрались»), Иван тихонько наигрывал что-то на гитаре и мурлыкал себе под нос, Алексей откинулся на спинку скамейки и, прикрыв глаза, слушал. Где-то в елках в такт барабанил дятел. Солнце клонилось к закату, похолодало.

— Кстати, в среду с наших мальчиков наблюдение снимут, — ни с того ни с сего сказал вдруг Алексей.

Иван даже вздрогнул от неожиданности.

— Ну и переходы у тебя, Леша!

— Должны были сегодня, но Хомутов еще три дня выцыганил.

— Лелик, давай не будем сейчас, а? У меня этот Малахов, знаешь, где сидит? И вообще! Уйду в дворники. Или в управдомы. Или на курсы пойду, вспомню английский и буду переводить, как Милка. Поселимся здесь вдвоем…

— Убью! — пообещал Алексей. — Слушай, что-то наши красавицы загуляли. Может, их спасать уже надо?

— Схожу проветрюсь, — решил Иван.

Он встал со скамейки, его качнуло. Почему-то это показалось невероятно смешным. Давясь хохотом, Иван вышел за ворота, но не прошел и тридцати метров, как услышал знакомые голоса.

Чуть в стороне от дороги, за молодой рябиновой порослью, сидели на поваленном дереве Галя и Мила, обе маленькие, кругленькие, обе в коричневых куртках, и издали их можно было отличить лишь по цвету волос: Галя — брюнетка, а Мила — русая, с высветленными перьями. Они пили вино из бутылки и закусывали шоколадкой. Иван уже было хотел пробраться к ним и посмеяться: мол, не донесли, но услышал свое имя и остался стоять за деревом.

— И ты ничего не знаешь точно? — спросила Мила, шурша фольгой. — Он действительно очень изменился. Я не видела его с Рождества, и… В общем, заметно.

— Не знаю, но… догадываюсь, — грустно ответила Галя.

— Но тогда надо что-то делать. Пока не поздно. Вон Зотов однажды сходил на сторону, года три назад. И попался. Так и так, говорит, дорогая Мила, я люблю другую женщину, но у нее семья, и я ей больше не нужен. Что хочешь со мной, то и делай. Я даже к бабке тогда ходила. Сказать заговор? Надо взять шерсть трех собак, подсыпать в нее соли, начитать на нее и положить в его карманы. А говорить вот что: «Стоит избушка дровяная, а другая ледяная. В одной живет собака, в другой — кошка. В одной избе не уживаются, дерутся, щипаются…»

— Да ладно тебе, — перебила Галя. — Я во все это не верю.

— Я тоже, — вздохнула Мила. — Чего только не сделаешь от отчаяния. До сих пор не понимаю, почему мы тогда не развелись. С тех пор он поумнел. Или похитрел, черт его знает. Я к тому, что не знать — плохо, а знать, наверно, — еще хуже.

— Вот я и не хочу ничего знать. Я, Мил, по жизни суперстраус. В упор не вижу того, чего не хочу видеть. Убеждаю себя, что мне только показалось, а на самом деле все о’кей.

— По-моему, это тоже неправильно.

— Может, и неправильно. Но мне так легче.

— Я тебе не судья. — Мила взяла у Галины бутылку и сделала большой глоток. — В каждой избушке свои погремушки. В таком деле советовать опасно… Знаешь что, давай-ка покурим и пойдем, пока мужики полкана по следу не пустили.

Иван осторожно отошел от дерева и почти побежал к воротам. Так мерзко ему давно уже не было. А ведь казалось, что хуже уже не бывает…

Через несколько дней после визита Ивана Женя почти успокоилась и стала жить, как обычно. И все же она часто вспоминала его — почти каждый день. Так вспоминают сон — приятный, удивительный, но все-таки сон. Пожалуй, в этом не было грусти, только легкое сожаление о чем-то хорошем, прошедшем мимо. И только сегодня ей стало плохо. Очень плохо.

С утра Женя отправилась на маленький рынок, примостившийся у метро, за провизией. Она не любила ходить по магазинам и поэтому старалась закупать все впрок. Солнце светило вовсю, стало даже жарко. Тяжелые сумки оттягивали руки. Пройти пешком три остановки до дома — это казалось равносильным походу через Сахару. Она перешла дорогу и остановилась, высматривая, не покажется ли вдалеке трамвай. Трамвая, как водится, не было.

Как будто что-то подтолкнуло ее и заставило обернуться. Неподалеку остановился дряхлый «Опель», из которого вышел Иван, а за ним две женщины и двое детей. Еще один мужчина остался за рулем. Весело переговариваясь, компания перешла проспект и направилась к многочисленным магазинчикам.

«Наверно, одна из них — его жена. А девочка — дочка. Он говорил, что его дочери шесть лет».

Из-за поворота вынырнул трамвай, и Женя подхватила сумки.

Вечером она поставила кассету «Beatles», достала подаренную кем-то из пациентов бутылку «Муската» и долго плакала. Ей было жаль себя. Жаль, что жизнь складывается так глупо и что все у нее не так, как у других. Наплакавшись, Женя уснула — крепко, как могут спать только дети, смывшие слезами свое горе.

Дождь лил весь день, с небольшими перерывами. В такую погоду Борису всегда казалось, что Питер на сто процентов состоит из воды, а дома, машины, люди — это просто глюки. Казалось, что солнечных дней никогда не было и никогда не будет. Его армейская служба проходила в Средней Азии, в таких местах, где даже пятиминутный дождик был случайной ошибкой природы. Тогда Борис мечтал проснуться под нежный шелест мокрой листвы, выйти из дома, подставить лицо холодным водяным струям… Но стоило вернуться домой, дождь опять стал мерзостью и божьим наказанием.

Настроение было просто ужасным. Вообще в последнее время ему все не нравилось, и это было для него совершенно нетипично. После разговора с Ларисой Борис какое-то время пребывал в сентиментальной эйфории, как старичок, который наконец-то удачно выдал замуж непутевую дочь и дождался внуков. Но потом он резко впал в хандру, причину которой объяснить себе не мог. Кажется, все точки над «и» окончательно расставлены, можно жить дальше, но… Тогда он с головой ушел в работу, однако работа, всегда приносившая удовлетворение, почему-то только раздражала.

Малахов… Гад ползучий! Утром на завод, вечером с завода, уже неделю. Сидит дома и посмеивается в кулак. Может, «хвост» заметил? Будто без него забот не хватает. Он-то, Борис, каким боком в этом? Ну, его земля. Ну, его маньяк. А может, и не маньяк. В конце концов, его задача помогать следствию, а не рыть носом землю за всех. Следователь неизвестно чем занимается, Иван в тоске. Похоже, дома нелады.

«Никакой он не маньяк. Обыкновенный придурок, — подумал Борис. Почему-то теперь он был в этом уверен. — Алиби нет? У меня тоже нет. И приметам я соответствую. Тоже мне, приметы. Половине города подойдут. Я, правда, не танцор… Да и кто сказал, что он танцор! Эта… Агата Кристи, блин! Равно как и то, что он здесь живет. Свернул, видите ли, влево, а не вправо. А тут Малахов подвернулся. Между прочим, это я его Ивану подкинул. А теперь сиди тут, морщи извилины. Не будут же за ним до конца света ходить!»

Не успел он подумать о конце света, будто бы в насмешку, позвонила его последняя пассия Светлана. Девушка оказалась вздорной и капризной, Борис давно уже собирался с ней порвать, поэтому постепенно сводил отношения на нет, ссылаясь на хроническую занятость. Видимо, Света наконец что-то смекнула и устроила по телефону грандиозный скандал. Она рыдала в трубку и вопила, чередуя ругательства с обвинениями во всех смертных грехах и угрозами. Наконец Борису удалось вставить слово.

— Светик, — сказал он спокойно и почти ласково, — если я такой плохой, набери в рот какашек и плюнь в меня. И будь добра, не звони больше.

Света на мгновение умолкла, будто у нее перехватило дыхание, потом замысловато выругалась и бросила трубку.

Настроение испортилось окончательно. Борис настолько ненавидел процедуру разрыва отношений, что частенько даже не стремился к сближению, если видел, что девушка явное не то. Пусть даже она ему очень нравилась. У него никогда не было каких-то мимолетных, случайных связей. Хотя он и не стремился пока к семейной жизни, все же предпочитал в отношениях стабильность и надежность.

Захотелось плюнуть на все, уйти домой и завалиться спать до утра понедельника. Пропади оно все пропадом! Но тут Борис вспомнил, что завтра последняя суббота месяца, а это значит, что с десяти до двенадцати он должен сидеть в своем подвале и принимать всяких кляузников. А потом на эти самые кляузы реагировать. Час от часу не легче.

Закрыв кабинет, Борис отправился в булочную — покупать хлеб было его домашней обязанностью. Он купил половинку ржаного и батон, вышел из магазина и чуть не наткнулся на Малахова, который, раскрыв огромный черный зонт, нетерпеливо топтался на углу и поглядывал на трамвайную остановку. И опять Кирилл был вроде трезв и сравнительно прилично одет.

Подошел трамвай, из него вышла маленькая рыжеволосая девушка в серой кожаной куртке. Чуть не угодив под грузовик, она перебежала дорогу и бросилась Малахову на шею. Обнявшись под зонтом, парочка перешла на другую сторону и скрылась под аркой серого дома с колоннами.

Вечером наблюдение с обоих подозреваемых должны были снять. Для продления не нашлось никаких оснований. Впрочем, Валевский еще накануне попал в больницу с гнойным аппендицитом, поэтому насчет него Иван не слишком волновался. Что касается Малахова, то все эти дни он исправно ездил на работу, возвращался, покупал в гастрономе продукты — и сидел дома. Даже в выходные никуда не выходил.

Борис горы свернул в поисках человека, видевшего Малахова шестнадцатого февраля или девятого марта. Только запойно пьющая уборщица из гастронома вспомнила, что «кажись, видала Кирюху сразу после Восьмого марта». По ее словам, было уже темно, он покупал что-то в винном отделе — то ли вино, толи коньяк, но, похоже, что-то недешевое.

Короче, такая вот фишка. Пусто-пусто.

Однако и Малахов, и душено-резаные красотки отступили сегодня на второй план. С двенадцати часов дня Иван с Костиком месили грязь в Сосновке, где в одном из прудов всплыли два женских трупа. Как установили эксперты, женщин изнасиловали, а потом долго и жестоко избивали, пока они не скончались. Трупы полностью раздели, а лица настолько обезобразили, что об опознании оставалось только мечтать. Правда, у одной из них было большое родимое пятно под левой лопаткой и шрам от операции аппендицита, но по картотеке без вести пропавших ничего подобного найти не удалось. Зато приметы второй подходили доброму десятку «потеряшек».

Иван колебался, стоит ли связываться с пресс-службой. Он хорошо знал, что телевизионные объявления без фотографии почти никогда не дают результата. А показывать такой страх… Что там можно опознать — не лица, а месиво.

Замерзнув на ледяном ветру, оперативники отогревались бергамотовым чаем и обсуждали детали нового дела. Без пяти семь на столе убежавшего домой Зотова задребезжал телефон. Не вставая со стула. Костя протянул руку и взял трубку. Послушал, а потом, не говоря ни слова, передал Ивану.

— Логунов… Вот как! — Иван нахмурился. — Как она выглядит? Рыжая?.. Черт! А двор проходной?.. Тогда посадите в каждый подъезд по «алкашу», пусть сидят хоть до утра. Не ходить же по квартирам… Все, я буду у себя, если что, сразу дайте знать.

Костик, который напряженно вслушивался, пытаясь по репликам Ивана уловить суть разговора, смотрел выжидательно.

— Как в кино — все в последнюю минуту. — Иван заглянул за шкаф. — Куда раскладушка-то делась? Наш Кирюша вернулся сегодня с работы, побрился, помылся и двинул обратно на трамвайную остановку. Там он встретил некую девицу, но не высокую блондинку, а наоборот, мелкую и рыжую, хотя, говорят, довольно-таки красивую. Они вошли во двор и, пока «хвост» переходил дорогу, исчезли. По времени вряд ли могли далеко смыться, даже двор перейти, там дворы немаленькие. Значит, вошли в какой-то подъезд. Костя, не видел раскладушку?

— Ты что, ночевать здесь остаешься? — удивился Малинин.

— А что делать!

— Как что? Домой ехать.

— Да нет, мне так спокойнее будет.

— Мудришь ты, Ваня, — Костя покачал головой. — Думаешь, он пошел к ней домой, чтобы зарэзать? Девица-то не в маньяковом вкусе. Видимо, просто герл-френд.

— Китаев сказал, что в их психованной башке сам черт ногу сломит. Тенденцию уловить можно, как процесс будет развиваться, а вот детали — фиг.

— Даже если и так. Пойми, мы ничего не можем сделать, пока труп не найдем. Ну выследят его — и что? Пойдут узнать, не угробил ли он свою подружку? Ночью? Если нет, значит, все дураки. А если да, все равно уже ничем не поможешь. Поезжай домой.

Иван упрямо молчал.

— Ну ты и упертый, Ваня! Ладно, как знаешь. А койку, кажется, брал Храмов. Подожди-ка! — Костя сорвался с места и через пять минут притащил вконец разболтанную раскладушку. Прислонив ее к стене, он снова убежал и вернулся, таща перед собой свернутый в рулон матрас.

— Получай, Иван, гранату! Между прочим, Храмова я в дверях поймал. Еще пять минут — и спал бы ты на стульях. Да… — Костя пнул раскладушку ногой. — Ложе неказистое. Приятных сновидений, Иван Николаевич!

— Раньше у нас диванчик был. Ну, не диванчик, а так, кушетка.

Иван набрал домашний номер и попросил Аленку сказать маме, что останется на работе на всю ночь. «Слава богу, — облегченно вздохнул он, — не пришлось объясняться с Галиной».

— А куда делась кушетка? — спросил Костя, застегивая куртку.

— На тебя сменяли. Она стояла там, где сейчас твой стол. Так что уплотнили нас по законам революционного времени. А в качестве компенсации выдали раскладушку. Мы еще чайник просили электрический, пусть не «Тефаль», хоть какой-нибудь плохонький — так не дали. Бобер сказал, что ты сам по себе ценное приобретение.

— Ну звиняй, батьку! На День милиции подарю вам с Лехой чайник. Слушай, Вань, может, все-таки поедешь домой? Ничего до утра не случится.

— Нет, — Иван набычился, как вредный малыш, которого бабушка напрасно уговаривает вылезти из песочницы.

— Тогда давай я тебе отравы какой-нибудь поищу. С утра ведь голодный.

— Отрабатываешь за диван? — Иван старательно пытался казаться веселым. — Тогда, знаешь, куда сходи? Тут подвальчик есть рядом, на углу. Может, дадут что-нибудь с собой?

— Знаю. Там можно есть без риска.

Костик убежал, а Иван позвонил Панченко, но его не оказалось ни на работе, ни дома. Вера Анатольевна, мать Бориса, сказала, что вряд ли он появится раньше одиннадцати. Попросив передать, что ждет звонка на работе, Иван повесил трубку.

«А ведь я действительно не еду домой только потому, что не хочу», — подумал он.

Не прошло и пятнадцати минут, как Костик вернулся.

— Ты что, деньги забыл? — удивился Иван.

— Нет, я уже. Так что рот на ширину плеч!

Костик вытащил из бумажного пакета два огромных горячих бутерброда с ветчиной и грибами, салат в пластиковой баночке из-под сметаны и пирожное.

— И сколько? — Иван полез за бумажником.

— Не поверишь! Пятьдесят восемь. Предлагали взять целый ужин, но пришлось бы ждать. Приглашали заходить еще. Говорят, ментам всегда рады.

— Неправильный кабачок! Цены низкие, еда вкусная, дают с собой, да еще и ментам рады.

— Во-во! — сказал Костя с порога. — То, что должно быть нормальным, кажется удивительным и неправильным. Страна дураков! Ну все, Вань, бывай! Не скучай тут… на раскладушке!

Костик оказался прав на все двести: до утра действительно ничего не произошло, да и что могло произойти! Сначала Иван перечитывал заметки по Сосновке и составлял план первоочередных действий. Потом раскладывал компьютерные пасьянсы и ждал звонка Бориса. Тот позвонил в половине двенадцатого.

— Да знаю, знаю, сам видел, хотел тебе позвонить, да пришлось срочно уйти по делу. Маленькая, рыжая, красивая… В доме, где магазин? Нет, не знаю. Может, она там недавно живет или снимает. Или у кого-то в гостях, — Борис задумался. — А еще они могли вместе с Малаховым к кому-нибудь на ночь пристроиться. Только вот зачем? У него своя квартира огромная, разве что загаженная до безобразия. А ты чего на работе, дежуришь?

— Да нет, тут дел полно, сегодня еще двух покойниц подбросили. — Ивану не хотелось еще раз слушать уверения, что до утра ничего не случится, — он и сам уже так считал, но домой решил все же не возвращаться.

— A-а… Ну, удачи тебе.

Разболтанная раскладушка скрипела, Иван ворочался без конца и безуспешно пытался уснуть. Не помогала даже «засыпальная песня». Он старательно гнал мысли о Жене, Гале, пытаясь вместо этого представить себе домик с бассейном, газоном и гамаком, мысленно распорядиться миллионом долларов и составить маршрут кругосветного путешествия.

В шесть часов раскладушка была уже убрана за шкаф. Иван согрел воду в банке и поскреб щетину тупым станком. Выпив чаю, сжевав недоеденный вчера бутерброд, он открыл форточку и пошел размяться. По пути удалось разжиться дамским журналом с почти неразгаданным кроссвордом, за которым время пошло не так томительно.

Новости появились только в начале девятого. Малахов с рыжей вышли в восемь и отправились на трамвайную остановку. Спустились пешком, похоже, с третьего или с четвертого этажа. Малахов вышел из трамвая на «Электросиле» и направился к проходной, девушка доехала до Никольского собора, вошла в подворотню и скрылась за дверью с жуткой вывеской «Змеерог».

Пока Иван занимался Сосновкой, Костик навел справки. Рыжая оказалась Маленко Елизаветой Эдуардовной, офис-менеджером компьютерной фирмы, восемьдесят второго года рождения, прописанной в Купчине и абсолютно чистой перед законом. Иван спросил себя, не может ли эта девица быть той самой, которую он видел в Никольском, и ответил, что вполне может быть.

Бобров, выслушав доклад, наотрез отказался продолжать наблюдение и устроил подчиненным настоящий разнос.

— Хоть один намек есть, что этот самый Малахов — тот, кого мы ищем? Ну нет у него алиби, ну по приметам подходит. И что? Пасли его, пасли — и в конце концов поймали на том, что ночует у подружки. Это пока ненаказуемо, — начальник сурово посмотрел на Ивана, Костю, а заодно и на Алексея. — Значит, так. В последнее время вы, трое, работаете безобразно. С тобой, Логунов, я уже разговаривал, но тебе, смотрю, по барабану. И ухом не моргнул. С остальными, считайте, побеседовал сегодня. Прошу сделать выводы. В противном случае… — Бобров задумался. — Все, идите и работайте! Бардак!

— Никто меня не любит, никто не пожалеет, пойду я на болото, наемся жабунят, — вполголоса продекламировал Костя, последним направляясь к дверям.

Сзади раздался хрип. Оглянувшись, они с ужасом увидели, как побагровевший Бобров хватает воздух широко открытым ртом.

«Инсульт, — подумал Иван, — от злости. Довели!»

Все трое застыли на месте, не зная, что делать.

— Жабунят! — прорвалось сквозь хрип, обернувшийся наконец диким хохотом. — Жабунят! Наемся жабунят!

— С Бобром истерика, — прошептал Зотов Ивану на ухо. — Пал Петрович, может, вам водички?

— Уйдите, уроды! — простонал полковник сквозь слезы. — Жабунята хреновы! — И он упал головой на стол, рыдая от смеха.

Зотов пожал плечами.

— Как скажете. Пал Петрович. Жабунята! Кру-гом! — И они вышли из кабинета, провожаемые жалобными стонами и раскатами хохота.

Отсмеявшись, Иван с Алексеем вернулись к себе, а Костя понес новость по этажам. Борис, похоже, ждал звонка — трубку снял сразу же. В противовес развеселившемуся Ивану он был настроен мрачно.

— Я же тебе говорил, что это пустая трата времени.

— А кто нам этого артиста подбросил? — Иван почувствовал, что веселье выходит из него, как воздух из надувной игрушки. Вернулось ставшее в последнее время привычным раздражение. «Перестань, — одернул он себя, — при чем здесь Борис?»

— Я подбросил. По чьей-то просьбе. Вань, может, не будем выяснять, кто дурак? Я могу еще что-то сделать?

Иван почувствовал себя последней свиньей.

— Боря, мне неловко просить…

— Будет кривляться!

— Ты не мог бы разузнать у соседей об этой парочке?

— А что это тебе даст? — удивился Борис.

— Пойми, если у Малахова найдется хоть какое-то алиби, хоть на один вечер, о нем можно навсегда забыть. А если нет, его все равно придется держать в уме, пока дело не будет раскрыто.

— Ты думаешь, оно будет раскрыто? Ладно, какой подъезд, второй? Перезвоню вечером или завтра.

Борис позвонил только на следующий день после обеда, когда Иван, отложив все в сторону, с головой ушел в сосновское дело. Появились кой-какие подвижки, надо было хорошо подумать. Сам собой проснулся азарт — охотничий азарт гончей, взявшей след. Он ерошил волосы, грыз карандаш, которым чертил одному ему понятную схему. Решение, казалось, было совсем близко — и тут… Выругавшись вполголоса, Иван взял трубку.

— Сразу резюме, — Борис был краток. — Мимо.

— А подробнее?

— Лиса эта живет там где-то с осени. Бабульки у подъезда говорят, хату ей снимает солидный дядя на белом «мерсе». Дядя периодически наведывается в гости. Малахов появился месяца полтора назад. Видели его только вместе с Лизаветой, похоже, сам не приходил…

— Да, все просто, как апельсин. Дядя с «мерсом» для благосостояния, Кирюша — для души. Или для другого места.

— Малахов для души?! — хмыкнул Борис. — Скорее уж действительно старичок в койке не тянет.

— Знаешь, когда обожрешься пирожными, хочется черного сухарика. У нас один крендель проходил — умный, красивый, богатый, жену обожал до смешного. Три года прожили как голубки, а потом она все бросила и ушла к нищему художнику-наркоману, который ее лупил, обирал до нитки и в конце концов выбросил из окна.

— Жуть! Так вот, никто, разумеется, не помнит, когда именно рыжая Малахова приводила. Спросил соседку по площадке. Да, говорит, был такой, ночевал, но вот когда? Иван, если ты будешь с Маленко говорить, то, я уверен, она его алиби подтвердит. Скажет, что он с ней был.

— Как знать… Но даже если не подтвердит, на каком основании его трясти? На отсутствии алиби или на том, что он год назад перед дамами своим хозяйством хвастался? Когда мы Самохвалова арестовали, у него, кроме отсутствия алиби, во-первых, был мотив, а во-вторых, в ванной валялась бритва с кровью убитой. А тут что? Ну возьмем мы его, попинаем от души, он во всем сознается, а потом найдем очередной труп?

— Весело… Наблюдение сняли?

— Сняли. Да еще взгрели нас по первое число. Ладно, Боря, спасибо большое. Но с рыжей я все-таки, наверно, встречусь. Понимаешь, какое-то чувство странное. Думаешь: такое чмо — и маньяк? Не может быть! А потом начинаешь сомневаться: а вдруг?..

Иван решил, что с Маленко лучше поговорить у нее на работе, а то, не дай бог, не впишешься в ее кавалерский график. Но в тот день так и не собрался, отложил до понедельника.

Вряд ли кто бы мог подумать, что Кирилл Малахов, неисправимый бабник, предмет мечтаний не одной глупой девчонки, а также дамочек постарше и поумнее, страстно ненавидит женщин. Тем не менее это было так. Наверно, он ненавидел их всегда, с самого рождения. А может быть, стал ненавидеть после того, как женщины, которых он любил, предали его. Они просто его бросали. И мать, вконец опустившаяся алкоголичка, утонувшая в одном из прудов парка Победы. И первая учительница, которая уволилась после второго класса. И девушка, в которую он был влюблен много лет.

Он мстил им как мог — им и всем женщинам в целом. Они увлекались, они страдали из-за него, а он — он использовал их и выбрасывал, как выбрасывают бумажный носовой платок. Секс был для Кирилла делом десятым, он вполне мог бы обойтись и без него. Как говорится, наши руки не для скуки. Но охота, игра! Он с детства был артистом, он умел так посмотреть прямо в глаза, ласково и печально, что даже самая чопорная и бесчувственная девица начинала невольно волноваться. Он брал все, что мог: их тела, их восторженно-наивные признания, их деньги, — а потом рвал отношения, резко и грубо, получая истинное наслаждение от слез своих незадачливых подруг. С этим не могло сравниться даже блаженное чувство опьянения, без которого он тоже не мог жить.

При всем при том Кирилл не прочь был жениться. Очень даже не прочь. Но только на богатой. Слишком много унижений ему пришлось вытерпеть с детства, завидуя черной завистью более удачливым приятелям, слишком многого он был лишен. Ему нисколько не претило жить за счет женщины — нет, этим он тоже мстил.

Всех женщин Кирилл делил на три категории: просто дуры, с которыми дел не имел, красивые дуры, которых трахал и бросал, и богатые дуры, на которых безуспешно пытался жениться. По какой-то подлой причине богатые дуры желали с ним спать, но никак не желали выходить за него замуж.

Когда он впервые увидел рыжую Лизу Маленко, она изрядно его заинтриговала. Судя по внешнему виду — норковая шуба и брюлики в ушах, — она принадлежала не только ко второй, но и к третьей категории. Но почему тогда в трамвае? У таких дамочек обычно имеется иномарка, а то еще и с шофером. Проститутка? Проституток Кирилл не любил — им обычно трудно чем-нибудь досадить. И все же он решил с ней познакомиться.

Лиза оказалась банальной содержанкой у богатенького начальника. И так же банально в него втюрилась. Скукота. Кирилл давно бы ее бросил, но Лиза была более чем щедра. Она платила везде, где только можно, кормила его и поила, делала дорогие подарки. И терпеливо сносила все его выходки за одно ласковое слово. Дура, одним словом. К тому же никакой другой состоятельной дамочки пока на горизонте не маячило. Да и где ему с ними знакомиться? В заводском цеху или в трамвае? Надо будет потихоньку начать выкачивать денежку из Лизаветы. Пусть только попробует не дать!

Сегодня вот позвонила с утра пораньше. «Ах, Кирюша, приходи, у меня день рождения. Мой Змеерог в Москву уехал, только завтра вечером вернется. Побудем вдвоем наконец». Что-то она скажет, когда он придет часа на полтора позже условленного, на бровях и без подарка? Пусть, пусть попереживает! А может быть, совсем не приходить? Что-то она скажет?

Иван сидел на кровати в комнате дочери, а Аленка сооружала у него на голове какой-то парикмахерский шедевр, щедро украшая его заколками, разноцветными резинками и цветочками.

— Тебя Лешка к телефону, — в дверях показалась Галя. Лицо ее было покрыто толстым слоем коричневой косметической маски, противно пахнущей дрожжами. — Ну и чучело! — добавила она, рассмотрев мужа получше.

— На себя посмотри! — ответил Иван, резче, чем это было возможно при обычном домашнем обмене любезностями. Спохватившись, он попытался улыбнуться, свести все к шутке, но улыбка получилась кривая, словно на пару размеров меньше положенной.

Галя молча пожала плечами и вышла. Иван с силой тряхнул головой, от чего заколки посыпались на пол — Алена протестующе завопила. Только сегодня утром он в очередной раз клятвенно пообещал себе выбросить Женю из головы. Все ведь ясно, предельно ясно, сколько можно себя обманывать! Пообещал себе быть внимательнее к Гале, не раздражаться по пустякам. Ну, увлекся он другой женщиной, но ведь не было же ничего, так, морок. С кем не бывает. Хватит гробить свою семью. И вот пожалуйста!

— Вань, ты к той рыжей вчера успел съездить? — едва поздоровавшись, торопливо спросил Зотов.

— Нет. А что случилось? — Ему не понравился тон Алексея.

— Я тут смотрел сводки по своим надобностям и увидел знакомую фамилию. Так вот, Маленко ночью сбила машина. Насмерть.

— Такую-то мать!

— Вот такую-то. Я позвонил, узнал на всякий случай. Где-то около двух часов она выбежала на дорогу — это там, на Благодатной, — из-за стоящего грузовика. Прямо под колеса. Асфальт мокрый…

— А что за машина?

— «Сорок первый» «Москвич». В общем, там все чисто: виноват пешеход, к тому же не слишком трезвый.

— Интересно, что она делала в два часа на улице? — поинтересовался Иван.

— Да кто ее знает. Не спросишь ведь. Мне сказали, у нее была небольшая сумка с вещами: немного одежды, туалетные принадлежности, деньги, паспорт. Может, собралась куда-то ехать, ловила тачку?

— С одной стороны, нас это не касается. А с другой… Нет худа без добра, теперь можно и Малахова покрутить с чистой совестью. Сейчас позвоню Максиму. Спасибо, Леш!

— Да не за что, пока.

Иван набрал домашний номер Хомутова. Занято.

Сидя перед телефоном, он снова вспомнил полумрак собора, что-то шепчущие губы, шарф на рыжих волосах, тонкие пальцы, сжимающие свечу… Удивительно, но подружка Малахова действительно оказалась той самой девушкой, которую Иван видел в Никольском. Хотя чему удивляться? Почему бы ей не оказаться в этой церкви, если она работает рядом? Не зря он вспомнил тогда, что «не родись красивой…».

Номер следователя по-прежнему был занят. Иван позвонил Борису. Тот пообещал проследить, чтобы квартиру, которую снимала Маленко, опечатали.

— Я не знаю, где живет хозяин, но все равно ведь он когда-нибудь объявится. Ладно, найду, все это уже мои проблемы, — вздохнул Борис. — Слушай, Вань, как ты думаешь, а она не могла сама… под машину?

— С чего вдруг?

— А с чего вдруг предыдущая малаховская клюшка отравилась? Ну, которая ему квартиру завещала. Ушел от нее — и привет.

— Боря, у меня такое чувство, что это дело растет, как плесень на колбасе. Появляется версия, появляется вроде подозреваемый — оказывается, не тот. Потом снова, снова, еще какие-то… метастазы ползут. Потом опять окажется, что он ни при чем, и будем пузыри пускать.

— Можно подумать, сейчас вы их не пускаете, — проворчал Борис.

Хомутова Иван сумел поймать только к вечеру. Выслушав последние новости, следователь с воодушевлением и без долгих раздумий согласился.

— Вызову, это самое, повесткой. Хочешь поприсутствовать?

Но Иван отказался, сославшись на массу неотложных дел. Он подозревал, что Хомутов просто хочет свалить допрос на него, невзирая на процессуальные правила.

Ему не раз приходилось иметь дело со следователями наподобие Чешенко, которые практически все делали или пытались делать сами, держа оперативников для черной работы. Это, конечно, неприятно, но полностью взваливать следствие на себя еще неприятнее. По идее, сотрудники уголовного розыска должны как муравьи собрать все разрозненные факты, улики, найти подозреваемых и все это притащить в муравейник — следователю, чтобы он сделал выводы, передал дело в суд или закрыл его.

Хомутов же был известен всем как простой подписыватель бумаг. Поначалу наверху терпели его пассивность в надежде, что со временем он наберется опыта и все изменится. Но время шло, а Хомутов набирался только дурного гонора, и поэтому известие о его уходе обрадовало и оперативников, и экспертов — короче, всех, с кем ему приходилось сталкиваться по службе.

Иван надеялся, что Хомутов вот-вот уйдет, но начальство поставило условие: дело Хирурга должно быть передано в суд. Или в архив. И тогда — шагай на все четыре стороны. Конечно, Максим мог бы полезть на рожон: не крепостное право, в конце концов, но он благоразумно смекнул, что лучше смириться. Вряд ли банку, да и кому-либо еще, понадобится юрист, капитально испортивший отношения с прокуратурой. До списания дела в архив было еще далеко, а банк так долго ждать не будет, тут и папа-депутат не поможет. Поэтому Максиму нужно было во что бы то ни стало поскорее закончить следствие. Иван подозревал, что ему глубоко наплевать, кого посадят за эти убийства, лишь бы выдать на-гора обвиняемого, кое-как сляпать обвинения, не особо заботясь о доказательствах, и спихнуть дело в суд. И уйти поскорее. Даже если дело вернут на доследование, ему-то что?

Аленка потребовала, чтобы Иван не портил «прическу» до самого вечера. Он ходил по квартире разукрашенный, как новогодняя елка, и потихоньку злился: на Хомутова, на Зотова, который не мог подождать со своими находками до завтра, на Бориса, на себя и даже на дочь, которая превратила его в настоящее пугало. Всего пару месяцев назад он с удовольствием изображал бы клоуна и даже попросил бы Галю его сфотографировать. А сейчас… «Надо же, в какого злобного придурка я всё-таки превратился!» — удивился Иван сам себе.

Целое воскресенье дома! С женой, дочерью. Да раньше… «Раньше… А сейчас я весь день брожу из угла в угол, как медведь по клетке, и не знаю, чем убить время. Как медведь?..»

Иван тысячу раз и с удовольствием смотрел замечательный фильм «Обыкновенное чудо», но только сейчас понял истинный смысл слов Принцессы: «Если я поцелую вас, вы превратитесь в медведя? Будете целыми днями ходить по комнате взад-вперед и никогда не поговорите со мной по-человечески?» «Да ведь это же семейная жизнь, — подумал он в отчаянии. — Два человека встречаются, влюбляются, начинают жить вместе, но вот чудо становится обыденностью, они все больше и больше отдаляются друг от друга, как будто один из них превратился в бессловесного зверя».

— Отпустил, это самое, под подписку, — Хомутов страдальчески поморщился. — Ну и скотина! Просто руки чесались засадить его, это самое, хоть ненадолго.

— Ладно, Максим, успокойся. — Иван сидел напротив, на посетительском стуле, и курил третью подряд сигарету. — Если бы сажали только за то, что ты плохой человек, на свободе никого не осталось бы. Все мы бываем сволочами. А вот осудить человека, пусть даже полного негодяя, за то, чего он не совершал, — это тоже преступление. И вдвойне — если осудить вместо серийного убийцы, который неизбежно продолжит убивать.

— Ой, Вань, ну хоть ты мне по ушам не езди, и так тошно. Правильно говорят, э-э-э… наказания без вины не бывает.

«А мне тошно от тебя!»

— Ты представляешь, я ему, это самое, говорю: так и так, хочу побеседовать о вашей знакомой, Елизавете Маленко, вы знаете, что она погибла? А он: я ее не убивал. Прикинь! Ее, говорю, это самое, сбила машина. Вы думаете, говорит, это я ее довел, что она под машину сиганула? То, что она, э-э-э… могла случайно под машину попасть, ему и в голову не приходит.

— Так, может, у него были основания думать, что не случайно?

— Были, были! — Хомутов снял дымчатые очки в тонкой золоченой оправе и страдальчески прикусил дужку.

«А без очков ты попроще, — подумал Иван. — В очках — ну так просто мальчик-отличник». Аккуратно причесанный на косой пробор, безупречно выбритый и благоухающий дорогим одеколоном, Максим Хомутов производил впечатление преуспевающего молодого бизнесмена. Он одевался исключительно в костюмы из самых лучших ателье, а галстукам его позавидовал бы даже дипломат. Максим был ровесником Костика Малинина, но Костик, в своих извечных джинсах и свитере, смотрелся рядом с ним как дитя улицы. И тем не менее, несмотря на всю свою внешнюю респектабельность, Хомутов был неисправимо унылым, а хронически кислое выражение лица сводило на нет все попытки произвести впечатление.

— Вань, а может, его, это самое, раскрутить на доведение? — с надеждой спросил Хомутов. — А потом, э-э-э… глядишь, что-нибудь и по нашему делу нарисуется.

— Максим, это же «мертвенькая» статья. Ты много слышал об обвинительных приговорах по ней?

— Не припоминаю.

— Правильно. Потому что это уникальные случаи. Такие нужны доказательства, нам и не снилось. Или хорошая оплата кому надо. И от кого надо. А ты не докажешь даже, что это самоубийство. Нетрезвая девушка ночью переходила дорогу по мокрому асфальту, внезапно вышла из-за стоящей машины… Подумай сам, для чего ей тогда сумка с вещами — на тот свет? Да и кто будет с такой целью под «Москвич» прыгать? Поезд — и то не гарантия. Под машины сейчас больше кидаются, чтобы деньжат подзаработать, особенно под иномарки. Я вот тут недавно на дежурстве один заумный детектив читал, так там раза три такую штуку проделывали.

Дверь в кабинет постоянно открывалась, причем без стука, заглядывали какие-то люди, что-то спрашивали. Хомутов то и дело отвлекался, терял нить разговора. Иван сидел у него почти полчаса, а еще ничего толком не узнал. Если бы у них в отделе такое творилось, много бы они наработали! Иван пожалел, что отказался присутствовать на допросе. Ну, провел бы его сам — в первый раз, что ли? Зато меньше времени было бы потеряно. И не пришлось бы сейчас сидеть и слушать хомутовские бредни.

— Если уж тебе вожжа под хвост попала Малахова непременно усадить, позвони участковому — пусть он уговорит его соседку написать заявление. Малахов ее больше месяца терроризировал, а у него условный срок только в мае кончится. И вообще, ему достаточно где-нибудь публично выругаться или не там пописать — можно брать. Пусть наружники последят.

Хомутов то ли не понял насмешки, то ли пропустил ее мимо ушей. Все его потуги арестовать Малахова ну хоть за что-то, чтобы потом нажать на него как следует, были как на ладошке.

— Кстати, Малахов мне, э-э-э… интересные вещи рассказал. — Следователь заглянул в протокол, будто надеясь найти там что-то новое. — У Маленко, кроме Малахова, был еще один любовник, это самое, ее же начальник с работы.

— Это тот самый, который ей квартиру снимал? Из «Змеерога»? Кстати, почему такое жуткое название, не знаешь?

— Он самый. А название, потому что хозяин фирмы по гороскопу, это самое, Змей и Козерог. Ну так вот, это самое, первого апреля у Маленко был день рождения… Извини. — Хомутов снял трубку зазвонившего телефона. — Да, я… Сейчас!.. Вань, я на минутку. — И он вышел из кабинета.

Иван начал терять терпение. Он с тоской оглядывал кабинет — такой же унылый, как и его хозяин. Когда-то голубые стены, выкрашенные масляной краской, приобрели грязно-мышиный оттенок. Рисунок на шторах давно выцвел. Отставший линолеум на самом видном месте был приколочен к полу здоровенным гвоздем, но не до конца: то ли уперся в бетон, то ли мастер поленился закончить работу. Довершал картину рахитичный кактус, грязный до такой степени, что местами пыль полностью скрывала колючки. Видимо, он призван был гасить отрицательную энергию хозяина. В общем, по сравнению с хомутовской норой собственный кабинет показался Ивану люксом в «Хилтоне».

Хомутов вернулся с какими-то папками, швырнул их на стол, подняв тучу пыли, и шлепнулся на стул. При этом он долго собирался чихнуть, но так и не собрался.

— На чем я остановился? Ах да, это самое, на дне рождения. Этот ее босс, они с Малаховым так и звали его Змеерогом, как фирму, он вроде уехал. Ну, детки бурно праздновали, тут вернулся, э-э-э… Змеерог и накрыл их. Вместо того чтобы, это самое, одною пулей убить обоих, он зачитал им свое завещание — у него какая-то болячка неизлечимая, рак, наверно. Короче, он оставлял Маленко целую кучу всего, чуть ли не на миллион баксов, но после такого сюрприза предложил ей, это самое, этой бумажкой подтереться, послал любимую далеко и надолго и ушел. Малахов такого удара вынести не смог, послал ее туда же и тоже ушел. Так что, Вань, у нее вполне был повод, э-э-э… самоубиться.

— Не докажешь. Да и вообще… Сюжетец, конечно, ничего себе, можно в Голливуд продать, но нам-то что с того?

— Нам с того ничего. Я ему просто намекнул, что мы его еще кое в чем подозреваем, и поинтересовался, где он был шестнадцатого и девятого.

«Интересно, как он это сделал? — подумал Иван. — Наверно, в духе поручика Ржевского: прекрасная погода, не правда ли, кстати, ваша бабушка умерла. Если и можно сделать защиту от дурака, то только от неизобретательного».

— Конечно, он был с Маленко, и никто, кроме нее, подтвердить это не может?

— Ну мудёр, ну догада!

Так долго сдерживаемые негативные эмоции выплеснулись фонтаном, нет, гейзером — учитывая их температуру.

— Максим, я понимаю, тебе надо поскорее уйти и на все наплевать. Но я-то остаюсь. И работаю. И дел у меня — выше крыши. А я угробил полдня только на то, чтобы полюбоваться твоим римским профилем. Ты что, не мог мне просто позвонить и сказать одно слово, всего одно: мимо? Нет, тебе надо было, чтобы я как бобик, высунув язык, прискакал к тебе и битый час слушал, какой Малахов нехороший мальчик и как тебе хочется его посадить, иначе в хлебную кормушку не отпустят. Да лучше бы ты бандюгана какого-нибудь закрыл, из тех, которые тебе на карман дают. Слабо? Если уж ты взвалил все дело мне на хребет, мог бы хоть немного со мной считаться… — Иван осекся: Хомутов смотрел на него с опаской и любопытством. Так ребенок разглядывает огромного жука — а вдруг укусит?!

Не выдержав этого изучающего взгляда, Иван вышел, громко хлопнув дверью.

Он сидел в парикмахерской, хмуро глядя на свое отражение в зеркале, и снова думал, что жить так дальше невозможно. В повседневной суете мысли о Жене уже не так сильно мучили его, только иногда накатывало что-то: одновременно обжигающее и ледяное, острое, как игла, изматывающее, но… прекрасное. Что бы это ни было: желание, мечта, боль потери, — Иван наслаждался этим чувством и страдал от него, мечтал удержать его — и избавиться.

Потом волна уходила, и оставалось только изнурительное чувство вины перед Галей и Аленкой. В такие минуты он опять обещал себе, что постарается выкинуть Женю из головы, постарается хоть как-то наладить семейную жизнь. Но стоило вернуться домой — и все повторялось. Сознание того, что он не прав, вызывало стойкое раздражение. Злясь на жену и дочь, злясь на себя самого, Иван снова и снова возвращался мыслями к Жене — и снова чувствовал себя виноватым, не видя никакого выхода из замкнутого круга.

Вчера вечером Галя спросила что-то — он не ответил. Просто не захотел отвечать. Какое-то время она постояла, глядя на него, потом ушла. Ушла и ушла. И слава богу. Но потом в комнату прокралась Аленка и сказала, насупив брови и глядя в пол:

— Мама плачет!

Это было новостью. Галя плакала так редко, что хватило бы пальцев одной руки пересчитать все подобные случаи. По крайней мере, она старалась не плакать при нем. Иван не то чтобы не терпел женских слез — просто каждый раз терялся, не зная, что предпринять. А потом он вдруг ясно увидел на месте Гали себя и почувствовал острую жалость — к себе, а потом и к ней. Такую, какую испытывают к несправедливо обиженному ребенку или больной собаке. Но последней каплей стал взгляд Аленки — печальный, недоумевающий. И совсем-совсем взрослый.

— Вань, ты не уснул? — Леночка шаловливо дернула его за ухо.

Когда-то они учились в одном классе, одно время Иван даже был немного влюблен в нее, но без взаимности. После выпуска они с Леной не виделись лет десять, пока однажды Иван не зашел постричься в новую парикмахерскую недалеко от дома и не сел в кресло к симпатичной рыженькой толстушке.

— Ну и как тебя подстричь: под горшок или под сэссон? — весело поинтересовалась девушка.

— Ленка! Неужели ты? — изумился Иван.

Класса до четвертого мама сама стригла его, всячески экспериментируя. Над результатами этих экспериментов рыдал от смеха весь класс. В конце концов Иван демонстративно обкорнался портновскими ножницами и после этого уже начал ходить в парикмахерскую — сам.

Леночка была парикмахером неплохим, и он ходил к ней стричься с удовольствием. Зато к неудовольствию Гали, которая каждый раз ворчала: «Опять ходил к своей рыжей!»

Иван стряхнул свои горестные мысли, как клочки состриженных волос, и хотел ответить что-то шутливое, как вдруг увидел в зеркале выходящую из дамского зала высокую блондинку в ярко-зеленом коротком платье. Девица звучно вколачивала в пол каблуки, манерно покачивая бедрами. С диванчика в вестибюле поднялся худощавый темноволосый мужчина ростом ей по ухо.

— Лен, извини, я сейчас!

Иван вскочил, сорвал с себя дурацкий фартук — или что там повязывают вокруг шеи — и бросился к выходу, за блондинкой, даже не подумав о том, что ей сейчас скажет.

— Девушка! — крикнул он.

Блондинка повернулась и вскинула выщипанные брови. Кроме роста и цвета волос, с Ладой Литвиновой и Мариной в ней не было ничего общего.

— Извините, — сконфуженно пробормотал Иван, — обознался.

Девица презрительно фыркнула. Ее кавалер смерил его вызывающим взглядом. Обозвав себя идиотом, Иван вернулся в кресло. Все кругом смотрели на него, как на бегемота в зоопарке. Леночка хихикнула.

— Бывает, — сказала она.

«Бывает… — повторил про себя Иван. — Бывает… Черт! А ведь и правда может быть!»

Хомутов вяло сказал: «Валяй», будто заранее открестился от этой идеи. Инициатива наказуема чем? Правильно, исполнением. Впрочем, если это поможет закрыть Малахова, то пожалуйста! Действуй, Ваня!

Бобров только кивнул и вытащил свой разбухший от телефонов и адресов талмуд. На следующий день появился Марк Абрамович, крохотный старичок в бифокальных очках. Сквозь желтоватый венчик его редких волос просвечивал шишковатый череп. Маленькие ручки в старческих пятнах напоминали птичьи лапы. Слушая собеседника, Марк Абрамович комично поджимал губы и наклонял голову в сторону, как старый попугай. Откуда он взялся, Бобров не сказал, а Иван не спросил. С «Ленфильма», наверно. А может, от соседей, из ФСБ.

Вместе с начальником старичок отправился в кадры, где прошерстил личные дела всего женского штата и выбрал двоих, причем одну сразу же отверг по причине маленького роста и изрядной полноты.

Когда Иван посмотрел на вторую, лейтенанта Иру Зорину, то только пожал плечами: Зорина была похожа на Литвинову и прочих не больше, чем та девица из парикмахерской.

— Да что б вы понимали! — сердито махнул рукой Марк Абрамович. — Мне глубоко безразлично, что у нее за лицо. Главное, чтобы под лицом был подходящий череп. А он таки у нее есть. Все остальное нарисуем и прилепим. К тому же ведь вам не точный двойник нужен, я правильно вас понял?

Ирина от «спецзадания» была явно не в восторге. В управлении она работала всего полгода, была экономистом и абсолютно не считала себя обязанной тесно общаться с возможным маньяком, а тем более изображать приманку.

— Да вы что? — говорила она, испуганно вытаращив глаза. — Я даже от физкультуры была освобождена, и в школе, и в институте. Он меня убьет — и все! Ну нет, извините! Если надо уволиться, то я уволюсь.

Уговоры и попытки достучаться до сознательности не помогали.

— Мы на минуточку, — сказал Бобров и, обняв Ирину за плечи, увел ее в свой кабинет.

Минут через десять порозовевшая Зорина, смущенно улыбаясь, вышла и сказала, что согласна, но только если ее будут усиленно страховать.

— Ну разумеется! — ответил Иван и, подойдя к Боброву тихонько поинтересовался, как это ему удалось ее уговорить.

— Ну что ж я, не мужчина разве? — улыбнулся Бобер и подмигнул Ирине. — Учитесь, пацаны, как надо с женщинами обращаться.

Один из кабинетов спешно переоборудовали под гримерную. Марк Абрамович придирчиво критиковал зеркала, лампы, стулья. Наконец он остался удовлетворен и начал вынимать из огромной черной сумки всевозможные баночки, коробочки и кисточки. Рядом с зеркалом он поставил спешно изготовленные большие фотографии Литвиновой, Колычевой и Ремизовой.

Иван несколько раз видел что-то подобное в кино, а на деле сталкиваться с таким не приходилось. Когда через час с лишним все было готово, ему стало не по себе, словно он увидел привидение. Ирина смотрела на себя в зеркало с отвращением.

— И долго мне ходить такой уродиной? — расстроенно спросила она.

— Почему уродиной? — удивился подошедший ближе к концу Костя. — Очень даже красиво.

— Да куда там красиво! Какая-то, извините, блядская физиономия! Типичная потаскуха. Да ко мне же на каждом шагу клеиться будут.

— В полном соответствий с оригиналами, — довольно улыбнулся Марк Абрамович. — Или нет?

— Абсолютно! — Иван еще раз придирчиво оглядел Ирину. — Ирочка, нам и надо, чтобы к тебе начали клеиться. Всего один раз.

— Минут через пятнадцать он должен выйти. Если, конечно, не сядет где-нибудь пить под забором. Хорошо его запомнила? Глянь-ка еще раз.

Ирина внимательно просмотрела протянутые Иваном фотографии.

— А если он за мной не пойдет? — спросила она.

— Значит, не пойдет. Тогда повторим завтра. Не пойдет завтра — покажем тебя второму, когда из больницы выйдет. Ничего не забыла? В подъезде аккуратно. Мы тебя, конечно, будем страховать, но и сама не оплошай, не подставляйся. Микрофон нормально работает?

— Да все в порядке. Ладно, пошла.

Ирина вышла из машины, одернула плащ и неторопливо направилась к проходной «Электросилы». Встав чуть поодаль, она сделала вид, что кого-то ждет.

Томительно тянулись минуты. Малахова не было. Костик нетерпеливо пощелкивал пальцами, активно действуя Ивану на нервы. Только он открыл рот, чтобы попросить Костика прекратить, как наконец-то появился Малахов, одетый в черные джинсы, затасканную ветровку и какую-то страшную кепочку. Он шел преувеличенно прямо, внимательно глядя под ноги: видимо, уже остограммился, не сходя с рабочего места.

Ирина чуть обогнала его, обернулась и спросила, который час. Малахов ничего не ответил, только махнул рукой, демонстрируя пустое запястье. Костик подкрутил объектив камеры, увеличивая изображение.

— Ноль эмоций! Спокоен, как удав.

Ирина медленно шла к переходу, обгоняя Малахова на пару шагов. На трамвайной остановке Малахов стоял, засунув руки в карманы джинсов, и угрюмо смотрел себе под ноги, не обращая на Ирину никакого внимания. Подошла «пятнашка». Оттолкнув тетку с кошелками, Малахов полез в вагон. Следом за ним — Ирина. Трамвай тронулся, вслед за ним поползла и серая оперативная «шестерка».

Когда машина остановилась на светофоре в двух шагах от трамвая, Иван, присмотревшись, заметил, что Ирина стоит рядом с Кириллом, буквально прижавшись к нему. Поймав сквозь стекло его взгляд, она чуть заметно покачала головой.

На углу улицы Севастьянова Ирина вышла и пошла вперед по аллее — так, чтобы Малахов шел за ней, но не мог обогнать. «Шестерка» медленно плелась сзади, прячась за невысокими кустами. Пройдя квартал и перейдя дорогу, Ирина двинулась дальше, а Малахов свернул на Свеаборгскую.

— Ириша, отбой, — сказал по рации Костя. — Дойди до следующей остановки и жди нас.

Убедившись, что Малахов действительно пошел домой, а не сделал круг дворами, они забрали Ирину и вернулись в отдел.

Второй день тоже не увенчался успехом. Малахов так же равнодушно скользнул по Ирине глазами и отвернулся. Выйдя из трамвая, он даже не посмотрел в ее сторону и направился в булочную.

Снова и снова они смотрели отснятую кассету, но так и не уловили на лице Кирилла никаких чувств. Или он не был Хирургом, или… «Может быть, он сыт?» — спросил Костя. «Да чтоб он сдох!» — кисло отозвался разочарованный Хомутов.

Кирилл вот уже который день не мог прийти в себя. То, что Лизу сбила машина, его мало трогало. Осторожнее надо дорогу переходить, только и всего. Насмерть? Ну что ж поделать, все там будем. И то, что его вызывали к следователю, тоже как-то не беспокоило. Но он никак не мог забыть чертов Лизин день рождения. Первое апреля — надо же, будто нарочно!

Он закрывал глаза и снова видел эту картину. Они в постели, пьют вино, открывается дверь — как в скверном анекдоте. Спокойный, будто лишенный всяческих эмоций, голос Лизиного шефа, Змеерога. Два листа розовой бумаги — завещание, которое он бросил на одеяло. Слезы Лизы.

…Змеерог давно ушел, а эта рыжая стерва все жевала сопли. Кирилл сидел на кровати, словно стукнутый пыльным мешком. Перекати твою мать! Ведь не приди он к ней сегодня, потерпи еще несколько месяцев — и заветный клад, считай, в кармане! Жениться на ней, обобрать до нитки и выгнать под зад коленом. Все же в руки шло! Ох, если бы знать!

Медленно, словно под гипнозом, он встал и начал одеваться.

«Ты уходишь?» — робко спросила Лиза.

Ну и выдал он ей! Все выложил. И кто она такая, и за каким чертом ему сдалась. Лиза еще пыталась за него цепляться и вопить, как сильно его любит. Тогда Кирилл совсем озверел и поддал ей по первое число. А на следующий день пошел в гастроном за бутылкой, и знакомый мужик рассказал, что прямо перед магазином ночью машина сбила девку, молодую, рыжую, которой хахаль хату снимал.

На похороны он не пошел — очень надо! Только душу травить лишний раз, думая о том, чего по ее милости лишился. Впрочем, он и без похорон об этом думал день и ночь. Даже водка не помогала, скорее наоборот, злоба и обида на весь белый свет грызли все сильнее и сильнее. А уж как жалко себя было — ни в сказке сказать ни пером описать.

У всех кругом, за исключением, может быть, кучки таких же неудачников, как он сам, все было о’кей. Те, кому повезло, ездили на роскошных иномарках, жили в отделанных по евростандарту квартирах, ели в дорогих ресторанах, ездили на модные курорты. Смотреть на все это великолепие с улицы было просто невыносимо. «Сделай что-нибудь! — вопил внутренний голос, и словно кулаком толкало его что-то изнутри. — Укради, убей, но выберись из этой отвратительной нищеты!»

Особенно раздражала его соседка Лариса. Красивая, богатая, уверенная в себе. И всего-то на семь лет его старше. С каким презрением она смотрела на него все эти годы! Словно он недостоин грязь с ее туфли слизать. Ох, с каким удовольствием он затащил бы ее в постель, оттрахал так, чтобы она неделю ходила враскорячку, а потом ползала бы за ним на брюхе, лишь бы посмотрел в ее сторону. Он и пытался, казалось-то, что делов — раз плюнуть, не может быть, чтобы хлюпик-муж ее как следует… Но никак она на его пылкие взгляды не реагировала, только злилась и дверью хлопала. Гадина! Так бы и прикончил и ее, и ее муженька, и детишек, не говоря уже о старой сволочи свекрови. И собаку мерзкую заодно.

Борис старательно отпаривал на кухонном столе парадные брюки, время от времени отрываясь, чтобы откусить от батона и отпить кефир из пакета. Время поджимало — Татьяна была не из тех, кто привык ждать. Телефонный звонок застал его в дверях.

— Борис Сергеевич! — голосила «наша мамаша». — Скорее! Кирилл Лару к себе в квартиру затащил. Он ее убьет!

— Да не кричите вы так! Объясните толком, — Борис отодвинул трубку подальше от уха.

Однако добиться от Ларисиной свекрови чего-либо толкового не удалось. Позвонив в дежурную часть, Борис бегом понесся на Свеаборгскую.

Заплаканная Алла Ивановна топталась по площадке, кусая костяшку пальца. Тут же стояли соседи, возбужденно блестя глазами, как дети, увидевшие раздавленную машиной кошку. «Наша мамаша» уцепилась за рукав Бориса.

— Лара домой шла, а он вылез опять. Она ему что-то сказала, а он ее схватил и уволок в квартиру. И кричал, что горло перережет.

Борис стукнул в дверь кулаком:

— Малахов! Ты что, совсем рехнулся? Отпусти ее немедленно.

— Я ей глотку перережу! И дом взорву! — заорал Кирилл из-за двери. Похоже, он был здорово пьян. — У меня бомба!

— Вот только этого еще не хватало! Террорист, мать твою! — сквозь зубы простонал Борис и спросил, уже громче: — Чего ты хочешь?

— Пятьсот тысяч баксов и вылететь отсюда.

— А губа не треснет? — удивился Борис.

Все это выглядело идиотской пьяной шуткой. Но тут раздался звук удара, отчаянный крик Ларисы, и стало ясно: это совсем не шутка.

— Сейчас вы сами у меня все треснете. И эта сучка в первую очередь! — проорал Малахов. — Я сказал: пятьсот тысяч баксов и вылет.

— Куда, придурок?

— Куда-нибудь, откуда не выдадут обратно.

По лестнице поднимался наряд из отделения. Узнав, что происходит, старший выругался и спустился к машине, чтобы связаться с дежурным. Через двадцать минут прибыли собровцы, затем на «Волге» подкатил полковник ФСБ. Последним появился Иван, которому позвонил Борис.

Дом оцепили. Из квартир спешно выводили на улицу жильцов. Зализанный на косой пробор молодой человек в штатском через дверь уговаривал Малахова сдаться.

— Вот чего я не могу никак понять, это на что такие придурки надеются, — закурив, сказал Борису Иван. — Ведь знают же, что не выйдет ни черта, — и все равно.

— Боюсь, Кирюша после той истории с наследством головой поехал.

Ивану все это напоминало до оскомины плохое кино. Нет, даже не кино, а дешевый водевиль. Не зря же Малахов на опереточного артиста учился. Вот сейчас он выскочит из квартиры, зажав в зубах «кынжал», сделает на площадке пару антраша и споет арию террориста, что-нибудь вроде «Хочу в Нью-Йорк, в Нью-Йорк!». А потом они с Ларисой выйдут на поклон. Но, посмотрев на Панченко, Иван понял, что дело серьезно. Гораздо серьезнее, чем кажется. Внешне Борис выглядел спокойным, но, когда он разжал кулак, на его ладони показались кровоточащие полумесяцы.

— Кирилл, послушай, — Борис отодвинул зализанного психолога, — еще не поздно. Откроешь дверь по-хорошему — отсидишь свой хулиганский год, и все. Нет — получишь раз в десять больше. Если вообще жив останешься.

— Только суньтесь! — с каким-то квохчущим смешком отозвался Малахов. — Всех взорву. И вообще, разговаривать теперь будем по телефону. А то вы мне какой-нибудь дряни усыпляющей под дверь напустите. Учтите, я держу взрыватель. Если случайно отпущу, все улетит на Луну.

— Вот скотина! — Борис с силой саданул ботинком по чугунному переплету перил. — Вроде пьяный, а соображает.

— В квартире его брать нельзя, — тихо сказал полковник. — Надо, чтобы он вышел из дома и сел в машину. Пусть даже сядет в самолет, в конце концов.

Согласовав детали, он набрал на сотовом номер Малахова. Было слышно, как в квартире звонит телефон.

— Ну? — наконец отозвался Малахов.

— Малахов, с вами говорит полковник ФСБ Гребнев. Мы готовы выполнить ваши требования.

— Куда вы меня отправите?

— Куда скажете.

Малахов молчал.

— Похоже, он не знает, с какой страной нет договора о выдаче, — шепнул Иван. — Значит, все это спонтанно, он не готовился. Тогда и взрывное, наверно, блеф.

— Как знать! — возразил Борис. — Даже если и так, достаточно Ларисы. Он же полный кретин.

— В Афганистан! — ожила трубка.

— Хорошо. У подъезда стоит белая «Волга». Вы ее можете увидеть из окна. Вас отвезут в аэропорт. Самолет уже готовят. Деньги привезут туда через час. Согласны?

Малахов колебался.

— Согласен, — ответил он наконец.

— Когда вы отпустите женщину?

— Я ее не отпущу, — противно засмеялся Малахов. — Прокатится со мной. На экскурсию. Потом пусть мотает на все четыре.

Борис, белый, как мел, закусил губу.

— Если бы знать точно, что у него нет бомбы, я бы его сам кончил. Как белку в глаз!

Иван стоял, облокотившись на перила, и ругал себя последними словами. Почему он не послушал Максима! Да лучше было бы действительно прицепиться к чему-нибудь и засадить Малахова в СИЗО. Ничего бы этого не случилось!

— Чтобы ушли все с дороги! — орал Малахов. — Не дай бог кто дернется! Все, выхожу!

Борис стоял у подъезда, спрятавшись за колонну. «Господи, помоги ей!» — без конца проносилось в голове. Наверху хлопнула дверь. Шаги — все ближе. Вот Малахов, подталкивая вперед Ларису, вышел и остановился на пороге. Правой рукой он обхватил ее за шею, приставив лезвие ножа к горлу. В левой — держал металлическую коробку, опутанную цветными проводками.

Лариса, которая стояла неподвижно, чуть приоткрыв рот и широко распахнув глаза, вдруг глубоко вздохнула, резким движением вырвала у Малахова коробку и отшвырнула ее в сторону пустой детской площадки. Малахов на секунду опешил. Этой секунды Борису хватило, чтобы вылететь из-за колонны и вытолкнуть Ларису из-под руки Малахова.

Боль обожгла грудь и темнотой затопила весь мир. А потом вдруг стало легко и спокойно. Из-за туч выглянуло солнце…

А коробка так и не взорвалась.

Тогда действительно выглянуло солнце и светило, светило — как сумасшедшее. А сегодня подул ветер, резко похолодало. С утра сеял грустный серый дождик. Южное кладбище, наверно, самое неприютное из всех питерских кладбищ, сейчас казалось особенно унылым, словно предназначенным для самых закоренелых грешников.

Иван стоял у открытой могилы и чувствовал, как едкие слезы щиплют веки. У него было много хороших знакомых, но друзей можно было пересчитать по пальцам одной руки. За эти полтора месяца, с того самого дня, когда Борис впервые привел его к себе домой, они встречались не раз — и по делу, и просто так. В нем Иван почувствовал то, чего не было у него самого и чего ему так остро не хватало. Борис был таким светлым и открытым, что казалось просто невозможно не потянуться к нему. Они говорили и не могли наговориться — обо всем и даже больше. Они могли бы стать настоящими друзьями. Если бы не Малахов…

Лариса, постаревшая и подурневшая, в черном старушечьем платке, плакала навзрыд, обняв Веру Анатольевну, мать Бориса. Всхлипывала, шмыгая покрасневшим носом, «наша мамаша». Прощаясь с Борисом, люди не скрывали слез и не стеснялись их. Иван огляделся вокруг и поразился: как много их, людей. Тех, кто знал его, кто любил, тех, кто были ему благодарны.

Эта боль остро напомнила о другой боли, той, которая только-только начала стихать — и вдруг вспыхнула снова. Он узнал их почти одновременно — Бориса и Женю. И так скоро потерял обоих.

Не в силах больше терпеть, Иван повернулся и пошел к выходу. За спиной рыдали трубы, плакали люди, лил слезы дождь.

Малахову дали десять лет строгого режима. Экспертиза признала его вполне вменяемым. Иван не знал, что с ним на допросах делал Хомутов, но Малахов подписал признание об убийстве всех трех девушек. Даже неспециалисту было очевидно, что дело сляпано кое-как, концы не сходятся с концами, доказательств просто-напросто нет, а выводы притянуты за уши.

А на суде Малахов преспокойно заявил, что вынужден был дать показания под давлением, и все лопнуло. Если все остальные обвинения сомнений не вызывали, то дело о трех убийствах отправили на доследование. Впрочем, Хомутову было на это уже наплевать: спихнув дело в суд, он преспокойно отправился гробить ни в чем не повинный банк. Иван подозревал, что Хомутов с Малаховым просто сговорились: и тому, и другому было выгодно скорее покончить со следствием. Если Максима ждала новая работа, то Малахов из переполненной по самый потолок камеры СИЗО отправлялся в колонию. И тому, и другому было крупно наплевать, что там будет происходить после того, как они сделают всем ручкой. Так что Хомутов не мытьем, так катаньем своего добился. Продолжать возиться с этим делом, если его вернут на доследование, — такого уговора не было.

Наследство привалило Андрею Ильичу Калистратову, пожилому опытному следователю, с которым Иван всегда работал с удовольствием. Втроем они снова и снова просматривали материалы по всем трем убийствам, но так и не нашли ни малейшей зацепки. В июне прокурор с большой неохотой дал им еще время, но расследование с мертвой точки по-прежнему не сдвинулось. Приостановить его «за неустановлением лица, подлежащего ответственности», уже было нельзя. Надо было или искать доказательства вины Малахова, или… искать другого убийцу?

Ивану не давала покоя пропавшая Кира Сабаева. Почему-то казалось, что именно здесь кроется разгадка. Если Сабаева действительно номер второй в коллекции Хирурга, а это более чем вероятно, то… То что? Литвинову убили два года назад, Сабаева пропала в сентябре следующего года. Никаких других трупов, похожих на Литвинову, равно как и пропавших без вести, в этот промежуток больше не было. Допустим, больше их и не было.

Значит, именно за это время у маньяка оформилось стремление убивать женщин, похожих на его первую жертву, значит, Китаев был прав.

Иван то и дело звонил Саше Понарину, чтобы поинтересоваться, не появились ли в розыске какие-нибудь подвижки. «Да какие там подвижки?! — устало возмущался Саша. — Забери ты ее себе и успокойся!» Наверно, так действительно было бы спокойнее, но… Нет трупа — нет и убийства, внешнее сходство — еще не аргумент.

Калистратов тоже был настроен скептически. Нет, он не отрицал, что Кира Сабаева тоже может быть жертвой Хирурга, но считал так: распыляться еще и на нее — только зря терять время. Трупа-то действительно нет.

Однако Иван не мог успокоиться. Он встретился с другом Киры, с ее знакомыми, а однажды, повинуясь какому-то безотчетному порыву, взял и поехал в Орехово, где была та самая дача, которую Сабаева собиралась показать таинственному покупателю.

Иван спустился с платформы, и, пока он оглядывался по сторонам и раздумывал, куда идти, все дачники, приехавшие на этой электричке, куда-то исчезли. Попетляв минут пятнадцать вдоль бесконечных заборов и пытаясь узнать у кого-нибудь, где находится Сосновая улица, он окончательно заблудился. Наконец ему попалась стайка мальчишек на велосипедах, которые показали дорогу. Но Иван все-таки умудрился свернуть не туда и скоро вышел на опушку леса.

Его охватила какая-то смутная тревога, та самая цветная дымка, которую он должен был понять, разгадать. Но не мог. Не получалось.

Едва заметная тропинка вела в чащу. Пахло разогретой сосновой смолой. Где-то гулко барабанил дятел. Совсем рядом, невидимый за высокой травой, журчал ручей. Иван пошел по тропе — его что-то словно тянуло вперед.

Ручей впадал в крохотный прудик с черной водой. Иван подошел ближе, и вдруг ему показалось, что кто-то следит за ним. Рука невольно потянулась к кобуре под пиджаком. Но кругом было тихо, только неумолчный шорох леса и журчание воды. Даже дятел перестал долбить. Уже в который раз острое предчувствие близкой беды затопило его и закружило в водовороте.

Вытирая со лба холодный пот, Иван вернулся на опушку и сразу же обнаружил Сосновую улицу.

— Вы кого-то ищете? — спросил из-за забора молодой парень в выцветшей ковбойке с засученными рукавами. В глубине сада, под березой, Иван заметил молодую беременную женщину, которая сидела в плетеном кресле и читала книгу.

— Да, — неуверенно ответил Иван и удивился, зачем все-таки он сюда приехал. — Я ищу дачу Сабаевых.

— Я Сабаев.

— Вы… родственник Киры Сабаевой?

— Двоюродный брат. А вы, извините, кто?

Иван назвался, показал удостоверение. Кирин кузен пригласил его зайти. Они сели на скамеечку под яблоней. Иван пытался вспомнить, было ли в разыскном деле что-нибудь об этом родственнике. Кажется, нет. Похоже, Саша себя не особенно утруждал. Человек живет на даче пропавшей сестры, хозяйством занимается, а доблестная милиция о нем даже не подозревает.

— Что-нибудь стало известно о Кире? — спросил парень, назвавшийся Виталием.

— К сожалению, нет. Но, если не ошибаюсь, с вами никто из милиции не разговаривал?

— Нет. Когда Кира пропала, мы с женой были в Греции. Я там работал в консульстве. Вернулись только весной. Я ходил в милицию, но там мне сказали, что розыск объявлен, только и всего. Ключи отдачи у меня есть. Вообще-то дача была оформлена на Киру, но у нас был с ней уговор: если она ее продает, то половину стоимости отдает мне. У нас с ней общая бабушка. Мой отец давно умер, дачу бабушка завещала Кириному отцу… Впрочем, вряд ли вам интересны эти семейные тонкости. Короче, Кира активно искала покупателя и время от времени мне позванивала. В последний раз она звонила мне где-то в середине сентября и сказала, что нашла покупательницу, какую-то, как она выразилась, лохастую дуру.

— Виталик, у меня книжка упала, — донесся до них тонкий голосок.

Женщина сидела и беспомощно смотрела на лежащую на песке книгу. Виталий встал, поднял книгу и, как маленькую, погладил женщину по голове.

— Мы двойню ждем, — сказал он, вернувшись. — Бедная, ни нагнуться, ни повернуться, да еще пихаются без конца. И как женщины только все терпят?

Иван вспомнил Галю, когда она была беременна Аленой, — огромную, неповоротливую, беззащитную. Тогда он застегивал ей сапоги и натягивал колготки. Что-то словно сдавило сердце.

— Вы уверены, что Кира сказала «покупательницу», а не «покупателя»? — спросил Иван.

— Абсолютно. Мы договорились, что если все пройдет нормально и они договорятся, то она мне позвонит. И больше не позвонила.

— Если бы знать точно день, когда это было…

— Нет, — покачал головой Виталий. — Сколько времени уже прошло. Единственное могу сказать, это было не раньше пятнадцатого-шестнадцатого сентября, потому что всю первую половину месяца мы провели на Крите.

Всю обратную дорогу Иван напряженно размышлял. Сабаева пропала, дай бог памяти, двадцать восьмого сентября. Была ли эта «лохастая дура», о которой говорил Виталий, тем самым человеком, с которым она пила на даче коньяк в день своего исчезновения? Или «дура» была раньше, а коньяк пила с кем-то другим? Покупательница в схему вообще никак не вписывалась. Никаким боком. Сообщников у маньяков не бывает, за редчайшим исключением полоумных мамаш, которые заманивают в квартиры дурочек для своих не менее полоумных сынков, но исключения, как известно, только подтверждают правила.

Тогда выходят два варианта: либо Сабаева говорила своему приятелю о другом покупателе, либо она к их делу отношения вообще не имеет. Кстати, все ее знакомые как один заявили: в последние недели перед исчезновением Кира волосы не красила. Правда, она любила парики, и у нее даже был светлый парик с длинными локонами.

Можно ли, интересно, проверить алиби Малахова и Валевского на двадцать восьмое сентября прошлого года? Шансов — один на сотню, если не больше. Ну а вдруг? Вдруг они куда-нибудь уезжали, к примеру?

Электричка прогрохотала по маленькому мостику, перекинутому через узенький ручеек с темной водой. Совсем как тот, в лесу. Иван вспомнил ту панику, которая вдруг охватила его. Казалось, он что-то упустил, о чем-то забыл, что-то недодумал.

— Кажется, есть кое-что. — Иван положил на стол перед Калистратовым толстый альбом с фотографиями. — Это из комнаты Малахова на Мойке. На антресолях валялся. Смотрите.

Он открыл альбом где-то в середине и показал вложенную между страниц большую черно-белую фотографию. Она была немного мутновата, но лица на ней вполне различались. Группка подростков лет пятнадцати — шестнадцати резвилась на пляже, то ли у реки, то ли у озера.

— Узнаете? Малахов, — Иван показал на миловидного светловолосого паренька в черных плавках. — А это?

— Черт! Вот вам и ниточка!

На огромном валуне, картинно раскинувшись, полулежала красивая блондинка в бикини.

— Неужели Литвинова?

— Думаю, да, — кивнул Иван. — Остальные просто не подходят по возрасту. А с Малаховым они ровесники. Смотрите.

Он перевернул фотографию и показал полустертую карандашную надпись: «1992, Лосево, п/л «Фа…».

— Великовозрастные пионеры. Шестнадцать лет, первый отряд. Сам когда-то ездил. Не лагерь был, а бардак, честное слово. Я не поленился, узнал, в Лосеве тогда был пионерлагерь «Факел», принадлежал обувщикам. Мамаша Литвиновой работала в конструкторском бюро обувных машин, а Малахов мог путевочку получить через роно, как сирота.

— Он что, детдомовский? — удивился Калистратов.

— Да нет, отца и не было никогда, в метрике прочерк, а мать по пьянке утонула. Жил у какого-то родственника.

— А ведь уверял, что Литвинову не знает!

— Ну, тут два варианта. Или врет, или просто не помнит. Я вот почти никого из своего отряда не помню. Ни по имени, ни в лицо. Все-таки девять лет прошло. Андрей Ильич, я вот что подумал, — нахмурившись, Иван покусывал карандаш. — Если бы найти кого-то из этих детишек и если бы кто-нибудь вспомнил, не было ли у них романа… Может, тогда-то все эти подпольные шашни и начались?

— Во как глазки заблестели и ручки задрожали! — усмехнулся Калистратов. — Вы, Иван, понимаете, какую адову работу на себя повесить хотите? Шансов минимум. И где гарантия, что это не элементарное совпадение?

— Но если бы получилось, от этого уже можно было бы плясать! И хорошо плясать.

— Знаете что? — следователь покачал головой. — Не хочу гасить ваш порыв, но давайте-ка вспомним про Валевского. Что-то мы про него совсем забыли.

— Да он два с лишним месяца в больнице провалялся. Сначала аппендицит, потом перитонит, еле вытащили. Я хотел с ним на днях увидеться, насчет сентября прошлого года. А по Малахову послали запрос?

— Послал. Придумает какую-нибудь сказочку, а нам проверяй. Да, так вот про Валевского. Он на днях выходит на работу. Давайте-ка ему для очистки совести покажем подставу.

Тяжело вздохнув, Иван отправился звонить Марку Абрамовичу и Ире Зориной.

Все вернулось. Сначала — легкое беспокойство, непонятная тревога. Такое, наверно, испытывают животные перед землетрясением. Но я-то знаю, в чем дело. Это Она. Я чувствую Ее присутствие — всегда и везде. Она следит за мной. Питается моим страхом и становится все сильнее. А мои силы на исходе.

Обратиться к психиатру? Но где взять такие деньги, чтобы можно было найти частного врача, который пойдет на преступление, скрыв совершенное мною. А иначе? Заведение для психически больных преступников на всю оставшуюся жизнь, решетки на окнах, хитроумные запоры, аминазин и что там еще должны колоть — якобы для лечения, а на самом деле для профилактики буйства. И медленное, но неизбежное превращение в растение. Ни проблеска разума, только темнота. Может, именно та, где живет Лада. Нет, лучше смерть!

Рано или поздно мы все входим в эти ворота. И кто может сказать, рано это происходит или поздно? Если я умру сейчас, не будет ли это слишком поздно? Исчезни я года три назад — и все эти девушки остались бы в живых. Только было бы это справедливым? По отношению ко мне, к Маше, ко всем, кому они сделали больно. Жизнь дает бог — ему и вершить суд. Но не творит ли он правосудие руками человека?

А может, я только придумываю это, чтобы оправдать свои преступления? Мне страшно жить. Но я не хочу умирать. Я цепляюсь за существование в этом мире, как любое другое живое существо, — судорожно, бездумно.

Разогретый солнцем изумрудный мох пахнет так удивительно! В нем любят селиться лисички — целая семья крохотных солнечных грибков. Завтра, наверно, будет дождь: чешуйки сосновых шишек плотно закрыты. Вереск сплелся в объятии с багульником — целое море дурманящих ароматов. От них кружится голова и хочется спать. Лечь прямо на длинные шелковинки травы, раскинуть руки, закрыть глаза и раствориться в шуме ветра, шелесте листвы, плаче кукушки…

Когда-то мы ездили в лес втроем — мама, отчим и я. Много лет прошло с тех пор. Тогда лес был приветливым, радостным. А сейчас за каждым деревом мне мерещатся тени. Ветер шумит недобро, будто хочет предупредить о чем-то. Хруст сучка под ногой — как удар хлыстом по натянутым нервам. Среди густой травы спрятался ручеек, петляет между деревьями, ныряет под поваленные стволы и коряги — и вдруг разливается в крохотное озерцо, из которого бежит дальше в лесные дебри. Посередине — островок, такой крохотный, что человек едва смог бы на нем стоять. Вместо человека — чахлая осинка шелестит своими жестяными листьями. Вода черная, дна не видно — внизу торф. Никто не знает, что таит эта глубина, что скрыто на дне тихого омута…

Еще весной мне так хотелось приехать сюда, выйти из электрички на маленькую платформу, обогнать навьюченных дачников и свернуть в лес. Мелькнет за деревьями забор крайней дачи, едва заметная тропинка пропадет среди травы — и вот я на поляне, на той самой поляне…

Вот только легче мне не стало. Наоборот. Призраки вышли из лесной чащи и притаились за ветвями. Ветер ли это — или тени шепчутся о том, как расправиться со мной? Кукушка, кукушка, сколько мне жить-поживать? Замолчала… Деревья сомкнулись и тянут ко мне ветки. Пни ворчат и топчутся на месте, не в силах вырвать из земли длинные корни. Из оврагов доносится шепот: к нам, сюда…

Опомниться от паники мне удалось только в полупустом вагоне электрички. Лес, дорога на станцию, платформа — все терялось в пелене тумана, из которой не мигая смотрели темно-серые глаза.

— Когда же ты поймешь, что бороться со мной бесполезно? — со смехом спросила Лада.

— Я не сдамся. И не покончу с собой, как ты добиваешься. Я буду искать тебя везде, в любом облике. Чтобы убивать. Чтобы освободить мир от ядовитых гадин. Бог хочет этого.

— Что ты знаешь о боге, ничтожество? Бога нет. Есть слово, прикрываясь которым такие, как ты, устраивают свои делишки, — был ли это голос Лады? Или мой собственный?

— Вы что, теперь меня будете каждому своему новому подозреваемому показывать? Пока не клюнет? — На глазах Ирины блестели слезы, грозя смыть сложный шедевр гримерного искусства. — Я, к вашему сведению, обычный бухгалтер, а не спецназовец. В конце концов ваш маньяк меня прирежет. Долго ли умеючи? Я, к вашему сведению, после каждого такого захода ночь не сплю и валерьянку стаканами пью.

Иван с Костей молчали. Возразить было нечего. Когда Ивану весной пришла в голову эта идея, он как-то не прочувствовал все до конца. Нет, он знал, конечно, что это опасно, только опасность примерял на себя, а не на девчонку, которая в школе была освобождена от физкультуры. Но теперь, после смерти Бориса…

Влад Валевский, увидев Ирину, вздрогнул и замер на месте. На лице его был написан такой ужас, словно он сейчас грохнется в обморок или, по крайней мере, наделает в штаны. Он ошарашенно тряс головой и никак не мог опомниться. Короче, полная противоположность Малахову. За Ириной Валевский не пошел. Вскочил в набитый трамвай и уехал. То же повторилось и на следующий день. Рыбалка, сказал Костик, не задалась.

— Ладно, Ириша, не будем тебя больше мучить, — вздохнул Иван. — С нас большая коробка конфет. Отрицательный результат, как говорится, тоже результат. Куда тебя подбросить?

Высадив Ирину у станции метро «Академическая», Иван завез домой Костика и только потом поехал домой. Час пик еще не кончился, и улицы были забиты машинами. Поездка через весь город с севера на юг напоминала кругосветное путешествие. «Поесть и упасть. И спать…»

— Тебя Лешка искал, — сказала Галина, не успел Иван еще переступить порог. — Что-то там у вас случилось.

«Спокойной ночи, Ванечка! Полный аллес капут!»

— Вань, на Ирину в подъезде напали, — без предисловий выпалил Зотов, который сегодня дежурил по отделу.

— Жива? — Сердце упало, во рту появился противный вкус медяшки.

— Да жива, жива. Руку ей порезали немного. Ну и напугалась. Костик к ней поехал. Сказал, что позвонит тебе.

Иван наскоро перекусил, даже не распробовав, что же такое он ест, и теперь ходил из угла в угол, как тигр по клетке. Прошло часа полтора, ждать уже было невыносимо, хоть собирайся и поезжай, да вот только куда? Наконец Костик позвонил и сказал, что все в порядке, Ирина дома. Рану ей зашили, показания записали.

А дело было так. Когда Ирина, взвинченная и расстроенная, шла домой, ей показалось, что за ней кто-то крадется. Еще не стемнело окончательно, но во дворе, большом, густо засаженном кустами и деревьями, было пустынно. Несколько раз она оглядывалась, но так никого и не увидела. Стоило ей остановиться, как шаги стихали. Ирина подумала, что все это ей чудится — просто попытки обратить на себя внимание предполагаемого маньяка не прошли даром.

Свет в подъезде не горел. Минут десять Ирина стояла и ждала, пока кто-нибудь не войдет или выйдет. Не дождавшись, нырнула в подъезд и тут же услышала быстрые шаги: видимо, ее преследователь стоял где-то рядом, спрятавшись за дерево. Он схватил девушку за шею, но она вырвалась, сильно ударив нападавшего, как ей показалось, в живот, при этом рука ее скользнула по лезвию ножа. Выбежав на улицу, Ирина начала кричать. Кто-то вызвал милицию. По счастью, патрульная машина стояла всего через два дома. Обыскали подвал, чердак, но никого не нашли. Впрочем, несколько чердачных дверей, по всегдашнему разгильдяйству, были открыты и уйти через другой подъезд труда не составляло.

— Рана тонкая. Как от скальпеля. Делайте выводы, — закончил Костя.

— Если это нападение никак с нашим делом не связано, то это полбеды. А вот если это все тот же…

— Тогда, Ваня, мы оказываемся там, откуда приплыли. Потому что это не Малахов и не Валевский. Ирина позвонила в отдел минут через пятнадцать. Леха сразу же позвонил мне, а я — Валевскому. И он был дома! Добраться за эти пусть даже двадцать минут с Гражданского до Черной речки он не смог бы даже на такси, а ведь еще надо было из дома потихоньку выбраться.

Положив трубку, Иван подумал, что если действительно нет худа без добра, то единственное «добро» пока состоит в том, что не надо будет разыскивать соратников Литвиновой и Малахова по летнему отдыху девятилетней давности.

— Ну вот и все.

Женя улыбнулась, заправила под повязку концы бинта и подклеила пластырем, чтобы не болтались. Старушка облегченно вздохнула.

— Храни тебя господь, деточка! Какая ж ты милая, так я тебя жду каждый раз. Другие-то девчонки такие… И зачем идут-то сюда, спрашивается? Возьми, миленькая, возьми. — Старушка потихоньку засунула ей в карман халата смятую десятку.

— Да зачем вы?.. — Женя покраснела, как рак, и попыталась вернуть деньги, но старушка заупрямилась:

— Я ведь от чистого сердца! Возьми, прошу тебя!

— Ну, хорошо, — обреченно вздохнула Женя. — Возьму. Куплю шоколадку, и мы ее вместе съедим, ладно?

— Дак мне ж нельзя, — испугалась старушка. — Доктор увидит — заругает.

— А мы ему не скажем. Это будет наш с вами секрет!

За все эти годы Женя так и не смогла привыкнуть к тому, что больные пытаются ей заплатить. Другие медсестры не только не стеснялись брать деньги за всякую ерунду, так еще и намекали в открытую, что не мешало бы ручку позолотить. А она каждый раз смущалась до слез и отказывалась. Возможно, ее считали дурочкой, но ей казалось диким брать деньги зато, что она и так должна делать. Впрочем, теперь Женя чаще работала в операционной, а перевязки и уколы делала, только когда уж совсем была запарка и людей не хватало.

Выходя из палаты, она наткнулась на Торопова — он стоял в дверях и наблюдал за ней. «И когда он только работает? — с неприязнью подумала Женя. — Как ни посмотришь, вечно по отделению шатается».

— Женечка, у тебя ручки золотые, — пропел Володя своим сладким тенорком. — Сделай мне тоже перевязку. Я только тебе доверяю.

— А что такое?

Торопов размотал грязный бинт и показал указательный палец правой руки с длинным и глубоким, сильно воспалившимся порезом.

— Ну, пошли, — вздохнула она.

Взяв на посту ключ от перевязочной, Женя открыла дверь и включила свет. Торопов медленно тащился сзади, подняв больной палец, как флаг.

— Как это тебя угораздило? — спросила Женя, пытаясь подавить раздражение. Она вытащила из шкафчика мазь, ножницы и бинт, развела раствор для промывания. — Такой порез тонкий. Чем это?

— Листом бумаги.

Она пожала плечами, и это могло означать что угодно: от «ври больше» до «мне-то что».

Алиса сидела в углу на диване и злилась. Вообще-то, по большому счету, злиться полагалось на себя, но… на себя не хотелось, и она выплескивала раздражение на мать. Мать была виновата всегда и во всем — вплоть до ушедшего из-под носа трамвая и плохой погоды. Конечно, Алиса сознавала абсурдность своих претензий, однако привычка винить во всем происходящем конкретного человека была слишком удобной, чтобы от нее отказаться. Гораздо проще считать, что жизнь определяется воспитанием, данным родителями, чем признать, что заложенное в детстве — это только сырье, которое человеку предстоит обрабатывать самостоятельно, что, становясь взрослым, каждый воспитывает себя сам.

Алиса не любила людей — и не скрывала этого. Женщин она не любила просто, а мужчин — как отца — еще и презирала. Вся разница состояла в том, что одних не любила и презирала больше, а других меньше — и именно с ними могла общаться. Надо сказать, что друзей у нее не было вообще, и даже просто приятели и приятельницы надолго не задерживались. Привлеченные внешностью, обаянием и интеллектом Алисы, они стремительно исчезали, получше узнав ее характер. И она нисколько из-за этого не огорчалась: найдутся другие. И находились.

То же было и с личной жизнью. Алиса стремилась выглядеть сексапильной и старательно подчеркивала в своей внешности именно то, на что в первую очередь обращают внимание мужчины. Но на деле она была настоящей снегурочкой.

Единственной ее страстью были животные. Началось ли это с выброшенного матерью котенка или еще раньше, так или иначе, именно животным она решила посвятить жизнь. И именно поэтому пошла не на биофак, откуда только два пути: в школу или в аспирантуру, а в академию. Если дело касалось зверюшки, особенно больной, — вот тут-то и появлялись откуда ни возьмись жалость, забота, беспокойство, в которых было отказано людям.

В круглосуточной ветеринарной клинике, где Алиса подрабатывала по вечерам и выходным, ей поручали самую грязную и черную работу. Но, смазывая йодом руки, ободранные ошалелым от страха котом, или отчищая с халата шерсть пополам с блохами, она чувствовала себя счастливой. Ей казалось, что только здесь да, может, еще в институте она живет настоящей жизнью. А все остальное — сон. Дурной сон.

Сегодня она работала в клинике до обеда. Все утро пришлось возиться с грязнущим блохастым котенком, которого маленький сын холеной дамочки, одетой в костюм от кутюр, притащил с помойки. Алиса отмывала малыша, вливала ему в уши лекарство от клеща, смазывала мазью болячки и остро завидовала мальчишке, тихо сидящему в уголке и блестящими глазенками следящему за ней. Дама, без сомнения, могла позволить себе приобрести самого что ни на есть породистого кота, но разрешила своему ребенку оставить того, которого он выбрал сам, не пожалела ни денег, ни времени на ветеринара. Вот если бы ее мама…

Злоба вспыхнула с новой силой. Сама того не замечая, Алиса искала любой повод, чтобы подстегнуть свою нелюбовь к матери, не дать ей угаснуть. Раздражение не желало засыпать. Вечером Алиса из-за какой-то ерунды поссорилась с Эдиком, который был хорош тем, что не нравился матери, и одна направилась на вечеринку к Стасу.

«Среды» Стаса Цветкова, молодящегося сорокалетнего плейбоя, в определенных кругах были давней традицией еще с начала восьмидесятых, со времен «Сайгона», рок-фестивалей и появления видео. Двери большой запущенной квартиры на Стремянной по средам были открыты для всех. Приходили знакомые Стаса, приводили своих знакомых, которые в следующий раз прихватывали еще кого-то. Рады были всем: и сорокалетним, и пятнадцатилетним, бедным и богатым, бандитам и бизнесменам, студентам и бомжам. Единственным условием было принести что-нибудь выпить и закусить.

Надо сказать, что во все остальные дни недели богемный бездельник Стас превращался во вполне благополучного и даже почти респектабельного журналиста Станислава Петровича, но «среды» были данью молодости, и отказаться от них его не заставило бы ничто на свете. Кроме того, он частенько находил там забойный материал для своих статей. К серьезным изданиям Стаса не подпускали и за версту, зато желтушная пресса была им весьма довольна.

В тот самый день полгода назад, когда его бульдогу понадобилась прививка, Стас, будучи записным юбочником, не мог не обратить внимание на симпатичное личико и стройные ножки. Алисе больше понравился Цапка, но тем не менее прежде, чем Стас, как и другие, в ней разочаровался, они успели несколько раз переспать. Несмотря на формальный разрыв, Алиса продолжала приходить на вечеринки, уже с новыми приятелями.

Все было как всегда: людно, шумно, накурено. Одни приходили, другие уходили. Кто-то целовался в темном углу, кто-то пил на брудершафт. В одной комнате танцевали, в другой играли в карты, на кухне шла дискуссия о судьбах человечества. Но сегодня абсолютно все действовало Алисе на нервы.

Она бродила от одной группки к другой, отхлебывая из бокала невкусное кислое вино, и нигде не могла пристроиться. К ней подходили какие-то люди, знакомились, подливали вина, о чем-то говорили, звали танцевать. Мелькали лица, навязчивым гулом звучали имена: Оля, Саша, Иван Ефремович… Снова Саша, Марина, и еще кто-то, и еще…

Наконец Алиса заметила, что ноги сделались ватными, а из действительности начали выпадать куски: только что она была в кухне — и вдруг оказалась в гостиной, только что бокал был полным — а сейчас уже пустой. «Набралась!» — подумала она и забилась в угол дивана рядом с мохнатой пальмой.

Хотелось спать, но стоило только прикрыть глаза — и комната начинала бешено вертеться. Алиса злилась… Не на себя — за то, что так напилась, а, разумеется, на мать, которая утром ни с того ни с сего вернулась с дачи. Именно по этой самой причине Алиса не могла уйти домой сразу, как только почувствовала, что вечер не в кайф. Нет, она вернется часа в три, не раньше, когда матушка уже встанет на уши и выпьет ведро корвалола. Будет бродить по квартире в ночной рубашке — толстая, растрепанная! — и кудахтать. Услышит, что дверь открывается, бросится: «Ах, Алечка, деточка! Где же ты была? Мы уже извелись совсем!» Деточка! А раньше что было? Алиса, не смей, Алиса, туда, Алиса, сюда. Сидеть, лежать, к ноге! Не все коту масленица, будет и нам, как ты думаешь?

Только сейчас Алиса заметила, что говорит вслух и что она не одна.

— Ты так ненавидишь свою мать?

— Твоя лучше? — Алиса закурила и откинулась на спинку дивана.

— Моя мама умерла.

— Тогда тебе повезло. Извини, я, наверно, очень пьяная, но я и правда так думаю. Самое большое несчастье в моей жизни — это родители.

— Чем же это они так провинились?

— Чем? — Алиса стряхнула пепел в кадку с пальмой и зло сощурилась. — Да тем, что воспитатели… хреновы. Моей сестричке они позволяли делать все, что ей забра… забала… заблагорассудится. В результате в пятнадцать лет она то ли покончила с собой, то ли дозу перебрала, то ли убили ее — неважно. Тогда они решили, что со мной все будет по-другому. Короче, «мы пойдем другим путем». Мордовали, как в гестапо. Матушка старалась. А папуля сидел в сторонке и стонал: «Вика, не надо!»

— Но ведь они хотели как лучше.

— Хотели как лучше, а получилось? Правильно, как всегда. Нет! Я им никогда этого не прощу. Все верну, с процентами.

— Я тебя не понимаю. Ладно, ты можешь их не любить, но мстить… Это уж чересчур. Они ведь все-таки твои родители.

— Не понимаешь — лучше молчи! — окрысилась Алиса. — Я еще спляшу на их похоронах! — Тут она почувствовала, что выпитое настоятельно просится наружу, и, не разбирая дороги, бросилась в туалет.

Сколько времени она просидела на кафельном полу, обнимая унитаз, Алиса не помнила. Не помнила и как попала из туалета обратно на диван. В гостиной никого не было. Люстру потушили, только маленький китайский светильник бросал на потолок разноцветные движущиеся пятна и черные силуэты драконов. Кто-то положил ей под голову подушку, накрыл ноги пледом. Алиса поднесла запястье к глазам и посмотрела на часы. Половина второго, надо выметаться. Или переночевать у Стаса? Не хотелось ужасно. Она вообще не любила спать в чужом доме.

«Сейчас попрошу Стаса вызвать такси», — решила Алиса и кое-как встала с дивана. Голова закружилась, но не слишком сильно. «Доберусь!» Она нашла свою сумку и вышла в коридор. Везде, кроме кухни, было темно. «Что-то рано сегодня разбрелись», — удивилась Алиса и направилась к свету.

Приоткрыв дверь, она увидела замечательную картину. Стас разложил на кухонном столе, прямо среди грязных рюмок и тарелок, пышнотелую брюнетку и вовсю работал корпусом. Толстуха крепко держалась за стол, чтобы не сползти, и тоненько повизгивала. В углу, неодобрительно поглядывая на хозяина, сидел Цапка.

«Ну, ему сейчас не до такси», — подумала Алиса. Телефон был здесь же, на кухне. На цыпочках она пошла к выходу. Но на лестнице ее повело снова. Придерживаясь за перила и проклиная свою щепетильность, Алиса потихоньку сползла вниз. Всегда заколоченная дверь во двор сегодня почему-то была распахнута. В свете фонаря виднелась какая-то доска.

«Посижу на лавочке, отойду, потом выйду на Невский и поймаю такси. Черт, мосты!» — Алиса чуть не заплакала. Она попыталась вспомнить, во сколько сводят Троицкий мост, но так и не смогла. Вместо этого в голову лезла всякая дребедень. Сил оставалось только на то, чтобы выбраться из подъезда и шлепнуться на скамейку. «Господи, только бы дождь не пошел!»

— Тебе очень плохо? — спросил смутно знакомый голос.

Алиса вздрогнула и подняла тщательно пристроенную на коленях голову.

— А, это ты, — имя вылетело из головы. — Черт, вот попадалово! Стас там девку какую-то трахает, мосты развели, да еще дождь собирается.

— Я посижу с тобой, если хочешь.

— Сиди. Хоть не так страшно будет. Вроде самый центр, до Невского полминуты идти, а глушь — как на пустыре. Убьют — никто и не услышит.

— И не говори!

— Ой, меня сейчас опять вырвет! Что же это я за дрянь такую пила?

— Не вырвет. Поверни голову, вот так, вправо…

С утра было на удивление спокойно. Все они: и Иван, и Алексей, и Костик — мирно сидели за своими столами и сочиняли бумажки. Мало того, никто никуда и не собирался. Вообще Бобров давно грозился устроить тотальную проверку оперативных дел, поэтому сегодня решили провести, как сказал Костя, канцелярский день.

— Где дурокол? — Зотов оторвал от бумаг лохматую голову. — Опять кто-то свистнул?

— Дуры, не иначе, — отозвался Костя. — Проковыряй пальцем.

— Тонкие пальцы, голос простуженный… — с чувством пропел Алексей и поморщился: левую щеку раздуло здоровенным флюсом. — Эй. Вань, ты живой?

Иван уже минут двадцать как смотрел в окно.

— Снеговик, снеговик,

Ты чего же весь поник?

Кто-то спер мою морковку —

И теперь я не мужик!

Вань, отзовись! Костик, пни его, может, очнется.

— Ну хватит вам! — Иван резко поднялся и вышел.

— Леш, он что, с дуба рухнул? — Костя с недоумением посмотрел на Зотова.

— Дай слово, что ничего не будешь у него спрашивать и никому ничего не скажешь, — понизив голос, сказал Алексей и потянулся за стоящим на подоконнике термосом.

— Честное древесное! — Костик отдал пионерский салют. — А чего это у тебя там?

— Шалфей с дубовой корой. Полоскание. Так вот, мне Милка сказала, а ей — Галка. Еще в марте. Похоже, у Ванюшки завелась… дама. Точно никто не знает. А может, и знает уже. Больше трех месяцев прошло. Так или иначе, шерше ля фам! Едет крыша из-за слабого пола.

— У Ваньки?! — ахнул Костик. — Да ни в жизнь не поверю!

— А, черт, аут! Повис! — Зотов яростно забарабанил по клавиатуре компьютера.

— Хватит жмакать на пимпы! Клаву сломаешь. Техника в руках дикаря — кусок железа. Отойди! — Костя попытался спасти документ, плюнул и перезагрузил машину.

Зотов взвыл:

— Я же не сохранил! Два листа!

— Не ори, вот они, твои два листа. Пока мы тут сплетничали, он сам засейвился. — Костя вернулся за свой стол и уселся, выжидательно глядя на Алексея.

— Так вот, Ванька смурной как раз с марта, — продолжал Зотов. — Между прочим, ты заметил, он в последнее время совсем не упоминает о жене, домой не звонит, на работе сидит до победного.

— Да, пожалуй. А помнишь, когда Малахова пасли, он тогда даже ночевать здесь оставался, хотя никакой нужды не было. Я еще подумал, что ему просто домой ехать не хочется…

— Обо мне говорите? — Иван стоял в дверях, и, похоже, давно.

Костик покраснел, Алексей уставился на стол, как будто там притаился скорпион.

— Да чего там, не стесняйтесь. Вот он я, как на ладошке. Весь ваш.

— Ваня, мы за тебя беспокоимся, — осторожно начал Зотов.

— Во-во! — перебил Иван. — Бобер мне тоже говорил: я за тебя, Ваня, беспокоюсь, но будь добр, решай свои проблемы побыстрее, а то работа стоит. Так что не надо беспокоиться. Я уже большой мальчик и свои проблемы сам решу.

— Я думал, мы друзья…

Иван запнулся и порозовел.

— Да, Леша, мы друзья. Я, ребята, вас очень ценю и… В общем, спасибо. Но есть такие вещи, в которых друзья не помощники. Это личное. Так что извините. Может, я вам и расскажу. Но потом. А сейчас не могу.

Повисла неловкая тишина. Зотов с Костиком переглянулись. Алексей пожал плечами и уткнулся в бумаги. Иван тоже сделал вид, что занят писаниной, но на самом деле он просто машинально водил ручкой по бумаге. Наверно, психоаналитику его каракули и несвязные слова сказали бы многое.

Кто бы знал, как сейчас ему хотелось уткнуться в чье-нибудь плечо и выплакаться! Сесть с тем же Алексеем, выпить водки и рассказать все-все. Алексей был в такой ситуации, он поймет. Может, и посоветует что. Но что-то останавливало, какое-то дурацкое самолюбие. Или, может, обида? Ведь Зотов тогда не пришел к нему поделиться своими проблемами, никто даже и не подозревал, что у Алексея роман.

Иван привык всем делиться с Галей. Даже тем, чем, наверно, делиться не стоило, как, например, историей с референтом Викой, которую он сдуру пригласил танцевать на вечере в честь Дня милиции, а потом никак не мог от нее отделаться: девчонка-то была в него влюблена и приглашение расценила как своеобразный аванс. А что теперь? Сделать как Алексей: прости, Галя, я влюблен в другую женщину, но я ей не нужен? Ну уж нет!

После похорон Бориса, на поминках, он здорово напился и, сидя в метро, обнаружил вдруг, что едет не в ту сторону. «Надо выйти и пересесть», — говорил он себе, но никак не мог оторвать взгляд от огней, проносящихся за окнами вагона. «Поезд прибыл на конечную станцию», — сказал механически голос.

Выйдя на проспект Просвещения, Иван долго стоял у киосков, наконец решился, купил букет гвоздик и пешком, не обращая внимания на дождь, пошел к Жениному дому. Звонок настойчиво заливался в пустой квартире. Выйдя на улицу, Иван посмотрел на Женины окна. Ни одно из них не светилось. Он снова поднялся на девятый этаж и положил букет на коврик у ее квартиры — как на могильную плиту…

Все это время Иван пытался убедить себя, что должен наконец принять решение. Он не нужен Жене, но не может жить с Галей. Значит, надо уйти от Гали. Легко сказать! Как, куда? Менять квартиру? В лучшем случае ему светит комнатка в коммуналке. А Алене осенью в школу. Так что он очень кстати со своими катаклизмами. Снять квартиру, да куда там квартиру — комнату, не на что. Поселиться у Зотовых на даче? Разоришься на бензине. Хотя можно и на электричке ездить, не так уж и далеко, от вокзала до работы — пешком через мост.

Иван понимал, что все это отговорки. Когда решение принято, идут напролом, ни в чем не сомневаясь. Но было еще кое-что. Вспомнив о «поместье» Зотовых, он снова подумал об Алексее и Миле. Тогда в лесу Мила сказала Гале, что Алексей тоже «сходил налево и попался». Но как бы то ни было, Зотовы остались вместе. И дело было не в ребенке и не в чувстве долга. Мила, похоже, действительно простила. А Лешка… Он никогда не был бабником, в этом они с ним похожи. Значит, это была ошибка? Если бы он действительно полюбил другую женщину, смог бы оставаться с Милой? А если бы смог, стерпела бы это Мила? Опять же, насколько он мог судить, нет. По крайней мере, они не смогли бы притворяться перед всеми вполне благополучной парой. Да и не стали бы.

Он нагромождал вопросы один на другой, стараясь не думать, зачем он это делает. Впрочем, и думать было ни к чему. И так все ясно. Что, если и его чувство к Жене — просто наваждение? Схлынет — и останется Галя. Галя, которую он сейчас просто не может выносить. С которой было так хорошо раньше. Сейчас Женя заслонила все, но что будет, когда… Что будет, если это безумие пройдет? Иван не мог ответить. И поэтому не мог решиться ни на что.

Когда-то Галя сказала, что ей кажется, будто они живут в разных мирах. Теперь и Иван считал так же. Они спали в одной постели, стараясь даже случайно не коснуться друг друга, сидели, глядя в разные стороны, за одним столом, но это была только видимость. На самом деле они были далеко друг от друга. А между ними — бедная испуганная девочка, не понимающая, что происходит. Галина, вопреки опасениям Ивана, ни о чем не спрашивала и не пыталась выяснять отношения. Она как будто молча ждала чего-то.

В полвторого решено было сделать перерыв и сходить перекусить. Но осуществиться этому приятному намерению помешал Бобров, который влетел в кабинет, вытирая платком вспотевшую лысину. От ярости он разбрызгивал искры и адреналин.

— Что, рисуете, работнички? Вы бы лучше на деле так работали, как у вас в бумажках придумано. Писари хреновы!

— Павел Петрович…

— Логунов и Малинин — по коням, машина ждет. Алексей, рисуй дальше, завтра с тебя начну проверку… подвигов. — Бобров налил из графина стакан воды, выпил залпом и поморщился. — Хоть бы воду поменяли! Что за… грязнули!

— Пал Петрович, на что едем? — Иван охапками кидал дела в сейф.

— Хирург ваш проснулся. Еще одна красивая блондиночка с перерезанным горлом. Мальчишки во дворике нашли.

Все трое хором выругались.

Выйдя из подъезда, Иван с Костей натолкнулись на неожиданное препятствие. Машины сотрудников ГУВД и ФСБ, служебные и личные, стояли по всей Захарьевской не вдоль тротуара, а поперек — чтобы больше влезло, оставляя пешеходам узенькую тропинку, на которой вдвоем никак не разойтись. Впереди медленно и плавно вышагивала девица, вкладывая в походку «от бедра» всю себя. Нет, даже не «от бедра», а «от плеча». Атласная лиловая юбочка была такой короткой, что, если бы под ней были трусы, они должны были бы торчать на всеобщее обозрение. Выше пояса на девушке болтался какой-то сиреневый лоскуток с тесьмой вместо спинки.

Обойти ее было невозможно, попросить посторониться не приходило в голову. Да и куда посторониться? Наконец впереди показался просвет между машинами. Обгоняя девушку. Костя громко кашлянул прямо у нее за спиной. Она вздрогнула, да так, что грудь едва не выскочила из рискованного, по самые соски, декольте «майки».

— Что ж ты, милая, пужаешься? — фарисейским тоном поинтересовался Костик. — Так и протез потерять можно.

Девица покраснела, как рак, и оказалось, что она может двигаться даже очень быстро: через пару секунд ее уже не было видно. Наблюдавший эту сцену водитель Коля умирал от смеха.

— Зачем же ты так с дивчиной? — спросил он, отсмеявшись.

— А затем, — вместо Кости мрачно ответил Иван, усаживаясь на переднее сиденье, — что разоденутся, как бляди, а потом обижаются, когда всякие маньяки их насилуют. А то, глядишь, и убивают немножко.

Ехать было недалеко, минут через десять Иван с Костей уже заходили в крохотный грязный дворик-закуток на Стремянной. На земле, у низкой лавочки, занозистой доски на кирпичных подпорках, лежало нечто, прикрытое простыней. Фотограф собирал аппаратуру, эксперты о чем-то переговаривались вполголоса. Следователь пристроился на краешке скамейки, сдвинув ноги так, чтобы не влезть в лужу крови, и заканчивал писать протокол. Увидев оперативников, он встал и подошел к ним.

— Так, Иван Николаевич, вы уже к закрытию успели. На девочку хотите посмотреть? А то увезут сейчас.

Смотреть на девочку Ивану совсем не хотелось, но он все-таки откинул простыню. Все то же лицо. Только если Литвинова и Ремизова были ровесницами, а Колычева постарше, то эта — совсем молоденькая. Действительно девочка. Худенькая, стройная. Короткая красная блестящая юбка, белая кофточка, весь перед которой превратился в бурый панцирь.

— Сколько ей?

— Восемнадцать. Выглядит моложе, как школьница. Вот ее паспорт, посмотрите. Больше в сумке ничего интересного. Деньги, ключи, сигареты, косметика, пара презервативов.

— Опять проститутка, — поморщился Иван.

— Не обязательно. Сейчас и приличные девочки их в сумках носят. Как в рекламе: разумный выбор — разумный человек.

Иван пролистал паспорт. Ступальская Алиса Павловна, не замужем, прописана в Питере, на Зверинской улице.

— Андрей Ильич, в двух словах, а?

— В двух можно. Пока ребята с обхода не вернулись. Вот только сесть вам некуда. — Калистратов порыскал глазами по дворику.

— Ничего, постоим.

— Ну вот. Двор, сами видите, какой. Из него выйти можно или через подъезд, но обычно он, как мне сказали, закрыт, или вон через ту щель в соседний двор и в подворотню. Окна, сами видите, сюда не выходят, только с лестницы. И… как их, бранд… Ну, глухие стены. Ночью здесь неизвестно зачем горит лампочка. Жуткое местечко.

— И что это ее сюда занесло? — Костик подошел к узкому проходу в соседний двор, заглянул.

— Пацаны играли в том дворе, забрались сюда и нашли. Стали орать, позвали взрослых, те позвонили по «02».

— Вань, иди сюда! Смотри-ка! — Костя поднял из лужи что-то маленькое, блестящее и на ладони протянул подошедшему Ивану.

— Кажется, шляпка от заклепки. И морда какая-то. Медуза Горгона.

— У меня у самого такая морда есть, — Костя возбужденно размахивал руками. — Может, помнишь, года три назад везде навалом было черных джинсов, мягких таких — якобы «Версаче», а на самом деле турецкая дрянь. Так вот заклепки у них на соплях держатся, я уже три потерял, хотя ношу редко.

— Тот, которого видели зимой, был в черных брюках. Андрей Ильич, смотрите, — Иван протянул ладонь Калистратову, — лежала в луже, но чистенькая, значит, недавно. Костя говорит, от черных джинсов — поддельного «Версаче».

— Да, промухала экспертиза. Молодец, Константин, глазастый. — Следователь положил заклепку в пакетик. — Что я вам еще не рассказал? Смерть наступила между часом и двумя ночи. Как всегда — нажатие на сонную и тонкий глубокий разрез. Судя по положению трупа, девушка сидела на скамейке, нагнувшись вниз. Но самое интересное вот что. Убийца, похоже, сидел с ней рядом, справа. Левой рукой, сзади, он надавил ей на левую же сонную артерию, а правой, спереди, ее разрезал. Таким образом, кровь на него если и попала, то только на руки. А может, и вообще не попала. Помните заключение по Колычевой?

— Но если он сидел с ней рядом в такое время и в таком месте, значит, они были знакомы? — Костик вытер пот со лба. — Фу, духота какая! Вроде и не жарко, а дышать нечем. Насколько я помню, Литвинову убили в ее же квартире, полуголую, а взлома не было. Ремизова и Колычева совершенно не сопротивлялись. А эта?

— Нет.

— Ну вот. Получается что? Их всех убил общий знакомый?

— Да нету у них, Костя, общего знакомого. По крайней мере, мы не нашли. А вообще-то и не могли найти, подумай сам. — Иван пристроился на краешек скамейки — туда, где раньше сидел следователь. — Ты можешь себе представить, чтобы у человека вдруг были четыре знакомые девушки, похожие, как близнецы.

— Зачем же «вдруг»? Может, он искал их, выслеживал, знакомился, а потом убивал, — не сдавался Костя.

— А почему бы и нет, — Калистратов посмотрел на него с интересом. — Беда в том, что, если это действительно так, мы его никогда не найдем, разве что случайно. Если бы мы знали хотя бы район, где он пасется.

— Костя будет осматривать всех носителей черных джинсов с отвалившейся заклепкой, — усмехнулся Иван.

— Ага, начиная с себя, — кивнул Костя.

— Вон там, у прохода в главный двор, — продолжал следователь, — обнаружили след от кроссовки, размер тридцать девятый. Довольно свежий след.

— Андрей Ильич, а собака была? — спросил Иван.

— Была, — следователь с досадой махнул рукой. — Дошла до Невского и села. Чего и следовало ожидать. Денис идет. — К ним от подъезда шел оперативник из отдела. — А где Шура?

— Стережет хозяина квартиры, где девочка вчера веселилась.

Все вместе поднялись на второй этаж и вошли в дверь, обтянутую вишневым дерматином. В гостиной на зеленом кожаном диване сидела странная парочка: взлохмаченный красноглазый бородач, одетый в одни джинсовые шорты, и помятая заспанная толстуха в мужском махровом халате. Калистратов пролистал протянутые Шурой паспорта.

— Гвадзава Карина Александровна. Живете здесь?

— Нет, я в гости пришла, — с сильным кавказским акцентом откликнулась та.

— Так. Цветков Станислав Петрович… Это не вы, случайно, в желтую прессу пишете?

— Ну разве что случайно.

Иван вяло удивился совпадению. Попадись бы ему этот Цветков, когда Бобер их мордой по луже возил, вот уж бы он на нем оторвался, а теперь…

— Так. Что расскажете?

Цветков пожал плечами:

— У меня вчера гости были. И Алиса тоже. Она напилась сильно, уснула на диване. Когда ушла — не знаю, утром ее уже не было. Скажите, это тот самый маньяк, что и зимой? Который двух девушек убил?

— С кем она пришла? — Калистратов проигнорировал его вопрос.

— Кажется, одна. Эти тусовки — полный бардак. Двери открыты, кто-то приходит, кто-то уходит. Слона приведут — не заметишь. А уведут — тем более.

— Рискуете, — заметил Костя.

— Что делать? — Цветков почесал в затылке. — Традиция. Впрочем, у меня и тащить-то особо нечего.

— Ступальскую давно знаете?

— Где-то с полгода.

— Какие у вас были отношения?

Цветков покосился на свою пышную подругу.

— Приятельские.

— Что можете о ней сказать?

— Да что сказать? Обычная девчонка, симпатичная, неглупая, только… — он замялся, не зная, как выразиться. — Конечно, о мертвых либо хорошо, либо… Но она была… злая какая-то. На весь свет. Поэтому в ветеринарный институт и пошла. Животные, говорит, гораздо честнее людей и порядочней, не такие жестокие. Она в клинике работала ветеринарной, куда я собаку вожу, там и познакомились.

— Скажите, — вмешался Иван, — Ступальская с кем-нибудь на вечеринке общалась больше, чем с другими?

— Да нет, пожалуй. Бродила из угла в угол со стаканом. Какая-то она была нервная, раздраженная. Хотя… подождите, — Стас оживился. — Она, судя по голосу, уже здорово пьяная была, и я краем уха слышал, как она с кем-то разговаривала в гостиной, ругала своих родителей.

— И с кем же она разговаривала?

— Извините, не заметил. Если бы я знал, что это важно… Да, постойте, и еще кто-то меня о ней спрашивал, мол, кто это там. Нет, не помню, хоть расстреляйте.

— Станислав Петрович, вы список гостей можете составить?

Цветков наморщил лоб.

— Разве что человек десять-пятнадцать.

— А сколько же их было всего? — удивился Костя.

— Да кто же считает? Кто хочет — приходит, кто хочет — уходит. Человек пятьдесят, не меньше. Только не одновременно.

Калистратов присвистнул. Он представил, что полсотни гостей, пусть даже и не все разом, ввалились в его трехкомнатную хрущобу-«распашонку»…

— Ладно, запишите, кого вспомните. Адреса, телефоны.

Цветков сел к столу, вооружился записной книжкой и начал напряженно вспоминать.

— Станислав Петрович, а был кто-то из ваших гостей в черных джинсах? — Костя никак не хотел расставаться со своей находкой.

— В черных джинсах? — в замешательстве переспросил Цветков.

За него ответила Карина:

— Были, были. Человека четыре, не меньше. Одного зовут Витя, а других я вообще не знаю.

— А был кто-нибудь из них в кроссовках?

— Ой, не помню!

Калистратов вопросительно взглянул на Цветкова. Тот только пожал плечами.

Эксперт вернулся с кухни, где снимали отпечатки пальцев.

— Море! А годных мало, — вздохнул он. — Посуду успели помыть. Снял с бутылок, с мебели. Ну, ванна, туалет, дверь входная.

Иван с любопытством смотрел по сторонам. Каких только квартир ему не доводилось видеть: просторные и закутки, уютные и убогие, стерильно чистые и загаженные, отделанные по евростандарту и запущенные до такой степени, что лучшим ремонтом для них был бы поджог. Квартира многое могла сказать о хозяине, очень многое. Пепел в кадке с пальмой, остатки еды, бутылки под столом, сдвинутые стулья… Гуляли на славу. А вообще комната приятная, в теплых зеленовато-коричневых тонах. В такой хорошо зимой.

В комнату зашел печальный английский бульдог, постоял у порога и направился прямиком к Ивану. Вздохнув, собака улеглась у его ног, положив голову на ботинок и кося умными темными глазами. Цветков удивленно покачал головой:

— Надо же! Вообще-то Цап никого не признает. Он у меня мизантроп.

— Наверно, мы чем-то похожи, — мрачно ответил Иван, почесывая пса за ухом.

Цветков закончил список и протянул его Калистратову.

— А это что еще за зоопарк? — бегло проглядев листок, спросил тот: в конце списка значилось: «Черепашка».

— Да не помню я имени, — пожал плечами Цветков. — Черепашка и Черепашка. Вы просили записать, кого вспомню, — я и записал.

Подписав протокол допроса, хозяин проводил их до дверей. Там он задержал Калистратова и зашептал ему на ухо. Следователь раздраженно буркнул что-то в ответ и поспешно вышел.

— Вот засранец! — Они уже вышли на улицу, а Андрей Ильич все никак не мог успокоиться. — Терпеть не могу журналистов! Его знакомая погибла, а он только и думает, как бы других обогнать и первым статейку тиснуть. Ну и народ!

К подворотне подъехала милицейская машина, потом «Скорая» и еще какие-то. Из них вышли люди в форме, люди в штатском, люди в белых халатах. Одни направились в подворотню, другие в подъезд. Жаль, мне не видно, что происходит во дворе.

А быстро ее нашли! Мне казалось, что в такой глухой норе она пролежит неделю, если не больше, пока туда не забредет какой-нибудь бомжик. Интересно, для чего там сделали лавочку? Неужели кто-то в здравом уме может отдыхать в таком месте? Это только в хлам пьяная Алиса могла туда завалиться. А за ней и я.

Спрашивается, что я здесь делаю? Не знаю. Может, не зря говорят: убийцу тянет на место преступления? Но ведь раньше со мной такого не было. Добравшись домой в шесть утра, разумнее было бы лечь в постель и спать, спать… Но что-то не давало. Что? Не Лада, нет — Она уползла в свою черную берлогу зализывать раны. Это было что-то совсем другое, какое-то беспокойство. И в конце концов мне пришлось сдаться: выйти из дома и поехать в центр.

Меня так и тянуло во дворик. Там ли она еще? Но что, если меня застанут рядом с телом, как я это объясню? Единственным разумным решением показалось зайти в этот дом — напротив, подняться на площадку второго этажа и смотреть в окно. Стоило мне подумать, что, если до трех часов дня ничего не случится, я поеду домой, как с улицы донесся шум, крики, а еще минут через пятнадцать прибыли менты.

И вот я сижу и жду, чем кончится дело.

После той поездки в Орехово мне стало ясно: Лада не успокоится, пока не уничтожит меня. Рано или поздно это все-таки случится. Но до тех пор я буду бороться. Буду искать Ее везде — и убивать.

И снова передо мной мелькали лица, глаза. Снова километры улиц укладывались под ноги. Плескалась рядом черная глубина, и смех Лады вторил плеску. Девчонка на Гражданке — фальшивая донельзя, накрашенная, как потаскуха. Она что-то почувствовала, может, услышала шаги — было сыро, крупный песок так и хрустел под ногами. Долго стояла у подъезда, не решаясь войти. Наверно, у меня сдали нервы. Не хватило терпения, чтобы зайти с нею в лифт. Ее горло было уже под рукой, но она ударила меня локтем в живот и вырвалась. До сих пор не могу понять, как удалось уйти — через чердак, через другой подъезд, в другой двор.

Сорвалось! Возвращаться туда, следить за ней было опасно. Вдруг она все-таки смогла как-то заметить, разглядеть меня? И все-таки жажда снова пригнала меня к ее дому. Но девушка больше не выходила одна. Утром ее провожал высокий седой мужчина — муж, отец? Вечером он же встречал ее на автобусной остановке.

Мне пришлось сдаться и снова бродить по городу в поисках добычи — как голодному хищнику. Пятый день, седьмой, девятый… Не раз мне попадались похожие девушки — что делать, если какой-то тип лица становится модным, подобные красотки плодятся, как грибы. Но ту, в которой жила Лада, встретить снова так и не удалось. Она пряталась и в то же время была совсем рядом, дразнила и угрожала. С каждым днем мои силы убывали: их забирала Лада, становясь все более и более безжалостной.

Вчера утром на Невском кто-то тронул меня за плечо. Стас Цветков, собственной персоной. Постаревший, потасканный. Облезлая бородка, красные глаза, животик. Сколько мы не виделись, лет пять, шесть? Не меньше. Неужели и ко мне время так беспощадно?

— Привет, Черепах! — Надо же, еще помнит мое прозвище.

— Привет, Стас. Как дела? Где работаешь?

— Да в газетках разных понемногу. То там, то здесь. Не приходилось читать?

Ага, значит, «Дракула в лифте» или как там? — это действительно его работа! А не хотите ли взять у Дракулы интервью? Вот бы он узнал, с кем сейчас разговаривает!

— Как твои «среды»?

— Как всегда — по средам. Приходи. Хоть сегодня. Буду рад. Надеюсь, помнишь: входной билет — пузырь и закуска.

— Помню. Обязательно приду. Пока!

Мы распрощались и разбежались. Разумеется, мое обещание прийти было чистой формальностью. До того ли мне было! Но когда стало ясно, что и десятый день пропал даром, ноги сами привели меня к «Маяковской».

Второй этаж, дверь, как и прежде, не заперта. Ничегошеньки за эти годы не изменилось. Дым коромыслом, гул голосов. Тусовка! Все слоняются из комнаты в комнату, пьют, говорят одновременно. Когда-то мне это нравилось, а сейчас кажется глупым и нелепым.

Стас взял у меня банку паштета и бутылку кагора, протянул взамен чистый бокал и подтолкнул в гостиную.

— Знакомимся самостоятельно. Тем более половину этой саранчи я и сам не знаю.

Ко мне подходили, здоровались, подливали, чокались. Пить не хотелось. Имена кружились и сталкивались: Марина, Слава, Иван Ефремович, Саша… Уже через секунду вспомнить, кто из них кто, было невозможно. От шума и табачного дыма разболелась голова. Голос Лады — резкий, пьяный — звенел:

— Я вернусь не раньше трех, когда матушка уже встанет на уши и выпьет ведро корвалола…

Какого еще корвалола? Голос доносился из-под пальмы. На диване сидела девчонка лет пятнадцати, пьяная до невозможности. Она отхлебывала из бокала вино и разговаривала сама с собой.

Меня будто обожгло ледяным пламенем. Она! Светлые длинные волосы, серые глаза, высокие скулы… Такой Лада была классе в восьмом — именно тогда, когда моя симпатия и дружеские чувства превратились в темную страсть.

Мимо проплыл, покачиваясь, Стас. Мне удалось поймать его за рукав.

— Стас, это кто там под пальмой чертей ловит?

— Где? А… Это Алиса. Скотский доктор. Учится на ветеринара. Та еще сучка! Если у тебя нет страховки, лучше не подходи — покусает.

Стас, рассмеявшись своей немудреной шутке, удалился. Мое тело кололи сотни иголочек, как будто внутри взорвалась цистерна шампанского. Девчонка притягивала как магнит. Неужели само провидение послало мне Стаса, а потом заставило прийти сюда? Стас назвал ее сучкой… Это не может, не может быть совпадением!

Наконец она заметила, что не одна, и начала жаловаться на своих родителей, особенно на мать. У меня волосы встали дыбом от ее слов, особенно когда она сказала, что смерть моей матери — для меня же крупная удача. Ну и чудовище! Родители, видите ли, ее обижали с детства. Дура, радуйся, что они у тебя вообще есть.

Девка разошлась не на шутку: топала ногами, вопила, что отомстит за все, что спляшет на их похоронах. Тут она, видимо, отравилась собственным ядом и убежала в туалет блевать. Бог не фраер! Какими противными ни были ее родители, думаю, им тоже было с ней не сладко.

Странно, неужели все девушки, смахивающие на Ладу, — такие стервы? Но это же нонсенс! Нет, ведь попадались очень похожие, но ничего во мне не дрогнуло, не завопило, как сейчас: это Она!

Еще не было часа, а Стас уже начал потихоньку выпроваживать гостей. Раньше тусовались до утра. Стареет? Или все дело в той толстой гурии, которая не отходила от него ни на шаг весь вечер? Алиса по-прежнему обнимала фаянсового друга, к большому недовольству страждущих. Наконец кто-то дотащил ее до дивана, уложил, подсунув под голову подушку и укрыв пледом. На минуту мне стало страшно: неужели она останется здесь ночевать? Конечно, это было уже не так важно: главное, ее удалось найти. Но иголки кипели в крови, кололись, кусались, пытаясь загнать меня в темноту, и успокоить их можно было только другой кровью — кровью этой девчонки, кровью Лады…

Гости разошлись, и оставаться здесь было уже не комильфо. Стас с толстухой уединились на кухне, Алиса спала, похрапывая. Мне пришлось устроиться на подоконнике лестничной площадки пролетом выше — совсем как сейчас. Время тянулось изжеванным за полдня комком «Орбита». Без сахара. «Она жует свой «Орбит» без сахара и вспоминает всех, о ком плакала…» Отвратительно пахло кошками, сырой штукатуркой, плесенью, еще какой-то дрянью — так пахнет только в подъездах старых, давно перемонтированных питерских домов. Прямо за окном, на брандмауэре горела ядовито-желтая лампочка.

Мне вдруг пришло в голову спуститься вниз и посмотреть, нельзя ли открыть черный ход во двор. Дверь держалась на одном насквозь проржавелом болте и от сильного толчка распахнулась. В круге света виднелось подобие лавочки. Отлично! Затащить сюда, прикрыть дверь… Наверху щелкнул замок, по ступенькам зацокали каблуки — медленно, как будто женщина едва переставляю ноги, цепляясь за перила. Алиса или толстуха? В пролете мелькнуло что-то красное — Алиса, ее лаковая юбка. Из-за двери мне было видно, что она остановилась в нерешительности: ползти дальше или шлепнуться на лавочку. Если пройдет мимо, мне придется силой затащить ее во двор. Вряд ли она будет слишком сопротивляться.

«Ну иди, иди сюда, посиди, отдохни. Куда ты пойдешь, такая пьяная, одна. Метро закрыто, автобусы не ходят, мосты развели. Иди сюда!»

Девчонка будто услышала меня и медленно, как загипнотизированная, пошла к черному ходу. Проплыла по луже, упала на лавку, со стоном уронила голову на колени. Милая, да ты совсем хорошая…

Похоже, она нисколько не удивилась, услышав мой голос. Ей было все равно, кто там рядом. Наверно, остатки трезвого ума подсказывали ей, что в таком месте ночью сидеть одной небезопасно. Она и подумать не могла, что сидеть там вместе со мной — гораздо опаснее…

Когда ее кровь потекла мне на руку, словно фейерверк взорвался в голове. Мучившие меня иголки разлетались в разные стороны и сгорали, вспыхивая яркими искрами, отгоняя прочь темноту, где корчилась от боли и ярости Лада. Блаженное тепло и истома разливались по телу, хотелось уснуть прямо здесь — хоть на земле, хоть в луже. И спать, спать…

Каким-то невероятным усилием воли мне удалось заставить себя стряхнуть оцепенение, вымыть в грязной, вонючей луже руки и протиснуться между кирпичными стенами в соседний двор. Если кровь и попала на меня, то на черных брюках и рубашке ее не было видно.

Вряд ли мое состояние сильно отличалось от Алисиного опьянения. Смутно помню, как на Невском меня подобрала побитая синяя «Волга». Кто был за рулем: мужчина, женщина? Кажется, женщина: ногти на руке, берущей смятые купюры, поблескивали лаком.

Эти деньги были у меня последними. Проездной остался в других брюках. Как в тумане: пустынный Литейный, справа Большой Дом, впереди — разведенный мост. Нева — большая серая рыбина, вздыхающая в гранитных берегах. Потом провал — и вот я уже дома, в постели, но сон вдруг ушел…

На носилках тело, накрытое простыней, погрузили в «Скорую». Потом уехала милицейская машина. Любопытные стали расходиться. Одна из бабулек вошла в «мой» подъезд и медленно начала карабкаться по лестнице. Поравнявшись со мной, взглянула подозрительно:

— Ты чего здеся?

— Жду. А что там такое на улице?

Бабка мигом забыла о том, что мне «здеся» находиться не положено, и начала взахлеб рассказывать, как напротив, на заднем дворе, «убили девку, молодую, красивую, всю глотку перерезали, кровищи-то, кровищи!» Конечно, вряд ли она что-то видела сама, так — пересказывала услышанное, но даже в подобном варианте дело моих рук впечатляло.

Через полчаса из подъезда Стаса вышли шестеро. Двое сели в «семерку», один, пожилой, — в дряхлую «копейку», еще двое погрузились в «рафик». Только что улица была запружена машинами — и вдруг мигом опустела. Теперь можно было отправляться восвояси и мне. И все-таки, зачем же меня сюда принесло?

Рука машинально скользнула по карманам, проверяя, там ли ключи и деньги, и вместо привычной холодной точки коснулась одной только ткани. Черт, опять заклепка отвалилась. Ну теперь хоть будет на двух карманах одинаково. Вот дрянь! Сколько можно себе повторять: хорошие вещи дешевыми не бывают. Только как вот с моей зарплатой покупать недешевые? Удивительно, что я вообще свожу концы с концами.

Женя ходила по комнате взад и вперед, до мяса обкусывая ноготь. «Ты сошла с ума, — шептала она. — Окончательно спятила!» «Но почему? — тут же возражала она самой себе. — Почему я не могу сделать это? Чем я хуже других?»

На кухне что-то грохнуло. Женя вздрогнула, как от удара. Сердце отчаянно колотилось.

«Дурочка! Это просто кастрюля в шкафу упала. Ты же ее поставила на маленький ковшик, вот она и не удержалась».

Женя не могла точно сказать, когда впервые ее посетила мысль самой позвонить Ивану. Может, тогда, когда она увидела его с семьей? Или уже тогда, когда, придя домой поздно вечером, она нашла на коврике у двери большой букет алых гвоздик. Мысль эта была вроде бы несерьезная, так, «а что, если?..», но уходить не хотела.

Как-то Маринка-Информбюро, рассказывая о какой-то своей подружке, глубокомысленно заявила: «Дуры мы все-таки, бабы. Сначала прогоним мужика, а потом переживаем, что он действительно ушел, а не поет серенады под балконом». «Это что же, обо мне?» — удивилась Женя.

«Ты же все прекрасно понимаешь! — бубнил внутренний голос. — Это не поможет. Зачем экспериментировать?»

«Господи, но я должна что-нибудь сделать! Должна! Я так больше не могу! Я не могу так больше жить! А ему я нравлюсь. И он мне… нравится. Правда, нравится».

«Не обманывай себя!»

Она снова и снова ставила чайник, пила то чай, то крепкий черный кофе без сахара, садилась на диван, вскакивала, опять начинала ходить по комнате. Не раз и не два Женя снимала трубку телефона, стояла и слушала длинный гудок, не решаясь набрать номер.

«Или я сделаю это сегодня, или…»

«Или что?»

Поежившись, как от холодного ветра, Женя медленно начала набирать номер.

— Ну, что у вас с девчонками? — поинтересовался Алексей. Вернувшись с выезда злым, как змей, после пары-тройки булочек и ведерной кружки кофе он заметно подобрел.

— То же, что и у тебя с потаскухами, — ответил Иван, намекая на дело об убийстве трех вокзальных проституток, которое досталось Зотову. Он пил кофе не торопясь, стараясь, чтобы Бармаглот смотрел в сторону: встречаться взглядом с бессовестной лиловой рожей не хотелось. — С одного конца ничего, и с другого ничего, а посередке — как не бывало. Полные бесперспективы. Ступальская эта, оказывается, дочка какого-то шишки из администрации. Сам он сейчас в больнице с инфарктом. Говорят, дело дрянь. Жена пыталась с собой покончить, включила газ на всю катушку и на кровать улеглась. Соседи запах учуяли, вызвали милицию, «Скорую». Короче, откачали, но дамочка, похоже, умом тронулась.

— Надо думать! Единственная дочка.

— Тут все сложнее. У них уже была дочь, и ее то ли убили, то ли сама убилась, то ли просто передоза. Ей тогда только пятнадцать исполнилось. А говорят, снаряд в одно место дважды не падает. Начальник с утра Бобра по стене размазывал: такие-сякие, больше двух лет злыдня ловите, он уже до дочек больших людей добрался. Как будто дочек небольших людей можно убивать на вес, оптом! Бобер на мне оторвался, да еще за висюльки добавил. «А почему это у вас, Иван Николаевич, — Иван Николаевич, прикиньте! — по делу об убийстве бизнесмена Колпакова уже год, как никакой работы не ведется?» А дело-то девяносто пятого года. Абсурд! Все знают, что если чуда не случится, никогда эти преступления не раскроются, следователи все уже давно в архив спустили и забыли, а мы должны делать вид, что роем носом землю. И главное — это рытье документировать. Чтобы никто не сказал, будто уголовный розыск мышей не ловит.

— Да ладно, Ванька, не лезь в трубу. — Зотов отряхнул с брюк крошки. — Ну, написал бы какую-нибудь записку, что выехал, опросил или там привлек добровольного сотрудника.

— Ага, пока ты тут добровольных сотрудников привлекал, мы на труп ездили. А что касается «не лезь в трубу», кто полчаса назад летал по кабинету, как моль, и вопил, что вместо серьезного дела тебе подсовывают всяких шлюх?

— Оба не лезьте в трубу! — Костя собрал крошки со стола в ладонь и стряхнул на карниз. Тут же налетели оголодалые воробьи и даже пара жадных голубей. Карниз заходил ходуном и загудел.

— Можно подумать, только и ждали! — удивился Зотов. — А вот крошки со стола рукой сметать нельзя. Примета такая: денег не будет, все добро от себя отряхиваешь.

— А когда они у меня были-то? — отозвался Костя. — В наше время быть богатым — опасно для здоровья. Уж нам ли не знать. Кстати, хоть бы спросили, что у Калистратова.

— Что у Калистратова? — послушно спросил Зотов.

— А ничего.

— Милая шутка!

— С утра я побегал по цветковскому списку. Там с адресами или телефонами всего-то шестеро, остальные восемнадцать — только имена и фамилии. Так вот, те, кто помнят Ступальскую, не помнят ничего особенного, связанного с вечеринкой. Трое сказали, что она сильно напилась и рыбачила в унитазе. Про типа в черных джинсах и кроссовках никто ничего толкового сказать не может. Ну был. Вроде. Это все. Эксперты говорят, заклепка в луже пролежала от восьми до четырнадцати часов. Пацаны к трупу близко не подходили. Значит, посеял убийца. Потом Калистратов разговаривал с родными, соседями, знакомыми. Нашел куратора группы в институте. Все сказали одно и то же. На первый взгляд обаятельная и привлекательная, умная, но злющая, как изжога. И подруг, и кавалеров отпугивала. Только зверей любила. Похоже, были крупные нелады с родителями. А с ними пока разговаривать нельзя.

— Не знаю… — Иван задумчиво разглядывал воробьев на карнизе, галдящих и отпихивающих друг друга, как дачники при посадке на воскресную электричку. — Все равно это ничего не даст. Хотя… Леш, Костя думает, что этот псих мог специально выискивать похожих девиц и знакомиться с ними.

— Даже если и так, вряд ли родители что-нибудь знают о ее знакомых. Если у них были нелады.

— В последнее время она встречалась с неким Эдуардом Кшисецким, музыкантом из «Приморского». Но у него на двенадцатое железное алиби. Он всю ночь, часов до пяти, гудел в большой компании и стопроцентно никуда не отлучался, разве что в туалет.

— Цветков сказал, что Ступальская пришла к нему одна, — напомнил Костя. — Значит, маньяк или следил за ней и ждал где-то, когда она выйдет, или… все-таки был на тусовке. Тогда он скорее всего знаком с Цветковым. По крайней мере, знает, что по средам к нему может завалиться любой, кому не лень.

— Это был бы шанс, если бы Цветков точно знал, кто у него был. А то он говорит, человек пятьдесят, а то и больше, знает точные координаты шестерых и еще восемнадцать — по имени. Ну, допустим, человек пять из них мы, может, и найдем. — Иван заглянул в список. — Вот тут есть «Марина Столыпина, художница с Невского» или «Григорий Семченко, работает в Доме книги», это не сложно. А вот искать в Питере Славу Синицына или Ольгу Тимофееву без всяких дополнительных сведений… Не говоря уже о Черепашке.

Иван замолчал и задумался. Когда он сказал «Черепашка», его снова кольнуло какое-то смутное то ли чувство, то ли предчувствие. Слово это, казалось, было окутано дымкой.

— Костя, а у тебя эта самая Черепашка никаких ассоциаций не вызывает?

— Черепашка? — переспросил Костя. — Да нет, пожалуй. Разве что черепашки ниндзя. Кстати, Черепашку эту никто из тех, с кем я разговаривал, не знает. Ты уж больно мнительный стал, все тебе чертовщина какая-то мерещится. Это нервы. Хотя наша профессия в число самых нервозных вроде не входит, что странно. Я тут читал недавно. Самые психованные — это летчики, шахтеры, журналисты и почему-то стоматологи.

— А самые спокойные?

— Священники, астрономы и музейные работники.

— Хотел бы я быть музейным работником, — вздохнул Иван. — Или астрономом.

— Мне кажется, — сказал молчавший до сих пор Алексей, — вам надо еще один тотальный обход провернуть — не видел ли кто-то вечером, ночью подозрительного типа — на улице, на лестнице. Может, машина какая-нибудь лишняя… И потом, Костик, это ведь твоя бывшая вотчина. Потряси человечков.

— Да спрашивали всех, сразу же. Никто — ничего. И никого. И человечки, кого нашел, — тоже. Надо заняться гостями.

— Знаешь, Костик, Андрей Ильич — это не Хомутов. Мы можем носить ему идеи, но действовать автономно — так у нас не принято.

— Учти, сегодня его уже не будет — в Кресты уехал.

Зазвонил телефон. Алексей снял трубку.

— Минутку. Вань, тебя.

— Логунов… Ты?.. — Иван побледнел, потом покраснел, рука судорожно сжала трубку. — Конечно… Во сколько?.. Пока!

Костя взглянул на Зотова, чуть приподняв брови. Вместо ответа тот медленно опустил веки.

Иван не видел ничего вокруг себя. Все окружающее отодвинулось далеко-далеко и скрылось за пеленой тумана. Сердце колотилось где-то в желудке, вызывая легкую дурноту — как перед экзаменами. Он посмотрел на часы. До семи оставалось два часа четыре минуты.

Он смотрел в потолок и курил. Хотелось плакать. Повернуться на живот, уткнуться в подушку — и плакать, по-детски, навзрыд. Перед ним словно раскрылась ледяная космическая пустота, бесконечная и неумолимая, как смерть.

Женя лежала рядом — молча, неподвижно, закрыв глаза. Иван тоже молчал. Любое слово сейчас было бы ненужным, нелепым. Фальшивым. Он чувствовал тепло ее бедра, но не мог заставить себя протянуть руку, дотронуться. Всего несколько минут назад он испытал что-то, чему нет названия. Весь его прежний опыт общения с женщинами в одно мгновение оказался смешным.

Безумие. Вымечтанное, выстраданное, оплаченное вперед месяцами сомнений, страхов и угрызений совести безумие…

Они так ничего друг другу и не сказали. Женя просто открыла дверь, просто посмотрела огромными бездонными глазами прямо в его глаза — и слова стали уже не нужны. Иван обнимал ее и жалел, что он не осьминог, не многорукий индийский бог: так хотелось дотронуться до каждого сантиметра ее тела сразу. Губы — прохладные, чуть потрескавшиеся, похожие на раковину, только что поднятую из морских глубин. Припав к ним, Иван слышал гул своей крови, гул далекого океана…

Одна за другой падали на пол одежды, и руки Ивана повторяли линии ее тела — совершенные, прекрасные. Она, Женя, Евгения, единственная женщина во всей Вселенной. И он — единственный мужчина. Они — античастицы, несущиеся навстречу друг другу из глубин мироздания, чтобы слиться в животворящем взрыве, рождая мириады звезд и галактик.

Как во сне, Иван видел со стороны их сплетенные тела и поражался красоте происходящего. Казалось, он проникает в каждую ее клеточку, сливается с ней и становится ею. Так же как и она становится им. Это был божественный ритуал — и единственное условие существования мира.

Диссонирующей нотой промелькнула мысль: Женя опять как-то неуловимо отстранена. Она здесь, с ним — и одновременно далеко, за тысячи световых лет. Но Иван отмахнулся от этого и снова погрузился в океан гармонии: гармонии движений и чувств.

Каждое нервное окончание было обожжено мучительным наслаждением. Секунды становились вечностью, и уже где-то совсем рядом, за мерцающей серебристой дымкой, притаился миг откровения. В тайной глубине их тел родилась золотая точка. Она становилась все больше, жарче — и вдруг вспыхнула, сжигая темным пламенем все мироздание. Иван почувствовал, как душа, не в силах вытерпеть запредельный восторг тела, взмывает над ним, и на мгновение исполнилось сумасшедшее желание всех счастливых моментов его жизни: он растворился в этом душном вечере, стал уставшим небом, заходящим солнцем. Он стал миром — и Богом…

… И все исчезло. Кроме звенящей слабости и непостижимой, засасывающей в себя пустоты. Это была тоска и смятение мальчишки, впервые познавшего женщину. Сбывшаяся мечта, которая заполняла каждый миг существования — и вдруг оказалось, что больше не о чем мечтать.

Иван знал, что сказка никогда больше не повторится — потому что не может повториться. И не должна. Глупо просить прекрасное мгновение остановиться, глупо пытаться удержать чудо, превращая его в обыденность. В обыкновенный пошлый адюльтер.

— Как странно, — мягким грудным голосом произнесла Женя. — Мне кажется, что тебе было со мной так хорошо, что ты… больше никогда не захочешь меня видеть.

— Не знаю. Прости, я не хочу… Я просто не могу сейчас ни о чем говорить. Я не понимаю, что со мной происходит. Прости!

Иван встал и начал быстро, неловко одеваться, подбирая одежду с пола. «Господи, как бы я хотел сейчас быть круглым дураком. Идиотом! Поел, поспал, сходил в туалет, трахнул бабу — и счастлив!» Цветная дымка из тайных глубин подсказывала, что это конец, что надвигается что-то ужасное, непоправимое, соразмерное только с концом света. Персональный конец света для Ивана Логунова…

Женя накинула на голое тело легкую рубашку и вышла за ним в прихожую. Иван подошел к ней, совсем близко. Рука Жени, тонкая, изящная, опиралась на маленькую тумбочку у зеркала. Кончиками пальцев он медленно провел по ее пальцам, от тыльной стороны ладони до коротко подстриженных ногтей, вкладывая в эту прощальную ласку всю свою печаль и нежность.

Дверь за спиной захлопнулась. Как будто закрыли крышку гроба…

Из автомата у подъезда Иван позвонил домой и сказал Гале, что ночевать не придет. Через час он сидел на кухне в квартире Кости Малинина, пил, не закусывая, водку, наливал и снова пил. Ни о чем не спрашивая, Костя полез на антресоли за раскладушкой.

Он боялся серьезного разговора с Галиной, но все оказалось гораздо проще, чем он думал. Галя спокойно выслушала его несвязный монолог о том, что у них все разладилось и надо пожить врозь, подумать, по крайней мере, пока Алена у тетки в деревне. Ивану показалось, что она ждала чего-то подобного. Он презирав себя за трусость, но сказать правду не решался, так и не зная, нужна ли она, эта правда.

Чуть прищурив глаза, Галина стояла в дверях комнаты и смотрела, как он собирает вещи.

— Если не секрет, где ты будешь жить? — спросила она тихо.

— Пока у Костика, а там видно будет. Я тебе позвоню.

— Что я должна сказать Алене?

— Может, и не понадобится ничего говорить. А если понадобится — встретимся, обсудим. Я позвоню узнать, как дела. Хорошо?

— Конечно, — голос звучал до странного спокойно, даже равнодушно.

Иван поцеловал Галю в щеку, взял сумку и спустился во двор, к «ракушке». Выезжая на улицу, он знал, что Галя стоит у окна и смотрит вслед — как тогда, весной, смотрела ему вслед Женя.

Он прожил у Костика три дня, а потом на Невском ему попался — прямо как рояль в кустах — Олег Сверчков, который с ходу начал жаловаться. Оказалось, он собирался в командировку до конца сентября, жена с грудным сыном жила на даче, и Олег сбился с ног в поисках «надежного человека», который поселился бы в их квартире в качестве сторожа. Нельзя сказать, что квартира Сверчковых была эдаким воровским Клондайком, но так хотела Люся, а Люсины заскоки Олег традиционно уважал.

Теперь Иван тратил на дорогу с Ржевки в центр гораздо больше времени. Если удавалось ехать со скоростью двадцать километров в час, то это было очень даже неплохо. Стоя в пробках, он крутил головой по сторонам, разглядывал машины и водителей, внимательно вслушивался в тупые слова модных хитов, звучащих по радио, — лишь бы не задеть раненую лапу.

Уходя, он сказал Гале, что должен подумать, но на самом деле изо всех сил старался не делать этого. Конечно, не думать вообще ни о чем Иван не мог, но ему удавалось загонять свои мысли в служебное или сугубо бытовое русло. На работе он работал, стараясь не отвлекаться на пустые разговоры. Алексей и Костя обращались с ним, как с тухлым яйцом — осторожно и с опаской. «Пусть переболеет», — постановили они единогласно.

Возвращаясь в чужую квартиру, Иван наскоро ужинал и усаживался перед телевизором, смотря все подряд: новости и сериалы, глупейшие ток-шоу и боевики, пока не засыпал прямо там, в кресле. Заставляя себя следить за событиями на экране, он спасался от тяжелых мыслей: что же будет дальше.

— Есть! — Иван положил трубку, с силой ударил ребром ладони о край стола и поморщился от боли. — Пальцы!

— Отбил, что ли? — спросил Костик.

— Да нет. Один отпечаток на бутылке в цветковской квартире совпал с тем, который нашли на входных дверях в квартире Литвиновой. Значит, маньяк все-таки был на той вечеринке. Так что круг сузился.

— Ни черта себе сузился! Да мы их всех за полжизни не выловим.

Иван сел за свой стол, положил голову на руки и задумался.

Работа предстояла, как говорил Калистратов, адова. Даже похлеще той, с пионерлагерем, которую Иван чуть было не начал делать. Для начала вытрясти душу из Цветкова и его подружки, пусть еще раз попытаются вспомнить, кто у него был. Ничего, что время прошло, зато на трезвую голову будут лучше соображать. Пусть опишут внешность тех, кого не смогут вспомнить по имени. Кто с кем разговаривал, кто с кем пришел и ушел. Встретиться с каждым — и каждый пусть напишет свой список. И снять пальцы у всех гостей — мужчин подходящего возраста и внешности. Пятьдесят человек? Или даже больше? Прочесывали и больше. Ну держись, тварь!

Исполненный холодной решимости действовать немедленно — быстрее, как можно быстрее! — Иван позвонил Цветкову. К телефону никто не подходил. Он набрал номер мобильного и услышал, что номер отключен. Номер подружки Цветкова тоже не отзывался.

В редакциях газет, с которыми Цветков сотрудничал, ничего толком сказать не могли. И только в «Субботней электричке», где с ним сначала вообще не пожелали разговаривать, узнав, что Цветкова разыскивают из милиции, нехотя сообщили, что тот уехал на месяц куда-то за Урал. В тайгу — охотиться.

Ничего удивительного в этом не было. Пару дней назад все в том же «Вечернем бульваре» появился очередной цветковский шедевр под названием «Маньяк на вечеринке», с фотографией дворика, к счастью, пустого. Цветков заливался соловьем, расписывая свое идиотское сборище, и не жалел красок для описания трупа, которого в глаза не видел. Досталось всем: и «студентке ветеринарной академии Алисе С.», мерзейшей стерве («Вот тебе и «De mortuis…», — впихнул свою эрудицию Костик), и, разумеется, следствию, которое с февраля так и не стронулось с места, позволив маньяку угробить уже трех девушек.

Бобер, узнав о том, что Цветков смылся, впал в ярость. И хотя Иван был в этом ни капли не виноват — не мог же он, в конце концов, Цветкова арестовать или засадить на подписку о невыезде, — все равно получил по первое число. Выйдя из кабинета начальника мрачнее тучи, он поделил с Костиком список гостей и начал «большой чес».

День шел за днем, список хоть и медленно, но все-таки рос. Гости Цветкова были в основном между собою мало знакомы или совсем незнакомы. Каждый мог вспомнить не больше десятка имен, но описания типа «Павлик в черной вельветовой куртке» или «Лена Петрова, рыжая, лет двадцати, студентка» мало чем могли помочь. Тем не менее они с Костей делали все возможное и невозможное, по крохам собирали информацию, даже рыжую Лену Петрову нашли, прошерстив не один институт. Тридцать семь человек… У четверых, подпадавших под приметы, сняли отпечатки пальцев — ничего общего. Все зря.

Через три недели они снова зашли в тупик. Пытать больше было некого. Оставалось ждать возвращения Цветкова. Косте наконец-то доверили работать без надсмотрщика, и он с головой ушел в «свою» бандитскую разборку с тремя трупами. Если надо было еще что-то сделать по маньяку, он делал, но невооруженным глазом было видно, что расследованием этим, висевшим на Иване, Костя тяготится.

День начался ужасно: позвонила Галя и напомнила, что в воскресенье поедет за Аленой.

— Я съезжу сам, на машине. Там ведь вещей много, — возразил Иван. Дело было не в вещах. Ивану совсем не хотелось, чтобы Галя лишний раз обсуждала с Линой, его двоюродной сестрой, их проблемы.

— Ты вернешься домой? — помолчав, спросила Галина.

— Я скажу Алене, что поживу у Олега, пока он не вернется из командировки. Потому что обещал постеречь его квартиру.

— Ты говорил, что Олег вернется самое позднее в начале октября. Что ты будешь делать тогда?

— Еще не знаю.

— Я надеюсь…

— Да, Галя! — Иван почувствовал, что злится. — Первого сентября я отведу Алену в школу. И встречу из школы. Извини, у меня много работы. Счастливо!

Не успел он положить трубку, как телефон зазвонил снова.

— Да! — рявкнул Иван.

— А чего орешь-то? — удивился Костик. — Тут Андрей Ильич приехал, мы у Китаева сидим. Тебя ждем.

На днях Калистратову передали предполагаемый психологический портрет маньяка, но многое в нем не стыковалось с их данными. Если не сказать, что не стыковалось все. Свидетельницы утверждали, что видели молодого мужчину, но составитель портрета полагал почему-то, что преступник скорее должен быть пожилым, иметь семью и детей, да еще при этом отличаться строгими моральными принципами. Иван рассказывал следователю о беседе с «маньяковедом», но, прочитав описание, Калистратов решил поговорить с Китаевым лично.

— Можно? — Иван приоткрыл дверь.

— Заходите, заходите! Здравствуйте, Ваня, — Китаев вышел из-за стола и протянул ему руку. — К сожалению, сегодня вы поздно, пирожки уже съели. Что-то вид у вас усталый. Похудели. Не болеете?

Иван покачал головой, поздоровался с Калистратовым и пристроился на подоконнике — все стулья были заняты.

— Так вот, — продолжил Китаев прерванный появлением Ивана рассказ, — этому Канюкову — за глаза его зовут Коньяков — я бы доверять не стал. Канюков, — пояснил он специально для Ивана, — это тот, кто портрет сочинил. Кандидат наук. Я с ним хорошо знаком. Может, с дедукцией у него дела и неплохо обстоят, а вот обратный процесс, индукция, когда надо от следствия вернуться к причинам, явно хромает. Вот у нас есть следствие: человек убивает молодых девушек с определенным типом внешности. Спрашивается, почему он это делает? Канюков считает, потому что свихнулся на моральной или даже религиозной почве и девицы эти для него — воплощение порока. А отсюда уже выводятся особенности личности.

— Ну просто фильм ужасов! — недоверчиво протянул Костя.

— Теоретически возможно, практически же… слишком много натяжек. Тем более не сходится со свидетельскими показаниями. Но я вот на что хочу обратить ваше внимание. Вот вы, все трое, — Китаев обвел присутствующих внимательным взглядом, — насколько хорошо разбираетесь в анатомии?

— В пределах необходимости, — ответил за всех Калистратов.

— А ну-ка, с лету, не нащупывая, попадите пальцем в сонную артерию.

Получилось только у Калистратова. Иван попал со второго раза, а Костя вообще с четвертого.

— Надо же! — удивился он. — А в кино это так ловко проделывают: ткнул пальцем: ага, труп. Или не труп.

— Значит, убийца, если он сразу же артерию зажимает так, что жертва и рыпнуться не может, да еще левой рукой, не глядя, и перерезает аккуратно, — медик? — сделал вывод Калистратов. — Но вообще-то всех знакомых медиков Лады Литвиновой проверили.

— Вы уверены, что всех? Приплюсуйте сюда еще орудие убийства. Хотя… Это может быть и просто человек, хорошо знающий анатомию, не обязательно с медицинским образованием. Практическую анатомию, замечу. Вы не думали, к примеру, о сотруднике какой-либо спецслужбы? Я лично знаю одного, который может убить легким ударом мизинца. Правда, скальпель… Пожалуй, медик все-таки вероятнее.

— Черт возьми! — Костя даже покраснел от досады. — Если бы мы искали обыкновенного убийцу, не серийного, и знали о нем столько всего — в два счета выловили бы. Или если бы Цветков не был таким богемным придурком, который тащит в дом неизвестно кого. А так даже если узнаем, что его зовут Вася и он играет на трубе, все равно придется тыкаться носом, как слепым котятам, потому что с жертвой его ничегошеньки не связывает.

— Если бы, Костя, у бабушки была бородушка, то был бы дедушка, — вздохнул Китаев. — Сложные проблемы всегда имеют простые, легкие для понимания неправильные решения. Обычно такие клиенты ловятся или большой облавой, или случайно. Редко иначе. Кстати, хотите на дорожку забавную историю про извращенца? Под Питером, на полустанке, задержали мужчину сорока лет. Задержали в выгребной яме женского сортира. Оказалось, он каждое воскресенье брал спецкостюм химической защиты, противогаз и ехал за город. Находил туалет, где «М» и «Ж» соседствовали, переодевался, нырял в дырку и переплывал на женскую сторону. И подглядывал за посетительницами снизу. А тут вдруг пошевелился неловко, дама заорала, выскочила и побежала за станционным милиционером. Вот бы все психопаты были такими милыми!

Выйдя из кабинета Китаева, Костя подергал задумавшегося Ивана за рубашку:

— Слушай, Вань, а может, еще разок прочесать окружение Литвиновой на предмет медиков? Ты же знаешь, этим занимался Хомутов, а ему бы я не стал слишком доверять.

— Угу! — отозвался Иван и тут же забыл об этом.

После убийства той девчонки, Алисы, все должно было быть хорошо. Но это так только казалось! Ко мне вернулись силы, и Лада оставила меня в покое. Можно было перевести дух и укрепиться в принятом решении: не просто бороться за себя, за свою жизнь и рассудок, но бороться со злом вообще. Со злом в облике Лады.

Воистину дьявол послал Ее на землю, одарив ангельской внешностью — и тысячью тел. Сотни лет Она мучает, сводит с ума, губит. Но только мне бог дал право судить и карать от его имени, в утешение за все зло, которое Она причинила. И в этом искупление моих грехов.

Однако вдруг мне захотелось стать обычным человеком, захотелось отказаться от священной миссии. Эта ошибка будет мне дорого стоить. Человек, призванный богом, не может быть таким, как все. Равновесие требует жертвы! Освободив мир от частицы зла, нельзя не отнять у него и частицу добра. Во искупление вины мне придется сделать это. Отнять жизнь — всегда страшно. Даже если убивать во имя блага, во имя справедливости. Но отнять жизнь у невиновного, принести жертву дьяволу во имя бога — может ли быть что-то страшнее?

Но я… повинуюсь!

Когда она пришла к нам, ее сразу полюбили все, без исключения. Как ей подходит ее имя — певучее, нежное. Когда она входит, будто становится светлее — от ласкового взгляда, от теплой улыбки. Ее мягкий негромкий голос завораживает, успокаивает. Разговаривать с ней — будто входить в теплую воду лесного озера на вечерней заре.

Я знаю, ей живется непросто, она давно одна. Откуда же у нее берутся силы, чтобы подбодрить, поддержать тех, кому так больно и так страшно? Чтобы светиться добротой, сочувствием, пониманием?

Как бы мне хотелось подойти к ней, положить голову на плечо и рассказать обо всем. Почему-то кажется, она не отпрянула бы в ужасе, не побежала за помощью, а выслушала и пожалела…

Она так не похожа на Ладу. Неужели такие люди действительно бывают? Если ангелы существуют, они должны быть похожими на нее.

И поэтому мне придется ее убить!

Кажется, я окончательно схожу с ума…

Парило уже с раннего утра. Низкие грязные облака давили, прижимали к земле. Привычный городской шум рвал обнаженные струны нервов, как неумелый гитарист. В такие дни Иван вспоминал свои детские страхи.

Когда ему было лет десять, он до смешного боялся… ядерной войны. В те годы мало кто не думал об этом, однако люди привыкают ко всему и прячут повседневный страх под толстой коркой обыденности. Иван, успевший заглянуть за грань жизни, боялся не смерти как таковой. Его пугало другое. В воображении возникали странно реальные картины: хищные тела ракет, вспарывающие низкое серое небо, чудовищный гриб на горизонте — и ослепительное пламя, мгновенно сжигающее все вокруг…

Этот страх был навязчивым, от него не удавалось отмахнуться, отвлечься. Особенно сильно Иван мучился в пионерском лагере. Совсем недалеко, в Лосеве, находился военный аэродром, сверхзвуковые самолеты кружились в небе днем и ночью. Иван просыпался от раздирающего небо и душу рева, смотрел на хмурые ели за окном, кажущиеся в неверном свете белой ночи остовом разрушенного здания, и обливался ледяным потом.

Соседи по палате быстро заметили эту его странность и с удовольствием — вместо банальных страшилок — обменивались на ночь глядя репликами, сводящими Ивана с ума: «Говорят, на Западе вышла книга, в которой написано, что атомная война начнется в восемьдесят пятом году». — «А я думаю, что война начнется, как только умрет Брежнев. Сейчас американцы боятся, а тогда…» — «А я слышал, что один раз война уже почти совсем началась, но Брежнев позвонил американскому президенту и пообещал немедленно запустить на Белый дом самые большие ракеты»…

Иван прятался под одеяло, накрывал голову подушкой и тихонько плакал, не слыша злорадного хихиканья товарищей. А потом страхи прошли — сами по себе. И только иногда, проснувшись ночью от резкого шума, или в такие вот душные, предгрозовые дни он вспоминал прежний липкий ужас, ледяной лапой сжимающий внутренности и не дающий дышать.

Он проснулся на рассвете от чудовищной головной боли — и испугался. На мгновение показалось, что он не может пошевелиться, а потом черной лавиной хлынуло предчувствие страшной беды, которое уже несколько месяцев копилось где-то в подсознании. «Аленка? Галя? Мама?» — спрашивал он себя. «Нет, — беззвучно отозвалась черная пелена, — Женя…»

Иван дал себе слово больше не видеть ее и не звонить, но сейчас он забыл об этом. Путаясь в цифрах, попадая не туда, он крутил диск допотопного аппарата. Бесконечные длинные гудки… Неужели уже поздно?!

«Подожди, — сказал себе Иван. — Она ведь может быть на работе». Но служебный телефон Жени был в кабинете, записан на листке перекидного календаря.

Все валилось из рук, вещи покинули уже ставшие привычными места и оказывались там, где он меньше всего ожидал их встретить. Голова кружилась, как с шампанского похмелья, ноги подкашивались от противной ватной слабости. Иван побоялся сесть за руль.

Пересаживаясь с трамвая в метро, штурмуя узкие переходы, торопливо перебегая улицы, он думал о том, о чем вот уже почти месяц запрещал себе вспоминать. Сейчас он отдал бы все на свете, лишь бы с Женей ничего не случилось. Только узнать, что все в порядке, что ей ничего не грозит — и больше никогда, никогда…

Вот и Захарьевская, уже с утра забитая машинами. Еще вчера он ставил здесь свою «жульку», прямо под знаком, запрещающим стоянку всем, «кроме автотранспорта ГУВД». А сегодня все владельцы этого самого автотранспорта казались врагами и вредителями.

Ключ никак не хотел входить в замок. Иван надавил, и ключ застрял. «Господи!» — застонал он, дергая дверь. «Спокойно, спокойно! Я — око покоя, я — дали ладья…» Заклинание, заученное еще на первом курсе, мгновенно сработало. Иван взял себя в руки и, медленно покачивая ключ из стороны в сторону, вытащил его из замка. Так же медленно, осторожно вставил его снова, повернул. Замок щелкнул, дверь открылась.

Он лихорадочно листал календарь, попадая то на февраль, то на апрель. Вот он, телефон. И буквы имени, и цифры обведены так густо, что местами ручка прорвала бумагу. Какой интересный телефон, одни двойки и пятерки. Что же это за больница? Судя по номеру, это север города. Он так и не спросил. Да и что он вообще о ней знает? Ничего. Ровным счетом ничего. Как будто она существо из другого мира. Появилась ниоткуда — и уйдет в никуда. Как метеор, примчавшийся из глубин космоса, промелькнувший падучей звездой и сгоревший…

«Да что это я?» — удивился Иван. Только что он летел сюда сломя голову, умирая от беспокойства, только что нетерпеливо, срывая странички, листал календарь, и вот смотрит на записанный номер, не в силах снять трубку и набрать семь цифр. Ну же! Одна, другая… щелчок. Занято! Еще раз! Снова занято… Короткие гудки пульсировали в трубке, вонзаясь раскаленными иглами прямо в мозг.

Иван положил трубку на рычаг, подошел к окну, распахнул его. Внизу сновали туда-сюда машины, спешили люди. Совсем рядом тяжело дышала Нева. Духота сжимала кольцо — на лбу выступили крупные капли, пот струйками стекал по спине. Зазвенело в ушах. Иван подумал, что сейчас потеряет сознание.

Он сидел за столом и смотрел на телефонный аппарат. «Сейчас, еще минуту. Только досчитаю до тридцати. Нет, до пятидесяти. А теперь еще до пятидесяти…» Пришел Зотов, что-то говорил, Иван что-то отвечал. Он снова и снова оттягивал момент, как будто боялся услышать что-то ужасное. Нет, он знал, что услышит что-то ужасное.

— Алло? — отозвался наконец приятный женский голос.

— Будьте добры, Женю.

— Минутку…

Иван ждал. На том конце провода раздавались какие-то шорохи, голоса, кто-то смеялся. Со скрипом открылась дверь, и мужской голос спросил: «Эй, девчонки, кто-нибудь сегодня видел Черепашку?»

Внутри что-то оборвалось. Он попытался вдохнуть поглубже, но не смог. Колючий воздух больно оцарапал горло.

— Алло, вы слушаете? Женя на операции, позвоните через час.

Иван положил трубку. Все кругом плыло.

— Вань, ты в порядке? — Голос Костика звучал как сквозь слой войлока.

Он кивнул и откинулся на спинку стула. На табло маленьких настольных часиков, подаренных Алексеем на день рождения, между часами и минутами появлялись и исчезали две точки. «Как пульс», — подумал он, дотронулся до шеи и сразу же, с первого прикосновения, нащупал биение крови в сонной артерии.

Черепашка! Врач! Ведь говорил Костик, что надо еще раз проверить всех знакомых медиков Литвиновой. Зря, что ли, они его сразу окрестили Хирургом? Ну а если это просто совпадение? Мало ли Черепашек?

«Мало! И никакое это не совпадение!» — мрачно просигналила из глубины грозовая пелена.

— Костя! — Иван вырвал из календаря листок и бросил его на соседний стол. — Это областная больница. Быстренько позвони, узнай, что за отделение.

«По крайней мере, час у нас есть. Женя на операции». — «А при чем здесь Женя?» — «А при том, что за это время Хирург-Черепашка ничего не сможет ей сделать». «Но Женя ведь не блондинка и на Литвинову не похожа. Почему ты думаешь, что ей что-то может угрожать?» — пытался уговорить себя Иван, но не мог избавиться от мысли о том, что Женя в опасности. Не зря же с утра его мучило это предчувствие непоправимого.

Костик перебросил бумажку обратно. На ней крупными буквами было написано: сосудистая хирургия. Иван невольно сжал челюсти и поморщился от волны ожившей боли.

— Костя, ищи коня, срочно — и вперед. — Иван достал из сейфа кобуру и наручники.

— Девушка, мы из уголовного розыска, — Иван показал сидящей на посту медсестре раскрытое удостоверение. — Быстренько, где нам Женю найти?

— По коридору прямо и налево, до конца. Последняя дверь. А что случилось? — девушка даже привстала от любопытства.

Не говоря ни слова, Иван быстрым шагом пошел по коридору, едва сдерживаясь, чтобы не пуститься бегом. Сзади, едва поспевая, семенил Костик. Из дверей палаты выглянула пожилая женщина в байковом халате и испуганно юркнула обратно.

Они не дошли еще и до поворота, как услышали отчаянный женский крик: «Помогите!»

Застыв на секунду, Иван ринулся вперед. Ему казалось, что он бежит слишком медленно, как во сне, когда надо спасаться от смертельной опасности, а вместо этого едва можешь пошевелиться. Дверь оказалась запертой. Костя повернулся к медсестре, подбежавшей следом:

— Ключ!

— У меня нету, — растерянно ответила та. — Кто-то брал и не вернул.

Иван разбежался и сильно ударил по замку ногой. Дверь подалась, но не распахнулась: на полу кто-то лежал.

— Господи! — задохнулась от ужаса девушка.

— Тише! — крикнул Костя. — Успокойся! На окне решетки есть?

— Какие решетки? Шестой этаж!

— Балкон?

— Лоджия. Только там не перелезть.

— Посмотрим. — Костя рванулся в соседнюю дверь. Четыре женщины, обитательницы палаты, испуганно вскрикнули. — Пардон, дамы! — Он уже возился с замком балконной двери. — Снимаем кино про шпионов. Вы — массовка. Скажите «чиз»!

— Костя, я буду держать. Только вниз не смотри! — Иван сам посмотрел вниз и поежился.

Костя влез на перила, придерживаясь за перегородку, и прижался к ней животом. Женщины таращились через окно, хлопая совиными глазами и сдавленно охая.

— Отпускай! — И Костя спрыгнул на лоджию с другой стороны. Было слышно, как он дергает балконную дверь, потом раздался звон разбитого стекла и объемистая тирада, достойная капитального исследования филолога-инвектолога.

Иван выбежал в коридор как раз вовремя: в замке повернулся ключ. Оттолкнув Костю, он влетел в комнату — сестринскую или что-то в этом роде: кресла, столик с электрическим чайником и чашками, кушетка, на которой неподвижно лежала девушка в белом халате. На полу валялся скальпель, а рядом, в луже неправдоподобно алой крови…

К горлу подступила тошнота. Иван стиснул зубы и отвернулся. Отчаянно завизжала та самая молоденькая медсестра. К ним уже бежали. В комнате вдруг стало тесно. Все говорили одновременно, но Иван не слышал ничего.

Он смотрел на Женю. На окровавленный халат, на скальпель. На страшную рану, перечеркнувшую ее горло. И снова ему нестерпимо захотелось проснуться.

— Операционная свободна? — спросил склонившийся над Женей пожилой врач. — Живо! Кровь! У нее четвертая отрицательная, я знаю.

Откуда-то появилась каталка, и Женю увезли. Темноволосая женщина в белом халате приводила в чувство ту, другую, которая лежала у двери. Костя, зайдя в комнату, поднял ее с пола и уложил на кушетку. Иван прислонился к стене и закрыл глаза.

— Вам нехорошо? Понюхайте, — донесся издалека незнакомый голос, и Иван закашлялся, вдохнув отвратительный запах нашатыря. Темноволосая стояла рядом, озабоченно глядя на него. Бледная как смерть девушка сидела на кушетке и лихорадочно грызла ноготь. Заметив взгляд, она смутилась и быстро спрятала руку в карман.

«Идиот! Все мы идиоты! Все мы были уверены, что маньяк — это мужчина. Даже не подумал никто у Цветкова спросить: Черепашка — это мужчина или женщина? А покупательница Сабаевой — «лохатая дура»? Да вот она сидит, ногти жрет, сволочь! Загнала себя в ловушку, как крыса, обморок изобразила!»

— Знаешь, Ваня, я тоже чуть в обморок не грохнулся, как увидел. Одна у двери в обмороке, другая… — переводя дыхание, сказал Костя. — Эй, ты чего?

Иван медленно подошел к девушке, схватил ее за отвороты халата и стащил с кушетки. Та жалобно пискнула и уставилась на него расширенными глазами.

— Ну и зачем ты это делала, тварь? — Иван начал трясти ее, да так, что длинные светлые волосы девушки, собранные в пучок, рассыпались по плечам.

— Я… не… — Она пыталась что-то сказать, но не могла.

— Иван, да ты рехнулся! — Костя с неожиданной для его субтильной комплекции силой оттащил того от девушки, и она, как куль, плюхнулась на кушетку — похоже, ее не держали ноги. — Ты что, думаешь, это она той горло перерезала?

— А кто, по-твоему? — Иван стряхнул с рукава Костину руку.

— Может, вы все-таки объясните, что тут происходит? — вмешалась темноволосая женщина, опускаясь на кушетку рядом с медсестрой. — Вы, собственно, кто такие?

— Уголовный розыск. Старший лейтенант Малинин, а это — майор Логунов. Вы врач?

— Да. Дежурный врач. Типанова Надежда Ивановна.

Костя повернулся к девушке:

— Вы в состоянии разговаривать?

— Да, конечно, — она судорожно вздохнула. — Знаете, это был такой ужас!..

— Минуточку. Вы бы не могли пока выйти? — попросил он Типанову. — Нам надо со свидетельницей поговорить.

— С какой, к черту, свидетельницей? — снова взвился Иван, но Костя жестом заставил его замолчать.

— Ваня… Это не она Черепашка, — тихо сказал он. — Ты посмотри, в ней росту — полтора метра на коньках и в шляпе.

— Черепашка? — переспросила девушка. — Черепашка — это Женя.

— Что?!

Ивану показалось, что его ударили под дых. В ушах противно зазвенело.

— Да. Это по фамилии — Черепанова. Она говорила, что ее и в школе так звали, и в институте.

Фотоснимок. Белый лист фотобумаги в ванночке с проявителем. На глазах появляются пятна, сливаются, становятся все четче, появляются лица…

«Не может быть! Господи, нет!»

Список, составленный Стасом Цветковым. Последняя — Черепашка. Женя Черепанова. Медсестра. Рост — высокий для женщины, средний для мужчины. Худощавое телосложение, короткие темные волосы. Неженская пластика движений, которая для мужчины была бы все-таки слишком мягкой.

А ведь он знал фамилию Жени… Не зря же эта самая Черепашка не давала ему покоя. Прямое созвучие! Разгадка лежала на поверхности, но он упорно не хотел ее замечать. Не хотел!

Один за другим кусочки мозаики становились на место.

«Такие клиенты ловятся большой облавой или случайно», — всплыли слова Китаева. А разве есть на свете что-нибудь случайное?

«Но почему, Женя, почему?»

Прохладные губы, зеленовато-карие загадочные глаза, тонкие длинные пальцы…

Все чувства как будто умерли. Только теперь ему до конца стало понятно, что значит расхожее словечко «отмороженный». Именно отмороженной в одно мгновение стала его душа. Не было боли, не было сожаления — ничего. Только недоумение: почему?

Когда-то давно он сильно напился со знакомым, только что вышедшим из госпиталя после полученного в Афганистане ранения. Парень, вытирая слезы, рассказал, как их машину накрыло из миномета, как, очнувшись и увидев рядом развороченные тела товарищей, он оторвал от своей голени окровавленный кусок мяса, висящий на лоскуте кожи, и… съел его, а потом бежал несколько километров, не чувствуя боли. Иван пытался представить себя на его месте — и не мог. Тогда не мог, а сейчас… он на мгновение стал тем парнем.

— Простите, — тихо пробормотал Иван. — Я был уверен…

Девушка неуверенно кивнула головой.

— Расскажите, пожалуйста, как все произошло, — мягко спросил ее Костя.

Иван, не в силах произнести больше ни слова, сел в свободное кресло и закрыл глаза, чтобы не видеть кровавую лужу. Случившееся не укладывалось в голове. Он был готов ко всему, даже к самому страшному, но такого не мог и предположить.

— Я пришла пить чай, — говорила тем временем медсестра, — а тут… Женя, и у нее… Я закричала…

— Подождите, давайте все по порядку, хотя бы в двух словах. Подробно потом следователю расскажете. Вань, кончай страдать, иди Калистратычу позвони. — Иван кивнул, но не сдвинулся с места. — Вас как зовут?

— Светлана.

— Значит, так, Света. Давайте вместе. Вы взяли ключ, пришли сюда, что дальше?

— Только я хотела включить чайник — входит Женя. Бледная такая. Она в последние дни вообще очень странная была, я даже спрашивала, что с ней такое.

— Вошла Женя — и что?

— И дверь закрыла. На ключ. Я спросила, зачем. Она не ответила, подошла ко мне, а руку в кармане держит. Я говорю: «Женя, тебе плохо?» А она: мол, прости, Света, я не хотела, но должна это сделать. И скальпель достает. А глаза совершенно пустые, страшные такие… — Светлана замолчала.

— Иван Николаевич, ты еще здесь? Что это с тобой? Видел небось и похлеще. — Костя стряхнул с рукава рубашки несколько мелких осколков стекла.

Иван не ответил. На него нашло какое-то оцепенение. Если совсем недавно хотелось проснуться, то теперь — только спать. Долго-долго. А лучше не просыпаться вообще никогда…

Костя посмотрел на него с недоумением.

— Светочка, вы извините, я сейчас быстренько сбегаю позвоню, а потом продолжим. Хорошо? Телефон на посту?

Он вышел в коридор. Типанова стояла рядом с дверью.

— Кто бы мог подумать! — сказала она совершенно убитым голосом. — Такая девчонка хорошая, пятый год у нас уже. И все ее любили… Послушайте, а что это с майором вашим? Они что, знакомы с Женей? У него такой вид, будто он впервые кровь увидел или любимую женщину потерял.

Костя остановился, будто на стену налетел.

— Мать твою!.. Извините.

— Да ничего, на здоровье, — Типанова усмехнулась. — Пойду узнаю, что там наверху. Бабулечка, не волнуйтесь, все в порядке, это больной просто плохо стало. — Она легонько подтолкнула к двери палаты любопытную старушку, непременно желающую знать, кто кричал и что произошло.

Костя набрал номер Калистратова. Три звонка, пять, десять… Ну же, Андрей Ильич, где вы?

Словно услышав его, следователь снял трубку. Костя коротко доложил о случившемся. Калистратов молчал. В трубке послышался шелест, как будто на другом конце быстро переворачивали листы бумаги.

— Андрей Ильич?

— Ё-хай-де! — медленно и раздельно произнес Калистратов свое коронное «приличное» ругательство. — Ладно вы, но я-то, старый лапоть! Как я-то промухал? У Зотова в оперативке этого нет, но в следственном деле по Литвиновой есть протоколы допросов ее знакомых. Черепанова — школьная подруга Литвиновой. Когда я дела принял, мне еще показалось, что какая-то фамилия повторяется дважды. Нет чтобы сразу все по листику перетрясти! Ладно… Свидетельницу ко мне привезите обязательно, буду ждать.

Костя вернулся в сестринскую.

— Света, подождите, пожалуйста, минутку, — сказал он. — Ну-ка, Вань, пошли покурим. — И он буквально вытащил Ивана на лоджию, плотно прикрыв за собой дверь.

— Ваня, ты извини, конечно… Это она?

— Что «она»? — На Костю смотрели глаза усталого больного пса.

— Та женщина, из-за которой ты…

— Ты знаешь? — перебил Иван.

— Догадываюсь.

Иван сжал голову руками и застонал.

— Что же делать?

— Побудь пока здесь, а я со Светой закончу. Ильич попросил ее привезти, когда… все станет ясно. Дежурная врачиха пошла узнать, как там дела. — Костя хотел еще что-то сказать, но не стал, похлопал Ивана по плечу и вернулся в комнату.

— Ну, Света, давайте продолжим. Я говорил со следователем, ему нужно будет с вами побеседовать под протокол, так что узнаем, как у Евгении дела обстоят, и поедем. Не волнуйтесь, вас потом обратно привезут.

Светлана кивнула.

— А… ваш товарищ? — спросила она.

— Думаю, его сейчас лучше не трогать. Понимаете, мы ехали сюда преступника задержать, даже не знали толком, кто он, знали только, что здесь работает и что прозвище у него Черепашка. А вот как все вышло. Ну, он и переживает, что от начальства попадет.

Удовлетворенная вполне понятной версией, Светлана снова кивнула.

— Так на чем мы остановились? — Костя сел рядом с ней и открыл блокнот. — Женя достала скальпель — и?..

— Я говорю: «Женя, что я тебе сделала?» Она молчит и подходит все ближе. Я в угол у двери забилась. «Женя, — говорю, — не надо, у меня дети маленькие, мама инвалид, хоть их пожалей». Она остановилась, смотрит на меня и молчит. Мне так страшно стало, я, кажется, закричала что-то и сознание потеряла. Очнулась уже на кушетке, Надежда Ивановна рядом, а на полу — лужа, — Светлана зябко вздрогнула. — Я вытерла, пока вас не было. Или не надо было?

— Да нет, все в порядке.

— Знаете, я так испугалась, до сих пор отойти не могу, все трясется внутри.

— Ну не надо, не надо, — Костя дотронулся до ее маленькой руки, — все уже позади.

— Скажите, а что она… с собой сделала? Надежда Ивановна сказала, ее в операционную повезли.

— Горло перерезала.

— Кошмар какой! И что на нее нашло? Она была как… сумасшедшая.

— Света, она и есть сумасшедшая. И мы ее подозреваем в очень серьезных преступлениях.

Вернулся с балкона Иван, сел в кресло и уставился в пустоту. Костя и Светлана тоже молчали. Прошло уже около часа с тех пор, как увезли Женю. Костя понимал, что надо было давно уехать со Светланой, оставив в больнице Ивана, но он слишком беспокоился за него. Наконец стукнула дверь: вошла Типанова и остановилась на пороге.

— Ну что вам сказать? Ничего хорошего. Пока жива, правда.

— Что значит пока? — Иван вскочил с кресла.

— А то и значит. Шанс есть, но… Очень много крови потеряла, к тому же четвертая отрицательная редкая, у нас ее было мало, влили заменитель, пока донора среди персонала искали. А у нее возьми и начнись аллергическая реакция, шок. Редчайший случай. Еле откачали. Положили в реанимацию. Кстати, ей охрана-то не нужна?

— А что, она может сбежать? — удивился Костя.

— Да вы что?!

— Ну тогда не нужна. Мафики за ней не охотятся. А разговаривать с ней?..

— Без сознания, — вздохнула Типанова.

— Ладно, спасибо вам большое. Ваня, поехали! Надежда Ивановна, мы Светлану к следователю заберем часа на полтора-два?

— Если надо, забирайте. Скажите, а что Женя все-таки натворила? Не сейчас, а раньше? Почему-то вы ведь за ней приехали?

— Пока, к сожалению, ничего сказать не могу. Кстати, вы ведь дежурите сегодня, да?

— Да. До утра.

— Пожалуйста, если Евгения в себя придет или… Ну в общем, позвоните вот по этому телефону.

Когда Светлана вышла из кабинета Калистратова, Костя сидел в коридоре на подоконнике и крутил на пальце колечко от ключей.

— Ну как, все нормально? — спросил он, спрыгивая на пол.

— Да, наверно. А вы меня ждете?

— Вас. Света…

— Что?

Костя замялся. Он чувствовал себя напроказившим мальчишкой. Да и не ко времени все как-то, словно танцы на похоронах. Но… Девушка с каждой минутой нравилась ему все больше.

— Вам так ваше имя подходит! — выпалил он совсем не то, что собирался сказать. И тут же добавил, не давая ей опомниться: — А вам позвонить можно?

— Ну вы же звонили сегодня. Это я подходила. Я ваш голос узнала.

— А… домой?

Света посмотрела на него с улыбкой, одновременно удивленной и недоверчивой. Потом достала из сумки записную книжку, вырвала листочек и написала номер.

— По крайней мере, вы все обо мне знаете, — сказала она. — Ну, до свидания. Ни пуха ни пера!

— Это к чему?

— Ну вы ведь, наверно, теперь к начальству на ковер?

— A-а, да. Пойду получать клизму. К черту!

Когда он подходил к кабинету Боброва, оттуда вышел Иван — чернее тучи.

— Иди, герой, шеф тебя ждет, с цветами и шампанским. Мне уже вставил — по самое дальше некуда.

— А ты домой? То есть к себе?

— Да. В одно место только заеду — и домой.

Иван повернулся и ушел, не попрощавшись. А Костя, глупо улыбаясь, направился к начальнику. «Что, Константин Сергеевич, попался? — спросил он себя вслух и тут же ответил: — Похоже на то!»

— Это вы опять? — Типанова, похоже, нисколько не удивилась. — Пока ничего нового. По-прежнему без сознания. Не стоило приезжать, я ведь обещала позвонить, если что-то изменится.

— Да-да, извините, — пробормотал Иван. — Я посижу, подожду. Можно?

— Пожалуйста. Только не здесь, а в холле. — Типанова внимательно смотрела на него большими, чуть навыкате глазами в тонкой сетке морщинок. — Простите, а можно задать вам бестактный вопрос?

— Задавайте.

— Это по долгу службы такое рвение — или как?

— По долгу, — Иван резко повернулся и пошел в холл.

Навстречу ему шла Светлана. Увидев Ивана, она помрачнела.

— Вы снова за мной? — спросила девушка и прикусила губу.

— Нет.

— Значит, из-за Жени. Извините, я не запомнила ваше имя-отчество…

— Иван Николаевич.

— Иван Николаевич, я понимаю, это не мое дело… Хотя как не мое, если она меня убить хотела. Как подумаю, просто дурно делается: что мои мальчишки делали бы без меня…

Иван стиснул зубы. Ему и без того было плохо, так плохо, что и вообразить невозможно, а тут еще каждый норовит укусить. Он не хотел сейчас понимать никого. И думать не хотел — ни о ком. Светлана прочитала что-то на его лице и испуганно замолчала. Однако уходить не торопилась. Она стояла, засунув руки в карманы накрахмаленного халата, и посматривала на Ивана искоса, кусая губу, как будто пытаясь принять какое-то решение.

— Вы ведь были знакомы с Женей раньше, да? — наконец спросила она нерешительно.

— Да. Вы удивлены? Как же, мент — и сумасшедшая убийца.

— Да нет, не удивлена. Чего в жизни не бывает. Похоже, для вас это тоже новость.

— Вы правы. — Ивану стало стыдно за свою резкость.

— Наверно, это странно, но я сочувствую и вам, и ей… Ладно, не буду вам надоедать. Как только что-то станет известно, я подойду.

Светлана ушла, а Иван прошел в холл и сел на диванчик. Время шло, давно стемнело. Он то вскакивал и начинал ходить взад-вперед, считая клетки линолеума, то выглядывал в окно, то снова садился. Несколько раз мимо пробегала Светлана, каждый раз отрицательно качая головой.

Иван и сам не знал, зачем приехал сюда, чего ждет, чего хочет. Самым страшным было то, что он с абсолютной ясностью понимал: наилучший выход для Жени — умереть. Поправиться, чтобы провести остаток жизни в психиатрической больнице — Ивану невыносимо даже думать об этом. Но как смириться с тем, что ее не будет! Не только рядом с ним — с этим он уже давно смирился. Не будет вообще, нигде!

Ему казалось, что утро, когда он проснулся со страшной головной болью и не менее страшными предчувствиями, было тысячи лет назад. Затылок раскалывался, и теперь ныло все тело, слезились глаза. Он прикрыл их и незаметно задремал…

Кто-то настойчиво тряс его за плечо.

— Иван Николаевич, проснитесь! — Лицо Светы было встревоженным.

— Что? — Остатки сна слетели мгновенно.

— Надевайте халат, и пойдемте быстрее, — она протянула ему белый сверток.

Иван встряхнул халат, кое-как натянул его, путаясь в рукавах. Он едва поспевал за Светланой, которая быстро говорила на ходу, слегка задыхаясь:

— Она очнулась, но ей очень плохо. Сильная сердечная недостаточность, и дыхательная тоже. Вряд ли до утра дотянет. Я уже звонила ее отчиму, должен приехать, если успеет до развода мостов. Днем его дома не было. Ей сказали, что вы здесь, и она хочет вас видеть. Конечно, так не полагается, но… Все равно уже ничего нельзя сделать. Только учтите, у нее трубки стоят, говорить она не может. Да и все равно не смогла бы — связки повреждены.

Сестра, сидевшая за столиком в углу реанимационной палаты, при виде Ивана возмутилась было и хотела что-то сказать, но, заметив за ним Светлану, только кивнула и отвернулась.

— Вон там, у окна, — шепнула Светлана.

Иван подошел и сел рядом на выкрашенную белой краской табуретку. Женя лежала в окружении каких-то ужасных аппаратов, опутанная трубками и проводами. Тихо попискивали мониторы. Он смотрел на ее лицо, мертвенно-бледное, такое же, как стягивающие ее горло бинты, на закрытые глаза, обведенные лиловой тенью, и понимал, что все его прошлые тревоги и сомнения — ничто по сравнению с этой минутой.

«Господи! — взмолился он. — Сделай так, чтобы она осталась жива! Я все брошу, на все пойду, даже на преступление, лишь бы спасти ее. Увезу, спрячу где-нибудь. Кем бы она ни была, что бы ни сделала! Лишь бы она выжила!»

Но через мгновение волна альтруизма схлынула, оставив лишь горечь и сожаление. «Женька, Женька! Что же ты наделала!»

Он взял ее за руку и тихо позвал:

— Женечка! Это я, Иван.

Она медленно открыла глаза. Лицо ее чуть заметно порозовело, писк мониторов стал громче и чаще. Сестра встала из-за стола, подошла к ним, проверила показания приборов.

— Ей нельзя волноваться, — произнесла она сердитым шепотом.

— Пожалуйста! — Голос Ивана звучал так умоляюще, что она пожала плечами и отошла.

Женя не чувствовала боли. Только невероятную тяжесть во всем теле. А еще — ужасную усталость. Словно она пыталась сбросить с себя огромные гранитные валуны, сбросить и взлететь. Голос Ивана, его лицо то отдалялись, то приближались. Рядом с ним было спокойно. Он поймет и, может быть, простит ее…

Она не один раз слышала, что перед умирающими в считанные секунды проходит вся их жизнь. Слышала, но не верила. А теперь — она словно смотрела фильм о своей жизни, который кто-то неизвестный показывал ей на сумасшедшей скорости. «Значит, я умираю…» — подумала Женя, но в этой мысли не было ни страха, ни отчаяния.

По всем приметам она должна была родиться мальчиком. Мама так и не смогла примириться с разочарованием, которое испытала, впервые увидев красную лысую девчонку — свою дочь. Девчонку назвали заготовленным для сына именем, ее коротко стригли, наряжали в шорты и брюки.

«Какой у вас милый мальчик», — говорили матери, и та довольно кивала.

Она покупала дочери машинки и конструкторы, а кукол у нее не было совсем, за исключением маленького резинового пупса, подаренного отчимом на шестилетие. Пупса Женька презирала, но из уважения к отчиму держала на почетном месте — в любимом кресле.

Отец ушел от них, когда Жене было всего два с половиной года. Уже став взрослой, она узнала, что развод был на редкость некрасивым, со скандалами, взаимными судебными претензиями и публичным перетряхиванием грязного белья. Между прочим, отец, по профессии детский врач, даже иск подал в суд, требуя оставить ребенка с ним. Мотивировалось это тем, что жена калечит психику девочки, намеренно воспитывая ее, как мальчика. Судьи посмеялись и признали иск необоснованным.

Отец женился на медсестре, с которой работал, и уехал вместе с ней на родину — в Хабаровск. Оттуда приходили щедрые алименты и праздничные открытки, а иногда, с оказией, и посылки: икра, крабы и красная рыба.

Через два года после развода мать вышла замуж за своего сослуживца по конструкторскому бюро, сорокалетнего Сергея Сумского. Для него это тоже был второй брак — первый распался давным-давно, и Сергей Игнатьевич страстно мечтал о детях. Они с Женей быстро подружились, и хотя девочка ясно сознавала, что Сергей Игнатьевич ей не родной, тем не менее очень его любила и называла папой.

Отчим не одобрял педагогических методов жены. По его мнению, Женька росла настоящей пацанкой. Живая, как ртуть, она постоянно ходила с синяками и ободранными коленками, лазила по деревьям, играла в войну с мальчишками, презирая девчонок с их куклами и тряпками. Исключение делалось для одной только Маши Пелевиной, впрочем, такой же непоседы. Однако, будучи по натуре человеком очень мягким и деликатным, Сергей Игнатьевич считал неэтичным вмешиваться в воспитание чужого, по сути, ребенка. Он утешал себя тем, что, несмотря на мальчишеские повадки, Женя — девочка умненькая, а главное, добрая и ответственная. Вот появится у нее сестренка или братик, тогда она обязательно станет помягче, поженственней.

Древние греки считали, что завистливые боги не любят счастливых, и боялись ничем не омраченного счастья. Два года их жизнь казалась безоблачной. Жене ни разу не доводилось замечать, чтобы родители поссорились или даже просто повысили друг на друга голос. Отчим был на редкость заботливым и душевно щедрым человеком. Он, как мог, старался порадовать «своих девочек» и сам искренне наслаждался их радостью.

— Женя, мы с мамой хотим сказать тебе что-то очень важное. Зимой у тебя будет маленький братик. Или сестричка. Ты довольна?

— Ура! Здорово! Давайте назовем его Стасиком. А если девочка, то пусть будет Ксюша…

…Мама — такая огромная, не обхватить. Ходит осторожно — не дай бог споткнуться. А сапоги ей застегивает папа. Или она, Женя. Самой маме не нагнуться. А в животе возится маленький человечек — даже видно. Если приложить руку и чуть-чуть надавить, он толкнет в ответ — будто поздоровается.

— Ксюшка, не толкай нашу маму, ей же больно! Лучше рождайся поскорее, я без тебя соскучилась!

…Ночью вдруг все забегали, засуетились. Папа звонил куда-то по телефону. Мама зашла к ней уже в пальто — попрощаться.

— Стасик решил, что пора уже родиться. Так что будь умницей, слушайся папу и через несколько деньков жди нас вместе с братишкой.

— Или с сестренкой…

…Отчим в прихожей у телефона — лицо белое, как бумага, руки трясутся. Женя смотрит на него, держа под мышкой игрушечный танк, и ничего не понимает. Вот он подходит к ней, обнимает и горько-горько плачет…

…Северное кладбище, люди, стоящие группками у свежей могилы. Крупные снежинки налипают на большую мамину фотографию, и Жене хочется смахнуть их. Ей кажется, что это плохой сон — ведь такого просто не может быть! Сейчас она проснется и босиком побежит в спальню родителей, заберется к маме под одеяло, погладит ее огромный живот под ночной рубашкой, поздоровается с Ксюшкой и будет принюхиваться к вкусным запахам, доносящимся с кухни…

Из Хабаровска прилетел отец. Женя очень смутно помнила этого высокого человека, который когда-то сажал ее на плечи и катал по комнате.

— Какая ты стала большая, Женечка! — Отец протянул ей большого плюшевого слона в черном галстуке.

Отец и отчим долго сидели на кухне, пили водку и о чем-то спорили. Женя обнимала слона и пыталась смотреть телевизор, но так ничего и не поняла, что там происходит на экране. Наконец мужчины вышли к ней.

— Женечка, — Сергей Игнатьевич, бледный, небритый, не знал, как начать. Голос его дрожал. — Папа хочет забрать тебя к себе, в Хабаровск.

— Тебе будет у нас хорошо, — отец опустился перед ней на корточки, притянул к себе. — Моя жена — очень добрая женщина, вы обязательно подружитесь. И с братишками тоже. Они близнецы — Петя и Вова, им скоро исполнится три года. Будешь с ними играть. Квартира большая, у тебя будет своя комната. А у бабушки Маши, моей мамы, есть домик, там у нее курочки, кролики. Ну что. Женя, согласна?

— Нет! — Она вырвалась, подбежала к отчиму, прижалась к нему. — Папа, я не хочу! Не отдавай меня ему!

Сергей Игнатьевич обнял Женю и нежно поглаживал по голове. Мужчины обменялись долгим взглядом.

Отчим оформил над Женей опекунство, и они остались вдвоем. Те первые несколько лет после смерти мамы запомнились плохо. В памяти осталось только несколько ярких пятен, самым ярким из которых было знакомство с Ладой Литвиновой, худенькой высокой девочкой с надменными серыми глазами.

Лада обратила на себя ее внимание еще первого сентября. Первоклашки, чистенькие, нарядные, с букетами цветов, подходили к учительнице, держащей табличку с надписью: «1Б», а эта девочка с огромным бантом в длинной светлой косе все никак не могла решиться отпустить мамину руку. Она смотрела по сторонам огромными от ужаса глазами и была готова заплакать. Наконец учительница заметила ее и сама подошла к ней. Женя, не отрываясь, смотрела, как она обняла девочку за плечи и подвела к их стайке.

— Как тебя зовут?

— Лада, — прошептала девочка.

— Лада? Какое красивое имя! — Учительница заглянула в список. — Вот, Лада Литвинова. Ну, становись к деткам, рядом с… Женя, да?

Женя кивнула. «Действительно, какое красивое имя — Лада! — подумала она. — Не то что у меня — Женя, то ли мальчик, то ли девочка, не понять. Была бы уж я мальчиком, что ли!»

Женю посадили за третью парту в среднем ряду вместе с Петькой Овсянниковым, как выяснилось впоследствии, главным хулиганом всех начальных классов. Вдвоем они составили идеальную пару и очень быстро стали верховодить среди мальчишек, для которых Женька Черепанова была своей в доску. На девчонок она по-прежнему не обращала внимания. И только за Ладой следила пристально и напряженно.

Лада же ее не замечала. Так же как и всех мальчишек. Она была красивой и уверенной в себе (как потом узнала Женя, она терялась только в незнакомой обстановке), и девочки единогласно признали ее лидерство. Одни едва не дрались между собой за право дружить с Ладой, другие заискивали перед ней, и только Женя наблюдала издали, как она приближает к себе то одну фаворитку, то другую, но при этом ревниво следит за остальными, не допуская никакой другой тесной дружбы. Лада с ловкостью опытного иезуита умела поссорить подружек, не давая им улизнуть из своей свиты. Женя не хотела быть среди многих Ладиных обожательниц. Или она будет дружить с Ладой одна, или не будет совсем!

Это случилось в начале третьего класса. Их с Ладой отправили с каким-то поручением в кабинет директора. Лада случайно задела стоящую на столике вазу с цветами. Ирина Алексеевна, которая в это время искала что-то в шкафу, обернулась на звон бьющегося стекла и увидела двух испуганных девочек, замерших над осколками.

— Извините, я нечаянно, — сказала Женя.

Возможно, признайся в содеянном Лада, ничего бы и не случилось: директриса вовсе не была кровожадным монстром. Но за Женей уже прочно закрепилась репутация отъявленной хулиганки, и влетело ей по первое число.

— Зачем ты это сделала? — спросила Лада, когда они вышли из кабинета.

Женя пожала плечами.

— Ну, мне и так все время попадает, какая разница.

Лада смотрела на нее так, будто увидела впервые.

— Хочешь, будем дружить?

Больше всего на свете Жене хотелось закричать «Да!», но она покачала головой.

— Почему? — удивилась Лада. Такое ей, «королеве», было в диковинку.

— А ты ни с кем долго не дружишь. Если уж дружить — то на всю жизнь. — Женя повернулась и пошла в класс.

На следующий день Лада сама подошла к ней и протянула огромное краснощекое яблоко.

— Я согласна! — Лада улыбнулась так, как умела только она одна: ослепительно, но с холодным блеском в глазах. — Хочешь, приходи сегодня ко мне. Мама будет пирог печь…

Женя наивно полагала, что Лада оценила ее дружеские чувства и готовность ради дружбы к самопожертвованию. Но уже очень скоро она поняла, что ошиблась. Во-первых, Ладу раззадорил ее отказ, а во-вторых, она живо сообразила, что девчонкой, которая добровольно взяла на себя чужую вину, можно будет крутить, как только захочется. Однако обратной дороги не было. Поссориться с Ладой Женя не смогла бы ни за что на свете.

Так и повелось. Женя перестала быть заводилой в мальчишечьих проделках, а Лада, казалось, потеряла интерес к верховному владычеству среди девчонок. Она дружила теперь только с Женей и командовала ею одной так, как раньше всеми оптом.

Сергею Игнатьевичу их дружба совсем не нравилась. Ему было неприятно видеть, как Женя, раньше такая смелая и независимая, рядом с этой нахальной куклой тушуется и глупеет на глазах, обрастая бородой всевозможных комплексов. Но запретить дочери выбирать друзей по ее вкусу он не считал возможным. Даже обсудить в открытую недостатки Лады не мог. А осторожных намеков Женя не понимала — или не хотела понимать. Отчим никак не мог взять в толк, чем ее привлекла Лада, которая ему казалась совершенно бессовестной и вульгарной уже в десять лет. Оставалось надеяться только на то, что Женя рано или поздно сама поймет, что за штучка ее любимая подружка.

«Женя, пожалуйста, приходи сегодня в семь к «Колизею». С.».

Записку передали откуда-то сзади. Женя обернулась. Автор обнаружить себя не пожелал.

«Саша? Сережа? Слава? Или С. — это фамилия? Чей же это почерк? А если кто-то пошутить решил? Я приду как дура, буду у касс топтаться, а кто-то — за кустом хихикать».

Лада бесцеремонно заглянула в записку.

— Это почерк Кислякова. Точно, его. — Она смотрела на Женю с недоумением: «Как?! Кто-то додумался пригласить на свидание эту серую мышь?» — Ты пойдешь?

— Не знаю. А вдруг это шутка?

— Возможно. Но если пойдешь, то учти, он страшный зануда. Я с ним еще в прошлом году в кино ходила один раз. Сначала он полчаса рассказывал о своей коллекции моделей самолетов, потом весь сеанс пытался лапать меня за коленку, а когда провожал домой, говорить уже было не о чем. К тому же у него прыщи. И руки потные.

Дома Женя встала перед большим зеркалом в прихожей и долго себя разглядывала. «Неужели я могу кому-то понравиться? — недоумевала она. — Тощая, плоская, как доска, страшная. Зря, что ли, Лада меня при себе держит! Знает, что я ей дорогу уж никак не перебегу. Рядом со мной она вообще Афродита».

— Папа, скажи честно, я красивая? — спросила она вернувшегося с работы отчима.

— А ты как думаешь сама?

— Я думаю, что нет.

— А твоя подруга Лада, по-твоему, красивая?

— Конечно, — удивилась Женя.

— Я тебе скажу не как отец, а как мужчина. Лада — красивая, но совершенно неинтересная. Понимаешь разницу?

— Не очень.

— Ну как тебе объяснить? У нее правильные черты лица, хорошие волосы, красивая фигура… То есть будет красивая фигура — в пятнадцать-то вы все еще гадкие утята. Но все это как-то… примитивно, предсказуемо. Ну нет в ней изюминки. Кукла и есть кукла. Извини, что я так резко. А ты, Женечка, просто не хочешь быть красивой. Как была мальчишкой в детском саду, так и осталась. Сядь перед зеркалом, поищи в себе женщину. Знаешь, и бриллиант без огранки — просто камешек, — отчим внимательно посмотрел на нее. — Раньше тебя совершенно не волновало, как ты выглядишь, — лишь бы лошади не пугались.

— Меня мальчик в кино пригласил, — смущенно призналась Женя.

— Ну слава богу! А я уж боялся, что этого никогда не случится. Хороший мальчик?

— Да так, ничего.

Сергею Игнатьевичу ее тон не понравился:

— Похоже, что мальчик действительно ничего. Ничего хорошего.

— Да нет, папа. Мальчик-то неплохой, но…

— Что «но»?

— Просто я не уверена, что мне это надо.

— Ну так узнай. Главное… будь осторожна.

— Я поняла! — Женя улыбнулась, поцеловала отчима и ушла к себе.

«Поищи в себе женщину… Ты просто не хочешь быть красивой», — звучал в ушах голос отчима. «Все дело в том, — думала она, — что я просто не хочу быть женщиной. И никогда не хотела».

Действительно, сколько Женя помнила себя, она жалела, что не родилась мальчишкой. Девчонки ее всегда раздражали. Не хотелось иметь ничего общего с их глупой болтовней, сплетнями, дурацкими ужимками. Конечно, она могла одеваться, причесываться и вести себя как мальчик, по крайней мере вне школы, но что делать с природой? Мысль о том, что когда-нибудь она влюбится, выйдет замуж, родит ребенка, казалась ужасной и противоестественной. Ведь во время родов умерла мама! Одного этого было вполне достаточно, чтобы думать о женской доле с содроганием.

Женя вытащила из сумки смятую записку. Идти или нет?

В дверь постучал отчим.

— Женя, если ты решишь пойти, загляни в мамин шкаф. Может, тебе что-нибудь пригодится.

Без четверти семь она вышла из дома. Майский вечер был теплым, клонящееся к закату солнце играло на Адмиралтейской игле. Женя с удивлением разглядывала свое отражение в витринах. «Вообще-то быть женщиной, наверно, не так уж и плохо», — думала она, ловя заинтересованные взгляды встречных парней и даже мужчин постарше. На ней было темно-красное трикотажное платье, подчеркивающее юную стройность фигуры, туфли на каблуке — подарок отчима к пятнадцатилетию. Жемчужную нитку, клипсы и браслет она нашла в маминой шкатулке. С прической и макияжем было сложнее — тут пришлось обратиться за помощью к Маше, которая сама подкрасила Женю и уложила ей волосы феном.

Кисляков бродил у входа с букетиком нарциссов. Он скользнул по ней взглядом и отвернулся.

— Саша, — позвала Женя.

— Ты? — Сашка задохнулся от удивления. — С ума сойти можно! У меня нет слов. Женька, ты просто потрясающая!

— Ну, пойдем? — Она взяла Кислякова за руку и снова подумала, что, возможно, была не права.

Лада выглядывала из-за угла и шипела от злости. Неужели это Женька? Эта пыльная моль, пацан в школьной юбке? С Кисляковым! Под ручку!

— Ну как? — спросила она на следующий день.

— Нормально, — Женя явно не была настроена делиться впечатлениями.

— Поздравляю! — сладкий тон никак не соответствовал взбешенной физиономии Лады, но Женя, полностью захваченная новыми ощущениями, не обратила на это никакого внимания.

Через два дня, двадцать пятого мая, был последний звонок. Вечером в школе устроили дискотеку. Кто-то принес несколько бутылок вина, пили потихоньку за сценой в актовом зале. Жене было весело. Она поискала глазами Сашку.

«Надо же, мне пятнадцать лет, а я еще ни разу в жизни не танцевала медленный танец», — подумала она. Ей показалось, что Кисляков вышел на лестницу.

Откуда-то снизу доносились голоса. Женя медленно спустилась, бесшумно ступая подошвами кроссовок. Первый этаж, еще один пролет вниз, в подвал. Круг света от лампочки. Лада — короткая черная юбка, черная кофточка с низким вырезом. И Кисляков, жадно целующий ее полуобнаженную грудь…

Женя стояла и смотрела на них, не в силах пошевелиться. Ей хотелось убить обоих. Лада подняла голову и увидела подругу.

— Женечка! — пропела она.

Кисляков застыл с раскрытым ртом.

— Извини, так уж вышло, — Лада улыбнулась.

— Ничего, не стесняйтесь! — Огромным усилием воли Женя заставила себя повернуться и уйти. Не разбирая дороги, она вышла на Дворцовую площадь, пересекла ее и села на скамейку у фонтана. Пахло сыростью и сиренью. Женя заплакала.

Ее грызла обида. Обида и… ревность. Ядовитая, как кислота. Но не к Ладе, а наоборот — к Кислякову. Она ревновала Ладу к Сашке!

«А ларчик просто открывался! — почти спокойно подумала Женя. — Наверно, я… лесбиянка. И люблю Ладу».

Открытие это ее не напугало и не обрадовало. Просто то, что давно свило гнездо в подсознании, наконец оформилось в слова. Жене было грустно. Если бы она любила парня и застала его с девушкой, это было бы ужасно, но не трагично, ведь всегда есть надежда изменить ситуацию в свою пользу. Но она любила девушку — нормальную девушку! — и застала ее с парнем, а это было уже безнадежно.

Первого июня начались экзамены. Все эти дни после дискотеки они с Ладой не виделись. Перед математикой она сама подошла к Жене.

— Жень, правда, не сердись. На черта он тебе сдался, этот Кисляков? Неужели мы с тобой поссоримся из-за такого мудака? Да у него только юбкой под носом махни — и он твой. Найдешь себе получше.

Лада обняла подругу, и глаза ее блеснули. Но Женя этого не видела.

После экзаменов она уехала на дачу. Два месяца полола нехитрый огород, ходила на озеро купаться, смотрела старый черно-белый телевизор, читала. И думала о Ладе.

Она знала, что мечтам ее не суждено сбыться, но все равно давала им волю, чтобы пережить желаемое хотя бы в фантазиях. Каких только картин не рисовало воображение!

По выходным приезжал отчим, привозил продукты, жаловался на здоровье, а главное — хоть немного отвлекал от тягостных мыслей о том, что мечты — это лишь мечты.

К сентябрю Женя смирилась — и сломалась, когда поняла, что вытерпит все и пойдет на все. Лишь бы быть рядом с Ладой.

— Слушай, Черепанова, я тебя не пойму. Неужели одно жалкое свидание с кретином Кисляковым — это вся твоя личная жизнь? — Лада насмешливо прищурилась и бросила окурок в лужу. — Говорят, на Малоохтинском кладбище есть могила купцов Скрябиных, они были колдунами. И если в ночь на Ивана Купалу стать рядом на колени и три раза прочитать «Отче наш» наоборот, то они помогут найти парня.

Женя с Ладой сидели вдвоем на лавочке у Адмиралтейства и грелись на солнышке. Лада курила. Она чувствовала себя совершенно взрослой и сексуальной до обалдения. Не то что эта кикимора Черепанова, над которой такой кайф издеваться.

Не первый раз Лада уже заводила подобный разговор, и все время Женя отмалчивалась или отшучивалась.

— Мне никто не нравится. — Она закрыла глаза и подставила лицо весеннему солнцу. — Уж лучше я подожду, чем бросаться под что попало.

— Намекаешь на меня? — окрысилась Лада.

— Нет, почему?

— Потому что тебе просто хочется поругаться. Завидуешь, вот и все. Кому ты нужна, дура несчастная! Чучело!

Женя уходила, мучилась, плакала, а через день-два Лада как ни в чем не бывало сама заговаривала с ней, тащила в уголок, шептала на ухо о своих победах. Она понимала, что ее рассказы Жене неприятны, и поэтому не скупилась на подробности, со смехом изображая в лицах, что говорил ей очередной мальчик, сочно описывая, что именно он с ней проделывал.

Чтобы отвлечься, Женя с головой зарывалась в учебу. С каждым днем приближались выпускные экзамены. Она занималась на подготовительных курсах в первом мединституте. Все говорили, что поступить сразу после школы очень трудно, почти нереально, если, конечно, не дать кому надо на лапу, но Женя все-таки решила рискнуть. На худой конец, на случай провала, она договорилась с двоюродным братом отчима, который заведовал отделением в областной больнице, что ее возьмут туда санитаркой.

Экзамены, которых Женя так боялась, прошли — как и все на свете рано или поздно проходит. После выпускного бала они с Ладой возвращались домой вдвоем — так уж получилось, что та поссорилась с очередным кавалером. Лада казалась такой красивой в нежно-голубом платье, с распущенными по спине волосами. От шампанского на высоких скулах горел румянец, серые глаза блестели… Неожиданно для себя Женя подошла к ней близко-близко и поцеловала в губы. «Черепаха, ты спятила!» — изумленно выдохнула Лада. И вдруг, рассмеявшись, сама поцеловала ее и убежала домой.

Случившееся раздуло какую-то крохотную надежду, похожую на мыльный пузырь. Женя носила его на ладошке, любуясь радужными переливами, и умоляла: «Только не лопайся, пожалуйста, подольше не лопайся!» Она буквально летала на крыльях этой надежды и, к своему удивлению, блестяще сдала вступительные экзамены.

С бьющимся сердцем Женя позвонила Ладе, по которой за последние недели смертельно соскучилась. Подруга вяло ее поздравила, сообщила, что поступила с грехом пополам в политехнический, и предложила «это дело обмыть».

Лада открыла дверь в легком коротком халатике. Она по-русалочьи засмеялась, видя Женино удивление, и за руку повела ее в комнату. Села на тахту и посмотрела в упор, выжидающе и порочно. У Жени пересохло во рту, сердце забилось в каждом закоулке тела.

— Ну что же ты? — тихо сказала Лада. — Ведь ты этого хочешь!

Она вскочила на тахту, встала перед Женей и медленно развязала пояс халата, под которым ничего не было. Полоски незагорелого тела ярко выделялись на смуглой коже. Солнце освещало ее, не оставляя ни единой скрытой складочки…

— …Господи, как все-таки это мерзко! — В голосе Лады звучало такое отвращение, что невозможно было поверить, осознать: о чем это она, неужели о том, что минуту назад произошло между ними?!

Лада повернулась на живот и уткнулась лицом в подушку, брезгливо, как гусеницу, стряхнув Женину руку.

— И зачем только мне это понадобилось? Новых ощущений захотела, идиотка! Уйди, пожалуйста! Я не могу тебя видеть.

Жене хотелось умереть. Тут же, немедленно. Чтобы Лада пожалела о своих словах. Это отдавало чем-то детским, от Тома Сойера, но встать, одеться и выйти из квартиры, ощущая на себе брезгливый взгляд, было невыносимо тяжело.

«Это уж слишком, это уж слишком!» — отдавались в ушах шаги по широким ступенькам, гулко звучало эхо в пустом парадном. Жене многое пришлось узнать в тот день. Как может казаться пустым, вымершим многолюдный город. Как холод заливает тело и немеют руки при одном воспоминании об испытанном унижении. Как можно пить водку стаканами, не закусывая — и не пьянеть.

Но прошло время — и прошла самая острая, невыносимая боль. Она стала тупой, постоянной. С такой болью свыкаются и живут с ней годами, даже понемногу начиная любить боль — ее, а не того, кто ее причинил. Начались занятия в институте, и это понемногу отвлекло Женю: новые интересы, новые знакомства и даже робкие попытки хоть как-то наладить личную жизнь.

Женя отчетливо сознавала свою непохожесть на других, но она не слишком из-за этого переживала. Отношения с Ладой отнимали слишком много душевных сил, чтобы еще мучиться своей «ненормальностью». Однако после разрыва с подругой Женя задумалась: а не сочинила ли она все эти лесбиянские страсти-мордасти сама?

Ей было известно: себя убедить можно в чем угодно. А вдруг все это только самовнушение? Да, она была сильно привязана к Ладе — настолько, что вполне могла вообразить и физическое влечение к ней. Конечно, в семнадцать лет не интересоваться противоположным полом достаточно странно, однако в ее забитой одной только Ладой голове для мальчиков места уже не оставалось.

Но ведь она никогда и не встречалась с парнем — единственный поход в кино с Кисляковым не в счет. Отчим прав: как узнать, нравится тебе что-то или нет, пока не попробуешь?

С первых дней в институте за ней стал ухаживать однокурсник по имени Михаил, интересный, серьезный парень. Сначала Женя, убитая разрывом с Ладой, в упор его не видела, а потом, слегка оттаяв, подумала: почему бы и нет?

После рассказов Лады она была готова к чему-то отвратительному — чем занимаются только по нелепой прихоти природы. Но Михаил был осторожен и внимателен — и секс с мужчиной не показался ей таким уж противным, как ожидалось. Тогда каким? А никаким. И уж, конечно, совсем неэстетичным.

Парадокс состоял в том, что Женя, с детства сожалевшая о своей принадлежности к дочерям Евы, все же считала женское тело гораздо более привлекательным. Иными словами, относись к ней Лада по-другому, Женя, возможно, всерьез задумалась бы о перемене пола.

Как бы то ни было, эксперимент не удался. Разочарованный ее холодностью, Михаил после нескольких встреч потихоньку самоустранился. Женя, казалось, этого и не заметила. В ее жизни снова появилась Лада.

Она сидела на скамейке рядом с входом в институт. Увидев Женю, Лада встала и подошла к ней.

— Привет. А я тебя жду. Пойдем скорее. Ну пойдем же!..

Что чувствовала Женя, избавившись от своей мучительницы — и одновременно потеряв любимого человека? Сначала это была целая гамма противоречивых чувств, острых и очень сильных, но спустя некоторое время все свелось к странной грусти, схожей с ностальгией. А еще — к усыпляющему, равнодушному покою, который охватывает замерзающего в сугробе.

Испытывала ли она угрызения совести? Нет. Ей было жаль себя — потому что она осталась одна. Жаль родителей Лады — потому что они потеряли единственного ребенка. Но в самом поступке Женя абсолютно не раскаивалась.

Боялась ли она наказания? Пожалуй, да, но старалась относиться к событиям философски. За все надо платить? Так оно и есть. Лада издевалась над ней, получая от этого удовольствие, — и заплатила жизнью. Она убила Ладу, отомстив за себя, — и, возможно, заплатит за это свободой. Если, конечно, захочет бог.

Именно тогда Женя все чаще начала задумываться о высшей справедливости и правосудии. В квартире отчима чудом сохранилась целая библиотека книг по теософии, которую собирали еще его дед и прадед. Как обычный советский ребенок, выросший без богомольной бабушки, Женя имела о религии очень смутные представления. Загружая в себя без разбора сочинения античных философов и средневековых богословов, русских мистиков и восточных мудрецов, она выводила какие-то собственные постулаты о боге, разуме, добре и зле, преступлении и наказании. Теории эти сталкивались и разрушали друг друга, погребая создательницу под обломками, заставляя ее вновь и вновь барахтаться в простейших силлогизмах. Из словесных формул, как из кирпичей, она строила хрупкое здание своей самодостаточности.

Вторым опорным камнем ее жизни после убийства была работа. Когда у отчима случилось два инфаркта подряд, Женя ушла из института: выхаживать Сергея Игнатьевича, кроме нее, было некому. Надо было работать. Когда она пришла в областную больницу и рассказала о своей ситуации, Виталий Константинович, заведующий отделением сосудистой хирургии, был в замешательстве.

— Понимаешь, Женя, я обещал взять тебя санитаркой, но выносить горшки, проучившись почти четыре года в мединституте, — это уж слишком. С другой стороны, у тебя, по сути, вообще нет профессии. До врача не доучилась, а медсестре, тем более хирургической, нужны несколько другие навыки… Что же мне с тобой делать? Ладно, так и быть. Возьму медсестрой, сначала палатной, на испытательный срок. Но если не справишься — не обессудь.

Она справилась. Приходилось делать самую тяжелую работу — на ней были и перевязки, и уколы, и капельницы. Приходилось и горшки выносить, и больных кормить — санитарок не хватало. Постепенно Женя освоила и более сложные процедуры, а через год уже работала в операционной.

Иногда на нее нападала хандра. Она-то ведь мечтала стать кардиологом, даже кардиохирургом. А приходилось брить волосатые ноги с раздутыми венами и подавать инструменты. В такие дни ей были противны все: и врачи, и больные — толстые тетки с варикозом или полоумные курильщики с ампутированными ногами. Но она слишком хорошо знала, что такое боль, унижение, страдание, чтобы не понять их.

Ее жизнь напоминала замкнутый железнодорожный маршрут между двумя станциями: Дом и Работа. Иногда — поездки к отчиму, который, едва поправившись, переехал в свою квартиру («Женечка, я не хочу мешать тебе устраивать личную жизнь!»). Еще реже она ездила на дачу. Ровная и доброжелательная со всеми, Женя избегала приятельских отношений с женщинами, вежливо, но твердо обрывала попытки мужчин поухаживать. Замерев в шатком равновесии, она боялась нарушить его и вспоминала невесть где и когда услышанную строчку: «Она лежит в гробу хрустальном — и не жива, и не мертва…»

Со дня смерти Лады исполнился год. Женя была у ее родителей, притворно вздыхала вместе со всеми и пила за упокой. Отец Лады сказал, что убийцу так и не нашли — да толком и не искали.

Женя со странной смесью грусти и страха смотрела на давно знакомые предметы, которые видели и помнили ее подругу. Ей снова показалось, что Лада жива, что она где-то рядом, видит ее, следит за ней…

Ночью ей никак не удавалось уснуть. В неплотно зашторенные окна заглядывала полная луна.

— Ну что, думаешь, справилась со мной? — Голос Лады звучал так ясно, что Женя похолодела. — Меня, Женечка, так просто не убьешь. Знаешь, есть такие существа, которые питаются страхом и унижением других. Я нуждалась в тебе, пока была жива, а теперь — тем более. Целый год я была слишком слабой, чтобы вернуться. Ты не сможешь избавиться от меня. Никогда. Сначала я заберу все твои силы, а потом…

Ладин смех подхватил ее, понес, закружил водоворотом. «Какой-то Стивен Кинг!» — подумала Женя и провалилась в тьму…

На следующий день все происшедшее ночью показалось ей бредом, кошмарным сном. Солнце светило так ярко, что мистическим призракам просто нигде не находилось места. Однако ночью все повторилось: голос Лады, ее смех — и панический черный ужас, затягивающий в свою гибельную воронку.

Потом Лада начала появляться и днем. Женя постоянно чувствовала ее присутствие: дома, в операционной, в трамвае, на улице. Мир представлялся лишь рисунком на холсте, натянутом над черной бездной. Где-то совсем рядом, за тончайшей пленкой, жила Лада. Оттуда звучал ее голос. Там, где грань между мирами истончилась до прозрачности, из темноты сверкали ее глаза.

Женя потеряла счет дням. «Я схожу с ума! — думала она. — Ведь этого просто не может быть». Неделя сменялась неделей, месяц — месяцем. Незаметно кончилась весна, одним мгновением пролетело лето. Она работала, возвращалась домой, готовила еду, ложилась спать, совершенно не задумываясь о том, что делает. Времени оставалось все меньше — Женя понимала это и жила, как безнадежно больной человек, знающий о скорой смерти: безропотно, безвольно переходя из одного ей отпущенного мгновения в другое, быть может, последнее.

Ясным сентябрьским вечером она ехала с дачи. Приозерская электричка была полупустой. Сев у окна, Женя вытянула ноги и прикрыла глаза. Она чувствовала себя совсем больной — слабой, уставшей от жизни.

«Что со мной будет? — думала она. — Вот и я плачу по счетам, а впереди самое страшное. То, что страшнее смерти: неизвестность».

За окном мелькали деревья, поляны, дома — пейзаж, окрашенный осенью в цвета умиротворяющей тихой грусти. Жене хотелось плакать.

Наверно, она задремала, потому что, открыв глаза, увидела, как поезд отъезжает от Орехова. Напротив кто-то сидел. Женя взглянула и остолбенела. Это была Лада!

Полгода Женя слышала ее голос, ее смех, порою ловила на себе взгляд серых глаз. Но вот так, наяву…

Она осторожно разглядывала свою визави. Девушка, примерно ее ровесница, действительно была похожа на Ладу: высокая, худощавая, те же точеные черты лица, те же светлые длинные волосы. И та же жесткость, самоуверенность. Почувствовав Женин взгляд, она приподняла брови в немом вопросе.

— Извините, — пробормотала, опомнившись, Женя. — Вы очень похожи на одну мою знакомую, которую я давно не видела. Вот и смотрю: она или нет. Оказалось, нет.

— Да ничего страшного, — девушка расплылась в хорошо знакомой улыбке: кажется, что от души, а глаза ледяные. — Меня часто за кого-то принимают. Просто очень распространенный тип лица.

Ей явно хотелось поболтать, чтобы скрасить длинный путь. Женя вежливо улыбнулась. Девушка поняла это как готовность к общению.

— Вы тоже, наверно, с дачи едете? — Женя кивнула. — А где у вас дача? Далеко от города?

— Это не моя дача, а знакомых. Я просто была в гостях. — Она сама не знала, что заставило ее сказать неправду.

— А у вас есть?

— Нет.

— Знаете, я вам даже завидую. Мне вот наследство привалило — не знаю, что и делать. Я — стопроцентная урбанистка. Терпеть не могу все эти пасторальные радости: туалет на улице, душа нет, свет отключают, вода в колодце. Да еще комары — огромные, как птеродактили, злющие!

— Ну так продайте.

— Пытаюсь. А вы случайно не хотите купить?

— Не знаю. Может быть.

— Я дешево отдам, лишь бы побыстрее спихнуть, пока зима не началась. Хотите посмотреть?

— Вы когда на дачу в следующий раз поедете? — спросила Женя.

— Да все равно. Я не работаю.

— Учитесь?

— Очень надо! — девушка, назвавшаяся Кирой, манерно передернула плечами. — Наверно, это глупо с моей стороны — откровенничать с незнакомым человеком… В общем, я богатая наследница. Матушка лет пять как сбежала с каким-то художником, а папаша… — она притворно вздохнула, — пропал без вести. И поскольку он, извините, бандит, то надеяться на возвращение не стоит. Вот я и живу в свое удовольствие.

Кира расхохоталась. Смех ее тоже был похож на смех Лады: какой-то жестяной и донельзя фальшивый. Женю покоробило от ее цинизма.

— Кира, я не пойму, а почему вы на электричке ездите? — спросила она.

— Будете смеяться! У меня прав нет. Представляете, Женя, в гараже новая «девятка» и еще «бэшка», а я, как дура, езжу на метро. Или на электричке. Не могу права получить — проблема с координацией движений. Конечно, права можно и купить, но это до первого столба. Хоть шофера нанимай. Давайте сделаем так. Я вам дам телефон, будете свободны — позвоните. Съездим, посмотрите. Идет?

Дома Женя никак не могла успокоиться. Ходила из угла в угол, за полночь пила крепкий горький чай, смотрела из окна на пустынный проспект. Какая-то мысль, еще неясная, неоперившаяся, не давала покоя, шевелилась в ней, как младенец в утробе.

Рывком выдвинув ящик письменного стола, она вытащила из-под бумаг скальпель с засохшей ржавчиной крови на лезвии.

— Как здесь пусто! — удивилась Женя.

— А что ты хочешь? — Кира, одетая в джинсы и голубой свитер, возилась с замком на калитке. — Детки пошли в школу, пенсионеры перебрались в зимние берлоги. На выходные еще приезжает кое-кто, а на неделе — ни души. Сторож есть, но он с другой стороны поселка.

Женя сделала вид, что осматривает участок, а на самом деле лихорадочно пыталась сообразить, как же быть. Сердце колотилось как бешеное.

— Ты ничего не сможешь сделать! — услышала Женя знакомый голос. — Руки коротки. Думаешь, я не знаю, чего ты хочешь? Черта лысого!

— Женя, пойдем в дом. Женя!

Повернувшись, она невольно вздрогнула. Сзади стояла удивленная Кира.

— Ты чего застряла?

— Извини, задумалась.

Они поднялись на веранду, столбики которой обвивали засохшие плети хмеля, прошли в одну комнату, в другую, поднялись на чердак, снова спустились.

— Ну, вот и все хозяйство. Как насчет кофейку с коньячком?

— Давай, — согласилась Женя.

Она пила коньяк, не чувствуя вкуса, и думала: когда? И где? И как? Женя не знала, в какой именно момент ей пришла в голову эта мысль: еще тогда, в электричке, или дома, или сейчас. Вряд ли сейчас — иначе она не взяла бы с собой скальпель. Как будто маленький помощник из любимых в детстве эстонских сказок тихонько шептал на ухо: в этой девице живет часть Лады. Если убить ее — это значит снова убить Ладу! Пусть она бессмертна, но на какое-то время опять станет слабой, оставит тебя в покое…

— Жень, да ты меня не слушаешь? — Кира подтолкнула ее локтем.

— Извини, я все думаю…

— Покупать или нет?

— Угу…

— Может, пойдем прогуляемся немного, пока светло? Электричка еще не скоро.

Они вышли на улицу и обошли участок кругом.

— С той стороны тоже калитка есть, прямо в лес, но все крапивой заросло, — Кира икнула и прикрыла рот рукой. — Пойдем, я тебе покажу, где сом живет. Тут недалеко.

Они шли по лесу. Тропинка почти сразу потерялась в опавших листьях. Вокруг была сказочная, нереальная красота, но Женя не обращала внимания ни на покрытые бархатным мхом валуны, ни на оранжевые сосны, ни на сверкающие золотом березы.

«Только бы не заблудиться потом, — думала она. — Сейчас, еще немного, вон у того дерева…» Во рту пересохло, коньячный наркоз давно выветрился.

— Вон, смотри! — Кира, громко топая, неловко, как теленок, побежала к ручью. — Это он сейчас маленький, а весной пол-леса заливает.

— А сом-то где? — спросила Женя.

Ручей впадал в маленькое черное озерцо, скорее даже пруд, из которого потом бежал дальше. В центре пруда примостился поросший лохматой травой пятачок земли с одной-единственной чахлой осинкой.

— Там он и живет, где глубоко. Я, правда, сама не видела, но говорят, здоровый. Лягушек жрет.

— Кира, смотри! — крикнула Женя.

— Что?

— Да вон там, внизу! Нагнись пониже!

— Не вижу ни хрена! — Кира наклонилась к самой воде.

Сильным точным движением Женя сдавила ей шею. Кира ахнула, взмахнула руками, судорожно хватая ртом воздух. Все крепче сжимая левой рукой ее сонную артерию, Женя быстро вытащила скальпель. Пульс бился под пальцами, будто умоляя о пощаде. Четыре секунды, пять…

Кира потеряла сознание. Держа ее за плечо, Женя быстро чиркнула лезвием поперек артерии. Багряные струйки потекли прямо в пруд, смешиваясь с черной водой.

Полуприкрыв глаза, Женя смотрела, как, обгоняя друг друга, падают в пруд капли, и от каждой расходится маленький круг. Где-то там, за ними, за этими черными кругами, был вход в бездну, где раздавленной змеей извивалась и шипела Лада…

Судорога пробежала по телу Киры — и отозвалась в Жене острой вспышкой наслаждения. Ей захотелось спать — прямо здесь, у пруда, на опавших листьях, на сухой траве, под убаюкивающее журчание ручья…

— Да черт возьми! Не время! — прикрикнула она на себя.

Оглядевшись по сторонам, Женя увидела неподалеку большой кусок гранита, видимо, отколовшийся от валуна. Ломая ногти, брезгливо стряхивая каких-то слизняков, она подтащила камень к пруду, задрала свитер Киры, царапая загорелую кожу, которая уже ничего не может чувствовать, и засунула под него замшелый обломок. Потом заправила свитер в джинсы и хотела уже столкнуть тело в воду, но замерла, не в силах оторвать взгляд от бледного, удивительно красивого профиля. Длинные светлые волосы плыли по воде, как водоросли.

Женя зажмурилась. Всплеск… Когда она открыла глаза, вода уже успокоилась, и ничто не говорило о происшедшем. Веселые струйки ручья, попадая в пруд, терялись в глубине, и только на противоположной стороне, там, где он продолжал свой бег, гладь слегка волновалась.

— Не все же сому лягушек жрать! — громко сказала Женя, не узнавая своего голоса.

И равновесие воцарилось снова.

Лада вернулась в новогоднюю ночь.

Женя сопротивлялась сколько могла. Весь январь. Краски осыпались с мира, как амальгама со старого зеркала. Темнота была совсем рядом, в нескольких шагах. Смех Лады, ее презрительно сощуренные глаза преследовали Женю повсюду. Не сознавая того, одной ногой она уже шагнула в безумие и теперь изо всех сил пыталась удержаться на вершине горы, чтобы не соскользнуть в пропасть.

Мысль о своей избранности, пока еще нетвердая, сомнительная, кружилась рядом, как птица, выбирающая место для гнезда. Ничего не зная о Марине Колычевой, Женя тем не менее убила ее. «Она такая же! — оправдываясь, говорила себе Женя. — Я не смогла бы убить невинного человека. Бог не позволил бы мне сделать это».

Затем она случайно встретила на улице Юлю Ремизову, которая, по ее мнению, заведомо была виновна в Машиной смерти. Заманив в свой дом под предлогом придуманного страхового договора, Женя подкараулила ее на темной лоджии. В том не было особой необходимости — Лада еще не оправилась после удара, но оставить в живых убийцу Маши Женя не могла.

Вернувшись домой и уже засыпая, она повторяла про себя то, что должна будет сказать, если ее станут допрашивать: она видела убийцу, мужчину среднего роста с темными волосами и в темной крутке. Ей казалось, что она описывает Володю Торопова. «Да, это Торопов!» — твердила она себе и пыталась представить, как Володя идет ей навстречу от подъезда и отворачивается, поравнявшись. Если бы ей сказали, что она описывает саму себя, Женя поразилась бы до глубины души.

А на следующий день она познакомилась с Иваном. Это была волна чего-то необычного, сладко тревожного, на гребне которой Женя прожила три месяца. Но летом все началось снова.

Вернувшись утром после убийства Алисы на Стремянную, Женя никак не хотела признаться себе в том, что приехала туда в надежде еще раз увидеть Ивана. Она не могла понять себя: зная, что отношения с этим человеком не дадут ей абсолютно ничего, кроме разочарования, Женя тем не менее не могла избавиться от мысли о нем. «Он — мой последний шанс покончить со всем этим кошмаром, — думала она. — Если получится. Лада мне больше не страшна. Со временем я смогу все забыть — как страшный сон, смогу жить нормальной жизнью».

За несколько часов эта идея прошла все стадии развития от «это просто глупо» до «так и сделаю». Женя упорно гнала от себя мысль о том, что Иван здесь играет роль разменной монеты, средства достигнуть цели. Цели, которая оправдывает средства? Оправдывает ли? Она не знала. И не очень-то хотела знать.

Иван не стал спрашивать ни о чем, не стал выяснять отношений — он просто приехал. И не успел еще подойти к ней близко, дотронуться до нее, как Женя поняла: все напрасно. Но останавливаться было уже поздно. Она закрыла глаза и отдалась происходящему, вообразив на секунду, что рядом с ней Лада. Это было невероятно, абсурдно, но стало легче. Женя инстинктивно догадывалась о том, что должно быть для Ивана приятно, и старалась доставить ему удовольствие, как будто умоляя о прощении за то, что пыталась его использовать…

И если Ивану звук закрываемой двери напомнил стук крышки гроба, то для Жени рушилась преграда, отделяющая мир людей от мира безумия. Аккомпанементом этому был смех Лады…

Навалившиеся на нее валуны вдруг стали легкими, как воздушные шарики, и взлетели к потолку, переливаясь всеми цветами радуги. И только один, черный, как уголь, все еще не давал ей взлететь за ними…

Женя слабо потянула Ивана за руку. Нагнувшись к ней, он заметил, что по ее телу пробегает дрожь. Она коснулась его лица, медленно провела пальцами по щеке, и он остро, болезненно вспомнил то, другое прикосновение…

Глаза Жени блестели от набежавших слез. Она с усилием подняла руку и провела наискось по своему горлу, потом ткнула пальцем себе в грудь.

— Да, Женя, это ты сама. Тебе было плохо, и ты не понимала, что делаешь. Не волнуйся, ты поправишься, все будет хорошо. — Иван снова взял ее за руку. Но она сердито нахмурилась и, вырвав руку, показала куда-то в сторону, потом снова провела по горлу.

— Черт, ты хочешь сказать, что это ты убила тех девушек?

Женя медленно опустила веки. И хотя Иван и так уже все знал, тем не менее ему показалось, будто его ударили. Женя подняла руку с растопыренными пальцами.

— Пять? Их было пять?

Она снова опустила веки. «Значит, все-таки Кира Сабаева. Все-таки я был прав…» А Женя снова грозно насупила брови, подняла указательный палец вверх и снова показала на себя.

— Что, Женя? Верх? Потолок? Крыша? Небо? — она досадливо морщилась. — Может, бог? — веки опустились. — Ты веришь в бога? Тебе нужен священник? — но Женя по-прежнему страдальчески морщила лоб.

Кто-то дотронулся до его плеча. Иван повернулся и увидел Светлану, о которой совсем забыл.

— Мне кажется, — прошептала она, наклонившись к самому его уху, — это значит, что бог приказывал ей убивать.

Иван посмотрел на нее с изумлением, потом повернулся к кровати.

— Женя, ты убивала по воле бога?

Она чуть заметно кивнула.

— Черт знает что! — подошла рассерженная медсестра. — Вы что, товарищ милиционер, допрос ей тут устраиваете? Ну-ка, давайте быстро отсюда. И так придется успокоительное вводить.

— Девушка, милая, разрешите остаться, — взмолился Иван. — Я больше ни слова не скажу, просто буду рядом сидеть. Я же ведь ни о чем и не спрашивал.

Светлана что-то сказала ей на ухо и вышла. Девушка с сомнением посмотрела на Ивана.

— Ладно, сидите, пока отец не приехал. Только молча.

— Женя, тебе надо отдохнуть. Все будет хорошо. Я буду рядом, — тихо сказал Иван и, наклонившись, коснулся губами ее лба. Из-за дыхательной трубки Женя не могла улыбнуться, но по мягкому свету, озарившему ее глаза, Иван понял, что она хотела бы это сделать.

Он не знал, сколько времени прошло. За окнами было еще темно. Женя лежала неподвижно и только изредка открывала глаза, чтобы несколько секунд посмотреть на него. Сестра в очередной раз подошла взглянуть на приборы.

— Самый тяжелый час — перед рассветом, — сказала она вполголоса.

— Неужели ничего нельзя сделать? — спросил Иван.

— Даже в сериале про «Скорую помощь» люди умирают. — Девушка сменила банку в капельнице. — Вам ведь сказали, в чем дело? Анафилактический шок. Такая аллергия бывает очень редко. Просто удивительно. Мы вводим и стимуляторы, и… В общем, вы не медик, не поймете. Она просто на них не реагирует. Сердце потихоньку отказывается работать. Как будто она сказала себе: так или иначе, но умру, и заставляет сердце остановиться… Твою мать! — вдруг вскрикнула она.

Аппараты разразились громким тревожным писком, замигали какие-то лампочки.

— Игорь! — закричала сестра.

Из смежной комнаты прибежал молодой бритый наголо врач.

— Выйдите в коридор, — он подтолкнул Ивана к двери. — Люба, давай чистый кислород!..

Выходя из палаты, Иван столкнулся с полным пожилым мужчиной.

— Туда сейчас нельзя, — сказал он.

— А Женя… Черепанова там?

— Вы ее отчим?

— Да. Скажите, что с ней, как она? — Мужчина принял Ивана за врача.

— Плохо. Очень плохо…

Женин отчим медленно опустился на корточки и закрыл лицо руками.

— Мне позвонили, сказали, что Женя пыталась покончить с собой, что она в тяжелом состоянии, попросили срочно приехать. Звонили еще днем, но меня не было дома, пришел поздно. Когда поехал — мосты уже развели. Вы врач?

— Нет.

— Значит, Женин друг?

— Нет, я из милиции. — Иван просто ненавидел себя в этот момент.

Внезапно дверь распахнулась, и вышел бритый врач Игорь. Иван посмотрел на его лицо и все понял. Отчим Жени — тоже.

— К ней можно? — робко спросил он.

— Да, конечно, — врач посторонился и отвел Ивана в сторону. — Скажите, как я должен поступить? По идее, мы должны поставить в известность милицию, но раз вы здесь…

— Я здесь как частное лицо, — перебил Иван. — Так что делайте все как положено.

Врач посмотрел на него с недоумением, если не сказать с изумлением, но ничего не сказал и пошел по коридору.

Иван заглянул в палату. Мужчина сидел рядом с Женей, держа ее за руку, и плакал навзрыд, как ребенок. Медсестра Люба, стараясь быть как можно незаметнее, отключала приборы.

Иван не стал заходить в палату. Он попрощался с Женей — живой, и не хотел видеть ее умершей. «Не приходи на мои похороны! — умирая, просил его отец. — Я не хочу, чтобы ты видел меня в гробу. Пока ты не увидишь человека мертвым, для тебя он будет живым». Тогда мать все-таки настояла, чтобы Иван поехал на кладбище («Что люди скажут?»), и он до сих пор жалел об этом. С Женей будет по-другому. Может, это самообман, слабость, даже трусость — как угодно, но правды, последней горькой правды, он не хотел. Ему было достаточно той, которую он уже знал.

Иван нашел Светлану. Судя по заплаканным глазам, ей все уже было известно.

— Света, пойдемте покурим, — предложил он.

На лестничной площадке было холодно, и сразу чувствовалось, что лето кончается. Иван протянул Светлане пачку, но она покачала головой.

— Года два уже не курю. Но дым все равно люблю, так что не стесняйтесь. Просто если человек предлагает кому-то пойти покурить, значит, ему не хочется быть одному.

— И откуда ты только взялась такая проницательная? — незаметно для себя Иван перешел на «ты». — Слушай, Свет, а как ты догадалась, что… она убивала вроде как по божьей воле?

— Я после училища два года на Фермском проработала. В Скворцова-Степанова. Таких видела… добрых молодцев и красных девиц! Поэтому и Женю могу если не понять, то простить. Так вот, там таких миссионеров — через одного. И все голоса слышат: кто бога, кто дьявола, кто вообще инопланетян.

— Знаешь, я ведь тоже сам с собой, бывает, разговариваю. И нередко.

— Вот именно что сам с собой. Это просто поиск оптимального варианта. А у них внутренний голос — самостоятельное существо. Шизофрения.

Ивану не хотелось уходить. Не хотелось думать. За окном становилось все светлее. А это означало рабочий день и неминуемое возвращение к кошмару. Та пустота, которую он ощущал уже месяц, со смертью Жени стала еще более страшной, и он лихорадочно пытался заполнить ее хоть чем-то — пусть даже разговором ни о чем с едва знакомым человеком.

Будь он другим, будь он собой, но прежним, лет на десять моложе, ему ничего не стоило бы заморочить этой девчонке голову, затащить в постель — лишь бы отвлечься. Но теперь, после всего пережитого, передуманного, несмотря даже на монашеский образ жизни, дававший о себе знать, Иван не мог уже просто так взять и использовать живое существо как зубочистку или носовой платок. И поэтому просто грелся в лучах Светиного обаяния и доброжелательности.

— Хотела бы я знать, почему она это делала, — зябко обхватив себя руками, задумчиво произнесла Светлана.

— Ты же сама сказала, что это шизофрения, — пожал плечами Иван.

— Но ведь не просто так все это началось.

— Теперь, наверно, уже и не узнаешь.

Почему? Женя говорила о ком-то, кто ее бросил и кого она все равно любила. Может, все дело в этом? Может быть, этот некто и стал побудительной причиной, думал Иван. Нет, не хочу ничего знать! Не хочу!

Попрощавшись со Светланой, он не стал дожидаться лифта и медленно спустился вниз. Часы показывали половину седьмого утра.

Иван курил, сидя на подоконнике, и смотрел, как внизу копошатся люди, похожие на нахохленных воробьев. Сверху падало что-то совершенно непонятное — какая-то жидкая грязь. Временами небо будто уставало капризничать, и тогда на минуту-другую выглядывало солнце. Совсем рядом беспокойно ворочалась в тесных берегах Нева, и было слышно, как она плюхается о гранит.

Он ненавидел ноябрь. По его мнению, это был самый гнусный месяц в году, когда все: и чувства, и желания, и даже само время — если не умирает, то, по крайней мере, впадает в летаргический сон. Грязь, слякоть, все кругом серое и унылое, один день похож на другой, и не верится, что существуют зима, весна и лето.

Краем уха Иван слушал разговор Кости и Алексея. Зотовы в январе ждали второго ребенка. Алексей надеялся, что на этот раз будет девочка.

— Мы бы ее назвали Надюшкой, — говорил он, мечтательно глядя в потолок. — Все вот пацанов хотят, а мне больше нравятся девчонки. Они такие забавные.

Иван впился ногтями в ладони — до того захотелось увидеть Аленку, прижать ее к себе, почувствовать прикосновение маленьких теплых лапок к лицу, волосам.

За четыре месяца, которые прошли с того дня, когда он ушел из дома, они виделись всего несколько раз. С боем выбивая отгулы, Иван заезжал за дочерью в школу и долго гулял с ней по городу. Алена, всегда такая живая и шумная, была молчаливой, подавленной, и ничто не могло ее по-настоящему развеселить. «Скажи, вы с мамой разведетесь?» — спрашивала она каждый раз. Иван как мог объяснял, что еще ничего не решено и даже если они разведутся, Алена все равно останется его дочкой, он будет по-прежнему ее любить и часто к ней приходить. Но все было напрасно: девочка смотрела на него огромными печальными глазами, в которых дрожали слезы.

Иван ненавидел сам себя. После каждой такой встречи он клятвенно обещал себе немедленно принять какое-то решение, но день шел за днем, а все оставалось по-прежнему. Он, который не боялся с голыми руками выйти против двоих вооруженных бандитов и спуститься по ржавой водосточной трубе с восьмого этажа, боялся набрать номер и сказать… Что?

Галину он ни разу не видел с первого сентября, когда они вдвоем провожали Алену в школу — первый раз в первый класс. Тогда Галя робко спросила, не пора ли объясниться, но Иван от ответа уклонился. Его мучила мысль о собственной трусости. Он понимал, что так продолжаться не может. Надо или разводиться, или возвращаться. Или хотя бы попытаться все объяснить. Без всякой надежды на понимание. Было бы странно полагать, что женщина — любая женщина, не только Галина — поймет такое. Простить — можно, но понять?..

Тем не менее его бездействие достигло критической массы. И, совершенно не представляя, что будет делать, о чем говорить, полагаясь только на спонтанность, он набрал Галин рабочий номер.

— Логунова занята с клиентом, перезвоните позже, — ответил бесцеремонный женский голос.

Ивана покоробило: фраза прозвучала так, будто он позвонил в бордель. Злясь на самого себя, на Галину, на женщину, подошедшую к телефону, — короче, на весь белый свет, он решил, что перезванивать не будет.

Однако через полчаса Галя позвонила сама. Иван увидел, как брови Алексея, сидевшего рядом с аппаратом и бывшего по этой причине «телефонной барышней», удивленно поползли вверх.

— Слушаю, — во рту пересохло.

— Привет, это я. Ты мне звонил?

— Звонил. — На какое-то мгновение ему показалось, что Галин звонок автоматически превратил его в сторону, могущую позволить себе капризы, но он тут же одернул себя.

— И… что? — спросила Галя неуверенным голосом.

— Надо встретиться. Что ты по этому поводу думаешь?

— Ой, ну надо — так надо! — Галина так точно скопировала рекламную фразу, что Иван невольно улыбнулся. — Приезжай завтра, если хочешь.

— Давай лучше… на нейтральной территории. Что, если часиков в шесть на Невском? У выхода из метро. На Грибоедова.

Звук Невского проспекта в мерзкую осеннюю слякоть совсем не такой, как у Невского сухого и чистого. И дело даже не в мокром асфальте и лужах. Невский, как живое существо, недовольно сопит и ежится от холодной грязи, налипшей на серую чешуйчатую спину. Его раздражают пешеходы, блохами снующие по нему взад-вперед, раздражают и паразиты покрупнее: машины, автобусы, троллейбусы, с жужжанием царапающие его шкуру. Невский испуган, рассержен, ему плохо. Он продрог и глухо ворчит, не в силах подняться, стряхнуть с себя разом и грязь, и назойливых насекомых.

Иван стоял у выхода из метро, спрятавшись под крышу от редких дождевых капель, и представлял себе сцену из фильма ужасов: Невский проспект выгибает спину, отряхивается, сбрасывая с себя дома, людей, машины, встает на лапы и, как гигантский чудовищный ящер, направляется к заливу, круша все на своем пути, просто как гора в фильме «Сказка странствий».

Свет фонарей расплывался на мокром асфальте бесформенными цветными амебами, плескался в черной воде канала. Рядом топтался продавец мороженого, похожий на мамонтенка Диму после того, как его откопали из вечной мерзлоты. На продавца было холодно смотреть.

— У вас продается славянский шкаф? — спросил за спиной знакомый голос.

— Шкаф продан, могу предложить… Привет!

Галина легонько коснулась губами его щеки, провела пальцами, стирая след от помады. Свет фонарей отражался в ее глазах.

— Может, пойдем куда-нибудь?

— В «Лягушатник»? — сказали они в одно слово.

Странно, но Иван почувствовал, как напряжение, будто по волшебству, растворяется в сыром воздухе. До «Лягушатника» было недалеко. Это уютное кафе с зелеными бархатными диванами и шторами, какой-то чудом сохранившийся осколок Серебряного века, Иван любил с детства. Официально оно называлось просто «Мороженое», но для питерцев всегда было «Лягушатником». Когда-то в витрине даже проживали огромные надувные жабы, которых потом сменили на лягушек попроще.

Они сдали пальто в гардероб и прошли в зал.

— Галина Владимировна, я восхищен, — Иван с удивлением разглядывал жену. — Похудела, помолодела, подстриглась. И вообще какая-то… другая.

Галя смущенно улыбнулась.

Принесли кофе, мороженое, по бокалу белого вина. «Сейчас Галка половину мороженого накидает в кофе», — подумал Иван и усмехнулся в кулак, глядя, как она отковыривает ложкой кусок твердого пломбира и кладет в чашку.

Они пили вино, разговаривали, рассказывали друг другу о том, что делали в последние месяцы, как будто встретились после долгой-долгой разлуки. Иван заметил, что парень за соседним столиком не сводит с Гали глаз, к большому неудовольствию своей дамы, очаровательной блондинки лет шестнадцати с фигурой супермодели. Ивану вдруг захотелось начистить ему физиономию. Галя заметила это и слегка улыбнулась.

Ему было как-то… спокойно, что ли? Но проблема никуда не исчезла. Галя не была девушкой, которую он впервые пригласил на свидание. Она была его женой, матерью его ребенка, и между ними стояла другая женщина, уже умершая. То, что он испытывал к Жене, было прекрасно, но стоило ли прикосновение жар-птицы разрыва с близкими, тоски и одиночества?

И Иван пошел по пути, одновременно самому простому — потому что он перекладывал принятие решения на Галины плечи — и самому сложному — потому что, сделав шаг, он уже не мог ничего изменить. Он рассказал Гале о Жене. Хотя и не всю правду. Сказать о том, что Женя была сумасшедшей убийцей, — это было выше его сил.

Галя напряженно молчала. Парень за соседним столом по-прежнему смотрел на нее. Блондинка, сказав что-то резкое, встала и ушла — он, казалось, и не заметил этого. «А ведь если и я уйду, мальчик обязательно попытается познакомиться. Утешить!» — подумал Иван.

— И что теперь? — голос Гали звучал неестественно спокойно. — Вы расстались?

— Она умерла в августе. Покончила с собой.

— Из-за тебя? — Галя смотрела на Ивана, не скрывая ужаса.

— Нет, не из-за меня. У нее было очень много проблем, и я… в общем-то, ничего для нее не значил. Но расстались мы еще в июле. Если это можно так назвать. Я просто не пытался с ней больше увидеться.

— Подожди, получается, что ты расстался с ней и тут же ушел от меня?

— Галя, я долго думал и понял, что одна из самых ужасных вещей в нашей жизни — это выбор. Со временем любая альтернатива превращается в дилемму. Останься я с тобой — думал бы о ней. Попытался бы все-таки удержаться около нее — думал бы о тебе и Аленке. Поэтому, наверно, я решил отказаться от выбора вообще. Пойми, я мог просто прийти обратно и, ничего не объясняя, попросить прощения. Но это было бы нечестно. И вряд ли бы ты меня простила. Мог бы, также ничего не объясняя, подать заявление на развод. Но я… этого не хочу! — слово сказано! — Конечно, не очень красиво заставлять решать тебя, но мне кажется, что это все-таки правильно.

— Значит, ты хочешь вернуться… — Иван не понял, было ли это вопросом или утверждением.

— Галя, я знаю, это трудно понять, я и не прошу, но, может, ты попробуешь простить? Пусть не сразу…

— Ванька, Ванька… — перебила Галя. — Понять-то как раз гораздо легче, чем принять.

— Да? — удивился Иван.

— Да. — Галя размешала в чашке давно растаявшее мороженое и глубоко вздохнула. — Понимаешь, я много обо всем этом думала, и тогда, и сейчас… Наверно, очень трудно, а может, и невозможно прожить всю жизнь с одним человеком, ни разу не испытав симпатии или влечения к кому-то еще. Другой вопрос, что с этим влечением делать. Одни сразу его давят, как клопа. Другие в мечтах умудряются пережить со своим предметом тайный роман или даже прожить с ним всю жизнь, заведя семерых детей и бультерьера. А третьи пытаются сделать это наяву…

— Ну а что мы-то будем делать? — спросил Иван, закуривая.

— Вань, скажи честно. У тебя ко мне еще что-нибудь осталось или есть другие причины? Алена, например?

Он внезапно вспомнил больничную палату, писк мониторов, лихорадочный блеск Жениных глаз — и свое отчаяние, такое острое, что, казалось, его невозможно вынести. Но сейчас он чувствовал только тихую грусть. «Чем сильней горит огонь, тем быстрее он погаснет?» И снова Иван подумал, что Галя — это другое. Совсем другое…

— Если бы дело было в Алене, я не стал бы ни о чем рассказывать. Изобразил бы раскаяние, и все. И если бы ты все-таки меня простила, мы жили бы каждый в своей норке. Между прочим, многие так живут. Только вряд ли удалось бы ее обмануть, слишком многое она уже понимает, не хуже взрослой.

— Ты не ответил… — Галя смотрела на него так, как будто от его ответа зависела вся ее дальнейшая жизнь. Впрочем, так, наверно, оно и было. — Ты… хоть немного еще меня любишь?

— Ну разве что немного! — Иван улыбнулся — оказалось, что он еще не разучился это делать.

— Я тоже тебя ненавижу! — с облегчением рассмеялась Галя. — И вообще, я по тебе соскучилась!

Вместо ответа Иван взял ее руку и прижал к своей щеке. Мальчик отвел глаза. «Что, съел?!» — Ивану безумно захотелось показать ему нос.

— А с кем Алена осталась? — спросил он.

Галя смотрела на него и молчала.

— Я ее отвезла к Элке. С ночевкой, — медленно ответила она наконец.

Их глаза встретились. Галя прочитала во взгляде Ивана вопрос, а он в ее глазах — ответ.

— Девушка, — Иван поднял руку, — посчитайте, пожалуйста.

Они встали одновременно. Парень вздохнул, и Галя озорно ему подмигнула.

— Ты на «жульке»? — спросила она, застегивая пальто.

— Нет. Она опять умерла. Сейчас поймаем такси.

— Знаешь, давай поедем на метро. Как тогда…

Дойдя до Гостиного Двора, они спустились в подземный переход. Худенькая девочка в очках сидела, ссутулившись, на табуреточке и играла на огромной виолончели «Yesterday».

— Помнишь? — спросила Галя, останавливаясь рядом.

— Конечно. Мы тогда только познакомились. У Зотовых… И я пригласил тебя танцевать.

Знакомая мелодия звучала необычно: бархатисто, волнующе, как грудной голос любимой женщины… Иван пошарил в карманах и бросил в раскрытый футляр, где сиротливо лежали несколько монеток, пятидесятирублевую бумажку.

— Пойдем. — Он обнял Галю за плечи, и они вошли в метро.

Сидя в вагоне и держа жену за руку, Иван невольно думал о будущем. Как сложится их жизнь дальше — кто знает. Проживут ли они ее до конца вместе, как старосветские помещики, или обстоятельства все-таки разведут их? И сколько раз еще горькая память будет навещать его в ночной тишине? Но, так или иначе, сейчас они снова вместе, и у него снова есть тихая гавань, где его ждут и любят. А разве может быть большее счастье?

ОБ АВТОРЕ

Татьяна Рябинина — филолог по образованию. В разные периоды своей жизни работала на радио и телевидении. Любит собирать грибы, путешествовать и снимать об этих путешествиях любительские видеофильмы.

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Content

Татьяна Рябинина
Одним ангелом меньше