Лариса Райт

Идеальный вариант. Сборник

Художественное оформление серии А. Старикова

В оформлении переплета использована фотография: Africa Studio / Shutterstock.com

В логотипе серии использована иллюстрация: Igor Plotnikov / Shutterstock.com

Используется по лицензии от Shutterstock.com

Браки свершаются на небесах

Она и сама не заметила, как сказала: «Да». Даже после не могла понять, было это осознанно или сработал эффект неожиданности. Как бы то ни было, положительный ответ прозвучал и завертелись приготовления. Сначала решили просто зарегистрироваться – соблюсти формальности, чтобы запустить механизм бюрократии: все-таки брак с гражданином другой страны – вещь особенная, требующая вступления в тесные отношения не с одним, а с двумя государствами. Распишутся, а свадьбу сыграют потом. И не простую, а непременно грандиозную, чтобы запомнилась на всю жизнь. Она надеялась, что запомнит красоту, романтику и любовь. Он надеялся, что забудет дыру в бюджете, в которую грозили вылиться ее воспоминания.

Расписывались уже через три месяца в присутствии родителей и нескольких друзей. Все было очень трогательно: красивые слова, влюбленные взгляды и ощущение всепоглощающего счастья – у них двоих. Окружающие улыбались, рассыпались в поздравлениях и не уставали удивляться поспешности происходящего. Естественно, находились и такие, кто любопытствовал:

– Невеста, случайно, не…

– Нет, конечно! – протестовала новоиспеченная теща. – С чего вы взяли?! И как минимум года три не планируют. В такой ситуации надо притереться, обжиться. Хорошо, что у них хватает ума на это.

– А я бы от внуков не отказалась, – вздыхала моложавая, стройная женщина, только что превратившаяся в свекровь. – У детей своя жизнь, вот и последний из-под крылышка улетел. Теперь можно и внуков понянчить.

– Успеем, – почти просительно произнесла теща, и будущие бабушки решили сменить скользкую тему на безопасное обсуждение других проблем: где будет жить молодежь, где праздновать свадьбу, на яхте или в отеле, куда отправиться в свадебное путешествие. Просто делились мнениями, вспоминали свои свадьбы, и каждое предложение не забывали заканчивать единственно правильными словами:

– Им виднее.

Решили покупать кольца от Тиффани и платье от Веры Вонг. Вернее, решила невеста, жених мнение выразил кратко:

– Jesus Christ!

Потом дал более развернутый ответ и сообщил, что теперь понимает тестя, который, благословляя, пожелал ему удачи. Шутки шутками, но хихикали на самом деле многие. Вслух, конечно, говорили: «Кто знает, может, и хорошо заживут». Но большинство про себя, а кто-то и в голос выражал мнение, что этот скоропалительный союз напоминает цирковое представление, а оно, как правило, длится не больше нескольких часов. Так что зрелище, конечно, интересное, но вряд ли затянется надолго.

– А знаете, где они познакомились? На Ибице!

– Да что вы говорите?

– То, что слышите. Вы же понимаете, о чем я?

– Прекрасно понимаю! На Ибице!

– Вот-вот. Зерно отношений очевидно, а на одном сексе далеко не уедешь.

– Но, возможно, не все так однозначно. Многие любят развлекаться, пока не встретят своего единственного. Может, это как раз тот случай?

– Я вас умоляю! Хотя дай-то бог, дай-то бог!

Так рассуждало старшее поколение. Еще любили беседовать на тему города и деревни. Конечно, невеста не переезжала к аборигенам в африканское племя, но после Москвы с ее бешеным ритмом, количеством мероприятий, театров, музеев, концертов и других развлечений Ибица казалась просто захолустьем и тягаться с мегаполисом никак не могла. Об этом девушке говорили прямо, почти без обиняков. Точнее, спрашивали:

– Что ты там будешь делать?

– Жить.

– Скучно ведь.

– Да нет. Солнце светит гораздо чаще, люди улыбаются. Чего скучного?

– А светская жизнь?

– Ну, я же не кинозвезда.

Кинозвездой Ника не была. Обычная девчонка: симпатичная, но не модель; неглупая, но и не член элитарного клуба знатоков, веселая, жизнерадостная, привыкшая к легкой жизни (папа бизнесмен, мама домохозяйка) и ожидающая от мира непременного выполнения своих желаний. А почему бы этого и не ждать? В космос лететь не собиралась, о собственном острове не мечтала, амбициями ни певицы, ни актрисы не обладала. Всего-то хотела видеть рядом с собой нормального мужчину, если не исполняющего, то хотя бы обещающего претворить в жизнь часть ее планов. Видимо, в них входили кольца от Тиффани и платье от Веры Вонг. Вряд ли такие заказы мог исполнить девятнадцатилетний студент (первые длительные отношения); или правоверный мусульманин, клявшийся в любви, но собиравшийся жениться только на девушке из своих (Ника принимать ислам отказалась); или менеджер по продаже машинного масла (последние отношения перед замужеством), который обещал, что молодой семье во всем помогут родители (разумеется, ее).

Нет, девушка не отличалась меркантильностью. Скорее рациональностью и умением заглянуть в будущее. Наверное, не теряла головы, если смогла разглядеть в прошлых кандидатах отсутствие того самого зерна здоровой амбициозности, что делает из мальчика мужчину. Если бы влюбилась по-настоящему, и за студента бы выскочила, и хиджаб бы надела, и помощью родителей не преминула бы воспользоваться. Но не случилось. А тут вдруг… Все срослось, завертелось, закружилось и понеслось. Окружающие затаили дыхание. Ждали, когда очередной роман сойдет на нет и Ника снимет с безымянного пальца кольцо с крупным бриллиантом. Но не тут-то было! То ли бриллиант пришелся по сердцу, то ли щедрость человека, который смотрел на нее влюбленными глазами и обещал достать луну с неба без всякой помощи ее отца.

Почему-то, как только мужчина оказывается состоятельным, преподносит подарки, готовит сюрпризы и выполняет прихоти, даму сразу же обвиняют в неискренности чувств и продажности. Но на самом деле нет ничего странного в том, что женщина влюбляется в окружившего ее вниманием и заботой. Что ж поделать, если в современном мире эти бесценные вещи измеряются в бумажной валюте? Женщина хочет лучшей жизни для себя и своего потомства, ищет более сильного самца. А силен тот, кто добился успеха. Что в этом плохого? Если она в поиске и специально ищет случая продать себя подороже – это действительно похоже на проституцию. Причем больше на душевную, чем на физическую. Но если встретился именно такой мужчина, который выделился из прайда более слабых, это как раз логично и говорит о том, что она – настоящая женщина, понимающая распределение ролей в природе.

Ника оказалась как раз из числа таких барышень: достаточно легкомысленных, чтобы искать себя в самых разных отношениях, но вполне разумных для того, чтобы прерывать отношения, чем-то ее не устраивающие. А здесь устроило все и сразу. Ну, может, почти все. Хотя плюсов было настолько больше, чем каких-то незначительных минусов, что она решилась пуститься во внезапную авантюру с замужеством. На охи и негодование старшего поколения внимания не обращала. Родители спокойны – и это главное. А друзья и подавно. Они отнеслись с юмором и даже со здоровой долей цинизма. Отлично устроилась: море, солнце, через месяц – вид на жительство, через пару лет – гражданство. Почему бы и не сходить замуж с такими-то перспективами?

Конечно, были свои опасения. Все-таки столько всякой грязи говорят и пишут в последнее время о браках с иностранцами. И к женам относятся ужасно, и детей отбирают, и вообще не на мужчин тянут, а на монстров каких-то. Как будто в нашей стране таких экземпляров мало! Много, может, даже больше. И по подвидам разделены: алкоголик, садист, тунеядец, параноик. А встречается (и нередко) гибрид четырех видов. Поэтому что иностранец, что наш – разница небольшая. Одна только – иностранцы в нашем метро не ездят, не сидят на лавках, широко расставив колени, и не закрывают глаза, притворяясь полумертвыми, больными и жутко несчастными при виде беременных женщин, стариков и пассажиров с детьми. На Ибице Ника с подобной напастью столкнуться не могла хотя бы потому, что метро там отсутствовало. Чем не причина распрощаться с московскими джентльменами и променять их на улыбчивого, открытого, пусть и немного наивного островитянина?

Были еще причины. Во-первых, она давно твердила о желании уехать. Впрочем, как-то вяло, ничего для этого не делая. А тут подвернулся шикарный вариант. Во-вторых, девушка не отличалась богатырским здоровьем. Постоянно ходила простуженная, лечила кишечник, страдала аллергией и другими напастями, что сопутствуют жизни в загрязненном мегаполисе. В теплом же климате болезни отступали, Ника расцветала, переставала чихать и кашлять и, щурясь на яркое солнце, ни капли не скучала по серой Москве. Наконец, в-третьих, могла позволить себе мечтать о светлом будущем:

– В конце концов, надоест на Ибице – рванем в Барселону. Какие проблемы? Выучу язык, найду работу, и вперед.

– Ага, – мрачно кивали скептики. – Вперед и с песней. В Испании кризис который год, работы нет. Думаешь, легко будет?

– В туризме да с русским языком? Найду что-нибудь. Сейчас знание русского очень ценится. Наших туристов с каждым годом все больше. А у меня ведь еще и английский на уровне, так что не пропаду. Кто ищет, тот всегда найдет.

– Так тебе и позволит его родня увезти сы`ночку на континент, – мрачно предсказывала мама. – Видела же, как они привязаны друг к другу, близкие такие, душевные.

– Тем более надо увозить, а то будут с утра до вечера в гости ходить, – беспечно отмахивалась Ника.

Ей все казалось легким. Раз так внезапно случилась и стремительно развивалась любовь, то и все остальное должно оказаться удивительно простым и быстрым: и кольца от Тиффани, и платье от Веры Вонг, и иммиграция, и семейная жизнь.

– Посчитаем финансы, возьмем кредит, купим дом.

– Большой? – с горящими от зависти глазами интересовались подружки.

– Четыре спальни, – немного хвастливо отвечала Ника.

– Большой, – признавали все окончательное поражение, тяжело вздыхая.

– А зачем такой большой? – спросила мама.

– Ну, не переезжать же все время. Когда-нибудь будет ребенок. И вы в гости пожалуете.

– Сначала доживите до «когда-нибудь».

– Доживем.

– А ты кого хочешь, мальчика или девочку? – такие вопросы задают всем невестам без исключения, и им – невестам – не надоедает отвечать:

– Девочку.

– А Пепе?

– А Пепе хочет пятерых детей. И чтобы четверо мальчиков.

– …

– Не парьтесь! Я поэтому и надеюсь сразу родить девочку, чтобы с мальчиками завязать на корню.

– Какие у вас разные желания.

– Точно. Не сходимся ни в количестве отпрысков, ни в породе будущей собаки, ни в длине моих юбок.

– И что будете делать?

– Ну, длину юбок точно оставим прежней, а в остальном как-нибудь договоримся, – она упорно продолжала верить в легкость бытия.

Ника уехала на остров, а вслед еще долго летели отголоски доброжелателей:

– Ну, не срастется – разведутся. По нынешним временам ничего страшного.

– Будем надеяться, все будет хорошо. Хотя с ее характером и полгода – уже прекрасно.

– Скоро хорошо не бывает.

– Тиффани, Вера Вонг – смешно слушать!

– А как вам эти планы: хотим – живем здесь, хотим – там?

– А выучить язык с полпинка?

– А найти работу?

– Наполеон тоже хотел завоевать мир.

– А четыре спальни?

– А пятеро детей?

– Ну, это его заморочки. Пятерых не только родить, но и вырастить надо. Воспитание дать, образование. Не в Африку же уехали – в Европу.

– Родителей жалко. Растили, растили…

– Да они вроде не переживают. Лишь бы Ника была счастлива. Потом есть же старшая и внуки. Ну и самолеты, конечно. Не в СССР живем, слава богу!

– А свадьба в отеле? Ну, Голливуд просто отдыхает.

– Ага. И дискотека на яхте.

– Если, конечно, до свадьбы дойдет…

Дошло. Ника была очаровательна в платье, сшитом местной умелицей по эскизам известного дизайнера. Все-таки Вера Вонг есть Вера Вонг, и ее платья самые лучшие. Кольца были подлинными – их предполагалось носить всю жизнь, а не один день. Угощения в ресторане роскошного отеля были шикарными, а вот от яхты пришлось отказаться – выплыла за буйки бюджета, о чем Ника нисколько не пожалела. Дискотека у бассейна их дома (пока только с двумя спальнями, ну и что?) получилась незапланированной, но очень веселой.

– Ну что? – поинтересовалась у Ники лучшая подруга. – Теперь курс на Барселону?

– Полный вперед! – Та энергично кивнула и нырнула к мужу в бассейн.

– Не захлебнулась бы! – перешептывались скептики, вкладывая в слова двойной смысл.

Прошло много лет. Ника чудесно жила на Ибице. Язык выучила, профессию обрела: доросла до топ-менеджера отеля. У нее никогда бы этого не получилось, если бы погналась за мечтой и отправилась покорять Барселону. Во всяком случае, ей было приятно так думать. Поехать на континент хотели и даже всерьез собирались. Но в последний момент свалилось предложение о работе, и трезвый расчет подрезал крылья неизвестности. Ника твердой походкой шагала по карьерной лестнице, успевая воспитывать двоих детей. С пятком не сложилось, хотя, возможно, могло бы. Пепе и спустя двадцать лет намекал, что жена не воплотила в жизнь все обещания. А супруга со смехом отвечала, что он вполне может ограничиться тем, что юбки все-таки стали на ладонь длиннее.

Дом с четырьмя спальнями тоже не случился. Их было три – для родителей и разнополых детей: семнадцатилетней Марии и десятилетнего Алехандро. Была большая гостиная с камином и кабинет с раскладным диваном, на котором частенько и останавливались родственники жены. Родня мужа ночевать не оставалась. Зачем? Они все рядом. Иногда, конечно, голова пухнет от обилия подарков, которые надо приобрести на Пасху и Рождество, а на семейных праздниках приходится сильно напрягаться, вспоминая, как зовут «вон того старичка с палочкой» или «эту милую девушку в синем платье». Зато всегда можно быть уверенным: случись что – за спиной армия помощников, которая никогда не предаст, даже в случае, если кто-то из верных солдат не всегда помнит твое имя.

Алехандро пока не мечтает ни о чем серьезном. Обычный мальчишка – веселый и озорной. Увлекается серфингом и, как все испанцы, футболом. Мария определилась. Она учится в балетном училище, что, впрочем, не мешает мечтать о прекрасном принце и большой семье с пятью детьми: четыре сыночка и лапочка-дочка. Иногда делится мечтами с Никой. Они сидят в гостиной и смотрят на огонь в камине. Маша кладет юную голову матери на колени и спрашивает:

– Замуж ведь надо выходить по любви?

– Конечно! – не раздумывая, отвечает та.

– И не должно быть никакого расчета?

Ника улыбается и, глядя на мужа, сидящего в кресле с газетой в руке, говорит:

– Разве что совсем чуть-чуть.

Вам и не СНИЛСось

Вторая дочь появилась на свет вовремя, как по заказу. Хотя именно по заказу, без всяких «как». Аня решила, что пора. И словно пальчиками щелкнула: получилось сразу. Даже удивительно. Вокруг только и слышно: у этих проблемы, у тех не получается, а на самом деле каждая вторая идет навстречу с животом. Муж пошутил:

– Надо бежать договариваться с директором школы.

И, скорее всего, был недалек от истины при таком-то бэбибуме. Да и потом, столько новшеств вокруг, что неизвестно, как все сложится в недалеком будущем. Возможно, школу для ребенка и даже институт придется выбирать до его рождения. И непременно по Интернету. А как иначе? Вперед к светлому будущему.

Это движение к всеобщей информатизации началось тогда, когда Аня вовсю работала в школе. Безобидно так, ненавязчиво: предложили ввести электронный журнал. Сначала вроде временно, в качестве эксперимента. Потом заявили, что он себя оправдал. Кто это отслеживал? Откуда такие данные? Нет, девушка ничего против не имела. Конечно, время занимает оценки из бумажного журнала в электронный переносить, но, с другой стороны, информация дублируется. Под конец четверти никто из нервных родителей не прибегает выяснять, с чего это у драгоценного чада, дневник которого пуст («Забыл! Не принес! Оставил дома!»), вырисовывается плохая оценка по английскому? Все оформлено, задокументировано. Заходите, любуйтесь, получайте информацию.

Хотя Аня не могла понять, почему получать информацию таким способом удобнее. Надо как минимум включить компьютер, зайти на сайт, ввести логин и пароль, предмет, класс и фамилию ребенка. И так раз десять, если хочешь, конечно, проверить успеваемость по всем предметам. Куда проще взять дневник, просмотреть неделю и либо удовлетворенно улыбнуться, либо отвесить нерадивому чаду подзатыльник (образно, конечно). А можно просто каждый день интересоваться успехами ребенка. Если они тебя интересуют – спросишь, а если нет, то и в электронный журнал не полезешь. Зачем?

Аня, конечно, понимала: не у всех детки говорят правду, докладывают об оценках и спокойно демонстрируют дневник. С другой стороны, как не продемонстрируешь, если каждую неделю классный руководитель собирает дневники и проверяет наличие родительской подписи? Ну, в старших классах, предположим, можно и самому вывести закорючку, а в младших, хочешь – не хочешь, а мамин росчерк понадобится. И все-таки ей повезло. Старшая дочка к учебе относилась ответственно и добросовестно. Сообщала об успехах, о промахах, заранее докладывала о грядущих школьных мероприятиях. В общем, как родитель Аня в электронном журнале не нуждалась. Но как преподаватель работу выполняла. Школа есть школа. Что советская, что российская, что западная. Тут все неизменно: «Партия сказала: «Надо!» – коллектив ответил: «Есть!»

Но параллельно с обнаружением беременности на работе неожиданно возникло столько разных «надо», что молодая женщина начала воспринимать будущего ребенка не просто как зародившееся чудо и еще одно доказательство их искренней с мужем любви, а как некий вполне реальный и действенный инструмент избавления от навязчивых и, увы, неизбежных новшеств, выдуманных чиновниками в сфере образования.

Во-первых, зарплату теперь предлагалось зарабатывать. До этого, конечно, учителя плевали в потолок: уроков не вели, знания не вдалбливали, нервов не тратили. Хочешь ограничиться этим списком? Твое дело. Получишь фиксированную часть оклада. Хочешь больше? Все в твоих руках. Вперед к дополнительной внеучебной деятельности. Готовь участников и победителей Олимпиад, реализуй районные и городские проекты, путешествуй с детьми по экскурсиям, развивай их и развивайся сам. Плохо? Несправедливо? И хорошо, и справедливо. Только всю эту деятельность нормальные учителя вели и раньше. Неужели не ходили с учениками на экскурсии или в походы? Не участвовали в конкурсах и не писали статьи в журналы? Все делали. Только бесплатно. Хотите поощрить деньгами? Спасибо большое. Только зачем при этом основную часть зарплаты урезать? А это сделали, да еще как. Так, что учителя высшей категории, признанные специалисты и любимцы учеников, стали получать в разы меньше. Справедливо?

Аня бы тоже стала получать меньше. Ее лично, стыдно признаться, этот пункт как раз волновал не сильно. Добытчиком всегда был муж, а она (возможно, и зря – время покажет) позволила себе на него положиться. В общем, со своим отношением к семейной жизни девушка определенно вписалась бы в ту категорию преподавателей, что работу выполняют качественно и аккуратно, но только в учебное время. Остальное, извините, расписано: старшую дочь в музыкальную школу, на танцы, коньки и в бассейн. Еще в магазин, потом плита и вкусный ужин параллельно с проверкой тетрадей (и дочкиных, и ученических). А вечером так многого хочется: и почитать, и кино посмотреть (диски копятся нераспечатанными, по телеку сериалы то по Аксенову крутят, то по Булгакову – разве пропустишь?), и с мужем поговорить, ну и не поговорить… Как без этого? Молодые еще, горячие. Запал есть, и слава богу. Вон у других еще ни морщин, ни целлюлита, а секс только Восьмого марта и в день рождения. И всех устраивает. Аня тенденции сопротивлялась и старалась подбрасывать поленья в довольно спокойное пламя чувств. Хотелось, чтобы, несмотря на второе десятилетие брака и третье отношений, они все еще горели, а не тлели. И она старалась. Да и муж тоже. Так что вечерами, хотя бы несколько раз в неделю, требовалось друг друга поддержать.

А потом вдруг вспоминала, что завтра снова шесть уроков подряд, к которым надо подготовиться. И шла готовиться. Затем вдруг неожиданно осеняла идея, и она кидалась писать статью. Нет, не научную, а так, легкую художественную ироничную статейку в женский журнал. Печаталась, кстати, частенько и была признанным обязательным автором среди редакторов изданий, что любили давать читательницам советы по уходу за детьми, мужьями, друзьями, любовниками и даже соседями. В общем, писала и по вдохновению, и по заказу. Получалось неплохо. Денег существенных не приносило, зато самоудовлетворения хоть отбавляй. Да и муж гордился, и дочь в магазине с умным видом распахивала журнал и громко спрашивала:

– А в этом номере есть твоя статья?

Мать, конечно, шикала для вида и ругала: «Нехорошо хвастаться». Но было приятно. Тщеславия Аня была не лишена. Оно-то и заставляло продолжать творить по ночам. Творила, а потом никак не могла уснуть, потому что уже засиделась, потому что все равно скоро вставать, потому что надо придумать, куда поехать отдыхать летом и как встречать следующий Новый год. И вообще, скоро вставать.

Часов в пять все-таки засыпала, а в шесть тридцать звенел будильник. Сначала умыть, одеть и накрасить себя, потом будить страдающего от недосыпа ребенка. Нет, Аня старалась укладывать дочь вовремя. В полдесятого, ну, максимум в десять. Но, как сама любила повторять:

– Не имеет значения, во сколько ты лег. Важно, во сколько встал.

Девушка была патологической совой, и дочь пошла в нее. Удивительно, как Аня умудрилась с такими биологическими часами несколько лет продержаться в школе. Спасало то, что пару раз в неделю (когда уроки начинались с третьего или с четвертого) дочку в школу отвозил муж. В эти дни она не то что не провожала домашних, глаз не открывала. Не могла! К концу недели казалась себе похожей на смерть. За выходные взбадривалась, а в понедельник снова начинала ждать пятницы или каникул. И за что же ей, спрашивается, доплачивать? За то, что интересно ведет уроки, или за то, что ученики ее любят, или за то, что репетирует с детьми сказку на английском языке (в учебное время, конечно, но ведь на английском). А в неучебное, кстати, попробуй порепетируй. Детей еще отловить надо: у кого теннис, у кого балет, у кого шахматы. В общем, в деньгах ее определенно урезали бы. Но до этого еще надо дожить. Точнее, дорасти в профессиональном смысле.

Аня спокойно дорабатывала учебный год. Рожать осенью, и предстоял долгий и плодотворный, в творческом плане, декрет. Она просто вела уроки и общалась с детьми, а коллеги занимались обязательным повышением квалификации, спущенным сверху приказом. Ей-то как раз повысить, наверное, не помешало бы. Она и педа не оканчивала, и приемов психологических многих не знает: все на практике, по наитию, да и вообще образование штука неплохая. Но вот повышать квалификацию тому, кто проработал больше тридцати лет… Конечно, всем полезно овладеть компьютером или, например, освоить интерактивную доску (прощай чистописание, аккуратность и развитие моторики тире мышления!), но, простите, что можно изучать в объеме ста сорока четырех учебных часов? Что такого нового откроют на этих драгоценных курсах? Аня и тихо, и громко радовалась, что это счастье для нее временно откладывается. Другие же чертыхались и занимались. По каким-то предметам курсы были (слава чиновникам от образования!) дистанционными. Кому-то приходилось каждую неделю ездить через всю Москву и сидеть в аудитории, размышляя, «что я здесь делаю и кому все это надо». Таким образом, занятия стали вторым пунктом обязательной жизненной программы, от выполнения которого девушку спасло так вовремя зародившееся особое положение.

Третьим, от которого, естественно, отстранили, стало участие в объединении школ, не нужном ни заведениям, ни ученикам, ни родителям. Хотя школам, как водится, выбора не оставили. Бюджетные деньги теперь распределялись не по статусу заведения, а по количеству учащихся. Получилось, что вместо двадцати человек в классе в хороших школах образовалось двадцать пять, а языковые группы выросли с восьми до тринадцати человек. Денег, возможно, и больше, а вот знаний существенно меньше. Аня радовалась, что пока не должна принимать в этом участия. Но это с одной стороны – с учительской. С родительской – избежать всего было невозможно. И если образование старшей дочери все-таки могло остаться на должном уровне, знания еще не рожденной младшей уже внушали существенные опасения.

Но ребенок все-таки появляется не для того, чтобы родители сразу решали проблему дальнейшего обучения, а для любви. Маленькую Танюшку обожали все: родители, бабушки-дедушки, старшая сестра и, кажется, даже соседи, которым та начала улыбаться лежа в коляске. Она была хорошим и спокойным ребенком: вовремя кушала, много спала и мало плакала.

– Повезло! – радовались домашние.

– Повезло, – завидовали знакомые.

– Повезло, – соглашалась Аня и думала, какое же счастье, что можно вот так просто радоваться своему везению, жить спокойной жизнью и существовать вдали от реформ, навязанных сверху.

Наивная. Ребенок, конечно, рожден для любви. Но еще и для того, чтобы стать гражданином, которого надо регистрировать, а потом получать кипу необходимых документов. Начали с ЗАГСа. Там обошлось малой кровью: муж приехал к обеду, но милая улыбка в сочетании с красивой купюрой сделали свое дело: Танюшку записали.

– А почему не заламинировал? – Аня повертела в руках свидетельство о рождении – тоненькую зеленую бумажку, которую легко и помять, и разорвать, и потерять.

– Теперь не делают.

– Почему?

– Сказали: «Не положено».

– Ясно. Ну, зарегистрировал, и ладно.

– Погоди, тут еще целый список дали.

– Какой список?

– Инстанций.

Девушка вчиталась в текст на узеньком прямоугольнике: прописка, гражданство, пособие, медицинская страховка, сертификат на материнский капитал.

– Андрюш, – вздохнула с тоской. – Нам ведь еще загранпаспорт делать, если летом лететь куда.

– Сделаем, – легко откликнулся муж.

Легкость объяснима. Множественное число в его фразе образное. Делать придется Ане. В общем, это естественно. У нее никаких претензий. Супруг занят, работает, вертится как белка в колесе. Еще и старшую теперь в школу возит, бедняга. Ну, не плестись же ему в самом деле в ОВИР (или как там теперь называются эти ФМС и другие заведения)? Плестись, конечно, ей. Только от этого не становится веселее.

За пропиской все-таки отправились вместе. Благо инстанция с плохо выговариваемым названием ЕИРЦ работала и по субботам. Муж катал коляску под окнами, Аня сидела в очереди, которая, кстати, прошла довольно быстро. Уже минут через сорок она смотрела, как женщина в окошке стучала по клавишам компьютера и отправляла на принтер какие-то документы. «Вот и славно. Сейчас штамп поставят, и дело сделано», – думала она, протягивая свидетельство о рождении.

– Это мне не надо. – Бумага вернулась к Ане вместе с другими, где значилось количество принадлежащих ей законных метров жилплощади и отсутствие долга за коммуналку. – Отнесете в паспортный стол, там штамп и поставят. Бегите, они до трех работают.

Аня выскочила на улицу:

– Спит?

– Сопит. Домой?

– Как бы не так.

Отправились в паспортный стол. Там милая девушка заполнила заявление, распечатала какую-то карточку и отправила заверять подпись к начальнику. Того в субботу, разумеется, на службе не было, но законные опасения не оправдались: подпись заверила секретарь. Она же шлепнула на листочки круглую печать и разрешила:

– Идите.

Аня почти обрадовалась: «Не так уж все и сложно». Снова протянула документы паспортистке:

– Вот. Готово.

Та просмотрела, дружелюбно кивнула:

– Отлично. В пятницу приходите за свидетельством. Только паспорт не забудьте и вот эту вот бумагу, – и отдала справку о том, что свидетельство номер такой-то изъято у гражданки такой-то для простановки штампа о прописке.

Аня опешила:

– Как в пятницу? Почему? Это же почти неделя.

– Ну да, – легко согласилась паспортистка. – Даже лучше позвоните в пятницу уточнить, пришел документ или нет?

– Откуда пришел? Куда вы их отправляете?

– Куда надо, – голос служащей перестал быть миролюбивым. – Вы как с луны свалились. Что у нас тут, архив обо всех сведения хранить?

– Но ведь компьютеры есть, – решилась жалобно пискнуть Аня.

– Есть, – согласилась паспортистка. – Сведений нет.

На нет и суда нет. Пришлось возвращаться в следующую субботу. Снова Андрей катал коляску с видом уже более обреченным, чем в прошлый выходной. Все-таки хотелось прогуливаться в лесу или в парке, а не между сидящими на лавочке старушками и грузчиками универсама (паспортный стол почему-то располагался дверь в дверь с продуктовым магазином).

На этот раз дело не затянулось. Документ выдали практически сразу, как только девушка в очередной раз заверила подпись у секретаря и поставила еще одну печать. Свидетельство вернули без всякого штампа. Вместе с ним просто протянули мягкий листок – треть А4, в котором и значились сведения о прописке.

– Храните, не потеряйте! – сказала паспортистка.

Аня не нашлась, что ответить. Просто рассматривала бумажку и, как рыба, открывала и закрывала рот. Потом вяло проблеяла:

– Раньше штампы ставили…

– То раньше, а теперь вот так.

– Зачем? Штамп ведь удобнее.

– Кому как, – огрызнулась служащая.

Нет, Аня не была наивной. Все понимала и про освоение бюджета, и про финансовую выгоду, но чтобы так – шило на мыло. И зачем тогда говорить о вырубке леса, если столько бумаги зря расходуется? Неудобно ведь! Вместо штампа листик размером с клочок туалетной бумаги. Всем неудобно, как бы эта в окошке ни огрызалась.

– А гражданство где? – поинтересовалась Аня, повертев еще раз свидетельство и бумажку с пропиской.

– Гражданство – это не к нам.

– А куда?

– В районное УФМС.

– Куда?

Паспортистка с жалостью взглянула на девушку:

– Туда, где заграничные паспорта выдают. Там, кстати, тоже по субботам открыто.

Через час свидетельство сдали в следующую инстанцию. На немедленное получение, ясное дело, не рассчитывали. Явиться назначили дней через десять. Аня пришла через месяц. Раньше как-то не получилось: приближался Новый год. У старшей дочери намечались праздники и концерты и в школе, и в кружках. У мужа на работе, как обычно, в это время запарка. Голова пухнет от количества пока безответных вопросов: что подарить родителям, купить свекрови очередную кофточку или сковородку, каким сюрпризом удивить учителей, какие советы по подготовке праздничных обеденного и развлекательного меню раздать читательницам на страницах журналов. Еще у Танюшки болел животик, у мамы скакало давление, Андрея на три дня скрутил радикулит, из школы позвонили и пригласили на новогодний корпоратив. Аня взглянула на себя в зеркало: под глазами круги, голова немытая и некрашеная, на майке пятна от молока, из-под майки еще не опавший живот. Разумеется, отказалась.

Концерты отплясали, спину подлечили, Новый год справили, стали готовиться к лету. Тут и вспомнили, что надо сделать ребенку загранпаспорт, да еще и свидетельство о рождении забрать. Танюшка стала полноправным гражданином России. Ну, не совсем, конечно, до представления своей кандидатуры на выборах еще очень далеко, но получить ряд необходимых документов уже можно и даже нужно.

В этот раз Аня поступила более разумно – решила заранее разведать обстановку. В местный УФМС заскочила спонтанно среди дня, оказавшись поблизости. Народу было, по общепринятым в таких заведениях меркам, не так уж много: человек десять-пятнадцать.

– Кто последний на подачу? – для порядка осведомилась она.

Одна из женщин, сидящих у кабинета, строго взглянула на нее и спросила:

– А вы писались?

– Нет, – Аня сразу же сникла.

– Тогда, – женщина полистала бумаги, что лежали у нее на коленях, и вытянула исписанный лист, – восемьдесят шестой будете?

Восемьдесят шестой она быть не собиралась, так же как и пятидесятой, но шансы решила прикинуть:

– А до обеда сколько человек прошло?

– Тридцать, наверное.

Диалог прервал молодой человек, вихрем ворвавшийся из коридора:

– Граждане, мне без очереди! Я с госуслуг.

– Ага, жди, – откликнулись откуда-то сзади. – Не один такой. Нас тут с пяток счастливчиков.

– И как же? – Вновь прибывший тоже сник.

– Человек из списка, человек с портала, – строго распорядилась дама со списком.

Аня кивнула на листок и задала самый важный вопрос:

– Список на несколько дней пишется? Переклички есть?

– Да нет, скажете тоже. Не в Совке живем.

– По-моему, там же, – жаловалась вечером мужу, ведь ей предстояло поступить так, как поступила лет пятнадцать назад.

И девушка это сделала: приехала в субботу к дверям УФМС в шесть утра. И была первой и, стыдно признаться, со скрытым наслаждением наблюдала за растерянными лицами людей, что подтягивались к крыльцу за пятнадцать минут до открытия и видели перед собой толпу из пятидесяти человек.

В кабинете, куда она зашла через три часа, замерзшая, уставшая и злая на весь мир, а особенно на чиновников, что не могут обеспечить гражданам своей страны человеческие условия обретения законных прав, пришлось понервничать. Куда-то испарилась копия свидетельства о Танюшкином рождении, хотя Аня точно помнила, что делала ее. Она вообще очень ответственно относилась к походам в подобные структуры. Все всегда без сучка, без задоринки, чтобы комар носа не подточил. Уж очень не хочется возвращаться, переживать и смотреть на раздраженные, кислые мины сотрудников. А тут пришлось. Женщина, далеко не приятной наружности, исподлобья наблюдала, как посетительница в третий раз лихорадочно перебирала папку с документами в поисках вожделенного листка, но тщетно. «Сейчас пошлют», – подумала Аня, но в этот момент свидетельство воспарило в воздух и с грохотом опустилось в пасть ксерокса. Со словами: «Бумаги на вас не напасешься», – паспортистка яростно нажала на кнопку «Старт», и приятное жужжание копировальной машины известило, что пережитое унижение все же избавит ее от еще одного незапланированного трехчасового бдения под дверью «гостеприимного» учреждения.

Странное чувство, мало когда появляющееся в душе: гадкое унижение и ощущение полной никчемности и несостоятельности, смешанное с непередаваемым облегчением и восторгом от того, что прием документов свершился. Унижение, смягченное гордостью за сообразительность и организованность: встала, пришла, помучилась, но обманула-таки список, что разросся уже до семидесяти граждан, желающих выехать за пределы России и обязанных получить на то разрешение всемогущего государства. Особенно великая мощь ощущается в узких коридорах с пятью стульчиками, где предлагается разместиться всем страждущим и где не попить и, уж извините, не пописать. За последним Аня поспешила домой. Возбуждение от сделанного понемногу сошло на нет, уступив место тяжелой усталости и грустным мыслям о безнадежно испорченной субботе из-за того, что мать семейства чувствует себя не полной сил и энтузиазма молодой женщиной, а вялой селедкой, которой от жизни не надо ничего, кроме пары часов вожделенного сна.

Конечно, через пару дней «приключение» забылось, но не настолько, чтобы сломя голову кидаться переживать нечто подобное в очереди за медицинским полисом или материнским сертификатом. Гораздо приятнее было листать сайты турагентств и обсуждать предстоящий летний отдых. К тому же и это мероприятие не могло обойтись без препон бюрократии – визы еще никто не отменял.

Как только вожделенный паспорт Танюшки оказался на руках (получать проще – счастливчики составляют отдельную очередь и не задерживаются в кабинете дольше минуты: беглый взгляд на заполненную страницу, росчерк пера, и вот ты уже мысленно летишь хоть на Гаити, хоть на Аляску), Аня озаботилась оформлением виз. Заранее, конечно, но вдруг откажут. Тогда еще будет время переиграть и вместо Европы решиться все-таки на Турцию. Вот этот вечный совковый страх, который, к счастью, неведом новым поколениям, но, к сожалению, неискореним в тех, кто хоть и не во взрослом, но уже в разумном возрасте застал эпоху советского строя. Туда не ходи, стой там и вообще не высовывайся – стиль жизни, который вроде бы и отменили, и стряхнули с себя, а пылинки остались, вросли в сознание мертвецким грузом и мешают расслабиться и получать удовольствие от жизни. Так, Аня, например, не могла заставить себя не волноваться каждый раз перед походом в очередной визовый центр. Хотя отказов никогда не получала, не могла успокоиться и поверить в то, что этого не должно случиться и в этот раз. Мало ли что и кому придет в голову. Вот не понравится какому-то французу или итальянцу Анина фотография, не захочет он ее впустить в свою страну и шлепнет в паспорт дурацкий отказной штампик. Умом, конечно, понимала, что у всякого отказа существуют свои причины, и в ее случае таких вроде не наблюдается. Но пресловутое «а вдруг» никуда не исчезало и вынуждало переживать и вздыхать с облегчением всякий раз, когда вожделенные визы выдавали.

На сей раз ехать решили в Италию: совместить приятное с полезным. И морским отдыхом насладиться, и попутешествовать, пока Танюшка настолько мала, что большую часть времени обещает спокойно спать в коляске или автокресле, а старшая Маня достаточно большая, чтобы заинтересоваться достопримечательностями, на которые страна так богата. Аня с Андреем уже бывали и в Риме, и в Венеции, так что проблем с визами возникнуть не должно. Возникли с фотографиями. Себя и детей она бегала фотографировать заново раза четыре: то слишком маленькие, то слишком большие, то недостаточно четкие, то неподходящие по еще каким-то ведомым исключительно сотрудникам итальянского консульства критериям. Беготня сопровождалась постоянными бытовыми проблемами: сначала Танюшка отказалась сосать грудь, и в список обязательных дел добавилось как минимум трехразовое сцеживание. Молокоотсос заменил книги, телевизор и телефон, потому что все свободное время было посвящено процессу добывания молока. Она сцеживалась, когда все уже и еще спали. Зато теперь много думала. В голове зрели сюжеты для очередных статей, которые иногда все же удавалось доносить до бумаги. Еще думала, где отметить очередной день рождения старшей дочери, на который та, естественно, захочет пригласить почти весь класс и станет ныть, что музеи, аниматоры и игровые автоматы надоели и надо придумать что-то совершенно особенное. А кто будет думать? Конечно, мама.

Еще размышляла, что на два летних месяца стоит снять дачу или домик на море, потому что оставлять малышню в городе нельзя. Кроме того, у друзей намечался юбилей и следовало купить небанальный подарок. Да, еще Танюшке надо найти няню, потому что бабушки порядком устали заведовать бесконечными перемещениями Манечки, пока Аня прикована к «доильному аппарату». Да и ей самой с какой-то стороны было удобнее обходиться самой, чем постоянно раскладывать логистику: кто, когда, куда и кого везет.

За этими хлопотами, включая ежедневные (приготовить, постирать, погладить, убрать, помочь с уроками, потетешкаться и обсудить с редактором очередную статью), девушка как-то позабыла, что не до конца освоила список необходимых для Танюшки документов. Вспомнила неожиданно. Напоминание вышло грустным: перед самым отпуском (так, что пришлось переносить дату вылета и менять бронь гостиниц) старшая попала в больницу. В Аниной голове сразу бухнуло: «А у младшей-то даже полиса нет».

Конечно, она не была настолько безответственной, чтобы вовсе лишить ребенка медицинского обслуживания. Заработок Андрея позволял страховать девочек в хорошей клинике, наблюдаться у специалистов, сдавать анализы и делать прививки. И когда все хорошо, не думаешь, что в одну секунду может понадобиться бесплатная медицина, а в придачу полис обязательного страхования. И вот эта секунда настала. Хорошо, что со старшей, у которой, по крайней мере, была нужная карточка. Девушка себя отругала: «Пока гром не грянет…»

Но ругань не помогла выполнить задуманное немедленно. После больницы сразу улетели, потом переехали на снятую дачу, откуда велись поиски хорошей няни: обзванивали друзей и знакомых, публиковали запросы в соцсетях и размещали объявления в газетах. Наконец нашли достойную женщину. К тому же к концу лета можно было распрощаться и с молокоотсосом. Для себя Аня решила, что сделала в этом отношении все, что могла. В конце концов, ребенку нужна здоровая, довольная жизнью мать, а не издерганная, нервная особа, живущая одной мыслью о необходимости сцедить еще двадцать-тридцать граммов.

В общем, к концу августа она добралась-таки до единственной на огромный район поликлиники, где занимались выдачей вожделенных полисов. Количество народа в очереди внушало оптимизм: пара старушек, пожилой дядечка, две беременные женщины и еще несколько человек. Лето – благодатная пора для походов по подобным инстанциям. Но разговор заставил насторожиться:

– Мне педиатр сказал, что до Нового года поменять надо, – доверительно говорила одна старушка другой. – А то направят в какой-нибудь санаторий немосковский, а там полис не действует.

– И не говорите. Уж лучше перестраховаться.

Аня, обычно в подобных разговорах не участвующая, решила поинтересоваться:

– А что, старые полисы менять надо?

– Говорят, что да, – присоединился к беседе пожилой дядечка в очках.

– Кто говорит? – позволила себе усомниться Аня, ничего о замене не знающая.

– Кому надо, – важно ответил дядечка, а девушка с тоской подумала: «И кому это надо?»

– А СНИЛС у вас есть? – подошла женщина, судя по виду такая же растерянная, как она. – Без него могут полис не дать.

– Это что такое? – испугалась Аня.

– Какой-то индивидуальный номер. Говорят, выдают в одном месте на всю Москву. Очереди, сами понимаете, бешеные. У меня подруга ребенка в лагерь отправляла, ей пришлось ехать, брать. В лагерь без СНИЛСа теперь не берут.

Манечке с ее диагнозом лагерь теперь не грозил, да и без оного Аня вряд ли рискнула бы отправить ребенка в государственный лагерь. Но решила полюбопытствовать:

– А еще для чего нужен?

– Так для всего. В садик попасть или в школу. Теперь же все через Интернет, а там этот СНИЛС и требуется.

– Да что вы?! – Она готова была расплакаться. Сложно нашему человеку услышать известие более нериятное, чем внезапно свалившийся на голову незапланированный поход к чиновникам.

Но удар, однако, смягчился тем, что заявление на выдачу полиса оформили без всяких проблем и СНИЛСов, выдали временную бумажку, действующую «ого! Аж до тридцатого сентября», и мирно отпустили восвояси.

– А старые полисы надо менять? – не забыла уточнить Аня.

– Как хотите, – равнодушно пожала плечами сотрудница страховой компании.

– Вы мне скажите, как надо.

– Кто ж его знает? – Такое же меланхоличное пожатие плеч. – Сегодня говорят: «Не надо», а завтра по-другому скажут.

«Это точно», – мысленно согласилась девушка.

– Придете полис забирать, можете и остальные поменять, – посоветовала женщина. – Если, конечно, решите.

Решение можно было отложить, по крайней мере, до тридцатого сентября. К тому же и со СНИЛСом все оказалось не настолько ужасно, как обрисовала незнакомка. На следующий день в районном отделении Пенсионного фонда, куда пришлось ехать оформлять заявление на получение материнского капитала, девушка обнаружила объявление, из которого следовало, что заветные СНИЛСы можно получить в округе аж по четырем адресам. Немного, конечно, но все-таки не один на всю Москву. Уже что-то. Кстати, в Пенсионном фонде был туалет. Даже с туалетной бумагой. Хорошо, что был. Плохо, что это вызвало удивление.

Удивляться наступившей осенью предстояло еще много чему. На классном собрании у Манечки объявили список мероприятий на год, и Аня поняла, что одно это может похоронить все существующие планы на личную жизнь: «Битва хоров» на новогоднем вечере, театральный фестиваль, соревнования по аэробике, конкурс чтецов, олимпиада «Академия» и еще спортивная олимпиада, приуроченная к Сочи-2014. И так как дочь была активной, хотела участвовать везде и во всем, что, безусловно, достойно похвалы, мать могла только догадываться, что ждет впереди. Во-первых, ей, как пишущей мамочке, предлагалось найти или написать удобоваримый сценарий для театрального представления, во-вторых, Манечка хотела, чтобы класс непременно исполнял выбранную ею песню, и требовала найти нечто оригинальное, новогоднее, но неизбитое. В-третьих, она собиралась побеждать среди чтецов, а потому интонацию каждого задаваемого наизусть стихотворения приходилось оттачивать битый час. И все это с Манечкиными гримасами, слезами и Аниным отнюдь не педагогическим криком. В-четвертых, старшенькая с подругой объявили учительнице по физкультуре, что умеют кататься на коньках и к школьной олимпиаде будут ставить танец. Для постановки, естественно, требовалось обеспечить девочек льдом, что вменялось в обязанности родителям. Кроме того, класс был озабочен созданием собственного проекта о своем национальном составе. Детей разделили на группы по несколько человек и каждой выдали задание. Идея замечательная, никто не спорил. Их надо и образовывать, и учить работать совместно. Только вот обеспечение всего снова свалилось на головы родителям.

С этой точки зрения жизнь в Советском Союзе вспоминалась только с ностальгией: сам гуляешь практически с пеленок, сам договариваешься и встречаешься с одноклассниками и вообще не особо грузишь родителей школьной жизнью. Анин горячо любимый папа в школе был два раза: провожал ее в первый класс и пришел на выпускной вечер. Мама, конечно, исправно ходила на собрания, но в общественной жизни класса участия не принимала. Один раз принесла с работы костюм «Книги для чтения», и на этом, пожалуй, список внеурочной работы можно завершить. Конечно, если девочка просила помощи с домашним заданием, всегда помогали. Но просила не часто. А сделанные уроки никогда не проверяли, считали, что ребенок должен сам учиться и развивать в себе чувство ответственности. Аня старалась тем же методом действовать с Манечкой, и вполне удавалось, хотя в школе настоятельно советовали регулярно проверять домашнюю работу. Мать откровенно халтурила, да и дочь не выказывала желания просить проверять то, с чем справлялась сама. Вполне хватало материнского раздражения от медленно заучиваемых стихов, пропущенных глаголов в английских предложениях и буквы «а» в слове «ночлег» в диктанте. В общем, и без уроков количество родительского участия в жизни школы на Анин, возможно неверный, взгляд оставляло желать меньшего.

Было чему удивляться помимо школы. В танцевальной студии, с которой Манечка прошлой весной съездила на конкурс в Украину, где девочки завоевали бронзовую медаль, теперь решили не почивать на лаврах, а бежать впереди планеты всей, заявляя о себе везде, где только нужно, и посещая все конкурсы, концерты и фестивали, какие можно. Кроме того, решили ставить сразу четыре новых танца и на майские везти самый удачный на конкурс в Ригу. Решения эти включали пошив костюмов, организацию поездки и еще много разных мелочей, не связанных с процессом собственно творчества. Аня, к стыду своему (видимо, сказывалась наследственность и природная лень), общественную деятельность терпеть не могла. Потому, откуда могла, самоустранилась, благо можно было прикрыться маленьким ребенком, и никто слова не сказал. Но, конечно, ограждать Манечку от участия в концертах и конкурсах не могла и не хотела. А потому почти каждые выходные – либо репетиции, либо выступления, и ничего не поделаешь. Вот тебе и выходные. Но в детей надо вкладывать. В противном случае никогда не дождешься дивидендов.

В музыкальной школе все было спокойнее. Так, концерты ко Дню матери и на Новый год. А еще какая-то сценка по музыкальной литературе, к которой непременно надо было найти костюм петуха. Манечка благородно объявила:

– Мам, я могу отказаться.

Но и та в благородстве не уступала:

– Не надо.

Разрываясь между желаниями дочери и собственными возможностями, об ожидающем полисе Аня вспомнила аккурат тридцатого сентября, когда срок временно выданной бумажки заканчивался. В чудом выкроенные полтора часа драгоценного времени она отправилась в поликлинику. Картина, открывшаяся взору, сначала ни капли не испугала. Да, небольшой тамбур забит битком, да, невозможно угадать, где первый и последний. Но Ане не было до этого никакого дела. Она гордо произнесла:

– Я на получение.

Гонор быстро остудила женщина с давно вышедшим из моды начесом на голове, спросившая:

– Ну, и что?

Аня забеспокоилась, беспомощно вглядываясь в толпу:

– То есть как что? Получать кто последний?

– Общая очередь, женщина! – одернул седенький старичок.

– Как общая? Да вы что? Почему?

– Что же нам, всех получающих вперед пропускать? – подбоченилась тетка с начесом.

– Умная нашлась! Получать она! – поддержала ее еще одна неприятная дама.

– Стой, как все стоят, и не возмущайся! – бросил какой-то наглый молодой парень.

Аня, что было совсем ей не свойственно, огрызнулась:

– Вам самим охота по два раза стоять?

– А что? И постоим.

– Надо так надо.

– Не развалимся.

– Ну и стойте! – И громко хлопнула дверью.

Такое количество народа никак не могло позволить получить вожделенную карточку за отведенное на это мероприятие время. Кроме того, за минуты, проведенные в помещении, Аня успела разглядеть объявление на двери кабинета. Там огромными и совсем не обнадеживающими буквами было написано: «Обмен старых полисов на новые обязателен. Действие старых полисов обязательного медицинского страхования будет погашено». Было очевидно: стоять в дурацкой очереди придется в третий раз. Но где же выкроить время на второй?

В следующие два месяца Аня про полис только вспоминала. Причем довольно часто, практически каждый день. И всегда в одинаковом контексте: невозможно найти два-три часа свободного времени, чтобы отстоять-таки длиннющую очередь. Иной раз собиралась и даже загадывала день, когда непременно это сделает, но всякий раз что-то мешало. То неожиданно заболела собака, которую пришлось таскать по врачам, потом оперировать и выхаживать. Обошлось, слава богу. Потом понадобилось ремонтировать машину. Тут сама провинилась: все-таки надо помнить, где оставляешь автомобиль. А то припарковалась перед клумбой и, пока ходила за Манечкой в музыкальную школу, забыла про нее. Результат: треснутый бампер и неработающий моторчик стеклоочистителя. Стекла грязные и немытые, а на дворе, знаете ли, осень, без воды не поез– дишь.

Следующим из неожиданных, но приятных дел стал заказ от редактора одного из журналов на еженедельную колонку. Ничего заумного: легкий, правдивый и непременно веселый дневник молодой матери. О! Здесь было где развернуться, и Аня разворачивалась по мере возможности где-то между стиркой, кипящим на плите супом и решением задачи по математике для четвертого класса.

Неожиданные заботы не отменяли ожидаемые. Сначала нагрянул первый день рождения Танюшки. Событие, конечно, знаменательное, но, к сожалению, не ограниченное исключительно застольем с родными и разбором подарков. Вслед за праздником наступали будни, в которых аварийным сигналом настойчиво мелькало слово «диспансеризация». Понеслось: лор, невролог, окулист, ортопед, анализы, педиатр, прививки. Мероприятие масштабное, но, главное, закончившееся диагнозом «здорова». А большего и не надо. Только вот полис обязательного страхования может неожиданно пригодиться и здоровым детям. Об этом Аня продолжала помнить. Но вслед за диспансеризацией наступил декабрь и прямо перед носом замаячил очередной Новый год.

В этот период предпраздничная лихорадка поражает практически все население планеты. Ее семья не была исключением. Андрей, как всегда, к концу года был озабочен закрытием проектов, сведением дебета с кредитом и в помощники для разрешения других (внутрисемейных) проблем совершенно не годился. В лучшем случае мог улыбнуться и посоветовать:

– Котик, решай сама. Ты же у меня умница.

Но обычно ограничивался пожатием плеч и ответом:

– Ой, я не знаю.

Знать все полагалось Ане: что купить своим и мужниным родителям, детям, учителям старшей (чаи, конфеты, шарфики, посуда, косметика уже дарены-передарены, и попробуй придумай что-нибудь оригинальное), самой Манечке. А еще друзьям, соседям, коллегам Андрея и пару сувениров «на всякий пожарный». Старшей, кстати, полагалось еще приобрести подарок от Деда Мороза, веру в которого родители свято поддерживали, хотя в последнее время девочку все чаще посещало желание эту веру развенчать. Просьбы к зимнему волшебнику становились все более претенциозными и лишенными всякой фантазии, и Аня никак не могла решить, как поступить: сказать дочери правду или написать ответное письмо от имени Деда Мороза с отказом в «нахальной просьбе» об iPhone. К счастью, та сама передумала «тратить время на писанину» и объявила, что хочет сюрприз. Радоваться бы! Но не покидало смутное ощущение, что приобрести вожделенный продукт компании «Apple» было бы проще.

Где и как отмечать собственно праздник, тоже предстояло выбрать самой. Хорошо, что в этом году, в связи с возрастом Танюшки, вариант был только один: приглашать друзей к себе. Гостей Аня любила. Хлопоты, связанные с их приходом, никогда не были тягостными. И все же нужно потратить время на обдумывание меню, сервировку стола и украшение квартиры. Последнее, кстати, обещало оказаться самым сложным. Танюшка, которая не просто пошла, а буквально побежала, оказалась ребенком непоседливым и очень любопытным. Она была везде: в шкафах, в стиральной машине, у плиты, в собачьих мисках, в Манечкином портфеле, – везде, только не в своих игрушках. В связи с этим на семейном совете пришли к выводу, что ставить елку в наступающем году просто опасно. Маленькая егоза могла не только побить половину игрушек, но и уронить на себя всю конструкцию. И хотя старшая упорно верещала, что хочет большую елку, решили ограничиться либо новой – совсем маленькой, либо просто ветками, которые можно было подвесить к карнизу, или к люстре, или к двери, или куда-нибудь еще, куда, естественно, решит Аня.

Еще на хозяйкины, в переносном смысле, плечи, а в прямом – голову ложилась организация культурно-развлекательной программы на каникулы, чтобы Манечка успела и погулять, и поиграть, и обогатить внутренний мир. Ну и заодно, чтобы родители не скучали и не мечтали, как полстраны, о скором окончании новогодних каникул.

Но до них еще надо дожить. Доживание включало в себя два концерта в музыкальной школе, несколько мероприятий в школе обычной, парочку выездов с танцами и один – зато какой! – с классом в Кострому. Ане вменялось ехать вместе с Манечкой, потому что: а) дочери так хотелось; б) мамы едут практически со всеми; и, наконец, в) «в прошлом году из-за Танюшки ты в Устюг не ездила, так что в этом будь добра…» И она паковала чемоданы: покупала унты и теплые штаны, жарила в дорогу котлеты и запасалась терпением для нескольких дней в обществе двадцати детей.

«Вот вернемся из поездки, обязательно схожу за полисом», – дала себе очередное обещание, которое, даже не удивительно, исполнению не подлежало. По возвращении (в середине декабря) новогодняя кутерьма закрутила с удвоенной силой и не отпускала до самого праздника. Тридцать первого довольный выполненными планами и предстоящим отдыхом Андрей взял Танюшку на себя, а супруга занялась уборкой, готовкой и наведением марафета под неизменный аккомпанемент любимой комедии о метаниях подвыпившего гражданина между Москвой и Ленинградом. Манечка, которую уже посетил Дед Мороз (жаль только, как обычно, оставил мокрые следы на полу, распахнутое окно и подарок, не без этого), находилась в замечательном расположении духа. Под свисающими с карниза ветками стояла коробка с отличным конструктором (не iPhone, но тоже очень даже), и это был прекрасный повод, чтобы помочь маме с готовкой. Вместе они мыли, резали, накрывали. А потом также вместе красились, наряжались, одевали Танюшку, делали ей смешные хвостики и встречали гостей.

Праздник получился веселым. После боя курантов и громогласного «ура!» гости искали по квартире подарки, слушали эпиграммы (конечно, Аниного сочинения), пели в караоке (очень тихо, чтобы не разбудить Танюшку) и даже пытались танцевать на узеньком пятачке между столом и книжными полками. К четырем утра угомонились и разошлись. Манечка, у которой открылось уже, кажется, пятое дыхание, порывалась помочь убрать со стола и вымыть посуду, но была отправлена спать. Она долго ныла и возмущалась, но уснула секунд через десять после того, как коснулась головой подушки. Аня с Андреем стояли в детской плечом к плечу и смотрели на детей.

– Сокровища наши, – прошептал отец.

– Да, драгоценные, – согласилась мать и вдруг спохватилась: с сокровищем же может что-то случиться! – Полис, – выдавила она, – так и не получила.

– Поликлиника наверняка работает в какие-то дни. Четвертого или пятого. Сходи. Я останусь с детьми.

– Спасибо. – Аня теснее прижалась к мужу.

– Каникулы, – улыбнулся Андрей.

– Ага, – согласилась она, мысленно уносясь в то, что будет после.

А будут очередные и внеочередные хлопоты: муж, дети, дом, работа, собака, родственники, друзья. Будни и праздники. Грусть и веселье. Спокойствие и волнение. Снежный ком из ежедневной рутины, которая зовется жизнью.

Андрей посмотрел на Манечку, сбросившую одеяло и разметавшую по кровати руки и ноги, бережно укрыл ее и сказал:

– Совсем большая стала. Взрослая.

– Да. – Аня заглянула в детскую кроватку, где, свернувшись калачиком, чмокала соской Танюшка. – Тоже быстро растет.

– Точно, – вздохнул муж. – Скоро в школу пойдет.

Девушка тоже вздохнула. Но в этом не было ни ностальгии по летящим годам, ни сожаления о быстро растущих детях. Вздох объяснялся просто: слова Андрея напомнили о том, что для Манечки и Танюшки нужно получить СНИЛС.

– Спать? – спросил он.

– Спать, – согласилась она.

О СНИЛСе подумает завтра, или через неделю, или через месяц, или в следующем году, или тогда, когда подумает. Потому что не думать о СНИЛСах, ФМСах, ГИА, ЕГЭ и прочих «г» в нашей стране и этой жизни нам, к сожалению, не дано.

Тысяча и одна жизнь

– Ой! – Мужчина от неожиданности захлопнул дверь автомобиля и тут же открыл снова. – Простите, я туда попал?

– Вы – Денис? – Ксения улыбнулась и слегка наклонила голову. Непослушные вихры тут же закрыли пол-лица.

– Да.

– Значит, туда. В Шереметьево едем?

– Да. – Пассажир все еще мялся за дверью, словно раздумывал, не попросить ли девушку снова открыть багажник, чтобы забрать чемодан, который он собственноручно положил минуту назад.

– Так садитесь! – Она нетерпеливо стукнула по рулю. – Опоздаете на самолет.

Напоминание о рейсе вывело молодого человека из ступора, и он с опаской притулился на краешке сиденья. Ксения покачала головой и усмехнулась. Она, конечно, привыкла, что на таксиста-женщину всегда так реагировали, никто не оставался равнодушным. Дети со свойственной им непосредственностью показывали пальцем и засыпали вопросами: «Как же так? Почему? А вам нравится?» А потом: «Вот здорово! Мамочка, я тоже так хочу». Женщины, как правило, радовались. Им этот фактор создавал ощущение дополнительного комфорта и безопасности. Молчаливым позволял молчать без напряжения, а болтливым – болтать с надеждой на полное понимание. Мужчины постарше в основном смотрели с жалостью, будто хотели спросить: «Что же довело тебя, дочка, до такой жизни?» Ну, а молодые поражали разнообразием поведения. Кто-то откровенно пытался флиртовать и просил телефончик. Ксении, конечно, было приятно, но, как только она ощущала назойливость, тут же грозилась высадить посреди дороги. Встречались те, кто тяжело вздыхал и закатывал глаза, мысленно вопрошая всевышнего, за что тот послал мучение в виде «обезьяны с гранатой». Реже попадались реагировавшие более или менее спокойно, которые говорили: «Ух ты!» и спокойно забирались в салон. А такие, как Денис, случались частенько, тут же начинали паниковать, суетиться и думать, не лучше ли отказаться от заказа, потому что с таким водителем наверняка либо будешь плестись, как черепаха, либо попадешь в ДТП, либо, чего доброго, к праотцам отправишься.

Боялись, конечно, напрасно. Ксения водила легко и уверенно. В ней чувствовалось единение с машиной и полное отсутствие напряжения, что передавалось любому, даже самому беспокойному пассажиру буквально через несколько минут. Вот и Денис уже после пары светофоров пришел в себя и даже выразил вслух восхищение:

– Здорово едете.

– Ага. – Ксения позволила себе улыбнуться. – А вы боялись.

– Верно, – он немного смутился. – Простите.

– Ничего, я привыкла.

– Понимаете, так растерялся, что даже испугался немного. Все, думаю, накрылся мой отпуск.

– Куда летите? – Тема навыков вождения уже порядком наскучила.

– На Гоа.

– Шикарно! В первый раз?

– В первый.

– Вам понравится.

– А вы там были?

– Да, неоднократно. Я в Индии шесть лет прожила. Первый муж индусом был. Познакомились здесь, конечно, еще студентами. Ну, любовь-морковь, все дела. Две свадьбы опять же. Просто сказка. Здесь белое с кринолином, там – красное сари. – Девушка замолчала.

Поток автомобилей двигался медленно, и она задумалась о других возможных вариантах маршрута:

– Может, уйдем на Третье кольцо? Навигатор говорит, там свободно.

– Как хотите. Я с запасом такси заказывал. Вроде успеваем.

Ксения свернула на эстакаду и стала тихонько подпевать Валерию Леонтьеву, поющему про дельтаплан. Она бы с удовольствием заголосила в полную силу, но это могло не понравиться пассажиру. По инструкции вообще не полагалось петь, но не всегда удавалось сдержаться. Душа жаждала праздника.

– «Я как во сне…» – шептала Ксения.

– А потом? – неожиданно спросил пассажир.

– Что? – Ксения прервала полет и нахмурилась. «Ну, начинается… Сначала сомневался в моих водительских навыках, теперь вот боится, что страдая топографическим кретинизмом». – Потом на Ленинградку выскочим, и все.

– Да я не об этом. С индусом-то что случилось?

– С каким индусом? – Девушка на секунду отвлеклась от дороги и удивленно взглянула на Дениса.

– Ну, с мужем вашим.

– А… С Раджиком… Да нормально все с ним. Жив, здоров, процветает в Мумбаи. Женился, детишек нарожал целую кучу. Жена сидит дома и готовит разные вкусности с кучей приправ.

– А вы не умели?

– Чего?

– Готовить.

– Готовить? Да сколько угодно. Дома вот сидеть не умела. Так и сказала: «Не для того я, Раджик, пять лет училась да в Индию ехала, чтобы сидеть в четырех стенах».

– А он?

– Шесть лет терпел, а потом взбрыкнул, конечно. Либо, говорит, подавай наследника, либо езжай назад в Россию.

– И приехали, значит?

– Ну, а что ж не приехать? Мне и самой, честно говоря, за шесть лет и Индия осточертела, и сам Раджик. Нет, человек он неплохой, даже очень хороший. И не мелочный, кстати: по миру меня покатал, драгоценностями побаловал и при разводе не поскупился: оставил немного на счету в банке и хибарку на Гоа.

– Хибарку?

– Ну да. Три спальни, вид на океан, садик приличный и небольшой бассейн.

– Хибарку… – Брови Дениса многозначительно поползли вверх.

– Ну, по сравнению с его дворцом в Мумбаи это жилье по-другому не назовешь.

– И вы от этого отказались?

– Легко. Зачем оно надо, если не дают дышать во всю глотку? Я же говорю: хороший был человек, но домостроевец. Где была? Куда ходила? Что делала? И все с подозрением, с упреками, даже с гневом. А еще зудел: «Рожай ребенка, рожай ребенка». Я говорила: «Подожди, давай насладимся обществом друг друга». А он: «У нас в Индии семья без детей не семья».

– И что?

– Да ничего. У него двое сыновей, дочка и беременная близнецами жена.

– А у вас?

– Тоже сынок есть.

– От второго мужа?

– Ну да, от француза.

Пассажир присвистнул и начал рассматривать Ксению с неподдельным интересом, пытался понять, что же такое особенное в ней находят иностранцы. Нет, женщиной она была вполне симпатичной. Тридцать с небольшим, а может, с большим, кто разберет, как человек выглядит на самом деле: хорошо, плохо или как раз на свой возраст? Волосы красивые, хотя не уложены, и цвет немного блеклый, можно подкрасить. Фигура… Ну, это сложно оценить, когда женщина сидит, да еще в куртке. Но вроде нормальная: без излишеств и не тощая. Лицо такое аккуратное: нос маленький, губы бантиком, глаза серые, ресницы длинные. Женщина как женщина. Не писаная красавица, но миленькая и обаятельная – приятно поговорить. Да и не меркантильна: от дворцов отказалась. На это, наверное, мужики и купились. Каждому хочется, чтобы любили их душу, а не состояние.

– У француза тоже дворцы были?

– Нет, две скромные квартиры в Париже и в Провансе.

– Какую из них он вам оставил?

– Этот? – Ксения расхохоталась. – Мне? Он себе оставил все мои платья, шубы и машину, которую я купила на деньги, полученные от аренды индийской хибарки.

– А зачем отдали?

– Грозился в противном случае ребенка отобрать. Там разбираться не стали бы: он француз – значит, закон на его стороне. Они нас ни в грош не ставят.

– Это точно, – согласился Денис. Сейчас все средства массовой информации почти каждую неделю сообщали об очередном случае изъятия детей у российских матерей либо мужьями иностранцами, либо органами опеки иностранного государства. – Вот ведь сволочь! – искренне посочувствовал он.

Она беспечно махнула рукой:

– Да нет, человек как человек. С гнильцой, конечно, но кто не без греха? Каждый борется за свое место под солнцем. Вот продал мои шмотки, купил небольшой виноградник. Теперь у него в Провансе не скромная квартирка, а добротный дом и приносящая стабильный доход винодельня.

– А у вас?

– А у меня сын.

Теперь Денис смотрел на Ксению с нескрываемым восхищением. Она снова тряхнула кудрями, будто хотела избавить его от наваждения, и со смехом добавила:

– Ну хибарку, конечно, никто не отменял.

Они свернули на дорогу к аэропорту.

– А можно вопрос? – Ему не терпелось все для себя уяснить.

– Конечно.

– Зачем вам это?

– Что?

– Такси. Тяжелая ведь работа. Средства, я так понял, у вас есть, зачем же корячиться?

– Третьего ловлю, – доверительно сообщила Ксения и, повернув голову, подмигнула пассажиру.

– Не понял.

– Мужа.

– Как это?

– Ну, вот вожу, разговариваю, приглядываюсь. Да не бойся! Что задрожал-то? Ты еще маленький. Я тебе не по зубам. – Она хихикнула, и Денис окончательно смутился, но все же решился уточнить:

– А по-другому нельзя познакомиться?

– Это как? По клубам уже поздновато ходить. В театр все парами выбираются. Ну, не на улице же к мужчинам подкрадываться. А если ждать, когда к тебе подкрадутся, можно и не дождаться.

Ксения припарковалась у терминала D, Денис продолжал сидеть в каком-то оцепенении.

– Беги давай! – легонько пихнула его в плечо. – Не отбирай у меня законное время, отведенное на поиски жениха.

Пассажир расплатился, забрал чемодан и долго еще стоял на тротуаре, глядя вслед удаляющейся «Шкоде» и повторяя: «Ну и баба!»

Вызвавшая восхищение Ксения, довольно мурлыкая хит «О боже, какой мужчина!», направлялась в Куркино. Новые пассажиры ждали ее у подъезда многоэтажки, нервно расхаживая по тротуару. Как только такси остановилось, женщина рванула дверь и, нисколько не удивившись присутствию за рулем Ксении, спросила:

– Вы за нами? Нам в МГУ.

– За вами. Садитесь.

– Давай, давай. – Пассажирка отступила от двери и стала подталкивать к салону юношу самого несчастного вида. – Аккуратнее, всю куртку измажешь.

Они уселись, и Ксения сочла нужным сказать:

– Погода такая. Льет и льет, дороги грязные, ну и машина соответственно.

– Не извиняйтесь, – отмахнулась женщина. – Понимаем. И когда только это закончится? Вроде лето, а холод собачий. Скорее бы избавиться и от сапог, и от курток…

– … и от экзаменов, – неожиданно прогнусавил молодой человек.

– И от них тоже, – согласилась женщина и сочувственно потрепала по коленке сына (а в том, что это были мать и сын, не было никаких сомнений: одинаковые лица, одинаковая манера говорить, чуть растягивая слова, и явно подходящий возраст обоих).

– Поступаете? – поинтересовалась Ксения.

– На психфак, – не без гордости, но немного нервно откликнулась женщина. – Вот едем узнавать первые результаты. Сейчас должны вывесить списки по математике.

– А разве сейчас не по ЕГЭ зачисляют?

– В МГУ еще и внутренний экзамен сдают. Так во всех престижных вузах.

– Да, когда мы с вами учились, с поступлением было как-то полегче, – со знанием дела сказала Ксения.

– И не говорите! Издеваются над детьми и над родителями.

– А вы где учились? – снова прогнусавил сын.

– Там и училась. На психфаке.

– Ой! – Юный пассажир явно обрадовался. – А расскажите! Легко поступили, страшно было?

– Конечно, страшно. Не без этого. – Ксения подъехала к Белорусскому вокзалу и присоединилась к пробке. – Помню, поехали с подружкой списки смотреть. Кстати, тоже по математике. А раньше ведь как считалось: трояк получил – считай, прошел. Ну, мы первым делом к двойкам. Смотрим номера, вроде нет. Дух перевели, к тройкам побежали. Все глаза проглядели – нет там моего номера. Снова к двойкам. Битый час стояли, так и не нашли цифр. В общем, металась я там между двойками и тройками бог знает сколько времени, пока подруга, наконец, к четверкам не позвала.

– Четверку получили? – Юноша восхищенно прикрыл рот рукой.

– Да, – Ксения гордо кивнула головой. – Их всего три на потоке было.

– Естественно! Там же такая математика! – Молодой человек не сводил с девушки горящих глаз. Она подумала, что вполне может загореться через пламя, что отражало зеркало заднего вида. – А расскажите, как вы учились?

– Да как все. Обычная студенческая жизнь. От сессии до сессии. Ну, у психологов чуть интереснее, чем на других факультетах. У нас же анатомичка есть, – заговорщицки сообщила Ксения, и молодой человек звонко расхохотался. Его напряжение явно уменьшилось. А вот мать, напротив, смотрела с нескрываемым ужасом. Ксения тревоги не поняла, но женщина вскоре сама раскрыла причину, спросив:

– Скажите, почему же вы, закончив психфак, за баранкой сидите?

«Все ясно. Разволновалась за будущее своего чада». Ксения поспешила успокоить пассажирку:

– Я диссертацию пишу по теме «Случайный попутчик». Слышали ведь, что люди часто бывают разговорчивы и откровенны с теми, кого, скорее всего, никогда больше не встретят?

– Конечно, это доказанный факт.

– Вот его и изучаю. Не все готовы быть «случайными попутчиками». Кто-то не готов слушать, кто-то не хочет говорить, кто-то не желает делать ни того, ни другого. Мне надо изучить психотипы людей на практике, и я, по-моему, нашла отличный способ это сделать.

– Да, интересно! – с энтузиазмом откликнулся будущий студент. – А кто у вас научный? Случайно не Гипенрейтер?

– Нет, другой.

– Жаль. Она – крутая!

– Кто?

– Гипенрейтер же! Книги полезные пишет. Моя матушка в свое время штудировала.

– А-а-а, – Ксения со знанием дела кивнула головой. – Ну да, конечно. У меня научный тоже вполне себе. Советы дает, торопит, но не сильно. Короче, нормальный дядька. – Поток медленно скользил к «Националю». Девушка перестроилась в правый ряд и остановилась:

– Наверное, вам лучше выйти. Здесь же нельзя направо.

Пассажиры выбрались из машины. На их лица вернулась озабоченность и какая-то обреченность, свойственная тем судьбоносным моментам, когда от личности уже ничего не зависит.

– Удачи! – приободрила Ксения.

– Спасибо, – церемонно поблагодарила мать, а сын спросил с нескрываемой надеждой: – Думаете, у меня получится?

– Непременно! У меня же получилось. – И она потекла дальше в ручье автомобилей. К берегу ее прибило на Ордынке. Пожилой мужчина голосовал на дороге, и, поскольку диспетчер молчал, она решила посадить пассажира.

– Командир, до Калужки сколько возьмешь? – Надвинутая на глаза кепка влезла в салон. – Ой, извините, девушка, до Калужской дорого?

– Садитесь, договоримся.

– Ага. Только мне еще по дороге цветочки купить надо.

– Сделаем.

В пути выяснилось, что Вадим Петрович – так звали пассажира – ехал на юбилей к начальнице. Был делегирован от их офиса, и факт этот расстраивал его до глубины души.

– Была бы нормальной бабой, не переживал бы. Может, и сам вызвался бы. Чего же хорошего человека не поздравить? Но эта ведь стерва, каких мало, а попробуй не поздравь, не пришли представителя. Весь офис в порошок сотрет. Так уже было с Тишинкой, весь коллектив уволила и новых набрала. Да не людей, а так – людишек: лебезят, прислуживаются, доносят друг на друга. А она – ну, просто Сталин нашей компании: сплошные репрессии и никакой милости.

– Такая плохая? – Ксения засомневалась, что у плохого руководителя может быть успешный бизнес.

– Жесткая и, знаете, людей за пыль держит. Малейшая провинность – пошел вон. И все терпят. А что сделаешь? У всех обстоятельства: кому детей кормить, кому родителей. У меня вот жена инвалид, и мать жива еще престарелая. Сын, конечно, помогает, но он тоже не миллионер, своих двое, третий на подходе, так что приходится наступать на горло собственной песне. Если попрут, уже в приличное место не устроюсь. Возраст, знаете ли.

– Скажете тоже! Возраст! – Ксения изобразила возмущение. – Сколько вам? Пятьдесят пять? Пятьдесят восемь?

– Шестьдесят два, – вздохнул мужчина.

– Ерунда! – «Шкода» добралась до очередной пробки на пересечении улицы Вавилова с проспектом Шестидесятилетия Октября. – Тут и так не проехать было, а теперь со сменой трамвайных путей вообще какой-то кошмар. Ну, ничего, постоим, и вы заодно к вашей мымре попозже приедете. Если, конечно, она вас не уволит за опоздание.

– Не уволит, но рублем накажет.

– Правда?

– А то! Премии лишит, может из зарплаты вычесть.

– Это законно?

– Вполне. Три опоздания – пошел вон. Сие записано во внутреннем распорядке компании.

– Ну, она же не может сразу во всех офисах дежурить.

– А зачем? У нас пропуска, к автоматам прикладываем, все фиксируют: когда пришел, когда ушел, сколько времени потратил на обед.

– Не забалуешь.

– Да это как раз не страшно. Оно, может, и правильно. Много дел не переделаешь, если все начнут своевольничать и работать меньше положенного. Страшно не то, что делается, а как. Без всякого уважения к людям, понимаете? Я бы даже сказал, с презрением.

– Не понимаю, зачем терпеть, – Ксения мотнула головой так, будто хотела забодать невидимую начальницу расстроенного пассажира.

– А как иначе? Я же говорю: выхода нет. Ни у меня, ни у других.

– Выход есть всегда. Вы, наверное, просто не дошли до ручки. Вот у меня подруга, между прочим, работала экономистом, потом в бухгалтеры переквалифицировалась. У нее начальник был – ну просто оторви и брось. Сволочь последняя. У нее на руках трое детей, так она за копеечку много разных бумаг подписывала, а он потом, чуть что не так, этими бумагами ее шантажировал. Так и говорил: «Вздумаешь взбрыкнуть – сядешь. А захочешь «по собственному» написать – никто тебя бухгалтером не возьмет. У меня связи». Веди, мол, мою бухгалтерию и терпи хамское обращение. Вот козел! – Ксения нажала на клаксон. – Ну кто так ездит? Всех подрезал, чуть в бок «Мерседесу» не влетел и уехал. Просто придурок! – Она перевела дух. – Извините!

– Ничего страшного. Так что там с вашей подругой? Однажды в компанию явился очередной клиент, влюбился в нее и увел из-под гнета рабовладельца? Боюсь, мне такое развитие событий не светит. Или даже не грозит.

– Принцев на свете не так много. И сказок ждут только наивные дурочки. А подруга моя – женщина умная. Начальник ее хоть и гад порядочный, но кодекс соблюдал – отпуск предоставлял вовремя. Ну а все как? Обычно на море детишек свозить, самим погреть косточки, а Наташка – подружка, значит, – каждое лето в деревню моталась. А там не просто по грибы, по ягоды, а с пользой дела. Травы изучала и коренья и местных бабок расспрашивала, рецепты в тетради записывала, а потом начала домашнюю косметику делать. Сначала, ясное дело, для себя. Ведь ни разрешений, ни сертификатов. Потом потихоньку развернулась. Компания-то была большая, сотрудники в основном женщины – они и покупали. Кремы свежие, хорошие. Клиенты были довольны и охотно рекомендовали Наташу знакомым. Так потихоньку поставила бизнес на поток и ушла от мучителя в свободное плавание.

– Молодец! Только я кремы вряд ли освою.

– А вам и не надо. Их уже Наташка освоила. Вы что-нибудь другое придумайте.

– А что? – Пока в тоне мужчины энтузиазма не наблюдалось.

– Жена у вас лежачая?

– Нет, слава богу! По дому все делает. Она у меня умница! Готовит – пальчики оближешь.

– Вот и чудесно! И пусть готовит. Можно открыть фирму по доставке горячих обедов, можно в магазин какой-нибудь салатики строгать. Это, конечно, хлопотно: сертификаты всякие, разрешения. Но, с другой стороны, известный предприниматель тоже начинал с одного ларька, в котором сам выпекал блинчики, а теперь фраза: «Добрый день, сударыня!» – гремит по всей стране. А у вас, между прочим, сын молодой, ему тоже детей кормить надо. Неужели вы, двое сильных умных мужчин, вместе не справитесь?!

– Наверное, – не слишком уверенно согласился Вадим Петрович.

– Слушайте! – Ксения даже рассердилась. – Вот я, например, думаете, только баранку крутить умею? Я, между прочим, еще танцую в клубах аргентинского танго и плету украшения из бисера. И еще у меня две небольшие компании на аудите.

– Зачем тогда в такси работаете? Можно ведь в одну большую компанию бухгалтером устроиться и не напрягаться.

– А я люблю напрягаться. Без напряжения скучно жить. И вам, Вадим Петрович, надо чуть-чуть напрячься, и все получится. – «Шкода» остановилась у бизнес-центра возле метро «Калужская».

– Попробую, – пообещал пассажир, покидая автомобиль. Потом еще раз взглянул на водителя и недоуменно пожал плечами: – И все-таки не понимаю, зачем вы водите при таком разнообразии талантов.

– А мне нравится, обожаю водить машину. – Ксения нажала на газ и уехала. Заказ Вадима Петровича практически довез ее до дома, и она решила на этом закончить рабочий день.

– Мамочка! – Аленка вылетела на звук открывающейся двери и мгновенно забралась к матери на руки.

Муж выглянул из кухни:

– Накаталась, Шахерезада?

– Ага. Проголодалась.

– Ну, мой руки, сейчас ужинать будем.

Ксения прошлепала в ванну с дочкой на руках:

– Сейчас помоем ручки и пойдем кушать курочку.

– Ксюш? – окликнул муж. – Тебе сегодня хоть раз удалось не соврать?

– Конечно! – хвастливо прозвучало из ванной.

– Да ну? И что же такое сказала?

– Что обожаю водить машину.

Муж и дочь заговорили одновременно:

– Молодец!

– Мамочка, ты разве врешь?

– Нет, дорогая, что ты?! Я не вру, я сочиняю.

– А что ты сочиняешь?

– Сказки.

– А кому ты их рассказываешь?

– Людям.

– Зачем?

– Мне кажется, они им нужны.

– А мне расскажешь?

– Обязательно. Вот ляжешь в постельку, и расскажу.

Обещание сдержала. После ужина и череды игр уложила дочку спать и долго рассказывала о восточной принцессе Шахерезаде. Аленка слушала затаив дыхание и сама не заметила, как уснула. Мама выключила ночник и тихонько вышла из маленькой комнаты. Она прошла в другую, еще более маленькую, прилегла на кровать рядом с мужем, который читал какой-то технический журнал, и крепко его обняла.

– Чего ты? – улыбнулся муж.

– Просто ужасно рада, что никогда не была замужем за индусом и французом.

– Одновременно?

– Поочередно. – Ксения расхохоталась. – Еще счастлива, что у нас есть Аленка. Ты же знаешь, я всегда хотела девочку.

Муж кивнул и пристально посмотрел ей в глаза:

– Ну, а чем расстроена?

– Было бы неплохо, конечно, на самом деле побывать на Гоа и в Провансе, но я готова подождать.

– Так, – он загнул два пальца на правой руке. – Что-нибудь еще?

– Ага. Давай, наконец, сходим на курсы аргентинского танго.

– Три. Дальше?

– Вроде все.

– Всего три пункта? Ну, радость моя, это я тебе когда-нибудь обеспечу.

Ксения счастливо улыбнулась и закрыла глаза. Муж у нее не был ни индийским бизнесменом, ни французским виноделом. Был он простым таксистом и позволял жене иногда поразвлечься и сесть вместо него за руль. Вместо хибарки на Гоа владели они крохотной квартиркой в Москве, зато разводиться не собирались, любили друг друга и были счастливы.

– Ксюш!

Она вздрогнула – уже успела уснуть.

– Что?

– Аленка сегодня в саду с девочкой подралась.

– Да ну? Почему?

– Та ей игрушку отдавать не хотела. Я говорю: «Это не метод. Нельзя драться!»

– А она?

– Говорит: «Буду!» Что делать?

– Книжки почитать.

– Какие?

– Гипенрейтер.

– Гипен… что? Не понял, ты о чем?

– Я о ком. Это автор такой. Известный психолог. Пишет книги, как правильно общаться с ребенком.

– Ладно, куплю тебе этого Гипенрейтера.

Ксения засмеялась, уткнулась мужу в плечо и, перед тем как снова уснуть, тихонько прошептала:

– Лешка, дурачок ты мой, Гипенрейтер – это женщина.

Разные люди

Они познакомились совершенно случайно, вместе застряв в лифте. Она ехала к бабушке на восьмой, он – к другу на десятый. Бабушка сказала, что этот друг – «та еще шпана», а потому «все его знакомые не достойны ее внучки». Но парень был настойчив. Через неделю они уже целовались в том самом лифте, через месяц подали заявление в ЗАГС, через два поклялись друг другу и свидетелям жить долго и счастливо.

– Не протянут и года, – вынесла вердикт расстроенная бабушка.

Никто не осмелился перечить. Хотя, скорее всего, просто были согласны. Обожаемая внучка не пользовалась косметикой и заплетала волосы в длинную тугую косу. А молодой муж бил чечетку и гелем сооружал из непослушных вихров стильную прическу. Это был самый настоящий мезальянс.

Она не любила рисковать, штудировала серьезную литературу и часами пропадала в Ленинской библиотеке: готовилась защищать диссертацию по какой-то чрезвычайно важной филологической проблеме. Он восторгался романами Жюля Верна, занимался альпинизмом и готовился к восхождению на Эльбрус. Она училась в аспирантуре. Он перепрыгивал с тройки на тройку на четвертом курсе. В компаниях она молчала и сидела в углу серой мышкой, осуждающе разглядывая тех, кто курит, потягивает портвейн и выделывает на полу странные па под названием рок-н-ролл. Он выделывал этот самый рок-н-ролл, подпевал «Битлам» и не упускал случая пригубить «три семерки». Она тоже любила петь: чистым голосом выводила романсы или мурлыкала что-то про белый букет ландышей. Не акапелла, конечно, а под аккомпанемент. Сама себе и аккомпанировала, раскачиваясь в такт мелодии и мечтательно улыбаясь под дивную музыку. Он громко хрипел Высоцкого, терзая гитару и заставляя бабушку вздрагивать всякий раз при ударе медиатора о струны. Та хваталась за сердце и в который раз повторяла:

– Не протянут и года.

Через год на свет появился сын. Волосы густые, как у мамы, и кудрявые, как у папы.

– Димочка, – называла она ребенка и гладила по голове.

– Митяй, – объявлял он, щелкая сына по носу.

Она боялась сквозняков и укладывала младенца спать в шапочке. Он крутил сына за руки и за ноги, называя это акробатикой, и обливал прохладной водой, ратуя за закаливание. Она мечтала учить мальчика играть на флейте. Он грезил о совместном покорении Эвереста.

Она стала кандидатом наук и устроилась работать на кафедру. Он получил диплом и объявил себя свободным художником. Она работала строго по часам, он – когда посещало вдохновение. Она копила деньги на стиральную машину, он мечтал об электрогитаре. Бабушка всем сообщала, что надеется умереть раньше того дня, когда в доме появится «это чудовищное изобретение». Появилось, и он объявил о создании собственной группы. Репетировать уезжали в гараж к его папе, чем, безусловно, продлили жизнь бабушке, которая смилостивилась и объявила, что, «пожалуй, дотянут до кризиса трех лет, но исключительно потому, что каждый занят своим делом. Он – группой, она – кафедрой, а я (бабушка) – Димочкой».

Еще через два года она приступила к написанию докторской. Объявила родным, что в ее возрасте докторами наук, конечно, не становятся, а потому процесс подготовки займет не меньше десяти лет. А он… Уехал в первое турне по российской глубинке.

– Ну, наконец-то, – объявила бабушка. – Конец близок.

Веревочка, однако, продолжала виться.

Она была занята студентами, докладами, статьями и сбором научного материала. Его интересовали сборы клубов, площадок, а потом и стадионов. Он вплотную подобрался к успеху. Гастроли продолжались, появились фанаты и, естественно, фанатки. Они обрывали телефон и нервно дышали в трубку. Она телефон отключала, забывала о назойливых девицах и помнила о нем. А он о ней. Тащил из поездок чемоданы подарков ей, сыну и, конечно, бабушке. Та поджимала губы и говорила:

– Грехи замаливает.

Внучка примеряла обновки, выбирала самую удачную (ту, что поскромнее) и шла в театр. С подругой. Он к театру относился с уважением, но предпочитал ему просмотр боевиков.

– В одиночестве на диване под звуки стрельбы я восстанавливаюсь лучше, чем под пьесы Шиллера, – объяснял нежелание появляться на публике.

Она согласно кивала. Шиллером не разгрузишь нервное напряжение.

– Неуч! – выказывала недовольство бабушка. – Испортит ребенка своей киношкой и музыкой.

Неуч продолжал собирать стадионы и в один прекрасный день семью от бабушки увез. Та не расстроилась. Напротив. Довольно потирала руки и говорила:

– Без меня точно разойдутся. За дитем смотреть некому, а тут еще и проблемные семь лет приближаются.

Через девять месяцев после переезда родилась дочь. Она ушла в творческий отпуск и между кормлениями и уборками учила Димочку читать. Разбирали по слогам, правда, не детские книги, а научные статьи. Через пару месяцев таких занятий Димочка, услышав плач сестренки, говорил, что «ее влияние на окружающих основано на сиюминутных желаниях, не подкрепленных никакой доказательной базой». Она смеялась и говорила, что пришла пора Димочке превратиться на время в Митяя.

Он забрал Митяя в поездку. Вернулись длинноволосыми, дурно пахнущими и счастливыми. Сын везде, где можно и нельзя, рисовал значки пацифиста, говорил, что «Битлы» – это круто, а жизнь ваще ништяк».

Она отмыла обоих. Мужу выдала тарелку борща и сверток с ребенком. Сына стригла и просила рисовать только в альбомах. А сама уехала в библиотеку. Отпуск же был творческим, а не декретным.

Иногда с инспекцией любила нагрянуть бабушка. Приезжала, конечно, тогда, когда его не было дома. Хлопотала по хозяйству, но и об основной миссии визита не забывала, призывая внучку к здравому смыслу:

– Все одна да одна. Погрязнешь в кастрюлях, никому не нужной станешь. Ему, конечно, удобно. Накувыркается в далеком далеке и является. А ты его тут ублажаешь, как домработница.

Она улыбалась, раздумывая над очередной главой диссертации, и отвечала:

– Почему «как»?

Через десять лет после свадьбы она объявила, что докторская готова, а он сказал, что собирается открыть звукозаписывающую студию. Дети ходили в школу и в детский сад, осуществлять родителям далеко идущие планы не мешали. Бабушка приезжать перестала – возраст, – но позиций сдавать не желала:

– Доктор наук и рокер! Когда же это закончится?!

Закончилось в это время много историй. Друзья расходились, распиливая имущество и детские души. Женщины жаловались на измены и невнимание мужей, не забывая подсластить горькую пилюлю вздохом:

– Твой тоже хорош. Все они…

Она с готовностью поддерживала вздох и думала, что сегодня забыла положить ему с собой на работу лоточек с супом. За годы гастролей он наездил язву, а она добилась успехов в постоянной борьбе с этой болячкой.

Мужики жаловались ему на непонимание и постоянные придирки жен, потом махали руками и говорили:

– Ладно, чего уж тут. У тебя наверняка своих проблем хватает.

Проблем хватало. Для развития студии нужны были большие вливания. Денег не хватало. Они никогда не шиковали, но за годы хорошей жизни привыкли ни в чем себе не отказывать.

– Сейчас начнется, – шептались в окружении.

Мужчина, провалившийся в мечту, и женщина, думающая о повседневных заботах: чем кормить, во что одеть и как воспитывать.

Бабушка уже ничего не предполагала. Она умерла. Внучка продала ее квартиру и отдала мужу деньги на раскрутку студии.

Шли годы. Он дневал и ночевал на работе, обкатывая аппаратуру, подписывая контракты и записывая альбомы (свои и чужие). Она защитила диссертацию и получила должность профессора в университете. Ее приглашали на конференции и симпозиумы, заказывали научные статьи. У нее мечтали учиться и умоляли учить. Димочка учил языки, как мама. Митяй играл на гитаре и занимался альпинизмом, как папа. Летом отец и сын брали снаряжение и отправлялись покорять очередную вершину. Дочь – уже не маленькая Светланка (по-маминому) и Ветка (по-папиному) – обнаружила талант в живописи и пропадала на этюдах. Уезжала с группой художников и забывала докладывать о передвижениях.

Доктор наук оставалась в гордом одиночестве и вполуха слушала «всевидящих» подруг:

– Так дальше пойдет – навсегда одна останешься.

– Если уже не нужна, потом и подавно никто не вспомнит.

– Разве заслужила такое отношение?

Она прикидывала, какой материал станет обсуждать со студентами на следующем семинаре, а подругам отвечала:

– Девочки, а не сходить ли нам в театр?

Ходили. И по выставкам, и по музеям, и по галереям. Ей было комфортно в компании давних приятельниц. Она любила разговаривать о классической музыке, поэзии вагантов и роли Гумбольдта в становлении языкознания. Муж любил ее слушать, но рассказывал о новых альбомах «Pink Floyd», сногсшибательной игре Несси, противостоянии Надаля и Федерера, снегах на вершине Килиманджаро и что очередной коллега женился на «свеженьком теле». Она вздыхала – сочувствовала коллегам. С «телами» было совершенно не о чем говорить. Да и услышать от них ничего, кроме слов: лейбл, коллекция, ботокс, коррекция и фирма, было невозможно. «Тела» не ходили в театр, а ездили в Милан, но, конечно, не ради Ла` Cкала.

Она тоже была там – он подарил тур. Сам, конечно, отправился с Митяем в очередной поход. Она так хотела, чтобы Димочка поехал с ней. Ведь у него второй – итальянский. Это было бы чудесным погружением в языковую среду.

– Успеется, – сказал он. – Возьми Ветку. У нее тоже погружение будет. Италия все-таки для художника кое-что значит.

Светланка неделю двигала мольберт по площади и писала Дуомо с разных ракурсов. Мама наблюдала за происходящим из уличного кафе, где все это время сидела, читая монографию известного итальянского филолога. Милан обеим очень понравился.

Дети выросли. Димочка писал стихи: и свои, и переводы. Его публиковали и приглашали читать лекции. Митяй стал отличным звукорежиссером и работал у отца в студии (конечно, тогда, когда Димочка был свободен от обязательств). Ветка писала картины и пыталась строить из себя свободного художника. Получалось плохо, потому что Светланка в двадцать лет выскочила замуж и родила близнецов.

Дед бренчал внукам на гитаре и вопил: «Перемен требуют наши сердца…» Бабушка перебирала клавиши пианино и тихим голосом выводила: «Отцвели, ах уж давно…» Светланка жаловалась на жизнь и требовала помощи. Это происходило тогда, когда Ветка не заходилась в истерике и не вопила, что «родители ничего не понимают в жизни».

Отец говорил, что «надо показать ей, где раки зимуют». Мать просила оставить дочь в покое, утверждая, что та просто устала. Уставшая развелась через два года. Светланка рыдала на плече матери и жаловалась, что муж живет своей жизнью, не обращает на нее никакого внимания и занят только своими интересами. Мать гладила ее заплаканные щеки и повторяла:

– Ничего. Бывает.

Отцу Ветка с раздражением объясняла, что жить с человеком, который автомобилями интересуется больше, чем картинами Куинджи, невозможно. Он обнимал ее и примирительно говорил:

– Да-да. Конечно. Как я тебя понимаю!

Стали поднимать внуков. Он водил их на футбол. Она – в музыкальную школу. Он рассказывал об Элвисе Пресли, она – о Шостаковиче. Он говорил, что надо уметь постоять за себя, она уверяла, что драться нехорошо. Он ездил с ними в отпуск на рыбалку в Астрахань, на Байкал, а то и на Гавайи. Она говорила, что в Астрахани была много раз, на Байкале замучают комары, а на Гавайях испепелит солнце, и оставалась на даче. Она давно мечтала о «тихой, зеленой гавани», и он как-то сделал к ее очередному юбилею царский подарок: участок с готовым срубом. На улице – беседка и зеленый газон. Внутри – застекленная терраса и резной балкончик. На газоне она развела грядки и посадила цветы. Балкон украсила виноградной лозой. Он сидел с удочкой в лодке посреди Тихого океана. Она лежала в гамаке в тени подмосковных сосен и читала очередную работу аспирантов.

Иногда приезжали дети: Димочка с женой и Ветка с очередным кандидатом в спутники жизни. Димочка был женат надежно и прочно. Она говорила:

– Я знала, что Димочка – хороший мальчик.

Муж вторил:

– Митяй – наш человек.

Детки, правда, никак не получались, но тут вмешиваться не станешь. Сами пускай разбираются.

Светланка, напротив, скакала от кавалера к кавалеру и постоянно предъявляла претензии. Один не любил Моэма, другой ничего не слышал о Шагале, третий любил красное вино больше белого, четвертый по воскресеньям навещал маму.

– Чего же ты хочешь? – недоумевали родители.

– Хочу, как у вас с папой, – требовала Ветка-Светланка.

– Ясно, – говорил он.

– Понятно, – отвечала она.

И только подругам, науськанным еще бабушкой, подругам, что давно разошлись с одними, вышли замуж за других, а романы крутили с третьими, по-прежнему было ничего не понятно.

– Он там – ты здесь. Так и просидишь всю жизнь на своей даче?

– Здесь хорошо, – отвечала она. – И близнецам Коле и Косте нужен свежий воздух.

– Что-то не торопится муженек в это хорошее место.

– Рыбу ловит.

– Славный у него, должно быть, улов.

– Должно быть.

Улов привозил большой. Она солила, коптила, морозила. Потом распоряжалась: «Колю на фортепиано, Костю на скрипку».

– А ты? – муж спрашивал для проформы. Знал ответ.

– В библиотеку. У меня доклад.

Возвращалась счастливая. Сыпала цитатами из нового труда и грезила очередным научным открытием.

– Молодец! – хвалил он и тоже отдавал распоряжение: «Костю на карате. Колю на тхэквондо».

– А ты? – ее очередь спрашивать.

– На студию. У меня запись.

Он записывал. Она писала. Он пел в России, Израиле, Германии, Америке. Она там же читала доклады. Они посещали одни и те же страны, но в разное время. Они увлекались противоположными вещами и интересовались совершенно не схожими областями жизни. Она верила в Христа, он был атеистом. Ему было все время жарко, она постоянно мерзла. Он любил крепкий кофе, она предпочитала чай. Он обожал шумные компании, она – тихие семейные вечера. Не жизнь, а сплошной компромисс. Их все время разводили, а они были счастливы. Вместе.

А потом он умер. Внезапно. Прямо у грядки, где цвели ее любимые флоксы. Не зря терпеть не мог дачу. Она бы хотела ходить на могилку, но он просил развеять прах по ветру. Она исполнила его волю, в первый и последний раз наступив на горло собственной песне. После села в кресло и не захотела вставать. Окружающие возмущались и не понимали, что происходит.

– Всю жизнь прекрасно без него обходилась, а теперь-то чего потерялась? – шептались подруги.

– Ладно бы горевала о том, кто пылинки сдувал, а то ведь работой дышал, а не женой. Ни к чему убиваться, – твердили его друзья.

Волновались и дети:

– Мама, сходи в библиотеку!

– Мама, сделай доклад!

– Съезди на конференцию!

– Проведи семинар!

– Подготовь к поступлению!

– Прочитай монографию!

– Съезди на дачу!

– Посади цветы.

Цветов сажать не стала, дачу продала. Подарила деньги Светланке на открытие первой выставки. Из кресла вылезла. Вытащили внуки. Разве забудешь: «Костю на карате. Колю на тхэквондо»?

Веткины-Светланкины картины начали продаваться. Она стала известной художницей. В профессии была успешна. В личной жизни – несчастна.

– Как же так, Светочка? – спрашивали назойливые научные дамы – мамины подруги.

– Ищу такого, как папа, – отвечала она.

– Зачем?! – пугались они. – Чтобы все время где-то пропадал? Чтобы слушал свой ужасный рок? Чтобы ловил – душегуб – эту проклятую рыбу? Чтобы жарился на солнце? Чтобы висел на скалах? Чтобы учил мальчишек по своему разумению, а не по науке?

– Почему бы и нет?

– А ты? Что будешь делать ты?

– Писать картины.

– Глупости! Так не бывает!

– Бывает!

– Если ты о родителях, то это лишь странное исключение из правил. Уж слишком разные люди.

– Но ведь они были счастливы, – говорила строптивая Ветка.

– Не знаем, не знаем, – отвечали вредные тетки.

А мнительная Светланка отправлялась к матери:

– Мамочка, вы ведь были счастливы с папой?

– Конечно. Очень.

– А как? Почему? Вы ведь были настолько разными. Как же вам удалось прожить столько лет вместе?

Она молчала какое-то время. Смотрела на его портрет, что стоял на книжной полке, закрывая собой все ее монографии. Смотрела долго. Нежно. Пронзительно. Так, что только слепой мог не заметить в этом взгляде бесконечной, глубокой любви. Так, как привыкли они смотреть друг на друга в течение всей жизни. Смотрела, а потом отвечала:

– Доченька, я не знаю.

Прорвемся, малыш

Нина вошла в квартиру и, бросив чемодан у двери, опустилась на пол. Гнетущая тишина родного дома сковывала ледяным холодом. Пустота наводняла и пространство, и душу, и мысли. Из зеркала на противоположной стене смотрела старуха. «Всего пятьдесят пять, – подумала она, – а ни одной мечты, ни одного желания. Нет, одно все-таки есть: помыться после самолета. Но это пустое, мелкое, будничное. А настоящего, большого, значимого больше не хочет. Ничего не хочет». Нина рассматривала ввалившиеся глазницы с черными кругами под нижними веками. Конечно, дал о себе знать восьмичасовой перелет, но все же лицо хранило печать не только усталости, но и всей не слишком счастливой жизни. А ведь так хорошо, легко и безоблачно все начиналось.

Нина была любимой дочерью. Даже обожаемой. Мама просто любила, а папа по-настоящему обожал. Она была принцессой, королевишной, красавицей, куколкой и самой лучшей доченькой на свете. Несмотря на такое буквально подобострастное отношение, покладистый характер Нины ничуть не испортился. Она росла неизбалованным и миролюбивым ребенком, не конфликтовала со сверстниками, а если ее все-таки обижали, никогда не могла ответить тем же. Напротив, любая неприятность заставляла ее переживать, плакать и бежать за помощью. А бежать – она знала – было к кому. С того момента, как Нина себя помнила, папа стоял за ней мощной глыбой, готовой при первой необходимости выступить на передний план и закрыть собой «королевишну» от любых превратностей судьбы. И она этим пользовалась постоянно.

– Вот. – Пятилетняя девочка стояла перед отцом, размазывая по щекам слезы и выставляя вперед коленку с порванными колготами.

– Почему принцесса рыдает?

– Вот! – Приподняла ногу и шмыгнула носом.

– Больно, красавица?

– Не-е-ет.

– А отчего слезы?

– Мама сказала, что больше таких колгот не купит. Они дорогие и на мне горят. Потуши, папа, потуши!

– Не плачь, золото. Она имела в виду, что надо быть аккуратнее. У тебя что ни день, так рваная одежда, будто ты не в детский садик ходишь, а на войну. – Он чмокал Нину в покрасневший нос и трепал по щеке, сажал на колени, шептал в ухо, щекоча мочку темными усами: – Мама пускай не покупает. Я буду, договорились?

– Договорились! – Радостная дочь чмокала его в ответ. – А от мамы секрет?

– Секрет.

– Узнает – наругает.

– Ничего. Прорвемся, малыш!

Проблемы с колготами выросли до проблем в учебе, в отношениях с друзьями и с кавалерами. Но стоило выговориться отцу и услышать неизменное: «Прорвемся, малыш!», как все невзгоды мельчали и отступали, а жизнь вновь становилась легкой, беззаботной и прекрасной. Папа обсуждал с ней тенденции моды, кулинарные изыски и тему полового созревания. С ним она готовилась к поступлению в институт и к первому свиданию. От него узнала об открытиях Менделеева, самоубийстве Есенина и пользе презервативов. Папа был верным соратником и отличным помощником абсолютно во всем.

Нина платила отцу сторицей. Шагу не могла сделать, чтобы не спросить совета. По любому пустяку спешила сначала узнать его мнение, а потом принимать решение. И всегда поступала так, как подсказывал папа. Нет, он не настаивал на своем, никогда не пытался сломать дочь или специально усилить влияние. Это получилось само собой. Папа был безоговорочным авторитетом. Мама сердилась, говорила:

– Отпусти поводок. Она без тебя дышать не сможет.

– Сможет. – Папа смотрел на девушку влюбленными глазами. – Куда денется. Всему свое время.

Время пришло, когда ей исполнилось девятнадцать. Новое знакомство в компании друзей выросло в большое серьезное чувство. Молодой человек Вадим был из тех, о ком никто и никогда не сказал бы: «Душа компании». Он был молчалив, серьезен, несколько вальяжен и настолько не походил на тех веселых балагуров, с которыми Нина привыкла проводить время, что своей исключительностью пленил ее буквально за один вечер. Роман развивался стремительно. Конфетно-букетный период уже через пару недель перешел к активному обсуждению планов на совместное будущее. Впервые дочь не просто не слушала, но даже не интересовалась папиным мнением. Нет, после знакомства она, конечно, спросила родителей, понравился ли избранник. И глаза так горели тем особенным светом, которым сияют глаза безусловно влюбленной девушки, что они не осмелились произнести ничего такого, что могло бы расстроить драгоценную принцессу.

Тогда Нина убежала провожать кавалера до метро и не видела, как мама тихонько плакала на кухне, и не слышала, как папа, нежно поглаживая плечо жены, шептал:

– Прорвемся, малыш.

Прорываться, однако, пришлось самой. Сразу после свадьбы, которая случилась через несколько лет, муж, закончивший медицинский институт, получил распределение в Якутию. Наивная и окрыленная чувством девушка была охвачена романтическим волнением по поводу предстоящего переезда. Все казалось новым, неизведанным и от этого сказочно волшебным. И напрасно родители уговаривали не спешить, закончить институт (третий по счету: не складывалось у Нины с высшим образованием), она взяла очередной академический отпуск и упорхнула вслед за любимым.

Волшебство закончилось с первыми морозами, привычными для жителей Севера и совершенно невероятными для людей, столкнувшихся с такими холодами впервые. К тому же первую зиму переживать пришлось не одной, а с двухмесячной Лариской – девочкой капризной, беспокойной и очень болезненной. Папа-врач отдавал указания, как и чем лечить, и отправлялся на бесконечные дежурства в больницу, оставляя Нину в одиночестве воевать с постоянно сопливой дочерью. А мама варила травяные отвары, привязывала к кулечку с ребенком грелку, шесть раз в день промывала дочери нос, четыре раза меняла ушные компрессы, три раза вливала сироп от кашля и постоянно носила на руках.

К полугоду Лариска перенесла пару бронхитов, несколько отитов и два воспаления легких. Походила девочка на крохотного червячка, которого забывали кормить. И это при том, что Нина только и делала, что отваривала овощи, жала соки, выращивала гриб, из которого получался неплохой творог, и с утра до вечера пыталась впихнуть в несносную дочь хотя бы одну лишнюю ложку, хотя бы одну бесценную каплю молока.

Молоко, кстати, текло рекой, и «заботливый» муж заставлял ее лишний раз вскакивать среди ночи и сцеживать бутылки, которые наутро сдавал в родильный дом, естественно, не безвозмездно. Нина, впрочем, от такой «заботы» не страдала. Она была рада помочь детишкам, волею судеб появившимся на свет в условиях, далеких от идеальных. Она сцеживала, и кормила, и готовила, и стирала, и кипятила, и лечила, и успевала строчить пеленки, шить какие-то чепчики из лоскутков, и, стоя, засыпая у колыбели, уверенно говорила: «Прорвемся, малыш!» Главное, ни словом, ни взглядом не упрекала мужа за его увлеченность профессией. Распределение есть распределение. А следовать за ним – ее выбор, Нинин.

Последствия выбора не заставили себя ждать. К концу зимы она походила на такого же червяка, как и грудная дочь. Одежда на молодой девушке висела, глаза ввалились, аппетит пропал. Вадим, конечно, не испытывал восторга от мысли о грядущем одиночестве в далеком Якутске, но все же принял волевое решение:

– Тебе надо возвращаться в Москву.

– Нет! – Даже мысль о разлуке представлялась ей концом света. – Не хочу с тобой расставаться!

– Не уедешь – расстанемся навсегда.

– Почему? – ошарашенно спросила Нина.

– Я после распределения в Москву вернусь, а ты тут останешься.

– Почему?

– На кладбище. – Вадим был истинным медиком. Нюни не распускал и не ходил вокруг да около. Удара не смягчал – называл вещи своими именами. Это действовало. Мысль о скорой кончине радужной Нине не казалась. Скрепя сердце она согласилась уехать и уже через неделю выходила с драгоценным пищащим свертком из дверей московского аэропорта.

Мама сгребла ее в охапку и заплакала. Папа просто смотрел, заглядывал в зыркающий темными глазами кулек и, еле сдерживая дрожь в голосе, обещал:

– Прорвемся, малыш!

Через месяц такого прорыва она стала здоровой, румяной молодой девушкой, про которых в народе говорят: «кровь с молоком». Лариска в менее суровом климате тоже как-то выправилась, вылезла из болячек и незаметно превратилась в Ларочку. Сидеть с внучкой папа поручил супруге.

– Нинуше надо отдохнуть и восстановиться в институте, – сказал он, ведь самым серьезным ударом в отъезде дочери для него стал декретный отпуск. Он боялся, что «замужество засосет и оставит без образования», но Нина не подвела: доверила дочь бабушке и начала посещать лекции.

К вручению диплома в отпуск приехал Вадим. В гости забежал на пятнадцать минут. Неловко чмокнул заоравшую Ларочку – отец был усатый, небритый и поэтому страшный – и, пряча глаза, объявил Нине, что из Якутска, наверное, не вернется, потому что там предлагают место заведующего отделением, а в его возрасте – это прорыв в карьере. К тому же на Севере зарплаты гораздо выше. Так что жену и ребенка сможет обеспечивать оттуда гораздо лучше. Нина пыталась сопротивляться:

– Я теперь тоже буду работать. Жить станет легче.

– Нин, там я величина, а здесь стану мальчиком на побегушках. Кто я такой? Нет и тридцати. Молодой специалист, и этим все сказано. Пойми, там передо мной открыты все двери.

Супруга помолчала, а потом усмехнулась:

– Догадываюсь. Наверное, и стучать не надо. Сами распахиваются.

Вадим отвел глаза, и она объявила:

– Развод!

Мама потом возмущалась:

– Ты в своем уме?! Он же положительный до мозга костей. Ты же любишь его. Разве можно разбрасываться такими мужиками?!

Дочь все понимала. И любила, и страдала, и ревела ночами, но простить не могла. Либо все – либо ничего. Такой характер.

– Ну, ты хоть скажи! – Мама взывала к папе. – Устраивает тут безотцовщину! Ну, молодой же мужик. С кем не бывает!

– С кем-то, возможно, и бывает. А с ним так будет все время, – твердила Нина.

– Да с чего ты взяла?!

– А как иначе? Он там – я здесь. Разве это жизнь?

– О ребенке подумай!

– Так я и думаю. Торчу здесь.

Мать умоляла отца:

– Ну, скажи же своей упрямой дочери! Останется ведь с ребенком на руках. Что за жизнь-то начнется?

И он говорил:

– О себе думай, дочка! А жизнь… Жизнь наладится. Прорвемся, малыш!

… – Наладится? – спросила Нина у отражения в зеркале.

Чужая женщина смотрела на нее из холодной глубины усталыми, потухшими глазами. Лицо осунулось и приобрело какой-то серый, землистый оттенок, спина сгорбилась, руки висели плетьми. Она с силой оттолкнулась от пола и тяжело поднялась. Непослушными пальцами развязала шнурки кроссовок, скинула куртку и тихо, крадучись, будто боялась кого-то разбудить, прошла на кухню. Включила свет и рухнула, нырнула в гнетущую, удушающую тишину. Некого будить, некого пугать, некого любить. Схватила стоящую на столе вазу и шваркнула об пол. Один из осколков вонзился в босую ногу, и на какое-то время боль физическая заглушила ту другую, что тисками сжимала сердце.

Кое-как остановив кровь, Нина доползла до спальни. Прямо на пол скинула одежду и забралась в кровать.

– Спать, спать, спать, – шептала себе. Сон не желал повиноваться. Женщина ворочалась, вставала, хромала по квартире, смахивая пыль с фотографий и собственной души, снова ложилась, но глаза не желали смыкаться. Желанное забытье не наступало. Прошлое будоражило и не желало отпускать, пока Нина не смирилась и снова не нырнула в воспоминания.

…После развода жизнь наладилась папиными стараниями. Дочь устроил на отличную работу, Ларочку – в ведомственный детский сад. Отец по-прежнему был и кольчугой, и жилеткой в одном лице и, кажется, даже радовался, что удалось вернуть утраченные позиции. В этом было его счастье – заботиться о своих принцессах. А то, что принцессу обманул принц? Так он и не был принцем вовсе. Молодой человек ему изначально не нравился. Молчаливый какой-то. И тихий слишком. И вообще, его королевишна достойна совсем другого.

– А почему раньше не говорил? – удивилась Нина.

– Ты не спрашивала.

– Буду.

Обещание держала. Теперь каждый из претендентов на ее сердце, коих было немало (она была умна, обаятельна и хороша собой), проходил строгий контроль у папы. Точнее, не проходил. Один был слишком инфантилен. «Что ты, лошадь – на себе воз тащить? Тягачом мужик должен работать!» Другой слишком требователен. «За Можай мою девочку загонит. То будет не так, то не эдак. Уже сейчас критикует: волосы перекрась, это сними, то надень». Третий как-то косо смотрел на Ларочку. «Своего ребенка получит – начнет малышку шпынять. Куда это годится?» Четвертый не устраивал, потому что… Просто, потому что не устраивал. Разве нужны аргументы? Все равно так, как папа, никто его рыбку холить и лелеять не будет.

– Ты девочке жизнь ломаешь, – упрекала мужа супруга.

– Я? – изумлялся он. – И не думаю. Просто учу выбирать лучшее.

– Лучшее – враг хорошего.

– Это штамп.

– Это правда жизни.

Но папа не соглашался. И Нина, ошибившись один раз, признавала за отцом безоговорочную правоту во всем. Он был идеалом, а другие до него не дотягивали. Папа был заботливым: поил малиной, если поднималась температура, и записывал к парикмахеру, когда наступало время обновить прическу. Он заплетал косы Ларочке и никогда не забывал позвонить с работы и спросить, каких продуктов купить. Нина едва поскальзывалась, а папа уже стелил соломку там, куда она могла бы упасть, оступившись.

– Что-то спина побаливает. Пойду прилягу, – сказала как-то.

– Не ложись! Сейчас сядем в машину и поедем к врачу! – тут же гремел ключами от автомобиля папа.

– В выходные пойдем Ларочке сапожки покупать. Ножка выросла, – говорила дочь.

Уже к четвергу у девочки стояли три пары новенькой обуви, купленной обожаемым дедом.

– Ты что-то устала, Нинуля, синячки под глазами, – замечал он, пристально рассматривая уже не юное лицо дочери.

– Работы много.

И на следующий день перед ней лежала путевка в санаторий.

– Езжай отдохни, на работе договорюсь.

Из санатория она вернулась отдохнувшая, счастливая и беременная. Имя отца ребенка назвать отказалась, объяснив тем, что тот женат:

– Зачем человеку проблемы?

– Аборт! – настаивала мама. – Тебе проблемы тоже ни к чему!

– Ни за что! – отрезала Нина.

– Кому нужна будешь с двумя детьми?! Ведь тридцать уже. Не девочка. О себе подумай. Ну, скажи ты ей! – Мама, как обычно, взывала к папиному благоразумию.

Но королевишна хотела оставить ребенка. А потому ласковый взгляд и, как всегда, уверенное:

– Прорвемся, малыш!

И на душе сразу стало легко, радостно и спокойно. Папа поможет, решит, сделает. Жизнь как-нибудь наладится.

Наладилась очень даже неплохо. Ларочка пошла в детский сад. Нина с мамой воспитывали малыша, названного в честь деда Максимом. А старший обеспечивал семью.

Был разгар перестройки. Как и многие еще не старые партийные функционеры, отец не упустил шанса по-настоящему разбогатеть. Из директора предприятия превратился во владельца и объявил, что «теперь спокоен за будущее дочери и внуков». Рано радовался. Решил, что новые времена – новые нравы. Думал, что эпоха, в которую тебя в одну минуту могли оставить и без должности, и без средств к существованию, и без доброго имени, осталась в далеком прошлом. Ошибался. А потому не сумел пережить очередной попытки рейдерского захвата своего детища. Не справился, потому что подвело расшатанное нервной работой здоровье.

– Обширный инфаркт, – объявил Нине врач. – Готовьтесь.

– К чему?

– К худшему.

Она сидела в реанимационной палате, держала уходящего отца за руку и думала о том, как жить дальше. Ресницы уже мертвенно бледного человека дрогнули, с губ слетело сипение:

– Прорвемся, малыш!

Папы не стало. Как и куда теперь дочь будет прорываться, оставалось загадкой. Предприятие, на котором числилась заместителем, отобрали и с занимаемой должности, ясное дело, попросили. Хорошо, что выделили деньги на похороны, а также единовременное пособие жене и дочери бывшего владельца.

– Приличные люди, – говорила мама.

– Приличней не бывает, – соглашалась дочь, глотая злые слезы обиды.

За широкой, могучей спиной отца не научилась размахивать кулаками. Не умела драться, не могла за себя постоять. Деньги в тумбочке таяли не по дням, а по часам, но выхода из положения так и не намечалось. Заместителем руководителя она только числилась. Все говорила, что надо бы входить в курс дела, учиться управлять заводом и людьми. Но то Максимка заболевал, то Ларочка, то необходимо пройти очередной курс омолаживающих процедур (и не в Москве, а непременно в Баден-Бадене), то на горизонте появлялся новый поклонник и приглашал прошвырнуться в Ниццу или в Монако (на меньшее теперь не соглашалась – папа не советовал (он же не знал, что те, кто предлагает прошвырнуться куда-либо, этим в своих предложениях и ограничиваются, и от географии подобных предложений не зависит ровным счетом ничего).

В общем, дел хватало. Не было только одного – настоящего, – того, которое позволило бы спать спокойно, а не проводить ночи, упершись взглядом в потолок (лепнина итальянская, цоколь французский) и размышляя о том, чем она будет кормить детей. Нина провела две недели без сна, а потом провалилась в забытье. И там, в сладкой, легкой неге, увидела живого, сильного, улыбающегося папу, который приветливо махал рукой и почти кричал обычное «прорвемся». На следующий день ее пригласили к нотариусу, от которого она вышла с доверенностью на распоряжение банковской ячейкой отца.

Там обнаружились деньги. Много. Которых с лихвой должно было хватить на решение проблем. У Нины в голове тут же закрутились планы на летний отдых детей, больницу и восстановительный санаторий для мамы, а также на хорошего адвоката, который мог бы дать бой захватчикам предприятия. Но как возникли, так же и испарились. Отдохнуть и восстановить силы можно было и на даче, а адвокат (даже самый лучший) рисковал дело проиграть. При всей своей легкости и привычке прятаться от жизненных невзгод за спиной отца девушка была отнюдь не глупа. Она не хотела больше ни бессонных ночей, ни тяжелых мыслей, которых теперь и так хватало. Слишком большой, невосполнимой стала постигшая ее утрата. Папа был всем: и отцом, и другом, и защитником, и той опорой, без которой страшно пошевелиться. Боялась и теперь, а потому решила быть осторожной и, рассудив: «Береженого бог бережет», раскидала деньги по банкам, собираясь существовать и растить детей на положенные проценты, что обещали быть вполне приличными.

Так бы оно все и случилось… В Америке, или в Англии, или в Германии. А в России грянул кризис девяносто восьмого года, и Нина в одно мгновение осталась ни с чем. Все было бы не так печально, если бы после номинального увольнения с предприятия она бы устроилась хотя бы на какую-то работу. Но нужды не было и, справедливо рассудив, что детям нужна мать, девушка осталась при них. Водила в кружки и секции, работала в школьных родительских комитетах и буквально растворилась в Ларочке и Максимке, совершенно забыв о себе. Какие-то мужчины появлялись на горизонте, но, мелькнув яркой (или не очень) вспышкой, снова исчезали. И не потому, что Нина решила больше никогда и ни с кем. Просто планка была слишком высока. Ни один не дотягивал до идеала в лице отца. Все норовили отнестись к ней как к земной женщине, и никто не хотел видеть королевишну. Хотя выглядела она очень неплохо: была еще достаточно свежей, ухоженной и подтянутой. Волосы сияли ярким каштановым оттенком, а в глазах плясали веселые искорки. Такие, какие вполне могут появляться в глазах беззаботных принцесс.

Но теперь принцесса грозила превратиться в нищенку. От капиталов остались жалкие крохи. А в общем ничего не осталось. Весь капитал – двое детей да мама, которая в последнее время не вылезала из болячек. Переезжала из одной больницы в другую, только и сообщая дочери:

– Нинуля, я договорилась, меня положат. Ты уж разберись с врачом.

И она охотно разбиралась. Протягивала пухлые конвертики, совала купюры в карманы белых халатов, доставала из пакетов объемные коробки дорогих конфет и скупала в магазинах бутылки фирменных французских коньяков. Маме ставили капельницы, корректировали давление, «подвинчивали» суставы – в общем, по ее собственному выражению, «держали в тонусе».

Но пару месяцев назад тонус стал резко падать и закончился инсультом. Прогнозы в целом были благоприятные, но нужна была хорошая сиделка, отменный массажист и опытный логопед, и все эти специалисты стоили денег. Немалых, которых не было. Впрочем, необходимость ломать голову, какими правдами и неправдами поставить маму на ноги, вскоре отпала. Та умерла, избавив дочь от одной статьи расходов, но своей смертью мало облегчила тяжелое положение. С какой-то стороны даже усугубила: ведь на похороны пришлось собрать последние крохи, что оставались от роскоши былых времен. Мама заслужила достойные проводы и красивое прощание. А Нина была хорошей дочерью.

Ночь после поминок снова провела без сна. Гости, пришедшие накануне, конечно, оставили несколько конвертов, на которые можно было в режиме строжайшей экономии просуществовать месяц-полтора. Но дальше… Дальше надо было искать решение. У Ларочки плавание и гимнастика. У Максима теннис и художественная школа. Еще репетиторы по английскому и математике, кафешки, киношки, игрушки. А еще еда и одежда. Какое тут кино, если денег нет даже на еду? Жизнь это, а не кино. Только почему же эта жизнь такая паршивая?

На следующее утро Нина отвела детей в школу и, обложившись газетами, начала искать подходящие варианты зарабатывать на жизнь. Конечно, высшее образование получила, но по специальности никогда не работала, да и денег эта специальность особых принести не могла. Очень быстро она поняла: ее удел – работа курьера, продавца палатки, распространителя или няни в семью, где не требуют специального образования. Последнее было бы неплохим вариантом, если бы собственные дети не требовали пристального внимания. Нине нужна была работа на полдня, но, как правило, профессии, предполагающие гибкий график, предполагают предварительное обучение, на которое не было ни времени, ни денег. Она сидела над газетой и плакала от бессилия. Детям придется проститься со спортом и заботиться о себе самим. И если мать не найдет выхода, то и дочь будет вынуждена искать подработку. Тогда, может быть, вдвоем поднимут Максимку. А иначе… никак.

Да, Ларочкин отец исправно платил алименты. Но на эти деньги никак нельзя было жить, тем более втроем. Нина подозревала, что у такого хорошего врача, которым был ее муж, должны быть еще какие-то доходы помимо официальной зарплаты, но язык никогда не повернулся бы попросить больше, чем давали. Во-первых, гордость. Во-вторых, у бывшего на Севере давно новая семья, трое детей, у которых не хотелось ничего отнимать. Нина понимала: там тоже ни одна копейка лишней не будет. Надо было искать другой выход. Конечно, можно было продать квартиру и найти жилье поменьше и попроще. Но за срочность много не доплатят, да и недвижимость есть недвижимость. Обидно лишать детей такого наследства. Обидно. Очень. Ужасно. Обидно и плохо. Плохо и тошнотворно. Спазмы подступали к горлу и душили Нину. И в это время раздался звонок в дверь.

На пороге стоял старый друг отца. Девушка удивилась – он был вчера на похоронах.

– Забыли что-нибудь, дядя Миш? – спросила она.

– Наоборот, дочка, вспомнил. – И протянул какие-то ключи. – Батя твой просил передать, когда матери не станет. Все-таки он был достойным мужчиной и никогда не хотел причинять ей боли.

– О чем вы? – Нина растерянно вертела в руках железную связку.

– Это квартира твоего папы. Теперь твоя, стало быть.

– Папы? – Нина была ошарашена. – Я никогда не… Я думала, кроме этой, ничего нет. Почему мы ничего не знали?

– Ну… – дядя Миша замялся, – вам и не надо было знать, понимаешь?

– Нет.

– Ну, не надо было маме знать об этой квартире. Теперь понимаешь?

Она медленно кивнула. Во рту пересохло. Слипшимися, непослушными, какими-то чужими губами еле произнесла:

– Понимаю.

– Вот Максим так и говорил: «Не так за жену переживаю, как за дочь. Узнает – горевать будет». А ты не горюй. Что он там делал – в квартире этой? С кем встречался? Не твоего ума это дело. Тебе надобно знать, что квартира твоя. Владей, так сказать, и распоряжайся. Хочешь – продай, хочешь – сдавай, – и протянул свернутый листок бумаги. – Я тут адресок написал.

Через два часа Нина открывала ключами дверь квартиры по указанному адресу. Реальность превзошла все ожидания. Квартира оказалась трехкомнатной с отличным ремонтом и со всем необходимым оборудованием. В шкафу обнаружила несколько пар тапочек – одни мужские и несколько женских, – комплекты постельного белья и набор посуды, в баре бутылки французского вина и шампанского, в спальне на тумбочке свою фотографию (отец не хотел ни на секунду расставаться с любимой дочерью), а на кухонном столе письмо, адресованное ей. «Нинуле», – было написано на конверте уверенным, прямым почерком отца, и она вскрыла конверт:

Моя дорогая!

Не знаю, простишь ли меня за эту маленькую ложь… Поверь, для тебя она действительно маленькая. Ведь тебе, моя принцесса, я был верен всегда. Не грусти, королевишна, и будь счастлива.

Папа.

– Папа, папа, – Нина укоризненно покачала головой, а потом еще раз прошлась по квартире и почувствовала, как грусть и растерянность превращаются в радость и благодарность родному человеку, который продолжает заботиться о ней даже из небытия. –  Папа, папа, – снова сказала Нина. – Спасибо.

Голодные времена откладывались. Она сдала квартиру. К тому же горький опыт научил: всегда должен быть запасной вариант. Постоянно существовать на блага, дарованные с небес, рискованно. В одно мгновение рискуешь остаться ни с чем. Нина стала искать работу и вскоре нашла: устроилась администратором в салон красоты. Во-первых, рядом с домом, во-вторых, удобный график – два через два, и можно как-то устроить детские занятия, в-третьих, хоть какая-то уверенность в завтрашнем дне. Ведь квартира может сгореть с таким же успехом, как и банковский вклад.

Нине исполнилось сорок. Ларочке – пятнадцать. Максиму – десять. Дети были достаточно взрослыми, чтобы самостоятельно перемещаться в пространстве и не испытывать нужды в постоянной материнской опеке. Женщина вспомнила о себе. Новая работа была отличным стимулом совершенствовать собственную внешность. Персонал салона в свободные от наплыва клиентов часы оттачивал мастерство друг на друге и, конечно, на администраторах. У нее теперь всегда был отменный маникюр, великолепная укладка и отличный цвет лица. Появились и поклонники.

С одним просто кокетничала и всякий раз после встречи чувствовала, как поднимается настроение. Флирт делал свое дело. Со вторым несколько раз ходила в кино, но взаимный интерес быстро пропал. Кавалер начал раздражаться от того, что Нина могла ходить только на утренние сеансы (пока дети в школе), а ее стал раздражать сам кавалер. Третий дарил шикарные букеты и сыпал комплиментами, но она не воспринимала его всерьез.

А потом… Потом познакомилась с ним. Сергей был бывшим спортсменом, а теперь владел собственным клубом по обучению карате. В свои пятьдесят выглядел лет на десять моложе. Был строен, подтянут и, самое главное, совершенно свободен. Лет пять жил холостяком, оставив в бывшей семье мальчика – ровесника Ларочки. С ребенком, конечно, общался и все время показывал Нине его фотографии. Мужчина приходил в салон стричься. А после долго стоял у стойки администратора, болтал о всякой всячине, сыпал шутками и рассказывал, куда они с сыном ходили и что видели. Нина слушала с улыбкой и даже с небольшой завистью:

– У меня редко получается так выбираться. В нерабочие дни хлопочу по хозяйству.

– Да-да. Муж, дети.

– Мужа нет. – Нина густо покраснела. – А детей двое.

– Двое?

Краска спала с лица. Ей было нечего стесняться. Дети – это счастье. И если Сергея пугает эта новость, что ж…

– Двое – это прекрасно! – И без того добродушное мужское лицо расплылось в улыбке. – Давайте сходим куда-нибудь вместе. Мой и ваши. Хорошая компания.

Нина ушам не верила. Впервые в жизни встретился мужчина, который проявлял интерес к ее детям. Даже Ларочкин папа, приезжая в Москву, уделял девушке часа два-три, во время которых больше рассказывал о себе, чем слушал собственную дочь. Все имевшиеся поклонники думали прежде всего о себе. Потом тоже о себе, снова о себе, затем о себе и после опять о себе, и уже напоследок, может быть, походя, о ней – о Нине. О детях никто не вспоминал. «При чем тут дети? – удивлялись они. – Есть мужчина и женщина, и этого достаточно». А ей этого мало. И вдруг выяснилось, что на свете есть человек, которому дети не кажутся помехой личному счастью, а являются его естественным продолжением. Такие люди почему-то не встречались. Но такой была она сама. И таким был любимый папа. Нина была счастлива.

– Давайте сходим, – согласилась женщина. – А куда?

Сергей посмотрел многозначительно, наклонился к самому уху и сказал:

– Куда пожелает моя принцесса.

И снова в лицо ударила краска. Он, конечно, заметил, но сделал вид, что ничего не произошло, только добавил:

– Хотя вы вовсе не принцесса.

Хотела согласиться, сказать, что, конечно же, не принцесса, а самая обычная, обыкновенная, совсем не юная и перегруженная заботами одинокая женщина, как вдруг услышала:

– Вы – королевишна.

И пропала окончательно.

В следующие несколько месяцев они вместе с детьми катались на роликах и коньках, играли в боулинг, ездили на скалодром и ипподром, ходили в кино, театры, музеи и рестораны. В общем, вели активный образ жизни полной счастливой семьи. А летом отдыхать поехали вместе. Нина жила в номере с Ларочкой, Сергей с обоими мальчишками. Хотелось бы, чтобы было по-другому, но взрослые решили соблюсти приличия, а детей все устраивало.

– Вернемся – будем жить вместе, – озвучил мужчина обоюдное решение.

Съехались быстро, зажили дружно. Никакой притирки, никакого столкновения характеров. Будто были созданы друг для друга, только встреча почему-то долго откладывалась кем-то наверху. Через месяц расписались, через два Нина положила перед мужем справку о беременности в шесть недель. Он кружил ее по комнате и повторял:

– Спасибо, спасибо, родная.

Она смеялась:

– За что спасибо? Шесть недель всего.

– Шесть недель уже. – И новое объятие, и очередной поцелуй.

– Детям не говори пока, – попросила смущенно.

– Почему?

– Засмеют.

– Еще чего!

– Нет, правда, Сереж, я ведь не девочка уже. Все это нелегко в моем возрасте. Всякое может быть. Ни к чему им эти переживания. Ларке к поступлению надо готовиться, а не к рождению младенца.

– Ладно, как хочешь. Все, как ты хочешь, принцесса. – Он широко улыбнулся, но улыбка тут же сменилась неподдельным волнением: – А что, это действительно так опасно рожать в твоем возрасте? – На лице было столько беспокойства, в глазах столько заботы, что Нине ничего не оставалось делать, как обнадеживающе улыбнуться, погладить его по щеке и уверенно сказать:

– Прорвемся, малыш!

Нина как раз прорывалась к четвертому месяцу беременности, когда стала замечать, что с дочерью происходит что-то неладное. Ларочка похудела, жаловалась на тошноту и головокружение, была вялая, вареная и постоянно хотела спать. Все то же самое творилось с самой Ниной, но ей и в голову не могло прийти, что девочка ждет ребенка. Какое-то время она списывала затянувшееся недомогание на авитаминоз и усталость от занятий с репетиторами, да и нервотрепка с грядущим поступлением в вуз тоже не могла проходить бесследно.

– Как будет поступать в таком состоянии? – делилась Нина волнениями с мужем.

– Лучше подумай, как она будет учиться. С такими нервами в первую же сессию загремит в психушку. Хотя, возможно, это произойдет еще на сдаче экзаменов.

– Что же делать? – жалобно всхлипнула она.

Решили не плакать, а вести Ларочку к врачу. От невропатолога отправились к иммунологу, от иммунолога к гастроэнтерологу (девочка жаловалась и на тянущие боли в животе), от гастроэнтеролога к хирургу. И хирург – немолодая, но весьма уверенная в себе дама – жесткая и прямолинейная – выставила пациентку из кабинета и объявила:

– К гинекологу, мамаша, ребенка ведите.

– К гинекологу? Думаете, что-то ужасное?

– Отнюдь. Беременность – это, по-моему, прекрасно. В любом возрасте. И не вздумайте девку на аборт тащить. Все органы покалечите. Она и так у вас: дунешь – улетит.

Гинеколог догадки хирурга подтвердил. Посмотрел, пощупал, просветил и объявил:

– Здоровый плод мужского пола. Срок восемнадцать недель.

– Пятый месяц? – ахнула Нина.

– Да. Это уже хороший срок. Практически не о чем волноваться. Поздравляю. Конечно, рожать в подростковом возрасте несколько преждевременно, но не волнуйтесь, все будет хорошо. Мы постараемся. И ты постарайся, – обратился он к девушке. – Странно, что токсикоз до сих пор не прошел. И боли… Скорее всего, потому, что ты маленькая, хрупкая: матка растет, внутренности смещаются, но придется потерпеть: ребеночку надо как-то расти.

Доктор выписал витамины, дал инструкции и закончил прием. Нина вышла из кабинета на ватных ногах, опустилась на банкетку в коридоре. Слезы катились по щекам безостановочным ручьем, руки теребили врачебное заключение.

– Мам. – Ларочка взяла ее за руку. – Ну, чего так убиваться-то? Поступлю через год. Подумаешь.

– Подумать было бы неплохо, – ответила та помертвевшими губами. – Раньше.

– Ну, началось. – Девушка бухнулась рядом. – Так и знала, что начнешь нудеть.

Слезы высохли. Нина посмотрела на дочь так, будто видела ее первый раз в жизни:

– Ты что? Знала?

– Ну, знаешь ли, мне не пять лет.

– А почему молчала? К чему весь этот театр? Я с ума сходила, не зная, что с тобой происходит, а ты!

Лариса вспыхнула и ответила с неожиданной злостью:

– Я, между прочим, тоже не о себе думала. О тебе пеклась.

– В каком смысле?

– А в таком: ты хоть знаешь, кто отец? Не догадываешься?

– Нет. А должна?

Дочь нервно дернула плечом. Мать как-то вяло подумала: «Уже пятый месяц». И тут же почувствовала, как сердце вздрагивает, взлетает и падает, и несется, и разбивается вдребезги в темной, бездонной пропасти. Четыре месяца назад. Турция. И все же надежда еще теплилась, дрожала внутри полумертвой птахой. Спросила:

– Какой-нибудь аниматор? Работник отеля?

– Я себя что, на помойке нашла? – с надменным удивлением ответила дочь.

Лекция о том, что те, кто тебя обслуживает, тоже люди, была неуместна. Нина думала о другом. Не хотела, но иначе не могла. Чувствовала, что не ошибается. Но так мечтала… И снова заплакала. Но не навзрыд, не рыдая, а практически беззвучно, не изменившись в лице, как плачут те, кто не испытывает и не чувствует в душе ничего, кроме зияющей пустоты.

– Это он, да? – еле слышно шевельнула губами.

– Ты о чем, мам?

– Пожалуйста, скажи правду!

– Какую правду?

– Лариса!

– Хорошо. Он.

В тот же вечер Нина выставила Сергея за порог без объяснения причин. Тот был ошеломлен, выглядел раздавленным и совершенно ничего не понимающим человеком. Все время спрашивал:

– А ребенок? А как же наш ребенок?

– Нет никакого ребенка! – гаркнула женщина.

Ребенка не стало на следующий день. Она сделала аборт. Не хватало еще, чтобы они с Ларочкой рожали родных друг другу по крови детей. Дома первым делом бросилась к лежащей на кровати дочери:

– Как ты, моя хорошая?

– Ничего. Колет немножко, как обычно, но я терплю.

– Ты у меня молодец. Все хорошо будет. Все у нас с тобой будет хорошо, договорились?

– Ладно.

– А о нем давай и вспоминать не будем. Как не было.

– Почему? – Ларочка искренне удивилась.

– Незачем все это ворошить. Не хочу. – Она помолчала. – Хотя, если хочешь, можно в суд подать. Его посадят.

– Успокойся. Никто никого не посадит.

– Вот и прекрасно. Отдыхай, пойду что-нибудь поесть приготовлю.

– Ладно. Мам?

– Да? – Нина обернулась с порога.

– А ты где была-то целый день?

– Так, нигде. К деду на кладбище ездила.

– Так долго?

– Как получилось. – Не говорить же о беременности и об аборте. Хорошо, что дочь так ничего и не знает. А то мучилась бы еще больше – бедная девочка.

– Ясно. За поддержкой ездила.

– Ну да.

– Это твое вечное: «Прорвемся, малыш»…

– Это не мое. Дедушкино. И мы действительно прорвемся.

Ларочка родила в положенный срок здорового мальчика. На ребенка смотрела без особого интереса, кормила с обреченным выражением лица, по ночам вставать не хотела. Валялась на кровати с журналом в руках и, заслышав детский плач, стонала:

– Мам, опять!

А та кидалась к люльке, приговаривая на ходу: «Сейчас, сейчас, моя деточка». И было непонятно, кому на самом деле адресованы слова: внуку или дочери.

С работы, конечно, снова пришлось уйти, но у Нины и минуты не было, чтобы не просто пожалеть, а хотя бы подумать о правильности этого шага. Ларочке надо было выздоравливать и думать о будущем: заниматься, сдавать экзамены, поступать в институт и учиться. В ясли отдавать малыша было жалко, а на няню «квартирных» денег не хватало. Было тяжело. Репетиторы стоили немалых денег, Максим вошел в тот подростковый возраст, когда одежда горит каждый сезон (мальчишка рос то вширь, то ввысь, постоянно протирал джинсы и рвал кроссовки). А расходы на маленького Гошу и вовсе вырастали за рамки приличия.

– Усынови его, – советовали подруги. – Капитал материнский дадут.

– С ума сошли! Ларочка – мать.

– Мать… – многозначительно поджимали губы.

Но Нина на ухмылки внимания не обращала. Вырастет – одумается.

И оказалась права. Ее стараниями дочь как-то выправилась: в институт поступила, в учебе успевала, даже к сыну начала проявлять неподдельный интерес. То погулять с ним пойдет, то накормит, то кубики начнет складывать.

– Он забавный, – признавалась она и чмокала Гошу в пухлую щечку, а потом спрашивала: – Мам, а в клуб можно?

– Иди, конечно, чего уж там.

Дочь мялась:

– А может, тоже хочешь куда-нибудь сходить? В кино там, или в театр, или на танцы?

– Куда?! – Нина смеялась, но смех выходил грустным. – Иди-иди. Я свое отплясала, – смотрела на себя в зеркало и вздыхала. Для танца нужна легкость. Если не внешняя, то хотя бы внутренняя. А у нее и тело расползлось, и душа летать не может. Да и зачем летать? Ей бегать надо – за внуком поспевать.

К трем годам Гошу определили в детский сад. Бабушка вышла на работу, думала, жить станет чуть легче, но случилась новая напасть: дочь влюбилась. И взаимно. Счастье, конечно. Только избранником оказался ровесник пятикурсник, еще и провинциал. Ни кола, ни двора, ни приличной работы. Парень, правда, действительно оказался неплохим: умным, работящим, на Ларочку смотрел как на икону, а уж когда Нина увидела, как он играет с Гошкой, и вовсе оттаяла.

– Хороший мальчик, – сказала дочери и вынула из ящика ключи от квартиры. – Держи.

– Что это?

– Квартира, которую сдаем. Живите теперь. У вас семья.

– А как же ты?

– А что я? Я – работаю. И вы работать будете. Как-нибудь прокормите и себя, и Гошу. – Потом тяжело вздохнула и сказала: – Пора взрослеть.

Кому сказала: дочери или себе? Наверное, обеим.

Повзрослели дети быстро. И свадьбу сыграли, и работу нашли хорошую, и Гошку стали воспитывать дружно, и жить счастливо. С Ниной, конечно, общались. Но не так, чтобы слишком часто. Она и не навязывалась: некогда было. С работы придешь, только все дела переделаешь – уже и новый день на подходе. К тому же Максимка требовал особого внимания. Предоставленный сам себе, запустил учебу. Целыми днями сидел за компьютером и играл в стрелялки.

– Почитай иди! – сердилась она.

– Ну, мам!

– Давай-давай! Не то в армию загремишь. У меня денег тебя отмазывать нет.

– А и не надо.

Нина перестала спать по ночам. Каждый день предлагала новые варианты:

– Подашь документы хоть куда-нибудь, где не слишком высокий проходной бал. А пока будешь учиться, что-нибудь придумаем.

– Да не нужно мне это высшее образование.

– Сынок, ну куда же без него!

– Не всем же быть академиками.

– Не всем. Но твой дедушка…

– Мама! Я о нем уже слышать не могу! Ну, был он таким-растаким замечательным. Научил тебя сжимать зубы и прорываться. А я не хочу прорываться. Я жить хочу. И делать то, что хочу я, а не то, чего хочешь ты.

– Но я хочу, чтобы было лучше тебе.

– Спасибо. Сам разберусь.

И как разбираться в восемнадцать-то лет? И на следующее утро опять:

– Можно пройти альтернативную службу. Медбратом, например.

– Дерьмо, что ли, чужое подтирать? – Максим делал брезгливое лицо.

– Зато дома будешь. В своей постельке спать. К компьютеру опять же поближе.

– Отслужу и вернусь. Ну, что ты в самом-то деле?! Не паникуй!

Но Нина паниковала. Почему-то вспоминала, как говорила Сергею: «А Максимка мой точно будет на деда похож. Многого добьется». И Сергей всегда ее поддерживал: «Далеко пойдет».

Ушел Максим не слишком далеко: в какую-то неприметную часть в Тверской области. Вернулся тоже быстро. В гробу. Не было никакой дедовщины, никакого теракта, никакого психического срыва, никакого несчастного случая. Банальная дизентерия, которую военный врач то ли проглядел, то ли не пожелал заметить.

Нина выла три месяца. Потом замолчала. Бродила по двору черной тенью. Если бы умела видеть людей, ловила бы разные взгляды: сочувственные у поживших, удивленные у молодежи, испуганные у детей. Но сама ни на кого не смотрела. Ей было наплевать. На все. На всех. На себя. А потом Ларочка объявила.

– Мамуля, у нас будет девочка.

В голове мелькнуло: «Жаль не мальчик. Максимкой бы назвали». Но девочка так девочка. Тоже хорошо. Перебралась к детям. Стала воспитывать внучку. Через несколько месяцев съехала. Почувствовала: и Лариса оправилась, и внучка – Даша – была спокойным ребенком, и зять начал косо смотреть. Ей это зачем? Нине нравится, когда на нее смотрят с любовью. А с любовью смотрели тогда, когда не душит в объятиях и не навязывается, но при этом всегда готова помочь. И помогала. Как позовут – так бежит со всех ног. Все для них. Для родных. Для любимых, единственных. Для кого еще? Больше никого нет.

…Нина свернулась калачиком в кровати и долго плакала, повторяя, словно смакуя свою горькую долю: «Нет никого. Никого нет. Никого. И не будет». Потом затихла и снова провалилась в воспоминания…

Неделю назад она в очередной раз сидела с приболевшей Дашей, читала какие-то книжки, рисовала картинки, строила пирамидки. За этим занятием их и застали Ларочка и Гоша, которого дочь привела из школы.

– Здравствуй, бабуль! – улыбнулся мальчишка ласково и потянулся к Нине с поцелуем, но она неожиданно отпрянула. Тут же спохватилась, стала оправдываться: что-то горло саднит, лучше со мной не целоваться: внук усвистел на кухню, а дочь нахмурилась:

– Горло? – Она переводила встревоженный взгляд с матери на маленькую Дашу. Не дай бог, сиделка заразит ребенка!

– Не бойся, я здорова. Испугалась просто.

– Чего?

– Я как-то не замечала. Гоша так похож на него.

– На отца своего?

Нина молча кивнула.

– Да, – согласилась Ларочка. – Вылитый Лешка.

– Что? – Мать даже не сразу поняла, что произошло. – Лешка? Какой Лешка?

– Ну, ты же знаешь. Я же признавалась во всем.

– Признавалась.

– Ну, а зачем теперь переспрашиваешь? Лешка это. Сын Сергея твоего. Поиграли мы в Турции. Доигрались вот. Дети.

– Сын? – Пирамидка упала, пластмассовые кругляшки покатились по комнате. – Его сын? Не он?

– Ну да, сын. Мам, ты чего? Тебе плохо?

– Нет, доченька, нет. Мне хорошо. – Хотелось кричать, плакать, биться головой об пол. Но разве так можно? Рядом дети. – Поеду. Знаешь, наверное, завтра не смогу прийти.

– Ты же говорила, что взяла на работе неделю.

– Сейчас позвонили, сказали, что не нашли замену. Прости.

Адрес Сергея нашла довольно быстро. По старому телефону ответили, конечно, другие люди, но они чудесным образом знали, куда переехал старый хозяин квартиры. Оказалось, довольно далеко: в Рим. Это показалось хорошим знаком. Вечный город для тех, кто умеет вечно хранить любовь. Она тут же купила билет и первым самолетом махнула в столицу Италии (хорошо, что была открытая виза, дети пару месяцев назад подарили тур). Почему-то даже не думала, что будет говорить. Хотелось только одного: увидеть, обнять, прижаться. Нина не думала о прошлом, ее разрывали мысли о будущем. Конечно, о счастливом будущем. Непременно о счастливом. Пусть Бог не дал общих детей, но зато у них, оказывается, есть общий внук, которого теперь станут воспитывать вместе. А еще из детдома ребеночка можно взять. Они ведь полны сил. Вполне смогли бы поднять малыша. Нина бы его любила, ласкала и нянчила. А Сергей бы водил в зоопарк. Но если не захочет, тогда, конечно, не надо. Переживет. Будет нежить внука. Конечно, только воспитанием подрастающего поколения они не будут ограничивать жизнь. Дни теперь станут гораздо короче, интереснее, полнее, прекраснее. Вдвоем можно столько дел переделать. Да и не дел тоже. Можно гулять в парках, сидеть у фонтанов, заходить в кафешки, источающие дивный аромат кофе, и смотреть друг на друга, и разговаривать обо всем и ни о чем, и просто молчать. Да, с Сергеем снова будет так хорошо молчать. Тишина перестанет быть давящей и тяжелой – она станет уютной, невесомой, прозрачной, какой бывает только тогда, когда двоим так хорошо друг с другом.

Нина не вышла, а выбежала из самолета. В очереди на погранконтроль стояла, приплясывая, еле сдерживаясь, чтобы не закричать: «Быстрее, быстрее». Наконец серьезный итальянец (такое бывает?) поставил печать в ее паспорте, и она бросилась к стоянке такси. Там прыгнула в машину, сунула водителю бумажку с адресом и заволновалась, заерзала на сиденье. Ее охватила паника: как Сергей примет? Простит ли? Поймет? Захочет ли начать все с чистого листа?

Когда машина остановилась у нужного дома, показалось, что она приклеилась к своему месту и буквально не может сдвинуться. Нина расплатилась с водителем, но медлила выходить. Рассматривала балконы здания, увитые цветами, и думала, что и ее жизнь будет теперь утопать в весенних ярких красках. Это было пробуждением после холодной московской зимы. Весна бушевала, струилась, ликовала. Она кричала, звучала, играла. Она была везде и… И закончилась в одно мгновение. Дверь подъезда открылась, и из дома вышел Сергей. Сердце бухнуло, грудь наполнилась воздухом, губы раскрылись для крика, который уже затрепыхался на них, но замер в беззвучии: следом выбежала маленькая девочка и, догнав мужчину, вложила свою ладошку в его руку, что-то сказала и показала свободной рукой вверх. Мужчина поднял голову. Нина тоже. На балконе второго этажа стояла молодая итальянка и махала рукой.

– Mamita! – Малышка помахала в ответ.

– Ti amo! – крикнул Сергей, и женщина послала ему воздушный поцелуй.

Нина сидела в машине и каждой клеточкой чувствовала, как разбиваются мечты. Буквально откалываются по кусочку и превращаются в пыль, чтобы навсегда раствориться в вечности. Слез не было. Было отчаяние: тупое, глухое, всепоглощающее. И почему-то в голове, словно на карусели, вертелась всего одна мысль: «В зоопарк пошли».

Она поймала на себе выжидающий взгляд таксиста, придвинулась к спинке сиденья, проглотила застрявший в горле клубок рыданий и сдавленным, тусклым голосом произнесла:

– Aeroporto.

Весь обратный полет проспала. Сон был спасением. А теперь в ночи, в холоде и мраке пустой квартиры уснуть не получалось. Нина лежала без сна и постоянно, будто диафильм, прокручивала перед собой одну и ту же картину: две удаляющиеся спины – широкая, уверенная мужская и тоненькая, пляшущая детская. Вот и все, что оставила судьба: молча лицезреть эти спины и не позвать их, не окликнуть, не потревожить.

…Женщина резко перевернулась на другой бок, чтобы движением избавиться от наваждения, и сильно ударилась виском об изголовье кровати. И эта резкая физическая боль стала последней каплей, которой не хватало, чтобы края душевной раны разошлись и вся обида, все унижение, вся несправедливость бытия выплеснулись наружу громким, отчаянным плачем.

Нина рыдала долго, с наслаждением. До тех пор, пока не раздался озлобленный стук в стену. Подумала: «Могли хотя бы стучать с сочувствием. Но разве дождешься». Она встала с кровати и в ванной долго терла холодной водой заплаканные глаза. На кухне залпом выпила из бутылки пол-литра воды, взглянула на часы: шесть утра. За окном полноправно царила ночь, и только шкрябанье дворницкой лопаты говорило, что утро началось. «Пора вставать», – сказала себе женщина, вернулась в спальню, накрылась одеялом с головой и крепко уснула.

Назойливый звонок в дверь вытащил из сладкого забытья. Она услышала, как на лестнице зычно предлагают купить «отличную, вкусную картошку», и подумала, сможет ли теперь вообще ощутить вкус хоть какой-нибудь еды. И захочет ли когда-нибудь есть? И захочет ли когда-нибудь жить? И что делать? И как быть? И куда бежать? И у кого просить совета?

Нина резко села на постели. Она знала: таким, как она, самое место на кладбище. Поэтому быстро собралась и вышла из дома. Долго ехала в метро через весь город, потом ждала автобуса, затем тряслась в нем по пробкам пятьдесят минут вместо положенных пятнадцати и хвалила себя, что не купила цветы: «Сейчас в толпе ничего бы от них не осталось». Конечно, у ворот будет дороже. Но не приходить же к родителям с увядшим букетом.

Букет купила роскошный. Она всегда покупала папе большие, красивые букеты. Другие он не признавал, называл вениками и считал, что о человеке можно судить по тому, какие цветы он преподносит.

– Не о человеке, – пыталась переубедить жена, – а о его кошельке.

– Нет, дорогая, именно о человеке. Лучше купить одну великолепную, царственную розу, чем три жухлые хризантемки.

И Нине всегда хотелось оправдывать папины ожидания. Она положила букет на снежный холм и прислонилась к ограде. Родные лица смотрели счастливым прошлым с куска гранита. Дочь молчала, в который раз изучая знакомые черты, будто хотела найти нечто непознанное. Словно пыталась разгадать какую-то тайну.

Небо было пасмурным, дул сильный, пронизывающий ветер. Погода полностью соответствовала наступившему в жизни Нины унынию. И казалось, нет ему края. И мерещилось: не будет конца.

– Что мне делать? – всхлипнула она. – Что, папочка? – И плакала от безысходности.

Но казалось, что плачет от собственной глупости. Ждать ответа от памятника не слишком умно. Однако дождалась. Ветер стих. Накрапывающий дождь прекратился. Небо просветлело, и край выглянувшего солнца осветил могилу и холодные дорожки слез на щеках женщины. Нина, щурясь, смотрела вверх и не видела, что происходит подле нее. Просто почувствовала. Почувствовала, как в руку ткнулось что-то мокрое и очень холодное. Она испуганно вскрикнула, дернулась и наткнулась на нечто длинное, теплое и шершавое. Опустила глаза: ладонь преданно облизывала большая грязная дворняга.

– У меня ничего нет, – сказала женщина и, взглянув на портрет отца в последний раз, пошла прочь.

Уже практически у выхода с кладбища обнаружила, что пес продолжает следовать за ней. Решила: «За ворота не выйдет». Собака вышла. И шла практически в ногу, и проводила до остановки, и уселась ждать автобуса.

– Зря ты, – сказала Нина.

Подъехал автобус. Она встала в хвост длинной очереди, что пихалась, толкалась и норовила выдавить все внутренности. Женщина почти добралась до турникета, когда:

– Гражданочка, куда с собакой-то лезете?

– Тут людям места не хватает, а сюда еще и таких лошадей прут.

– А грязная-то какая! Постыдилась бы!

– А огромная! И без намордника! Здесь же дети!

Она завертела головой, пытаясь рассмотреть, чья же это все-таки собака. Но тут сосед справа – неопрятный, полный, болезненного вида мужчина – больно ткнул ее в бок и сказал:

– Слышь, собаку забери!

– Я?! – Нина испуганно замерла. – Какую собаку?

– Свою. Какую еще? Жучка там у тебя или Тузик, я почем знаю?!

– Но это не моя собака, – робко пискнула она, но писк утонул во всеобщем возмущенном ропоте:

– Устроила тут цирк!

– Ни стыда, ни совести.

– Женщина, у меня ребенок. Уберите пса, а то я его стукну.

Нина протиснулась к выходу и потянула вильнувшую хвостом собаку за шерсть:

– Пошли!

Та радостно спрыгнула с подножки. Автобус уехал.

– Иди! Иди домой!

Нахалка подошла ближе и села у ног женщины, шершавый язык снова лизнул ладонь.

– Домой, я тебе говорю! Ну, иди же!

Собака свернулась клубком в луже грязного снега и положила морду на Нинины сапоги.

– Издеваешься, да? – Женщина огляделась. Потом прищурилась хитро: – А если куплю тебе хот-дог, ты от меня отстанешь?

Она направилась к ближайшей палатке с сосисками. Собака с удовольствием сожрала три, но уходить и не думала – сидела рядом с Ниной и всем видом демонстрировала: куда ты, туда и я. Женщина поймала машину и жестом предложила собаке запрыгнуть в салон, предупреждая возмущение водителя обреченным: «Я заплачу». Псина влезла в машину так, будто проводила дни в разъездах. Она положила грязную морду на Нинины колени и уснула.

Дома новоиспеченная хозяйка вымыла животное, налила воды, приспособив под миску какую-то подходящую по размеру кастрюльку, и спросила:

– И что теперь с тобой делать? – В голове включился калькулятор. У Нины никогда не было собак, но считать деньги жизнь научила. Надо купить нормальные миски. И еще корм. А для псинки такого размера его надо много. Эта точно жрет, как лошадь. Еще, наверное, нужна специальная подстилка и всякие средства от блох. А врач? Или, как там его, ветеринар? Надо, наверное, сводить, проверить и сделать прививки.

– Во всяком случае, ты – не щенок: гадить и пакостить, надеюсь, не станешь? – обратилась она к собаке.

Но та, напившись, сладко храпела на полу, растянувшись во всю кухню.

– Думаешь, я смогу тебя обеспечить? – поделилась женщина опасениями. – Тебе многое надо, а у меня денег мало. Кажется, ты выбрала не ту могилу. Я, знаешь ли, звезд с неба не хватаю. На парное мясо, пожалуйста, не рассчитывай. Сама едва свожу концы с концами. А у меня еще, между прочим, внуки. Им помогать надо. Что мне говорить: «Извините, не привезла гостинцев, потому что купила собаке косточку?» Эх, собака, собака! По-моему, ты слишком большая для моих закромов.

Нина озадаченно рассматривала сопящую тушу. Надо было подумать об имени. Тузик и Жучка претили, иностранных слов она не знала, а наши никак не хотели приходить в голову. Она мысленно перебирала буквы, пытаясь составить из них нечто целое и удобоваримое, когда зазвонил телефон. В трубке вопросительно звенела Ларочка:

– М-а-ам!

– Да? Все хорошо? Как там Даша? А Гошка здоров? Не заразился?

– Дети как дети. Одна лежит, другой вокруг козлом скачет. Пока не заразился. И что будет, когда их трое станет, ума не приложу!

– А почему их должно стать трое? Вы хотите еще детей?

– Ага. Трое – это прекрасно.

– Конечно, когда есть, чем их всех кормить, во что одевать и на что.

– Ну, ма-а-ам! Эта твоя рациональность – такая скука!

– Конечно, трезвый взгляд на вещи гораздо скучнее неги алкогольного опьянения. Смотрите пока не превышайте промилле.

– Ма-а-ам, мы уже превысили.

– Вы… Что?!

– Ну, превысили уже… – хохотнула дочь.

– Ты? Ты уже?

– Четвертый месяц. Извини, вчера не рискнула сказать.

– Ты в своем уме? Дашка еще совсем малышка.

– Вот и прекрасно. Родим ей подружку. А может, и мальчик будет. Максимкой тогда назовем. Да нормально все будет. Знаешь, я хотела тебя попросить Гошку на неделю к себе брать.

– К себе? А школа?

– Переведем к тебе поближе. Там хорошая рядом, языковая.

– Он же скучать будет.

– Так каждые выходные с нами. И потом это на первое время. Да и он тебя любит. Мам, ты нам нужна.

Сердце радостно застучало: «Нужна. Нужна. Нужна».

– Но у меня же работа. Как же за ребенком смотреть стану?

– Да увольняйся ты, давно пора. Потом квартиры продадим, съедемся и заживем вместе.

Нина помолчала, боясь спугнуть льющуюся на нее водопадом радость, потом сказала:

– Знаешь, а я собаку завела.

– Собаку? Давно?

– Час назад.

– О! А какую?

– Не знаю. Какую-то.

– А как назвала?

– Пока никак.

– Так назови. – Ларочка пробормотала еще какие-то слова прощания и повесила трубку.

Нина распахнула окно, и в квартиру ворвался свежий, морозный воздух. Солнце окончательно завладело небом: от непогоды не осталось и следа.

– Спасибо, папочка! – выдохнула она в окно и почувствовала, как в ногу снова тычется холодный собачий нос. Нина обернулась. Собака вопросительно смотрела на нее, будто ждала ответа на несметное количество вопросов: «И что дальше? Как будем жить? Что станешь со мной делать? И вообще, ты придумала, как меня назвать?» У Нины был готов ответ на каждый. Она потрепала собаку за шею, погладила мокрую, блестящую шерсть и сказала громко и звонко:

– Прорвемся, Малыш!

Беруши

Конечно, мысль об отъезде не была самой первой у Ирочки Натансон, но второй или, в самом крайнем случае, третьей точно. И ничего удивительного. Разговорами о лучшей доле и чудесной стране в семье бредили все. Папа подкидывал крошку к потолку и тихонько (так, чтобы не услышали соседи по коммуналке) обещал, что скоро она станет летать в отдельных хоромах. Естественно, в кибуцах тоже не во дворцы расселяют, но все-таки не по тридцать человек в одни апартаменты. А уж после кибуца проблема с жилплощадью и вовсе должна решиться. Причем есть надежда, что решится так замечательно, что папа с мамой и Ирочкой поедут в одну квартиру, а бабулечка – в другую. Само собой, в одном городе и даже, наверное, в одном районе, но, что касается одной улицы, это как раз необязательно. В хорошую погоду можно и прогуляться. Движение полезно всем, особенно пожилым людям. Так что регулярная ходьба бабушке не повредит. Ну а в плохую погоду, если, конечно, таковая случается на земле обетованной, можно и дома посидеть. Никто от этого не пострадает.

Папина теща (Ирочкина бабулечка) страдала регулярно и сразу от всего на свете. От солнца на небе: «Невыносимая жара!» От отсутствия солнца: «Унылая пора очи угнетает, а не очаровывает. Классики – обычные люди и могут ошибаться». От Ирочкиной беготни: «Не ребенок, а пропеллер какой-то. Голова раскалывается!» От ее же молчания: «Где это видано, чтобы дети в два года молчали, как рыбы? Нужен нормальный врач, а не эта ваша Фридман!» И, само собой, от крайне неудачного замужества дочери: «Думала, Ленуська если не меня, то хотя бы себя из коммуналки вытащит. Но нет. Еще и нам на голову привела. Да кого? Научного сотрудника! Что он там будет делать? По-научному драить унитазы? Многие так и делают? Я вас умоляю! То многие, а то этот».

В доме случались скандалы. Ирочкина мама участия в них не принимала. Удрученно отсиживалась в стороне и, втянув голову в плечи, старалась отвлечь внимание дочери от сцепившихся в очередной ссоре папы и бабулечки. Но девочка глаз от родственников не отводила и с каким-то очень разумным молчанием ждала, когда папа завершит перепалку коронной фразой:

– Вот получим разрешение, и тогда…

– А что тогда? – ехидно отвечала бабушка. – Кто был ничем, тот станет всем?

– Станет. – На тоненькой папиной шее ходили желваки, брови сползались на переносице, мягкие, интеллигентные руки сжимались в кулаки.

– Не смеши!

– Еще увидите!

– Сомневаюсь.

– А я вам говорю…

– Говорить все умеют!

– Вот получим разрешение, – снова заводил папа, и бабушка вполне миролюбиво соглашалась: – Скорей бы.

– Скорей бы, – вздыхала мама в маленькое Ирочкино ушко, и та отвечала медленным, но уверенным кивком.

– Скажи «да»! – тут же начинала требовать та, но дочь упрямо отворачивалась и принималась вертеть какую-нибудь игрушку, демонстрируя абсолютное отсутствие интереса к дальнейшему разговору. Сказать нечего было. Она была со всем согласна: с полетами к потолку, бабушкиным страданием, тихими скандалами (ругались шепотом, по-другому не умели) и мамиными вздохами. Ирочке было хорошо и спокойно. Знала, что получат разрешение, и тогда… Что конкретно «тогда», конечно, не знала, но догадывалась, что определенно что-то прекрасное.

– Никаких дождей! – обещал папа, избавляясь от насквозь промокшей одежды, стоя на коврике у двери в комнату. Дальше проходить не разрешалось. «Не хватало еще в доме сырости и грязи!» Ирочка улыбалась. Она тоже не любила дождь – он заливал песочницу, и приходилось два дня кататься на скрипучих качелях или ездить с железной, но почему-то совсем не скользкой горки. А девочке нравилось делать куличи.

– Никаких очередей! – Бабушка валилась на табуретку, вытаскивая из ридикюля (счастье, что Ирочку не просили выговорить это слово) веер, и принималась энергично обмахиваться, придыхая в такт этим взмахам: «Карпа… живого… завезли. Фаршировку… затеяла… блаженная. Два часа… проваландалась… кончился. Что ужинать… станем? Не знаю».

– Не думал, Раиса Яковлевна, – откликался папа, – что вам свойствен интерес к хокку.

– А вы, молодой человек, – в тон отвечала бабушка, откладывая веер, – многого обо мне еще не знаете.

– Боюсь предположить, что бы это могло быть.

– Не умничай! Лучше сходи в магазин, купи колбасы, хотя бы ливерной, или селедки для форшмака. Мои конечности уже не ходят.

Папа не спорил, послушно отправлялся в универсам. Ирочка, если бы не была такой маленькой, тоже побежала бы. Уж очень внушительно бабулечка махала веером и делала театральные акценты на словах «форшмак» и «конечности», произнося последнее через «э».

– Никаких соседей, – мечтательно тянула мама, а дочь расстраивалась.

Соседи ей нравились. И шумные, веселые Фащуки: дядя Толя и тетя Тома и их дети: Мишка и Машка. Машка давала ей покачать куклу, а Мишка останавливал перед ней самокат, на котором гонял по коридору к неудовольствию (и молчаливому, и не слишком) остальных. Ирочка мотала головой. На самокате рановато – маленькая еще. Но доброта мальчика нравилась, а еще больше щедрость его мамы, кладущей ей в кармашек шоколадную (верный бабушкин обморок!) конфету. На губах у малышки цвела улыбка, а на щеках (О боже! Отчего на сей раз?) – диатез.

Нравилась и пожилая, немного чудаковатая Наталья Павловна, занимавшая самую маленькую комнату в квартире, в которой, кроме нее, умудрился поместиться рояль. Не пианино, а именно рояль, на котором она ела и под которым спала на узенькой раскладушке. Наталья Павловна была, как пренебрежительно говорила бабушка, «музыкантшей». Бабулечка музыку любила, а точнее, уважала, и не что-нибудь легонькое, типа «Малиновки заслыша голосок», что ставили Фащуки, а серьезные произведения Рахманинова и Шостаковича. Вот они, с ее точки зрения, были музыкантами, а те, кто дома бренчит да в музыкальных школах, – это так – «несостоявшиеся».

– Без таких несостоявшихся не случилось бы ни Рахманинова, ни Шостаковича, – замечал папа. Но бабулечка его игнорировала. Ничто не могло поколебать ее убежденности и уверенности, что преподавателю музыкальной школы уместнее играть на фортепиано, а не спать под роялем.

А внучке валяться под роялем нравилось. Она сворачивалась клубочком на раскладушке и слушала, как Наталья Павловна «разговаривает», по ее же словам, с инструментом.

– Даром что немая, – сокрушалась бабушка, – так еще и глухая девчонка станет.

– Она не немая! – тут же шепотом взвивался папа.

Малышка этих споров не слышала, гостила на раскладушке и не мечтала играть так же красиво. Ее, скорее, пугала подобная перспектива. У Натальи Павловны были страшные, крючковатые пальцы – обычный артрит, уже не позволяющий правильно держать мелодию и соблюдать темп. Но ребенку представлялось, что у всех пианистов должны быть именно такие руки, поэтому разговоры о том, что когда-нибудь и она отправится в музыкальную школу («Ребенок в правильной еврейской семье просто обязан играть на скрипке!»), внушали ужас. От скрипки не только пальцы, но и шея окриветь может. Слушать музыку гораздо интереснее, чем исполнять. Рахманинов с Шостаковичем впечатляли, но соседка с ее замедленным, убаюкивающим ритмом даже в маршах нравилась больше. Ирочке казалось, что она качается на раскладушке, как на волнах, а неторопливая мелодия уносит ее в ту чудесную страну, о которой с таким упоением мечтают родители и бабулечка. Девочка мало что понимала тогда, но была уверена, что в далеком, прекрасном мире не может быть менее уютно и спокойно, чем на продавленной раскладушке.

На раскладушке этой, кстати, Ирочка частенько засыпала. Аскетичные условия Натальи Павловны с отсутствием даже необходимой мебели казались гораздо комфортнее, чем собственная большая комната, в которой умудрялись помещаться два шкафа, комод, обеденный стол, который на ночь покидал привычное место и переезжал к окну, раскладной родительский диван, бабушкина кровать с ширмой, Ирочкина кроватка и ящик с игрушками. По ночам малышка иногда просыпалась и слышала бабушкин храп, папин возмущенный шепот о том, что «уснуть невозможно», и мамины обещания подарить ему беруши – слово непонятное, но красивое. Время шло, мама ничего не дарила, и ценность загадочных берушей в Ирочкином сознании возрастала. Один раз на очередное папино: «Вот дадут разрешение, и тогда…» – она (тогда уже заговорившая, наконец) сказала:

– И тогда у тебя будут беруши.

– Что? – Папа недоуменно вскинул брови, потом расхохотался и, бросив красноречивый взгляд на тещу, заметил: – Вот как раз нет. Там, надеюсь, они не понадобятся.

Страна, в которой человеку не нужны даже беруши, сразу сделалась в тысячу раз чудесней. Но это чуть позже.

А раньше в их комнате был храп, папин шепот и тихий, какой-то грустный мамин смех. У «музыкантши» была только музыка. И когда не нужны были ни куклы, ни конфеты, девочка ею наслаждалась.

Еще она любила сказки. За ними ходила к деду Мирону. О нем даже бабушка отзывалась в несвойственной ей уважительной манере.

– Ветеран! – Конечно же через два «э», упрочив слово энергичным кивком.

У того были густые усы, деревянная палка вместо левой ноги и новый анекдот каждый день. Их малышка не понимала, но взрослые смеялись от души, что, конечно, делало и без того привлекательную фигуру Мирона Ильича еще интереснее в глазах ребенка. Сказки тоже были забавные: не про Репку или Курочку Рябу, что рассказывали в Ирочкиной комнате, а про винтовку Аришу, пулеметчицу Глашу да санитарку Танечку, которые всякий раз находили способ обмануть то серого волка, то неуклюжего мишку, а то и над самим злым фрицем посмеяться. Фриц представлялся чудищем с рогами и длинным хвостом. Став взрослой, девочка поняла, что была не так уж не права, ибо нет на свете зла хуже фашизма. Домашние эту истину и тогда отлично понимали, а потому проявляли к Мирону Ильичу всяческое почтение, а папа даже позволял себе шептать, что «если и будет о ком горевать на чужбине, так только о Мироне».

– А Лейсманы? – картавила Ирочка.

– Рейзманы? – Папа прижимал указательный палец к губам и шептал еще тише: – Так они первыми там окажутся.

Рейзманы занимали в квартире целых три комнаты – их было много. Родители – Исаак Львович и Фира Наумовна. Дети: пятнадцатилетний Борька, двадцатилетний Венька и Викуля, возраст которой приближался к тридцати. У нее было трое детей: семилетние близнецы Илька и Вилька, дружившие с детишками Фащуков, и Ирочкин ровесник – карапуз Минька. Семья малышке нравилась, за исключением разве что самого младшего сына старшей сестры, хотя тот ничего плохого не делал: игрушек не отбирал, не толкался и вообще не особенно замечал девочку. Он хвостом ходил за мамой, буквально держась за ее юбку, и хныкал, стоило ей оставить сынулю хотя бы на секунду. Ирочке, проявлявшей самостоятельность буквально с пеленок, такое поведение интуитивно не нравилось. А потому, когда собирались вместе с Рейзманами на Новый год или на очередные именины и папа, щелкая Миньку по носу (тот, естественно, разражался плачем), говорил: «Жених», поглядывая в сторону дочери, девочка пугалась, сначала неизвестно чего, а потом и вполне конкретно этого. То, что из него не получится путного мужа, уяснила довольно рано – лет в шесть. Мальчик был классическим еврейским сыном в самом плохом смысле этого слова: он не просто любил мать, а не замечал никого вокруг, кроме нее. Ну и прекрасно. Зачем же конкурировать с такой преданной любовью. Тетя Вика, кстати, тоже ей нравилась, но не до такой степени. В общем, Миньку Ирочка сторонилась, но потом перестала, когда выяснилось, что уезжать собираются только старшие Рейзманы с сыновьями, Викуля с семьей оставалась в Москве.

– Вот ведь незадача, – поделилась как-то с бабулечкой Фира Наумовна мыслями о зяте. – Вроде наш человек, свой. А уперся рогом и ни в какую. У меня, говорит, одна родина, и нечего меня соблазнять исторической. Здесь родился – здесь и умру. Я ему говорю: «О детях подумай! Им-то на кой умирать тут?» Он свое: «Мне эта страна ничего плохого не сделала». Я спрашиваю: «А хорошего?» Ответить, конечно, не может. Помалкивает. Но все свое твердит: «Не хочу уезжать, и все».

– Кто не хочет, – вздыхала в ответ бабуля, – а кто и не может. Я-то думала: гол, как сокол, так хоть вывезет нас отсюда. Но нет: сидим, ждем.

Это был намек на папу, которому раз за разом отказывали в разрешении на выезд, ссылаясь на то, что в начале карьеры младшего научного сотрудника он успел год поработать в «ящике» и считался обладателем секретной информации, о которой, естественно, не имел ни малейшего представления.

– А что делать? – понимающе развела руками Фира.

– Нечего.

Другого выхода, кроме вечного ожидания, не было. Сама бабулечка, хоть и бредила Израилем и форшмаки готовила великолепные, по крови к угнетенному народу относилась с большой натяжкой. Чистокровным евреем из всех родственников был только прадед, а дочь свою – Ирочкину маму – родила она от человека по фамилии Петров, так что права на отъезд без папы – Моисея Натансона – они, возможно, и имели. Только права эти были какие-то птичьи.

– Мой тоже все откладывает, – теперь Фира Наумовна жаловалась на мужа. – То одну разработку надо закончить, то другую. Каждый год слышу: «Вот закончу проект, и подадим документы». Я говорю: «Так и жизнь закончится», а он усмехается только.

– Мужчины, – с пониманием поддержала бабулечка. А Ирочка поняла только, что она когда-нибудь все-таки уедет, а противный Минька останется здесь, и это радовало.

Расстраивало другое. Здесь должно было остаться все остальное: Машкины куклы, раскладушка, на которой она уже с трудом помещалась, Мироновы сказки, веселые Илька с Вилькой, забавно дерущиеся в коридоре, кошка Фащуков, два раза в год исправно приносившая хорошеньких, пушистых котят, которых всей квартирой старались пристроить в хорошие руки. На Ирочкином счету было целых три: одного взяла воспитательница в детском саду, второго – дворничиха Клава, а третьего – кассирша из булочной, у которой пятилетняя непосредственная кроха поинтересовалась:

– Тетенька, а почему вы такая грустная?

– У меня котик умер.

– А у нас для вас новый есть.

Из-за кошки с котятами маленькая девочка грустила больше всего, но папа обещал, что «там» они заведут кошку. И не соседскую, а самую что ни на есть свою.

– Может даже, и собаку.

– Собаку?! – не поверила Ирочка.

– А что? И собаку. Отдельные хоромы – это тебе, Ирулька, не коммуналка какая-то.

И девочка принималась ждать отъезда с утроенной силой. Время, однако, шло, а разрешение все не подписывали. Знающие люди советовали «сунуть кому надо», но папа с гордым видом объявил, что «совать не умеет и учиться не станет».

– Зря, – вздыхала мама.

– Тьфу! – высказалась бабушка.

– Правильно! – прозвучал из-за стены бас Исаака Львовича, и тут же послышалось смущенное Фирино:

– Изя!

Мама вспыхнула, бабушка хлопнула дверью, отправляясь в вечную очередь, а Ирочка открыла атлас пород собак и начала рассматривать анорексичных борзых, толстых, неповоротливых бульдогов, маленьких, задиристых шпицев и холеных, явно умных овчарок. Они нравились больше других, но папа заявил, что «этой немчуры» в доме не потерпит, «даже в отдельной квартире».

– Есть еще восточноеловейские. – Ирочка и в шесть лет продолжала слегка картавить, что оставляло папу равнодушным, маму огорчало, а бабушку радовало. Легкую картавость она отчего-то считала характерным признаком национальной принадлежности.

– Ну, еловейская еще куда ни шло, – соглашался папа, и девочка, листая атлас, задерживалась на снимке восточноевропейской овчарки. В ее детской иерархии ценностей та заняла почетное второе место после берушей. Или все-таки первое? Про беруши она частенько забывала, а про собаку помнила всегда. Так что если и были в сознании очевидные расстройства, связанные с отъездом в Израиль (она, наконец, выучила слово), все меркли по сравнению с перспективой обретения собаки.

Ирочке исполнилось восемь, когда на отъезд подали в очередной раз. С этим прошением связывали особенные надежды. Взяток папа давать так и не стал, а вот неожиданно обнаруженным знакомством (случайно встреченный бывший однокурсник оказался женатым на дочери начальника ОВИРа) воспользовался. Объявил домашним, что чемоданы можно если не паковать, то купить точно. И купили. И поставили практически на самое почетное место: под стол. Зато в самый центр комнаты. Только на ночь приходилось чемоданам, сложенным один в другой, переезжать под столом же к двери. Но так было даже лучше. Так малышка могла их видеть со своего диванчика и мечтать. О собаке, о ярком солнце, о теплом море, даже о настоящем письменном столе, за которым можно будет спокойно делать уроки, не боясь, что рядом посадят Ниночку пить чай и та накрошит на тетрадки старшей сестры или, не дай бог, прольет что-нибудь на исписанные аккуратным почерком листы.

Ниночка родилась, когда Ирочка пошла в первый класс.

– Могли бы и подождать, – поджав губы, объявила родителям бабушка и взвалила на себя заботы о второй внучке.

– Ждать – можно и не дождаться, – откликнулась мама и вернулась на работу (на зарплату младшего научного и пенсию и с одним-то ребенком не пошикуешь).

– А чего ждать-то? – удивлялся папа, подкидывая младшую к потолку, как когда-то подкидывал старшую. – Правда, она загляденье? – спрашивал Ирочку.

Та рассматривала сестренку. Она ей нравилась. Но собака, собака… Ребенка завели, а собаку не могут. Хотя с ней хлопот меньше: по ночам не плачет, молоко из миски сама пьет, лапами в розетки не лезет, тетрадок, кстати, тоже не пачкает. Но вместо собаки случилась Ниночка.

Бабулечка хлопотала над внучками и с троекратными усилиями попрекала папу за его «нерасторопность, никчемность и безденежность». Сначала тот отнекивался, потом принимался защищаться, как прежде и даже еще яростнее, потом надолго замолкал и становился мрачнее тучи. Спустя какое-то время ожил и объявил о случайной встрече с однокурсником.

Подали документы и практически замерли в ожидании и надежде, что все, наконец, произойдет. Произошло.

Произошло то, что, в общем, и должно было произойти. Папа влюбился и ушел к сотруднице своего института: женщине одинокой, чуть старше по возрасту, но жившей в отдельной квартире и, что очень важно, без родителей.

Мама страдать себе не позволила. Времени нет. Работать надо – детей поднимать. Бабушка больше всего оскорбилась, что «этот кобэль ушел именно тогда, когда все практически образовалось». Но тут папа проявил благородство, объявив, что с разводом подождет:

– Получите разрешение и езжайте куда хотите.

Бабушка немного успокоилась. С удвоенной энергией обсуждала с Фирой варианты расселения на месте, через знакомых подыскивала возможных покупателей мебели и даже взяла Ирочке преподавателя по ивриту. Мама тоже приободрилась. Говорила, что в новой обстановке сможет начать новую жизнь, а может, и не одну, потому что в тридцать пять хоронить себя рано, тем более с ее внешними данными.

Внешность действительно была выдающаяся, и дочь впоследствии сумела если не разделить, то, во всяком случае, понять негодование бабулечки по поводу замужества дочери. Все разговоры об очереди из достойных претендентов не были выдумкой, и партию мама могла бы составить замечательную. По крайней мере, надежды поменять коммуналку на что-нибудь более приличное были вполне оправданы. Но Танюша, по словам бабулечки, «предпочла своего Натансона, и вышла из этого предпочтения какая-то ерунда». Вот на «ерунду» Ирочка обижалась долго. Таковой не считала ни себя, ни даже маленькую сестру. Да и потом, что получилось, то получилось. Что уж теперь? Жизнь продолжается. И нормальная. Не хуже, чем у многих. А уедут, так вообще будет отличная.

Лучшее, правда, опять отвернулось на неопределенный срок. Где-то (то ли в квартире, то ли во дворе, то ли еще где) нашелся аноним, стукнувший в ОВИР об истинном положении вещей в семье Натансонов. Папу вызвали для беседы и недвусмысленно намекнули, что «если он продолжит морочить голову компетентным органам, его покровителям на местах не поздоровится». Мужчина, несмотря на последний неблаговидный поступок, продолжал оставаться человеком порядочным и ставить под угрозу карьеру человека, оказавшего ему услугу, не собирался. Так что ошибку признал, заявление на выезд забрал, а перед тещей и женой лишь руками развел: «Что мог, сделал, не обессудьте! Дальше как-нибудь сами».

Бабулечка завет приняла и бросилась выполнять его во всех возможных смыслах. Сами так сами. Папе от дома (точнее, от комнаты) отказали. Девочки должны были обойтись без его денег, подарков и дурного влияния. Отец, следуя внутренней потребности и общепринятому мнению, что евреи не бросают своих детей, попытался бороться, но, увы, противник был слишком силен. Бабушка держала амбразуру и днем, и ночью. Так что папа, будучи человеком не очень сильной воли, в конце концов, должен был отступить. Тем более мама в разборках участия не принимала (ей было слишком все равно), новая папина жена на его встречах с девочками не настаивала (а зачем, если у них вот-вот должен был родиться общий мальчик), сами девочки, ежедневно выслушивающие тонну бабушкиных проклятий в адрес «папаши-предателя», желание общаться с ним как-то растеряли. Маленькие были, зависимые, внушаемые. Да и боль от потери быстро начала притупляться. Ниночка вообще забыла, что отец когда-то был в ее жизни. А у Ирочки, которой изо дня в день говорили, что папа плохой, просто не оставалось другого выхода, как, в конце концов, поверить. И поверила. И вера, как ни странно, не принесла большого расстройства.

В жизни осталось много всего замечательного. И дед Мирон с его сказками, и дивные звуки рояля, и милая Ниночка, рождение которой избавило старшую от необходимости играть на скрипке, и Машка с Мишкой, иногда бравшие ее в компанию, где громко болтали на запрещенные темы, рассказывали непонятные, но явно неприличные анекдоты, сидели друг у друга на коленках, обнимались в открытую и даже покуривали. С Ирочкой, конечно, никто не обнимался и сигарет не предлагал, но она завороженно смотрела на действо, происходящее вокруг, и надеялась когда-нибудь стать полноценной его частью. А что могло помешать? Мама была занята работой, бабушка – Ниночкой, а интеллигентные Рейзманы – уже случившимся и еще предстоящим отъездом. Фира с Исааком и сыновьями осели в Израиле, а счастливая Викуля, беременная четвертым ребенком, бережно вынимала из томика Пушкина ордер на трехкомнатную квартиру и писала родителям открытки с искренними восторженными словами, что и в Советах все на самом деле не так уж и плохо. А точнее, хорошо. Да нет, просто прекрасно. Что может быть прекрасней трехкомнатной квартиры после тридцатиметровой комнаты, в которой ютятся пять с половиной человек и две кошки?

Ирочка тоже считала, что ничего прекраснее «пушкинского» ордера быть не может, ибо он почти окончательно избавлял ее от перспективы когда-нибудь оказаться в невестах у противного Миньки. К тому же он – ордер – возбуждал вполне понятный интерес. На место старых, изученных до трусов жильцов – у Вильки и Веньки красные сатиновые, у Миньки в зеленый горох, как у девчонки, а у Викули, которая и вешала все это хозяйство в общей ванной, кружевные, как, согласно Фащукам, у «простигосподи», – должны были приехать новые. Ожидание волновало и будоражило. Мишка надеялся, что въедет «какой-нибудь нормальный пацан, с которым можно будет закорешиться, как с Вилькой и Венькой». Машка по поводу пацана тоже не возражала. Бабулечка надеялась, что комнаты поделят. В одну «хорошо бы поселили тихую приличную семью», а в другую желательно мужчину: одинокого, порядочного, достойного и, само собой, не по фамилии Иванов.

Фамилия у нового жильца оказалась Семенов и, хуже того, через полгода Семеновыми стали мама с Ниночкой. Ирочку «изуродовать» не позволила бабушка, так как оказалась «единственным человеком, способным сохранять ясность мышления в сложившейся ситуации и помнить о перспективах, которых идиоты-взрослые вздумали лишить своих детей».

– Ирку не дам! – объявила она, и мама, совершенно счастливая и окончательно воспарившая духом, решила не спорить.

Девочка в разборках взрослых участия не принимала. Новый мамин муж нравился, и на этом отношение к нему пока исчерпывалось. Голову гораздо больше занимали другие жильцы – семейная пара средних лет, к которым постоянно приходили люди.

– Клиэнты, – с нажимом и уважением произносила бабушка, и Ирочка всякий раз высовывала голову в коридор, чтобы посмотреть на очередного. Тот исчезал за соседской дверью, и через какое-то время по коридору разносилось то ли жужжание, то ли стрекотание, будившее в воображении массу занимательных картинок. Моисеевы – так было написано над звонком новых жильцов – определенно творили в своих комнатах, точнее, в одной – той, что поменьше, где обитал когда-то Ирочкин несостоявшийся жених, что-то очень увлекательное. Фантазия начиналась безобидным домашним ателье (хотя швейная машина Фащуков стрекотала несколько иначе) и заканчивалась очень даже страшным самогонным аппаратом. О том, что такой существует, болтали в компании Машки и Мишки, но как он выглядит и тем более как работает, никто не знал. А вот что от гостей новых жильцов всегда попахивало спиртом, секретом ни от кого не было. «Так почему бы и не самогон?» – думала девочка.

Истинное положение вещей объяснила Наталья Павловна, которая бросила свои экзерсисы в музыкальной школе и набрала домашних учеников, оправдывая это сакраментальной фразой: «Если другим можно, почему мне нельзя».

– А кому можно? – Ирочка, как любой ребенок, была дотошна.

– Стоматологам.

– Кому?

– Врачам нашим, Моисеевым.

– Они врачи?

– Ну да. Зубные. Лечат везде. И на работе, и дома. Жужжат и жужжат, как неприкаянные. А я что? Я ничего. Здоровые зубы всем нужны, правильно?

– Правильно.

– Только ведь и жить красиво тоже всем хочется, правильно?

– Правильно, – Ирочка кивала с умным видом.

– Так что пусть себе жужжат, и мы будем.

– Жужжать?

– Да нет же, глупенькая, играть, конечно. Жужжать нам ни к чему.

Так она считала. А бабулечка полагала, что музыкантша, конечно, жужжать не должна, а вот внучка очень даже может попробовать, потому что «с такой профессией в анамнезе жить «там» станешь не просто хорошо, а очень хорошо. И быстро. И просто. Подумаешь, диплом подтвердить попросят. Что, Ирочка без головы, что ли? Все подтвердит. И кабинет свой откроет. И станет латать больные израильские зубы. А летом будет возить бабулечку на море. Там, говорят, оно как раз для тех, кто плавать не умеет. Захочешь – не утонешь. Ну и ладно, что Мертвым зовется. В сказках вон Мироновых тоже всех мертвой водицей поливают, а потом эти политые живее всех живых оказываются».

В общем, судьба была определена: начальная школа на «отлично», средняя – «хорошо» с ориентацией на естественные науки, а в старшей – особый упор на химию и биологию с обязательными репетиторами по будням и посещением медицинской библиотеки по выходным. «Знание – сила», и спорить с этим утверждением Бэкона бессмысленно. Ирочка и не собиралась. Стоматолог так стоматолог. Конечно, по собственной воле она бы тоже стала врачом, только собачьим, но бабушка сказала, что «ветеринария – наука для людей бесполезная». Девочка была мала для того, чтобы с этим спорить. А еще она очень хотела стать полезным человеком. Пока, как говорила бабулечка, от них с Ниночкой толку, что с козла молока, одни проблемы: одень, обуй, накорми. Но при этом никогда не забывала добавить, что «хорошие вклады обещают хорошие дивиденды».

– А что это, дивиденды? – Ирочка боялась, что они окажутся такими же таинственными и недосягаемыми, как беруши.

– Польза, значит, – объяснила бабушка. – Сейчас я тебе сопли вытираю, потом ты мне будешь.

Девочка засмеялась. Бабушка простужалась редко. А когда случалось, прекрасно сама управлялась с носовым платком.

– Смейся, смейся, дуреха. Потом поймешь.

На «дуреху» не обиделась. Некогда: уроков вагон, а еще и погулять охота. Только улизнуть так, чтобы Нинка не прицепилась. Ирочку и так во взрослой компании не жалуют, а с дитем и вовсе погонят. Хотя погонят, тоже не беда. Тогда можно затаиться под кухонным столом и, прижав стакан к уху, слушать, как проходит прием в комнате Моисеевых:

– Откройте рот. Так, проблема, как говорится, на лицо. Посмотрим, посмотрим… Что ж, голубчик, удалять, и немедленно! – Сергей Геннадьевич говорил тихо и ласково, растягивая слова и причитая над каждым пациентом. – Будет, конечно, немножечко больно. Но ничего, ничего. Потерпим, правда? Мы же хотим иметь здоровые зубки.

Эмма Петровна была более строгая. Говорила, как чеканила, и с больными не церемонилась:

– Садитесь! Открывайте! Шире! Еще. Все ясно. Гингивит. А, и еще дырочка в восьмом.

– А-а-а…

– Это бормашина, а не орудие пыток. Соберитесь, в конце концов! Вы же не маленький!

Ослушаться ее никто, наверное, не мог. Было бы стыдно спасовать. Даже в белом халате и надвинутой на лицо маске Эмма Петровна была красива. Даже не красива, нет, – величава.

– «Выступает будто пава…» – шевелила губами Ирочка всякий раз, когда встречала соседку в коридоре.

Эмма была высокая, стройная, с темным тяжелым узлом густых волос на голове, острым умом в оливковых больших глазах, яркой помадой на губах и неизменными высокими каблуками на изящных ногах в любое время суток. Ирочка любовалась. Неестественно сильно, до боли в позвоночнике выпрямляла спину, вставала на цыпочки и, виляя бедрышками, шла в свою комнату, переваливаясь, как утка. Там усаживала Ниночку на кровать и принималась причитать:

– Откройте ротик! Так, что у нас там? Больной зубик? Ну, не переживайте, не переживайте. Дергать будем, но не сильно. Потерпите, мой хороший! Мы же хотим иметь здоровые зубки? – хотелось быть идеальным стоматологом – внешность Эммы и манеры ее мужа. Дело за малым – учиться.

И училась. Бабушкин план выполнила и перевыполнила. К выпускному классу твердой походкой шла на золотую медаль. Вряд ли удалось бы так пристально сосредоточиться на учебе в прежних условиях: рояль, бормашина, сказки, покрикивания Фащуков и молодежная компания с единственным интересом – повеселиться. Но условия благодаря отчиму неожиданно изменились. Вместо двух коммунальных комнат они оказались обладателями трехкомнатного кооператива. Ниночка скакала козликом возле двух собственных ящиков, доверху наполненных игрушками, Ирочка гладила руками письменный стол, предназначенный исключительно для занятий. И никакой еды за ним. И никаких мокрых шерстяных свитеров (чтобы не растянулись)! Мама и вовсе ходила по квартире с блаженной улыбкой, окидывая все вокруг счастливым взглядом и постоянно повторяя: «Не может быть!» И только бабулечка снова страдала:

– Недвижимость потому так и называется, что делает человека недвижимым. Теперь точно здесь осядете, раз такие хоромы.

– Конечно, – с улыбкой соглашалась мама. – А зачем нам куда-то ехать? И тут все хорошо.

– Хорошо-то хорошо, да не очень, – втолковывала та Ирочке, когда мама забеременела в третий раз и родила прекрасного, здорового сынишку Лешеньку. – Трое теперь вас. Даже если все по справедливости будет, больше, чем комната, все одно не получишь. Так что двигайся в своем направлении. А направление одно: юго-восточное.

И двигалась. Больше с охотой, чем без. Даже с интересом, в котором было больше здравого смысла, чем любознательной искренности, но не все ли равно, каким образом душа обогащается знаниями? Ирочка читала Бабеля и Шалом Алейхема, несколько раз ходила на «Поминальную молитву» и очень часто бегала к однокласснику из новой школы Борьке Штейну, чтобы поучаствовать, как выражалась бабушка, в «мэроприятиях». Отмечали то Хануку, то Пурим, то Пейсах, то встречали пять тысяч какой-то там год, то просто очередной шаббат. Ирочка ломала мацу в наваристый куриный бульон, набивала карманы сладостями, слушала рассказы о подвигах самого Моисея и Борькиного дяди Абрама, погибшего под Кенигсбергом, любовалась огоньками в семисвечнике и мечтала, как сама когда-нибудь за восемнадцать минут до захода солнца зажжет благословенные свечи, вынесет домашним и гостям халу, а ее муж, конечно, не такой старый, как Борькин отец, разольет всем, кроме детишек, само собой, кошерное вино.

– Там, наверное, – делилась с бабулечкой, – все еще интереснее.

– Это, моя дорогая, как раз не имеет значения. Свечи можно зажигать где угодно, никто не запрещает. А вот жить по-человечески… – Та многозначительно вздыхала, и Ирочка садилась за учебники. Старательно выписывала в тетрадь буквы, больше похожие на иероглифы, и выучивала к приходу преподавателя иврита какой-нибудь новый текст.

Бабушка временно, минут на пять, прекращала страдать. Гладила внучку по голове, называла кровиночкой и единственной надеждой. Девочка вовсю старалась надежды оправдать.

В третий мед поступила легко с первой попытки и без всякого блата.

– Учись хорошо, – наставляла бабулечка. – Так, чтобы фамилия на слуху осталась. Может, к шестнадцати Ниночка опомнится, сделает правильный выбор: фамилию вернет, по твоим стопам отправится.

Эти мечты, конечно, были утопическими. Младшая, в отличие от старшей, была неуправляема. Не в смысле характера. Нрав был вполне сдержанный и спокойный, да и бабушкино строгое воспитание не подкачало. Но вот в выборе будущей профессии оказалась просто несгибаема с самого раннего детства. В цирк ее отвели в двухлетнем возрасте, и, конечно, когда, выйдя оттуда, она объявила, что будет «цылкачкой», никто этому значения не придал. Не вспомнили о детской мечте и тогда, когда малышка сама попросила отвести ее в секцию художественной гимнастики. Только тогда, когда появились первые награды и победы в конкурсах и соревнованиях, а Ниночка начала аккуратно складывать дипломы и грамоты в особую папку, приговаривая, что все эти «бумажки» пригодятся для поступления в эстрадно-цирковое, бабушка забила тревогу.

Но бить в набат в одиночку можно сколько угодно долго. Ирочка хоть и была старшей, но все-таки недостаточно взрослой, чтобы вести нравоучительные беседы. Отчим считал себя не вправе указывать девочкам, так как боялся спугнуть зародившееся уважение и почтение к нему. Он был хорошим человеком, любил маму и старался всем их обеспечить, и обеспечивал безбедную жизнь. Мама была поглощена заботами об Алеше и только отмахивалась от бабушкиных переживаний:

– Делай что хочешь.

Та получила карт-бланш и приступила к активным действиям. Перестала водить Ниночку на занятия по гимнастике, записала в музыкальную школу и велела присоединиться к старшей сестре на уроках по ивриту. Девочка проявила удивительную для семилетнего ребенка стойкость характера: перестала разговаривать с бабушкой и выполнять какие-либо ее просьбы и указания. Не помогало ничего: ни просьбы, ни увещевания, ни угрозы (насилие не применялось). Ниночка молча сидела дома, купленную скрипку в руки не брала, на вопросы преподавателя по языку не отвечала и всячески демонстрировала полное равнодушие к происходящему вокруг.

Противостояние длилось месяц и закончилось полной и безоговорочной капитуляцией бабулечки.

– Может, еще одумаешься, – сказала она внучке, выдавая убранный на антресоли гимнастический купальник.

– Ни за что! – объявила торжествующая Ниночка и вернулась к тренировкам.

Бабушка решила тешить себя надеждами, что это не навсегда, а Ирочка впервые подумала, что, возможно, все-таки стоит сменить стоматологическую ориентацию на ветеринарную. Но потом вспомнила, что являлась единственной надеждой, и зародившаяся мысль о непослушании улетучилась из сознания, так и не окрепнув. Она даже не успела заметить, что при знакомстве с людьми стала обращать внимание не на характер, привычки и воспитание, а на прикус; перестала слушать, что они говорят, а начала смотреть, как они это делают. В общем, издержки будущей профессии уже давали о себе знать.

Борька Штейн, правдами и неправдами поступивший на мехмат, спрашивал, понравились ли его одногруппники, с которыми он познакомил ее во время встречи очередного шаббата. Ирочка ответила:

– Они классные. Только Андрею, который в очках, я бы поставила брекеты, девочке с косой – не помню, как зовут, – пару коронок, а второму Андрею посоветовала бы на ночь надевать капу.

Парень как-то странно на нее посмотрел и ничего не сказал, но в гости стал приглашать реже, да и с новыми людьми не знакомил. Ирочка этого не заметила, а если и заметила – значения не придала. Кипела студенческая жизнь. И у нее, и, наверное, у Борьки. Не до гостей. Хотя у девушки кипение это проистекало несколько странно. Не было ни вечеринок, ни посиделок с однокурсниками с обязательным портвейном, стянутым у кого-то из родителей блоком «Мальборо» и, конечно, будоражащей кровь игрой в кис-мяу. Угар ограничивался семинарами, докладами, библиотекой и дополнительными лекциями о новых открытиях в стоматологической области.

К пятому курсу Ирочка имела репутацию самой перспективной студентки на курсе и самой странной девушки, к которой прозвище «синий чулок» не приклеилось только потому, что была она вполне симпатичной, хорошо одевалась и на редкие предложения противоположного пола сходить в кино или кафе всегда отвечала согласием. Дальше таких походов дело, правда, не шло. Кавалеры уставали от разговоров о стоматологии на первом свидании. К тому же всем ухажерам Ира сразу же объявляла о намерении строить карьеру в Израиле. Большинство говорили: «Классно» – и тихо ретировались с горизонта. Только один как-то поинтересовался:

– А зачем?

– То есть? – не поняла девушка.

– Ну, что там хорошего?

– Там? – Ирочка сначала растерялась, но быстро опомнилась: – Да там все просто прекрасно. Все, понимаешь?

– А ты там была? – Насмешка сменилась неподдельным интересом, но она врать не привыкла.

– Нет, но…

И такое же искреннее разочарование:

– Как же ты тогда можешь утверждать то, чего не видела?

– Но я же знаю! Там солнце и море. Целых два! Одно лечебное, другое красивое и…

– И какое это имеет отношение к реальной жизни? Поезжай полечись или полюбуйся. Делов-то.

– Еще там свобода. – Ира потеряла пыл и эту коронную фразу бабулечки произнесла без должного жара.

– А тут, что ли, рабство? – Кавалер расхохотался и даже покрутил пальцем у виска. Девушка сочла себя оскорбленной, а отношения, которых, в общем-то, и без того не было, исчерпанными.

Конечно, следовало признать, что молодой человек имел полное право не разделять ее позицию. Времена изменились: границы открыты, ветер свободы набирает силу. Но ведь можно взглянуть на это и с другой стороны: воспользоваться этим ветром и на всех парусах помчаться к открывающимся возможностям. Раньше годами надо было ждать разрешения, а теперь получил контракт и поехал. Благо Ирочке в рекомендациях не откажут.

Рекомендации рекомендациями, но приглашать на работу молодого специалиста без опыта работы никто не торопился. Тем более в стране, где медицине придают чуть ли не самое большое значение в мире.

– Надо подавать на ПМЖ, – сказала бабушка. – Иначе тут болото засосет.

Внучка и не хотела, чтобы ее засосало. Пахать в городской поликлинике за копейки особой охоты не возникало. Устроиться в выросшие, как грибы, коммерческие медицинские центры не позволяло отсутствие связей, а открыть кабинет на дому – страх. Времена наступили не просто свободные, а слишком свободные: разгул бандитизма, вымогательства и постоянных разборок, что словами не ограничивались. Даже если с собственным бизнесом и удастся избежать наезда рэкетиров, то вряд ли удастся договориться со всеми соседями, чтобы те не стукнули о бормашине куда следует. Времена всеобщего коммунального братства ушли безвозвратно, растворились в межклассовом неравенстве, зависти и злобе. Девушка подала документы на выезд.

Через полгода пришел отказ. Воссоединением с семьей, поскольку отец по-прежнему жил в Москве, здесь и не пахло, а сама Ирочка по законам Израиля являлась русской согласно национальности матери. Бабулечка внимательно изучила бумаги, прикинула, что по программе верующих, желающих непременно жить на родине Христа, их теперь тоже не выпустят, и объявила:

– Будем выходить замуж.

– За кого? – Внучка испугалась.

– За израильтянина. – Бабуля оставалась невозмутимой. – А что? Чем они хуже наших? Может, даже лучше. И гражданство быстрее получишь, и кабинет свой открыть с мужем-израильтянином проще.

– Подумаю, – пообещала девушка, впервые в жизни не выразив безоговорочного согласия с любимой бабулечкой.

– Тут и думать нечего. Мысль отличная.

Через пару дней Ирочка признала, что мысль не так уж и плоха. В конце концов, ей уже почти двадцать пять, а опыта в общении с мужчинами как не было, так и нет, если не считать неловких и немного пьяных поцелуев с Борькой Штейном на выпускном. А замуж выходить надо. И детишек рожать. Да и уехать, в конце концов, тоже надо, потому что она ведь и надежда, и опора, и кровиночка.

Подали документы в брачное агентство. Бабулечка просматривала анкеты женихов, мама горестно качала головой и спрашивала: «А как же любовь?» Ниночка вообще считала происходящее забавной игрой. Она сдавала вступительные в училище и думала только о балансе, клоунаде и эквилибре.

Наконец из дюжины кандидатов были отобраны трое наиболее подходящих, по авторитетному мнению бабулечки. Ирочку на выездные смотрины теперь не выпустило бы посольство, а потому кавалерам было предложено посетить Москву (ясное дело, не одновременно).

Раньше других прибыл врач-гинеколог из Хайфы, чья анкета показалась самой приемлемой. Во-первых, Красное море не где-то, а у порога, а во-вторых, врач. С кем еще внучке искать общий язык, как не с коллегой? Работал он, правда, в больнице, но ведь можно и переориентироваться на частную практику. А с двумя частными кабинетами жизнь должна быть у молодых (молодому, правда, должно было стукнуть сорок пять) шоколадная.

Сладкое Ирочка никогда не любила. Видно, не зря. Гинеколог в первый же вечер надрался вдрызг, начал распускать руки и настаивать на том, чтобы Ира, на правах будущей жены, осталась в его номере. Девушка еле вырвалась и с гинекологией завязала. Не зря. Несостоявшийся жених трезвонил неделю, требуя вернуть деньги за билет и оплатить моральный ущерб за испорченный отпуск. Его испорченный отпуск не шел ни в какое сравнение с испорченным настроением Ирочки. Мама вздыхала, Ниночка смеялась, бабулечка не теряла надежды.

Прибыл второй жених – инженер из Тель-Авива. Пригласил в ресторан (недорогой), купил билеты в театр (правда, на балкон, но все лучше, чем шляться по улицам, как школьники), читал стихи Пушкина на иврите. Было не романтично, а смешно. Но смех еще никому не вредил. На прощание церемонно шаркнул ножкой и поцеловал руку. Девушка решилась пригласить жениха на смотрины. Явился: Ирочке – три гвоздички, потенциальной теще – коробку зефира, Ниночке и бабулечке – по скромной и бесплатной улыбке, как у работников фастфуда. В общем, скромненько, но без вкуса. Ладно, вкус можно и привить. Тридцать лет – это, конечно, не ребенок, но и не сорокапятилетний сексуальный маньяк с абсолютным отсутствием хороших манер. У этого – Якоба – с манерами все было очень даже прилично. Пользовался ножом, рот промокал салфеткой, изображал, а может, и испытывал искренний интерес к тому, что говорила бабулечка. Вернее, не говорила, а спрашивала. Отвечал спокойно, ничуть не смущаясь и не тушуясь.

– Я, конечно, предполагаю, что между Ирочкой и вами возникнут определенные чувства, – пафосно говорила та, – и для нее не будет иметь никакого значения то, о чем я вас сейчас спрошу, но для меня важно благополучие моей кровиночки. Так что, надеюсь, вы поймете и извините мое любопытство. Хотелось бы узнать, насколько твердо вы стоите на ногах?

Ирочка, заливаясь краской, переводила. Гость отвечал, не робея:

– Машина (б/у, конечно, но на колесах), квартира (не в центре города, зато пятикомнатная). – Тут щеки бабулечки порозовели.

Ниночка фыркнула и вышла из-за стола – приближался зачет по акробатике. Мама отправилась проверять у Алеши уроки, а Ирочка думала, что Борька Штейн позвонил вчера, спустя семь лет, как ни в чем не бывало, и объявил, что «в одной симпатичной клинике требуется не менее симпатичный врач-стоматолог». Зарплата, кстати, тоже обещала быть симпатичной. Девушка сказала, что собирается выходить замуж и уезжать. Борька сказал, что ему все ясно, и попросил перезвонить, если передумает. Теперь она размышляла, что бы это значило: передумает уезжать или выходить замуж? Хотя какая разница, если она не собирается передумывать ни того, ни другого. Но симпатичное место так и маячило перед глазами и казалось теперь более реальным, чем вожделенный, но все еще призрачный собственный кабинет в Израиле. Она так и витала в облаках, не заметив, как разговор за столом закончился и «жених» засобирался в отель.

– Я вызову такси.

– Лучше метро, – скромно опустил глаза Якоб.

– Тогда провожу до станции. – Ирочка скинула тапки.

– Ой! – всплеснула руками бабулечка. – Что-то мне нехорошо. Наверное, переела. Ты не могла бы остаться? – внучке. – Вы уж извините, – гостю.

– Конечно, конечно! – она – на русском, Якоб – на иврите.

Кавалер отбыл восвояси. Обеспокоенная девушка взяла в руки тонометр:

– Тебе плохо?

– Еще как. – Бабушка лихо вскочила со стула и принялась собирать тарелки. – Неужели не понимаешь, что тебя ждет с этим человеком?

– Экономит, конечно, не без этого. Но ведь нам не привыкать. Да и потом все в дом, разве не так? А дом, по-моему, неплохой.

– Неплохой? – Та с грохотом опустила обратно на стол блюдо с фаршированной рыбой, по скатерти бисером разлетелись ярко-розовые пятна соуса – не выведешь ни в жизнь.

– Большой. – Ирочка пожала плечами.

– Большой, – кивнула бабушка и, вздохнув, снова присела на стул. – Вот за этим большим домом ты и будешь смотреть. И, между прочим, не только за ним. Есть ведь еще и свекровь, которая является обязательным приложением к мужу.

– У всех есть матери.

– Точно. Только не всем надо попу подтирать.

– Бабушка! – Девушка не ожидала такой резкости. – Ты всегда говорила, что все в жизни бывает и судьбу надо принимать такой, какая она есть.

– Ирочка, детка, – бабушка немного успокоилась и принялась снова сгребать со стола посуду и угощение, – если бы речь о судьбе шла, я бы и слова не сказала. Вот встретила ты человека, полюбила и приняла со всеми его родственниками – это одно дело. А Якоба с его тремя гвоздичками через неделю возненавидишь. Что уж говорить о его мамочке? У тебя своя старуха имеется, нечего еще и чужих на себя взваливать!

Перед Якобом извинились и отправили восвояси. Бабулечка вернулась к страданиям, на которые никто, кроме старшей внучки, внимания не обращал. Мама с отчимом уехали в санаторий, Ниночка училась ходить по канату, Ирочка отправилась с повинной к Борьке Штейну. На работу приняли без оглядки. Оклад предложили сразу такой, что сапоги в витрине нового универмага из разряда несбыточных желаний сразу перепрыгнули в категорию обязательных покупок. К мечтам же (и вполне реальным) добавилась дубленка и летний отдых на море.

Она жила одним днем, с радостью ходила на службу, лечила кариесы, шлифовала протезы и ставила коронки. Вечерами не скучала. Неожиданно обнаружила, что младшая сестра стала взрослой и очень интересной личностью. Ниночка, в отличие от Иры, жила настоящей студенческой жизнью. И старшая вскочила в последний вагон – принялась наверстывать упущенное: ходила по театрам, музеям и капустникам, смеялась над анекдотами и даже несколько раз сыграла в КВН, заменяя заболевшего участника. Ей было весело, хотя в компании сестры ребята были значительно моложе. Но Ирочка смотрела на них только как на друзей. А потому было с ними легко, просто и спокойно. Хорошая жизнь. Покой на работе, покой в душе, покой дома…

Хотя дома покоя как раз и не было. Сначала бабушка, а потом и мама то изредка, а то чуть ли не каждый день стали напоминать о так и не рассмотренной кандидатуре третьего жениха. Почему бы и нет, если даже на горизонте не просматриваются другие варианты? Ну, не строить же семью с юными циркачами? Подумаешь, пару раз сыграла в репризах. Она ведь серьезный врач. И, кстати, без пяти минут кандидат наук. Конечно, кандидатскую пишет без должного рвения. Что называется, одной левой. Но ведь пишет. Главное – сдала минимум. А остальное приложится. Вот нагуляется и вернется в свои библиотеки, а там и защита не за горами. Станет кандидатом, начнет ездить по семинарам, собирать дипломы, общаться с ровней. Там, конечно, можно встретить подходящего человека. Но не надо забывать и о том, что в их возрасте все подходящие давно и прочно женаты. А неопытную Ирочку окрутить – раз плюнуть. Этого только не хватало. Вот бабулечка с мамой и запели: «Познакомься, да познакомься». И симпатичный, и обеспеченный, и по-русски говорит («Из наших, из бывших – значит, свой, родной»), и женат был («С опытом, пусть и с негативным»), и ребеночек имеется («И хорошо. Значит, и с репродуктивной функцией осечек не будет»).

– Что делать-то? – Ирочка теперь просила совета у младшей сестры. Ниночка уже встречалась с третьим женихом, но у нее, в отличие от старшей, в третий же раз все было очень серьезно, страстно, пылко и до конца дней.

– Знакомиться, – вынесла вердикт та.

– А зачем? – Такого совета девушка не ожидала.

– Тебе двадцать семь, а весь опыт – робкие школьные поцелуи.

– Ну и что?

– А то, что с этим надо что-то делать и чем быстрее, тем лучше.

– Это почему?

– Потому, что до определенного возраста мужчин это привлекает и радует, а потом, извини за прямоту, пугает. Так что пора использовать все шансы. Иначе так и помрешь святошей.

Ирочка помирать не хотела ни в какой ипостаси. Но все же, если случится, хотелось бы уйти из жизни с некоторым багажом. Иначе причислят ее на том свете сразу к армии ангелов, заставят грехи чужие разбирать да души лечить заблудшие. А с душами у нее как-то не очень. Она специалист по телам. По зубам, точнее.

В общем, согласилась на очередную встречу, но с оговоркой: в гости поедет сама, оценит обстановку на месте. Надеялась, в визе откажут – и вопрос рассосется. Ехать, как ни странно, разрешили. То ли внушал доверие размер зарплаты, то ли человек, приславший приглашение, был по-настоящему солидным.

Солидным оказался во всех отношениях: рост под два метра, размер XXL, портмоне из крокодиловой кожи трещит из-за количества платиновых карточек. Не жених, а мечта Рублевки. Ирочку встретил, отвез в шикарную гостиницу в центре Тель-Авива и, сославшись на срочные дела в Европе, объявил, что дня три его не будет, но скучать ей не позволит. Слово сдержал. На следующее же утро в номер прибыл гид – молодой мужчина приятной наружности, церемонно представившийся Антоном «по поручению Льва Абрамыча». Скучать (по поручению, нет ли) действительно не дал: сокровища Иерусалима, Вифлеем, сады и парки, чудные, совершенно особенные ресторанчики в арабском квартале Тель-Авива, музеи и театры – и все это с постоянными интересными рассказами, серьезными историями и шутливыми прибаутками, которые сыпались безостановочным градом. В каждом новом месте ее ждал очередной букет от «Льва Абрамыча», присланный то из Цюриха, то из Варшавы, то из Копенгагена. Антон вручал цветы и сопровождал подношение Пушкиным, Бальмонтом и Шекспиром. На очередном сонете Ирочка поняла, что влюбилась. Не в «Абрамыча» – в Антона.

Чувства были приняты безотказно, а когда чувствам этим обнаружилось весомое подтверждение в спальне, удивленный, но, слава богу, не напуганный парень тут же сделал предложение, на которое она дала немедленное восторженное согласие.

– Что же теперь завтра по программе? – Совесть все-таки немного мучила. С «Абрамычем» как-то нехорошо вышло.

– Знакомство с родителями, – объявил Антон, обнимая невесту. – С моими, разумеется. – Его совесть крепко спала.

Он был из тех, кто считает, что любовь искупает все.

Ирочка мнение приняла. Ее воображение уже рисовало халу, свечи, молитву, вино и крепкую большую семью, в которой все друг друга любят, ценят и уважают.

Родители оказались, по их собственному выражению, «не из этих». В смысле не из тех, кто придерживается религиозных традиций ни по вере, ни из уважения к культурному наследию предков.

– Важно, что у тебя здесь и здесь, – показал на сердце и голову папа Антона – Александр Семенович, работающий бухгалтером в банке. – А пользуешься ты при этом атрибутикой или нет, значения не имеет.

Ирочка правоту будущего свекра признала, хотя в душе все-таки было жаль несбывшихся мечтаний. Уж слишком уютными были детские воспоминания о шаббатах в квартире Штейнов. Испытав минутную грусть, она тут же подумала, что отсутствие религиозности гораздо лучше ее сильного присутствия. В этом случае девушку вообще могли не принять. А так все чин чином, вежливо и спокойно. Вдумчивый, рассудительный папа. Хлопочущая (немного чрезмерно) домохозяйка мама – Бэла Давыдовна, разглядывающая невесту сына внимательно, но не подозрительно, а открыто и доброжелательно. Будущие родственники Ирочке понравились, как и она им. Единственным немного смутившим обстоятельством было весьма недвусмысленное замечание Александра Семеновича, что умница Бэлочка не проработала ни одного дня, потому что не женское это дело. На слова эти никак не отреагировала, зато не укрылась от нее реакция Антона, который чуть склонил голову, соглашаясь с мнением отца. Это был звоночек, но не набат. Ирочка была влюблена и не могла осознавать всего масштаба угрозы, скрытого в этом кивке. У них свои желания, у нее – свои. Она мечтает о собственном кабинете. И вообще, без пяти минут кандидат наук.

– Перевод обеспечу, – пообещал Борька Штейн, который так и не смог окончательно принять ее отъезд в Израиль. Но, как настоящий друг, помочь обязался. – Рекомендации напишем, похлопочем, не боись! Вообще, это, конечно, возможности. Там ведь медицина впереди планеты всей, так что не так уж ты и не права.

– Спасибо, – сказала Ирочка.

– Спасибо, – повторяла она Борьке по телефону и через месяц, сидя на балконе квартиры в Хайфе, любуясь на море и бабулечку, лежащую на шезлонге с широкополой шляпой на лице. Та, конечно, по «Абрамычу» посокрушалась, но против большого и светлого возражать не стала. – Но мы решили: я пока осмотрюсь, отдохну.

– Кто решил? – не понял Борька.

– Антон, бабулечка.

– А ты?

– А я, как они.

– Ясно, – сказал Борька.

– Дура! – яснее выразилась Ниночка.

– Живи своим умом, – посоветовала мама.

Ирочка попыталась. Сходила даже на одно собеседование и пару раз просмотрела газеты с объявлениями о сдаче в аренду небольших помещений. А потом ее начала мучить тошнота по утрам, и тест показал две полоски. Бэла Давыдовна с бабулей кричали: «Лехаим», Александр Семенович приносил с рынка домашнюю курочку, Антон в два раза больше колесил по экскурсиям. Пополнение в семье должно быть обеспечено всем необходимым.

В положенный срок на свет появился маленький Борька. Бабулечка с Бэлой Давыдовной дежурили у колыбели, Ирочка расцеживала тугую грудь, Александр Семнович пел внуку про дивизию, что шла вперед по долинам и по взгорьям, Антон колесил по Израилю. Когда сыну исполнилось полгода, мама предприняла попытку вернуться к работе. Говорить, естественно, начала с бабулечкой.

– Какой кабинет? – Та вытаращила глаза и уставилась на внучку как на умалишенную. – С ума сошла?! А Борька?

– Ну, у него же есть вы! И потом, ты сама говорила…

– Да когда это было?! Когда в магазинах ни шиша и дыра в кошельке. А теперь-то что? Жизнь прекрасна! Оглядись вокруг.

Огляделась: бабулечка светилась от счастья, родители Антона во всем помогали, сам муж старался уделять внимание семье по мере возможности, – что еще надо?

– Не пойду, – решила Ирочка.

– Молодец! – Бабулечка умильно потирала руки.

Маленький Борька радостно гулил в манеже.

– Ясно, – в очередной раз вздохнул в телефонной трубке Борька-большой.

– А кто так решил? – с вызовом спросила мама и тоже вздохнула, когда услышала Ирочкино кроткое: «Я».

Ниночка, как обычно, выражалась конкретнее:

– Пожалеешь!

– О чем? – удивилась она. О чем жалеть-то? Муж любит, сынок растет, бабулечка здорова. Вокруг море, солнце, пальмы. Обстановка политическая иногда, правда, пугает. Так это везде случается. Как говорится, там хорошо, где нас нет. А вот Ирочке хорошо и там, где она есть. Такое, между прочим, нечасто случается. Много ли найдется людей, полностью довольных жизнью? У всех какие-нибудь проблемы, или неприятности, или просто «но». Вроде бы все неплохо, но вот если бы еще… Ей больше ничего и не надо. Сохранить бы то, что есть. И хранила: вела хозяйство, растила ребенка с помощью, конечно, старшего поколения, улыбалась мужу.

Через три года в гости заявился Штейн. Осмотрел со вкусом обставленную квартиру, поговорил с развитым не по годам Борькой-маленьким, отметил здоровый цвет бабулечкиного лица и объявил Ирочке:

– Хиреешь!

– На себя посмотри! – съязвила та. Борька заплыл жирком и самомнением. – У меня все отлично.

– Сказочки!

Ирочка подавила возмущение. Не хотят верить – не надо. Все замечательно, и точка.

– Переезжаем в Канаду, – объявил Антон, получивший, наконец, место по первой специальности инженера в одной из крупных компаний Торонто.

– Здорово! – восхитилась подруга. – Борька сразу на двух языках заговорит. Я обожаю французский. Ну надо же! Просто не верится!

– Не верится и не надо, – осадила бабулечка. – Нечего тебе там делать.

– Как это? Но ведь Антон едет…

– И пусть едет. Твое дело о ребенке думать.

– Так я и думаю. Это же Канада, образование, возможности…

– Холод и мрак. Только дерни Бореньку из этого климата, и ты мне никто!

– Но ведь Антон…

– Он уже взрослый мальчик, а Боренька – маленький. Всему тебя, Ирочка, учить надо.

Она переживала и расстраивалась. Опять захотела не того, что надо. Опять стала не о том мечтать. Как же повезло, что есть бабулечка, которая всегда права и может подсказать и направить. Ну, конечно, Борюшку от моря отрывать нельзя. Естественно, он начнет болеть и растеряет весь накопленный иммунитет. И как же это она – врач – сама не сообразила? Естественно, о переезде не может быть и речи. Уж пусть Антоша сам как-нибудь. А они ничего – справятся. Подождут. Не привыкать. Это Борюнька маленький. А она – Ирочка – уже большая девочка, а Антон – права бабулечка – большой мальчик.

Девушка еще не понимала, что зачастую большим мальчикам присмотр необходим ничуть не меньше, а то и больше, чем маленьким. Почему этого не понимала бабулечка? Возможно, жизнь не научила. У самой муж погиб. У дочери ушел, хоть и был под вечной приглядкой. Так какая разница, в одной с ним квартире жить или в разных странах?

– Бросай все и приезжай! – раздался однажды ночью звонок встревоженной Ниночки. Она тоже месяц как жила в Канаде. Тренировалась в труппе цирка Дю Солей.

– Что случилось? Все живы? – испугалась Ирочка.

– Твой брак на грани смерти. У Антона роман, и серьезный.

– Да? – Девушка не думала, что можно в буквальном смысле почувствовать, как разрывается сердце. Но в груди совершенно точно что-то сжалось и разлетелось на части, чтобы впоследствии срастись, зарубцеваться, но уже никогда не стать прежним. – Ну… если роман, что уж теперь. Пусть будет счастлив.

– Ирка! Ты сумасшедшая? Сама же виновата! Отпустила мужика одного черт знает куда. Ему сложно, поддержка нужна. Да если приедешь, все еще может исправиться. Он ведь что думает? Не поехала со мной жена – не нужен я ей.

– Но и он со мной не остался!

– А ты просила?

– Нет, но…

– Без «но». Покупай билет и приезжай.

Полетела. Антон, конечно, валялся в ногах, просил прощения и обещал все исправить. Только как это можно исправить? Каким образом? Ирочка не понимала. Не изобрели ведь еще машину времени. А по-другому как? Никак. Так и не могла решить, прощать его или нет. Неслыханное единодушие проявили все:

– Прости его, Ируля, – плакала в трубку Бэла Давыдовна.

– Прости немедленно! – требовала бабулечка.

– Прости, – в несвойственной спокойной манере советовала сестра.

– Прости, – проявлял мужскую солидарность Штейн.

И даже мама, мама, которая все знала и все понимала, сказала:

– Если просят, прости.

Простила и вернулась в Израиль. А как еще? Бореньке по-прежнему нужно солнце. К тому же спустя девять месяцев родилась еще и Майка. Антон прилетал два раза в месяц, ужом вился вокруг жены и детей, но Ирочка при виде его ощущала непрестанную тошноту, с которой со временем научилась бороться, но подавить до конца так и не смогла.

– На работу тебе надо, – ворчал Борька-старший.

Только ему Ирочка и решила открыться. А кому еще? Бабулечка бы только отмахнулась, сказала: «У тебя дети, и точка. И вообще, чего жаловаться, когда такие дети?» Ниночка бы припечатала так, что потом век не отмоешься. А маму просто жалко. Один раз сама пережила такое. Зачем еще и за дочку страдать?

– Зубы тебя спасут, – настаивал Борька. – Давай поговорю с кем надо, найдем руководителя, восстановим диссертацию. Или кабинет, хочешь? Ты же всегда хотела.

– Хотела, – соглашалась Ирочка и плелась кормить Майку. Какой кабинет, когда тут такое: бронхит на бронхите (и это в израильском климате!), а еще аденоиды, которые предстоит удалять под общим наркозом (и это называется прогресс в медицине!). Отсутствие психологического стресса у ребенка – это, конечно, очень важно, но кто-нибудь подумал о родителях? Ирочка, конечно, понимала: Майкины болячки – результат состояния матери во время беременности. Но тут уж понимай не понимай, ничего не сделаешь. Болеет – лечим, на себя стараемся не пенять. Стараемся. Получается плохо. Девушка себя заплевала так, что постоянно казалась грязной и бегала мыться при первой возможности. Все равно не могла избавиться от ощущения полной и почти окончательной своей несостоятельности. Вот это самое «почти» давало надежду и позволяло как-то заниматься текущими делами, проживать каждый день и просыпаться на следующий. «Почти» существовало, но никак не хотело приобретать реальные очертания.

Весной Майке исполнилось два. Потащились к очередному врачу. Ирочка все надеялась избежать операции. Отправились вдвоем с дочкой – практически нереальная ситуация. Но случилась же. Бабулечка осталась при Борьке, а Бэлочка (теперь свекровь просила называть себя так) при свекре, у которого, как назло, расшалилось давление.

Врач забрал Майку для осмотра и попросил «нервную мамашу» погулять. Ирочка мерила шагами расстояние между колоннами у входа в больничный корпус, как вдруг:

– Ира?

Обернулась. Несколько мгновений всматривалась в осунувшееся лицо мужчины: трехдневная щетина, ввалившиеся глазницы, руки слегка дрожат, но глаза… Глаза теплые, добрые и такие родные. Спросила неуверенно:

– Папа?

Обнялись неловко. Постояли молча, не зная, с чего начать разговор. Начали с очевидного.

– Ты здесь? – спросила Ирочка. – Ты же не хотел…

– А я и сейчас не хочу. – Голос отца дрогнул. – Тем более так…

– Как?

– Рак. Вот так.

– Давно? – Ирочка взяла в ладони дрожащую руку отца.

– Не у меня. У жены – у Люды. Ей-то за что?

– А тебе есть за что?

– Тебе ли не знать?

– Значит, твой крест, – сказала и поняла, что вся копившаяся долгие годы обида на отца испарилась, как не было. На того, кто бросил и живет где-то далеко в безоблачном счастье, обижаться можно, а на того, кто стоит перед тобой, убитый горем и раздавленный судьбой, – глупо и как-то даже странно. – Пойдем присядем, – кивнула на скамейки в больничном сквере.

Выбрали ту, что в тенечке. Сели, стараясь не касаться друг друга, спросили одновременно:

– Как ты?

– Как она?

– У нас все, в общем, хорошо. Майка только – моя младшая, еще Борька есть, ему семь, – болеет все время. Но ничего страшного, так, ухо, горло, нос. Бабуля жива, тут живет, с нами, а мама в Москве. Замуж вышла, счастлива.

– Я знаю.

– Да?

– Да. Викулю помнишь?

– Рейзман? Я новую фамилию не помню.

– Ее. Людочка моя ее внука учила.

– Внука?! – Ирочка прижала ладонь ко рту.

– Ну да, Вилька женился в девятнадцать, а в двадцать уже малыш появился. Так что Викуля – бабушка со стажем.

– Как летит время.

– Безвозвратно.

Вздохнули в унисон.

– Ну, так она про замужество и доложила. Только мы не знали, живут ли, хорошо ли?

– Хорошо живут.

– Славно. А Нина как?

– Прекрасно. В цирке работает.

– Бухгалтером?

– Почему бухгалтером? Акробатом.

– Ну, надо же! А ты? Работаешь?

– Работала. Врачом. Стоматологом.

– Дантистом? Ты? Мне казалось… Хотя…

– Что? Что, пап?

– Да нет, ничего. Что было – прошло и не имеет никакого значения. Важно то, что здесь и сейчас. У тебя вот детей двое, семья хорошая, профессия замечательная.

– Да уж. – Ирочка до боли закусила губы.

– И у меня-то, дочка, тоже все хорошо. Было, по крайней мере, раньше. И очень хорошо было. Наверное, просто лимит исчерпался. Хотя здешние врачи говорят, что надеяться можно. Я верю. Пытаюсь. Главное, чтобы она надеялась, не отчаивалась, и тогда, даст бог, выкарабкается.

Девушка снова положила ладонь на холодную руку отца, слегка сжала:

– Обязательно.

Тот молчал какое-то время, задумавшись о чем-то своем, потом сказал:

– Но знаешь, дочка, самое интересное, что для глобального ощущения счастья это не имеет никакого значения.

– Как это? – Она ничего не поняла.

– Я буду горевать, но я не стану несчастным, ведь прожитых в счастье лет у меня уже никто не отнимет.

– А ты был счастлив? – Голос немного подмерз. Детская обида снова дала о себе знать. Она ждала папу, а он был счастлив где-то там, без нее.

– Всегда. – Отец не обратил никакого внимания на зазвеневший холодок в тоне дочери. – А знаешь почему?

– Почему?

– Потому что всегда делал то, что хотел. Не в мелочах, конечно. Так живут только эгоисты и вряд ли чувствуют себя счастливыми. А по большому счету всегда следовал своим желаниям.

– Полюбил – ушел?

– И это тоже. Было бы два несчастных человека, а так четыре вполне состоявшихся. Я не прав?

– Не знаю. По-моему, надо сохранять семью.

– По-твоему? – Взгляд отца был слишком пристальным, и Ира смутилась, повторила только:

– Не знаю.

– Короче, то, что каждый сам кузнец своего счастья, – это не просто слова, а очень правильные слова. И ковать надо. Надо ковать, дочка, пока силы есть и желание. Вот я выковал и теперь борюсь за то, чтобы оно продолжалось.

– Как… – Ирочка замялась… – твой сын? – Слово «брат» замерло в подсознании и так и не родилось на свет.

– Хорошо. Крутится. Свой бизнес. Не очень большой, но хватает. Он и мать сюда отправил, оплачивает все, переживает. В общем, хороший получился пацан, правильный. Тоже, между прочим, уже отец. С женой, правда, разошелся. Она хотела, чтобы он продолжал на чужого дядю горбатиться, переживала, умоляла не рисковать. В общем, не его женщиной оказалась. Не зря же говорят, что муж и жена – одна сатана. Зато теперь счастлив.

– Понятно. А мама почему не твоей оказалась?

– Просил ее от тещи съехать в съемные метры. Она отказалась. Я ждал. Долго.

– От бабулечки? Уехать? Но почему?

– Чтобы крылья расправить, Ирка. Чтобы своим умом жить. Но пришлось уйти, чтобы мама смогла это сделать.

Снова замолчали. Она наблюдала за голубями, что толкались возле разбросанного пшена: гулили, отпихивали друг друга, наскакивали на соперников грудками и угрожающе клевали воздух. Все занимались одним делом, все действовали сообща, и, несмотря на явное желание каждого урвать лучшее зернышко, находились они в полнейшем согласии с окружающим миром. Ирочка отвела глаза от стайки и подняла вверх. Там, снисходительно наблюдая за происходящим, кружила одна-единственная голубка. Почему решила, что это именно самка, она не знала. Возможно, ее убедил в этом белый цвет или грациозность, с которой птица выписывала круги. На самом деле, пол не имел никакого значения. Важным было то, что время от времени кто-то из дерущихся на земле голубей поднимал клюв к небу и кричал что-то одинокой птице. Ирочка будто понимала смысл этих выкриков:

– Лети сюда!

– Все клюют, не будь дурой!

– Надо кушать, пока есть что!

– Голубь ты или кто? Здесь пшено!

– Куда ты собралась?

– Все нормальные голуби тут, а в небе ловить нечего.

Белая голубка сделала последний круг, стала снижаться, но, неожиданно резко взмахнув крыльями, взвилась вверх и скрылась из виду. Ирочка долго смотрела ей вслед. Показалось, что птица выглядела совершенно счастливой.

Через неделю она полетела в Канаду. Разводиться. Вслед звучал единый хор:

– Дура!

Там же встретила сестра, хотя выразилась помягче:

– У вас же дети.

– Детей это не касается, – Ира всем отвечала резко. Очень боялась спугнуть внезапную решительность.

Антон решение жены не одобрил, но принял безоговорочно. Так – значит так. Ясно ведь, былого не вернешь, а грядущее с непрерывной тошнотой друг от друга представляется весьма туманным. Развелись. Можно было возвращаться. Были варианты куда. Обратно к морю и солнцу. Или обратно к профессии – в Москву под крыло к Штейну, к большой зарплате, корочке КМН и понятным перспективам.

– И что думаешь? – спросила как-то Ниночка, вернувшаяся с очередных гастролей.

– Думаю, обратной дороги нет.

– Как это нет? Да ты что? – Она сразу включила пятую скорость. – Да стоит только захотеть… – Но Ира была начеку и нажала стоп-кран:

– А я не хочу!

– Как это?

– Вот так. Имею право на свои желания?

– Да. Конечно. – Сестра растерялась. – Только странно все это.

– Нормально.

Улететь все же пришлось. В Израиль. За детьми. Бабушки держали оборону гораздо дольше Антона, но девушка осталась непреклонна. Летние месяцы остаются за старшим поколением, а остальное время дети проводят с родителями. «Ведь в Канаде они смогут гораздо чаще общаться с отцом, не находите?»

Уезжали в спешке и какой-то безумной эйфории. Ире казалось, что бурлящее в ней возбуждение от впервые отведанного вкуса непослушания проберется наружу, зальет все вокруг, в том числе собственный энтузиазм. Она сдерживалась, как могла, и очень торопилась выбраться из-под непрерывного натиска страдающей бабулечки. Один раз даже не выдержала:

– Поедем с нами.

– Куда? – опешила бабушка. – В холод и снег? Я, моя дорогая, еще не тронулась умом, чтобы так издеваться над своим организмом. Всю жизнь мечтала оказаться в этой стране и не собираюсь наступать на горло собственной песне. Чему улыбаешься? Что смешного?

Смешного ничего не было. Было радостно, легко и спокойно. Бабушкина мечта исполнилась, и теперь Ира могла без груза на душе исполнять свою. Каждый делал что хотел. Хозяин – барин.

– И все-таки почему именно Канада? – удивлялась мама. – Могла бы вернуться.

– Вернем твое место. Похлопочу. Или другое выцыганим, еще получше, – вторил Борька Штейн.

– Не надо. Ни возвращать, ни возвращаться. Прошлого не хочу. А почему Канада? Да почему бы, собственно, и не она?

Лукавила. В Канаде можно было остаться на законных юридических основаниях, пока развод не оформлен официально. Потому и спешили, и нервничали, и забыли в итоге половину нужных вещей. К черту! Купим новые!

На новом месте освоились легко и сразу. Майке через месяц сделали операцию, и простуды закончились. Ира определила ее в сад. Дочка возвращалась и с восторгом рассказывала, как играла, гуляла, рисовала и просто болтала с другими детьми. Девочку всего лишь увезли от бабушек, а оказалось, вырвали из домашнего плена. Борька тоже быстро привык к новой школе. Ему, конечно, было сложнее, но справился, появились друзья, интересы, новые увлечения: лыжи и хоккей. Ира купила ему форму, записала в секцию, ходила на тренировки и кричала с трибуны:

– Шайбу! Шайбу!

Борька смущался и мычал:

– Кричи по-английски.

Ира, смеясь, трепала непослушные вихры сына и фыркала:

– Еще чего! – хотела кричать так, как кричала.

Пока дети отсутствовали, занималась обустройством дома: ходила по магазинам, выбирая посуду, текстиль и много всякой бестолковой мелочи, которая просто радует глаз.

Ниночка беспокоилась:

– Не успеешь оглянуться – сбережения кончатся. Что тогда? Нельзя же полностью рассчитывать на Антона. Вряд ли на «детские деньги» сможете продолжать снимать дом и жить на широкую ногу. Надо что-то делать!

– А я и делаю. – Ира не переставала каждую минуту улыбаться. – Жду.

– Чего ждешь? Чего?! Ирка, да что с тобой происходит?! Может, помочь? Может, надо что-то сделать, что-то устроить?

– Надо, – кивнула сестра. – Пригласи на представление.

Нина покрутила пальцем у виска, но билеты в цирк подарила. Дети визжали от восторга и безуспешно пытались отыскать тетку в огромном племени раскрашенных в пестрые костюмы людей, летающих, будто птицы, под куполом. Ира тоже получала удовольствие, но не просто от сложнейшей программы, а именно от актеров, которые, совершенно очевидно, все без исключения, занимались делом жизни, приносящим им бесспорное удовольствие.

После представления пошли за кулисы.

– Понравилось? – подбежала счастливая Ниночка.

– Очень! – Борька и Майка не скрывали восторга.

– А тебе? – повернулась к сестре.

– Ты неподражаема. Но мне не хватило животных.

– Ясное дело. Ты же с самого детства помешана на собачках и кошечках. Как только жила без них все это время? А, ну да. Сначала у бабули аллергия, потом у Антона…Что? Что ты так смотришь на меня, будто в первый раз видишь? Ирка! – Сестра испуганно дернула ее за плечо: – Да что с тобой?

– Ничего, Нинусь, ничего. Все в порядке. Просто, кажется, дождалась.

На следующий день дала объявление в газете о гостинице для домашних животных. Сначала держала немногочисленных «клиентов» в собственном доме, потом, когда оформили с Антоном развод и продали квартиру в Хайфе, купила небольшой участок с полусгнившим строением. Понадобилось немало сил, времени и денег (благо, банк в ссуде не отказал), чтобы превратить покупку в приличную ветеринарную клинику. Сама поначалу лечением не занималась: бумаги и административные дела занимали слишком много времени, да и боязно было. Но спустя время, когда стало ясно, что дело выгорит, появился толковый бухгалтер, преданный делу персонал и довольные заведением клиенты, позволила себе войти в кабинет и заняться чисткой собачьих зубов. Получалось хорошо, но скучно. Конечно, Ира не метила ни в хирурги, ни в анестезиологи. Поезд ушел. Но стать толковым диагностом можно было попробовать. Решила учиться на УЗИ-специалиста в ветеринарии.

– Зачем? – только и удивилась Ниночка. – У тебя и так все в порядке.

– Чего тебе не хватает? – поддержала мама младшую дочь.

Антон красноречиво передернул плечами, выразив таким образом недоумение.

– Двое детей, а она учиться надумала! – Бабулечка не упускала случая пострадать. – Стыд и срам какой-то. Студентка! Скоро внуков воспитывать, а она все учится. Не понимаю!

– Не понимаю! – орал в трубку Борька Штейн. – Променять протезирование на диагностику и людей на собак?! Не понимаю!

Понял только Диего – жонглер из цирка Дю Солей, с которым Ира жила уже второй год. Он был красивым темнокожим бразильцем младше ее на семь лет. Эти обстоятельства заставляли ее раздумывать над уже третьим поступившим от него предложением руки и сердца, но в душе понимала, что положительный ответ не за горами.

А еще ее определенно понял Стинг – трехлетний лабрадор персикового оттенка. Конечно, он ничего не сказал. Но разве может тебя не поддержать тот, кто всегда рядом? Рядом, когда просто возвращаешься домой. Рядом, когда Диего гастролирует по миру. Рядом, когда дети уезжают то к одним бабушкам в Израиль, то к другой бабушке в Москву. Кстати, в Москву уезжают и к дедушке, там их всегда ждет родной дядя и сводный брат. И еще есть баба Люда – хоть неродная, но очень добрая и хорошая. Семья уезжает, а Стинг остается. Он рядом всегда. Он – идеальный друг, у которого есть только один недостаток – громко храпит по ночам. Но от этой напасти у Иры в прикроватной тумбочке лежат обычные, совершенно не загадочные и совсем не особенные беруши.

Одноклассники

– Может, не ходить? – Наташа снова заглянула в комнату. Один глаз полностью накрашен и готов ринуться в бой, другой – только тронут карандашом и смотрит с сомнением.

– Иди-иди, – хором откликнулись муж и сын, не отрываясь от шахматной доски. Даже голов не повернули. Сидели, склонившись к фигурам одинаковыми сутулыми спинами, правые руки (у обоих широкие, жилистые) подпирали задумчивые подбородки. Ситуация на поле занимала их гораздо больше Наташиного волнения.

А волноваться было о чем. Все-таки не каждый день встречаешься с людьми после двадцатилетней разлуки. Интересно, конечно, не без этого. Но ведь жила без них эти годы и еще столько же прожила бы. Кроме того, пойти хотела Светка, и непременно с подругой. А уж если той втемяшилось что-то в голову, то отговорить даже и пытаться не стоило.

Вот и теперь в десятый раз за день Света позвонила и хорошо поставленным учительским голосом поинтересовалась:

– Ну?

– Крашусь, – вздохнула в трубку Наташа.

– А твои?

– В шахматы.

– Дурачки.

– Почему? – не поняла она.

– Потому, – отрезала подруга и засмеялась. – Проворонят тебя со своей доской – вот и дурачки.

– Перестань! – Сделала вид, что рассердилась, но на самом деле было приятно.

Можно ведь хотя бы помечтать о том, что скучная жизнь замшелой домохозяйки обрастет вдруг тайнами и интригами. Светка тогда обрадуется. Перестанет называть ее плесенью, которая может рассказать только о ценах на молоко и раскрыть содержание бестселлера «О вкусной и здоровой пище». Палку подруга, конечно, перегибала. Наташин мир вовсе не ограничивался кастрюлями и плитой. Она ходила в компании своих мужчин и в кино, и на выставки. Да и в театр с мужем выбирались раз в два месяца. Не так уж и часто, но и не редко по современным-то меркам. И новости смотрела каждый день, и блоги в Интернете почитывала, так что ограниченной ее никак нельзя было назвать. А еще прекрасно шила. Это теперь рукоделие считается какой-то глупостью и пустой тратой времени. Магазины ломятся от изобилия: выбирай – не хочу. И с таким тебе узором платья, и с сяким. А не нужно платье – так выбери кофточку, или рубашку, или тунику. В общем, никаких проблем.

Но у Наташи проблема была. Когда-то ее широкие бедра при осиной талии и узких плечах относились к достоинствам, но с годами то, от чего в былые времена молодые люди сворачивали шеи, она записала в разряд недостатков. От хорошей, спокойной, сытой жизни немного располнела. Талия по сравнению с бедрами оставалась тонкой, но низ стал откровенно тяжеловат, и фигура из разряда сногсшибательных плавно перекочевала в ряд нестандартных. А соваться в магазин со своим «верх – 46, низ – 50» казалось просто неприличным. Одно дело – брюки покупать или блузки. А платье такое где найдешь?

– Плохо ищешь! – изрекала Светка, разглядывая очередную сшитую обновку.

– А в этом разве плохо? – удивлялась Наташа. – И цвет яркий, и по фигуре.

– Хорошо. Только возни много.

– Мне нравится. Хочешь, и тебе что-нибудь сошью?

– Обойдусь, – фыркала подруга, но на каждый день рождения доставала из пакета сверток со сделанным подругой подарком и расплывалась в улыбке, не забывая, однако, пробурчать: – И зачем только силы тратить?

Сил у Наташи было много, и тратить их она любила. В квартире ни пылинки, на завтрак оладушки, запеканка и яичница, обед из четырех блюд, ужин из двух, одежда постирана и отутюжена, постельное накрахмалено, брюки отпарены.

– Тебе не скучно? – частенько допрашивали работающие подруги. А вопрос ее удивлял: «Когда скучать-то?» То окна надо помыть, то цветы пересадить, то пуговица где-то отскочит, то обои на стыке разойдутся, то лампочка перегорит.

– Вот лампочку мог бы и Володька вкрутить, – недовольно поджимала губы Светка.

– Мог бы, – соглашалась Наташа. – А зачем?

Владимиру – ведущему научному сотруднику очень важной лаборатории и по совместительству мужу – до лампочек действительно не было никакого дела. Он уже лет пятнадцать стоял на пороге великого открытия и предпочитал физическому труду духовный. Выставка – ради бога, театр – пожалуйста, а вот лампочки – как-нибудь без него. Впрочем, у нее получалось не как-нибудь, а очень даже хорошо. Все получалось, кроме одного: оторваться от мужа и сына и немного побыть просто Наташей, а не женой или мамой: хлопочущей наседкой и верной спутницей жизни. Хотя не то чтобы не получалось, как-то не возникало ни желания, ни необходимости.

Но неделю назад подруга поставила вопрос ребром, хлопнув изо всех сил маленькой ладошкой по столу:

– Идешь со мной, и точка. – Наташе стало смешно. Она представила, как маленькая Светка вот так хлопает рукой по учительскому столу в классе и грозно сдвигает брови – зрелище скорее развлекательное, чем внушающее трепет. Ученики наверняка дают Светлане Александровне повод продемонстрировать свою богатую мимику.

Но вместе с этой веселой мыслью пронеслась в голове и другая, довольно странная: она подумала, что действительно хочется сходить на эту встречу с бывшими одноклассниками. Как говорится: «На других посмотреть, ну и…»

Показывать себя не то что не умела – как-то стеснялась, да и нужным не считала. Но с той минуты, как подруга позвонила в очередной раз и практически провизжала в трубку: «Он будет», поняла, что просто обязана произвести впечатление.

«Им» был Ваня Сазонов, с которым у Наташи были вполне серьезные отношения с далеко идущими планами за два года до окончания школы и еще два года после. А потом все как-то постепенно сошло на нет. Оба остыли и устали. Надо было либо жениться, либо расходиться. Жениться обоим не хотелось: жилья нет, работать неохота, в голове ветер, – какая свадьба? В общем, поплакали, погрустили, договорились остаться друзьями и ни разу с тех пор друг другу даже не позвонили. Наташа считала, что первой звонить неприлично, не хотела навязываться. Иногда вдруг ни с того ни с сего думала, почему не звонит он, и всегда находила лестные для себя объяснения. Самым логичным казалось: «Боится оказаться не ко двору. Мужчины вообще боятся отказа». Мысль была приятной и, промелькнув, надолго исчезала: Наташа нечасто вспоминала о первой любви. Но теперь два заговорщицки оброненных подругой слова разбудили все то женское, что дремало с того момента, как Наташа сказала в ЗАГСе Геннадию уверенное «да».

И понеслось. Созванивались раз тридцать на дню.

– Может, розовое пастельное? – спрашивала, разглядывая себя в зеркало. Платье из плотного атласа надевала на прошлый Новый год. Оно действительно удалось, сидело отлично, но Светка забраковала:

– Тебе не пастельное надо, а постельное, понимаешь?

– Зачем? Я же не собираюсь с ним спать!

– Это не важно. Важно, чтобы он этого захотел.

– Зачем?

– Для самоутверждения.

Наташа представила, как Светка при этом хлопает по столу и добавляет: «И точка», и объяснение показалось вполне приемлемым.

– А-а-а, – протянула понимающе.

– Ага.

Через полчаса звонила снова:

– Зеленое шелковое?

– Ты бы еще сарафан зимой напялила. Хочешь, чтобы решили, что тебе надеть нечего? Ну кто зимой носит шелк?!

– Красиво же!

– Красиво, но холодно. И сразу понятно: раз так вырядилась – значит, чего-то хочешь. А зачем это кому-то показывать?

– Ничего я не хочу, – обижалась Наташа. – И не пойду никуда.

– Не ходи. – Светка швыряла трубку, но через час перезванивала и со значением спрашивала: – Ну?

– Синее шерстяное?

– Бедненько.

– Черное со стоечкой?

– Уныло.

– Желтое в одуванчиках?

– Ты кем хочешь быть: одуванчиком или розой?

– Ну, тогда не знаю…

Та же история повторилась с выбором туфель, украшений и сумочки: она предлагала «триста двадцать пять» возможных вариантов – Светка каждый решительно забраковывала. В конце концов, энтузиазм испарился, и Наташа объявила:

– Возьму, что первое попадется. В этом и приду.

– Сейчас приеду, – перепугалась подруга и, появившись через час на пороге квартиры, потащила женщину в магазин.

Выбирали часа три, не меньше. Наташа вернулась домой совершенно обессиленная и впервые за десять лет сварила на ужин готовые пельмени. Муж на этот «ужас» не обратил никакого внимания, а когда супруга продемонстрировала обновки, только и сказал:

– Достойно. – И отправился приближаться к открытию. Потом, правда, заглянул на кухню, спросил обеспокоенно: – А дорого?

– Не очень, – та смущенно потупилась.

– А-а-а… Ну, тогда ладно. А свои почему не наденешь?

– Светка говорит: «Не модно».

– Зато со вкусом.

Супруг испарился, а она начала мучиться. Вроде сказал, что достойно выглядит в новом наряде, а в то же время и безвкусным назвал. Хотя сама женщина казалась себе в нем верхом совершенства. Это было четыре дня назад. И с того вечера Наташа каждый день облачалась в новые вещи и вертелась перед зеркалом.

«Хороший крой, и ткань приятная, и рисунок вроде не сложный, но манящий, яркий», – рассматривала геометрический узор платья: черный фон пересекали крупные красные и бежевые треугольники. «Хороший крой», – повторяла снова и снова, проводя руками по груди и бедрам. «Если бы треугольники легли в других местах, было бы некрасиво. Они бы перерезали фигуру, нарушили пропорции, а так все на месте: достоинства (высокая грудь) выделены, недостатки (широкая кость) скрыты черной тканью. Интересно, как он сейчас выглядит? Может, носит усы. Наверняка. Он же хотел отрастить, мечтал казаться взрослее. Все повторял: «Неужели не хочешь видеть рядом солидного дядю?» Нет, солидные дяди ее никогда не интересовали. Казались людьми из другого мира.

Возможно, все от комплексов. Она никогда не думала, что может быть интересной представителям старшего поколения. Ну, о чем они будут разговаривать? Да и встречалась-то всегда с ровесниками (были после Ивана еще пара-тройка ухажеров), и замуж выскочила за одногодку. И никогда не жалела: одни и те же ценности, одни книги, одна музыка, одинаковый взгляд на окружающую действительность. В общем, что называется, нашли друг друга. Хотя вот шахматы Наташа не любила. Вообще любые настольные игры наводили на нее тоску. Мужу нравились игры разума, а она предпочитала хитросплетения чувств, потому и любила читать. И когда мужчины склонялись над доской, женщина сворачивалась калачиком с очередным романом (естественно, если нечего было парить, жарить и стирать). Потом пересказывала мужу прочитанное, тот снисходительно слушал и резюмировал: «Сопли».

«Интересно, Ваня сейчас бы так же отозвался о моих пристрастиях к сентиментальной литературе?» Раньше, слушая рассказы о страданиях Анжелики, он чмокал Наташу в нос, гладил по голове и ласково называл «своей маркизой Ангелов». Но вот так чтобы равнодушно брякнуть: «Сопли». Нет, такого не было. «А туфли Светка действительно чудесные выбрала». Телесные – на полтона светлее бежевых треугольников платья, – они зрительно удлиняли ногу, добавляя изящества полукруглым носком и притягивая внимание ненавязчивым блеском металлической позолоченной вставки на пятке. «Не подвернуть бы только эти самые блестящие пятки в самый неподходящий момент. Каблук тонкий – того и гляди переломится. Ну, разве можно на такой высоте плыть павой? Нет, только спотыкаться все время».

– Упаду, – первое, что сказала она, взгромоздившись на шпильки, которые чудесным образом не переломились под ее весом.

– Я же не падаю, – возразила Светка.

– У тебя опыт, – отозвалась Наташа.

И обе заржали тем бестолковым и радостным смехом, который можно было бы ожидать от Светкиных учеников, а не от двух теток, которым уже не слегка за… Отсмеявшись, подруга спросила, заранее строго сведя брови:

– Берем?

– Берем, – вздохнула Наташа. Смотрелись туфли действительно превосходно. – И как только ты на них ходишь?

– У меня другого выхода нет. Так я им хотя бы до плеча доставать буду, а без каблуков под мышкой проскакиваю, и никакой внушительности.

– С каких пор учителя обретают внушительность ростом? При чем тут внешность?

– Ну, знаешь, внешность тоже имеет значение. Это только кажется, что детей не волнует твой внешний вид и они приходят в класс лишь за знаниями.

– А они не за этим приходят?

– За этим. Только к тому, кто следит за собой и за своим, как они выражаются, «прикидом», идут охотнее.

– Бред какой-то.

– И вовсе не бред.

– Макаренко в косоворотке ходил.

– Тогда все в косоворотках ходили.

В этом Светка была права. Прошлое всегда хорошо тем, что во многом кажется удобнее настоящего. А как же иначе? Юность легче, воздушней и удобней старости. В юности Наташа не вылезала из джинсов, маек и кроссовок и чувствовала себя королевой красоты. Молодых людей тогда не интересовал шарм и элегантность. Ей было восемнадцать, и никакая одежда, даже холщовый мешок, не могли скрыть свежей, молодой плоти и нежного, очаровательного лица. А теперь для привлечения внимания надо выделяться, подыскивать нечто эдакое и еще неделю решаться выйти в этом «эдаком» в люди. Нет, с шарфом Светка тоже отлично придумала. Бижутерия или ювелирка на этих треугольниках потерялась бы, а широкий шелковый шарф тех же тонов, что и платье, – отличный акцент, притягивающий взор. Интересно, его притянется? Он, наверное, в очках. Да-да, наверняка. Ведь уже в шестнадцать начал щуриться. На контрольных все вставал из-за парты, к доске подходил поближе задания списывать. Учителя предлагали пересесть, а Ваня ни в какую. Ему нравилось его место на четвертой парте сразу за Наташей. Он так и говорил: «Когда скучно становится, я твою косу разглядываю, и душа отдыхает. Ни за что не пересяду, да и очки надевать неохота». Она спорила, утверждала, что «стекла ему пойдут, и вообще когда-нибудь надеть придется». Соглашался. Хотел непременно получить права, сесть за руль, и тогда, говорил, «от очков не отвертеться». Да, любопытно взглянуть на него усатого, очкастого и лысого. «Глупости! – Наташа сама себя одернула. – Если у собственного мужа проплешины, это вовсе не значит, что любой симпатичный тебе мужчина обязан в сорок лет быть обладателем залысин. Возможно, у него такая же густая шевелюра, как была. Это ты отрезала косу лет сто назад и раз пятьсот уже перекрашивала волосы, а Ваня вряд ли изменил прическу до неузнаваемости». Наверняка ее встретят те же зачесанные назад искусной волной пшеничные волосы, чуть топорщащиеся за ушами (он никогда не успевал вовремя подстричься).

Сумочка точно самая удачная покупка. Она сама ее разглядела на полке, а Светка даже губы прикусила от обиды, что не она первая нашла такую вещь, которая просто напрашивалась к платью. По цвету гармонировала с красными треугольниками, и по размеру просто была идеальна. Идеальна, и все. Ни убавить, ни прибавить. И не малюсенький клатч, в который носовой платок и тот не влезет, и не современный чемодан, куда при желании можно уместить полквартиры. Что только женщины носят в таких сумках? Собрание сочинений Вольтера?

«И что это я о Вольтере? Ах да! Ваня им одно время зачитывался и все вставлял к месту и не к месту: «А вот у Вольтера…».

Наташа как раз в тот период представила его родителям и, спросив об их мнении, увидела на лице отца недоуменную полуулыбку.

– Симпатичный молодой человек, – сказал он.

– Тебе правда понравился?

– Вполне. Он определенно положителен, но…

– Но?

– Но Вольтер в его годы…

– Лучше читать Вольтера в его годы, чем не читать вовсе, – бросила мама камешек в огород отца, и разговор был исчерпан.

А увлечение Вольтером быстро прошло. Кажется, его сменил то ли Кант, то ли Гегель, и Наташа с восторгом слушала цитаты о нравственных устоях и звездном небе.

«Да, сумочка хороша». Наверное, без Наташи смотрелась бы еще лучше. Все-таки не привыкла она к таким аксессуарам, да и к вещам. И шарф слишком шикарен, и каблуки будто с другой ноги сняты, и платье вроде по фигуре, а словно чужое.

И снова кидалась к телефону:

– Может, не ходить?

– Ходить, – Светка была неумолима.

– Ну, может, все-таки не надо?

– «Надо, Федя. Надо».

– Мне кажется, я выгляжу как дура.

– Ты ведешь себя как дура, а выглядишь прекрасно.

– Честно?

– Честно. Вот только прическа…

– А что прическа? – пугалась Наташа.

– Какая-то детская.

Она наматывала на палец кончик вечного хвостика и оправдывалась в трубку:

– Да я как-то привыкла.

– Ясное дело. Двадцать лет одно и то же.

– Ну, значит, по хвостику меня точно узнают.

– А надо, чтобы не узнали.

– Думаешь? – Наташу одолевали сомнения, но Светка была непоколебима:

– Уверена.

– И что же делать?

– Как что? Прическу.

– Какую? – Наташа пугалась еще сильнее.

– Красивую.

– В парикмахерскую идти? Укладываться? – В голосе появлялась тоска. Парикмахерские недолюбливала, руководствуясь принципом: ни один мастер не знает твою голову лучше, чем ты сам. Парикмахеры – они как хирурги: лишь бы резать. Попросишь кончики подровнять, а тебе полголовы оттяпают, да еще и челку какую-нибудь выдумают, что потом полгода в зеркало смотреть не станешь. Наташе идут гладкие волосы. У нее высокий лоб, большие глаза, приятный овал лица, а собранный на затылке хвост выгодно подчеркивает все эти достоинства. Так зачем тратить время и деньги на визит в салон? Седину подкрасить и сама может. Это тем, кто привык радикально менять цвет волос из смоли в пепельный блонд, а потом в рыжину, показано посещение стилистов, а Наташа со своей привычной баночкой хны как-нибудь сама справится. Да и вместо дорогущих средств, которые предлагают в салонах для ухода за шевелюрой, она использует еще бабушкой проверенное репейное масло. И волосы у нее густые, тяжелые, блестящие, и цвет красивый – каштановый. Если распустить… Ну, конечно! Можно ведь распустить!

– А что, если я распущу волосы?

– Распусти.

Наташа облегченно переводила дух, но не тут-то было. Следовало продолжение:

– И накрути.

– Что сделать?

– Накрутить.

– Зачем?

– Для красоты же! – Светка начинала злиться.

– А так некрасиво?

– Обыденно. Без изюминки, понимаешь?

Она не понимала, но в магазин за бигуди послушно сбегала. То ли от незнания, то ли от бестолковости купила мелкие и в огромном количестве. Полдня потратила на то, чтобы водрузить их на голову, еще столько же на то, чтобы снять. Вечером одновременно явились Светка и муж.

– Ну как? – спросила, медленно вертя головой.

Подруга, не сдержавшись, прыснула. Муж повертел пальцем у виска и констатировал:

– Пудель.

Наташа убежала в комнату плакать, а Светка в магазин за бигуди более подходящего размера.

Часа через два по ее плечам рассыпались крупные локоны. Подруга довольно потирала руки, а муж, которому пришлось самому погреть себе ужин, расщедрился на замечание: «Неплохо!»

Теперь в ежедневных упражнениях перед зеркалом Наташа мысленно рассыпала по плечам чудесного платья локоны и удовлетворенно улыбалась, но через секунду вновь ощущала беспокойство и торопливо щелкала кнопками телефона, спрашивала:

– А если не смогу?

– Чего? – Светка утомленно вздыхала. «Наверное, она так же вздыхает, когда ученики ее в пятый раз просят объяснить какое-нибудь правило», – думала Наташа и объясняла:

– Прическу сообразить.

– Соображают на троих, а прическу изображают.

– Я боюсь. – Она давно привыкла не обращать внимания на учительскую манеру подруги вечно исправлять речь собеседника.

– Слушай, Ковалева, – та величала Наташу по фамилии в минуты крайнего раздражения. – Ты меня достала! Среди своих сковородок совсем одичала.

– Не говори ерунды! Со мной все в порядке.

– А если в порядке, то откуда этот страх. Будто не на встречу одноклассников собираешься, а в зверинец какой-то. Тебя что там, съедят, что ли?

– Нет, конечно, но…

– Никаких «но»! И бояться совершенно нечего!

– Да я боюсь, что прическа не получится! Это у тебя волосы сами собой на бигуди накручиваются и потом лежат пышными волнами, а у меня путаются, рвутся и смотрятся какой-то паклей.

– Это точно. – Согласившись, Светка расхохоталась. – Не паклей, а шерстью. Ты была похожа на бешеного пуделя. Мне Володьку даже не хочется ругать за прямоту. Попал прямо в яблочко.

– Может, хватит издеваться?

– Ладно-ладно. Буду тебя спасать: причесон изображу.

Верная обещанию подруга выслушала отчет о сборах и торжественно изрекла:

– Крась второй глаз. Я выезжаю. Будем тебя доводить до кондиции.

Внешний облик, наверное, требовал необходимой доработки, но внутреннее состояние – Наташа чувствовала – давно находилось на пределе и даже переступило границы последних остатков спокойствия. Целый час до прихода подруги Наташа то пила кофе на кухне, ерзая на стуле и почему-то неожиданно ощущая колкость платья, то на цыпочках подходила к гостиной, из которой периодически доносился стук переставляемых на доске шахматных фигур, но разворачивалась, не решаясь в очередной раз уточнить, не остаться ли ей дома. Где-то на полпути между гостиной и кухней она обязательно спотыкалась и, пискнув, потирала щиколотку, икру или пятку – колодка туфель была изящна, но непривычно высока. Не дойдя до кухни, останавливалась у зеркала и принималась поправлять макияж, добавляя то пудры, то румян, то подкрашивая губы, то снова стирая помаду. И еще думала, думала, думала:

«Интересно, он и сегодня протянет мне носовой платок и скажет: «Не надо портить губы!» Да нет! Что за глупости! Он же не будет со мной целоваться, и помада ему нисколько не помешает. Хотя говорил, что дело не в поцелуях, нежно прикасался подушечками пальцев к ее рту и признавался: «Он и так манит. А накрасишь – случится перебор». Не переборщить бы. Хотя когда это было? Губы давно поблекли и без краски привлекут разве что сынулю, когда он протянет очередную вещичку и попросит: «Ма! Отгрызи нитку!» Господи, какие нитки! При чем тут нитки?! Нити. Да, точно, нити. Он говорил: «Мы опутаны прочными нитями, что никогда не развяжутся». Ошибался, конечно, дурачок. А может, и нет. Может, моя суета и нервозность – это как раз те самые неразрывные нити? А он? Он тоже об этом помнит? Конечно, помнит, раз собрался прийти. И побреется наверняка, и надушится тем горьковатым запахом, что мне так нравился. Кстати, где мой флакон?» – начала выдвигать ящики шкафа и греметь немногочисленными склянками с косметикой, что имелись в арсенале. Тут же послышался недовольный окрик мужа:

– Мать! Потише там!

Наташа вздрогнула и втянула голову в плечи. Совсем потерялась в собственных мыслях. Даже забыла, что у мужчин важная партия. Помешала. Она продолжила поиски, умерив пыл. Осторожно переставляла одинаковые пузырьки, шепотом называя каждый: «Это на юбилей четыре года назад, на Восьмое марта в две тысячи десятом, позапрошлый Новый год, а это, кажется, на годовщину свадьбы в прошлом июле. В следующем году мне стукнет сорок, значит, не за горами очередной флакон. Вряд ли Володя проявит чудеса изобретательности». Муж часто дарил духи, всегда одни и те же, и чрезвычайно гордился этим фактом.

– Держи! – говорил, протягивая коробку без всякой праздничной упаковки, и добавлял довольно: – Самые лучшие.

– Спасибо! – искренне радовалась Наташа, благодарно чмокала мужа и отправляла флакон с ненавистной «Шанелью» в ящик.

– А вдруг спросит, почему не пользуешься? – щурилась Светка.

– Кто? Володька? – смеялась Наташа. – Да он понятия не имеет, как они пахнут.

– Зачем тогда дарит?

– Других не знает. Этими все восторгаются, и название на слуху. Почему бы и не купить? Не продемонстрировать, что для любимой женушки ничего не жалко? – она хоть и говорила с иронией, но в глубине души нисколько не обижалась. Человек пошел, потратил время, купил подарок, чтобы сделать приятное. Поди плохо. Другие мужья вообще не помнят ни про день рождения, ни про годовщину, а на Новый год скрепя сердце преподносят набор сковородок. А Володя молодец: подчеркивает ее женственность, ухаживает. Жаль только… Дальше снова говорила вслух:

– Он и не знает, что я «Шанель пятерку» терпеть не могу. Слишком дурманящий аромат, на мой вкус.

– Чего же не скажешь? – Подруга покрутила пальцем у виска, разглядывая закрома французских духов.

– Раньше надо было, теперь поздно. Зачем человека расстраивать? Переживать будет: столько лет впросак попадал.

– Кто переживать? Володька? Не говори ерунды. Он, кроме своих исследований, ничего вокруг не видит. Сдались ему твои духи. Просто скажи, что была в магазине и приглядела новый чудесный запах, и название на листочке напиши, не забудь! А если так тщеславен и непременно жаждет подчеркнуть свою значимость, так скажи, что это хит сезона и стоит кучу денег.

– И он начнет таскать другие флаконы по поводу и без повода.

– И чем плохо?

– Тем, что «Шанель» – это все-таки «Шанель». Подарить не стыдно. Даже если аромат не нравится, человек понимает, что подарок серьезный, а какая-нибудь новинка – на то и новинка, чтобы о ней никто ничего не знал. Зачем мне сонм никому не известных духов?

– Затем, что у меня от твоей «Шанели» тоже скоро ящики закрываться перестанут, – съязвила тогда Светка, и обе заржали, а отсмеявшись, женщина пообещала больше никогда не дарить ей «Володькины» духи.

Она продолжала копаться в ящике и нервно шептать:

– Это мама принесла какой-то чудодейственный крем и потом требовала отчета, пользуюсь ли я и виден ли эффект. Я сказала, что мажусь утром и вечером, и при очередной встрече мама отметила, что я похорошела и помолодела лет на пять. – Наташа отложила невскрытый тюбик. – Обманывать, конечно, нехорошо, но наносить на лицо нечто, купленное с рук в переходе, еще хуже. Эх, мама, мама! Когда же ты перестанешь верить всему, что тебе говорят и с восторгом смотреть передачи, в которых дают советы вроде: «Если у вас закололо в боку, примите позу лотоса». Или: «При затяжной мигрени сделайте маску из облепихи своему коту». Ладно, у меня хватает ума откладывать в сторону все «обалденные средства», которыми ты исправно снабжаешь, но сама наверняка пользуешься всей ерундистикой неизвестно какого состава. Слава богу, у тебя нет кота. Хотя лучше бы ставила эксперименты на кошачьей морде, чем на своей. А если аллергия? А вдруг отек Квинке? И на все мои увещевания ответ один. Вернее, вопрос:

– Я что, плохо выгляжу?

Нет, выглядишь замечательно. Но так было всегда. Просто генетика. Да и среди твоих скляночек наверняка встретится с десяток полезных, что позволяют умело скрывать возраст. Когда он увидел тебя в первый раз, не мог скрыть удивления. Так и спросил:

– Это твоя сестра?

А я в ответ:

– У меня нет сестры.

– Подруга?

– В каком-то смысле.

– Не понял… – Он растерялся, а ты засмеялась и призналась:

– Я мама Наташи. Заходите, Иван, заходите. После такого знакомства вы всегда будете желанным гостем в этом доме.

И действительно. Ты сдержала свое слово. Хотя, подозреваю, тебе было не трудно его сдержать. Ваня всегда тебе нравился. Это папу настораживали то цитаты Вольтера, то воспроизведение Баха на гитаре.

– Если молодому человеку так импонирует Бах, – папа так и говорил: «импонирует», – учился бы сразу на органе лабать. А под гитару Окуджаву поют, или Визбора, или «Кино», в конце концов.

– Окуджаву тоже может, – бросалась в бой Наташа, но мама жестом останавливала ее и выговаривала мужу:

– Ну что ты, Андрюша, придираешься? Очевидно же: мальчишка хочет произвести впечатление.

– И с чего это, позвольте полюбопытствовать, в нем зреют такие желания?

Наташа уже забыла обиду и едва сдерживала смех. Папина манера нарочито витиевато выражаться во время спора всегда забавляла. Забавляла и маму, которая, улыбаясь, качала головой и говорила:

– Эх, Андрюша, Андрюша, себя вспомни. Как ты с моим папой в нарды играл и все боялся выиграть, потому что был предупрежден: «Обыгравший папу в нарды – враг номер один». Ты тоже мечтал ему понравиться.

– Я, между прочим, – папа смерил супругу долгим, пристальным взглядом, – собирался на тебе жениться, а юноше, на мой взгляд, это делать рановато.

Наташа заливалась краской, а мама добродушно протестовала:

– Ну, строить планы ему никто не запрещает.

– Хорошо. Пусть строит, – снисходительно соглашался папа, – но при чем тут Бах и Вольтер?

Теперь уже мама с Наташей хохотали в голос и даже не думали объяснять смех мужу и отцу, а по совместительству доктору философских наук и ценителю классической музыки.

Хотя ни с философией, ни с классикой Ваня не притворялся. Его интерес был искренним. Он вообще был личностью неординарной и разносторонней. То тащил Наташу на концерт «Depeche Mode», то вручал билеты в консерваторию и сообщал: «Тут три. Пригласи маму». И хотя мама никогда не испытывала восторга от игры симфонических оркестров, ни разу не предложила папе сходить вместо себя. Тот отправился бы слушать музыку, а она шла проводить время с Иваном. Мама долго еще вспоминала эти вылазки и почти упрекала Наташу в расставании «с таким приятным мальчиком». Ни один последующий кавалер потенциальную тещу в спутницы не приглашал, а Володя и вовсе не всегда замечал ее присутствие. Каждый раз смотрел удивленно и пристально, и только когда Наташа произносила: «Мама в гости заехала», быстро улыбался и говорил так, будто их только что познакомили:

– Очень рад. Очень рад.

– И не рад вовсе, – пеняла та дочери, когда зять поспешно скрывался в соседней комнате.

– Да не обращай внимания. Ты же знаешь: у Володи диссертация.

– У него уже лет эдак «дцать» диссертация. Это не оправдание. Не думаю, что при виде свекрови ты надеваешь на лицо недоумение и спешишь исчезнуть, пока тебя не съел этот мерзкий крокодил.

Наташа представляла свекровь – доктора наук, известного биолога, члена-корреспондента Академии наук, которая вспоминала о существовании невестки, наверное, раз в год, когда звонила поздравить сына с днем рождения. На другие звонки и тем более визиты просто не было времени. У нее постоянно рожали мыши и болели лаборанты. Либо наоборот, что никак не меняло картины в целом. Гликерия Станиславовна (какое счастье, что она звонила раз в год! Чаще это имя и отчество без запинок не удавалось бы произнести) была очень занятым человеком, абсолютно не похожим на крокодила. Скорее напоминала суриката: маленькая, очень шустрая, с неестественно прямой, несгибаемой спиной. Именно такой представала перед родственниками на тех редких торжественных сборищах, избежать посещение которых не представлялось никакой возможности. Быстро входила, привлекая внимание, шумно поздравляла, произносила пару тостов и опрокидывала несколько рюмок, после чего принималась перемещаться от гостя к гостю, чтобы успеть наобщаться на следующее десятилетие вперед. Потом застывала столбиком (сама маленькая, носик пипочкой, глаза умные, ручки прижаты к груди – ну вылитый сурикат), чтобы через мгновение всплеснуть руками, завопить на весь зал (дом, квартиру, пароход): «Ах, мои мыши!» (лаборанты, мыши и лаборанты, лаборанты и мыши) – и упорхнуть так же быстро, как бабочка, и так же шумно, как слон. Но с крокодилом не было ничего общего. Во всяком случае, она никогда не пыталась сожрать невестку с потрохами, да это было и не выгодно. Не будь Наташи, Володенька опять свалился бы на голову вместе со всеми своими диссертациями и абсолютной неприспособленностью к быту. Этого Гликерия Станиславовна не хотела и даже, наверное, побаивалась. Если маленького Вовку можно было сдать в детсад на пятидневку, а потом на школьную продленку, то великовозрастного дядьку на побывку пристроить будет сложно, так что пусть живет со своей Наташей, Машей, Глашей (да все равно с кем), только бы не с ней – с Гликерией, потому что у нее нет ни времени, ни сил, ни желания заниматься его обслуживанием. Так что в отношениях со свекровью сохранялся вполне дружественный нейтралитет. Нет общения – и не надо. Навязываться Наташа не привыкла. А вот маму такое положение вещей искренне задевало. Стоило откликнуться:

– Мам, ну какой из Гликерии крокодил?

Людмила Петровна бросалась в атаку:

– Нильский. Опасный для человека.

– Да чем опасный-то?

Мать назидательно поднимала вверх указательный палец:

– Равнодушием, Натуля, равнодушием. Какие-то лаборанты ей дороже семьи собственного сына.

– Не лаборанты, а мыши. О лаборантах она печется, чтобы те мышей не проворонили.

– Тем более. Интересоваться мышами больше, чем внуком!

– Ну, наверное, мыши внесут в развитие человечества гораздо больше вклада, чем внук, – смеялась Наташа. – Костик так же далек от биологии, как я от атомной энергетики.

– И поэтому не интересен бабуле?

Наташа пожимала плечами:

– Гликерия, она – не бабуля. Костику вполне хватает твоей любви. А она… Она… Ну, просто Гликерия, понимаешь?

– Я же говорю: «Крокодил».

– Да какой крокодил?! Те, между прочим, свои яйца высиживают, охраняют, потом о малышах заботятся, а она… Кукушка, а не крокодил.

– Это практически одно и то же, – изрекала мама и поясняла, увидев недоумение в глазах дочери: – До нормального человека обоим далеко. Сама ничего вокруг не видит, кроме мышей, и сыночка такого же вырастила.

– Видишь, ты сама все объяснила. Володенька ни в чем не виноват. Это все из-за мышей, так что не обижайся. Он с матерью не знает, как общаться, а ты ждешь, что бросится в объятия к теще.

– Почему бы нет? Я бы его, наконец, отогрела. Понял бы, как на самом деле выглядит материнская любовь.

Наташа смотрела на маму, сильно сдавшую после смерти отца и превратившуюся из пожилой вполне симпатичной женщины в чудаковатую старушку, и думала, что юркая, подвижная, всегда ухоженная Гликерия с мышами смотрится гораздо интереснее. И уж если Володя до разговоров с этой дамой снисходит раз в полгода, то тещу просто не замечает, как не замечает иногда прибегающих на кухню соседских тараканов. Наташа с этой ситуацией давно свыклась. Если в душе не понимала и не жаловала свекровь, то требовать от мужа любви и преданности к теще тоже не могла. А вот собственно теща с такой постановкой вопроса мириться не желала и частенько пеняла дочери:

– Я, Натулечка, в делах сердечных всегда была на твоей стороне. Мальчиков никогда не ругала ни в глаза, ни за глаза, и единственное, что мне хотелось от них получить, – это уважение. И ведь получала. Все поголовно относились ко мне с почтением, интересовались моим мнением и ценили мои советы, – здесь делала многозначительную паузу, а Наташа едва сдерживала тяжелый вздох, понимая: «Сейчас начнется». И начиналось: – А уж Ваня, – пускалась мама в воспоминания, которые исполнялись в разных вариациях. То рассказ о совместном просмотре балета, то о прогулке на лыжах в лесу, то о поездке к каким-то друзьям, что «пришли в восторг от твоего молодого человека».

Но заканчивались стоны о прошлом всегда одним и тем же. Мама сводила брови в хмурую складку на переносице, промокала глаза воображаемым платочком и всхлипывала, театрально шмыгая носом:

– Вот за кого тебе надо было выйти замуж. – И, заметив в глазах дочери протест и негодование, осекалась и спрашивала невинным голосом: – Где же сейчас наш Ванечка? Не знаешь? Очень жаль. Такие воспоминания, целый кусок жизни. И совершенно не интересоваться человеком!

– Он мной тоже не интересуется.

– Откуда тебе знать?! Ты же асоциальная личность.

– Я?!

– Конечно! В социальных сетях не сидишь, с людьми не общаешься. Выглядишь всегда одинаково, ходишь в одних и тех же шмотках, даже пахнешь уже лет сто сладкой ванилью, будто пекарь.

Наташа вынула руку из ящика, в котором продолжала переставлять пузырьки, и шумно понюхала запястье. «Нет. Ничего. Едва уловимый аромат туалетного мыла и никаких других запахов». Она уже неделю не пользовалась любимыми духами (теми, что пахли ванилью, теми, что муж принимал за «Шанель», хотя флакон с совершенно другим названием украшал Наташину прикроватную тумбу уже лет десять). Не пользовалась для того, чтобы сегодня надушиться запахом прошлого.

– Ну, куда же ты запропастился?! – воскликнула она чуть громче желаемого и тут же услышала возмущенный окрик:

– Мам! Просили же! Хватит уже банками грохотать.

Наташа осторожно выдвинула ящик до предела и торжествующе улыбнулась:

– Попался!

Маленький прозрачный пузырек с крышкой в форме цветка стоял в самом дальнем углу, зажатый баночками с давно просроченным кремом. Женщина освободила флакон из плена, взяла в руки, чуть дрожащими пальцами отвинтила цветок и жадно втянула давно забытый аромат. Улыбнулась мечтательно и сказала:

– Какая прелесть!

– Какая прелесть! – Наташа уронила несколько драгоценных капель на указательный палец, провела им по шее, поставила несколько точек за ушами и, наклонив голову, привстала на цыпочки так, чтобы Ваня смог оценить эффект, спросила кокетливо: – Нравится?

– Спрашиваешь! – Он хохотнул горделиво. – Теперь душись только ими, и я по запаху буду определять, что пришла моя женщина.

Наташа покраснела. Он назвал ее женщиной. Не девочкой, не девушкой, а именно женщиной, и было в этом что-то одновременно и приятное, и немного стыдное. Как будто хотел лишний раз напомнить о том, что случилось вчера. Он и хотел. Притянул ее к себе и жарко выдохнул прямо в ухо:

– Помнишь, как в фильме?

Фильм «Запах женщины» с обожаемым ею Аль Пачино посмотрели полгода назад, и оба остались, что называется, под впечатлением. Но если девушку больше увлекла игра актеров и линия взаимоотношений, то Ваня буквально бредил какое-то время самой идеей картины. Сначала прочитал роман, потом несколько книг, подробно описывающих химические процессы в организме и действие женских феромонов на мужское обоняние, и затем удовлетворенно объявил:

– Вот почему я в тебя такой влюбленный.

Наташе тогда стало обидно. Она не думала, что у чувства есть объяснение. А если и есть, то не должно было оно, по ее мнению, заключаться в каком-то там запахе. Все должно быть гораздо сложнее, значительней и многогранней. Впрочем, она была еще слишком юна, чтобы уделять много времени размышлениям на философские темы, и быстро выбросила из головы грустные мысли. Главное, что он ее любит, а уж почему да отчего – не имеет значения. Любит, и думает о ней, и заботится. Вон какие духи подарил. И аромат нежный, тонкий, хрупкий, девичий, как сама Наташа. Такие были ощущения от подарка. А Ваня назвал их «запахом его женщины» и (Наташа ему, конечно, в этом не призналась) все испортил. Там, в фильме, речь шла совсем о другом запахе, духи не имели к этому никакого отношения, но после его слов аромат казался ей стыдным и очень интимным для того, чтобы душиться напоказ. С того момента она выдавливала на себя несколько капель только в моменты, когда действительно была Ваниной женщиной. А это случалось нечасто: оба москвичи (комнат в институтском общежитии не положено), у обоих родители домоседы, скептически относящиеся к грядкам и свежему воздуху. Так что в те счастливые моменты, когда ровесники, родители которых открывали дачный сезон, предавались любовному томлению в свободных квартирах, Ваня с Наташей продолжали до изнеможения целоваться на парковых скамейках и последних рядах кинозала, что было, безусловно, приятно, но уж слишком морально устойчиво. В общем, до настоящего грехопадения опускалась Наташа редко, отчего флакон с крышкой цветочком был и по сей день наполовину полон.

Она намочила палец и провела им за ушами, ощущая таинственное волнение, будто готовилась осуществить нечто запретное. Капнула немного жидкости на запястья и, слегка успокоившись, щедро сбрызнула духами шарф.

«Интересно, узнает? А если да?» Наташа сдернула с себя шарф, опрометью метнулась в ванную, не обратив никакого внимания ни на хлопок двери, ни на незамедлительно последовавший за ним возмущенный визг сына, и принялась лихорадочно мылить и тереть шею. «Не хватало еще, чтобы решил, будто я желаю продемонстрировать свой «запах женщины». Подведет все под теорию феромонов и вообразит себе невесть что. Нет уж! Дудки! Это меня должны добиваться, а не я предлагать себя. Господи! О чем я только думаю?! Кого добиваться? Зачем? Я взрослая замужняя женщина. Меня давно покорили, приковали и посадили на отведенное место. И к чему меня добиваться, если мне на моем месте очень даже неплохо. То есть не неплохо, а вполне себе хорошо. Больше того – очень хорошо». Она села на край ванны и тщательно вытерлась полотенцем, взглянула в зеркало: конечно, платье все было усеяно каплями воды, подумала с какой-то необъяснимой яростью: «Так тебе и надо». И сама не поняла, обращалась она к платью или к самой себе.

Короткий, нервный звонок в дверь заставил Наташу выползти обратно в коридор. Светка уже вплыла в квартиру и начала с порога отчитывать впустившего ее Костика:

– Нет, ну что это за приветствие?! «Здраститетьсвет»! У тебя родной язык русский или абракадабрский? Воспитанные люди говорят: «Здравствуйте».

– А если я невоспитанный? – нахально хохотнул Костик, и во избежание катастрофы Наташа решила переключить внимание подруги на себя, громко обозначив свое присутствие:

– Привет, – постаралась, чтобы голос звучал громко и даже радостно.

Катастрофа, однако, оказалась неминуемой. Подруга, разодетая в пух и прах, изо всех сил тряхнула чем-то невообразимым сооруженным на голове и завопила что есть мочи:

– Ты что с собой сделала?!

– А что? – Наташа пожала плечами. – Ты о платье? Так это вода. Сейчас высохнет.

– К черту платье! Что с лицом?!

– С лицом? – Она осторожно ощупала лоб, щеки и подбородок. – Вроде на месте.

– Ага. А мозги, наверное, погулять пошли. Во всяком случае, другого объяснения я этому не нахожу, – Светка резко развернула Наташу к зеркалу. Та взглянула на отражение и расхохоталась. Услышав звонок в дверь, она автоматически сполоснула водой лицо, словно хотела освежиться, освободившись от терзавших ее ненужных мыслей. И теперь вместо симпатичного макияжа ее украшала дикая смесь красок, образовавшая огромные темные круги вокруг глаз и на щеках.

– Прикольненько, – объявил Костик, оторвавший ради интересного скандала задницу от шахмат.

Муж, тоже выглянувший из комнаты и сдержанно кивнувший Светке, молча рассмотрел и покачал головой, заметив: «Первый вариант мне нравился больше».

– Хотела бы я посмотреть на этот первый вариант! – снова завопила подруга.

– Сейчас покажу.

– Нет уж! Времени в обрез. Теперь сама тебя нарисую. И почему ты не надела шарф? О чем ты только думаешь?!

«Не о чем, а о ком. А зачем думаю, и сама не знаю. Все это как-то глупо. Сборы какие-то дурацкие, макияж, прическа. Кому все это надо? Мне? Мне и так хорошо. Ему? Да ему, скорее всего, на меня вообще наплевать. И в этом случае не имеет никакого значения, как я выгляжу. А если не наплевать? – Сердце начинало биться чаще. – Да, наверное, не наплевать. Нет, конечно, никаких чувств. Просто приятные воспоминания. А что можно вспомнить, глядя на платье, прическу и тонну косметики?

…

– Малыш, ну зачем ты реснички намазала?

– Поярче будут.

– Они у тебя и так ослепительные.

– И длиннее.

– Так ведь до бровей достают. А каблуки? Ну, кому нужны каблуки? Ты у меня такая масенькая, такая уютная.

– Какая же я масенькая, Вань? Метр семьдесят пять.

– Все равно. – Он прижимал ее к себе, она утыкалась носом в подмышку и действительно ощущала себя маленькой и легкой в объятиях почти двухметрового юноши.

…Теперь каблуки. И задница на три размера больше. И о какой, скажите, хрупкости и легкости может идти речь?»

– Слушай, – Наташа вывернулась из цепких рук подруги, – я, наверное, все-таки не пойду.

– Ты надо мной издеваешься? – Светка от неожиданности даже опустилась на кушетку. – Вов! Нет, ну ты глянь на эту ненормальную! Все нервы мне истрепала. Пойду – не пойду, детский сад какой-то!

Подруга была единственным человеком, позволяющим себе называть Наташиного мужа Вовой и упорно не замечающим его малоприветливого поведения. На сей раз, правда, тот отозвался и, выглянув в коридор, сказал вполне миролюбиво:

– Шли бы вы уже отсюда. Играть невозможно.

– Шахматисты хреновы. Проку никакого, – тут же ринулась в атаку Светка. Она привыкла брать быка за рога. – Если ты ее не образумишь, мы вообще никуда не пойдем, а будем сидеть тут, пить с вами чай и донимать бабскими разговорами.

Лицо мужа вытянулось и наполнилось таким откровенным ужасом, что супруга, не удержавшись, прыснула:

– Ладно, твоя взяла. Пойду, не отстанешь ведь.

– А то! Давай бигуди неси, будем из лягушонки царевну делать.

Наташа снова посмотрела в зеркало и вздохнула. «Лягушонка. Лягушонка и есть. Как ни накручивайся и не наряжайся, а двадцать лет не скинешь. И волосы не так блестят, и глаза не светятся, и фигура не сводит с ума, да и сердце не трепещет. Нет, бьется, конечно, от волнения, но уже не так быстро».

Через полчаса Светка оглядела свое творение и удовлетворенно кивнула:

– Ну вот, родная мать не узнает.

– А не мать? – усмехнулась Наташа, и подруга тут же ответила лукавым подмигиванием:

– Тем более.

«Лучше бы узнал. Хотя почему должен не узнать? Да, постарела. Да, изменилась. Но ведь не до неузнаваемости же. И почему, собственно, я так нервничаю? Он, поди, тоже не мальчик. Может, поседел, может, полысел. Да и животик вполне мог наесть. Ладно, скоро увидим. И будь, что будет».

Еще через пятнадцать минут, когда она снова надушилась и нацепила шарф, подруги, наконец, выкатились и заторопились к метро.

– Опаздываем! – свирепела Светка и включала пятую скорость.

– Сбавь обороты! – стонала Наташа. – Иначе вместо школы поведешь меня в травмопункт.

Та чуть замедляла ход, но говорила расстроенно:

– Там, наверное, все съедят.

– А ты что, из голодного края?

– Я, Наташка, учитель, причем незамужний. Левых доходов не имею и по таким мероприятиям каждый день не шастаю, так что шевели ластами и не порти праздник.

По поводу левых доходов Светка, конечно, душой кривила. Частные ученики никогда не переводились, а с вводом ЕГЭ услуги сильных русистов заметно подорожали. В общем, прибедняться и сильно жаловаться на жизнь не следовало. Она и не жаловалась, но ругалась, бурчала и практически бежала вприпрыжку до самой школы. У дверей резко затормозила.

– Чего ты? – Наташа с разгону влетела в Светкину спину.

– Притормози. Отдышаться надо. А то войдем как две гончие с языками на плечах.

Подруга порылась в сумочке и протянула ей маленькое зеркальце:

– Посмотрись.

– Зачем? – Она испуганно дотронулась до щеки, до прически. – Что-то не так?

– Нормально все, но удостовериться надо самой. Как можно чувствовать себя на все сто, если не имеешь представления о своем облике?

Наташа бросила послушный взгляд в зеркальце – для человека, только что совершившего марш-бросок, она выглядела совсем неплохо. Даже хорошо: глаза блестят, на щеках румянец, волосы немного растрепались, но смотрятся даже лучше, чем прежде, – естественнее. Можно шагать внутрь.

На скучной торжественной части Наташа сначала пыталась реагировать на ежеминутные вскрики подруги: «Ой, смотри, Рябинина! Ой, какая стала! Нет, ты помнишь? Ведь ни кожи, ни рожи. А теперь цаца. Гляди, Наташка, Звягинцев-то лысый! Ой, держите меня, Черепанова! Вернее, две Черепановых. Надо будет сказать, чтобы жрать перестала».

– Ты злая, – наконец резюмировала Наташа и погрузилась в свои мысли.

Рассмотреть всех присутствующих в актовом зале было невозможно. Подруги оказались в конце, и взору открывались в основном затылки. Конечно, Наташа взялась разглядывать эти затылки, но ни один не казался родным или хотя бы знакомым. Может, тоже лысый, как Звягинцев? Ну и что, что раньше была копна волос? У нее вот тоже раньше ни морщин не было, ни целлюлита. А может, и не пришел еще. День все-таки рабочий. Наверняка основной народ попозже подтянется. Интересно, как они встретятся? Чудесно было бы на лестнице. Да. На лестнице просто прекрасно. Она будет спускаться из зала, а он бежать наверх. Увидит ее и замрет. Во-первых, на лестнице приглушенное освещение, так что все насмешки природы на Наташином лице перестанут кричать о себе так громко. Во-вторых, снизу лучше сможет оценить, что ноги у нее такие же длинные, как и прежде. И, наконец, в-третьих, где еще, как не на лестнице, будет у него возможность не просто галантно поцеловать ей руку, но и преклонить перед ней колено. Хотя почему, собственно, он станет целовать руку? Сроду так не делал. Предпочитал более интимный контакт. Теперь тоже, наверное, захочет подчеркнуть их особую близость. Не будет склоняться к руке, чмокнет в щеку и приобнимет. Может, даже по спине похлопает, как старинного друга. Тогда лучше просто столкнуться в коридоре. Да, в коридорах всегда многолюдно. Каждый занят своим делом и не станет смаковать детали встречи. В коридоре и поговорить сразу можно, а на лестнице как-то не очень…

– Пошли в буфет! – Локоть Светки вонзился Наташе под ребра.

– Зачем?

– Ты дура, что ли? – Она прислонилась к уху и прошептала: – У нас с собой было.

Только теперь Наташа обратила внимание на то, что выступление директора закончилось и народ нестройной цепочкой потянулся к выходу.

– Давай скорее, а то все столики разберут.

– Так, может, позже. По кабинетам надо походить, с учителями поболтать.

– Учителя никуда не денутся, поверь мне. Им регламент предписывает торчать до конца мероприятия. А однокашники могут испариться: у кого дети несутся, у кого куры плачут.

– Чего?

– Да ничего! Тебя пока убедишь, заговоришься совсем.

– Буфет так буфет. А у кого было-то?

– Так Звягинцев принес. Он же пиджак распахивал очень красноречиво.

– Свет, мы вроде взрослые люди. Неудобно как-то.

– Неудобно будет завтра, а сегодня давай тряхнем стариной.

Спустились в буфет.

– Ой! Наши! – завопила Светка. Наташа тоже расплылась в улыбке и бросилась за подругой к двум составленным вместе столикам.

Конечно, были не все, но, как говорится, основной костяк присутствовал: близняшки Нефедовы, отличница Леночка Мохова, тот самый лысый Пашка Звягинцев, разливающий под столом то, что сумел пронести, Петька Шнец, Глеб Чурайкин и Андрей Онежский. Почти вся компания в сборе. Его только не было. Задерживается.

– Пирожное будешь? Марципан или ром-бабу? – снова пихнула Наташу в бок подруга. – А лучше сразу два бери. Когда еще в школу за вкусом детства удастся попасть.

– Нет, – испугалась Наташа. – Нет-нет, я есть не буду.

Светка бросила на нее понимающий взгляд и милостиво разрешила:

– Ну, не ешь.

«Не буду. Хотя «бабой» с удовольствием бы отравилась. Но рисковать нельзя. Войдет, протянет руку, а у меня полный рот теста. И ни бе, ни ме, ни кукареку. А еще лучше, если, как обычно, шуточку какую отпустит, а я с полным ртом рассмеюсь. Вот уж встреча так встреча окажется. Одна проза жизни и никакой романтики. Она плюнула ему в лицо спустя двадцать лет после расставания. Горячая тема для телевизионного ток-шоу».

– Ну, где ты? Что ты? Совсем пропала! – затормошила Наташу одна из близняшек Нефедовых.

Пришлось рассказывать о себе, украдкой бросая взгляды на дверь. Потом вполуха слушать других и даже пытаться шутить к слову и улыбаться непринужденно. Удавалось с трудом. В голове крутилась навязчивая мысль: «Сижу здесь, а он, наверное, все ботинки стер: ходит по зданию, ищет меня».

– Пойду пройдусь, – Наташа решительно встала.

Тут же посыпались протесты:

– Да погоди, сейчас вместе пойдем.

– Куда спешить-то?

– Мы только пару раз чокнулись.

Но откуда-то взялась решимость:

– Чокайтесь без меня.

Она заглянула к директрисе, обменялась дежурными комплиментами и побежала дальше. Поболтала с биологичкой, англичанкой и еще парочкой учителей, которые ее не учили, но помнили. Больше идти было не к кому. Остальные все новенькие и Наташу знать не знают. Потом посидела немного в рекреации третьего этажа, прошлась по четвертому, спустилась на второй и снова поднялась на пятый, заглянула в актовый зал, где тряслась под громкие звуки молодежь. И нигде долго не задерживалась, нигде не могла остаться дольше трех минут. Боялась с ним разминуться и металась по школе раненой птицей, всматриваясь в чужие лица и равнодушно откликаясь на редкие приветствия. Потом решила вернуться в буфет. Бежала быстро. Он мог уже минут тридцать там сидеть и спокойно попивать звягинцевский коньяк. Но его не было. И коньяка, кстати, тоже уже не осталось.

– Курить, Натаха, вредно, – изрек Звягинцев, демонстрируя пустую бутылку. – И пить, кстати, тоже.

– А я и не курю.

– А чего пыхтишь, как паровоз?

– Хочу и пыхчу, – неожиданно по-детски нагрубила она. – И вообще, мне домой пора.

– Тю! Дезертир наметился. Светка, усмири подругу. Ей в голову лезут бредовые идеи.

Подруга глянула мельком и сразу вынесла вердикт:

– Пусть идет. Отстаньте от человека.

Скомканно попрощавшись, Наташа вышла на улицу. Свежий воздух вернул ясность ума и поднял настроение.

«Во-первых, мы все же могли разминуться. Надо было сидеть на одном месте, а не скакать по этажам, как подстреленная. Во-вторых, могли задержать на работе. Или, например, отправить в командировку. Он наверняка человек занятой. В-третьих, мог заболеть. Тяжело. С простудой непременно пришел бы. А если ветрянка? Он не болел в детстве. Мог теперь подцепить. И куда идти такому красивому? Явно не на свидание. Надо было все-таки не стесняться, а спросить у ребят. Кто-то же сказал, что он придет. Значит, есть телефон. Хотя зачем? Теперь все через сети общаются, звонить друг другу и не думают. Ему тоже не подумали. Ой! А вдруг что-то случилось? Он ведь мог в аварию попасть или, например, сломать что-нибудь. А еще с аппендицитом… Прямо с работы на операционный стол. Разве станет человек с такими болями докладывать в сеть о том, что не сможет прийти. Да, наверняка какой-нибудь форс-мажор. Не иначе. В противном случае пришел бы. Она ведь пришла. Ой! А что, если… что, если так переживал, так нервничал, что и не решился? Это ее Светка подзуживала, а у него Светки нет. Вот думал-думал, переживал-переживал и побоялся. Все-таки не с кем-нибудь ожидала встреча, а с ней – с Наташей, с любовью. И не с какой-нибудь, а с первой – самой сильной, самой настоящей. Точно. Так и есть. Я ведь тряслась, как заяц, а ему что, разве легче? Ни капельки. Он тоже волновался. Живой же человек. Тоже вспоминает, думает обо мне. Много, наверное, раз так и не пришел».

Домой явилась совершенно счастливая.

– Ты быстро, – заметил муж, не отрывая взгляда от газеты.

– Кого я там не видела?!

– Было скучно?

– Нормально.

Наташа переоделась в халат, расчесала волосы, забралась в кровать и погрузилась в личную жизнь звезд шоу-бизнеса, уткнувшись в популярный журнал и положив голову мужу на плечо. Ей было тепло и уютно. Душа пела.

Всего в нескольких километрах от ее дома в своей квартире мужчина вскочил с дивана и с криком «Го-о-ол!» воздел руки к потолку.

– Тише, Вань! – В комнату заглянула жена. – Разбудишь Антошку.

– Извини. Просто наши выиграли, понимаешь?

– Понимаю. Поздравляю. Пойдем спать.

– Уже иду, только почту посмотрю.

Он открыл ноутбук и зашел на свою страничку в фейсбуке.

– О, представляешь, – обратился к жене, – у меня сегодня встреча одноклассников была.

– А что ж ты не пошел? Хоккей?

– Да я и забыл вовсе.

– Жаль. Себя бы показал, на других посмотрел. Интересно.

Он улегся в кровать, притянул супругу, поцеловал пахнущий лавандой затылок и, засыпая, пробурчал равнодушно:

– Кого я там не видел?

Общий язык

Мишка позавтракал и уселся на подоконник. Двор, как обычно, жил своей будничной жизнью и не обращал никакого внимания на то, что мальчишка со второго этажа внимательно наблюдает за всем происходящим под окнами.

Тетя Рая из первого подъезда снимала с веревок белье и костерила стайку пацанов:

– Все наволочки загадили, поросята! Вот я вас в милицию сдам!

На угрозы никто не реагировал. Во-первых, туда она обещала сдать человека по любому поводу и находила его раз тридцать на дню, во-вторых, милицией был ее муж – участковый дядя Паша, – милейший человек, умеющий гасить пыл жены одним взглядом. На Мишку тетя Рая однажды тоже обиделась, стала называть охламоном и громко обещала обо всем доложить куда надо. Мишка готовился к худшему, но «куда надо» как раз высунулся в форточку и ласково спросил:

– Раюша, ужинать скоро будем?

Та подхватилась и испарилась в то же мгновение, позабыв о мальчике, будто его и не было.

– Странная пара, – говорили о них во дворе.

Но Мишка ничего странного не находил. Два обычных человека: две руки, две ноги. А что живут вместе, так им, наверное, нравится.

Вот Любочке из пятого подъезда – для Мишки, конечно, тете Любе – никто никак понравиться не мог. Она была очень красивой и вежливой. При встрече всегда улыбалась и громко говорила: «Здравствуйте». Он заливался краской и лепетал нечто нечленораздельное, а бабушка, которая обычно крепко держала его за руку даже во дворе, высоко вскидывала голову и цедила сквозь зубы:

– Здрассте, – потом дергала внука, чтобы тот не остановился и не дал возможность Любочке сказать еще что-нибудь. Что-нибудь, на что бабушка обязательно должна будет ответить. Она никогда не хотела разговаривать с девушкой. Звала ее Любкой или (Мишка один раз подслушал) шалавой, говорила, что найдет на нее управу. Это бабушка сердилась, что Любочку все время провожали кавалеры и каждую неделю разные, а ее дочку – Мишкину маму – никто не провожал. Вот и переживала, и думала, почему одним все, а другим – ничего. А что думать? Та красивая, и легкая, и вообще волшебная. И молодая. Мама тоже не старая, но уже пожившая: плечи сутулые, башмаки стоптанные, глаза не горят. За соседкой не угнаться. Да и где маме с женихами знакомиться? Она ж в музыкальной школе работает, а туда только мамаши с детьми приходят. А Любочка учится – знакомых студентов пруд пруди.

Дверь соседнего подъезда распахнулась, и Мишка вытянул шею. Вот и она. Поплыла удить в своем озере: туфельки на каблуках, ремешок на тонкой талии, платье колышется колокольчиком – сказка. Тетя Рая обхватила таз с бельем и стала громко выговаривать ей вслед. Мальчик сильнее распахнул окно, но все, что услышал:

– …в милицию сдам.

Любочка остановилась, повернулась, сделала реверанс и показала язык.

– Ах, ты! – Тетя Рая схватилась за сердце, таз цокнул об асфальт, белоснежный ком белья рухнул в пыль. Девушка бросилась наутек, Мишка прыснул в кулачок, соседка рассыпалась в эпитетах и оборотах, смысл которых сводился к одному: «отвечать этой прости господи придется по всей строгости закона». Мальчик смеялся от души. Знал этот закон. Каждый раз, сталкиваясь с Любочкой, дядя Паша только в струнку вытягивался и брал под козырек. Вот и весь закон.

– Миша! – Бабушка стояла в дверях грозным цербером. Вот так всегда: слишком увлекся и пропустил наступление противника. Обычно, заслышав шарканье, он мгновенно скатывался с подоконника и нырял в кровать, где уже была приготовлена толстенная книга, раскрытая примерно на середине. Но с такой сценой, конечно же, все профукал. Сейчас получит на орехи.

– То, что ты сейчас сделал, – верх неблагоразумия! – начала бабушка отповедь, подняв вверх указательный палец. – На улице, мой друг, нет безумной жары, а ты, позволь заметить, болеешь сильнейшим бронхитом.

– Я уже выздоравливаю, – пискнул тот, чем только обострил ситуацию.

– Выздоравливал, – мягко поправила она, и мальчик сник. – Но теперь, конечно, все мои труды пойдут насмарку. А знаешь ли ты, что я ночей не сплю – прислушиваюсь к твоему дыханию? Варю грудные сборы, ставлю горчичники, вливаю в тебя сиропы – и все для чего? Для того, чтобы ты возомнил себя выздоравливающим и заработал воспаление легких? – Мишка затосковал.

Сейчас начнется рассказ, насколько опасно это «ужасное заболевание», которым он никогда не болел, но почему-то, по мнению бабушки, заболеть должен непременно. И не просто заболеть, а обязательно с летальным исходом. Как случилось с его старшей сестрой. Только это произошло давно, еще до Мишкиного рождения. Но раз было, теперь он всю жизнь должен отдуваться, что «Идочке поздно выписали антибиотики». Он вообще обязан прожить воображаемую Идочкину жизнь, которая обещала быть безукоризненной, если бы не ужасная трагедия. К Мишкиному сожалению, безукоризненность эта заключалась в «самоотверженном и благородном служении музыке». Сестренка умерла, когда ей не исполнилось и двух лет, а потому служения даже не начинала. Иногда мальчик позволял себе думать, что, возможно, не начала бы. Вдруг у нее не оказалось бы слуха. Ну, нет таланта, и все. Но чаще, конечно, хотелось, чтобы слуха не оказалось у него. Но он был. И хороший. И даже, как говорили, абсолютный. Вот его и пилили. Точнее, заставляли целыми днями пиликать на скрипочке. Бабушка читала нотации, а мама смотрела участливо, говорила: «Бедный, бедный мой Сальвадор», но потом хмурилась и просила:

– Играй, Мишенька, старайся.

Однажды он спросил у бабушки:

– А кто такой Сальвадор?

– Сальвадор Дали. Художник.

– Но я же не художник.

– Нет. Ты, как он, младший брат. И должен заменить матери ушедшее дитя.

И тогда Мишка тоже подумал: «Бедный. Бедный Сальвадор Дали».

Мальчик, конечно, давно сполз с подоконника и даже ухватился за книгу, но маневр не оказался спасительным. Бабушка умела использовать все его хитрости в своих целях:

– Раз ты, мой милый, считаешь себя вполне здоровым, – произнесла она елейным тоном, – будь так добр вернуться к занятиям музыкой. Нечего пялиться в окно, когда тебя ждут Гайдн и Шнитке. Компания много лучше дворовой, не находишь?

«Нет», – хотелось ответить Мишке, но он только понуро кивнул. А как же еще? Бабушка – сила.

– Вот и прекрасно. Репетируй. Экзамен на носу. И окажи милость, придай лицу довольное выражение.

Закончив тираду, она прикрыла дверь, но через мгновение из кухни раздалось зычное:

– Я жду, дорогой!

Мишка взял смычок и вздохнул. Лучше бы его наказали так, как всех: не купили конфет, или не повели в кино, или, например, поставили в угол, а еще лучше задали бы трепку. Но нет. Мама и бабушка – противники телесных наказаний. Да и наказаний вообще. Они считают, что «ребенку необходимо все объяснять и тогда…». Что «тогда», мальчик не понимает. Пока знает только, что от подобных объяснений его клонит в сон и он начинает отчаянно завидовать Вовке с третьего этажа, которого раз в неделю, как по расписанию, дерут как сидорову козу. Экзекуция продолжается примерно пять минут, после чего о том, что, как и почему Вовка должен делать, забывают на последующие семь дней, и тот выскакивает во двор как ни в чем не бывало и бьет баклуши. Мишка же водит смычком по струнам и грустит. От того, что хочет быть Вовкой. А еще, что сосед наверняка совсем не хочет быть им.

– Михаил! – Голос бабушки приблизился, и мальчик торопливо извлек из скрипки начало пьесы. Не хватало еще, чтобы снова последовали разговоры за жизнь и разъяснения того, как важно «остро и тонко чувствовать музыку». Успокоенная бабушка вернулась на кухню. Внук пиликал изо всех сил, стараясь делать это как можно громче. Если повезет, Вовкин папаша – дядя Коля – станет стучать по трубе и орать, что «опять, гады, не дают отоспаться после ночной смены». И тогда бабушка зайдет и скажет, что, наверное, стоит «повременить пару часов с игрой на инструменте до тех пор, пока эти люди не решат свои проблемы». И он обрадуется. Хотя на самом деле ему кажется, что как раз у «этих людей» никаких проблем нет. А еще думает, что и у родителей проблем было бы меньше, если бы бабушка однажды взяла в руки гаечный ключ и постучала по трубе тогда, когда Вовкиному папе приходит в голову светлая мысль посверлить стену в семь утра в воскресенье. Но она говорит, что надо со всеми быть в хороших отношениях и пытаться найти общий язык. И всегда спрашивает, пристально глядя на внука:

– Понимаешь?

Мальчик торопливо кивал. Хотя был уверен, что общий язык с Ленькой Щукиным или с Валеркой Ждановым искать не станет ни за что. Да и он им, честно говоря, не слишком сдался. Ну, заведут хорошие отношения, и чего? Кого станут дразнить «безотцовщиной» и называть «жидовским отрепьем»? Мишку дразнилки беспокоили, но не слишком. На отрепье походил мало: одежда простая, но аккуратная, всегда чистая, хорошо отглаженная. Национальный вопрос его заботил мало. То ли не задумывался в силу возраста, то ли взрослые пока избегали общения на эту тему, то ли это обвинение по сравнению со вторым было слишком, по его разумению, мелким и незначительным. А вот на безотцовщину обижался, но отвечать было нечего. Во-первых, противников было много, а Мишка – один. Во-вторых, они говорили правду. Мальчик был незаконнорожденным. Иногда даже завидовал Идочке: умерла и не переживает из-за своего нелепого происхождения, а ему отдуваться. И на скрипке играть, и на подоконнике не сидеть, и гадости выслушивать.

Не прекращая играть, он снова приблизился к окну. Скосив глаза, увидел, как во двор выкатились обидчики. Пнули ногой консервную банку, шуганули облезлого кота и побежали вприпрыжку к футбольному полю, пасуя друг другу клетчатый мяч. Мишка тяжело вздохнул и поплелся на кухню:

– Ба!

– Да, дорогой?

«Вот всегда так. Ну почему обязательно «дорогой», «милый», «мой хороший» или, того хуже, «золотце»? Неужели нельзя просто ответить: «Да?» или: «Что?», а еще лучше: «Чего тебе?»

– А в магазин не надо сходить?

Бабушка укоризненно покачала головой:

– Нет. Все есть. Занимайся. И позволь заметить, ты болеешь.

Пришлось плестись обратно. Других идей не было. Единственное место, куда разрешали пройтись в одиночестве, – магазин за углом. Ну, и в школу, конечно. Но туда весь двор топает, так что не страшно. А в музыкальную отводила бабушка. Туда, кроме Мишки, никто не ходит. Так что его крепко держат за руку и ведут. Бабушка туда, мама обратно. Говорят: «Чтобы ничего не случилось». Но Мишка думает: «Чтобы не сбежал».

– В седьмом этюде слишком piano. – Абсолютный слух не подводил бабушку даже на кухне.

Он, конечно, услышал, но в данный момент его гораздо больше интересовал пьяный дворник Степан, который, качаясь, передвигался по детской площадке. И было не совсем понятно, убирает он мусор или просто держится за метлу. Тетя Рая с бельем давно покинула поле боя, и некому было привести мужчину в чувство, пригрозив милицией. Степан был единственным человеком, в отношении которого угрозы не были пустыми. Встречаясь с ним, участковый хмурился и обещал: «Уволю». И даже увольнял, но уже через месяц-другой устраивал обратно в жилконтору. Во-первых, двор зарастал грязью – охотников на Степаново место не находилось. А во-вторых, его жена бегала к дяде Паше с тетей Раей каждый вечер и умоляла сделать все, что угодно, чтобы «эта сволочь пила на открытом воздухе».

Мишка, конечно, при этих разговорах не присутствовал, но слышал их так же хорошо, как весь двор, состоящий из трех двухэтажных домов, стоящих буквой «П». Окна каждой второй квартиры выходили во двор, а то, что происходит в каждой первой, можно было легко услышать из-за стены. Все про всех всё знали, не было нужды додумывать, не было резона распространять нелепые слухи. Тайное всегда становилось явным, которое активно обсуждалось, и не было никакой возможности укрыться в своем углу и не стать предметом всеобщего обсуждения. Жизнь была такой, какой живет каждый маленький двор в не слишком большом городе. Сообща, целым миром, и малейшее движение с осторожностью, с непременной оглядкой на соседей.

Только Мишкина семья выделялась. Они были нездешними. Пришлыми. А потому и обсуждались, и не принимались, и осуждались. Во-первых, «антеллигенция», во-вторых, «паршивая антеллигенция», а в-третьих, безотцовщина. И не простая, а очень даже сложная, потому как личность Мишкиного отца всем во дворе была известна доподлинно. Мальчик был его полной копией: такой же кудрявый, очкастый и застенчивый. А еще о факте отцовства всех поспешила уведомить жена папы – крикливая Зоя, передвигающаяся по двору, выкатив впалую грудь, будто индюк. Так она демонстрировала вселенскую обиду. И каждому встречному сообщала: «Мало того, что помер, так еще и после смерти одни страдания приносит». Распекала Мишкиного отца, который, «будь он неладен, сходил на концерт заезжей филармонии и втрескался в аккомпаниаторшу. Она сделала вид, что ответила взаимностью, и, вот те здрассте, решила рожать от жениного мужа. Но Бог-то шельму метит. Девка и двух годочков не протянула. Так баба не успокоилась, проклятая, – пацана родила. Еще и поселилась под боком».

На самом деле мама никуда, конечно, не селилась – поселил папа. Он тоже был человеком тихим, вежливым и интеллигентным, свои отношения с Зоей, по рассказам бабушки, называл не иначе как ошибкой молодости. Но будучи мужчиной тихим и покладистым, да к тому же порядочным, не находил в себе сил разрубить затянувшийся гордиев узел. Окончательно оторваться от супруги и опечалить ее разводом не мог, говорил маме, что «не может так поступить с женщиной, ничем его не обидевшей». И та, конечно, соглашалась. Даже бабушка вздыхала, но молчала. «Антеллигенты». Но и с мамой порвать не мог. Она была «родная душа, любимая женщина и мечта всей жизни». Он эту мечту и осуществлял. Будучи начальником цеха на городском предприятии, выбил квартиру и место учителя в музыкальной школе. Она и приехала. Это потом выяснилось, что квартира эта, можно сказать, окна в окна с Зоиной, но ничего не поделаешь. К тому же папа очень жалостливо оправдывался:

– Какую дали, Женечка. Могли ведь вообще никакую не дать. – И мама соглашалась и качала головой.

Ведь это действительно так. И что бы тогда делали? А бабушка вздыхала. У нее было много версий того, что могло бы быть, и большинство казалось гораздо привлекательнее реальности. Зоя осталась бы единственной женой, а ее Женечка продолжила бы карьеру пианистки и встретила бы достойного человека, конечно же, свободного либо от всяких обязательств, либо от угрызений совести. Но если бы, да кабы.

А случилось, как случилось. Порядочность довела папу до того, что обе семьи жили на виду и друг у друга, и, что называется, у всего честного люда. Пересудов было, наверное, немерено. Но Мишки тогда и на свете не было. А с его появлением поутихли. Сколько можно из пустого в порожнее? Судачить стали после. Года через два. Когда папа внезапно скончался от разрыва сердца. Бабушка, кстати, относилась к его кончине как-то скептически. Любила при случае сказать, что у кого и должно было разорваться сердце, так это у нее. А у зятя какие переживания? «Там постолуется, здесь поцелуется – вот и все проблемы». Но говорила это с такой горечью, что даже Мишка понимал: не всерьез. Бабушка воспитанная, образованная, и на самом деле ей очень-очень жаль хорошего человека. Но еще больше, естественно, жаль собственную дочь. Мать по сей день предлагала дочери уехать из города, говорила:

– Таких городков в стране не сосчитать. И квартиру найдем, и работу. Что тут высиживать? Какое такое великое счастье? Судьбу не устроишь. На каждый роток платок не накинешь. Чего сидим? Кого ждем? Незачем тут оставаться.

Но мама всегда отвечала уклончиво:

– Есть зачем.

– На себя рукой махнула, хоть о ребенке подумай. Ему-то каково терпеть?!

– А я о нем и думаю, – загадочно отвечала мама.

– Думает она! А нам с Мишенькой что прикажешь делать?

– Жить, мамочка, просто жить.

Так и жили. Сначала соседи неохотно шли на контакт. Кто-то цедил слова сквозь зубы, кто-то демонстративно отворачивался. Но вода камень точит. Открытый взгляд, тихий голос и вежливая улыбка делали свое дело. В конце концов, Зоя осталась единственной, с кем мама и бабушка не смогли найти общий язык.

Хотя был еще человек. Собственно, на противную тетку Мишке было наплевать, но у той был сын – высокий, красивый и, наверное, очень умный – Серега. «Наверное», потому что наверняка мальчик не знал. Но и сомневаться в интеллектуальных способностях Сереги не собирался. Если бы так, чужой кто-нибудь – тогда ладно, хоть бы и дурачком был – не важно. А Серега все-таки не просто Серега, а старший брат. Ну и подумаешь, что он Мишку не замечает вовсе. Подумаешь, что ни слова, ни полслова не говорит. Какая разница, что, столкнувшись нос к носу, делает непроницаемое лицо и бежит мимо, будто ужаленный. Но он есть, существует, здесь, рядом. В соседнем подъезде. Окна в окна. Живет своей жизнью. И Мишка живет. Его жизнью. Когда болеет, конечно. Если здоров, у него строгое расписание. На подоконнике не посидишь и в окна не поглазеешь. Но стоит простудиться, и все: от наблюдательного поста за уши не оттащишь.

Хотя мог бы и не смотреть. Все одно: наизусть знает все Серегины перемещения. В семь пятнадцать подъем, двадцать отжиманий, двадцать приседаний, переходим к водным процедурам. Потом завтрак: кухню тоже прекрасно видно с подоконника. Она грязная и неуютная, хотя проводит там Зоя совсем немного времени. То пельмени варит, то сосиски, и кастрюли с грязной водой потом по несколько дней плиту украшают. Но это она к ужину старается, а завтрак парень сам стряпает. Мать в это время спит и на кухне не появляется. Серега отрезает себе ломоть хлеба и шмат колбасы. Поглатывает все, не жуя, и запивает какой-то ерундой, которую кипятит на плите в странной железной колбочке. «Ерунда» через день выходит из берегов, заливая плиту, и вынуждает брата чертыхаться. Он хватается за тряпку и пытается навести подобие порядка, но потом бросает взгляд на часы с кукушкой и, оставив на плите пригоревшую «ерунду», спешит в комнату одеваться.

В одежде брат куда более аккуратен, чем в еде. Наверное, в отца пошел. Хотя не наверное, а точно. Зоя вся какая-то неряшливая. Ходит в цветастых халатах, на голове носит гнездо (взбитую из волос пепельного цвета паклю) и орет дурным голосом на каждую мало-мальски симпатичную девушку.

– Бедная, – говорят мама и бабушка в таких случаях. Мишка с ними согласен. Ему и невдомек, что они о Зое, а не о ее жертвах.

Серега, в отличие от матери, с девушками дружит: за талию обнимает, в ушки что-то шепчет, в гости приглашает. Они косяками и ходят. Одна другой краше. Это и понятно. Парень тот еще франт: волосы темные, густые, красивая волна надо лбом. Глаза синие, пронзительные, с прищуром. Ноги длинные, руки сильные, на животе под футболкой кубики мышц проглядывают. И еще улыбка… Это на Мишку ноль внимания, а с девушками по-другому обходится. И говорит что-то, и руками размахивает, и улыбается, да так, что мальчик, глядя с подоконника, со скамейки, из-за угла (да откуда угодно), тоже начинает улыбаться. Улыбка у брата широкая и добрая, и еще, как бы сказала бабушка, располагающая. Девушки считают, что такой можно верить, а Мишка думает, что ее надо любить.

Все довольны. Но Серега, скорее всего, больше всех. Он, как говорят соседки на лавочке, «пользуется, паршивец, своей внешностью». А Мишка на соседок злится. Если дано человеку, почему бы не пользоваться? Кстати, пользоваться тоже надо уметь. Брат умеет: футболки белоснежные, стрелки на брюках отпаренные, рубашки модные, кепочки набекрень. Девушкам нравится, и не его в том вина. Только заслуга. Стрелки сам наглаживает. Кладет брюки на кушетку и водит утюгом по ткани, а Мишка в это время его жалеет: «Эх, нет у Сереги бабушки, некому за ним присмотреть». Вот его и оденут, и обгладят, и накормят. Нет, раньше он, конечно, сам мечтал, что когда-нибудь вот так же кусок колбасы, краюху хлеба и бежать, а не полную тарелку каши и сидеть сиднем. Но мечты как-то быстро развеялись. Бабушка ведь не только кашей пичкает, но и яичницу жарит, и греночки, и оладушки с припеком, и драники со сметанкой, а у брата каждый день одно и то же. Даже по брюкам сам утюгом водит. Когда заканчивает, надевает кеды и льет на себя одеколон. Этого Мишка не видит, но оно и так понятно. Если у человека, выбегающего из подъезда, ноги в кедах, а на шее приятный аромат, то можно догадаться. Кеды мальчик видит, запах чувствует. Ему нравится аромат одеколона: резкий, с горчинкой, очень мужественный и надежный. Девушки, наверное, и на запах клюют, мимо не проходят.

Мимо проходит Серега. Точнее, проносится мимо Мишкиного подоконника к выходу со двора: спешит в институт. (Разве можно сомневаться в его уме, раз учится в институте.) Вот у Мишки в школе спрашивают, есть ли у него кто. Он всегда отвечает: «У меня старший брат в институте учится». И собеседники сразу начинают уважать Мишку, будто это его заслуги. За это мальчик брату очень благодарен. Не важно, что тот и не знает. Главное – это его, Мишкино – знание.

Этим и живет. Знает, когда следует вернуться на подоконник: по понедельникам и четвергам ближе к ночи – Серега подрабатывает на заводе и домой приходит поздно. Эти «приходы» Мишка чаще всего пропускает: мама, бабушка и сон оказываются сильнее. Зато по вторникам и средам возвращается не позже восьми. Иногда шагает широким шагом, расправив плечи и подняв подбородок. В такие моменты обычно тормозит у хоккейной коробки и минут десять упражняется в ловкости вместе с остальными «спортсменами». Играют в подобие баскетбола, фолят нещадно, толкаются и говорят друг друга такие слова, от которых бабушка обычно обещает «отойти в мир иной». В общем, живут полной жизнью.

Но бывает, брат бредет по двору мрачно и неспешно. Вот в такие минуты Мишка ненавидит свой подоконник. Ненавидит, потому что сидит на нем и ничего не делает. А ведь хочется подбежать, расспросить, утешить. Но остается только догадываться. Может, экзамен провалил. Может, с девушкой поссорился. Хотя с девушкой – это вряд ли. Даже если и поссорился, то в пятницу все одно другую приведет. В пятницу, потому что Зои дома не бывает – ездит к родителям куда-то за город. В десять уезжает, в десять возвращается. Расписание. Может, автобусов, может, электричек, а может, ее собственное. Как бы то ни было, Серега приходит домой не один, поднимается в квартиру и шторы в окнах задергивает. А мог бы и не задергивать. Что Мишка, маленький? Не понимает? Раз брат с девушкой, разве станет подглядывать? Ни за что! Даже к подоконнику не подойдет. Только немного придвинется. И трубу подзорную не возьмет, просто шею вытянет. Но это так, по привычке. А подсматривать нет, ни за что! И так достаточно видит.

Вот сейчас, например, Серега полностью одет и готов бежать в институт. Точно в институт. Потому что пять минут назад собирал портфель и весь стол перерыл в поисках какой-то тетрадки. А с тетрадкой куда еще идти? Не на завод же и не на прогулку.

Мишка вздохнул. Сейчас брат убежит, и снова станет скучно: из третьего подъезда выйдет с палочкой тетя Зина и поковыляет в магазин, из пятого выкатят коляску с малышом и повезут болезненного ребенка в поликлинику, из первого выкатится Ленка Зуева и заскребет баночкой гуталина об асфальт, перепрыгивая из одной нарисованной мелом клетки на другую. А из Мишкиного, из четвертого, выйдет бабушка и пойдет на рынок, или в прачечную, или за хлебом, или вообще в химчистку, если у мамы запачкался концертный костюм. Но до этого, конечно, заглянет в комнату и скажет…

… – Миша! Я же велела отойти от окна! И почему опять не играешь?

– Да просто тут голубь сел. – Мальчик легко спрыгнул с подоконника. Все равно ничего интересного во дворе не намечалось.

– Голубь?! – Бабушка схватилась за сердце. – Этого еще не хватало! Заразу в дом нести.

– Окно-то закрыто, – пробурчал внук, но для нее это не аргумент.

– Никаких голубей! Читай, пожалуйста, и про музыку не забудь.

– Угу.

– Что за выражения?! Говори по-человечески!

– Хорошо. Ты в магазин?

– В универмаг поеду.

– Куда? – Сердце заколотилось, не веря собственному счастью.

– В универмаг. Там ткань привезли индийскую, буду маме платье шить ко дню рождения.

– Поня-я-ятно, – Мишка специально тянет уныло, без настроения, чтобы бабушка ни о чем не догадалась. Универмаг – это вам не продуктовый на соседней улице. Универмаг – это пять остановок на троллейбусе и еще четыре на трамвае. Да еще и ткань выбрать и по другим отделам походить. Часа на полтора затея, если не больше. Хотя с «больше» можно и самому постараться.

– А эклеры? – спрашивает он, отводя взгляд.

– Эклеры? – Бабушка прищуривается. – И никаких подоконников?

– Никаких.

– Так и быть.

Внук улыбается. Она, конечно, думает, что из-за эклеров. В общем-то, из-за них тоже. Эклеры в кондитерской напротив универмага. За ними стоит очередь минут на двадцать. Так что времени выгадал предостаточно. Можно просто пошататься по двору, можно махнуть на пруд посмотреть на улов рыбаков, можно к футбольному полю: там матчи посерьезней, чем у пацанов на площадке. А можно в канцтовары заглянуть и поглазеть на маленький глобус. Он дорогой. Мама спрашивала, что ему подарить на день рождения, но он не решается попросить. Купит, а потом ночью станет шептать бабушке:

– Займи у Горячевых до зарплаты.

Бабушка будет вздыхать:

– Опять?

А Мишка в кровати покраснеет и почувствует себя виноватым. Так уже было. С коньками и с собранием сочинений Жюля Верна. Мама потом три месяца была какая-то хмурая и напряженная, бабушка вздыхала, а он и коньки забросил, и к Верну долго не притрагивался.

Хлопнула дверь. Бабушка ушла. Мальчик сдернул с шеи шарф. Подумал, что можно и к школе рвануть, встретить верного дружка Даньку Шмытько и с ним пуститься в дальнейшие приключения. Но мысль быстро отпала: у школы можно и на классную наткнуться, и на завуча, а то и на директора. Тогда вечером будут охи, стоны и разговоры о его никчемности, безалаберности и ненадежности.

Мишка сгонял к пруду, полюбовался на карасей в ведре у сапожника – дяди Васи. Потом недолго, минут десять, посопел в канцтоварах над глобусом, тыча пальцем то в Боливию, то в Египет. Постоял у витрины спортивного магазина, рассматривая велосипед – совсем несбыточную мечту, – и надумал возвращаться домой. Бабушка может и фуги проверить – с нее станется. Сразу поймет, что он не думал играть. И результат все тот же – охи, стоны, разговоры.

Почти подбежал к дворовой калитке, когда дорогу перегородила группа мальчишек.

– Торопишься? – ухмыльнулся Петька Колесников – хулиган и задира, предводитель местной шпаны.

– Тороплюсь. – Мишка попытался было ускользнуть. Признался ведь, что торопится, вот и продолжает, а вовсе даже не трусит. Ну, нисколечки. Разве совсем чуть-чуть. Самую малость. Так, что коленки дрожат, руки трясутся и из глаз вот-вот брызнут слезы. И только. А как сдержаться, если Петькин дружбан – Степка Подрезкин, – здоровый бугай в два раза больше и толще Мишки перекрыл своей тушей дорогу и отрезал пути к отступлению?

– Задержаться придется, – пообещал мальчишка и смачно плюнул прямо на Мишкины потрепанные сандалии.

– Чего мне задерживаться? – хорохорился тот. – Бабушка дома ждет.

Противники заржали.

– Бабушка ждет, волнуется.

– Дома сидит, все глаза в окно проглядела.

– Тарелочку с супчиком уже на стол ставит, хлебушек режет.

– Видели бабаньку твою, – сообщил Петька, ядовито усмехаясь. – На троллейбусе куда-то отчалила. Нехорошо врать.

Мальчик втянул голову в плечи и заранее попросил прощения у бабушки. Права она, ох, как права: за руку в школу, за руку из школы. Гулять только во дворе под присмотром. Вот ослушался, и что получилось?

– Так пришла уже, наверное, – попытался выкрутиться.

– Ага. Прилетела, – пихнул в спину Степка.

– Ты давай небылицы-то не сочиняй, – посоветовал задира. – Монету гони и чеши отсюда.

Мишка нервно сглотнул.

– Чего вылупился-то? Деньги давай и проходи. У нас теперь, как в автобусе, проход платный.

– Нет у меня, – тихо сказал мальчик.

– Как это «нет»? – Петька придвинулся ближе.

– Нет и все.

– Не-е-ет? – Тон стал угрожающим. – А чего ж ты на глобус пялился, да у великов обтирался?

– Посмотреть, что ли, нельзя? – хорохорился из последних сил.

– Нет, – хохотнул Петька. – На них кататься надо, а не разглядывать. Так что отдавай деньги, враль.

– Я не враль. У меня правда нет. – Мишка услышал свой голос, что звучал жалобно и плаксиво. Стало противно, но справиться с возрастающим страхом не удавалось.

– А мы ща проверим, – пообещал Петька и мотнул Степке головой.

Мишка почувствовал тошноту, и головокружение, и слабость, и решил, что сейчас упадет, но в этот момент Степка схватил его и оторвал от земли, перевернув вверх ногами. Мальчик ощутил себя Буратино. Только в отличие от деревянного человечка у него во рту не было ни одного золотого. Вообще нигде не было. Степка потряс его и бросил на землю. Тот больно ударился и скатился в канаву.

– Не звенит, – разочарованно протянул хулиган.

– Нет, – согласился Петька и добавил: – Нехорошо.

– Ужасно. Паршиво. Куда это годится? – заголосили прихлебатели.

– Не дело это, пацан, пустым ходить и с товарищами не делиться! – Предводитель навис над лежащим Мишкой. – Мы жадин не любим. Их учить надо. Поучим, пацаны?

– Поучим!

– А то!

– А как же!

Душа ушла в пятки. Мальчик приготовился к боли и к позору. В том, что предательские слезы сдержать не удастся, не сомневался: они уже застилали глаза. Он зажмурился изо всех сил и услышал свист занесенного над ним кулака. Но удара не последовало. Вместо него раздался окрик:

– Оставьте мальчишку! Чего прицепились?

Этот голос он узнал бы из тысячи, нет, пожалуй, из сотен тысяч. Да почему из тысяч? Даже из миллиона. У края канавы стоял Серега и защищал его – Мишку – от хулиганов.

– Тебе-то что? – Петька не любил сдавать позиции. – Иди, куда шел. Сами разберемся.

– Разбирайтесь с кем-нибудь другим, а мальца не троньте.

– Серый, тебе давно рожу не мазали? – По характерному звуку Мишка понял, что Петька опять плюнул.

– Я – сторонник мирных переговоров.

– Ишь, сторонник он. А мы вот предпочитаем кулаки. Так что кумекай, чего лучше: торчать тут или пройти стороной. Ты, конечно, не слабак, но нас, как видишь, много. Количеством возьмем.

– Сила есть – ума не надо.

– А ты не хорохорься, пока не схлопотал.

– Петя, иди домой. И пацанов своих забери. Это я сейчас один, а тронешь – не один приду.

– С маманькой, что ли?

– Что ли. С дружбанами.

– И много их у тебя?

– Не очень. Зато какие!

– И какие же?

– У одного папа подполковник, у другого – дядя генерал. Милиции.

– Хорошие дела.

– Неплохие.

– Ладно, твоя взяла. Пошли, пацаны. Только слышь, Серый, чего тебе эта мелочь сдалась, генералами из-за нее пальцы гнуть?

– Да не мелочь он вовсе.

– А кто?

– Брат мой младший.

Мишка открыл глаза. Широко-широко. Так, что увидел сразу все небо. И там, в небе, стоял старший брат, протягивал руку и улыбался. Мишка сел. Брат сразу оказался на земле, но улыбаться не перестал и руку не спрятал. Мальчик дотронулся до этой руки. Она была сухая, жилистая и теплая. Рука подхватила его и в одно мгновение вытащила из канавы.

– Ты чего здесь?

– Так. Гуляю. – Мишка покраснел.

– Один? – Серега выглядел удивленным.

– Ну да.

– Ты же обычно с бабушкой всюду ходишь.

Мальчик покраснел еще больше. Но в душе было приятно: он, оказывается, очень даже замечает, что Мишка делает и куда ходит. Вместо какого-то ответа сказал:

– Ты вот тоже один.

– А мне с кем надо быть? – Серега прищурился, от чего его синие глаза стали хитрыми и веселыми.

– С девушкой.

– С какой?

– Не знаю. Наверное, с новой.

Парень захохотал. Потом неожиданно потрепал Мишку по плечу:

– А ты молодец! Не знал, что у меня такой брат.

– Какой? – Сердце заколотилось.

– Такой, как ты, – Серега ответил загадочно, но большего и не надо было.

Мишка зашмыгал носом и заплакал. Думал, придется плакать от горя, а получилось, что от счастья. Только этих слез он отчего-то не стыдился и не сдерживал совсем.

– Ты чего влагу развел? – растерялся брат. – Хорошенькое дело! Еще подумают, что я тебя так угваздал!

Мишка впервые посмотрел на себя: брюки и футболка были измазаны так, что сразу стало ясно: никакого вразумительного объяснения, как он мог так испачкаться, находясь дома, не найти. И сник.

– Влетит? – участливо спросил Серега.

– Влетит, – вздохнул Мишка.

– Ну, пошли. Постираем.

– Куда?

– Ко мне.

– Пошли, – затаив дыхание, согласился он и зашагал рядом с братом, стараясь идти своей еще небольшой ножкой в ногу с Серегой.

За стиркой последовали макароны, потом чай с вафлями, а на десерт он получил кляссер с огромной коллекцией марок.

– Бери. Я все равно уже не собираю.

– Да неудобно.

– Давай забирай и вали!

– Как это? – Мишка расстроился.

– Вот так. Ноги в руки и побыстрее.

– А почему?

– Почему? Почему? Девушка придет. Новая.

– Ясно. – Мальчик сник.

– Да не кисни. Я к тебе завтра приду.

– Как придешь?

– Ногами. Как же еще? И марок еще принесу, лады?

– Лады.

– Ну, чеши давай.

Во дворе уже было темно. Мишка даже и не подумал о грядущей головомойке. Влетел, как ошпаренный, с широченной улыбкой во весь рот. Какие нахмуренные брови мамы? Какие капли в руках у бабушки? Он ничего не видит. Он кричит. Ему-то кажется, что он говорит, как обычно. Но это не так. И кричит, и смеется, и торопится, и так много хочет сказать, а говорит только:

– Бабуль, бабуль, тесто ставь! А бульон сваришь? Ой, а в комнате-то беспорядок! Сейчас уберу. Мам, куда вот эти вещи: в шкаф или в диван? Мам, цветы полей! А я завтра еще пропылесошу.

– Да что случилось-то? – От такого натиска и мама, и бабушка забыли о планах задать ему по первое число. – Пожар у нас?

– Нет. Гости.

– Какие еще гости? – нахмурилась бабушка.

– Брат придет.

– Какой такой брат?

– Мой. Сережа. Старший. Я у него сейчас был.

– У него? И что вы делали? О чем говорили?

– Ну, мы же братья, ба. Нашли общий язык.

Та растерянно смотрела на внука и молчала. Молчала и мама. Молчала и улыбалась, и взглядом хвалила сына, и радовалась за него, и прощала.

Мальчик долго не мог уснуть. Все ворочался в кровати, представлял завтрашний день, смотрел на ходики на стене и пытался заставить минутную стрелку идти быстрее. Заснул только тогда, когда услышал, как на кухне мама сказала:

– Теперь понимаешь, что только о нем я и думала?

И бабушка (надо же!) не стала спорить, а согласилась:

– Понимаю.

Мишка уснул. Ему приснился маленький глобус.

Велуня

В детстве ее называли по-разному. Верой всегда звала бабушка. Она была важной и строгой дамой, курила папиросы и красила губы ярко-красной помадой. Папа над ней посмеивался и тайно окрестил тещу «Дьяволом революции». Сам он называл дочку Верочкой. Мужчина вообще не признавал пафоса и сдержанности в общении с детьми. И когда бабушка ровным размеренным тоном произносила веское Вера, тут же приподнимал брови и корчил смешную рожицу, отчего дочери хотелось смеяться, а не втягивать голову в плечи, как это обычно бывало при общении с бабушкой.

Подружки в школе звали Верусей – она была доброй, мягкой, покладистой, говорила тихим, вкрадчивым голосом, и даже в ее имени хотелось слышать нежность и теплоту. Учителя заглядывали в журнал и, поразмыслив минуту-другую, вздыхали: «Сазонова» – у них, в отличие от девочек, не было причин радоваться существованию этой девочки.

– Ни рыба ни мясо, – говорил классный руководитель – историк. Девочка путала даты и упорно не хотела замечать никакой разницы между Куликовской и Бородинской битвами.

– Посредственно, весьма, – хмурился математик. У доски ученица плыла и тонула в дебрях уравнений, теорем, слагаемых и множителей.

– Вопиющая безграмотность и никакой аккуратности! – хваталась за голову русичка. Девочка делала по три ошибки в каждом слове и сажала по несколько клякс на тетрадной странице.

– Полное отсутствие всякого присутствия, – объявляла учитель рисования, когда вместо яблока на натюрморте расползалось нечто неопределенное, напоминающее то ли грушу, то ли огромный лимон.

В том же духе высказывались биолог, физик и трудовик.

Она не разбиралась ни в соцветиях, ни в оптике, ни в устройстве швейной машинки.

И только голос учителя музыки выбивался из стройного хора.

– Талант. Настоящий! – охала та и отправлялась к девочке домой разговаривать о том, что талант надо развивать.

– Певичку из Веры хотите сделать? – щурила глаза бабушка и затягивалась папиросой, выдыхая едкий дым прямо в лицо гостье. – Не позволю!

– Инструмент, наверное, дорогое удовольствие, – вздыхал папа. – Мы сейчас не осилим. Простишь, Верочка?

Девочка согласно кивала. Петь любила, но профессиональных занятий побаивалась (а ну как и там всех разочарует и заставит хвататься за голову и сердце из-за своей никчемности и бестолковости). Да и потом, когда заниматься? Папа весь день на работе, бабушка то на кухне, то на очередном партийном съезде, мама третий год лежит после родов (что-то там стряслось ужасное с позвоночником. Название длинное, специальное. Девочка, конечно, не помнит, да и зачем? Главное – результат, а как он там называется по-научному мамин паралич – не все ли равно?). Она лежит и раздает с кровати поручения, а за близнецами (братишкой и сестренкой) глаз да глаз нужен.

– Веруня, возьми это! Веруня, подай то! Веруня, сходи туда! Принеси! Убери! Положи!

А еще и маму надо накормить, обтереть, переодеть и поговорить обязательно. Иначе снова впадет в депрессию, будет лежать целыми днями и смотреть в потолок, а Веруня без четкого руководства как без рук. У нее тогда работа застопорится и будет буксовать. Посуда останется немытой, вещи – раскиданными, а близнецы – нечесаными.

В общем, работы хватает, дел невпроворот. Она их и делает. Ей не тяжело. Правда, посуду бьет часто и одежду малышам заляпывает. Такая вот неаккуратная. Бабушка качает головой, кривит пурпурные губы и вздыхает:

– Ох, Вера, Вера.

Папа приходит и кидается на подмогу, оттесняет дочку:

– Иди-ка, Верочка, погуляй. Погода на дворе какая!

А там, кроме погоды и подружек, скачущих через скакалку, злые мальчишки, что, завидев девочку, станут свистеть, улюлюкать и громко орать обидные кричалки:

– Верка, Верка – в попе грелка.

Или еще хуже:

– Сазонова Верка – корова Сопелка.

Сопелка – потому что у нее аденоиды. Нос вечно сопливый, забитый и хлюпающий, и она им громко и натужно сопит. А корова – потому что девочка полная. А как иначе, если вместо еды – сплошные перекусы. Бабушка кашеварит, конечно, но пока всех накормишь-напоишь, самой о себе заботиться охота пропадет. Кусок хлеба в рот засунешь, яблоком похрустишь – да и ладно. А за куском хлеба тянется баранка, за ней – пряничек, а потом и сухарики на закуску. Как тут похудеешь? Да она и не старается. Даже наоборот. Худеть нельзя. Ей сила нужна и мощь. Будет тощей – не сможет ни маму ворочать, ни ребятню таскать.

Ребятня, кстати, получилась славной. В меру хулиганистая, в меру послушная. Бывает, нашкодят, нашалят, а потом встанут перед старшей сестрой (Пашка глазки в пол, Машка с ноги на ногу мнется) и тянут дружно:

– Плости, Велуня.

Иногда уставала, сердилась, говорила:

– Все, команда. Тишина на корабле. Мне уроки надо делать.

Близнецы хоть и маленькие, но понятливые. В уголок отойдут, шушукаются, сидят смирно. Пять минут. А потом снова-здорово:

– Велуня, поиглай, почитай, ласскази!

Какая тут алгебра? Да и музыка? Разве что в виде колыбельных.

– Баю, баюшки, баю, – выводила протяжным сопрано. Папа улыбался, мама смотрела в потолок, бабушка уходила дымить на лестницу, Пашка и Машка закрывали глаза и шептали из-под старых лоскутных одеял:

– Спокойной ночи, Велуня.

В июне сорок первого близнецам исполнилось три. Они здорово выросли и начали выговаривать звук «р», но старшая сестра так и осталась Велуней. Теперь она водила их в садик. Заплетала косы Маше, завязывала шнурки Паше и обоим нещадно высмаркивала носы, чтобы не сопели, как она. Велуне было тринадцать. Она мало изменилась. Вытянулась, конечно, но и округлилась не меньше. По двору не ходила, а шмыгала, в школе, скорее, отсутствовала, чем присутствовала, а дома пахала споро и весело, подпевая включенному на улице репродуктору. Посуду больше не била, вещей не пачкала, борщей не пересаливала. И даже в бабушкином безэмоциональном и сухом «Вера» появились казавшиеся нелепыми нотки уважения.

На фронт папа не ушел, а сбежал. Думал, даже в окопе лучше, чем в комнате, пропахшей лекарствами, слезами, унынием и лозунгами о победе коммунизма. Не знал, куда податься, да и побаивался. Теща все-таки не абы какая: вхожа в кабинеты и разные важные организации. У них, как известно, длинные руки и всевидящее око. Лучше не связываться. А тут такая удача – война. Уйдешь без всяких претензий, никто и слова худого не скажет. Не сказали. Ни тогда, ни потом. Так уж принято: о покойниках либо хорошо, либо ничего. Бабушка поджимала губы и помалкивала, а Велуня напоминала близнецам, каким папа был замечательным и как их любил. Они верили. Старшая сестра никогда не обманывала. Один только раз, когда обещала, что уедут из Ленинграда вместе. Так не специально. Девочка же не думала, что у ног устраивающей отъезд бабушки разорвется бомба, и надежда на всеобщее спасение будет похоронена вместе с ней. Обманула и во второй, когда сказала, что маму ночью эвакуировали вместе с другими тяжелобольными и они обязательно встретятся после войны. Мама умерла не от голода: перерезала вены вилкой. Днем услышала, что открыли Дорогу жизни, решила, что по ней дети смогут пройти только без нее, и освободила путь.

Велуне было пятнадцать. Ее приняли на оборонный завод, а близнецов забрали в эвакуацию, позволив укутать их посильнее и услышать на прощанье такое сладкое и родное:

– Спокойной ночи, Велуня.

Спокойными ночи у нее не были до тех пор, пока не исполнилось восемнадцать и она не получила, наконец, разрешение забрать Пашку и Машку из детского дома.

– Дура! – говорила соседка по квартире. – Война закончилась вместе с мужиками. Ты хоть и некрасивая, но молодая, да еще с законными метрами. Хоть какой-нибудь жених, пусть плохонький, да найдется. А с таким довеском кому нужна?

Велуню подобные мысли не посещали. Заботило только одно: найти, забрать, обнять, привезти. Успокоилась, когда ее обвили детские ручонки, зашмыгали носами, завизжали в самое ухо:

– Велуня!

Хотя разве успокоишься? Теперь одеть, обуть, накормить. Ленинград на Москву поменяла: соседка с сестрой-москвичкой решила съехаться – у той тоже муж на фронте погиб: решили вместе детей воспитывать, а Велуня со своими в столицу отправилась. Там и подавно помощи ждать не от кого. Ни от соседей (у самих семеро по лавкам), ни от государства (ему надо себя восстанавливать, коммунизм строить, а не о Велуне с ее ребятней заботиться). Забрала с казенных харчей – вот и крутись. Крутилась. Хорошо, что машинка швейная осталась и сундук с бабушкиными вещами. Велуня в блокаду, как могла, держалась, чтобы его целиком не выпотрошить. Как знала – потом пригодится. Поначалу вещи перекраивала. Из совсем негодных шила фартучки и ухватки. Продавать не продавала, конечно. Раздавала по соседям. Кто картошечки отсыплет, кто соли, кто масла нальет. Тем и перебивались.

Потом легче стало: дворничиха тетя Клава в помощники взяла и на копеечку не скупилась. Шиковать, конечно, не шиковали – перезимовать бы, но возможность хоть изредка наесться досыта появилась. А через год и вовсе жизнь наладилась: устроилась Велуня на курсы вагоновожатых и спустя несколько месяцев водила трамвай. Домой после первой зарплаты не шла, а бежала: карманы грели капроновые ленты для Машки и настоящая рогатка для Пашки. Баловство, конечно, но на то они и дети, чтобы их баловать. А для себя ничего не купила – уже давно не ребенок.

Вслед за лентами купила Машке чулочки, а за чулочками новые, блестящие, пусть из искусственной, но все же кожи, туфельки. Та вертелась посреди комнаты, слушая восторги Велуни и строя страшные глазки Пашке, который обзывал ее «модницей». Модница очень себе нравилась и мечтала о зеркале. Его пришлось выкупить у съезжавших из соседнего подъезда жильцов. Выкупить, конечно, вместе со шкафом. Шкаф для старшей: в нем целая стопка рукавичек да фартучков. Теперь она их продает. Депо кишит одинокими женщинами, падкими на «уютную, дешевую прелесть». «Прелесть» хранилась в ящиках и присыпалась нафталином. Туда никто не лазил, кроме Велуни. Ящики для нее, а для Машки зеркало. Оно ей нужно. Девочка росла прехорошенькой – в маму. Коса густая, длинная, ноги до ушей, ресницы до бровей, на щеках ямочки, на губах улыбка. Разве можно такой без зеркала?

А Велуне зеркало ни к чему. Чего она не видела? Волос светлый, жиденький, глазки маленькие, ноги короткие, нос в конопушках, щеки в оспинках (ветрянкой от близнецов заразилась. Многое перетерпела, а чесотку не смогла). И все это богатство упаковано в одежду уже пятьдесят второго размера. Ей только двадцать, а незнакомые и сороковник дают. Лишний вес, конечно, никого не красит. А как избавишься? В трамвае сидишь, за машинкой сидишь, питаешься бутербродами. В депо, конечно, обед предусмотрен. Только она не ест – доплачивает за дополнительную порцию и домой носит. Она перебьется, а детям полный обед обеспечен.

– Вот вырастут, ускользнут, даже спасибо не скажут, чего делать станешь? – не успокаивалась соседка, глядя на вечно заспанную, неухоженную, но странным образом всем довольную Велуню.

– Случится – тогда и подумаю, – отвечала девушка.

Сейчас некогда думать ни на эту тему, ни на какую другую. Отработать бы смену и заступить на другую – домашнюю. А там постирать, приготовить, уроки проверить (для значительности, конечно. Что она понимает в этих уроках?), манжеты Машке отутюжить, пришить, заплатки Пашке поставить, по душам поговорить.

– Свою жизнь устраивать надо, – советовали женщины в депо.

Велуня только отмахивалась. Жизнь казалась устроенной замечательно. Все сыты, живут дружно. Что еще надо? Разве это не ее жизнь? А тогда чья же?

– Это сейчас так думаешь, – не сдавались товарки, – когда тебе двадцать. А тридцать стукнет, по-другому запоешь. Птенцы к тому времени оперятся, вылетят из клетки, станут своих делать – одна останешься, будешь локти кусать.

Первой улетела Машка. Недалеко, правда, в соседний подъезд. Мальчик попался приличный: работящий, непьющий, звезд с неба не хватающий, но и не бесталанный: играл на гитаре и пел песни, выжигая в девичьих грудках дыру вожделенным взглядом. От этого взгляда (не в прямом, естественно, смысле) девушка очень скоро сделалась беременной. Она плакала, прощалась с жизнью и требовала от Велуни «что-нибудь придумать». А та долго не думала: справила свадьбу (не шикарную, конечно, но и не стыдную: со своими огурчиками и помидорчиками, салатами, холодцом и песнями до утра). Пели на пару с шурином, и весь двор умилялся, какой у нее зычный красивый голос.

– Тебе бы учиться, – говорила Машкина свекровь.

– Зачем? – изумлялась Велуня. – Певичкой становиться?

– Отчего же певичкой? Певицей.

– Не-е-ет, лучше трамвай катать буду.

Катала. Из буфета теперь таскала тройную порцию обедов: одну для Пашки, две для Машки. Та, по разумению Велуни, обязана есть за двоих. Старшая сестра теперь заступила на третью смену: после трамвая и дома бежала к младшей. И там по новой стирать, готовить, убирать. Свекры съехали то ли к его матери, то ли к ее. Сказали, что освобождают молодым жилплощадь. О чем только думали? За жилплощадью ведь смотреть надо. А куда Машке смотреть с пузом-то? Еще ведь ямочки на щеках, ноги до ушей и самомнения целый вагон. Как с этим самомнением хозяйство вести? Нет, она не для хозяйства. Для хозяйства Велуня.

Чем и занималась, а Машка вяло ковырялась в тарелке и сообщала, что «суп слишком жирный, котлета слишком сухая, а кисель слишком густой и вообще аппетит что-то пропал». Велуня гладила густые волосы сестренки и сокрушалась:

– Бедная ты моя девочка!

Девочка родила девочку Соню. Несмотря на имя, та спала плохо. То болел животик, то резались зубы, то стояла плохая погода, то ребенку просто хотелось поорать. Молодой муж постоянно искал причину удалиться из дома. Машка ревела белугой, обнаруживая очередную только ей заметную складочку на упругом, вовсе не испорченном беременностью животе, дочь заходилась плачем в люльке, обижаясь на непутевую мать и на весь мир. Велуня переехала к ним. В список каждодневных дел добавилось обязательное кипячение пеленок и бутылок, прогулка с младенцем – Машка еще не оправилась после родов и хотелось полежать, – его купание, пеленание, агуканье и пение потешек.

– Вот, – хвасталась теткам в депо, – одна не осталась. Не бросили меня – стало быть, нужна.

Те крутили пальцем у виска и вздыхали:

– Сделала из себя тяжеловоза. Годков-то всего ничего, умишка и того меньше, а работы столько взвалила, что и взводу солдат не переделать.

– Какая работа? – смеялась Велуня. – Сонечку растить? Это же радость.

– Своих бы растила, – пеняли женщины.

– А девчушка чья? – Маленькие глазки от изумления делались большими. – Разве не моя?

Языки замолкали. Что с ней – блаженной – спорить. Хочет надрываться – пускай. Только ведь надорвется.

А та надрываться и не думала. Некогда было. Двигатель в ней работал бесперебойно и беспрерывно. Боялась, остановится на секунду и уже не заведется, не включится. А столько еще надо было сделать, за стольким уследить.

За Пашкой, например. Он, в отличие от сестры, не был кисейной барышней и работы не боялся. Только никак не мог определиться, кем быть и что делать. То собирался на курсы машинистов, то хотел работать в милиции, то идти на завод. Наконец определился и уехал на комсомольскую стройку.

– Пропадет, – охала Велуня и ночами вязала носки из купленной втридорога ангоры, потом бежала за шоколадными конфетами и тушенкой, собирала посылку, а потом собирала рублики, чтобы эту посылку отправить Пашке на целину.

Вернулся тот не один – с Граней. Аграфена оказалась девицей ушлой и дальновидной. Хозяйство взяла на себя, сказав Велуне, что той и у Машки «делов» хватает. Так и сказала. Та сначала взгрустнула от говора, а потом на себя разозлилась: «Человек помочь хочет, а я…»

Помогала Граня настолько активно, что уже через пару месяцев предложила девушке переехать к Машке насовсем:

– Чего бегать туда-сюда. Тебе удобнее, да и нам, как говорится, есть где развернуться.

Девушка не стала думать, зачем и куда Гране надо было разворачиваться. Просто переехала и все. А как иначе, если дети просят? Дети были счастливы. Все, кроме Машки. Муж, не хватающий с неба звезд, устал от вечного сопения за шкафом и снова начал пропадать неизвестно где. Та опять ревела, орала на Сонечку, Сонечка тоже плакала, Велуня расстраивалась. Детям надо было помочь, и немедленно.

Первый раз в жизни отправилась на поклон к начальству – выпросила комнату. Не комнату, конечно, – конуру. Пятый этаж без лифта. Шесть метров. Из мебели только кровать, табуретка, тумбочка и ветхий комодик. Больше ничего не влезает. Да и не надо. Она ведь и не жила там. Так, поспать приходила. С работы бежала то к Машке, то к Гране (у той тоже малыш родился: крепыш и бутуз Петруша).

– Выжили из собственной квартиры, – говорили за спиной.

Велуня мгновенно вспыхивала и отвечала обидчикам:

– Как вам не стыдно! Я сама ушла, по собственному желанию. Злые вы! – гневно отчитывала сочувствующих и не понимала жалостливых взглядов и сокрушенных слов:

– А ты добрая.

Чему сокрушаться? Разве можно доброту в укор ставить? Да и особенного в ней ничего нет – в ее доброте. Вот если бы о чужих детях так заботилась, о незнакомых людях пеклась, тогда да, тогда, наверное, и можно было бы искать в этом что-то удивительное. А так нет. Все обыденно, так, как должно быть. Как должно быть у всех. Как должно быть у каждого. Забота о своих родных в каждом движении, в каждой мысли, в каждом вздохе. У Пашки семья – им простор нужен. Маленький Петруша вот-вот поползет. А останься Велуня в квартире, пришлось бы угол выделять, шкафом комнату перегораживать: ну, куда это годится? Да и сама чем не выиграла? Так был бы угол, а теперь все-таки комнатушка. Казенная, конечно, но жить можно.

– Ох, и дурочка, – пеняла бывшая соседка Нинка. – Кто ж метрами разбрасывается? – Сама девушка занимала в коммуналке аж две отдельные комнаты. В одной доживали век свекровь со свекром (доживали потому, что Нинка, ни капли не стесняясь, любила порассуждать в их присутствии, как замечательно все переделает и переставит, когда «старичье, наконец, преставится»). Велуня стариков жалела. Всякий раз, появляясь в квартире, стучала в их обшарпанную дверь, заводила нехитрый разговор и так, между делом, выметала мусор, протирала окна, потом бежала на кухню, заваривала ароматный чай и, возвратившись с чайником, вытаскивала из авоськи кулек с домашними пирогами. Старики смущались, отнекивались, даже пускали слезу, а Велуня улыбалась и выговаривала строго:

– Ешьте, ешьте! Еще горяченькие. Моим троглодитам ни за что всей стряпни не одолеть. Какое счастье, что вы тут живете! Ну, что бы я без вас делала?!

И каждый раз после этих слов лица стариков светлели, слезы высыхали, а глаза начинали гореть тем особым сиянием жизни, которое появляется, когда понимаешь, что нужен кому-то.

– Спасибо, доченька! – говорили соседи, а Велуня смущалась:

– Ну, какая доченька? Я так, по-соседски. А доченька – это она, Нина.

Та набеги не одобряла:

– Балуешь их! Жалеешь!

– Жалею, – отзывалась Велуня. – Одиноко им.

– Ну да. В магазин вдвоем, во двор на скамейку вдвоем, на кухню вдвоем, к радиоприемнику тоже вдвоем. Одиноко? Это мне одиноко. Все одна: стираю, глажу, готовлю, за внуком их говно подтираю. Как же, одиноко им!

Велуня никогда не напоминала, что внук стариков приходится Нинке родным сынулей, вздыхала только и говорила:

– Бедная ты, бедная.

– Вот и я про то же, – меняла та гнев на милость.

Велуня качала головой и уходила. Некогда было лясы точить. У нее расписание: Машке белье погладить, Гране пеленки прокипятить, тесто поставить, кулебяк напечь, Пашке носки заштопать да брюки отпарить и на работу выходить в вечернюю смену. Поспеть бы все переделать, не оплошать бы.

Машка как-то оправилась. Устроила Сонечку в детский сад, сама устроилась кассиршей в универмаг. На ужин покупала котлеты в кулинарии, на завтрак, охая и причитая, варила горелую кашу. Жизнь наладилась. Велуня теперь могла приходить раз в неделю. Кое-что постирать, немножко погладить, чуть-чуть прибраться. А чаще зачем? Чаще не надо. Поговорить? А поговорить Машка и с мужем может. Да и с Сонечкой. А почему нет? Та лопочет без передышки – только держись. И поет складно Велунины потешки.

Граня тоже приноровилась к хозяйству. Все у нее было до того чистенько, до того складненько, что Велуня даже расстраивалась. Нет, ей всегда были рады: встречали как родную, наливали чай, угощали вареньем (сваренным Граниной мамой, от Велуниного отказывались, говорили смущенно: «Слишком сладкое»), а потом разговаривали. Вернее, перекидывались дежурными фразами: как здоровье, что на работе, – вот и весь разговор. О чем еще с девушкой болтать? В кино не ходит, о музеях не знает, книг не читает. Все некогда было, а теперь и привычки нет. Бывало, возьмет, полистает, да и отложит. Все ей как-то затейливо кажется, непонятно. В общем, нечего с ней обсуждать: самиздата боится, как огня, о поэтах Политеха знать ничего не хочет. Так что разговор всегда выходит короткий, а с ним и сам визит не затягивается. Велуню никто не гонит, но она и сама не задерживается. Сиднем сидеть не привыкла, а делать ничего не дают.

Она загрустила. Потом узнала, что Нинкин свекр попал в больницу. Сразу как-то оправилась, встрепенулась. Начала ездить навещать. Таскала через весь город тяжеленные сумки с провиантом: первое, второе и компот каждый день. А еще пирожки, сырнички, овощи и фрукты. Разве можно без витаминов? Два раза в неделю заезжала за женой старика и везла ее практически на себе на свидание к мужу. Пока те общались, успевала прибраться в нескольких палатах: кому постель поправит, за кем судно вынесет, кого просто по голове погладит.

– Дура ты, – говорила Нинка с какой-то вопросительной интонацией, будто окончательно не верила в свой вердикт и хотела распознать истинную цель этих телодвижений. Как-то сказала:

– Имей в виду: комната давно на меня оформлена, все схвачено.

– А я знаю, – пожала плечами Велуня. – При чем тут комната?

Комната, кстати, оказалась очень даже при том. Когда через два месяца мучений Нинкин свекр все же скончался, а через пару недель после умерла и свекровь, девушка, сияя золотыми зубами и едва сдерживая поросячий визг триумфатора, милостиво предложила:

– Забирай что хочешь. Стол только обеденный оставь и буфет. Ну и то, что в буфете, конечно. Хрусталем, уж извини, разбрасываться не буду.

– Что ты, Ниночка?! Какой стол? Какой буфет? Куда мне такое добро в мои хоромы? Туда даже мышь лишняя не проскользнет. Я, знаешь, возьму пару вещичек, тебе не нужных.

– Каких это? – Нинка хоть и сделала широкий жест, но упустить свое все же боялась.

Велуня достала из ящика фотоальбом. Там на черно-белых снимках старики были молоды и счастливы. Рядом с ними часто появлялся юный сын – очаровательный, полный сил мальчик, еще не попавший под влияние Нинки и алкоголя, еще любивший родителей и веривший в то, что все в его жизни будет хорошо. Нет ни стариков, ни мальчика: сгинул пару лет назад от белой горячки, оставив родителям память, а жене пузо и лишний повод крыть его трехэтажным матом. Свекровь часто листала альбом и не плакала, нет, – улыбалась мечтательно, будто рисуя в воображении совсем другую жизнь. И казалось Велуне, что, делай она так же, нехитрая стариковская иллюзия будет продолжаться. Еще забрала очки старика и губную помаду старушки.

– Слава богу! – даже обрадовалась Нинка. – Тронулся ледок-то. Давно тебе мазаться пора.

Та ничего не ответила. Собрала пожитки, пошла домой. Там аккуратно, почти любовно выложила добро на полку. С тех пор завела ритуал: ежевечерне медленно перелистывала страницы альбома, при этом ласково поглаживала дужку очков, вдыхала косметический запах помады. И казалось, что слышит знакомый голос:

– Это мы в тридцатом. Верно, Николенька? Только поженились. Какая же у меня тогда была прическа!

А он всегда отвечал:

– Она у тебя и сейчас прелестна, Танюша.

Так и сидели: Танюша, Николенька и Велуня. Каждый вечер. До сумерек. Потом девушка откладывала альбом и засыпала счастливая. Утром брела на работу, пахала в две смены. Больше-то делать нечего. А так лишние деньжата завелись: Пашке пиджак новый подарила, Машке сапожки справила, Гране – платьице, племяшкам – карандаши, Нинкиному мальцу – конфеты. О себе, конечно, забыла. А зачем ей карандаши?

– Бедолага, – жалели в депо. – Вроде молодая баба, а никому не нужна.

«Не нужна?» – испугалась та и через три месяца вышла замуж. Жалеть стали пуще прежнего. Выбрала хромого сапожника – вдовца с тремя малыми детьми. Все, ясное дело, понимали, что он женился не от хорошей жизни. А вот за каким лешим она за него пошла, оставалось для всех загадкой.

Вторую смену в депо пришлось отменить. Теперь от звонка до звонка пахала дома – в двухкомнатной квартирке в ближнем Подмосковье. Комнаты смежные, зато ванная огромная с настоящим котлом, в котором можно зараз нагреть столько воды, что и постирать, и помыть всех детишек, и кожу «дубовую» для сапожницких дел размягчить.

Не раз и не два «молодой муж» предлагал Велуне оставить депо. («Шутка ли, вставать в пять утра и ехать за тридевять земель, а там еще и водить трамвай несколько часов кряду».)

– О себе не думаешь, о людях подумай. Угробишь кого с недосыпа, что делать станем?

Но та лишь посмеивалась:

– Какой недосып, Митенька? О чем ты? Вот у Машунькиной Сонечки зубки резались, так я неделю глаз не смыкала – это да, недосып. А здесь что? Детки спокойные, никто ночью и не пикнет вовсе. Я и просыпаюсь сама до будильника и чувствую себя огурцом. Да и в трамвае-то всего ничего катаюсь. Еще и наработаться не успеваю, а уже домой пора.

– Дался тебе этот трамвай! – ворчал тот.

– А как без него? Были бы у нас мальчишки, а то ведь одни девочки.

– Какая разница?

– Так огромная, Митюш. Пацанам штаны с фуфайкой состряпал, и молодец. А девочкам и платьица, и юбочки, и сарафанчики, и туфельки. А еще заколочки, ленточки, шпильки. А постарше станут? Тут и сумочки, и косметика, и духи разные.

– А я не заработаю? – обижался он.

– Конечно, заработаешь, – торопилась Велуня успокоить задетое мужское достоинство. – Только вдвоем как-то сподручней.

– Один справлюсь, – стоял на своем сапожник, и тогда супруга накрывала его грубую, грязную, пропахшую кожей руку своей шершавой, мозолистой, крупной ладонью и говорила ласково, и заглядывала в глаза преданно:

– Митюш, ну, как ты не понимаешь? Как я могу трамвай бросить, если он мне столько счастья принес?

– Какое счастье туда-сюда ездить?

– Как какое? А ты? А девочки?

– Так ты об этом? – удивлялся муж и бухтел: – Нашла аргумент, – спорить, однако, заканчивал, и даже краснел немного от удовольствия, и улыбался с приятцей в свои седые усы. Что ж поделать, раз жена попалась такая романтичная?

Романтичным, правда, знакомство нельзя назвать даже с натяжкой. Поводом стал скандал, устроенный в трамвае кондуктором, которая требовала с Митяя оплатить проезд ребенка. Тот наотрез отказывался, утверждая, что девочке только шесть лет. Кондукторша не верила и кричала, что она «еще не ослепла и ребенку наверняка полные восемь». В конце концов, мужчина заорал в ответ, что «не обязан с собой документы носить, и если женщина не верит, то может идти по адресу, а его с ребенком пусть оставит в покое». Кондуктор возмущалась, Митяй свирепел, девочка плакала.

– Трамвай не тронется, пока не сойдете!

– И не подумаю. Мы еще не приехали.

– Убирайтесь из трамвая, вам говорят!

– Сама убирайся, дура безмозглая!

Трамвай стоял. Скандал разгорался. В перепалку вступили и пассажиры, разделившиеся на два лагеря:

– Чего к человеку привязались? С дитем ведь едет.

– А если с дитем, так нарушать можно? У меня внучок шестилетний в два раза меньше.

– Карапет он у вас какой-то.

– Да идите вы!

– Граждане, давайте-ка выведем его, а? Я на работу опаздываю.

– Ща! Выведешь! Накося! Выкуси!

– Папочка, папочка, давай выйдем, а?

– Устами младенца…

– Не надо никуда идти! Сиди, деточка! Хочешь, конфетку? Ну, что вы к ним привязались, женщина? Убудет от вас, что ли?

– Не от меня, а от государства. Трамвай никуда не поедет, понятно?

Поехал. Скандалист с дочкой сошли у вокзала. Велуня спустилась перевести тяжелую стрелку и неожиданно почувствовала, как чьи-то сильные руки забирают у нее инструмент.

– Спасибо, – буркнул скандалист.

– И вам. – Велуня смотрела, как ловко он управляется с работой.

– Я ведь понимаю: не положено вам. – Мужчина вернул инструмент. Девушка могла уходить – ее ждали пассажиры. Но почему-то не торопилась, вздохнула:

– Не положено. Только дите ведь.

– И я о том же, – быстро и горячо заговорил мужчина. – Что она, виновата, что вымахала, как каланча. Иринке вон десять, а Аришка ее выше в свои шесть. Что ей теперь, ноги отрезать?

– У вас две дочки?

– Три.

– Повезло вашей жене.

– Повезло. Только она умерла.

– Ой! – Велуня прижала руки к большому, широкому рту.

– Да уж два года как. Не переживайте. Так что это мне повезло. Хозяюшек оставила. Эта вон, – мотнул головой на девочку, ковыряющую мыском ладного ботиночка асфальт, – мала еще, а старшие весь дом на себе тянут.

– Не дело это, – сказала девушка, словно забывшая и о трамвае, и о людях, и о том, что сама ребенком тянула на себе и дом, и двоих детей.

– Дело не дело, а по-другому никак. Да и потом, справляются. Не верите – приезжайте, посмотрите.

– Ладно, – кивнула головой Велуня и, опустив плечи, поплелась к трамваю.

– Погодите! Вы же адрес не спросили.

– Какой?

– Куда ехать-то?

– И куда?

В первый же выходной сидела в электричке и ехала по указанному адресу. Съездила раза три-четыре, а потом и осталась. Девчонки у Митяя оказались добрые, послушные, сердечные. Ее приняли сразу. Мамой, правда, только младшая стала звать, но девушку это не расстраивало. Главное – хорошее отношение, а как там оно обозначено, не все ли равно? В общем, с девочками сдружилась. Заботилась о них и словом, и делом, да и о Митяе не забывала. Жили так складно, что, в конце концов, стали подумывать и о прибавлении. Велуня однажды попробовала, но выкинула на третьем месяце. Девчонки плакали, Митяй неделю ходил чернее тучи, и она решила остановиться.

– Трое – уже немало, – сказала, и спорить никто не стал. Митяй только погладил по пустому чреву, сказал с горечью:

– Тебе своего бы.

– И эти, чай, не чужие. А Машка с Пашкой? А Граня? А Сонечка и Петруша? На мой век хватит.

Хватало. В депо на работу моталась на самом деле лишь для того, чтобы иметь повод лишний раз навещать москвичей. Возила теперь не только пироги, но и огурцы-помидоры (квартира Митяя была в доме с палисадником) с собственного огорода. Надолго не задерживалась: Машку с мужем иногда отпускала в театр или на танцульки, Гране помогала налепить любимые Пашкины вареники да залатать Петруше брюки. На выходные звала всех к себе.

Приезжали. В такие дни поднималась до рассвета: ставила тесто, бежала на рынок, волокла полные сумки снеди, рубила салаты, запекала парное, душистое мясо, лепила овальные, ладные пирожки. Машке с капустой, Пашке с мясцом, Иринке с яичком, Аринке с картошечкой, Полинке (старшей) с курагой, а малышам с повидлом. Не успеет оглянуться, уже пожаловали гости. И бегала, приносила, подавала, подкладывала, иногда пыталась уловить нить разговора, спрашивала о чем-то, но, не слушая ответа, снова уносилась на кухню, чтобы подрезать хлебушка, остудить холодец или нагреть чаек.

Засиживались допоздна. Пашка с Машкиным мужем Сашкой жарко спорили с Митяем о политике, ругали (о, ужас!) партию и рассказывали жуткие анекдоты, за которые, честно говоря, могли бы и отправить куда подальше. Хозяин дома делал страшные глаза, посмеивался, а потом крякал и говорил серьезно, показывая на мечущуюся Велуню:

– Если бы не она и, между прочим, не партия, что создала все условия, у вас бы и не было ничего, и самих вас тоже не было бы.

– Это почему же? – лезла на рожон Машка.

– Сдохли бы в Ленинграде. – Митяй не любил сантиментов.

Та поджимала губы, говорила:

– Поздно уже. Ехать надо.

– Машуль, – Велуня ласково обнимала сестру за плечи, – споешь?

И Машка сразу таяла, расплывалась в мечтательной улыбке и заводила:

– «Я ехала домой…»

– «…Двурогая луна», – вторила Полинка.

И вот уже шесть женских душ проникновенным хором выводили мелодию старого романса.

Потом, наконец, собирались. Летом выходили во двор, дружно и весело провожали москвичей до станции. Зимой долго прощались в прихожей с бесконечными: «А помнишь», «Кстати» или «Ой! Ой! Чуть не забыла». Уезжали нехотя, уже настраиваясь на новую встречу. Все наперебой лезли к Велуне целоваться и обнимали ее, и благодарили, и про «дом – полная чаша» не забывали.

За гостями захлопывалась дверь, и хозяйка кидалась убирать. Девчонки помогали, Митяй курил в окно вонючие папиросы и говорил, будто вслед москвичам:

– Эх, дурачье!

– Дурачье, – машинально поддакивала Велуня и, намыливая очередную тарелку, заводила новый романс. Дочки вторили.

Через час, все перемыв и расставив, хор распадался. Полинка забиралась в кровать с книжкой, Иринка – с ручкой и дневником (Митяй ворчал на нее: «Мала еще для автобиографий»), Аринка хваталась за Велунину руку. Та садилась на край кроватки и тихонько рассказывала сказку, только придуманную, непременно о маленькой, прекрасной принцессе, у которой в жизни все обязательно будет прекрасно. Аринка засыпала счастливая. Митяй подходил к жене, обнимал за плечи, целовал в затылок, говорил:

– Умаялась, бедная.

– Я? – Велуня оборачивалась в изумлении. – Что ты, Митюш?! Я счастливая. Самая счастливая.

– Самая-самая? – щурил глаза Митяй.

– Ну, почти, – краснела Велуня. – Вот если еще десять минуток стариковский альбом погляжу, так точно самой счастливой стану.

Так и жили. Дети росли – взрослые старились. У Велуни скакало давление и болели ноги. Из депо, конечно, ушла. В Москву ездить перестала. А куда? Пашка от Грани ушел к молодухе. Граня с Петрушей уехали к родителям в Смоленск. Только и общались, что по почте. Граня потом замуж вышла, дочку родила. Петруша нового мужа отцом называть стал. А Пашке все нипочем: у него все новое – жена, сын, квартира, машина. Жена от Велуниных пирогов нос воротит – боится поправиться. И Пашке есть не велит. Да и приезжают теперь редко. «Уж лучше в театр сходить, чем за столом брюки протирать», – говорит Пашка словами новой супруги, а Велуня только вздыхает, ничего не говорит. А зачем? Ночная кукушка…

У Машки тоже своя жизнь завертелась. Слава богу, ума хватало с мужем не расходиться. Да и куда идти? Всю жизнь мужняя жена. Делать ничего не умеет и не очень хочет. А муж как-то выправился: и мозги заработали, и на службе дело пошло. И машину со временем купил, и дачу отгрохал. На эту дачу (дом с отоплением, газом и французскими светильниками) Машка и съехала несколько лет назад. Во-первых, она там живет с внуком, пока дочь с мужем учатся («Родили студентами, а Машка расплачивается»), а во-вторых, не волнуется, почему любимый муж возвращается поздно, пахнет чужими духами и прячет глаза. С Велуней, конечно, общалась, но только по телефону. Та звала:

– Приезжайте.

Машка говорила всегда одно и то же.

– Уж лучше вы к нам.

И была права. У Велуни все та же двушка, в которой плюнуть негде, даже в ванной – там теперь все время сушились пеленки Полинкиных близнецов. А у Машки простор – сорок соток, – потеряться можно при желании. Только Велуне теряться не хочется. Ей бы найтись. Она бы к Машке поехала, только хозяйство ведь не оставишь. Полинка с детишками совсем с лица спала, ей без Велуни как без рук. Иринка тоже на сносях. Вот-вот дочку родит. Она, правда, в соседний дом переехала, но без Велуниной помощи все одно не обойдется. Да и Аринка со своей первой неразделенной любовью требует внимания. Так и крутится между ними, как белка в колесе, а еще ведь и Митяю надо и сготовить, и судно поднести, и пролежни протереть, и простыни поменять. Больному человеку-то на грязных негоже лежать. А болел муж уже третий год. Соседи советовали его в интернат отправить:

– Все одно не оправится.

– Вас бы в интернат, – откликалась Велуня.

– В какой? Это для кого же, интересно? Мы вроде на здоровье не жалуемся.

– Для душевнобольных.

Шли годы. Ей исполнилось пятьдесят семь. Жизнь по-прежнему подчинялась строгому расписанию. В понедельник с утра катила в Москву к Полинке. Впрочем, и во вторник тоже, и в среду. По будням. Прибиралась в квартире и варила суп. Мальчишки из школы придут – будет что кушать. Супчик каждый день свеженький, а еще зразы, биточки или, на крайний случай, котлетки. Самой Полинке не до этого. Они с мужем ученые – ищут лекарство от рака. И как только у них с Митяем такая умная Полинка получилась? Бывает же.

Иринка тоже работала: заведовала каким-то складом. Велуне было интересно каким, но посмотреть не могла. Девушка переехала в Саратов. Познакомилась с мужчиной в санатории, куда ездила лечить дочку от постоянных бронхитов. Вернулась, вещи в чемодан покидала, махнула мужу рукой, и поминай как звали. Велуня потом два месяца несчастного в чувство приводила. Привела. Отстирала, отутюжила. Расправил голубь плечи и орлом полетел дальше. Прочь, прочь из Велуниной жизни.

Но ее жизнь и без него полная. Аринка, наконец, замуж вышла. Молодые живут с ними, ребеночка родили – Алешеньку. Хороший мальчик, спокойный. Дочь с мужем на работу, а Велуня ухаживает за старым и малым. Митяю – судно, Алешу – на горшок. Потом обоих покормит, оденет, Алешу к мужу поднесет, скажет:

– Помаши дедушке ручкой.

И поведет внука в детский сад, а сама на станцию к Полинке. Из Москвы вернется, и бегом назад – в садик. Из садика идут – гуляют. Гуляючи и в магазин заглянут, и на рынок. А домой вернутся – пойдет дым коромыслом, чтобы к ужину и закусочка, и горяченькое, и пирожки. Аринка с работы придет, на диване вытянется:

– Устала.

Алешенька книжку в руки потычет – она отмахнется, так он к бабушке:

– Почитай!

А Велуня только рада. Ее дело – служить. Ей не до отдыха. Успеет еще полежать – вся ночь впереди. Жаль, конечно, теперь на сон больше времени требуется. Сейчас уже, когда в Москву едет, не может пораньше вскочить с постели, чтобы полы протереть да пыль смахнуть. Ноги уже не те, да и руки шалить начинают. А еще боится: скакнет давление, и придется дома отлеживаться. Близнецы тогда голодными останутся. Да и Митяю в таком состоянии ничем не поможет, и за Алешей не доглядит. Так что с давлением шутить нельзя, следить надо. И следила. Чаи заваривала травяные, делала дыхательные упражнения и даже зарядку, что показывали по телевизору. Она махала руками, а муж наблюдал с кровати живыми глазами и улыбался. Велуня приседала и спрашивала:

– А я еще ничего, а?

И тот с трудом поднимет вверх дрожащий большой палец правой руки и не сможет смахнуть бегущую по щеке скупую слезу.

– Ну, что ты, право, Митюша? Все в порядке. Ты у меня еще бегать будешь, родной!

Он умер за несколько месяцев до ее юбилея. Умер тихо, спокойно, во сне, словно извиняясь таким уходом перед супругой за годы заботы и внимания.

– Отмучился, – даже радовались на похоронах добрые знакомые и Велуне сообщали с сочувственной улыбкой: – И ты отмучилась. Отдохнешь теперь.

Той смысл слов был не понятен. Она горько плакала и повторяла:

– Даже не попрощался. Даже не попрощался.

Заботы о внуке волей-неволей быстро вернули пожилой женщине присутствие духа. Снова убирала, кашеварила и мельтешила с тряпкой по углам квартиры. Аринка вздыхала, ее муж кривился. Велуня сокрушалась: «Устают, бедные». В последнее время «бедные» запирались в ванной и долго шушукались, не докладывая о чем.

– Мам, – наконец решилась Аринка, – может, организуем тебе юбилей?

– Ой! – Та схватилась за пунцовые щеки. – Так вы это… вы об этом… так долго? Все советовались, да? Совещались?

– Ну, не совсем, – начала было дочь, но осеклась. – Так что насчет юбилея? Организуем ресторан, позовем всех. Наши рады будут увидеться. Только Граню, наверное, позвать не получится, если Пашка будет.

Велуня согласно кивнула:

– Граню не надо, а Петрушу обязательно. Это, между прочим, мой племянник родной.

– Конечно, конечно. В общем, поездим, выберем ресторан.

– Никаких ресторанов!

Переубедить оказалось невозможным. Праздник без генеральной уборки, подъема ни свет ни заря и работы без конца и без края казался неудачной пародией на настоящее торжество. Нет, все должно быть так, как положено. И с тряпкой по квартире, и с сумкой на колесиках на рынок, и дым коромыслом на кухне, и запах румяных пирогов по всему подъезду. Аринка спорила, но как-то вяло. Муж тещу во всем поддержал. Велуня слышала потом, как он шептал жене: «Сэкономим». Но не обиделась. А на что? Ведь дело человек говорит.

За столом собрались все родные. Велуня иногда, между перебежками из комнаты в кухню, присаживалась на почетное место во главу стола и жадно ловила новости. Иринка хвасталась цветущей на участке вишней и грозилась прислать всем по пять банок варенья. «Умница, дочка. Умеет хозяйство вести». Полинка восторгалась близнецами, которые выигрывали олимпиаду за олимпиадой и намеревались поступить в МГУ без экзаменов и репетиторов. «Полинка – великолепная мать. Знает, как из детей людей сделать». Машка с неохотой сообщила о том, что Сонечка снова беременна и поэтому не смогла приехать.

– Скоро рожать уже.

– А сидеть кто будет? Няню возьмут? – Пашкина новая (уже столько лет прошло, а Велуня все ее новой зовет, никак о Гране не позабудет) спрашивает, конечно, с завистью. Ей никто нянь не нанимал.

– Зачем? – Машка передергивает плечом. От этого жеста у Велуни по телу разливается тепло: оказывается, невестку тоже не жалует. – Сама посижу. Делать-то мне особо нечего.

– Нечего? А фитнес? А внешний вид? По-моему, тебе не мешало бы пройтись по салонам. – «Ну, вот за что ее – змеюку – любить?»

– Ходила уже. Надоело.

– Надоело? – Глаза новой полны изумления. Зато Пашка победно усмехается. «Видно, женушка всю плешь проела барскими запросами. Кстати, про плешь – это не для красного словца, это очевидно: совсем лысый. Да и не удивительно, давно не мальчик: за шестьдесят перевалило. А Машка, между прочим, неплохо выглядит. Свежий воздух, наверное».

И будто в подтверждение мыслям:

– От жизни на природе куда больше пользы, чем от мезотерапии с пилатесом.

Про «мезо с латексом» Велуня не поняла, но с природой в душе согласилась. А Машка продолжала:

– Да и внукам на даче раздолье. Целыми днями на улице закаляются и не болеют вовсе.

– Тяжело одной. – Невестка все не может успокоиться, подзуживает. «И дернул черт Пашку с молодухой связаться. Все ей не так, все не этак. Везде нос сует, везде воду мутить жаждет. Просто в каждой бочке затычка». Но Машка неожиданно соглашается:

– Тяжело.

Велуня, как раз подскочившая для очередного набега на кухню, замирает на секунду, а потом начинает щебетать с почти нескрываемым восторгом:

– Тяжело? Машенька, родная, что же ты раньше молчала, а? Я тут штаны просиживаю, бездельем маюсь, а ты загибаешься. Здесь-то работы нет никакой. Пыль смахнуть да ужин сготовить. Могут и без меня обойтись. Лешка вон какой большой уже, ему бабка уже не в помощь, а в тягость только, верно?

– Мам! – Аринка почему-то краснеет. – Ну, что ты выдумываешь?

– Почему выдумываю? Ничего не выдумываю. И потом, я не обижаюсь. Это естественно. Молодым со стариками скучно. Лешеньке, наверное, и музыку хочется громко послушать, и компанию привести, а может, и девушку даже, а дома бабка сиднем сидит. В общем, решено: еду к Машке.

– Велунечка, – Машка замялась, – ты не волнуйся, мне вовсе не так тяжело, как ты думаешь. Ты, конечно, можешь приехать погостить. Я всегда рада, но работать не позволю. Хватит. Наработалась уже за десятерых. Если невмоготу станет, Сашка няню обеспечит.

– Бабка все одно лучше любой няни, – заупрямилась та, поджав губы, что случалось крайне редко.

– Правильно. Только, знаешь, у нас ведь сейчас и расположиться негде с комфортом. В половине дома Сашка ремонт затеял – все вверх дном. И краской пахнет.

– Краской? – изумилась Велуня. – А как же дети?

– В том-то и дело, что пока мы в Москве живем друг у друга на голове. Так что спешить с помощью не надо, ладно? – И вымученно улыбнулась.

– Ладно, – согласилась Велуня, глядя на Машку с подозрением, но та стойко выдержала взгляд.

Пришлось. Уж очень не хотелось докладывать на всеобщем собрании, что ее любимый муж потерял всякий стыд и вовсе отказался от какой-либо конспирации. Ремонтом никаким не занимается, а просто поделил дом пополам. На одной половине Машка с домашними хлопотами, а на другой – он с любовницей. Точнее, с любовницами. Пока, к счастью, меняет их раз в три месяца. А не приведи господь найдется какая понапористей, возьмет мужика в оборот и даст Машке пинка под зад. А вы говорите: «Салоны. Маникюры». Какие тут маникюры, последние бы душевные силы не расплескать. Но она держится. Во-первых, хлопочет в заботах с утра до вечера – отвлекается. Во-вторых, экономит. Деньгами, что Сашка выделяет, не бросается. Тратит чуть-чуть, а остаток в кубышку складывает и очень гордится собой, считает, что зарабатывает, словно на службу ходит. В общем, наблюдать за такой жизнью ни к чему. Вот захочет Велуня дня на три в гости пожаловать – это ради бога. Три дня Сашка продержится: сыграет семейную идиллию. А дольше? Дольше и самой не справиться. Нервы-то не железные.

Хозяйка отправилась на кухню ставить чайник, вызвала Иринку с собой:

– Про варенье правду сказала?

– А то! – Лицо Иринки засияло гордостью.

– Давай на лето приеду, помогу накрутить банок. Поди, не одна у вас вишня растет.

– Не одна. – Тон у дочери стал озадаченным, лицо помрачнело. – У меня и яблоки, и груши, и сливы. Смородины восемь кустов, малинник большой, клубники четыре грядки. А еще четыре парника. Там и огурцы, и помидоры, и перец. Ну, и кабачки, конечно, свои, и капустка, и картошечка.

Велуня только что руки не потирала от удовольствия.

– Только у нас ведь еще и Дружок, – закончила Иринка с сожалением.

– Дружок? – не поняла женщина.

– Собака. Помнишь, я все просила, когда с братиком не вышло, собаку завести? Ты тогда сжалилась: принесла котенка и сама же чуть не задохнулась. Отдать пришлось.

– Помню. – От воспоминания об этом случае Велуня снова почувствовала ком в горле, дыхание стало сдавленным, и она даже расстегнула верхнюю пуговку воротника белоснежной манишки. Отпустило.

– Так что нельзя ко мне. Я же не могу собаку из дома выгнать.

– Не можешь, – согласилась Велуня. – А вдруг не будет этой, как ее…

– Аллергии.

– Ну, да.

– А вдруг будет? – Иринка смотрела с искренним сожалением.

Велуня была разочарована до слез: мысленно уже вскапывала грядки, полола сорняки, сажала, сеяла, удобряла, собирала, солила, мариновала, прокручивала и так далее, и так далее. И все не покладая рук, не разгибая спины. И вдруг опять красный свет. И зеленого никогда не будет. Не выгонять же собаку. Нет, это никак нельзя. Животных обижать не станет.

– Ладно. – Водрузила на поднос последнюю чашку. – Неси. Дружок так Дружок. Симпатичная хоть животинка?

– Красавец. – Та вышла из кухни, слегка покачиваясь. Но не под тяжестью подноса, а под гнетом собственной лжи. Дружок действительно был, но умер пять лет назад. С тех пор собаку не заводили, вместо нее, как она говорила узкому кругу подруг, завели свекровь. Иринка не имела ничего против свекровей вообще. Ее первая, например, была замечательной женщиной, и если бы можно было, сбегая от мужа, прихватить его маму с собой, так бы и сделала. Но вот вторая… Была сущим зверем, изводившим и сноху, и внуков, и собственного сына. И незачем Велуне это видеть. И ни к чему знать.

Та вернулась в комнату. Хотела было затянуть по привычке: «Я ехала домой…», но Полинка с Аринкой что-то живо обсуждали, и прерывать их было неудобно. Велуня прислушалась:

– И как ты решилась? – взволнованно спрашивала Аринка сестру, делая большие глаза. – Столько сил отдала работе, а теперь…

– Ой, не сыпь соль на рану. Сама переживаю, но что поделать?

– Уходишь с работы? – Глаза Велуни заблестели счастливым блеском. Наконец-то и Полинка поняла, что дети, семья гораздо важнее мышей и научных опытов.

– Я? С работы? – Та рассмеялась, а вслед за ней и вся родня залилась смехом. – Ну, Велуня, ну, уморила. – Полинка вытирала слезы. – Как я могу с работы уйти, если вот-вот открою новый препарат. Да меня только за подобные мысли сразу можно расстрелять за отсутствие всякой сознательности перед человечеством.

– Да? – Велуня нахмурилась. – И о чем вы тогда шушукаетесь, такие сознательные?

– Мам, – та смутилась. Велуня побледнела. Полинка назвала ее матерью вперые, и означало это только одно: сказать собиралась нечто действительно важное: – Я хотела как-то с глазу на глаз, но раз уж так вышло…

– Не томи душу!

– Мы уезжаем.

– Кто это «мы»? – Она воинственно подбоченилась, не сразу оценив масштабы бедствия.

– Я, муж, дети.

Супруг улыбался, близнецы согласно кивали одинаковыми головами.

– Ничего не понимаю. Как это уезжаете? А школа? А университет?

– Ну, университеты там, предположим, не хуже, а может, даже и лучше.

– И где это «там»? – Несвойственный себе пыл, конечно, быстро растеряла и говорила теперь уныло, без энтузиазма.

Полинка сделала паузу и огорошила:

– В Лондоне.

– Где? – Велуня нервно сглотнула.

– В Лондоне, мам. – «Какой кошмар! Уже второй раз «мам». Не к добру это». Хотелось махать на Полинку руками и кричать, чтобы та перестала мамкать. – Британцы вывозят всю нашу лабораторию, обеспечивают работой, отличной зарплатой, жильем. У нас будет отдельный дом в прекрасном районе, представляешь? И сможем позволить себе оплатить мальчишкам любой самый престижный университет. – Та смерила сыновей строгим взглядом и, конечно, не забыла добавить: – Если, конечно, поступят.

– Поступят, куда денутся, – подбодрила сестру Аринка.

– А не поступят, – обрадовалась Велуня, – так пойдут в МГУ. Я тогда с ними жить стану. А что? Может, и пробовать не надо в Лондоне-то этом далеком поступать? У нас как-то надежнее. По-русски все.

– Вот именно, что по-русски. – Дочь презрительно надула губки. Велуня растерялась:

– А что плохого? Мы бы с ними замечательно жили.

– Мамочка, ты бы с ними жила замечательно. Но они, поверь, гораздо лучше проживут и без тебя, и даже без меня.

Велуня вздохнула. «Это правда. Сама только что говорила, что молодости рядом со старостью делать нечего».

– Уезжаете, значит? – Глаза вдруг наполнились предательской влагой.

– Мамочка! Ну, что ты? Это раньше, если люди уезжали, прощались навсегда, а теперь-то что? Сел на самолет и через четыре часа в Лондоне. К Машке вон на дачу от тебя добираться дольше. Не волнуйся. Как освоимся, сразу в гости позовем.

– Так я и не летала ни разу.

– Так полетишь.

«А что? – подумала Велуня. – И полечу». Успокоилась, заулыбалась. Спросила потом нерешительно:

– А когда? Когда освоитесь-то? Может, помочь надо с переездом-то? Распаковать что, расставить?

– Я тебя в гости зову, а не на работу.

– Ладно, ладно, – сдалась та. – Когда ехать-то?

Бросила косой взгляд на Полинкиного мужа, не разозлился ли от такой назойливости. «Нет вроде. Спокойно сидит. Улыбается. А чего ж не улыбаться, если теперь у него и дом будет отдельный, и зарплата высокая, и машины, наверное, купят себе. Ездить будут. Ой! А как ездить-то? Там же вроде все по-другому, не по-нашему. Наоборот как-то машины ездят».

– Через полгода, наверное, может, через год.

– Через год? – Подбородок задрожал.

– А как раньше-то, мам? – Полинка делала усиленное ударение на последнем слове. – Раньше никак не получится. Пока устроимся, обживемся. Тебя принять тоже нормально хочется. Узнать все надо получше. И потом, ты же знаешь, мальчишкам поступать. Не до гостей будет.

– Так я ж подсобить смогу. Готовить буду. С голодным-то желудком мозг не работает.

– Мамуль, ну, не дома же они сидеть будут? В колледж пойдут. А после в библиотеку. Там столовые везде.

– Столовые! – Велуня схватилась за сердце.

– По-другому никак, – сказала Полинка железным тоном, и мать сразу сникла, подчинилась. Полинка умная. Ей видней. Она продолжала: – Ты же языка не знаешь. Ты там ни в магазин не сможешь сходить, ни поехать куда. А потеряешься если, что будет?

– А что будет? – смутилась Велуня. Раньше теряться не приходилось.

– Волноваться станем, искать.

– Ой! – меньше всего в этой жизни ей хотелось кого-либо беспокоить. Тут же успокоилась и взяла себя в руки, улыбнулась даже: – Ну, через год, так через год.

– Вот и молодец. – Дочь обняла ее и крепко поцеловала. – Приедешь, мы тебе такую программу организуем. И Тауэр, и Парламент, и на побережье съездим, и в Стоунхэндж.

Велуня хотела было спросить, что это за стоун такой, но передумала, затянула протяжно:

– Я ехала домой…

– …Душа была полна… – подхватила Полинка.

– Ой, мам! – вдруг всполошилась Аринка. – А подарок-то?

И сразу:

– Точно.

– Чуть не забыли.

– Давай скорей.

– Держи!

– Вот!

– Вручай!

– Мамулечка, – Аринка широко улыбнулась, и Велуня уже растрогалась: «Удумали тоже, подарки. На кой они?» – Мы долго думали, что тебе подарить, и решили, что за столько лет бесконечной работы ты наконец заслужила полноценный отдых. Но поскольку ты совершенно не умеешь сидеть на месте, решили подарить, – она сделала загадочную паузу и протянула белый конверт, – вот это.

– Что это? – Она повертела конверт с каким-то твердым картоном внутри. А со всех сторон ее торопили:

– Открой!

– Давай же!

– Решайся!

– Ну же, мамуль!

Велуня достала из конверта открытку с нарисованным на ней пароходом, спросила снова:

– Что это?

– Круиз по Волге! – радостно воскликнула Аринка и вскинула руки вверх. – Тадам! Послезавтра отплываешь.

– Послезавтра? Как послезавтра?

– А вот так. Хватит на нас ишачить. Едешь отдыхать, и точка. – Дочка торжествующе улыбалась, да и лица всех остальных выражали самое настоящее ликование. А Велуня расстроилась:

– Отдыхать? Ну, раз хотите.

– Конечно.

– Милая, давно пора.

– Поезжай! Поезжай, бабуля.

– Да что я там делать-то буду? – та испугалась. – Никуда отродясь не ездила, и вдруг круиз.

– Вот именно, что не ездила. А теперь поедешь. Увидишь столько всего нового, интересного!

– А на кой оно мне? – Первый испуг прошел, но растерянность осталась.

– Приедешь – нам расскажешь, – нашелся кто-то из внуков.

– Вам? – Велуня пристально оглядела молодежь.

И снова недружный хор:

– Конечно!

– Естесьно!

– Само собой!

– Соглашайся, мамуль!

– Не дрейфь, бабуля!

Велуня махнула рукой:

– Ладно, уговорили. Круиз так круиз. Надеюсь, на этом сюрпризы закончились.

– Вообще-то нет. – Улыбка на лице Аринки стала еще шире.

– Что еще? – схватилась за сердце Велуня.

– Когда вернешься, – таинственно начала она и сделала театральную паузу. Затем продолжила: – Вот эти апартаменты, – дочь сделала выразительный круговой жест правой рукой, – окажутся в полном твоем распоряжении.

Велуня ничего не поняла. В каком таком распоряжении? О чем это она?

– Доченька, – та жалобно всхлипнула, – я не понимаю.

– Мы все – Поля, Ира и я – отказались от своей доли папиного наследства в твою пользу. Так что ты теперь полноправная владелица этой жилплощади. Так что живи, мамуля, и радуйся.

– Как это живи? – заволновалась Велуня. – Как это радуйся? Это что вы такое удумали? Как это мы тут вчетвером живем, а владеть только я буду? И слышать ничего не желаю! – Она даже ножкой притопнула, чего за ней никогда не водилось. – Не пойдет так!

– Ну, – засмеялась Аринка, – хочешь – не хочешь, а дело сделано. Хорошо, что сюрприз устроили, а то ты бы не согласилась.

– Но это же нечестно! Нечестно! – горячилась Велуня. – А ты? А Алешенька?

– Да не беспокойся, мамочка. Мы и не будем здесь жить.

– Как? – Земля ушла из-под ног. – Как это не будете? – Она хватала ртом воздух. – А где? Где будете?

– В Москве. Отсюда на работу нет больше мочи добираться. – Дочь словно не замечала волнения матери – сама была слишком взволнована грядущими изменениями. – Мы уже и квартиру сняли, и школу Лешке подобрали.

– Школу? Лешке? Его-то зачем дергать? Я за ним присмотрю.

– Как зачем? Ребенок должен с родителями жить.

Этот аргумент был убийственным. Дальше спорить не могла, проскулила только:

– Я бы о нем заботилась.

– Мам, да ты сама сегодня говорила, что он – здоровый лоб и в бабке уже не нуждается.

«Говорила. Но ведь не думала же».

– Ариша, – Велуня теребила край фартука. – А может, ну ее – квартиру-то эту. Продадим, и я с вами поеду. А там поднакопите и в Москве что-нибудь осилите.

– Нет. Ты заслужила свой угол. – Дочь мгновение помолчала и вышла из спора победителем, сказав: – Мы все так считаем.

– Ну, раз все, – Велуня попыталась вытереть так и не пролившиеся по щекам слезы, – раз все, то и хорошо. Давайте-ка чай пить.

Она суетилась: расставляла чашки, подкладывала пирожки, наливала варенье. Дети были счастливы, хвалили угощенье и называли Велуню кудесницей. Потом снова начали петь. Исполнили «Калитку», «Отцвели, ах, уж давно…» и засобирались домой.

– Я уберу, – сказала Аринка.

– Я провожу. – Велуня накинула на плечи шаль и вышла во двор. На станцию теперь идти незачем. Все на колесах. Иринка к Полине поедет ночевать, а назавтра уж назад в свой Саратов. Там, наверное, Дружок скучает без хозяйки.

Уехали. Мать долго стояла у подъезда и смотрела вслед удаляющимся огням.

– Отчалили? – окликнула из окна соседка.

– Улетели, – вздохнула Велуня.

– Чего подарили-то?

– Круиз по Волге и квартиру.

– Чего?

– Того. Квартиру оставляют, а сами съезжают.

– Быть не может!

– Может.

– Ох, и повезло тебе! – Соседка от зависти чуть не выпадала из окна. – Золотые дети! Бывает же такое. Значит, теперь не готовить, не стирать, не гладить? Ох, и счастливая же ты!

– Счастливая, – согласилась Велуня и побрела домой. «А то еще выпадет из окошка-то от избытка чувств».

Дома сняла с Аринки фартук, подтолкнула дочь к выходу из кухни:

– Иди давай. Помогла уже. Сама справлюсь.

Та спорить не стала. От выпитого ее разморило, хотелось забраться под одеяло и уткнуться в подмышку любимому мужу.

А мать терла, скребла, мыла и драила. На рассвете, наконец, угомонилась, прилегла на кушетку. Глаза были сухие, а душа выла. Сердце стучало непривычно медленно и равнодушно. В голове упрямо крутились одни и те же слова: «Не готовить, не стирать, не гладить. Не готовить, не стирать, не гладить». Глаза Велуни закрылись, руки вытянулись вдоль тела. Через десять минут она умерла.

Баранки

Дина не верила своим глазам. Они лежали на витрине и выглядели так, как в детстве. Большие, круглые, с подрумяненной, обсыпанной сахаром корочкой лакомства лежали под стеклом и всем своим видом умоляли: «Купи!» Они могли бы лежать молча, могли бы вовсе отвернуться или даже спрятаться за большим пакетом с халвой – она бы их все равно разглядела, и обрадовалась, и непременно купила бы.

– Полкило, – сказала Дина, показывая на баранки. – Нет! Лучше килограмм. Или полтора, как думаете?

Продавщица смерила ее взглядом, которым смотрят на сумасшедших, и рявкнула:

– Женщина, вам сколько?

– Килограмм, – решила Дина, не замечая хамства. Сейчас ничто на свете не могло испортить настроение.

Она вышла из магазина и помчалась по улице почти вприпрыжку. Баранки гремели в пакете сладкой мелодией, согревающей душу. Через несколько метров остановилась, быстрыми, даже лихорадочными движениями развязала кулек и, схватив баранку, откусила огромный кусок. Лицо расплылось в улыбке, к глазам подступили слезы. Наконец-то нашла. Наконец-то, это были они – те самые, из далекого детства, вкус которых Дина уже и не надеялась когда-либо почувствовать.

В первый раз баранки принес какой-то странный дядя в смешной волосатой шапке и грязных ботинках. Он неловко протянул кулек пятилетней девочке, а та вопросительно оглянулась на маму.

– Бери, Диночка, бери, – кивнула мама.

Она приняла кулек из рук незнакомца, и тот сразу стал раздеваться, торопливо избавляясь и от грязной обуви, и от смешного колтуна на голове. Эта старая шапка из облезлого кролика задержалась в их прихожей на три года, и иногда казалось, что малышка терпит ее присутствие только потому, что раз в месяц обладатель головного убора приносил заветный кулек. Это потом, став старше, она с удивлением спрашивала маму:

– Зачем ты потратила время на этого жмота?

– Диночка, вырастешь – поймешь.

Пятнадцатилетняя Диночка, конечно, казалась себе ужасно взрослой и все понимающей, а понимала только одно: ее красавица-мама всегда была достойна чего-то лучшего, чем облезлый кролик. Это еще через десять лет, разведясь с мужем и оставшись с маленькой Анечкой на руках, не имея ни связей, ни хорошей работы, ни, соответственно, хорошей зарплаты, осознала, что тогда имела в виду мама. Тяжелое послевоенное время, от мужа, кроме ребенка, остались только похоронка да комната в коммуналке. Из мебели – железная кровать с провисшей пружиной, из одежды – две телогрейки, работа нянечкой в городской больнице и никакой надежды на то, что когда-нибудь нищете наступит конец. В этой ситуации сгодится любая помощь, кто бы ее ни предложил. И, как говорила впоследствии мамина подруга Ирочка, дядя Толя (именно так звали обладателя кроличьей шапки) «воспользовался ситуацией».

Был он совсем не молод – готовился справить пятидесятилетний юбилей, – не красив и совсем не щедр. Вернее, даже скуп. А если совсем честно, то очень и очень жаден. Дина продолжала ходить в штопаных колготах, мама – кутаться в телогрейку, несмотря на то что «новый папа» работал начальником цеха на заводе и возможности, как говорится, имел.

– На отдельную квартиру копит? – интересовалась Ирочка.

– Что ты?! – отмахивалась мама. – Просто не любит тратить.

– Как это?

– Вот так. На сберкнижку кладет. А по вечерам открывает ее и любуется заветными цифрами.

– Да зачем они ему на том свете? У тебя ребенок в рванье ходит, а он любуется!

– Пусть! – отмахивалась мама.

И терпела. А когда надоело, прогнала в одну минуту.

– А почему прогнала? – спросила Дина, уже ставшая взрослой женщиной.

– Он мне на день рождения цветы принес.

– ???

– Подарил и аж светится весь. Я, говорит, дорогая, теперь каждый день букеты таскать буду. Спрашиваю, откуда, мол, такая щедрость души и кошелька? А он отвечает, что кошелек ни при чем. Был, говорит, сегодня на кладбище, мастера одного провожали. Обратно иду, гляжу, на памятниках-то полным полно букетов разложено. Я самый роскошный выбрал. Мне для тебя, дорогая, ничего не жалко. Ты не смотри, что он короткий, поставь в какой-нибудь низкий вазон и любуйся. В общем, отправила букет в помойку, а его – восвояси. Все. Иссякло терпение.

– А до этого все-таки зачем мучилась? – спросила Дина.

Мама тогда погладила ее по руке и ответила:

– Ты очень любила баранки.

Баранки девочка действительно обожала так, будто были они самым редким на свете деликатесом. Несмотря на то что жизнь стала налаживаться (мама, которая великолепно шила, устроилась в ателье портнихой и быстро обросла домашней клиентурой), никакие купленные сладости не могли заменить девочке любимого лакомства.

– Смотри. – Мама выкладывала из сумки большие бруски чего-то коричневого со светлыми прослойками. – Это – шербет, – отрезала кусочек и протягивала дочери.

Дина перекатывала во рту сладкую массу, хрустела орехами и спрашивала:

– А баранки? Не было?

– Смотри, что тебе передала тетя Настя!

Соседка, которая до войны не успела ни замуж выйти, ни детей родить, а теперь уже и не надеялась (кому нужна баба за сорок, если вокруг пруд пруди одиноких чуть за тридцать?), частенько баловала девочку разными вкусностями. Она была дамой ученой, работала в каком-то институте, жила одна и, как говорила мама, «могла себе позволить спускать копейки на чужих детей». Дине то насыпали в ладошки горсть изюма в шоколаде, то угощали мармеладом, то приглашали на чаек. А к чаю щедро выставляли на стол и печенье, и варенье, и конфеты. Та вяло ковырялась ложкой в розетке, без энтузиазма грызла печенье и ускользала домой вспоминать о баранках.

В тот раз тетя Настя дала пастилу. Дина съела палочку и пожала плечами:

– Вкусно. Но все равно не то.

Мама вздохнула, прижала к себе кудрявую голову и со слезами в голосе спросила:

– Ну где же я тебе их достану, горе ты мое луковое?!

Дина не поняла, почему вдруг она стала горем: учится отлично, посуду моет, за порядком в комнате следит, готовится вступить в пионеры, маму слушает, хорошо кушает. Лук вот только терпеть не может. Так что, если она и горе, уж точно не луковое.

А баранки в самом деле были практически недосягаемы. Покупала их «кроличья шапка» в столовой своего завода, где работала фантастическая повариха Нюра. Она лепила обалденные котлеты, варила великолепные супы и пекла те самые замечательные баранки, о которых теперь оставалось только мечтать. Дина так никогда и не узнала, что однажды мама ходила к проходной завода – хотела попросить кого-нибудь купить вожделенный продукт, но так ни к кому и не подошла – была слишком скромной и нерешительной женщиной.

– Если бы кто из знакомых работал, – говорила она и разводила руками.

То, что не следует просить об одолжении «грязные ботинки», девочка понимала. Нет знакомых – значит нет. Но однажды…

Однажды Дину пригласили в гости. Казалось бы, воображение должна была поразить отдельная большая квартира одноклассницы, настоящие картины на стенах и красочные ворсистые ковры на полу. Но поразили баранки, призывно сверкающие румяными боками из вазы на кухонном столе.

– Можно? – не удержалась Дина.

– Бери, – милостиво кивнула Леля.

Девочка съела одну и с большим трудом удержалась, чтобы не попросить еще. Леля была врединой и воображалой. Ходила задрав нос и считала себя лучше других.

– Это потому, – объясняла Шурочка Зыкова – некрасивая, но умная девочка, – что у нее дедушка большой начальник.

Девочки согласно кивали, но каждая втайне считала дни, остававшиеся до заветного приглашения в гости. Леля звала всех по очереди. Так и сказала: «Приглашу каждую, а потом решу, с кем буду дружить». Дурной запашок этого заявления, конечно, уловили все, но сил отказаться от похода в ее хоромы не нашлось ни у кого. Уж слишком сильным было любопытство и желание хоть одним глазом увидеть другую – сытую – жизнь. Одноклассница слово держала. Водила всех в гости, а на следующий день выносила вердикт:

– Зинка слишком неуклюжая – едва не разбила любимую мамину вазу.

– Шурка – неряха. Сели чай пить, так она весь стол крошками угваздала.

– Машка – королева подхалимажа. Ходит и нахваливает, и нахваливает, будто к английским королям во дворец попала. Искренности ноль.

– Кто бы говорил об искренности, – утирала та слезы на школьном крыльце. Девчонки сочувствовали, но внутри ощущали тщательно скрываемую радость: у каждой еще был шанс попасть в число приглашенных.

Накануне визита Дина полночи металась по кровати, мысленно прокручивая: «Ничего не трогать, к столу не садиться, рта не открывать. Или все-таки открыть? Нет, молчать, наверное, тоже не стоит. Иначе Леля скажет: Динка – дура, молчит и молчит, слова не вытянешь. Значит, говорить надо, но спокойно, без восторгов». Она и говорила: вежливо поздоровалась с бабушкой, сдержанно похвалила обстановку, особый интерес проявила к стеллажам с книгами (пусть лучше обзовет книжным червем – не так стыдно). А потом на глаза попались баранки. Это были те самые, из заводской столовой, испеченные фокусницей Нюрой. Съев одну, Дина зажмурилась, чтобы только не видеть остальных и не испытывать манящего блеска. Иначе завтра можно услышать: «Динка – попрошайка». Нет, только не это. Испугавшись собственных мыслей, девочка поспешила оправдаться:

– Мне раньше отчим такие приносил с завода. Давно не ела.

Причины, по которым Дина перестала есть баранки, Лелю совершенно не интересовали. Вместо расспросов она пояснила с нескрываемым презрением:

– Старший брат на заводе работает, – тут же спохватилась и добавила: – Теперь уже начальником цеха, конечно, – понизила голос и прошептала доверительно: – А как в институт провалился и рабочим устроился, что было! У деда удар, у мамы давление, бабушка плачет. Папа один держался и всех успокаивал, говорил, что труд еще никого не испортил, но все только возмущались и твердили хором: «На заводе?!»

Дина, которой мама постоянно внушала, что любой труд почетен, этих жалоб не поняла, но тем не менее сочувственно погладила одноклассницу по плечу: не переживай, мол, все наладится.

На следующий день Леля объявила, что смотр кандидатур окончен, выбор состоялся. Дина была призвана служить лучшей подругой и покорно приступила к исполнению своих обязанностей. В принципе Леля была не такой уж и противной. Заносчивой? Да. Воображалой? Безусловно. Высокомерной? С лихвой. Но у кого из девочек нет недостатков? А Леля красива, умна и начитана. Так почему бы и не дружить с ней? Зато сможет давать охочей до чтения Дине книги и, конечно же, угощать баранками.

В общем, завязалась дружба. Хотя можно ли называть дружбой небескорыстные отношения? Свою выгоду девочка знала, о Лелиной – только догадывалась интуитивно. Просто понимала, что на искреннюю симпатию и глубокое чувство новая подруга не способна. Вскоре, впрочем, объяснение близости нашлось. И Леля, и ее мама, и даже бабушка любили красиво одеваться. А Динина мама умела шить, и, по словам Лели, «не ширпотреб, а по-настоящему красивые вещи». На том и порешили: одна ела баранки, вторая носила чудесные платья, – дружба крепла.

Все рухнуло в один день. На выпускной мама сшила Дине необыкновенное платье. Леле тоже – очень миленькое с воланами, оборками и кружевами, но Дининому проигрывало с первого взгляда.

– Подари, – взмолилась та.

– С ума сошла?! Не могу.

– Тебе жалко? А еще подруга называется!

Дине не было жалко платья. Не было и желания указывать Леле на то, что именно она ведет себя не по-дружески. Но и возможности подарить не было. Девушка знала, что мама месяцами искала нужный фасон, ночами не спала: листала журналы, выбирала, думала. Потом кроила, строчила, распарывала и снова строчила и совершенно измучила дочку примерками. Дина даже протестовала:

– Зачем ты так надрываешься?

– Особому дню – особое платье, – отвечала та, и убеждать ее, что дочь надеется пережить в своей судьбе еще не один и даже не два особенных дня, было бессмысленно.

Платье осталось у Дины, и Леля не сумела пережить «этого ужасного поступка». Дружба закончилась, а с ней и баранки.

На этом история могла бы завершиться, если бы бывшая подруга не осталась верна самой себе и не начала бы распространять гадости, как привыкла говорить их обо всех неугодных ее величеству людях. Дина неожиданно превратилась в замарашку, уродину, глупышку и жадину. Наверное, доля правды в этих словах все же была. Нет-нет, Дина была опрятна, и очень даже симпатична, и совсем не скупа, но вот глупость все-таки не смогла полностью обделить ее своим вниманием. На отсутствие мозгов, конечно, не жаловалась: золотая медаль, поступление в институт. Мама очень гордилась, называла ее своей кровиночкой и большой надеждой; плакала и говорила, что не зря всю жизнь горшки выносила да колола себе пальцы иголками, верила, что из дочери выйдет толк. Толк должен был выйти в виде бухгалтера. С цифрами Дина была на «ты», а вот с чувствами получалось как-то не очень. Житейской мудрости и живого, подвижного ума не хватало. По-настоящему цельный человек на ее месте не стал бы обращать внимания на поведение бывшей закадычной подруги, пошел бы своим путем и не опустился бы до выяснения отношений. Она же пережить унижений и смириться с несправедливостью не смогла. Нет, собиралась, даже предполагала перестать общаться с бывшими одноклассницами, чтобы не слышать передаваемых ими Лелиных колкостей, но сидящая глубоко внутри жажда мести отчаянно просилась наружу. До поры до времени Дина боролась с опасным недугом, но у всякого вируса существует вызывающая его бацилла. В этом случае таким микробом стали слова:

– Ноги ее не будет в нашем доме. Пусть теперь ищет другое место, где такие баранки дают.

Во-первых, Дина была уверена, что о ее патологической любви к баранкам Леле ничего не известно. Да, она ела их, когда приходила. Но ведь по чуть-чуть (две-три, не больше), вовсе не килограммами. Каждый день, конечно, не без этого, но ведь сами предлагали. Кроме того первого раза, Дина ни разу не попросила баранку, а зачем отказываться, если дают? А во-вторых, за годы так называемой дружбы ей порядком надоело ощущать себя на вторых ролях. Девушка даже представить не могла, насколько ее, оказывается, задевала подобная ситуация: Леля – королева, Дина – преданный паж. Но как только паж позволил себе вольность, королева тут же отказала ему в милости. А тот, собственно, уже не испытывал в этом никакой нужды. Дина стала студенткой и не могла пожаловаться на отсутствие общения со сверстниками: образовалась отличная компания юношей и девушек, которые не собирались ничего доказывать ни друг другу, ни окружающему миру. С ними было легко и просто, ее с удовольствием звали в гости и открыто говорили, что очень рады ее присутствию. А дома были разные: от самых простых комнатушек, вроде Дининой, до презентабельных отдельных квартир, похожих на Лелину. И когда она оказывалась в последних, постоянно вспоминала, что бывшая подруга сочла ее недостойной своих роскошных хором, и ощущала назойливое, почти маниакальное желание отомстить заносчивой девице.

Месть обычно выходит боком исполнителям, но молоденькой, неопытной Дине это было невдомек. Она сочла возможным пойти на поводу у своих не слишком чистоплотных желаний и приступила к исполнению плана. А он заключался в том, чтобы осесть на Лелиной кухне у вазы с баранками не в качестве робкой гостьи, а в роли полноправной, уверенной в себе хозяйки. Сказано – сделано. Дина надела лучшее, то самое выпускное платье и туфли на каблуках, распустила по плечам копну темных кудрей, щедро посыпала мамиными румянами нежную кожу щек и в самом прелестном виде отправилась к проходной завода караулить Лелиного брата.

Через два месяца, стоя в ЗАГСе в подвенечном платье, еще более прекрасном, чем выпускное, глядя на перекошенное от злости лицо закадычной подруги, Дина чувствовала себя победителем. Она еще не догадывалась, что тот, кто выходит замуж без любви, всегда остается в проигрыше.

Ваза с баранками оказалась в полном ее распоряжении вместе с непреодолимой тоской. Муж требовал внимания, Леля смотрела волком, а свекровь постоянно делала замечания: Диночка плохо мыла посуду, пересаливала борщ, криво застилала постель и паршиво отглаживала стрелки на брюках. А через год, когда на свет появилась маленькая Анечка, оказалась неспособной к воспитанию младенцев. С этим Дина спорить не пыталась, уступила свекрови право воспитывать внучку и вернулась в институт. Там очень быстро случилась любовь, за которой последовал громкий скандал, хлопок дверью и развод. Анечка, разумеется, осталась со свекровью. Дина, конечно, дочку не бросила, навещала по выходным, но о том, чтобы забрать девочку, даже не мечтала. Теперь она снова ютилась в коммунальной комнатушке вместе с мамой и новым мужем – таким же студентом, как она. Молодые бегали на занятия, мама либо пропадала в ателье, либо строчила на машинке в закутке за шкафом. Заниматься Анечкой никто не мог, да и, честно говоря, не хотел.

Через несколько месяцев Дина снова оказалась беременной. Рожать не стала. Куда? Ни метров, ни денег. Вот через несколько лет… Но и через несколько лет все оставалось по-прежнему. Любовный угар прошел, и девушка решила, что пора поменять нерадивого мужа на дочь. Но уезжать от любимой бабушки та отказалась наотрез.

– Оставь, – уговаривала бывшая свекровь. – Анютка в садик ходит, друзья у нее там, воспитатели хорошие. Скоро в школу пойдет. У нас тут лучшая в районе, специализированная. Леля-то замуж выходит за дипломата.

– Поздравляю, – Дина презрительно надула губки. Что еще можно было ожидать от расчетливой Лели? Это Дина может по бешеной любви жить с бедным студентом, да и то не вечно, а Леля в таких условиях и дня провести не сможет.

– Да не с чем, – неожиданно грустно призналась свекровь.

– Почему?

– Ленинградец он. Познакомились на приеме, понравились друг другу, и вот теперь…

– Ленинград – хороший город, – только и нашлась Дина.

– Слушай, Дина, оставь мне Анютку. Муж твой…

– Бывший!

– Да какая разница! Волком теперь на женский пол смотрит. Не думаю, что стоит от него еще внуков ждать. А Леля теперь отрезанный ломоть. Если не в Ленинграде, то за границей. Видеться, конечно, будем, но разве наездишься? Оставь Анютку! Оставь и проси чего хочешь.

– Общению не препятствовать!

– Конечно, нет! Как можно! Спасибо тебе!

– И еще…

– Да?

– Пусть ваш сынок мне с Анюткой баранки передает. Зря, что ли, дитя от сердца отрываю?

Баранки передавались исправно, Дина раздавала их соседским ребятишкам. Не могла есть. Хотя вкус помнила хорошо, но кусок в горло не лез. Как только подносила ко рту угощение, сразу вспоминала:

– Держи. Бабушка просила передать.

– Спасибо, Анечка! Дай, я тебя поцелую. Я так соскучилась, – чмокала снисходительно подставленную щеку. – Как дела в школе?

– Нормально.

– Учишься хорошо?

– Нормально.

– А друзья? Подруги? Подруги есть у тебя?

– Да нормально все.

– А кушаешь хорошо? Что-то, кажется, ты похудела.

– Мам, слушай, я пойду, а? Там, наверное, бабуля волнуется, и уроков куча.

– Может, в воскресенье в кино сходим?

– У нас с бабулей билеты в театр.

– Тогда в следующее?

– Абонемент в консерваторию.

– А на каникулах?

– А на каникулах мы к тете Леле едем. Ну, все. Пока.

И как после этого есть баранки?

Когда дочери исполнилось пятнадцать, Дина снова вышла замуж. Мама ее к тому времени умерла, и новая встреча явилась спасением от одиночества. Избранником оказался хороший, порядочный мужчина с жилплощадью. Обменяв его двушку и ее комнатушку с доплатой, они оказались обладателями трехкомнатной квартиры в центре Москвы. Теперь своей жилплощадью Дина могла бы легко утереть нос ненавистной Леле, но не хотелось. Та воспитывала двоих детей и жила с мужем душа в душу. Дина с мужем тоже не ругалась, но вот перенесенная им в детстве свинка детей иметь не позволила.

– Не грусти! – сказал он, когда признавался. – У тебя же есть Анечка.

«Анечка есть, да только не у меня», – подумала Дина и промолчала. А что тут скажешь?

Шли годы. Дина была хорошей женой и жила почти счастливой жизнью. Ходила не только на работу, но и в кафе-мороженое, и в кино, и даже на выставки. Иногда встречалась с Анюткой – уже вполне взрослой дамой, приятной во всех отношениях. Та была замужем за перспективным молодым человеком и ждала ребенка.

– Если нужна будет помощь, – сказала Дина, – только скажи. Я все сделаю. Если хочешь, уволюсь и буду сидеть с малышом.

– Зачем? – изумилась дочь. – Есть же бабуля.

Через восемь лет бабули не стало, и Анютке скрепя сердце пришлось обратиться к матери. И она, и муж работали в сфере финансов и не могли себе позволить осесть дома с ребенком. Финансовая стабильность пошатнулась бы, и это казалось страшным сном. Разве можно не полететь на Сейшелы и не отовариться коллекционными костюмами в Милане, и не приобрести умопомрачительные шторы для квартирки на берегу моря в Хорватии? А Дина уже вышла на пенсию. Ее муж по-прежнему работал и не требовал от жены ничего, кроме вовремя подогретого и совсем не выдающегося ужина. В общем, присматривать за внучкой оказалось не в тягость, а в радость. Она водила Лику на плавание и в музыкальную школу, читала стихи и пела песни, рассказывала о послевоенной жизни и кульке баранок, вкуснее которых так никогда ничего и не ела. Лика оказалась доброй, внимательной и ласковой девочкой. К Дине быстро привыкла, ластилась, обнимала и называла любимой бабулей. Вот только иногда спрашивала:

– А почему вы с мамой поссорились?

– Мы с ней не ссорились, малыш.

– Но ведь все не просто, да?

– Да.

– А почему?

– Это было так давно, я уже и не помню.

– Ты меня обманываешь.

– Да нет же.

– Честно?

– Честно.

– А она говорит, ты ее на баранки променяла.

– Какая глупость! – На глазах выступали слезы. Лика подскакивала и принималась утешать бабушку:

– Ну, не плачь! Не плачь, пожалуйста! Мама правда глупости говорит.

Дина послушно вытирала слезы, а внучка улыбалась. Потом робко и очень серьезно спрашивала:

– Ба!

– Чего тебе?

– Ты если где встретишь те баранки, обязательно принеси попробовать, хорошо?

– Хорошо. Только их теперь и не найдешь нигде.

Дина и не искала. Но нашла. Совершенно случайно. В булочной около музыкальной школы, куда теперь торопилась за Ликой. Баранки наигрывали в пакете сладкую мелодию, упоительный вкус наполнял рот, а приятная сытость – желудок. Дина почти бежала по улице, не сдерживая губ, которые то и дело расплывались в улыбке. «Сейчас она, наконец, попробует. Поймет, моя кровиночка, что это за прелесть. Узнает. И матери расскажет, что это за прелесть баранки. Если бы не они, может, и не было бы Анютки. Так что обвинять меня не надо. А не было бы Анютки, и Лики не было бы».

А было бы… Было бы все по-другому и, возможно, обошлось бы без неудачных браков, поспешных абортов и брошенной дочери.

Едва Лика показалась в раздевалке, Дина протянула ей пакет с баранками. Глаза светились счастьем. Она смеялась. Внучка почти с вожделением схватила лакомство и откусила кусок. На лице ребенка выступила целая гамма чувств: удивление, разочарование и даже недоверие.

– Гадость! – резюмировала Лика.

– Гадость? – оторопела Дина. – Но я же пробовала.

– А ты попробуй еще раз, – сказала девочка и посмотрела на бабушку очень грустным и взрослым взглядом.

Дина не посмела ослушаться. Надломила баранку, пожевала чуть-чуть и вдруг почувствовала, что, если немедленно не выплюнет, задохнется. Выбежала на крыльцо и долго плевала в урну, не обращая внимания на брезгливо оборачивающихся прохожих. Опустошенная и несчастная вернулась в раздевалку.

– Ну? – пытливо поинтересовалась Лика.

«Все было бы по-другому», – снова подумала Дина и кивнула:

– Гадость.

Бабушка и внучка вышли из школы и медленно побрели в сторону дома.

Маша Фокина – одноклассница Лики – вошла в раздевалку и посмотрела на одиноко лежащий на скамье пакет с баранками. Она редко ела сладости: жила с мамой и бабушкой. Бабушка была старенькая и получала копеечную пенсию. Мама болела церебральным параличом и вела надомную работу на телефоне. Они не жили, а выживали. Машина скрипка была единственным ценным предметом в доме. Собственно, в музыкальную школу девочка ходила потому, что это была практически единственная возможность заниматься чем-либо бесплатно. Были, конечно, спортивные школы, но Маша была хилой, болезненной и капризной. В общем, со спортом не дружила.

Она положила скрипку на скамью, не сводя взгляда с пакета. Девочка немного подумала, оглядела пустую раздевалку и быстро достала одну баранку, захрустела, зажмурив глаза. Потом еще одну, и другую, и третью. Лакомства быстро закончились. Маша с грустью рассматривала пустой кулек и думала, что ничего вкуснее в жизни не ела.

Бабочки в животе

Лада Пахомова не разводилась. Она разводила. Иногда хотелось все бросить и пойти в мировые судьи, чтобы не выслушивать ежедневно вереницу претензий людей друг к другу. И не переживать. И не сочувствовать. И решений не принимать. Ведь у мировых судей как? Участники процесса в суд явились? Претензий друг к другу не имеют? Ну и славненько. Всем спасибо. Все свободны и от судебных дрязг, и от семейных уз. А Лада – судья высшей категории. К ней отправляют только тех, кто с претензией. У нее без прений сторон, взаимных упреков и дурно пахнущих деталей не обходится практически ни одно заседание.

Иногда девушка жаловалась на жизнь подругам, но те всерьез вялые стоны не воспринимали.

– Ты, Ладка, все равно мировой судья! – заявила как-то Леля Череницкая – лучшая подруга, пребывавшая в совершенно счастливом третьем браке, а два предыдущих закончились зычным ударом Ладиного судейского молотка. – Мировой, в смысле, отличный. Не подъедешь к тебе ни на хромой козе, ни на породистом скакуне. Все у тебя по справедливости, все по закону.

– А что удивительного? – не понимала Лада. – Я же, девочки, в суде работаю.

Ответом служил дружный и еще более непонятный смех:

– Ой, Ладка, ну, уморила!

– Инопланетянка ты наша!

– Забыла, где живешь?

– Ну, знаете, – расстраивалась та, – если всех под одну гребенку… Все эти рассуждения: «У нас все куплено. Сплошная коррупция. Все равно всем платить надо».

– А не надо? – интересовалась Леля.

– Мне нет, – огрызалась Лада. – И я уверена, что таких, как я, еще пруд пруди.

– Нет, дорогая, – выражала подруга общее мнение, – таких, как ты, больше нет.

А Лада удивлялась: что в ней особенного? На носу очки, на затылке пучок, из одежды два брючных костюма. Не сразу, конечно. По сезонам. Зимой черный. Летом серый. Сумки тоже две, а содержимое всегда одинаковое: два кошелька (отдельные для купюр и для мелочи), два очечника (не дай бог, очки разобьются!), две ручки, четыре связки ключей (две от своей квартиры, две от родительской), две пачки болеутоляющих таблеток (если одна заканчивается, паника не отпускает до тех пор, пока девушка не купит следующую – запасную). Мигрень всегда накидывается внезапно и мощно. Не постепенно, по нарастающей, оставляя шанс подождать, дотянуть, принять меры, а сразу. Хватает в плен и начинает рвать голову на части с яростью раненого зверя. Так что лекарство должно быть всегда наготове. А иначе Лада перестанет быть Ладой. Перепутает истца с ответчиком и присудит кому-нибудь лишнее. Как потом, даже не людям, себе в глаза посмотреть?

Она любит справедливость. А кто ж не любит? Так что нет в ней ничего особенного. И жизнь, кстати, такая же, как у большинства. Дом – работа, работа – дом. С утра – глоток кофе, днем – столовский салат, вечером – наконец праздник живота. Так что костюмы за десять лет практики пару раз все же пришлось поменять. Была сорок шестого размера, сейчас – пятидесятого. Но она не расстраивалась, говорила, что теперь чувствует себя внушительной во всех отношениях.

Иногда уставала от рутины. Тогда тихонько спрашивала сама у себя: «Кутнем?» И отвечала уже уверенней:

– Кутнем!

И тогда от остановки троллейбуса не брела к дому, а заходила в торговый центр, поднималась на второй этаж и там, в ресторанном дворике, покупала сразу два французских круассана. Потом, конечно, сердилась на себя. Внеплановые поступки были непозволительной роскошью и выбивали из колеи. После них сложнее было вернуться к работе. Хотелось вытянуться на диване, открыть банку варенья и, потягивая чаек из любимой глиняной чашки, посмотреть какую-нибудь старую советскую комедию или западную мелодраму типа «Касабланки» или «Английского пациента». Поэтому круассаны случались в основном по пятницам. В другие дни дома еще ждала работа.

Лада любила порядок, а истцы и ответчики, как правило, вносили в процесс хаос своими эмоциями. Поэтому она предпочитала по возможности составлять представление о деле заранее, тщательно изучала материалы и частенько носила копии документов домой, чтобы принять промежуточное решение с абсолютно холодной головой. Конечно, случалось – приходилось менять точку зрения под давлением неопровержимых доказательств, что стороны предъявляли уже по ходу процесса, но тем не менее отказываться от предварительной работы не собиралась. Копаясь в бумагах и вчитываясь в написанное на скупых, черствых листах судьбы, она приучила себя видеть только факты и не обращать внимания на предположения. Для нее, как и для любого нормального судьи, не существовало слов «возможно», «наверное» или «вероятно». Каждое утверждение согласно букве закона должно быть подкреплено соответствующим документом. Нет документа – нет факта. А нет факта – значит, вы проиграли. И ничего не сделаешь. Лада законопослушна и несгибаема.

Она уверена в своей правоте. Если каждый судья начнет руководствоваться в принятии решений симпатиями и антипатиями, судебная система, что и без того имеет весьма шаткое положение в стране, рухнет окончательно. В общем, закон есть закон, и, как бы то ни было, его надо соблюдать. Лада соблюдает. Дорогу переходит только на зеленый свет, не курит в переходах метро (вообще не курит) и не сверлит стены квартиры по воскресеньям. Ну и решения выносит законные. Всегда. Так что судья она действительно мировой. Права Леля. Вот так.

На календаре была среда. Поэтому желание завернуть в торговый центр было безжалостно подавлено. Лада пришла домой, проглотила пельмени и, нацепив очки «для дома» – оправа попроще и подешевле, – углубилась в работу. Через полчаса картина завтрашнего заседания прояснилась. Он – плут и мерзавец. Она – жертва. Он не хочет платить. Она жаждет получить хоть что-то. Но по документам он чист: нет ни машин, ни недвижимости, ни счетов в банке. И зарабатывает – бедный и несчастный глава собственной компании – сущие гроши. История стара как мир. Есть любовь – задушу подарками. Прошла – отдавай все назад и убирайся с чем пришла. Да! И детей своих забери. Наших? Нет, дорогая, твоих. Мне-то они зачем? Общество, конечно, считает, что такая ситуация ненормальна. Общество осуждает такое поведение, считает его неприемлемым. Общество просто слепо. Люди любят закрывать глаза на проблему, пока не столкнутся с ней лично. Действительно. Какая женщине разница, что Машу, Дашу или Клашу муж ободрал, как липку, и выставил за порог практически в чем мать родила. Она рассуждает так: «Во-первых, я с этой дамой не знакома. Во-вторых, возможно, она заслужила такого отношения. А в-третьих, меня все это не касается и никогда не коснется».

Ха-ха-ха!

Ладу забавляет подобная узость мышления и зашоренный взгляд. Многолетний опыт копания в чужой грязи заставил понять: к сожалению, уже давно именно такой вариант поведения – нажиться на мероприятии под названием развод – стал нормой, а так, чтобы все пополам, по-дружески, с уважением, – это исключительный вариант и на ее, Ладином, пути практически не встречающийся. Все верно. Такие дела до нее не доходят. Заканчиваются на пороге мировых судов. Так что бред это все. Нисколечко не права Леля. Лада – судья высшей категории. И вовсе никакой не мировой. Ну, какой может быть мир, если завтра она должна будет объявить истице, что все, что та сможет получить с бывшего мужа, – это двадцать пять процентов от его официальной зарплаты. Денег этих хватит на то, чтобы покормить ребенка неделю, максимум – дней десять. А дальше решай проблемы сама. Почему так несправедливо? Отчего же? Все по закону. Это смотря с какой стороны посмотреть на несправедливость. Если думать только о том, что коварный муженек переписал все имущество на родственников и друзей для того, чтобы оставить бывшую жену несолоно хлебавши, то, конечно, справедливостью и не пахнет. А если вспомнить о том, что каждому воздается по уму, то все очень даже справедливо. Надо было не в облаках витать и дышать одной любовью, а стоять на земле обеими ногами и не жить одним днем (тем, где тебя обожают, боготворят и носят на руках), а задумываться о будущем. С Ладиной точки зрения отсутствие брачного контракта или совместной собственности на нажитое в браке имущество – верх безалаберности и безответственности. Ну, не надо тебе ничего? Да ради бога! Только о детях будущих подумай. Им-то зачем довольствоваться корочкой хлеба? Но большинство людей, увы, предпочитают не засорять любовь юридическими формальностями. А потом расплачиваются за свою наивность. И Лада, увы, не может, да и не хочет избавлять их от этой расплаты. Не может потому, что закон не изменишь. А не хочет оттого, что знает: за ошибки надо платить, чтобы не допускать их в следующий раз. Вот такое своеобразное обучение населения азам юриспруденции. И с завтрашней истицей она поступит так же.

Лада вернула документы в папку и набрала телефонный номер.

– Валера в командировке, – доложила мама о зяте – муже Ладиной младшей сестры Златы. – Так что у меня сумасшедший дом. – Сестра была полной противоположностью. Младшая не терпела одиночества и не могла и дня обойтись без общения. Стоило любимому мужу уехать на пару дней, Злата хватала детей в охапку и мчалась к родителям спасаться от скучных вечеров и дурных мыслей. Лада отчитывала сестру за несамостоятельность. А та лишь пожимала плечами:

– А что мне делать одной?

– Как же «одной»? А дети?

– Дети? Старшие давно и прочно замкнуты друг на друге. Я им только подай, принеси, убери и дай денег. А Кирюша… ты называешь все эти уси-пуси с младенцем общением?

– А как же иначе? И именно от такого общения, без всяких сомнений, необходим отдых. Детей разложила по кроватям и кайфуешь.

– Лад! А что делать-то?

– Читать, – воодушевленно предложила она. Потом представила себе кислую мину сестры и добавила с неохотой: – Или телевизор смотреть. Там иногда случаются интересные передачи. Кстати, фильм ведь можно глянуть хороший.

– А я фильмы с Валерой смотрю, – жалобно проблеяла сестрица, вся погрязшая в собственном чувстве.

Она, по мнению Лады, – лучший образец современных дурочек, полагающихся в семейной жизни на авось и свято верящих в то, что институт их брака останется нерушимым до конца дней. Уж сколько Лада ни билась, сколько ни объясняла, сколько ни приводила примеров, Златка осталась глуха и слепа. Говорила: «Люблю. Ни в чем не нуждаюсь. Не буду унижать недоверием. Не опущусь до меркантильности». Странно. Почему-то те, кто решает ободрать бывшего супруга, как липку, не гнушаются опускаться на порядок ниже этой самой меркантильности. Нет, Лада к шурину никаких претензий пока не имеет. Валера – человек во всех смыслах положительный. Но ведь, как известно, и на старуху… Так что береженого бог бережет. А сестра беречься не хочет. В глаза мужу заглядывает, а в кошелек боится. Троих детей родила, а обеспечить их и не подумала. У самой за душой десять классов, три курса института и нескончаемый декретный отпуск. И мысли о том, что когда-нибудь придется из него выходить, наводят на Злату уныние. Скорее родит следующего ребенка, чем вернется в институт. Почему? Так ведь туда же нельзя пойти вместе с Валерой. А она привыкла все делать вместе. Даже фильмы смотреть. Лада недовольна. Говорит:

– А ты посмотри без него.

Злата удивляется:

– Это как?

Лада сердится:

– С удовольствием, – и бросает трубку. Своей головы не приставишь.

В общем, в командировки Валера отправляется без Златы. И сестра страшно беспокоится: как он там, что он там и с кем? Поэтому и едет к маме. Там ее отвлекают от всепоглощающего, неуемного горя.

– Саня с Танечкой дерутся, – докладывает Ладе мама. В трубку доносятся возня и детские крики. На заднем фоне слышен и плач. – У Кирюши режутся зубки, – вздыхает мама.

– А папа? – строго спрашивает дочь. Она встревожена.

Мама снова вздыхает:

– В кабинете.

– Работает? – Тревога ослабевает.

– Нет. Лежит с полотенцем на голове.

– Дай мне Златку. Я ее убью.

– Лада, не кипятись!

– Как это? Сколько можно потакать этим набегам? Она – взрослая женщина и должна понимать, что у вас тоже есть собственные занятия помимо служения ее испорченному настроению из-за отъезда драгоценного Валерочки. У папы, между прочим, процессы, выступления. Ему нужен отдых. А если не отдыхать, так работать он должен в тишине и покое, а не на поле боя.

– Ох, Лада, Лада… – Мама почему-то не проявляет должной солидарности.

– Разве я не права? – Дочь спрашивает, хотя на самом деле в собственной правоте ни капли не сомневается.

– Права. Только, понимаешь, любовь – это такая жертвенная штука…

– …что жертвовать все время приходится вам с папой. А дочь тоже готова жертвовать. Только не для родителей, а для Валерочки.

– Такова жизнь. Она и для своих детей будет жертвовать. Закон природы.

– Неправильный закон!

– Ну-ну. Это люди, моя дорогая, подчас ошибаются, когда придумывают законы. А в природе все гораздо гармоничнее. Чем сердиться, лучше расскажи, как у тебя?

– Все в порядке, – с удовольствием рапортует Лада. О ней беспокоиться не надо. У нее не случается приступов панической хандры. Она не склонна вешать на родителей свои проблемы и заставлять папу-адвоката вместо работы развлекать трех шумных малышей. А еще всегда знает, чем заняться. Вот, например, сегодня…

– Чем занимаешься? – Мама будто услышала мысли.

– Собираюсь почитать.

– Что-нибудь историческое?

– Ну да. Сегодня же среда.

Такой порядок. По понедельникам – поэзия, по вторникам – философия, по средам – история, по четвергам – иностранный язык. Английский с французским давно освоила. Теперь пыхтит над итальянским.

– Зачем? – удивляется Злата. – Собираешься осилить труды Цезаря в подлиннике?

– Цезарь писал на латыни. – Лада не злится. Знает та имя Цезаря – и то хорошо.

– А зачем тогда?

– Для саморазвития.

– Поня-я-ятно, – тянет младшая таким тоном, чтобы стало очевидно: непонятно ей ровным счетом ничего.

А Ладе и не надо, чтобы кто-то что-то понимал. Достаточно того, что понимает она сама. Есть раз и навсегда заведенный порядок, и незачем его нарушать. Языки, кстати, и в работе не помешают. Вот пару лет назад разводилась женщина с мужем-французом, так они в суде начали по-французски отношения выяснять. Лада, конечно, и возмутилась, и молоточком постучала, но за те мгновения, что шла перепалка, успела узнать, что за непримиримыми противоречиями, указанными в графе «причина расторжения брака», скрывалась на самом деле привычка жены приводить в супружескую спальню барышень. Супруг был разъярен. Но не самим этим фактом, а тем, что драгоценная женушка оставила его в стороне от этих утех. Она же не оставалась в долгу и кричала (разумеется, по-французски), что не собирается делиться уловом и пусть ловит рыбку в своем пруду. Если бы Лада могла, отправила бы эту буйную пару мириться, но оба требовали развести их окончательно и бесповоротно, что та и сделала, отправив мужа рыбачить на берегах Сены.

В общем, знание языков никому еще не повредило. Лада, кстати, и Челентано любит послушать, и Мирей Матье. А чем плохо понимать, о чем поют любимые артисты? По пятницам у нее как раз вместо чтения в программе музыка. Чаще всего она просто заходит в магазин и покупает какой-нибудь новый диск. А потом слушает дома каждую песню по два раза. Первый раз просто воспринимает мелодию, а во второй уже придирчиво разбирает слова. Если больше чем в половине песен текст отвечает ее представлениям о качественной поэзии, диск занимает почетное место на полке. Нет – отправляется в корзину. Не в мусорную, конечно. А в ту, где ждут своего часа вещи, созданные не для Лады, а для ее сестры, или мамы, или Лели, или еще кого-нибудь менее привередливого. Иногда ходит на концерты. Но не слишком часто. Во-первых, это дорогое удовольствие. Во-вторых, тяжело найти концерт, на который хотелось бы пойти. И в-третьих, это замечательное событие должно выпасть на пятницу. Других вариантов нет.

По субботам уборка. А после Лада, как выжатый лимон. Иногда Леля зовет «прошвырнуться». Но подруга чаще отказывается, чем соглашается. Отнекивается, говорит:

– Устала.

– Где пахала?

– Дома. Убиралась.

– Подумаешь, пылесосом да тряпкой пройтись, – фыркает обычно та, но уговаривать не пытается. Знает – ничего не получится. Лада решений не меняет.

А подруга на недовольство не обижается. Если только пылесосом и тряпкой, то и впрямь ничего особенного. Но у Лады каждая уборка – генеральная. Она моет окна, холодильник и протирает верх шкафов. Двери полирует, занавески отстирывает, кастрюли отдраивает. И только потом, когда ни в квартире ни пылинки, ни в душе ни соринки, позволяет себе отдохнуть. Тут и доходит дело или до комедии, или до мелодрамы. Да, ну и чай с вареньем, конечно. Это обязательно. В субботу всенепременно.

Воскресенье – свободный день. В расписании значится либо музей, либо галерея, либо родители, либо друзья. Как раз хватает на четыре воскресенья в месяц. В общем, у Лады очень разнообразная жизнь. Подчинена расписанию? Ну и что? Так удобнее все успевать и ничего не забывать. И не забывает, кстати, не только Лада, но и другие. Вот и мама, например, помнит, что по средам дочь читает исторические книги. Что тут плохого?

– Читаю о взятии Бастилии, – доложила в трубку.

– Разумеется, на французском?

– Конечно. Справляюсь без словаря.

– Молодец, – но в голосе похвалы не слышно. Еще бы. У нее в квартире смертным боем лупят друг друга внуки. Какое ей дело до успехов старшей дочери? – Лад, а может, ну его, это твое расписание, а? Приезжай к нам.

– Что-то случилось? – пугается Лада.

– Нет. Просто то, как ты живешь…

«Ах, вот оно что! Значит, дело не в детях и не в усталости. Дело в ней – в Ладе – и в том, что мама снова пытается внести хаос в ее упорядоченную жизнь. Значит, и похвала – вовсе не похвала». Дочь начинает закипать.

– Опять? – спрашивает воинственно, и мама тут же сдается:

– Нет.

– Приеду через две недели, – говорит железобетонным тоном. – Завтра позвоню.

– Кто бы сомневался, – откликается мама. – Ровно в восемь пятнадцать.

Лада кладет трубку, почти взбешенная недовольством матери. Сама жалуется на Златку, которая то трезвонит по пятнадцать раз на дню, то на три дня пропадает. А теперь решила обидеться на Ладу, которая звонит каждый день как штык в одно и то же время.

И главное, ладно бы сама по себе такой выросла: организованной и дисциплинированной. Так ведь нет. Ее этим качествам научили, прививали с детства. «Убери! Не трогай! Взяла – положи на место. Всему свое время. Обед в 14.00, и не кусочничай! Нет, мультфильмы смотришь по пятницам. По вторникам – библиотека». Это лишь то немногое из череды нравоучений, которыми ее засыпали родители. Они где-то вычитали, что детям очень важны ритуалы, и почему-то решили, что важны они не только младенцу, но и ребенку более старшего возраста. Конечно, если бы сами не были четкими и организованными людьми, у них никогда не получилось бы сделать Ладу такой. Но папа всегда и во всем любил порядок. Испортить ему настроение могла даже чуть криво лежащая на его столе бумага. Стоит ли говорить о капле жира на плите или (о, ужас!) разбросанных детских игрушках? Папа не кричал и не ругался, но расстраивался так красноречиво, что и Ладе, и маме хотелось провалиться от стыда сквозь землю за неряшливость и неаккуратность. В общем, Ладе привили любовь к порядку буквально с материнским молоком.

А с рождением Златы наступили совсем другие времена. Книги старорежимного доктора Спока предлагалось чуть ли не сжигать на Красной площади. Теперь детям следовало давать гораздо больше воли: кормить по требованию, носить привязанными к себе, как маленьких мартышек, избегать прививок и давать ребенку столько свободы, сколько он потребует. Естественно, Златина неаккуратность называлась теперь милой небрежностью, непунктуальность – женской пикантностью, а постоянно царивший в ее доме бардак гордо именовался творческим беспорядком. Надо ли говорить, что посещение квартиры сестры и вовсе не значилось в Ладином расписании. Обе предпочитали встречаться на нейтральной территории, где могли закрыть глаза на недостатки друг друга, которые каждая, естественно, считала своими достоинствами.

Именно поэтому невысказанное возмущение матери заставляло Ладу негодовать. Почему тот стиль жизни, который она так искусно, почти любовно создала, которого легко придерживается и которым даже гордится, вместо восхищения вызывает недовольство? У матери, которая лет десять назад на каждом углу трубила о том, сколько книжек прочитала Ладочка, какую очередную научную степень получила, в какие музеи ходит, на скольких языках говорит и какую должность занимает. Теперь на юбилеях и дружеских посиделках солировала Злата. Так же упоенно, как некогда старшей, мама хвасталась неуемной тягой младшей дочери к материнству, ее кулинарными способностями и, конечно же, внешностью.

– Сохранить такую фигуру с тремя детьми – просто подвиг.

Лада всегда кривилась. Подвиг – это у Александра Матросова или у Зины Портновой. А поплавать в бассейне, полежать на массажном столе или покататься на фитболе – это приятное времяпрепровождение. Интересно, с каких пор внешнее стало важнее внутреннего? Вот Ладе, например, совершенно все равно, как она выглядит. Кстати, когда смотрит в зеркало, понимает, что при желании из нее может получиться очень даже симпатичная женщина: выщипать брови, замазать черные точки на носу, сменить удобную оправу очков на модную, распустить и завить волосы, не забыв, конечно, закрасить седину, ну и, разумеется, чего уж душой кривить, надеть корректирующее белье. И перед вами – незнакомка лет на десять моложе и на пару размеров поуже.

Но Лада не хочет быть незнакомкой. Она желает оставаться самой собой. Да и времени на все эти преображения жалко. Любой поступок, с ее точки зрения, должен совершаться ради чего-то или ради кого-то. Ей меняться совершенно незачем. На работе ценят и уважают независимо от внешнего облика. Появись в нем легкомысленность – еще неизвестно, что из этого получится. Иди потом доказывай, что ты хороший судья, а не чья-то безмозглая протеже. Нет, Лада была решительно не согласна с пушкинским героем. С ее точки зрения «быть дельным человеком и думать о красе ногтей» было совершенно невозможно. Она бы очень удивилась, если бы узнала, что практически на всех телевизионных каналах существуют передачи, в которых по-настоящему умных, образованных женщин переодевают в красоток, мозги которых, по мнению Лады, заточены исключительно на то, насколько удачно сумочка сочетается с туфлями. Она же выделять в расписании время на парикмахера и косметолога не имела ни малейшего желания. Женщина была довольна собой. А мнение окружающих мало интересовало, даже если это было мнение мамы.

Лада еще немного позлилась. Потом отправилась на кухню и щедро намазала маслом большой кусок мягкого белого хлеба. Любой психолог сказал бы, что она заедает стресс и жизненную неудовлетворенность. Она же была уверена, что восполняет калории, потерянные в неприятном телефонном разговоре. После прочитала пятьдесят страниц из истории французской революции и, почистив зубы ровно три минуты, легла спать. Перед тем как уснуть, поежилась. Было прохладно, но взять одеяло потеплее не могла. Уже наступил апрель. И с апреля по октябрь полагалось накрываться одеялом полегче. А еще позавчера чувствовала себя совершенно разбитой и позволила себе на ночь выпить чай с вареньем, от чего, конечно, вспотела. Постельное белье теперь было явно несвежим, но менять его необходимо в субботу. «В субботу», – сказала себе Лада и уснула, чрезвычайно довольная своей стойкостью и непоколебимостью.

В здание суда на следующий день судья высшей категории Череницкая Лада Андреевна – дама строгая, дочь известного адвоката, совершенно не склонная оправдывать кого-либо, прибыла, как обычно, вовремя – ровно за пятнадцать минут до начала первого слушания. Запас времени нужен был вовсе не для того, чтобы выпить кофеек и посплетничать с коллегами. Лада включала компьютер и пять минут читала важные новости. Еще пять просматривала почту, чтобы понять, сколько времени понадобится посвятить переписке по окончании назначенных на сегодня процессов. И последние пять просто сидела с закрытыми глазами и наслаждалась тишиной. Это были последние мгновения безмятежности и покоя, где все друг друга любят и не имеют друг к другу никаких претензий. То есть Лада любит Ладу и не хочет в ней ничего менять. Она дышала глубоко и ритмично, пытаясь дыханием забрать в себя тот запас гармонии, который позволит выдержать людские дрязги и вопли, что ворвутся в ее жизнь вместе с началом очередного рабочего дня.

Первое заседание вышло таким, какие Лада любила больше всего. Это были такие дела о расторжении брака, которые попадали в ее ведение из мировых судов только потому, что один из супругов не хотел расходиться и поэтому сознательно тянул время, ходатайствуя о переносе слушания. Здесь люди не имели друг к другу никаких материальных претензий. Напротив, та сторона, что желала свободы, готова была откупаться как угодно и чем угодно. А другая говорила, что ей ничего не нужно, «был бы милый рядом». Милым сегодня был толстый плешивый дядька с дрожащими руками и оторванной пуговицей на мятом пиджаке. Он громко хлопал по кафедре потной ладошкой (почему-то Лада была уверена в том, что она потная) и требовал объяснить «этой женщине», что пламя желания быть рядом с ней в нем погасло навсегда. Ответчица – худосочная, пергидрольная блондинка – прижимала платочек к заплаканным глазам, хлюпала носом и требовала время для примирения. При этом обращалась вовсе не к Ладе, а к мужу. Тянула руки и шептала:

– Володечка! Ну, пожалуйста!

Судья испытывала брезгливость в отношении обоих супругов. К Володечке чувствовала глубокую антипатию из-за внешней расхлябанности, к жене – из-за того унижения, принимая которое, та, как казалось Ладе, невольно опускала весь живущий на Земле женский пол. Ответчица причитала и все время повторяла, что «без Володечки пропадет». Лада же думала о том, что, освободившись от такого подарочка, женщина должна, наоборот, обрести себя.

– Суд удаляется для принятия решения, – объявила и вышла из зала. О том, какое решение принять, не размышляла. Какие могут быть сомнения, если все прописано в законе. Время для примирения давно вышло, и если Володечка жаждет пуститься в свободное плавание, не в Ладиной власти его удерживать.

Она думала о вчерашнем телефонном разговоре: умела читать между строк и знала, что за маминым недовольством скрывалось настойчивое желание устроить личную жизнь старшей дочери. Мама ни за что не могла согласиться с тем, что жизнь женщины может быть полной без обязательного присутствия в ней мужа и хотя бы одного ребенка. «Надо пригласить ее на парочку заседаний. Пусть посмотрит на таких вот Володечек и поймет, почему меня от них воротит». Та, конечно, станет утверждать, что мир состоит не только из подобных экземпляров. Лада согласна. Кроме Володечек существуют еще Кирюшеньки, Миша`ньки, Шурики и многие другие. Один – маменькин сынок, другой – отъявленный садист, третий просто дурак, а какой-нибудь четвертый, пятый, десятый – ни рыба ни мясо. Она этого разнообразия насмотрелась на работе. К чему еще и дома такой? Мама бы, конечно, спросила: «А папа? А Валера?» Лада бы ответила, что таких, как папа, больше нет (и с этим мама бы спорить не стала), а по поводу Валеры можно и поразмышлять: так ли уж он хорош, как о нем думают? Да, умен. Да, образован. Да, умеет зарабатывать деньги. И от этого, кстати, ведет себя, как напыщенный индюк. Возможно, если бы хоть по выходным проявлял малейший интерес к домашней работе, их со Златой квартира не смотрелась бы как склад забытых вещей. Но муж считает, что в выходные надо отдыхать, а точнее – выходить. Вот и выходят то в ресторан, то в театр, то в клуб, то в игровые автоматы. Там (в толчее народа) Валера расслабляется и получает удовольствие. Еще бы! Ведь столько окружающих видят, какая у него симпатичная жена, какие очаровательные дети и какой он сам замечательный оттого, что так о них заботится. Вот на прошлом семейном сабантуе, например, с восторгом рассказывал, что старшие уже палочками едят суши. Мама, конечно, распахивала удивленные глаза и, хлопая в ладоши, восклицала: «Ну, надо же!» Папа кивал головой и говорил: «Славно. Славно». Только Лада сказала то, что на самом деле следовало сказать:

– Лучше бы ты им кашу по утрам варил. Овсяную. Хотя бы в выходные.

– Зачем? – не понял Валера.

Объяснять не стала. Чего словами разбрасываться? Все равно не поймет. Сказала как отрезала:

– Затем.

Тот не обиделся, сказал:

– Зануда ты, Ладка, – сказал так, что, если бы не ее сорок пять и его тридцать восемь, показал бы язык.

«Неприемлемое поведение в обществе», – заклеймила тогда шурина в своем сознании. И зачем же держать человека с таким неприемлемым поведением в своей квартире? Чтобы постоянно бороться с желанием выставить его за порог? Такая ситуация, безусловно, укрепляет силу воли, но Лада подобным способом саморазвития заниматься не желала. Жизни своей ни с Володечкой, ни с Кирюшей, ни даже с Валерой не представляла. А что до детей, эта всеобщая потребность размножаться ее и забавляла, и раздражала одновременно. В любых компаниях, где заходила речь о продолжении рода и необходимости деторождения, она рассказывала анекдот про старого еврея, который, умирая, с грустью размышлял о том, что «пить совсем не хочется».

– Выйдешь на пенсию – завоешь от одиночества, – говорила мама.

Лада посмеивалась. Пенсия, с ее точки зрения, – самое замечательное время, когда, наконец, можно включить в жизненный график те вещи, для которых сейчас не хватает ни времени, ни пространства. Она уже сейчас откладывает часть зарплаты для грядущих путешествий по миру. Кроме того, хочет написать не менее пяти учебников по юриспруденции. И еще на пенсионный возраст намечено освоение японского языка. Иероглифы – слишком сложная штука, так что одного вечера в неделю для их изучения явно недостаточно. А, предположим, родит детей? И что? Все планы коту под хвост. Только сядешь за учебник: «Мамочка, приезжай сидеть с внуками». Нет. Не дождетесь! Ни Володечек, ни Кирюшек, ни детей!

Лада с чистой совестью подарила истцу долгожданную свободу и, слушая тихое подвывание ответчицы, едва сдержалась, чтобы не покрутить пальцем у виска. Женщину вывели из зала суда подруги, и судья попросила секретаря открыть окно.

– Душно, да, Лада Андреевна? – Исполнительная девушка Маша бросилась выполнять поручение.

– Душно, – откликнулась та. – Душно от человеческой глупости.

– Вы о ней? – помощница кивнула на дверь, за которой только что скрылась ответчица.

– О ком же еще?

– Просто любит.

Лада смерила девушку сочувственным взглядом, вздохнула:

– И ты туда же. Как можно такое любить?!

– Сердцу не прикажешь, – прощебетала Маша избитую истину.

– Я в это не верю. Ладно, зови следующих.

Следующими оказалась вполне нормальная пара. Нормальная в том смысле, что ни он, ни она не вызывали никаких отрицательных эмоций. Впрочем, они вообще эмоций не вызывали. Общались сухо, по-деловому и с судом, и друг с другом. Истица просила установить для ответчика строго определенное время общения с ребенком, не предъявляя никаких вразумительных доказательств. Из чего Лада сделала вывод, что весь процесс – это, скорее, укол в адрес бывшего мужа, нежели вынужденная необходимость. Мужчина же, наоборот, представил все необходимые свидетельства того, что его работа связана с многочисленными командировками и у него нет никакой возможности навещать ребенка по расписанию. Лада истице отказала и, когда за участниками процесса закрылась дверь, сказала секретарю:

– Вот так и заканчивается большинство любовных историй: определением местожительства ребенка и расписанием свиданий с ним одного из родителей.

– Вы – пессимистка, Лада Андреевна.

– Я – реалистка. Жить, Машенька, надо головой, а не сердцем.

– Но это же так скучно!

– Скучно? – Лада не поняла эмоционального порыва юной девушки. – А мир вообще не слишком весел. И нужно быть морально готовым ко всей той грусти, что его наводняет. А еще лучше себя от этой грусти как-то огораживать. А не то…

– Что?

– Не то получится так, как со следующими гостями. Давай помолчим минут пять.

Маша с готовностью кивнула и застыла на месте, боясь шелохнуться. Душа Лады ликовала. Вот еще одно доказательство того, что пиетет и уважение она внушает и молодежи, несмотря на отсутствие на лице килограмма косметики и шпилек на каблуках. Откуда женщине было знать, что за глаза помощница называет ее «старой грымзой» и, не стесняясь, копирует манеру смотреть на свидетелей по делу поверх очков? Об этой стороне жизни Ладе было ничего неизвестно. Ей была знакома только та, в которой она сидела в смежной с залом суда комнате и дышала, дышала, дышала.

Последнее слушание было именно тем, документы по которому изучала дома. Такие дела Лада не любила. Нет, никогда не колебалась и не думала нарушить закон, но все же осадок оставался. Она не жалела женщин, не заботящихся вовремя о своем будущем, но ее угнетала мысль о невольном пособничестве жадным мужчинкам, не желающим отрезать хотя бы кусочек пирога бывшим женам и детям. Жены – ладно, дело десятое. Но разве бывают бывшие дети? Кроме того, Лада не могла не чувствовать и не осознавать, что каждая из истиц, которым приходилось отказывать в возможности поровну разделить имущество (если бы оно было, то разделила бы, конечно, но как делить то, чего нет?), уходила из суда, унося в себе, а то и изрыгая проклятья в адрес не только бывшего мужа, но и «купленной с потрохами судьи, в которой нет ничего человеческого». Хотелось крикнуть вслед каждой из них: «Я действую в рамках закона!»

Но кричать что-то после объявления заседания закрытым было не положено. Тем более судье. Вот и молчала.

– Зови! – крикнула Лада Маше и завернулась в мантию. Во время таких процессов она всегда надевала мантию, чтобы подчеркнуть: она подчиняется только закону, а не эмоциям или женской солидарности.

Все закончилось гораздо быстрее, чем предполагалось. Истица не истерила, не умоляла и не плакала, сказала, что все понимает и предполагает, что суд не сможет удовлетворить ее просьбу (она так и сказала – «просьбу»), потому что у нее нет ни малейших доказательств настоящего «богатства этого человека». Когда женщина произносила речь, она смотрела на мужа, нет, не с презрением, которое было бы вполне понятно, а с плохо скрываемой жалостью. Лада даже решила, что истица ей нравится. «Вот человек, умеющий держать удар. Знает, что погорячилась с отсутствием брачного контракта и теперь расплачивается за это, но, видимо, считает, что и муженька бывшего где-то поджидает расплата за его, мягко говоря, недостойное поведение». Сказала истица и о том, что у нее есть свидетели их с мужем прошлой обеспеченной жизни, но их слова, «ясное дело, ничто против бумажки».

– А по документам этот красавец чист, ваша честь, можете не сомневаться! – заверила женщина и замолчала.

– Я разберусь, – ответила Лада.

На секунду ей даже стало жаль, что у женщины не было адвоката. Как знать, возможно, знающий специалист откопал бы какую-то лазейку, которая дала бы возможность законным образом лишить негодяя какого-то имущества, расписанного теперь по многочисленным родственникам. Лада вполуха слушала, как ответчик распинался о том, что беден как церковная мышь. Она знала наизусть все их пламенные речи, произносимые чаще голосами дорогущих адвокатов: «Проблемы в бизнесе. Угроза банкротства. Грядущая нищета». И бла-бла-бла… В общем, туфта чистой воды. Сегодняшний ответчик, кстати, явился собственной персоной и восседал рядом с адвокатом так значительно и смотрел на всех присутствующих свысока, как только может смотреть мужчина, который ездит на машине матери, живет в квартире брата и еще часто посещает бабушку, живущую за городом. Нет-нет, не в деревне. В элитном охраняемом коттеджном поселке.

– Гол, ваша честь, гол как сокол, – сказал он, подтверждая слова адвоката белозубой улыбкой, сделанной наверняка на средства дяди, или дедушки, или кого там еще указанного в представленных суду документах.

– Чем ответчик зарабатывает на жизнь? – поинтересовалась Лада.

– У него своя компания. Очень маленькая и почти совсем не прибыльная. Но мой клиент, как честный человек, готов платить бывшей жене законные двадцать пять процентов от заработанного на содержание ребенка.

Маша положила на стол Лады документы, свидетельствующие об официальных доходах «бедняка». Та вздохнула. Прописанная в них цифра кричала о том, что на отпущенные бывшей жене средства прокормить нельзя не только ребенка, но и котенка или даже попугая.

– Ничего не получится, да, ваша честь? – неожиданно нарушила регламент истица.

Лада подняла было молоток, но тут же опустила. В словах женщины никакого неуважения к суду не слышалось. Не было в нем и надежды. Одна только всеобъемлющая и уже ставшая привычной безысходность читалась в каждом звуке, слетевшем с губ этой женщины. Что ж, во всяком случае, несмотря на допущенную оплошность (отсутствие брачного контракта), следовало признать, что голова у той все-таки была на месте. Она не питала призрачных иллюзий и отдавала себе отчет в том, что должно произойти. Лада в ее глазах – судья, следующая букве закона, а не добрая волшебница, дарующая волшебной палочкой то, что пожелается.

Так и не ответив женщине, Лада удалилась в соседнюю комнату.

– Кофе? – тут же раздался за спиной услужливый голос Маши.

– Нет, спасибо. – Женщина удивилась, насколько глухо звучал собственный голос.

– А может, чайку?

– Нет, нет, Маша, не хочется.

– А мне мама пирожков положила. С капустой, как вы любите.

– Знаешь, что-то нет аппетита. – Сообщение о пирожках действительно не вызвало в желудке ни малейшего энтузиазма. Она взглянула на часы. Несмотря на обеденное время, есть не хотелось совершенно. Вообще ничего не хотелось. Лада подошла к окну и уткнулась лбом в холодное стекло. Там медленно кружился легкий, пушистый снег. В другое время Лада обязательно вспомнила бы, как в детстве в такую тихую зимнюю погоду они всем семейством выбирались на каток. Мама с папой ехали под руку и о чем-то переговаривались. Папа склонялся к маминому уху и что-то шептал в завиток волос, торчавший из-под вязаной шапочки, а мама хихикала, как девочка. Лада чинно ехала сзади и думала, какие же смешные люди – эти взрослые. Думала до тех пор, пока маленькая Златка не выдергивала свою руку из руки старшей сестры и не грохалась на лед. Тут же раздавался нечеловеческий вопль, шептание впереди прекращалось. Мама хватала Златку на руки и начинала безудержно целовать детские щеки, на которых инеем застывали мокрые дорожки слез. А папа смотрел на Ладу долгим взглядом и говорил укоризненно: «Э-эх». И тем не менее воспоминание это было скорее радостным, чем грустным. Ей нравилось видеть счастливых родителей, нравилось тащить по катку младшую сестренку и чувствовать в своей руке маленькую, теплую варежку. Даже папино «Э-эх» заставляло мечтательно улыбаться, а не мучиться угрызениями совести. Зачем мучиться? Она никого не роняла. Златка сама выдернула руку. Ничего не поделаешь. Сестра уже тогда не желала подчиняться правилам. Ладу это раздражало. Она ведь не подозревала, что в жизни бывают такие времена, когда не хочется ничего, кроме одного: хотя бы на мгновение, на несколько секунд позволить себе стать доброй волшебницей, а не блюстителем закона.

Лада резко тряхнула головой. Так, что из чинного пучка волос выпала шпилька. «Лезет же в голову всякий бред! Надо немедленно вытрясти!»

Через десять минут все было кончено. Закон оставил истицу с копеечными алиментами и отправился на покой до следующего дня. Лада, едва закончив процесс, и думать забыла о минутных терзаниях. Жизнь продолжала нестись по накатанной колее. Вторая половина рабочего дня была занята работой в кабинете. Сегодня Лада запланировала посетить архив. Спустившись в подвальное помещение, она с возмущением прочитала короткую и рушащую все планы надпись: «Учет».

«Черт знает что такое! Творят, что хотят. Никакой четкости. А ведь работают не где-нибудь, а в суде».

Лада бы очень удивилась, если бы узнала, что объявление о предстоящем учете висело на дверях архива с прошлой пятницы, а еще два украшали стены лифтов. Но она в архив спускалась только по четвергам, а лифтам предпочитала лестницы – это был ее способ борьбы с гиподинамией, позволяющий не отказывать себе в чае с вареньем.

В общем, без посещения архива продолжить намеченную работу было невозможно. Лада растерянно посмотрела на часы и недоверчиво спросила саму себя:

– Домой?

И автоматически кивнула. Больше идти было некуда. Она ведь еще не успела составить четкого плана. Предстояла неожиданная прогулка под пушистыми хлопьями снега. И никуда не спешить, не торопиться. Просто брести по улицам с ощущением полной свободы. От таких мыслей стало неуютно. Она стояла на крыльце здания и беспокойно озиралась, будто ждала какой-то необъяснимой помощи извне, какого-то знака, что избавит от навалившейся неопределенности.

С обычным раздражением вспомнила о младшей сестре. Вот кто на вопрос: «Что делаешь?» – всякий раз с восторгом отвечает: «Ничего». Подумаешь, полная корзина грязного белья. Можно и завтра постирать. Ужин не готов, а Валера придет голодный? Пельмени поест. Дети ползают по немытому полу? Здоровее будут. Долой стерильность! Ребенок должен знать, что такое бактерии. А Златка должна знать, что такое покой. Она и знает. А Лада вот знать не хочет. Поэтому и стоит на крыльце и думает, чем бы дельным себя озадачить. Мимо нее снуют люди. За спиной постоянно хлопает дверь. Ее обходят, огибают и обскакивают. Женщина мешается – загораживает проход. Она делает шаг в сторону, нога подгибается на обледенелой ступеньке, и через мгновение Лада уже валяется под крыльцом, охая и растирая ушибленное колено.

– Ударились? Сильно расшиблись? – раздался над ухом знакомый голос. – Надеюсь, ничего серьезного.

– Щиколотка подвернулась, но вывиха вроде нет, – автоматически ответила Лада, прежде чем поднять голову. А когда подняла, протянула: – А-а-а, это вы. – Над ней склонилась истица по последнему делу. Сапожки на шпильках, шубка из соболей. «Видно, до одежды бывший муженек не добрался. Вот и славно. Будет, что продать на черный день. Я бы на ее месте уже закидала Интернет объявлениями».

– Да. Задержалась вот. С адвокатом разговаривала. Хочу понять, стоит ли тратить время на апелляцию. – Женщина вдруг улыбнулась спокойно и просто. – Я ведь понимаю, что мне ничего не светит.

– Зачем тогда время тратите? – Лада так и сидела на снегу.

– Так… – Откровенная шубка безрадостно и неопределенно усмехнулась: – Ну, вы как? Идти можете? – Она протянула руку.

Судья хотела отмахнуться, сказать, чтобы женщина шла по своим делам и не задерживалась, но на крыльце уже начал собираться народ, и Ладе ничего не оставалось, как опереться на протянутую руку и встать.

– Спасибо. – Лада принялась отряхивать от снега мокрые брюки. Ногу саднило, и не морщиться, дотрагиваясь до больного места, не получалось. «Наверняка синяк будет».

– Идти сможете?

Лада с удивлением посмотрела на истицу. Она и думать о ней забыла. Казалось, что женщина давно отправилась по своим делам. «Ей что, делать нечего, торчать тут со мной? Она уже минут на пять-десять выбилась из своего расписания на день». Уверенность в существовании такого плана у всех и каждого (сестра не в счет) оставалась абсолютной.

– Да-да, конечно.

– Пройдитесь! – скомандовала меховая шубка, и Лада вдруг послушно сделала несколько неловких шагов.

– Так и знала! – Голос женщины сделался сочувственно-грустным. – Вы хромаете!

«Тоже мне трагедия! Обычный ушиб. Лучше бы думала, как ребенка кормить будешь, а не о моих болячках».

– Ничего. Пройдет. Нет ни перелома, ни растяжения.

– Откуда вам знать? Вы же не врач!

«Издевается? Думает, я не знаю, что не врач? Нет, точно издевается. Это такой намек на то, что я не врач, который помогает и исцеляет, а бездушный судья, не желающий защищать слабых и угнетенных. Нашлась моралистка!»

– Было бы что-то серьезное – я бы и шагу не сделала.

– Это точно, – снова хохотнула шубка и жестом указала на скамейку у входа в здание:

– Сядьте! Я посмотрю.

И снова подчинилась. Быть предметом обсуждения для группы любопытствующих, все еще стоящих на крыльце, не хотелось.

Женщина ловко стянула с Лады сапог, закатала штанину и быстро ощупала щиколотку уверенными движениями. Сначала Лада ойкнула, потом хихикнула (стало щекотно), затем смутилась: «Бред какой-то! Сижу на холодной скамье и позволяю совершенно незнакомому человеку себя осматривать». Она дернула ногой и стала натягивать обувь. Движение причинило боль, и она не смогла скрыть появившуюся на лице гримасу.

– Страшного ничего нет, но ушиб сильный. Резких движений сейчас делать нельзя ни в коем случае! И пару дней подержите ногу в покое.

– Да вы-то откуда знаете? – К Ладе вернулась способность держать ситуацию под контролем. К тому же заметила, что зеваки, убедившись в том, что ее нога не висит на ниточке, не окровавлена и не пестрит обломками костей, потеряли к действу всякий интерес. Крыльцо опустело. Она стала самой собой: четкой, уверенной, прямой и слегка грубоватой.

Женщина на грубость не обиделась. Ответила спокойно, с достоинством:

– Я – врач.

– Врач? – Лада нахмурилась. На память никогда не жаловалась и прекрасно помнила, что в деле черным по белому было написано то, что истица не работает.

– Ну да. Если я не работаю последние несколько лет, это еще не отменяет всего предыдущего опыта и образования, правда?

Лада сдержанно кивнула.

– Я десять лет проработала в травме в обычной городской больнице. Там и с мужем будущим познакомилась. Он ногу сломал. Поскользнулся так же, как вы…

«Ну-ну. Сейчас, конечно, скажет, что лучше бы он тогда сломал голову или вообще убился».

– …хорошо только ногой отделался, а то и не было бы ничего.

Лада опешила. От неожиданности подумала вслух:

– Так и хорошо, если бы не было.

– Как это «хорошо»?

– Ну, а что же тут хорошего? Нет ведь ничего.

– Это теперь нет, а раньше было. Да и дети замечательные. А без него не было бы и детей.

Лада поморщилась. От слов, конечно, а глупая тетка решила, что от боли, засуетилась:

– Болит, да? Наверное, опухать начинает. Это возможно при сильном ушибе. Вам надо лечь поскорее.

– Хорошо. Тогда, может быть, я пойду?

– Конечно. Извините, вам больно, а я тут со своими разговорами… Вас проводить до машины?

– Куда?

– До машины.

Лада посмотрела на женщину, как на сумасшедшую:

– У меня нет машины.

– Нет? Тогда сейчас я вам поймаю такси. – Она дернулась по направлению к дороге, вскидывая правую руку.

– Нет!!! – «Еще не хватало на извоз разоряться!» – Я прекрасно доеду на метро, – процедила судья, делая попытку встать со скамейки. Удалось, но два следующих шага она делала не меньше минуты, чувствуя на себе жалостливый взгляд и с трудом сдерживаясь, чтобы не наорать на добрую женщину. Лада злилась. Злилась, прекрасно понимая, на что. Она не терпела оказываться должной. А вырисовывалась именно такая ситуация. Человек, по отношению к которому она поступила не слишком хорошо (законно, конечно, но все одно, с точки зрения самой истицы, уж точно несправедливо), проявлял к ней чудеса доброты, даже не вспоминая, что произошло в суде буквально двадцать минут назад. А чудеса между тем продолжали сыпаться из истицы, как по волшебству.

– Не хотите на такси – не надо. Правильно. Мало ли что за водитель попадется. С моей стороны – верх безумия предлагать вам садиться в машину к первому встречному. – Она говорила искренне. И Лада почувствовала некоторую признательность к человеку, который деликатно не заметил, что она не хотела тратиться на такси. Женщина вернулась к скамье и предложила: – Пойдемте, довезу вас до дома.

«Час от часу не легче. Она с ума, что ли, спятила?»

– Не стоит. Я прекрасно доберусь сама.

– В том, что доберетесь, я уверена, но вот слово «прекрасно» в данной ситуации вызывает большие сомнения.

«Господи! Как же от нее отделаться?» Лада порылась в сумочке и достала мобильный телефон:

– Я сейчас позвоню мужу, и он приедет.

– Хорошо, – женщина кивнула и осталась стоять на месте, всем участливым видом демонстрируя, что отправится восвояси только тогда, когда пострадавшая окажется в надежных руках.

Лада набрала номер наугад, мысленно репетируя елейным голоском: «Дорогой, я упала и что-то с ногой. Пожалуйста, приезжай. Да-да. Спасибо, солнышко…»

– Аппарат абонента выключен или находится… – отчеканил механический голос в ухо так громко, что не услышать его, стоя рядом, было невозможно.

– Давайте не будем терять времени. Муж на связь не выходит, а моя машина в пяти метрах, – женщина кивнула на стоящую у обочины красную малолитражку.

«Видно, и в лучшие годы совместной жизни ее ненаглядный не мог похвастаться особенной щедростью».

– Мы с лошадкой хоть и не новенькие, но домчим вас с комфортом, не сомневайтесь. Муж все нудел: «Купи, да купи другую». А я не соглашалась, не хотела предавать мою девочку. Приятно мне было на ней ездить и каждый раз думать о том, что сама на нее заработала. Что пахала в две смены, что никогда не отказывалась от подработки и что умела себе во многом отказывать ради мечты. Вот и получила мечту. И разве можно было мечту променять на класс и престиж?

Лада молчала, озадаченная откровениями женщины. Впрочем, сами откровения озадачивали ее еще больше. Все формулы и клише в случае с этой особой не работали. Она не жаловалась на свою горькую судьбу и вообще не походила на обиженного жизнью человека. Она даже смеялась:

– Хорошо, что не согласилась на «Порш». Все одно сейчас принадлежал бы какому-нибудь очередному благодарному родственничку.

– За что он с вами так? – Вопрос вылетел из Лады сам собой. И как теперь не провалиться сквозь землю от собственного непозволительного любопытства.

– А вот поедете со мной – расскажу. – «Она бы еще подмигнула».

– Поеду. – Лада замерзла. Нога болела. Женщина была настойчивой. И потом, если не толкаться в метро больше часа, а доехать на машине минут за сорок, то потом останется лишнее время, которым можно будет исправить потраченные впустую сидением на скамейке полчаса. Ковыляя к машине, она прикидывала, какую пользу сможет извлечь от сэкономленных минут. Решила устроить мини-экзамен по языкам. Занятия занятиями, а контролировать себя надо. Да и машина – отличное место, чтобы повторить неправильные глаголы.

Лада забралась на сиденье и тут же начала мысленно твердить грамматические формы. В тепле боль немного отступила, в голову вернулась ясность, глаголы выстраивались стройными рядами, не выплывая, а выскакивая из недр памяти. Голос женщины вонзился в безмятежное Ладино существование совершенно неожиданно. Она и думать забыла о присутствии водителя. Едет себе и едет, твердит таблицы и твердит, а о присутствии еще одного человека, желающего, оказывается, разговоры разговаривать, даже и не думает.

– …Так я вот считаю, что не за что, а почему, – донеслось откуда-то извне до сознания судьи.

– Простите? – Лада, как в тумане, посмотрела на водительское сиденье. «О чем это она?»

Женщина буквально на секунду оторвалась от дороги, бросила короткий взгляд и с готовностью повторила:

– Я говорю: мой муж обошелся так со мной не за что, а почему. Но если вам не интересно, то я не настаиваю. Можем и помолчать. Мне тоже есть о чем подумать.

Лада почувствовала вновь подступающее раздражение. «Скажите, пожалуйста! Подумать она может. Психолога строит. Показывает, что видит меня насквозь. А зачем строить психолога, если ты травматолог?» Но вслух почему-то произнесла:

– Так почему же?

– По ошибке, – просто ответила женщина.

– По ошибке? – не поняла Лада. – То есть? – «Сейчас расскажет старую как мир историю о молоденькой красотке, на которую ее променяли. И этот обмен, конечно, ошибка, потому что новая женушка – просто корыстная хищница и ничего собой не представляет, а вот она…»

– Он думает, что, лишив меня всего, сможет удержать, но ошибается. Вот и все. Уходя, я ухожу и не возвращаюсь. Вот так. А лишать меня всего было не за что. Я хорошая. – И женщина снова улыбнулась, до того ей понравилась собственная мысль.

Лада озадаченно молчала, потом спросила:

– Хотите сказать, что вы с ним развелись, а не наоборот?

– Ну да. Я развелась тихо и спокойно в мировом суде. Даже и не думала, что у нас дойдет до дележки. Дура, конечно.

– Дура, – радостно подтвердила Лада. Хоть в чем-то ее суждения об истице оправдались.

Женщина недоуменно взглянула на нее и сказала, но не оправдываясь, а просто констатируя факт:

– Я – врач, а не юрист. Почему-то врачи лечат, учителя учат, водители возят и никому из них не приходит в голову предложить больному самому провести операцию или попросить пассажира сесть за руль. А вот юристы непременно норовят упрекнуть всех и каждого в «вопиющей юридической безграмотности». По-моему, это неправильно.

Ладе наступили на больную мозоль. Сейчас она покажет этой ненавистнице юристов.

– Послушайте, – начала назидательным тоном, – вам же не приходит в голову загорать на морозе, или идти в сауну с высокой температурой, или спать на сквозняке. Любому мало-мальски грамотному человеку, не имеющему к медицине никакого профессионального отношения, известно, что, делая все это, он может заболеть. Вот так и юристы считают, что отсутствие брачного контракта, или четкого завещания, или договора купли-продажи для предотвращения всяких споров о недвижимости говорит прежде всего об отсутствии мозгов. Это халатность. Такая же, как и в первом случае. Только если простуда – это халатность физическая – небрежность по отношению к собственному здоровью, то юридическое разгильдяйство – это грядущая травма здоровья душевного.

– Вы правда так думаете? – Машина остановилась на светофоре, и водитель получила возможность смерить Ладу долгим взглядом. Той почему-то стало неуютно. Нога снова начала болеть. Но все это нисколько не мешало стоять на своем:

– Конечно.

– Вы действительно считаете, что потеря финансовых благ всем должна непременно доставлять душевные терзания?

– А вам не доставляет?

– А вам?

– Мне? Я ничего не теряла.

– Но и не приобретали. Вы – честный человек, и вряд ли, работая судьей, сможете сколотить миллионное состояние.

– Оно мне и не нужно.

– А с чего вы решили, что оно нужно всем остальным? Почему вы считаете, что женщины, остающиеся у разбитого корыта после развода, только теряют? Быть может, они обретают?

– Что?

– Свободу, независимость.

– Да? И куда идти с этой независимостью? – не без ехидства спросила Лада, но ответ снова поставил ее в тупик.

– Да куда угодно, – сказала водитель, и даже в профиль было видно, что глаза у нее загорелись неуемным восторгом. – В том-то и весь кайф. Куда угодно.

«Понятно. История другая, но тоже не новая. Посадил дома, запретил работать, ревновал, превратил в обслугу. В общем, терпение закончилось, и я махнула хвостом. А хвост-то мне и прижали. Сиди, мол, и не рыпайся, а не то ничего не получишь. А я гордая. Не получу – и не надо. Не надо, может, и не надо, но только тогда…»

– Зачем вы пришли в суд? – закончила Лада вслух свои мысли.

– Говорю же, дура. – И женщина засмеялась.

Судья тоже не удержалась от улыбки. Новая знакомая вызывала невольную симпатию.

– Если честно, просто хотела дать ему шанс.

– Шанс?

– Да, возможность быть хорошим отцом.

– Алименты?

– Не люблю это слово, но, если хотите так, то да, алименты. Родил – воспитывай. Детям это надо сейчас, а потом это надо будет тебе. Я хотела дать ему шанс осознать это, но он его упустил. И потом, в будущем, когда одумается и попытается наладить отношения с детьми, они скажут: «Папочка, а где ты был раньше? Почему не помог? Не поддерживал все это время?» Знаете, что я тогда сделаю?

– Что?

– Да ничего. – Она снова залилась звонким смехом. – Пальцем о палец не ударю, чтобы ему помочь. – Женщина взглянула на Ладу и обрызгала ее веселыми искрами. – Катя, – неожиданно представилась она.

– Помню. Лада.

– Я тоже помню. Чудное у вас имя.

– В каком смысле? – Ладе всегда нравилось ее имя, а вот над сестринским подтрунивала: «Тоже мне, нашлось золотце».

– Нет, красивое. Только для судьи чудное. Вокруг страсти кипят, крики, ссоры, а в судейском кресле Лада. Диссонанс.

– А по-моему, вполне подходяще. У судьи по имени Лада все великолепно отлажено с законом.

– Вы действительно в это верите? – В голосе Кати было столько удивления, что впервые в жизни Лада испытала нечто вроде угрызения совести за свои законные судебные решения. Но все же ответила:

– Верю.

Взгляд, которым ее наградила водитель, был полным сочувствия.

– Наладить – это значит удовлетворить интересы обеих сторон, разве не так? А такое бывает редко. Вот меня, например, вы оставили ни с чем.

«Ну, вот и началось…»

– Вы ошибаетесь, Катя. Наладить – это значит удовлетворить интересы закона. Других задач я перед собой не ставлю.

– Ах, да. Извините. – Звучало так, будто женщина хотела сказать: «Я и забыла, что вы – судья. Решила, что вы – человек».

Пассажирка ощутила настойчивое желание как можно скорее покинуть машину:

– Остановите, пожалуйста, мне надо в магазин. Отсюда уже недалеко до дома, сама дойду.

– Обиделись? – В Катином голосе появилось сожаление. – Зря. В каждой профессии, по-моему, есть свои нюансы. Врачей, например, тоже часто обвиняют в душевной черствости. Но без нее никак. Если сочувствовать каждому, долго не протянешь.

– Это точно. – Лада оживилась. – Один раз дашь слабину, и все. Станешь потом следовать велению сердца, а не здравому смыслу.

– Жаль, что в вашей профессии это исключено.

– Почему?

– Потому, что следовать велению сердца часто бывает прекрасно.

– Красивые сказки!

И снова Катя взглянула с состраданием, покачала головой:

– Это не сказки. Это жизнь.

– Жизнь? И что в ней прекрасного? Ваш развод? Отсутствие средств на воспитание детей? Вот к чему приводит веление сердца. Ни к чему хорошему.

Катя засмеялась:

– Сюда сворачивать?

– Да. Вон в ту арку около магазина. Спасибо.

Катя въехала во двор и припарковалась на свободном месте.

– Хотите зайти? – Обычная вежливость, ничего больше.

– Нет, спасибо. Надо ехать. Мама одна с детьми, а ей тяжело.

– Вот видите. Теперь еще и маме вашей приходится подрывать здоровье. А все, между прочим, из-за отсутствия здравого смысла в принятии решений.

– Я все равно с вами не соглашусь. Веление сердца привело к рождению этих детей. К ощущению полета. К любви, наконец. Развод, конечно, не самое легкое испытание в жизни, но и не самое тяжелое. Переживу как-нибудь. Зато вернусь на работу и детей подниму, вытяну, не сломаюсь. И кстати, фамилию девичью назад верну. Я ведь по папе Голицина, а по мужу стала Петракова. Так что буду опять Голициной. Красиво. А может, еще замуж выйду. Почему бы нет? Я достаточно молода, – при этом Катя взглянула на себя в зеркало заднего вида и удовлетворенно улыбнулась.

– Зачем? – Теперь пришла очередь Лады смотреть на собеседницу с сочувствием.

– Как «зачем»? Ведь опять может случиться встреча и бабочки в животе.

– Какие бабочки?

– Легкие такие. Трепыхающиеся.

– По-моему, вы бредите. При чем тут бабочки?

Катя смерила Ладу долгим взглядом, снова покачала головой и сказала расстроенно:

– Вам все равно не понять.

– Отчего же?

– Вы слишком правильная. Вашему мужу, наверное, с вами скучно.

– Послушайте! – Лада задохнулась от подступившего гнева. – Какое вы имеете право?!

– Вы забыли? Я – врач.

Ее осенило:

– Вы меня лечите?

– Пытаюсь. Хотя это бесполезно.

– Почему? – Отчего-то стало обидно. На нее махнули рукой, признали никуда не годной.

– В вашем случае следует заняться самолечением. Ладно, извините, мне пора. Ногу надо подержать в покое хотя бы сутки, иначе может развиться серьезный отек, и одним днем лежания не отделаетесь.

– Спасибо. – Лада с трудом вылезла из машины. В сумке издал резкую трель телефон: пришло сообщение.

– Наверное, ваш муж снова в сети, – сказала Катя тем самым тоном, которым обычно говорят люди, когда сами не верят своим словам. – Всего вам хорошего. Выздоравливайте. – Красный автомобиль дал по газам и устремился к новой жизни.

Лада доковыляла до подъезда, опустилась на холодную скамью и вытащила из сумки мобильный. «Новые поступления в магазине «Книги для гурманов». Только четыре дня…» Не дочитав, она стерла сообщение.

Дома, стянув костюм и не убрав его в шкаф (нонсенс!), Лада забралась в кровать и уснула. Пришла в себя среди ночи и долго лежала, пытаясь сообразить, как она оказалась в постели и почему рядом не лежит никакой книги. «Неужели я просто спала?» – спросила себя и тут же ответила, улыбнувшись: «Спала». Снова улыбнулась. Ей не было ни грустно, ни стыдно. Она сладко потянулась, пошевелила ногой, которая уже болела заметно меньше, и снова уснула.

Утром позвонила на работу и впервые лет за десять сказалась больной. Потом включила телевизор и полдня потратила на созерцание бесполезных передач для домохозяек. Из постели выбиралась пару раз только для того, чтобы вернуться с провиантом. Лада ела в кровати бутерброды. Крошки сыпались на простыню, но женщину это ни капли не волновало. В голову пришла неожиданная мысль: «Моя постель. Что хочу, то и делаю». Телевизор выключила только тогда, когда обнаружила, что сменяющие друг друга развлекательные передачи и сериалы ей нравятся. «Засосет еще», – подумала и обратила свой взгляд на книжные полки. Пестрели обложками учебники по иностранным языкам, влекли золотым теснением книги по истории, но Лада дотянулась до самой верхней, где толстым слоем лежала пыль. Верхняя полка относилась к мебели, о которой полагалось вспоминать лишь во время генеральной уборки. А генеральная уборка стояла в плане только два раза в год. Она достала книгу. Потом сходила за тряпкой и тщательно вытерла с полки пыль. Следующие три часа провела вместе с Эркюлем Пуаро, раскрывая тайну запутанного преступления.

Совершив очередной набег на холодильник, Лада обнаружила, что неожиданное пребывание дома изрядно опустошило запасы еды. Нога практически не болела, и можно было прогуляться до магазина. Она вставила ноги в стоптанные сапоги, а руки в рукава черного непримечательного пуховика. Взглянула на себя в зеркало. Вчерашняя Лада непременно закрутила бы растрепанные волосы в тугой жгут и надела бы на лицо отсутствующее выражение. Сегодняшняя только тряхнула головой, рассыпав локоны по плечам, и, громко причмокивая, напомадила губы (полный тюбик этой никчемной вещицы давно лежал в ящике – младшая сестрица обожала делать никчемные подарки).

В супермаркете Лада, всегда следовавшая четкому списку (два помидора, три огурца), сначала постояла нерешительно, облокотившись на пустую тележку, а потом положила в нее манго (надо же когда-нибудь попробовать), пакетик кешью (наплевать на аллергию, что-нибудь приму), полбатона копченой колбасы (вредно, зато вкусно) и (о расточительство!) банку с мясом камчатского краба. Оплатив безо всякого сожаления дорогие покупки, она направилась… Нет, не домой. Пошла в торговый центр и в любимом кафе выпила чай сразу с двумя круассанами. Послушала внутренний голос: не гневается ли, не вопит от возмущения? Тот молчал, напуганный поведением хозяйки. Наверное, надеялся, что, если затаится, больше ничего неожиданного она не выкинет. Ошибся. Допив чай, Лада пошла в зоомагазин и остановилась у витрины с хомяками. Вообще-то ей больше нравились собаки, особенно большие и породистые. Овчарки, например, или доги. Так, чтобы сказать: «Рядом!» – и собачьи лапы идут с тобой нога в ногу. Но щенка одного дома разве оставишь надолго? Снова прислушалась к своему состоянию. Не шепчет ли кто-то тихонько о грязи, инфекциях и прочих гадостях, связанных с приобретением маленького пушистого существа. Напротив. Кто-то совершенно незнакомый заставлял Ладино сердце сжиматься в умилении, а голову, что смотрела на обычного трехцветного хомяка, выдавать необъяснимые банальности, вроде «Какая прелесть!».

Из магазина вышла, держа прелесть за пазухой. В руках несла клетку и другие необходимые аксессуары для нового обитателя квартиры. Да, именно так и решила. Не сынок (это слишком!), не питомец (очень просто для хомяка с именем Беатриче), а именно обитатель квартиры. Точнее, обитательница. Лада хоть и назвала эту симпатичную мохнатую девочку вычурным итальянским именем, уже ловила себя на том, что мысленно называет Тришкой.

Та быстро освоилась на новом месте. Натаскала в гнездышко зерен из кормушки и устроилась спать, плотно заткнув дверь в домик кусками теплой ваты. Лада взяла клетку и отправилась на кухню. Пить чай в одиночестве не хотелось. Пока муж не объявился в сети, она будет чаевничать в компании с хомяком. Не такая уж и плохая замена. И разводиться с Тришкой уж точно не придется, и фамилию девичью можно не менять.

Встревоженная трель телефона нарушила безмятежное существование.

– Девять часов! – Мамин голос дрожал. – И вчера не позвонила.

– Правда? Извини, я тут с хомяком закрутилась.

– С кем? – Мама перешла на сип.

– С хомяком. Ее зовут Тришка. Она так смешно морщит носик и точит зубки, и еще…

– Ты купила хомяка?

– Да, а что?

– Ничего. – Мама молчала, совершенно сбитая с толку, потом спросила обиженно: – А где вчера была? Я весь вечер звонила и домой, и на мобильный.

– Просто спала.

– Что делала?

– Спала. Устала что-то.

– А как же занятия?

– Да никак, мам. Устал человек – лег спать. Телефоны вот отключила, прости. Сегодня даже не включала мобильный, да и городской буквально час назад в розетку воткнула.

– Понятно, – произнесла мама так, что было очевидно: ей совершенно ничего не понятно.

– Как там Злата?

– В порядке, – мама отвечала настороженно. И было от чего: старшая дочь никогда не интересовалась делами младшей, считая их пустыми и никчемными. И вдруг… – Играет с ребятами. Завтра Валера возвращается, приедет за ними.

– Здорово. Я тоже приеду.

– Завтра? Но завтра только суббота. У тебя же уборка. Да и потом ты же позавчера сказала…

– Мам, ну ты еще вспомни, что было месяц назад! Просто хочу повидаться. Соскучилась. Что-нибудь привезти? Может, купить торт? «Птичье молоко», как ты любишь?

– Ты же всегда твердишь, что сладкое есть вредно.

– Вредно, но вкусно, – Лада засмеялась.

– Да что с тобой? – со слезами в голосе спросила мама. – Ты заболела?

– Наоборот, – выдохнула дочь. – Мамочка, я поправляюсь.

Положив трубку, женщина налила полную розетку вредного вишневого варенья и, прежде чем сделать глоток обжигающего чая, громко повторила: «Поправляюсь».

Она пила чай. Тришка шебуршилась в клетке. За окном кружился мягкий пушистый снег. Жизнь продолжалась. И где-то в тайном уголке этой жизни бабочки, что вот-вот должны были запорхать в Ладином животе, уже расправляли крылья.

Сетевая ловушка

Помещение было довольно приличное: большое, темное, заполненное практически полностью. Всего четыре свободных стола. Два в центре, один с табличкой о брони в углу у окна и последний в противоположном конце зала.

«Далековато», – подумала Жанна, но выхода не было. Пришлось попросить администратора проводить ее к дальнему столику. Она села, закинула ногу на ногу, закурила, заказала официанту капучино и стала ждать. Предварительно заказанный стол по-прежнему пустовал. Посетительница взглянула на часы и отметила: «Опаздывает». Вот и первый минус в его копилку. Жаль. До этого момента она считала его идеальным. Поэтому и согласилась, хоть и неохотно, с тем, чтобы он выбрал место первой встречи. Ее, конечно, беспокоило отступление от плана и необходимость приспосабливаться к предлагаемым условиям. Но, с другой стороны, было интересно, какое заведение будет выбрано для первого свидания.

«Кстати, что же поставить за этот выбор? Минус или плюс? Если рассуждать с точки зрения ее – Жанниных – потребностей, безусловно, плюс. А если думать о вкусе кавалера, приглашающего даму на свидание, то, к сожалению, минус. Народу тьма, музыка громкая, официанты замотанные. Цены? – Жанна заглянула в меню. – Нормальные. Не дешевка какая-то, но и излишний пафос отсутствует. Это хорошо. Значит, количество посетителей объясняется вкусной едой, а не уцененным пивом. Все-таки можно поставить плюс. Очаровывать меня богатством кошелька явно не собирается. Но места, где вкусно кормят, знает, а значит, захаживает. А раз захаживает, то финансы позволяют. Ну и прекрасно. Поставим плюс».

Снова посмотрела на часы и укоризненно покачала головой. Еще не пришел. Подумала: «Непунктуальность – дурацкое качество для мужчины, бабское какое-то». Отхлебнула капучино. Кофе был выше всяких похвал и немного усмирил закипающий гнев. Жанна снова углубилась в меню и решила, что побалует себя десертом. Она как раз колебалась между тирамису и крем-брюле, когда в зале появилась администратор в сопровождении мужчины. Гость был толстоват, лысоват, обладал маленьким ростом и галстуком расцветки «колхоз имени Первого мая». Пиджак тот уже снял и перекинул через руку, и поэтому даже из ее закутка были отлично видны желтые пятна пота под мышками, расплывшиеся на рубашке.

«Волнуется, – решила Жанна, но на очередной плюс в копилку кавалера это решение не тянуло. – Вот так всегда, – похвалила себя девушка за дальновидность, – ждешь павлина, а появляется воробей. И как тут не блефовать?» Воробей, однако, никакого отношения к Жанне не имел. Администратор проводила его за столик в центре зала, где тот уткнулся в меню, не обращая никакого внимания на происходящее вокруг. «Ну, и прекрасно, – обрадовалась она. – И не надо никого обманывать».

Нет, сначала она была кристально честной. Являлась на свидания в указанное время и в обычном облике. Терпения хватило на три раза и пять потерянных часов драгоценного времени. Первый потенциальный жених, травивший в чате анекдоты и забавные истории, приславший фотографии симпатичного тридцатилетнего блондина в обнимку с серфом и утверждавший, что работает финансовым аналитиком, при встрече оказался застенчивым брюнетом лет сорока пяти, отвисшее брюшко которого кричало о том, что если он и увлекается серфингом, то исключительно лежа на диване перед телевизором. Работал действительно в банке: помогал клиентам строить отношения с банкоматом. А веселые анекдоты, покорившие ее сердце, скачивал из Интернета, не запоминая. Жанна не могла избавиться от его общества целых два часа. Нет, он ее не задерживал. Мужчина почти все время молчал, краснел и отчаянно стеснялся. Причем не только спутницу, но и официантов. Именно поэтому очень долго изучал меню, потом минут двадцать, заикаясь, заказывал еду, затем так же медленно ел. А девушка, начав ужинать в его компании, просто не могла встать и уйти. К тому же хотела получить хотя бы вишневый штрудель в качестве бонуса за испорченный вечер. Но штрудель ждал своей очереди и появился на столе лишь тогда, когда застенчивый обманщик прикончил свое горячее. Его расправы с мороженым Жанна ждать не стала. Оставила номер телефона с одной неправильной цифрой и сбежала. Всего одна неправильная цифра – отличный рецепт от нежелательных контактов. Тебе вряд ли дозвонятся, а при случайной встрече будет возможность списать неувязку на случайность, не обидев человека.

Этой хитрости Жанну научил бывший муж, решивший после пяти лет вполне удачного брака поменять свою старушку-жену на модель помоложе. Старушка – это, конечно, преувеличение. Ей на тот момент не исполнилось и тридцати. А вот с моделью никакого преувеличения не было. Новая супруга была манекенщицей: рост метр восемьдесят – очаровательное личико, осиная талия, остальное – ноги. И возраст… Возраст! Девятнадцать.

– Натрахается – вернется, – пообещали тогда подруги.

Жанна кивнула, но решила этого не ждать. Как оказалось, правильно сделала. Манекенщица превратилась в домохозяйку – мать троих детей, – огромную колоду пятидесятого размера, жаловаться на которую муж теперь бегал к бывшей. Прибегая, кстати, всякий раз намекал на то, что не прочь свить теперь на этой стороне любовное гнездышко (Жанна была стройна, привлекательна и, в отличие от молодой супруги, не обременена теми ежедневными бытовыми заботами, которые обычно портят женщинам настроение и характер). Эти порывы женщина отвергала. Трое детей – уже заявка на долго, счастливо и в один день, а не на поматросил и бросил. Но выгонять бывшего мужа не выгоняла, использовала его визиты в своих целях. Был он великолепным представителем именно той прослойки мужского населения, что интересовала ее больше всего: молод, но не юнец; успешен, но не олигарх; умен, но не очень сложен. Что называется, без заморочек. Такой мужчина мог бы составить хорошую пару, да и она ему подошла бы: не роскошная, но миловидная, с хорошей фигурой и отменным чувством юмора, с образованием и в меру успешной карьерой: зарабатывает неплохо, может позволить себе уйти в декрет, не рассчитывая на алименты, но с удовольствием уступит пальму первенства мужчине, обеспечивающему семью. В общем, Жанна такая, каких много. Женщин много. А мужчин как-то не очень. Отвечающие ее требованиям либо давно несвободны, либо находятся в поиске, но ищут в другой возрастной категории, из которой она, увы, выросла лет эдак пять-семь назад.

– Я не котируюсь, – объявила как-то.

– Нет, – поддержали подруги, тоже заметившие, что флирт на рабочем месте из категории обыденного плавно перешел в категорию маловероятного.

– Последний вагон не за горами, – сокрушалась мама, сетуя, что дочь прыгучестью не отличается и догонять поезд не станет.

И только бывший муж, поглядывающий на Жанну с нескрываемым интересом, как-то сказал:

– Ерунда все. Просто не там ищешь.

Она опешила:

– Что значит «не там»? Я вообще не ищу.

– Как это?

– Хочу, чтобы меня нашли.

– Хотеть можешь сколько угодно, а получить – вряд ли получишь.

– Почему?

– Вот смотри. Приходит рыбак за уловом и думает: «Хочу поймать щуку». Стоит на берегу и ждет, когда эта щука из реки выплывет и под ноги к нему бросится, так?

– Ну, не так.

– Вот именно! Он, по крайней мере, удочку закинет или спиннинг. И, заметь, если вместо щуки плотва попадется или карасик, с крючка их не скинет, а зажарит и съест.

– Предлагаешь мне пуститься во все тяжкие?

– Предлагаю действовать. Рыбаки, знаешь, тоже разные бывают. Кто-то с удочкой ходит, а кто-то эхолотом вооружается.

– А это что такое?

– Прибор, который показывает, где и какая рыба водится. Поможет поймать именно щуку.

– Ага. И что же ты подразумеваешь под эхолотом современного знакомства?

– Интернет.

– Интернет? – Жанна скривилась. Но советом воспользовалась. Завела аккаунт на нескольких сайтах, вступила в переписку и получила приглашение на свидание.

С первым попала впросак.

Во второй раз казалось, что предусмотрела все. Во-первых, с человеком переписывалась не пару недель, а пару месяцев. Во-вторых, разговаривала не о погоде, а о книгах, фильмах, музыке и живописи. Еще о путешествиях. Он оказался настоящим знатоком и буквально покорил рассказами об африканских прериях и монгольских степях. При встрече выяснилось, что это не просто рассказы, а образ жизни мужчины, который забыл о том, что кочевники – это далекое прошлое для современных европейцев, ведущих преимущественно оседлый образ жизни. Но современной была только Жанна. Кавалер задержался в прошлом и увлеченно рассказывал, как это замечательно, когда люди живут в единении с природой, а их дети учатся жизни не по картинкам в учебниках, а на собственном опыте. Она на секунду представила, как ее ребенок на собственном опыте учится тому, что нужно делать при пожаре, или при укусе змеи, или при приближении шаровой молнии, и включила любителю природы красный свет. У нее было богатое воображение.

Третьего прождала целый час. Вернее, ждала только пятнадцать минут. Потом просто решила поужинать. Она уже заканчивала, когда виртуальный знакомый неожиданно материализовался в реальности, плюхнулся рядом и, приобняв ее за плечи, звонко чмокнул в щеку, заявив:

– Что-то я немного задержался.

Жанна поперхнулась куском мяса, сказала, что ей нужно припудрить носик, и сбежала, решив, что оплата весьма скромного ужина будет достойным наказанием за «маленькую» задержку.

Трех свиданий вполне хватило, чтобы объявить бывшему мужу:

– Интернет – большая помойка, и найти там что-то ценное – нереально.

– Реально.

– Нет! Я пытаюсь. Я к ним со всей душой. Я такая, какая есть, а получаю только три короба лжи, и ничего больше. Вместо своей фотографии присылают чужие, выдают цитаты за собственные мысли, к тому же не знают элементарных правил поведения. А я сижу с ними и только и думаю о том, как сбежать.

– Зачем же сразу с ними садишься? Сначала надо понять, стоит это делать или нет.

На вопросительный взгляд Жанны муж и ответил тем советом, которым она пользовалась уже полтора года. Выбирала ресторан для предстоящего свидания и заказывала сразу два столика. Один – на свое имя, другой – на выдуманное. Приходила чуть раньше назначенного времени: на носу очки, на голове парик, садилась за столик с выдуманным именем и ждала появления кавалера. Если он соответствовал полученной в процессе общения фотографии или образу, нарисованному ее воображением, разоблачалась и пересаживалась. Правда, сделать это довелось всего два раза. В остальных «…дцати» случаях уходила по-английски. Мужчины ее категорически не устраивали. Жанна не сдавалась и продолжала поиски. И на сегодняшний «улов» рассчитывала больше обычного. Впервые за все время этой игры молодой человек понравился по-настоящему, впервые хотелось познакомиться не ради галочки, а ради общения с конкретным человеком, впервые хотелось увидеть не из любопытства, а для того, чтобы взглянуть в глаза. Поэтому и позволила ему самому выбрать ресторан, поэтому даже посомневалась немного, прежде чем водрузить на нос очки, а на голову парик. Сегодня была уверена в том, что не попадет впросак. Они уже пообщались по скайпу (правда, с выключенными для поддержания интриги видеокамерами), и она уже слышала, как проникновенно поет он песню марьячи из культового боевика «Отчаянный». Неважно, что Жанна была блондинкой. Важно было то, как соблазнительно звучало его «Ай ми морена…»[1] и как соблазнителен, наверное, был он сам с грифом наперевес подобно Антонио Бандерасу.

Жанна допивала третью чашку кофе и все еще ждала своего «испанца». Прошел целый час, когда, наконец, она призналась себе с сожалением: «Не придет». Женщина расплатилась и вышла из ресторана. Она уже спускалась в метро, когда из того же ресторана вышел мужчина. Был он немного похож на знаменитого американского актера испанского происхождения и заставлял женщин оборачиваться вслед. За две минуты до этого мужчина стоял перед зеркалом гардеробной и снимал со своего носа очки, а с головы – парик. Ему было очень жаль, что спутница, которую он ждал, так и не появилась. Ведь впервые за долгое время ему казалось, что, наконец, нашел, что искал.

Вечером он написал:

«Почему вы не пришли?»

Она ответила:

«Это вы опоздали».

Он подумал: «Какая-то ерунда!» и обиделся. Она решила, что он такой же, как все, и стерла аккаунт со своей странички. Жанна и Антонио так никогда и не встретились. Если увидите где-то в кафе мужчину или женщину в очках и парике, одиноко сидящих за столиком и пристально следящих за входом, расскажите им друг о друге.

Идеальный вариант

– Кстати, я говорила, что в пять вечера обязательно пью чай? – Эльза Григорьевна одарила Нину царственным взглядом и слегка склонила голову в подтверждение слов.

Нина почему-то смутилась и растерянно ответила:

– Нет.

Та смягчилась и объяснила:

– Английская привычка. Вы же знаете, что я пять лет проработала в Англии? – Глаза Эльзы смотрели на Нину с таким выражением, будто этот факт ее биографии должен был поразить девушку до глубины души. Впрочем, и по мнению агента должен. Она – агент – так Нине и сказала десять минут назад в соседнем кабинете:

– Это идеальный вариант. С высшим педагогическим и медицинским образованием. С большим опытом и коротким послужным списком, то есть по несколько лет в одной семье, понимаете? К тому же работала за рубежом целых пять лет. Поехали в командировку и ее с собой взяли, представляете? Не смогли расстаться. Это ведь что-то да значит.

Теперь, когда Нина провела всего несколько минут в обществе особы, у которой была аллергия на растения, животных и, как она выразилась, невоспитанных детей; которая обладала отталкивающей внешностью – хищный взгляд, крючковатый нос и большая бородавка над верхней губой – и не менее отталкивающим голосом – скрипучим и дребезжащим; которая претендовала на высокую зарплату и оплачиваемый отпуск в пятьдесят шесть календарных дней, «как у профессионального педагога», и которая, не стесняясь, говорила, что, записывая ребенка в кружки и секции, надо распределять время таким образом, чтобы у нее – Эльзы – всегда была возможность выпить пятичасовой чай. Она не могла понять, почему же эти командированные люди не воспользовались шансом избавиться от такого подарка и потащили «горгону» с собой. Видимо, у Эльзы была масса скрытых достоинств, раскрывать которые Нина не пожелала. Сказав дежурное: «Мне надо подумать», она встала из-за стола. По тому, как Эльза Григорьевна скривила губы, дернула бородавкой и надменно заявила, что «они могут опоздать», Нина поняла, что сделала правильный выбор. Она вернулась в кабинет агента и, сев у стола, отрицательно покачала головой.

– Как? – всплеснула руками Наташа – агент, которую рекомендовали знакомые, сказавшие, что им она подобрала замечательный персонал.

Возможно, дело было в том, что им требовались водитель и повар – люди, профессионализм которых определяется достаточно узкой направленностью. А Нине нужна была няня – не просто великолепный гувернер, но (вот незадача!) еще и человек хороший. Чтобы общаться с ней было приятно не только двухлетнему Павлику, но и всем остальным членам семьи. Возможно, она не смогла правильно донести свое желание до агента, а может быть, Наташа успела разглядеть в своей кандидатке что-то, чего не увидела Нина, но, так или иначе, Эльзу Григорьевну она не хотела видеть ни в своем доме, ни где0либо еще.

– Попробуйте еще раз, – не сдавалась Наташа. – У нее отличные рекомендации.

– У нас собака, а у нее аллергия, – нашлась Нина.

– Ерунда! – Наташа беззаботно махнула рукой. – Вашу собаку я в два счета пристрою в надежные руки.

Так девушка решила сменить еще и агента. Коллега мужа посоветовала обратиться к Алле – женщине, как она сказала, без офиса, но со связями, которая запросто подыщет нужный вариант. Та нашла сразу три и пригласила Нину сделать выбор.

– Не завидую вашему положению, – мрачно поприветствовала она гостью в прихожей. – Кандидаты – одна другой лучше. Как будете определяться?

Нина заранее и испугалась, и обрадовалась. Поиски, наконец, обещали принести долгожданный результат, а это главное. Она прошла в отдельную, указанную Аллой комнату, села в кресло (сначала положила ногу на ногу, потом передумала, снова положила и снова передумала, будто это ее нанимали на работу, а не наоборот) и уставилась на дверь, ожидая первую кандидатку. Прошло минут десять, никто так и не появился. Наконец в дверь заглянула Алла:

– Прочитали?

– Что? – не поняла Нина. Резюме и рекомендации изучила заранее, Алла прислала по электронной почте.

– Контракт, – агент кивнула на листы, лежащие на журнальном столике у кресла.

– Какой?

– Наш с вами.

– Нужен контракт? – Она возражений не имела, просто знакомая не предупреждала о наличии юридических формальностей. С другой стороны, они еще никому не мешали. Женщина взяла документ, ручку и хотела уже поставить автограф внизу страницы, но взгляд неожиданно вырвал из текста слова «в размере трех заработных плат». Она прочитала нужное предложение и удивленно посмотрела на Аллу:

– Вы хотите получить вознаграждение в размере трех окладов сотрудника?

– Да, – невозмутимо и даже с некоторым вызовом ответила Алла. – Мои услуги стоят дорого.

– Но это даже не дорого, – решилась поспорить Нина. – Это… это просто грабеж.

– Подписываете или нет? – Взгляд ее сделался хищным, в голосе засквозило раздражение.

– Даже элитные агентства ограничиваются одним.

– Вот и обращайтесь тогда туда, – пренебрежительно откликнулась Алла.

– Пожалуй, так и сделаю. – Нина встала и, чувствуя спиной ненавидящий взгляд хозяйки, не оборачиваясь, покинула и комнату, и квартиру.

К вечеру уже немного жалела о своем поспешном решении. Возможно, Алла действительно обладала исключительным даром по подбору персонала. Ведь Нина даже не удосужилась познакомиться с кандидатами. А присланные резюме, между прочим, впечатляли. И рекомендации у женщин были отличные, и дивный опыт работы, и знания, судя по всему, богатые. Две по образованию были детскими психологами, третья – бывшим врачом-педиатром. Все знали английский, владели системой «школа раннего развития», обещали научить ребенка читать, писать и «вести себя в обществе». К тому же одна из кандидаток – самая молодая и заранее понравившаяся больше других – имела, кроме всего прочего, дипломы музыкального работника и тренера по верховой езде. Нина уже практически представляла Павлика, берущего барьеры и распевающего оперные арии, но запрошенный немереный гонорар разрушил все мечты. Вернее, она сама их разрушила и теперь сомневалась в своей правоте.

Муж, однако, сомнения одобрил:

– Три зарплаты – это возмутительно. Так Ольге – коллеге, порекомендовавшей Аллу, – и передам.

– Она-то тут при чем? – Нина пыталась одновременно гладить мужу брюки, варить уже спящему Павлику кашу на завтрак и читать газетные объявления, написанные под копирку. Все претенденты, как один, были с большим опытом, без ж/п и в/п и больше не предоставляли никакой информации, позволяющей остановить выбор именно на их телефоне. Догладив и доварив, все же предприняла попытку позвонить по нескольким номерам. Везде ожидал один и тот же ответ автомата:

– Вы позвонили в агентство…

Кстати, три раза, несмотря на разные номера, попадала в одно и то же.

– Бред какой-то, – пожаловалась мужу.

Роман оторвал взгляд от монитора, в котором сосредоточенно изучал какие-то рабочие документы, и пожал плечами:

– Ну, почему бред? Каждый выживает, как умеет. Алла, например, завышает цены, а агентства подминают под себя рынок. Кстати, почему бы тебе, наконец, не попробовать к ним обратиться?

– Никто из друзей няню так не искал. По знакомству как-то надежнее. Все-таки не совсем чужой человек получается, – не слишком уверенно, но все же возразила Нина.

– Что-то не очень у тебя получается «по знакомству».

– Не очень, – теперь супруга согласилась.

– Давай обратимся в нормальное агентство. Они, кстати, отвечают за своих кандидатов. Если что, можно и в суд подать, и выиграть.

– Если что «что»? – Нина испугалась. – Если няня будет кричать на Павлика? Или, не дай бог, поднимет на него руку, или станет опустошать хозяйский бар и курить в форточку? – Она почувствовала проступивший под мышками холодный пот.

– Не драматизируй. Просто попробуй. В конце концов, если бы люди не пользовались услугами агентств, их бы не было.

Это было логичное утверждение, и на следующий же день Нина, в очередной раз оставив Павлика на маму, которая никогда не испытывала бешеного восторга от общения с маленькими детьми, отправилась в агентство с многообещающим названием «Только элитный персонал». Она заполнила заявление и кратко изложила девушке, на вид очень деловой и понимающей стоящую перед ней задачу, свои требования:

– Высшее, желательно профильное, образование. Опыт работы от пяти лет. Возраст… Хорошо бы в районе сорока. – Она замялась. – Так, чтобы не младше меня, понимаете?

Девушка сухо кивнула, но Нине показалось, что за стеклами модных очков промелькнула усмешка. «Смешно тебе, что тетка боится конкуренции? Я не боюсь. Я опасаюсь. А опасность лучше обходить стороной. Можешь усмехаться сколько угодно. Главное, не посылай в мой дом молоденьких волооких газелей с ногами от ушей и хваткой крокодила».

– Ну и, наверное, чтобы не совсем пенсионного возраста. Чтобы человек был энергичный. Павлуша, правда, достаточно спокойный ребенок, но ведь ребенок же. Он и бегает, и прыгает. За ним глаз да глаз.

Деловая девушка снова подарила сухой кивок, сделала какие-то пометки в блокноте и спросила:

– Готовить, стирать, убирать?

– Что?

– Няня должна будет готовить ребенку, стирать его вещи, убирать в детской?

– Ой! – растерялась Нина. – Я даже не знаю. Как-то не думала…

Еще один кивок, но уже не сухой, а слегка подбадривающий. И даже тень улыбки на тонких губах:

– Подумайте. – Девушка пробежала взглядом по записям в блокноте. – Что-нибудь еще? Школа Монтессори? Шахматы? Моржевание?

– Моржевание? И такое бывает?

Теперь девушка смотрела с откровенным сочувствием:

– Бывает и не такое.

– Знаете, – Нина окончательно растерялась, – главное, чтобы человек был хороший.

– Хороший человек – это еще не профессия, – выдала сотрудница штамп, явно не подходящий к профессии няни.

– И все же хотелось бы, чтобы это была прежде всего добрая, спокойная женщина.

– Ладно, – та вздохнула, выражая явное неодобрение, – мы вам перезвоним.

– Когда? – Нина приготовилась услышать в ответ что-то вроде «на будущей неделе» или «дней через десять», что на самом деле вполне могло бы сойти синонимом к «никогда». Но, как ни странно, услышала:

– Сегодня ближе к вечеру. В крайнем случае, завтра. – Видимо, девушка все же не только выглядела профессионалом, но и была им.

– Так быстро?

– Конечно. – Модные очки блеснули гордостью. – У нас обширная картотека.

Из этой картотеки на выбор предоставили пять претенденток настолько безупречных, что остановиться на ком-нибудь одном казалось неразрешимой задачей. Все, согласно бумагам, обладали московской пропиской, богатым опытом, собственными уже не маленькими детьми, профильным образованием, отличной репутацией и желанием работать. Ни у кого в анкете не значилось таких качеств, как «ленивая, необязательная, непунктуальная клуша». Все, как на подбор, считали себя энергичными, порядочными людьми, которые совершенно не представляют своей жизни без общества сопливых, капризных и невоспитанных маленьких детей. Самое интересное, что личная встреча с каждой из женщин нисколько не помогла в принятии решения. Неприязни не вызвала ни одна из них. Каждая больше слушала, чем говорила, хотя все поинтересовались будущим подопечным, его режимом и интересами. Требований никаких женщины не предъявляли, обладали приятной наружностью, спокойными голосами и, что немаловажно, правильной речью.

– Я не знаю, кого выбрать, – призналась Нина строгой девушке.

– Это не так уж и важно. Все равно есть испытательный срок. Не подойдет первая – возьмете следующую. Денег, кстати, в этом случае второй раз не платите.

– Это, конечно, хорошо, но хотелось бы сразу найти постоянного человека. Ребенку ведь надо привыкнуть, освоиться. В общем, сами понимаете… – Нина замялась, осознав, что короткая стрижка еще явно не познала радость материнства и понять ее, конечно, не сможет. Но, как бы там ни было, следующий совет агента оказался весьма полезным:

– Берите ту, что живет к вам ближе. Уставать будет меньше и работать лучше. Это, конечно, не факт, но есть такая вероятность.

Так Нина и поступила и уже в следующий понедельник открывала дверь новому, как она для себя решила, члену семьи.

– Добрый день! – Валентина, которую мысленно хозяйка окрестила Валечкой, тихо скользнула в квартиру, улыбнулась чуть стеснительно и, сняв пальто, вежливо поинтересовалась, куда его можно повесить. Хозяйка дома указала на вешалку и выдала тапочки, которые Валечка не взяла, достав свои.

– Где можно помыться?

«Чистоплотная», – оценила Нина, но шум душа, раздавшийся из ванной, заставил ее сильно удивиться. Валечка вовсе не имела в виду то, что хочет вымыть руки. Она действительно хотела помыться и именно этим сейчас занималась в Нининой ванной. Водные процедуры заняли двадцать минут, по прошествии которых няня предстала в халате с полотенцем на голове и произнесла чрезвычайно довольным голосом:

– Другое дело. А то чувствую себя буквально трубочистом. Не представляю, как люди ездят в офисы и не умирают к концу дня от грязи. Мне вот пара автобусных остановок с трудом дается.

– Да? – На большее Нина оказалась неспособной.

– Зато можете быть уверены в том, что ваш мальчик будет расти в абсолютно стерильных условиях.

– Хорошо, – Нина метнула обеспокоенный взгляд на грязную чашку в мойке и несколько липких пятен на полу. Валечка поймала ее взгляд. – Я… я сейчас. – Хозяйка ринулась за шваброй.

– Ничего, ничего, вы же не знали, – проявила та благородство, отступив, однако, на несколько шагов от пятен.

– Чай, кофе? – предложила Нина, тщательно протерев пол.

Валентина, покосившись на чайник и кофеварку, где на поверхностях красовались маленькие, но все же заметные пятнышки, вздохнула и посочувствовала:

– С маленьким ребенком так тяжело следить за порядком в доме. Как я вас понимаю!

К ним раз в неделю приходила помощница и, с точки зрения Нины, буквально вылизывала квартиру до блеска. Девушка покрылась красными пятнами.

– Ну, чаев мы пока распивать не будем, – решила няня, – а лучше познакомимся с клиентом. Кстати, где он? Почему ребенка не слышно? У вас такой спокойный мальчик?

Нина уже чувствовала подтекст: «С таким тихим малышом эта неряха вполне могла бы избавить посуду от пятен». С трудом подавив раздражение, объяснила:

– Павлик еще спит.

– Спит?! – Если бы Валечка не сидела на стуле, наверное, упала бы. – В половине одиннадцатого? Во сколько же, позвольте узнать, он ложится?

– Примерно в половине десятого. – Нина разволновалась. Педагог со стажем явно усмотрела в режиме ребенка какие-то страшные нарушения. – Я, конечно, понимаю, что в девять было бы лучше. Мы стараемся, но не всегда получается. Понимаете, муж поздно приходит с работы, и ему тоже хочется пообщаться с ребенком.

– Прекрасно понимаю. – Валечка снисходительно склонила голову и энергично кивнула полотенцем. – Половина десятого это не так уж и поздно. Но не понимаю, как, в таком случае, ваш сын до сих пор спит?

«Ваш сын» прозвучало несколько пренебрежительно, и мать еле удержалась от искушения выставить непонятливую няню за дверь в ту же секунду. Она развела руками и, заиграв металлическими нотами в голосе, сказала:

– Ребенок хочет спать, поэтому спит.

– Что значит хочет? – Та насупилась, будто бы Нина нанесла ей непоправимое оскорбление. – В это время он должен быть умыт, одет, накормлен и подготовлен к прогулке. В восемь подъем, зарядка, водные процедуры и так далее по режиму.

– Вы предлагаете его будить? – Как ни странно, девушка перестала злиться. Ситуация начала ее забавлять.

– Я не просто предлагаю. Я настаиваю. Человек с детства должен привыкать к подъему по будильнику. Организованность во всем – залог успеха.

С этим утверждением спорить было сложно. Конечно, совсем безалаберные и безответственные люди вряд ли достигают в жизни определенных высот, но Нине не надо было ходить далеко за примером вовсе не последних людей, не встающих по будильнику каждый день и уж точно не делавших этого в раннем детстве. В конце концов, установки этой чудачки – это ее установки, а будить своего ребенка и растить из него неврастеника она не позволит.

– Павлик по утрам будет спать столько, сколько захочет, – отчеканила, смягчив послание любезной улыбкой. Это возымело действие. Валечкин пыл поугас. Она поджала губы и ответила:

– Как скажете.

Хозяйка дома удовлетворенно кивнула. Все так, как должно быть. Все будет так, как она скажет. Вот только говорить не хотелось, учить не хотелось, спорить не хотелось. Хотелось полного понимания без всяких недомолвок и без вечерних обсуждений с мужем: «Наша няня опять отчудила…» Хотелось чего-то идеального, а педагог со стажем и поборница стерильности Валечка была от Нининого представления об идеале очень далека.

Остаток дня несчастного Павлика раз пятнадцать водили мыть руки, три раза переодевали из-за «накопившихся на одежде микробов» и два раза мыли с ног до головы после того, как обнаруживали в подгузнике детскую неожиданность. Нина сломалась за два часа до конца рабочего дня, после того как Павлик дал одну из своих машинок понюхать собаке, а Валечка тут же безапелляционно заявила, что «автомобиль придется выкинуть, потому что теперь он безнадежно испорчен». Она тут же отправилась приводить угрозу в исполнение, а сын, естественно, истошно заорал, вцепившись в Валечкину ногу всеми имеющимися у него восемью зубами. Нина подошла и молча забрала машинку у няни. Та, отодрав плачущего ребенка от своей икры, сказала:

– Машинку, мой дорогой, выкинет мама, а я сейчас расскажу тебе, почему люди не кусаются.

И хотя Нина знала, что лекция на тему искоренения животных инстинктов у людей могла бы оказаться чрезвычайно полезной ее мальчику, да и самой было бы интересно послушать мнение профессионала, материнское сердце дало слабину.

– Держи! – протянула сыну машинку. Тот мгновенно успокоился и убежал, вырвавшись из цепких объятий Валечки.

– Так мы не добьемся никакого успеха, – отчеканила няня металлическим голосом. – Мы должны действовать сообща.

– Боюсь, я не сумею, – Нина в довольно мягкой форме выразила несогласие жить по чужим правилам.

– Привыкнете, – отрубила Валечка. – Сейчас вы должны пересилить себя и избавиться от кишащей бактериями игрушки.

И тут Нина взорвалась:

– Не собираюсь я ни от чего избавляться! – заорала она. – И даже мыть машину не буду, понятно вам?

– Но… но… – Валечка хватала ртом воздух, не находя слов от возмущения. Наконец выдавила: – Но ведь собака же облизала…

– Собака много чего облизывала, и никто еще от этого не умер.

Ключевым в этой фразе для няни, очевидно, оказалось слово «еще». Ее глаза расширились от ужаса, и дрожащим голосом она произнесла:

– Я… я отказываюсь работать в таких условиях.

– Как угодно, – откликнулась Нина с нескрываемым облегчением.

Валечка исчезла уже через пять минут, а девушку почему-то еще несколько часов преследовало желание продезинфицировать всю квартиру после этой невообразимой чистюли.

Роман, конечно, хохотал в голос. Еще сказал, что «таких экземпляров на свете, должно быть, довольно много, ведь дал же кто-то этой чудачке отменные рекомендации». Нина веселости мужа не разделяла:

– Чувствую себя грязнулей.

– Пересмотри «Лучше не бывает» и успокойся. У Валечки очевидный психоз, а доверять ребенка шизику, даже если он тронулся на почве чистоты, по-моему, опасно.

Нина тяжело вздохнула. Очередной вариант оказался никуда не годным. Время выхода на работу неумолимо приближалось, а Павлик все еще оставался не пристроенным. Конечно, оставались еще четыре кандидатуры из агентства. Немало, конечно, но в свете разворачивающихся событий, возможно, и недостаточно.

Очередную няню прислали на следующее же утро. Душ она, к счастью, не принимала, халатов не надевала и чай из нестерильного чайника выпила с удовольствием, от души поблагодарив хозяйку. Посуду за собой убрала, моментально помыла, вытерла и сказала:

– Вы мне один раз покажите, что куда класть, я тут же запомню и больше вас беспокоить не буду.

Нине казалось, что сердце сейчас разорвется от радости. За несколько часов пребывания новой няни, которую звали Анжелика, она не обнаружила в женщине никаких недостатков. Одни сплошные достоинства: спокойная, мягкая, тихая, интеллигентная. Внешность была приятной: чуть полновата, но как-то уютно, без всякой чрезмерности. Про таких говорят аппетитная, к ним хочется прижаться и утонуть в теплых объятиях. Вот и Павлик без всякого стеснения забирался к ней на колени и рассматривал книги, картинки, фигурки животных и даже пытался повторять буквы, которые Анжелика терпеливо показывала и называла. Серые глаза женщины светились добром, взгляд был чутким и внимательным, светлые волосы собраны в аккуратный, но отнюдь не чопорный пучок, одежда выглядела опрятной, а кокетливая брошь на блузке сообщала о том, что воспитание Павлика ждет если и строгое, то справедливое и совсем не чопорное. Женщина было слегка за сорок, муж работал учителем физики в школе, а сын учился на втором курсе Бауманки.

– Сам поступил, – гордо сообщила она. – Без всякой протекции.

Нина тут же представила, как воспитание Анжелики позволит им с Романом в будущем сэкономить на поступлении Павлика.

– Ты не представляешь, насколько ей идет это имя, – говорила вечером мужу. – И лицо доброе – ангельское, и характер покладистый, и с Павликом управляется так, будто у нее есть волшебная палочка: игрушки он на место убирает, одежду в ящики складывает, даже, представляешь, поел, тарелочку мне протягивает: «На, мол, мама, помой».

– Помыла?

– Не успела. Пока я умилялась на ребенка, Анжелика уже управилась.

– Ты довольна? – В голосе Романа звучало заметное облегчение. Он хоть и не участвовал в процессе выбора няни, уже успел порядком устать от этой проблемы в доме и от постоянных вечерних разговоров на эту тему.

– Да, – не раздумывая ни секунды, ответила Нина. Но потом неизвестно какая сила заставила ее добавить: – Пока да.

Через неделю наблюдений, так и не успев ни к чему придраться, Нина вышла на работу. Энергичный ритм большой компании тут же подхватил и закружил в танце встреч, переговоров, переписки, брифингов, митингов, мозговых штурмов, построения планов, заключения контрактов и прочих мероприятий, которые в равной степени и насыщают жизнь женщины, и обделяют ее, лишая возможности заниматься детьми и домом в желаемой степени. Нина, однако, могла не волноваться. У нее был надежный тыл: Анжелика, не дожидаясь просьб, стирала белье, гладила, готовила нехитрые ужины и убирала. В первый раз хозяйка попробовала спорить:

– Вам и так дел хватает. Зачем еще убирать? У меня есть помощница. – Ей почему-то стало стыдно, и она решила углубиться в детали: – Просто, когда всю неделю работаешь, как вол, не хочется тратить целый выходной на уборку. Почему бы не попросить помощи специалиста, если есть такая возможность?

– Вам незачем оправдываться. Вы – занятой человек. Я это прекрасно понимаю и хочу вам помочь. К тому же мне будет только в радость, если никто чужой не станет беспокоить нас с Павлушей. У меня, честно признаться, такой характер: как ваша помощница ни уберет, мне все одно не нравится. Я уж лучше сама. Павлик – мальчик спокойный. И спит хорошо, и поиграть может самостоятельно, если надо. Так что время найду. Да и потом ребенка надо приучать к труду. Если он иногда станет мне помогать, будет только лучше.

Нина не смогла с этим не согласиться и расширила полномочия Анжелики до функций домоправительницы. Управление до поры до времени проходило незаметно и безболезненно: в доме было чисто, в ванной пахло хлоркой, а в кухне – пирогами. В детской Павлик самозабвенно репетировал голоса животных, каркая, квакая и лая. А в спальне аквариум сиял прозрачной водой и промытыми камешками, и сытые рыбы плавали в нем с выражением абсолютного довольства жизнью в глазах. Какое-то время и Нинино лицо сияло похожим выражением, но постепенно оно, подобно загару, начало сползать.

Первый звоночек был тихим и почти незаметным:

– Я тут пыль протирала на стойке и решила разобрать диски, – чуть виновато призналась как-то вечером Анжелика. – Разложила по цветам. Мне кажется, так аккуратнее.

Нина взглянула на стойку, из которой раньше корешки дисков торчали в разные стороны, и не узнала ее. Ровные поверхности были ранжированы по цвету и являли собой пример чудесного вкуса и отменного дизайна.

– Спасибо, – искренне поблагодарила она. – У меня никогда бы не дошли руки. Да что там руки, голова бы не дошла. У меня бы и мысли не возникло заниматься такой ерундой. – Она вспыхнула: – Ой, простите. Не ерундой, конечно. То есть ерундой, но очень приятной, симпатичной, в общем, ерундой.

Анжелика засмеялась и махнула рукой:

– Ну, что вы так разволновались? Это и правда ерунда, но мне доставляет удовольствие, если вы, конечно, не возражаете. Да и для Павлуши это оказалось полезным занятием: мы еще раз повторили цвета. Я ему говорю: «Давай красный», а он покопается, да и найдет. Умница, правда?

Похвалы в адрес сына окончательно усыпили всякую бдительность, и инициатива Анжелики казалась уже не просто милым пустяком, а величайшим, неизвестно за что полученным благом. Роман, однако, восторгов жены не разделил. Уже тем же вечером в квартире раздался его раздраженный крик:

– Кто это сделал? Черт знает что такое!

Павлик, конечно, проснулся и заплакал. Нина, вылетев из ванной и успокоив ребенка, поспешила в гостиную, где Рома шуршал чем-то, все еще чертыхаясь. Любовно разложенные Анжеликой диски вперемешку валялись на полу. Роман сидел посередине с самым несчастным видом. Он посмотрел на жену и спросил жалобно:

– Кто тут все переставил? Зачем?

– Анжелика. Для красоты, – ответила Нина растерянно. Она не понимала причины такого гнева.

– К черту красоту! Где мой диск?

– Какой, Ром?

– Рабочий! С фотографиями новой продукции. Надо отправить в типографию для буклетов.

Ситуация перестала казаться безоблачной. Работа есть работа. А уж если речь идет о новом проекте, к которым Роман относится буквально как к детям, то его беспокойство становилось вполне объяснимым.

– Сейчас найдем. – Нина опустилась рядом с мужем. – Не переживай.

– Я уже все перерыл. – Теперь голос мужа звучал жалобно.

– Как он выглядел?

– Да просто в обычной бумажной упаковке и подпись: «Фотки». Вчера принес, положил тут, хотел сегодня отобрать и тебе показать заодно.

– Ясно. – Ясно было то, что на стойке никаких дисков в бумажной упаковке не было. Анжелика с гордостью демонстрировала расставленные по цвету пластмассовые коробочки и только. – Знаешь, – она погладила мужа по плечу, – я сейчас позвоню ей. Ну, не выбросила же она его, в конце концов.

К счастью, не выбросила. И тут же вспомнила, куда положила пропажу.

– Так к фотоальбомам отнесла. Написано же: «Фотки». Я и переставила. Во всем должен быть порядок, – сказала с нескрываемой гордостью в голосе.

Нина нашла диск и с тоской начала раскладывать диски по стойке так, как это сделала няня. Случайно перепутала, поставив один синий корешок среди красных и, не заметив, присела рядом с Романом на диван, углубившись в изучение отличных фотографий нового проекта – уютного пледа с рукавами.

– Нравится? – спросил муж, не скрывая гордости.

– Еще бы, – супруга улыбнулась и ткнула пальцем в экран, на котором симпатичная девушка куталась в плед с изображением елки и оленя. – Особенно вот этот.

– Да, красивый. А еще с шарами и гирляндами есть, со снеговиками, просто с зимней природой. Думаю, к празднику должны пойти.

– Конечно! Красивый подарок и оригинальный. Ты у меня вообще молодец. – Нина чмокнула мужа и, встав с дивана, отправилась обратно в ванную.

Роману она не льстила. Он действительно был из тех, о ком даже незнакомые люди говорят «большая умница». Сын обычных инженеров, своей обеспеченности добился без чьей-либо помощи, хотя не уставал повторять, что мозги и фантазия – вещь в основном наследственная, а с этим ему повезло. И все же было у него и то, что отсутствовало, возможно в силу возраста и исторического времени, у его родителей, – деловая жилка. Начав с небольшого ателье по пошиву домашнего текстиля, к тридцати с небольшим превратился во владельца двух известных фабрик, нескольких собственных магазинов и обладателя собственного бренда, широко известного покупателям.

– Живешь, как у Христа за пазухой, – завидовали Нине подруги, – а еще и недовольна. Скучно ей. На работу хочет. Да такого мужика облизывать надо с утра до вечера, а не карьеру свою строить.

– Как же его облизывать, если он работает с утра до ночи? Да я сдохну от скуки.

Она была человеком деятельным, поэтому дома не сидела и поспешила вернуться на работу, едва Павлику исполнилось полтора года. И все же иногда завидовала сама себе. Ведь могла позволить не считать копейки, не ждать премию и не обзывать начальника козлом, так ее и не дождавшись. Могла чувствовать себя свободной, потому что знала: в любой момент вольна положить на стол заявление об уходе и не переживать ни о чем. У нее был надежный тыл, который не расслаблялся и шел вперед, постоянно придумывая что-то новое. То невероятные ткани, то постельное белье с принтами под заказ, теперь вот плед с рукавами, да еще и с новогодними рисунками. Короче, с мужем повезло. Двух мнений тут быть не может.

Обо всем этом она думала, лежа в ванне, прикрыв глаза и перебирая пальцами пенные пузырьки. Нина приняла душ и вытерлась, предвкушая, как сейчас намажется любимым лосьоном, который уже заканчивался, но на один раз должно было хватить. Она закуталась в полотенце, протянула руку к полке с баночками, тюбиками и пузырьками и так и застыла на мгновение с протянутой в воздухе рукой. На привычном месте банки с лосьоном не было. Более того, его вообще не было на полке. А все остальные предметы, обычно расставленные или даже валяющиеся в творческом беспорядке, теперь выстроились в ровные шеренги согласно своим размерам. Теперь на переднем плане стояли малюсенькие флакончики с духами и кремами, которыми Нина дома не пользовалась, а брала с собой в дорогу: в отпуск или в командировку. Зато любимые духи и высокая колба с дезодорантом на каждый день возвышались сзади и словно дразнили: «Попробуй, доберись». И самое главное, ни сзади, ни спереди, ни в середине банки с любимым лосьоном не наблюдалось. Нина обыскала ящики и шкаф, зачем-то заглянула даже в барабан стиральной машины и за экран ванны – безрезультатно. Вышла, чуть не плача. Вечер был безнадежно испорчен.

– Так я выбросила, – как ни в чем не бывало объяснила Анжелика на следующее утро. – Там же едва донышко прикрывало. Да и срок годности, между прочим, закончился в прошлом месяце.

Нина только вздохнула. Срок годности – это, конечно, важно, но при правильных условиях хранения в течение двух лет с хорошим кремом за лишний месяц ничего не случится.

– Я не знала, что это так важно. Хотела, как лучше, – расстроилась няня. – Но вы ведь сможете купить новый, правда?

Лосьон девушка привезла два года назад из французской гостиницы. Никогда ничего не забирала из номеров, а тут не удержалась – очень понравился запах. Так понравился, что берегла его, как зеницу ока, и использовала не каждый раз, а от случая к случаю. Что называется, под настроение. Потому и сохранила надолго.

– Правда, – откликнулась наконец. – Не переживайте. Конечно, куплю новый.

На этом Нина посчитала инцидент исчерпанным. Здравый смысл подсказывал, что любой человек на месте Анжелики прекратил бы проявлять ненужную инициативу и перекраивать устройство чужой жизни на свое усмотрение. Но женщина к категории любых людей не относилась. Она была совершенно особенной. В течение недели Нина то и дело тратила время на поиски нужной посуды, одежды или книги, пока, наконец, не взмолилась:

– Ради бога, ничего не трогайте! Даже если вам кажется, что что-то лежит, висит или просто валяется не на своем месте.

– Хорошо, хорошо, – испугалась Анжелика, поднимая руки вверх, одновременно и признавая неправоту, и разряжая напряженную обстановку.

Следующие десять дней царило относительное затишье. Разве что пакет с дрелью, об который Роман через утро спотыкался, вставая с кровати, перекочевал на балкон в ящик с инструментами, и когда в субботу понадобилось повесить новую картину, искали его целый час. Бокалы в буфете поменяли расстановку, потому что «так ведь красивее». Полотенца в шкафу не на четвертой полке, а на третьей, – «так удобнее». А собачье место из коридора перекочевало в гостиную – «Веля может простудиться». Сама лабрадорша доводы эти всерьез не принимала и продолжала спать на привычном месте на полу в коридоре, не понимая, за какую провинность ее лишили мягкой подстилки.

При всей этой бурной деятельности за Павликом няня ухаживала отменно. Малыш приучился к горшку, стал говорить гораздо больше слов, уже запомнил некоторые буквы и даже пытался сам застегнуть ботиночки и покушать суп. Такой прогресс стоил того, чтобы притихнуть и позволить Анжелике немного расширить поле деятельности. Вопрос стоял в том, чем должно ограничиваться это немного. Ответ на него Нина получила неожиданно просто. Однажды, вернувшись домой с работы, обнаружила в гостиной переставленную мебель.

– Так уютнее, – пояснила Анжелика в ответ на вопросительный взгляд хозяйки.

Нина машинально взяла диванную подушку и переложила с кресла на прежнее место. В ту же секунду услышала сзади топот маленьких ножек. Павлик стянул подушку с дивана и, громко сказав матери: «Не так!» – понес обратно на кресло.

– Ах ты, моя умница! – умилилась няня, поднимая мальчика на руки и крепко целуя. – Пойдем кушать кашку.

На следующий день Нина позвонила в агентство и объявила, что «не готова заключать контракт с этой претенденткой».

– Она не справляется со своими обязанностями? Обижает ребенка? – Нине казалось, что она видит, как строгая девушка морщит лоб над очками.

– Нет, нет, что вы!

– Тогда что конкретно не устраивает? Мне надо знать, чтобы предупреждать клиентов.

– Понимаете, – Нина замялась, – ее слишком много.

– Не понимаю.

– Она все время что-то убирает, чинит, переставляет.

– Вы надо мной издеваетесь?

– Нет, говорю, как есть.

– Многие на вашем месте были бы благодарны.

– Значит, вы ее быстро пристроите. А мне пришлите, пожалуйста, другую.

– Ну, знаете! – Девушка рассердилась. – На вас не угодишь! Двое у нас уже работают. На постоянном, кстати, контракте. – Сделала многозначительную паузу. – Остался один вариант. Если и он не подойдет…

– Будем надеяться на лучшее, – подхватила Нина. Во всяком случае, она еще надеялась, что сможет обрести это самое лучшее.

Лучшим оказалась дама лет пятидесяти в шляпке с вуалью, ридикюлем под мышкой и приторной улыбкой на лице.

– Здесь живет голубочек, нуждающийся в моих услугах? – церемонно осведомилась она у Нины, проскальзывая внутрь квартиры облаком сладких духов.

– Честно говоря, здесь живут сразу три голубочка, очень в них нуждающихся.

– Трое детей? – Дама сложила маленькие ручки на такой же маленькой груди, ридикюль со стуком грохнулся на пол, испуганный со сна Павлик громко заорал в детской. – Меня не предупреждали, – добавила женщина вдогонку убежавшей к ребенку Нине.

– Малыш у нас один. – Мать вернулась с мальчиком на руках. – Я имела в виду себя и мужа. Мы, честно говоря, совершенно измучились. Никак не можем подобрать подходящий вариант. – Она разоткровенничалась потому, что усталость от безнадежных поисков уже превосходила всякую логику.

– Что ж. – Дама водрузила ридикюль на комод, сняла шляпку, обнажив тугие, явно закрученные на папильотки букли, и подарила еще одну из арсенала своих приторных улыбок Павлику (тот снова заревел). – Я постараюсь оправдать ваше доверие.

То, что в своем стремлении дама с ридикюлем потерпела безнадежное фиаско, стало очевидным уже через два часа, которые Павлик беспрерывно прорыдал, сидя в углу, не реагируя ни на уговоры, ни на игрушки, ни на лакомства, ни на очередные порции улыбок.

– Знаете, – успокаивала дама, надевая шляпку и возвращая ридикюль под мышку, – такое бывает. Все не обязаны нравиться всем. Я совершенно не переживаю из-за такой реакции мальчика. Вот если бы все дети реагировали подобным образом, стоило бы задуматься. А так ничего страшного. Никаких проблем! – Она энергично кивнула, стряхнув вуаль на последнюю из пожалованных Нине улыбок, и исчезла из ее жизни, которую беспроблемной назвать было невозможно.

Основная проблема стояла возле Нины и обрадованным голосом требовала:

– У-ля!

– Гулять хочешь? – взяла сына на руки. – Сейчас пойдем! Мне голову оторвут за очередной, точнее внеочередной, отгул, ты это понимаешь? Конечно, ничего ты не понимаешь. И чем тебе только эта тетя не понравилась? Не объяснишь ведь. Ладно, будем считать, что у тебя хорошая интуиция.

На прогулке Нина не успевала следить за ребенком. У нее постоянно звонил телефон. Строгая девушка из агентства пообещала внести ее данные в черный список клиентов, которые только нервы треплют, а пользы не приносят.

– Какие деньги? – возмутилась Нина. – Вы мне никого не нашли!

– И искать больше не собираюсь! – отчеканила та металлическим голосом. – Вы только придираться умеете и совершенно не разбираетесь в элитном персонале.

– Наверное, я ошиблась. Мне не элитный нужен, а хороший, – огрызнулась Нина трубке, но оттуда уже звучали короткие гудки.

Роман заявил, что нельзя идти на поводу у малыша, которому нет и двух лет, а Нина оправдывалась тем, что японцы считают царями тех, кому не исполнилось трех, и воспитывать начинают потом.

– Потом поздно будет, – мрачно изрек Роман и послал жену «в Японию».

Мама, конечно, повздыхала и посочувствовала, но в основном себе, так как понимала, что весь груз по уходу за Павликом снова ляжет на нее на неопределенный срок.

– Ниночка, может, подумать о яслях? Если платные, то, наверное, не такие они и плохие.

– Мама! Павлик еле-еле в десять утра глаза открывает, а ты хочешь, чтобы я его в семь утра тащила в какие-то ясли! Хочешь, чтобы внук вырос психом?! – Нина сорвалась на крик.

– Очевидно, ты права. Тебя, во всяком случае, точно не надо было таскать ни в какие ясли. – Мама обиделась и бросила трубку.

Скучающий Павлик подошел к маме и больно ударил лопаткой по ноге. Та разревелась.

– Простите, – раздался за спиной тихий голос, – я случайно стала свидетелем вашей проблемы…

– Да? – Нина резко обернулась. Голос принадлежал молодой женщине в красном пуховике и смешной шапке с помпоном. За руку она держала девочку – ровесницу Павлика.

– Вы – мама Павлика? Мы с ним часто гуляем. Меня Леной зовут. Я Наталкина няня. Меня знаете, как нашли?

– Как же?

Лена усмехнулась:

– В закромах памяти. Знаете, в каждой семье есть какая-нибудь дальняя родня, о которой только и помнят, что где-то она есть, а где точно и как живет, никто и не знает. А вы поинтересуйтесь. Если в провинции, да без работы, за милую душу к вам приедут и по гроб жизни благодарны будут. Да и Павлик все-таки не совсем с чужим человеком останется.

– А жить такой няне где? – спросила Нина, не подумав, и тут же смутилась. Но Лена нисколько не обиделась.

– Если в зарплате не обидите, то на все хватит. Я вот комнату снимаю, не жалуюсь. Это ведь не только вам с кем-то жить не хочется, нам тоже свой угол нужен и покой.

– Простите.

– Да ничего, дело житейское. Подумайте, повспоминайте. – Она протянула Павлику руку: – Садись, Паша, с Наталкой на машинку, я вас покатаю.

До конца прогулки Лена лепила детям куличи, качала их на качелях, рассказывала какие-то сказки, показывала, как кормить птичек, рисовать мелками и крутить карусели. Нина наблюдала за этой картиной и с каждой минутой убеждалась, что в их с Романом арсенале тоже можно поскрести по сусекам и отыскать пусть даже и не такой золотой, но хотя бы немного драгоценный клад.

Клад обнаружился в Костроме. Звали его тетя Нюра. Была она, в общем, совсем не старая и могла бы прекрасно обойтись без приставки тетя, но представилась именно так. И хотя Нину немного забавляло такое обращение к человеку старше ее лет на пятнадцать, не больше, но тетю Нюру оно устраивало. К тому же Павлик с большим удовольствием легко повторял каждые три минуты: «Те-тя, те-тя, те-тя», а вновь прибывшая няня откликалась: «Иду-иду». Этот церемониал повторялся с такой частотой, что, в конце концов, даже Роман, вначале пытавшийся сохранять дистанцию и обращающийся к своей, кстати, родственнице исключительно по имени-отчеству, сдал позиции и, случалось, кричал на всю квартиру:

– Теть Нюр!

– Ау?

– Пиджак мой на стуле вчера висел.

– Так я встала пораньше и отпарила рукава. Сейчас принесу, мой хороший.

Конечно, она поселилась с ними. Говорила, что очень сложно сразу найти комнату подешевле. Они, естественно, решили потерпеть, подождать. Не чужой же человек. Ну, или почти. А вот насколько родной, никто и не помнил. То ли чья-то жена, то ли кума, то ли сватья. В таком совместном проживании вскоре обнаружились и преимущества:

– Теть Нюр, – кричала Нина из прихожей, – я макароны достала, сварите к ужину?

– Все сделаю, не беспокойся. И макароны сварю, и мясо зажарю.

– Эх, опоздал на матч, – жаловался Роман, расшнуровывая кроссовки. – Даже не было времени узнать результат. Все работа, работа.

– Два – один, – сообщала тетя Нюра. – Мы с Пашкой подглядели. Раз папе нравится футбол, пущай и малец смотрит.

– Теть Нюр, я вас обожаю!

Обожание Романа закончилось резко в то самое утро, когда на очередной оклик «теть Нюр» никто не отозвался. Вместе с тетей Нюрой не отозвались триста тысяч рублей, пять тысяч долларов, три пары Нининых серег с драгоценными камнями, два кольца и запонки Романа.

– Сволочь! Сволочь! – Муж метался по квартире и рвал на себе волосы. – И ведь ничего не докажешь! Сами впустили, сами все показали. А не пойманный – не вор.

– Ромочка, успокойся, – Нина и сама чуть не плакала, но пыталась вразумить мужа, – ребенок же смотрит.

– Ребенок! – завелся мужчина еще сильнее. – О ребенке она вспомнила! Раньше надо было думать и самой с ним сидеть. Впустила в дом всякую дрянь!

– Эта дрянь, между прочим, если ты забыл, с твоей стороны! – Хоть в этом Нине повезло. В остальном же дела были – хуже не придумаешь. Няни снова не было.

– Ни в агентствах их нет, ни по знакомству, ни среди родственников. Ну, не на улице же мне объявление вешать, – жаловалась маме. – Нас тогда, наверное, вообще как липок обдерут.

Мама долго молчала, а потом изрекла загадочную фразу:

– Людям надо доверять.

И Нина разместила объявление. Не на улице, конечно, в газете. Звонки поступали регулярно, но желания встретиться не возникло ни с одной из кандидаток до тех пор, пока однажды она не услышала на автоответчике мягкий, приятный, немного грустный голос, спокойно просивший перезвонить по поводу работы. Встречу назначили уже на следующий день, и, едва открыв дверь, Нина сразу поняла: «Это она!»

Сама не могла объяснить, была ли это интуиция или какой-то внутренний голос, но женщина по имени Марина осталась в их семье сразу и на долгие годы. Многие удивлялись: без высшего образования, с сигаретой во рту, с не слишком правильной речью и многочисленными проблемами в семье, но Нина не высказывала в ее адрес ни одного упрека. Все устраивало и ничего не раздражало.

Многие удивлялись:

– Как?

– Почему?

– Не может быть!

– Может, – отвечала Нина.

– Но так не бывает. Что в ней особенного?

– Ничего. Просто она – идеальный вариант, – девушка задумывалась ненадолго и уточняла, – мой идеальный вариант.

Примечания

1

Ах, моя смуглянка (исп.).

Content

Лариса Райт
Идеальный вариант. Сборник

Браки свершаются на небесах

Вам и не СНИЛСось

Тысяча и одна жизнь

Разные люди

Прорвемся, малыш

Беруши

Одноклассники

Общий язык

Велуня

Баранки

Бабочки в животе

Сетевая ловушка

Идеальный вариант

Примечания