Татьяна Булатова

Ох уж эта Люся

© Федорова Т. Н., 2013

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2013

Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.

© Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес (www.litres.ru)

Домашние называли ее Люся. Коротко и нежно. Близкие друзья – вслед за домашними. Правда, иногда ее имя звучало несколько иронически: «Ох уж эта Люся!»

Пациенты и сотрудники звали ее уважительно «Людмила Сергеевна». В обращении коллег чувствовалась дистанция, а в словах мамочек – придыхание и пиетет.

Бывшие подруги и завистники (не только женского рода) между собой называли ее «Эта Петрова». Зло судачили и мелко вредили. Люся была выше этих дрязг и искренно недоумевала: «Кто мне поцарапал машину?»

Кстати, о машине. Как нарочно, приметного лимонного цвета и формы лопнувшего воздушного шарика. Появление авто у Люсиного подъезда вызвало нездоровое любопытство соседей и прежде любимых подруг. Не желая видеть благополучное состояние Люсиной жизни, они зафонтанировали версиями.

Первая – любовник. Не было никакого любовника. А те, кто метил на его место, сами мечтали о подарках, и самое большее, на что были способны, так это на мизерные вложения в аксессуары к автомобилю.

Версия вторая – ограбление. Конечно же, пациентов. По совместительству Люся вела частную практику. Обыватели думали, что стоимость ее визита на дом имеет либо золотой, либо долларовый эквивалент. И тоже были не правы: брала наша докторесса по-божески. Пациенты это ценили и поэтому передавали Петрову друг другу, как драгоценную эстафетную палочку. На нее была очередь: в день порой одиннадцать-двенадцать вызовов.

Поэтому единственная объективная версия – производственная необходимость. Подчинившись ей, Люся взяла крупный кредит, отчего количество посещений пациентов на дому резко возросло.

Враги с этим считаться не желали и сохраняли верность первым двум предположениям. Особенно воинственные, из числа бывших подруг, с нетерпением ждали появления желтой коробочки во дворе. И пока Люся обедала, они тайком расписывались на хрупких крылышках китайского чуда техники, признаваясь тем самым в собственной зависти к той, которую раньше жалели и частенько звали к себе в гости. Вызывающей жалость она нравилась им больше. Люся об этом не задумывалась и в очередной раз гадала, откуда взялись уродливые следы на крыльях ее автомобиля.

Вообще, гадать она любила. Поэтому, невзирая на материалистический взгляд на мир, порой обращалась к целителям и астрологам. Делала Люся это виртуозно: отметала всю лишнюю информацию, оставляя только то, что ложилось на сердце.

– Знаешь, – говорила она близкой подруге. – Я еще раз убедилась, что моя судьба – служить людям. Он (астролог) мне так и сказал: «Вы всегда будете принадлежать кому-то, поэтому пары для вас на этом свете нет и не предвидится».

– Это все? И какова цена этого предсказания?

– Просто поговорили.

– С таким же успехом вы могли поговорить и со мной. Я тоже знаю, и без обращения к звездам, что вы любите свое дело, а значит, себе не принадлежите, и поэтому ни один нормальный мужик терпеть вас не будет.

– Почему?

– Потому что терпеть будет некого – вы же все время в разъездах!

– Ты права, – соглашалась Людмила Сергеевна не без пафоса.

Иногда Люся взрывалась. Зрелище это было печальное: грустный ангел махал крыльями и оплакивал свою нелегкую жизнь:

– Слушай, они меня не ценят!

«Они» – это дети. Объективно под определение подходили две дочери, субъективно – гораздо большее количество человек: бывший муж, проживающий с Люсей на одной жилплощади, зять, то работающий, то неработающий, бывший любовник, теперь требующий спасения алкоголик, и его семья, а также внучка – несчастный ребенок, полный инвалид.

О дочерях говорить даже не приходится. Они отвыкли воспринимать мать как человека, женщину, но точно знали, что без поддержки не останутся: что-что, а деньги всегда при ней.

– Они что, глупые?! – вопрошала Люся. – Они что, не понимают? Если со мной что-нибудь случится, с чем они останутся? Я же не железная: у меня давление, я устаю…

– Конечно, глупые. Конечно, не понимают. Конечно, не ценят. Конечно, нужно перестать заниматься благотворительностью. Конечно, пора позаботиться о себе.

Услышав положительные ответы на волнующие вопросы, успокаивалась и резко переходила к другой части разговора. Причем тема его не всегда совпадала с предыдущей.

Правду сказать, Люся жаловалась крайне редко, по большей части все свои тревоги и беды носила в себе, тщательно упакованные в ячейку «повседневное». Это «повседневное» она отодвигала отработанным жестом, всю себя посвящая работе. Что-что, а работать Люся любила.

– Понимаешь, дело не в деньгах. Мне это нравится. Честно.

Подруга нисколько не сомневалась, потому что неоднократно оказывалась свидетелем ситуаций, когда работой можно было бы и пренебречь, но Люся этого не делала. Телефон отключала максимум на час. Только один час она могла безраздельно посвятить себя мужчине или подруге, если та поджидала в кафе. Все остальное время аппарат работал в режиме правительственной связи: Люся откликалась на любой вызов.

Телефон в жизни этой занятой женщины играл огромную роль. По нему она принимала заявки на вызовы, заочно консультировала, уточняла назначения, успокаивала, рекомендовала… При этом Люся вела активную переписку, не только деловую, но и личную. Ее эсэмэс-послания летели в разные концы города, заочно связывая неожиданно большое количество людей, ни разу друг друга не видевших. К тому же в Люсином телефоне находилось место для фотографий дорогих ее сердцу родственников (дочки – внучка) и картинкам отчетливо подросткового содержания: ангелы с крылышками, целующиеся в воде молодые люди, иллюстрированные анекдоты пикантного свойства, приколы и многое другое. Единственная слабость ее мобильного помощника заключалась в том, что он не всегда догадывался, какую фамилию из списка вывести на табло, чтобы ускорить контакт. Тогда Люся сердилась, нервно тыкала в кнопки и клялась купить второй телефон, чтобы окончательно разделить жизнь рабочую и личную.

Нервничать, конечно, было ни к чему. Все равно бы ничего не получилось. Еще и потому, что многие деловые контакты переходили в разряд окончательно и бесповоротно личных. Так случалось в ее жизни неоднократно, и так Люся обрела некоторых близких друзей.

В отличие от других врачей она не боялась вступать с пациентами в обыкновенные человеческие отношения, чем изрядно усложняла себе жизнь. Друзей сложно лечить: они задают вопросы, забывают про субординацию и начинают спорить. Одним словом, ведут себя недисциплинированно. Но Люся настолько ценила дружбу, что закрывала на это глаза и даже иногда покрикивала на особенно зарвавшихся, обещая отправить к узким специалистам. Обещание действовало на них, как холодный душ. Друзья пугались и с дрожью в голосе спрашивали: «Что, настолько все плохо, что нужен узкий специалист?» Люся в дебаты не вступала, холодно отрезая: «Решайте сами». Пациент-друг на том конце провода обмирал, но процесс не доходил до логического конца, потому что Люся расстраивалась от собственной жесткости и звонила сама. Начиналось кукушье-петушье чириканье. В итоге растроганная парочка клялась в вечной любви – и лечение возобновлялось.

Было среди друзей-пациентов несколько находившихся на особом положении. Всех не упомнить, но об одной следует сказать. Назовем эту особу младшей подругой. Сама Люся неоднократно говорила, что они с нею – из одного теста, несмотря на разницу в возрасте. Друг с другом подруги обсуждали вопросы самого разного свойства, в том числе интимного. Общение их было удивительно приятным и во всех отношениях выгодным: девочки поддерживали друг друга психологически, делились не только горем, но и радостью, не боялись признаваться в нелепых страхах и, как им казалось, в страшных грехах.

О детстве вспоминать Люся не любила. Всегда отводила взгляд и информацию выдавала скороговоркой: мама ушла, папина семья, боюсь пьяных, ненавижу одиночество…

Обычно, повествуя об истории своей жизни, Люся часть эпизодов утаивала, ссылаясь на то, что «рассказывать об этом не совсем прилично». Но потом все равно сообщала о них близкой подруге, правда, в форме запоздавшей эсэмэс. Так ей было удобнее – словно по секрету шепнула.

Родилась Петрова не в дворянской семье, это точно. Мама не просто ушла – исчезла в неизвестном направлении без следа. Кто была эта женщина по национальности, по профессии, по образу мыслей? Какая теперь разница! Главное, что все Люсины попытки отыскать ее закончились неудачей. Петрова объездила один за другим шахтерские города, часами простаивала около киосков Горсправки, зажимала влажными ладонями бумажки с адресами, на попутках добиралась до окраин донбасских полукриминальных поселков, даже на «кукурузнике» летала в какое-то богом забытое место. Все тщетно.

В официальной биографии Петровой вопрос о происхождении освещался со слов мамы Лены, которую девочка до семи лет считала родной. В этой истории были все составляющие рассказов о найденышах, так хорошо известные человечеству по мифам и «мыльным операм». Звонок в дверь. За ней – никого. А на коврике – кулек с сопящим младенцем и запиской, приколотой булавкой к байковому одеяльцу.

Мама Лена самопальный документ не сохранила, но общий смысл помнила: «Самой мне девочку не поднять. Отец (любвеобильный Серега Петров) сможет о ней лучше позаботиться. Никаких претензий к усыновителям иметь не буду».

Так звучала заученная официальная версия. Но, кроме нее, существовала несанкционированная детская память, полная нечетких воспоминаний и размытых образов.

Маленькая Люся – в песочнице. К ней направляется незнакомая женщина. В глазах ее – страх, в руках – шикарная по тем временам кукла, которую она протягивает Люсе. И вот кукла – у нее, и девочка даже не замечает, как незнакомка судорожно хватает и ощупывает теплые детские ручки, что-то пытается произнести дрожащими губами. Это замечает стоящая у окна Другая. Ее-то Люся и знает как настоящую маму. Ее-то крик она и слышит, ее-то руки и отталкивают фею, приносящую детям подарки, вырывают нарядное целлулоидное чудо и бросают в огромную лужу. «Мама, зачем? Не надо! Отдай!» – истошно кричит девочка. Захлебывается слезами. Тянется к кукле.

Люсино искореженное плачем лицо и голова куклы на одном уровне: земля – лужа. Грязная мутная вода с притопленной кукольной головой позади, а остальной мир расплывается. Позже девушка Петрова поймает себя на мысли о том, что в момент утраты почвы под ногами все вокруг мутнеет, расплывается и переворачивается вверх ногами. А еще позже детский врач Людмила Сергеевна отметит, что именно от начала этой истории образовалась ее тесная «дружба» с очками, без которых образ ее немыслим в принципе. И правда, когда Петрова их снимала, все вокруг смущались. Им казалось, она плачет.

И уж тогда девочка действительно плакала самозабвенно. Выла, хрипела, кашляла. Она ничего не слышала – словно разом оглохла и ослепла. Поэтому поняла, что произошло, гораздо позже. Многое бы Люся отдала за то, чтобы восстановить в памяти образ женщины с испуганными глазами, вздрагивающей от криков мамы Лены: «Тварь! Тварь! Ты же обещала! Ты обещала!»

По законам жанра у Люси должна была приключиться истерика или начаться заикание, на худой конец – подняться температура. Ничего подобного не произошло. Росла она, практически не болея, как-то незаметно и бесхлопотно. Может быть, поэтому родственники по отцовской линии с такой готовностью брали девочку к себе погостить. Люся не требовала внимания, не озорничала, не плакала, не просила подарков. Девочка была и не была одновременно. Ростом не больше стола, в спустившихся колготках и задранном платье, в очках, она молчаливо стояла, прижав к себе куклу. Игрушка часто была раздетой, часто перевернутой вниз головой, часто неполной – без руки или ноги. Создавалось ощущение, что Люсе просто было важно примыкать хоть к кому-то. И даже когда тетя или дядя притягивали к себе девочку, она не выпускала из рук этот целлулоидный поплавок, удерживающий ее на поверхности жизни.

Гостить у отцовских родственников Люсе нравилось – там было тихо и, как ей казалось, богато. Но вспоминалось только одно: свисающая бахрома скатерти, сквозь которую виднелись разрезанные на тонкие вертикальные полоски куски обоев, ножки серванта, круглые теткины колени и темнота коридора.

С темнотой у Петровой сложились особые отношения. Темнота поглотила ее раннее дотрехлетнее детство. Оно так и осталось лежать в холодной кровати, дрожать и поскуливать. Из-под двери – полоска света, приглушенные голоса, иногда даже хихиканье. Детство зовет, чтобы кто-то был рядом, чтобы не так страшно и одиноко. Детство никто не слышит. Ночь. За окном – луна. Ветви дерева качаются – по потолку причудливые тени.

– Никогда не хотела бы иметь квартиру на первых трех этажах.

– Это почему это?

– За окнами – деревья.

– Ну и что деревья?

– Не люблю.

«Не люблю» – это не о чем. Это отговорка, уловка. Как объяснить подруге, что деревья за ночным окном – это ужас, переживаемый в одиночестве. Нет, это само одиночество, протягивающее к тебе узловатые пальцы-крючки. Взрослая Люся панически боялась незашторенных окон и твердо верила, что «нельзя оставлять детей одних в темной комнате, пока не уснули». И правда, со своими сидела до того самого момента, пока не услышит мерное сопение спящего существа.

Если родственники отца Люсю жаловали (потому что Серегина, родная), то о родственниках мамы Лены такого сказать было нельзя (Петровская, чужая). За нарядным столом обносили девочку лучшим куском, хлопали по ручке, чтобы не тянулась к вкусному («и так своим не хватает»), с легкостью отталкивали и зло осматривали. Сама Лена падчерицу защищала: у них была общая фамилия Петровы, общий быт и общий интерес к мужчине. Обе женщины его боялись. Что бросит. И что убьет.

Серега Петров обладал сильной половой конституцией, мощным инстинктом размножения, необузданным темпераментом, алкоголизмом и всеми замашками разбойника с большой дороги. Нет, старший Петров не был уголовником. Он был шахтером, выдвиженцем, прошедшим путь от рабочего в забое до начальника смены, а потом и участка. Последняя должность одарила его собственной квартирой, переездом в крупный шахтерский центр и огромными, как казалось его товарищам, деньжищами. Чего греха таить? Деньги, действительно, были немалые. Но какие-то несчастливые это были деньги, для многочисленных Серегиных семейств – горькие и безрадостные.

Не был Серега Петров и обыкновенным ловцом женских сердец, этаким донбасским Казановой. Все его отношения с женщинами строились всерьез и надолго и основывались на мощнейшей идейной мотивации: «Должна от меня родить». И ведь рожали. Потом Серега уходил к другой. Как правило, доживающей последние дни в браке или разведенной. Вили гнездо, в нем, кстати, находилось место и для птенцов прежних пометов. Петров брал детей на содержание, кормил досыта, но и гонял беспощадно. Между приемами пищи и разборками с прежними возлюбленными творилась любовь с новой избранницей. В результате обозначалась беременность, и мечтающий об очередном отцовстве Серега какое-то время считал себя совершенно счастливым. Счастье длилось недолго, с момента рождения ребенка года три, максимум пять. А потом Петров начинал скучать, впадал в очередной брачный период и под девизом «Она должна от меня родить» начинал вить новое гнездо.

Хоть у Лены и было трое детей от первого брака, родить от Петрова она не сумела. Утрату интереса к себе ощущала остро, подозревала измены, но к Люсе относилась по-прежнему ровно и даже теплее, чем обычно. «Эта девочка – ключ к переменчивому сердцу Сереги», – думала она. Ошибалась. Пробовала шантаж: мол, расскажу всю правду ребенку о том, что не мать ей, что настоящая ее бросила. Тоже просчиталась. Петров выслушал жену и отмахнулся, как от назойливой мухи: «Рассказывай». И ведь рассказала. Накануне суда.

Люся стояла перед Леной навытяжку. Все в тех же пузырчатых на коленках колготках, все в тех же уродливых очках, все с той же прижатой вниз башкой целлулоидной куклой.

– Выбирай, с кем останешься?

– С вами, – девочка автоматически перешла на «вы». – Вы же моя мама.

Лена ликовала: «Вернется! К дочери вернется!» Снова просчиталась. Петров не просто не вернулся, даже не оглянулся, так как был озабочен постройкой очередного гнезда, но Люсю не простил, поминая ее всякий раз как предательницу.

У девочки же имелся свой расчет: жизнь без отца – это жизнь в безопасности. Если кем-то и был Серега Петров, то в первую очередь алкоголиком. Буйным, азартным, страшным и опасным до безумия. Единственное, перед чем пасовал невменяемый начальник участка, так это перед спящими детьми. При виде их с ним начинало твориться что-то неладное: Петров словно зависал в воздухе, разворачивался около детской кроватки на сто восемьдесят градусов и старательно балансировал, размахивая руками, по дороге к двери. Однако стоило ее прикрыть, как он оживал, встряхивал головой, как норовистый конь, и зычно кричал в сторону кухни: «Сссуука!»

Дети знали эту отцовскую особенность и пользовались ею всякий раз, как только это было возможно. Для этого необходимо было помнить наизусть даты получки и каждого советского и православного праздника. А еще никогда и ни при каких обстоятельствах не покидать наблюдательный пункт, куда поступали данные о реальном состоянии Сереги Петрова. Для этого использовалось кухонное окно, выходящее на парк, из которого по направлению к дому выныривало все мужское население двора.

Мама Лена, Люся и остальные дети пристально вглядывались в походку Петрова, отмечая каждый нюанс. Только так можно было составить точное представление и выбрать нужную тактику.

Если Серегу просто штормило, а траектория движений не напоминала ломаную, использовался план «А». Дети – в кроватях, мать – на кухне. Но если Петрова бросало из стороны в сторону, а руки его периодически сжимались в кулаки, в действие вступал план «Б», завершавшийся «полнейшей капитуляцией перед лицом врага». Семья организованно покидала квартиру, рассредоточиваясь по подъезду: кто – к соседям, кто – на чердак и по нему в соседний подъезд, кто – под лестницу. Могло не повезти только в одном случае. Нет, в двух. Петров либо проскальзывал незамеченным (такое тоже бывало), либо у соседей случались свои святки (примерно с той же периодичностью, что и в семье начальника участка). Тогда наступало время «Ч», для которого существовала своя методическая разработка. В соответствии с ней на первое место выдвигались такие навыки, как сноровка, реакция и быстрота движений. Участникам операции приходилось рассчитывать только на себя либо на судьбу: если уж пришибет, то не до смерти и не всех.

Разве не понятен теперь Люсин выбор? Жизнь без отца рисовалась ей удивительно спокойной, безопасной и приятной. Откуда было знать глупой девочке, что родители – это навсегда? Серега Петров сжимал кулак, встряхивал головой и рычал сквозь зубы: «Я своих детей не бросаю. И Людку не брошу, хоть она меня и продала». Сколько раз маленькая Петрова мечтала об обратном: чтобы бросил, чтобы забыл, чтобы исчез. Куда там! Нависал над нею скалой, источающей запах перегара, и шипел в маленькое ушко: «Ты мне всю жизнь сломала. Связала по рукам и ногам. Продала меня за здорово живешь. Змея подколодная…»

Люся сжималась. Втягивала голову в плечи. Задерживала дыхание и замирала. Она готова была умереть. Здесь, сразу, на месте. Лишь бы не слышать этот громовой шепот и не видеть огнедышащее чудовище. Но Богу так не было угодно. Петров встряхивал дочь за плечи, подпускал матерку и, тяжело ступая, выходил из комнаты. Девочка еще долго сидела на раскаленном стуле, уставившись в одну точку. И только в очередной раз сползавшие с носа очки возвращали ее к жизни. Люся их поправляла и начинала дышать.

Стоит ли говорить, что она не любила находиться у бабушки, матери Петрова? Но иногда это бывало полезно. В бабушкиной квартире Люся узнавала новости не только о жизни шахтерского городка, но и о личной жизни начальника участка. Разведясь с Леной, Петров свил гнездо с пылкой блондинкой – матерью шестнадцатилетней девицы. Падчерица приняла отчима с распростертыми объятиями: страстно и с удовольствием. Серега не сопротивлялся – в его жизни еще не было ситуации, когда работа над продолжением рода длилась почти круглые сутки. Сожительница и ее дочь трудились по сменам, правда, до определенного момента: пока утомленные чужой страстью соседи не раскрыли глаза ни о чем не подозревавшей женщине. Возмущению обманутой жены не было предела. Запахло уголовным делом, и Серега приуныл. Он-то прекрасно понимал, что может быть привлечен по статье за растление малолетних, и неважно, что несовершеннолетняя Лолита к моменту встречи с ним бесповоротно утратила девственность. Что ж, за счастье нужно платить.

Петров приходил к матери трезвым. Плотно закрывал дверь в комнату («чтоб Людка не слыхала») и шепотом рассказывал родительнице о ходе переговоров с негодующей блондинкой. Та жаждала мести, а Серега – свободы. Казалось, конца истории не будет. Счастливого, разумеется, конца. Но в один прекрасный день Люся, вернувшаяся из школы, застала картину, от которой ее перекосило: на пятиметровой кухне всхлипывала, причитая, бабка и утирала засаленными концами платка мутные слезы в уголках глаз. «Слава богу! Слава богу, Сереженька». А Сереженька сжимал в шахтерском кулаке стакан и кивал, словно конь перед стойлом: «Да уж, мать. Пронесло».

Не веря в удачу, Петров заторопился покинуть вверенный ему участок. А может, инстинкт погнал его в дорогу или начался очередной брачный период в жизни шахтерского парня? Люся этого не знала, но искренне радовалась отъезду родителя, старательно скрывая от бабушки истинные чувства. Теперь у нее начнется новая жизнь. (А Петров вскоре совьет очередное гнездо с женщиной по имени Римма, и та родит ему четырех сыновей далеко-далеко от злополучного городка.)

Девочка Люся запомнит только еще одну встречу с отцом-бродягой. Встречу, которая могла стать последней в ее жизни, совсем последней.

Мама Лена играла свадьбу – женился один из ее сыновей. Какой черт принес в неурочный час Серегу Петрова, уже никто и не вспомнит. В числе приглашенных его, конечно, не было. В ненавистное место Серегу привело явно не желание поучаствовать в торжественном событии. Хмельной, лохматый, он сидел на шатающемся табурете в материнской кухне и слушал городские новости.

– Женится, значит? – лениво переспрашивал он, наблюдая за сборами дочери. Та оглаживала на себе белое платье с дешевым лакированным поясом и топала в пол каблучками. – А ты, Людка, куда? – так же спокойно Серега обратился к прихорашивающейся у зеркала девушке. – На свадьбу? – переспросил, не дожидаясь ответа. – Не хер тебе там делать! Сиди дома.

Бабка вступилась:

– Да ты что это, Сереженька? Чай брат, не чужой человек. Пусть сходит.

– Сказал – сиди дома.

Глаза Петрова остекленели, лицо знакомо перекосило, а из сжатого кулака, казалось, вытечет сейчас то, что несколько секунд назад еще именовалось стаканом.

Люся шмыгнула в комнату, накинула крючок и заметалась. Платье, туфли, прическа… Бросившись к подоконнику, она толкнула раму и спрыгнула, не побоявшись полутора метров!

И как же хороша была свадьба! Веселая, праздничная! Музыка дразнила, звала в пляс, кружила в танце, не отпускала ни на минуту. Петрова была счастлива: в девчоночьей стайке она почти героиня, потому что это ее брат женится. И Люся забыла о печалях и смело отдалась радости, пока ее не ожег прокатившийся по гостям шепот:

– Слыхали? Серега Петров приехал.

– Серега?

– То-то и оно, что Серега.

– Ну, теперь жди беды. Явится.

Люся дожидаться отца не стала: выпорхнула в ночь, рванула к дому, подтянулась на руках и влезла в окно. Нет, чтобы к двери подойти, пальчиком крючок потрогать! Глядишь, и поняла бы, что тайна ее открыта. Но счастье слепо, а девичье – особенно.

Люся, не раздеваясь, юркнула под одеяло и замерла. Ждать долго не пришлось. Командор Петров тяжело двигался по коридору. Фазу его опьянения описать просто невозможно. Проще сказать, что Серега Петров был мертвецки пьян, но почему-то находился при этом в вертикальном положении и даже осознавал маршрут и его конечную цель.

Толкнул дверь, удержался в проеме и двинулся к «спящей» дочери. Да, прошло то время, когда при виде спящего потомства Петров размякал и ронял слезу. Нависнув над кроватью, шахтер секунду подумал, а потом резким движением сдернул одеяло. Вид нарядного платья привел Серегу в ярость: железными пальцами он хватал столь дорогие Люсиному сердцу оборки и что есть силы драл их, приговаривая: «Спишь, сука?! Спишь? Я кому сказал – сиди дома. Я сказал – сиди…»

Люся вскочила, попыталась собрать на груди лоскуты и, уворачиваясь от отцовских затрещин, понеслась в ванную. Запершись изнутри, заметалась взглядом по стенам: где гвоздь? Где гвоздь? И бельевая веревка уже в руках и терять больше нечего! Ну где-е-е этот гвоздь?

Дверь содрогалась от тяжелых ударов, а Люся сидела на краю ванной и тихо скулила: «Где-е-е гвоздь?» В висках стучало, уши словно заложило ватой, сквозь которую вопли («Людка, сука, открой! Отцу открой!») не попадали внутрь. Очнулась девочка через какое-то время от бабкиных причитаний за дверью: «Открой, Людочка, открой. Спит отец. Открой, Людочка». Петрова встала, откинула шпингалет, перешагнула через страшно храпевшего Серегу и на подкашивающихся ногах двинулась в свою комнату. Бабка – за ней. Не успела: Люся хлопнула дверью.

Больше у бабушки она не была, отца не видела и до своего отъезда из города жила у мамы Лены.

Именно там Петрова стала приглядываться к себе и строить планы на будущее. Она точно знала, что навсегда уедет из города, а потому резко пересмотрела отношение к школе.

Став матерью, Люся почти ничего не могла рассказать своим девочкам о школьных годах. Вместо изображения начальной школы память подсовывала слайды, изображавшие луга, поросшие одуванчиками, – бескрайние и пушистые. Подумать только, за любовь к природе Петрова расплатилась абсолютно здоровыми гландами! Дело в том, что Люся, которой легко давалась любая наука, отчаянно прогуливала школу. Причем с класса первого, не позже. Смышленая девочка выработала собственное расписание занятий. Календарно оно было рассчитано на вторую половину октября, тоскливую донбасскую зиму и раннюю весну до середины апреля. Все остальное время Петрова школу не посещала, с легкостью добывая справки от участкового педиатра. С жалобами на воспаленное горло прогульщица явно переборщила и загремела под нож. Вот тогда, после удаления миндалин, Петрова и узнала, что это такое, больное горло. Почему же школьные учителя не заподозрили Люсю в хронической симуляции? По нескольким причинам.

В школе Петрова демонстрировала полную адекватность: считала, писала, решала уравнения, излагала параграфы, строила английские фразы, строчила простыни на уроках труда и при этом никогда не нарушала дисциплину. Для шахтерского городка это была большая редкость: младшее поколение добытчиков угля являло собой стихийную вольницу, тоскующую по тяжелой длани Пугачева и Разина. Школьные педагоги харизмой знаменитых разбойников не обладали, поэтому периодически слышали у себя за спиной довольно громкое: «До пошшел (пошш-ла) ты…» Угрозы на подрастающее поколение абсолютно не действовали: исключения из храма науки они не боялись, а требование привести родителей в школу спокойно пропускали мимо ушей. Матери – некогда, а отец – в забое: дает стране уголь. На дом же учителя ходили с неохотой и опаской: угостить могли не только «чем богаты». Опять же, дни получки, советских и досоветских праздников омрачать было неприлично: рабочий класс – он тоже Человек!

Еще одна причина, по которой Люсю не трогали, – ее привилегированное положение. Серега Петров как начальник участка подходил под определение «уважаемые люди нашего города», а в семьях «уважаемых людей нашего города» не могло быть безответственности, злоупотреблений и дисциплинарных нарушений. Так сказать, партийно-профсоюзная этика была не чужда и преподавательским кадрам.

И наконец, классная руководительница Петровой прекрасно понимала, что ее визит в семью «уважаемого человека нашего города», начальника участка, смотрящего за тем, чтобы кузница угля работала бесперебойно во славу родины, закончится жесточайшим рукоприкладством. От него девочку не спасет ни вмешательство мамы Лены, ни беготня по соседям. Разве она сама не прятала зареванную, в запотевших очках Люсю у себя дома, пользуясь учительским, правда относительным, но суверенитетом? Поэтому и молчала, вкладывая в журнал медицинские справки по отсутствующему заболеванию.

В общем, Петрова наслаждалась покоем, бродя по лугам, покрытым первоцветами. Часами она могла наблюдать за кипевшей вокруг суетливой жизнью насекомых и не бояться одиночества. Люся замирала в пространстве, забывала поправлять сползавшие на нос очки и слушала, слушала. Окликни ее в тот момент, не повернула бы головы – звуки человеческого мира не доходили до ее ушей. И сама девочка была настроена на другую волну. Уставившись в одну точку, Петрова теряла четкость, резкость видения окружающего мира – все расплывалось цветными пятнами, и душа отлетала ввысь. Устав от счастья, Люся возвращалась на землю и, не забывая посетить детскую поликлинику, двигалась к дому.

Там ее ожидали не только сводные родственники, но и многочисленные соседи.

– Люся, посидишь? Я на часок-другой.

– Люся, накорми его…

– Люсь, вечером побудешь?

Люсь, Люсь, Люсь, Люсь… Люся не отказывала никому. Сидела с больным соседским мальчиком, кормила живших с ней на одной лестничной клетке близнецов, гуляла с толстыми карапузами и вечеряла с грудными младенцами. На вопрос «зачем» отвечала бесхитростно:

– Я была им нужна. Они меня любили.

«Какого черта?! – хотелось крикнуть младшей подруге. – Они тобою пользовались!»

– Да, родители пользовались, но дети-то любили.

Наверное. Просто Люся нашла точку примыкания к миру себе подобных. И подобные ценили бесплатную няньку не только за ее готовность прийти на помощь, но и за умение держать язык за зубами. Последнее качество дорогого стоило. Каких только сумасшедших тайн невольно не касались Люсины ручки! Какие только формы человеческой низости не отражались в выпуклых стеклах ее очков! Отражались и отлетали прочь.

Вокруг Петровой разыгрывались семейные драмы: муж спал с соседкой, жена – с ее сыном, девочки теряли невинность, даже не успев дождаться прихода первых месячных, мальчики спивались в дворовой беседке. Измены, предательства, зависть, приходы участкового, вызов реанимации к вынутому из петли, отравившемуся денатуратом, драки, порой и убийства. В сопровождающих документах указывали: «На бытовой почве». Вот такое житейское море плескалось у края маленького островка, на котором, окруженная толстыми карапузами, стояла Люся Петрова, уже фактически в белом халате, с которого скатывались мутные капли.

Выбор профессии оказался легким делом. Сфера приложения – дети. Направление – педагогика или медицина. Город – любой. Точнее тот, на билет до которого хватит денег.

Петрова схватилась за голову, поставила крест на лугах, полях и реках нелюбимого шахтерского края, засела за книжки и феерически окончила ненавистную школу.

Опомнилась в очереди за железнодорожными билетами и, тщательно изучив с подругой расписание проходящих поездов, висевшее над головой, решила: «Пусть будет Одесса».

Кстати, выбор пал на Одессу не только благодаря Люсиной интуиции, но и по вполне объективным причинам: денег девочкам хватило только до нее.

Поезд, на котором две беглянки прорывались в новую жизнь, тянулся на удивление медленно. За окнами плавно проплывали деревеньки, поля, бесконечные перроны. Над землей поднимались пыльные волны. Пыль проникала всюду: в открытые окна вагона, в жующие рты, в слезящиеся от жаркого солнца глаза.

Народ скучал, обливался потом и раздражался. Тело прилипало к дерматиновому покрытию полок, издавая предательский звук: «Брли-ли-ппп». По вагону струился запах хлорки, которой веселые проводницы щедро посыпали места общего пользования. К стойкому сангигиеническому аромату примешивался запах дешевого табака и немытого тела.

Впрочем, Люсе это было все равно. Запахи она не чувствовала давно. Шахтерские поселки и города – территория, заселенная аллергиками. И нос Петровой, на котором восседали периодически соскальзывающие очки, нашел свой способ борьбы с глобальным бедствием, неожиданно наступающим ринитом – отказался воспринимать все запахи, способные вызвать извержение аллергического гейзера. Из всех внешних раздражителей Люсе досаждала только пыль. От нее началось слезотечение, поэтому Петрова время от времени снимала очки и краешком клетчатого платочка протирала уголки глаз. Завидев в конце вагона согнувшуюся в пояснице проводницу, Люся просто смыкала веки и подсматривала за процессом. Последний представлял для нее реальную опасность. Махрящейся на конце толстой палкой, в далеком прошлом соломенным веником, проводница тыкала в жестяное ведро, полное грязной воды, а потом щедро кропила пол вагона, добиваясь невиданной в это жаркое время свежести. Свежесть не наступала, зато пыль уплотнялась и скатывалась на полу микроскопическими комочками.

Подруга Валя – полная дебелая девушка – периодически постанывала и, подобно изнемогающему на плите чайнику, со свистом выдувала из себя пар. Тощая Петрова смотрела на нее с сочувствием, но молча: ни о чем другом, кроме проклятой духоты, Валентина говорить не могла. Она то ложилась на влажную постель, то поднималась, то обмахивалась свернутой веером газетой, то обтирала себя серым вафельным полотенцем.

– Ва-а-аль, шею натрешь.

– Уже натерла, – пожаловалась подруга.

– Ну не три тогда, – дала ценный совет Петрова.

– Не могу, обливаюсь…

– Прекрати пить воду, – не унималась Люся.

– Жа-а-ар-ко, – стонала полная девушка.

– Мне тоже жарко. Всем, Валя, жарко.

Та ничего не ответила, посмотрела на Петрову и повалилась на полку. Первой на ее падение отреагировала проводница, остановившаяся в проходе со своим кропилом:

– Ну вот, завалилась, – как-то весело и с любопытством сказала она.

– Что? – Петрова открыла глаза.

– Подруга твоя завалилась, – уже сурово повторила проводница. – Давай, делай что-нибудь.

– А что делать? – растерянно переспросила Люся.

– Откуда я знаю? Я не доктор.

– Я тоже не доктор. Пока не доктор.

– Водой сбрызни.

Петрова недоуменно посмотрела на советчицу:

– Холодной?

– Ну, сбрызни холодной, – ответила теряющая интерес проводница.

Люся бросилась со стаканом к окошечку с питьевой водой. Напрасно. Воды в никелированном кранике не было ни капли.

– В туалете налей, – советовало уже все население вагона, столпившееся у купе Петровой.

Суровая проводница держала оборону.

– Отойдите, – давила она грудью любопытных. – Кому сказала? И так духота страшная, дышать нечем.

Пассажиры не унимались: изощрялись в рекомендациях, а те, что постарше, рассуждали о слабости молодого поколения и искренно недоумевали, кто же будет родину защищать.

Холодной воды не нашлось и в умывальнике. В запасе у Петровой оставался только титан с кипятком. И Люся не растерялась – нацедила полстакана и начала пробираться с ним сквозь галдящую толпу.

– Ты чо несешь? – грозно приветствовала проводница Петрову.

– Холодной не было, – оправдывалась Люся, – только кипяток. (Для подтверждения стакан был задвинут проводнице практически под нос.)

– Сдурела, что ли, девка? Ты ж ее обваришь!

– Пусть остынет, – не сдавалась Петрова.

– Пока он стынет, твоя подруга остынет, – неожиданно изрекла каламбур проводница.

– Да вы что?! – задрожала будущая абитуриентка.

– Да ничто! – победоносно ответила тетка и, прищурившись, посмотрела на стоявшее между ног ведро с грязной водой.

Петрова перехватила взгляд и возмутилась:

– Она же грязная, вы ею пол мыли!

– Зато прохладная, – развеселилась проводница.

Люся еле сдерживала рыдания.

– Может, в вагоне есть врач? – с надеждой она обратилась к пассажирам.

– Ну, я врач, – выступил вперед усатый дядька.

– Вы?

– Я. Ветеринар я.

Петрова засомневалась, но справилась и виду не показала:

– Тогда окажите девушке помощь!

– Какой девушке? – протрубил, захватывая губами усы, Айболит.

– Вот этой девушке, – мрачно проговорила Люся и ткнула пальцем в сторону лежащей на полке Валентины.

– Как вы себя чувствуете, девушка? – начал допрос усатый ветеринар.

Петрова обомлела и, не веря собственным ушам, обернулась: Валя смотрела на склонившегося над ней мужика и почти беззвучно шевелила губами.

– Как вы себя чувствуете, девушка?

– Хорошо.

– Хорошо?

– Хорошо.

Айболит пощупал пульс и со знанием дела констатировал:

– Нитевидный.

– Нитевидный? – тревожно переспросила Петрова.

– Счас еще пощупаю, – пообещал спасатель и приступил к делу.

Сначала, по его представлениям, пульс обозначился на внешней стороне роскошного бедра, потом под круглой коленкой, наконец, около полной щиколотки. Валентина с изумлением смотрела на ветеринара. Люся – на ветеринаровы руки. И только повидавшая всякое проводница уверенно вмешалась в процесс осмотра:

– Эй, мужик! Девка – не лошадь. Руки-то не распускай!

– В общем, жить будет, – весело произнес застигнутый на месте преступления Айболит и вытер руки о штаны.

Мужики, переглянувшись, зареготали, а женщины укоризненно зашипели.

– А ну разойдись! – скомандовала проводница и замахнулась на зевак бывшим веником. – Пол домыть надо – скоро станция.

Перегнулась в пояснице и двинулась к началу вагона.

Поезд медленно подъезжал к станции со звучным названием «Свистелько».

Петрова перенервничала. На какое-то время силы ее, похоже, оставили. Зато Валентина оживала на глазах: она уже не просто сидела, опершись на подушку, но и с интересом вглядывалась в станционный антураж и вслушивалась в голоса привокзальных торговок.

– Картошечка! Картошечка горяченькая! Картошечка с укропчиком! Пиво! Лимонад! Лимонад! Пиво! Рыбка сушеная! Рыбка вяленая!

– Люсь, я есть хочу.

Петрова, прикрыв глаза, отмахнулась:

– Никуда не пойду.

– Люсь, есть хочется.

– Валь, ну я не знаю, тебе, наверное, нельзя.

На самом деле Петровой было лень двигаться, и она искала удобный повод для отказа.

– Люсь, ты же не доктор.

– Не доктор, – в который раз согласилась Петрова.

– Тогда откуда ты знаешь, что нельзя?

– Откуда-то знаю. Может, на НВП рассказывали.

– На НВП тебе про зарин, зоман и ви-газы рассказывали, – стала кипятиться Валя, понимая, что поезд на станции Свистелько не будет стоять бесконечно.

Голод будил беспокойство. Беспокойство – отчаяние. Валентина представила перспективы дальнейшего пути в город счастья по железной дороге и со злобой спросила:

– То есть не пойдешь?

Петрова тоже умела быть твердой:

– Не пойду.

По тону напарницы воскресшая из обморока Валя поняла: еды не будет. И с этого момента решила рассчитывать только на себя. Продумывая план мести равнодушной Люське, рассеянно следила за движущимися за окнами вагона пассажирами, прикидывая, кого позвать на помощь.

– Валя, успокойся уже.

– Люся, не могу: есть хочется.

– Кому это есть хочется? – В проходе остановился Валин спаситель.

– Ой, это вы? – обмерла от неожиданности Валентина. – Мне хочется.

Ветеринар плотоядно пожирал глазами недавнюю пациентку.

– Ничего ей не хочется, – запротестовала Петрова.

– Как это не хочется?! – возопила пышнотелая Валечка, поверившая, что спасение – вот оно, рядом, только руку протяни.

Люся стойко держала оборону:

– Проходите, проходите, мужчина.

– Па-ра-ха-ди, слу-у-шай, – зарокотали в проходе. – Па-ра-ха-ди, да-а?

Усатого Айболита вежливо сдвигали в сторону два лица кавказской национальности.

– Дэ-э-вачки! – ласково в растяжку пропела кепка. – Ди-ся-а-атое мэсто здэс?

Вторая кепка уточнила:

– И дэ-вэ-на-адцатое?

Петрова поправила:

– Девятнадцатое?

– Нэ дэ-вит-на-адцатое, а дэ-вэ-на-адцатое.

– Двенадцатое? – уточнила Люся. – Двенадцатое здесь.

– А, слу-у-шай, ха-ра-шо. Дэ-э-вачки с нами ие-дут, – весело сообщила большая кепка той, что поменьше.

– Дэ-э-вачки, – разулыбался младший кавказский брат. – Ха-ра-шо будим иехать, вэ-село.

– Арех лю-у-убишь, да-а? Курага лю-у-у-биишь?

– Спасибо, мы не голодны, – вежливо ответила Петрова.

– Слу-у-шай, йя нэ тэ-бя спра-а-шиваю. Ия ийо спра-а-шиваю, – гортанно расставила все по местам большая кепка.

– Меня? – зарделась Валентина.

– Тэ-бя, дэ-э-вушка. Как тэ-бя заву-ут?

– Валя, – пискнула Люсина подруга и как-то подбоченилась. План мести реализовывался сам собой. Петрова была повержена: ни тела в ней, ни румянца, еще и очки на носу.

– Ачки сними, а-а? – вступила в беседу кепка, что поменьше.

– Я? – уточнила Петрова.

– Ну не я же, – хихикнула дородная предательница.

– Нэ ана. Ты.

– Зачем? – строго переспросила Люся.

– Па-смат-реть.

– Нечего на меня смотреть, – насупилась Петрова.

– И на нее нечего, – неожиданно вступила в разговор непонятно откуда выросшая в проходе проводница.

От звука ее голоса большая кепка, склонившаяся над Валей, вздрогнула:

– Вай, Галичка, иэ-та ты?

– Я, Зоник, я, дорогой.

Зоник под синевой небритости заметно побледнел и подобострастно зарокотал:

– Арех возьми дэ-тям. Курага возьми.

– Давай, Зоник. Клади тут свой арех, свой курага, – передразнила кавказца Галичка.

– Зачем тут, а? – не снижал обороты Зоник. – К тэ-бе пайдем. Пайдем, да-а?

Проводница горячего парня ответом не удостоила. Пошла хозяйкой по вагону, призывая новых пассажиров приготовить билеты и деньги за белье. Ее голос после горного клекота показался Петровой песней. Наступила Люсина очередь победоносно смотреть на подругу и мысленно хлопать в ладоши.

Зоник заметно нервничал, даже кепку снял. Гортанно обращаясь к залезшему на свое место спутнику, стучал ладонью по дерматиновой полке и кивал в сторону прохода. Спутник слушал внимательно, но взгляд его был прикован к распахнувшемуся халату Валентины. Та отвернулась, делая вид, что ее нисколько не интересует происходящее, и обернулась к Петровой, только когда Зоник выскочил из купе и, натянув кепку, отправился в сторону бойкого говора проводницы.

Люся подняла голову и спросила:

– Вы с ней знакомы?

– Ани знако-о-омы. Иэ-та иво жэнщина.

– Жена? – переспросила уже Валентина.

– Нэт, жэнщина. Ты хочешь быть мая жэнщина?

Валя набралась мужества и отрезала:

– Не хочу.

Петрова закатила глаза и вздохнула. Ей стало страшно оставаться в этом купе на ночь.

– Валь, – прошептала она, нагнувшись к подруге. – Ты не боишься?

– Чего?

– Не чего, а кого?

– Ну, кого?

– Ну, его.

– Люсь, кого? – непонимающе зашипела Валентина.

– Ну его, этого, – встречно зашипела Петрова и мотнула головой в сторону верхней полки.

– Вообще-то, побаиваюсь, – призналась Валечка.

– И что делать?

– Давай того мужика позовем.

– Какого еще мужика? – Люсе явно не понравилось предложение подруги. – Ветеринара, что ли?

– Нэ на-ада вэ-тэ-рэ-нара, – неожиданно заклекотал сверху горец. – Адни да-эдим.

Девочки переглянулись.

– Вы не поняли, этот мужчина едет с нами, – отчаянно начала врать Люся.

– И йа с ва-ами, – гоготнул собеседник.

– Если вы будете к нам приставать, я буду вынуждена обратиться к начальнику поезда, – пригрозила Петрова.

– За-а-чем к начальнику? К тэбэ нэ буду.

– А к ней? – Люся кивнула головой в сторону Вали.

– А к нэй не магу. Ана мэня нэ хочет, – с горечью изрек кавказец и отвернулся лицом к стене. – И я го-ордый.

– Во всяком случае, я вас предупредила, – решила завершить пропедевтику Петрова.

– Нэ бойся, дэ-вачка. Спокойно спи, да-а?

Люсе вдруг стало неловко. Стало как-то жалко этого человека, оставшегося без поддержки Зоника, без симпатии Вали, без доверия с ее, Петровой, стороны. И как только ей стало его жалко, Люся тут же почувствовала себя в безопасности. Страх отступил, и она заснула. Утром ждала Одесса. Новая жизнь.

Проснулась Петрова от резкого толчка. В окно купе тянуло утренней свежестью, стало зябко. Люся потянула сбитую в ногах простыню на себя, укрылась, но сна уже не было ни в одном глазу. Рядом посвистывала раскрывшаяся Валечка, бесстыдно обнажив белые бедра, наверху, свернувшись калачиком, хрипло выдувал воздух отвергнутый.

Петрова вытащила из-под подушки очки, водрузила их на нос и села. Сквозь окно в купе проникал тусклый свет. Поезд стоял среди равнины, по травам которой стелился клочкообразный молочный туман. Похоже, встреча с Одессой откладывалась на неопределенное время. Люся взглянула на часы и заулыбалась: с циферблата ей подмигивали крошечные стрелочки. Ровно пять.

Почувствовав позыв в туалет, она встала, сдернула с крючка серое вафельное полотенце и вышла в проход, залитый все тем же молочным светом. Вагон спал изо всей своей человеческой силы: храпел сложными руладами, художественно свистел разными коленцами, постанывал и что-то бормотал.

Дверь в купе проводницы была открыта – так, видимо, хозяйка вагона боролась с изнуряющей духотой. Петрова увидела Зоника, уронившего свою плешивую местами голову на впечатляющую грудь подруги. Инстинктивно Люся посмотрела туда, где по определению должна была находиться ее собственная грудь, и, не найдя, вернулась к созерцанию. Голубая майка выгодно подчеркивала смуглость и рельефность тела, сплошь покрытого черными волосами. Зоник был в семейных трусах.

Люся смутилась, отвела взгляд от худых волосатых ног и уловила едва заметное шевеление. Сквозь полуприкрытые веки на нее смотрела проводница.

– Ты чего? – почти беззвучно прошептала она. Петрова поняла вопрос больше по движению губ, чем на слух.

– В ту-а-лет, – четко проговорила Люся.

– Ключ возьми, – проводница скосила глаза на металлический столик.

– Можно?

Женщина утомленно кивнула. Петрова зашла в купе и крайне осторожно, чтобы не звякнул, взяла ключ.

– Спасибо. Куда положить?

– Оставь пока у себя, – выдавила проводница. – Дверь не закрывай.

Послушная Люся двинулась к выходу.

– Не эту дверь, – вслед прошептала подруга Зоника. – В туалете. А эту – закрой.

Петрова была не просто послушной, но и сообразительной. Медленно, чтобы не греметь, она задвинула дверь в купе проводников и прочитала в металлической рамке: «Галина Семеновна Суконь».

Позже Галина Семеновна Суконь металась в полной железнодорожной амуниции по вагону и будила разоспавшихся пассажиров зычными командами:

– Падъ-ем! Встаем! Одесса через два часа. Через час закрою туалеты. Вста-аем! Падъ-ем! Белье сдаем!

В туалет уже выстроилась очередь, в воздухе плавала белая взвесь, выбиваемая пассажирами из наволочек и подушек: пух, мелкие перышки, вековая пыль. Петрова выглянула в коридор и похвалила себя за сообразительность.

– Валь, вставай.

– Слы-ышу.

– Плохо слышишь, красавица, – выросла, как из-под земли, проводница. – За-кро-ю туалет, что будешь делать?

– Здрасте, – втянула голову Люся.

– Здрасте, – бодро поприветствовала ее «жэнщына Зоника» и подмигнула, словно сообщнице. – Ключ дай, – уже на полтона ниже обратилась она.

Петрова отогнула край салфетки, лежавшей на столе, и извлекла из-под нее ключ.

– Спасибо, – тихо пискнула Люся и протянула проводнице утреннюю улику.

– Тебе спасибо, – благодарно ответила та и отправилась в противоположный конец вагона.

Ожидавшаяся через два часа Одесса все равно появилась неожиданно. Народ засуетился, занервничал, перепроверил паспорта, распихал пожитки по чемоданам и высыпался на перрон.

У входа в вагон стояла проводница в форме, механически отвечая: «Пожалуйста. До свидания. Пожалуйста. До свидания». Зоник тоже стоял рядом, словно при исполнении. Дождавшись своего спутника, он в очередной раз жадно посмотрел на Галину Семеновну и сказал:

– Ну, я пашол, да-а?

– Ну, иди, дорогой, – благословила она его по-домашнему.

Выгрузившиеся в этот момент из вагона девочки тоже приостановились попрощаться. Точнее, остановилась Люся. Валентина же, увидев Зоника, замерла и томно на него уставилась. Предатель не подавал виду, только его товарищ, так бездарно проведший ночь рядом с пышнотелой красавицей, хрипло заклекотал:

– А, ка-ра-савица, дава-ай, да-а.

Зоник бросил суровый взгляд, и небольшая по объему кепка умолкла.

– До свидания, – приветливо сказала Петрова.

– До свидания, девочка, – щедро улыбаясь, ответила довольная проводница.

Люся нагнулась за чемоданом, выпрямилась и медленно пошла за Валентиной, устремившейся по прямой к вокзалу.

– Стой, – услышала за собой Петрова. – Стой.

– Это вы мне? – переспросила Люся, обернувшись назад.

– Тебе, – улыбнулась проводница. – Хорошая ты девка. Удачи тебе. С Богом.

– Спасибо, – тихо ответила Петрова и опустила голову: на глаза навернулись слезы.

Позже Петрова, рассказывая о своей юности, неоднократно вспомнит прощание с Галиной Семеновной Суконь на одесском вокзале. Правда, представит его как встречу с ангелом, хотя и в железнодорожной форме. Но ведь форма не помеха, всего лишь отвлекающий маневр: и крылья не спрячешь, и нимб над головой не замаскируешь, и звон хрустальный в голосе не заглушишь.

– Вот как она мне удачи пожелала, можно сказать, благословила, так у меня все и сложилось!

– Удачно, что ли?

– Конечно, удачно, – без тени сомнения утверждала Люся. – В институт поступила, работу нашла…

– Ага, и занимаюсь ей всю свою удачную жизнь, – добавляла не без сарказма младшая подруга.

– Я считаю, что это большая удача, – мужественно отбивалась Петрова.

– Божий промысел?

– Зря иронизируешь.

– Я не иронизирую, я удивляюсь.

– Чему?

– Непростительному в вашем возрасте романтизму.

Люся поправляла очки, укоризненно смотрела в глаза подруге и начинала объяснять:

– Мне было семнадцать лет. Я уехала из дома, чтобы изменить свою жизнь. Мне не на кого было рассчитывать, меня никто не поддерживал, я была абсолютно одинока и не верила в себя. Я нуждалась в сочувствии и понимании…

– Все ясно, Бог услышал ваши молитвы и послал ангела в железнодорожной форме.

– Думай, что хочешь, – кипятилась Петрова.

Впрочем, информация о том, что в Одессе Люсе не на кого было рассчитывать, была несколько преувеличена. В городе акаций проживала Валина тетка, с которой договорились, что она приютит девочек на время сдачи экзаменов. В существовании тетки можно было не сомневаться. Факт ее присутствия в славном приморском городе подтверждался обратным адресом на конверте со штемпелем одесского почтового отделения…

– Валь, ты адрес уточнила?

– Зачем?

– Как зачем? А спросить, как добраться?

– Я и так помню.

– Что ты помнишь? Ты же в Одессе ни разу не была!

– Адрес помню, – лениво, через губу говорила Валентина. – Переулок Пожарный, восемь.

– Ты хоть знаешь, в какую сторону ехать?

– Пока нет.

Петрова, потрясенная спокойствием подруги, останавливалась, изгибалась в спине и выдыхала:

– Ну, ты даешь, Валь! В незнакомом городе…

Валентина, разочарованная путешествием по железной дороге, изможденная кратковременной потерей сознания и расстроенная мыслью о потере выгодного жениха, тоже замедляла и без того медленный шаг, ставила фанерный чемодан и хаки-рюкзак на пыльный асфальт и безмолвно вздыхала.

– Ну что ты? – внимательно вглядывалась в лицо напарницы Петрова.

– Да ничего, – загадочно отвела взгляд подруга. – Зря мы сюда приехали. Я чувствую. Ничего у нас не получится.

– Почему это не получится?

– Да потому что все не слава богу!

– Что у тебя не слава богу?! – отчаянно гнала дурное предчувствие Люся.

– Да все! – начала причитать Валентина.

Петрова вдруг похолодела и почти шепотом произнесла:

– Валь, а ты адрес не перепутала?

– Какой адрес? – изумленно переспросила та.

– Как какой?! Тетки твоей.

– Люсь, ты что, дура? При чем тут тетка? Ты что, не слышишь меня? Приехала черт-те куда! В поезде чуть не умерла!

– Скажи еще, чуть замуж не вышла! – попыталась пошутить Петрова и осеклась.

Валентина встала посреди тротуара и заголосила, как иерихонская труба. Слезы градом лились по румяным упругим щекам и срывались с подбородка на покрывшуюся пятнами грудь. Ниагара на перекрестках Южной Украины – безусловно, зрелище не для слабонервных. Одессе грозила нешуточная опасность, причем не со стороны моря, а со стороны железнодорожного вокзала. Петрова чувствовала ответственность перед городом-героем и его ни в чем не повинными жителями и потому решительно перешла в наступление:

– Ва-а-аль, ну ты что-о-о? Ну, ты что, в конце концов? Что случилось-то?

– Ничо-о-о не слу-чи-и-и-лось, – завывала подруга. – Ничо-о…

– Тогда чего ревешь? – гаркнула Петрова.

– Домо-о-ой хо-чу-у-у…

– Типун тебе на язык! Поступать же приехали.

Люся решительно взяла Валентину за руку и, подобно ледоколу «Ленин», проложила дорогу себе и подруге сквозь толпу любопытствующих одесситов и приезжих. Пунктом назначения ледокола с прицепом стала автобусная остановка, окруженная плотным ковром шелухи от семечек.

– Какой переулок? – прохрипела взмокшая Петрова.

– Пожарный, – неуверенно ответила Валя.

– Скажите, пожалуйста, – обратилась Люся к высокому мужчине в льняной рубашке с отложным воротником, – как нам добраться до Пожарного переулка?

Вся остановка хором ответила:

– Никак.

– Как то есть никак?

– А никак, – поставил точку обладатель льняного воротничка.

– А почему? – не унималась Петрова.

– А потому что такого переулка в Одессе нема.

– Как это нема?

– Так это нема.

Люся с ненавистью посмотрела на всхлипывающую Валентину:

– Конверт дай.

Всхлип застрял в горле:

– А куда я его дела-то?

Валентина судорожно начала рыскать по внешним отсекам огромного рюкзака:

– Не-е-ет.

Петрова была непреклонна:

– Есть. Ищи.

Люсина спутница в очередной раз пошла пятнами, бухнулась коленками в подсолнечную шелуху и лихо щелкнула замками фанерного чемодана:

– Счас-счас-счас-счас, – залепетала она. – Где-то был…

Ничуть не смущаясь любопытных взглядов, Валентина, как норная собака, вгрызалась в содержимое чемодана и выбрасывала наружу все лишнее. Лишним в этом ящике было все, за исключением упакованного в шуршащий целлофан пакета документов: школьного аттестата, свидетельства о рождении и паспорта.

– Где-е-е? – рычала Петрова.

– Вот-вот-вот, – пищала подруга, лихорадочно вытряхивая из пакета его содержимое.

– Что вот?

– Вот он! – Валентина вытянула из паспорта серый конверт, изрядно потертый на сгибах.

– Дай сюда, – скомандовала Люся.

Поправив сползшие очки, Петрова вгляделась в расплывавшиеся перед глазами строки. Пожарного переулка, действительно, не было. Вместо него значился переулок Полярников.

– Ты безнадежная дура, – вынесла она приговор подруге.

– Почему это?

– Потому это. Переулок Полярников, восемь.

По толпе пронесся вздох облегчения.

– Есть, есть такой, – обрадовался дядечка в льняной рубашке. – Пожарного нема, а Полярников бачил. На шестерке доихать можно.

– На шестерке? – переспросила Петрова. – А какая остановка?

– Конечная, – уже подсказывала толпа.

– Я же говорила, конечная, – поддакивала Валентина: она ползала по шелухе, заново утрамбовывая вещи в чемодан.

– Ты… говорила… Пожарный, восемь, – Люся выплевывала слова, с ненавистью глядя на подругу.

– Какая уже разница? – резонно парировала та.

– Действительно, теперь уже никакой.

Петровой вдруг стало неловко. Она присела на корточки и помогла подруге застегнуть чемодан.

– Дивча-а-та! – вдруг заголосила вся остановка. – Шисте-о-орка!

От подъехавшего автобуса пыхнуло жаром, из распахнувшихся дверей горохом посыпались пассажиры, подставляя вспотевшие лица свежему воздуху. И благословляемые криком «Кане-э-эч-ная!» подруги вошли в салон и плюхнулись на разогретые солнцем сиденья.

– Я же говорила: все будет хорошо, – вдруг неожиданно с подъемом выпалила Валентина.

Петрова молча отвернулась.

– Люсь, ну не злись, – униженно попросила Валя.

– Я не злюсь, – тихо выдохнула Петрова, не поворачивая головы.

– Я же вижу.

Люся упорно молчала, уставившись в мутное окно. Так и доехали «дивча-а-та» до конечной остановки автобуса номер шесть в трагической тишине по разные стороны салона.

Переулок Полярников выглядел как китайская слобода: одна хибара тесно примыкала к другой. Плетни утратили защитную функцию, превратившись в декоративный элемент, нуждающийся в ремонте. Казалось, к городу слобода почти не имела отношения.

Петровой стало жутко: она безошибочно уловила внутренний ритм слободской жизни: шахтерский поселок в отпуске. Была суббота, о чем свидетельствовали развешенное на веревках, а то и по плетням, выстиранное белье и витиевато поднимающийся банный дымок. «Китайская» слобода замерла в предвкушении вечернего отдыха.

Подруги молча брели по переулку, еле передвигая ноги в плотной пыли. Люся чихала, периодически задвигая очки на лоб, чтобы протереть слезящиеся глаза. Они рассматривали номера домов, причем обнаруживали их в самых неожиданных местах: номера где мелом, где масляной краской то белого, то синего, то зеленого цвета были написаны на покосившихся дверях, скорчившихся калитках, а иногда и на почтовом ящике, прикрепленном прямо к плетню.

У дома восемь оказался неожиданно благопристойный вид: жестяная табличка с названием переулка и номером висела в положенном месте; стены выкрашены свежей краской омерзительного синего, как солдатское одеяло, цвета; доски в заборе – одной высоты, ладно пригнаны друг к другу, и, наконец, перед калиткой на небольшом травяном островке грязно-зеленого цвета развалилась мохнатая животина, вывалив розовый язык прямо в пыль.

Собака часто дышала, изнемогая от полуденной жары, и службу несла как-то лениво, вполсилы. Размеры пса впечатляли. Подруги остановились, не осмеливаясь подойти к калитке.

Минуту-другую стояли молча, тупо глядя на существующий как-то отдельно розовый влажный язык в грязных разводах. Валентина расправила плечи и решительно, как ей казалось, сделала шаг вперед. Собака, не сводя с посетителей глаз, перевалилась на спину, позволив барышням определить свой пол. Но когда Валя подняла ногу, чтобы сделать еще один шаг, кобель утробно зарычал.

– Ой! – от прежней решительности Валентины не осталось и следа.

В результате у калитки замерли сиамские близнецы, отчаянно разные по комплекции. Спаянность «родственников» была абсолютной.

– Люсь, вдруг укусит?

Сменившая гнев на милость перед лицом общей опасности Петрова шепотом произнесла:

– Если не делать резких движений, не укусит.

Пес, видимо, считал по-другому. Как-то неожиданно рассвирепев, он вскочил, задрал голову и отчаянно залаял. В голосе лохматого кобеля одновременно слышалось несколько интонаций: обида, что потревожили; угроза, потому что на посту, и интерес к странному организму о двух головах, чего в «китайской» слободе ни одна собака не видела.

– Мух-та-а-ар, – пропел женский голос. – Идь сюда!

Пес дернулся, но боевых позиций не сдал и залаял звонко и устрашающе.

– Мухтар, ко мне! – скомандовал невидимый хозяин.

Кобель занервничал, разрываясь между службой и интересом. Служба оказалась сильнее: рявкнув на прощание, Мухтар степенно вошел в калитку.

Девочки поспешили за ним. Навстречу им катилось нечто шарообразное, но невероятно обаятельное:

– Прыи-и-ихалы? От и хорошо, шта прыи-и-ихалы!

Валентина приосанилась и выступила вперед – но шарик прокатился мимо:

– Ва-лю-ша, дитынька. – Шарик уткнулся в бок изумленной Петровой. – Прыи-и-ихала. Як на батьку похожа! Така же худа, як он.

Люся растерялась. Зато Валентина, не скрывая неодобрения, отодвинула подругу и с обидой сказала:

– «Ва-а-лю-ша», между прочим, это я!

Шарик заметался и поменял траекторию:

– Ва-а-лю-ша, дитынька, прыи-и-ихала! Як на мамку похожа! Така же толста, як вона.

Родственницы обнялись – встреча состоялась. Вскоре Петрова разглядела симпатичную физиономию, обнаженные от плеч, налитые руки, натянутое на крепкое тело платье с огромными красными розами и две колотушки-ноги с толстыми грязными пятками.

– Теть Нина, – улыбнулась женщина и потянулась к Петровой.

Люся стояла, как истукан, не зная, что делать: целоваться с незнакомыми людьми она не умела, а протянуть руку для приветствия просто не догадалась.

– Это Люся, – по-хозяйски представила подругу Валентина. – Со мной приехала поступать.

Интонация, с которой крупная Валя говорила о Петровой, отдавала некой снисходительностью и переворачивала ситуацию буквально с ног на голову. По тону Люсе слышалось, что она – сплошное недоразумение, что взять ее с собой учиться в славный город-герой Одессу – это необдуманный шаг, что нянчиться с подругой не входило в Валины обязанности и что сочувствие к очкарикам – это тяжкая ноша для любого мало-мальски понимающего жизнь человека.

К счастью, тетя Нина оказалась напрочь глуха к интонациям племянницы: Петрова в ней вызывала искреннюю жалость – худая, в очках, и коленки торчат, как руль у велосипеда.

– Ты чья? – с неподдельным интересом спросила хозяйка дома номер восемь по переулку Полярников.

– Я Петрова.

Тетя Нина вопросительно посмотрела на демонстративно отвернувшуюся племянницу. Не найдя понимания, как теннисный шарик об сетку, вновь прыгнула в Люсину сторону.

– Ты часом не сирота?

– Нет, а почему вы так решили?

– Худа больно. Шо, и мамка есть, и батька?

– Люськин отец с ними не живет, – иезуитски, как бы в сторону, обронила Валя. – А у матери своих еще трое.

– Дитынька, – засморкалась тетя Нина, – то-то я смотрю: худа, як щепка, очки по хлазьям, платье сирое…

– Какое? – изумленно переспросила Петрова, одетая в крепдешиновый сарафан синего цвета с ромашками по жеваному подолу.

– Тетя Нина, – высокомерно прокомментировала Валентина, поправляя на голове несуществующую корону, – хочет сказать, что на тебе бедное, неопрятное платье.

Люся сникла. Но милосердие чужой тетки не знало границ: шаровая молния, покрытая огромными розами, решила сделать бедную девочку счастливой и равной собственной племяннице.

– Пидэм-пидэм, – торопила она казанскую сироту, подталкивая к дому своей сросшейся с животом грудью.

Валя плелась следом, досадуя на глупую тетку и наглую Люську. Впрочем, досада не успела укрепиться. Вместо нее появилось здоровое девичье любопытство: перед Валькиными глазами материализовалась фигура из кинохроники «Мы с Трезором на дозоре».

Спиной к дому, зато мужественным лицом к гостям, под яблоней на скамейке, тоже выкрашенной в цвет синего солдатского одеяла, сидел Хозяин. Его левая рука по-барски покоилась на лохматой башке уже знакомого кобеля.

– Р-р-р-р-р, – утробно пророкотала псина, но быстро умолкла, почувствовав давление хозяйской ладони.

Валины глаза засверкали.

– Я боюсь, – нараспев, кокетливо обратилась она к сидевшему на скамейке.

– А ты не боись, – не менее кокетливо заворковал парень.

– А если укусит? – Валя вопросительно перевела взгляд на собаку.

– Тебя – не укусит.

– Всех кусает, а меня не укусит?

– Никого не кусает, потому что умный.

– Умный, не умный, а зверь.

– И я зверь. И меня боишься? – как-то трубно, с нажимом произнес собеседник.

– Тебя? – Валентина повела плечами, расправив загрустившую от тесноты бюстгальтера грудь. – Тебя? Тебя не боюсь.

Если бы тетя Нина могла почувствовать напряжение между двумя разнополыми зарядами, она со скоростью шаровой молнии выкатилась бы из дома и, невзирая на опасность, встала между ними. Но тетя Нина была занята, потому ситуация развивалась по энергетическим законам безудержной страсти.

Валентина, закруглев всеми частями тела, томно взирала вокруг, даже не фокусируя взгляд на владельце умного кобеля. Впрочем, это была, кажется, и не Валентина, а по меньшей мере Наполеон на поле закончившегося Аустерлицкого сражения. Адмирал, фельдмаршал, генералиссимус любовного фронта удовлетворенно озирал павшие к ногам жертвы неожиданно возникшей страсти. Не хватало только молний, летящих с неба!

И пес, и его хозяин плотоядно смотрели на роскошное женское тело, и над ними слагали гимны амуры всех мастей.

– Валя, – зардевшись, произнесла облаченная в одежду смертных аппетитная Венера. – А вы кто?

– Тарас.

– Ясно, тети-Нинин сын. А это Мухтар?

Пес навострил уши.

– Мухтар, – лаконично произнес парень и надавил на собачью башку еще сильнее, оттянув ко лбу безресничные веки.

Мухтар благодарно закосил глазом и пару раз шлепнул хвостом в знак согласия.

– А тетя Нина писала маме, что вы в армии.

– А я и был в армии.

– А теперь домой приехали?

– Демобилизовался, – поправил Тарас.

– Чего? – не поняла Валя.

– Демобилизовался, – повторил парень, и Мухтар очередной раз рубанул хвостом по пыльной земле. – Так и будешь там стоять? – хрипло спросил Тарас. – Давай, сестренка, присаживайся. Не бойся.

– Да я и не боюсь.

Валентина сделала еще один шаг вперед, колыхнув грудью так, что по воздуху поплыли какие-то соблазнительные волны.

Второй шаг заставил Мухтара затосковать, застесняться и отвернуться от двуногих. Третьего шага как такового не было: Тарас просто протянул руку и дернул родственницу к себе. Валентина грузно рухнула на скамейку и шаловливо хихикнула:

– Ой!

– Вот тебе и «ой».

– А вы в каком звании?

– Сержант запаса.

Вряд ли это Валечке о чем-то говорило, но на всякий случай она преисполнилась сестринской гордости и, не в силах скрывать ее дальше, придвинулась поближе. Брат тоже не был аскетом, потому восторг от встречи с родственницей удерживать при себе больше не смог и попытался максимально сократить дистанцию.

Особого труда это не составило: Валина грудь уперлась в металлический пресс сержанта запаса, отчего бывший защитник родины заметно приосанился и вытер влажные ладони о солдатские штаны со штрипками.

Тарас был у себя дома, в приезд красавицы сестры особо не верил, а потому оставался бос и до пояса гол. Да и жара, нужно отметить, другой формы одежды не предполагала.

– Поступать приехала? – соблюдал приличия новоявленный брат.

– Да, – с придыханием согласилась Валя.

– Тебе оно надо?

– Люське надо.

– Зачем? – Тарас перекинул косу девушке за спину.

– Врачом хочет стать.

– И ты хочешь? – Клешнеобразная рука сержанта запаса заскользила по сестринской спине по направлению к вожделенным буграм, каждый из которых был размером с половинку большого арбуза.

– Да, – опять с готовностью согласилась Валентина.

– Людей, значит, лечить будешь?

– Буду, – зардевшись, ответила сестрица, и половинки арбуза разом напряглись.

– То-о-очно? – задышал ей в ухо Тарас, и Валю обдало жаром.

– Да, – снова согласилась девушка.

– И меня, значит, вылечишь? – заручился на всякий случай будущий пациент.

И снова Валечка согласилась. Но когда братская рука попыталась как-то уж очень резко укоротить подол, а заодно проверить мраморную гладкость бедра, Валентина уверенно отказалась от осмотра и целомудренно сдвинула колени.

– Ты куда? – рефлекторно потянулся к ней Тарас.

– Жарко, – пожаловалась Валя.

– Жарко, – следовал стойкому рефлексу сержант запаса.

– Я от жары сознание теряю, – держала оборону барышня.

– А я от тебя…

Вале стало приятно, и она неосмотрительно сделала встречное движение. Тарас понял ее буквально и ринулся в бой. Его манила Валина грудь, такая же упругая и наливная, как половинки арбуза. Девушка встрепенулась, залилась краской, но не сдвинулась ни на сантиметр. Похоже, военные действия ей категорически нравились.

Между родственниками шел процесс достижения полного взаимопонимания. Первым не выдержал Мухтар и жалобно заскулил. Тарас пнул его босой ногой, но как-то вяло. Пес не успокаивался и бил тревогу изо всей своей собачьей нравственности. Верный своему долгу – служить хозяину, он старался изо всех сил, ведь еще щенком «поклялся» делать это. И вот только сейчас ему представился удобный случай состояться в выбранной профессии.

Но не тут-то было: Тарас игнорировал песье рвение. Тогда Мухтару не осталось ничего другого, как обратиться в вышестоящие инстанции, возглавляемые шаровой молнией по имени Нина Семеновна. Она же – «мать». Она же – «теть Нина». Добрейшей души человек.

Пока брат с сестрой с интересом изучали друг друга, добрейшей души человек наслаждалась ролью факира. Распахнув дверцы дубового шкафа величиной с каморку Раскольникова, она придирчиво осматривала содержимое. Там хранилось богатство, способное превратить Золушку в принцессу. Линялые крепдешиновые платья напоминали послевоенные фасоны, скроенные швеей-самоучкой. Размер был чуть больше Люсиного, но значительно меньше габаритов самой Нины Семеновны, что еще раз подчеркивало древность происхождения нарядов.

– Нравится? – не сомневаясь в положительном ответе, спрашивала хозяйка Петрову.

– Нравится, – не сомневаясь, что именно так и надо говорить, отвечала Золушка.

– Вот и выбирай, – расщедрилась шаровая молния.

Петрова задумалась и нерешительно потянулась к цветастому шелку на плечиках.

– Давай надевай, – приказала Нина Семеновна.

В это время Мухтар, веривший в высшую справедливость в образе матери Хозяина, выскочил из-под скамьи и, отставив решительно заднюю лапу, призывно залаял в сторону дома, в одной из комнат которого шла примерка. Ни о чем не подозревавшая фея выглянула в окно:

– Тара-ас, сынку, шо этот проклятущий кобелина брешет? Чи кто прыйшел?

Словесный разряд шаровой молнии пролетел мимо сыновних ушей. Да и как бы сын ответил любимой родительнице, коли рот был занят?

Нет, Тараса увлекла не беседа. Он был увлечен неожиданно обретенной сестрой и отдавался этому увлечению с особым рвением. Движения рук сержанта запаса напоминали точные и нежные касания минера. Но как только специалист чувствовал, что взрыва не будет, то бросался на вожделенный объект, как голодный пес на сахарную кость. Валечка в этот момент тихо постанывала, покорно опустив руки по швам. Даже незнакомому со стратегией и тактикой человеку стало бы понятно: крепость взята, победа – на стороне нашей доблестной армии в лице Тараса Шепитько.

Но и победители, бывает, остаются хоть и с трофеями, но без наград командования.

Командование, раздраженное настойчивым лаем сторожевого пса, осталось крайне недовольно увиденным. Оно просто представило зал суда, синюю форму прокурора, укоризненный взгляд обманутых родственников, бритую голову вчерашнего победителя, огромный, до носа, живот племянницы и свои седые виски. Этого командование допустить не могло, а потому истошно заголосило:

– Тара-ас, кобель ты такий! Шо ты робишь, дурынь? А ну брось! Я тоби сыйчас… Ва-а-алька, су-у-чка! Вся – в мать…

Первой очнулась Валечка и оттолкнула брата. Тот не сразу понял, что скоро – трибунал, а потому попытался возобновить процесс. Это и стало тактической ошибкой сержанта запаса. Шаровая молния выкатилась из дома – и жестокие репрессии начались прямо у злополучной скамейки. Сначала Нина Семеновна залепила пощечину племяннице, потом – сыну, потом – снова племяннице, потом – оплеуху сыну. Даже Мухтару и тому досталось по тому месту, где хвост прикрепляется к туловищу. В итоге пес ретировался к забору, Валя – к дому, и только Тарас не сдвинулся с места, приговаривая, не глядя на мать:

– Ну и шо? И шо ты взбеленилась?

От возложенной на нее ответственности женщина расплакалась и запричитала:

– Ты дурной. Кобель. Вона – су-у-учка. Шо я ейной матери кажу? Батьке кажу? Шоб духу ее здесь не было!

– Ма-а-ать, – протянул Тарас. – Ты успокойся, не трону я ее.

В ответ Нина Семеновна завыла, но взгляда от окна, где маячила проклятущая Валька, не отвела:

– Телеграмму дам батьке, пусть побачит, яка у него дивчина уродилась.

Тарас уговаривать мать не стал, сел рядом, достал изрядно помятую пачку папирос и задумчиво вынул из нее одну. Помял, вложил обратно и с тоской посмотрел в сторону все того же окна. Нина Семеновна перехватила взгляд сына и сразу поняла: плохо дело. Вытерла слезы и покатилась к дому.

– Люсь, сюда идет.

– Сумасшедшая ты, Валь. Ты ж его первый раз видишь!

– Ну и что?

– Ну и то: выгонят тебя отсюда.

– Не меня одну, тебя тоже выгонят.

Петрова не успела ничего ответить. Дверь распахнулась, и шаровая молния засветилась агрессивными огнями. Общий смысл этой цветомузыки сводился к единственной фразе: «Пошла вон!»

Валя, получившая предложение выбрать между позором и забвением, выбрала второе. И вскоре девочки покинули гостеприимный дом, сопровождаемые негостеприимным взглядом Нины Семеновны Шепитько. Пока шли к остановке, молчали…

Еще бы! Петрова осталась без нового платья, Валя – без нового брата, Тарас – без удовольствия. Грустная, в принципе, история, комментарий к которой уже был составлен века два назад: «А счастье было так близко, так возможно!»

– Ты не поверишь! – хохотала Люся. – Что значит судьба!

– Что значит судьба?

– Она ведь выйдет за него замуж!

– Он же брат…

– Ну и что? Такое бывает.

– Это понятно, что бывает. А как же тетя Нина?

– Тетя Нина? Сначала сопротивлялась, проклинала, перед Тарасом на колени падала – умоляла с родней не ссорить…

– Послушался?

– Он бы, может, и послушался, да Валентина впилась в него мертвой хваткой.

– Любовь, что ли, такая?

– Про любовь не знаю, мне кажется, просто домой не хотела возвращаться.

– Не вернулась?

– Нет.

– Институт хотя бы закончила?

– Тоже нет.

– Чего же она в Одессе делала?

– В Одессе она не делала ничего. После того как Тарас ее из окна общежития вытащил, быстро забеременела. Рожала уже в Айхале. Это где-то на Севере.

– Понятно, жару ведь ваша подруга, кажется, плохо переносила.

Люся добросовестно отвечала на все вопросы, намеренно не замечая подвоха.

– Она действительно жару не переносила. Ты же помнишь, я рассказывала.

– Про общежитие не рассказывали.

– Да ты что?!

После того как девочки потащились к остановке, тетя Нина еще долго не могла успокоиться. Душу ее разрывали два чувства: мести и вины. Причем второе не давало развиваться первому – поэтому ни на какую почту «стучать телеграмму» Валиным родителям тетя Нина не пошла, а через день отправила сына искать пропавшую родственницу.

Где могли находиться беглянки, сержант догадался довольно быстро и, чтобы убедиться в своих догадках, отправился в район студенческих общежитий. Каково же было его удивление, когда на вахте первого медицинского института сообщили, что приемная кампания еще не началась и предоставить информацию о двух иногородних барышнях нет никакой возможности. Это было истинной правдой: до начала вступительных экзаменов оставалось еще довольно много времени. Тарас растерялся.

Впрочем, растерялся не только он. Например, Петрова, узнав, что ночевать негде, закручинилась и предложила Валентине вернуться в злополучный переулок Полярников. Та с негодованием отказалась, укоризненно посмотрев в глаза подруге.

В результате две абитуриентки сидели возле негостеприимной к иногородним общаги и с завистью смотрели на ее обитателей.

– Что-то нужно делать, – промолвила Петрова.

– Зачем?

– Как зачем? Не ночевать же на улице.

– Говорила я тебе, – подвывала Валентина. – Ничего хорошего из этого не получится. Надо ехать домой.

– Ну и поезжай, – абсолютно спокойно обронила Люся.

– А ты?

– А что я?

– Ты поедешь?

– Нет. – Петрова умела быть твердой.

Валя заплакала – она с трудом мирилась с разочарованиями.

– Зачем я тебя послушалась? – продолжила она проникновенный плач.

– Ты меня как раз не слушалась, – безэмоционально отреагировала Люся.

– Ты мне обещала! – набирала обороты Валя.

– Что?

– Что все будет хорошо!

– И что?

– И то! Ночевать негде! Документы начнут принимать только через три дня! Я есть хочу.

– Валь, а я-то здесь при чем?

– При том! Если бы не ты, я бы никуда не поехала!

– Так возвращайся.

– Не хочу возвращаться.

– Ну, значит, не возвращайся.

– Тебе легко говорить, – залилась слезами Валентина.

У Петровой проснулась совесть и обострилось чувство ответственности.

– Подожди, я сейчас, – предупредила она плакавшую подругу и направилась к общежитию.

Из распахнутого окна первого этажа раздавался женский смех. Это Люсю приободрило.

– Девчонки! – крикнула она в наполненную смехом комнату.

– Чего тебе? – легла грудью на подоконник разбитная загорелая блондинка.

– Помогите нам, – приступила Петрова к делу.

– А что случилось-то?

– Мы приехали поступать, а документы начнут принимать только через три дня. А общежитие без направления из приемной комиссии нам не дают. В общем, ночевать нам негде…

– Ясно…

– Может, пустите?

– Подожди.

Блондинка исчезла, и смех на какое-то время прекратился. «Кого нужно пустить?» – донеслось до Петровой, но дальше речь смешалась, и Люся поняла, что прислушивается напрасно.

– Томка, ну зачем нам нужны еще две?

– Они нам, конечно, не нужны, но ведь мы тоже когда-то сюда приехали, никого не знали, – увещевала соседок Тамара.

– Теперь всех абитуриентов, значит, у себя селить будем?

– Зачем всех? Только этих двух!

– Тогда пусть хотя бы полы помоют и окна.

– Ну, окна мыть ни к чему, – возразила Тамара. – А вот полы и ужин приготовить…

– Хоть так, – проворчала одна из невидимых соседок.

– Эй, девушка, иди сюда!

Петрова с готовностью оглянулась:

– Я?

– Ты, ты.

Люся подбежала и преданно заглянула в глаза Тамаре:

– Берете? Можно?

– Берем, но при одном условии.

– Мы согласны.

– Подожди соглашаться, может, раздумаете.

– Не раздумаем, – заверила Петрова.

В окно выглянули остальные девушки и затараторили. В результате условий оказалось не одно, а очевидно больше: полы мыть, еду готовить, по тумбочкам не лазить, чужое не надевать, в комнату заходить не через центральный общаговский вход, не через вахту, а исключительно через окно.

Неспортивная Петрова прыжков с препятствиями не испугалась, в очередной раз заверила благодетельниц, что очень даже «за», и позвала Валентину.

– Ва-а-аль!

Валентина медленно подошла.

– Ва-а-аль, представляешь, девочки согласились нас приютить.

– Где?

– Здесь. У них в комнате.

– Хорошо, – с достоинством ответила Валечка, подхватила свой фанерный чемодан и направилась к входу в общежитие.

– Стой! – засуетилась Петрова. – Туда нельзя. В окно нужно лезть.

– Зачем?

– Вахтер не пустит, у нас пропуска нет.

– Я в окно не полезу, – категорически отказалась еще одна неспортивная девушка.

– Я тебе помогу, – пообещала Люся.

– А ты сама-то залезть пробовала?

– Нет.

– Ну, пробуй давай.

Отступать Петровой было некуда, позади – только застеленные газетами скамейки. Люся браво подошла к распахнутому окну, поставила правую ногу на кирпичный выступ, приподнялась, зацепилась руками за подоконник и взлетела вверх. Там ее приняла Тамара:

– А вещи?

– А вещи Валя подаст.

– Вот эта толстая?

– Она не толстая, – вступилась за подругу Петрова.

– Очень даже толстая, – настаивала Тамара, – и недовольная. Э-э-эй, – завопила она. – Ве-э-щи дава-а-ай!

Валя даже не повернула головы.

– Слушай, она у тебя не просто толстая и недовольная, но еще и глухая! Как твою толстуху зовут?

– Валя.

Тамара набрала в грудь воздуху и заорала:

– Валенти-и-на, агло-о-охла? Ве-е-щи дай!

Валя, втянув голову в плечи, повернулась на крик. Тамара засмеялась:

– Услышала, корова такая.

– Не надо ее так называть, – обиделась за подругу Петрова.

– Ничего с ней не случится…

И снова – уже нараспев:

– Валенти-и-на, вещи давай.

И вдруг та засуетилась на месте и перебежками бросилась к окну. Петрова глазам не верила: под зычными командами Тамары Валя превращалась из барыни в услужливую холопку. Люсе даже померещилось, что вместо привычной одежды на Вале появилась форма горничной, украшенная белым кружевным фартучком. Девушка зажмурилась, пытаясь отогнать наваждение, и, чтобы прошло поскорее, глубоко задышала. Результат не заставил себя ждать: пышная Валентина в прежнем обличье суетливо металась около окна, безропотно подавая нехитрое, но громоздкое барахло.

Тамара, скрестив руки, строго смотрела на старания Люсиной спутницы:

– Теперь ты давай, – зычно скомандовала грозная покровительница.

Валечка послушно кивнула головой и попыталась повторить подсмотренные в полете Петровой спортивные па. Так же поставила ногу на выступ, так же зацепилась руками за подоконник, но взлететь, подобно птице, не смогла. Только нелепо взмахнула руками-крыльями и грузно приземлилась на ноги.

– Давай еще раз, – снова скомандовала Тамара.

Валя вновь повторила попытку и так же безрезультатно.

– Ну и корова, – подытожили глядевшие в окно девушки.

Валентина готова была заплакать, но собравшаяся у нее за спиной толпа любопытных заставила собрать волю в кулак и вновь попытаться взять высоту. Не тут-то было. В результате Тамара обратилась к зрителям:

– Подтолкните, что ли, девушку!

Валя покраснела, но помощь приняла. Студент-медик, отвешивая скабрезные замечания, пристроился сзади и возложил руки на крупные ягодицы. Валя снова залилась краской, но как-то приободрилась.

– Не надорвись, – съязвила Тамара, глядя на довольное лицо соседа по общежитию.

– Не надорвусь, – заверил тот и, не отпуская рук, скомандовал спортсменке-неудачнице: – На счет «три» подскакивай. И-и-и раз, и-и-и два, и-и-и три!

Валечка послушно и старательно подпрыгнула. Получилось гораздо лучше. Высота была взята с виду легко, но по правде – не совсем: девушка плюхнулась на подоконник, выставив на всеобщее обозрение шикарный зад.

Толпа загоготала, Петрова с Тамарой начали старательно тянуть Валю за руки, а личный тренер – с видимым удовольствием подталкивать под ягодицы. Сама же Валечка добросовестно пыталась помочь процессу.

Вскоре коллективные усилия увенчались успехом. Дебютантка перевалилась через подоконник и оказалась в комнате. И в этот момент Люсина подруга, эта ничтожная ренегатка, прошипела:

– Сво-о-лочь!

Петрова ахнула, задохнулась от обиды и, поправив сползшие очки, поняла: дружба кончилась.

– То есть вы разругались?

– Нет, мы не ругались, – Люся пыталась избежать осуждения.

– И дальше жили душа в душу?!

– Жить дальше вместе не было нужды. Валя завалила первый же экзамен, но не особо расстроилась: позвонила родителям и сообщила, что домой не вернется…

– Вот это Валя! Откуда такая самостоятельность?

– Да не было никакой самостоятельности! Тарас нас все-таки разыскал. Точнее, ее. До меня ему не было никакого дела.

– Вытащил из окна?

– Зря смеешься. Вытащил из окна. Девчонки, хоть Валю и невзлюбили, выгонять не стали. Вот она целыми днями на подоконнике и висела.

– Пока вы экзамены сдавали…

– Пока я экзамены сдавала. Вот пока я экзамены-то сдавала, – Люся лукаво улыбнулась, – Тарас ее и нашел.

– Она его нашла?

– Нет, – Петрова была за справедливость. – Он ее нашел.

– Дальше понятно: страсть вспыхнула вновь, и он предложил ей руку и сердце.

– Насчет руки и сердца не знаю, но кое-что предложил. Причем на Томкиной кровати. В общем, был скандал.

– С Тамарой?

– И с Тамарой, и с комендантом, и в очередной раз с тетей Ниной.

– Теперь живут счастливо?

– Теперь они не живут: Тарас спился, Валя много работает, вся больная.

– Значит, нет чудес на белом свете?

– Видимо, нет.

Петровой явно не хотелось в этом признаваться, но ведь она – за справедливость!

Ну уж если за справедливость, то иногда Люся в Айхал звонила, с Валей разговаривала, точнее, слушала. А подруга тоже иногда отправляла Петровой письма. С фотографиями: в центре – толстая блондинка с крутым перманентом и вытаращенными глазами, вокруг нее – великовозрастные дяди-дети уголовной внешности, чьи мизинцы украшали золотые печатки с крупными камнями.

Свои фотографии Люся ей не отправляла.

Об Одессе Петрова всегда рассказывала с воодушевлением, что и понятно – молодость. На вопросы о личной жизни с готовностью отвечала:

– Знаешь, я такая наивная тогда была, мне всегда казалось, что парням нравиться не могу, что они со мной дружат.

– Это медики-то дружат?

– У тебя какое-то извращенное представление о нашей профессии.

– Минуточку, не вы ли рассказывали, как девчонки на свидание с морячками в окна прыгали, а потом под утро возвращались? Не всегда же в Одессе было лето.

– Ну, во-первых, не все прыгали. А во-вторых, мне особо некогда было – я работала.

– То есть вы не прыгали?

– Я? Нет.

– Значит, кроме Павлика, вспомнить нечего?

– Ну почему же?

Петрова хитро улыбалась и потягивалась.

Был Владик. Студент-старшекурсник. Номенклатурное дитя с правильными представлениями о жизни. Суть этих представлений сводилась к постоянному соответствию родительским пожеланиям: халат – белый, диплом – красный, жена – скромная.

Иногда Владик отступал от заданного курса, преимущественно ночами. Сокурсницы страстно его желали, активно кокетничали, но выбор красавца обычно падал на тех, кто с готовностью, без ужимок откидывал матримониальные запросы и легко соглашался поделиться с ним радостью. Естественно, плотской.

Любовником Владик слыл отменным: нежным и обстоятельным. Понятно, что Петрова об этом не догадывалась, причем по причинам самым что ни на есть простым: она вообще ни о чем подобном не догадывалась. Хотя кое-что и до ее ушей долетало. И, стоит добавить, сразу куда-то отлетало.

Первую сессию Люся трудилась, как каторжная. Не секрет, что многие вещи она понимала буквально, поэтому слова преподавателей, что студент первого курса работает на свою репутацию, а оставшееся время репутация – на него, восприняла как руководство к действию.

На первом году обучения Петрова ни разу не ходила на танцы в гарнизонный Дом офицеров, ни разу не проспала утреннюю лекцию, ни разу не сбежала ни с одного общественного мероприятия. Колхозы, субботники, политинформации, комсомольские собрания факультета – все это она воспринимала с противоестественной для семнадцатилетней барышни ответственностью. Кроме того, Петрова устроилась на работу в первую городскую больницу нянечкой. Собственно, ее одесский послужной список мог служить лучшей рекомендацией в профессии: нянечка – медсестра детского отделения, потом – хирургического, потом еще какого-нибудь. Отнюдь не каждый новоиспеченный доктор мог похвастаться таким количеством медицинских «университетов». А вот Петрова могла бы, но… не стала – тщеславием не отличалась. «Ну, было и было…» – пожимала она плечами, чего, мол, тут рассусоливать?

– Вы что, действительно решили набраться опыта и медицинскую карьеру начать с мытья уток?

– Да брось ты, мне были нужны деньги.

– То есть вот так примитивно?

– А ты как хотела? – признаваясь в этом, Люся сердилась. Миф о воплощении высокой мечты рушился на глазах младшей подруги. Петрова ощущала себя предательницей по отношению к юности, а потому искала пути к реабилитации.

– Ты понимаешь, – тянула она. – С одной стороны, я зарабатывала себе на жизнь.

– Что, стипендии не хватало?

– Конечно, не хватало.

– Ну, присылали же что-то из дома?

– Мама Лена пересылала алименты, но я отправляла их обратно.

– Зачем?

– Мне было неловко: она же меня растила, а я – кусок из семьи. С другой стороны, я многому научилась в профессии.

Петрова не лукавила. Кстати, пациенты этим активно пользовались: поставьте систему, откапайте взрослого дяденьку, сделайте ребеночку клизму, вставьте дочечке свечечку, уколите, погладьте и все такое. Но это позже, а пока Петрова стала каторжницей.

Готовилась к сессии ночами и не в комнате, вместившей четырех будущих медичек, а в холле на этаже. Именно его в одну прекрасную ночь и пересек Владислав Геннадьевич Измайлов, тайком пробиравшийся из женского отсека общежития в мужской.

Встреча с Люсей стала для номенклатурного дитяти полной неожиданностью. Никто не мог потрясти обласканного старшекурсницами студента, но вот Петрова сумела. Конечно, зрелище это было не для слабонервных ценителей женского очарования. Линялый байковый халат, изрядно потертый и выцветший под мышками (одевался для тепла бегавшими на лестницу перекурить студентками), две худые ноги в шерстяных носках природного окраса (производитель – черный козел), распухший от очередного приступа аллергии нос и очки в оправе, лишенной изящества. Петрова шмыгала и прикашливала, но дело свое продолжала – старательно раскрашивала анатомический атлас уже неизвестно на какой странице.

Поначалу Владик заподозрил в этом существе одну из дежурных, но быстро сориентировался, что род занятий свидетельствует о принадлежности к иной социальной категории. Потом выкатил грудь вперед и замер над ничего не подозревавшей Петровой.

– Какой курс? Почему нарушаете правила проживания в общежитии? – гаркнул шутник.

Впрочем, это Люсю нисколько не смутило. Она подняла отекшее лицо с заплывшими глазами и, поправив очки, спросила:

– Что?

– Повторяю вопрос: какой курс и почему нарушаете правила проживания в общежитии?

– Говорите тише, пожалуйста. Все уже спят.

– Не все: я не сплю, вы не спите, она не спит, он не спит, они не спят, мы не спим…

Петрова шутку не оценила и переспросила:

– Кто не спит?

– Никто, – стушевался Владик.

– В смысле? – озадаченно посмотрела на него полусонная студентка.

– Измайлов, – представился полуночник и приземлился рядом. – Владислав Геннадьевич, студент-медик, курс пятый.

– Петрова, – Люся приняла правила игры. – Людмила Сергеевна, студентка, пока не медик, курс первый.

– Молодо-зелено?

– Кому как…

– Мне молодо!

– Да ради бога, студент-патриарх.

– Патриарх?

– Что, не устраивает?

– Ты откуда такая языкастая?

– Языкастая, очкастая?

– При чем тут это?

– Ну, ленивый не заметит.

– Да я и есть ленивый. Чего творим?

Люся перевернула страницу и торжественно прочитала:

– Мышцы.

– Молодца. А днем чего, недосуг?

– Недосуг, работала.

– Нужда замучила?

– Да нет.

– Ради интереса науке служим?

– Может, и так.

– Науке служить – мозги сушить.

– То-то я смотрю, они у вас девственно влажные.

– Ка-а-ак?

– Не я первая начала.

– А слабо по ночному городу со мной прогуляться?

– Слабо, Владислав Геннадьевич. И по ночному, и по любому другому.

Измайлов опешил:

– Это почему?

– Это потому. Не хочу.

– С чего это?

– Да ни с чего – не хочу и все.

– А если на свидание приглашу?

– Если на свидание, – Люся улыбнулась. – Тогда подумаю.

Петрова захлопнула атлас, прихватила карандаши (те вкусно стукнули друг об друга) и резко встала:

– Спокойной ночи, студент-медик пятого курса.

Владик, не проронив ни слова, убрал ноги. Полуночница в байковом халате прошла мимо, не оглянувшись.

А дальше – как в романтической истории: любопытство героя, поиск незнакомки, встреча, первое свидание, второе свидание, прогулки под луной, ночной пляж, платонические чувства, предложение выйти замуж, разлука.

– А разлука-то зачем?

– А я замуж вышла.

– За кого?!

– За Павлика.

– Я понимаю, что не за Петю. Чем Измайлов-то вас не устроил?

– Всем устроил.

– Тогда в чем дело?

– Я была ему не пара.

– Кто это сказал?

– Все это сказали.

Роман Петровой с Измайловым стал главным событием того учебного года. Причем Люсе даже никто не завидовал, потому что никто не верил в искренность интереса Владика. Студенческое сообщество постановило считать происходящее измайловской блажью: хочет парень взять крепость приступом – пусть берет. Все ждали грехопадения Петровой. Ставок, конечно, никто не делал, но спорить – спорили. Отчаянно.

Всякий раз Владик терпеливо встречал Люсю с дежурства, по-барски организовывал ей экскурсии по Одессе, курировал на экзаменах, пожимал в кино ручку и, обнимая, почему-то всегда прижимался к ее виску. Прижимался, еле ощутимо целовал и вздыхал грустно. Петровой это нравилось.

– И больше ничего не было?

– Нет.

– Почему?

– Он от меня этого не требовал.

– Боже мой, какое целомудрие!

– Не все объясняется постелью, и это тебе известно.

– С семнадцати до сорока все этим объясняется.

– Он говорил, что ему это от меня не нужно.

– А что ему тогда было нужно?

– Общение. Мы очень много разговаривали.

– О чем?

– Обо всем.

– Тогда почему разрыв?

– Разрыва не было.

– А что было?

– Он уехал. Попросил ждать его.

– И вы ждали?

– Да, целый год.

– Просто не вернулся?

– Нет, вернулся.

– Тогда в чем же дело?

– За мной ухаживал Павлик. Ему сказали. Он решил не мешать.

– Это он вам объяснил?

– Да. В открытке.

– То есть ни встречи, ни разговора не было?

– Нет, – Петрова загрустила. – Я тогда думала, что умру.

Но не умерла, а ушла в работу. Это стало привычкой. Не умерла еще и потому, что могла погибнуть на самом деле: в Одессе случилось землетрясение, и Люся поняла, что от любви не умирают – есть силы пострашнее.

Например, силы земли. В тот день Петрова дежурила в детском инфекционном отделении. Как обычно, готовила инъекции к вечерним процедурам. Как обычно, сверяла каждую дозу с назначением в истории болезни. Как обычно, десять раз себя перепроверяла, пересчитывая шприцы на эмалированном лотке. Все было, как обычно, за исключением одного – в процедурной слышалось постоянное позвякивание, этакий хрустальный перезвон.

Грешным делом Люся подумала, что звенит в ушах от недосыпания. Потрясла головой и растерла уши – звон продолжался и с каждой минутой становился все сильнее и звучал все отчетливее. Прислушавшись, Люся различила в хрустальном гуле звуки металла (тонкое клацанье) и стекла (нежное дребезжание). А потом по скользкому белому кафелю на нее просто поехал какими-то косыми рывками столик, издавая довольно мерзкий визг.

Петрова не поверила своим глазам и по привычке подтянула очки к переносице. Все правильно: никакого переутомления, чистая реальность, данная нам в ощущениях. Вокруг все вибрировало.

Люся выглянула в коридор и обмерла: с потолка сыпалась побелка и отваливалась штукатурка. Больничный коридор стал похож на заброшенную каменоломню, над которой неосмотрительно пустили метро. На потолке обнажились когда-то замазанные шпатлевкой трещины, и из них струйкой сыпался белый порошок. Несколько раз гасла лампа на столе у дежурной сестры, а сама сестра с перекошенным лицом следила за действиями своей подчиненной. Между медсестрами словно возник беззвучный диалог:

«Похоже, землетрясение?»

«Похоже, да».

«Что делать будем?»

«Выполнять инструкции».

И Петрова, и ее коллега синхронно рванули к репродуктору. Так и есть, местное радио транслировало: землетрясение в Одессе, столько-то баллов, население просят срочно покинуть помещения, взяв с собой документы. Текст в репродукторе звучал торжественно, и от него в коридоре больницы стало страшно и как-то по-военному. Из палат стали выглядывать обеспокоенные мамочки, некоторые – с грудными детьми на руках.

– Почему нас не эвакуируют? – удивлялись они.

– Спокойно. Все под контролем, – изрекла Люся и удалилась с коллегой на совещание.

– Мы и правда должны их эвакуировать, – занервничала старшая сестра.

– Вдвоем? – логично парировала Петрова.

– Другого выхода нет, – настаивала напарница.

Люся зажмурилась, минуту помолчала и разразилась инструкциями:

– Во-первых, одних только мамочек в отделении не меньше двадцати человек. Умножаем на два – уже сорок. Плюс дети, лежащие без родителей. Во-вторых, если объявить эвакуацию, начнется паника, все бросятся к дверям, получится давка, могут затоптать друг друга. В-третьих, часть детей – лежачие, часть – под системами. Вообще, мы не сможем создать всем одинаковые условия для транспортировки.

– Тогда что делать?

– Я думаю, – пробурчала Петрова.

– Может, позвонить в приемное отделение или ноль один?

– Звони, – разрешила Люся.

Позвонить не получилось – связи не было.

– Я слышала, что во время землетрясения нужно становиться в дверном проеме.

– Как ты собираешься это сделать? В каждый проем должно встать не менее пятнадцати человек.

– Тогда что?

– Посмотрим, – решительно скомандовала Люся и распахнула дверь из процедурной в коридор.

Видимо, совещание длилось слишком долго. За это время большая часть мамочек успела обрядиться в байковые халаты и выстроиться в коридоре, всячески демонстрируя готовность покинуть отделение.

– В чем дело? – сурово спросила Петрова.

– Почему нас не эвакуируют? У нас дети!

– Эвакуации не будет. Можете расходиться по палатам, – в очередной раз проявила твердость строгая медсестра и направилась к входной двери.

– Вы не имеете права держать нас здесь! – заголосила не выдержавшая нервного напряжения мамаша.

– Имею, – отрезала Петрова. – Эвакуация больных всех отделений должна проводиться централизованно. Никакого приказа об ее начале пока не поступало.

Люся обернулась к напарнице, рассчитывая на поддержку, но никого не увидела: она осталась один на один с обезумевшими от страха мамочками. Стало жутко. Холодными и влажными от ужаса руками Петрова потянула на себя стоявшую в углу швабру, ловко перевернула в воздухе и резко вставила палку в проем между дверными ручками.

– Я сказала расходиться по палатам.

Люсины слова влетели в поле ненависти и страха. И тут потух свет. «Всё», – подумала Петрова и представила детали собственной смерти. Смерть выглядела не героически, а как-то натуралистично и мелко, словно иллюстрация к учебнику по судмедэкспертизе. Перед глазами возникли собственные бедные останки на оцинкованном столе: лоскутки белого халата, клочки волос рядом и в небольшом отдалении, на расстоянии черно-белой линейки, очки с треснувшими стеклами.

«Как-то мне нехорошо, – подумала Петрова и что есть силы зажмурила глаза, чтобы даже внутри не видеть. – Господи! – молилась она. – Ну почему сейчас? Ну почему так?»

Господь в диалог вступать не собирался, но, что странно, не торопились действовать и толпившиеся в коридоре мамочки. Заплакал чей-то ребенок. Петрова вздрогнула: «Началось!» На секунду сверкнул свет, озарив коридор, полный опасности. Люся почувствовала под ногами мощный толчок – и свет снова погас.

«Пора открывать дверь», – решила Петрова и потянула швабру на себя.

Та даже не шелохнулась.

– Черт, – выругалась Люся. – Заклинило.

Действительно, последний толчок оказался столь мощным, что одна из половинок входной двери в здании дореволюционной постройки просела, и швабру заклинило намертво.

– Что случилось?

Петрова повернулась на выдох толпы.

– Случилось землетрясение, – ответила Люся. – И входную дверь…

Она не успела договорить. Ее прервал звук, характерный для инфекционного отделения. Одного из детей стало безудержно рвать: малыш заплакал. Всхлипывание чередовалось с утробным рыканьем, отвратительный запах усиливался, и позыв к рвоте ощутила, думается, не одна Петрова. Просто на ней был белый халат, а не байковый, и он гарантировал власть над ситуацией.

– Кого рвет? – выкрикнула обладательница белого халата, довольно хорошо различимого в темноте.

– Колю рвет, – вразнобой доложили вдруг переставшие грозно молчать мамочки.

– Какого Колю? Фамилия? Палата?

– Семенова Колю, третья, – тонко завыла в темноте тоже, видимо, Семенова.

– Мамочки, напоминаю. Вы находитесь в инфекционном отделении. Семеновы поступили вчера вечером. Точный диагноз не установлен. Высока вероятность того, что он неблагоприятен и опасен для окружающих. У вас на руках дети. Любой их контакт с рвотным отделяемым может привести к вторичному инфицированию и утяжелению их и так нестабильного состояния. Настоятельно прошу разойтись по палатам, дабы избежать распространения опасной инфекции.

Петрова, конечно, несла полный бред: детей с острыми формами опасных заболеваний помещали в изолированные боксы, но она рассчитала верно: любая мать защищает собственное чадо, повинуясь инстинкту.

Первой от толпы отделилась Семенова – ей стало неловко при мысли, какой опасности она подвергла детей в отделении. Уходя, робко попросила сменную одежду и сыну, и себе. Остальные тоже как-то вдруг подчинились приказу, и коридор опустел.

Страх улетучился, на смену ему пришла тоска. Вновь вспыхнуло электричество, но радостнее от этого Люсе не стало. Она вдруг увидела себя сверху, чужими бесстрастными глазами: широкий гулкий коридор, двери-двери-двери – и маленькая девочка в спущенных колготках с огромными очками на детском лице.

В груди что-то заклокотало, забулькало, пол начал уходить из-под ног, и Петрова почувствовала, что ее накрывает истерика и рыданий не удержать. Люся обернулась лицом к двери и начала дергать швабру. Тупо и методично – до тех пор, пока та не переломилась под натиском Люсиных чувств. Петрова выбила дверь и, разом обессилев, бухнулась на колени: тонко завыла и приготовилась к казни. Но земля не разверзлась, и небо не разразилось молниями. Было тихо – ни ветерка, ни звука. Безмолвие. Люся подняла голову, поправила съехавшие на нос очки и огляделась по сторонам. Чего-то не хватало. Не сразу поняла, что не хватало сложившегося, как карточный домик, здания больничной администрации, сторожевой будки и одной стены морга, бессовестно открывшего земным свое цинковое нутро.

– Людмила Сергеевна, – услышала она за спиной робкий голос. – Коленьку снова рвет, подойдите, пожалуйста.

– Иду, – Петрова поднялась, отряхнула коленки и нетвердо, пошатываясь, пошла к зданию инфекционного отделения, отметив про себя, что от верхнего края двери и до крыши растянулась прихотливая по форме трещина. Не опасная, в сущности, ни для каменного барака, ни для измученного рвотой Коленьки Семенова.

Впервые, сменившись с дежурства, Люся не торопилась на утреннюю лекцию, впервые, не раздеваясь, упала на кровать и проспала, как убитая, до следующего утра. Проснувшись, неожиданно поняла, что никакого Владика в ее жизни не было. Не было – и все тут.

– Ну что-то вам все-таки было о нем известно?

– Конечно, было. Как я от мира ни отгораживалась, кое-что все равно долетало.

– Если не секрет, что?

– Что хорошо устроился, что на перспективу ему – клиника в Кисловодске, что женился, что несчастлив и много гуляет.

– Как много вам сорока на хвосте принесла!

– Говорили всякое, точно уже не помню.

– А на ком женился?

– А зачем это тебе?

– Интересно все-таки.

– По-моему, на собственной медсестре. И ты не поверишь: сразу же после нашей с Павликом свадьбы.

– Что вам сказал астролог по этому поводу? – съязвила младшая подруга.

– Что он не мой мужчина.

– И как не ваш мужчина на вашу свадьбу отреагировал?

– Отправил на адрес общежития телеграмму с поздравлениями.

– Как обычно? Желаю счастья?

– Ну не совсем, – отвела глаза Петрова.

– В смысле?

– Там было написано «НЕ ДЕЛАЙ ЭТОГО ДУРА».

– Хорошо поздравил, нечего сказать. А вы что?

– А я что? Я же уже к этому моменту с Павликом расписалась, еще в августе, когда к его родителям ездили. Мы студенческую свадьбу играли.

– Двоезамужество какое-то! Зачем?

– Так принято было. Все-таки студенты, дружба, хотелось веселиться, праздновать…

– Вот повод и нашелся!

Люся не ответила.

С ней иногда бывало некое «помутнение», что ли. Вроде бы сидит рядом, разговаривает, в карточке пишет, рекомендации дает, на вопросы отвечает, а речь какая-то вязкая, и смотрит, словно сквозь тебя. Пациенты из числа тех, кто способен был эти провалы заметить, с готовностью списывали их на усталость. И были правы. Но только самые близкие ей люди знали: унеслась Петрова в свои воспоминания.

– Людмила Сергеевна!

Молчание.

– Людмила Сергеевна!

Вздрогнет. Переведет взгляд на собеседника. Внимательно посмотрит, как будто впервые. Поправит по многолетней привычке очки и спросит: «Все понятно?» Некоторых мамочек в этот момент брала оторопь, они начинали суетиться, чувствуя себя не в своей тарелке. А Петрова благосклонно переспрашивала:

– Оля (Таня, Маня, Света…), все понятно?

И родительницам ничего другого не оставалось, как подтверждать свою полную адекватность. На ходу, покидая одну квартиру за другой, педиатр Петрова роняла:

– Будет непонятно, позвонишь…

Опять же, если возвращение в «реальность» происходило в доме одной из Люсиных подруг, то Петрова признавалась:

– Поговорили – и нахлынуло что-то.

Рассказывать не торопилась, но и волнения не скрывала:

– Потом как-нибудь, – улыбалась, словно испрашивая извинения за вынужденное отсутствие.

Те, кто знал сегодняшних Павлика и Люсю, искренне недоумевали, что между ними общего? Ответ прост: общие дети, общая жилплощадь, общий быт и общие родственники в разных частях страны.

Павлик, талантливый кардиолог, был несколько не в себе. Так, во всяком случае, считала Люся и потому на вопросы окружающих просто махала рукой. Но всю жизнь не намашешься. Вопросов возникало слишком много, а что она могла сделать? Его фамилия была долгих двадцать лет брака и ее тоже. А после развода приклеилась к ней удивительно прочно. Но Люся сопротивлялась такому положению вещей, всякий раз напоминая пациентам и просто знакомым, что ее собственная фамилия – Петрова.

Пресловутый астролог окончательно примирил ее со сложившимся положением. Она поверила, что от Павлика никуда не деться, и с удовольствием перекинула на него ответственность за все бытовые нужды их густонаселенного жилища. Павлик ходил по магазинам, платил за квартиру, ругался со слесарями, гладил белье и боролся за справедливость.

Гениальный диагност отличался коммунистическим мировоззрением, противоестественной честностью и ужасающей принципиальностью. Люсин муж принадлежал к категории правдолюбцев, призванных омрачать человеческую жизнь. Поэтому, если на завтра судьба вам назначила помереть, а Павлик об этом узнавал раньше, то можно было быть стопроцентно уверенным: тайна последнего часа не останется для вас за семью печатями. Как законченный гуманист, он сообщит точную дату кончины и предложит покаяться.

Пациенты его боялись, потому что на вопрос о перспективах лечения Павлик честно отвечал: «Неизлечимо», а положение дел и состояние пациента характеризовал емко и однозначно: «Отвратительно».

Внешность этого человека в белом халате заслуживает отдельного разговора. Круглое лицо с глазами-пуговицами, под носом – усы-щетка, а на ногах – сандалии, выпущенные советской обувной промышленностью эпохи легендарного Леонида Ильича. В них, уверял Павлик, ноги «дышали», поэтому с точки зрения гигиены для работы с детьми это идеальная обувка. Он не верил, что сандалии портят его врачебную репутацию в глазах особенно платежеспособных пациентов. А те, в свою очередь, боялись доверять драгоценных чад доктору со столь несимпатичными ногами. Контакта не получалось, к обоюдному удовольствию. Вокруг Павлика возник ореол гениального врача-правдолюбца, неподкупного и аскетичного.

– Я с пациентов денег не беру, – с гордостью заявлял он Люсе, неоднократно предлагавшей экс-мужу организовать частную практику.

– С пациентов – нет. Ты берешь их с меня, – парировала она ему.

– Это совсем другое, – не успокаивался Павлик. – Моя врачебная совесть чиста.

– Моя – тоже, – отстаивала бывшая супруга свою жизненную позицию.

Павлик не спорил. Жить за спиной у Петровой было удобно: даже не приходилось приспосабливаться, так как ее никогда не было дома. И даже если она появлялась, то оставалась исключительно в зоне действия стационарного и сотового телефонов. Иногда Павлик подключался к ее беседам с пациентами: корректировал назначения и давал дельные советы. Люся ими никогда не пренебрегала, потому что была высокого мнения о профессиональных качествах бывшего мужа. Зато о качествах человеческих предпочитала молчать и только в разговоре с близкой подругой срывалась: «Достал!»

В «достал» верилось легко. Павлик был фанатично педантичен, но при этом удивительно рассеян. Это его свойство в первую очередь сказывалось на отношении к бывшей жене и детям. Так, выполняя очередное Люсино задание, экс-супруг с легкостью забывал в маршрутке только что отремонтированные в мастерской женины сапоги. Вопрос, как такое могло случиться, в смущение Павлика не ввергал. Наоборот, заставлял расправить плечи, гордо зафиксировать на них голову, вытаращить и так круглые глаза и вызывающе спросить:

– Ты думаешь, дела бывают только у тебя?

Какая связь между «делами» и Люсиными сапогами, сразу усвоить не представлялось возможным. Но доктор не отчаивался и продолжал методично вдалбливать рассвирепевшей Петровой:

– Что ты о себе возомнила? Я не сапожник!

– Ты не сапожник, ты растяпа.

– Я не растяпа, я занятой человек!

– Ты занятой растяпа. Из-за тебя я осталась разутой. Это были мои единственные зимние сапоги.

– Чего ты хочешь, Люся? Чтобы я, занятой человек, искал твои сапоги?

– Но ведь ты их потерял?

– Но ведь это я их отремонтировал?

– Их отремонтировал сапожник, в мастерскую их я принесла собственноручно, ты их только забрал. Забрал и потерял.

– Я не вижу в этом ничего ужасного. Ты всегда раздуваешь проблему на пустом месте!

Павлик начинал заводиться, багровел и, отчаянно картавя, переходил на крик:

– На пустом месте! Из ничего! Если бы я потерял ключи от квартиры!

– Я заказала бы новые, – отрезала Люся и замолкала.

– Вот и купи себе новые сапоги, – брал реванш Павлик. – Купи себе новые сапоги и не смей мной помыкать! Ты вообще мне должна быть по гроб жизни благодарна! – буквально визжал разжалованный в холостяки экс-супруг.

«Где-то я уже это слышала», – припоминала Петрова и запиралась у себя в комнате, уже не боясь, что бывший муж в нее ворвется. Павлик делал перед дверью несколько невообразимых па, громко сопел, а потом, в очередной раз обвинив Люсю в черной неблагодарности, включал на всю громкость старый цветной телевизор. Петрова от неожиданности вздрагивала и начинала дышать.

О чем еще с легкостью забывал Павлик? О днях рождения детей. О том, что красавицу дочь, незамужнюю, нежную Розу, неплохо было бы встретить вечером на остановке, так как путь ее лежал через рабоче-крестьянскую слободу – могли напасть, обидеть, изувечить.

– Она меня не спрашивала, когда собиралась гулять вечером.

– Павлик, она взрослая девочка. Она и не должна тебя об этом спрашивать.

– Тогда чего ты хочешь, Люся? Чтобы я, занятой человек, бросил все свои дела и помчался в ночь встречать эту взрослую девочку?

– Она твоя дочь, Павлик.

– Твоя тоже. Это все твое дурное воспитание. Какая необходимость вообще ходить вечерами на улицу?!

– Слушай, неужели тебе не страшно, как она доберется до дома?

Павлик в ответ молчал.

Люся открывала рот и закрывала, так и не сумев изречь самого главного. Зато надевала поверх домашнего халата пальто и неслась сломя голову к остановке, навстречу своей взрослой девочке. Родом из шахтерской слободы, Петрова безумно боялась темноты, пьяных, но выбирала для лица самое бесстрашное выражение и делала вид, что не существует более приятного занятия, чем прогулка по ночным дворам. Это уже потом, когда Люся стала неплохо зарабатывать, легко было настаивать на такси и на провожатых. Но даже в условиях относительного материально-экономического процветания мать Петрова металась от окна к окну и прислушивалась к шагам на лестнице.

Еще Павлик с легкостью забывал и о дневном сне собственной внучки – несчастного ребенка, неожиданно решившего появиться на свет раньше положенного срока. Это не вызвало трепетной радости у медперсонала, и в результате обезумевшей от горя матери сообщили об отсутствии перспектив излечения и рационально предложили снять с себя ответственность. С себя – на интернат для неполноценных детей.

В результате ребенка окружили заботой, лаской и стали ему служить.

Служба представляла собой борьбу за выживание и адаптацию, и только Павлик, верный принципам, шипел в дочернее ухо:

– Тебе говорили, что ребенок бесперспективный.

– Это мой ребенок, – сопротивлялась старшая дочь.

– Государство обязано облегчить жизнь матери, – настаивал профессиональный гуманист, но себя, видимо, с государством не идентифицировал.

Включал во время драгоценного дневного сна внучки радио, бухающую газовую колонку, телефон, заблаговременно отключенный несчастной матерью («Вдруг мне позвонят?»), и ставил на газ чайник со свистком.

– Папа! – кричала дочь. – Я же тебя просила не приходить, когда она спит.

– Кому я мешаю? – басом отвечал Павлик.

– Ты мне мешаешь, ей мешаешь, – захлебывалась молодая мамаша.

– Я не могу вам мешать, потому что здесь мой дом, здесь живет моя бабушка. Это вы здесь в гостях.

Девяностосемилетняя бабушка, услышав родной голос, вскакивала с кровати (хотя в остальное время демонстрировала окружающим, как труден этот невыносимый подъем) и втискивалась в и без того маленькую кухню.

– Павлуша, ты здесь? – подрагивала она головой и щурилась.

– Здесь, бабушка. Как ты, дорогая? – Гость галантно поднимался навстречу.

– А к Светке опять Женька приходил. Ты бы поговорил с ней, Павлуша, ведь она мать.

Светки как будто в кухне не было. В разговор вступали исключительно благородные особы.

– Какое у тебя давление сегодня?

– А кто же мне его померил-то, Павлуша? – лицемерно вопрошала старая плутовка.

Света не успевала сказать и слова в свою защиту, как бабушка глубокомысленно изрекала:

– За грехи, Павлуша. За грехи мои тяжкие доживать в позоре.

Затем из ее глаза (когда левого, когда правого) скатывалась скупая слеза, и старуха, кряхтя, поднималась с табурета.

– Хоть бы ты его померил, что ли?

Эта фраза, безусловно, не являлась руководством к действию, и старая лицемерка прекрасно об этом знала. Эта фраза была эквивалентом артиллерийскому «пли!». И оно не заставляло себя ждать, выстреливая по Светке огненной очередью.

Павлик багровел, вскакивал, всплескивал руками, снова садился, набирал в легкие побольше воздуха и начинал орать:

– Ты неблагодарный, безответственный человек! Ты нарушаешь все законы человеческого общежития! Разве это трудно?! Ну скажи мне: разве это трудно несколько раз в день померить давление пожилому человеку?! Это моя бабушка! Ты живешь в ее квартире, в моей квартире! Ты просто обязана быть к ней внимательной…

Брызги слюны из перекошенного рта летели в разные стороны: Светке в лицо, в тарелку с недоеденным супом, на усыпанный крошками стол да, наконец, просто в воздух. Павлик то вскакивал, то садился. Тыкал в дочь пальцем, отчаянно жестикулировал и выкатывал глаза. Девяностосемилетний адмирал был очень доволен ходом военных действий. Однако старуха забывала, что яблоко от яблони недалеко падает.

Если Павлик краснел, то Светлана бледнела. Если отец орал, то дочь говорила сквозь зубы нарочито тихо. Если он суматошно метался по кухне, то она стояла на одном месте, как вкопанная.

– Теперь… слушай меня. Во-первых, прекрати орать, ты разбудишь Алису. Во-вторых, я измеряла ей давление, она просто забыла. В-третьих…

– Сколько раз?

– Как обычно.

– И утром?

– И утром.

– Все равно ты недостаточно внимательна к ней.

– Мне есть о ком позаботиться. Я не высыпаюсь – Алиса ночами играет.

– Тебя никто не заставлял ее рожать.

И вот тут терпение покидало Светлану, и она тоже переходила на крик, забыв о спящей дочери:

– Прекрати меня упрекать! Моя жизнь тебя не касается! Ни моя, ни Алисина. Мне двадцать пять лет…

– Это не дает тебе права пренебрегать своими прямыми обязанностями: четыре раза измерять бабушке давление.

– Моя обязанность – заботиться об Алисе, а не о твоей старой дуре!

В этот момент начиналась ария «старой дуры»:

– Видишь, Павлуша, ты думаешь, я тебя обманываю? Обзывает меня по-всякому, кобелей водит, утром спать не дает!

Последняя жалоба адмирала в халате вызывала гомерический Светкин хохот:

– Слышал?! Что я тебе говорила?

Тут Павлик хватал дочь за рукав и начинал шипеть:

– Она пожилой человек. Ей девяносто семь лет. За ней нужно постоянное наблюдение, контроль.

– Что ты говоришь ей, Павлуша?

– Все хорошо, бабушка.

– Скажи ей, Христа ради, пусть не будит меня так рано!

Светка хохотала – это была очевидная победа. Павлик чувствовал себя по-другому, но позиций не сдавал. Отправив возопившего о помощи адмирала в комнату, он мужественно доигрывал свою партию:

– Как доктор я настаиваю, чтобы ты измеряла бабушке давление в шесть тридцать.

– Да хоть каждый час, все равно ночью не сплю!

– Прекрати передергивать! Это не шутки! Это принципиально!

Ох уж эти принципы! Когда дело касалось бабушки, Павлик становился непоколебим, как скала. Преданный внук буквально держал свои чуткие докторские пальцы на пульсе у той, кому он единственно считал себя обязанным.

– Она меня вырастила, выучила, – не без пафоса в голосе декларировал он, пряча увлажнившиеся глаза-пуговицы.

В общем, намерения у Павлика были самые благородные. А они, естественно, ведут сами знаете куда.

Шанс отправиться именно в это место выпадал бабушке каждое утро ровно в шесть тридцать. И предоставлял его не кто иной, как самый верный, любящий и заботливый внук-доктор.

Девяностосемилетняя женщина страдала гипертонией и целым букетом кардиологических нарушений. Чтобы сделать объятия бабушки с букетом как можно более продолжительными по времени и безопасными по жизненным показаниям, Павлик составил график измерения давления и приема препаратов. Первой контрольной цифрой и были пресловутые шесть тридцать. До этого момента бабушке снились сны, в которых ей в основном являлись уже покойные родственники и знакомые. Там, в снах, она была отчаянно молода, здорова и счастлива.

Поднятая будильником, Света шаталась от недосыпа, но отцовский наказ выполняла неукоснительно. При тусклом свете ночника, чертыхаясь, она вызволяла из тесного дерматинового плена тонометр и склонялась над храпящим адмиралом. Бабушке снились ангелы и покойники, поэтому природа прикосновений сразу не распознавалась, и адмирал пугался от неизвестности.

Давление, как и положено в таких случаях, взмывало вверх, а сердце выскакивало из старческой груди. Бабка открывала глаза, не сразу понимая, кто перед ней, и жалобно стонала:

– Это ты што ль, Светка? А я думала, смерть за мной пришла.

Смерть в ночной рубашке записывала в тетрадь показания тонометра, а потом вкладывала старухе в рот приготовленную на случай стремительного повышения давления таблетку:

– Давай, бабуль, пососи – полегчает.

Бабуля начинала интенсивно причмокивать и, подобно младенцу, погружалась в сон, полный взлетов и падений. Миссия была выполнена. Бабушка в очередной раз осталась жива. А Павлик по-прежнему настаивал на отметке шесть тридцать, так как, уверял он, «для полноты картины заболевания это принципиально». И совсем неважно, что каждое утро, ровно в шесть тридцать, Павлуша мог остаться круглым сиротой.

Но пока судьба оставалась к нему милостлива и не лишала главного якоря. Пожалуй, здесь вполне можно от ироничного тона и отойти. Во всяком случае, именно так делала Люся, когда рассказывала об искренней привязанности экс-супруга к бабушке. Мало того, Петрова демонстрировала уважение и понимание странных на первых взгляд отношений. Кому, как не ей, было знать, что такое отсутствие родителей, полной семьи, отсутствие детства.

Конечно, у Павлика была своя история. Конечно, грустная. Но с хорошим концом.

Студенческое дитя, плод незапланированной беременности, вызывало у своих родителей не трогательную любовь, а то отчаяние, какое обычно испытывает пассажир, который смотрит вслед набирающему ход поезду, уплывающему лайнеру, улетающему самолету. Видишь – а не достать. Так и им, казалось, уже не достать из рук декана красного диплома, выгодного распределения и денежного благополучия. На карту было поставлено счастье молодой семьи, собирающейся всего в этой жизни добиться собственными силами. Но рассчитывать на успех молодожены могли только при одном условии. Вернее, при отсутствии такового. Родить Павлика обратно не позволяла природа. Материнско-отцовская нежность разливалась по общаговской комнатенке только во время крепкого детского сна. А в остальное время орущий младенец заставлял юную мамашу метаться от стены к стене и с неподдельным интересом выглядывать в окно четвертого этажа. Назовите это послеродовой депрессией, хроническим недосыпанием, астеническим синдромом – все будет правильно. Мать будущего медицинского светила диагностировала экзистенциальный кризис и, заручившись поддержкой мужа, отправилась к той, что реально могла спасти и ребенка, и его родителей-карьеристов. Так волею судьбы Павлик оказался не в «далеких степях Забайкалья», но в степях Придонья, по соседству со знаменитой шолоховской усадьбой в Вешенской. И держали его, оравшего благим матом, руки донской казачки, уверенно стоявшей на земле.

Внешность ее, как это выяснится через довольно короткое время, была тем лекалом, по которому стремившиеся к славе родители малыша лепили общее выражение лица сынишки. Не хватало только ржаных усов-щетки, но ведь и у Павлика они не сразу выросли. Не имелось и столь характерного для донских казачек роскошного тела, обряженного в трещащую по швам кофточку с рядом пуговиц и утянутую в условной талии юбку. Бабушка Павлика была суховата, голову платком не покрывала – все более шляпками, чем и доводила станичников до истерики. Еще она никогда не лузгала семечек, не кричала с улицы на улицу, говорила тихо, на классическом русском литературном языке, и щедро сыпала французскими словами и выражениями. Не было у нее на столе и общей миски: еду накладывали на кухне, красиво распределяли по тарелкам и только потом выносили к столу, на котором были разложены серебряные приборы.

Стоит ли сомневаться, что казачки эту женщину недолюбливали, зло о ней судачили и за глаза называли сумасшедшей?! И только редкие старожилы в станице помнили, какую она носила девичью фамилию, чья кровь течет в ее жилах и каким поголовьем скота обладала ее когда-то невероятно богатая семья. Но об этом старики тактично молчали, напуганные советским ураганом, промчавшимся столь разрушительно по донским степям. Молчал об этом и будущий адмирал, хотя прекрасно помнил картины иной жизни: богатой и очень элегантной.

Нет, бабушка Павлика не могла похвастаться дворянскими кровями или тем, что была незаконнорожденной дочерью блестящего офицера, воспылавшего страстью к аппетитной местной уроженке. Она имела чистую казачью родословную, но детство провела далеко от станицы – в самой Москве.

Отец ее служил в охране царя, квартировал в Кремле, и общалась юная москвичка с детьми потомственных офицеров, которые не задумывались о знатности рода. И если мать ее прилагала огромные усилия, чтобы соответствовать, то дочь хватала все на лету. Старшая часами изучала журналы мод, младшая интуитивно прикладывала нужную ленту. Старшая изнывала на уроках французского, смущалась, фальшивила, младшая – чирикала с легкостью. Старшая следила за речью, чтобы не дать диалектного «петуха», младшая изъяснялась стройно и правильно. В отличие от матери, она стала своей. Поэтому возвращение в станицу восприняла как ссылку, в то время как родители верили в судьбу и считали это возвращение подарком свыше – в Москве было неспокойно. О том, что стало с отцом и матерью потом, семейная история умалчивала, в чем оказалась повинна и сама бабушка. Напуганная жизнью, она предпочла забыть и о царской службе отца, и об уроках французского, и о ревущей по утрам скотине, численность которой вызывала зависть станичников. Замолчала, осела, но так и не стала родной в своей станице. А все из-за любви к шляпкам.

Можно представить, какие чувства вызывал Павлик у станичных пацанят, когда вместо «дай» говорил «вы позволите?», вместо «здорово» – полное «здравствуйте», вместо «пошел ты» – долгое «оставьте меня в покое, я не буду с вами связываться!». Станичным хлопцам было непонятно, зачем использовать носовой платок, если есть два пальца, мыть руки перед едой, если потом все равно бежать на улицу, делать уроки, когда можно списать, предупреждать об отсутствии, если это никому не интересно.

Никому, кроме Павликовой бабушки. Ее появления можно было ожидать в самый неподходящий момент. В результате мальчишки перестали брать Павлика с собой, чтобы не омрачать удовольствие от вольной жизни в донских степях.

Прозванный графом изгой тайком мучился, плакал (детская душа жаждала общения), но за вечерним чаепитием лицемерно декламировал:

– Мне абсолютно неинтересны эти люди. Они грубы и необразованны.

– Это плебеи, Павлуша, – резюмировала бабушка. – Тебе не стоит с ними проводить время.

Он его и не проводил. И не потому что не хотел, а потому что не хотели его. Не хотели белоснежной рубашки («Воротничок, Павлуша, у мужчины всегда должен быть свежим»), отглаженных брючек («Стрелки – это лицо мужчины»), вычищенных, отполированных ботинок («Чистая обувь – это твоя рекомендация в приличном доме»). Сначала над мальчиком издевались: сталкивали в грязь, осыпали пылью, пачкали, дразнили, кричали, мол, бабка твоя – чокнутая. Потом стали побивать, естественно, не следуя кодексу дуэлянтов. Павлика отлавливали, окружали плотным кольцом, толкали с рук на руки, опрокидывали на пыльную землю и дружно пинали ногами. А позже возненавидели и перестали обращать на него внимание вообще.

Будущий доктор трусом не был, от врагов не прятался, расплачиваясь за гонор (он считал его честью) то драной рубахой, то разбитым носом, то саднящими коленками. Павлик преодолевал одно унижение за другим, пока ему вконец не осточертело и он не задал главный вопрос своей жизни:

– А когда родители заберут меня к себе?

Вопрос телеграммой был переадресован перспективным инженерам-строителям, владельцам новой двухкомнатной квартиры и трехмесячной дочери Маши. Ответ пришел незамедлительно и был кратким: «Через год».

Когда ответную телеграмму составляла только мать Павлика, в ней были и другие слова: «сыночек», «наберись терпения», «пусть Машенька подрастет», «ищем хорошую школу», «папа ждет новую должность»… Отец счел предложенный текст слишком подробным и подредактировал его, придав форму, более соответствующую требованиям Министерства почтовых сообщений.

Бабушка в руки Павлику телеграмму не дала, а только лишь зачитала, добавив несуществующее «Целуем. Мама и папа». В глазах внука стояли слезы, все вокруг расплылось и задрожало.

– Павлуша, – заискивающе спросила бабушка. – Разве нам плохо вместе?

– Все хорошо, – выдавил сирота при живых родителях и попросил разрешения удалиться.

В течение часа владелица шляпной коллекции стояла под дверью в комнату мальчика, прижав руки к груди и настороженно прислушиваясь к происходившему в закрытом от ее внимательного взгляда пространстве. За час она не услышала ни единого звука. К ужину мальчик вышел опрятно одетым, с воспаленными круглыми глазами и попросил свозить его в райцентр, проверить зрение.

– Тебя что-то беспокоит, Павлуша? Ты стал хуже видеть?

– Меня ничего не беспокоит, бабушка. Просто это принципиально.

Районный окулист ничего о пережитых стрессах ребенка не знал, но рецепт выписал, успокоив мальчика тем, что очки придадут ему солидности и основательности. Полку очкариков прибыло.

Много позже Люся с Павликом признаются друг другу, что не помнят себя без очков, – во всяком случае, все сохранившиеся детские фотографии убеждали их именно в этом.

Через год после злополучной телеграммы бабушка с внуком покинули станицу и переехали к месту жительства окончательно состоявшихся родителей. Семья воссоединилась; Павлику было отпущено ровно пять лет, чтобы научиться в ней жить. Все это время он смотрел сквозь стекла очков на быт семейства и, пытаясь забыть обиду предыдущих лет, учился быть вторым мужчиной в доме. За успешность процесса ручаться не приходится, но кое-что Павлик, безусловно, усвоил.

Так, стало понятно, что настоящий отец семейства – это тот, кого встречают разогретыми ароматными щами, окруженными сияющими приборами, в которых отражается праздничный свет люстры. Рядом – накрытая накрахмаленной салфеткой тарелка с хлебом и вынутая пятнадцать минут назад из почтового ящика газета, еще пахнущая типографской краской. Отсутствие хотя бы одного компонента в натюрморте могло привести к непоправимым последствиям: глава семьи суровел лицом, поворачивался спиной к столу и молча удалялся, всем своим видом демонстрируя неудовольствие, помноженное на искреннее недоумение.

Еще настоящим мужчиной, по мнению Павлика, был тот, словарь которого наполовину состоял из выражений «сказал – сделал», «я сказал», «это решать буду я», «что, значит, не успела (не успел)?», «твое мнение меня абсолютно не интересует», «я знаю, как правильно», «ты – последняя держава» и тому подобных. Глава семейства отличался от простых смертных еще и тем, что говорил, как на производственном совещании, а с особо непонятливыми легко срывался на крик.

Модель поведения, подсмотренная у отца и матери, легла Павлику на душу и определила жизненные ориентиры. Он хотел стать настоящим мужчиной, отцом семейства, хозяином, покровителем и богом в одном лице. Короче, Павлик рвался в семью. При этом, завидуя отцовскому положению, он не догадывался, какова истинная цена самоотверженного материнского служения. Юноша никогда не видел процесса передачи денег из рук в руки, не знал, когда у отца день зарплаты, и не задумывался, откуда это в квартире новая мебель, в гараже – двадцать первая «Волга», в шкафу – шуба, в палеховской шкатулке – колечко с изумрудом. Ему казалось, что… Да ничего ему не казалось! Павлик усвоил роль небожителя, поверил, что Земля вращается вокруг Солнца, а женщина – вокруг мужчины. Легких побед не искал и всякую девушку проверял на предмет способности к вращению. Система заданий тщательно разрабатывалась с бабушкиной помощью, равно как и отбраковывание конкурсанток.

Увлекавшийся фотографией десятиклассник, а потом студент Одесского медицинского института, Павлик запечатлевал каждую, положительно ответившую на его сопение. Не исключено, что именно его страсть к фотографии влекла к нему ни о чем не подозревавших моделей. Они с радостью позировали, принимая томные позы, не зная, какой жесткий кастинг ждет их впереди.

Томные позы рафинированная гимназистка, чей возраст перевалил за шестидесятилетний рубеж, не любила, усматривая в них объективную опасность для своего горячо любимого Павлуши.

– Кокотка, – объявляла она и брезгливо откладывала снимок в сторону.

А Павлику нравились именно кокотки. Их подсмотренные в журналах позы его странно волновали, а подведенные глаза заглядывали в такие бездны подсознания, что юноша утратил безмятежный сон. Он просто не догадывался, что делать с взбунтовавшейся плотью.

Родители, в отличие от бабушки, изменений в Павлике не замечали. Считали увальнем, недотепой, а отец вообще собирался поговорить с сыном по-мужски: парню скоро семнадцать, а он все с книжками и этим дурацким фотоаппаратом.

Если бы они знали, что именно благодаря этому дурацкому фотоаппарату Павлик обнаружил новый мир, полный соблазнов и обаяния, может быть, глупые мысли об откровенном разговоре отца с сыном не преследовали бы родителей.

Как и положено интеллигентному человеку, Павлик по совету бабушки решил начать с элементарного. Обзавелся справочниками и энциклопедиями, призванными просветить в вопросах пола, и вскоре преуспел. Юноша внимательно изучил отличия между мужчинами и женщинами по картинкам, прояснил для себя вопрос, откуда берутся дети, и усвоил ряд новых слов: «коитус», «фаллос», «вагина», «фрикции». Они, невзирая на столь низкую материю, звучали благородно, красиво и как-то очень строго, по-взрослому. А потому понравились Павлику гораздо больше, чем надписи в школьном мужском туалете. Читать юношеские граффити ему было стыдно, но и взгляд от них, вопиющих о страсти, оторвать было практически невозможно. Получалось что-то странное: тема преследовала измученного вопросами пола юношу, а слова-маркеры, как нарочно, попадались на каждом шагу! В читальном зале центральной городской библиотеки их можно было обнаружить вырезанными на отлакированных штанами и юбками скамейках. В автобусах и трамваях – выцарапанными на спинках металлических кресел. Да фактически не существовало таких мест, которых бы не касались эти вербальные, а порой и тщательно вырисованные гениталии.

Глядя на них, Павлик розовел, лоб его покрывался испариной, ладони становились мокрыми, даже дыхание менялось. Возбужденный юноша начинал сопеть, и перед глазами возникали одна за другой откровенные картины, подсмотренные не только в заборном, но и книжном варианте – японских гравюрах и индийских ведах.

Сидя на бабушкиной кухне, Павлуша рассуждал о прелестях семейной жизни, но обходил молчанием ту сторону отношений, о которой грезил ночами, представляя рядом с собой одну из тех, чьи снимки пасьянсом на столе раскладывала его наперсница. По категоричности оценок бабушка вполне могла возглавить не только ВМС страны, но и Третье отделение полиции, а также любое подразделение цензуры в самых разных отраслях жизни государства.

Главный цензор внимательно вглядывался в фотографию, потом – в Павлушу, потом – несколько минут в одну точку над головой у обожаемого внука и, кроме слова «кокотка», говорил окончательное: «Исключено». Павлик делал вид, что целиком и полностью согласен, провожал взглядом летящий в мусорное ведро снимок и с интонацией байронического героя ронял: «Как ты права! Если бы ты знала, как ты права…»

Обычно на столе из двадцати снимков оставалось не более трех. Причем необходимо отметить, что Павлик очевидно дурил бабушку, строя из себя сердцееда. Если бы старшая подруга изредка соотносила количество десятых классов в параллели с числом рецензируемых фотографий, она бы поняла, что рассказы об одноклассницах, которые рвутся к фотокамере, зажатой в руках мастера, – это миф.

На снимках были представлены лица тех, с кем ищущий пары внук очень часто и знаком не был. Скажем больше: не мог быть знаком по определению, так как часть фотографий воспроизводила утонченные лики актрис братских республик или дружественных заграничных государств. Павлик, выбирая «натуру», всегда был осторожен, не поддавался соблазну и не вносил в коллекцию Брижитт Бардо, Софи Лорен, Джину Лоллобриджиду и других девичьих кумиров. Их бы бабушка, безусловно, признала. А пока она безошибочно отбирала фотографии тех, кто мог бы составить пару будущему медицинскому гению. Вытянутые лошадиные лица, неровные, покрытые сыпью лбы и тяжелые косы, падающие на покатые плечи.

– Посмотри, Павлуша, какие глаза! (Снимок откладывался в сторону.) Добрые, преданные – сразу чувствуется воспитание.

Юноша чувствовал тоску, но марку держал:

– Глаза, конечно, изумительные. А если бы ты знала, какой характер!

– С лица, дорогой мой, воды не пить. Порода, воспитание и семья!

Чем руководствовалась бабушка, обращая взор Павлика к таким красавицам, сомнений не вызывало. Любовью и еще раз любовью. Когда-то она ограждала внука от дурного влияния станичных мальчишек, теперь – оберегала от разочарований. Рассуждала умудренная жизнью женщина примерно так: «чем безобразнее, тем преданнее», «чем скромнее, тем покладистее», «одинока, значит, разборчива». Так тщательно бабушка простраивала крепкий тыл своему любимцу. Привыкший ей доверять, Павлуша успокаивался, а вместе с ним успокаивалась и его бедная плоть. Поэтому перед отъездом в Одессу он был безмерно счастлив, когда узнал, что новый этап его новой, теперь самостоятельной, жизни пройдет под привычным патронажем Великого Кормчего.

Бабушкино решение отправиться вслед за внуком к Черному морю в семье приняли неоднозначно. Отец кричал на мать, мать – на дочь, а сам Павлик о бунте на семейном корабле даже не догадывался. Он готовился к выпускным экзаменам, лежа на бабушкином диване.

Страсти вокруг предстоящей поездки кипели нешуточные, но и они улеглись после того, как женщины поклялись выполнить главное условие: «Павлик должен жить отдельно». «Отдельно» означало в общежитии, среди студентов. В противном случае адрес высшего учебного заведения придется поменять с Одессы на Новосибирск, Омск и так далее. К Новосибирску и Омску бабушка относилась с недоверием: она любила тепло и ненавидела холод. Кроме того, в пользу Одессы говорило наличие престарелой двоюродной сестры, в квартире которой бабушка и собралась проживать. Она не боялась трудностей, возможно, скверного характера родственницы, перемены климата – потому что служила великой цели по имени Павлик.

Пока Павлуша сдавал экзамены, бабушка паковала чемоданы, подыскивала подарки родственникам и чернильным карандашом заполняла листок, помеченный огромными печатными буквами «НЕ ЗАБЫТЬ». На следующий день после отъезда потрепанную от частых прикосновений бумажку мать Павлика обнаружит на трельяже в прихожей, но от супруга это скроет, так как первым пунктом значилось: «НАЙТИ КВАРТИРУ РЯДОМ С ОБЩЕЖИТИЕМ».

Тем не менее условие, выдвинутое отцом, на протяжении первых трех с половиной лет соблюдалось неукоснительно. До того момента, пока Павлик и Люся во время летних каникул не обменяются кольцами в районном загсе в присутствии родителей мужа и не получат комнату в семейном общежитии. Крохотную, без окон, куда драгоценную бабушку, по уверению молодого супруга, привести просто неприлично. Да она, собственно, в нее и не рвалась, посчитав, что ее драгоценный Павлуша – действительно в надежных руках. Не таких, как ей бы хотелось, но все-таки надежных!

Но прежде чем это произошло, Павлик самоотверженно отдался учебному процессу. В отличие от других студентов-медиков, он был сосредоточен на вопросах исключительно профессиональных. Поэтому ничего удивительного, что встреча с будущей супругой состоялась не в начале, а когда учеба далеко перевалила за экватор.

– Почему я никогда тебя не видела раньше? – вопрошала Люся сопящего ухажера.

Да потому, что жизнь в общежитии была отдельно и Павлик – тоже отдельно. В компании его не звали: нелюдим, суховат, обидчив, не в меру серьезен и очень назидателен. Девушки игнорировали: им хотелось ярких тактильных ощущений, а Павлик в лучшем случае придерживал за локоток; они страстно любили шампанское, а он предлагал стакан какао в кулинарии; барышни рвались на пляж, к солнцу, а он – на дежурство в больницу. Даже педагоги, и те чувствовали себя рядом с ним не совсем уютно: Павлик готовился к каждой лекции и задавал вопросы тоном прокурора на итоговом судебном заседании – и преподаватели словно сдавали экзамен строгому студенту с глазами-пуговицами. Иногда объяснения лектора Павлик сопровождал картавым «с этим трудно поспорить», «пожалуй, я с вами соглашусь», «на этот счет существует и другое мнение»…

Стоит ли сомневаться, что часть педагогов с облегчением выставляла оценку за экзамен автоматом, сознательно освобождая дотошного студента от испытаний. Большая часть, но не все. Например, тезка нашего героя – Павел Семенович Дыбенко – не делал этого принципиально. Доктор наук, профессор-кардиолог разглядел в круглолицем студенте своего преемника и, дабы утвердиться в правоте собственного выбора, проводил его кругами всевозможных испытаний. Задавал публично на лекциях коварные вопросы, знать ответ на которые мог не просто выпускник медицинского факультета, но человек, пробывший в профессии не одно десятилетие. Павлик багровел, громко сопел, но не сдавался. И проведя бессонную ночь над специальной литературой, на следующий день возобновлял диалог с профессором. Лекции Дыбенко превратились в словесные дуэли двух педантов, чем брат-студент пользовался с превеликим удовольствием: Павлов слушали избранные, остальные занимались черт-те чем. Ни зачет, ни экзамен Павлик не сдал с первого раза. Курс недоумевал и видел в профессоре старую сволочь, выбравшую жертву для удовлетворения собственных комплексов. Ничего подобного! Профессором руководили самые лучшие побуждения – он искал благодарного ученика, но в силу своего вздорного характера делал это по-иезуитски. Зато не испытывал сомнений и, подписывая Павлику тройку в зачетке, смотрел из-под густых бровей и довольно хмыкал:

– А не хотите ли, молодой человек, ко мне в аспирантуру?

– Я пока не готов, Павел Семенович.

– Так я вас сразу и не возьму.

– А зачем предлагаете?

– На перспективу, – гудел профессор.

Перспектива рисовалась туманная, зато специализация сомнений больше не вызывала. Теперь профессия была выбрана по-настоящему, и дело осталось за малым – за спутницей жизни.

«Зачем ты вышла за него замуж?» – этот вопрос постоянно задавали Люсе не только подруги, но и их мужья. Петрова сор из избы не выметала и предпочитала отмалчиваться. Когда многолетнее молчание завершилось, мир услышал красивую и одновременно уродливую историю рациональной любви одной из самых нерациональных женщин в мире.

Знакомство с будущим супругом, по определению любимого Люсиного астролога, носило роковой характер, потому что было «замешано на крови». Прожившие в одном общежитии бок о бок не менее двух лет, посещавшие лекции одних и тех же профессоров, изучавшие одни и те же предметы, сдававшие одни и те же экзамены, они бродили по одним и тем же коридорам и никогда друг друга не видели. Места, где завязывались связи и разгорались страсти, были те же, что и в любом студенческом сообществе: курилка, кафе-столовая, широкие исписанные и изрезанные до деревянного мяса подоконники и, конечно, читальный зал библиотеки.

Именно он служил общепризнанным местом для свиданий: ни один студенческий роман не мог считаться состоявшимся без ритуального вечера в полумраке огромного зала бывшего дворянского собрания. Лакированные скамьи, намертво скрепленные с такими же лакированными партами, на которых крепились лампы, призванные усилить нисходящий на студентов-медиков свет науки. Лакированный дубовый паркет, на удивление хорошо сохранившийся и не потерявший сложного рисунка. Лакированные дубовые панели на стенах высотой не менее пяти с лишним метров казались состарившимися темными зеркалами. Атмосфера таинственности, особый запах старого дерева и книжного клея и полнозвучная тишина, насыщенная шепотом влюбленных парочек.

И Люся, и особенно Павлик были частыми посетителями приюта всех влюбленных, но никогда друг друга не видели. Вероятно, потому, что будущие супруги посещали знаменитое место исключительно из соображений неромантического характера. Люся искала тишины, Павлик – знаний.

Пожалуй, астролог был прав, называя их встречу роковой, потому что состоялась она вопреки всем законам. Произошла она в детской городской больнице, в хирургическом отделении, где студентка Петрова добровольно принесла себя в жертву научно-практических изысканий студента Жебета.

Павел Жебет служил медбратом в детской кардиологии не за страх, а за совесть. Его совесть нагоняла ужас на привыкшую пользоваться служебным положением старшую медсестру, которая периодически приторговывала дефицитными лекарствами, уносила из отделения непонятно чем набитые сумки и брала мзду за договоренность с лучшими кардиологами города. Жебет с присущей ему прямолинейностью объявил борьбу со злоупотреблениями делом принципа, и старшая медсестра Мария Федоровна Филипко потеряла покой, утратила аппетит и каждое утро пристально рассматривала себя в зеркало, пытаясь придать лицу выражение ангельского спокойствия и прокурорской неуязвимости.

День дежурства «сучонка Пашки» объявлялся официальным днем траура. По этому случаю хлопчатобумажные чулки менялись на капроновые, оранжевая помада ныряла в недра лакированного ридикюля, брезентовые сумки оставались комком валяться в прихожей, а безвинно страдавшая старшая сестра кардиологического отделения мадам Филипко отправлялась на Голгофу. Жизнь ее стала невыносима: и дома, и в отделении, не говоря уж об общественном транспорте.

Павлик же во всеоружии зорко следил за тем, как работает его жертва. От присвоенной роли старшая сестра отказывалась и время даром не теряла: ночи напролет вынашивала план мести или, скажем честнее, полного уничтожения «этого сопляка Жебета». Марья Федоровна держала руку на пульсе, была вхожа не только к завотделением, но и к самому главврачу, а потому держала в страхе весь младший медицинский персонал, особенно нянечек, но тем не менее быстро поняла, что «хрена этого» голыми руками не возьмешь.

«Что-то должно быть, – лихорадочно соображала Филипко. – Не бывает людей без недостатков».

Конечно, не бывает. Был, был у Павлика недостаток, который он тщательно скрывал от окружающих и которого он стеснялся, как внебрачного ребенка! Жебет не умел брать кровь из вены и потому отчаянно избегал любых внутривенных манипуляций.

Как это смогла вынюхать мадам Филипко, одному Господу Богу известно. Грех талантливого студента, будущего светила кардиологии, выплыл наружу, и дело запахло профнепригодностью. И Павлику ничего другого не оставалось, как обратиться за помощью к тем, кто владел этим сложным искусством. Медсестры родного кардиологического отделения остались безучастны к жебетовскому воплю о помощи, что и неудивительно – Марья Федоровна лично проинструктировала каждую и в случае непослушания обещала осложнить им и так непростую жизнь.

Павлик заметался, и ноги вынесли его на нужную дорогу между вторым и третьим этажом. Именно там он и столкнулся со своей будущей женой, тащившей наверх блестящие биксы. Позже Павлик признается, что не смог пройти мимо, ибо в этот момент что-то сверкнуло. Но Люся – не Снежная королева, а Жебет – никак не Кай. И сверкнула не молния, а отразившийся в стеклах очков люминесцентный свет. Павлик интуитивно почувствовал спрятанную за стеклами очков родственную душу, а потому с несвойственной для него решительностью перегородил Петровой дорогу.

– Позвольте, я вам помогу.

– Мне? – растерялась Люся.

– Тут вроде бы больше никого нет, – оглянулся по сторонам медбрат.

– Нет, – подтвердила девушка.

– Тогда дайте, – приказал Жебет и решительно потянул бикс на себя.

Петрова улыбнулась и посмотрела в лицо очкарику. «Близорукость, – подумала она и тут же про себя добавила: – Круглолицость, светлобровость, очкастость».

– Берите, не жалко, – уступила Люся.

И Павлик понесся вверх, перескакивая через две ступеньки.

– Куда нести? В хирургию?

«Еще и картавость», – отметила Петрова и согласилась:

– В хирургию.

Люся распахнула дверь в отделение и по стремительному движению Павлика в сторону процедурного кабинета поняла: из наших. Жебет остановился перед очередной запертой дверью – Петрова в очередной раз ее распахнула. Помощник влетел в процедурный, увидел разложенные шприцы и вспомнил о своем грехе.

– Вы внутривенно умеете делать? – спросил Павлик, отводя глаза в сторону.

– Очень плохо. Делала пару раз и то в присутствии процедурной дневной сестры.

– А системы кто же ставит?

– Из урологии девчонок прошу.

– Это же нарушение.

– Нарушение. Но и манипуляция сложная, ответственность большая. Тренировка нужна.

– Вы что? Это категорически запрещено делать на больных, а муляжей для этого еще никто не придумал.

– А я не на больных.

– А на ком же? – растерялся Павлик.

– На себе.

– На себе?

– А что в этом плохого?

– Просто странно, – протянул Жебет.

– Ну да, – согласилась Люся. – Не совсем, конечно, привычно. Да и неудобно.

– Слушайте, а можно я тоже буду на вас тренироваться? – трогательно попросил юноша в белом халате.

– А почему на мне-то? – засопротивлялась Петрова.

– А на ком тогда еще? – с неподдельной искренностью удивился Павлик.

– Ну на себе хотя бы, – продолжала сопротивляться коллегиальному потребительству Люся.

– На себе непродуктивно, уменьшается степень ответственности, соответственно при меньшей доле риска минимальная выработка адреналина. Следовательно, эффект усвояемости процентов на сорок ниже, чем при введении в чужую вену.

Петрова оторопела от научного подхода к элементарным манипуляциям и заробела: никак не могла понять, кто перед ней – то ли свой брат-медик, то ли будущий нобелевский лауреат.

Это позже, спустя несколько лет, кардиолог Жебет признается педиатру Петровой, что причина их знакомства носила более чем меркантильный характер, а тогда на карту была поставлена честь науки в отдельно взятом месте проведения эксперимента.

В общем – Люся сдалась и с готовностью протянула руку с мерцающей голубой венкой. Павлика можно было пожалеть: начинать ему пришлось не с элементарного. Вена под толстой иглой истончалась и, словно нарочно, пряталась куда-то далеко под кожу. Пара подходов – и она исчезла. Юноша загоревал: дежурство перевалило за половину, а навык он так и не усвоил.

– Что у тебя с венами?

– Плохие.

– Покачай еще.

Петрова судорожно сжимала и разжимала кулак:

– Так? Нормально?

– Нормально. Только вена все равно уходит.

– Давай на другой руке?

Люся с готовностью подставила другую руку. Вены на ней казались более плотными – это вселяло надежду. Павлик с готовностью вставил иглу и порадовался: из широкого отверстия закапала кровь, жирная и густая.

– Попал, – отметила Люся.

– Попал, – порадовался практикант.

– Подложи ватку, – тихо попросила Петрова.

– Зачем?

– Халат зальет.

Павлик завороженно смотрел на багровые ручейки и испытывал странное возбуждение. Иначе себя чувствовала Люся. Чем радостнее становился коллега, тем грустнее она. Его бодрил результат (попал и точно), ее покидали силы. Ну почему бы именно в тот момент не появиться рядом таинственному астрологу? Почему бы ему не предостеречь милую девочку, не зашипеть в ухо: «Берегись!» Почему бы не вмешаться в ход роковых событий с далекоидущими последствиями? Нет, ничего подобного не произошло, на сегодня закончившийся эксперимент имел свое продолжение. Теперь тренировки носили характер системный и повторялись периодически. И в них, между прочим, нуждались оба: Павлик, понимая, что другой такой мишени ему не найти, и Люся в силу наивной веры, что если не она, то кто же спасет человеческую жизнь и кардиологическую честь. Вот и получается, что этот союз был взаимовыгоден обоим.

Дежурства Петровой и Жебета совпадали довольно часто, потому условия эксперимента становились все лучше, а результаты – все более обнадеживающими. Павлик обретал уверенность, а его враг – Мария Федоровна Филипко – многия грусти и печали. Жебет стал ее головной болью. Из-за него пришлось сменить образ жизни. Даже ночами не было покоя! Павлик являлся Марии Федоровне во сне и укоризненно смотрел в ее опухшие от слез глаза, не произнося ни единого слова. Мадам Филипко просыпалась от внутренней дрожи и тихо плакала, не понимая: за что?! За что же наказывает Господь? Вроде она не лучше и не хуже других, и дорогу почти никому не переходила, и к людям всегда по-человечески! (Во всяком случае, она так думала.) Но это спокойствия не приносило, угроза, исходившая от Жебета, приобретала тотальный характер.

Вскоре старшая медсестра вообще утратила спокойный сон, похудела на пятнадцать килограммов, а один раз дошла до абсолютного края, забыв нанести на волосы оттеночный шампунь «Ирида» в целях получения интеллигентного фиолетового окраса.

Заметив это, заведующий во время утреннего обхода строго посмотрел в печальные глаза прежде отличавшейся здоровьем и благополучием главной женщины отделения и сухо бросил: «Зайдите ко мне…» Филипко обмерла. Опытная интриганка, сжившая со свету не одну молоденькую сестричку, почувствовала, что настал «день мщения, наказания», и приготовилась к великому исходу из родного отделения.

Заведующий, облаченный в белый халат с вышитыми на кармане инициалами Е. Б.И., сидел за рабочим столом и листал очередную историю болезни.

– Борис Йосич, можно? – в дверь втиснулось расстроенное лицо с обвисшими от неожиданно нагрянувшей худобы брылами.

– Жду. Жду, матушка, – прогудел Ефимов.

От покровительственного и одновременно домашнего «матушка» у Филипко задрожали губы, а на глаза навернулись слезы. Заведующий подумал: «Климакс», Марья Федоровна: «Не в курсе».

– Борис Йосич, вызывали? – соблюдала протокол старшая медсестра.

– Проходи. Садись, Маша, – приглашал к неформальному общению кардиолог Ефимов.

– Я слушаю, Борис Йосич.

– Брось ты. Заладила «Борис Йосич, Борис Йосич». Что с тобой, Машенька?

При слове «Машенька» Филипко зарыдала:

– Боря… Боря… Это ужас. Я ничего не могу с собой поделать. Меня то в жар, то в холод. Ночью трясет, рубашка мокрая. Утром – головная боль. Ни есть, ни спать не могу. Работать не могу… Все о…

Ефимов не стал дожидаться окончания тирады и заговорил:

– Маша, это нормально. Это физиологический процесс. Гормоны. Сама понимаешь. Через это проходит каждая женщина. Потом – возраст… Сходи к гомеопату. Хочешь консультацию лучшего гинеколога, профессора Брайля, организую?

Марья Федоровна оцепенела:

– Какого Брайля, Боря? При чем тут Брайль? У меня жизнь под откос катится, а ты мне Брайля…

Ефимов секунду помолчал, пытаясь отыскать в словах иссохшей подруги здравый смысл, не нашел и потому решил поменять тактику. Голос Е. Б.И. стал по-особому ласковым и вкрадчивым:

– Машенька, я все понимаю. Не хочешь Брайля, давай к Соломону Моисеевичу. Успокоительные, прогулки на свежем воздухе, расслабляющие процедуры… Всего-то дней десять, без оформления больничного, придумаем командировку. Дома скажешь – в санаторий.

– Боря, – завопила Марья Федоровна, – это тебе нужно к Соломон Моисеичу! Я не сумасшедшая.

Ефимов начал раздражаться:

– Ты не сумасшедшая. У тебя просто климакс.

– При чем тут климакс? – выкрикивала Филипко. – Это Жебет. Понимаешь, не климакс, а Жебет!

Теперь пришла очередь орать завотделением:

– Кто такой Жебет? Кто это, я тебя спрашиваю?

Маша поперхнулась, вытаращила глаза и выдохнула прямо в искаженное криком лицо начальника:

– Ты что, действительно, ничего не знаешь?

– Нет, – уже спокойнее ответил Ефимов. – А что я должен знать?

– И он к тебе не приходил?

– Кто?

– Жебет.

– Да кто это, в конце концов? И почему он должен был ко мне прийти? – Кривая раздражения вновь поползла вверх.

– Боря, это медбрат, он работает, между прочим, в твоем отделении.

– А-а-а, это такой круглолицый картавый парень? Глаза еще такие, вытаращенные?

– Это не парень, Боря, это чудовище.

– Ну прямо-таки чудовище? Я, конечно, согласен, не очень симпатичен…

– Прекрати передергивать, – Филипко начала повизгивать.

– Тогда по порядку. Что случилось?

– Боря, он обвинил меня в воровстве и взяточничестве. Он назвал меня лицемеркой. Он следит за каждым моим шагом. Он перепроверяет все назначения и расход лекарств. Он…

– А почему он этим занимается? – посерьезнел Е. Б.И.

– Потому что он идиот! Потому что он хочет, чтобы я жила на одну зарплату!

– Маша, ты опять за свое? Я же просил… Ты каждый месяц получаешь от меня деньги.

Филипко с ненавистью посмотрела в глаза Ефимову и зашипела:

– Ты тоже каждый месяц получаешь от меня деньги.

– Это деньги не от тебя, – держал оборону Борис Иосифович. – Это деньги от пациентов.

– Так почему же эти деньги ты не берешь из рук в руки? Пачкаться не хочешь? Ефимов честный, Ефимов благородный, Ефимов денег не берет, Ефимов… А ты забыл, Ефимов, кто это о тебе рассказывает? Это я о тебе рассказываю! Им рассказываю, но намекаю, что у твоего отделения есть нужды, что тебе нужны особые условия, что любой труд, особенно врачебный, должен быть оплачен. Помнишь ты об этом, Ефимов?

– К делу, Маша, это не имеет никакого отношения.

– Это имеет к моему делу прямое отношение. В общем, делай, что хочешь!

– А что ты хочешь, чтобы я сделал?

– Убери его.

– Мотив?

– Полгода работает, а внутривенно делать так и не научился!

– Маша, ты с ума сошла, он медбрат, научится.

– Ну тогда убери меня… Как взяточницу и воровку.

Филипко закрыла лицо руками, минуту посидела. «Опять плачет», – загрустил Ефимов. Ничего подобного: Марья Федоровна праздновала победу.

– Я могу идти, Борис Йосич? – спросила она с выражением абсолютной покорности на лице.

– Идите. Да… Раз так, то пригласите ко мне Жебета.

Ни о чем не подозревавший кандидат на увольнение в это время сидел на посту и листал тетрадку с лекциями патриарха одесской кардиологии профессора Дыбенко. Павлик пребывал в отличном расположении духа, о чем свидетельствовали испещренные мелкими записями поля в тетради.

«Это спорно. Московская школа не приняла бы этой схемы лечения», – бубнил себе под нос студент-иезуит.

– Жебет, – послышался тихий голос. – Жебет, вы слышите?

Павлик поднял голову и не сразу понял, что этот голос, радостно тихий, вежливо каверзный, принадлежал ненавистной Марье Федоровне Филипко.

– Слышу, безусловно. Просто был занят, увлекся…

– Замечательно, Жебет, – буквально выпевала старшая медсестра. – Вас к заведующему.

– Сейчас? – переспросил недогадливый оппонент.

– Сейчас, Павел Николаич. Сейчас и не минутой позже.

Павлик выбрался из-за стола, оправил гофрированный на животе халат и тронулся в сторону кабинета Ефимова.

Завотделением нервно ходил от окна к двери, прислушиваясь к звукам, доносившимся из коридора. Услышав стук в дверь, напрягся, но не ответил. Стук повторился – Борис Иосифович расправил плечи и сжал кулаки:

– Войдите.

Жебет распахнул дверь и по-военному рявкнул:

– Вызывали?

Ефимов не удостоил вопрошавшего ответом и поморщился.

– Марья Федоровна, – картавил Павлик, – отправила меня к вам.

– Это не Марья Федоровна отправила вас ко мне, а я вас вызвал.

– Разумеется, – согласился круглолицый Жебет.

– Присаживайтесь, – Ефимов, не дожидаясь ответа, отправился к своему креслу. Оно приняло хозяйский вес, как всегда, жалобно присвистнув кожаной обивкой.

Павлик расположился на стуле по другую сторону длинного стола:

– Я вас слушаю.

– Нет, это я вас слушаю.

– А что… – Павлик не успел задать встречный вопрос, как заведующий строгим голосом начал излагать суть вопроса.

– До меня дошли слухи, что вы пренебрегаете своими служебными обязанностями.

– Я? – задохнулся от негодования Жебет.

– Вы!

– Я требую объяснений! – запротестовал медбрат и пошел красными пятнами.

– В этом кабинете, молодой человек, требую объяснений я.

– Что я должен вам объяснить?

– Почему на протяжении полугода вы не произвели ни одной внутривенной манипуляции? На каком основании вы перепоручали это другим работникам вверенного мне отделения?

– Я не чувствовал себя уверенно. Поэтому, чтобы не подвергать жизнь больного опасности, отказывался самостоятельно выполнять подобные назначения.

– Это саботаж? – грозно спросил Ефимов.

– Это не саботаж, это меры предосторожности.

– А если бы кто-то из медсестер допустила ошибку и причинила непоправимый вред здоровью пациента, кто понес бы за это ответственность?

– Разумеется, она.

– Вы говорите «разумеется»? – ехидно переспросил Е. Б.И.

– Борис Иосифович, – занервничал Павлик. – Вы прекрасно понимаете, что основная ответственность за жизнь больного в момент проведения любых манипуляций всегда возлагается на того, кто эти манипуляции совершает. Соответственно, ваш вопрос кажется мне противоестественным по отношению к данной ситуации.

– Вы ошибаетесь, молодой человек, – зарокотал глава львиного прайда.

– В чем?

– В том, что я удовлетворюсь вашими объяснениями. Вы медик, но вы, стесняюсь вам намекнуть, еще и мужчина.

– Какое это имеет отношение к делу?

– Прямое, юноша. Вам хорошо известно, что среди младшего медицинского персонала вы, если я правильно информирован о кадровом составе отделения, единственный представитель мужского пола.

– Я все равно вас не понимаю, Борис Иосифович.

– И неудивительно, – отрезюмировал Ефимов. – Как раз это-то и неудивительно. Мальчик, избалованный женским вниманием, неприкрыто пользуется своим положением, перекладывая ответственность на чужие, слабые, плечи, облегчает себе жизнь, прекрасно понимая, что, если что и случится, его это не коснется!

Заведующий так вошел в роль борца за справедливость, что негодование захлестнуло его, и он натурально забыл об истинной цели беседы с Жебетом. Ефимов почувствовал себя Зевсом-Громовержцем, никак не меньше. Молнии, транспортирующие гнев олимпийца по назначению, вонзались в скукоженное тело Павлика и застревали там. Станиславский, казалось, был готов взять свою крылатую фразу обратно и вместо привычного «Не верю» прорыдать: «Верю!»

– Подло! Подло, молодой человек! – жестикулировал Е. Б.И.

Дальше, по сценарию, на гениального лицедея должен был обрушиться шквал аплодисментов. И он ждал их, о чем свидетельствовала его монументальная поза оратора с вытянутой рукой. Но вместо этого послышался картавый скрип – и рука Ефимова дрогнула, а взгляд погрустнел.

– В чем вы меня все-таки обвиняете?

– Не поняли, значит, – отчеканил заведующий и потупил взор от невыносимых нравственных страданий.

– Я действительно не понял, Борис Иосифович.

– Что ж, юноша, – загоревал главправедник и блеснул эрудицией: – Вы Тэффи читали?

– Нет, а что это?

– Не что, молодой человек, а кто.

– Тогда кто?

– Красивая женщина, – мечтательно прикрыл глаза Ефимов. – Мудрая. Одним словом, писательница.

– При чем тут эта Тэффи? – начал терять терпение Павлик.

– Тэффи тут ни при чем. При чем фраза, ею сказанная.

Жебет вопросительно посмотрел на размечтавшегося Е. Б.И.

– «Когда надо объяснять, не надо объяснять», говорила она.

Павлик совсем запутался. Никак не выстраивалась логическая цепочка, компоненты которой подчинялись бы причинно-следственной связи. Дыбенко – Филипко – Ефимов – Тэффи… Медбрат растерянным взглядом обводил кабинет, но так и не нашел, за что зацепиться взором.

– Молчите, юноша? – устало произнес заведующий.

– А что я могу сказать?

– Вам ничего не надо говорить. Вам просто надо взять бумагу и написать заявление по собственному желанию.

– Но ведь это произвол! – запротестовал Павлик. – Вам не в чем меня обвинить! Отказ от внутривенных вливаний – это не повод!

Ефимову стало жалко Жебета. Ему уже хотелось предложить парню протекцию в каком-нибудь другом отделении. Сказать что-то утешительное. Приободрить. Наконец, предложить мужскую дружбу. Но… Но Павлик в этом не нуждался, он требовал справедливости. И заведующий почувствовал жуткое раздражение. В нем просыпалась совесть, а этого Е. Б.И. не любил, не терпел и тщательно от подчиненных скрывал, чем Марья Федоровна Филипко неоднократно пользовалась.

Борис Иосифович застрял. С одной стороны, было жаль Машу – глупую, хитрую, но верную бабу. С другой стороны, этого мальчика – тоже глупого, но совершенно бесхитростного. Опять же подличать было противно. «Что же делать? Что же делать?» – не мог успокоиться Ефимов. И решение пришло само собой. «Не надо ничего делать, – успокоил себя заведующий. – Все уже сделано. Нечего было цеплять эту дуру». Стало как-то легче: вина Жебета была доказана окончательно.

– Если вы будете настаивать, молодой человек, я изыщу возможность уволить вас по причине профессиональной непригодности. Вряд ли подобная запись в трудовой книжке сослужит вам хорошую службу. Да и потом, я создавал это отделение много лет, и все кадровые вопросы решаю здесь я. Мы не сработаемся, коллега. Я вас уверяю.

Павлик молчал, глядя прямо в глаза Ефимову. Тот взгляда тоже не отводил. Оба встали одновременно, понимая, что разговор закончен.

– Что вы мне скажете? – почти беззвучно спросил заведующий.

– Вы не оставили мне выбора, – на удивление четко ответил Жебет. – Я могу быть свободен?

– Разумеется, – произнес Е. Б.И. и посмотрел поверх головы подчиненного.

Павлик вышел, тщательно прикрыв за собой дверь. Как он дошел до комнаты, где чаевничали медсестры, Жебет не помнил. Автоматически присел за стол, автоматически выпил безвкусного чаю, автоматически поблагодарил. Вернувшись на пост, выдрал из лекционной тетради лист и написал заявление по собственному желанию. Причину указывать не стал, полагая, что это не нужно. Но потом не удержался и подписал: «В связи с категорическим несогласием с кадровой политикой, проводимой заведующим отделением». Поставил число и размашисто расписался.

Ефимов заявление завизировал и отдал его старшей сестре. Что проблем с невыгодной формулировкой не будет, он знал: зря, что ли, сын заведующей кадрами был его постоянным пациентом, проводившим в отделении месяца три в год? Все так и вышло. Излишне любопытный медбрат покинул кардиологическое отделение. Марья Федоровна Филипко довольно быстро набрала в весе и вернула волосам интеллигентный фиолетовый оттенок. А известный на всю Одессу Е. Б.И. укатил с семьей в отпуск в Болгарию, на Золотые пески, даже не вспомнив о сыгранной роли и о проклятой сделке с совестью.

Другое дело – Петрова. Привыкшая к деловым посещениям Жебета и к «увлекательным» внутривенным манипуляциям, она напрасно ждала его несколько дежурств подряд. И не в любви было дело, потому что никакой любви, уверяла Люся, и не было!

– Понимаешь, пропал человек! – эмоционально говорила Петрова. – Ходил-ходил и пропал! А вдруг случилось что?

– А что могло случиться-то?

– Все. Вот я и спустилась в кардиологию.

– Где и узнали, что Жебет Павел Николаевич уволился по собственному желанию?

– Да.

– И как скоро вы его нашли?

– Я его не искала. Подумала, раз по собственному желанию, значит, ничего серьезного. А нашел он меня сам. В общежитии.

Комната двести семь, где на время учебы была прописана Петрова, вмещала в себя четыре кровати, старый, исцарапанный прежними жильцами полированный стол о двух тумбах и выкрашенный половой краской трехстворчатый шифоньер с отсутствующей дверкой. Первое время комендант общежития то и дело получал жалобы на мебельный недокомплект, но обещаний не давал, а потому девочки надежду на восстановление целостности вверенного им шкафа питать перестали. Тем и хороша студенческая жизнь, что всякое бытовое неудобство способна перевести в разряд преимуществ. И двести седьмая комната с четырьмя жиличками не была исключением. Полки, предназначенные для нехитрого девичьего скарба (трусы, майки, чулки и все остальное), превратились в хранилище медицинской литературы, тетрадок и прочего бумажного мусора. Это вызывало доверие у родителей Люсиных соседок, которые с уважением и трепетом считывали с обтрепанных книжных корешков таинственные названия: «Психология», «Комбустиология», «Педиатрия», «Урология»…

Собственно говоря, за порядком в комнате следить не было никакой необходимости. Женя с Любой – записные красавицы с Люсиного курса – появлялись там весьма редко. Как правило, в период неожиданно наступившей сессии. Все остальное время барышни проводили где угодно, но только не в стенах альма-матер. Всякий раз их появление по месту прописки сопровождалось многочисленными гостями, прятавшими под одеждой бутылки шампанского, тщательно замаскированные цветочным веником.

Петрова обожала соседок не только за легкий нрав, но и за готовность поддержать «эту бестолковую (очень ласково) Люську, которая совершенно забыла, что жизнь женщине дается один раз и провести ее необходимо в атмосфере обожания, духов и толпы поклонников». С чем-чем, а с поклонниками ни у Жени, ни у Любы проблем не было. Того же они желали и для соседок, поэтому с готовностью предлагали: а) наряды, б) помады, в) кавалеров. Последние, как правило, носили морскую форму.

Люся смеялась. От предложенной заботы лениво отбивалась, но при случае могла просидеть с девчонками всю ночь, внимательно слушая авантюрные истории, периодически сопровождавшиеся взрывами смеха.

– Петрова, – спрашивала Женя. – Какая часть в мужском организме тебе наиболее приятна?

Люся, понимая, куда влечет «свободный ум» ее соседки, хихикнув, выпевала:

– М-о-о-озг, Женечка.

– Мо-о-о-зг? – хохотали обе прожигательницы жизни. – Где же ты видела этот мо-о-о-зг?

– Дуры, – отбивалась Петрова.

– Заметь, – важно добавляла четвертая соседка, еврейка Соня Левина. – Красивые дуры.

Красивые дуры излучали счастье и беспечность. Получив очередное «неудовлетворительно», не огорчались, а, вернувшись с очередного свидания, просили Петрову и Левину провести консультацию в обмен на коробку с конфетами.

– Сонька, – хохотала Люся, – наши дуры полдня искали мозг!

Соня уточняла:

– Чей?

– Левина, – подкалывала Люба, – мозг мужчины не ищут, его считают.

– В какой валюте? – просила прояснить ситуацию Соня.

И тут все четыре девчонки начинали заразительно смеяться до слез и гневного стука в стену.

– Тише, анатомы, – шипела Люся и в очередной раз захлебывалась смехом.

Этого только Женя с Любой и ждали: вскакивали на кровати и начали прыгать, задирая ноги в красивых чулках.

– Ну точно, девки-дуры, – басила Соня и крутила пальцем у виска.

Затем наступало время, обозначенное девизом «умри, но выучи». Девчонки распределялись: Левиной доставалась полногрудая Люба, а Петровой – двухметровая Женька.

Далеко за полночь двоечницы по очереди начинали стонать:

– Люсь, может, хватит? Я уже ничего не соображаю, – жаловалась Женя.

– А ты какое шампанское больше любишь? – неожиданно спрашивала Петрова.

– Полусладкое или сладкое.

– Ну вот, а говоришь, не соображаешь.

Соня с Любой не церемонилась. Она просто называла ее красивой бестолочью и обещала сводить в анатомичку, чтобы та поняла, что мозг находится не в брюках патологоанатома, а в голове покойника. Люба не спорила, а проникновенно просила:

– Сонь, давай покурим, а?

– Еще один билет, безмозглая, и покурим.

– Сволочь, – ласково называла свою мучительницу Люба, но спорить не решалась.

– Сама сволочь, – нежно отзывалась Левина.

Утром подруги давали последние рекомендации бестолковым красавицам и разбегались в разные стороны.

Тяжелее всего приходилось Петровой. Ей, в отличие от других, предстояло ночное дежурство. Но она никогда не жалела о ночных бдениях с подругами, которых (особенно Женю с Любой) видела довольно редко. Не жалела, потому что была к ним искренно привязана и никогда не чувствовала себя униженной от такого количества красоты, жившего по соседству.

Именно соседкам по комнате и выпала честь первыми увидеть Люсиного будущего жениха, о существовании которого никто не догадывался. Его появление предварялось отрывистым стуком и сиплым покашливанием.

– Можно? – послышалось за дверью.

– Можно, – басом ответила Соня и предупредила соседок: – Красавицы, это к вам.

Красавицы сидели в кружевном белье, привезенном поклонниками из дальних рейсов, и наводили марафет перед вечерним выходом.

– Заходи, – скомандовала Женя и стянула с челки бигуди.

– Любаш, оденься, – беззлобно предложила Соня.

– Зачем? – искренне удивилась Люба.

– Заходи-заходи, – повторила Женя.

Дверь по-прежнему оставалась заперта. Первой не выдержала Левина и резко ее распахнула:

– Вам кого?

– Людмилу.

– Кого? – не сразу поняла Соня, привыкшая, что с ней проживает Люся.

– Людмилу. Людмилу Петрову. Это ведь комната двести семь?

– Ну, – призналась Соня, самоотверженно пытаясь прикрыть собой бесчинство, творившееся в комнате.

Впрочем, до бесчинства Павлику не было никакого дела. По близорукости он не мог разглядеть ни кружевного белья, ни оголенных тел, ни развешанных на стульях нарядов.

– Мне нужна Людмила Петрова. Я могу ее увидеть?

Соня посмотрела на лицо Жебета и осталась им недовольна:

– Петрова сегодня в ночь. А что вы хотели?

Павлик ничуть не смутился:

– Я бы хотел увидеть Людмилу. Но, видимо, придется прийти завтра.

– Может, что-то передать? – Соня решила идти до конца.

– Нет. Я должен лично ее увидеть. Всего хорошего, – попрощался Жебет и направился к лестнице.

– Это кто? – спросила Люба притихшую соседку.

– Это мозг, – захохотала Женька.

– И к кому этот мозг приходил? – Люба продолжала допрос.

– Этот несимпатичный мозг приходил к нашей Люське.

– Да-а-а? – одновременно удивились красавицы.

– Да, – констатировала Соня. – К вам такой мозг не придет.

На следующий день Петрова была подвергнута допросу с пристрастием. Кто? Почему не сказала? Откуда взялся? Зовут Павел. Сказать не успела, да и говорить нечего. Взялся из кардиологии, студент-медик, курсом старше. И вообще отстаньте. Они и отстали. До определенного момента: пока Жебет не стал частым гостем в двести седьмой комнате.

Приходил Павлик, как рекомендовала ему бабушка, всегда в одно и то же время, если Петрова не дежурила, с коробкой конфет под мышкой (правда, через раз), садился не на кровать, а на стул, и по сторонам не смотрел. Исключительно в глаза Петровой, от чего та смущалась и краснела. Люсей не звал, считал слишком интимным. Обращался: «Людмила».

Петрова понимала, почему Сонька, увидев Павлика, быстренько выметалась, отказывалась пить чай и есть конфеты. Так же странно вели себя изредка забредавшие в родную общагу Женя с Любой. Одним словом, большая часть Люсиной жизни стала проходить под знаком встреч с Павликом.

С приходом весны они все реже сидели в общежитии и все чаще отправлялись на знаменитые одесские бульвары. Павлик галантно поддерживал Петрову под локоток и ничего более интимного не позволял себе даже в темноте кинотеатра. Люся тоже ни о чем большем не думала, а опыт, полученный в общении с Владиком, спрятала так глубоко, что все происходящее, казалось, было впервые.

Возвращались поздно вечером. Кавалер, как и положено, доводил даму до дверей комнаты и, пожелав доброй ночи, отправлялся на свою территорию – в мужской отсек общежития. Соня Левина дожидалась Петрову, сидя на подоконнике, курила прямо в комнате, что категорически было запрещено, и выпускала дым в открытую форточку.

– Ну? – спрашивала она Петрову.

– Что ну?

– Где была?

– В кино.

– Понравилось?

– Нет.

– А мозг чего?

– Сонь, прекрати, сколько можно. У него есть имя.

– И фамилия! – не унималась Левина.

– Сонь, я устала.

– Отчего это ты устала?

Люся минуту молчала, думая, откуда эта усталость: вроде бы вечер прошел в развлечениях – смотрели кино, потом гуляли, много разговаривали. Но чувствовала она какую-то странную, необъяснимую усталость.

– От тебя, Сонька, – кисло улыбалась Петрова и тыкалась лбом в прохладное окно. – Опять ты все обкурила, паровоз несчастный. Где наши дуры?

– Наши драгоценные дуры готовятся к пляжному сезону, – язвила Левина. – А ты, судя по всему, готовишься выйти замуж и бросить маму Соню доживать век в этой двести седьмой камере, – почти нежно басила Люсина соседка.

– Не болтай ерунды, мы дружим.

– Ага, расскажи про это моей маме.

– Кому это интересно?

– Мне интересно. Люсь, у меня никогда не было мужчины. Я не знаю, что такое, когда тебя целуют, за руку берут, за талию обнимают.

– Я тоже не знаю, – глядя внутрь себя, отвечала Петрова.

– Ладно врать-то. А Владик?

– А что Владик? И где Владик?

– Люська, ты сменила национальность? – подначивала Левина.

– Я сменила шило на мыло: Владика нет, а Павлика так много, что вроде бы тоже его и нет.

– Чего-то ты, мать, заговариваешься!

Ночью Петрова плакала, почему – неизвестно. То ли от тоски, то ли от усталости, то ли от неизвестности.

Павлик звал в гости, к бабушке. Люся волновалась, но виду не показывала. Об отношении будущего мужа к бабушкиному мнению Петрова уже достаточно знала: это мнение определяло его жизнь. Еще она знала, что есть без помощи ножа – это неинтеллигентно, а пользоваться в молодости ярким тоном губной помады – безвкусно. А уж говорить с набитым ртом и не читать Чехова – вообще верх неприличия.

Люся Чехова не любила: рассказы были не смешные, а грустные, люди не значительные, а мелкие, жизнь не красивая, а бесполезная. Бабушка Павлика считала иначе, потому Петрова на пару с Соней Левиной пробежала глазами произведения ялтинского отшельника и в очередной раз не испытала удовольствия.

– Люська, ну чем ты занимаешься, на ночь глядя? – басила Соня, листая на соседней кровати учебник гинекологии.

– Тем же, чем и ты.

– Я, Петрова, повышаю свой профессиональный уровень.

– А я – общеобразовательный, – устало улыбнулась Люся.

– Какого хрена?

– Ну, должна же я, в конце концов, соответствовать!

– Кому? Этому полезному ископаемому?

Петрова скривилась:

– Павлик многого ожидает от нашей встречи.

– Ну и пусть ожидает. Ты вообще думаешь своей очкастой головой? Ожидает Павлик, а готовишься ты.

– Мне не хотелось бы разочарований.

– Да-а-а? – язвительно протянула Соня Левина. – Значит, сегодня ты изучаешь Чехова в угоду ему и его бабке, завтра начнешь вязать вологодские кружева, а послезавтра станешь собирать кулинарные рецепты? Люся, чем занята твоя голова? Чем занята твоя умная когда-то голова?

– Сонь, отстань.

– Я не отстану от тебя, Петрова. Я чувствую, что ты собралась замуж.

– И что в этом плохого?

– В замужестве – ничего, наверное. Но в таком замужестве – плохо все.

– Сонь, ты сбрендила.

– Ладно, Петрова, я тебе скажу, хотя и не собиралась этого делать. Не знаю, по какой причине ты решила это сделать так рано, но когда ты приходила после Измайлова – ты светилась, а когда ты возвращаешься после своего Жебета – ты молчишь. А когда ты молчишь и отворачиваешься лицом к стене – это значит…

– Это, Соня, ничего не значит. Я не собираюсь замуж. Меня никто туда, собственно говоря, не зовет. Я просто хочу, чтобы Павлику было хорошо.

– А тебе, идиотке, не хочется, чтобы тебе самой было хорошо? – заорала Сонька и схватилась за сигареты.

– Не кури, пожалуйста, в комнате – мне тяжело дышать.

Левина фыркнула и вышла. Вернувшись, увидела, что Петрова спит, закрыв лицо обеими руками. Растрепанный Чехов валялся на полу, обнажив пожелтевшие страницы. Соня сердито перешагнула через книжку, сдернула со своей кровати покрывало и укрыла печальную подругу, бурча себе под нос, что такой дуры еще свет не видывал.

На следующий день «эту дуру» ждали к обеду. Павлик зашел за ней, и Люся впервые увидела его с цветами. Протянула за ними руку, но та зависла в воздухе.

– Собирайся быстрее, – поторапливал Жебет. – Нас ждут.

Цветы предназначались не ей. Петрова скисла. Из общежития эта странная парочка буквально вылетела – от прежней степенности не осталось и следа. Люсю внутри словно поколачивало, а Павлик периодически поправлял галстук и оценивающе оглядывал избранницу. Жебет смотрел на нее бабушкиными глазами и видел молодую стройную девушку в очках на доброжелательном лице. Секунда – и вот она же в нарядном фартучке с караваем в руках. Вторая – и вокруг нее зарезвились толстенькие карапузы, как две капли воды похожие на Павла Николаевича. Третья – и на ней до пят сорочка, усеянная неброскими цветочками по подолу. До четвертой секунды не дошло, потому что Павлик волюнтаристски отогнал от себя нескромные мысли и насупил брови.

– Дорогая, – пропел Павлик, – познакомься. Это Людмила.

Петрова съежилась, но нашла в себе силы посмотреть прямо в глаза усатой женщине в кримпленовом платье цвета беж с брошью из чешского стекла. Шедевр бижутерии дружественной республики переливался всеми цветами радуги, приковывая к себе внимание не избалованной украшениями студентки. Люся, аки ртутный столбик при лихорадке, блуждала глазами то вниз, то вверх. Вверху были усы и дряблые щечки, внизу (на уровне груди) – изысканный хрустальный самоцвет.

– Нравится, Людочка? – баском спросила Вера Ивановна.

Петрова покраснела – сцена в дверях явно длилась дольше допустимого по этикету.

– Брошь просто обворожительна, – выпалила она и фактически ткнулась в ее обладательницу носом.

Это нетерпеливый Жебет тактично воткнул ее в святая святых – бабушкину обитель.

– Я готова с нею расстаться, – с нескрываемой грустью протянула усатая дама и начала судорожно отстегивать сокровище от платья. Брошь не поддавалась, по кримпленовому полю пошли зацепки. Люсе стало неловко, а Павлик в очередной раз насупил светлые бровки.

– Бабушка, это лишнее, мы на минутку.

Петрова вопросительно посмотрела на ухажера – ведь был обещан обед. Ничтоже сумняшеся, картавый Жебет отодвинул избранницу в сторону и протянул родственнице цветы.

«Сейчас он поцелует ей руку», – подумала Люся и оказалась права. Павлик склонился в почтительном поклоне над рукой черепаховой расцветки и замер. Вера Ивановна удовлетворенно запыхтела и второй черепаховой лапкой потрепала внука по соломенным волосам.

– Ну, будет, будет, Павлуша, – басила она со слезами в голосе, одновременно одним глазом посматривая на Петрову. Удостоверившись, что сцена произвела на девушку неизгладимое впечатление, Вера Ивановна с гордостью отметила:

– Как всегда, галантен. Этого у него, Людочка, не отнять.

Петрова приободрилась. Подводил только внезапно появившийся перед глазами зрительный ряд: Павлик – с цветами, Павлик – в реверансе, на коленях, с протянутыми руками, замерший в поцелуе. А рядом она, Вера Ивановна, с распущенными седыми волосами.

За обедом стало повеселее, если не считать колюще-режущего столового боекомплекта. Павлик отточенным движением заправил за воротничок накрахмаленную салфетку, изящно взял нож и победоносно посмотрел в круглые глаза кумира.

– А вы, Людочка?

Петрова пристально посмотрела на довольное лицо кавалера и повторила точь-в-точь. Салфетку – в вырез, вилку – в левую руку, нож – в правую. В общем, точь-в-точь – это только так казалось, на самом деле Люсины движения напоминали движения проржавевшего железного дровосека. Эта скованность бросилась в глаза не Павлику (занятого разделыванием еды на тарелке), она легла на душу усатой старухе, почувствовавшей свое превосходство над юностью.

Потом, отвечая на вопрос внука «Ну как?», она скажет:

– Невоспитанна, не обучена, безвкусна, простовата. Зато старательна и будет тебе верной женой.

– Ты так думаешь? – тревожился Павлуша.

– Я в этом уверена.

Уверенность бабушки стала уверенностью Павлика. «Ну да, – размышлял он. – Невоспитанна, не обучена, безвкусна, простовата. Зато будет мне верной женой. Это абсолютно точно. Бабушке стоит доверять. Она дурного не посоветует. В конце концов, у нее огромный опыт…»

Про опыт семейной жизни Павлик явно погорячился. Не было у Веры Ивановны никакого особенного опыта, потому что мужа у нее тоже, считай, не было. Вернее, не стало, как только бывшая гимназистка приступила к осуществлению плана строительства идеальной семьи. Ни крахмальные салфетки, ни фарфоровая посуда, ни элегантный наряд к столу, ни чтение вслух (спасибо, не на французском) не смогли заставить донского станичника отказаться от бани по субботам, ядреного матерка и вонючего самосада. И как только молодая жена оповестила о своем интересном положении, тот, чье имя оказалось стерто из семейных анналов, с радостью переместился сначала в город, а потом и вовсе сгинул в неизвестном направлении.

Верочка поначалу грустила – ей не хватало ночных атак, потом так затосковала, что проклюнулись усики, а потом набралась мужества и с гордым видом дала понять мужниной родне, что матримониальные интересы сведены к нулю и вообще не барское это дело…

Так что огромный опыт павликовой бабки говорил только одно: руби дерево по себе. Но в беседах с внуком Вера Ивановна приобретала облик ссыльной королевы и скупо роняла: «Внешность, Павлуша, – это не главное. Главное – это служение Дому, Семье и Мужу». Под Мужем подразумевался Павлик, а жене отводилась роль «и служила у него на посылках».

Под эту роль Петрова, по мнению Веры Ивановны, подходила прекрасно. Не избалована мужским вниманием, трудолюбива (с юных лет сама зарабатывает на жизнь), чадолюбива (на перспективу, педиатр), ответственна, наконец, в очках (бабушка считала, что очки – это гарантия добропорядочности и скромности), доброжелательна и, главное, ведома и миролюбива. Одно вызывает сомнение, а вместе с ним и опасение – неизвестное происхождение избранницы. Некоторые факты ее биографии Павлуша изложил, но туманно, потому сделать далеко идущие выводы не получалось. А тревога оставалась – потому что на вопросы «Кто мать?», «Кто отец?» Павлик уж как-то очень мрачно молчал.

– Вы хотите сказать, что ничего о своем детстве ему не рассказали?

– Почему не рассказала? Рассказала. Правда, не все.

– А что?

– Что чужая женщина воспитывала, что у отца другая семья, что не хочу возвращаться туда, откуда вырвалась, что тоскую по семье, по нормальным отношениям, по уважению между супругами…

– А он?

– А он – мне.

– О том же?

– Ну, не о том же. Хотя близко. Его ведь просто не хотели к себе брать.

– Запомнил, значит.

– А как такое забудешь?

– В общем, ваши представления о семье, браке и прочем совпали?

– На все сто процентов.

– Другими словами, заключили договор о ненападении, об уважении и о взаимопонимании. Решили строить так называемое рациональное счастье?

– Да.

– Получилось?

– Ты же знаешь, – Петрова укоризненно смотрела в глаза подруге.

Впрочем, Люся не говорила о жизни с Павликом как о двадцатилетнем кошмаре. Точнее, не всегда говорила. Память ее прихотливо выкладывала эпизоды, как цыганка пасьянс. Карта удачи, карта печали; масть красная, масть черная, бубны, пики, трефы, черви…

– Когда Павлик сделал мне предложение, девчонки затащили меня к цыганке.

– И что та сказала?

– Что скоро свадьба, что проживу с ним бок о бок до самой березки.

– До чего?

– Не слышала, что ли, никогда?

– Нет.

– Ну, до самой смерти, до конца своих дней, до березки.

– В смысле березку детки на могилке посадят?

– В смысле да, – посмеивалась Петрова.

– А как же астролог?

– А при чем тут астролог?

– А зачем вы тогда к нему ходили, если все еще до свадьбы знали? Ничего же нового не сказал.

– Почему не сказал? Сказал, что Павлик – это не мой человек.

– А вы за пятнадцать лет брака к такому выводу не были готовы?

В общем, понять, ради чего Люся ходила к астрологу, было довольно трудно. Похоже, к нему ее понесла жажда правды. Своей правды, которую она хотела услышать из уст настоящего, вызывающего уважение референта. И услышала. Причем ту, которую она и так хорошо знала. Важно другое: теперь обладателями сакрального знания становились цыганка, сама Петрова и астролог.

И Женька, и Люба, не говоря уже о Соне Левиной, Люсю отговаривали, за глаза уничижительно называя Жебета «этот мозг». Аргументы приводились разные, в основном по запросам: некрасив, надменен, небогат, неприветлив, недобр, нещедр, не, не и еще раз не.

– Он с нами не здоровается! Смотрит прямо в лицо и типа не узнает! – вопили петровские соседки по комнате двести семь.

– Он близорук.

– Ты тоже близорука!

Осторожно, чтобы не вызвать раздражения вспыльчивого Жебета, Люся поинтересовалась, отчего, мол, да почему. Ответ Павлика пролился, как бальзам на душу. По словам Петровой, он и определил исход дела – свадьбе быть.

– Ты не здороваешься с моими подругами. Почему?

– Я их не знаю.

– Как же не знаешь? Я же знакомила, – оторопев, произнесла Люся. – Может, ты плохо видишь, поэтому не узнаешь?

– Я хорошо вижу. Я их просто не запомнил.

– Ну как же? – начинала закипать Петрова. – Я же тебя каждой представила: это Соня, это Люба, это Женя.

– Представила, но это неважно.

– Как неважно?

– Я помню только твое лицо. Все остальное – неважно. И когда я иду по коридору, и когда я сижу на лекции, и когда я читаю, я помню только твое лицо.

Последние три слова Жебет отчеканил, как психиатр на сеансе гипноза. И Люся поддалась.

Объяснение в любви прошло буднично: без цветов и поцелуев. Павлик встречал Петрову с дежурства. Люся шла, покачиваясь, то ли от усталости, то ли от весны. Навстречу попадались парочки: кто, обнявшись, кто, взявшись за руки, некоторые даже умудрялись поцеловаться на ходу. Жебет вел девушку под локоть и самозабвенно рассказывал о предложении Дыбенко:

– Но я отказался.

Петрова, устыдившись собственной глухоты, переспросила:

– Отказался? Почему?

– Во-первых, в аспирантуру надо идти, когда за плечами есть хотя бы какой-то опыт практикующего врача. Во-вторых, у меня другие планы на ближайшее время.

– Какие? – поинтересовалась Люся.

– Я бы хотел создать семью, – ответил Павлик, словно излагая параграф вводной главы из учебника «Этика и психология семейной жизни». – И ты мне для этого подходишь.

– Я? – изумилась будущая невеста.

– Да, Людмила, ты, – торжественно произнес Жебет, храня верность избранному стилю.

– Это предложение?

– Это предложение.

– Но для этого нужно испытывать какие-то чувства! – сопротивлялась Петрова.

– Я их и испытываю. Неужели не видно?

– Ты никогда мне о них не говорил.

– Ты не спрашивала.

– Об этом не спрашивают!

– Об этом не говорят.

Люся и Павлик стояли под раскидистым платаном и препирались. Внешне они совершенно не напоминали влюбленных: Жебет декларировал, Петрова оспаривала, он заглядывал ей прямо в лицо, она отворачивалась.

– Ты мне подходишь. Я уже принял решение. Мы будем хорошей парой.

– Почему ты так решил?

– Мы одинаково смотрим на жизнь.

Люся обомлела.

– Ты хотела нормальную семью? Детей? Уважение друг к другу? Приличный дом? Стабильность?

– Хотела.

– Я все это тебе дам.

– Ты?

– Я! Наконец, ты мне нравишься, – почти крикнул Павлик. – Секунду поразмыслил, словно собрался с силами, и выдавил: – И я люблю тебя…

Когда Петрова увидела, что у Жебета дрожат руки и его бьет озноб, то почувствовала, что нечто подобное происходит и с нею. Люся попыталась скрыть это трепыхание, но не смогла. Будущие супруги вибрировали в такт, так и не решаясь сделать шаг навстречу друг другу.

Первым не выдержал Павлик. Задыхаясь, рывком притянул Люсю к себе, до хруста сжал и замер. А потом как прорвало: Жебет начал покрывать ее лицо поцелуями, всхлипывая от избытка чувств.

– Я не смогу без тебя. Ты мне очень нужна. Закрою глаза, передо мной – ты. Ничего больше нет. Ты только… Не отталкивай меня…

Павлик плакал, как маленький, обжигая дыханием шею Петровой. Та на секунду отстранилась, стянула с его лица очки, внимательно посмотрела в круглые глаза и почувствовала, что мир вокруг нее поплыл. Она просто плакала. А в голове бились маленькие юркие молоточки: «Не бро-сай ме-ня. Не смо-гу без те-бя. Не от-тал-ки-вай ме-ня. Не от-тал-ки-вай ме-ня…» – «Я же его не люблю», – рыдала про себя Петрова. И рыдания становились все слаще и тише: «Не бро-сай ме-ня… Не от-тал-ки-вай ме-ня…»

– Ты выйдешь за меня замуж?

– Тише-тише, – Люся успокаивала Павлика, гладя его по круглой голове, по коротко остриженным волосам.

– Ты выйдешь за меня замуж?

– Я вый-ду за те-бя за-муж, – прошептала Петрова.

Столь памятный момент в своей жизни Люся и Павлик решили отметить в ресторане. Первый раз.

Жебет заказал столик. Шампанское. Купил цветы. Надел костюм. Галстук выбрала бабушка. Что-что, а это она сделала мастерски, любовно расправив узел на дедероновой рубашке. Вера Ивановна чувствовала пикантность момента, а потому удержалась от наставлений и сунула в карман оторопевшему Павлуше фиолетовый четвертак.

– С Богом, – благословила басом Вера Ивановна и перекрестила закрывшуюся за внуком дверь.

Потом долго плакала. Перечитывала «Даму с собачкой» и прислушивалась к каждому шороху на лестничной клетке.

Нарядный Жебет прибыл на место за полчаса до означенного времени. Найденный официант засвидетельствовал полную готовность общепита разделить радость клиента. Увидев накрытый стол, юноша успокоился и вышел на улицу продлевать неожиданно нагрянувшее счастье. Швейцар предложил сигаретку – Павлик отказался. Страж ресторанных дверей несколько огорчился, но надежды не потерял, а предложил вместо сигаретки чего послаще. А именно девочку, любую из трех. Жебет оскорбился, но кандидаток тем не менее рассмотрел внимательно. Больше всего понравились ноги. На них и сосредоточился. Прежняя любовь к фотографии подсказывала Павлику выгодный ракурс, а воображение рисовало черно-белые картины, содержание которых несколько не соответствовало традиционному умонастроению жениха. Собравшись с духом, Жебет отвернулся и уставился в точку, расположенную в противоположной от ног стороне.

– Вот и я, – радостно напомнила о себе Люся, чем вырвала будущего мужа из глубокой задумчивости.

Павлик оторопел. Такой Петрову он никогда не видел. А та наслаждалась произведенным впечатлением и от удовольствия краснела, как школьница перед учителем. Честь и хвала жительницам двести седьмой комнаты женского отсека общежития, нарядившим подругу в соответствии с моментом.

Жебет отклячил локоть, Люся бодро просунула руку – и будущие супруги двинулись навстречу празднику.

Прибыв к столу, усевшись, тщательно расправив юбку, Петрова потянулась к меню.

– Не надо, – отстранил ее руку Павлик. – Все уже заказано.

– Просто интересно, – невнятно пробормотала невеста.

– Ничего интересного в этом нет, – еще более настойчиво опровергнул Жебет никчемное любопытство подруги.

Официант смочил бокалы шампанским, сказал «Поздравляю» и незаметно удалился.

– За тебя! – с пафосом произнес жених.

– Спасибо, – мягко поблагодарила невеста.

Пригубили. Отведали знаменитый салат «Столичный» – снова пригубили. Разговор не клеился. Петровой было неловко: паузы зависали одна за другой. Совсем по-другому чувствовал себя Жебет. За столом восседал всесильный король, совершенно справедливо требующий благодарности и признания от немногочисленной свиты в Люсином лице. Павлик надувал щеки, периодически протирал салфеткой очки, говорил о прекрасном союзе двух сердец, одно из которых было его, другое – Петровой. Шампанское быстро ударило непьющему Жебету в голову, и он было собрался заказать для возлюбленной песню, как принесли горячее.

Колеты по-киевски, усыпанные бисером панировочных сухарей, покоились на салатном ложе в окружении комковатых рисовых пригорков. Павлик шумно втянул в себя воздух и в нетерпении потер пухлые ручки. Неизвестно откуда выскочило лакейское «Ну-с» и вонзилось в Люсино ухо. Ей стало снова не по себе, и от волнения Петрову замутило.

– Ну-с, – снова повторил Жебет и вооружился ножом с вилкой.

Люся молча смотрела, автоматически поглаживая тонкими пальцами никелированную поверхность ножа. Медлила, словно собираясь с духом. Проткнув котлету вилкой, Павлик разметал гастрономическую красоту по тарелке и наконец-то заметил бездействие своей дамы.

– Что-то не так? Почему не ешь?

– Не хочу.

– Ты не владеешь ножом?

– Владею. Просто не хочу. Я уже сыта.

Жебет поперхнулся – кусок застрял у него в горле. Глаза выкатились, округлились еще больше. Он шумно задышал, раздувая ноздри, и, наконец, просто шарахнул пухлым кулаком по столу. Люся вздрогнула и, почувствовав на себе взгляды любопытных посетителей, втянула голову в плечи.

– Я… сказал… ешь. Ешь. Я сказал, – оглушающим шепотом приказал Павлик.

– Я не хочу.

– Ешь! – взвизгнул побагровевший Жебет.

Петрова с искаженным от ужаса лицом схватилась за нож – бросила. Потом – за вилку. Зажала побелевшими пальцами и ткнула с закрытыми глазами в ненавистную котлету. Не попала – только разметала в разные стороны рисовые пригорки. Отчаянно смутилась, стала собирать по скатерти брызнувшие во все стороны рисинки. Только бы не поднимать головы – не смотреть ни на Павлика, ни на заинтересованных официантов, ни на откровенно развернувшихся в ее сторону гостей ресторана.

– Почему вы не ушли?

– Не знаю. Дура потому что. Стыдно было, все смотрят. Неудобно. Мрак, в общем.

Люся еле дождалась вечерней программы: верхний свет потушили, и на сцене появилась грудастая певица с широкой бархоткой на шее. Зал взревел – знаменитую одесскую шансонетку Раю Пизанскую обожали. Как и предполагал ресторанный репертуар, одна за другой лились песни о несчастной любви, об ушедшей юности, о постаревшей маме, о коварной подруге и, конечно, о родине. Рая рыдала в микрофон и в особо трепетные минуты закрывала глаза. Потом, якобы не справляясь с нахлынувшими чувствами, удалялась к клавишнику, где закуривала сигаретку и томно выпускала дым в сторону кулис.

Особенно Рая нравилась восточным мужчинам, щедро раскидывавшим по сцене четвертаки. Пара точных бросков – мадам Пизанская подавляла в своей могучей груди рвавшийся наружу стон и возвращалась к благодарной публике, исполняя на бис сначала песню о маме, потом – об убитом бойце и, наконец, снова о родине.

Жебет слушал известную шансонетку с надменным выражением лица, помня, что кабацкая музыка есть воплощение безвкусицы и пошлости. Экивок в сторону бабушки. На самом деле Рая ему понравилась, но признаться в этом Павлику было не под силу. Намеренный разделить с Петровой впечатления, он обернулся, но ничего, кроме осиротевшего стула, не обнаружил. Растерялся. Вскочил. Бросился к выходу. Запаниковал, что ушла. А Люся просто стояла в вестибюле и смотрела сквозь огромные витрины на дождь.

– Ты что? – заволновался Жебет. – Уходить собралась?

– Нет, – тускло ответила Петрова. – В зале очень громко и накурено.

– Еще мороженое осталось.

– Хорошо, – еще бесцветнее согласилась Люся.

– Доедим и пойдем.

Доели. Дождь закончился. Стало зябко. Около ресторанных дверей стояло несколько такси с черными, почти неразличимыми шашечками и зелеными огоньками.

– Прогуляемся?

– Нет. Я устала.

– Тебе что, не понравилось? – искренне удивился Павлик.

Петрова вспомнила «Ешь, я сказал» и почему-то соврала:

– Понравилось. Спасибо.

Замутило еще сильнее, но не вырвало. К остановке подъезжал последний, судя по всему, автобус.

– Может, на такси?

Люся подумала, что ослышалась. Жебет решительно отправился к рядом стоявшей машине. Вставил голову в окошко – вытащил обратно и старательно закачал головой. Таксист, мигом утративший интерес к клиенту, тупо уставился в лобовое стекло.

– На такси? – смущаясь, переспросила Петрова подошедшего жениха.

– Нет уж, лучше на автобусе.

«Ну, на автобусе, так на автобусе», – согласилась Люся и вслед за будущим мужем рванула к остановке.

Больше Жебеты в ресторан вдвоем не ходили.

– Как, вообще?

– Вообще.

– А свадьба?

– Так это же не вдвоем.

Кстати, вдвоем у Жебетов почему-то не получалось. Личное пространство семейной пары никак не выстраивалось. В него всегда залетали непрошеные гости: родственники, друзья, друзья друзей, свои и чужие дети, пациенты, в конце концов.

Когда Павлик вернулся после распределения и назвал путь назначения, Петрова почувствовала себя преданной и призвала супруга к ответу:

– Зачем? Зачем было соглашаться? Тем более туда?

– Там живет твоя приемная мать. Мне кажется, это логично?

– Почему ты со мной не посоветовался? – продолжала атаку Люся.

– Зачем? – парировал Павлик. – Я все рассчитал. В твоем положении особенно выбирать не приходится.

– Почему? – взбунтовалась Петрова.

– Да потому, что ты не понимаешь! – начал раздражаться Жебет.

– Чего я не понимаю? – Люся перешла на крик.

– Я даю тебе возможность взять реванш, – гордо и сухо заявил Павлик и принял эффектную позу миссионера в толпе аборигенов.

– Ка-а-а-кой реванш? – Внутри Петровой все клокотало, в порыве она даже стянула с себя очки и сжала их в кулаке до хруста. – Какой реванш я должна взять?!

– Ты возвращаешься победительницей – врач, замужняя женщина… Ты обречена на уважение. Пусть все видят, чего ты достигла…

– Чего-о-о-о я достигла?

– Ты вышла за меня замуж – раз. И я помогу тебе уничтожить призраков прошлого – два.

– А если я не хочу уничтожать этих призраков? Если я не хочу о них вспоминать?

– Дело сделано, другого пути нет, – обреченно и вместе с тем назидательно заявил Павлик.

– Я не поеду, – устало произнесла Люся и заплакала.

Ночью Жебеты мирились, чередуя страсть то с уговорами, то с обвинениями. Уговаривала Петрова, обвинял Павлик. Как Люся старалась! И как Жебет был непреклонен! И как строг! И как суров! И как много он говорил об ответственности, о самоуважении, о необходимости освободить шкафы семейной жизни от спрятавшихся в них скелетов.

К утру Петрова поняла, что содержание пословицы о ночной кукушке сильно преувеличено, и положилась на авось. Как и предыдущие несколько раз. Авось не заставил себя долго ждать – в начале июня Люся обнаружила, что беременна.

– Это не вовремя, – огорчился Павлик.

– Как некстати, – поддержала его Вера Ивановна.

– Что делать? – спрашивал будущий папаша.

– Что делают в таких случаях? – подливала масла в огонь усатая леди.

– В таких случаях делают аборт, – обозначила Петрова суть поступившего со стороны Жебетов предложения.

Люся собрала собственный семейный совет в лице Сони Левиной, Женьки и Любы.

– Он не хочет этого ребенка, – жаловалась она подругам.

– Боится конкуренции, – зареготали записные красавицы. – Один мозг плюс другой мозг – это уже два мозга.

– Дуры, – обиделась Петрова.

– Сама ты дура, – в один голос ответили Женя с Любой. – Сколько тебе лет?

– Достаточно.

– Достаточно для того, чтобы забеременеть, но недостаточно, чтобы получить весь набор удовольствий от жизни.

Красавиц проблема нежелательной беременности ничуть не смущала. И та, и другая ходили тайными тропами, позволявшими продлить молодость. Рецептов имелось множество: стакан коньяка залпом плюс ванна с кипятком, лошадиная доза аскорбинки в сочетании с окситоцином, поднятие тяжестей из положения полусидя и все остальное. В случае провала оставалось последнее, но самое надежное средство – посадочное место в абортарии. Оно стоило определенных денег, но поклонники, как правило, не скупились и щедро оплачивали весь набор медицинских услуг, мечтая только об одном – о скорейшем возвращении девочек в строй.

Петрова поморщилась и почувствовала себя предательницей.

– Какой срок? – уточнила Люба, прикидывая возможный объем вложений.

– Недель семь.

– Значит, чистка, – вынесла вердикт Женя.

Соня Левина, без пяти минут гинеколог, сосредоточенно дымила в распахнутое окно, делая вид, что к происходящему не имеет никакого отношения. Петрова растерянно смотрела в ее перетянутую бюстгальтером спину, мысленно взывая о помощи.

– Сонь, хватит курить. Что делать-то?

Левина, не оборачиваясь, процедила сквозь зубы:

– Наши красавицы тебе все объяснили.

– Ле-эвина, – пропели искушенные подруги, – смени гнев на милость, скажи свое веское слово профессионала.

Соня молчала.

– Петрова, – скорчила жуткую рожу Женька, – подними ей веки, Софья Самуиловна нас не видит.

– Закрой рот, балда, – забасила Левина и наконец-то сменила гнев на милость.

– Молчу, – обиделась Женька.

– Вот и молчи, бестолочь.

– Девочки, – попросила Петрова, чуть не плача, – хватит уже. Мне не до шуток.

Соня сложила руки на груди и высокомерно посмотрела на соседок; ноздри ее раздувались, а черные усики встали дыбом.

– Кто здесь беременная?

– Она, – ткнула пальцем в Петрову Люба, подмигнув Женьке. – Слава богу.

– Люська, ты кого слушаешь? – пошла в наступление Левина. – Им море по колено. Первый раз, что ли? Им уже бояться нечего – повезет, родят по морячку. – Соня, не спуская глаз с Петровой, продолжала свою пламенную речь: – Худая! Тощая! Таз узкий. Питание, как в концлагере. Витаминов – ноль. Но дело даже не в этом…

– А в чем? – пискнула Люся.

– В ком! – бушевала Левина.

– В ком? – как заведенная, повторяла за ней Петрова.

– В тебе! Где воля? Где ответственность? У кого ты спрашиваешь совета? У них?

Женька с Любой перестали хихикать, изумленно взирая на оратора в хлопчатобумажном бюстгальтере с мелкими белыми пуговками, одна из которых висела на честном слове.

– Ты беременна – сама решай.

– Он меня бросит, – печально констатировала Люся.

– Я тебя не брошу, – заверила Левина и, не справившись с эмоциями, зарыдала.

Следом за ней беззвучно пролилась слезами Петрова, а за ней – и все остальные.

– Девчонки, – провыла Женька, – давайте отметим. Люб, доставай.

Шампанское было теплым, пенистым, а жительницы двести седьмой комнаты – зареванными и счастливыми.

– Беременным больше не наливать, – скомандовала Соня.

– Ну, последний раз, – протянула Люся граненый стакан.

В лоно семьи Петрова вернулась под вечер – спокойная и довольная.

– Ты что? Пила? – призвал к ответу строгий муж.

– Немного.

– Был повод?

– Отметили с девочками…

– То есть?

– Буду рожать, – буднично сообщила Люся.

В течение месяца Павлик не проронил ни одного слова.

Как только Жебет отбыл из Одессы по месту службы – в городок Люсиного недетского детства, отступила и изматывающая блокада. Петрова осваивала новое состояние и даже научилась благополучно справляться с утренней тошнотой.

После отъезда Павлика Люся с облегчением сдала ключи от комнаты в семейном отсеке и перебралась в гостеприимную двести седьмую.

Облеченная властью заботиться о беременной Петровой, Соня взяла под контроль три направления Люсиной жизни: питание, отдых и физкультуру. Все действия Левиной имели научно обоснованный характер, что подкреплялось в первом случае подсчетом калорий, во втором – оптимальным количеством часов сна, в третьем – километражем одесских бульваров, помноженным на кубометры морского воздуха.

Вооружившись книгой о вкусной и здоровой пище, преданная слову Левина по утрам варила геркулес. Петрова подозревала, что не Сонино это дело, но что настолько не Сонино, даже не предполагала. О размерах наступившего бедствия Люся догадывалась по доносившимся из общей кухни воплям и угрозам. Но Левина была невозмутима, так как ею двигала благородная идея – накормить мать и дитя в утробе.

Сначала молоко с шипением заливало вычищенную накануне плиту. В молочных лужах оседала овсяная пыль, после чего те загустевали и томно коричневели. Завороженная превращением, Соня замирала и приходила в себя, только почуяв запах свежепригоревшей каши. Она бросалась, как солдат на амбразуру, на алюминиевый ковшик, хватала раскаленную ручку рукой и бухала посудину на любую свободную поверхность. Завтрак Петровой был готов.

Люся крепилась и мужественно глотала кашу с дымным ароматом, волевым усилием обуздав рвотный рефлекс. Левина ликовала.

– Вку-у-у-сно? – спрашивала она с любопытством.

– О-о-о-чень, – не смущаясь, врала Петрова.

– Обед в столовой. Ладненько, обжора? – ласково запрашивала отпуск кухарка.

– Разумеется.

Если с утренними кулинарными потугами заботливой соседки Люся еще как-то смирилась, то со сном дело обстояло гораздо хуже. Соня постановила спать дважды, а в летнее время – тем более.

– Полноценный сон – здоровый ребенок, – декларировала Левина. – Хочешь – не хочешь, а двенадцать часов сна – твоя святая обязанность.

Если бы Петрова хоть на минуту в тот момент могла представить ритм своей будущей жизни, она бы ни минуты не пререкалась, а с удовольствием подчинилась нелепому, как ей тогда казалось, Сониному требованию.

Дневной сон – куда ни шло: Люся просто валялась на кровати и поедала в неограниченном количестве яблоки, благо был август. А вот вечером… Время отбоя было определено Левиной как единственно верное – двадцать два ноль-ноль. И ее не смущало, что даже из-за закрытых окон до Петровой доносились смех и голоса студентов, потихоньку возвращавшихся к излету сезона в родной вуз. За то, что происходило на улице, Соня отвечать не могла. Но внутреннее пространство общежития, пограничное двести седьмой комнате, находилось под ее неусыпным наблюдением.

– Ба-а-а-и-ньки, – сюсюкала она с беременной подругой. – Спать. Спать. Спать.

– Сонь, я не хочу спать.

– Надо. Надо. Надо.

– Тогда ты тоже ложись.

– Ты же знаешь, я так рано не ложусь.

– Я ведь тоже, – пробовала отстоять свое право на выбор Петрова.

– Теперь это не имеет никакого значения. Теперь твое время – двадцать два ноль-ноль, – категорично заявляла Левина и, захватив сигареты, выметалась прочь.

Люся долго ворочалась, прислушивалась. Она знала, что шаги за дверью – Сонькины. Туда-сюда, туда-сюда. Левина, как часовой у кремлевской стены, несла свою нелегкую службу. И стоило только раздаться незапланированному гомону, как Соня бросалась к источнику звуков и расправлялась с ним на месте, издавая такое количество встречного шума, что задремавшая было Петрова вздрагивала. Левина просто распахивала дверь соседней комнаты (комнат) и, подбоченившись, вставала в дверях. Ошеломленные жильцы не сразу догадывались уточнить, какова цель визита, и это было Соне на руку.

– Чего шумим? – ехидно спрашивала она не на шутку разошедшихся девиц.

– Сонь, – отвечала наиболее смелая. – У нас праздник.

– У нас – тоже.

– Присоединяйся.

– С удовольствием, – отзывалась Левина и обещала привести коменданта тетю Шуру для ознакомления вверенного ей состава с уставом общежития, где, обещала Соня, «черным по белому прописано: отход ко сну – в двадцать два ноль-ноль. В противном случае – вплоть до выселения».

Студентки младших курсов еще не утратили уважения к комендантше, а пропахшую табаком Левину почитали, как мать родную, а потому затихали довольно быстро, сначала перейдя на шепот, а потом – на красноречивое молчание. В тишине Соня каждую одаривала сигаретой и, утвердительно мотнув головой, сообщала:

– Петрова беременна. Что делать?

И, пожав плечами, удалялась.

Люся о содержании разговоров Левиной с соседями по этажу по объективным причинам не догадывалась, благо особо любопытной не была. Но когда Сонька не пустила в двести седьмую после отбоя законных жиличек, терпению Петровой пришел конец.

– Что ты о себе возомнила? – зашипела Люся, распахнув дверь и обнаружив в коридоре препиравшихся девчонок.

– Петрова, ты не спишь! – радостно заорали нарушительницы спокойствия и бросились в дверной проем, опасаясь, что первой его займет Левина.

– Уснешь тут с вами, – улыбаясь, посетовала Люся. – Одна басит, как пономарь, другие…

– Люська, дурочка дорогая! – ласково мурлыкала Женька. – Как хорошо, что ты вернулась. Сейчас отметим. Почирикаем, как в старые добрые времена.

– Да я-то уже здесь месяц, если не два. А вы где бродите? Загорелые какие, аж завидно!

– Как обычно, – подмигнула хмельная Любаша и зашуршала невиданной красоты заграничным пакетом.

– Понятно, – догадливо протянула Петрова. – Своих проводили?

– Капитан, капитан… – запели красавицы и, покачиваясь в такт, начали с похабным выражением лица расстегивать свои умопомрачительные кофточки.

– Ведь улыбка – это флаг корабля, – азартно подпела Люся.

– Капитан, капитан… – красноречиво взяли паузу две соблазнительницы, – под-тя-ни-тесь…

– Ну вас, бесстыдницы! – хохотала Петрова и в такт покачивалась на панцирной сетке.

– Пет-ро-ва, мы тебя обожаем! Давай выпьем уже.

– Наливайте, – засуетилась Люся и стала выставлять на стол разномастные емкости: граненый стакан, бокал с отколотой ручкой и две алюминиевые кружки. – Мне чуть-чуть.

– А где наша мама Соня? – полюбопытствовала Женька, обнаружив бесхозный бокал.

– Дымит, наша мама. Дымит, как паровоз.

Петрова обвела глазами хмельные лица подруг и догадалась:

– Девчонки, Сонька ж обиделась!

– На нас?

– Да при чем тут вы? На меня!

– А на тебя чего ж обижаться? Ты ж беременная.

Люся, как ошпаренная, вырвалась из комнаты и обнаружила абсолютно пустой коридор (что было и понятно – ночь). Запахивая на ходу халат, Петрова подалась в сторону душевой, из которой в этот неурочный час раздавался шум воды. Дернув дверь на себя, Люся пришла к выводу, что заперто изнутри. Постучала. Не дождавшись ответа, постучала еще раз. С третьей попытки Петрова начала колотить в дверь ногами.

– Соня… Левина… открой. Сонь, ну открой. Сонька, не дури! Открой, в конце концов!

Левина не отвечала, вода по-прежнему шумела, а Люся то скреблась в дверь, то пинала ногами – и уговаривала, уговаривала, как заведенная.

– Петрова, – крикнули Женя с Любой, – тебе помочь?

– Девчонки, не открывает, не отзывается! – паниковала Люся.

Возмутительницы спокойствия в двести седьмой комнате зачем-то на цыпочках, перебежками достигли душевой и с необыкновенным усердием стали помогать беременной подруге.

– Она что? Над нами издевается? – подняла брови Люба.

– Девочки, что-то случилось! – металась Люся.

– Чего с ней случилось? – запротестовала Женька. – Что могло случиться с нашим комиссаром? Душевая – это не фронт. Это даже не комитет комсомола.

– Все, – выдохнула Люба. – Надоело. Давай дверь ломать.

Цель была поставлена. Девочки выдвинулись на исходную позицию, вздохнули воздуха, дабы удар был потяжелее и… И шум воды утих. А из-за двери послышалось немелодичное пение в басовых интонациях.

– Тише, – взвизгнула Петрова.

Дверь распахнулась, и на пороге появилась Левина, распаренная и румяная, как матрешка. Увидев соседок, Соня искренне удивилась:

– А вы чего?

– Левина, ты все-таки сволочь, – процедила Женька. – Ты чего там делала?

– Чего это я сволочь?! – возмутилась Соня.

– Конечно, сволочь, – поддержала напарницу Люба. – У тебя тут под дверью беременная Люська, как белка, скачет. Сонечку свою зовет: «Открой, Сонечка! Что с тобой, Сонечка? Выйди, Сонечка…»

– Да что случилось-то? – озверела Левина.

– Да ничего не случилось, мы так и думали, – с издевкой продолжала Люба. – Просто Петрова кипиш подняла. Видите ли, Соня обиделась.

– Да ни на кого я не обиделась, – отбивалась Левина. – Я душ принимала.

– Соня! Ка-ко-о-ой душ ночью? Ка-кой ду-у-уш? – наступала Люся.

– Горячий. Воды ж с утра не было! А тут такая возможность – никто на пятки не наступает и в дверь не ломится. Да чего вы дергаетесь-то?

– Сонь, – всхлипнула Петрова. – Я так тебя люблю…

– Люсь, да что с тобой? – заволновалась Левина. – Ты чего плачешь-то?

– Не плачу, не плачу. Уже не плачу.

– Ну как же не плачешь-то? Говорила я этим дурам: «Не будите». Не будите! – прикрикнула Соня и замахнулась кулаком на соседок.

– Мам Сонь, ты не запирай меня больше… Ладно? Я лучше…

– Я сама знаю, что лучше. Пойдем уже, – баском скомандовала Левина и поправила тапку на ноге.

– Не слушай ее, Петрова. Гинеколог наш – враг наш, – язвили Женька с Любой.

Соня приняла вызов и в ответ пообещала прибить «этих дур, не понимающих, како-о-ое это счастье материнство»!

Не спали до утра. А в обед принесли телеграмму на имя Петровой: «Буду субботу. Павел».

– Какой сегодня день недели? – растерянно спросила Люся сонных соседок.

– Зачем тебе? – буркнула Левина.

– Павел приезжает.

– Зачем? – не отрывая головы от подушки, простонала Женя.

– Откуда я знаю зачем?

– Муж соскучился по жене, ничего удивительного, – попыталась завершить мучительный разговор Соня.

– Удивительного – ничего, – выдавила из себя Женька. – Просто странно: был Жебет и нет Жебета, теперь, получается, опять есть.

– Жень, ну что ты несешь?! – обиделась Петрова.

– Ну, тогда скажи, что ты соскучилась, – подала голос Люба. – Соскучилась? А, Люсь?

– Нет, – призналась Петрова в ответ и уставилась в грязное после ливня окно.

– Чего ж тогда? – не унималась Люба.

– Да ничего. Спрашиваю, какой сегодня день.

– Да какая тебе разница, Петрова? Какой хочешь, такой и будет, – предложила Женька.

– Если сегодня суббота, – рассуждала Люся, – то значит…

– Не-а, – протянула Левина. – Не суббота сегодня. Пятница сегодня.

– Девочки, – жалостно обратилась к соседкам Петрова, – как же я его встречать буду?

– А зачем тебе его встречать? – резонно уточнила Люба. – Ты беременная. Сиди в общаге. Он что, дороги не знает?

– Я не про то.

– А про что?

– Я же комнату в семейном сдала.

– Ну и ладно, – отмахнулась Женька.

– Ну как ладно? Куда я его приведу?

– Сюда и приведешь, – резюмировала Левина.

– Как ты себе это представляешь? Нас здесь и так четверо.

– Было четверо, – хихикнула Женька. – Будет пятеро. Мы тебе не помешаем, подруга.

– Мне-то вы, естественно, не помешаете. Просто…

– Люся, – успокоила ее Люба. – Все на самом деле просто. Мы с Женькой найдем, где переночевать.

– А я? – засомневалась Соня.

– А ты, Левина, воткнешь в уши беруши, – предложили наконец-то очнувшиеся ото сна красавицы.

– Сами вы себе беруши втыкайте.

– Сонь, да они шутят! – успокоила ее Петрова.

– Я же не маленькая! – засопротивлялась Левина. – Сама могу догадаться – семейное дело.

– Ну, раз ты такая догадливая, – предложила Люба. – Переночуй в красном уголке.

– Дура! – расщедрилась в ответ Соня.

– Сама ты дура! – не поскупилась Люба и швырнула в соседку подушкой.

Подушка была поймана на лету и отправлена по обратному адресу.

– С нами пойдешь, – приказала Женька.

– Куда-а-а? – Левина выкатила глаза.

– На передовую, Сонечка. На передовую.

– На-а пози-и-ицию де-э-вушка про-ва-жа-а-ала бойца… – запела Люба.

– Я не боец, – зашипела Левина.

– Ты? Ты не боец. Ты бойца! – декларировала Женька.

– Да ладно, девчонки! Оставьте Соньку в покое, – попросила хихикающая Петрова.

– В приемном… – балагурила Женька. – В приемном покое оставим бойца. Бойца без конца.

– Бойца-молодца, – подхватила Люба. – Не печалься, Левина, мы тебя удочерим и в люди выведем.

– Очень надо, – пыхтела Соня, но в глазах ее уже появились смешливые искорки. – Очень мне надо в ваши люди. У соседей переночую. В тылу.

– Спасибо, девочки, – растрогалась Люся.

– Па-жа-ласта, – с готовностью замотали головами лохматые соседки.

До вечера комната взрывалась хохотом, а потом опустела, и Петровой стало грустно. Она попыталась сосредоточиться на завтрашней встрече с Павликом, но ничего, кроме гулкой пустоты, внутри себя не обнаружила. «Где радость?» – подумала Люся и поправила сползшие на нос очки. «Нету», – ответила сама себе и поморщилась.

На вокзал Петрова не пошла, как и в магазин, как и в парикмахерскую. Утром сидела на кровати, тупо уставившись в одну точку – на косточку, валявшуюся на полу. В голове тренькал мотивчик: «Где мой муж? Грозный муж…» Откуда он взялся, Люся не знала, песни такой никогда не слышала. «Грозный муж… Страшный муж… Муж объелся груш», – про себя произнесла Петрова, и мотивчик исчез.

Зато раздался стук в дверь. Люся повернула в его сторону голову, но с места не встала. Стук повторился, и Петрова еле слышно произнесла:

– Можно.

Стоявший за дверью Люсиных слов не слышал, поэтому стучал все настойчивее.

– Да войдите же! – крикнула Петрова, и дверь распахнулась.

В проеме стояла тетка, облаченная в темно-синюю форму с фуражкой на голове.

– Чо-о? Открыть трудно? Битый час тут стучу, как прокаженная, – пробурчала она и потянулась к истрепанной кожаной сумке. – Петрова ты?

– Я.

– Телеграмму прими.

– Какую?

– Откуда я знаю какую? «Молнию». И не одну. Может, помер кто?

У Люси затряслись руки, и перехватило дыхание.

– Дава-а-айте, – протянула она, почему-то не двигаясь с места.

– Чего тебе давать? Это ты мне давай!

– Деньги? – уточнила Петрова.

– Зачем деньги? – удивилась почтальонша. – Паспорт давай.

– Зачем? – продолжала бессмысленный диалог Люся, почти беззвучно шевеля губами.

– Затем, что так положено.

Петрова медленно встала, наощупь нашла свою сумочку. Перед глазами все плыло, и голова очень кружилась. Протянула.

– Ты мне зачем сумку-то суешь? – начала раздражаться почтальонша.

– Там паспорт.

– Вот паспорт-то и давай.

– Сами возьмите. Мне как-то очень плохо. Я ничего не вижу, – прошелестела Люся и медленно опустилась на кровать. Легла.

– Эй, девка, ты чего? Вправду, что ль, плохо? Может, позвать кого?

– Никого не надо звать. Возьмите паспорт и прочитайте мне, что в телеграммах.

– Не положено, девушка, – колебалась почтальонша.

– А вы все равно прочитайте. Кто умер?

Женщина выставила сумку на стол и распечатала телеграммы:

– «Субботу не жди Павел», «Срочно приезжай Павла женщина Мама». Вроде не умер никто.

– Хорошо, – медленно выдавила Петрова и закрыла глаза.

– Слушай, ты распишись. Так положено.

Люся ткнула предложенной ручкой в означенное место и замерла.

– Ну, я пойду? – почему-то шепотом спросила почтальонша. – А то смотри, может, соседей позвать?

– Не надо.

– Ну не надо, так не надо, – прокряхтела письмоносица и выкатилась за дверь.

Петрова, не меняя позы, пролежала на кровати до вечера. С незапертой дверью. С пустым желудком и звонкой головой. До того самого момента, пока мимо родной двери не прошла коренная жительница двести седьмой Левина. Соня направлялась в соседский лагерь, временно предоставивший ей убежище в виде подростковой раскладушки. Увидев неподвижную Петрову, Левина уменьшила интенсивность движения и сделала необходимый маневр. Она зашла в комнату и нависла над беременной подругой.

– Люсь, ты чего? Не приехал, что ли?

Петрова молчала, с силой зажмурив глаза.

– Люсь, ну, правда, что случилось-то? Поругались?

– С кем? – прохрипела сраженная двумя «молниями».

– В смысле? – опешила мама Соня. – С Жебетом.

– Он не приехал.

– Почему?

– Занят.

– Чем?

– В телеграмме написано.

Соня наконец-то увидела две бумажки. «Субботу не жди Павел», «Срочно приезжай Павла женщина Мама». Левина содрогнулась, но чтобы не подать вида, активно засуетилась.

– Люся, – наставительно проговорила она. – Это банально. Такое часто бывает. Кстати, особенно часто это происходит в момент, когда женщина, как ты, беременна. Физиологически мужчина так устроен, что…

– Соня, – тоскливо попросила Петрова, – по-мол-чи.

И отвернулась лицом к стене.

– Люсь, не расстраивайся, – Левина готовила новый стратегический поворот. – Хочешь, я поеду и с ним переговорю? Я объясню ему…

– Что?

– Что это временно. Что есть более важные ценности. Например, семья, ребенок, долг, совесть, наконец.

– Соня, – так же тоскливо, но достаточно твердо повторила Петрова, – по-мол-чи.

– Хорошо, – согласилась терявшая на глазах энтузиазм Левина. – Я помолчу. Если так надо, то я помолчу.

И она действительно молчала почти час, сидя в темноте рядом с Люсиной кроватью. Потом не выдержала и шепотом спросила:

– Ты спишь?

– Нет.

– Может, чаю выпьешь? Или съешь что-нибудь?

– Со-о-о-ня, – застонала Петрова.

– Хорошо-хорошо, – с готовностью затараторила Левина. – Не хочешь – не надо.

Повисло долгое молчание. Соня стала придремывать на стуле. Голова падала на грудь, от чего Левина просыпалась и старательно прислушивалась к дыханию Петровой. Дыхание было ровным и грустным. Так, во всяком случае, казалось подруге. На самом деле оно было просто ровным, потому что Люся спала крепким глубоким сном, в котором не было места напрасным ожиданиям и неожиданным известиям.

Проснулась Петрова не столько от света, бившего в глаза, сколько от зычного храпа утомленной ночным бдением подруги. Левина разражалась басовыми руладами, подобно мотору, набирающему обороты.

– Со-онь…

– А? – встрепенулась та и открыла глаза.

– Не храпи.

– Не буду, – заверила Левина и снова засопела.

«Как же, не будешь», – подумала Петрова и рассвирепела:

– Левина, не храпи!

– Я не храплю, – Сонька вынырнула из забытья и заныла: – Да что же это, в конце концов? Человек спит. Отдыхает. Воскресенье. А его наглым образом будят по такому ничтожному поводу.

Петровой стало стыдно, и она накрылась подушкой. Хватило Люси, правда, ненадолго. Дышать было неудобно и трудно. Она освободилась и, судорожно хватнув воздуха, сбросила с себя покрывало и с удовольствием потянулась.

Левина выполнила обещание: громкая фаза сна сменилась на тихую. Петрова хихикнула и встала. Из коридора доносились звуки встревоженного человеческого улья. Его обитатели хлопали дверями, занимали очередь в уборную, гремели посудой и лениво переругивались. В общежитии началось утро.

А к вечеру в двести седьмой комнате состоялся военный совет под руководством генералиссимуса в ситцевом халате и стоптанных тапочках на босу ногу. Левина строевым шагом измеряла периметр комнаты и шумно дышала, ощущая важность момента.

– Что будем делать? – обратилась Соня к членам ставки в лице растерянных Женьки и Любы.

Младшая по званию Петрова в обсуждении участия не принимала и сосредоточенно грызла яблоко, следя глазами за порывистыми движениями озабоченного генералиссимуса.

– А что нужно делать? – вяло реагировали на призыв красавицы.

– Нужно принимать меры, – рвалась в бой Левина.

– Какие?

– Вплоть до развода, – категорично заявила Соня.

– Чтобы развестись, нужны основания, – резонно заметила Люба, рассматривая свою смуглую ногу.

– Основания есть.

– Какие? – отозвалась Женька.

– Измена, – строго посмотрела на Петрову Левина.

– Измена, – зевнула Люба, – это не основание, а естественные издержки семейной жизни на расстоянии.

– Тем более, – напирала Соня.

– Что тем более? – попросила разъяснить Женя.

– Измена – тем более. Расстояние – это то, что проверяет чувство, укрепляет его, делает его особенно ценным. Любви нужны трудности! – пафосно заключила Левина.

– Да-а-а? – ехидно уточнила Люба. – И кто тебе об этом, Сонечка, сказал? Кто, хочу я знать, ввел тебя, невиннейшее существо, в такое заблуждение?

– Я отвечу тебе, Люба, – подыграла Женька. – Не кто, а что ввело нашу неискушенную подругу в столь искреннее заблуждение.

– Неужели комитет комсомола, Женечка?

– Нет, это не комитет комсомола, и не пионерская организация, и даже не посещаемые вместе с Люськой курсы будущих матерей.

– А что же это, Женечка? – кривлялась Люба.

– А это, дорогая моя подруга, поздняя девственность и ранняя глупость!

– Что-о-о?! – рассвирепела Соня.

– Что слышала, – сорвала Женька погоны с генералиссимуса и перевела взгляд на Петрову.

Та приканчивала пятое по счету яблоко и видимого интереса к происходящему не проявляла.

– Слушай, Петрова, ты что, действительно собралась ехать в свой поселок?

– Нет.

– Тогда чего тебя Сонька уговаривает?

– Я ее не уговариваю. Просто за счастье нужно бороться.

– Люся, ответь этой дуре, – с досадой попросила Люба. – Ты счастлива?

– Нет.

– Тогда зачем тебе ехать?

– Я не поеду.

– И не поехала?

– Представь себе, не поехала.

Петрова, конечно, лукавила. Рожать она отправилась к маме Лене. Но до этого оставалось еще довольно много времени, о котором Люся почти ничего не рассказывала. К сожалению, надо отметить, ибо интересные события происходили вокруг набирающей вес Петровой, интересные, и весьма.

Люся всячески отбрыкивалась от задушевных разговоров с подругами «о том, о сем», ссылаясь на полную неосведомленность. Соседки ей не доверяли, но виду не показывали, потому что гениальная Левина строго-настрого запретила красавицам касаться животрепещущих вопросов. Соня сама вводила их в курс дела, так как тайком читала адресованные Петровой письма с малой родины: от мужа и от матери.

Письма Жебета были лаконичны и представляли собой краткие отчеты об устройстве быта в новой квартире, полученной им как молодым специалистом. Некоторые иногда завершались фразой «Как ты себя чувствуешь?» Зато ни в одном из них не было упоминания об ожидаемом ребенке.

Письма мамы Лены в противовес жебетовским поражали объемом и эмоционально-художественным изображением событий. «Эта тварь, – писала мама Лена, – встречает его после работы, и они вместе идут домой. Ни стыда, ни совести. У людей на глазах. И он поддерживает ее под руку. Зря ты, Люся, не едешь – семью надо спасать…» Так заканчивалось практически каждое письмо.

О твари было известно довольно много: имя – Наташа, Люсина ровесница, к тому же замужем и с техникумом за плечами. Ее фотографию, сорванную с доски почета, мама Лена для ознакомления отправила Петровой в Одессу. С карточки на Люсю смотрела миловидная молодая женщина, одетая в гипюровую блузку. Ничего отвратительного и отталкивающего в ней не было, и Петрова даже мысленно тварью ее не называла.

Вид Люсиной соперницы подтолкнул Левину к самодеятельности: дождавшись конца семестра, она отправила Жебету телеграмму о неожиданно возникшем во время беременности осложнении. Соня не мелочилась и обрисовала ситуацию как вопрос жизни и смерти.

Ни о чем не подозревавшая Петрова спокойно посещала лекции, сдавала «хвосты», ходила в женскую консультацию и отчаянно толстела. В деканате Люсе по-свойски намекнули о возможности взять академ, на работе – о необходимости уйти в декрет, но Петрова лениво отмахивалась от соблазнов и, раздувшись, плыла по течению к намеченной пристани.

Прибывший накануне Нового года Павлик рвался к телу находящейся на грани жизни и смерти жены, но был остановлен предусмотрительной мадемуазель Левиной прямо у дверей двести седьмой комнаты.

– Как она?

– Плохо, – честно ответила Соня.

– В больнице?

– Нет.

– Вы же писали… – попробовал усомниться Жебет.

– Писала, но…

До Павлика медленно начал доходить весь ужас случившегося, и у него задрожали губы:

– Когда это произошло?

– Что? – тоже забеспокоилась Соня.

– Это…

– Это произошло сразу же после того, как ты ей изменил, – прошипела Левина, распахнув дверь, втолкнула Жебета в комнату и испарилась в темноте общажного коридора.

Не поворачиваясь, Петрова, сидевшая над книжками, весело поприветствовала:

– Сонь, ты? Холодрыга какая, а?

Левина не ответила.

– Замерзла? – ласково уточнила Люся и тяжело поднялась со стула.

– Это я, – выдохнул Павлик, и Петровой показалось, что комната качнулась сначала влево, потом вправо.

– Ты-ы-ы? – пришла Люсина очередь удивляться.

– Я, – уже гораздо тверже произнес Жебет. – К чему весь этот маскарад?

– Какой маскарад?

– Этот, – грозно ответил Павлик и протянул жене Сонину телеграмму.

Петрова несколько раз прочитала текст, прежде чем поняла, что произошло.

– Я не имею к этому никакого отношения, – тускло прокомментировала она.

– Позволь мне не поверить, – саркастически отрезал Жебет.

– Не верь.

– Я не понимаю! – завизжал Павлик. – Я не понимаю, как у тебя возникла мысль спекулировать такими вещами. Я не понимаю!

– По-моему, я сказала, что не имею к этому никакого отношения, – спокойно и глухо проговорила Петрова.

– Это подло! Это безнравственно! Я думал, что произошло самое страшное. Я не спал ночь.

– Самое страшное – это что? Ты думал, что я потеряла ребенка?

– При чем тут ребенок? – искренне изумился Жебет.

– Тогда кто тут при чем?

– Ты.

– Я-я-я?

– Конечно, ты.

– Теперь позволь мне тебе не поверить.

– У тебя нет оснований мне не доверять, – засопротивлялся Павлик.

– Есть. Например, Наташа.

– Оставь Наташу в покое! Это тебя не касается.

– Почему не касается? Я все-таки твоя жена.

– Я этого не отрицал.

– Тогда при чем здесь Наташа? Может быть, объяснишь? – миролюбиво предложила Петрова.

– Боже мой! – простонал Жебет. – Пошлые, тупые обыватели. Все меряют по себе. Наташа – прекрасная женщина. Замужняя, между прочим.

– Я знаю. Тогда почему замужняя женщина встречает женатого мужчину после работы, не скрываясь, идет к нему домой, остается там какое-то время, держит в его квартире свою зубную щетку, тапочки? – начала терять над собой контроль Люся. – Почему?

– Ты настаиваешь, чтобы я объяснил?

– Я настаиваю, чтобы ты мне это объяснил.

– Она – чудо, – сказал Павлик и засветился. – У нас высокие отношения…

– Насколько выше половых?

– Ты начинаешь говорить пошлости. Это так на тебя не похоже, – укоризненно произнес Жебет.

– Это ты говоришь пошлости, рассказывая жене о том, какие чувства ты испытываешь к другой женщине, какое она чудо…

– Хватит, – отрезал Павлик. – Я устал.

– Я тебя понимаю и тоже устала, поэтому настаиваю на разводе.

– Зачем? Это нецелесообразно.

– Это целесообразно. Каждый останется при своем: ты – при Наташе, я – при ребенке.

Петрова отвернулась. Жебет растерянно переступал с ноги на ногу:

– Могу я здесь переночевать?

– Нет.

– Почему?

– Потому. Мне кажется, мы обо всем договорились.

– Это смешно. Неужели мне идти сейчас в гостиницу? Завтра Новый год – они все переполнены. К тому же я вряд ли тебя потесню. Здесь четыре кровати. Твои соседки знают, что я приехал, они не придут.

– Жаль.

– Что жаль: что приехал или что не придут?

– Все жаль, – ответила Петрова и посмотрела на Жебета.

– Так я могу остаться?

– Мне все равно. Оставайся.

Ночью между собравшимися разводиться супругами произошло то, что обычно происходит в окончание ссоры. Павлик сопел – Петрова терпела.

– Господи, зачем вам это было нужно?

– Мне не было это нужно, он взял меня силой. А я боялась за ребенка и поэтому не сопротивлялась.

– Вы сами-то понимаете, что сейчас говорите? – изумлялась младшая подруга.

– Я сказала тебе чуть больше, чем хотела, – с горечью признавалась Люся и поправляла очки. – Он всегда потом брал меня силой. Ему так нравилось.

– А вы?

– А что я? Я терпела.

– Зачем?

– Боялась.

– Кого?

– Не кого, а чего.

– Чего?

– Одиночества.

Утром Жебет от развода отказался, сославшись на занятость и собственное благородство. Петрова не настаивала. Новый год встретили вместе: скучно и буднично. Ни Левина, ни Женька с Любой так и не появились. Зато объявилась изжога, а потому провожать мужа Люся в очередной раз не поехала.

Спустя неделю Петрова разыскала Соню Левину и попросила ее вернуться.

– Ты правда на меня не сердишься, Люсь? – заискивающе спросила та, помня о своем предательском поступке.

– Уже нет, – заверила отекшая Петрова и взяла подругу под руку, после чего усатый генералиссимус и округлившийся рядовой медленно побрели к общежитию.

Через два с небольшим месяца Люся уехала рожать к матери.

Светка появилась на свет с недовольным выражением лица. Это заметила даже акушерка:

– Это надо же, какая сердитая! Посмотри-ка.

И показала ребенка матери.

Петрова потянулась к дочери, но младенец зашелся в плаче.

– Дайте ее мне, – жалобно попросила Люся.

– Ага, сейчас, – переглянулись женщины. – Шить надо. Ты вроде доктор?

– Вроде, – согласилась Петрова и отключилась.

В общем, первая волнующая встреча с дочерью прошла по неожиданному сценарию. Вторая состоялась в условиях, более располагающих к взаимной радости, но тоже оставила легкое чувство недоумения. Светка почему-то не взяла грудь. Вытянула губы, пару раз чмокнула, а потом выплюнула сосок и сморщилась.

– Не берет, – беспомощно обратилась Люся к медсестре роскошных форм.

– Ленивая, – спокойно ответила сестра. – Это ж трудиться нужно, а из соски и так течет.

– Так у меня молока не будет, – забеспокоилась молодая мать.

– Ну и ладно. С голоду не помрет.

– Но…

– Да что вы, мамаша, – поучительно изрекла шикарная в своей яблочной свежести сестрица. – Отдыхайте. Домой придете – и начнется: соски, пеленки, коляски, распашонки… И муж поди есть?

– Есть, – вспомнила Петрова.

– Не этот ли? – полюбопытствовала медсестра, выглядывая в окно.

– Где?

Люся следом метнулась к окну и увидела Павлика, одетого словно с чужого плеча. Бросались в глаза короткие брюки и мохеровый шарф среди весны. Жебету было зябко: он переступал с ноги на ногу и постукивал себя по бедрам, пытаясь согреться.

– Давно, видно, стоит, – с пониманием отметила сестра. – Помаши ему рукой-то.

– Зачем?

– Все мужикам машут, и ты помаши.

Петрова подняла руку, но помахать не получилось – так и замерла с поднятой вверх рукой.

Тем не менее Павлик заметил движение в окне и заметался в волнении. Со стороны его движения напоминали танец глухаря на токовище: он то приседал, то взмахивал крыльями, то раскачивал круглой головой и при этом что-то кричал.

– Радуется, – продолжала комментировать медсестра. – Девку-то ему покажи.

– Зачем?

– Все показывают, и ты покажи. Пусть осознает, что стал папашей.

Наливная красавица не выдержала Люсиной медлительности и схватила запеленатую Светку:

– На! Показывай давай.

Петрова безропотно подчинилась и поднесла ребенка к окну. Павлик замахал руками и вновь возобновил ритуальный танец отца перед окнами роддома.

– Ну ты посмотри! Ну ты посмотри, как радуется-то, – всплеснула руками Люсина помощница. – Другие напьются и орут, а этот руками машет. Непьющий он у тебя?

– Нет.

– Значит, хороший отец будет, – с уверенностью резюмировала медсестра, преисполнившись гордости за молодую мамашу. – Ладно, хорош. Не видишь, что ли, пеленки мокрые. Счас орать начнет.

И оказалась права. Светка заголосила, требуя внимания и жалуясь на дискомфорт.

– Характерная, – не удержалась от вынесения приговора собеседница. – Намучаешься ты с ней, уж поверь, – успокоила она Петрову и начала разматывать намокший сверток.

«Хороший отец» встречал семейство у дверей роддома через несколько дней. Коляски у крыльца не было. Цветов, конфет и шампанского для медсестер – тоже.

Не увидев подходящего транспорта, Люся полюбопытствовала:

– Мы на такси?

– Пешком. Погода прекрасная. Подышишь воздухом. Идти недалеко, прогуляемся.

– Мне трудно идти, – пожаловалась Петрова (внутри болело все, ноги не слушались).

– Люда, не ты первая, не ты последняя. По статистике, восемьдесят процентов женщин проходят через подобные ощущения после родов. Так что наберись терпения, – назидательно предложил Жебет.

Люся пошарила по карманам, но ничего, кроме старого грязного носового платка, не обнаружила. Терпения в карманах не было. Тогда она прищурилась, посмотрела вдаль, прикинула величину пути и вздохнула. На что Павлик не преминул заметить:

– Все признаки кислородного голодания.

Спасибо Светке – всю дорогу она мирно спала, единственный раз, пожалуй, не вмешиваясь в разговор между родителями.

Жебет шел важно, неся увесистый сверток на вытянутых руках, и на ходу рассказывал о планах на вечер:

– У нас будут гости.

– Какие гости? Вечером девочку надо будет купать. Я очень устала. Плохо выгляжу…

– Выглядишь ты в соответствии с моментом, – критически отметил Павлик. – В первый день можно обойтись и без купания. Да и будут только свои.

– Кто это свои? – поинтересовалась супруга.

– Твоя мать и Наташа.

– Наташа? – взвилась Люся.

– Да. А что тут такого? Момент волнующий. Посидим чисто символически и разойдемся.

– Ты! Ты!.. – задыхалась Петрова.

– Э-э-э, Людочка, да у тебя, похоже, послеродовый психоз развивается? – цинично прокомментировал Павлик сбившееся дыхание жены.

Петрова не успела ответить мужу. Дорога привела их к новому дому, из подъезда которого выбежала мама Лена и бросилась к зятю, чтобы попытаться облегчить его восхождение на пятый этаж.

– Позвольте… Я сам, – тихо, но твердо отстранил тещу Павлик и, пыхтя, начал подниматься.

Люся тащилась следом, пытаясь усмирить рвавшееся из груди сердце. Мама Лена искоса на нее поглядывала и молча поджимала губы. Переступив порог, Петрова огляделась и обмерла: в светлой, но единственной комнате не было ничего, кроме празднично накрытого стола, – ни кроватки, ни коляски, ни ванночки.

Сверток выложили на диван, две пары рук с нетерпением его стали распаковывать, мешая друг другу. Светка словно почувствовала их неслаженность и затрубила откуда-то из глубины одеяла.

– Пустите, я сама, – отодвинула родственников Люся и распеленала дочку.

Та поджала ножки и с кряхтением покраснела.

– Тужится, – с удовлетворением подметила мама Лена, а Павлик нахохлился.

Петрова подтерла Светкину попку пеленкой и, скомкав, бросила тряпку на пол.

– Сделай воду, – полуприказала-полупопросила она мужа и прижала девочку к груди.

Светка заурчала и поменяла выражение лица со свирепого на просто сердитое. Мама Лена уронила слезу и, пока Павлик отсутствовал, прошептала Люсе: «Не жебетовская-то порода. В Петрова девка».

– Не болтай ерунды, – рассердилась Люся. – Ничего общего.

Вымытая Светка перекочевала на руки к бабушке и после кормления плавно перешла к глубокому сытому сну. Люся в это время рассматривала себя в зеркало в полутемной ванной и преисполнялась отчаянием: серая кожа с красными точками лопнувших сосудов, припухлые веки от набегающих не вовремя слез и унылое выражение лица. После душа ситуация качественно не изменилась – дефекты впечатляли своей жизнеспособностью.

Зато принципиально изменилась расстановка сил в комнате. За нарядным столом восседала Наташа, от которой демонстративно отвернулась новоиспеченная бабушка со спавшей внучкой на руках, а Павлик демонстрировал чудеса гостеприимства.

– Шампанского? – галантно обратился он к гостье.

– Жену-то подожди, – укоризненно прошипела теща.

– И правда, Павел, давайте дождемся Людмилу, – миролюбиво предложила Наташа.

Людмила не заставила себя долго ждать, представ перед почетной гостьей в домашнем халате невнятной расцветки. Павлик выкатил свои круглые глаза и картаво представил:

– Это мой друг. Наташа.

– Я в курсе, – хладнокровно ответила Петрова и села за стол.

Положение было очевидно невыгодным, поэтому она решила идти до конца. Сравнение явно было не в ее пользу. Напротив сидела красивая молодая женщина в умопомрачительной блузке с жабо, с умело подведенными глазами, идеально очерченным ртом и столь же идеальной прической. Люся почувствовала себя прислугой, но тут взыграло пролетарское достоинство, и решив, что терять больше нечего, наигранно бойко предложила:

– Наливай, дорогой.

Дорогой напрягся, но приказ выполнил.

– Дорогая Люда, – торжественно произнесла Наташа. – Разрешите от всей души поздравить вас и Павла с таким замечательным событием – рождением ребенка.

– Не утруждайте себя, Наташа, – рвался пролетариат на баррикады. – Вам придется какое-то время потерпеть мое присутствие, а потом снова сможете оставить в ванной свою зубную щетку, а в прихожей – тапочки.

Наташа покраснела. Мама Лена удовлетворенно хмыкнула.

– Людмила, – строго одернул Петрову Павлик, – что ты себе позволяешь? Наташа от чистого сердца приготовила нам подарок…

Жебет кивнул головой на постельный ящик, на котором восседал метровой высоты пластиковый гусь на колесиках.

– Какая прелесть! – рассмеялась Люся. – У нас как раз нет коляски.

– Люда… – зашипел Павлик.

– Спокойно, – вдруг жестко произнесла Петрова и обратилась к Наташе: – Зачем он вам?

– В смысле?

– Он некрасив. Он самолюбив. Он черств, хотя, безусловно, умен и образован. И у него уже есть главная женщина в его жизни.

– Это вы? – забеспокоилась Наташа.

– Если бы я! – расхохоталась Петрова. – Это его бабушка. Вы знаете, – потянулась Люся через стол к сопернице, – у Павлика – безудержная страсть к пожилым женщинам. Вы, кстати, смотрели на себя в зеркало?

– Я? – дрожащим голосом уточнила Наташа.

– Вы… Не исключено, что в вас есть нечто, напоминающее ему их.

Подобного поворота не ожидал никто из собравшихся, в первую очередь сама Люся, покрывшаяся от напряжения красными пятнами. Жебет, не на шутку рассвирепев, метался по комнате, а Наташа хлопала глазами, поочередно вглядываясь то в Петрову, то в ее мать.

– Мне пора, – с достоинством произнесла оскорбленная гостья и встала из-за стола.

– Вам давно пора, – не удержалась мама Лена и сжала Светку так, что та крякнула.

– Мама! – возопил Павлик и бросился к Наташе: – Я провожу.

– Не стоит, – трагично произнесла она.

Люся поднялась следом и вышла в прихожую. Вокруг Наташи суетился Жебет. Павлик посмотрел на жену с ненавистью. Петрова взгляда не отвела. Она ощущала себя королевой. Правда, в ее царстве всего-то и было, что два подданных: один – пенсионного возраста, другой – младенческого. Зато оба в ней нуждались, просто об этом ни тот, ни другой пока не догадывались.

– Люсь, – через какое-то время произнесла мама Лена, – я, пожалуй, тоже пойду.

– Иди, конечно.

– Может, со стола убрать?

– Не надо. Я сама.

– Тогда пойду?

Петрова не ответила. Мама Лена настаивать не стала, бесшумно оделась и осторожно прикрыла за собой дверь.

Оставшись одна, Люся огляделась, положила на край дивана подушку для Светкиной безопасности и подошла к столу. Минуту подумала, зажмурилась и потянула скатерть на себя. Посуда звякнула – ребенок вздрогнул. «Не пойдет, – подумала Петрова. – Светочка напугается». Тогда завязала скатерть узлом и с удовольствием отметила, как на белой ткани проступают разноцветные пятна нехитрых салатов. Люся притащила из ванны бак для кипячения белья и стряхнула в него уродливый узел в разноцветных потеках. Сверху водрузила гуся, надев ему на голову Павликову шапку. «Хорошо», – отметила Петрова и подошла к окну.

Смеркалось. Люся заплакала, тихо и жалобно. Слезы катились по шершавым щекам, и она их даже не вытирала. С ними из Петровой выливалось жуткое напряжение последних дней, невысказанная обида и черная горечь. Простояв у окна почти час, Люся устала и, старательно обойдя белеющего в темноте комнаты гуся, легла рядом с сопевшей Светкой. А через пятнадцать минут Петрова проснулась от дочернего плача и поняла: «Вот оно, счастливое материнство».

Конца лета Люся дожидаться не стала – уехала раньше. В дорогу погнали косые взгляды, ежедневные отлучки Павлика в городской парк и поджатые губы мамы Лены.

– Ну куда ты рвешься? – спрашивала она. – Здесь я под боком. Еще месяц вполне можно пожить со всеми удобствами. Я где приготовлю, где со Светочкой погуляю, а ты поспишь, отдохнешь. Все-таки не одна.

Петрова не отвечала, а методично раскладывала Светкины вещи: стопка ползунков, стопка кофточек, стопка пеленок, чепчики ситцевые, байковые, шапочки летние, зимние… Люся меняла кучки местами, пересчитывала в который раз и, наконец, купила клетчатый чемодан, куда и сложила все дочернее имущество.

Порыву вернуться в Одессу Павлик не сопротивлялся, отвез семью на вокзал с готовностью. Супруги избегали смотреть в глаза друг другу, а потому прощались сухо и писать не обещали.

Мама Лена на вокзал не пошла вообще.

– Перед людьми совестно, – сказала она и привычно поджала губы. – Устроишься – напиши, – устало попросила как-то разом состарившаяся мама Лена нерадивую падчерицу.

Ей, очевидно, было неприятно поведение зятя, но вдвойне – Люсино нежелание «бороться за семью». В который раз она прикидывала ситуацию на себя, вспоминала, чего стоила жизнь с Петровым, а потому чувствовала себя героиней. Именно героизма не хватало ей в поведении дочери. Именно героизм страстно ненавидела Петрова, отказавшаяся от модели поведения большинства обманутых жен. Мать ждала решительных действий – батальных сцен, писем в профком, преследования соперницы, а Люся, вопреки общепринятому в городке сценарию, тупо гуляла с коляской и готовила для предателя ужин. «Нет, не в Петрова пошла девка», – сокрушалась мама Лена, глядя в грустные глаза падчерицы.

И, правда, ничего в Люсе не было от Сереги Петрова. «Ни рыба ни мясо», – жаловалась мама Лена сердобольным соседкам, карауля около подъезда чуткий Светкин сон.

Усевшись в поезд, Петрова нехотя махнула Жебету и поднесла к окну дрыгающую руками и ногами дочь. Состав тронулся, и перрон вместе с Павликом медленно отъехал в сторону.

– Домой, – сказала Люся и стиснула Светку, на что та скорчила свирепую рожу и захныкала. – Мы-ы-ы е-де-е-ем до-о-мой, – пропела Петрова и как-то разом повеселела.

Соня Левина встречала своих подшефных на одесском вокзале, сжимая в руках плавательный круг, от которого резко пахло резиной.

– Сонька, ты зачем круг с собой притащила? – потешались над подругой Женя с Любой.

– Должна же я что-то ребенку подарить? – искренне возмущалась Левина.

– Должна. Но круг-то здесь при чем?

– Девочка возвращается домой. На Черное море. Это символ бурной жизни, которая ждет ее впереди. И круг… – понесла романтический бред Соня.

– Левина! – набросились на нее красавицы. – Не вздумай об этом рассказывать маленькому чудовищу, оно тебя не поймет.

– Она меня поймет, – с уверенностью изрекла Соня. – Поймет, но не сразу.

– Петро-о-ова! – вдруг заголосили Женька с Любой. – Сонька, смотри, вон наша Петрова!

И две изящные южанки принялись расталкивать толпу встречающих на платформе, утратив всю свою стать.

– Где-е-е? – охнула Соня и, надев красный круг себе на шею, бросилась вслед.

– Петро-о-о-ова! – орали Женька с Любой и пытались догнать тормозивший состав.

– Девчонки! – обрадовалась им Люся и засуетилась.

– Петро-о-ова! – брали подруги штурмом вход в вагон, не обращая внимания на окрики проводницы и рвавшихся к выходу пассажиров. – Петро-о-ова! Люська! Где твои вещи?! Давай сюда!

Соня, нагруженная двумя чемоданами, кряхтя, спустилась из вагона и встала поодаль, ожидая, пока подруги помогут вылезти Петровой.

– Девочки! – прослезилась Люся. – Как я рада!

– А уж мы как рады! – пытаясь перекричать друг друга, вопили жительницы двести седьмой комнаты, подталкивая молодую мамашу с ребенком на руках в сторону насупившейся Левиной.

– Сонечка…

– Да здесь твоя Сонечка! – захихикала Люба. – Кто подберет твою драгоценную Сонечку с таким крупным ожерельем на шее?

– Дуры, – баском парировала Левина и пыталась прижать к крупной груди двух дорогих себе существ.

– Дочку давай показывай, – приказала Женька и протянула руки к Светке, изумленно взиравшей на непривычную суету.

Люся перехватила дочь поудобнее и развернула лицом к подругам:

– Вот она.

– Какая хорошенькая! – пропела Женя.

– А злючка какая! – не преминула прокомментировать Светкино выражение лица Люба.

– Сама ты злючка! – возмутилась Левина и ткнула Любу в бок.

– Просто серьезная, – попыталась защитить дочь Петрова.

– Иди сюда, деточка, – неожиданно засюсюкала Соня. – Иди ко мне, моя маленькая. Иди, тетя тебе круг подарит. Кра-а-асный. Красив-и-ивый.

– Не, Сонь, она не пойдет, – пыталась сгладить Светкину настороженность Люся. – Она ни к кому не идет, кроме меня.

– Пойдет-пойдет, – уверила Петрову Левина и протянула к Светке руки.

Светка вытянула губы, сморщила лобик и неожиданно для Люси потянулась к Соне. Та ахнула и подхватила девочку:

– Я же говорила, пойдет. Пойдет моя девочка к маме Соне. Пойдет… – зашептала Левина обескураженной Петровой.

Люся разжала руки, ожидая громкого рева, но девочка явно была чем-то сильно заинтересована. Она вцепилась в невкусно пахший резиной круг мертвой хваткой и даже попробовала его на вкус. Соня раздулась от гордости.

– Видели, дуры? – обратилась она к примолкшим Жене с Любой. – «Зачем тебе круг? Зачем тебе круг?»

Светка так и осталась у Левиной на руках, пока не уселись в такси на привокзальной площади. Люба, расположившаяся на переднем сиденье, промурлыкала водителю адрес, и машина тронулась. В этот момент Светке стало скучно: она выгнулась дугой и зашлась в таком плаче, что у таксиста предательски задрожали руки.

К приезду Петровой двести седьмая подготовилась основательно. Вместо привычного четвертого спального места стояла лакированная светлого дерева детская кроватка, любовно украшенная Соней яркими погремушками. Рядом с колыбелькой призывно синел эмалированный горшок и стоял маленький расписной хохломской стульчик.

– Это все Сонька, – признались Женя с Любой. – От нас – коляска.

У Петровой перехватило дыхание.

– Девчонки, – с трудом выговорила она. – Нас так даже Павлик не встречал. Спасибо вам.

Подруги смущенно переглянулись, потому что поняли, что сейчас Люся заплачет. От этого Люба посуровела и, подбоченившись, базарно переспросила:

– Что-о-о? А на чем тогда спала твоя дочь?

– Со мной на диване сначала, а потом в коляске.

– Ну, что ты прибедняешься, Люська, – попыталась сгладить неловкость Женька. – Коляску же Жебет купил?

– Нет, я ее напрокат взяла, – продолжала резать правду-матку Петрова.

– Ты хочешь сказать, – грозно переспросила Левина, – что…

– Сонечка, успокойся, – зашипела Люба. – Какая тебе разница? Главное, у нас все готово: живи и радуйся.

– Да я и не волновалась, – уже миролюбиво изрекла Левина.

Разговору не суждено было развиться, потому что все внимание вскоре переключилось на Светку. Та жалобно плакала, от чего ее личико становилось красным и потным. Девчонки притихли и смотрели в недоумении на Люсю. Петрова не подавала никаких признаков волнения.

– Кормить пора, проголодалась, – объяснила она смену Светкиного настроения и принялась вытаскивать из своей сумки какие-то пузыречки и коробочки. – Эх, прокипятить не успела!

– Счас прокипятим, – присоединилась к хлопотам Соня Левина и, вооружившись Люсиными инструкциями, стремглав бросилась на кухню.

– Чей чайник кипит? – заорала она так, что в коридор высыпало все население этажа.

– Наш, – испуганно пискнул кто-то.

– Теперь наш, – распорядилась Соня и вывалила в него две стеклянные бутылочки.

– А что случилось-то? – поинтересовались владелицы чайника, наблюдая за странными действиями Левиной.

– Ребенка надо кормить! – не стала вдаваться в подробности Соня и поставила на плиту еще один чайник. – Лю-ю-ся! – крикнула она басом, не желая размениваться на возвращение в двести седьмую. – Лю-ю-ся!

Испуганная Петрова прибежала на кухню:

– Что случилось?

– Сколько кипятить нужно? – возбужденно, но при этом спокойнее, чем раньше, спросила Левина.

– Ну, минут пять.

– А потом что?

– Потом остудить и развести смесь.

Неуклюжая Левина старалась изо всех сил, от чего суеты прибавлялось все больше и больше. Вскоре еда для Светки оказалась готова, но абсолютно непригодна по причине несоблюдения температурного режима. Ждали, когда остынет. В результате истомившийся от долгого рева ребенок заснул, и смесь пришлось подогревать заново.

В хлопотах день пробежал незаметно. К вечеру Люба с Женей раскланялись. Соня поклялась Петровой, что разделит ее горькую материнскую участь, но вскоре уснула крепким сном. Полночи Люся мерила шагами комнату, напевая младенцу все известные колыбельные и даже эстрадные шлягеры, но в несвойственной для них тональности.

– Э-э-э-ти глаза-а-а напротив… – скулила Петрова, – чай-но-о-го цве-е-та…

Светке песня нравилась, и она довольно гулила, пытаясь засунуть в рот пуговицу от материнского халата. Люся выкладывала с виду спокойную дочь в кроватку и через минуту вскакивала на призывное завывание. Ребенок явно не собирался спать, периодически оповещая об этом заснувшее общежитие. К утру Светка угомонилась, но жизнь легче не стала: девочка перепутала день с ночью. Стало ясно, что ее взросление осуществляется вопреки тому, что написано в книгах.

Петрова валилась с ног и временами заговаривалась, предлагая Соне помощь в уборке комнаты.

Через неделю в дверь постучалась судьба в образе комендантши общежития тети Шуры. Избегая смотреть Люсе в глаза, та заговорила об уставе, о распорядке дня, об обязательной смене часов труда часами отдыха, о растущем недовольстве и негативных умонастроениях в среде общаговского населения.

Петровой все стало ясно, и она серьезно стала раздумывать над тем, чтобы взять академ. Другое дело, что даже при этом условии из общежития ее попросили бы.

– Что мне делать? Что мне делать? – бубнила Люся, как заведенная, раскачиваясь на кровати.

Светка с любопытством наблюдала за матерью и синхронно агукала. Левина сосредоточенно ходила по комнате, и в ней зрело решение.

Как ни удивительно, девочки, прожившие бок о бок так много времени, практически ничего о Соне не знали. За исключением того, что Левина – старшая дочь в многодетной еврейской семье, что двух ее младших сестер уже выдали замуж, что жила она исключительно на стипендию, а работала для того, чтобы помогать родителям поднимать младших. Ни Люся, ни уж тем более Женя с Любой не обращали внимания на то, что за все время совместного проживания Соня никогда не получала из дома писем, а ежесубботние Сонины отлучки жительницы двести седьмой комнаты объясняли многочисленными странностями соседки.

Все объяснялось просто. Писем из дома Левина не получала потому, что находился этот дом через два квартала от институтского общежития, и никакому здравомыслящему человеку не пришло бы на ум писать письма с соседней улицы. А что касается субботы, то ни Люся, ни Женя, ни Люба, далекие от еврейской культуры, и не догадывались, какое значение отводилось субботнему обеду в Сонином семействе.

В доме Левиных царила ужасающая нищета. По братьям-подросткам явно тюрьма плакала. И самое ужасное, по мнению Сони, состояло в том, что ее родители, невзирая на возраст, делали это ужасное дело, от которого в результате рождались еврейские дети. Самому младшему было чуть меньше, чем Светке.

На одном из субботних обедов Левина предложила родителям интересный способ заработать, взяв на пансион ребенка ее близкой подруги.

– Кормить, смотреть, гулять. В общем, все то, что ты делаешь с Яшей.

Мать (крупная еврейка, Соня пошла в нее) подозрительно посмотрела на дочь и спросила:

– Интересно, это за ради чего?

– Мама, за ради денег и любви к детям.

Любовь к детям в данном случае никак не могла выступать аргументом, и Бася Иосифовна презрительно проронила:

– Сколько?

– Мама, назначьте цену. Три раза у ребенка должна быть еда, два раза – прогулка и спокойная ночь.

– Это будет стоить твоей подруге больших денег, – резюмировала старшая Левина.

– Цена вопроса? – сократила дистанцию Соня.

– Двадцать пять в месяц.

– Мама, побойтесь бога, – начала торговаться Левина. – Побойтесь бога.

– Соня, – отстаивала свои позиции Бася Иосифовна, – ты знаешь, деточка, сколько стоит на рынке кошерное мясо?

– Зачем русскому ребенку кошерное мясо? – резонно заметила Соня.

– Тогда тридцать пять.

– Пусть будет кошерное.

– А ты знаешь, Соня… – решила продолжить торги Бася Иосифовна.

– Вы правы, мама, – поспешила согласиться Левина, – двадцать пять.

– Двадцать пять. И то, Соня, только потому, что, как ты говоришь, это твоя подруга, попавшая в беду. Я уважаю твои чувства, Соня.

– Только уговор, мама, деньги буду отдавать я.

– Ты будешь платить свои деньги, девочка?

Соня почувствовала себя застигнутой на месте преступления и начала отчаянно врать:

– Нет, мама. Деньги будет платить сбежавший муж.

– Соня, боже мой, он твой мужчина? – вдруг задала неожиданный крен в Сониной брехне Бася Иосифовна.

Левина смиренно опустила голову.

– Слава богу, – удовлетворенно изрекла Сонина мать, давно махнувшая рукой на женские способности дочери. – Самуил, – обратилась она к мужу, – мы вырастили благородную дочь. Тогда двадцать пять.

На том и порешили.

Петрова Сонино предложение расценила как перст судьбы, неожиданно повернувшийся в ее сторону. Не зная содержания договора между Левиными, Люся в момент знакомства с еврейской семьей уточнила размер оплаты за предоставляемые услуги. На что Бася Иосифовна с достоинством обнищавшей королевы изрекла:

– Какие деньги, деточка? Мы будем любить вашу дочь как свою собственную.

В этот момент она выразительно покосилась на Соню и добавила:

– Ваши продукты, Люся, и, я извиняюсь, детские какашки.

– Что? – уточнила Петрова.

– Детские какашки, Люсенька. Стирать вы будете сами. И, к сожалению, каждый день.

Соня вспыхнула, но в разговор не вмешалась, помня о роли, которую ей в этой истории уготовила собственная мать. А Петрова была согласна на все, потому что только так, думала она, у нее появится реальная возможность закончить институт. Светку, естественно, ни о чем не спросили, а просто передали с рук на руки.

Люся приходила в дом к Левиным каждый день. Там, кроме чумазой дочери, ее ждал увесистый бачок с грязным бельем, куда Бася Иосифовна якобы по ошибке кидала Яшины грязные ползунки. Петрова подвоха не замечала, наивно полагая, что Светка способна обдуть и не такое количество белья.

После стирки болела спина, ныли руки, но дочь не желала ждать ни минуты и требовала мать к собственному телу. Люся брала Светку на руки и, прижав к себе, монотонно расхаживала по комнате, ответственно рассказывая о перипетиях прошедшего дня. Девочка внимательно слушала истории Петровой и сдвигала светлые бровки. Расставались легко. Светка – потому что прижилась в суматошном семействе, а Люся – потому что завтра снова увидит свою девочку.

Первые слова дочь Жебета произнесла на еврейском. Павлика это потрясло, и он распорядился отправить дочь к единственно порядочному в этом мире человеку – к собственной бабушке. Абсолютно свободная Люся оканчивала институт, мечтая о начале профессиональной жизни и о встрече с подросшей дочерью.

Петрову распределили в город на Волге с перспективной репутацией областного центра. Город носил имя главного вождя русской революции, и потому его знали во всем СССР. Там множились новостройки, а над широкой рекой возносились фундаментально построенные мосты, к могуществу которых приложили руки далекие родители дематериализовавшегося мужа. И там под присмотром состарившейся гимназистки росла ее дочь Светка, щебетавшая по воскресеньям в трубку: «Приедешь?»

Люся торопила время и отчаянно скучала по девочке, перед которой чувствовала бесконечную вину.

– Я плохая мать, – тихо жаловалась она Соне.

– Скажи об этом кому-нибудь другому! – не соглашалась Левина.

– При чем тут кто-то? – резонно замечала Люся и надолго замолкала.

– Ты хочешь сказать, что дети рождаются от святого духа?

– Ну, от святого духа они, конечно, не рождаются, – покорно говорила Петрова и с тоской смотрела в одну точку.

– Люсь, ну что ты киснешь? – начинала размякать уже Соня, привыкшая к петровской уравновешенности и настроенности на лучшее.

– Не кисну я, – неуверенно говорила Люся и пыталась улыбнуться.

Решение Петровой уехать на работу в город, далекий от шахтерского края, было продиктовано массой причин, но ни одна из них не казалась, например, маме Лене по-настоящему уважительной. Что и понятно: изрядно потрепанная жизнью женщина жаждала реванша и восстановления справедливости. А для этого, думалось ей, жена должна находиться в поле зрения мужа.

Люся считала иначе: мать должна находиться в поле зрения ребенка. А еще в его поле зрения, предполагала она, должны быть любящие родственники, заботливые бабушка и дедушка, и обязательно все они должны понимать друг друга и испытывать друг к другу глубокую симпатию.

– Вы что, действительно верили в этот пряничный домик?

– Да прекрати. Нет, конечно. Просто не получилось Светке дать отца, так хоть, думала, пусть будет другая часть жебетовского семейства.

– Они вас звали к себе?

– Ты удивишься – да. Его родители очень переживали нашу размолвку из-за Наташи, поэтому всячески пытались как-то компенсировать причиненные мне их сыном неудобства.

– Может, только вид делали?

– Ну, бабушка Вера, может, и делала, а отец с матерью искренне переживали. Старший Жебет даже Павлику от дома отказал и не разговаривал с ним до момента, пока тот не вернулся в семью.

– Так он что, официально ушел от вас?

– Нет, конечно. Да и идти ему, собственно говоря, было некуда.

О событиях в жизни собственного мужа Люся узнавала из подробных писем мамы Лены. Та так живописала перипетии отношений Павлика и Наташи, что не на шутку сроднилась с ними. И даже нечаянно вставала на сторону то одного, то другого.

А дела у Жебета, судя по всему, шли не так хорошо, как мечталось молодому специалисту. Наташа отчаянно водила его за нос и обещание наконец-то переговорить с мужем все не выполняла и не выполняла.

– Когда? – томился Павлик.

– Что – когда? – уточняла Наташа.

– Когда мы сможем наконец-то оформить наши отношения? – ставил вопрос ребром мужчина, де-юре связанный семейными узами с другой гражданкой.

– Как только я поговорю с мужем, – клялась Наташа.

Роман с Жебетом, скорее всего, начал ее утомлять: вспыхнувшая вначале страсть развеялась, как только Павлик был допущен до тела той, чья фотография когда-то висела на доске почета. Наташа не почувствовала обещанного наслаждения – все произошло быстро и для нее безрезультатно. Спрашивается, зачем Люсина соперница покупала втридорога немецкий пеньюар, доставала через базу велюровые тапочки с пушком, делала сложный и стойкий, как она думала, макияж, тщательно подбирая тон пудры, чтобы не отличался от естественного цвета кожи, обтянувшей ее зобастую шею.

– У тебя щитовидка? – вскользь поинтересовался Павлик, пытаясь удержать в руках гладкий шелк немецкого чуда.

– Не знаю, – томно ответила Наташа, удобно устраиваясь на когда-то Светкином диване.

В общем, пеньюар никто со вздохом с нее не срывал – просто задрали подол. Ножку с перламутровыми ноготками, опять же, никто не покрывал поцелуями – небрежным жестом, как нечто лишнее, отодвинули в сторону. И самое главное, Наташа не услышала ни одного слова, смысл которого сводился бы к формуле: «Как ты красива! Как ты желанна! Я люблю тебя, Натали».

Домой любовница Павлика отправилась тотчас же, сославшись на ревность супруга, неожиданно вернувшегося из командировки.

Игорь Петрович Веденеев о похождениях жены был наслышан, но резких телодвижений не совершал. Он был старше Наташи лет на двадцать и смотрел на Павла Жебета глазами многоопытного мужчины, предвидя исход. Белый халат – раз, молодость – два, чужой муж – три, возможность вызвать зависть – четыре, романтические представления о жизни – пять. Все это инженер Веденеев просчитал на раз-два.

«Белый халат, – размышлял он, – скрывает короткие брюки и несвежие манжеты. Белый халат – мечта большинства женщин. Роман с врачом – знак качества, поставленный на бедре, и предмет безграничной зависти соперниц».

«Молодость, – продолжал он внутренний монолог, – это молниеносная готовность и забота только о собственном наслаждении, а также, судя по свирепому виду моего конкурента, полное незнание географии женского тела, скрывающего прихотливые желания».

«Возможность почувствовать себя растлительницей, роковой красавицей, злой феей – так же обязательна в процессе женского взросления, как маски Дон Жуана и Казановы для мужского. Ничего, скоро моя Наташа поймет, какова настоящая цена постоянства и терпимости».

Игорь Петрович как в воду смотрел. Ошибался он, пожалуй, только в одном – в наличии несвежих манжет. Не было их у Павла Николаевича Жебета и быть не могло! (Что-что, а бабушкины заветы молодой врач чтил и следовал им педантично.)

Веденеева неоднократно вызывали в партком и в профком, где перед ним выкладывали очередную анонимку, а иногда и имевшую адресата жалобу.

– Вы уж это… – смущаясь, говорил глава парткома-профкома. – На жену повлияйте, Игорь Петрович. Нехорошо. Не первую жалобу разбираем.

– Разумеется, – заверял обманутый муж и сминал в руках исписанный каракулями мамы Лены тетрадный листок.

– Э-э-э, вы зачем его мнете? – пытался навести порядок уполномоченный следить за нравственностью глава профкома.

– Простите, – извинялся Веденеев и клал в карман то, что раньше называлось официальной бумагой, принятой к рассмотрению.

– Позвольте? – недоуменно вскидывал брови боец идеологического фронта.

– Глупости все это, – твердо говорил Игорь Петрович и протягивал главе профкома руку.

И тот пожимал и бумагу обратно не требовал, потому что отчаянно робел перед спокойствием главного инженера участка, неуязвимого в своем нежелании выносить сор из избы.

– Игоречек, – замурлыкала Наташа, разочарованная неудачным соитием с Жебетом, – прости меня. Я плохая. Я гадкая.

– Ты глупая, – уточнил инженер Веденеев и снял с ножки любимой жены пыльную туфельку.

– Нет, я плохая, – кокетничала Наташа и подставляла вторую ножку.

– Ты глупая, – устало повторил Игорь Петрович и залюбовался вспыхнувшим на щечках румянцем.

– Плохая…

– Глупая…

– Прогони меня, – ласково просила обманутого мужа нечестная жена.

– Куда? – кряхтел Веденеев и шел на кухню разогревать ужин.

В тот вечер Наташа к еде не притронулась, зато постель стелила с особой тщательностью. К утру от постигшего ее разочарования не осталось и следа: все растворилось в аромате свежесваренного кофе. На работу супруги отправились вместе, что привело Павлика в неописуемое бешенство, а маму Лену – в чрезвычайное благодушие.

Через три дня Павлик позвонил Петровой и спросил, как чувствует себя Светка.

– Она тебе сама скажет, – сунула Люся трубку рассвирепевшей дочери.

– Не буду говорить, – заорал ребенок, и трубка повисла рядом с телефонным аппаратом.

– Света… Светочка… – доносились из нее рваные звуки, на что старший Жебет не преминул заметить:

– Люда, зачем вы даете ребенку телефон?

– Я не даю, – соврала Петрова и аккуратно водрузила трубку на место.

– Мама давала, – поспешила признаться малолетняя предательница и унеслась из коридора в комнату.

Именно там Светка пряталась от круглоглазого дядьки с пшеничными усами, назвавшегося папой.

– Вот папа, – не соглашалась девочка, тыкая пальцем в висевший на стене портрет Хемингуэя.

Павлик раздражался и громко говорил по слогам:

– Твой па-па – э-то я.

– Нет, – спорила Светка и в очередной раз ссылалась на симпатичный портрет.

– Черт-те что! – визжал Жебет, выкатив глаза.

– Не кричи, – попросила его Люся и взяла Светку на руки.

– Пусти, – потребовала девочка и ущипнула мать с недетской злостью.

Первой не выдержала Люся. Ей стало жалко Павлика, потом – Светку, потом – себя.

– Может быть, хватит? – обратилась она к вернувшемуся мужу и предложила поговорить.

Разговор не клеился. Вечер провели на набережной, сидя на скамейке и не решаясь посмотреть друг на друга.

– Я виноват, – вдруг неожиданно произнес Павлик, наблюдая за движением баржи по реке.

Петрова молчала.

– Я виноват, – повторил Жебет и развернулся в Люсину сторону. – Это была ошибка.

– Ошибкой было мое замужество.

– Ты пожалела?

– Пожалела.

– Тогда что делать? – растерянно спросил Павлик.

– Развестись по-человечески.

– Я не согласен, – засопротивлялся Жебет.

– Ты уже был один раз не согласен – и вот что из этого вышло.

– Теперь все будет по-другому, – пообещал муж.

– Что-о-о? – не поверила Петрова.

– Все, все будет по-другому. Мы заживем все вместе, как и хотели: ты, я и Светка. Ты сможешь мне доверять. Я буду о вас заботиться, – воодушевлялся Павлик с каждой секундой.

– Я не смогу тебе доверять. И я, – Петрова подумала, – и мы не нуждаемся в твоей заботе.

– Это нечестно, – сник Жебет.

– Что нечестно?

– Так поступить со мной нечестно.

– А как я с тобой поступаю? – изумилась Люся.

– Ты бросаешь меня, лишаешь меня дочери, оставляешь без семьи.

– Минуточку… Это ты бросил нас, если мне не изменяет память.

– Я не бросал. Я регулярно высылал тебе деньги на Светку. Просто у меня были особенные обстоятельства.

– Просто у тебя была Наташа.

– Наташа была ошибкой. Я думал, мы созданы друг для друга. А она меня предала.

– А ты нас предал. Неизвестно еще, что лучше.

– Вас было двое, а я один. И сейчас вас двое, а я снова один. Ты лишаешь меня последнего шанса. У тебя нет на это прав.

– Это у тебя нет права давить на меня, – разозлилась Петрова.

– Я клянусь тебе, – забормотал Павлик. – Я клянусь тебе, что ничего подобного не повторится. Я буду хорошим отцом. Хорошим мужем. Давай попробуем.

– Ну и что? Сдержал клятву?

– Сдержал. Но не стал ни хорошим мужем, ни хорошим отцом.

– Может, надо было поискать?

– Искала.

– Не нашли?

– Не нашла.

– Может, искали не в том месте?

– В разных искала. Все равно не было. Мужчины были, а отцов среди них не было.

– Ни одного?

– Ну, по определению, не было. Я же не способность к зачатию имею в виду.

– В общем, на поиск отца для Светки вы потратили так много времени и сил, что не заметили повторной беременности.

– Почему не заметила? Я хотела.

– Зачем?

– Ну ты же видела Розу, разве ее можно не хотеть? – недоумевала Люся.

– В готовом виде – понятно, но ведь она не сразу такой получилась.

– Сразу, – улыбнулась Петрова.

– Кстати, почему такое имя?

– Оно ей очень подходит.

– Очень… Роза Жебет! Замечательно.

– Замечательно! – орал Павлик. – Ты в своем репертуаре! Приняла решение, не посоветовавшись со мной.

– Предыдущие два раза, посоветовавшись с тобой, я сделала аборт, – спокойно ответила Люся.

– Не ты первая, – начал, как обычно, наступать Жебет.

– И, бесспорно, не я последняя, – на полном серьезе изрекла Петрова.

– Ты что? – Павлик разошелся не на шутку. – Издеваешься надо мной?!

– Почему?

– Зачем нам второй ребенок? У нас есть сад.

– Это у тебя есть сад, бабушка и ставка в стационаре. А у меня – Светка, твои родители и восемь недель беременности.

– Ско-о-олько? – изумился Жебет.

– Восемь, – повторила Люся и улыбнулась.

– Если бы ты хотела… – начал Павлик.

– Я не хочу, – оборвала Петрова не сформулированное открыто криминальное предложение.

– Но это глупо, – подытожил Жебет и заходил по комнате взад-вперед.

– Папа, нога сломата, – просунула голову в приоткрытую дверь Светка.

– Не сломата, а сломана, – в раздражении поправил дочь Павлик.

– Чини, – приказала девочка.

– Не чини, а почини, пожалуйста. – Папаша ни на секунду не желал приостанавливать воспитательный процесс.

– Все равно чини, – настаивала дочь.

– Сама почини.

– Пожалуйста, – добавила Люся, наблюдавшая за их общением.

– Ей пятый год! – возмутился Жебет.

– Ну и что? – парировала Петрова.

– Ну и то!

Светка наблюдала за родителями, переводя взгляд с одного на другого. При этом девочка не двигалась и по-прежнему стояла на границе комнаты и прихожей. Она выбирала.

– Тогда ты чини, – обратилась девочка к матери.

– Давай, – согласилась Люся и потянулась за расчлененной игрушкой.

– На! – Светка добилась своего и перевела взгляд на Павлика. – Дай сяду.

– Сядь на диван, – Жебет пытался остаться хозяином положения.

– Не хочу на диван. К тебе! – в который раз скомандовала Светка.

– Попроси, как положено, – настаивал Павлик.

Светка прищурилась и подошла к отцу:

– Зачем?

– Воспитанные люди говорят «пожалуйста», – продолжал процесс обучения Жебет.

– Все? – уточнила Светка.

– Все.

– Нет, не все, – не согласилась с отцом девочка. – Ты не говоришь.

– Я-я-я-я? – изумился дочерней наглости Павлик.

Светка только было открыла рот, чтобы подтвердить слова отца, как разгневанный Жебет побагровел и заорал:

– Пошла вон, маленькая дрянь! Ты с кем разговариваешь?!

Девочка побледнела, но взгляда не отвела. В вытаращенные глаза отца она смотрела прямо и не по-детски вызывающе. Павлик задыхался от бешенства, Петрова с тоской наблюдала за происходящим, а Светка сохраняла какое-то невообразимое олимпийское спокойствие.

– От-вер-н-и-и-ись! – завизжал Жебет, и усы его распушились от покрывшей их слюнной влаги.

Девочка молчала, крепко сжав губы, от чего личико ее превратилось в старушечье и злобное.

– Я сказал тебе: от-вер-ни-и-ись! Дря-а-ань!

В ответ Светка плюнула, а Павлик залепил ей затрещину. Петрова бросилась к дочери, и Светка плюнула в мать с неменьшим удовольствием.

– Светочка, – жалобно попросила ее Люся, – пойдем к тебе в комнату. Пойдем поговорим.

Девочка не реагировала на ласковые слова. Стояла, словно зомбированная, и выдувала из слюней пузыри на губах. Жебет схватил дочь за руку (та не сопротивлялась) и потащил к дверям.

– Пре-кра-ти! Пре-кра-ти немедленно! Оставь ребенка.

Перевозбужденный, Павлик, похоже, не услышал ни одного слова. Дотащил Светку до комнаты, втолкнул туда и с грохотом захлопнул дверь. Люся неслась следом, пытаясь остановить мужа, отнять ребенка, но расстояния были столь коротки, а шаги Жебета столь стремительны, что ее попытки были обречены на провал.

Супруги столкнулись нос к носу перед детской и с ненавистью посмотрели друг на друга.

– Пропусти меня к ней, – выдавила из себя Петрова. – Пожалуйста.

– Она наказана, – расправил грудь Павлик.

– Она напугана. Ей нужна помощь.

– Ей нужен ремень, – саркастически улыбнулся Павлик.

– У нее шок. Пожалуйста, – умоляла Петрова Жебета, – пропусти.

– Она на-ка-за-на, – по слогам повторил любящий отец.

– Хорошо, пусть она будет наказана, только пропусти меня к ней.

– Пожалуйста, – неожиданно согласился Павлик и, кривляясь, лакейским жестом распахнул дверь.

Люся втиснулась в проем – в комнате никого не было.

– Света… Светочка… – позвала она дочь.

Ответа не последовало.

– Светочка, – просительно звала Люся. – Где ты?

Петрова понимала, что ее пятилетняя поборница справедливости не могла исчезнуть из комнаты. Она предполагала, что девочка прячется либо за портьерами, либо в шкафу, либо под кроватью. Люся не торопилась вытаскивать Светку из убежища, понимая, что она должна сама себя обнаружить. Это и скажет о готовности к сближению. Но дочь молчала.

– Светочка, выходи… – позвала Петрова, не теряя самообладания.

Ничего подобного – девочка решила взять мать измором. Тогда Люся по наитию затянула другую песню:

– Раз, два, три, четыре, пять – я иду искать. Кто не спрятался – я не виновата.

Объявив о готовности к игре, Петрова приступила к поискам. За портьерами Светки не было. В шкафу – тоже. Оставался узкий прогал под кроватью. Люся легла на пол и заглянула в него. Светка затаив дыхание следила за действиями матери. Встретившись взглядом, замерли обе. Мать – потому, что пыталась понять состояние дочери. Девочка – потому, что ждала опасности, в частности, появления отца. Выждав минуту, Петрова решилась заговорить:

– Светочка, я те-бя наш-ла.

Светкины губы задрожали, ребенок тоненько заскулил и пополз к матери.

– Иди-иди сюда, – Люся пыталась удержать слезы и прижала девочку к себе.

Лежали довольно долго. Петровой даже иногда казалось, что дочь задремала. Тогда она пыталась потихоньку высвободиться из объятий, но Светка сжимала руки еще сильнее и прижималась к матери с таким усердием, что Люся чувствовала, как бьется маленькое сердечко.

В прихожей хлопнула дверь. Девочка разжала руки.

– Ушел? – шепотом спросила она.

– Ушел, – подтвердила Петрова.

Светка вскочила и подбежала к двери. Тихо ее отворила и высунулась в коридор. Убедившись, что в квартире никого нет, довольная, повернулась к матери и скомандовала:

– Прячься.

– Не хочу, – отказалась Люся.

– Тогда уходи, – рассердилась девочка.

– Не хочу.

– Тогда… – Светка задумалась и надула губы.

– Тогда иди сюда, – чуть тверже попросила Петрова.

– Не хочу.

– Почему?

– Потому, – глубокомысленно произнесла Светка и направилась к телефону. – Бабе буду звонить.

– Не звони.

– Почему?

– Потому.

– Почему потому? – полюбопытствовала девочка.

– Потому что потому, все кончается на «у», – засмеялась Люся и высунула язык.

Светке игра понравилась. Она улыбнулась и скорчила рожицу:

– Щекотай меня.

– Сильно?

– Сильно щекотай.

Петрова старательно тискала дочь, отчего та испытывала неописуемое удовольствие и визжала. Потом в изнеможении Светка оттолкнула мать и уставилась в потолок.

– Олень, – сказала она и ткнула вверх пальцем.

– Где? – полюбопытствовала Люся.

– Вон, – указала девочка, после чего матери пришлось задрать голову и рассмотреть треснувшую побелку.

Действительно, из графических бороздок на потолке прыгал олень.

– Вижу, – согласилась Петрова, порадовавшись дочерней наблюдательности.

– Он здесь живет, – делилась своими соображениями Светка.

– Везет тебе, – призналась в нахлынувшей зависти Люся.

– Живи у меня, – расщедрилась девочка.

– Сегодня, – согласилась Петрова, предчувствуя бессонную ночь.

Вечером Светка купалась, предварительно утопив в ванне десяток игрушек. Вся в мыльной пене сочиняла какую-то безумную банную песнь:

Купы-купы-купы,

Золотые зубы,

Золотая голова,

Золотая нога.

Золотая ручка,

Ручка-заковрючка…

– Вылезай, Заковрючка, – уговаривала Люся распаренную дочь.

– Не хочу, – брыкалась купальщица.

– Вылезай…

Светка затыкала уши и старательно пела, одновременно рассматривая деформировавшиеся под водой собственные пальчики. Затянувшееся купание Петрову утомило, ей стало душно. Люся приготовила банное полотенце и предупредила юную поэтессу:

– Вылезай… Скоро папа придет.

Это был удар ниже пояса. Светка напряглась, насупилась и перевернулась в ванной, выплеснув на пол тонну воды. В душе Петровой было смутно, потому что совесть подсказывала уставшей женщине, что негоже пугать ребенка отцом, но другого пути не было. Она повторила:

– Вылезай.

Дочь повиновалась, дала обтереть себя полотенцем и с остервенением, стоя на маленькой табуретке, почистила зубы. К моменту прихода Павлика Светка лежала в кровати и ждала мать.

– Когда ты придешь? – поинтересовалась она у заглянувшей в детскую Люси.

– Скоро.

– Подушку возьми, – посоветовала девочка и подложила под щеку сложенные ручки.

– Возьму-возьму, спи, – прошептала Петрова и притворила за собой дверь.

Ночью Светка отчаянно брыкалась, вскрикивала и периодически щупала, на месте ли мать. Удостоверившись, затихала и мирно посапывала.

Жебет не разговаривал с женой и дочерью до конца недели, то есть четыре дня. На пятый написал заявление в партию и стал кандидатом. А Люся ушла на больничный по уходу за здоровым ребенком, у которого каждый вечер поднималась температура. Знакомый доктор, выслушав жалобы Петровой, устно выставил диагноз термоневроз, а письменно – ОРЗ.

Павлик назвал дочь симулянткой, причастность к случившемуся полностью отрицал и периодически напоминал Люсе, что лучшее средство от немотивированных болезней в детском возрасте – это ремень. Петрова в диалог не вступала, но на всякий случай мужа из поля зрения не выпускала, а Светку держала на расстоянии вытянутой руки.

– Люся, – дочери нравилось называть мать по имени, – купи мне кошку. Или собаку. Или птичку.

– Я не могу, Светочка.

– Почему? – загрустила девочка.

– Потому что у тебя скоро будет сестричка. Или братик, – решилась наконец-то Петрова.

– Я не хочу братика. Я хочу котика! – рассердилась Светка.

– Давай подождем, – Люся медленно выплывала из лужи дочернего гнева.

– Пойду звонить бабе, – пригрозила маленькая террористка.

– Зачем?

– Пусть баба купит мне котика.

– Мы купим тебе котика, честное слово, – пообещала Петрова.

– Когда? – уточнила Светка, сложив брови домиком.

– Как только у нас родится девочка. Или мальчик.

– Когда? – продолжала допрос любительница животных.

– Через полгода.

– Завтра? – Светка пока была не в ладу со временем.

– Не совсем, – уклончиво ответила Люся.

– Послезавтра?

Петрова растерялась, не зная, как объяснить, что такое полгода или, на худой конец, месяц. Светка знала названия времен года, могла скороговоркой выпалить названия всех двенадцати месяцев и не более. Все ее представления о будущем сводились к двум категориям: «завтра» и «послезавтра». Люся поделилась с Павликом, и тот среди непрекращающихся митингов и собраний решил провести с дочерью пропедевтическую работу.

– Э-э-э, – промямлил он, – Света. Знаешь ли ты, что у нас с мамой…

– Знаю, – оборвала отца девочка. – Тогда вы мне купите котика.

– Это случится скоро, через полгода.

– Завтра или послезавтра? – Светка снова попросила прояснить ситуацию.

– Ни завтра, ни послезавтра. Через полгода. Пол-го-да.

Лицом Жебет напоминал хормейстера: губы, вытянутые трубочкой, и каждый слог через деформирующийся в движении рот. Хор в количестве одного человека механически повторил за ним все движения губ и полный набор слогов: «Пол-го-да».

– Поняла? Через полгода! – подвел итог довольный Павлик.

– Поняла… Завтра?

Раздражению Жебета не было конца. По телефону он жаловался бабушке:

– Она не знает элементарного (о Светке). Людмила (о Петровой) ее запустила… Конечно, ты абсолютно права… Еще второй… А что я мог сделать?..

Люся специально не подслушивала, но по характеру высказываний мужа легко догадывалась о содержании разговора: «Чтобы ребенок знал элементарное, с ним нужно заниматься… Людмила слишком полагается на садик… Она не осознает серьезности ситуации… Куда ей второй ребенок? Ты должен был настоять…»

– Лю-у-у-да, – кричал Павлик. – Где мое кашне?

– На вешалке!

– Зачем ты его туда повесила?

– Оно валялось у зеркала.

– Кому оно мешало?

Петрова понимала, что дальше должно было следовать «мне», но, удержавшись, меняла его на привычное «когда вернешься?». Павлик не удостаивал жену ответом и хлопал дверью.

Люся с облегчением выдыхала и выбегала следом, раскланиваясь на ходу с пациентами со своего участка. Их было много, в основном – дети рабочих, расквартированных в заводских хрущевках. По пути в поликлинику Петрова успевала дать несколько обещаний, что зайдет обязательно-обязательно. Люсе нравилось добираться до работы, потому что нравилась работа, потому что нравились выздоравливающие дети и благодарные родители. А еще ей нравился начмед, о чем, кстати, пока сама Петрова не догадывалась.

Пока Люся считалась молодым специалистом, утренние пятиминутки придавали бодрости и улучшали настроение. Петрова словно не замечала косых взглядов и бойко здоровалась с коллективом, щедро улыбаясь седоволосым божьим одуванам в белых халатах.

– Доброе утро, Людочка, – покровительственно кивали они головами и мстительно поджимали губы в разговоре друг с другом. – Пусть с наше отбегает! Молодая пока.

Вот молодая и бегала, не сопротивляясь и не вымаливая хотя бы пять минут отдыха. Иногда, зарулив в магазин, она покупала «городскую» булку и бутылку ацидофилина и, греясь на солнышке в городском парке, обедала, умиротворенно наблюдая за посетителями большой песочницы, куда вечерами запускали собак. Об этом писали в газетах городские правдолюбцы, но ситуация качественно не менялась. В песочнице днем рылись дети, вечером – животные.

Когда Павлик как член добровольной дружины как-то раз явился в городской парк, чтобы восстановить справедливость и сангигиенический баланс, на него просто спустили собак. В разорванном плаще Жебет метнулся к милицейскому посту и сообщил о вопиющем нарушении порядка в городском парке. Постовые нехотя отправились на место происшествия, но не нашли там ни одной собаки. Только стайка воробьев прыгала по песку, оставляя трехпалые отпечатки.

Но об этом Люся, сидевшая на скамейке, ничего не знала. Ее тревожило другое: забрать Светку из садика – раз, объяснить ей про полгода – два. Павлик этим отказался заниматься категорически, потому что есть дела поважнее. К тому же Петровой проще было договориться с нянечкой, чтобы задержалась, чем срываться с последнего вызова и мчаться сломя голову, а потом тащить дочь к больным пациентам.

В теплое время года Светка ждала мать, разгуливая вдоль забора. Попутно она расковыривала сделанные днем вместе с подружками «секретики» и понравившиеся фантики прятала в карман, подменяя их чем-то менее значимым. Технология возникновения чуда в земле была проста и гениальна. Выкапывалась средней глубины ямка, чаще всего – руками, отчего на ногтях появлялась траурная полоска. На самое дно укладывалась цветная бумажка (обертка от конфеты, кусок открытки, картинка, отодранная от детсадовского кубика), а сверху на нее водружался осколок стекла. Предпочтительнее было зеленое или коричневое стекло, потому что сквозь него изображение приобретало какой-то таинственный вид. Затем ямка закапывалась, и ставился опознавательный знак в виде воткнутой веточки или затейливо сложенной кучки камушков.

Светка, как следопыт, точно определяла местонахождение «секретиков» и с удовольствием занималась своей подрывной деятельностью. Но, несмотря на увлекательность процесса, девочка не выпускала из поля зрения асфальтовую дорожку, в конце которой обычно появлялась Люся. Она приходила последней всегда, а Светка обижалась… всегда.

– Почему так долго? – сердилась истомившаяся от ожидания детсадовка.

– Деток лечила, – оправдывалась Петрова.

– Каких? – требовала отчета девочка.

– Маленьких, – докладывала Люся.

– Через полгода будет осень, дети пойдут в школу, и ты мне купишь котика, – однажды сообщила Светка как ни в чем не бывало.

– А откуда ты знаешь? – поинтересовалась оторопевшая Петрова.

– От верблюда, – нахамила Светка.

– Ну, от верблюда так от верблюда, – согласилась мать и взяла дочь за руку.

– Мама мне купит котика, – поделилась девочка по телефону с мамой Леной. – Ты приедешь?

– Когда?

– Через полгода. Когда дети пойдут в школу. Когда у мамы родится девочка или мальчик.

– Ка-кой ма-а-аль-чик? – промямлила мама-баба Лена из своего донбасского далека.

– Ма-а-алень-кий, – пропела Светка.

– Дай мне маму, деточка.

– На… Целую! – крикнула та в трубку.

– Люся… Люся, ты что-о-о?.. Да-а-а?

– Да.

– Ты с ума сошла! Зачем тебе второй ребенок?

– Это не обсуждается, – отмахнулась Петрова. – Ты приедешь?

Мама Лена бросила трубку.

В конце августа Павлик встречал ее на центральном вокзале, держа за руку зареванную Светку в спустившихся колготках и грязных сандаликах.

– Ба-а-а-ба! – заорала сердитая сиротка, выдернула руку и рванула к вагону.

– Све-е-еточка! – запричитала мама Лена, пытаясь приласкать строптивицу.

– Привезла? – Светка сурово осмотрела объемный багаж приехавшей.

– Привезла, – как-то неуверенно ответила бабушка, отводя глаза в сторону.

– Давай.

Мама Лена распаковала поклажу и достала плюшевого кота цвета пыльного каракуля с зелеными пуговицами вместо глаз. Светка вытаращила глаза, став жутко похожей на Павлика, и хрипло выдохнула:

– Ду-у-ра!

– Да ты что, Светочка! – начала заикаться мама Лена.

– Дура! Дура! Баба – дура! – визжала внучка и топала ногами.

Люди на перроне укоризненно смотрели на отвратительную сцену, явно испытывая неприязнь к бившейся в истерике девочке.

– Пороть, – порекомендовал проходивший мимо дядька, на что Жебет отреагировал незамедлительно.

Он поднял вырывавшуюся Светку и залепил ей пару затрещин, отчего вой покрыл гудок паровоза.

– Павлик, не надо! Пусть она успокоится, – попросила теща, пребывающая в полуобморочном состоянии от ласковой встречи.

Рассвирепевший Жебет тащил под мышкой оравшую Светку, разрезая толпу, которая почтительно расступалась перед разгневанным отцом. В трамвае девочка замолчала, всем своим видом бойкотируя родственников.

– Как Люся? – наконец-то осмелилась спросить мама Лена.

– Нормально, – смилостивился Павлик и отправился к компостеру.

Трамвай долго тянулся через весь город, пассажиры перешагивали через багаж, а Светка, не отрываясь, смотрела в окно и шипела:

– Дурак. Дура. Дурак. Дура.

Дома девочку поставили в угол, и она честно отбывала наказание с гордым видом.

К вечеру отправились в роддом, где мама Лена, вооружившись очками, пыталась рассмотреть в окне третьего этажа очередную внучку.

– Все хорошо, – выкрикивала Петрова в форточку. – В среду домой.

До означенного дня Светку в садик не водили, что привело девочку в отличное расположение духа. Она с любопытством наблюдала за хлопотами взрослых и воодушевленно засовывала в сестринскую кроватку свое нехитрое игрушечное имущество в виде обезноженных кукол и драных медведей.

Павлика это сердило, он выкидывал Светкиных жильцов на пол, а девочка с готовностью их собирала и расквартировывала в новом месте – теперь в пластиковой ванночке. Когда игрушки вновь настигала та же участь, они переселялись на родительскую кровать. С бабушкой Светка во взаимодействие вступать категорически отказалась, поэтому, когда мама Лена после очередного выселения игрушечного имущества расставила их в ряд на подоконнике, Светка с удовольствием повторила отцовские манипуляции: скинула игрушки на пол и вызывающе посмотрела на бабушку.

– Убери немедленно, – включился Павлик.

– Не хочу, – ответила Светка, выжидая, что будет дальше.

– Ты наказана – встань в угол, – угрожающе повысил голос отец.

Такая перспектива девочке не понравилась. Светка собрала раскиданные на полу игрушки и свалила их в угол.

– Там занято, – сообщила она отцу и заискивающе посмотрела в его круглые глаза.

– Встань в другой, – не сдавался Павлик.

– Я еще не ела, – насупилась Светка и отправилась в кухню.

Обедали в полной тишине. Мама Лена старалась угодить зятю, обласкать внучку. Взамен получила жебетовское «очень вкусно» и гору грязной посуды.

После обеда Светка не торопилась выходить из-за стола, помня об обещанной перспективе.

– Живот болит, – пожаловалась она бабушке.

Размякшая от неожиданного доверия мама Лена повелась на внучкину хитрость и позвала Павлика. Тот не стал настаивать на возвращении в угол и приказал дочери спать. Та, довольная, отправилась в детскую и безропотно легла в кровать.

– Прошел животик? – через пару минут поинтересовалась бабушка.

Светка зажмурила глаза, притворяясь спящей. В таком виде она не представляла реальной опасности для измученной хлопотами мамы Лены и вскоре действительно уснула.

Наступила среда – вернулась Петрова.

– Где кошка? – поинтересовалась Светка, заглядывая в сверток, лежавший на кровати.

– Я принесла нам девочку, – шепотом сообщила Люся, разворачивая одеяло.

– Я не хочу девочку, – настаивала девочка. – Ты обещала кошку.

– Не все сразу, Светочка.

Глаза дочери мстительно сверкнули. С опаской она посмотрела на размякшего отца и неожиданно ткнулась ему в коленки.

– Подожди, Света, – отмахнулся Жебет. – Не до тебя.

– Не надо так, – прошептала Петрова мужу и позвала дочь: – Иди сюда, давай вместе.

Светка подошла и неумело стала помогать матери. Когда показалось личико младенца, брезгливо поморщилась:

– Некрасивая.

– Да нет же, очень красивая, – любовалась Люся.

– А я?

– И ты красивая, – поспешила утвердительно ответить Петрова.

– Ты меня любишь? – строго спросила Светка.

– Конечно, – улыбнулась Люся.

– Тогда купи кошку.

– Ты сумасшедшая, – шипела мама Лена, глядя, как Петрова со Светкой возятся с котенком, пытаясь его накормить.

– Молчи, баба, – беззлобно огрызалась девочка.

Три дня в семье Жебетов царил мир и покой. На четвертый день, после того как котенок обдул Павликовы тапочки, отец семейства выбросил его в подвал, несмотря на сопротивление Люси. Светка не разговаривала с домашними неделю, не отвечала на вопросы воспитателей в садике, не общалась с детьми. Девочка тосковала и хирела на глазах. Сердце Петровой разрывалось на части. Она не выдержала и, вооружившись фонарем, отправилась в подвал.

Мяукающих особей внизу оказалось предостаточно. Люся перебирала одного за другим, но не признавала в них своего. Искусанная блохами Петрова в отчаянии схватила первого попавшегося и вырвалась к свету. Между пропавшим котенком и тем, что она сейчас держала в руках, было одно-единственное сходство – размер. В цветовом отношении разница была ошеломляющей: тот был рыжий, а этот – черный.

Вернувшаяся из садика Светка, увидев выгнувшего спину котенка, скупо отметила:

– Не тот.

– Другого не будет, – жестко сказала Люся, вспомнив поход в подвал, блошиные укусы и царапающуюся под струей воды намыленную живность.

– Ты его кормила? – оживилась Светка.

– Без тебя он ничего не ест.

– Да-а-а? – изумилась девочка и сменила гнев на милость.

Черная мордочка котенка покрылась молочными каплями, которые зверек стряхивал, смешно вздрагивая головой и чихом топорща усы. Котенка много раз ставили в блюдце с молоком всеми четырьмя лапами, но он не понимал, чего требует маленькая хозяйка, и жалобно мяукал.

– Не ест, – тоскливо произнесла Светка.

– Давай по-другому, – предложила Люся и, обмакнув палец в молоко, дала облизать.

Кошак адекватно отнесся к предложенному способу и заработал шершавым языком. Светка впервые за последнее время с уважением посмотрела на мать.

– Это мальчик? – спросила млевшая от удовольствия любительница животных.

– Не знаю. Папа разберется.

– Разберется ваш папа, – проворчала мама Лена и поднесла котенка к лицу. – Пацан.

– Кто? – уточнила недоверчивая Светка.

– Мальчик, – перевела Петрова.

– Ма-а-аль-чик, – с хрипотцой посмаковала девочка. – Как его зовут?

– Никак.

– Так не бывает, – возразила Светка.

– Бывает. Просто надо придумать имя. Тебе какое нравится?

– Павлик, – хихикнула Светка.

– Нельзя. Оно занято. Барсик? Мурзик? Васька? Черныш?

– Мальчик, – предложила Светка.

– Это скучно. Выйдешь на улицу, будешь его звать, и все мальчики начнут откликаться.

– Тогда… – девочка на секунду задумалась. – Ганс.

– Ганс?

– Да, Ганс.

Петрова решила не оспаривать выбор дочери и согласилась.

– Точно чокнутые, – бурчала себе под нос мама Лена. – У ребенка до сих пор нет имени, одно отчество, а они кошаку выбирают.

– Света, – лукаво улыбнулась Люся, – а как сестренку назовем?

– Роза, – буркнула Светка, не оборачиваясь.

– Может, Аня? Или Ира? Или Катя? – гнула свою линию Люся.

– Нет, Роза. Ты сказала, она красивая, – припомнила девочка разговор с матерью.

Имя Петровой не понравилось, она ждала возвращения Павлика, чтобы обсудить поступившее от Светки предложение. Отец, склонный к претенциозности, выбором остался доволен. Люся смирилась, и в семье Жебетов расцвела Роза. А через три недели на коже остальных членов семьи расцвел стригущий лишай.

– Какой ужас! – запаниковала мама Лена перед отъездом.

– Какая безответственность! – осудил Павлик самоуправство жены.

– Какое счастье! – обрадовалась Светка, невзирая на обритую голову, источающую серно-дегтярный запах.

Больше всех повезло Люсе: красный контур лишая расползся на ее щиколотке как раз в том месте, где Ганс обычно терся своим черным боком.

– Я его выкину! – орал Жебет, пиная диверсанта в богатый на сюрпризы бок.

– Не выкинешь, – спокойно парировала Петрова.

А Светка, с тоской прислушивавшаяся к родительским стычкам, ловила измученного ее же ласками кота и запиралась в комнате, припирая дверь стульями. Ганс, утомившийся от обработки, с сожженным йодом боком, носился по комнате кругами, истошно орал и зависал на ковре, как летучая мышь. Исцарапанная Светка стаскивала животное с ковра и, сжав до реберного хруста, обещала:

– Мама тебя вылечит.

Ганс, собственно, особо по этому поводу и не переживал, но всякий раз, завидев Петрову на горизонте, предпочитал схорониться в недоступном для человека месте. Объявлялась облава – и три запертые в карантинном плену женщины окружали бедное животное, не давая ему ни единого шанса. Теперь возвращения Жебета с работы Ганс ждал, как прихода Мессии. И только Павлик переступал порог квартиры, внимание проштрафившихся целиком и полностью отдавалось ему. Так женское население платило отцу семейства за невмешательство в дела отдельно взятого бабьего царства.

– У Розы ничего не появилось? – задавал Павлик дежурный вопрос и, не поверив Люсе, шел лично осматривать девочку. Она, судя по всему, Павлику нравилась. Во-первых, ему улыбалась. Во-вторых, в отличие от Светки, молчала. В-третьих, у девочки было благородное имя: Роза Павловна Жебет.

Преисполненный гордости, отец садился за стол, брезгливо и тщательно вглядываясь в открытые по локоть руки тещи, выставлявшей перед ним явства, которые источали дивный аромат. Заткнув салфетку за ворот, Жебет ужинал, с этой же салфеткой потом двадцать минут лежал на диване, а потом отправлялся на ежевечернюю прогулку в компании с полуторамесячной дочерью.

– Возьми с собой Светочку, – просила мужа Петрова.

– Ты же с ней днем гуляла.

– Ну и что?! Свежего воздуха много не бывает. Пусть пройдется.

– Я планировал заглянуть к бабушке.

– Загляни, – соглашалась Люся. – Света тебе не помешает, заодно с Верой Ивановной пообщается, они давно не виделись.

– Люда, – набирал воздуха Павлик. – Ты, как маленькая, ей-богу. Мы с Розой идем в гости к пожилому человеку. Зачем ей тащить всякую заразу?

Зараза в этот момент посверкивала глазами и, сжав зубы, шипела:

– Очень надо…

Злилась Светка по-взрослому: долго и с удовольствием. Люся пыталась уделять старшей дочке как можно больше внимания, но при всем желании это не всегда получалось. Каждый вечер, покормив Розу и перепоручив ее Павлику, Петрова отправлялась в Светкину комнату и оставалась там до того момента, пока дочь не заснет.

– Кого ты больше любишь? – начинала допрос лежавшая в кровати девочка. – Розу? Папу? Ганса? Или меня?

– Конечно, тебя. Только никогда об этом Розе не говори.

– Почему?

– Потому что ей будет обидно, что есть девочка, которую любят больше.

– Это меня? – снова уточняла Светка.

– Тебя. Как старшую дочь я люблю тебя больше всего на свете, – изо всех сил изворачивалась Люся.

– А Гансу можно сказать?

– Гансу можно.

– Когда баба уедет?

– Скоро.

– Ты меня в садик отдашь?

– Да.

– А Розу?

– Розу – бабе Вере.

– Я тоже хочу.

Петрова не могла сказать дочери о том, что баба Вера категорически против такого альянса, поэтому продолжала врать, увлекаясь все больше и больше.

– Давай. Только потом обратно не просись.

– Не буду, – обещала Светка.

– Будешь.

– Откуда ты знаешь?

– У бабы Веры ты будешь спать так же, как и Роза, три раза в день. Еще ты будешь помогать бабушке мыть посуду и гладить белье. А Ганса придется отдать другим людям, потому что баба Вера будет рассматривать твои руки в микроскоп.

– А откуда у нее микроскоп? – удивлялась Светка.

– Папа принес.

– А это больно? – с ужасом уточняла девочка.

– Нет, это не больно, это видно. Выбирай, – предложила Люся.

– А нельзя с тобой на работу?

– Нельзя, – отрезала Петрова.

– Тогда – лучше в садик.

Через год в семье Жебетов образовалась четкая оппозиция. По одну сторону – готовившаяся к школе Светка. По другую – Роза. Молчаливая, улыбающаяся, закрывающая от смущения ладошками личико. Именно ее боготворил Павлик, часами рассказывал дочери увлекательные сказки о принцессе по имени Роза, каждая из которых заканчивалась нежными объятиями перед сном. Вторую девочку он для порядка гладил по голове и желал скучным голосом доброй ночи.

Светка ревновала, неистовствовала и со злобой щипала сестренку, с наслаждением оттягивая розовую кожу. Роза плакала, протягивала матери то ручку, то ножку, но молчала. Молчание длилось лет до четырех.

– Значит, в том, что девочки не ладят, виноват Павлик?

– Не только Павлик, я тоже.

– Вы?

– Я.

– Каким образом?

– Ты же видела, насколько Светка ершистая, настолько Роза покладистая. Когда я возвращалась, старшая мне ехидно говорила: «А не пойти ли тебе, мама, к твоим больничным деткам?» Мне становилось обидно.

– А Роза?

– А Роза молча подходила и тыкалась в бок. Она так до сих пор радуется: от счастья глаза ладошками закрывает.

– Вам хотелось…

– Мне хотелось покоя, тепла и уюта. Светка у меня все это отнимала, Роза обеспечивала одним своим видом. Я пыталась скрывать свои ощущения, быть одинаково внимательной и ласковой с обеими.

– Получалось?

– Пыталась. Но Светка, конечно, все это чувствовала. До сих пор в вину ставит.

– Вы ее сами-то чувствуете?

– Так, отголоски. Теперь я понимаю, что испытывать одинаковые чувства к детям невозможно. Любовь не больше, не меньше, она просто разная. И Светку я люблю без памяти потому, что она мне очень тяжело далась.

Первый раз она убежала из дома из чистого любопытства – не ночевала двое суток. Ей было пятнадцать. За сорок восемь часов Петрова вспомнила всю Светкину пятнадцатилетнюю жизнь. Память прихотливо подсовывала неожиданно осиротевшей матери осколочные фрагменты бесконечных происшествий.

Старшая всегда умела за себя постоять. На расправу была скора. К событиям своей дворовой жизни родителей предпочитала не привлекать, во всем полагаясь на себя. Так и в этот раз. Неожиданно (на самом деле на спор) соседский пацан задрал девочке юбку. Светка восприняла это как оскорбление чести и достоинства, на которое отреагировала спонтанно – со всей силы двинула хлопцу в ухо. Паренек отлетел, взмахнув руками, под предательский хохот дружбанов. Светка стояла руки в боки и презрительно смотрела на корчи поверженного врага.

О произошедшем Люся узнала от разгневанной матери избитого мальчика. Оправдываться не стала, просто позвала дочь. Та тоже не унижала себя оправданиями – просто молчала, как пленный партизан. До извинений дело так и не дошло. Когда делегация удалилась, Светка прошипела вслед:

– Сволочь. Надо было еще во второе дать…

– Во второе что? – уточнила Петрова.

– Ухо.

– Так ты ж его по голове била?

– Мама, ты врач! Ухо и голова – это одно и то же?

– Для того, чтобы бить человека по лицу… – начала Люся.

– По-твоему, ухо – это лицо? – презрительно уточнила Светка.

– Для того, чтобы бить человека по лицу, – продолжала Петрова, – нужны очень веские причины.

– Они у меня были! – торжествующе заявила разбойница.

– Можно узнать какие? – полюбопытствовала мать.

– Ты мне не доверяешь? – сузив глаза, наступала Светка.

– Конечно, доверяю, – поспешила уверить ее Петрова.

Павлику о поведении дочери тоже донесли. Вечером к ответу были призваны обе. Ни жена, ни дочь не сказали ничего вразумительного. Жебет разошелся не на шутку, грозил запереть дочь дома «на-всег-да». Светка даже не шелохнулась. Смотрела прямо в разинутый рот отца и молчала.

Об истинных причинах рукоприкладства Люся узнала через неделю от запойного слесаря, относившегося к ней как к родной.

– А Светка-то, – поделился он, икая, – молодца. Он ей юбку вверх – она ему в ухо хрясь!

Петрова торопилась оповестить Павлика, требуя смягчить наказание, хотя бы сократить срок. Жебет был непреклонен и строг, Светка – горда и неприступна. Неделю жили в изматывающем молчании. Люсе не осталось ничего другого, как продемонстрировать дочери свою лояльность, переехав из спальни в маленькую детскую. Светка была довольна.

– Ты пожалеешь, – предупредил жену Павлик. – Не сегодня-завтра к тебе придут не соседи, а инспектор по делам несовершеннолетних.

Так и случилось. И, как всегда, Петрова узнала обо всем последняя. И снова причина была благородная – Светка украла бычка.

Никого она, конечно, не крала, гораздо позже утверждала Люся. Но в тот момент дочери инкриминировали именно эту статью Уголовного кодекса (под которую Светка, кстати, не подходила по возрасту).

Любительница животных – кошек, собак, выпавших из гнезда птиц, невероятными усилиями добытых хомяков и морских свинок, – разгуливая по переулкам частного сектора (а делать это категорически запрещалось), обнаружила скитавшегося от забора к забору бычка.

Симпатичного окраса, как и положено, со звездой во лбу, животина издавала, по уверениям Светки, жалобные звуки и всем своим видом просила о помощи. Барышня, понимавшая язык всякой живой твари, сразу же поняла, что к ней обращаются с просьбой: «Не бросай меня». Светка, девочка ответственная, ни секунды не сомневалась. Просто взяла бычка за оборванную веревку и, ласково уговаривая, отвела к себе во двор, поместив скотину в пустовавшем сарае вышеупомянутого слесаря.

Три дня Светка тайно таскала ему траву и выгребала внушительное количество продуктов жизнедеятельности. Впрочем, тайной это было только для ее родителей. Поэтому к появлению участкового уставший от Светкиных причуд двор был готов, и добросердечные бабушки, гроздьями облепившие приподъездные лавки, с готовностью указали местонахождение украденного имущества.

Слесарь, вмиг протрезвев, от ответственности отказался и, вздыхая, указал на арендатора сарая. Светка отпираться не стала. С бычком простилась. И предстала перед инспектором соответствующего ранга.

Дело сшили быстренько. О нем Петровой сообщила сама преступница как раз в момент, который именуется «критическим».

– Почему ты все это время молчала? – не выдержав, заорала мать.

– Я думала, сама справлюсь.

– Тебя столько раз вызывали в милицию! – негодовала Люся. – От тебя должны были потребовать присутствия родителей или хотя бы их письменного согласия.

– Я его принесла, – не смутившись, призналась Светка.

– Как? – обалдела Петрова.

– Сама написала.

– Ты сумасшедшая.

– Я уже взрослая, – не согласилась Светка.

– Взрослые люди понимают, что нельзя брать чужое.

– А я и не брала. Он был ничей.

Люся загрустила от невозможности повлиять на дочь и позвонила начмеду с нетрадиционной для врачебного сообщества просьбой – найти хорошего адвоката.

– У вас что-то случилось? – с тревогой поинтересовался он у своей подчиненной.

– Да. То есть нет. У меня – нет. У дочери. В общем, случилось, – заикалась Петрова, не зная, как описать.

Вместо утреннего приема в поликлинике Люся сидела в кабинете у адвоката. Точнее, адвокатши. На вид ей было не менее восьмидесяти лет, в зубах торчала папироса, и на запястье почему-то оказался татуированный якорь. Это была знаменитая Инесса Моисеевна Крайнц, известная в городе тем, что не имела ни одного проигранного в суде дела.

– Сколько лет девице? – хрипло поинтересовалась адвокат.

– Пятнадцать, – робея, сообщила Петрова.

– Хороша нимфеточка, – хмыкнула Крайнц, смерив взглядом ничуть не смутившуюся от незнакомого слова Светку.

Дело рассосалось. Вместо юга семья отправилась на городской пляж.

Через несколько недель Светку настигла любовь. А еще через несколько – ревность. Причем не к сопернице, а к сестре, любезно приглашенной бабушкой на Черноморское побережье.

– Так нельзя! – возмущалась Петрова.

– Чего нельзя? – переспрашивал Павлик.

– Нельзя разделять девочек. Пусть едут обе.

– Это невозможно. Бабушке это не по силам.

– Если твоей бабушке по силам ехать двое суток в поезде, значит, по силам взять с собой и вторую внучку.

Вера Ивановна так не считала, но под напором Люси дала согласие.

Петрова лихорадочно складывала вещи дочерей и обивала пороги тех, у кого была возможность достать билеты. Люся делала все возможное и невозможное. Билеты купила, вещи сложила, курицу отварила. Домой накануне отъезда Светка не явилась.

Роза плакала от страха, что останется без моря. Люся – от страха, что осиротела ровно на одну дочь. Павлик, проводив дорогих для него женщин, демонстрировал чудеса отцовской ответственности и рыскал по району в поисках пропавшего дитяти. Этим же занималось местное отделение милиции.

Петровой рисовались трагические картины, а Светка в это время наслаждалась покоем в доме новой подруги со звучным именем Алсу.

На излете вторых суток Люся отметила, что из холодильника исчезли котлеты, а с балкона – купальник.

«Жива», – подумала она и почти успокоилась.

Старшая дочь явилась все равно неожиданно. Загоревшая и безумно красивая, она отомкнула входную дверь в расчете на то, что родители на работе. Увидев мать, сообщила:

– Я на минуточку.

Петрова молчала.

– Роза уехала? – как ни в чем не бывало спросила беглянка.

– Уехала, – бесстрастно сообщила мать.

– Я так и думала, – удовлетворенно хмыкнула Светка, распахнув холодильник.

– Что ты ищешь? – поинтересовалась Люся.

– Еду.

– Еды нет. Я ничего не готовила.

– Как обычно, – скривилась Светка.

– Ты ничего не хочешь мне сказать?

– Что?

– Где ты? С кем? Что произошло, наконец? Почему ты ушла из дома?

– Я живу у подруги.

– Я была у всех твоих подруг.

– Ты ее не знаешь.

– Хорошо. Где живет твоя подруга?

– У ипподрома.

Петрова съежилась: район ипподрома имел славу одного из самых криминальных в городе.

– Кто ее родители?

– Не знаю. Я их не видела.

– Так не бывает, – устало обронила Люся.

– Я правда их не видела.

– А я не видела, чтобы дети в твоем возрасте жили абсолютно одни.

– А мы не одни. У нее есть брат.

– Еще лучше. Сколько лет брату? – продолжала допрос Петрова.

– Он после армии.

– Чем занимается?

– Ничем.

– А ты?

– Ухаживаю за лошадьми.

– Ты устроилась на работу?

– Нет, я записалась в секцию.

– Когда ты вернешься домой?

– Я не хочу домой.

– Почему?

– Я здесь никому не нужна! – надрывно выкрикнула Светка.

– Это неправда!

– Правда. Ни ему (это о Павлике), ни тебе. Меня даже бабка с собой на юг брать не хотела. Розку позвала, а меня нет.

– Но мы же решили этот вопрос. Я взяла билеты. Ты должна была ехать.

– Уже поздно, – отмахнулась Светка.

– Поздно, – согласилась Люся. – Когда ты вернешься?

– Я не вернусь.

Петрова понимала, что чем настойчивее она будет просить нерадивую дочь вернуться домой, тем решительнее та будет отказываться.

– Скажи адрес, где тебя искать, – устало попросила Люся.

Светка с готовностью нацарапала несколько слов на куске газеты.

– Что я скажу отцу?

– Что хочешь, – разрешила Светка.

– И что вы сказали?

– Сказала, что нашлась, что отправила ее к подруге на дачу.

– Павлик поверил?

– Нет, конечно. Просто знал, что Светка жива, и больше ничем не интересовался.

– Когда она вернулась?

– Через месяц, в конце августа.

Возвращение оказалось будничным. Как ни в чем не бывало, Светка призналась матери, что в девятый класс не пойдет, что подала документы в техникум, что хочет взрослой жизни и, наконец, «оставьте меня в покое».

Покой длился до Светкиного шестнадцатилетия. Вечером за праздничным ужином она сообщила, что снова уходит из дома. На этот раз – к мужчине. Жебет в момент чистосердечного признания поперхнулся и, посмотрев на жену, свирепо произнес:

– Тогда совсем.

– Что совсем? – не поняла старшая дочь.

– Тогда уходи совсем.

– Это мой дом, – вызывающе напомнила Светка. – Когда хочу, тогда приду.

– Если ты уходишь, – проронил Павлик, – то совсем. Ты мне не дочь.

– А я тебе и так не дочь, – вошла в раж Светка. – Твоя дочь – Роза.

– Почему нельзя решить вопрос по-другому? – попыталась разрулить ситуацию Петрова.

– Потому что с вами по-другому нельзя, – призналась Светка и залпом выпила Розин компот.

Ночью Люся уговаривала неразумное дитя остаться. Плакала. Дочь была неприступна.

На вечерний прием в поликлинику Светка пришла, ведя за руку маргинального вида молодого человека. По-хозяйски распахнув дверь в материнский кабинет, представила:

– Это Алексей.

– Я поняла, – не удивилась Петрова.

Юноша подтянул шнурки на берцах и басом сказал:

– Мы решили жить вместе.

– Где?

– У меня.

– У меня – это где?

– Вам адрес дать? – съязвил новоиспеченный муж.

– Дайте.

Алексей назвал улицу, номер дома – и Петрова поняла, что у любви дочери – долгая история. Сопротивляться не стала. Бесполезно. Попросила звонить. Светка не обещала. Прервав прием, Люся долго смотрела в окно на абсолютно счастливую парочку, открыто и с удовольствием целовавшуюся среди детских колясок и негодовавших бабушек.

Целый год Петрова носила в покосившийся дом на окраине солидные суммы, тайком от мужа. Влюбленные встречали ее без должного пиетета. Светка брала деньги и благодарила мать крайне редко. Люся сидела минут пятнадцать, не раздеваясь, и наблюдала за дочерним щебетом. Естественно, не с собой. Уходя, даже не пыталась поцеловать.

– Будь умницей, – говорила напоследок и месила грязь по расплывшейся дороге.

Вернулась Светка неожиданно: худая и черная. Сбросив кроссовки в прихожей, прошла в комнату и в одежде бросилась на кровать. Лежала молча, не двигаясь. Петрова сидела рядом, не нарушая молчания. Роза со своей кровати с ужасом глядела на скорчившуюся сестру.

– Убери ее, – сквозь зубы попросила мать Светка.

– Роза, мурочка, выйди, пожалуйста.

Дважды просить не пришлось.

– Му-у-уроч-ка, – со стоном протянула старшая дочь. – Ты меня так никогда не называла.

– Называла, – эхом отозвалась Люся. – Ты просто не помнишь.

– Не называла. А может, не помню.

– Что-то случилось? – Петрова коснулась дочернего плеча.

– Ничего, – выдохнула Светка, удерживая слезы в голубых остервенело злых глазах.

Перевернулась на спину. Уставилась в потолок на знакомую трещину.

– Олень, – шепотом произнесла Люся.

– Олень, – неожиданно мягко повторила ее дочь и заплакала.

Светка выла тоненько, слова произносила нечленораздельно, путано. Петрова с трудом понимала и поэтому решила предложить свою версию:

– Вы расстались?

Дочь зарылась с головой в подушку. Молчали до темноты. Выплакавшись, Светка обронила:

– Убили.

Про себя подумала: «Слава богу». Стало стыдно – поменяла формулировку: «Слава богу, не что убили, а что вернулась». Совесть молчала. Петрова молчала. Светка спала.

От известия, что дочь вернулась, Жебет на какое-то время оцепенел, а потом визгливо заорал:

– Пусть возвращается туда, где была! Я сказал: ноги ее здесь больше не будет!

– Будет, – оборвала его Люся и снова переехала в детскую.

Второй раз Светка отправилась замуж накануне госэкзаменов.

– Сейчас не время, – пыталась остановить дочь Петрова.

– А когда у тебя время?

– Давай рассуждать, – не сдавалась Люся. – Сдай госы, устройся на работу и живи себе на здоровье.

– Месяцем позже – месяцем раньше… Какая разница? – резонно заметила Светка.

– Тогда без свадьбы, – поставила условие Петрова. – Поживите, потом посмотришь.

Без свадьбы длилось еще год. Парень Петровой нравился. Даже Павлик протягивал ему руку, правда, не глядя в глаза. Звали его то ли Саша, то ли Петя. За давностью лет имя стерлось из Люсиной памяти. Да и из Светкиной тоже.

То ли Саша, то ли Петя был правильным, рассудительным и педантичным. Подобно Жебету, картавил и постоянно поучал (во всяком случае, в гостях) свою взбалмошную возлюбленную. Возлюбленная терпела, терпела, а потом ее терпение лопнуло. Светку постоянно тянуло к половым экстремистам с уголовным прошлым. Всякое благополучие и благопристойность приводили ее в уныние. Она снова вернулась.

Третий Светкин поход закончился свадьбой. К гражданскому алтарю она отправилась под руку со здоровенным верзилой в десантной форме.

– Почему он не в костюме? – полюбопытствовал Павлик.

– Сейчас это неактуально, – отметила Люся, смирившись с дочерним выбором.

Долго не было детей. Светка психовала и упрекала мать в бездействии.

– Подожди, – успокаивала Петрова. – Значит, так нужно.

Дочь отказывалась верить и, как сумасшедшая, таскалась по знахаркам. Наступившая через несколько лет оголтелых мытарств беременность закончилась преждевременными родами, и на свет появилась Алиса. Алиса-то появилась, а вот десантник исчез, не смирившись с рождением неполноценного ребенка.

Потом он периодически появлялся, ссужая бывшую возлюбленную скудными деньгами. Светка смирилась и пошла к отцу на поклон. Впервые в жизни.

– Помоги мне.

– Чем?

– Я не могу больше платить за квартиру. Я не работаю. У бабки пустует комната. Она тебя послушает.

Люся до сих пор не понимает, на какую педаль нажала Светка, но Жебет согласился, взяв с дочери слово, что та примет на себя заботы о бабушке и будет регулярно мерить ей давление.

– А что Роза?

– А что Роза? С ней у меня проблем не было.

– Они совсем с сестрой не похожи?

– Похожи, конечно, не внешне, правда.

– Это чем?

– Обе скрытные. Роза особенно. Даже тайком ее дневник приходилось читать, чтобы знать, что с ней происходит.

Ничего особенного с Розой не происходило. К моменту первого Светкиного ухода из дома это было невинное светловолосое дитя с глазами-блюдцами. Молчаливая, застенчивая и ласковая, она забиралась к отцу на колени и закрывала ладонями лицо. Жебет был счастлив. Петрова – спокойна. Наблюдая за отношениями дочери с отцом, тянула с разводом, боялась, что нанесет дочери непоправимую травму.

– Почему он на тебя кричит? – шепотом спрашивала Роза мать.

– Папа сердится.

– На тебя?

– На меня.

– А на меня?

– А тебя он любит.

– А Свету?

– И Свету. Только по-другому.

Роза верила и не верила. Когда Жебет в очередной раз в ярости швырнул жену об стенку, на Петрову обрушился стеллаж. Девочка, невзирая на свой возраст, в ужасе залезла под стол и закрыла ладонями побледневшее личико. Павлик пытался вытащить дочь из-под стола, та упиралась и, беззвучно раскрыв рот, выдыхала застрявший в горле воздух.

– Вылезай! – орал Жебет, отдирая Розины руки от ножки стола. – Я кому сказал! Расцепи руки!

Роза окаменела и, не отрываясь, смотрела на поверженную и обсыпанную книгами мать. Петрова по губам поняла, что девочка зовет ее, и стала выбираться из-под груды литературного наследия.

– Отпусти ее! – закричала и она.

Остервеневший Жебет наконец-то оторвал от ножки Розины руки и стал хлестать по ним.

– Ма-ма! – наконец-то заскулила девочка.

– Сво-о-о-лочь, – нарушила мораторий на употребление бранных слов Петрова и бросилась на мужа.

Галантный по отношению к чужим женщинам, Павлик в долгу не остался и принял супругу в свои нежные объятия, сжав полные руки на худой Люсиной шее. Петрова, откуда что взялось, хлестала Жебета по всем местам, до каких могла дотянуться. Ее движения напоминали взмахи мельничных крыльев, царапающих небо, но абсолютно безопасных для Павлика.

Обезумевший Жебет свирепо сопел и хватки не ослаблял. Люся прощалась с жизнью, как когда-то в Одессе во время землетрясения. Закончилось все неожиданно: в дверь позвонили, и Павлик вздрогнул. Воспользовавшись моментом, Петрова выскользнула, схватила кухонный нож и, оскалившись, бросила:

– Тронешь – убью.

Снова ночевала в детской. Лежа на Светкиной кровати, рассматривала освещенное ночником лицо дочери. Разметавшиеся светлые волосы, тонкая рука с голубыми жилками. Под замкнутыми ресничным штрихом веками двигались глазные яблоки – снился плохой сон. Боявшаяся одиночества Петрова поняла, что оно ей, в принципе, не грозит, по крайней мере, пока. И приняла решение.

Утром Инесса Моисеевна Крайнц, нахмурившись, разглядывала Люсину шею.

– Кухонные войны, Люсенька, не моя специализация. Хотя по большому счету синячки на твоей шейке имеют уголовный оттенок.

– Помогите, Инесса Моисеевна, – молила Петрова адвокатшу. – Я в долгу не останусь.

– Глупая женщина, – смеялась Крайнц. – Тебе это обойдется недорого – десять систем и пожизненный надзор за дряхлеющим организмом.

Инесса Моисеевна не бросала слов на ветер. Бракоразводный процесс длился год. Жебет регулярно приносил жалобы, порочащие характеристики на жену и петиции в собственную защиту, подписанные соседями и дружественными членами партии.

Крайнц ненавидела коммунистов – Жебетов развели.

– Я никуда из своего дома не уйду! – с пафосом заявил Павлик, вернувшись в родные стены в статусе бывшего мужа.

– Как ты себе это представляешь?

– А куда я должен идти, скажи на милость?

– К бабушке, например. Вера Ивановна будет только рада.

– С какой стати?

– Тогда ты можешь воссоединиться с матерью.

– И не надейся. Квартиру продадут, и она переедет в Москву к сестре.

– Ты можешь выкупить свою часть.

– Тогда дай мне на это денег.

– У меня нет.

– И у меня нет.

Этому «нет» – бесконечное число лет. За это время выросла Роза. Как и обещал Павлик, превратившись в принцессу не пойми какого королевства. Границы этого королевства периодически нарушали принцы разных национальностей и различной степени знатности, но Роза их не замечала. А если и замечала по причине производимого вокруг нее шума, то быстро забывала, даже не успев как следует разглядеть.

– Ты представляешь, – жаловалась Петрова Светке, к этому времени прошедшей огонь, и воды, и медные трубы. – У нее до сих пор нет мальчика.

– У нее не только мальчика, у нее даже девочки нет.

– На что ты намекаешь? – недоумевала Люся.

– Ни на что. У нее нет не только мальчика, но и подруги.

– Что же делать?

– Оставить ее в покое.

– Я за нею боюсь, – признавалась Петрова старшей дочери.

– А за меня ты боялась?

– Я за тебя до сих пор боюсь, – в очередной раз признавалась Люся, а про себя добавляла: «А за Розу – вдвое сильнее. Ты хоть в ухо могла дать, и не только в ухо. А эта от прочитанного на заборе слова в обморок падает».

Петрова глубоко заблуждалась. От слов, написанных на заборе, Роза не испытывала никакого неудобства. В них она разбиралась так же, как в китайских иероглифах. Сказать проще, Роза их даже если и видела, все равно не замечала. Эта девочка вокруг себя не замечала ничего. А потом вдруг выдала обалдевшей матери, что вчера потеряла девственность.

– Ты говоришь об этом так, словно потеряла ключи от подвала.

– Ну что ты, мама. Если бы я потеряла ключи от подвала, папа бы этого просто не пережил, – пошутила Роза.

«Не думала, что у нее есть чувство юмора», – отметила Петрова и продолжила материнскую нотацию:

– Папа этого, действительно, не переживет, если узнает.

– А зачем ему об этом говорить?

– Да незачем, в сущности, – согласилась Люся, обласканная дочерним доверием. – Кто он?

– Какая разница?

– Как это какая разница? Можно подумать, что девственность теряют по нескольку раз в жизни. Все-таки это важный момент…

– Мама, это неважно.

– А что тогда важно?

– Что теперь я как все.

– Ты что, сделала это ради того, чтобы быть как все? – не поверила своим ушам Петрова.

– А ты думала, что я это сделала по любви?

– Мне бы хотелось так думать, Роза, – с грустью призналась Люся.

Позже Петрова нашла в шкафу в коробке из-под обуви дочерний дневник. И прочитала запись, сделанную вечером того рокового, как она считала, дня:

«Ничего особенного. Боли не было. Удовольствия не было. Мама удивилась, зачем я это сделала. Потому что вокруг меня это делают все. Я одна, как полная идиотка, ничего не знала. Могла и дальше так жить, ничего же не изменилось. Просто надоели дурацкие шутки про королевича на белом коне. Надоело быть синим чулком. Эти дуры даже сомневались, что у меня есть месячные, и дразнили амебой».

В следующем месяце злосчастные месячные к дочери так и не явились.

– Беременность?

– Слава богу, нет. Стресс. Это я оказалась в очередной раз беременна.

– От Жебета?!

– При чем тут он? У меня была личная жизнь.

У Петровой, действительно, была личная жизнь, о перипетиях которой она забыла в тот самый момент, когда Роза сообщила, что полюбила мужчину.

Рабу божьему Вадиму было сорок пять лет от роду. Как и положено, женат, имел ребенка, собственное дело полукриминального характера и ко всему прочему – иноземную фамилию, несколько экзотическую для окружающих. Бунту-ри. В соответствующих кругах его называли Грек, что ему заметно льстило.

– Откуда такая фамилия? – спрашивали Вадима постоянно.

Объяснял он всегда обстоятельно и дотошно:

– Я грек.

– Ты грек?

Немного подумав, Бунтури отвечал:

– Да. Наполовину. По отцу.

Родителя Вадик не помнил – в семейном альбоме хранилась одна-единственная пожелтевшая фотокарточка. На ней был запечатлен сидящий на корточках около частного дома мужик в тренировочных штанах и белой майке с тюбетейкой на голове. Рядом с мужчиной столь колоритного вида виднелась коляска, судя по всему, с младенцем.

– Это ты. – Мать Вадима тыкала пальцем в коляску на фото.

– А это? – Сын указывал пальцем на обладателя тюбетейки.

– А это… – Мать отодвигала карточку и, сощурившись, произносила: – Он.

Больше ничего вразумительного о старшем Бунтури не говорилось. Вадим испил всю горечь безотцовщины с лихвой, поэтому, уходя в армию, зачем-то поклялся соседской девочке, что вернется, женится и зачнет с ней сына.

Соседка поверила и отдалась призывнику после праздничного застолья. А потом Вадиму пришлось вернуться, жениться и стать отцом мальчика со своей звучной фамилией. Правда, в отличие от самого Бунтури, ребенок не имел особых перспектив вследствие родовой травмы.

– Пойдет к годам четырем, – обнадеживающе заявил врач. – А пока – постоянный уход и систематические занятия. Изо дня в день… Слышите, мамаша? Изо дня в день…

Лиля – жена Вадима – восприняла факт рождения такого ребенка как личный позор и женскую несостоятельность. Мужу призналась в этом сразу. И сразу же произнесла заготовленную речь:

– Я не оправдала твоих надежд. Не смогла родить тебе нормального сына. Ты можешь уйти и строить свое личное счастье.

Очумевший от перелета Вадим не сразу понял смысл сказанного, но когда Лиля произнесла тираду во второй и третий раз, по-хозяйски рубанул:

– Ребенка не брошу. Мой сын без отца расти не будет.

– А меня? – всхлипнув, спросила счастливая мать.

– И тебя. Давай, показывай наследника.

Младший Бунтури лежал в кроватке, натужно вытянув шею. Голова была развернута в противоположную сторону и запрокинута так, что острый подбородочек смотрел в потолок, а красивые миндалевидные глаза искали источник звука и тревожно шарили по абсолютно пустой стене.

Увидев сына, Вадим пил три дня. На четвертый – взял мальчика на руки и долго ходил с ним по комнате. Подсматривавшая за ним сквозь замочную скважину, Лиля еле сдерживала рыдания, поэтому войти не решалась.

Наконец придала лицу будничное выражение, вытерела слезы, раскрыла дверь и, как ни в чем не бывало, спросила:

– Тебя кормить?

– Нас кормить, – поправил Вадик, и Лиля поняла, что выиграла лотерейный билет.

– Мама, – Роза заглядывала прямо в глаза. – Он хочет с тобой познакомиться. Все тебе объяснить. Поговори с ним.

– Да я не против, – обрадовалась Петрова.

– Можно, он придет к тебе на работу?

– Можно, конечно.

К этому времени Люся ушла из детской поликлиники (после нашумевшей истории с начмедом) в параллельную структуру – с меньшей занятостью и гораздо меньшей ответственностью. Именно там она осуществила свою мечту о частной практике и нашла первых личных клиентов.

Одним из них, кстати, и был Вадим Бунтури. Поэтому, увидев его около своего кабинета, Петрова нисколько не удивилась.

– Приве-э-эт, – улыбаясь, протянула она. – Что-то с Сашей? Лиля мне не звонила…

– Да я… – помялся Вадик, – по другому вопросу, Людмила Сергеевна.

– Понятно. Тебя самого что-то беспокоит. Пойдем. Послушаю, а дальше…

– Не надо меня слушать, – начал раздражаться Бунтури. – Я же говорю. Я по другому вопросу… к вам.

– По какому? – заволновалась Люся (репутация этого относительно молодого человека в определенных кругах ей хорошо была известна).

– Я… насчет… Розы.

– Что-о-о-о? – задохнулась Петрова.

Только теперь до нее дошло, что появление Вадима связано с разговором, который накануне завела Роза. Она смотрела на него и не могла поверить, что именно с ним… ее девочка…

– Людмила Сергеевна, – окликнул ее Бунтури, – Людмила Сергеевна, здесь неудобно разговаривать. Давайте выйдем на улицу.

Петрова на деревянных ногах спустилась по лестнице, даже что-то сказала гардеробщице (типа «ненадолго, скоро вернусь») и села в машину к своему когда-то благодарному клиенту.

– Зачем?

– Что зачем? – переспросил Бунтури.

– Зачем тебе это надо?

– Я люблю ее.

– Я тоже люблю ее, – горько проронила Люся, – поэтому не хочу для нее никаких разочарований. У нее нет опыта. У нее никогда не было серьезных отношений. С тобой у нее нет никаких перспектив.

– А чем я вас, Людмила Сергеевна, собственно, так уж не устраиваю?

– Да всем, – выпалила Петрова. – Во-первых, ты женат.

– Роза знает об этом.

– Во-вторых, у тебя ребенок. Причем больной ребенок.

– И это она знает.

– В-третьих, извини, я буду говорить прямо, у тебя криминальное прошлое.

– Вы хотите сказать, что я бандит?

– Я сказала, у тебя криминальное прошлое.

– У меня и настоящее тоже криминальное, – злобно пошутил Вадим.

– В общем, я против. Ничего из этого не выйдет. Хорошего.

– Откуда вы знаете?

– Я чувствую. Я ведь не первый год живу на свете.

– Я тоже не первый. Кстати, вы не настолько уж меня и старше. В одной школе могли учиться. Я хотел по-хорошему, по-человечески. Не скрываясь. Для Розы это важно, потому что слишком много тайн и так. Ей нужна ваша поддержка. Ну что вам стоит? Скажите, что вы не против.

– Я против.

– Людмила Сергеевна, – вкрадчиво произнес Бунтури. – Не нужно сопротивляться.

– Ты что, мне угрожаешь?

– Я не в этом смысле. Не нужно сопротивляться тому, что между нами происходит. Это уже все равно происходит. Я в состоянии о ней позаботиться. Просто нужно сказать вашей дочери, что вы как мама не против.

– Не могу, – покачала головой Петрова. – Я должна сначала поговорить с Розой.

– Поговорили?

– Поговорила.

– И что?

– И то. Сказала, что не против. Да и потом…

– Потом он проводил меня, – шептала Роза, положив свою голову к матери на колени. – И еще раз проводил. И еще…

– Ты знаешь, что он женат?

– Какое это имеет значение?

– Большое.

– Он не любит свою жену.

– Так все говорят.

– Мама, все – это все. А он – это он.

– Роза, потом ты захочешь другого: семьи, детей.

– Потом…

– Это наступит гораздо быстрее, чем ты думаешь.

– Мне все равно.

– До тех пор, пока ты ощущаешь себя единственной.

– Ты специально так делаешь?

– Что?

– Портишь мне настроение…

– Почему, как только я завожу речь о чем-то серьезном, ты называешь это «портишь мне настроение»?

– Ну потому что ты мне его портишь, – с обидой произнесла Роза.

– Хорошо. Чего ты хочешь от меня?

– От тебя?

– Да, от меня.

– Скажи, что ты не против.

– Я не против.

– Скажи, что ты не возражаешь.

– Я не возражаю.

– Скажи, что не обижаешься…

– Нет. Только я хочу уточнить одну вещь: ты остаешься жить дома или уходишь?

– Вадим снимает квартиру, – уклончиво ответила Роза.

– Это понятно. Ты не отвечаешь мне…

– Мама, не обижайся. Я, наверное, уйду.

– Наверное или уйдешь?

– Уйду.

– Значит, в свободное плавание?

Роза не ответила, перевернулась на живот и уткнулась матери в колени. Полежала минуту, снова перевернулась и, как в детстве, закрыла лицо ладонями. «Смущается», – подумала Петрова и потрепала ее по белокурым волосам. Люся была не права: дочь не смущалась, дочь была отчаянно счастлива, отчего на ее восковой коже проступили пунцовые пятна.

Три дня тайком от Жебета сообщницы собирали вещи. Большую часть Роза отбраковала, мотивируя тем, что в новой жизни им не место.

– А что я буду с ними делать?

– Выкини, – без сожаления советовала Роза.

– Рука не поднимается, – посетовала Петрова.

– Ну не выкидывай тогда, пусть висят, где висели.

В результате дочернее приданое свободно разместилось в двух спортивных сумках, из соображений конспирации засунутых под пустовавшую Светкину кровать.

Накануне отъезда Люся поинтересовалась у самовольно вышедшей замуж:

– Ты отцу сказала?

– Нет.

– Почему? Это нечестно. Он любит тебя. Это его ранит.

– Скажи сама?

– Ну уж нет! Я не для того с твоим отцом разводилась, чтобы потом готовить его к твоему бегству.

Поговорить с Павликом Роза так и не решилась. Она написала ему записку, после прочтения которой Жебет пришел в ярость и обвинил Петрову в пособничестве безнравственности.

– Кто он? – наскакивал покинутый отец на бывшую супругу. – Ты его знаешь?

– Знаю, – подтверждала Люся.

– Наверное, мерзавец, – переходил на картавый клекот Жебет.

– Нет, вполне достойный человек, – отстаивала дочерний выбор Петрова.

– Достойный человек, – Павлик надувал щеки, – не стал бы этого делать тайком.

– Он и не делал этого тайком.

– Значит, ты обо всем знала?

– Да.

– И ты позволила? Это безответственно.

Полной безответственностью на самом деле стала Люсина нерасторопность: из-за домашних катаклизмов она сбилась со счета, потеряла две, а может, и три недели. За помощью Петрова обратилась к своей сокурснице и подруге Соне Левиной, к этому моменту – заведующей одной из женских консультаций Одессы.

– Ну, ты даешь! – пробасила Соня, и усы над ее верхней губой, во всяком случае, так показалось Люсе, шевельнулись. – Срок-то критический.

– И что мне делать? – растерянно уточнила Петрова.

– Может, родишь?

– Сонь, я уже бабушка. У меня внучка есть. Какое «родишь»!

– Чем ты думала, Петрова? – покачала головой Соня.

– Так вышло. В общем, не тяни: или да, или нет.

– Люсь, ты вообще понимаешь, что это криминал? А если с тобой что-нибудь случится?

– Я не буду предъявлять претензий.

– Ты-то не будешь, претензии будет предъявлять экспертная комиссия, а потом народный суд, – мрачно пошутила Левина.

– Я напишу расписку.

– На… мне нужна твоя расписка, дурища? На сколько ты прилетела?

– Десять дней за свой счет.

– А что дома сказала?

– Да говорить-то особо некому.

– В смысле?

– Ну девочкам же я об этом не скажу! А Жебету – тем более. К тому же мы развелись.

– Да? – изумилась Соня, а потом решительно добавила – Давно пора! Подожди, а ребенок, значит, не от Павла?

– Соня, ну какая теперь разница!

– А от кого?

– Не от него.

– Ладно, не хочешь рассказывать, не надо. А на работе ты что сказала?

– Что поехала к морю здоровье поправить.

– Ну, ты шутница: здоровье ты, конечно, себе поправишь. Причем на несколько месяцев вперед.

– Соня, можно покороче: да или нет?

Левина наконец-то стянула перчатки и, собрав усы в какой-то хилый кустик, хмыкнула:

– Люська, ну почему тебя, такую очкастую, любят, а меня, такую сисястую – нет.

– Сонь, – устало промолвила Петрова. – Ты стала грубой.

– Станешь тут грубой, – всхлипнула Левина. – Одна как перст.

– Ну что ты прибедняешься? У тебя миллион племянников.

– Племянников миллион, а своих так и не было… В общем, на всякий случай пиши расписку.

После десятидневного отпуска Петрова вернулась худой и бледной. Роза с Вадимом встречали ее в аэропорту.

– С приездом, Людмила Сергеевна, – поприветствовал нелегальную тещу не менее нелегальный зять.

– Спасибо.

– Мамочка, ты такая беленькая, худенькая, – заволновалась еще больше похорошевшая от неузаконенного счастья Роза.

Петрова смутилась и пробурчала что-то про акклиматизацию, про бронхит, про неудобства перелета…

– Поехали к нам. У нас Светка с Алисой, – соблазняла мать Роза.

– Не могу. Мне нездоровится. Лучше домой.

Роза надула губки. Люсин отказ шел вразрез с ее представлениями о счастье.

– Ну, домой, так домой, – не растерялся Вадим и распахнул перед Петровой дверцу.

В дороге жутко мутило, перед глазами загорались разноцветные сполохи, на лбу проступал холодный пот, ломило в висках. Поднявшись на свой этаж, Люся на автопилоте открыла дверь, перешагнула через валявшиеся в прихожей сандалии бывшего мужа и, не раздеваясь, рухнула на кровать. Лежала, скорчившись, до вечера, периодически проваливаясь в дрему, пока не зазвонил телефон. «Не буду брать», – решила Петрова и зажмурилась изо всех сил.

Не тут-то было. Аппарат звонил, не переставая. Сначала Люся считала звонки, потом сбилась и в результате поднялась. Пока добрела до прихожей, телефон звонить перестал. Стало обидно до слез. Петрова присела на скамеечку перевести дух, и вновь квартира наполнилась телефонным звоном.

– Слушаю, – прошептала Люся.

– Петрова! Это ты? – услышала она в трубке. – Как долетела?

– Все хорошо, Соня. Я дома.

– Как самочувствие? – напирала Левина.

– Соответственно моменту, – доложила Люся.

– Восстановительный период – месяц, – продолжала инструктировать одесская подруга.

– Я помню.

– Мало ли что ты помнишь! Возьми больничный.

– На каком основании?

– Придумай что-нибудь, – затрещало в трубке, и связь прервалась.

«Обязательно», – мысленно ответила Петрова и в задумчивости набрала номер. Женский голос на том конце манерно произнес: «Аль-ле». Люся бухнула трубку на рычаг. «Вот тебе и аль-ле!»

Это дурацкое «аль-ле» крутилось в голове всю ночь. Утро наступило хмурое, бессолнечное, отвратительное по всем характеристикам. Обнаружив, что Жебет дома не ночевал, Петрова несколько приободрилась. Приняла душ и засобиралась на работу.

Коллеги с интересом рассматривали Люсю, не забывая отметить отсутствие загара, изможденное лицо и нездоровую худобу. Петрова терпеливо повторяла про акклиматизацию, бронхит и утомительный перелет. К обеду в кабинете зазвонил телефон. Люся безрадостно взяла трубку. Трещала мембрана, гася чей-то глубокий голос.

– Конечно, буду, – пролепетала она. – Как обычно.

Кирилл Александрович Сухояров – начмед детской поликлиники – сидел на скамейке городского парка и недовольно пыхтел. Лишний вес, апоплексический цвет лица, обильный от жары пот – все выдавало в нем человека, измученного нервной работой. Ждать Кирилл Александрович, по должности, не любил, но другого выбора у него не было, потому что поджидал он не припозднившихся подчиненных, а неожиданно испарившуюся на целых десять дней Петрову.

Без нее начмед тосковал, раздражался и срывался на домашних почем зря.

– Что с тобой, Кирюша? – участливо интересовалась жена.

– Устал. Пора в отпуск, – рапортовал супруг, не глядя в глаза.

Появившаяся в конце аллеи Люся шла необычно медленно, словно раздумывая, не повернуть ли назад. «Что-то случилось», – екнуло в груди у Кирилла Александровича, и он поднялся.

Не сумев совладать с нахлынувшими чувствами, быстро пошел навстречу Петровой.

– Здравствуй, – проворковала Люся, складывая ладонь над глазами козырьком.

– Где ты была?

– Я уезжала.

– Куда?

– В Одессу.

– Ничего не сказала. Я тебя потерял. Узнал случайно. Что у тебя случилось?

– Ничего. Хотела побыть одной.

– Врешь… Ты же не любишь одиночества.

– Не люблю. Но вот захотелось. Надо было подумать.

– Подумала?

– Давай сядем, – предложила одуревшая от полуденной жары Петрова.

Кирилл Александрович грузно сел и потянул Люсю за руку. Та аккуратно ее убрала.

– Что случилось?

– Нет, объясни сначала, что у тебя случилось?

– У меня?

С точки зрения Кирилла Александровича, ничего особенного не произошло. Просто период частых встреч сменился периодом временного затишья.

– Вре-мен-но-го! – втолковывал Сухояров в бестолковую Люсину голову.

Необходимость перерыва в романе начмед начал ощущать особенно остро в момент, когда под ним закачались оба кресла – начальника и супруга. Ни с тем, ни с другим, как выяснилось, Сухояров расставаться не торопился.

Вопрос был поставлен ребром, и Кириллу Александровичу пришлось выбирать. Вернее, он думал, что выбирает. На самом деле к решению он был подведен прямо под белы рученьки сразу двумя аж инстанциями – облздравотделом и неугомонной супругой.

Пристального внимания первой инстанции бессменный начмед детской больницы удостоился благодаря многочисленным жалобам на аморалку вверенного ему женского коллектива.

Моральный облик начмеда Сухоярова, возможно, ангельский и не напоминал, но и сатанинского в нем было немного. Разве только на утренних ежедневных пятиминутках гремел Кирилл Александрович своим раскатистым басом да сдвигал кустистые мефистофелевские брови к переносице, когда отчитывал нерадивую регистраторшу.

Тем не менее от въедливых взглядов педиатринь пенсионного возраста не могли укрыться изменения во внешности Сухоярова, которые говорили, нет, вопили, о неожиданно настигшем его счастье. Стал Кирилл Александрович светел лицом, в уставших глазах засверкали лукавые искорки, распрямились согнутые возрастом плечи. И все бы ничего, если бы безответно влюбленная в него много лет суетливая секретарша вдруг не соотнесла в своем канцелярском сознании частоту обращений крутого начмеда к «ничего не представляющей собой» Людмиле Сергеевне Жебет.

– Кто такая? – шипела преданная Сухоярову помощница, забегая в бухгалтерию к «девочкам» на чай.

– Кто такая?! – вторила взбудораженной бухгалтерии регистратура.

– А вы знаете? – таинственно и вроде бы между делом сообщала участковому педиатру не первая по счету медсестра.

– Да вы что?! – искренне удивлялась врач и укоризненно качала седой в букольках головкой. – Тако-о-ой достойный мужчина. Тако-о-ой уважаемый человек!

Слухи распространялись с молниеносной скоростью. И вскоре детская больница стала напоминать развороченный улей.

– Меня бойкотируют, – жаловалась Кириллу Александровичу Люся.

– Не может быть. Ты очень мнительна, – успокаивал ее Сухояров, с упоением целуя тонкую шею.

Люся теряла бдительность, всякий раз с томным удовольствием повторяя:

– Ну зачем я тогда тебе позвонила?

– Это ты про корову? – уточнял начмед.

– Про бычка, – шептала Петрова.

– Может быть, твоя Светка еще кого-нибудь украдет? – предлагал Сухояров. – И ты мне еще раз позвонишь?

– Позвоню, – соглашалась Люся и уточняла: – Домой?

На этом Кирилл Александрович обычно беседу прерывал и переходил к более решительным действиям. Впрочем, домой ему действительно позвонили, назвавшись доброжелателями.

Супруга Сухоярова выслушала сообщение с достоинством, не перебивая собеседника, не кидая трубку на рычаг. Сказала: «Благодарю вас», и зачем-то пристально посмотрела на себя в зеркало. Потом распахнула рот и взглядом пересчитала все пломбы в зубах. Растянула кожу к вискам, ушам, провела руками по шее. Резко развернулась и ушла в комнату.

Вечером Кирилла Александровича ждал праздничный ужин.

– Что за повод? – поинтересовался ни о чем не подозревавший муж.

– Ты сегодня дома, – торжественно произнесла принарядившаяся супруга.

– А где дети? – Душа Сухоярова требовала полноты семейного общения.

– Это наш ужин, – пояснила жена. – Мы практически не бываем вместе. Мы вообще в последнее время не бываем вместе, – с горечью повторила она.

Начмед насторожился:

– А что, собственно говоря, произошло?

Супруга не ответила. Сухояров не сбавлял обороты:

– Нет, ты мне объясни, пожалуйста, дорогая, а то я чувствую себя полным дураком.

Ответ жены показался Кириллу Александровичу безумным:

– Я хочу выйти на работу.

– Зачем? – поперхнулся Сухояров. – Нам что, не хватает денег?

– Дело не в этом, – гнула свое жена.

– А в чем?

– Мне надоело сидеть дома, заниматься хозяйством и готовить ужины для того, чтобы есть их самой. Я соскучилась по общению.

– Но тебе же это всегда нравилось?

– Нравилось – разонравилось, – печально пошутила супруга, и начмед решил прекратить сопротивление.

– Хорошо. Куда и когда?

– К тебе, – безапелляционно заявила истосковавшаяся по работе домохозяйка.

– Ко мне-е-е? – опешил Сухояров. – Но кем?

– По специальности. – Жена поджала губы.

Не веря своим ушам, Кирилл Александрович уточнил:

– Ты хочешь работать медсестрой?

– Заметь, участковой медсестрой, – пошла в наступление супруга.

– И на какой же участок? – полюбопытствовал начмед.

– На какой участок? – переспросила жена. – На участок к педиатру Людмиле Сергеевне Жебет. Или такой педиатр у тебя больше не работает? – с вызовом произнесла хозяйка положения.

Сухояров покраснел.

Больше ни о чем в тот вечер супруги не разговаривали: молча пили чай, молча смотрели программу «Время», молча готовились ко сну. «К утру рассосется», – хотелось думать каждому. Не рассосалось. За Сухояровым пришла машина, и мирная жизнь бессменного начмеда детской больницы закончилась.

Второй звонок, но уже из вышестоящей инстанции, для Сухоярова неожиданностью не стал. Пожелания в интонациях доброжелательной угрозы Кирилл Александрович выслушал спокойно, обещал принять к сведению и потрудиться на благо отечественной медицины. Перспективы вырисовывались нерадужные.

«Надо рвать», – вступил сам с собой в мысленный диалог Сухояров. «Зачем?» – грустно вступал в беседу Сухояров-Второй. «Затем, что летит все к чертям собачьим!» – «Что все?» – «Не так уж мало: семья, работа…» – «А любовь?» – не успокаивался искуситель. «А что любовь? Пенсия не за горами». – «Да перестань. Один раз живем», – возражал Сухояров-Второй. «Один», – соглашался начмед, и сердце безудержно рвалось из груди: «Лю-ся, Лю-ся, Лю-ся…»

А Люся, входя в ворота больницы, не отрываясь, смотрела на заветные окна, ожидала увидеть ставшее родным за этот год лицо. Вместо лица виднелась куцая занавеска. Всю неделю Петрова обмирала от ее вида, а начмед – от вида Петровой. Жена торопила, Сухояров медлил. Руку помощи протянула Люся вместе с заявлением об уходе.

– Причина? – грозно спросил Кирилл Александрович.

– Ты.

– И у меня – ты, – выдохнул Сухояров.

– Так больше продолжаться не может, – пожаловалась Петрова. – Я устала отвечать на дурацкие вопросы. Даже пациенты… – начала было Люся.

– И что ты отвечаешь? – прервал начмед.

– Ничего. Молчу… Подпиши заявление.

Сухояров вспыхнул:

– Я нашел тебе место. Врач-лаборант, никаких вызовов, надбавка за вредность. Главврач – мой хороший товарищ.

– Хорошо, – Люся потянулась за подписанным заявлением.

– Подожди, – Сухояров схватил ее за руку. – Дай мне объяснить. Мне трудно. Я к тебе привязан, ты это знаешь.

– Знаю, – согласилась Петрова.

– У меня семья, – начмеда потянуло на банальности.

– Я помню.

– Постарайся понять.

– Я понимаю. Но на мне не надо было жениться…

Брови Сухоярова удивленно поползли вверх:

– Так вопрос не стоял!

– И стоять не будет, – попыталась пошутить Люся.

Все это Петрова говорила, глядя Кириллу Александровичу прямо в глаза. В глазах застыли страх и желание. Из одного глаза выглядывал испуганный Сухояров-Первый, из другого – возбужденный Сухояров-Второй. Петрова растерялась, не зная, кому из них верить. Сглотнув комок, начмед сказал еще одну банальность окосевшей от перенапряжения Люсе:

– Прости меня…

– Всего хорошего, Кирилл Александрович, – неестественно громко произнесла Петрова и направилась к плотно закрытым дверям.

– Всего хорошего, – произнес ей вслед разом постаревший Сухояров, и голос его приобрел былую величественность.

Как ни странно, страсти улеглись быстро. Успокоилась регистратура, пришла в эмоциональную норму преданная секретарша, жена начмеда так и не вышла на работу, а высшая областная инстанция выделила бессменному Сухоярову семейную путевку в санаторий. Жизнь вошла в свою колею просто и буднично. Потухли блестевшие от невозможного счастья глаза, все чаще стало подниматься давление, прямо пропорциональное съедавшей Кирилла Александровича тоске.

Ему хотелось позвонить старому товарищу, под крылом которого теперь обреталась Люся, и спросить:

– Ну и как там моя протеже?

Но Сухояров боялся, а потому смотрел на телефон с отчетливой неприязнью. Аппарат ему мешал всем своим видом: будил беспокойство.

Петровой же новое место работы пришлось по душе – многолюдно и весело. По-утреннему осипшие доноры заигрывали не только с подругами в очереди, но и с молоденькими медсестрами, и даже с необъятных размеров гардеробщицей, ворчливой бабой, сыпавшей солеными прибаутками. К Петровой гардеробщица прониклась и звала не иначе как «Сергевна». Люся в долгу не оставалась и уважительно называла главного часового станции переливания крови «Марфа Егоровна». Сотрудники не сразу понимали, о ком идет речь, ибо привыкли к тому, что их встречает источающая густой запах чеснока «теть Марфа».

– Сергевна – человек, – с чувством изрекала Марфа Егоровна себе под нос. – Только худа больно: кожа да кости!

Именно такое отражение Люся видела в зеркале два раза в день. Ее худоба была несанкционированным ответом сухояровской гипертонии. Петрова тосковала и не спала ночами. По утрам Жебет пенял бывшей супруге, что та всю ночь возится и мешает его полноценному отдыху.

– Извини, – кивала головой Люся, утратившая все силы к сопротивлению. Через минуту, словно что-то вспомнила, спрашивала бывшего мужа:

– Мне никто не звонил?

– Ни-кто, – с чувством выполненного долга отвечал Павлик.

А Петрова ждала. Ждала встречи с Сухояровым. Но прежде чем эта встреча состоялась, принятого недавно на службу бывшего педиатра в разгар рабочего дня пригласили к телефону в отдел кадров. Ни о чем не подозревавшая Люся взяла трубку и в секунду срослась с нею.

– Здравствуй…

Петрова молчала.

– Ты меня слышишь?.. Что ты молчишь?.. – метался на том конце провода измученный разлукой Кирилл Александрович. – Люся, прости меня. Жизни не стало. Все из рук валится, – жаловался начмед молчаливой Петровой. – Давление двести. Возвращайся, а?

– Когда? – хрипло выдавила Люся.

– Сегодня. Сейчас. Через пять минут я буду ждать тебя в городском парке напротив работы.

– Твоей? – уточнила Петрова.

– Твоей, – поправил Кирилл Александрович и повесил трубку.

Весь следующий год каждую неделю с понедельника по пятницу Люся выбегала со станции во время обеденного перерыва и сломя голову неслась в сторону городского парка.

– Куда-а-а-а?! Сергевна! Дождь! – пыталась предотвратить побег теть Марфа.

– Я быстро, Марфа Егоровна, – бросала на ходу Петрова и ныряла под дождь.

– Тю-ю-ю-ю, хворостина оглашенная, – разумеется, себе под нос ворчала гардеробщица, чувствовавшая ответственность за петровскую жизнь.

Оглашенная же порхала, невзирая на крутые метеорологические виражи. Парил и Сухояров, забывший про давление и осторожность.

Жена его собирала семейные советы, на которые Кирилл Александрович не являлся, ссылаясь на неожиданные командировки в район.

Дочери тосковали по матери, Светка перемежала жалобы с угрозами. И только Роза, посвященная в перипетии романа, проникновенно спрашивала, глядя в сиявшие материнские глаза:

– Ты счастлива, мамочка?

Мамочка не удостаивала ответом пребывающую в таком же нелегальном романе дочь.

«Счастья много не бывает», – думал Сухояров в момент, когда была объявлена Вторая кампания по спасению семьи. Уже готовый к очередным испытаниям, Кирилл Александрович вынашивал стратегический сценарий по резервированию отношений с возлюбленной. «Вре-мен-но, вре-мен-но», – успокаивал он себя, хотя воображал, что ведет подготовительную работу с Петровой. Та не сопротивлялась – из-за известных обстоятельств улетела в Одессу.

– Так что же все-таки случилось? – вытирая испарину, продолжал допрос Сухояров.

– Мне перестало это быть интересным.

– Ты меня разлюбила?

– При чем тут это? – сопротивлялась Петрова, не поднимая на Кирилла Александровича глаз.

– Как при чем? Мы уже столько лет вместе! И вдруг ты исчезаешь. Улетаешь в Одессу. И все только потому, что я попросил расстаться на время. На вре-мя, а не нав-сег-да.

– Подожди, – возразила Люся. – Ты хочешь, чтобы я подчинила свою жизнь ритмам твоего семейства?

– Этого не нужно делать. Дети уже взрослые.

Тут Петрову прорвало:

– На мне не нужно было жениться!

– Ты это уже однажды говорила.

– Хорошо, говорила. Пусть. В меня не нужно было вкладываться! – продолжала Люся. – Со мной не нужно было жить одним домом. Мы могли просто доставлять друг другу радость.

– А разве было по-другому?

– Да. Но радости много не бывает. Она «вре-мен-на» (Люся передразнила Сухоярова).

– Но раньше же тебя это устраивало?

– Устраивало, – Петрова помолчала. – Приходила твоя жена.

– Ли-и-и-да? – обомлел Кирилл Александрович.

– Да. Лидия Семеновна.

– И что?

– Просила отпустить тебя. Ни в чем не обвиняла. Жаловалась на одиночество.

– А ты? Пообещала?

– Я не пообещала. Я дала слово.

– Пожалела, значит?

– Я поняла ее. У нас обеих незавидное положение – мы обе любим одного и того же мужчину. Просто у нее на тебя прав больше. Я не буду бороться.

– А мужчину вы спросить не решились?

– А зачем? – Люся прищурилась. – Все и так известно. Мне ты скажешь – «временно», ей – «попробуем еще раз».

Начмед усмехнулся:

– Я понял.

– Я в этом и не сомневалась, – улыбнулась Петрова, хотя жаждала услышать нечто другое.

– А что другое вы хотели бы услышать?

– Ну, знаешь, как обычно: «не уходи», «я без тебя пропаду», «дай мне шанс» и все такое.

– Как я понимаю, ничего из цитируемого не прозвучало?

– Даже близко.

– В общем, расстались?

– Расстались.

– И продолжения не было?

– Так много «продолжений» не бывает. И вообще, потом все пошло наперекосяк.

«Наперекосяк» состоял в следующем: через месяц после злополучного разговора в городском саду у Сухоярова случился инсульт. Отмерив положенный срок, врачи объявили Лидии Семеновне, что теперь все зависит от ухода. Впрочем, как бывшему медработнику, ей об этом можно было и не говорить.

К излету года к бывшему начмеду частично вернулась речь, но с кровати он так и не встал. «Ли-и-и-да!» – протяжно выл Кирилл Александрович, требуя, чтобы жена-сиделка не отлучалась ни на минуту. И Лидия Семеновна бежала на зов, зная, что, как только она возьмет его за руку, муж, заглядывая ей в глаза, ласково спросит: «Лю-ю-ся? Ты пришла?»

Петрова и правда приходила в дом к Сухояровым несколько раз. Не по личной инициативе, а по просьбе самой Лидии Семеновны. Уж очень хотелось верить, что встреча с бывшей любовницей станет толчком к выздоровлению Кирилла Александровича. Но не тут-то было. Сухояров не понимал, кто перед ним. Перекошенным ртом начмед изрыгал нечленораздельное приветствие – особенно трудно ему давались сонорные, – а потом начинал безудержно плакать, и бедная голова его каталась по подушке из стороны в сторону.

В одну из таких встреч Лидия Семеновна треснувшим голосом, прислонившись к косяку, сказала Петровой:

– Я перед ним виновата. Нужно было отпустить. К вам. Был бы счастлив. Все лучше, чем так, – кивнула головой в сторону Сухоярова. – Не смогла. Вот теперь расплачиваюсь. И он страдает. – Помолчала какое-то время: – Простите меня, Людмила.

– Вы меня простите, Лидия Семеновна, – прошептала Петрова и выскользнула из квартиры, пропахшей бедой и страданием.

– Только не говорите, Людмила Сергеевна, что теперь вы дружите.

– Нет. Мы не дружим. Но отношения поддерживаем. По необходимости. Когда приеду ему систему поставлю, когда самой Лидии Семеновне давление померяю.

– Так Сухояров жив?

– Грех так говорить: к сожалению, жив.

– Столько лет?!

– Да, уже больше шести – это точно. Точно не помню…

Люсина память была устроена очень интересно: в ней имелись ячейки. Каждая носила свое имя. Имена были разные, большей частью мужские. Человеку неосведомленному Петрова могла показаться коллекционером, этаким директором музея восковых фигур. Но в том-то и дело, что фигуры из плоти и крови жили в настоящем и вращались по прихотливым орбитам Люсиной жизни.

– Не думай, дорогая, ничего такого у меня с ним не было.

– А могло быть?

– Что ты?! – возмущалась Петрова. – Он же алкоголик. А ты знаешь, как я к ним отношусь.

– Догадываюсь, – бурчала младшая подруга. – Тогда зачем?

– Пожалела. Хотела помочь.

– Помогла?

– Помогла. Издал книжку стихов, женился, не пьет.

– Звонит? Пишет?

– Пишет. Звонит мама.

– Мама-то тут при чем?

– Это она меня с ним познакомила и просила помочь.

– Понятно. Вовремя оказанная медицинская помощь – надежный фундамент человеческих сношений.

– Не сношений, а отношений. Зачем ты ерничаешь?

– Не ерничаю, отмечаю закономерности и предвижу конец.

– Моя совесть чиста.

– Кто бы сомневался? И перед мамой, и перед сорокалетним мальчиком. Вместо рецепта выдала, как всегда, путевку в жизнь.

– Ты даже не хочешь послушать, а судишь!

– Я не сужу. Я искренне недоумеваю: зачем это вам нужно?

Люся на минуту задумывалась и изрекала:

– Судьба… Помнишь, я тебе рассказывала об астрологе?

Легендарный астролог, у которого перебывали все ее родственники (за исключением Павлика, разумеется) и знакомые, вещал то, что сама Петрова хорошо знала (о помощи ближнему, о кармическом отсутствии женской судьбы, о тотальном одиночестве и невозможности распоряжаться собой). И это примиряло Люсю с действительностью, сотканной из проблем, трагических судеб и обманутых ожиданий. Плотность всего этого на один сантиметр жизненного пространства Петровой впечатляла. Но она мужественно сохраняла вертикальное положение, отчасти потому, что позвоночник превратился в стальной-костяной стержень, не позволявший сгибаться. Иногда, правда, Петрова падала на кровать и отсылала подруге эсэмэс: «Дикие боли. Это расплата за стресс».

Расплата на самом деле была не наказанием, а формой отдыха для Люси и ее родственников, неожиданно обнаруживавших ее в кровати. В доме воцарялось спокойствие, и любовь начинала носить целенаправленный характер. Забота о своевременном приеме лекарств и пищи падала на плечи Розы. Светка являлась под материнские очи набегами и одновременно в двух амплуа: строгой медсестры (понятно, натренировалась на бабушке) и наглой просительницы (оставлю тебе Алису часа на два, очень нужно). В итоге бледная Петрова лежала на кровати с иголкой в вене, а рядом, нетвердо держась на ногах, стояла Алиса, с любопытством разглядывая сквозь толстые стекла очков, как по трубочкам ползет лекарство. Периодически в комнату заглядывал Павлик и возмущенно шипел на бывшую жену:

– Ты – под капельницей. Ребенку здесь не место, он должен быть рядом с матерью! Алиса может вырвать систему!

– Павлик, успокойся, все под контролем: я слежу за Алисой.

– Ты безответственный человек. Ты больной человек. Ты доиграешься!

Петрова в ответ молчала, а экс-супруг в сердцах хлопал дверью. Наверное, он жалел свою бестолковую Люсю, но сформулировать это не умел, поэтому забота выражалась в постоянном неодобрении. Павлик ворчал и гневно кричал в телефонную трубку:

– Нет, не может Людмила Сергеевна подойти к телефону. Звоните через неделю.

По Люсиным представлениям, неделя заканчивалась в течение часа. Петрова отправляла требовательным пациентам эсэмэс с вопросом: «Что случилось?» Дальше события разворачивались по привычному эсэмэс-сценарию, по которому только смерть могла приостановить заочное консультирование бесконечных Ромочек, Танечек, Леночек, Алиночек и их беспокойных родителей.

– Слушай, – звонила Петрова подруге, – я к тебе вечером заеду.

– Вы же болеете!

– Ну и что? Лежать невозможно – давай пообщаемся.

– Ну, пообщаемся, так пообщаемся.

История с Володей обозначилась в один из таких кофейных вечеров. Петрова, ерзая на стуле, рассказывала душещипательную историю о том, как сорокалетний юноша вырабатывал характер назло… мамаше.

Зинаида Васильевна Косоротова была воплощением материнской любви и заботы. И первое, и второе носили характер маниакальный. Родившая без мужа, Зиночка повторила судьбу большинства матерей-одиночек, которые воспринимали сыночков как личную собственность. В семье Косоротовых творилась одна легенда за другой. Сначала тень исчезнувшего отца витала в квартире в виде летчика-испытателя, потом – в обличье редкой сволочи, которая бросила на произвол судьбы немолодую по советским меркам беременную женщину, поставившую под удар свою репутацию сознательного члена партии. Мужественная Зинаида трудностей не испугалась. Ребенка оставила, хотя подруги нашептывали совсем другое, вырастила и вывела в люди. Так среди человеческого сообщества появился спортивный парень Володька, гордость школы и матери.

Зинаиде Васильевне рисовались радужные перспективы – пока студент московского вуза, спортсмен Володя Косоротов не отбил телеграмму о предстоящей женитьбе. Баскетболист-романтик уверял невесту, что мама одобрит его выбор, уверенно разворачивая перед избранницей телеграмму. Текст материнского послания наверняка уже не раз звучал в этом мире, но для Володи тем не менее оказался более чем неожиданным: «Свадьбу придется отложить. Смертельно больна. Приезжай прощаться».

И сын полетел к смертному одру матери. Бледный до синевы, осунувшийся за ночь двухметровый богатырь на цыпочках переступил порог родного дома, шумно втягивая в себя знакомый воздух. Лекарствами не пахло. Пахло свежеиспеченной сдобой. На подгибавшихся ногах Володя, не разуваясь, вошел в кухню и увидел там бодрую дородную женщину, вкусно шелестящую в лучах солнца утренней газетой.

– Приехал? – грозно спросила смертельно больная.

– Приехал. Как ты, мамочка?

– Как видишь. Нам нужно серьезно поговорить. Разуйся. Вымой руки. И садись завтракать.

Двигаясь, словно слепой, по изгибам родной квартиры, Володя еле сдерживал рыдания, так как был поражен материнским мужеством и стойкостью.

– Свадьбы не будет.

– Я понимаю, мама. Что говорят врачи?

– Врачи говорят, что студенческие браки ни к чему хорошему не приводят.

– Я не о том. Что говорят врачи о твоем здоровье?

– Ты должен понять. Какое-то время я еще поживу. Но всякий стресс для меня губителен. Поэтому, если ты желаешь продлить мою жизнь, оставь эту идиотскую мысль о женитьбе. К тому же ты слишком молод. Она – акула. Зачем ей студент из провинции? Здесь что-то нечисто. Поверь моей интуиции.

– Ты же ее не знаешь.

– И не хочу знать. Я хочу прожить остаток дней рядом с тобой. Если ты помнишь, я посвятила тебе всю свою жизнь.

– Мама, мы обсуждали с Леной этот вопрос. Как только появится возможность, ты переедешь в Москву.

– Я не перееду в Москву. И ты там не останешься. Неужели ты откажешься вернуть мне сыновний долг? И это за все, что я для тебя сделала? Переезд погубит меня. Мне и так немного осталось. Неужели я это заслужила? Заслужила, чтобы родной сын отказался от меня тогда, когда…

Зинаида трубно зарыдала. Володя молчал.

– Скажи, ты с ней спал?

– Какое это имеет значение?

– Я знаю, ты с ней спал. Ты спал с другой женщиной. Я понимаю, она молода, красива. Как ты мог? Что умеет эта соплячка? Ты не готов, Владимир! Тебе рано. Это тебя погубит! Меня погубит. Столько лет! Столько лет я не могла над тобой надышаться, не спала ночами. Я готовила тебя к другой жизни, а не для нее.

– Я люблю ее, мама.

– Вот как? А меня, меня ты любишь?!

– Ты знаешь, что ближе тебя у меня нет никого на свете.

– Тогда откажись от нее!

– Но мы с Леной обо всем договорились… Даже друзей пригласили на роспись.

– Тогда выбирай: или я, или она. Выбирай: смерть матери или женитьба на проститутке.

Зинаида Васильевна смяла газету и, трубно шмыгая носом, резко встала со стула. Встала и тут же рухнула. Володя заметался по кухне, вывернул висевшую на стене аптечку, но ничего специфического не нашел: активированный уголь, таблетки валидола, йод, зеленка – все это никак не напоминало средства, способные помочь при потере сознания. Юноша бросился за помощью к соседям, но тех не было дома. Он перебегал от одной квартирной двери к другой до тех пор, пока не открыла дряхлая старушка в замызганном переднике. В тапочках на босу ногу она, кряхтя, спустилась по лестнице, перевалилась через порог Косоротовых и так же медленно вошла в кухню. Оценив ситуацию, налила в стакан воды и со словами «Зинка, ети мать, чо разлеглась» выплеснула на голову смертельно больной. Вода явно обладала животворящими свойствами – Зинаида Васильевна открыла глаза и обвела взглядом присутствующих. Наткнувшись взглядом на старуху, обреченно проронила:

– Вот так вот, теть Маш.

– Вставай, корова, – не церемонилась соседка. – У ей сын приехал, а она тут сознание терят.

Володя избегал смотреть на мать и с надеждой обернулся к невозмутимой старушке.

– Ты чо, Вовк, растерялся? Водки ей налей. Есть в доме водка-то?

Зинаида показала глазами на холодильник.

– Налей-налей. И сам выпей. Ты водку-то пьешь, парень?

– Не-е-е-т. Он спортсмен, – простонала Зинаида.

– Не язвенник же, – настаивала тетя Маша.

Вскоре талантливую симулянтку общими усилиями водрузили на стул, рядом расположилась сухонькая босоногая соседка, и Володя выставил на стол запотевшую бутылку в окружении трех дамских рюмочек.

Рюмочки тете Маше не понравились:

– Это чо за неперстки-та? Стаканов, чо ли, нет?

– Стака-а-аны есть, – продолжала стонать Зинаида Васильевна.

– Так дай, – потребовала спасительница.

Мадам Косоротова попыталась приподняться со стула и вновь на него рухнула.

– Ничего-то я теперь не могу… – запричитала она и начала в очередной раз сморкаться.

Вовино сердце сжалось – и он принял решение: и Москва, и Лена, и свадьба были принесены в жертву материнскому здоровью. Поразмыслить об этом поподробнее спортсмену не удалось, голос тети Маши вернул его на кухню:

– Вовк, ты чо застыл-та? Иди, неси стаканы. Мать говорит, в буфете они.

Минуту спустя Володя водрузил пыльную тару на стол. Соседке этого показалось мало, она прищурилась и сальным передником протерла каждый стакан.

– Давай лей.

Спортсмен был лишен навыка, руки его дрожали, и горлышко бутылки стукалось о край граненого.

– Дай сюда. – Тетя Маша привычным движением обхватила бутылку и с удивительной точностью наполнила тару по какую-то невидимую рисочку.

Мать с сыном молчали и избегали смотреть друг другу в глаза. Хорошо чувствовала себя только соседка:

– Давай уже. За здоровье.

Молча выпили. Словно по команде, встали. Тетя Маша удовлетворенно окинула гостеприимных пострадавших взглядом и бойко выдвинулась в прихожую. Занесла было ногу через порог, но замешкалась:

– Чо, Вовка, понравилось? Вон как порозовел-та. Прощевай, Васильевна. Будь здорова.

Позже Володя опишет эту ситуацию Люсе несколько в другом ключе. Он убеждал Петрову, мол, сглазили, к вину пристрастили, жизнь поломали. Зинаида Васильевна из лучшей матери мира превратится в мегатирана, полуграмотная соседка – в злую ведьму, а сам юноша – в разочарованного страдальца.

Конечно, слова тети Маши звучали как пророчество – ведь пить Вове понравилось. Алкоголь приводил к тому расслаблению, о котором Косоротов знал только из учебников физиологии. Легкость, простота, свобода, смелость теперь сопровождали его по жизни постоянно. Впрочем, как и Зинаида, трусившая за сыном вслед. Схватившись за голову, мать тоже твердила о сглазе, о проклятье, о людской зависти… Ей даже на ум не приходило, что святая материнская любовь стала грузом, от которого бывший спортсмен освобождался единственным, по его представлениям, доступным способом.

– Ты мне жизнь сломала! Лучше бы ты тогда и вправду сдохла! Ненавижу! – кричал распоясавшийся уже не юноша.

Косоротова мелко тряслась, бегала к бабкам, знахаркам, приводила батюшку святить квартиру от демонов, мучающих беднягу сына, устраивала облавы на Володькиных любовниц, вызывала наряды милиции, «Скорую помощь», пожарную команду, МЧС – все бесполезно. У Володи был свой путь, хоть и изрядно затоптанный материнскими следами.

Некое подобие просвета наступило, когда неожиданно протрезвевший Володя Косоротов увидел ангела. Звали это почти двухметровое создание Оля, у нее были раскосые глаза и клетчатая в пол юбка. Ангел с завыванием декламировал стихи поэтов Серебряного века и на каждый взмах крыла топал кооперативной туфелькой сорокового размера.

Оля заканчивала филологический факультет местного пединститута и очень хотела замуж. В поисках мужа ходила в походы и пела у костра «Изгиб гитары желтой…». Жизнь в палатках ей казалась романтичной и физиологически правильной, но студенты старших курсов факультета физвоспитания руку и сердце предлагать не торопились. Время шло, а семья никак не возникала. В перспективе Оле грозило распределение в деревню. Но до деревни она так не доехала, потому что встретила Его, то есть Володю. От Него нередко попахивало спиртным, но ангела это не смущало. Наоборот, крылья за спиной приобретали особую пушистость, а сердце билось в унисон гитарным аккордам.

– Гений, – нежно называла Оля того, с кем собиралась провести остаток дней.

– Я не гений, я алкоголик, – в перерывах между поцелуями возражал Володя.

– Я спасу тебя, – со слезами на глазах обещала Оля.

– Меня никто не спасет, – обреченно изрекал страдалец.

– Неправда, я в тебя верю. Ты талантлив. Ты красив. Ты благороден, – не скупился на похвалы ангел.

И Володя поверил: сбрил бороду и позвал ангела в жены. Ни смотрин, ни рукобитья, ни свадьбы не было. Зато сразу началась страстная семейная жизнь в отдельной комнате квартиры Косоротовых.

Ночами все бодрствовали: молодые – по вполне понятной причине, а Зинаида Васильевна утратила сон, потому что подслушивала под дверью.

– Проститутка, – так мама Володи Косоротова называла ангела. – Нет, не проститутка. Блядь.

Но сыну сказать об этом пока не отваживалась, догадываясь, что если бы не Оля, период долгосрочной трезвости мог и не наступить. Зато в беседах с соседками не стеснялась, тратя на подбор эпитетов к Олиному имени все свои моральные и физические силы. Причем необходимо отметить, что из уст бывшего члена партии и председателя женсовета звучали они достаточно органично.

Васильевна так увлеклась процессом, что не заметила перемен, произошедших в ангеле, приземлившемся в их квартире. А между тем стройная фигура двухметрового небесного создания как-то локально округлилась как раз напротив того места, где, по обыкновению, у ангелов прикрепляются крылья. Он перестал парить, а все больше волочил отекшие ноги по косоротовскому коридору.

Володе это нравилось, так как гарантировало, что теперь ангел не взлетит, а поселится в его квартире навечно. Беременность младшей Косоротовой протекала тяжело, и дом по ночам бодрствовать перестал: гулко храпела Зинаида Васильевна, проваливался в тяжелый сон измученный дневным трудом спортсмен-стихоплет, и только ангел по имени Оля влажно вздыхал и гладил свой впечатляющий живот.

Ночные бдения беременной женщины сменялись крепким утренним сном до обеда, чему старшая Косоротова была несказанно рада. Теперь каждое утро Володя принадлежал матери безраздельно:

– Умылся?

– Доброе утро.

– Садись завтракать.

– Спасибо. А Ольге что-нибудь останется?

– Не маленькая твоя Ольга, сама приготовит.

– Она плохо себя чувствует.

– Пусть меньше спит. Беременность – это не болезнь. Вот я, пока тобой беременная ходила, как конь бегала. С работы – домой, из дома – в партком. Даже на картошку ездила. Правда, я с другими мужиками-то не путалась. Тебя берегла.

– Она тоже не путается.

– Это ты так думаешь.

– Я не думаю, я знаю.

– Что ты знаешь? Ну что ты знаешь?! Ты – на работу, она – из дома. Возвращается – ее провожают. У тебя ночная смена – к ней гости. Прошлый раз бородатый с гитарой позже всех ушел.

– Я знаю его.

– А я его не знаю. Ни его, никого не знаю.

– Мама, прекрати.

– Я тебя предупредила. А ты как хочешь…

Володя после этого разговора завтракать дома перестал. И перестал разговаривать с матерью до того момента, пока в телефонной трубке не услышал голос ночной роддомовской сестры: «Косоротова? Девочка». Все очень просто – девять месяцев уместились в два предложения, каждое – по слову. Не выдержав напряжения, Володя сел на пол в коридоре и, по-бабьи всхлипывая, заплакал.

Выползшая из своей комнаты на странный звук Зинаида Васильевна Косоротова мгновенно оценила ситуацию и сухо поинтересовалась:

– Родила, что ли?

Сын всхлипнул еще громче, но не ответил.

– Кого?

– Девочку.

– Так и знала – какая страшная твоя Ольга ходила.

Косоротов сжал кулаки, потом разжал. Сжал виски обеими руками, поднял глаза на мать и медленно, растягивая слова, хрипло произнес:

– Ты охуе-е-ела, что ли?

Зинаида не проронила в ответ ни слова, молча повернулась и ушла в кухню. Хлопнула дверь холодильника, звякнуло стекло, зажурчала вода, аппетитно запахло и забулькало яичницей.

– Иди сюда.

Сын по-прежнему сидел в коридоре, тупо уставившись в одну точку.

– Глухой? Иди сюда.

Не дождавшись ответа, старшая Косоротова выглянула в коридор и обмерла. Володя, как-то неловко задрав голову, медленно заваливался на сторону. Мать бросилась к нему, вдавила огромное, но разом обмякшее тело в стену с такой силой, что голова стукнулась о бетон, издав омерзительно тупой звук.

– Э-э-э, ты чего? Вовка, да что с тобой?! Все же хорошо! Ты давай, давай, не размякай. Ты что же, сынок, надумал? Умирать, что ли, надумал? Дочь родилась, а он умирать надумал.

Зинаида причитала, как заведенная, и снова и снова вдавливала сыновнее тело в стену. Вдруг откуда-то в ее обалдевшую от страха голову пришла мысль, что потерявшему сознание нужно потереть уши. Косоротова точно не знала, не помнила смысл рецепта, но, как умирающий, готова была схватиться за любую соломинку. Она придавила голову к стене и начала растирать сыновние уши, не замечая, как они хрустят. Эффективность процедуры равнялась нулю, но партийное прошлое подсказывало, что сдаваться рано. Зинаида Васильевна размахнулась и зачем-то влепила сыну пощечину. Потом другую. И еще одну. Володина голова моталась от плеча к плечу, и это динамичное колебание возбуждало жизненные токи уставшего от перенапряжения мужского тела. Не открывая глаз, Косоротов вдруг схватил мать за руку.

Зинаида Васильевна, только что чуть не осиротевшая, громко и нарочито бодро затараторила:

– Ну вот! А он помирать собрался! Пойдем, Володенька. Вставай. Пойдем. Отметим с тобой. Та-а-кой день! Такой день. Ты – отец. Я – бабушка. Пойдем, Володенька.

И Володенька встал на свои богатырские ножки сорок шестого размера. Сделал шаг и сделал другой, а на третий – вообще прибыл в пункт конечного назначения.

В пятиметровой кухне, на одной половинке стола-книжки были рассыпаны живописные яства домашнего приготовления: маринованные опята в фаянсовой пиале с отбитым краем, соленые огурцы прямо в литровой банке, квашеная капуста неизвестно почему в хрустальной вазе. В самом центре стояла чугунная сковорода с уже остывшей яичницей.

– Садись, – приказала Зинаида.

Володя повиновался.

Косоротова дотянулась до холодильника, достала запотевшую бутылку и чинно выставила на стол.

– Я же не пью, мать.

– Ничего. Сегодня можно. Та-а-а-кой день, все-таки.

«Та-а-а-кой день» длился до десятилетия Володиной дочери. Ровно через день из квартиры вылетел ангел, сопровождаемый проклятиями главы семейства Косоротовых.

– Да будь ты проклята! – с пеной у рта кричала из окна Зинаида Васильевна Оле. Оля усаживала дочь в такси и не повернула головы в сторону свекрови.

Володя и не кричал, и не мычал – он мирно спал, распространяя в воздухе стойкий запах перегара.

Такси отъехало. Косоротова захлопнула форточку и, успокоившись, села пить чай. Чайная церемония длилась недолго и закончилась для Зинаиды Васильевны отделением травматологии городской больницы «Скорой помощи».

Подавать заявление в милицию пострадавшая не стала ни в этот раз, ни в другой. Да и с кем ей было разбираться? С собственным сыном? Она встречала его у проходной, чтобы увести домой, даже ездила к бывшей невестке на работу и просила вернуться, снова стать ангелом и спасти этого дурака Вовку. Надо ли говорить об эффективности этих попыток?

Сын стряхивал ее руку со своей, как надоевшую муху, а Оля – теперь новоиспеченная жена доктора биологических наук – даже не удостаивала ответом. Так длилось целую вечность, пока в семье Косоротовых не появилась Люся.

– Где вы нашли эту замечательную маму?

– Это она меня нашла. Знакомые просили мальчика откапать, жалко было в наркологию класть.

– Мальчику сколько лет было?

– Лет тридцать семь. Точно.

– Откапали?

– Откапала.

– А чего домой не ушли?

– Зинаида Васильевна попросила меня о помощи.

– Чего хотела?

– Хотела, чтобы я с ним поговорила, поддержала его, повлияла.

– За это вам, естественно, не платили.

– Естественно. Но ведь не все деньгами измеряется.

– Не все. Но многое.

– Честно?

– Не надо честно. Вернее, я знаю о том, что честно. Пожалели?

– Пожалела. И его пожалела, и мать пожалела. Представляешь, женщине к семидесяти, а она с синяками, ссадинами, переломами. Кстати, внешне она очень эффектная была.

– Почему была? Умерла, что ли?

– Да нет, с чего ты взяла? Просто сказала, что она – красивая женщина. Просто очень властная и деспотичная.

– Вы ей об этом сказали?

– Нет, конечно. Я намекнула.

– И намек она поняла?

– Надеюсь.

Уметь надеяться – свойство Люсиного характера. Правда, на что надеялась Петрова, беседуя с законченным алкоголиком и его дубиноголовой матерью, так до конца и непонятно.

Вызывали ее к Володе в месяц раза два. Десять систем – перерыв. Потом, как водится, срыв – и еще десять систем. После того как Люся раскусила закономерность, причины вызовов стали разнообразнее: «Не поколите нам витамины, Людмила Сергеевна?», «Такой жуткий кашель…», «Мне кажется у меня предынфарктное (предынсультное) состояние…», «У Володи жуткая гематома на голове – надо посмотреть» и т. д. Зинаида Васильевна честно оплачивала каждый визит Петровой и, видя, что одета доктор довольно бедно, не раз предлагала деньги в долг. Люся отказывалась. Тогда Косоротова к каждому визиту пекла пироги или, на худой конец, приносила из кулинарии пирожные.

Другое дело – Володя. Видя материнское рвение, он подозревал что-то неладное. Ему казалось, что здесь «какая-то подстава», что от него что-то скрывают. Пару раз даже выдергивал из вены иголку и швырял в Люсю системой. В ней его раздражало все: и сползавшие на нос очки, и дружба с матерью, и, самое главное, возмутительное спокойствие.

После систем Володе становилось лучше. Но принципиально ничего не менялось, потому что каждый «выход в свет» заканчивался одинаково: бывший спортсмен избивал мать, резал вены и истошно орал, когда ставшая родной наркологическая бригада увозила его, обессилившего и изрядно помятого, в черную ночь.

Зинаида Васильевна поднимала все свои партийные связи. Нерадивого сына возвращали домой и снова ждали прихода Петровой.

Люся приходила. Мыла руки. Точным движением втыкала иголку в вену и сидела до момента, пока в системе не заканчивалось лекарство.

– Зачем это вам нужно? – хрипло спрашивал осунувшийся Косоротов.

– Хочу помочь.

– А я хочу умереть.

– Да на здоровье, – отвечала Петрова и продолжала спасать безнадежного алкоголика.

– Хотите, я вам свои стихи прочитаю?

– Хочу, – искренне отвечала Люся.

И Володя, закрыв глаза, сыпал есенинскими рифмами, иногда перемежая их с интонациями Высоцкого.

– Здорово, – не скупилась на похвалы Петрова. – Давай книжку издадим.

– Вам-то это зачем?

– Люблю талантливых людей.

Володя розовел.

Вскоре к каждому приезду Люси он готовился так же тщательно, как и Зинаида Васильевна. Мать пекла пироги, а Володя настраивал гитару. Даже иногда брился. Акты милосердия, совершаемые Петровой, стали приносить свои плоды – Косоротов все чаще поговаривал о необходимости закодироваться и устроиться на работу.

Люся тоже времени не теряла: обзванивала влиятельных больных, интересовалась рабочими местами, вообще вела себя как активный деятель профсоюза. В итоге найти Косоротову новое место работы так и не смогла, зато немало поспособствовала в издании книжки его так себе стихов.

Со стороны казалось, что у Петровой начался новый роман – она кипела, розовела, хорошела и надеялась на чудо. Смысл чуда заключался в том, что почти сорокалетний юноша набело перепишет свою жизнь. И Володя рвался на волю из творческого застенка, под дверью которого сопела Зинаида Васильевна.

– Звонила Людмила Сергеевна, – сообщала мать сыну-арестанту.

– Что говорит?

– Говорит, что сегодня-завтра сможет забрать из типографии твою книжку.

– И все?

– Нет, не все. Спрашивает, трезвый ли ты.

– А ты что?

– А я говорю правду: Володя – трезвый, ждет вас.

– Я ее не жду.

– Так и передать?

– Не надо.

– А что передать?

– Что жду.

– Тебя не поймешь: то ты ждешь – то не ждешь. То ты пьешь – то не пьешь. Людмила Сергеевна – это чудо, нам на нее молиться надо. Ка-а-а-к помогла-а-а-а!

– Кому?

– Тебе!

– Мне?

– Да, тебе!

– Чем это, если не секрет?

Препираться они могли долго, исступленно, до полного изнеможения, пока раздраженный навязанной трезвостью Володя не начинал истерически кричать, как надоели ему «ети их, эти бабы. И ты, и твоя Людмила Сергеевна!».

– Оставьте меня в покое! Отстаньте все от меня! – голосил он, переходя к нечленораздельному бормотанию. Потом речь становилась все более и более невнятной, застревала в подушке, и Володя затихал.

Эти истероидные припадки не были редкостью. Мало того, о них Зинаиду Васильевну предупреждали и знакомые наркологи, и сама Петрова, поэтому в тщательно скрываемых от сына тайниках Косоротовой всегда находилась волшебная таблеточка, например феназепама, прием которой облегчал трагические будни запертого в четырех стенах алкоголика.

Зинаида травила сына лекарствами из самых лучших побуждений – чтобы не мучился и чтобы не запил. А тот и мучился, и хотел выпить. Володя жаждал прежней свободы, рывком открывал форточку в комнате, чтобы ее почувствовать, нюхал воздух, судорожно сглатывал и тихо матерился. Казалось бы, ну что мешало? Открой дверь, шагни за порог – вот она, желанная воля, знакомый маршрут и родные лица! Мешала, оказывается, Петрова со своими сползавшими на нос очками.

Первой об этом догадалась Зинаида. И несказанно обрадовалась. Сначала. Косоротова ожила, перед ней забрезжили радужные перспективы – сложилась идиллическая картинка: за кухонным столом, накрытым скатертью, она, Володя и Люся. Петрова почему-то в белом халате. Видение преследовало Зинаиду Васильевну даже во сне. Ей снилось, что они хором стройно поют какую-то комсомольскую песню. Заводила, конечно, сама Косоротова, одетая в белую блузку и с перманентом на голове. Мелодия поднималась к потолку и красиво звучала тонкими переливами. В результате певица просыпалась от собственного свиста и долго таращилась в потолок, не понимая, куда исчезла музыка.

О своих счастливых снах Зинаида Васильевна сыну ничего не рассказывала, зато Петровой звонила на работу каждый день, словно проверяя, насколько прочно это пришедшее из снов счастье.

Беспокоиться мадам Косоротова начала гораздо позже. Когда заметила, что Володя тоже звонит Петровой на работу каждый день и с брутальной хрипотцой сообщает, что написал новое стихотворение и теперь готов отдать его на ее строгий суд.

Зинаида Васильевна призадумалась и заступила на вахту, подслушивая из кухни сыновий щебет в коридоре. Именно на своем боевом посту и услышала несчастная мать ужасное слово «Муза» и опечалилась не на шутку: «Ангел у нас уже был, Музы нам только и не хватало!»

Собирательный образ тихого семейного счастья рассыпался, как карточный домик. Постигшее Зинаиду разочарование моментально изменило зрительный ряд снов. Теперь в трио Косоротовы – Петрова наметилась явная диспропорция. Зинаида Васильевна сидела по одну сторону стола, Володя с Люсей – по другую. Между ними желтела несвежая, в пятнах, скатерть. Поменялся и музыкальный репертуар: теперь мелодия звучала трагическая и напоминала знаменитую симфонию Шостаковича. Косоротова просыпалась с испугом и лихорадочно вслушивалась в ночную тишину под громкий стук сердца.

Об этих снах встревоженная женщина тоже сыну сообщать не торопилась. Но и руки опускать было не в ее характере.

– Ты знаешь, сколько Людмиле Сергеевне лет? – как бы невзначай обращалась она к Володе.

– Сколько?

– Много.

– Много – это сколько? Сорок? Пятьдесят?

– Сорок, сынок – это немного. Тебе уже сорок.

– Какая разница, сколько ей лет?

– Никакой, – уходила от ответа наученная горьким опытом Зинаида Васильевна.

Она прекрасно помнила о своем участии в депортации Ангела из косоротовского жилища, помнила, что за этой процедурой последовало, и вообще дважды наступать на одни и те же грабли не собиралась. Она нуждалась в Петровой, с одной стороны, и жутко ревновала к ней же – с другой. Сложившаяся ситуация требовала осторожности: Косоротовой пришлось лгать и Люсе, и сыну. Петровой – о том, что Володя трезвый, а поэту-алкоголику – о том, что Муза его либо не приедет, либо приедет к тому моменту, когда время сотрет следы алкогольного опьянения на его одухотворенном лице.

Вранье множилось, жизнь усложнялась. Дело близилось к развязке, которая обещала иметь трагический характер.

– Зинаида Васильевна!

– Слушаю вас, Людмила Сергеевна, – светски отвечала Косоротова.

– Как Володя? Он трезвый?

– Абсолютно.

– Без срывов?

– Вашими стараниями, Людмила Сергеевна.

– Тогда я приеду – привезу книжки, они готовы.

– Может, это вам неудобно? Тогда в другой раз? – с надеждой переспрашивала завравшаяся интриганка.

– В другой раз мне, действительно, будет неудобно, – настаивала ни о чем не подозревавшая Люся. – Приеду сегодня.

– Мы вас жде-е-е-ем, – выпевала Косоротова.

– Ну, раз ждете – буду, – бравурно пообещала Петрова и повесила трубку.

Зинаида замерла над телефоном, лихорадочно соображая, что дальше. Володю час назад в дом втащили друзья, и он просто громко дышал в своей комнате, проваливаясь из яви в сон и выныривая обратно. Периодически поминал Петрову, но в каком контексте, Косоротовой было уже неважно. У Зинаиды Васильевны были дела и позначительнее. С одной стороны, факт запоя хотелось скрыть, чтобы Люся не утратила интерес к ее мальчику, потому что оказывала на него влияние (чем Зинаида неоднократно пользовалась, шантажируя Володю, что обязательно все расскажет Людмиле Сергеевне). С другой стороны – обнародовать, чтобы она, эта Людмила Сергеевна, провалилась в тартарары, навсегда исчезла из их жизни и отдала осиротевшей матери сына обратно: трезвого ли, пьяного ли, но обратно!

Не умея правильно определить приоритеты желаний, Косоротова решила положиться на случай: «Будь, что будет!»

Так и произошло: было то, что должно было быть.

– А где Володя? – разочарованно спросила Люся, встреченная Зинаидой Васильевной. – Привезла книжки, а автора-то и нет, – попыталась она шутить.

– А автор спит, – попыталась поддержать предложенный тон Косоротова.

– Сейчас?

– Сейчас. В такое неурочное время? Но будить не буду.

– Он что, пьяный? – добиралась до цели Петрова.

– Что вы, Людмила Сергеевна, просто ужасно болела голова, даже пришлось пить таблетку.

– А голова отчего болела? – дожимала сестра милосердия.

– Погода. Или усталость: ночами не спит, все время пишет, – не сдавался бывший член партии.

– Очень жаль – книжки передайте.

Петрова явно была разочарована. Еще пять минут назад она представляла себе Володино счастье и радовалась причастности к нему. Ожидания не оправдались.

– Так неловко, – демонстрировала дипломатические уловки Косоротова. – Может, чаю выпьете?

Не в Люсиной привычке было отказываться от жизненных благ, и она согласилась. Это был просчет Зинаиды Васильевны – не сумела отойти от традиционного сценария. Теперь все зависело от того, насколько крепок сон младенца.

Пользуясь моментом («Руки не хотите ли помыть, Людмила Сергеевна?»), Косоротова попыталась замести следы на случай, если Володя проснется: мол, с соседкой на кухне чай пили. Зинаида просто взяла Люсины туфли и заперла их в шкаф.

С чаепитиями в многострадальном доме всегда было неблагополучно – так и на этот раз. Невзирая на плотно закрытую дверь, Петрова почувствовала, что в квартире небезопасно. Это она определяла безошибочно, по-детски точно и чутко.

– Володя проснулся?

– Это вам показалось.

– Зинаида Васильевна, вы мне врете! Я чувствую. Он пьян?

– Что вы, Людмила Сергеевна, – не успела договорить Косоротова, как в кухню ввалилось то, что заочно было причислено к поэтическим гениям и чьи книги стопкой стояли в прихожей.

Петрова побледнела. Косоротова вскочила, но тут же уселась под властным сыновним взглядом:

– Чай пьете? – рыгнув, с пристрастием спросил Володя.

– Уже не пьем, – ответила бедная Люся.

– Чего так? Не с чем, что ли?

– Ну почему же не с чем? Просто пора, – тихо проговорила Петрова. – Пропусти меня, пожалуйста.

– А обмыть? – рвался в бой бывший спортсмен.

Люся с укоризной посмотрела в глаза дурно пахнувшему двухметровому поэту:

– Это без меня…

– Ну, проходи, – посторонился Косоротов, но, как только Петрова приблизилась к двери, резко качнулся и загородил собой весь проем.

– Пропусти меня…

– А я и не держу…

– Тогда пропусти…

Тихий голос, прямой взгляд, сползающие по влажной переносице очки – все то, что Володя воспевал в своих бесталанных стихах, вдруг стало причиной необузданного гнева.

– Сынок, – затрепетала Зинаида Васильевна. – Пропусти Людмилу Сергеевну.

– Я сказал: не держу! – зарычал Косоротов и качнулся уже в сторону матери.

Оценив ситуацию, как когда-то в детстве, Люся юркнула в проем и бросилась к выходу. Судорожно пытаясь нащупать ногами туфли, в темноте стянула с вешалки куртку.

Туфель не было. В прихожей обуви не было вообще. Сообразив, что Зинаида туфли убрала специально, пытаясь скрыть от Володи, что она в доме, Петрова с легкостью подбежала к двери прямо босиком, но выскочить не успела. Косоротов схватил ее за рукав и стал тянуть обратно в квартиру. Сражение в дверях обещало быть недолгим: перевес явно находился на стороне пьяного спортсмена.

«Бог с ним, без туфель, значит, и без куртки», – вовремя сориентировалась Люся и выскользнула из рукавов.

Утративший сопротивление Косоротов резко качнулся, потерял равновесие и опрокинулся через невысокие перила второго этажа прямо в лестничный проем. Петрова обмерла, заглянула вниз, отметила, что в одной из бетонных ступеней торчит штырь, направленный прямо в прогал, не увидела на нем кусков одежды и попыталась разглядеть лежавшее внизу тело. Тело шевелилось. Гора издавала какие-то звуки и кровью, как показывают в кино, не сочилась.

– Зинаида Васильевна! – звонко крикнула она. – Вызывайте «Скорую»! – и побежала вниз по ступенькам.

– И что?

– Что – и что?

– Так босиком и ушли?

– Ты не поверишь! – засмеялась Петрова. – Из двора выбежала, передо мной помойка, а рядом с ней – тапочки!

– Чего рядом с ней?

– Тапочки! Ну, кто-то выбросил. Не выбросил, видимо, жалко было, а выставил: вдруг кто-нибудь подберет.

– Поверить трудно, конечно.

– Как хочешь. Но я сочла это за знак. Это меня Бог пожалел. А ведь ноябрь был!

– Значит, в тапочках и ушли?

– В тапочках и ушла.

– И тот, от кого вы ушли в тапочках, значит, пишет, а мама звонит?

– Да, с Володей мы периодически списываемся: я же тебе говорила – у него жена, работа, закодировался, не пьет.

– А мама звонит?

– Звонит, но реже.

– А зачем звонит?

– Выясняет, где он.

– А вы?

– Успокаиваю.

– Связной, что ли, работаете?

– Ну, можно сказать и так. Зато всем хорошо.

– И вам хорошо?

– И мне, – Петрова хитро смеется. – Знаешь, я тебе еще и не такое расскажу! В другой раз.

Это «в другой раз» повторялось неоднократно: одна история сменяла другую, и почти в каждой появлялся образ Матери Терезы, за спиной у которой проступали тяжелые ангельские крылья. В зависимости от времени года на них то таял снег, то оседала пыль. А порой крылья намокали и теряли всяческую презентабельность.

Но были, были в Люсиной жизни минуты, когда ангельские атрибуты сваливались за ненадобностью в передней, и Петрова водружала уставшее от беготни тело в удобное кресло, прописанное в доме младшей подруги.

– Ты меня-а-а, наверное, бу-у-дешь осуждать, – изрекала она, напрочь игнорируя вопросительную интонацию.

– Это вопрос?

– Нет. Ну точно, ты меня будешь осуждать!

– Что-то случилось? – уточняла давшая слово ничему больше не удивляться наперсница.

– В сущности, ничего такого, чтобы…

– Тогда почему осуждать?

– У меня роман, – значительно сообщала Люся и наблюдала за реакцией подруги.

– Ну и что?

– У меня ро-ман с же-на-тым муж-чи-ной!

– А с каким еще мужчиной можно завести роман? Все неженатые либо в диапазоне до тридцати, либо в медвытрезвителе. Остальные подобраны, приручены и «скреплены тесными узами».

Судя по всему, реакция подруги Петровой была по душе.

– Кофе есть?

– Есть. И даже коньяк.

– Коньяк не могу, – вздыхала Люся. – За рулем.

– Тогда коньяк отменяется. И кто Он?

– Подожди, на звонок отвечу.

Люся лезла в сумку и рылась в ней в поисках мяукающего телефона. Вместо него извлекалась пачка рецептурных бланков, записная книжка, косметичка и пара рекламных проспектов. Петрова нервничала, телефон звонил, подруга терпеливо ожидала.

– Вот! – радостно сообщала Люся, сощурившись, подносила трубку к уху и кричала: – Алле! Алле!

Телефон безмолвствовал.

– Наверное, не дождались. Перезвоню? – заискивающе обращалась она к подруге.

Перезванивала. Потом записывала адрес. Потом переводила взгляд на младшего товарища и переспрашивала:

– На чем я остановилась?

– И кто Он?

– Он…

Снова звонил телефон. Петрова извинялась и принимала очередной вызов.

– Так кто Он? – вопрошала утомившаяся среди моря звонков подруга.

– Ну, имя тебе ничего не скажет. Главное, что мы едем вдвоем отдыхать.

– Вот так вот собираетесь и едете? – засомневалась Люсина наперсница.

– Конечно, не все так просто. Сама понимаешь…

– Я-то понимаю, просто плохо представляю, как вы оставите своих многочисленных родственников и пациентов.

– Разве я не имею права на личную жизнь?

– Имеете. Но тогда отключите телефон.

– Ты права, – соглашалась Петрова и поспешно тыкала пальцем в нужную клавишу, но делала это не окончательно: выключался только звук, а связь с внешним миром сохранялась.

Подруга видела Люсин хитрый маневр, но на полной изоляции не настаивала.

– И когда вы едете?

Петрова открывала рот для ответа, но вместо него сообщала, что ей снова звонят.

– Я вижу, – констатировала приятельница и наблюдала за миганием табло на трубке.

– Это Он, – сообщала Люся и виновато смотрела прямо в глаза. – Подожди, пожалуйста, я отвечу.

Из соображений политеса подруга удалялась, но фрагменты интимного воркования до нее все-таки долетали.

– Аль-ле, – пела Петрова. – Нет, не у пациентов. Могу…

«Видимо, спрашивает, может ли она говорить», – реконструировала подруга.

– А почему? А как она узнала? Что со мной? Просто узнала?

Количество вопросов на минуту разговора становилось все больше и больше, а голос у Люси становился все глуше и тревожнее. Когда Петрова произнесла: «Я не настаиваю», младшая подруга появилась в дверях с сакраментальной фразой:

– Кофе остыл.

– Ты слышала? – Люся поправила сползшие на нос очки.

– Слышала.

– Он не едет.

– Я поняла.

– И знаешь почему?

– Пока нет.

– Жена устроила скандал.

– Она что, уже в курсе?

– Не думаю. Говорит, что не знает. Просто требует, чтобы остался или ехал с ней.

– А вы что от него требуете?

– Я? – изумлялась Петрова.

– Вы.

– Я хочу, чтобы Он отдохнул.

– А вы?

– А что я?

– Вы не хотите отдохнуть?

– Хочу, – выдыхала Люся и снова хваталась за трубку. – Алле, Света! Во сколько? Минут через двадцать. Ну почему не приеду? Приеду. Куплю. Ну не могу я раньше!

Светка бросала трубку. Петрова обмякала в кресле.

– Мы так и не договорили, – напоминала младшая подруга.

– Потом.

– «В другой раз»? – цитировала Люсю несостоявшаяся слушательница и сообщала: – Возьмите трубку, вам звонят.

– Это Роза, – встречно комментировала Петрова. – Алле, Розочка! Да, моя мурочка. К ужину буду. Заеду к Свете на часок, потом – два вызова. Около дома. Поставлю машину – и все.

– Все?

– Все, – устало улыбалась Люся. – На сегодня.

Выходила в переднюю. Кряхтя, надевала на себя не успевшие соскучиться по хозяйке ангельские крылья, чмокала растревоженную приятельницу и пулей вылетала из гостеприимного дома.

«Пока-пока!» – доносилось из-за двери вместе со стуком каблучков. В окно было видно, как садится в машину Петрова, ведущая очередной телефонный разговор. Желтая коробочка выкатывалась из двора, перестраивалась в нужный ряд и исчезала из виду вместе с владелицей.

А младшая подруга еще какое-то время стояла у окна и, улыбаясь, качала головой, повторяя одно и то же: «Ох уж эта Люся!»

Content

Татьяна Булатова
Ох уж эта Люся