Татьяна Булатова

Бери и помни

Все совпадения в романе случайны. События и персонажи являются вымыслом автора

Римка Некрасова жила в бараке. А Дуся – в однокомнатной квартире нового трехэтажного дома, построенного для итээров завода без имени, зато за номером, который уже стерся из памяти, равно как и сам завод, закрытый из-за отсутствия производственной необходимости в девяностые годы.

Когда-то это был совершенно особый дом, уважительно называемый заводскими аборигенами «итээровской сталинкой». Отсюда, с улицы Ленинградской, взяла начало обреченная на медленное вымирание будущая интеллигенция Нижней Террасы – самого захудалого краснопролетарского района провинциального города Ульска.

В «доме образцового порядка», как сообщала прикрученная к дверям первого подъезда табличка, жили итээры завода и их семьи. Дуся к итээрам никакого отношения не имела. Можно сказать, квартиру в знаменитой «сталинке» она занимала по недоразумению.

Просто накануне очередной годовщины Победы в Ульск приехал Брежнев и выступил перед рабочими знаменитого на всю страну оборонного предприятия. Дуся как передовик вредного производства была делегирована на встречу с главой государства и стояла в цеху, зажатая со всех сторон лучшими из лучших представителей рабочего племени.

– Кто это? – поинтересовался Брежнев, обратив внимание на гренадерский рост женщины.

– Щас узнаем! – пообещало руководство завода и, опережая события, под руки вывело на сцену ни о чем не подозревавшую Дусю.

– Хороша! – отметил генеральный секретарь и от переизбытка чувств неожиданно обнял работницу.

Администрация завода сочла это знаком и решила разбавить отряд итээров представителем иного сословия. Так Дусе выделили квартиру. И по заводу поползли слухи… В чем только ее не подозревали! Даже в порочащих связях с начальником отдела кадров. Между прочим, совершенно напрасно: Дуся была девицей.

Биография Римки Некрасовой была незатейлива и банальна: третий ребенок, единственная девочка в семье заводских пролетариев четвертого поколения с момента отмены крепостного права.

У Дуси не было ни сестер, ни братьев. Происходила она из ульских мещан.

Римкин батя гордился своей фамилией и, бывало, в кругу товарищей заявлял:

– Из Некрасовых мы…

– Из каких это из Некрасовых? – интересовались собутыльники.

– Из тех… – многозначительно отвечал пролетарий и цитировал:

Гляжу…

забирается медленно в гору

Лошадка… а с нею – пацан и возок…

Отец Дуси, скромный бухгалтер райфо, на вопрос анкеты «Каким иностранным языком владеете?» отвечал «Не владею», а еще чаще ставил жирный прочерк напротив пунктов, характеризующих гражданскую состоятельность анкетируемого: «не владею», «не имею», «не претендую», «не был», «не являлся», «нет», «нет», «нет».

Погиб Степан Игнатьевич Некрасов под колесами поезда, неожиданно налетевшего на него в самое неурочное время: по пути из бани домой. Завидев надвигающийся паровоз, пролетарий Некрасов обиделся и решил встретить врага лицом, чтоб неповадно было. В результате машиниста осудили (срок точно неизвестен), а обезображенное тело работяги Некрасова доставили в морг. Похороны сыграли по-семейному, то есть всем бараком. Последний блин с медом достался участковому, а четверо детей – вдове покойника, плохо соображавшей по причине хронического опьянения.

Дусин папа ушел из жизни незаметно. Тихо. Не отходя от рабочего места, повалившись на бок с таблеткой нитроглицерина под языком. Сердобольные сотрудницы вызвали «Скорую» и позвонили дочери сослуживца, предварительно кинув жребий. Сообщить скорбную весть выпало самой молодой сотруднице финансового отдела Зиночке. От перенапряжения она заплакала, пошла красными пятнами и прорыдала в трубку:

– Зна-а-аете-е-е… Это я-а-а-а.

На ответное недоумение уточнила:

– Зи-и-иночка.

– Кого надо? – проорала трубка сварливым старушечьим голосом.

– А Ваховские здесь живу-у-ут? – рыдая, поинтересовалась сотрудница.

– Дуньки нету дома, – отрезала трубка. – А сам-от на работе…

Последняя фраза «А сам-от на работе» в сознании Зиночки остановила вращение земного шара, и мир полетел в тартарары окончательно и бесповоротно.

– Дай-ка мне, – раздраженно скомандовала самая старшая сотрудница финансового отдела Клавдия Михайловна и взяла инициативу в свои руки:

– С прискорбием сообщаю…

На том конце провода появился искренний интерес к собеседнику:

– Ба-а-а-а! Чо ли, помер сам-от?

– Помер… – сменила интонацию Клавдия Михайловна, отказавшись от протокола. – Сердце…

– Ба-а-а-а! – снова изумилась трубка и пообещала передать информацию дочери: – Чай скажу, чо мы, не люди, чо ли…

Схоронили-помянули-забыли.

И только Дуся на каждую родительскую лезла на Майскую гору, прибирала и без того ухоженную могилку и буднично сообщала:

– Вот и я, пап. Замуж не вышла.

Через год число посещений кладбищенского приюта сократилось до разумного, но приветствие осталось почти таким же:

– Какой уж там замуж! Нет, папа.

Еще через год молча крошила пасхальное яичко и втыкала восковую ромашку рядом с голубой пирамидкой.

Когда Дусе исполнилось сорок три, позвали замуж. Имя и фамилия жениха стерлись из памяти быстрее, чем высохла земля после летнего ливня. Товарки по цеху кандидата в мужья подняли на смех из-за маленького роста: «В одном гробу можно хоронить. Как раз у тебя в ногах поместится!»

Дома Дуся с огромной печалью рассматривала в большом зеркале свои ноги. Не ноги, а высоковольтные столбы. Размер обуви – сорок два. Ни одни приличные туфли не достать. Что ж, на свадьбу в ботинках топать? И потом, смущала профессия жениха: дамский портной. «Это что же значит, – размышляла про себя Дуся. – Каждый день голых женщин обмеряет?» – «Да почему это голых-то?» – робко, шепотом подсказывал здравый смысл. «А каких же?!» – с уверенностью отмахивалась от него Дуся и ложилась в свою одинокую никелированную кровать с панцирной сеткой. Кровать привычно принимала большое хозяйское тело, приветствуя его жалобным скрипом.

У Римки, к слову, кровати отродясь не было. Спали вповалку на сбитом покойным Некрасовым настиле, друг на друге: взрослые – с краю, мелкотня – в серединке. Римка ненавидела этот коллективный сон, ненавидела сестер и братьев вместе с вечно поддатой матерью и приходившими к ней гостями. «А чо я?» – мычала глава осиротевшего семейства и натягивала на опухшую рожу засаленное одеяло. «Прав ее лишить!» – бунтовала трезвая половина барака и строчила жалобы участковому. До них ли было блюстителю порядка? На то он и барак, чтоб за чужими детьми присматривать. «В этом – сила коллектива!» – цитировал участковый неизвестно где подсмотренный или услышанный лозунг и щегольским жестом натягивал фуражку прямо на нос.

Дуся жениху отказала: какой от него прок? Квартира своя, жизнь налажена. Только людей смешить. А родить? А чего родить-то? Поздно уже. Сорок четвертый пошел. Ребенка в школе задразнят: «Бабушка за тобой пришла!»

То ли дело Римка! Худая, мосластая, волосы гидроперитом выбелены, губы на пол-лица… По коридору в бараке идет, вихляясь. Халат распахивается, а под ним – ноги. Не ноги – мечта! Мускулистые, гладкие, кожа, словно лакированная, блестит в полумраке. Только и слышно: «Здрасте, теть Маш… Здрасте, дядь Ген… Здрасте… Здрасте… Всем здрасте, уроды барачные! Это иду я, Римка Некрасова. Иду и ненавижу вас всех…»

Несколько раз Римку били. Свои же, тетки. Те самые, которые письма участковому писали, подкармливали, от материнских мужиков прятали, чтоб греха не случилось. Били и приговаривали: «Не зарься на чужих мужей, сучка!»

«Спите спокойно, теть Маш, теть Валь, теть Люб, кому ваша пьянь нужна?!» – отбивалась Римка и с надеждой смотрела в конец длинного коридора. Где-то там, в дымной темноте, брезжила заря освобождения от оков барачной жизни. «А вдруг?..» – мечтала Римка и внимательно оглядывалась по сторонам.

Стороны разнообразием не изобиловали: дворовая шпана, районная шпана, шпана городского масштаба. «Не хочу!» – обиделась на скромное предложение судьбы Римка Некрасова и поступила в ПТУ номер пять на специальность «швея-мотористка».

Полгода вхождения в специальность завершились свадебным торжеством: Римка стала Селеверовой и переехала из одного конца барачного коридора в другой. Барак вздохнул с облегчением: опасность оказалась нейтрализована – у Римки наступила беременность, разрешившаяся двойней.

Забеременела мечтой и Дуся. О маленьком домике на шести сотках и чтобы «виктории» досыта, и цветы вдоль забора, и яблони по периметру. «Зачем тебе? – недоумевали многодетные тетки. – Ни детей, ни плетей. Квартира отдельная. Живи – радуйся. По курортам разъезжай. Романы крути!» – «Скажете тоже, романы!» – смущалась Дуся и потихоньку старилась на своем вредном производстве, продолжая мечтать о летнем счастье.

* * *

Встретились они в заводской женской консультации, где ожидали приема у участкового гинеколога. В живой очереди преимуществ не было ни у кого, кроме беременных и женщин с кровотечениями. Ни к первому, ни ко второму разряду сидевшие в коридоре, видимо, отношения не имели. Во всяком случае, про свою неожиданно наступившую беременность Римка еще не знала, ибо твердо верила в невозможность зачатия на фоне кормления грудью.

Дуся застыла на стуле как изваяние, напоминая ни много ни мало знаменитую египетскую Хатшепсут, причем как фас, так и в профиль. Не хватало только каменного парика и скользящего по нему уреуса. Впрочем, их с легкостью замещало наклеенное на ватман изображение беременной женщины, под носом у которой были нарисованы продукты первой необходимости: творог, сыр, говяжья печень, фрукты и зачем-то градусник, показывающий идеальные тридцать шесть и шесть.

Римка сидела рядом, маленькая, сухонькая, как левретка. Разве что не тявкала. Она периодически вскакивала с места, подбегала к двери, заглядывала в замочную скважину и, хлопнув себя руками по бедрам, неслась в конец коридора к выходу, где около хлопающих дверей стояла огромная, как монумент, красная коляска под двойню. Подбежав к детскому транспортному средству, Римка заглядывала внутрь, облегченно выпрямлялась и сообщала хриплым голосом санитарке, сидевшей около гардероба: «Спя-а-ат!»

– Ну и слава богу, – с пониманием шамкала та беззубым ртом и позвякивала алюминиевыми номерками, нанизанными на серую бечевку.

Успокоившись, Римка возвращалась на место и бухалась на него своим костлявым задом. Через пять минут она вскакивала снова и начинала двигаться по уже хорошо освоенному маршруту.

– Го-о-о-споди! – застонала томившаяся в очереди старуха. – Сядь уже. В глазах рябит. Туды-сюды! Туды-сюды!

– А ты не смотри! – предложила Римка и вновь воткнулась глазом в замочную скважину.

– Так как же не смотри! Смотрится! Никакого покою нету.

– Покой тебя, бабка, на том свете ждет! – пообещала Римка и унеслась к коляске.

– Никакого уважения, – объявила на весь коридор старуха и на всякий случай встала у самой двери в кабинет, дабы эта «прошмандовка без очереди не шмыгнула».

– Правильно! – вразнобой поддержала очередь разобиженную бабку.

В этот момент Дуся вышла из оцепенения и посмотрела со своих хатшепсутовских высот на землю, затянутую затертым линолеумом больничного коридора.

– Вахо-о-о-вская! – выкрикнула медсестра и вновь исчезла за дверью.

– Меня, что ли? – глупо полюбопытствовала Дуся, приветливо улыбнувшись грозному часовому.

– Ну-у-у… – протянула старуха. – Коли ты эта… Ахонская… значит, тебя. Иди, чо ли, а то эта бесстыжа проскочит.

«Бесстыжа», углядев колебания в очереди, метнулась от коляски обратно.

– Меня? – подбежала Римка.

– Как же! Обязательно! Тебя! Вон энту… – Старуха ткнула в Дусю пальцем. – Ахонскую.

Римка с тоской посмотрела в полуприкрытые глаза Хатшепсут и опустилась рядом на стул.

– Так чего же вы? – обратилась к ней Дуся. – Идите. Я – за вами…

Римка вытаращила от неожиданности глаза и подпрыгнула:

– Пра-а-вда?

Хатшепсут подмигнула правым глазом и указала на дверь. Очередь заворчала.

– Она за мной, – пророкотала Дуся и подтолкнула молодую мамашу к двери. – Идите-идите.

Римка сбросила обувь и ворвалась в кабинет.

– О-о-ох, на-а-аглая какая! За мно-о-о-ой она! – подвела итог старуха и вынесла приговор: – И ты тожа бесстыжа!

Так Дусю раньше никогда не называли. Повода не было. «Дылдой» да, звали. «Кобылой», «лошадью Пржевальского» – тоже. «Коровой» иногда. Дуся не обижалась, ибо свято верила: «Кто обзывается, тот так и называется». Со школы она говорила обидчикам так, как советовал ей папа: «Вот сам (сама) ты это слово!» – и гордо поворачивалась к нему (ней) спиной.

Точно так же, как разбивались о глиняные ноги Хатшепсут всевозможные летающие насекомые, отлетело от Дуси и ее новое имя «Бесстыжа». Неуемная старуха, обнаружив полное Дусино равнодушие, в долгу не осталась и презрительно уточнила:

– Ты! Ты… Неча отвертываться-то…

По очереди пронесся вздох осуждения. Пронесся и стих. Дуся прикрыла глаза.

– Э-э-эй, – потянула Дусю за рукав соседка справа. – Энта жиблая – дочка твоя, штоль?

– Кто? – растерялась Евдокия Ваховская.

– Энта. – Старушка кивнула на дверь.

У входа в кабинет по-прежнему стояла старуха, добровольно принявшая на себя обязанности общественного обвинителя, и грозно смотрела на Дусину соседку-ренегатку. Та, почувствовав на себе неодобрительный взгляд, потупилась и заговорщицки прошептала Дусе на ухо:

– Злые какие люди! Зверь прям, а не люди.

Не успела Дуся ответить соседке, как дверь кабинета распахнулась и из него вылетела Римка с лицом полной решимости:

– Вот сами и рожайте! – бросила она через плечо медработникам и стремительно направилась по знакомому маршруту в конец коридора.

– Девушка! – вскочила с места Хатшепсут. – Обувь! Обуться забыли.

– Чччерт! – выругалась Римка и вернулась обратно.

Старуха у дверей лакированной палкой пренебрежительно вытолкнула стоптанные босоножки на середину коридора.

– Костыль убери! – хрипло прикрикнула на нее Римка и отточенным движением вставила узкие стопы в видавшие виды босоножки.

– Ты все-таки подумай, Селеверова, – обратилась к ней врач, не вставая с места. – С мужем посоветуйся.

– Сама с ним советуйся! – огрызнулась Римка и возобновила прерванное движение.

В кабинете у гинеколога Дуся пробыла ровно пять минут, чему очередь, растревоженная нерегламентированными подвижками, была чрезвычайно рада.

– Заходите! – объявила Ваховская и зашлепала по коридору, волоча за собой разношенные шлепки сорок второго размера. Впереди ее ожидало летнее счастье в виде дощатого домика, выкрашенного нежно-голубой масляной краской.

Дуся распахнула двери женской консультации и шагнула в июльское марево. «Па-а-арная!» – подумала про себя Евдокия Петровна и медленно начала спускаться с крылечка, ставя ноги боком – стопа не умещалась на покрытых растрескавшейся плиткой ступеньках. Дуся к такому неудобству привыкла, равно как и к тому, что на помощь ее всегда звали в числе первых: подержать, донести, поднять, разгрузить. К тонкой работе ее обычно не привлекали, хотя умений у Дуси было более чем достаточно: кружева плела, вязала, расшивала бисером. В заводском Доме культуры ее работы даже на выставке представляли. Правда, глядя на них, трудно было представить, что сделано это Дусиными руками. Посетители подходили к торчавшей истуканом Евдокии и вежливо спрашивали: «Неужели это вы? Ни за что бы не подумали! Вам бы только подковы гнуть». Но Дуся не обижалась. Уж что бог дал, то дал…

Спустившись с крыльца, Дуся браво зашагала к дому с единственной целью: переодеться в рабочее – и в сад. Довольно быстро она догнала сгорбленную Селеверову, рывками толкавшую перед собою красную коляску, содрогавшуюся от детского рева.

Римка втянула голову в плечи, закусила губу и, не обращая внимания на визг младенцев, двигалась вперед с абсолютно тупым выражением лица.

– Девушка, – поравнялась с ней Дуся. – Хотите, я коляску повезу?

Римка не повернула головы. Похоже, от ора она просто оглохла.

Дуся, не дождавшись ответа, решила доброе дело в ящик не откладывать и самовольно взялась за отлакированную руками счастливой матери ручку коляски. Селеверова вздрогнула от неожиданности и приняла агрессивную позу.

– Да-вай-те я вам по-мо-гу, – по слогам произнесла Ваховская и улыбнулась угрюмой Римке.

– Давайте, – выдохнула та без тени признательности и добавила с остервенением: – Да замудохалась я тащить на себе этот гроб! Орут, как оглашенные.

Дуся даже ухом не повела, просто покатила коляску вперед, как будто делала это всю свою сознательную жизнь. Римка пристроилась рядом, еле приподнимая свои мосластые загоревшие ноги. Поблагодарить Дусю за вторично оказанную любезность ей даже не пришло в голову. Казалось, Римку посетила какая-то дискретная амнезия, вследствие которой из памяти стерлось лицо уступившей ей очередь женщины. Да и сама Дуся на факте произошедшего час назад знакомства и не настаивала.

– Кто там у вас? – поинтересовалась Ваховская. – Мальчишки?

– Если бы… Девки.

– Девочки? – обрадовалась Дуся. – Можно посмотреть?

– А чо нельзя-то? Смотрите! То еще добро!

Дуся с трепетом заглянула в коляску и обнаружила в ней двух щекастых полугодовалых девиц.

– Близняшки? – восхитилась Ваховская.

– Не… разные. Одна вон – здоровущая, мордастая… А другая – еле вылезла, с кривошеей и срыгивает все время…

– А назвали как?

Римка наморщила лоб и, сделав над собой какое-то усилие, выговорила, поочередно указывая пальцем то на одну, то на другую девочку:

– Эта вот Анжелика. А это Элона.

От того, как Римка переводила взгляд с одного младенческого лица на другое, менялся и ее голос. Похоже, имя «Элона» ей нравилось больше, так как произносила она его нараспев, даже хрипотца в ее голосе слышалась не так явственно:

– И-ло-о-о-о-она…

«Любимица», – подумала про себя Дуся и ткнула пальцем в щекастого младенца.

– Это Элона?

Римка презрительно взглянула на любопытную тетку, заподозрив ту в слабоумии.

– Это Анжелика. Вон рожа какая.

«Не любимица», – догадалась Дуся и перевела взгляд на покрытое испариной скукоженное личико второй девочки.

– Подвиньтесь-ка, – панибратски отодвинула Римка спутницу и вытащила одну из девочек из душного нутра красной коляски.

– Элона?

– Ну… Вспотела вся. И жрать хочет… – В Римкиных глазах промелькнуло что-то вроде жалости. – Скоро уже, – пообещала она дочери и скомандовала: – Быстрей давайте.

Дуся послушалась и браво покатила коляску вперед по вытоптанной сотнями беременных и просто женщин тропке.

– Так быстрее, – объяснила она просевшей под тяжестью младенца молодой мамаше.

Римка не возражала: она пыталась не отставать от своей спутницы. Для этого Селеверовой приходилось делать большие шаги, отчего походка ее становилась тяжеловесной, а со стороны вообще казалось, что она передвигается прыжками, как лягушка.

– Вы где живете? – неожиданно догадалась поинтересоваться Дуся.

– Ленинградская, девять, – задыхаясь, сообщила Римка и взмолилась: – Можно помедленнее? Несемся, как идиотки!

Дусе не очень был понятен предложенный Селеверовой образ идиоток, но на всякий случай она решила ничего не уточнять и прислушаться к просьбе.

– Так вы же сами сказали, что девочек кормить пора!

– Я-а-а? – опешила Римка и остановилась как вкопанная. – Слушай, тетка, тебе чего надо-то от меня? Я вроде как нищим не подаю…

– Я не нищая, – насупилась Дуся, но коляску из рук не выпустила, а чуть-чуть помолчав, добавила: – Я, между прочим, тоже на Ленинградской живу. Пятый дом.

– Барский? – ехидно поинтересовалась Римка.

– Обыкновенный, – продолжала Дуся, не обращая внимания на подвох. – Вот и подумала, почему не помочь, все равно по пути.

Селеверова открыла рот, но неожиданно для себя промолчала.

– Немного осталось, – обнадежила Дуся вконец измотанную Элоной Римку и прибавила шаг.

Селеверовой же не оставалось ничего другого, как плестись следом за неожиданно возникшей нянькой и проклинать мужа, по вине которого пришлось тащиться по жаре в эту идиотскую женскую консультацию.

«Чтобы я?.. Да рожать? Да ни за что! Хоть режьте… А еще ведь говорят, пока кормишь, не беременеешь… Как же! Не беременеешь! Еще как беременеешь…» – возмущалась про себя Римка, набираясь смелости для того, чтобы сказать своему Селеверову: «Нет! Нет! Нет! И еще раз нет!»

– Дошли почти! – объявила Дуся и встала как вкопанная.

Римка налетела на нее, не успев сбавить шаг.

– Чего еще? – недовольно буркнула Селеверова, разом просев под тяжестью уснувшей девочки.

– Кла-ди-те, – шепотом приказала Дуся и на всякий случай ткнула пальцем в недра коляски, где, раскинувшись, спала Анжелика, вывернув нижнюю губку в неведомой обиде.

Римка послушалась и положила Элону рядом с сестрой. Девочка приоткрыла глаза и тут же их закрыла: внутри коляски было так же жарко и влажно, как и на материнских руках. Зато завозилась Анжелика и недовольно всхлипнула.

– Ч-ч-ч-ч-ч-ч-ч, – затрясла коляску Дуся, оберегая детский сон. – Ч-ч-ч-ч-ч-ч…

– Поехали, – выдохнула Римка, и процессия тронулась в путь.

Дуся ледоколом двигалась к улице Ленинградской, не обращая внимания на Римкины причитания:

– Ненавижу! Ненавижу эту жару! Селеверова! Детей ненавижу!

– Что вы, милая, – не выдержала Дуся. – Это же такое счастье! Муж, дети.

– Муж… дети, – передразнила ее Римка и зло заплакала: – Не-на-ви-жу! Надоело! Не спать, не жрать, не срать по-человечески! Теперь еще аборт этот… Рано еще! – вспомнила она визит к врачу. – Пусть подрастет… Идиоты! – заорала она и размазала по лицу слезы.

Дуся смотрела на Селеверову во все глаза и не знала, что сказать в утешение. Ее, Дусин, жизненный опыт был так скуден и скучен: в нем не было ни мужа, ни детей, ни абортов. В нем не было ничего, кроме могилки на Майской горе и летнего домика на шести сотках, выделенных родным заводом. Да, еще квартира в итээровском доме, но в этом, думала Ваховская, не было ничего примечательного. В коммуналке казалось даже веселее, там шумели неугомонные соседки и отмечались общие праздники.

До Ленинградской дошли молча. Утрамбованная женскими ногами тропка сменилась асфальтовой дорожкой. Римка бесцеремонно отобрала коляску у неожиданно свалившейся ей на голову волонтерши и, выпрямив спину, покатила к своему бараку.

– Я здесь живу, – крикнула ей вслед Дуся и показала рукой на пятый дом.

– На здоровье, – не поворачиваясь, тявкнула Римка и, преодолев порог, вкатила коляску в распахнутые двери барака.

Дуся проводила Селеверову взглядом и медленно пошла к своему знаменитому дому, где под самой крышей ее ждала стародевичья квартира с расставленными строго по местам вещами, с огромным комодом светлого дерева, покрытым накрахмаленной кружевной салфеткой.

Дуся тяжело поднялась на третий этаж, отомкнула дверь и села, вытянув ноги, на детский хохломской стульчик, доставшийся, видимо, от прежних хозяев. В квартире было душно. Дуся, кряхтя, поднялась, прошла в комнату и распахнула настежь окна. С улицы в комнату ворвался поток жаркого июльского воздуха, от духоты было трудно дышать.

Стянув влажное от пота платье, Дуся вытерла им грудь, подмышки и подошла к зеркалу. В нем отразилось тронутое увяданием тело. Она оттянула трусы за резинку и встала боком. Краше от этого отражение в зеркале не стало. Женщина втянула живот, отчего фигура стала еще безобразнее, потому что в столбе тела к тому же образовалась дырка. Для пущей убедительности Дуся ткнула кулаком в пустой живот, со свистом выдохнула – дырка исчезла. На всякий случай Ваховская сделала несколько упражнений из гимнастического комплекса, освоенного еще в школе: руки выше – ноги шире. Чуда не произошло: кисель – на бедрах, кисель – на животе, кисель – на ягодицах.

Огорчившись, Дуся натянула синие спортивные брюки, завернув их до колен, вылинявшую от пота футболку невнятного оттенка, на голову – шляпу из искусственной соломки с бахромой и, прихватив сумку с «сухим пайком» на обед, отправилась на дачу.

Из подъезда Дуся шагнула, как Петр Первый с корабля на сушу. Шагнула – и встала как вкопанная: во дворе среди пыльных лопухов, росших вдоль опалубки барака, стояла знакомая красная коляска. Сердце Ваховской тревожно екнуло. Как это часто в ее жизни бывало, она неожиданно почувствовала ответственность за то, к чему не имела ни малейшего отношения.

Дуся промаршировала через детскую площадку к зарослям лопухов и встала около коляски, как часовой у Мавзолея. Назначив себя на боевой пост, она напрочь забыла о дачных планах и замерла с авоськой в руке. Из коляски не доносилось ни звука, что Ваховскую несколько смущало. Но она продолжала изо всех сил крепиться, всем видом показывая, что ей, в сущности, все равно, что происходит в брюхе этого огромного красного корабля. И вообще, стоит она здесь и стоит, никого не касается.

Это оказалось глубокой ошибкой: что такое «никого не касается», когда ты стоишь перед дюжиной распахнутых окон заводского барака! Многочисленные теть Мань, теть Галь, теть «Не знаю, как тебя там» тут же забили тревогу и забарабанили в дверь селеверовской комнаты.

– Чего еще? – возмутилась разбуженная барачным женсоветом Римка.

– А ничего! – успокоили ее теть Мань и компания. – Няньку, что ли, наняла? Целый час около твоих девок торчит. Смотри, недосчитаешься…

Римка метнулась к окну, за которым обнаружила не только коляску, но и приставленного к ней гренадера в шляпе с бахромой. Селеверова перелезла через подоконник и в секунду оказалась рядом. Не успела Римка открыть рот, чтобы выказать все свое недовольство, как правонарушитель в закатанных по колено синих спортивных штанах радостно зашипел:

– Здравствуйте. Вы меня узнаете? Мы сегодня с вами вместе из консультации шли. Вот выхожу сейчас – смотрю, коляска стоит. И никого рядом. Я и встала. Думаю, присмотрю. Как бы чего не случилось. А здесь все в порядке. Спят ваши девочки. Я только марлю поправила, чтобы, не дай бог, никакая муха не залетела… Вы отдыхайте, я, если надо, постою…

Римку замутило. И непонятно, отчего больше: то ли из-за незапланированной беременности, то ли из-за тошнотворной доброты привязавшейся бабы.

– Вам нехорошо? – шепотом поинтересовалась Дуся.

Римка едва успела перелезть через подоконник обратно в комнату, как ее тут же вырвало, потом еще раз. Обессилев, Селеверова прилегла на кровать, проклиная темперамент супруга и собственную податливость.

– Послушайте! – донеслось до нее из-за занавески.

Римка с трудом открыла глаза.

– Это я… Дуся, – шипел часовой в шляпе. – Давайте я с вашими девочками погуляю… А вы отдохните… Можно?

Селеверовой было все равно. Она, между прочим, вообще хотела умереть. Раз и навсегда, из-за несбыточности мечты. Римка хотела отдельную квартиру, другой город, детдомовское детство, чтобы никаких родственников рядом, одного ребенка, можно Элону, и хватит. А получила комнату в родном бараке, пьянчужку-мать по соседству, строгого мужа, орущих двойняшек, беременность и аборт в перспективе.

Селеверова дотащилась до окна, откинула занавеску, оперлась руками о подоконник и хрипло проговорила:

– Слушай, тетка. Как там тебя?

– Дуся… – подсказала Ваховская.

– Дуся, – повторила Римка. – Если ты в няньки набиваешься – денег у меня нет. Платить нечем. Чего ты хочешь-то?

– Ничего, – призналась Дуся. – Помочь хотела. Уж больно девочки ваши славные. И вы… – Ваховская извинительно улыбнулась. – Ма-а-аленькая такая, худенькая. Жалко вот как-то… Простите…

– Ну-у-у?..

– Я могу гулять с ними, а вы делайте свои дела. Бесплатно. Просто.

– Тебе-то это зачем? – не веря своим ушам, поинтересовалась Селеверова.

– Вы не думайте ничего. Я одна просто живу. Иногда так хочется, чтоб вот рядом кто-то. А если сомневаетесь, так меня на заводе знают. Спросите: Евдокия Петровна Ваховская. Седьмой цех. Ленинградская, пять, квартира восемь. Помочь просто…

– Денег нет, – тупо повторила Римка и с ненавистью посмотрела на волонтершу из итээровского дома.

– Не надо… – радостно замотала головой Дуся.

Селеверова прикрыла глаза и встала на коленки около подоконника в надежде, что тошнить будет не так сильно.

– Как хочешь, – ответила она Ваховской. – Мне все равно. Хочешь – гуляй, хочешь – стой. Обоссутся – пеленки в кармане коляски. Кормить часа через два. Будут орать – соску в рот. Вода – за пеленкой.

– Понятно, – воодушевилась Дуся и расплылась в глуповатой улыбке, обнажив розовые десны. Выглядело некрасиво.

Римку замутило еще сильнее, и она отползла к кровати.

Ваховская метнулась к окну, в порыве откинула занавеску и обнаружила Селеверову лежащей на кровати. Ее снова рвало.

– Извините, – пробасила Дуся и вернулась на свой боевой пост.

Для первого раза новоиспеченная нянька уйти со двора не решилась и замерла около красной опочивальни двойняшек. Давно Дуся не чувствовала себя такой счастливой. У нее было все: летний домик, собственные огурцы и две чужие девочки со звучными именами Элона и Анжелика. Глупо улыбаясь, Ваховская смотрела поверх коляски и видела себя в окружении двух живых кукол с капроновыми бантами на голове. Куклы нежно щебетали, хлопали длинными ресницами и тянули к ней ручки. «Как легко сбываются мечты!» – подумала Дуся и закрыла глаза, дабы подсмотренное видение не пропало. К сожалению, досмотреть до конца идиллическую сцену Ваховской не удалось: одна из девочек проснулась и закряхтела.

Дуся нагнулась над коляской, откинула марлю и обнаружила одну из двойняшек в полной боевой готовности к реву.

– Ч-ч-ч-ч-ч-ч-ч, – запричитала Ваховская и что было силы затрясла коляску.

Девочка вскинула глаза на источник звука и наткнулась взглядом на незнакомое лицо, старательно улыбавшееся ей. По тому, как скривилась детская мордашка, Дуся поняла, что сейчас раздастся трубный рев, от которого придет в движение все живое, а не только посапывавшая рядом сестренка.

– Не плачь, не плачь, не плачь, не плачь! – зачастила Ваховская и вытащила девочку из коляски. – Ой лю-ли, лю-ли, лю-ли… – пела Дуся как умела. – При-ле-те-ли жу-рав-ли… При-ле-тели пти-и-ич-ки… Птич-ки-невели-и-и-ички…

Кроха таращила на незнакомую тетку глаза, но не ревела: просто поджала губки. Обнадеженная детским молчанием, Дуся перешла на «ля-ля» и затрясла младенца изо всех сил. Эффект наступил практически мгновенно: девочка сомкнула ресницы и благополучно уснула.

– Спи, котеночек, усни… Угомон тебя возьми… Маму, папу, бабушку… И большую ладушку… – выла Ваховская, не давая себе отчета в том, кто же эта «большая ладушка». Да это и неважно. Дусе нравилось ее творчество: слова складывались сами собой в песни общечеловеческого содержания, доступные ребенку любой национальности любой страны мира. Если бы Ваховская запела то же самое на немецком или французском языке, младенец отрубился бы с той же скоростью, потому что главное в песне были не слова, а завораживающий ритм ритуального танца, который исполняет женщина любого племени вокруг того, что обычно называется колыбелькой.

Дуся в силу отсутствия опыта никак не могла догадаться, что девочку вполне можно вернуть на место. Поэтому, прижимая впервые убаюканное ею дитя к груди, Ваховская расхаживала вдоль барака, как цапля по болоту, всякий раз поднимая высоко ноги для того, чтобы перешагнуть через лопухи.

Именно за этим занятием и застала ее пьянчужка Некрасова, мать Римки, а также еще трех особей мужского пола. Шла мамаша по направлению к бараку, удерживая курс благодаря внутреннему навигатору, подобному тому, который указывает стае перелетных птиц дорогу на юг. Похоже, у вдовы пролетария Некрасова навигатор включался автоматически и переставал работать только в момент, когда цель можно было считать достигнутой. Относительно, конечно. Степень относительности могла варьироваться в диапазоне от точного попадания в комнату до временного забытья в коридоре или в дворовых лопухах.

Если пьяницу обнаруживали соседи, то звали Римку, не тратя время на разговоры, а просто произнося одно слово: «Иди». И Селеверова шла, хотя миллион раз обещала себе оставить «подыхать эту сволочь там, где лежит». Какая-то неведомая сила толкала Римку в худую спину, и она снова и снова тащила дурно пахшую бормотухой и мочой мать домой, укладывала на знаменитый настил и даже укрывала чем придется.

Правда, если неподалеку оказывался ее муж Олег, Римка запиралась в комнате и смотрела в одну точку, не реагируя на материнские вопли:

– Ри-и-имка, твою ма-а-ать! Креста на тебе не-е-ет… Я чо, просто так тебя выродила?..

Селеверов, тяжело ступая, выходил из комнаты и шел на голос тещи, матерившейся и скулившей одновременно. И как бы ни была пьяна Римкина мать, увидев зятя, она замолкала и закрывала лицо руками. Олега она боялась.

Зять брал тещу за что придется, волоком тащил в комнату и молча бросал прямо у порога. Все, что мог, он уже сказал, когда увидел ее под окнами роддома в обнимку с очередным Римкиным «отчимом».

– Увижу рядом – убью, – пообещал он теще и строго посмотрел на ее собутыльника.

Мужик было решил вступиться за возлюбленную, но очень быстро отказался от этой своей затеи, почувствовав на своей шее металлические пальцы Олега Селеверова.

Римка наблюдала за ними сверху и молча плакала. Немногословный Олег жестом показал жене, что готов свернуть шею ее гостям. Римка испуганно затрясла головой. Обошлось без жертв. И ножки тоже не обмывали. «Не хер делать, мразь эту приваживать», – сообщил жене Олег и испортил очередной праздник. Барак вздохнул, одна половина – с облегчением, другая – с грустью: ни тебе выпить, ни закусить, ни покуражиться. И первое, и второе, и третье стало опасным: Селеверов мог убить. Он не сидел в тюрьме, не был замечен в драках, не пил с кем попало. В нем на первый взгляд не было ничего особенного. Но тем не менее было что-то, не определяемое человеческим разумом, но воспринимаемое животным нутром. Что-то, что заставляло Римку клониться к его обыкновенному, в сущности, плечу, а мелкое хулиганье – спешно ретироваться. У него не было ни товарищей, ни родных. Зато была семья: три девки – Римка, Анжелка и Лёка. Имя Элона Селеверову категорически не нравилось, и он заменил его на более понятное и привычное слуху. Жена протестовала, а Олег, сжимая ее в объятиях, говорил всегда одно и то же: «Потерпи, Муся. Всё будет…» И Римка терпела: и Лёку, и Мусю, и мужнину строгость, потому что чувствовала – так и будет. Все-все…

Это «все-все» снилось ей ночами, а днем бултыхалось в животе, заставляя мириться с временными неудобствами. В частности, с матерью, несколько подзадержавшейся в Римкиной жизни.

Дуся, не осведомленная в вопросах районной генеалогии, смотрела на приближавшуюся к ней женщину с неподдельным интересом. Мадам Некрасова отвечала взаимностью. Невзирая на опьянение, она смогла соотнести несколько факторов: коляска для близнецов, чужая тетка с младенцем на руках, Ленинградская, девять. Этого было достаточно для того, чтобы всколыхнулись родственные чувства, и она заголосила:

– А ну-у-у, положь ребенка вза-а-а-ад!

Дуся приложила палец к губам и поскакала через лопухи в противоположную от коляски сторону, дабы вопли незнакомки не разбудили и без того чуткий сон девочки.

– А ну-у-у… стой… на хе-е-ер! Я сказала!

Ваховская на всякий случай остановилась. Римкина мать, едва держась на ногах, попыталась ускорить процесс, но потеряла равновесие и повалилась на землю. Впрочем, подобный форс-мажор не смог остановить обеспокоенную бабушку, и она заорала, с трудом выговаривая слова:

– Ри-и-имка! До-о-оча, твою ма-а-ать! Ребенка укра-а-али, а ты, бля-а-а, где-е-е? Лю-ю-ю-юди! – не теряла надежды пьяница. – Помогите!

Из окон стали выглядывать неработающие женщины и их дети.

– По-жа-а-ар! – на всякий случай заорала Римкина мать, после чего начали открываться окна, в том числе и итээровского дома.

Во двор стали стекаться любопытные, и Дусе ничего другого не оставалось, как вернуться на место преступления.

– Понимаете, – объясняла Ваховская соседям. – Я не украла. Отошла просто, чтобы не разбудить.

– А мать где? – поинтересовался кто-то.

– Я ма-а-ать, – донеслось с земли, отчего жительницы барака заволновались и раскричались, как на базаре:

– Да какая ты мать?

– Нормальная я мать, – сообщила им Некрасова и попыталась подняться.

– Да ты напилась – встать не можешь! – наскакивали на нее соседки. – Бабка уже, а все порешь и порешь.

Дуся растерянно крутила головой, не успевая следить за беседой.

– Не твое дело! – Римкина мать поднялась с земли и теперь стояла на карачках, раскачиваясь. – Су-у-ка!

Оскорбленная соседка бросилась в бой, но схватка не состоялась, потому что бабушка двойняшек мирно улеглась на землю и по привычке закрыла лицо руками.

– Стойте, – вмешалась Дуся. – Вы детей разбудите.

– Да ты вообще молчи, дылда! – взъярилась соседка, которая требовала сатисфакции, и переключилась на Ваховскую. – Ты вообще кто? Я сейчас в милицию позвоню!

– Правильно, – донеслось снизу: пьянчужка не переставала участвовать в процессе.

– Вы меня неверно поняли… – в который раз пыталась объяснить Дуся свое присутствие рядом с коляской.

– Ри-и-имка! – заорала ревнительница порядка и стукнула по стеклу.

Стекло звякнуло – Селеверова нехотя высунулась на улицу:

– Чего разорались?!

– Ты дрыхнешь, что ли? – почти миролюбиво поинтересовалась соседка.

– Ну-у-у… – Римка не тратила время на объяснения.

– Не нукай, я тебя возить не нанималась, – соседка за словом в карман не лезла. – Ты когда в последний раз своих детей видела?

– Вон одна, – Римка ткнула пальцем в Дусю. – Вон другая, – ткнула в коляску.

– Ты чо? – подняла брови соседка. – Самая богатая? Няньку наняла? Умаялась, что ли?

– Это не нянька…

– А кто это?

– А тебе какое дело? – Селеверова перелезла через подоконник и спрыгнула в лопухи.

– Вы понимаете… – в который раз встряла в разговор Дуся.

– Ты помолчи давай, – оборвала ее Римка, подошла к соседке и, сверкнув глазами, прямо спросила: – Тебе делать нечего?.

– Мне-то есть чего!

– Вот иди и делай тогда свое дело. А ко мне не лезь! Поняла?

Соседке не хотелось сдаваться:

– Мужа своего учи, лахудра!

– Что вы! Женщины… – вновь попыталась вернуться к своей миротворческой миссии Дуся.

– Закрой рот! – одновременно заорали на нее все, и Ваховская выложила ребенка в коляску.

Римка прищурилась и тихо проговорила:

– Ты моего мужа не трогай. За своим следи. А то не уследишь: очень много разговариваешь. Как бы к молчаливой не ушел!

– Это к тебе, что ли? – скривилась соседка.

– Ну почему ко мне? – ехидно заулыбалась Селеверова. – Если бы ко мне, то понятно – молодая, красивая. А то ведь к Нюрке. Такая же, как ты, только разведенная, а потому покла-а-адистая, сговорчивая, безотказная.

Соседка залилась краской, но промолчала. С ненавистью разыскала в толпе ту самую Нюрку, пожимавшую плечами, задрала голову вверх и еле слышно проговорила:

– Да чтоб ты сдохла!

– Не дождешься! – пообещала ей Римка и покатила коляску вдоль барака, прямо по траве.

– Мать свою прибери! – закричала ей вслед соседка.

– Тебе надо, ты и прибери! – буркнула себе под нос Селеверова и обогнула барак, даже не вспомнив о той, которая битых два часа несла вахту около ее девочек.

И не она одна: весь двор благополучно забыл, по какому поводу разгорелся скандал. Какая еще Дуся? И без Дуси есть чем заняться…

Сама Евдокия Ваховская ломать голову над произошедшим не стала. Она просто покинула двор на Ленинградской, как и собиралась несколько часов назад. Дуся торопилась к своим взлелеянным огурцам, семена которых бережно хранила всю зиму в бумажном пакетике из-под порошковой аскорбинки.

Сажала Ваховская много. Поначалу соседи подозревали ее в желании обогатиться, а потом, получив в подарок корзинку-другую, сердечно благодарили. Но стоило Дусе закрыть за собой дверь, крутили пальцем у виска: мол, не дура ли? Ясное дело – дура. Нормальный человек разве станет задарма раздавать? Нормальный не станет. Но она-то понятно! Одного взгляда достаточно – дура есть дура.

Подобные умозаключения не мешали соседям вкушать Дусины дары: знатные были огурцы – хрусткие, пупырчатые; помидоры – и того краше, сладкие, мясистые. Такие на рынке не копейку стоят. Цена вопроса, к слову, Ваховскую не интересовала. Дусей двигал интерес: что получится? Поэтому над овощной завязью она тряслась, как курица над яйцом: чтобы тепло, чтобы влажно, чтобы только росло. Вот у нее и росло. Как на дрожжах. Соседи по участку приходили и завидовали. Возвращались к себе – и снова завидовали, успокаивая себя тем, что дуракам везет, а им – некогда, потому что семья и дети. И муж пьющий. И вообще, может, она их разведенным дерьмом поливает? Куриным. А то и сказать стыдно…

Ничем таким Дуся свои огурцы (помидоры, перцы, капусту, баклажаны и все остальное) отродясь не поливала. И рука ее никакой особой легкостью не отличалась. Она просто жила по растительному расписанию и постоянно вела с овощами какой-никакой, а разговор. Одним словом, ничего удивительного. Сплошные закономерности, считала Дуся.

Похоже, что и Римкина неблагодарность воспринималась ею как нечто естественное. Во всяком случае, поливая нагревшейся на солнце водой свои знаменитые огурцы, Ваховская не чувствовала себя обиженной. Наоборот, ей казалось, что все произошедшее – это не случайно, это для чего-то, это знак, должно быть. А чем же еще можно объяснить тот факт, что весь день происходили какие-то подозрительные совпадения: очередь в консультации – рядом, домой шли – вместе, дома – на одной улице, в одном дворе. «Надо подумать!» – решила Дуся и присела на прогретое солнцем крылечко.

– Петро-о-о-вна! – донеслось из-за забора.

Ваховская приподнялась.

– Огурцы не снима-а-ала? – полюбопытствовала соседка.

– Нет, – честно призналась Дуся.

– Смотри, соберут, глазом не успеешь моргнуть… И куда тебе столько?

Обычно в этом месте Ваховская переспрашивала:

– Может, возьмешь?

– Да что ты! – для приличия отказывалась соседка. – Если только парочку… попробовать…

Вместо парочки оказывалась полная корзинка, оттягивавшая руку, да так, что соседку кренило то вправо, то влево.

Сегодня Дуся на намеки заботливой соседки реагировала крайне вяло. Точнее, совсем не реагировала. Не догадывалась, и все тут.

– Петровна! – возмутилась женщина. – Ты не захворала?

– Не-е-е, – обнадежила соседку Дуся. – Завтра соберу – лень чего-то. А ты чего сама-то хотела?

– Я-то? – переспросила женщина. – Просто спросила. Может, помочь?

– Не надо, – отвергла соседскую помощь Дуся и начала складывать инвентарь под крыльцо.

Перед уходом Ваховская всегда обходила принадлежавшие ей владения: радовалась плодам своего труда. Проведя ритуальный осмотр участка, Дуся остановилась – было как-то не по себе. Она не привыкла уходить из сада с пустыми руками. «Да что же это я?!» – стукнула себя по лбу Ваховская и начала собирать урожай.

«Пожалела!» – презрительно подвела итог подглядывавшая за Дусей из-за забора соседка и обиделась, потому что привыкла рассчитывать на соседскую щедрость: «Ей-то столько зачем?»

«Какая тебе разница зачем?» – могла бы ответить Дуся, но мысли на расстоянии она читать не умела. Да даже если бы и умела, никогда бы так не ответила, потому что всех на свете подозревала в исключительной порядочности и искренней доброжелательности. А как же иначе? Она-то так! И женщины в цеху – люди, и соседи – люди, и девочка эта, Римма, кажется, – тоже человек. А человек человеку друг. Так почему же не сделать приятное? Этому другу, молодой маме и просто замученному, усталому человеку?

Домой Дуся летела как на крыльях. И неважно, что на каждое крыло причиталось по нескольку килограммов огурцов. Добро невесомо. Ничего не весит, ничего не стоит.

– Извините, – прошептала Ваховская непонятно кому и тихо забарабанила по стеклу Римкиных окон.

Довольно долго не отвечали. Дуся постучала еще раз: занавеска отъехала в сторону, и над подоконником навис крупный мужчина с нечистым, рябым лицом.

– Ой! – смутилась Ваховская и сделала пару шагов назад.

– Ну… – грозно сдвинул брови рябой.

– Извините, пожалуйста, за беспокойство, – шаркнула ногой Дуся и выставила перед собой ведро с огурцами. – Возьмите…

Мужчина медленно перевел взгляд с переполненного ведра на женщину в нелепой соломенной шляпе с бахромой и поинтересовался:

– Сколько?

– Что сколько? – не поняла Дуся.

– Рублей сколько?

– Нисколько. Это девочке вашей. Римма, по-моему…

– Жена, – немногословно поправил Селеверов.

– Жена? – изумилась Ваховская.

– Ну…

– Возьмите, пожалуйста. Это из сада. Свои. Хотите – на засолку, хотите – так. Скажите, Дуся… Евдокия приходила… Не надо денег…

– Понял, – оборвал Олег и жестом показал Ваховской, чтобы подошла поближе.

Дусе не пришлось повторять дважды. Она легко подхватила ведро и поставила его на подоконник:

– Вот, – улыбнулась Ваховская и замерла.

Селеверов взял ведро и исчез за занавеской. Через минуту появился и крикнул вслед уходящей Дусе:

– Эй, тетка! Как там тебя… Евдокия?

Ваховская обернулась.

– Сюда подойди.

Дуся приблизилась к бараку.

– На… – протянул он ей пустое ведро и, больше не говоря ни слова, скрылся в глубине комнаты.

Ваховская заглянула в ведро и обнаружила там три рубля.

– Господи! – расстроилась она и, вытащив трешку, покрутила ее в руках. Деньги жгли бессребренице руки. Дуся потопталась на месте и как-то умудрилась засунуть деньги под занавеску. Трешка упала на пол, а Евдокия Петровна Ваховская на цыпочках направилась к своему подъезду. Сидевшие на лавочке бабки с завистью посмотрели на второе заполненное огурцами ведро.

– Хороший урожай!

– Угощайтесь! – ответила Дуся и поставила ведро на скамейку.

– Ой! Дусенька! – запричитали истосковавшиеся по летним витаминам пенсионерки. – Дай бог тебе здоровья, дочка. И жениха хорошего!

– Кого? – смутилась Дуся.

– Мужчину-мужчину, – в один голос зашептали соседки и понимающе заулыбались.

– Глупости какие! – покраснела Ваховская и махнула рукой.

– Ты рукой-то не маши! – прикрикнула на нее одна из них, похоже старшая. – Одна живешь. Детей бог не дал. Захворашь, кто поможет? А тут все вроде мужик в доме: где подать, где гвоздь вбить, где чего…

– Я и сама могу, – не к месту заявила Дуся и нацепила на лицо строгое выражение. – Ведро верните.

Бабки засуетились вокруг ведра и, как только Ваховская исчезла в темноте подъезда, вынесли приговор:

– Дура она и есть дура. Ей люди добрый совет, а она брезговат. На себя б посмотрела – чухонка чухонкой, так и помрет в девках.

– Зато в отдельной квартире! – добавил кто-то, чем настроил всех против Дуси. – Ей вот она зачем? Барыня!

Бабки синхронно сложили руки на животах, поджали губы и разом замолчали. Невзирая на огурцы, соседское настроение оказалось окончательно испорчено, а вместе с ним – и чудный июльский вечер. Проклиная неблагодарную соседку на все лады, бабки разбрелись по домам.

Иное дело Дуся, за спиной которой оставалась уже добрая половина отпуска. Не признававшая усталости, она сидела в ванной на деревянной скамеечке, опустив свои большие разлапистые ноги в таз, и смотрела в глубь себя, чему-то блаженно улыбаясь. Евдокия Ваховская вновь и вновь проживала ощущения прошедшего дня: и как под влажными ладонями скользила ручка огромной красной коляски, и как горело под правой грудью от дыхания покряхтывавшей девочки, и как звенело в ушах из-за перебранки во дворе, и главное – как смотрела на нее Римка, там – в очереди… И плакала как…

«Сколько вот ей лет? – размышляла Дуся, вынимая из таза то одну ногу, то другую. – Восемнадцать? Девятнадцать? Двадцать? А уже – замужем. И двое детей. И беременна. Живет в бараке. Муж какой старый. Рябой. И эта женщина. Мать, говорили. Та, что на земле валялась… Если б у меня дети были, разве б я на земле валялась? – сама себя вопрошала Евдокия. – Я б не то что не валялась, я б на крыльях летала. На радуге бы сидела – и дочка рядом».

Нет, Дуся не роптала. Она искренне изумлялась очевидным обстоятельствам и мучительно переживала свои открытия. Они нарушали понятный ей миропорядок и порождали в душе смятение, заставлявшее осуждать. А осуждать Евдокия не любила, точнее, не могла. Боялась, потому что истово верила: «Не осуди, да не осудим будешь». «Так говорил папа, так говорил батюшка в церкви на Верхней Полевой, и Христос тоже так говорил и нам завещал», – напоминала себе Дуся и успокаивалась. «Бог терпел, и нам велел, – подводила итог Ваховская и зачем-то добавляла: – Аминь». Помогало. Иначе как бы смирилась она с непреодолимым сиротством, сопровождавшим ее всю жизнь? Ушла мама – значит, так надо. Папа вот умер – Бог прибрал. Замуж не вышла? И этому есть объяснение: кто такую замуж возьмет?! Ну а вот что детей нет, тут, конечно, смириться трудно, но тоже возможно. Нет и нет. «На все Божья воля», – уверил ее батюшка и допустил к причастию.

Дуся вылезла из ванны, тщательно вытерла распаренные ноги и раскорякой на цыпочках пробралась в комнату. Включила телевизор, чтобы было повеселее, и тут же выключила.

«Спать!» – скомандовала она себе и, расправив простыню, улеглась. Обычно Евдокия засыпала мгновенно, не успев на сон грядущий прочитать ни «Отче», ни «Богородицу», ни «Благослови, Господи». Обычно, но не сегодня.

Дуся ворочалась на кровати с боку на бок, пытаясь найти удобную для ее большого тела позу, но не тут-то было. Кряхтя, она поднялась, подошла к окну и выглянула во двор. В бараке напротив горели от силы три окна. Одно из них – то самое, на первом этаже. В груди екнуло. Дуся распахнула створки и замерла, прислушиваясь. Двор оглашал детский плач, переходивший в надрывный визг. «Не спят, маленькие», – посочувствовала женщина и легла грудью на подоконник.

Не спали не только «маленькие». Не спал Селеверов. Не спала Римка. Не спали соседи справа, сгоряча рекомендовавшие заткнуть «щенкам глотку». Визг набирал силу – рядом зажглись еще окна. Дуся занервничала и на всякий случай накинула на себя халат. Через пару минут непрестанного визга из окна во двор вылез сам Селеверов и протянул руки, принимая орущего младенца. Не говоря жене ни слова, Олег перекинул дочь через плечо и медленно пошел к тротуару, проложенному вдоль итээровского дома. Девочка надсадно кричала. Селеверов, не обращая внимания на визг, размеренно начал прохаживаться под итээровскими окнами, подскакивая через шаг, отчего ребенка встряхивало и визг на секунду прерывался. На свежем воздухе девочка довольно быстро уснула; во дворе зазвенела тишина. Измученный папаша, остерегаясь возобновления концерта, продолжал прохаживаться взад-вперед, поглаживая девочку по спинке.

Появилась взъерошенная Римка, толкающая перед собой коляску. Она возила коляску вокруг барака. Подкатив ее к мужу, она хрипло просипела:

– Клади. Уснула.

– Анжелка спит? – поинтересовался Олег.

Римка кивнула и что-то поправила в коляске. Селеверов осторожно переложил дочь. Та закряхтела, но проворная Римка затрясла коляску с такой силой, что у дочери не осталось другого выбора, кроме как подчиниться родительской воле.

– Иди спи, – приказала мужу Селеверова и подкатила коляску к Дусиному подъезду.

– Я посижу, – отказался Олег. – Иди сама. Вдруг Анжелка проснется.

– Не проснется, – пообещала Римка. – Она как слон дрыхнет. Не то что эта. Иди уже. Три часа тебе до подъема.

– А ты как же?

– Нормально, – заверила мужа Селеверова. – Если что, крикну… Иди.

Олег сдался и, разом отяжелев, побрел к бараку, в который, разумеется, намеревался попасть через окно. А Дуся, наблюдавшая с высоты своего третьего этажа, покинула квартиру, уговаривая себя необходимостью подышать свежим воздухом вместо сна.

Явление Евдокии пред Римкиными очами вполне могло бы закончиться нервным срывом, будь на месте Селеверовой человек менее закаленный.

– Здравствуйте, – поприветствовала Дуся растрепанную Римку.

– Здорово, – буркнула та и для проформы качнула коляску.

– Я все видела, – сообщила Ваховская и присела рядом.

– И что? – резонно поинтересовалась Селеверова.

– Ничего… – отмахнулась Дуся и со знанием дела сообщила: – Кишечные колики. У детей так бывает.

– Ну…

– Я говорю, тяжело вам как.

Римка повернула голову к собеседнице: горообразная, в халате, накинутом на ночную сорочку, чужая женщина смотрела на нее с искренней заинтересованностью. Селеверовой стало себя жалко и, чтобы вновь не расплакаться перед этим идолищем в тапках, с вызовом ответила:

– Тебе-то что за дело? Я вроде не жаловалась.

– Нет, конечно, – подобострастно затрясла головой Дуся. – Это я сама вижу… В коляске Элоночка, наверное. Я уже чувствую… Капризная девочка. Совсем маму не жалеет. Плачет и плачет. Это у нее животик боли-и-ит… Болит у девочки живо-о-о-отик… У ма-а-аленькой… – перешла на сюсюканье Ваховская, забыв о Римке. – Давай мамочку домой отпу-у-устим… Пусть мамочка отдохне-о-о-от. А Дуся с тобой похо-о-о-дит, побро-о-о-дит… А потом к мамочке привезет… Да, моя девочка… Да, моя Элоночка…

Селеверова смотрела на Евдокию как на сумасшедшую, в полной растерянности: то ли караул кричать (вдруг и правда психическая), то ли в ноги падать, чтобы не ушла и поспать получилось.

– Слышь, Дуся. Если что, тебе ж Селеверов ноги вырвет…

Ваховская вылупила глаза на озверевшую от усталости Римку и строго сказала:

– Зря вы так, Римма. Грех это…

Селеверовой стало не по себе. Она отодвинулась от говорящей совести в цветастом халате и заворчала, то ли объясняя, то ли извиняясь:

– Грех не грех, а это дети. Понимать должна, не куклы. Эта особенно, крикливая. Я их не для того рожала, чтоб чужой тетке сплавить. Я их бабке-то родной на руки взять не разрешаю, потому что уронить может, забыть где-нибудь, кипятком обварить – не просыхает ведь. А ты, между прочим, никто и звать тебя никак. А туда же – давай, мол, покараулю.

Ваховская внимательно выслушала непривычно многословную Римку и строго повторила:

– Зовут меня Дуся. Евдокия Петровна Ваховская. Живу я в этом доме, вот в этом подъезде, на третьем этаже. В Бога верую и никому дурного не желаю. Если только помочь. Ребенка не уроню, не забуду, кипятком не обварю. Ничем не болею, на ногах стою твердо и себя содержу в чистоте и аккуратности.

Селеверова от бессилия застонала. Вот если бы на нее нападали, она бы точно нашлась. Рожу бы расцарапала, а то еще проще – кирпичом по башке. А здесь что делать?

– Обалдеть! – подвела итог Римка. – Ну тебе чего надо-то, Евдокия? Ну на хрена тебе чужие какашки?

– Я же вам днем объясняла: живу одна, родных нет, детей нет, мужа нет. Жизнь пройдет – вспомнить нечего. А я ведь еще в силах, на пенсию даже не вышла, мне пятидесяти даже не исполнилось, а никому не нужна, никто не вспомнит. Никто в гости не зайдет. Так, думаю, помогу хоть. Вы не бойтесь, я навязываться не буду. Позовете – приду, а не позовете – стороной обходить буду…

Селеверова сидела словно оглоушенная. Все слова этой странной тетки в халате были ей известны: «муж», «дети», «родные», «гости», «помогу». Но вместе с тем это были совершенно незнакомые слова, слова без смысла, без значения. И смысл, и значение придавала им эта нелепая баба, приставшая со своей помощью к ней, к Римке, как банный лист. Под мерное Дусино бормотание Селеверова начала погружаться в дремоту и, понимая, что еще секунда – и она отключится, сдалась:

– Ладно. Уговорила. Если что – кричи. Окно открыто. Заплачет – возьму. Все равно скоро кормить.

– Хотите, я могу там встать? – Дуся показала рукой по направлению к бараку.

– Не надо, – отказалась Селеверова. – Здесь сиди. Ноги-то поди не железные.

Ваховская от волнения мелко затрясла головой и судорожно схватилась за ручку коляски.

* * *

Так началась новая жизнь, понимаемая Дусей как долгожданное счастье. У счастья был свой градус, повышавшийся день ото дня. И своя среда обитания. Счастье тянулось по невидимым проводам, соединявшим пространство барака с пространством квартиры номер восемь итээровского дома.

Во сне счастье представлялось Евдокии маленькой девочкой, сидящей на радуге: немного Анжелой, немного Элоной. «Вставай! – будило оно Дусю по утрам. – Вставай, а то жить опоздаешь!»

Чтобы не опоздать, Ваховская торопилась, пытаясь исчислять очередные сутки тридцатью шестью, а то и всеми семьюдесятью двумя часами. Дуся судорожно проживала пропущенную, в сущности, ею жизнь.

«Это мне Боженька послал!» – ликовала она, испытывая незнакомое ощущение полноты бытия. И пусть в нем не было всего многообразия ролей, отпущенных женщине, зато те немногие, что так неожиданно получила в дар Евдокия, примерялись вдохновенно и радостно.

– Се-ле-ве-о-о-оровы! Анже-э-э-ла! Эло-о-о-она! Собирайтесь! – голосила воспитательница в детском саду. – За вами бабушка пришла!

Выходила толстая Анжела. Капризно топала пухлой ножкой и строго поправляла воспитательницу:

– Это не бабушка.

– Не бабушка? – закатывала глаза воспитательница. – Значит, мама.

– Не мама, – басила Анжела.

– Это Ду-у-у-ся! – выбегала худющая Элона и со всего маху врезалась в твердые и большие коленки, прикрытые по сезону либо юбкой, либо теплыми шароварами с начесом.

Ваховская выводила своих «девулек», держа за руки, и степенно шла к детсадовским воротам, возвышаясь над аттракционами детской площадки.

– Ну… – дергала она девчонок за руки. И те, как послушные марионетки, запрокидывали свои головы. – Куда пойдем? Ко мне? К маме?

– К тебе! – взвизгивала Элона и пыталась обнять Дусину ногу.

– К тебе, – соглашалась Анжела и хваталась за что придется, а то и просто прижималась к шершавой Дусиной руке, чтобы, не дай бог, не досталось этой противной девочке, которую почему-то все, кроме мамы, называли Лёка и гладили по голове, потому что она «вся насквозь больная».

Элону было жалко. В глубине души Дуся любила ее больше, хотя всячески себя за это ругала. «Ну в чем Анжелочка-то виновата?» – задавала она себе один и тот же вопрос, особенно когда наблюдала за воспитанницами. «Ни в чем!» – сам собой напрашивался ответ, но почему-то следом, бегущей строкой, мигало: «здоровая», «толстая», «себе на уме»…

Ради любви к болезненной Элоне, капризной и вспыльчивой, но невольно соединившей ее с Селеверовыми, Дуся даже с работы хотела уйти, да товарки по цеху отговорили. Пенсия скоро. Зачем людей смешить? Всего-то год доработать. Вредное же производство.

– Ну не справляется Римма! – объясняла им Ваховская.

– Да кто она тебе? – бушевали женщины. – Даже не родня. На квартиру твою поди зарится.

– Да как вы можете?! – негодовала Дуся и шла красными пятнами.

– Дура ты, Евдокия, – печально изрекала мастер.

«Сама дура!» – хотелось ответить Дусе, но она не решалась: обидится ведь человек, неловко как-то – сколько лет вместе.

«Всего год потерпеть», – уговаривала себя Евдокия, но ни о чем, кроме своих «вишенок», и думать не могла. Мало того, за эти три с половиной года она так вжилась в роль то ли бабки, то ли мамки, то ли незаменимой няньки, что в глубине души начала считать главной в жизни девочек себя, а не Римму.

Как только Дуся обнаружила в себе это свойство, то тут же отправилась в церковь и, выстояв огромную очередь к батюшке, опустилась на колени и начала каяться в собственной гордыне. «Виновата, виновата, виновата…» – отвечала Дуся на все вопросы священника, не улавливая их смысла. Выслушав внимательно, поп поднял прихожанку с колен и, строго глядя ей прямо в глаза, пробасил:

– Чего-то ты, раба Божия Евдокия, заговариваешься. С такими грехами, мать, и в церковь входить нельзя.

– А? – осеклась Дуся и сгорбилась.

«Вот тебе и а», – хотелось ответить уставшему от людского несовершенства батюшке, но канон требовал другого:

– Молись Отцу нашему… – посоветовал тот прихожанке и зычно выкрикнул: – Сле-е-едующий!

Ваховская вышла из церкви в смятении: гордыня не отпускала. «Больше не пойду!» – поклялась она, имея в виду Селеверовых. Но обещание не сдержала и, потратив на размышления целую ночь, утром отправилась по знакомому маршруту, обещая себе усмирить гордыню во что бы то ни стало.

Избавиться от чувства собственной значимости Евдокии Петровне Ваховской удалось. Не сразу. Постепенно. Во многом благодаря Олегу Ивановичу Селеверову, воспринявшему появление Дуси как прекрасную возможность направить свою энергию в более благодарное, чем воспитание детей, русло. В конце концов, кто, как не он, пообещал своей Мусе «все золото мира»?

«Дал слово – держи», – подбадривал себя Олег Иванович, изучая Устав КПСС. Именно там, думалось ему, и зарыта удача. Неужели еще сто лет ждать, пока из мастера участка попадешь в кресло начальника цеха и так по восходящей. Есть путь и короче: устав – партия – партком. А там и до собственной квартиры недалеко. Главное, отбросить все лишнее: конкурентов, родственников жены и еще эту, навязавшуюся ему на голову… Нет, ей спасибо большое, конечно. Но каждый день видеть дома эту тетку двухметрового роста?! Увольте. И вот ведь что обидно: одна, как перст, но зато в квартире. Где, спрашивается, справедливость?

– Олежа, – прижималась к нему ночью жена. – Если бы не Дуся!

Селеверову становилось стыдно, и он с готовностью поддакивал Римке, таким образом маскируя недобрые дневные мысли.

– Поговори с ней, – начинал издалека Олег Иванович.

– Об отпуске?! – уточняла недальновидная Муся.

– О квартире, – менял направление беседы хитрый Селеверов.

– Даже не думай! – взвивалась жена и со злостью тянула на себя одеяло. – Пока сама не предложит, рта не открою.

– А чего это ты такая принципиальная стала? – ехидно интересовался Олег. – Или боишься, что без родственников скучно станет?

Римка приподнялась на локте, заглянула в мужнино лицо и, недобро сощурив глаза, проговорила:

– Ты меня моими родственниками не попрекай. Я их себе не сама выбирала. Твои-то чем лучше?

Селеверов, чувствуя, что жена разошлась не на шутку, решил сбавить обороты:

– Не знаю. Я их не видел.

– Может, потому и не видел, что они почище моих? Нас мать в роддоме, между прочим, не оставляла.

– А может, лучше бы оставила?

Римка от неожиданности села в кровати и ткнула мужа в плечо:

– Слышь ты-ы-ы-ы, умный…

Олег Иванович расположился рядом, обнял жену за шею, а потом, опрокинув, неожиданно сжал с такой силой, что Римка дернулась и замерла.

– Рот закрой! – прошептал ей на ухо Селеверов. – А то вот те, – кивнул головой в сторону сопевших во сне дочерей, – тоже будут думать, что их мама в роддоме оставила. Шучу, Муся…

Римка молча отвернулась к стене и накрылась с головой одеялом. «Разведусь на хрен», – пообещала она себе и затаила на мужа обиду.

– Каждый сверчок знай свой шесток, – заявил утром Олег Иванович, презрительно глядя на свою Мусю.

«Каждый сверчок знай свой шесток!» – внушала себе озабоченная смирением гордыни Ваховская и ходила челноком перед окнами Селеверовых.

– Дуся! Дуся! – верещали девочки и прижимались к стеклу маленькими носами, отчего те не просто приминались, но еще и белели.

– Уйдите! Уйдите! – грозила пальцем Ваховская, а потом, не выдержав, бросалась к окну и целовала сквозь стекло белые пуговицы детских носиков.

Подошла Римка, махнула рукой, мол, заходи. С собачьим выражением лица Дуся вопросительно посмотрела на самую богатую, в ее представлении, женщину мира, от которой зависело счастье. Да что там счастье! Жизнь зависела. От нее и, наверное, немного от этого рябого неразговорчивого строгого мужчины, которого она, Дуся, даже за глаза называла Олег Иваныч.

Евдокия нутром чувствовала, что именно от него исходила невнятная угроза. Непонятно какая, но точно была. Не умея точно распознать собственные чувства, она объясняла их в свете генеральной своей вины и благодарила Бога за то, что не забывает об ее, Дусиной, просьбе о помощи в усмирении гордыни. Поэтому при виде Олега Ивановича Ваховская склоняла голову, всем видом демонстрируя полное послушание и смирение, и радовалась очередной победе над собой. Вот и сегодня, дождавшись выхода Селеверова из дому, она почтительно поприветствовала Хозяина в ответ на традиционное «Ну-у-у-у… Здравствуй, Евдокия».

– Ду-у-у-ся! – бросились к ней перевозбудившиеся от долгого ожидания двойняшки.

Римка, как обычно, манкируя правилами приличия, неприветливо буркнула:

– Ты где там застряла? Забирай давай этих оглашенных – вконец умотали: то им красный бант, то им косы. Эта особенно! – Селеверова без удовольствия посмотрела на Анжелику. – Какие тебе косы. Харя вон, как блин. Лоснится уже. Чем ты их кормишь?

Дуся потупилась, а юркая Элона предательски процитировала:

– «Пирогами, и блинами, и сушеными грибами…»

– Дура! – не осталась в долгу Анжелика и ткнула сестру в спину.

– Анжелочка! – бросилась Дуся к надувшейся как мышь на крупу воспитаннице.

– И ты дура! – успокоила ее девочка и промаршировала к выходу.

Подлетела Римка, влепила дочери подзатыльник, сорвала с вешалки детские шубки и скомандовала:

– Одевайтесь уже! И ты тоже давай.

Элона вопросительно подняла бровки и поправила мать:

– Пожалуйста…

– Я тебе щас дам «пожалуйста»!

Девочка посмотрела на раскипятившуюся Римку и в очередной раз процитировала:

– «Ласковое слово и кошке приятно…»

Дуся с гордостью взирала на свою любимицу, пожиная плоды своего нравственного воспитания. Селеверова позеленела от злости и, выставив за порог одетую Анжелику, раздраженно бросила Евдокии:

– Твоя, что ли, школа?

Вместо Дуси ответила Элона, пытавшаяся натянуть соскальзывающую с плеча шубку:

– А Дуся мне кто? Баба?

– Деда! – съязвила Римка.

– Баба? – переспросила девочка.

– Тетя, – успокоила ее мать.

– А почему? – продолжала допрос Элона.

– А потому… – Селеверова взяла паузу.

– Почему? – топнула ногой дочь.

– Потому что бабы живут вместе с внучками. В одной квартире. А тети – отдельно. Поняла?

– Поняла, – ответила смышленая Элона и, протянув Дусе руку, скомандовала: – Пойдем, тетя.

– Слушай, – остановила Ваховскую Римка. – А ты чего не на работе? Вроде твоя смена?

– А я отгул взяла. Медосмотр прохожу. К пенсии готовлюсь. Думаю, заодно и тебя разгружу. Что в садик, что в поликлинику – в одну сторону. Я их и забрать могу: пусть у меня вечером побудут.

– Не надо! – резко оборвала Селеверова Дусю. – Нечего их к удобствам приучать, а то, смотрю, каждая свой горшок требует – в туалете им пахнет, видишь ли, противно. Привыкли у тебя! Конечно, курорт со всеми удобствами! Так они скоро домой идти откажутся. Избаловала мне девок.

– Ду-у-у-ся! – донеслось из коридора. Двойняшки стояли лицом к двери и пинали ее ногами. Между сестрами шло соревнование, кто громче, кто сильнее. – Ду-у-у-ся!

– Иди уже, – приказала женщине Римка и распахнула дверь в тот момент, когда наступила Анжелина очередь пинать этот залатанный кусок фанеры. Как и следовало ожидать, девочка не удержалась на ногах и кубарем ввалилась в комнату.

– Вставай, корова! – Мать попыталась за воротник приподнять мутоновый тюк с нахлобученной на него ярко-красной шапкой. Не тут-то было. Воротник выскользнул из рук, и Анжелика снова рухнула на пол. Элона захихикала и на всякий случай поддала сестре валенком в бок.

– Прекратите немедленно! – вмешалась Дуся, пытаясь одной рукой поднять с пола разом отяжелевшую Анжелику, а другой – оттащить от нее подловатенько хихикавшую Элону. – Нехорошо, девочки!

Анжелика перевернулась на живот, встала на коленки, кряхтя, поднялась и потопала к выходу. Сестра двинулась за нею следом, периодически оборачиваясь и показывая Ваховской язык.

– Щас получишь! – пообещала мать и догнала Евдокию. – Слышь, Дусь. Ты вечером их домой веди. Пусть отвыкают, а то привыкли – после сада сразу к тебе. Не жизнь, а малина. Скоро родителей признавать перестанут.

– Римма, ну что вы говорите? – Когда Дуся волновалась, то автоматически переходила на «вы». – Пусть побудут… Часок-другой, и я их приведу. Покормлю, почитаю.

– А в другом городе им кто почитает?

– В каком другом городе? – опешила Ваховская.

– Олегу обещают. Здесь-то ничего. А там – квартира. Отдельная. Двухкомнатная. Надоело в этом гребаном бараке гнить. Девкам на следующий год в школу, а они – на раскладушках. Надоело. Надо уезжать.

Услышав сбивчивое Римкино непонятно откуда взявшееся вранье, Дуся разом просела, как мартовский сугроб, и, не говоря ни слова, бросилась догонять воспитанниц.

«Зачем сказала?» – самой себе удивилась Римка и, тщательно притворив дверь в комнату, подошла к окну.

Словно в замедленной съемке, в сумерках зимнего утра удалялись три медведя: один большой и два маленьких. Почему-то Селеверовой стало их жалко. А еще больше стало жалко себя, застрявшую на полдороге к счастью. «Всё будет», – напомнила себе мужнины слова Римка и в тоске бухнулась на кровать. «Бу-у-у-дет. Бу-у-удет… Только неизвестно когда».

«Вот оно! – догадалась Ваховская. – Божье испытание. И правильно – не перечь. Не перечь, Дуся. Не стой на пути у молодых – пусть едут… А вдруг позовут?» – замаячило в Дусиной голове. «Не позовут! Каждый сверчок знай свой шесток!» – голосом Олега Ивановича отвечало невидимое существо, сидевшее где-то внутри: то ли в ушах, то ли в затылке. «А если позовут?» – не переставала надеяться Ваховская, но невидимое существо уже голосом батюшки из церкви на Верхней Полевой отвечало: «А ты, раба Божия Евдокия, смирись. Смирись и не ропщи…»

Проводив девочек в группу, Дуся впервые не остановилась у окна за обязательной порцией воздушных поцелуев, а быстро-быстро пошла к воротам. Растерянные Анжелика и Элона во все глаза смотрели вслед потерявшей память Евдокии, семимильными шагами удалявшейся от детского сада.

Полдня Ваховская провела в заводской поликлинике, пересаживаясь с одного стула на другой в зависимости от рекомендованного в карточке узкого специалиста.

– На что жалуетесь? – не глядя в глаза, спрашивали доктора.

Евдокия смотрела на докторское темя и уныло отвечала:

– Не жалуюсь.

«Пр. здорова», – делал вывод узкий специалист и подтверждал его собственной печатью.

В регистратуре Дусину карточку внимательно изучила дежурная медсестра и печально обратилась к коллегам:

– Господи, ну бывают же люди! «Пр. здорова», «пр. здорова», «пр. здорова». Ну лошадь просто, а не человек. И еще вредное производство!

Ваховская нагнулась к окошечку и тихо спросила:

– Вы что-то сказали?

– Это я не вам, – пояснила медсестра.

– А мне?

– А вам – зеленый свет и счастливого пути в прекрасное пенсионное будущее.

– И вам тоже, – искренне пожелала в ответ Ваховская.

– Как же! И мне! – огорчилась регистраторша. – «Пр. здорова!» Посиди здесь – будешь «пр. здорова»! Нервотрепка одна! Психи кругом, и каждый на вредное производство ссылается. Я, можно подумать, их на это вредное производство засылала. Денег хотели – получите. А инвалидностью своей мне нечего тыкать… – разошлась женщина, почувствовав безобидность стоявшей по ту сторону стеклянного окошечка Дуси. – Мне вот инвалидность никто не даст. Мое производство не вредное! А ты вот попробуй! – выкрикнула она непонятно в чей адрес, и в сердцах захлопнула регистрационный журнал.

– До свидания, – попрощалась Ваховская и отправилась в гардероб, где услышала не менее гневную тираду о несправедливости распределения благ между работниками завода и здравоохранения.

– На! – вывалила перед Дусей гардеробщица неподъемное пальто, сшитое из сукна, предназначенного для парадных шинелей, и посаженное на двойной ватин.

Ваховская подхватила одежду с очередным «спасибо», услышав которое бабка злобно посмотрела на Дусю и заворчала:

– Нарочно, что ли! Ты б еще туда песка насыпала. Не поднять. Все руки оторвала, пока подавала.

Ваховская покинула заводскую поликлинику с чувством непреодолимой вины за то, что «пр. здорова», что пальто у нее тяжелое и сама она «лошадь, а не человек».

По пути Евдокии попадались знакомые заводчане: останавливались, заглядывали в глаза, поглаживали по рукаву, одним словом – интересовались. Дуся отвечала на вопросы, тоже поглаживала по рукавам и даже что-то спрашивала в ответ, плохо понимая, кто перед ней и зачем это все. Под ногами чавкала каша из разъеденного солью снега и песка, с деревьев капало: наступила обманчивая февральская оттепель, грозившая простудами. Суконные ботики «прощай, молодость» пропитались отрыгнувшейся от февральского снега водой, но от этого Дуся не испытывала никаких неудобств: она словно потеряла всякую чувствительность. «Практически здоровая» Евдокия Петровна Ваховская при всем своем внешнем богатырском великолепии являла собой существо слепое, глухое, немое и глупое.

Словно притопленный не до смерти котенок, нахлебавшийся воды и дрожащий от смертного холода, тряслась Дуся в своем парадном зипуне, пробираясь к знаменитому итээровскому дому, где ее ждала эта невозможная, ненужная ей отдельная квартира со всеми удобствами.

«Не квартира, а склеп!» – с отчаянием подумала Ваховская, переступив порог. Не разуваясь, прошла на кухню. Автоматически заглянула в холодильник, автоматически отметила, что творог вчерашний – «девочкам не давать». Автоматически присела на табурет, расстегнула пуговицы на пальто. Автоматически посмотрела на часы: «в саду полдник». И горько заплакала, выложив на стол свои крупные шершавые руки.

«Не плачь, Дуся!» – тикали ходики. «Не плачь!» – взревел и заурчал холодильник. «Не плачь!» – затенькала за окном синица и постучала клювом по пустой кормушке.

«Буду!» – объявила им Дуся, и слезы высохли. «И правда, чего это я?» – неожиданно удивилась она и свалила с плеч свой суконный панцирь.

«Вот и хорошо!» – снова затикали ходики, напоминая хозяйке подтянуть гирьку. «И замечательно!» – умолк холодильник. «Правильно!» – тенькнула синица и требовательно посмотрела через стекло на женщину, забывшую насыпать в кормушку пшена.

Послушная Дуся отворила форточку, бросила пшенный бисер птице и ушла в комнату, где сидела до темноты, разговаривая сама с собой. Смириться не получилось. Ваховская приняла решение, встав на пути неумолимо надвигающегося на нее поезда по имени «судьба».

Дожидаясь, пока в бараке зажгутся знакомые окна, Евдокия времени зря не теряла. Она готовила речь, от которой зависело ее будущее: «И вот я скажу, – репетировала Дуся. – У меня никого нет. Умру – все равно квартира государству отойдет, а так вам достанется. И ждать нечего: вот ордер – живите… Жила же в коммуналке. И хорошо жила. По-доброму. Могу и в бараке… И вам хорошо, и я вроде как не одна…» Дальше Евдокии хотелось выкрикнуть: «Только девочек не забирайте! Не забирайте у меня их!» Но даже про себя она стеснялась это сделать. Потому что навязываться нехорошо. И вообще жаловаться – это грех. Пусть уж как Бог решит, так и будет.

К Селеверовым Дуся пошла во всем чистом, как к причастию. Дверь открыл Сам – рябой и темный. «Устает человек», – отметила Ваховская и поискала взглядом у него за спиной Римму с детьми.

– Здравствуйте, Олег Иванович, – поприветствовала его она.

– Ну… – посмотрел исподлобья Селеверов. – Здравствуй, Евдокия.

– Римма девочек привела?

Олег Иванович посторонился – в комнате никого не было.

– Нет еще. Застряла где-то. Может, в парке гуляют.

– Так ужинать же пора, – не удержалась Дуся, но через порог перешагнуть не решилась.

– Ты чего хотела-то? – утомленно поинтересовался Сам.

– Мне бы поговорить с вами.

– Говори, – разрешил Селеверов и показал рукой, чтоб зашла.

Евдокия разулась у порога и, не раздеваясь, прошла в комнату. Олег Иванович сел за стол – Дуся продолжала стоять рядом.

– Ну-у-у?

– Вот, – Евдокия положила на стол перед Селеверовым пожелтевший листок и любовно разгладила его рукой.

– Что это? – брезгливо поморщился Олег Иванович.

– Ордер, – выдохнула Ваховская и присела за стол.

– Чего-о-о?

– Ордер, – повторила Дуся и добавила: – На квартиру…

– На какую?

– На мою, – объяснила Ваховская и заторопилась. – На вашу…

– Ты что, Евдокия, шутки шутишь? – вскипел Селеверов.

– Не шутки! Не шутки! – зачастила Дуся. – У меня никого нет. Только вы. Вы – человек порядочный. У вас – семья. Девочкам – в школу. Все равно же умру рано или поздно. Так какая мне разница: живите. А я мешать не буду. Помогать буду. Вы с Риммой молодые. Вы не понимаете, а я… – Евдокия поперхнулась и слезно попросила: – Только не уезжайте, Олег Иванович. Живите… Девочки… – Ваховская не удержалась, заплакала. – Простите… Простите меня…

Селеверов тяжело оперся на стол и медленно встал. Дуся тайком посмотрела на Хозяина – лицо стало еще темнее. Ваховская опустила голову еще ниже, почти к столу, и, стараясь не осквернять тишину, продолжала еле слышно всхлипывать. Олег Иванович посмотрел сверху на Евдокию и, грубо схватив ту за воротник, встряхнул. Дуся от неожиданности вскочила, но тут же сильной рукой Самого была водворена на место. Селеверов нагнулся к лицу женщины и прошептал:

– А если я тебя в дом престарелых сдам? Или в психушку?

– Не сдадите, – храбрилась Ваховская.

– Это почему это?

– Не можете вы так, Олег Иванович. Совесть не позволит.

– А ты где мою совесть, Евдокия, видела? – горько усмехнулся Хозяин.

– Мне и видеть не нужно, – просто ответила Дуся и открыто посмотрела в пустые глаза Селеверова, где и увидела себя маленькой и изуродованной, как в кривом зеркале. – Бог совесть каждому дает, не у всех приживается…

Сам посмотрел в это, как ему казалось, глупое, идолово лицо и задал последний вопрос:

– Значит, говоришь, совесть у меня есть?

Дуся молча кивнула.

– Значит, есть, – медленно протянул Олег Иванович. И сделал уж совсем неправдоподобное.

Селеверов притянул Дусю к себе и обнял с такой силой, что даже богатырским костям Ваховской стало больно. Евдокия прежде не знала таких объятий, поэтому смиренно терпела, не смея подозревать Хозяина ни в любви, ни в дружбе. Да и скажи об этом Олегу Ивановичу, он бы тут же отпрянул. У этого чувства и последовавших за ним объятий было другое название – благодарность. Но ни Дуся, ни Селеверов не были натренированы вовремя ее распознавать. Одна была уверена, что помогать людям – это ее обязанность, другой – в том, что никому ничем не обязан.

– У меня еще и сбережения есть, – призналась Ваховская в самое ухо Хозяину. – Если что…

Когда Римка с двойняшками вернулись домой, Дуси уже не было, а Олег Иванович лежал на супружеской кровати, водрузив подушку на голову. В семье Селеверовых эта поза означала крайнюю степень отчуждения от близких: трогать Самого в этот момент было нельзя – об этом знали даже девочки, обычно совершенно бесцеремонные.

– Ти-и-ихо! – шикнула на возбужденных после улицы раскрасневшихся девочек мать. – Олег спит.

– Зачем? – поинтересовалась Элона.

– Потому что растет! – поспешила ответить обычно медлительная Анжелика.

– Ничего он не растет! – возразила шустрая Лёка, презрительно посмотрев на умную сестру.

– Растет, – стояла на своем Анжелика. – Во сне люди растут и спят.

– Нет, – покачала головой Элона и посмотрела на мать, ожидая поддержки.

– Хватит трещать! – зашипела Селеверова. – Тараторки!

– Нет! – рассердилась девочка и замахнулась на Римку.

– Я тебя выпорю, – буднично пообещала мать дочери и дернула за шарф.

– А я к Дусе уйду! – пригрозила Элона и обернулась лицом к двери, всем своим видом изображая готовность номер один.

– И я, – за компанию добавила Анжелика и, надув щеки, встала рядом с сестрой.

– Ну и пожалуйста, – легко согласилась Римка и распахнула дверь в коридор.

Сестры оказались перед неясной перспективой: от Дусиного рая их отделял путь, состоящий из длины барака, разрезанного наискосок темного двора и пяти лестничных пролетов. Легкий в летнее время, днем, в сопровождении взрослых, сейчас он казался девочкам непреодолимым.

– Чего встали? – спокойно поинтересовалась Римка. – Страшно?

– Нет, – быстро отреагировала Элона, а Анжелика благоразумно промолчала.

По коридору с визгом пронеслись соседские дети. Шаркая ногами, прошел местный инвалид, от которого разило за полверсты. Увидев младших Селеверовых, инвалид зачем-то сделал «козу» и растроганно прошамкал:

– Тю-ти, тю-ти, тю…

– Топай мимо! – скомандовала ему Римка, выглядывая из-за застывших на пороге детей.

– Злая ты, Римма, – жалобно ответил инвалид и прибавил шагу, а затем, удалившись на безопасное расстояние, задиристо прокричал: – Не то что мать!

– Ну-у-у-у… – разозлилась Селеверова, толкнув обеих дочерей. – Так вы идете или не идете?

– Идем, – задрала голову вверх Элона и с вызовом посмотрела на мать.

– Я не пойду, – отказалась от намерений старшая сестра и ретировалась в комнату.

– А ты? – поинтересовалась Римка у дочери.

Тогда залюбленная всеми Лёка преспокойно легла на пол и, выждав пару секунд, истерично завизжала, суча ногами. Мать даже не пошевелилась. Зато Олег Иванович вскочил как ошпаренный, отчего подушка упала на пол:

– Что-о-о-о?

– Ничо-о-о, – с выделенным ударением на «о» ответила жена, заметив, что лицо у Селеверова опухло, словно тот плакал.

Римка опешила и не нашла ничего лучше, как поинтересоваться:

– Ты что? Плакал, что ли?

Олег Иванович исподлобья посмотрел на жену и, скривившись, ответил вопросом на вопрос:

– Я тебе девочка, что ли?

Толстая Анжелика с интересом посмотрела на отца и замерла в задумчивости над заливавшейся настоящими слезами сестрой. Элона, лишенная обязательного в такой момент внимания, истошно голосила и звала Дусю:

– Ду-у-уся… Ду-у-у-сенька моя… Ду-у-уся… Забери меня. Возьми меня к себе… Ду-у-ся…

При слове «Дуся» Олег Иванович подошел к дочери, присел на корточки, расстегнул шубку, вытащил из нее девочку и взял на руки.

– Э-э-э-х, Лёка-Лёка! – как можно ласковее посетовал Селеверов. – Ну что же ты так надрываешься?!

Элона для проформы взвизгнула еще разочек и стащила с себя шапку, из-под которой показались взмокшие от пота волосы, напоминающие слипшиеся перья.

– Эх ты, цыпленок, – прижал к себе дочь Олег Иванович и подул той в ухо.

– Я сейчас этого цыпленка в духовку засуну, – проворчала Римка и погрозила разомлевшей дочери кулаком.

– Не на-а-адо! – завизжала Элона и вцепилась в отцовскую шею.

– Мама шутит, – успокоил ее Селеверов и скорчил жене зверскую рожу.

– Еще как надо! – никак не сдавалась Римма. – Будет она мне условия ставить, говнюха такая!

Чувствуя себя в полной безопасности, девочка повернула голову к матери и высунула язык.

– Ма-а-ама! Смотри! – тут же настучала на сестру Анжелика, успевшая разуться и даже поставить валенки к батарее.

Пока Римма пыталась сориентироваться на местности, Олег Иванович опустил Элону на пол и стремительно развернулся к старшей дочери. Анжелика с достоинством поджидала своей очереди. Селеверов распахнул объятия, и старшая дочь пушечным ядром ткнулась отцу в живот. Олег Иванович, крепкий мужчина, заметно пошатнулся:

– Ну что, колобок, соскучилась по папке?

Колобок важно сопел, безмолвно требуя своей порции ласки. Селеверов погладил по голове кудрявую Анжелу и подмигнул Римке:

– Дело есть.

Селеверова насторожилась. Ей, привыкшей к тяжелому взгляду исподлобья, строгому голосу и медвежьей медлительности мужа, его поведение показалось дурным знаком.

– Какое дело? – нарочито равнодушно поинтересовалась Римка.

– Потом… – пообещал Олег Иванович и смерил жену долгим ласкающим взглядом.

У Селеверовой по спине поползли мурашки. Чтобы скрыть растерянность, она оживленно захлопотала, на ходу сочиняя ужин.

– Не надо, – остановил ее супруг и обратился к девочкам: – К Дусе пойдем?

– Пойдем, – обрадовались сестры.

– Собирайтесь тогда!

– Зачем? – осмелилась возразить Римка. – Мыть их завтра. Завтра и пойдут.

– Собирайтесь, – не слушая жену, приказал Селеверов и скупо бросил: – Надо. Пусть привыкают.

Сестер не нужно было поторапливать. Неторопливая Анжела тут же начала подпрыгивать около вешалки, пытаясь снять шубы. Элона спешно тащила от раскаленной батареи не успевшие просохнуть валенки. Одна Римка посреди общей суматохи брякнулась на стул и решительно заявила:

– Я никуда не пойду. Этих не поведу. Нечего привыкать!

– Опомнилась! – пресек женину тираду Селеверов, а потом странно добавил: – Привыкли уже. Ломать нечего.

Анжелика и Элона через несколько минут стояли готовые, преданно глядя на отца, натягивавшего армейский бушлат, оставленный с дембельских времен на память.

– Сам отведу, – ничего не объясняя, объявил Олег Иванович и решительно распахнул дверь; до Римки только и донесся топот детей по барачному коридору.

– Куда это твои на ночь глядя? – поинтересовалась проходившая мимо комнаты соседка, периодически поглядывавшая на Селеверова со вполне объяснимым бабьим интересом.

– А тебе чего? – по привычке рявкнула Римка. – Идешь и иди.

– Я-то иду… – ехидно пропела той в ответ соседка.

– Вот и иди, – не осталась в долгу Селеверова и хлопнула дверью.

– Совсем Римка озверела! – сделала вывод соседка и предложила на общей кухне новую тему: – Бьет он ее, что ли?

– И правильно делает! – единодушно вынесло вердикт барачное сообщество. – Если такую на кулак не насаживать, порядка не будет. Халда такая!

Увлекшись разговором с соседкой, Селеверова пропустила момент, когда Олег Иванович пересек с девочками двор. Римкиному взору предстал только скудно освещенный лампочкой, выкрашенной красной краской, Дусин подъезд, на третьем этаже которого салютовала от неожиданной радости заплаканная Евдокия.

– Ко мне-е-е-е? – не поверила постучавшемуся в дверь счастью Ваховская.

– К тебе! – хором прокричали не менее счастливые девочки и с шумом ввалились в прихожую, теперь украшенную двумя хохломскими стульчиками.

– Снимай! – радостно прокричала Элона и протянула по направлению к Дусе ногу в валенке.

– Это еще что такое?! – возмутился Олег Иванович. – Сама разучилась? Сейчас домой пойдешь. Тренироваться.

– Я сама, – тут же объявила Анжела и с гордостью посмотрела на отца. Потом – на Дусю и уж в последнюю очередь – на эту противную Лёку.

– И я сама, – невозмутимо добавила Элона и, стянув с себя валенки, первой бросилась в комнату.

Счастливая Дуся хлопотала вокруг Хозяина и, по-собачьи глядя тому в глаза, все время приговаривала:

– Спасибо. Спасибо.

– Тебе, Евдокия, спасибо, – однократно поблагодарил Ваховскую Селеверов и во избежание неловкости перешел на привычный хозяйский тон: – Римка их завтра заберет. К обеду.

– Как же к обеду? Завтра ж суббота. Мы их моем.

– Ну послезавтра, – разрешил Олег Иванович и, не прощаясь, покинул свою квартиру.

– Послезавтра? – нараспев проговорила Дуся и, накинув цепочку на дверь, поспешила в комнату.

– Лелёки вы мои, сладкие. Пришли к Дусе?

Сестры, расползшиеся по комнате в разные места, одновременно подали голос:

– Чай!

– И чай, и…

– Мо-ло-чай, – привычно подхватили девочки, с легкой Дусиной руки называвшие так чай с молоком, и сели за круглый стол, покрытый вязаной скатертью.

– Может, кашку? – на всякий случай переспросила Евдокия.

– Я буду, – согласилась Анжелика и положила руки на стол, приготовившись к приему пищи.

– Колбасу! – потребовала Элона и засунула руки под скатерть.

– Нету колбаски, – огорчилась Дуся. – Может, яишенку?

– Я буду, – опять согласилась Анжелика, сжав кулачки.

– А я не буду. Буду молочай.

Судились-рядились: чай – молочай, кашу – яишенку, книжку – песенку. Недовольная Римка подходила к окну, пристрастно смотрела на знакомые окна, потом – на стрелку часов, готовя аргументы для мужа, но ровно в девять свет в квартире на Ленинградской, пять, потух. Дуся вела себя безупречно.

Полночи Селеверовы проговорили, сидя за столом: Олег Иванович на обрывках тетрадных листов рисовал схемы, отбраковывая одну за другой. В Римкиных глазах рябило от стрелок, разлетавшихся по бумаге в разные стороны. Она не успевала ни за мыслью, ни за рукой супруга, поэтому долго не могла понять, что и в какой последовательности собирается предпринять Олег Иванович и почему над некоторыми стрелками значилось «+Д». В результате Селеверова сникла и призналась:

– Хочу спать.

Подобное признание задело Самого за живое:

– Спа-а-ать? – не поверил тот собственным ушам. – Ты что, не понимаешь, что происходит?

– А что происходит? – еле слышно полюбопытствовала Римка.

– А то… – Селеверов вскочил из-за стола и потянулся вверх. Снизу могло показаться, что это вырвался джинн из бутылки. – А то… Квартира у нас своя будет.

– Ладно! – отмахнулась Римка.

– Хочешь посмотреть?

– Сейчас?

– Ну…

Селеверова молча кивнула головой: слова больше не выговаривались. Олег Иванович обнял жену за плечи и подвел к окну.

– Смотри! – голосом волшебника произнес Селеверов.

– Куда?

– Сюда смотри. – Олег Иванович показал рукой на знаменитый итээровский дом. – Видишь?

– Ну…

– Вот. Два окна на третьем этаже. Видишь? – Селеверов ткнул пальцем по направлению к Дусиным окнам.

– Ну… Дуся.

– Нет, теперь не Дуся. Теперь это наша квартира.

Римка отстранилась от мужа и посмотрела на него с ужасом, как смотрят на сумасшедших родственников, по виду похожих на обыкновенных, нормальных людей.

– С ума сошел? – выдавила из себя Римка, и ее глаза наполнились слезами горькой обиды.

– Не сошел, не сошел, – успокоил ее Олег Иванович и бережно обнял. – Не со-шел… Смотри.

Селеверов стремительно подошел к зеркалу и вынул из-под прищепки отрывного календаря пожелтевший листочек счастья:

– Вот.

– Что это?

– Ордер.

– Какой ордер?

– Обыкновенный ордер. Ордер на квартиру.

– Олежа! – взвизгнула Римка и повисла на шее у мужа. – Правда? На квартиру? Отдельную?

– Самую что ни на есть отдельную, – заверил Селеверов жену.

– Завод выделил?

– Почему завод? – изумился Олег Иванович. – Дуся принесла.

– Кто-о-о-о? – изумилась Римка.

– Дуся. Только я не понял, зачем она… Плакала здесь, меняться предлагала. Денег, если что… Только не уезжайте говорит… Куда уезжайте? Так и не понял… Прикипела, говорит. Все ваше будет. Так зачем ждать… Съезжаться надо. Говорил же я тебе: всё будет. Только подождать надо. А ты, Муся, не верила…

Римка после слов мужа оторопела. Она тут же вспомнила сегодняшнее злополучное утро, себя, растерянную Дусю, мявшую в руках свои огромные рукавицы, собственное нечаянное подлое вранье. Злые слова про удобства и всякое разное. Обычно не знавшая стыда Римка побагровела от нахлынувшего на нее жара. Не-е-ет, Бог – свидетель: ничего такого она не хотела, ни о чем таком не думала. Нечаянно все получилось. Непреднамеренно.

– Видишь, как получилось? – продолжал свой монолог немногословный Селеверов. – Сама принесла. Никто не просил. А ты не верила… Всё будет… – снова повторил Олег Иванович и нежно обнял жену, горячо дыша той в ухо.

Римка не отстранилась: дала довести себя до кровати. Послушно стянула с себя одежду, послушно легла рядом. Не испытывая ни малейшего возбуждения, терпела, раздвинув ноги, пока огромное медвежье тело Самого не затряслось на ней в сладострастных конвульсиях.

– Не успела сама-то? – отдышавшись, поинтересовался Селеверов у притихшей Римки.

– Успела, успела, – поспешила она заверить мужа и повернулась на бок, как обычно, всем видом показывая: вот оно как хорошо и лучше не надо, а только спать-спать.

Олег Иванович все понял правильно, как всегда, и, положив на хрупкую Римку свою тяжелую руку-лапу, заснул, согревая дыханием ее спину. Подождав еще немного, Селеверова высвободилась, перевернулась на спину и заплакала злыми слезами разочарования: получается, и квартира – это не счастье. А если и счастье, то не ее. Чужое. Дусино, может. Олегово. Не ее. Потому что нечестное такое счастье. Словно вырвала она его из Дуси этой дурацкой, свалившейся ей на голову. Не вырвала – украла. «Укра-а-а-ала!» – догадалась про себя Римка и застонала от собственной сообразительности. «Украла! – корила себя Селеверова. – И у кого? У дуры этой бестолковой. У чужой тетки, даже не у матери. И она тоже хороша! Нате вам – берите, живите, пользуйтесь! Ее кто просил? Никто ее не просил. Слова не сказал. Так влезла же! И в дом, и в ду-у-ушу…»

Скоро Римкин злой стыд, достигнув пика, постепенно начал угасать, и, отплакав свое, Селеверова успокоилась и заговорила совсем по-другому: «А почему нет? Разве это справедливо? Одна – в отдельной квартире. А мы вчетвером в одной комнате. На общей кухне. В обосранном туалете». Римке тут же вспомнилась вся ее жизнь на знаменитом некрасовском настиле рядом с вонючей матерью и тремя братьями. Беспробудное пьянство отца, закончившееся нелепой смертью: во всем чистом, как перед последним боем. Шаловливые руки материнских собутыльников, проверяющих, «в трусах ли ты». Вспомнила, в очередной раз разозлилась и, вытянувшись изо всех сил, произнесла вслух:

– Очень даже справедливо получается. Я тоже не сволочь: будет жить с нами. Даже лучше. Работать пойду. Не обидим. И девки под присмотром – разогреть там или чо. Пусть живет…

«Пусть живет» – стало первой фразой, с которой началось утро в обретшей надежду на отдельную квартиру семье Селеверовых.

– Чо старуху в бараке гнобить? – по-хозяйски рассуждал Олег Иванович. – У детей хоть бабка будет, а не пьянь эта… Опять же по справедливости…

По справедливости решили произвести взаимовыгодный обмен: Дуся – отдельную квартиру в итээровском доме и деньги, «сбережения кое-какие»; Селеверовы – все остальное. Документы там, разгрузить-погрузить. Одним словом, жить полноценной семьей в любви и согласии.

Дело осталось за малым: «порешать» в заводоуправлении. В том, что «порешать» удастся, Олег Иванович даже не сомневался. Заводу – квартиру и комнату, им – отдельное жилье. Можно сказать, выгода обоюдная. Ну, если что – так подмазать кому надо. Из парткома – бумагу: старуху не на улицу, в семью. Все по-честному. По-партийному. Комар носа не подточит. Евдокия, если вызовут, подтвердит, встречное заявление напишет: ходатайствую, мол, чтобы одной семьей и с моего согласия. Вопросов не будет.

В заводоуправление ходили по очереди. Сначала – Дуся, чтоб никаких подозрений: «не заставили», «не запугали», «сама желаю». Потом – Олег Иванович: в костюме, с характеристикой, лицом просветлевший. «Не могу смотреть, как пожилая женщина мучается, в одиночестве силы теряет, а у нас – семья, двое детей. Они ей как родные». – «Точно, – подтверждала Дуся. – Как родные. Даже больше: и Лёка, и Лика». – «Кто-о-о-о?» – недоумевало заводоуправление. И Дуся тут же исправлялась: «Элона. И Анжелика». – «Знаем, знаем», – кивали тетки в комиссии, кокетливо поглядывая на Селеверова. И только мастер, под начальством которой столько лет трудилась Ваховская на своем вредном производстве, не глядя Дусе в глаза отрешенно заявила:

– Против я. Объегорят они ее. Чувствую.

– Что вы! – всплеснула руками Евдокия Петровна. – Никак нельзя это слушать и принимать во внимание. Порядочные люди: сама их об этом попросила, потому что к старости клонит, и страшно жить в одиночестве. А там – девочки мои: Элона…

Второй раз в своей жизни Дуся почувствовала, что такое настоящая популярность. Первый раз в заводскую знаменитость Ваховскую превратили легендарные слова Брежнева, после которых она стала жилицей «барского» дома на Ленинградской. А сейчас – неоправданный, с обывательских позиций подозрительный квартирный вопрос. Просто тогда заводчане подозревали в чем-то нехорошем саму Дусю, а в этот – разумеется, Селеверовых.

Завод гудел как растревоженный улей, обсуждая недобропорядочность Селеверова и Дусину глупость. И Олег Иванович, и уж тем более Евдокия Петровна неоднократно проходили через одну и ту же ситуацию многозначительного молчания, когда прежде оживленно болтавшие собеседники вдруг замолкали и начинали активно переглядываться и хмыкать без слов. В отличие от Селеверова, Дусю это нисколько не смущало. Возвышаясь над толпой благодаря своему двухметровому росту, она была недоступна для сплетниц, как глухонемая для слепых. Дуся не нуждалась в советах, поэтому, как только товарки по цеху заводили песню о людском коварстве и черной неблагодарности, Ваховская легко махала на них рукой и с усердием продолжала делать свою вредную работу, казавшуюся приятным рукомеслом на фоне интенсивного бурления человеческого недовольства.

Цеховой мастер еще один раз предприняла попытку остановить закрутившееся колесо Дусиной судьбы, но тщетно: Евдокия смиренно опустила голову и скупо проронила:

– Нехорошо так о людях думать. Бог, он все видит. Не надо было бы, не допустил.

– Что же ты такая ду-у-у-ра? – простонала мастер и стянула с головы косынку. – Ка-а-акой Бог? Люди все одинаковые. Задарма каждый удавится, а тут – квартира. Опомнись! Пожалеешь… Христом богом тебя прошу, Евдокия. Уж столько лет вместе работаем.

– Не пожалею, – строго проговорила Дуся и, смягчившись, добавила: – Девочки ведь там у меня. Сами знаете… Элона…

– Что ты мне про свою Элону талдычишь?! – рассердилась мастер и вскочила с места. – Решила? Съезжайся. Не плачь только потом – я тебя предупреждала, что так будет!

– Хорошо будет… – заверила ее Ваховская и вышла из «аквариума», так называли комнату мастера.

– Посмотрим… – бросила мастер вслед и развернулась спиной к цеховому конвейеру, чтобы справиться с нахлынувшими на нее эмоциями. Ни дать ни взять – вместе пуд соли съели. Изо дня в день. А теперь вот уперлась рогом, и не сдвинуть ее никак. – Как хочет! – отчаялась что-либо изменить она и сочла миссию выполненной.

С Олегом Ивановичем Селеверовым подобных бесед никто вести не пытался. Наоборот, сослуживцы признавали благородство товарища, отмечали его достойную уважения гражданскую позицию, хвалили за смелость. Не каждый решится соединить свою судьбу с чужим человеком. К тому же женщиной, да еще двухметрового роста, да немолодой и весьма несимпатичной на вид. Зато стоило Селеверову удалиться от завистников на безопасное для них расстояние, как те давали себе волю и вдохновенно фантазировали. Не иначе как припугнул бабку, а то, может, еще лучше: не бабка она никакая ему, и не женина знакомая, и даже не нянька. Бери выше! Наверное, мать. Не иначе мать. Просто до поры до времени скрывала, чтоб грех наружу не выплыл. Да и если поразмыслить, какой посторонний человек на такое решится? Да никакой! А вот мать – точно решится. Особенно грех замолить если.

Народ творил мифы, достойные великих греков. Только героями в них выступали не боги и даже не Прометеи. Куда им до раскаявшейся блудницы Евдокии Петровны Ваховской и выросшего в чужих людях найденыша Селеверова! Человеческая фантазия непредсказуема, но, стоит отметить, сюжеты строились на редкость однообразные. Причем каждый из них иллюстрировал нрав либо капризной Фортуны, либо строгой Фемиды. Что, в сущности, одно и то же, смотря с какой стороны смотреть. Вот Дуся с Олегом Ивановичем и смотрели в одну сторону – в сторону сбывавшейся на глазах мечты, а потому оказались не по зубам человеческой зависти и производственной волоките.

Дело решилось на редкость просто: жилищная комиссия заводоуправления постановила поставить граждан Ваховскую – Селеверовых в льготную очередь на жилищный кооператив, строительство которого вошло в долгожданную фазу завершения, в обмен на возвращенное заводу жилье перечнем: однокомнатная квартира – одна, комната в бараке – тоже одна.

Кооперативный дом располагался далеко от завода – на Верхней Террасе, что устраивало всех участников кампании по улучшению жилищных условий: не будет напоминать о треклятом бараке и неравноценном обмене. Смотреть ходили вместе: «чтоб по-честному». Даже двойняшек брали с собой, используя их, как кошек в обряде новоселья: куда забегут, то и выберем.

Забежали ни много ни мало на третий этаж, «генеральский» – называл его Олег Иванович, в четырехкомнатную квартиру немыслимой по тем временам для жителей обеих Террас планировки: спальня, детская, кабинет, зал и кухня-столовая! Ужас-то какой! «Чего только эти планировщики не придумают!» – поражалась Дуся, искренне предполагая, что человеку столько квадратных метров и не нужно вовсе.

Римка считала по-другому: уж очень ей нравилось слово «кабинет». При его звуке в ее голове оживали множественные довольно стандартные ассоциации: «кабинет директора», «кабинет химии», «кабинет врача»…

«Кабинет» означал нечто автономное и неприкосновенное, как огромное наследство, делающее человека всемогущим и соблазнительным во всех смыслах. Селеверова нуждалась в таком наследстве особенно остро, так как понимала, что ждать ей его неоткуда и не от кого. В реальности она могла претендовать только на авоську с непромытыми бутылками, оставшимися после очередного материнского загула.

Наследство для Римки стало жизненно необходимо, как пропуск в другую жизнь, картинки из которой можно было обнаружить в журналах «Работница» и «Крестьянка». «Женщины! Обустроим наш быт красиво!» – призывала редколлегия среднестатистическую гражданку в возрасте от двадцати пяти до сорока. В сорок, думала Селеверова, это уже никому не нужно: знай, вяжи себе носки в полоску и вари варенье, как Дуся. Очень хотелось Римке до рубежных сорока воспользоваться предложением по обустройству быта в свете генерального направления, предложенного женскими журналами. Чтобы книги до потолка, торшер зеленого цвета и коллекция камней на лакированных подвесных полках, и там, в полумраке, на строгом диване она, Римма Селеверова: на плечах – шаль, под ногами – медвежья шкура. Разумеется, белого цвета, то есть полярного происхождения.

Олегу Ивановичу, признаться честно, было все равно. Свой кабинет у Селеверова как у начальника участка имелся и на работе, и этим его было не удивить. Гораздо сильнее возбуждала протянувшаяся на две комнаты лоджия, да причем не одна. Олег Иванович видел себя на ней с армейским биноклем в руках, в окулярах которого плескалось море и разрезали синеву чайки.

Но «не по зубам конфетка!» – останавливал себя Сам, понимая, что четырехкомнатной квартиры ему не видать как своих ушей. Денег нет. И занять не у кого, чтоб застолбить эту генеральскую роскошь. «Евдокия вроде чего-то сулила, да и так, по-моему, отдала до копеечки. А хочется! Четыре – это не три, а со столовой, почитай, пять!»

– Вот ты посмотри! – рассуждал Селеверов, обращаясь к жене. – Еще вчера жили вчетвером в одной комнате. О квартире только мечтали, хотя бы об однокомнатной, но чтоб отдельная. О двушке подумать не могли. А сейчас и трех комнат мало. Хочется больше и больше…

Римка согласно кивала, уж очень манил ее этот пресловутый «кабинет». Похоже, все равно было одной Дусе, готовой еще несколько недель тому назад с легкостью из своей отдельной квартиры на Ленинградской переехать в сырую и мрачную барачную комнату. «Какая разница! – размышляла она, обнаруживая смысл только в одном: чтобы вместе. – Одна комната. Две? Три?»

«Надо определяться!» – дал приказ Олег Иванович и усадил за стол всех бойцов вверенного ему женского подразделения.

– Чего определяться? – раздраженно переспросила Римка. – Денег все равно нет. И не будет.

– А ты, Евдокия? – больше для проформы спросил Селеверов.

– Хорошо… – поспешила ответить Ваховская.

– Что хорошо? – не понял Олег Иванович.

– Да мне все хорошо. Как скажете, так и будет. Вы – хозяева.

Хозяева сердито уставились на Евдокию Петровну, про себя проклиная ее за это раздражающее благодушие. Дуся почувствовала неловкость и смутилась: у нее возникло ощущение, что Селеверовы что-то от нее ждут. Те молчали. Римка, так та вообще отвернулась в сторону, делая вид, что наблюдает за игравшими у окна девочками.

– Встань с пола! – прикрикнула она на Анжелику, которая пыталась поставить на подоконник пластиковую лошадку, не желавшую стоять ровно.

– Встань! – повторила стоявшая на коленках Элона слова матери.

– И ты тоже! – приказала Римка.

– И ты тоже! – снова повторила девочка.

– Я кому говорю? – грозно поинтересовалась Селеверова.

– Ей! – быстро сориентировалась Элона и ткнула пальцем в сестру.

– Я и тебе говорю!

– Мне?! – картинно удивилась девочка и развела руками.

– Ты мне зубы не заговаривай! – возмутилась мать и вскочила со стула. – Я не лошадь.

– Вот лошадь… – пробурчала Анжелика, не теряя надежды установить своего коня на подоконнике.

– Вот лошадь! – с готовностью подтвердила Лёка слова сестры и для пущей убедительности ткнула в нее пальцем.

– Да что это такое! – взорвалась Селеверова. – Кому я сказала, встань с пола! Глухая, что ли?

Анжела нехотя повернула голову в сторону матери и поинтересовалась:

– А зачем?

– А затем! Жопу отморозишь!

Элона пришла от материнских слов в полный восторг и с очевидным удовольствием зачастила:

– Жопу отморозишь! Жопу отморозишь!

– Эттто еще что за «жопа»?! – рассвирепела Римка и, подлетев к дочери, залепила той по губам. – Где только такой дряни наберутся! «Жо-о-о-па»!

– Не бей меня! – потребовала Лёка и скривилась: – Дусе скажу.

– Я тебе сейчас скажу-у-у! – не осталась в долгу мать и влепила любимице подзатыльник. – И ты тоже вставай! – набросилась она на Анжелику, пытавшуюся довести дело до конца.

Вмешался Олег Иванович, прервав на минуту важный разговор с Евдокией:

– Ну, чего расшумелись? Что мама сказала?

– Жо-о-о-па! – прорыдала Элона и бросилась к Дусе в поисках безопасности, предполагая, что следом должна нагрянуть расправа.

– Ты слышал?! – взвилась Римка, пытаясь дотянуться до Лики.

– Ся-а-а-дь!

– Что ты мне рот затыкаешь?

– Ся-а-адь! – повторил Селеверов и посмотрел на жену исподлобья.

Пока Олег Иванович водворял разбушевавшуюся Римку на место, пухлая Анжелика спокойно поднялась с пола, отряхнула колготки. Подошла к отцу и, протянув тому лошадь, пожаловалась:

– Не стоит.

– Не стоит? – дружелюбно уточнил Селеверов.

– Нет. Неправильная.

Олег Иванович поднес лошадь к глазам, обнаружил явное несоответствие в конечностях игрушки и подтвердил:

– Она ж кривая.

– Неправильная, – снова повторила Анжела и залезла на стул.

Селеверов швырнул косую игрушку на кровать и в раздражении прикрикнул на надувшуюся Римку:

– Ну-у-у!

– Не нукай! – с вызовом ответила жена. – Не лошадь.

– Вон лошадь! – сообщила Анжела и показала на кровать.

– Да заткнись ты со своей лошадью! – заорала мать.

– Заткнись! Заткнись! – присоединилась к ней Элона, подпрыгивая на коленках у Дуси.

– Нехорошо, Элоночка, – сделала замечание Ваховская и спустила девочку с колен.

– Полюбуйся, – обратилась к ней Римка и передразнила: – «Нехорошо-о-о-о!» Твоя школа: хорошо, нехорошо. Влепила, как следует, вот тебе и нехорошо. Уговаривает она их. Совсем распустила!

Дуся от неожиданности поперхнулась и стала оправдываться:

– Ну что вы, Римма. Это же дети! Бывает. Они все повторяют. Опять же садик. Надо по-хорошему. Уговорами.

– То-то, я смотрю, многого ты уговорами добилась…

– А ну прекрати! – вмешался Селеверов и грохнул кулаком по столу: – Вы что? Дуры, что ли? Не понимаете! Завтра ответ нужно дать. Первый взнос… А они с этой лошадью. Как с ума сошли!

– Хватит орать! – не осталась в долгу Римка. – Все равно денег нет. Что мне, банк ограбить, чтобы в этих хоромах жить?! Лучше б тогда жили, как жили. Мучайся теперь: две комнаты, три комнаты, четыре… Каждый сверчок знай свой шесток! – прошипела она мужу и вылетела из комнаты.

– А сколько не хватает? – поинтересовалась Дуся.

– Еще две… – буркнул Селеверов и сел за стол, всем видом показывая, что разговор закончен. – Значит, три. Шестой этаж. Завтра будем оформляться.

– Две-е-е? – задумчиво покачала головой Ваховская.

– Две.

– Много-то как!

– Много, – согласился Хозяин. – Не собрать. Не у кого.

– Две-е-е-е, – качала головой Дуся и, не отрываясь, смотрела на дверь. – Пойду я, Олег Иванович.

– Смотри, Евдокия.

– Пойду, – прокряхтела Ваховская и медленно встала, разглаживая на себе юбку.

– Я с тобой! – объявила Элона и взяла ту за руку.

– Нельзя со мной, ласточка. Дусеньке завтра на работу. Вам с Ликой – в садик. Все, видишь, при деле, птичка моя.

– А ты не ходи! – попросила ее Элона.

– Нельзя не ходить: там денежку дают.

– Мно-о-ого? – поинтересовалась девочка.

– Много, – бездумно подтвердила Дуся и начала собираться.

– Я тоже тогда пойду, – сделала вывод Лёка. – Денежку дадут. Мно-о-о-ого. Домик купим.

– Деткам нельзя. Они маленькие. Вырастешь – будешь денежку зарабатывать.

– Как ты?

– Ну, лучше не как я. По-другому. Учительницей, вот, например, в школе. Или инженером.

– Я буду певицей, учительницей или художником, – подала свой голос с кровати толстая Анжелика.

– Я буду учительницей, – не согласилась с ней сестра.

– Вместе будете учительницами, – заверила их Дуся и, поцеловав на прощание обеих, ушла домой.

– Дуся ушла, – сообщила Элона вернувшейся матери.

– Скатертью дорога!

– Чего ты на нее взъелась? – полюбопытствовал Селеверов у жены.

– Ничего не взъелась! Как подумаю, что вместе жить надо будет, прям неохота даже становится. Каждый день эту дылду видеть – «хорошо, нехорошо». Бесит она меня!

– Бесит, говоришь?

– Ладно еще! – отмахнулась Римка и начала накрывать на стол. – Прыгаете вокруг нее, как поп у божницы. Ду-у-усенька! Ду-у-у-сенька! Если бы не ты, Ду-у-усенька!.. Она ж никто. И звать никак.

Селеверов внимательно посмотрел на жену: бегает, суетится, чушь какую-то лопочет, вроде как ее не касается. Даже не знаешь, что и думать, то ли дура, то ли совсем отвязная. Всех ненавидит. Неужели правда не понимает, что золотая ложка в рот нырнула? Евдокию поедом ест: все не так, все не по ее. Человек доброе дело для нее делает, а ей все мало.

Впервые Олег Иванович размышлял о своей половине в таком ключе. Семь лет прожили они вместе, а о Римкиной душе Селеверов никогда не задумывался. Некогда было. Видел, что молодая, красивая, острая на язык. Любил ее. Жалел. Виноватым себя чувствовал, что не может сразу дать ей все и много, как обещал. А вот сегодня… Сегодня смотрел на нее и ненавидел. Мелкой такой ненавистью, брезгливой, как клопа или таракана. Не больше.

– Иди сюда, – позвал жену Олег Иванович.

– Зачем? – не поторопилась выполнить просьбу мужа Селеверова.

– Иди. Сядь.

Римка присела.

– Зажралась?

Селеверова, не понимая, что происходит, вытаращила глаза:

– Чо-о-о?

– Евдокию не трогай.

– Во-о-т оно что-о-о-о! – догадалась Римка. – Жалко стало? Так и не надо тогда. Живи в бараке. И эти (она кивнула в сторону девочек) тоже пусть. Зато Евдокии твоей – почет и уважение. Только кому она нужна? Тебе?.. Мне?..

– Мне нужна, – ответила Элона.

– Рот закрой! – рявкнула на дочь Римка.

– Это ты рот закрой… – медленно, каждое слово отдельно, произнес Селеверов. – Я дважды не говорю. Евдокию не трогай. Любить ее не можешь, хотя бы уважай. Хоть кого-то уважай в этой жизни.

– Это не тебя ли? – ехидно вполголоса поинтересовалась Римка.

– Меня не надо. Меня – бойся.

– Убьешь? – сузила глаза женщина.

– Надо будет, – спокойно продолжил Олег Иванович, – убью.

Селеверова промолчала. Сам бережно взял ее за руку и притянул к себе, сжимая запястье мертвой хваткой.

– Поняла? – прошептал он в самое ухо.

Римка не ответила.

– Поняла? – еще раз переспросил Селеверов и сжал запястье еще сильнее.

– Поняла, – прошептала Римка и в сердцах, с большим усилием, выдернула руку.

Ужин в семье Селеверовых в тот вечер не состоялся: девочки попили чай с сухарями и отправились в постель. Родители укладывались молча, не проронив ни слова. Зато Элона и Анжелика по пять раз вскакивали с раскладушек и подбегали к окну, чтобы пожелать Дусеньке спокойной ночи.

– Спокойной ночи! – кричали они в зимнюю тьму, свято веря, что Дуся их видит.

– Хватит уже! – потребовала Селеверова и пригрозила вытащить раскладушки в коридор, чтобы «домовой вас защекотал».

Услышав про домового, девочки приутихли и затаились, разглядывая мерцающий в темноте потолок. Долго лежали с открытыми глазами, внимательно прислушиваясь к каждому шагу в коридоре: не домовой ли? Так в ожидании и уснули, а утром всех подняла Дуся, постучавшись ни свет ни заря в селеверовскую комнату.

Дверь отворила заспанная Римка, нисколько не удивившаяся появлению Евдокии.

– Вот! – сообщила Ваховская, протягивая серый прямоугольник сберкнижки. – Это смертные. Больше уж ничего нет.

– Умер, что ль, кто? – спросонья не поняла Римка.

– Что вы, не дай бог. Теперь хватит. Должно хватить…

Селеверова молча смотрела, туго соображая после вчерашнего.

– И чего ты мне тычешь? Чего это?

– Это сберкнижка. На предъявителя. Олег Иванович знает… Передайте… – засуетилась Дуся и в волнении перешла на «вы».

– Проходи, Евдокия, – подал голос со своего ложа Хозяин и с удовольствием потянулся. – Чего ты там?

– Принесла… – еле слышно промолвила Ваховская.

– Ничего не слышу! – посетовал рябой и спустил волосатые ноги с кровати.

Застенчивая Дуся зажмурила глаза, точно помня, что право лицезреть мужчину в семейных трусах должно быть зафиксировано юридически. Другими словами, с этим мужчиной необходимо пребывать в отношениях. Естественно, родственных. Означенное лицо мужского пола может выступать супругом, отцом, братом, наконец, сыном. Более далекие родственные связи Ваховская просто-напросто не рассматривала, поэтому, увидев непрезентабельного со сна Хозяина, растерялась, лихорадочно соображая, допустимо подобное зрелище или нет.

Пока Дуся перебирала в уме возможные варианты поведения, Селеверов встал с кровати и подошел к женщине.

– Ну-у-у, чего ты там?

– Вот. – Дуся снова протянула сберкнижку, в этот раз даже не поднимая головы.

– Что это? – задал вопрос Олег Иванович.

– Сберкнижка. На предъявителя. Вы говорили, две не хватает…

Селеверов замер на месте с ощущением, что попал под золотой дождь. В голове Олега Ивановича все встало на свои места. Но тревога не отпускала. Селеверов чувствовал какой-то подвох: уж очень попахивало чудесами. Так не бывает.

– Что же вы? – вторглась Евдокия, оторвав Хозяина от важного дела. – Берите…

– Не возьму, – неожиданно для себя отказался Олег Иванович.

– Ка-а-ак? – растерялась Дуся. – Вы же говорили, две не хватает. Больше у меня нет… Вы ж хотели. Почему же?

– Не возьму! – стоял на своем Селеверов, предпочитая не смотреть в Римкину сторону.

– Послушайте! – нарушила границу Дуся и подошла к стоявшему в трусах Олегу Ивановичу. – Вы же хотели. Сегодня надо дать ответ. Другой такой возможности, может, и не представится больше. Римма! – обратилась она к Селеверовой. – Ну что же вы молчите?! Скажите же ему!

– Не велено! – съехидничала Римка и, накинув халат, вымелась в коридор: пусть сами разбираются, если что! А то потом виноватой сделают, как пить дать!

– Олег Иванович! – взмолилась Дуся. – Возьмите. Пусть будет четыре, чтобы не тесно. Ну, захотите, отдадите потом. Берите-берите!

Селеверов взял протянутую сберкнижку, раскрыл ее, внимательно рассмотрел ее содержимое и глухо спросил:

– Последние, что ли?

– Угу… – хмыкнула Дуся. – Смертные… Откладывала…

– У нас похороны, Евдокия, столько не стоят. Тебе бы пары сотен хватило. Зачем так много?

– Сложилось как-то. Думала, чтоб и человека, который хоронить будет, отблагодарить… Опять же, мало ли…

– А как же ты без смертных-то жить будешь? – тянул волынку Селеверов.

– Небось схороните, – грустно улыбнулась Дуся.

– Ты… Знаешь… Евдокия, это… – Олег Иванович вдруг начал заикаться. – Ты… Евдокия, не переживай. И схороню, как положено. И нужды до смерти ни в чем знать не будешь… И деньги верну.

– Как сможете. Все равно ж вам достанется.

– Не надо мне твоих денег, Евдокия, – распустил хвост Селеверов, забыв о том, что стоит в трусах. – Помогла – спасибо тебе. И я, значит, перед тобой в долгу не останусь. Подожди только маленько: всё будет.

Вернулась Римка – в руках докипал чайник с плиты. Смерив мужа внимательным взглядом, от которого не ускользнула свернутая в трубку сберкнижка, она удовлетворенно хмыкнула и вежливо поинтересовалась у Ваховской:

– Завтракать с нами будешь? Или опаздываешь?

Первого совместного утра не получилось: Дуся, как и рассчитывала Селеверова, как всегда, отказалась, сославшись, что опоздает на завод, на что проснувшиеся девочки отреагировали предсказуемо.

– Поспешишь – лошадок насмешишь! – захихикали они, придя в полное благодушие.

– Вы мои хорошие! Кукуси мои! – пропела им Евдокия напоследок, удерживая себя от того, чтобы не сгрести девчонок в охапку и не зацеловать до смерти, пока те не взмолятся о пощаде.

Если в присутствии Хозяина Дуся робела и смущалась, то при Римке старалась как можно меньше ласкать младших Селеверовых, сознательно подчеркивая свое тридцать третье место в общем строю. Да и не любила Римма эти «сопли в сахаре», равно как и любое сюсюканье. Поэтому Дуся в ее присутствии всегда старалась говорить спокойно и выдержанно. Не всегда получалось, конечно, но иногда Селеверова то ли действительно пропускала мимо ушей все эти «слюнявые» словечки, то ли делала вид, что не слышит. Вот и сегодня незамеченными проскочили безумные Дусины «кукуси».

– Ду-у-уся… – заклянчила Элона и протянула к ней ручки. – Не ходи-и-и…

– Нельзя, моя лапочка, а то Дусю будут ругать, – заговорила о себе в третьем лице Ваховская.

– И не только Дусю, – поспешила добавить Римка и для острастки показала девчонкам полотенце с вылинявшим рисунком. – Вставайте давайте…

Девчонки с готовностью вскочили на ноги и запрыгали на постелях: захрустел видавший виды брезент.

– А порвется? – миролюбиво поинтересовалась Селеверова. – На полу спать будете…

– Не будем! – радостно визжали Анжелика и Элона.

– Это почему?

– Потому!

– Почему потому?

– Потому что на полу нельзя спать. Там холодно.

– А где же вы тогда спать будете? – неосторожно задала вопрос Римка.

– У Ду-у-уси! – хором прокричали двойняшки и бухнулись в неубранные постели.

– Коне-э-э-э-шна, – саркастически протянула Селеверова и обернулась к Ваховской, чтобы привлечь ту в свидетели.

Но Дуси и след простыл, ушла, не прощаясь, словно ее и не было.

Обнаружив, что Евдокия исчезла, Римка вздохнула с облегчением и, задрав халат, с остервенением почесала бедро, отчего на нем остались пунцовые полосы.

– Комарик? – вульгарный материнский жест не ускользнул от внимательных глаз Анжелики.

– Чо?

– Комарик? – с пониманием уточнила наблюдательная Лика.

– Го-о-о-споди! – взмолилась мать и заорала: – Да встанете вы или нет? Сколько я ждать буду? Кому сказала? Русского языка, что ли, не понимаете?

Девочки насупились и, словно по команде, сели на раскладушках, спустив голые ножки на пол. Элона с интересом рассматривала пальцы на своих ногах и с удовольствием ими шевелила.

– Можешь так? – позвала она сестру.

– Как?

– Вот так, – ответила девочка и протянула сестре ногу, чтобы та тоже смогла рассмотреть, как здорово шевелятся ее, Элонины, пальчики.

– Могу, – заверила сестру Анжелика и повторила несложное движение.

Встречного «А вот так?» не прозвучало, потому что утомленная дочерями-копушами Римка вконец взбеленилась и запустила в них полотенцем. Девочки с визгом вскочили и с опаской посмотрели на мать.

– Умываться. Подмываться, – командовала Селеверова, разводя в огромном эмалированном тазу теплую воду.

Элона и Анжелика послушно присели в таз и заплескались больше для виду, чем для дела. Мать обернула каждую махровым полотенцем, вытащила и поставила с ногами на два отдельных стула. Вручив сестрам чистые трусы, майку и колготки, она потащила таз с водой к общей уборной. Навстречу попался сам Селеверов с влажным махровым полотенцем на шее.

– Давай вылью. – Олег Иванович остановил жену и взялся обеими руками за таз.

– Не надо, – прошипела разобиженная с вечера Римка и дернула таз на себя с такой силой, что вода выплеснулась на пол.

Селеверов не отпустил рук и, мешая движению жены вперед, закружил ту по коридору:

– Ну что ты бесишься?

– Я-а-а? – картинно изумилась Римка.

– Ты… – пока еще довольно тихо, почти шепотом подтвердил Олег Иванович.

– П-п-пошел ты, – с вызовом заявила она и снова потянула таз на себя. – К своей мамочке, блин. «Не люби, так уважай», – презрительно повторила она вчерашние слова мужа. – Дуй ей в задницу, еще скажи!

– Надо будет – скажу, а скажу – будешь, – внешне спокойно произнес Селеверов и побелел от злости.

– Где сядешь – там и слезешь! – заявила ему Римка и попробовала пройти вперед. Но не тут-то было: Олег Иванович мертвой хваткой держался за эмалированную посудину. – Пусти, пройду…

– Проходи, – неожиданно согласился Селеверов и сделал вид, что уступает жене дорогу.

Не успела утратившая на секунду бдительность Римка сделать и шага, как Олег Иванович вырвал из ее рук таз и с легкостью перевернул его над головой супруги. Вода окатила Селеверову с головы до ног, превратив из наглой особы в мокрую, непрезентабельного вида курицу. В коридоре одна за другой начали открываться двери: барачное сообщество увидело Римкин позор и возликовало: «Так и надо! Вот именно так, а не иначе!»

– Остынь немного, – порекомендовал жене Олег Иванович и, насвистывая, медленно пошел по коридору.

Впервые за семь лет их брака соседи стали свидетелями супружеской ссоры, обозначившей точную расстановку сил в семье Селеверовых. Олег Иванович – главный, решило барачное сообщество и обрадовалось. Наконец-то изрядно всем поднадоевшая скандальная Римка оказалась обуздана, да еще и у всех на глазах. Вот это урок так урок! Нечего нос задирать: как шавкой была, так шавкой и осталась. А то загордилась: няньку завела, не работает. Забыла, откуда родом? С чьих рук кормилась? А не на-а-адо! Не надо забывать, откуда ноги растут. Рожденный ползать летать не должен.

– Не озябла, Рим? – ехидно поинтересовалась соседка, высунувшись из-за ближайшей двери. – А то заходи, согреем. Чай, не чужая. Барачная! Своя…

Услышав это ненавистное «своя», Римка закипела:

– Какая я тебе своя?

– А как же? – похоже, искренне удивилась соседка. – Чай, ты тут родилась. Пипкой тебя еще помню. А уже вредная была. Мало с тобой мать мучилась!

– Че-е-его? Кто со мной мучился?! – пошла в наступление Селеверова.

– Она вон, – ответила соседка и, ткнув пальцем в конец коридора, проворно захлопнула дверь комнаты.

– Кто-о-о? – не поняла Римка и встала на цыпочки.

Вскоре стало ясно – кто. По коридору брела Валентина Некрасова, одной рукой придерживая распахивавшийся халат, другой – опираясь о стену. Двигалась она медленно. «Опять в жопу пьяная», – подумала про себя Селеверова и брезгливо поморщилась, хотя и заметила, что в матери появилось что-то необычное, нехарактерное для нее прежней.

– Да пошла она! – в сердцах пробурчала промокшая до нитки Римка и совсем было собралась вернуться в комнату, как что-то ее остановило: мать была трезвая!

Селеверова опешила, а потому застыла на одном месте, пока не поняла, что мать ее тоже видит и даже пытается махнуть рукой. Из любопытства Римка решила остаться.

Некрасова добрела до дочери и облокотилась рукой о стену. Всегда синее одутловатое лицо алкоголички с наплывающими на скулы мешками под глазами сегодня выглядело как-то странно. Складывалось ощущение, что вместе с отеками исчезла пусть нездоровая, но плотность, выступавшая для своих опознавательным знаком. Неожиданно стал виден возраст Валентины. И Римка вспомнила, что матери, наверное, лет сорок пять – сорок шесть, не больше, она года с тридцатого. Моложе Дуси. А выглядела старухой.

– До-о-чь, – запыхавшись, выдохнула Валентина, и Селеверова почувствовала омерзительный запах из ее почерневшего рта. – Ты хоть зашла бы… Недолго ведь…

– Чего я там не видела?

Некрасова закашлялась, лоб ее покрылся испариной, и, немного помолчав, Валентина чуть слышно процедила:

– А ты зайди, дочь. Попрощаемся хоть как люди…

– Ты чего, мать? С какого дуба рухнула? – не чувствуя момента, тут же нагрубила Римка.

Валентина долгим взглядом, как будто впервые увидела, посмотрела в лицо дочери – запрыгали губы, мелко затрясся остренький подбородок.

– Ри-и-имм… – жалобно протянула она. – Ты уж прости меня, дочь. Про-о-ости…

Валентина попыталась встать на колени, но не хватило сил. Она судорожно хватала дочь за руки, одновременно пытаясь удержать хлынувшие так не вовремя на глазах у всего барака слезы.

– Про-о-ости меня, доченька! Разве ж я так хотела? Разве ж я думала? Виновата я… Перед детьми виновата… Перед людьми… Прости меня, Римма! – с надрывом выкрикнула Валентина и словно очнулась от собственного крика, крепко держа дочь за руку.

– Ты че-е-его? – протянула испуганная Селеверова и попыталась высвободить руку.

Не тут-то было: мать держала ее с неожиданной для ее состояния силой.

– Погоди-и-и, – пошептала Валентина. – Просить хотела. Внучек мне приведи, я хоть перед смертью…

Тут Римка с силой выдернула руку, отчего мать еле удержалась на ногах:

– И не проси! Они тебя знать не знают… Нет у них бабушки.

– Дак как же нет? – печально спросила Валентина. – Вот же она я… Страшная… Желтая вот вся…

Некрасова вывернула тоненькие ручки ладонями вверх и протянула их дочери:

– Ви-и-идишь?

Римку передернуло: желтизна окрасила материнские запястья, сделав их безжизненно-восковыми. Даже сложенные на груди покойного отца руки, помнилось ей, казались более живыми, потому что были плотные и покрыты светлыми вьющимися волосами. Римма отшатнулась и брезгливо отвела материнские ладони.

– Что ты их мне тычешь?

– Ви-и-идишь?

– И что теперь?

– Помираю я, дочь. Боли у меня. Рак это.

– Какой рак? Ты ж, блин, вся проспиртована: никакой рак не приживется…

– А этот вот прижился…

– Да что ж это все у тебя не как у людей?! – всплеснула руками Римка.

– Да ты не сердись, дочь. Скоро уже: желудок пищу не принимает. Поем, а меня рвет… Чернота одна, как масло прогоркшее… Думаю вот, как вы без меня будете?

– А как мы все это время без тебя были? – не удержалась чтобы не съязвить Римка.

– Я вот думаю, дочь, в кого ты такая злая уродилась? Отец – добрый. Я – добрая.

– Ты до-о-о-брая? Это ты к кому добрая? К детям своим? Это ты для алкашей своих добрая – всю шваль в дом тащила… – Селеверова перешла на крик. – А чего ж ты, такая добрая, меня собутыльникам своим подкладывала? Кого жалела? Кого жалела, кому говорю?! – завизжала Римка.

На ее крик вышел Олег Иванович. Увидев жену рядом с тещей, Селеверов, недолго думая, в два шага преодолел длинный коридор и, схватив Римку за ворот мокрого халата, развернул лицом к комнате.

– До-о-обрая? – никак не могла успокоиться Селеверова. – Она до-о-обрая… Полжизни в лопухах обоссанных провалялась, а сейчас «прости-и-и»? Да я!.. Я всю жизнь тебя вспоминать буду… Сво-о-олочь…

Олег Иванович затолкнул жену в комнату и, хлопнув дверью, направился по коридору быстрым шагом. Миновав скорчившуюся у стены тещу, он даже не оглянулся, поэтому не мог видеть, как окружили Валентину сердобольные соседки, как протягивали стакан с водой, а она отворачивалась, потому что боялась пить, боялась, что вот сейчас начнет ее выворачивать при чужих людях наизнанку.

– Пей, Валя, – уговаривали ее соседки. – Не бойсь… А и вырвет – подотрем.

– Го-о-о-споди… – вполголоса завыла Римкина мать и стала целовать жалостливые бабьи руки, что подхватили ее и понесли властно, словно на крыльях, в другой конец коридора. – Умираю, что ль?

– Погодь пока, – ворковали соседки, старательно перестилая несвежую, как пожухлая трава, простыню. – Остынь вот… Посиди…

– Положите меня, бабоньки, – как-то по-детски попросила Некрасова и протянула к соседкам высохшие в веточки руки.

Женщины, переглянувшись друг с другом, на мгновение застыли в растерянности, а потом деловито, буднично, без слез и вздохов уложили «треклятую эту Вальку Некрасову» на знаменитый настил, грозивший не сегодня завтра превратиться в смертное ложе, барачный одр.

Валентина часто задышала, а потом со стоном вытянулась и замерла, уставившись глазами в потолок, последние лет пятнадцать не знавший побелки. На фоне застиранных простыней лицо ее казалось оливкового цвета, а нос так заострился, что соседки, в очередной раз переглянувшись, синхронно закачали головами: скоро, мол.

Скоро не скоро, а жизнь еще теплилась в прежде разбитной и добродушной Вальке Некрасовой, еще недавно единодушно проклинаемой всем бараком. И стояла в глазах соседок немая печаль, и забылись коридорные склоки, кухонные войны, брошенные дети, районные алкаши, письма к участковому и желчные пересуды. И стала Валентина в глазах соседок ангелом с лицом молодой Римки, только уныло-темного оливкового цвета. И стало женщинам неловко перед ангелом, и захотелось сделать что-то значительное, благородное, чтобы ангел запомнил и замолвил там, наверху, словечко. И соседки уже было собрались это сделать, но ангел медлил и никаких просьб не выказывал. Молчаливый был ангел и скромный, судя по всему.

– Ва-а-аль… – осмелились потревожить ангела женщины. – Тебе, если надо что, скажи. В магазин там или куда… Может, помыть?.. Так ты не стесняйся, дело такое. Чай, мы понимаем. Рак он и есть рак.

При слове «рак» ангел раскрыл глаза и обычным человеческим голосом произнес:

– Мне б годик еще… Я б наверстала… по-другому б жила… как все… правильно бы жила… Тяжело мне, бабоньки… виновата. Перед всеми виновата. Зла не держите…

Женщины встрепенулись, заахали, руками замахали: мол, да ерунда все, да кто старое помянет, да об этом ли сейчас, что ж мы не люди, чай, понимаем. Прощаем, одним словом – и дело с концом.

Выходили из комнаты недружным гуртом, подталкивая друг друга, не поднимая глаз, словно договорились. Некрасовские соседки, полжизни, а может, и всю жизнь прожившие в бараке, готовые за пропущенное по графику дежурство в уборной вцепиться друг другу в волосы, завистливые и злоязыкие, перед лицом чужой смерти превращались в христианских праведниц, просветлевших лицом от встречи с приближающимся таинством.

– И все-таки Римка-то Валькина – сучка. Сучка и есть. Воды матери не подаст…

Хорошая тема. Животрепещущая. А разговор не вязался – разошлись по комнатам, избегая смотреть в оба конца коридора, где запертые в четырех стенах «умирали» мать и дочь. Одна в сорок пять – от рака. Другая в двадцать шесть – от тоски.

Смертная тоска грызла нутро Римке Селеверовой, выворачивая наизнанку тщательно укрываемые годами, залежалые, а потому ядреные в своей крепости обиды и страхи. Притихли двойняшки, с испугом наблюдавшие за матерью, свернувшейся калачиком на кровати и не реагировавшей ни на что.

Элона дважды взбиралась на родительское ложе и трогала мать за плечо. От прикосновений дочери Римка лишь вздрагивала и засовывала голову под подушку еще глубже.

– Ну ма-а-ама! – требовала внимания Элона и повторяла попытку за попыткой.

Селеверова молчала.

– Ущипни ее! – посоветовала Анжелика снизу и важно кивнула головой.

– Сама ущипни, – переадресовала просьбу сестра.

Анжела, сопя, стала взбираться на кровать.

– Ма-а-ма! – пробасила она и присмотрелась к материнскому телу, соображая, за что щипать.

Щипать особенно было не за что: кости да кожа. Римка была худой и мосластой и со спины вполне могла сойти за подростка, прилегшего отдохнуть и нечаянно заснувшего в ожидании родителей. Анжела нависла над матерью и, недолго думая, стащила с ее головы подушку.

Римка посмотрела на дочь безумными, воспаленными от невыплаканных слез глазами и села:

– Чего ты?

– Не спи-и-и, – недовольно протянула Анжелика и потянулась к матери за долгожданной лаской.

Селеверова резко отстранилась, и девочка бухнулась на бок. Элоне показалось это забавным, и она взгромоздилась на сестру сверху. Анжелика заерзала, пытаясь скинуть с себя обузу, но не тут-то было.

– Ну-ка прекрати! – прохрипела Римка и столкнула Элону. Образовалась куча-мала, которая шевелилась, кряхтела и издавала самые разные звуки, многие из которых напоминали нечленораздельные ругательства.

Селеверова смотрела на этот движущийся ком с ужасом, удерживая себя от острого желания пнуть его со всех сил ногой или на худой конец треснуть, чтобы прекратились все звуки и стало тихо. Так тихо, чтобы она наконец поняла, что происходит в ее никчемной жизни на пороге долгожданного переезда, от реальности которого кружилась голова и сосало под ложечкой. Руку протяни – и вот оно, желанное автономное счастье в четырехкомнатной квартире, с кабинетом, со столовой… Даже Дуся не помеха. Она чужая… Заболеет и умрет рано или поздно. Так бывает. Но вот мать-то зачем? Жила себе и жила. Напивалась в хламину. Все равно – отрезанный ломоть. Считай семь лет рядом, в одном коридоре, а все равно что за тридевять земель. Девки уж выросли, скоро в школу. Так на тебе – рак этот еще! И желтая вся. Руки-веточки. Рот обметанный, как с похмелья бывало. И вонь эта… Ну умираешь – и умирай. Спасибо, не под забором. Умереть даже по-человечески не можешь: внучек тебе подавай. И туда же: «прости меня», «виновата»! Где ты раньше была? Где была, спрашиваю, когда требовалась?

Вместо ответа перед глазами стояла мать. Другая, не прежняя. Какой не помнилась никогда: жалкая, маленькая. Римка зажмурилась, чтобы не видеть, но виделось, и в ушах бабахало бухенвальдским набатом: «В кого ты такая злая?» Да ни в кого…

– Злыдни! – прикрикнула на дочерей Римка, словно очнувшись. – Слезайте. Пойдем.

– Куда? – заинтересовались девочки.

– В гости, – сообщила Селеверова и соскочила с постели.

– К Дусе? – заверещали сестры.

– Нет…

– А к кому? – поинтересовалась Элона и нахмурилась.

– Увидишь… – пообещала мать и натянула свитер на высохший прямо на теле халат.

– Капуста! – вынесла свой приговор Анжелика.

– Сама капуста! – огрызнулась Римка и придирчиво осмотрела обеих.

«Платья, что ли, надеть?» – подумала Селеверова, изучая нехитрый наряд дочерей. На коленках у девочек вздулись пузырями хлопчатобумажные колготки грязно-синего цвета, только у Элоны они еще и висели сзади, поэтому казалось, что девочка наложила в штаны. Сверху – красные кофты, связанные рукодельницей Дусей из плотной шерсти, которая от стирки превратилась в кольчугу, хотя, как обещали на рынке, шерсть со временем, наоборот, должна была обмякнуть и «полегчеть».

«Какая разница?» – взревела про себя Римка, понимая, что еще немного – и она никуда не пойдет, просто с места не сдвинется: будет лежать и молчать, пока Олег не придет с работы, или гром не грянет, или еще чего-нибудь не случится… Не-е-ет, она пойдет. Вот возьмет своих дур за руки и пойдет. В другой конец коридора. Домой… К маме…

– Идете? – поторопила дочерей Селеверова.

– А куда? – резонно поинтересовались те.

– Сказала ж: в гости.

Сестры чинно прошествовали к выходу и остановились у двери в ожидании, что мать закроет ее на ключ. Обычно она делала это автоматически, умудряясь, не выпустив из рук кастрюлю, таз или санки, еще и засунуть его в карман. Сегодня о ключе Римка, подозревавшая всех соседей в непреодолимой тяге к воровству, просто забыла. Незапертая дверь на фоне происходящих событий казалась мелочью, никчемной, не заслуживавшей ее, Римкиного, внимания.

– Дай руку! – потребовала Элона и пристроилась к левому материнскому боку.

– И мне… – пробасила Анжелика, не желая даже в малости отставать от сестры.

Селеверова раскинула руки крыльями и потащила девочек в другой конец коридора. Из общей кухни выглянула соседка, презрительно хмыкнула и привалилась спиной к косяку, провожая глазами нелепо одетую троицу.

– Повела… – негромко сообщила она кому-то и, скрестив руки, замерла на посту.

– Куда-а-а-а-а? – тормозила Элона и оттягивала материнскую руку назад.

– Куда надо, – отказалась объяснять цель похода Римка и подтащила дочь к себе.

– Не хочу «куда надо», – закапризничала Лёка.

Селеверова дернула дочь что было силы и зашипела ей в самое ухо:

– К-к-ккому сказала, бестолочь!

«Бестолочь» оскорбилась и, освободившись от материнских оков, присела у стены, всем видом демонстрируя несогласие с материнской политикой:

– Не пойду…

– Ну и не ходи, – подозрительно быстро согласилась Римка и на всякий случай перехватила Анжелкину кисть покрепче. Впрочем, та и не собиралась противиться материнскому замыслу и даже попыталась прибавить шаг.

Селеверова на секунду замерла перед материнской дверью, вздохнула и толкнула ее плечом. Та легко поддалась, будучи не запертой «на всякий случай». Воздух в комнате странно горчил, от этого во рту возникало неприятное ощущение и приходилось все время сглатывать слюну.

– Пришли? – поинтересовалась толстая Анжелика, наслаждаясь отсутствием сестры.

– Пришли, – прошептала мать и подтолкнула дочь к возвышающемуся посреди комнаты настилу.

– И чего? – пробасила девочка, недоумевая.

– Смотри вот… – неуверенно ответила Римка и поискала мать глазами.

Валентина дремала, завернувшись в простыню, как в кокон. На настиле было подозрительно чисто, одеяла, сложенные аккуратной стопкой, лежали у матери в ногах. Так опрятно в этой комнате не было никогда. Сколько Римка себя помнила, мать в периоды долгих запоев никогда не утруждала себя даже тем, чтобы убрать с настила несвежее, пропахшее мочой белье.

В этом конце коридора Римма не была несколько лет и еще не была бы столько же, если бы не утренняя встреча. На табуретке рядом с настилом лежало скомканное, в коричневых разводах полотенце, стояла эмалированная кружка. Римка заглянула, оказалась вода. Прямо на настиле стояла белая утка, на дне которой чернело, Селеверова поморщилась и опустила ее на пол.

Валентина почувствовала рядом с собой чье-то движение и, не открывая глаз, еле размыкая слипшиеся губы, проговорила:

– Кто тут?

Анжелика вцепилась в материнскую руку и замерла от ужаса.

– Я… мы… – выдавила из себя Римка и присела на настил рядом с матерью.

Валентина открыла глаза, с трудом повернула голову и уставилась на гостей, пытаясь понять, кто перед ней.

– Укол, что ль? – просипела Некрасова, не признав дочь.

– Какой укол, мам? – У Римки перехватило горло. – Это я… Римма…

– Рим-ма, – чуть слышно по слогам произнесла Валентина, словно слышала это имя впервые.

Селеверова напряглась: «Помирает?»

– Рим-ма, – повторила Некрасова и попыталась привстать с настила. – Рим-ма… Дочка… Пришла?

– Лежи-лежи, – вдавила материнские плечики в подушку Селеверова. – Лежи…

Валентина закрыла глаза, собираясь с силами, чтобы снова сказать то, что так сумбурно пыталась произнести в коридоре, но Римка не дала матери собраться с мыслями и, нагнувшись, прошептала:

– Привела… как ты просила… Иди сюда.

Она с усилием подтащила дочь к настилу и попыталась усадить рядом с собой. Девочка вырвалась и вцепилась в материнскую ногу с такой силой, что ее пухлые пальчики побелели. В другое время за подобное Анжелика огребла бы по полной программе. Сейчас же Селеверова не чувствовала боли вообще: из тела исчезла всякая чувствительность. Казалось, каленым железом жги – без разницы.

Анжелкино сердце резиновым мячиком запрыгало внутри: того и гляди выскочит. Мать втащила ее на настил и обняла за толстый живот мертвой хваткой. Девочка ужом попыталась высвободиться от материнских объятий, но бесполезно.

– Сядь, кому сказала! – вполголоса рявкнула на нее Римка и посмотрела на Валентину. – Вот, смотри… – слова адресовались Анжеле, – бабушка твоя… Валя…

Девочка с ужасом посмотрела на страшное в своей худобе желтое личико чужой женщины и отрицательно замотала головой. Валентина протянула руку, желая коснуться розовощекой девочки, но не смогла и, скрывая свою немочь, сделала вид, что разглаживает простыню. От Римки не ускользнул материнский жест, ей стало горько и обидно. Еще сегодня утром Селеверова щедро рассылала матери проклятия, а сейчас ей захотелось сделать так, чтобы все стало правильно, как у нормальных людей, как положено. И в этом своем запоздалом желании Римка совсем не учитывала возможностей детской психики.

Пытаясь достичь задуманного, Римма с силой прижала дочь к себе и несколько раз повторила по слогам:

– Это тво-я ба-ба Ва-а-а-ля…

Анжела молчала.

– Повтори… ба-ба… Ва-ля…

Упертость Анжелы в семье Селеверовых была притчей во языцех, об этом не один раз Римку предупреждала Дуся, расценивая эту черту характера воспитанницы как безусловное достоинство. Если девочка чего-то не хотела, она этого и не делала. А поскольку не хотела она крайне редко, с Анжеликой никто и не связывался. Чаще всего и повода не было.

«Вся в тебя!» – обычно заявляла мужу Селеверова, с большим удовольствием обнаруживая собственные черты в любимице Элоне и мысленно ставя себе за это «отлично». Собственную упертость Римка наотрез отказывалась признавать, что не подтверждало ее отсутствия. Скорее наоборот, в категоричности заявления именно упрямство играло не последнюю роль. Поэтому отказ Анжелики подержать бабушку за руку, назвать «бабой Валей», одномоментно, срочно полюбить раз и навсегда Селеверова поняла как дочерний каприз и любой ценой решила настоять на своем.

– Скажи «ба-ба Ва-ля», – прошипела она снова в дочернее ухо и рывком подвинула дочь к Валентине.

– Не на-а-адо! – заверещала басом Анжела и забилась в материнских руках.

– Не бойся, – еле слышно попросила ее «баба Валя», смиренно признав право девочки не любить чужую женщину. – Тебя как зовут?

Увидев, что эта высохшая мумия еще и разговаривает, Лика вообще потеряла дар речи и вцепилась в мать, отворачивая лицо.

– Анжела, – ответила за дочь Римма и попробовала опустить ее на пол.

– А вторая где?

– В коридоре стоит…

– Боится? – понимающе поинтересовалась Валентина.

Римка промолчала и спустила-таки толстую Анжелику на пол.

– Посмотреть хочу… – пожаловалась Некрасова в никуда: то ли Богу, то ли дочери.

– Приведи сестру, – попросила Селеверова зажмурившуюся от страха Анжелу.

Та с готовностью бросилась к выходу, чуть не уронив стул, за которым молча стояла Элона, видимо давно наблюдавшая за происходящим в комнате. В отличие от сестры, преисполненной ужаса, в лице Лёки прочитывалось звериное любопытство. Такое выражение бывает у детей, внимательно рассматривающих на дороге вывороченные внутренности раздавленного животного, на худой конец – дождевого червя или лягушки. Обычно импульсивная и истеричная, Элона сейчас являла собой пример абсолютного спокойствия.

Девочка степенно вышла из-за стула, подошла к матери, оперлась руками о настил и с любопытством заглянула в изможденное лицо лежавшей женщины. В ее взгляде не было ни брезгливости, ни страха. В нем сквозил подлинный интерес к неизведанному. А всякое неизведанное в мозгу Элоны писалось с большой буквы и вызывало уважение.

– Баба? – строго поинтересовалась Лёка у матери, даже не поворачивая к ней головы.

– Валя, – прошептала Римка, не веря своим глазам.

– А почему желтая? – продолжила допрос девочка.

– Хвораю я… – пояснила сама Валентина и потянулась к внучке.

Элона руки не отдернула, дала себя коснуться и даже погладила высохшую руку чужой женщины.

– Баба… – полуутвердительно произнесла Элона и с недетским пониманием посмотрела на мать.

Римка всхлипнула.

– Не плачь, – строго сказала ей дочь и свободной рукой погладила мать по коленке. – И ты не плачь, – обратилась она к сморщившейся Валентине.

– Какая же ты… девочка… ты какая золотая… Добрая… в некрасовскую породу…

Предположим, про некрасовскую породу Элона ничего не слыхала, но интуиция подсказывала, что ничего дурного в том нет, а даже, судя по материнской реакции, наоборот, что-то хорошее. Только вот плачут зачем-то! Причем обе плачут. Старушка-то – понятно: Лёка бы тоже на ее месте заплакала, полежи тут одна-одинешенька, желтая вся и некрасивая. А мама-то зачем? Красивая. Не желтая. Не одна…

Элона посуровела личиком, встряхнула челкой и дернула за руки обеих женщин:

– Не плачьте уже! Держу вас, держу…

– Тут держи не держи, – еле слышно прошептала Валентина и еле уловимым движением сжала детскую ручку. – Красавица какая, дочь, она у тебя. На тебя похожа…

Римке стало приятно. Она вообще с того самого момента, как Элона склонилась над Валентиной, раскиселилась и даже слезы с лица стирать не удосуживалась. А они текли и текли, вольным ходом, словно разом за всю жизнь. Селеверова впала в какое-то полуобморочное состояние: она словно смотрела на все это откуда-то сверху и видела себя – от выбеленной макушки до сердца, – темное лицо матери с черным штрихом запекшихся губ и темноголовую Элону, нечаянно соединившую своими руками, казалось бы, навсегда прерванную связь. «Как радист на поле боя», – некстати подумала Римка и почувствовала, что слезы высохли. Вместо них пришла тихая печаль смирения.

Селеверова поднялась с настила, нагнулась над матерью, желая поцеловать ее в отсвечивающий зеленью лоб, но не успела: ту затошнило. Римка схватилась за утку, Лёка отскочила в сторону – встреча пошла по какому-то неправильному сценарию. Валентину спазмом сворачивало в загогулину, она изгибалась, пытаясь хоть как-то облегчить боль, доставляемую судорогой. Женщина схватилась за тряпку, пытаясь заткнуть рот, но руки не слушались, а когда немного отпустило, из последних сил махнула рукой: уходи, мол… Все… Хватит….

Селеверова в секунду вытолкала детей из комнаты и тут же вернулась.

– И-и-иди, дочка, – простонала Валентина и уткнулась лицом в подушку. Худенькие плечи мелко подрагивали.

«Плачет», – догадалась Римка и, наклонившись над матерью, поцеловала-таки ту во взмокший затылок. Валентина вздрогнула и взвыла. Селеверова похолодела от ужаса:

– Больно, мам?

– Хорошо…

Римка не поверила своим ушам и на всякий случай переспросила:

– Что хорошо?

– Все… – немногословно ответила Валентина и перевернулась на спину: лицо ее блаженно улыбалось. – Иди, дочь… – чуть шевельнула она рукой и вытянулась в ниточку на своем огромном настиле, не спуская с дочери глаз.

– Я приду, мам, – пообещала Римма и сглотнула ком в горле.

– Иди-иди, – повторила Валентина. – Спать буду.

– Я приду… – снова повторила Селеверова.

Римка изумилась выражению материнского лица. Оно было светлым и спокойным: мать словно помолодела и напоминала себя прежнюю, просто на пожелтевшей фотографии.

– Приду… – как заведенная повторяла и повторяла Римка, чувствуя в этом спокойствии какой-то подвох.

Валентина больше не сказала ни слова. Она улыбалась. Она спала.

В тот день Римма больше к матери не заглядывала. А потом и заглядывать стало не к кому. После примирения Валентина Некрасова прожила ровно сутки, умерев легко и в одночасье: просто оторвался тромб. Все очень просто. «Как у нормальных людей», – впервые подумала Римка с благодарностью и повязала перед зеркалом черную косынку.

– Умерла баба, – сообщила Селеверова двойняшкам, отчего Анжелика зажмурилась, а Элона распахнула свои словно очерченные тушью глаза и с интересом уточнила:

– Насовсем?

– Насовсем, – усмехнулась Римка и отвела детей к Дусе, нацепившей на голову черный кружевной платок.

– Сама вязала? – поинтересовалась Селеверова.

– Да что вы, Римма, по случаю в галантерее купила.

– Сними, – потребовала Римка и выжидающе встала в дверях.

– Ну как же? – растерялась Дуся. – Горе же…

– У кого? – задала странный вопрос Селеверова.

– У вас…

– У кого это у вас?

– У тебя, значит, – исправилась Ваховская.

– Вот именно, у меня, – подчеркнула Римка. – Мое горе, я и горюю. Мать все-таки. Жалко.

– Как же, Риммочка, не жалко. Еще как жалко. Мама, она и есть мама. Я вот свою не помню.

– И я свою не помню, – перебила Евдокию Селеверова. – И не хочу помнить такой…

– Простите уж вы ее, Римма, – заволновалась вдруг Ваховская, вспомнив о христианском долге. – Ее душе легче будет. Тяжело женщина жила – тяжело умирала.

– Жила легко, – возразила Римка. – Так легко, что себя не помнила, о нас уж и не говорю.

– Это обида в вас говорит. Теперь уж о ней только хорошо. Ведь мается она там… И сорок дней будет маяться… Читать надо.

– Чего читать? – не поняла Селеверова.

– Молитвы, – терпеливо объяснила Дуся.

– Каки-и-ие моли-и-итвы? Что я, поп, что ли?

Ваховская промолчала, про себя решив и тут облегчить Римкину и без того тяжелую жизнь.

– Быстрей бы уж… – неожиданно пожаловалась Селеверова и отвела глаза.

– Поплачьте, Римма, – погладила ее по плечу Евдокия, не решившись на бльшую вольность.

Римка махнула рукой и вышла на площадку: идти не хотелось. Дуся потом в дверной глазок видела, как та спускалась по лестнице, а в окно – как медленно пересекала снежный двор, испещренный черными заплатами из-под ковров. Ваховская перекрестила ее из окна и стащила с головы черный платок.

Селеверова молилась только об одном: чтобы скорее, чтобы закончилось. Ей казалось, что эти три дня будут длиться вечно. Но это только казалось. Видела братьев, даже парой слов перекинулась: как? чего? К себе не позвала – Олега боялась. Соседки по бараку смотрели на нее осуждающе, но только первый день. На третий определили Римку в сироты и возлюбили всем сердцем, потому что это «она с виду злая-то такая, а на самом деле – вся в мать… Вон и похожа как! Чисто Валя!».

Валентину соседки особенно жалели, даже пытались ей смертное собрать, кто что может. Да Римка запретила, сказала: «Не нищие мы» – и даже заказала венок «Любимой мамочке от детей». Увидев его, Олег Иванович Селеверов вытаращил глаза и, коротко поздоровавшись с братьями жены, стремительно зашагал по коридору, словно убегая от неожиданного воссоединения семьи Некрасовых.

По-своему Олег Иванович был даже рад внезапной смерти тещи, но вида не подавал, соблюдая положенные приличия, хотя обида за Мусю не оставляла суровое сердце Селеверова. «С глаз долой, из сердца вон», – подбадривал он мысленно жену, с ужасом представляя, чем закончатся похороны.

Ничем особенным, между прочим, они не закончились. Вернувшись с кладбища, соседки по бараку организовали импровизированные поминки, а немногословные братья Некрасовы выставили во двор ящик водки, опасаясь нашествия на барак бывших Валентининых собутыльников.

Окраинные алкаши вели себя чинно, поминали Вальку с достоинством, приговаривая: «Хорошая была женщина. Добрая». Никто и не спорил. Только Олег Иванович Селеверов недобро смотрел из окна во двор, памятуя бывшие тещины подвиги, и чертыхался, проклиная барачное братство, которое имело обыкновение воссоединяться в самый неподходящий момент: если не на свадьбе, то на похоронах.

Из общей кухни Римка ушла первая (сказывались три бессонные ночи), следом потянулись братья, кто в общежитие, кто в такой же барак. Сердобольные соседки поделили между собой оставшиеся пироги, перемыли Селеверову кости и тоже расползлись по комнатам преодолевать накопившуюся усталость.

– Ну наконец-то, – встретил жену Олег Иванович, взгромоздившись на кровать прямо в одежде. – Все, что ли?

– Все… – устало выдохнула Римма и стянула с головы траурную косынку.

– И что теперь? – задал очередной бессмысленный вопрос Селеверов.

– А что теперь? Комната заводу отойдет.

– Я тебя про комнату спрашивал?

– А про что? – не поняла Римка.

– Братья твои чего?

– Ничего.

– К тебе не просились?

– Ко мне? – удивилась Римма.

– Ну да, к тебе, – подтвердил Олег Иванович. – Не говорили, мол, принимай, сестра, вместе жить будем, в четырехкомнатной-то квартире.

Римка завелась с полоборота. Вспыхнула, подбоченилась и прошипела супругу:

– Да насрать им на твою четырехкомнатную квартиру! У меня мать умерла, а ты про квартиру свою говенную!

Селеверов в долгу не остался и язвительно уточнил:

– Не ты ли ей смерти желала?

– Я-а-а-а? – не поверила своим ушам Римка.

– Ты, – спокойно подтвердил Олег Иванович. – «Чтоб ты сдохла! Да чтоб ты сдохла!» – я, что ли, говорил?!

Селеверова набрала в рот воздуха, чтобы достойно ответить мужу, но вдруг поперхнулась и через секунду пронзительно закричала:

– Я любила ее! Любила! Стыдилась и любила! Всегда!.. Сво-о-олочь ты! Ненавижу!..

– Хватит орать, – небрежно обронил Селеверов.

Встал с кровати, подошел к окну, постоял немного, пока Римка не начала захлебываться, а потом сел рядом с женой и сдержанно погладил по спине.

– Ну что ты, Мусь. Ну хватит. Ну что же поделаешь?

Селеверова зарылась лицом в подушку и замерла.

– Ну прости меня… – повинился Олег Иванович, не убирая руки.

Римка молчала.

– Прости, – повторил Селеверов и, нагнувшись над ней, поцеловал жену в висок. Римма оторвала голову от подушки, посмотрела на мужа и надорванным в рыданиях голосом хрипло пожаловалась:

– Одна я осталась.

– Ну как же одна? – попытался успокоить ее Селеверов. – А я? А…

– И ты, и Лёка с Анжелкой, – быстро согласилась Римка и через секунду капризно добавила: – Но все равно одна.

Олег Иванович не стал спорить и потом еще долго сидел рядом, поглаживая жену по спине, пока та не заснула. И уже погасли все окна в доме напротив, и смолкли все звуки во дворе, а Селеверов все сидел и думал про то, какая странная штука жизнь и какие странные люди. Вот, Дуся, например. Или Римка. А еще он думал о том, что будет шестиметровая лоджия, обитая вагонкой, и, возможно, машина, хотелось бы, чтобы «Волга», и обязательно море, и счастливые дети, и много чего еще, спрятанного в случайно доставшейся четырехкомнатной квартире. «И ничего не случайно», – решил Олег Иванович и преисполнился гордостью по отношению к себе и немножечко благодарностью по отношению к Дусе. Немно-о-о-ожечко… Потому что далеко, на морском берегу, представить Евдокию Петровну Ваховскую у него не получалось, и от этого на душе становилось еще радостнее.

«Всё будет!» – пропел про себя Селеверов и лег спать, чтобы наконец наступило это долгожданное завтра и вместе с ним не менее долгожданное «всё».

* * *

И «всё» не заставило себя долго ждать, налетев на Селеверовых со скоростью курьерского поезда, переехавшего жизнь. Ни походы в заводоуправление, ни визиты в горжилуправление, ни чемоданное существование не могли омрачить так быстро пролетевший период ожидания. А ведь он был, ей-богу. За это время Олег Иванович Селеверов из начальника участка угодил в председатели заводского профкома, девочки пошли в первый класс, а Евдокия Петровна Ваховская по достижении пятидесяти лет с почетом была отправлена на заслуженный отдых как ветеран вредного производства крупного оборонного предприятия. И только Римка постоянно сетовала на то, что время остановилось из вредности к ней, а иначе почему эти треклятые девять месяцев тянулись как девять лет?

– Работать вам нужно, Римма, – неосторожно посоветовала Дуся и тут же пожалела об этом, потому что нарушила границы дозволенного: «каждый сверчок знай свой шесток».

– А я не работаю, что ли? – взвизгнула Селеверова и обвела рукой фанерные ящики, доверху набитые скопившимися за семь с лишним лет вещами.

– Я не то имела в виду, – исправилась Евдокия Петровна.

– Знаю я, что ты имела… – отмахнулась от нее Римка. – Вроде как я чужой хлеб ем…

– Да что вы, Риммочка! – огорчилась Ваховская. – Разве ж я не понимаю? Девочки… Сборы… Муж опять же – принеси, подай… Не просто так. А работа вас отвлечет.

– А с этими я что делать буду? – Селеверова показала глазами на дочерей.

– Уроки, – тут же предложила Элона и начала вытаскивать из портфеля дневник.

– Я те дам уроки! – возмутилась Римка и погрозила дочери пальцем. – Вон на сестру посмотри! (Анжелика тут же приосанилась.) Сидит себе человек, делает, никому не мешает.

– Я не понимаю, – канючила Элона, не желавшая тратить драгоценное время на какую-то глупость.

– А я понимаю? – рассвирепела Римма.

– А я тебе объясню, – пообещала матери Анжела и слезла со стула.

– Сестре лучше объясни, – оборвала ее Селеверова, как всегда оставшись недовольной внешностью дочери.

«Табуретка», – мысленно обругала Лику мать, не справляясь с раздражением. То ли дело Элона! Любо-дорого посмотреть: тоненькая, глазастая, ножки худенькие, фартучек беленький. Красота! А эта – как коробка из-под торта: квадратная, пальцы-сосиски, волосы во все стороны, да еще пыхтит все время.

Римка старалась быть объективной, но ничего с собой поделать не могла: разница в отношении к дочерям все равно проскальзывала. Может, потому, что в Лёке мать углядывала собственные черты. А может, из-за того, что трудно досталась, и болела всегда тяжелее сестры, и ела плохо, и ночами не спала, и вопросы всегда каверзные задавала. А Анжелика? Даже ветрянку не подцепила, хотя в одной кровати спали. И смотрит так все время, словно подозревает. Не девка, а прокурор: до всего есть дело. Чего? Почему? Зачем?

Отец деньги принес – «сколько?», спать ложится – «почитай», сестре уступить – «не буду», переезжать – «когда?». «Это же какая мать выдержит?» – оправдывалась Селеверова, чтобы избавиться от чувства вины, периодически налетавшего на нее, когда Анжелика укоризненно смотрела из-под очков.

Делала она это молча. Просто смотрела – и всё! Тогда Римка сдавалась и гладила дочь по большой голове, называя ту «умница», «красавица», «хорошая девочка». А Элону в порыве нежности звала не иначе как «любимка».

Услышав это, «умница-красавица-хорошая девочка» вздрагивала и начинала страстно ненавидеть сестру; даже представляла, как та заболеет какой-нибудь неизлечимой болезнью, помучается и умрет раз и навсегда без дальнейшего оживления. В своих тайных мыслях Анжелика призналась лишь однажды. И то не родственникам, а самой Лёке, когда та с температурой сорок лежала в Дусиной кровати и слабым голосом звала маму.

– Умри! – вынесла приговор сестре Анжела.

И отправилась на кухню пить «чай-молочай», еще и вприкуску с вареным сахаром. В эти мгновения даже простая вода показалась бы самой вкусной, потому что предназначалась только ей. Лёке сварили клюквенный морс, которым из-за высокой температуры ее еще и рвало.

– Болеет Лёка, – печально констатировала Дуся.

– Болеет, – демонстративно печально повторяла Анжела.

– Вон какая температура. Впору «Скорую» вызывать.

– А ее заберут? – не смела надеяться Лика.

– Да кто ж это ее отдаст? – вступалась за Элону Ваховская и объясняла толстокожей Анжеле: – Дома, деточка, и стены лечат.

– А она не дома! – напоминала девочка, чем невольно ранила Евдокию.

– А где же? – интересовалась та, но вопрос оставался без ответа.

Тогда Лика предпринимала еще одну попытку и вкрадчивым голосом с выражением притворной печали на лице спрашивала:

– А Лёка не умрет?

– Что ты! – крестилась Дуся. – Господь с тобой, Анжелочка! Нет, конечно.

– Никогда? – не хотела верить в очевидное Лика.

– Никогда! – заверяла ее Ваховская и бежала в комнату проведать несчастную.

– Это плохо, – бурчала себе под нос Анжелика и брала очередной кусок сваренного Дусей сахара.

Неприязнь девочек друг к другу родителям была очевидна. К тому же о ней неоднократно упоминала и Дуся, пытавшаяся цитировать притчу о Каине и Авеле. И Олег, и Римма по причине собственной необразованности не обращали внимания на библейские примеры, а потому предпочитали язык конкретный, без двусмысленностей.

– Ладно, – махала рукой Дуся. – Вы уж меня простите, если лезу не в свое дело…

«Конечно, не в свое», – мысленно отвечала Римка и пристально смотрела на мужа. Тот темнел лицом, опускал голову, но Евдокию не одергивал. Наоборот, Олег Иванович впадал в задумчивость, о чем свидетельствовало особое выражение лица. Взгляд Селеверова опрокидывался куда-то внутрь, а со стороны казалось: фокусировался на одной точке. От этого у окружающих возникало ощущение собственной никчемности. Жизнь начинала казаться бессмысленной по сравнению с не существующей в пространстве точкой приложения селеверовской мысли. Не случайно в такие моменты Римка буквально ненавидела мужа. Но трогать не осмеливалась, хотя руки чесались. «Вот подошла бы да врезала», – мечтала про себя Селеверова, пытаясь определить, в какой фазе мозгового штурма находится супруг. Сделать это было непросто: взгляд Олега Ивановича туманился, а лицо, кроме отстраненности, ничего не выражало. Идол, да и только.

На самом деле Селеверов переживал сложившуюся ситуацию и точно так же, как Римма, в глубине души не мог похвастаться объективностью по отношению к девочкам. Ему, по правде говоря, тоже больше нравилась Элона, но чувство вины, сопровождавшее эту преступную любовь, заставляло выказывать знаки внимания в адрес Анжелики гораздо чаще. Да и некоторая угрюмость и природная сдержанность Лики напоминали Олегу Ивановичу его самого. Эти качества остались с Хозяином на всю жизнь, просто стали ошибочно восприниматься как мужская харизма: строг, немногословен, деловит, расчетлив, подозрителен и т. д. Ну чем не герой производственного романа, пришедший в мир, дабы делать дело, а не растрачивать жизнь на мелочи и пустяки? Но это он! А девчонке как жить?

Особенно обидно становилось, когда супруга, глядя на спавших дочерей, безапелляционно заявляла:

– Господи, ну вся в тебя. И рожей, и кожей…

«Ну да… Не так привлекательна, как Элона. Спина широковата, грудь килем, как у курицы, рыхлая, неуклюжая… Зато умная, постоянная. Такая знает, что хочет. Далеко пойдет», – успокаивал себя Селеверов и тайком разглядывал ни о чем не подозревавшую Лику.

– Что ты вылупился-то на девчонку? – сердилась Римка, искоса наблюдавшая за всеми передвижениями в комнате. – Заняться, что ли, нечем? Вон уроки проверь.

И тогда Селеверов шел, и начинал обязательно с Анжелики, и хвалил дочь за сообразительность, и поглаживал шершавой ладонью по голове с такой силой, что девочка сама уворачивалась от отцовских рук.

– Ну, башка! – как умел, восторгался Олег Иванович, возможно думая, что делает дочери комплимент. – В кого ж ты такая умная?

Вопрос зависал в воздухе – Римма молчала.

– В меня, – ничтоже сумняшеся заявляла Элона и бесцеремонно залезала к отцу на колени.

Анжела багровела и с надеждой смотрела на Селеверова.

– Нет, Лёка… Ты у нас в маму – у той тоже ветер в голове гуляет. Три копейки сложить не может. А вот Лика – в меня. Профессор! Папина дочка.

– Ты меня не любишь? – распахивала синющие глаза Элона, чем вводила отца в ступор.

– Люблю.

– А кого больше?

– Одинаково, – выкручивался Олег Иванович.

Сестрам ответ отца не нравился, потому что в нем не было правды, и девочки это чувствовали.

Окончательное распределение дочерей по секциям – «мамина», «папина» – произошло естественно и органично.

– Папе скажу, – воинственно заявляла Анжела разошедшейся не на шутку сестре.

– Давай, говори. Напугала, – парировала материнская любимица.

– Нехорошо, – встревала Дуся, следившая за эмоциональным балансом в отношениях девочек.

– Хорошо, – успокаивала ее Элона и, стащив с комода кружевную салфетку, примеряла ее перед зеркалом как мантилью. – Красиво?

– Некрасиво, – спорила с очевидным Лика и теребила пухлыми пальчиками вязаную скатерть.

– Это тебе некрасиво! – огрызалась младшая сестра и с упоением кружилась среди коробок, загромоздивших Дусину квартиру.

– Не ссорьтесь! – пыталась примирить девочек Ваховская и каждый вечер перед сном обращалась к Богу за помощью: – Вразуми меня, Господи, старую дуру…

Соломоново решение пришло к Дусе во сне: некто, повадками напоминающий ангела, вел ее по коридору четырехкомнатной квартиры и крылом указывал на запертые двери: Римма, Олег, Элона, Анжела.

– А я же где, Господи? – поинтересовалась Дуся и проснулась с ощущением выполненного долга.

– У девочек должны быть разные комнаты, – заявила она родителям во время очередной экскурсии по новой четырехкомнатной квартире, манящей своими немыслимыми просторами.

– Как же! – раздраженно отметила Римка. – Я почти восемь лет без спальни, а им – отдельные комнаты.

– Почему без спальни? – растерялась Дуся, вспоминая сон.

– Обойдутся твои Лелёки, – отрезала Селеверова и колупнула краску на косяке. – Так и знала! Покрасить нормально не могут. Вон потеки какие!

– Где?! – присоединился Олег Иванович и зачем-то колупнул то же место. На косяке образовалась грязная отметина.

– Тебе делать, что ли, нечего? – набросилась на него жена, любую недоделку в новой квартире воспринимавшая как катастрофу.

Селеверов надулся.

Ожидание измотало супругов, сделало обидчивыми и раздражительными. За шаг до счастья Селеверовы начали ругаться и безостановочно спорить. Одна Дуся передвигалась по новой квартире как блаженная, с любовью поглаживая свежевыкрашенные подоконники и косяки.

– Чуть-чуть осталось, – успокаивала она новоиспеченных родственников и добавляла про себя: «Слава богу!»

– Ну что, Евдокия, – для поддержания разговора интересовался Олег Иванович. – Не жалеешь?

– Да что вы! – расплывалась в улыбке Ваховская и снова вспоминала волшебный сон.

– Выбирай тогда, – благородно заявлял Селеверов и подхватывал Римку под руку.

– Как скажете, – отказывалась от выбора Дуся и по-собачьи преданно смотрела на супругов.

– Нет уж. Ты давай сама…

– Как скажете, – смиренно повторяла Ваховская и опускала глаза.

Последнее слово, как всегда, оставалось за Риммой. В преддверии переезда она неожиданно обнаружила, что мечта о кабинете находится под угрозой. Селеверова заволновалась, а тут еще эта Дуся со своими советами – разные комнаты девкам подавай. «Нет уж! Дудки! Что же мне, в зале жить? – возмущалась Римка. – Как же! Обязательно! Эти сопли будут по комнатам, а нам с Олегом?!»

Селеверова неоднократно рисовала на тетрадном листе план квартиры, пытаясь по справедливости распределить квадратные метры. «Это спальня», – вписывала она в один квадратик. «Это кабинет» – в другой. «Это детская. Это зал». Некуда было деть Дусю, и Римка перечерчивала план заново, и начинала распределять комнаты повторно. Выходило то же самое: как ни крути, Дуся не вписывалась никуда. А если еще по отдельной комнате девкам, то тогда и самой Римме в новой квартире не место. После третьего, четвертого, пятого подхода стало очевидно: кабинета не будет, Лелёкам – одну комнату.

Это открытие Римка переживала три недели, пока не смирилась. «Ну не в кухне же она жить будет!»

– Смотри, Евдокия, – в который раз наседал на Ваховскую Хозяин. – На днях переезжаем. Куда свое барахло ставить будешь?

В поисках места для «барахла» Дуся еще раз обошла квартиру, но так ни на чем и не остановилась.

Переезжали в один день: Дусю уже изрядно уставшие грузчики загружали последней.

– Осторожнее! – бросалась Ваховская на помощь парням и пыталась сама подать в машину ту или иную коробку.

– Не мешай, мать, – останавливали ее такелажники и утрамбовывали в кузове грузовика нехитрый Дусин скарб.

Последним из опустевшей квартиры выносили обшарпанный сундук, долгое время простоявший в коридоре. Увидев его, Римка возмутилась и остановила процесс:

– С ума сошла! Ты б еще с собой лавку от подъезда прихватила. В новую квартиру – такое старье!

– Ну что вы, Римма, – растерялась Ваховская и развела руками. – Это же мамина память. Куда ж я без него?! Там же вещи…

– Какие у тебя вещи? Две чашки, три ложки. «Мамина па-а-амять», – передразнила Евдокию Селеверова. – Столетняя рухлядь это, а не «мамина память». Разгружай давай «мамину память» – все равно ставить некуда!

После Римкиной тирады Ваховская сгорбилась и заметалась, не в силах принять решение. Она перебегала с места на место: от машины к подъезду и наоборот, пока грузчики не закричали:

– Слышь, тетка! Ты давай рожай быстрее! Грузить или оставлять? Время поджимает…

Дуся просительно посмотрела на Селеверову, но ровно через секунду поняла, что ни на какие уступки Римка не пойдет, а если просить, то не пойдет точно. За эти семь лет она уже достаточно хорошо изучила ее характер, поэтому в бессилии опустила руки и тихо ответила:

– Оставляйте. Может, добрые люди приберут. На дачу или куда там…

– Разбирай, мать, барахло свое. И едем.

Дуся склонилась над сундуком, любовно провела по крышке ладонями, звякнула замком и скорбно замерла над «маминой памятью».

– Быстрей давай! – прикрикнула на нее Римка и взобралась в кабину грузовика. – Тоже мне, спящая красавица…

Ваховская засуетилась, подняла крышку, оклеенную изнутри этикетками с папиросных коробок, оглядела содержимое сундука и на секунду задумалась.

– Быстрей! – торопила ее Селеверова, не обращая внимания на горестное выражение лица той, благодаря которой сегодня оказался реальным этот переезд.

Евдокия откинула серую суконную тряпку, покрывавшую вещи, немного подумала, провела рукой, словно слепая, и вытащила из сундука два фотоальбома, затянутых в плюш. Зажав их под мышкой, она аккуратно, точно хрустальную, опустила крышку на место и перекрестилась.

– И это все? – язвительно поинтересовалась Римка.

– Все, – выдохнула Дуся и смахнула слезу.

Такелажники оживились, с лязгом закрепили борта грузовика и в предвкушении финала радостно загалдели:

– Не грусти, мать! Зять новый купит. Мадам попросит – Иваныч сделает.

Дусе не был нужен новый сундук. Ей был нужен этот – обшарпанный, дореволюционный, единственный, хранивший память о безвременно ушедшей маме, которую Евдокия и в глаза-то не видела. Только на фотографии. Дуся чувствовала себя предательницей по отношению к родителям. В душе смиренницы Ваховской росло несвойственное ей сопротивление. Но женщина усилием воли погасила назревавший бунт и взобралась в кабину, где ждала ее сердитая Римка, около которой предстояло прожить еще какое-то, одному Господу Богу известное время.

«Ну… сколько Бог даст», – подумала про себя Дуся и произнесла вслух:

– В добрый путь.

Селеверова скептически посмотрела на нее и усмехнулась:

– Не бойся… без куска хлеба не оставим…

– Да что вы! – привычно всплеснула руками Евдокия Петровна. – Разве я об этом?

– Не зна-а-а-аю… – многозначительно протянула Римка и отвернулась.

Селеверов встречал грузовик около подъезда, стоя под ноябрьской моросью в одной рубашке с закатанными рукавами.

– Батюшки! – заохала Евдокия. – Совсем раздетый… Зима на улице… Иззябнет…

– Не скули, – грубо оборвала ее Римка и спрыгнула из кабины на землю.

– Все? – устало поинтересовался Олег Иванович, подозревавший, что придется гонять рабочих еще один раз.

– Все, – подтвердила жена и, не глядя на Дусю, нырнула в пустой пока подъезд: Селеверовы переезжали одни из первых. Откуда-то сверху доносились девчачьи голоса, принадлежность которых Римка определила безошибочно.

– Смотри, мама поднимается, – сообщила сестре Анжела.

– Опять кричать будет… – узнала голос своей любимицы Селеверова.

– Не будет, – пообещала Лика и, вставив ноги в промежутки между прутьями перил, свесилась вниз.

Римка задрала голову и прокричала снизу:

– А ну слезь, пока вниз не свалилась! Живо в квартиру! Кому сказала?!

– Я же говорила, будет, – пробурчала Элона, но перечить матери не решилась и первой испарилась в темном коридоре нового жилья.

– Ну… – по-хозяйски вошла Римка и любовно провела по обоям руками. – Выбрали комнату?

– Это моя! – взвизгнула Лёка и понеслась, скользя по покрытому лакированным паркетом коридору, в комнату, которую мать облюбовала себе под спальню.

– Мимо! – небрежно обронила Римма и поинтересовалась у старшей дочери: – А ты?

Анжелика ткнула наугад в сторону и попала в отнятый у Селеверовой кабинет.

– И ты туда же! – проворчала Римка и вошла в комнату, расположенную между теми, что понравились девочкам. – Вот здесь жить будете…

– Нет! – возмутилась Элона и встала в проходе.

– Это почему это нет?

– Потому что Дуся сказала: у меня будет своя комната.

Селеверова прищурилась, посмотрела на дочь и глухо переспросила:

– А кто такая Дуся?

– Никто, – подсказала ответ сестре Анжела.

– Вот именно, что никто, – согласилась со старшей дочерью Римка, медленно надвигаясь на Элону.

– Сама никто, – не осталась в долгу младшая и на всякий случай ретировалась в коридор.

– Никто, говоришь? – переспросила ее Селеверова и двинулась за ней следом.

Благоразумная Анжелика отодвинулась в сторону.

– Значит, никто?

Лёка молчала, делая вид, что ничего не говорила.

– А ну иди сюда!

Девочка, опустив голову, подошла к матери.

– Никто, значит? – еще раз угрожающе тихо повторила Селеверова. – А вот раз я никто (обняла она дочь за плечи), то и топай отсюда… Во-о-он в ту сторону. На выход…

Элона даже не тронулась с места, чем привела мать в бешенство.

– П-п-пошла во-о-о-н! – заорала Римка и подтолкнула дочь в спину с такой силой, что та чуть не рухнула на пол. – Впере-о-о-од!

Лёка раздумала отстаивать собственную правоту и проворно засеменила ко входной двери.

– И ты то-о-оже! – продолжала кричать Селеверова, теперь обращаясь к старшей дочери.

– Почему? – некстати уточнила Анжела и тут же получила подзатыльник.

– Я перед тобой что, отчитываться буду? Кому сказала?!

– А что случилось? – поинтересовалась входящая в квартиру Дуся именно в тот момент, когда толстая Анжела с непривычной для себя резвостью улепетывала от матери.

– Твое какое дело? – тут же нагрубила Римка и прокричала мужу: – Попробуй их только впусти!

– Там же холодно, – робко напомнила Дуся.

– Ничего! Здоровее будут.

– Му-у-сь, – миролюбиво протянул Олег Иванович. – Ты чего разошлась-то? В подъезде дверь открыта – студено. Потом же сама жалеть будешь.

– Тебя не спросила! – нахамила Римка супругу, перестав соблюдать даже элементарные правила приличия.

Селеверов сдвинул брови. Поставил на пол ящик с инструментами и подошел к жене так близко, что слышала его только она:

– Ошалела от счастья, что ли?

Римка попыталась повернуться к мужу спиной, но тут же была водворена на место властной рукой Хозяина:

– Еще раз рот откроешь…

– И что будет? – не удержалась Селеверова.

– Ничего не будет, – спокойно пояснил Олег Иванович. – И тебя в том числе.

– Напугалась!

– А не надо пугаться, – оборвал жену Селеверов. – Не надо. Ты просто знай. Ррр-а-аз, – Олег Иванович с такой силой саданул по стене кулаком, что хрустнули обои, – и нет…

Римка попробовала было с вызовом посмотреть на мужа, но тут же стушевалась и притихла.

– Поняла меня, Мусь?

Селеверова стиснула зубы.

– Вот и хорошо, – с барской интонацией протянул Олег Иванович и позвал Дусю: – Петро-о-овна! Ну, ты решила, где жить-то будешь?

Ставшая невольной свидетельницей семейной сцены, Ваховская заробела, но ни на секунду не забыла о своей главной миссии – соблюдать интересы девочек – и переспросила Хозяина:

– А как же Лёка с Ликой? Пусть они выбирают…

– Ну уж не-е-ет… – пресек Дусину инициативу Селеверов и подмигнул жене. Та сделала вид, что не заметила. – Без тебя бы этой квартиры не было, тебе и выбирать.

– А как же?.. – снова попыталась вступить в дискуссию Евдокия, но вновь была водворена на место властным взглядом Олега Ивановича. – Здесь тогда, – мяукнула Дуся и указала на ближнюю ко входной двери комнату, причем самую небольшую по метражу.

– Ты, Петровна, не стесняйся. Выбирай ту, какая приглянулась, – вновь с барской интонацией заявил Селеверов.

– Да мне хорошо… Много не надо… И к выходу поближе. Если вдруг выйти, так чтоб не беспокоить… Эту возьму.

Римка Дусиному решению обрадовалась, но этого никак не показала, соблюдая правила игры. Зато девочки, вернувшиеся в квартиру, не преминули заявить Евдокии, что это Ликина комната.

– Вас кто пустил? – грозно спросила мать и шикнула на обеих: – Чего пришли?

Сестры поочередно посмотрели на каждого взрослого в целях выяснения его личной позиции и остановились на отце.

– Я маму не обзывала, – доложила ему Анжелика.

– А кто обзывал? – для проформы уточнил Олег Иванович.

– Я тоже не обзывала, – развела руками Элона. – Я просто сказала, что «сама никто», и все.

– Да как же так? – заохала Дуся, погрозив пальцем воспитаннице.

– Вот видишь, – усмехнулся Селеверов. – Я же сказал.

– Что? – сверкнула глазами Римка.

– Ничего, – ушел от ответа Олег Иванович и вышел из квартиры, чтобы руководить такелажниками.

Остаток дня провели в хлопотах, перемещаясь из одной комнаты в другую. Ужинали наспех, разговор не вязался. Девочки капризничали; Дуся увела их в комнату, вполголоса уговаривая лечь спать. Перевозбуждение взрослых передалось двойняшкам, как вирус ветрянки в детсадовской группе.

– Я есть хочу, – пожаловалась Лёка, свернувшаяся калачиком на своей раскладушке.

– Так что ж ты не ела? – удивилась Ваховская, подозрительно посмотрев на Элону.

– Я блинчики хочу… – выламывала коленца девочка, проверяя Дусю на вшивость: побежит, не побежит?

– Какие же блинчики на ночь глядя? – расстроилась Дуся, в другое время бросившаяся бы на кухню, только чтобы ее любимица насытилась.

– С медом… – ныла Лёка.

– Завтра, моя девочка.

– Сейчас… – торговалась Элона.

В комнату заглянула мать, возмутилась, что дети бодрствуют, пообещала показать им где раки зимуют и подалась восвояси, падая от усталости.

– Спите, Лелёки, – попросила их Ваховская и перекрестила каждую.

– Я с тобой… – завела шарманку Элона и сделала вид, что встает с постели.

– Нельзя! – шикнула на нее Дуся и подоткнула со всех сторон одеяло.

– Мама будет ругаться, – подсказала ответ Анжела и, сняв очки, засунула их под подушку.

– Не спите? – заглянул к дочерям Олег Иванович.

– Спи-и-и-м, – дружно уверили его девочки, скрестив указательный и средний палец на обеих руках.

– Вот и спи-и-ите, – обрадовался Селеверов и махнул Дусе рукой: – И ты ложись. Целый день на ногах…

– Сейчас, – засмущалась Евдокия, не привыкшая к тому, чтобы кто-то заботился о том, устала она или нет. – Иду уже…

– Иди-иди, – прошептал ей Олег, и его голова исчезла из дверного проема.

Дуся не стала медлить и вышла из комнаты, аккуратно притворив за собой дверь, чтобы не скрипнула.

– Э-э-э-й, – позвала сестру Элона и приподнялась на руке. – Ты спишь?

Анжелика не ответила.

– Спит… – разочарованно сама себе сообщила Лёка и легла на спину.

В окно светил фонарь, заливая комнату светом – занавесок не было. Такое положение дел Элоне нравилось – было не страшно. Можно даже рисунок на обоях рассматривать или книжку читать. Плохо видно, конечно, но можно. Только она не дура всякой ерундой заниматься. Для этого Анжелка есть.

– Анже-э-э-э-л, – шепотом позвала она сестру и, убедившись, что та точно спит, слезла с раскладушки и, нащупав ногами тапки, пробралась к постели сестры.

– Стра-а-ашная какая, – удовлетворенно прошептала Лёка, нагнувшись над старшей сестрой. – Вся в папу… Ни кожи ни рожи… Спи-и-и, чудовище…

Чудовище мирно посапывало, ни о чем не подозревая. Элона постояла рядом, подумала, какую гадость сделать Анжелке, но ничего предпринимать не стала, почувствовав, что сама ужасно хочет спать. Шатаясь, девочка добрела до своей раскладушки, зевнула, посмотрела в окно, зевнула еще раз и улеглась на живот, подтянув к груди левую ногу. Через секунду она уже спала, освещенная тусклым светом, льющимся из окна. Вскоре фонарь погас и комната погрузилась во мрак, неспособный напугать ни Лёку, ни Лику, потому что в их детских снах было светло и радостно. Как днем.

Другое дело – Римка, придавленная отяжелевшей во сне рукой Селеверова. Привыкнув к темноте, она смотрела то на потолок, то на противоположную стену, испытывая странный дискомфорт, который вызывал скорее изумление, чем неудовольствие. Что-то было не так, а что – она пока не догадывалась. Высвободившись из объятий мужа, Римма по-звериному втянула воздух, пытаясь определить, чем пахнет. Пахло свежей побелкой, совсем немного – краской. И Селеверовой это нравилось, потому что так пахло все новое. А новое – значит, хорошее. Римке стало смешно, она поднялась с кровати, представив себя на берегу реки, трогающей босыми ногами прохладную воду. Пол был ледяной. «Ковер нужен», – догадалась Селеверова и направилась к двери. Захотелось в туалет. Вышла из комнаты и растерялась, в какую сторону идти. Пока соображала, совсем развеселилась от мысли, что можно куда-то идти. ИДТИ! Не раз – и на месте, а идти… Несколько метров.

Щелкнув выключателем, Селеверова оказалась в туалете и пришла в полный восторг от одиночества. Спустя какое-то время вышла в коридор, мысленно прокладывая маршрут в спальню, в кухню, в детскую, к Дусе, которая так же, как и сама Римма, бодрствовала, о чем свидетельствовала тоненькая полоска света, пробивавшаяся из-под двери. «Господи! А этой-то чего не спится?» – огорчилась Римка, чувствуя невнятную угрозу своему сиюминутному счастью. «Делать, что ли, нечего?!» – возмутилась она, наивно предполагая, что сон – главное занятие пожилого, по общему мнению, человека.

– Ду-у-у-ся, – прошипела Римка, приоткрыв дверь в комнату Евдокии.

– А-а-ах! – вскочила Ваховская от неожиданности и закрыла вырез ночной сорочки обеими руками, возможно опасаясь оскорбить своим внешним видом остальных.

– Тти-иихо, – шикнула Селеверова и, не спрашивая разрешения, вошла в Дусину комнату. – Чо не спишь?

– Не спится, – пожаловалась Евдокия и опустила свои натруженные руки.

– Читаешь?

– Не-е-ет…

– А чо тогда?

– Думаю.

– Ну и чо надумала? – полюбопытствовала Римка и села на Дусину кровать.

– Ничего, – улыбнулась Ваховская.

– А чо тогда думала, если ничего не надумала?

– Так просто… А вы, Римма, чего не спите?

– Не могу. Глаза закрываю, а по мне вроде как чертенята скачут – щекотят, все чешется, – сообщила Римка и для пущей убедительности почесала руки от плеча до пальцев.

– Это нервное, – успокоила ее Евдокия. – Хотите корвалол?

– Зачем? – насторожилась Селеверова.

– Успокоитесь, отдохнете.

– Да я не устала, – пожала плечами Римка и уставилась на дверь.

– Это вам кажется, – не поверила Дуся и направилась к своему знаменитому комоду, который уже успела покрыть кружевной салфеткой.

В комнате запахло лекарством.

– Ффу-у-у, – сморщилась Селеверова, но мензурку опрокинула.

– Скоро выветрится, – пообещала ей Дуся и распахнула форточку.

– Обледенеем щас, – с опаской отметила Римма.

– А вы одеялом моим накройтесь: будет тепло и свежо. Вот так вот… Привстаньте… – Евдокия стянула с кровати тяжеленное ватное одеяло и накинула Римке на плечи. – Тепло?

– Ногам холодно…

– А вы с ногами забирайтесь… Забирайтесь-забирайтесь. Ничего страшного, теплее будет.

Посомневавшись пару секунд, Селеверова так и сделала.

– Надо мне вам носки связать шерстяные. И вам, и Олегу Ивановичу…

Римка молчала.

– Вы какой размер обуви носите? – поинтересовалась Ваховская.

– Тридцать пять.

– Да что вы! Это ж прям как у Дюймовочки.

– А кто сказал, что у Дюймовочки тридцать пятый?

– Да никто не сказал, – улыбнулась Евдокия Петровна. – Просто очень уж маленький.

– Но-о-о-рмальный, – протянула Селеверова и как-то автоматически прилегла на Дусину подушку. – Кровать тебе надо нормальную купить. Деревянную, как у людей. А то спишь, как принцесса на горошине, полтора метра от земли. Смотри, свалишься…

Ваховская любовно погладила никелированные шишаки на спинках кровати и покачала головой:

– Не надо. Эту кровать мне еще папа покупал. Я привыкла.

– А мне мой папа, – поделилась Римка, – ничего не покупал…

Дуся вопросительно и с некоторым недоверием посмотрела на улегшуюся на ее кровати гостью.

– Не-е-ет, ну, он, конечно, что-то покупал… – неуверенно проговорила Селеверова. – Но не помню, хоть режь.

– Вы просто забыли, – постаралась ее утешить Евдокия Петровна.

– Да чего это я забыла бы? Его задавило – мне было лет семь. Помню, еще в школу мать нас собирала и ругалась все время: мол, помер и даже детей в школу не собрал. Глупо, конечно, помер, – разоткровенничалась Римка. – Из бани шел через переезд.

– Задавило?! – ахнула Дуся.

– Помяло. Машинист-то видел его, сигналил… Если б на скорости, вообще на хрен, надвое разрезало бы.

– Господи… беда, конечно. Вот ваша мама, царство ей небесное, и начала пить.

– Чего это начала? – изумилась Селеверова. – Она и до этого пила. И с отцом пила. А уж потом – пороть стала. Да ты сама ж видела…

– И что же, – строго поджала губы Ваховская. – Не мне судить. Не со зла она. Вон ведь как потом мучилась. Глядишь, сейчас бы тут, рядом с вами жила.

– Кто? – не поняла Римка.

– Мама ваша…

– Мама бы наша тут не жила, я тебя уверяю. Олег бы ее на порог не пустил. Ладно деньги на похороны дал… И то спасибо.

– Это точно, – поддакнула Дуся. – Точно. Олег Иванович – хороший человек. Порядочный. Справедливый.

– Это ты думаешь, что хороший, порядочный, справедливый….

– Да как же? – растерялась Евдокия, услышав такие слова про Самого.

– А так же! Я вот с ним, считай, восемь лет прожила, а до сих пор не знаю, какой он. Хороший? Плохой? Порядочный? Кто его разберет. Вот иногда смотрю на него и ненавижу. Веришь?

Дуся стушевалась и не осмелилась сказать «нет».

– Ну вот, правда: смотрю и ненавижу. Так бы и удавила ночью подушкой. А иногда… Иногда смотрю и люблю его, умираю. Вот дышать аж не могу…

– Вы, Римма, – заволновалась Ваховская от неожиданных признаний Селеверовой, – в-вы-ы-ы любите Олега Ивановича. Он человек надежный. Вас любит. Девочек. Меня, старуху, и ту пожалел.

– Какая ж ты старуха? – не согласилась Римка. – Тебе ж полтинник. Некоторые в пятьдесят замуж еще выходят. Вот у нас в бараке баба Зина жила, так она, почитай, в пятьдесят родила. И такое бывает…

– Не зна-а-аю, – засомневалась Дуся, пытаясь представить легендарную бабу Зину из барака с младенцем на руках.

– Я тебе точно говорю, – по-бабьи искренно уверила ее Римка. – Кстати, вспомнила…

– Что? – не поняла Ваховская.

– Один раз подарил. Кремль он мне подарил. Маленький такой. В темноте еще светился. Днем его на окно ставишь, а ночью он светится. Зеленым таким. Не знаю, куда мать его дела. Пропила, наверное.

– Господи, Римма, – выдохнула Евдокия и погладила ее по плечу. – Бедная вы моя…

– Да ладно… – отмахнулась Селеверова, но было видно, что неуклюжая Дуся вызвала в ней чувства скорее добрые, чем нет.

Как же Римка боялась показаться естественной! Ну такой, нормальной, как все. Чтобы и поплакать, и пожаловаться, и поговорить по душам. Если так, то это был позор. Мало того, свидетелей своего «позора» Селеверова заносила в черный список и не просто обходила их стороной, но и вычеркивала из своей жизни. Надо ли говорить, что у нее не было подруг? Не было ни одной соседки, с которой бы она пребывала хотя бы в приятельских отношениях. Римка не любила людей, не доверяла никому и так боялась предательств, что заранее объявляла войну всякому, кто знал о ней чуть больше, чем положено по протоколу.

– Ты мне лучше скажи, чего сама-то одна?

– Так вышло.

– Вы-ы-ышло… Вижу я, что у тебя вышло. Тошно тебе, видно, раз все, что скопила, чужим людям отдала. Ничего себе не оставила…

– Вы мне не чужие, – обиделась Дуся и отстранилась.

– Теперь-то не чужие, конечно, – согласилась Селеверова и устроилась поудобнее.

– Впустую жизнь прожила, – посетовала Ваховская. – Отца схоронила. Замуж не вышла. Деток Бог не дал. Хорошо разве?

– Где уж хорошо, – сонно пробурчала Римка.

– А теперь хорошо: хоть вам буду полезна. Я ведь, Римма, никакой работы не боюсь. По дому вам буду помогать. С девочками. Опять же пенсия у меня по вредности. Дачка. Какая-никакая, а шесть соток: все свое, на рынок ходить не надо. Живите и радуйтесь…

– Угу, – хмыкнула Селеверова, с трудом вырываясь из сна.

– Я так рада. Так рада, что не одна. С вами. Что взяли меня, не побоялись. Мол, вредная, могли же подумать. Разные же люди бывают. А я не вредная. Некрасивая просто. Так с лица воду не пить… – торопилась Дуся высказать все, что накопилось за эти долгие считай десять месяцев. – Я и по дому могу. И постирать. И сготовить. И, если надо, за девочками присмотреть. Я вот, например, на море никогда не была. Мне в поликлинике говорили, детям море нужно, чтоб не болели. Так я поеду. И денег не надо. В Москву поеду. В Ленинград. Пусть они все видят. Все на пользу.

Евдокия говорила как заведенная, все разом, без перерыва, словно напоследок. А то потом не спросят. Забудут. И не болтливая она вовсе, просто одинокая – поговорить не с кем. А вот теперь есть. И неважно, что Римка заснула. Она, может, сквозь сон слышит. Просто не отвечает. И не надо. Уже пусть спит. Молодая. Счастливая. Вся жизнь впереди. «Вся-вся…» – чуть слышно бормотала Дуся, выговариваясь за всю свою бесполезную жизнь, наконец-то наполняющуюся смыслом. «А говорили, невезучая! – неожиданно дерзко воспротивилась Ваховская. – Еще какая везучая!»

Ощущение божественного везения окончательно усыпило Дусю, и, чтобы не свалиться с кровати, она пересела на единственный скроенный под нее большой стул, стоявший у стола. Уронив голову на руки, Евдокия заснула.

За окном светало, кружился снег, оседал на карнизе. Городская электросеть в целях экономии выключила все фонари, и мир стал просто серым, как выцветшая фотография. Впервые за столько лет раннее утро застало обеих женщин там, где они не должны быть. Но, что удивительно, сон этим утром был неправдоподобно крепким, как будто пытался задержать вхождение обеих в новый этап жизни, где, по словам Олега Ивановича, будет всё. Прямо завтра и будет.

* * *

Всё наступило окончательно и бесповоротно, как будто по заказу. Дни в новой четырехкомнатной квартире полетели, как птицы в теплые края. Время, по ощущениям Дуси, ускорилось настолько, что стало измеряться не просто не неделями, но даже не месяцами. «Новый год, Новый год», – отмечала про себя Евдокия, в очередной раз выбирая на елочном базаре рослую, как и она сама, сосну.

– Ду-у-уся! – вразнобой кричали вбегавшие с мороза девочки; они давно миновали период начальной школы и уже вкусили всю прелесть взросления. – Есть давай!

И Дуся спешила по длинному коридору к входной двери, ободранной тупым и не подлежавшим дрессировке спаниелем, дабы подать своим Лелёкам тапочки. Ее опережал Лорд, купленный Олегом Ивановичем по случаю на собачьем рынке, и даже умудрялся на бегу прихватить Евдокию за щиколотку.

– Фффу-у-у! – уворачивались от него Элона с Анжелой, прикрывая руками тонкие колготки.

– Господи! – сердилась Дуся. – Опять без рейтузов. Ничего не боитесь.

– Не рейтузов, а гамашей! – рявкала Анжела и швыряла портфель на консоль, тоже приобретенную по случаю в городской мебельной комиссионке.

– Хватит орать! – делала замечание Элона и целовала Ваховскую в неожиданно ставшую морщинистой щеку. – Дусечка! Кушаньки…

И Дусечка неслась в кухню, вынимая из холодильника бесконечные судочки с «первым»-«вторым»-«третьим» и даже «полакомиться». И накрывала на стол, на всякий случай протирая и так чистые ложки фартуком. И садились зацелованные зимой девчонки, и ковыряли то ложкой, то вилкой, а Анжелика так та просто склонялась над тарелкой и внимательно вглядывалась сквозь очки в содержимое.

– Ду-у-уся! Волос! – сердилась Лика и вытаскивала находку, брезгливо рассматривая ее на свет. – Точно волос! – сообщала она сестре и бросала волос на пол.

– Оп-п-пять, – выходила из спальни по-прежнему худая и жилистая Римма, уставшая от созерцания в зеркале зачем-то не ко времени появившихся возрастных изменений.

– Как ты себя чувствуешь? – сердечно интересовалась Элона и подставляла матери щеку для поцелуя.

– Как обычно… Ни два, ни полтора… – механически отвечала Римка и присаживалась за стол. – И мне, что ли, налей, – то ли приказывала, то ли просила она Евдокию и брала из пиалы горсть поджаренных сухарей.

За эти восемь лет к своим тридцати четырем Селеверова только и успела, что окончить строительный техникум, каждый год собираясь все-таки получить высшее образование.

– Учитесь, Римма, – уговаривала Ваховская, глядя, как та с упоением предается непонятно откуда взявшимся недугам.

– Ладно людей смешить! – раздражалась Римка, не проработавшая ни дня. – Вовремя надо было все делать. А не теперь, когда ни здоровья, ни сил.

Дуся с готовностью кивала и, изредка наведываясь в ставшую почти недоступной в силу ее, Дусиной, занятости церковь, ставила свечки и молилась о здравии «болящей рабы божией – Риммы».

– Жирное все, – выговаривала Евдокии Селеверова, помешивая ложкой густые щи.

– На втором бульоне варила, – оправдывалась Дуся, вытирая руки о заскорузлый фартук.

– Полотенца, что ли, нет? – бурчала Анжела и выползала из-за стола, поблескивая жирными губами.

– На себя посмотри, – вступалась за Дусю Лёка и надувала щеки, передразнивая сестру.

Анжелика обижалась и уходила в комнату, где подолгу стояла у окна, наблюдая за тем, как возятся в снегу народившиеся за эти восемь лет соседские малыши.

– Геометрию сделала? – бесцеремонно прерывала уединение старшей сестры Элона и включала магнитофон «Романтик», предварительно подкрутив карандашом зажеванную пленку в кассете с песнями Юрия Антонова.

– Нет еще, – нехотя отвечала Лика, наделенная математическим складом ума.

– А чего ждем? – бухалась на кровать Элона и задирала ноги вверх.

– Успею…

– Конечно, успеешь, – ехидно поддакивала Лёка, недвусмысленно намекая, что, кроме геометрии (алгебры, химии, физики), сестре нечем заняться.

В отличие от Анжелы Элона осваивала другие науки, преподаваемые в уединенных местах двора или района наедине с очередным молодым человеком. Лика такой возможности была лишена напрочь, и Римка где-то в глубине души побаивалась, что, наверное, дочь и замуж-то не выйдет. Надо сказать, этого побаивалась и сама Лика, хотя в пятнадцать лет об этом, казалось, еще было рано задумываться.

– Ничего не рано! – заявляла Лёка, в мельчайших подробностях расписывая Анжеле свои планы на головокружительное женское счастье.

– Писать сначала научись без ошибок! – обрывала ее сестра и цитировала: – «Как эта глупая луна на этом глупом небосклоне».

– Самая умная? Да? – щурилась Элона, с невероятной женственностью поправляя надо лбом черные как смоль кудри. – Тоже мне! Мадам Ларина… Она, между прочим, вышла замуж за генерала: «Кто там в малиновом берете…»

– Это единственное, что ты запомнила в «Онегине»? – язвила старшая сестра и параллельно решала типовую задачу по физике.

– Почему единственное? – не поддавалась на провокации Элона и принимала глубокомысленную позу. – Еще я запомнила «ростбиф окровавленный» и «Страсбурга пирог нетленный меж сыром лимбургским живым и ананасом золотым».

– Кто бы сомневался! – усмехалась Лика, активно используя для самоуспокоения систему оценок, невольно предложенную родителями: «Анжелика – умная, Элона – красивая».

– С лица воду не пить, – пыталась поддержать воспитанницу Евдокия Петровна и, наталкиваясь на презрительный взгляд из-под очков, молниеносно сдавала позиции.

– Это точно! – поддерживала Дусю Лёка. – С такого лица не просто воду не пить, шоколад не слизывать – вырвать может.

– Нехорошо! – качала головой Ваховская и хмурила брови.

– Нормально, – поправляла ее Элона и трепала Лорда за уши. – Ты гуляла?

– Гуляла, – отчитывалась Дуся. – Теперь твоя очередь.

– Вечером пойду, – обещала девочка и затаскивала пса на кровать.

– Лё-о-ока! – возмущалась Евдокия и пыталась согнать мерзкое животное на пол.

Пес огрызался, скалил зубы и угрожающе порыкивал, предупреждая, что, если понадобится, может и цапнуть.

– Ду-у-ся, пусть. Тебе жалко, что ли?

– Так животное же…

– Ну родное же животное. Почему это Анжелке на кровать можно, а Лорду нельзя? Чем он хуже?

Анжелика не выдерживала издевок сестры, с шумом собирала книжки, тетрадки и шла к Дусе в комнату, чтобы продолжить занятия.

– Зачем сестру обидела? – журила Евдокия довольную Элону.

– Сама виновата, – поясняла та и прибавляла магнитофон на полную мощность.

– Убавь звук, – предупреждала Ваховская, показывая глазами на стену, граничащую с родительской спальней. – Отдыхает…

– Она все время отдыхает… устала уже, наверное, отдыхать.

Примерно такого же мнения о Римкином времяпрепровождении был и Олег Иванович. Дома он появлялся поздним вечером, как правило подшофе. С момента переезда на новую квартиру дела Селеверова пошли в гору настолько, что в качестве выдвиженца по партийной линии он оказался в райкоме партии, где приобрел не только связи, приятелей, но и вредные привычки, по поводу которых Римка недвусмысленно выразилась:

– Мало мне мать порола, еще и ты… Знала бы, раньше бы развелась.

– Разводись, – вальяжно разрешал Олег Иванович и, спотыкаясь в прихожей, сразу шел к Дусе.

– Евдокия! – объявлял он с порога. – Докладывай.

Ваховская смущалась и опускала голову.

– Хороший ты человек, Евдокия, – признавался Селеверов и добавлял: – Не то, что эт-т-та… Корми-и-и-и меня! – кричал он уже жене в коридор и неловко разворачивался к Дусе спиной, пытаясь удержать равновесие.

Ваховская спешно, пока Хозяин не видел, крестила его спину и, огорченная, склонялась то над штопкой, то над вязанием.

– Пропадает человек! – бормотала она себе под нос, пытаясь вспомнить момент, когда все это началось с принципиально непьющим Олегом Ивановичем.

Момент точно не вырисовывался. Начинало казаться, что так уже было всегда, хотя Евдокия Петровна прекрасно помнила обратное.

«Как же так? – размышляла она по ночам, вздрагивая от Римкиной ругани. – Не пил ведь совсем. И вот – на тебе…» – горестно констатировала Дуся, словно это что-то меняло. «Такая работа», – пыталась оправдать она Самого, но безуспешно. В общем, Дуся переживала за женскую половину семьи Селеверовых, но в процесс не вмешивалась и просто наблюдала со стороны.

Не найдя понимания у жены, Олег Иванович врывался в комнату к дочерям: присаживался на кровать то к одной, то к другой. Но ни в душе Элоны, ни в душе Анжелики не находил приюта, а потому грозил ограничить их свободу:

– Выключи, на хрен, свой магнитофон, пока в окно не выбросил. А тебя (Селеверов брал паузу, пытаясь придумать наказание для старшей дочери)… а тебя… Ла-а-адно. Не смотри только так…

Элона, беря пример с матери, отцу дерзила, цедя сквозь зубы:

– Иди-и-и… проспись.

Анжелика молча глотала слезы разочарования и отворачивалась лицом к стене.

– Хрен с вами, – сдавался Олег Иванович и продолжал свой тернистый путь по квартире.

– Ду-у-ся! – рявкал он, стоя посреди коридора. – Пожрать дай…

Ваховская с замиранием сердца подскакивала на кровати, кряхтя, садилась, проворно вставляла покрытые узловатыми венами ноги в тапки и, накинув халат, спешила на зов.

– Щи будете, Олег Иванович?

– Не буду, – мямлил Селеверов и хватал Дусю за руку. – Посиди со мной…

Евдокия послушно садилась напротив Хозяина и преданно смотрела тому в глаза.

– Заж-ра-лись, – жаловался Олег Иванович и ронял голову на грудь.

Дуся молчала.

– Зажрала-а-сь! – орал Селеверов, видимо в адрес жены, а потом переходил на шепот: – Меня, Евдокия, такие бабы окучивают… А я ни-ни, ни с одной. Потому что люблю я эту лярву. И все для нее. А она… не дам, мол, и все…

Ваховская плохо понимала, о чем идет речь, но некоторые моменты для нее были вполне очевидны. Евдокия Петровна готова была ручаться за селеверовскую верность и добропорядочность. А то, что человек выпивает, бывает…

Пока Селеверов изливал Дусе душу, Римка, заламывая руки, ходила по комнате, удерживая себя, чтобы не ворваться на кухню и «не нахлестать мужу по роже». В чем-чем, а в пьяных разборках Римма толк знала – в бараке выросла, поэтому больше, чем на бойкот, никогда не решалась. И правильно делала: в ярости Селеверов становился опасен, и только Дуся обладала удивительной способностью укротить разбушевавшегося Хозяина.

– Ты мне веришь? – жалобно спрашивал Олег Иванович притомившуюся от его откровений Евдокию.

– Верю, – твердо отвечала Ваховская, с трудом сдерживая зевоту.

– А Муся не верит… – снова жаловался Сам и подпирал ладонью подбородок.

– Да что вы, Олег Иванович! – дипломатично восклицала Ваховская. – Вы ее плохо знаете… Конечно, верит.

– Я ее плохо знаю?! – готов был вскочить с места Селеверов, но не позволяла грузность и алкогольная расслабленность. – Я ее знаю как свои пять пальцев. – На-а-а… – протягивал он Евдокии руку.

– Устали вы, Олег Иванович, – виртуозно подводила разговор к общему знаменателю Ваховская и ставила перед Хозяином бокал горячего сладкого чаю.

– Что это? – брезгливо морщился Селеверов.

– Чай, – объясняла Дуся.

– Выпить дашь? – без нахрапа, даже как-то робко интересовался Олег.

– Нет, – твердо сообщала Евдокия и чуть-чуть погодя смягчала отказ: – На работу ведь завтра. Не положено.

– Я ведь захочу, сам налью! – угрожал Селеверов.

– Конечно, – соглашалась Дуся. – Вы же в доме Хозяин.

Эта фраза становилась итоговой, Олег Иванович успокаивался, вставал из-за стола и делал Евдокии неуклюжий комплимент:

– Хороший ты человек, Дуся. Вроде как мать…

Ваховская, невзирая на то что слышала эту фразу неоднократно, становилась пунцовой и махала на Самого рукой:

– Идите-идите, Олег Иванович.

– Да, – соглашался Селеверов и двигался по направлению к спальне.

– Слава богу, – выдыхала Дуся и, быстро сполоснув посуду под струей воды, выключала в кухне свет, чтобы у Олега Ивановича не возникало соблазна вернуться.

Зато возвращалась Римка и, прошмыгнув в комнату к Евдокии, шепотом уточняла:

– Видела?

– Видела.

– С кем пил? – требовала ответа Селеверова.

– Да разве ж мне он докладывает?

– Надо было спросить! – сердилась Римма и стучала пальцем по лбу, всем видом выражая недовольство Дусиными мыслительными способностями.

– Да разве это мое дело? – вопрошала Ваховская и бралась за вязание. – Работа такая. Значит, надо…

– Конечно, надо, – кривила узкие губы Римка. – С бабами поди…

– Не знаю, – решалась на правдивый ответ Дуся и низко склоняла голову над работой.

На самом деле налево Олег Иванович не стремился. И хотя супруга неоднократно обнаруживала на воротнике его рубашки следы губной помады, сам Селеверов ни в чем повинен не был. Женщины и правда в процессе коллективных празднеств щедро окружали главу Заволжского райкома партии вниманием и заботой, проявлявшейся в активном ангажировании харизматичного коммуниста на танец, в предложении выпить на брудершафт и даже решить пару производственных вопросов. Некоторые особо ретивые даже пытались расстегивать суровому Селеверову штаны, но ничего хорошего из этого, как правило, не выходило, потому что Олег Иванович соблазнам не поддавался, а потому судил строго и грозил партийным судом.

«Уж не импотент ли?» – пронеслась сфабрикованная отверженными коммунистками сплетня, но особого резонанса не вызвала: за это ведь не сажают. Олег Иванович, несмотря на туманные воспоминания, быстро восстановил цепочку предшествующих заговору событий и вычислил виновниц. В течение недели возмутительницы спокойствия пошли на понижение, а Римма с детьми уехала в санаторий поправлять расшатанное сидением дома здоровье.

Жизнь слепой лошадью двигалась по строго очерченному кругу дней: зимой Дуся тосковала и старилась, весной оживала и с упоением высаживала на своих шести сотках упругую рассаду, взлелеянную на подоконнике.

– Чего тебе не хватает? – снисходительно интересовался Селеверов, наблюдая, как Евдокия сначала выносит ящики с рассадой на лестничную клетку, потом спускает их по одному к подъезду и крепит на тележку, чтобы везти, старательно объезжая любую выбоинку на дороге, через всю Верхнюю Террасу к заводским садам. Странно, но мысль о том, что можно было бы и помочь пенсионерке Ваховской добраться до дачного поселка, Олегу Ивановичу даже не приходила в голову. Селеверов комментировал из открытого окна райкомовской «Волги» знаменитую Дусину тупость и, дождавшись, пока та отправится в путь, бросал водителю:

– Трогай.

По тому же маршруту Евдокия таскала неподъемные ведра, доверху наполненные огурцами, помидорами, яблоками и прочими дарами дачного лета, для пущего равновесия взвалив себе на спину любовно утрамбованный армейский рюкзак. И только в августе Ваховская изменяла дачной страсти в пользу детского оздоровления. В августе Дуся меняла вылинявшую от пота и солнца дачную амуницию на курортный наряд, вызывавший у ее воспитанниц приступы удушающего хохота.

– Озорницы, – посмеивалась Дуся над хихикавшими барышнями. – Вот я вам…

Озорницы взвизгивали и начинали реготать во все горло, обещая матери вести себя хорошо и во всем слушаться Дусю. В момент получения детьми материнских цеу Евдокия внимательно изучала содержимое своего лакированного ридикюля на предмет нахождения в нем необходимых документов.

– Зачем ты их с собой таскаешь? – раздраженно интересовалась Римка, еле достававшая домашнему гренадеру до плеча.

– Так положено… – отбивалась Евдокия от назойливой Селеверовой.

Еще восемь лет назад Римка решила, что солнце вредно для ее сухой кожи, больного желудка и кистозной груди. И вообще, родители должны отдыхать от детей хотя бы раз в году, желательно в августе. «И не только от детей….» – добавляла про себя она и вынимала из заначки пятьдесят рублей на расходы.

– Не надо, – отводила ее руку Дуся. – Что я, нищая, что ли?

– Нищая не нищая, а так положено, – транслировала Селеверова приказ мужа.

– Не надо, – сердилась Ваховская. – Хватит нам… Я ж с пенсии откладывала.

– Бери-бери, Дуся, – висла на ее руке Элона. – Нам с Ликой отдашь. На карманные расходы.

– На какие это еще карманные расходы? – впадала в педагогический раж Римка и недобро хлопала дочь по плечу.

– Себе возьмите… – шептала Евдокия, нагнувшись к Селеверовой, но слышали это все присутствующие, так как Дуся была туговата на ухо, а потому ее шепот напоминал боевую артиллерийскую канонаду.

– А я папе расскажу, – мило улыбалась Элона и толкала сестру в толстый бок.

– Валяй, – разрешала той Римка и сухо добавляла: – Только на «бананы» не рассчитывай.

Это был удар ниже пояса: штаны-«бананы» были заветной Лёкиной мечтой, их образ преследовал красавицу Элону весь год, провоцируя на вечную зависть к хорошо одетым одноклассницам.

Римма знала, что делала. Младшая дочь капризно надувала идеально очерченные матерью-природой губы и публично объявляла капитуляцию:

– Да ладно… Мне-то какая разница.

Действительно, в предвкушении встречи с морем – никакой.

Присаживались на дорожку вчетвером: Олег Иванович, как правило, отделывался присланной машиной. Дуся произносила традиционное «С богом!» и стаскивала вниз вещи. Утомленная проводами Римка не удосуживалась хотя бы прихватить сумку с едой.

– Ду-у-усенька, – ласково интересовалась Элона. – Давай помогу…

– Что ты, что ты! – отбрыкивалась Ваховская. – Разве это девичье дело тяжести таскать. Тебе ж рожать еще…

– Скажешь тоже! – краснела Лёка, но не мешала процессу погрузки.

Отъезжали от подъезда с шиком, катили через весь Ульск к железнодорожному вокзалу, усевшись втроем на заднем сиденье. Не обращая внимания на настойчивые предложения водителя сесть рядом, Дуся принципиально располагалась сзади в окружении воспитанниц, старательно исполняя обязанности охранника.

– Ну что ты ходишь за мной! – возмущалась Лёка, периодически вырывавшаяся из душного купе в коридор вместе с остальными пассажирами, подставлявшими вспотевшие спины веселому ветру дальнего следования.

– Простынешь! – шипела Евдокия воспитаннице и бежала в купе за кофтой.

– Отстань, – топала ногой Элона и перемещалась на другое место, всем видом подчеркивая свою отдельность от этой бабищи.

– Лёка, – сердилась Дуся и затаскивала ее в купе, где пятнадцатилетняя девица, подбоченясь, истерично выговаривала все, что думает по поводу Дусиного произвола.

– Мне уже пятнадцать лет! – напоминала бестолковой Евдокии Элона и в отчаянии забиралась на верхнюю полку, где рядом расплывалась от духоты неповоротливая Анжелика, держа в руках книгу, входящую в школьную программу девятого года обучения.

– Чего это у тебя? – от безысходности интересовалась Лёка, пытаясь рассмотреть надпись на обложке. – Толстой?

– Толстой, – не отрываясь от книги, отвечала сестра.

– Делать, что ли, нечего?

Лика не удостаивала Лёку ответом.

– Не могла что-нибудь поинтереснее взять? – продолжала петушиться младшая.

– «Курочку Рябу»? – язвила Анжелика.

– Дура! – безапелляционно заявляла Элона, не обращая внимания на присутствие в купе четвертого, постороннего человека.

– Это ваши внучки? – приветливо интересовался пассажир (пассажирка).

– Да… – свешивалась с верхней полки Лёка, душа которой жаждала хотя бы каких-нибудь, пусть плохоньких, развлечений.

– Нет, – вмешивалась в разговор Анжелика, чем ставила пассажира и Дусю в дурацкое положение.

– Понимаете… – пыталась завуалировать неловкость Евдокия и тут же попадала еще в более неудобное положение.

– Это наша няня, – объясняла Лика, высокомерно поглядывая на не помещавшуюся на нижней полке Ваховскую. – У нее никого нет, вот мы ее и взяли.

– Чо ты врешь-то?! – перебивала ее сестра и неуклюже излагала пассажиру семейное предание: – Дуся – не няня. Она – своя. Она как мама…

Ваховской нравилось это сравнение, но, являясь приверженцем правды, она простодушно выдавала все семейные тайны, превращая красивую легенду в примитивную быль.

– Соседи мы, – признавалась она собеседнику и, видя на его лице легкое недоумение, непременно добавляла: – Просто очень близкие соседи. Можно даже сказать, родственники…

– Надо же! – для проформы изумлялся(ась) пассажир(ка) и про себя клялся(ась) больше никогда не задавать наводящих вопросов. – А я думал (думала), что это ваши внучки.

– Ну, можно сказать и так, – наконец-то соглашалась Дуся, и даже строгая Анжелика пропускала это мимо ушей.

– Куда едете? – нарушал(а) клятву пассажир(ка).

И нарывался(ась) на добросовестный рассказ Евдокии о необходимости оздоровления подрастающего поколения, но по всем правилам, а не на какие-то легкомысленные две недели. Потому что существуют законы акклиматизации, и старые профессора, они дураками не были, когда рекомендовали дворянам проводить на водах (у моря) не меньше месяца, а то и целого лета. Это сейчас курортный интервал сократили до двадцати четырех дней – больше государство своим гражданам дать не может. А вот раньше… Поэтому никаких санаториев! Только курсовки. Только прикрепление. А основное – это режим, здоровый сон, нормальное питание и морской воздух.

Выговорившись, Дуся умолкала, а вместе с ней – и проявивший(ая) галантную любознательность пассажир(ка). Конечно, если бы Ваховскую попросили, она могла бы рассказать еще очень много и, кстати, по делу: куда ехать, как устроиться, у кого жить, где питаться. Только кому это было интересно? Кому нужен был этот драгоценный Дусин опыт?

Не Сочи – а Анапа и Евпатория, отдельная квартира – а не комната во флигеле, никаких столовых – только домашняя еда и фрукты только с рынка, только обработанные хозяйственным мылом и только от заслуживших доверие продавцов.

«Так это же никаких денег не напасешься!» – мог бы воскликнуть непосвященный. Но и на это у Дуси был готовый ответ: «Отказывая себе в малом, выигрываешь в большом».

– Вот ты и живешь как скупой рыцарь, – подзадоривала ее любимица Элона.

– Не скупой, а экономный, – добавляла сверху Анжелика.

И только сама Дуся точно знала моральную цену своих сбережений. Копить ей было нетрудно – она ни в чем не нуждалась. Ни в одежде (годами могла носить одну и ту же вещь, например зимнее пальто из шинельного полотна), ни в лекарствах (кроме корвалола, ничего не признавала), ни в еде (ела мало и примитивно, как в деревне: кусок хлеба и стакан молока были ее любимым лакомством). Деньги никогда Евдокию не интересовали так, как они волнуют других, например ту же Римку, может быть, поэтому скапливались они легко и просто: кап-кап. Одним словом, на отдых хватало.

И Евдокия Петровна ждала этого отдыха с нетерпением, как финального аккорда в ежегодной симфонии, прослушав которую можно с облегчением выдохнуть, откинувшись в кресле, и прийти в концертный зал ровно через год, когда забудутся впечатления от предыдущего лета. И так, наверное, могло бы продолжаться еще довольно долго, если бы не взмолились о пощаде вернувшиеся с отдыха Лелёки. Из девочек они превратились в девушек, склонных к стеснительности при любом соприкосновении с несовершенной действительностью.

– Больше с ней не поедем, – поставили они мать в известность, вызвав в ее душе смешанные чувства – то ли радости, то ли досады.

– Почему? – дипломатично поинтересовалась Римка, обнимая загоревших дочерей.

– Да стыдно уже! – пожаловалась Лёка. – Оденется как старуха в свой ситчик, еще и шляпу на себя нацепит с полями. И ходит за нами, как привязанная.

– Никакого такта нет, – подлила масла в огонь Анжелика.

– Так надо было сказать, – посоветовала Римка.

– Ну как сказать? Что я скажу, Дуся – ты дура? На фига ты за нами все время таскаешься? Сиди дома…

– Ну не так… Как-нибудь по-другому.

– Ка-а-ак? – возмутилась Элона. – Ты же сама ей сказала: «Глаз не спускать». Вот она и не спускала: шарилась за нами все время. Говоришь ей, главное: «Дусечка, сиди на лавочке, отдыхай…» А она: «Мама сказала…»

Римка рассмеялась и потрепала негодовавшую дочь за загорелую щечку.

– Ну ма-а-ама! – вскочила Лёка с дивана и встала перед матерью на колени: – Ну можно мы с ней больше никуда ездить не будем? Ну пожалуйста. Пусть дома сидит…

– А как же море? – грустно спросила Селеверова.

– Да я лучше все лето на дамбе проведу, чем с ней… Смеются же люди. Встанет на пляже, ладонь козырьком сложит и па-се-о-от: далеко не плавай, панамку надень, полотенце накинь, с незнакомыми людьми не разговаривай, днем спи… Ты вообще купальник ее видела?

– Нет.

– Вот именно. Это не купальник, а цирковой костюм тысяча девятьсот сорок пятого года выпуска. Она в нем на даче работает…

– Да какая тебе разница?! – включилась в разговор Анжелика, как никогда сердитая на сестру по всем параметрам девичьей зависти: у той и свидания, и волейбол, и загар темнее.

– Это тебе все равно, – зашипела на нее Элона и, окинув Лику презрительным взглядом, жестоко подметила: – Ты вообще могла весь месяц около Дусечки провести: два сапога – пара. Если бы не я, так и случилось бы: ты, Толстой и Дуся в придачу. Прекрасная компания, ничего не скажешь…

Лика с ненавистью посмотрела на Элону и сжала узкие губы:

– Ну не всем же красавицами рождаться, кому-то же и не очень.

– Не о-о-о-чень? – с превосходством совершенства расхохоталась Лёка.

– Прекратите сейчас же! – вмешалась Римка, пытаясь примирить дочерей, но допустила очередную бестактность: – Каждому свое – кто-то умный, кто-то красивый.

– Съела? – торжествующе поинтересовалась Элона у потемневшей лицом сестры. – Каждому свое.

– Посмотрим, – процедила сквозь зубы Анжелика и ушла в комнату.

– Угу… – хмыкнула младшая Селеверова и забралась с ногами на освободившийся диван.

– Дура ты, Элона, – печально произнесла Римма и притянула дочь к себе. – Разве ж так можно? Это ж сестра. Всю жизнь рядом.

– Ага, то-то я и смотрю, ты со своими братьями совсем не расстаешься! – подначила мать Лёка.

– Это другое дело! – рассердилась Селеверова и оттолкнула прильнувшую к плечу девицу.

– Ничо не другое…

– Много ты понимаешь, – философски проговорила Римка и, прикрыв глаза, объяснила: – Это ж пьянь…

– Дуся говорила, все люди хорошие…

– Много твоя старуха понимает, – рассердилась Селеверова. – За собой бы следила, «хорошая».

– Она и вправду хорошая, – горячилась Элона, не заметив, что Евдокия вошла в квартиру, как всегда нагруженная садовой добычей. – Только от нее как-то невкусно пахнет…

– Чем? – оторопела Римка. – Она ж чистюля…

– Ну не знаю… Противно как-то, – поделилась Лёка, а Дуся замерла в коридоре, не зная, как обозначить собственное присутствие.

– Старость, наверное, – глубокомысленно подвела итог Селеверова и обнаружила в зеркале растерянное Дусино отражение. – Ты дома, что ли? – нарочито приветливо заорала Римка и ткнула дочь в бок. – Давно?

– Нет, – еле выдавила из себя Ваховская. – Только вошла. Еще разуться не успела.

– Не слышала, – прошептала Селеверова дочери и с облегчением махнула рукой. – Все равно глухая…

«И старая», – про себя добавила Евдокия и, втянув голову в свои гренадерские плечи, скрылась в комнате.

– Чего это с ней? – как ни в чем не бывало поинтересовалась Лёка, но вопрос повис в воздухе.

«Старая… старая…» – заметалась Дуся по комнате, рывком стянула с себя юбку, прямо через ноги, поднесла к лицу, зарылась в ситцевом ворохе и шумно втянула в себя воздух, пытаясь определить, чем пахнет. Пахло пылью, не более. Евдокия встряхнула юбку, раз, другой, и снова понюхала. Так и есть – уличная пыль, вон еще пылинки в воздухе вьются, на свету видно.

Ваховская задрала к лицу вылинявшую на солнце рубашку – пахло телом. Ну чуть-чуть – потом. Самую малость. И то несильно. Дуся понюхала руки, провела ладонями по морщинистой шее – ничего.

– Господи… Ничего не чувствую. Как старая собака, нюх потеряла! – расстроилась Евдокия и присела на стул, положив руки на мощные колени. Втянула в себя воздух, замерла… Выдохнула в ладонь и вновь понюхала. – Не может быть! – огорчилась Ваховская с новой силой и, резко встав, направилась к платьевому шкафу.

Распахнув дверцы, Дуся засунула голову сначала в одно отделение, потом в другое. Запах был: нафталин, а если принюхаться, полынь, пижма. Женщина присела на корточки, пошарила по дну шкафа руками, выгребла сухие апельсиновые корки, поднесла к носу: «Так, что ли, старость пахнет?»

«Morocco», – прочитала она на одной из съежившихся корок чудом сохранившуюся наклейку. В Дусином сознании черный ромбик с желтой надписью никак не ассоциировался со старостью. В таком случае получалась уж очень жизнерадостная старость.

«Ерунда какая, – вдруг неожиданно для себя успокоилась Евдокия и начала про себя считать пролетевшие мигом года. – Я ж с двадцать пятого. Сейчас восемьдесят третий. Минусуем… Получается пятьдесят восемь… Где ж старость? В пятьдесят восемь…» – пораскинула мозгами Ваховская и попыталась представить, что положено делать в пятьдесят восемь.

Ничего не получилось. Тогда Евдокия прилегла на кровать и попыталась представить себе старуху, чтобы понять степень соответствия себя нынешней нарисованному образу.

Старухи, по мнению Дуси, предназначались для того, чтобы сидеть на лавочке у подъезда, опершись на посошок. Самое большое, на что были они способны, считала она, за детьми присмотреть и чужого в дом не пускать. И одеты были подобающе эти сторожевые старушки: юбки до пят, кофты в жару и платочки – или белый в крапинку, или в цветочек.

Ничего подобного в Дусином гардеробе не числилось: платки она не носила, если только в церковь или на поминки, предпочитала парусиновые панамы и соломенные шляпы. С размером Евдокия никогда не мелочилась: сомбреро не сомбреро, но от солнца защищало. Никаких тапок на ногах: в огород – кеды, по городу – ботинки. С туфлями одна морока – редкий для женщины размер, даже и не спрашивала у продавцов, все равно откажут, а то и еще лучше предложат в магазин «Богатырь» сходить. А то она, Дуся, его не посещала! Ведь он же мужской.

Кофты? Упаси боже! Только жакеты. Пусть и старомодные, скроенные в местном ателье, зато строгие и лаконичные. Шаль? Бывало. Но своя, самовяз, такая, что на первый бал надеть не стыдно.

Грех, правда, один за Дусей водился, но такой, что однозначно отнести его к проявлениям старости и нельзя. Порой Евдокия мерзла. (Ну и что же? Римма, так та все лето в шерстяных носках ходит, и ничего…) Поэтому-то и надевала под рубашку мужское теплое белье с начесом небесно-голубого цвета, а иногда даже в нем спала. «Подходит?» – разбиралась про себя Ваховская, но внутреннего согласия не обнаруживала.

Вконец запутавшись, достала паспорт, пенсионное удостоверение, проверила дату рождения, внимательно изучила фотографию и осталась довольна: на ней вообще не было возраста – поди разбери. Один скажет – сорок. Другой – пятьдесят. Третий – семьдесят. Что хочешь говори, а так с ходу причислять ее к старухам рановато.

– Погодите пока, – непонятно кому вслух произнесла Евдокия и подошла к зеркалу.

Все такая же, как и раньше. Только вот седина по вискам брызнула, брыли обозначились и шея… «Выдает все-таки шея», – впервые согласилась Ваховская с распространенным мнением, откуда берет свое начало женская старость. И то потому, что впервые рассматривала себя в таком ракурсе, да еще с таким пристрастием.

«Ничего не попишешь», – смирилась Дуся и перекрестилась на икону ангела-хранителя, привычно проговорив:

– Ангел мой, Хранитель мой, будь всегда со мной. Ты впереди – я за тобой. Аминь.

При слове «аминь», показалось Ваховской, прямо там, на иконе, ангел поджал губы и строго посмотрел на изрядно поднадоевшую ему за столько лет рабу Божию Евдокию: «О чем ты, тетка?» – «И правда, о чем это я?» – сама себе удивилась Дуся и, нацепив юбку, вышла в коридор.

– Римма… – робко, негромко позвала она Селеверову, пытаясь определить, где находится хозяйка квартиры. Вместо Римки вылетела Лёка и прыгнула на Дусю, обхватив ее руками за шею.

– Дуся-Дуся-Дуся… Обедать уже? – пропела любимица.

– Неужто оголодала?

– Ужас просто! Ты чего принесла? – Элона заглянула в корзинки, прикрученные к тележке, и легко пнула армейский рюкзак, надувшийся брезентовыми чирьями. – Яблоки?

– Всего полно, – ушла от ответа Евдокия и расцепила девичьи руки.

– Давай помогу, – с готовностью предложила Лёка и попыталась расстегнуть рюкзак.

– Что ты! – коршуном бросилась к ней Дуся. – Тяжесть какая! И думать нечего.

– Тогда давай есть, – безапелляционно завершила разговор Элона и поспешила в кухню, созывая домашних: – Обе-э-э-э-дать! На-ро-о-од!

– Погоди, погоди! Я ж не готовила. Сразу с поезда, почитай, на дачу – собрать, что осталось… Месяц ведь не была.

– И что? – с вызовом прокричала Лёка из кухни. – Не есть, что ли, теперь?

Вышла Римка, выглянула в прихожую, покрутила пальцем у виска, увидев Дусину добычу. И язвительно поинтересовалась:

– Опять к станку? Опять к мартену? На меня, знаешь, не рассчитывай.

Можно подумать, на нее кто-нибудь когда-нибудь рассчитывал?! Да упаси боже. Дуся так радела за свой урожай, так была озабочена «вкуснятинкой на зиму», что с легкостью, как это всем казалось, простаивала около плиты в адскую июльскую жару, а потом – в первую половину сентября. Она одна обслуживала собственное производство-конвейер, Селеверовы ждали ее только на выходе, как говорят в дегустационном зале. Консервированные огурцы, помидоры, ничем не уступающее болгарскому лечо, фаршированные перцы, клубничное, смородиновое, малиновое (это ж лекарство!) варенье и масса других наименований фиксировались Дусей в особой тетрадке, служившей гастрономическим дневником.

«День рожденья, – рассуждала Ваховская. – Как ни крути, банка огурцов, банка помидоров, банка лечо, сок…» А то и больше! Олег Иванович, поднаторевший в распределении пайков и материальных благ между партийцами, с такой же легкостью распоряжался сделанными Дусей на зиму запасами.

– Евдокия! – кричал он из кухни. – Чо там у тебя? Давай на стол… Да не жмись!

Дуся и не «жалась», щедро выставляя перед чужими, но нужными, как выражалась Римма, мужиками свои кулинарные шедевры, не замечая, как нивелируется время: растила лето, готовила сутки, съедали за пять минут.

– Угощайтесь! – радела Евдокия за репутацию Хозяина и открывала банку за банкой.

На следующий день Римка проводила очередной ликбез, выговаривая Дусе:

– Ты б еще им денег дала…

– Да жалко, что ли? – оправдывалась безгранично щедрая Ваховская.

– Дура ты, Дуся, – по-свойски обрывала ее Селеверова и заглядывала в холодильник. – Все сожрали.

Примерно так же Римка комментировала и дочерние посиделки с друзьями.

– Хватит сюда всякую шушеру водить, – прикрикивала она на девочек, нечаянно перенявших Дусину щедрость по отношению к гостям. – Нажрутся и сидят…

– Пусть сидят, – робко парировала Евдокия, радовавшаяся всему, что радовало ее воспитанниц. – Уж лучше дома, чем…

– Что чем? – взвивалась Селеверова. – Устроили здесь малину… Как медом намазали…

– Рим-ма! – укоризненно восклицала Дуся и подавала завтрак хозяйке.

– Скоро сорок лет Рим-ма, – передергивала ее Селеверова и брезгливо крутила в руках бокал. – Опять не промыла, – протягивала она его Ваховской и кривилась: – Не видишь, что ли?

– Да вроде мыла, – извинялась Дуся и заглядывала в него.

– Вот именно что вроде, – подытоживала Римка и ковыряла ложкой геркулесовую кашу. – Опять на молоке варила?

– Чуть-чуть, – признавалась Ваховская, старавшаяся, чтобы было вкуснее.

– Вот и ешь ее сама! – сердилась Селеверова и отодвигала от себя тарелку.

– Яички сварю? Всмяточку? – не сдавалась Евдокия, назначившая себя вечной дежурной по кухне.

– Не надо, – обижалась Римка и вылезала из-за стола.

– Желудок испортите, – предупреждала Дуся и пыталась усадить ее на место.

– И так уже испортила, – жаловалась Селеверова и повторяла попытку.

Евдокия ей не мешала и включала радио.

– Глухая, что ли? – огрызалась напоследок Римка и убавляла звук так, что из приемника доносилось только потрескивание.

Иногда на Селеверову нападало безудержное рвение, и она объявляла генеральную уборку, в процессе которой становилось ясно, что это именно Дуся «загадила унитаз», «весь пол в ванной», «всю посуду» и, разумеется, стены, на которые «приличные люди жирными руками не опираются». Чтобы не мешать Римке, Евдокия хоронилась у себя в комнате и отгадывала кроссворд, обводя в кружочек правильно угаданные вопросы. За этим занятием Ваховская могла провести весь день, пытаясь соблюдать предложенные Риммой правила игры: «каждый сверчок…»

Когда Селеверова заканчивала генералить, всегда происходило одно и то же: она заболевала – мигрень, давление, желудочный спазм, ипохондрия. Дуся, чувствуя себя виноватой, разувалась на пороге своей комнаты, на цыпочках шла по коридору, скреблась в Римкину дверь и робко интересовалась:

– Ничего не надо?

– Не-е-ет, – стонала Селеверова и засовывала голову под подушку.

– Надорвалась! – пугалась Евдокия Петровна и так же, на цыпочках, уходила восвояси, переживая по поводу собственной нечистоплотности.

– Посмотри на себя! – строго выговаривала ей Элона. (Так же, как и мать, она страдала приступами любви к чистоте. Причем это не мешало ей бросать в ванной на виду окровавленные трусики или грязные колготки. Если их обнаруживала Римка, она приходила в бешенство и, взяв вещь двумя пальцами, на вытянутой руке несла в комнату и бросала Элоне на кровать. В этом смысле Анжелика была более аккуратна, никаких девичьих примет в ванной сроду не оставляла, замачивая свое белье в специально отведенном для этого тазике.)

– Зачем это? – испуганно интересовалась Дуся.

– А затем, – объясняла ей Лёка. – Затем, что обляпанная вся…

– Да где ж это? – удивлялась Ваховская, после чего к делу приступала Лика.

– Да вот! – брезгливо тыкала она пальчиком где-то на уровне Дусиной груди.

– Это? – пыталась разглядеть Евдокия Петровна незаметные с виду пятна и, обнаружив их, охотно поясняла: – Так это я щи пробовала и капнула…

– И вот еще, – стыдила ее Анжелика и скребла по пятнам пальцем.

Расстроенная Ваховская стаскивала с себя фартук и шла в комнату переодеваться, а то «аппетит пропадает». Представ перед воспитанницами во всем чистом, смиренно спрашивала:

– Так хорошо?

– Сойдет, – хихикала Элона, подмигивая сестре.

После объявления войны Дусиной неаккуратности чистоплотная во всех смыслах женщина перестала пользоваться ванной и устраивала постирушки, только когда Селеверовых не было дома. Белье Евдокия Петровна развешивала у себя в комнате, покрыв огромные трусы и лифчики сверху полотенцем.

Обнаружив эту тенденцию, Элона поинтересовалась у матери:

– Она что, не моется вообще, что ли?

– Не знаю, вроде в баню ходит.

– А ванна чем не подходит?

– И слава богу, что в баню. Брезгую я, – призналась Селеверова в том, что тщательно скрывала последние несколько лет.

– Так раньше же она дома мылась!

– Раньше и ты в горшок писала и с мальчиками не целовалась!

– Я-а-а-а?! – возмутилась Лёка.

– Ты!

– Ни с кем я не целовалась! – запротестовала Элона.

– Не надо! Видела я. Главное, сестра рядом сидит, книжку читает, а она взасос целуется на скамейке. Тебе вообще сколько лет, пигалица?

– Пятнадцать, – буркнула Лёка и поклялась сделать сестре какую-нибудь гадость. – Ничего ты не видела. Анжелка, поди, настучала!

– Здесь знаешь сколько таких стукачей? Полдвора!

Элона потупилась.

– Смотри, отец узнает – башку оторвет!

– Не узнает, – вдруг строптиво набычилась девочка.

– Узнает, – пообещала ей мать и добавила: – Кто-нибудь да скажет.

– Кто-о-о? – не поверила Лёка и отправилась выяснять отношения с сестрой. – Ты матери стукнула?

Анжелика в недоумении посмотрела на разгневанную Элону:

– Про что?

– Про то! Про Куприянова… Кроме тебя, там никого не было.

– Кроме меня… – наконец-то поняла Лика, о чем идет речь. – Там кого только не было.

Элона недобро прищурилась и пошла на сестру, выпятив едва наметившуюся грудь вперед:

– Завидуешь?

– Я-а-а? – делано расхохоталась Анжелика. – Че-е-ему?

– Всему! – как отрезала Лёка. – А я не виновата в том, что они ко мне липнут. Не к тебе, а ко мне.

– Я тоже не виновата, – пыталась отшутиться Анжела.

– И в том, что симпатичнее тебя, тоже не виновата…

Старшая сестра насупилась.

– И вообще, я тебе себя не выбирала!

– Я себе тебя тоже не выбирала! – огрызнулась Анжелика.

– Тогда не стучи…

– Это не я.

– А кто-о-о?

– Откуда я знаю?

– Кстати, – усмехнулась Элона. – Давно тебя хотела спросить: за что ты меня так ненавидишь?

– Я тебя не ненавижу, – пыталась отнекиваться Лика.

– Ненавидишь-ненавидишь, – посмеивалась младшая. – Я же вижу!

Анжелика степенно сняла очки, отчего глаза ее сразу увеличились вдвое, повертела оправу в руках, аккуратно сложила дужки, прищурилась и, поднявшись с кровати, медленно двинулась на сестру, прокладывая дорогу клинообразной грудью:

– Да что ты вокруг себя вообще видишь? Весь мир вокруг тебя крутится: такая нервная, такая болезненная, такая впечатлительная! Самая лучшая, самая любимая! Да ты тупая! Одни тряпки на уме. Думаешь, целоваться научилась и все? Достаточно? Всю жизнь будешь целоваться?! Давай! Обцелуйся вся! Мамина дочка!

– Я же говорила! – торжествующе произнесла Элона.

– Чего ты говорила?

– Что ненавидишь!

– Да, ненавижу! Ненавижу! – в запале начала выкрикивать Анжелика. – Ненавижу!

В комнату вбежала обеспокоенная Дуся.

– Что случилось? – бросилась она к Лике. – Анжелочка!

– Пошла вон! – не осталась в долгу Анжелика, утратив над собой всякий контроль.

– Я-а-а? – растерялась Ваховская.

– Ты! Ты! И эту свою забирай! Обе пошли вон! Ненавижу!

– Пойдем, Дуся, – оскорбленно проговорила Элона и церемонно взяла Евдокию под руку. – Пусть проорется. Глядишь, похудеет.

– Нельзя так, Лёка, – огорченно прошептала Ваховская, но перечить любимице не стала – вышла, как и велели.

– Скажи, идиотка?

– Нельзя так… – снова повторила Дуся и высвободила руку.

– Да что ты заладила: «нельзя так», «нельзя так». Чего нельзя-то?

– Унижать нельзя, обзывать…

– Да кто ее унижал? – возмутилась Элона. – Это я, что ли, на всю квартиру орала: «Ненавижу! Ненавижу!»?

– Ты, может, и не орала, – стала объяснять Евдокия. – Но масла в огонь подлила, что, я тебя не знаю?

– А чего она матери стучит?

– Чего это она настучала? Сроду не стучала – тебя покрывала, а тут – на тебе, пожалуйста.

Элона, ожидавшая от Дуси абсолютной солидарности, несколько опешила, но позиций решила не сдавать и подозрительно поинтересовалась:

– А может, это ты?

– Чего я? – не поняла Ваховская.

– Матери нажаловалась…

– А ты у матери-то у самой спрашивала?

– Она не говорит…

– Потому что говорить нечего, – отрезала Евдокия и скрылась в своей комнате, прервав разговор на самом интересном месте.

– С ума вы все посходили? – растерялась Элона и вышла на лоджию. – Дурдом какой-то!

Постояв там пять минут, барышня заскучала. Чтобы отвлечься, свесилась вниз, но никого не увидела – у подъезда пустели лавочки. За ними, по обе стороны, располагался импровизированный палисадник, взлелеянный сердитой соседкой с первого этажа. Иногда к ней присоединялась и Дуся, высаживавшая в резиновые шины-клумбы ту или иную экзотику со своего садового участка: розовые гладиолусы, двуцветные восковые, а потому внешне безжизненные георгины, остролистые астры. Вдоль кустарной загородки из красного кирпича стеной росли неряшливые флоксы. Их душистый запах доносился до Лёки, вызывая легкое томление, не покидавшее девушку со вчерашнего вечера, когда вымахавший за лето Куприянов старательно целовал ее на соседней скамейке, по его настойчивому уверению скрытой от посторонних глаз. Анжелика сидела рядом как бесплатное дополнение к сестре и делала вид, что ничего особенного не происходит.

Вспомнив вчерашнее, Элона старательно втянула нежный запах и остолбенела: «Так это ж не Анжелка! Это соседка с первого этажа! Она и настучала матери, потому что все видела».

Лёка расстроилась и от злости плюнула вниз на тщательно охраняемый цветник. Плевок не остался незамеченным. Соседка тут же высунулась из окна с целью определить, не собирается ли кто-то сверху варварски поливать цветы по собственному желанию, не посоветовавшись с ней.

Увидев соседскую девочку, она насторожилась и на всякий случай спросила:

– Ты чего там делаешь?

– Ничего, – делано равнодушно сообщила младшая Селеверова.

– Смотри у меня! – для проформы пригрозила соседка. – Все матери скажу…

«Точно, она!» – утвердилась в своих подозрениях Лёка и, как только голова соседки исчезла в окне, накопила полный рот слюны и с наслаждением плюнула еще раз.

– Да что же это такое! – возмутилась ревнительница цветочного спокойствия и снова задрала голову. Наверху никого не было.

– Анжелочка… – скреблась в комнату к сестре Элона, терпеливо пытаясь дождаться ответа.

Лика молчала.

– Анжелочка, – повторила младшая Селеверова и тоненькими пальчиками с перламутровыми ноготками затарабанила в дверь. – Пусти, пожалуйста.

Не тут-то было. Из соседней двери выглянула Дуся и шепотом пробасила:

– Так входи. Все равно не откроет…

Элона приоткрыла дверь в комнату и обнаружила сестру, которая лежала на кровати лицом к стене.

– Анже-э-э-эл… – Лёка присела рядом. – Ну прости меня… Пожалуйста.

Анжелика молчала.

– Я знаю, что это не ты… – виновато призналась Элона и дотронулась до ее плеча. – Прости, пожалуйста.

Лика повернулась лицом к обидчице и, сверкнув воспаленными глазами, прогундосила:

– Я же тебе говорила.

– Говорила, – покаянно согласилась Элона.

– Что не я…

– Не ты…

– А ты на меня всех собак повесила!

– Я не специально…

– Ты всегда не специально…

– Правда, не хотела.

– Ага, знаю я, как ты не хотела.

– Ну правда… – в очередной раз покаялась Элона. А потом, не выдержав, добавила: – Ты, между прочим, тоже на меня орала. И на Дусю.

– А ты бы не заорала? – глухо поинтересовалась Анжелика.

– Да я б тебя убила! – радостно сообщила ей сестра, чувствуя, что дело идет к примирению.

– Нельзя так говорить! – встряла Дуся, подслушивавшая под дверью, чем вызвала у своих любимиц приступ безудержного веселья.

– А подслушивать нехорошо! – заверещали обе Селеверовы и запрыгали на кровати.

– Я и не подслушивала, – с готовностью наврала Евдокия. – Просто мимо проходила. Слышу, Лёка тебя убить грозится. Ну, думаю, всё. Страшный суд настал. Пришлось заглянуть, от греха подальше…

– Хватит врать, Дуся! – переглянувшись, засмеялись девочки. – А то мы тебя не знаем!

– А то знаете?! – вступила в словесную игру Ваховская, радуясь, что все так хорошо закончилось.

– Знаем, – дружно ответили Селеверовы и начали хохотать.

– То-то же! – погрозила им пальцем Дуся и исчезла за дверью, положившись на «милость Божию».

* * *

Старшая школа (девятый-десятый класс) пролетела еще быстрее, чем предыдущие восемь. Чем взрослее становились Анжелика и Элона, тем капризнее вела себя Римка, упрекая дочерей в равнодушии, мужа – в пьянстве, Дусю – в нечистоплотности и глупости.

Нет, конечно, в глаза грязнулей она ее не называла, но чуткая Евдокия читала этот упрек в любом Риммином действии. Предоставленная сама себе в течение всего дня, Селеверова только и делала, что ходила за Дусей по пятам и, вздыхая, наводила чистоту.

– Что ты делаешь? – поинтересовался Олег Иванович, обнаружив, что жена брезгливо рассматривает оборотную сторону тарелок, пытаясь соскрести с них несуществующий жир.

– Посмотри, – протянула тарелку Селеверова.

– Ну…

– Все загадила, – пожаловалась Римка супругу и с грохотом стала выгружать из шкафа посуду.

– Что вы делаете, Римма? – растерялась Евдокия, пять минут тому назад вымывшая и вытершая несколько столовых приборов.

– Ничо, – отмахнулась от нее Селеверова и засыпала тарелки содой.

Примерно то же самое Римка предпринимала после всякого похода Дуси в уборную. Услышав шум смывного бачка, Селеверова хватала чистящий порошок «Санитарный» и неслась на всех парусах, дабы обеззаразить унитаз от нашествия вредных микробов.

– Что вы делаете, Римма? – по первости с недоумением интересовалась Ваховская, пока не поняла, в чем дело.

Но отказаться от туалета так же, как два года тому назад отказалась от ванны в пользу общественной бани у Пожарной каланчи, она не могла. Поэтому Дуся терпела до последнего, пока не прижмет с такой силой, что недолго и до конфуза.

Брезгливость Селеверовой приобрела гипертрофированные формы и отчасти передалась домашним. В особенности Анжелике, повторявшей за матерью все манипуляции, призванные намекнуть Евдокии, что надо быть аккуратнее. И только почти не бывавший дома Олег Иванович долго не мог понять причины вечного Римкиного раздражения и Дусиной подавленности. Но зато когда до Хозяина дошел весь смысл происходящего, он сгреб жену за ворот халата, волоком потащил в спальню, швырнул на кровать и потребовал объяснений.

– Ты что? – сдвинул брови немногословный Селеверов. – С ума сошла? Она тебе что сделала?

– Мне? – как бывало в барачной молодости, с вызовом полюбопытствовала Римка.

– Тебе!

– Мне-то… Хорошо тебе говорить, – завела свою песню Селеверова. – Тебя целыми днями дома нет, а она у меня все время перед глазами в засаленном фартуке и…

– И что? – перебил жену Олег Иванович.

– И то. Если бы не я, вы бы со своей Дусей уже грязью заросли. В туалет пойдет – накапает. Перешагнула – пошла. Даже не заметила. В раковину свои волосы седые смывает и не убирает. Посуду всю засрала – перед людьми стыдно…

– А перед людьми тебе не стыдно десять лет дома сидеть, хреном грушу околачивать и на старухе верхом ездить?

– Какая же она старуха? – язвительно уточнила Римка. – Самый сок. Шестьдесят.

– Я посмотрю, какая ты в шестьдесят будешь.

– Я-то? – осклабилась Селеверова. – Такой точно не буду.

– Ка-а-акой? – взревел Олег Иванович.

– Та-а-акой! – заорала Римка.

– Ка-а-кой? Ну! Говори…

– Зассыха! – выкрикнула Селеверова и вскочила с кровати.

– Т-ты… т-ты… – начал заикаться Олег.

– Ну… Кто я? – наскакивала на него жена.

– Сука ты барачная, – буднично, без надрыва сообщил Селеверов и хлопнул дверью.

– Сука, говоришь, барачная, – повторила Римка и подошла к зеркалу. – Ну-у-у, это мы еще посмотрим, – пригрозила она собственному отражению и расправила смятое покрывало. – Посмотрим…

К началу выпускных экзаменов в семье наступило временное зыбкое перемирие. Зыбкое настолько, что становилось страшно перед неумолимо надвигавшимся будущим, по отношению к которому Римка прошипела свое «посмотрим» и затаилась, словно перед атакой.

Евдокия же так далеко не заглядывала и провожала девочек на очередной экзамен как на Голгофу, путь на которую пыталась подсластить обязательной шоколадкой под названием «Кофе со сливками».

– Чего тебе? – шепотом интересовалась Анжелика у Дуси, тревожно заглядывавшей в комнату ранним утром.

– Не спишь? Учишь?

– Повторяю, – отчитывалась гиперответственная Лика, вступившая в борьбу за медаль.

– Нельзя так, – журила ее Евдокия шепотом, чтобы не разбудить безмятежно дрыхнувшую Элону.

– Спи иди, – отмахивалась Анжелика от беспокойной Ваховской и терла глаза.

– Посижу? – просилась Дуся и, не дождавшись ответа, устраивалась рядом.

– Поспрашивай меня, – требовала Лика и вручала Евдокии тетрадку с билетами.

– Да разве ж я что пойму? – огорчалась Дуся, пытаясь рассмотреть исписанные убористым почерком тетрадные листы.

– А чего тут понимать-то? – сердилась Анжелика. – Открывай на любой странице и спрашивай.

– Не буду, – упрямилась Ваховская и требовала, чтобы Лика легла отдыхать. – Сколько ж можно?

Не выдерживая Дусиного напора, будущая медалистка сдавалась и просила завести будильник на шесть, чтобы перед экзаменом повторить.

– Не буду, – противилась Евдокия. – Четыре уже. Два часа осталось. Давай на семь.

– На шесть! – требовала Анжела, видя, что Ваховская выставила стрелку будильника часом позже.

– На шесть, на шесть, – соглашалась Дуся и оставляла все как есть.

– Зачем так рано? – возмущалась Элона при воплях будильника и поворачивалась на другой бок.

– Затем, что у тебя экзамен, – врывалась в комнату взъерошенная Римка.

– А Ли-и-ика где? – стонала младшая Селеверова, понимая, что подъем неизбежен.

– На кухне, завтракает.

– Че-е-ем?

– Чем бог послал, – отмахивалась Римка и стаскивала с дочери одеяло. – Вставай!

– Сейча-а-ас, – обещала Элона и сворачивалась калачиком.

– Ну сколько можно! – возмущалась мать и пыталась стянуть Лёку с постели.

Это получалось легко: невесомая Элона послушно сваливалась и, встав на колени, беззвучно ругалась, проклиная идиотскую школу, комсомолку-сестру и жизненные невзгоды сроком на один летний месяц.

– А все для чего? – пафосно вопрошала Лёка. – Для того, чтобы всю жизнь гробиться за три рубля! Вот как Дуся, например.

– Твоя Дуся, – кривилась Римка, – три рубля сроду не получала. У нее денег куры не клюют. Мне в сберкассе девчонки сказали. Каждый месяц приносит.

– Да ладно… – недоверчиво смотрела на мать Элона.

– Вот тебе и ладно, – вспыхивала Селеверова и в сердцах хлопала дверью.

Пока младшая сестра совершала утреннее омовение, строгая Анжелика восседала на кухне, являя собой печальное зрелище стопроцентной будущей медалистки.

– Ты чего, голову не моешь, что ли? – поинтересовалась ослепительно прекрасная и свежая после душа Элона, присаживаясь рядом за стол.

– Нет, – подтвердила Лика, проведя рукой по сальным волосам, забранным в конский хвост. – Примета плохая.

– Так ты и не умывайся, – язвительно посоветовала Элона. – Чем страшнее, тем умнее.

– Опять? – вскинулась Дуся на свою любимицу, поражаясь выносливости и целеустремленности старшей сестры. – Мешает она тебе?

– «В человеке все должно быть прекрасно», – процитировала Лёка и уставилась на сосредоточенную Анжелику. – И не только мысли, между прочим.

– Ешь давай, Василиса Прекрасная, – засмеялась Ваховская и поставила под нос юному философу тарелку.

– Это что за гадость? – поморщилась Элона и вопросительно посмотрела на Евдокию.

– Это не гадость. Это омлет.

– Ненавижу омлет.

– С каких это пор? На прошлой неделе любила, а сейчас вдруг возненавидела.

– Вот так вот, – капризно надула губы Лёка.

– Да пусть не ест, – наконец-то подала голос Анжелика, вынырнув из потока формул, роящихся в ее голове.

– Как же так? – расстроилась Евдокия. – Экзамен же… Силы нужны.

– Это у меня экзамен, – усмехнулась Лика, – а у нее среднестатистические выпускные испытания на звание средней ученицы средней школы.

– Ко-о-онечно, – не осталась в долгу Элона.

Но только она собралась произнести речь о том, что умственные способности не являются гарантией жизненного успеха, как появилась Римка.

– Маму-у-уля! – пропела младшая Селеверова. – Доброе утро.

– Ты чего? Виделись же!

– Не считается, – заулыбалась Элона и повисла на матери.

– Го-о-о-споди, худющая какая! – растрогалась от лицезрения утреннего счастья Дуся и смахнула слезу. – В чем душа держится, что не улетает.

– Ну точно не в голове, – дополнила Лика и начала собираться.

– Ни пуха, ни пера! – пожелала дочерям Селеверова и пообещала: – Буду вас ругать.

– Спаси Христос, – перекрестила воспитанниц Дуся и засунула каждой в карман фартука «живые помощи». Девочки не сопротивлялись.

– Сдурела? – наскочила на Ваховскую Римка. – Ты им еще икону с собой дай.

– И дала бы, – отсекла нападки Селеверовой Дуся. – Ничего в этом зазорного нет. А раз не приветствуется, пусть «живые помощи» с собой носят. Не помешает. Девяностый псалом есть девяностый псалом. Мне женщина в церкви сказала: «во всех испытаниях…» Идите уже! С богом.

– Быстрей бы уже! – сетовала Селеверова, закрыв за дочерями дверь, и включала телевизор, с экрана которого диктор вещал о пользе солнечных ванн и здорового образа жизни, предлагая домохозяйкам заняться аэробикой.

Римка раздевалась и, оставшись в трусах и лифчике, старательно задирала вверх ноги, постоянно сбиваясь со счета, который вела красавица инструктор. В последние полгода единственным ее развлечением стала новомодная телепрограмма «Доброе утро». В отличие от мужа-коммуниста Селеверова радостно приветствовала наметившиеся в общественной жизни изменения и часами слушала велеречивые монологи молодого генсека Горбачева, обещавшего тотальные перемены и демократизацию в стране.

При слове «перестройка» Римка испытывала странное волнение. Она даже собралась поступить на вечернее отделение строительного факультета Политехнического института, но вовремя остановилась. Муж, все чаще и чаще возвращавшийся с работы чернее тучи, идею не поддержал.

– Бардак! – жаловался Селеверов Дусе, исключив жену из списка достойных собеседников.

– Упаси господи, – соглашалась с ним Евдокия, не понимая, о чем вещает Хозяин.

– Много ты понимаешь, – надменно говорил Олег Иванович, уплетая за обе щеки знаменитые Дусины котлеты.

– Ничего не понимаю, Олег Иванович, – признавалась Ваховская и заводила набившую оскомину всем Селеверовым песню, что не надо отпускать девочек из города, что опасно и контроля никакого. – Это надо же! Мосты собралась строить, – причитала она над решением Анжелики отправиться в Ленинград, в знаменитый ЛИИЖТ, Институт инженеров железнодорожного транспорта. – Это что, девичье дело?

– Зато перспективно, – пожимал плечами Селеверов, никак не пытавшийся повлиять на дочерний выбор.

– Очень перспективно! – встревала в разговор Римка. – Всю жизнь в командировках: ни мужа, ни детей.

– Правильно, – поддерживала ее Евдокия. – Не женское это дело – кувалды таскать. Шла бы в учительницы, и уезжать никуда из дома не надо.

– Пусть едет, – махал рукой Олег Иванович, не веря в успех затеянного Анжеликой предприятия. – Город посмотрит. Испугается – вернется. Туда поступить еще надо…

– Одну ее в Ленинград не пущу, – заявила Римка.

– Я могу поехать, – наивно предложила свою помощь Дуся, как она это делала когда-то.

– Дома сиди, – оборвала ее Римка. – Пусть Олег едет.

– Кто это меня сейчас отпустит? – поинтересовался Селеверов.

– Сам себя и отпустишь. Твоя дочь – ты и поезжай.

– Вон пусть Евдокия с ней едет, – кивнул Олег Иванович и засунул в рот целую котлету. По подбородку потекло масло.

Селеверову передернуло:

– Ты у себя на работе так же ешь? Или по-другому?

– Я у себя на работе вообще не ем, – с набитым ртом пробурчал Олег Иванович.

– Вот и не ешь, – съязвила Римка. – Это ж не дом, где все можно! В трусах за стол. Руки – об майку. Тошнит прямо!

Селеверов молча дожевал котлету, Дуся протянула ему полотенце, чтоб Хозяин вытер масляные руки, но тот не воспользовался ее предложением. Медленно встав, медведем навис над женой и тщательно вытер руки об ее голову.

– Олег Иванович! Что вы?! – бросилась к нему Ваховская. – Разве ж так можно?!

– Не встревай, Евдокия, – остановил ее Селеверов и нарочито нежно поинтересовался у жены: – Не вырвало?

Римка в долгу не осталась и браво двинула мужу снизу в подбородок. Получился апперкот, правда неспособный нокаутировать противника. Олег Иванович брезгливо обтер лицо и абсолютно спокойно положил руки на плечи жене. Дуся попыталась влезть между супругами, но даже ее гренадерской силы не хватило для того, чтобы сдвинуть Самого с места.

– Ты что же это, Муся, ручонками машешь? Никак смелая стала?

Римка, сжав губы, молчала и не отводила от лица мужа гневного взгляда.

– Осме-е-елела моя Мусенька… Осме-е-елела…

– Пусти! – рыпнулась Римка, но тут же была водворена властным взглядом Селеверова на место.

– Ку-у-уда?

– Олег Иванович! Что вы? – залопотала Дуся, невольно вынужденная наблюдать отвратительную семейную сцену.

Селеверов, не поворачиваясь, отдал приказ:

– Иди к себе, Евдокия. Кому сказал?

– Не пойду, – решительно отказалась Ваховская и приблизилась к Хозяину. – Не мужское это дело – женщину бить, – строго произнесла она ему в затылок. – Нельзя. Бог накажет… Она вам детей родила… Вырастила… А вы?

Опешивший от непонятно откуда взявшейся Дусиной храбрости, Олег Иванович ослабил хватку и повернулся к Евдокии.

– Скажи ему! – завизжала Римка и отскочила на безопасное расстояние. – Сволочь!

– Убью-у-у! – взревел Селеверов и бросился за женой.

– Что вы делаете?! – в отчаянии закричала Ваховская и преградила Хозяину путь. – Не надо!

От Дусиного вопля Олег Иванович замер и безвольно опустил сжатые в кулаки руки.

– Извела она меня, – только и выдохнул он в Дусино лицо и сгорбился.

– Не надо, – жалобно попросила Евдокия и заплакала. – Что же вы-ы-ы…

– Пусти. Не трону я ее. Руки марать неохота…

Ваховская посторонилась. Селеверов, шатаясь, вышел на лоджию, хватая ртом воздух. В груди пекло с такой силой, что перехватывало дыхание. Согнувшись вдвое, Олег Иванович потер грудь. Не отпускало.

– О-о-ох, жжет… – простонал Селеверов и встал на колени. – Подыхаю, что ли? – только и успел вымолвить тот и ткнулся лицом в пол.

– Римма! – заголосила Ваховская и бросилась к Хозяину наперегонки с растревоженным Лордом. – Римма!

Напуганная криком, выбежала Селеверова. Охнула, склонилась над мужем, рванула на нем майку, увидела расчесы и поняла.

– «Ско-о-орую»! – заорала она истошно при виде синего треугольника от носа к подбородку. – Зво-о-ни!

Трясущимися руками набрала Дуся спасительные «ноль три» и продиктовала адрес.

– Что там у вас? – поинтересовался диспетчер и, выслушав сбивчивый рассказ абонента с подробным перечислением симптомов, буднично обнадежил: – Ждите.

– Бо-о-ольно, – простонал Селеверов, увидев над собой раскрытую пасть Лорда.

– Ф-ф-фу! – шикнула Римка, но тут же нарвалась на угрожающий рык усевшегося рядом с головой хозяина пса. – Олежа… – позвала она мужа, пытаясь приподнять его голову. – Олежечка…

Селеверов еле дышал, не хватало воздуха.

– Ду-у-ся… – навзрыд заплакала Римка. – Умирает, что ли? Руки холодные.

Ваховская бухнулась на колени, схватила синюшную руку Олега Ивановича и задышала на нее часто-часто, пытаясь согреть.

Римму охватил ужас.

– Что ты делаешь? – набросилась она на Дусю, пытаясь заглянуть в глаза, чтобы увидеть, что не все, не все еще.

– Не мешайте, – оттолкнула ее Евдокия и стала растирать стопы Селеверова. – Кровь не идет. Холодный весь – согреть надо.

Римку словно парализовало: она беспомощно переводила взгляд с лежавшего на полу лоджии мужа на копошившуюся над ним Дусю и молилась.

– Господи, – повторяла она раз за разом. – Господи, не отнимай его у меня… Не отнимай его у меня, Господи…

Приехавшие врачи диагностировали инфаркт. Бравые санитары привычно и слаженно погрузили Селеверова на носилки и бережно спустили вниз. Врач, бросив взгляд на обескровленное лицо Римки, поманила Дусю пальцем и тихо поинтересовалась:

– А эта у вас не сердечница?

– Что вы! Что вы! – замахала руками Евдокия.

– Успокоительного ей дайте, – посоветовала женщина и строго спросила: – Есть в доме-то успокоительное?

– Корвалол только, – развела руками Ваховская.

– Ну хоть корвалол. И давление померяйте. Контроль нужен. Если что – вторую «Скорую» вызывайте.

– А Самого вы куда?

– Куда положено. В спецбольницу. Их там быстро на ноги ставят. Обычное дело, – пояснила врач и поспешила ретироваться из душной квартиры.

– А когда же?.. – попробовала спросить Евдокия, но вместо ответа услышала дежурное «звоните».

Вернувшись домой с экзамена, сестры Селеверовы обнаружили у подъезда стайку встревоженных соседок, активно обсуждавших главное событие дня:

– Успели, говорят. Вовремя приехали… Сердце, оно такое. Дело быстрое.

Увидев девочек, соседки, не сговариваясь, замолчали и дали пройти.

– Странные какие-то, – засомневалась чуткая Элона и с опаской оглянулась.

– Иди давай, – подтолкнула ее сестра. – Есть хочется.

Вместо праздничного, по поводу успешно сданного экзамена, обеда их ожидала опухшая от слез мать и взволнованная Евдокия.

– Что случилось? – бросилась к ним Лёка, тревожно вглядываясь в глаза той, от которой уже почти семнадцать лет зависело их с сестрой спокойствие и благополучие.

– Да… – взмахнула рукой Дуся и безвольно уронила ее на диван.

– Что «да»-то? – продолжала наскакивать Элона.

– И не говори… – странно отвечала Ваховская, прикладывая к глазам скомканный в узелок платочек.

– Да что вы молчите? – возмутилась Анжелика и втиснулась между матерью и Дусей. – Ма-а-ам? Ду-у-усь?

Первой не выдержала Римка и заплакала в голос, чем напугала Элону до беспамятства. После чего девушка встала перед ними на колени и присоединилась к заразительному реву непонятно по какому поводу.

– Го-о-о-споди, – попыталась сохранить бодрость духа Лика. – А ты-то что воешь?

– Не знаю, – всхлипнула младшая сестра и, как в детстве, уткнулась в Дусины коленки.

– Кто-нибудь объяснит мне, что происходит? – решительно потребовала Анжела и вместо матери развернулась лицом к Евдокии.

– Олег Иванович… – только и смогла вымолвить Ваховская, и голос ее задрожал.

– П-а-а-почка! – с новой силой завыла Лёка, не зная причины, из-за которой так убивалась мать.

– Да хватит причитать! – разозлилась Анжелика и прикрикнула на Дусю: – Ты объяснишь или нет?!

– Объясню, – собралась Дуся и, как могла, в подробностях пересказала произошедшее, естественно опустив описание кухонного инцидента.

– И все? – изумилась Лика. – Просто с сердцем плохо?

– Ничего себе с сердцем плохо, – обиделась Римма. – У него вообще-то инфаркт.

– Ну-у-у… от инфаркта еще никто не умирал, – наивно заявила глупая Лёка и торжествующе посмотрела на сестру. – Устроили здесь показательные выступления.

– Дура ты, – покрутила пальцем у виска Анжелика. – От него только и умирают. Причем достаточно молодые мужчины папиного возраста.

– Но не папа, – не поверила Элона.

– Что ты! Господь с тобой! Конечно, не папа! – привычно зашелестела Ваховская, попеременно заглядывая в лицо то Элоны, то Римки.

На Анжелику она даже как-то и побаивалась смотреть, чувствуя между своей «глупостью» и ее «недетским здравомыслием» такую пропасть, что становилось не по себе.

– Это я виновата, – неожиданно призналась Римка и по-собачьи заглянула Дусе в глаза. – Это я… – собралась продолжить она, но Ваховская не позволила ей сделать эту глупость и тут же вмешалась:

– Не слушайте вы ее. Никто здесь не виноват.

– Не-е-ет, – упрямо замотала головой Селеверова. – Ты им расскажи… Ты им расскажи, как дело было. Как…

– А чо случилось-то? – поинтересовались девочки.

– А ничо, – легко ушла от ответа Дуся и скорчила Римке свирепую рожу. – Ничо… Ничо не случилось… Надорвался на работе – сердце не выдержало.

– Ты так говоришь, – расстроилась Элона. – Как будто папа умер: «сердце не выдержало».

– Ну что ты несешь? – вышла из берегов обычно спокойная Евдокия. – Ну что? Говорю же: ничего не случилось. Заболел человек. Потому что много работает. Без отпуска. Время сейчас такое…

– А чего мама так говорит? – лезла на баррикаду Лёка.

– А чего она говорит-то? Ничего особенного. Так расстроилась, что и говорит непонятно что. Я ж дома была, все видела.

Селеверова во все глаза смотрела на Дусю, не зная, как реагировать. Надо было что-то сделать, чтобы по-другому задышалось. То ли попытаться вновь обратить внимание дочерей на истинные причины произошедшего, то ли поддержать вранье.

Пока Римка пыталась сориентироваться на местности, всполошилась Евдокия:

– Батюшки! Сидим. Дурынды. Дети с экзамена пришли, а мы спросить не догадываемся… Ну что? – с искренним интересом посмотрела она на Анжелику.

– Да ничего, – пожала та плечами. – Как обычно.

– Пять? – растрогалась Ваховская.

– У меня – пять. У Лёки… как обычно.

– И что? – грозно спросила Элона у сестры.

– Да ничего. Тебе вроде и не надо.

– Физика мне во ВГИКе не нужна.

– Где-е-е? – встрепенулась Дуся, в первый раз услышав непонятную абракадабру.

– Во ВГИКе, – надменно повторила младшая Селеверова и с превосходством посмотрела поверх Анжелкиной головы.

– Первый раз слышу, – поджала губы Лика, пытаясь справиться с нахлынувшими на нее чувствами зависти и недоумения.

– В ка-а-ааакой ВГИК? – простонала Римка. – У отца инфа-а-аркт…

– Па-а-па… – зарыдала Лёка и переместилась от Дуси к Анжеликиным ногам, после чего неприступная даже в горе Лика дрогнула и обняла сестру.

– Не пла-а-чь, – проскулила мужественная Анжела и наконец-то дала волю чувствам.

Обедали молча, избегая смотреть друг на друга. Римка к еде даже не притронулась, невзирая на Дусины уговоры про то, что «нужны силы», что «бог даст, минует», что «главное – уход и вера», «вера и уход»… Завершив трапезу, решили ехать. Все вместе.

Селеверова ошалело металась по квартире, собирая вещи для мужа, периодически теряя то ложку, то чашку, то тапочки…

– Куда я ложку дела? – пугалась Римка и возобновляла поиски, не видя, что та лежит у нее под носом.

Так продолжалось довольно долго, пока Ваховская не взяла дело в свои руки. Не имея практического опыта ухода за больными, Дуся интуитивно укладывала в сумку предметы первой необходимости, отсекая все лишнее.

– Никаких газет, – отказала она Анжелике, обеспокоенной досугом отца.

– Ну книжку тогда, – убеждала Лика.

– И книжку не надо, – сопротивлялась Евдокия. – Какая еще книжка… Покой ему нужен. Сон нужен.

Разумеется, компанию из четырех человек к Олегу Ивановичу, которого в силу занимаемой им должности поместили в отдельную палату, не пустили.

– Вы ему кто? – строго допытывалась медсестра у двухметровой Дуси. – Ма-а-ать?

– Нет, – честно отвечала та и выставляла вперед сумку с хозяйскими вещами.

– Не положено. Только близкие родственники.

– Вот они, – показывала Евдокия на Селеверовых.

– Кто-то один, – выдвигала условие медсестра. – На минутку…

Кем-то одним, допущенным в святилище спецбольницы – палату интенсивной терапии, оказалась Римка, вдруг заробевшая перед необходимостью войти к мужу.

– Идите-идите, – подтолкнула ее Дуся и встала около двери, как часовой на посту.

– Теща, что ли? – поинтересовалась медсестра и тут же осеклась, припомнив инструктаж, проводимый местным начмедом в целях создания «особых условий для особой публики».

– Нет, соседка, – с готовностью опровергла Ваховская столь лестное предположение, после чего строгая медсестра сдвинула брови, поправила шапочку и показала на дверь:

– Соседям не положено. Только близкие родственники. Покиньте, будьте любезны, отделение.

Дуся спорить не стала и вышла за дверь. Следом за ней вышли заплаканные девочки со скорбными лицами. Стояли недолго – Римка появилась буквально через десять минут.

– Ну что? – бросились они к ней.

– Живой…

– Понятно, что живой, – осекла мать Анжелика. – Что-нибудь сказал?

– Сказал, – подтвердила Селеверова.

– Что-о-о-о? – хором взревели сестры.

– Сказа-а-ал… – Римка скривилась, – сказал: «Все будет хорошо, Муся».

– И все? – остались недовольны девочки.

– И все.

– Про меня не спросил? – капризно поинтересовалась Элона.

– А как же? – съязвила Анжелика. – В первую очередь…

– Как он чувствует-то себя? – осмелилась вмешаться Дуся. – Легче?

– Не зна-а-аю, – растерялась Селеверова.

– Что ж ты не спросила-то? – расстроилась Евдокия и пояснила: – Может, надо ему что. Попить там… Или в туалет…

– Да? – изумилась Римка, прежде озабоченная только своими недугами.

– А как же? – уперлась Дуся. – Сердце, оно такое. Беречь его надо.

– Так, может, останусь? – неуверенно задала вопрос Селеверова.

– Так конечно, – поддержала ее Евдокия. – Мало ли что… Чужие все-таки… Глаз да глаз нужен…

– Я тоже могу остаться, – предложила матери Элона и с превосходством посмотрела на сестру.

– И я могу… – не хотела отставать Анжелика.

– Кто это вас здесь оставит? – полюбопытствовала Ваховская, уверенная, что это право должно принадлежать жене.

– Останусь тогда… – уныло сообщила Римка и совсем уж не к месту добавила: – Как же вы там без меня?

– Как обычно, – не удержалась от того, чтобы не съязвить, Лика и дернула сестру за рукав. – Поехали уже…

– Я с мамой останусь, – уперлась Элона и отказалась наотрез ехать домой.

– Завтра придешь, – обнадежила ее Дуся и подтолкнула к выходу.

– Позвони нам, – попросила Лика. – Как вы тут? Если что, приедем.

– Никаких «если что», – рассердилась Евдокия и непривычно для себя скомандовала: – Готовиться надо. Еще три экзамена осталось. Приедет она… Нет уж! Хочешь помочь – занимайся своим делом. Какая из тебя помощница? Заболел человек – выздоровеет… Поехали мы, Римма. Девочкам отдыхать надо.

Селеверова послушно кивнула головой и поправила сползающую с плеч белую накидку.

– Если что, – прошептала Дуся, – звоните. Я приеду.

– Не надо, – чуть слышно ответила Римка и скрылась за дверью отделения.

Рядом с мужем она провела всю первую неделю, пока тот не попросил ее уехать домой, потому что «лучше» и «скоро сам встану», и «вообще – хватит, насиделась. Пора и честь знать». Измученная ночными бдениями Селеверова сопротивляться не стала, чувствуя, что силы подходят к концу и еще немного – и ей самой сиделка понадобится. Перед отъездом домой Римка наконец-то решилась и, склонившись над Селеверовым, прошептала ему в самое ухо:

– Олежа… ты прости меня… за то…

– За что? – изумился Олег Иванович.

Он то ли действительно забыл, что спровоцировало сердечный приступ, то ли искусно притворялся.

– Ну… за то…

– Успокойся, Муся. Все хорошо…

– Я сама чуть не умерла, – пожаловалась мужу Селеверова и подняла глаза к потолку, пытаясь удержать слезы. – Думала, все равно без тебя жить не буду. Кому я нужна?

– Мне ты нужна…. – трогательно и просто признался Олег Иванович, которого и не больно-то испугало выражение «рубцовая ткань» («Подумаешь!»). – Заплатка там у меня, – показал он пальцем на сердце. – А все равно хорошо.

– Хорошо, – согласилась Римка и поцеловала руку мужа.

– Иди, Муся, – погладил Селеверов жену по щеке и легко оттолкнул от себя. – Иди-иди. Хватит.

Римка уехала. Наступило Дусино время возить Самому «домашнее» и рассказывать о нехитрых светских событиях в масштабе одной квартиры.

– Медаль, что ли? – интересовался Олег Иванович, уплетая знаменитые Дусины котлеты, правда, по рекомендации врача, теперь приготовленные на пару.

– Медаль, – гордо сообщала Ваховская.

– Ну, молодец девка! – по-доброму усмехался Селеверов и тоже гордился, только вполсилы, чтобы не напрягать «пробитое стрессами сердце». – А Лёка чего?

– Нормально Лёка, – обобщила Евдокия.

– Так в артистки и рвется? – снисходительно улыбался больной.

– Рвется, Олег Иванович.

– Не поступит, – коротко резюмировал Селеверов.

– А вдруг? – осмеливалась усомниться Ваховская.

– Здесь одной красоты мало, – рассуждал Олег Иванович.

– Ну не зна-а-аю, – защищала свою любимицу Евдокия. – Бог допустит – поступит.

– А не допустит?

– А не допустит – домой вернется, – уверенно заявляла Дуся и протягивала Самому вторую котлету.

– Чего-то пресная какая-то, – жаловался Олег Иванович.

– Так врач велел.

– Вот сам бы ее и ел, – сердился Селеверов, вспоминая изумительный вкус прежней Дусиной стряпни. – Не носи мне эту гадость. Христом-богом прошу.

– Не положено, – ворчала Евдокия, усвоив больничную терминологию.

– Нормальной еды мне принеси! – требовал Олег Иванович и грозил кулаком двери, за которой и должны были находиться его мучители. Что и говорить, не привыкшему к больничной стряпне Селеверову тамошняя еда казалась омерзительной.

– Когда домой? – бунтовал Олег Иванович на обходе.

– Подождите, – успокаивал его лечащий врач, разговаривавший со спецконтингентом терпеливо и демонстративно вежливо.

– Сколько еще? – никак не мог успокоиться стосковавшийся по дому Селеверов.

– Как только ваше состояние будет определяться как устойчиво стабильное, вас тут же выпишут.

– Да оно стабильное! – возмущался Олег Иванович.

– Извините, – корректно отмечал заведующий кардиологическим отделением. – Мне виднее.

– Я здоров! – взрывался Селеверов и еле удерживался от того, чтобы не перейти на крик и не пообещать всех уволить.

– Разумеется, – покладисто кивал головой врач и просил подождать еще самую малость.

Об этом же Хозяина просила и Дуся, пристрастно вглядываясь в лицо Олега Ивановича и находя его довольно красноречивым: под глазами Самого пролегли синие тени, казавшиеся провалами. Селеверов исхудал и казался темнее, чем обычно.

«Может, из цыган, – фантазировала Ваховская, пытаясь разгадать тайну селеверовского происхождения. – А может, и нет…» Сам же Олег Иванович никаких разъяснений в мучительные Дусины раздумья внести не мог. За время самостоятельной жизни у него ни разу не возникло желание узнать историю своего появления на свет. Мало того, назначив родину в родители, Селеверов был спокоен, ибо имел возможность ругать ее на чем свет стоит, не опасаясь ответной реакции.

Олег Иванович не боялся одиночества. Наоборот, ценил его и в глубине души считал, что если кто-то и может помешать становлению человека на ноги, то это ненужные родственные связи. Похоже, Селеверову нравилось ощущать себя родоначальником – селекционером, выводившим новую человеческую породу в лице Лёки и Лики, никогда особенно не интересовавшихся тем, кем были их бабушки и дедушки. Особую гордость отца составляла его Анжелика, в чертах которой не было ничего, что могло бы напомнить, хотя бы внешне, истеричную некрасовскую породу, тщательно отбраковываемую им на протяжении всей своей женатой жизни. Благо, что и Римка к поддержанию родственных отношений с братьями никогда не стремилась и сделала все, чтобы забыть свое барачное прошлое. На Верхней Террасе Некрасовых не было: все они остались там, в прошлой жизни, в тисках алкогольного плена, по наследству доставшегося от Степана и Валентины Некрасовых.

Неожиданно нагрянувшая болезнь только укрепила уверенность Олега Ивановича в правильности выработанной позиции. Смертельная бездна не сделала его добрее к людям, она просто свела их бесконечное множество к конечному числу: Муся, дочери и Евдокия Петровна. Остальной свет для Селеверова не представлял никакого интереса, так как, по его глубочайшему убеждению, был призван служить нуждам его, слава богу, немногочисленной семьи.

К предстоящему отъезду девочек из дома Олег Иванович, в отличие от Дуси и Римки, относился философски. В глубине души он был уверен, что дочери вернутся: зря, что ли, он им дорогу прокладывал?! Жить надо рядом, поблизости, чтобы рукой достать: р-р-р-аз – и иди сюда, дорогая! Что же это ты надумала?! Из города бечь? Подожди, милая… Для чего мы тебя с матерью рожали?

На этот вопрос ответа не было. Сказать, что рожали для себя, чтобы в старости служили надеждой и опорой, Селеверов не мог. Сказать, что рожали из любви к детям, тоже не мог. Ни он, ни жена не могли этим похвастаться. Скорее родили они их случайно, просто так получилось у них, у молодых, многого ведь не знали. А потом уж – поздно. Вот они, двое, лежат, орут. Спасибо, разговаривать научились.

Измучившись с двойней, Римка больше детей не захотела, да и он не настаивал, ибо по-мужичьи понимал – этих поднять надо. «И подняли!» – удовлетворенно рассуждал Селеверов, далеко не планируя, но при этом перебирая в уме городские вузы. Олег Иванович словно ждал своего часа, уступив пальму первенства женщинам на предыдущем отрезке жизни. Пеленки, распашонки, корь, коклюш – не его это дело. Пусть бабы занимаются: Римка да Дуся. Точнее, Евдокия, посланная ему за все вычеркнутые из памяти страдания. «Божий человек», – мягчел сердцем Селеверов и подглядывал сквозь прикрытые веки за Ваховской, наклонившейся над ним в молитве о страждущем. Олег Иванович не верил ни в Бога, ни в черта, но, видя шевелившиеся в молитве Дусины губы, становился спокойнее и ловил себя на мысли, что почти любит эту неуклюжую бабу с усами над верхней губой.

«Надо сделать для нее что-то хорошее, – планировал Селеверов и погружался в целительный сон в присутствии домашнего ангела. – И Римке сказать, пусть помягче с ней будет…»

Этот июнь, вопреки постигшему семью несчастью, оказался для Евдокии таким же счастливым, как и первые дни жизни с Селеверовыми, когда она с готовностью взвалила на свои плечи заботу о двойняшках. Дуся давно не жила с таким стойким ощущением добровольного долженствования. И точно так же, как семнадцать лет назад, Римка легко уступила свое место той, кого в глубине души считала обузой и приживалкой, свалившейся на ее голову в женской консультации заводской поликлиники. Уступила, а потом расстроилась, увидев, как оживилась Дуся, чье место традиционно описывалось древнейшей формулой – «от печи до порога».

«Ну и хорошо», – успокаивала себя Селеверова и пыталась сосредоточиться на главном – на поступлении дочерей в лучшие вузы страны. Обсудив ситуацию с мужем, Римка решила не противиться желанию девочек и дала добро на отъезд, в глубине души обнадеживая себя словами Олега: «Прокатятся и вернутся».

Анжелика наотрез отказалась отправляться в Ленинград с Дусей, прошипев на ухо матери:

– Ты что, хочешь, чтоб меня там осмеяли?

– С какой это стати? – пробовала сопротивляться Римка.

– Да с такой… На нее без слез смотреть невозможно: хоть бы усы свои сбрила! Скажи ей, что ли…

– Сама скажи, – отмахнулась Селеверова и невзначай провела пальцем у себя над губой: может, тоже усы выросли?

Не обнаружив причин для беспокойства, Римка усадила дочь на диван и непривычно спокойно для себя заявила:

– Я тебя предупредила. Поехать с тобой не смогу. Ты же знаешь, какая Лёка беспомощная. За ней глаз да глаз нужен. Хочешь – поезжай. Мы с отцом не против.

– Как же так? – заохала Евдокия, услышав, что в Ленинград Анжелика поедет одна. – Вы что думаете? Ребенок один. Опереться не на кого: ни поесть, ни попить. Знамо дело – общежитие…

– Сама с ней разговаривай! – начала пасовать под потоком Дусиных аргументов Селеверова. – Ты же знаешь: если что решила – хоть стой, хоть падай. Все равно по-своему сделает…

Растревоженная Ваховская налетела на Анжелику, стараясь убедить ту в необходимости ее, Дусиного, присутствия рядом.

– Нет! – как отрезала Лика и холодно объяснила Евдокии: – Я тебя очень прошу: не мешай мне. Оставь меня в покое. Понимаешь, я хочу одна – без тебя, без нее. Я всю жизнь с ней рядом: и дома, и в школе. Я видеть ее не могу, а ты мне навязываешь…

– Я не навязываю, – попробовала объяснить Дуся. – Я помочь тебе хочу. Чтоб не страшно было…

– Здесь мне страшнее, – призналась Лика, глядя Ваховской в глаза. – Здесь вы…

– Что ж мы, звери, что ли? – обиделась Дуся.

– Не звери, конечно, – начала оправдываться Анжела. – Но здесь, с вами, я всегда на вторых ролях. А она… прима, – с горечью выговорила Лика.

– Да что же ты говоришь, девочка моя? – запротестовала Евдокия.

– Не спорь со мной, – устало отстранилась Анжелика. – Одна поеду. Хоть отдохну от вас.

– И не боязно? – испробовала последний аргумент Ваховская.

– Нет…

– Кремень девка, – пожаловалась Селеверовой Дуся и начала собираться к Самому в больницу.

– Вся в отца, – понимающе подтвердила Римка и, задержавшись взглядом на верхней губе Евдокии, как бы невзначай спросила: – Это чего у тебя? Усы, что ли?

– А? – не поняла Дуся.

– Усы, что ли? – громко и внятно произнесла Селеверова.

– Где?

– Да над губой вот.

Евдокия коснулась рукой указанного места и хихикнула:

– Выросли… А я и не заметила… Чего ж делать?

– Сбрить, – лаконично ответила Римка и сдвинула брови.

– Как же это сбрить? – удивилась Дуся. – Чай я не мужчина, чтоб сбрить…

– Ты это, Дусь, – Селеверова продемонстрировала чудеса такта. – Не обижайся на меня, но противно. Усы…

– Какая есть, – обидчиво завершила разговор Евдокия и сняла с себя фартук.

– Поехала, что ли? – как ни в чем не бывало поинтересовалась Римка. – Олегу привет. Скажи, завтра приду.

– Ладно, – обронила Ваховская и, подхватив наполненную доверху судочками сумку, зашаркала в коридор.

«Дура усатая», – с раздражением проговорила про себя Селеверова и вышла закрыть за ней дверь.

На выпускной вечер Дусю не пригласили, словно забыв о ее деятельном участии в подготовке – начиная от закупки материала и заканчивая многократными домашними примерками, чтоб «прям по фигурке». Нет, ей, конечно, не отказали, но и зазывать не стали: свои люди, захочет – придет. А Евдокия очень хотела, много раз представляя себе, как на сцену поднимутся ее красавицы, нарядные, счастливые, и помашут оттуда рукой.

Они и вправду помахали ей рукой снизу, усаживаясь с матерью в райкомовскую «Волгу», на переднем сиденье которой восседал сбежавший из больницы по причине грандиозности события Селеверов.

– А Дуся где? – переспросил Олег Иванович своих женщин.

– Дома, – спокойно, словно так и надо, ответила Римка. – Где же еще?

Селеверов молча обернулся к семейству.

– Чего ты, пап? – заюлила Элона, расправляя на груди расшитое розочками платье (Дусина работа). – Она ж все равно не поместится…

– Я привезу, – подал голос водитель.

Селеверова молчала. Олег Иванович вышел из машины. Было душно. Следом выскочила Римка:

– Олег, поехали. Опоздаем.

– Опять за свое? – угрожающе поинтересовался Селеверов.

– Да при чем тут я? – возмутилась жена. – Она сама не поехала.

– А вы ее позвали?

– А чего звать-то? Собралась – пришла. Меня вон они тоже не звали.

– Тебя и не надо. Тебе как матери положено. Она их растила, вообще-то. Право имеет…

– Это ты им скажи!

– Это ты им скажи, – отчеканил Олег Иванович.

– Па-а-апа! – вылезла из машины Элона. – Ну чего мы не едем? Скоро все начнется…

Селеверов даже не повернул головы, уставившись на собственные ботинки.

– Ну хочешь, я пойду ее позову? – предложила Римка.

– Вовремя надо было. А теперь она и сама не пойдет. Что, я ее не знаю, что ли… Дорого яичко, да к Христову дню.

– Оле-е-ег, – Селеверова вдруг стала беспримерно покладистой, – поехали. Это же твои дети. Не надо им портить праздник. Ну что ты взъелся из-за этой старухи? Что случилось-то? Не пойму…

– Вижу, что не поймешь, – оперся о капот машины Селеверов и посмотрел на Римку с таким выражением лица, что она прокляла день, когда встретила на своем пути это усатое чудовище, из-за которого разгорелся весь сыр-бор. – Садись в машину, – бросил Олег Иванович и занял свое место рядом с водителем. – Поехали!

«А может, и правда надо было вернуться?» – стучало в висках у отвыкшего от людей за три недели больничного уединения Селеверова, изнемогавшего в президиуме в качестве почетного гостя школы. Было душно, рядом важно сопела школьная администрация – награждали медалистов.

– На сцену приглашается… – объявляли ведущие, и директор на пару с представителем из ОблОНО дружно шли навстречу спотыкавшейся на каблуках медалистке или ежившемуся в неудобном костюме медалисту.

«Одни парни», – отметил про себя Селеверов и искоса посмотрел на соседний ряд. В окружении разномастных костюмов там сидела его Лика с отрешенным лицом. Она впервые оказалась в чисто мужской компании. Отцу передалось волнение дочери, и он автоматически, чтобы успокоиться, потер левую сторону груди. Прислушавшись к себе, понял: все спокойно, сердце билось ровно, иногда чуть-чуть застревая в своем медленном ритме.

Анжелика, почувствовав на себе чей-то взгляд, завертела головой, Селеверов, заметив ее движения, нагнулся.

– На сцену пригла-а-ашается… – ведущие взяли паузу, а потом дружно гаркнули: – Се-ле-ве-ро-ва… Анжелика, десятый «бэ-э-э-э».

Зал взорвался аплодисментами, и в проход выскочила разрумянившаяся Лёка, искренне радующаяся за сестру.

– Ан-же-ли-ка! Ан-же-ли-ка! – скандировали одноклассники, поддерживая таким образом обеих сестер. При этом одна неистовствовала в проходе, хлопая с такой силой, что заломило ладони, а другая – поднималась на сцену, боясь рухнуть от волнения.

«Дочка», – прослезился Селеверов и поискал глазами жену, обернувшись назад.

Почувствовав взгляд мужа, Римка смутилась и закрыла лицо руками. Олег Иванович догадался: плачет.

Плакала и оставленная в пустой квартире Дуся, раскачиваясь из стороны в сторону. Лишенная возможности видеть то, что оказалось открыто взгляду супругов Селеверовых, своим вещим сердцем она чувствовала то же и, не стесняясь, называла своих Лелёк «девочками дорогими, ласточками писаными». Обида не приживалась в Дусином сердце больше чем на минуту. Горечь жизни всегда была сладковатой на вкус, а в невезении скрывалась огромная удача, мешком свалившаяся на ее пути июльским днем из женской консультации. Именно так думала Евдокия и вместо упреков возносила Богу благодарность: «Слава Тебе, Господи! Слава Тебе!»

Домой Селеверовы вернулись под утро. В неполном составе. Олег Иванович, давший обещание лечащему врачу, досматривал сон на больничной койке, Римка и Анжелика стягивали в прихожей с отекших ног туфли, и только Элона с толпой возбужденных одноклассников пыталась определить стороны света, чтобы, как и положено, устремив глаза на восток, встретить рассвет новой жизни.

– А ты чего не пошла? – ворчливо поинтересовалась у Лики Евдокия Петровна, усматривая в разделении сестер по интересам определенную несправедливость.

– Не захотела, – ответила за дочь Селеверова и на полусогнутых ногах заковыляла к дивану.

– А чего не захотела-то? – нагнувшись к Анжелике, шепотом полюбопытствовала Дуся.

– Да ну-у-у… Что я, восхода, что ли, не видела? Спать хочу…

Евдокия хмыкнула и аккуратно поставила сброшенные Селеверовыми туфли на полочку.

– Как там? – присела она на краешек дивана и по-собачьи заглянула в полуприкрытые Римкины глаза.

– Норма-а-ально, – зевнула Селеверова и пожаловалась: – Ноги только устали.

– Неужели не устали… – поддержала ее Дуся и как бы в никуда спросила: – Дали медаль-то?

– Дали…

– Хорошо, – тихо порадовалась Евдокия.

– Норма-а-ально, – отмахнулась Римка и слезла с дивана, давая тем самым понять, что разговор окончен.

Ваховская поскреблась было в комнату к Анжелике, но, приоткрыв дверь, поняла, что девушка спит и разговора не получится. Оставшееся время Дуся провела возле окна, заранее подтащив к нему свой великанский, как его называла Лёка, стул. Периодически Евдокия задремывала сидя и роняла на грудь свою отяжелевшую голову, но потом вытягивала шею, с хрустом потягивалась и продолжала наблюдение.

Смысл бдений состоял только в одном: дождаться, когда появится Элона, а значит, восстановится порядок, к которому Дуся привыкла на протяжении быстро пролетевших семнадцати лет. Обращаясь к Господу с просьбой поддержать своих воспитанниц во всех начинаниях, Евдокия была не совсем искренна. В глубине души она боялась произнести страшное «хоть бы не поступили», а потому смиренно склоняла голову и лукаво подытоживала: «Ну на все, Господи, твоя воля».

Будь ее, Дусина, воля, никуда бы она Лелёк не отпустила. Привязала бы к ноге и нишкни. Но ее позиция с родительской не совпадала принципиально: и Олег, и Римка считали иначе: пусть пробуют. Ваховская поражалась их родительскому спокойствию, не догадываясь, что в его основании лежало элементарное недоверие к способностям дочерей. Анжелка – да, у той хоть мозг работает в нужном направлении, а вот Элона – больше чем на учительницу начальных классов и не тянет. И вообще девки мудрят: начитались справочников, вот и мечутся. «Пускай», – вновь и вновь повторял Олег Иванович в ответ на тревожные Дусины вопросы, отчего спокойнее не становилось.

Особенно тревожилась Евдокия за красавицу Лёку. Хрупкая, с черными вьющимися волосами, с густой челкой над синими, словно обведенными смолью глазами, она, по мнению Ваховской, могла стать легкой добычей любого мало-мальски разбирающегося в женских прелестях ловеласа. «Хотите сниматься в кино?» – спросит он и томно посмотрит на Дусину любимицу. А с той что взять? Кивнет, руку протянет – и все: пиши пропало… Понеслась душа в рай. Погубит девочку. А там что хочешь: может, даже по рукам пойдет, фантазировала Ваховская, вспоминая душещипательные истории о трагической судьбе записных кинематографических красавиц.

«Нельзя ей в Москву!» – печалилась Евдокия и старательно вглядывалась в каждого, кто появлялся этим июньским утром на территории двора. Не утратившая в свои шестьдесят былой зоркости, она с ходу определяла значимость появлявшегося в зоне ее обзора объекта и продолжала печалиться до тех пор, пока в обнимку с Куприяновым не появилась ее Лёка.

– Ба-а-атюшки! – воскликнула целомудренная Дуся и отскочила от окна, опрокинув стул на пол. – Целуются!

Невысокая, как и Римка, Элона через каждые два шага привставала на каблучках и, вытянув шею, запрокидывала голову, подставив рослому Куприянову губы для поцелуя. Целовались по-взрослому, продолжительно, страстно и с очевидным удовольствием.

«Люди увидят! – огорчилась Евдокия, взглянув на часы: пятнадцать минут шестого. – Позор какой! Куда только Римма смотрит?! Мыслимое ли дело? Посреди двора! Да как ловко!»

Пока Ваховская приходила в себя от неожиданности, парочка скрылась в подъезде, продолжая целоваться на ходу.

– Куда делись? – удивилась Дуся, не обнаружив за окном влюбленных голубков, а потом похолодела от ужаса: в подъезде!

Мысль о том, что в неурочный час вышедшие в подъезд соседи станут свидетелями Элониного позора, заставила ее забыть о такте и выскочить на лестничную клетку.

– Лёка! – сердито прошипела Дуся и заметала глазами молнии. – С ума сошла! Чего люди скажут? Подумала?

Элона, еле отстранившись от покрасневшего Куприянова, невозмутимо смерила Евдокию взглядом и злобно ответила:

– Мне, между прочим, семнадцать. Чего ты выскочила? Без тебя не разберутся?

Присутствие Куприянова придавало Элоне уверенности. Она отошла от прохладной стены, приблизилась к Дусе и властно скомандовала:

– Иди домой! Хватит за мной шпионить!

Ваховская опешила от напора младшей Селеверовой, но позиций не сдала и попыталась воззвать к Лёкиному благоразумию:

– Нехорошо! На глазах у всех целоваться…

– Учить ты меня будешь! – возмутилась Элона и легко толкнула Евдокию назад к двери. – Иди, сказала!

Праздник был испорчен. Смущенный Куприянов пообещал позвонить и, оставив возлюбленную без поцелуя, ретировался. Элона от злобы покрылась алыми пятнами и, оттолкнув Евдокию Петровну, вошла в квартиру, где скинула с себя туфли, которые, перевернувшись в воздухе, грохнули об пол.

– Не шуми! – устало сделала замечание Дуся и закрыла дверь, по привычке набросив цепочку.

– Ду-у-ура ста-а-арая! – прошипела себе под нос Лёка и прошла на кухню, где, не боясь разбудить мать и сестру, загремела чайником и зачиркала спичками.

– Чаю хочешь? – как ни в чем не бывало поинтересовалась Евдокия и потянула с крючка фартук в знак начала утренней вахты.

– Иди отсюда! – никак не могла успокоиться Элона и повернулась спиной.

– Лёка, – печально начала Дуся. – Ну что ты на меня обижаешься? Это ж нехорошо… Разве я не права?

– Не права! – взвилась младшая Селеверова, а потом перешла на шепот: – Почему ты всегда во все и ко всем лезешь? Тебя кто-нибудь просит? Может, хватит уже? Надоело, наверное. Куда ни посмотришь – там ты! И все тебе надо! И до всего есть дело! Чего ты учишь меня? Целоваться, не целоваться?! Тебя не спросила. Сама всю жизнь в старых девах просидела и хочешь, чтобы я так же? Не выйдет!

– Да что ты, Лёка?!

– Ничего! Надоело. Шагу ступить нельзя.

– Да ступай, пожалуйста, кто ж тебе мешает?

– Ты! – взвизгнула Элона. – Ты мешаешь! И не только мне, но и Анжелке, и маме…

Дуся опешила и опустилась на стул:

– Так надо было сказать, что мешаю…

– Это кто это тебе так скажет, интересно? – с вызовом продолжила Элона. – У кого это смелости хватит такое сказать?

– У тебя же хватило, – разом обессилев, заметила Ваховская.

– Вот разве что у меня, – пробурчала младшая Селеверова и, оставив чайник на плите, ушла спать.

Первый раз за столько времени, проведенного под одной крышей с Селеверовыми, у Евдокии Петровны закололо сердце. И эта подловатенькая точечная боль была даже по-своему приятна, потому что хоть немного, но отвлекала от печальных мыслей и тоски, обрушившихся на Дусю.

Оставив завтрак на столе, она переоделась и побрела на дачу с единственной целью – не мешать.

Там, среди покрытых сочной зеленью грядок, пробродила Евдокия весь день в печальной сосредоточенности и философской грусти. «Видно, время такое пришло, – рассуждала про себя Дуся, пытаясь определить, что же ей делать дальше. – Без меня справляются. Выросли. И вправду, должно быть, мешаю. Они и сказать не могут… Потому и сердятся, что не могут. Дак разве ж я не пойму? Пойму. Это дело такое: была нужна Дуся – не нужна теперь Дуся…»

Чем интенсивнее шел мыслительный процесс в наконец-то поддавшейся седине голове, тем сильнее стрелка на барометре жизненной вины склонялась в ее, Дусину, сторону. «И правильно, – с наслаждением судила себя Евдокия. – Не гордись. Знай свое место». Пара часов размышлений в отрыве от цивилизации на фоне жужжания пчел, которых в том году было как-то неожиданно много, примирили Дусю с действительностью, и, сидя на крылечке своего необитаемого, особенно в последнее время, домика, она догадалась: «Уходить надо. Отделяться».

«Куда?» – подавал признаки жизни здравый смысл и подвигал Ваховскую на новый виток размышлений. «И правда, куда?» – соглашалась Дуся и с надеждой осматривала дачную хибару. «А зимой? Нельзя зимой», – вздыхала Евдокия и пыталась рассуждать дальше. «Так, может, размен? Хоть какую-нибудь квартирешку мне или комнатку…» При мыслях о размене Дусе становилось неловко: хорошая квартира, четырехкомнатная! Сколько лет прожили! И размен? Нет уж, как-то по-другому надо. А по-другому – это в дом престарелых… «К старикам?» – ехидно уточнял внутренний голос. «Нет!» – ужасалась Ваховская таким перспективам и в задумчивости вырывала вместо сорняка нужный росток. «Куда тогда?» – подначивал вредный голосок, и уничтожение здоровой поросли продолжалось. «Никуда! – с невиданной для себя дерзостью восклицала Дуся, а потом пугалась и смиренно объясняла невидимому собеседнику: – Ну некуда…»

За мучительным внутренним разговором Евдокия Петровна и не заметила, как наступил вечер – назойливо зазвенели в воздухе комары, в вишеннике защелкала птичка, от земли потянуло сыростью. Женщина окинула взором свое «ручное» царство-государство и собралась было домой. Но не успела сделать и шагу, как оказалась пригвождена к скамейке до боли знакомым девичьим криком:

– Ду-у-уся! – звала Элона. – Ты зде-е-есь?

От неожиданности Ваховская промолчала и не ответила.

– Ду-у-уся! – вновь позвала Лёка и вышла к калитке.

Увидев Евдокию сидящей на скамеечке, Элона стремительно бросилась к ней, не обращая внимания на комариные атаки, и встала на колени:

– Ду-у-усечка, – заворковала Лёка с особой, только ей присущей интонацией виноватой нежности. – Прости меня… Я не хотела… Я дура…. Прости, Ду-у-ся.

Евдокия, не веря своим глазам, смотрела на кудрявый затылок воспитанницы и не находила в себе сил, чтобы, как обычно, погладить девочку по голове и произнести: «Кто старое помянет, тому глаз вон». Похоже, и сама Элона не рассчитывала на быстрое прощение, поэтому продолжала стоять на коленях и даже несколько раз поцеловала узловатые Дусины руки:

– Ну пожалуйста… – канючила Лёка. – Прости меня… Я виновата… Просто я разозлилась… Никому ты не мешаешь… Я наврала, чтобы тебя обидеть… Да мы вообще без тебя не сможем: ни я, ни мама, ни папа, ни Анжелка… Ну прости меня, пожалуйста, – заплакала Элона, мелко-мелко заморгав своими синющими глазами.

– Не плачь, – строго сказала ей Дуся и, подняв воспитанницу с колен, усадила ее рядом с собой. – «Кто старое помянет, тому глаз вон».

– Простила? – засветилась Лёка и вытерла глаза, мгновенно ставшие сухими-сухими.

– Давно по огородам-то рыщешь? – поинтересовалась Евдокия.

– Да уж часа два. Не меньше. Давно не была – дорогу забыла.

– И не боязно?

– Да я не одна. С Куприяновым. Иди сюда! – заорала Лёка в сторону калитки.

Из-за небрежных кустов давно отцветшей сирени на зов возлюбленной появился вчерашний молодой человек, только гораздо в менее презентабельном виде, чем во время выпускного.

– Здрасте, – смущенно поприветствовал усатую тетку, которая держала за руки его сокровище в виде редкого сочетания синих глаз и черных как смоль волос.

– Ну, здравствуй, коли не шутишь, – как-то по-мужски ответила ему Ваховская. – Проходи. Чего стоишь? Не кусаюсь…

– Ну, Ду-у-ся, – захихикала Лёка и похлопала рукой по скамейке, показывая Куприянову, куда садиться.

Юноша на подобное не решился и, не трогаясь с места, пробасил:

– Чего, может, помочь?

– Не надо, – отказалась Евдокия и пошла запирать домик, чтобы положить ключ на видное место – под крыльцо: бери, заходи, пользуйся. Впрочем, тогда в садах не воровали, в худшем случае – горсть малины, соблазнительно красневшей около забора, или свернувшийся крючком огурец, свалившийся во время транспортировки своих собратьев на кухонные столы.

* * *

Так же, не опасаясь дурных людей, Дуся могла оставить ключ от квартиры под ковриком у двери и вставить в косяк записку: «Ключ – внизу (направление стрелки указывало, где именно), обед – на плите». И что интересно: Бог миловал. Зря, что ли, Ваховская, выходя из дома, крестила дверь и бормотала только ей одной понятную молитву длиной в одно предложение. Что-то типа: «Береги, Господь, мой дом» или «Мир моему дому». Точный текст был неизвестен Селеверовым, весьма безалаберно относившимся к охране своего имущества. То ли барачная юность так проявляла свою власть над ними, то ли легкость, с которой они обрастали вещами, как только появилось место, куда их поставить. Страсти к мелкому накопительству больше всех оказались подвержены Римка и Элона, точная копия матери. Ни Олег Иванович, ни Лика, ни уж тем более Дуся ничем, кроме самого необходимого, сроду не интересовались. Просто у «самого необходимого» был свой образ. И если у Дуси в эту категорию входили хлопчатобумажные чулки, а у Анжелики – профессиональная готовальня, то у Селеверова – дополнительная жилплощадь, рассредоточенная в разных местах Заволжского района Ульска.

Как руководитель крупного идеологического подразделения, Олег Иванович умел видеть перспективы. А в перспективе обеих дочерей необходимо было выдать замуж. Причем выдать достойно: с ордером в руках, машиной и желательно дачей на отдаленных участках Ульской области.

Когда Селеверов размышлял о грядущих перспективах, его беспокоили два момента. Где взять все это в удвоенной комплектации? И как сделать это незаметным для глаз коммунистических соратников?

Как выяснилось, очень просто: во-первых, не торопиться, во-вторых, ничего не скреплять подписью «Селеверов». Олег Иванович так и делал, строго следя за тем, чтобы каждый год приносил ему только одно крупное приобретение, оформленное на почетного пенсионера и ветерана стратегического завода – Евдокию Петровну Ваховскую, которая ставила свою подпись, не задумываясь, в любом месте, куда укажет хозяйский перст. Сама о том не подозревая, Дуся превратилась в завидную невесту шестидесяти лет, которую бы возжелали достойные вдовцы и вечные пленники матримониальных интересов, узнай они о ее благосостоянии.

Но тем-то и дорога была Евдокия Олегу Ивановичу, что при взгляде на ее скроенные на мужской манер жакеты, гребенку в седых волосах, дремучие усы над верхней губой ни о чем подобном нельзя было и подумать. Чучело и чучело, прожившее всю жизнь в домработницах у Селеверовых.

Ни Римка, ни уж тем более девочки не догадывались о том, какие богатства принадлежат их бестолковой Дусе. И это тоже была часть плана, тщательно вынашиваемого Олегом Ивановичем. «Знают двое – знает свинья», – рассуждал Сам, видимо не считая Евдокию за человека.

– Молчи, – кратко требовал Селеверов, выкладывая перед ней очередную бумагу.

– Что это? – больше для проформы интересовалась Евдокия, но тут же сникала от хозяйских слов:

– Какая тебе разница? Подпиши – и все.

Доверяя Олегу Ивановичу как самой себе, Дуся послушно ставила закорючку и отдавала подписанный лист Хозяину. И только один раз Селеверов посадил напротив себя часто моргающую от старательности Евдокию и коротко объяснил:

– Это девкам все: чтоб и квартирка, и дачка, и, даст бог, какая-никакая машинешка. Все – на тебе. Ты женщина порядочная, будешь молчать, чтоб пересудов не было. А у нотариуса оформим завещание…

– Дак… – промямлила Ваховская, собираясь сказать что-то вроде того, что помирать еще и не думала, но Олег Иванович властно скомандовал:

– Собирайся, Евдокия. Паспорт возьми. Загогулину свою поставишь – и дело с концом.

Так и сделали. Толковый нотариус попался. Только спросил:

– Не хотите ли внести в свое завещание какие-нибудь изменения на предмет распоряжения имуществом?

– Хочу, – прокашляла Дуся, а Селеверов от неожиданности вытаращил глаза. – Если помру невзначай, то сберкнижки на предъявителя одну, значит, – Элоне, другую – Анжелике.

Нотариус выжидательно посмотрел на основного заказчика и переспросил:

– Вносить?

– Вносите, – разрешил Селеверов, и процедура подошла к завершению.

Из кабинета нотариуса Олег Иванович вышел отцом двух богатых невест, облагодетельствованных Евдокией Петровной Ваховской, находившейся в трезвом уме и твердой памяти.

Превратившись в Главного Хранителя селеверовских благ, Дуся так и не научилась пользоваться своим положением. Поэтому всякий раз, когда происходила очередная стычка между ней и Римкой, втайне мечтала о комнатке, словно забыв, что является владелицей двух автономных однокомнатных квартир. Все, по ее разумению, лишнее Евдокия выбрасывала из головы с такой легкостью, что приходилось сомневаться, действительно ли она находится в «трезвом уме и твердой памяти». И спроси ее Римка, какие секреты доверяет ей Селеверов, она бы в изумлении вытаращила глаза и отрицательно замычала в ответ, подтверждая свою полную неосведомленность.

Зато Олег Иванович, наблюдая за передвижениями Евдокии по дому, улыбался под нос и радовался собственной сообразительности. Никакой вор не страшен, никакой банк не нужен. Вот она, золотая курица в уборе старой девы, из милости, можно сказать, живущая в его доме.

Но так Селеверов думал не всегда. В моменты, когда Дуся в белой накидке вступала на территорию его отдельной палаты, чинно доставала из клеенчатой сумки термосы и банки, басом интересовалась его самочувствием, Олег Иванович чувствовал себя виноватым и даже подумывал, не вернуть ли Ваховской долг, о котором та, похоже, забыла, а он помнил. «Отдам! – уверял себя Селеверов, тщательно пережевывая подаваемые Евдокией куски мяса. – Вот девок поступлю – и отдам».

– Слышишь, Евдокия, – с набитым ртом мычал Олег Иванович. – Устала, поди, каждый день на этот берег кататься. Дачу свою забросила…

– Чего это забросила? – не соглашалась Ваховская. – Бываю…

– Может, в санаторий тебя отправить? – отхлебывая компот, предлагал Селеверов, не глядя Дусе в глаза.

– Не-е-ет! – наотрез отказывалась она. – Ка-а-акой санаторий еще? Чего я там не видела? Была один раз – хватит.

– Да тебя там подлечат… Опять же люди твоего возраста… Познакомишься…

– А я что? Болею? Я не болею, – доказывала Самому Ваховская. – А старух я и в поликлинике увижу. Не поеду. Сами поезжайте, врач же говорит.

– Да я-то поеду, – пообещал ей Олег Иванович. – В сентябре…

– Вот и поезжайте, – обрадовалась Дуся и засобиралась домой. – Пойду я…

– Римка чего не идет? – как бы между прочим интересовался Селеверов.

– Так когда ей? – успокаивала его Ваховская. – Собираются. Это ведь не шутки: одна – в Москву, другая – в Ленинград.

– Когда едут?

– Через два на третий, – затейливо ответила Евдокия и встала. – Воду скоро дают. Поеду.

«Не помнит о долге», – делал вывод Олег Иванович и на время успокаивался.

Так же и Элона: заслужив Дусино прощение, она забывала о страданиях и несла радость в мир, именуемый ею «Вовик».

Римка ворчала, пытаясь вразумить дочь примером задумчивой Анжелики, занятой сборами в Ленинград.

– Не лишнее? – интересовалась мать, в который раз курсируя мимо раскрытого чемодана.

– Нет, – односложно отвечала Анжелика, сверявшаяся со списком необходимого в поездке.

– Ты как будто навсегда уезжаешь! – иронизировала Римка, глядя на дочь.

– Хотелось бы… – уклончиво говорила себе под нос Лика, чем приводила Селеверову в бешенство.

– Поступи сначала!

– Попробую, – экономила моральные силы девушка и наматывала на картонку нитки разных цветов.

– Ну попробуй, – угрожающе комментировала мать, а внутри холодело: «А вдруг поступит? Ей ведь что в голову втемяшится!»

Так и вышло. Подтвердив медаль, Анжелика поступила в ЛИЖЖТ с первой попытки. Онемевшей на другом конце провода Дусе она сообщила, что ровно через пять лет приступит к строительству своего первого моста.

– Чего ты молчишь? – проорала в трубку Лика. – Мама приехала?

– П-п-приехала, – еле выговорила Ваховская, не зная, плакать или радоваться полученному известию.

– А Лё-о-о-ка? – прорывалась сквозь тысячи километров Анжелика. – Поступи-и-ила?

– Н-е-ет… – к вящему удовольствию девушки, сообщила Дуся.

– А дома кто-нибудь есть? – рвалась Лика еще хоть с кем-нибудь поделиться своей радостью.

– Не-е-ет, – в голос заплакала Евдокия.

– Ду-у-уся, – возмутилась Анжелика. – Ты чего там? Пла-а-ачешь, что ли?

– Пла-а-ачу, – созналась Ваховская и всхлипнула так, что девушка отдернула ухо из-за оглушительного треска в трубке.

– Не пла-а-чь! – засмеялась Лика и пообещала: – Скоро приеду.

– Когда-а-а? – проорала в трубку Евдокия, но вместо ответа минуты три слушала короткие гудки.

– Не может быть! – не поверила Элона, ради любви к Куприянову, к немыслимой Римкиной радости, отказавшаяся от идеи поступления во ВГИК после первого же экзамена.

– Мо-о-ожет, – снова всхлипнула Дуся и бессильно опустила руки.

– Не может. Там пятнадцать-двадцать человек на место, а она поступила?

– Говорит…

– Пусть что хочет говорит. Не верю.

– Да-а-а… – потемнел лицом Селеверов, в глубине души надеявшийся, что дочь потешит самолюбие и вернется. – Кремень девка. Ленинград, значит, – в задумчивости протянул он и внимательно посмотрел на жену.

Непроницаемое лицо Римки окончательно испортило ему настроение.

– Что делать будем, Мусь? – печально поинтересовался Олег Иванович, как выяснилось, абсолютно не готовый отпустить дочь на учебу в другой город.

– А что ты сделаешь?

– Может, уговорить? – робко предложила Дуся и тут же осеклась под красноречивым взглядом Селеверовых. – Девушка… – попробовала объяснить Евдокия. – Одна… В чужом городе…

– Кому ваша девушка в этом городе сподобилась? – еле сдерживаясь, чтобы не зарыдать от обиды, язвительно поинтересовалась Элона.

– Много ты понимаешь! – отсекла ее Ваховская.

– Ты зато много понимаешь! – не задумываясь, нахамила Лёка и, чтобы повысить себе настроение, пару раз крутнулась около зеркала. – Поступила! И что? Мир перевернулся?

– А тебе завидно? – неожиданно резко прервал ее монолог Селеверов и сердито посмотрел на дочь. – Хотела – поступила. Это ты мордой торговать в Москву поехала. Тоже мне актриса! На чем ты там завалилась? На басне?

– Я не завалилась, – поправила отца Элона. – Я сама документы забрала. А меня, кстати, уговаривали остаться.

– Кто-о-о-о? – не выдержала Римка, на глазах которой происходили описываемые события.

– Неважно! – по-королевски отмахнулась младшая Селеверова и обняла Дусю. – Я в отличие от вашей медалистки о вас, между прочим, думаю.

– Че-е-его? – синхронно возмутились Олег с Римкой.

– Ничего, – спокойно ответила девушка и, придав лицу озабоченное выражение, проговорила: – Дети должны жить рядом с родителями и быть им поддержкой в их печалях и радостях.

– Зря ты документы из ВГИКа забрала, – не выдержал Олег Иванович. – Хорошая актриса из тебя могла бы получиться.

– Ради тебя, папуля, – жеманно расплылась в улыбке Лёка и послала ему воздушный поцелуй, а потом, мгновенно изменившись в лице, со злобой выкрикнула: – И вообще, оставьте меня в покое! Хватит из меня дуру делать! Не медалистка, не отличница, тупая, бесталанная! Зато ваша Лика – и умная, и талантливая, и способная. И страшная! И жирная! И очкастая! В кого она такая? В тебя? (Элона обернулась к матери.) Или в тебя? (Под взглядом дочери Селеверов съежился.)

– Лё-о-о-ока, – попыталась остановить ее Дуся.

– Ну уж точно не в тебя! – истерично расхохоталась девушка и с вызовом дополнила: – Если только рожей…

– Эло-о-она! – попробовала вмешаться Римка, но тут же под огненным взглядом дочери осеклась.

– Видеть вас не могу! – заявила младшая Селеверова и выскочила из квартиры в поисках утешения в объятиях преданного Куприянова.

– Взбеленилась девка, – задумчиво произнес Олег Иванович и через какое-то время вызвал машину.

– Куда?! – запротестовала Римка.

– Хватит отдыхать. С ума сойдешь с вами! – махнул рукой Селеверов и начал собираться на работу.

Там ему была гарантирована относительная изоляция от невеселой новой жизни, в которой нашлось место всем, за исключением разобиженной Элоны.

Когда-то уютная четырехкомнатная квартира стала напоминать минное поле, по которому, закрыв от ужаса глаза, вслепую передвигались Римка и Дуся: сначала в предвкушении Ликиного приезда и встречи сестер, потом в ожидании итогов второй вступительной кампании и отъезда Анжелики в Ленинград.

Поступив на факультет дошкольного воспитания Ульского педагогического института, Элона несколько смягчилась и даже сподобилась поинтересоваться у сестры по поводу ленинградского студенческого контингента.

– Наверное, одни очкарики под стать тебе?

– Не знаю, – честно призналась Анжела, так быстро добившаяся результата, что даже не успела разглядеть будущих сокурсников.

– Ну точно я тебе говорю, – заверила ее Лёка. – Будущие слесари с высшим образованием.

– Инженеры, ты имеешь в виду? – уточнила Анжелика, считавшая дни до отъезда из дома.

– Это в дипломе так пишется, а на самом деле – слесари с высшим образованием. Одно хорошо, – решила подсластить пилюлю младшая сестрица, – много парней. Глядишь, кто-нибудь и подберет тебя с испугу! – дразнила она Анжелику и убегала на свидание к Куприянову, из солидарности с возлюбленной поступившему на факультет физвоспитания вышеупомянутого вуза.

– Не обращай на нее внимания, – пробовала успокоить старшую сестру Дуся. – Злится она. Злится и обижается…

– На кого?

– На тебя, знамо дело. Она вроде тоже, как ты, в Москву хотела, в артистки. А не вышло. В учительницы пошла, как отец сказал. Обидно ей…

– А я-то здесь при чем? – здраво уточняла Лика. – Заниматься надо было. Готовиться. Кто мешал-то?

– Любовь… – уважительно протянула Евдокия и замерла.

– Да брось ты! – не согласилась с ней Анжелика. – «Любовь ей помешала», – передразнила она Ваховскую. – Привыкла просто, что все происходит, как она заказала. По первому слову: и ты, и мама. И я – в свое время. Я ж, как вы: Лёка у нас слабенькая, Лёка у нас болезненная, Лёке надо помогать, она сама не справится, ты за ней присматривай… Вот я и присматривала, как вы просили. А теперь всё. Хватит. Каждому по способностям: кому – в Москву, кому – в Ленинград… Скажешь, не права?

– Права, – соглашалась Дуся, но через минуту добавляла: – А пожалеть ее и вправду надо. Извелась девка. Еще любовь эта! Как бы до греха…

– Ду-у-усь! Ты что? Какая любовь? Она ж никого, кроме себя, не любит. И любовь эту из вредности изображает, чтобы я позавидовала. Она даже, как ты говоришь, «до греха» дойдет, лишь бы доказать, что она первая…

– Нехорошо, Лика, – осерчала Евдокия и скорбно поджала губы. – Сестра она тебе. Считаться надо. И добрая она, Лёка-то…

– Добрая, говоришь? – зловеще поинтересовалась Анжелика и больше не проронила ни слова, не реагируя на Дусины попытки ее разговорить.

Подобное фиаско потерпела и Римка, в неурочный час решившая поспособствовать примирению дочерей. В отличие от Евдокии Селеверова юлить не собиралась, а потому усадила старшую дочь рядом с собой и строго спросила:

– Ну и долго это будет продолжаться? Вы как сдурели, ей-богу! Слова доброго друг другу за все время не сказали, только и шипите, как змеи подколодные.

– А ты чего хотела-то? – посмотрела Анжелика исподлобья на мать.

– Я?

– Ты, ты!

– Мы с отцом хотели, чтобы вы друг друга любили, друг другу помогали, поддерживали. Все ж сестры…

– Так это ж ты во всем виновата, – буднично просто, без всякого вызова проговорила Лика.

– Я-а-а? – не поверила своим ушам Селеверова.

– Конечно, ты. Я же видела, что ты ее больше любишь, больше за нее переживаешь. А меня на отца скинула: твоя, мол, дочь. Ты ей и занимайся. Ты даже в Москву ее сама повезла, а со мной Дусю хотела отправить.

– А как же, интересно, я между вами? Разорвалась бы? Половиной – в Ленинград, половиной – в Москву?

– А не надо было в Москву, – неожиданно жестко высказала матери Анжела. – Это ж было сразу ясно: никуда она не поступит. Но ты ж все равно поехала! Знала, что не поступит, но поехала!

– А ты бы со своим ребенком не поехала? – вскочила Римка.

– Я бы поехала, если бы он у меня один был.

– Это ты своему отцу спасибо скажи! – перешла на крик Селеверова.

– И скажу! – развернулась на сто восемьдесят градусов Лика и ушла к себе.

– И скажи! – проорала вслед Римка и устало бухнулась на диван: – Господи, когда ж все это закончится? Быстрей бы уж уехала! Все нервы вымотала…

По негласной договоренности Олег Иванович в бабьи разборки посвящен не был. В момент его возвращения домой в квартире воцарялись мир и покой, как в африканской саванне в час водопоя. Застав вечером дома обеих дочерей, Селеверов, поужинав, садился на диван и усаживал их рядом, обнимая за плечи.

– Уедешь скоро? – грустно спрашивал отец Лику и гладил тяжелой медвежьей лапой по большой голове дочери.

Анжелика молчала, уставившись в телевизор.

– И ты тоже хороша! – обращался Олег Иванович к Лёке. – Смотри, замуж не выскочи! Вижу, как глазищами своими поблескиваешь. Вся в мать.

– Я-а-а? – делано возмущалась Элона и клонилась к отцовскому плечу, чтобы промурлыкать, какая она смышленая девочка.

Это был домашний театр, искусственное перемирие в благих целях. «Ради отца, – виноватила их Дуся, – можно и потерпеть. Не убудет!» Римка выражалась конкретнее: «Доведете – прокляну». От этого хуже всех становилось Ваховской, верившей в силу материнского слова:

– Не надо бы так, – отваживалась она советовать ей и тут же отводила глаза в сторону.

– Не лезь не в свое дело, – отсекала ее Селеверова и, надувшись, пялилась в телевизор.

День отъезда Анжелики в Ленинград стал Днем великого освобождения от доморощенного лицедейства женского населения четырехкомнатной квартиры. И только Олег Иванович искренне огорчался разлуке с дочерью, потому что в глубине своего заплатанного сердца чувствовал, что в Ульск она никогда не вернется. Пойдет другой дорогой без его, отцовского, благословения, как сама выберет. «Ох и удивит она меня», – сетовал про себя Селеверов и боялся признаться, что ощущает себя если не сиротой, то как-то очень странно. Без привычной пары – «папина дочка».

Сама Лика была на удивление спокойна и доброжелательна даже по отношению к сестре.

– Пиши, – попросила она из вежливости.

– Буду, – так же из вежливости наврала Элона и привычно скрестила указательный и средний пальцы.

– Звони каждую неделю, – деловито потребовала мать и скептически смерила Анжелику взглядом. – И приоденься там. Все-таки ты ж женщина, – скривилась она и секунду поотдыхала взглядом на младшей дочери. – Письма писать не люблю, не умею. Если что срочное – телеграммой. Ну и звони…

И только Дуся, не побоявшись показаться смешной, нелепой, трепетно обняла разом и неожиданно повзрослевшую воспитанницу и заплакала:

– Писать тебе буду. И ты черкни иногда, чтоб душа не томилась. Береги себя, девочка. Если что, скажи – приеду. Помочь там что или сготовить… Развязкой не ходи: стынь там, говорят, страшная и дожди все время. Ноги чтоб сухими были всегда… И на голову…

– Ну Ду-у-ся! – засмеявшись, отстранилась от нее Анжелика, но тут же была водворена обратно.

– Погоди… Возьми вот… – Евдокия попыталась что-то вложить воспитаннице в руку, но вовремя сообразила и засунула девушке в нагрудный карман.

– Чего это? – недовольно пробасила Лика.

– Ничего. Так… От меня… На первое время…

– Деньги, видно, сует, – ревниво отметила Римка и дернула мужа за рукав. – Неужели думает, что мы ребенка без всего отправляем?

– Да успокойся ты, Мусь, – покладисто потрепал Селеверов жену за плечи. – Ну хочет, пусть даст. Лишним не будет.

– Интересно, сколько?

– Сколько бы ни было, – оборвал Олег Иванович и подошел к Дусе. – Ну ладно, Евдокия, не на поминках. Ты ее словно на тот свет отправляешь, так убиваешься.

– Скажете тоже! – сквозь слезы заворчала Ваховская, но хватку свою ослабила и отошла в сторону, приготовившись простоять на перроне до самого конца.

– Может, поедем уже? – чуть слышно, матери на ухо, заканючила Элона и повисла на Римке.

– Пять минут можешь обождать? – рассердилась мать и подошла к Анжелике, около которой склонился Селеверов, что-то той тихо объясняя.

– Подожди… – отстранил он жену и склонился над дочерью еще ниже. – Поняла?

Анжелика поправила очки и с благодарностью выдохнула:

– Поняла.

– Вот так вот, – кивнул головой Олег Иванович и развернул дочь лицом к вагону. – Иди давай, а то поезд тронется.

– Ли-и-ика! – вдруг взвилась Элона и бросилась на шею сестре. – Пока! Может, не поедешь?!

Анжелика беспомощно посмотрела на родителей. Не зная, что делать в таких случаях, она с готовностью обняла сестру и почувствовала, что глазам стало горячо.

– Господи ты боже мой! – взмолилась Евдокия, наблюдая за воспитанницами. – То они ругаются, то они милуются… Ну что за дети за такие! Хватит уже! – прикрикнула она на сестер и замахала рукой Анжелике. – Иди! Иди давай. С богом!

Поезд тронулся, Элона заплакала в голос и пошла рядом. На перроне остались недоумевавшие родители и счастливая Евдокия. Она беспрерывно крестила воздух, в котором медленно двигался хвост фирменного поезда «Ульск – Ленинград», увозившего «ласточку мою писаную».

* * *

Первое время отсутствие Анжелики ощущалось всеми довольно остро, отчасти потому, что жизнь стала размеренно предсказуемой и спокойной. Ее больше не сотрясали «боевые схватки» сестер, кухонные перепалки Риммы и Евдокии, вечерние зигзаги Селеверова. Даже на расстоянии Лика умудрилась подчинить жизнь далеких ульских родственников определенному регламенту: каждое воскресенье – сеанс связи, письмо – раз в месяц, адресованное всем и никому конкретно, два раза в год – подробный отчет о результатах сессии и вежливая заинтересованность – «а как там у вас?»

– Норма-а-ально! – кричали все по очереди в телефонную трубку, передавая ее друг другу.

– Когда приедешь? – торопили с ответом родители в январе и июне.

– Не приедет? – робко уточняла Евдокия, с надеждой глядя в глаза Селеверовым.

– Нет, – равнодушно отвечала Римка и вешала трубку на рычаг.

– Ну как же! – шипела Лёка. – Она у нас, почитай, коренная ленинградка. Ей недосуг!

– Ну ты поезжай! – пробовала исправить положение Ваховская и соблазняла Элону открывающимися перспективами: – Эрмитаж, «Аврора», Русский музей, Кунсткамера… Сестра, наконец.

– Ни за что! – декларировала Лёка, не обращая внимания на Дусины уговоры.

– Не зарекайся, – предупреждала ее Евдокия и грозила пальцем.

Так и случилось: на излете третьего курса Анжелика сообщила, что выходит замуж.

– Заму-у-уж? – не поверила Элона материнским словам. – За кого?

– За кого-то Антанаса. Антона, по-нашему.

– А когда свадьба? – еле выдохнула Лёка.

– А не будет свадьбы, – обнадежила дочь Римка.

– В смысле?

– Не хотят.

– Залетела, что ли? – цинично поинтересовалась Элона.

– Знаешь, мне не докладывают. Сказала, не хочет.

– Мало ли чего она не хочет? – взревел Олег Иванович, услышав новость одним из последних. – Кто ее спрашивать будет?

– А чего такого-то? – подлила масла в огонь Лёка. – Причины разные бывают… Может, специально не хочет, чтобы мы приезжали. А потом – уа-уа, – разошлась Элона, изображая, что укачивает на руках младенца.

– Прекрати, – прикрикнула Римка, видя, как побагровел Селеверов. – Чего болтаешь?

– Да я ничего, просто предположила, – пошла на попятную Лёка. – И кем она у нас теперь будет?

– Вайт-ке-не, – прочитала по слогам Дуся с обрывка газеты.

– Ке-е-ем? – зарычал Олег Иванович.

– Каким-то Вайт-ке-не, – повторила Евдокия, добросовестно выговаривая каждый слог.

– Не каким-то, наверное, а какой-то, – предположила Элона, раздавленная нерадостной новостью.

– Ну какой-то, – не стала спорить Дуся и тревожно посмотрела на Хозяина.

Олег Иванович сидел за столом, распустив галстук, и тяжело дышал. Он думал, что был готов к любой неожиданности со стороны старшей дочери, но на такое, разумеется, не рассчитывал. И свадьбы, значит, им не надо! И приезжать не надо! Ей даже его согласия не надо! Ни его, ни Римкиного. Ну, засада!

– Олежа, – потянула его за рукав обеспокоенная не на шутку Селеверова. – Ты не волнуйся…

– Что значит «не волнуйся»? – вскинулся на жену Олег Иванович. – Я отец! Имею право знать, кто, когда и во сколько. Это что, спрашивается, за спешка такая? Это почему это? Не спросив ни отца, ни матери. Самовольно, ра-а-аз – и в дамки. Это он ее содержал? Этот… как его…

– Антанас, – подсказала Римка разбушевавшемуся Селеверову.

– Антон этот. Почему тайно? Почему без родителей? Без сестры? Без свадьбы?

– Ну откуда же я знаю? – вконец расстроилась Римма и с надеждой посмотрела на Дусю.

– Олег Иванович…

– Что-о-о?

Евдокия совсем растерялась:

– Дак, может, поговорить?

– Чего тут говорить? – неистовствовал Селеверов, чувствуя, как колотится сердце. – Я тебя спрашиваю! Скажи-и-и, кому мне это все говорить? Тебе? А может, тебе? Кому-у-у?

– Что ты причитаешь, как баба? – не выдержала Римка и бросилась к мужу. – Не хочет, не надо. Пусть. Только пусть не звонит сюда больше. И не едет. И знать ее не хочу, – устало выдохнула она и села рядом.

– Съели? – ехидно пропела Элона. – Зато умная. С лица воду не пить? – обратилась она к Дусе. – Ты говорила? Меня все время шпыняла «не доводи до греха», «не доводи до греха». Залетела ваша Лика. Точно я вам говорю. Вот и не хочет ни свадьбы, ни платья… Поди и платье не лезет, пузо – к носу.

– Ты чего несешь? – осекла ее Дуся. – Видела?

– В тихом омуте черти водятся, – подвела итог Лёка и успокоилась.

– Ехать надо, – посоветовала Ваховская. – Пока не поздно. А то и вправду замуж выскочит – и поминай как звали.

– Я не по-е-ду, – объявила Элона тоном, не терпящим возражений.

– И не езди, – разрешила Дуся. – А им, – кивнула в сторону Селеверовых, – сам бог велел, родители потому что.

– Дура ты, – сообщила Лёка, нисколько не смущаясь присутствия отца с матерью. – Дура была, дурой и останешься.

Так, назначив козла отпущения, и порешили: лететь срочно, а Дуся чтобы эту сторожила; мало им позора на старости лет.

Ночью Селеверова грызла тоска, заставляла включать ночник, ворочаться с боку на бок. Держа за руку жену, Олег Иванович прислушивался к себе, пытаясь понять, в какой части тела отдается его залатанное сердце.

– Может, спать будем? – ворчала Римка, натягивая на ухо одеяло.

– Спи, спи, – шептал Селеверов и впивался в ее руку еще сильнее.

– Пусти, – выворачивалась Римма и таращила опухшие от слез глаза.

– Спи, – снова приказывал Олег Иванович в надежде, что жена встанет и спросит: «Ну и как ты, Олежа? Больно тебе?»

«Больно, говоришь? – достраивал несуществующий диалог Селеверов и внимательно прислушивался к своему сердечному томлению. – Нет, не больно. Пусто… И жить не хочется. Никому не нужен. Любимая дочь на свадьбу не пригласила». – «А когда это она стала любимой?» – чуть слышно попискивал омерзительный голосок. «Так всегда была», – изящно уходил в сторону Олег Иванович.

Через стенку ворочалась Элона, оскобленная тем, что не она первая. Познавшая радость любовных утех гораздо раньше сестры, Лёка так до конца и не могла поверить в происходящее, а потому кляла сестру на чем свет стоит, пытаясь представить этого Антанаса Вайткаса, предложившего Анжелике руку и сердце. «Урод, наверное, – предположила Элона и почувствовала себя куда лучше. – Точно, урод. Нормальный человек разве на нашу Лику позарится? Не позарится!» – успокоила себя девушка и села в кровати.

Дотянувшись до зеркала, поднесла его к лицу и зачем-то оскалила зубы. «Ровные», – удовлетворенно отметила Лёка и на всякий случай сковырнула пару прыщиков на подбородке. От этого отражение хуже не стало. Тогда Элона высунула язык и скорчила рожу. Стало весело. Зеркало транслировало оптимистичную информацию о ее неотразимости. «А чего это я не поеду?» – вдруг возмутилась Лёка, а потом выключила свет, заочно простила сестру и даже пожелала той счастья.

О счастье для Анжелики молилась и Дуся, пытаясь оправдать воспитанницу в собственных глазах. Всегда равнодушная к мнению большинства, далекая от гневного осуждения оступившегося, Евдокия просила для нее прощения сначала – у Богородицы, потом – у людей. Одного, как ни старалась, она не понимала: как же Анжелика, всегда послушная, показательно правильная, могла так поступить с родителями? Взять и вычеркнуть их из жизни, уговаривая не приезжать на собственную свадьбу якобы по причине небольшой значимости события. «Может, Римма чего недопоняла?» – искала пути к отступлению Дуся, но вспоминала вечерний разговор на кухне, переполнялась обидой за старших Селеверовых и хмурилась. Еще больше она переживала за Самого, цинично невозмутимого и крайне жесткого в оценке всех людей, за исключением «ближнего круга», в который и входило-то всего три человека: Римма, Элона и Анжелика. Себя к этому кругу она даже и причислить не осмеливалась.

Трясущиеся руки Олега Ивановича не выходили у Евдокии из головы. Поэтому она снова и снова молилась о здоровье Хозяина как о главном достоянии селеверовского дома, который вот уже столько лет она самонадеянно считала и своим.

«Что-то беда зачастила, – распереживалась Дуся, перебирая события недавних лет. – Одна за одной!» – горевала она, забыв, что оперирует годами и между последними неприятностями (инфаркт – свадьба) ни много ни мало – три года. А по ощущениям – три оторванных календарных листочка. Смял – и в мусорку.

Таким же смятым календарным листком валялась в мусорном ведре вчерашняя обида отца и матери Селеверовых.

– Я тоже поеду, – объявила Элона за завтраком.

– Ты ж не хотела, – напомнила мать.

– Не хотела – захотела, – легко отказалась от вчерашних слов Лёка и как ни в чем не бывало сыпанула в чай три ложки песку.

– И правильно, – подключилась Ваховская, но за стол присесть не осмелилась, так и осталась стоять около плиты. – Не чужие люди – сестра. А то, что свадьбы не хочет, так, может, деньги ваши бережет, чтоб не беспокоились.

– Слышишь, Евдокия, не начинай, а-а-а?

– Не буду, Олег Иванович, – изобразила реверанс Дуся и, глядя на Римку, добавила: – И обижаться тут нечего. Дочь, она и есть дочь. Мало ли чего она по глупости вам наговорит? Всему, что ль, верить будете?

– Нет, Ду-у-у-сечка, – противно запела Элона. – Мы тебе верить будем. Вот как скажешь ты, так мы и сделаем. Ты ж у нас миллион раз замуж выходила! Всем советы дать можешь.

– А ты не злись, – не дала себя в обиду Ваховская, но и на замечание не решилась: за столом – родители, сочтут нужным – сделают.

– А я вот возьму и поеду! – решительно объявила Римка. – Вот назло поеду…

– Назло дома сиди, – оборвал жену Селеверов и вылез из-за стола, придерживая правой рукой отлетающий галстук. – А ты (обратился он к дочери) – телеграмму отбей, чтоб на почту явилась. Да без этого, как его, Антона… Чтоб поговорить можно было по-человечески. Не явится… – Олег Иванович осмотрел свое женское царство, вздохнул и заявил: – Ну, значит, не явится.

Благодаря натиску отца Анжелика не только явилась на переговоры с родителями, но и передвинула день свадьбы с расчетом на то, чтобы те могли, по словам Римки, «хоть как-то подготовиться». На вопрос «как же ты могла, дочь» ответила по-селеверовски жестко:

– Глупые траты, ненужный формализм, отживший ритуал!

– А спросить? – по инерции поинтересовался Олег Иванович.

– О чем? Можно или нельзя?

– Ну, хотя бы так.

– Я решила, – однозначно ответила Лика, не вдаваясь в словесные изыски.

– Ты хоть любишь его? – прокричала в трубку Римка, сроду не произносившая таких слов.

– Скажем, так, мама, мы друг другу подходим.

– Точно залетела! – подпрыгнула Элона и округлила глаза с такой силой, что ее лицо стало похоже на морду той-терьера. – Я тоже приеду! – вырвала она трубку из рук отца, но нарвалась на холодное:

– Как знаешь.

Обсудив детали родительской поездки в Ленинград, Анжелика напоследок попросила отца к телефону:

– Пап, – словно сомневаясь, выдавила она из себя, – ты на меня не обижайся…

– Я не обижаюсь, – соврал не моргнув глазом, Олег Иванович.

– Обижаешься. Я же слышу. Ты когда на маме женился, у кого-нибудь разрешения спрашивал?

– Спрашивать было не у кого.

– Ну а мама?

– И мама не спрашивала.

– И я не буду. Это моя жизнь и опыт, «сын ошибок трудных». – Последнюю часть фразы Селеверов не понял. – И еще. Не привозите Дусю. У Антанаса в прошлом году бабушка умерла. Это его расстроит. И вообще здесь так не принято. – Где здесь, Олег Иванович тоже не понял. – Будете только вы и родители Антанаса. Скажи там как-нибудь…

– Хорошо, – выдавил из себя Селеверов и повесил трубку. – Может, не поедем? – с надеждой посмотрел он на Римку, остерегаясь поворачивать голову в сторону Евдокии.

– Ты что? – возмутилась жена. – Решили же.

– Все едем? – не к месту спросила Лёка и с восторгом обвела взглядом всех присутствующих.

– Зачем? – внешне непринужденно произнес Олег Иванович.

– Я поеду! – заявила Элона и повисла на Дусе. – Ты тоже.

– Ни к чему, – потупилась Евдокия, словно почувствовав двусмысленность ситуации. – Зачем такую страсть людям показывать?

– Ничего ты, Дусечка, не страшная. Просто большая! – не унималась Лёка.

Она хотела было добавить «и усатая», но только и успела произнести «и», как осеклась под отцовским взглядом.

– И страшная… – добавила Ваховская и, не поднимая головы, вышла из кухни.

– Все-таки дура ты, Лёка, – не выдержал Селеверов и покрутил пальцем у виска.

– Оставь ребенка в покое, – вступилась за дочь Римка. – Нечего за собой колхоз таскать. Это дело семейное, – подчеркнула Селеверова, до сих пор пытаясь укрепить водораздел между собой и этой усатой самозванкой, невзирая на непреднамеренное сопротивление домашних. Теперь невольной помощницей в столь трудном, как выяснилось, деле выступила та, от кого, в силу ее уже трехлетнего отсутствия в городе, этого можно было меньше всего ожидать.

«Всегда думала, что она умная», – тайно заручилась поддержкой старшей дочери Римка, отчего ее посетило чувство долгожданной справедливости. «Наконец-то! – ликовала Селеверова. – Отольются кошке мышкины слезки». В мышки, судя по всему, она назначила себя, легко забыв, какое на самом деле количество обид нанесла Евдокии.

В глубине души Римка, похоже, искренне считала, что, если в ее жизни что-то и не случилось, не состоялось так, как она запланировала, то виной этому Дуся. И даже предстоящая свадьба – замаскированный итог Дусиного попустительства в воспитании двойняшек. Так чего, спрашивается, ей делать на свадьбе?

О чем передумала Дуся за короткое время сборов и отсутствия Селеверовых в доме, только Господу Богу известно. Боясь поверить, что вполне могла оказаться в числе приглашенных, она смиренно приняла сложившуюся ситуацию. Но, видимо, смирения было недостаточно, потому что где-то там, в глубине колодца неизрасходованной Дусиной любви, трепыхалась обманутая надежда человека, добровольно принесшего себя в жертву тому, кто ни при каких обстоятельствах, мыслимых и немыслимых, не был способен с благодарностью принять этот дар. Евдокия и Римка являли собой пример нарушенного сообщения двух сосудов, при котором один всегда оказывался полнее, а другой мог вместить в себя бесконечное количество живительной влаги.

«Я ни о чем тебя не просила» – вот фраза, всегда готовая сорваться с языка Селеверовой в ответ на висевшие в воздухе упреки, которые Дуся и сформулировать бы не смогла. Она по-прежнему была твердо уверена в правильности принятого столько лет назад решения, перекроившего жизнь тогда посторонних для нее людей. «Берите! Не жалко!» – бесконечно делилась Ваховская, не понимая, что научиться владеть ее дарами не под силу никому из тех, кого уже двадцать лет она считала своей семьей.

Сторонившаяся любого искушения, Дуся, не догадываясь об этом, сама стала великой искусительницей простых смертных, открытых соблазну жить простой человеческой жизнью.

Но так глубоко ни Евдокия Петровна, ни Римка не копали, а Олегу Ивановичу вообще не до того было. Единственным человеком, кто оказался более или менее открыт беспокойному Дусиному сердцу, стала Элона, чаще других обижавшая свою няньку, но при этом всегда готовая искупить свою, а иногда и чужую вину, не побоявшись показаться непоследовательной, глупой и навязчивой. Причем слова прощения, слетавшие с ее языка, не были проявлением привитого рефлекса: «сделал гадость – извинись». Евдокия это чувствовала и легко извиняла воспитанницу, преследуя, похоже, одну-единственную цель: «чтобы Лёка не мучилась». Кому-кому, а Дусе всегда было дело до чужих страданий; своих она не замечала, считая их временным неудобством.

Именно как к временному неудобству попыталась она отнестись и к этой свадьбе, точнее, к своему отсутствию на ней. И только Элона, свернувшись калачиком на ее старомодной кровати, своими обещаниями («Уж я-то тебя точно на свадьбу позову») напоминала о воткнутой в сердце тоненькой булавочке обиды. И не на равнодушную Лику, а на «невезучую судьбу».

– Правильно ты не поехала! – с порога заявила Дусе Элона, вернувшись в родные пенаты и словно забыв о том, что решение остаться дома принадлежало отнюдь не Евдокии. – Если бы я знала, – фонтанировала Лёка, – я бы тоже не поехала. Во-первых, как я и предполагала, он урод. Ан-та-нас Вайт-кас. Нормальный человек с такой фамилией жить не сможет.

– Он литовец, – перебила ее уставшая с дороги мать.

– Ну и что, что литовец? – возмутилась Элона. – Сидел бы у себя в Литве. Нет, ему тоже, как и нашей дурочке, Ленинград нужен. «Бббо-о-ольше вввоз-мо-о-ожность», – передразнила она зятя, поправляя на носу несуществующие очки.

– Ну и?

– Во-вторых, – не обращая внимания на Римкины реплики, продолжала Лёка, – я бы в таком платье замуж выходить не стала.

– Нормальное у нее было платье, – возразила Селеверова.

– Да ладно, мам, нормальное. Такое даже Дуся не носит. Представляешь, Дусенька, – тараторила Элона. – Два шва, вырез, как на твоем жакете, и цветок.

– Так красиво же, – попробовала усомниться Ваховская.

– О-о-о-чень! Как на похоронном венке. Ты такие своему папе на могилку привязывала, помнишь?

– Ты зато помнишь! – рассердилась Селеверова, мечтавшая скорее вытянуть ноги, но из любопытства не покидавшая прихожую.

– Я помню, между прочим. А венок-то она на голову зачем нацепила?

Евдокия не проронила ни слова.

– В-третьих… Дуся! Дуся! Ты меня слушаешь?

– Слушаю, болтушка.

– В-третьих, на свадьбе молодежи не было вообще. Я думала, хоть посмотрю на ленинградских студентов…

– И себя покажу, – подсказала Римка.

– И себя покажу, – бездумно повторила девушка. – Но нет! Ты представляешь, они никого не пригласили. Только маман и папан с его стороны, ну и мы…

– Чего ж плохого-то?

– А чего хорошего? Кстати, ты зачем ей столько деньжищ отвалила? Лучше бы мне их дала, я бы нашла, куда потратить. Главное, сидим за столом, папа говорит: так, мол, и так. Это от Дуси. И книжку протягивает. И этот, главное, берет, смотрит и говорит: «Йа не знай, кто такой этта Ду-у-уся. Но этта бболь-шо-о-ой сумма, мы не можем этто при-и-инять». А я ему и говорю: «Так это и не тебе!» Анжелка чуть в обморок не упала: как это? Ее Антанасу так сказали! А легко! «Принять не можем!» Тебя не спросили.

– Так и сказала? – огорчилась Евдокия, а в ушах так и скрипело: «Йа не знай, кто такой этта Ду-у-уся…» «Значит, не рассказала Лика-то», – догадалась Ваховская, но тут же переключилась, отогнав от себя эту мысль.

– Вообще, Дуся. Я так замуж не пойду.

– Было бы за кого! – съязвила Римка и наконец-то ретировалась в комнату.

– Не переживай, – обнадежила ее дочь и подмигнула Ваховской. – Я тебе расскажу сейчас, как я замуж буду выходить.

Именно так, как обещала, Элона и вышла, назначив в мужья колебавшегося Куприянова.

– Ты что, меня не любишь? – грозно поинтересовалась Лёка у старинного поклонника, томившегося около аудитории, где возлюбленная постигала азы возрастной психологии.

– Люблю…

– Тогда слушай, – скомандовала Лёка.

И продиктовала бедному Куприянову всю последовательность действий, начиная от сватовства («Не у вас ли курочка? А то у нас петушок!») и заканчивая лентами на машинах.

– Зачем так мно-о-о-го? – стонал жених, обнаружив очередной вариант списка приглашенных.

– Я что? – оскорблялась Элона. – Каждый день замуж выхожу?

– Не каждый, – соглашался Куприянов и покорно следовал назначенному курсу.

Селеверовы, разочарованные свадьбой старшей дочери, с готовностью выполняли любую прихоть невесты.

– Только «Волги», – приказывала Элона отцу, ошалевшему от аппетита собственного дитяти.

– Где я тебе столько «Волг» найду? – огрызался Олег Иванович, но под нажимом Римки выполнял все условия.

– Найди, папуля, – ласкалась к нему кошкой Элона и предвкушала, как утрет нос «чертовым литовцам» (которые, кстати, на свадьбу приехать отказались, мотивируя это сложным материальным положением).

– Я оплачу, – предлагал Селеверов, но Анжелика уклончиво заявляла:

– Антанас против.

– Не унижайся, – сочувственно попросила мужа Римка, и вопрос оказался закрыт.

– Не хотите, как хотите, – отмахивалась Лёка, увлекшаяся процессом настолько, что скоро сама определила день своей свадьбы как Самый Главный День жизни.

– Повенчать бы их, – осмелилась предложить Дуся, но после Римкиного «Не лезь не в свое дело» ретировалась в свою комнату.

Склонив голову над шитьем, Евдокия переживала великую смуту в гордом одиночестве до тех пор, пока счастливая Элона не ворвалась в комнату, чтобы выяснить, в каком наряде Дуся отправится на ее свадьбу.

– Может, я не пойду? – робко усомнилась Ваховская.

– Ты что, сдурела? – брала напором Лёка. – Ты – да не пойдешь? Да ты у меня на самом почетном месте сидеть будешь! Пусть все видят!

Не привыкшая к публичности Дуся смущалась и послушно открывала шкаф, чтобы ее воспитанница сама определила, на каком наряде остановиться.

– А больше у тебя ничего нет? – возмущалась девушка, брезгливо осматривая Дусину одежду.

– Только смертное, – брякала Евдокия и вытаскивала увесистый целлофановый пакет, внутри которого проглядывала записка: «Платок белый – 1. Чулки – 1. Платье тоже – 1».

– Даже не думай, – испуганно отстранялась Лёка и поясняла: – Примета плохая.

– Тогда не пойду, – отказывалась Ваховская и снова склонялась над нехитрой своей работой.

– Пойдешь! – приказывала Элона и теребила мать: – Купите ей платье…

Конечно, никакое купленное платье не помогло, и своим несуразным видом Дуся испортила все коллективные свадебные фотографии, кроме тех, на которых красовались только жених и невеста.

Евдокия Петровна не умела и боялась фотографироваться, поэтому всегда от волнения выпячивала грудь, опускала подбородок книзу и таращила глаза, чтобы, не дай бог, не моргнуть во время съемки.

– Улыбнитесь, женщина! – приказывал фотограф, недовольный общим видом композиции.

И тогда Дуся улыбалась, как умела: не отрывая подбородка от груди и растянув свои бледные губы в ниточку.

– Естественнее! – орал фотограф, но через секунду осознавал бесполезность попыток, и устало нажимал на кнопку, периодически выкрикивая: – Внимание! Снимаю!

В результате на фотографии среди радостных лиц гостей торчала нелепая рожа, отвлекавшая внимание от остальной красоты.

– Ну и что? – проявила чудеса такта Элона, теперь Куприянова, и подвела итог: – Зато память. На всю жизнь теперь хватит.

Приятных воспоминаний хватило на три месяца. Уже через полгода Лёка Куприянова запросилась обратно, в свою комнату в просторной, как никогда, четырехкомнатной квартире.

– Почему бы ей в своей квартире не остаться? – возмущалась Римка, коротая время на кухне с Дусей.

– А может, ей там плохо, в своей квартире-то. Здесь она – кум королю. Поесть сготовлено, белье поглажено, хочешь – спи, хочешь – читай. Учись, одним словом.

– К чему это ты про учебу-то заговорила? – всплеснула руками Селеверова. – Нужна ей эта учеба как собаке пятая нога. Ей замуж было подавай! И что теперь? Сходила и обратно?

– Так ты ж сама ей во всем потакала! – осмелилась возразить Евдокия.

– А ты бы своему ребенку, наверное, не потакала бы?

– Не знаю. Бог ребятишек не дал.

Скорость, с какой Элона разочаровалась в семейной жизни, смутила даже Римку. Об Олеге Ивановиче можно было и не говорить: расстроился он не на шутку, восприняв случившееся как позор своему честному имени.

– Какая тебе разница, что люди подумают? – наскакивала на него жена и требовала пустить дочь обратно.

– Я ее замуж не гнал. Сама напросилась.

– Все ошибаются, – заявила отцу Лёка, а потом сладко разрыдалась, признавшись, что видеть «этого дурака» не может, и носки у него воняют, и перспектив тоже никаких – физрук районной школы, и поговорить с ним не о чем, и мать у него дура…

– У-у-у-у… – протянул Олег Иванович, поглаживая дочь по спине. – Не много ли претензий? О чем-то ты с ним раньше же говорила, до свадьбы…

– До свадьбы у нее рот был занят, – спошлила мать и мерзко хихикнула.

– Ма-а-ама! – возмутилась Элона и зарыдала с еще большим удовольствием.

– Смотри, чтоб не беременная, – цинично заявила Римка. – Мне ваши выблядки не нужны, я своих сама воспитывала.

– Ма-а-ама! – с новой силой завопила Лёка и выгнулась, как бывало в детстве, истеричной дугой. – Ка-а-ак ты можешь?

– Очень просто, – осекла ее Селеверова и добавила: – Мне рассчитывать было не на кого. Вот и ты на меня с отцом не рассчитывай.

– А Дуся? – всхлипывая, напомнила Элона разошедшейся не на шутку Римке.

– Вот Дусе своих щенков и подбрасывай! – оборвала ее мать и вышла из комнаты.

Невзирая на то что Селеверова перед мужем готова была защищать интересы дочери, возвращения Лёки под своды родного дома она никак не хотела. Выдав ее замуж, Римка завершила очередной жизненный цикл и наконец-то почувствовала себя настолько свободной, что даже Дуся не могла омрачить ее хорошего настроения. В свои тридцать девять Селеверова ощущала себя матерью двух замужних дочерей, то есть умудренной жизненным опытом женщиной, но при этом еще достаточно молодой.

– Мы с тобой, Мусь, – иногда нежно говаривал Олег Иванович, – еще детей могем нарожать.

– Обязательно! – ерничала Римка, материнский инстинкт которой так и не развился до такого состояния, когда женщина испытывает гордость, глядя на свое потомство. Не исключено, что виной этому стала Дуся, оградившая Селеверову от массы чисто материнских обязанностей, которые, с одной стороны, утомляют, с другой – придают значимость существованию.

Римка прекрасно понимала, что, окажись она сейчас за тридевять земель, ничего с ее Лелёками не случится. Тогда, много лет тому назад, это Селеверову ранило, возбуждало ревность и обиду. При этом от предоставленного Евдокией комфорта отказаться она уже не могла, а потому терпела, периодически взрывалась и ненавидела свою благодетельницу «за все хорошее».

Зато теперь благодаря замужеству дочерей из ее жизни исчезли причины психологического дискомфорта. Она стала мягче по отношению к Дусе: во всяком случае, перестала бегать за ней с тряпкой и перемывать и так чистую посуду. Даже у Селеверова возникло ощущение второй молодости, потому что Римка встречала его, как когда-то, в бараке, лукавая и быстрая, и все чаще называла Олежа.

И что? Наконец-то познав радость гармоничного существования на просторах четырехкомнатной квартиры, добровольно от этого отказаться? «Никогда!» – говорила в ней молодая женщина. «А куда деваться?» – подначивала ее Селеверова-мать.

– У тебя же квартира! – напоминала Римка дочери. – Я в твои годы о таком помыслить не могла.

– Мама, мне плохо в этой квартире. Я ненавижу эту квартиру, потому что там Куприянов.

– Гони своего Куприянова в шею, – с легкостью советовала Селеверова в тайной надежде, что Элона останется на своей территории.

– Он не уходит, – пожаловалась Лёка и свернулась калачиком на диване, подчеркивая таким образом постигшую ее невыносимость бытия.

– Как это не уходит? – недоумевала Римка и грозилась обо всем рассказать Селеверову.

– Он говорит, что ему некуда идти, – смиренно проговорила Элона, демонстрируя чудеса милосердия.

– Что значит «ему некуда идти»?! – возмутилась Селеверова. – Раньше же он жил где-то?

– У мамы, – поведала Лёка.

– Вот пусть и топает к маме!

– Он говорит, что любит меня, – романтично вздохнула Элона, любуясь своим отражением в экране выключенного телевизора. – Мне его жаль…

– Слышь ты, жалейщица! Ты давай уже определяйся с этой любовью и либо живите, как люди, либо давай его к маме, – решительно заявила Римка, подустав от дочерней томности.

– Как я могу выгнать из дома человека, мама?

– Очень просто. Ты там вообще не прописана. Отец сказал, квартира на Дусе.

– А почему? – поинтересовалась Лёка, никогда не задумывавшаяся, за счет чего так очевидно преумножается состояние семьи, ведь ее мать не работала ни дня.

– По кочану, – отмахнулась Римка. – Маленькая? Не понимаешь?

– Может, тогда Дусю попросить?

– Ага, ты еще вашу учительницу начальных классов попроси: пусть мальчику а-та-та сделает.

– Ну ма-ама!

– Отцу надо сказать, пусть сходит.

Узнав о предстоящем визите, Селеверов стал чернее тучи.

– Я тебе вышибала, что ли? – грозно поинтересовался он у жены.

– Ты му-жик, – по слогам произнесла Римка и надавила на отцовскую жалость. – Ты что, хочешь, чтобы твоей дочери ребра переломали?

– Не понял, – оторопел Олег Иванович. – Он ее на кулак, что ли, насаживает? Бьет?

– Я тебе о чем говорю? – с легкостью оболгала зятя Селеверова и сделала страшные глаза.

Вечером этого же дня Элона навсегда простилась с преданным Куприяновым, наотрез отказавшимся признать факт рукоприкладства в момент разговора с влиятельным тестем.

– Я ее, папа, пальцем не тронул, – заикаясь, пояснил будущий физрук.

– Я тебе, пацан, не папа! – оборвал его Селеверов и дал пять минут на сборы.

После спортивных лагерей с этим у Куприянова проблем не было: через пять минут бывший муж стоял у двери и пытался что-то объяснить «перед тем, как уйти».

Олег Иванович медленно подошел к бывшему зятю, развернул к выходу, не снимая руки с его плеча, открыл дверь и легко, словно пушинку, подтолкнул. Куприянов вылетел на лестничную клетку, с обидой посмотрел на бывшего тестя и, сказав прощальное: «Зря вы так», – сбежал вниз по лестнице.

– Ну вот и все, – потер руки Олег Иванович и остался поджидать дочь.

Элона, обнаружив пустую, то есть без Куприянова, квартиру, горько заплакала, вызвав искреннее недоумение отца.

– Я так к нему привыкла! – утирая слезы, поделилась Лёка.

– Когда успела? – не сдавал позиций Селеверов. – Прожили всего полгода.

– Со школы, – разрыдалась та.

– Слышишь, уволь меня от этих подробностей. Поехали домой, пока я водителя не отпустил.

– Не поеду, – уперлась Элона. – Хочу побыть одна.

– Ну одна, так одна, – согласился Олег Иванович и не стал больше задерживаться ни минуты.

– Не поехала, значит? – в один голос спросили его Римка и Дуся.

– Сказала, хочет побыть одна.

– Вот и хорошо, – обрадовалась Селеверова.

Сделала она это преждевременно, потому что решение «побыть одной» дочь принимала, находясь в роли разочарованной жизнью женщины. И как только единственный зритель оказался за дверью, Лёка быстро пришла к мысли, что с одиночеством поторопилась. Часа три она обдумывала открытие, а потом выпорхнула из опустевшего гнездышка и подлетела к стоянке такси, чтобы вернуться туда, где ее настоящий дом.

– Мне так одиноко, – заявила Элона открывшей дверь Дусе. – Накормишь?

Родители, измученные немыслимой амплитудой Лёкиных поступков, навстречу дочери даже не вышли, притворившись, что спят и видят десятый сон.

– На-ча-лось! – застонала Римка и отвернулась от мужа, натянув простыню на ухо.

* * *

Не все мечты сбываются!

Не сбылась, например, мечта Олега Ивановича Селеверова, которую он лелеял последние два года, наблюдая, как стремительно меняется все вокруг, благодаря неконтролируемым процессам, происходившим в когда-то советском обществе, – демократизации и приватизации. Точнее, мечта сбылась, но насладиться ее результатами бывшему секретарю Заволжского райкома партии, а теперь главе совместного немецко-российского предприятия по производству грузовых автомобилей не довелось.

Двадцать восьмого декабря тысяча девятьсот восемьдесят девятого года «господин Селевероф-ф-ф», как уважительно его называли немецкие партнеры по «бизнесу», пропустив крохотную рюмочку по поводу подписания удачного контракта, перебегал дорогу в неположенном месте, чем «создал аварийную ситуацию на дороге, закончившуюся наездом грузового автомобиля «ЗИЛ» (21–00 УА) на нарушившего правила дорожного движения пешехода. От полученных травм, – говорилось в протоколе, – пешеход Селеверов О.И. скончался на месте».

– Не может быть, – отказалась поверить в случившееся Римка, ссылаясь, что Олег «сроду никогда пешком не ездил».

– Не ходил, – поправили в трубке и замолчали.

– А когда? – вдруг неожиданно задала она вопрос невидимому собеседнику.

– По данным экспертизы, – ответили ей, – часов пять тому назад.

– Нет, – снова отказалась поверить Селеверова. – Пять часов тому назад мой муж присутствовал на подписании контракта в административном здании автозавода.

– Все правильно, – согласилась трубка. – Ваше замечание совпадает с показаниями свидетеля.

– Свидетеля? – удивилась Римка. – А где?

– Что где? Свидетель?

– Где это произошло?

– Московское шоссе. Район автозавода…

– Да-а-а? – удивилась такому совпадению Селеверова и потеряла сознание.

– Рим-ма! – выскочила на странный шум Дуся и, увидев распластанную на полу Римку, орущую трубку, все поняла.

– Го-о-споди! – закричала Евдокия. – Лё-о-ока? Девочка моя! Кто? Кто? – схватила она трубку. – Девушка? Кто? Элона? Кто-о-о-о?

– С кем я разговариваю? – строго поинтересовалась трубка.

– Ба-а-абушка! Ба-а-абушка я ей.

– Ему, – поправили Ваховскую.

– Кому ему? – не сразу поняла Евдокия.

– Селеверову Олегу Ивановичу, – наконец-то услышала Дуся и задохнулась от ужаса. – Вы его бабушка? – с некоторым сомнением поинтересовалась трубка.

– Не-е-т, – искривив рот, задышала Евдокия.

– Мать?

– Соседка, – ответила Дуся и положила трубку на рычаг.

Телефон зазвонил снова – Ваховская даже не пошевелилась. «Сам, значит», – подумала Дуся и застыла.

Хоронили на четвертый день. Подъездные бабки, заполонившие прихожую, пристрастно смотрели на лицо покойного и недовольно шушукались: «Передержали. Вон уж черный весь: земля к себе требует».

У подъезда все три дня дежурила «Скорая». Бригада периодически поднималась в квартиру и, не разуваясь, привычно проходила в спальню, где на опустевшей супружеской кровати лежала Римка, похоже, так до конца и не поверившая в реальность.

– Ду-у-уся, – начинала плакать она, как только над ней склонялся врач.

– Это не Дуся, – ласково и терпеливо отвечала доктор и щупала у Селеверовой пульс. – Кордиамин, два кубика, – отдавала она приказание медсестре и саморучно колола пациентку в вену.

– Ду-у-уся, – шептала Римка и, чуть-чуть разомкнув веки, водила глазами.

– Позовите… – снова приказывала врач, и медсестра безошибочно выцепляла Ваховскую из числа усевшихся возле гроба.

– Зовет, – шептала она ей на ухо и тенью исчезала в глубине квартиры.

Евдокия тяжело поднималась, подходила к гробу, гладила плохо отмытые от крови руки Селеверова и медленно говорила, словно тот слышал:

– Отойду.

Следом за Дусей над отцом склонялась Элона, гладила покойного по невероятно большой неровной голове и молча плакала, стирая свои слезы с его безжизненного лица.

– Не надо, – брала ее за плечо беременная Анжелика и тянула назад, чтобы сестра села с ней рядом.

– Ликочка, – с недоумением смотрела Элона на сестру, словно не узнавала ее. – Видишь, па-а-апа…

– Вижу, – крепилась Анжела и, пытаясь успокоиться, поглаживала себя по животу.

Периодически Римка кричала и билась как раненая птица, нарушая торжественную тишину, воцарившуюся в квартире. И тогда дочери бежали к ней, пытаясь унять жуткий вопль, вырывавшийся из нее.

– Уйди, – визжала Римка, не называя дочерей по имени. – Уйди…

И только Дусе удавалось сгрести в охапку изломанную Селеверову и, зажав ее непослушные руки, остановить лихорадочные движения.

– Ду-у-уся, – стонала маленькая Римка в объятиях Ваховской. – За что-о-о-о?

Евдокия молчала, боясь вслед за скорченной Селеверовой разразиться тем же вопросом.

– Как Олежа? – вдруг успокаивалась Римка и пытливо заглядывала Дусе в глаза.

– Лежит…

– Лежит? – переспрашивала несчастная, как будто могла услышать что-то другое.

– Лежит, – подтверждала Евдокия и гладила Римку по взъерошенным волосам.

– Отведи меня к нему, – просила Селеверова и добавляла: – Очччень тебя прошу. Пожалуйста.

Больше десяти минут около мужа Римка продержаться не могла. Она начинала задыхаться, заваливаться набок, пугая и так до смерти перепуганных дочерей, и ее снова уводили, пообещав, что как только она отдохнет, так сразу же вернется к «своему Олеже».

Нашпигованная лекарствами вдова в день выноса не проронила ни слова, повиснув на мощной Дусиной руке.

Когда прощались, распорядитель похоронной процессии сердито произнес:

– Жену с матерью пропустите.

К гробу семенящими шагами подошли две женщины и, синхронно наклонившись, прошептали безмолвному Селеверову слова, которые, возможно, собирались сказать ему всю жизнь.

– Сыночек, – прошептала Дуся и поцеловала покойного в совсем застывший на тридцатиградусном морозе лоб.

Римка же просто легла на чужую теперь, хотя и широкую грудь Селеверова и тихо завыла, перебирая руками лацканы пиджака.

– Теперь дети, – приказал распорядитель, и все вокруг расступились.

Оберегая руками живот, нагнулась над отцом Анжелика, с другой стороны – Элона. Страшно было уже не смотреть на мертвого отца, а страшно было смотреть друг на друга.

– Теперь остальные, – разрешил не на шутку распереживавшийся мужик и первым подошел к «уважаемому Олегу Ивановичу».

Ни Римма, ни Анжелика не видели момента, когда гроб опускали в могилу, около них хлопотала ставшая почти родной бригада «Скорой помощи». И только Дуся, неподвластная никакому морозу, прижав к себе превратившуюся в сосульку Элону, стояла до последнего, пока кладбищенские старатели не прикрикнули на них озабоченно:

– Мамаша! Не мешайте делать дело. Езжайте поминать сына и внучку с собой забирайте. Рановато ей пока. Живите еще.

– А? – не поняла Евдокия и хотела было сделать шаг в их сторону, но подбежал юркий распорядитель и затараторил:

– Я все понимаю… Сын… Но люди замерзли… Пройдите в автобус… Ждут…

– Пойдем, девочка, – прошептала Дуся замороженной кладбищенским холодом Элоне и бережно повела свое сокровище к большому автобусу, на который вполне можно было бы привинтить табличку «Остальная жизнь».

* * *

«Сколько ее еще осталось?» – размышляла Евдокия, постукивая пальцами по столу в ожидании ответа, адресованного Тому, кому не было никакого дела до бед и радостей осиротевшего селеверовского семейства, а потом, кряхтя, бродила по закоулкам опустевшей четырехкомнатной квартиры, пугая парализованную смертью Олега Римку.

– Ма-а-а-а, – мычала встревоженная Селеверова, тыча скрюченным пальцем в темные углы.

– Что, милая? Что, моя хорошая? – склонялась над ней Дуся и вытирала с подбородка непроизвольно пущенную слюну. – Попить?

Римка замирала от звука Дусиного голоса и, мелко потряхивая коротко остриженной головой, тянула к ней руки.

– Устала сидеть-то? – с лету расшифровывала Ваховская Римкино мычание и поднимала больную с дивана: – Походим? Давай походим… Ножками… Ножками, – подбадривала она Селеверову, как поддерживала бы, наверное, годовалого ребенка, от усталости просящегося на руки. – Доктор сказал ходить, – объясняла она безответной Римке и направляла нетвердый шаг.

– Мм-ммы-ы-ы, – пыталась что-то произнести Селеверова и останавливалась.

– Устала уже? – догадывалась Евдокия и послушно вставала, внимательно вглядываясь в перекошенное Римкино лицо.

– Ничего, – успокаивала Дуся больше саму себя и для этого вспоминала слова участкового невропатолога: – Ты у меня еще побежишь! Еще внуков нянчить будешь… Подумаешь, инсульт, люди вон с контузиями живут и ничего… Ходить надо! – заглядывала она в непроницаемое лицо Селеверовой и переспрашивала, четко выговаривая слоги: – Слы-шишь ме-ня?

Римка смотрела сквозь Дусю и мелко вибрировала.

– Не слышишь, – махала рукой Ваховская и подталкивала спутницу к возобновлению движения. – Ходить! Ходить! Движение – это жизнь, – подытоживала она, не сомневаясь в правоте лозунга.

Покормив Римку, Евдокия давала ей отдохнуть, а потом клала на свои колени ее крошечные ножки, снимала шерстяные носки и часами массировала той стопы. Селеверова безучастно смотрела на шевеление Дусиных пальцев и улыбалась искривленным ртом.

– Как мама? – звонила дотошная Анжелика и расспрашивала об успехах восстанавливавшейся после удара Римки. – Речь вернулась?

– Почти, – лукавила Дуся и пыталась задать встречный вопрос.

– Попроси ее что-нибудь сказать, – требовала Лика, не веря на слово.

– Не буду, – отказывалась Евдокия.

– Понятно, – принимала к сведению Анжелика и продолжала допрос: – Она ходит?

– Ходит, – снова лукавила Дуся, а потом исправлялась: – Плохо, но уже ходит…

– Ты с ней гуляешь?

– Гуляю.

– Подолгу?

– Подолгу врач не велит. Она мерзнет.

– Сейчас же лето! – упрекала издалека Анжелика.

– Ну и что, что лето. Все равно мерзнет. Сама-то как?

– Нормально, – не вдавалась в подробности Лика.

– А Геночка? Растет?

– Он не Геночка, – поправляла Анжелика Вайткене бестолковую Дусю. – Он Гедиминас.

– Не выговорю никак… – признавалась Ваховская, чувствуя, что рассердила строгую воспитанницу.

– Ладно, – закруглялась Лика и давала Дусе инструкции: – Антанас отправил на твое имя перевод. Там немного… Но хоть так… И береги маму. Мой ее почаще…

– Зачем? – изумлялась Евдокия нелепой просьбе.

– Чтоб пролежней не было…

– Че-его? – переспрашивала Дуся.

– Ничего. Пока.

Ваховская не успевала попрощаться, как трубка начинала пикать в ответ. Дуся смотрела на нее как на диво и, протерев фартуком, опускала на рычаг.

– Лика звонила, – сообщала она безмолвной Римке. – Дочка твоя. Помнишь?

Селеверова не реагировала.

– Конечно, помнишь, – отвечала за нее Дуся и рассказывала небылицы: – Поцеловать тебя велела. – Наклонялась к безучастной Римке и целовала ее в висок. – Про Генчика рассказывала. Большой мальчик, смышленый, как Лика. Разговаривает уже, как из пулемета (это в год и два месяца!). Про тебя спрашивает: «Как там баба?» В гости к нам хочет. Поняла? – легко касалась она селеверовского плеча. – Ну, потом поймешь. Время еще не пришло.

Эту же фразу приходилось повторять и безутешной Элоне, чувствовавшей себя предательницей по отношению к матери.

– Никакая ты не предательница! – успокаивала ее Дуся и громко сопела в телефонную трубку. – Чего лишний грех на себя наваливать? Подумаешь, замуж за сирийца вышла. Эка невидаль! А как же?! Женщина должна быть замужем.

– Предательница, я знаю, – винилась Лёка, вызванивая Евдокию из своего далекого сирийского далека.

– Как там? – обрывала ее Ваховская. – Жарко?

– Безумно! – кричала Элона. – Мама как?

– Лучше, – обнадеживала Дуся. – Ходит понемногу, говорить пытается. Плохо пока, но врач обещает.

– А сама ты как?

– Я-то? – улыбалась Ваховская. – Я хорошо.

– Ты береги себя, Дусечка, – плакала Элона, не стесняясь показаться размазней. – Я вот как подумаю, как ты там… одна… места себе не нахожу.

– Я не одна, – поправляла ее Евдокия. – Я с Риммой.

– А она поправится? – не могла успокоиться Лёка.

– Поправится, – обещала Ваховская и, увидев в зеркале, как крутит головой Селеверова, видимо в поисках источника звука, радостно кричала:

– Римма! Я здесь! Лёка звонит!

– Она слышит? – встречно радовалась Элона.

– А то не слышит? И слышит! И смотрит, как я с тобой разговариваю. Я ведь уже на дачу ее возила.

– Да ты что?! – чуть не захлебнулась Лёка. – На дачу? На машине?

– На какой машине? На коляске! Через «Медтехнику» заказывала. Теперь вот вывожу ее, чтоб свежим воздухом дышала.

– Ду-у-уся, – плакала Элона. – Ду-у-усечка, спасибо тебе.

– Ну-ка не плачь, – радостно сердилась Ваховская. – Что ты за слезомойка такая?

– Я, Дусь, того…

– Чего того?

– Беременна.

– Да что ты! – растерялась Евдокия. – Давно?

– Третий месяц. Просто молчала. Не уверена была. Даже Марону не говорила.

– Сказала?

– Сказала.

– А он?

Лёка опять заплакала:

– Говорит, рожай.

– Так рожай!

– А как же мама? Я ж тогда прилететь не смогу. Боюсь…

– И не надо! – затараторила Дуся. – Не надо! Мы тут сами… Не справимся, что ли, вдвоем?

– А ты?

– А что я? Я привыкла. И мне в радость. Сколько Римма для меня хорошего сделала! И Олег Иванович! Я ж им по гроб жизни обязана…

– Это я тебе по гроб жизни обязана… Всегда-всегда!

– Береги себя, девочка! – прокричала Евдокия и повесила трубку.

Через минуту телефон затрезвонил с новой силой, но Ваховская даже не пошевелилась, чтобы снять трубку. Она просто стояла в прихожей и смотрела через зеркало в зал: Римка медленно поднимала и опускала свою непослушную руку, словно вспоминая какой-то ранее хорошо известный жест.

– И не проси! – заявила зеркалу Дуся. – Все равно брать не буду. Все деньги проговорит, сумасшедшая. Это из Сирии-то! Ходить, говорит, тебе надо. Пусть, говорит, ходит лучше, и я в Сирию ее заберу. К себе. Поняла? И меня тоже хотела… Не поеду. У меня тут да-а-ача, моги-и-илки. Какая уж мне Сирия? Я уж тут, с ними, останусь. Опять же Анжелика с Генчиком приедут. Их кто встретит? А ты поезжай… Тебе можно… Вот поправишься и поезжай. А то засиделась…

– Ммы-ы-ы, – закрутила головой Римка.

– Чего ты? Чего? – встрепенулась Евдокия и поспешила в комнату. – Лечь хочешь? Давай. Давай ляжем, хорошая моя. Во-о-от так вот. Лежи. Лежи-лежи. Отдыхай, – приговаривала Дуся и гладила Селеверову по высохшим ручкам. – Отдыхай.

Ночами было тревожно. Ваховская поднималась с постели, зевая, крестила рот и, пошатываясь, кружила по дому, не забывая несколько раз заглянуть к Римке. Та, вытянувшись в тонкую струнку, лежала с открытыми глазами, уставившись в потолок.

– Не спишь? – шептала Дуся и наклонялась над Селеверовой. Та никак не реагировала. – Ну и не спи. Не хочешь – не спи, – бормотала Евдокия и пристраивалась рядом, на Олегово место.

Сон налетал, как в былые годы, стремительно. Дуся только и успевала произнести «Благослови, Господи, на сон грядущий рабу Божию Римму, отныне и до утра, и на всю ночь Господню. Спаси и сохрани, Господи, от вечерних, полуночных и ночных…» А потом от себя добавляла: «Еще годок-другой, Господи. На ноги бы мне ее поставить, а там – на покой. Уж больно дел много».

Про то, что все дела не переделаешь, Ваховская понимала к вечеру следующего дня. И тогда Евдокия сводила безвольную Римку по лестнице, усаживала на скамейку и вновь взлетала на третий этаж, чтобы стащить вниз громоздкую инвалидную коляску, в которой Селеверова казалась седовласым ребенком.

– Гулять? – дружелюбно интересовалась соседка с первого этажа.

– Гулять, – подтверждала Дуся и помогала Селеверовой подняться.

– И правильно, – поддакивала соседка. – Жара-то какая. Июль. Дома-то, поди, невмоготу бедной.

– Нормально, – пресекала соседку Евдокия и катила коляску вдоль дома, не забывая по пути разговаривать с Римкой.

Добравшись до парка, Ваховская останавливалась в тенистой аллее. Рывком ставила Селеверову на ноги и вела ее к намеченной цели: сказал врач ходить, значит, ходить.

В парке к Дусе привыкли, даже здоровались. Иногда ей встречался пьяненький Куприянов, подрабатывавший летом спасателем на лодочной станции.

– Хотите, покатаю? – предлагал он.

– Не надо, Володя, напугается, – отказывалась Дуся и, поддерживая Римку под руку, медленно продвигалась вперед.

– Это кто? – интересовались у спасателя не посвященные в селеверовскую историю.

– Евдокия.

– А с ней кто? Дочь, что ли?

– Дочь? – переспрашивал Куприянов и, глядя сгорбленной Дусе вслед, добавлял: – Ну-у-у… можно сказать и так…

Content

Татьяна Булатова
Бери и помни