Татьяна Булатова

Дай на прощанье обещанье (сборник)

Моим любимым бабушкам и дедушкам посвящается

Хочешь – верь, хочешь – не верь

Елизавете почему-то всегда снятся покойники всех мастей и разной степени родства. Некоторых она побаивается, потому что те строгие. Приходят ночью и смотрят прямо в глаза с очевидной укоризной: «Почему ты нас не поминаешь?»

Елизавета откуда-то знает, кто перед ней и как зовут, хотя живьем ни разу не видела. Только на фотографиях.

– Я буду, – обещает она им и перед работой заходит в иконную лавку. – Зинаида, Ольга, Евдокия, Александр…

Некоторых из тех, кто снится чаще других, Елизавета ждет с нетерпением. И даже загадывает: сегодня или не сегодня. Придут или не придут? Если «приходят», она радуется, а наутро встает с хорошим настроением и в задумчивости пьет кофе, вспоминая мельчайшие детали последней «встречи».

– Представляешь, – рассказывает Елизавета мужу и вытирает с глаз слезы. – Бабушка – в синем пальто, вокруг шеи – зеленый крепдешиновый шарфик в белый горох. А дедушка – в шляпе, под руку ее поддерживает. Старосветские помещики. Довольные такие…

– А чего ж ты плачешь-то, лапуля?! – то ли раздражается, то ли расстраивается супруг и гладит Елизавету по спине.

– Гру-у-устно…

– Ну… – тянет тот. – Это жизнь.

– Жизнь, – с готовностью соглашается Елизавета и с пристрастием ревизора смотрит на свежевыкрашенные стены в кухне: – Переборщила с зеленым.

– Ну и ладно, – успокаивает ее муж, согласный на все, лишь бы она вынырнула из воспоминаний и перестала лить слезы по поводу краткосрочности ночной «встречи».

– Вот и не ладно! – сердится Елизавета, недовольная результатом. – Слишком много зелени. Вон и лицо у тебя от этого зеленое, как недозрелый банан. Могу представить, какого я цвета!

– Что ты, лапуль! Ты просто у меня смугленькая немножко.

– В детстве после желтухи мне тоже так говорили: «Какая смугленькая!» А я в зеркало на себя смотреть боялась. Подойду – а там одни глаза на желтом фоне. Еще мама мне анорак болотный купила, куртку такую на меху… Таньке, главное, розовый! А та щекастая, кровь с молоком. Что ни наденет – кукла куклой. И тут я… В болотном анораке, представь себе. Худая, бледная! Таньку за щечку все потрепать старались, а на меня как на привидение смотрели. Ненавижу болотный! Между прочим, только бабушка с дедушкой помнили, что я голубой люблю. И когда к нам приезжали, к Таньке не бросались, как угорелые, не сюсюкали, а все больше со мной старались разговаривать, чтобы я родителей к ней не ревновала и себя любимой чувствовала. Они, в отличие от мамы с папой, как-то это понимали!

Супругу становится так жалко Елизавету, что он лихо предлагает:

– Так давай перекрасим эти стены, к чертовой матери. Перекрасим – и все!

– С ума сошел! – возмущается та и проклинает день, когда ей в голову пришла идея сделать кухню в зеленых тонах.

Безумно жалко было потраченного времени: сколько она над этим дизайном мудровала, сколько интерьерных журналов пересмотрела! Все думала: так – не так, убрать – оставить? Хотелось, чтоб все в тон и чтоб глазу приятно. А получилось совсем не то. Может, он и прав, муж-то? Взять и перекрасить. И дело с концом.

Успокоившись, Елизавета уходит в напоминающий бомбоубежище коридор, сосредоточенно смотрит на стены, покрытые лохмотьями старых обоев, и возвращается в кухню с фотоаппаратом в руках.

– Не надо меня фотографировать! – возмущается супруг и отворачивается.

– Да я не тебя, – отмахивается Елизавета и наводит объектив на кухонную стенку.

– На продажу хочешь выставить? – догадывается муж и с ужасом думает о предстоящих мероприятиях: бесконечные телефонные звонки, бесконечные осмотры, чужие люди, демонтаж… И – сто процентов: будут выносить – обязательно что-нибудь обдерут. Вот как пить дать! Или новые двери, или дорогущие выключатели с мясом вырвут!

– Уже звонили, – в унисон его мыслям произносит Елизавета и делает очередной снимок.

– По поводу кухни? – дрожащим голосом уточняет супруг.

Елизавета смысл вопроса не улавливает и терпеливо поясняет:

– Завтра забирают кровать. За шкафом приедут сегодня.

– А кухня?

– Кухня-то? Нормально… Сейчас фотографии Танечке отправлю, и решим, что делать…

Супруг, услышав имя свояченицы, облегченно выдыхает, понимая, что опасность преувеличена, и, отойдя к окну, заинтересованно смотрит на сороку, прыгающую по уличному подоконнику то в одну, то в другую сторону.

– Ну, это надо же! – изумляется муж и стучит по стеклу. Сороку это нисколько не смущает, она продолжает свой незамысловатый танец, а потом в нерешительности останавливается и тоже смотрит на человека за стеклом. – Смотри! Смотри! – кричит он жене. – Сорока прилетела. Красавица какая! И крылья зеленью отливают! Как раз под твою кухню.

– Сорока? – всполошилась Елизавета и метнулась к окну. – Кыш! – замахала она на птицу руками. – Кыш отсюда!

– Ну зачем ты ее прогнала?! – огорчился супруг, увидев за окном опустевший подоконник.

– Скажи спасибо не голубь! – заявила довольная Елизавета.

– А голуби-то тебе чем помешали? Глупые безобидные птицы. Нажрутся, нахохлятся и сидят рядком.

– Когда в окно залетает голубь – это плохо, – объясняет Елизавета.

– Чушь какая! – сопротивляется муж очередному суеверию.

– Ничего не чушь! Голубь – это чья-то душа. И нехорошо, потому что неизвестно: то ли за тобой прилетели, а то ли умер кто – знакомый или близкий. Вот и мучайся, пока не узнаешь.

– Ничего не понимаю, – раздражается супруг, не улавливая логики в происходящем. – Вон, на втором этаже, окно всегда приоткрыто. Голубей кормят прямо из окна. И ничего, никто не умер. Уже весь подоконник загадили, а еще все живы: гробов не видно. А тут вообще не голубь, а какая-то безобидная сорока!

– Не хочешь – не верь, – ворчит Елизавета. – Все нормальные люди знают, что сорока – это к вестям. И часто – к нехорошим, между прочим.

– Часом, не с того света? – иронизирует супруг и противно улыбается: – Скоро ты, лапуль, на каждую птичку креститься станешь.

– Надо будет – и стану, – обещает Елизавета и вновь исчезает в темноте коридора.

– Средневековье какое-то! – бурчит муж и тянется к дарам цивилизации – включает телевизор. Идет реклама: «Александрийские двери по умеренным ценам. Бутик № 29 Экспостроя на Нахимовском. Приходите за роскошью. Вы этого достойны!»

– Убавь звук! – гневается Елизавета и требует тишины.

– Должен же я с кем-нибудь общаться?! – сопротивляется муж и методично переключает каналы.

– Дожили! – снова кричит Елизавета. – «Мой друг – телевизор Samsung».

– Ты же со мной не общаешься! – выкрикивает в коридор супруг и замирает в дверном проеме в ожидании ответа. Жена молчит. – Может, ты со мной все-таки пообщаешься?!

– Сейчас, – отвечает Елизавета. – С Танечкой поговорю…

– Ну, поговори, поговори, – разрешает муж и удобно устраивается на большом кожаном диване, положив голову на подлокотник. Видно, что он испытывает удовольствие от мысли о кратковременном сне под зычные звуки полицейской сирены из криминальной хроники. – Пока ты со своей Танечкой поговоришь, я чуток успею покемарить…

Но Елизавета буквально через пару минут появляется в комнате и с раздражением спрашивает:

– Ты что, спишь?

– Я?! – вздрагивает супруг от неожиданности. – Так ты ж с Танечкой разговариваешь.

– Я уже давно не разговариваю. Я красилась, – сообщает Елизавета и роется в переполненном шкафу в поисках не требующей глажки одежды.

– Лапуль, ты такая хорошенькая, аппетитненькая…Ты мне очень нравишься, – объявляет супруг и плотоядно смотрит на Елизавету.

Она перехватывает его взгляд, но притворяется, что не понимает, и на всякий случай потуже затягивает ремень на джинсах. Муж обижается и категорически отказывается вставать с дивана.

– Так ты пойдешь? – Она уже знает ответ.

– А ты куда?

– Пройдусь по Ленинскому. Посмотрю ткани. А то – голое окно. Все видно.

– А что за спешка? – снова интересуется муж.

– Потому что у меня всего один выходной.

– Так отдохни! – Не теряет надежды супруг и похлопывает рукой по дивану.

– Потом, – обещает ему Елизавета и скороговоркой проговаривает пути преодоления чрезмерной зеленцы в многострадальной кухне: – Добавить бежевого. Светлые бордюры. Белые салфетки, полотенца и шторы. Разбавить зелень – и будет смотреться отлично!

Супруг идти по магазинам не хочет, мотивируя это тем, что ненавидит «этих торгашей» и больше не может мириться с невозможно высокими ценами.

– Это Москва! – напоминает ему Елизавета и, оставив надежду поднять супруга с дивана, сообщает: – Ну… я пошла. Постараюсь недолго.

– Давай, лапулечка. Приходи скорей.

Елизавета не удостаивает мужа ответом и хлопает входной дверью.

– Лиза! – кричит он в пустое пространство. – Сколько можно?! Неужели трудно попридержать дверь?! Ну как ребенок, ей-богу!

Возмущение по поводу халатного отношения к имуществу быстро ослабевает, и супруг с чувством полного удовлетворения погружается в дрему, не обращая внимания на рев стадиона и возгласы комментатора – транслируют футбольный матч.

Хо-ро-шо.

Из магазинов Елизавета возвращается вечером, уставшая и поникшая.

– Купила что-нибудь, лапуль? – приветствует ее супруг и торопится навстречу своему счастью.

– Нет, – сообщает расстроенная жена и швыряет в сердцах ключи от квартиры.

– А что так? Еще не все магазины обошла?

Не обращая внимания на шутливую интонацию супруга, Елизавета протяжно вздыхает:

– Безумие какое-то. Ткани-то нужно полтора на полтора, а вместе с работой выходит десять-пятнадцать тысяч или около того. И это везде! Представляешь?! Можно подумать, я не занавески на кухню покупаю, а антикварный гобелен.

– А что ты удивляешься? – назидательно обращается к ней супруг. – Это Москва!

– Какая разница! – возмущается Елизавета. – У каждой вещи должна быть своя цена. И кусок ткани полтора на полтора не может стоить десять тысяч.

– Так это же с работой!

– Ну и что, что с работой! Там работы-то на двадцать минут: тут подогнуть, там прострочить. Вон машинка. Вот руки. Не боги горшки обжигают! И вообще, дело не в этом.

– А в чем?

– Ничего нет подходящего…

– Этого не может быть! – не верит супруг.

– Может! – обрывает его Елизавета на полуслове. – Все не то. Весь Ленинский прошла, а без толку. Только время потеряла.

– Не расстраивайся, лапуля. Найдем.

Елизавета красноречиво смотрит на выспавшегося мужа и язвительно поправляет:

– Не найдем, а найду.

– Хорошо. Найдешь, – спешно соглашается тот и зовет ее ужинать.

– Не буду, – отказывается Елизавета и смотрит на свое отражение в зеркале высокой, под потолок, полированной стенки.

– А я буду, – бормочет супруг и скрывается в кухне.

– Чай будешь пить – позови, – говорит ему жена и указательными пальцами поднимает краешки бровей, отчего глаза становятся раскосыми, лицо приобретает удивленное выражение и кажется немного моложе.

«Чего я хотела-то?» – сосредоточенно размышляет Елизавета, разглядывая себя в зеркале. Так и не найдя ответа, она открывает дверцу стенки и внимательно смотрит на содержимое шкафа, невынимаемое годами. «Вспомнила! – Елизавета легко хлопает себя по лбу. – Тряпки надо достать, завтра стены штукатурить будут в кабинете. Опять грязищу разведут».

Перед нею пестрели какие-то пакеты, некомплектное постельное белье, специально оставленное «на тряпки», коробки с обувью. На всякий случай Елизавета приподнимает крышку одной из них и заглядывает вовнутрь.

– Все равно носить не буду, – бормочет она себе под нос и рывком вытаскивает коробку. Внимательно осмотрев похороненные в ней туфли, Елизавета сваливает коробку в угол, где копится мусор в ожидании полной ликвидации.

– Господи, сколько же барахла накопилось! – продолжает она начатую ревизию. – Все повыкидываю после ремонта, все равно не пригодится! – разговаривает Елизавета сама с собой, ощупывая спрессованные вещи.

Встав на цыпочки, она пытается дотянуться до самой верхней полки, где аккуратно уложены свертки с тряпками, переданные мамой для «технических нужд» во время ремонта. Часть из них – из «бабушкиного сундука». Елизавета это знает точно, потому что в прошлый свой приезд сама маму об этом просила. Оставь, мол, когда сундук разбирать будешь…

Сразу достать хотя бы один из свертков не получается: Елизавета плюхается на пятки, а потом все-таки вытаскивает из утрамбованной кучи первый попавшийся под руку пакет. В нетерпении она разрывает его и обнаруживает разномастное белье. Надо бы отвезти на дачу, думает Елизавета и пытается засунуть пакет обратно. В результате чего с верхней полки падает соскользнувший от неверных движений сверток и больно ударяет по плечу.

– Прилетела! – доносится до нее в этот момент возглас мужа. – Лапуля, опять сорока прилетела. Может, ей выкинуть что-нибудь?

Елизавета, забыв про приметы, потирает ушибленное плечо и отрешенно рассматривает упавший на пол сверток.

– Иду, иду! – кричит она мужу, думая, что тот приглашает ее пить чай. – Сейчас!

Но вместо этого присаживается на корточки, завороженно глядя на лежащий на полу пакет. Знакомая бумага. Оберточная, пожелтевшая от времени. Местами протершаяся под грубой бечевкой.

Елизавета ловко развязывает узел и пытается развернуть сверток. Он несколько раз переворачивается вслед за движением бечевы и, словно нехотя, приоткрывает свое пахнущее нафталином содержимое. Чувствуя странное томление, Елизавета раскрывает сверток до конца и замирает: там белоснежный тюль. На внутренней стороне оберточной бумаги каллиграфический бабушкин почерк:

«15 июня 1983 года. Отрезано 1,5 метра. Обновить шторы в кухне. Остаток – 11 метров».

«8 декабря 1983 года. Отрезано 3 метра. В зал Ляле. Остаток – 8 метров».

«15 июня 1989 года. 8 метров. Отдать Лизаньке».

Сейчас – 2012-й.

Стоящая на коленях Елизавета прижимает к груди пропитанный запахом бабушкиного сундука сверток и плачет навзрыд от навалившихся воспоминаний: бабушка в синем пальто, вокруг шеи – зеленый в белый горох шарфик…

– Что?! Что случилось?! – бросается к ней перепуганный муж и опускается рядом на колени.

– Вот тебе и сорока! – улыбается сквозь слезы Елизавета, и голос ее рвется почти на каждом слове. – Говорила же – к вестям.

Супруг, ничего не понимая, смотрит на протянутый сверток.

– Сорока! – всхлипывая, произносит она и дрожащими губами шепчет: – Вот он, бабушкин подарок. Хочешь – верь, хочешь – не верь.

Сами разберемся…

Пожалуй, а то и наверняка, во дворе ее не любили. И было за что. Уж больно много о себе воображает. Подумаешь, сын у нее майор, а внучки – отличницы. А то мы не видали этих майоров! Мы и генералов видали. И полковников. А уж отличниц этих полный двор: в любом подъезде, да и не одна!

– Хоть сто! – надменно произносила Зоя Семеновна и спокойно шествовала к подъезду с крыльцом, ступени которого были рассчитаны на шаг, не характерный для среднестатистического человека. Уж очень высоки: на каждую вставать приходится сначала одной, потом другой ногой. Иначе не подняться. И так – раз пять. Пока залезешь, всю обсмотрят и в спину чего-нибудь пожелают.

– Сын – майо-о-ор… – презрительно поджимала губы Неля Афанасьевна, за выпученные глаза и странное имя прозванная дворовой детворой Пульчинелла, и, склонившись к самому уху соседки, таинственно сообщала: – Этот-то – майор! А другой вчера с крыльца упал.

– Споткнулся, что ли?! – ахала доброжелательная Фаустова и поднимала брови домиком.

– Ага, споткнулся! – зловеще кивала Пульчинелла и через секунду давала волю еле сдерживаемым эмоциям: – Как же! Пьяный был в жопу. Лицо разбил. Кровища!

– Надо же! – искренне переживала Фаустова. – То-то я смотрю, с утра все крыльцо в песке, а под ним че-то темно как-то. А то не темно, то – кровь.

– Сама и засыпала, – подтвердила Пульчинелла и показала глазами на «Зойкины» окна. – Стыд-то какой, ну! А ты говоришь: майор. Вот тебе и майор.

– Жа-а-алко… – не к месту заявляла Фаустова и для пущей убедительности трясла повязанной платком головой.

– Че те жалко-то? – подскакивала на скамейке Пульчинелла. – Это я, что ль, от людей морду-то ворочу?

– Все равно жалко, – стояла на своем справедливая Фаустова.

– Слышь, Григорьевна, – зашла издалека Пульчинелла. – Я вот все спросить у тебя хотела. Это у тебя сын-то прокурор?

– И что с того, что прокурор? – Фаустова потупилась.

– А то! Сын-то у тебя, можа, и прокурор. А вот ты, я тебе скажу, дура. Нет, ну это ж надо! У одной – майор. У другой – прокурор. Это кому скажи!..

– Злая ты, Неля, – обижалась Фаустова и в знак протеста отодвигалась от Пульчинеллы на полметра в сторону – благо скамейка позволяла.

– Зато ты добрая, – разводила руками обидчица. – Злая не злая, а дурой никогда не была. И уж не буду, наверное.

– Это уж как Бог даст, – напомнила о Высшем суде Фаустова и с умилением посмотрела в глубь двора, где на детской площадке играл ее внук, прозванный Плохишом за выдающийся вес и вредный характер.

Пульчинелла перехватила взгляд соседки и только было собралась высказать свое мнение по поводу происходящего, как двор огласился женским криком такой силы, что могло показаться – сработала сирена.

– Господи ты боже мой! – всплеснула руками Фаустова и в испуге обернулась к дому.

Сирена выла из окна первого этажа, наполовину заросшего диким виноградом. Его плети надежно скрывали жизнь обитателей квартиры № 9 от любопытных взглядов соседей и дворового братства, так и норовившего запустить в злополучное окно то мячом, то камнем.

– Доча меня зовет, – спокойно сообщила Пульчинелла встревоженной Фаустовой. – Обедать, чай, пора. Не любит, когда опаздываю. Ругается. Пойду-ка я, Григорьевна.

Фаустова, кряхтя, поднялась:

– И то правда. И я пойду. Олежку кормить.

– Этого жирного-то? – Пульчинелла ткнула пальцем в фаустовского внука. – Этого кабана можно и не кормить. Отъелся на прокурорских харчах, того и гляди карусельку-то раздавит. Кормить его еще!

– Ты это… – огорчилась Фаустова. – Детей бы уж не трогала. Не мешают они тебе. На то родители есть.

– Знаю я, какие родители! – не согласилась с соседкой Пульчинелла. – Каков поп, таков и приход. Нарожают уродов, бабкам сплавят – и дело с концом. И Зойка твоя туда же!

– Так она сама бабка! – напомнила Фаустова. – Ей и сплавлять-то некого.

– Все равно, – не сдавалась Пульчинелла. – Интеллигенция сраная. Мужика под себя подмяла, на сто работ устроила, а сама губы красит и кудри вьет! Как перед людями-то не совестно: старуха ведь уже.

– Завидуешь ты ей, Нель, – с укоризной произнесла Фаустова, нечаянно озвучив еще одну причину дворовой нелюбви к Зое Семеновне.

– Я? – задохнулась Пульчинелла. – Так было б чему!

– Значит, есть чему! – твердо ответила Фаустова и зашагала в сторону детской площадки, полная решимости увести внука к обеденному столу.

– Давай-давай, – пробурчала Пульчинелла и зашаркала к дому под периодически возобновляющийся вой сирены. – Хватит орать-то! – крикнула она куда-то в самую толщу виноградной завесы и погрозила раздраженной дочери кулаком: – У-у-у, стервь! Все по ее чтоб было, значит! А можа, я и есть-то не хочу. Так… По привычке. Глаза б мои на тебя не глядели, с твоим обедом! Лучше б мужика себе завела… Можа, какой дурак и позарится…

«Мужика завести – не косу заплести», – поучала Зоя Семеновна по телефону свою племянницу, обделенную мужским вниманием. Не в смысле вниманием вообще, а постоянным – когда зарплату приносят, грибы собирают и в санаторий отправляют здоровье поправить.

– Ты что думаешь, – интересовалась она в трубку. – Всегда молодой будешь? Не будешь, дорогая. Лет десять пройдет…

– Ой, да за десять лет, теть Зой, мало ли что случится?!

– Если ты так и будешь нос воротить, то ничего не случится, – успокоила Зоя Семеновна племянницу и перешла к делу: – Я вот тебе что скажу: ты не пыли. Не пыли! Замуж выйти – не в магазин сходить. У меня вот знакомая есть, в Госстрахе вместе работали, у нее сын. Сын вдовый. Двое детей. Ищет приличную женщину, чтоб и детям, и в доме порядок. Зарабатывает, говорят, хорошо. Не пьет…

– А зачем мне чужие дети? – резонно уточнила растерянная племянница.

– А своих-то ведь нет!

– Ну так будут! – сопротивлялась собеседница.

– Ну… будут так будут. Мое дело предложить, – обижалась Зоя Семеновна, и тон ее становился официальным: – Родители-то как? Хорошо? Ну, кланяйся тогда. Кланяйся. Скажи, тетя Зоя привет передавала.

Племянница еще чего-то пыталась прокричать в трубку, но Зоя Семеновна хладнокровно роняла свою на рычаг и, увидев собственное отражение в зеркале, как ни в чем не бывало заявляла:

– Плохая связь. Очень плохая.

На кухне Зою Семеновну ждал отдыхающий от «ста работ» муж.

– Все сидишь? – поинтересовалась она у супруга и нахмурилась. Тот ее не слышал. Он спал.

– Глухая тетеря! – прошипела Зоя Семеновна себе под нос и тронула мужа за отливающую синевой щеку. От неожиданности тот вздрогнул и в изумлении уставился на нее, спросонья пытаясь понять: кто это перед ним.

– Тося! – строго сказала Зоя Семеновна. – Ты ел?

Тося кивнул.

– А гречку достал?

И Тося снова кивнул.

– Пирогов, может, напечь? Юра зайдет, девчонки забегут после школы…

Тося пожал плечами и громко, с наслаждением зевнул:

– Как хочешь…

– Господи! – возмутилась Зоя Семеновна. – Ну что ты как старик?! Целый день сидишь-сидишь, как задница не устанет!

Тося не переносил грубости, поэтому поморщился и не очень внятно произнес:

– А я и есть старик.

Зоя с этим мириться не захотела, присела рядом, прильнула к Тосиному плечу и пожаловалась мужу:

– Как время-то бежит, господи!

Тося вздохнул и поцеловал жену в висок:

– Да уж…

Зоя зашмыгала носом и потерла глаза.

– Не плачь, – хрипло приказал Тося и отвернулся.

– Скажешь тоже, «не плачь», – заворчала Зоя Семеновна. – Ты старик. И я…

Она протянула вперед изуродованные полиартритом и пигментными пятнами руки, с пристрастием на них посмотрела и завершила горькую фразу:

– Ста-ру-ха… Жизнь прошла…

Тося молча покачал головой.

– Прошла-прошла, – как-то уже повеселее повторила Зоя Семеновна. А потом решительно заявила: – Прошла, да не закончилась. Ты вот только у меня… – сникла Зоя и с раздражением отвернулась.

Ой, ну как же она его любила! Как она его любила!

Высокий. Кудрявый. На баяне играл. Комдива возил. Перепить мог любого.

А теперь?

Это «теперь» зависло над Зоей грозным предчувствием, и в попытке прогнать его она с ожесточением загремела ложками в выдвижном ящике кухонного стола.

– На-ка, – заявила Зоя Семеновна и протянула мужу несколько ложек. – Почисть. Черные все. Перед людьми совестно.

Тося покорно протянул руку, принял ложки и аккуратно, чтоб ни одна не звякнула, положил их обратно в ящик:

– Потом.

– Когда потом? – сварливо полюбопытствовала Зоя Семеновна и с грохотом задвинула ящик обратно. – К поминкам?

– Ну что ты говоришь?! – возмутился Тося, на что жена рывком вытащила ящик и высыпала перед мужем все его содержимое.

– Чисть!

– Сказал – потом, – сказал он на полтона громче, и Зоя тотчас осеклась.

– Ладно, – неожиданно скоро согласилась она. – Не хочешь – как хочешь. Если тебе все равно, то…

– Мне, Зоя, все равно.

– Да тебе всегда все равно! Сядешь и сидишь. В окно, как старая бабка, смотришь. Како-о-ой интерес?! Не пойму.

Тося не удостоил жену ответом и медленно выбрался из-за стола.

– Пойду отдохну.

– А то ты уработался, – проскрежетала Зоя Семеновна, недовольная отказом мужа.

Тося, покачиваясь и шаркая, пошел по коридору на выгнутых колесом ногах, осторожно касаясь стен, затянутых в нарядную немецкую клеенку вместо тусклых отечественных обоев. Благодаря ей стены казались стеллажами экзотической фруктово-овощной лавки.

– И вот всегда так… – пожаловалась Зоя невидимому собеседнику, «сидящему» на Тосином месте. – Всегда-всегда. Вечно все только мне надо! Зойка – туда. Зойка – сюда. Зойка, подай. Зойка, принеси… А Зойке кто принесет? Борька с Вовкой? Никто ничего Зоеньке не принесет, – посочувствовала она сама себе и расстроилась окончательно.

Всю свою жизнь она только и делала, что пыталась вырваться из замкнутого круга обстоятельств, определенных самим фактом, как считала Зоя Семеновна, ее «неблагородного происхождения». Наделенная от природы недюжинными способностями, она могла бы горы свернуть! А на деле все ее силы были отданы тому, чтобы переписать свою биографию набело.

«Какие крестьяне в роду? Никаких крестьян! Отец кучер? Так это же не крестьянин. Уклад один и тот же?! Хозяйство?! И что? Уклад один, а косточка другая».

Для этого даже итальянцы были придуманы, непонятно откуда в поволжской деревне взявшиеся…

Не помогла придуманная биография!

В двадцать с небольшим – вдова с двумя детьми, да еще и мать на ней… Ладно хоть старушка была нестроптивая.

Потом вот – Тося. Но женское ее, позднее, выстраданное счастье дети укоротили. То женятся, то разводятся, то пьют, то гуляют. Попьют-попьют, погуляют-погуляют, а потом – давай, мать, лечиться вези! И ведь еще упрекают, мол, Юрочке – третьему – все самое лучшее. И баян, и служба в Германии, и девчонки-отличницы. А кто виноват? Кто виноват, что не им все самое лучшее? Она виновата? Говорила: «Не женитесь!» Силком ведь никто не тащил! И что вот теперь? То рубль, то два. Работайте! Работайте, детки мои дорогие. Отец вот ваш работает, и вы работайте. И нечего водку жрать. Водка еще никого счастливым не сделала! И вас не сделает.

Опять же – город… Сначала деревня не та, теперь город не тот! Не хотела в нем жить Зоя Семеновна и всю свою жизнь лелеяла мечту о переезде в Москву. Один обмен за другим срывался. Но Зоя Семеновна не отчаивалась. А потом ей приснился он. Стоит она в храме Василия Блаженного, и вдруг входит Сталин и строго так говорит:

– Никогда тебе, Зоя, не жить в Москве.

И надо же, как в воду глядел Иосиф Виссарионович. Не жить! Точно. Борька-голубятник, ювелир, и тот в Москве не прижился. Жена выгнала. Домой прикатил. Таскается теперь туда-сюда. Только деньги зря разбрасывает. Не нужен он в этой Москве никому. Здесь хоть бы нормальную женщину нашел. А где ее найти? Три сына у Зои Семеновны, а ни одному с женой не повезло. Зато сами выбирали. Вот и навыбирали…

Пока грустные мысли прыгали в Зоиной голове, ее умелые руки просеивали муку, замешивали тесто, строгали начинку для пирогов. Руки жили отдельной от головы жизнью, и в том было Зоино спасение. Она никогда не унывала. Грустила, тосковала, сетовала, но при этом все время что-то делала. Не знала она, что такое прилечь, прикорнуть, ко двору спуститься, на лавочке посидеть, о том о сем с соседками потрещать.

– Я что, бабка?! – объясняла Зоя Семеновна внучкам свое нежелание сидеть рядом со старухами. – Мне что, делать нечего?

Девчонки смотрели на нее во все глаза и наперед знали ответы на все вопросы:

– Конечно, не бабка. Конечно, есть чего.

Но на предложение пойти с ними в кино, благо кинотеатр неподалеку, Зоя обычно качала головой и говорила с наигранной грустью:

– Я – пожилой человек… У меня больные ноги.

И у внучек не укладывалось в голове, как этот «пожилой человек с больными ногами» пять минут назад поменял обивку у всех стульев в доме и устроил своим любимицам разнос, услышав, что те называют ее между собой бабушкой.

– Какая я вам бабушка? – возмущалась Зоя Семеновна, величественным движением взбивая прическу. – Бабушки – это чужие тетки, что по улицам ходят да на лавках у подъездов сидят. А я – бабуля, – подводила она итог и упорно не откликалась, если кто-нибудь называл ее бабой Зоей или просто бабушкой.

– Распустили детей! – жаловалась она мужу. – Иду по двору, а мне кричат: «Бабушка!» Я сразу к родителям…

– Зачем? – недоумевает Тося.

– Затем! Чтоб детей правильно воспитывали, а то привыкли, как в деревне: «бабки, дедки, мамки, папки».

– Ты сама из деревни, – напоминает тот еле слышно, побаиваясь бурной реакции жены.

– Из какой это я деревни?!

– Из Ишеевки, – стоит на своем Тося.

– А где мне было жить-то? Где?! Двое детей. Кормиться надо. Мать на мне. И я ее, между прочим, ни разу мамкой не назвала. А отца, пока жив был, на «вы» называла. Вот как тебя, Юра. Зато городские: «бабки, папки…» Срам один! «Ба-а-абушка!»

– Нельзя так, Зоя, – журит ее муж, не видящий ничего страшного в употреблении вышеуказанного слова.

– Расскажи мне еще, как можно! – обрывает его Зоя Семеновна и уходит в комнату в поисках очередного дела.

А их – миллион. За всю жизнь не переделать! Дай бог, чтоб подольше и побольше.

Пока Зоя стряпает, Тося дремлет, периодически вздрагивая от резких звуков, доносящихся из кухни. Бац! Чего-то в раковину свалила. Чпух-х-х – духовкой хлопнула. Никакого покоя. Минуты не посидит и другим не даст. То одно, то другое. Все надо. До всего есть дело. Не человек, а одна суета. Живут же люди! Доживают свой век потихонечку, не спеша, и другим не мешают.

– А мне мешают! – скандалит, вывалившись из окна, пучеглазая Пульчинелла и обещает отравить треклятых кошек, орущих под ее окном.

– Успокойся! – одергивает ее дочь и ставит перед матерью чашку с чаем. – Пей вот!

– Сама пей, – огрызается Пульчинелла и с ненавистью смотрит на располневшую после сорока пяти Розу. – Ты себя в зеркало видела? – заходит она издалека.

– Видела.

– А чего ты в нем рассмотрела-то? Один бок? Еще удивляешься, замуж никто не берет! Жрать меньше надо, а то мужика раздавишь!

Розе, унаследовавшей от матери водянистые на выкате глаза, обидно. Так-то Бог ничем особым не наградил, а тут еще эта… Всю плешь проела. Поедом ест и не подавится.

Розины мысли написаны на лице. И сообразительная Пульчинелла догадывается, о чем они, эти мысли проклятые.

«Неблагодарная!» – собирается выкрикнуть Роза, но сдерживается и смахивает со стола крошки в ладонь.

– У тебя что? – интересуется она. – Рот дырявый?

– Зато не воняет, – мерзко хихикает Пульчинелла и чувствует себя на коне. – Хайло-то прикрой, а то простудишься.

– Мама! – не выдерживает Роза и швыряет полотенце на стол.

– Я уже пятьдесят лет мама, – напоминает дочери Пульчинелла и со свистом втягивает в себя кипяток. Обжегшись, свирепеет. Вскакивает, хватает чашку и выплескивает ее содержимое из окна.

Кипяток попадает на пригревшихся на подвальной решетке кошек, и те с визгом бросаются врассыпную.

– Ведьма! – кричат напуганные кошачьим мяуканьем дети и бегут прочь от греха подальше.

– Ведьма и есть, – не выдерживает Роза, уставшая от материнских выходок.

– А чего ж рядом с ведьмой живешь? Не страшно? – крадется вдоль кухонной стены Пульчинелла и, скорчив жуткую рожу, омерзительно воет.

– Прекрати немедленно! – пугается Роза. – Перед людьми стыдно.

– Перед людьми? – невинно переспрашивает Пульчинелла и разводит руками. – А чего ж стыдно-то? Али я кого-нибудь отравила? Али со свету сжила?

– Прекрати! – снова просит ее дочь и смотрит поверх материнской головы.

– Чего в глаза не смотришь?! – подскакивает на месте Пульчинелла, чем неожиданно парализует Розу. Та медленно переводит взгляд и замирает в ожидании. – Боишься, что ли? Не бойся, доча. Не ведьма. А то давно бы подсыпала тебе что-нибудь. Успела бы, пока ты меня сама со свету не сжила.

Роза становится пунцовой от обиды и делает шаг назад.

– Ты думаешь, я не вижу? – скрежещет Пульчинелла. – Не вижу, как ты морду-то воротишь и ноздрями двигаешь, когда мимо меня проходишь? Думаешь, не знаю, о чем Бога каждый день просишь? Зна-а-аю. Только не допросишься. Еще тебя переживу. А то удумала: умрет мать, буду делать, что хочу. А хотелки-то нет! – мерзко хихикнула старуха. – Нет ведь?

Роза молчит.

– Знаю я, что нет, – добавляет Пульчинелла. – А то бы тебя так перло! Спрашивает меня Фаустова, дура-то, прости господи. «Розочка ваша не беременна?» – «Нет, – говорю. – Не беременна моя Розочка». А была бы беременна, своими руками бы придушила, чтоб никаких мне выблядков! А еще думаю, но молчу сама-то, кто же это на мою Розетку-то позарится? А?! – выкрикивает она в сторону дочери, отчего та сжимает кулаки и движется на мать.

– Все сказала?

– А че я сказала? – невинно щурит глазки Пульчинелла. – Я че-то сказала?

Пока Роза набирает в рот воздуха, чтобы наконец-то выпалить все, что она думает, в окно влетает камень и падает на пол. Женщина еле успевает отскочить в сторону.

– Видела?! – ехидно интересуется Пульчинелла, выкатив водянистые глаза, и добавляет: – Скажи спасибо, дегтем дверь не вымазали. А уж камень-то мы переживем. Не впервой. Выслежу – руки оборву!

– Всем не наобрываешься, – еле слышно говорит Роза.

– А?! – Пульчинелла делает вид, что глуха на ухо. – Че? Че говоришь-то?! Маму любишь? Так мы тебе и поверили. Дуры такие. Бестолковые такие. На том свете на сковороде жариться будешь за то, что на мать руку подняла.

– Чего? – не выдерживает Роза. – Совсем с ума сошла?

– Меня в психушку не возьмут! – храбро сражается Пульчинелла. – А вот тебя – запросто. Скажу, что чертей ловишь и под кроватью от соседей прячешься…

– Мама, – предпринимает еще одну попытку Роза, – ну что ты говоришь? Ты сама себя не слышишь.

– Зато я тебя слышу! – Пульчинелела поднимает вверх указательный палец и грозит: – Я все слышу… Все-все…

– Ничего не слышит, – сердится Зоя Семеновна на мужа и торопится из кухни в прихожую открыть дверь.

– Тося! – кричит она ему. – В дверь звонят! Совсем глухой?

А Тося и вправду не слышит. На нем – наушники, он смотрит телевизор. Показывают какую-то ерунду. Зато можно подумать о своем.

Зоя Семеновна с трудом открывает тяжелую входную дверь и расплывается в улыбке – на площадке стоит внучка, за последнее лето вытянувшаяся и похорошевшая.

– Бабуль! Я уж думала, тебя нет.

– Куда это я делась? – шутит Зоя.

– Ну, не знаю. В магазин, может, пошла.

– Чего это я в магазин пойду, когда Тося здесь?

– Дедуля дома? – радуется внучка, сбросив туфли в центре прихожей.

Зоя Семеновна не говорит ни слова, а просто красноречиво смотрит на разбросанную посреди прохода обувь. Внучка быстро перехватывает ее взгляд и аккуратно ставит туфли на тряпку.

– Пироги скоро готовы будут, – объявляет Зоя Семеновна. – Дедулю зови.

Внучка безошибочно определяет месторасположение деда и трогает того за плечо. Тося в который раз за день вздрагивает:

– А?

– Дедуль, привет, – целует его внучка в покрытую щетиной щеку.

Тот приветливо кивает, но, как обычно, немногословен:

– Давно пришла?

– Только что! – объявляет внучка и призывно машет рукой, всем своим видом демонстрируя, что ей некогда и она «на минуточку».

Пока Тося выбирается из своего кресла, аккуратно складывает провод от наушников, внучка усаживается за стол в ожидании угощения.

– С капустой будешь? – интересуется Зоя Семеновна, колдуя над пирогом, вынутым из духовки. Она смазывает перышком, щедро смоченным растопленным маслом, его тонкую румяную корочку.

– А сладкий есть?

– Нет. Только с саго. Сладкий не делала – Тосе нельзя. У него диабет, сахар подскочит, чесаться будет. А чем тебе с капустой не нравится?

Внучка тем временем смотрит в окно и думает о чем-то о своем.

– Аля, ты меня слышишь? – спрашивает Зоя Семеновна и уже готова обвинить сегодняшний день в том, что все, как нарочно, сегодня рассеянны и не обращают на нее внимания.

– Слышу, – выныривает из неведомых глубин Аля и предупреждает бабушку: – Я на минуточку.

– А чего на минуточку? – ворчит Зоя Семеновна и ставит перед внучкой тарелку с куском пирога. – Чай или бульон?

– А что быстрее?

– Какая разница – что хочешь!

– Тогда чай, – просит Аля к Зоиному неудовольствию.

– Опять одна сухомятка. Давай бульон?

– Нет, – машет руками внучка с такой силой, что Зоя Семеновна обеспокоенно выглядывает в окно. – Тебя там ждет, может, кто?

Аля краснеет.

– Да? – Бабушка хитро на нее смотрит. – Не Игорь, часом?

Внучка отрицательно машет головой.

– Не Игорь?! – изумляется Зоя Семеновна. – Неужели Олежка?

Аля молчит.

– Не Олежка, значит. А кто?

– Ты его не знаешь, – защищается изо всех сил Аля, а сама так и косится в окно.

– Вот и плохо, что не знаю, – обижается Зоя. – Надо было привести. Как знала, пироги испекла.

– Не надо, – успокаивает ее внучка.

– Как это «не надо»? – сердится Зоя Семеновна. – Ее парень во дворе ждет, а мне «не надо». И мне надо. И дедуле надо. Да, Тося?

– А? – переспрашивает тот, не понимая, в чем дело.

Аля двигает табурет к окну и выдвигает другой из-под стола:

– Садись, дедуля.

Зоя Семеновна устраивается напротив. Она любит смотреть, как едят ее близкие, поэтому еду не жалеет и щедро накладывает на тарелку, приговаривая:

– Ешь досыта.

– Я столько не съем, – жалуется Аля. – Можно я с собой?

– А пригласила бы, – назидательно говорит Зоя Семеновна. – Вместе бы чай попили. Заодно и мы с дедом на него бы посмотрели.

– Что? – интересуется тугоухий Тося, плохо понимающий, о чем речь.

– Ну, бабу-у-уля, – делает страшные глаза внучка и выбирается из-за стола.

– На-ка, – через минуту Зоя Семеновна протягивает Але небольшой сверток. – Возьми. Голодный, поди, стоит, тебя караулит.

Тося провожает глазами сверток, но ни слова не говорит. Ест.

– Пока, дедуль. Спасибо, бабуль, – нежно чирикает Аля и спешно обувается, торопясь на встречу с возлюбленным.

– Как зовут-то? – делает последнюю попытку Зоя Семеновна выведать хоть что-то.

Аля наклоняется к ее уху и что-то шепчет.

– Не русский, значит?

– Татарин, – признается внучка.

– Началось! – гневается Зоя Семеновна. – Один татарин у нас уже есть, – поминает она свата. – Теперь еще один будет.

Аля прекрасно понимает, в чей огород летит камень, а потому звонко целует бабулю в щеку и быстро спускается вниз.

– Ушла? – с набитым ртом спрашивает Тося.

– Ушла, – вздыхает Зоя Семеновна. – Ушла. И чего-то неспокойно мне. Словно вот здесь, – она показывает на грудь, – камень.

Это был уже третий камень за день. Первые два влетели в кухню Пульчинеллы сразу же после рокового обеда, во время которого выжившая из ума старуха обварила кипятком дворовых кошек, облюбовавших вход в подвал именно под ее окнами.

Третий бросок совершил Плохиш – внук Фаустовой, пропустивший первые два из-за своей бестолковой бабки, позвавшей его обедать. Узнав о кошках, Плохиш не захотел оставаться в стороне и примкнул к отряду дворовых мстителей злосчастной Пульчинелле.

– Это что за сволочь?! – отчаянно завизжала Пульчинелла и высунулась из окна.

– Осторожней, мама, – предупредила ее дочь, опасавшаяся, что камень, предназначенный для Пульчинеллы, в данный момент может выниматься из-за пазухи.

– Опять эта сволочь! – кричала Пульча вслед утекающему Плохишу, чью причастность к содеянному она определила безошибочно. – Я ведь не посмотрю, что у тебя отец – прокурор, – пригрозила она фаустовскому внуку. – Я тебе жир-то выпущу, кабан неповоротливый. Бегать сначала научись, боров!

– Мама! – одернула ее Роза. – Это же ребенок. Прекрати. Я сама поговорю с его родителями.

– Кто тебя будет слушать, убогую?!

Пульчинелла временно покинула боевой пост, пытаясь навести порядок во внутренних частях, но тут же вернулась к своему окну. Через двор мимо ее окон медленно шла «Зойкина внучка с хахалем».

– Здравствуйте, – поприветствовала ее Аля, с детства натренированная здороваться со всяким знакомым взрослым, особенно пожилого возраста.

– Кого я ви-и-ижу! – радостно замурлыкала Пульчинелла и замерла в предвкушении долгожданного скандала. Это тебе не спина улепетывающего в сторону двора Плохиша!

– Здравствуйте, – повторил вслед за возлюбленной Марат, тоже воспитанный в уважении к старшим.

– У бабушки была? – миролюбиво поинтересовалась старуха, плотоядно облизнувшись.

Но не успела Аля ответить на заданный вопрос, как Пульчинелла разразилась хамской тирадой:

– А чего же твоя бабушка не объяснила тебе, зассыхе, что в таких коротких юбках ходят только проститутки? А?!

Аля опешила.

– Чего ж твоя бабушка-то, умная, свою внучку-то так воспитала?! И к мужику приставила?

– Эй, бабушка, – прервал ее недоумевающий Марат. – Это вы о чем?

– А ты, татарва немытая, вообще рот закрой! – тявкнула Пульчинелла и собралась было продолжить начатую речь, но быстро ретировалась, как только обнаружила, что Алин спутник что-то поднял с земли.

– Проститутка! – выкрикнула она из-за виноградной завесы. – И бабка твоя проститутка!

Растерявшаяся Алечка не знала, что делать: то ли плакать, то ли бежать, то ли оттащить Марата от этого злополучного окна. Пока девушка определялась в желаниях, Пульчинелла продолжала визжать из-за окна на весь двор:

– Милиция! Окна бьют! Пожилого человека оскорбляют! Помогите!

К «говорящему» окну стекались любопытствующие самых разных сортов: отряд юных мстителей с камнями за пазухой, дворовые старики и старухи, случайные прохожие, жители соседних домов. Пульчинелла, почувствовав себя в центре внимания, смело высунулась из окна и пообещала выйти во двор, «чтобы наконец-то навести порядок, пока милиция едет».

– Бежим? – только и успела шепнуть Марату Алечка, но тут же осеклась: ее провожатый оказался в плотном кольце зрителей.

– Лю-ю-юди! – пафосно обратилась к ним выскочившая из подъезда Пульчинелла. – Ведь чуть меня не убили! Этот, – она ткнула скрюченным пальцем в грудь Марату, – и девка его…

Она поискала глазами Алю, но не нашла.

– Сколько же можно терпеть?! Меня, пожилого человека, со свету сживают! И никакой защиты!

Пока Пульчинелла исполняла свою арию перед слушателями, Алечка лихорадочно трезвонила в бабулину дверь.

– Что случилось? – выглянул встревоженный Тося, как всегда открыв дверь без предварительного «кто?».

– Дедулечка… – задыхаясь, произнесла Аля и только собралась разрыдаться, как из спальни выплыла величавая Зоя Семеновна и строго, но без суеты, очень сдержанно спросила:

– Тебя кто-то обидел, Аля?

Пока внучка сбивчиво объясняла, что случилось, бабушка узловатыми пальцами поправила прическу, оправила домашнее платье, не торопясь обула туфли и зычно скомандовала:

– Одевайся, Тося. И палку возьми.

Аля даже не рискнула поинтересоваться, зачем Тосе палка, ибо сам Тося не выразил никакого неудовольствия от полученного распоряжения.

Перевозбудившаяся Пульчинелла, разумеется, не заметила торжественного сошествия со знаменитого генеральского крыльца Зои Семеновны с мужем и внучкой. Разгоряченная присутствием публики, «актриса» размахивала руками, грозила бледному Марату кулаком, призывая в свидетели – ни много ни мало – самого Ивана Грозного, бравшего Казань!

Пульчинелла, почувствовав свой звездный час, потеряла бдительность и оказалась совершенно не готова ко встрече с той, у которой «сын – майор и внучки – отличницы».

– Малолетние проститутки! – выкрикнула Пульчинелла и осеклась, увидев напротив себя ненавистную соседку.

– Проститутки, говорите? – вполголоса переспросила Зоя Семеновна и сделала шаг вперед.

– А чего это ты, Зоя, со мной на «вы»?

– А когда это, Нелли Афанасьевна, я с вами была на «ты»?

– Да ты мне слова-то доброго никогда не сказала. А я уж, почитай, двадцать лет здесь живу.

– Вот и живите, Нелли Афанасьевна, живите тихо и спокойно. Никого, Нелли Афанасьевна, не трогайте. Никого не оскорбляйте.

– А то че? – осклабилась Пульчинелла и нехорошо засмеялась. – Мужа натравишь?

– Своего – пожалею, руки потом не отмоет. А вашего-то, простите, Нелли Афанасьевна, не видела никогда и вообще сомневаюсь, был ли.

– Ты че ж, Зой, намекаешь, что я Розку во грехе родила?

– Мне, Нелли Афанасьевна, все равно. Твоя дочь – ты и смотри. А я за своей внучкой как-нибудь сама присмотрю.

– За проституткой своей малолетней? Юбка-то вон еле срам закрывает.

После этих слов Аля не удержалась и заплакала. Увидев слезы на глазах возлюбленной, Марат побледнел, сжал губы и сделал шаг вперед, но тут же был оттеснен Зоей Семеновной.

Она напряглась, сузила глаза и пошла на Пульчинеллу с непроницаемым выражением иконописного лица. Но взъерошенная Неля продолжала наскакивать на противницу:

– Дожили! Татарву в дом тащут. Молодую девку в кровать укладывают…

Зоя Семеновна поднесла к своим губам палец и еле слышно произнесла:

– Ти-и-ише, Нелли Афанасьевна. Ти-и-ише…

– А мне не страшно! – подпрыгнула Пульчинелла, кажущаяся рядом со статной Зоей Семеновной кукольно маленькой.

– Вот и хорошо, – так же тихо произнесла Зоя и странно посмотрела в глаза взбалмошной старухе. – Никогда, Нелли Афанасьевна, в сторону моей Алечки больше не смотри. И пасть свою больше не открывай. Не надо, Неля.

Пульчинелла под Зоиным взглядом странно осела, забормотала что-то себе под нос и жалобно позвала Розу, подглядывавшую за происходящим из-за затянутого плющом окна:

– Ро-о-о-з… Ты дома, что ль?

Пульчероза высунулась наружу.

– Ты ее забери, девочка, – обратилась к ней Зоя Семеновна. – Пусть домой идет. Нечего людей-то смешить. Стыдно.

– Хорошо, теть Зой, – с готовностью пролепетала Роза и снова исчезла за виноградной лозой.

– А ты чего пришипилась? – гневно пригвоздила Зоя Семеновна покрывшуюся пятнами Алечку. – Говорила тебе, короче юбку обрежь и ходи, подняв голову! Пусть завидуют. И парня своего давай забирай. Татарин – не татарин, сами разберемся! Пойдем, Тося.

Тося, опершись на палку, посторонился, пропустил жену, подтянувшихся Алечку с Маратом и двинулся следом за своими степенно, как барин.

– Зоя Семеновна! – бросилась к соседке выбежавшая из своего подъезда к шапочному разбору Фаустова. – Правда, что ли, Неля сошла с ума?

– Не знаю, Екатерина Григорьевна, – нехотя ответила Зоя и продолжила свой путь.

– Жалко… – запричитала Фаустова и присела на скамейку.

К ней подтянулись еще соседки, потом – еще…

– Я уже утром заметила: не в себе она, – рассказывала Фаустова окружившим ее женщинам, поглядывая на «Зойкины» окна. – Майора с прокурором перепутала. Жа-а-алко…

«Может, год, а может, и два…»

Фамилия ее была Кукуруза. И тот, кто слышал эту фамилию впервые, недоуменно поднимал брови и давил в себе детское хихиканье, которое рождается в человеке всем запретам назло. Такое бывает во время траурных митингов, когда всех собирают слушать пронзительно печальную музыку и скорбные речи ораторов. В итоге одни плачут, а другие, стыдно сказать, посмотрят друг на друга и начинают хихикать…

Так вот, Кукуруза была из их числа: также хихикала к месту и не к месту. Как правило, не к месту. Не случайно Коля – ее муж – любил приговаривать: «Бог не выдаст, свинья не съест, зато Верочка на чудеса горазда». Верочка – это и есть та самая Кукуруза. И правильно Коля говорил, потому что сам начальник отдела кадров от лукавых Верочкиных глаз взор отводил и перед партсобранием всегда грозил ей узловатым пальцем:

– Слышишь, Кукуруза? Ты себя в руках-то держи. Ты мужу-то соответствуй, Вера Павловна. На ответственной работе он у тебя. Навредить можешь. Смотри у меня, Кукуруза.

Вот Кукуруза и старается: смотрит-смотрит, а потом начинает хихикать, пока кто-нибудь ей в бок локтем не даст, чтоб не случилось чего-нибудь такого, непредвиденного.

На непредвиденное Вера Павловна была горазда. Вот что правда, то правда! Может, за это Коля-то ее и терпел. А может, и любил даже. Некоторые говорят – точно любил. Это ж не шутки – рядом с Кукурузой жить! Никогда не знаешь, с какого бока посыплется.

Всякое бывало у них в доме. То Верочка с соседом напротив маски эфиопские наденут, Колей из Африки привезенные, и пойдут жильцов пугать. То всю ребятню из двора на Волгу уведет, чтоб с дамбы ныряли, а то сидят по домам, «к мамке пристегнутые». То подкладку для шубы из натурального шелка закажет, а потом отпорет и нейлоновую пришьет – модно потому что…

Вера она и есть Вера. И в глаз ей давали за ряженье ее это с соседом, и на собрание заводского женсовета вызывали за то, что чуть детей не утопила, и пальцем у виска крутили, когда шелковый подклад в мусорку выбросила. Хоть бы хны!

– Я не бабка, чтоб дома сидеть! – покрикивала на мужа Кукуруза.

– Ве-е-ера, – пытался утихомирить ее пыл Николай Алексеевич. – Ну что ты людей смешишь? Зачем ты Алешке парашют из бабушкиной юбки сделала?

– А что такого-то? – тараторила Вера Павловна. – Что такого-то? Юбка старая. А тут сгодилась – мама и не заметила.

– Ве-е-ера, ну что ты как маленькая?! Ты что, не знаешь, что они этот парашют на кошке проверяли. Ладно – этаж третий, а то убилась бы кошка.

– Чего бы это она убилась? – изумлялась Верочка. – Юбка-то прочная. Можно было бы и тебя запускать, да парашют только маленький.

И тут Вера Павловна щурилась, отчего выражение ее лица становилось хитрым, закусывала губу и начинала хихикать, представляя, как под цветастым парашютом летит ее Коля с кошкой на руках.

– Ну чего здесь смешного?! – искренне удивлялся Николай Алексеевич. – Не понимаю…

Вера Павловна на минутку переставала хихикать, недоверчиво смотрела на мужа (неужто не понимает) и шла к Лидочке Масловой, живущей напротив: рассказать про свои с Алешкой достижения. Мать да сын: два сапога – пара.

Когда Верочка уходила из дома, Николай Алексеевич Кукуруза вздыхал полной грудью и приступал к отложенным в долгий ящик домашним делам: переплетал скопившиеся за год журналы «Экран», «Огонек», «Наука и жизнь»; любовно перебирал книги и под порядковым номером заносил их в тетрадку с надписью «Моя библиотека», изредка помечая простым карандашом «дубл», что означало: «в двух экземплярах и Леша заберет».

Порой, воспользовавшись отсутствием жены, Николай Алексеевич доставал с антресолей коробку с пластинками и, выбрав одну, бережно вынимал ее из картонного пакета, аккуратно держа двумя пальцами за черные блестящие края. Чаще всего это был Брамс. Иногда – Шопен. Еще реже – Дебюсси.

Последнего Верочка особенно не любила. И, промучившись рядом с мужем минут пять, слезно молила:

– Господи, Коля, выключи ты эту тягомотину. Поставь Кобзона. Поставь Магомаева. Хиля поставь! А то ни одного слова не разобрать.

– А здесь и нет ни одного слова, – устало сообщал Николай Алексеевич Вере Павловне.

– Нету? – округляла свои глаза Кукуруза. – А я-то думала: не по-русски поют…

Коля смотрел на жену с жалостью, подозревая ее в крайней форме слабоумия, а потом в сердцах вскакивал и выключал проигрыватель.

– Да слушай ты, ради бога! – возмущалась Вера Павловна. – Кто тебе мешает? Хоть обслушайся весь. Больно надо.

– Ве-е-ера! – чуть не плакал Николай Алексеевич. – Ну зачем ты так делаешь?!

– А что я делаю-то? – изумлялась Кукуруза и в недоумении разводила руками. – Чего такого-то? Я что, виновата: «бреньк да бреньк, бреньк да бреньк». Ни тебе спеть, ни тебе поговорить.

– Это не «бреньк»! – выходил из себя Коля. – Это арфа.

– Ну так бы и сказал, что арфа. Я б послушала.

Николай Алексеевич в сердцах махал рукой и надевал шляпу.

– Ты куда? – вскакивала Верочка с дивана и начинала спешно собираться. – Я с тобой.

И Коле не оставалось ничего другого, как томиться в передней, пока Вера Павловна укладывает волосы волной и прилежно пудрит свой вздернутый нос. Уж что-что, а пройтись по району с мужем Кукуруза любила.

– Здравствуйте, Николай Алексеевич! – приветствовали ее мужа рабочие.

– Здравствуйте, – торопилась ответить Верочка и покровительственно качала головой в перманенте.

– Здравствуйте, Вера Павловна, – повторяли приветствие труженики, демонстрируя почтение к жене начальника цеха.

– Здравствуй-здравствуй, Петров, – Верочка безошибочно вспоминала фамилию рабочего.

– И как вы все помните, Вера Павловна?

– Посиди с мое в отделе кадров, – небрежно роняла Верочка, и супружеская чета чинно продолжала свой путь.

Кстати, в отделе кадров Вера Павловна «отсидела» ровно один год, да и то благодаря ходатайству самого Николая Алексеевича. Без его участия ни в какой бы отдел, а уж тем более кадров Верочку бы не пригласили вообще, несмотря на приближающийся пенсионный возраст. Весь завод был единодушно убежден, что брак у Кукуруз «неравный», что Верке, в отличие от Николая Алексеевича, несказанно повезло, а вот сам – тот, «конечно, мучается». А что делать? Человек он интеллигентный, образованный. По молодости не разобрался, а когда разобрался – уже нельзя было развестись. И дети тут, и внуки, и жизнь сложилась. «Печальная история…»

Песню о золотых саратовских огнях Вера Павловна любила. Пела ее часто, половину слов заменяя душевным «ла-ла-ла». Но особое удовольствие она получала от оперетты: «Да, я шу-у-ут. Я циркач. Но что же? Пусть меня-а-а-а так зовут вельмо-о-ожи…» От слова «вельможи» у Верочки начинала кружиться голова, и она представляла себя всю такую – в цирковых огнях и с перьями на голове!

Принцесса цирка, одним словом.

Побыв ею в своем богатом воображении, Вера Павловна отдавала должное исполнительскому мастерству Мистера Икса и, довольная, признавалась: «Поют же некоторые». Потом она роняла слезу, легко ее смахивала и отмечала простым карандашом в программе передач на неделю время очередного концерта.

Заметив в жене непреодолимую страсть к искусству, Николай Алексеевич подарил ей пластинку под названием «Ах, эти черные глаза…». Вера Павловна подарок оценила и начала использовать его по полной программе. Днем и ночью. Пока соседи не стали стучать то в пол, то в потолок, а то и просто по батареям. Видите ли, у них водились дети и была какая-то первая (третья) смена!

Николай Алексеевич, наблюдая за развитием конфликта с соседями, не на шутку перепугался и решил его урегулировать. Для этого он попытался поменять репертуар, подозревая, что романсы могут быть не каждому по душе. Благо и подходящий повод подвернулся: у двери топталось Восьмое марта. Супруг предстал перед Верой Павловной, бережно прижимая к груди пластинку с записями песен Людмилы Зыкиной.

– Это что? – гневно спросила Кукуруза супруга.

– Твоя любимая, – таинственно сообщил Николай Алексеевич и тоненько пропел, по-женски прикрыв глаза:

Подари мне платок…

Голубой лоскуток…

И чтоб был по краям…

– Я что? – ехидно поинтересовалась Вера Павловна. – Задницу ею прикрывать буду?

У мужа отвисла челюсть.

– Я думал, тебе песня нравится, – начал оправдываться Николай Алексеевич.

– Нравится, – подтвердила Верочка, а потом добавила: – Но нитка жемчуга мне нравится больше. Красиво.

С красотой у Веры Павловны были свои отношения: бусы, морковная помада и кудри. Эти три условия Верочка соблюдала неукоснительно, невзирая на периодически наскакивающие на нее неприятности и недомогания.

Неприятностью номер один для Веры Павловны было отсутствие праздников.

– Хватит! – заявляла она во всеуслышание. – Поработала! Пора и честь знать. (К слову, поработала она только год в том самом отделе кадров.) Для чего людям пенсию дают? Отдыхать надо.

Самой желанной формой отдыха для Верочки становилось застолье, на подготовку к которому она могла потратить целый день, а то и два, если студень варила и торт пекла.

Николай Алексеевич застолий не любил, но жене не перечил и просто из года в год задавал один и тот же вопрос:

– Зачем тебе это, Вера?

– Как – зачем? – искренно изумлялась Верочка, в глубине души считая мужа несколько преглуповатым. – А жить когда?

– Разве ты не живешь? – пытался убеждать жену Николай Алексеевич.

– А то живу?! – сердилась Вера Павловна. – Сначала полжизни твоего сына воспитывала. Потом – работала. До себя руки не доходили. На пенсию вышла, думаю, хоть немного поживу для себя. Но нет! Коля не разрешает. А я так тебя и послушалась!

– Да я не запрещаю, – не терял надежды Кукуруза. – Но не каждый же раз.

– Тебе что, жалко?! – срубала наповал Верочка.

– Да мне-то не жалко!

– А не жалко, значит, не мешай. И людям праздник. И мы вроде как радуемся. А если ты из-за денег, так я с пенсии отдам, – обещала Вера Павловна мужу и уходила на кухню листать календарь. – Нехорошо, Коля.

Коле после ее слов становилось стыдно, и он с повинной тащился в кухню, предлагая купить все, что требуется по списку.

– Не надо, – поджав губы, отказывалась Верочка и, словно в никуда, добавляла: – Пусть мама сходит. Или сама я. Хоть ноги у меня и больные, но все вытерпят! Перед гостями лицом в грязь не ударю, не дождешься!

– Ты, главное, приготовь, – шел на попятную Кукуруза и доставал из-под мойки авоськи.

– Много ты в них принесешь! – как бы между прочим роняла Вера Павловна, а потом, не выдержав, давала список и выволакивала из темнушки рюкзак.

– Не много?

– А ты что, только на праздник, Коля, ешь?

Николаю Алексеевичу приходилось признаваться, что, конечно, не только на праздник, и вопрос решался положительно: рюкзак, «всего досыта» и чтоб перед гостями не стыдно.

Вторая неприятность, которой Верочка старалась избегать, – это встреча с одноклассниками. Почему-то в классе ее не любили, считая глупенькой и недалекой, в то время как она была открытой, простодушной и неуемно веселой. Среди бывших соучеников она признавала лишь Юрку Генералова, влюбленного в нее с первого класса.

– Гаврикова! – обращался он к ней по телефону и в очередной раз предлагал: – Выходи за меня замуж. Хоть фамилия у тебя будет приличная – Генералова, а то смех один – Кукуруза.

– Ты на себя посмотри, – хихикала Вера Павловна в трубку. – Кто на тебя позарится?! Ты ж лысый! Как с тобой Маруся-то живет?

– Хорошо живет! – клялся Генералов. – Светло ей со мной.

– Лысина светит? – заигрывала с ним Верочка.

– Ты на лысину-то не смотри, – кокетничал одноклассник.

– А куда ж мне смотреть?

– Смотри, куда надо! – хохотал Генералов, а потом неожиданно замолкал и скомканно, чтоб потом быстро бросить трубку, добавлял: – Слышишь, Вер, ты, если того, разведешься со своим-то или он тебя бросит, ко мне переходи…

– С ума сошел! – кричала в ответ Вера Павловна. – Это при живой жене-то!

– С Марусей я решу, если что, – обещал Юрка и торопился закончить разговор.

– Решит он! – возмущалась Кукуруза, но при этом улыбалась во весь свой морковный рот. – Решальщик!

После коротких разговоров с Генераловым Верочка надевала таинственное выражение лица и носила его до Колиного прихода, останавливаясь у зеркала, перед которым взбивала свои жидкие кудри и поправляла на груди всенепременную жемчужную нитку.

– Генералов звонил, – не могла она удержаться и, как бы между прочим, сообщала об этом Николаю Алексеевичу, едва переступившему порог своего дома.

– Здоров? – с готовностью отзывался Кукуруза.

– Здоров. Чего ему станется?

– Маруся у него болеет.

– Чего с ней?

– Возраст, – разводил руками Николай Алексеевич.

– Да она всего на год старше меня, – отказывалась принимать во внимание мужнины слова Верочка.

– При чем тут это?

– При том, – обрывала его Вера Павловна и гремела кастрюлями, всем своим видом показывая, что слышать ничего об этом не желает.

Зато когда Маруся Генералова умерла, Верочка наотрез отказалась общаться с ровесницами, ограничив свой круг младшей по возрасту Лидусей Масловой, соседкой из квартиры напротив, с которой ее связывала многолетняя дружба и общие проказы.

– О чем мне с ними разговаривать? – жаловалась Кукуруза невестке и горестно добавляла: – Пока молодыми были, не больно-то разговаривали, а теперь и совсем не хочу. Старухи!

Все остальные неприятности Вера Павловна отметала с легкостью, отказав им в мало-мальской значимости.

– У тебя сердце! – напоминал ей Николай Алексеевич, долго переживавший первый инфаркт супруги.

– У всех сердце, – парировала жена.

– Беречься надо, – беспокоился о ней Кукуруза.

– От жизни разве убережешься?!

– Не от жизни, Вера, от себя самой: на ночь не есть, жирное ограничить, больше двигаться…

– Неизвестно еще, кто кого переживет, – бунтовала Верочка и рассасывала валидол, пока никто не видел.

И была права: Коля ушел первым.

Следом за ним – его безропотная теща, маленькая и сухонькая баба Катя, имевшая удивительную способность оставаться незамеченной даже на приеме у врача.

Вера сочла уход близких несправедливым и объявила покойникам бойкот, объявив их предателями. А как же по-другому можно было назвать их, разрушивших столь милый для Верочки миропорядок? И не то чтобы со смертью Коли она разлюбила праздники. Нет, просто рядом с ним, в руках которого дребезжала переполненная рыночной провизией сумка на колесиках, Вера Павловна особенно остро ощущала полноту самой, как ей казалось, творящейся жизни. И ей это нравилось, и радость кормилась с ее ладони, как прирученная птица.

Если раньше Верочка могла хохотать до упаду, припомнив какой-нибудь забавный случай из их с Колей прошлого, то теперь она, лениво хихикнув, только добавляла: «Да-а-а, было… И не такое бывало!» – а потом умолкала и механически переворачивала страницы старого альбома с семейными фотографиями.

Иногда вечерами Вера Павловна включала проигрыватель и слушала того самого непонятного Дебюсси, пытаясь распознать звуки арфы, когда-то пренебрежительно именуемые ею «бреньк да бреньк». Дебюсси не давался Вере по-прежнему, и от этого она злилась и плакала. И, постояв немного над крутящимся лакированным диском, резко смахивала иглу, отчего на пластинке появлялась белесая тоненькая борозда. «Ни себе, ни людям!» – ругалась она и гневно смотрела на Колину фотографию, стоящую на телевизоре.

В число предателей она записала и собственного сына, ушедшего из семьи.

– Ты для меня умер! – заявила она ему и в сердцах захлопнула дверь.

– Нельзя так, Вера! – упрекнула соседку Лидуся Маслова. – Это ж сын!

– Тебя тоже никто не держит! – обиделась Вера Павловна и развязала войну с давней подругой.

Правда, через какое-то время простила отступницу: «Кто старое помянет, тому – глаз вон!»

В наследство от прошлой жизни Кукурузе досталась жесточайшая аритмия, больной желудок и верная Лидка, каждый день навещавшая подругу молодости, которой было просто лень подняться с дивана, чтобы открыть ей, Лидочке, входную дверь.

После второго инфаркта Веры Павловны Лидуся требования ужесточила и обзавелась ключами от соседской квартиры.

– Если я не открою, – предупреждала Верочка бывшую сноху и внучку. – Ключи у Масловых… И этому скажите. Вдруг припрется.

«Этот» от контактов с матерью воздерживался, предпочитая все новости узнавать либо из уст тети Лиды, либо из уст собственной дочери, взявшей над ослабевшей Верой Павловной шефство.

– Бабусь, – звонила ей внучка, обладательница старомодного имени Серафима. – Тебе что привезти? В субботу приеду.

– Колбасы, – не задумываясь, отвечала Верочка и через секунду отказывалась от своих слов: – Ничего мне не надо.

– Бабусь, – сердилась Сима. – Ну что ты как маленькая! Все равно же еду… Говори сразу.

– Я подумаю, – отказывалась от скоропалительных решений Кукуруза, после чего внучка обещала позвонить вечером.

Тогда до самого вечера Верочка пребывала в размышлениях, а потом на обрывке газеты дрожащей рукой записывала: «Колбаса краковская – катулька. Карбонат – 300 граммов. Мясо – свинина. Курица (в скобках – домашняя). Лук – килограмм». Составив список, Вера Павловна морщила свой гладкий не по годам лоб и обязательно дописывала: «Лосьон огуречный». Никаким другим косметическим средствам Кукуруза не доверяла.

Подумав еще какое-то время, Верочка присаживалась на диван и пытливо смотрела на телефон: «Позвонят? Не позвонят?»

Серафима слово держала и обязательно перезванивала.

– Придумала? – интересовалась она у Веры Павловны.

– Я тебе не сказочник, чтоб придумывать! – хорохорилась Верочка, но обрывок газеты с записями держала поблизости. Под рукой.

– Ну ладно, бабусь, – устало отвечала Серафима. – Не сказочник ты никакой. Говори, что нужно.

– А ты чего? – вдруг пугалась Верочка и засыпала внучку вопросами: – Уработалась, Сима? Разве это мыслимо, работать-то так? Чай, ты не лошадь, Сима. Всей работы не переделаешь!

– Все нормально! – Серафима начинала закипать.

– Вижу я, как все нормально! – со слезой в голосе возражала Кукуруза и жаловалась покойному Коле, чей портрет занимал почетное место в серванте, уважительно именуемом «Хельга». – Затуркали, Коля, твою внучку! Ты ростил, значит, ростил… А ее взяли и затуркали!

Коля, как полагается, хранил молчание, и этот факт выводил Веру Павловну из себя:

– Чего молчишь? Спрашиваю, спрашиваю! А ты молчишь и молчишь…Чистый истукан, а не человек! Вот всю жизнь ты так: слова от тебя не допросишься! Хоть тресни!

– Бабусь! – взывала в трубке обеспокоенная Серафима. – С кем ты там разговариваешь?

– С кем я могу разговаривать? – на ходу меняла интонацию Вера Павловна. – Одна как перст, а то ты не знаешь. Записывай давай.

Сима покорно склоняла голову, но больше никаких телодвижений не совершала, так как вышеупомянутый список знала наизусть. Вообще, можно было ни о чем упрямую бабку не спрашивать, а спокойненько укладывать в пакет тот перечень продуктов, который обычно оглашался Верой Павловной после коротких уговоров. Но Серафима все равно всякий раз уточняла: «Колбаса? Карбонад? Свинина? Домашняя курица?» Про огуречный лосьон можно было и не переспрашивать. История о том, что его сняли с производства и «сейчас вам не советское время», Кукурузу абсолютно не волновала, ибо в ее сознании был свой мир предметов и явлений, нарушить который смогла бы, наверное, только мировая революция. Но… (Вера Павловна точно знала) она уже была, и значит, отсутствие огуречного лосьона в косметических отделах местных магазинов – это не что иное, как Симкин вымысел, «чтобы ноги не сбивать».

Правда, после того как Лидуся Маслова подтвердила поступающую из внешнего мира информацию словами: «Как же! Станет тебе твой Ельцин огуречный лосьон выпускать!» – Верочка насторожилась и решила спуститься со своего блатного третьего этажа в мир абсолютного дефицита 90-х.

Выход в свет Веру Павловну разочаровал настолько, что она в сердцах заявила предателю Лешке:

– Совсем уж ноги не держат. Одна надежда была на Колю. Теперь – все! Стакан воды будет некому подать…

Предатель Лешка искренне возмутился:

– А я? А Серафима?

– «Я-а-а… Серафи-и-има», – передразнила Верочка. – Где ты? И где Серафима? Затуркали девчонку! Ты хоть бы денег ей дал!

– У нее вообще-то муж есть! – напомнил сын, чем еще более осложнил собственное положение.

– Много твой муж ей даст! – топнула ногой Вера Павловна. – На кусок мяса! И сам же его и съест! А одеться девчонке? А туда-сюда? В кино, театр. На нее ведь люди смотрят… Му-у-уж ей даст!

– Да что ты знаешь-то про ее мужа?! – возмущается Алексей Николаевич Кукуруза.

– Ты зато много знаешь! – наскакивает на него Верочка, забыв о том, что буквально пару минут назад ее отказывались держать собственные ноги.

– Хороший мужик, – чуть-чуть сбавляет обороты предатель Лешка, но уже чувствует, как потихоньку начинает щемить доставшееся от матери в наследство аритмичное сердце.

– Ты вон тоже хороший! – не дает ему спуску Вера Павловна. – А из семьи ушел! Отца в гроб вогнал. Зато жена новая, а как там его девчоночка-то растет, так это не его дело. Взрослая уже! Ты дочь-то, как положено, замуж не выдал. Зато – «муж у него хороший»…

– У нее…

– И так ясно, что у нее.

Обалдевший от обвинений Алексей Николаевич багровел, потирал грудь и несколько раз предпринимал попытку подняться из-за стола. За это время Верочка дважды успевала подойти к зеркалу взбить свои седенькие букли, дважды открыть и закрыть дверь холодильника «ЗИЛ», дважды включить и выключить газ, якобы собираясь поставить чайник.

– Валидол-то дать? – как бы невзначай спрашивала Кукуруза сына-сердечника.

– Дай, – как бы между прочим, отвечал предатель Лешка, мысленно обещавший себе без нужды больше к матери не заходить.

– На… – протягивала ему таблетку Вера Павловна и, подвинув к себе телефон, набирала номер.

– Не надо «Скорую»! – пугался предатель.

Верочка хранила молчание, а потом, преобразившись, официально спрашивала:

– Это муниципалитет?

Трубка молчала.

– Отдел опеки и попечительства?

В трубке что-то заскрежетало, и Вера Павловна с достоинством произнесла:

– Трунину Серафиму Алексеевну, будьте любезны.

Через минуту трубка голосом Труниной Серафимы Алексеевны проскрипела: «Я вас слушаю. Отдел опеки и попечительства…»

– Сима! – обрадовалась Верочка. – Я тут подумала и решила. Возьми деньги. Я откладывала, купи себе нормальное пальто. Хочу, чтобы ты была как люди одета. Если о тебе не может позаботиться твой собственный отец, это сделаю я.

– Бабуся, – прошипела на том конце Серафима. – Я вообще-то на работе!

– Я тоже тут, прости, не хреном грушу околачиваю. И не забудь мне привезти курицу…

– Я помню, – торопилась закончить беседу Серафима.

– И колбасу! – напоминала Кукуруза.

– Пока, бабусь. Я перезвоню…

Услышав гудки, Вера Павловна секунду соображала, а потом, посмотрев сквозь предателя, заявляла:

– Все-таки твоя дочь совершенно не умеет выбирать мясо.

– Ты тоже не умеешь выбирать мясо, – напоминал матери причмокивающий валидолом Алексей Николаевич.

– А кто это его все время выбирал-то? – снова ставила Верочка ногу на тропу войны.

– Баба старенькая и отец. И зачем вообще ты просишь Симку тащиться к тебе через весь город с тяжеленными сумками после работы?

– А кого мне еще просить? – недоумевала Вера Павловна. – Лидка сама еле ползает. Коля ушел… Мама умерла.

– Коля у-мер, – тяжело исподлобья посмотрел на мать Алексей Николаевич. – Хватит валять дурака. Забудь свои царские замашки: ты пожилой человек, время сейчас другое. Зачем тебе каждую неделю домашнюю курицу и кусок свинины? Ты в морозилку-то заглядывала?

– На вот, посмотри! – лихо вскакивала со стула Кукуруза и в запале распахивала холодильник. – Где?

– Морозилку открой.

– На! – подпрыгивала Верочка и пыталась открыть дверцу.

Сделать сразу это не получалось: холодильник был старый, ледяной «шубы» нарастало столько, что пластиковая крышка примерзала намертво. В нетерпении Вера Павловна дергала дверцу несколько раз подряд, холодильник шатался, но дело не двигалось с места.

– Ты когда в последний раз холодильник размораживала? – обреченно интересовался Алексей Николаевич и наконец-то выбирался из-за стола.

– Надо у Лиды спросить…

– А ты что, сама не помнишь?

– Все я помню! Нечего из меня дуру делать!

В стремлении «сделать из нее дуру» Вера Павловна собственного сына подозревала чаще других. Ей было невдомек, зачем тот интересуется содержимым пятилитровых кастрюль, вынесенных на балкон, почему раз от разу переспрашивает: «А что ты сегодня ела?»

Кукурузу обижала брезгливость сына, держащего двумя пальцами кусок чулка, приспособленный для того, чтобы стирать со стола. А его беспокоила материнская забывчивость и невероятно развившаяся к старости бережливость, которая оборачивалась дурными запахами из холодильника, роем мух на балконе и постоянными жалобами на несварение желудка.

Несколько раз Алексей Николаевич обращался к тете Лиде Масловой с просьбой помочь в приготовлении пищи с одной-единственной целью: «чтоб из качественных продуктов и не на целый полк, а то испортится». Лидуся с готовностью откликалась на просьбы Алеши (так она его, уже перевалившего пятидесятипятилетний рубеж, называла по старой памяти) и добросовестно каждое утро, открыв дверь собственным ключом, будила любившую поспать Верочку:

– Ве-е-ера! – кричала она в полумрак коридора. – Я за молочком. Тебе взять?

Кукуруза ненавидела этот утренний клич и, повернувшись с одного бока на другой, бурчала себе под нос:

– Я что, ребенок, эту твою молочку жрать?

Тактичная Лидуся, потоптавшись в прихожей минут пять, плотно закрывала за собой дверь.

Второй раз за день Маслова навещала Кукурузу в обед, держа перед собой дымящуюся тарелку, например, с борщом.

– Это что? – втягивала в себя соблазнительный запах Верочка, и ноздри ее двигались вразнобой. – Борщ?

– Борщ, – радовалась соседка стопроцентному попаданию в цель.

– Оставь, потом съем, – обещала Вера Павловна с интонацией барыни.

Как только Лидуся закрывала за собой дверь, Верочка брезгливо рассматривала содержимое тарелки, а потом вываливала его в унитаз:

– Еще я Лидкиного борща не ела! Сроду она его варить не умела!

Когда в унитаз было спущено содержимое двадцать пятой по счету порции, Кукуруза заподозрила что-то неладное и прошаркала через площадку к Масловым.

– Лиду мне, – заявила она масловской снохе и, не спрашивая разрешения пройти, прямиком отправилась на кухню к подруге. – Все варишь?

Лидуся снимала пену с бульона и, не оборачиваясь, аккуратно, чтоб не капало, пронесла шумовку к раковине, подставив под нее блюдце с отколотым краем. Вера Павловна проследила глазами за руками соседки, а потом строго спросила:

– Разбитое, что ль, блюдце-то?

Лидуся, как школьница, послушно кивнула.

– Дай сюда! – приказала Верочка. – Где ведро?

Маслова покорно приоткрыла дверь тумбы, за которой скрывалась предназначенная для мусора большая, из-под томатной пасты, пятилитровая жестяная банка.

– Вот правильно покойный Петя говорил про тебя, что ты ненормальная какая-то. Вот тебе говорят-говорят, а ты ровно не слышишь. Мильон раз тебя предупреждала: нельзя разбитую посуду в доме держать! К беде это! Вот поэтому-то твой Петька и умер таким молодым.

Лидуся обиженно поджала губы:

– Петя-то, Вер, умер позже, чем Коля.

– Ну и что? – подняла вверх брови-ниточки Кукуруза. – Мог бы еще пожить, если б жена у него слушала, что говорят умные люди.

Услышав громкий голос Веры Павловны, любопытная сноха Масловых вошла в кухню и, обнаружив свекровь всхлипывающей, поинтересовалась:

– А что тут у вас случилось, мама?

Лидуся молча покачала головой, всем своим видом показывая, что ничего, мол, все в порядке. На вопрос снохи поспешила ответить Верочка:

– Учу вот, учу твою свекровь, а все без толку.

Сноху Масловых ответ соседки не удовлетворил, она тут же переметнулась на сторону своего вчерашнего врага в лице свекрови, подбоченилась и с молодым нахрапом заявила:

– А что это вы мою свекровь учите-то, Вера Павловна? Чай, она не глупее вас!

Верочка к молодому отпору оказалась не готова и только открыла рот, как неутомимая сноха выстроила вокруг свекрови такую оборонительную линию, что мало не покажется:

– Она, значит, вам готовит, в магазин ходит, давление меряет, каждый день проверяет, не двинули ли вы свои драгоценные кони, а вы мать моего мужа отчитывать будете?

Вера Павловна застыла с открытым ртом и беспомощно посмотрела на оторопевшую Лидусю.

– Ни фига подобного! – раскипятилась сноха. – Не будет такого!

Кукуруза, усилием воли обуздав подскочившее к горлу сердце, сделала шаг вперед и, поправив вспотевшие надо лбом кудри, демонстративно развела руками:

– Ты, никак, я смотрю, смелая стала? Значит, пока Рэм мимо тебя по двору бегал, ты глаза вниз опускала, а меня не иначе как «тетя Верочка» не называла. И со снохой моей дружилась, лишь бы поближе к его двери-то быть! А сейчас – «ни фига подобного, не будет такого»?! Правильно я Рэму говорила: «Не женись! Погуляй еще! Только ведь армию отслужил!»

Последние три предложения Вера Павловна вслух произнесла зря. Об этом было легко догадаться по выражению лица Лидуси Масловой, умоляюще смотревшей на морковный рот боевой подруги.

Сноха Масловых, услышав чистосердечное признание Кукурузы, побагровела от злости, пошла красными пятнами и решительно двинулась в атаку:

– Не женись, значит, говорила? Погуляй? (Глаза ее превратились в щелочки.)

Вера Павловна в ответ надула накрашенные губы, выкатила вперед грудь, украшенную жемчужной ниткой, и, не произнеся ни единого слова, с вызовом посмотрела на неожиданно возникшего врага.

– Вот и гуляй отсюда! – по-хамски заявила мальцевская сноха и ткнула пальцем в сторону двери. – Выход там.

Лидуся Маслова охнула и тяжело присела на табуретку, одновременно прощаясь с прошлой счастливой жизнью, последней подругой и миром в семье. Зато Верочка гордо повела плечами и, прежде чем пойти в указанном направлении, уточнила:

– Ты мне вот, Лида, скажи напоследок: ты зачем ко мне каждый день приходила? Я вроде тебя не звала, а ты все ходишь и ходишь. Кусок от семьи отрываешь. Или просто интересно: жива Кукуруза или все уже?

Соседка, не успев привстать с табуретки, тут же была пригвождена к месту третейским Верочкиным оком.

– Тебя Лешка, что ли, просил?

Лидуся торопливо кивнула в знак согласия.

– Я так и думала! – топнула ногой Вера Павловна и тронулась к выходу, немного подзадержавшись в кухонных дверях. – Наверное, говорил: «Теть Лид, ты за моей-то уж присмотри, а то ведь мне, такому занятому, некогда. Ведь сожрет чего-нибудь несвежее и окочурится не ко времени». Ты, значит, Лид, за мной следила, получается?

Масловская сноха подпрыгнула на месте и приняла бой с необыкновенным остервенением:

– Конечно, следила! За вами-то глаз да глаз нужен, а то спалите весь дом и не заметите.

– Следила, значит? – грустно переспросила Верочка, словно не замечая подпрыгивающей на месте масловской снохи.

– Столько лет ведь, Вер. Ты ведь мне как родная… Жалко… – всплакнула Лидуся и опустила голову.

– Пожалел волк козленка, – подытожила Вера Павловна Кукуруза и, расправив плечи, промаршировала в прихожую. – Ноги чтоб твоей у меня в доме не было! – крикнула она Лидусе и припечатала ее окончательно: – Предательница!

Пока Лида плакала, укрывшись с головой одеялом от некстати нахлынувших воспоминаний, в которых – и она сама, и Верочка, и Николай Алексеевич покойный, и Петя, еще живой, – Кукуруза отсчитывала сердечные капли и перебирала в уме имена предателей: «Мама, Коля, Лешка, паразит, теперь еще вот и Лидка Маслова…» Предателей, похоже, становилось, что деревьев в лесу. Того и гляди – заблудишься!

Нет, не о такой старости мечтала Верочка. Доживать свой век в лесу, полном молчаливых деревьев, ей никак не хотелось. Она видела себя за накрытым праздничным столом, уставленным яствами, в окружении близких – Коли, Масловых, Юрки Генералова, Лешки-предателя, Серафимы с Катюшкой на руках и с мужем-чиновником.

Перекусив «краковской», Вера Павловна включила телевизор, но через пару минут выключила, придя в полное негодование от того, что фильм все время прерывался изображением собаки с высунутым языком. Реклама нарушала ровный сердечный ритм Кукурузы и делала невыносимым само пребывание возле телевизора. Верочка не знала, куда деть себя в опустевшей квартире с немым телефоном.

«Хоть бы Генералов позвонил!» – подумала она и достала свою записную книжку. Блокнот пестрил записями, большая часть которых отказывалась располагаться на ровных линеечках и упорно ползла вниз к правому краю. После смерти Коли некоторые записи оказались вычеркнуты за ненадобностью, вот и теперь Вера Павловна нашла букву «М», достала из серванта огрызок старого химического карандаша и крест накрест перечеркнула очередную порядковую запись – «Масловы. Петя. Лида. Рэм». Наведя порядок в войсках, Верочка застыла в полумраке гостиной, торжественно именуемой ею «зало», и стала ждать субботы.

В субботу должна была приехать Серафима с набором продуктов и, может быть, с огуречным лосьоном, без которого поддержание женской красоты превращалось в дело заведомо безуспешное. Ожидание утомило Веру Павловну, и она крепко заснула, вытянувшись на диване с «маминой думочкой» под головой.

Ночью Кукуруза ворочалась с боку на бок, проклинала старость и даже немного плакала, в очередной раз упрекая Николая Алексеевича в черной неблагодарности и коварстве. К утру Верочка почувствовала себя неважно: ее мутило, перед глазами летали черные мухи. Наверное, давление, определила она про себя причину недомогания, но встать с дивана не решилась. «Скорую», разве что, вызвать? – промелькнула в голове здравая мысль и тут же исчезла в неизвестном направлении. – Не буду. Симка приедет – вызовет», – успокоилась Кукуруза и что было силы зажмурила глаза. Внутри стало еще интереснее: образовались длинные пустые коридоры, захлопали форточки, побежали уродливые тени. Верочка полетела в трубу, перегороженную белой дверью. «Расшибусь на хрен!» – разволновалась Вера Павловна и провалилась в темноту.

Из темноты ее вытащил ангел с рыжими волосами до плеч и с торбой за плечами.

– Бабуся! – звал ангел Верочку Серафиминым голосом. – Бабусечка!

– А? – откликнулась Кукуруза на слова ангела и тут же провалилась обратно в привычную уже темноту.

Через час Вера Павловна изволила выйти из тоннеля и вступить в диалог с официальными лицами.

– Бабушка, – проговорил незнакомый голос. – Вы меня слышите?

– А? – выдавила из себя потревоженная Верочка.

– Бабусечка! – зазвенел Симин голос. – Ты меня слышишь?

– Слышу-слышу, – недовольно проскрипела Кукуруза и облизнула пересохшие губы. – Я не глухая!

– Вот это бабка! – жизнерадостно изумился еще один незнакомый голос. – Чуть Богу душу не отдала, а огрызается – «не глухая» она, видишь ли.

– Это кто? – поинтересовалась Вера Павловна, не открывая глаз.

– Медбрат Котельников, – представился голос и растворился среди прочих.

– Бабусечка, – взволнованно звала Серафима. – Ты глаза открыть можешь?

– Могу, – уверила Верочка. – Но не буду. Чего я там не видела.

– Озорница ваша бабка! – Голосом медбрата Котельникова заполнилась вся комната. – Глядишь, выкарабкается. Собирайте. Увозить будем. Кто тут ближайший родственник?

– Я, – признался измочаленный Алексей Николаевич.

– Пишите согласие на госпитализацию.

При слове «госпитализация» Кукуруза открыла глаза и попробовала развернуться спиной к присутствующим, но тут же была водворена на место Серафимой:

– Куда ты?! Лежи спокойно. Иголка в вене.

Верочка попыталась скосить глаза вниз, но не получилось: прямо из головы потянулись какие-то темные нити, удерживающие голову в невесомости. Тогда Вера Павловна, еще раз облизав губы, недовольно мелко-мелко затрясла головой:

– Не поеду.

– Мама, – строго проговорил Лешка-предатель. – Тебе нужно в больницу. Там за тобой понаблюдают, а потом отпустят.

– Ага, – не согласилась Верочка, – как свинью к Рождеству. Не поеду никуда. Отсюда вперед ногами вынесете. Вам же лучше!

– Бабусечка, – чуть не плакала Серафима. – Ну, пожалуйста, так будет лучше. Ну что ты как маленькая?!

– Ты зато, я смотрю, большая стала. Чуть что – бабку, значит, чужим людям. Мало мы в тебя с дедом души вложили. Вот пусть Коля видит, видит, как ты меня в морг отправляешь. Хороша внучка!

– В какой морг? – разрыдалась Серафима.

– В обыкновенный, – стояла на своем Вера Павловна. – Не поеду, и все. А силком потащите – прокляну.

– Очень страшно! – хихикнул Котельников и застегнул замки фельдшерской сумки.

– Мама! – использовал последнюю надежду Алексей Николаевич. – Ну я тебя прошу. Ну, хочешь, я на колени встану? Только поехали в больницу!

– А когда ты дурковал, я перед тобой на колени вставала, ты послушал?

Предателю Лешке стало не в жилу…

– Вот и не проси меня ни о чем. Сказала: не поеду.

После Верочкиных заключительных слов бригада «Скорой помощи» заметно оживилась и стала собираться на выход. Серафима держала доктора за рукав и тревожно переспрашивала:

– Точно не инфаркт?

Доктор устало качал головой.

– Точно не инсульт?

– Точно, и не инфаркт, и не инсульт. Гипертонический криз, предынсультное состояние. При должном уходе все выправится. Вызывайте врача. Все, что нужно, мы ей ввели. Участковый невропатолог сделает основные назначения. Всего хорошего.

– И вам, – еле слышно проронила Серафима, до сих пор переживающая смерть любимого деда.

Медбрат Котельников выходил из квартиры последним. Почувствовав спиной тяжелый сумрачный взгляд Алексея Николаевича, он оглянулся:

– Слышь, мужик, ты за мать не беспокойся. Оправится. Уж дюже вредная она у вас старушонка, такие долго живут. Бывает, через день «Скорую» вызывают, а все равно живут. И пока время их не наступит, так и будут родственникам кровь пить. А потом – ра-а-аз, и миллион под подушкой. Шучу, шучу! Нормально все будет.

Чтобы стало «нормально», установили дежурство. Испугавшийся сиротства предатель Лешка нанял сиделку и временно переехал к матери, Серафима же приняла на себя субботу с воскресеньем. Через три дня Вера Павловна оказалась способна вносить коррективы в продуманное расписание, и первое, что она предприняла, было увольнение сиделки.

– Чего сидишь?

Сиделка посмотрела на Верочку с жалостливым выражением лица, но ничего не ответила, диагноз был ясен – старческая деменция.

– Я тебя спрашиваю!

– Алексей Николаевич нанял меня для того, чтобы вам был обеспечен полноценный уход.

– А то я без Алексея Николаевича не разберусь, какой уход мне нужен. Подними-ка меня.

Сиделка усадила Верочку в кровати, подложив той под спину несколько подушек, и вопросительно посмотрела на пациентку.

– Значит, так, – заявила Верочка. – Чужих в доме не терплю. В туалет и без тебя догадаюсь, как сходить. Тебя как звать-то?

– Наташа, – растерялась сиделка.

– Ты вот что, Наташа. Ты иди уже, Наташа.

– Мне Алексей Николаевич заплатил за неделю вперед.

– Щедрый какой, ты смотри! Вот и сиди около него неделю.

– Четыре дня, – уточнила сиделка.

– Хоть всю жизнь!

– А что я Алексею Николаевичу скажу?

– Так и скажи: «Выгнала меня Вера Павловна. И дверь закрыла на ключ».

Кукуруза порылась под матрасом с правой стороны, достала затертый кожаный кошелек и, выудив из него несколько разноцветных бумажек, протянула их девушке:

– Это тебе от меня, Наташа. Иди.

Сиделка смотрела на Верочку во все глаза: такое она видела в первый раз. Обычно пожилые люди, чувствуя свою слабость, наоборот, стремились к ощущению абсолютной власти над ней, нанятой родственниками сиделкой. Запамятовав, как зовут себя самих, они требовали исполнения любого «каприза» за немыслимые, как им казалось, деньги родственников. Почему-то о затраченных на их содержание средствах они помнили лучше, чем о необходимости принять лекарство. Поэтому с наслаждением гоняли ее, Наташу, то туда, то сюда. Чаще обычного такие старички и старушки просили «утку», требовали попить, почесать, погладить, поправить простыню… А эта никакого надзора над собой не терпела и, если вдруг нужно было по-маленькому, гнала прочь сиделку из комнаты, а потом стыдливо отворачивалась, когда Наташа из-под нее вынимала судно.

– Газетой прикрой, – гневалась она при виде полного равнодушия сиделки к тому, что вырабатывает организм.

– Хорошо-хорошо, – спохватывалась Наташа и исполняла волю Веры Павловны, что и говорить, привыкшей к полному подчинению всех домашних, включая соседей.

– Ты что, другого дела-то себе не нашла, как только за старыми пердунами присматривать?

– Так вышло, – уходила от ответа сиделка.

– Что так вышло? Мать твоя куда смотрела, чтоб так не вышло?!

Наташа опускала глаза.

– Ладно, ничего мне не говори, – разрешала Кукуруза. – Живешь, и то хорошо, а старух на твой век хватит! Без денег не останешься.

Выдворив сиделку из своего дома, Верочка пришла в благостное расположение духа и решила сама подняться с постели. Это оказалось практически невозможным. Ноги не дотягивались до пола, голова кружилась. Одним словом, произошло то, чего так боялся предатель Лешка: Вера Павловна навернулась с постели на пол.

Именно в таком положении и обнаружил ее Алексей Николаевич, примчавшийся к означенному времени, чтобы отпустить сиделку.

– Мама! – всплеснул он руками и приготовился к самому страшному.

– Где тебя черти носят, Лешка? – возмутилась Верочка. – Лежу, как куль с мукой. Мамы нет. Коля ушел.

– Где сиделка? – заорал Алексей Николаевич, моментально забывший о надвигающемся сиротстве.

– Я ее выгнала, – призналась Вера Павловна.

– С какой стати?! – пришел в полное неистовство предатель Лешка. – Я ее для того и нанял, чтоб ты…

– Вот я и выгнала, – договорила Кукуруза и потребовала: – Поднимай давай уже.

Алексей Николаевич, красный от возмущения, потянул мать под мышки и рывком поднял ее на ноги. Те упорно подламывались и отказывались держать свою владелицу. Водрузив Веру Павловну на кровать, подоткнув со всех сторон одеяло, предатель Лешка грузно брякнулся на стул и тяжело задышал.

– Чего сопишь-то? – не открывая глаз, сделала замечание Верочка.

Алексей Николаевич не удостоил мать ответом и продолжал сопеть, пытаясь усмирить выскакивающее из груди сердце.

– Худеть тебе надо, – заявила уже довольная Кукуруза. – Пыхтишь, как паровоз. Это мыслимое ли дело – здоровый мужик! Старуху поднял и чуть не надорвался!

– Ты можешь помолчать хоть пять минут? – не выдержал сын.

– Ага! Прикажи еще, когда мне молчать, когда слово молвить.

– Что ты выдумываешь?!

– Ничего я не выдумываю! – заспорила Вера Павловна. – Сиделку приставили. Сидит, главное, и смотрит. Сидит – и смотрит. Глаза свои выпучит оловянные и – нишкни. Слова не допросишься.

– Ее для этого и нанимали, чтоб молча сидела и смотрела за тобой.

– Я что, принцесса цирка, чтоб на меня смотреть? Не будет такого: я сама! Устроили тут мне: чужих наприглашали, меня не спросили.

– Да кто тебя спрашивать-то должен?!

– Коля вот всегда меня спрашивал! Как я скажу – так и сделает.

– Хватит мне на Колю кивать! – взвизгнул предатель Лешка и схватился за сердце.

Верочка приоткрыла левый глаз, а потом зашарила под подушкой.

– На вот! – протянула она сыну пластинку валидола. – Под язык положи. И не ори на меня. Я тебе все-таки мать. Уйду вот (она секунду подумала), как Коля, тогда и ори на здоровье. Все равно тебя никто не услышит. Потому что останешься ты полный сирота, никому не нужный…

От нарисованных матерью перспектив Алексею Николаевичу стало страшно. Он представил себя лежащим на месте Веры Павловны в гордом одиночестве. Вина, копившаяся столько лет после рокового ухода из семьи, схватила его сердце железными лапами-крючьями и сжала с такой силой, что предатель Лешка чуть слышно застонал.

Верочка тут же отреагировала на звук со скоростью, не свойственной человеку, перенесшему гипертонический криз и полдня провалявшемуся на холодном полу:

– Напугался?! Не бойся. У тебя Симка есть. Она, хоть и обижена на тебя, не бросит. Стакан с водой подаст и сиделку к тебе приставит. Вот и будет эта сиделка напротив тебя сидеть, глаза вытаращив, и судно под тебя подкладывать. Чужо-о-ой человек! А я на тебя с того света смотреть буду и вспоминать, как ты меня предал, когда с чужой девкой оставил!

– Да прекратишь ты или нет?! – зароптал Алексей Николаевич, заблудившийся, словно в лесу, среди нахлынувших на него чувств. Страх, вина, жалость, раздражение, брезгливость сплелись в нем в лохматый клубок, выдавивший из него сердце. И вот теперь оно стучало где-то в стороне – руках, ушах, горле, но только не на своем привычном месте.

– А чего я делаю-то? – искренне удивилась Кукуруза. – Я правду говорю.

– Какую ты правду говоришь?!

– Ту самую, – поджала губы Вера Павловна и закрыла глаза.

Устроившись на знаменитом «Колином диване», закрыл глаза и предатель Лешка. Ночью ему мерещилось, что Вера Павловна зовет на помощь. И тогда он непривычно для себя легко вскакивал с дивана, подбегал к матери и склонялся над ней, но ничего, кроме ровного дыхания счастливого человека, разобрать не мог и на цыпочках, с чувством удовлетворения, вновь пробирался в «зало», где ждал его гостеприимный диван, пахнущий детством.

Детство быстро закончилось с утренним явлением Серафимы, обвешанной сумками, и с привычным баулом за плечами. Видя это висящее на внучке кожаное недоразумение, Верочка огорчалась и втуне подозревала, что финансовые дела Симки окончательно зашли в тупик. Как могла, Кукуруза пыталась исправить положение и выдавала внучке деньги с просьбой купить «что-нибудь приличное». «Ну, ридикюль там какой-нибудь, чтоб перед людьми было не стыдно… А то как нищенка, с торбой…»

– Бабусечка! – смеялась Серафима. – Это модно. Это же кожа. И потом – мне так удобно, туда все помещается!

– Ты все-таки женщина молодая, а не грузчик, чтоб все за плечи закидывать. Купи себе нормальную сумку, Христом Богом прошу.

Серафима, зная упорство Веры Павловны, быстро сдавалась и брала деньги, чтобы потом на них купить ей же очередную новомодную блажь в виде компрессионного белья, рекламируемого по телевизору, панацеи из акульего хряща в пластиковых банках или нескольких флаконов Биттнера. Верочка, рассматривая «подарок», картинно огорчалась и, вцепившись в «дары» двумя руками, пыталась их вернуть Серафиме.

– Возьми-возьми! Деньги тебе девать, можно подумать, некуда? Аль у тебя дома никаких дыр нет? Удумала на меня еще тратиться! А то я без твоих склянок не проживу! У самой сумки приличной нет, а она бабку балует. Пожилого, можно сказать, человека.

Последнюю фразу Вера Павловна произносила с очевидным кокетством, абсолютно не соотнося себя с тем самым «пожилым, можно сказать, человеком».

Попривыкнув к подарку, Кукуруза либо примеряла его, либо пробовала на вкус, пытаясь определить степень его полезности в воздействии на организм.

– Нормально, – то и дело говорила Верочка, причмокивая. – Биттнер – хорошая вещь. Пью вот и чувствую, нормально… Полезно…

Серафима с удовольствием за ней наблюдала, испытывая чувство естественного превосходства над этим сморщенным и суетливым состарившимся ребенком. Вера Павловна, перехватив внучкин взгляд, тут же суровела лицом, шла в спальню, что-то там возилась у кровати и выносила деньги со словами:

– А сумку ты все-таки купи, Сима. Купи-купи.

И Серафима вновь соглашалась с Верочкой, понимая, что это «купи-купи» не просто проявление заботы о ней, о Симе, но еще и демонстрация пусть условной, но все-таки материальной независимости. Правда, существовала еще одна причина, которая позволяла ей с легкостью подчиниться бабушкиному требованию. Молодая женщина предчувствовала уход той, которая продлевала ее человеческое право хоть немного, но оставаться ребенком, собой прежней, из прекрасного недавнего прошлого, полного цветущей сирени. Точнее – она не предчувствовала, она знала, что это произойдет, и всячески пыталась упросить небеса оттянуть этот рубеж хотя бы на год. Наверное, то же самое испытывал и предатель Лешка, еще пять минут назад похрапывающий на диване, и сама Вера Павловна, невольно пытающаяся противостоять неумолимой логике жизни. Все трое чувствовали в унисон, думали в унисон, боялись в унисон. Просто каждый на своей частоте, высоту которой определял тот самый пресловутый жизненный опыт.

Увидев зевающего Алексея Николаевича, Серафима открыла рот, но не успела ничего произнести, как тот приложил палец к губам и прошипел:

– Тттишше! Спит еще. Всю ночь не спала: то одно подай, то другое.

Сказанное предателем Лешкой не совсем соответствовало действительности, но цели своей достигло: Сима захлопнула рот и вытаращила наполнившиеся слезами орехового цвета глаза, умело подсвеченные косметическим перламутром.

Алексей Николаевич принял сумки и поплелся на кухню.

– Что случилось? – спросила Серафима.

– Да бабка твоя неуемная всех переполошила.

– «Скорую» вызывал?

– Да нет, обошлось. Сама оклемалась, еще и наорала на меня: не так ее держу, не так подушку подкладываю…

– А где Наташа была?

– А нигде ее не было.

– В смысле?

– Уволила ее Вера Павловна!

– Как уволила? – опешила Серафима.

– А вот так. Меня же она из семьи уволила, когда я с твоей матерью разошелся. Вот так и ее уволила – «духу чтоб твоего здесь не было», и дело с концом.

– Что значит «она ее уволила»? – возмутилась Сима.

– А то ты свою бабку не знаешь!

– При чем тут это?! – разгорячилась Серафима. – А Наташа-то как могла уйти?! Она что, не понимает – старый беспомощный человек, за себя не отвечает. Наконец, ее ты нанимал!

– Ну, не знаю я! Кто? Чего? Прихожу – никого нет. Мать на полу валяется. Думаю, все! Оркестр заказывай. Потом смотрю – дышит. Оказывается, в туалет решила пойти…Чужие люди, видите ли, в доме. Она не хочет…

– Ну!

– Ну и все.

– Ничего не все! – донеслось из Верочкиной спальни. – Чего вы все за меня решаете? Вроде как я тут уже и не хозяйка.

– Бабуся! – поторопилась к ней Серафима и встала на пороге комнаты как вкопанная. – А ты губы-то когда накрасила?

Кукуруза хихикнула морковным ртом и сделала типично женское движение губами, необходимое для равномерного распределения помады. Как оно формируется в каждом женском организме, одному Господу Богу известно, но им владеют практически все особи женского рода. Оно автоматически обнаруживается и у девочки, копирующей стоящую возле зеркала маму, и у взрослой женщины, внимательно изучающей себя перед выходом на улицу, и у пожилой дамы, принимающей гостей в доме.

Пожилая дама со странной фамилией Кукуруза повторила это движение несколько раз, а потом заявила растроганной внучке:

– Нинку-парикмахершу надо позвать. Перманент сделать.

– Обязательно позовем, бабусечка. Потом, – пообещала Серафима, чем ввергла Веру Павловну в состояние искреннего негодования.

– Что значит «потом»? – возмутилась Верочка и вздернула свой нос к потолку. – Когда это «потом»?

– Ну, когда ты себя чувствовать нормально будешь.

– Я, может, уже никогда себя нормально чувствовать не ста-а-ану, – не прикрывая рта, зевнула Кукуруза.

– Обязательно станешь! – излишне рьяно бросилась уверять ее внучка.

– Сядь вот, – попросила Вера Павловна и похлопала рукой по постели.

Серафима присела.

– Слу-у-ушай, – хитро проговорила Верочка, глядя прямо в ореховые глаза внучки. – Я же все равно умру. Может, сегодня, а может, завтра, а может, через год. Неизвестно! И что ж ты хочешь, Симка, чтоб меня люди неприбранной видели? С паклей на башке?

– Перманент, между прочим, год не держится, – вклинился в беседу предатель Лешка.

– А то ты знаешь? – возразила ему мать.

– Знаю. Три-шесть месяцев.

– Видала?! – обратилась Верочка к внучке, а потом впервые за долгое время с интересом посмотрела на сына. – Твоя, что ль, тоже делает?

Алексей Николаевич кивнул в подтверждение.

– Нет, Сима, ты посмотри, какая врунья! Мне, главное, говорит: «сами вьются», а у самой, значит, перманент. Вот твоя мама никогда меня не обманывала. Ни разу! И перманент ни разу не делала. Я вот ей всегда говорила: «Люся, сделай перманент, девочка. Так удобно. Красиво. Всегда прибранная…» А она: «Не буду, мол. Свои кудри надоели. А в обратку перманент не делают». И ты тоже сделай! – Вера Павловна критически посмотрела на длинные прямые волосы Серафимы.

По выражению Верочкиного лица стало понятно – внешний вид внучки положительных эмоций в ней не вызвал: сама рыжая, губы рыжие, глаза рыжие…

– Завтракать будешь? – уточнила Сима.

Вера Павловна потянулась к внучке, загадочно подмигивая. Серафима наклонилась к ней.

– Мне б… – Верочка замялась и гневно посмотрела на бестактного Лешку. – Мне б это, Сим, в туалет.

– Так давай я судно принесу, – быстро нашлась Серафима.

– Ни за что! – объявила Вера Павловна и обиделась: – Тебе старуху разве трудно в уборную отвести?

Алексей Николаевич, покраснев, снова втиснулся в дверь и протянул дочери палку для ходьбы, оставшуюся от «бабы старенькой».

– Пусть привыкает, – шепнул он еле слышно и тут же испарился за дверью.

– Это не моя! – тут же отказалась признать трость своей Кукуруза.

– Ну, будет твоя.

– Это не моя, – повторила Вера Павловна. – Это мамина.

– Ну, хорошо, пусть мамина, – согласилась Серафима.

– Бабы старенькой, – уточнила Верочка и с трудом спустилась с кровати, умудрившись с первого раза вставить ноги в тапочки. На трость она даже не взглянула, считая, что опираться на палку ниже ее достоинства.

– Не буду, – талдычила Кукуруза в ответ на все предложения сына и Серафимы. – Не буду, и все.

Устав от капризов матери, Алексей Николаевич начал собираться, обещая сменить дочь в воскресенье вечером, на что Вера Павловна отреагировала незамедлительно:

– Ты давай еще сюда весь колхоз притащи!

Предатель Лешка ушел обиженный, не попрощавшись.

– Не больно надо! – крикнула ему вслед Верочка и попросила старый альбом с фотографиями. – Это Коля, – ткнула она в карточку и вопросительно посмотрела на внучку.

– Дедушка.

– Предатель твой дедушка, – пожаловалась Вера Павловна и быстро перевернула страницу.

– А это тетя Лида с дядей Петей, – обрадовалась Серафима новому снимку.

– Тоже предательница, – сообщила Кукуруза и захлопнула альбом.

– Не будешь больше смотреть?

– А чего там смотреть-то? Жизнь прошла: ничего, кроме фотографий, не оставила.

Сима печально посмотрела на бабушку.

– Ты вот мне скажи: любишь ведь меня? – строго спросила Вера Павловна.

– Конечно, люблю, бабусь.

– Значит, когда умру, плакать будешь?

– Буду, – буркнула Серафима, и ее глаза моментально увлажнились.

– И правильно, – поддержала ее Верочка. – Все-таки родной человек. Кто с тобой останется?

– Никто, – поторопилась ответить Сима, словно напрочь забыв о существовании живых родителей, мужа и дочери Кати.

– Вот именно, что никто, – почти обрадовалась Кукуруза прозвучавшему ответу на вопрос. – Но я, Сим, Бог даст, до весны-то протяну. Опять же – 7 Ноября скоро, Новый год. Холодец варить…

Серафима во все глаза смотрела на оживившуюся бабушку.

– Ты маталыги-то заранее купи, – напомнила Вера Павловна о грядущем Новогодье. – А то сроду все в последний день! Что ты, что Лешка! Вот мы с Колей, бывало, все заранее…

– Селедку под шубой сделаешь? – неожиданно попросила Серафима.

– А то как же, Новый год да без шубы! Чай, мы не нехристи с тобой – бедно праздновать! И Нинку заранее позови, чтоб перманент.

– Позову, – тихо пообещала Сима и закусила нижнюю губу.

– И не реви, – приказала Верочка и удобно устроилась на кровати, свернувшись калачиком.

– Не буду, – выдавила Серафима, подоткнув одеяло.

– Поцелуй тогда, что ли, – пробурчала Вера Павловна и закрыла глаза. – Чего-то сердце у меня щемит.

– Может, валидол? – напугалась Сима.

– Какой валидол, – чуть слышно проронила Кукуруза и старательно зажмурилась. – Какой валидол от этой жизни? Был бы этот валидол, давно бы уж выпила.

– Отдыхай, бабусечка, – прошептала Серафима и, повернувшись, вышла на цыпочках в зал.

До позднего вечера молодая женщина караулила уснувшую Веру Павловну, прислушиваясь к каждому шороху и не включая свет в комнате. В бархатном сумраке зала Серафима вспоминала свое детство, старательно восстанавливая в памяти мельчайшие детали ярких ощущений. И они послушно всплывали, навевая неизбывную грусть. И тогда Сима без устали шептала слова молитвы, которой не найти ни в одном молитвослове, потому что придумала она ее сама, как сумела: «Боженька, – обращалась она к черному небу за окном. – Сделай так, чтобы бабусечка поправилась. И чтобы она еще пожила. Ну, хотя бы год. А может, два, три. Ну, чтобы обязательно пожила. Потому что скоро Новый год. И холодец. И селедка под шубой. И потому что я ее люблю и хочу, чтобы она жила долго-долго. И папа, и мама, и Катька… И чтобы она обязательно долго-долго…»

Черное небо ввалилось в комнату. Серафима уснула и во сне поняла: «Так и будет. Может, год, а то и, Бог даст, целых два…»

Главное – не перепутать

Когда ей исполнилось шестьдесят пять, коллеги недвусмысленно стали напоминать о необходимости заслуженного отдыха. Ада Львовна делала вид, что не понимает. Она вообще довольно часто делала вид, что ни к чему, кроме работы, не имеет отношения.

– Откуда такое имя? – интересовались окружающие, а Ада Львовна пожимала плечами: «Откуда я знаю». И все верили, и всем казалось, что так и было и по-другому быть не могло.

«Это же Ада!» – говорили они друг другу, даже не подозревая, что исконное имя этой женщины Авдотья. А отец, так тот ее иначе как Дунька сроду и не называл.

Похоронив родителя, Авдотья похоронила и прежнее имя, переименовав Дуньку в Аду, а фамилию Пяткина заменив на Скуратову. Последнее, впрочем, вышло случайно, потому что новоиспеченная Ада выскочила замуж и, побыв там всего ничего – с полгода, вернулась обратно, оставив себе в качестве компенсации неожиданно наступившую беременность и грозную фамилию, с которой она больше никогда не расставалась, несмотря на две попытки устроить свою личную жизнь.

Обжегшись в третий раз, Ада Львовна патетически заявила, что «личной жизни не бывает, а главное – это работа». Напуганные знаменитой фамилией, с ней тут же согласились не только коллеги, но и ближайшие родственники – дочь и сын.

– Ну как же, мама? – поначалу удивленно разводили они руками, а потом отводили взгляд в сторону. – Пора уже… Это ж разве можно столько работать?

– А по-другому я ведь и не могу, – встречно разводила руками Ада Львовна. – Не приучена. Не пробовала. И не стану.

– А как же внуки? – заходили с другой стороны сослуживцы.

– А что внуки? Внуки выросли. А дети – вообще давно отрезанный ломоть. Кроме вас, у меня никого нет, – печально напоминала Ада Львовна, отчего коллегам становилось неловко, и они тут же шли на попятную.

– Да нам-то что! – пожимали сослуживцы плечами и расходились по своим местам. – Работайте! И даже не думайте, что чужое место занимаете и молодежи дорогу не даете… Нам совсем это и не нужно. Главное, чтобы место не пустовало и было кому деньги получать…

На вопросы окружающих: «А когда же все-таки на пенсию? И не пора ли?» – Ада Львовна уверенно отвечала:

– Не отпускают. Ни в какую. Я бы уж сама, конечно, давно уволилась, но перед коллективом совестно. Доверяет мне коллектив.

– А дети?

– А дети меня поддерживают и говорят: «Работай, мама, пока не надоест. А надоест – не работай. Прокормим. С голода не умрешь».

– А вы?

– А что я? По мне, так как скажут. Но пока силы есть, работать, конечно, надо. Зачем это на шее сидеть? Намучаются еще… Успеют…

Чтобы оттянуть тот самый обозначенный Адой рубеж, дети, не сговариваясь, напевали матери в оба уха: «Хватит… Пожалей себя… Всех денег не заработаешь… Людей незаменимых нет, не думай…» Делали они это с одинаковым энтузиазмом по одной-единственной причине: зная характер Ады Львовны, можно было со стопроцентной уверенностью сказать, что поступит она с точностью до наоборот. И дочь, и сын, а впоследствии и зять, и сноха неоднократно имели возможность это проверить, и не на чьем-нибудь, а на собственном опыте.

– Мама, – звонила сноха и предупреждала: – Завтра воскресенье. Пасха. Ждем вас к обеду.

– Я принимаю твое приглашение, дочь, – с определенной долей официальности отвечала Ада Львовна. – Кто еще будет?

– Только свои: вы и Галя.

– Правильно я понимаю, моя дочь тоже получила приглашение? – все так же официально интересовалась Ада Львовна. – Ко скольки мне приехать?

– Мама, к обеду.

– Неужели я помню, во сколько вы обедаете?! Я не была у вас уже год!

«А Новый год?! А Рождество?! А день рождения сына в феврале? Твоего, между прочим, сына. А 8 Марта?!» – хотела проорать в трубку сноха Василиса, но умудрялась взять себя в руки и спокойно сообщить:

– Мама, мы ждем вас в два.

– В четырнадцать? – невозмутимо уточняла свекровь.

– В два. Слышите, мама. Не в двенадцать! Ровно в два.

– Ты хочешь сказать, что я не могу отличить два от двенадцати?

– Я просто повторяю. В два.

– Я не заставлю себя ждать, – великосветски изрекала свекровь и приезжала на такси ровно в двенадцать.

– Ма-а-ама! – вопила Василиса. – У меня же ничего не готово!

– Кто бы сомневался! – восклицала Ада Львовна. – Дай, думаю, помогу, а то ты вечно ничего не успеваешь к приходу гостей.

Василиса в бессилье роняла руки и плелась на кухню, чтобы завершить начатое дело до того, как оно окончательно потерпело полный крах. В бытовом отношении все, за что бралась ее свекровь, обязательно заканчивалось полным фиаско. Кстати, Ада Львовна это всегда признавала.

– Каждому свое, – вздыхала она, глядя на разлитый по столу экзотический соус, рецепт которого содержал безумное количество разных ингредиентов. – Говорила я тебе: лучшее – враг хорошего.

– Господи, мама!

– Дочка, ты не права. Сроду мы с Игорем и Галкой никаких соусов не ели, и тебе нечего…

Василиса с ненавистью смотрела сначала на мужа, потом – поверх головы Ады Львовны, а затем – снова на мужа. Самой себе Василиса казалась похожей на метроном, который заперли в желтой деревянной пирамидке.

– Как ты все это выдерживаешь? – выспрашивала Василису печальная Галка, с удовольствием поменявшая грозную фамилию Скуратова на веселую Гуцуляк.

– А ты?! – теряла терпение Василиса.

– Я не выдерживаю, – признавалась Галка. – Я ору!

– А какое я имею право на нее орать?

– Никакого.

– Вот именно.

– Я тоже никакого, – рассуждала Галка и с восхищением смотрела на невестку, запертую в пирамидке условностей. – Наору, а потом стыдно. Знаешь, что она сделала?!

Василиса махнула рукой – от греха подальше.

– Нет, ты только послушай, – настаивала Галка и торопилась рассказать о событиях, произошедших давно, но по сегодняшний день вызывающих чувство легкого недоумения. – Я когда замуж выходила, регистраторша спрашивает: «Какую фамилию брать будете?»

– А у тебя что? Выбор был?

– Ну, какой у меня был выбор? Смеешься?! Или Скуратова, или Гуцуляк.

– И что?

– И то. На росписи всегда говорят: «По обоюдному желанию молодожены решили носить фамилию…» В общем, ты знаешь…

– Ну…

– Короче, объявляют нас со Славой мужем и женой и фамилию называют, мол, Гуцуляк.

– И что такого? – недоумевала Василиса.

– Да ничего. В ресторан приехали – все поздравляют, подарки дарят. И тут мама встает и говорит: «За здоровье тех ворот, откуда выйдет новый род! Урра!» А потом – хлобысь на поднос сберкнижку и на Славку смотрит. Тут и тамада подлетела: «Не обидела зятька, тещенька?»

Зятек покраснел, глаза опустил.

– Чего молчишь? – наскакивает на меня тамада. – За мужа вступайся.

И я, как дура, возьми да сберкнижку-то и открой.

– Ну? – замерла Василиса.

– А там – двадцать пять тысяч.

– Ничего себе! – охнула Василиса. – Это в восемьдесят девятом году-то?

– Это в восемьдесят девятом году-то, – гордо подтвердила Галка.

– А вы что? Квартиру купили? По тем временам – это ведь деньги немалые!

– Какую квартиру?! – простонала Галка. – Сберкнижка была оформлена на фамилию Скуратова. Сразу-то не посмотрели. Нужды не было. Тут – дефолт. Сунулись, а я уже несколько лет как паспорт поменяла. На Гуцуляк. Пока доказывала, что Скуратова – это тоже я, все деньги сгорели. Сама же помнишь, что было!

Василиса с жалостью смотрела на блаженную Галку, искренно недоумевая, как это можно было не проверить, на кого оформлена сберкнижка, или как можно было отложить покупку своей собственной квартиры и вместо этого жить со свекровью?! Ладно бы денег не было! Были! Ада Львовна в смысле бережливости была примерной матерью: все на благо потомкам! Когда-то она жила с твердой уверенностью в том, что никогда не станет делить с детьми свою жилплощадь, ибо свято веровала в актуальный смысл народной пословицы: «Без детей горе, а с детьми вдвое». И пока маятник жизненного метронома этой женщины застревал на отметках «самостоятельна», «востребована», «полна сил», «сил еще много» и так далее, Ада Львовна даже мысли не допускала, что день воссоединения с детьми все-таки наступит.

В день своего семидесятилетия почетный деятель здравоохранения Ада Львовна Скуратова собрала торжественное собрание трудового коллектива и с чувством глубокой скорби сообщила коллегам:

– Пора и честь знать.

«Неужели сокращение?» – ошибочно подумали сотрудники станции «Скорой помощи» и преждевременно огорчились.

– Нет, не сокращение. Увы… – выдохнула в пространство конференц-зала Ада Львовна и публично написала заявление об увольнении.

В честь неожиданно наступившей весны работники станции «Скорой помощи» постановили организовать прощальный банкет, чтобы совесть потом не мучила. Потому что столько лет под Адой – это подвиг. Ну и вообще: «Баба-то она деловая. Путная. Лишнего не спросит, а семь шкур спустит. Но все равно – жалко». Жалко, когда императрицы уходят на покой по собственной воле, а не по решению революционного правительства недовольных подчиненных…

Назначили день, подверстав его к очередному красному дню календаря. Стали готовиться: газеты рисовать, конкурсы придумывать, грамоты подписывать. Разумеется, тайком от Ады Львовны, через день посещающей департамент местного здравоохранения.

– Подождите-подождите, – оживились завистницы и в одночасье стали суровыми и неприступными.

– Чего подождите-то?! – посмеивалась станционная молодежь.

– А то! Не успеете глазом моргнуть, как она в департаменте себе какое-нибудь кресло отхватит.

– Какое?! – продолжала посмеиваться молодежь.

– Какое-нибудь!

– Это в семьдесят-то?

– Да она до ста жить будет – и не чихнет. Это не то что вы!

– А мы-то чего? – пугалась молодежь.

– А того! – наступали завистницы широким фронтом. – Сорок лет станцией руководит, а на больничном ни разу не была. А вы без году неделя – и уже по пять раз переболели.

– А мы-то тут при чем? – недоумевали молодые сотрудники. – У нас, может, иммунитет ослабленный от постоянного контакта с больными. Мы-то на «Скорой», а она в кабинете сидит целыми днями.

– Не устроим банкет, еще сидеть останется. Зря, что ли, она в департамент зачастила?!

«Банкету быть!» – снова заволновалась станция «Скорой помощи» и делегировала в кабинет главврача председателя профкома Трушкину.

Трушкина была на двадцать лет моложе Ады Львовны, давно метила на ее место и очень переживала, что уйдет на пенсию раньше, чем старая главврач освободит обетованное кресло. В голове у председателя профкома станции «Скорой помощи» звучал свой метроном: «Быть или не быть?»

– Пойдете? – поинтересовались коллеги у Трушкиной.

– Пойду! – с готовностью откликнулась председатель профкома и в мгновение ока превратилась в благородного миссионера. – Ада Львовна! Народ жаждет поздравить вас.

– С чем же, Людочка? – попыталась закрыться щитом удивления начальница, складывающая в коробку накопившиеся за много лет вещи.

– С выходом на заслуженный отдых!

Брови Ады Львовны без спроса поползли вверх.

– Надоело, поди, бумажки перебирать? – нарушая всякую субординацию, изрекла Трушкина. – Ладно вам, Ада Львовна, не переживайте. Мы вас проводим с шиком. Честь по чести. Я вот на счет подарка хотела узнать: вам вещь «на память» или деньгами?

От примитивности постановки вопроса Ада Львовна отупела и непривычно для себя робко спросила:

– А надо?

– Надо, – надавила на бывшую начальницу председатель профкома и для пущей убедительности заявила: – Так положено.

Бедная Ада Львовна, привыкшая к тому, что приказы на станции «Скорой помощи» раздает она сама, вконец растерялась и замахала руками на Трушкину:

– Некогда сейчас, Людмила Петровна. Не до банкетов. Дела надо сдавать.

– Как это не до банкетов?! – возмутилась председатель профкома и покрылась алыми пятнами от досады. – Эту традицию не мы придумали. Так испокон веков заведено. Коллектив по-человечески хочет. Чтоб проститься. Как люди…

От высокопарных слов Трушкиной «коллектив хочет», «по-человечески», «как люди» Ада Львовна размякла и частично сдалась:

– Мне еще с детьми посоветоваться надо.

«Это с каких это пор вы с детьми советоваться начали?» – захотелось съязвить Людмиле Петровне, но она удержалась и изобразила обиду на лице:

– Мы как лучше хотели. Не считаете нужным, никто не неволит. Как говорится, насильно мил не будешь.

– Идите, работайте, Людмила Петровна, – поставила подчиненную на место Ада Львовна и, не дожидаясь, пока та закроет за собой дверь, набрала номер снохи:

– Это ты, дочь? – поинтересовалась она и, не слушая ответа, тут же перешла к делу: – Мне, дочь, надо с вами посоветоваться. Семейный совет, так сказать. Соберемся у вас. Так всем удобно. Галя приедет, Игорь и ты.

– А Галя одна будет или с мужем? – зло поинтересовалась Василиса. – Вообще-то у нас, мама, планы.

– Планы надо отменить, – приказала свекровь и положила трубку.

Не прошло и минуты, как она снова перезвонила и проверила, насколько хорошо усвоена информация:

– Так ты поняла меня, дочь?! Сегодня. Ну, давай в семь. В семь – точно нормально. Самое то. Раньше не надо. Пока.

Рассвирепевшая Василиса перезвонила мужу и проорала ему в самое ухо:

– Сколько можно! Твоя мать абсолютно со мной не считается! Мы сегодня приглашены к Белым на ужин, а она едет к нам. Слышишь меня?! «К нам едет ревизор!» Будь в семь! Тебе назначено.

Пока жена визжала в трубку, Игорь морщился и тер нос. Встреча с матерью вместо ужина у Белых его не привлекала. Но лучше уж было потерпеть, чем постоянно чувствовать внутри тикающий, как взрывной механизм, внутренний метроном, маятник которого раскачивался между двумя полюсами: «плохой мальчик – хороший мальчик». И когда чувство вины в сыне Ады Львовны обострялось, метроном начинал отбивать ритм все быстрее и быстрее, пока не переходил на мерзкую трель. Игорь ненавидел это состояние, поэтому позвонил матери заранее.

– Ты на работе? – не здороваться, видимо, было своеобразной фамильной чертой Скуратовых.

– А где я могу еще быть?

– Ну, откуда я знаю. Может, дома или у Галки.

– Тогда зачем ты звонишь мне на работу?

– Чтобы наверняка, – попытался пошутить Игорь.

– Ну, так что?

– Ну, так то! Что сегодня за повод?

– Какой повод?

– Ты сегодня у меня дома устраиваешь свой семейный совет. А мы приглашены к Белым.

– Интересно, а где мне его еще устраивать? У тебя самая большая квартира. Не к Галке же мне тащиться через весь город. И не ей ко мне. Ты – ровно посередине.

– Но у нас были планы… – Игорь вернулся к тому, с чего начал.

– Хорошо, – неожиданно согласилась Ада Львовна. – Идите к Белым. Все отменяется. Гораздо важнее быть хорошим мужем, нежели сыном. Но помни…

Игорь завелся с пол-оборота и проорал в трубку:

– Хватит делать из меня дурака!

– Я и не думала, – спокойно возразила мать. – Зачем делать то, что уже и так существует?

– По-твоему, я плохой сын?!

– Ты – хороший муж. И этим все сказано, – подвела итог Ада Львовна и повесила трубку.

В телефоне Игоря привычно запикало: «плохой мальчик – плохой мальчик – хороший мальчик – плохой-плохой-плохой…»

«Больше не могу», – сказал Игорь и откинулся в кресле.

– Проблемы? – проворковала секретарша и преданно посмотрела на своего босса.

Игорь брезгливо скривился:

– Типа – да.

– Может быть, кофе? – вкрадчиво предложила помощница и даже приподнялась со стула.

– А-а-а… Давай. С коньяком.

– Вы же за рулем, Игорь Станиславович, – напомнила секретарь и приняла томную позу.

– Первый раз, что ли?!

– Все равно, Игорь Станиславович. Прав лишат.

– Не лишат, – заверил молодую особу босс и показал ей пальцем на дверь: – Давай-давай, неси свою отраву.

– Почему это «отраву»? – с обидой поджала губки секретарша.

Игорь Станиславович не удостоил помощницу ответом и позвонил сестре.

Галка о «встрече на Эльбе» услышала впервые и, подобно Василисе, впала в негодование:

– Я не могу. У меня планы.

– Кому это интересно? Твоя мать так распорядилась.

Галка возмутилась и приняла оборонительную позицию:

– Ты так говоришь, как будто это исключительно моя мать, а к тебе она не имеет никакого отношения. Так… посторонняя женщина.

– Посторонняя женщина не стала бы назначать совещание в моем доме, – поставил сестру на место Игорь.

– А где ей его назначать? – резонно поинтересовалась Галка.

– Ну, как минимум у себя. Или у тебя на худой конец.

– Почему это у меня? – поразилась Галка.

– Потому что дочь ближе к матери. И матери у дочери лучше. И женщина женщину лучше понимает. И знаешь, что я тебе скажу, Галка: у меня дома скандал, потому что мы вечером должны были идти к Белым, а теперь неизвестно, пойдем ли вообще. И я готов напиться прямо сейчас, потому что твоя мать разрушает мою жизнь. И…

– Ты думаешь, она только твою жизнь разрушает?!

– Думаю, да, – честно признался Игорь и тут же напугался знакомого тиканья в трубке: «плохой брат – плохой брат – плохой брат». – Эй! – спохватился «плохой брат». – Ты меня слышишь?

Галка молчала. Игорь еще минуту повертел трубку в руках и медленно положил ее на телефонный аппарат, так медленно, словно боялся кого-то обидеть.

Секретарша внесла кофе:

– Пожалуйста, Игорь Станиславович. Ваш кофе готов.

– А где коньяк? – буркнул начальник. – Я же просил.

– Коньяк внутри, – пояснила помощница и поставила перед боссом миниатюрный никелированный поднос.

– Принеси коньяк отдельно. Грамм сто…

– Игорь Станиславович…

– Сказал, принеси – значит, принеси! Я что, пацан, перед тобой отчитываться?

Услышав знакомую интонацию недовольства, секретарша тут же выполнила приказ, не говоря ни слова. Игорь Станиславович махнул коньяк, а потом так же лихо опрокинул в себя содержимое чашки.

– Можешь идти, – отпустил он помощницу и в который раз показал пальцем на дверь.

Секретарша, прихватив поднос, удалилась.

– Вообще можешь идти! Свободна! – прокричал ей вслед Игорь Станиславович и с вожделением посмотрел на телефон. Похоже, в течение несколько ближайших часов он собирался провести время наедине только с ним.

– Галка! – перезвонил Игорь сестре. – Ну, что ты на меня обижаешься?! Ну, достала она меня уже!

– Да ты видишь-то ее раз в месяц, – вступилась за мать Галя.

– Да при чем здесь мать?!

– А кто? – заинтересовалась Галка.

– Да Васька. Всю плешь мне проела: «У нас планы! У нас планы!» Можно подумать, с ней о чем-то можно говорить!

– С Василисой? – на всякий случай уточнила сестра.

– Да при чем тут Василиса?! – взвился Игорь. – Я про мать!

– А-а-а-а… – разочарованно протянула Галка.

– Хочешь, я за тобой приеду?

– Ты лучше маму отвези, – предложила Галка.

– Я тебя сначала заберу. Потом – за матерью заедем. Потом – к нам. Я тебе, кстати, икру к Новому году заказал. Полкило. Мы пробовали. Хорошая икра. Вкусная.

– Спасибо, Игоречек, – обрадовалась Галка. – Сколько с меня?

– Да нисколько!

– Ну как же?

– Да ерунда. Считай, подарок к Новому году.

– Спасибо тебе, Игорь. Все-таки ты такой хороший брат! Хороший брат! Очень хороший.

«Хороший брат – хороший брат – хороший брат», – начал раскачиваться метроном, и продолжать разговор Игорю как-то сразу стало не интересно:

– Да ладно, Галка. Давай. До скорого!

Не дождавшись ответа сестры, «хороший брат» быстренько повесил трубку. Стало чуть легче. Немного помедлив, Игорь набрал еще один номер.

– Алло, – манерно ответили на другом конце провода.

Игорь откашлялся и попросил к телефону Аду Львовну.

– Как вас представить? – поинтересовалась трубка.

– Скажите, сын.

– Одну минуточку…

Игорь услышал, как трубка легла на стол, как зацокали каблучки, до него даже донеслись еле различимые голоса.

– Я вас слушаю, – неожиданно треснуло в ухе, и Игорь Станиславович напрягся.

– Это я…

– Мне доложили, – сохраняла дистанцию Ада Львовна.

– Ты в котором часу заканчиваешь?

– Как обычно, – сегодня мать была крайне неразговорчива.

– Давай я за тобой заеду, – предложил сын и замер в ожидании.

– Ни к чему, – как отрезала Ада Львовна. И больше не произнесла ни слова.

– Ну почему? – через силу поинтересовался Игорь. Мать молчала. – Ну почему все-таки?

Ада Львовна наконец-то смилостивилась и нехотя ответила:

– Потому что это не входило в ваши планы.

– Планы на то и существуют, чтобы их менять.

– Но твоя жена думает по-другому.

– Ее тоже можно понять, – вступился за жену Игорь.

– Нет. Нельзя.

– Это почему? – опешил Игорь.

– Это потому… Потому что нельзя отказывать человеку, который просит о помощи. Я, если ты помнишь, врач. И это не укладывается в моей голове. Можно подумать, я каждый день прошу вас уделить мне минутку внимания.

– Никто тебе не отказывает, – продолжал оправдываться Игорь, но уже не так уверенно, как несколько минут тому назад. – Просто Василиса на этот ужин всю неделю собиралась.

– Твоей Василисе нужно чаще заниматься физическим трудом, тогда она будет относиться к любому ужину как к простому приему пищи.

– Это не просто ужин, – уныло промямлил Игорь Станиславович, отчетливо понимая, как близка к цели Ада Львовна.

– Это всего лишь ужин, – поправила его мать и горько добавила: – Если мне отказывают собственные дети, на что я могу рассчитывать от внуков? Они вообще будут через меня перешагивать как через истертый половик. Хорошенькие перспективы уготовили мне вы с Галей.

– Да что, в конце концов, у тебя случилось?! – взорвался Игорь и выскочил из кресла. – Что у тебя случилось, если ты собираешь у меня дома семейный совет, даже не согласовав это со мной?!

– Ты думаешь, случается только у вас с Василисой? – спокойно уточнила Ада Львовна и поторопилась добавить к вышесказанному: – Сейчас ты меня не хочешь понять, ты не хочешь услышать, ты не хочешь изменить свои планы! Ни ты, ни Галя. Но ведь через какое-то время одного вашего желания будет недостаточно!

– Зачем ты на меня давишь?

– Я на тебя не давлю, – отказалась признать свою вину Ада Львовна и вновь не смогла удержаться в рамках дозволенного: – На тебя давит твоя жена. Я же, если ты помнишь, конечно, всегда давала тебе свободу.

– Я помню, какую свободу ты мне давала!

– А разве нет? – Голос матери звучал скорбно, но одновременно и пуленепробиваемо.

– А разве да?! – Игорь Станиславович совсем потерял контроль над собой и заматерился: – Какую, на хрен, свободу? Это когда в холодильнике вчерашние магазинные котлеты и семидневный борщ? Когда дома один и страшно? Когда ты вечно на работе, а после дежурства спишь, и попробуй тебя разбуди? Ты даже не задумывалась о том, нужна ли мне эта свобода! Тебе даже про отца мне рассказать было некогда, не то что на родительское собрание сходить!

– Ты хочешь сказать, что рос неприспособленным к жизни?

– Я рос неприспособленным к собственной матери, к нормальному дому с нормальными обедами!

– Поэтому-то ты и женился на Василисе? – съязвила Ада Львовна.

– Не трогай Василису!

– Упаси господи. Василиса – милая избалованная молодая женщина, так сказать, увлекающаяся домохозяйка, создающая уют и атмосфэру в доме…

– В нашем доме хотя бы есть атмосфэра, – передразнил мать Игорь Станиславович. – А в твоем доме был дух казармы: каждое нарушение – пять нарядов вне очереди.

– Мне надоело слушать твои упреки! – наконец-то решилась прервать разговор Ада Львовна.

– А мне – твои! – проорал Игорь и швырнул трубку.

Часы показывали половину пятого. Рабочего дня не получилось. Секретарша была отправлена восвояси вместе с омерзительным кофе и прилагающимся к нему коньяком. «Сколько можно!» – бунтовало обиженное сердце и напоминало о возрасте. Уже сорок, а его жизнью до сих пор попеременно распоряжаются то Василиса, то мать, вконец ополоумевшая к своим семидесяти. Даже секретарша и та дает ему советы, что можно, а что нельзя…

– Хватит! – пробурчал Игорь Станиславович и начал выбираться из-за стола с одной-единственной целью: послать всех на три буквы и стать окончательно свободным человеком. Послав всех по меньшей мере три раза, Игорь обнаружил, что долгожданная свобода никак не наступает. Облегчения не было.

«Выпить бы еще», – подумал Игорь Станиславович и выглянул в приемную, в углу которой спрятался маленький портативный холодильник. Холодильник приветливо затарахтел, позвякивая своим содержимым. Этот звук был гораздо приятнее тиканья внутреннего метронома, Игорь повеселел сердцем и приступил к решительным действиям.

«Давно надо было!» – признался он сам себе и закусил долькой лимона, подсохшего со вчерашнего дня до состояния легкого окаменения. Впрочем, это было совсем неважно! Гораздо важнее было ощущение жара, наступившее сразу же после приема ста граммов коньяку.

– Делайте, что хотите! – махнул рукой Игорь Станиславович и спешно начал одеваться, подозревая, что столь редкое состояние благодушия легко может быть нарушено из-за любого вмешательства извне. Эту закономерность он наблюдал неоднократно, поэтому знал, что делать. Бежать надо было! Бежать куда глаза глядят: подальше от всех тех, кто лишает его покоя. Бежать от необходимости все время совершать какой-нибудь выбор, причем чаще всего не в свою пользу. Бежать от обязательств, от ответственности, от себя самого.

Пока Игорь пытался определить конечную цель маршрута (баня, бар, гараж), сработал закон подлости – зазвонил телефон.

– Что и требовалось доказать! – философски изрек Скуратов и с тоской посмотрел на часы, косвенно свидетельствующие о том, что на поезд свободы он опоздал.

– Алло, – выдавил из себя Игорь Станиславович и на всякий случай расставил ноги пошире, чтобы удержать равновесие.

– Игоречек, – нежно пропела Василиса. – Извини меня, пожалуйста. Я была не права. Я с самого начала была не права. Я все понимаю: это твоя мама, пожилой человек, женщина. Нельзя отказывать ей в такой мелочи. Наверное, у нее что-то случилось, раз она хочет нас всех собрать. Мало ли что! А с Белыми я договорилась – ужина не будет. Им это даже удобнее, потому что болеет Тема. Соберемся на следующей неделе.

– Васька, – устало прошелестел Игорь. – Тогда какого же хрена ты мне весь мозг вынесла?!

– Я же извинилась, – обиделась супруга, ожидавшая от мужа нескончаемого потока благодарных слов.

– И что теперь? Я уже с ней поругался. Она сказала, что не поедет.

– А мне твоя мать сказала, что все в силе, что она будет ровно в семь. И Галка звонила.

– Да делайте, что хотите! – возмутился Игорь Станиславович, только-только приостановивший разрушительную работу своего внутреннего метронома. – Когда хотите! С кем хотите! Только оставьте меня в покое.

– Можно подумать, мне больше всех надо, – проворчала Василиса и, прежде чем повесить трубку, проорала: – Да заколебали вы меня уже! Вся твоя чокнутая семейка! Говорила мне мама: «Выходи замуж за детдомовца – ни забот, ни хлопот». Зря не послушала!

– Еще не поздно! – встречно проорал Игорь и вторично промаршировал к холодильнику.

За руль в этот вечер он так и не сел, но свое обещание выполнил – за сестрой заехал. На такси.

Когда брат и сестра Скуратовы перешагнули порог Василисиных владений, Ада Львовна уже воцарилась во главе накрытого по случаю стола.

– А вот и мы! – весело сообщил Игорь и, не разуваясь, промаршировал в гостиную.

– Я вообще-то полы сегодня мыла! – рассердилась Полина, похожая на Василису как две капли воды.

– Умница, – обрадовался отец и, не снимая дубленки, уселся за стол.

Ада Львовна не повернула даже головы и обратилась исключительно к внучке:

– А уроки ты все сделала?

– Все, – буркнула та и потянулась к тарелке с затейливо разложенными на ней мясными деликатесами.

– Руки убери! – прикрикнула на нее Василиса и любовно расправила сдвинутую дочерью ветчину.

– Я есть хочу! – взмолилась девочка и оперлась локтями о край стола.

– Локти! – продолжала взывать Василиса к порядку.

Локти были убраны.

– Как вам удобно, мама? – поинтересовалась Василиса и заискивающе посмотрела на свекровь. – Сначала поужинаем, потом поговорим, или наоборот?

– Я не голодна, – величественно произнесла Ада Львовна, после чего стало ясно, что ужин озябнет в ожидании своего часа.

– Дети мои…

Дети с готовностью посмотрели на мать и приготовились слушать.

– Вот что я вам хочу сказать.

…

– Мне семьдесят.

– Всего-то?! – неприлично весело вставил Игорь.

– Еще раз повторяю: мне семьдесят. Вы уговаривали меня оставить службу…

При слове «служба» Полина перевела взгляд с бабушки на мать. Василиса вытаращила глаза и приложила палец к губам.

– Сделать мне это не просто. Но… сделать это нужно. Поэтому я хочу вам сообщить, что ухожу с работы и поступаю в ваше полное распоряжение. Подумайте, чем я могу быть для вас полезна. Может быть, я могла бы заняться воспитанием Поли? Может быть, ты, дочь, нуждаешься в моей помощи?

Галка отчаянно замотала головой и закусила губу.

– Столько лет моя семья нуждалась во мне! И столько лет я не могла дать своей семье самое необходимое… Теперь этот момент наступил. Доча, – Ада Львовна перевела взгляд на Василису. – Разве тебе не нужна моя поддержка? А тебе? – посмотрела на сына. – Вы можете быть со мной абсолютно откровенны. И знайте, что с сегодняшнего дня я – ваша первая надежда и опора.

Последняя фраза Ады Львовны ввергла Василису в полный ступор. Она представила, с какой скоростью ее хозяйство начнет приходить в упадок, и запротестовала, невольно озвучив мысли брата и сестры Скуратовых:

– Мама, спасибо. В этом нет никакой необходимости. Поля выросла. Она мне помогает. Вот если только Галочке?

Галка с ненавистью посмотрела на невестку и неожиданно решилась опротестовать материнскую волю:

– О чем ты говоришь, мама?! Я привыкла сама.

– Я ценю твою тактичность, дочь. И твою, – Ада Львовна кивнула Василисе. – Я не хочу ставить своих детей перед выбором. Не хочу, чтобы вы ссорились. Я хочу, чтобы в нашей семье по-прежнему царили мир и покой…

– И что ты решила, бабушка? – поинтересовалась Полина.

– Я составила график дежурств. Неделю я помогаю Гале, неделю – вам.

– А жить ты где будешь? – проговорила за взрослых самый страшный вопрос Поля.

– Там, где скажете, – развела руками Ада Львовна.

– Но у тебя же есть собственная квартира! – в один голос вскричали брат и сестра Скуратовы.

– Это ваша квартира, – сообщила детям Ада Львовна и подняла глаза к потолку. – Решайте!

– Мне твоя квартира не нужна, – отказался Игорь от материнского предложения. – Если Галка хочет…

И вся честная компания уставилась на Галку.

Та заерзала на стуле…

– Я не могу это решать, – медленно проговорила Ада Львовна, ожидавшая битвы титанов в лице сына и дочери за их главное достояние – ее квартиру.

Василиса всполошилась не на шутку и повторила слова мужа:

– Мама, нам с Игорем ваша квартира не нужна. Нам хватает.

– Нам хватает, – подтвердила Полина, быстро посчитавшая количество квадратных метров в родительской квартире и предположившая, что оказалась перед опасностью потерять свою комнату. – Но, правда, у нас и лишних комнат нет.

– Не в этом дело, – поправила ее Василиса. – Я и с собственной матерью ни дня не жила.

– У тебя просто не было такой возможности, девочка. Твоя мама ушла из жизни до твоего замужества.

– Тем более, – стояла на своем Василиса, решившая биться не на жизнь, а на смерть за свой суверенитет. – Тем более! Вы пожилой человек. Вам нужна отдельная комната. У вас свой быт. Свои порядки. Мы вместе не уживемся: две хозяйки на кухне!

Ада Львовна скосила глаза на сына: Игорь сидел, опустив голову, и не мешал развязанным военным действиям.

– А ты что скажешь? – обратилась к нему мать.

– Мне все равно.

– Тебе все равно, где будет жить твоя мать?! – искренно удивилась Ада Львовна.

– Моя мать будет жить в своей двухкомнатной квартире и приезжать ко мне в гости в любое удобное для нее время.

Василиса ушам своим не поверила и с благодарностью посмотрела на мужа.

– В любое время, мама.

– Значит, решили, – подвела итог Ада Львовна. – Вам я не нужна. А тебе, дочь?

Галка втянула голову в плечи и чуть не заплакала от отчаяния: ей не оставили выбора. Сказать «нет» будет равносильно признанию в собственных неблагодарности, эгоизме, равнодушии. Сказать «да» будет равносильно самоубийству, потому что Ада Львовна не просто переедет к ней в дом – она сядет за ее стол, на ее диван, будет смотреть ее телевизор и, разумеется, не тот канал, который нужно; она вывесит на кухне график дежурств и будет критиковать все, что выходит из-под ее, Галкиных, рук, вплоть до подсчета калорий и определения доли жиров, белков и углеводов. Так уже было!

Галка перевела взгляд на мать и осеклась: величественная Ада Львовна смотрела на дочь так же, как собака смотрит на человека, отделившегося от толпы, чтобы бросить ей кусок колбасы и булки вместо того, чтобы пнуть в бок. «Дашь – не дашь? Возьмешь – не возьмешь?» – читалось во взгляде женщины, доселе никогда не предоставлявшей права выбора и всегда точно определяющей, что нужно ее детям.

В животе у Галки забился свой метроном: «да – нет; возьмешь – не возьмешь; хорошая дочь – плохая дочь». Издаваемые метрономом звуки были ей хорошо знакомы, но так пронзительно они звучали в первый раз. Галка была готова убить младшего брата, выставившего вместо себя для объяснений с матерью собственную жену. А ей кто поможет? Дети выросли – им все равно. Муж скажет: «Решай сама». Зато беснующийся в животе метроном заставит сделать выбор не в свою пользу, Галка это знала. Поэтому медлила, внутренне прощаясь со свободой последних трех лет, когда каждому – по комнате, а в каждой комнате – свой телевизор…

Почувствовав, что молчание затянулось, Ада Львовна решила ускорить процесс и с горечью произнесла:

– Понятно.

Галка не выдержала и выпалила, закрыв глаза:

– Что тебе понятно, мама?! Что тебе понятно?! Что вам всем понятно и что вы все про меня знаете? Я, может быть, только-только почувствовала себя свободной. У нас со Славкой-то жизни своей, считай, и не было! Пока его родители живы были, вчетвером в одной комнате ютились, потом детей отселили, сами в зал переехали. Как сейчас помню: ночью лежишь и прислушиваешься, кто из них в туалет встанет и через зал, роняя стулья, потащится. Так все ночи напролет и слушали со Славкой, как бы кто не вышел… И вот только все наладилось, дети – в Москву, мы – по разным комнатам, как ты мне, мама, ультиматум: «Давай съезжаться!»

– Теть Галь, вы чего? – не выдержала Полина. – Ну, не хотите, как хотите. Вас же никто не заставляет. Бабушка же к вам не навсегда. Только на неделю. Правда, бабуль?

– Правда, Полечка, – заторопилась разорвать порочный круг недовольства друг другом Ада Львовна. – Разве я не понимаю? Насильно мил не будешь.

– Не надо делать из меня чудовище и неблагодарную дочь! – со слезами в голосе выкрикнула Галка и разрыдалась.

– Никто из тебя чудовище и не делал, – миролюбиво поддержал сестру Игорь. – Пусть все остается, как есть.

– Да ты! Да что ты знаешь?! – никак не могла успокоиться Галка. – Живешь, как у Христа за пазухой, денег не считаешь, подарки дорогие делаешь – ничего не стоит. А, не дай бог, случится с ней что-нибудь: заболеет или еще чего-нибудь, я таскаться с одного конца города на другой буду или ты?!

– Сиделку наймем, – не постеснялся Игорь Станиславович.

– Пусть твои дети тебе сиделку нанимают, – не осталась в долгу Галка. – А я себе не прощу, что мать на улице оставила без воды и куска хлеба.

Ада Львовна от нарисованных детьми перспектив впала в тоску и пожалела, что вообще затеяла все это. Ее судьба откровенно обсуждалась в ее же присутствии, но при этом создавалось впечатление, что речь идет о совершенно постороннем для ее отпрысков человеке.

– Хватит! – гаркнул Игорь. – Вы, на всякий случай, у меня в доме. Мне своей истерички здесь хватает. Как скажу, так и будет. Каждый сидит на попе равно. Живет там, где жил. А если помощь понадобится, вопросов нет: всегда пожалуйста.

– Ну уж нет! – поднялась со стула Ада Львовна. – Я вам не вещь какая-нибудь, чтобы меня из одного места в другое передвигать. Не нужна, так и скажите! И нечего валить с больной головы на здоровую. Я, слава богу, еще из ума не выжила, чтобы за мной с тряпкой ходили. Найду, чем заняться!

Первой не выдержала Василиса, еще пятнадцать минут тому назад объявившая о своей полной неготовности делить кухню со второй хозяйкой. Похоронившая мать почти двадцать лет тому назад, она старательно отрабатывала незавершенную дочернюю программу по отношению к своим теткам и свекрови. Все происходящее показалось ей омерзительным. Это было несправедливо! А с несправедливостью Василиса, в силу своего холеричного характера, предпочитала бороться, даже если в войну были втянуты самые близкие люди.

– Как вам не стыдно! Что вы вообще делаете?! Даже Полька и та видит, что вы свою мать за человека не считаете. Не хотите съезжаться, не съезжайтесь, зачем друг на друга кивать. Ей семьдесят, а вы не понимаете… Моей мамы уже двадцать лет нет. А у вас – есть. Да если бы мне сейчас сказали: выбирай – старая, глупая, но живая, – да разве бы я сомневалась?! Это же счастье какое, чтоб живая и рядом! Уроды вы несчастные. Видеть вас не могу. А от тебя, Галка, я вообще такого не ожидала.

Растерянная Ада Львовна не сводила со снохи глаз, словно видела ее впервые.

– Не плачьте, мама, – шмыгнула носом Василиса и, вытерев свои слезы, пододвинула стул к тому месту, где сидела свекровь. Теперь их было двое.

Полина, оценив расстановку сил, тоже сделала выбор и взгромоздилась, несмотря на свои двенадцать лет, на колени к матери. Трое против двух.

Брат и сестра Скуратовы почувствовали себя не просто виноватыми, а такими виноватыми, что проще было бы сквозь землю провалиться. Не справившись с эмоциями, Галка бросилась к матери, встала перед ней на колени и взмолилась:

– Ну, мама! Ну, пожалуйста! Ну, прости меня. Я же не против. Я – за. Переезжай. И квартиры твоей не надо. Живи, сколько захочешь. Места хватит. Мне даже лучше – к тебе не ездить, судочки не возить.

При слове «судочки» Ада Львовна подняла брови, не сразу понимая, о чем идет речь. Благодаря боевой профессии врача «Скорой помощи» она порой пренебрегала даже самыми элементарными правилами питания, легко забывая о существовании завтрака, обеда и ужина.

– Правда, мам. Переезжай.

Ада Львовна погладила дочь по голове и подвинулась, освободив ровно половину сиденья, теперь предназначенного и для Галки, и выжидательно посмотрела на сына.

Похоже, Игорь Станиславович оставался на своей позиции в гордом одиночестве. Напротив него расположились четыре женщины, с каждой из которых он был связан узами близкого родства: мать, сестра, жена и единственная дочь. В глазах каждой поблескивало любопытство с примесью разных чувств: презрения, надежды, сомнения и осуждения.

Игорю стало неуютно: на всякий случай он запахнул полы дубленки потуже, словно она могла его спасти от обрушившегося на него артобстрела. Не сработало: овчина не могла защитить ранимое сердце своего владельца от нахлынувшего жара, Игорь Станиславович разом взмок и разнервничался.

Откуда-то из глубины предательски донеслось: «хороший сын – плохой сын; хороший брат – плохой брат; хороший муж – плохой муж; хороший отец – плохой отец». Причем слово «хороший» звучало коротко, одним тихим щелчком, а слово «плохой» тянулось долго и громко. Надо было что-то сделать, и Игорь наконец-то решился.

– Поль, – позвал он дочь. – Иди ко мне, тебе же там неудобно.

– Удобно, – сообщила девочка, автоматически перепроверив устойчивость материнских коленок. – Ты иди.

Игорь Станиславович моментально воспользовался предложением Полины и протащил свой стул по новому паркету.

– Я, – хрипло выговорил он, – если что, с ремонтом помогу. На себя все расходы. Технику поменяем. Машинку там, плиту, то-се.

После этих слов плотно сомкнутые ряды женского царства раздвинулись, а Игорь Станиславович наконец-то стащил с себя дубленку, рядом с которой на стуле стало тесно.

– Может, на диван сядем?

Перешли на диван, сохраняя места, согласно выданным Адой Львовной «билетам»: по левую руку от нее села зареванная Галка, по правую – довольная одержанной победой Василиса. Игорь с дочерью расположились на ковре. Все были счастливы. Пока Ада Львовна не изрекла очередную сентенцию:

– Вообще-то… – Она любовно посмотрела на сына и внучку. – Я пришла по другому поводу.

Счастье начало испаряться прямо на глазах.

– А это все так… к слову пришлось…

– И зачем же? – взяла на себя смелость уточнить Василиса.

– Вот что я тебе скажу, девочка моя, – издалека начала свекровь. – Мне семьдесят лет.

– Бабуля! – возмутилась Полина. – Ну что ты кота за хвост тянешь: семьдесят лет, семьдесят лет! Говори уже.

Ада Львовна Скуратова недовольно посмотрела на самого младшего члена семьи и начала с самого начала:

– Слушайте меня, дети мои. Мне семьдесят лет. Отсюда следует, что я ухожу на покой…

– Слава богу, – обрадовалась Галка.

– Но…

Ада Львовна обвела всех строгим взглядом:

– Но я абсолютно не знаю, как это делается. Коллектив недвусмысленно диктует мне свои правила.

– Чего тебе коллектив диктует? – не поверил своим ушам Игорь.

– Свои правила, – членораздельно, выговаривая каждый слог, повторила мать. – Люда сказала, нужен какой-то банкет. Когда я почти сорок лет тому назад вступала в должность, никаких банкетов не было. Банкет проводился один раз в году – в День медицинского работника. Теперь, говорят, это необходимо. Там вручают подарок и говорят хорошие слова…

– Бабушка, тебе что, никогда раньше хороших слов не говорили?! – изумилась Полина и с недоумением повернулась к отцу: – У нее же грамот миллион!

– Это другое, – встала на защиту интересов свекрови главная поборница справедливости Василиса.

– Я не знаю, дочь, – развела руками свекровь и посмотрела на каждого. – Про банкеты я уже ничего не понимаю. Но отказывать коллективу неприлично. Люди обидятся.

– Да не надо никому отказывать! – успокоил мать Игорь Станиславович, почувствовавший, как маятник метронома качнулся в нужную сторону: «хороший сын – хороший мальчик». – Сколько человек?

– Все.

– В смысле, все? – снова не поверил своим ушам Игорь. – Все медики города?

– Зачем города? Только станции, – пояснила Ада Львовна, и лицо ее приобрело виноватое выражение.

– Мама, – вмешалась Василиса. – Банкет не проблема. Скажите, сколько будет человек, снимем ресторан.

– Что ты! – напугалась свекровь. – Ресторан – это неприлично! Это, я бы сказала, вызывающе нескромно.

– Тогда что вы предлагаете? – начала раздражаться Василиса.

– Я хочу, чтобы вся моя семья принимала участие в этом банкете. Чтобы все было сделано своими руками, от чистого сердца, с любовью. Без всякого официоза!

– То есть вы хотите сказать, – осмелилась предположить сноха, – что мы с Галкой будем сначала готовить, а потом обслуживать?!

– По-другому нельзя, – развеяла все сомнения Ада Львовна. – Коллектив провожает меня в последний путь, и я хочу, чтобы вы видели это.

– В какой последний путь, прости господи?! Тебя провожают на заслуженный отдых. То бишь на пенсию, – пояснила Галка, заразившаяся раздражением на мать от Василисы.

– Как ни назови, конец один, – в очередной раз выдала Ада Львовна. – Для таких людей, как я, уйти с работы – это все равно что уйти из жизни. Поэтому я хочу, чтобы вы тоже присутствовали!

– А если я не пойду? – поинтересовалась Василиса. – Все приготовлю, накрою и уйду?

– Я не могу настаивать на том, чтобы ты осталась, – успокоила ее свекровь. – Главное, чтобы рядом со мной были мои дети и моя внучка.

– Я без мамы никуда не пойду, – заартачилась Поля и перебралась на диван.

– Кто это тебя спрашивать будет?! – поинтересовался отец, после чего Полина вспыхнула и умчалась в свою комнату.

– Все правильно, – сообщила мужу Василиса. – Ребенок вступился за мать.

– Но ты же сама не хотела оставаться, – подпела младшему брату Галка.

– Не хотела, – подтвердила Василиса, – но ради приличия можно было и настоять.

– Вот что я тебе скажу, дочь, – включилась в обсуждение Ада Львовна. – Ты на меня не обижайся. Приходи и будь. Просто…

– Просто что? – процедила сноха.

– Просто оденься прилично. Без этих твоих буржуазных выкрутасов. Не надо смущать коллектив. У нас все люди – простые. Многие ничего краше белого халата не надевали, а тут ты явишься: в бриллиантах, в золоте и на каблуках.

– Я могу надеть белый халат, – попыталась отшутиться Василиса, но, в сущности, ей стало приятно, потому что обозначилась истинная причина, по которой ей не было места среди Скуратовых. С их точки зрения, догадалась Василиса, «я слишком респектабельна и благополучна. Настолько, что это бросается людям в глаза». – Как скажете, мама, – примирилась с действительностью жена Игоря Скуратова и вернулась в хорошее расположение духа.

«Какая убогость! Какая духовная нищета!» – подумала Галка, со страшной силой позавидовав невестке.

– А ты что скажешь? – обратилась к сыну Ада Львовна.

– Я все оплачу. – Игорь Станиславович тут же проявил полную лояльность ко всему происходящему.

– Не надо, – вдруг рассмеялась Ада Львовна Скуратова и победоносно взглянула на детей: – Я и сама могу все оплатить, если понадобится. Мне, между прочим, все эти почти сорок лет зарплату достойную платили.

– Тогда зачем ты все это устроила? – в один голос вскричали брат и сестра Скуратовы.

– Я вас проверяла, – честно сказала Ада Львовна и выпрямила спину.

– Зачем?

– Затем. Хотела узнать, как вы ко мне относитесь.

– И что, узнала? – с испугом спросила Галка. – Хорошо или плохо?

– Нормально, – подвела итог Ада Львовна. – Ни хорошо, ни плохо! Во всяком случае, ясно: подыхать не бросите, но и лишних телодвижений делать не будете.

– И вам не стыдно? – вскипела Василиса. – Мы переживаем, ссоримся, а вы на нас опыты ставите?! Вы безнравственный человек, мама! Это непорядочно! Непорядочно по отношению к своим детям в первую очередь. Зачем вы придумали этот совет? Этот банкет? Зачем довели Галку до слез?! Из любопытства?! Я бы никогда так со своей дочерью не поступила!

– Ну, это мы еще посмотрим, – пообещала Ада Львовна и вернулась к столу. – Про банкет я не придумала, про то, что с работы ухожу, – тоже правда. И все правда, в сущности. Только такая, какую тебе, моя девочка (она пристально посмотрела в горящие от гнева глаза Василисы), не дай бог узнать когда-нибудь. Э-э-эх, – махнула рукой свекровь. – Чего сидите? Уже и ужин остыл. Вечно у тебя, Василиса, все не как у людей: сначала разговоры разговариваешь, потом ужином кормишь…

Ада Львовна пробыла в гостях у сына еще двадцать минут, а потом попросила вызвать такси, но предлагать дочери довезти ее до дома не стала.

В следующий раз гордая и неприступная Ада появилась в Василисиных владениях на Рождество, уже после того, как отгремел прощальный банкет, разумеется, без участия родственников.

Ада Львовна продолжала жить в своей двухкомнатной квартире у черта на куличках и выезжала в гости к детям с регулярной периодичностью только по большим праздникам: «дочь – сын, дочь – сын».

Главное – не перепутать.

Как сказать…

Ее и бабушкой-то было невозможно назвать. Поражало, что в свои шестьдесят «с хвостом» она красилась. Да не слегка, а основательно: глаза – в сурьме, веки – в перламутре, на скулах – не по годам яркий румянец, и губы цветут неряшливой фуксией. И не потому, что помада наложена неаккуратно, а потому, что дешевенькая та помада, «копеечная», купленная на первом попавшемся рыночном развале.

– Алла Викториновна, а какой у вас любимый цвет?

– Сиреневый, – довольно отвечает Алла Викториновна, будто кому-то это и вправду интересно.

– А чего же на вас зеленое надето?

– Так сиреневую блузку я же сегодня утром утюгом прожгла!

– Да ну?! – дивятся коллеги удивительной способности Аллы Викториновны все время попадать в какие-то форс-мажорные обстоятельства. – Вот уж не повезло, так не повезло!

– Не повезло! – соглашается Алла Викториновна и заявляется на следующий день на работу в целой и невредимой сиреневой блузке.

Коллеги открывают рты, а потом возмущаются:

– Объяснитесь, Алла Викториновна! Как же так?! Вы ж эту блузку вчера утюгом прожгли.

– Так я же не эту прожгла, – оправдывается Алла Викториновна.

– Да как же не эту?! – изумляется народ.

– Да не эту, вам говорю. У меня же две сиреневые блузки!

– Две?! – морщат лоб коллеги и что-то не припоминают…

– Две, – уверенно подтверждает Алла Викториновна и для пущей убедительности поясняет: – Две совершенно одинаковые. Я вообще часто по две покупаю, потому что…

Коллеги не дают договорить и обрывают Аллу Викториновну:

– Потому что вы врете.

– Я вру?! – таращит глаза Алла Викториновна.

– Вы! – рвутся в бой коллеги.

– Не хотите – не верьте! – уходит от дальнейшего спора Алла Викториновна и застывает над своими пробирками: вот уже несколько десятилетий она преподает биохимию в фармацевтическом колледже провинциального города.

Известно, что Алла Викториновна, в отличие от своих сверстниц, не рвется на заслуженный отдых. Поэтому на работе она пропадает круглосуточно, к вящему неудовольствию ближайших родственников.

– Мама, – ругается старшая дочь, – ну сколько можно работать?! Сорвешься! Сиди уже дома, нянчись с внучкой.

– Мама! – вторит ей сестра. – Ты ведь уже бабушка. А внучка тебя не видит. Ты все время с чужими детьми.

– Какие же это дети?! – оправдывается Алла Викториновна. – Это не дети. Это взрослые люди.

– Тем более! – негодует младшая дочь. – Ты тратишь время и расходуешь свои силы на взрослых абсолютно посторонних людей.

– Это не посторонние люди! – сопротивляется Алла Викториновна. – Это мои студенты.

– Мама! – в один голос кричат сестры. – У тебя вечно студенты. И у тебя вечно на нас нет времени. А потом ты обижаешься!

– Ничего я не обижаюсь, – все-таки обижается Алла Викториновна и застывает в трагическом недоумении над кастрюлей с борщом. – А где борщ? Это что, все?

– А что ты хотела?! Ты бы еще под утро домой пришла. Хорошо устроилась. Целый день – студенты! Целый день – программы. Целый день – компьютер. Лишь бы домой не идти. Внучка скоро узнавать тебя перестанет.

– А зачем ты ее назвала Аглая? – задает не в тему вопрос Алла Викториновна.

– А как мне, по-твоему, надо было ее назвать? – орет младшая дочь.

– Ну, хотя бы Аполлинария…

– Чем Аполлинария лучше Аглаи? – вступается за племянницу тетка.

– Да! Чем? – вторит ей сестра.

– Да ничем. Аглая тоже хорошо. Нормально, когда Аглая. Необычно даже…

Дочери захлебываются собственной слюной, но ссоры не получается до тех пор, пока не появляется сама Аглая.

– Баба, – говорит она громко. – Ты сегодня зубы в стакан будешь класть?

– Не скажу, – заявляет Алла Викториновна и выскребывает из кастрюли остатки борща.

– Почему? – искренно недоумевает внучка.

– Потому что ты меня зовешь «баба»!

– А как надо?

– Ну… – закатывает глаза Алла Викториновна. – Зови меня Алла!

– Пугачева? – уточняет девочка.

– Почему Пугачева? – удивляется Алла Викториновна. – Как моя фамилия?

– Как ее фамилия? – обращается Аглая к матери.

– Реплянко, – подсказывает та.

– Реплянко? – переспрашивает девочка.

– Реплянко, – признается Алла Викториновна и садится ужинать остатками борща.

Ест она красиво и медленно, умудряясь сохранить не только помаду на губах, но и величественное выражение лица. Непременно – кусочек черного хлеба, некрепкий чай и в конце что-нибудь сладенькое. Чаще – варенье, реже – чудом сохранившаяся в доме конфета.

В доме Реплянко кондитерские изделия любого вида были огромной редкостью. Некоторые даже злословили о том, что видели саму Аллу Викториновну, тащившую с рынка тяжеленные сумки, из которых торчали, стыдно сказать, бычьи хвосты. «Это надо же! – восклицали они. – Приличные люди, а чем питаются!»

«Нормально мы питаемся!» – торопилась успокоить их Алла Викториновна и всегда из гостей несла домой, что получится: кусок торта, бутерброд с икрой, горсть конфет. В общем – что дадут хозяева, давно подозревающие, каково истинное положение дел в семье Реплянко.

Если в руках бабки вдруг неожиданно оказывалась конфетка, внучка делала страшные глаза и, не отрываясь, смотрела на ее движущийся рот.

– Это ты конфету ешь? – не верила своим глазам Аглая, видя, с каким удовольствием Алла Викториновна откусывает от маленькой конфетки маленький кусочек, а потом долго держит его во рту, смакуя.

– Конфету, – мычит с набитым ртом Алла Викториновна.

– А не делишься чего? – возмущается внучка.

– А ты ела сегодня конфету? – интересуется Алла Викториновна и торопится откусить кусочек побольше.

– Ела, – честно признается Аглая.

– А я – нет, – изрекает Алла Викториновна и заталкивает остаток конфеты в рот.

– Ну ты даешь, мам, – презрительно тянет младшая и переглядывается с сестрой.

– От каждого – по способностям, каждому – по потребностям, – напоминает хорошо известный лозунг Алла Викториновна, а потом спешно добавляет: – В коммунизме! А у нас, девочки, капиталистическое общество. Так что извиняйте: кто как работает, тот так и ест.

– Можно подумать, мы не работаем, – язвит старшая дочь.

– Работаете, – соглашается Алла Викториновна. – Но не за сладкое же?!

– А ты что, баба, за сладкое? – догадывается Аглая.

– Нет, – отрицает Алла Викториновна. – За вознаграждение.

– Это за какое такое вознаграждение?! – выстраиваются во фрунт дочери и внучка. – За конфетку?!

– Нет, – стоит на своем Алла Викториновна. – Вы, может, и за конфетку. А я – за вознаграждение.

– Какая разница? – гневается младшая дочь.

– Большая, – строго говорит Алла Викториновна. – За конфетку работают собачки в цирке. А дрессировщик – за вознаграждение.

– Ну и каких собачек ты сегодня дрессировала?

– Каких собачек? – открывает рот Алла Викториновна. – Сегодня сплошные лабораторные.

– Это у кого сегодня сплошные лабораторные? – На кухне появляется муж – большой поэт современности.

– У меня, – подтверждает Алла Викториновна.

– Целый день в колледже? – интересуется большой поэт незначительными мелочами.

– В цирке! – выкрикивает Аглая и прыгает на одной ножке.

– В каком цирке? – не понимает большой поэт и с надеждой смотрит на дочерей. – Не понял.

– Чего ты не понял? – агрессивно наскакивает младшая дочь. – На арене цирка – Алла Викториновна Реплянко, великий педагог и жмотина.

– Чего это я жмотина? – не выдерживает Алла Викторовна.

– Того это. Конфету схрумкала и даже с ребенком не поделилась.

– А кто сказал, что все лучшее – детям?! – отшучивается Алла Викториновна.

– А кто сказал, что все лучшее – старикам? – парирует дочь и в сердцах хлопает дверью.

Алла Викториновна вздрагивает и беспомощно смотрит на своего мужа. Большой поэт – на нее. Между ними, это знают все, – большая любовь, о которой сама Реплянко говорит так: «Понимаю, что это аномалия. Но что делать?! Полное совпадение феромонов!»

Такое объяснение раздражает близких подруг Аллы Викториновны и явно возбуждает случайных слушателей. «Поклонники и поклонницы» влюбленной Реплянко четко разделяются на два лагеря. Одни – за любовь к большому поэту. Другие – против.

Те, кто «за», пребывают в полном обаянии от красивой истории об исключительной любви большого поэта, придуманной Аллой Викториновной. У этой истории простой сюжет: в завязке – мимолетный взор, феромоновый взрыв и безумная страсть. В развитии действия – борьба за выживание и за сохранение таланта большого поэта путем утраты собственного здоровья. В кульминации – иссякший источник феромонов и относительное оскудение таланта большого художника. Надо ли говорить, что в развязке?! В развязке – гимн героическому подвигу сподвижнице, другу, жене.

Близкие подруги были иного мнения об истории взаимоотношений Аллы Викториновны и большого поэта. До наступления пенсионного возраста они Аллу иначе как «сумасшедшей дурой» между собой и не называли, периодически предоставляя этой чокнутой с двумя детьми угол на два-три дня, пока к поэту не вернется вдохновение, сменяющееся раскаянием. После первого инсульта большого художника подруги стали помягче и слово «дура» поменяли на слово «бедолага». Второй инсульт примирил всех, и у некрасивой истории любви нарисовался красивый финал: «Красивая вы все-таки пара! Ты, Аллочка, и он – художник слова, помятый жизнью и выброшенный «с корабля современности». Услышав это, Алла Викториновна расцветала, как майская роза, и продолжала любить жизнь еще больше, а дома бывать все реже.

– Алла Викториновна, идите домой, – раздраженно просила вахтерша, совершавшая обход вверенных владений.

– Мама, ты скоро?

– Алла, ты до сих пор не дома?

– Нет. Нет. И еще раз нет! – отвечала Алла Викториновна и оттягивала момент возвращения в родные пенаты.

«Привычка?» – предполагали подруги. «Семейное неблагополучие?» – догадывались коллеги. «Лишь бы не быть дома!» – выносили приговор взрослые дети и выставляли впереди себя Аглаю, призванную «вразумить» молодящуюся бабку.

– Я тебя жду, – предупреждала Аллу Викториновну внучка и целовала трубку. – Пока не вернешься, спать не лягу!

– Ты что? Мне угрожаешь? – усмехалась Алла Викториновна, а в это время червь вины начинал грызть ее душу.

– Нет, – кривилась Аглая и беспомощно смотрела на рассвирепевшую мать.

– Не собирается? – грозно переспрашивала та у дочери и в сердцах заявляла: – Мы без матери росли, теперь ты – без бабки.

– Она что, тебя бросила? – От ужаса глаза девочки округлялись, а когда Аглае становилось страшно, она тут же хотела в туалет «по-большому». Чаще всего добежать до туалета не получалось, и штаны оказывались тяжелыми и сырыми. Тогда мама заставляла ее саму засовывать штаны под кран и внимательно смотреть, как это «говно» стекает в раковину.

– Что ты корчишься?! Какать хочешь?! – заорала мать и потащила дочь за руку в уборную.

– Я сама-а-а! – вопила Аглая и с ожесточением вырывала руку.

– Я тте дам сама-а-а! – возмущалась мать и, втолкнув девочку в узкий пенал туалета, запирала дверь на шпингалет.

– Выпусти, – пинала дверь узница и грозилась: – Я бабе скажу!

– Вперед! – не могла остановиться горе-мамаша и обещала продержать дочь до того момента, пока домой не вернется злосчастная бабка.

– Ну и пусть! – огрызалась девочка и шипела: – Дедуля захочет писать – выпустит.

– Не захочет! – обещала дочери мать и с надеждой смотрела на закрытую дверь отцовского кабинета. Тому и вправду ничего не хотелось: он часами сидел в одиночестве, положив перед собой чистый лист бумаги и пытаясь писать по старинке, с карандашом в руках. – Не ори!

– Буду! – вопила из-за запертой двери Аглая.

– Ну и ори! – неожиданно разрешала мать и, бесшумно отодвинув шпингалет в положение «открыто», скрывалась у себя в комнате. – Пока не извинишься, из туалета не выходи! – кричала она в коридор, не надеясь на то, что дочь к ней прислушается.

Девочка не удостаивала мать ответом, потому что на самом деле ничего не слышала в собственном оре, и еще пару минут истошно визжала: «Буду! Буду! Буду!» Не дождавшись привычной материнской реакции, Аглая осторожно приоткрывала дверь туалета и выглядывала в коридор: никого не было. Тем не менее девочка не решалась покинуть безопасное пространство и оставалась внутри, периодически выглядывая наружу: выйдут – не выйдут? Обратят внимание – не обратят?

С одной стороны, конечно, очень хотелось, чтобы не обратили: тогда можно заниматься, чем душа пожелает, но только на ограниченной территории домашней уборной. Душе нравилось отковыривать масляную краску со стен, отчего поверхность утрачивала гладкость и превращалась в нечто, напоминающее карту полушарий с выщербленными материками серого цемента. Об этом Аглае сказала Алла, долго рассматривавшая стены в уборной.

С другой стороны, в слове «обратят» тоже были свои очевидные плюсы. Ну, например, поговорят, еще поругают и выпустят, а там, глядишь, и накормят. Ну, в общем, что-нибудь сделают для того, чтобы она могла убедиться в своем собственном существовании и в принадлежности к ним, к взрослым, явно нуждающимся в ее опеке.

Для Аглаи естественно было задаться вопросом: кто в этой семье взрослый? Вряд ли мама: она плачет все время и кричит, и обижается, и грозится уйти из дома навсегда, и ее, Аглаю, забрать с собой. Можно подумать, она, Аглая, на это согласна!

Тетка тоже обещает «наплевать на всех»: она то уходит, то приходит, то съезжает, то приезжает. В последний раз – из Москвы. Приехала – и тут же поругалась с мамой, дедулей и папой, которого она открыто называет «дурак».

Из нормальных дома только дедуля… Но чаще всего он «работает». Он – поэт. Как говорит баба: «Твой дедуля – большой поэт!» Еще бы не большой! Килограммов сто, не меньше. И у него есть свой кабинет, и тот ему мал, и он с удовольствием бы забрал Аглаину комнату, потому что «одолели эти оккупанты».

Кто такие «оккупанты», Аглая не знает, но догадывается. Скорее всего, это мама, папа и тетя. Ну, может быть, она тоже. Но это еще неизвестно, потому что дед иногда зовет ее к себе в кабинет и вынимает из ящика «Дунькину радость». Смотрит на нее и с таким удовольствием ей, Аглае, сообщает: «Эх, если бы не «Дунькина радость», разве были бы у меня сейчас новые зубы?!» Особой связи между новыми зубами и обсахаренными полосатыми конфетами девочка не видит, но догадывается, что именно потребление «Дунькиной радости» привело к тому, что дед все время держит зубы во рту, а бабушка кладет их в стакан. Поначалу это Аглае казалось несправедливым, а потом, когда бабуля сказала, все стало ясно: «Эти зубы он сам заработал, имеет право!»

– А ты свои не заработала? – поинтересовалась девочка у Аллы Викториновны и приготовилась слушать.

– Нет, не заработала. Это мне дедуля подарил.

– Подарил?! – изумилась внучка, меньше всего желающая, чтобы ей на день рождения кто-нибудь подарил зубы и стакан к ним в придачу.

– Да, – гордо подтвердила Алла Викториновна и в доказательство стукнула по зубам ногтем.

– Не засовывай пальцы в рот! – не удержалась Аглая и повторила материнский жест, покрутив у виска пальцем.

– Это еще что такое?! – рассердилась Алла Викториновна и пригрозила: – Деду скажу…

– Не говори, баба, деду! – Аглая боялась, что вместо желанных подарков на день рождения она может получить ненавистные зубы, как уже получила их бабушка, и поторопилась исправить ситуацию: – Это я не тебе!

– А кому?! – ехидно поинтересовалась Алла Викториновна.

– Ему! – Девочка ткнула пальцем в пустую стену и, для вящей убедительности, еще и кивнула.

– Кому «ему»? – опешила бабка и с пристрастием посмотрела на внучку.

Аглая Аллу Викториновну обожала по ряду причин: во-первых, та была врушкой, во-вторых, модной, в-третьих, волшебницей. И первое, и второе, и третье делали образ бабки невероятно привлекательным. И вообще непонятно, почему ее зовут «баба»! Настоящие «бабы», говорит мама, никогда не врут, всегда говорят правду и только правду и делают все, что пообещают, вовремя.

Мама, например, все время напоминает: «Разве я тебя когда-нибудь обманывала?» Лучше бы обманывала, в сердцах думала Аглая, привыкшая слышать из уст матери сакраментальную фразу: «Все тайное становится явным», а из уст Аллы Викториновны веселую дразнилку: «Обманули дурака на четыре кулака… Ха-ха-ха! Попалась?! Сейчас, так я тебе правду и сказала!»

Нормальные бабушки, как папина, например, и одевались по-человечески: халат, кофта, косынка. Эта же вечно нарядится во все самое лучшее – сиреневая блузка, брюки с блеском, сережки до плеч с каменьями дорогими. Вся прям так и переливается! Уйдет из дома – ни одной нормальной вещи не останется, примерить нечего: только джинсы и джинсы. На маме – джинсы, на папе – джинсы, на тетке – джинсы. Дед только все время в халате, но он не считается, потому что на улицу не выходит и с соседями не разговаривает.

И еще – нормальные бабки нормальными делами заняты. Обед варят, сериалы смотрят, носки вяжут, за детьми следят. А эта?! Никто ж не поверит, эта-то колдует! Придет с работы домой, глаза свои черные вытаращит, напротив сядет и давай руки расставлять и пальцами дергать, словно на пианино играет. А спросишь, чего это ты, баба, делаешь, засмеется и заговорит нечеловеческим голосом: «Колдую я!» И не страшно совсем Аглае, потому что когда Алла Викториновна колдует, то всякие дурацкие вопросы задает и сама же на них отвечает:

– Вот скажи мне, Аглаечка, – шевелит пальцами колдунья. – Как ты относишься к людям моего возраста?

– А какой у тебя возраст? – на всякий случай уточняет внучка и, не отрывая взгляда, следит за бабкиными руками.

– Вот твой возраст – шесть с половиной лет, а мой – на пятьдесят восемь больше!

– На сколько? – не верит своим ушам Аглая.

– На много, – уходит от ответа Алла Викториновна вместо того, чтобы заняться ликвидацией математической безграмотности.

– А много – это очень много? – с опаской уточняет девочка на всякий случай.

– Нет, – легко привирает Алла Викториновна и тут же поясняет для пущей ясности: – В переводе на человеческий язык – лет десять.

Девочка, боясь ошибиться, старательно загибает пальчики, получается шестнадцать. Безумная какая-то цифра, ни уму, ни сердцу. Аглая сомневается в том, что Алла Викториновна говорит правду, и предпринимает еще одну попытку получить внятный ответ:

– Это, значит, ты младше мамы?! – Глаза девочки округляются от удивления. – Так не бывает! – сопротивляется Аглая.

– Бывает! – уверяет ее Алла Викториновна и заканчивает делать пассы руками.

– Нет, – спорит внучка, доверяя исключительно своему опыту.

– Да, – стоит на своем Алла Викториновна и улыбается во весь рот.

Она бы и сейчас улыбалась тому, что Аглая сидит в темноте туалета и не выходит наружу. Уж кто-кто, а она-то понимает, чего нормальные люди в уборной делают. Прячутся они. И еще кое-что…

Устав от одиночества, девочка выползает в коридор и представляет, что она кошка: куда хочу, туда и иду! Могу – направо, могу – налево, могу – на одном месте стоять и ничего не делать. Но мама – та думает иначе. Потому что, если бы она думала так же, как и Аглая, вышла бы из комнаты, обняла бы свою кошечку, поцеловала бы в мордочку, накормила бы и спать уложила: «Спи, моя радость, усни…»

Только не сегодня. Сегодня она сердита. Сегодня она будет стоять до последнего и не выпустит ее, Аглаю, наружу, пока та не станет хорошей девочкой, послушной девочкой, самой лучшей в мире.

А вот баба – так она верит, что Аглая хорошая, послушная, лучшая в мире. И скорее бы она уже, что ли, пришла и навела здесь, среди «оккупантов», порядок.

«Давай! Иди уже домой, баба!» – посылает ей сигнал девочка и вползает обратно в убежище.

– Давай, Алла, иди домой! – командует сама себе Алла Викториновна и наводит в лаборантской порядок.

Добирается она долго, потому что поздним вечером транспорт ходит плохо, да и кому на нем ездить?! Все порядочные люди уже сидят по домам, в тепле, в шерстяных носках. А безумная Алла Викториновна дрожит осиновым листом на остановке и на полном серьезе раздумывает: не зайти ли ей еще в гости к подруге? Нет, не ждет ее подруга так поздно. У нее тоже ведь планы, дела какие-то. До Аллы ли ей сейчас?!

И Алле Викториновне не до нее: дома – большой поэт, маленькая Аглая и вечно недовольные дочери и зять. Но другого дома нет у Аллы Викториновны, и на такси денег нет, и в животе урчит, и на работу завтра рано. «Еду домой!» – принимает решение она и звякает мелочью в карманах: на проезд ищет.

В автобусе их трое: Алла Викториновна, контролер и водитель.

– На какой остановке выходить будете, женщина? – интересуется билетерша в ядовито-оранжевом жилете.

Алла Викториновна называет.

– Через весь город пиликать! – ругается водитель, как будто у него есть выбор. И правда – через весь город. Маршрут такой. И водителю обидно везти в автобусе одну сумасшедшую тетку с книжкой в руках.

– Как будто почитать негде? – жалуется водителю контролер и с осуждением смотрит на пассажирку, а потом спрашивает: – Че читаем?

– Фантастику, – докладывает Алла Викториновна и показывает обложку потрепанной книжки.

– А-лек-сандр Ка-зан-цев… – произносит по слогам контролер, застыв над доброжелательной Аллой. – Интересно?

– Интересно, – с готовностью продолжает разговор пассажирка и как-то по-особенному смотрит на билетершу.

– И че там?

– Камень в правой почке, – бесстрастно сообщает Алла Викториновна и протягивает руку по направлению к контролеру.

– Че?! – подскакивает та на месте и инстинктивно отстраняется от указующего перста. – Откуда знаешь?

– Фонит, – спокойно комментирует Алла Викториновна, чем вызывает у билетерши невероятное уважение.

– Да ладно, – отмахивается тетка в оранжевом жилете и хватается за поручень, пытаясь удержать равновесие в момент поворота.

– В почке – камень, – невозмутимо продолжает Алла Викториновна. – По-женски оперировались?

Билетерша с готовностью утвердительно кивает и с подобострастием смотрит на волшебницу:

– А еще вот знаете, женщина, очень у меня коленку ломит. Вот прям ломит всегда почти: холод – ломит, жара – ломит, тяжелое что подниму – снова ломит, а уж если, не дай бог, приболею там или что – вообще ужас! Так ломит! Вы б, женщина, посмотрели, может, уж все?

– Скажете тоже, «все»: артроз коленного сустава справа. Справа ломит?

– Справа, – ни жива ни мертва подтверждает билетерша и садится рядом с Аллой Викториновной. – Это вы видите то есть?

– Вижу, – отвечает пассажирка и снова протягивает руку к контролеру.

– Экстрасенс? – вспоминает популярное слово билетерша и глупо улыбается.

– Ну, как сказать… Можно сказать, и экстрасенс.

– А чего ж вы? И порчу снимаете?

– Снимаю, – честно признается Алла Викториновна, не отдавая себя отчета в том, что произойдет дальше.

– Ой, вы знаете, у меня ведь дочь сглазили! Вот сглазили, прям начисто. Ни один мужик с ей рядом не задерживается. А если и появляется, так она хворать начинает. И так хворает, хворает, что ррра-з – и нет мужика. Так одна и мыкается. Прям не знай, че делать-то! Может, вы ее посмотрите? Чай, хуже-то не будет?

– Не будет, – соглашается Алла Викториновна и обещает: – Посмотрю.

– Ой, посмотрите, правда, – радуется контролер и, счастливая, перебирая руками за поручни, добегает до водителя и что-то ему рассказывает. Тот, разумеется, не верит и даже матерится немного, раз или два, а потом останавливает транспорт, вылезает из кабины и заходит в салон.

– Эта вот? – небрежно спрашивает он у билетерши, но видно, что ему страшновато.

– Эта, – коротко, по-военному, отвечает контролер и корчит рожи: «Иди, мол, пока возможность есть. Вроде ниче баба-то. Не кусается».

Водитель с легкостью расшифровывает одну гримасу за другой и, воодушевленный, подходит к Алле Викториновне:

– Экстрасенс вы?

– Я, – не отрываясь от книжки, отвечает пассажирка, не обращая внимания на то, что автобус больше не едет и перед ней стоит сам водитель.

– Ну… – вальяжно говорит тот и подмигивает билетерше. – Это мы щас проверим. Может, ты и про меня скажешь…

– Чего? – недовольно поднимает глаза Алла Викториновна и видит рыжего амбала в вязаном наперстке на голове.

– Чего-чего! Может, и про меня скажешь? – с уже меньшей уверенностью спрашивает водитель, обжегшись о пронзительный взгляд странной бабы.

– Геморрой, – сообщает ему Алла Викториновна и добавляет: – Сахарный диабет второго типа. Гипертоническая болезнь… Простатит. Так?

– Так… – оседает водитель и с размаху плюхается на сиденье. Состояние ужаса сменяется сомнением: «Не врет ли? Может, просто угадывает, потому что у многих мужиков-то и простатит, и геморрой, и болезнь эта, когда давление туда-сюда, туда-сюда. За целый день-то напсихуешься! А тут еще сумасшедшая какая-то! Нет уж, не дождетесь! Так и поверил!» – рассуждает шофер и решается предпринять еще одну попытку: – А вы вот мне, женщина, скажите, было ли у меня ранение и где?

Алла Викториновна минуту-другую смотрит на «пациента», делает пару пасов руками и без эмоций докладывает:

– Проникающее ранение живота. Шрам чуть ниже пупка. Оперировались лет десять назад, не меньше. После операции – перитонит. Было?

– Было, – еле слышно отвечает водитель и беспомощно смотрит на напарницу.

– Ну, было и было, – улыбается ему Алла Викториновна. – Домой-то меня довезете?

– Довезем, – хором отвечают водитель и билетерша, после чего шофер покидает салон на полусогнутых ногах.

Усевшись в кабине, минуту гладит обтянутый кожей руль, а потом выкрикивает в салон:

– Куда везти-то, женщина?

– Заречная, 17.

Автобус подруливает прямо к подъезду – он сошел с маршрута сразу же, как только Алла Викториновна продемонстрировала чудеса экстрасенсорики.

– Стойте! Стойте! – возбужденно кричит она и подбегает к водительскому окошечку. – Вот мой дом уже! Вот подъезд! Угловой. Откройте двери!

Водитель останавливает свой автотранспорт и высовывается в окошечко:

– Вы это! Телефон, может, оставите? Или адрес? А я б к вам своего малого привел, а то болеет и болеет. По врачам уже затаскали, а лучше не становится…

Наивная Алла Викториновна, забывая об элементарных правилах безопасности, пишет на вырванной из записной книжки странице и адрес, и телефон, и даже место работы. Послание она заканчивает следующим предложением: «Алла Викториновна Реплянко. Экстрасенс».

Лифт не работал. На седьмой этаж топала пешком, распугивая своим пыхтением сидящие на ступеньках компании.

– Осторожнее, – возмущались потревоженные обитатели подъездов. – Не видите, люди сидят?

– Не вижу, – смиренно вздыхала Алла Викториновна и упорно тащилась вверх.

Дверь открыла недовольная дочь. Не поздоровалась, ушла в комнату. Большой поэт сидел на кухне, пил чай. Жене обрадовался:

– Пришла?

– Пришла, – жалобно сообщила Алла Викториновна и уселась на табуретку.

– Чего так долго-то? Десятый час, – посмотрел на часы поэт.

– Лабораторную готовила на завтра. Потом автобус долго ждала. Пока доехала… Лифт не работал.

– А не надо так долго… – выкрикнула из зала старшая и тут же захлопнула дверь.

– Есть будешь? – по-доброму поинтересовался поэт.

– Нет, – отказалась Алла Викториновна и выложила из сумки своего Казанцева.

– Фантастика?

– Фантастика.

– Казанцев, поди?

– Он.

– И охота тебе муру всякую читать? – изумленно поднял кустистые брови большой поэт, всем своим видом показывая, что если и нужно что-нибудь читать, то это его, настоящего поэта.

– Написал что-нибудь? – тихо спросила Алла Викториновна и расстегнула кофту, под которой поблескивал сиреневый шелк.

– Напишешь тут! – пожаловался большой поэт и кивнул в сторону двери. – Опять грызлись. Того и гляди сожрут друг друга. Может, квартиру разменяем? – неожиданно предложил он и начал мысленно прощаться с привычным пространством обжитого дома.

– Зачем?

– Затем, что невозможно работать. Кричат! Ругаются!

– А вы бы взяли и разменяли! – снова выкрикнула из зала старшая и снова с силой захлопнула обшарпанную дверь.

– Да… – появилась вторая дочь и, уродливо вывернувшись, почесала ногу чуть выше колена второй ногой. – Квартиру-то, между прочим, вы и на нас получали.

– Вы в ней, между прочим, и живете, – огрызнулся отец и уткнулся в газету.

– Из-за вас и живем. Сидите, как утки на болоте, все боитесь со своим добром расстаться. Могли бы и к нам прислушаться!

– Ты к своей дочери лучше прислушайся! – рассвирепел большой поэт, а Алла Викториновна заволновалась:

– Ну, не надо ссориться! Не надо!

– Что ты заладила?! – выступила младшая дщерь и уселась на стоящую рядом табуретку. – Из-за тебя, между прочим, колхоз организовался: «Давайте жить вместе! Давайте жить вместе!» Вот – смотри теперь, во что твое «вместе» вылилось.

– Я же как лучше хотела… – стала оправдываться Алла Викториновна.

– Хватит врать-то уже! Как лучше хотела! Ты отца потревожить боялась. Как же! Они ведь у нас большие непризнанные поэты! Им условия нужны для творчества! Кабинет! А то, что мы с Аглаей втроем в одной комнате, так нам условия не нужны! В зал вечером войти нельзя – там ты. На кухню нельзя – там он, а кабинет-то в это время пустует. Главное, она (младшая указала рукой на захватанную руками дверь зала, за которой скрывалась старшая сестра) одна в комнате, а мы (с силой стукнула себя кулаком в грудь) втроем.

Алла Викториновна с тоской посмотрела на мужа, мысленно просигнализировав: «Может, и правда, разменяем?»

«Теперь нет! Хамить не надо было!» – так же мысленно ответил большой поэт, отличавшийся необыкновенной строптивостью. Удачный момент был упущен: вопрос о размене снова был отнесен к разряду неразрешимых.

– Все сказала? – невнятно прошамкал поэт Реплянко. (После второго инсульта стоило ему утратить эмоциональное равновесие – впасть в гнев, огорчиться, растеряться, – как тут же речь его утрачивала ясность и превращалась почти в мычание.)

– Что? – в раздражении взвизгнула младшая и вскочила с табуретки.

– Папа спрашивает тебя, все ли ты сказала ему?

– А ты что, снова в адвокаты записалась? – бесновалась дочь. – Конечно! Как только вам говоришь что-нибудь нелицеприятное, вы тут же объединяетесь против. Сразу вместе, словно и не было ничего: ни синяков у тебя под глазом, ни пьяных дебошей, ни бессонных ночей. Бедные-несчастные, дожили до старости, а теперь их дети из дома выгоняют.

– Зачем так нервничать? – пыталась сохранить спокойствие Алла Викториновна, одним глазом наблюдая за реакцией мужа – вроде держится.

– Да тут не просто нервничать, тут с ума сойдешь с вами: никакой жизни, а вы все со своей квартирой носитесь, как с писаной торбой!

– Ну, подумай, – резонно отметила Алла Викториновна. – Сейчас у каждого своя комната, а если мы квартиру разменяем, то на две однокомнатные без доплаты, я узнавала. Значит, кто-то из вас должен пожертвовать собственной жилплощадью.

– И этот кто-то, конечно, не ты с отцом!

– А тебе бы хотелось, чтобы это была я? – Откуда ни возьмись, в голосе Аллы Викториновны появились металлические нотки.

– А ты бы хотела, чтобы это были мы с Аглаей?!

– Почему я тебя так раздражаю? – изумилась Алла Викториновна и подошла на полшага ближе к дочери.

– Потому… – Та скривилась, было видно, что разговор ей дается нелегко. – Потому что ты… всю жизнь… живешь ради него. А мы… так, издержки патологической любви между поэтом и его музой. Тебе, кроме него, никто не нужен!

– Это неправда, – расстроилась Алла Викториновна и несколько раз провела рукой по горлу, словно утихомиривая сидящий в нем вопль. – Это в принципе все неправда.

– Что она сказала? – вернулся в себя выпавший из разговора большой поэт.

– Она, – Алла Викториновна старалась произносить все слова членораздельно, – сказала, что я ее раздражаю.

– Ее все раздражают, – не глядя на жену, отметил художник слова. – Включая собственную дочь.

– Да! – со слезами выкрикнула та, в чей адрес посыпались упреки. – И Аглая тоже! Но больше всех меня раздражаешь ты! – бросила она матери и, развернувшись, вылетела из кухни.

Сердце у Аллы Викториновны неровно толкалось в грудной клетке, словно собираясь пробить в ней брешь, достаточную для выхода. Со своим сердцем она уже почти научилась договариваться, но иногда оно ей изменяло и устраивало пакости, из-за которых Алла Викториновна попадала в больницы и томилась там от постоянного голода. Вот и сейчас сердце прыгнуло вниз, где-то там побултыхалось, а потом временно смолкло. Алла Викториновна потерла грудь, убрала руку и выложила ее на стол.

– А что тут у вас случилось?

– Ничего не случилось: весь день с Аглаей воюет, та ее не слушается, вот она на тебя кидается, потому что ты бабушка и могла бы домой приходить пораньше, чтоб с внучкой немного посидеть.

– Ну, ведь ты дома, – напомнила Алла Викториновна большому поэту.

– Но я же работаю, – объяснил он, и на этом разговор прекратился.

Алла Викториновна почувствовала, в какую сторону сейчас подует ветер, и решила вовремя ретироваться, пока не засосало сквозняком в черную дыру непонимания.

– И вообще, Алла (большой поэт крайне редко называл жену по имени), может, не так уж она и не права?

– Это ты по поводу размена? – с надеждой встрепенулась Алла Викториновна.

– Нет, – покачал головой большой поэт. – Это я по поводу того, что пенсионеры должны сидеть дома, заниматься внуками и вообще соответствовать возрасту.

– А я и соответствую, – с готовностью отрапортовала она.

– Ты ведешь себя как безответственная девчонка, ровесница Аглаи. У той тоже нет понимания ни времени, ни пространства, ни возраста. Она, твоя внучка, – эгоистка, как и твои дети.

– Заметь, и твои тоже, – попробовала отшутиться Алла Викториновна, но вовремя осеклась: большой поэт впал в прострацию и зашевелил губами, не обращая внимания на жену.

Алла Викториновна аккуратно положила перед художником слова дежурный блокнот, карандаш и на цыпочках вышла из кухни, дабы не мешать поэтическому вдохновению.

В коридоре клубами валялась пыль, похоже, «оккупанты» не обращали внимания на такие ничтожные мелочи, считая ответственной за чистоту в доме Аллу Викториновну, ненавидевшую всеми фибрами души любой процесс, сопровождаемый мытьем чего-либо: будь то пробирки, колбы, аллонжи, посуда, полы, окна и так далее. Еще Алла Викториновна ненавидела гладить, перестилать постель и пришивать пуговицы. Как поговаривали ее близкие подруги: «Алка и дом – вещи несовместимые».

Алла Викториновна категорически с оценкой подруг не соглашалась и встречно обвиняла их в приземленности потребностей:

– Вам бы только, чтоб сыто было!

– А ты, наверное, святым духом питаешься? – язвили те на два голоса.

– Не святым, конечно, но вполне могу позволить себе не думать о желудке!

– О чем же ты думаешь, Алка? – продолжали атаковать близкие подруги.

– О высоком, – смеялась Алла Викториновна и кокетливо взбивала прическу.

– Высокого в тебе – только рост, – осаживали они чудаковатую подругу. – И среди твоих знакомых и родственников нет дам твоего роста, поэтому видно, что одежда, которую ты носишь, с чужого плеча. Посмотри, как ты выглядишь?! – шумели подруги.

– А как я выгляжу? – недоуменно переспрашивала Алла Викториновна.

– Плохо, Алла. Плохо до невозможности, а ведь ты с людьми работаешь!

– Во всех я, душенька, нарядах хороша, – обрывала Алла Викториновна сеанс психотерапии и просила подать к чаю обязательный кусочек черного хлеба.

– И все равно! Нельзя к себе так относиться, – бушевали подруги. – Ты посмотри, от того, что ты на себя все время рукой машешь, у тебя и девчонки никак нормально не определятся.

– А что вам не нравится? – наконец-то решалась на сопротивление Алла Викториновна и подтирала мизинцем помаду в уголках губ.

– Все! – стройно рычали подруги. – Сама в обносках, девчонки – в обносках, теперь и Аглая за чужими донашивает.

«Аглая!» – звякнуло в растревоженном мозгу потерявшейся Аллы Викториновны, и она поскреблась к младшей дочери в дверь:

– Можно я войду?

– Мы уже спать ложимся.

– А Аглая?

– Вспомнила?! – ехидно воскликнула младшая и рывком распахнула перед материнским носом дверь. – Спит уже твоя Аглая: не дождалась, пока бабушка с работы вернется, улеглась и спит.

Алла Викториновна просунула голову в комнату, чтобы удостовериться, но натолкнулась только на спящего зятя, раскинувшего руки на всю ширину разложенного дивана. Аглая не спала и сосредоточенно смотрела в потолок, специально проинструктированная матерью.

– Не спит! – обрадовалась Алла Викториновна и рискнула перенести ногу через порог. Дочь перегородила ей путь:

– Ты зачем? На пять минут поиграть? Тогда не надо.

– Я спокойной ночи пожелать, – миролюбиво объяснила Алла Викториновна.

– Ну уж нет! Явилась на ночь глядя, ребенок ее весь вечер прождал… И теперь, пожалуйста, показываем, какая мы хорошая бабушка!

– Ничего я никому не показываю, – отступила назад Алла Викториновна. – Я и правда просто хотела пожелать Аглае спокойной ночи. Зря ты на меня бросаешься.

– Я-а-а?! – возмутилась дочь и дала матери пройти. – Да мне, если хочешь знать, вообще до балды: хорошая ты бабушка или плохая ты бабушка. Аглая уже знает: бабушке не до нее! У бабушки работа, у бабушки подруги, у бабушки времени нету…

Пока мать частила, словно из пулемета, между Аллой Викториновной и внучкой радугой заискрили переменные токи безмолвной радости. И хотя Аглая, по материнскому наущению, по-прежнему не поворачивала головы в сторону бестолковой бабки, Алла Викториновна точно знала: девочка ее видит, слышит и чувствует.

«Не уходи!» – посылала бабушке сигналы Аглая. «Не уйду», – сигнализировала той в ответ Алла Викториновна. «Мама не разрешает». – «Знаю». Мысленно пообещав внучке вызволить ее из материнского плена, Алла Викториновна буквально взмолилась:

– Я недолго. Только скажу и назад.

– Мне так не надо, – стояла на своем непреклонная дочь. – Или ты ее забираешь к себе в зал, чтобы я хоть выспалась, или скажешь ей спокойной ночи завтра, когда вовремя вернешься домой.

Аглая не выдержала и повернула голову в сторону двери, чтобы дать понять бабке свои намерения: «Давай, соглашайся. Вместе ляжем, поболтаем немного. Расскажу тут тебе всякого разного… Давай!» Было странно, что мать не замечает этого радужного свечения, соединившего ту, которая дала жизнь ей, и ту, которой дала жизнь она.

Алла Викториновна, ни секунды не сомневаясь, изъявила желание предоставить внучке ровно половину своего дивана, а поэт… Поэт обоснуется у себя в кабинете и заснет, как только творческий акт будет закончен.

– Ура! – завопила Аглая от счастья и покинула свое спальное место, не спросив разрешения у матери.

– Стой! – рявкнула та, но дочь уже намертво прилипла к бабушке и даже засунула ей голову под кофту. – По-моему, я тебя еще никуда не отпустила.

– А по-моему, мы обо всем договорились, – позволила себе вмешаться Алла Викториновна и развернула внучку лицом к матери: – скажи маме «Спокойной ночи».

– Спокойной ночи! – выкрикнула Аглая и, не дождавшись ответа, умчалась в зал, не забывая по дороге подпрыгивать на одной ножке.

– Только не болтайте полночи, – предупредила Аллу Викториновну добившаяся таки своего младшая дочь. – Завтра в садик не встанет.

– Не буду, – легко пообещала счастливая бабка и скрестила ноги. – Спокойной ночи.

Пока Алла Викториновна «замаливала грехи», Аглая не теряла времени даром. Она как-то умудрилась разложить допотопный диван, натянуть на него огромную простыню, достать из постельного ящика две пуховые подушки и даже выложить поверх одеяла непрезентабельную «бабину ночнушку».

– Это ты сама?! – не поверила Алла Викториновна.

– Ну не ты же! – на первый взгляд хамовато ответила девочка, но это только на первый взгляд, потому что за небрежным тоном стояла детская гордость взрослых размеров. Аглая гордилась своими уникальными способностями сделать все так, «как надо», «по-взрослому».

Алла Викториновна на тон девочки никак не отреагировала и даже не сделала подобающее в данном случае замечание, потому что видела тот мощный поток радостной энергии, который излучала ее внучка.

– Давай ложись, – приказала Аглая и приготовилась смотреть за процессом облачения бабки в рубашку. Больше всего девочку интересовала грудь, скрывавшаяся не просто под перламутровой блузкой, но под «лифтоном», как говорила мама. «Лифтон» – это мечта, отсроченная в подростковое будущее. Об этом ее тоже предупредили, та же мама, например:

– Не будешь есть в борще капусту, титьки не вырастут. Будешь, как твоя тетка, безгрудая. Она тоже капусту из борща выплевывала.

Быть такой, как тетка, не хотелось. Хотелось такой, как мама. Очень уж у нее «лифтоны» красивые, как в журналах, которые папа рассматривает. У бабушки не такие красивые, но тоже ничего. И грудь больше, чем у мамы, хотя бабка утверждает, что она выросла у нее к пенсии. Интересно, она что, до пенсии капусту из борща выплевывала?

Пока Алла Викториновна снимала бюстгальтер и аккуратно вешала его на стул, Аглая переставала дышать и не сводила с той глаз.

– Чего ты? – спрашивала бабка, не оборачиваясь, чувствуя, что внучка сверлит ей взглядом спину.

– Ниче, – отвечала девочка, но безмятежный голосок абсолютно не соответствовал напряженно-сосредоточенному выражению лица. – Скоро?

– Скоро, – обещала Алла Викториновна и складывала остальную одежду.

– А трусы? – интересовалась Аглая. – Трусы снимать будешь?

– А зачем? – демонстрировала встречный интерес бабушка.

– Не знаю, – разводила руками девочка и ссылалась на надлежащую инстанцию: – Меня мама заставляет.

– И что мама говорит? – торопилась удовлетворить уже теперь свое любопытство Алла Викториновна.

– Говорит, пися дышит.

– Ну… тоже правильно, – соглашалась Алла Викториновна, но сама на столь кардинальные меры не решалась. Аглая же тактично молчала.

– А зубы? – вдруг вспоминала девочка, и Алла Викториновна спохватывалась:

– Точно! Зубы! Совсем забыла.

Когда зубы водворялись в стакан с водой, голос Аллы Викториновны немного менялся: он становился более мягким, а слова шепеляво-вкусными.

– Все? – в нетерпении трепетала Аглая. – Ложишься?

– Все, – подтверждала свою готовность Алла Викториновна и выключала свет.

– А зачем свет-то выключила? – Девочка была явно недовольна.

– А затем, – доступно объясняла Алла Викториновна. – Я тебе глазами светить буду. Смотри! Видишь?

Внучка старательно таращила в темноте глаза, но, ничего не увидев, старательно врала:

– Вижу!

– Ну и какого цвета свет? – уточняла дотошная бабка.

– Голубого! – сочиняла Аглая и на всякий случай добавляла: – Правильно?

– Правильно! – подтверждала Алла Викториновна и перебирала пальцами по краю одеяла.

– Чего ты делаешь?

– Играю…

– На одеяле?

– Ну…

– Ну чего ты врешь, баба. Кто ж так играет?!

– Я так играю. Слышишь?

Аглая минуту прислушивалась, а потом сама собой в ушах начинала играть голубая музыка… Рядом с Аллой Викториновной сами собой рождались не только свет и музыка, но и масса вопросов! Например, почему мама с папой на ключ запираются, а ее, Аглаю, оставляют в коридоре? Или почему в туалете пахнет? Или зачем ходить в школу, все равно старость наступит? Или почему тетю замуж не берут? В общем, много всяких «или» в голове возникает и про любое спросить можно. Потому что баба не кричит и не пугается, когда ее про зубы спрашивают, про какашки, про сколько лет и сколько стоит. И у нее на все ответ есть, о чем ни спроси, потому что она – колдунья. «Чуфырница», как называет ее большой поэт, когда она ему голову лечит.

«Я не чуфырница», – обижается Алла Викториновна и руки ее летают все быстрее и быстрее.

– Баба, – говорит о наболевшем Аглая. – Меня мама в туалете заперла. Сегодня.

– Да ладно, – сомневается в истинности внучкиных слов Алла Викториновна. – Не могла тебя мама в туалете запереть, спорим?

– Спорим! – бьется об заклад девочка, а потом через секунду идет на попятную: – Она только сначала меня заперла, а потом – отперла. Но я не вышла…

– Это почему же ты не вышла? – удивляется Алла Викториновна и выключает ночник.

– Не выключай! – требует Аглая и натягивает на голову одеяло.

– Я всегда выключаю, – парирует бабушка.

– Все равно не выключай, потому что темно!

– А под одеялом тебе не темно?

– Темно, – соглашается девочка и высовывает голову наружу. – Все равно не выключай, а то как в туалете.

– А ты что, в темноте сидела?

– Да, – подтверждает Аглая и снова лезет под одеяло.

– А чего не вышла тогда?

– Мама сказала извиниться, а я не извинилась. Пока не извинилась, выходить нельзя.

– А по-моему, тебе просто нравится сидеть в туалете.

– Не нравится, – отклонила бабкино предположение девочка.

– Совсем?

– Совсем! Ну, чуть-чуть только, когда можно там прятаться.

– Так темно же?! – ловит блох Алла Викториновна.

– Нет, – зевает Аглая. – Когда сама прячешься, звезду видно.

– Лампочку? – не сразу понимает внучкину логику Алла Викториновна.

– Нет, звезду. Пойдем, покажу. – Девочка слезает с дивана и тащит бабку к двери. – Ложись, – приказывает Аглая и укладывается на пол первая. Алле Викториновне не остается ничего другого, как бухнуться рядом.

– Смотри, – внучка указывает на пробивающуюся под дверью полоску света.

– Ну… – по-прежнему не понимает бабушка.

– Вот так смотри, – жмурится девочка и прищуривает глаза: полоска света растягивается в тонкий луч, который при сильном зажмуривании то двоится, то троится, то вообще сияет звездой. – Поняла?

– Поняла, – признается Алла Викториновна и поднимается с пола. – Я тоже так умею.

– Ты? – сомневается Аглая.

– Я, – убеждает ее Алла Викториновна и направляется в постель. – Давай спать.

Девочка вскакивает, подбегает к дивану, плюхается на бабкино место и встает на лопатки:

– «Березка». Можешь?

– Нет, – отказывается Алла Викториновна изображать акробатический номер и снова тянется к лампе, чтобы наконец ликвидировать источник света.

– Не выключай! – снова останавливает бабку девочка и щурит глаза. – Делай так же. Смотри!

Алла Викториновна послушно таращит на свет сощуренные глаза и неожиданно догадывается до смысла фразы – «и звездочки в глазах». В глазах были уже не только рождественские звездочки, а неоновые пятна флуоресцентного желто-зелено-голубого оттенка.

– А теперь так, – командует Аглая и накрывает себя и бабку одеялом с головой. – Видишь?

«Еще бы не видишь!» Под одеялом плыли разноцветные круги.

– А мои видишь?

– Вижу, – поддакивает Алла Викториновна.

– Твои какого цвета?

– Мои желтые.

– Это мои желтые, – не соглашается девочка. – А твои голубые…

– И зеленые…

– У меня тоже зеленые. И желтые тоже есть. Два.

Лежат молча. Под одеялом становится душно. Алла Викториновна откидывает край и с шумом втягивает в себя воздух просторного зала:

– Это ты поэтому из туалета не выходила?

– Нет.

– А почему? – продолжает выспрашивать Алла Викториновна.

– Не хотела, – признается Аглая.

– А-а-а… – с пониманием мычит Алла Викториновна и устало выдыхает: – Давай спать.

– Нет, – отказывается девочка и сладко зевает. – Меня мама не любит.

– Глупости какие! – начинает сердиться Алла Викториновна. – С чего ты взяла?

– Она папе все время говорит: «Не надо было рожать».

– А он? – автоматически переспрашивает Алла Викториновна.

– А он говорит: «Поздно, Джонни, пить боржоми».

– А она?

– Она плачет и говорит, что ты заставила.

– Я-а-а?! – подскакивает в кровати Алла Викториновна, но не успевает разразиться гневной тирадой, как внучка требует ответа на еще один вопрос:

– А зачем я тебе нужна?

– Потому что я тебя люблю, – открывает секрет Алла Викториновна.

– И все?

– И не все! Интересно же: у меня раньше никогда не было внучки, а ведь я уже бабушка.

– Какая же ты бабушка? – в самое ухо шепчет Аглая и обнимает бабку за шею.

– Здрасьте! – хмыкает Алла Викториновна. – А кто же я?

– Ты? Ты не бабушка никакая. Ты – Алла. Ты ведь Алла?

– Алла, – растроганно соглашается та и гладит девочку по голове. – Ни дать ни взять самая настоящая Алла, как ни крути.

Прильнув к уютному телу Аллы Викториновны, насытившись не только его теплом, но и абсолютной любовью, Аглая погружается в сон и, борясь с ним, задает еще один сакраментальный вопрос:

– Ты когда умрешь, Алла?

– А надо? – пугается Алла Викториновна.

– Не надо, – успокаивает ее Аглая и, не разжимая рук, просит: – Когда я вырасту, ты мне свои сережки отдашь?

– Отдам. – Алла Викториновна целует внучку во влажный лоб.

– Хорошо, – успокаивается девочка и засыпает на бабкиной подушке.

– Спокойной ночи, – шамкает беззубым ртом Алла Викториновна, но свет не выключает и, крепко зажмурившись, еще раз повторяет внучкин опыт. Пятна снова плывут перед глазами разомлевшей женщины, шея которой становится влажной от жаркого дыхания крепко спящей Аглаи.

«Конечно, отдам, – думает Алла Викториновна про серьги и представляет волнительный акт передачи шкатулки с сокровищами. – А вовнутрь положу записку: «Любимой внучке от бабушки». Ну, это вообще-то как сказать, может, лучше так и написать: «Аглае от Аллы». Пусть помнит».

«Закон подлости»

Чтобы она! Да отдала! Да вот так легко! Просто «дай, бабуля» – и дело с концом?! Ну уж нет. Не дождетесь! Зря, что ли, этот отрез Ваня из Самарканда привез?! Все берегла, думала, что на шестидесятилетие сошьет из черного панбархата платье. Не привелось. Очень ей было нужно это шестидесятилетие, когда сын из семьи ушел и девчонку им с Ваней подкинул!

Нет, он, конечно, ее не забыл совсем-то. Но по сути – все равно мерзавец, потому что жену бросил. И заради чего, спрашивается?! Заради красавицы какой-нибудь записной? Если бы! Скучно ему, видишь ли, с прежней женой стало, на праздники потянуло. И как отец его ни уговаривал – бестолку все!

Правильно ей Ваня говорил: «Избаловала ты его, Зина. Вот, смотри теперь…»

А то она не смотрела?! А то она не смотрела и хорошему его не учила? А где это хорошее? Свое-то «хорошее» Зинаида Яковлевна помнила. И свадьбу первую помнила, что сыну справляли, и деньги, что на квартиру ему всем домом собирали, и гараж Ванин, что отдала, не раздумывая, под его, под Мишины, нужды – машина какая-никакая, огурцы, помидоры…

Все Зинаида Яковлевна помнила и все случая ждала, чтоб ему, Мишке, сказать об этом и, подняв палец, изречь: «К живой матери не пришел, а к мертвой и шляться нечего».

Внучка Ларочка уж и так просила, и эдак: прости, мол, отца, бабуля, несчастный он человек, до шестидесяти пяти дожил, а так своего угла и не нажил. К тебе просится.

Не хотела Зинаида Яковлевна Мишку пускать, но пообещала Ларусе. Не удержалась, пообещала, потому что грех у нее перед внучкой был. Грех такой, что и вспомнить страшно!

А все жадность проклятая. Ну, может, не жадность, так – прижимистость. Девчонка институт заканчивала учительский, вечер выпускной, платье шить надо, чтоб как положено. И, значит, панбархат она тот просит. И что? И то! Не дала Зинаида Яковлевна того отреза, вот, может, и хотела дать, а не смогла. Все думала: Ваня из Самарканда привез, память Ванина, а я сейчас вот – р-раз и отдам?! Ну и завидно было чуть-чуть: у молодых оно все ведь впереди, а у нее – что? Ничего. Одни воспоминания. Даже мечты нету. А ведь мечта была. О-о-ох, какая мечта была у Зинаиды Яковлевны! Какая мечта! Чтоб платье, как у Гурченки в «Карнавальной ночи», в талию затянутое, на подъюбнике, и выкат чтоб на нем под бусы: хочешь – жемчуг, хочешь – чешское стекло, а то можно и гранат – такой винный. И уже было все: и бусы – один, два, три, – и панбархата отрез, а тут – на тебе: «Зинаида Яковлевна, у Ларочки выпускной. Может, отрез-то свой отдадите девочке на платье?» – «Нет», – говорит Зинаида Яковлевна бывшей снохе и чуть не плачет: родная ведь внучка, любимая!

Плачет – не плачет, а панбархат свой драгоценный приберегла, не смогла с ним расстаться. И Бог ей, Зинаиде Яковлевне, судья. Пережила Ларочка без бархатного платья свой выпускной. И краше всех была: высокая, статная, юбка в пол и блузка какая-то безумная с занавесками на груди. Спросила Зинаида Яковлевна про занавески, сноха обиделась: «Какие ж это занавески?! Это качели». А разницы нет никакой: занавески, качели, хоть дырка в боку. Все равно краше всех. И про панбархат не вспомнила: девичья память короткая…

Потом, правда, сама у нее, у Зинаиды Яковлевны, просила, когда отрез в сундуке нашла – перед Пасхой разбирали. А у бабки-то сердце замерло: а ну найдет и попросит? Так и есть! Другими отрезами прошелестела, а этот возьми да вынь. Не ситец там какой-нибудь копеечный, а самый что ни на есть дорогущий материал. Из тех, из советских времен, когда Ваня еще был жив, при должности и по командировкам ездил. И главное, Зинаида Яковлевна один за другим отрезы предлагает, на выбор. Нет, уперлась как баран: панбархат ей подавай. Ей и твидовый кусок – пожалуйста. И габардин – бери, не хочу. И батист – нате вам, и гипюр на блузку. Не хочет.

Не выдержала Зинаида Яковлевна, губы поджала и невзначай так интересуется:

– А что ж бархат-то?

– Модно, – Ларочка объясняет.

– И что шить будешь?

– Жакет.

– Жаке-э-э-т?! – чуть не задохнулась от возмущения Зинаида Яковлевна. – Это кто ж из панбархата-то жакеты шьет? Разве из панбархата жакеты шьют?! – недоумевает она.

– А почему ж не шьют?! – повышает голос Ларуся.

– Да потому, что нормальные люди из панбархата платья справляют.

– Скажи «жалко», – кривит губы внучка.

– Не жалко ничего. Испоганишь отрез, носить не будешь, а мне – сгодится.

– А тебе-то зачем?! – поднимает брови Ларочка.

– Мне надо…

– Ну надо так надо, – обижается внучка и кладет отрез в сундук. От соблазна подальше.

– Не закрывай, – сердится Зинаида Яковлевна и гремит ключами.

– Так все ж посмотрели, – недоумевает Ларуся и громко вздыхает, распрощавшись с мечтой о прекрасном.

– Сама знаю, – строго отвечает Зинаида Яковлевна и, внимательно осмотрев содержимое сундука, собственноручно запирает его на замок. – Окна-то мыть будешь?

– Буду, – соглашается чудо-девочка и отправляется на поиски тряпок. – Чем только?

– Чем окна-то нормальные люди моют?! Не знаешь разве?

Ларочка не отвечает, льет в таз воду, прыскает туда средство для мытья посуды и пододвигает табуретку к окну.

– С ума сошла, – ворчит Зинаида Яковлевна и вынимает из коробки брусок хозяйственного мыла. – На-ка вот. От этого проку больше будет, а то развела пену: не вода, а муть одна.

Ларуся не спорит. Намыливает тряпку мылом и вскарабкивается на подоконник.

– Не упади смотри, – предупреждает ее Зинаида Яковлевна и удаляется в свою комнату, к сундуку поближе.

Пока внучка намывает огромные окна в кухне, та роется в сундуке и, достав отрез панбархата, с пристрастием рассматривает его: «Жалко!»

– У тебя газеты есть?! – кричит из кухни Ларочка.

– Да сколько хочешь, – миролюбиво отвечает Зинаида Яковлевна и тащится в прихожую за подручными средствами. – Сколько тебе?

– Сколько не жалко, – запыхавшись, отвечает Ларуся и ругается себе под нос: – Сразу не могла приготовить? Попробуй тут тряпками вытри окна, ничего не впитывают – все стекла в шарушках и разводах.

Зинаида Яковлевна возвращается в кухню с кипой газет и кладет ее на подоконник.

– Ну, куда так много? – снова недовольна внучка.

– А чего это дерьмо жалеть?! – удивляется Зинаида Яковлевна, пренебрегающая газетами как средством достоверной информации. Единственное, ради чего она выписывает газеты, так это ради программы передач. Каналов-то уйма, разве все упомнишь? Один сериал, другой – на каком канале?! А тут – открыл газету в середке, и на тебе, черным по белому: «Понедельник – то-то, вторник – се-то, среда – еще чего-нибудь». Одна правда. А так ведь разве правду в газетах напишут?! Один женился. Другой убился. Третий соседа застрелил. Страх-то какой! Одна и польза от этих газет, что на хозяйственные нужды: окна протереть, селедку завернуть, чего больше не сказать.

– Как знаешь, – перестает сопротивляться бабкиному решению Ларочка и комкает газету в руках.

Когда окна вымыты, и мир по-другому смотрится: отлично, ярко! Не то что до этого. Вон, видно, как Людка-соседка с сумками через двор потащилась. На рынок, наверное, она там то ли бельем, то ли шнурками торгует. Молодец женщина! Худо-бедно, а к пенсии зарабатывает, еще и детям помогает. От мысли, что соседка еще и «детям помогает», у Зинаиды Яковлевны портится настроение, ей становится стыдно. Поэтому, когда Ларуся еще и пол в кухне подтерла, она ерзает на одном месте и, кряхтя, поднимает ноги, чтобы высохло.

– Все уже? – не к месту интересуется Зинаида Яковлевна, отмечая про себя всевозможные недочеты во внучкиной уборке.

– Все, бабуль, – весело отвечает забывшая об отрезе Ларочка и озирается по сторонам, пытаясь определить место для опустевшего алюминиевого таза.

– В темнушку убери, – направляет ее бабка и пытается успеть вперед внучки.

– Осторожно, – торопится за ней Ларуся и с облегчением устраивает алюминиевую емкость на долгосрочное хранение в кладовке.

– Чаю-то попьешь? – предлагает Зинаида Яковлевна и щелкает выключателем в ванной, недвусмысленно намекая, что неплохо бы и руки вымыть.

Ларочка с энтузиазмом засовывает их под кран и греет под струей горячей воды.

Когда стол в кухне накрыт почти по-праздничному, Зинаида Яковлевна усаживается напротив внучки и, навалившись грудью на стол, проникновенно предлагает:

– Давай, может, рюмочку налью?

– Да ладно, бабуль. Я тебе что? Слесарь?

– Слесарь – не слесарь, – глаза у Зинаиды Яковлевны увлажняются, – а вон какую работу сделала: сундук перебрала, окна вымыла, еще и пол подтерла. Спасибо тебе, Ларочка.

Зинаида Яковлевна чувствует себя неуютно, ей хочется быть перед внучкой всесильной, поэтому она кладет перед ней тысячу рублей:

– На праздник!

– Ты что, с ума сошла?! – вскакивает внучка с табуретки.

– Проще всего так сказать, – обижается Зинаида Яковлевна. – А вот старуху уважить – это ты переломишься.

– Прекрати, бабуль! – отмахивается Ларуся и идет собираться. – Поеду я…

– Успеешь, поедешь, – останавливает внучку Зинаида Яковлевна и встает перед дверью, пытаясь отсрочить ее уход.

– Ладно, бабуль, не обижайся, – уговаривает ее Ларочка. – У меня дома-то окна не вымыты, поеду…

– Как знаешь, – вдруг соглашается Зинаида Яковлевна и, не дождавшись, пока Лариса оденется, уходит в комнату. Внучке становится ее жалко, она идет следом и прямо в одежде присаживается на бабкину кровать.

– Ну что ты как маленькая?! – льнет она к Зинаиде Яковлевне.

– На вот, – отстраняется та и вытаскивает из-за спины сверток.

– Что это? – не сразу понимает Ларуся и с любопытством распаковывает его, пахнущий нафталином. Внутри – отрез. – Ну что ты?! – заливается Ларочка краской и бросает растерзанный сверток на кровать.

– Бери-бери, – сурово изрекает Зинаида Яковлевна и сознательно не смотрит на уплывающее из рук сокровище.

– Не возьму, – отказывается внучка, борясь с соблазном.

– Ну возьми, – уговаривает ее повеселевшая на глазах Зинаида Яковлевна.

– Сказала, не возьму, значит, не возьму, – упорствует Ларочка и, чмокнув бабушку в щеку, кричит уже из прихожей: – Сиди, не вставай. Я захлопну.

Зинаида Яковлевна остается в одиночестве, и оно, как никогда, приятно.

Утро вступает в бок острой болью справа, а потом – слева. А уж когда и в середке печь начинает, Зинаида Яковлевна понимает, что пора вставать. Закономерный вопрос: зачем? Уже восемьдесят седьмой, и Господь все никак не прибирает.

Даже Маруня, красавица, и та померла. В розовом чепце схоронили. Ну, здесь ясное дело – Маруня! Она такая предусмотрительная была, ко всему приготовилась. Главное – платье шерстяное розовое, чепец розовый, и, говорят, уже больно хорошая она во гробе лежала! Краше даже, чем в молодости…

Зинаида Яковлевна на похоронах не была, потому что «невыездная»: ноги не те. И ко двору уж года три как не спускается, так и висит грудью на подоконнике. Случись пожар – сгорит заживо. Третий этаж, сталинка, если только паспорт и пенсионное с ветеранским из окна выбросить, чтоб не сгорели. Спрашивается: кому они, эти бумажки нужны?! Хоронить-то будет нечего. Чистая Индира Ганди. Пусть Ларуся с веничком по дому пройдет, в совок пепел сметет и за окно выбросит. Не Гималаи, конечно, но тоже вроде ничего – Волга рядом. Будет Зинаида Яковлевна пеплом над головами лететь и о вечном думать…

«Так мозг же сгорит!» – разволновалась поволжская Индира Ганди и опечалилась. Как выяснилось, к приходу конца она была абсолютно не готова. Ни тебе платья, ни тебе туфель, ни тебе покрывала смертного. Это кому скажи, не поверят: восемьдесят шесть лет бабке! Да сейчас до этого возраста нормальные люди не доживают, неприлично, можно сказать, столько лет небо коптить и воздух портить.

Зинаида Яковлевна преисполнилась невольного стыда за продолжительную старость и решила окончательно: хватит! Решить-то она решила, но как-то очень скоропалительно, показалось ей уже через минуту. Эгоистично, она бы сказала, ни с кем не посоветовавшись.

– Да и кто о таком советуется? – тянула время Зинаида Яковлевна, пристрастно выбирая, кого же взять в наперсницы: то ли первую сноху, то ли вторую, то ли Людку-соседку. Она женщина опытная, если что – совет хороший дать может.

Зинаида Яковлевна решила следовать порядку и перво-наперво написать предсмертную записку потомкам. В записке, по ее разумению, должна была содержаться инструкция на предмет того, что и где лежит. Главное – «где»! А то начнут везде рыться, все вверх дном перевернут, а может, под шумок и возьмут без спроса: тут разве из гроба-то углядишь за всеми? А если и углядишь, как скажешь-то! Вот и будешь молча смотреть на то, как твое добро разворовывают.

Пока Зинаида Яковлевна определялась «где», выяснилось: отсутствует «что». Растревоженная, она открыла сундук и перевернула каждый сверток, пока на самом дне не нашла два увесистых тюка с красным сатином и неразрезанными вафельными полотенцами. Обнаружив «пропажу», Зинаида Яковлевна немного успокоилась: «Полдела сделано. Концы есть, гроб чем обить будет. Помирать не страшно».

Но, как стало ясно позднее, пока страшновато. Потому что класть в гроб было нечего, точнее некого. Живая и – относительно для восьмидесяти шести лет – здоровая Зинаида Яковлевна задумалась и решила, как и положено всем высоконравственным людям, начать с себя. Вот здесь-то и была собака зарыта. Во-первых, несмотря на Марунину смерть, пожить Зинаиде Яковлевне очевидно хотелось – весна-то не за горами. Она ведь не дура – зимой дуба дать! Охота, что ли, в ледяной могиле лежать, мерзнуть. Во-вторых, Зинаида Яковлевна верила в закон подлости и в то, что именно он управляет ее жизнью. Во всяком случае, на него можно было рассчитывать. Согласно закону подлости, чем меньше человек готов к смерти, тем вероятнее она наступит. Соответственно, тщательная подготовка к уходу в мир иной могла хоть немного отсрочить момент перехода туда, где со всей строгостью спросят: «Ну что, Зинаида Яковлевна, сама расскажешь или как?» И не то чтобы она о грехах своих часто думала, но временами бывало. А потому хотелось к своему последнему интервью подготовиться и в грязь лицом не ударить. Значит, как ни крути, а ответ держать придется, поэтому перед судом хотелось Зинаиде Яковлевне предстать во всеоружии.

Для этого не хватало самой малости – приличного платья, например, удобной обуви. Определив дела первостепенной важности, Зинаида Яковлевна на всякий случай еще немного покопалась в своей сокровищнице, но на свет божий вытащила то, что лежало сверху, – заветный отрез черного панбархата.

Ткань в лучах солнечного света соблазнительно переливалась и навевала хозяйке воспоминания о мечтах давно минувших дней. Медлить было опасно, того и гляди в условиях тотального дефицита на приличные ткани драгоценное сокровище из-под носа уведут. Не успеешь оглянуться – и все! Напугавшись грядущих перспектив, Зинаида Яковлевна собралась с духом и позвонила первой снохе:

– Здравствуй, Катя.

– Здравствуйте, Зинаида Яковлевна, – признала та ее сразу.

– Не отвлекаю там?

– Нет. Не отвлекаете, – дала Катерина зеленый свет разговору.

– Вот что, Катя. – Зинаида Яковлевна многозначительно хмыкнула, а потом опомнилась и поинтересовалась: – Как ты там? Здорова?

– Ну не то чтобы здорова, – настороженно ответила Катерина. – Но вроде бог миловал – скриплю.

– Да ладно, Катя, о чем ты?! Тебе ли на жизнь жаловаться?

– Да я и не жалуюсь, – печально произнесла сноха и вздохнула: – Сколько этой жизни осталось?

– Сколько ни осталось, все твое…

– Вы-то сами как?

– Да как я, Катя?! Ноги не ходят, в ушах шумит, то здесь колет, то там.

– Ну, в вашем возрасте, Зинаида Яковлевна, это нормально.

– В моем-то нормально. В моем возрасте, Катя, что ни возьми, все нормально.

– …

– Слышишь меня-то?

– Слышу, Зинаида Яковлевна. Вы что звоните? Помочь, наверное, надо?

– Помочь, Катя, – важно произнесла свекровь и попросила сноху заглянуть к ней. – Сможешь?

– Когда? – приуныла Катерина при мысли об очередном партийном задании.

– А когда сможешь?

– Случилось у вас что, Зинаида Яковлевна? – для приличия поинтересовалась сноха.

– Пока не случилось, – таинственно произнесла свекровь и тут же добавила: – Но может… Всякое, Катя, случиться может. Время сейчас такое – ко всему готовым надо быть. В общем, приходи – узнаешь.

– Срочное что-то? – оттягивала визит Катерина.

– Может, и срочное, – подытожила Зинаида Яковлевна и, не попрощавшись, повесила трубку.

В том, что сноха появится с минуты на минуту, она нисколько не сомневалась. Катерину Зинаида Яковлевна любила и неоднократно говаривала непутевому Мишке, что сноха у нее одна – Катя, а эти новые – срамота одна, перед людьми совестно. «На улице встречу – не поздороваюсь!» – грозила она расправой сыну, но со второй снохой тоже ладила: уж больно та хорошо грузди солила!

Звонок Зинаиды Яковлевны встревожил Катерину не на шутку: была она женщиной мнительной и впечатлительной. Оставшись без мужа в красивые сорок пять, замуж так и не вышла – не за кого было: одна пьянь в округе. Да и кто бы взял?! Взрослая дочь. Вроде и не ребенок, а одеть, обуть, замуж выдать надо! Чего уж!

Став разведенкой, Катерина поставила на себе крест раз и навсегда и увлеклась оккультизмом. Теперь любое начинание она предваряла обращением к картам Таро, которые ее, кстати, никогда не обманывали. За ними она потянулась и после звонка свекрови. Предчувствие ее не обмануло – с картонки смеялась Смерть, облаченная в черные доспехи.

– Господи! – заметалась Катерина и вылетела из дома пулей по хорошо знакомому маршруту.

Вскарабкавшись на третий этаж, она вжала кнопку звонка в окрашенный коричневой краской косяк и, не отрывая пальца, начала ногой стучать в дверь.

Зинаида Яковлевна открыла не сразу: пока услышала, пока поднялась, пока до двери дошаркала! Это молодые-то все бегом торопятся, а ей-то все, Бог отмерил: отбегала свое бабушка.

– Зинаида Яковлевна! – завопила Катерина, как будто дверь ей открыла не бывшая свекровь, а привидение в байковом халате оптимистичной расцветки. – Я уж думала, что случилось!

– Чего это с тобой, Катя?! – удивилась Зинаида Яковлевна. – Ты вроде как чумная. Поди, опять свои картонки раскладывала? – догадалась она на раз-два.

Катерина молчала.

– И не говори мне, – махнуло рукой привидение. – Скоро, наверное, умру?

– Да с чего вы взяли, Зинаида Яковлевна?! – залепетала Катя, чем выдала себя с головой.

– Проходи-проходи, – торопила ее свекровь. – Кто о таких делах в дверях-то разговаривает.

Увидев сгорбленную спину Зинаиды Яковлевны, Катерина вконец расстроилась и в ожидании неминуемого конца пообещала себе ни в чем свекрови не отказывать. Просьба обозначилась ровно через минуту. Зинаида Яковлевна выложила перед снохой отрез панбархата и многозначительно изрекла:

– Вот.

– Что это? – напугалась Катерина, и глаза ее наполнились слезами.

– Возьми, – торжественно приказала Зинаида Яковлевна, недоумевая, что же все-таки так взволновало сноху.

– Мне? – не поверила Катерина.

– Тебе, – подтвердила свекровь.

Вспомнив об обещании, сноха затрясла головой и со слезами в голосе поблагодарила Зинаиду Яковлевну:

– Спасибо вам, мама.

– За что? – удивилась свекровь. – Тебе работа.

– Какая работа? – опешила Катерина.

– Такая, Катя. Девятый ведь десяток мне, помнишь? Хочешь – не хочешь, а помирать пора. Время, Катя, такое. Сшей, Катя, платье мне на смерть. Уж больно ты хорошо шьешь! Не в ателье же отдавать. Там только испоганят, а отрез-то он ведь, помнишь, еще Ваней из Самарканда привезен. Как знал Ваня. Не зря, значит, долежалась материя. До самой моей до смерти.

– Да вы вроде живы-здоровы, Зинаида Яковлевна.

– Это я сейчас, Катя, жива-здорова. А завтра придешь – и нет Зинаиды Яковлевны. И ведь хоронить не в чем. Что делать будете? По квартирам пойдете меня, старуху, позорить? Нет уж, Катя, ты сшей. Пусть будет. Чтоб на вас люди пальцем не показывали. Мол, старуху в казенном хороните.

Обещание уважить последнюю просьбу намертво связало Катерине руки – отказываться было нельзя. Попросила сантиметр, обмерила Зинаиду Яковлевну, про себя отметив, как усохла она за последний год: и ростом ниже, и в плечах уже, а уж ноги-то! Смотреть страшно – отекшие, негнущиеся. Какие-то отдельные ноги, словно не от Зинаиды Яковлевны.

– Какой фасон делать будем? – всхлипнула Катя и приготовилась рисовать.

– Ну, какой для старухи фасон? – развела руками свекровь. – Два шва, больше не надо.

– Ну что вы говорите, Зинаида Яковлевна! Вы ж платье просили, а не саван. А раз платье, то и говорите.

– Не знаю я, Катя. Как хочешь. Но вот только вырез если…

– Вот так? – поинтересовалась сноха и ткнула Зинаиде Яковлевне в грудь, указав нижнюю точку выката.

– Да что ты! – рассмеялась свекровь. – Чай, не на бал. Повыше подними.

Подняла – снова не понравилось. Пока судились-рядились, полдня прошло незаметно. Проводив сноху, довольная Зинаида Яковлевна уселась перед телевизором и просидела перед ним до вечера, крутя в руках пульт. Что показывали – она не поняла, но лежа в кровати почувствовала, что устала. Свернувшись калачиком, Зинаида Яковлевна уснула.

Утром ее разбудил звонок телефона. Быстро встать не было никакой возможности: Зинаида Яковлевна с хрустом вытянула руки, потом ноги, потрясла своими отекшими конечностями, а потом медленно начала подниматься. Телефон зазвонил снова. И снова она не взяла трубку, потому что долго сидела на краю кровати, пытаясь усмирить изматывающее головокружение и шум в ушах. Немного придя в себя, Зинаида Яковлевна опустила ноги, нащупала тапочки и попыталась встать. Не тут-то было. Злосчастная кровать обладала какой-то непреодолимой силой притяжения: Зинаида Яковлевна не удержалась на ногах и снова рухнула обратно. Встать на ноги удалось с третьей попытки, но сразу отойти от кровати она не рискнула и еще какое-то время стояла в измятой ночной рубашке. Зинаиде Яковлевне стало грустно от собственной немощи, навалилась тоска и прижала когтистыми лапами к стене, подталкивая жертву вперед, к заветному краю.

Зинаида Яковлевна вспомнила события вчерашнего дня, и тоска стала еще сильнее. Так и есть: нельзя было отдавать отрез, лежал себе и лежал, как игла Кощеева: «утка – в сундуке, яйцо – в утке, в яйце – игла». И вот, пожалуйста, тронули, и понеслось! И вынесли-то всего кусок ткани, а чувство, как будто тебя из собственного дома вытащили вперед ногами. Не надо было никакое платье шить. Не готова – и не готова. Чай, схоронили бы, на улице б не оставили, а то какая-то разница есть, в чем в гробу валяться!

И все-таки разница была. Не хотела Зинаида Яковлевна перед людьми лицом в грязь ударить, не хотела быть хуже Маруни-красавицы, царство ей небесное, не хотела Ваню позорить. И опять же, дважды Ларуся тот отрез просила – не отдала. А не отдала, значит, не отдала. Себе оставила. А куда ей уже ходить? Замуж не пойдешь, в гости не поедешь. Одна дорога осталась.

В пути может случиться всякое. Верила же Зинаида Яковлевна в закон подлости. Вот и доверилась. Срабатывать начал при каждом удобном и неудобном случае. Вот, например, сегодня: звонит Катя и радостно сообщает:

– Раскроила, мама.

«Ну-у-у, – думает Зинаида Яковлевна, – раз мамой называет, значит, плохи мои дела. Между прочим, могла и не торопиться: смертное все-таки готовит не покойнику, живому человеку. И попросили-то ее всего на копейку, а она рада стараться – наработала на рубль».

– Мама? – насторожилась Катерина, не услышав встречной радости в голосе свекрови. – Вы что там? Живы?

– Жива, – нехотя отвечает Зинаида Яковлевна и снова погружается в молчание.

– Мерить будем? – теребит ее на расстоянии сноха.

– А чего мерить-то? Давай без примерки.

– Без примерки, – голос Катерины снова становится достаточно официальным, – может не подойти. Смотреть надо.

– А чего там смотреть-то? – сопротивляется свекровь, ей уже не терпится повесить трубку. – Давай, как есть.

– Отшиваю, значит?

– Ну, – только и говорит Зинаида Яковлевна и аккуратно кладет трубку на рычаг. Делает она это с выражением лица человека, который только и мечтает о том, чтобы его не заметили: тихо-тихо, медленно-медленно. На самом деле Зинаида Яковлевна расстроилась не на шутку. Пока ткань в отрезе лежала, в ней не было никакой угрозы ее существованию. Зато теперь – не скажи! Возникало чувство, что еще пару дней – и ее открыто попросят здесь не задерживаться. Благо и платье почти готово.

«Дура она все-таки, Катя. Ну что за человек, ей-богу! А я еще Мишку ругала, мол, какое такое веселье в семье. А вот теперь видно: скажут жизнь за Родину отдать, она и отдаст. Это подумать только! Взять платье шить на смерть и на другой день раскроить! Это как же так можно-то, господи?» – недоумевала Зинаида Яковлевна, напрочь запамятовав, что именно она сама собственной персоной вчера сдернула Катерину с места, напугала до полусмерти, нагрузила отрезом и отправила шить это злосчастное платье.

В воображении Зинаиды Яковлевны пазлы вчерашнего дня складывались в иную картинку, противоположную реальной. «Ворвалась, выхватила отрез из рук, можно сказать, сантиметром чуть не удушила, пока мерки снимала, и вымелась из дома верхом на швейной машинке».

Позвонить было некому – Маруня померла, а Ларочке на ее мать жаловаться?! Да упаси бог, только этого нам и не хватало. Вечер снова коротала с телевизором, единственным своим задушевным другом, преданным и всегда в глаза смотрящим.

К утру платье было готово: сноха постаралась на совесть и, подобно Василисе Прекрасной, раскинула бархатное великолепие перед Зинаидой Яковлевной.

– Нравится? – воспарила к потолку мастерица.

Свекровь посмотрела на нее, как на полную дуру, и лицемерно кивнула:

– Нравится.

– Померим?

– Зачем? – напугалась Зинаида Яковлевна.

– Ну, чтоб ясно было, все ли так, как надо.

– А я тебе и так скажу, что не так, как надо.

– Что? – охнула Катя и растерянно посмотрела в колючие глазки надменной царицы.

– То, Катя, – строго проговорила Зинаида Яковлевна, – ровно на бал платье сшила, выкат-то какой!

– Како-о-ой? – простонала сноха.

– Глубокий, Катя, выкат. Не по годам. Люди осудят. Старуха, а в таком платье в гроб улеглась.

– Так под горлышко же, Зинаида Яковлевна, как вы сказали.

– Ну, милая, ты с больной-то головы на здоровую не вали. Не вали! Под какое такое «горлышко»? Что же у меня горлышко-то – из расщелины растет?

– Какой расщелины? – не поняла Катерина.

– Из такой! Промеж грудями.

– Ну что вы, Зинаида Яковлевна, – начала оправдываться сноха. – От яремной ямки – три пальца, не больше.

– А я, Катя, тебе говорю, что больше! И мерить нечего, – отвела от себя беду свекровь и уселась на диван, чтобы насладиться произведенным эффектом.

– И что же делать? – растерялась Катерина, не замечающая того, как посветлел взгляд свекрови.

– Что делать? Что делать?! Переделывать.

– Да что тут переделаешь? Обрезки на подкрайную пускала, ничего почти не осталось.

– Так странно, – пошла ва-банк Зинаида Яковлевна, – я думала там метра три, не меньше. Думала, мне хватит и вам сгодится.

– Да там всего метра два было, не больше.

– Ну, два так два, – уступила Зинаида Яковлевна. – Чего ты расстроилась? Ну… Подумаешь, вырез великоват. Ну, с кем не бывает, Катюша? Придумаем чего-нибудь!

– Чего тут придумаешь-то, Зинаида Яковлевна, – вконец опечалилась Катерина и скомкала былое великолепие в черноземную кучу.

– Подумать надо, – очень серьезно отчеканила свекровь и прикрыла уже довольно веселые глаза сморщенными веками.

– Пойду я тогда, Зинаида Яковлевна? – осторожно тронула ее за плечо Катерина и начала собираться. – Платье пусть у вас лежит…

– Вот еще! – вздрогнула свекровь. – Зачем это? Забирай давай его. Не доделала же. А я думать буду.

Покорная Катя встряхнула отяжелевший от неудач панбархат, соединила плечики, разгладила сгибы и аккуратно упаковала в целлофановый пакет с надписью «Всероссийская перепись населения: на старт!», туда же бросила портновские ножницы, неизвестно зачем принесенные с собой, и подушку с булавками.

– Может, чаю? – ненавязчиво предложила Зинаида Яковлевна. Причем так ненавязчиво, что Катерина легко догадалась: «Не вздумай чаю просить. Не до тебя, неумеха». Поэтому вежливо отклонила предложение свекрови и отправилась восвояси раскладывать не предсказавшие сегодняшнюю неудачу карты Таро. Кстати, перед тем как выйти из дома, вспомнила сноха Зинаиды Яковлевны, карты дали ей знать. Просто она не распознала, а точнее – распознала неправильно. Замыкал сегодняшний гадальный каскад перевернутый Жрец. А перевернутый Жрец, припомнила Катерина, это не символ доверия друг к другу, это – другое! Это символ вышедшей из-под контроля ситуации, какой-то случайности. Так и вышло: чертово платье не подошло! А ведь она так старалась, думала, доверяет ей Зинаида Яковлевна, значит, никак нельзя не оправдать ее доверия. А свекровь вот что придумала: выкат ей, видишь ли, большой. Не тот ей выкат. И главное – «думай, Катя». А что тут придумаешь? Что тут придумаешь, спрашивается! Шарфик если только завязать, цветной какой-нибудь, неброский…

Правильность найденного решения подтвердилась сразу же, как только Катерина добралась до дома и раскинула Таро на полированном столе. Так и есть – первой выпала Восьмая карта Старшей Арканы – Справедливость. Женщина полезла в справочник по Таро и прочитала вслух: «Отражает идею справедливости… ясности суждения… объективности, разумного решения». Значение карты снохе Зинаиды Яковлевны понравилось, она еще немного поразглядывала изображенную на ней Фемиду, а потом быстро захлопнула шпаргалку, так и не добравшись до перевернутого значения. У Фемиды в руках красовались привычные атрибуты – весы и меч. На глазах – повязка. «Ну, чем не шарфик?»

Пока Катерина собиралась с мыслями, чтобы сообщить свекрови о возможном выходе из сложившейся ситуации, Зинаида Яковлевна наслаждалась предоставленной отсрочкой и жарила котлеты. Есть их было некому, желудок давно не принимал мяса и просил что-нибудь легкое: творожка, кефира. К молочной продукции Зинаида Яковлевна испытывала стойкое отвращение, поэтому с каждой пенсии просила соседку купить ей что-нибудь посущественнее. По привычке готовила, а потом ломала голову над тем, куда это пристроить. Сегодняшние котлеты, похоже, ждала та же участь.

– Приедешь? – позвонила она внучке.

– Не сегодня, – отказалась Ларуся, сославшись на занятость.

– А я котлет нажарила, целую макитру. А есть некому, – пожаловалась Зинаида Яковлевна. – Думала, может, хоть ты…

– Ну бабушка, – разволновалась Ларочка. – Ну какие котлеты, всю неделю, как колбаса, мотаюсь: работа – дом, дом – работа. Хочется отдохнуть. А ты – котлеты. Завтра приеду, – скрепя сердце пообещала внучка и для проформы поинтересовалась: – Ты сама-то как?

– Да как я, господи. Старуха-старухой: ноги не держат. Вот, думаю, дай хоть тебя вкусненьким побалую.

Представив это вкусненькое, Ларочка с трудом подавила ощущение подкатившей к горлу тошноты и быстро защебетала:

– Завтра, бабуля. Завтра…

– Ну, завтра так завтра… – протянула разочарованная Зинаида Яковлевна и повесила трубку. До завтра – целая жизнь. То ли будет, то ли нет. Разве они понимают, молодые-то? Им все кажется, вечно жить будут. Ей вот тоже так казалось, а сейчас каждое утро думаешь: «Хоть бы уж не сегодня. Завтра лучше. А то и послезавтра. Одним словом – как получится».

Не дождавшись от Ларуси понимания, Зинаида Яковлевна пообещала себе быть осмотрительнее и отрезала сыру, но есть не стала и выкинула синицам, за окно. Пусть жрут: зима как-никак.

Зимы после семидесяти пяти тянутся медленнее. Пока молодая была, так жизнь отмеряла: «Новый год – Новый год, Восьмое марта – Восьмое марта». А сейчас: «Едем, едем – не доедем». Ничего ведь не происходит: проснулся, поднялся и сиди, как сыч, смотри телевизор. А ведь когда-то мечтала: на пенсию выйду, целыми днями ничего делать не буду, только есть и спать, есть и спать. Спрашивается, чего еще надо? Ешь, спи! А еда в горло не лезет, и сон все не приходит. Лежишь, ворочаешься, думку думаешь. А в голове-то и мыслей не осталось, только и считаешь: этот помер, тот помер. Когда ж моя очередь?

В размышлениях о приближающейся очереди ее и застал телефонный звонок. «Не буду брать, – решила Зинаида Яковлевна, пытаясь не реагировать на подпрыгивающий от треска телефон. – Катька звонит».

«Не берет, – думала Катерина и упорно не вешала трубку. – Может, случилось что?»

Ничего не случилось, не хотела Зинаида Яковлевна общаться с внешним миром, скоропалительно отозвавшимся на просьбу о помощи. Не хотела, потому что боялась услышать: «Ну все, мама. Пора и честь знать, платье готово, дверь открыта, поминки заказаны».

Когда телефон начал издавать восьмую по счету нескончаемую трель. Зинаида Яковлевна не выдержала и подняла трубку.

– А? – произнесла она сонным голосом.

– Зинаида Яковлевна! – прокричала в трубку сноха. – Спите вы? Разбудила?

– Вздремнула, – с легкостью наврала коварная свекровь и для пущего эффекта смачно зевнула в трубку.

– Придумала я…

– Уже? – как бы удивилась Зинаида Яковлевна.

– Ну да. Уже. Пока шла от вас, думала, что делать.

– И придумала? – съязвила свекровь.

– Придумала, – не чувствуя подвоха, ответила Катерина.

– И что придумала?

– Шарфик можно завязать. Небольшой. Неброский.

– И где это его мне, интересно, повяжут? В морге? – рассердилась Зинаида Яковлевна на бестолковую сноху.

– Зачем в морге? – радостно прокричала та. – Дома.

– И кто это мне его на шею вязать будет?

– Я или Ларочка.

– Ну… это, конечно, другое дело – с удавкой в гробу лежать. Молодец. Хорошо придумала! – с сарказмом похвалила Катерину Зинаида Яковлевна и грозно притаилась у трубки.

– А что же делать? – растерялась сноха.

– Откуда я знаю что! Но в шарфе нельзя, не принято. Никого еще с шарфом не хоронили, и меня не надо.

– А тогда что? Может, воротничок? У меня есть, еще мамин, настоящее ришелье. Сейчас такое уже не делают.

– У меня этого ришелье целая коробка! – остудила пыл снохи Зинаида Яковлевна. – А то я бы без тебя не догадалась! Нельзя ришелье!

– Почему? – наивно уточнила Катя.

– Потому! Нельзя, и все тут. На тот свет, между прочим, собираюсь, а не в школу.

– Можно подумать, ришелье только в школу надеть можно.

– Не знаю, кто куда, а мы в школе его на воротники пускали. Этого-то ришелье у всех хренова туча была. Копейка в базарный день!

– Не знаю, – засомневалась Катерина. – Сейчас это очень модно. Рушники скупают, скатерти. Я сама на барахолке видела.

– Скажи еще – скатерти! – возмутилась Зинаида Яковлевна. – Я ведь тебе не стол, чтоб меня скатертями покрывать. Может, еще и гроб лакированный закажете?

– Ну, зачем вы так, Зинаида Яковлевна, – вдруг решила обидеться Катя. – Я же как лучше хотела, чтоб у вас все чин по чину было. Сами же сказали, случись что, а надеть нечего.

– А чего ты обижаешься? – «включила дуру» Зинаида Яковлевна. – Разве на таких стариков, как я, обижаются? О вас, между прочим, беспокоюсь, чтоб ноги не сбивали, когда умру.

– Что-то я не пойму вас, мама, – вкрадчиво заговорила сноха. – Платье вам не нравится – выкат большой, шарфик вы надевать не будете, воротничок – школьницы носят. Может, вам еще жабо на платье настрочить? – Катерина впала в совершенно справедливую ярость.

Почувствовав, что задела сноху за живое, Зинаида Яковлевна тут же поменяла интонацию и смиренно спросила:

– Разве только жабо. Хоронят сейчас в жабо или нет?

– Что наденут, в том и хоронят, – резко ответила Катерина и собралась было уже повесить трубку, как свекровь ласково защебетала:

– Ну, так давай жабо. Нормально ведь – жабо. Не как у всех. Придут люди прощаться, а я нарядная лежу. В жабо – писаная красавица. Можешь, жабо-то? Их ведь, наверное, уже не выпускают. Галантерею-то всю раздербанили: Ларуся говорит, купить нечего.

– Купить и правда нечего. Но заказать можно… – помягчела сноха.

– Вот и закажи мне, Катюша, жабо. Закажи старухе по старой памяти. Мы ведь с тобой душа в душу жили: ни разу не поругались. А за Мишку-то на меня зла не держи. Я и на коленях перед ним стояла, и кричала, и плакала. Дурной ведь, сама знаешь. И мы ж тебя с Ваней-то не бросили, помогать старались.

– Я помню, – печально прошелестела сноха.

– А раз помнишь, тогда и помоги. Найди бабке жабо. Никаких, Кать, денег не пожалею.

– Не надо мне никаких денег, Зинаида Яковлевна, – пресекла ее пламенную речь сноха и со скрипом пообещала: – Придумаю чего-нибудь, позвоню. До свиданья.

– До свидания! – выкрикнула в трубку напуганная Зинаида Яковлевна и почувствовала, как в ушах застучали маленькие молоточки: быстро-быстро! А потом – большие. Так: «бум-бум, бум-бум». Давление, видно, догадалась она и поспешила принять горизонтальное положение, забыв выпить обязательную по такому случаю таблетку.

– Лара, – взывала к дочери Катерина. – Чудит Зинаида Яковлевна, спасу нет. То ей платье подавай, то не подавай, то вырез под горлышко, то не надо. Сама не знает, чего хочет: загоняла меня совсем. И ведь что интересно: звонит, чуть не плачет – «сшей, Катя, платье», а придешь – не подступишься.

– Какое платье? – не поняла сразу Ларуся, давно привыкшая к тому, что кто-то в чем-то, кроме нее самой, нуждается. Вот она – это понятно. А чтоб бабка восьмидесятишестилетняя – так это перебор.

– Ну как какое платье?! – начала раздражаться мать, за три дня уверившая, что если и существуют дела государственной важности, то исключительно в области кройки и шитья. Не поставив сразу дочь в известность, Катерина натолкнулась на полное непонимание и умудрилась обидеться на Ларочку за то, в чем та не была ну нисколечко не виновата. – Лара! Ты как маленькая! Зинаида Яковлевна попросила меня сшить ей платье на смерть. А то боится, не дай бог, удар хватит, а у нее ничего не собрано. Ни платья, ни туфель…

– Так сшей тогда, раз просила.

– Я сшила!

– И что? – недоумевает Ларуся.

– И то! Сначала вырез не тот, потом ришелье ей, видите ли, не подходит, а теперь еще и жабо потребовала!

– Жабо?! – не поверила своим ушам Ларочка, привыкшая воспринимать бабку простой и недалекой. Правда, в тяготении ко всему яркому, броскому, нарядному ей было не отказать, но на такие изыски, как жабо, Зинаида Яковлевна, по твердому Ларусиному разумению, была абсолютно не способна. Самое большее – бусы повесить.

– А где ты его возьмешь-то?

– Вот и не знаю. Всю голову сломала. В старой энциклопедии домашнего хозяйства нашла выкройку, но там написано – гофре нужно. Гофре сейчас можно купить?

– Не знаю… – задумчиво тянет Ларочка. – Может, кружево. Кружево можно.

– В любом случае Зинаиде Яковлевне звонить надо. А то купишь кружево, скажет: не то. Опять же, цвет узнать: белый или черный. А то заартачится и заставит переделывать.

– А платье какого цвета? – активно включается в обсуждение Ларуся.

– Черное…

– А материал? Шерсть?

– Нет. Панбархат.

– Панба-а-архат? – вырывается у Лары. – Тот самый, который дед Ваня из Самарканда привез? Который она мне на выпускной не дала?! Ничего себе! Ма-а-ам, ну ты мне объясни, зачем этой старой вешалке платье из панбархата? Кто ее в этом панбархате увидит? Она из дома уже три года не выходит!

– Все увидят, – спокойно поясняет Катерина.

– Кто «все»? Ты да я да мы с тобой?

– Ну почему это «ты да я да мы с тобой»? – недоумевает Катерина. – Соседи увидят, родственники, из тех, что остались, может, с работы придут…

– Зачем, мама? Ей что, звезду Героя Советского Союза на днях вручать будут? С какой это стати к ней все притащатся?

– Ты не понимаешь, Ларочка, – догадывается мать и начинает терпеливо объяснять в трубку: – Твоя бабушка позвонила мне и попросила сшить платье. Я пришла, она дала мне ткань – тот самый панбархат, который ты давно хотела. Я платье раскроила, прострочила, оказалось – не то…

– Ты мне уже говорила! – взвизгнула Ларуся, пытающаяся прийти в себя после бабкиного предательства. И ведь главное что: окна у нее на той неделе мыла, специально не взяла, расстраивать ее не хотела, думала, рано или поздно ее панбархат и так мой будет. А тут платье бабке понадобилось…

– Вот я и объясняю, – Катерина словно не слышит дочернего взвизгивания и спокойно продолжает рассказ: – Платье ей надо на смерть. Говорит, Маруня лежала красавица, и она так же хочет.

– На какую на смерть?

– Ну, господи ты, боже мой, Лара! Почему ты такая бестолковая?! Я же тебе сто раз сказала: Зинаида Яковлевна попросила сшить меня платье на смерть, а то случись что, а у нее ничего не приготовлено.

– А зачем из панбархата-то? – взмолилась Ларочка. – У нее что, другого материала не было?! Обязательно этот?

– Ну, знаешь! – возмутилась мать. – Последняя воля человека – пусть что хочет, то и делает. Удивляешь ты меня прямо! Сколько можно на старуху обижаться?! Хочет платье из панбархата, пусть будет из панбархата. Ее право. А ты, Лара, как-то помягче все-таки будь. Мне ведь тоже не двадцать, попросишь так тебя о чем-нибудь и услышишь: это тебе зачем? А то тебе зачем? И так жить страшно, еще и ты тут…

– Чем это я тебя так напугала? – разозлилась Ларуся.

– Не хочу я в таком тоне с родной дочерью разговаривать, – оборвала ее мать и повесила трубку. Обиженных стало больше.

Ночью Зинаида Яковлевна ругала себя и сноху за спешку («Могла бы еще и подождать!»), за то, что нарушила естественный ход событий, а думала, что схитрила…

Этой же ночью Катерина вспоминала о своей, ныне покойной, матери и честно признавалась себе в том, что для Зинаиды Яковлевны все ритуальные хлопоты осуществлять приятнее и не так страшно. А еще она думала о том, что с уходом свекрови из жизни окончательно обнажится передовой рубеж, на который выйдет она, Катя, и будет своей большой и унылой грудью закрывать от опасности своих дочерей. Но на передовой рубеж ей не хотелось, поэтому она с благодарностью перебирала в памяти разные эпизоды, связанные с неугомонной Зинаидой Яковлевной, и просила у Бога отсрочки для своей на первый взгляд бестолковой свекрови. О том, что бестолковость ее носила мнимый характер, Катерина догадалась недавно, когда схоронила собственную мать и поняла простую истину: для чего-то они живут, эти старики. Для детей, пусть и взрослых, например, живут, прикрывая их с того самого передового рубежа. А не будет их, и все – ты первый. Значит, в любой момент – за ними.

И этой же ночью на другом конце города плакала злыми слезами Ларуся, распростившись с заветной мечтой о бархатном жакете. Но это только так казалось, что из-за мечты. На самом деле плакала она из-за невыносимости жизни, невыносимости ее железного неумолимого хода, грохот которого доносился уже и около ее двери. Сначала бабушка, потом – мать… Ларочка не хотела признавать этой ужасной преемственности, точнее – не могла противостоять ей. Она обещала себе быть спокойной и ко всему относиться философски, не дергаться по пустякам, не решать неразрешимое, не преодолевать непреодолимое. Но, как бы она ни убеждала себя в собственной стрессоустойчивости, при мысли о зловредной бабке и злосчастном куске панбархата ее накрывала такая волна рыданий, услышав которые люди обычно говорят: «Кто-то умер».

С утра Зинаида Яковлевна не почувствовала своего тела. «Парализовало, наверное? – пронеслось в голове и тут же исчезло. – Нет, не парализовало, говорю же. Пусть про себя, но слышно». Она попробовала поднять руки – рук не было. Пошевелить ногами – тоже безрезультатно. Наверное, умерла, предположила Зинаида Яковлевна и почувствовала себя как-то странно: то ли грустно, то ли радостно. Ангелы над ней не пели, бесы не прыгали, играло радио, транслировали какой-то хорошо известный романс. «Надо же… и у них радио. Не только у нас». Радио щелкнуло, замолчало, а через минуту возобновило свою работу словами: «Болят ноги? Скрипят суставы? Скажите «нет» болезням. Скажите «нет» вместе с нами, поклонниками здорового образа жизни. Газета ЗОЖ и журнал «Сто лучших товаров России» представляют…»

Упоминание о России всколыхнуло душу Зинаиды Яковлевны, и она проснулась – к своему огромному удовольствию. День обещал быть радостным. В полночь началась Пасха. В честь праздника она съела два яйца и с чувством выполненного долга заснула. Теперь стало ясно: многовато употребила, оттого такие сны и снятся – руки-ноги отказывают.

Сегодня Зинаида Яковлевна ждала в гости Ларочку, Катю. Может, кто из соседей зайдет, кто вспомнит, конечно. Ну, Мишка с этой своей Татьяной. Рыжая, глазастая, хохочет, бесстыдница, и к нему все время прижимается. Но сегодня – пусть. Сегодня Пасха, все можно.

Первой заявилась Катя и, похристосовавшись с бывшей свекровью, вытащила увесистый пакет с роковым платьем.

– Готово уже? – чуть ли не простонала Зинаида Яковлевна и заглянула вовнутрь: блестящим веером поверх платья лежало кружевное гипюровое жабо черного цвета. – Сшила? – охнула она и подняла глаза на сноху.

– Сшила, – весело и уверенно произнесла Катерина. – К празднику торопилась. Думаю, дай вас порадую – все сделаю, и пусть лежит.

– Ну, пусть лежит, – согласилась Зинаида Яковлевна и вручила пакет снохе обратно.

Та в ее жесте не увидела ничего особенного, посчитав это за невнятную просьбу старой женщины убрать платье на место. Не сумев определить – куда, Катерина вынула платье из пакета и повесила на стул блестящим жабо вверх.

– Любуешься? – не преминула съязвить Зинаида Яковлевна, но тут же осеклась, вспомнив о празднике.

– А чего ж не любоваться? – простодушно ответила Катерина. – Красиво ж получилось!

– Красиво, – признала Зинаида Яковлевна и брезгливо потрогала одним пальцем глянец гипюрового кружева.

О красоте жабо сразу заговорила и приехавшая Ларуся, молниеносно прикинувшая, не сгодятся ли материнские выкройка и умение и в ее гардеробе.

– Отлично получилось, – повторяла она раз за разом, думая, что делает этим бабушке приятно.

– Ну что ты заладила? – не выдержала Зинаида Яковлевна. – Отлично! Прекрасно! Ты не на красоту смотри, а на то, как надевать ее на меня будешь. Обряжать-то сами будете, никаких мне мужиков чтоб не было! А то пригласят по телефону, мужичье приедет, им все равно – мужчина, женщина, водой опрыскают, одежонку натянут – принимайте, родственники. Чтоб меня так ни-ни! Даже не думайте!

– Бабушка! – воспротивилась Ларуся. – Сколько можно! Праздник же: Христос воскрес, а ты опять свою шарманку завела. Хватит уже умирать!

– Посмотрю я на тебя, внученька, – обиделась Зинаида Яковлевна, – когда ты в мои-то года войдешь. Посмотрю, о какой красоте думать станешь. Посмотрю, как от зеркала шарахаться будешь и на тот свет заторопишься.

Ларуся поджала губы: в праздник ссориться не хотелось, поэтому она быстро согласилась на мировую:

– Ну ладно, бабуль, хочешь, и об этом поговорим. Сами все сделаем, не волнуйся. Можем даже примерить. Хочешь?

Зинаида Яковлевна отшатнулась от внучки и с опаской встала за спинку стула, на котором, довольная, восседала Катерина.

– Кать, слышишь, не узко ли? – забеспокоилась она. – Ты посмотри-ка. Ларуся-то развернула. А платье узкое. Я ж его как надену-то на себя?

– Так не ты же на себя его надевать будешь, а мы! – успокоила ее Ларочка.

– Так как же?! – не унималась Зинаида Яковлевна. – Ноги-руки гнуться перестанут, вы ж его на меня натянуть не сможете. Покойники же застывают, поэтому быстро все делают.

– Да ты не волнуйся, – обратилась к ней Ларуся. – Мы тоже все быстро сделаем. Если что – сзади платье разрежем.

– Чего? – не поверила своим ушам Зинаида Яковлевна. – Платье разрежем? Это что же, я в гробу в разрезанном платье лежать буду?! И не стыдно тебе, Лара?!

– А что такого-то? – цинично усмехнулась внучка. – Ты ж, извиняюсь, сама себя не увидишь, а мы никому не скажем! Правда, мама?!

Маме в этот момент было не до шуток: она быстро почувствовала надвигающуюся бурю в лице Зинаиды Яковлевны, а потому на всякий случай втянула голову в плечи и с блаженным выражением лица пропела:

– Да не волнуйтесь вы, Зинаида Яковлевна. Ничего мы резать не будем. Все сделаем, как положено.

– Ага! Знаю я вас, – топнула ногой свекровь. – Как положено. Сделаете не как положено, а как вам удобно будет. Молнию надо вшить! До подола! – взвизгнула Зинаида Яковлевна и, вырвав платье из рук внучки, швырнула его на колени снохе. – На!

Катерина покорно собрала платье в бесформенную кучу и привстала со стула:

– Сразу предупреждаю: молний такой длины нет. Бесполезно!

– Знаю я тебя: жабо вот тоже не было, а взялось. И молния возьмется.

Катя залилась краской при мысли о том, что самое первое желание, которое она сильнее других ощутила в день Великого Праздника Пасхи, – это было желание залепить этим треклятым платьем свекрови по физиономии и уйти наконец-то к себе, в тишину и покой. Это желание было греховным, вместо него положено было троекратно целоваться и обмениваться яйцами. Повесив платье на спинку стула в который уже по счету раз, Катерина достала разукрашенные яйца и протянула одно дочери, другое – свекрови.

– Совсем забыла! – извинилась она и отошла к окну.

Сели пить чай с принесенными казенными куличами: все равно было вкусно. За столом сидело четверо: Зинаида Яковлевна, Катерина, Ларочка и черное платье из панбархата. За последние несколько дней оно превратилось в полноценного участника жизни нескольких женщин, а потому имело право находиться рядом с ними, в том числе и за праздничным столом.

– Красивое какое! – вдруг миролюбиво отметила Зинаида Яковлевна.

– Отличное! – поддержала ее внучка.

– Платье как платье, – подвела итог Катерина. – Надеть не стыдно ни в гости, ни в мир иной.

На том и порешили, довольные друг другом и платьем заодно. Но затишье длилось ровно пять минут, ровно пять, не больше, до рокового визита соседки, к которой Зинаида Яковлевна относилась с невероятным пиететом, назначив ее на роль главной наперсницы. Людка была связующим звеном между ней и внешним миром. Как Зинаида Яковлевна любила говоривать: «Люда, дай ей Бог здоровья, хорошо обеспечивает мои сношения с миром». Что правда, то правда: Люде эта роль нравилась, играла она ее с удовольствием, которое преумножалось в зависимости от щедрот, расточаемых Зинаидой Яковлевной. Сначала она вручила Людмиле ключ от своей квартиры на всякий случай, и произошло это ко всеобщему неодобрению. Потом – паспорт, чтоб та за нее пенсию получала. Теперь – собиралась вручить три крашеных яйца и привезенный Ларочкой кулич.

– Присаживайся, Люда! – пригласила ее к столу бывшая сноха Зинаиды Яковлевны.

– Да уж точно стоять не буду! – по-хозяйски ответила соседка и уселась на платье.

– Эй! Аккуратнее! – метнулась к ней Ларочка, пытаясь вытянуть из-под тяжелого зада Людмилы драгоценное платье.

– А это чего? – поинтересовалась соседка и потрогала материю на ощупь. – Мягкое какое! Чисто шелк.

– Не шелк, а панбархат, – поправила ее внучка Зинаиды Яковлевны и потянула платье к себе.

– Это ж чье?

«Не твое дело!» – хотелось сказать Катерине и Ларе, но они тактично промолчали.

– Мое, – тихо проскрипела Зинаида Яковлевна.

– Ваше? – Людкины глаза сверкнули завистью.

– Мое, – еще раз подтвердила Зинаида Яковлевна.

– Ну, модница! – лицемерно расплылась в улыбке Людмила. – Восемьдесят шесть лет, а она себе вон какие наряды справляет. Царские, прям, наряды-то!

– Смертное это, – лениво сообщила Зинаида Яковлевна, и лицо ее потемнело.

– Смертное?! – подняла брови соседка. – Да разве ж можно? Да кто ж это в черном-то хоронит? Нельзя черное платье. Нельзя! Точно вам говорю. Женщине особенно нельзя.

– А мужчине? – не удержалась и съязвила Ларуся.

– Мужчине – можно, – не чувствуя подвоха, начала объяснять соседка. – Мужчине, можно сказать, все равно, в чем лежать. Главное – кальсоны пододеть. А вот женщина должна быть в светлом. Она ж как невеста. Молодых-то девчонок в подвенечных платьях кладут… Вроде невесты они на том свете будут.

– Да я уж вроде и не молодая совсем? – разулыбалась Зинаида Яковлевна.

– Все равно нельзя! – отрезала соседка и обвела всех строгим взглядом.

– А куда ж я его дену? – притворно жалобно спросила Зинаида Яковлевна.

– А вон ей отдайте! – кивнула в сторону Катерины соседка. – Пусть носит.

– У меня есть что носить, – воспротивилась бывшая сноха, боясь любых параллелей с покойниками. И хотя Зинаида Яковлевна была жива и невредима, видеть себя в ее платье, сшитом на случай непредвиденной смерти, Кате никак не хотелось.

– Ну, так ей тогда. – Наступила Ларусина очередь.

– Мне? – подскочила внучка Зинаиды Яковлевны. – Я что, подписывалась за покойниками донашивать?

– За какими-то это такими покойниками? – ехидно поинтересовалась Людка-соседка. – Ты чего это, Лара, бабушку раньше смерти хоронишь? Не совестно?!

– Никого я не хороню! – огрызнулась Ларочка и задала вполне резонный вопрос: – И куда вообще я его надену?

– На работу! – хором подсказали Зинаида Яковлевна с соседкой.

– Еще не хватало! – хором ответили мать с дочерью.

– Я не в крематории, между прочим, работаю, – отшутилась Ларуся и предложила закрыть тему.

Так и сделали: платье осталось висеть цело и невредимо, потом его перевесили в шкаф, а потом – в Людин шкаф. Вдруг понадобится?! «Все-таки хорошая ткань – Ваня еще из Самарканда привозил», – гордо поясняла истинную ценность подарка Зинаида Яковлевна.

Расставшись с платьем, она почувствовала невероятное облегчение. Но буквально через несколько дней – странную пустоту. Зинаиде Яковлевне стало скучно, и она призвала к себе на аудиенцию Людку-соседку.

– Знаешь, Люда, – призналась неожиданно Зинаида Яковлевна. – Мне ведь, мил-человек, восемьдесят шесть лет. В любой момент тяпнуть может. А у меня – ничего. Одни концы да красный сатин на обивку. Ни платья, ни покрывала.

– Так собрать надо, – предвосхитила несформулированную просьбу Зинаиды Яковлевны соседка.

– Надо, – согласилась та.

– Так в похоронной лавке все купить можно: и покрывало, и платки, и платье, и тапки. Приходишь одним днем – и никаких проблем.

– Не хочу я чужого! – доверила Людке-соседке свою страшную тайну Зинаида Яковлевна.

– И не надо. Сами купите.

– Ка-а-ак?! Уж три года…

– Давайте я куплю. Чай, у нас на рынке чего хочешь купить можно.

– Купи мне, Людочка, – заволновалась Зинаида Яковлевна. – Платье мне купи. С пуговицами, чтоб спереди были, а то, представляешь, сколько лет на них лежать! Следы будут.

Доводы Зинаиды Яковлевны Людку-соседку нисколько не смутили: она приняла их окончательно и бесповоротно.

– Ну, так понятно, что спереди. А цвет какой?

Зинаида Яковлевна от удовольствия зажмурилась и выпалила:

– Зеленый.

– Зеленый? – ничуть не удивилась Людмила цвету смертного одеяния. – Можно и зеленый. Главное – не черный.

– Купи, Людочка! – взмолилась старуха и вынула три тысячи рублей. – Хватит?

Людка с сомнением посмотрела на три зеленые купюры:

– Не знаю даже. Добавлю, если что. Размер-то какой брать? Сорок восьмой вроде?

– Да не знаю я даже. Возьми какой-нибудь, – лепетала счастливая Зинаида Яковлевна, держа соседку за руку.

– Ну, если что, поменяем! – нашлась Людка и засунула три тысячи в карман фартука. – Только, теть Зин, не сегодня. Сегодня – не моя смена. Сегодня – среда. Давай в пятницу сговоримся.

– Да ты не торопись, Люд. Спешить некуда.

– Ну, это как Бог даст, – сообщила напоследок соседка и покинула гостеприимный дом Зинаиды Яковлевны с чувством своей незаменимости…

В том, что в пятницу перед ней будет лежать новое платье, Зинаида Яковлевна нисколько не сомневалась. Она была даже рада этому – потому что чужой, можно сказать, человек. Попросили – сделал. А когда свои, то не очень как-то приятно. Вроде им все равно когда, лишь бы скорее. Сегодня попросила – завтра принесли. И что делать тогда? Ложиться?

Ложиться перед Людкой-соседкой Зинаида Яковлевна не собиралась, поэтому новому платью, принесенному «с базару», обрадовалась и даже любовно погладила материал, из которого оно было сшито.

– Никак трикотаж? – призвала она к ответу соседку.

– Вроде как.

– А состав? – задала странный вопрос Зинаида Яковлевна.

– Все берут, – не менее странно ответила Людмила.

Обе друг друга поняли.

– Вот знаешь я чего опасаюсь, – поделилась Зинаида Яковлевна. – Материал ведь трикотаж?

– Трикотаж.

– А вдруг катышками свернется? Неужто я в катышках гнить буду?

– Так не увидит же никто, – здраво отметила соседка. – В гробу же не видно. А с открытой крышкой лежать, так оно еще новое будет. Без катышков.

– Вот правильно ты говоришь, Люда, – похвалила ее Зинаида Яковлевна. – Хорошая ты женщина, понимающая. Спасибо тебе.

– Да за что, теть Зин?! Чай, мы с тобой не чужие: столько лет через стенку живем, уж ближе, чем родственники.

– Это ты правильно, Люда, сказала, – снова одобрила соседскую сентенцию Зинаида Яковлевна и наконец позволила Людмиле уйти. Больше она ей была не нужна. Дело сделано.

От ощущения выполненного долга у Зинаиды Яковлевны стало на душе тревожно: она снова вспомнила про закон подлости и поразилась тому, что воз и ныне там. Как не было собрано, так и не стало.

«Тапочки… И тапочки нужны зеленые… Под платье», – напомнила она сама себе и определила сроки выполнения задуманного: к маю, не раньше. Девятого или десятого, а там, глядишь, и лето наступит.

Выбор тапочек обещал стать интересным занятием, привлечь к которому она собиралась и Ларочку, и Катю, и уж Людку-соседку точно. И уже точно знала, с кого начнет. Уж точно не с соседки. Потому что та любые тапочки из-под земли достанет, а там уж и придумывать нечего: хоть сама в похоронное бюро иди и помирай у них там, в казенном доме.

«Позвоню-ка я Кате», – решила Зинаида Яковлевна, но прежде посмотрела на календарь. Рановато пока. И Пасха в этом году ранняя, в апреле. «Так чего ж и мне торопиться?! Позвоню-ка я Кате в мае. После десятого. А пока поживу. Можно еще…»

Проститься хочется

Никто ничего толком не помнил, да и спросить было не у кого. Все умерли, а те, кто остался, родниться не желали и делали вид, что тех самых, дурных провинциальных, родственников в их жизни не было и не могло быть. Да и откуда бы они взялись на Смоленской? В самом, можно сказать, сердце Москвы? А про Старомлыновку-то те, что в Москве жили, и слыхом не слыхивали, и видом не видывали. И не знают, что Старомлыновка и Старый Керменчик – это одно и то же. А уж про то, что «керменчик» в переводе с греческого означает «мельница», тем более.

Стоп! А греки-то тут при чем? Про греков-то они вообще не говорили: какие такие приазовские греки-урумцы?! Ну, были греки, и что? Были и сплыли – все на кладбищах лежат и никого не трогают. Вот и вы нас не трогайте: ничего не знаем, ничего не ведаем и не хотим!

– Не хотите – как хотите! – ответили провинциальные родственники и прекратили любые попытки к сближению. Тем более что все равно им дверь не открывали и на телефонные звонки не отвечали. А зачем? Если разобраться, никакой пользы от этих провинциалов не было, только дурацкие вопросы про какое-то место на кладбище, про то, как случилось. Ну, надо сказать, достаточно их Москва терпела, пока Липа была жива.

Липа – это отдельная история. Очень короткая и знакомая почти каждому. Включаешь передачу «Жди меня» – и, пожалуйста, сколько хотите таких историй. Ну, например: «Ищу свою настоящую маму, бросившую меня сорок лет назад. Те, кто видел и знает что-нибудь об этой женщине, отзовитесь!» Дальше прилагается старое коллективное фото: мама обведена в кружочек. Вся страна плачет и с нетерпением замирает около телевизоров: покажут мать эту или сгинула-таки?

«Зачем?» – вопит скептически настроенная часть аудитории. – Зачем бередить затянувшиеся раны? Чего вам дома-то у экранов телевизоров не сидится?! Чего вы письма пишите и фотографии шлете? Кому это надо?

«Мне!» – заочно отвечают добрые сердцем и верят, что кто-нибудь да откликнется! Но скорее всего – никто, как и в случае с провинциальными родственниками Липы, натыкающимися на один и тот же вопрос:

– Зачем вам знать, где похоронена Олимпиада Семеновна Серафимова?

– Надо, – ответили бы они, но их никто не спрашивает.

– Какого черта?!

– Проститься хочется, – скажут родственники и вздохнут: – А то ведь так и не попрощались!

– Так уж лет сколько?!

– Какая разница?! – удивятся провинциальные твердолобы и подадут записочку в церкви, чтоб поминали рабу божию Олимпиаду, царствие ей небесное.

Если по порядку, то история вообще-то занимательная. Жили-были в Старом Керменчике купцы Серафимовы. И было у Серафимовых пятеро детей: Антон, Георгий, Иван, Мария и Олимпиада. Хорошо Серафимовы жили, богато. Дом каменный. Прислуга. «А-а-ах, прислуга?! – прищурилась советская власть. – Дом каменный? Подать сюда Серафимова-отца, пусть перед судом рабочих и крестьян ответ держит!»

Какой ответ мог услышать самый справедливый суд в мире, одному Господу Богу известно. Сам Серафимов о нужных словах не догадался и показал представителям закона фигу, за что и был отправлен в места, где греки отродясь не жили и жить не могли, но не добрался – сгинул вместе с женой по дороге.

Стали детей делить керменчковские родственники: девочек – налево, мальчиков – направо. По справедливости поделили, как время того требовало: девчонок – работницами в семью, мальчишек – в детдом. Выйдут и те и другие к забору, смотрят друг на друга и воют тихонько, чтоб никто не видел. Чудно как-то вышло: вроде как разлучили братьев и сестер, а на деле – общим кошмаром связали. Сначала цветной кошмар был, а потом стал черно-белый, но от этого не менее страшный: оставшиеся в живых четверо, за исключением Ивана, помнили, как во время голода с территории детдома даже трупы не вывозили, так вилами в ямы и сталкивали. И Ванечка там же, в одной из этих ям: разве найдешь?

Договорились братья и сестры не вспоминать о том времени, не тревожить спящий кошмар, чтоб не повторился, не обрушился на них вновь, не развел по разные стороны забора! Липа и Маруся всю жизнь вину свою чувствовали перед братьями, а зачем? Не они же детей делили!

– Не вы же выбирали, куда идти?! – поправлял буйные кудри огромный Антоша и обнимал сестер за плечи много лет спустя.

– Не мы, – плакали обе и просили прощения.

Простили братья. Простили и взяли с сестер клятву родниться, чего б ни случилось, в какие бы дали судьба ни разбросала. Между прочим, ни в какие особые дали их судьба и не закинула: Георгий, Мария, Олимпиада в Москве обосновались, а красавец Антон – в небольшом провинциальном городке в тысяче километров от столицы.

– Переезжай к нам! – звали брат и сестры. – А то далеко!

– Ничего не далеко, – успокаивал их брат. – Всего ночь езды.

– Давай переедем! – просила любимая жена Аня и показывала пальцем на большой живот: – Москвич родится.

– Не поеду, – упирался Антон. – Живем и живем. Плохо тебе, что ли?

– Не плохо, – отвечала любимая жена, но в Москву рвалась, как в рай небесный, к Мавзолею поближе…

Рвалась-то она рвалась, да Москва не принимала. А все Олимпиада, больше всех недовольная браком Антоши. Как знала, что не к добру этот брак случился. К ее личному «не к добру». Болтливая жена брату досталась. А болтливая жена, что от дрожжей пена: сколько ни отливай, все равно через край.

Вот через край-то все и полилось. А ведь Липа этот край не просто оберегала, а укрепляла до состояния Великой Китайской стены. Да только для любопытной невестки китайское чудо света помехой не стало: все выспросила, все вызнала и все, кому следует, рассказала.

А рассказывать было о чем, потому что Олимпиада Семеновна Серафимова страшные тайны в себе носила и даже для их сохранности всех подруг изничтожила, чтобы, не дай бог, не проговориться. Только свои и знали. А свои – это Маша, Антоша и Жора. Свои-то свои, да и те ее страшной тайны не уберегли.

Что ж это за тайна за такая, вы спросите? Что ж это за тайна такая, чтоб миру о ней было знать не положено?

Ну, во-первых, замуж Липа вышла не по правилам: за двоюродного брата с неприличным именем Адрастос и не менее странной фамилией Вергопуло. Фамилию свою оставила, чтоб комар носа не подточил. Боялась, но Адик сказал «можно», потому что был по образованию юристом-коммунистом и когда-то занимал секретную должность при самом прокуроре Вышинском.

О занятиях Адрастоса дома знали немного, но жили хорошо, богато, можно сказать. По санаториям ездили, спецпайки получали, квартиру, опять же, новую, на Смоленской, в самом центре. Выйдешь – МИД стоит нерушимой баррикадой и защищает Липочкину жизнь от невзгод и печалей, хранит, так сказать, ее преступную любовь.

Об одном Олимпиада молилась: чтоб от этой преступной любви детей не было. И как-то так получалось, что их и не было. Со стороны Серафимовых думали, что Липа бесплодна, и даже радовались ее женской пустоте, потому что странные истории ходили среди старомлыновских греков об Адрастосе Вергопуло. Такие странные, что мороз по коже. Опасались старомлыновские Адика, а потому и не заезжали в гости из своего Приазовья и вообще делали вид, что не знают они такого Адростаса. Ну, помнят, конечно, но не так, чтобы очень.

Липу это обижало и радовало одновременно, она даже порой заглядывала к любимому Адику в глаза и жаловалась на забывчивых родственников.

– Дурочка ты моя, – устало говаривал Вергопуло и обнимал жену за плечи до какого-то внутреннего хруста.

– Больно, – отстранялась Олимпиада и легко толкала мужа в грудь.

– Дурочка, – шептал Адрастос, и руки Липочки ослабевали, и прела тонкая шейка под кудрявыми волосами, и кружилась голова от пронзительного желания, подчинявшего себе двоюродных брата с сестрой.

– Пусти-и-и, – кокетливо шептала Олимпиада, но не отходила от мужа ни на шаг.

– Не пущу, – грозился невысокий коренастый Адрастос и своими волосатыми руками умело опрокидывал ослабевшую Липу на что придется.

О том, что так же умело он опрокидывает и других, Олимпиада догадалась не сразу, а только после звонка в дверь. Открыла и обмерла – на пороге в солнечном сиянии стояла сама Дева Мария с младенцем на руках. И только когда она не очень чисто, с каким-то странным выговором, изрекла свое первое слово, Липа протерла глаза и увидела перед собой потерявшуюся от отчаяния молодую женщину, выгодно отличающуюся от нее, от Липы, прекрасным сложением и цветом губ.

Рот у разлучницы был вызывающе прекрасен: начиная с его формы и заканчивая цветом переспелой вишни. «Как ярко, – отстраненно подумала Липа, вспомнив свое отражение в зеркале. – Как красиво!.. И смело». Почти ничего из того, о чем говорила маленькая молодая женщина, Олимпиада не понимала. Она просто смотрела за тем, как двигается этот живущий отдельной от лица жизнью рот, и даже не ревновала, с легкостью отдав пальму первенства обладательнице такого соблазна. На самом деле через какое-то время Липа поняла, это был рот измученного болезнью человека – обметанный по краю губ четкой бордовой линией, сухой и опухший. Каким недугом страдала разлучница, Олимпиаде было неважно. Важно было лишь то, что в руках у нее кряхтело бесценное сокровище.

Липа протянула к сокровищу руки, разлучница положила сверток к ее ногам и, скривившись, выдохнула: «Адику передайте». – «Надо же, – удивилась Олимпиада. – Она тоже зовет его Адиком». На том и простились.

Останавливать разлучницу Липа не стала. Как завороженная, присела она над запеленутым ребенком и пытливо вгляделась в его сморщенное личико. «Надо же», – только и повторяла Олимпиада, примериваясь к тому, как взять на руки убогий сверток. Как сумела, подняла, внесла в квартиру, положила на кожаный диван и стала разворачивать: оказалось, девочка.

– Ну, здравствуй, девочка, – поприветствовала ее Липа и заплакала, уже не от обиды, а от нечаянного счастья.

Обида пришла позднее, когда вернулся Адрастос. Вергопуло оправдываться не стал, хмуро посмотрел на младенческие смуглые коленки, и в гневе выплюнул:

– Ссу-у-ука! Такая же сучка, как и ее мать.

Олимпиада опешила, но ничего мужу не сказала, просто ходила за ним по квартире, как тень, и, если получится, заглядывала в колючие ледяные глаза.

– Что ты ходишь за мной, как привидение? – взвизгнул Адик и бросился на жену в приступе ярости.

– Она тоже Адиком тебя называет… – спокойно произнесла Олимпиада и встала как вкопанная, покорно опустив руки.

– Меня многие Адиком называют! – завизжал Вергопуло.

– Нет, – не согласилась с ним Липа и продолжала стоять на месте. – Так тебя зову я. И она… – добавила Олимпиада, немного подумав.

– Чего ты от меня хочешь?! – продолжал Адрастос наскакивать на жену. – Выкинуть в окно? Сдать в детдом? Подбросить соседям? Говори! – потряс он кулаками.

– Ничего, – убила его наповал ответом Липа. – Пусть будет.

– Кто-о-о-о?! – застонал Адик. – Может, она и не от меня. Просто…

– От тебя, – оборвала его по-прежнему спокойная Олимпиада. – Она на тебя похожа. Я посмотрела.

– Что можно разглядеть в этом куске мяса? – не поверил Адрастос.

– Это не кусок мяса, – поправила его жена. – Это твоя дочь. И… значит, она и моя дочь. Пусть будет!

– Ты сумасшедшая! – запрыгал на месте Адик. – Ты что, будешь принимать всех подкидышей?

– Нет, – успокоила его Липа. – Но это твоя дочь.

В течение недели название «твоя дочь» сменилось полнозвучным греческим именем Ксения, на которое Адрастос отреагировал кривой усмешкой.

– Тебе нравится? – поинтересовалась Липа.

– Мне все равно.

К дочери Вергопуло относился со злобной брезгливостью, по возможности избегая тактильного контакта и стараясь не оставаться с нею наедине. Когда Олимпиада поняла, что происходит, то собралась с духом и задала мужу прямой вопрос:

– Почему?

– А вдруг заразная? – хмуро ответил Адик и вытер вспотевший лоб носовым платком.

– Абсолютно здоровая, нормальная девочка. Не надо бояться. Это же твоя дочь.

В то, что Ксения действительно его дочь, Вергопуло поверил не сразу, а только тогда, когда обнаружил на ее ножках сросшиеся пальчики. Точно такие же, как и у него. «Фамильная черта!» – обрадовался Адрастос и взял дочь на руки, чем вверг Олимпиаду в полную растерянность. Она даже не осмелилась войти в комнату и бесшумно прикрыла тяжелую дверь.

Чем старше становилась Ксения, тем нежнее относился к ней отец, когда-то называвший свое дитя «куском мяса». Теперь он называл ее Кесенька и призывно хлопал по коленке, когда та появлялась в его кабинете:

– Пойдешь?

Девочка не отвечала ни слова и тараном шла на отцовские коленки. Забравшись, она заглядывала ему в глаза и пыталась трепать его за уши. Уши почему-то ей нравились больше всего остального. Возможно, потому, что всегда были бархатистые и прохладные на ощупь.

– Нельзя! – строго говорил Адрастос, а потом не выдерживал и начинал щекотать Кесеньке упругое пузо. Та смеялась взахлеб и выгибалась на коленках дугой для того, чтобы увидеть комнату в перевернутом состоянии.

Олимпиада всячески поощряла свидания отца с дочерью, каждый раз отмечая, как же они похожи: сросшиеся третий и четвертый пальцы на ногах, круглые животы и короткие рахитичные ноги.

Тем не менее Ксения выросла волоокой красавицей с тонкими дугами бровей. У нее был манящий материнский рот, глядя на который даже изрядно постаревший Адик предавался мучительным воспоминаниям и краснел. От Олимпиады ей досталась способность красиво есть и затейливо сервировать стол. Больше ничего в ней не напоминало ее приемную мать. Вот если только фамилия.

Имени Адрастос Вергопуло Ксения стыдилась, невзирая на заслуги отца перед отечеством, а потому в девятом классе взяла фамилию Серафимова, о чем даже не поставила родителей в известность. Когда тайна оказалась раскрыта, Адик пришел в бешенство и избил дочь портупеей, оставшейся на память почетному пенсионеру Советского Союза со времен службы в НКВД. Ксения не проронила ни слова и только попыталась схватить отца за волосатые руки, чтобы приостановить побои.

Олимпиада вмешиваться в генеральное сражение за право носить ее фамилию не стала и плотно закрыла у себя дверь, чтобы не слышать отвратительных звуков хлопающего по телу ремня. Такого предательства Ксения от матери не ожидала и долго не могла простить ту, благодаря которой осталась в живых, да и еще при таком родителе.

– Ты мне не мать! – прошипела она в Липину сторону, вырвавшись из отцовского кабинета. Так близко к истине она еще никогда не была.

Впрочем, Антошина жена эту дистанцию сократила в одночасье, поведав уже замужней Ксении в один из своих приездов в Москву занимательную историю в духе рождественских сказок.

– В общем, если бы не Липа, неизвестно, кем бы ты стала. Может, такой же беспутной, как твоя родная мать.

– Это правда? – сдержанно поинтересовалась беременная Ксения у Олимпиады.

– Нет, – отказалась та, став белой как полотно.

Больше спросить было не у кого: Адрастос Вергопуло к этому времени преспокойно отлеживался на Введенском кладбище среди таких же, как он, почетных покойников СССР. А его место в доме, естественно, перешло к кандидату почвоведческих наук родом из дружественной республики Арчилу Ясидзе, чью фамилию отказалась носить непокорная Ксения Серафимова.

– А что? Очень даже может быть, – обнадежил кандидат почвоведческих наук свою беременную половину, поделившуюся подозрениями по поводу своего происхождения, и даже привел аргумент: – Ты же совсем на нее не похожа.

«И правда, не похожа», – согласилась про себя Ксения и через месяц родила девочку, как две капли воды напоминающую ее саму в детстве: даже сросшиеся пальчики на ножках и те были в наличии, фирменные вергопуловские сросшиеся пальцы. «Вот тут я уверена на все сто!»

О факте рождения Аллы Ясидзе сообщили исключительно грузинским родственникам. Среди старомлыновских остался один Антоша, отношения с которым Липа поддерживала, можно сказать, инкогнито, наотрез, демонстративно отказав от дома болтливой Анне. Ни Георгий, ни Мария порадоваться за нее не могли, ибо ушли давно в ту же сторону, что и Адик, правда, с гораздо меньшими почестями.

Перемирие между семьями наступило спустя семь лет, когда к Олимпиаде пришло понимание настоящего сиротства в собственной квартире. Грешить, конечно, нечего: старость, она к поддержанию связей не располагает, но как-то уж очень странно стала чувствовать себя Липа, передвигающаяся по одному и тому же маршруту: коридор – кухня – коридор – комната. Олимпиада даже не заметила сразу, что обожаемая ею внучка Аллочка уроки и те готовила на кухне, потому что там было «бабушкино место». Но Липа на жизнь роптать не стала и с удивительной легкостью простилась с возможностью сидеть в бывшем кабинете Адика. Теперь там восседал за дубовым роскошным столом, на котором искрились запертые в стекло минералы, доктор почвоведения, которому категорически запрещалось мешать. А вдруг от внешнего нечаянного шума разлетится вдребезги научная гипотеза? И что же тогда делать господам почвоведам? Землю жрать? Нет уж, увольте! Это уж вы как-нибудь сами. А мы все больше по экспедициям да по экспедициям. Зато вернешься – полон рюкзак драгоценностей: трогать нельзя, смотреть можно.

«Шикарная коллекция!» – поражались коллеги-почвоведы и жутко завидовали обладателю несметных сокровищ. Тут и спрятанный под стеклом бажовский малахит, и золотистый, искрящийся на свету цитрин, и уходящий в чернильную крепость аметист, и еще много-много всякого каменного добра: опал, берилл, хризолит…

– Аллочке приданое, – радовалась Липа, наивно предполагая, что стоит только протянуть руку – и уже можно бежать в ювелирную мастерскую.

«Темнота!» – шипел себе под нос Арчил, раздражась только от одного участливого вида тещи. А потом, чтобы не раздражаться, начал закрывать кабинет на ключ изнутри. На вопрос «зачем?» Ксения прямо ответила:

– Он работает. Ты мешаешь.

Чтобы не мешать, Олимпиада пряталась в своей комнате – узком восьмиметровом пенале, в котором стояла целомудренная односпальная кровать со сложенными пагодой четырьмя подушками, огромный, на львиных лапах, шкаф красного дерева и втиснутый в этажерку маленький телевизор.

Необходимость посещать просторную гостиную отпала сама собой: вечером в гостиной ужинала семья, а «есть на ночь пожилым людям недопустимо». Кроме того, последние два часа перед сном – это период, отпущенный работающим и учащимся для того, чтобы восстановить образовавшийся дефицит общения друг с другом. А бабка – так она сроду дома и всегда на глазах, может и потерпеть, посидеть в сторонке. Вот Липа и сидела, пока не поняла, что мешает нормальному ходу жизни Ксении, Арчила и Аллочки.

Открытие это Олимпиада восприняла со смирением и попросилась в «отпуск» – брата навестить.

– Зачем это? – напугалась Антошина жена Аня, когда-то сыгравшая роль «топора в руках Липиной судьбы».

– Не знаю, – честно признался муж и призадумался.

Да и было по какому поводу! Олимпиада среди братьев и сестер славилась своей принципиальностью и строгостью в суждениях; однажды сказанное больше никогда не повторяла. А тут – на тебе, пожалуйста, забыла про то, что «ноги моей больше у вас не будет».

Когда обеими ногами Липа стояла на пороге невесткиной квартиры, она являла собой пример благочестия и европейского вкуса: габардиновый плащ-пальто бежевого цвета, на голове – фетровая шляпка, на ногах – австрийские туфли пенсионного фасона. Именно так, по разумению Антошиной жены, и должна была выглядеть счастливая московская старость. Впрочем, ко встрече Олимпиады Анна тоже основательно подготовилась, это стало понятно сразу же, как только она открыла дверь. На Анне было надето зеленое бархатное платье с черными гипюровыми рукавами.

Липа по достоинству оценила степень готовности невестки и троекратно расцеловалась с нею, не спуская глаз с разволновавшегося Антоши. Тот чуть ли не плакал от радости, наблюдая пока формальный, но все-таки процесс воссоединения старомлыновской семьи Серафимовых.

– Прости ты меня, Липа, – всхлипнула Анна и притянула золовку к себе.

– Да что уж там, – отвернулась Олимпиада, пытаясь найти поддержку у брата. – Кто старое помянет…

– Правда, Липа, вина душу-то рвет. Не со зла, по глупости, а вон что вышло – семь лет не видались. Лежу вот ночью и думаю: вот как накажет меня Бог-то за мой язык! Как накажет! Страшно инда мне становится…

– Ну-ну, – снисходительно потрепала невестку по плечу Липа и собралась было пройти в комнату, не разуваясь, как это было принято в доме молодых Ясидзе.

– Ты куда это, не разувшись? – опешила Анна, чем поставила золовку не в очень удобное положение. – Вы че там у себя в Москве, не разуваетесь, что ли?

– Ну… как-то так. Я ведь уж и из дома почти не выхожу, если только в «Гастроном» спущусь за продуктами.

– А что, Ксения не ходит в магазин-то? – тут же проверила Анна московское благополучие.

– Что ты, Аня, какой магазин?! Когда ей – все время в своем обкоме пропадает, без выходных работает, дочь не видит.

– Ну, тогда понятно, почему вы по дому обутые шлындаете, – изрекла невестка. – Разуться некогда!

Олимпиада покорно вернулась в прихожую и сняла с себя дефицитные австрийские туфли.

«Ты смотри, – прошипела про себя ее невестка. – Старуха уже, а еще туфли на каблуках носит!»

– Ты бы уж, Липа, не разувалась бы, – засмущался Антоша. – Полы все-таки прохладные. Да и не убиралась еще Аня-то.

– Чего ты врешь-то?! – возмутилась Анна и бросила перед золовкой кожаные тапки со смятыми задниками. – Сегодня только мыла, пока ты встречать ее ездил. Давай, может, чаю с дороги? – обратилась она к окончательно растерявшейся золовке.

– Мне б отдохнуть немного после поезда, – взмолилась Олимпиада и с надеждой посмотрела на брата: давай, мол, помогай! Никаких сил не осталось с твоей Анной бороться. До всего ей дело есть.

– Ты, Ань, и вправду не даешь человеку дух перевести, – расшифровал мысленное послание Антон Семенович Серафимов. – Пусть умоется, отдохнет, полежит немного, а потом уж к столу.

– Это как она хочет, – перешла на третье лицо Анна и язвительно добавила: – У нас тут не Москва, все просто, по-свойски. Никто неволить не станет. Захочет жрать – выйдет.

Разумеется, недовольство ее понять можно: когда так сильно чего-то ждешь, обязательно что-нибудь да не заладится. Сама Анна представляла встречу с Олимпиадой следующим образом:

– Здравствуй, Ань, – должна была сказать Липа и потупить голову.

– Ну, здорово, коли не шутишь, – надлежало ответить Анне.

– Прости ты меня, невестушка, за то, что от дома отлучила, от московского-то своего…

– Да ладно уж, Лип, чего уж, и не обижаюсь я вовсе. У нас ведь с тобой один-то мужчина: Антон Семенович Серафимов, брат твой – муж мой. Куда деваться? Хочешь – не хочешь, а родниться-то надо. Много ли вас, старомлыновских-то, осталось?!

– Нет, не много, – полагалось произнести Олимпиаде и снова попросить прощения: – Простишь?

– Прощу, – готовилась ответить Анна Серафимова, и дальше предполагалось вручение даров. Под дарами Липина невестка предполагала вязаную крючком шаль молочного цвета, две метровых доски с пышными пирогами и, конечно, знаменитые сдобные вертушки, посыпанные сахарной пудрой.

У Олимпиады должны были быть свои подарки, и для того, чтобы их рассмотреть и ощупать, Анне пришлось вернуться в реальность.

– Иди к сестре-то! – приказала она мужу и уселась в кухне лицом к окну, изображая из себя тактичную особу.

Дважды Антоше повторять не пришлось: через секунду он уже сидел у ног постаревшей за эти семь лет сестры и внимательно слушал ее короткую и грустную историю.

– Понимаешь, – жаловалась она, избегая смотреть в глаза брату, – никому не нужна… Нет, они, конечно, меня не обижают… И Ксения, и зять, и Аллочка. Они просто меня как-то не замечают: вроде на меня смотрят, а получается как-то мимо. А спросишь что-нибудь, сердятся: зачем это тебе? Много ты понимаешь! Специально, думаю, уеду. На неделю вот к тебе уеду и посмотрю, а то привыкли, что я все время рядом… А тут, глядишь, и опомнятся…

– Неправильно это, Липа. Они молодые, ушлые, им про нас многое не понять. Да ведь и Ксения-то у тебя не простая. Помнишь, как они, бывало, с Адиком схлестнуться, и все… хоть живых выноси…

– Она и сейчас такая, – улыбается Олимпиада. – В своих партийных боях закалилась.

– А Аллочка что?

– А что Аллочка? – расцвела Липа на глазах. – Милая девочка. Избалованная немного, но это нормально. Для девочек это, можно сказать, хорошо. Музицирует у нас Аллочка. Языки учит, Арчил настоял. Хорошая девочка, одним словом. Грех жаловаться.

– А к тебе как относится?

– Хорошо, Антоша, она ко мне относится. Шагу без меня сделать не может: привыкла за столько лет. Я ведь ей колготочки-то до школы сама надевала. Жалко все было. А теперь что? «Здравствуй, баба», «пока, баба». Подружки, соседки… не до меня уже. А твои-то как, Антоша? Сколько ведь у тебя внуков? Не помню уже.

Брат закрывает глаза, перебирая в уме свое многочисленное потомство, а потом тихо сообщает:

– Четверо…

– Уже четверо? – удивляется Олимпиада, привалившись к Антошиному плечу. – Просить тебя хотела. Умру… приезжай хоронить. Один ты у меня. Сделай все, как положено, честь по чести. И смотри, чтоб не кремировали. Не хочу…

– Чего это ты о смерти заговорила? – пугается брат. – Поживи еще.

– Поживу, – обещает ему Олимпиада, а потом смотрит пустыми глазами в дрожащее от уличного шума окно и беззвучно плачет.

– Липа, – прижимает он к себе ее седую голову. – Ну что ты! Ты еще молодая: правнуков дождешься.

– Глупый ты, Антоша. Я на семь лет старше тебя. И потом – ты в детдоме столько раз смерть видел, что за тобой она сразу и не явится. Так что пойдем в порядке строгой очереди. Сначала – я, потом – ты. Вообще Серафимовых не останется.

– Останется, – успокаивает ее брат. – Мои-то все Серафимовы.

– Это уже не Серафимовы, – качает головой Олимпиада. – Не греки. Полукровки. Серафимовы мы с тобой, остальные – на кладбище.

– Ну, хватит уже, Липа. Скучаешь по Серафимовым, поехали в Старомлыновку, их там – полпоселка.

– Ладно тебе! Полпоселка, – машет на брата рукой Олимпиада. – Настоящих-то никого, поди, не осталось.

– Может, и не осталось, – соглашается Антоша, но ехать в Старомлыновку не хочет. Не может, точнее. Боится старомлыновских воспоминаний. И Липа их тоже боится. И жить боится, и умирать не хочет.

Вечером Антошин дом шумит, как растревоженный улей: праздник, сама Олимпиада из Москвы приехала. Смотрит строго, губы поджимает и сидит за столом ровно-ровно, как струночка, невзирая на свои семьдесят семь. «Уже семьдесят семь! – поражаются племянники и переглядываются. – Вот это тетка! Всем теткам тетка! Гречанка. Москвичка. Сухая, как вобла. Шаль Анина на плечах. На руках – перстни. Царица! Не тетка никакая».

Каждого опросила, обсмотрела и, как показалось Анне, осталась недовольна. Иначе чем объяснить ее холодность и отрешенность? Все радуются, а она сидит как неживая. Неловко даже. «Чего приехала, спрашивается?» – злится Анна и на всякий случай проверяет, кто где.

Вон Антоша: в руках баян, ворот у рубашки расстегнут, лицо потное, надо лбом чуб кудрявый. Перец с солью – не совсем седой. Радуется. Поет. И выпить не промах. Что значит – сестра любимая приехала! «Дети приходят – не так радуется», – отмечает про себя Анна и искоса смотрит на золовку. А та вроде и не видит: взгляд по стенам бродит, чумная словно.

Переводит взор Анна – видит сыновей. Все при параде – красавцы. Хмельные, как обычно, но красавцы. Хотя и от разных отцов, но дружные. Шумят, по плечам друг друга лупят, на тетку косятся, но больше столом заняты: наливай да пей.

И только младший – Николай – вокруг тетки вьется и льнет к ней. Льнет ведь как! Кровь, что ли, чует?! «Э-э-э-х! – вздыхает про себя Анна. – Старомлыновский замес! Греки, мать их!»

От увиденного у Липиной невестки в который раз портится настроение: как знала, добром этот ее приезд не закончится! «Так не случилось же ничего!» – подсказывал Анне здравый смысл, а сердце по-другому чуяло: «Приехала! Разлучила!» И правда, затосковала Анина душа, заметалась серой птичкой под высоким потолком. Оттуда все видно: стол стоит, во главе муж сидит, а других вроде как через реку развело – она, Аня, с двумя старшими сыновьями по одну сторону, а Николаша с Олимпиадой по другую.

«Не отдам сына!» – заколотилось Анино сердце. Поднялась Липина невестка, обошла стол, подсела к золовке, втиснувшись между ней и собственным сыном, и… предложила перемирие:

– Давай, Липа, споем?

Олимпиада от неожиданности аж отшатнулась: не пела она сроду, ни сама, ни в компаниях. Танец вот станцевать, фокстрот или вальс, – это пожалуйста. А петь? Увольте меня. Не пела и не буду, как не просите.

– Да ты что, Ань? Я и песен-то не знаю, – быстро начала отступать Липа. – Ты, может, сама?

Этого ее невестка и добивалась, знала, что нет ей здесь равных, потому и шла в наступление на старомлыновских.

– Ну, коли попросишь, – кокетливо произнесла Анна и посмотрела с вызовом на мужа, похоже, задремавшего над замолкшим баяном. – Спою!

– Спой, мам! – просит ее Николаша и любуется ею. Красота неописуемая: профиль тонкий, скулы матовые – холеная барыня с иконописным лицом. А в глазах – черти пляшут и льдинки сверкают. Чего в ней только нет, в этой Анне-то: ни одна другая с ней не сравнится. И собственная жена не сравнится. Нет другой такой матери на свете – всегда верил в это Николай и детям своим говорил: «Она ведь мне не просто мама, она ведь мне – друг». И правда, не было у Аниного сына друга, чтоб такой же надежный, как она.

– Спой, Аня, – очнулся муж.

– Спойте, Анна Сергеевна, – без удовольствия просят снохи.

– Спой тогда, – повторяет просьбу Олимпиада и поправляет шаль на плечах.

– Неси, Коля, гитару! – приказывает Анна и поправляет уложенные волнами волосы.

Гитара – в руках, перебрала струночки, колки подкрутила и низким голосом протяжно запела:

Ветер сви-и-ищет и мо-о-оре бушу-у-ует.

Белый па-а-арус беле-э-э-т вдали-и-и…

То как бу-у-удто в волна-а-аах утопа-а-ает,

То опя-а-а-ать поднима-а-а-а-ается вниз…

Очарованные артистичным исполнением гости не замечают очевидных ляпов в рифме и по окончании романса от души хлопают. Антоша так вообще встает из-за стола, подходит к жене и со слезами на глазах целует ее с несоответствующей для семидесятилетнего человека страстью. И только Олимпиада не испытывает никакого эстетического наслаждения и пытается мысленно отогнать от себя назойливо всплывающую в памяти строку: «То опять поднимается вниз». «В какой низ? – думает Липа, предпочитающая вместо художественной самодеятельности консерваторское исполнение. – Подняться можно только вверх!» Но невестку благодарит и вроде так, ни к чему, интересуется:

– Кто автор, Аня?

– Ой, не знаю, – отвечает польщенная золовкиным интересом невестка, а потом признается: – Сама.

– Сама? – вскакивает со стула Николаша и с гордостью перехватывает гитару. – Ну ты даешь, мам!

– Теперь ты сыграй, – просит его Анна, и в результате Олимпиада превращается в почетного гостя, к вящему удовольствию которого преподнесли музыкальный подарок, да не один.

Олимпиаде все это не нравится. Она морщится, но, по негласному уговору, хлопает в ладоши, хотя хочется хлопнуть по губам нетрезвых мальчиков.

Расходятся поздно. Анна умело укладывает нагрузившегося мужа на диван и тоном, не терпящим возражений, приказывает золовке:

– Со мной спать ляжешь.

Липа молча кивает.

– Только предупреждаю, – строго ставит ее в известность невестка. – Я храплю. Если чего – буди.

– Я тоже храплю, – вдруг признается непогрешимая Олимпиада и с облегчением вздыхает: – А я боялась, думала, усну, захраплю, мешать буду…

– Не будешь, – успокаивает ее Анна и вытаскивает из Антошиного пиджака слуховой аппарат: – Видишь, вот. Снял, чтоб от шума в ушах не трещало.

– И давно это у него? – искренно огорчается Липа.

– Да вот уж как лет семь. Вот как ты на него обиделась, так и купили. Он еще говорил, это, мол, меня Бог наказал. Был болтливым – стал глухим. Вот как! – Анна делает таинственное лицо и начинает собирать грязные тарелки.

– Давай помогу, – предлагает ей Олимпиада и, не дождавшись ответа, принимается за дело.

Во время уборки золовка и невестка почти не разговаривают друг с другом: каждая делает свою работу. Анна моет, Олимпиада вытирает.

– Не терплю, когда не убрано! – пытается перекричать шум воды Антошина жена. – Ночь спать не буду, а уберу.

Липа в знак согласия качает головой, а потом разглядывает рюмки на свет: чисто ли?

Когда уборка закончена, две пожилые женщины сидят за кухонным столом и смотрят в темные стекла, в которых сами же и отражаются. Складывается ощущение, что их и не двое, а четверо: хочешь – к собеседнику обращайся, хочешь – к его отражению. Какая разница?

– А ты чего, Лип, приехала-то? – вдруг догадалась поинтересоваться Анна, но сделала это тоном крайне миролюбивым.

– Чего приехала-то? – переспросила Олимпиада.

– Ну…

– Думала, что встретиться, а вот сегодня-то поняла – попрощаться. В последний раз, видно.

– Это чего ж ты такого-то сегодня разглядела? – грубовато произнесла Анна, пытаясь отогнать от себя тревогу.

– Да я всегда это видела, – непонятно ответила золовка.

– Чего видела-то? – напугалась Аня.

– Точнее – не видела ничего. Раньше вот думала: родит мне Ксения, буду нянчиться, нужна буду.

– А то ты не нужна? – с сарказмом произнесла невестка.

– Не нужна я никому, Аня, – выдохнула Олимпиада. – У Ксении муж, у них – дочь, а у меня, кроме Антоши-то, ни одного близкого человека. Для чего жила? Зачем небо коптила? Уходить, видно, пора, потому и приехала.

Услышав признание золовки, Анна раздулась от негодования и попыталась ее успокоить, как умела:

– А у меня?! А у меня что? Спроси меня, Липа.

– А что у тебя, Аня? – подчинилась приказу Олимпиада.

– У меня, Липа… ничего хорошего. Видела, поди, ни одной рюмки не пропускают. Все не нажрутся… Все им мало. Уж так мы с Антошей измучились с ними, так измучились.

– А Коля? – пугается за племянника Олимпиада.

– И Коля бывает, но не так. Видно, в вашу, старомлыновскую, породу. Греческая кровь! – вдруг с гордостью заявляет Анна.

– Да… – не с меньшей гордостью соглашается с ней Липа. – Похож он на нас. Даже вот ноги, смотрю, такие же, как и у Антоши. Колесом у Коли-то ноги-то.

– И чего хорошего? – вопрошает золовку Анна. – Скажи мне, что в этом хорошего? Утром встаю – об одном молюсь: хоть бы трезвые. Спать ложусь – хоть бы трезвые. Не о себе ведь молюсь, Л-и-и-па! О них, проклятущих!

– Зато вы – семья, – жалобно роняет золовка, и глаза ее наполняются слезами.

– Да какая мы семья?! – из суеверных соображений отказывается быть счастливой Анна.

– Какая никакая, а семья. Все живы. Песни вот поете. В гости друг к другу ходите. А я там одна.

– Так приезжай, – радушно приглашает ее невестка.

– Нет уж, спасибо! – криво усмехается Олимпиада. – Съездила, на вас посмотрела – еще хуже стало. Прям вот знаешь, Ань, как мне нехорошо-то стало. Вот словно вынули у меня все там, – она показывает рукой на грудь, – а вложить обратно-то забыли. Я ж ведь специально уехала. Думала, напугаются, останавливать будут.

– И?

– Чего «и»? Зять сказал: кухарку наймем, пока бабушка гостить будет.

– Ну так ведь отпустил же в гости – пожалуйста, – как-то неуверенно начинает оправдывать Анна московского зятя.

– Отпустил, – соглашается Олимпиада. – А зачем про кухарку сказал? Про няню, чтоб Аллочку из школы встречала, обедом кормила? Не знаешь?

– Зачем? – задает глупый вопрос невестка.

– А затем, Аня, чтоб показать мне: «Не больно-то ты и нужна нам здесь, старая калоша. Уедешь – обойдемся. Никакой беды не случится. Хоть на год поезжай!»

– А ты? – растерянно спрашивает Анна.

– А что я? Сказала, на неделю. Да не смогу. Душа прям так и рвется назад. Брата посмотрела. С тобой повидалась. Теперь можно и билет назад брать.

– Да подожди ты! – сердится на золовку Анна. – Пусть помучаются там без тебя. Узнают, каково это дом содержать, хозяйство вести, за Алкой присматривать, еще звонить будут и домой звать.

– Не будут, – не согласилась с ней Липа. – Сама слышала, как Ксения сказала: «Отдохнем хоть».

– Это Ксения-то?! – ахает невестка.

– Ксения, – поджимает губы Олимпиада и смотрит на свое отражение в черном окне.

– Вот видишь, Липа: ты ее подобрала, отмыла, вырастила… И что? За мать тебя не считает.

– Считает, – махнула рукой своему отражению золовка. – Только не за свою. Словно злится она на меня за что-то… Не пойму…

– И не надо! И не надо, – зачастила Анна, имевшая отнюдь не косвенное отношение к разладу между матерью и дочерью, а потом жестоко добавила: – Сколько волка ни корми, он все равно в лес глядит.

Ничего не ответила ей Липа, поправила растрепавшуюся за вечер прическу, обернулась подаренной шалью и буднично заметила:

– Пора уже и спать, Аня. Устала я что-то.

– А то не устала? – поддержала ее невестка, как-то мгновенно превратившаяся в старуху. – Ясное дело, устала. Я вон и то устала, ноги инда ломит.

– Артрит, что ли? – по-деловому уточнила диагноз Олимпиада.

– Он, – призналась Анна и заковыляла вслед за золовкой в спальню.

Уснули быстро. Храпели в унисон, периодически пугая друг друга особо раскатистыми руладами.

Ровно через день Липа уехала обратно. В гости не звала. Да никто больно-то и не рвался. Зачем? Хватало просто знания, что где-то там, в Москве, на Смоленской, живет Олимпиада Семеновна Серафимова, пообещавшая уйти первой, как только подойдет неумолимая очередь.

В ожидании своего часа Липа писала письма и отправляла их в далекий провинциальный город. Впрочем, их и письмами было сложно-то назвать! Открытки по поводу государственных праздников. Причем одной и той же открыткой, на которой были изображены или распустившиеся майские ландыши, или ветка сирени, или краснопузые снегири, она могла поздравлять в течение всего года, пока не заканчивался личный запас почтовой продукции.

Аня так та вообще вскоре перестала удивляться, когда из почтового ящика к 9 Мая доставала открытку новогоднего содержания. На оборотной стороне покрытых снегом еловых лап могло быть написано: «Брата Антошу, невестку Анну, любимого племенника Коленьку и остальных Серафимовых сердечно поздравляю с Великим праздником Победы! Миру – мир! Целую, обнимаю, ваша Олимпиада».

– Смотри-ка! – не давала покоя мужу Анна. – С ума она там, что ли, сошла в своей Москве?! Может, маразм у нее? Ты бы позвонил Ксении, узнал бы, как сестра.

– Чего я буду звонить? – пугался Антоша и даже поговаривал о том, чтобы навестить Липу, пока та жива. Поговаривать-то поговаривал, а не доехал, не решился: уж больно хлопотно. Пока ждал подходящего момента, пролетело время, а вместе с ним – острое чувство нужды в кровном родственнике. Сейчас Аня, Коленька, внуки были для Антоши на порядок важнее, чем та очередь, которую в прошлый свой приезд определила сестра: «Сначала – я, а уж потом ты. Ты моложе».

Как выяснилось, не возраст определяет очередность, а сама смерть делает за нас этот выбор. «Что значит «не хочешь»? – заглядывает она в изумленные лица напуганных людей. – Пора!» – «Так рано вроде: пожить бы еще!» – просит отсрочки человек, ссылаясь на занятость, молодой возраст, количество детей. «Незачем!» – грозит костлявая косой и страшно смеется пустым ртом. И ей все равно, где смеяться: в больничной палате ли, в детской, в доме престарелых… Абсолютно все равно. Иначе бы не взяла она постаревшего Антошу за руку. И не повела бы дорогами воспоминаний туда, где он когда-то стоял маленьким мальчиком перед заполненным человеческими телами рвом, куда вилами сталкивали его родного брата Ивана. Будь у смерти хоть капля жалости к человеку, она приходила бы за ним во сне и ласково бы уговаривала ничего больше не помнить, особенно из того, что остается здесь, дома, на земле. «Забу-у-удь!» – должна шептать смерть в человеческое ухо, чтобы не было страшно перед неведомым. Потому что у неведомого нет имени, и оно ни на что из известного человеку не похоже…

Узнав о смерти брата, Олимпиада заперлась в комнате: она чувствовала себя обманщицей, посулившей, да не выполнившей. «Как же так?!» – сжимала она руками свою седую голову и больше не могла произнести ни слова. Анне она перезвонила спустя десять дней и тускло сообщила о том, что приехать не сможет и что ей очень жаль, и ей, и Ксении, и Аллочке (та, похоже, и не поняла, что случилось). И еще Липа все время просила невестку не помнить зла, и признавала свою вину, и говорила, что отправила деньги, и что, наверное, больше…

Анна молча выслушала странную золовкину речь и зло поинтересовалась:

– А почему не ты?

– Ты права, – согласилась с ней Олимпиада, чем обезоружила невестку раз и навсегда. – Моя была очередь.

– Много ты понимаешь, – заплакала Аня в трубку, – чья очередь.

– Моя, – еще раз повинилась Липа.

– Нет уж, – собралась с духом Анна. – Живи теперь. Моя, наверное.

Она и вправду пережила мужа всего на полгода. Ушла быстро, в одночасье, и для всех неожиданно. Перед смертью ни с кем не простилась, словно торопилась куда-то. О ее смерти Олимпиаде сообщил Николаша, поседевший в год до бросающейся в глазах белизны.

– Коленька, – только и выговорила Липа и закусила совсем бесцветные губы.

– Одна ты у меня, – прокричал разом осиротевший Николай. – Не умирай, что ли, тетка!

– Не буду, – пообещала она ему и закрыла глаза ладонью. – Без тебя не умру. До последнего держаться буду, а тебя дождусь.

Ксения вырвала у матери трубку и строго произнесла невидимому Коленьке:

– Я, конечно, все понимаю, Коля. У тебя горе, но мама – пожилой человек, поэтому ты ее не тревожь такими звонками. Мне, знаешь ли, не все равно, как она себя чувствует… Ты ее разбередишь, а мне потом в сиделку превращаться?! Давай впредь договоримся…

– Хорошо. – Он хотел сказать «Ксения», но не смог и повесил трубку.

Умирала Олимпиада, так и не придя в себя после инсульта, но именно так, как мечтают миллионы старух: в абсолютной чистоте. Ни пролежней, ни затхлого запаха – ничего этого не было. Ясидзе ее блюли: сиделку наняли, лекарства самые лучшие, благо Аллочка на врача выучилась и собственноручно бабушку пользовала. Но вот что удивительно: и дочь, и мать почти не говорили о том, что конец один. Они просто его ждали, как ждут освобождения от надоевшего бремени. И когда заглядывали в комнату Олимпиады, то задавали сиделке один и тот же вопрос:

– Жива еще?

– Жива-а-а, – отвечала сиделка, думая, что успокаивает родственников. – Что с ней при таком уходе сделается? Еще года два пролежит!

Про два года сиделка, конечно, зря говорила. Аллочка – врач, не хуже других видела, куда дело катится, а потому мать теребила и отцу покоя не давала: в любой день может случиться, потому из дома ни ногой.

– Что ж, на работу нам не ходить? – усмехались родители.

– На работу – пожалуйста. Из города ни ногой.

Боялась очень Аллочка один на один с мертвой старухой оставаться, а так и случилось: отец – на симпозиум, мать – на дачу. Увидев, как к вечеру изменилось дыхание парализованной бабки, Аллочка забила тревогу и вызвонила мать:

– Сегодня, наверное. Может, дяде Коле позвонить?

– Зачем? – поинтересовалась Ксения. – Все равно не успеет.

– А папе?

Мать повесила трубку.

Николая дома не было – только зря жену его переполошили.

– В Москве Коля, – кричала она по-провинциальному громко, словно находилась не в собственной квартире, а на переговорном пункте. – В гостиницу надо звонить, передадут.

– Хорошо, – приняла рапорт Ксения. – Я позвоню.

– Ла-а-адно, – проорала Колина жена. – Вы уж позвоните ему, чтоб простился.

Как чувствовала она – не позвонят, за хлопотами забудут, сама набрала, попросила администратора, продиктовала номер, фамилию, попросила передать. Передали.

Закипела Колина кровь, заметался седовласый мужик по номеру: что делать? Куда бежать? Сразу ехать? Звонить?

Позвонил. Трубку взяла Ксения.

– Как она? – вымолвил Николаша.

– Скоро уже.

– Проститься хочу.

– Не говори ерунды: она никого не узнает.

– Я обещал… Одна ведь она у меня осталась, больше никого нет…

– У меня она тоже одна, – напомнила ему двоюродная сестра.

– Я понимаю. Пусти меня, Ксения. Я только посмотрю на нее, и все, – взмолился Коленька.

– Не надо, Коля, – раздраженно проговорила Ксения. – Не до тебя.

– Я приеду? – предпринял Николай еще одну попытку.

– Даже не думай. Ни к чему. Ей все равно, а у меня гостей нет сил принимать.

– Я не гость, – проорал в трубку Николаша. – Пусти меня к тетке! Не увижу ведь больше.

– И не надо, – жестко ответила Ксения. – Нечего тебе на нее смотреть – все равно не узнаешь.

– А хоронить? Хоронить-то когда? Скажешь? Я задержусь…

– Хоронить будем, когда Арчил с симпозиума вернется.

– А когда? – не поверил своим ушам Николай.

– Через пять дней, вчера только улетел.

– А если она сегодня умрет?

– Ну и что?

– Как ну и что? Лето!

– В морге полежит, потом похороним.

– Ксения! – попытался еще что-то произнести Николай, но сестра уже повесила трубку. – Тварь! – выдохнул он и оперся о стойку администратора.

– Это вы кому? – поинтересовался портье.

– Пошел на х… – незамедлительно отреагировал седовласый Коленька и поднялся в номер, где долго сидел на кровати, обхватив руками свою большую голову, как когда-то сидела строгая Липа, узнав о смерти брата.

В ту ночь Олимпиада умерла, промычав напоследок что-то нечленораздельное, которое неведомой силой подняло задремавшего Николашу с постели, и он, самый последний из настоящих Серафимовых, долго и по-детски плакал, всхлипывая громко и жалобно…

Липа пролежала в районном морге еще десять дней. Потом, разумеется, ее похоронили, правда, неизвестно, выполнив при этом ее последнюю волю об отказе от кремирования или нет…

Назойливые провинциальные родственники несколько раз пытались узнать название кладбища и номер могилы, но всякий раз натыкались на демонстративное недоумение:

– Господи, зачем это вам?!

– Проститься хотим, – не уставали объяснять надоедливые Серафимовы и просили по-хорошему, до тех пор, пока Ясидзе не поставили определитель номера и не перестали реагировать на их звонки.

Через год-другой родня успокоилась и перестала интересоваться всякими глупостями: что-о-о-о да где-е-е-е? Ясно уже – не наше дело. Не хотите говорить, не надо! Своей дорогой пойдем: все кладбища объедем, все регистрационные книги поднимем – год-то известный. Но нет! Не открывается тайна за семью печатями: то ли еще железные башмаки не изношены, то ли железные посохи не изломаны. А может, пока тикают эти железные сердца, так и останется неизвестным, где же покоится Олимпиада Семеновна урожденная Серафимова, 1907 года рождения, поселок Керменчик, что означает «мельница». О-о-о-очень старая мельница, на которую приазовские греки-переселенцы свозили зерно для помола. Поэтому-то село и переименовали в Старомлыновку и путаться перестали! Так и пошло: Старомлыновка да Старомлыновка. На все село – пять родов, и один из них – Серафимовы.

Когда цвели флоксы

Летом в их доме всегда пахло флоксами. И хотя цветы в вазах красовались до позднего октября, почему-то помнились не душистая гвоздика, не астры, не хризантемы, тоже любимые, а именно флоксы.

Белые, розовые, сиреневые, они с бесстрашием художника сбрасывали свои соцветия вниз – получался неряшливый ковер, с которым слепая Нина Николаевна расправлялась решительно и бесповоротно. Она сметала лепестки в ладонь и долго вдыхала их тонкий аромат.

– Чудо какое! – с благодарностью в голосе объявляла она домашним и, не дождавшись ответа, тайком ссыпала благоухающие лепестки в карман своего платья.

– Бабуля! Что ты делаешь?! – изумлялась притаившаяся за диваном внучка. – Давай выброшу.

– Тш-ш-ш, – шикала на нее Нина Николаевна и усаживалась на диван, покрытый малиновым плюшем.

– Зачем они тебе?

– Чтобы пахло хорошо.

– От платья? – с пониманием уточняла девочка.

– Отовсюду.

Откуда было знать глазастой юности о том, что запах – это единственное, что рождало в голове слепой женщины стойкий образ красочных мозаичных соцветий, напоминающий о великолепии внешнего мира. И смятые лепестки в глубоком кармане домашнего платья превращались в вещественное доказательство его существования.

Нина Николаевна набивала ими полотняные мешочки и вкладывала их в уложенное стопкой постельное белье, прятала под подушки, а некоторыми особенно благоухающими экземплярами перекладывала страницы истершегося от старости молитвослова.

Увидев бабушку стоящей на коленях перед иконами с книжкой в руках, внучка не удержалась и все-таки спросила:

– Ты же не видишь ничего. Зачем тебе книжка?

– Много ты знаешь, – возмутилась Нина Николаевна. – Видеть-то не вижу, а вот открою на нужной странице и сразу вспомню.

– А как ты нужную страницу-то найдешь, если не видишь? – продолжало жестокий допрос юное создание.

Слепая, как правило, не удостаивала ее ответом и начинала интенсивно бормотать слова молитвы, всем своим видом показывая всю неуместность разговора.

– Ничего не понимаю, – подходила девочка к деду. – Ничего не видит, а сама словно со страницы читает.

– Совпадает?

– Совпадает, я проверяла.

– А зачем проверяла?

– Ну, интересно же, дедуль.

– Мне же вот не интересно, что там написано, а ты зачем?

– Тебе не интересно, потому что ты татарин, а бабушка русская.

– И не поэтому вовсе. Что ты думаешь, я вашу Библию не читал?

Внучка пожимала плечами и отворачивалась.

– Я и Коран читал. И Тору читал.

– И что? – сдавалась томимая любопытством девочка, плохо представляя, что такое Библия, не говоря уж о Торе и Коране.

– А ничего, – посмеивался дед. – Везде одно и то же. И вообще, когда человек молится, к нему не заходят, не отрывают, не беспокоят, одним словом – дают с Богом поговорить. Ты чего Нину Николаевну тревожишь?

– Ничего я ее не тревожу. Слышу, она разговаривает. Значит, проснулась.

– Она, знаешь ли, так каждое утро разговаривает. И вечером разговаривает. Поговорит вот со своими ангелами и архангелами, а потом молчит полдня, так нащебеталась…

– Ничего она полдня не молчит. Она по телефону потом разговаривает.

– Так не молится же! – подвел итог дед и, напрочь забыв о предостережениях, только что поведанных внучке, громко позвал жену: – Нина Николаевна!

Называли друг друга старики странно: не так, как все нормальные люди. Фарид Иззахович звал супругу по имени-отчеству, а среди своих – «бабушка» и «мама». Нина Николаевна использовала еще меньший запас слов, точнее одно – «дедушка». «Дедушка, у нас там есть что-нибудь поесть?», «Дедушка, Ляля звонила? А Илюша?», «Дедушка, а куры-то нынче почем?» и так далее.

Со стороны это казалось довольно странным, особенно для тех, кто видел этих стариков вместе, всегда под руку, внешне одинаково пожилых, но один почему-то именовался «дедушкой», а другая – «Ниной Николаевной».

Когда вечерами дедушка уходил играть в шахматы, Нина Николаевна, если погода позволяла, спускалась на улицу, опираясь на подожок и тщательно нащупывая каждую ступеньку. Оставив жену на попечение говорливых соседок, Фарид Иззахович с шахматами под мышкой шел к соседнему подъезду, где собиралось разнокалиберное мужское дворовое братство: от инженера до бывшего уголовника. Места хватало всем.

Выиграв, дед закуривал, хотя, как уверял сам, бросил это дурное дело лет десять тому назад.

– А тогда зачем, дядя Федя? – интересовались мужики.

– А чтоб интерес был. Трофей, так сказать.

У Нины Николаевны развлечения были иного свойства. Лишенная возможности передвигаться свободно, она внимательно, чуть склонив голову набок, слушала соседок.

– Да что вы! – время от времени восклицала Нина Николаевна, не глядя собеседнику в глаза, но безошибочно, по слуху, определяя его местоположение в пространстве.

Сама она говорила мало, предпочитая, из суеверных соображений, скрывать дела семейные. И советовать Нина Николаевна тоже не любила, даже побаивалась, потому что всегда относилась к слову с невероятным пиететом, как и было написано в Библии: «Сначала было Слово…»

– Слово – это все, – воспитывала она внучку, чаще других приезжавшую к бабушке погостить. – Слово ранит, слово лечит…

– Слово калечит, – передергивала в рифму девочка.

– А хоть бы и калечит, – сердилась Нина Николаевна и гнала внучку домой от дурных соседских глаз, чтоб, «не приведи бог, ребенка нам не испортили».

В отличие от оптимистично настроенного фаталиста-мужа, она верила в порчу, в нечистые намерения и губительную по своему воздействию на человеческое здоровье зависть.

– Девочка у нас славная, красивая, умная, того и гляди… – заикалась было Нина Николаевна, а потом замолкала. – Тьфу, тьфу, тьфу…

Для очищения в доме держали святую воду, разлитую в бутылки с надписями, по какому случаю и в каком году. При внимательном рассмотрении, да еще ревизорским взглядом, в шкафу можно было обнаружить бутылки, запись на которых датировалась пяти-, а то и семилетней давностью. И потому, если возникала потребность умыть внучку (внучек), Нина Николаевна просила мужа отыскать среди этой водосвятной коллекции самую давнишнюю. Видишь ли, считала она, чем старее, тем ценнее. «Старый конь борозды не портит», – оглашала Нина Николаевна непонятную для внуков пословицу и приступала к чтению Богородицы двенадцать раз кряду. Святая вода в этот момент расходовалась щедро, проливалась на пол, но вытирать ее она не разрешала, свято веря в то, что, где святая вода капнула, там особая благодать и Божий дух.

– Упадешь ведь, скользко, – ворчал Фарид Иззахович. – Посмотрим тогда, какая благодать на тебя снизойдет! Возись потом с тобой.

– Уймись, дедушка! – гневалась Нина Николаевна и называла мужа «нехристем». – Много, я смотрю, ты понимаешь.

В этом вопросе перечить жене Фарид Иззахович, человек мира, одинково далекий от всех религий, не осмеливался и потому покорно ждал, когда высохнет пол.

Святую воду в дом привозили по большим праздникам. Чаще – соседки. Сама Нина Николаевна такой возможности практически не имела и позволяла себе столь далекое путешествие крайне редко и всегда в сопровождении мужа. Надо ли говорить, что поездка в церковь для незрячей Нины Николаевны являлась большим событием, ибо требовала огромных усилий со стороны обоих супругов. Потому что храм на другом конце города, на Воробьевке, и потому что ехать на трамвае: попробуй на подножку ногу-то задери! Высоко.

Но эти трудности Нина Николаевна с мужем были готовы преодолевать еще и потому, что поблизости с Воробьевским храмом жила семья их сына Ильи, известного в городе человека. Поэтому, если визит в церковь оказывался запланированным на воскресенье, радость стариков удваивалась уже только при мысли о предстоящей встрече с сыном, двумя внучками и снохой Любой.

Последняя к визитам родителей мужа относилась довольно прагматично. Люба рассматривала их как своего рода законную помощь в непростом деле взращивания молодого поколения в лице двух не по годам развитых девочек восьми и четырнадцати лет. Правда, существовало одно неудобство – заявлялись свекр со свекровью хоть и с подарками, но с утра пораньше. Причем именно в тот момент, когда так сладко спится в объятиях уже совсем седовласого Илюши и никуда не надо бежать – впереди весь день.

В сущности, Люба была, как выяснилось позже, не только прекрасной женой, сумасшедшей матерью, но и совсем не вредной по своей сути снохой. Она никогда не пыталась встать между родителями и сыном, потому что в этом не было ровным счетом никакой необходимости. Илюша сам добровольно вышел из очерченного условностями круга, сдернул несуществующую повязку с глаз и нежно сказал: «Люба, я твой навеки. Клянусь-клянусь-клянусь!»

Такой подход Любе нравился. Он позволял свалить с пьедестала соперников и убедиться в собственной неотразимости. Мало того, такой подход освобождал от навязанных традицией обязательств по отношению к многочисленной родне супруга и даже помогал укреплению суверенитета собственной семьи.

– Мама, здравствуй! Папа, здравствуй! Девочки здоровы, все хорошо. Ничего не нужно, если только трусики, носочки, колготочки… Ну, посидеть, когда болеют. А так… все есть, трудно, но справляемся. Времени свободного не бывает. На день рождения приедем… Что болит? Ну, понятно. Это нормально. Это возраст. Возраст, говорю. Ничего не сделаешь! Живите, как можете. Приезжайте в гости. Только звоните. Только не каждое воскресенье. Всегда рады. Целую.

И все – свобода размахивает кухонным полотенцем. Пахнет свежесваренной курицей. Утренними сырниками и дефицитной колбасой. Ура-ура: только я, Илюша и девочки, немного толстые, но не потому, что перекормленные, а потому, что в вашу родню, где у всех полные ноги и тонкие талии.

«Черт-те что!» – возмущался Фарид Иззахович поведением старшего сына, а Нина Николаевна с грустью смотрела слепыми глазами на ворчащего мужа и обижалась совсем немного. Самую малость. Чуточку только. Потому что Илюша – хороший мальчик, умный мальчик, заботливый отец, внимательный муж. Никаких проблем – все равно не видно. Только флоксами пахнет и на душе ржавая окись пережитой обиды. Был сын – и нет сына. Ну, он, конечно, есть. Но вроде как и нет. Занят. Работает. Отдыхает. Нельзя Илюшу тревожить: большой человек – большая ответственность.

Ну и ясное дело – не тревожили. Только тогда, когда в церковь. Только если воскресенье. И чаще летом. Зимой разве доберешься: скользко. Упадешь – дедушка не удержит. А, не дай бог, сам?! Тогда будем, как два дурака, поперек рельсов лежать. Пока помощи дождешься, околеешь.

А летом – другое дело. Флоксы цветут, асфальт под ногами, и в трамвае посвободнее: все в отпусках. Каждое лето, точнее – каждый август в преддверии праздника святого Пантелеймона теряла покой набожная Нина Николаевна и задолго до наступления Великого дня начинала готовиться к дальней поездке на Воробьевку. Фарид Иззахович готовил жене ванну, она выкладывала на диван свежие полотенца – себе, дедушке, день проводили в хлопотах и суете.

– А мне-то мыться зачем? – протестовал дедушка.

– Поговори еще, – гневалась Нина Николаевна и грозила ему пальцем: – В церковь во всем чистом, а не как ты – рубашку наденешь и будешь ходить, пока та колом не встанет.

– Да я ж в церковь-то не пойду, – продолжал увиливать от водных процедур дедушка.

– Еще чего не хватало! – топала маленькой ножкой Нина Николаевна. – Это когда татары в православном храме свечки ставили?

– Вот видишь, – радовался Фарид Иззахович. – Я же говорю, мне можно не мыться!

– Нельзя, – обрывала его супруга. – На церковный двор тоже в чистом нормальные люди заходят. Тоже святое место!

– Так я за воротами могу постоять, – не терял надежды дедушка.

– Это как это ты за воротами можешь постоять? А я как же пойду?! Это мыслимое ли дело – старуху на церковный двор запустить и бросить? А если я до дверей не дойду: спотыкнусь и об землю?!

– Христиане подымут, – обещал ей Фарид Иззахович, и в голосе его прорывались шутливые нотки.

– Христиане-то подымут! – не сдавалась бабушка. – А тебя Бог накажет.

– Чего это меня твой Бог наказывать будет? Я вообще не по вашему ведомству прохожу. С меня Аллах спросит…

– Вот пусть тогда твой Аллах тебя по мусульманскому обычаю в тряпку заворачивает и бегом хоронит, а я не буду.

– И не надо! – сдается дедушка. – Как похоронишь, так и похоронишь. Главное, чтоб оркестр был и венков побольше. Чтоб все видели – Фарида хоронят.

– А зритель-то – это ты, что ли?

– А кто же?! – хлопал себя по коленям Фарид Иззахович. – Мои похороны, значит, я и есть главный зритель. А вы – так, гости.

– Дурак ты, дедушка, – умудрялась обидеться на него Нина Николаевна. – Тебя твой шайтан на сковородке будет жарить за шутки твои дурацкие!

– Не рационально, – успокаивал жену тот и, прекратив сопротивление, послушно плелся в ванную с полотенцем под мышкой.

На Пантелеймона Нина Николаевна никак не могла усидеть дома, потому что назначила святого главой своего домашнего пантеона. Пантелеймону она молилась чаще других еще и потому, что тяжело болела дочь, а у дочери – двое, и врачи сказали – «всё», а Пантелеймон – «посмотрим». И пока правда была на его стороне, и Нина Николаевна это ценила, и от переполнявшей ее благодарности плакала всякий раз, когда слышала Божественное имя.

А сегодня слезы ее посещали в два раза чаще, потому что день Пантелеймона Целителя падал на воскресенье, а это значило, что радость двойная – и в церковь, и к Илюше. К нему в дом – тоже вроде как в церковь, не всякий раз к причастию допустят: все от Любы зависит, в духе или не в духе.

Выехали первым трамваем, задолго до начала службы. Нарядные оба вошли в церковные врата, у дверей в храм расстались, чтобы через часа три встретиться ко взаимному удовольствию.

Ждать дедушка мог бесконечно. Бессрочно. Всегда, пока в дверях не появится его маленькая Нина, теперь именуемая «бабушкой». «С праздником!» – отвешивали Фариду Иззаховичу поклоны прихожане, осеняли себя Божьим знамением и тактично проходили мимо, быстро забыв про чужого старика в парусиновой шляпе. Сидит себе и сидит дедушка: значит, так надо.

Из дверей храма доносилось нестройное пение, и дедушке казалось, что он слышит измененный от времени голос Нины Николаевны, дрожащий от волнения и общего ликования. Дождавшись конца службы, Фарид Иззахович незаметно проходил в ворота, стараясь успеть до основного потока прихожан, спускавшихся с высокого церковного крыльца.

«С праздником!» – снова приветствовали его незнакомые люди, и он почтительно снимал шляпу и раскланивался с каждым, кто к нему обращался.

Нина Николаевна появлялась в окружении знакомых женщин, бережно поддерживающих слепую под ее округлый локоток. «Спасибо!» – неустанно благодарила она помощниц и вертела головой в поисках дедушки, как будто могла увидеть его среди стоящих внизу.

Завидев жену, дедушка поднимался от силы на две ступеньки вверх и протягивал ей руку, терпеливо ожидая момента, когда та спустится.

– Забирайте, дедушка, свою красавицу! – радовались его появлению знакомые прихожанки и соединяли их руки.

– Спасибо! Спасибо! – снова и снова благодарили старики и пережидали, стоя на церковных ступеньках, пока поредеет возбужденная от праздничного действа толпа и дорога не станет свободной.

– Ну? – всегда задавал Фарид Иззахович один и тот же вопрос. – Успокоилась?

– Успокоилась, – удовлетворенно признавалась Нина Николаевна и, как обычно, всхлипывала.

– Ну? – опять интересовался дедушка. – Плачешь, что ли?

– Есть такое дело, – шмыгала носом Нина Николаевна и вытирала незрячие глаза скомканным влажным платочком.

– Давай-ка я, – доставал свой платок Фарид Иззахович и тянулся к лицу жены.

– Чистый хоть? – к слову уточняла Нина Николаевна и поворачивала к мужу просветленное лицо, покрытое морщинами.

– Чистый! – уверял дедушка и вытирал жене глаза непонятного цвета.

«Совсем мутные», – про себя отмечал Фарид Иззахович и прятал платок в кармане летнего пальто. Глаза и вправду были похожи на два бутылочных осколка, отшлифованных морской галькой.

– Ну… пойдем, что ли, дедушка, – спохватывалась Нина Николаевна и пыталась торопиться.

– Постой-постой, – сердился старик и решительно перехватывал ее локоть.

За воротами Нина Николаевна задавала свой дежурный вопрос:

– Сидят, что ли? – Она имела в виду нищих.

– Сидят, – успокаивал ее Фарид Иззахович и разворачивал жену лицом к попрошайкам.

– Давай, дедушка, копеечку, – требовала Нина Николаевна и протягивала руку.

– Опять бездельников кормить будем? – возмущался тот, но «копеечку» выдавал.

Подавали вместе: точнее, подавала Нина Николаевна, а дедушка направлял ее маленькую руку, строго следя за тем, чтобы «копеечка» упала в ладонь нищему.

Одарив попрошаек, старики степенно удалялись в следующий «храм», буквально через дорогу. Был он девятиэтажным, несуразным в своей многооконности и многоподъездности. Внутри пахло сыростью, а голоса звучали гулко, словно в колодце. Ждали лифт, со страхом переступали, пока поднимались, лифт потряхивало.

– Высоко все-таки! – жаловался дедушка.

– Высоко! – вторила ему Нина Николаевна и крепко держалась за рукав мужа, чувствуя себя в этом лакированном гробу в невнятной опасности.

На нужном этаже лифт останавливался, с шумом разъезжались двери, и старики торопились перешагнуть тонкую границу между бетонной площадкой и затертым полом грузоподъемной машины, сквозь которую можно было рассмотреть тусклые огни шахты. Лифт лязгал дверями, тухла красная лампочка, и Нина Николаевна шептала себе под нос:

– Слава богу, добрались.

Преодолев подъем, успокоив сердцебиение, Фарид Иззахович нажимал на кнопку звонка. За дверью раздавалась мелодичная трель. Позвонив трижды, старики терпеливо ждали, когда им откроют, и переминались с ноги на ногу.

Открывала дверь Люба – в бигуди и атласном стеганом халате, из-под которого виднелся край ночной сорочки. Не глядя, кто перед ней, распахивала дверь и исчезала в полумраке коридора, бросив на ходу привычное: «Илья! Ну сколько можно! У тебя же ключи…»

Старики стояли перед распахнутой дверью и не осмеливались войти.

– Ушла вроде? – шептала Нина Николаевна и дергала дедушку за рукав.

– Ушла, – шепотом сообщал тот и звонил снова.

Разъяренная Люба подбегала к двери, но, увидев свекра со свекровью, меняла тон и капризно приветствовала родственников:

– Ну что же вы опять не позвонили, мама?! Ну сколько же можно вас просить: звоните, когда собираетесь прийти. А вдруг нас дома нет?!

Фарид Иззахович, подтолкнув жену, переступил через порог и сообщил невестке:

– Я, Люба, вчера звонил. С Оксаной разговаривал. Сказала, что передаст.

– Т-т-тише! – шикала на свекра Люба и торопилась закрыть дверь в комнату. – Спят!

– Я зво-нил, – по слогам шепотом проговаривал дедушка. – Оксана сказала, что передаст. Сказала, приезжайте.

– Передаст эта Оксана! – заворчала Люба. – Эта Оксана сама не помнит, как ее зовут.

– Мы ненадолго! – торопилась уверить сноху в краткосрочности визита Нина Николаевна.

– А мне-то что! – отмахнулась Нина. – Илюша-то все равно на базаре. Сидите, ждите.

Старики растерялись от неожиданности и замешкались в прихожей.

– Ну, проходите, что ли! – возмутилась Нина. – А то девочек разбудите!

Свекор со свекровью стали торопливо раздеваться, Нина Николаевна подала мужу подожок и замерла в ожидании. Дедушка почему-то медлил.

– Папа! Ну что вы так долго?! – снова возмутилась Люба и поправила бигуди надо лбом.

– С праздником тебя, Любочка, – миролюбиво произнесла Нина Николаевна и протянула снохе половину просфоры.

– Это что? – брезгливо поинтересовалась Люба.

– Просвирка, – пояснила свекровь. – Сегодня Пантелеймон Целитель.

– Ну какая мне разница, мама! Я в церковь не хожу, молитв не знаю, всей этой вашей религиозности не понимаю! Кто пек? Кто тесто месил? Из каких продуктов? Каким ножом резали? Не могу я все это! Я же врач.

– Можно подумать, врачи в Бога не верят, – осмелилась воспротивиться Нина Николаевна. – Или вы не люди?

– Ну не знаю, не знаю… – протянула Люба и провела стариков в гостиную, указав место на диване. – Посидите пока. Сейчас Илюша с базара вернется, девочки проснутся, завтракать будем.

– Ничего-ничего, – снова успокоила сноху Нина Николаевна. – Делай свои дела, Любочка. Не обращай на нас внимания.

Любочка добросовестно выполнила пожелание родителей мужа и испарилась в неизвестном направлении.

Старики тихо сидели, внимательно прислушиваясь к доносящимся из-за двери звукам – шуму разбивающейся о железную мойку воды, скрипу половиц в коридоре, лязганью замка. «Пришел Илюша», – шептались. Сын заглянул в комнату, поздоровался, пообещал: «Я сейчас» – и исчез.

Через полчаса в гостиную заглянули обе девочки, лохматые спросонья. Увидев деда с бабкой, тоже поздоровались, тоже пообещали вернуться и не пришли.

Через какое-то время запахло блинами. Потом какао. И сын, и невестка, и внучки периодически заглядывали к запертым в гостиной старикам и обещали: «Сейчас!»

Нина Николаевна сидела, бутылочными глазами уставившись в одну точку, не говоря ни слова. Старая женщина пыталась удержать в памяти сегодняшнего дня благоухание ладана, торжественное потрескивание свечей, гулкий голос протодиакона и чувство нежного просветления, посещавшего ее в церкви. Особенно в такой день, как сегодняшний. День Пантелеймона Целителя. Но память не исцеляла, а только подчеркивала убогость и тщету сиюминутного момента: бесцельное сидение на диване в недостижимой близости к семье сына.

«Не нужны!» – догадалась Нина Николаевна и безмолвно заплакала.

«Не нужны!» – осенило старика, и его красивые руки предательски задрожали.

– Вставай, Нина! Пойдем! – скомандовал Фарид Иззахович и поднялся первым, чтобы поддержать жену.

Нина Николаевна, не говоря ни слова, покорно поднялась и сама пошла к дверям так уверенно, как будто знала, куда идти, какие двери открывать. «Это ангел меня вел», – рассказывала она потом другой внучке и горько плакала от обиды.

Увидев стариков в прихожей, семья сына дружно поднялась из-за стола и разом заворковала:

– Мама! Папа! Бабулечка! Дедулечка! Куда вы! И посидели-то всего ничего! Сейчас вот девочек покормим и будем чай пить. Ведь праздник же, сами говорили. А то что долго, так, сами понимаете, не ждали. Дела всякие: мясо с рынка перебрать, овощи рассортировать, борщ поставить варить, потому что понедельник, а у детей должно быть первое… Так что и обижаться-то грех. Скоро уже. Минут пять, не больше. И мы все в вашем распоряжении. Куда же вы? Оставайтесь! Чаю попьем.

– Ничего-ничего, Любочка, Илюша! Делайте свои дела, детки дорогие! Не обращайте на нас внимания, на стариков-то. В другой раз как-нибудь… – суетилась Нина Николаевна, тщательно удерживая слезы.

– А чего ты плачешь-то, бабулечка?! – удивляются девочки и в негодовании переглядываются: «Это надо же! Сами приперлись в воскресенье, а мы еще виноваты!»

И только дедушка не говорит не единого слова. И не смотрит на сына. И не смотрит на сноху. А только «бабушке» под ноги, чтобы через порог не споткнулась.

К лифту вышел Илюша, строгий и недовольный:

– Зачем вы так, мама? Люба же расстроится!

– Переживет твоя Люба, – обрывает его отец и вводит жену в лифт. Двери закрываются. Илюша, огорченный, прислушивается к его движению и, когда хлопает входная дверь, облегченно вздыхает: «Старость! Что поделаешь?!»

Правильный Пантелеймон святой. Целитель. Никто не умер, все живы-здоровы. Только печальны.

Печально бредут нелепо одетые старики к трамвайной остановке. И отовсюду пахнет флоксами: празднично и многообещающе.

– Дух-то какой! – говорит Нина Николаевна и чуть сильнее, чем обычно, опирается о руку мужа.

– А в парке-то сейчас как! Может, зайдем? – браво предлагает Фарид Иззахович обессилевшей Ниночке.

– Нет уж… Домой, – требует та и едет до дома, не проронив ни слова.

Домой, где пахнет флоксами не меньше, чем в парке, потому что стоит август. А август – это когда цветут флоксы…

Content

Татьяна Булатова
Дай на прощанье обещанье (сборник)

Хочешь – верь, хочешь – не верь

Сами разберемся…

«Может, год, а может, и два…»

Главное – не перепутать

Как сказать…

«Закон подлости»

Проститься хочется

Когда цвели флоксы