Татьяна Булатова

Счастливо оставаться! (сборник)

Гуси-лебеди

В селе Коромысловка, что стояло на одноименной речке глубиною по щиколотку, на улице Матросова, около леса, в доме № 5 жила-была девочка Оля. Толстая и кудрявая. С большой головой и с большим сердцем. В сердце жила любовь: к папе, маме, бабушкам, дедушкам, даже к младшему брату Вовке, а также к собакам и гусям.

– Га-га-га, – говорила Оля, просовывая ногу сквозь прутья загона.

– Га-га-га, – отвечал ей гусак Трифон и вразвалку шел к соблазнительным, оббитым по носу сандалиям.

– Га-га-га, – приглашала девочка важную птицу к диалогу.

– Га-а-а-а, – выдавливал из себя гусак, выпучивал глаза и вытягивал шею.

– Олька, – дергал птичницу за мятый подол задравшегося к самым трусам вылинявшего платья младший брат Вова. – Не боис-ся?

– Нет, – не задумываясь, отвечала девочка и вытягивала пухлую ножку как можно дальше.

Воодушевленный сестринской смелостью семилетний карапуз, найдя в плетне подходящую дырку, делал то же самое. Правда, нога его была босая и грязная.

– Гуся-гуся-гуся, – тоненько зазывал мальчик. – Иди сюда, гу-у-уся. Иди сюда, беленький.

Трифон панибратства не любил и, надув шею, шипел, грозно глядя на шевелящиеся грязные пальчики.

– Убери ногу, – строго приказывала Оля.

– Не уберу.

– Ущипнет.

– Тебя же не щипает.

– Меня – это меня, – со знанием дела произносила толстая девочка, не сводя глаз с гусака. – Меня он любит.

– И меня любит, – со слезами в голосе не сдавался братишка.

– Тебя он любить не может. Потому что ты – это он!

– Я не он! – сопротивлялся Вовик.

– Он. – Сестра стояла на своем.

– Не он! – вошел в раж мальчик.

– А я говорю – он!

– Не он!

– Он!

– Не-е…

Не успел Вова выпалить свое очередное «не он», как Трифон ущипнул его за ногу, загоготал и воинственно замахал крыльями.

– А-а-а-а, – зашелся в плаче утративший бдительность спорщик, и Оля нехотя вытащила ногу вслед за пострадавшим. Посмотрев на гусака укоризненно, ткнула брата в спину, да так, что тот согнулся вдвое, и недовольно буркнула:

– Давай иди уже. Не реви.

Не тут-то было. Вовик голосил, как на пожаре, явно испытывая удовольствие от издаваемых им самим звуков.

На трубный рев навстречу детям неслась мать, на ходу вытирая руки о засаленный фартук.

– Что-о? Что случилось?

– Вовку Трифон ущипнул.

– А куда ты глядела? – возмутилась Ираида Семеновна.

– А че он ногу свою туда засовывает?

– А она че засовывает? – плача, сдал сестру Вовик.

– Куда?

– В забор, – сообщил травмированный гусаком родственник.

– Ты че, Оль, опять к гусям лазила?

– Я не лазила, – честно призналась нерадивая дочь.

– Ла-а-а-а-зила, – стучал дальше Вова.

– Че врешь-то? – возмутилась Оля и замахнулась на брата.

– Э-э-эй, ты, давай руки-то не распускай! – прикрикнула на дочь Ираида Семеновна.

– А че он врет-то?

– Это еще надо выяснить, кто из вас врет.

– Олька врет.

Мать укоризненно посмотрела на дочь, собираясь сказать привычное «Нехорошо, доча», но не успела, потому что вспомнила об оставленных на плите оладьях.

Незатейливое кушанье к детской трапезе издавало тоскливое урчание среди пузырящегося масла и дымный запах, почуяв который Ираида Семеновна огорченно воскликнула:

– Господи, сгорели!

Всплеснула руками и запричитала:

– Сгоре-е-ели, сгоре-е-ели…

Потянула носом, рассвирепела и, повернувшись на 180 градусов, решительно направилась к дому, приговаривая:

– Господи, ну что за дети! Ну не дети, а уроды какие-то!

– Олька – урод, Олька – урод, – радостно подхватил Вовка и запрыгал на одной ножке.

– Это кто урод? – возмутилась Оля. – Я урод?

– Ты, ты, – с готовностью подтвердил мальчик, продолжая ритуальный танец победителя.

Старшая сестра явно уродом быть не хотела, хотя всегда это про себя подозревала. Виной всему была эта проклятая родинка, спрятавшаяся в правой ноздре, отчего правое крыло носа было сине-малинового цвета. Многочисленные родственники за изъян это считать отказывались, гордо ссылаясь на Ольгиного деда с такой же отметиной на носу. Зиновию Петровичу роковое пятно жить не мешало. За всю свою долгую жизнь он привык к изумленным взорам сельских ребятишек, к тому, что сердобольные мамаши пугали им непослушных своих чад, шипя на ухо: «Вот отдам тебя Зяме Меченому…» На прозвище свое Ольгин дед давно не обижался, чего нельзя было сказать о его строптивой внучке, вздрагивающей от слов: «Вон Ольга Меченая пошла».

Вот и сейчас Вовкины слова взбаламутили ее и так неспокойную душу. Поэтому старшая сестра «на похвалу» нисколько не поскупилась:

– Придурок. Придурок, трус, кощей, слабак, свинья, – тараторила Оля, выговаривая все слова четко и достаточно тихо, чтобы мать не услышала.

Вовик, оглушенный вероломством сестры, перешел к решительным действиям. Увидев лежащий на земле камушек подходящего размера, он разбежался и, подобно заядлому футболисту, зарядил его в сестру.

Вот как нога взяла, так камушек и полетел. И влетел, надо сказать, в нужное место – в сестринский подбородок. Теперь пришла Олина очередь изумляться. Сокрушенная предательским ударом, корчась от боли, девочка схватилась за подбородок, и рука попала во что-то липкое. Оля поднесла руку к глазам, увидела кровь и впала в бешенство. Нет, она не плакала и не кричала. Ноздри ее раздувались, в глазах метались какие-то сполохи, а в груди клокотало и булькало.

Вовка замер в нерешительности: то ли бежать прочь, а прочь – это под материнское крыло, то ли падать на землю и изображать раскаяние, или еще лучше – полное беспамятство. Но прежде, чем пришло к нему решение, наступила страшная расплата.

Ольга подошла к брату и врезала ему промеж ног. Удар относился к числу запрещенных приемов, но в данной ситуации правил не существовало. Вовик заорал от боли, повалился на землю и с истошными воплями начал по ней кататься. Не остановившись на достигнутом, она пнула брата в бок, отчего тот заорал еще громче.

На крик наконец-то отреагировала Ираида Семеновна, разгонявшая в этот момент дым в кухне. Материнским глазам предстала ужасающая картина кровной мести. Причем дочь она видела со спины, а сына – во всей красе. Вовик, догадывающийся о том, что прошло достаточно времени, чтобы мать увидела кровавую расправу старшей над младшим, виртуозно доигрывал свою роль почти невинно убиенного.

– Ма-а-ма, – выл он. – Мамочка, спаси меня!

И мамочка, бросив на плите очередную порцию оладьев, торпедой вылетела из кухни, дабы прекратить кровопролитие.

– Бегу, сыночка! – кричала она на ходу. – Бегу-у-у!

Оля обернулась на материнский крик и тут же получила затрещину такой силы, что русые кудри на ее голове подскочили от неожиданности.

Через мгновение, увидев кровь на лице дочери, Ираида Семеновна всплеснула руками и начала исступленно целовать раскрасневшееся личико.

– Доча, что с тобой? Кто это тебя, доча?

Ольга молчала.

Поняв, что вразумительного ответа от детей она не добьется, огорченная Ираида помогла сыну подняться и через секунду обратилась в самую высшую инстанцию из числа ей известных:

– Господи, Господи, ну почему у всех дети как дети?! А у меня? А у меня кто? Кто, Господи, у меня? Это дети? Нет, это не дети! Это звери! Волки это. Сволочи, а не дети. Ну за что это мне?! Ну за что?!

Ираида Семеновна, схватившись за голову, раскачивалась посреди двора. «Сволочи» выжидающе смотрели на мать, внимательно наблюдая за ее диалогом со Всевышним.

– Господи, и это дети? – продолжала Ираида.

Господь молчал. Во дворе было тихо.

– Господи, – запричитала она в очередной раз. – Как бы до старости дожить? Как дожить мне до старости с этими детьми? Ну разве доживешь с ними до старости? Ну, скажи мне, Господи, разве доживешь? Умру-у-у. Умру, ведь воды никто не подаст, – сделала Ираида Семеновна неожиданный вывод.

– Я подам, – с готовностью пообещал Вовик.

– Я… тте… подам! – очнулась Ираида. – Я счас тте подам, подавальщик! А ну марш в баню, кому сказала. И ты давай топай, – обратилась она к дочери. – Ишь, стоит, глаза вытаращила.

Ираида Семеновна потемнела лицом и, изогнувшись, схватилась за тапку:

– Они подадут! Они подадут, эти звери.

Ольга не стала дожидаться оглаживания тапкой и потрусила по дорожке к месту наказания. За свои неполные девять лет она хорошо изучила материнское свойство загораться как спичка и искрить, искрить, саму себя подзадоривая, растравливая и доводя до состояния полной невменяемости. Находясь в нем, Ираида Семеновна становилась скорой на расправу и в выражениях не стеснялась. Оля, выучившая их наизусть, пыталась избежать многократного повторения про то, какая она неблагодарная дочь, неряха, неслух, сопля зеленая, пацанка и гадина, и потому рванула к бане бегом.

– А ты чего стоишь? Ты чего стоишь, оболтус? Каин ты несчастный, прости Господи, чиганаш неуемный! – неистовствовала Ираида.

Вовик жил на свете меньше всех остальных, про Каина ничего не знал, ни о каком чиганаше не слышал, поэтому угрюмо переспросил:

– Почему это я камень?

– Какой еще камень? – оторопела мать.

– Не знаю я, какой камень, – гнул свою линию Вовка.

– Я вот тебе сейчас дам камень! Я тебе сейчас такой камень дам. Такой дам!

Вместо камня в сына полетела тапка. Вовик увернулся и поспешил по знакомому маршруту.

– И чтоб я вас не видела! До самого вечера не видела. До утра! До…

Растрепанная Ираида удовлетворенно созерцала хлопнувшую в бане дверь и по инерции продолжала ворчать:

– И поделом! И поделом обоим. Вот только пусть попробуют у меня выйти.

Вовка высунулся в маленькое банное оконце и с почтением спросил сбавлявшую обороты мать:

– А в туалет?

– Никакой тебе туалет теперь, – злобно буркнула Ираида Семеновна. – Терпи.

О том же мальчика предупредила и старшая сестра, предусмотрительно дернувшая брата за ноги, отчего лохматая голова мальчика исчезла в оконце, а из бани послышался жестяной звон рухнувших шаек.

– Ты чего шумишь, Ираида? – донеслось до раскрасневшейся женщины.

Та обернулась на голос: в калитку входили муж и статная свекровь.

– Ой, Степа, – ласково пропела Ираида Семеновна, и лицо ее засветилось. – Здравствуйте, мама.

– Чего шумишь? – игриво переспросил муж, с удовольствием оглядывая пока еще молодое лицо Ираиды.

– Чего шумишь? Чего шумишь? – не менее игриво, а потому и крикливо-радостно заторопилась с ответом жена, старательно поправляя выбившиеся из пучка пряди. – Того и шумлю, что надо. Довели, бестолочи.

– Что-то у тебя Ираида на дворе горелым пахнет, – отметила свекровь. – Пожар тут у вас, что ли?

– Да нет, какой пожар! – весело произнесла невестка. – Оладьи опять спалила, пока тут с детьми разбиралась.

– Разобралась? – поинтересовалась Полина Михайловна.

– Я-то разобралась.

– А дети где? – Бабушке не терпелось увидеть внуков.

– В бане сидят. Наказанные.

Степан наконец-то подошел к жене и по-хозяйски притянул к себе. Ираида заалела. В смущении мужнины руки разомкнула и, любовно глядя в его загорелое лицо, спросила:

– Ты на обед, Степ? Или совсем?

– Совсем на обед я, Ирка.

– Так нет, Степ, обеда. Не ждала я тебя так рано.

– Готовь, супружница. Я не тороплюсь, – заверил Степан и направился к врытому посреди огорода небольшому деревянному столбу с алюминиевым рукомойником.

Местоположение этого столба в семье Звягиных стало притчей во языцех. Врытый много лет назад во время строительства нового дома, он явно утратил свою актуальность. Степан неоднократно пытался «вырыть его на хрен», но Ираида упиралась и процессу препятствовала с необыкновенным остервенением.

– Тебе он мешает? – сварливо наскакивала она на мужа.

– Так ведь, Ир, посреди двора – ни то ни се, – оправдывался застигнутый на месте преступления с лопатой в руках Степан Зиновьевич.

– Тебе – ни то ни се, – наскакивала Ираида, – а мне – то-се. Столько лет стоял! И пусть стоит себе, вдруг понадобится.

Нужды особой в нем не было, Степан Ираидиной привязанности к этому столбу не понимал, но трижды в гневе бросал лопату, так и не сумев добиться от жены разрешения на ликвидацию.

Отгадка на самом деле была проста и крылась в Ираидиной склонности к мистицизму. Она истово верила, что, умывшись из погнутого алюминиевого рукомойника, обретает истину. Поэтому всякий раз в поисках решения бежала к столбу и звякала рукомойником, пытаясь добыть драгоценную влагу. И сердилась всякий раз, если ее там не было. Шла к колодцу, набирала полведра, выливала его в алюминиевый сосуд, а порой и добавляла в него пару капель святой крещенской воды. Потом процесс возобновлялся: Ираида плескалась, подставляла лицо солнцу и какое-то время молча стояла, зажмурив глаза. Никто ее этому не учил, обычая такого в Коромысловке сроду не водилось, но в правильность своих действий Ираида свято верила.

– Я, пока Степа дом строил, оказывается, Ольгой беременная ходила, – объясняла она своей подруге громким шепотом. – А не знала. А тут как поведет меня, поведет. В глазах все поплыло, головушка закружилась, думала все. Умираю. А умылась и чую, нет, не все. Совсем не все. И поняла я, Тань, что беременна. И легко мне так, Тань, стало. А потом как затошнит, сюда к столбу своему бегу. Умоюсь, и хорошо так.

Узнать про свою вторую беременность, уже Вовкой, Ираида снова бегала к столбу. Туда же приводила ее и свирепая бабья ревность, когда сорока на хвосте приносила, что Степа Звягин приударяет за очередной машинисткой в колхозной конторе. Теперь уже и колхозов не было, и местной МТС не стало, и Степан Зиновьевич Звягин давно переквалифицировался в работника местной телефонной станции, а Ираида все равно время от времени к столбу прибегала.

Умоется, глаза закроет и читает про себя Богородицу, а потом приговаривает: «Матушка, Заступница, Пресвятая Богородица, беду отведи, соперницу со двора моего проводи. Сохрани семью мою, Матерь Божья. Отныне. Навеки. И во веки веков. Аминь». Молитву эту Ираида Семеновна придумала сама, а потом даже впрок, для дочери, для Ольги, на тетрадном листке записала и положила в шкатулку с документами. В чудодейственную силу этой молитвы Ираида верила истово во многом и потому, что любимый Степа вот уж лет двадцать со двора – ни ногой. Разве только к мужикам. Но бедное сердце все равно ныло и беду чуяло, но у заповедного столба почему-то успокаивалось и после омовения начинало биться ровно, а так все больше прыгало.

Вот и сейчас, глядя вслед направившемуся к рукомойнику мужу, Ираида с трудом сдерживала сердцебиение и на всякий случай зажмуривала глаза, чтобы счастье свое не спугнуть. Сквозь сомкнутые веки мужнина спина распадалась на множество разноцветных лучиков, а рукомойник на солнце блестел серебряной каплей.

– Ираида! Ираида! Ты слышишь меня?

– А? – встрепенулась женщина от голоса свекрови.

– Ты слышишь меня или нет? – начала раздражаться Полина Михайловна.

– Да слышу, конечно, слышу, – заторопилась с ответом зачарованная Ираида. – Чего ж мне, мама, вас не слышать?

– Ну тебя, Ира, право слово. Ты как провалилась куда-то. К детям-то пустишь?

– Не пущу, мама, не сердитесь, – посуровела лицом Ираида.

– А что случилось-то?

– Вовку Трифон ущипнул – Ольга недоглядела, а все потому, что сама к гусям в загон лазила.

– Эка беда, подумаешь, – протянула свекровь. – Ну ущипнул и ущипнул.

– Да ладно бы, мама, ущипнул. Вовка Ольге лицо камнем раскровенил, она его испинала. Вот ведь по земле валялся.

– Так уж и испинала? – лукаво протянула Полина Михайловна.

– Так и испинала.

– Значит, не зря наказаны?

– Ой, мама, не зря, – отвечала Ираида, а сама так и косилась в мужнюю сторону.

– Поговорить хоть можно?

– Да говорите, сколько хотите, только из бани не выпущу.

Свекровь настаивать не стала, а со всей своей статью двинулась по дорожке к бане, укрывая от солнца лицо козырьком ладони. Что-что, а за красотой своей Полина Михайловна следила. Ни в огороде, ни в поле лица не открывала, только глаза поблескивали сквозь тонкую щелочку белого платка. Руки мазала кремом, отчего от них пахло тонко и вкусно. Во всяком случае, первоклашкам так казалось, когда Полина Михайловна вкладывала им ручку в руки и складывала пальчики щепотью.

В одежде Ираидина свекровь вкус демонстрировала отменный, предпочитая для работы строгие костюмы и белые блузы, и в доме своем никаких халатов не признавала, чему невестка ее поначалу немало изумлялась. Но равнение на Полину Михайловну держала и даже обзавелась своей портнихой, которой и заказала сразу не менее трех платьев для повседневной, то есть в доме, носки. Кстати, подражание скоро превратилось в естественный образ жизни, и даже Ольгу Ираида Семеновна обряжала во фланелевый халат исключительно после бани, и то не всякий раз, предпочитая использовать спортивный костюм с начесом, оставшийся в семье Звягиных еще со времен Степанова детства.

Вот и сейчас несла себя Полина Михайловна к бане неспешно, бессуетно, держа свою чуть тронутую сединой голову гордо, а спину ровно.

Ольга, увидев бабушку, высунулась ровно наполовину из банного оконца и начала размахивать руками. Сзади напирал Вовка, пытаясь вытеснить сестру с наблюдательного пункта, но безуспешно, ибо Ольга брыкалась, как молодая лошадь, и Вовик увертывался так же ловко, как и при игре в вышибалы.

– Олька, – тянул он сестру за мятый подол. – Олька, ну пусти меня.

Сестра не реагировала.

– Пу-сти-и, – сопел тот и пер грудью на шевелящуюся баррикаду.

– Бабуля, – засветилась внучка от радости. – Бабулечка, выпусти меня.

– Не могу, Олюшка, – вздохнула Полина Михайловна. – Мама не велела.

– Бабулечка, я к гусям не лазила, а Вовка первый начал. Он в меня камнем кинул. Видишь? – Оля ткнула пальцем в раздувшийся и такой же сине-малиновый, как и пятно на носу, подбородок.

– Вижу. Но ведь ты тоже, Олюшка, хороша, – печально возразила Полина Михайловна.

– Да, баба, – взвизгнул Вовка. – Она меня ногами пинала. И опять пинает. И к окну не пускает.

– Пусти его, Оля.

Девочка нехотя посторонилась, и в окно воткнулась белая кудрявая голова.

– Баба! – предвкушая освобождение, завопил Вовка. – Баба! Открой меня. Я в туалет хочу.

– Врет он, – буркнула где-то там, в глубине Ольга. – Он только что в таз написал.

– Я опять хочу, – вошел в раж Вовик. – Пустите меня!

Полина Михайловна строго посмотрела на внука:

– Ты чего бузишь?

– Я не бузю, я в туалет.

– Про туалет я уже слышала, – строгим учительским тоном изрекла Ираидина свекровь. – Теперь про тебя хочу услышать.

Для Вовы Звягина учительский авторитет бабки никакой ценности не представлял, поэтому он, не теряя надежды, предпринял еще одну попытку:

– Баба, маму позови.

– Зачем?

– Ну позови маму. У меня живот болит.

– Ничего у тебя не болит, – как отрезала Полина Михайловна. – А будешь кричать, вообще повернусь и уйду.

– Не уходи, баба, – сдался Вовик. – Не буду кричать.

Переломившая ситуацию Полина Михайловна присела на врытую под банным окошком маленькую скамеечку и спросила:

– Сам расскажешь? Или Трифона позвать?

Такого поворота юный дебошир не ожидал.

– А Трифона, баба, зачем? – изумлению Вовки не было предела.

– Как зачем? Ты не рассказываешь, значит, Трифон мне расскажет.

– Он же гусь, баба, – не поверил Вовка.

– Ну и что, что гусь. Мне что гусь, что петух – разницы никакой. Все равно понимаю. И сестру вот твою понимать научила.

– Да-а-а? – задохнулся Вовик от зависти.

– Да. Поэтому Трифон ее и не щиплет никогда.

– Меня, баба, научи, – смиренно попросил внук.

– Тебя? – переспросила Полина Михайловна. – Тебя, Вова, не могу, потому что ты обманщик и разбойник. А обманщиков и разбойников гуси не любят, особенно тех, которые в людей камнями кидают. Вот скажи мне, Вова, почему тебя Трифон ущипнул?

– Он ногу в забор сувал, – подсказала Оля ответ брату.

– Я ногу сувал.

– А зачем ты, Вова, ногу к гусям совал?

Мальчик молчал, впрочем, ответы его бабушку особенно и не интересовали.

– А что ты, Вова, пока ногу совал, Трифону говорил?

Внук наморщил лобик, пытаясь вспомнить, и неуверенно выдавил:

– «Гуся-гуся» его звал.

– А знаешь ли ты, Вова, что нельзя Трифону говорить «гуся-гуся»?

– Почему? – еле слышно промолвил мальчик.

– А потому, Вова, – Полина Михайловна начала говорить с использованием восходящей интонации, – что Трифон не простой гусь.

– А какой? – Вовик зачарованно смотрел на бабушку.

– И не гусь это, Вова, вовсе. Не гусь, а заколдованный принц.

Глаза мальчика округлились. Полина Михайловна продолжала:

– И заколдовала его злая ведьма. И сказала ему: «Быть тебе гусиным королем, пока не полюбит тебя простая девушка».

– Олька, что ли? – задохнулся от неожиданности Вовик.

– Может, Ольга. А может, и не Ольга. Только, Вова, кого ущипнет гусиный король, тот превратится в серого гуся. Ну, если повезет, может быть, в белого.

– Бабонька, – с тоской заскулил мальчик. – Не хочу я в гуся, ни в серого, ни в белого.

– А что делать? – грустно спросила Полина Михайловна и помолчала минуту. – Впрочем, есть, Вова, одно средство.

– Какое, баба? – воскликнул мальчик.

– Простое, Вова, средство. – Дальше Полина Михайловна продолжала вещать замогильным голосом. – Если до заката солнца успеешь исправить свой обман, может быть… – Учительница начальных классов грустно посмотрела на обалдевшего от ужаса внука. – Может быть, и не превратишься в гусака. Главное, вовремя успеть.

– Олька не лазила к гусям, – выпалил Вова и посмотрел бабушке в лукавые глаза. – Я ногу сувал сам. Камень бросил… я.

Полина Михайловна еле сдерживала улыбку.

– Вот так вот, Вова. Жди теперь, когда солнце сядет.

Вовик трубно заревел, зашмыгал носом, отчего у Оли у самой защипало в носу, и ей безумно стало жаль своего младшего брата. Она даже погладила его по белобрысой голове и, как сумела, подбодрила:

– Не реви, Вовка. Может, и не станешь ты гусем.

– А вдруг стану?

– А хочешь, узнаем? – поспешила на выручку Полина Михайловна.

– А как? – горевал Вова.

– А вот схожу сейчас к Трифону и узнаю, – предложила бабушка, остро почувствовавшая необходимость охладить не на шутку разыгравшееся воображение своего внука.

– Иди, баба, – взмолился Вовка. – Иди скорее.

Полина Михайловна медленно поднялась со скамейки и чинно направилась в сторону загона для гусей. Вовик следил за бабушкой глазами, не забывая всякий раз отмечать про себя, что пока еще день и солнце не село.

Полина Михайловна немного постояла у загона, наблюдая за передвижениями ни о чем не подозревающего Трифона. Гусак выгнул шею и по-хозяйски направился к забору. Прямой взгляд статной женщины ему не понравился, и Трифон взмахнул крыльями, сопровождая угрожающий жест агрессивным шипением. Полина Михайловна ничуть не стушевалась, вошла в загон и остановилась. Трифон, словно раздулся, призывно загоготал и, покачиваясь, продолжил движение вперед. Посетительница не растерялась, резко выбросила вперед руку, расставив пальцы рогаткой прямо напротив красных глаз гусака, и громко шикнула: «Ш-ш-ш». Трифон отступил. Полина Михайловна, не отводя от гусака глаз, попятилась, толкнула калитку и только потом повернулась к Трифону спиной.

Дети, не отрываясь, наблюдали за бабкиной вылазкой, отчего Ольга хихикнула, а Вовка преисполнился немыслимой гордости. Нетерпение клокотало в нем.

– Ну, давай, – просительно приговаривал он. – Ну, давай, баба, иди скорее уже.

Полина Михайловна словно почувствовала настроение внука и интуитивно прибавила шаг.

Вовка не выдержал и заорал:

– Ну что? Баба! Что Трифон сказал?

Полина Михайловна приложила палец к губам. Вовик заерзал, но кричать больше не стал, дожидаясь того момента, когда бабушка предстанет прямо перед ним.

– Ну что, Вова?

Мальчик побледнел.

– Быть тебе человеком. Но чтоб это было в последний раз. Так передал Трифон.

– А мне Трифон ничего не передавал, бабулечка? – полушутя-полусерьезно поинтересовалась Оля.

– Передавал, Олюшка, передавал, что любит тебя и ждет, но тоже просил не драться, а то ему тоскливо будет.

Ольга зарделась, а Вова посмотрел на сестру с нескрываемым уважением.

Полина Михайловна, довольная произведенным эффектом, долго задерживаться не стала. Поцеловала внучку в многострадальный нос, Вовика добродушно чмокнула в щеку, пригласила на воскресный обед по поводу «без повода» и выдвинулась в сторону дома. Оттуда доносился переливчатый смех Ираиды и, если прислушаться, не менее веселое кухонное звяканье.

Свекровь вошла в дом, но дальше прихожей проходить не стала, увидев в открытую кухонную дверь, как Степан жадно пытается обнять накрывающую на стол Ираиду.

«Господи, – подумала Полина Михайловна, – зачем им дети? Они сами как дети: все не наиграются!»

– Ира. Ира!

Невестка выглянула из кухни с выражением досады на раскрасневшемся лице.

– Вы чего стоите там, мама? Проходите, обедать сейчас будем, – по-родственному скомандовала Ираида.

– Нет, Ира. И не проси: проходить не буду, домой пора. А ты детей-то отпусти, Ира. Ни к чему им в бане-то до ночи сидеть.

– Хозяин – барин, – не удержалась Ираида Семеновна, чтобы не съязвить.

– Не барин, Ира, а ба-ры-ня, – не осталась в долгу свекровь, но, поймав пристальный взгляд сына, стушевалась, поняв, что тому ее ответ не по нраву. – Дело твое, Ира, не обижайся, а только держать детей взаперти непедагогично.

– Ну-у-у, – протянула невестка. – Мы педагогических институтов не кончали…

Степан, почувствовав, что диалог двух горячо любимых им женщин заходит в тупик, решил разрядить атмосферу и примиряющим тоном добавил:

– А не мешало бы…

Сказал и пожалел, потому, видимо, огорчился. Благодарная Полина Михайловна, пытаясь смягчить возникшее напряжение, мигом бросилась на сторону Ираиды и глубокомысленно изрекла:

– Не в институтах, Степа, дело…

И тут же осеклась, ибо фраза ее была также не к месту, как и реплика сына, минутой раньше.

– Где уж нам! – демонстративно воскликнула Ираида и удалилась в кухню.

Степан вышел проводить мать, потупив глаза. Полина Михайловна тоже говорила куда-то в сторону. Условившись о встрече в воскресенье – «как всегда, на обед», – мать с сыном разошлись.

В дом Степан входил как побитая собака.

– Проводил? – грозно спросила Ираида.

Муж торопливо кивнул.

– Тогда садись, обедай.

Села напротив мужа, привычно подперев подбородок ладонью, правда, при этом смотрела нарочито сквозь предателя.

Степан огорченно хмыкнул – промашка, мол, вышла – и осторожно поднес ложку ко рту.

Ираида презрительно спросила:

– А чего ж ты, Степа, на мне-то женился? На необразованной и темной? Может, не надо было?

Ираида входила в раж, с каждой секундой набирая обороты. Именно этого Степан и не любил, поэтому терпеть не стал и для начала исподлобья взглянул на супругу. Та в запале Степаново выражение лица не разглядела и продолжала с еще бо́льшим энтузиазмом:

– Конечно, не ровня я тебе. Не ров-ня! Правду люди мне говорили – не хотела меня твоя мать. Не хо-те-ла! Понятно теперь, почему ты аж до свадьбы к Зинке Куприяновой захаживал. В городе училась! Училась она в городе! Что ж ее городские-то замуж не позвали? А может, мама твоя ее уговорила вернуться? А то, мол, женится наш Степа, женится, и глазом не успеем моргнуть!

Степан, не сводя глаз с Ираиды, медленно положил на стол ложку, да так аккуратно, что та даже не звякнула. И только было открыл рот, как Ираида Семеновна, уловив во взгляде супруга угрозу, мелко-мелко зачастила:

– Ты чего, Степ? Невкусно, да? Невкусно? Так давай я вылью! Вылью я эти щи, раз невкусно. Картошку ешь. Не хочешь картошку? – Ираида как заведенная продолжала не поддерживаемый Степаном разговор. – Ну, не хочешь картошку, скажи тогда, что ты хочешь?

Жена метнулась к холодильнику, распахнула его и опять затараторила:

– Яйца, может? Не хочешь яйца? Тогда давай – рыба тут вот есть, вчера жарила, отец приносил. Что? И рыбу не хочешь? Чего ж ты тогда хочешь, Степа? – огорченно наконец обратилась она к мужу.

– Сядь, Ирка. Не мельтеши.

– Я и не мельтешу, Степ. Я как лучше хотела.

– Вот и не мельтеши, Ир. Дай по-человечески мне поесть.

– Да ешь на здоровье, – с облегчением откинулась на стуле Ираида.

Степан завороженно смотрел на тарелку, жена – на мужа. Над столом зависла тишина. На Ираиду снизошло счастье. Подперев ладонью подбородок, она пристально смотрела на мужа, на его большую неправильной формы голову, на наметившиеся залысины, местами распрямившиеся кудри и боялась дышать. Глазам ее стало горячо, и женщина громко выдохнула. Степан поднял голову, всем своим крупным телом почувствовал торжественность момента и заботливо спросил:

– Ты чего, Ир?

Ираида не проронила ни слова и взгляда не отвела, просто затрясла головой, изображая согласие.

– Ир, ну ты, правда, чего? – с тревогой переспросил Степан.

– Ну чего я, Степ? Ничего я, – с готовностью подалась вперед Ираида, а губы тем не менее предательски задрожали.

– Нет, я же вижу – глаза на мокром месте!

– Да у баб всегда глаза на мокром месте, – весело, правда, сквозь слезы откликнулась хозяйка.

– Мне до других баб дела нет, – отрезал Степан. – Я тебя спрашиваю: почему у тебя глаза на мокром месте? – уже сердито переспросил муж.

– Обидно, – соврала Ираида. Как-то язык не повернулся сказать, что счастлива.

– Не обижайся, Иришка, – пошел на мировую Степан.

– Не буду, – согласилась Ираида и нацепила на лицо озабоченное выражение. – Тебе чаю или кваса?

– Мне… – промычал супруг. – Мне, Ирка, ничего. Мне – на работу. Пора уже…

– Не убежит твоя работа, – строптиво произнесла Ираида.

– Моя не убежит. Я побегу. Побегу я, Ир.

– Успеешь. Про баню не забыл?

– Я-то не забыл, – Степан лукаво посмотрел на жену. – Топить сам буду.

– Не то я?! – по-доброму ворчливо возмутилась Ираида. – Кому надо, тот и топит.

– А тебе, что ли, не надо? – в ухо жене жарко прошептал Степан.

Ираида зарделась, но шагу не отступила, продолжая начатую игру:

– А то надо?!

– Посмотрим, Ирка, – уже на ходу бросил муж, не упустив случая огладить ее наливное тело.

– Посмотрим, – выдохнула Ираида. – Иди уже! Тоже мне, смотритель нашелся!

Последние слова воткнулись в Степанову спину и зависли в воздухе. Впрочем, для продолжения разговора присутствия мужа уже и не требовалось. Ираида убирала со стола, любовно ворча под нос:

– Посмотрит он… Кто на кого еще посмотрит… Смотритель… Посмотрит…

Руки привычно делали свое дело. Улыбка блуждала по лицу. Женщину томило желание.

Детей Ираида выпустила задолго до наступления вечера. Отомкнула дверь, встала в проеме, привычно воткнув руку в бок. Ни Ольга, ни Вовик навстречу не подались. Ираида подождала еще секунду и спросила:

– Эй, есть тут кто-нибудь?

В ответ зазвенела тишина.

– Нет, ну тут есть кто-нибудь, или я сама с собой разговариваю? Ольга, – позвала дочь Ираида, – ты заснула, что ли?

Не услышав ответа и на этот раз, мать шагнула в банный полумрак. Из маленького окошка струился свет. В нем плавали частицы пыли, напоминая разреженную взвесь. Поток света врезался в стоящую под окном лавку, на которой, свернувшись калачиком, посапывал Вовка. Острым углом торчали его разбитые коленки, белые кудри свешивались прямо на личико с приоткрытым ртом, из уголка которого тянулась тонкая слюнка безмятежного детского сна.

«Прям ангел», – подумала Ираида, и глаза ее увлажнились.

Второй ангел приземлился на груде грязного белья, поджав под себя ножки, обутые в стоптанные сандалики. Сквозь разметавшиеся волосы виднелись две синие отметины на многострадальном носу и подбородке.

Вид дочери матери не понравился, поэтому побудку наказанных она начала именно с нее.

– Доча, – тихо позвала Ираида, – дочь, вставай. Ты чего ж, дочь, на грязном-то белье улеглась? Места, что ли, другого не нашла?

Оля тихонечко застонала и перевернулась на другой бок.

Ираиду Семеновну дочерний ответ не удовлетворил:

– Ольга, – сказала она чуть громче, – ты меня слышишь? Вставай давай.

Девочка слышала материнский голос, но просыпаться не торопилась. Ираида наклонилась к дочери и откинула с ее лица волосы. Оля зашевелилась, приоткрыла один глаз и вполголоса пожаловалась:

– Ма-а-ам, больно…

– Где, дочь, больно? – засуетилась женщина.

– Здесь… – Девочка показала на подбородок, по которому от банной духоты разлилась синева, отчего в лице появилась явная асимметрия.

– Эк тебя разнесло… – посетовала Ираида.

Ольгу материнские слова напугали, она заплакала.

– Чего ревешь? – запричитала Ираида Семеновна.

– Бо-о-ольно, – скулила девочка.

– А кто виноват? Кто виноват, я тебя спрашиваю?

Мать наскакивала на дочь с бесполезными вопросами не случайно: ей было страшно. Поэтому чтобы скрыть собственное замешательство, женщина перешла в наступление, но уже на сына.

– Эй, Вовка, вставай!

– Я и не сплю, – буркнул малолетний разбойник, понимая, что мать не ограничится заключением в бане.

– Сестру чуть не убил! Не спит он!

Вовка предусмотрительно молчал. История с Трифоном, придуманная бабушкой, лишила его малейшей способности к сопротивлению. Он сел на лавке, поджав ноги, и низко опустил голову. Ираида позу смирения расценила за нежелание признать вину и рассвирепела:

– Ты чего голову-то опустил? Чего не смотришь? Смотри давай, чего натворил.

Вовка поднял голову и посмотрел на сестру. Из припухших со сна глазенок катились слезы. Ольга от увиденного заскулила еще сильнее. Правда, уже не одна, а в унисон с братом.

Ираида растерялась и уже готова была заплакать вместе с детьми, но, как ей казалось, вовремя взяла себя в руки:

– Господи, ну что это за дети? То убивают друг друга до полусмерти, то ревут от жалости! И вместе не могут, и врозь не живут! Ну почему, Господи, у меня все не как у людей?!

Дети, услышав знакомый текст, звучавший сегодня неоднократно, на секунду приостановили слаженный вой. Мать, воспользовавшись паузой, привычно воткнула руки в бока и, набрав воздуха, заголосила:

– Во-о-он с глаз моих! Чтоб глаза мои на вас не глядели, обормоты несчастные! До вечера чтоб мне на глаза не попадались, а то я за себя не ручаюсь! – вошла в раж Ираида.

Дважды повторять не было необходимости – через секунду в бане никого не осталось. До прихода Степана жилое пространство Звягиных накрыла тишина.

Пока муж топил баню, Ираида любовно готовила чистое белье и перестилала постели. Пару раз она подходила к зеркалу и пристально в него смотрела. В зеркале виднелось потное раскрасневшееся женское лицо, озабоченное и сосредоточенное. Ираида Семеновна словно не замечала залегших в уголках глаз морщин, резко обозначившихся носогубных складок. Нравилась себе Ираида, и все тут. Правда, одной переживать собственную красоту было тяжело. Просто невыносимо. Пришлось позвать дочь.

Ольга поднялась на второй этаж без особого энтузиазма, предполагая, что получит очередное задание. Не обнаружив мать в детской, она повернулась в сторону родительской спальни – сквозь приоткрытую дверь угадывалось какое-то движение.

– Господи ты, боже мой, – взмолилась девочка. – Ну что ей еще от меня надо? Ведь только выпустила.

– О-о-олька, – заорал снизу Вовик. – Ну, где ты там? Идти-и-и надо!

– Щща-ас, – шикнула Ольга вниз и приоткрыла дверь. – Ма-а-ам?

– Доча! – обрадовалась Ираида прибывшей группе поддержки, но главный свой вопрос не задала.

– Звала? – уточнила девочка, экономя драгоценное время, отпущенное до бани.

– Отец там чего? Баню топит? – немного в сторону поинтересовалась мать.

О том, что баня топится, можно было догадаться и так. Сквозь распахнутые окна сюда, на второй этаж, долетал соблазнительный запах дыма. Ольга с недоумением посмотрела на мать:

– Топит.

– А Вовку ты, Оль, накормила?

– А чего его кормить-то? Он же не ест ничего! – искренне изумилась девочка.

– А гусей? Гусей смотрела?

– Ма-а-ам! Ты чего? Ты ж сама сказала к загону не подходить.

– Ой, и ты послушалась?!

– Я ж в бане сидела, – уклончиво ответила Оля.

Ираида на секунду замолчала, собралась с силами и задала свой главный вопрос:

– И как я?

– Чего? – не поняла девочка.

– Ничего. Как я выгляжу, доча?

Ольга поперхнулась от обрушившегося на нее доверия и внимательно посмотрела на мать. Та, опустив руки, смиренно ждала приговора. Девочка смерила Ираиду строгим взглядом и почему-то басом ответила:

– Краси-ивая.

– Правда? – заулыбалась женщина.

– Ма-ам, ты чего?

Ираида весело рассмеялась:

– Чего-чего? Ничего! Хо-ро-шо просто!

Ольга недоуменно смотрела на мать, не понимая, что происходит. Но на всякий случай как-то криво улыбалась. Ираида схватила дочь за руку и с силой потянула к себе. Девочка не сопротивлялась.

– Встань сюда! – скомандовала женщина и развернула дочь лицом к зеркалу. – Смотри!

Ольга вытаращила глаза что есть силы, отчего ее изображение в зеркале приобрело испуганный вид. За спиной лукаво щурилась мать. Больше в зеркале ничего не было.

– Ну как? – шепнула Ираида. – Похожи?

Детский взгляд наткнулся на уродливое пятно, навечно поселившееся на носу, и посуровел:

– Не похожи, – дернула плечом Ольга и вывернулась из материнских рук.

Настроение было испорчено.

– Доча, ты чего?

– А то ты не знаешь чего, – буркнула девочка и направилась к двери.

– Я тебя не спросила: отец баню топит?

– Ты меня спросила. Топит.

– Ну ладно, – согласилась Ираида. – Пусть топит.

– Ма-ам, – взмолилась Оля, – я пойду?

– Куда еще?

– Меня Вовка ждет.

– Где он тебя ждет?

– Внизу.

– Ага, – согласилась мать. – Когда не надо, он тебя всегда ждет. Что за дети! – завела Ираида свою привычную песнь.

Впрочем, слушать ее уже было некому.

Вовка, расставив ноги, стоял около калитки. Его мучило любопытство – по улице чинно шествовало стадо гусей. Домашняя птица, запертая в загоне, услышала движение близких родственников и призывно загоготала.

– Есть! – восторженно произнес Вовик и стремглав понесся к дому навстречу выпорхнувшей сестре.

Ольга под впечатлением от материнского эксперимента злобно бурчала себе под нос: «Похожи… очень похожи… еще как похожи…» Девочка обернулась и показала язык распахнутым окнам. Завершив акцию протеста, маленькая бунтовщица сжала кулачки и, не глядя перед собой, устремилась вперед. Далеко Оле уйти не удалось – на пути возник Вова:

– Олька! Гусей погнали.

– Ну и что?

– Давай Трифона выпустим!

– Это еще зачем? – полюбопытствовала сестра.

– Ну как зачем?! – наскакивал Вовка. – Посмотрим.

– Тебе мать потом посмотрит! Давно в бане не сидел?

– Как ты не понимаешь, – огорчился мальчик. – Он же король!

– Кто король? – не поняла Ольга.

– Он!

– Да кто?!

– Да он! Он!

Оля строго посмотрела на брата и презрительно переспросила:

– Трифон, что ли?

Вовка в ответ закивал головой.

Оля подумала:

– И че будет?

– Посмотрим, – успокоил сестру Вовик.

Посмотреть на выход Трифона в свет дети не успели. Степан прокричал домочадцам:

– Ба-а-ня го-то-ва!

Первой откликнулась Ираида:

– Ты чего, Степ?! – высунулась она из окна. – Звал меня, что ли?

– Готова баня. Собирай детей, Ирка.

Услышав родительские голоса, Ольга с Вовкой ринулись к дому небольшими перебежками, стараясь не вызвать подозрений матери, строго-настрого запретившей не просто открывать загон с гусями, но даже подходить к нему. Второпях Вовик забыл о том, что отодвинул щеколду и даже чуточку, можно сказать, самую малость, приоткрыл калитку. Одним словом – выпустил Вовка гусей.

Детей повели мыться первыми. В предбаннике Ольга заартачилась:

– Я не буду с ним мыться!

Ираида оторопела:

– Это почему еще?

– Я уже большая, – ответила девочка и наотрез отказалась снимать платье.

– Да что еще это такое?! – всплеснула руками Ираида Семеновна. – На прошлой неделе, значит, она большая не была. А за неделю вдруг выросла?

Вовка, молча наблюдавший за перепалкой, тоже на всякий случай отказался снимать трусы. Спокойно такое пережить Ираиде было не под силу:

– А если я сейчас сама с тебя трусы сниму? – полушутя-полусерьезно спросила она сына. – Ты, значит, тоже у нас большой?

– Я большой, – согласился Вовик.

– Камнями, значит, кидаться он не большой, а трусы снимать большой? – задумчиво поинтересовалась мать. – А если я сейчас… – Ираида осмотрелась по сторонам. – Не посмотрю, что ты большой…

Взгляд ее упал на заранее замоченный Степаном веник.

– Да как приложу тебе по заднице!

Мать схватила веник и замахнулась на сына, отчего по стене отпечатался веер брызг. Вовка спрыгнул с лавки и бросился к противоположной стене, где стояла Ольга, прижав платье к груди. На всякий случай мальчик тоже подтянул трусы как можно выше, всем своим видом демонстрируя, что будет стоять насмерть. Внешне скульптурная группа, застывшая у стены, напоминала пленных партизан перед расстрелом. Исполнительница приговора не ожидала такой прыти и замерла с оружием в руках. С веника капало. Ираида растерялась. Решение пришло неожиданно:

– Хорошо. Не хотите раздеваться – не надо. Одна большая сейчас в дом пойдет, будет там сидеть, ждать пока мать с отцом из бани придут. А потом – в баню самая последняя, когда сам домовой мыться ходит.

Ольга, услышав про домового, побледнела, но рук от груди не отняла.

– А другого большого, – грозно продолжала Ираида, – я Трифону отдам!

Она сделала шаг к стене, схватила за руку сына и потащила к двери. Вовка упирался, но был слишком легковесным, чтобы остановить впавшую в раж мать. Ираида толкнула ногой дверь и чуть не закричала от ужаса – у порога стоял Трифон. Белая птица на фоне вечерних сумерек выглядела зловеще. Вовкино сердечко забилось, и мальчик истошно заорал:

– Не-е-е на-а-адо! Ма-а-ама, не-е-е на-а-адо!

Вовка визжал и извивался с такой силой, что Ираида еле удерживала его в руках. Услышав детский крик, к бане мчался Степан, и сердце его обрывалось от страшных предчувствий. Увидев хозяина, гусак сделал шаг в сторону, но не больше. Степан схватил извивающегося сына на руки и с силой прижал к себе, пытаясь остановить истерику. Понемногу Вовка начал успокаиваться, рыдания перешли во всхлипывания и скоро затихли.

– Он что, обварился? – спросил отец.

– Он испугался, – с готовностью сообщила Оля.

– Чего?

– Не чего, а кого… Трифона…

– Зажарю я, на хрен, твоего гусака, – пообещал Степан Ираиде, чем вызвал у сына вторую волну истерики.

– Не-е-е на-а-а-адо! Па-а-а-па, не-е-е на-а-а-до!

– Не будет, сыночка, – пообещала Ираида Семеновна, благоразумно умолчавшая о выбранном для мальчика наказании. – Не будет папа гусочку резать.

– А жарить? – неожиданно уточнил Вовка.

Родители переглянулись.

– И жарить не будет, – заверила Ираида. А потом подозрительно посмотрела на дочь: – А кто Трифона выпустил?

Ольга прямо смотрела матери в глаза.

– Она не выпускала, – доложил Вовка.

– А кто ж тогда? – язвительно уточнила Ираида. – Сам вышел?

– Сам. – Вовка утвердительно качнул головой и прижался к отцу. – Папа, я с ними не хочу мыться! Я же уже большой мальчик? – Он решил идти до конца.

– Большой, – согласился Степан и выразительно посмотрел на жену. – Большой он у нас, Ирка. Придется учесть. И взять в команду.

Довольный Вовка, не дожидаясь ответа матери, начал стаскивать с себя трусы, нисколько не стесняясь своей наготы.

– Без баб, пап?

– Я те дам «без баб», – в который раз замахнулась на сына Ираида, но вскоре вслед за Степаном расхохоталась.

– Пойдем, доча, – позвала мать зачинщицу смуты, и та бесстрашно выскользнула из бани в темноту.

В августовской тьме белел Трифон, так и не сошедший со своего наблюдательного пункта. Похоже, птица была просто дезориентирована в пространстве по причине окончательно спустившейся на землю темноты.

– Я загоню его, мам, – пообещала девочка.

– Темно ж уже, – возразила Ираида.

– Я не боюсь, – ответила Ольга и подошла к Трифону.

Тот почувствовал рядом человека и злобно зашипел. Маленькая хозяйка по бабушкиному примеру резко выбросила руку и громко шикнула. Трифон в темноте не видел противника, поэтому решил просто ретироваться. Причем сделал это с королевским достоинством. Его маневр не был бегством, он был возвращением домой.

Оля задвинула щеколду, шепнула: «Пока», – и помчалась к дому. Без Трифона в темноте ей было страшновато.

В общем, баня в семье Звягиных сегодня не задалась – женская половина семьи вообще мылась наскоро.

– Ольга, дай на голову полью, – торопилась Ираида.

– Полей, – подставляла влажные от банного пара кудри девочка.

Мать опрокидывала таз с водой и вместо привычного «с гуся вода – с Оли худоба» подавала команды:

– Мыль, давай.

Оля старательно вспенивала шампунь, но волосы в мыльные рожки не сбивала, видя, что мать не настроена на игру. Наливное детское тело поблескивало в банном полумраке, но Ираиду это не радовало: «Как раскормилась, – думала она о дочери. – Прям толстуха». Девочка чувствовала внутреннее недовольство матери и специально присаживалась на корточки, поворачиваясь к Ираиде спиной.

«Вон хребта уже не видно, все салом заплыло», – никак не могла успокоиться женщина, отчего налегала на мочалку все сильнее. Наконец Ольга вскрикнула:

– Ма-а-а-м, больно!

Ираиде стало стыдно, и, пока дочь не повернулась к ней лицом, она быстро перекрестила детскую спинку. Потом легко коснулась и бодро произнесла:

– Ну вот, оттерла, аж скрипит. Подожди, окачу.

Подставила жестяной таз под кран с кипятком. Вода звонко ударила в жестяное дно. Ираида Семеновна прикинула на глаз, перекрыла горячую воду и пустила холодную. От содержимого шайки пошел пар, и вода издала приятное уху бульканье. Женщина с опаской опустила руку в таз и перемешала его содержимое, читая про себя Богородицу.

– Готово! – объявила Ираида и окатила дочь. – Вставай.

Ольга даже не подняла головы. Спросила тусклым голосом:

– Ма-а-ам, я толстая?

Ираиду обдало жаром, и сердце ее сжалось:

– Это с чего ты взяла?

Девочка молчала.

– Это кто тебе сказал?

– Все говорят, – тихо произнесла дочь.

– Ну-у-у, – протянула Ираида Семеновна, – я его отлуплю, паршивца. То камнями он кидается, теперь еще и обзывается!

– Это не он, – вступилась за брата Ольга.

– А кто?

– Какая разница, – еще тише обронила девочка.

– Как это какая разница?! – возмутилась мать. – Моего ребенка обижают, а она – какая разница! Да я за тебя… за тебя…

Ольга не дала матери договорить:

– Не надо за меня… Просто скажи – я толстая?

– Да какая же ты толстая?! Вон у тебя все ребра наружу! Хоть считай!

– Посчитай, пожалуйста, – попросила девочка и подставила матери свой округлый бочок.

– Господи, – затянула Ираида, – худоба-то какая! Взяться не за что! Кожа да кости!

Ольга всхлипнула.

– Не реви! Не реви, я сказала.

Девочка ткнулась в материнский живот, изо всех сил сдерживая рыдания.

– Что за люди! – продолжала свою песнь Ираида. – Нет, Господи, ты скажи, что за люди! Ребенок им помешал! То-о-лстая она, видишь ли. Худых им подавай! Да пока толстый сохнет, худой сдохнет!

Ольге присказка понравилась, и она с благодарностью предложила матери:

– Давай спину потру?

– Иди уже, – отмахнулась Ираида. – Потрет она… Нет, ну что за люди!

С остервенением намыливая мочалку, женщина продолжала бурчать себе под нос. Попутно она комментировала действия дочери:

– Доча, полотенце подними – на полу оно. Вытирайся лучше. Ну что ты как маленькая! Белье чистое надевай. Кофту! Голову повяжи.

Ольга старательно наматывала на влажные волосы полосатое полотенце. На распаренное тело одежда не налезала, Оля сопела и злилась. Когда процесс одевания был завершен, девочка обернулась к матери и спросила:

– Ну, я пошла? Или ждать тебя? – из солидарности предложила она.

– Еще не хватало, – разрешила Ираида. – Иди, а то взмокнешь.

Последней из бани уходила мать. Смерив на глаз кучу грязного белья, женщина вздохнула – ей стало себя жаль. Все сегодня и так наперекосяк: дети подрались, со свекровью повздорила, Трифон Вовку до смерти напугал, Ольга через раз плачет. И со Степаном вот ничего не вышло, а уж он-то как эту баню ждал! При мысли о муже Ираида сразу помягчела и стала бойко переворачивать шайки вверх дном, отчего из бани в уличную темноту полился жестяной звон. Оглядев напоследок предбанник, Ираида Семеновна поймала себя на том, что ее что-то беспокоит. «Ольга! – выскочило неожиданно. – Странная она какая-то стала. И мыться с Вовкой не буду, и толстая она… К бабке, что ли, ее сводить? Пусть отчитает, а то и, глядишь, отольет…» Найдя промежуточное решение, Ираида успокоилась. Выключила в бане свет, распахнула дверь настежь и уверенно зашагала к дому. На ходу подумала: «Вовку бы тоже надо отчитать… И Степана… И в церковь сходить…»

К возвращению Ираиды Семеновны дом почти спал: дети лежали в кроватях и тихо переговаривались, Степан курил на террасе, зевая так, что было слышно на втором этаже.

– Пришла? – задал он глупый вопрос.

– А ты бы хотел, чтоб я в бане ночевать осталась? – огрызнулась жена.

– Ты чего, Ирка?

– Воспитанные люди, – Ираида глубокомысленно помолчала, – говорят «с легким паром».

– С легким паром! – улыбнулся Степан. – Посуду не мой – завтра вместе.

– Знаю я ваше «вместе»! – не сдавалась Ираида.

– Сказал вместе. Поднимайся наверх, Ирка.

Женщина задержала свой взгляд чуть дольше обычного. Этого было достаточно для того, чтобы понять – «удалась баня!».

– Как скажешь, Степ, – мягко и миролюбиво согласилась Ираида и, призывно качнув бедрами, начала свое восхождение наверх.

– Олька, – прошипел Вовик, – тихо! Мама идет.

Дети вытянулись в кроватях, как солдатики. Чуть подрагивали старательно зажмуренные веки, но в темноте этого было не видно. Ираида, войдя в комнату, остановилась и прислушалась – Вовка мерно сопел, а Ольга «спала» беззвучно, отвернув лицо к стене. Мать нагнулась и, уловив ритм дыхания по поднимавшемуся одеялу, перекрестила дочь. Поцеловать, как обычно, почему-то не решилась. Подошла к сыну – по простыне изломом из-за полной луны белели складки. Ираида улыбнулась – «какой жаркий!», сняла со спинки сваленное покрывало и укрыла мальчика. Над ним постояла чуть дольше. Немного помедлив, перекрестила и его.

Вовка крепился изо всех сил, чтобы не выдать себя, а мать все не уходила. «Ну, иди же, иди», – про себя взмолился мальчик, и Ираида направилась к дверям. Из-за них были слышны тяжелые шаги поднимавшегося наверх отца.

– Сте-еп, – прошептала Ираида Семеновна, – ты, что ли?

– А ты кого ждала? – с придыханием продолжил игру муж. – Уснули, что ли?

– Уснули…

– Точно?

– Неужели! После такого-то дня!

Ольга слышала, как со скрипом закрылась дверь в комнату родителей. Слышала, как тяжело легло на кровать отцовское тело, как хихикала мать, прыская в ладонь. Все эти звуки девочке были давно известны, поэтому особого интереса собой не представляли. Оля села в кровати и позвала брата:

– Вовка, ты спишь?

– Я что, маленький?! – возмутился мальчик.

– Иди сюда, – приказала старшая сестра, и Вовик послушно перебрался в ее кровать. Секунду-другую помолчали.

– Оль, а правда бабушка их язык понимает?

– Правда, – поспешила его заверить девочка.

– А ты?

– И я, – не поморщившись, наврала Ольга.

– И чего он говорит?

– Кто? – не поняла Оля.

– Ну, Трифон?

– Ну что Трифон говорит? Говорит, что он король, что…

– Заколдовала его злая ведьма… – продолжил Вовка. – Это я знаю! А тебе он чего говорит?

– Мне? – растерялась девочка.

– Тебе! – напирал Вовка.

– Ну-у-у… Мне он говорит, что я красивая… Что он меня любит… Что жениться на мне хочет…

Вовик смотрел на сестру во все глаза.

– А еще он говорит, что когда мы поженимся, то улетим отсюда навсегда. В дальние края!

– Да как же он полетит? – не поверил Вовка. – Он же король станет. Человек то есть.

– Ну-у-у, как улетит? – продолжала врать Оля. – На самолете улетит.

Мальчик засомневался в правдивости рассказа:

– Без тебя улетит?

– Почему без меня? – оторопела Ольга. – Со мной.

– Да как же с тобой?! – занервничал Вовик. – Ты же маленькая. Тебе мама лететь не разрешит.

– Почему это не разрешит?

– Потому что ты в школе учишься! А в школе жениться нельзя!

– Ну-у-у, я же не сразу жениться буду.

– А когда?

– Когда школу закончу. Через восемь лет.

– У-ужас! – не сдержался Вовка.

– Почему?

– Как же Трифон восемь лет гусем будет?

– Ладно, Вова, – на полном серьезе произнесла Оля. – Придется тебе сказать всю правду…

– Да? – простодушный Вовик не смог сдержать свое изумление.

– Да…

Ольга помолчала и начала свой правдивый рассказ:

– Ты думаешь, я твоя сестра?

– Сестра… – тоскливо повторил мальчик.

– Нет, Вовка. Не сестра я тебе.

– Че ты врешь-то? – не поверил младший брат.

– Ну-у-у, – назидательно протянула девочка. – Если ты мне не веришь, значит, я тебе и рассказывать не буду.

– Рассказывай, Оля, – раскаявшись, попросил Вовка.

– Последний раз… В общем, Вова, никакая я тебе не сестра. А ты мне не брат. И родители мне не родные, а приемные.

– А-а эт-то? – Вовик, заикаясь, ткнул пальчиком в Ольгин нос.

– Что это? Пятно? Это специально. Чтобы люди думали, что я вам родная. Но я не родная.

– А какая?

– Слушай.

– Слушаю…

– Я тоже… – Ольга таинственно помолчала. – Я эт-то… Как Трифон…

– Гу-усь? – обомлел Вовка.

– Сам ты гусь! – оборвала его сестра. – Принцесса я…

– Принцесса?

– Принцесса. Меня тоже злая ведьма заколдовала, как и его. Теперь вот ждать надо… Когда похудею и когда пятно пропадет.

– А когда? – поинтересовался Вовка.

– Да не знаю я когда! В общем, когда пропадет, тогда и расколдуюсь.

– А если не пропадет? – позволил себе засомневаться мальчик.

– Может, и не пропадет, – согласилась Оля. – Тогда все!

– Что все?

– То все… Пропадет наш Трифон!

– Куда?

– Не куда, а совсем, – поправила брата девочка.

Измученный фантазиями сестры Вовка тоскливо посмотрел и спросил:

– А она не придет?

– Кто?

– Ведьма.

– Ведьма? – Оля задумалась. – Ведьма не придет. Она же не ходит. Ведьма летает.

Из родительской спальни донесся приглушенный стон.

– Что это? – испугался мальчик. – Ведьма?

– Нет, – пояснила Оля, – это мама. Снится, наверное.

Стоны не прекращались.

– Я боюсь, – задрожал Вовка.

– Не бойся, – успокоила его сестра и спрыгнула с кровати.

– Ты куда?

– Сейчас…

Ольга приоткрыла дверь и поскреблась в родительскую спальню:

– Ма-ам!

Из-за двери ответили рвущимся голосом:

– Что-о-о?

– Ты плачешь? – с беспокойством спросила девочка.

– Нет! – послышался отцовский голос.

– Я маму спрашиваю…

Ираида не удержалась и изрекла:

– Господи, ну что за дети?! Ни днем тебе от них покоя, ни ночью!

– Не шуми, Ирка! – прикрикнул Степан и тяжело встал с кровати. – Ты чего не спишь, дочь? – ласково обратился он к девочке. – Иди, ложись.

Отец приобнял Ольгу за плечики и вошел вместе с ней в детскую. Увидев сидящего на кровати Вовку, погрозил ему пальцем:

– А ты чего? Ну-ка по кроватям, несплюхи!

Дети разбрелись – каждый в свою постель. Степан помахал им с порога – «Давайте! Давайте!» – и вернулся к себе. На кровати уже спала Ираида. Стараясь двигаться как можно тише, Степа Звягин натянул на себя одеяло и через минуту захрапел.

Утром в дом Звягиных постучалась беда – подняла с постели и закричала голосом Полины Михайловны:

– Сте-е-епа! Сте-почка…

Из кухни выглянула ни о чем не подозревающая Ираида, всегда стоящая на страже семейного покоя:

– Ма-а-ама, – с укоризной шикнула она. – Вы чего шумите? Спят же все!

– Ирочка, – проронила свекровь. – Ирочка… – и заплакала.

Видя, что Полина Михайловна не двигается с места, что волосы ее не собраны, а из-под плаща виднеется край ночной сорочки, невестка напряглась. Ираида не была склонна к долгим размышлениям, к анализу ситуации, всегда в запасе имела пару готовых для отпора фраз, порой и употребляемых-то не к месту, но в данный момент почувствовала, что неспроста ранним утром навестила ее всегда выдержанная свекровь. Ираида Семеновна молча поднялась. Словно в замедленном режиме вышла из дома и медленно, непривычно для себя, побрела в сторону застывшей в калитке Полины Михайловны.

– Ма-ам? – тихо спросила Ираида.

Свекровь отворачивалась от пытливых невесткиных глаз, пытаясь удержать душившие ее рыдания. Голос старшей Звягиной рвался:

– Ира… Буди Степу. Буди, девочка. Отец…

Ираида, по-женски быстро заразившаяся страшной бедой, все поняла и встречных вопросов задавать не стала.

– Иди, Ирочка, – заплакала Полина Михайловна. – Иди же. Скорей…

– Пойдемте, мама. – Ираида Семеновна подхватила свекровь под руку и, прижавшись к ней своим добрым телом, медленно повела разом состарившуюся женщину к дому.

Свекровь не сопротивлялась. Прежде статная, Полина Михайловна сгорбилась. Голова ее мелко и часто подрагивала, словно она с чем-то не соглашалась. Ноги ступали нетвердо, как будто после долгой болезни, подгибались. Казалось, женщина забыла дорогу и шла, словно слепая.

Ираида помогла свекрови подняться по ступенькам. Обе остановились в дверях и посмотрели друг на друга:

– Иди, Ирочка, – как заведенная, повторяла Полина Михайловна. – Иди. Буди Степу. Иди, Ира. Иди…

Ираида Семеновна усадила свекровь в кухне, дрожащими пальцами провела по плечам, поцеловала в затылок и прижалась к влажному виску:

– Сейчас, мама. Сейчас.

Свекровь пребывала в каком-то полусне: сидела прямо, не шелохнувшись, смотрела в одну точку. Ираида оторвалась от убитой горем женщины и быстро стала подниматься на второй этаж.

Степан, широко раскинув руки, крепко спал. К его большой голове медленно подкрадывался солнечный луч, частично запутавшийся в когда-то буйных кудрях. Рука, отброшенная на половину жены, была темной от загара и смотрелась как-то отдельно от тела. Ираида, застывшая над мужем, любовно медлила, пытаясь хоть немного отсрочить встречу Степана с бедой. Наконец решилась и тихо позвала:

– Сте-епа…

Провалившийся в глубокий сон супруг на зов не откликнулся. Ираида присела на кровать и легко коснулась руки спящего:

– Сте-е-епа, вставай… Вставай… – теперь потрясла мужа за руку.

Степан с неохотой открыл глаза и тут же закрыл, оберегая их от яркого света.

– Вставай, Степа, – настойчиво повторила Ираида. – Там Полина пришла… Мама.

– А который час? – поинтересовался муж, зевая и потягиваясь.

Ираида Семеновна не ответила и попыталась отвести взгляд. Она не знала, что говорить, как говорить, и потому медлила. От Степана не ускользнула растерянность жены, и он уточнил:

– А зачем мать-то так рано приходила?

– Она там внизу… Внизу сидит…

Звягин тревожно посмотрел на жену, и в душе поселилось нехорошее предчувствие:

– А что случилось, Ирка?

– Беда у нас, Степа. Отец твой…

– По-нят-но, – протянул Звягин и сел в постели. Он ненавидел наступившее утро. Боялся встречи с матерью. Боялся смотреть жене в глаза, дабы не увидеть в них лихорадочного отблеска беды. Боялся, что заплачет, а потому, нарочно огрубив и без того хриплый со сна голос, бросил Ираиде:

– Штаны подай!

Та беспрекословно, с излишней даже готовностью, протянула их мужу. Степан секунду подержал их в руках, словно примериваясь. Потом привычным жестом натянул штанины сразу на обе ноги и ловко, заученным движением встал.

– Сте-епа… – сделала шаг вперед Ираида, но коснуться мужа не решилась.

– Э-э-эх… – вздохнул Степан, стряхнул с себя что-то невидимое и, старательно обойдя жену, направился вниз. Ираида тенью скользнула следом.

На шум шагов Полина Михайловна не отреагировала: как ее невестка оставила, так она и сидела, уставившись в одну точку. Разве только немного раскачивалась из стороны в сторону, да губы ее при этом беззвучно шевелились. Со стороны могло показаться, что Ираидина свекровь разговаривает сама с собой.

«Господи, – подумала Ираида Семеновна, – как бы умом не тронулась. Ведь горе-то какое!»

– Мама, – осторожно позвал Степан.

Полина Михайловна повернулась на голос. Не закричала. Просто поджала губу, чтобы та предательски не дрожала.

Если бы мать заголосила, бросилась бы к сыну или, на худой конец, просто на пол, Степан знал бы, что делать. Но она молчала.

Ираида подтолкнула мужа к матери, тот с испугом оглянулся на жену, но шаг был сделан, и через секунду Степан уже сидел на соседнем стуле, выложив большие руки на стол.

– Надо идти туда, – проговорила Ираида Семеновна. – Нехорошо как-то… Один в доме. Не по-людски.

Полина Михайловна часто-часто закивала головой. Поднялась, с тоской глядя на сына, неловко переступая с ноги на ногу.

– Давайте, мама. И ты, Степа, тоже вставай. Я сейчас детей подниму и следом.

– Не приводи, детей, Ира, – попросила свекровь. – Не надо им это видеть. Рано.

– Рано не рано, – возразила Ираида, – а с дедом надо проститься. И справку надо. И обмыть… Господи, мама, обмыть же! Кого звать?

– Никого не будем звать. Сами со Степой. Отец не хотел.

– Не положено так, мама.

– Не спорь со мной, девочка, – попросила Полина Михайловна.

Перед ее глазами стояла та, давнишняя картина из позапрошлого года, когда вместе с мужем навещали в областной больнице лежавшую там на обследовании сватью. Была середина ноября – холодно, бесснежно и ветрено. Сначала стояли в вестибюле терапевтического корпуса. Сватья ругала врачей, медсестер, соседок по палате. Жаловалась, что кормят невкусно, по-больничному пресно. Долго благодарила за привезенные гостинцы и все время спрашивала: «Как там наши?»

Зиновий Петрович томился. Выходил курить. Потом возвращался. Сваха начала гнать гостей. В итоге простились, по-этикетному троекратно поцеловавшись.

Вышли молча и направились к воротам. Откуда-то слева раздался металлический скрежет: из «санитарки» выгрузили оцинкованные носилки, на них – голая мертвая женщина. Большая грудь свесилась, круглые крупные плечи пугали своей восковой желтизной. Вырвавшийся из-за угла ветер затрепал соломенную пергидрольную прядь несвежих волос.

– Чче-ерт, – выдохнул Зиновий Петрович и отвернулся. Полина Михайловна заспешила за мужем. Вслед послышался грохот опускаемого лифта. Хлопнула дверь санитарки, и машина отъехала.

«Морг, видимо», – подумала Звягина и подставила лицо ветру. Муж закурил и между делом бодро и по-деловому сказал:

– В больницу, если что, не отдавай. Не хочу, чтобы голым… на носилках… в шахту. Сама обмоешь, чужих чтоб рядом не было… И бабок не зови…

Так и сделала. Хотелось припасть к застывшему телу, пугал холод. Дважды Полина вставала перед мужем на колени, и дважды сын поднимал ее и возвращал к страшному прощальному делу. Одевали Зиновия Петровича трудно и медленно – тело не гнулось, и пальцы не слушались. Мелкие пуговицы на рубашке все время выскальзывали из петель. Но Полина Михайловна не торопилась, застывая над каждой пуговицей и обращаясь к мужу с просьбой подождать.

Попросила расческу. Любовно провела по волосам, не замечая, как на лицо покойника падают ее слезы, оставляя за собой глянцевые полосы. Склонилась над мужем, многократно поцеловала оправившийся от морщин лоб, со стоном сбросила положенные на глаза Степаном пятаки и наконец-то отчаянно закричала: «По-че-му?»

– Почему он? Почему сейчас? За что?

Младший Звягин матери не мешал. Тихо делал свое дело – связывал веревочкой отцовские руки, так и норовившие лечь вдоль тела. Ему хотелось прижаться к отцу – к плечу, к рукам, к груди, в конце концов. Прижаться и заскулить, тонко и жалобно: вдруг встанет? Встанет и скажет: «Вы это, мать ети, чего? Чего надумали? Живой я пока…»

Было неловко при матери, поэтому держался, прилаживал эту дурацкую веревочку. Ждал. Чего только ждал?

Немного спустя Зиновия Петровича переложили на снятую с петель дверь, уложенную на добротные табуреты, когда-то им и сбитые. Осталась официальная часть: гроб, справка, место на сельском кладбище и прочие ритуальные вопросы. Ими и предстояло заняться Степе Звягину.

Выйдя на улицу, он заметил, что к дому потянулись люди. В основном это были старухи. От одного их вида Степе стало нехорошо, поэтому он бросился в противоположную сторону, намереваясь обежать полсела, пока доберется до нужного места. По дороге его окликали, спрашивали, когда хоронить. Звягин отмахивался, что пока не знает, но все равно, как положено, на третий день, и продолжал свой путь. Шагая, Степа вспомнил, что даже не спросил у матери, как это произошло, когда именно. Он двигался целеустремленно, словно рассекал стоящее перед глазами изображение мертвого голого отца.

Ираида в это время тоже зря времени не теряла. Разбудила Ольгу, наказала из дома никуда не выходить, Вовку покормить и ждать, пока не вернется или она сама, или отец.

– А когда? – переспросила ничего не понимающая со сна Оля.

– Когда-когда, – огрызнулась Ираида Семеновна. – Откуда я знаю когда?

Ольга, привыкшая к материнским причудам, на ответе не настаивала. Но видя мать странно встревоженной, робко поинтересовалась:

– Куда ты, мама?

– Ниче, доча, – невпопад ответила Ираида. – И это переживем.

Девочка с недоумением посмотрела на мать, но спросить так и не решилась, видя, что той некогда. Как только за Ираидой захлопнулась дверь внизу, Ольга подбежала к окну, наблюдая за матерью с высоты второго этажа. Та вела себя странно: сначала заскочила в дом напротив, где жила ее подруга Таня, но пробыла там не час, как обычно, а пару минут, не больше; затем вошла в калитку второго соседского дома, но проходить далеко не стала, а что-то крикнула копошившемуся в огороде хозяину. Да и еще вот что: на голове матери был черный платок.

Ольга растолкала Вовку, отчего тот пришел в негодование.

– Я спать хочу, – закапризничал мальчик и перевернулся на другой бок.

Но не тут-то было. Олю такое положение дел явно не устраивало. Она чувствовала, что что-то происходит, но понять что, пока не умела. Для этого ей жизненно необходимо было оказаться на улице, а сделать это было невозможно по одной-единственной причине – «из-за этого дурака Вовки».

– Вставай быстро, – прошипела девочка брату на ухо, – а то ведьма придет.

Одно упоминание о ведьме подняло Вовика с кровати взрывной волной:

– Заче-е-ем?

– Не зачем. А за кем, – продолжала Оля добиваться поставленной цели.

– За ке-е-ем? – дрожащим голосом переспросил мальчик.

– Ну не за мной же, – успокоила его сестра.

– А почему за мной? – отстаивал свои рубежи Вова.

– Потому что дрыхнешь до обеда…

До обеда, конечно, было еще далеко. Но на всякий случай Вовка решил подчиниться.

– А где мама? – полюбопытствовал мальчик.

– Ушла.

– А папа?

– И папа ушел. Я главная.

Вовик помрачнел:

– Умываться, что ли?

– Можешь не умываться, – великодушно разрешила Оля.

– А можно, – с надеждой уточнил Вова, – не буду завтракать?

– Нельзя, – отрезала Ольга и насупила брови. Необходимость накормить брата определялась ею как первостепенная. Она помнила о материнском наказе и собиралась его выполнить во что бы то ни стало.

Дети спустились вниз, но на столе вместо привычного субботнего разнообразия их ждала в сковороде остывшая яичница.

– А блины где? – поинтересовался Вова.

Оля посмотрела на пустую плиту. На всякий случай даже в холодильник. Блинов нигде не было.

– Я не буду яичницу, – затянул знакомую песнь Вовка.

– Будешь как миленький, – пообещала ему сестра. – А то к Трифону не пойдешь.

Вовик, благодарный уже за то, что ему не пригрозили ведьмой, попробовал было увильнуть от предстоящего завтрака, но был быстро водворен на место.

– Не хочешь – как хочешь, – нарочито равнодушно сказала Оля и приступила к еде.

Мальчик занервничал. События сегодня явно развивались не по традиционному сценарию.

– Последний раз спрашиваю: будешь? – буркнула Оля, вожделенно посматривая на вторую половину яичницы. Ела девочка всегда с отменным аппетитом.

– Буду, – тоскливо пообещал Вова и наконец-то присел за стол.

Сестра не торопилась быть щедрой: аккуратно по краю вырезала почти оранжевый желток и словно нехотя переложила Вовке в тарелку.

– Я хочу со сковородки, – заныл мальчик.

– Обойдешься, – успокоила его Ольга и чуть поласковее прокомментировала: – Мама не разрешает.

– Тебе тоже не разрешает.

– Я – это другое дело, – печально произнесла девочка. – Я же не родная. Значит, на меня это не распространяется.

Этот аргумент показался Вовику вполне убедительным: тарелку решено было оставить.

– А почему мне желток? – на всякий случай с опаской поинтересовался мальчик.

– Ну я же желток не ем.

– Я тоже не ем, – чуть не плача сообщил Вова.

Ольга быстро соскребла с чугунной сковородки бело-мутное желе и с жадностью засунула в рот:

– А белка не-е-ет. Уже.

Вовка с недоверием посмотрел в жующий рот сестры и следом – на осиротевшую сковороду: там не просто не было белка, там вообще ничего не было.

– Не-е-ету… – удовлетворенно протянул мальчик. – Будешь еще?

Вовка подобострастно пододвинул свою тарелку с желтой кляксой сестре. Оля с готовностью согласилась и принялась за еду. Брат удовлетворенно наблюдал за процессом потребления и еле сдерживал внутреннее ликование: «Всю гадость съела!»

Гадости в Ольгином представлении явно было маловато для нее одной, поэтому она вновь заглянула в холодильник. Там ее ждала пустота. «Да уж, – подумала она. – С таким завтраком недолго и ноги протянуть!» Аккуратно прикрыв дверцу холодильника, задумалась. «Бабушка!» – промелькнуло в ее кудрявой голове, и она повеселела.

– Вовка, пойдем к бабушке?

– Лучше к Трифону, – абсолютно честно расставил тот приоритеты.

– К Трифону нельзя – мама не велела. Опять в баню посадит.

Столь радужные перспективы Вовке не понравились – мальчик загрустил. Чувствуя себя обманщицей, Оля попыталась найти компромисс с совестью и предложила брату для начала навестить Трифона. Отдать, как говорится, почести царственной особе. По столь торжественному случаю Вова позволил себя причесать и даже надел слежавшуюся по сгибам белую футболку, тщательно охраняемую Ираидой на всякий случай. Вид мальчика напоминал парадный портрет младшей группы детского сада: черные шорты – белая майка и волосы, расчесанные на косой пробор. Последнему соответствовать было особенно сложно, так как буйные кудри Вовы Звягина не желали укладываться ни в одну сторону – они просто торчали перпендикулярно голове, отчего та зрительно увеличивалась в размерах.

Оля удовлетворенно посмотрела на брата и приступила к работе над собственным образом. Для достижения цели из материнских закромов было добыто ни разу не надеванное платье, тоже дожидавшееся торжественного случая. По мнению Оли, он как раз и наступил. Войдя в роль сироты при добрых, но приемных родителях, девочка помнила о своем благородном происхождении, поэтому и наряд подбирала соответствующий. Ну никак заколдованная принцесса не желала предстать перед суженым в холопском наряде!

Из дома дети вышли, словно два лилипута на арену цирка. По подолу Ольгиного платья густо колосилась рожь в обнимку с ромашками и васильками, на мятой хлопчатобумажной груди сидела палехская брошка, а на ногах – белые кружевные носки, тщательно оберегаемые Ираидой в ожидании первого сентября. Внешний вид Вовки таким великолепием не отличался, он поражал своей выдержанной строгостью: ничего лишнего – черный низ, белый верх. Небольшой диссонанс вносили непослушные завитки на голове, но против них существовало только одно средство – ножницы. Ими Оля воспользоваться как-то не решилась.

В момент приближения процессии к загону с гусями Трифон с интересом долбил чего-то клювом в пустом корыте. Еды в нем не было. Вовик выдернул руку из рук сестры и бросился к плетню. Забывшись, он собрался закричать «гуся, гуся», но вовремя осекся и уважительно произнес: «Три-ифон, Трифочка». Гусак злобно покосился на посетителя и зашипел. Мальчик с благоговейным ужасом сделал шаг назад и с надеждой посмотрел на приближающуюся Олю. Та явно ощущала себя хозяйкой положения и отомкнула калитку. Трифон развернулся к детям и, прокладывая себе дорогу среди копошащихся в земле сородичей, пошел вперед.

Вовка спрятался за спину сестры. Девочка осталась один на один с грозно шипящей птицей. Трифон неудержимо надвигался – Оля остановилась и приготовилась выбросить руку с волшебным шиканьем. Впрочем, этого не потребовалось: гусак продефилировал мимо, направляясь к распахнутой калитке. Поравнявшись с ней, Трифон приветственно гоготнул и вывалился в Ираидин огород.

– Трифон ушел, – почему-то шепотом сообщил Вовка.

– Вижу, – ответила Оля и про себя отметила, что птица не кормлена – корыта были пустые.

«Странно, – подумала девочка, – даже воды не налила». Обычно Ираида всегда об этом помнила, а если что-то не успевала, то просила соседку Таню или, на крайний случай, саму Ольгу. В этот раз мать наказала дочери только Вовку покормить и никуда не выходить из дому: «Ждите, когда приду». А когда придет, не сказала, и куда пошла – тоже. Оле стало тревожно, еще и Вовка подлил масла в огонь:

– Трифон ушел, мама ругаться будет. Тебя в баню посадит.

– Почему это меня? – грозно уточнила девочка.

– Ты же главная, – хитро напомнил Вова.

– Ну и что? Не я же Трифона выпустила.

– Нет, ты.

Оля презрительно посмотрела на брата:

– Давай, Вова, ты еще маме скажи!

Тут мальчик при слове «мама» затосковал и плаксиво спросил:

– А где моя мама?

– Не знаю я, где твоя мама!

– Не знаешь, где моя мама?

– Не знаю. И, между прочим, она не только твоя мама! Она и моя!

– Нет, – покачал головой Вова, – не твоя.

– Как это не моя? – возмутилась девочка.

– Не твоя, – стоял на своем мальчик. – Ты же нам не родная…

– Я-а-а-а?! – обмерла Ольга.

– Ты-ы-ы, – со всей присущей семилетнему созданию тактичностью настаивал Вовка. – Ты же вчера сама говорила.

Этот аргумент оспорить было невозможно: слово не воробей, вылетит – не поймаешь. Ольга фактически была поймана с поличным. Теперь либо нужно признаваться в собственном вранье, либо идти до конца. Сказочница выбрала последнее и с выражением глубокой печали на лице произнесла:

– Ну хорошо, хорошо, Вова. Не хотела я тебе говорить, но теперь скажу.

Мальчик смотрел на «сводную» сестру с нескрываемым ужасом.

– Ушла от нас твоя мама. Совсем…

– Почему? – спросил Вовка, и губки его затряслись.

– Потому… По-то-му… Потому что ты не ешь ничего и не слушаешься.

– Мама? – не поверил мальчик.

Ольга отвернулась и не ответила.

– Моя мама? – пошел в наступление Вова. – Моя?

– Твоя, твоя, – поспешно согласилась заплечных дел мастерица.

– Где-э-э моя ма-а-ма? Зачем ушла-а-а-а? – завыл мальчик. – Ма-а-ма! Ма-а-мочка! Вернись! Забери меня, мама. Ма-а-мочка!

Вовка причитал с таким вдохновением, что Ольге стало не по себе. Снова, как тогда в бане, защипало в носу, и ей стало безумно жаль брата. Она почувствовала себя виноватой, ей захотелось успокоить мальчика, нарастающие рыдания которого скоро должны были привлечь внимание соседей.

– Ма-а-ама! Ма-моч-ка! Забери меня! Вернись… Ма-а-ама…

– Вовка, – обратилась она к орущему брату. – Чего ты ревешь?

Вовик не стал делать из своего горя секрета и сообщил, всхлипывая:

– Ма-ама уш-ш-ла…

– Ну и что? – пыталась остановить поток слез Оля.

– Совсе-е-ем… – выл Вова.

Девочка автоматически решила использовать испытанное средство:

– Не реви! А то ведьма заберет!

– Пу-у-усть… – самозабвенно отдавался процессу Вовка.

Развитие действия явно пошло куда-то не туда, происходящее вышло из-под контроля, как Трифон из калитки. Нужно было что-то предпринимать, дабы успокоить брата.

– Хва-тит о-рать! – рявкнула Ольга и схватила брата за руку.

Тот от неожиданности присел, но опомнившись, раскрыл рот, чтобы набрать побольше воздуха перед очередным воплем. Воспользовавшись краткосрочной паузой, девочка скомандовала:

– Ну-ка! Пошли!

– Куда-а-а? – промямлил опухший от слез Вовка.

– Маму твою искать, пока еще не уехала.

На это Вовик был согласен и с готовностью прильнул к сестре, вверяя ей собственную жизнь. Тут же был забыт разгуливающий между Ираидиными грядками Трифон, его товарки с тяжелыми белыми задами, таинственная ведьма, которая все летела-летела, но никак не могла добраться до дома Звягиных, – перед детьми открылась великая цель: найти маму. Грандиозности этой цели Ольга, например, не замечала. Мало того, встреча с Ираидой не сулила ей ничего хорошего. Но рев брата был столь трагичен, что сердце заколдованной принцессы не выдержало, и она решила на какую-то минуту забыть о личных интересах и послужить общему делу – воссоединению матери с сыном.

Дети вышли на улицу: Оля обернулась и тщательно закрыла калитку. Вовик терпеливо ждал. Сестра по-хозяйски взяла брата за руку и повела навстречу счастью.

Вовино счастье в это время хлопотало в доме на другом конце Коромысловки. Занавешивало зеркала, расставляло вдоль стен стулья, встречало печальных визитеров и причитало без конца:

– Господи, беда-то какая! Какая беда-то! Жил человек – нет человека. Кому мешал, спрашивается? Кому мешал этот божий человек? Никогда слова дурного, грубого не скажет – все время с шутками, прибаутками. Нет, надо же! И его смерть нашла.

Внимательно наблюдающая за Ираидой тетка Степана, сестра покойного, шепотом подхватила невесткины причитания:

– Да уж, смерть она без разбору берет: больной – здоровый, плохой – хороший… Ей все равно. Вот и Зяму прибрала. А кому он мешал?

Ираида обернулась, почувствовав конкуренцию:

– И правда ведь, теть Шур. Кому мешал? Жил себе да жил…

Подняла голову застывшая Полина Михайловна:

– Никто никому не мешал… – Помолчала. – Просто время пришло. Раз… – голос ее оборвался, – и пришло.

– Разве ж, мама, знаешь, когда время-то придет? Ждешь вот его, ждешь…

– Это чего ж ты ждешь, дур-ра?! – В комнату входила бабка Косых – частая гостья всех сельских жительниц. – Тип-пун тебе на язык! – кинула она Ираиде, а сама, нащупав взглядом выставленные Полиной Михайловной иконы, перекрестилась.

– Чего, Поля, гроба-то нет? Мужик на двери лежит.

– Строгают, теть Маш, – виновато проронила Полина.

– Не строгают, а сколачивают, – поправила старуха. – А свечи почему не горят? Лампадка у тебя где?

Старшая Звягина обреченно молчала.

– Не успели еще, теть Маш, – пыталась оправдать свекровь Ираида.

– Я не тебя, девка, спрашиваю, – отмахнулась Косых. – Полина, ты слышишь меня, что ли, или нет?

Полина Михайловна сидела, уставившись в одну точку. Каменная. Безучастная.

– Ты, Полина, от меня не отворачивайся, – хрипло клекотала Косых, – не отворачивайся. Ты со своей школой-то совсем про Бога, я смотрю, забыла. Вот, – протянула она завернутые в полотняную тряпочку свечи, – возьми-ка. Поставь, как положено. В доме покойник, а ему света божьего не горит.

Подскочила Ираида, желая передать свекрови восковые свечечки, но бабка Косых ее строго осекла:

– У тебя, девка, делов, что ли, нету? Чего мечешься как угорелая? Сейчас мужики придут – гроб принесут. Чем людей встретишь?

– Это что это, теть Маш, обед, что ли, варить?

– Обед не обед, а помин в доме быть должен, – отрезала старуха.

Озадаченная Ираида подалась на кухню, а боевая Косых продолжала начатый штурм:

– Полина, свечки-то возьми. Поставь. Не сиди. Уважь мужа.

Звягина словно не слышала стрекота напористой старухи. Сидела, не поднимая головы, не отвечая на робкие вопросы пришедших.

– Полина! – чуть ли не взвизгнула бабка. – Вставай-ка. Ставь свечки.

Полина Михайловна медленно поднялась, выражение ее лица говорило только об одном – «оставьте меня в покое». Тем не менее свечи взяла, прошелестела «спасибо» и снова села на стул.

– Поля, – строго изрекла старуха, – ты зачем это, мать, опять села? Я тебе почто свечки дала? Чтоб ты с ними сидела, что ли? Давай-ка, поднимайся, ставь: к иконам, к изголовью…

Звягина недоуменно смотрела то на свечки, то на Косых. Когда взгляд ее перебегал на лицо мужа, брови складывались домиком, и на лице появлялась страдальческая гримаса. Старуха внимательно следила за взглядом Полины и, как только та намеревалась снова сесть, начинала атаковать ее вопросами:

– Во что свечки-то ставить будешь?

Звягина сокрушенно качала головой.

– Рюмки-то у тебя есть? Рюмки доставай.

Полина послушно вставала, шла к занавешенному серванту, приподнимала простыню и извлекала оттуда несколько рюмок. Ставила на указанные места – свечки в них заваливались набок.

– Не будут стоять, – подстегивала ее Косых, – пшена принеси.

– Ира, – тихо звала невестку Звягина.

– Сама принеси, – командовала старуха.

Похожая на ведьму, скорченная полиартритом, лупоглазая Косых точно знала, что надо делать. Свято верила, что вот он, Зяма, дорогу к Господу проложил, а Полька, как про себя называла она Звягину, метаться еще долго будет. А если и чего похуже-то – впадет в тоску неизбывную и сгинет вслед за мужем-то. Смерть, чудилось ей, свой отпечаток оставила не на лице мертвого Зямы, а на Полинином почерневшем лице. Бросить смерти вызов Косых никогда не осмелилась бы – не ее это дело. Ее дело – соломку подкладывать да договариваться, если это возможно.

Полина Михайловна вернулась с рюмками, наполненными пшеном, по центру их были воткнуты свечи, по округлым восковым краям которых кое-где налипли желтые маленькие пшенные шарики. Звягина протянула рюмки старухе, та заворчала:

– Чего ты мне их суешь? Я, что ли, жена? Ставь теперь.

– Куда? – выдавила из себя Полина.

– Ты, Поля, из себя дуру-то не строй, – заклекотала Косых. – Никак забыла, что говорено? К иконам… к изголовью…

Звягина сделала круг по комнате, даже не догадываясь, что можно было переложить рюмку из одной руки в другую и легко поставить ее на нужное место. Расставив, вопросительно посмотрела на старуху.

– Чего смотришь-то? Зажигай.

И снова Полина остановилась в растерянности – спичек не было. Позвала было невестку, но снова вмешалась Косых, укоризненно выговаривая:

– Сама, Поля. Сама. Ты мужа провожаешь. Где у вас спички?

Звягина кивнула головой на кухню, где чем-то погромыхивала Ираида.

– Вот и возьми, моя хорошая, – вдруг подобрела Косых, и голос ее изменился. – Возьми и свечечки-то зажги.

Полина кругом обошла мужа, вошла в кухню и, уткнувшись в невесткину спину, попросила:

– Ира… Воды дай.

Увидев, что Звягина пьет воду жадными глотками, Косых довольно хмыкнула и громко спросила:

– А где Ольга-то ваша?

Ираида обмерла:

– Чья Ольга?

– Меченая… – не глядя на невестку Звягиных, уточнила старуха.

– Это ты зачем, теть Маш, Ольгу мою вспомнила? – У Ираиды Семеновны посинели губы и екнуло сердце.

– Да вон она, – спокойно ответила Косых и ткнула пальцем в окно. – Она и малой твой…

Ираида подскочила к кухонному окну и увидела феерическое шествие нарядных кудрявых «лилипутов». Ветер трепал подол Ольгиного платья, и оно облипало ее плотные ноги почти до щиколотки. От этого казалось, что девочка борется с назойливой тканью, иначе зачем бы она несколько раз подтягивала непослушное полотнище к толстым коленкам.

Вовка двигался за сестрой тенью, над головной частью которой светился кудрявый белый нимб, не послушный ветру. Личико мальчика было скорбно-выжидающее, он крутил головой, пытаясь разглядеть во всякой мимо проходящей женщине так не вовремя исчезнувшую маму.

Дети еще издалека увидели у бабушкиного дома столпившихся людей, часть из которых были черноплаточные женщины.

– У бабы гости? – спросил Вовка.

Оля не успела ему ответить, как из дома выбежала мать и бросилась в их сторону, отчаянно размахивая рукой. Девочка от неожиданности присела, ожидая традиционной в таком случае оплеухи. Инстинктивно она пыталась стать ниже ростом – может, не заметит. Ничего подобного, конечно же, не случилось. Ольгино счастье, что Вовка опередил мать и подбежал к ней раньше, чем та успела добраться до дочери.

– Ма-а-ама! – радостно заорал мальчик. – Ма-а-ама! Ты не уехала.

– Куда же я уеду-то, сыночка? Куда я от тебя уеду, мой родненький? – Ираида заразилась Вовкиными эмоциями. – Давай мама тебя обнимет. Моего мальчика. Ангел мой! Солнышко мое!

От такого напора материнский любви оторопела не только Ольга, но и сам Вовик. Обретя мать заново, он успокоился и разом устал от этих «телячьих нежностей».

– Ты зачем уехала? – строго спросил он не оправдавшую надежд мамашу.

– Куда, сыночка? – размазывая слезы по лицу, уточнила Ираида.

– Олька сказала… – в который раз сдал сестру Вовик.

– Ах, Ольга сказала… – поднялась с колен Ираида Семеновна.

Вовка, не глядя на мать, кивнул головой, а потом что есть силы заорал по направлению к дому:

– Де-еда! Во-о-ва при-и-ше-ол!

Ираида подскочила, как ошпаренная, и дернула сына за руку:

– Не ори! Нету деда!

– Уехал? – полюбопытствовал мальчик.

– Уехал. Уехал твой дедушка, – запричитала женщина.

– Куда? – продолжал допрос Вова.

– Совсем уехал, – не зная, что ответить, продолжала скулить Ираида.

В это время к дому старших Звягиных подъехал небольшой грузовичок, из кабины которого выскочил Степан. В кузове сидело еще двое. Откинув борт, один спрыгнул на землю, а другой крикнул ему: «Держи!» Степан бросился ему помогать, подали обитую красным сатином крышку гроба. Мужик обхватил ее своими огромными ручищами, потянул на себя и бросил Звягину:

– Не надо, я сам.

Крышку прислонили к забору, а к машине направилось несколько мужчин, прежде чего-то ожидающих во дворе. Приняли гроб – большой и основательный. Несли тяжело, перед калиткой опустили. Подождали какое-то время, потом внесли.

В толпе прошелестело:

– Чего через калитку-то? Неужто через ворота нельзя?

– Из ворот выносить будут… – раздался голос Марьи Косых. – А в дом человек через калитку входит, – не переставала она поучать собравшихся.

Вова, внимательно наблюдающий за происходящим, выглядел очень заинтересованным. В силу своего небольшого возраста он никогда раньше не видел ни гроба, ни похорон и, как все дети, верил в то, что будет жить вечно. Другое дело – Ольга. При виде гроба ее мелко затрясло, и она придвинулась к матери. Та зашипела ей в ухо:

– Ты зачем его привела-то, доча? Я ж сказала – дома сиди.

Видя, что Ольга не реагирует на ее слова, внимательно посмотрела на дочь. Девочка побледнела настолько, что даже злополучное пятно поменяло свой цвет с багрово-синего на бледно-фиолетовый. Лицезрение родовой отметины напомнило Ираиде Семеновне о Зиновии Петровиче, и она бездумно обронила:

– Эх, доча… Одна ты теперь такая осталась.

Услышав материнские слова, Ольга стремглав понеслась прочь. В противоположную от родных сторону. Прочь! Все равно куда – хоть на край леса, хоть на край света. Лишь бы не видеть этот дом, этот гроб. Девочка все поняла: и про черный платок на голове у матери, и про уехавшего деда, и про деловито говорящего отца. Даже бабка Косых… Ах, еще и бабка Косых. Поселковая ведьма! Просто так не придет.

Оля споткнулась и растянулась на пыльной дороге. Пыль взвилась, и за заборами зашлись от угрожающего лая собачьи сторожа. Взметнулись копошащиеся в дорожной пыли куры и сбились в кучу поближе к своему защитнику петуху – от греха подальше. Девочка встала на колени и обернулась назад – никто за ней не гнался, улица была пустой. Ольга поднялась, отряхнула платье, с сожалением посмотрела на посеревшие от пыли кружевные носки и вздохнула, припоминая их первозданную белизну. До родительского дома было рукой подать. К нему Оля и побрела, шаркая по дороге, отчего пыль взвивалась клубами, попадая даже в нос. Девочка чихнула и уперлась в знакомую калитку.

Вдали за деревьями белел разгуливающий на свободе Трифон. Ольга вошла во двор и направилась прямиком к бане. Села на скамеечку, по-старушечьи положила руки на колени и замерла. Гусак, заметив передвижения в саду, очевидно, ими заинтересовался и, влекомый любопытством, поковылял в сторону Оли. Остановилась птица где-то за метр от застывшей в печали девочки. Вытянула шею и тоже застыла.

– Дед умер, – сообщила Ольга Трифону.

Тот в ответ издал какой-то гортанный звук, отчего его длинная шея раздулась, и по ней словно прокатился какой-то ком.

– Там все, – продолжала Оля. – Мама, папа, Вовка, даже ведьма Косых. Гроб привезли. На машине. Большой.

Трифон внимательно смотрел на скупо роняющую слова девочку и беззвучно разевал клюв.

– Что молчишь? – обратилась к нему беглянка. – Одна я теперь осталась.

Ольга ткнула пальцем в уродливое пятно. Гусак, уловив жест хозяйки, сделал шаг назад и агрессивно задрал плоскую голову.

– Дурак ты, Трифон, – неожиданно произнесла девочка и поднялась со скамейки. – Дурак, он и есть дурак. Я ему рассказываю, рассказываю, а он молчит да молчит.

В этот момент Ольга как две капли воды напоминала свою мать. По-Ираидиному воткнув руки в бока, она набирала обороты и заводилась от звука собственного голоса:

– Молчишь? – наступала она на Трифона. – Молчишь?

Гусь попятился.

– Что ты можешь? – кричала Оля. – Ну что ты можешь? Король называется! Это ты-то король?!

Низложенный монарх трусливо развернулся и заковылял на перепончатых лапах к родному загону.

– Иди-иди! Коро-о-оль несчастный!

Трифон прибавил шаг. А Ольга еще какое-то время размахивала руками и отрывисто выкрикивала вслед гусаку. За этим делом ее и застала соседка, держащая за руку присмиревшего Вовку.

– О-о-оль! – прокричала она, входя в калитку. – Ты чего шумишь? Напугал, что ли, кто?

Вова поторопился ответить за сестру:

– Это Трифон.

– Какой еще Трифон? – не поняла Таня.

– Король… – пояснил мальчик.

– Кто-о-о? – изумилась соседка.

– Его ведьма заколдовала, – продолжал разбалтывать секрет Вова. – Теперь он на Ольке женится и человеком станет. А если не женится, то не станет. И Олька нам не родная. Вот.

Сначала, слушая этот бред, Татьяна была готова поднять Вовку на смех, но увидев, с какой серьезностью тот излагает «семейную тайну», удержалась. События сегодняшнего дня изрядно утомили ее, ну а детей, думала она, тем более. Поэтому с такой готовностью откликнулась она на просьбу Ираиды отвести мальчика домой и присмотреть за ним. Это на случай, если старшей нет дома.

Все складывалось как нельзя кстати – Ольга была дома. Значит, задание выполнено, и вполне можно заняться делами гораздо более приятными, чем отдание последнего долга усопшему. Татьяна свою подругу любила, хотя, между прочим, изрядно ей и завидовала. В соседкиной голове как-то не укладывалось: «Ну за что Ираиде такое счастье?!» И муж, и дети, и, наконец, свекор со свекровью – и те не как у людей! Зависть двум подругам общаться не мешала, но Ираида не раз замечала, как оживляется Татьяна в момент сообщения о каких-то проблемах и неприятностях семьи Звягиных и однозначно скучнеет, когда речь идет о событиях приятных во всех отношениях. Вот и сейчас соседка была как-то не траурно возбуждена и размышляла о собственной жизни с плохо скрываемым удовольствием. Правда, отдаться этому чувству полностью что-то мешало: то ли Вовка, несущий околесицу про заколдованных принцев и принцесс, то ли еще кое-что.

Ольга, чья тронная речь завершилась благодаря неожиданному вторжению, вышла навстречу соседке и поздоровалась:

– Здрасте, теть Тань.

– Привет, Ольга. Что у тебя случилось? Кричала как оглашенная, я подумала, может, испугалась чего? Тебя никто не обидел?

Татьяна видела девочку не первый раз в жизни и всякий раз ловила себя на мысли, что смотреть в лицо ребенку ей неприятно, ибо не получалось сосредоточить взгляд ни на чем другом, кроме как на этой ужасной родинке. Поэтому во избежание неловкости соседка предпочитала при разговоре с Ольгой смотреть куда-то поверх ее головы, а если возможно, то и не смотреть, и не встречаться, и не разговаривать.

Оля такое отношение чувствовала и поэтому неоднократно спрашивала Ираиду:

– Мам, а почему меня тетя Таня не любит?

– Да что это за ерунда! – всякий раз вскидывалась Ираида Семеновна и торопилась успокоить дочь: – Ну, с чего ты это взяла? Ну почему не любит?

– Я знаю… – роняла Ольга и отворачивалась.

Вот и сейчас Татьяна допрашивала соседскую девочку, не глядя той в лицо. Но сегодня все было иначе, чем всегда. Сквозь детское личико с огромным родимым пятном на носу проглядывало лицо покойного Зиновия Петровича Звягина, отчего соседке было неуютно и жутковато. «Господи, бедный ребенок!» – думала она, пытаясь подменить жалостью брезгливость, но это у нее плохо получалось. Дабы не вводить себя в очередное искушение, Татьяна попробовала осуществить все дела сразу:

– Слушай, Ольга. Мать сказала накормить вас и оставить у себя, если захотите. Не захотите – оставайтесь дома, только со двора ни ногой.

– Я не хочу есть, теть Тань. Вовку вот накормите, а я его здесь подожду.

Воодушевленный отказом сестры, Вовик последовал ее примеру:

– Я тоже не буду.

– Ну конечно, – не сдавалась соседка. – Про то, что ты не будешь, мы знаем! Никуда ты, дорогой мой, не денешься. Раз мама сказала, значит, накормлю.

Надо сказать, что отказ Ольги Татьяну обрадовал, от этого женщине стало стыдно, и она решила компенсировать чувство невольной вины с помощью вверенного ей Вовки. Тот уперся и замотал головой:

– Не буду есть!

– Матери тогда скажу, – настаивала на своем соседка.

Такая радужная перспектива Вовку не устраивала, и он с мольбой посмотрел на сестру:

– А он сытый, теть Тань, – пришла Ольга на выручку.

– Это отчего это он сытый? Он же не ест ничего!

– Ем, – пискнул Вова.

– Он ест, – подтвердила девочка. – Утром вот ел. Много. Целую сковородку…

– Желтков, – подсказал мальчик.

– Все желтки съел, – продолжала врать Оля. – И белки.

– И белки, – подтвердил Вовик.

– И теперь он, теть Тань, есть не может, потому что его вырвет. Обязательно.

– Вырвет. Меня всегда вырывает, когда я ем.

Такая перспектива Татьяну не устраивала. Не обремененная детьми соседка с превеликим бы удовольствием покинула звягинский двор, но мешало обещание, данное Ираиде. Молодая женщина на всякий случай предприняла еще одну попытку:

– Может, попозже?

– Попозже его тоже может вырвать, – печально прокомментировала Ольга. – Он же больной. Разве вам мама ничего не говорила?

– Не говорила? – изо всех сил помогая сестре, удивился Вова.

– Не говорила, – растерянно подтвердила соседка.

– Вы, теть Тань, не переживайте. Она вам скажет. Просто не успела, наверное. А Вовку можно и не кормить.

– Ну как же, Оль, не кормить?! Так ведь можно и с голода помереть.

– Не-е-ет, он не помрет, – засопротивлялась девочка.

– Да-а-а, я не помру, – обещал Вовик. – Честно.

– А что я вашей матери скажу? – прибегла к последнему аргументу Татьяна.

– Скажите ей, что накормили.

– Чего удумали! Зачем это я свою подругу обманывать буду?

– Так вы не обманывайте, – посоветовала Ольга. – Просто скажите: «Вова пил чай».

– Я не пил чай! – возмутился мальчик.

– Он же и правда не пил чай, – поддержала его Татьяна.

– Дома попьет, – отрезала Оля и свирепо посмотрела на брата.

– Дома попью, – уверил Вовка соседку и вытащил из ее руки свою.

Татьяна настаивать не стала:

– Может, я тогда и правда пойду? – обратилась она к девочке. – Справитесь тут без меня?

Ольга утвердительно мотнула головой.

– В общем, если что – поесть там, попить… Милости прошу – всегда пожалуйста!

– Спасибо, теть Тань. Мы уж тут сами.

– Сами, – подхватил Вовка и, уставший от разговора, побежал к дому.

Ольга плотно притворила за ушедшей соседкой калитку и направилась вслед за братом. Но в дом девочка не вошла, а села на крылечке лицом к улице. Вовка не выдержал внутридомного одиночества и примостился рядом с сестрой. Сидели молча, наблюдая за жизнью улицы. Обычно оживленная по субботам, сегодня она была пустынна. Вмещавшая в себя пять домов улица уводила к краю села, к кромке соснового леса, населенного, по словам заботливых матерей Коромысловки, лешими и прочей нечистой силой. Некоторых детей этот факт впечатлял настолько, что материнские заветы «не ходить», «не шляться», «не мотаться где попало» соблюдались неукоснительно. Иные, возрастом постарше, внимали словам взрослых, но искренно считали их «детскими сказками». Звягинские дети пока еще верили в таинственные истории об исчезновении своих собратьев, поэтому предпочитали в конец улицы Матросова не ходить и не испытывать судьбу. А вдруг?!

– Оль… – прошептал Вовка, – деда уехал.

– Никуда он не уехал, – торопливо возразила девочка. – Он умер.

– У-у-умер? – с уважением переспросил мальчик, подозревая, что это таинственное «умер» сродни «стал героем».

– У-у-умер, – с тоской передразнила брата Ольга.

– А зачем?

– Дурак ты, Вова. Умер просто, и все.

Значение слова «умер» Вове, похоже, не было понятным.

– Теперь будут хоронить, – продолжала Оля ликвидировать Вовкину безграмотность. – В гробу.

– В гробу… – бездумно повторял мальчик.

– Потом в землю зароют.

– Зачем? – недоумевал Вовка.

– Ну как зачем? Всех зарывают, и его зароют.

Вова не знал, что сказать, поэтому решил перевести разговор на то, что доступно его детскому разумению.

– А мама придет?

– Придет.

– Когда?

– Не знаю.

– А папа?

– И папа.

Вова подумал какое-то время, а потом тревожно переспросил:

– А ты умрешь?

– Умру, – подтвердила Оля.

– А зачем?

– Все умирают.

– А когда умрешь?

– Через сто лет.

– А я?

– И ты, – поторопилась уверить брата Ольга.

– А когда?

– Тоже через сто лет.

– И мама?

– И мама.

– И папа? – не поверил Вовка.

– И папа, и мама, и я, и ты, Вовик. Все мы умрем, и нас похоронят.

От нахлынувшей непонятности и неизвестности мальчику стало страшно, он теснее прижался к сестре и вроде бы на всякий случай тревожно спросил:

– И Три-и-ифон?

Ольга не удостоила брата ответом и встала. Тот – следом за сестрой. Вошла в дом. Разулась – пол был приятно прохладным, и девочка с удовольствием ступала по нему ногами в грязных кружевных носках. Вова, не понимая, что происходит, решил повторять за сестрой каждое ее действие – так было надежнее, поэтому сел прямо на пол и с остервенением стянул с себя сандалики.

Ольга начала хозяйничать в кухне. Для пущего блезира девочка нацепила на себя материнский фартук и скомандовала:

– Будем обедать.

Обедать было нечем. В хлебнице томился вспотевший в целлофане обрубок батона и пара состарившихся бубликов. Ольга извлекла несимпатичную еду наружу и предупредила:

– Все что есть.

– А блины? – с надеждой спросил Вова.

– Блинов нет.

– А ты сделай.

Задача перед Олей была поставлена чрезвычайно трудная, и девочка раздумывала, приступать к ее решению или все-таки настоять на первом варианте. Ольга неоднократно наблюдала за процессом приготовления блинов и оладьев в Ираидином исполнении, на первый взгляд, в нем не было ничего сложного, за исключением пропорций. Местонахождение муки новоиспеченной поварихе было хорошо известно, отсутствовало молоко и яйца. И то, и другое можно было занять у соседки. Именно так и поступала Ираида, когда обнаруживалась недостача какого-то из ингредиентов. Именно так решила поступить ее «неродная» дочь.

– Молока нет, – сообщила она брату. – И яиц тоже нету. Надо к теть Тане идти.

– Иди, – порекомендовал ей Вовик.

– Сам иди, – получил он встречные рекомендации.

– Не пойду я, – заартачился мальчик.

– Тогда блинов не будет, – пригрозила ему Ольга, доставшая из плиты чугунную засаленную сковородку.

Вовка забрался с ногами на стул и отвернулся от сестры в противоположную сторону. Торчали коленки, торчали непослушные кудри, тонкими ручками-спичечками мальчик обхватил себя за плечи и всем своим видом демонстрировал обиду. Ольга подошла к нему и ткнула брата в узкую спинку:

– Не… будет… блинов…

Вовик молчал.

– Не… будет… блинов.

– Значит, я умру? – неожиданно спросил Вовка, и губки его мелко-мелко задрожали.

Ольга опешила. Перед глазами ее предстала ужасающая в своей реальности картина: в узеньком, как пенал, гробу лежал Вова Звягин, одетый в черные шорты и белую футболку. При более близком рассмотрении становилось ясно, что никакой это не Вова, а просто обтянутый кожей скелет, отчего и ножки-палочки и ручки-спичечки казались лакированными и призывно блестели. Сама Оля, так видела девочка, стояла в головах деревянного пенала и строго молчала, поскольку знала, что послужило истинной причиной преждевременной Вовиной кончины.

– Не реви, Вовка. Не умрешь ты!

– А ты?

– И я.

– А мама?

– И мама, и папа!

– И Трифон? – достраивал свою благополучную картину мира Вова.

– И Трифон, – с готовностью подтвердила Оля и полезла за мукой.

Конечно, Ольгиного мастерства не хватило для того, чтобы из жидкого клейстера с окаменевшими комочками явились миру кружевные блины, столь почитаемые ее младшим братом. Со сковородки со звоном соскребался полусырой слой ржавого от пригоревшего масла теста и с размаху бухался на тарелку. Сахара в нем было такое количество, что Вова с удовольствием съел бы эту жижу в первозданном виде, но кто бы ему это позволил? В очередной раз потерпев неудачу на ниве блинопечения, Ольга успокаивала себя известным выражением «первый блин комом». Всякий раз Вовка напоминал номер захода и подбадривал сестру доброжелательным «и второй – третий, четвертый, пятый – тоже комом». Оля не обижалась и обещала в конце концов хороший результат. Хорошего результата не получилось, но тем не менее тарелка не успевала заполняться блинными заготовками – Вова в ожидании целого изделия съедал их все.

– Мне-то оставь! – строго приказала ему Оля.

– А мама блины не ест, – сообщал ей хорошо подкованный в вопросах потребления Вовка.

– Ну я-то ем!

– На, – отодвинул от себя тарелку мальчик. – Больше не могу!

Клейстера в кастрюле оставалось еще предостаточно – Оля явно была не в ладу с пропорциями. Процесс блинопечения ее явно утомил. «На завтра? – размышляла девочка. – Или гусям отдать?» Второе ей нравилось больше: «В хозяйстве все сгодится», – вспоминала она часто звучавшую фразу. Еще Ираида любила поговаривать: «Лучше в нас, чем в таз», но почему-то сама этому положению не следовала, а остатки недоеденного ужина (завтрака или обеда) сваливала в гусиное корыто. Ольга решила последовать материнскому примеру и взялась за кастрюлю с хозяйским энтузиазмом:

– Пойдем Трифона кормить, – сообщила она довольному и сытому брату.

Дважды Вовку просить не пришлось, он стремглав понесся к загону, причем босой. Около забора Вовиной прыти поубавилось – мальчик услужливо распахнул калитку перед чинно шествующей сестрой с кастрюлей в обнимку.

А вечером Вовика отчаянно рвало, и бурый фонтанчик громко звенел, стукаясь о стенки цинкового ведра. Ольгу тоже мутило, но сказать уставшей матери об этом она не решилась, подозревая, что получит нагоняй за поварскую самодеятельность. Девочка молча лежала и уговаривала себя не обращать внимания на тошноту. И это ей удавалось, потому что сильно болел живот. Болел до тех пор, пока она не спустилась в туалет, где провела достаточное количество времени. Баланс в организме был восстановлен, и умиротворенная Ольга вернулась в спальню, где обливающийся слезами Вовка честно рассказывал матери о том, что он ел на обед и на ужин. Час расплаты близился!

«Убьет!» – подозревала Ольга, изображая неожиданно нагрянувший крепкий сон. Так в лицедействе и уснула. Искренно впал в забытье уставший от многократных содроганий Вовка, рядом прилегла Ираида. Лежала и прислушивалась к детскому дыханию до тех пор, пока не задремала сама. В чутком сне ей являлись огрубевший от горя Степан, застывшая восковая Полина Михайловна, вытянувшийся в струнку покойный свекор и грозящая пальцем бабка Косых. Старуха недобро смотрела из-под надвинутого на самые брови черного платка и злобно шипела: «Тип-пун тебе…» Ираида Семеновна в собственном сне пятилась под взглядом Марьи Косых к двери и шагала задом через порог, за которым вилась череда ступенек. Больше всего на свете Ираиде хотелось повернуться спиной к суровой старухе, но какая-то неведомая сила не дозволяла ей это сделать. Так и пятилась она спиной, не отрывая взгляда от бабки Косых. «Надо молитву прочитать», – думала во сне мать двоих детей, но слова не шли в голову, и вместо привычных фраз раздавалось мычание. «Крестись, Ираида!» – слышала она голос мужа и пыталась осенить себя крестным знамением. Не поднималась рука, и последнее, что Ираида запомнила из своего сна, – это ощущение полной беспомощности перед лицом надвигающегося кошмара.

Стон Вовки стал сигналом высвобождения из липких пут ужаса. Ираида Семеновна потом еще долго таращила глаза в темноте, чтобы понять, где она. От неудобной позы онемело тело, но Ираида и не собиралась отправляться в супружескую спальню. Ей было страшно оказаться в постели одной, а еще страшнее – заснуть. Женщина встала и включила ночник. Потом задернула шторы. Стало как-то повеселее.

В полумраке комнаты творился полный беспорядок: пятнами на полу белели брошенные Ольгой кружевные носки, пестрой занавеской выглядело скинутое на спинку стула жеваное ситцевое платье, на дверной ручке уютно расположились Вовкины шорты на пару с покрытой бурыми пятнами футболкой. Посредине комнаты стояло цинковое ведро, источающее отвратительный тлетворный запах. «Надо бы вылить», – подумала Ираида, но с кровати не встала. Безудержно клонило к подушке, в голове звенело, веки тяжелели – женщина погрузилась в сон. На этот раз без видений.

Вынырнула из него под утро, взгляд наткнулся на горящий, но уже бесполезный по причине рассвета ночник. «Еще пять минут», – подумала Ираида и что есть силы зажмурила глаза. Пять минут давно миновали, а Ираида Семеновна так и не нашла в себе мужества, чтобы подняться. «Куда мне торопиться? – размышляла она. – Туда – успею».

Туда как раз и не хотелось: дома было хотя и пустовато без Степана, зато привычно. А там – тоскливо. К тому же дети. Вчера весь день провели без матери – и вот что из этого вышло. Теперь то, что вышло, покоилось в жестяном ведре и призывало Ираиду к решительным действиям. Женщина нехотя поднялась с кровати, еле сдерживая стон – до чего затекло все тело!

Потянулась раз. Потянулась второй и почувствовала, что бесконечно приятно ощущать живым и плотным собственное тело. Вытянула руки, минуту постояла, поднесла их к лицу и обрадовалась – живая! «Живая!» – про себя ликовала Ираида. «Живая!» – стучало сердце. «Живая!» – пела истомившаяся за вчерашний день ее душа. Ощутив со всей полнотой радость от встречи с самой собой, женщина суеверно насупилась, чтобы не вспугнуть столь не вовремя нахлынувшее счастье, и засуетилась. Задернула шторы, чтобы продлить детский сон, подхватила зловонное ведро и вышла из комнаты. Дома кто-то был.

– Степа? – безошибочно определила Ираида.

– Тише! – шикнул снизу супруг и начал подниматься навстречу жене. – Ты чего это с ведром? – изумился Степан.

– Зато с полным, – как-то криво улыбнулась Ираида.

Муж не оценил нечаянного юмора и сердито уточнил:

– Туалета, что ли, нет в доме?

– Посмотрела бы я на тебя, как ты блюющего Вовку тащил бы со второго этажа в туалет, – огрызнулась Ираида.

– А что с ним? – встревожился отец. – Заболел, что ли?

– Сырого теста объелся. Ольга блины пекла.

– А Татьяна твоя что делала? Ты ж ее вчера посмотреть за ними просила.

– Просить-то просила. Да не выпросила. Пусти-ка, Степа, вылить надо, а то вонь на весь дом.

Звягин посторонился, но ведра взять не догадался, а только задумчиво посмотрел вслед жене.

Десятью минутами позже супруги сидели на кухне и вполголоса обсуждали перспективы сегодняшнего дня. Ираиде очень хотелось расспросить Степана, как там? Как Полина? Как провели ночь? Но она волевым усилием подавила собственное любопытство и решительно перешла, как ей казалось, к самому главному:

– Есть будешь?

– Поел бы чего-нибудь, Ирка, – виновато согласился Степан.

Ираида Семеновна с обычной для себя решительностью распахнула дверцу холодильника и тут же вернула ее в прежнее положение:

– А нету, Степа, ничего. Я ж вчера не готовила. Разве только к Татьяне сбегаю?

– Куда-а-а?! – преградил ей дорогу Звягин. – На часы-то посмотри.

– А что на них смотреть-то? – отмахнулась Ираида и метнулась из кухни.

На часах было ровно 6.30. Но ради мужа она с легкостью преодолевала любые светские приличия. На то ведь она и дружба, чтоб в любое время дня и ночи и в любой день недели. В это воскресенье Татьяна думала совершенно иначе, поэтому, услышав стук в окно на фоне отсутствующего лая, сразу поняла – «кто-то свой». «Кто-то свой» в это воскресное утро мог носить одно-единственное имя. И это имя звучало так: «Какой черт принес Ирку в такую рань?» Обладательница столь длинного наименования объявила о своем приходе, постучав в окно супружеской спальни. Уж в чем-чем, а в этом Ираида разбиралась! Стук становился все отчетливее и звонче. «Сейчас эта сумасшедшая окно расколотит!» – не на шутку рассердилась Татьяна, поднялась с кровати и, отогнув занавеску, выглянула в окно. Так и есть – Ирка!

Звягина отчаянно жестикулировала, раскрасневшись от нетерпения.

– Куда ты? – пробурчал спросонья Татьянин муж.

– Спи давай, – прошипела женщина в ответ и на цыпочках вышла из комнаты.

Пока Татьяна шла к входной двери, Ираида стремительно огибала дом. Столкнулись на крыльце. Заспанная Татьяна с трудом сдерживала вскипавшее в ней раздражение:

– Что случилось? Опять умер, что ли, кто?

– Ты что-о-о?

– Ну а тогда что-о-о? – не выдержала Татьяна.

– Да ничего. Яиц дашь?

– Я-и-и-иц? – задохнулась от негодования Татьяна. – Это ты меня ради яиц в такую рань подняла, что ли?

– Да какая рань-то?

– Ир, воскресенье вообще-то…

– Тань, ты не сердись, – виновато произнесла Ираида. – Степа пришел утром, надо бы накормить, а у меня – шаром покати. Я ж не готовила вчера, ты знаешь. Весь день у свекрови пробыла, не до того было. Вовка вот… Полночи рыгал.

– А с Вовкой-то что?

– Да не знаю. Ольга блины вроде пекла.

– Ох уж твоя Ольга. Ну что за девка! Вчера звала-звала. Не пошла. Сами, мол.

– Да знаю я. Чего теперь говорить, вроде обошлось.

– Ну, обошлось и обошлось.

– Тань, может, яиц дашь? Пяток.

Татьяна не удостоила ответом – растворилась в глубине дома. Ираиду не пригласила, и та стояла на крыльце, не зная, куда деть себя. Ждать долго не пришлось. Татьяна появилась с эмалированной миской в руках, доверху наполненной яйцами. Под мышкой у закадычной подруги торчал целлофановый пакет, изнутри покрытый жирными бляшками.

– Это что? – Ираида ткнула в сверток.

– Мясо. Из борща. Корми иди мужика.

– Ой, Тань, спасибо. Выручила, – засуетилась Ираида Семеновна.

– Да ладно, – зевнула Татьяна и вручила подруге гуманитарную помощь. – Ты смотри, может, еще что надо? Только сразу говори, пока не легла.

– Нет, не надо ничего. Хватит. Ему ж только перехватить. А я сготовлю. Не успела просто, – в очередной раз начала оправдываться Ираида.

Татьяне, очевидно, не хотелось выслушивать объяснения подруги по второму разу, поэтому она нарочито зевнула, даже не прикрывая рта. Но на это Ираида даже не обратила внимания, ей было не до того. Поставленная цель оказалась достигнута. Дома ее ждал Степан, и впереди была еще масса дел, выполнение которых обеспечивало главное – возможность находиться дома. Далеко от пронзительной скорби свекрови, от мертвого свекра, занавешенных зеркал и дотошных соседей.

Мысль о трагических событиях вчерашнего дня придала сегодняшнему утру какую-то неповторимую пронзительность, Ираида вздохнула полной грудью, махнула рукой подруге и быстрыми шагами направилась к калитке. Не дойдя, обернулась:

– Та-ань! Вынос завтра в двенадцать. Приходи.

Сказала Ираида Семеновна на пару секунд раньше, чем поняла, что на крыльце никого нет. Вернуться не решилась. Закричать, чтобы снова поднять подругу с постели, тоже. Внутри заворчало раздражение: «Минуты не подождет!»

При входе в свой дом градус раздражения стал на пару единиц выше – за кухонным столом вместо оставленного Степана сидело двое: на коленях у мужа расположился Вовка, спросонья похожий на китайца.

– Ты чего не спишь? – набросилась Ираида на мальчика. – Рань такая!

Звягину ничуть не смущало, что ровно пять минут назад в разговоре с подругой она придерживалась противоположной точки зрения.

– Не хочу-у-у, – капризно протянул Вовка, выворачивая припухшие со вчерашнего губы.

– Что еще за не хочу!

– Я пить хочу, – продолжал ныть мальчик.

Ираида стремительно подошла к плите, резким движением схватила вскипевший чайник и плеснула в бокал. Выставила перед сыном, громко стукнув о стол:

– Пей.

Над бокалом клубился пар.

– Горячо.

– Просил? Пей!

Степан неодобрительно посмотрел на жену и спустил сына с колен на пол.

– Давай, Вовка, поднимайся наверх – я воду принесу.

– Все равно я спать не буду, – заявил мальчик.

– Не спи, – согласился отец. – Просто полежи, пока мы здесь с мамой поговорим.

– А мне почему нельзя? – изо всех сил сопротивлялся Вовик. – Я все знаю: Ольга нам не родная, она – принцесса, Трифон – король, деда умер, его в землю закопают.

Супруги переглянулись. Ираида хотела было открыть рот, но, увидев выражение Степанова лица, осеклась.

– Конечно, ты все знаешь, – продолжал обрабатывать сына отец. – Но когда один мужчина разговаривает с женщиной, другой дает ему такую возможность. Если он, конечно, настоящий мужик. Ты настоящий мужик, Вовка?

– Я настоящий! – приосанился ребенок. – Но это не женщина.

– А кто же это?

– Это не женщина, это мама. А я настоящий мужик. Я даю возможность.

– Вот и молодец, – масляным голосом похвалил сына Степан и легко подтолкнул к деревянной лестнице, ведущей на второй этаж.

– Спать не буду! – пригрозил Вовка, но отцовскую волю выполнил.

Степан встал из-за стола, подошел к окну, ткнулся лбом в стекло и чуть слышно проговорил:

– Ты чего, Ирка, на него взъелась?

Ираида не нашлась чего ответить мужу, поэтому просто буркнула под нос:

– Ничего.

Подошла к Степану, прижалась. Тот не повернулся – стояли молча, склеившись.

– Степ, – прошептала она ему в спину. – Степа…

Звягин не отвечал. Постояли еще какое-то время. Снова молча. Сверху раздалось шлепанье босых ног:

– Папа! Ты идешь?

Степан высвободился, обошел застывшую Ираиду, взял бокал и вышел из кухни. Вовка сидел на ступеньках в ожидании отца и ерзал от нетерпения:

– А когда деду зароют? – задал он мучивший его вопрос.

– Завтра, – ответил Звягин и с усилием проглотил ком в горле. – Пить будешь?

– Не буду.

– Ну и не пей, – согласился Степан и сделал глоток.

Вода была теплая и отдавала накипью. Звягин присел ступенькой ниже. Вовка вытянул ноги и уперся ими в отцовскую спину. Спина была крепкая и надежная. Мальчик вдавил ножки еще сильнее, проверяя ее на прочность:

– Ольга сказала, я буду жить сто лет.

– Правильно Ольга сказала, – подтвердил отец.

– И ты, и мама, и она. И Трифон.

– Ну, Трифон-то точно сто лет, – грустно улыбнулся Степан.

Вовкины ноги ослабили давление на отцовскую спину, отчего спине Звягина стало неприятно холодно. Мальчик сполз на занятую отцом ступеньку и по-взрослому нахмурился. Его так же, как и Степана, мучило это неизвестное завтра.

Завтракали в молчании. Ираида не сводила с мужа глаз, отчего у него застревал кусок в горле. Вовка от яичницы отказался и все время посматривал в сторону сахарницы, предусмотрительно отодвинутой матерью на другой край стола. Все попытки мальчика приблизить к себе вожделенный объект заканчивались для него полной неудачей – Ираида Семеновна легко их пресекала. И тогда Вовик делал вид, что его совершенно не интересует, какое количество сахара находится «в этой дурацкой сахарнице» с выпуклыми березовыми сережками вместо ручек. Ираида тогда переводила взгляд на мужа, и Вовка снова предпринимал очередную попытку. Наконец мать не выдержала и возмутилась:

– Шесть ложек сахара! У тебя не слипнется?

– У меня – нет, – невозмутимо ответил Вова.

– Будешь много класть сахара в чай, – пригрозила Ираида, – станешь сладким, липким, и тебя пчелы закусают.

– Ну деду же не кусали! – справедливо заметил мальчик.

Степан с опаской посмотрел на жену, предполагая, что та за ответом не постоит и ляпнет, что, мол, наконец и закусали. До смерти. Что Ираида и сделала с такой скоростью реагирования, что Степану после бессонной ночи было просто за ней не угнаться:

– Не кусали, не кусали, а теперь вот закусали. До смерти.

Вовик вздрогнул всем своим маломощным тельцем и беспомощно посмотрел на отца. Степан, не отрывая тяжелого взгляда от Ираиды, процедил сквозь зубы:

– Шутит мама. Просто так пчелы не кусают. Не до того им, Вовка.

– Спелись, что ли? – рассердилась Ираида. – Ты вот уйдешь сейчас, а мне тут с ними оставайся.

– Не оставайся, – заскрежетал зубами Звягин. – Бери детей, и пошли.

– Это еще зачем? – выступила Ираида Семеновна.

– Чтоб жизнь тебе, Ирка, медом не казалась. Тебе ж всегда тяжелее, чем другим.

Степан поднялся. Смотрел по-прежнему исподлобья, набычившись. Не то хотел он слышать сейчас от своей взбалмошной жены. А с другой стороны, что с ней поделаешь? Ирка как Ирка. Пора было собираться. Делал это Звягин неторопливо, словно взвешивая каждый шаг. Долго натягивал носки, Ираида подала темную рубашку – долго застегивал пуговицы. Жена было потянулась помочь – жестом остановил. Зачем-то чистил Степан обувь, смотрелся в зеркало, приглаживал свои непослушные кудри, пытаясь побороть их разухабистость. Рядом крутился Вовка, и мать его не гнала, не одергивала. Мальчик норовил подставить под отцовскую щетку с сапожным кремом свои стоптанные сандалии, заглядывал в зеркало, повторяя за Степаном все движения, словно маленькая обезьянка. Наконец-то, в точности копируя отца, двумя ладонями провел по футболке, натянул почти к самой груди свои покрытые зацепками трикотажные шорты и по-деловому произнес, глядя исключительно в глаза отцу:

– Я с тобой.

Ираида наблюдала за происходящим и нарочито не вмешивалась: внутри ее плескалось чувство несправедливости, и ей хотелось сатисфакции. Вот она и наступила. Пусть теперь Степа «узнает на своей шкуре, каково ей с этими детьми! Посмотрю, как ты выкрутишься! А то чтоб жизнь мне медом не казалась!..». Ираида Семеновна ждала того момента, когда растерянный муж, не зная, как выкрутиться из этого положения, призовет ее на помощь. Ну, на худой конец, скажет, что мама не разрешает. Но Звягин пошел своим путем:

– Нельзя, Вовка, со мной. Кто ж в доме за мужчину останется?

– Мама, – спокойно предложил мальчик.

– Так не бывает, сын. Она ж толком калитку закрывать не умеет. Заходи на двор, кто хочет. Еще хуже – пойдет птицу кормить, а загон прикрыть забудет. Опять гуси разбегутся. Не дай бог, Трифон под машину попадет. Одним словом, Вовик, за ними глаз да глаз нужен. Пойдем, калитку за мной закроешь.

Больше уговаривать мальчика не пришлось. Из какого-то угла он вытащил пластиковый меч и всунул его в шорты. Степан протянул сыну руку, тот гордо отказался. «Не до нежностей теперь. Сегодня, когда на мне такая ответственность». Вышли вместе: шаг в шаг. Простились за руку – по-мужски. Вовка закрыл калитку и на всякий случай обежал вокруг дома, проверяя уровень надвинувшейся на семью Звягиных угрозы. Пока все было тихо и спокойно. Рубежи вверенной Вовке малой родины были в полной безопасности. По такому случаю мальчик сам снял себя с боевого поста и помчался к дому руководить женским подразделением.

А в нем на текущий момент процветала дедовщина. Ольга стояла перед матерью навытяжку и кусала свои полные губы.

– Заче-е-ем? – вела допрос Ираида. – Зачем? Я тебя спрашиваю.

– Он сам меня попросил, я не хотела.

– А башка тебе для чего дана? Ну для чего-то тебе башка дана?

Оля виновато молчала.

– Ну какая ты мне помощница? – продолжала наскакивать на дочь Ираида Семеновна. – Ни тебе сготовить! Ни тебе за братом посмотреть! На кого положиться? На кого, господи, мне положиться в этом сумасшедшем доме?

– На меня! – воскликнул дневальный, чем вызвал прилив материнской «нежности».

– На кого-о-о?!

– На меня, – еще раз обнадеживающе предложил Вовка, а Ольга в этот момент, не удержавшись, хмыкнула.

Такая вольность в подразделении под командованием Ираиды Семеновны Звягиной не просто не приветствовалась, а строго наказывалась. Сегодняшний прецедент в кухне не стал исключением: Ираида схватила висящее на спинке стула кухонное полотенце и треснула Ольгу со всей силы.

– Не на-а-адо! – заорал Вовка и бросился к матери.

Ираида оторопела, но вовремя сориентировалась на местности:

– Я тебе дам «не на-а-адо»! Я тебе дам сейчас! Тоже мне защитник нашелся! «Не на-а-адо!»

Одним словом, защитнику тоже досталось по первое число, и чтобы не получить еще и по второе, Вовик стремглав вылетел из дома под истошные материнские вопли:

– В баню запру! Обоих! Довели!

Чем уж так довели дети Ираиду, было не совсем понятно, но Ольга решила достоинства все же не терять, поэтому удалилась нарочито медленно и с гордо поднятой головой. Такого грандиозного исхода Ираида пережить не смогла и зло заплакала:

– Что за девка, господи! Что это за девка?! За что ж она меня так ненавидит? За что? Что я сделала? – причитала Звягина. – Родила, растила, ночей не спала. И что в ответ? Глаза выпучит… Ноздри раздуваются… Ой, не зря на ней эта отметина! Не зря! Ведь говорили мне бабы – не к добру оно, это пятно. А то: «В деда! В деда!» Точно в деда – и уйти-то по-человечески не смог! Раз – и посреди жизни помер. И Ольга вся в него: несуразная, себе на уме. Никогда не знаешь, что от нее ждать! Вот точно – меченая!

А меченая в это время вместе с братом подпирала плетень у загона гусями и плела свое затейливое кружево слов:

– Вот видишь, – обращалась она к Вовке. – Я ж говорила, что вам не родная. Я ж говорила? – в который раз переспрашивала девочка брата с надрывом.

– Говорила, – соглашался мальчик и внимательно рассматривал, как по оббитому носу его сандалика ползет какая-то невзрачная букашка.

– Во-о-о-от! – с садистским наслаждением тянула Ольга. – А раз я не родная вам, то она меня не любит. Тебя любит, жалеет, а меня нет. И бьет…

– Меня тоже бьет, – безнадежно прошептал Вовик, наверное, из солидарности.

Оля с интересом посмотрела на брата и выдвинула предположение:

– Слушай, а может, ты тоже не родной им?

– Я-а-а? – задохнулся от страшного вопроса мальчик.

– Ты-ы-ы! Вот подумай: если ребенок родной – его любят. А если любят – то не бьют и в бане не запирают, и не обзываются.

– Не обзываются… – подтвердил Вовка.

– Значит, – торжественно произнесла Оля, – ты тоже! Совсем… Им… Не… родной.

– Ду-у-ра! – заорал мальчик. – Ду-у-ра! Уродина! Я родной! Родной…

Ольга удовлетворенно посмотрела на плоды своей аналитической деятельности и торжествующе повторила:

– Не… род… ной!

Вовка от безысходности надрал полные пригоршни пожухлой травы и с наслаждением швырнул их в сестру. Обсыпанная с ног до головы кудрявая бестия с наслаждением прошипела:

– А ты забыл, придурок, что Трифону обещал? Вот теперь точно гусем станешь!

Из-за забора донесся гогот гусака, и Вова, не выдержав нахлынувшего ужаса, обратился в орган опеки без соответствующего письменного заявления.

– Мама! Мамочка! – истошно вопил мальчик. – Мамулечка моя! Убей эту дуру! Отдай ее назад! Я родной! Ма-а-ама!

Ираида, услышав трубный рев сына, оторвалась от стряпни и выскочила во двор.

Увидев встревоженную мамашу, Вовка бросился, воткнулся в материнский живот, прирос к нему всем своим детским телом и, захлебываясь рыданиями, призвал женщину к ответу:

– Она говорит… Она говорит, – в десятый раз пытался он произнести эту страшную фразу.

Ираида терпеливо ждала.

– Она говорит… – продолжал выплевывать слова мальчик.

– Да что она говорит? – устала ждать женщина и, чтобы ускорить процесс, оторвала Вовку от своего многострадального живота.

Сын, отставленный ровно на расстояние вытянутой руки, запрокинул голову и тоненько заскулил:

– Она… Ольга… Говорит, что я не родной… не-е-е… род-но-ой…

– Како-о-ой? – уточнила Иараида, не отрывая своего пронзительного взгляда от зареванного лица мальчика.

– Не-е-е родно-о-ой…

– Это, значит, Ольга тебе так говорит? – не веря своим ушам, переспросила Звягина.

Ираида нагнулась к сыну, сгребла зареванного сироту в охапку и тревожно спросила:

– И ты поверил?

Вовка в изнеможении отрицательно покачал головой. Но оскорбленная мать словно не увидела этого движения и переспросила:

– И ты, значит, Вовка, поверил? Поверил, значит?

Мальчик старательно замотал головой из стороны в сторону.

– А как же, сыночек, ты позабыл, как у меня девять месяцев в животе был? – коварно переспросила Ираида.

Этого Вовик не помнил, поэтому посмотрел на материнский фартук с определенным недоумением. И на всякий случай виновато пожал плечами и скорчил подобающую моменту рожу. Нет! Хоть убей! Не помню!

– А может, ты, Вова, забыл и как я с тобой до трех лет ночами не спала? И как грудью тебя кормила? И в голую твою попу целовала?

Мальчику стало пронзительно стыдно за нахлынувшее беспамятство, и он снова уткнулся в Ираидин живот. Та прижала сына к себе и скорбно произнесла:

– Неблагодарный ты, Вовик, человек! Не-бла-го-дар-ный и злой… Родной мамочке такое сказать! Господи! Что у меня за сын, – со слезами в голосе возопила Ираида Семеновна. – Чем я перед тобой провинилась, Господи, что родные дети меня за мать не считают?! – выкрикнула в небо оскорбленная женщина.

Не дождавшись ответа, Звягина перевела взгляд на сыновнюю голову, подняла зареванное лицо сына и строго спросила:

– Твоя фамилия как?

– Звягин, – пискнул Вова.

– А у отца твоего какая?

– Звягин, – уже без отчаяния в голосе произнес мальчик.

– А моя?

– Звягина! – торжествующе выкрикнул Вовик и обнял мать со всей силою вновь обретенного родства.

– Так вот иди теперь, Вова Звягин, по своим делам и сестре своей передай, чтоб на глаза не попадалась. Увижу – убью.

Восстановленный в сыновних правах Вовка расправил руки-крылья и полетел навстречу сестре, благоразумно схоронившейся в зарослях лопухов около загона с гусями. Ольга не случайно выбрала это место: лопухи зеленой стеной закрывали ее от материнских глаз, а заодно и от солнца. Опять же – к калитке близко. Это уже на случай вынужденного бегства от рассвирепевшего противника.

Адрес лопушиной явки пилоту Вове Звягину был хорошо известен. Мастерски, буквально на бреющем полете, недавний сирота посадил свой самолет около зеленой стены и радостно сказал:

– Мама тебя убьет!

Из зарослей высунулась большая кудрявая голова с синим подбородком и мрачно изрекла:

– Ну и куда я теперь?

Мальчик не удостоил сестру ответом. Полноправный сын по фамилии Звягин, имеющий папу Звягина и маму Звягину, гордо задрал голову, скрестил руки на груди и отставил правую ногу в сторону.

– Ябеда ты, Вовка, – обреченно произнесла Оля, глядя на брата снизу вверх.

Предатель продолжал смотреть в небо, игнорируя все земное, в том числе и собственную сестру.

– Нет! – возмутилась девочка. – Ну-у-у т-ы-ы и га-а-ад!

Гад безмолвствовал, но на всякий случай вышел из оцепенения и сделал два незаметных шага в сторону. Маневр не остался незамеченным, и Ольга, не покидая укрытия, прошипела:

– Ис-пу-гал-ся? Мамочке своей побежишь жаловаться? Давай-давай! Бе-ги-и!

Вова не нашелся, что ответить на оскорбление, а потому прибегнул к уже знакомому приему:

– Теперь мама тебя точно убьет.

Оля опечалилась и скрылась за лопушиной стеной.

– Бли-и-ин, – пробурчала она себе под нос. – Что я делать-то буду?

Ближайшее будущее казалось ей безрадостным и тусклым.

«Сначала отлупит, – размышляла про себя Оля, – потом запрет в бане, вечером выпустит… отцу скажет…»

В хорошо известную последовательность мероприятий сцена надвигающейся гибели пока не вписывалась. Ольга закрыла глаза, силясь представить картину собственной смерти. Та никак не вырисовывалась. Девочка повторила попытку, но ничего, кроме разноцветных пятен, перед глазами не обнаружила. Неожиданно на помощь пришел Вовка с уже надоевшим «Мама тебя убьет».

– Да слышала я, – огрызнулась Оля и вылезла из убежища. – Что встал как истукан?

Истукан не знал, что ответить, но повторить главный тезис дня почему-то не решился. Ольга прошла в миллиметре от Вовкиного плеча, презрительно поджав губы.

– Ты куда? – робко полюбопытствовал братец.

– Вещи собирать. Не голая же я уйду.

Вова потупил взор и безнадежно, почти шепотом молвил вслед сестре:

– А я?

– А «я» – последняя буква алфавита, – с гордым вызовом бросила Оля и направилась к дому.

– Не ходи… Там мама…

– Ой, как страшно! – пропела плутовка и показала Вовке язык.

– А… мама… тебя… убьет…

– Нет, Вова, меня убить нельзя. Я, по-твоему, кто? Оля? Оля Звягина?

Вовка старательно затряс головой, отчего та произвела какие-то странные колебания. Внешне их траектория напоминала одновременное движение на участках «вперед-назад», «влево-вправо». Ольга надменно посмотрела на младшего брата и зловеще захохотала. В этот момент она себе нравилась безумно, и неважно, что звуки, ею издаваемые, весьма и весьма напоминали радиопостановку гоголевского «Вия». От неожиданности Вова вздрогнул и робко предложил свой вариант ответа:

– Принцесса?

Оля презрительно посмотрела на обделенного фантазией брата и вновь исторгла из себя роковой хохот. Дыхания в этот раз не хватило, поэтому последнее «ха-ха-ха» она вымученно просипела запершившим горлом.

– Сам ты принцесса, Вовка!

– Ты ж сама говорила, – возмутился мальчик. – Заколдованная принцесса… Не родная… Трифон на тебе жениться хочет…

– Дурак ты, Вова. Неужели не видишь?

Ольга сгорбила плечи, низко опустила голову, а потом резко вскинула ее, наступая прямо на брата. Зрелище это потрясло бы любого, кто мог его созерцать: скошенные к переносице глаза, выдвинутая вперед челюсть, свесившийся набок язык, на котором пузырилась слюна, и утробное завывание.

– Ну что-о-о? – леденящим душу голосом завыла Оля. – Тепе-е-ерь уз-на-а-ал?!

– Ве-е-едьма?! – заикаясь, выдавил из себя Вова и побледнел, но произведенного эффекта талантливой актрисе было явно маловато.

– Па-а-сма-а-а-три-и-и на ме-ня-а-а! – продолжала завывать Оля, выдувая изо рта пузыри и мелко потряхивая косматой, полной травы большой головой. – Узна-а-а-ал?

– Ведьма! – что есть сил заорал Вовка и немедленно приступил к необходимой обороне.

Сестренка решила дожать и сделала два нетвердых шага вперед под зловещее завывание. Вовино сердце затарахтело в животе, коленки подогнулись, и на нетвердых ногах мальчик, совершив поворот «кругом», помчался к дому зигзагообразными перебежками, словно под трассирующими пулями. Преодолев ровно половину пути, Вовка обернулся и встал как вкопанный. Ольга, увидев замешательство брата, подняла руки, выгнув крючком пальцы, и с наслаждением завыла:

– И-ди-и-и сюда-а-а!

Не тут-то было. Вовик стремительно увеличивал расстояние, покрывая его гигантскими прыжками:

– Ма-ама, – наконец-то завопил он. – Ма-а-амочка!

Оля решила не дожидаться появления Ираиды и стремглав бросилась в сторону калитки, понимая, что в этот раз мать точно выполнит свое обещание. Улица была заманчиво пустынна, дорога свободна, а там – будь что будет.

Ноги сами вынесли девочку к убежищу – впереди замаячил бабушкин дом. Ольга остановилась, перевела дух и медленно двинулась в его сторону. Калитка была открыта, во дворе – пусто, только на скамеечке, врытой дедом, опустив голову, сидела женщина. Оля смело направилась в ее сторону – это была Марья Косых. Та, поправив платок, положила скрюченные артритом руки на колени и приветливо спросила:

– Пришла? Давно тебя жду…

Девочка остановилась, не решаясь пройти мимо поселковой, как она думала, ведьмы.

– Вчера ждала, – устало проговорила Марья Косых. – Что-то, думаю, девочка моя не идет…

От вкрадчивого голоса старухи по Ольгиному телу побежали мурашки.

– Ну… что встала? Иди. Не бойся. Садись вот.

Марья подвинулась, но Оля не стронулась с места. Старуха жестом обозначила той освободившееся место на скамейке. Призывно похлопала по теплому дереву рукой и строго сказала:

– Садись.

Ольга послушно присела рядом, не поворачивая головы в сторону собеседницы.

– Чего не смотришь? – проскрипела Косых. – Боишься?

Девочка опустила голову.

– Дед твой помер… Знаешь?

Ольга, насупившись, кивнула.

– Меченый он был… И ты вот меченая, – в никуда произнесла Марья и натужно вздохнула. – Пойдем, что ли, уже?

Оля послушно встала и, словно заговоренная, как автомат начала подниматься по крылечку. Марья Косых заковыляла следом, бормоча что-то себе под нос:

– Изо тела, изо бела, земля к земле, вода к воде…

Чуткое Олино ухо схватило «вода к воде», и она мысленно добавила: «У тебя на бороде».

– На бороде, говоришь, – захихикала Косых и плотно закрыла за собой дверь. – У кого, может, и на бороде, а у кого…

В полумраке комнаты подрагивал огонек лампадки, освещая неровным светом застывшее лицо покойника. Сидящие у гроба Полина Михайловна и Степан как по команде повернули головы и практически одновременно воскликнули:

– Ты сюда зачем?

Ольга остановилась как вкопанная и, молча, не отводя взгляда, уставилась на деда. В гробу покоилась огромная Зямина голова с непослушными даже теперь седыми кудрями. Лоб поблескивал, словно лакированный, широкий прежде нос заострился и приобрел какую-то восковую ноздреватость. Лиловая родинка на правой ноздре стала землистой, отчего казалось, что на носу у деда большая дыра, а губы вытянулись в две местами склеенные серые ниточки, и рот поэтому выглядел кривым. У дедова лица было скорбно-удивленное выражение: «Что со мной?»

Степан было приподнялся навстречу дочери, но тут же был водворен на место строгим взглядом бабки Косых.

– Что, дочка, узнала? – ехидно спросила девочку старуха, склонившись к самому ее уху.

Ольга молчала. Та тихонько подтолкнула ее к гробу:

– Давай, дочка, подойди, поздоровайся с дедком. Подойди – не бойся.

Степан подвинулся и взглядом показал дочери на соседний стул: «Садись, мол, рядом». Марья Косых устрашающе сверкнула глазами.

– К гробу, доченька, подойди. Вот тут, у ног встань. За ножки дедовы подержись.

Ольгины руки прилипли к телу, а язык – к небу.

– Что стоишь, дуреха? Положи руки-то…

Марья ласково кошачьим движением взяла Олю под локотки, отчего ее руки естественным движением легли на Зямины ботинки. Их носки смотрели в разные стороны, но девочка их сжала с такой силой, что они заняли правильное положение, устремившись вверх, к самому потолку. Оля чуть ослабила хватку, и носки ботинок автоматически разъехались в сторону. Девочка осталась недовольна беспорядком в гробу, шмыгнула носом и снова их с силой соединила.

– Не суетись, – прошипела за спиной Марья, – не тревожь деда.

Оля послушно убрала руки и вопросительно посмотрела на старуху: «Чего дальше?» Косых словно читала девичьи мысли и строго ответила:

– Не торопись, девка.

– Э-э-это… – протянул Степан, – ты, теть Маш, на девчонку-то не дави. Пусть вот со мной рядом сядет. Не видишь, что ли, боится она. Страшно.

Косых презрительно сжала губы и ворчливо произнесла:

– Страшно, Степушка, с такой отметиной на лице жить. Иди-ка ты лучше дверь пока запри, чтоб не мешали мне.

– Это еще зачем? – удивился Звягин. – Что-то я, теть Маш, про такой обычай не слышал: похороны – они ведь, как свадьба. Кто пришел, тот и вошел, а ты – «дверь запри»…

– Не мешал бы ты мне, парень, потом спасибо скажешь. А ты, Поля, святой воды принеси и чистое полотенце.

– Ма-а-ать, – возмутился Степан, – вы чего тут удумали?

Полина Михайловна, не отводя взгляда от лица мужа, устало сказала:

– Делай, Степа, как теть Маша говорит. Не до вас мне… Посмотреть дайте…

Ольга в растерянности переводила взгляд с одного на другого, на третьего и ничего не понимала. Устала стоять, присела на стул и громко зевнула.

– Видал?! – налетела старуха Косых на Степана. – Боится она? Ниче твоя девка не боится: ни бога, ни черта!

«Боюсь маму», – подумала девочка и с наслаждением вытянула ноги, задев стоящий под гробом эмалированный таз с густо разведенной марганцовкой.

– Осторожно, – шикнула на внучку Полина. – Опрокинешь!

Ольга смущенно подобрала ноги. На деда старалась не смотреть, все больше по сторонам. Не было ничего интересного – один задрапированный белой простынею сервант.

Девочка всегда любила рассматривать стоящие в нем старинные фарфоровые фигурки: девушка в капоре (солонка) и мужчина в цилиндре (перечница). Еще была чудо-масленка – пучок фарфоровой редиски. Ее Полина Михайловна никогда не выставляла на стол, ссылаясь на художественную ценность и преклонный возраст. На самом деле старшие Звягины хранили в ней деньги. Семейную тайну Ольге выдал дед, взяв с нее честное слово молчать. Она и молчала.

На людях девочка Зиновия Петровича стеснялась. Особенно этой дурацкой на полноса лиловой родинки, поэтому, завидев деда, всегда направлялась в другую сторону якобы по неожиданно возникшему делу. Звягин легко разгадывал Ольгину хитрость, поэтому менял направление и выбирал другую дорогу. Зато дома внучку с рук, пока была маленькая, не спускал и всегда держал свое отражение на расстоянии вытянутой руки.

Как сердилась младшая Звягина на деда за то, что приехал к ней в больницу, где она провела чуть ли не месяц из-за того, что наступила на ржавый гвоздь и до последнего скрывала от матери распухшую в ступне ногу. Тогда первой забила тревогу Полина – заподозрив, что у внучки температура, неосторожно спросила:

– Что у тебя болит, Олюшка?

Продал, как всегда, Вовка:

– Нога у нее, баба, болит…

Увидев эту злополучную ногу, Полина, никого не спрашивая, договорилась со школьным «уазиком» и сама, не спросив ни сына, ни невестку, отвезла Ольгу в районный центр.

Когда опасность миновала, приехал Зиновий Петрович. Вся палата, так думала Ольга, теперь таращилась на это мерзкое пятно с удвоенным старанием: два урода на одной койке. А дед, как нарочно, раскладывал, не торопясь, в тумбочке свежее белье, пакеты с печеньем. А потом развернул шоколадную конфету и зачем-то разрезал ее на мелкие кусочки своим знаменитым перочинным ножиком. Нарезал и пропахшими папиросами двумя пальцами протянул к ее рту. Оля тогда чуть не расплакалась и сердито отвернулась от деда…

Еще вспомнилось. Опять же в связи с изменившим свой облик сервантом. Там за стеклом стоял рюмочный набор с графином. Набор как набор, если не считать, что каждый предмет в нем являл собой расписную рыбу с золотыми губами и короной на голове. Царь-рыба – графин и рюмки-рыбки. Они отражались в зеркале, а потому казалось, что в зеркальных водах плещется волшебная стая рыб. Зиновий Звягин с почтением кланялся большой рыбине, бережно вытягивал пробку-корону и наливал себе беленькой, а внучке капал на самое дно сладкого кагору.

– Полине не говори, – предупреждал он Ольгу и двигал мелкую рыбешку по столу. Заговорщицки чокались: «За встречу!» – и обнявшись, замирали от счастья.

– Ты на мой нос не смотри, – успокаивал девочку дед. – Это меня птица счастья клюнула…

Ольга не верила: «Меня же, мол, не клевала…»

– А я вот умру, и тебя клюнет… Счастье мое к тебе перейдет.

Дед вот умер. Счастьем и не пахло. Оплывшим воском пахнет, чем-то сладким немного. Дома – Ираида, Вовка, Трифон. В гробу – дед.

– Иди, Степан. Встречай Ирку, – недовольно заклекотала Марья. – Не видишь, что ли?

Звягин уже и сам видел направляющуюся к калитке жену в черной косынке. Занервничал, раздумывая, встать или не встать.

– Иди! – прикрикнула на него старуха и засеменила к двери. – Иди.

Степан встал, с грохотом отодвинул стул и направился к выходу. Марья проворно распахнула дверь и, кривляясь, поклонилась Звягину в пояс. Тот не успел еще миновать сени, как старуха хлопнула дверью и задвинула щеколду.

– Полька, – скомандовала она. – Чего расселась? Полотенце неси! Воду давай.

Полина Михайловна не шелохнулась.

– Я принесу, теть Маш, – предложила Ольга.

– Сядь! – крикнула Косых и грохнулась на соседний стул. – Молитву знаешь?

Девочка отрицательно помотала головой.

– Господи, еще учительская внучка, – заскрежетала старуха и притянула Ольгу к себе за шею.

Та дернулась, но Марья пригнула кудрявую голову к своим коленям и забормотала: «Господи, Отец наш Небесный…» Ловко расцепила холодные Зямины руки, отчего лежавшая на них иконка завалилась куда-то под топорщившийся пиджак покойного, и резко подняла многострадальную Ольгину голову за волосы.

Девочка закричала, Полина вскочила, бросилась к Марье, пытаясь вырвать внучку из рук, но не тут-то было. Старуха что-то отчаянно бормотала и, не обращая внимания на кричащих, ледяной рукой покойника водила по Ольгиному носу с родимым пятном. «Земля – к земле, вода – к воде…»

– Не на-а-а-да… – орала девочка, но Марья не отпускала.

Растрепанная Полина Михайловна пыталась поймать негнущуюся руку мужа, в дверь колотили, а старуха Косых снова и снова тыкала Зяминой рукой в Ольгино лицо. Наконец Марья как-то разом обмякла, отпустила Ольгу и растеклась по стулу, прикрыв бегающие глаза.

Девочка перестала визжать, перешла на всхлипы и ткнулась Полине в колени. Ту била дрожь, и она рвущимся голосом приговаривала:

– Ну, все. Вот и все. Олюшка, уже все.

– Полотенце с водой принеси, – глухо, не открывая глаз, просипела Марья Косых.

– Не могу, – дрожащим голосом ответила Полина, не решаясь отпустить всхлипывающую внучку.

– При-не-си… Ты должна… Потом дверь…

Полина Михайловна отстранила Ольгу, прислонила ее к Марье – девочка даже не заметила подмены – и выбралась, опрокинув стул. Старуха с девочкой даже не вздрогнули, зато Степан с Ираидой колотили в дверь все сильнее и сильнее:

– Ма-а-ать! Открой! Открой!

Полина принесла бутылку с крещенской водой и чистое новое вафельное полотенце.

– Гостям приготовила? – захихикала Марья и обильно смочила ткань водой из бутылки.

Полина Михайловна ничего не ответила, только покачала головой.

Когда Степан с Ираидой ворвались в дом, старуха Косых бережно обтирала Ольгино лицо влажным полотенцем. Девочка была в забытьи.

– Убью-у-у, – выдохнул Степан и направился к Марье.

– Убил уже один такой, – беззлобно ответила старуха и посмотрела на Звягина. – Дочь возьми. Уснула. На кровать отнеси.

Степан дрожащими руками поднял девочку и, сдерживая рыдания, понес в родительскую спальню. Марья не отставала ни на шаг. Велела положить на Зямино место. Ольга даже не пошевелилась. Старуха перекрестила девочку и протянула Степану полотенце:

– Рви, – просипела она.

Звягин попытался – мокрое полотенце не поддавалось.

– Зубами рви… – просипела Марья.

Степан надорвал край, и полотенце затрещало. Старуха приняла оба обрывка. Один протянула Полине:

– У порога положи. Под ноги.

Второй обрывок тщательно свернула и приказала Степану:

– Отца приподними.

Тот трясущимися руками повернул Зиновия Петровича на бок, Марья расправила под ним кусок полотенца, нашла иконку, дождалась, пока Степан все поправит, и уважительно бережно скрестила Зямины руки.

– Ну вот и все… Дай воды, – обратилась к Ираиде.

Та, опухшая от слез, разом осунувшаяся и страшная, принесла стакан. Старуха сделала глоток, обрушилась на стул и жалобно попросила:

– На улку меня…

Степан с женой, притихшие, измученные, вывели под руки трясущую головой Марью и усадили точно на то место, где ровно час назад дожидалась она их меченую дочь. Спустя какое-то время Ираида выглянула с крыльца и нашла скамейку абсолютно пустой. К дому потянулись люди. Полина Михайловна встречала печальных гостей. Степан курил на веранде. Ольга мирно спала. До самого вечера.

Когда начало смеркаться, Ираида засобиралась домой:

– Я уж, Степ, не вернусь, сидеть с вами не буду – все-таки дети. Оставлять боязно…

Ираида Семеновна уже было собралась пересказать свекрови вчерашние приключения Оли и Вовки, да та вовремя невестку остановила:

– Иди-иди, Ира. Мы сами здесь побудем, – и с мольбой взглянула на сына.

Степан с готовностью кивнул головой, но на всякий случай жене предложил:

– Сами дойдете или проводить?

Полина Михайловна с недоумением взглянула на сына. Теперь пришла невесткина очередь показывать благородство:

– Чего удумал? Это еще зачем? Вроде не ночь на дворе. С Ольгой вмиг добежим.

Как вообще могла представить Ираида свою дочь бегущей, особенно после пережитого кошмара и нескольких часов глубокого сна, было одному Господу Богу известно. Девочка еле держалась на ногах, беспрестанно зевала и таращила полузакрытые отекшими веками глаза. Впрочем, мать ее это не смущало. Сказала – добежим, значит, добежим.

Ее упорное стремление домой было вполне объяснимо. Ираида Семеновна тревожилась за оставленного в гостях у Татьяны сына. Осиротевший Вовка уже битый час подвывал, стоя у окна, отчего новоиспеченная нянька испытывала если не бешенство, то, во всяком случае, жуткое раздражение. При этом Татьяна периодически косилась в сторону сидящего на диване мужа и злилась еще больше. Тот всем видом своим показывал, уставясь в телевизор, что дети – совершенно необязательное, а возможно, и абсолютно нежеланное явление в семейной жизни. Еще полчаса, и Татьяна с готовностью бы с ним согласилась, но пока данное подруге обещание удерживало ее от напрашивающегося само собой вывода.

– Слышь, Вов, ты чего ревешь-то?

– К м-а-а-ме хо-чу-у-у…

– Да придет твоя мама! Никуда не денется! – пообещала Татьяна.

– До-о-о-олго… – противно хныкал Вовка.

– Да где же долго?! – полувозмутилась-полусогласилась соседка. При этом она не переставала думать о том, как это похоже на бесшабашную Ирку! Бросить ребенка и испариться в неизвестном направлении. И хотя Татьяна прекрасно знала, куда и по какому поводу отправилась Ираида, ее не покидало чувство уязвленного самолюбия и обиды: «Господи! И вот таким-то людям ты даешь детей? Да еще двоих!»

– Эй, парень, – снисходительно протянул развалившийся на диване сосед, – иди, что ли, сюда, телик посмотрим…

– Нет, – отказался мальчик покинуть свой наблюдательный пункт.

– Да ладно тебе! Не мужик, что ли? – неожиданно точно попал Татьянин муж в нежное Вовкино сердце.

– Мужи-и-ик, – протянул младший Звягин и шмыгнул носом.

– Ну, раз мужик, так и иди сюда. Футбол смотреть будем.

– Зачем ему твой футбол? – заревновала Татьяна. – Может, мультики где показывают?

– Ты бы про мультики еще в двенадцать ночи вспомнила! Воспитательница хренова.

Слово «хренова» Вовке было хорошо знакомо, ласкало слух, и поэтому на соседа тот посмотрел уважительно.

– Футбол? – скупо уточнил мальчик.

– Футбол. Наши с югославами, – ответил Татьянин муж, не отрываясь от экрана.

Вовка подошел. Сел рядом. Правда, на достаточном расстоянии. Прокашлялся и, глядя в телевизор, не поворачивая головы, между прочим, сказал соседу:

– А мама Ольгу убила.

– Не по-о-онял? – занервничал любитель футбола и беспомощно посмотрел на жену.

– Ты че несешь? – закудахтала Татьяна. – Ты че несешь, дурень?

– Мама… убила… Ольгу, – старательно и медленно повторил Вова. – Вот и нет никого. Дома у нас. Теперь, наверное, ее в землю зароют.

– Ттты этто… – начал заикаться сосед, разом утративший интерес к футболу, – тты этто брось, парень. Чушь такую нести – убила!

– Она убила, – стоял на своем Вовик. – Ольга сначала нам не родная была. – Татьяна с мужем переглянулись. – А потом ведьмой стала и из дома ушла. Тогда мама тоже ушла, чтобы убить…

– Ой, бля-а-а, – застонал Татьянин муж. – Чикатило!

– Сам ты Чикатило! – разобиделась за подругу Татьяна. – Идиот просто! Вон, – женщина ткнула рукой в окно, – Ирка с Ольгой идут. Ну ты, Вова, сказочник! Ты смотри больше никому такое не говори.

Вовка вскочил с дивана, подбежал к окошку и грустно констатировал факт:

– Значит… не убила.

Татьяна ожила при взгляде на подругу и от мысли, что в сегодняшний вечер еще можно пожить для себя. Поэтому стука в дверь дожидаться не стала, а буквально распахнула ее перед Ираидиным носом.

– А у нас все хорошо, – елейным голосом проговорила она, встречая Ираиду в сенях. – Правда, Вовка похныкал немного. А так все ничего. С моим футбол смотрели.

– Спасибо тебе, Тань. А у нас такое там было! Тако-о-е!

Звягиной не терпелось поведать о произошедшем в доме свекрови, но выбежавший матери навстречу Вовка капризно заныл:

– Домой хочу. Есть.

– Ир, я его хотела накормить. И блинов напекла, и картошки нажарила. Кисель вот сварила. Ничего не стал. Чай с сахаром попил только.

– Да знаю я, Тань. Его разве накормишь. Господи, ну что за жизнь! Одну не прокормишь, другого не накормишь. Крутись, как хочешь. – Помолчала секунду и строго напомнила: – Вынос завтра в двенадцать. Поминки – в школе. Бегала сегодня, мед, грибы относила.

– А детей ты завтра куда?

– Дома побудут.

– А твои что же, не приедут?

– Сегодня вечером обещали. Да, видно, машину не нашли. Завтра, значит. Ладно, Тань, пойдем, что ли. Устала я сегодня. Быстрей бы уже все.

Татьяна подругу задерживать не стала. Звягины перешли улицу и скрылись за забором.

Из загона слышались недовольные вопли некормленой птицы. Вовка подбежал к плетню и заглянул внутрь – Трифона не было.

– Трифона нету! – сообщил он остальным членам семьи.

– Как же! Нету твоего Трифона, – отмахнулась Ираида. – Где ему еще быть-то? В потемках не видно.

Успокоенный материнской уверенностью, Вовка вернулся к родственницам и, расправив плечики, серьезно сказал:

– Я первый!

– Да хоть десятый, – в очередной раз отмахнулась Ираида и сошла с дорожки, ведущей к дому, пропуская сына вперед.

Вовка, встав во главе команды, бойко зашагал к крыльцу, периодически оглядываясь на мать.

– Давай и ты, – предложила Ираида дочери, жестом указывая ей двигаться за братом.

– Не хочу, – отказалась Оля и взяла мать за руку.

Жест этот был столь необычен для дочери, что у Ираиды перехватило дыхание. Всю дорогу назад Ольга отталкивала ее руку, предпочитая держаться на почтительном расстоянии. А сейчас вдруг неожиданно пошла на контакт, крепко сжала материнское запястье влажными, прохладными пальчиками и прижалась к ее упругому боку. Ираида Семеновна от неожиданности встала как вкопанная, притянула к себе Ольгу, сгребла в охапку, словно желая принять в себя свое чадо. Молча стояли, обнявшись, дыша общим дыханием, общим ритмом, не обращая внимания на томившегося около крыльца Вовку. Стояли, влившись друг в друга, склеившись, как будто завтра война или расставание на всю жизнь. И в вечерних сумерках было неясно, двое там или один, но большой и бесформенный.

Заскрипел протяжно фонарь оттого, что на него взгромоздилась ночная крупная птица и резко рванула ввысь, ощутив живое неестественное тепло. Птица охнула где-то высоко, и разом запели цикады, стало как-то повеселее, праздничнее. Вокруг горящей над крыльцом лампочки кружились ночные бабочки и с ними в одном хороводе совсем мелкая мошкара, привлеченная светом. Вовка задрал голову, зажмурился – световые волны поплыли перед глазами. Мальчик обернулся – к дому подкралась кромешная тьма.

– Ма-а-ама? – позвал он.

Из темноты никто не ответил, тогда Вовик забрался на крыльцо и выставил руку козырьком над глазами:

– Ма-ама!

Ираида прекрасно слышала глас вопиющего, но отвечать не торопилась. Укутанная наступившей темнотой, женщина бережно провела ладонями по девичьей головке – пальцы застряли в нерасчесанных кудрях, больно оттянув кожу. Оля инстинктивно дернула головой, но ни на миллиметр не отодвинулась. Боль была какая-то приятная, сладкая, солоноватая на вкус – просто на глаза навернулись слезы.

– Пойдем, что ли, доча, – хрипло прошептала Ираида Семеновна, наклонившись к спрятавшемуся в непослушных волосах маленькому ушку. – Так ведь и будет орать, ирод, пока не увидит.

– Ма-ама! – уже с тревогой в голосе прокричал Вовка.

– Идем же мы. Идем уже, сыночка, – приторно выдавила из себя Ираида и добавила шепотом: – Ни минуты не терпит, своебышник!

Мальчик, удовлетворившийся звуком материнского голоса, сел на ступеньки крыльца и приготовился терпеливо ждать. В обретенной безопасности ему казались столь никчемными эти женские секреты, столь мелкими по сравнению с его тайнами, поэтому Вова Звягин был снисходителен и великодушен.

Ираида и Ольга наконец-то вынырнули из садовой темноты в зону мягкого дрожащего света. Притихшие и покорные, уставшие от безмерного счастья обладания друг другом.

– Жрать хочу! – сердито, по-мужицки, выпалил Вовка.

– Это еще что за жрать! Что за жрать?! – взвинтилась Ираида Семеновна. – Тоже мне! Жрать ему подавай. Чать не скотина ты, Вова. Человек!

– Человек, – согласился с материнскими доводами мальчик.

– А раз человек, – назидательно произнесла женщина, – то и разговаривай как человек.

Вова хитро посмотрел на мать, встал на четвереньки и, задрав голову, звонко залаял. При этом тощий его зад в покрытых зацепками шортах заходил ходуном из стороны в сторону. Ольга захихикала, присела на корточки и стала шарить под нижней ступенькой ключ от отчего дома. Пальцы натыкались на свернувшуюся хлопьями пыль с порядочным замесом песка и грязи, упирались в покрытые занозами борта ступеньки – ключа не было.

– Нет! – сообщила Ольга домочадцам.

– Чего нет? – почти одновременно произнесли Вовка и Ираида.

– Ключа нет.

– Как нет? – всплеснула руками Ираида Семеновна.

– Ну так. Нет. Пусто.

– Господи! Где ж ключ-то? Я ж клала! – запричитала Звягина. – Вот как ушла из дому, дверь заперла и сунула под крыльцо.

– Ну нет там ключа! – с отчаянием в голосе повторила девочка.

– Обронила! – взвизгнула Ираида. – Господи, что ж я за дура! Ей-богу, обронила, пока к свекрови бежала, по дороге и обронила.

Вовка с возмущением посмотрел на мать:

– А спать я где буду? В бане?

– Так баню-то еще открыть надо! Ключ-то в доме. Теперь хоть к отцу беги.

– Я устал, – сразу же предупредил Вовка.

Оля села на ступеньку со страдальческим выражением лица: «Чего ж делать?» Рядом примостилась и Ираида. При мысли о возвращении в дом к свекрови портилось настроение. В голове скрежетали какие-то шестеренки, начинался «мозговой штурм».

– Окно! – воскликнула Звягина.

– Бить будем?! – радостно взвизгнул Вовик. – Камнем можно.

– Да уж, – протянула Ираида, – насчет камня – ты мастер. Камнем и дурак сможет. Ты так попробуй. Не камнем.

Задача была не из легких. Вова приуныл. Женщина обошла дом кругом, лелея надежду обнаружить хотя бы одно неплотно прикрытое окно. Не тут-то было! Даже форточки и те были закупорены.

– Господи! Какой дурак все окна позакрывал? – проворчала Ираида себе под нос. – Хоть бы одно оставил.

– А воры? – участливо уточнил мальчик.

– Да что у нас красть, господи! Все как у всех – холодильник, телевизор, стиральная машинка.

– А золото? – поинтересовался Вовка.

– К-к-ка-ккое золото? – поперхнулась Ираида. – Где ты у нас золото видел?

– В коробке, – признался Вова и перевел стрелки на сестру, – Ольга показывала. Там зубы.

– Ты че, Оль, ко мне в комод лазила, что ли?

Ольга кивнула.

– А зачем, дочь? Все ж ваше будет. Мне коронки мамка отдала, я вам отдам, а вы делайте что хотите. Хотите – плавьте, хотите – надевайте. Че ж лазить-то? А там документы. А там паспорт. А там ваши свидетельства о рождении. А пропадет? Нет документов – кто поверит, что вы мои дети? Это кто, Господи, поверит, что мои дети ко мне в комод без спросу лазили? Мне что ж, теперь ничего без присмотра оставить нельзя?!

Ираида только перевела дух, чтобы закончить свою пафосную тираду, как Вовка, уставший от нескончаемого материнского монолога, неожиданно для самого себя размахнулся и бросил камень, минутой раньше поднятый с земли, в окно. Стекло мелодично зазвенело и зазвякало сначала по жестяному подоконнику, потом по бетонным откосам.

Звягина не успела открыть рот с пожеланиями всего наилучшего собственному сыну-своебышнику, как тот с гордостью заявил:

– Я сам открыл дверь!

– Дурак ты, Вовка, – посочувствовала ему сестра. – Ты не дверь открыл, ты стекло грохнул.

Мальчик насупился и на всякий случай отбежал в сторону. Ираида всплеснула руками, охнула и запричитала:

– Да что же это такое! Что это за ребенок, Господи!

– Я не ребенок, – подал голос младший Звягин, почувствовавший, что наказания не последует.

В окно лезли по очереди – сначала Ираида, потом дети. Чай пить не стали. Измученные разбрелись по комнатам – каждый в свою кровать. Вовка отбился, как только головой коснулся подушки. Ольга ворочалась – сон никак не приходил к девочке. Ираида грузно опустилась на супружескую кровать, придавленная нахлынувшей усталостью. Раздеваться не торопилась, подошла к комоду – вывернула заветный ящик, достала шкатулку, зачем-то пересмотрела все документы, пересчитала рассыпавшиеся золотые коронки и тщательно упаковала их в истертую по местам сгибов восковую бумагу. Надо было раздеться. Сковала лень. Женщина достала из-под подушки ночную сорочку и начала стягивать с себя платье, не сняв с головы платка. Больно вывернула руку, ойкнула, наконец-то стащила платье и встряхнула его. По полу звякнуло – нашелся ключ. Ираида заплакала. Легла. Уткнулась лицом в подушку. Сна не было – в груди тянуло, сосало под ложечкой, накатила беспричинная тоска. Звягина отправила в небеса телеграмму-молнию: «Когда же все это кончится?» Только собралась ответить сама себе, как в спальню тенью проскользнула Ольга и легла рядом, обхватив мать за шею.

– Ты, доча, чего?

Девочка громко сглотнула и прижалась еще сильнее.

– Не спится, что ли?

– Мама, – чуть слышно произнесла Оля, – можно я с тобой спать буду?

– А че со мной-то?

– Мне страшно.

– Да где, дочь, страшно? Там – Вовка, здесь – я. Совсем не страшно.

– Я здесь хочу, – мотнула кудрявой головой Ольга и на всякий случай покрепче обняла мать за шею.

Помолчали. Ираида внимательно посмотрела на дочь: в волосах – трава, на подбородке – лиловая ссадина, в глазах – мольба. В памяти всплыло бледное Олино личико, покрытое капельками воды, сгорбленная заплаканная Полина Михайловна, мелко трясущая головой старуха Косых, Степан, раздирающий полотенце. Вспомнилась дорога домой через всю окутанную сумерками Коромысловку, отнимающая руку дочь, и Ираиду окатило жгучей волной стыда и странного чувства непоправимого. Женщина ощутила нехватку воздуха, глухие толчки сердца в горле. Оно словно просило: «Выпусти меня. Выпусти меня. Скорей». «Господи, – подумала Ираида, – умираю, что ли?»

– Мама, – тихонечко позвала девочка. – Ты меня любишь?

– А? – вынырнула Ираида Семеновна из нахлынувшей жути.

– Ты меня любишь? – повторила Оля, не отрывая рук от ее шеи.

– А как же, доча? – с готовностью заворковала женщина. – Как же, доча? Люблю.

– Всегда? – строго спросила девочка.

– А как же, доча? – словно оправдывалась Ираида. – Вот как узнала, что беременна тобой, так и полюбила.

– Всегда? – еще раз с пристрастием уточнила Ольга.

– Всегда, – слукавила прижатая к стенке мать. Любить дочь, пока та пребывала в беспомощном состоянии, было на порядок проще, чем сейчас. Тогда любовь была абсолютна, не требовала выдержки, не смешивалась с раздражением и усталостью. Тогда Ираида ощущала себя в полной безопасности и наслаждалась своей материнской властью над этим маленьким, нуждающимся в ней существом.

– Тогда зачем ты меня тете Маше отдала?

– Да ты что, доча! – искренно воскликнула Звягина. – Я ж не знала! Я ж не знала, что она удумала. Я ж за дверью стояла, с твоим отцом же и стояла. Ведь разве ж я б тебя отдала?

Ольга подумала и задала очередной вопрос:

– А зачем?

– Что – зачем?

– Зачем она так делала?

Ираида беспомощно замотала головой, не зная, как объяснить дочери истинный смысл жуткого ритуала. Как могла она признаться, что неоднократно молила Марью Косых заговорить это отвратительное пятно на носу, эту мерзкую отметину?! А та все отвечала, что не время пока. Не время. И вот Зяма умер. И сама она про свои просьбы забыла. А Марья вспомнила. Зяма умер, и вспомнила. Да если б она, Ираида, знала об этом! И не ходила бы к знахарке, и не просила бы. Что ж, враг она своему ребенку?

– Потому что ты меня не любишь, – с горечью проронила Ольга и разжала руки.

– Это почему это? – возмутилась Ираида. – А ты? Ты меня любишь?

Оля вопросительно посмотрела на мать.

– Разве ты меня любишь? Разве любишь? А Вовке кто сказал, что ты не родная? Это ведь что удумала? Господи, – разошлась Ираида, – перед людьми ведь совестно! Родная дочь от матери отказалась!

– Я не отказывалась! – Ольга села в постели.

– Да как же не отказывалась?! – пошла в наступление Ираида Семеновна. – Вовке сказала?

Девочка, не отрываясь, смотрела на мать.

– Говорила? А ну отвечай!

Оля кивнула.

– А зачем? Зачем, я тебя спрашиваю?

– Ты меня ругаешь… Обзываешь… По голове бьешь… Тапкой бросаешь… В баню…

– Это ты кому, доча, говоришь? – перебила Ольгу Ираида. – Мне говоришь? Маме своей говоришь? Господи, да что это за день-то сегодня такой? Что это за день?! Это что за день, я тебя спрашиваю? – Она перевела взгляд на дочь. – Это за что же ты так меня, доча? За что?

Оля ждала следующего абзаца тронной речи матери.

– Все! – неожиданно выдохнула Ираида Семеновна и бухнулась на кровать. – Все! Больше не могу. Вот прям возьму и умру здесь. Живите-е-е! Никто вас ругать не будет. Обзывать не будет. В бане запирать не будет. Живите здесь с папкой. Без меня. А то и новую мамку возьмете. У вас не заржавеет!

Ираида говорила все это с таким искренним отчаянием, с такой жалостью к себе, что Ольга невольно заразилась материнскими эмоциями и разревелась:

– Ну не на-а-ада! Не на-а-да, ма-ама… Не на-а-ада…

Звягина, внутренне удовлетворенная произведенным на дочь впечатлением, из последних актерских сил зарыдала и картинно проговорила:

– Все, Оля. Ищите себе другую маму. Добрую. Ласковую. Заботливую. Чтоб не ругалась, не обзывалась… А меня не поминайте лихом!

Девочка бросилась к матери, распласталась по ее груди, животу, вцепилась руками – не оторвать. Плакала с такой горечью, которая накатывает на человека во сне при прощании с любимыми, детьми, родителями. Ольга пока не видела таких снов, но от этого горе ее меньше не становилось.

– Прости меня… Прости меня, мамочка, – выливалось вместе со слезами бессчетное количество раз.

Ираида с наслаждением слушала, обмякала, скисала, пока разом не встрепенулась, не приподнялась и, обняв дочь за вздрагивающие плечики, не спросила:

– Это за что ж, доча? За что ж мне тебя простить? А может, ты натворила чего? А я и не знаю?

– Не умирай, пожалуйста, – с мольбой в голосе выпевала Ольга.

– Это зачем же, доча, я умирать стану? И не стану я умирать. Не до того мне, дочь. А кто ж вас выучит? В люди выведет? Это как же я буду умирать? Не буду я умирать. Не плачь ты так.

– Не будешь? – с надеждой переспросила девочка.

– Ой, дочь, до того ли мне сейчас! Завтра поминки: и помочь, и принести, и унести. Вовку в школу готовить, опять же. Тебя собирать. Некогда.

Ираидины доводы показались Ольге убедительными, и она постепенно успокоилась. Обеих накрыл сон. Наступило освобождение от тревог минувшего дня. И где-то там, в полудреме, Ираида слышала, как прошлепал босыми ногами по полу Вовка, чувствовала, как бесцеремонно ощупал ее тело, по-хозяйски отодвинул сестру и улегся ровно посередине между матерью и сестрой, согреваясь исходившим от них теплом.

Ночь перевалила за половину. За окном стояла плотная тишина. Наступило подгоняемое женщиной завтра.

Зиновия Петровича Звягина хоронили всей Коромысловкой. Похоронная процессия растянулась на полсела, увеличиваясь с каждым домом на два, а то и более человека. Проводить в последний путь Зяму Меченого вышли все мужики. Женщины, те больше оказывали уважение известной учительнице начальных классов, поэтому и называли покойного «учительшин муж» и непрестанно сетовали: «Осиротела наша Полина Михайловна».

За гробом шли Звягины: черная Полина, неотрывно смотрящий под ноги Степан и вертящая головой то направо, то налево Ираида. Следом важно шагали сваты, отчасти смущенные тем, что выступают полным составом. Среди пришедших проводить не было внуков и знаменитой Марьи Косых. «Али обидели чем? – перешептывались поселковые бабы. – Нехорошо как-то».

На кладбище священник, проводивший отпевание, обратился к родственникам покойного и строго, сквозь бороду, приказал:

– Уберите из гроба все лишнее.

Полина вопросительно посмотрела на батюшку.

– Иконку примите. Ноги развяжите. И это… – Священник ткнул пальцем в торчащую из нагрудного кармана пиджака пластиковую черную расческу.

Степан склонился над отцом, непослушными пальцами вытянул, что было велено, и автоматически переложил в задний карман своих брюк. О полотенце, расстеленном под спиной Зиновия Петровича, Звягины не проронили ни слова.

– А теперь прощайтесь, – разрешил батюшка и отошел в сторону.

Степан подвел мать. Полина встала на колени и опустила на гроб голову. Подошел священник, склонился к вдове и мягко сказал:

– Надо отпустить. Земле предать тело надо. Душа мечется.

Полина Михайловна безумными глазами посмотрела на батюшку – своего бывшего ученика: «Какая душа? С ним моя душа. Куда я без него?!» Правда, с колен поднялась. Склонилась над мужем, зашептала – от дыхания сдвинулся венчик. Поцеловала ледяной лоб, провела негнущейся рукой по восковым волосам и осела. Степан подхватил мать, передал на руки Ираиде и шагнул к гробу.

– Прости меня, батя…

Прижался к желтому виску и с обидой заплакал. Ираида всхлипнула, встала рядом и зашептала:

– Господи…

Потом так же наклонилась, простилась и пропустила к гробу своих родителей.

С кладбища Звягины уходили последними. Полина оглядывалась, останавливалась и делала очередной шаг, бережно поддерживаемая сыном.

Поминки были тихими. Слышно было, как царапали края тарелок алюминиевые ложки. Крякали выпившие за помин Зяминой души мужики. Вздыхали женщины. Ираида хлопотала около пирогов, заворачивая в бумагу щедро нарезанные куски для тех, кто не смог прийти.

Снова Звягины уходили последними. Школьные поварихи убирали со столов неспешно, уважительно поглядывая на Полину Михайловну. Все закончилось.

По дороге домой Ираида заглянула к старухе Косых. Нашла ее неубранной, простоволосой, сидящей на постели.

– Пришла? – проскрипела Марья.

– Пришла, теть Маш, – виновато ответила Звягина и начала выкладывать на стол пироги.

– А уж думала не придешь. Напугаешься.

– Че ж пугаться-то? Все мы люди.

– Ты вот чего мне скажи, девка… Полотенце-то во гробе осталось?

– Во гробе, – с готовностью подтвердила Ираида.

– Полине скажи, пока полотенце у порога не истлеет, чтоб не убирала… Чтоб не зря…

– Скажу… – пообещала Ираида Семеновна.

– И ко мне сюда, девка, больше не ходи. Мне теперь болеть надо.

– Спасибо тебе, теть Маш.

– За что ж, Ирка, спасибо? Чай не чужие. Все-тки ж люди. Не звери.

Ираида согласно кивнула.

– А за дочь твою меченую не боись. Все сойдет. Только время. Время на то надо. Иди давай! – скомандовала Марья и низко опустила голову, всем своим видом показывая, что разговор закончен.

Притихшая Ираида ушла, не попрощавшись.

Вечером сидели все вместе, в просторной звягинской кухне. Ольга с Вовкой облепили Полину с обеих сторон, отчего Ираидина мать чувствовала себя неуютно, томилась от ревности и все время поторапливала мужа, грозя последним автобусом. Пора было расходиться.

Полина Михайловна со вздохом поднялась. Жестом остановила Степана и с несвойственной для себя интонацией ласково попросила невестку отпустить детей с нею. Ираида насупилась, но, глядя на мужа, важно ответила:

– Пускай сами решают, где ночевать.

Вовка отказался однозначно. Истосковавшийся по отцу мальчик планировал остаток вечера провести около родителя.

Ольгу Полина Михайловна спросила, даже не надеясь на положительный ответ:

– А ты, Олюшка? Переночуешь у меня?

– Только с тобой спать буду! – поставила ультиматум девочка.

– Конечно, со мной, – засветилась Полина и обняла внучку с благодарностью.

Ираида с изумлением смотрела на мужа, готовая обвинить его в том, что тот ничего не предпринимает, но Степан не проронил ни слова.

– А напугаешься? – бездумно выпалила она дочери.

– Не напугаюсь, – храбро ответила Оля и взяла бабушку за руку.

Так и ушли вдвоем. Правда, какое-то время постояли около загона с гусями, окликая Трифона. Так гусака и не увидели. Да и не до гусака им было. Девочке и Полине.

Трифона искали два дня. Ираида несколько раз бегала к своему рукомойнику – видимо, тревоги последних дней не прошли даром. Ольга бесцельно бродила по окрестным улицам, рассматривая соседских гусей. Степан с недоумением разводил руками, рассказывая мужикам о пропаже знаменитого гусака.

Потом, неделю спустя, Звягин обнаружил у озера в камышах раздувшееся от жары тело мертвого гусака со свернутой набок шеей. Как оно могло там оказаться, было одному Господу Богу известно. Может, созоровал кто из чужих? А может, под мотоцикл попал или под машину? Мало ли кого только летом к коромысловским озерам не приносило? Разве углядишь?!

Детям о случившемся ничего не сказали. Ираида наотрез отказалась теперь держать птицу. Хлопотно. Если только кур. Для яиц. К тому же, у Звягиной появилось новое дело – периодически она выбегала во двор, звала Ольгу, разворачивала ее лицом к солнцу и с пристрастием рассматривала лиловую метку. «Нет, – сокрушалась она. – Не пропала!»

Один Вовка сохранял спокойствие, уверенный в том, что Трифон принял свое прежнее человеческое обличие и ушел с их двора на своих двоих.

– Ты ж говорила, – шептал он Ольге ночами.

– Чего я тебе говорила?

– Пятно исчезнет… Трифон станет человеком и на тебе женится.

– Так пятно же не исчезло, – показывала Оля на свой нос.

– Ну исчезнет же! Он же не просто так ушел?

– Ну ведь ушел!

– Так придет! – убеждал сестру Вовка.

– Не знаю… – сомневалась Оля.

– Точно придет! – убеждал сестру мальчик и через минуту засыпал.

Пришел сентябрь. Полина Михайловна приняла новый класс, среди учеников которого значился небезызвестный Вова Звягин. В шкатулке у Ираиды с того времени сохранилась небольшая фотография. На крыльце школы стояла поседевшая за последние дни лета Полина Михайловна, держа за руку своих внуков – худого белоголового мальчика и девочку. Толстую и кудрявую. По имени Оля. При близком рассмотрении фотографии было видно чистое девичье личико. Без пятна.

2010 г.

Счастливо оставаться!

Психологи говорят о прелестях полной семьи. О положительном примере родительской пары в формировании навыков компромисса, наконец, о непременном счастье ребенка, выросшего в полной семье, и о «насыщенной гордости» родителей, сумевших ее создать и сохранить. Конечно, на полном серьезе об этом вещают отнюдь не все инженеры человеческих душ. Но на первичном приеме у детского психолога одним из первых прозвучит вопрос: «В какой семье воспитывается ребенок?» Причем, если семейная община состоит из деда, бабки, мамки, няньки, братьев и сестер, теток и дядек, но в ней отсутствует, например, папка, такая организация реального права на существование не имеет и пользы соответственно принести не может ни ребенку, ни обществу. Можно подумать, в полных семьях счастье растет, как фикус в кадке. Знай себе поливай.

Семья Мальцевых полная. Состоит из трех человек. Не считая многочисленных родственников с обеих сторон, а также друзей, давно приобретших статус родни. В этой семье живет дивная девочка с круглыми плечиками и изнуряющим аппетитом. Каждое утро она оглаживает свое наливное тело и вожделенно сообщает:

– По-моему, я похудела.

– По-моему, тоже, – соглашается ее мать и отбирает за обедом (завтраком, ужином) очередной кусок белого хлеба, обильно смазанный сливочным маслом.

– Какая вкуснятина! – поет дочь в отцовское ухо, вслед за чем на ее тарелке оказывается «братская помощь» в виде хрустящей горбушки, смазанной не только маслом, но и густо посыпанной сахаром. Стаскивать ее с детской тарелки явно не с руки, поэтому мать встречно шепчет на ухо дочери:

– Посмотри, какая стройная девушка!

– Где?! – теряет та бдительность.

– Да вот. – Мать показывает глазами.

– Ты что?! Мама! Это же корова!

– Ну что ты? Вполне ничего. Она всего-то и съела за завтраком пару кусочков белого хлеба с маслом.

– Да-а-а? – удивляется Маруся. – Всего одну па-а-ару?

– Ну… может быть, две, – идет на попятную Тамара.

– А сколько съел папа?

У Виктора в этот момент во рту скрылся очередной бутерброд с сыром.

– Ему можно, – признается Марусина мама, дабы не дискредитировать мужа, с одной стороны, а с другой – сохранить наметившуюся линию в разговоре.

– Почему? – резонно парирует девочка.

– Потому что он мужчина.

– Интересно, – язвит Маруся, – мыть посуду, значит, дело женское, а есть из нее, значит, мужское?

– Увы… – притворно вздыхает Тамара.

– Это несправедливо, – резюмирует девочка и с горечью добавляет: – В нашей семье больше всех ест папа, а мыть посуду ты заставляешь меня!

– Угу, – соглашается ее мать. – Еще я заставляю тебя чистить зубы, менять трусы, ходить в школу и следить за фигурой.

– Мыть полы, – добавляет Маруся.

– Мыть полы, стирать пыль…

– Разбирать стол, – подсказывает Машка.

– Разбирать стол. И еще поменьше вступать по этому поводу в дискуссии, – завершает перечисление Тамара и перекладывает мужу на тарелку свой омлет.

– Я не буду, – сопротивляется тот.

– Будешь-будешь, – обнадеживает его дочь и, воспользовавшись случаем, сбрасывает заодно и свой пансионатский завтрак.

Соседка за столом укоризненно смотрит на Марусю, потом на ее родителей и доброжелательно изрекает:

– Неправильно воспитываете ребенка!

Тамара с Виктором переглядываются:

– Это почему?

– Ребенок разговаривает с матерью как с подругой. И с отцом…

Отец в это время закипает, а Тамара с улыбкой отодвигает от себя пустую тарелку и небрежно роняет:

– Нам нравится.

Маруся вступается за родителей и подливает масла в огонь:

– Им нравится.

– Какая непочтительная у вас девочка! – продолжается беседа о воспитании.

– Я та-а-ак на маму похожа, – искренно приоткрывает завесу над семейными тайнами Маруся и ласково смотрит на собеседницу.

Та в возмущении отводит взор от недетски-детского взгляда, трясет кудельками, и беседа прерывается, ибо следующая реплика по логике жанра должна была бы быть адресована нерадивой матери. А ведь та, соседка видела, и вино пьет прямо на лавочке у пансионата, и курит, и… Одним словом, соседка себе этого позволить не может и, отдуваясь, выбирается из-за стола.

– Тетя Зина, – останавливает ее Маруся, – а вы чай не допили!

– В другой раз, Машенька, – притворно улыбается та девочке и направляется к выходу, сметая на своем пути официантку.

– Какая нервная! – делает вывод Маруся и вопросительно смотрит на мать.

– Машка! Я тебя выпорю.

– За что-о-о? – изумляется любительница подискутировать.

– За все-о-о! – безапелляционно заявляет Тамара.

– Тома, – примиренчески вступается Виктор за дочь, отчего та распустила крылья и, скорчив наивную рожицу, хитро спросила:

– За все-о-о?

– За все, – подтвердила Тамара и резко встала из-за стола.

– Прямо здесь, мама? – потупила глаза девочка.

– Не дождешься, дорогая. Чтобы вся столовая упрекала меня в рукоприкладстве?! В номере, естественно. Ну… на крайний случай, по дороге к нему.

– Мамочка, – заюлила Маруся, – а кто же тогда пусенек покормит?

– Папа твоих кошаков покормит.

– Томочка, мы же с Машкой договорились котят кормить!

– А мы с Машкой договорились, что она будет вежливо разговаривать и нормально себя за столом вести.

– А что я сделала-то? – недовольно буркнула Маруся.

– Что-то ты осмелела, я смотрю. Еще разные тетки будут мне замечания делать, что дочь у меня хамка!

– Мама, она не говорила, что я хамка.

– Нет, именно это она и говорила, – рассвирепела Тамара.

– Мамочка, она говорила, что вы плохо меня воспитываете и я непочитательная.

– Какая? – опешила мать, а Виктор скорчил свирепую рожу, чтобы не засмеяться не к месту.

– Непочитательная. Почему непочитательная? – рассуждала Маруся. – Если надо, я всегда почитаю. Хотите, три раза в день буду читать? По двадцать страниц?

Пришла Тамарина очередь улыбнуться:

– Ладно, проехали. Пошли на море!

– Как скажете, девочки, – обрадовался Виктор и завернул в салфетку остаток сосиски.

Семья Мальцевых направилась к выходу.

– Апсны, Апсны, Апсны… – бубнила Машка, спускаясь от Новоафонского монастыря.

– Что ты заладила? – поинтересовалась Тамара.

– Апсны, мама, – это Абхазия. А Абхазия – страна души! – процитировала Маруся официальный лозунг гостеприимного абхазского края. – Президент Абхазии – Багапш, магазин – адекьян, аптека – пьтека… – Из Машки лилось, как из рога изобилия:

– В Апсны ни одной сосны!

Один кипарис.

Один эвкалипт.

У бедной Маруси животик болит…

– Кто автор? – поинтересовался Виктор.

– Автор – Мария Викторовна Мальцева, 2001 года рождения, ученица 4-го «Б» класса гимназии № 1 города… – без ложной скромности провозгласила девочка.

– У тебя что? Понос? – всполошилась Тамара.

– Нет, – воспротивилась Машка, – у меня – жидкий стул. Кстати, – добавила Маруся, – а почему какашки называют стулом?

– А почему ногти на руках называют ногтями? – задал дочери встречный вопрос Виктор.

– Ногтя-а-ами? – переспросила Машка. – А надо как?

– Руктями, – засмеялся отец.

– Руктя-а-а-ами?

– Руктями.

– Потому что руки? – уточнила девочка. – А ногти, потому что ноги?

– Соображаешь! – похвалил Виктор.

– Я сообразительная, – скромно подтвердила Маруся. – Правда, мамуля?

– Правда, Машуля. Только самые сообразительные дети, как ты, не моют руки после туалета и едят яблоки, поднятые с грязного песка.

– Я один раз всего.

– Ну так хватило же. Всего один раз – а на горшке уже раз пятнадцать посидела.

Машка насупилась:

– Я же не специально.

– Нет, конечно. Ты нечаянно. Как обычно. Сначала ныряешь до рвоты, потом с земли подъедаешь до поноса…

– Ну ладно, Тамара, бывает. Все дети на море через это проходят.

– Не вопрос, Витенька, – ехидно согласилась женщина.

– Ну ма-а-ама! Ну ничего страшного. Все восстановится. Ты меня вылечишь – у тебя целая сумка лекарств!

– Да будет тебе известно, уже не целая.

В этот момент Маруся отвлеклась на заманчивые выкрики торговок:

– Хало-о-одный… мандари-и-и-иновый… со-о-ок!

– Ма-а-ма!

– Даже не думай! Вчера вечером я видела, как остатки этого мандаринового сока из кулера она выливала обратно в пластиковые бутылки! – громко шикнула на дочь Тамара.

– Э-э-э… За-ачем так говорить, женщина?! Все у нас све-е-ежий. Всегда свежий. Столько людей пьют!

– Вот и пускай пьют! На здоровье!

– Слу-у-ушай, не хочешь сок – чурчхелу возьми!

– Не хочу, – отмахнулась Тамара.

– Мужу чачу возьми! – не успокаивалась торговка.

– Не возьму.

– Почему не-е-е вазьме-о-ошь? – изумился подошедший чернявый парень в спортивных штанах.

– Не пьет!

– Ай-я-я-я-яй, – запричитала торговка и стоящие рядом абхазки. – Та-а-акой мущи-и-ина и не пьет!

В дискуссию наконец вмешалась Маруся:

– Не пьет, к сожалению. Только курит. Очень много курит наш папа, – пожаловалась она торговому люду. – Очень! Поэтому, когда поднимается в гору, все время бухтит и ругается.

Пришла очередь Виктора:

– Да успокойтесь вы, женщины.

Разговор поддержал пожилой абхазец:

– Слу-у-ушай, – обратился он к Виктору. – Каки-и-ие шу-умные, да-а-а?!

– И не говори, дед!

– Иди сюда! – Абхазец махнул рукой отцу семейства. – Купи у меня табак. Не хочешь? Тогда чай купи! Иди сюда, нюхай.

Виктор махнул рукой и стал быстро спускаться вниз, отчего рюкзак на его спине начал мерно подпрыгивать.

– Ма-а-ама! – заголосила Маруся. – Папа уходит! Па-а-апа! Я с тобо-о-ой!

Машка бросила мать на съедение торговкам и ринулась вслед за Виктором, поскальзываясь в сланцах на гладких камнях монастырской тропы. Зафиксировав боковым зрением бегство дочери с поля рыночного боя, Тамара резко оборвала затянувшийся обмен репликами и зашагала вниз за своими.

Свои в этот момент прилипли к забору, за которым бродили изрядно плешивые куры и валялся черный щенок, вываливший прямо на землю свой розовый язык.

С животными здесь, в Абхазии, была просто беда. Коровы бродили прямо по дорогам и внешне напоминали больших собак, ищущих хозяина. Собаки бегали по тропическим зарослям и, завидев человека, даже не лаяли, видимо, опасаясь пинка в бок. Может быть, поэтому только у редких собачьих особей хвосты кольцами завивались вверх, а так все больше мотались между задними лапами. Все кошки, причем даже кормящиеся у пансионатской столовой, отличались исключительной худобой и вид имели довольно жалкий: мутные слезящиеся глаза, блеклая, свалявшаяся местами шерсть и обязательно какое-нибудь «ранение». Например, один из котов, облюбовавший столовское крыльцо, рожу имел перекошенную, а розовую губу – вывернутую: место для нижних клыков в его пасти пустовало.

– Это бойцовский кот! – безапелляционно заявил Виктор, увидев бандитскую морду котяры.

– Почему? – переспрашивала Машка.

– Я знаю, – заверял ее отец, и на его лице появлялось таинственное выражение.

– Откуда? – продолжала допрос Маруся.

– Неважно, – отвечал отец и становился еще загадочнее.

– А этот, Ви-и-ить, как тебе? – кивала головой Тамара в сторону черно-белой животины без уха. – Тоже бойцовский?

Виктор, чувствуя подвох в словах жены, деловито сдвигал брови, не поддаваясь на ее провокации. Казалось, весь его вид говорил только об одном: «Да, мол, даже не сомневайся – в этих вопросах у меня огромный жизненный опыт». Тамара ехидно поджимала губы, поднимала брови. А Маруся верила от души, изо всей силы, со всем своим детским простодушием и всякий раз пыталась стащить с тарелки свою порцию колбасы для поддержки братьев наших меньших, проводящих время в перерывах «между боями».

– Мама! – провозглашала Машка на всю столовую. – Мою колбасу не ешьте. Это для пусеньки. – Пусеньками она называла абсолютно всех представителей местной фауны, невзирая на их размеры и предназначение.

– Машенька, у нас свой вечно голодный пусенька. Пусть папа съест.

В этот момент Виктор одобрительно смотрел на заботливую Тамару.

– Съешь, Витюша. Сделать тебе бутерброд?

– Это нечестно! – Машка отважно прерывала родительское воркование. – Это нечестно! Это моя порция – оплачено! Значит, я могу ею распоряжаться по своему усмотрению.

– Разумеется, – соглашалась Тамара, но при этом назидательно добавляла: – Но все-таки сначала лучше предложить папе.

– Я так не думаю, – доверительно сообщила Маруся.

– Почему это? – оторопела мать.

– А потому это, мама, что папа никогда ни от чего не отказывается: ни от чего ни-ког-да!

– Ну и что? – сопротивлялась Тамара.

– Ну и то! Папа – разумное существо, – выдавала Машка формулировки из учебника по «Окружающему миру» третьего класса. – А это значит, что он сможет о себе сам позаботиться, – в Тамарину бровь влетел очередной семейный лозунг. – А животные, мама, ты сама говорила, – «твари бессловесные» и «заботиться о них – наша человеческая обязанность»! Поэтому я не разрешаю папе есть мою колбасу. Я отдам ее Уху. Это, между прочим, называется доброе дело… Кстати, ты тоже можешь сделать доброе дело, – предложила отцу Мария, воодушевленная собственной речью. – Ты можешь отдать свою колбасу котятам!

Виктору не очень понравилась такая перспектива, и он на всякий случай плотно сомкнул челюсти, дабы его разумная дочь цепкими ручонками не вытащила из его рта остатки бутерброда. Тамара рассмеялась, глядя на мужа: «Пожинайте, батенька, плоды своего гринписовского воспитания». Именно этот процесс она и наблюдала, сойдя с монастырской дорожки, где еще пять минут назад не на шутку гремел рыночный бой. Теперь женщина любовалась идиллией, развернувшейся около сделанного из сетки-рабицы забора.

– Смотри-смотри! Какой милый! – Машка щедро делилась с отцом нахлынувшим на нее восторгом. – Пу-у-усень-ка! – ласково обращалась девочка к лохматому созданию. – Пу-у-у-сень-ка, мой хо-ро-оший! – Маруся зачмокала губами, а щенок мутно взглянул на нарушительницу своей дневной дремы и сердито зарычал.

– Чего это он?! – взвизгнула Машка и юркнула за отцовскую спину.

– Ну что ты дергаешься? – с досадой обернулся Виктор.

– Я не дергаюсь, – жалобно возразила Маруся.

– Нет, именно дергаешься!

– Да не дергается она, Вить, – подоспела Тамара. – Она боится.

– Мамуля, – обрадовалась девочка, – я не боюсь. Пусенек я не боюсь. Только когда они рычат… А почему он на меня рычит?

– Наверное, это… бойцовский пес, – на полном серьезе, глядя на Виктора, объяснила Тамара.

– Да-а-а? – изумилась девочка.

– Да, – со знанием дела подтвердила ее мать. – Во всяком случае, твой папа так считает.

– Да-а-а? – Машка уже обернулась к отцу.

– Вполне возможно, – важно проронил в сторону жены Виктор.

– Конечно, возможно, – ехидно-радостно подхватила Тамара. – У него даже есть первое ранение, видимо, полученное в бою.

– А какое? – поинтересовалась Маруся, на что Тамара, не отрывая взгляда от мужа, прошипела:

– Стригущий лишай на полбочины!

Виктор в долгу не остался:

– У тебя любая ссадина – это лишай, а комариный укус – его зародыш.

– Посмотрела бы я на тебя, дорогой, как бы ты в этом разбирался, если бы…

– Ой, Тома, только не надо! Можно подумать, что ты первая женщина в мире, обрившаяся наголо.

– Нет, конечно, я не первая женщина, обрившаяся наголо. Но я первый в истории нашего факультета преподаватель, вышедший к студентам с лысой башкой!

– Ну… не совсем лысой! – не сдавался Виктор.

– Совсем даже не лысой, Витя. Ты абсолютно прав. Длина моих волос равнялась двум миллиметрам. У некоторых на ногах они длиннее.

Вмешалась Маруся:

– Что? Тоже руки не мыла? Папа говорит, что лишай – это болезнь грязных рук!

– Нет, Машка, руки-то я как раз мыла, а вот попу твою – недостаточно хорошо.

– Мою-у-у-у? – Маруська вытаращила глаза.

– Твою.

– Расскажи! – потребовала девочка.

– Я уже миллион раз тебе рассказывала.

– Про попу не рассказывала. Расскажи!

– Прямо здесь?

– Прямо здесь.

– Давай по дороге?

– Тогда до конца.

– Уговорила. До конца.

Маруся просто-таки впихнула в материнскую руку свою и пристроилась к ее боку.

– Стра-а-а-ашная исто-о-ория из Машкиной жи-и-изни!!! – утробным голосом, закатывая глаза, проревел Виктор и неожиданно ущипнул дочь. Та вскрикнула и с энтузиазмом двинула отца локтем с такой силой, что тот крякнул:

– Мария Викторовна Поддубная! Силовой аттракцион на арене цирка!

Машка рассвирепела и бросилась на отца.

– Карау-у-ул! – продолжал ломать комедию Виктор. – Борец сумо!

Маруська покраснела от злости и процедила сквозь зубы:

– Я на тебя обиделась.

– Машуля, – отец пошел на попятную. – Ну извини.

Машка нацепила на себя материнское выражение лица, вывернула руку ладонью вверх и строго спросила:

– И за что? За что ты извиняешься?

Виктор вытянулся по стройке смирно, опустил голову и виновато произнес:

– Я, Виктор Сергеевич Мальцев, ущипнул Марусю Мальцеву.

– Еще! – потребовала девочка.

– А что еще? – притворно изумился отец.

– И-и-и, – протянула Машка.

– И-и-и, – повторил Виктор.

– И-и-и назва-а-ал…

– И-и-и назва-а-ал… Как я тебя назвал?

– Вспомни хорошенько, – строго сдвинула бровки Машка.

– Не помню чего-то.

– И назвал… меня… «подобной» и «борец сумо».

– И… назвал… – старательно повторял Виктор за дочерью, – бесподобным борцом сумо.

– Ну па-а-апа! – завопила Машка. – Ну что ты как маленький!

– Ну ладно, Машуля, ну извини. Никакой ты не борец сумо, ты – балерина. Просто очень сильная и ловкая.

«Балерина» понравилась девочке больше, чем «бесподобный борец сумо», и она миролюбиво кивнула: «Ладно, мол, прощаю-извиняю, только никогда так не делай». Тем не менее последнее строгое слово оставила за собой:

– Вообще-то, когда извиняются, то смотрят человеку в глаза! – И покосилась на мать.

– Так точно! – рявкнул Виктор и вытаращился изо всей силы, отчего стал похож на Петра Первого, распекающего Меньшикова.

Маруська взвизгнула от восторга и боднула папашу в живот:

– Догони меня!

Высунула язык и понеслась.

Ода бездомным кошкам, стригущему лишаю и женской дружбе

– Когда ты была совсем маленькой (Маруся от восторга зажмурилась) и я кормила тебя грудью, – проникновенно начала свой рассказ Тамара, – мы снимали квартиру…

Жизнь под сводами пятиэтажного панельного дома по улице 3-го Интернационала эта женщина раз и навсегда впечатала золотыми буквами в священный список материнских подвигов «ради жизни на земле».

Увидев заповедное жилье впервые, Тамара закусила губу и усилием воли осушила навернувшиеся на глаза слезы. Предыдущие хозяева – доморощенные дизайнеры – не знали меры в украшательстве среды обитания, посему та Тамаре казалась малопригодной для жизни. Потолки обеих комнат были оклеены бумажными одноразовыми тарелками, столь хорошо знакомыми русскому путешественнику по привокзальным буфетам и палаткам быстрого питания. На них обычно выкладывали две истощенные сосиски, увлажненные озерцом горчицы.

Местами тарелки утратили жесткую форму и были смяты либо по центру, либо по краям. Это делало потолок не просто неровным. Это делало его жутко грязным, ибо во вмятинах оседала пыль, стереть которую не представлялось возможным без ущерба затейливым арабескам.

– Всего-то год! – успокаивал Виктор пригорюнившуюся жену. – Только год, и мы переедем в свою.

Слова мужа звучали в ушах хрустальной музыкой, и Тамара поклялась себе просто не смотреть на злосчастные своды. Через месяц-другой рефлекс был выработан, и владелица строящегося жилья освоила средний воздушный коридор, парить по которому стало почти удобно. Мешало другое. Склонность хозяев к календарям эротического плана, фрагментами которых были щедро увешены стены обеих комнат. Отовсюду на Тамару взирали красавицы с приоткрытыми ртами и наливными силиконовыми грудями.

Груди были повсюду и разные: запакованные в кружевное белье, запряженные в садомазохистскую сбрую, просто обнаженные. Эту фотогалерею Тамара называла «Мечтой маммолога». Виктору эротическая экспозиция нравилась, но из солидарности с супругой он пытался не задерживаться на персях красавиц, отчего первые месяца два Тамара никак не могла определить направление его бегающих глаз.

– Посмотри на меня, – так начинала жена свой ежевечерний рассказ о достижениях дочери.

Маруська так просто балдела от окружающего ее великолепия: залезала на диван, прикладывала к плакатам ладошки, а к особо понравившимся льнула розовой щечкой. Тамара в эти моменты ворчала, что ее дочь – «юная эротоманка», «вся в отца», – и сердито отворачивалась. Но через какое-то время и к этому привыкла. Как привыкла и к периодически раздающимся воплям соседей снизу, к растрескавшимся подоконникам, подтекающим кранам, голым лампочкам, скрипящим полам и долетающему из подвала запаху сырости. «Закаляю волю!» – уговаривала себя женщина и мужественно организовывала уют на временно арендуемом пепелище.

Иногда в квартиру забредала подъездная кошка, упорно не желающая покинуть облюбованное место около мальцевской двери, куда со всего подъезда соседи-зверолюбы сносили объедки со своих обильных столов. Рассматривая их около входа в квартиру, Виктор – поборник чистоты в доме – терял самообладание. Он, шикая, сгонял кошку, ногой спихивал ее подстилку к подъездной двери, туда же сметал остатки еды, но все было тщетно. Утром кошачья подстилка оказывалась на прежнем месте, а вместе с ней появлялась то полная вчерашних щей консервная банка, то набитая куриными (или рыбьими) потрохами пластиковая тара из-под плавленого сыра «Янтарь». Потроха смердели, кошка щурилась и подозрительно смотрела на нарушителя своего покоя.

Тамара ненавидела кошку. Машке кошка нравилась. Тамара сгоняла прошмыгнувшую в квартиру оккупантку с кресла, выковыривала шваброй из-под дивана, Маруся визжала от восторга. Тамара не выдержала, созвала соседей и поставленным голосом объявила:

– Если вы не перестанете кормить кошку около моей двери, я ее отравлю.

За глаза Мальцевых начали называть живодерами, а лохматая тварь периодически проскальзывала в квартиру, к Машкиному удовольствию.

Пока Тамара торговалась с дворовыми гопниками, обещавшими освободить госпожу Мальцеву от кошачьей экспансии, на Маруськиной розовой попе появилось красное пятнышко, растущее не по дням, а по часам. Вызвали участкового педиатра по имени Аделина Захаровна, ткнули пальцем в отметину, задали вопрос:

– Не лишай ли, часом?

Усатая дама, с трудом оторвав взгляд от эротических изображений на стенах, сердито пророкотала:

– С ума сошли! Откуда у годовалого ребенка, до сих пор находящегося на грудном вскармливании, стригущий лишай? Исключительно – диатез. Пересмотрите питание, и все пройдет. И вообще не отрывайте от серьезной работы по пустякам.

Через неделю Тамара обнаружила диатез у себя на животе, еще через неделю – после долгожданного вечернего душа – на бедрах. Когда пятна появились на плечах, женщина снова забила тревогу.

Тревога барабанным боем гремела в телефонной трубке. Принимала сигналы умудренная врачебным опытом тетка.

– Томочка, – елейным голосом успокаивала та истерящую племянницу, – никакой не стригущий лишай. В крайнем случае – розовый. Ты – кормящая мама, у тебя нервное истощение. Попей супрастин.

– Я же кормлю! – рыдала в трубку покрывшаяся красными бляшками Тамара.

– Ну и что? – терпеливо спрашивала тетка.

На тридцать третий звонок родственница раздраженно предложила:

– Ну хочешь, я тебя отправлю к дерматологу?!

– Хочу! – заорала племянница в трубку и через минуту заказала такси.

Машина остановилась у желтого здания с решетками на окнах, и женщина скрылась в темноте больничного подъезда.

– Раздевайтесь, – скомандовал врач, так и не выйдя из-за стола.

Тамара с готовностью спустила джинсы.

– Одевайтесь, – вторично скомандовал доктор и пододвинул к себе рецептурный бланк.

– Что это? – дрожащим голосом спросила Тамара.

– Микроспория, – не глядя на пациентку, обронил дерматолог и брезгливо протянул рецепт. – Пятипроцентный раствор йода, потом – серно-дегтярную мазь. Два раза в день: утром и вечером. Через десять дней показаться. На спад не пойдет – госпитализирую. Тетушке – поклон.

Растерявшаяся Тамара так и не успела задать вопрос о том, что такое микроспория, и вылетела из кабинета. Ответ пришел сам собой, в виде ватманского листа, с которого «орала» красная надпись, заканчивающаяся на конце огромной молнией – САНБЮЛЛЕТЕНЬ. Чуть ниже красовалось загадочное слово «МИКРОСПОРИЯ». Тамара завороженно впилась взглядом в плакат, и через секунду лоб ее покрылся испариной. «Микроспория, – читала она, – в простонародье – стригущий лишай. Переносчиками являются больные животные. Как правило, кошки и собаки. Инкубационный период от пяти-семи дней до четырех-шести недель…»

Таксист терпеливо ждал свою клиентку, дочитывающую последнюю строчку пронзенного молнией санбюллетеня. Наконец Тамара вышла со словами:

– Это еще не конец.

– Еще не конец? – переспросил утомившийся от ожидания водитель. – А куда?

– В смысле куда?

– Куда едем-то?

– Сначала – в аптеку. Потом – домой, – приказала обладательница стригущего лишая таким тоном, как будто в машине сидел не просто водитель, а ее личный водитель.

Дома Тамару ждали зареванная Маруся и загрустившая свекровь:

– Ну что? – заботливо-встревоженно спросила Машкина бабушка, на что Машкина мать всхлипнула и с исчезающим достоинством произнесла:

– Микроспория.

– Да-а-а? – удивилась свекровь. – Это че?

– Микроспория-то? – небрежно переспросила Тамара с интонацией, которая прекрасно маскировала ее полное еще полчаса тому назад незнание. – Вы действительно не в курсе?

Галине Петровне не хотелось признаваться в собственной неграмотности в столь элементарных вопросах, и она стыдливо опустила глаза. «Как-то не припомню, дорогая и очень уж умная сноха», – пронеслось в ее уставшем от Маруськиного рева мозгу.

– Это… – у Тамары затряслись губы. – Это… стригущий лишай…

– Лиша-а-а-ай? – с нескрываемым облегчением протянула свекровь. – И че-о-о ты так расстраиваешься? Вот я помню, в детстве, еще в бараке жили, мамка возьмет чернильный карандаш, намуслякает его и обведет вокруг. Он и проходит. А еще… – Выражение лица Галины Петровны стало одновременно страшно таинственным и страшно смешным. – А еще… говорят, кровь от месячных помогает. Помажешь – и все.

Тамара представила себя обмазанной с ног до головы. Вспомнила знаменитый анекдот («Я ее убил и, наверное, съел») и про себя перекрестилась – не мой случай. Тем не менее не удержалась, чтобы не надерзить свекрови:

– А фекалии? Фекалии, Галина Петровна, не помогают от стригущего лишая?

– Это че? – изумилась Машкина бабушка.

– Дерьмо! – рявкнула Тамара и села за телефон. – Ты знаешь, – сообщала она по телефону очередной близкой приятельнице. – У меня лишай. Да. Самый настоящий. Конечно, стригущий. Нет никаких сомнений. И у Машки на попе. Откуда я знаю, как это получилось? Думаю, кошка. Нет, у меня нет кошки. Из подъезда забегала, может, скинула где. Что буду делать? Лечиться буду. Да нет, чего расстраиваться. Главное – на голове нет, а то бы пришлось стричься наголо.

Обзвонив круг посвященных, носительница неблагородного и примитивного недуга получила массу рекомендаций, часть которых носила характер народных суеверий. Например, интригующим голосом сообщала ей знакомая знахарка:

– Выйди днем на улицу и скажи первому попавшемуся мужчине: «Добрый вечер». А можешь собрать с запотевших от дождя окон воду и ею помазать. А еще – сверни газету кульком и сожги ее на фарфоровом блюдце, на нем выступит масло – лучше его средства не найти.

Тамара так и не рискнула здороваться с людьми в неурочное время – боялась сойти за сумасшедшую. Дождя, как назло, не было, а конденсат от жарящегося-парящегося считался непригодным. И, наконец, в ее доме не было ни одного подходящего по размеру фарфорового блюдца, на котором могла бы уместиться свернутая в кулек газета. В итоге женщина оставалась верна пятипроцентному раствору йода и серно-дегтярной мази, запах которой день на пятый стал для нее привычным и по-своему обнадеживающим.

На излете десятых суток Тамара с горечью обнаружила, что процесс не купируется, а под волосами на голове стали неявно проглядывать красные бляшки. «Наверное, себорейный дерматит», – ставила себе она лжедиагноз. Этой же версии придерживался и Виктор, не видевший свою жену уже добрых полмесяца по причине пребывания в стольном граде Москве на очередных курсах повышения неповышаемой, в сущности, квалификации.

– Ты тоже так думаешь? – вопрошала супруга по телефону томящаяся от неизвестности Тамара.

– Да я практически уверен! – оптимистически подтверждал Виктор, но на душе дремало странное беспокойство.

Такое же чувство будило Тамару каждую ночь: она раздевалась перед зеркалом, расплетала косу и рассматривала кожу головы через небольшую лупу: что-то было!

– Что-то есть! – наконец-то позвонила она тетке-докторессе и зарыдала. – Он меня запрет в больнице. Я к нему не пойду-у-у-у…

Тетка задумалась и вдруг неожиданно согласилась поднять самые ценные врачебные связи, тщательно сберегаемые для экстренных случаев и VIP-персон. Тамара к числу последних не принадлежала, в родственной иерархии занимала самую последнюю ступеньку, на которой, возможно, располагались покойная свекровь ее тетки, некоторые соседи и продавщицы окрестных магазинов. «Лед тронулся», и Тамара оказалась перед самой заведующей кожвендиспансером – Ниной Ибрагимовной Шемякиной.

Нина Ибрагимовна Шемякина была любимым клиентом магазина «Пышка» (название подразумевало размерный ряд, начинающийся с пятьдесят шестого размера), верным пациентом доктора Борменталя (по паспорту – Тютькина), авантюриста-диетолога, и главой местного КВД. За глаза сотрудники называли ее Бомба, а в глаза – подобострастно Ниночка Ибрагимовна. Справедливости ради надо отметить, что это была очень красивая, большая и ухоженная Бомба. Бомба-радость. Бомба-счастье. Именно такие чувства испытывал ее супруг, разглядывая под полупрозрачным пеньюаром рельеф рубенсовского тела. Нечто похожее снисходило и на рыночных продавцов, от восторга цокающих языком и закатывающих глаза. От этого Ниночкин муж багровел и соглашался на любую предложенную цену в страхе, что супруга начнет торговаться и в результате злосчастный торгаш запишется к ней на прием.

Вместо торгаша на прием явилась Тамара:

– Я от…

– Я поняла от кого вы, милочка. – Нина Ибрагимовна величественно улыбнулась и через секунду брезгливо зашмыгала носом. – Это что?

– Где? – не поняла потерпевшая.

– Пахнет… Нет, простите, воняэт, – нараспев произнесла Шемякина. – Серная мазь… – пояснила она уже с извинительной интонацией. – Не переношу. Как в казарме.

Тамара покраснела.

– Соскоб делали?

– Нет, – пискнула пациентка. – Дерматолог сказал: и так все видно.

– Видно солнце на небе и бриллианты в ушах, а соскоб положено сделать. – Нина Ибрагимовна протянула ошеломленной клиентке направление. – Идите вниз, в лабораторию. Я сейчас позвоню. Дождетесь результата – и ко мне.

Тамара почтительно притворила за собой дверь, из-за которой до нее долетел голос мадам Шемякиной:

– Раечка, – пропела та в трубку, – милочка, там от меня девочка придет… Не пугайся – вся в пятнышках. Микроспорию посмотри, дорогуша. Сомнения у меня – уж очень много.

Тамара, давно переставшая индентифицировать себя с «девочкой», заметно повеселела и приосанилась. В лабораторию она уже входила уверенно, держа голову гордо и взгляд имея почти надменный:

– Я от Нины Ибрагимовны, – произнесла она первую половину волшебного пароля.

Ответ последовал незамедлительно:

– Одну минуточку…

К Тамаре прыгнула девочка-кузнечик, голова которой была увита мелкими кудряшками. От прыжков кудряшки подскакивали, и их Раечка совершенно безрезультатно заправляла за микроскопические ушки, украшенные массивными золотыми серьгами с татарским полумесяцем.

– Очень страшно? – почти весело выдавила из себя Тамара.

– Сейчас посмотрим, – радостно пообещала лаборантка. – Показывайте. Где?

Оказалось, что везде и обильно. Раечка старательно скребла скальпелем на стеклышко, потом еще на одно стеклышко, еще и еще, ничем не выдавая своего изумления, – такое распространение микроспории она видела впервые.

– Ну вот и все, – удовлетворенно застрекотал кузнечик, выкладывая на столик последнее стеклышко. – Минуточек двадцать придется обождать. Посидите пока в коридорчике.

– Скажите, Раечка, а это лечится?

– Конечно, лечится, – пообещала та, жизнерадостно встряхнув своими кудряшками, и упрыгала в недра лаборатории.

Дождавшись результатов, Тамара поднялась в кабинет к Шемякиной, старательно вглядываясь по дороге в значки, испещрившие желтоватые бумажки: Микроспория – «+», Микроспория – «—», снова – «+», потом снова – «—». Женщина запуталась окончательно и выложила веером результаты исследований. Нина Ибрагимовна брезгливо притянула их к себе унизанной кольцами ручкой, поизучала и оптимистично изрекла:

– Я так и думала. Микроспория частично. Остальное – розовый лишай. Так много не бывает.

– И что делать? – робко спросила Тамара.

– Бриться! – скомандовала Шемякина.

– В смысле? – уточнила пациентка.

– В смысле – голову. Обрить.

– Налысо?! – задохнулась Тамара, но через секунду справилась с нахлынувшим отчаянием и взмолилась: – Может, можно этого как-нибудь избежать?

– Нельзя! – отказала Нина Ибрагимовна.

Тамара, изнутри съедаемая нервным жаром, побледнела, закусила губу и выпялилась на Шемякину, как кролик на удава.

Удав держал паузу, методично закладывая в перламутровый рот какие-то напоминающие червяков серые сухари.

– Отрубя! – пожаловалась Шемякина оглушенной клиентке. – Жрать хочу, а нельзя. Никак не могу похудеть, – сообщила Нина Ибрагимовна и с тоской посмотрела на стройную пациентку. – Как похудеть? – задала Шемякина вопрос в огромное пространство кабинета. Не услышав ответа, догадалась: – Не жрать! Не жрать! Не жрать! Или, – пришла на помощь самой себе, – жрать отрубя.

– Я не могу налысо, – пела о своем Тамара. – Мне через месяц выходить на работу. Я – преподаватель. У меня лекционный курс. Сто человек в аудитории. Как вы себе это представляете?

– Милочка, зачем мне это представлять? Передо мной красивая молодая женщина. Модная. Стройная, – с завистью констатировала Шемякина. – Студенты сочтут вас оригиналкой. Ну… типа Шинейд О`Коннор. Или та девочка, помните? Лысая… Из полиции нравов. Фрида, по-моему… А Кристина Орбакайте в «Чучеле»? – подыскивала Нина Ибрагимовна примеры для подражания.

Теперь пришла Тамарина очередь вытаращить глаза. «Говорящая грудь» внушала чувство глубокого уважения. «Если она сейчас перечислит мне новинки книжного рынка, я ее расцелую!» – подумала кандидатка в почетный список обритых наголо дам.

– В общем, не беда, милочка, – успокаивала Шемякина изумленную клиентку. – Справимся мы с вашей микроспорией. А серную мазь, – она брезгливо поморщилась, – вон! Поди, ведь в холодильнике храните?

Тамара утвердительно кивнула.

– Ужас какой! И как это потом, я извиняюсь, жрать?

В ответе Нина Ибрагимовна не нуждалась и, расписывая лечение, продолжала разговор с самой собой:

– Тоже, что ли, в холодильник это химическое оружие засунуть? Может, аппетит пропадет?

– А почему это для вас такая проблема? – робко пискнула Тамара, пытаясь ободрить свою спасительницу.

Шемякина вздохнула и прокомментировала:

– Для меня, дорогуша, это не проблема. Это проблема для моего сердца, сосудов и ног. Одним словом – жить хочется, – философски посетовала она и засунула в рот очередного серого червяка. – Гадость! – сморщилась Нина Ибрагимовна.

Тамаре стало весело:

– Можно я присяду?

– Чувствуйте себя, как дома, милочка, – не осталась в долгу заведующая КВД. – В общем так. Кормите?

Тамара кивнула.

– Сколько?

– Почти год.

– Хватит.

– Почему хватит? У меня есть молоко, я еще могу.

– Не можете, – уверила Нина Ибрагимовна. – Придется пить низорал. Ребенка отравите.

– А без низорала нельзя? – попыталась внести свои коррективы Тамара.

– Нельзя. На бляшки – крем. Обрабатывать тщательно два раза в день. Голову обрить без возражений. Нужно будет – значит, несколько раз. Недельки через две – милости прошу. И не кукситься!

– Мыться, конечно же, нельзя?! – ехидно спросила Тамара, наученная горьким опытом.

– Почему нельзя? – удивилась заведующая. – Можно. Даже нужно. Одним словом – сколько хотите.

– Я же разнесу! – засомневалась пациентка.

– Не разнесете, – захихикала Нина Ибрагимовна. – Больше некуда разносить – живого места нет. Так что рекомендуются активные водные процедуры. Да… – Шемякина разом посуровела. – Соблюдать технику безопасности: рукава – длинные, все закрыть, постельное белье индивидуальное, за близкими наблюдать.

– У моей Маруськи на попе такое же.

– Еще где-нибудь есть?

– Только на попе.

– Тоже – низорал. Крем. Одного раза достаточно.

– А когда все пройдет? Ну… исчезнет все?

Заведующая вздохнула:

– Быстро не пройдет. Не ждите. Месяц минимум.

– Ме-е-есяц?

– А то и все два. Одним словом – дерзайте! – скомандовала Шемякина, всем своим видом демонстрируя, что разговор закончен.

Тамара сосредоточенно порылась в сумке и извлекла из ее недр приготовленный конверт.

– Это лишнее, – нетвердо изрекла Нина Ибрагимовна и в мнимом смущении отвела глаза.

– Ничего не лишнее, – возразила Тамара и подвинула конверт ближе к заведующей.

Та накрыла его ладонью и объяснила:

– У нас с вашей тетушкой свои расчеты. Опять же – врачебная репутация…

– Нина Ибрагимовна, от этого ваша врачебная репутация не пострадает, а расчеты я хочу производить с вами самостоятельно. Без участия кого-либо. Позволите?

– Нет вопросов, – поторопилась с ответом Шемякина и смела конверт в бездонный ящик своего стола. – В любое время, милочка.

Приговоренная к «постригу» милочка с достоинством поблагодарила и затворила за собой дверь, окрыленная надеждой на полное выздоровление. Через месяц… А то и два.

По возвращении домой на Тамару накатила тоска. Маруська выползла на четвереньках в коридор и, увидев мать, в восторге выкрикнула: «Эй!» Это звукосочетание Машке очень нравилось, и она использовала его в любом подходящем, как ей думалось, случае: при встрече, за обедом, в период ночного бодрствования. Последний момент стал выглядеть смешным не раньше, чем лет через пять. Девочка вставала в кроватке и, нащупав взглядом спящую на диване мать, требовательно провозглашала: «Эй!» Что означало это «эй!», Тамара определить так и не смогла, в зависимости от интонации дочери мысленно она достраивала фразы: «Ну и чего спим?» или «Здорово, мать!», «А как насчет того, чтобы покормить ребенка?», «Что-то мне здесь стало тоскливо. Не возьмете ли к себе, уважаемые?».

В настоящий момент «эй» состояло из радости, к которой примешивалось незначительное неудовольствие: «Чего так долго-то?»

Машка, как водится, протянула к матери обе руки («Возьми немедленно!»), но та обошла дочь, отчего маленькая бухнулась на попу в полном изумлении. Действие сегодня разворачивалось по какому-то неизвестному доселе сценарию.

В комнате Тамару ожидала собственная мама, в робости пытающаяся удержать встречный вопрос. Тридцатилетняя дочурка плюхнулась на диван и повторила шемякинский приговор:

– Отлучать от груди. Бриться наголо.

Антонина Николаевна всплеснула руками и, не зная, куда их деть, схватила на руки внучку:

– Томочка, – с мольбой посмотрела женщина на разом посуровевшую дочь. – Ну если надо – значит, надо. Не расстраивайся, главное. Молоко пропадет, – не к месту привела она устаревший аргумент.

– Вот и пусть пропадет, – злобно сказала Тамара. – Все равно кормить нельзя, – вытащила она из сумки несколько упаковок таблеток. – Вот!

– Ка-ак много! – удивилась Антонина Николаевна.

– А это тебе как? – продемонстрировала Томочка несколько упаковок с кремом.

Ответа не последовало. Мужественная Антонина Николаевна, прошедшая огни и воды местных больниц, насмотревшаяся всякого-разного, философски изрекла:

– Ну… если надо – значит, надо. А Марусю я к себе заберу, – пыталась она облегчить жизнь дочери, с удовольствием вошедшей в роль убитой горем. Стратегию Машкиного переезда обсудили в течение пяти минут. Чуть больше ушло на сборы ссыльного ребенка. Антонина Николаевна отказалась от дочернего сопровождения и унесла внучку в соседний дом, в очередной раз с готовностью уложив свою многострадальную голову на плаху семейных интересов.

Закрыв за матерью дверь, Тамара почувствовала какое-то странное облегчение. Ей вдруг стало понятно, что обретенный недуг дает ей кое-какие преимущества. Одно из них, например, долгожданные одиночество и свобода.

Никакой внутренней борьбы по поводу кормить – не кормить в ней не происходило, грусти от расставания с суматошной Маруськой она почему-то не испытывала. Честно сказать, давно ей не было так хорошо. Тамара легла на диван, вооружившись телефонной трубкой, и начала подготовку к обретению нового образа.

– Это я, – представилась она собственной сестре, по духовной близости напоминающей однояйцового близнеца, правда, появившегося на пять лет раньше.

– Ну… – протянула Лялька, не любившая тратить время на церемонные «Здравствуйте», «Добрый вечер», «Не могли бы вы уделить» и проч.

Лялька была художницей, ведущей богемный образ жизни, а в свободное от него время занимавшейся оформлением провинциальных магазинов, вставших на путь интенсивной коммерциализации.

По совместительству Лялька стригла: соседей, подруг, их мужей, родственников и даже посторонних клиентов. Она обожала геометрию стрижки и потому трудилась над очередной моделью с самозабвением, которое появлялось на ее лице только в работе над ее любимыми акварелями. Расходясь с очередным мужем, первое, что она делала, это забывала подать на алименты и забирала назад свои работы, комментируя это следующим образом: «Мое состояние останется со мной. Это как дети». Поза, конечно, была красивая, и принимать ее Ляльке нравилось.

– Чем занимаешься? – экономно уточнила Тамара.

– Курю.

– Слушай, приезжай ко мне. Вместе покурим.

Предложение «покурить вместе», поступившее от ответственной кормящей мамаши, имело следующий подстрочный перевод: «SOS-SOS-SOS…»

– А что случилось-то?

– Мне нужно подстричься… Коротко.

– Длинные волосы разонравились?

– Нет. По-прежнему нравятся, – уклончиво отвечала Тамара.

– Тогда зачем?

– Имидж сменить.

Словосочетание «имидж сменить» подразумевало зашифрованный речевой блок: «Все надоело. Жизнь катится под откос. Не приедешь – покончу с собой, и ты будешь чувствовать себя виноватой всю жизнь, потому что вовремя не поддержала отчаявшуюся сестру».

– Тебе что, Витек изменил? – Лялька выдохнула дым в трубку.

– Откуда я знаю?!

– Тогда что?

– Слушай, Лялька. Не заставляй меня выть тебе в ухо. Приедешь – увидишь, – выдавила из себя Тамара и отключилась.

Иногда Лялька бывала оперативной. Она не экономила на такси, когда дело казалось неотложным. И вообще, честно сказать, общественный транспорт недолюбливала, поэтому, если на машину денег не было, всю дорогу могла бежать на своих двоих.

– Я не умру своей смертью! – жаловалась она знакомым. – Я погибну в автомобильной катастрофе в стиле экспрессионизма.

Если же Лялька передвигалась пешком, то вариант гибели выглядел немного иначе:

– Я не умру своей смертью! – признавалась она. – Меня раздавит транспорт. Сплошная абстракция – тело на стенах, а кровь по дороге.

Сегодня в дорогу ее погнали именно кровные узы. Дверь в квартиру Мальцевых Лялька брала приступом, с такой силой барабаня в нее, что на грохот начали выглядывать любопытные соседи. Наконец замок клацнул и дверь распахнулась. Тамара с распущенными волосами стояла в полутьме коридора.

Лялька чмокнула сестру в нос, в лоб. Оглядела с ног до головы, провела рукой по волосам и затараторила:

– Совсем рехнулась такую красотищу обстригать?! Даже не думай! Не пой, красавица, при мне ты песен Грузии печальной… Тра-та-та. Дурочка моя, чего ты маешься?! То она растит до пояса, то она стричься собирается. Не плачь, девчонка, пройдут дожди… – мурлыкала веселая Лялька, нарочито не замечая угрюмости сестры. – И где моя Мару-у-уся? Мару-уся! Нам ли быть в печали?! Где моя горлица медовая? Где моя девочка любимая? Ма-а-ашка!

Обычно на теткин голос Маруся неслась сломя голову. Сегодня в квартире было странно тихо.

– Том, а где Машка-то?

Тамара молчала.

– Эй! – уже агрессивно наскочила на сестру Лялька. – Где ребенок-то? Что случилось?

Дальше паузу держать было просто неприлично, но Тамара боялась выйти из роли и трагическим голосом изрекла:

– Я… отдала… ребенка… маме…

– Нашей?

Тамара кивнула.

– Ну тогда я могу быть спокойна! – пропела Лялька и ткнула сестру пальцем в живот.

Та с холодностью отвела руку.

– Слу-у-ушай, Томча, что случилось? Я как дура несусь к тебе на такси, выламываю дверь, пою тут и рисую одновременно. Выливаю на тебя ушат положительной энергии, а ты застыла, как Лотова жена. Я что? Ребусы приехала разгадывать?!

– Мне надо постричься, Лялька.

– На фига? На фига, скажи мне, скорбная дура, портить такую красотищу? – Лялька накрутила на кулак волосы сестры и несильно дернула. – Во-о-о грива!

– Ляль, надо. Все равно вылезут.

– Чего это они у тебя вылезут? Ты вроде бы не жертва Чернобыля? Ты даже волосы ни разу в своей жизни не красила, в отличие от меня!

– Не красила, – согласилась Тамара. – А они все равно вылезут. Смотри! – Она раздвинула волосы надо лбом и показала сестре красные бляшки с проплешинами.

– Ничего себе! – присвистнула Лялька. – И на голове? – расправляла она сестринские волосы. – Да как много! Фу-ты, черт!.. Как стричься-то будем?

– Кардинально! – пошутила Тамара. – Под ноль.

– Ну… – протянула Лялька, отводя глаза в сторону и изображая «бодрость и веселье». – Под ноль, так под ноль.

Когда первые пряди упали на пол, мастерица зашмыгала носом.

– Может, перчатки наденешь? – предложила Тамара. – Заразно же.

– Ага… Щас. Зараза к заразе не пристает.

– Ну такая зараза, как ты, – съязвила модель, – к кому хочешь пристанет!

Лялька закусила губу и взялась за станок.

– Много?

– Ой, Томка, много. Прям пеструха.

Под мерное чирканье бритвы Тамара беззвучно плакала. Лялька поливала ее слезами сверху и уговаривала не расстраиваться. Завершив процедуру, поцеловала несчастную в макушку и щедро залакировала голый глобус толстым слоем низорала:

– Готово.

– Ну давай тогда посмотрим, – вымученно бодро выдавила из себя Тамара и подошла к зеркалу.

В зеркале она увидела тонкую шею, длинный нос и два опухших глаза. Одним словом – неопознаваемый объект. Объект щурился в поисках подходящих определений.

Лялька захохотала.

– Ну что ты ржешь, дура? – взъярилось отражение.

– Томка, – Лялька захлебывалась, – ну и уши!

– Чего-о-о-о?

– Ну и уши у тебя, говорю.

– Уши как уши. Нормальные.

– Да уж точно – нормальные эльфийские уши!

– Каки-и-ие?!

– У тебя уши эльфа. Смотри, какие острые наверху. Тебе в Голливуд можно на пробы. Сразу возьмут. Без грима можно сниматься! – не успокаивалась Лялька. – Купить тебе билет?

– Себе купи билет, идиотка. У человека горе. Полная потеря идентификации, а она про уши.

– Томочка, хочешь, я тебе крылья сошью? Будешь на работу летать и парить по аудитории.

– Нет, крылья не хочу. Выпить хочу.

– Так давай: ничего ж не мешает, – быстро приняла предложение Лялька. – Обмоем твой новый имидж. Чтоб долго носился!

– Типун тебе на язык, тарахтелка! – вытаращила глаза Тамара и показала кулак.

Выпивали очень плодотворно и весело. По ходу сочиняли легенду, в основу которой был положен сюжет, взятый из материалов дела о нарушении правил эксплуатации бытовых газовых приборов.

– И ты скажешь, – фантазировала Лялька, – мол, так и так. Снимаю квартиру. Старая газовая колонка. Утечка произошла. Зажгла спичку – тут взрыв. Лицо закрыла руками – обгорели волосы. Ожоги на голове. Надо обрабатывать. Для удобства – постриглась налысо. Правдоподобно?

– Про пожарников рассказывать?

– Про каких пожарников? – изумилась Лялька.

– Как про каких? – вошла в раж Тамара. – Про благородных пожарников. Спасителей из 911.

– Ты еще про Джорджа Клуни для правдоподобия добавь. Как он к тебе в окно из вертолета высаживался, как боролся с огнем, не забывая делать искусственное дыхание и поливать тебя водой из-под крана! – веселилась Лялька.

Спали на диване, обнявшись, невзирая на меры предосторожности. А через месяц Тамара рассказывала коллегам по работе о несовершенстве газовых коммуникаций в ее отдельно взятой квартире. И из ярко накрашенных терракотовых уст это звучало вполне правдоподобно.

Выделив своему факультету две недели на привыкание, Тамара стянула с головы бандану и смело прочитала лекцию «О роли женщины в ирландском героическом эпосе». Внимание курса ей было обеспечено. Рейтинг немыслимо поднялся. А еще через две недели Тамара решила наконец-то отрастить волосы. Разумеется, до пят.

«Ресепшен» – гордо называли работники пансионата деревянную кафедру у входа, заставленную пластиковыми бутылками с местным вином, чачей и медом. За ней по очереди восседали две восточные красавицы: Вета и Зара.

Они выдавали ключи с пластиковыми брелоками красного цвета, на которых ручкой были выцарапаны номера комнат, и записывали на экскурсии желающих, сопровождая регистрацию словами: «Дешевле не найдете». Опытные отдыхающие предостерегали вновь прибывших, в азарте пытающихся внести свою фамилию в тетрадные листки с заголовками: «Рица», «Каманы», «Питомник», «Ванны»:

– Все врут. Внизу, на Лакоба, рублей на пятьсот дешевле.

Новички вздрагивали от услышанного и шли на попятную, сопровождая свой реверс нетвердым обещанием:

– Запишите… Только это неточно. Мы подумаем…

Думали недолго – минут пятнадцать, – после чего решительно вычеркивали свои фамилии из списка. Регистраторши жаловались администратору и, мечтая о процентах, с надеждой смотрели на прибывающих туристов, еще не успевших вступить в контакт со старожилами.

– Свозите девочку в питомник, – посоветовала Вета Тамаре и улыбнулась. – Не пожалеете.

Машка в этот момент с интересом рассматривала содержимое стоящего в холле холодильника.

– А сколько стоит твикс?

– Сорок рублей, ласточка, – ненавязчиво обрабатывала Вета клиентуру.

– Ага-а-а. Понятно. А аква минерале?

– Тоже сорок.

– А фанта? Тоже сорок?

– Тоже.

– Машка! – прервала блиц-опрос Тамара. – Хочешь в обезьянник?

– Нет. Я хочу фанту.

Подошел Виктор и протянул дочери четыре смятые десятирублевки. Маруся не поверила своему счастью, но, заметив пристальный взгляд матери, от греха подальше засунула их в карман.

– А сколько стоит экскурсия в питомник? – поинтересовалась она у ключницы.

– Восемьсот.

– Мама! – торжественно произнесла девочка. – Я предлагаю вам на мне сэкономить. В обезьянник я не поеду – вы просто отдайте мне восемьсот рублей.

– Ну и какая же в этом экономия? – поинтересовалась Тамара.

– Большая! – начала объяснять Маруся. – Вы даете мне эти деньги, а я весь отпуск у вас ничего не прошу. Это мне на карманные расходы. Сорок рублей в день, а мы здесь еще десять дней – это четыреста. Остальное – на подарки.

Вета выкатила глаза на говорящий калькулятор.

– Вот, например, мамуля. Ты говоришь: «Я хочу кофе», и папа сразу бежит тебе за кофе. Или: «Я бы выпила стакан белого вина», и папа покупает тебе бутылку. А я? – Марусино лицо приобрело жалостливое выражение. – Я говорю: «Хочу фанты». А меня никто не слышит! Или – «Хочу чипсы». И вы даже не смотрите в мою сторону! Это дорого!

– Дело не в том, что дорого, а в том, что вредно, – попыталась оправдаться Тамара.

– Пить кофе тоже вредно. И вино. А курить, – Машка строго посмотрела на отца, – тем более! Вы же меня не спрашиваете!

– А должны?

– Ты сама говорила: «Мы – семья. А в семье должны учитываться интересы каждого». Говорила ведь?

– Говорила, – призналась Тамара.

– Вот так вот! – победоносно резюмировала Маруся и через секунду горько и эффектно добавила: – А в нашей семье учитываются только твои и папины интересы, а меня чуть что – в обезьянник! В общем, выдайте мне, пожалуйста, мои восемьсот рублей.

Огорченный услышанной правдой, Виктор вынул было бумажник, но тут же спрятал его обратно.

– Ха-ра-шо… – протянула Тамара и обратилась к мужу, подмигнув левым глазом. – Выдай, пожалуйста, Марии Викторовне восемьсот рублей.

Машка приосанилась. Виктор пересчитал деньги и протянул их дочери. Та уже протянула руку за родительским должком, но на всякий случай чуть-чуть помедлила. Тамара продолжала:

– И прими у нее встречно девять тысяч двести рублей наличными.

Наступила Марусина очередь вытаращить глаза:

– Ско-о-олько?

– Девять тысяч двести рублей.

– А чего так много-то? – попыталась Машка отстоять свои позиции.

– Это за путевку, купленную родителями без учета твоих интересов. Кстати, цена обозначена с учетом скидки на детей до двенадцати лет. Я не ошиблась, Витя?

Витя с готовностью закивал головой – «все верно».

Маруся стала пунцовой:

– Где ж я их возьму? Я ж не работаю!

– А что делать? Ты сама попросила денежной компенсации с учетом интересов каждого члена семьи.

– Машуля, – вмешался отец, – ты же должна понимать, что обеспечивать тебя – наша с мамой о-бя-зан-ность, но мы не о-бя-за-ны давать тебе карманные деньги. К тому же, – развивал мысль Виктор, – карманные деньги могут быть только у работающих людей. Подожди немного. Ты вырастешь, будешь работать, они у тебя появятся, и ты сама будешь ими распоряжаться.

– Папа! – плаксиво возразила Маруся. – Я только и делаю, что работаю – школа ваша дурацкая, английский, тренировки. Но денег-то у меня от этого не прибавляется!

Понимая, что разговор заходит в тупик, на помощь мужу бросилась Тамара.

– Короче, – обратилась она к дочери. – Поедешь в обезьянник?

– Нет, – буркнула Машка и бухнулась на казенный диван.

Родители, сплотившись в борьбе за неприкосновенность отпускного бюджета, поднялись в номер переодеться к ужину. Потерпевшая поражение дочь осталась зализывать раны внизу в холле.

Вета, наблюдавшая за театром военных действий от начала до конца сражения, прониклась сочувствием к проигравшей, вышла из-за кафедры, открыла холодильник, достала бутылку фанты и протянула ее Марусе. Та полезла в карман за деньгами, но Вета ее остановила:

– Ничего не надо. – И погладила девочку по голове.

Огорченная Маруся за ужином не притронулась ни к чему, за исключением пары пончиков. А потом – еще пары пончиков.

– Смотри, – обратилась она к матери. – Я съела четыре штуки.

– Ну и что?

– Ну и то! Теперь не буду есть два дня.

– Почему?

– Начинаю худеть.

– А дальше что?

– Да ничего, – с горечью сказала Машка.

– Тогда зачем?

– Пусть цель будет. Сама же говорила!

– Говорила, – уже второй раз за день призналась Тамара. – Дальше что?

– Дальше? – задумалась девочка. – Дальше будет другая цель.

– Какая? – поинтересовался Виктор, уставший хранить «равнодушное» молчание.

– Буду копить деньги.

Отдыхающие на миг прекратили потребление пищи и дружно обернулись в сторону Мальцевых, а сбежавшая несколько дней тому назад из-за стола тетя Зина вылупила глаза на новых соседей и победоносно приосанилась: «Я же говорила! Я же говорила! Невозможные люди. Испорченный ребенок!»

Маруся, воодушевленная общим вниманием, начала ставить одну цель за другой:

– Ну… для начала куплю телефон или смартфон.

– А чем они друг от друга отличаются, в курсе? – уточнил отец будущей миллионерши.

– Папа! Только ребенок не знает, чем телефон от смартфона отличается!

– Ну и чем же? – не выдержала Тамара.

– Смартфон дороже.

– Понятно. И что ты с ним будешь делать?

Маруся обвела взглядом зрителей и приступила к просвещению дремучих родителей:

– Во-первых, играть. Во-вторых… – На минуту задумалась.

«Во-вторых» никак не формулировалось.

– Так что там у тебя «во-вторых»? – подзадоривал дочь Виктор.

– Во-вторых, – проглотила наживку Машка, – я заблокирую вход для посторонних.

– Это для нас, что ли? – уточнила Тамара, а пансионатцы вновь перестали жевать.

– Почему для вас? – не поддалась на провокацию Маруся. – Для посторонних. Мало ли их по белому свету шастает?

Зал выдохнул.

– А что еще?

– Мама, – строго заговорила Машка. – Мне кажется, в твоих словах есть ирония.

За соседним столом упала вилка, и Мальцевы поняли, что последние десять минут являются объектом пристального внимания отдыхающих. Тамара сосредоточенно посмотрела на порозовевшее от заочных аплодисментов лицо дочери:

– Да-а-а?

– Нет, мама, я бы даже сказала – в твоих словах есть сарказм!

Некоторые отпускники просто отложили столовые приборы и открыто развернулись лицом к мальцевскому столу.

«Вся жизнь – театр!» – процитировал про себя Виктор и покраснел от неожиданно свалившейся на него отцовской славы. Правда, пока не совсем понятно, то ли все возвышающей, то ли дурной донельзя.

«Кто моя дочь? Вундеркинд или хамка? И чего добивается Машка?» – размышлял Мальцев, строго следуя рекомендациям собственной жены: «Думай, прежде чем сказать! Никогда не предлагай дочери готовых решений!» Виктор старался изо всех сил, но иногда ему казалось, что для него места в ассоциации «Дочки-матери» просто нет. Особенно, когда дело касалось поиска формулировок, которые якобы Машка должна была найти и «зарубить на своем детском носу». Он был готов убить Тамару за бесконечное стремление к совершенству, за демонстративный отказ читать Машкины записки, в которых та упорно писала «Извени меня, мама», за долгое выяснение отношений и за молчание, которого сам он лично не переносил.

А Маруся – ничего, привыкла. Играла по заведенным и принятым в третьем, пятом, шестом чтении «Правилам поведения для Марии Мальцевой». Соблюдались эти вымученные правила ровно неделю, ну, если повезет – две. Тамара огорчалась, но не отчаивалась. Дожидалась момента – и снова в бой. Вот и сейчас два дорогих Витюшиному сердцу бойца «сошлися и заспорили, кому живется весело, вольготно» в их семье.

О том, что Машка добивалась родительского внимания, мать догадалась сразу же, как только прозвучало признание в истреблении пончиков. Тамара держала паузу, все еще переживая историю с вымогательством восьмисот рублей на карманные расходы, и поэтому не торопилась удовлетворять дочерний запрос на сочувствие или, на худой конец, на раздражение, но только очень искреннее.

В общем, правдами или неправдами Маруся своего добилась. Причем речь теперь шла не только о включении в свою собственную несчастную малоденежную жизнь родителей, но и всех присутствующих за ужином. Машка боролась за пансионатский электорат и, похоже, действительно заручилась его поддержкой.

– Так что ты там обнаружила в моих словах, Машуля? Иронию или сарказм?

Довольно большая часть отдыхающих, чей словарный запас соответствовал среднестатистической норме, рассчитанной на выпускника средней школы, то есть от полутора до четырех тысяч словесных единиц, никакой разницы обнаружить не смогла, поэтому материнский вопрос расценила как очевидное поражение.

А та часть, которой был понятен смысл вопроса, тоже неодобрительно посмотрела на Тамару, видя в ней прямой образчик интеллектуального насилия матери над ребенком. Похоже, к этой части был готов примкнуть и Виктор, но супружеская солидарность удерживала его от неверного стратегического шага. И правильно! Потому что ровно секунда потребовалась Машке для того, чтобы достойно сдержать удар:

– Ты хочешь сказать, мама, что я не понимаю, о чем говорю?

– Скажем так, – вывернулась Тамара. – У меня есть определенные сомнения…

– Ирония, мама, это скрытая насмешка. А сарказм – открытое издевательство человека над человеком. И в том, как ты меня спрашивала о моих целях, я чувствую сарказм! – выпалила Маруся и впилась в мать глазами.

Тамаре подурнело под прицелом доброго десятка критичных глаз, и она тихо, дабы еще и досадить зрителям, прошептала дочери в самое ушко:

– Машка, ты что, сдурела? Ты хочешь сказать, что я над тобой издеваюсь?

Маруся ойкнула и втянула голову в плечи, напугавшись собственной смелости. Дело было швах – требовалась помощь зала. А народ-то безмолвствовал! И родной отец безмолвствовал! И даже бывшая соседка тетя Зина, и та пребывала в скорбном молчании. Еще бы! За столом семьи Мальцевых началась битва титанов.

– Чтобы я?! Издевалась?! Над собственной мамой?! – громко задала девочка риторический вопрос аудитории. И аудитория общим выражением лица подтвердила весь абсурд предполагаемой ситуации.

– При чем здесь ты?! – уже довольно громко возразила Тамара.

И зал в недоумении покачал головами: «Нет, конечно, ни при чем» – и вопросительно уставился на Марусю.

– Как при чем?! Ты же меня обвиняешь!

– Минуточку! – тоном, не терпящим возражений, осадила Тамара собственную дочь. – Если мне не изменяет память, это ты усмотрела в моих словах сарказм и расценила это как «издевательство человека над человеком».

– Я?! – завопила Машка.

– Ну не я же, – устало откинулась Тамара на спинку стула.

– Девочки! По-моему, произошло какое-то недоразумение, – вмешался Виктор, и среди зрителей пронесся шум одобрения. – Маруся не поняла маму, а мама – Марусю.

– Да, мама. Ты меня не поняла, – быстро воспользовалась Машка отцовской подсказкой.

Тамара презрительно посмотрела на мужа, независимо – на отдыхающих и проницательно – на дочь.

– Нет, Машуля. Я тебя поняла. А вот поняла ли меня ты, об этом мы поговорим позже.

Маруся послушно закивала головой и даже, вопреки обыкновению, не уточнила время.

Пансионатская столовая пустела. Очевидцы происходившего за мальцевским столом допивали чай с выражением некоторой разочарованности на лицах – какое-то незрелищное было завершение у спектакля! А господа актеры почему-то избегали смотреть друг на друга, отчего головы у всех были повернуты в разные стороны: Машкина – к выходу, Тамарина – к окну, Виктора – в неизвестное далеко.

Первой поднялась Тамара, за ней – дочь, Виктор шел замыкающим и галантно благодарил торопящихся домой официанток. «На здоровьице!» – буркали те и остервенело грохотали посудой.

– Мама… – зашептала Маруся и дернула Тамару за руку. – Извини меня.

– Дура ты, Машка, – устало выдохнула та. – За что?

– Ну за деньги… и за сарказм тоже. И за то… что при всех…

Тамара обняла девочку и чмокнула ее в прохладный лоб.

Сели на лавочку. Маруся прижалась к матери. Виктор – к дочери. Молчали. Мимо курсировали отдыхающие, собирались группками: кто осматривать монастырь, кто – на море. Семейная пара играла в бадминтон: ракетки были старые, с треснувшими ручками и разреженной сеткой. Воланчик застревал в дырах – игры не получалось. Смотреть было не на что.

– Скучно, – пожаловалась Маруся.

– Пойдем пройдемся, – предложила Тамара.

– А куда?

– За ворота. К сталинской даче.

– Не хочу, – запротестовала Машка.

– А мы хотим! – в один голос объявили родители.

– Тогда без меня, – вздохнула девочка. – Я здесь посижу.

– Точно не пойдешь? – уточнила Тамара.

– Не-а…

– А чем будешь заниматься?

– Вас ждать.

– Маруся, – начал свое соло Виктор. – Никуда не уходить. С незнакомыми людьми не разговаривать. Если что…

– Орать во все горло? – подсказала девочка. – Ключ мне оставьте. Не могу же я здесь бесхозная находиться: вдруг – в туалет или книжку взять. И недолго! – приказала Машка. – Идите уже.

Родители нерешительно взялись за руки и побрели к воротам.

– Мы скоро! – заверил дочь Виктор и достал очередную сигарету.

Маруся одобрительно помахала им рукой.

– Что-то я устала сегодня, Витюша, – пожаловалась мужу Тамара, поднимаясь вверх по асфальтовой дорожке, обрамленной с левой стороны подстриженными лавровыми кустами вперемежку с благоухающими олеандрами.

– Смотри, мандарины!

– Где?

– Да вот, внизу, – протянул руку Виктор.

– Ничего себе! – искренно восхитилась Тамара. – Огород круглый год. На тебе лаврушку, на тебе мандарины.

– А бананов, девушка, не желаете? – паясничал Виктор, изображая рыночного торговца. – Или фиников. Видишь, какие пальмы?

– Вижу! Ботанический сад какой-то, а не правительственная дача.

– Нет, точно, знал вождь, где проводить летние каникулы.

– Да он, может, и приезжал-то сюда от силы раза два в год. Думаешь, у него на Кавказе одна-единственная резиденция была? – предположила Тамара.

– Думаю, не одна.

Выглядела сталинская дача довольно мрачно, несмотря на то, что утопала в экзотической зелени. Дубовая дверь, серая в сырых пятнах балюстрада, местами потрескавшаяся штукатурка.

– Жутковато как-то! – пожаловалась мужу Тамара. – Того и гляди, какой-нибудь чекист из-под земли вырастет и к ответу призовет: «С какой целью, Виктор Сергеевич Мальцев, вы на охраняемую территорию пожаловали?»

– А я ему, Томка, под козырек и удостоверение под нос. Мол, историческая необходимость привела нас с супругой к даче вождя народов – восстанавливаем пробелы в курсе истории ХХ века.

– Пасмотрэть хатите? – раздался из-за кустов голос с кавказским акцентом.

Мальцевы вздрогнули и вытаращили друг на друга округлившиеся глаза. Голос доносился откуда-то снизу, из самой травы.

– Сэчас закрыта. Завтра прихади – экскурсия будет.

Голос принадлежал охраннику – молодому парню, несущему службу на почетном посту. Одет был юноша не по форме. Точнее, по форме на нем находились камуфляжные штаны, но почему-то закатанные по колено. Все остальное по стилю соответствовало облику курортника: сланцы и черная борцовка. Часовой лежал на раскладушке, поигрывая сотовым телефоном.

– Ви аткуда?

– Мы из пансионата! – дружно отрапортовали Мальцевы.

– Э-э-э, Ахмэт, они из пансионата.

Из-за лавровишневой стены высунулась еще одна голова – совсем мальчика. Тамара заглянула за кусты и увидела разложенное прямо на влажной к вечеру траве одеяло.

– Загораем? – поинтересовалась она, осмелев от вида одетых не по уставу бойцов.

– Пачэму загараэм? Ахраняэм! – улыбнулся кудрявый юноша и представился, глядя преимущественно на Виктора и протягивая ему руку: – Ахмэт.

– Виктор, – ответил Мальцев на приветствие и пожал улыбающемуся пареньку руку. – Вот с женой решил прогуляться. Дачу осмотреть.

– Сэчас нэльзя.

Охранникам было скучно, кавказская натура требовала общения и горячего разговора. Покурили. Абхазцы поблагодарили Россию. Россияне восхитились Абхазией. Ругнули Грузию. С гордостью посмотрели на российские корабли. Удовлетворенно – друг на друга. Снова покурили. Завели уже совсем мужской разговор. Об особенностях зимы, например. Обменялись любезностями. Потом – сигаретами.

«Сейчас начнется обмен адресами», – затосковала Тамара и дернула мужа за руку. Виктору не хотелось уходить. Обычно неразговорчивый, он демонстрировал чудеса ораторского красноречия и отчаянно жестикулировал, обвиняя российскую молодежь в безнравственности и аполитичности, в безграмотности и в равнодушии к родине.

– Вы другие! – орал Виктор и хлопал Ахмета по спине.

– Да, ми другиэ, – соглашался часовой.

– Вы уважаете старших!

– Уважаим, – подтверждали Ахмет и его не расстающийся с телефоном напарник.

Тамара, изо всех сил изображая покорную восточную женщину, вдруг обиделась за юное поколение и активно вступила в затянувшуюся дискуссию.

– Юноши! – скомандовала она. – Приступайте к своим прямым обязанностям охраны правительственной территории. А вы, мужчина, – к своим отцовским.

– Томка! Точно! Там же у нас Машка одна! – всполошился Виктор и начал спешно прощаться.

Юные абхазы преисполнились тревогой за российского друга и побежали показывать короткую дорогу к пансионату. Проводили до помойки. Постояли, провожая курортников взглядом, и побрели обратно на свой боевой пост. Уже смеркалось.

Мальцевы пулей долетели до заветной скамейки – дочери не было.

– Наверное, поднялась в номер, – предположила Тамара.

Поднялись в номер. Стучали. Прикладывали ухо к двери. Машка не отвечала.

Спустились в холл с телевизором. По-быстрому рассмотрели сидящих на диване детей. Среди них дочери не было.

Сбегали к столовой на детскую площадку. Площадка была пуста. Почти стемнело.

Обежали пансионат, нашли свое окно – в нем горел свет. Взлетели по лестнице на третий этаж. Снова стучали в дверь и прикладывали к ней ухо, снова призывали Марусю. Тщетно.

Опять выбежали на улицу. Со стройки доносились мальчишеские голоса и тоненько подвывала девочка. Ноги сделались ватными. Тамара мучительно вслушивалась в девичий голос: «Нет, не Машка! А может, Машка?!»

Виктор привел сторожа. Тот заорал благим матом на неизвестном языке, и из развалин выпорхнула стайка абхазских мальчишек, один из которых скулил по-девичьи тонко.

Мальцевы переглянулись и через секунду разбежались в разные стороны. Тамара понеслась на ресепшн, Виктор – в сторону монастыря.

За кафедрой сидела полная Вета и раскладывала пасьянс.

– Вета, – как можно более спокойно выдавила из себя Тамара. – Я Мальцева. Из триста одиннадцатого. У меня пропала девочка. Вы не видели ее?

– Какую именно? – резонно уточнила Вета, провожая взглядом пробегающих детей.

– Высокая. Волосы белые… – затараторила женщина, словно выплевывая из себя данные для фоторобота.

– Видела, – призналась Вета.

– Когда? – выдохнула Тамара.

– Сегодня. Перед ужином.

– И все? – не теряла надежду мать.

– И все.

Вбежал Виктор. За ним – сторож. Стали подтягиваться люди. Супруги Мальцевы избегали смотреть друг на друга. Отдыхающие высказывали разные предположения, часть из которых посвящалась либо морю, либо горам, либо коварным незнакомцам. Верилось в самое худшее – и в море, и в горы, а больше всего – в абхазский киднеппинг.

Дискуссия развернулась и потекла по своему прихотливому плану. Тамара и Виктор снова выбежали на улицу: уже стемнело, Мальцева заплакала.

– Я же говорил: не надо было оставлять ее одну! – заорал на жену Виктор.

– Ты говорил?! – не поверила своим ушам Тамара.

– Идиот! Как я мог тебя послушать?! Давай пройдемся! Давай пройдемся! Маленький ребенок! В чужой стране! Среди абреков!

– Она не могла уйти с незнакомыми людьми! – сквозь слезы защищалась Тамара. – Она умная девочка. Мы миллион раз с ней об этом говорили. Она сама боится!

– Ничего она не боится! Она такая же бесстрашная дура, как и ее мать!

«Бывшая мать», – подумала про себя Тамара и, пытаясь отогнать от себя дурную мысль, суеверно схватилась рукой за висящий на шее медальон. Виктор – за сигарету. Зашагал взад-вперед, рассуждая вслух:

– Она умная девочка? Да. Она умная девочка. Она не будет разговаривать с незнакомыми людьми? Не…

– А может, она познакомилась с кем-нибудь из детей и торчит у них в номере? – неожиданно здраво изрекла Тамара.

– Слушай, мо-о-ожет…

– Тогда я ее прибью! – воодушевившись, пообещала женщина и решительно направилась к пансионату с твердым намерением стучать в каждую дверь.

– Томка! Стой! – заорал Виктор и указал рукой на ворота, от которых в сторону пансионата двигалась шумная компания из пяти человек, причем одна человекоособь явно обладала чертами пропавшей дочери.

– Машка! – всплеснула руками Тамара и рванула к пришельцам. – Где ты была?! Мы с папой с ног сбились! – тискала дочь счастливая мамаша, не обращая внимания на приветствующих ее Марусиных спутников.

– Мама! – засмущалась девочка. – С тобой же здороваются!

– Здрасте! – с каким-то местечковым выговором приветствовали Тамару «похитители» ее сокровища.

– Как ты могла уйти с незнакомыми людьми?! – продолжала Тамара игнорировать правила приличия.

– Так мы ж познакомились, – робко произнесла молодая женщина, чувствовавшая себя виноватой за произошедший инцидент.

Подошел Виктор. Маруся потупила голову. «Сейчас начнется!» – затосковала девочка, обеспокоенная исчезающей на глазах честью семьи.

– Виктор, – представила она отца своим спутникам.

– Хена, – протянул руку Мальцеву мужчина с одутловатым лицом. – Вы уж это… извиняйте…

– Да ничего! Бывает! – скоропалительно уверил в своей лояльности нового знакомца Виктор. – Мы не ожидали просто – ушли на минуту, а ее уж и нет.

– Ничего себе на минуту! – возмутилась Машка. – Я уже и волноваться начала. Не знала, что и думать: ушли, видишь ли, на минутку, а пропали на час.

– Правда, Машенька очень нервничала, хде вы, – поддержала ее Генина спутница. – И мы пошли вам навстречу. И как-то разминулись…

– Так мы ж другим путем шли! С другой стороны, – тоном завсегдатая сталинской дачи провозгласил Виктор.

– Так мы ж не знали! – хором ответили новые знакомые.

– Да и мы полчаса тому назад об этом не знали, – примиренчески призналась Тамара. – Мы всего третий день.

Напряжение потихоньку стало спадать. У всех. За исключением Маруси. Та не находила себе места и забегала вперед, заглядывая в лицо то отцу, то матери. Выбрала Виктора:

– Папа, – потянула она его за руку, пытаясь увести в сторону. – Я же правда вас сидела ждала. А вас долго не было. А тут Гена с Викой. И с Дашей. И Стасом. И они предложили меня проводить до вас с мамой…

– Да я понял, Машуль, понял! – отмахивался Виктор от найденной дочери, как от назойливой мухи, и все норовил поддержать ритуальный мужской разговор.

– Так откуда вы? – любезно переспрашивал Мальцев.

– Так с Кубани ж! – снова хором рявкнули «похитители на час».

Похоже, одна Тамара никак не могла справиться с пережитым стрессом и с остервенением хватала дочь за руку, пытаясь остаться с ней наедине. Маруся избегала смотреть на мать и выдергивала руку до тех пор, пока Тамара не гаркнула на нее:

– Стой, кому я сказала!

Машка замерла и потупила голову.

– Почему ты ушла одна?!

– Я не одна, – кисло промямлила девочка.

– Ты ушла с незнакомыми людьми. Ничего мне не сказала. Я думала – все. Где искать?! Куда бежать?!

– Вас не было! Кому я могла сказать? – резонно заметила Маруся и собралась разреветься.

– Не реви! – всхлипнула Тамара и прижала девочку к себе.

– Не буду, – пообещала Машка и скривилась.

– Ни-ког-да! Пообещай мне, что ни-ког-да ты не будешь так делать. Ты же не хочешь, чтобы я постарела и вся покрылась морщинами?!

– Не хочу, – заревела девочка и с жалостью погладила будущую старушку по лицу.

Тамара осталась довольна дочерней реакцией и поцеловала свою мучительницу в мокрую рожицу:

– И заруби себе на носу, дурища… И перестань реветь! Думать надо было…

Маруся с готовностью затрясла головой, в результате слезное русло пересохло, и она с надеждой посмотрела на мать:

– Пойдем к ним?

Подошли, обнявшись. Под навесом, затейливо сплетенным из эвкалиптовых листьев, на скамейках расположилась теплая компания, разделенная по половому признаку огромным столом, липким от истекающего сока арбузов и дынь. Гена так размахивал руками, описывая прелести семейного отдыха, так, что ни одна муха не смела приземлиться на сахарный аэродром.

Оставаясь верными делению по половому признаку, подошедшие Тамара с Марусей уселись на «девичью» скамью:

– Наховорились? – приветливо спросила молодая женщина с беличьим личиком.

– Наговорились, – подтвердила Тамара и протянула собеседнице руку. – Тамара.

– Вика.

– А это что за черноглазая барышня с вами?

– Это Дашка. Дашуля, поздоровайся с тетей Тамарой.

Услышав слово «тетя», Машка хихикнула, а ее мать церемонно протянула руку темноволосой девочке с челкой на пол-лица и представилась:

– Очень приятно, тетя Даша.

Девочка беспомощно посмотрела на Вику и сунула свою пока лишенную загара ручку в Тамарину ладонь. Называть тетей эту странную тетку с мальчишеской стрижкой и задорной косицей вдоль шеи как-то не поворачивался язык.

– Вика, а вы откуда? – невпопад спросила Тамара, естественно, пропустившая этот момент в предыдущей беседе мужа с «воровским» семейством.

– С Краснодара, – терпеливо, но уже раз в третий ответила Дашина мама.

– С Кубани? – непонятно чему удивилась Тамара, словно обозначенное место находилось по отношению к Новому Афону по другую сторону земли. – То-то я слышу выговор какой-то странный, «гэ» фрикативное.

– Ой, а мне кажется, вы как-то странно ховорите – слова тянете.

– Ну, это уже наше, местное, – объяснила Тамара. – У нас на Волге это привычное явление – все поют. Вместо «мама» – «ма-а-ам», вместо «Вика», например, «Вии-и-ик».

– Так вы не москвичи? – разочарованно уточнила собеседница.

– Нет. А с чего вы взяли?

– Ну-у-у, вы как-то себя ведете свободно. Независимо, что ли. Я вас сразу заметила. Еще вечером. А Дашка – Марусю. И случай такой удачный представился!

Удачным этот случай Тамара называть бы не торопилась. Скорее, отнесла бы его к неприятным происшествиям с высоким процентом эмоциональных затрат, но вслух комментировать не стала, дабы вновь не поставить Вику в неудобное положение. Перевела разговор в другое русло.

– Может быть, чаю выпьем? – обратилась она ко всем сидящим за столом.

Предложение испить чайку было воспринято с энтузиазмом исключительно подрастающим поколением и недалеко ушедшей от них Викой. Виктор скривился, понимая, что именно ему как «приглашающей стороне» придется тащить с третьего этажа чайник с кипятком. А Гена разочарованно посмотрел на собрата, подозревая последнего в ренегатстве – «нас на чайник променял»!

– А может, покрепче? – с надеждой уточнил гарный кубанский хлопец, избегая смотреть на собственную супругу.

– Я не против, – с готовностью поддержала Тамара главу кубанского семейства. – У нас бутылка «Диоскурии».

– Это чо? – брезгливо поморщился Гена.

Тамара хотела сказать «капчо», как обычно это делала со своей дочерью, после чего та картинно причитала: «Господи! Да что же это такое?! Што-што-што-што!», но удержалась и терпеливо объяснила:

– Это «чо» по-другому называется белое сухое абхазское вино. Хотите попробовать?

Похоже, кубанец был не по этой части, а его жена и близко к ней не подходила.

– Не-е-е, я не буду, – извинительно замотала головой Вика, а Тамара почувствовала себя растлительницей малолетних. – У меня желудок не принимает. Я ж вообще не пью.

– А вы, Геннадий?

– Та эта баловство одно! Сколько той «Диобскурсии» надо! Может, домашнего красного или чачи? Тут на ресепшене хорошее вино. Я пробовал. Ты как, Витек?

«Витек» от подобного панибратства разом захмелел и вопросительно посмотрел на жену. Тамара отвела взгляд, не подтверждая ни «да», ни «нет». Вмешалась Маруся, последние года четыре всегда приходящая на помощь отцу в подобных ситуациях:

– Так папа же не пьет.

– Не пьет? – разочарованно протянул Гена, избегая смотреть в сторону супруги. – От маладец! Значит, с божьей помощью!

Вика с завистью посмотрела на Тамару. Та наблюдала за мужем, полностью доверившись Машке.

– В нашей семье, – докладывала Маруся, – пьет одна мама. Ну… еще Лялька и гости. Зимой мама предпочитает крепкие напитки, а летом – белое вино.

Гена с нескрываемым интересом посмотрел на Тамару, пытаясь разглядеть в ней родственную душу. Пока родственная душа не высовывалась. Видимо, где-то дремала в недрах. Генины недра горели, и он решил взять жену новоприобретенного товарища приступом:

– Тогда я несу? За знакомство!

Тамара не сразу поняла, что обращаются к ней, а только после того, как провела внутреннее аналитическое расследование, так как за заданным вопросом не последовало ответа ни от кого. «Понятно, дети – минус. Витька не пьет. Вика не пьет. А кто здесь пьет-то?» Получалось, пьют двое. И она входит в их число.

– Самопал, простите, не пью. Фабричного – с удовольствием.

– Я тебя умоляю, – с какой-то еврейской интонацией протянул потомок кубанского казака. – Кому надо хавно продавать?! Ты ж к нему завтра прийдешь – как он тебе в хлаза смотреть будет?

– Спокойно, – заверила Тамара своего визави. – Потому что есть большая вероятность до него не дойти.

– Ты думаешь, вот он сидит, хад, и ждет, как бы тебя отравить? – с издевкой уточнил Гена.

– Нет, Геннадий, таких пролонгированных целей он, естественно, не ставит. Он просто сидит и ждет, как бы ему свою кислятину продать и хорошие деньги за это получить.

– Томочка, – мягко вступил в разгорающуюся на глазах дискуссию Виктор. – Может быть, ты преувеличиваешь?

– Не исключено, – миролюбиво согласилась супруга и добавила: – Но исключительно в целях экономии.

– Так оно ж недорохое! – воскликнул Гена.

– Оно – нет. Дороги только лекарства, необходимые для того, чтобы ликвидировать последствия знакомства моего организма с абхазским натурпродуктом. Одним словом, вы, Геннадий, как хотите, а я пью свою «Диоскурию». Желаете – присоединяйтесь! – задорно призвала Тамара и посмотрела на мужа.

Посмотрели на него и все присутствующие. Гена – с сочувствием («Ну и баба у тебя, братан»). Вика – с удивлением. («Вот это, я понимаю, муж. Сказано – сделано!»). Дети – с нескрываемой радостью («Значит, надолго!»).

От оказанного внимания Виктор стушевался, заметался и, чертыхаясь, отправился в номер.

– Ой, а у нас есть белый хлеб с ужина и инжировое варенье. Будете? – обратилась Вика к Тамаре.

– Мама не будет! – поторопилась заверить Маруся. – Она не ест белый хлеб и не любит варенье.

– Ну, предположим, ты сочиняешь, – возразила Тамара.

– Ничего я не сочиняю! – вступила в спор с матерью Машка. – Белый хлеб ты не ешь, потому что следишь за фигурой. Сама говорила. А вареньем вино не закусывают.

– А чем его закусывают? – поинтересовалась кубанская девочка и нарвалась на Марусин ликбез.

– Его закусывают сыром, – начала Машка просветительскую деятельность. – С белым вином хороша рыба. Красное – под мясо. С фруктами надо быть осторожными, они могут вызвать брожение.

– Это тебя в школе научили? – задал наводящий вопрос Гена.

– Нет, – на полном серьезе ответила Маруся недогадливому собеседнику. – Лялька.

– Учительница? – гнул свою линию тот.

– Лялька, – вступилась за дочь Тамара, – это моя сестра.

– Младшая? – уточнила Вика.

– Старшая.

– Лялька – это моя тетя, – подсказала Маруся. – Очень хорошая. Веселая.

Гена был заранее не согласен с приведенной оценкой:

– Наши дети не сидят за одним столом со взрослыми.

– А наши сидят, – оборвала его Тамара, набирая баллы в глазах собственной дочери.

– Мы сидим, – подтвердила Машка и громко зевнула.

– Ты бы, Маруся, хотя бы рот ладошкой прикрыла, – посоветовала ей Тамара.

Девочка захихикала, взяла материнскую руку и положила ее себе на лицо.

– Да не моей рукой! – засмеялась та.

– Папа! – заорала Машка и бросилась навстречу отцу, больно стукнувшись коленкой о скамейку.

– Осторожно! – увернулся тот от дочери. – Кипяток.

– Давай помогу! – предложила девочка и взяла из рук Виктора позвякивающий стаканами пакет.

Хозяйственно стала расставлять его содержимое на столе. Вытащила запотевшую бутылку вина и тут же прокомментировала:

– Ледяное!

Тамара не вмешивалась в процесс, спокойно наблюдая за действиями дочери. Той нравилось хозяйничать за столом. Она переставляла с места на место стаканы. Виктор наполнял их кипятком. Маруся раскладывала в них чайные пакетики. Вика побежала за вареньем. Под навесом царило оживление, и бродящие рядом отдыхающие с завистью поглядывали на шумную компанию.

– Готово! – возвестила девочка и вооружилась куском белого хлеба. – Намажьте, пожалуйста.

– Пожалуйста, – тут же отозвалась Вика и щедро смазала Машкин кусок вареньем.

Следом потянулась Даша. А Стас, на минуту оторвавшись от сотового телефона, от «детской радости» отказался. Один только Гена разочарованно смотрел на происходящее, борясь с неожиданно налетевшей на него грустью.

– Ну я пошел… – виновато посмотрел на жену.

– Куда?

– На ресепшен.

– Хена, – с умоляющей интонацией обратилась к мужу Вика, – ну не надо. Ты же уже…

– Вика! – нарочито бодро заметил глава семейства. – Ты же меня дискремантируешь!

Супруги Мальцевы вопросительно посмотрели друг на друга – не ослышались ли?!

– Я сам решаю, – угрожающе произнес Геннадий и грузно поднялся из-за стола.

Никто его не останавливал. Вика отвернулась. Даша крикнула вслед:

– Шоколадку купи!

– Наш папа, – смущаясь, выдавила из себя Вика, – сегодня очень много выпил…

Тамара сразу все поняла:

– Что же вы не сказали?!

Вика отвернулась – по тропинке спускался Гена, держа в руках пластиковую бутылку с местным вином. Нарочито весело оглядел присутствующих, выложил на стол пару шоколадок и скомандовал:

– Налетай!

К сладостям потянулась только Маруся. Даша и Стас потупили головы.

– Давай, Витек! Отметим знакомство.

Виктор поднял вверх стакан с чаем, имитируя хорошо знакомый в застольях жест.

– Ма-ам, чокайся! – подсказала Маруся.

Тамара высунула язык и демонстративно его прикусила. Машка стушевалась и закрыла рот. Положение спас Виктор:

– Том, ну давай…

Женщина подняла стакан и чокнулась «за знакомство». Гена выпил до дна и закусил ложкой варенья. Веселья не получалось. Переключились на перспективы совместного отдыха: предложения сыпались одно за другим.

– В пещеры пойдем? – предлагала Вика.

Машка переспрашивала:

– Ма-ам, пойдем в пещеры?

– Пойдете. С папой.

– А ты?

– Я – на пляж.

– Может, на Рицу поедем?

– Па-ап, на Рицу поедем? – не верила своему счастью Маруся.

– Решим, – обещал Виктор.

Когда маршрут предстоящего отдыха стал насчитывать не меньше десяти пунктов, Тамара решила прояснить свою позицию:

– Знаете, Вика. Мне бы не хотелось покидать территорию Нового Афона. Здесь довольно много достопримечательностей, которые можно осмотреть, совмещая это с пляжным отдыхом: пещеры, монастырь, водопады, крепость, келья Симона Кананита, Иверская гора…

– Ну как же Рицу не посмотреть? – горячилась Генина супруга.

– Посмотрите, – великодушно поддержала ее Тамара. – Без нас.

Вика искренне недоумевала.

– Нас с Машкой укачивает, – смягчила свой отказ Мальцева.

– Меня не укачивает, – внесла ясность Маруся.

– Но меня-то укачивает! – не сдавалась Тамара.

– Ну я с папой тогда поеду! – пообещала Вике девочка.

– Нет, Машуля, я без мамы никуда, – запротестовал Виктор.

– Хена, – загрустила без поддержки супруга Вика, – ну а мы? Мы на Рицу поедем?

Гена, методично накачивающийся вином, распустил хвост и щедро авансировал свою вторую половину:

– С тобой, Викуля, хоть на край света!

– А со мной? – пискнула Даша.

– И с тобой, – пообещал ей отец, но на секунду в нем зародилось сомнение: «Только бы не завтра».

Стас похлопал отца по плечу и молодцевато пробасил:

– Падре, без меня…

– А кто тебя спрашивает? – совсем уж по-домашнему задвинул Гена и зачем-то влепил девятнадцатилетнему юноше подзатыльник.

– Хена! – вступилась за Стаса Вика. – Ну что ты руки-то распускаешь!

– В Библии сказано: почитай отца своего и мать… Сказал – поедем на Рицу. Значит – поедем на Рицу…

Вика старательно гримасничала, не сводя глаз со Стаса. После чего тот резко поднялся и, не попрощавшись, ушел.

– Хена, зачем ты его при всех унижаешь?

– В Библии сказано…

Маруся не выдержала:

– Мама, там правда про Рицу написано?

– Где? – не поняла Тамара.

– В Библии?

– В Библии, – проповедовал Гена, – написано обо всем.

– Дома поговорим, – шепнула Тамара дочери и вопросительно посмотрела на мужа.

– Девочки, – сообразил тот на лету, – вы спать у меня не хотите?

– Нет, – поспешила уверить его Машка.

– А я хочу, – легко наврала Тамара. – Вы как, Вика?

– Пора, конечно. Дашка так поздно дома не ложится.

– А во сколько? – заинтересованно уточнила Маруся.

– В девять, – буркнула Даша, явно недовольная обозначенным родителями рубежом.

– Меня в первом классе тоже в девять укладывали. А во втором – в десять. А в третьем – в одиннадцать…

– Брось выдумывать, Машка, – оборвала ее Тамара, и Даша с одобрением на нее посмотрела. – В десять часов у тебя отбой!

– Ну засыпаю-то я позже! – сопротивлялась Маруся.

– Вот и плохо! Сама не спишь и нам не даешь.

– Вы же все равно не спите, а шепчетесь.

– А тебе интересно…

– А мне интересно, – честно призналась Маруся и попросила «в следующий раз говорить погромче, а то ничего не слышно».

Виктор начал торопить своих девочек, мечтая самому удалиться на покой, но не тут-то было. Внешне трезвеющий на глазах Гена, почувствовав второе дыхание, решил повернуть сутки вспять и насладиться ими на всю катушку. Прочувствовать наслаждение до конца мешали Вика, бросающая укоризненные взгляды, и Тамара, ироничная и не по-женски дерзкая. Вся надежда была на Виктора – «мужик все-таки».

Мальцевой было жалко своего «все-таки мужика», и она, подмигивая ему, ласково спросила:

– Витюша, пойдем? Поздно уже.

– Идем, идем, – заторопился Виктор и начал складывать в пакет пустые стаканы.

– Походь, – невнятно проронил Гена. – Детское время.

На часах была половина двенадцатого.

– Поднимайтесь, Томочка. Я следом…

След тянулся до трех утра. Тамара просыпалась, обнаруживала пустую кровать, выходила в коридор и смотрела из холла третьего этажа в темную южную ночь. Снизу до нее доносились возбужденные мужские голоса и женское повизгивание.

– Фу-ты, черт, – вздыхала Мальцева и возвращалась в номер, где мирно посапывала Маруся. – Буду я спать сегодня или нет? – возмущенно бурчала женщина и пыталась устроиться на скрипящей кровати. Белье было влажным, подушка – каменной, около уха звенел комар.

«Светает уже», – подумала Тамара и погрузилась в тревожную дрему. Проснулась от скрипа двери – в номер вошел Виктор.

– Ну ты даешь, Вить.

– Спи-спи, – прошептал супруг и начал раздеваться.

– Вино мое принес? – продолжала допрос Тамара.

– Выпили твое вино.

– Гена, что ли?

– И Гена, и мужики подтянулись местные…

– И девочки, – продолжила Тамара.

– Завтра увидишь этих девочек, – пообещал Виктор.

– Где?

– В столовой. Или на пляже.

– Вместе будем отдыхать? – съязвила женщина.

– Да ладно ты, – не остался в долгу супруг. – Нормальные тетки. Генины землячки с Кубани.

– Вот так Гена! – удивилась Тамара. – Я думала, он не по этой части. С молодой женой!

– Он не по этой части, – вступился за новообретенного приятеля Виктор. – Просто общительный человек. Между прочим, очень религиозный. Я, кстати, Томка, тоже не по этой части. Ты моя единственная женщина, хоть и не веришь.

Виктор растянулся на соседней кровати, отчего та жалобно заскрипела:

– Иди ко мне…

– Куда-а-а? Машка же в номере. Спит.

– Я не сплю, – подала голос Маруся.

И родители захихикали.

– Вы меня все время будите, – пожаловалась Машка. – Ходите туда-сюда. Разговариваете. Смеетесь. Никакого уважения к спящему человеку.

– Спи, спящий человек, – потянулся к дочери Виктор.

– Хорошо тебе говорить «спи». Мне на раскладушке неудобно – у меня шея затекает, – захныкала Маруся.

– И что ты предлагаешь?

– Пусть папа здесь ляжет. Ему все равно где спать.

– Машуля, раскладушка-то детская. Папа не уместится.

– Уместится! – заверила девочка. – Сон подушки не ищет. Сама говорила. Кто хочет спать, тот спит.

– Вот и спи! – отрезала мать и отвернулась лицом к стене, показывая таким образом, что разговор закончен.

Из сна ее выдернуло Машкино бормотание. Виктор перекладывал дочь на свою кровать.

– Витька! Ну что ты делаешь?! Ну, спит она и спит. Ты же не отдохнешь.

– Том, ей правда неудобно. Пусть выспится.

– Выспишься с тобой, – пожаловалась женщина и натянула на себя простыню.

Рассвет грозил в открытое окно пальчиком. Виктор громко зевнул, и на триста одиннадцатый номер, наконец-то, спустилась долгожданная благодать: Мальцевы спали.

Утро ворвалось шарканьем ног по коридору, хлопаньем дверей и детскими воплями. Маруся открыла глаза, увидела спящих родителей и повернулась на другой бок. Из окна доносились звуки монастырской стройки и гортанные крики трудников. Девочка потянулась – кровать издала жалобное поскрипывание. Машка задрала ноги вверх и со всей силы обрушила их на изрядно потертые временем пружины.

– Подъем! – скомандовала она и обвела взглядом номер. – Подъем, мама! Подъем, папа! Кто рано встает, тому Бог подает!

Родители натягивали на себя простыни, пытаясь продлить утреннее блаженство.

– Ничего себе! – возмутилась Машка и перебралась к матери на кровать.

– Точно – себе ничего! – пробурчала выныривающая из сна Тамара.

– Мамуля! – ласкалась девочка. – Вставай. Я есть хочу.

– И я хочу, – подал с раскладушки голос Виктор.

– Мы есть хотим! – продолжала взывать к материнской совести Маруся.

– А я-то здесь при чем? – не сдавалась Тамара.

– Как при чем? Ты же не встаешь!

– Так ты тоже не встаешь…

– Интересно, как это я встану, когда ты лежишь? – злобно поинтересовался голодный ребенок.

– Так ты тоже лежишь, – отмахивалась женщина.

– Все лежат, – подытожила Машка, – неумытые и голодные. Кто-то же должен встать!

– Вот и вставай. Умывайся.

Маруся вскочила, изо всех сил потянулась и грустно выдохнула:

– Боже мой! Как же я устала! Кто бы знал!

– Отчего это ты устала?

– От жизни, – философски изрекла девочка.

– От какой это такой жизни? – поинтересовался отец, медленно приходящий в чувство после бессонной ночи.

– От трудной, – заверила его дочь и натянула на себя изрядно помятый сарафан.

В ванной девочка пробыла ровно минуту. За это время она умудрилась трижды спустить воду в унитазе, вымыть сухую, так и не встретившуюся с зубной пастой зубную щетку, прополоскать рот, проглотить комочек пасты, оторвать несколько метров туалетной бумаги, намазать материнским кремом для кожи вокруг глаз свои руки и вытереть полотенцем сухое лицо.

– Умылась? – Тамара подозрительно посмотрела на дочь.

Та с готовностью кивнула.

– И зубы почистила? – продолжил допрос с пристрастием Виктор.

Машка обернулась к отцу, ощерилась и предложила:

– Дыхнуть?

– Чем это от тебя так вкусно пахнет, русалка? – Отец притянул дочь к себе.

– Кремом.

– Каким это кремом? – встревожилась Тамара.

– Обыкновенным, – уверила ее Машка.

Так обыкновенный крем пахнуть не мог. И женщина отправилась на ревизию в ванную. Так и есть! Драгоценное содержимое микроскопической матовой баночки с надписью «Аll about eyes rich» уменьшилось ровно наполовину.

– Машка! – завопила Тамара. – Иди сюда, зловредный ребенок.

– Зачем? – полюбопытствовала девочка.

– Сейчас узнаешь…

Маруся отправилась к матери, сопровождаемая Виктором. Тамара стояла взъерошенная и чуть не плакала:

– Этим кремом мазалась?

Машка кивнула.

– Ви-и-ить, – пожаловалась Мальцева мужу, – посмотри: эта чувырла мой крем для глаз ополовинила. Я его только перед поездкой купила.

Виктор помнил, что «перед поездкой» супруга купила не только его, но и еще миллион каких-то баночек, счет за которые соответствовал сумме оплаты квартиры не менее чем за три месяца. Еще Виктор помнил, что ни в коем случае в подобной ситуации нельзя произносить фразу: «Ничего страшного. Подумаешь, какой-то крем!» Поэтому отец семейства сделал строгое лицо и назидательно произнес:

– Маруся! Ведь мама сто раз тебя просила не трогать ее косметику.

– А где там написано, что это ее косметика? – дерзко заявила Машка, глядя исключительно в отцовские глаза.

Мальцев внутренне был согласен с разумной дочерью, но роль, ему отведенная, состояла совсем в другом, и он старался ей соответствовать:

– Мы с мамой объясняли тебе, что такое личные вещи человека. Личные вещи… – Виктор глотнул воздуха, – это то, что принадлежит одному человеку. И, значит, пользоваться ими может исключительно он один. Это как зубная щетка. У каждого – своя…

– А зачем же ты брал мамину, когда забыл свою? – подрезала Маруся отца на бреющем полете. – Личные вещи… – И в Машкином личике проступили черты Виктора Сергеевича Мальцева, – должны… находиться… в личном шкафу. А ванная – место общего пользования. Значит, то, что стоит на полочке, тоже общее.

– Общее? – переспросила Тамара и отправилась в комнату.

– Общее! – победоносно заявила Машка и двинулась вслед за матерью.

Тамара села на кровать, огляделась, вытащила из кипы сваленных на тумбочке дочерних вещей самую красивую тетрадку, купленную той для «личных целей», и выдрала из нее лист.

– Что ты делаешь?! – завопила Маруся и схватилась за перламутровую обложку с таким остервенением, что побелели кончики пальцев.

– Мне листок нужен, – как бы нехотя объяснила Тамара.

– Это моя личная вещь! – запротестовала девочка.

– «Личные вещи должны находиться в личном шкафу», – процитировала женщина Машкин тезис. – А номер – это «место общего пользования. Значит, то, что лежит на тумбочке, тоже общее.

Маруся сдвинула бровки – не поспоришь! – и стала запихивать в недра тумбочки свои вещи, разбросанные по номеру: книжки, тетрадки, карандаши, журналы, украшения, трусы, косметику, даже босоножки. Для надежности прихлопнула дверцу ногой и с чувством выполненного долга оглядела номер – ничего личного! И ничего лишнего!

– Ну теперь-то мы можем идти на завтрак?

– Вполне. – Тамара закончила заправлять постель.

Виктор ждал своих женщин, а про себя поражался скорости реакции собственной супруги. Похоже, не менее быстрой реакцией обладала и его дочь, сдвинувшая материнские баночки на зеркальной полочке в ванной в одну сторону. Для пущей наглядности она забаррикадировала их поролоновой мочалкой. По другую сторону сиротливо покоился отцовский бритвенный станок. По центру располагался стакан с зубными щетками. В местах «общего пользования» теперь царил полный порядок.

– Кладите уже свои вещи на место! – призвала Маруся родителей к соблюдению бытовой дисциплины. – А то как маленькие: везде все раскидывают.

– Так точно! – засмеялся Виктор, и Мальцевы подались на завтрак.

Море дышало. На вдохе позвякивало галькой, на выдохе шуршало. Прозрачное до хрустальной звонкости сливалось с небом. Виктор фотографировал. Маруся жеманно застывала перед камерой, старательно подражая материнским позам.

– Посмотри, меня всю видно? – вопрошала девочка, вытянувшись на берегу.

– Всю.

– Ноги умещаются?

Виктор кивал.

– Длинные?

– Стройные, – уточнял Мальцев.

– Подожди, я сяду, – командовала Маруся и принимала кокетливую позу.

Отец терпеливо ждал, когда его чадо устроится поудобнее.

– Теперь давай, – разрешала Машка и томно улыбалась в объектив.

Тамара из-под навеса наблюдала за фотосессией, отмечая про себя, как неожиданно повзрослела дочь. Вместо суетливой Машки на берегу потягивалась томная девица, наотрез отказавшаяся этим летом купаться в одних плавках.

Отдыхающих почти не было. Неподалеку торчали две яркие палатки, из которых выныривали дикари и, спотыкаясь, брели к душу с пресной водой, где чистили зубы и намыливали головы.

«Боже, что за радость», – морщилась женщина, рассматривая сквозь очки покрытых татуировками загорелых парней, фыркающих под потоками воды. Лишенные смущения, те смачно сплевывали на тусклую гальку, сморкались и в довершение утреннего туалета даже брились.

Тамаре от увиденного становилось брезгливо, и она отворачивалась, интуитивно пытаясь сохранить столь неуловимый отпускной флер.

– Ма-а-ама! – кричала Машка и махала руками, как вертолет пропеллером. – Иди к нам!

Женщина отрицательно мотала головой и смотрела на море, пытаясь понять, движутся виднеющиеся вдалеке корабли или стоят на месте. Иногда с судна спускали лодку, и Тамара следила за ее бегством к берегу.

«За провизией», – придумывала Мальцева и чувствовала себя мудрой и очень проницательной. Лодка причаливала к пирсу. Из нее выскакивали люди, издалека казавшиеся черными запятыми. Ничего необычного не происходило, и Тамара искала для своих наблюдений другие объекты.

Чаще всего ими становились прибывающие на пляж пансионатцы. Шумные и многодетные, они бросались к свободным лежакам и растаскивали их, как муравьи соломинки. Овладев добычей, отдыхающие любовно покрывали их полотенцами. А те, у кого полотенец не было, маркировали их собственной одеждой, сумками и пакетами.

– Слушай, как-то неудобно, надо было для ребят лежаки занять, – поделился с женой Виктор.

– Надо было, – согласилась Тамара, не глядя на супруга.

– Они же не приехали, – присоединилась Маруся.

– Может, пешком идут, – предположил Мальцев.

– Может… – лениво протянула Тамара.

– А может, они и вообще не придут?! – растревожилась девочка.

– Может, и не придут, – «поддержала» ее мать.

– Тебе что? Все равно? – гневно спросила Машка.

– Все равно.

– И тебе? – продолжила девочка допрос с пристрастием, строго глядя на отца.

Тот не успел ответить, как сверху раздался истошный детский вопль: «Укуси-и-ила!» Из-за бетонной стены показались четверо. Это были вчерашние знакомцы, окрещенные Тамарой «кубанцами».

Впереди шествовал Гена, неся в руках два огромных пакета с надписью «METRO». Издалека было видно, что двигаться ему тяжело: пот катился с него градом, отчего на красной майке проступили неровные мокрые пятна. «Хворает, – отметила про себя Тамара не без ехидства, – «Диоскурия» подкосила».

Следом за ним брел Стас, очевидно злоупотребляющий по утрам стайлингом. Это произвело на Марусю неизгладимое впечатление.

– Смотри! – дернула та мать. – Ничего себе ирокез!

– Чего?! – изумился Виктор, пребывающий в конфликте с молодежными тенденциями.

– И-ро-кез, – по слогам проговорила Машка и прониклась к юноше нескрываемым уважением.

«С девочкой дружбы, судя по всему, не получится», – огорчилась Тамара, следя за восхищенным взглядом дочери.

Женская половина кубанского семейства задержалась наверху. По движениям Вики Тамара быстро догадалась, что та успокаивает дочь. Даша отказывалась спускаться и норовила повернуть назад. Вика сопротивлялась – девочка громко всхлипывала и хваталась за глаз рукой. Что произошло, стало ясно, как только Гена наткнулся взглядом на своего вчерашнего товарища.

– Вите-о-ок! – заорал тот и с остервенением бросил оба пакета на гальку. – А я тебя наверху ищу!

Отдыхающие, как по команде, повернули головы в сторону Мальцевых.

– Ге-ена! – нарочито радостно откликнулся Виктор, ненавидевший публичное внимание. А оно, благодаря Машке и кубанскому другу, похоже, теперь ему было обеспечено на все время пребывания в пансионате.

– Здорово, братан! – нежно просипел Гена и поручкался с другом.

– Здрасте! – вслед за отцом повторил церемонию приветствия Стас.

– Доброе утро, – отгородилась от теплых объятий Тамара. – А где Вика с Дашей? У вас все в порядке?

– Нормуль, – заверил Гена и оглянулся в поисках лежаков.

– Все занято, – подсказал отцу Стас.

– Я шо? Слепой?

– Стас! – поспешила на выручку парню Тамара. – Так что там с девочками?

– Да оса Дашку укусила. Прям в хлаз.

– Ой, да-а-а-а! – нараспев запричитал Гена. – Бедный ребенок – все разнесло.

– Все? – ужаснулась Машка.

– Аха, – хихикнул Стас.

Тамара поднялась со своего места и направилась к лестнице, соединяющей пляж с бетонным парапетом. Борьба между Викой и Дашей, похоже, закончилась, и теперь девочка сидела спиной к морю и устало всхлипывала. Вика терпеливо ее уговаривала и гладила по голове. Почувствовав за своей спиной присутствие чужого человека, Дашка уткнулась в мать, скрывая таким образом признаки неожиданно обрушившегося на нее уродства.

Тамара села рядом и приветливо кивнула расстроенной Вике.

– Не хочет идти, – пожаловалась та.

– Ясное дело, – согласилась Мальцева и обратилась к девочке: – Покажешь?

Даша наотрез отказалась взглянуть на вчерашнюю знакомую.

– Ну и не показывай, – согласилась Тамара и подмигнула Вике. – Даш, наденешь мои очки? Они большие, черные. Тебя за ними-то и видно не будет. Все обзавидуются. На, примерь.

Женщина сняла с себя очки и сунула девочке в руку.

– Они ж дорохие, наверное, – предположила Вика.

– Зато осонепробиваемые!

Последняя характеристика Даше понравилась однозначно, и она нацепила очки на нос. Тамара была права: из-под них торчал маленький подбородок, а нос выглядел мелкой пуговицей.

– Красота! – одобрила Мальцева и еще раз подмигнула Вике. – Пойдемте тогда.

Снять очки, спускаясь по лестнице, девочка отказалась, невзирая на материнские увещевания: «мол, упадешь, споткнешься, сломаешь ручку-ножку». С берега могло показаться, что две разные по комплекции женщины тащат за собой пойманную стрекозу. Но Маруся была далека от подобных ассоциаций. Взгляд ее был предметен и суров: на лице соперницы красовалось то, что было тщательно оберегаемо Тамарой, а посему всегда находилось под жесточайшем запретом. На то были свои причины, как уверяла собственную дочь Мальцева, периодически извлекающая свои очки из-под Марусиного зада. После чего Машка приносила свои извинения, а Виктор со вздохом протягивал супруге пару-тройку тысяч, оберегая дочь от материнского гнева.

Все эпизоды очковредительства Тамара помнила так же хорошо, как прием в пионеры. Машкина память их сохранять отказывалась, потому что девичья. Маруся периодически просила мать примерить хрупкое сокровище и всякий раз натыкалась на полное непонимание.

– Тебе что? Жалко?

– Жалко, – соглашалась Тамара и нежно поглаживала свой имиджевый аксессуар.

Маруся не теряла надежды – «а вдруг?». И вдруг очки оказались на носу вчерашней подруги.

Машка ревниво следила за полетом девочки-стрекозы, и в душе ее назревал бунт:

– Значит, чужим детям носить твои очки можно? – гневно прошипела она подошедшей матери.

– Тихо! – шикнула на нее Тамара и отвела дочь в сторону.

– Мне – никогда! – продолжала возмущаться Маруся. – Я сломаю! А ей можно?

Вика, услышав Машкину тираду, решила, что долг платежом красен, и протянула девочке свои очки:

– Хочешь поносить, Машуля?

Машуля не торопилась с ответом – по лицу пробежало сомнение: соглашаться – не соглашаться?

– А они фирменные? – уточнила девочка.

– Фирмячие, – ответил за жену Гена. – Я-то в очках разбираюсь.

– У Хены бизнес, – пояснила Вика. – Очками торхует.

– Да-а-а? – уважительно протянула Машка и победоносно посмотрела на мать. – Тогда давайте.

Через секунду Маруся красовалась в Викиных очках – ревность исчезла. Женщины щурились, но, с пониманием глядя друг на друга, терпели временное неудобство. Пытались наладить между обеими девицами контакт. Наступила Дашина очередь позавидовать сопернице: Машка являлась обладательницей нарядного купальника, слегка трещавшего от распирающего его тела. Этих деталей Даша, конечно, не замечала. Ранило другое – взрослая форма одежды.

– Снимай сарафан, Дашуля, – поторопила дочь Вика и начала его нетерпеливо стаскивать с дочери.

Девочка осталась в нарядных плавочках, болтающихся на худенькой попке. Притянула мать к себе, что-то прошептала той на ухо, после чего Вика начала рыться в огромном пакете. В конце концов вытащила верхнюю часть детского купальника и заботливо нацепила ее на Дашкину тощую грудь.

– Что я вижу! – зареготал Стас. – Дашуня лифтон надела!

Маруся непонимающе уставилась на мать.

– А что тебе не нравится? – спокойно спросила Вика.

– Так у нее ж титьки еще не выросли! – отрывался юноша.

– Я те ща дам – «титьки не выросли»! – повернулся к сыну Гена, и Стас осекся. – А ну иди эту хадость вымой!

Виктор одобрительно посмотрел на друга, а Вика устало выдохнула:

– Хена… Ну хватит… Оставь его в покое.

– Да я его не трохаю!

– Вот и не трохай.

– А пусть он Дашку не трохает!

– Да не трохаю я никого, – возмутился Стас и отступил к морю.

Его опередили две особы в очках, с визгом влетевшие в воду.

«Пропали очки!» – подумала Тамара и загрустила от забрезживших на горизонте будущего финансовых трат.

Солнце начало припекать. Женщины, чьи глаза оказались лишенными привычной защиты, складывали руку козырьком и следили за бултыхающимися в море девчонками. Барышни отрабатывали кувырки в воде, так и норовя утопить драгоценные материнские аксессуары в закипающем от поднявшихся волн море.

Первой не выдержала Тамара, чувствуя ответственность за передоверенную ее дочери собственность:

– Машка! Выходи!

Маруся притворялась глухой, поворачивала голову в сторону матери, пожимала плечами и показывала на уши – «ничего не слышу!». Потом самозабвенно ныряла, переворачивалась, ловила слетевшие очки и выскакивала, держа их за дужку. Отцы стояли рядом, полностью отдавшись беседе и не обращая внимания на счастливые вопли.

– Ви-и-ить! – обратилась Тамара к «спящему» на боевом посту мужу. – Выгоняй Марусю!

– Все нормально! – перекрывая шум моря, орал супруг и торопился вернуться к прерванному разговору.

Тамара сложившуюся ситуацию нормальной не считала, поэтому, чертыхаясь, поднялась с лежака и направилась к резвящейся дочери.

– Ну все, блин! – процедила Машка сквозь зубы и, отплевываясь, поползла к берегу, вспахивая пузом галечное дно.

– Машка! – строго выговорила Тамара. – Ты что? Глухая?

– Я ныряю, мама. У меня в ушах море. Ничего не слышно, – объяснила девочка.

– Мороженое хочешь?

Машка недоверчиво посмотрела на мать:

– Ну…

Тамара выкатила глаза и ткнула пальцем в ухо:

– Ни-че-го не слы-ы-ышу!

– Хочу-у-у! – заорала Маруся, с легкостью поддавшись на материнскую провокацию.

– А-а-а?! – наступила Тамарина очередь притворяться глухой.

– Хочу-у-у!

Мальцева повернулась спиной к дочери и, махнув рукой, побрела к своему лежаку. Маруся затрусила следом, подпрыгивая на раскаленной гальке. Увидев Вику, стянула с себя очки и протянула их своей благодетельнице:

– Ниче не видно. Спасибо.

Вика со вздохом облегчения кивнула головой и с усердием начала протирать полотенцем покрывшиеся соляными пятнами стекла.

– Целы? – поинтересовалась Тамара.

– Да что с ними станется?

Мальцевой уверенность Вики в благополучном исходе показалась довольно странной. Видимо, у них был разный жизненный опыт.

– Мама! – вызывающе топнула ногой Машка. – Ты что? Глухая?

– Нет, – спокойно процедила Тамара. – Просто у меня в ушах ветер. Ничего не слышно.

Маруся остолбенела от материнского коварства, сработал эффект бумеранга:

– Ты что, обиделась на меня, что ли?

– За что?

– За то, что я из воды выходить не хотела.

– Да нет. У тебя ж в ушах – море. Ничего не слышно.

Маруся сникла. Присела на материнский лежак и заискивающе спросила:

– Может быть, ты хочешь кофе?

– Хочу, – односложно отвечала Тамара, прекрасно понимая, откуда ветер дует.

– Ну я бы могла тебе его принести…

Женщина молчала.

– Ну… или с тобой дойти до кафе…

– Не стоит, Марусь, – отвергла дочерние ухаживания Тамара.

– Мне нетрудно…

– Ну раз тебе нетрудно, то сходи…

– Только кофе? – нарочито отстраненно переспросила Машка.

– Ну почему только кофе?

Маруся замерла.

– Купи себе мороженое. И Даше. Вика, Даше можно мороженое?

Женщина кивнула в ответ, а Машка преисполнилась счастья от материнского великодушия и загарцевала на месте, как необъезженная кобылица.

С берега Тамаре было видно, как ее дочь карабкалась по дребезжащей лестнице советских времен, беседовала с хозяйкой кафе, перемещалась вдоль небольшого прилавка то в одну, то в другую сторону, протягивала деньги, забирала сдачу и крутила головой, рассматривая сидящих за столиками. Получив мороженое, Маруся перебежками направилась к лестнице. Остановилась, пытаясь справиться с соблазном раскрыть нарядный пакетик сразу же, и не смогла. Присела на бетонный выступ, распечатала упаковку и вытянула рожок, по виду напоминающий уродливый гриб с шоколадной шляпкой. Машка с жадностью обгрызла шоколад и, перемазанная, начала спускаться по лестнице.

«Сейчас уронит», – забеспокоилась Тамара.

Ровно на середине коварного спуска так и случилось. Оплавившееся от жары мороженое выскользнуло из вафельного рожка и шлепнулось на ржавые ступеньки.

– Бли-и-ин! – выпалила Машка и растерянно посмотрела на пустой рожок. Мороженого не было. Пузырчатая белая масса просочилась сквозь прутья железной ступеньки и растеклась жалкой каплей на пересыпанной мусором гальке. Делать было нечего. Маруся спустилась вниз, схрумкала пресную вафлю и побрела к своим, разглядывая Дашкину порцию.

Девочка бросилась к Машке, не сумев усидеть на месте.

– На… – протянула та глянцевый пакетик и отвернулась.

Дашка любовно крутила свое сокровище, не торопясь его распаковывать. Маруся, не глядя на счастливую обладательницу заветного лакомства, приземлилась рядом с матерью и с невыразимой печалью уставилась в морское далеко.

– Ма-а-аш, – тронула Тамара дочь за плечо.

Маруся раздраженно повела плечиком и не ответила.

– Машуля, – ласково позвала женщина.

Суровое Марусино сердечко дрогнуло, и она горько заревела.

– И шо мы плачем?! – бодро, на весь пляж, поинтересовался Гена.

– Машка, ты чего? Что случилось-то? – вторил ему озадаченный Виктор.

Даша, усердно облизывая свое мороженое, пробурчала:

– Она мороженое уронила, когда спускалась.

– Как всегда… – процедил Мальцев.

– И все? – удивился Гена. – А ревешь так, словно тебя оса тяпнула. Прям в хлаз, вот как Дашку.

– Оби-и-идно… – всхлипывала Маруся.

– Та ерунда-а-а! – заверил девочку Гена. – А ну иди сюда, Стас.

Стас стоял рядом и не шевелился.

– Ста-ас, – нетерпеливо воззвал к сыну волшебник. – Я кому сказал? Иди сюда.

– Да здесь я, – буркнул парень, пытающийся собрать в утренний ирокез мокрые после моря волосы.

– Я что, глухой? – поинтересовался отец, неожиданно обнаруживший исчезнувшего сына в двух шагах от себя.

– Ну-у-у… – приготовился юноша.

– А ну иди наверх – купи Марусе мороженое. И себе.

– На фиха мне мороженое? – удивился Стас. – Я есть хочу.

– А шо? Мороженое – это тебе не еда?

– Хена… – вмешалась Вика, чувствуя знакомый крен в беседе родителя и сына.

– Ну шо Хена? Ну пусть купит себе еду.

– Хачапур? – подсказал Стас.

– Да хоть два! – геройски авансировал кубанец.

И Стас пошел. И купил Марусе мороженое. И принес его девочке целым и невредимым. И увидел в ее глазах любовь.

К Гене.

Возвращались с пляжа порознь: Мальцевы – по серпантину вдоль сталинской дачи на пансионатской машине, кубанцы часом позже – пешком, вверх по монастырской тропе.

Выскочив из «пазика», Машка дождалась родителей и вместе с ними чинно прошествовала ко входу в пансионат. У дверей орали две колонки, транслируя абхазское радио «Рио Рита»: «Я твой Алладин // Номер один…»

Опершись о перила крыльца, приплясывала красавица Зара, отчаянно вращая крутыми бедрами. Рядом с ней примостился юноша низкого роста в бейсболке, спортивных штанах и сланцах, надетых на белые носки. Весь его вид говорил о том, что «Алладин номер один» – это он и есть. Просто пышногрудой красавице нужно перестать вертеть головой по сторонам и обратить внимание на него, «номер первого».

Зара была другого мнения о достоинствах молодого человека и потому на всякого поднимающегося по ступенькам мужчину смотрела выжидающе и кокетливо, томно прикрывая глаза насурьмленными ресницами.

Увидев Мальцевых в полном составе, восточная красавица покинула наблюдательный пункт и переместилась на ресепшен. К кафедре подскочила Маруся и попросила ключ. Не отрывая глаз от Виктора, Зара с обольстительной улыбкой под названием «Только для тебя» протянула красный брелок девочке.

Улыбка сорвалась с очерченных губ и врезалась Мальцеву прямо в лоб, отрикошетив в Тамару. Женщина повернулась к Заре, пытаясь определить, где именно находится источник сумасшедшей энергии, – улыбка исчезла.

Тамара перевела взгляд на Виктора и, наклонившись к его уху, нежно уточнила:

– Тоже Генина знакомая?

Мальцев покраснел.

Как нельзя кстати, перед родителями возникла Машка, протягивая руку с ключом и горстью карамелек:

– Смотрите, что Зара дала.

Тамара из горсти конфет выудила ключ и переспросила:

– Кому?

– В смысле? – опешила Маруся, не подозревающая, что презентовать конфеты можно еще кому-нибудь, кроме нее.

– Мама шутит, – поспешно пояснил Виктор.

– Ну и шуточки у тебя, мам! – возмутилась Машка и на всякий случай засунула конфеты в задний карман отцовских шорт.

«По назначению», – отметила Тамара и, обернувшись к Заре, великосветски обронила:

– Благодарю вас.

– Не за что, – ответила восточная красавица, глядя в упор на мадам Мальцеву.

– Я моюсь первая! – известила Маруся притихших родителей. – Мама – вторая. Ты – потом.

Дольше всех принимал душ Виктор, пытаясь оттянуть встречу с супругой на временно «домашней» территории. Машка не выдержала и забарабанила в дверь:

– Па-а-ап! Ты чего так долго?

– Бреюсь, – отрапортовал Мальцев и взглянул на себя в запотевшее зеркало. Ничего не было видно. Виктор провел рукой по стеклу и обнаружил в нем виноватое лицо мужчины лет сорока с оттопыренными ушами. Как в школе, Мальцев прижал кончики ушей к голове и попытался придать своему лицу надменное выражение. Надменного не получилось, вместо него на Виктора смотрел Пьеро с опущенными уголками губ.

«Да в чем я, собственно, виноват?» – рассуждал про себя застигнутый врасплох мужчина.

«Ни в чем», – успокаивал его Пьеро.

«Тогда и не буду оправдываться!»

«И не надо», – Пьеро грустно кивал головой.

«Мне что, пятнадцать лет?» – продолжал беззвучный диалог Виктор.

«Нет, скоро сорок», – молча подсказывало его отражение.

– Черт! Скоро сорок! – неожиданно для самого себя воскликнул Мальцев и весь сжался от звука собственного голоса.

– С кем это он разговаривает? – изумленно посмотрела на мать Маруся.

– Сам с собой, наверное, – предположила Тамара и подняла левую бровь.

– Сам с кем? – не поняла девочка.

– Сам с собой.

– Опять ворчит, – обозначила отцовское настроение Машка.

– Порезался, может.

– Па-ап, – с энтузиазмом заколотила в дверь Маруся. – Ты что? Порезался?

Виктор распахнул дверь.

– Да что это такое, в конце концов? – возмутился Мальцев. – Могу я побыть наедине с собой хотя бы минуту?!

– Да ты уже сам с собой минут двадцать, – обиделась девочка и удалилась в комнату.

«Вот так новости! – отметила про себя Тамара. – А как же семейный отдых?»

– Почему он на меня кричит? – поставила вопрос ребром разгневанная дочь.

– Потому что нервничает, – объяснила мать.

– А почему он нервничает?

– Или хочет есть. Или хочет спать.

– Это не повод! – по-взрослому подытожила Маруся.

– Еще какой повод! – уверила ее Тамара.

– Разве это повод?! – усомнилась в материнском доводе Машка.

– Для мужчин – да, – поддержала женскую тему Мальцева.

– А для женщин?

– И для женщин повод.

– Для всех? – не успокаивалась Маруся.

– Для большинства.

– И для тебя? – с надеждой уточнила Машка.

– И для меня, – призналась Тамара.

Маруся с нескрываемой радостью от обнаруженного в матери изъяна уселась рядом. Ждали появления Виктора.

Тот вышел угрюмый, обмотанный полотенцем. На глянцевой после бритья физиономии виднелись клочки туалетной бумаги с кровавыми разводами.

– В тебя стреляли? – миролюбиво спросила Тамара.

– Стреляли, – буркнул тот и начал раскладывать на подоконнике мокрые плавки и купальники.

В столовую бежали бегом, словно три рысака в одной упряжке. Зря. Около закрытых дверей толпились отдыхающие, красные после солнечных ванн и потные от изматывающей духоты. Гениного семейства среди них не наблюдалось, и разочарованная Маруся уединилась под сенью пальм. Туда же подтянулись и голодные родители. Сели на импровизированные сиденья-пеньки, торчащие из неухоженного газона. Того и гляди развалятся. В зарослях травы Тамаре мерещились змеи, чему немало поспособствовали активно распространяемые отдыхающими легенды и предания, окутавшие сталинскую дачу. На асфальтовой дорожке женщина чувствовала себя увереннее, но двигаться было лень, поэтому она забралась на трухлявый пенек с ногами. То же самое сделала и Машка, правда, не из боязни, а из интереса, подпитываемого бурлением неиссякающей энергии. Долго в одном положении девочка находиться не могла и скоро слезла.

– Подвинься! – приказала она отцу.

Виктор послушно пересел на край впечатляющего размерами пня. Маруся устроилась рядом.

– Какие приятные люди, правда? – задала девочка вопрос в никуда.

Никуда не отвечало.

– Люди какие, приятные… – жаждала подтверждения Машка.

Разморившиеся от жары родители интригующе молчали. Тогда Маруся в третий раз предложила тему для обсуждения и толкнула отца в бок:

– Приятные ведь?

– Кто?

– Люди, говорю.

– Эти? – Виктор кивнул головой на распределившихся по группам пансионатцев.

– Ты их видишь?

Мальцев с тревогой посмотрел на свое чадо, подозревая солнечный перегрев.

– А ты? Не видишь?

– Не вижу, – пожаловалась девочка. – Ни-кого не вижу.

Виктор беспомощно взглянул на жену, не разделяющую его беспокойства.

– Потому что их нет, – подытожила Тамара.

Мальцеву поплохело.

– Ты что, тоже никого не видишь? – вкрадчиво спросил он супругу, подозревая и у нее перегрев.

– Нет, – лаконично ответила Тамара.

– Мама, а где они?

– Сейчас подойдут.

– Ну что так долго-то! – нервничала Машка, привыкшая приходить в школу за час до начала занятий. Как объясняла она негодующим родителям, это давало ей определенные преимущества: «Понимаете, я – первая. Еще учителя нет, а я уже есть!» – «Так закрыто же еще».

Виктор устал находиться вне разговора и поинтересовался:

– А вы о ком?

Женская половина семьи Мальцевых непонимающе уставилась на своего мужчину. Девочки переглянулись и удержались от ответа. Ответ пришел сам собой в виде поднимающихся к столовой кубанцев.

Шли парами. Впереди – грузно ступающий Гена, что-то объясняющий Стасу и при этом отчаянно жестикулирующий. Позади – безвкусно одетая Вика, держащая за руку упирающуюся Дашку.

– Хорошая семья, – поделился Виктор. – Только сколько же Вике лет, если у нее такой взрослый сын?

– А с чего ты решил, что это ее сын? – поинтересовалась Тамара.

– А чей же?

– Гены.

Дальше Мальцева кратко изложила свое видение ситуации:

– Гене где-то сорок – сорок два. Это его второй брак. Стас – от первого. Ему лет восемнадцать-девятнадцать, не больше. Вике – от силы тридцать три. Ну, может, тридцать два…

– Тридцать три, – буркнула Машка, еле удерживающая себя от того, чтобы не броситься навстречу «приятным людям».

– А ты откуда знаешь? – Виктор почувствовал себя обойденным.

– Дашка сказала… Ну-у-у? – обратилась Маруся к матери. – Дальше что?

– Дальше то. Гена либо бывший военный, либо бывший спортсмен.

– Футболист… – подсказал муж.

– Не знаю, – пожала плечами супруга. – Периодически закладывает за воротник, потом становится идеальным мужем и отцом. Любит компании, рассказывает одни и те же анекдоты и думает, что разбирается в политике и в людях.

– А Вика? – подсказала Машка.

– А Вика – хорошая девочка. Не исключено, что тоже бывшая спортсменка. Может быть, гимнастка. Любит своего Гену до беспамятства. Любимое занятие – спасать мужа от пьянства, дочь – от болезней. Общительна, смешлива. Самооценка – ниже плинтуса.

– Это как? – не справилась с текстом Маруся.

– Что – как?

– «Самооценка ниже плинтуса» – это как?

Тамара осеклась, почувствовав, что наговорила в присутствии дочери лишнего, и пошла на попятную:

– Долго объяснять.

– Я терпеливая, – уверила мать Машка, а Виктор покрутил пальцем у виска. Надо было как-то выпутываться, и Тамара ретировалась с места событий, обратив внимание своих родственников на то, что дверь в столовую наконец-то открыли.

Поток страждущих влился в отверстые двери и быстро рассредоточился: пансионатцы радостно занимали заветные места за столами, покрытыми заляпанными клеенками.

– Их что, не моют? – брезгливо заметил Виктор.

– Моют. Я видела, – обнадежила его Маруся.

– Значит, плохо моют, – не сдавался отец. – Все липкое.

– Не обращай внимания на мелочи, – посоветовала девочка и с жадностью выпила компот.

– Может, есть смысл начинать обед с супа? – остановила дочь, потянувшуюся за вторым стаканом, Тамара.

– А что у нас на суп?

Женщина сняла с кастрюли крышку и с интересом заглянула внутрь – в нос ударил терпкий запах аджики.

– Харчо.

– Это такое красное и перченое? – уточнила Машка.

Тамара кивнула.

– С рисом? – брезгливо скорчилась Маруся.

Мать не удостоила ее ответом, понимая, с какой целью задаются наводящие вопросы.

– Тогда – исключено! – отрицательно помотала головой Машка.

– Это почему это?

– Перченая еда не для детских желудков, мама, – напомнила расцветающая при мысли, что минет ее чаша сия, Маруся. – Пусть папа ест. Он любит.

Довод был убедительный. Тамара решила не сопротивляться.

– Тогда что?

Девочка оглядела стол и, не увидев второго, с лукавыми искорками в глазах печально изрекла:

– Тогда, боюсь, ничего. Только компот.

– Ты свой выпила, – напомнила ей мать.

– Ну ты же еду компотом не запиваешь!

– А вдруг? – ехидно поинтересовалась Мальцева.

– Не стоит менять привычки, мама, – назидательно посоветовала умудренная чужим опытом дочь и подвинула к себе стакан.

Виктор, понимая, что тоже может остаться без компота, попытался решить проблему, пока та не возникла, и залпом выпил свою порцию.

– Куда ты торопишься? – не поняла Маруся отцовского маневра.

Тот отвечать отказался и вожделенно посмотрел на жену, сосредоточенно размешивающую легендарное абхазское харчо в облупившейся по бокам кастрюле. Тамара, видя шальные от голода глаза супруга, поторопилась и передала Виктору дымящуюся тарелку времен советского общепита.

– Приятного аппетита, – пожелала она мужу, на что тот буркнул в ответ: «И вам того же», и приступил к священнодействию.

Наконец-то появились кубанцы. Уже в привычном порядке: Гена – во главе процессии, Дашка – замыкающая.

– Всем приятнохо аппетита! – на всю столовую объявил Гена. – Кроме Даши!

Отдыхающие с готовностью обернулись на «говорящее устройство». Кубанский бизнесмен наслаждался произведенным на публику эффектом. О том, что у разыгрываемой миниатюры должен быть запланированный финал, Тамара догадалась сразу же по Дашкиной реакции. Девочка радостно хихикала.

– А Да-а-аше… – Гена взял паузу, – два-а-жды приятнохо аппетита!

Дальше по сценарию должны были последовать бурные аплодисменты зрителей вместе с официантками. Но красоту эпизода смогла оценить только Маруся, готовая простить Гене любой промах по причине зародившейся на пляже любви.

Больше всех порадовалась Тамара: «Слава богу, второй аниматор появился. Хватит уже Машке публику развлекать».

Кубанцы шумно расселись за столом и приступили к обеду. Гена продолжал солировать. Видя, как Виктор уплетает харчо, он на всю столовую поинтересовался:

– Твоя жена умеет харчо хотовить?

Мальцев чуть не поперхнулся от кубанской непосредственности и встал на защиту Тамариных чести и достоинства.

– Моя жена умеет готовить все, – поторопился с ответом Виктор.

– Нет, – позволил не поверить ему Гена. – Харчо она хотовить не умеет.

– Не умею, – призналась Тамара.

– Ну вот! – обрадовался тот. – Я же ховорил.

– Хе-ена, – попыталась умерить пыл супруга более чуткая в вопросах этикета Вика.

– Ну что тут такохо? – изумился глава кубанского семейства. – Я же вот не умею пирохи печь! Я же не расстраиваюсь!

– И я не расстраиваюсь, – поддержала его Тамара.

– Вот и правильно. Не расстраивайся. Вика тебя научит.

– Согласна, – подтвердила Мальцева свою готовность взять у краснодарской поварихи мастер-класс.

Принесли второе – водянистое пюре со скукоженным от сумасшедших градусов хеком. Торчали обуглившиеся рыбные косточки.

– Ма-а-ам, – заканючила Машка.

– Не ешь, – великодушно разрешила Тамара и подвинула причитающиеся ей и дочери порции взмокшему от поглощения горячего харчо супругу.

За кубанским столом обливалась слезами Дашка, пытаясь проглотить непригодную для детского желудка рыбину. Вика с тоской наблюдала за муками дочери и ждала Гениного разрешения прекратить экзекуцию. Гена в этот момент был занят разглагольствованиями о технологии приготовления краснодарского соуса в домашних условиях.

– Килохрамм помидоров… – перечислял он ингредиенты не участвующему в беседе Виктору. – Хлавное – с перцем не переборщить, – предупредил Гена остальных отдыхающих.

Дашка не выдержала и плюнула в тарелку комком непрожеванной рыбы.

– Да-аша! – возмутился отец. – Как ты ведешь себя за столом?! Ты видишь, Вика?! Ей восемь лет, а она до сих пор…

– Ты… сказал… ей… есть рыбу, – не поднимая глаз, медленно отчеканила зардевшаяся от всеобщего внимания женщина.

– Вот и пусть ест, а не выплевывает! – дал приказ командир семейного корабля.

– Это невозможно есть, – сопротивлялась Вика.

– Тохда зачем ты ее заставляешь? – неожиданно повернул ситуацию в свою пользу Гена.

– Это ты ее заставляешь! – напомнила супругу Вика.

– Я-а-а? – искренно возмутился забывший о своем приказе отец. – Да ради боха! Пусть не ест моя девочка эту хадость! Пусть бережет, моя кисонька, свой желудок. Выплюнь, моя красавица! Выплюнь скорее!

Дашка с готовностью вывалила на тарелку перетертую зубами массу, а Тамара еле удержалась от рукоплескания талантливому актеру из «хорода Краснодар».

Встретились на пляже вечером. Как близкие родственники, огорченные послеобеденной разлукой. Разбились на группки, согласно пола и возраста. Мужчины со Стасом поднялись наверх вести неторопливую беседу под навесом кафе «У Алика». Девочки самозабвенно играли в карты. Женщины шлифовали загар под мягким вечерним солнцем.

Вика ерзала на лежаке, шумно вздыхала, и Тамаре пришлось задать наводящий вопрос:

– Что-то случилось?

– Нет, – обрадовалась та дружескому участию и пересела поближе.

Мальцева не торопилась поддержать разговор и сосредоточенно рассматривала сваленные Марусей на лежак морские камушки. Первой не выдержала Вика:

– Тома, а вы сколько лет с Витей женаты?

Тома не сразу поняла, кто такой Витя и почему ее об этом спрашивают. Постигнув смысл вопроса, через какое-то время немногословно ответила:

– Давно.

– А я смотрю – он у тебя совсем не пьет.

– Не пьет, – подтвердила Тамара.

– Том, давай на «ты»?

Мальцева про себя застонала, понимая, что сулит ей этот переход. «Не хочу! Не хочу никаких признаний, чужих секретов, чужого грязного белья и чужих скелетов в шкафу!» – возмущалась она про себя, проклиная собственную карму. Где бы она ни находилась, в какое курортное место ни забрасывала бы ее судьба, везде происходило одно и то же: «Давай перейдем на ты». Ответить: «Не считаю нужным» не позволяло воспитание, и в результате Тамаре приходилось выслушивать бесконечные истории о том, «что нельзя рассказывать никому. Даже родной маме!». Как называлась отведенная ей должность, Мальцева догадалась не сразу. Первые несколько лет она думала, что это почетный титул «наперсницы» и «духовника», поэтому слушала старательно и даже пыталась давать советы. Потом вдруг обнаружила, что глубоко заблуждалась. Оказывается, должность, ей уготованная, к разряду высокооплачиваемых никакого отношения не имела и вела к быстрой профессиональной деформации. И называлась она по-другому: «воспринимающее устройство» или «смывной бачок».

– Как вам удобно, Вика.

– Тогда на «ты».

Тамара «включила радар» и приготовилась слушать.

Баллада о земном тяготении

Вика парила в воздухе как бабочка. Легкая и изящная.

– Далеко пойдет! – обещала ее тренер спортивному сообществу. И оно с готовностью верило «далеко идущим» прогнозам.

– Пока не до учебы… – обнадеживала тренер Викиных родителей, растерянно показывающих на часы – шесть, десять, двенадцать, пятнадцать, семнадцать лет.

– Она не сдаст экзамены!

– Сдаст! – уверенно тыкала тренер в Викины награды: золотые и серебряные кубки-урны, хранящие в себе прах школьной программы.

Пришлось прервать очередные сборы. Получить аттестат зрелости и блеснуть на выпускном вечере в сногсшибательном платье. Заново познакомиться с одноклассниками и укатить обратно.

Снова парила в воздухе, как бабочка. Меняла снаряды, делала сальто на бревне, пока не сработало земное тяготение.

– Отработанный материал! – заявила тренер спортивному сообществу после беседы с врачом.

Спортивное сообщество начало поиски новой Вики.

– Самое время заняться учебой… – обнадежила бывшая тренер Викиных родителей, сгорбившихся у дверей больничной палаты.

– Врач сказал «пока не до учебы». Если повезет – год на вытяжке.

– Встанет! – легкомысленно пообещала тренер обезумевшим от страшных прогнозов родителям и испарилась готовить чемпионов.

Земное тяготение не подвело: Вика прочно стояла на ногах перед врачебной комиссией, присудившей инвалидность. На время. До следующей комиссии.

– При поступлении – льготы! – жизнерадостно обнадежили врачи, дабы подсластить пилюлю.

Викина семья им не поверила и отправилась восвояси. А зря. Команда Краснодарского педуниверситета нуждалась в штатных красавицах для участия в конкурсе «Мисс Кубань». Согласно закону земного тяготения, на голову проректора по делам молодежи рухнула бывшая чемпионка, а вместе с ней и лояльное ректорское: «Ну иди… Работай…»

Начали работать. Снова стало не до учебы. Но льготы действовали, и Вика снова колесила по стране, меняя платья и купальники, до тех пор, пока очередное жюри не попросило ее спуститься со сцены. На-сов-сем.

– Не беспокойся, – пообещало руководство вуза и сдержало свое слово. Бывшая неоднократная Мисс вышла на финишную прямую, ведущую прямо в актовый зал, где проходила церемония вручения дипломов.

Родители плакали от счастья – в руках профессия.

Вика плакала от злости – не знала, что с ней делать.

«Хо-ре-о-гра-фи-я, хо-ре-ог-раф, хо-ре-о-гра-фи-ня, хо-ре-о-гра-фин, хоре – горе, море – ре…», – бубнила про себя бывшая студентка педвуза по дороге на работу.

В пыльном зале районного Дома культуры на облупленном паркетном полу перед Викой замерли девочки.

– Это ваш новый педагог, прошу любить и жаловать, – обыденно проговорила руководитель хореографической студии и кивнула аккомпаниатору.

Та старательно забарабанила по клавишам, и девочки зашагали по кругу, прилежно вытягивая носки.

«Какой ужас!» – подумала Вика, наблюдая за своими воспитанницами. Будучи когда-то бабочкой, она созерцала рядом других особей – тоненьких и мускулистых одновременно. Теперь перед ее глазами прыгали толстушки, пампушки, ватрушки, тщательно оберегаемые родителями и бабушками. Своих детей они видели изящными и стройными, одним словом – идеально подходящими на роль танцовщиц.

Периодически к Вике на цыпочках подходила чья-нибудь мама или бабушка, отводила ее в сторону и многообещающе шептала в самое ухо:

– Обратите внимание на мою девочку. По-моему, у нее талант.

«По-моему, она корова», – зло думала про себя новоиспеченная хореограф, элегантно улыбаясь и томно прикрывая глаза. «Даже не сомневайтесь», – говорил весь ее вид.

Окрыленная чья-то бабушка или мама радостно отбегала в сторону и с таинственным выражением лица трясла головой.

Через три месяца абсолютно непродуктивных занятий Вика поняла, что хореографа из нее не получится по двум простым причинам: она не любит детей – это раз, и она хочет танцевать сама – это два. Ей снова хотелось парить, как бабочке, но земное тяготение железобетонно притягивало ее к паркетной поверхности танцзала в учреждении культуры.

– Больше не могу, – честно заявила Вика руководительнице хореографической студии и протянула заявление об уходе.

– Славы хочешь, девочка? – устало поинтересовалась та.

– Хочу, – призналась горе-хореограф и уставилась в окно.

– Я тоже хотела… Куда теперь?

– Не знаю… Может быть, танцевать…

– Где?

– Не знаю…

– Раньше танцевала?

– Нет.

– Тогда зачем?

– Не знаю… Хочу.

– «Не знаю», «хочу» – передразнила Вику изрядно потрепанная временем бывшая балерина, списанная на пенсию по возрасту. – Учиться надо… Чего ты в своем вузе пять лет делала?

Вика промолчала.

– Учиться надо.

– Научите.

– Я?

– Вы.

Руководительница смерила Вику взглядом и буднично отметила:

– Возраст.

– Мой?

– Ну не мой же! Поздно.

– Учиться никогда не поздно, – выложила Вика свой козырь.

– А ты упрямая… Куда с твоей спиной?

– А я осторожно.

Руководительница поджала губы, подумала и разразилась тирадой:

– Занятие пятьсот рублей. Не устраивает – не держу. Встречаемся три раза в неделю. Танцуешь там, где скажу. Ты замужем?

– Нет.

– Хорошо.

– Мне нечем платить.

– Знаю. Будешь отчислять с гонораров.

– С каких? – удивилась Вика.

– С будущих, – пообещала экс-балерина и подписала ее заявление об уходе.

Через год Вика полетела, как бабочка. Преимущественно ночная. Парила в ресторанах, на корпоративах, в подтанцовке у местных эстрадных знаменитостей. Почти бесплатно.

На втором году полетов услышала долгожданное «В расчете!» и сделала реверанс. За красивым па последовали приглашения в штат. Вика работала одна. Без пары. Без мужа. Без семьи.

– Кончишь стриптизом, – пообещали ей родители и поставили вопрос ребром.

Вика ушла из дома в свободное плавание, заручившись поддержкой чудо-портнихи и экс-воспитательницы. Освоив экзотический танец живота, обожаемый публикой в большинстве ресторанов, она удачно повысила свой рейтинг и заключила договор с администраторами сразу трех краснодарских ресторанов. Вика превратилась в фирменное блюдо от шеф-повара, которое можно было заказать при определенном уровне платежеспособности.

Три программы в трех местах – нагрузка, нешуточная даже для бывшей спортсменки. Вика задумалась о команде и даже придумала ей имя – «Баттерфляй».

Желающих было хоть отбавляй. Вика медлила и, посоветовавшись с балериной из Дома культуры, оставила двух – мускулистых и безгрудых.

– Сестрички? – от выступления к выступлению задавала один и тот же вопрос разомлевшая во хмелю публика.

Вика снова задумалась и поменяла название «Баттерфляй» на «Сестры Баттерфляй», а город наводнился слухами о трех сиротках, взявших приступом лучшие заведения города.

Жить стало легче – уменьшилось количество сольных танцев и резко возросли гонорары. Особенно за счет благотворительности клиентов.

Девочки видели повторяющуюся закономерность: чем выше градус, тем значительнее пожертвования на личные нужды «сестер».

Блестели шальвары, звенели мониста, прожектор выхватывал из темноты извивающиеся тела, и каждый мужчина в зале ощущал себя султаном и гордился своим гаремом. «Сестры Баттерфляй» порхали в двух миллиметрах от страждущих, умело уворачиваясь от цепких рук и задерживаясь рядом лишь с тем, кто ловко всовывал купюру либо в расшитый полупустой лиф, либо за плотно охвативший бедра пояс. Попасть в цель и не уронить купюру на пол считалось школой высшего султанского пилотажа. Мужчины начали тренироваться – поток посетителей увеличился.

Вика запретила своим девочкам выходить на поклон, помня родительское предсказание о несчастной судьбе стриптизерши. Не попавшие в цель дензнаки валялись на полу в ожидании новых хозяев – суетливых официантов и охранников. Иногда промахнувшемуся султану становилось жалко с потом и кровью заработанной купюры, и он, не забывая оглянуться по сторонам на конкурентов, подбирал ее с пола, якобы оправляя задравшуюся штанину или завязывая злодейский шнурок.

Будущее мнилось светлым и прекрасным, и Вика в окружении двух мотыльков летела ему навстречу, пока не врезалась в стойку футбольных ворот.

«Земное тяготение!» – благоговейно подумала она, разглядывая лежащего рядом молодого человека по имени Гена, назвавшегося футболистом. Впервые Вика согласилась принять участие в чужом корпоративе на правах приглашенной, а не обслуживающего персонала, и вот что из этого вышло.

Вчера футболист в полумраке ресторана показывал ей неоднократно прооперированное колено, сурово признавал, что придется расстаться со спортом, и таинственно намекал на трудное детство, проведенное без отца с мужественной матерью. И уже вчера, в полумраке ресторана, Вика почти любила своего будущего мужа и отца будущих детей.

– Родишь мне девочку? – с дрожью в голосе спрашивал Гена, опускаясь на колени перед возлюбленной.

Вика, сглатывая комок в горле, молча старательно кивала головой.

– А мальчика? – жаждал продолжения бывший спортсмен.

И Вика снова кивала.

В течение полугода Гена посещал все репетиции и выступления будущей жены и с видом знатока даже давал советы, смысл которых был понятен исключительно ему одному. «Сестрички» за эти полгода к нему привыкли и меняли наряды в его присутствии, нисколько не смущаясь.

У самого футболиста дела шли плохо: заканчивался контракт и вместе с ним спортивная карьера. Виной тому стали то ли травма, то ли любовь к расслаблению. Вечерком. За столом. За пивком. Одним словом, будущее смотрело на Геннадия Вольчика то ли одобрительно, то ли с издевкой. Пытаясь разобраться в гримасах грядущего, Гена строил планы. Вариант первый: бизнес – женитьба. Вариант второй: женитьба – бизнес.

Футболист Вольчик склонялся к первому. К его истекающим тридцати четырем годам он имел не только подошедшую к концу спортивную карьеру, но и неудачный брак с женщиной из пограничного города Чоп. У расторгнутого союза имелись свои последствия – сын Стас, входящий в подростковый возраст, и навсегда закрывшая свои двери когда-то Генина квартира. Женщину, в ней проживающую, Вольчик раньше называл любимой, теперь – исключительно сукой. И встречу с ней объяснял вмешательством черных сил в свою обещающую быть светлой судьбу. А расставание – божьим промыслом.

Под знаком все того же божьего провидения рассматривал он встречу с коллективом «Сестры Баттерфляй», а точнее – с главной его бабочкой.

Пока Вика порхала, Гена налаживал бизнес. Знакомый с принципами фарцы не понаслышке, бывший футболист Вольчик обобщил печальный опыт начала девяностых, нащупал нужную нишу и приобрел место на рынке. И над Гениной головой приветливо засияло дружественное солнце. Точнее – два. Одно из них именовалось символичным именем Виктория.

Первое обеспечивало Вольчику стабильный спрос особенно в весенне-летний период, второе – домашний уют. Очки покупались благодарными краснодарцами, щи подавались обаятельной Викой, почти полгода примеряющей на себя роль будущей жены.

«Можно доверять…» – размышлял про себя Гена и аккуратно, со свистом втягивал в себя обжигающие щи. И все бы ничего, если бы не ночные бдения в гримерке под доносящиеся из ресторанного зала аплодисменты и крики «бис!». Пытаясь справиться с приступами глухой ревности, краснодарский бизнесмен водружал свое оплывающее от полноценных домашних обедов тело у барной стойки и расслаблялся в ожидании окончания программы.

Снисходительные охранники сопровождали отяжелевшего Гену в гримерку и сдавали на руки бледной от электрического света Вике. Та с вымученной улыбкой подставляла будущему мужу плечо и тащила Вольчика сначала до машины, а потом до квартиры, коридор которой был заставлен коробками с солнцезащитными очками.

Гена извинялся за причиненные неудобства и просил чаю, не дождавшись которого, засыпал, уронив голову на стол. Вика печально смотрела на храпящего Вольчика и задумчиво размешивала сахар в пол-литровом бокале.

«Надо что-то делать!» – грустила она, вздрагивая от Гениного храпа.

«Надо что-то делать!» – молил о помощи Вольчик, рассматривая в зеркале свою опухшую физиономию.

«Надо что-то делать!» – предупреждали Вику сестры Баттерфляй, опасаясь за судьбу успешного трио.

«Что-о-о-о?!» – орала в ответ растерянная Вика.

«Не вздумай выйти за него замуж!» – в очередной раз били тревогу родители, обнаружив на тоненьких лапках бабочки фиолетовые синяки.

«Выходи за меня замуж», – предлагал протрезвевший к утру Гена. И она серьезно раздумывала над предложением новоиспеченного бизнесмена.

Секс перед завтраком, после завтрака, перед обедом и, если получится, после стирал ночное беспокойство и сулил бесконечное удовольствие. Вика решилась.

– Да-да-да! – выдохнула она ему в ухо, и Гена полетел.

Объявили о помолвке – Вольчик праздновал помолвку. Выбирали свадебное платье – Гена отмечал каждую примерку. Покупка туфель закончилась трехдневным загулом. Вика не выдержала и сказала: «Стоп!»

Вольчик рыдал и обещал закодироваться. Будущая жена пряталась у родителей. Гена приобрел баллончик с краской и старательно выводил под окнами «Я люблю тебя!». Вика задраивала окна и не подходила к телефону. Бывший футболист часами просиживал на лавочке у подъезда, вызывая жалость соседей. Вика была непреклонна.

Убедившись в безрезультатности выбранной стратегии, Гена сменил тактику и залег на дно. Две недели рыночные продавцы клали половину выручки в карман, а в городе начали поговаривать о таинственном исчезновении известного бизнесмена Геннадия Вольчика. Подозревали конкурентов и строили самые отчаянные предположения. К счастью, Вика не смотрела телевизор и не слушала радио. Она просто недоумевала, поводя отяжелевшими от тревоги крылышками.

К концу второй недели Гениного отсутствия тревога усилилась, и Вика затосковала. В карьере «Сестер Баттерфляй» наступил трудный период и длился до тех пор, пока за одним из столиков не появился Гена, худой, черный и трезвый.

– Прости меня, – жалобно попросил он Вику в гримерной и бухнулся на колени, невзирая на посторонних.

Девочки, прихватив костюмы, тактично удалились.

– Где ты был? – прошептала порозовевшая от счастья Вика.

– Я люблю тебя, – не поднимая головы, отвечал Вольчик, пытаясь унять бившую его дрожь.

– Где ты был? – заплакала Вика и опустилась на колени.

– Я без тебя умру, – пообещал Гена и тоже заплакал.

Потом в гримерке что-то гремело, привлекая внимание охранников. Но вход в нее тщательно охранялся верными сестрами Баттерфляй до тех пор, пока двери не открылись и смущенная Вика не поинтересовалась:

– Ну что же вы там стоите, девочки?

Девочки тактично промолчали.

Удержались от комментариев и родители невесты. И только мадам Вольчик сказала свое веское слово:

– Жениться на танцорке? Ты уже женился на проститутке. И что из этого вышло?

Гена повесил было голову, но потом, собравшись с духом, решительно возразил, для пущей убедительности используя красноречивую нецензурную лексику.

Выслушав сыновнюю тираду, мадам Вольчик прозорливо изрекла:

– Время покажет…

Гена хлопнул дверью – маман зарыдала: жизнь не удалась! Через минуту опомнилась и выпила чаю. Еще через минуту – загрызла яблоко. А к вечеру позвонила портнихе и договорилась о встрече – где наша не пропадала!

В загс будущие супруги отправились на своих двоих в сопровождении «Сестер Баттерфляй». Обменялись кольцами и с готовностью пообещали регистраторше прийти лет этак через двадцать пять, а может, через пятьдесят. В общем, как получится. А пока – извините, простите. Труба зовет, паровоз гудит. Следующая станция – Черное море.

Свадебное путешествие длилось три дня. На четвертые сутки супруги поссорились. Гена вернулся на рынок, Вика – в гримерную. Жизнь диктовала свои законы. Один из них Гене особенно нравился: «Да убоится жена мужа своего». Вольчик требовал подчинения – Вика сопротивлялась. Гена цитировал Библию вперемежку с Домостроем и упрекал жену в безнравственности. «Ни одна порядочная женщина не станет трясти титьками перед чужими мужиками», – корректно намекал Вольчик на аморальный образ жизни супруги.

– Ты моя жена? – грозно пытал Гена.

– Твоя, – соглашалась Вика и сворачивалась калачиком.

– Я что, денег мало зарабатываю, чтобы моя жена в кабаках плясала?

– Я хочу иметь свои деньги, – мягко настаивала Вика.

– На что они тебе? – недоумевал Вольчик и становился чернее тучи.

– Ну что ты обижаешься? – ластилась Вика и просила отсрочки.

– Когда? – требовал определенности Гена.

– Ты понимаешь, мне нравится, – расправляла крылышки готовящаяся к полету бабочка.

– Нет, не понимаю. Не понимаю, как может это нравиться!

– Ну ведь раньше тебе это тоже нравилось? – напоминала Вика.

– Раньше ты была кто?

– Вика.

– Нет, раньше ты была никто. А теперь – моя жена. И твое место – дома.

– Я почти все время дома. Только вечер.

– И вечером ты должна быть дома. Вот моя мать… – Гена поднимал вверх указательный палец и глубокомысленно умолкал.

– Ну я же не твоя мать… – расстраивалась Вика.

– Моя мать – святая женщина, – декларировал Вольчик и вскакивал с кровати.

А Вика даже не догадывалась предложить мужу: «Вот и живи со своей матерью!» Вместо этого она испытывала чувство вины и старалась компенсировать его кулинарными изысками.

– Вкусно? – робко спрашивала Вика перед уходом на работу.

– В рот не лезет, – отвечал Гена и гневно отодвигал пустую тарелку.

– Постараюсь недолго, – обещала жена и в спешке убирала посуду.

– Да можешь вообще не приходить, – разрешал Вольчик и включал телевизор.

Вика приезжала под утро на такси и обнаруживала курящего мужа на кухне. Тот смотрел в одну точку и нарочито игнорировал вернувшуюся жену. Вика виновато садилась напротив и объявляла:

– Я пришла.

– Очень рад… – Гена пристально разглядывал супругу и брезгливо принюхивался. – Иди, прими ванну – несет не пойми чем.

Вика послушно набирала воду, взбивала пену и тихо плакала от невыносимой обиды. Успокоившись, возвращалась в пустую кровать и, обняв подушку, засыпала. Секса больше не было. Гена грозил разводом. Родители – одиночеством. «Сестры Баттерфляй» – нищетой.

«Прерванный полет» – так назвала Вика сложный период своей жизни, сделав выбор с учетом «пожеланий трудящихся». На одной чаше весов покоились семья, муж, счастливая старость, на другой – личная свобода и самостоятельность. Согласно непреодолимому закону земного тяготения перевесила первая. В результате Вика сменила костюм восточной красавицы на кухонный фартук и заняла свое место на рынке среди живодригущих стеллажей с солнцезащитными очками.

– Хозяйка, – почтительно называли госпожу Вольчик рыночные торговцы.

– Хозяйка! – с нетерпением окликали Вику строители их с Геной будущего дома и требовали денег.

– И кто тут в доме хозяйка? – засомневалась свекровь, поселившаяся в королевском дворце четы Вольчик.

– Я в доме хозяин! – напоминал Гена и грозил матери пальцем.

Мадам Вольчик багровела и удалялась в покои королевы-матери, чтобы пожаловаться Боженьке на неблагодарного сына и невоспитанную невестку. Одного слушателя ей казалось недостаточно, и она несла правду в народ, активно заселяющий соседние территории. Неутомимая мадам Вольчик создала клуб обиженных матерей, главная цель которого сводилась к восстановлению справедливости и возвращению отнятых сыновей.

– Чашку чая не предложит! – делилась она с членами клуба. – Гости приходят – к столу не позовет. И ладно бы королевских кровей, а то стриптизерша безродная!

О подрывной деятельности свекрови Вика узнала случайно, разговорившись с молодой соседкой, приглашенной в дом под предлогом налаживания дружеских отношений. Соседка хотела дружить изо всех сил и потому с легкостью выдала тщательно охраняемую тайну коттеджного поселка о беззакониях в семье известного бизнесмена Геннадия Вольчика.

Вика рассказала мужу все. Гене стало стыдно… Перед людьми.

– Я-а-а! – бушевал Вольчик. – Известное лицо в городе! Я-а-а-а – плохой сы-ы-ын?! Как я-а-а-а людя́м в глаза смотреть бу-у-уду?! Чтобы па-а-альцем тыкали?!

Услышав Генины вопли, мадам Вольчик поспешила удалиться в королевские покои в целях сохранения имперского достоинства и запереться изнутри. На всякий случай.

– Поговори с ней, – просила жена. – Только спокойно.

Вика так испугалась за безопасность свекрови, что отступила обида.

– Спо-кой-но… Спо-кой-но… – внушала Вика мужу.

– Какой, на хрен, спокойно! – возмущался Гена и открывал холодильник.

– Ты хочешь есть? – отвлекала внимание супруга.

– Я-а-а-а? – отметал от себя Вольчик намек на существование примитивных, можно сказать, низменных инстинктов. – Я-а-а-а? Есть?

– Ты же не завтракал!

– Как я могу завтракать, Вика?! Как я могу завтракать, когда весь поселок говорит о том, как Гена-очешник издевается над престарелой матерью?

– Ну не такая уж она и престарелая, – осторожно напомнила Вольчик-младшая. – Ей всего-то шестьдесят два.

– Всего-то? – возмущался Гена холодному спокойствию жены. – Это ты говоришь «всего-то»?

– Моим родителям, – начала было Вика, но договорить не успела.

– Твоим родителям… – театрально разводил руками Гена. – Твоим родителям не пришлось воспитывать двоих детей!

– Ну да, – соглашалась супруга. – Они воспитывали троих.

– Троих?

– Троих, и ты прекрасно об этом знаешь.

– Но заметь, – Вольчик замирал посреди кухни. – Вдвоем.

– И что? – Вика делала вид, что не понимает, куда клонит Гена.

– Что-о-о-о-о? – орал тот. – Это ты называешь «и что»? Моя мать воспитывала нас одна! Одинешенька!

«Угу, – хотелось съязвить Вике. – Именно поэтому она и отдала тебя в спортивный интернат в десять, а твоего брата – тремя годами позже».

– Это твой папаша бороздил моря и океаны! А я своего в глаза не видел! Только на фотографии. Шмо-о-о-отки! Одни тряпки на уме!

– Причем тут тряпки? – искренне недоумевала Вика, пытаясь обнаружить связь между фотографией старшего Вольчика и вещизмом.

Гена переводил дух и набирал в легкие побольше воздуха, чтобы изрыгнуть из себя очередную тираду.

– Тряпичница, – озвучивал он приговор собственной жене и с жадностью, прямо со сковороды, заглатывал котлету.

«Тряпичница» смиренно доставала тарелку и накладывала на нее недавно шипевшие в масле мясные комочки. Вольчик ел с нескрываемым аппетитом. Успокоившись, обтирал рот и назидательно поднимал вверх палец.

– Я требую уважения. К себе и к своей матери.

Вика растерянно смотрела на мужа и окончательно терялась в догадках: «Что я сделала не так?! Может быть, нужно было промолчать? Не выносить сор из избы? Так я его и не выносила…»

– Довела! – констатировал Гена и, шумно выдыхая, поднимался вверх по лестнице восстанавливать справедливость.

О ней же мечтала и Вика. Тщетно. Экспансия ревнивой свекрови приобретала глобальный характер.

– Мама, – требовательно стучал в запертую дверь Вольчик.

Мама хранила молчание.

– Мама, – уже спокойнее, но все равно достаточно строго окликал сын святую женщину, добровольно лишившую себя контактов с миром.

Отшельница не подавала признаков жизни.

– Ма-ма, – виновато поскуливал Гена под дверью и скреб пальцем косяк. Палец скользил по отлакированному дереву, оставляя за собой мутноватую дорожку. «Можно было темнее, – рассуждал Вольчик, внимательно разглядывая блестящее покрытие. – Хотя… Ничего…»

– Мне ничего не надо, – раздавалось из-за двери. – Я ни в чем не нуждаюсь. Ничего не прошу.

– Я тебя прошу, – с неподдельной горечью в голосе говорил Гена. – Открой.

Мадам Вольчик тяжко вздыхала.

– Открой!

– Зачем?

– Надо!

– Уже ничего не надо, – скорбно роняла та в замочную скважину и вздыхала еще громче, чем прежде. – Поздно…

От горького «поздно» Генино воображение разыгрывалось, и краснодарский бизнесмен видел лакированный гроб, утопающий в живых цветах, слышал траурную музыку и испытывал чувство невозвратной потери. Сиротство дышало ему прямо в затылок.

– Открой немедленно! – В голосе Вольчика проскальзывали капризные интонации отвергнутого ребенка.

Мать не сдавалась.

– Ви-и-ика!

Вика взлетала по лестнице.

– Вот посмотри!

Она старательно таращила глаза.

– Вот посмотри, что ты сделала!

– Что я сделала?

– Вот, что ты сделала! – горько констатировал Гена и снова стучал в запертую дверь.

Королева-мать ехидно улыбалась в своем чертоге, представляя растерянное лицо невестки.

Вика покрывалась пунцовыми пятнами и отводила взгляд в сторону.

– Посмотри! – приказывал Гена и тыкал пальцем в замочную скважину. – Сюда посмотри!

– Мама… – выдавливала из себя Вика, чуть не плача. – Откройте дверь…

Ликованию мадам Вольчик не было конца: ведь есть! Есть Бог на свете! «Есть грозный судия! Он ждет!» И он поставит на место эту безродную профурсетку, столь нагло отобравшую у нее сына. Хорошего, послушного мальчика. Немного невезучего. Немного пьющего. Зато родного. Своего собственного!

«Один – ноль в мою пользу», – засчитала себе госпожа Вольчик и распахнула врата.

– Мама! – воскликнул Гена.

«Сволочь», – подумала Вика и виновато улыбнулась.

– Как ты, мама? – изо всех сил старался краснодарский бизнесмен продемонстрировать заботу и ласку. – Разве так можно? Я стучу-стучу. Зову-зову.

– И чего стучать? – кокетливо подхватила виновница суматохи. – Куда ж я денусь? Куда ж я от вас денусь-та-а-а!

От нарисованных перспектив Вика чуть не заплакала. Это «кудажяденусьта-а-а-а» звучало страшнее, чем трубы Иерихона. Бывшая бабочка взмахнула куцыми крылышками, и крылышки тонко пропели: «КудажяденусьтА-а-а!» Переступила с ножки на ножку – цокнули каблучки по паркету, издав знакомое «кудаж-ж-ж-жж-денеЦЦа». Об этом стучало ее сердце, и шумел электрический чайник. «Кудажяденусь-та-а-а?!» – звонил телефон, и обещали диджеи популярных радиоканалов. Даже Гена храпел рядом, высвистывая: «Ни-ку-да… Ни-ку-да…»

«Некуда податься!» – подумала Вика. И пошла к гинекологу.

– Девственница? – строго спросила ее врач, намыливая над раковиной не по-женски крупные руки.

Пациентка хотела было прошелестеть: «Для нас, бабочек, это абсолютно неважно», но решила всех тайн не открывать и отрицательно помотала головой.

– На кресло! – скомандовала гинекологиня и решительно засучила рукава.

«Ва-ку, ва-ку-у-знице! Ва-ку, ва-ку-у-знице!» – вспомнила Вика музыкальное занятие в первом классе и на всякий случай, опираясь на цепкую детскую память, старательно раззявила рот и закрыла глаза, с ужасом представляя каждое движение своей визави в белом халате.

– Лет сколько? – буркнула врач и засопела.

Вика хотела пропеть: «Во кузнице молодые кузнецы», но вспомнила, что эти слова из другой песни и печально сказала:

– Двадцать пять.

– Беспокоит что?

– Ничего.

– Тогда здорова, – загремела инструментами докторесса. – Одевайся.

Пациентка, стараясь все делать как положено, автоматически сгребла одежду с покрытого клеенкой стула и выдвинулась из-за ширмы.

– Ку-у-уда? – ахнула медсестра, увидев бесконечные, почти до потолка, ножки бабочки.

– Одеваться! – пискнула Вика.

– За ширму! – скомандовала гинеколог, в очередной раз намыливая руки над раковиной.

– Что пишем? – поджав губы, поинтересовалась медсестра.

– А что надо?

– Откуда мне знать, что надо?

– Что надо? – уточнила врач у пациентки. – Справку?

– Какую? – не поняла Вика.

– Что значит какую? – подала голос медсестра. – В бассейн? В спортзал? Отметку в санитарной книжке?

– Я бы хотела забеременеть, – робко попросила Вика осматривавшую ее гинекологиню.

– Ну-у-у-у… теоретически это возможно…

– А практически?

Врач поднялась, обошла стул и встала у Вики за спиной.

– А практически – маловероятно. Матка детская. Впрочем, на все Божья воля, – неожиданно ласково пообещала врачиха. – Старайтесь. А там – как Бог даст. Всякое бывает, – философски призналась гинекологиня, наводя тень на возможности официальной медицины. А потом совсем уж по-человечески водрузила руку на плечо растерянной просительницы, отчего у той отвалилась добрая половина невидимого крыла и приклеилась то ли к стулу, то ли к ладони эскулапши.

– Следующий! – призывно выкрикнула медсестра, и в дверь вкатилась беременная цыганка, раздувающая ноздри, как подбегающая к финишу скаковая лошадь.

– Опять ты! – всплеснула руками гинеколог и знакомым маршрутом отправилась к раковине.

Вика почувствовала себя ненужной в переполненном кабинете и выскользнула в коридор, вдоль стен которого томились разбухшие от переполнявших их вод беременные.

«Все люди как люди!» – печально подумала Вика и поползла по бесконечному коридору в поисках выхода.

Дорога от женской консультации до остановки стала вдвое длинней, чем была ровно час тому назад. Преодолев половину пути, Вика остановилась – задрала голову вверх, соблазнилась высотой, затрепетала крылышками, но вовремя опомнилась и посмотрела на часы: на рынке – самый разгар торговли, дома – пустой холодильник и утвердившаяся в своих правах свекровь. Что поделаешь? Земное тяготение!

– Что поделаешь, Вика? – перебивая друг друга, утешали ее сестры Баттерфляй. – Такова жизнь. У всех свекрови. Зато не у всех свой собственный дом и муж-бизнесмен. Можно и потерпеть…

– Не дури, Вика, – махали рукой родители. – Ничего тут не поделаешь! Это жизнь. Многие знаешь как живут? Десять человек в однокомнатной квартире. А у тебя – дом! А у тебя – муж!

– А у мужа – мать! – подсказывала ищущая сочувствия дочь.

– А ты как хотела? Тогда надо было за детдомовца выходить!

– Хоть бы детдомовца какого взяли! – конфиденциально жаловалась мадам Вольчик подругам по телефону, тщательно закрыв дверь в свои покои.

После случившегося накануне открыто обсуждать невестку она опасалась, поэтому и соблюдала все меры предосторожности: ключ в замке на пол-оборота и оглушительный шепот в изрыгающую треск трубку.

– Ниче не слышно! – кричала королева-мать невидимой собеседнице, а потом снова переходила на шепот, напоминающий «голос за кадром» в прямой трансляции футбольных матчей. – Два года живут! А не-е-ет!

О том, что невидимая глазу подруга что-то неслышно отвечает в трубку, можно было догадаться по рокочущим переливам в голосе свекрови:

– Что значит не хочет? Не может! Я тебя уверяю! Что значит ее дело? Ее дело – родить! То-то и оно!

Это оно никак и не получалось. Вика с тоской смотрела на тестовые полоски, молилась, чтобы проявилась вторая, а потом виновато отшучивалась:

– Сегодня я бурундук.

– Ты бурундук уже полгода! – нервничал Гена. Нервничал-нервничал. А потом запил.

– Тут кто угодно запьет, – сурово констатировала королева-мать демарш наследного принца и пригласила Вику для серьезного разговора в свои королевские покои. Невестка принять участие в переговорах отказалась, сославшись на дурное самочувствие. Свекровь заподозрила неладное и отправилась в церковь замаливать невесткины грехи.

– Прости ее, Господи. И Генку… И меня заодно, – шептала она и искренне плакала от осознания собственного благородства. Просветлев душой, отправилась к батюшке и что-то долго вещала ему в самое ухо.

– Грешна?

– Ой, батюшка, грешна! Как она грешна! Грешница!

– Ты грешна?

Мадам Вольчик на секунду отрывалась от заветного уха, непонимающе смотрела на батюшку и с готовностью признавалась:

– И я грешна. Но сына-то жа-а-алко!

– Молиться надо! – советовал священник и вытирал согретую ее жарким дыханием щеку.

– На-а-адо, – соглашалась мадам Вольчик.

– Молись, грешница. Все во власти Божьей, – пробасил батюшка и перекрестил прихожанку.

Очередь на исповедь исторгла вздох облегчения и сделала шаг вперед.

– Минуты не можете потерпеть! – обиделась Викина свекровь. – Нелюди прям, а не люди!

Из храма вышла распаренная и довольная. Подошла к церковной лавке и строго потребовала:

– Мне б молитву о пьющих… и о детях…

В окошечко что-то тихо ответили:

– Почему это о болящих? – возмутилась мадам Вольчик. – Чтоб родились!

Из окошечка вытянулась рука, держащая красную книжицу с золотым тиснением. Со стороны было видно, как книжка покачивалась на весу вслед за подрагивающей рукой, словно вылепленной из воска. Госпожа Вольчик вести диалог с восковой десницей отказалась и вставила голову в окошечко, отчего фигура ее напомнила ласточкино гнездо, прилепленное молодой птахой на самом виду. Правда, это гнездо было кричаще красного цвета, что вызвало неподдельный интерес сидящих у церковной ограды нищих.

Когда гнездо отъехало в сторону, попрошайки оживились и приветливо затянули:

– Пода-а-а-айте Христа ради!

– Бог подаст! – пообещала им госпожа Вольчик и благополучно ретировалась за ворота, откуда назидательно прокричала: – Работать на-а-ада! Лодыри!

Вечером этого же дня вернувшаяся из торговых прерий Виктория обнаружила в собственной спальне на собственной же кровати пришпиленную булавкой к покрывалу молитву, переписанную от руки. В начале красовалась надпись «О детях», любовно обведенная красным карандашом, в конце – инструкция: «Читать по 3 р. в день». Подписи не было. Впрочем, Вика безошибочно определила автора технического руководства.

– Полюбуйся! – Жена протянула мужу листок и с такой силой бухнулась на кровать, что на покрывале образовалась внушительная вмятина. И это при том, что обычно бабочки даже травинку к земле не клонят. Но это мирные бабочки, кокетливо резвящиеся над цветами, подставляющие солнцу расписные крылышки. Мир-ны-е… А перед Геной застыло насекомое другой породы – отсутствующее в энтомологическом атласе. Это была бабочка, отлитая из бронзы, высеченная из камня, вырубленная из крепких пород дерева. Бабочка – гигант. Бабочка – воин.

Гена, обескураженный произошедшей в супруге переменой, внимательно прочитал каждое слово сакрального текста и не на шутку разволновался:

– От мама! От мама! Это я понимаю! Вот это я понимаю! И скажи спасибо…

– Спаси-и-ибо?! – прорычала Вика, неожиданно ощутив всю прелесть земного тяготения. – Спаси-и-ибо?!

Вольчик собрался было ответить утвердительно, но не успел, потому что… В общем, не успел Гена-очешник ничего ответить, ибо руки прежде послушной супруги от локтя сложились в хорошо знакомую фигуру, чаще всего сопровождаемую кратким: «На-а-а тебе!» или «Вот тебе!», или «Понял?!»

– Понял?! – Вика повторила похабный жест, не имеющий ничего общего с фигурой из трех пальцев, и вылетела из комнаты, с нескрываемым удовольствием хлопнув дверью.

Мадам Вольчик, оскорбленная до глубины души, торжествующе смотрела из окна второго этажа за полетом взбунтовавшейся невестки.

– Даже не думай! – осадила императрица разволновавшегося сына и забаррикадировала своим венценосным телом входную дверь. – Вернется!

Вика не вернулась.

Звонили ее родителям с пожеланиями спокойной ночи. Звонили подругам, осторожно осведомляясь: «А разве Виктория не у вас?» Звонили в милицию с просьбой принять заявление о пропаже вышеуказанного лица. Милиция принимать заявление отказывалась, предлагая подождать ровно три дня – «вдруг явится». Звонили в больницы, в морг: «Не у вас ли часом?» Потом совещались, куда еще позвонить, и начинали звонить по второму кругу.

К утру устали и заснули, не раздеваясь, рядом с телефоном, держась за руки.

Вика утра дожидаться не стала и погрузилась в объятия Морфея ровно в 21.00 в квартире ушедшей на покой балерины, ненавидящей уродов-мужчин вкупе с породившими их матерями. На работу супруга Гены Вольчика и по совместительству хозяйка торговой точки не вышла, а краснодарский бизнесмен решил свести счеты с жизнью.

Пока Гена выбирал подходящий способ, королева-мать готовила завтрак, наслаждаясь имперским одиночеством и исключительными возможностями бытовой техники. На тефалевской сковороде шкворчали оладьи, в блестящей кастрюле весело постукивали друг о друга кувыркающиеся в кипящей воде яйца, потрескивала микроволновая печь, реанимирующая вчерашние котлеты, – жизнь была прекрасна и удивительна.

Гена думал иначе, изо всех сил пытаясь отвлечься от соблазнительных запахов, долетающих снизу.

«Лучше газ», – рассуждал Вольчик и рисовал в своем воображении картину собственных похорон. VIP-гроб из дорогих пород дерева, гофрированное изголовье, красные розы в черных вазах и убитая горем Вика в шляпке с траурной вуалью в легкомысленную мушку. Что-то не складывалось: сказка никак не становилась явью. Гена зажмуривался сильнее. Потом еще сильнее. А потом вспоминал, что газа в доме нет, и, значит, все неправда.

«Тогда таблетки! – менял стратегию бывший футболист. – Уснуть и не проснуться. Придет Вика, увидит на столике рассыпавшиеся капсулы, бросится ко мне, а я холодный. И синий. Губы синие. Руки синие. И глаза стеклянные. И в небо смотрят. Тоже синее. Положит на глаза пятаки и заплачет». Такой портрет себя любимого с пятаками вместо глаз краснодарского бизнесмена совершенно не устраивал.

«Может, вены перерезать? В ванной. Чтоб не больно, – продолжал фантазировать Вольчик. – Или в бассейне? Вика придет, а вода красная. И я плаваю лицом вниз. В костюме. Она как закричит! Все сбегутся и давай меня багром из бассейна вытаскивать. Проткнут еще!»

«Умерев» трижды, Гена ощутил зверский аппетит. Бывший футболист в унисон с матерью подумал о том, как все-таки жизнь прекрасна и удивительна!

– Ты только подумай! Разве это жизнь? Разве такой должна быть жизнь молодой женщины? – вместе с дымом выдохнула бывшая балерина, рассматривая сидящую напротив Вику. – Дай сахар, деточка.

Бывшая ученица без настроения потянулась за хрустальной шкатулкой, явно не предназначенной для хранения сыпучих веществ.

– Жизнь молодой женщины, – продолжала излагать основные пункты гендерной программы хозяйка квартиры, – должна быть прекрасна и удивительна! Понимаешь, прекрасна! И ты в ней – ка-ра-лева. Ка-ра-лева, а не бедная родственница. Скажи мне, девочка, ты ка-ра-лева?

Вика виновато опустила глаза долу.

– Нет. Не ка-ра-лева! – признала удручающий факт расплывшаяся в талии танцовщица. – Тогда кто ты?

Вика собралась было ответить, но успела только набрать полную грудь воздуха. Ответ прозвучал сам собой:

– Извиняюсь, дура. Только дура начинает замужнюю жизнь, поселив свекровь рядом со своей спальней. Да бог с ней, со спальней! Рядом с собой.

– Она вырастила мне мужа, – попробовала восстановить справедливость Вика.

– Она вырастила себе сына, а не тебе мужа. Это психология всех одиноких мамок. В твоем возрасте это положено знать, дорогая. Посмотри на меня! У меня было четыре брака, два из них распались, потому что мы жили в одной квартире со свекровью. И оба раза это были разведенные тетки, как две капли воды похожие на твою родственницу. Скажи мне честно, она гладит твоему Гене носки?

– Нет.

– А рубашки?

– Это делаю я.

– А что тогда делает она? Стирает? Убирает? Готовит? Копается в огороде? Варит варенье?

Вика попробовала восстановить в памяти трудовые обязанности свекрови, но не смогла:

– Ничего. Гена говорит, в доме должна быть одна хозяйка.

– Правильно говорит твой Гена – она и есть «в доме хозяйка». А ты – Золушка. Дворовая девка-холопка с величавым именем Виктория!

– И что делать? – не веря в успех, спросила Золушка.

– Убирать! К чертям собачьим!

– Ка-а-ак?!

– Просто: у-нич-то-жать, ликвидировать. Как это сделала я! Я уничтожила двух последних свекровей и была счастлива с их сыновьями до тех пор, пока те…

– Не узнали? – с ужасом подхватила бывшая ученица.

– Чего не узнали? – потеряла мысль четырежды бывшая жена.

– Что вы уничтожили… – прошептала Виктория Вольчик.

– Кого? – удивилась ее наперсница.

– Их, – коротко уточнила Вика и с пониманием закрыла глаза, избегая некорректного вопроса о способах ликвидации объекта.

– Я купила им квартиры. Заметь, каждой. И не на соседней улице, а в отдаленных районах города, откуда добраться – целая проблема.

– И все?

– И все. Всем удобно, и все счастливы.

Вика, опешившая от простоты предложенного решения, крепко задумалась.

– Поговори с мужем. Вы небедные люди. Это реально. А пока живи у меня столько, сколько понадобится.

Спустя три дня Вика приступила к работе, поставив Гене ультиматум, несоблюдение условий которого каралось разводом. В течение недели велись переговоры, сопровождаемые бурными соитиями в малогабаритной квартире краснодарской Плисецкой. По итогам дискуссии краснодарский бизнесмен Вольчик выбросил белый флаг.

Сыновний приговор королева-мать выслушала с поджатыми губами, тем не менее от проклятий удержалась и, мысленно просканировав возможные выгоды, глубокомысленно изрекла:

– Ночная кукушка всегда дневную перекукует!

Взмокший от напряжения Гена покраснел от материнской прозорливости и не нашел ничего лучше, чем задать дурацкий вопрос:

– А что делать?

Подлежащая депортации императрица не удостоила ренегата ответом, а через час потребовала щедрые отступные: квартира должна быть в центре города, на третьем этаже, с застекленной лоджией не менее шести метров, с кухней не менее двенадцати, с мусоропроводом и желательно в новом фонде. Телефон само собой, никакого газа, да, и еще – рядом с парковой зоной.

При этом мадам Вольчик предупредила обалдевшего от маминых запросов сына о том, что сама деньгами не располагает – даже на ремонт – и вообще не возражала бы против участия в семейном бизнесе, но, конечно, после того, как основательно восстановится после нервного истощения на одном из курортов Черноморского побережья.

В этот день близость между супругами не состоялась. Гена лежал с обреченным видом на тахте в небезызвестной квартире и тяжело вздыхал, уставившись в потолок. Вика обмахивала своего самца крылышками и поглаживала по груди тоненькими лапками, напевая незатейливую песенку о лучших временах, когда «только ты да я, да наши дети».

– А как же моя мама? – чуть не плакал Вольчик, чувствуя себя предателем.

– А какое мне до этого дело? – поводило головкой говорящее насекомое.

– У наших детей, – планировал Гена, – должна быть бабушка!

– У наших детей, – обещала ему Вика, – будут две бабушки.

– Правда? – пытался удержать слезы будущий папаша.

– Правда, – с неудовольствием признавалась Виктория.

Придя к консенсусу, супруги попытались повторить процедуру зачатия, но безрезультатно. Гена приподнял простыню и огорчился от увиденного.

– Нет… – виновато сообщил он партнерше.

– Ну и ладно, – успокоила его супруга и с облегчением упала рядом. – В другой раз.

– Я надеюсь, дома? – миролюбиво расшаркался несостоявшийся любовник.

– У нас дома, – с удовлетворением добавила Вика.

– У вас дома так уютно! Так уютно! – щебетали сестрички Баттерфляй, суеверно отводя глаза от округлившегося живота когда-то главной бабочки знаменитого краснодарского трио.

– Очень у вас уютно, – выставляли высший балл родители Виктории.

– Только где же ваша мама? – интересовались в меру любопытные соседи.

– Наша мама, – невозмутимо отвечала временно полноправная хозяйка дома, – живет в нашей квартире по улице Леси Украинки, дом пять, квартира одиннадцать.

– Это в каких же домах? – не сдавались пришельцы. – Часом, не в новых ли?

– Часом, в них, – дразнила Вика соседей.

– Какой хороший сын! – качали те головой. – Хорошая мать – хороший сын!

В паре двух хорошистов Вике места не предполагалось. Но пусть лучше так, чем «свя-азанные ад-но-о-ой целью! Ско-о-ованные ад-но-о-ой цепью!»

На цепи верным псом метался Гена, пытаясь служить двум богам. Точнее – богиням. И та, и другая гладили верного пса по загривку, щекотали под мордой, хватали рукой за беззащитное брюхо. Пес то рычал, то взвизгивал от радости и продолжал носиться по кругу как угорелый.

– Почему так поздно? – недовольно встречала королева-мать навьюченного огромными пакетами сына.

– Где ты был? – строго вопрошала жена.

– Да бля-а-а-а! – не выдержал Гена женского прессинга и запил в черную.

На фоне постигшего семью Вольчик несчастья консолидации сторон не произошло. Каждый был занят своим делом: Вика берегла свою чахлую беременность, королева-мать снимала выручку с торговых точек, Гена боролся с похмельем.

Это был заведомо неравный бой. «Сегодня – все!» – по утрам решительно заявлял краснодарский предприниматель значительно увеличившейся в объемах супруге. Из-за грушевидного живота виднелись верхние концы крыльев, утративших свою привлекательную окраску. Теперь – просто сереньких.

– Я точно тебе говорю! – грозно объявлял Гена и усаживался за стол, обжигая нежное существо перегаром.

– Не дыши на меня! – отекшей лапкой отмахивалась бабочка.

– Парр-донн! – икал Вольчик и ронял голову на грудь.

– Я так больше не могу, – просила о сочувствии Вика.

– И я, – соглашался Гена.

– Позови мне сына! – требовала свекровь каждое утро.

Вика просто передавала трубку.

– Мамуля! – искренне радовался застигнутый врасплох мальчик.

И мамуля начинала читать проповедь в жанре беседы с членами общества анонимных алкоголиков. Текст до Вики долетал в трансформированном Геной варианте.

– Я алкоголик? – неподдельно изумлялся Вольчик. – Почему? Что, значит, не могу? Могу! Просто не хочу! Кто сказал, что я плохой муж? Ви-и-ика?!

Вика отрицательно мотала головой и даже перекрещивала руки во имя пущей убедительности.

– Лю-у-уди? Каки-ие, на хер, лю-ууди?

Дальше, видимо, шло подробное перечисление персоналий. Гена, пошатываясь, комментировал некоторые из них, брезгливо заворачивая нижнюю губу.

– И этот? От су-у-ука! – вычеркивал Вольчик из обширного списка знакомых когда-то приятно звучащее имя. – Так он у меня деньги заня́л! – возмущался Гена, делая круглые глаза.

Впрочем, словосочетание «круглые глаза» могло быть адресовано любому представителю азиатской расы, но только не краснодарскому предпринимателю. У краснодарского предпринимателя глаз не было. В смысле их не было видно за отечно-пастозными шторками грыжевых мешков. Но это не мешало Вольчику смотреть на мир сквозь узенькие щелочки, куда с трудом помещались все те, о ком с надрывом кричала его родительница.

– Ну и хер с ними! – соглашался Гена и делал шаг к холодильнику. – На-а-а, – протягивал он трубку жене.

– Скажи ему, что я его прокляну, – обещала королева-мать.

– Она тебя проклянет! – пугалась Вика.

– Ну-у и хер с ней! – отмахивался голкипер Вольчик от назойливого форварда.

– Что он сказал? – пытала свекровь невестку.

– Вы же слышали! – стеснялась Вика повторить сказанное.

– Дай ему трубку! – снова требовала мадам Вольчик.

Вика протягивала трубку супругу, трубка изрыгала трехэтажные проклятия, Гена смотрел на нее, не отрываясь, и таинственно улыбался. Дождавшись секундного молчания в трубке, Вольчик хрипло орал:

– Кто тебя будет кормить, дура?

«И правда, дура», – думала про себя Вика, догадывающаяся о том, каковы объемы материальных вложений в имперский образ жизни.

– Пошла на хер! – завершал разговор Гена и нажимал на красную кнопку. Трубка умолкала и находила свое пристанище в мусорном ведре.

– Ге-е-ена, – робко просила Вика, смиренно сложив руки на животе.

– И ты пошла на хер! – совсем уже миролюбиво ронял Вольчик и наконец-то открывал холодильник.

Так могло продолжаться неделю. Потом Гена начинал умирать.

– Ви-ика! – кричал насмерть перепуганный Вольчик. – Спаси-и-и меня!

«Спаси меня» подразумевало под собой следующий алгоритм: звонок наркологу – визит нарколога – дежурство нарколога – отъезд нарколога – счастье. Вика любила нарколога как родного и почтительно называла довольно молодого человека Леонид Львович. Доктор Троицкий страдал от невыносимости бытия и периодически, в свободное от работы время, восстанавливал гармонию с миром путем принятия на грудь. Поэтому алкоголизм серьезным грехом не считал, но и в помощи не отказывал, особенно если предоставлять ее приходилось по двойным тарифам выходного дня, на условиях полной конфиденциальности, частого обращения и проч., и проч., и проч.

Завидев доктора, Гена радовался как ребенок, подозревая, что с его приходом на дом снизошла благодать. Ослабевший от иссушающей страсти краснодарский бизнесмен доверчиво тянул к Троицкому руки, а Вика – конверт с деньгами. И каждому было обещано исцеление, ну а кто старое помянет, тому глаз вон. И не очень-то важно, что рецидив случается раз в месяц, а то и чаще. Главное – верить, все в наших руках.

В Гениных руках были непроходившие дыры от игл, а в руках Вики – скомканный кружевной платочек.

– Берегите себя! – шептал ей Леонид Львович и галантно целовал перед уходом руки.

Иногда Вике казалось, что от спасителя попахивает спиртным, но она гнала прочь эти дурные мысли, дабы не осквернить святыню.

– Звоните, если что… – медлил с уходом Троицкий, тщательно пытаясь вспомнить: «Где же я ее все-таки видел?» Предположить, что жены краснодарских бизнесменов в свободное от супружеских обязанностей время исполняют в кабаке танец живота, Леонид Львович не осмеливался. А больше ведущий нарколог соответствующего диспансера нигде и не бывал, поэтому объяснял все просто – дежавю.

Спустя неделю дежавю рассеивалось, потому что Геннадий Вольчик возвращался к повседневной жизни мужа беременной женщины, сына мужественной матери и представителя разнокалиберного бизнеса города Краснодара. Энергия била в нем через край: каждое утро он выжимал для любезной супруги сок, насыщенный витаминами; заезжал к матери с порцией свежей прессы; подсчитывал выручку и возносил хвалу Богу, обливаясь потом в собственном тренажерном зале. Завершался день релаксацией в сауне, построенной во имя здорового образа жизни и ныне, и присно, и во веки веков. Аминь.

Близилась к концу Викина беременность, а вместе с ней и эпоха Гениного процветания. Подросло молодое племя конкурентов, методично наступающее бизнесмену Вольчику на пятки. Наступило время бутиков и статусных аксессуаров, респектабельная публика все реже и реже заглядывала на рынок, ставший достоянием рабоче-крестьянской аудитории. Пора было менять стратегию.

– Ка-а-ак? – вопрошал Гена, провожая взглядом уходящих от него потребителей.

– Да очень просто, – подсказывала Вика. – Расширяй потребительскую линейку.

– Семечками, что ли, торговать?

– Ну почему обязательно семечками? На очки когда спрос?

– Летом.

– Значит, торгуй тем, на что спрос зимой.

– Валенками, что ли?

Сильно беременная супруга прыснула, поперхнулась и неожиданно побледнела:

– Ой…

– Что с тобой? – жизнерадостно подхватил Вольчик.

Вика вскочила со стула и тут же согнулась, обхватив живот руками. Тянуло вниз. «Треклятое тяготение!» – возмутилась женщина, уставшая быть Ньютоном, и решила оказать судьбе стойкое сопротивление. Бывшая спортсменка аккуратно приземлилась на стул и приступила к дыхательным упражнениям. Вика знала, что делала: дыхательный ритм вскоре восстановился, и боль отпустила. «Значит, не схватки», – успокоила себя будущая мамаша и повернулась к побледневшему Гене.

– Матка тренируется, – сообщила она супругу и изложила краткое содержание последней лекции в «Школе будущих матерей» при женской консультации. Детализированный рассказ придал Гениной бледности свинцовый оттенок, а Вике – чувство уверенности.

– Рано еще! – залихватски пообещала она и предложила приступить к трапезе. В меню значились котлеты, алчно заглатываемые перенервничавшей женщиной. Вольчик ел без аппетита и с тоской поглядывал на жизнерадостную супругу.

– Я не понимаю, – с набитым ртом рассуждала Виктория. – Ты же отец! Чего ты так пугаешься. Неужели твоя бывшая жена не обсуждала с тобой…

– Я был на сборах, – вяло оборонялся Гена. – Когда Стас родился, я…

– Это неважно! – не без удовольствия подвела итог истребительница котлет. – Между супругами не должно быть секретов. Неужели тебе не интересно, как появится на свет наша девочка?

Вольчик постеснялся сказать, что вообще-то не очень, а поэтому старательно затряс головой.

Ночью Вику рвало, и с каждым позывом наполнялась влагой постель, и Гена мужественно подставлял размахренным в желудке котлетам пластиковое ведро до тех пор, пока измученная супруга не завопила во весь голос:

– Это во́ды!

– А-а-а?! – встрепенулся Вольчик. – Попить принести?

– Во́ды отходят! – истошно орала Вика и требовала телефон.

Гена вызывал «Скорую». Диспетчер зачем-то уточнял возраст роженицы, примерный срок родов, бестактно требовал отчета о характере выделений и наконец назвал будущего отца истеричкой.

– Ждите! – пообещала трубка и затрещала короткими гудками.

Пока ждали, изучали список необходимых вещей, нашли только зеленку, к ней прибавили одноразовые станки, тапочки и паспорт. Вика посмотрела на часы – было ровно 2.30 – и схватилась за телефон.

– Я рожаю, – радостно сообщила она сестрам Баттерфляй, только-только завершившим свой трудовой день. – Да не больно мне, – засмеялась когда-то главная бабочка. – Даже живот не болит.

Те, видимо, поинтересовались, а хорошо ли это, и, успокоившись, пожелали удачи. Следующая по списку была мама. Впрочем, до мамы дело не дошло, потому что до Вики «дошла» «Скорая помощь».

– Готовы? – устало поинтересовалась фельдшерица.

Вольчики весело замахали руками и затрясли головами.

– А это что? – зашипела та, тыча пальцем в заплывшие жирком крылышки.

Вика с недоумением начала разглядывать собственные руки.

– Кольцо.

– Какое кольцо?! – возмутился белый халат. – Это, я спрашиваю, что?

– Маникюр? – робко поинтересовалась Виктория.

– А ну срезайте! – строго приказала фельдшер и приготовилась ждать.

– Зачем? – изумилась Вика.

– Сказала – срезайте. А то в роддоме срежут. Додумалась тоже! Ты куда собралась? Рожать?! Или на дискотеку?

Вольчик обиделась и заплакала.

Фельдшерица осталась довольна реакцией роженицы и милостиво пояснила:

– Не положено! Полная санация.

Сидя у себя в коттедже за экстренным маникюром, Вика еще верила в сказку о «полной санации», поэтому легко рассталась с большим количеством женских мелочей – от пилки для ногтей до красивой ночной сорочки – при входе в «чистилище» городского роддома. Роженицу Вольчик, прошедшую через полный набор процедур и теперь сиявшую стерильной чистотой, препроводили под строгие очи дежурного врача, поднятого звонком из приемного отделения.

– Что-о-о-о? Подержать внизу не могли, что ли? – заворчал уставший за смену доктор. – Мне дежурство сдавать через час… На ком эта ваша Вольчик висеть будет?

Как выяснилось часом позже, вешалка для нее была подготовлена заблаговременно в лице заведующей отделением Алевтины Петровны Уткиной.

О ее мастерстве и деловитости в Краснодаре ходили легенды, рожать у Уткиной было не просто безопасно, но уже и статусно.

– И у кого вы рожали? – брезгливо морщила носик молодая мамаша, качающая в сквере коляску.

– Так вот и так вот. У Алевтины Петровны, – отвечала непрезентабельная с виду еще одна молодая мамаша.

– У Алевтины Петровны? – не верила своим ушам мамаша номер один. – У Уткиной?

Получив положительный ответ, быстро успокаивалась и приглашала дружить уж очень с виду непрезентабельную мамашу номер два. Так формировались целые сообщества молодых матерей имени Алевтины Петровны Уткиной. Активным членом такого сообщества предстояло стать и Виктории Вольчик, на встречу с которой так спешила знаменитая обладательница птичьей фамилии. Разумеется, не бескорыстно. Но, стоит добавить, к чести Алевтины Петровны, всегда добросовестно и ответственно. Уткина искренно любила свою профессию, себя в профессии, своих девочек и свои гонорары.

Вот и сегодня она просто любовалась своей новой пациенткой, умоляющей принять экстренные меры.

– Ложись, ласточка, сейчас я тебя посмотрю.

– Меня уже смотрел он, – капризно поджав расплывшиеся по лицу губы, сообщила Вика.

– Альберт? Мы знаем.

Виктория оглянулась по сторонам, пытаясь обнаружить хотя бы одного человека, присутствие которого позволило бы произносить Уткиной это величественное «мы». Алевтина Петровна ласково погладила свою протеже по животу и нежно заворковала:

– А схваточек-то у нас нет. И водички-то у девочки нашей маловато. Вот мы сейчас мою красавицу простимулируем… – Посмотрела на часы. – И скоренько родим…

Вика возмутилась:

– Не надо мне никакой стимуляции! Я хочу рожать сама! Естественным образом, – потребовала теоретически грамотная роженица.

– И рожай на здоровье, – продолжала нежно крякать Уткина. – Говорю же – приедь заранее, я тебя откапаю, подготовлю, понаблюдаю – и в срок родим… Не-е-ет, они сами… Сами… Сами с усами. Стимулируем! – крякнула Алевтина Петровна в коридор и присела на кровать.

Вика уливалась слезами: все шло наперекосяк, не так, как она планировала, по-дурацки.

По-дурацки крякала Уткина, по-дурацки ставили систему, по-дурацки задавали вопросы и зачем-то заглядывали под простыню, сопровождая таинственным: «Два пальца, три пальца…» Наконец-то Алевтина Петровна посмотрела на часы и скомандовала: «На кресло!»

Возлежащую на кресле Вику просили о невозможном и кричали: «Какай! Какай вниз!» Роженица возмущалась и жалобно просила: «Я здесь не могу! Пустите меня в туалет». В туалет пускать отказывались и бестактно переглядывались между собой.

«Они думают, я сумасшедшая!» – догадалась Вика и разом устала, отчего Алевтина Петровна рассвирепела и хлопнула роженицу по голому бедру.

– А ну прекрати истерику! Тужься!

– Я тужусь, – залилась слезами Вика.

– Плохо! Плохо тужишься, озорница! – прикрикнула на роженицу пожилая акушерка и панибратски окликнула Уткину: – Аля!

Аля подскочила и заворковала:

– Давай! Давай! Давай!

Ну… Вика и дала… Девочку Дарью Геннадьевну Вольчик весом 2750 г и ростом 52 сантиметра. На часах было 14.21.

Дашку крутили, хлопали по попе, радовались, что та орет, и тестировали по Апгару. Уткина хмурилась и выжидательно смотрела на неонатолога. Неонатолог – на Дашку. Дашка – в никуда. А новоиспеченная мамаша требовала приложить новорожденную барышню к груди, дабы восстановить прерванную насильно связь.

Гонорар требовал соответствия, и Дашка уткнулась головенкой в материнскую грудь. А дальше процесс пошел иначе, чем обещали авторы многочисленных энциклопедий для беременных. Вместо совместного пребывания матери и ребенка Дашке была предложена палата интенсивной терапии и компактный кувез, а Вике – «что пожелаете». Молодая мамаша пожелала восполнить утраченные силы и жалобно попросила еды. Еда в виде тарелки с застывшим пюре была возложена Вике на грудь. И это была самая вкусная еда в мире!

– Есть, кормить, спать, гулять – это твое основное занятие, – просвещала Уткина несколько истеричную Викторию Вольчик, опустив конверт с гонораром в бездонный карман.

– Да, – соглашалась Вика и уливалась слезами.

– А что мы плачем? – ласково интересовалась Алевтина Петровна, мужественно отрабатывая гонорар.

– У меня пропадет молоко, – жаловалась новорожденная мать.

– Ходи корми, – направляла ее Уткина.

– Меня не пустят, – рыдала Вика.

– Тебя пустят, – ответственно заявляла Алевтина Петровна.

– А Гену?

– И Гену пустят… На минуту. Посмотреть.

– На мину-уту? – выла Вольчик.

– На минуту, – строго подтверждала Уткина, диагностируя послеродовый психоз. – Это роддом, а не место свиданий.

Алевтина Петровна славилась своей либеральностью и широтой взглядов. За это ее и любили клиенты, а коллеги томились от зависти и считали сверхприбыли заведующей. Все роженицы делились на две категории: уткинские и все остальные. С уткинскими приходилось считаться. У них были гарантированная неприкасаемость и право звонить домой прямо из центра управления отделением. В целях восстановления психической стабильности ряду пациентов Алевтина Петровна даже выдавала ключ от собственного кабинета. Вика принадлежала к их числу. Поэтому нет ничего удивительного в том, что подругами в роддоме она не обзавелась и в момент выписки никто не махал ей из окон многоместных палат, наполненных детским ревом и взорванных женским хохотом. Зато ее провожала сама Алевтина Петровна Уткина, всеми силами пытающаяся поставить точку в устном договоре с клиентами.

– Ну… приходите еще, – бодро напутствовала заведующая чету Вольчик. – За вторым…

– Придем, – обещал Гена и радостно потряхивал кряхтящий сверток.

– Попозже, – поправляла его Вика и снова слезно благодарила Алевтину Петровну.

– Помни, – крякала та. – Есть, кормить, спать, гулять!

– Есть, кормить, спать, гулять, – старательно повторяла молодая мать и тянула мужа к двери.

– Ну что ж, – философски подводила черту Уткина. – В добрый путь.

– Какая женщина! – восхищался Гена и закатывал глаза от умиления.

– Да уж, – сглатывала слезы Вика и про себя обещала всякий раз ставить свечку за здравие благодетельницы Алевтины Петровны.

Исход из роддома закончился неожиданно буднично – скандалом.

– Еду в Италию, – сообщил Гена и резко потянул розовый бант, обвивший драгоценный сверток.

– В какую Италию? – опешила Вика. – Когда?

– Завтра в Москву, потом – в Милан, – сказочно зазвучали названия городов.

– А я?

– А у тебя здесь Италия: с дочечкой в обнимку. С моей ласточкой… – заворковал Вольчик. – С моей козочкой. С мандаринкой моей ненаглядной…

Вика, не отрывая глаз от китайской физиономии физиологически незрелого младенца, не верила своим ушам:

– Сейча-а-ас?

– Викуля, – напомнил Гена. – У меня дети. Это бизнес.

– Дети – это не бизнес! Дети – это святое!

– Дети – это дети, – печально сообщил Вольчик. – И дети хочут кушать.

– Есть! – завизжала Вика и с остервенением схватила Дашку. Новорожденная пискнула, проявив женскую солидарность.

– Чо ты ее хватаешь?! – начал раздражаться Гена. – Дай сюда.

– Отойди! – рыдала супруга и судорожно прижимала к себе свое «национальное достояние».

Зазвонил телефон.

– Ви-ика! – проорала трубка голосом одной из младших Баттерфляй. – Мы тебя поздравляем!

– Это не Вика, – честно признался Гена.

– А где Вика-то? – недоумевали товарки.

– Вика кормит, – не менее честно соврал Вольчик.

– Она ко-о-ормит! – заверещала трубка.

– Угу, – неуверенно промычал молодой отец.

– А кто это там так громко плачет? – в очередной раз поинтересовалась трубка. – Дочка?

– Дочка, – подтвердил Гена и на всякий случай наврал: – Молока не хватает.

– Да-а-а? – изумились на том конце провода. – Может, купить?

– Дуры вы, девчата, – рассмеялся Вольчик и тут же посуровел лицом. – Не могу больше говорить.

– И не говори, – разрешили сестры Баттерфляй и пообещали прийти вечером. – Не помешаем?

– Ви-ик! – закричал Гена, перекрывая вой жены. – Девчонки приду-у-ут.

– Сво… сво… сволочь, – захлебывалась та и покрывала поцелуями скукоженное Дашкино личико. – Никого-о-о не хочу видеть! Ни тебя! Никого-о-о!

Вольчик, оторопевший от затянувшегося протеста, налился краской и рявкнул:

– А ну замолчь!

Вика поперхнулась, окаменела, и на дом спустилась пронзительная тишина, через секунду взорванная Дашкиным верещанием. Орала она битый час, на одной ноте невыносимой жалобы. Гене стало стыдно, и он заплакал:

– От я дурак, Вика! От я дурак! На черта мне эта Италия?! Милан этот гребаный! От я дура-а-ак! Я дурак, – чистосердечно признавался Вольчик и обещал разорвать эти треклятые билеты. И гори он синим пламенем, этот бизнес, когда тут такое дело: и Вика, и Дашка, и радость-то какая! И ждал-то он как эту дочку свою – козочку, ласточку, мандаринку…

– Нет уж, поезжай, – великодушно разрешила супруга и многозначительно добавила: – Бизнес есть бизнес.

И спустилось на дом счастье, а вместе с ним – императрица-мать, бедные родственники жены, то есть Викины родители, и две вертлявые бабочки когда-то знаменитого трио «Сестры Баттерфляй».

Обласканная Дашка многозначительно кряхтела в кроватке, а Гена фонтанировал за праздничным столом, предлагая поднять бокалы за эту козочку, за эту ласточку, мандаринку, ну и за Вику, конечно, заодно.

Примерно то же самое предложил сделать счастливый отец и пассажирам авиалайнера Москва – Милан в ожидании приглашения на посадку. И некоторые с удовольствием поддержали светящегося от радости краснодарского бизнесмена Геннадия Вольчика. И вместе с ними – еще некоторые. И потом долго сотрудники Шереметьева от миловидных продавщиц дьюти-фри до представителей Службы безопасности вспоминали это памятное дежурство, и все потому, что кто-то из пассажиров, уставших от Гениного хлебосольства, имел неосторожность произнести некорректное:

– Да ну тебя на хрен! Сам пей.

Короче, с рейса краснодарского бизнесмена, направлявшегося на выставку в Милан, благополучно сняли, предварительно уложив сопротивляющегося счастливца в суровые объятия Службы безопасности. Но нежно… Ибо кто ж не понимает! Такая радость… Правда, быстро улетучивается, оставляя за собой плотное облачко обманутых ожиданий.

Например, довольно быстро улетучилась надежда на дальнейшее развитие Гениного бизнеса. После феерической поездки в Милан краснодарского предпринимателя Вольчика переименовали из Очешника в Итальянца, а показательный эпизод рассказывали как анекдот, «произошедший с моим товарищем (братом, сватом, соседом по лестничной клетке и т. д.) в аэропорту Шереметьево» (название аэропорта так же легко видоизменялось, как и образ главного действующего лица). Гена нового прозвища стыдился и даже пару раз бросался в рукопашную, пока история не забылась, как прошлогодний снег.

Не менее быстро развеялись и Викины надежды: сначала на грудное вскармливание, потом на безоблачное материнство. Дашка часто болела, не набирала вес, покрывалась по поводу и без повода атопическим дерматитом. Одним словом – росла и развивалась, как большинство детей, окруженных безмерной родительской заботой.

– Что я говорила?! – грозно вопрошала королева-мать незадачливого бизнесмена. – Что я говорила?!

Вольчик отводил глаза в сторону и чувствовал себя предателем по отношению к супруге.

– Все надо делать вовремя! – подсказывала ответ идеальная мать. – Положено девять месяцев? Значит, девять месяцев! Ни больше, ни меньше… Нет, на тебе: решила и родила.

– Так вышло, – виновато оправдывался Гена.

– Вот то-то и оно, что вышло! – возмущалась мадам Вольчик в своей комфортабельной квартире. – Слушать надо было, а то сама! Сама-а-а…

– Я сама знаю, что, когда и сколько нужно моей дочери, – металлическим голосом отвечала Вика по телефону свекрови. – Сколько. И когда…

Разгневанная бабушка бросала трубку и тут же набирала сына.

– Это невозможно, – лицемерно выдавливала она из себя слезы. – Никакого уважения пожилому человеку, словно я и не бабушка вовсе, а так – посторонний человек… Сы-но-ок, – молила она в трубку, – ничего ей не говори. Бог ей судья. Бог, он все видит, – ласково грозила она наследнику.

Гена искренне огорчался и шел восстанавливать справедливость. Восстанавливалась она двумя способами: либо до полного алкогольного беспамятства, либо до изнеможения в спальне после громкого скандала. И тот, и другой способ действовал безотказно. Во всяком случае, на Гену.

Жизнь в семействе Вольчик обрела стойкую цикличность. Фаза семейного покоя сменялась фазой подготовки к бракоразводному процессу.

– Да пошла ты на хрен! – орал Гена, одним махом отметая все Викины доводы, почерпнутые из раздела «Советы психолога» в журналах для женского чтения.

– Да пошла ты на хрен, – повторялся Вольчик в итоговой части бесед с матерью и сопровождал это словами возлюбленной: «И вообще прекрати лезть в нашу жизнь!»

Обе женщины были периодически счастливы и тогда с готовностью прощали друг друга до тех пор, пока сам Гена не поставил вопрос ребром:

«Больше не могу, – признался он сам себе. – Либо сопьюсь, либо убью, на хрен, обеих».

«А как же Дашка?» – взывала совесть.

Сказать: «Ну и хрен с ней, с Дашкой», язык не поворачивался. «Что же я, Иван Грозный? – пугался Гена и шел к дочери со слезами на глазах: – Да ты, моя ласточка! Да ты, моя козочка! Да ты, моя мандаринка!»

Дашка смотрела на отца круглыми глазами из-под густой челки и морщила носик от стойкого амбре.

– Плохо пахнет от папки? – сюсюкая, интересовался Вольчик.

На что Дашка отвечала:

– К-а-ака…

– От это правильно, – соглашался Гена. – Еще какая ка-ака!

Дашка опускала голову.

– Обними папу, – требовал Вольчик.

– Неть, – качала головой девочка.

– Ну поцелуй…

– Неть, – упиралась Дашка.

– А че так? – злобно интересовался Гена. – Мама сказала?

– Неть.

– А вот мы узнаем «неть» или «дать», – с нескрываемой агрессией обещал Вольчик и спускался вниз на кухню к поникшей Вике.

– Не смей в таком виде подходить к Дашке, – выдвигала она очередной ультиматум.

– Ща-а-ас, – широко улыбаясь, обещал Вольчик.

Так звучала увертюра к фазисному скандалу, от звуков которого Дашка закрывала уши и залезала под кровать.

С удивительным постоянством это продолжалось до тех пор, пока в одно из вечерних представлений Гена не попытался достать дочь из-под кровати. Дашка по-звериному визжала и упиралась ногами, отчего отец пришел в необыкновенное возбуждение и со всей силы дернул сопротивлявшуюся девочку за руку, после чего та истошно заорала.

– Прекрати! – колотила его по спине обезумевшая от страха Вика. – Прекрати!

Вольчик все-таки извлек дочь из-под кровати. Встряхнул как следует маленькую негодницу и поставил перед собой, белую, как мел. Правая рука безжизненно висела вдоль тела, а детское плечико как-то странно деформировалось.

Вика, не понаслышке знакомая с различными травмами, застыла от ужаса и зажала ладонью рот с такой силой, что побелели пальцы. «Только бы не закричать!» Гена, довольный достигнутым результатом («Вот она, полюбуйся! Пусть поглядит на свою мать, истеричку»), победоносно посмотрел на жену и, увидев такую «странную» реакцию, мгновенно заразился пульсирующим на ее лице ужасом. Почти протрезвев, он бросился к дочери, схватил ее за плечики, от прикосновения к которым та снова истошно закричала, и начал ее трясти:

– Дашенька! Дашулечка! Козочка моя! Ласточка… Что папа сделал не так?! Что папа сделал своей девочке?

Девочка как воды в рот набрала и, не отрываясь, смотрела на мать. Вика ощупала плечо и прошипела причитающему супругу:

– Вызывай «Скорую»… У нее шок.

В больнице оба врали, уклончиво отвечая на вопросы травматолога, растерянно покачивающего головой. Спустя несколько дней в череде обследований выяснилось, что у Дашки резкое снижение слуха, некоторое отставание в развитии и повышенная возбудимость.

Все, что было далее, вспоминать Вика не любила. Гена – тем более. К этому эпизоду в семействе Вольчик предпочитали не возвращаться, наложили табу, минимизировали его до огромной точки, откуда брала начало новая жизнь.

Центром ее стала близлежащая деревянная церковь Всех Святых, выкрашенная голубой краской. Там внутри каждый из супружеской четы Вольчик обрел то, что искал.

Гена, например, строгого отца в лице батюшки Николая. Это перед ним в те страшные дни Вольчик исступленно падал на колени и просил наказания, не давая шагу шагнуть.

– Пить брошу, – обещал он. – Только помоги!

– Не того просишь, – сурово останавливал поток причитаний отец Николай. – Не в моей власти… Вот Его проси, Отца Нашего, – разворачивал он Гену лицом к иконе, помогая подняться на ноги.

Вольчик с остервенением вновь бухался на колени и бился лбом о церковный пол.

– Какой неистовый, – одобрительно перешептывались толпящиеся рядом старушки.

И правда, Гена неистовствовал. В вере он был лют, не знал сомнений и был столь категоричен, что даже отец Николай за эту безмерность своего духовного дитятю осуждал и не раз накладывал на него епитимью.

Дом краснодарского бизнесмена быстро наполнялся иконами. Они были всюду – в спальне, в детской, в кухне, в гараже, даже на рынке, на каждом стеллаже с очками.

– С Божьей помощью, – начинал свой торговый день Вольчик и деньги от первой продажи складывал в отдельный ящичек, предназначенный для накопления средств на пожертвования храму. Не имеющий возможности одновременно пребывать во всех торговых точках, он требовал от своих продавцов неукоснительного исполнения заведенного порядка и в случае выявления нарушений легко впадал в гнев и не менее легко увольнял правонарушителей. Новый персонал Гена нанимал исключительно из числа прихожан полюбившейся ему церкви.

Больше всего Вольчику нравились исповеди и посты. На исповеди Гена был тих и смирен, в посту строг и требователен, зато после поста!.. Вольчик нуждался в новой исповеди. Оно и понятно – «святой праздник».

Вика мужа во всем поддерживала, но неистовостью не отличалась и чистосердечно признавалась в собственной непоследовательности. Грехи ее, бытовые по своей сути, старательно записывала в книжечку и, готовясь к исповеди, тщательно их анализировала.

«Я злая, – признавалась Вика самой себе. – Осуждаю свекровь, ругаю Дашку, непочтительна к родителям, строга к Стасу, а ведь он Генин сын… Но больше всего, – задумывалась на минуту, – конечно, ссорюсь с мужем… Я порочная, – продолжала Вика размышлять на заданную тему. – Я думаю о сексе. Много. Даже в пост. Я… я хочу танцевать как раньше. Носить короткие юбки. И… мне не нравится быть монашкой… Господи, – продолжала она свой внутренний монолог. – Дай мне терпения. Много терпения!»

Свою просьбу Виктория озвучила духовнику – пожилому священнику, грустно озирающему столпившуюся перед исповедью паству – готовились к причастию.

– Терпения, значит, у Бога просишь?

Вика с готовностью, зажав губы, дабы не разрыдаться, закивала головой.

– Вот он тебе терпения и дает. Любви проси!

– Любви-и-и-и? – изумилась Вика.

Батюшка накрыл ее епитрахилью, произнес разрешительную молитву и легко подтолкнул ошарашенную прихожанку.

Тогда, задолго до принятия причастия, еще во время службы, Вика почувствовала за спиной легкое покалывание и сморщилась, чтобы не почесаться. Это распускались ее крылышки, снова трепетные и расписные, как у бабочки. И ей снова хотелось летать – парить под самым куполом церкви, оттуда с высоты озирая неистового в своей вере мужа, худенькую Дашку с огромной густой челкой из-под белой косынки, задумчиво отколупливающую воск с позолоченных подсвечников и напевающую себе под нос «Отче наш, Иже еси на Небесех…», Стаса, с тоской посматривающего на часы, брезгливо озирающуюся свекровь, так и норовящую встать поближе к сыну.

Вику больше не страшило земное тяготение, потому что не надо бояться непреложных законов. Их надо просто безропотно принимать.

– Ты тоже проси любви, – посоветовала Виктория Тамаре, несколько ошалевшей от лицезрения в чужом шкафу такого количества покрывшихся пылью скелетов. – И никого не осуждай. Проснешься утром и сразу же говори: «Вот мой муж. И я люблю его». И тогда все у тебя будет хорошо.

– Да у меня и так вроде бы все хорошо.

– Это ты так думаешь, – возразила Вика, чем посеяла в душе Тамары подлинное сомнение.

Та промолчала.

После ужина решили осмотреть монастырь – кубанцы готовились к отъезду. Машка сопротивлялась и предлагала спуститься в город, на худой конец – пройтись по набережной. Точнее, по многочисленным кафешкам, соблазняющим дешевыми ценами на шашлык, «хачапур», как говорили сами абхазы, и еще что-то очень притягательное.

Дашка, с опаской оглядываясь на отца, свои пожелания озвучивала старшей подруге, после чего Маруся транслировала их бестолковым взрослым.

– Внизу можно купить сувениры.

– Ты уже все, что можно, купила, – сопротивлялась Тамара. – Даже кусок сталактита в пещерах.

– Ну я-то ничего не прошу! – возмущалась Машка материнскому непониманию и делала подруге страшные глаза.

Дашка краснела и отводила Марусю в сторону, после чего та излагала очередной план на сегодняшний вечер.

Прикупив в монастырской лавке несколько открыток с видом Новоафонского монастыря, Гена стал необыкновенно миролюбив и решил устроить «детя́м праздник, а то вспомнить будет нечего его кисоньке».

Вика придерживалась иного мнения, понимая, что прощальная прогулка может затянуться на неопределенное время, а «сейчас ведь не пост» и вообще – завтра в дорогу.

– Да шо это за дорога?! Сесть и слезть, – радовался Гена собственной находчивости. – Ста-а-ас!

Тот оторвался от сотового телефона и с опаской посмотрел на отца.

– Ты жрать хочешь?

– Я всегда жрать хочу, – подтвердил парень.

– Вот видишь, Викуля, мальчик хочет есть.

– Он всегда хочет есть, – сопротивлялась Вика.

– Ну ма-а-ама, – заканючила Дашка. – Я тоже хочу. Ты же обещала!

– Может, и обещала. Не помню.

– А ты вспомни! – приказала Дашка и на всякий случай сморщилась, демонстрируя полную готовность заплакать.

«Вот сейчас мы и посмотрим, чего тебе больше понадобится – любви или терпения?» – позлорадствовала Тамара, наблюдая за колебаниями молодой женщины.

Первой не выдержала Машка, уставшая от капризов взрослых.

– Вика, – торжественно произнесла девочка. – А вы не могли бы все-таки вспомнить…

Виктор показал дочери кулак. Маруся с опаской перевела взгляд на мать. Тамара не заставила себя ждать:

– А ты, дорогая, не могла бы вспомнить свое место в шеренге?

Дитя надулось и отошло в сторону. Следом за ней – Дашка. Взрослые активно начали совещаться.

– Я против, – не очень терпеливо заявила Вика.

Мальцевы воздержались. Гена надулся и сделал вид, что ему все равно. Просто до балды. И только Стас был готов сражаться до конца, подзадоривая себя возникшими в голове образами абхазского хлебосольства – шашлыком и «хачапуром».

– Падре! – возмутился он. – Ну шо вы, как малы́е? Шо тут делать? На лавке сидеть?

– Вика не хочет, – махнул рукой отец.

– Ну и сидите тохда! – обиделся Стас и направился в сторону пансионата, чтобы через пятнадцать минут вернуться.

– Вот видишь, Вика! – укоризненно заявил Гена. – Ты людя́м весь вечер испортила. Мохли бы поговорить, попрощаться по-человечески…

– Мы и так можем поговорить и по-человечески попрощаться, – проявила солидарность Тамара.

Вольчик пропустил мимо ушей слова этой несносной бабы и обратился к Виктору:

– Слышь, Витек! Дай им, бабам, порулить, и точно на мель сядешь. Я вот теперь понимаю, почему их во флоте нет.

– Флота не будет? – ехидно уточнила Мальцева.

И ее супруг рассмеялся, в очередной раз мысленно похвалив за умение парировать. В глубине души он ей завидовал, кляня себя за «лестничное» чувство юмора. Сколько раз он прокручивал в голове саркастичные реплики в адрес оппонентов, но ни разу не смог их произнести, чтобы гордиться собственной находчивостью. «Дитя темных углов» называла его Тамара, с иронией рассуждая о пресловутой застенчивости мужа.

– Как же тебе не было стыдно спать со мной до брака? – нарочито ахала Мальцева, вспоминая историю собственного замужества.

– Я стеснялся тебе отказать, глубоководная акула, – посмеивался Виктор, чувствуя себя на супружеском ложе в полной безопасности.

– Так это я-а-а-а тебя соблазнила? – притворно возмущалась Тамара.

– Да, – опускал глаза Мальцев. – Я хотел жениться на отличнице Кузяниной.

– И что же не женился?

– От нее пахло корвалолом, – открывал страшную тайну несостоявшийся жених.

– Так это же хорошо. Это профилактика инфаркта.

– Не только инфаркта, – соглашался Виктор. – Но и нежелательной беременности.

– Первый раз слышу о таком противозачаточном средстве! – продолжала паясничать Тамара. – Может, и мне использовать?

– Самое лучшее в твоем случае противозачаточное средство – это твой несносный язык! – не остался в долгу Мальцев.

– Зато бесплатно! – поддержала его супруга.

– Это точно, на корвалоле бы я разорился!

– Да ты что? – качала головой Тамара. – А я думала, это главное приданое твоей Кузяниной.

– Нет, главным приданым моей Кузяниной был ее папа – генерал Кузянин.

– Неужели умер? – притворно огорчилась Мальцева.

– Нет, вышел в отставку.

– Какая жалость, был бы ты сейчас зятем самого Кузянина.

– И не говори! Прогадал! Кто вот я теперь?

– Несчастный зять какого-то заслуженного артиста, подпольного грека и любителя крепких напитков.

– Ты моего тестя не тронь! – шутливо грозил пальцем Виктор.

– Не буду, – миролюбиво соглашалась Тамара и выкидывала белый флаг в знак окончания спектакля.

В этот вечер Мальцевы были солидарны как никогда. Это был знак. Не надо было поддаваться соблазну памятно проститься с краснодарскими друзьями. Можно было спокойно обменяться телефонами прямо здесь, на территории пансионата, с одной-единственной целью – выбросить их сразу же по приезде домой. И Виктора, и Тамару этот вариант устроил бы на все сто процентов. Похоже, и Вику бы тоже. Только Гена, один-единственный, выбивался из общего числа лицемеров. Он действительно искренне хотел праздника в кругу друзей, ставших родными за эти семь дней пребывания в пансионате «У монастыря».

– Нет, Витек, ты мне скажи, мы так и будем этих баб слушать?

Мальцев нерешительно переступил с ноги на ногу и выжидательно посмотрел на Тамару.

– Не бу-у-удем! – заорали девчонки и бросились к Гене, образуя сплоченную оппозицию консерваторам.

– А ты, Стас? – хватался Вольчик за сына, как за недостающую для спасения соломинку.

– Да лехко. – Тот, не раздумывая, отдал свой голос отцовской партии.

– Ви-и-ика! – гордо окликнул бастующую супругу Гена.

– Ну что, Ви-и-ика?

– Ви-и-ика, – укоризненно качал головой Вольчик. – Ты не права… Как же ты не права, Вика.

– Ты тоже так думаешь? – обратилась та за поддержкой к Тамаре.

– Ну прям еще, – по-свойски заявила Мальцева.

Силы были явно неравны: по одну сторону располагалось женское братство числом не более двух, по другую – детское. В полном смысле этого слова. Просто возраст у детишек был разный: сорок два, девятнадцать, девять и восемь лет от роду. Между ними пролегла нейтральная полоса, названная по имени сознательного конформиста Виктора Сергеевича Мальцева. В схватку за его душу готовились вступить две неравные силы.

– Па-а-а-апа, – противно затянула Маруся, заранее просчитав все шансы на успех. – Ты идее-е-ешь?

– Идет, – лаконично пообещала Тамара и потянула мужа за рукав. – Ты давай там, Витюш, присмотри за этими дурами, чтоб мороженого не объелись. Ну и за Геной заодно. Сам понимаешь… Ребятам завтра ехать. А мы с Викой здесь останемся. Правда, Вика?

– Ну уж не-ет, – заявила та к немалому удивлению Мальцевой. – Я как все. Если все на набережную, значит, и я.

– Вот и славно, – усмехнулась Тамара. – Приятного вам отдыха, товарищи дорогие.

– Может, и тебе? – предложил Виктор. – Я без тебя не пойду.

– Да ладно ты, – миролюбиво отмахнулась Тамара. – Идите уже, раз решили. Давайте.

Компания без энтузиазма подалась по направлению к монастырской тропе.

Праздника не получилось. Все испортила Машка, заправляя долгожданное мороженое солеными слезами. Пока ждали шашлык, виновато вздыхала Вика, чувствовавшая себя изменницей по отношению к той, которая терпеливо и, как казалось, участливо слушала сегодня на пляже затянувшуюся историю о выстраданном счастье. Виктор старательно сохранял спокойствие и даже шутил, дабы разрядить накалившуюся атмосферу. Но атмосфера не разряжалась, а, наоборот, становилась все более тревожной. И только Гена, вопреки всем отягчающим обстоятельствам, искренне радовался жизни, призывая Мальцева побрататься, выпив на брудершафт.

С набережной поднимались частями.

Сначала Стас, подсвечивающий монастырскую тропу сотовым телефоном. Потом Вика с хныкающими от усталости девчонками. К утру вернулись мужчины, как и положено, на такси и в полном согласии друг с другом.

– Теперь ты мне брат, – признался Гена и подарил Виктору свои очки. – Носи на здоровье.

Мальцеву ничего другого не оставалось, как стащить с себя кожаный ремень и тем самым завершить акт братания.

– Вот так вот, брат, – философски произнес Вольчик, раскачиваясь возле двери в свой номер. – Вот так! – произнес он еще раз и потянулся обнять Мальцева. Силы последнего были на исходе – он явно нуждался в «помощи зала». И она не заставила себя долго ждать: дверь номера распахнулась, и на пороге предстала взмокшая от ночной духоты Вика.

– Викуля! – обрадовался Вольчик и сложил губы для поцелуя.

– Когда у вас поезд? – великосветски поинтересовался Виктор.

– Вечером.

– Значит, успеете выспаться. Спокойной ночи.

Гена, оплывающий прямо на глазах, попытался изобразить нечто вроде жеста солидарности чилийских революционеров и поднял руку, то ли благословляя товарища, то ли показывая ему кулак:

– Давай, брат!

– Давай-давай, – согласился Виктор и с облегчением направился к лестнице.

Дверь в номер была незаперта: Тамара боролась за приток свежего воздуха, игнорируя правила элементарной безопасности. Мальцев, стараясь не шуметь, прикрыл дверь, скинул сабо и направился к раскладушке проверить Марусю. Машки там не было – девочка устроилась рядом с матерью, явно сделав ее сон неудобным и мучительным. Виктор попробовал переложить дочь на соседнюю кровать, рискуя разбудить обеих. В итоге – проснулась Тамара и автоматически спросила:

– Ты как? Все нормально?

– Нормально, спи.

Женщина перелезла через раскинувшуюся во сне дочь и по-кошачьи свернулась на соседней кровати, натянув на голову влажную простыню.

Мальцеву, как обычно, досталась детская раскладушка. Впрочем, как уже говорилось, сон подушки не ищет.

В поисках конгруэнтности к окружающему миру Гена лежал, не шевелясь, по понятной бывалым людям причине. Неизвестно, просила ли Вика в это утро у Бога любви, но от нравоучений она удержалась и даже отправила Стаса в магазин на набережной за томатным соком. Ничего другого Вольчик не признавал. Неудивительно, что близкие друзья их семьи по количеству опорожненных пакетов из-под томатного сока с легкостью определяли сразу несколько моментов текущего бытия: это не пост, и Гене трудно («очень трудно», «очень-очень трудно», «совсем тяжело», «так тяжело еще никогда не было»).

Вольчик виновато постанывал и следил глазами за сосредоточенной супругой, пакующей вещи в огромный чемодан.

– Витек не заходил? – словно невзначай поинтересовался Гена.

– Заходил.

– И шо?

– Сказал, что ждут нас на пляже.

– Ну ты сказала, что я не моху?

– Сказала.

– А он шо?

– Сказал, сами приходите.

– Хм… – мычал Вольчик, испытывая чувство зависти к тем, кто сегодня перед отъездом получит еще одну порцию курортных удовольствий.

Вика удовлетворенно посмотрела на результаты своего труда и присела к мужу на кровать.

– Хена, – задумчиво произнесла она, глядя в его опухшую от вины рожу.

– Ну шо Хена?

– Хе-е-ена, ты же обещал…

– Ну все, Вика, последний раз. Ты ж меня знаешь.

– Знаю, – устало согласилась женщина.

– Ну, значит, все…

– Я тебя прошу, Хена…

– Ну все, Вика, все…

Дальнейший разговор, продолжи его супруги Вольчик, был бы абсолютно бессмысленным. После венчания Вика перестала грозить разводом, а Гена – кулаком. Окончательно запутавшись в результатах утренней диагностики испытываемых чувств, верующая женщина перестала отличать терпение от любви и поэтому тащила свой жизненный крест, с нескрываемым удовольствием отдаваясь процессу спасения ближнего. Вообще, позже рассуждала Тамара, из Вики получилась бы идеальная сестра милосердия или волонтерка, что, в принципе, имело один общий корень – любовь и добрая воля. А какая разница, куда она направлена и к чему в конечном счете приведет?

Пока она вела к тотальному подчинению близких. «Ласковая авторитарность» оборачивалась для Вики спасительным «Они без меня никуда!». Поэтому Дашка постоянно принимала (на всякий случай) таблетки, а Гена – первую помощь из первых рук. И только Стас умело лавировал между бабкой и мачехой в поисках элементарной выгоды. Бабка служила девятнадцатилетнему оболтусу кошельком, Вика – защитой от отцовского гнева. И каждая удовлетворенно про себя понимала: «Он без меня ни-ку-да!»

Именно с этим чувством Вика вывела свое семейство к «ресепшену». Вольчики расселись на диване, пренебрегая последней возможностью подышать воздухом эвкалиптовой рощи, окружающей пансионат.

– Может, на улицу выйдем? – предложила Тамара, считающая минуты до прихода такси, которое доставит кубанцев к российско-абхазской границе.

– Там душно, – отказался Гена, обливающийся потом, невзирая на рычащий напротив его лица вентилятор.

– Ничего не душно! – выкрикнула Дашка и вынырнула за дверь к пританцовывающей на крыльце Марусе.

Дружбы между девочками не состоялось, равно как и между супружескими парами. Но в тот момент растроганным друзьям казалось, что это Божий промысел и, значит, forever.

– Та-а-к-си! – заорали девчонки, завидев бежевую «пятерку» со значком «Мерседеса» на капоте.

Вика, дабы удостовериться, свесилась с перил и обомлела от вида поданного к крыльцу транспортного средства.

– Вы за кем? – надменно спросила она жующего то ли зубочистку, то ли спичку водителя.

– Э-э-э-э, – промычал водила. – Хаза-и-на па-за-ви.

Виктория быстро прошмыгнула в холл и бросилась к мужу:

– Ты обещал иномарку! Кондиционер! Дашку укачивает. Как мы поедем?!

Тамара решила полюбопытствовать, что же лишило молодую женщину привычного равновесия. Увидев так называемое такси, Мальцева пришла в полный восторг, ибо стремление местных жителей украсить свой транспорт эмблемами знаменитых автомобильных марок ее умиляло с первого дня их пребывания в Абхазии. Мопеды со значками BMV, «Жигули», переименованные в «Мерседесы», «Вольво», «Хонды» и проч., «уазики», выдаваемые за «Лендроверы», – все это радовало глаз и формировало впечатление об абхазском национальном характере.

– Ты хазаин? – флегматично поинтересовался водитель.

– Нет. Сейчас выйдет… Гена! – крикнула в дверь Тамара. – Карета подана, как и заказывали.

А вот как заказывали, знал Виктор. Вчера ночью, поднимаясь в машине по серпантину, расположенному рядом со сталинской дачей, Гена заказывал музыку, ругал хохлов и называл водителя братом.

– Ты, брат, мне завтра тачку организуешь? – по-свойски уточнял Вольчик.

– Можно, – коротко отвечал немногословный абхазец.

– В шесть.

– Можно и шесть.

– Сколько?

– Один.

– Что один?

– Тысяча один.

– Точно?

– Сказал – один.

– Приедешь точно? – интересовался Гена.

– Сказал…

Сказал – сделал.

Увидев в дверях Гену, водитель заулыбался, обнажив целый ряд золотых зубов. Вольчик сморщился и заговорщицки посмотрел на Мальцева.

– Витек, – еле слышно проговорил Гена. – Это шо за подстава?

– Так ты ж вчера сам договаривался! Ты чего? Не видел?!

Вольчику не оставалось ничего другого, как поменять растерянное выражение лица на «уверенное в своей правоте».

– А шо? – тоном измученного комфортом человека произнес Гена. – Даже прикольно.

Пообещав водиле поторопиться, Вольчик вернулся в холл к поджидающей его компании, встал по центру и торжественно произнес:

– Люди добрые!

Персонал пансионата при звуке Гениного голоса вытянулся по стойке смирно и замер в предвкушении зрелища.

– Простите меня и не поминайте лихом. Отдыхайте и радуйтесь! Братья и сестры! – пафосно воззвал он к народу и шагнул к Мальцеву, широко распахнув объятья: – Давай, братан!

К Тамаре подошел с определенной опаской, протянул руку и покровительственно обронил:

– Давай, не умничай. Будь проще, мать. Береги Витька. Хороший он мужик…

«Не то, что я!» – мысленно продолжила Мальцева начатую фразу.

Маруся подбежала, не дожидаясь высочайшего внимания, и повисла на Гене, обещая «слушаться папку».

– Пора, Вика, – скомандовал Вольчик и схватился за чемодан.

Краснодарское семейство начало загружаться. Расселись. Виктория обняла Машку, прослезилась и помахала Мальцевым свободной рукой. Виктор захлопнул двери. И машина, просигналив, покатилась к воротам. Кубанцы покинули пансионат.

Спустя часа три на Тамарин телефон пришла эсэмэска: «Я тебя найду» за подписью «Стас». Мальцева стерла текст и загадочно улыбнулась:

– Хорошие они люди. Правда, Витюша?

Наступивший вечер показался Мальцевым довольно скучным. До конца пребывания в пансионате осталось ровно четыре дня.

– Как же мне скучно! – жаловалась Маруся родительнице. – Как же мне скучно!

– Чем я могу тебе помочь? – бесстрастно поинтересовалась Тамара.

– Поиграй со мной! – приказала девочка и надменно взглянула на мать: «Ну-у-у-у, чем ты меня удивишь на этот раз?»

По Машкиным правилам, Мальцева должна была вскочить с деревянного лежака, покрытого полотенцем, встать по стойке смирно и жизнерадостно гаркнуть: «Что… новый… хозяин… надо?»

В этот момент Маруське приписывалось зевнуть, можно даже не закрывая рта, а потом небрежно позволить развлекать себя, горемычную. Стандартный набор игр за девять лет совместного проживания в «Уставе единственного ребенка в семье» был давно прописан и успел изрядно надоесть как Машке, так и ее родителям.

Понимая, что любое предложение с ее стороны вызовет мощное сопротивление («Опять эта твоя балда!.. слова!.. города! и т. д.»), Тамара с ответом не торопилась, перебирала гальку и раскладывала ее по отдельным кучкам. Маруся снисходительно наблюдала за бесполезными, как ей казалось, материнскими действиями и поражалась такой удивительной нерасторопности старших.

– И что ты делаешь? – нетерпеливо уточнила девочка.

– Я-а-а-а?

– Ну не я же!

– Играю.

– Играешь? – возмутилась Машка.

– Играю.

– Сама с собой?

– А с кем же еще? – как ни в чем не бывало проронила Тамара.

– Ну могла бы меня пригласить, – подсказала девочка.

– Зачем? Ты же все равно не будешь!

– Откуда ты знаешь? – обиделась Маруся и отодвинулась на противоположный край лежака.

Сидели молча. Мальцева любовалась на сформированные кучки и не знала, что делать дальше. Интригу надо было чем-то поддерживать, а чем – неизвестно. Решила просто тянуть время, пока Машка не выдержит и не начнет разговор. А там – куда-нибудь да кривая выведет! Например, прошлый раз она вывела их к заброшенному вокзалу, внешне напоминающему павильон для съемок очередного блокбастера о конце света или ядерной зиме. В результате Виктору пришлось фотографировать собственную дщерь на фоне зияющих черной пастью тоннелей, а Тамаре рассказывать историю появления железнодорожной станции Псырцха, почерпнутую ею из забытого отдыхающими путеводителя по Абхазии. Прослушав краткую лекцию о трудовом подвиге новоафонских монахов в создании водопадов, запруд, в проведении железной дороги по труднопроходимым горным местам, Маруся задала неожиданный, во всяком случае для своих родителей, вопрос:

– А у монахов дети родятся?

Узнав, что не родятся, искренне удивилась:

– А зачем?

– Что зачем? – в один голос возопили обескураженные Мальцевы.

– Строили зачем?

– Затем, что надо, – глубокомысленно произнес Виктор.

– Все равно не понимаю зачем, – стояла на своем Машка. – Ты работаешь для того, чтобы я не знала ни в чем нужды. Мама – тоже. Эти-то зачем?

Ответа девочка знать не желала. В ее набитой всякой всячиной головке жило твердое убеждение, что если что-то в этом мире значительного и происходит, то исключительно потому, чтобы была она – Мария Викторовна Мальцева. Других объяснений Маруся не принимала, ибо такая картина мира ее во всем устраивала.

Вот и сейчас, находясь на расстоянии вытянутой руки от матери, она размышляла над тем же вопросом:

– Зачем ты кучки складывала?

– Чтобы ты спросила, – проронила Тамара.

– Я тебя спросила. Зачем?

– Игра такая, – пояснила мать и начала отчаянно врать про способность человеческого глаза выделять предметы по их размеру, цвету и форме.

– Давай, чья башня выше? – предложила Машка и бесцеремонно пододвинула одну из галечных кучек себе.

Началось строительство. Тамара аккуратно строила свою башню, осторожно ставя камни друг на друга. Марусино сооружение росло на порядок быстрее, но и падало чаще. Результат не заставил себя ждать: Машка резко двинула ногой и одним разом завершила начатое строительство.

– Ты выиграла, – снисходительно заявила она матери и заодно снесла и ее башню.

– Зачем сломала? – спокойно поинтересовалась женщина.

– Затем, что ты выиграла, и игра закончена, – подвела итог девочка.

– Мы так не договаривались.

– Мы вообще ни о чем не договаривались, – с горечью изрекла Маруся и пожаловалась в никуда: – Сидишь тут одна, ни с кем не разговариваешь, все время о чем-то думаешь. Живи как хочешь!

– Я сижу не одна, а с тобой, – попробовала возразить Тамара.

– Как же! Со мной!

– А с кем же еще?

– Ты вообще меня любишь? – рассердилась девочка.

– Люблю, конечно.

– Ну раз любишь, почему не разговариваешь?

– А что, когда любят, болтают без умолку?

– Не только болтают. Еще обнимают и целуют. Ну, конечно, если родители нормальные.

– То есть я, по-твоему, ненормальный родитель. Да, Машка?

В любой другой ситуации Маруся не осмелилась бы предъявить матери подобное обвинение, но сейчас в девочке все клокотало:

– Всех целуют, обнимают…

– А тебя не целуют и не обнимают.

– И не купаются, – выдавила Машка еще одну жалобу. – Скоро зажарюсь тут с тобой.

Тамара притянула дочь к себе и поцеловала в свирепую рожицу. Маруся картинно изобразила неудовольствие:

– Хватит уже, мам, все смотрят.

– Прям-таки все на тебя смотрят? Тогда пойдем, спрячемся. В море. Чтоб не видно было.

Это предложение пришлось девочке по душе. Она степенно направилась к воде, а потом не выдержала и побежала.

Купались долго. Машка солировала, демонстрируя все, чему научилась: кувырок под водой, стойка на руках, вращение вокруг своей оси и проч., проч., проч.

– Стой здесь! – кричала она матери. – Я до тебя доплыву.

– Стою, – сообщала Тамара и, пока дочь ныряла, отодвигалась на метр-другой.

Маруся выныривала, обнаруживала мать далеко от себя и грозно спрашивала:

– Ты точно стоишь на месте?

– Точно, – врала Мальцева и продолжала испытывать дочернее терпение.

Наконец Машке надоело, и она брякнулась пузом на гальку. Волна протащила ее обратно в море. Потом выдавила в сторону пляжа. И так до бесконечности. Маруся, в отличие от матери, не чувствовала холода, а потому выходить не собиралась. Пришлось призвать к порядку и вытащить дочь за руки. Машка извивалась, хохотала и, довольная, улеглась на камни. Тамара расположилась рядом – греться.

– А где наш папа-то? – вспомнила девочка о существовании второго родителя.

– У него выходной.

– Это от меня, что ли? – уточнила Машка.

– Почему от тебя? От меня.

– Вы что, разводиться собрались? – неожиданно серьезно предположила Маруся.

– С чего это ты решила?

– А чего это у папы выходной? – язвительно поинтересовалась девочка. – Когда любят – все время вместе!

– Кто это тебе сказал?

– Папа.

– А папа тебе не сказал, что иногда людям, даже очень близким, нужно отдыхать друг от друга?

– Нет. Он от тебя никогда не устает, – щедро приоткрыла завесу над папиными тайнами Маруся.

– Устает, – не согласилась с ней женщина. – И потом…

– Потом вы разведетесь, – продолжила начатую фразу Машка и всхлипнула: – А я останусь одна, как Сонька.

– Какая еще Сонька?

– Сонька Локтева.

Тамара поняла, откуда ветер дует: прямо из третьего «Б» класса, ученики которого перемывали кости своим отсталым предкам.

– У нее тоже родители друг от друга отдыхали-отдыхали, отдыхали-отдыхали, а потом раз – и развелись.

– И что теперь?

– Теперь она всю неделю с мамой, а по воскресеньям – с папой.

– А ты бы что хотела?

– А я бы хотела всю неделю и с тобой, и с папой.

– А сколько ты уже без папы, дорогая?

– С утра.

– И я с утра. Значит, он, Машка, развелся с нами обеими.

– Да ладно! – не поверила Маруся.

– Вот тебе и ладно, – притворно пожаловалась Тамара и рассмеялась: – Балда ты, Машка. Куда твой папа от тебя денется?

– А от тебя? – на всякий случай поинтересовалась девица.

– И от меня.

– А ты?

– А что я?

– А ты тоже не денешься?

– И я тоже не денусь.

– Ну и я тогда не денусь, – успокоилась Машка и перевернулась на живот. Потом о чем-то вспомнила и нарочито равнодушно спросила: – То есть вы любите, что ли, друг друга?

– Что ли любим, – призналась Тамара и ущипнула Марусю за упругую попу.

– Ну, ма-а-ама! – взвизгнула та, и все в этом мире встало на свои места. Как было. И как должно быть.

Виктор спустился на пляж часам к двенадцати. Зачем – неизвестно. Прожив с этой женщиной восемнадцать лет, он так и не смог привыкнуть к тому, что даже свой отпуск Тамара организует в соответствии с расписанием. Просто оно несколько отлично от того, по которому живет семья в остальное время года. На море воля этой женщины была особенно впечатляющей: 8.00 – завтрак, с 8.30 до 11.00 – море, 14.00–16.00 – дневной сон, 17.00–19.30 – снова море, а дальше допускались различные варианты.

– Понимаешь, я человек сквозного времени. Мне важно видеть план каждого дня и определять его цели, – декларировала мужу свои жизненные принципы Мальцева.

– Ты слишком категорична, – упрекал Виктор супругу, но тем не менее с удовольствием покидал пляж в тот момент, когда некоторые из отдыхающих только до него добредали, и с не меньшим удовольствием клал на ухо подушку, чтобы в долгожданной тишине переварить казенный обед.

С Марусей вопрос решался проще простого. Ей якобы предоставлялся выбор:

– Твое право, – играла в демократию ее мать, – не спать днем. Ради бога!

Машка гордо расправляла свои загорелые плечики.

– Но…

Девочка вопросительно поднимала бровки.

– Но… тогда твой отход ко сну планируется на более раннее время.

– На какое? – уточняла Маруся, решая про себя сложную задачу – «Быть или не быть».

– Девять.

– Ско-о-олько?!

– Девять.

– Ма-а-ам, ты что-о-о-о? – возмущалась Машка. – Здесь даже грудных детей в это время не укладывают.

– Грудных детей, Мария, вообще не укладывают. Они и так все время спят.

– Да ну-у-у, – сомневалась девочка и подозревала мать в даче ложных показаний.

– Вот тебе и ну!

– Ну я же не засну! – шантажировала Машка родительницу.

– Ну и не спи, – неожиданно легко шла навстречу Тамара.

– А вы?

– А мы гулять.

– До скольки? – уточняла Маруся срок своего заключения.

– Как получится.

– А если я буду днем спать?

– Тогда и ты гулять.

– До скольки получится?

Тамара не удостаивала дочь ответом. В результате та делала правильный выбор. Согласно установленному расписанию.

В соответствии с ним девочки Мальцева на пляже отсутствовали. Солнце светило нещадно, обжигая бледные тела вновь прибывших. Море, взбаламученное у берега, недовольно бряцало галькой, выплевывая похожие на веревку водоросли, целлофановые пакеты и пластиковые бутылки. Под навесом отдыхающие играли в карты, разгадывали кроссворды, грызли семечки и обменивались новостями. Песок, темный от отбрасываемой тентом тени, был сырым и на удивление грязным.

Оглядевшись по сторонам, Мальцев не рискнул расположиться надолго. Сбросил рюкзак прямо на гальку, поздоровался с теми, чьи лица за эти десять дней стали до боли знакомыми, быстро разделся и направился к морю. Виктор медленно вошел в воду, сторонясь резвящихся детей, и, набрав полную грудь воздуха, красиво нырнул. Потом долго фыркал, отплевываясь, не зная, как дальше распорядиться своим телом, какое положение придать ему в пространстве. За последние восемнадцать лет он знал единственную точку опоры – собственную жену. Но в отличие от Архимеда мир переворачивать не собирался. Просто если Тамара отсутствовала рядом, Виктор переставал понимать про себя и про то, что вокруг.

Об удивительной привязанности Виктора Сергеевича Мальцева в миру ходили легенды, после знакомства с которыми лица мужского пола презрительно крутили пальцем у виска, а женщины устремляли взор к потолку и отчаянно завидовали той, на которую «ни за что ни про что» свалилось счастье – не пьет, не бьет, слова грубого не скажет, на руках носит, по дому помогает… А что небогат, так не беда это. Главное, чтоб мир в семье и покой. В тесноте, да не в обиде! С милым рай в шалаше! И везет же дурам! Стервам этим! Какого парня!..

За восемнадцать лет существования семьи Мальцевых возникла четкая оппозиция в позициях.

На левом фланге расположились поклонницы Виктора Сергеевича, среди которых чинно выступали просто мама, Тамарина мама, Тамарины тетки, сотрудницы Виктора, сотрудницы Тамары, соседки и их мамы, мамы Марусиных одноклассников и еще несколько молодых особей, проходящих под названием «стажерки и практикантки».

На правом фланге держала оборону группа поддержки Тамары Мальцевой.

Центристская позиция принадлежала друзьям семьи, тайно поддерживающим силы либо левого, либо правого фланга.

Пожалуй, единственным подлинным конформистом в вопросе распределения голосов выступала Маруся Мальцева, с недавних пор взявшая на себя ответственность за репутацию семьи.

– Какой у тебя замечательный папа! – закатывали глаза левофланговые.

– У меня и мама ничего, – спокойно и взвешенно добавляла девочка.

– Да… мама у тебя – то, что надо! – восхищенно провозглашал правый фланг.

– И мама – то, что надо, и папа – то, что надо, – мудро замечала Машка, цементируя родительский союз. При этом она, естественно, догадывалась, что предки ее далеки от идеала, но, движимая корпоративной солидарностью, вслух об этом заявлять не собиралась, а копила аргументы впрок. На всякий случай.

Аргументы младшей Мальцевой всегда были удивительно кстати и абсолютно некстати, если смотреть на ситуацию глазами ее родителей. Чаще всего они начинались словами: «Ты же говорила!», «Сами говорили…», «А помнишь?», «Ты же тоже так делаешь!».

Вообще, жизнь бок о бок с Марусей напоминала ее родителям роковое соседство с миной замедленного действия, да еще и с неотлаженным часовым механизмом. Сиди и думай – то ли взорвется, то ли нет. Супруги Мальцевы, так им казалось, жили в ожидании катастрофы с момента Машкиного рождения. По этому поводу Тамарина свекровь недоумевала:

– В кого это она? Витюшка был ти-и-и-ихий! Споко-о-ойный! Ни одной машинки не сломал! – с гордостью сообщала она невестке.

– Что, прям ни одной?! – притворно изумлялась Тамара.

– Ни одной, ни одной. Все дети ломают, кричат, бегают. А этот сядет в уголок и сидит. Не то что эта…

Впрочем, «эту» свекровь отчаянно любила: одаривала и тискала. Особенно большое внимание Галина Петровна уделяла интеллектуальному развитию девочки. Делать это свекровь предпочитала в стихотворной форме:

Я сижу на вишенке,

Не могу накушаться,

Деда Ленин говорит:

«Надо маму слушаться!»

– Она у тебя ни одного стишка не знает, – строго констатировала Галина Петровна пробелы в воспитании.

– Зна-а-аю! – орала Маруся и требовала внимания:

Я си-жу на ви-и-и-шен-ке…

– Не могу накушаться, – продолжала Тамара.

– Откуда ты знаешь? – подозрительно вопрошала девочка. – Бабуля научила?

Мальцева отмалчивалась, возлагая надежды на детский сад и начальную школу. Напрасно! За три года в дошкольном заведении, гордо именуемом «Центр интеллектуального и творческого развития № 72». Маруся запомнила три стихотворения следующей тематики: «Осень», «Новый год», «8 Марта».

В начальной школе ситуация выглядела аналогично. Авторы программы по литературному чтению рассчитывали на плодотворное сотрудничество с родителями, а потому свои требования ограничили знанием не более трех-пяти стихотворений. И это в течение четырех лет!

Посетив подряд несколько школьных выступлений, Тамара пришла к неутешительной мысли о том, что поэзия для ее дочери являлась абсолютно чуждым явлением.

– Машка, – теребила Мальцева девочку. – Кто твой любимый поэт?

– Пушкин, – не сомневаясь, заявляла та, обливая дорогостоящим елеем материнскую душу.

– И что тебе у него нравится? – упорно лезла на рожон Тамара.

– «Смерть раба», – информировала ее дочь. – «И у-у-у-мер… бе-е-е-еднай… ра-а-б у но-о-ог, – подвывала Маруся, – не-по-бе-дит-нава владыки».

– А дальше?

– А дальше – нету.

– Чего нету?

– Ничего. Ни раба. Ни владыки.

– Неужели, Машуля, нельзя доучить до конца?

– А зачем? И так все ясно.

– Что тебе ясно?

– Главное зло, мамуля, сосредоточено в человеческой душе. И одна из его форм – это рабство. Своим стихотворением Пушкин заявляет о необходимости преодолеть раба в себе самом. Выдавить по капле! Истинная свобода – в нас самих, мамочка, – на память процитировала Маруся фрагмент материнской лекции.

Тамаре стало грустно. Она поделилась с мужем. Виктор расстроился и упрекнул ее в том, что ребенок оказался лишен детства и материнского внимания. Мальцева решила реабилитироваться, наверстать упущенное и привела дочь на работу – в храм просвещения и науки областного значения.

Машка, почувствовав значительность момента, явилась на кафедру литературы с томиком Блока в руках.

– Что ты читаешь? – поинтересовалась доброжелательная коллега Тамары.

– Вот, – скромно призналась Машка и протянула книгу.

– Блок?

– Блок, – подтвердила Маруся и опустила глаза.

– Неописуемо! – ахнула кафедра и взорвалась аплодисментами.

– Зачем ты Блока притащила? – пытала Тамара дочь по дороге домой. – Ты же его не читала.

– Не читала.

– Тогда зачем?

– Так просто, – незамысловато ответила девочка, всем своим видом показывая неуместность материнских вопросов.

«Так просто» Маруся прихватывала с собой не только Гоголя, Чехова и прочих классиков. Так же просто она обращалась со всей литературой, расположенной на пяти нижних полках огромного стеллажа с родительскими книгами, до которых могла легко дотянуться.

– Такая притворщица! – смеясь, удивлялась Тамарина мама, рассказывая дочери о Машкиных выкрутасах. – Вся в тебя! Ты тоже в детстве все время врала…

«Вся в тебя» – стало ответом на все вопросы.

– Ты как мама, – сердилась свекровь.

– Нет, точно, вылитая мать! – поднимал вверх указательный палец свекор.

– Что ты хочешь? – возмущался Виктор. – Она – копия ты.

И только Лялька искренне радовалась, обнаруживая в племяннице черты родной сестры.

– Посмотри, – призывала она Тамару. – Посмотри, какие у Машки черты лица. Нет, – не успокаивалась Лялька, – ты только посмотри!

– Лицо как лицо, – суеверно бурчала Мальцева.

– Сама ты лицо! Ангел, а не девочка! А кожа?! Вить, ты посмотри, какая у Машки кожа!

Виктор щурился и многозначительно поддакивал:

– Да… кожа.

– Красиво?! – ненавязчиво принуждала к ответу Лялька.

– Красиво, – соглашался Мальцев и гордо поводил плечами.

В этот момент он любил бестолковую свояченицу бесконечно, ибо похвалу дочери воспринимал как грамоту самому себе.

– Гордись, папаша, – торжественно оглашала приговор Лялька и хлопала по спине растрогавшегося зятя.

– Да я и горжусь!

– Как говорит наш с Томкой папа: «От красивой любви рождаются красивые дети!»

И тут все. Снаряд достигал намеченной цели. Виктор забывал все обиды на жену, злую на язык Ляльку и заключал долгожданное перемирие:

– Я же без нее никуда! Без Томки. И без Машки!

Видимо, в определенном состоянии им просто утрачивалась способность к дифференциации, а посему и дочь, и жена были просто на одно лицо.

Вот и сейчас, стоя по пояс в прогретой солнцем воде, на десятый день своего пребывания в Абхазии Виктор Сергеевич Мальцев неожиданно остро ощутил подкравшееся одиночество и заволновался. В волнении он становился совершенно невосприимчивым к сигналам, поступающим из внешнего мира, поэтому, как правило, не реагировал ни на томные взгляды, ни на соблазнительные позы красавиц самых разных возрастов.

Зато Тамара задыхалась от долетавших до нее феромонов, но на вещи смотрела объективно и присутствия духа не теряла. Просто, улыбаясь, поворачивала мужа лицом к истекающей соком красавице и по-дружески говорила:

– Красивая тетка, но но-о-о-оги!

– А что ноги? – интересовался Виктор.

– Неудобно говорить, – пожимала плечиками жена, изображая смущение. – Волосатые… Все-таки в ее возрасте… Это так элементарно…

И даже если на ногах у пляжной дивы не было ни единого волоска, они отрастали прямо на глазах у Мальцева. А красавица превращалась в омерзительного сатира (к счастью, Виктор не знал, что сатиры бывают исключительно мужского пола), ноги которого были покрыты дремучей растительностью. Стоит ли говорить, что красавица молниеносно утрачивала свою привлекательность.

– Жалко девочку, Витюша, – доверчиво прижималась Тамара к супругу. – Мама, видимо, не объяснила… – ставила Мальцева жирную точку в деле уничтожения противницы.

Виктор Сергеевич с пониманием смотрел в бездонные глаза супруги, видел свое отражение и искренно радовался. В радости, как и в волнении, Мальцев терялся, начинал нервничать и успокаивался только тогда, когда касался Тамары и становился с ней одним целым до атомной нерасчленимости.

Тоска по испарившимся, пусть даже и в известном направлении, девочкам вытолкнула Виктора из воды и погнала в горы, к заветной монастырской тропе, обрамленной кипарисами.

У подножия Новоафонской горы Мальцева кто-то окликнул: мол, купи-купи-купи! И это купи, и то… Сделав вид, что не слышит, Виктор стремительно зашагал по направлению к монастырю, ловко лавируя между туристами и паломниками. В этот момент не существовало такой силы, которая могла бы помешать его продвижению к конечной цели. Подъем казался Мальцеву на удивление легким, потому что вел его к счастью. Улыбаясь, Виктор поймал себя на мысли о том, что ему нравится! Все нравится: и этот горьковатый кипарисовый дух, и скользкие камни под ногами, и гортанные крики торговцев, и даже неожиданно образовавшееся одиночество. Последнее было особенно приятным, потому что существовать ему осталось недолго. Как думал Мальцев, от силы пару минут. Не больше.

– Больше не хочу! – сдалась Маруся и протянула матери бутылку с водой. – Пей!

– Ну, – отмахнулась Тамара и щелкнула веером.

– Осторожно! – взвизгнула Машка и выхватила веер из рук родительницы. – Сломаешь.

– С чего это я его сломаю?

– Хрупкая вещь, – со знанием дела объявила девочка и постучала им по ноге. Потом – по скамейке. Потом – снова по ноге.

– Если ты будешь лупить веером по скамейке, то точно сломаешь!

– Не сломаю.

– Сломаешь!

– Нет, – разозлилась Маруся и со всей силы треснула веером по лавке. Лопнула леска, и деревянное опахало китайского производства рассыпалось.

– Я же говорила! – торжествующе прошипела Тамара.

Машка растерянно крутила в руках то, что пару секунд назад называлось веером, и лихорадочно соображала, как достойно выйти из создавшейся ситуации. Соломоново решение родилось само собой:

– Ничего страшного. Поправимо. Сделай, пожалуйста.

– Ты ломала, ты и делай! – отодвинулась Тамара на другой конец скамьи.

– У меня не получается!

– У меня тоже.

– Да ты даже не попробовала! – возмутилась Маруся.

– Ты тоже.

– Да это бесполезно потому что! Я никогда его не соберу!

– Не исключено.

– Тогда зачем?

– Что «зачем»?

– Собирать зачем?

– Чтобы был. Ты же его себе купила. Веер, Машка, вещь не просто красивая, но и полезная.

– Но ведь ты сама говорила, что без него вполне можно обойтись? – в очередной раз застигла родительницу врасплох Маруся.

– Я тебе завидовала, – призналась Тамара.

– Ты-ы-ы-ы? – не поверила девочка.

– Я. Поэтому и говорила.

– Ну да… – немного подумав, согласилась Машка. – Правда ведь красивая вещь. И полезная…

– Да уж точно! – поддержала ее мать. – Сиди обмахивайся, вместо того чтобы пот с лица слизывать.

– Или грязным платком вытирать, – брезгливо подхватила девочка.

– В общем, Машуля, раз веер тебе не нужен, подари его мне.

– Он же сломанный!

– Ну для себя-то я его отремонтирую, – пообещала Тамара и картинно смахнула пот со лба.

– А для меня? – на всякий случай поинтересовалась Маруся.

– А для тебя, извини, не буду. Потому что завидно. Вот если бы ты мне его отдала-а-а…

– Да я и сама могу его починить, – неожиданно быстро пошла на попятную Машка.

– Не уверена… – процедила Тамара и подняла голову, старательно задраив веками глаза, дабы не слепило.

Воспользовавшись моментом, девочка просканировала вокруг себя обезлюдевшее пространство и пришла к неутешительному выводу о том, что помощи ждать не от кого. Кроме двух развалившихся под сенью эвкалиптов псов, рядом не было ни одной живой души. Маруся размышляла о перспективах предстоящего ремонта и медлила: то ли отдать матери веер, то ли нет. Дабы ускорить процесс принятия решения, Маруся отделила от себя «яблоко раздора» и отошла. Потом вернулась обратно к скамейке. Потом старательно разложила перепончатые пластинки так, что веер обрел былую цельность и расцвел восточным орнаментом. Села рядом. Выдержала пару секунд. Выбрала другое положение – «вид сверху». Полюбовалась еще немного. А потом – увидела соперницу, уверенно бросившуюся к расписному чуду, как будто только ее здесь и ждали. Не медля, Маруся прыгнула на скамейку и ловко щелкнула веером перед чужим носом:

– Любопытной Варваре на базаре нос оторвали! – надменно изрекла Машка и придвинулась к матери, всем своим видом демонстрируя непонятно откуда взявшейся девочке свое удвоенное право на веер, на лавку, на эту женщину с задранным носом и даже на двух плешивых барбосов. – Как ты думаешь? – великосветски обратилась она к матери и переложила веер той на колени – на всякий случай.

– О чем?

– Можно ли заменить леску ниткой?

– Можно. Но это ненадолго.

– А если прочной?

– Шелковой… – подсказала Тамара.

– Шелковой? – уточнила Маруся.

– Шелковой можно.

– Тогда дай мне шелковую нитку!

– А почему ты не просишь у меня тонкую леску?

– А у тебя есть? – не поверила девочка.

– Конечно. Я ж всегда с собой беру моток бельевой веревки, пару катушек лески, лыжи, коньки, санки, домкрат, стиральную машину, палатку…

– Могла бы просто сказать: «Маша, у меня нет шелковых ниток».

– Маша, у меня нет шелковых ниток.

– А какие у тебя есть?

– Обыкновенные. Хэбэшные.

– Тогда дай мне хэбэшные!

– Пожалуйста.

– Пожалуйста.

Тамара протянула дочери ключ, и та, не глядя на расположившуюся рядом девочку, степенно направилась к пансионату.

– Ушла, – объявила маленькая и беленькая.

– Ушла, – согласилась с ней женщина и уставилась на дремлющих псов.

– Лежат…

– Лежат, – снова признала правоту собеседницы Тамара.

– Жарко…

– Жарко.

– Это твоя девочка была?

– Моя…

Маленькая и беленькая посмотрела на Мальцеву с недоумением. Обычно взрослые не скупились на вопросы и задавали их, даже не слушая ответа: «Как тебя зовут? А маму? А папу? А сколько тебе лет? А у тебя есть братик, сестричка, бабушка, дедушка, тетя, дядя, собачка, кошечка? А кого ты больше любишь? Маму-папу-бабушку-дедушку-сестричку-братика-тетю-дядю-собачку-кошечку?»

– Оля? – вопросительно уточнила Тамарина собеседница.

– Кто?

– Ты. Ты – О-ля?

– Нет. Я не Оля. Я – Тамара.

– А девочка? О-ля?

– А девочка – Маруся. А ты? О-ля?

– Оля, – согласилась маленькая и беленькая и задумчиво поковыряла болячку на коленке. – Вот, – показала она Тамаре внушительную по размерам ссадину.

– Ничего себе! – присвистнула Мальцева. – Больно?

– Оле больно. Но Оля не плачет. Наша Оля смелая.

– Еще какая смелая! – подтвердила женщина. – Еще какая!

– Ли-и-иза! – донеслось откуда-то сверху.

Маленькая и беленькая недовольно поморщилась.

– Она придет?

– Маруся? – на всякий случай уточнила Мальцева, подразумевая, насколько широким может быть понимание этого «она».

– Твоя девочка. – Оля никак не хотела называть Тамарину дочь по имени.

– Придет.

– Скоро? – маленькая и беленькая строго посмотрела на собеседницу.

– Не знаю.

– Ли-и-иза! – снова раздалось в поднебесье и пролетело мимо мило беседующих на пансионатской лавочке особей, растворившись в полуденном мареве смотровой площадки. Одуревшие от жары барбосы, привычно реагируя на человеческий голос, навострили уши и тут же бессильно уронили их.

– Ли-и-иза!

Маленькая и беленькая забралась на лавку с ногами, обняла свои острые коленки и уставилась в одну точку.

– Же-е-енщина! – послышалось следом, отчего Мальцева оглянулась по сторонам, пытаясь обнаружить ту, которой это адресовалось. В поле зрения Тамары обозначилось несколько объектов, имевших отношение к женскому роду: она сама, маленькая-беленькая и, возможно, дремлющие в тени эвкалиптов представители местной фауны, по мордам которых пол не определялся.

– Же-е-ен-щи-на! – крик обрел материальный статус и вонзился Тамаре прямо в затылок. Мальцева вскочила и обнаружила громкоговоритель в одном из окон второго этажа.

– Вы меня?! – жестом уточнила Мальцева, постукивая ладонью по собственной груди.

– Вы-вы! – рявкнул громкоговоритель. – Там около вас девочка. Лиза. Не отпускайте ее, пожалуйста, я сейчас спущусь.

Тамара с готовностью кивнула головой и рухнула на скамейку рядом с охраняемым объектом.

– Это твоя мама?

Маленькая-беленькая виновато замотала головой.

– Она зовет тебя Лизой?

Девочка кивнула.

– А ты на самом деле Оля, – уверенно произнесла Мальцева.

Лиза снова кивнула.

– А маме нравится, что ты Лиза, и она не хочет называть тебя Олей. Правильно?

Девочка благодарно заморгала.

– Тогда ты будь Оля, а притворись, что Лиза. Взрослые они же ничего в именах не понимают. Меня вот, например, назвали Тамарой, а знаешь, как мне хотелось быть Олей?

– Тогда давай я буду звать тебя Олей, – предложила маленькая-беленькая.

– Нет. Уже нельзя. Ты же Оля. А я уже привыкла, что все меня называют Тамара. Я буду все время путаться и потеряюсь. Давай лучше тебя, когда никого нет, я буду называть Оля.

– Да, – заговорщицким тоном произнесла Оля-Лиза и важно вытянула губы трубочкой.

Именно это ни с чем не сравнимое выражение легкой таинственности обнаружила на лице дочери представшая перед Тамарой особа со второго этажа.

– Спасибо! – поблагодарила она Мальцеву и обрушилась шквалом вопросов на Олю-Лизу: – Лиза, малышка, ты зачем ушла с площадки? Мама тебя ищет. А Лизаньки нет. Куда делась Лизанька? Мама плачет. Костя плачет. Нету Лизы. Где-е-е-е наша Ли-и-иза? – засюсюкала особа и подмигнула Тамаре. – А ее тетя нашла. Спасибо тете.

Добрая тетя, возведя глаза под образа, мысленно попросила испарившуюся Марусю: «Приди-приди-приди!!!» Машка не появилась. «Жду пятнадцать минут, – дала слово Тамара, – не придет – пойду в номер». Мальцева не торопилась знакомиться. Впрочем, незнакомка тоже встречных шагов не делала.

Внешне женщина являла собой состаренную копию Оли-Лизы. «Как похожа на мать! А может, сестру?» – сомневалась Тамара, стремясь к виртуальному сокращению возрастной дистанции.

– Лиза такая строптивая, – вдруг неожиданно пожаловалась женщина погрузившейся в раздумья Мальцевой. – Избалованная.

Тамара молчала.

– Ничего не ест. Никого не слушает. Выдумала, что Олей зовут. А нам жалко. Она – поздняя. Вот все ей с рук и сходит! Костя от нее без ума. Старшие балуют…

И снова Тамара молчала, продолжая свой внутренний отсчет времени.

– Мы приехали вчера ночью. Дорога тяжелая. Костя спит. Женька уже ныряет. А я ни на минуту не могу расслабиться. Мне бы на море, а тут – ее карауль! Взяла и ушла. Хоть бы крикнула: «Мама, я ушла!» Нет, просто ушла. Села с какой-то незнакомой теткой, разговаривает. А на меня дуется. Видишь ли, надо Олей ее называть.

«Какая-то незнакомая тетка, видимо, я, – подумала Мальцева. И снова мысленно призвала Марусю: – Давай уже, иди скорее! Слушать не могу эти жалобы и стоны. Тоже мне – Фьяметта».

– Вы понимаете… – фонтанировала женщина.

Тамара хранила молчание и смотрела сквозь собеседницу, понимая, что как только она изречет долгожданное «канешна – панятна», оставшиеся несколько дней в Абхазии пройдут рука об руку с Олей-Лизой, ее мамой – несчастной Фьяметтой, отдыхающим после трудной дороги Костей, ныряющим Женей… Или наоборот… Бабка – за репку, дедка – за бабку, внучка – за дедку, Жучка – за внучку…

– Можно я сяду? – потребовала Фьяметта.

Мальцева подвинулась и наконец-то решилась:

– Садитесь, конечно, я уже ухожу.

– Нет, – строго скомандовала Оля-Лиза.

– Ли-и-иза! Так нельзя.

– Пусть не уходит, – потребовала девочка и сделала страшные глаза.

Фьяметта заволновалась, пошла пятнами, заерзала и, придав лицу светское выражение, галантно изрекла:

– Вы из какого номера?

Тамара встала:

– Из триста одиннадцатого.

– А номер можно посмотреть? – всеми силами удерживала Мальцеву Фьяметта.

– Можно.

– Покажете?! – возрадовалась женщина.

– Покажу. Если позволите, вечером, – галантно пресекла энтузиазм Фьяметты Тамара.

– Сейчас, – потребовала Оля-Лиза.

– Вечером, – решительно отказала Мальцева и направилась к пансионату. Пятнадцать минут истекли.

У входа в здание Тамару догнал Виктор, тяжело дыша после утомительного подъема.

– Где Машка?

– В номере.

– Том, ты чего? Не рада мне, что ли?

– Тебе – рада, – пробурчала Мальцева и чуть не снесла завывающий в холле вентилятор.

– Поругались, что ли?

– С кем?

– С Машкой.

– С чего ты взял? – штурмовала лестницу Тамара.

– А чего злая такая?

Мальцева хотела было ответить, но удержалась и замаршировала по коридору к номеру.

Дверь была полуоткрыта. Маруся сидела на кровати и связывала ниткой веерные пластинки. Увидев отца, девочка спрыгнула с кровати и ткнулась Виктору в живот:

– Че так долго-то?

Мальцев потрепал дочь по волосам и скинул рюкзак на пол.

– Соскучилась?

– Смотри, – перевела разговор Машка. – Веер сломался. Теперь вот нитками связываю. Немного осталось, – похвалилась девочка.

– Да брось ты ерундой заниматься. Новый купим.

Маруся закусила губу, зло прищурилась и дернула за нитку. Пластинки снова рассыпались. Девочка сгребла то, что когда-то называлось веером, и бросила в мусорную корзину.

– Вообще уже! – возмутилась Машка и выскочила из номера.

– Чего это с ней? – обескураженно поинтересовался у жены Виктор, проводив дочь взглядом.

– Ну, ты даешь, Вить, – рассердилась Тамара. – Я с ней полчаса билась, сначала, чтобы не ломала, потом, чтобы сама отремонтировала. Девчонка пыхтела, старалась. Неужели нельзя похвалить было? «Новый купим!» – передразнила мужа Мальцева. – «Хватит ерундой заниматься!»

– Да что случилось-то?! – рассвирепел Мальцев.

– А ты представь: вот купишь ты своей дочери машину, она ее грохнет, а ты ей: «Новую купим». Вот и хорошо, папа, купи. А я ни за что не отвечаю: у меня же ты есть! Добренький! Хорошенький! Маша сказала – Витя сделал! – Тамара завелась с пол-оборота. – Зачем воспитывать ответственность?!

– Это ты, что ли, ее воспитываешь? Ответственность эту?

– Нет, Витя, ты! Ты воспитываешь в дочери эту безответственность.

– Да тебе любой скажет! – призвал Мальцев отсутствующих свидетелей. – Любо-о-ой! Как же! Ты у нас самая умная, самая ответственная. Психологиня хренова! Бежал как дурак. Персики вон купил. Орехи. Не-е-ет! Плохой! Все не так! Сказал не так! Сделал не так!

Виктор набрал в грудь воздуха, чтобы плюнуть в жену еще каким-нибудь «не так!», но потом разом сдулся, расстроился и вылетел из номера вслед за Машкой.

– Вот и катитесь! Оба! – разрешила Тамара и направилась в душ.

Возвращались по очереди.

Сначала – Маруся. Осторожно приоткрыв дверь, засунула голову в номер и жалобно позвала:

– Ма-а-ам?

Женщина промолчала, уставившись в окно, за которым виднелись двор Новоафонского монастыря с полуразрушенными постройками; покрытый непроходимой, на первый взгляд, зеленью горный склон; железная конструкция невнятного предназначения о трех ногах и увенчанная полосатым флюгером.

«Сфотографировать, что ли, и в Интернете разместить для наивных потребителей экскурсионной продукции?» – подумала Тамара, но с кровати не встала и даже не поменяла положения затекшего тела.

– Ма-а-ам? Ты здесь? – не дождавшись ответа, повторила свой вопрос Машка.

– Смотря для кого, – буркнула Мальцева и качнулась на панцирной сетке пансионатской кровати.

– Для меня, ма-а-ам, ты здесь?

– Ну… если ты со мной разговариваешь?

– Ну и что? А вдруг ты скажешь: «Меня ни для кого нет. Хочу побыть одна»?

– Хочу побыть одна. Но я – здесь.

– Ну можно, что ли? – нетерпеливо скрипнула дверью девочка и ввалилась в номер.

– Рюкзак разбери, – подала голос Тамара.

– А чего там?

– Чего-то.

– Вот кто бросил, тот пусть и разбирает, – проворчала Маруся и нависла над рюкзаком, занимающим половину предбанника, интеллигентно названным в интернет-аннотации «прихожей». – Персики у нас есть?

– Уже нет.

– А кто все съел?

– Не съел, а съест.

– Ну кто съест-то?

– А ты не догадываешься?

– Ты, что ли? – не поверила Машка.

– Ну почему я?

– А кто тогда? Я?

– Ну уж точно не ты! – засмеялась со своего наблюдательного пункта Мальцева.

Предположить, что у нее есть конкурент в деле потребления фруктов, Маруся словно не догадывалась, поэтому подошла к матери и строго спросила:

– Я что, наказана?

– За что? – по-прежнему глядя в окно, выдавила из себя Тамара.

– Ну я не знаю… – промямлила девочка. – За то, что веер сломала.

Мальцева удивленно подняла брови.

– Ну тогда за то, что его выкинула.

– Имеешь право, – не согласилась Тамара, – твой же. Если тебе вдруг что-нибудь в следующий раз не понравится, смело бросай это в корзину. Например…

– Не надо пример, – примиренчески произнесла Машка и достала веер из мусорной корзины. – Вот он!

– При чем тут он?

– Ну а что тогда?

– Ничего, – поджала губы Мальцева.

– Ну ладно, – опустила голову Маруся. – Я обиделась.

Тамара молчала и внимательно смотрела дочери в лицо.

– Я обиделась. Я час его связывала как дура. А он мне: «Новый купим!»

– Он – это кто?

– Папа.

– Так тебе что? Новый веер не нужен?

– Нужен.

– Так тебе папа предложил. Чего тут обидного?

– Тут ничего.

– А где? – сощурила глаза Мальцева.

– Ну ведь мог посмотреть. Я ж его сделала. Почти. Сказать как-нибудь: «Ладно, Маша», «Очень хорошо, Маша».

– То есть похвалить?

– Ну да. – Материнская недогадливость начала девочку раздражать.

– А за что тебя хвалить-то?

– Ну я ж сама… Целый час!

– Подумаешь!

– Что значит – подумаешь?! – рассвирепела Маруся.

– А то и значит! – рявкнула Тамара. – Ты целый час связывала пластинки. Целый час! А потом выкинула веер в мусорку! Значит, твоя работа ничего не стоит! Для чего ты ее делала? Чтобы тебя похвалили? Или веер был нужен?

– Веер! – завизжала Маруся и залилась слезами. А потом горько призналась: – И чтоб похвалили…

Мальцева, увидев дрожащие губы дочери, которые та пыталась изо всех сил удержать, чуть было не заревела сама:

– Иди сюда, дурында, я тебя похвалю.

– Не на-а-адо, – всхлипывала Машка.

– Нет, надо, – отрезала Тамара и потянула дочь к себе. – Сделала ведь? Почти. Вот он, твой веер, в мусорной корзине валяется. Значит, молодец. Молодец, что сделала, Машка!

Девочка подняла зареванное личико к матери и шмыгнула распухшим носом:

– Хочешь? Бери!

– Я-а-а-а?

– Ну да… Чего ж ты платком-то?

– Так его ж еще доделать нужно, – выдавила из себя Тамара, не выпуская из виду конечной цели.

– Да сейчас! – вскочила с кровати Маруся. – Сейчас! Тут немного осталось.

Она связывала добытые из мусорной корзины пластины на живую, довольно быстро, как обычно, не очень аккуратно; пыхтела и трубно шмыгала носом, изредка посматривая на возлежащую мать. Мальцева наблюдала, посматривала на часы и размышляла о том, на сколько же ее дочери хватит. «Девять против десяти, – рассуждала Тамара, – что сейчас ей все надоест и она скажет, мол, доделаю завтра…»

– Ма-ам! – взмолилась девочка.

– То есть я без обеда? – упредила ее Мальцева.

– Почему без обеда? – опешила Машка.

– Потому что я без веера на жару не выйду. Я больше не могу морду лица натирать салфетками как…

Тамара не успела закончить.

– Да ладно…

Мальцева затосковала.

– Да ладно, ма-а-ам. Успеешь ты на свой обед – немного осталось!

Тамара добилась, чего хотела. Душа ее возликовала и воспарила к потолку, сделав три победных круга. Внешне на лице Мальцевой не дрогнул ни один мускул. Дочь внимательно посмотрела на нее, чувствуя в комнате электрические разряды счастья, и с готовностью пообещала:

– Все уже! Пять сек.

Пока обещанные «пять сек» истекали, вернулся Виктор.

– Я в душ! – объявил он с порога и спешно ретировался в ванную.

– Я не буду ждать, – проворчала Маруся.

– Не жди, – разрешила той мать, нащупывая ногой залетевшее под кровать сабо. Достать не получилось, и Тамара была вынуждена опуститься на колени и провести ревизию подкроватного пространства. Увиденное Мальцеву обрадовало не только потому, что обнаружилось потерявшееся сабо, но вместе с ним – плавательные очки, испарившийся при неизвестных обстоятельствах блеск для губ, глянцевый журнал, купленный для ознакомления с последними тенденциями моды, а также – косточки от персиков, обертки от конфет и даже недоеденный кусок хлеба, мирно возлежащий рядом с внушительными клубами пыли.

– Машка!

– Сейчас…

– Я не про веер, – раздалось из-под кровати. – Хочешь посмотреть персиковую рощу?

– Зачем? – логично уточнила Маруся.

– Затем. Чтобы знать.

– Ну…

– Лезь сюда.

Девочка с неохотой заглянула под кровать.

– Вот, Машка, смотри, – миролюбиво начала свой рассказ Тамара. – Там у стенки – косточки темные. Это старые. А вот эта, – Мальцева ткнула пальцем, – еще в мякоти. Значит, персик съели либо вчера вечером, либо сегодня утром.

– Это не я, – на всякий случай объявила Маруся.

– Конечно, не ты, – с готовностью согласилась мать. – Это ужасная горничная Нина, пока нас нет, ворует из холодильника фрукты, из карманов – конфеты, из тумбочки – журналы, а из шкафа – очки для плавания. А чтобы никто не увидел следов преступления, ложится под кровать и там ест персики, конфеты, читает мой журнал и примеряет папины очки.

– Да ладно, ма-а-ам, – протянула Машка. – Ну чего ты придуряешься?

Тамара вылезла из-под кровати и сверху пообещала:

– Пойду жаловаться.

– Зачем? – Маруся вылезла следом.

– Как это зачем? Мало того, что таскает наши вещи, еще и под кроватью не моет.

– На… – девочка протянула матери веер.

– Сделала?

– Ну вот же, – как-то без энтузиазма ответила Машка.

– Спасибо, Машуль, – потрепала ее за волосы Тамара и наконец-то нацепила на правую ногу норовящее отлететь куда-то в сторону сабо. – Идем уже?

В этот момент из душа вышел Виктор. Увидев отца, Машка резко повернулась к нему спиной и сделала вид, что рассматривает лежащую на столе газету.

– О чем пишут? – начал издалека Мальцев.

– Да так… – многозначительно изрекла девочка.

– Ясно.

– Угу, – пробурчала Машка в ответ.

– Хорошо выглядишь, – косолапо сделал комплимент жене Виктор Сергеевич Мальцев.

– Еще бы, – парировала та, сосредоточенно завязывая тесемки на шортах.

– К нам пианист приехал, – поделился Виктор.

– К кому это, к вам? – язвительно поинтересовалась Тамара.

– Ну к нам, в пансионат. Ненадолго. Дня на два, на три.

– У него дочка – такая дура! – присоединилась к разговору младшая Мальцева.

– А ты откуда его дочку знаешь?

– Ты тоже ее знаешь. Она с тобой на скамейке внизу сидела.

– Это Лиза, что ли?

– Мне она сказала, что ее зовут Оля, – скривила губы Машка.

– Мне тоже, – призналась Тамара.

– Она всем так говорит!

– Ну, может, ей так нравится?!

– Ма-ам, ты что? – разочарованно протянула девочка. – Если меня Маша зовут, зачем я буду врать, что меня зовут по-другому?

– Ну некоторым свое имя не нравится.

– Мне мое нравится.

– И мне, Маруся, твое нравится, – признался Виктор.

– Ну и что? – кокетливо пожала плечами девочка и прошлась по комнате, как по арене цирка молодая лошадка с султаном на голове.

– Девочки, – извинительным тоном попросил Мальцев. – Подождите меня, пожалуйста. Я мигом.

– Нет уж, дудки, – пообещала ему жена. – Сначала с Марией разберите рюкзак, повесьте сушить купальники, а потом – дуйте обедать.

– А чего мы? – недовольно возопила Маруся.

– А того! Я спущусь пока на ресепшен, скажу про Нину, пусть разберутся.

– Зачем? – расстроилась Машка.

– Затем, что нужно выполнять свои обязанности. За это ей платят деньги.

– Господи, Тома! Ну какие ей платят деньги? – всплеснул руками Виктор.

Мальцева скорчила злобную рожу и выскользнула за дверь. Спустилась по лестнице и промаршировала к ресепшен. Сегодня дежурила Вета, за спиной которой маячил ее супруг, пожилой абхаз с засохшей пальмовой веткой в руках.

– Добрый день, – поприветствовала их Тамара.

– Добрый день, – с удивительным достоинством качнула головой Вета.

– Сварите мне кофе?

Вета, как в замедленной съемке, плавно повернула голову с фундаментальной прической в стиле Марии-Антуанетты в сторону внешне малахольного супруга и величественно обронила:

– Заур, свари даме кофе.

– Без сахара? – с готовностью уточнил находящийся при жене Заур.

– Конечно, без сахара, – утомленная бестолковостью Заура подтвердила Вета. – Дама из триста одиннадцатого номера всегда пьет кофе без сахара.

Что-что, а кофе абхазы варили безукоризненно! И пили его безостановочно. В этом смысле Тамара ощущала себя среди своих. Поэтому и сейчас не присела на диван в холле, а осталась стоять около облезлой деревянной кафедры с микроскопической чашечкой в руке.

– Вета, – поинтересовалась женщина, – а правда, что вы ведете экскурсии на даче Сталина?

– Мы все здесь ведем экскурсии на даче Сталина, – уклончиво ответила администратор. – Кроме Заура. Заур не может вести экскурсии на даче Сталина. Он пенсионэ́р.

– Да, – подтвердил Заур. – Я пенсионэ́р.

– А что, пенсионэ́рам не позволительно вести экскурсии на даче Сталина?

– Ну он же не музэ́йный работник, – ответила за мужа Вета.

– Да, я не музэ́йный работник, – согласился Заур. – Я – пенсионэ́р.

Услышав эти турусы на колесах, Тамара сама забыла конечную цель, ради которой завела разговор, и ретировалась в другую область светских интересов.

– Вета…

Вета снисходительно подняла глаза на надоедливую отдыхающую.

– А как вам удается поддерживать такое великолепие на голове?

Ответил Заур:

– Это искусство, знаете ли.

А потом перевел слова Тамары в более доступную, видимо, для понимания Веты форму:

– Дама из триста одиннадцатого номера интересуется…

– Я знаю, чем интересуется эта дама, – оборвала мужа Вета и поднялась из-за кафедры. – Ва-а-алик, – прошептала она Мальцевой в ухо и таинственно прикрыла глаза. – Валик под шею.

Тамара догадалась. О чем-то подобном она уже слышала или читала: дабы не повредить рукотворную прическу, дамы спали либо сидя, либо подкладывая под шею туго скрученный валик, не позволяющий прическе сминаться. Предположить, что в XXI веке дамы вновь обратились к опыту бабок и прабабок, было довольно трудно, но Мальцева уважала традиции королевских дворов Европы. Мешало другое – личный опыт, стопроцентная влажность, духота, жара. «Вы что? Не моете голову?!» – вертелось на языке, но не соскакивало, благодаря куртуазности подхода.

«Я бы погибла, приведись мне таскать на башке такой муравейник!» – честно призналась себе Тамара и преисполнилась еще большего уважения к Вете-Антуанетте.

– Опять кофе? – язвительно-нежно раздалось над ухом Тамары. – Все время пьет кофе, – пожаловался Виктор администраторше с «муравейником» на голове, рассчитывая на понимание.

Вета снова прикрыла глаза, за нее ответил Заур:

– Это, конечно, проблема. Не могу с вами не согласиться. Вета тоже все время пьет кофе.

– А ты? – аристократично уточнила пышная женщина.

– И я, – великосветски согласился Заур и сделал неожиданный для Виктора вывод: – Понимаете, в Абхазии все пьют кофе. Это такая традиция.

– Ну правильно, – не без сарказма подытожил Мальцев и собрался было изречь что-нибудь язвительно-остроумное, но не успел…

– А где Машка?

– За бейсболкой побежала…

– В номер?

– Ну не на пляж же…

В супружеской беседе образовалась пауза – в холле появились небезызвестная Фьеметта, Оля-Лиза и покрытый мелкими кудрями по самые плечи с помятым ото сна лицом мужчина лет сорока.

– Истомин, – представился он отдыхающим и рухнул на диван.

Оля-Лиза подошла к Тамаре, взяла ту за руку и скомандовала:

– Пойдем.

– Не могу. Я жду Машу.

– Твою? – строго переспросила девочка.

– Мою.

Тамара не оправдала надежд маленькой и беленькой, за что была жестоко наказана:

– Она не выйдет.

– Это почему это? – поинтересовался Виктор, с недоумением рассматривая Олю-Лизу.

– Она упадет в окно и умрет, – пообещала девочка и покинула холл.

Мальцевы переглянулись, а Фьяметта жизнерадостно закудахтала:

– Ой, не слушайте ее. Не слушайте. Она всех у нас хоронит.

– Да, – подал с дивана голос Истомин. – Даже меня.

– И меня, – еще более жизнерадостно поддержала разговор Фьяметта. – Так что вы не пугайтесь. Вот и Маша ваша пришла.

Наша Маша с надвинутой на глаза бейсболкой стремительно подскочила к матери и дернула за руку:

– Сказала?

– Что?

– Про Нину?

– Нет еще.

– Не говори пока. Ладно?

– А что случилось-то? – притворно тревожно переспросила дочь Тамара.

– Ниче…

– Тогда почему не говорить?

– А то ты не понимаешь? – злобно прошипела девочка.

Мальцева, сузив глаза, прошипела не с меньшей нежностью:

– А ты бы объяснила.

– А чего тут объяснять? – уходила от ответа Маруся.

– Нечего разве?

– Нет, – отрезала Машка и начала с нарочитой заинтересованностью разглядывать стенд с объявлениями для отдыхающих.

– Вета, – в очередной раз окликнула обладательницу «муравейника» Тамара, – а где Нина?

Маруся вздрогнула и напряглась.

– Где может быть Нина?! Моет номэ́ра.

Вмешался Заур с пальмовым веслом, служащим мухобойкой:

– Даме нужна Нина? Нина на третьем этаже – убирает номэ́ра.

– Не ждите меня, – бросила Мальцева своим и направилась к лестнице.

– Мама! Я с тобой, – рванула следом Маруся.

– Даже не думай! – отмахнулась Тамара. – Я быстро!

Поднявшись на третий этаж, Мальцева обнаружила в конце коридора вывалившийся из последнего номера зад Нины. Та мыла полы вручную. Боковым зрением Тамара узрела выглядывавшую из-за лестничной двери дочь.

– Ни-и-ина! – позвала женщина горничную. – Подойдите ко мне, пожалуйста.

Нина засеменила на человеческий голос, вытирая мокрые руки о грязный халат непонятного цвета. Подойдя к Тамаре, женщина с выражением странной радости на лице старательно закивала головой. Мальцевой стало не по себе. Перед ней раскачивалось странное существо со старым детским лицом и улыбалось полубеззубым ртом:

– Че надо?

Тамара догадалась: «местная дурочка», и не нашлась, что сказать.

– Че надо? – облизнулась Нина и поправила халат на груди. – Бумажку?

– Какую бумажку? – опешила Тамара.

– Жопу подтирать! – расхохоталась Нина, брызгая слюной.

Мальцева увернулась и на весь коридор заявила:

– Вот что, Нина…

В этот момент Маруся, забыв о конспирации, завопила:

– Ма-ама!

– Вот что, Нина…

Та заискивающе уставилась на отдыхающую.

– Сегодня в нашем номере убираться не надо.

– Нину будут ругать, – плаксиво сообщила горничная о себе в третьем лице.

– Не будут, – заверила ее Тамара и протянула пятьдесят рублей. – Завтра уберетесь.

– Завтра?

– Завтра, – пообещала Мальцева горничной и погрозила той пальцем. – Слышите меня, Нина? Завтра.

– Завтра, – миролюбиво согласилась женщина, хлопнула по карману с пятидесятирублевкой и направилась в другой конец коридора, бормоча себе под нос: «Завтра… Завтра…»

Маруся четко обозначила свое месторасположение в пространстве и схватила мать за руку:

– Почему ты не разрешила ей убираться?

– А зачем? Ты же убралась. – Тамаре надоело играть в прятки. Она чувствовала себя разбитой.

– А деньги зачем дала?

– Жалко стало.

– Поня-а-атно, – протянула Машка. – А почему она такая?

– Какая?

– Ну вот такая… странная: улыбается все время.

– Потому что дурочка.

– Дурочка?

– Больная дурочка, – подытожила Мальцева и ускорила шаг. – Неполноценная. Больная.

– А почему так бывает?

– А по-разному, Маруся. Обычно рождаются…

– А если у тебя ребенок родится? – всерьез обеспокоилась девочка. – Вдруг?

– Никаких вдруг, дурында! Не сваливай в следующий раз с больной головы на здоровую.

– На больную, – поправила Машка и погладила мать по руке в знак особой благодарности.

Двери в столовую, как водится, были забаррикадированы двумя колченогими стульями эпохи советского модерна. Пансионатцы, разбившись на группы, оживленно кудахтали, обмениваясь скудными новостями. Некоторые из них со свойственной для абхазского климата горячностью обсуждали нерасторопность работников столовой и отчаянно возмущались, логично соотнося стоимость услуг и несоответствующее данным услугам качество. Так обычно вели себя вновь прибывшие. Старожилы рассредотачивались под пальмами на отлакированных мокрыми плавками пеньках и обмахивались, чем придется, в плотной духоте.

– А где папа-то? – поинтересовалась Маруся.

– Не вижу пока, – ответила той мать и направилась к пустующему пеньку.

– Ты куда?

– Посижу, пока не откроют.

Машка присела рядом и приготовилась ждать. Ждать пришлось недолго: шумная компания молодых людей лихо отодвинула стулья в сторону и ничтоже сумняшеся ввалилась под своды деревянного здания.

– Пойдем, – скомандовала девочка и соскочила с пенька.

– Пусть все войдут. Минутой позже – минутой раньше: какая разница?

– Как это – какая разница?! – возмутилась Маруся и направилась к столовой.

Мальцевой было лень двигаться, и она всерьез задумалась о том, не пропустить ли обед. Как правило, невкусный.

У входа в столовую Машка обернулась и махнула матери рукой:

– Ну ты идешь, что ли?

– Иду, – ответила себе под нос Тамара и сползла с пенька.

Виктора среди обедающих не было. Мальцева не на шутку встревожилась, но виду не показала и обрушилась на стул рядом с дочерью.

– Чем сегодня угощают? – нарочито весело спросила она Марусю.

– Рассольник, – буркнула девочка, допивая материнский компот. – И вино… Хочешь, возьми мое, – щедро предложила она матери.

– Не хочу…

– Не хочешь – как хочешь, – любезно проворковала Машка, плотоядно взглянув на стакан с компотом, сиротливо стоящий напротив того места, где обычно располагался ее отец.

– Дай-ка мне, Мария Викторовна, тарелку, – попросила Мальцева, половником размешивающая в кастрюле рассольник.

Машка протянула тарелку и презрительно переспросила:

– Ты что же? Папу ждать не будешь?

– Почему же не буду? Буду. Просто разолью, чтобы немного остыл.

– Ты же не любишь, когда холодное.

– Зато ты любишь.

– Я рассольник не буду, – категорически отказалась Маруся.

– А что ты будешь?

– Второе.

– А что на второе?

– Не знаю.

– А вдруг на второе – рассольник? – поинтересовалась Мальцева.

– Этого не может быть, – высокомерно изрекла девочка и таки передвинула к себе отцовский стакан с компотом.

Тамара в долгу не осталась:

– Ты что же, дорогая, не будешь ждать па-а-апу?

– Буду, – уверила ее Машка и пригубила компот.

– А почему же тогда…

– Я просто попробовала, – объяснила непонятливой собеседнице Маруся и вернула ополовиненный стакан на место.

– Понятно…

Принесли второе: на фаянсовой тарелке горделиво возвышалось куриное крыло, экономно смазанное майонезом.

– Не буду, – замотала головой Машка и допила остатки отцовского компота.

– После трех стаканов я бы тоже не смогла, – поддержала ее мать. – Предупреждаю: ужин в восемь, холодильник пустой, на пляже есть нечего, в кафе не пойдем.

– И не надо, – легко согласилась девочка, отчего в материнском сердце зашевелилась тревога. Так уж сложилось, что голод и Маруся являли собой категории несовместимые.

– Ну не надо, так не надо, – внешне легко согласилась Мальцева и с деланым энтузиазмом начала опорожнять тарелку, с тоской поглядывая на горделивое крыло той, которая когда-то именовалась курицей.

«Цыпленок бройлера первой категории», – мысленно произнесла Тамара и сразу же представила себе сиреневатые скользкие трупики, запаянные в целлофан. Некоторые тушки имели имена собственные: «Чудо-бройлер», «Золотой Петушок», «Курочка Ряба». В выборе имени никто гендерного подхода не придерживался, поэтому цыплята мужеского полу вполне могли поэтично называться «Ряба».

Поданная на обед курица, очевидно, была беспризорницей, активно передвигающейся по миру: настолько жилисто и твердо выглядело ее крыло. Беспризорников в семье Мальцевых не обижали, поэтому курица осталась неприкосновенной.

– Может быть, папе возьмем? В номер? – робко предложила Машка.

– Пусть живет… – отмахнулась Тамара.

– Па-а-апа?

– Курица!

– Мама, – назидательно напомнила девочка, – она дохлая!

– Кто-о-о?

– Курица.

– Вот именно. Поэтому, если ты хочешь видеть своего отца живым и здоровым, оставь ее на месте.

Машка хотела было предложить покормить котят, но вовремя сжалилась над питомцами и, дабы избежать соблазнов, решительно отодвинула от себя тарелку.

– И шо же? Вы есть ни будити? – поинтересовалась официантка.

Тамара отрицательно покачала головой и начала выбираться из-за стола. Это получилось не сразу: от тревоги за мужа Мальцева потеряла координацию и пару раз завалилась на скрипящий от старости стул…

На выходе из столовой образовалась небольшая пробка. Виной тому стало колесо инвалидной коляски, застрявшее в полу, прорезанном огромными щелями. Сидящая в коляске женщина тревожно мычала и била скрюченными руками по подлокотникам. Сопровождающая ее волонтерша тщетно пыталась высвободить злополучное колесо, отчего коляска содрогалась, а сидящая в ней натужно выворачивала шею и закатывала глаза. Зрелище было жуткое. Тамара бросилась было на помощь, но этим повергла женщину-инвалида в еще большее беспокойство и вынуждена была отступиться. Из глубины столовой бежали официантки, крикливо сетуя на отсутствие мужиков.

– Да что это такое! – возмутилась Тамара и, опустившись на корточки, резко дернула колесо вверх.

Больная замычала и обметанным ртом выдула слюнные пузыри.

– Не надо! – крикнула Мальцевой волонтерка и вытерла рукавом стекающий со лба пот.

Маруся, сжавшись от ужаса, смотрела на женщину-инвалида, ее спутницу и ползающую по полу мать.

– Что стоишь?! – гаркнула Тамара. – Беги! Позови кого-нибудь из мужчин…

Машка выскользнула из столовой и понеслась к пансионату. Она готова была бежать хоть на край света, лишь бы не видеть это перекошенное судорогой лицо с выпученными фарфоровыми глазами.

«Ужас! Ужас! Ужас! – орала внутри себя девочка. – У-у-у-жас-с-с!»

Не помня себя от страха, Машка пролетела мимо отца и взвилась по лестнице, ведущей к стеклянным дверям пансионата.

– Маруся! – крикнул ей вслед пропавший папаша и вскочил в дверь следом за промелькнувшей дочерью.

– Скорее! – голосила девочка у ресепшн и пинала ногой кафедру.

– Что ты кричишь? – поинтересовалась Вета и на всякий случай поправила «муравейник» на голове.

– Та-ам! Та-ам! Ма-а-ама!

– Что с мамой? – поддавшись общей панике, заорал Виктор.

– Она не мо-о-ожет!

– Что-о-о-о?! Что-о-о не может?! – Мальцев схватил визжащую дочь за плечи и начал трясти.

– Ни-че-о-о не может! – обнадежила его Машка и отчаянно заревела.

– А-а-ах! – разом обмяк Виктор Сергеевич и схватился за сердце.

– Па-а-апа! – пришла Марусина очередь пугаться до беспамятства. – Па-а-апочка!

Холл пансионата стремительно наполнялся публикой, утомившейся от бессобытийного отдыха и потому жаждущей драматических зрелищ. В первые ряды было не пробиться: вокруг «осиротевшей» семьи Мальцевых образовалось плотное кольцо сочувствующих.

– Ай-я-я-я-й… – зацокал Заур над ухом раскрасневшейся от волнения Веты. – Все-таки бэ́да…

Услышав слово «бэ́да», женщины всхлипнули и предложили усадить обмякшего Виктора Сергеевича на диван.

– Лучше водки! – заявил кудрявый Истомин и строго посмотрел на Заура.

Тот медленно положил свою пальмовую ветвь на кафедру и вопросительно посмотрел на жену.

– Нада, – сказала Вета и достала из холодильника пластиковую бутылку с чачей.

– Папа! – бросилась Машка к Мальцеву. – Не пей! Хуже будет!

– Хуже не будет, – пообещал ей Заур и на всякий случай поинтересовался у жены: – Может, «Скорая» не может проехать?

Ответила Маруся:

– Проехать может. Просто колесо застряло в полу. Мама не может вытащить. Тетя кричит. Нужно вести мужчин…

Виктор Сергеевич, услышав дочернюю тираду, осторожно приоткрыл глаз и слабым голосом уточнил:

– Жива-а-а?

– Не знаю, – уходила от ответа Машка, – наверное, жива, раз колесо выдергивает.

– Какое колесо, девочка? – Вета пыталась контролировать ситуацию.

– Обыкновенное колесо. От коляски. Там тетя больная на коляске. Колесо в полу застряло. Она кричит. Мама не может вытащить. Сказала – приведи мужчин.

– Где она? – Голос Мальцева набирал силу.

– Ну, господи, папа! Где она? Где ж ей быть? В столовой!

Виктор Сергеевич вскочил с дивана и, разрезая сомкнувшийся вокруг него строй отдыхающих, бросился к дверям. Маруся – за ним. А за ней и вся пансионатская аудитория. Замыкал процессию Истомин, задержавшийся рядом с Зауром, замершим со стаканом чачи в руках.

– Рука бойца колоть устала? – бодро пропел Истомин и бережно вынул сосуд из рук аборигена.

– Это стоит деньги, – слабо сопротивлялся Заур, озираясь по сторонам в поисках супруги с «муравейником» на голове.

– Пустое, – вернул ему стакан Истомин и чинно удалился.

Мимо пансионата по асфальтовой дорожке к соседнему корпусу, именуемому в прайсе не иначе как «люкс», двигалась команда из двух с половиной человек. Сидящая в коляске «половина» по-прежнему мычала, но уже радостно, прикрыв глаза от бьющего в них солнца. Возраст скрученной параличом женщины легко укладывался в интервал между двадцатью и сорока по причине застывшего на лице страдания. Страдание жило в напряженных мышцах, в вытаращенных глазах, в иссохших ногах и узловатых пальцах. Блаженная улыбка то и дело всплывала на покрытом глубокими морщинами лице и делала страдание еще более очевидным.

Катила инвалидное кресло маленькая волонтерка с накачанными от вечного поднятия тяжестей руками. Тамаре свою подопечную она не доверила, но идти рядом позволила. Мальцева в этой компании чувствовала себя неловко: руки-ноги целы, платье – яркое, загар – ровный, вся какая-то неприлично благополучная. Тем не менее уйти не решалась и тащилась рядом, пытаясь поддерживать в целом неуместный разговор.

На все вопросы волонтерка отвечала торопливым «да-да-да», всякий раз переспрашивая свою подшефную: «Правда, Верочка?» Та, услышав свое имя, начинала протяжно мычать, видимо, таким образом демонстрируя свое согласие.

«Этот стон у нас песней зовется…» – мысленно процитировала Тамара и тут же одернула себя за недопустимость контекста.

– Как вы справляетесь? – заменила она прыгающую на языке цитату.

– Да-да-да… – пропела волонтерка. – Мне монахи помогают. Правда, Верочка? – Верочка жизнерадостно замычала. – Они меня знают – не первый год сюда ее привожу. Да-да-да. Правда, Верочка?

– Подождите, – остановилась Тамара. – Вы что, ее родственница?

– Да-да-да… Все мы родственники. Правда, Верочка?

Больная не ответила. Мальцева вопросительно подняла брови.

– По Христу все мы сестры и братья…

– Вы монашка? – упорствовала женщина.

– Да-да-да… Какая разница?

– Как какая разница? – изумилась Тамара. – Это же труд. Тяжелый труд. И… огромная ответственность.

– Суета… – оборвала ее волонтерка и остановилась у входа в корпус. – Я из «Ковчега».

– Откуда? Из «Ковчега»?

– Да-да-да… Тут многие из «Ковчега»…

– Это что, какая-то религиозная организация? – уточнила Мальцева.

– Можно сказать и так…

Теперь Тамаре стало понятно, почему в столовой пансионата только ее семья не осеняла себя крестным знамением, садясь за стол и вставая из-за стола. «Паломники!» – догадалась женщина и собралась было выяснить о «Ковчеге» все, но не успела, ибо в спину ей врезалась счастливая Машка и радостно затараторила:

– Значит, вытащили? А я мужчин привела – там нет никого. Сказали – ушли уже. Дайте я покачу. Не буду я никого трясти. Конечно, аккуратно. Папа чуть не умер там…

– Ка-а-ак это чуть не умер?! – всплеснула руками Мальцева. – Чего ты несешь?

– Ниче я не несу, – отбивалась от матери девочка, вожделенно глядя на волонтерку. – Давайте?

– Да-да-да… Не надо. Я сама.

Маруся, сбившись от неожиданного сочетания «да-да-да… не надо», в недоумении перевела глаза на мать и оторопела. Тамара стояла бледная, но выражение ее лица дочери не понравилось.

– Что-о-о-о?! – заорала Тамара, от чего Машка содрогнулась, а сидящая в кресле выгнулась и завыла.

– Ты чего, мам?

– С отцом что-о-о?!

– Да ниче, – заверила ее Маруся. – Вон он.

Мальцева обернулась и увидела Виктора, бережно поддерживаемого под руку кудрявым Истоминым. Увидев, с какой страстью супруги бросились друг к другу, тот тактично отошел в сторону и галантно поприветствовал волонтерку:

– Здравствуй, сестра!

– Да-да-да…

– Помочь?

– Если нетрудно, – ответила та и взялась за левое колесо.

Кресло подняли на «раз-два» и вкатили на недавно выложенную плиткой террасу. Маруся активно суетилась поблизости, избегая смотреть в сторону обретших друг друга родителей. Нюансы случившегося происшествия стали достоянием общественности только к вечеру, а семья Мальцевых устала принимать поздравления по поводу столь удачного воссоединения.

В завершении Виктор Сергеевич Мальцев напился и рассказал Истомину все.

История любви

(очень короткая)

Как и положено, это была весна и соки двигались не только внутри деревьев. Она приехала издалека (очень может быть, что из-за границы). И была не похожа ни на кого. Ни на соседку по парте, ни на соседку по подъезду, ни на дочь родительских знакомых. На нем были красные кеды, а на ней непонятно что было. Это неважно.

Важно, что к нему пришла любовь с первого взгляда и осталась. Только немного обросла бытовыми подробностями. Но это не отменяет ее актуальности в наше трудное время. Потому что бабы – они бабы. Дуры они! Это точно. Это тебе любой мужик скажет…

КОНЕЦ

Утром Мальцев обнаружил себя в чужом номере, на чужой кровати и рядом с чужими мужиком. Было холодно. Виктор Сергеевич долго не мог понять, откуда среди жаркого абхазского лета взялся арктический воздух. Ответ оказался до обидного банальным: датчик температуры на кондиционере мигал зеленой лампочкой на отметке «снег».

Мальцев попытался просканировать свое положение в чужом пространстве, дабы определить дальнейшую стратегию поведения, но не сумел. Мутило с такой силой, что стратегия не выстраивалась. Вернее выстраивалась, но включала в себя пока один-единственный пункт под названием «зигзаг». С кровати до туалета и обратно. Если был бы и второй пункт, то он именовался бы «Тамара». Но приступить к его выполнению пока не было никакой возможности.

Виктор Сергеевич попытался было привстать с гостеприимного ложа, но безуспешно. Поэтому решил сменить тактику и покидать любезно предоставленную четой Истоминых кровать постепенно. Дискретно, так сказать. Сначала – одну ногу. Потом – другую… До рук дело не дошло. Помешал Истомин.

– Коллега! – хрипло протянул кудрявый товарищ. – Уж не собираетесь ли вы ретироваться тайно?

– Что вы?! – оскорбился Мальцев и нечаянно назвал своего благоприобретенного друга «маэстро». Назвал и испугался собственной смелости. Имени своего товарища он не помнил, а вот это дурацкое «маэстро» все время крутилось на языке. И, похоже, Истомина оно вполне устраивало.

– Тогда, коллега, не форсируйте события и сохраняйте неподвижность, это поможет избежать вам определенных неудобств, доставшихся нам в наследство от вчерашнего праздника, – витиевато высказался Истомин и облизал высохшие в морозном воздухе губы.

– Маэстро, – не остался в долгу Мальцев, – а где же, позвольте спросить, ваша драгоценная половина?

– Что вы имеете в виду, коллега? – уточнил Истомин. – Рояль?

«Господи! – взмолился про себя Виктор Сергеевич. – Значит, рояль не привиделся! Значит, был рояль!»

И вслед за восстановленным в сознании образом рояля Мальцеву явилась вся цепочка вчерашних событий, начиная с того места, когда гнусная девочка Оля-Лиза пообещала скорую смерть всей его семье. Сначала (и это помнилось довольно четко) бесславный конец поджидал Марусю, собиравшуюся выпасть из окна третьего этажа. Потом – Тамару. Детали ее гибели младшая дочь Истоминых обсуждать с Виктором Сергеевичем категорически отказалась. Ну а судьба самого Мальцева после вынесенного приговора никаких сомнений у него лично уже не вызывала.

Ко всему прочему, масла в огонь подлила Фьяметта, рассказав Виктору историю о том, как неоднократно эта маленькая негодяйка со стопроцентной точностью определяла стоящего за их дверью посетителя и звонящего на их номер абонента. Вернувшийся с пляжа брат малолетней вельвы с готовностью подтвердил материнские слова:

– Уж эта дура как скажет, так скажет!

– Женя! – взвизгнула Фьяметта. – Как ты можешь?!

– А че такого-то? – искренне изумился подросток. – Помнишь, она вчера сказала: «Не смейся, а то подавишься» – и я подавился.

Костя Истомин, наблюдая за реакцией Мальцева, решил снять напряжение и успокоить, возможно, нового друга:

– Вы так не переживайте, коллега! Мы уже к ее прогнозам привыкли. Отнюдь не все они, кстати, сбываются. Вот, к тому же, и ваша Маша явилась. Из чего следует, что Лизавета частенько ошибается. Правда, мама?

Фьяметта с готовностью поддержала мужа:

– Правда, папа! На все воля Божья!

Неизвестно, чью волю воплощала в жизнь белокурая сивилла, но Виктору Сергеевичу Оля-Лиза строго-настрого приказала в столовую не ходить:

– А то умрешь!

И склонный к мистицизму бытовой атеист Мальцев внял голосу судьбы и стремглав понесся в сторону Новоафонского монастыря ставить свечку за здравие себя и своей семьи. Этим и объяснялось отсутствие Виктора Сергеевича за обедом и, между прочим, за ужином в том числе.

Впрочем, вчера за ужином работники столовой пансионата «У монастыря» недосчитались сразу двух семейств – Мальцевых и Истоминых. Зато расположенное прямо на пляже семейное кафе «У Алика» не могло закрыться до рассветной дымки. Владелица кафе – знаменитая танцовщица Майя Герзмава – привычно ворчала, безостановочно пила кофе и курила тонкие сигареты. Тамара настойчиво звала «Маечку» к столу, но та категорически отказывалась и предпочитала наблюдать за посетителями из-за своей деревянной стойки.

– Знаете ли вы, кто это? – торжественно вопрошал Виктор и заговорщицки подмигивал жене.

– Боже мой, – щебетала счастливая Фьяметта, – конечно же, нет!

– Это та, кого называют королевой абхазского танца, – цитировал Мальцев строки путеводителя по Абхазии.

– Боже мой, – ахала Истомина и складывала на груди руки. – Ты слышишь, Костя?

– Слышу, – отзывался тот и старательно что-то рассматривал на своем телефоне, не торопясь разделять восторги жены.

– Костя, – трогала его за плечо Тамара. – Что вы там все время изучаете? Новости в Интернете?

– Что вы, Тамара Николаевна, – интеллигентно возражал Истомин, отчего возникало чувство, что он паясничает, – уточняю информацию.

– Какую?

– Действительно, – читал он с экрана телефона. – Майя Герзмава – народная артистка Абхазии и Адыгеи. Королева… так-так-так… Выдающаяся танцовщица Кавказа ХХ века…

– Какая прелесть! – восторгалась Фьяметта. – Лизочка! Женя! Подите сюда, дети!

Маруся осталась сидеть за соседним столом и наблюдать за родителями.

– Посмотрите, дети! Эта тетя, – Истомина протянула руку в сторону дымящей Майи, – артистка. Великая балерина Кавказа!

– Я не балерина! – осадила ее Майя. – И нечего в меня пальцем тыкать! Стыдно сказать: народная артистка Советского Союза! Ничего теперь нет. Даже мужа, и то нет. Никто не знает! Никому не нужна!

– Ну, это вы зря, Майя. Вас же зовут в Сухум преподавать. О вас помнят! – заспорила с ней Мальцева. – Вы сами уезжать не хотите.

– Не могу, Томочка, – с готовностью согласилась Герзмава. – Это дурацкое кафе держит. Если бы не память об Алике…

Майя кивнула головой на вывеску, где был изображен танцующий мужчина в черкеске и барашковой шапке.

– Алик? – переспросил Истомин.

– Алик, – подтвердила Майя и отвернулась в сторону.

– Помянем, – предложил Костя, и Тамара поняла, что пора уводить мужа. Но увести удалось только детей.

По дороге в пансионат Фьяметта пыталась вести светскую беседу и изображать из себя свободомыслящую особу, с легкостью выдавшую мужу карт-бланш на целую ночь. Избранная роль была для нее явно тяжеловата, но Фьяметта пыталась играть ее с удивительным достоинством: не бранила Истомина, не срывалась на детей, не жаловалась Тамаре.

«Привыкла, что ли?» – думала про себя Мальцева и не сводила глаз с женщины, ожидая спонтанных реакций. А их не было! Тамара не на шутку разволновалась и сделала шаг первой.

– Оксана, вы давно с Костей женаты?

– Давно, – непривычно кратко отвечала Истомина.

– А…

– Вы хотите спросить, давно ли он пьет?

– Нет, – Мальцева пыталась спорить с очевидным.

– Пьет он… всю жизнь!

Тамара промолчала.

– А у нас трое детей: Лиза, Женя, Ира. Ире – двадцать два.

Мальцева уловила ритм беседы и поняла, что никакой необходимости в том, чтобы задавать встречные вопросы, не было и нет. Фьяметта сама прекрасно с этим справляется, и ее, Мальцевой, присутствие исключительно формально. Не случайно Истомина перебегала с одной стороны монастырской тропы на другую, одновременно выступая и истцом, и ответчиком.

– Мама, – возмутился Женя, – ну что ты все время бегаешь и толкаешься?!

– А? – не услышала вопроса Фьяметта.

– Все время, – жаловался такой же кудрявый, как отец, подросток. – То в одну сторону, то в другую. Вот посмотри, Лизку от тебя уже укачало.

И действительно, Оля-Лиза вечером была до странности миролюбиво настроена. Скорой смерти она пообещала только родителям, а новых знакомых почему-то тактично обошла стороной. За весь вечер юная Ванга не отдала ни одного приказания и молча смотрела на Виктора влюбленными глазами, отчего Тамаре стало не по себе. Тоже понятно почему: того и гляди пожелает доброго сна. На веки вечные.

Машка весь вечер томилась то ли от ревности, то ли от скуки. Периодически девочка заявляла о своих правах то на мать, то на отца, то на звание постоянного клиента кафе «У Алика». Похоже, с отъездом кубанцев, а точнее – Гены, интерес к морю и, значит, смысл отдыха был утрачен. Маруся считала дни до отъезда и периодически напоминала родителям о том, что осталось четыре, три, два дня и пора, пора покупать гостинцы тем, кто остался без моря, без гор и без кишечной палочки в животе. Для этого она составила список, куда деловито вносила комментарии – «круж», что означало кружка с видами Абхазии, «фень» – какая-то побрякушка либо на руку, либо на ногу, либо куда получится, «ч.д.» – чай дедам и еще кому не достанется ничего другого. Тамара тайком подглядывала в этот список, но половины в нем разобрать не могла, поэтому головы над этими безумными «круж», «фень», «ч.д.» и проч. не ломала. Вот и сейчас, поднимаясь по монастырской тропе к пансионату, Машка была занята сложными арифметическими подсчетами и проверкой статданных. Ни Фьяметта, ни Оля-Лиза ее особенно-то и не интересовали. Разве только Женька, но и тот дурак, естественно. Кем же ему быть? Этому кудрявому брату мерзкой девочки!

А маленькая и беленькая совсем уже съежилась от усталости и жалобно захныкала.

– Спать хочет, – догадалась Тамара и окликнула Истомину: – Оксана, Лизавета ваша того и гляди упадет.

– Да, – пискнула маленькая и беленькая и протянула ручки к матери.

– На ручки? – переспросила Фьяметта, а Машка язвительно про себя отметила:

– Можно и на головку!

– На ручки! – согласилась Оля-Лиза и присела на корточки.

– А может, ножками? – не теряла надежды ее мать.

– Не-е-ет, – захныкала девочка. – Оля устала. Оля хочет спать.

– Чуть-чуть осталось, – поддержала товарища Тамара. – Совсем чуть-чуть, и скоро калитка.

– Нет, – строго заявила младшая Истомина и села на не остывшие еще камни.

– Да ладно еще! – возмутилась Машка, исходя из собственного опыта. – Пойдемте. Испугается – прибежит.

Фьяметта укоризненно посмотрела на Марусю, отчего Тамаре стало стыдно. В дочерней фразе она услышала отголоски знакомых формул: «Каждый – кузнец своего счастья», «Хочешь быть счастливым? Будь им!», «Позаботься о себе» и др. Одернуть дочь она не решилась, предположив, что от усталости Машка может не удержать позиций и заявить во всеуслышание роковое: «Ты же говорила?!»

Истомина опустилась на корточки рядом с дочерью и погладила ее по голове.

– Давай, Лизунчик. Мама возьмет тебя на ручки.

Девочка высокомерно откинула головку и тут же обмякла. Фьяметта, кряхтя, поднялась и попыталась придать своей ноше максимально комфортное положение.

– Давай уже! – выступил из темноты Женька, предпочитающий держаться от этих баб в отдалении. Относительном, конечно, но все-таки.

– Что ты! – зашипела его мать.

– Ничего! – в ответ раздалось такое же шипение. – Давай.

– Правда, Оксана, позвольте Жене вам помочь, – встряла Тамара в семейную перепалку.

– Скажите ей! – потребовал сатисфакции подросток. – Не женское это дело.

– Не женское… – то ли спросила, то ли подтвердила Мальцева слова Жени Истомина.

– Долго еще?! – возмутилась Машка и этим внесла свою лепту, после чего Фьяметта сдалась, а Женька взвалил сестру себе на плечи и стремительно зашагал вверх.

Тамара тут же вспомнила брюзжащего при подъеме супруга и искренно посочувствовала мальчишке. А еще… Ей было стыдно признаться в этом, но она позавидовала Оксане Истоминой, шут его знает, как ее там по батюшке. Позавидовала матери троих детей уже хотя бы потому, что среди этих трех рос мужчина, снисходительно глядевший на особ противоположного пола и точно знающий, что без него они пропадут.

– Ма-а-ам, – пристроилась Маруся к материнскому боку. – Ты видела?

– Что?

– Ну это… Как Женя взял ее и понес.

– Видела.

– Ма-ам, – тревожно протянула Машка, видимо решая для себя какой-то важный вопрос, – а меня папа так носил?

– На плечах? – уточнила женщина.

– На себе.

– Носил, дорогая. Причем с удовольствием и лет до трех. Пока ты не завопила, что «сама-а-а!».

– А сейчас? – никак не унималась Маруся. – Сейчас бы понес?

Тамара остереглась спрашивать, на каком это основании нужно тащить в гору на собственных закорках десятилетнюю девицу, и потому залихватски ответила:

– Конечно, понес бы.

– Ну ведь тяжело? – иезуитски подсказала девочка.

– Тяжело. Но тебя бы твой папа понес, – ответила Мальцева, про себя завершая фразу: «Правда, неизвестно, донес бы или нет».

Ирония в данном разговоре была абсолютно неуместна, и Тамара это прекрасно понимала, поэтому на всякий случай решила собственную дочь заякорить, прочитав ей лекцию о том, что должен делать настоящий мужчина. Для пущей убедительности женщина привела в пример подвиг Жени Истомина. На что Машка, сузив глаза, прошипела:

– Все равно дурак!

К моменту, когда компания добралась до пансионата, разразилась гроза, отчего Оля-Лиза проснулась, Маруся взвизгнула, а Майя Герзмава все-таки решила закрыть свое знаменитое кафе, о чем и сообщила последним посетителям.

Истомин порылся в карманах, выгреб скомканные бумажки, гремящую мелочь и пригрозил товарищу:

– Я угощаю!

Угощались на пляже, под огромным навесом, сидя на деревянных лежаках. Грохотала галька, растревоженная потоками воды. Над берегом стоял гул, и мужчинам приходилось кричать, чтобы быть услышанными друг другом.

– Мы не одни! – орал Костя и тыкал пальцем в содрогающуюся от порывов ветра палатку.

– Дикари! – соглашался Мальцев и протягивал другу пластиковый стаканчик.

Вода смешивалась с вином, море – с небом, жизнь – со сказкой. Вот оно счастье!

К пансионату товарищи поднимались, куртуазно поддерживая друг друга под руку. Останавливались через каждые пять минут трудного пути, чтобы сказать последнее: «Искренне рад». Называли друг друга братьями, хлопали по спине и жали руки. На середине дороги устали, решили сделать перекур и обнаружили, что сигареты промокли, а вместе с ними промокла одежда. Грозили небу пальцем и снова трогались в путь. И так – до дверей пансионата.

В холле Истомина поджидала Фьяметта, Тамара, по ее уверениям, уже крепко спала, как и положено нормальным женам. Виктору стало грустно от внезапно нагрянувшего одиночества, и он произнес последнее «Искренне рад» и протянул руку для последнего рукопожатия.

На звуки, доносившиеся из холла, вышла дремавшая в пансионатском медпункте Зара и, обнаружив мокрого Мальцева, гостеприимно предложила выпить кофе. На ее призыв откликнулся один Истомин, галантно предложив супруге пойти отдохнуть.

– Иди спать, мамочка, – посоветовал он Фьяметте и пятерней пригладил намокшие кудри надо лбом.

– Ну уж, нет! – твердо заявила Оксана и схватила обоих мужчин под руки.

Истомин вежливо высвободился и голосом дьячка затянул:

– Грузи-и-инка ма-а-аладая…

– Костя, не дури, – тихо попросила Истомина.

– Подите прочь! – с надрывом выкрикнул супруг. – Какое дело поэту мирному до вас?

– Коллега, – пошатываясь, выдавил из себя Мальцев.

– И ты, Брут! – отбрил его Истомин и сделал очередной шаг к Заре.

– И я! – поддержал его Виктор Сергеевич и сделал шаг в ту же сторону.

– Костя! – не сдавалась Фьяметта. – Нехорошо!

– Нехорошо-о-о-о? – обратился тот к Мальцеву.

– Нехорошо! – согласился раскисающий Виктор Сергеевич и икнул.

– Да-а-а-а… – многозначительно протянул Истомин. – Он подействовал на ме-ня-а-а ка-а-а-к кислота на ржавую монету! Спасибо, друг. Спасибо, брат. Спаси-и-ибо! – потянулся он к Мальцеву. – Я провожу тебя домой, сказала мне сестра!

– В музей, – поправила его Фьяметта и, воспользовавшись моментом, подтолкнула товарищей к лестнице.

Зара посмотрела на Истомину вызывающе зло, но вмешаться не посмела и строго огласила одно из правил поведения отдыхающих в пансионате «У монастыря»:

– После 23.00 шуметь запрещается. Берегите сон отдыхающих.

– А который час? – полюбопытствовал Истомин, собираясь возобновить разговор с красавицей.

– Три! – теряя терпение, заорала Оксана и великосветски поставила Зару на место: – А вы можете быть свободны. Спокойной ночи.

Мальцев пополз по лестнице вверх, сопротивляясь голосу предков, призывающих встать на карачки для обретения большей устойчивости. В пролете между вторым и третьим этажом Виктор Сергеевич печально задумался, и сей факт не укрылся от зорких глаз Фьяметты. Фразой: «Может быть, вам уже и не будить ваших девочек?» – прозорливая Истомина попала в самое сердце Мальцева, внутренне начавшего содрогаться от мысли о встрече с женой. И не то чтобы Виктор Сергеевич слегка побаивался своей супруги, нет! Ни в коем случае! Он просто смертельно боялся встречи с ироничной Тамарой, грозно показывающей пальцем на отдельное спальное место. Ну нет бы призвать к ответу, как делают миллионы бодрствующих по ночам жен, нет бы показать кулак, на худой конец – скалку, пригрозить милицией. Нет, и еще раз нет! Тамара Николаевна Мальцева бледнела, как Хома Брут от встречи с нечистой силой, и плотно закрывала за собой дверь в детскую. Приоткрыть ее провинившийся супруг не отваживался, веря в то, что таким образом открывается дверь в зал суда, рассматривающего дело супругов Мальцевых, пребывающих в бракоразводном процессе. Утром бедолагу ждал бойкот. Или еще чего похуже. Например, магнитофонная запись какой-нибудь пламенной речи о любви (автор В.С. Мальцев). Но еще хуже становилось Виктору Сергеевичу от лицезрения собственных фото, услужливо зафиксированных Тамарой Николаевной в телефоне или фотоаппарате.

– Сотри! – умолял Мальцев супругу.

– Обязательно! – обещала Тамара и поворачивалась спиной к просящему.

Потом наступала Марусина очередь: «А чего это там у вас?» И тогда Мальцев свирепел и грозно смотрел на жену, рассеянно улыбающуюся в пространство. Дальше наступала заключительная часть действа, традиционно именуемого «Королева и свинопас». Тамара целовала Машку, и Виктор целовал Машку. Маруся урчала и покусывала обоих. Мальцев судорожно прижимал своих девок со словами «Мои-то вы дурищи!», и равновесие в семье объявлялось восстановленным.

– Так, может быть, вам уж и не будить своих девочек? – повторила свой вопрос Оксана, на что Виктор Сергеевич отрицательно замотал головой, а Истомин сладкогласно пропел, имитируя интонацию героя-любовника:

– На заре-е-е… ты ий-о-о… ни-и-и-и буди-и-и…

– Не буду, – пообещал Мальцев.

– Не надо, – поддержала его Оксана. – Ляжете у нас. Я все равно с Лизанькой сплю. Правда, папа?

– На-а-а заре-е-е-е а-а-ана… – заливался соловьем еще больше раскудрявившийся после дождя трубадур.

– Тише! – шикнула на него жена, но тут же надела на лицо гостеприимное выражение и громко зашептала: – Все спят!

Мальцев так обрадовался знакомому слову, что, обычно глухой на ухо и молчащий в поющих компаниях, старательно заблеял, выказывая искреннюю солидарность другу, разумеется, шепотом:

– Спя-а-ат… уста-а-алые…

– Родной человек! – растрогался Истомин и… увидел рояль. Бодро подошел, откинул несуществующие фалды, точно присел на вращающийся стул и резко открыл крышку лакированного красавца. На лице Кости застыло вожделение: он прицелился и снайперски ударил по клавишам. Мальцев ожидал пулеметной очереди, а получил завораживающие переливы шопеновского этюда.

Оксану эти звуки не воодушевили: втянув голову в плечи, она обреченно махнула рукой, бросив напоследок Мальцеву:

– Уводите его, Виктор!

Не тут-то было! Мальцев забился в уголок дивана и, слушая истоминскую игру, в удовольствии задремал. Когда музыка прекращалась, Виктор Сергеевич выныривал из радостного забытья, благодарно кивал исполнителю и, обронив сакраментальное «Прошу вас, маэстро!», со счастливым лицом погружался в сон. До тех пор, пока из ближайшего к рекреации номера не вышел двухметровый мужик и строго не произнес:

– Вы че, пацаны, ох…ли, что ли?

Ответ повис в воздухе: маэстро плакал, а публика спала. Истомин уливался слезами так убедительно, что амбал смягчился и понимающе предложил:

– Давай, братан! Доведу тебя, что ли… Ничего. Бывает!

Пианист с детским доверием упал в объятия незнакомого соседа и горько прорыдал:

– Э-э-э-х, лю-у-уди…

– Ты где живешь-то, чудо кудрявое? – нежно уточнил отдыхающий.

– Там! – указал путь пианист, не сумев поднять руку выше колена.

«Там» обозначилось быстро – Фьяметта, обеспокоенная тишиной, выскочила в коридор, где и произошло долгожданное возвращение блудного музыканта.

– Бери, мать! – сурово обронил амбал, на что Истомина виновато пискнула:

– Простите нас…

– Бывает…

Уложив мужа, Оксана, будучи ответственным человеком, отправилась на поиски потерянного в ночи Мальцева. Тот мирно лежал на диване, свернувшись в загогулину, и тихо посапывал. Истомина натренированным жестом встряхнула обмякшее мужское тело и громко скомандовала:

– В номер!

Именно там, ближе к полудню, и пришел в сознание Виктор Сергеевич Мальцев, никогда не принадлежавший к ценителям фортепианной музыки. Во всяком случае, раньше он был в этом уверен.

– Кстати, рояль расстроен, – деловито заметил Истомин вконец затосковавшему товарищу. – Вы разве не заметили этого, коллега?

– Увольте, – жалобно попросил Мальцев и снова попытался встать.

– Не торопитесь… Не торопитесь, дорогой мой человек. В нашем с вами состоянии нельзя делать никаких резких телодвижений, – напомнил Костя и попробовал разгладить завившийся мелким бесом чуб надо лбом.

– Мне домой нужно… – изложил свою просьбу Виктор Сергеевич и с тоской посмотрел на мигающий на кондиционере датчик.

– Всяк дом мне чужд, всяк храм мне пуст. И все – равно, и все – едино, – мелодраматически процитировал Истомин.

– Нет, правда, – извиняющимся тоном оправдывался Мальцев. – Пора уже…

– Пора, мой друг, пора… – начал было Костя Истомин, но неожиданно остановился, так и не завершив свое любимое «покоя сердце просит». В дверях стояла белокурая сивилла и грозно смотрела на отца, сдвинув бровки к переносице. – Лизу-у-унчик, – заулыбался горе-папаша и зачастил: – Ты пришла ко мне с приветом? Рассказать, что солнце встало?

– На, – строго обронил ребенок и протянул отцу бутылку с минеральной водой.

– У-у-умница! – растрогался Истомин и дрожащими руками отвернул крышку. – Умница моя! Чуткая моя девочка!

Мальцев старательно зажмурил глаза, изо всех сил изображая спящего человека. Оля-Лиза медленно подошла к гостю и ткнула прозрачным пальчиком прямо в глаз застывшего на кровати Виктора Сергеевича.

– Какой холодный! – пожаловалась она отцу, рассматривая сначала свой палец, а потом подрагивающее веко Мальцева.

– Спит, – успокоил ее Костя.

Оля-Лиза нагнулась над Мальцевым и подула ему в нос. Виктор Сергеевич вздрогнул от неожиданности и раскрыл глаза.

– Спишь? – обрадовалась ему девочка.

Мальцев старательно закивал головой, суеверно не произнося ни единого слова.

– Ну и спи-спи, – закрыла ему ладонью глаза Оля-Лиза и пообещала рассказать сказку. – Когда ты уснешь, сюда приходят разные животные. Вот девочка пришла, потом мальчик. Один мой знакомый, – вещала сивилла загробным голосом, – чистил зубы грязью. Потом он умер. От грязи. Никто же зубы грязью не чистит. А он чистил. И умер. И все умрут, кто зубы не чистит. Потому что в роты залетают микробы, а от них можно умереть. Болеть сначала. А потом – умереть. И ты, когда проснешься, вымой свои зубы, а то тоже умрешь.

Мальцеву стало страшно, и он открыл глаза с вымученной улыбкой.

– Ну хватит, Лиза, хорошая сказка.

– Хорошая? – прищурилась девочка.

– Хорошая! – с готовностью подтвердил Виктор Сергеевич. – И ты хорошая! И сказка хорошая!

– Ты куда? – расстроилась Оля-Лиза, увидев, что гость сел на кровати.

– Домой, – робко выдавил тот.

– Один мой мальчик, – завела знакомую песню Оля-Лиза, – тоже пошел домой. А там…

– Опять ты за свое! – одернула дочь выросшая словно из-под земли Фьяметта.

– Ксюша! – обрадовался жене Истомин. – Ты пришла?

Оксана нарочито не обращала внимания на куролесившего полночи супруга.

– А ты, однако, сердита, мать, – вынес вердикт кудрявый фавн, спустивший с кровати такие же кудрявые ноги.

– Костя! Прекрати паясничать!

– Любимая! – заголосил Истомин так, что даже в глазах Оли-Лизы появился искренний интерес к происходящему. – Пойми, что мир есть театр! И мой удел – на сцене жить. А может… а может, умереть на этой сцене мне-е-е? Так прикажи, любимая, артисту, и кончен бал! И жизни ход окончен. И траурный венок заменит ветку мне… лав-ро-ву-ю! Прощай!

Закончив декламировать, паяц пал на колени и пополз к ногам возлюбленной. Оля-Лиза присела на корточки и вывернула шею так, чтобы голове было удобно. Мальцев решил не дожидаться ответной реплики и обратился к Истоминой.

– Оксана, приношу вам свои искренние извинения. Я же, – помялся он, – вообще не пью. А вчера… Одним словом – спасибо вам за понимание, за приют, за терпение…

Кудрявый лицедей, почувствовав паузу в реплике партнера, включился в процесс и запел голосом котят из «Кошкиного дома»:

– Тетя, тетя Кошка… Выгляни в окошко!

Оля-Лиза засмеялась и радостно захлопала в ладоши. Фьяметта сохраняла на своем лице суровое выражение.

– Не стоит. Всякое бывает, – отвечала Оксана Мальцеву, а Истомин в этот момент выделывал на полу немыслимые па, напоминающие конвульсии приговоренного к смертной казни на электрическом стуле. Потом выгнулся дугой и замер.

– Мама! – ликующе воскликнула девочка и ткнула в отца пальцем.

– Простишь? – приоткрыл один глаз кудрявый паяц.

– Нет, – отказалась Фьяметта. – Не валяй дурака, Истомин.

– Оксаночка, – картинно всхлипнул кающийся. – Это грех – отказывать ближнему в помощи. Прости меня, дурака. – Он встал на колени и замер в позе Марии Магдалины.

Пока Истомина раздумывала над поступившим предложением, Оля-Лиза вспорхнула ангелом, опустилась на коленочки рядом с кающейся «Магдалиной» и тоненько пропела:

– Прости папу, мамочка! Он больше не будет.

Для полноты картины не хватало светящегося нимба над головами трех представителей святого семейства, а также пары овечек и порхающих в радуге бабочек.

«Дурдом какой-то!» – подумал Мальцев и отступил к двери.

Занятый привычным священнодействием отряд Истоминых не заметил потери бойца.

– Который час? – полюбопытствовал Виктор Сергеевич у копошащейся в коридоре горничной.

– А? – не поняла Нина сути вопроса.

– Который час? – переспросил Мальцев, сознательно оттягивая момент встречи с семьей.

Горничная беззубо разулыбалась и вожделенно уставилась на отдыхающего.

Догадавшись, что ответа он не дождется, Виктор Сергеевич обронил печальное «спасибо» и направился к лестнице, ведущей на третий этаж.

Дверь в триста одиннадцатый номер была приоткрыта: там обреталась долгожданная родина. Оттуда до Виктора Сергеевича донеслось бойкое Марусино пение:

На лошадке оловянной

Скачет всадник оловянный

С ме-е-е-едною трубо-о-о-ю…

Всадник с медною трубою,

Ты возьми меня с собою,

Вса-а-а-адник оловянный…

Тара-тара-тара-тара… Тара-тара-тара-тара… – перешла Машка на музыкальную морзянку, очевидно, испытывая несказанное удовольствие от своего «тара-тара», и заголосила еще громче, причем совсем уже невпопад.

По коридору проходили прибывшие с пляжа пансионатцы, замедляли шаги у двери в триста одиннадцатый и понимающе улыбались, видя рядом с дверью переминавшегося с ноги на ногу главу семейства.

– Хорошо поет девочка! – льстили они Мальцеву и лукаво отводили глаза.

Деваться было некуда – не вечно же стоять ему под дверью в ожидании, пока Маруся прервет свое «тара-тара», – и Виктор Сергеевич решительно шагнул.

Машка, увидев испарившегося с утра, как она думала, папашу, соскочила с кровати и обрушила на вошедшего шквал вопросов:

– Ну как? Тебя отпустили? Завтра едем?

Мальцев, совершенно растерявшийся, не нашел ничего другого, как вместо «Здравствуй, дочь», «Как дела, дочь?», спросить:

– А где мама?

– В город спустилась, – надулась Маруся и почесала ногу.

– Зачем?

– Сказала, в аптеку и на рынок.

– А ты чего не пошла? – уводил дочь в сторону Виктор Сергеевич.

– Мама велела тебя ждать…

– Значит, мама тебе сказала, где я был? – нащупывал Мальцев возможные варианты, подозревая жену в нравственной диверсии.

– На корабле, – уверенно заявила Машка.

– Где-е-е? – чуть не подавился Виктор Сергеевич.

– На корабле, – подтвердила Маруся. – Груз досматривал.

– А какой, тебе мама не сказала?

– Сказала.

– И какой?

– Стра-те-ги-чес-ки важ-ный, – со знанием дела заявила Машка и таинственно уточнила: – Таможня дала добро?

Мальцев сдвинул брови и хмыкнул что-то невразумительное.

– Никакого покоя! – очень по-женски заявила Маруся и скомандовала: – В душ! И обедать!

Виктор Сергеевич представил, с каким выражением лица плела его супруга детективную историю о досмотре стратегического груза, как раздувалась от гордости за отца наивная Машка, как она бегала по берегу и таращилась на российские корабли, подбегая к матери и шелестя ей в ухо: «Какой? Этот?» И ему стало невыносимо стыдно перед семьей за оказанное доверие и очень захотелось рассказать правду. Мальцев было набрал в грудь воздуху, а потом – сдулся и обреченно отправился в душ.

Стоя под струями воды, Виктор Сергеевич продумывал предстоящий разговор с женой. «Скажу – прости, мол, меня дурака, такое больше не повторится». Перед глазами всплыло Тамарино лицо, и заготовленная фраза была отвергнута, как недопустимая. Или: «Я виноват, Том. Ну бывает же?» И снова по воображаемому лицу супруги промелькнула какая-то презрительная тень. «Да ну вас, на хрен! – возмутился про себя Мальцев. – Что я, пацан, что ли? Оправдываться?!»

Из душа Виктор Сергеевич вышел бодрым и решительным. Бодро и решительно он вместе с дочерью вышел из триста одиннадцатого номера. Бодро и решительно спустился вниз на ресепшн. Бодро и решительно направился к столовой, но, увидев Тамару, стоящую в толпе отдыхающих, бодро и решительно зашагал обратно.

– Пап! – изумилась Машка. – Ты куда? Вон же мама!

– Забыл, Маруся! Телефон в номере. А вдруг позвонят?

– С корабля? – заговорщицки поддержала его Машка.

– С корабля, – уверил ее Виктор Сергеевич и вставил в рот сигарету. – Иди к маме. Я сейчас.

– Давай, – скомандовала Маруся и махнула рукой.

В этот момент в столовую начали запускать отдыхающих. Это был миг великого перемирия, подобный великому перемирию хищников и травоядных, утоляющих жажду у водопоя. Память о нем всколыхнулась в животном бессознательном Мальцева, и Виктор Сергеевич обреченно побрел в столовую.

– Ви-и-и-тя! – нарочито радостно поприветствовала мужа Тамара. – Ты вернулся?

Мальцев кивнул головой и попытался скрепить жуткое мгновение счастливой встречи ритуальным поцелуем в щечку. Маруся внимательно смотрела на родителей, интуитивно чувствуя какой-то подвох. Тамара, не отводя глаз от дочери, с готовностью подставила щеку супругу. Виктор Сергеевич приложился, старательно вытягивая губы, и обнаружил, что, невзирая на жуткую духоту в столовой, щека была холодная, как гранитная плита. Виктор Сергеевич физически ощутил разряды негодования, исходящие от супруги. Машка, зафиксировавшая момент родительского воссоединения, тактично потупилась. И слава богу! Иначе ее взору предстала бы кривая материнская улыбка, потащившая за собой добрую половину лица, и бесцельно блуждающий, виноватый отцовский взор.

– Ну что? – полюбопытствовала Мальцева. – Помог родине?

– Военная тайна, – буркнул супруг и сел за стол.

– Даже не смею расспрашивать…

– Да уж, не стоит, – согласился Виктор Сергеевич и залпом выпил согревшийся в адской жаре столовой компот.

– Пить хочется? – ехидно уточнила Тамара.

Мальцев угрюмо посмотрел на жену и ничего не ответил. Помощь пришла неожиданно:

– Пап, хочешь я тебе фанту куплю? – с легкой надеждой на взаимность предложила Мария Викторовна.

Виктор беспомощно посмотрел на жену, ожидая разъяснительного сигнала. Тамара самоустранилась. Пока Машка пытала отца на предмет приобретения жаждоутоляющей продукции, явились Истомины и активно перешли к процедуре приветствия. Встреча с ними в понимании Виктора Сергеевича Мальцева никак не могла быть причислена к разряду долгожданных, но в данном случае выбирать было не из чего.

– Маруся, – расплылся в улыбке сидящий на раскаленной сковородке папаша, – не купишь ли ты…

– Куплю! – молниеносно сориентировалась девочка и скомандовала: – Деньги!

– Сорок рублей, – подсказал Женя Истомин и вожделенно облизнулся.

Мальцев выдал триста и велел приобрести семь штук. Машка закатила глаза и возмутилась:

– А как я их дотащу-то?!

– А Женя тебе поможет, – с готовностью предложила Фьяметта.

– А че я-то? – усомнился в целесообразности заказа младший Истомин.

– А че? – передразнил его отец, – че ли я́?

– Вообще-то я не буду, – буркнул Женька и набычился.

– Вообще-то я тоже, – поддержала его Тамара.

– Ой, – растерялась Оксана, – я тоже фанту не пью. Я тут передачу про нее смотрела. «Среда обитания». Знаете? – обратилась она к Мальцевой. – Так вот, если фанту выпить, то…

– Умрешь, – буднично подсказала Оля-Лиза возможный результат приема данного напитка.

– Не умрешь! – прикрикнула на нее Маруся и дернула кудрявого подростка за руку. – Пойдем, что ли?!

– Сама донесешь! – осклабился Женька и уселся за соседний стол.

– Ев-ге-ний! – строгим голосом отчеканила Фьяметта, в ответ на что Женя Истомин надел наушники от плеера и включил музыку столь громко, что сидящим за соседним столом в награду досталось несколько знакомых слов. В их числе «йэ-е-ес», «сэ-э-э-кс», «бэйби» и «ла-а-а-вэ».

Помочь вызвалась Оля-Лиза.

– Иду с тобой! – объявила она Машке и взяла ее за руку.

Маруся с благодарностью посмотрела на малолетнее чудовище и сочла его не таким уж и мерзким. В нем было даже нечто приятное. Например, красные вишенки на футболке. Машка решила подкорректировать свое отношение к Оле-Лизе Истоминой и дружелюбно ту переспросила:

– Ну ты-то, надеюсь, пьешь фанту?

– Пью, – неожиданно легко согласилась та и на всякий случай обняла обретенную подругу.

Потом развернулась к взрослым и ткнула пальцем в каждого, кто, по ее мнению, мог на что-то рассчитывать. Среди них числилось двое: Тамара и Виктор. Точнее: сначала Виктор, а потом Тамара. Произведя в уме какие-то сложные вычисления, Оля-Лиза показала Марусе четыре пальца, а брату – фигу. Последнее Машке было особенно приятно.

– Пошли! – почти попросила Оля-Лиза и бережно повела свою наперсницу к выходу.

Оставшиеся проводили девочек глазами. За столом воцарилось молчание, которое периодически пыталась нарушить Фьяметта, дабы между супругами Мальцевыми перестало искрить.

– Тамарочка… – по-плебейски завывала она с покровительственной интонацией.

– Слушаю вас, Оксана, – ставила ее на место Мальцева.

– Мудрость! – провозгласила Истомина и погладила своего кудрявого фавна по волосатой коленке. – Томочка! Вам не хватает мудрости. Я бы сказала, не хватает мя-а-а-гкости, тер-пе-е-ения…

Тамара, глядя прямо в глаза учителю, смиренно потупилась и с гордостью произнесла:

– Зато я умею варить суп-харчо.

Безобидное наименование кулинарного блюда произвело за столом эффект разорвавшейся бомбы. Фьяметта поперхнулась и застыла с открытым ртом, а Виктор вылупил глаза на сидящую рядом супругу.

– Что-о-о-о? – выдохнула Оксана.

– Ничего, – спокойно ответила Тамара. – Ничего сложного. Как говорил мой хороший краснодарский друг, этот навык усвоит любой. Хотите?

Истоминой не оставалось ничего другого, как послушно закивать головой.

– Это элементарно: берете литровую банку краснодарского соуса и вываливаете его в кастрюлю объемом не менее пяти-шести литров. Тщательно размешиваете, а потом забрасываете туда остальные ингредиенты. Для того, чтобы конечный продукт вас, Оксана, не разочаровал, понадобится не только высочайшая му-у-удрость, но также – терпение. Слышите меня, Оксана? Му-у-удрость и тер-пе-ни-е. – Мальцева доброжелательно посмотрела в глаза Фьяметте и переспросила: – Что-то непонятно?

Виктор толкнул Тамару ногой и вступился за жену товарища:

– Том, ты еще недавно сама не умела это делать! Харчо это!

– Не это, а этот, – поправила его супруга, продолжая: – Ты, надо сказать, тоже со вчерашнего вечера на досмотре стратегически важного груза, но это же не помешало тебе явиться в столовую?! Что, на корабле кок запил?

Мальцев насупился и решил прекратить светскую беседу.

– Ребята, – снова выступила с миротворческой миссией Фьяметта, – не ссорьтесь! Всякое бывает.

– Да, – подтвердил Виктор Сергеевич, а Истомин, устав от неопределенности, обнял супругу и жизнерадостно провозгласил:

– Все-о-о-о-о, что в жизни есть у меня! Все-о-о-о, в чем радость каждого дня! Все-о-о-о-о!!!

Эх, мамуля! Золотой ты мой человек! Боевая подруга! Добродетельная мать! Ангел мой!

Душа Фьяметты воспарила над столом и приземлилась на правом плече велеречивого фавна. «Го-во-ри! – пропела она в ухо любимому. – Го-во-ри еще».

– Ангел мой! – продолжал Истомин. – Не уточнишь ли ты, почему сегодня вина не подают?!

Бу-у-ух! – обмякла волшебная субстанция и сползла по плечу вниз в поисках своего привычного пристанища.

– Ко-о-остя! – огорчилась ее хозяйка. – Ты же обещал!

– Друг мой, Настенька! – понес уже совсем невозможную чепуху Истомин. – Думай о вечном!

– Приятного аппетита, – вмешалась Тамара и стала выбираться из-за стола.

– Приятного, – поддержал ее Виктор и встал следом.

– Товарищ! – обратился к нему Костя Истомин. – Друг! Мой брат любезный! Бежишь?

– Бежит! Комедиант! – ответила за мужа Мальцева.

– Ты тоже склонна к стихоплетству?

– К версификации, мой друг!

– Так мы с тобой филологи, подруга?

– Ты льстишь себе…

– Я льщу?! – не поверил Истомин и вскочил из-за стола, пытаясь поддержать Мальцеву под руку.

Тамара, не поворачивая головы, устремилась к выходу, не забывая отвешивать обедающим знакомым «приятного аппетита». Истомин пробирался следом, а Мальцев, чертыхаясь, замыкал процессию. В дверях женщина развернулась и что-то тихо сказала кудрявому поэту, после чего тот отпрянул и, жеманясь, пропустил законного супруга Тамары Николаевны.

– Ушли любовники младые! – провозгласил Костя на всю столовую и подозвал к себе официантку. Чернявая девушка с готовностью закивала в ответ.

Пока Мальцевы молча шествовали к корпусу по аллее, обсаженной пальмами, Маруся чинно восседала с Олей-Лизой на качелях, допивая вторую бутылку фанты. Маленькая и беленькая в удивительной способности вмещать в себя огромное количество шипящей жидкости не уступала подруге. Светский разговор между девочками поражал своей экзистенциальной направленностью.

– Они умрут, – призналась Оля-Лиза, имея в виду собственных родителей. – И Женька.

– С какой это стати? – манерно переспросила Машка.

– Я знаю, – гордо произнесла сивилла.

– И я знаю, что твои родители умрут и брат тоже. Просто потом.

– И твои, – пообещала Оля-Лиза.

– А за моих ты щас получишь! – заговорила Маруся на каком-то непривычном для себя наречии.

– Нет! – без тени сомнения изрекла маленькая и беленькая.

– Да-а-а, – грозно подтвердила Машка свою решимость отстоять право семьи Мальцевых на долгое безоблачное существование.

Оля-Лиза ничего не ответила и просто отрицательно замотала головой. Никакая дружба не могла заставить Лизу Истомину поступиться своими жизненными принципами и убеждениями. Машка, видя столь последовательное сопротивление со стороны малолетней подруги, рассвирепела и как будто нечаянно пнула девочку по спичечной ножке. Оля-Лиза подняла на Марусю свои холодные голубые глаза и тихо произнесла:

– Ты тоже.

– Я-а-а-а? – возопила жизнерадостная Машка.

Маленькая и беленькая скорбно кивнула.

– А тебя Сталин утащит! – пообещала Маруся Мальцева и завыла могильным голосом: – Когда наступает ночь, Сталин встает из гроба и ищет маленьких девочек.

Оля-Лиза равнодушно взирала на подругу.

– Но не все-е-ех, – продолжала завывать сказочница. – Только Оль. И маленьких, как ты. Он их сначала ду-у-ушит, – просто смакуя, вещала Машка. – А потом пьет кровь и выкалывает глаза. Голубы-ы-ы-е! – с особым удовольствием добавила Маруся.

Лиза Истомина поджала бледные губы и заинтересованно посмотрела на преобразившуюся подругу. В глазах маленькой и беленькой обозначилось профессиональное уважение.

– И вот се-во-о-о-одня такая ночь, когда Ста-а-алин встает из гроба, чтобы найти и… – Оля-Лиза вздрогнула, – уби-и-и-ть! Но-о-очью! Се-во-о-о-одня! – заорала Машка и ткнула пальцем в симпатичные вишенки на футболке сивиллы.

Оля-Лиза старательно зажмурилась и заткнула руками уши. Маруся приосанилась и по-хозяйски развела ручки младшей Истоминой.

– Слу-у-ушай меня-а-а! – прокричала она в уши бедному ребенку. – Ни-ког-да-а-а! Ни-ког-да! Не говори про сме-е-ерть! А то Ста-а-алин вста-а-анет и…

Оля-Лиза заплакала навзрыд, что привело Машку в абсолютно блаженное состояние, и она снисходительно погладила пятилетнюю девочку по кудрявой голове:

– Ну что ты плачешь-то, дуреха? Страшно, что ли? Не бойся!

Маленькая-беленькая от ужаса закрыла лицо руками и уткнулась в коленки старшей подруги.

– Не плачь! – радостно успокаивала ее та. – Ты же не Оля. Ты – Лиза. Хорошая, добрая девочка. Как говорит моя мама, ангел божий. Не плачь… Ты не умрешь! Ни-ког-да! – шапкозакидательски пообещала мучительница, чувствуя в себе силы необъятные.

Оля-Лиза всхлипывала, но уже явно с меньшей интенсивностью, чем пару минут тому назад. Давно Машка не чувствовала себя так замечательно! Так полноценно: и фанта в животе, и заклятая вещунья на коленях, и родители, блуждающие по аллеям счастья на расстоянии вытянутой руки. И еще это был последний день, который Маруся должна была провести в новоафонском пансионате «У монастыря», потому что завтра – домой. А значит, по заведенной в семье традиции, никакого сна после обеда, сплошные дела и разные там делишки. Поэтому надо сдать ребенка на руки его родителям и наконец-то приступить к сборам. Главное – не пропустить. Вот и вскакивала Машка Мальцева со своего места, боясь пропустить семью Истоминых, призванную освободить ее от затянувшейся опеки над этой маленькой и беленькой, кудрявенькой и голубоглазенькой, противной и надоедливой в своих капризах Елизаветы Константиновны.

Ждать пришлось целую вечность. Пока те вышли из столовой, пока поговорили о том о сем с окликнувшими их отдыхающими, пока добрели до детской площадки, Олю-Лизу сморило – она мирно заснула в Машкиных коленках, добросовестно омытых слезами. Маруся имела уважение к спящим людям, поэтому замерла и терпеливо ожидала, пока чета Истоминых приступит к выполнению своих родительских обязанностей.

Фьяметта, увидев призывно размахивающую руками девочку, поспешила к качелям, ставшим импровизированной колыбелью.

– Что же ты молчишь? Сидишь и молчишь? А если б я другой дорогой пошла? – прошептала она Машке.

– Так она же спит, – зашипела Маруся в ответ. – Как я орать-то буду? Разбудишь ведь.

Подошел Истомин. Увидев спящего ангела, широко улыбнулся и взгромоздился на скрипучие качели, дабы принять его в свои руки. В момент совершения передачи Оля-Лиза открыла глаза и тут же снова уснула, не теряя времени на распознавание лиц. Маленькую-беленькую унесли, а Мария Викторовна Мальцева наконец-то вылезла из своего убежища и бросилась искать исчезнувших из виду собственных родителей.

– Где их черт носит?! – возмущалась уставшая от ответственности за братьев наших меньших девочка. – Неужели нельзя поинтересоваться: «Где же наша Маша? Не пропала ли она? Не ушла ли на море или с каким-нибудь неизвестным мужчиной?» Нет, пожалуйста, ухом не ведут. Где ребенок? Никого не интересует.

Положим, последнее утверждение было совершенно необоснованным. Мальцевы, стоя на пансионатском крыльце, вполне заинтересованно наблюдали за своей дочерью.

– Зачем ты сказала Машке, что я на каком-то чертовом корабле? – как бы в сторону произнес Виктор.

– А что я должна была сказать? Что ты в номере у Истоминых? Спишь на кровати Фьяметты?

– Перестань ее так называть. Оксана – достойная женщина. Это она тебе сказала, что я у них?

– Она, – подтвердила Тамара.

– А ты?

– Что – я?

– Ты же могла меня забрать домой?

– Зачем?

– Затем, что я – твой муж, – напомнил Мальцев.

– Я помню.

– Тогда почему обо мне позаботилась другая женщина?

– Потому что ей нравится заботиться о других.

– По-моему, это называется великодушие.

– Да назови это как угодно!

– Томочка, – Виктор прищурился. – А ты ведь меня кинула, дорогая.

– А что ты так возмущаешься, Витенька? Не выкинула же!

– И что? Тебе хорошо?

– Мне хорошо, потому что хорошо моей дочери, верящей в то, что ее отец исполняет свой гражданский долг на территории дружественной нам Абхазии. Потом она опишет это в своем сочинении «Как я провел лето».

– То есть я сволочь, испортившая тебе последний день пребывания на отдыхе?

– У тебя гигантомания, Витя. Мой отдых в первую очередь зависит от моего внутреннего настроя, во вторую – от Машки и только в третью – от тебя. В третью – самую незначительную.

– А вот Оксана на первое место поставила бы мужа, а потом уже…

– …

– Господи! – психанул Мальцев. – Да я бы на седьмом небе был от счастья, если бы меня поставили на первое место.

– После Машки? – уточнила супруга.

– Да хотя бы после Машки.

– Так ты на нем и стоишь, – хихикнула Тамара и хлопнула мужа по плечу. – Пить надо меньше, человек мой дорогой! Ибо… – повисла пауза, – ибо… ибо… Ма-а-ашка! – заорала Мальцева и, как девочка, спрыгнула с крыльца вниз.

– Ма-а-ама! – сердито поприветствовала ее девочка и бухнулась на разогретый бордюр.

– Ты чего так долго? – поинтересовалась Тамара.

– Я-а-а? Долго? – возмутилась Маруся. – Ничего себе. Ребенок отсутствует почти час, а ты ухом не ведешь.

– Глазом, – поправила Мальцева.

– Да какая разница! – продолжала пыхтеть Машка. – Другие бы родители с ног сбились…

– Ты чего так разошлась-то, дорогуша?

– Да ничего! Просто могла бы и посмотреть…

– Да мы с папой и смотрели.

– Куда-а-а? – презрительно уточнила девочка.

– Сюда-а-а! – Тамара дернула дочь за руку и втащила на крыльцо. – Смотри!

Маруся послушно повернула голову туда, куда указывала мать, и увидела перед собой, как на ладони, детскую площадку с мерно покачивающимися качелями.

– Так ты меня видела? – разочарованно протянула девочка.

– Прекрасно, – засмеялась Мальцева и притянула нахохлившуюся Машку к себе.

– И папа? – не успокаивалась Маруся.

– И папа, – подтвердил Виктор.

– Может, пойдем? – предложила девочка. – Чего тут стоять-то?

Пока пансионат дремал в послеобеденной тишине, Мальцевы собирались обратно. Тамара в задумчивости перебирала вещи, сортируя по принципу: грязное – чистое, мое – Машкино – Витино, и параллельно размышляла над составом продуктовой корзины в дорогу.

Виктор, изнуренный изматывающей духотой и общим пищевым дискомфортом, наступившим в результате вчерашних излишеств, на вопрос: «А что ты будешь есть два ближайших дня?» – мрачно ответил:

– Ничего.

– Ничего? – переспросила Тамара и что-то вычеркнула из списка. – Машка! А ты?

– И я – ничего, – равнодушно произнесла девочка, жертва немытых рук и канализационных вод, опрометчиво сливаемых в гостеприимное Черное море. – Меня тошнит.

«Оп-па!» Это уже был реальный повод для беспокойства: Мальцева всерьез опечалилась, так как знала, что отсутствие аппетита для ее ребенка равносильно тридцати девяти градусам температуры тела, когда организм еще активно борется, но уже ненавязчиво напоминает своему хозяину, что, мол, пора и честь знать, не желаете нормально питаться, как хотите – наше дело сторона, но предупреждаем…

– Предупреждаю, – заявила Тамара, – на станциях ничего покупать не будем.

– Не надо, – легко согласилась семья, после чего Мальцева осознала, что отдых для них завершен. Осознание это особенно упрочилось после того, как семья еще и воспротивилась походу к вечернему морю.

– Не хотите, как хотите! – пригрозила им Тамара и на всякий случай снова перебрала аптечку.

Вечером каждый был занят своим делом.

Виктор Сергеевич восседал в холле у злополучного рояля, наблюдая за работой Истомина. Последний, пытаясь реабилитироваться перед соседями за причиненные ночью неудобства, занимался благотворительной предметной деятельностью – настраивал инструмент. Мальцев с любопытством смотрел за тем, как кудрявый товарищ перебирал колки-вербели, пробовал клавиши и педали. Нажимая на очередную клавишу, Истомин закрывал глаза и наклонялся к раме, морщился, снова нажимал, потом брал ключ и чего-то там подкручивал.

– Варвары! – объяснял он Виктору. – За инструментом уход нужен: чехол от пыли, стабильность температур. А здесь чего? – гневно вопрошал он товарища. – Жара. Влажность… Последний раз когда настраивали?

Мальцев пожимал плечами, не зная, что и ответить. Истомин обращался к стоящей у рояля горничной Нине:

– Ты инструмент от пыли протираешь?

Нина расплылась в беззубой улыбке и взмахнула рукой.

– Не протираешь, – с грустью подытожил кудрявый мастер. – Ни хрена!

– О-о-о-о! – промычала ему в ответ Нина.

– И слава богу, что не протираешь! Целее будет! – ворчал Истомин, вытирая пот со лба.

Мальцев завороженно следил за процессом, не обращая внимания на периодически подбегающую Машку:

– Долго еще? – переспрашивала та и снова куда-то уносилась.

Приходили Фьяметта, Женька, тот здоровый мужик из соседнего номера; приходили Вета, Зара, Заур, какие-то дети, отдыхающие. Приходили все, кроме Тамары. Но если Мальцеву ее присутствие было ненужным, то Истомину – жизненно необходимо, особенно после того резкого отпора в столовой. Не любил кудрявый Костя Истомин, когда ему отказывали такие женщины. Он вообще самостоятельных женщин не любил, потому что боялся. Но всегда страстно желал приручить такую вот самостоятельную, независимую, дерзкую. Чужую. Поэтому, когда явилась Тамара Николаевна, выпрямил спину, перестал наигрывать и ударил по клавишам, извлекая из них то, что в народе привычно называлось какофонией. Народ разочарованно зароптал, зашумел и потребовал продолжения концерта. Истомин еще раз легко прошелся по клавишам и с грохотом захлопнул крышку.

Фьяметта подошла к мужу, обняла кудрявого пианиста за плечи и растроганно пропела:

– Ну и хватит. Хватит на сегодня.

Истомин поднялся, привычно отодвинул жену в сторону, подошел к Мальцеву, пожал руку и, высоко задрав голову, удалился. Через минуту холл опустел. За окнами стемнело. Маруся объявила родителям, что хочет спать, и отправилась в номер. Те – следом.

Как и положено, в ночь перед отъездом Тамара Николаевна Мальцева не сомкнула глаз.

После завтрака родственники, озабоченные предстоящим отъездом в Адлер, вновь отказались совершить прощальный рейд к морю, дабы бросить монетку в морскую пасть. Мальцева обрадовалась свалившемуся одиночеству и понеслась по монастырской тропе к пляжу. Тамара Николаевна уважала традиции и ритуальную сторону жизни. Подобно миллионам туристов, она швыряла деньги в морские бездны, европейские реки и городские фонтаны. Ей практически всегда было что сказать на прощание. И почти всегда хотелось вернуться в очередное обетованное место. Даже были случаи, когда это удавалось. И тогда женщина отказывалась верить в чудо, а через день примерно обижалась на судьбу, горько заявляя о своем разочаровании:

– Ну невозможно дважды войти в одну и ту же воду!

– Мама! – торопилась Маруся. – Войти можно, но будет уже не так приятно.

– Откуда ты знаешь?

– Привычка, – философски констатировала девочка. Что-что, а привычку к путешествиям родители в Машке сформировали довольно устойчивую. Не успев покинуть гостеприимную Абхазию, Маруся поинтересовалась: – А что?! Этим летом мы никуда больше не поедем?

Виктор занервничал, как обычно прочитывая вопрос как упрек в свой адрес.

– Тебе что? Мало?

– Мало! – призналась неблагодарная дочь. – Мы с мамой за лето всегда раза два куда-нибудь летали.

– А некоторые дети, – в голосе Мальцева послышались зловещие нотки, – дальше бабушкиной деревни вообще никуда не ездили.

– У меня нет бабушки в деревне, – оправдывалась Мария.

– Вот и плохо! Пару раз нюхнула бы навоза, подоила бы корову…

– Па-а-апа, – презрительно щурилась строптивая дщерь, – Богу – Богово, а кесарю – кесарево!

– Что-о-о? – вспыхивал Виктор и сжимал кулаки в кармане, потом признаваясь жене в дурных мыслях: «Знаешь, еще секунда, и я бы ввалил твоей дочери по первое число!» – «Ну и ввалил бы», – соглашалась Тамара, после чего Мальцев наполнялся гордостью, как резервуар водой, от осознания своего благородства. Был Виктор Сергеевич человеком, не подозревающим о наличии середины, душа его металась между двумя доминантными состояниями: либо ипохондрия, помноженная на сладострастное чувство вины, либо щенячья любовь к жизни, при условии, что протекает она у ног священного животного по кличке Томка, у брюха которого жизнерадостно попискивало божье создание, призванное только радовать. Ведь, наконец, чья это задача поддерживать покой и уют в семье Мальцевых? Конечно, ее. Для чего-то все-таки Бог создал женщину?

Правда, над его женщиной Создатель, видимо, трудился не так тщательно, как над другими. Его женщина не умела размешивать ложечкой сахар в стакане и проверять температуру напитка прежде, чем он попадет к нему в рот. Сразу подавала. Еще эта глупая баба отказывалась служить, как-то не вовремя вспоминая, что на сегодня у нее личные планы. И еще был у нее огромный недостаток – вероятно, Господь отвлекся, отвечая на вопросы парящих ангелов, – она часто оказывалась права. В народе это называлось «как в воду глядела».

В воде «отражались» причудливо расплывшиеся лица коллег по работе, близких и дальних родственников, друзей, товарищей, знакомых и даже незнакомых. И среди них обведенное тремя защитными кругами колыхалось изображение той самой полной семьи, о прелестях жизни в которой так много проповедуют педагоги-психологи.

Пока Тамара Николаевна Мальцева с бесшабашной расточительностью топила дензнаки в морской пучине, в ее богатом воображении уже формировался образ прекрасного будущего. Выглядел он заманчиво, как на рекламном проспекте. Тамара видела себя и… узкие европейские улочки, потом опять себя и… микроскопическую чашечку кофе на крахмальной скатерти в старом венском кафе, видела величественные аэропорты, мраморные лестницы национальных галерей, расписные купола-шатры под южным небом, огни, как ей казалось, Мулен Руж и еще много чего подсмотренного и подслушанного. Ни в одном кадре, промелькнувшем перед ее глазами, не было привычного изображения мурлыкающей Машки в обнимку с печальным рыцарем, на латах которого светился лик Прекрасной дамы с мальчишеской стрижкой, всклокоченной на затылке.

«Честное слово, – пообещала себе Тамара. – В следующий раз поеду одна».

– Вы, я смотрю, одна? – вкрадчиво вползло в ухо назойливое «слово-насекомое».

Мальцева вздрогнула от неожиданности, резко обернулась и обнаружила стоящую за спиной белокожую Фьяметту.

– Одна, – подтвердила Мальцева, этикетно улыбаясь.

– Значит, уезжаете?

– Уезжаем.

– Очень жаль. Девочки так подружились, – посетовала Оксана, поправляя лямки растянувшегося от соленой воды купальника.

– Найдется еще для вашей дочери подружка, – пообещала Тамара собеседнице. – Счастливо оставаться.

– Подождите, – неожиданно властно приказала Фьяметта. – Я вот что хотела вам, Тамарочка, сказать.

Мальцева вопросительно посмотрела на Истомину.

– У вас с мужем проблемы, – заговорщицки сообщила Оксана.

– В смысле? – оторопела Тамара.

– Вы слишком на него давите. Это заметно. Он вас бросит.

– …

– Мужчина – это ребенок. С ним нужно ласково, терпеливо…

– Как вы с Костей?

– Ну хотя бы как я, – скромно потупилась Фьяметта.

– Послушайте, – решительно заявила Мальцева. – Позвольте…

– Тер-пе-ние, – произнесла по слогам Истомина и подняла вверх указательный палец. – Церковь! Как часто вы ходите в церковь? Вас спасет только вера. Вы ведь неверующий человек? – грозно призвала она к ответу растерявшуюся Тамару. – Я же чувствую!

– Каким чутьем? Верхним? Нижним?

– Напрасно вы, Тамара, надо мной иронизируете: в моих словах – правда.

– Правда в том, что вопросы веры – это вопросы интимного свойства. И настаивать на их обнародовании – это вторгаться в святая святых – в мое личное пространство. Какая вам разница, Оксана, какой я веры, хожу ли в церковь, терпелива я или вспыльчива?

– Равнодушие губит людей, – печально произнесла Фьяметта, но не отодвинулась от Мальцевой ни на сантиметр. – Вы приехали в священное место, храм поблизости, а я ни разу не видела, чтобы вы оттуда вышли.

– А вдруг я мусульманка? – поинтересовалась Тамара.

– Никакая вы не мусульманка. У вашей Маши на шее крестик, у Виктора – тоже. А если и мусульманка, то тем более! Истинная вера – это христианская вера.

– То есть мусульмане, иудеи, буддисты – это…

– Да-а-а-а, – разгорячилась Истомина. – Они – заблудшие!

Интуиция подсказывала Мальцевой, что продолжать разговор не имеет никакого смысла, благо на то есть благовидная причина: наверху муж с ребенком, через час такси подъедет, но Тамара почему-то медлила.

– Оксана, – вкрадчиво заговорила она. – В моих жилах течет кровь людей разных национальностей и разного вероисповедания. Мой дед, кстати, мусульманин, говорил мне о том, что неважно, какому богу молиться, что он один и он – внутри каждого из нас.

– Экуменизм! – взвизгнула Фьяметта и, казалось, была готова осенить Мальцеву знамением.

От догадки, что перед нею религиозная фанатичка, Тамара попятилась, на всякий случай оглянувшись по сторонам. Из-под навеса к ней устремилась Оля-Лиза, подскакивая на разогретой гальке, как воробушек. За ней – сам Истомин.

– Та-ма-ра! – неожиданно громко завопила маленькая и беленькая. – Подожди!

Мальцева с облегчением выдохнула и бросилась навстречу девочке.

– Привет, Лиза! – нарочито громко и внятно обратилась она к ребенку и, нагнувшись, прошептала в самое ухо: – Или ты О-о-оля?

Девочка отрицательно помотала головой:

– Я – Ли-и-иза.

– А где Оля?

– Ушла, – буднично сказала девочка. – Ее Сталин задушил. Ночью.

– Опять ужасы рассказываешь, Лизавета? – раскатисто рассмеялся Истомин и посмотрел Мальцевой прямо в глаза, в самое их сердце – точечные зрачки. Тамаре стало неловко. – Пришли попрощаться? – не отрывая взгляда, поинтересовался Костя.

– С морем, – обронила Тамара и протянула Истомину руку: – Счастливо оставаться.

Тот, не отпуская женскую ладонь, уточнил:

– И куда же теперь? В Москву?

Подскочила Фьяметта и доброжелательно затараторила:

– В Москву? Так вы из Москвы?

Тамара выдернула руку, присела на корточки перед девочкой, притянула ее к себе и подмигнула:

– Давай, что ли, обнимемся на прощание?

Оля-Лиза обхватила слегка порозовевшими от солнца, только начавшими покрываться южным загаром ручонками шею женщины и властно спросила:

– Ты приедешь, что ли, ко мне?

– Приеду, – пообещала той Тамара и развернула лицом к матери. – Пока, что ли…

– Вы не сказали, – хрипло произнес Истомин. – Куда все-таки? В Москву?

– В Москву, – наконец-то выдавила из себя Мальцева.

– Приходите на мой концерт – новая программа. Обещайте, что позвоните, – потребовал Костя. – Мама, – обратился он к супруге, – дай Тамаре телефон.

– Не надо, – остановила Мальцева Истоминых, а потом исправилась и, желая сгладить неловкость, объяснила: – Виктор же записал.

Фьяметта смотрела на Тамару заискивающе, Оля-Лиза – печально, Истомин – с вызывом и опаской одновременно. Мальцева невольно оказалась в поле максимального напряжения нескольких эмоций, в своеобразном психологическом контрапункте.

«Бежать надо», – подумала Тамара и картинно поклонилась Истоминым, обещая себе не помнить дурного.

– До свидания, до свидания! – махала рукой Фьяметта, вернувшись к своему прежнему немного нелепому образу. – До свиданья! – гнала она прочь соперницу.

– Приезжай! – крикнула девочка, подпрыгнув на гальке.

Тамара обвела взглядом наполняющийся пансионатцами пляж, еще раз махнула на прощание и, не оборачиваясь, замаршировала к железной лестнице, соединяющей морской берег с шумевшим шоссе.

Поднимаясь по монастырской тропе, она думала о словах Фьяметты, о том, что наверху ее ждет уставшее отдыхать семейство и, возможно, подъехавшее к воротам такси. Снова и снова Тамара ловила себя на мысли о том, что впереди – новое лето. И что теперь она обязательно куда-нибудь поедет одна. Ну, на худой конец, с Лялькой. И от этого в ее сердце разливалась удивительная нежность к Машке и к Виктору, сердито взирающим на часы и загружающим вещи в приехавшую на полчаса раньше машину.

– Ну что ты так долго? – возмутилась Маруся, подбежав к раскрасневшейся от подъема матери. – Такси ждет.

– Успеем, – пообещала Тамара и привычно проверила, обращаясь к мужу: – Документы? Билеты?

Виктор молча похлопал себя по нагрудному карману и сел рядом с водителем. Машка нырнула на заднее сиденье и заторопилась:

– Садись уже, мам! Поехали…

– Ну… поехали так поехали, – согласилась Тамара и захлопнула дверцу.

И семья Мальцевых в полном составе покатила по монастырскому серпантину в сторону шоссе, ведущему в Адлер.

СЧАСТЛИВО ОСТАВАТЬСЯ!

Content

Татьяна Булатова
Счастливо оставаться! (сборник)

Гуси-лебеди

Счастливо оставаться!

Ода бездомным кошкам, стригущему лишаю и женской дружбе

Баллада о земном тяготении

История любви (очень короткая)