Анна Данилова

Девушка, не умеющая ненавидеть

© Дубчак А. В., 2015

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2015

* * *

«Если твоя сестра ужасно куда-то торопится, она непременно наденет твой лучший свитер».

Пэм Браун

1. Тамара. Январь, 2015 г.

Она с легкостью призналась мне, что убила своего мужа. Убила и избежала наказания. Не то что я. Мы посмотрели друг другу в глаза, словно проникая взглядами в наши судьбы, и поняли, что в это мгновение родилась наша дружба. Я даже подумала тогда, что она, эта прекрасная женщина открылась мне словно в благодарность за то, что я отсидела вместо нее. Вот такое странное у меня было чувство.

Конечно, выглядели мы весьма контрастно. Была зима, холодно. За окном мелькали белые январские пейзажи, плавилось бледное холодное солнце, черными частоколами проплывали озябшие леса. Моя соседка вошла в купе в роскошной шубке из чернобурки, в меховых сапожках, голову ее украшал красный кокетливый берет, в то время как на мне были черная кожаная куртка, джинсы и летние кроссовки.

Из-под берета ее выбивались светлые локоны, моя же голова со спутанной гривой стриженных чуть ниже мочек ушей волос была не покрыта, да и выглядела я так, как и должен выглядеть человек, сутки назад вышедший на свободу. Первые минуты этой самой свободы вскружили голову, как шампанское, но уже очень скоро это опьянение сменилось черной тоской, и я, оказавшись среди нормальных людей, в толпе на рыночной площади, где мне захотелось раствориться и затеряться, почувствовала себя чужой, другой. Я бы не удивилась тогда, увидев свое отражение в каком-нибудь грязненьком рыночном зеркале, к примеру, под навесом палатки, торгующей меховыми шапками: на моем лбу наверняка пульсировала бы розовым воспаленным рубцом надпись «зэчка».

То, что нас в купе ехало двое, оказалось счастьем, которое я смогла осознать лишь спустя время. И надо же было такому случиться, что мы в купе так до самой Москвы и ехали вдвоем.

Мою попутчицу звали Ларисой. Очень люблю это имя. И, если бы мне представилась такая возможность, сменила бы свое, не в меру яркое, как дешевая помада, имя «Тамара» на «Лору», «Ларису». Лариса – это красота, изящество, тайна, это перламутр, облитый позолотой и усыпанный изумрудами и сапфирами.

Она вошла, держа в одной руке новенький «луивюиттоновский» чемодан, украшенный чуть ли не золотом, другой прижимая к груди рыжую замшевую сумочку. Эта молодая дама благоухала сладкими духами, в то время как от меня пахло, я думаю, тюрьмой. Во всяком случае, такой грязной и дурно пахнущей я себя ощущала. И это несмотря на то, что, добравшись из Видима до Саратова, перед тем, как отправиться на вокзал, я посетила общественную баню и вымылась там как следует.

– Девушка, поезд скоро отправляется, – заметила я из своего угла, куда забилась, как мышь, – и в вагоне, я видела, полно пустых купе. Вы можете попросить проводницу, и она переселит вас подальше от меня.

У дамы округлились глаза. Она была очень удивлена моими словами.

– А в чем дело? – спросила она наконец, приблизившись ко мне, чтобы получше рассмотреть. – Вы что, заразная?

– Я вчера вышла из тюрьмы.

И вот тогда-то она, не выяснив подробностей, раскрылась передо мной, как раковина-беззубка.

– Подумаешь. Все люди немного преступники. Просто одним повезло больше, другим – меньше. Кто-то попался, а кто-то – нет. Вы понимаете меня?

Произнеся эти слова, она как-то очень уж спокойно принялась раздеваться, раскладывать свои вещи.

Я спросила себя, зачем я ей сказала, что вышла из тюрьмы. Какая в этом была необходимость? Я что, совсем рехнулась в камере?

Поезд еще не тронулся, а она уже захлопнула дверь, заперлась на металлическую защелку, переоделась, не обращая внимания на меня (и на стоящих за окном на перроне, в синих вечерних сумерках, провожающих), в широкие удобные штаны табачного цвета и тонкий черный свитер.

– Лариса, – она совсем неожиданно повернулась ко мне и протянула руку. Улыбка играла на ее красивом бледном лице. Большие темные глаза горели странным, загадочным светом.

– Тамара, – я легко пожала ей руку. – Вы извините… Сама не знаю, зачем я вам это сказала.

– Подумаешь… тюрьма. Я тоже преступница, мужа убила. Теперь вот вдовствую с большим удовольствием, денег столько, что не знаю, куда девать!

И засмеялась, просто захохотала тихо так, но заразительно. Я вдруг представила ее в компании, рассказывающую анекдоты. У нее это, должно быть, очень хорошо получается.

– Врете?

– Нет. Просто каждое преступление надо хорошенько обдумать, подготовиться, понимаете? И тогда ничего страшного не случится. Тамарочка, вы будете переодеваться или можно открыть дверь?

– У меня только то, что на мне надето, – призналась я. – Так что можете спокойно открывать.

Поезд к тому времени уже поплыл вдоль перрона, оставляя позади себя здание вокзала с горящими окнами, фигурки людей, темные склады, домишки, мрачные пустыри…

Лариса извлекла из чемодана бутылку с коньяком, после чего, легкая на подъем, сходила к проводнице за стаканами.

– Выпьем за знакомство?

У нее была чудесная улыбка. А взгляд пробирал до костей. Таким людям хочется довериться, вывернуться перед ними наизнанку, рассказать о себе всю правду. Да еще под стук вагонных колес!

Мы выпили. Быстро перешли на «ты». Решили пойти в ресторан – поужинать. Конечно, это была не домашняя еда, но вполне сносная. Жареная картошка, отбивная, салат.

– У меня есть витамины для лошадей, – сказала мне Лариса, с аппетитом уминая отбивную.

– Зачем они тебе? – Я пьянела от выпитого в купе коньяка, от сытной еды, от тепла и сознания того, что мне жутко повезло с попутчицей.

– Не мне, а тебе. Это такие витамины, чтобы у лошадей лучше росла грива. Умные люди используют их для роста человеческих волос. Приедем в Москву, остановишься у меня, и поделаем тебе маски для волос. Потом я познакомлю тебя с одной волшебницей, девочка-косметолог, она поколдует с твоей кожей. Я, конечно, не сидела в тюрьме, знаю ее только по фильмам, точнее, по сериалам, но все равно имею какое-то представление. Это настоящий ад. И там тебе точно было не до внешности. Но я помогу тебе. Тебе кто-нибудь говорил, что ты красивая?

Стены ресторана поплыли, все закружилось перед глазами, и я оказалась в центре большого провинциального города Саратова, за стойкой ночного бара, с бокалом «Маргариты» в руке.

– Девушка, вам кто-нибудь говорил, что вы красивы?

Боже, как же давно это было!

Я повернула голову и встретилась взглядом с мужчиной. Лет тридцати с небольшим. Он был, как мне тогда показалось, даже чем-то похож на меня. Черные волосы, синие глаза. Мы были с ним одной масти. Он был сильно пьян, смотрел куда-то мимо меня. Воротник его белой сорочки был расстегнут, синий с изумрудной полоской галстук свободно обвивал шею. Смуглая кожа в вырезе белой сорочки, темная кудрявая шерсть спускается к груди – вот на что я смотрела как-то очень долго, чтобы не утонуть в синих глазах.

– Я пьян. Но вы все равно очень красивая.

Я пожала плечами. Что тут ответишь? Был бы смысл во всем этом, а так он был слишком пьян. Все равно ничего не понял бы, не запомнил.

– Меня зовут Григорий, – он протянул мне руку, она была теплая, даже горячая. – Я потерялся. Верите?

– Как это?

– Ужасно глупо. Приехал с другом на рыбалку, он очень просил. На машине. Мы проехали тысячу километров. И вот, он рыбу ловит где-то на островах, а меня забыл в гостинице. Просыпаюсь – его нет. Голова трещит, в номере душно… Начал искать свою сумку с вещами – не нашел. Должно быть, оставил в машине друга. Ну, я спустился вниз, спрашиваю у девушки, где здесь можно купить приличную рубашку и брюки, она показала. Я купил вот эту рубашку, – он устало засмеялся, и я увидела его белые ровные зубы. – И брюки. Пришел сюда, потому что этот бар ближе всего к гостинице. И вот набрался по самые уши. Теперь презираю себя.

Я очень хорошо помню то время. Июль 2013 года. Я остывала после очередного бурного романа. Не хотела видеть мужчин, считала их недочеловеками. Но вот этого, с синими глазами и черными блестящими волосами захотелось иметь в своем доме просто как красивую вещь. Посадить в кресло и любоваться. Или лучше уложить в постель, предварительно раздев его. Всегда хотела обладать мужчиной как вещью.

Я допила свой коктейль и собиралась уже уйти, как снова услышала его голос:

– Вы не ответили на мой вопрос.

– Какой? – Я все же подняла на него взгляд, мысленно поцеловала в тонкие губы.

– Вам кто-нибудь говорил, что вы очень красивая?

– Теперь это уже не важно.

– Значит, говорил. А я повторю. Вы – необыкновенно красивая девушка. Вот только я не понимаю, что вы делаете одна здесь, в этом баре? Здесь почти пусто… Не поверю, что вы пришли сюда, чтобы просто выпить.

Он что-то еще говорил, но я его уже не слышала. Я вышла из бара в душную июльскую ночь. Время приближалось к полуночи. Позади был трудный, интересный день. Турбюро, в котором я работала, было раскрученным, процветало, и в сезон мы отправляли людей отдыхать за границу пачками! В тот день, к примеру, я успела продать двенадцать туров, оформить кучу документов, и это не считая проданных авиабилетов. Мне нравилась моя работа, я получала удовольствие от общения с людьми, и мне искренне хотелось им помочь, выбрать тур в соответствии с их желаниями и возможностями. Но больше всего мне нравилось рассказывать моим клиентам об Англии и Шотландии (моя страсть!), навязывая им маршруты по своему вкусу. И кто бы мог предположить, что в нашем городе найдется так много желающих потратить все свои сбережения на путешествия!

Работа отвлекала меня и от неприятных мыслей, связанных с моим бывшим парнем, который буквально за несколько дней до описываемых событий бросил меня, чтобы жениться на одной состоятельной даме, хозяйке сети кондитерских. Она была старше его на двенадцать лет, хотя и выглядела, надо отдать ей должное, очень даже неплохо. И все равно, все это было тяжело, унизительно, да просто невыносимо.

Я стояла на пустой ночной улице, задрав голову и разглядывая сверкающие звезды, когда кто-то подошел ко мне сзади и положил руки мне на плечи.

– Возьмите меня к себе… Не хочу в гостиницу…

Мужчина едва стоял на ногах.

Я вызвала такси, и мы вдвоем поехали ко мне.

* * *

– Его звали Григорием, – говорила я заплетающимся языком, чувствуя, как по моим щекам катятся слезы. – У него были синие глаза. Цвета июльского вечернего неба.

– Почему ты говоришь о нем в прошедшем времени? – Лариса нахмурила свои тонкие брови. – Он что, умер? Или это ты его убила?

– Бог с тобой, Лариса! Такие люди не умирают. Они превращаются в ангелов и улетают.

– Думаю, ты выпила слишком много коньяку. Пойдем, Томочка… Можно, я буду тебя так называть?

– Можно.

Я дала себя увести, мы вернулись в наше купе, и Лариса с материнской заботой взбила подушку, уложила меня в постель и укрыла одеялом. Все те мои драгоценные чувства, какие мне пришлось глубоко запрятать, оказавшись на нарах, выплыли наружу обильными слезами жалости к себе и благодарности к постороннему человеку, так близко принявшему мою печаль к сердцу. Лариса – она была подарена мне судьбой, и наша встреча в купе была предопределена. Возможно, именно это обстоятельство, это знакомство и придали мне сил, заставили по-другому взглянуть в свое заметно посветлевшее будущее.

Утром, правда, когда коньяк выветрился из моей головы и меня снова охватила тоска при мысли, что мы прибыли в Москву, где меня никто не ждал, я почувствовала себя в тупике. И хотя передо мной простирался перрон Павелецкого вокзала, уходивший за горизонт, я четко знала, что в тупике, и что нет мне дороги, как нет и надежды на возвращение к нормальной жизни.

– У тебя лицо самоубийцы, – заметила Лариса, небольшими перебежками двигающаяся в сторону здания вокзала и волоча за собой свой роскошный чемодан. – Бери меня под руку, чтобы не потеряться. Да смотри по сторонам, чтобы меня не ограбили. Здесь работают профессионалы, не успеешь оглянуться, останешься в чем мать родила, без багажа, документов, денег, драгоценностей. Мне надо было бы выглядеть поскромнее, собираясь ехать в поезде. В самолете – совсем другое дело. Там как-то все быстро, а здесь – другой мир, воры, карманники, мошенники. Очень я боюсь вокзалов!

– Почему – самоубийцы? – я выудила из услышанного лишь это страшноватое слово.

– Не знаю, мне так показалось.

– А ты видела когда-нибудь лицо человека, собирающегося покончить с собой?

– Вот еще! В моем окружении все нормальные люди. И веселые. Очень надеюсь, что и ты очень скоро восстановишься, во всяком случае, я постараюсь тебе в этом помочь. Ты хотя бы скажи, какие у тебя в Москве дела? Встреча?

– Да.

– Так может, я навязываю тебе свою компанию? – Она вдруг остановилась, чтобы заглянуть мне в глаза. – Я спрашиваю, может, тебя здесь ждут, и тебе есть, где остановиться, а я тут к тебе со своими предложениями? Ау, Томочка, ты меня воспринимаешь?

Щечки ее зарумянились, она выглядела такой бодрой, жизнерадостной и здоровой, что мне захотелось набраться от нее этой жизненной силы, напитаться ею.

– Воспринимаю, – промямлила я. – Я не уверена, что меня ждут.

Это была прилично упакованная ложь. Я же точно знала, что меня никто не ждет. В сущности, на этом и строился весь мой расчет.

– Ладно, пошли. Я оставила свою машину возле фитнес-центра на Кожевнической, договорилась с охраной… Сейчас как выйдем, надо будет немного пройти… Хотя, не так уж и немного… Особенно, когда ты на шпильках. Можно было, конечно, взять такси и с самого начала не заморачиваться, но уж больно не люблю я чужие машины. А в своей я, как дома. Тамара, выше нос!

Я смотрела на нее и спрашивала себя: зачем ей все это нужно, подбадривать меня, взваливать на себя мои проблемы? И как вообще можно вот так довериться первому встречному человеку? Тем более, я предупредила ее, что я только что вышла из тюрьмы! А ведь она даже не поинтересовалась, за что я сидела. Может, я очень опасна? Ну просто очень?!

Если бы я оказалась на ее месте, то, возможно, и не перешла бы в другое купе, подальше от уголовницы, но напряглась бы и уж точно не отправилась бы пить с ней в ресторан.

Что она во мне нашла? Откуда вдруг такая симпатия?

2. Григорий. Август 2013 г.

Я с самого начала повел себя неправильно. И хотя мы с ней ни о чем не договаривались, все равно никто из нас ничего не рассказывал друг о друге. Нет, безусловно, кое-что я, конечно, знал. Я знал, что она молода и прекрасна, что мне с ней хорошо, что я влюблен в нее, и что каждое расставание с ней для меня является испытанием, и переживаю я разлуку очень тяжело. Я знал, что она любит кофе с молоком и сахаром, Бунина, распахнутые окна, фиалки, апельсины, пешие прогулки по ночному городу, Англию и Шотландию, военные сериалы и многое другое.

Когда я приезжал к ней, она открывала дверь, молча обнимала меня, и я крепко сжимал ее тело в своих объятьях. И никого, кроме нас двоих, в этот момент не существовало. Мир за дверями, за окнами был космосом. А в квартире Тамары протекала самая что ни на есть настоящая жизнь. Мы любили друг друга, и нам не было дела до остальных. Все влюбленные – страшные эгоисты. Вот и мы были эгоистами. Мы переступили многие грани, отделявшие нас от нашей привычной и, в общем-то, пресноватой жизни, очень похожей на жизнь наших знакомых и друзей.

По каким-то деталям, картинкам на стене, буклетам я понял, что моя возлюбленная имеет отношение к туристическому бизнесу. Постепенно узнавая о жизни Тамары, я старался, как мог, помочь ей материально. Ведь когда я уезжал, она оставалась одна. Я убедил ее не отказываться от моей помощи.

В квартире не было ни одной вещи, которая могла бы указать на существование в ее жизни мужчины. Я понимал, что Тамара молода и красива, и что она не может не нравиться мужчинам. Допускал, что в перерывах между нашими с ней встречами она позволяет ухаживать за собой какому-нибудь мужчине. Но всякий раз, думая об этом, я испытывал непереносимые страдания. Однако я не имел права требовать от нее верности.

Когда я приезжал, мы не выходили из квартиры. Уж не знаю, как она там договаривалась на работе, но два-три дня, среди которых были непременно выходные, она принадлежала только мне.

Мы ели, пили, спали, смотрели телевизор, слушали музыку, танцевали, хохотали, купались, словом, делали все, что только возможно в пределах маленькой городской квартиры, и не было на земле людей счастливее нас.

Понимал ли я, что так не может продолжаться вечно? Понимал, но гнал от себя эти мысли. Конечно, надо было что-то решать, чтобы сохранить нашу любовь, Тамару, чтобы не потерять все то прекрасное, чем была наполнена наша жизнь почти одиннадцать месяцев. Но время шло, неопределенность нашего положения закручивалась вокруг нас гигантским питоном, и я ничего, ничего не делал. Мне казалось, что время само расставит все по своим местам, что непременно случится нечто такое, что сдвинет с места нашу жизнь, и все вокруг изменится, произойдет какое-то важное движение, которое позволит нам быть вместе. Уже навсегда. Что я заберу ее с собой.

…Я позвонил в дверь. Как же я любил это мгновение. Сколько раз я представлял себе нашу очередную встречу!

Тяжелые пакеты с подарками и продуктами были свалены возле моих ног. Сверху них лежал большой букет роз. Вот сейчас она откроет дверь, увидит меня, и губы ее тронет улыбка. «Привет», – скажет она чуть слышно. «Привет», – отвечу я ей, подхвачу подарки и внесу в дом. «Я купил тебе сарафаны, юбки, все в цветах, кружевах…» Я уже видел, как она кружится в них перед зеркалом! «Еще, взгляни сюда, видишь коробочку? Думаю, тебе понравится…» Даже не знаю, кто в эти мгновения испытает больше радости – я, дарящий подарки, или она – их принимающая!

Дверь распахнулась, и я увидел мрачную тетку в махровом халате. Отекшее лицо, поджатые губы, подозрительный взгляд.

– Вам кого?

Мысль понеслась, полетела: кто это может быть? Мать? Родственница? Соседка? Знакомая?

– Тамару, – проговорил я не своим голосом.

– Это ту, что здесь раньше жила?

От женщины пахло табаком.

Я пожал плечами. Я ничего не понимал. Вот что значит приезжать без предварительного звонка. Сюрприз.

– Да… Тамара. Девушка, брюнетка такая красивая…

– Так померла она, – сказала тетка.

– Как померла? Когда? – прохрипел кто-то внутри меня.

– Недели две как…

– А вы кто? Родственница?

– Твое какое дело? – и она с силой захлопнула дверь.

Мне кажется, что я и сам умер в ту минуту. Все сразу потеряло свой смысл. А букет красных роз лежал на пакетах, как на надгробии.

Я позвонил в соседнюю дверь. Там открыли не сразу. Девочка-подросток с желтоватым, словно восковым личиком.

– Извините. Я приехал к вашей соседке, Тамаре, а проживающая там женщина сказала мне, что она умерла, – в горле у меня пересохло. – Это правда?

– Говорят, что правда, – каким-то неестественно высоким, мультяшным голосом ответила девочка.

– Когда вы видели Тамару в последний раз?

– Дней десять тому назад, а может, две недели. Точно не помню. Но она выглядела вполне здоровой.

– Кто может мне рассказать о ней? Родители? Родственники?

– Она работала в «Рест Туре».

– А где это?

– Это в центре, улица Некрасова, между сбербанком и цветочным магазином.

– Можно, я оставлю все это у вас? – спросил я соседку, все еще надеясь, что произошла какая-то чудовищная ошибка, и моя Томочка жива и здорова. И тогда я подарю ей все-таки этот букет.

– Да, конечно.

Я подхватил пакеты в одну руку, цветы – в другую, подошел к девочке, смотревшей на меня широко распахнутыми, полными сожаления, глазами.

– Вас как зовут?

– Марина. Марина Трушина.

– Вот что, Мариночка. Я надеюсь еще найти Тамару… Пусть все это побудет у вас, а позже, когда я найду Тамару, мы заберем это у вас, можно?

Она кивнула головой. Я же, избавившись от багажа и стараясь не смотреть в глаза соседке, которые наверняка своим отчаянным взглядом разорвали бы мне сердце, выбежал из подъезда, вызвал такси и отправился на поиски туристической фирмы.

Вывеска, объемная, яркая, изображавшая голубой земной шар, на нем пляжное кресло с сидящим в нем почти голым человеком в темных очках, занимала верхнюю часть массивной деревянной двери: «REST GLOBE-TOUR».

Открывая дверь, я чувствовал, как меня колотит дрожь. Я словно перенесся в другое измерение, в какой-то другой мир, где на каждом шагу меня подстерегала беда.

– Здравствуйте.

Я оказался в очень уютном офисе, стены которого украшали вставленные в дорогие рамки фотографии красивейших курортных мест, а над головой одной из трех девушек-операторов и вовсе висело чучело маленького крокодила!

Я подошел к свободной девушке, поскольку две другие занимались с клиентами, негромко с ними переговариваясь, сел напротив и спросил:

– Где Тамара?

– Осипова?

– А у вас сколько Тамар работает? – Мое легкомыслие, не позволившее мне даже узнать фамилию моей возлюбленной, мое безрассудство и какое-то детское желание прожить сразу две такие контрастные жизни, сделали эту минуту просто невыносимой.

– Да, вы правы, извините. У нас работала одна Тамара Осипова. Но она у нас больше не работает.

Девушка явно приняла меня за посетителя, клиента, желающего купить путевку исключительно из рук Осиповой Тамары.

– Понимаете, я ее знакомый, она мне очень нужна по важному делу… Я приехал, а дома ее нет, мне сказали, что она работает здесь… – Я готов был и дальше увиливать от темы смерти, в которую я не верил.

– Мы и сами не понимаем, куда она делась, – доверительным шепотом поделилась со мной девушка, на бейджике которой значилось имя «Светлана». – Две недели тому назад не явилась на работу. Нет, она, конечно, позвонила, предупредила, что ее не будет несколько дней, но потом как в воду канула. Не перезвонила. Ничего. Девчонки наши сказали, что она и квартиру продала. Знаете, все это на нее так не похоже… Она очень ответственный человек, и не должна была так поступать. Тем более сейчас, в сезон, когда у нас так много клиентов!

К счастью, эта милая девушка ничего не сказала о смерти Тамары Осиповой. А это означало, что об этом не знает никто из ее коллег и подруг, и что никто из них не был у нее на похоронах, что для меня много значило.

– А она ничего не говорила, может, куда уехала или что случилось? Ведь две недели тому назад был июль, самый сезон и полно туристов, однако она отпросилась, значит, ей очень надо было…

– Нет, она ничего не говорила.

– Светлана, скажите, может, у нее есть подруга, близкая, которая могла бы рассказать о ней больше?

– Нет, я не знаю.

– Родители? Родственники? Брат, сестра?

– Кажется, у нее мать одна, но живет она где-то под Оренбургом. Да, точно под Оренбургом, потому что примерно два раза в год Тамара ездила к ней, покупала подарки, помню, павловопосадский платок купила, конфеты, постельное белье…

– А где именно, в какой деревне?

– Извините. Не знаю.

Я готов был засыпать их упреками, мол, вас что, совсем не интересует судьба вашей коллеги? Ведь она исчезла, квартиру ее продали, а вы спокойно сидите на своих рабочих местах и отправляете людей на курорты… Но разве имел я право судить их, когда сам не знал даже фамилии моей любимой?!

Больше того, мне пришла в голову мысль, что Тамара сама захотела исчезнуть, потеряться. Чтобы я, так и не решившийся жениться на ней, приехал и не нашел ее. Тем более что в последнее время я стал приезжать к ней все реже и реже… Тому было много причин. Но в ту минуту, когда я вдруг понял, что потерял Тому или, во всяком случае, близок к этому, я стал отвратителен себе, я вдруг всем своим существом ощутил всю правильность выражения: что имеем – не храним, потерявши – плачем. Каждый мой приезд она так искренне радовалась мне, с такими сияющими глазами распахивала передо мной дверь, что я думал – это никогда не закончится. Разве что конец света или мощнейшее землетрясение разрушит этот город, и вот тогда просто некому будет открывать мне дверь, поскольку и дома-то не будет. Никогда не предполагал я ни болезни, ни тем более смерти своей возлюбленной. И вот сегодня, в ясный солнечный день, дверь ее квартиры открыла отвратительная прокуренная тетка в махровом халате. Не было ни землетрясения, ни конца света.

Однако я чувствовал, что причина всех этих странностей заключается в самой Тамаре и что ее исчезновение – следствие ее решения. Или же с ней случилась беда.

А еще я понял, что, кроме меня, ее никто не станет искать. Вот жил человек, работал в туристической фирме, исчез, и о нем сразу забыли.

Мужчина же, в течение многих месяцев клявшийся Тамаре в своей любви, получается, что и не любил ее, не любит, иначе он точно знал бы о ней все и в создавшейся ситуации наверняка знал бы, где ее искать, у кого, или хотя бы мог предположить причину ее исчезновения.

Но я любил Тамару, все то время, что я продолжал жить параллельной жизнью, я мечтал о ней, о нашей с ней совместной жизни, планировал ее переезд, покупку дома, мебели и всех тех прелестных мелочей, что необходимы молодой супружеской паре для того, чтобы начать новую жизнь. Да, я мечтал об этом благостном для нас двоих времени, другое дело, что я не ставил перед собой цели обозначить какие-то реальные временные рамки. В этом была моя ошибка. Возможно даже, непоправимая.

Но пока не было никаких доказательств смерти Тамары, оставалась надежда ее найти.

Сначала я разыскал жилищную контору, чтобы выяснить, продана ли квартира Тамары. Там мне ответили, что квартира действительно продана гражданкой Осиповой Тамарой Александровной гражданке Синевой Клавдии Ивановне, что сделка была совершена две недели тому назад, и сведений о прежней хозяйке квартиры не имеется. Что ж, во всяком случае, я убедился в том, что фамилия моей Томы – действительно Осипова, и Светлана из туристической фирмы, говоря о бывшей своей коллеге, имела в виду точно мою Тамару. Кроме того, я, к счастью, не услышал ничего о смерти прежней хозяйки квартиры, что тоже обрадовало меня.

В полиции я все же написал заявление о пропаже человека. Сказал, что видел свою знакомую Тамару Осипову две недели тому назад (хотя это было неправдой, я не был у нее больше месяца), что она была жива, здорова и не собиралась продавать свою квартиру. Я объяснил, что она исчезла без предупреждения, что это не в ее характере, поскольку она весьма ответственный и положительный во всех отношениях человек. И что, если она пропала, значит, с ней случилась беда. А потому ее следует искать.

Конечно, ни на какую полицию я не рассчитывал. Мне следовало действовать самостоятельно. С помощью Интернета я вошел в городской сетевой портал и на доске объявлений разыскал нужную мне услугу. И вот спустя несколько часов с момента моего приезда в Саратов я уже сидел в скромном офисе частного детективного агентства.

Одну стену небольшого захламленного помещения занимало арочное окно, что придавало обстановке особый уют. И даже беспорядок, старые кожаные кресла и маленький диванчик с небрежно оставленным на нем клетчатым шерстяным пледом и зеленой подушкой не портили общую картину.

«Бывший опер», «голова», «крупный специалист в своем деле» (как мне доложили две курящие дамы на крыльце здания, где располагалось агентство), Дворкин Борис Михайлович, был, на мой взгляд, слишком спокойным и медлительным для такой профессии. Он сидел за большим столом, заваленным книгами и папками с бумагами, и пил кофе. Перед ним на блюдце лежал большой бутерброд – с маслом, колбасой и ломтиком сыра сверху.

– Будем работать, – сказал он, записывая в свой пухлый блокнот последние сведения, какие я мог предоставить ему по делу Тамары. – Жаль, что нет фотографии.

К счастью, он не спросил меня, кем я прихожусь пропавшей гражданке Осиповой, где и с кем проживаю, иначе мне пришлось бы придумывать свою легенду на ходу.

– Просто она для меня очень много значит, – не выдержал я под конец нашего разговора, чтобы остальное Дворкин мог додумать сам. – И я очень, очень буду вам благодарен, если вы ее найдете.

Я приходил к Дворкину еще много раз, сидел и даже спал на этом кожаном диванчике, когда ноги сами приводили меня к этому симпатичному человеку после нескольких часов, проведенных в том самом баре, где я познакомился с Тамарой. Вот только положительных результатов я так и не дождался.

Я узнал, что квартира Тамары была продана гражданке Синевой по доверенности, копию которой раздобыл и показал мне проворный Дворкин, и, прокомментировав этот факт фразой «это работа черных риелторов», посочувствовал мне от всей души, угостив холодной водкой. Он объяснил мне, что в городе работает группа этих самых «черных» риелторов, которые, подделав подпись владельца квартиры на состряпанной ими же в присутствии своего нотариуса генеральной доверенности, продают квартиры по цепочке своим же людям, чтобы настоящий покупатель после вдруг открывшегося факта подделки документов и концов не нашел. Однако, пояснил он мне, таким образом отбираются квартиры у определенной незащищенной группы лиц, в число которых входят одинокие пенсионеры, алкоголики, наркоманы. И в эту компанию уж никак не могла попасть молодая и не глупая женщина.

– Возможно, ей действительно, как сказала ее коллега, пришлось на время покинуть город, и этим обстоятельством воспользовались преступники. Но тогда они должны были быть в курсе, что ваша приятельница уехала не на день-два, а надолго. Иначе схема не сработала бы, – сказал мне Дворкин, чем не сильно порадовал меня, скорее наоборот.

После сделанных выводов я направил его бурную деятельность на поиски этих самых риелторов в надежде, что с помощью реального нотариуса, имя которого было указано в доверенности, мы выйдем на конкретного человека, занимавшегося именно квартирой Тамары.

Но нотариус исчез, а с ним, как мы предположили, из Саратова исчезла и группа преступников, переместившись, вероятно, в другой город.

Гражданка же Синева, которую я лично напоил, заявившись к ней как-то вечером, дешевой водкой, после двух часов возлияний призналась, что ей заплатили за то, чтобы она в случае, если бывшую хозяйку квартиры будет разыскивать «симпатичный молодой мужчина», сказала, что Тамара умерла.

– Не знаю, как вам, – рассуждал Дворкин после того, как я принес ему эту драгоценную информацию, – но мне кажется это неслучайным. Она прямо так и сказала: «симпатичный молодой мужчина»?

– Ну, да. Я и сам удивился. Ведь ее могли разыскивать и другие люди. Подруги, к примеру, девушки из агентства, да мало ли кто!

– Правильно, что удивились. Получается, что тот, кто заплатил этой, с позволения сказать, даме деньги… Кстати, а кто это был? Она запомнила этого человека?

– Да не помнит она ничего!

– Понятно. Так вот. Получается, что ее инструктировали относительно вас, Григорий. То есть кто-то знал, что вы будете искать Тамару, и не хотел, чтобы вы ее нашли. Давайте напрямую, Григорий: кто-нибудь знал о вашей связи с Тамарой?

– Нет. Это совершенно исключено, – ответил я машинально, в первую секунду и не понимая, что проговорился. Ведь я вовсе не желал, чтобы даже Дворкин знал о характере наших отношений с Тамарой. Но, вероятно, я его недооценил.

– Если вы хотите, чтобы я вам помогал, Григорий, вы должны рассказать мне всю правду. Вы поймите, за каждым поступком человека кроется мотив. И если Тамара исчезла, то сделать она это могла по двум причинам: уехала сама или же ее вынудили это сделать. Если сама, то все гораздо проще, и ей ничего не грозит. Женщина приняла решение, понимаете? Ей надоело ждать вас…

– Откуда вам известно, что она меня ждала?

– Да потому что она пропала две недели тому назад, а вы узнали об этом только на днях! Значит, вы не так уж часто ее навещали и даже не перезванивались. К тому же в разговоре с вами, я понял, что вы совершенно не знаете нашего города, даже центральных его улиц, не говоря уже о ресторанах и прочих общественных местах, которые вы бы знали, если бы проживали здесь. Из этого я сделал вывод, что вы приезжий. Когда же, доставая телефон из кармана, вы случайно выронили билет в музей Набокова в Питере, многое прояснилось…

Краснея от стыда, я «признался» Дворкину в том, что действительно проживаю в Питере и бывал у Тамары время от времени, все не решаясь покончить со старой жизнью и начать новую. И все это я выдал ему в форме каких-то унизительных туманных намеков, словно признавался в совершенных мною многочисленных преступлениях. Такая форма поведения была вызвана исключительно растущим во мне чувством вины перед Тамарой.

Произнося фразу «и даже не перезванивались», Дворкин, я думаю, просто недоумевал, как можно в наше время, когда под рукой мобильные телефоны и Интернет, быть влюбленным в женщину и не обменяться с ней сообщениями. Но как я мог объяснить ему, что все эти месяцы моего знакомства с Тамарой мы с ней, не сговариваясь, играли в чудесную любовную игру, где не было места всей той электронной суете, заменившей многим людям живое общение, отчего наши с ней встречи были наполнены более острыми и прекрасными эмоциями, чем если бы мы общались с ней каждый раз по скайпу, разбавляя нашу любовь длиннотами, молчанием или просто дежурными фразами, способными убить истинное чувство.

Нас обоих устраивало такое положение дел, во всяком случае, мне так казалось. И только после того, как Тамара исчезла, я начал сомневаться в этом. Возможно, моей современной и коммуникабельной возлюбленной как раз и не хватало телефонных разговоров, эсэмэс, виртуального общения по скайпу, электронных писем от того, кого она так любила. И еще, быть может, продолжает любить, но только где-то очень далеко от места наших встреч.

– Григорий, – сказал Дворкин в одну из наших вечерних бесед, когда он исключительно ради меня, впавшего в депрессию и утонувшего по самую макушку в коньячных парах, задерживался в своем офисе, заставляя волноваться своих домашних (жену и трех взрослых дочерей), – вот скажите мне, как человек разумный, во всяком случае, здравомыслящий, как вы могли завести интрижку в другом городе, не обменявшись с вашей девушкой ни номерами телефонов, ни электронной почтой, ни скайпом? Вы даже ее фамилию не знали до недавнего времени! Что это? Желание обезопасить себя от докучливой девицы, которая грозилась вмешаться в вашу семейную или какую там, не знаю, жизнь?.. Неужели в родном городе вы не могли найти себе девушку для приятного времяпрепровождения? Если же между вами было настоящее чувство, вы сами разве не испытывали желания лишний раз поговорить с Тамарой? Услышать ее голос? Человечество и выдумало все эти хитроумные штуки вроде Интернета исключительно для простоты общения.

Я отлично понимал, что все мои объяснения выглядели бы глупо, а потому просто молчал.

Пользуясь тем, что я был сильно пьян, он позволил себе даже намекнуть, что мы с Тамарой вели себя, как герои фильма «Порнографический роман», где партнеры предпочитали ничего не знать друг о друге.

Но я не обиделся на него, не разозлился. Мне просто стало еще хуже после его слов. Быть может, и Тамара думала так же, когда я, прощаясь с ней, не спрашивал ее номер телефона и не делился своим. А что, если я этим поведением оскорблял ее?

– Я идиот, что тут скажешь.

– Нет, вы не идиот. Просто вы пытались вести двойную жизнь, забывая, что жизнь у вас, как и у вашей женщины, одна, и что вместо того, чтобы быть с ней вместе, вы попусту тратили время, разменивая его на разные глупости.

– Пусть я такой несовременный идеалист, пытавшийся спрятаться здесь от всего того ада, в котором я жил последние годы, пусть. Но почему тогда она не вразумила меня? Почему не сказала, как ей больно, некомфортно, унизительно со мной? Мне казалось, что и она тоже счастлива!

– Да, я вижу, вы совершенно не разбираетесь в женщинах! – вскричал Дворкин, подливая мне коньяк. – Она элементарно боялась вас потерять, поэтому и делала вид, что ей хорошо. На самом же деле она хотела, чтобы вы остались с ней навсегда! Чтобы вы женились на ней, и она по утрам готовила бы вам какао и пекла булочки, а вечером кормила ужином, и чтобы по возможности вы находились рядом с ней на расстоянии вытянутой руки. Этого хотят все влюбленные женщины. Она наверняка хотела бы забеременеть от вас и родить вам ребенка. И это, поверьте мне, вполне нормальные, здоровые желания! Вы же, вместо того чтобы дать ей надежду на совместное будущее, расставаясь с ней на пороге ее квартиры, словно прощались с ней навсегда! Во всяком случае, она вполне могла это предположить.

– И что теперь делать?

– Молиться о том, чтобы она была жива и здорова. Это – главное. Конечно, я сгустил краски, и мне самому исчезновение вашей девушки не кажется привязанным к вашим отношениям, по моему мнению, она стала жертвой мошенников, и это куда страшнее. В любом случае, ее надо искать. Всеми способами. Понимаете?

Дворкин разыскал ее мать, проживающую в деревне Холодные Ключи под Оренбургом. Она повторно вышла замуж за местного и очень амбициозного художника Ванеева, который был младше ее на десять лет, и посвятила ему свою жизнь, взвалив на свои плечи все дела, в том числе и финансовые: развела поросят, коптила сало на продажу, стирала ему рубашки. На вопрос, когда она последний раз видела свою дочь, Людмила Васильевна растерянно ответила, что Тамара приезжала к ней последний раз на Новый год, привозила подарки и сказала, что у нее, у Тамарочки, все в порядке. Что она работает в туристическом агентстве, хорошо зарабатывает. Молодого человека у нее пока нет, судьбу свою она еще не встретила. Узнав о том, что дочь пропала, а квартира ее продана, женщина расплакалась, сказала, что понятия не имеет, где она может быть. Что Тамара не планировала продавать квартиру и куда-то переезжать. Что она была вполне довольна своей жизнью и не собиралась в ней ничего менять. На вопрос, есть ли у них родственники, куда бы она могла поехать, Осипова сказала, что у нее есть младший брат, Сергей, который проживает во Владивостоке с семьей, но он регулярно звонит Людмиле Васильевне, они всегда в курсе всего, что происходит в семье, и уж там Тамара точно не появлялась. Они вообще виделись много лет тому назад, когда «девочки были крошками».

– «Девочки»?

– У Осиповой была еще одна дочь. Ее звали Нина. Она была старше Тамары на один год, – рассказывал Дворкин. Я, на этот раз абсолютно трезвый и совершенно удрученный отсутствием информации о Тамаре у следователя, занимавшегося поиском, сидел в кресле напротив Бориса Михайловича и ловил буквально каждое его слово. – Да только ее убили девять лет тому назад. В 2006 году. Ей было семнадцать. Она ушла из дома и не вернулась. А потом ее труп нашли на городской свалке. Григорий? Вы слышите меня?

– Да-да… – я покачал головой. – Только этой истории мне еще и не хватало. Мертвая сестра.

– Тамара вам ничего не рассказывала о своей сестре?

– Нет, ничего. Да-да, можете не повторять, я и так уже все понял. Признаюсь – я ничего не знал о Тамаре. Но если бы она, к примеру, захотела мне что-то рассказать о себе, я бы ее не стал останавливать. Значит, она сама не хотела мне ничего рассказывать.

Прошло больше месяца, прежде чем мне удалось узнать о Тамаре.

Верный, как пес, Дворкин разыскал ее в одной из женских тюрем. Точнее, в Ивановской колонии общего режима. Это было уже в сентябре. Известие настигло меня в аэропорту Петербурга, куда я прилетел по очень важным делам и откуда должен был вылететь в тот же день, чтобы утром принять участие в своем бракоразводном процессе. И хотя этот развод был делом давно решенным, я в этой истории чувствовал себя настоящей жертвой заговора, обмана и предательства. Пусть я не любил свою жену, но всегда относился к ней предельно вежливо, причем наше окружение довольно долго было уверено в том, что у нас крепкий, хотя и бездетный брак. Однако наступил такой момент, когда именно наши знакомые и открыли мне глаза на измену Лиды.

В любом случае, мне не очень-то хотелось присутствовать на собственном бракоразводном процессе. Я довольно хорошо представлял себе, как все это будет выглядеть, какие унизительные для меня вопросы станут задавать, да и Лиду видеть не хотелось.

Словом, настроение мое в этот день было хуже некуда. А тут еще звонок Дворкина с сообщением о Тамаре.

Я очень хорошо помню свою реакцию. Вернее, две реакции. Первая – радость от того, что Тамара жива. Вторая – полное недоумение, удивление, потрясение и возмущение действиями наших правоохранительных органов, прокуратуры, явно допустивших грубейшую ошибку и засадивших за решетку невиновного человека. Никто не смог бы доказать мне вину Тамары. Ничто не заставило бы меня взглянуть на мою возлюбленную как на преступницу.

Позвонив своему адвокату и сообщив о том, что я не приеду в суд, я полетел в Москву, оттуда в Иваново. Нервы мои были на пределе, и мне тогда хотелось только одного – сделать все возможное, чтобы вытащить Тамару из тюрьмы. Чтобы доказать всему миру, что она невиновна. Однако мне хватило ума доехать до Иваново прежде, чем начать действовать, срывать с места моего адвоката. Сначала я должен был увидеть Тамару или хотя бы выяснить, действительно ли это она, а не однофамилица. Узнать, по какой статье ее осудили. И уже потом начать действовать.

Но в Иваново мне не удалось ничего сделать. Ни встретиться с начальником колонии, ни с кем-либо еще, кто мог бы дать информацию о гражданке Осиповой. Единственно, что мне удалось, это собрать посылки.

Я подошел к этой задаче очень серьезно. Пытаясь представить себе, каково там, на нарах, молоденькой хрупкой девушке, мне захотелось положить в коробку все, начиная от теплой шубы и заканчивая носовыми платками. Располагая сведениями об ее семье, о том, что ни мать, ни дядя из Владивостока палец о палец не ударили, чтобы как-то поддержать Томочку, я носился по городу в поисках самого необходимого. Покупал какие-то теплые штанишки, свитера, лифчики, кофточки, купил даже вязаную шапочку. Не забыл положить вместе с одеждой гигиенические салфетки, мыло, крем, шампунь, все то, что может понадобиться женщине в условиях изоляции, да и вообще для жизни. Закупил продуктов, чая, кофе, деликатесов, сладостей. И единственно, что мне удалось сделать полезного во время этой, в общем-то, бестолковой поездки в колонию, это реально передать три большие посылки «осужденной Осиповой Тамаре Александровне, 1990 года рождения». Это просто чудо какое-то, волшебство, что я нашел человека в Иваново, который помог мне пристроить посылки: научил, к кому подойти и сколько дать. Благословенная Россия – только здесь можно найти подход к каждому человеку, зная таксу.

3. Лариса. Январь 2015 г.

В какой-то момент я вдруг поняла, что осталась совсем одна. Что тетка Марта, которую я хотела осчастливить, облагодетельствовать, взяв к себе в Москву и предоставив ей там полную свободу действий, прекрасно обходится и без меня. Что она, еще недавно такая одинокая и несчастная, встретила на своем пути достойного человека, из немцев Поволжья, который предложил ей не только руку и сердце, но и переезд в Германию. Поскольку все наши родственники, еще не так давно проживающие в Марксовском районе, включая и очень дальних, перебравшихся к нам в Поволжье из Казахстана, уже давно вернулись на историческую родину, то переезд моей тети был, в общем-то, вполне закономерным.

– Ты понимаешь, как все удачно сложилось! – щебетала она, помолодевшая, бодро перемещавшаяся по своему дому и раскладывая вещи по раскрытым чемоданам и коробкам. – Его зовут Яков, он всего-то на восемь лет старше меня. Он, Ларочка, прекрасный человек! Ты уж извини, что не могу уделить тебе много времени, сама понимаешь – сборы. Он должен приехать с минуты на минуту, чтобы мы поехали с ним за покупками, нам еще нужно кое-что прикупить в дорогу, подарки всем нашим, водку там, ну, сама понимаешь… Лекарства самые необходимые хотя бы на первое время. У меня давление, знаешь, как шпарит!

– А дом? Дом ты свой будешь продавать?

– Ну, уж нет, Ларочка, не такой я человек, чтобы разум окончательно из-за мужчины потерять. Хоть и сладилось у нас с ним все, и человек он замечательный, к тому же небедный, в Германию поедет не с пустыми руками, может, мы дом там купим, но все равно, не могу я вот так разом все взять и бросить. Я одну семью из Украины пущу в дом, а соседка моя, ты знаешь ее, Мария, будет с них каждый месяц плату брать и мне отправлять. Я научила ее, как это делать по Интернету, не выходя из дома. Зачем продавать дом, когда можно его использовать более благоразумно. К тому же мне там, в Германии, будет спокойнее при мысли, что могу в любое время вернуться назад.

– Ты успокоила меня, – сказала я, радуясь такому положению дел. – А машинку швейную возьмешь?

– Глупости! Яша купит мне там хорошую, немецкую.

Моя тетка – отличная портниха. Думаю, что она и в Германию-то так легко решилась переехать, зная, что с ее золотыми руками и талантом она никогда не останется без куска хлеба. Уж если не найдет клиенток среди немок, то среди своих, русских, всегда найдутся женщины, пожелавшие иметь свою портниху.

– Ларочка, ты пойди согрей себе супу, а мне некогда…

Да, не так я представляла себе свой приезд к Марте. Думала, погощу у нее, поем ее знаменитых пирогов, ее чудесного картофельного салата, расскажу ей о своей новой жизни, о том, что больше не торгую на рынке, что теперь у меня своя квартира, деньги, и что я готова взять Марту в Москву, купить ей жилье. Это я должна была купить ей хорошую швейную машинку, помочь оборудовать квартиру под маленькое ателье и даже мысленно подыскивала клиенток. Была припасена у меня и легенда о том, как это мне удалось так поправить свою жизнь. В сказку о вдовстве умная Марта вряд ли поверила бы, да и я не умею так уж складно врать, обязательно прокололась бы, проговорилась. В любовника, который облагодетельствовал меня, Марта тоже вряд ли поверила бы – слишком уж большие деньги, получается, свалились мне на голову. Сказала бы ей, выдав за страшный секрет, что занималась наркотиками. Вот в эту грязненькую, с душком, историю, она поверила бы точно. Но перед тем как согласиться поехать в Москву, потребовала бы гарантий, что я с этим завязала, что теперь просто живу на то, что сумела выгодно вложить в ценные бумаги и в недвижимость.

К тому же, если бы я на самом деле купила Марте квартиру, вряд ли она так уж щепетильно отнеслась бы к моему источнику доходов, главное, у нее было бы где жить и работать. В сущности, она бы уже и не зависела от меня.

Конечно, я собиралась забрать Марту к себе не только из-за желания устроить ее жизнь. Мне просто необходимо было, чтобы рядом со мной жил родной человек. Хотя бы в одном городе. Родители-то мои давно умерли, оставалась лишь одна Марта, родная сестра моей матери. Я и сама, если честно, не ожидала от себя такой сентиментальности, слабости. Хотя мое состояние можно было бы назвать скорее страхом одиночества или просто страхами, которые мучили меня последнее время. Я плохо спала, страхи наваливались на меня, как мертвые вороны, я задыхалась, мне надо было, чтобы рядом находился кто-то родной. Я бы наверняка часто приглашала Марту к себе домой с ночевкой или ночевала бы у нее. В любом случае, я чувствовала бы себя куда комфортнее и защищеннее, если бы этот переезд все-таки состоялся. Конечно, в идеале я бы хотела, чтобы Марта вообще жила в моей квартире, но, зная ее независимый характер и привычки, я понимала, что уж на этот вариант она точно не согласится.

Вот так родился план с покупкой ей отдельной квартиры, швейной машины и всего того, что необходимо для жизни.

Марта жила в центре Саратова, в частном доме неподалеку от Колхозного рынка, и улицу эту, со старыми домами, градостроители сносить пока не собирались. Так и жила бы Марта там до тех пор, пока я не приехала бы за ней, но появился этот Яков Круль.

Сердце мое колотилось, когда я, уверенная в том, что мой неожиданный приезд станет для тетки настоящим сюрпризом, открывала калитку ее дома, поднималась по ступеням, стучала в дверь. Из кухонного окна плыли запахи жарящихся оладий. Было утро, и я обрадовалась, что Марта дома. В моих руках были чемодан и большая сумка с подарками. Разве могла я тогда предполагать, что мое появление вызовет у Марты лишь досаду или даже слабое чувство вины…

Уезжала я от Марты разочарованная и находящаяся явно не в себе. Заходила в московский поезд, словно заранее зная, что меня везут на эшафот. Еще на перроне я зачем-то высматривала лица, желая найти человека, которому могла бы рассказать свою историю, довериться. Но так и не нашла. Жизнь научила меня улыбаться даже тогда, когда хотелось кричать от боли и безысходности. Войдя в вагон, я начала расточать свои улыбки сначала проводнице, а потом всем, кто возникал у меня на пути. Последнюю свою улыбку я несла, как фальшивую драгоценность, своим соседям по купе. И была очень удивлена, когда войдя в купе, встретилась взглядом с девушкой, лицо которой в отличие от моего еще не научилось играть улыбками и счастливыми взглядами. Лицо моей спутницы выражало крайнюю степень отчаяния и боли. Как если бы я увидела отражение собственного состояния в зеркале.

– Девушка, поезд скоро отправляется, – сказала она, забившись в самый угол диванчика. – И в вагоне, я видела, полно пустых купе. Вы можете попросить проводницу, и она переселит вас подальше от меня.

Я смотрела на нее и никак не могла понять, что происходит. Она, едва увидев меня, словно я была привидением или по мне прыгали вши вместе с блохами, не пожелала ехать со мной в одном купе.

Я, с трудом продолжая улыбаться и не желая верить в то, что меня разоблачили, что каким-то невероятным способом сумели заглянуть в мою почерневшую душу, спросила ее еще не успевшим сорваться голосом, не заразная ли она.

Ответ девушки потряс меня и обрадовал одновременно.

– Я вчера вышла из тюрьмы, – сказала она просто, и над ее головой засиял нимб откровения. И чтобы сразу расставить все по своим местам и уравнять нас хотя бы на время пути, я не нашла ничего лучшего, чем признаться чужому мне человеку в том, что я сама убийца.

– Подумаешь… тюрьма. Я тоже преступница, мужа убила. Теперь вот вдовствую с большим удовольствием, денег столько, что не знаю, куда девать!

В одну фразу я вложила все то важное, что хотела. Перевод моей фразы мог бы выглядеть на языке сердца примерно так: «Я еще хуже, чем ты. Не уходи, останься со мной. У меня есть все, чтобы помочь тебе, сделать тебя счастливой. Мне очень страшно жить».

Коньяк сблизил нас, заставил нашу кровь пульсировать в одном ритме, в одном темпе. Я смотрела на Тамару, так звали мою попутчицу, и мне хотелось протянуть ей руку помощи. То, что она сразу после тюрьмы поехала в Москву (хотя из наших ночных разговоров я выяснила для себя, что она не москвичка и родом из Саратова), могло означать: первое – в столице ее ждали близкие ей люди, на поддержку которых она надеялась; второе – она жила здесь до того, как попасть в тюрьму, и у нее еще оставалась надежда на то, что ее пустят в это жилище; третье – оставшись без жилья и средств к существованию, она выбрала столицу как место, где ей будет легче всего начать новую жизнь, найти работу, устроиться; и пятое – она ехала в Москву, чтобы кому-то отомстить.

Вот пятый пункт сильно настораживал меня. И в то же время мне улыбалась возможность, занявшись ее проблемами, отвлечься от своих. Разве это не то, о чем я мечтала, отправляясь за теткой Мартой в Саратов? Но проблемы моей тетушки по сравнению с проблемами бывшей зэчки – ничто.

В вагоне-ресторане, где многие попутчики изливают друг другу свои души, признаются в том, в чем они никогда не признались бы даже самым близким людям, Тамара не сказала мне о себе практически ничего. А я, чтобы лишний раз не травмировать ее, не задавала ей наводящих вопросов, ответы на которые могли хотя бы обозначить статью, по которой она отбывала наказание. Не было пьяных слез, замешанных на желании убедить меня в том, что она сидела в тюрьме безвинная. И это заводило меня еще больше.

Сколько лет она отсидела, я тоже не знала.

И я должна была заполучить Тамару к себе хотя бы на сутки, чтобы выпотрошить ее, а, выпотрошив, помочь ей начать новую жизнь. И, если понадобится, даже расправиться с обидчиками.

Думая о Тамаре, представляя себе ее прошлое и фантазируя на тему тюрьмы и ее пребывания там, рисуя себе отвратительные картины тюремного быта и нравов, мне хотелось предоставить ей в распоряжение мою огромную квартиру и все, чем я владела. И эти мысли заставили меня забыть на время о своих собственных кошмарах.

На Павелецком моя храбрая подружка Томочка раскисла. Она шла рядом со мной, думая, что в никуда. Ее взгляд поразил меня, это был взгляд самоубийцы, человека, дошедшего до последней черты отчаяния. Я ей так и сказала. Она возмутилась.

Мы добрались до «фитнес-центра на Кожевнической улице», я с наслаждением открыла свой «Мерседес», уложила чемодан в багажник, мы сели и поехали домой.

Полина, моя домработница, встретила меня как родную. Бросилась ко мне, обняла и даже всплакнула. Сказала, что все в порядке, что никто не звонил, писем не было, что она, как я и просила ее по телефону, приготовила сырники, сварила куриный суп, закупила продукты, перегладила все постельное белье и сделала еще массу всего необходимого и полезного.

Все это Полина выдала мне прямо с порога, не сводя глаз с вжавшейся в самый угол прихожей Тамары и как бы спрашивая меня: и кто это у нас есть?

– Ах, да, Полина! Знакомься, это моя сестра – Тамара! – Я сделала Тамаре страшные глаза и широко улыбнулась. – Прошу любить и жаловать. Будешь исполнять все ее желания, как мои, ясно?

– Ясно, – успокоилась Полина, больше всего ценящая в отношениях и делах ясность. – Конечно, ясно! Сестра? Так я пойду?

– Да, ты свободна. И спасибо тебе большое. Сметану-то не забыла купить к сырникам?

– В холодильнике, Лара Геннадьевна, в холодильнике!

Она ушла, и едва за ней захлопнулась дверь, как Тамара по стеночке, тихонько, сползла вниз и отключилась.

Видимо, ее мозг не смог вот так сразу воспринять визуальную картинку ее новой жизни, нового окружения. Во всяком случае, мне так показалось. Или же ее напрягло слово «сестра». То, что я представила ее Полине как свою сестру?

Она быстро пришла в себя, я помогла ей подняться, усадила и принесла воды.

– Что с тобой, Тамарочка? Голова закружилась?

– Зачем ты сказала этой девушке, что я твоя сестра?

– Я подумала, что так будет лучше всего. И Полина станет ухаживать за тобой, как за мной, понимаешь? Одно дело – подруга, совсем другое – сестра. Ну, ты готова подняться? Пойдем, я покажу тебе твою комнату.

– У меня уже и комната есть? – усмехнулась Тамара, глядя с недоверием в мои глаза. – А если я сейчас захочу уйти? Вот взять и уйти? Ты станешь останавливать меня?

– В каком смысле? – не поняла я.

– Может, у тебя тоже есть в запасе кое-что интересное? – Она не сводила с меня немигающих, словно остекленевших глаз.

– Послушай, Тамара, ты можешь делать все, что захочешь. Уйти, остаться, даже оскорбить меня… Я не знаю, что происходит сейчас в твоей голове и душе, но у меня единственное желание – помочь тебе.

– Но откуда в этой квартире может быть комната, как будто специально подготовленная для меня?

– Не специально, нет. Просто комната для гостей. Она на втором этаже. У меня квартира двухэтажная. Там есть все необходимое, даже своя ванная комната. Ты только скажи, и я наберу тебе воды. Согреешься, придешь в себя, успокоишься.

По щекам Тамары покатились слезы. Она закрыла лицо руками и разрыдалась. Я обняла ее голову и прижала к себе, поцеловала в макушку. Бедная, подумала я, что же ей пришлось пережить, если она так напугана и в каждом человеке видит врага!

– Ты в порядке? – спросила я ее, когда она немного успокоилась.

– Да, извини… Не знаю, что на меня нашло… Просто никак не могу взять в толк, зачем я тебе нужна.

– Ты хочешь знать?

– Ну, да! Надеюсь, ты не… – Она не нашла в себе силы произнести это слово и ограничилась нейтральным: – У тебя с сексуальной ориентацией все в порядке?

– А-а-а… Да, все в порядке.

– А эта квартира твоя?

– Моя. Тамара, я тебе все расскажу, когда придет время. А сейчас, раз уж ты так разнервничалась и тебя мучает вопрос, зачем я решила принять участие в твоей судьбе, я должна тебе ответить, прояснить ситуацию…

– Постой… Только не говори мне, что то, что ты рассказала мне про своего мужа… что ты его убила – правда?!

– Это был не муж… Мужчина… Я его убила. Случайно. И потом долгое время не могла избавиться от трупа… Послушай, это долгая история, и когда-нибудь я ее тебе расскажу… С тех пор прошел почти год, но меня просто замучили кошмары. Я ездила в Саратов к тетке, хотела забрать ее к себе, чтобы родной человек был рядом, а она встретила человека и уезжает вместе с ним в Германию. Все мои надежды привезти ее сюда улетучились. Меня прямо накрыло с головой… Я даже не помню, как я входила в купе… Вернее, помню, что увидела тебя, налепила на лицо улыбку и – вперед! А у тебя был такой вид… Несчастный, затравленный… Да, я видела, что тебе плохо, очень плохо, потом ты еще сказала, что только что вышла из тюрьмы, и все равно, я подумала, что тебе лучше, чем мне. У тебя уже все кошмары позади, а я в своих утонула, я живу в какой-то черноте, не сплю, кричу по ночам… К психиатрам не обратишься – они же попытаются залезть в душу, и в состоянии гипноза я могу проговориться… Я знаю, что вырулю, и мне просто нужно время. И, самое главное, мне надо, чтобы рядом со мной кто-то был. И я выбрала тебя. Подумала, что это судьба. Теперь все понятно? Еще неизвестно, кто из нас кому оказывает услугу: я – тебе или ты – мне.

– Ты врешь, – сказала она, как полоснула ножом.

– Тогда уходи.

Я набрала в легкие побольше воздуха и глубоко вздохнула. Вот почему, когда говоришь правду – тебе не верят. А когда врешь – принимают за чистую монету.

– Ты кому-нибудь еще это рассказывала?

– Нет.

– Ты больная, что ли? Видишь меня первый раз в жизни и признаешься в убийстве человека! Или ты меня решила подставить?

– Нет. Но если ты думаешь, что я на самом деле сумасшедшая или желаю тебе зла, то тебе лучше уйти. Прямо сейчас. И забудь обо мне.

– Помнишь, там, на перроне, когда мы только вышли из поезда, ты сказала мне, что у меня лицо самоубийцы. Зачем ты так сказала?

– У тебя был такой взгляд… Мне так показалось.

– А потом ты сказала, что тебя окружают здоровые, нормальные люди или что-то в этом духе… И где эти твои здоровые и веселые люди? Это твои друзья? Они знают, что ты убила человека?

– Нет…

– Но если ты не рассказала об этом своим друзьям, то почему тогда раскрылась мне?

– Просто раскрылась, и все. Подумала, что уж ты точно меня не сдашь – сама настрадалась. Ну, так что, мы так и будем задавать друг другу глупые вопросы? Или ты пройдешь наконец в квартиру, насладишься теплом и комфортом? Хватит уже, слышишь, хватит всех этих разговоров! – закричала я, сжимая кулаки и чувствуя, что погружаюсь в черное болото страхов. – Мне нужно время, чтобы прийти в себя! Помоги мне! Поживи здесь, со мной! Я рассказала тебе все, чтобы расслабиться, чтобы не изображать счастливую и пресыщенную особу, а вести себя естественно. Мне станет легче, если ты будешь рядом. Если тебе нужно будет куда-то отлучаться, я легче переживу это, потому что буду знать, что ты скоро вернешься. Помоги мне, а я помогу тебе…

Я, слушая себя, представив себя на месте Тамары, подумала, что сама бы ни за что не согласилась на такое соседство. Что испугалась бы. Мало того, что эта бедная девочка оказалась в тюрьме, так теперь еще, едва очутившись на свободе, встретила какую-то странную особу, признавшуюся ей в том, что она убила человека.

– Ладно, иди, показывай, где тут у тебя ванная комната, – наконец сдалась она. – Вот смою с себя тюрьму и обиды, а после – хоть на казнь.

4. Тамара. Январь 2015 г.

Однажды наступает такой момент, когда молчать больше нельзя. Когда ты понимаешь, что нашел благодарного слушателя, которому можно рассказать все, без страха быть не понятым, разоблаченным или даже преданным.

Мне хотелось, чтобы моя история, рассказанная от первого лица, была услышана кем-то чужим, посторонним, и чтобы этот посторонний смог увидеть фрагмент моей жизни со стороны. Чтобы оценить и понять всю глубину пережитых мною чувств и переживаний. В сущности, человек, попав в сложную ситуацию, всегда желает этого – быть понятым, услышанным. Другое дело, поверят ли услышанному, чтобы дать верную оценку, пусть и субъективную?

История, которую следовало озвучить еще в поезде, под стук вагонных колес, была рассказана в московской уютной квартире, где после плотного ужина мы, чистые, в домашней одежде (Лариса подарила мне свою новую пижаму и свитер с носками) расположились в креслах.

– Я говорила тебе уже, что у него были синие глаза, – начала я свой рассказ, и голос мой дрогнул. Я вдруг увидела эти синие глаза, улыбку, эти губы, столько раз целованные мною. Что я наделала? Как могла я так с ним поступить? И к чему теперь все эти разговоры? – Синие глаза и черные волосы. Кожа его была смуглой, гладкой, нежной. Я бы все отдала, чтобы только увидеть его…

– Он жив? – перебила меня Лариса. – Жив? Скажи только: да или нет?

– Надеюсь, что да!

– Но если он жив, значит, увидишь! Даже если он спрятался от тебя в Гвинее-Бисау! Извини, что перебила. Больше не буду, молчок! – И она, состроив уморительную гримасу, приложила указательный палец к своим губам. – Ты не смотри, что я такая несерьезная. Просто иногда мне кажется, что мы сами себе придумываем проблемы! Поверь мне, многое, очень многое можно решить с помощью денег. Ладно, извини… Сама не знаю, зачем тебя перебила. Может, от того, что захотелось тебя сразу как-то успокоить…

– Я подцепила его в баре, вернее, это он меня подцепил. Он приезжий. Они с другом приехали в Саратов на рыбалку, друг увлекся какой-то женщиной и остался на острове, а Григорий, так зовут этого мужчину, проснулся в гостинице… Потом пошел в бар… Понимаю, это звучит легкомысленно, но мы с ним действительно познакомились в баре, после чего я привела его к себе домой. Он пробыл у меня сутки и уехал. И потом бывал у меня наездами, так продолжалось долго, почти целый год. Я ничего не знала о нем, а он, я думаю, обо мне. Перед его приездом я старалась сделать так, чтобы ему на глаза не попался ни один документ, где была бы указана моя фамилия…

– Бред. Зачем? У него жена, дети?

– Понимаешь, когда мы с ним встретились… У меня были до него мужчины, какие-то отношения, мы перезванивались, общались по Интернету… Это было нормально. И никому из моих знакомых не приходило в голову скрывать свои телефонные номера. А в этот раз все было по-другому. Я плыла по течению. Ничего не предпринимала, не инициировала, просто наслаждалась этим мужчиной, догадываясь, что его такое странное поведение не случайное, что у него есть какая-то причина скрывать от меня свою фамилию и все такое… Возможно, думала я, он какой-то важный чиновник или даже шпион! Наши свидания с ним были фантастичными! Он был нежен со мной, предупредителен, дарил подарки и даже оставлял деньги, чтобы я ни в чем не нуждалась.

– Деньги? Зачем? Ты же не проститутка! – резковато возмутилась, выпрямившись в своем кресле, Лариса.

– Однажды ему на глаза попались мои счета, там не было моей фамилии, только адрес… В другой раз он оказался свидетелем моего телефонного разговора с банковским работником, я задержала выплату по кредиту и объясняла, что скоро погашу задолженность… Ну, вот он и решил, что должен мне помогать.

– Ну, ладно, пусть, – снова обмякла, расслабилась, махнув рукой, Лариса. – В сущности, не всегда же мужчина должен платить именно проститутке. Деньги заметно облегчают жизнь и приличной женщине. Будем считать, что он поступил благородно, решив помочь тебе.

Я думала, она поймет то, что я ей рассказывала о наших отношениях с Гришей, но, оказывается, она только сделала вид, что поняла. Активная, энергичная и коммуникабельная Лариса, пока еще непонятным для меня образом достигшая своего бросающегося в глаза благополучия, не могла взять в толк, как эта пара влюбленных не удосужилась обменяться телефонными номерами, не говоря уже о том, чтобы узнать фамилии друг друга.

Хотя, какая мне разница, как к этому относится Лариса? У нас было так, как было. И наши отношения, наша любовь, наши встречи не имеют к моей истории, в сущности, никакого отношения.

Все началось в тот день, когда я, вернувшись домой после работы, открыла дверь и поняла, что в квартире кто-то есть. Это было какое-то внутреннее чувство, а еще слабый запах чужих духов. Женских духов. Сердце мое колотилось, хотя видимых причин для волнения как будто бы не было.

Я вошла в гостиную и сразу же отшатнулась: на диване, свернувшись и поджав под себя ноги, спала женщина в черном коротком платье. Худенькая, стройная. Голые ноги, руки, скрытые лишь короткими рукавами – очень белые. Спутанные рыжеватые волосы.

Я стояла и не знала, что предпринять. Звонить в полицию? Или просто окликнуть ее? Мысль моя работала. Ключи. Мою дверь явно открывали ключами, поскольку замок не взломан, а запасные ключи были только у моей матери, которая уже давно проживала в Оренбургской области. Быть может, она дала ключи какой-нибудь своей деревенской знакомой, которой понадобилось приехать в Саратов? Но тогда почему она, спрашивается, не позвонила? Не предупредила?

– Девушка… – позвала я, осторожно приближаясь к дивану. – Вы слышите меня?

У нее были чистые розовые пятки, узкие, красивые. Не похожа она была на деревенскую девушку. Кто такая?

Я подошла поближе и коснулась рукой плеча девушки. Та вздрогнула, после чего стала медленно, словно в ожидании удара, поворачиваться. И когда я увидела ее лицо с примятой подушкой щекой и сонными глазами, сердце мое забилось еще сильнее. Слабая догадка легким крылом безумия осенила мои проснувшееся воображение и память. Нет, этого не могло быть.

Девушка несколько минут молча смотрела на меня, при этом лицо ее казалось застывшим, как маска. Потом, разлепив губы, она произнесла:

– Ну, привет…

Этот низкий, с хрипотцой голос. Эти золотистые волосы с оранжевым отливом. Эти зеленые глаза. Эта маленькая мушка-родинка над верхней губой, слева.

– Нина? – прошептала я, давясь своей страшной догадкой. – Ты-ы-ы?!

Она улыбнулась, и вся комната вдруг осветилась мягким полуденным светом, и тяжелый груз упал с моей души.

– Тома… – и она потянулась ко мне, сжала меня в своих объятиях, поцеловала в щеки. – Сестричка моя.

Это была Нина. Моя родная сестра, погибшая на тот момент семь лет тому назад.

– Я думала, что такое только в кино бывает, – говорила я с трудом, чувствуя, как мое горло перехватило. – Мы же… мы похоронили тебя, мама тебя опознала… Тело на свалке… Где ты была, прошло столько лет!!

– Да так сразу всего и не расскажешь… – проговорила она, крепко держа меня за руки. – Тома. Моя Тома. Какая же ты стала… Красавица. Кто бы мог подумать…

– Ты не призрак? Ты мне не снишься? Так ведь можно и с ума сойти!

– Нет-нет, я не призрак. Я – твоя сестра Нина.

…Лариса смотрела на меня с недоверием.

– Ты хочешь сказать, что в комнате на диване была твоя повзрослевшая сестра, Нина? Сколько ей было, когда она как бы погибла? Когда ее тело нашли, как ты говоришь, на свалке?

– Семнадцать.

– Значит, когда она вернулась, а это случилось полтора года тому назад, ей было почти двадцать шесть?!

– Да.

– Очень интересно. Люблю истории про воскрешения. И фильмы тоже. И что было дальше?

– Я обрадовалась. И первой моей мыслью было позвонить маме.

… – Нет, погоди звонить. Все не так просто, как тебе может показаться.

– Нина, давай рассказывай! Где ты была все это время? Почему не позвонила? Не написала? Ты вообще – нормальная? Ты что, совсем нас не любишь?

– Почему не люблю? – замялась Нина, поудобнее устраиваясь на диване. – Очень даже люблю. Просто не хотела вас расстраивать… Ты, может, помнишь, у меня был парень, Сашка. Ну, такой, симпатичный, сероглазый, со светлыми волосами, он жил возле птицефабрики, приносил нам иногда цыплят… Вспоминай.

– Да, был такой, Саша. И что?

– А то, что мы с ним сбежали. Долго собирались, копили деньги, но потом он все-таки украл у родителей деньги, и мы поехали в Москву, договорились с проводницей.

– Почему сбежали?

– Вот, захотелось самостоятельной жизни. Сашка. У него были золотые руки, он был хорошим плотником, мог выпиливать по дереву… Он сказал, что мы с ним нигде не пропадем, и я поверила ему. Понимаешь, это была любовь. Первая, безумная, похожая на сумасшествие.

– Но позвонить-то она могла. Матери, сестре, – ненавязчиво, бормоча себе под нос, комментировала Лариса, слушая мой рассказ.

– Но не позвонила. Не сообщила. Она попала в очень нехорошую историю. Проводница, которая пустила их в свое купе, чуть ли не продала ее каким-то двум армянам. Но Нине удалось сбежать, она выпрыгнула на ходу с поезда, оказалась на какой-то маленькой станции, без денег, попросилась на ночлег к одной женщине и жила у нее, пока не родила девочку, которая умерла спустя неделю…

– И ты ей поверила?

– Конечно! Как тут не поверить, когда она сидела передо мной – живая и здоровая! Понятное дело, что с ней случилось что-то необычное, может, и криминальное, иначе она давно вернулась бы домой. Так я думала. А она, оказывается, понятия не имела, что мы с мамой ее похоронили. Предполагала, конечно, что мы ее ищем, но что на свалке нашли труп девушки с изъеденным собаками лицом, в котором мама опознала Нину, она не знала.

– Послушай, Тамара, с каждым словом эта история кажется мне все более неправдоподобной. Как это твоя мама могла опознать в чужом трупе свою дочь? Разве такое возможно?

– Значит, возможно! Понимаешь, мы с мамой сильно горевали по Нине, предполагали, конечно, что она могла уйти из дома, тем более что все чаще и чаще у них с мамой возникали ссоры из-за парней, с которыми Нина гуляла… Но потом все-таки мы решили, что с ней случилась беда. Что не могла она вот так взять и исчезнуть и не давать о себе знать. Думаю, что именно это и стало причиной, по которой мама так чудовищно ошиблась, когда приняла тело другой девушки за Нину. Просто она ждала чего-то такого, страшного… И когда ей позвонили и сказали, что нашли труп на свалке, что убитой девушке примерно шестнадцать-семнадцать лет, она, видимо, сразу настроилась на то, что это Нина… Учитывая, что лицо трупа было обезображено… Словом, получилось так, как получилось.

– Но это точно была Нина? В смысле та, что сидела перед тобой и рассказывала весь этот бред?

– Да что я, свою сестру, что ли, не узнаю? Она мало изменилась внешне, разве что расцвела, похорошела. Но была очень нервная, места себе не находила. Сначала отвечала на мои вопросы терпеливо, понимая, что я имею право знать о ней все, но потом вскочила и начала метаться по квартире. Она все время твердила, что не знает, что ей дальше делать, что ее, возможно, разыскивают, и что, если они найдут ее, то убьют или что-то в этом духе.

– Кто ее разыскивал-то? – губы Ларисы скривились в недоверчивой гримасе. – Кому она была нужна?

Я понимала Ларису, она была как раз тем самым независимым и внимательным слушателем, который мне был нужен. Ее комментарии, замечания, вопросы были мне просто необходимы, поскольку она в своих суждениях была объективна, нейтральна, и все услышанное представлялось ей именно так, как и могло представляться нормальному человеку.

Я же в тот момент, когда увидела перед собой ожившую сестру, ее рассказ проглотила, даже не сомневаясь в его правдивости. Причем чем невероятнее были описываемые ею события, тем больше я ей верила.

– Знаешь, Томочка, я вот нисколько не удивлюсь, если ты расскажешь мне сейчас, что твою сестру умыкнули инопланетяне, честно! – сказала Лариса, которую мой рассказ больше забавлял, чем интересовал.

– Нет, не инопланетяне, – огрызнулась я, уже начиная жалеть о том, что вообще начала рассказывать ей о своей сестре. – Но я больше тебе ни слова не скажу. Мне неприятно, что ты не веришь мне… Не Нине, а мне, как будто я все это придумала! Но разве ты не видела все эти ужасные репортажи из передачи «Жди меня», в которых шла речь о рабстве?! Это реальные истории реальных людей. Все мы заливались слезами, когда наблюдали за поисками героев передачи, особенно, когда эти поиски пропавших людей заканчивались долгожданной встречей! Разве не так? Чего ты молчишь? И в чем я виновата, если и моя сестра попала в плен? Да, представь себе, она была практически в рабстве!

Я-то думала, что уж после этих слов сердце Ларисы замрет в ожидании продолжения рассказа, что брови ее нахмурятся, и она проникнется судьбой моей сестры, но и здесь я ошиблась.

Лариса, держась за живот и заливаясь смехом, сползла на ковер и там просто корчилась от хохота. Слезы брызнули из ее глаз, она даже застонала от смеха и долго еще не могла успокоиться.

– Ты дура? – спросила я наконец взорвавшись и, не получив ответа, решительно вышла из комнаты.

– Уж лучше бы это были инопланетяне!!! – услышала я вдогонку.

5. Григорий. Январь 2015 г.

Мою жену звали Лида. Познакомились мы с ней больше десяти лет тому назад на дне рождения моего друга, Макса, я проводил ее, потом мы начали встречаться. Она была старше меня на восемь лет. Красивая, яркая, умная, она поначалу довольно-таки успешно играла роль покорной и заботливой жены, но после того, как я купил дом в двадцати километрах от Москвы, в деревне Чиверово, в Мытищинском районе, она как-то сразу изменилась. Перестала варить мне кофе по утрам, готовить еду, нашла женщину лет пятидесяти, Зою, чтобы та занималась всеми домашними делами.

– Вы как думаете, Зоя, что происходит с моей женой? Ей не понравилось, что я купил дом в деревне? Но это не дом, почти дворец, чего ей еще надо?

Подобные полушутливые вопросы были, как правило, началом долгих вечерних разговоров с нашей домработницей, когда я, вернувшись с работы домой и не обнаружив жены, садился ужинать.

– Я же говорила вам, что дело не в том, что вы купили дом именно в деревне, а в том, что Лида теперь как бы успокоилась, понимаете? – Зоя излагала свои мысли ясно, без обиняков, правду выдавала большими порциями и жестко. – Вы вложили в этот дом большие деньги, вы, Григорий Яковлевич, заработали этот дом, но в случае развода половина этой стоимости будет принадлежать ей, вашей жене. Вы не можете этого не понимать.

Поначалу я не обращал внимания на слова Зои, считая ее склонной к преувеличениям. И вообще, полагал, что она слишком мрачно смотрит на мир, во всем ищет зло, предательство, обман.

– Типун вам на язык, Зоя! – говорил я обычно в таких случаях. – Вы же знаете, что у нас с Лидой все хорошо. Вы работаете у нас, видите нас каждый день, живете, наконец, в нашем доме! Повторяю, у нас все хорошо! Я думаю, что проблема моей жены заключается в том, что ей здесь просто скучно. Когда мы жили в Москве, она часто встречалась со своими подругами, они постоянно куда-то ходили, общались, ездили друг к другу в гости или на дачу. А тут она просто растерялась… Да еще и с Машей поссорилась…

Маша – это наша соседка.

– Да при чем здесь Маша!

– Ну, как, у нее дети, а Лида никак не может забеременеть… Думаю, что в этом все дело. Раньше-то постоянно друг к другу бегали, не могли дня прожить, чтобы не поговорить, а сейчас между ними, как кошка пробежала…

– Говорю же, Машка тут ни при чем, хахаля она себе завела, ваша Лида, – однажды, не выдержав, взорвалась Зоя. – Вы слепой, что ли? Она дома не ночует, а вы все защищаете ее, придумываете каких-то подруг, вместо того, чтобы поглядеть правде в глаза… Она ведет себя, как тварь неблагодарная, а вы даете ей деньги, покупаете кольца и шубы. Я вот никак в толк не могу взять, вы что, мужики, все такие: чем хуже к вам относится женщина, тем вы ее, получается, больше любите и цените?

– Зоя, прекратите говорить глупости! У вас вот все так: либо черное, либо белое.

– А у вас, Григорий Яковлевич, все вообще в розовом цвете! Снимите розовые очки, оглянитесь, наймите, наконец, частного детектива, который принесет вам доказательства неверности вашей жены. Если вы не видите очевидных фактов, то я-то вижу. Она уже не ваша! Вот помните, вы ездили со своим другом… ну, вы еще Лидии Николаевне сказали, что летите в Питер, в командировку, а сами отправились на рыбалку, я вам еще снасти в тайне от Лидии Николаевны покупала, крем от комаров… В Саратов, помните?

– Скажите, Зоя, а вы и с Лидией Николаевной вот так же откровенно разговариваете и все ей докладываете, и про рыбалку, и про крем от комаров? Что я в Саратов поехал, а не в Питер?

– Ну зачем вы так?! Вы же так говорите, чтобы меня позлить, ведь неприятно, больно, что я вам про вашу жену такое говорю! Да неужто я не понимаю, что и вам тоже отдохнуть нужно, развеяться. Вы очень много работаете, я все вижу, а она, Лидия Николаевна… Да я всегда была и буду на вашей стороне!

Возможно, если бы я любил Лиду, то моя реакция на слова Зои была бы совершенно другой. А так, мне просто хотелось знать, что в моей семье все в порядке, что моя жена, даже если и не любит меня, то, во всяком случае, уважает. Словом, мне просто нужно было, чтобы хотя бы внешне наша семья выглядела благополучно. Я жил среди людей, и мне не все равно, что обо мне говорят, думают. И я не верю тем, кто говорит обратное. Если даже, думал я, у Лиды действительно появился поклонник или любовник (тем более что я слышал об этом уже не первый раз), так пусть мне сама признается. Решим вопрос, разведемся спокойно, без сцен. Да, я искренне полагал, что когда-нибудь именно так и случится. И, как цивилизованные люди, мы сможем общаться с Лидой и после развода, так делают многие пары. Но так я мог полагать лишь до тех пор, пока не встретился с Тамарой, пока не узнал вкус настоящего чувства…

Вернувшись из Саратова с глубоко запрятанной в душе тайной, я теперь уже с опаской посматривал на Зою, с ужасом представляя себе наш с ней разговор после того, как она каким-то своим, женским чутьем догадается о том, что и у меня есть что скрывать от Лиды.

Хотя у меня и до Тамары была одна небольшая тайна, которая в отличие от саратовской была стыдной, неприличной. И не потому, что женщина, с которой у меня случилась интрижка, оказалась недостойной, напротив, она была чудесной, чистой, но находилась в браке и воспитывала детей, к тому же она была женой моего друга, и жили они по соседству от меня, в доме напротив.

Мы тогда только переехали в Чиверово, Лида, как ребенок, радовалась новой обстановке, в каком-то счастливом ажиотаже выбирала в магазинах мебель, шторы, посуду и часто повторяла, что и мечтать не могла о таком большом доме. Через несколько дней после нашего переезда мы познакомились с соседями, ровесниками, Денисом и Машей Синельниковыми. Денис купил свой дом три года тому назад, и за это время они помимо того, что успели родить двух прелестных мальчуганов-погодков, еще и вырастили молодой сад. Поэтому их участок выглядел более обжитым, ухоженным, зеленым. Лида быстро подружилась с Машей и, следуя ее советам, принялась выписывать из питомников саженцы деревьев и кустарников, рассаду цветов. Правда, очень скоро ей это занятие надоело, и уход за садом лег на плечи появившейся довольно скоро в нашем доме Зои.

Первые месяцы мы ходили друг к другу в гости, особенно наши визиты участились в первую зиму нашего пребывания в Чиверово, когда деревню заметал снег, было холодно, и мы все свободные вечера проводили вместе, то у нас на кухне, то в большой гостиной наших друзей у пылающего камина. Мы играли в карты, пили чай с коньяком, и вот так чудесным образом перезимовали.

Мы с Денисом каждое утро уезжали в Москву, на работу. Денис занимался недвижимостью в фирме своего тестя и собирался открывать собственную риелторскую контору. Моя строительная фирма, которая как раз в том году открыла свой филиал в Питере, практически сразу же получила подряд на строительство медицинского центра, и я был очень занят. Дела у обоих шли хорошо, и хотя работа отнимала много времени и сил, мы с Денисом все равно часто встречались. Это вошло уже в привычку, и мы были рады, что наши жены тоже дружат.

Я не сразу заметил, какими глазами на меня смотрит Машенька, как старается угодить мне за ужином, при удобном случае прикоснуться ко мне.

Открылась же она мне только спустя полгода, теплым весенним вечером, когда мы все собрались у нас на шашлыки. Когда моя Лида, закутанная в шаль, сидела на лужайке перед домом и следила за тем, как Денис жарит мясо, а Маша на нашей кухне заваривала чай с травами.

Я пришел на кухню за вином, и вот там, в безопасности, поскольку из кухонного окна хорошо просматривалась лужайка с нашими половинками, Маша и обняла меня, прижалась ко мне всем своим телом и поцеловала, застигнутого врасплох, в губы. Она вся дрожала, но держала меня крепко, словно поймала и теперь выпивала из меня всю силу. Потом отпрянула от меня, закрыла лицо руками:

– Люблю тебя, Гриша, не знаю, что делать… Как увижу, просто схожу с ума. А Лидка твоя тебя не любит, у нее мужик есть в Москве, она сама мне рассказывала, замуж она за него собирается, он старше ее лет на двадцать, очень богатый и вообще известный человек… Она тебе рожать не станет, а ему родит, все к этому идет… Поцелуй меня, прошу тебя…

От этой маленькой хрупкой женщины исходила такая мощная сексуальная энергия, что я растерялся. Передо мной была Маша, моя соседка, мать двоих очаровательных малышей, и я совершенно не испытывал к ней никаких чувств. К тому же она была женой моего друга Дениса, что уже делало ее в моих глазах неприкосновенной.

– Хочешь узнать о своей жене? Выходи сегодня ночью в сад, в половине двенадцатого. Денис к этому времени будет крепко спать, вот и поговорим. Я покажу тебе фотографии, расскажу много чего интересного о Лиде…

– Ну ладно, – как-то сразу, быстро согласился я, желая, чтобы Маша поскорее забрала чайник и вернулась на лужайку. Кто знает, на что она была способна, может, набросилась бы на меня, как кошка, а в это время в дом зашел бы Денис или Лида.

Целый вечер я думал о Лиде, почему-то представляя ее рядом со стариком в смокинге, с аккуратно подстриженными седыми волосами. Видел я ее уже и беременной от этого старика и спрашивал себя, как можно вести параллельно две жизни, как можно обманывать меня, мужа, от которого она видела исключительно доброту и заботу. Предполагал и то, что Маша все это придумала, чтобы рассорить нас, а потому решил все же выйти ночью в сад, встретиться с Машей, чтобы дать ей возможность представить мне доказательства измены моей жены.

Я прошел по лунной дорожке до зарослей сирени и тут увидел ее, Машу…

Сам не знаю, как все вышло.

…Очнулся я уже на траве, Маша сидела рядом и курила. Никогда прежде не видел, чтобы она курила. Залитая лунным светом, сидела она с голыми плечами и коленями, притихшая, молчаливая. Волосы ее светлые растрепались…

Я встал, оделся и пошел в дом.

Я шел по молодой траве и спрашивал себя, знал ли я, что никакого рассказа о Лиде не будет, что Маша просто заманила меня на ночное свидание в саду. Знал, вернее, предполагал, чувствовал, но все равно пошел. Как если бы меня пригласили выпить вина, и я не отказался.

Украл чужое наслаждение, обманул друга, осквернил нашу дружбу – вот что натворил я тогда в саду.

И после этого я стал сторониться Маши, под разными предлогами отказывался идти к ним в гости, а уж к себе-то и подавно не звал.

Но я все равно чувствовал близкое Машино присутствие, мне казалось, что она где-то совсем рядом. Она звонила мне, но я не отвечал. Она следила за мной из своего окна. Она любила меня, а я уже любил другую женщину и больше всего боялся, что наша с ней любовь растворится в суете будней, которые я проживал с разлюбившей меня супругой, все дальше и дальше отдалявшейся от меня.

И кто бы мог предположить, что моя тайна, моя сладость, мое счастье оборвутся вот так неожиданно и грубо, и что вместо того, чтобы, радуясь полученному наконец-то разводу с Лидой, строить свою новую жизнь с Тамарой, я буду ездить к ней в Ивановскую колонию, где мне каждый раз будет сказано: «Осужденная Осипова отказывается от свидания».

…Я дремал на диване под звук работающего телевизора, когда мне позвонили. Это был мой адвокат, Дмитрий Борисович Коробко. Полтора года моего вынужденного одиночества, усугубленного к тому же еще и чувством вины перед Тамарой, он, как мог, поддерживал меня и делал все, чтобы ее пребывание в колонии было не таким тяжелым. Это его усилиями мы добились того, чтобы за ней там присматривали, не давали в обиду (для этого были подкуплены две охранницы и осужденная по имени Люба, дама в авторитете, которая и без того симпатизировала Томе), чтобы в случае болезни ее реально лечили в медсанчасти, словом, всеми возможными способами старались облегчить ее жизнь в этом аду.

Единственно, что мы с ним так и не сумели сделать, это добиться моего свидания с ней – Тамара отказывалась встречаться со мной. Дима Коробко, ставший по моей просьбе ее адвокатом, был в этом отношении более счастливым. Тамара была вполне здравомыслящим человеком, и никакие ее жизненные принципы или упрямство не могли помешать ей встретиться с адвокатом, который мог бы реально помочь ей с условно-досрочным освобождением.

– Ее выпустили, – услышал я и моментально проснулся.

– Когда?

– Два дня тому назад.

– Почему тебя не предупредили? Как это произошло? Ты что, мало им денег дал?

– Думаю, что наоборот… Как-то быстро все решилось.

– Дима, и где ее сейчас искать? Ты что-нибудь знаешь?

– Нет. Ничего.

– Ты можешь сейчас приехать?

– Хорошо.

Ей дали три года. Сколько усилий и средств было потрачено на то, чтобы ее выпустили досрочно, и вот теперь, когда она на свободе, через полтора года, я, вместо того чтобы обрадоваться, места себе не находил! Уж если она отказывалась встретиться со мной, находясь в колонии, то вряд ли захочет встречаться со мной!

– Дима, мы должны ее найти. У нее нет ни денег, ни дома, ничего, – открыв дверь Диме, начал я говорить с порога. – Единственное место, где бы ее могли принять, это дом ее матери в Холодных Ключах. Ты как думаешь?

– Гриша, успокойся. Надо все хорошенько обдумать. Понимаешь, ее поведение… Ты пойми, мы же с ней много раз встречались, разговаривали. Она утверждает, что невиновна, что ее подставили.

– Господи, Дима, ну что мы стоим в дверях, ты проходи, проходи. За рулем?

– Нет, я на такси. Когда ты позвонил, я уже выпил пару рюмок, Рита такое мясо приготовила, грех было не выпить…

– Вот и отлично. Пойдем на кухню, у меня тоже кое-что есть… Конечно, это тебе не Чиверово, и Зои здесь нет, но колбаска у меня очень даже ничего. И сырок имеется.

– Да, давненько не был я в твоей деревне… Дом так и стоит пустой?

– Зоя за ним присматривает. Конечно, это плохо, что в доме не живу, все никак не доберусь до него, все дела какие-то…

– А что Лида? Успокоилась? Я о твоем доме… Как же хорошо, что вы его не продали!

– Дом-то не продал, но родительскую квартиру на Цветном бульваре я ей отписал, сам знаешь… Хорошо, что у меня еще эта была, а то где бы в Москве жил? В Чиверово не наездишься.

– Так что Лида, родила?

– А я тебе не говорил? Двойню родила, живет рядом с метро «Аэропорт» со своим новым старым мужем, с Кузнецовым, вроде бы счастлива.

– Неужели это тот самый Кузнецов?

– Да, это он. Насколько я понял, он друг ее отца, вот, собственно, откуда все тянется… Он вдовец, нашел Лиду, ну а дальше тебе известно…

– Не понимаю я этих баб. Честно. Ведь первая гулять начала, а когда ты попросил у нее развода, заартачилась, почему?

– Так недолго артачилась. Скорее просто так… как бы почувствовала, что и у меня тоже кто-то есть, приревновала.

– Ревность? Странно…

– Понимаешь, одно дело, если бы она первая заговорила о разводе, а тут я ее опередил. А может, к тому времени у нее отношения с этим Кузнецовым осложнились, может, это был как раз такой период, когда она ждала от него каких-то поступков, предложения, а он не особенно-то и торопился или просто в этих вопросах нерешительный. Вот как я, к примеру. Да только он все успел, и жену мою прибрать к рукам, и детей они родили, а я все потерял…

– Ничего ты не потерял! Успокойся. Надо хорошенько во всем разобраться.

– Да чего тут разбираться. Все в игрушки играл, как-то несерьезно ко всему отнесся, а ведь она, Томочка моя, – живой человек. Попала в лапы к мошенникам, жилья лишилась. Если бы она знала, где меня искать, позвонила бы, я бы примчался, помог, а так… Получается, что у нее никого, кроме меня, и не было.

– Все равно она вела себя как-то неестественно. Ну, хорошо. Не дал ты ей своего телефона и адреса. Пусть. Но потом-то, когда мы ее нашли, когда ты начал заботиться о ней, отправлял посылки и все такое, она, если бы любила, простила бы тебе такую мелочь, как номер телефона… Главное, что ты ее нашел, что не бросил, что адвоката своего к ней отправил. Мы с ней много разговаривали, я же пытался объяснить ей, как ты страдаешь, как раскаиваешься, а она те письма, что ты ей отправлял, рвала в клочья прямо на моих глазах. Что это? Откуда такая ненависть? Или?.. Ведь рвала и плакала. Что между вами случилось, чего ни ты, ни я не знаем? Может, она была беременна от тебя?

– Не знаю… Но если это так… Думаешь, она сделала аборт? Господи, мне это даже в голову не могло прийти!

– Я не знаю, Гриша. Но на что-то она сильно обижена и никак не может тебя простить. Эта ваша игра, ваше желание жить как бы изолированно от общества были для тебя развлечением, ты заполнял свое свободное время живой, влюбленной в тебя женщиной, в то время как для нее эти отношения могли быть оскорбительными.

– Что-о-о? – Я не поверил своим ушам. Дима повторял слова Бориса Дворкина – слово в слово. Неужели именно так выглядит мой роман с Тамарой со стороны? – Оскорбительными? Да я ее любил, боготворил, я осыпал ее подарками, нам было вдвоем хорошо…

– Ты предупреждал ее о своих визитах?

– Не всегда, а зачем? Я приезжал к ней вечером, зная, что она меня ждет, что она дома, и наши встречи с ней были… как праздник!

– Как часто ты ее навещал?

– Когда как. Системы в наших свиданиях не было и не могло быть. Действительно, когда появлялось свободное время, день-два, я прилетал к Тамаре и старался, чтобы это была пятница, ведь она работающий человек…

– Хорошо, что ты хотя бы это помнил. А ты когда-нибудь задумывался над тем, что она, молодая девушка, все вечера в ожидании тебя проводила дома! Что она не могла выйти вечером, чтобы прогуляться, сходить в кино или, скажем, встретиться с подругой. Ведь вы не могли позвонить друг другу или предупредить о чем-то. Она была полностью подчинена твоей воле, зависела от тебя. И не рвала с тобой этих унизительных отношений из страха потерять тебя.

– Ты слышишь себя, Дима? Значит, эти отношения были для нее унизительными? Я душу тебе открыл, рассказал о том, как прекрасны были наши встречи, а ты мне тут доказываешь, что Тамара как будто тяготилась нашими отношениями, что подразумевает, что она не любила меня и в то же время боялась меня потерять. Где логика?

– Да понимаю я все… Просто я попытался сейчас найти для тебя какие-то контрдоводы, понимаешь? Чтобы понять мотивы поведения Тамары. Полтора года отказывать тебе в свиданиях, и это, находясь в тюрьме? Редкий человек способен на такое. Получается, что она тебя, старик, просто разлюбила. И произошло это как раз в тот момент, когда она поняла, что не может на тебя рассчитывать, что она для тебя – развлечение, не больше.

– Да нет же!

– Скажи, вы говорили с ней о будущем?

– Как бы тебе это объяснить… Думаю, что да, но не о чем-то конкретно, просто, когда мечтали о путешествиях, то я всегда говорил «мы»… Или когда понимали, что наши вкусы совпадают, когда я, рассказывая о своем доме, к примеру, спрашивал ее, как бы она обставила нашу спальню, гостиную… Конечно, это были такие… легкие, что ли, разговоры… Ты прав, они не давали надежду, я был очень осторожен.

– Она ведь ничего о тебе не знала.

– Ничего.

– Ни о том, что ты женат, даже не знала, что ты живешь в Москве.

– Нет. Даже Дворкин, ну, ты его знаешь, думал, что я живу в Питере. Он нашел билет из музея Набокова в Питере и решил, что я оттуда… Дима, я запутался. Думаю, что эту схему поведения я не сам придумал. У меня перед глазами был пример. Мой отец. У него тоже была любимая женщина, она жила в другом городе, куда он время от времени наведывался. Я был уже взрослый, все понимал, и меня тогда больше всего волновало, чтобы об этом романе отца не узнала мама. Я понимал, что мои родители уже давно стали друг другу чужими людьми, что каждый живет своей жизнью, но внешне они старались вести себя так, словно у них все хорошо. Они так же ходили в гости к своим друзьям, у нас тоже бывали гости, мы все вместе отмечали дни рождения, праздники, пили за любовь, регулярно отмечали годовщины их свадьбы, понимаешь? Уверен, что так живут многие. Создают видимость нормальной семьи. И вот тогда, в тот период, когда у отца этот роман был в самом разгаре, он и поделился со мной… Помню, это было на даче, мы с ним выпили, сидели на веранде, мама осталась в городе, думаю, что и у нее тоже был кто-то… Вот тогда отец и рассказал мне о своей любимой женщине. Сказал, что она умнейшая женщина, не задает ненужных вопросов, не пытается заглянуть в будущее, не строит совместных планов, и все потому, что она ничего не знает о нем, моем отце, даже не знает, в каком городе он живет. Тогда уже появились мобильные телефоны, но отец не счел нужным сообщить ей номер, не говоря уже о домашнем телефоне. Он оберегал свою настоящую, в общем-то, несчастливую жизнь от женщины, которую боготворил, любил, на встречу к которой собирался, как на праздник.

– И чем этот роман закончился? Надеюсь, она не исчезла так же, как твоя Тамара?

– Там другая история. Настоящая драма. Моя мама неожиданно ушла от отца, она первая решилась на поступок… И ушла она к моему дяде, Саве, родному брату моего отца, и это было для нас настоящим шоком. Получается, что она все эти годы любила дядю Саву, они встречались… Мой отец переживал это двойное предательство очень тяжело, даже слег в больницу. Что же касается его дамы сердца, ее, кстати, звали Валентиной, то она благополучно вышла замуж за одного своего старинного приятеля и родила сына. Мальчик, как ты понимаешь, мой брат. И зовут его так же, как и моего отца, Яша.

– И ты после всего этого не сделал должных выводов? Разве ты не понял, что твой отец обрек эту Валентину на одиночество? Ведь она, любя твоего отца, вышла замуж за человека, которого явно не любила…

– Зато он любил ее, по-настоящему. И оказался настоящим мужиком, раз женился на ней, беременной от другого мужчины.

– Получается, что твой отец не любил ее по-настоящему? Так? Выходит, что и ты тоже не любил Тамару. И все эти полтора года твоей заботы о ней можно расценивать как попытку искупить свою вину перед ней?

– Глупости! – вскричал я, чувствуя, как мое чистое и сильное чувство к Тамаре пытаются представить банальной связью. – Нам бы только встретиться, поговорить, я уверен, что она бы простила мне все, тем более что я никогда ее не предавал, я продолжал любить ее… Другое дело, что кто-то узнал о нашем с ней романе, и ты, Дима, не можешь этого отрицать. И этот кто-то хотел причинить мне боль, сильную боль. Думаю, этот человек оклеветал меня в ее глазах, представил настоящим монстром…

– И кто этот человек? Кто мог пожелать тебе зла? Ведь для того, чтобы организовать эту жесткую подставу Тамаре, чтобы упечь ее за решетку, нужны деньги, время и огромное желание. Надо же было как-то заставить эту женщину, Иванову, согласиться принять участие во всем этом спектакле.

– Ты встречался с ней, говорил? – спросил я.

– Конечно, говорил! Она утверждает, что никакая это не подстава, что все было так, как записано в деле, и что твоя Тамара – самая настоящая преступница! Я вот только не понимаю, почему ты сам, человек, в первую очередь заинтересованный в этом деле, не пожелал встретиться с этой Ивановой, с истицей. Быть может, тебе бы она и рассказала всю правду? Или ты боишься, что ее рассказ убедит тебя в том, что Тамара…

Я сжал кулаки. Несомненно, Дмитрий хороший адвокат, неплохой психолог и многое понимает, но вот тактичности ему явно не хватает, всегда говорит в лицо то, что думает. Знает, что своими словами причиняет мне боль, и все равно говорит. Вот и сейчас. Да, это правда, я все это время оттягивал встречу с истицей, по заявлению которой и было возбуждено уголовное дело в отношении Тамары, но не потому, что чего-то там боялся. Просто я хотел сначала встретиться с Тамарой и услышать все из ее уст.

Хотя, разве мы иногда не лукавим с собой? Со своим эго? Да если уж быть честным перед собой, я на самом деле сильно нервничал, когда представлял себе встречу с Тамарой. Какой она стала? После полутора лет, проведенных в колонии? Изменилась ли? Ожесточилась? Может, она стала грубой, резкой?

Дмитрий устроил так, что одна из работающих на нас женщин-охранниц незаметно сфотографировала Тамару (снимок был сделан во время ее работы в швейном цеху) и отправила фото со своего телефона на его телефон, чтобы я имел возможность увидеть ее такой, какой она стала в колонии, но мне казалось, что это как будто не она.

Да, безусловно, эта худенькая женщина в голубом платке и сером халате была похожа чем-то на мою Томочку, но окружающие ее женщины, такие же худощавые, с бледными лицами, показались мне тогда все похожими друг на друга. Хотя скорее всего это была игра моего воображения, смыслом которой было оградить меня от чего-то страшного, непонятного и дававшего мне надежду на то, что в Ивановской колонии сидит все же не моя возлюбленная, а копия моей Тамары и абсолютная ее тезка. А может, сестра-близнец.

– Гриша? – Дима тронул меня за плечо. – Ты извини меня… Знаю, как тебе больно. Так где будем ее искать? Снова подключишь своего Дворкина?

– Само собой. Но начнем с Холодных Ключей, как ты и предложил, – сказал я, чтобы не обидеть его. – Хотя, если бы меня вот так подставили, как ее, то я первым делом стал бы искать тех людей, которые с ней это сделали, а уж потом отправился бы к матери. Началось-то все это в Саратове.

– Черные риелторы?

– Да, а они могут вывести и на настоящего заказчика этой аферы. И Дворкин мне в этом поможет.

6. Тамара. Июль 2013 г.

– Вот ты сбежала с этим парнем, потом чуть не оказалась в лапах каких-то кавказцев, затем станция, где ты жила у женщины, родила девочку, которая умерла, а что было потом? Почему ты не вернулась домой? Тебе не приходило в голову, что мы тебя ищем, что мать сходит с ума, переживает…

– Мы с ней никогда не ладили, – сказала Нина и снова прилегла, откинулась на подушку. – Ну, вернулась бы я, и что дальше? В доме были бы одни скандалы, мать не простила бы мне моего бегства, замучила бы упреками. Да я, может, и вернулась бы, если бы не поворот судьбы, если так можно выразиться.

У этой женщины, которая меня приютила, ее, кстати, звали Марина, она ровесница нашей маме, так вот, у нее был сын, Слава. Он жил в Москве, но иногда навещал мать, помогал ей по хозяйству, подкидывал деньжат. А еще он привозил ей витамины, может, слышала – БАДы, биологически активные добавки. Научил, как втюхивать их соседям, вот мы с ней и начали приглашать женщин, заваривали им разные лекарственные чаи, угощали их печеньем, словом, окучивали, как могли, чтобы только раскрутить их на покупку этих самых витаминов. А что, неплохой бизнес, между прочим. Это тебе не наркотики, ничем преступным мы не занимались. Больше того, некоторым эти витамины действительно помогали.

Может, я до сих пор жила бы на этой станции…

– Как называется эта станция?

– Зачем тебе? Никольское.

– И что дальше?

– Приехал этот Славик в очередной раз и позвал меня с собой в Москву. Будешь, говорит, работать у меня, девушка ты смышленая, все схватываешь на лету. Будешь сидеть на телефоне и продавать БАДы. У меня, говорит, большой склад. Денег заработаешь, снимешь себе сначала комнату, потом квартиру, а пока, говорит, поживешь у меня…

Вот так я и оказалась в Москве. Ты себе не представляешь, какая жизнь у меня началась! Это не в Никольском чаи со старушками распивать. Это другой темп жизни, это люди, потоки людей, с которыми тебе приходится работать, убеждать их в том, что они на правильном пути, на пути выздоровления и все такое. Иногда мне казалось, что я сама начинаю верить во весь этот бред с витаминами. Я научилась так разговаривать по телефону, что могла бы уже продавать, наверное, что угодно. Слава говорил, что у меня есть дар убеждения, редкий дар.

Я действительно стала неплохо зарабатывать. Поначалу я жила у него…

– Он что, был не женат?

– Женат. В том-то и дело. И жена такая хорошая, славная, и дочка, ходила в шестой класс… Слава представил меня как двоюродную сестру, поселил в одной комнате с Машей, дочкой. Меня, его любовницу, представляешь?! А мне нетрудно было изображать сестру, ведь я же приехала из Никольского, и мне было легко разговаривать со Славиком на эту тему, вспоминать каких-то общих знакомых… Но потом я сказала ему, что так больше не могу, что все это слишком опасно, что он может потерять семью… Словом, в один прекрасный день я собралась и переехала на съемную квартиру, неподалеку от склада, где работала.

И вот как-то весной я нарядилась и отправилась гулять в Сокольники.

Чудесный был день, у меня возникло такое чувство, будто я на пороге чего-то совсем нового… Словом, я подумывала о том, чтобы уйти от Славика, найти другую работу, начать новую жизнь. Зачем мне связь с женатым мужчиной, у которого такая хорошая и добрая жена, дочка… Я должна была жить дальше, понимаешь? Честно, без обмана.

И вот в парке я вдруг поймала на себе чей-то внимательный взгляд. Молодой мужчина, очень красивый, смотрел на меня и улыбался. Я прибавила ходу, зашла в кафе… Там в парке есть такое кафе, «Сирень» называется. Вот я туда зашла, села за дальний столик и думаю, если я действительно понравилась этому мужчине, то он разыщет меня, найдет способ познакомиться…

– И что, зашел?

– Да. Зашел и начал высматривать меня. Увидел, подошел и спросил разрешения присесть за мой столик. Ну, пожала плечами, разрешила…

Нина вздохнула.

– У тебя есть сигареты?

– Вообще-то я не курю…

Я хотела ее спросить, почему, если ты куришь, у тебя нет сигарет. Но не посмела. Я чувствовала, что ее возвращение домой связано с какой-то историей, что она не просто так приехала, уж, во всяком случае, не для того, чтобы увидеть нас с мамой, что ей просто некуда было податься, что у нее беда. И что скорее всего и денег-то на эти самые сигареты нет. Возможно, она с трудом наскребла на билет до Саратова. Но когда я услышала весь рассказ, у меня волосы встали дыбом!

– Хочешь, я куплю тебе сигареты? Сбегаю быстро и куплю? – предложила я, в какой-то миг испытав к сестре самые теплые чувства. Мне даже захотелось обнять ее покрепче, прижать к себе, чтобы она поняла, что правильно сделала, что вернулась. Что я люблю ее.

– Да, очень хочется курить.

Я сбегала за сигаретами в соседний киоск. И когда возвращалась, подумала, а что, если мне Нина привиделась… Не знаю, как сказать. Просто мне все еще не верилось, что я вот сейчас открою дверь, войду в квартиру и увижу ее, мою Нину.

Но я застала ее там же, где и оставила. Она жадно схватила сигареты и закурила. Я принесла и поставила рядом с ней большую хрустальную пепельницу. Потом, даже не спрашивая ее, принесла чашку с горячим сладким кофе.

– Ты прямо мысли мои читаешь, – сказала она потеплевшим голосом. – Господи, Томка, как же я по тебе соскучилась. Ты сама-то как живешь?

– Нормально. Ты рассказывай о себе, я хочу знать все-все! А когда расскажешь, мы позвоним маме, вернее, я позвоню… Не знаю, правда, как я ей все объясню, как бы ее кондрашка не хватила!

– Погоди… Вот когда все узнаешь, тогда и решишь, надо ей сообщать о моем возвращении или нет.

– Нина!

– Так вот – этот парень. Ты бы видела его, он очень красивый. Темные волосы…

– Еще скажи – синие глаза! – нервно перебила я ее.

– Нет, у него были черные глаза с длинными ресницами. Высокий, прекрасная фигура. Конечно, я тоже в тот день выглядела очень даже ничего, на мне было красное платье, облегающее, туфли на каблуке… Понимаешь, просто у меня на тот момент была сильно занижена самооценка. Я хоть и жила уже несколько месяцев в Москве, но все равно ощущала себя простушкой, провинциалкой, словно от меня пахло провинцией…

– Да? Интересно, и чем же пахнет провинция?

– Да нет, ты не подумай ничего плохого… Провинция пахнет полями, травой, горячей степной травой… Для меня, во всяком случае. Раньше мне никто не задавал подобных вопросов, вот что почувствовала сейчас, то и сказала.

– Ладно, прощаю. Значит, и я тоже пахну степной травой…

– Так вот, при моей заниженной самооценке внимание этого парня было для меня как бальзам на душу.

– И?.. – Я приготовилась выслушать историю любви. – Вы стали с ним встречаться?

– Да. Он очень красиво ухаживал. Я сразу поняла, что он при деньгах…

– Как его звали?

– Егор. Гора.

– У меня никогда не было знакомых с таким именем.

– Считай, что тебе повезло.

– Да? Ничего себе… Что было потом, Нина?

– Я не сразу поняла, что он ведет себя не совсем так, как должен вести себя молодой человек с серьезными намерениями. Попробую объяснить. Да, он, как я и сказала, красиво за мной ухаживал, приходил на свидание с цветами, дарил конфеты, украшения, но никогда не приглашал ни в кино, ни тем более в театр. Мы бродили с ним по улицам, иногда пили кофе или чай в кафе, и он очень настойчиво приглашал меня к себе домой. Говорил, что у него дом в Подмосковье, который мне непременно должен понравиться, что там красиво, уютно. Мне стало любопытно, я подумала, а почему бы и нет? Не все же ходят в кино или театр, есть люди очень домашние, которым приятнее вечер провести дома. Я даже представляла себе Егора сидящим на диване перед телевизором в обнимку со мной, а на коленях у него – наши маленькие дети… И эта картинка так понравилась мне, что я согласилась поехать к нему. В конце концов, я уже не была девственницей, а рожавшей, так сказать, девушкой, да к тому же со своей не очень-то красивой историей, поэтому мне ломаться перед ним, богатым и красивым москвичом, было просто глупо.

– Да расслабься ты! – я шлепнула ее по руке. – Ты так это рассказываешь, словно стесняешься меня, как если бы я могла тебя за что-то там осудить… Я же все понимаю. Если хочешь знать, мужчину, с которым я встречаюсь вот уже почти год, я вообще подцепила в баре. Да-да, не удивляйся!

Нина подняла на меня глаза. Думаю, в этот момент до нее дошло, что и я все эти семь лет, что мы не виделись, проживала свою женскую жизнь, и что мне тоже, в сущности, было что рассказать. Но пока что я слушала ее историю.

– Ну, ладно… – Она слабо улыбнулась, вздохнула. – Егор… Он заехал за мной, и мы отправились к нему.

Он на самом деле жил за городом, в очень живописном месте. Не Рублевка, конечно, но тоже впечатляет. И его дом оказался красивым, большим, просто сказочным! Три этажа, с балкончиками, лепниной, ажурными решетками на окнах, с садом… Участок довольно большой, и чувствуется, что за ним ухаживают, поддерживают. Ну и охраняют, конечно.

– Там была охрана?

– Да. Возле ворот такой домик специально для охранников. Я не говорю уже о камерах видеонаблюдения. Вот такой достался мне жених!

– Нина, вот это да! Вот это я понимаю – поворот судьбы!

Конечно, слушая ее, я не могла не обратить внимание на ее тон и выражение лица. Смутная догадка, что Егора больше нет в живых, испортила мне настроение.

Глаза ее наполнились слезами.

– Нина?

– Ничего-ничего, все нормально. Уф… Вспомнила. Да, ты права, я тоже так подумала. Что мне дико повезло, что я встретила на своем пути Егора. И когда я переступила порог этого дома, я могла представить себе приблизительно развитие наших отношений. Или я после проведенной ночи с Егором останусь в этом доме в качестве невесты, или же он, получив свое, забудет меня, перестанет звонить… Словом, я решила рискнуть. Я смело прошла за ним мимо охранника, улыбаясь этому верзиле улыбкой победительницы, да еще шла, кокетливо поглядывая по сторонам и цокая каблучками по каменной дорожке… Повсюду распускались розы, было так красиво вокруг, солнце сверкало в капельках воды, которой поливался сад…

Егор открыл дверь, приглашая меня войти в дом. И я вошла.

«Вот ты и дома», – услышала я у себя за спиной. Удивилась, почувствовала легкое головокружение от сознания того, что этот роскошный дом теперь будет иметь какое-то отношение и ко мне. Хотя, может, это просто шутка такая. Или розыгрыш.

Там холл… Как тебе объяснить? Входишь в дом, поднимаешь голову и видишь, что потолок – метров десять, прозрачный, как хрустальный купол, сквозь который льется солнечный свет! И все вокруг сверкает от солнца, и мраморная лестница, и пол, выложенный большими плитками черно-белого цвета, как шахматная доска. Кругом чистота, стоят какие-то немыслимой красоты вазы, полные роз и лилий, от которых одуряющий аромат… Направо – кухня, белая, с большим окном и белыми занавесками… Ох, Тома, что я тебе рассказываю обо всей этой красоте?! Тем более что не так уж и долго я всему этому радовалась.

– Почему?

– Вот представь себе. Егор берет меня за руку и приводит в спальню. А там… Над кроватью – портрет.

– Он был женат?

– Это мой портрет, Тамара. Понимаешь, мой!

7. Лариса. Январь 2015 г.

Сама не знаю, как мне удалось уговорить Томочку продолжить свой рассказ. Я поднялась за ней, вошла в комнату и увидела, как она сидит, вся заплаканная, несчастная, и мне стало не по себе. Что я наделала? Почему хохотала, как ненормальная? Хотя, почему «как»? Вероятно, я и есть ненормальная. Иначе ничего бы этого не произошло. Во-первых, я не поехала бы в Саратов за теткой. Во-вторых, не стала бы искать в толпе опасных, априори, людей, человека, которого впустила бы в свой дом или даже в свою жизнь. То, что происходило сейчас со мной, с Тамарой, было следствием моего поступка, моего преступления, а потому я не имела права вот так грубо выражать свое недоверие моей гостье. Я же сама хотела, чтобы она рассказала мне, как оказалась в тюрьме и что с ней вообще произошло, как она дошла, что называется, до ручки. И почему я позволила себе вот так отнестись к ней? Почему начала издеваться над ее рассказом? Тома пыталась сказать что-то о рабстве, а это значит, что до самого главного она еще просто не успела добраться в своем рассказе. И кто у нас рабыня? Нина, ее объявившаяся неожиданно сестра? Или сама Тамара?

– Я дура. Прости меня. – Я присела на кровать рядом с Тамарочкой и поцеловала ее руку. Она даже отдернуть не успела.

– Ты чего? Того? – Она покрутила пальцем у своего виска.

– А ты еще не поняла? У меня была истерика. Сама не знаю, что на меня нашло. Может, это какая-то защитная реакция на сомнительные или кажущиеся неправдоподобными истории?

– Откуда ты можешь знать, что правдоподобно, а что – нет? Я не знаю, что произошло в твоей жизни но, думаю, тоже что-нибудь из ряда вон выходящее. Да взять хотя бы то, как мы с тобой познакомились и как продолжилось наше знакомство. Думаю, что, если бы я начала рассказывать кому-нибудь о том, как ты пригласила меня, «зэчку», к себе домой, в эту квартиру, мне бы, думаешь, кто-нибудь поверил?

– Да, ты права. Я сама бы первая и не поверила. Однако я надеюсь, что ты никому ничего не расскажешь.

– Не расскажу.

– Тамара, прошу тебя, что было дальше?

И она, поудобнее устроившись на подушках, вернулась мыслями в июль 2013 года (как раз тогда домой вернулась пропащая во всех отношениях Нина) и рассказала мне о знакомстве Нины с красавцем Егором и о том, как она впервые переступила порог его «солнечного» дома.

– Постой… – перебила я ее. – Как это – ее портрет в спальне? Он что, успел ее сфотографировать?

– Нет-нет, все не то… Это был портрет Нины, написанный маслом. Настоящий, очень талантливо написанный портрет. Во весь рост. Нина там изображена в зеленом платье, с распущенными волосами. Ей очень идет зеленый цвет…

– Я бы сказала, что чувствую интригу… Портрет. И как он объяснил, откуда у него этот портрет?

– Он сказал, что, начиная с этой минуты, Нина становится Ритой. Маргаритой Туровой.

– Почему? Кто такая Маргарита Турова?

– А это как раз та самая женщина, чей портрет Нина и увидела в спальне! Просто как две капли воды!

– Нет…

– Да, Лариса. Моя сестра Нина оказалась в доме Егора Турова исключительно по причине своей внешней схожести с его женой – Маргаритой Туровой.

– А где же сама Маргарита?

– Нина предполагала, что ее нет в живых. Что, возможно, вспыльчивый Егор в один прекрасный день ее просто-напросто убил. И чтобы скрыть это преступление – ведь в доме подрастал годовалый малыш Андрейка Туров, и исчезновение жены было бы трудно объяснить, – Егор и поселил туда Нину.

– И как же он привязал ее к дому, к себе, к ребенку?

– Запер ее в доме. Вот и все.

– Но это невозможно! Это статья. Похищение… Она же не была заперта в самом доме, она наверняка могла выйти в сад, а оттуда уже сбежать, найти способ передать, вернее, бросить записку за забор… Да мало ли способов! Или ей угрожали?

– Угрожали, конечно. Егор, едва Нина оказалась в спальне и увидела портрет, сразу изменился к ней. Стал тем самым Егором, которого она будет знать все семь лет своего заточения – жестокий, циничный, бессердечный… Понятно, да? Он сказал ей, что если она только попытается сбежать или расскажет кому-нибудь о том, что она не Маргарита Турова, то он упечет ее в психушку, что у него деньги, связи, а у нее что? Кто? Конечно, будь у нее друзья, родственники, жених, я не знаю, просто близкий человек, к которому она могла бы обратиться за помощью, она бы выкарабкалась из этой истории. А так… Понимаешь, как она мне объяснила, в тот момент она была практически без денег, жила на съемной квартире, да у нее ничего не было! А ей предлагалось жить в роскошном доме, на всем готовом, да еще и спать время от времени с красивым мужиком.

– Глупости! Так, постой… Но не в лесу же они жили. У них были какие-то знакомые, друзья…

– Да, конечно. И для этого случая Егор придумал для своей жены какое-то сосудистое заболевание с временной амнезией, которая обязательно должна пройти… Время шло, и «амнезия» прошла, Нина, живя с Егором, довольно скоро перезнакомилась с женами его друзей, их было, по словам Нины, всего две, которые охотно помогли ей «восстановить» память.

– Ты хочешь сказать, что Нина прожила в этом доме с Егором семь лет, и никто его ни в чем не заподозрил?! Но это же колоссальный срок! Быть может, Егор тоже начал испытывать к ней какие-то чувства или?.. Как она жила все это время?

– Чувства? Нина об этом мало что рассказывала. Но временами она на самом деле исполняла «супружеские» обязанности, результатом которых был родившийся на четвертый год пребывания Нины в доме Егора мальчик – Елисей.

– Ничего себе! А может, она тебе все наврала?! Она просто была замужем… и все! Потом что-то не заладилось, и она сбежала от мужа.

Само как-то вырвалось. Мне пришлось даже зажать рот ладонью, чтобы больше не произнести ничего лишнего.

– Все-все! Молчу! Просто слушаю тебя и спрашиваю себя. А смогла бы я так выдержать семь лет? Послушай, Тамарочка дорогая. Я понимаю, ты, что называется, за что купила, за то и продаешь. Что тебе рассказали, то ты и рассказываешь сейчас мне. Но история невероятная, согласись. Ведь за плечами твоей сестры еще до ее плена в том доме был богатый жизненный опыт: она и из дома сбежала, и жила на какой-то там станции до рождения и после смерти своего младенца, и в Москве сожительствовала с каким-то типом, который обманывал свою жену с ней… Неужели такая прожженная дамочка, как твоя сестра, не могла найти способ вырваться из плена? История с душком, я так тебе скажу. Хочешь обижайся на меня, хочешь – нет. Но у меня же может быть свое мнение?!

Тамара сразу погрустнела, и больше в тот вечер я от нее ничего не услышала. Между тем мне важно было узнать о ней все, чтобы попробовать помочь ей. Но чем? Как?

Ночью я проснулась от плача. Как же так, спрашивала я себя, почему в моем доме все плачут? Сначала я, страдая от бессонницы и своих кошмаров. Теперь вот – Тамара. Неужели мы с ней вдвоем не можем найти способ успокоиться и забыть все свои горести?

Хотя, я же так и не выслушала ее до конца, а потому не знаю, что стало с ней, за что ее посадили в тюрьму! А ведь она и вела свой рассказ, я полагаю, именно к этому. Ей надо было выговориться, доказать хотя бы на словах мне, что она сидела в колонии без вины.

Я тихонько постучала в ее дверь, не получив ответа, открыла ее.

Лампу она так и не погасила, должно быть, сон прошел мимо нее, а потому она решила лежать при свете, вспоминая что-то такое, от чего сердце ее разрывалось от боли.

– Тамарочка, дорогая, пожалуйста, не плачь, – я присела рядом с ней. Лицо ее было мокрым от слез, волосы растрепались. – Пока тебя не было, все слезы были мои, а теперь вот и ты тоже плачешь. Так нельзя. Успокойся. Я же понимаю, ты что-то вспоминаешь, но не думай о плохом. Вот просто запрети себе, и все! Конечно, тебе сейчас тяжело, тебя кто-то очень сильно обидел. Ты еще не все рассказала мне, но я понимаю, что твой любимый человек… что вы с ним расстались, и ты очень давно не видела его синих глаз. Но хочешь, я его найду? Найду и привезу сюда!

Мне показалось, или Тамара действительно слабо улыбнулась?

– Ты что, мне не веришь? Да я таких специалистов найду, они тебе разыщут его в любой точке мира! Только пожелай! Как его зовут? Хотя, правильнее было бы сначала спросить, как вы расстались? Когда ты видела его последний раз?

– Давно, – губы ее задрожали, и слезы потоками полились из глаз. – Очень давно, прошла целая жизнь!!! И многое, очень многое изменилось. Да и я тоже стала другая. Ты не представляешь себе, как я была с ним счастлива, насколько все было красиво, романтично, лучше, чем в кино. Мы сами придумали себе эту параллельную жизнь, мы проживали нашу любовь, словно в четвертом или пятом измерении, и думали, что наше счастье никогда не кончится. И если бы мне тогда кто-нибудь сказал, что мой Гриша, скажем, преступник, меня бы это все равно не остановило. Я знала его таким, каким знала… Когда я видела его… Нет, когда я слышала условный звонок, три коротких звонка и один долгий, ты не представляешь себе, что со мной происходило. Это был высший пилотаж любви, счастья или ожидания счастья. Сердце бухало в груди до боли, до сладостной боли, и я распахивала дверь, видела его, и мне казалось, что вот эта картинка, как он входит в мой дом, эта картинка – это запредельное счастье, понимаешь?! А когда он обнимал меня, мой мозг точно отключался. И это не химия, Лара, не химия, это любовь в самом высоком ее проявлении.

– Ты мне скажи, – я взяла ее за руку, нежно, бережно, словно Томочка была из хрусталя. – То, что с тобой произошло, из-за чего ты попала в тюрьму, все это как-то связано с твоим парнем, которого ты так любила, или нет?

– Нет. Вернее, и да, и нет… Но нам нельзя быть вместе. Думаю, мы потому и не проникались жизнью друг друга, чтобы нас потом не мучили угрызения совести. Ведь не всегда мужчине и женщине можно быть вместе. Изредка встречаться, устраивать праздники – это да, а вот жить вместе, семьей, не всегда. Потому что существуют какие-то обязательства, прошлое опять-таки, которое невозможно свернуть, как рулон, и выбросить в мусор.

– Ты говоришь загадками. Скажи, а твоя сестра? Она каким боком ко всему этому?

– Я же тогда еще ничего не знала, не понимала… И поначалу воспринимала ее появление как какое-то чудо, воскрешение из мертвых, понимаешь? Я проглатывала все, что она мне говорила.

– Это я уже поняла. Чем закончился ее плен? Ведь она, я так понимаю, сбежала?

– История удивительная. Дело в том, что Нина вообще не помнила, как оказалась в Саратове. Еще утром, к примеру, или вчера она была дома, вместе с Егором и детьми, а сегодня очнулась на вокзале в Саратове.

– Как это?

– А вот так! Открыла глаза, оглянулась, узнала какие-то знакомые строения, здание вокзала… Как она оказалась дома, в родном городе? Как? Она и ко мне-то пришла пешком, потому что при ней не было денег даже на общественный транспорт. Ни копейки. Я так думаю, что деньги первоначально, конечно, были, что те люди, которые доставили ее в Саратов из Москвы, скорее всего, как я предполагала, на машине, вряд ли поскупились бы на какие-то небольшие деньги, которых ей хватило бы на первое время. Ведь что получилось? Она семь лет прожила у Егора, воспитывая его сына Андрея и своего Елисея, а потом Егор перестал, получается, нуждаться в ее услугах.

– Что, жена его воскресла?

– Вот и я Нину тоже тогда спросила. Но она в ответ только развела руками – она ничего не понимала. С одной стороны, она обрадовалась, что наконец-то стала свободной, с другой – она осознала, что потеряла большой кусок своей жизни и, главное, сына! Ее просто выбросили на улицу, как мусор. Как использованную вещь. Думаю, ей сделали укол, чтобы она на время потеряла память, иначе она бы знала, как добралась до Саратова, поездом ли, машиной или самолетом. Но я тогда была склонна предполагать, что все-таки машиной, где она крепко спала после укола.

Лариса, ты не представляешь себе, как мне было ее жаль! Она столько натерпелась, настрадалась, что имела право на другую, счастливую, жизнь.

Я сразу же предложила ей оставаться у меня, прекрасно понимая, что теперь нашим встречам с Гришей уже не бывать. Разве что он снимет нам квартиру для встреч. Да-да, вот такая я эгоистка. С одной стороны, я действительно хотела помочь сестре начать новую жизнь, с другой, думала о себе, о нас с Гришей…

– А эта квартира, она принадлежала только тебе?

– Да, я покупала ее в кредит, и Гриша помог мне расплатиться с ним к тому времени. Так что я предлагала своей сестре жить у меня, ведь родительская квартира была благополучно продана моей матерью, когда та приняла решение перебраться в Холодные Ключи.

– Надеюсь, твоя сестра оценила твою доброту и сердечность?

Уж не знаю почему, но узнавая все больше и больше о Нине, я начала испытывать к ней стойкое неприязненное чувство. Как если бы она была заражена неудачей, словно чумой, и от нее инстинктивно хотелось держаться подальше. И это при том, что она-то как бы и не была виновна в том, что с ней происходило. Она просто была похожа на другую женщину, о судьбе которой ничего не знала. Но что-то подсказывало мне, что ее подозрения о том, что Маргариту Турову убил муж, были верными. Если бы эта женщина просто пропала, исчезла, то Туров, как любой нормальный человек, муж, отец маленького сына, стал бы ее искать и уж точно не привел бы в дом женщину-«близнеца» своей жены. Да и сам способ, каким он заманил к себе Нину, был циничным, что свидетельствовало о том, что он просто негодяй, преступник, для которого жизнь другого человека ничего не значит. Из всего этого напрашивался вывод, что к ее исчезновению, а может, и смерти, приложил руку сам Туров.

И зачем он отправил Нину обратно? Что могло случиться? Ну не воскресла же, на самом деле, его настоящая жена?

– Доброту и сердечность, говоришь? – рот Тамары дернулся, словно в судороге или нечаянной усмешке. – Безусловно!

8. Григорий. Январь 2015 г.

Вылетали из Внуково, вечерним рейсом. В ожидании посадки мы с Димой выпили коньяку.

– Не люблю зиму, – признался Дима. – Вот сейчас вечер, а на улице словно ночь. И погода хоть и плюсовая, но отвратительная, дождь… Не хочется выходить на улицу. И тем более лететь в Оренбург…

– Дима, хватит ныть. Думаешь, мне охота тащиться в эти Холодные Ключи? Тем более что вряд ли эта поездка поможет мне найти Тамару. Я даже думаю, что ее мать вообще не в курсе, что ее дочка в колонии. А еще говорят, что у женщин сильно развит материнский инстинкт. Не всегда. И никакой связи, о которой столько говорят, которая существует якобы между матерью и ее ребенком, даже во взрослом возрасте, нет. Во всяком случае, наша Осипова напрочь обделена всеми эти драгоценными чувствами.

– А я никак не могу понять, почему охранница, та, которая старшая и которая все эти месяцы кормилась с наших, так сказать, рук, не позвонила мне, не предупредила меня о том, что получен документ на освобождение Тамары, что она вот-вот выйдет. Она разве не понимала, как важно для человека, которого только что освободили, выйти на свободу и увидеть знакомые, родные лица? Я ей звонил вчера, долго звонил, до часу ночи, но она так и не взяла телефон. До чего безответственны могут быть люди!

– А ты уверен, что договорился с ней о том, чтобы она предупредила тебя, когда Тамара получит освобождение?

– Да разве ж об этом надо предупреждать? Она прекрасно понимает, сколько сил и средств потрачено на то, чтобы Тамара получила УДО, так неужели ей, после того, как мы заплатили ей столько бабок, трудно просто набрать мой номер и сказать об этом?

– А зачем, когда теперь дело сделано, Тамара на свободе? Какой ей прок производить вообще какие-то действия, когда с выходом Тамары на свободу денежный поток прекратится?

– Ах, вот так, значит?

– Мы ей больше не интересны, Дима.

Объявили посадку, и мы с моим эмоциональным адвокатом последовали к выходу.

Признаться, окажись я на месте Дмитрия, то наверняка допустил бы такую же ошибку в отношении нашей охранницы, и скорее всего не стал бы проговаривать такую очевидную вещь, как сообщение об освобождении, поскольку это само собой, разумеется. Ведь освобождение заключенного – единственная цель, ради которой и запускается сложный и продажный механизм. Однако мы забываем иногда, с какого рода людьми нам порой приходится иметь дело, и многое судим по себе. Вот в этом-то и состоит наша основная ошибка. Поэтому я, чтобы как-то приободрить Диму, постарался найти нужные слова, чтобы его успокоить. Ведь я и ему платил немалые деньги за его работу, однако всегда считал его человеком в высшей степени порядочным и ответственным. Кроме этого, наше общее дело сделало нас друзьями, а это уже накладывало на нас особые обязательства друг перед другом.

– Да я подумал тут… – сказал он мне, когда мы уже заняли места в салоне самолета. – А вдруг этой, с позволения сказать, даме-охраннице заплатили, чтобы она как раз и не сообщила об освобождении?

– Зачем? Кому это могло понадобиться?

– Тому, кто упек Тамару в тюрьму, вот кому. И кто, с ее слов, сделал все, чтобы разлучить вас. Ты забыл, что тебе рассказала та старая алкоголичка, которая поселилась в квартире Тамары? Она вообще должна была сказать молодому человеку, который пришел к Тамаре, что она умерла! Скажешь, это случайность?

– Возможно, эта старушенция что-то напутала, и ей было сказано, чтобы она вообще всем говорила о том, что бывшая хозяйка квартиры умерла. Ведь никто не знал о наших отношениях. Посуди сам, даже опытный Дворкин до последнего был уверен, что я проживаю в Питере! А уж что говорить о Тамаре, которая точно не знала, кто я и откуда. Даже фамилию мою не знала. Никто ничего не знал о нашем романе.

– Думаешь, целью преступников была ее квартира?

– Возможно. Хотя, квартира обыкновенная, и вообще проще было бы заняться квартирой какой-нибудь незащищенной и одинокой пенсионерки… Мы с тобой уже об этом говорили. Не знаю. Вот увижу Тамару и все у нее спрошу. Мне бы только увидеть ее.

Мне уже было стыдно поднимать в присутствии Дмитрия больную для меня тему: почему Тамара отказывалась встретиться со мной. Перебирая множество причин, я однажды предположил и вовсе невероятную. Нет, конечно, я и до этого предполагал, что произошла ошибка и что в колонии сидит все же не Тамара, но в тот раз я подумал, что женщина, которая носит имя и фамилию моей Томы, согласилась отсидеть три года как раз по просьбе Тамары. То есть Тамара наняла женщину, которой заплатила за то, чтобы та отсидела за нее срок. Но потом я отказался от своего предположения по той причине, что организовать этот трюк с подменой человека дело слишком хлопотное и дорогое, тем более когда речь идет всего лишь о трех годах колонии общего режима. Однако в этом случае отказ от свиданий со мной выглядел бы обоснованным, понятным. Ведь я мог повести себя непредсказуемо, узнав, что это не Тамара, а другой человек. Двойник Тамары должна была тогда отказываться и ото всех других свиданий, в том числе и с родной матерью Тамары, которая не могла не узнать свою дочь, вернее, подмену.

Вот почему еще мне не терпелось встретиться с Людмилой Васильевной Осиповой.

Конечно, я мог бы позвонить ей по телефону и задать вопросы, но что, если Тамара сейчас у нее?

Таксист, который из аэропорта Оренбурга отвез нас в гостиницу «Лада», пообещал, что вернется за нами утром, чтобы отвезти в Холодные Ключи.

Была ночь, ужинать не хотелось, мы с Димой допили коньяк, посмотрели телевизор, приняли душ и легли спать.

– Вот увидишь, нет ее в Холодных Ключах, – сказал мне, засыпая, мой адвокат.

– Да я и сам это знаю… – отозвался я, проваливаясь глубоко в сон.

Позавтракали мы в ресторане гостиницы. Заказали омлет, кофе и булочки с маслом.

На такси мы доехали до Холодных Ключей.

Это большой поселок, жители которого работают на расположенном на окраине села газоперерабатывающем заводе. Об этом и многом другом нам рассказал словоохотливый таксист Федор, спросил нас, зачем едем сюда, что здесь забыли.

– Дела, – коротко ответил Дима и нахмурился.

– Ясно, – вздохнул Федор. – Какая, говорите, улица?

Я заплатил Федору за то, чтобы он подождал нас некоторое время, поскольку мы не знали, состоится ли разговор с Людмилой Васильевной или нет.

– Любой каприз за ваши деньги! – озвучил старинную шутку неунывающий водитель.

Дом местного художника Евгения Ванеева, которому так преданно служила, забыв обо всем, Людмила Васильевна Осипова, мок под дождем и представлял собой унылое зрелище. Единственно, что меня обрадовало, едва я вышел из теплого салона такси, это свет в окнах, значит, кто-то дома.

Мы вошли в калитку, поднялись на крыльцо, постучали. Нам довольно долго не открывали, тогда мы постучали еще раз.

– Ну, кто там? – послышался раздраженный женский голос, тяжелая деревянная дверь распахнулась с противным скрипом, и мы увидели перед собой Людмилу Васильевну, но только какую-то помолодевшую, похудевшую, в толстом сером свитере и джинсах.

– Вы кто? – она всматривалась в мое лицо, пытаясь вспомнить, где прежде видела. – Лицо кажется знакомым… Постойте, вы – тот самый молодой человек, который искал мою Тому. Так? Что случилось?

– Думаю, что ничего плохого, – я попытался улыбнуться, чтобы не напугать ее прежде времени.

– А… Ну и слава богу, проходите. Вы уж извините, у нас великие сборы, дел невпроворот… Осторожнее ступайте, видите тут повсюду багаж, книги, картины…

На самом деле дом казался каким-то голым изнутри, осиротевшим. Исчезли со стен многочисленные картины, полки с книгами, мебель. Посреди комнат были составлены ящики, картонные коробки, перевязанные бечевками стопки книг.

– Мой муж в Оренбурге, заканчивает ремонт своей новой мастерской. Ах, да, я же вам ничего не объяснила! Мы переезжаем в город, продали этот дом и купили квартиру с большой террасой на заднем дворе, где Женя решил устроить свою мастерскую. О, вы многого еще не знаете! Он теперь у нас известная личность, у него было уже несколько персональных выставок в Европе, он – нарасхват… Если так и дальше пойдет, мы переедем в Петербург… Вот так-то вот! А вы здесь как? Проездом?

– Проездом в Холодных Ключах? – процедил я, едва сдерживаясь, чтобы не схватить эту молодящуюся особу за руку и не усадить с силой на стул, чтобы не суетилась, не мельтешила. – Вы можете, наконец, уделить нам внимание?

Она сурово посмотрела на меня и присела на краешек стула.

– Что? Что случилось? Что моя дочь снова выкинула? – спросила она меня, гримасничая, словно ее затошнило.

– Как, разве вы ничего не знаете?

– А что я должна знать? Вы в прошлый раз приехали, напугали меня, а потом все прояснилось, никуда она не делась… Да, квартиру продала, но на это была причина. Постойте… Что-то я ничего не понимаю… Почему вы смотрите на меня так странно?

– Вы хотите сказать, что после того, как мы с вами разговаривали в последний раз, вы виделись с Тамарой?

– Нет, не виделись, но она мне звонила. Сказала, что… Так, постойте. Вы про Нину знаете?

Мы с Димой переглянулись.

– Нина – это сестра Тамары, – сказал я. – Насколько мне известно, она погибла… в 2006 году.

– Гм… Да уж, хорошо же вы искали мою дочь, раз до сих пор не нашли и ничего не знаете о том, что Нина вернулась! Полтора года тому назад. Как снег на голову. Вот так!

Я почувствовал, как меня пробила дрожь, а чуть пониже рукава волоски на моих руках поднялись. Да меня словно окатило ледяной водой!

– Да вот так… Оказывается, я ошиблась и опознала другую девушку, ту, что нашли на свалке… Послушайте, что вам вообще от меня, от нас, от всей нашей семьи нужно?

– Нина вернулась? И что?

– Ну, прямо допрос! Да ничего. Сбежала она, оказывается, с парнем, жила, где придется, ну а потом ей просто повезло, она очень удачно вышла замуж за бизнесмена и укатила за границу. В Германию. Вот. Мне Нина звонила, как раз после того, как вы сюда приезжали. Сказала, что вернулась… У меня, понятное дело, волосы на голове зашевелились, когда я услышала ее голос… Потом трубку взяла Тамара, сказала, чтобы я не волновалась, что она едет к Нине… Так. Поговорили пару минут, и все! Я, знаете ли, успокоилась. Девочки встретились, и слава богу. Я так поняла, что сначала они поедут в Москву, визу делать Тамаре, а потом она собиралась к Нине в Германию, в какой город, не помню точно, где-то на границе с Баварией…

Все это она говорила, не глядя мне в глаза и покачивая в такт произносимым словам ногой. Потом вдруг посмотрела на меня и сказала:

– Что? Что опять не так? У вас такой взгляд, словно вы собираетесь меня в чем-то уличить… Нельзя так смотреть, молодой человек, нельзя.

– Полтора года тому назад, говорите? – вдруг прозвучал фальцетом напряженный голос Дмитрия. – В Германию, говорите, укатила ваша Тамара?

– Она в тюрьме все это время была. В колонии, – тихо сказал я. – Вы действительно ничего об этом не знали?

– Как в тюрьме? За что?

– Ни за что, я полагаю. Но ее отпустили пару дней тому назад, и мы думали, что она приехала сюда, к вам. К маме.

– А вы ничего не путаете? Чтобы моя дочь попала за решетку? Что же такого она совершила?

– Скажите, – перебил ее Дмитрий, – вы уверены, что полтора года тому назад разговаривали со своей старшей дочерью, Ниной?

– Ну да… А что?

– Голос был ее? Вы не могли перепутать, как там, в морге…

– Да… Ее голос.

– А вам не показалось странным, что она, вернувшись спустя семь лет, вместо того чтобы приехать к вам, к своей матери, и броситься в ваши объятия, заставила свою младшую сестру продать квартиру и уехать к ней, в «какой-то там город на границе с Баварией»?! Вы даже не запомнили город, где живет сейчас ваша воскресшая дочь! А ваша младшая дочь полтора года провела в тюрьме! Вы только представьте себе, каково ей там было без свиданий с близкими людьми, без женского участия, заботы…

– В тюрьме… Очень странно, – она задумчиво потерла свой высокий гладкий лоб. Русые волосы ее были туго стянуты на затылке, прозрачные светлые глаза глядели куда-то в пространство. – Но если уж она вам так нужна, то почему вы, зная, что она в тюрьме, проворонили ее? Говорите, что ее отпустили два дня тому назад, и что же это вы, такой умный, ее не встретили?

Я решил ей не отвечать. За меня это сделал, взяв себя в руки, Дмитрий.

– Людмила Васильевна, мы приехали к вам из Москвы специально, чтобы поговорить о вашей дочери Тамаре. Мы очень надеялись, что она здесь или хотя бы позвонила вам, чтобы сообщить о своем местонахождении. Да, вы правы, мы упустили ее, но чтобы вы знали, ее друг, вот этот человек, с которым вы сейчас так нелюбезно разговариваете, его зовут Григорий, сделал все возможное, чтобы пребывание вашей дочери в тюрьме было более комфортным. И, самое важное, это благодаря его усилиям и заботе Тамаре дали условно-досрочное освобождение.

– Да что она натворила, черт возьми! – вдруг вскричала Осипова, вскакивая со стула. Она встала напротив меня, уперев руки в бока. Лицо ее быстро покрылось красными пятнами. – Чего вы молчите?

– Уж если сама Тамара ничего не стала вам сообщать, то какое право имею на это я? – я развел руками. – Думаю, что рано или поздно она вам позвонит и сама все расскажет. У меня же к вам единственная просьба. Вот, передайте ей мою визитку, пусть она свяжется со мной. Или же, вот вам еще одна визитка, с моим адвокатом.

– Ладно, не хотите отвечать, не надо. Вам всем поперек горла Ванеев и все, что с ним связано!

От неожиданности я выронил визитки, мы с Димой посмотрели друг на друга. Похоже, эта Осипова совершенно сбрендила, раз ей на каждом шагу мерещится интерес посторонних людей к ее молодому мужу. Или же ее здесь, в Холодных Ключах, просто затравили. Зависть человеческая не имеет границ, как говорится.

– Да при чем здесь ваш Ванеев?! – искренне возмутился Дмитрий, подбирая визитки и вкладывая их в безвольную руку жены художника. – Я выражу общее мнение, если скажу, что вот нам-то как раз с Григорием Яковлевичем глубоко безразличны ваши отношения с мужем и тем более его успехи. Нас удивляет ваше полное равнодушие к вашим детям. Вот, к примеру, я только что услышал, что ваша дочь, которую вы в свое время даже не могли как следует опознать, вернулась. Возможно, я повторюсь, но меня потряс тот факт, что вы не выразили желания встретиться с ней! Я понимаю, между вами произошел конфликт тогда, девять лет тому назад, иначе девочка бы не ушла из дому…

– Конфликт! – ухмыльнулась, раздувая ноздри, Людмила Васильевна. – Да что вы вообще можете знать о моей дочери! Она стала гулять чуть ли не с тринадцати лет! И вы думаете, это я в этом виновата? Или я ее плохо воспитала? Я воспитывала их одинаково – и Нину, и Тамару. Но Нина выросла настоящим дьяволом, а Тамара, слава богу, тихой и кроткой девочкой. В нашей семье никогда не увлекались ни наркотиками, ни алкоголем, и мужиков я в дом не водила, из дома на работу и обратно. Все. В доме всегда было чисто, еда на плите – первое, второе и компот, я девочек хорошо одевала, они ни в чем не нуждались, и это при том, что я поднимала их сама. На трех работах работала, чтобы они ни в чем не нуждались. И вдруг я узнаю, что моя дочка, эта пигалица с тонкими, как у паучка, ножками, беременна! И узнала это случайно… Услышала ее телефонный разговор с парнем, который ей этого ребеночка и заделал. Хорошо, у меня знакомая гинеколог, она ей быстро аборт сделала, какую-то таблетку дала… Я прямо перекрестилась! Ей бы тогда еще трубы перевязать! Словом, из молодых да ранних у меня дочка Нина, понимаете?

– Все равно она ваша дочь! – не сдавался Дмитрий.

Я смотрел на него и понимал, что все эти душещипательные разговоры ведутся им не просто так. Я достаточно хорошо знал Диму, чтобы предположить, что он не станет попусту тратить время, да еще на такую особу, как Людмила Васильевна. Уверен, что его в тот момент мало интересовало и прошлое семьи Осиповых. Однако он продолжал развивать тему равнодушного отношения матери к своим дочерям, пока вдруг не замолк, закашлялся.

– Послушайте, в этом доме найдется глоток воды? – обратился он к хозяйке. – Я понимаю, конечно, что мы своим визитом отняли у вас время…

– Сейчас, сейчас принесу! – засуетилась Людмила Васильевна и бросилась на кухню.

Дима же мой, воспользовавшись ее отсутствием, прикрепил микрофон, маленькую черную точку, к изнанке занавески.

– Вам какую – кипяченую или?.. – донеслось из кухни.

– Лучше, конечно, кипяченую, – ответил Дима и прицепил еще один «жучок» к шелковому плафону абажура. И, обращаясь уже ко мне, шепотом пояснил: – Она все равно живой человек, понимаешь? А значит, последует реакция. Мужу своему она вряд ли расскажет о нашем визите, думаю, она вообще старается оградить его от своих семейных проблем и уж тем более никогда не расскажет о том, что его дочь была в тюрьме. Значит, позвонит какому-нибудь близкому человеку, подруге, к примеру.

Она вернулась с бокалом, протянула Дмитрию.

– Ну, что, так и не расскажете, что случилось с Тамарой? – спросила она уже совершенно другим, просящим тоном.

9. Маша. Январь 2015 г.

– Слушай, а тебе самому не противно?

Я всегда говорила ему все в лицо. Пожалуй, он был для меня самым близким человеком, перед которым мне никогда не было стыдно. Мне всегда казалось, что он видит меня насквозь, со всеми моими кровеносными сосудами, почками, печенью и сердцем. Что он видит даже все мои пломбы и имплантаты.

– Все, дорогая, что связано с тобой, никогда не будет мне противно, ты же знаешь.

Я завернулась в простыню и подошла к окну. Шел снег, крупный, падал медленно. Удивительно, как снежинки достигали земли, они могли бы летать в воздухе вечно, то поднимаясь, то опускаясь. В отличие от меня. Я-то всегда падала. Все ниже и ниже.

– Ты мне лучше скажи, когда все это закончится? – услышала я.

– Никогда. Дай сигарету.

– Ты же в нормальной жизни не куришь.

– Это в нормальной. А здесь разве нормальная?

Я обвела взглядом комнату. Квартира была новая, но мебели в ней еще не было, хотя я настоятельно советовала Вику съездить в «Икеа» и выбрать хотя бы кровать да стол со стульями. Сколько можно уже жить на полу?

На полу лежал новый матрац с бельем изумрудного цвета. Здесь же, на ковре, стояли грязная посуда после нашего ужина, переполненная пепельница, увенчанная еще влажным использованным презервативом. Самым ярким пятном в комнате была гора апельсиновых шкурок на синих, сваленных в кучу белья, джинсах Виктора.

– Тебе еще не надоело гоняться за ним? Послушай, мы столько раз уже говорили с тобой о тебе, о том, что так нельзя. Что ты себя просто убиваешь…

– Слушай, заткнись, а? Хватит.

Я обернулась и увидела, что он и не собирается вставать. Его тело, длинное, мускулистое и очень сильное, еще не насытилось моим.

– Иди сюда.

– Я не хочу, я не могу больше. Я устала. И голова болит. Вставай, одевайся, надо ехать. Я же сказала, что поехала к подруге. Спрашивается, что я у нее так долго делала? И вообще… Приберись здесь.

– Ты – баба, вот и приберись.

– Скажи, куда он уехал? Ты же знаешь.

– Ладно. Так и быть, скажу. Он вместе со своим адвокатом купил билет до Оренбурга.

Вика я знала всю свою жизнь. Как несправедливо устроен мир, часто думала я, глядя на него. Впалые щеки, высокие скулы, серые глаза, и весь такой длинный, сделанный словно из упругого железа, Виктор или Вик, как я звала его, был наделен той особенной мужественной красотой, которая так нравится женщинам. Однако во мне он никогда не вызывал никаких чувств, кроме желания найти в его крепких объятьях убежище, спасение. Физическая любовь с ним, которой я скупо одаривала его в трудные моменты моей жизни, откровенно расплачиваясь с ним за его заботу и услуги, была для меня испытанием. И самое отвратительное, что Вик это знал.

Профессиональный военный, за плечами которого были Чечня, плен, госпиталь, служба в органах, а потом работа совершенно в другой сфере, куда жизнь определила его после глубоких разочарований и обид, Вик только на меня, как мне казалось, мог смотреть с той прежней нежностью, которая была в нем заложена с рождения. Для других же он был настоящим дьяволом, человеком без сердца, однако наделенным талантом решать чужие проблемы.

О своей болезненной любви к Грише я рассказала ему несколько лет тому назад, поделилась с ним, потому что больше раскрыть свою душу было некому. Мы тогда с ним много выпили, и он, я думаю, никогда не пьянея, сказал мне в лоб всю правду о мужчинах. «Ни один мужик, какой бы хороший он ни был, не стоит женских слез». Фраза, растиражированная женщинами, которым не повезло.

– То же мне, открыл Америку, – рыдала на его плече, орошая рубашку своими слезами. – Что мне делать? Как его достать?

– Да никак ты его не достанешь. Если он до сих пор не обратил на тебя внимания, то и потом не обратит.

Это звучало как приговор.

Я во всех подробностях рассказывала ему о семейной жизни Гриши, о его дуре жене Лиде, которая не любила его и не ценила. О том, как я завидую ей, дышащей с ним одним воздухом, спящей рядом с ним на кровати. Понимала ли я, что своими рассказами причиняю ему боль? Нет, не понимала. В отношениях с Виком я всегда думала лишь о себе. Словно мстила ему, мужчине, за того, кто не видел меня, не желал.

…Полетел в Оренбург. Как же все это было предсказуемо.

– А она где?

– В Москве. Но адрес неизвестен. Я поднял всех своих людей – она как в воду канула.

– Вик, пожалуйста, найди ее. Они не должны встретиться, не должны. Да и выйти она тоже не должна была. Ты же мне обещал!

– Во всяком случае, я сделал все, что было в моих силах. Если ты не забыла, я добился того, чтобы ее перевели из Ивановской колонии в Вольск, и это накануне ее освобождения! Ты же сама настаивала на этом. Потому что в Вольске, в Видимской колонии сидит твоя «мама Клава»…

– Она не моя.

– Да какая разница, ну, она мать твоей подруги, Катрин. Ты же этой «маме Клаве» и деньги на зону через дочку передала, и она должна была все сделать… Кто мог предположить, что эта «мама Клава» помрет от перитонита? К тому же ты прекрасно знаешь, что за Тамарой в Иваново хорошо приглядывали, я узнавал. Ее и подкармливали, и деньги присылали, она была под защитой. Думаю, все это для нее делал кто-то из близких. Может, мать… Ты говорила, что ее муж сейчас хорошо зарабатывает, картины в Германии продает…

– Мать? Хватит! Надо было все узнать! Кто, что?

– Послушай, я вот лично рад, что все так получилось, и твоя «мама Клава» копыта откинула. Что ты прицепилась к этой Тамаре, пора бы уже остановиться и оставить их в покое. Живи своей жизнью!

Наши разговоры кружились на одном месте. Он убеждал меня забыть о Грише и оставить в покое Тамару. Я же требовала от него невозможного – помочь мне вернуть любимого.

– Хорошо, раз уж ты так хочешь… – Я подошла к нему, легла, закрыла глаза.

– Дура ты, вот что я тебе скажу. И помогать тебе больше не буду. У тебя совсем крышу снесло. Говорю тебе – уходи от мужа, забирай детей, я куплю дом, и заживем. Никто не знает тебя лучше, чем я. Обещаю тебе – никогда не вспомню всех тех глупостей, что ты натворила… Забудем прошлое, и все!

– Я понимаю, что ты хочешь мне сказать, такие слова произносят все негодяи в плохих мелодрамах… Что ты взял меня с улицы, отмыл, сделал человеком и все такое… Но тебе это ничего не стоило. Совсем. Больше того, ты, у которого руки по локоть в крови, решил выслужиться перед небесами… Что тебе стоило посадить меня тогда в машину и привезти к себе домой? Ну, дал ты мне свою пижаму, ну накормил, привел доктора, который подлечил меня. А что потом? Ты помнишь, что было потом?

– Тебе пора. Одевайся.

Вик встал. Все прежние желания его пропали. Он хотел только одного, я знала это по опыту: чашку горячего кофе. И сигарету.

Я знала, что он никогда не поднимет на меня руку. А вот я бы на его месте с размаху зарядила пощечину. Потому что нельзя быть такой неблагодарной. Такой стервой.

Я быстро оделась и пошла на кухню. Сварила кофе, приготовила омлет. Позвала его.

– Вик! Хватит дуться.

Он пришел, сел за стол.

– Ты, мать, совсем сбрендила. Ты мне завтрак приготовила.

– Ну да, и что? Кофе и омлет, разве это не то, что ты любишь?

– А это ничего, что сейчас девять вечера? Ты, милая, перепутала день и ночь. Сама пей кофе и собирайся, я отвезу тебя домой. Мужу скажешь, что была у подруги, что та приболела… Но перед этим позвони ей и обо всем договорись. В деталях. У тебя семья. Ты и так многое в своей жизни потеряла, ты знаешь, о чем и о ком я. Постарайся найти в себе силы не потерять главное, что у тебя сейчас есть – семью. Раз ты не хочешь перебираться ко мне, хотя ты и мужа своего не любишь, как ты говоришь, и спишь с ним, стиснув зубы, впрочем, как и со мной… Словом, поезжай домой. Все-таки он, судя по всему, неплохой мужик, тебя любит, детей в зубах носит. Правда – слепой и глухой, ничего не видит… Да даже по запаху можно определить, что жена пахнет другим мужчиной.

– А он говорит, что у меня хорошие духи. И сейчас скажет…

– Мне жаль его.

– А мне – нет. У него все есть – семья, дети, любимая жена. А у меня-то любимого мужа нет. И любимого мужчины нет. Он сейчас в Оренбурге, разыскивает эту суку…

– Она не сука. Все, ты готова? Поехали?

– Главное, чтобы все были здоровы…

– Не понял…

Ночная Москва переливалась огнями и была настолько красива и величественна, что я почти всю дорогу молчала. Мне хотелось, чтобы Вик остановил машину, и чтобы мы с ним прошлись по этим улицам, окунулись в этот сверкающий аквариум, где пахло по-весеннему теплым дождем несмотря на январь. Где не отягченные неудовлетворенными желаниями люди, красиво одетые, со счастливыми улыбками на лицах пили виски в барах, слушали живую музыку и просто радовались жизни. Я же, сидя в салоне машины, проплывала мимо этой самой жизни из объятий одного нелюбимого мужчины в объятия другого нелюбимого мужчины. Я была так несчастна, мне было так тяжело, и ни один человек во всем мире не смог бы сделать меня счастливой, кроме одного. Но прав был, вероятно, Вик, когда говорил, что если мужчина не любит женщину, то она бессильна что-либо сделать. Как можно заставить себя полюбить? Никак. Другое дело, что можно хотя бы видеть его иногда. Но Вик считает, что это еще тяжелее – видеть его, наблюдать за ним со стороны и не иметь возможности прикоснуться. Мазохизм чистой воды.

Раньше, когда мы все жили в Чиверово, я была почти счастлива. Мы виделись очень часто, я могла подолгу смотреть на Гришу, касаться его рукой, ухаживать за ним, когда они с женой Лидой приходили к нам в гости. А та зима, когда мы долгими вечерами играли вчетвером в карты и пили чай с коньяком? Чудесное время! Он сидел всегда напротив меня, у него еще был такой черный джемпер, под которым он носил светлую рубашку, и этот белый воротник на черном, эти яркие синие глаза, черные волосы, к которым мне всегда хотелось прикоснуться губами, его улыбка, смех… Как часто я тогда представляла себя с ним, что вот сейчас закончится игра, и мы поменяемся местами: Лида останется в нашем доме вместе с Денисом, а я отправлюсь с Гришей к ним домой. Я фантазировала до головокружения, мои мысли были всегда очень далеко, а взгляд прикован к Грише.

И как же мне было плохо, когда они уходили, Гриша и его жена, наш дом просто сиротел. Денис оставался на кухне смотреть, как я мою посуду, продолжая по инерции комментировать нашу последнюю игру. Он был весел, счастлив, что у нас есть такие замечательные друзья, что ужин, как всегда, удался на славу, что ему не стыдно за свою жену, которая умеет так вкусно готовить и угодить гостям, что у нас есть прекрасные дети, которые мирно спят в своих кроватках и что вообще все хорошо! Даже морозный пейзаж за окнами его тогда радовал, он находил его фантастически красивым: окоченевшие, в своих белых снежных шубах, елки, пухлые высокие сугробы, яркое синее небо…

А мне в тот момент хотелось запустить в него недомытой тарелкой и чуть ли не босиком, в домашней одежде броситься вслед за Гришей.

Я видела, как загораются спустя несколько минут окна их дома, расположенного напротив нашего, представляла себе, что сейчас там, за этими окнами происходит. Лида наверняка сидит за своим туалетным столиком и счищает с лица ватным тампоном, смоченным оливковым маслом (она сама поделилась этой женской тайной), остатки пудры и помады. Потом она примет теплый душ, наденет ночную рубашку и ляжет спать.

Гриша еще долго будет смотреть телевизор, потягивая свой любимый ром, потом тоже отправится в спальню. Он ляжет в постель, когда Лида уже пару часов как будет смотреть свои сны. Быть может, он, повернувшись на бок, по инерции обнимет свою жену…

– Вот ты говоришь… – я разорвала тишину салона своим неуверенным голосом. Вик медленно повернул ко мне голову. – Ты говоришь, что ничего нельзя сделать. Но я же сделала. Я рассказывала тебе…

– Хочешь снова рассказать? В тысячный раз? – Он опять устремил взгляд на дорогу. Мы уже выехали из Москвы и мчались в сторону Мытищ.

– Это было весной… Было такое солнце. И в воздухе была разлита сама любовь. Я не знаю, что со мной тогда было… Мы с ним оказались вдвоем…

– …на кухне.

– Да. Я тогда просто подошла к нему, обняла и поцеловала. Прямо в губы. И он не сопротивлялся, между прочим! А потом я сказала ему, что люблю его. И не знаю, что мне с этой любовью делать. Наговорила что-то про Лиду, какая она дура, что изменяет ему…

– Ты все разрушаешь на своем пути, не заметила? – перебил он меня.

– Нет. Все вокруг меня живет и радуется жизни, и если кто и разрушается, так это я сама. Мне надо было сказать ему потом, спустя какое-то время после того, что у нас с ним произошло в саду… Надо было сказать, что я беременна. Не знаю, почему я этого не сделала. Он ведь совестливый, ответственный. К тому же у него нет своих детей. Уверена, что он бы нашел способ, как нам остаться вместе. Пришел бы к Денису с открытым забралом, признался во всем. Сказал бы, наверное, что его черт попутал…

– …в твоем лице.

– Мог бы и промолчать.

– Ладно. Хватит травить душу. Себе и мне.

– Вик?

– Да, слушаю тебя.

– Ты думаешь, что это у меня болезнь?

– Уверен. У тебя крыша едет. Ты даже представить себе не можешь, насколько ты сейчас далека от своей цели. Да и есть ли она у тебя, эта цель? И что ты подразумеваешь под целью? Затащить Григория в постель? А дальше-то что? Ведь рано или поздно он все узнает. Все вскроется, и что тогда? Ты пойми, нет такой силы, чтобы остановить их взаимное влечение друг к другу. Ведь они все равно встретятся.

– Не говори так! И что ты вообще об этом знаешь?

Я не успела осознать, что сказала, как автомобиль резко остановился, и Вик, повернувшись, схватил меня за плечи, притянул к себе и впился губами в мои губы, перекрывая мне дыхание. Когда он отпустил меня, я поняла, что этим самым поцелуем он ответил на мой вопрос.

– Ты гоняешься за своим призраком, а я гоняюсь за тобой, – сказал он, тяжело дыша. – И ты же просишь меня помочь тебе его поймать. Ты редкий зверь, у тебя черная дыра вместо сердца. Раньше я думал, что это у меня нет сердца, что я оставил его там, в прошлой жизни, где у меня были друзья, родители, брат. А сейчас я понимаю, что ошибался.

– Ты жалеешь, что помогал мне?

– Не знаю. Я уже ничего не знаю и не понимаю. Будь моя воля, я бы развернул сейчас машину и привез обратно к себе. Я же везу тебя к твоему мужу. Как, почему так все происходит? Почему мы живем с теми, с кем не должны жить?

– Считается, что это правильно.

– Ладно, хватит травить душу. Звони своей подруге, договаривайся, что будешь врать своему Денису.

Мы въехали в Чиверово. Была глубокая ночь.

– А ты никогда не думала о том, что твой Денис все знает?

Я шарахнулась от Вика, от его слов, словно меня ударили.

– Ты что такое говоришь? Нет, он ничего не знает, это невозможно. Если бы он узнал, он бы не промолчал.

– Есть такие люди, которые скрывают свои чувства. До поры до времени. А потом… человек начинает действовать. Берет в руки нож, к примеру, и всаживает в горло своей неверной жене. Я знал один такой случай, был знаком с человеком…

– С убийцей?

– Я бы сказал – с рогоносцем, который стал убийцей. А еще у меня есть один знакомый психиатр, который защитился по этой теме. Он собирал информацию по таким убийствам со всего света. Жаль, что я не запомнил статистические данные по таким делам…

– Прекрати! – я распахнула дверцу машины. – Ты невыносим! Мне и без того тошно. Плохо. Ты не представляешь себе, как я устала от такой жизни.

– Будь осторожна. Ты заигралась. Больше я тебе ничего не скажу.

– И не надо! – Я в сердцах захлопнула дверцу и почти бегом бросилась по темной, мокрой улице к своему дому.

В нашей спальне горел свет. Это значит, что Денис не спит, он либо читает, либо смотрит телевизор. И ждет меня.

Я открыла калитку, добежала до дома и пустила Денису сигнал по телефону, чтобы не звонить в дверь и не разбудить мальчиков.

В ожидании звуков шагов я вдруг представила себе своего мужа, спускающегося в холл с ножом в руках. Распахнутые, но ничего не видящие глаза его полоснули по моему сердцу ледяным лезвием…

– Дурдом! – прошептала я, вспоминая слова Вика о темной стороне души Дениса. – Как же, знает он!

Однако мне пришлось пережить несколько мгновений страха и даже ужаса, когда я услышала скрежет сложного замка нашей входной двери прежде, чем она открылась, и Денис в пижамных штанах и теплом свитере появился передо мной с выражением некоторого испуга на лице.

– Маша? С тобой все в порядке? Ты так поздно… На такси или тебя подвезли?

– Кто меня может подвезти? Конечно, на такси.

В тех случаях, когда мне надо было поехать в Москву по своим личным и тайным делам, я из страха быть замеченной на своей машине в каком-нибудь непонятном для моего мужа месте (глупость, конечно, но мне повсюду в огромной Москве мерещились в те дни наши знакомые, которые могли бы сдать меня Денису), я предпочитала перемещаться на такси. И даже тогда, когда налицо была такая глупая расточительность, Денис ни разу не спросил меня, почему я не еду на своей машине. Может, прав Вик, и Денис все знает и ждет лишь удобного случая, чтобы расправиться со мной?

– Надеюсь, у Лили все в порядке?

Лиля – так зовут ту самую подругу, проблемы которой и задержали меня в Москве.

– Да, все слава богу… Денис, что-то я так устала… А вы? Все в порядке? Все здоровы?

– Да.

– Вот и хорошо. У нас есть что-нибудь поесть?

– Конечно! Я приготовил спагетти с сыром, а на десерт мы с мальчиками испекли кексы!

Я великодушно позволила ему поухаживать за мной, каждый раз поражаясь тому, насколько безотказно работает выведенная самой жизнью формула рогоносцев: чем отчаяннее изменяет им жена, тем отчаяннее они их любят.

10. Тамара. Июль 2013 г.

Всю ночь после того, как я услышала рассказ Нины о ее пребывании в доме Егора и о том, каким унижением было для сестры возвращение домой, ведь от нее, по сути, просто избавились, как от использованной вещи, я не могла уснуть. Я представляла себя на ее месте. К кому бы я обратилась за помощью? Только к самым близким людям. А для Нины самым близким человеком, кому она могла бы довериться, была я. Мама уже была не в счет. Мне пришлось рассказать сестре о том, как наша мама влюбилась по уши в молодого художника Ванеева и, продав нашу квартиру, переехала в Холодные Ключи. Надо сказать, что Нина почти не удивилась, лишь покрутила пальцем у виска, мол, что с нее взять. Между мамой и Ниной никогда не было понимания. Сейчас же поступок мамы в глазах Нины выглядел как логическое завершение ее материнского пути: девочки, живите, как хотите, у меня теперь своя жизнь.

– Она всегда была эгоисткой, – только и произнесла Нина. – Как хорошо, что у меня есть ты. И не потому, что у тебя квартира, где я могла бы жить, и даже не потому, что ты моя сестра и в наших жилах течет одна кровь, вовсе нет, как мы уже убедились, этого еще недостаточно для любви, а просто потому, что мы с тобой близкие люди. И мы похожи.

Я попробовала было удивиться, но потом вдруг поняла, что она в какой-то степени права. Любовь – вот что нас объединяло. Любовь к мужчине. Нина сбежала из дома, совершала одну глупость за другой из-за мужчины. И я, получается, тоже подчинила всю свою жизнь Григорию. Ведь я круглосуточно думала только о нем. Мечтала, представляла, готовилась к нашим свиданиям, с работы бежала домой, чтобы только не пропустить его приезд. В моей квартире практически каждый день производилась генеральная уборка, чтобы только он не заметил ни пылинки, ни одной немытой чашки или грязного полотенца. Я каждый день готовила что-то необыкновенное, чтобы удивить его, угостить, продемонстрировать свое кулинарное искусство (исключения составляли лишь те несколько дней после его отъезда, когда вероятность его возвращения сводилась к нулю). Все в моей жизни было подчинено его взгляду, его мнению, просто ему. Если бы он прислал мне, к примеру, записку, что он ждет меня где-нибудь в Африке или на далеком острове в океане, я бы продала все, купила билет и рванула туда, только бы увидеть его, только бы выполнить его желание. Думаю, что именно это качество и роднило меня с моей сестрой, ведь в остальном мы с ней были антиподы.

– Ты во всем можешь на меня положиться, – уверяла я ее, обнимая и прижимая к себе, словно для того, чтобы поделиться с ней своими жизненными силами. – Живи здесь, сколько понадобится. Я помогу тебе найти работу, у тебя все получится!

– Да как ты не понимаешь?! – с горечью воскликнула она. – Я и дня не смогу прожить, не думая о том, что меня какие-то подонки смешали с грязью, что меня использовали! Да я там просто сходила с ума, потому что не знала, как мне себя вести? Бунтовать и ждать, когда меня упекут в психушку, где мне никто не поверит, что я вовсе не жена этому мерзавцу, и что он обманом завлек меня в этот дом и взвалил на мои плечи заботу о его ребенке?.. К тому же не забывай, он почти каждый день насиловал меня… А как еще можно назвать все это, когда без любви, когда насильно, когда я словно в тюрьме? Да, безусловно, я жила не где-нибудь в подвале, и мужчина попался на редкость красивый, чего уж там… Но я же не принадлежала себе, мне приходилось постоянно обманывать все его окружение… Я играла роль его жены, убитой, умерщвленной этим гадом. Сколько раз я себя спрашивала, что меня ждет? А вдруг и меня постигнет участь этой несчастной Риты Туровой? Где сейчас ее тело? Где он его закопал? И что перед этим он с ней сделал? Зарезал, удавил? Утопил?

– Ниночка, дорогая, успокойся… Хочешь, я принесу тебе таблетку?

– Лучше водки… немного…

Я видела, как она страдает, как ее колотит, как зубы стучат о край хрустальной рюмки.

– Ты все-таки хочешь пойти в полицию?

Голос мой звучал неуверенно по очень простой причине. Это я, ее сестра, верила каждому ее слову, а расскажи она все это в полиции, кто ей поверит? Уж слишком невероятной, неправдоподобной кажется ее история. Как и то, что моя сестра воскресла! Может, кто-то не поверил бы и мне, однако, вот она, моя Нина, моя сестра. Жива и здорова! Да, это чудо, но оно свершилось!

– В полицию? Ну, уж нет. Я еще пока в своем уме. Что они могут, в полиции? Если уж и обращаться, то в Москве, но там Егор точно знает, кого подкупить и что сделать, чтобы избавиться от меня.

– Тогда я ничего не понимаю. Ты хочешь действовать, но как?

– Самостоятельно, вот как! Вернусь туда, осмотрюсь, попробую поговорить с охранником, Валерой. Я всегда к нему по-человечески относилась, подкармливала, выпивку приносила, когда Егора не было дома. Мне что нужно-то? Забрать Елисея, свои вещи, все-таки за семь лет накопилось немало – шубы там, золото…

– Он покупал тебе золото?

– Положение обязывало. Сначала я носила украшения его жены, очень красивые украшения, а потом, когда у меня как бы день рождения был, Егор дарил мне колечки, ожерелья… А я должна была потом показывать своим подругам.

– Кстати, о подругах. Что, никто из них так ничего и не заподозрил? Ну, что ты не Рита?

– Эти женщины живут исключительно своими интересами, а потому мы и виделись-то с ними редко. Никогда не секретничали, ничего такого. Все они озабочены единственным: чтобы сохранить свой брак, чтобы угодить своим богатым мужьям. Чтобы не разочаровать их. Все!

– Понятно. Что ж, может, это и хорошо? Во всяком случае, в душу к тебе не лезли.

– Это верно.

– Значит, хочешь вернуть сына, вещи, драгоценности…

– …и деньги! Ты думаешь, я такая дура и не откладывала на черный день, вернее, на побег? Конечно, откладывала. У меня и тайник есть. В жизни никто не найдет. Мне бы только в дом пробраться. А в этом мне, я надеюсь, Валера поможет. Он хороший парень. Ты же одолжишь мне денег на дорогу?

– Да я поеду с тобой! Я не оставлю тебя одну! – вырвалось у меня. – Надеюсь, ты доверяешь мне?

– Господи, Томка, да я только об этом и мечтала! Правда, не знала, как тебе это предложить!

И Нина крепко обняла меня.

– Давай наметим план действий…

– Да что там намечать? Купим билеты и рванем в Москву!

– Но я же работаю… Мне надо отпроситься. Уладить некоторые дела. К тому же у меня есть личная жизнь.

– Да? Ах, ну да… конечно. Поговори со своим парнем, скажи, что тебе нужно поехать в Москву, чтобы помочь мне, скажем, с переездом. Пожалуйста, не посвящай его в мои дела. Вообще никто не должен ни о чем знать.

– Я должна все продумать. Дело в том, что он живет не здесь, он из другого города…

Вот так, плавно мы и подошли к самой моей болезненной теме – Григорий. Я не могла не рассказать Нине об особенностях наших отношений с Гришей, признаться в том, что мне неизвестен номер его телефона. И когда я сказала, то чуть ли не зажмурилась, чтобы выдержать шквал насмешек, который должен был обрушиться на мою голову.

Но как же я ошиблась!

– А что, прикольно! Надо же – какие интересные у вас отношения! Класс!

– Ты действительно так думаешь?

– Могу себе представить, что ты испытываешь, когда он звонит в дверь, и ты понимаешь, что это он… приехал… Эффект неожиданности плюс охватившая тебя страсть… Я вот лично понимаю тебя. И его тоже. Думаю, у него все же есть семья, поэтому он и осторожничает, но все равно, мало ли мужчин, женатых, имеют на стороне любовниц?.. Причем именно любовниц, от слова «любовь»!

Нина мечтательно закатила глаза, уносясь мыслями навстречу своим разыгравшимся фантазиям.

– Я думала, ты будешь смеяться надо мной, скажешь, что я легкомысленная и все в таком духе…

– Глупости! Каждый человек живет так, как считает нужным. Общих правил нет ни для кого, уж поверь мне. Если вас обоих устраивает такое положение дел, такая форма общения, значит, все в порядке! Ты же счастлива с ним?

– Да, очень!

– Вот ты и ответила на все свои вопросы и сомнения. Главное, это любовь.

Я хотела признаться ей в том, что, конечно, мне хотелось бы видеть его почаще, вернее, всегда быть с ним, жить с ним под одной крышей, но я не осмелилась произнести это вслух. Словно тем самым я предала бы Гришу.

Поэтому, когда она вдруг заговорила, у меня было такое чувство, будто мне вскрыли мозг и сердце, и все мои тайные мысли и желания стали прозрачными.

– Признайся, ты же хотела бы, чтобы он принадлежал только тебе, так?

– Да, так, – я вздохнула, чувствуя, как пылают мои щеки.

– Ты, как и всякая нормальная женщина, хочешь обыкновенного женского счастья – быть его женой, рожать ему детей. Можешь не отвечать, это и так понятно. Конечно, ты можешь и дальше играть со своим Гришей в ваши игры, наслаждаться друг другом, но…

И тут она подняла указательный палец кверху.

– Мой тебе совет, как сестры: добивайся того, чего ты хочешь на самом деле.

– В смысле?

– Ты знаешь хотя бы город, где он живет?

– Догадываюсь, но точно не знаю. Он часто ездит в командировки, он очень занятой человек. Я даже предполагаю, что он какой-нибудь известный человек, может, депутат или министр, а может, наоборот, шпион! Только не смейся надо мной, пожалуйста…

– Может! Вполне может быть, да-да! Они же не инопланетяне какие-нибудь, эти министры или депутаты, у них тоже есть своя личная жизнь, свои тайны. И если твой Григорий действительно известная личность, то я вполне допускаю такое вот его странное поведение – зачем ему светиться? Предположим, он вечером появляется на экране центрального телевидения, рассуждает, к примеру, о семье и вечных ценностях, а тут вдруг журналистам становится известно нечто такое, что может подмочить его репутацию…

– Ты имеешь в виду меня?

– Извини сестренка, именно! За ним могли установить слежку, наблюдение, ты просто не знаешь журналистов, они такие ушлые, для них проехать тысячи километров за компроматом на известного человека ничего не стоит!

– Значит, думаешь, он из этих?.. Ну, не знаю…

– Ты вот с ним сколько уже встречаешься?

– Несколько месяцев.

– Могла бы уже и понять, что к чему. Бабки у него водятся?

– В смысле, деньги? Да, конечно. Он не бедный.

– Вот уж в чем я не сомневалась, так именно в этом. Стала бы ты его поджидать тут вечерами, если бы он был слесарем или пожарным! – И Нина весело рассмеялась. Быть может, впервые за все время нашего общения. – Подарки, да? Деньжат подкидывал…

– Да, он очень щедрый.

– Вот я и говорю – за таких мужиков надо бороться.

– Как это?

– Ну не из золота же сделана его жена?

– В смысле?

– Да что ты никак не въедешь-то?! Я хочу сказать, что она – такая же баба, как и мы с тобой. Сделана из такого же материала. А это значит, что ничего особенного в ней нет. И почему бы тебе у нее не отбить Гришу? Ведь сердцем-то он прикипел к тебе, это же ясно. Да ему жена наверняка до смерти надоела, иначе он не стал бы летать из города в город только для того, чтобы поесть твоих пельменей или чего ты там ему приготовила…

– Как это – отбить?

– Ты в лесу, что ли, живешь? Как отбивают? Да самыми разными способами. Во-первых, для мужчин самым главным в жизни является секс. А здесь, как я поняла, у вас все в порядке. То есть он за этим самым и приезжает, в общем-то, к тебе…

– Нина!

– А что «Нина»? Я правду говорю. Вот этим и нужно воспользоваться. От секса, девочка моя, рождаются дети. Вот и роди ему ребенка. Если он такой, как ты рассказываешь, то есть ответственный, ну, раз еще не бросил свою жену, предположительно с детьми, то и тебя, будь спокойна, тоже не бросит. Поначалу будет метаться. Разрываться между вами, ну а потом выберет тебя.

– Почему?

– Так и знала, что ты спросишь. Да потому, моя дорогая, что ты наверняка моложе его жены, кроме этого, его-то дети как бы устроены, у них есть все! Значит, он примется за твое благоустройство. Купит тебе квартиру побольше, будет тебе денежки давать, но не такие, как сейчас, а на порядок или два выше! Потом он устанет летать или ездить и осядет здесь, у тебя. Ты станешь ему родным человеком. Ты положись на меня, уж я-то тебе помогу устроить твою жизнь.

Нина, словно солнечный луч, осветила мне путь к счастью. Она была так убедительна, что я в который уже раз пожалела, что регулярно пила противозачаточные таблетки. Действительно, надо было решиться забеременеть. Уж в крайнем случае можно было бы сделать аборт…

– Кто не рискует, тот не пьет шампанское! – воскликнула Нина. Она была возбуждена, глаза ее блестели. – Ну что, я тебя уговорила?

– Ну, не знаю…

– А я тебя никуда и не тороплю. Давай уж сначала поможешь мне вернуть мое, а уж потом примемся за тебя.

Безусловно, я должна была доказать свою преданность, а потому мне надо было быстро решить главное, что меня беспокоило: как предупредить Григория об отъезде, чтобы он ни в коем случае не понял мое отсутствие как нежелание видеться с ним.

С другой стороны, он же здравомыслящий человек, а потому должен понимать, что в жизни случается все, и молчание за дверью, свидетельствующее о моем отсутствии, можно истолковать по-разному. К примеру, я могла заболеть и оказаться на больничной койке. И вот тогда пусть и он побеспокоится, пожалеет о том, что не поинтересовался даже моей фамилией! Пусть поищет!

И снова Нина словно прочла мои мысли.

– А о своем возлюбленном можешь не переживать. Если он богатый и умный, то уж как-нибудь да выяснит твою фамилию и место работы. Но я бы на твоем месте просто-напросто оставила бы ему записку в двери, что, мол, мне срочно понадобилось отлучиться по семейным делам, что вернешься тогда-то и тогда-то, то есть примерно через неделю. Думаю, что этого времени нам вполне хватит, чтобы доехать до Москвы, решить мои дела и вернуться.

– Записку? Оставить в двери? Не думаю, что это хорошая идея. Любой может ее взять… Это как-то ненадежно.

– Что ты предлагаешь?

– Может, оставить записку в моем почтовом ящике? Конечно, он запирается, но Гриша вполне сумеет его открыть и забрать записку, я напишу ему, где оставила ключи. Не возвращаться же ему тотчас обратно. А уж здесь, в квартире, он найдет мое письмо, в котором я объясню ему, что мне срочно надо было уехать… Вот как-то так.

– А ключи где оставишь?

– У соседки. Мать-то постоянно на работе, а Марина ее дочка, часто болеет и почти всегда дома. Вот у нее и оставлю.

– Хороший план. Ну вот! Утром и поедем! У тебя банковская карта есть?

– Конечно, есть. А что?

– Да ничего! Включай свой ноутбук, сейчас купим билеты, так сказать, не выходя из дома, по Интернету, электронные. Думаю, тебя, сотрудника турфирмы, не надо этому учить.

– Ну, конечно… Что-то я туплю.

– Да нет, просто ты волнуешься. А ты успокойся. Все будет нормально. Если кому-то и надо волноваться, так это мне. Да, и еще… Тамара, ты всегда можешь отказаться от этой поездки. Пока не поздно. Вот прямо сейчас скажи «нет», и я куплю только один билет.

Но как я могла отказаться помочь своей единственной сестре?

– Нина, что ты такое говоришь?! Мы прямо сейчас купим билеты!

Стоило мне оплатить картой покупку билетов, как я окончательно потеряла покой. У меня началась паника. Вот только показывать свои страхи и сомнения я просто не имела права. Ведь у Нины ситуация была куда сложнее. Я-то переживала о том, что не встречусь с Григорием, представляя себе его лицо, когда он приедет, позвонит в дверь и поймет, что меня дома нет. Хотя, с другой стороны, он сам виноват, что не сообщил мне номер своего телефона. Вот только тогда я вдруг поняла, насколько хрупки были наши отношения, и сам Григорий показался мне в тот момент каким-то фантомом, плодом моего воображения, любовником из моих сладких снов.

Но, по сути, все мои переживания были ничтожны по сравнению с волнениями моей сестры. Ей-то предстояли настоящие военные действия, где на кон был поставлен малыш Елисей. Деньги, драгоценности и вещи – это так, второстепенное. Однако моей сестре было важно, как я понимала, доказать не только своему похитителю Егору, но и себе, что она личность, способная постоять за себя. И что у нее в этом мире есть близкие люди, которые готовы ей в этом помочь.

Я никогда не забуду это утро. Мы поднялись, позавтракали, собрались, я написала записку Григорию и опустила ее в свой почтовый ящик, затем хотела позвонить на работу, чтобы предупредить о том, что меня не будет несколько дней. Я так разволновалась, что ни о чем другом уже думать не могла. Поэтому Нина сама взяла на себя заботу о ключах от квартиры.

– Я сама отнесу ключи соседке Марине, а ты звони, звони и не трясись так! Подумаешь, надо отпроситься с работы! Какая проблема!

– Так сезон же… – с кислой миной проговорила я. – Как они там, без меня?

– Ничего, справятся.

Уже перед самым отъездом, когда мы присели «на дорожку», вспоминая, все ли взяли, ничего ли не забыли, я осторожно спросила Нину, не собирается ли она все-таки позвонить маме, чтобы рассказать о своем возвращении.

– Зачем? Она и без меня прекрасно живет. Да и без тебя, как я понимаю… К тому же она ничего и не узнает!

– Нина, узнает! Тебя соседи мои видели… Ты же почти не изменилась!

– Хорошо, позвоню. После. Когда все получится, и я вернусь с Елисеем, как нормальная мать, понимаешь? Я не хочу, чтобы она окатила меня презрением, узнав, в какую историю я вляпалась. Думаешь, она поддержала бы меня, вот как ты, например? Нет-нет, еще рано… А что соседи? Думаешь, они знают номер ее телефона и позвонят ей? Я уверена, что, уезжая отсюда, она вычеркнула из жизни всех своих друзей и подруг и забыла их телефоны.

Тут я с ней поспорить не могла. Я точно знала, что, уехав, она прекратила общаться и с тетей Леной, и с Евгенией Борисовной, да со всеми своими друзьями, это правда…

– Хорошо. Потом, так потом.

– Ну, что, ты готова, сестренка? – она похлопала меня по плечу. – Едем? Сейчас уже такси приедет.

– Едем.

Мы с ней поднялись, взяли сумку только с самым необходимым – сменой белья, ноутбуком и документами – и вышли из квартиры.

Напоследок я обернулась, чтобы увидеть свою дверь такой, какой ее увидит, быть может, уже сегодня Гриша. И сердце мое сжалось.

– Да все будет нормально! – подбодрила меня Нина. – Пойдем…

11. Григорий. Январь 2015 г.

Очень вовремя позвонил Дворкин. Вернее, опоздал на сутки. Знай мы эту информацию раньше, не полетели бы в Оренбург.

Мы с Димой сидели в машине неподалеку от дома Ванеевых в Холодных Ключах в ожидании реакции Людмилы Васильевны на наш визит, когда замурлыкал мой телефон.

– Борис? Привет! Рад тебя слышать.

Всегда в разговоре с Дворкиным я нервничал. Знал, что у него в рукаве припасена какая-нибудь информация. И почти всегда – волнительная для меня. Уж такая у него была профессия – добывать для меня эту самую информацию.

– Тамара сейчас в Москве, она села на поезд «Саратов – Москва» два дня тому назад, – услышал я бодрый голос Бориса.

– Как «Саратов – Москва»? Как она оказалась в Саратове? Борис?

– Вы сейчас где?

– В Холодных Ключах.

– Приезжайте ко мне, есть разговор. Серьезный.

– Боря, не пугай. С ней все в порядке?

– Очень на это надеюсь. Вы там заканчивайте свои дела, садитесь на поезд Челябинск – Кисловодск, он отправляется из Оренбурга в 15.47, и завтра в восемь утра уже будете в Саратове. Это оптимальный вариант. Я вас встречу.

– Да постой ты! Что случилось? Повторяю, как она оказалась в Саратове?

– Вот приедете, я все и расскажу… Хотя, ладно… Ее перевели в Вольск!

– Что-о-о?!

– Все, больше ничего пока не скажу. Главное во всей этой истории не то, где она была, а то, что ее, несмотря на происки твоих врагов, все же освободили. Вот с этими хорошими мыслями и поезжайте на вокзал и покупайте билеты. К тому же у меня есть к тебе, Григорий, один вопрос. Возможно, ответив на него, ты ответишь и на многие другие вопросы, связанные с Тамарой.

Я пообещал приехать. Я не злился на Бориса, потому что понимал – он продолжает работать на меня уже не столько как нанятый мною профессионал, а как друг. Я злился скорее на себя и на то стечение обстоятельств, которое привело нас в Холодные Ключи – пустая трата времени!

Да и Дима был сильно раздосадован услышанным. Получается, что охранница, с которой он плотно «работал» и которой платил, не удосужилась сообщить ему не только об освобождении Тамары, но и о том, что она незадолго до освобождения, как я понял, была переведена из Ивановской колонии в Вольск!

– Ладно, что там? – спросил я, уже без всякого интереса поглядывая на Диму, уткнувшегося в ноутбук, как если бы он надеялся увидеть там проекцию голоса Людмилы Васильевны. Уши его обнимали наушники.

– Постой. Вот… Только что заговорила… Целых пятнадцать минут молчала, словно переваривая услышанное о своей дочери…

Как мы и предполагали, реакция на наш визит все же последовала. Да только позвонила Осипова не мужу, как мы могли предполагать, а его отцу.

Ее разговор с ним сводился к следующему. Людмила Васильевна, рассказав свекру о нашем приезде и о том, что ей стало известно о заключении дочери Тамары, умоляла «Владимира Ивановича», скрыть от своего сына этот факт, поскольку он будет сильно нервничать, и это может сказаться на его работоспособности. Она очень опасалась, что об этом станет известно журналистам, в последнее время активно освещавшим личную жизнь художника Ванеева. Получалось, что Людмилу больше всего беспокоил не тот факт, что Тамара сидела в тюрьме, что она скорее всего пострадала безвинно, а то, что это может подмочить репутацию художника.

– Дрянь она, эта Осипова, – сказал Дмитрий, срывая наушники и захлопывая ноутбук. – Все, Григорий, поехали.

В Оренбурге, купив билеты, расположились в вокзальном ресторане, заказали солянку, селедку, котлеты с пюре и соленые огурцы. Без водочки, конечно, не обошлось.

– У меня знакомый был как-то в командировке здесь, в Оренбурге, – рассказывал, хрустя огурчиком, Дима. – Так вот, ему посоветовали пообедать в одном довольно-таки интересном месте, где-то в центре, я еще запомнил, возле водонапорной башни. Называется это место (иначе и не назовешь, во всяком случае, не ресторан, это точно) «Дешево и сердито в советском стиле». Там ты закажешь меню советской столовой, а в нагрузку получишь грубый, специально обученный персонал, который обругает, заставит тебя самому уносить грязную посуду и вообще напомнит тебе обо всех прелестях того времени… Дежурная фраза, которую ты возьмешь с собой, как пропуск в прошлое: «Поел? Выметайся! Вон, народ ждет!» Класс, да?

– Если хочешь, поедем туда, – предложил я кислым тоном, потому как настроение у меня было отвратительное.

– Да нет, это я просто так вспомнил… Здесь, кстати, очень вкусные огурцы. Бочковые. И селедочка. Ты пробовал?

– Я вот все думаю, не слишком ли много всего свалилось на голову моей бедной Тамары? Что такого она должна была в своей жизни совершить, чтобы судьба обрушила на нее столько испытаний? Нет, я серьезно!

– Кому-то она перешла дорогу, а что еще?

– Думаешь, стоит покопаться в ее прошлом? Но Дворкин узнавал, она никогда прежде не была замужем, если ты об этом…

– Если ей мстит женщина, значит, это связано с мужчиной. И с чего ты взял, что этот мужчина должен быть обязательно ее мужем? Она могла просто увести мужчину, с которым у нее и будущего-то не было… Или же кто-то узнал о ваших с ней отношениях. Может, все дело в тебе? Гриша, мы уже сколько раз об этом говорили!

– Не хочешь, не говори, – вспылил я.

– Ты можешь на меня, конечно, обижаться, да ты вообще считаешь меня неделикатным и даже жестоким, но я тебе все-таки скажу: забудь ты ее! Я понимаю, если бы она любила тебя, думала о тебе и считала бы дни до ваших с ней свиданий еще там, в тюрьме, в Иваново… Но она отказывалась от этих встреч! Почему?

– Не знаю… Может, ей кто-нибудь обо мне что-то сказал? Ты, кстати говоря, сказал ей, что я разведен?

– Ты же знаешь! Ну и что? У нее ни один мускул на лице не дрогнул, она сказала, что ее это не интересует.

– Она могла просто не поверить! Подумать, что я нарочно так говорю, чтобы только она согласилась на свидание.

– Меня точно оговорили, придумали мне какую-нибудь биографию… Боже, какой бред я несу!!!

– Наверное, тебе надо было действовать понастойчивее.

– Это как?

– К примеру, ей сказали бы, что пришел адвокат, то есть я, она входит в комнату для свиданий, а там – ты! Скажи еще, что ты не думал об этом. Думаешь, я ничего не понимаю? Просто ты такой человек… Ты боялся, что когда увидишь ее, сильно разочаруешься. Ведь тюрьма никого не красит. Это, во-первых. Во-вторых, мне кажется, что ты до сих пор не уверен, что это она, твоя Тома.

Трудно общаться с человеком, который о тебе так много знает.

Поскольку Дима был прав, я предпочел промолчать.

– Ты все-таки попробуй, – подцепив вилкой кусочек розовато-перламутровой селедки, он подержал ее прямо перед моим носом. – И кто бы мог подумать, что в таком вот скромном ресторане могут подавать такую рыбку! И хватит киснуть. Главное, что она жива…

– Кто? Твоя селедка? – мрачно пошутил я.

– Осипова! Тамара Осипова, которая нас интересует, жива и здорова. А уж та ли это Тамара или нет, этого ни ты, ни я не знаем. А вот что ты будешь делать, если выяснится, что ты полтора года заботился о совершенно чужом тебе человеке?

– Если бы она была чужая, как ты говоришь, то ей было бы все равно, кто отправляет ей колбасу и деньги, и уж точно не стала бы отказываться от свидания со мной. Понимаешь, чтобы отказаться от свидания со мной, должна быть причина. И причина эта может быть связана лишь с моей Тамарой. Вот так.

– Да, может, ей просто стыдно перед тобой?

– Дима, хватит… – взмолился я. – Я устал от всех этих предположений. Вот разыщем ее, и я обо всем ее спрошу.

В поезде Дима любезничал с нашей единственной соседкой по купе, девушкой по имени Ирина. На вид лет двадцати пяти, она была хороша собой и в своем красном спортивном костюмчике выглядела очень свежей и бодрой. Она не курила, а потому практически не выходила из купе. И она не отказалась от шампанского. Дима слетал в вагон-ресторан, принес бутылку шампанского (я, устроившись на верхней полке, наблюдал за парочкой сквозь ресницы, находясь в полудреме), разлил его по граненым стаканам, разломал плиточный шоколад и, как мальчишка, радуясь приятной поездке, принялся вовсю ухаживать за девушкой.

Я уже крепко спал, когда меня разбудили громкие и встревоженные голоса.

– Я умираю, Гриша! – услышал я и мгновенно проснулся. Дмитрий тряс меня за плечо, глядя на меня испуганными глазами. Первая мысль, которая посетила меня, была связана, естественно, с Ириной, то есть с незнакомой девушкой, которая могла, к примеру, попытаться ограбить Диму, напоив его предварительно клофелином. Но эта мысль, быстро возникнув, так же моментально и исчезла – Дима не выглядел сонным, напротив, он был, как никогда, энергичен и активен, однако чем-то очень сильно напуган.

– Что случилось? – Я, свесив ноги со своей полки, попытался оглядеться. Внизу, на нижнем диванчике, я увидел не менее напуганную, чем мой друг, Ирину.

Судя по всему, была еще глубокая ночь, и купе освещалось всеми светильниками.

– Вот! – И Дима сунул мне под нос свою левую кисть, распухшую, надувшуюся, с утонувшим в упругости плоти безымянного пальца золотым кольцом.

– Мы с Ирой думаем, что это аллергия на шампанское! Гриша, что делать? Кровь не поступает, палец пережат кольцом… Может, остановить поезд? Так же недолго до ампутации!!!

Ирина поднялась и приблизилась ко мне. Лицо ее было розовым от смущения.

– Я предложила Дмитрию снять кольцо, но он не дается… – сказала она. – А я могу, могу!

– На самом деле, Дима, почему бы тебе не попытаться снять его? Если не можешь сам, доверься девушке.

– Кольцо невозможно снять, это же ясно! Смотри, его почти не видно!

Я спустился вниз и принялся изучать превратившиеся в сардельки пальцы моего друга.

– Вас как зовут? Григорий? Послушайте, Григорий, я работаю в ювелирном магазине, как раз в отделе обручальных колец! Я знаю, как снять его, поверьте мне и доверьтесь! Иначе… Я даже не знаю, чем все это может закончиться!

– Дима, не паникуй. Сядь, протяни свою руку девушке…

– Ирине, – подсказала мне соседка. – Меня зовут Ирина.

– Словом, ты понял.

Дима, бросив на меня жалобный и какой-то прощальный взгляд, словно я предложил ему доверить Ирине ампутировать его кисть, закрыл глаза и вложил свою руку в ладонь девушки.

Не прошло и минуты, как Ирина ловко сняла кольцо. И отек на руке начал спадать прямо на глазах!

– Ух ты, слава богу, – прошептала Ирина, мелко крестясь. – Теперь все позади.

Дима же смотрел на свою руку, постепенно принимавшую свой нормальный вид, и по щекам его катились слезы радости.

– Никто не поверит, если я расскажу, – наконец сказал он. – Это надо же, какое стечение обстоятельств! В нашем купе едет девушка, работающая в отделе колец ювелирного магазина! Удивительно! Ира, спасибо и простите за истерику! Я на самом деле испугался. Очень испугался. Я уже успел представить себя с ампутированной кистью!

– Думаю, что у вас аллергия на шампанское, – проговорила, зардевшись, Ирина. – Или на шоколад.

– Гриша, и ты тоже извини меня. Разбудил тебя…

– Ладно. Теперь-то можно спать?

– Да. Конечно.

Выключили свет, Ирина сразу улеглась, укрывшись одеялом и отвернувшись к стенке. Я тоже забрался к себе, надеясь уснуть. Дима же еще какое-то время сидел возле окна, держа свою спасенную руку, как младенца, и наслаждаясь тем, как его медленно, но верно покидают все страхи.

Дворкин встретил нас на своем грязненьком джипе и привез не в офис, как я мог бы предположить, а прямо домой.

– Жена на работе, девочки в университете, а на кухне огромная кастрюля борща, котлеты, пироги. Это Эмма придумала привезти вас сюда, когда услышала, что вы едете из Оренбурга на поезде… Она у меня очень хорошая. Так что, господа москвичи, проходите, располагайтесь. Если хотите принять душ – милости просим!

– Боря, у меня нет слов! – Я от души крепко пожал ему руку. – Ты и твоя Эмма, да вы просто волшебники! Горячий душ – это то, что нам сейчас нужно!

Даже Дима, немного «ревновавший» меня к Дворкину, потеплел душой и широко улыбнулся, услышав про борщ.

Отдохнув после дороги, чистые и полные сил, мы расположились на кухне за столом, и Борис принялся нас кормить.

– Понимаю, что ты, Гриша, сгораешь от нетерпения, но история, которая случилась с твоей девушкой, на самом деле очень странная. Я занимаюсь этим вот уже полтора года, и каждый раз, раздобыв информацию о ней, не испытываю ничего, кроме удивления, недоумения. Так случилось и сейчас.

Тамару Осипову незадолго до освобождения перевели из Ивановской колонии в Вольск Саратовской области, это в поселке Видим.

– Да, ты говорил, но на каком основании?

– Я тоже спрашивал себя об этом. Основания могут быть следующие. Вкратце. Пункт первый: в случае болезни осужденной, к примеру, перевод для стационарного лечения в другую климатическую зону. Но, по-моему, это бред!

– Да, конечно, бред! – воскликнул Дима. – Она ничем таким не болела, да и что за зона такая? К тому же на дворе зима!

– Пункт второй: для обеспечения личной безопасности осужденной в случае реальной угрозы, исходящей от других осужденных. Вот этот пункт показался мне наиболее серьезным, и мы на нем еще остановимся, но послушайте другие пункты. Пункт третий: перевод может быть осуществлен при реорганизации или ликвидации исправительного учреждения…

– Это точно не наш случай, – сказал я.

– Пункт четвертый: при исключительных обстоятельствах, подразумевающих стихийные бедствия, техногенные катастрофы, массовые беспорядки, групповые неповиновения, эпидемии. Я узнавал – в Иваново все спокойно.

– Значит, пункт второй? – спросил Дмитрий. – Личная безопасность?

– Глупости! – не выдержал я. – Мы подкупили всех, кого только можно, чтобы она была в безопасности. Да и вообще в той колонии все было спокойно, ее никто не трогал, это точно.

– Вот! – Дворкин поднял указательный палец кверху. – Вот в этом-то все и дело. Кто-то, кто засадил за решетку твою даму, узнав из своих источников о ее возможном УДО, решил, что она не должна выйти из тюрьмы, понимаете? И походатайствовал перед начальником колонии, прокурором или еще перед кем о переводе нашей девушки туда, где с ней никто не станет церемониться и где ей быстро укажут ее место, я имею в виду на кладбище…

– Борис, что ты такое говоришь?

– Гриша, а ты как можешь объяснить этот перевод? Вот просто так взяли и перевели? С какой целью? Да кому охота с этим возиться? Это сделано за деньги, за большие деньги, вот что я вам скажу, друзья мои.

Гриша, разве я не говорил тебе, что за каждым шагом Тамары кто-то следил? Что кто-то приложил руку к тому, чтобы ее посадили.

– Ты имеешь в виду ту женщину, которая написала на нее заявление?

– Можно я вмешаюсь? – Дмитрий отодвинул от себя пустую тарелку из-под борща и промокнул губы салфеткой. – Истица. Ты помнишь, Гриша, как я настоятельно уговаривал тебя встретиться с истицей, накатавшей заявление, на основании которого и было заведено уголовное дело в отношении Осиповой? И что ты мне сказал? Да ты до последнего не верил, что все это сляпано, сделано нарочно, что ее подставили… Что за всеми этими событиями, действиями кто-то стоит! Да он на подсознательном уровне боялся этой встречи…

– Стоп! – Дворкин остановил его, выставив вперед ладонь. – Не надо, Дмитрий, пощади его.

– А это ничего, что я здесь, и вы говорите обо мне в третьем лице? – я попытался обидеться.

– Он, – Борис кивнул в мою сторону, – как и всякий влюбленный мужчина, действительно на подсознательном уровне пытается отложить встречу с правдой или с тем, что он может принять за правду, ведь так, Гриша? Он старается из последних сил отодвинуть от себя то, что может доставить ему боль и разочарование. Вот потому он до сих пор не встретился с истицей. Гриша?

– Я знаю, вы оба считаете меня трусом, но я и сам не знаю, почему не хочу встретиться с ней… Какая-то Мария Петровна Иванова, какая-то дура обвинила мою Тамару в преступлении, которое она не совершала… Тому осудили, посадили, спрашивается, какой смысл мне сейчас встречаться с этой гадиной? Во всяком случае, я так думал. Думал, пока вот сейчас не понял, что за всеми этими действиями и правда кто-то стоит… Да, я отгонял от себя эти мысли, и знаете, почему? Да потому что я знаю Тому, как никто другой, и воспринимаю ее как обыкновенную чистую девушку, с чистой душой, очень светлую… Вы же пытаетесь мне доказать, что моя Тамара – какая-то роковая женщина, которая кому-то там сильно навредила, после чего стала мишенью для настоящих издевательств! Мало того что ее посадили, предварительно отобрав квартиру, так теперь еще и перевели в другую колонию с тем, чтобы ее там, беззащитную, лишенную нашего покровительства, убили! Да она – настоящий ангел! Ее не за что убивать! Разве что ее с кем-то спутали.

– Правильно! – Дворкин поставил в центр стола сковородку с пюре и котлетами, раздал тарелки и вилки. – Налетайте, пока горячее! Правильно, Гриша! Но чтобы выяснить, за ней ли охотились или ее действительно с кем-то спутали, мы и должны увидеться с истицей и поговорить с ней. И это удивительно, почему ты, Дима, не настоял на этом разговоре.

– Я же объяснил… Гриша, скажи, что ты сам отказывался!

– Вы, конечно, думаете, что я позвал вас сюда исключительно ради борща… Нет, друзья мои. Я приготовил для вас настоящую бомбу. Вернее, для тебя, Гриша. Ты уж извини меня.

Вот скажите мне, кто-нибудь из вас запомнил хотя бы адрес этой Ивановой?

– Да, я запомнил, – сказал я. – Эта мадам зарегистрирована по адресу: Москва, улица Руставели…

– Правильно! Но кто-нибудь из вас удосужился выяснить, где она проживает фактически?

– Нет, – сказал Дмитрий. – Вероятно, надо было.

– Дима, ты уж точно должен был встретиться с ней, пусть даже в обход Гриши. Ведь если бы вы раньше это сделали, то многие вопросы отпали бы сами собой…

Он заинтриговал так, что я забыл про котлеты, от которых исходил потрясающий аромат.

– Взгляни, Гриша, – с этими словами фокусник Дворкин, словно из рукава, извлек и положил на стол прямо передо мной листок с написанным на нем адресом истицы.

Увидев адрес, я почувствовал, как волосы на моей голове зашевелились, словно мои мысли и страхи зазмеились, будоража мое воображение и память.

– Нет, этого не может быть… – проговорил я не своим голосом. – Нет…

12. Лариса. Январь 2015 г.

Я не ошиблась в своих предположениях. Да, с появлением в моем доме Тамары мои кошмары отступили. Уж не знаю, надолго ли, этого никто не может знать, но две ночи я спала как убитая. Быть может, это нехорошо (так думать, говорить, предполагать), но история моей новой подруги и ее сестры увлекла меня настолько, что мой мозг и мое сердце на время переключились на чужие проблемы. К тому же Тамара оказалась весьма талантливой рассказчицей, поскольку выдавала мне информацию о себе порциями, фрагментами, словно оттягивая момент развязки, который и должен был пролить свет на окончание этой истории, обернувшейся для моей подопечной тюрьмой.

Быть может, Тамара и рассказала бы мне все до конца, следуя хронологии событий, но меня сморил сон. И это было чудо какое-то! Спасительный, целительный, волшебный сон – это было главным уже в моей истории. Ведь именно за этим душевным спокойствием и возможностью спать я и ездила в Саратов к тетке. А вернулась домой с Тамарой.

Утром мы с Тамарой выпили кофе и отправились за покупками по магазинам и торговым центрам.

– Может, не надо? – Тамара нервничала, понимая, что я намерена потратить на нее немало денег, чтобы купить ей необходимое. – Я с тобой никогда не расплачусь.

– Расплатишься.

– Как?

– Потом узнаешь.

– И все-таки?

– Хотя бы выслушаешь когда-нибудь мою историю, уже и этого будет достаточно. И вообще, Томочка, успокойся. Постарайся насладиться моментом. Мы едем выбирать тебе красивое белье, одежду, обувь, и я знаю, где мы все это будем покупать. О деньгах не беспокойся, они у меня есть.

– А ты правда убила своего мужа?

В тот момент, когда она задала мне этот вопрос, мы как раз стояли в дверях, готовые к выходу. Я замешкалась в поисках своих перчаток, забыла, в какой шубе их оставила.

Наконец перчатки были обнаружены в шубе из чернобурки, той самой шубе, в которой я ездила в Саратов.

Собираясь с мыслями, я долго надевала перчатки, расправляя каждый палец, тянула мягкую и нежную кожу их изо всех сил, словно желая проверить ее на прочность.

– Извини, я не должна была… – услышала я бормотанье за спиной.

– Это правда, – коротко ответила я, отпирая двери. – Потом как-нибудь расскажу. Ты меня не торопи, хорошо?

Я, наконец, повернулась к Тамаре. Она стояла в оцепенении, глядя на меня распахнутыми глазами.

– Успокойся, все в прошлом, и меня никто не ищет, если ты об этом… И о деньгах не переживай, они у меня есть. Большая часть из них вложена в недвижимость, остальное – в бизнес. Так что, даже если мы и потратим сегодня кругленькую сумму, завтра снова набежит.

В какой-то момент я почувствовала себя абсолютно счастливой. И не потому, что в который уже раз осознала, что богата, просто меня на время, что называется, отпустило. Страх – вещь опасная, тяжелая, беспросветная и убивающая душу. Но он отступил, словно испугавшись чужих страхов, более страшных и опасных и пожирающих душу Тамарочки.

– Я помогу тебе, – сказала я, обнимая Тамару. – Даже если выяснится, что ты – маньяк-убийца из Битцевского парка. Ты поняла, да, что я хочу этим сказать?

– Да, поняла. Скажи, я – твое снотворное?

– Да, ты правильно все поняла.

– Тогда и я, значит, помогаю тебе?

– Помогаешь. Я уже две ночи сплю. Ты не представляешь, как это много для меня значит.

– Почему же не представляю? Очень даже хорошо представляю. Значит, мы понимаем друг друга.

– Ты всегда можешь на меня положиться. Во всем.

Мы обменялись взглядами и поняли, что обрели друг друга на всю жизнь. Во всяком случае, я именно так прочувствовала этот взгляд, это мгновение, это солнце, осветившее мое сознание и придавшее мне силы.

Примерочные кабинки, в которых скрывалась, заразившись моим хорошим настроением Тамара, напоминали кабины фокусника, куда входила одна девушка, а выходила – другая.

Тамара преображалась прямо на глазах, из унылой девушки с тревожным взглядом в лукавую и осторожную кокетку.

Она, нисколько не стесняясь (вероятно, тюремная привычка), демонстрировала мне выбранное белье, а заодно и свое стройное тело.

– Тебе надо загореть, – говорила я ей, разглядывая ее бледную и словно синюшную кожу. – Жизни в тебе не хватает, мать, жизни! Кровь разогнать!

Мы накупили ей пижамок, свитерков, джинсов, брючек, юбочек, блузочек, маечек, кроссовок, ботиночек, духов… Купили шубу и шапочку.

Сложив все в багажник машины, отправились наводить красоту к моему мастеру. Тамаре сделали аккуратную стрижку, уложили волосы и дали с собой банку с витаминной маской.

– Вот увидишь, какая ты будешь красавица!

Ближе к вечеру, утомленные, мы устроились в ресторане одного из торговых центров, заказали легкий ужин, красное вино.

Тамара сидела напротив меня в красном свитере и джинсах, неузнаваемая, красивая, роскошная, рядом с ней на диванчике лежала новая шубка.

– Да ты красавица!

– Лариса, за что мне такое счастье? Я ведь никогда с тобой не расплачусь! Знаешь, это как в сказке, какой-нибудь волшебник дарит что-то необыкновенное герою, делая его счастливым, но намекает, что рано или поздно ему придется за все эти благодеяния расплатиться… Вот так и я.

– Глупости! Уже тот факт, что ты поверила мне, что не испугалась жить со мной под одной крышей, зная, что я… сделала со своим мужем… Это уже много, ты не находишь?

– Может, ты уволишь свою домработницу, Полину, и я возьму на себя все дела по хозяйству, уборке, готовке? Я все умею.

– Нет-нет, даже и не думай! Я так понимаю, что ты приехала в Москву по делам, вот и будем ими заниматься. Только ты не рассказала мне самого главного.

– Я знаю… Сейчас, дай-ка собраться с силами.

Тамара вздохнула, сделала несколько глотков вина и, откинувшись на спинку дивана, продолжила свой рассказ о поездке с сестрой Ниной в Москву.

– Мы сели на поезд и поехали в Москву. Сердце мое было неспокойно, я постоянно думала о Грише, о том, как он приедет ко мне…

– Но ты же не знала, когда именно он придет, я правильно понимаю?

– Да, все правильно. Просто я ждала его каждый день.

– И что было дальше?

– Утром мы прибыли в Москву, сели на такси и поехали куда-то за город, туда, где семь лет пробыла в плену моя сестра Нина.

Мы ехали, как мне показалось, довольно долго. И первое несоответствие я заметила тогда, когда машина остановилась чуть поодаль дома, того самого дома, в котором и проживала Нина. Но это оказался далеко не дворец, каким мне описывала его сестра, а просто хороший, добротный и современный дом, без особых излишеств. И охранников я что-то тоже не заметила.

– Нина, а где охрана?

– Должно быть, обедают или отлучились в туалет, не знаю… Да я вообще не удивлюсь, если окажется, что в этом доме живут уже другие люди…

– Как это?

– Да очень просто. Ведь избавились же они от меня. Может, Егор перебрался за границу с мальчиками. Или переехал в другое место. Сейчас мы все узнаем…

Я была в полном недоумении. Нина между тем довольно уверенно распахнула калитку, и мы вошли на территорию дома. Действительно, во дворе я заметила детский велосипед, игрушки, мяч…

Она резко обернулась, позвала меня. Видно было, что она сильно нервничает. Потом она на моих глазах достала из кармана ключи и открыла дом. «Давай проходи!» – нервно прикрикнула она на меня, и я последовала за ней.

В доме не было никакого стеклянного купола, о котором она мне рассказывала, не было и портрета, который семь лет тому назад произвел на нее такое впечатление. Я спросила ее о портрете.

– Какой еще портрет?

– Ну, тот, где изображена настоящая, убитая жена Егора!

– Так он его снял, давно уже. Он его раздражал.

– Я себе не так представляла этот дом…

– Заходи, быстро, пока нас никто не видел!

– Как у тебя оказались ключи? Ты же не помнишь, как попала в Саратов?

– Послушай, ты задаешь много вопросов, а у нас мало времени. Здесь в любую минуту могут появиться охранники, а может, и сам Егор… Ключи? Я взяла их в условленном месте, под крыльцом, просто ты не заметила…

Тамара сделала паузу. Лицо ее потускнело, словно тень прошлого легла на еще недавно такие веселые розовые щечки.

– Да я с самого начала подозревала, что в этой истории не хватает самого главного, – сказала я довольно безжалостно.

Тамара опустила голову. По щекам ее покатились слезы.

– И чего же? – спросила она, всхлипывая.

– Правдоподобности, вот чего! И что было дальше?

– Понятно было, что в доме на тот момент просто не могло быть детей. Дом-то был заперт до того, пока Нина не вставила ключ в замок. Какие дети? Однако все остальное присутствовало: дорогая мебель, ковры, вещи, шубы, украшения, деньги, все! Понимаешь, там словно кто-то создал все условия для того, чтобы Нина могла забрать все свое. Она открывала какие-то тайники, я помогала ей в этом, и если у нее не получалось что-то отпереть, она давала ключи мне, и отпирала я… И до последнего верила в то, что я ей действительно помогаю. До тех пор пока, войдя в детскую…

– Так детская все-таки была? – перебила я ее.

– Да, была! Нина показала мне альбом с фотографиями мальчиков. Да только среди этих фотографий я увидела и другую, при виде которой мне стало нехорошо, голова закружилась…

– Нет, не может быть… – от догадки у меня кожа покрылась мурашками. – Только не говори, что отцом этих детей был твой… Гриша…

Тамара закрыла лицо руками и разрыдалась.

– А ты уверена, что эта женщина, эта Нина была действительно твоей сестрой?

– Да, это моя сестра. Но если бы на этом все и закончилось… То есть, если бы она просто дала мне понять, что мой Гриша и есть отец мальчиков, что он – ее муж, мне бы и этого хватило… Поверь мне, Лара, я отступила бы. Вот просто бы выбежала из дома, и больше бы меня никто не видел. Ни Гриша, ни Нина…

– Так, стоп. Это что – чудовищное совпадение?

– Знать бы…

– Хорошо. Что было дальше?

– Она ударила меня чем-то тяжелым, и я потеряла сознание. А когда пришла в себя, в доме была полиция.

Тамара даже встала, словно ей невыносимо было сидеть без движения. Она обошла наш столик, затем вернулась на свое место, села. Посмотрела на меня.

– Нина сказала, что готова написать заявление… Что я ее ограбила. А у меня в руках на самом деле была большая сумка, набитая драгоценностями и деньгами! А на мне – ее шуба! По ее словам выходило, что она вернулась домой из Москвы, где оставила своих детей у подруги, которая должна была повести их в кукольный театр, вернулась и обнаружила, что дверь открыта, а в доме – «вот эта женщина», то есть я. Что сейф открыт, в нем нет ни золота, ни денег… Что она настигла меня в детской и ударила тяжелой детской машиной по голове… Меня отвезли в участок, где допросили. Я начала рассказывать им о том, что эта женщина – моя родная сестра Нина. Но мне не поверили, потому что никакая она не Нина, что все это я сочиняю на ходу, что у меня вообще не все дома… Я показываю им билеты, рассказываю, что Нина была у меня в Саратове, дома, что я не видела ее до этого семь лет, что она как бы погибла… Словом, несу всю эту чушь, а следователь просто смеется мне в глаза и крутит пальцем у виска.

– Она взяла другую фамилию?

– Да. И имя. Теперь ее зовут Мария Иванова.

– Очень оригинально. И все-таки, может, она не твоя сестра?

– Говорю же, моя! Это Нина!

– Но как такое могло случиться, что ее муж, Григорий, приехал в Саратов, заглянул в кафе, чтобы выпить, и увидел именно тебя, а ты пригласила его к себе? История удивительная. И подстроить все эти события, как мне кажется, просто невозможно. Судьба?

– Я не знаю.

– Но ты хотя бы пыталась защищаться? Связалась бы с Гришей. И он помог бы тебе. У вас же была такая любовь!

– У меня не было его номера телефона, во-первых. Во-вторых, если бы я после всего того, что рассказала о Нине, заявила бы следователю, что муж Нины-Маши – мой любовник, он вообще отправил бы меня в психушку.

– Да уж, это был бы перебор совпадений. Но что произошло на самом деле, ты хотя бы поняла? Разобралась?

– Думаю, что да. Гриша, муж Нины, которая за эти семь лет превратилась по каким-то своим причинам в Машу Иванову, стал погуливать, и Нина наняла, предположим, частного детектива, чтобы за ним проследили. Нине предоставили фотографии, где он входит в мой дом, в мой подъезд или даже в мою квартиру. Возможно, рядом с моей квартирой были установлены видеокамеры, которые запечатлели наши с ним бурные встречи, когда он звонит мне, я распахиваю дверь, выбегаю и бросаюсь к нему на шею… На видео могли быть запечатлены наши объятия, поцелуи, подарки… Может, и в квартире тоже были установлены «жучки» или что-нибудь в этом роде. Это мог сделать кто угодно. «Слесарь-сантехник», «телефонист», «мастер по установке кабельного телевидения», «газовщик»… Да мало ли кого мы впускаем в свой дом?!

От представленного я выматерилась. Подозвала официантку и попросила ее принести нам еще одну бутылку вина.

– Как все серьезно-то!

– Моя сестра просто билась за свою семью, за своих детей. Кто знает, как я вела бы себя в этой ситуации, если бы узнала, что мой муж влюблен по уши в другую женщину и все свое свободное время проводит в другом городе? Ведь, если судить по нашим отношениям с Гришей, свою жену он не любил. Ну не может человек, который любит женщину, так вести себя, полностью отдавать другой… Это же были просто сказочные отношения, и я где-то в глубине души надеялась, что наши встречи перерастут во что-то большее, что наступит тот день и час, когда Гриша объявит мне, что разошелся со своей женой и намерен жениться на мне. Да, я так думала. И не потому, что такая дура. Просто я чувствовала его любовь. Именно это и позволяло мне надеяться, что у нас с ним есть будущее. Если бы я почувствовала, что являюсь для Гриши всего лишь игрушкой, таким «развлекалово», я порвала бы с ним отношения, уж можешь мне поверить. Я легко расставалась со своими бывшими…

– И она, твоя сестра-авантюристка, придумала всю эту историю, чтобы выманить тебя в Москву и подставить, представляя тебя грабительницей, бандиткой?!

– Да! Больше того, она разбила себе нос и полила кровью свою одежду, чтобы представить все таким образом, будто бы это я первая ее ударила, а она вынуждена была защищаться, схватила с полу детскую железную машину и обрушила на мою голову… Вот, смотри, у меня даже шрам на голове остался…

Тамара, поднявшись из-за стола, подошла ко мне и, раздвинув на своей голове пряди волос, показала мне розовый шрам.

– Какая же она опасная! И что было потом, тебя посадили?

– Да, мне дали срок. Ничего-то я не смогла сообщить Грише, я просто покорилась судьбе, подумала, что сама во всем виновата…

– Какая глупость!

– Но меня же застали лежащей в чужом доме в обнимку с сумкой, полной награбленных вещей, драгоценностей и денег! И все мои объяснения походили на самый настоящий бред. Я подумала, что уж лучше я отсижу, чем меня поместят в психиатрическую клинику.

– Тома, ты ешь, ешь, закусывай… Вот, курочка… Хочешь еще салату?

– Но на этом история не закончилась. Ведь я не рассказала тебе самого главного. Гриша нашел меня. Я так понимаю, что он делал все возможное, чтобы облегчить мне мое пребывание в колонии. Меня там не трогали, с воли приходили посылки, много посылок, которыми я делилась со своими подругами-соседками по камере, а еще меня навещал адвокат, которого нанял Гриша. Поначалу я хотела от всего этого отказаться, но у нас там произошел один случай, короче, одну девушку порезали… Словом…

– Постой. Как это ты хотела отказаться? Ты что, больная?

– Я была сильно обижена на Гришу. К тому же я понимала, что у него семья, дети и все такое. Словом, я решила его забыть. А он… он рвался на свидания со мной. Ты не представляешь себе, чего мне стоило от них отказываться!

– Ты точно больная… Обижена на Гришу. А он-то в чем виноват? Это он, что ли, подставил тебя? Да скорее всего так и было, как ты предполагала: он собирался развестись с твоей сестрой, и она это почувствовала, поэтому и начала действовать. Другое дело, почему он не вмешался до суда, не пришел к следователю, не объяснил ему все?

– Понимаешь, если бы не его активные действия после суда, когда я была уже в колонии, я могла бы предположить, что он просто ничего не знал. Но, с другой стороны, как мог муж не знать, что его жена написала заявление в полицию, что их дом ограбили? Как это можно скрыть?

– А я знаю, как. Они вообще к тому времени могли жить раздельно! Вот как! Ты же сама говоришь, что когда вы приехали, дома никого не было, да и потом тоже никто не объявился, я имею в виду, муж… Это неестественно, понимаешь? Она не могла не позвонить мужу и не сообщить об этом.

– Но он мог быть в командировке, к примеру, в том же Саратове, он мог в это время стоять под моей дверью и звонить, звонить…

– И что было потом? Ты отсидела весь срок?

– Нет, мой адвокат, вернее, адвокат Гриши писал разные ходатайства, словом, работал в том направлении, чтобы меня освободили досрочно, и меня освободили. Но перед этим примерно за полмесяца перевели почему-то в Вольск, в другую колонию…

– Почему? А эти «товарищи», твой адвокат и Григорий, они знали об этом?

– Уверена, что нет. Потому что, оказавшись там, я наконец поняла, что такое находиться в тюрьме, не имея покровителей, остаться одной, совсем одной… У меня сразу отобрали все теплые вещи, деньги, все то, что у меня было… Да я там голодала!

– Скажи спасибо своей сестричке!

– Да я все понимаю…

– Думаю, что в этой, другой колонии, в Вольске, тебя вообще должны были убить или покалечить. Просто не успели, ты вышла… Да тебе повезло! Ты, можно сказать, в рубашке родилась! И что потом?

– Ничего. Я вышла, подышала немного свежим воздухом, помылась в Саратове в общественной бане, купила билет до Москвы и села на поезд, где, собственно, и встретила тебя.

– Да уж… Ну и история! И что ты намеревалась делать? Кого искать? Гришу? Сестру?

– Гриша… Понимаешь, когда мы только начали с ним встречаться, я не могла не понимать, что он скорее всего женат, но это все было каким-то далеким, как бы не имеющим ко мне отношения, понимаешь? А когда я увидела фотографии, где он с мальчиками, и поняла, как он им нужен… У них семья, семья! И пусть они живут… К тому же Нина – моя сестра. Уверена, что она натерпелась за все эти годы, до того, пока не встретилась с Гришей. Иначе зачем ей было менять имя? Может, попала в историю, скрывалась… Она такая…

– Так зачем ты приехала в Москву?

– Хотела увидеть Нину, поговорить. Ведь пока я сидела, она продала мою квартиру, мне адвокат сказал. Нина связалась с какими-то «черными» риелторами, которые продали мою квартиру… Словом, теперь я без жилья.

– А ты думаешь, что твоя сестра впустит тебя в свой дом?

– Пусть вернет мне квартиру.

– Ты серьезно? Да она прирежет тебя, Тома. Пристрелит. Наймет кого-то, чтобы тебя убили. Ты живешь в каком-то вымышленном мире и ничего не знаешь о реальности… И это после всего того, что тебе пришлось вынести в тюрьме! Ты еще не ощутила на своей коже степень человеческой подлости?! Твоя родная сестра, узнав, что ее муж является твоим любовником, заманила тебя к себе домой и выставила грабительницей, бандиткой! И посадила тебя! Причем сделала все так продуманно, что даже ее муж, твой Григорий, ничего об этом не узнал и, возможно, не знает до сих пор! Это она писала заявление в полицию, ходила к следователю, в прокуратуру, присутствовала на суде, а ее муж, я думаю, ничего об этом не знал. Иначе твой адвокат рассказал бы тебе об этом. Твоя Нина – очень опасная. И зачем тебе встречаться с ней, чтобы она увидела, что ты жива и здорова и что снова представляешь угрозу ее семье?

– Но я не могу вот так все оставить… Я должна что-то предпринять, я должна поговорить с ней.

– Нет, Тамара. Я не позволю тебе встречаться с ней. Это все равно что позволить убить тебя. Я уверена, что за твоей Ниной стоят люди непростые, обладающие большими возможностями, связями. У нее наверняка есть покровители, скорее всего мужчины из ее прошлого, из, как ты и предполагаешь, криминального прошлого. Именно эти люди и помогли ей посадить тебя, а потом, уже перед самым освобождением, и перевести в другую колонию, где с тобой должны были расправиться, да только не успели.

– Так что делать-то?

– Мы найдем человека, профессионала, который займется твоим делом. В первую очередь мы соберем всю информацию о семье твоей сестры. Кто она, чем занимается, кто ее муж, я имею в виду, чем занимается, вообще его биографию, разве тебе не интересно?

– Не знаю… Мне будет больно.

– А сейчас тебе не больно? И вообще, почему ты должна его отдавать Нине?

– Я уже объясняла. У них семья.

– Послушай, хватит играть в порядочность и доброту, эти качества, как выяснилось на твоем примере, приносят беду…

– Лара!

– Что – Лара?! Человек, проживая жизнь, пытается вывести какие-то закономерности, чтобы не набивать себе шишки за одни и те же ошибки, понимаешь? Ты думаешь, в моей жизни не было ничего такого, из чего я бы не сделала такие выводы? Думаешь, я всегда была такой циничной и злой?

– Лара, что ты такое говоришь? Да ты – ангел! Думаю, что ты и мужа своего убила случайно, по неосторожности… Или же он был настоящим монстром! Я же вижу, что ты за человек, ты не способна на настоящее, жестокое убийство. Я в этом уверена, иначе и не осталась бы с тобой. К тому же я вижу, как ты относишься ко мне… Или это какая-то игра?

Я увидела, как Тамара побледнела, губы ее задрожали, я бросилась к ней и обняла. В порыве чувств я принялась целовать ее руки. Представляю, как я выглядела со стороны.

– Это не игра, не игра, поверь мне… – твердила я, уже оторвавшись от нее и вернувшись на свое место. Я закрыла лицо руками, потому что мне было стыдно за то, что я подвергла ее такому испытанию. Она ведь на самом деле могла поверить в то, что я – настоящая преступница. И у нее были бы на это основания – я-то ей не рассказала о себе ничего! Только несколько раз повторила ей, что убила мужа.

– Нет, не игра… Я на самом деле хочу тебе только добра.

Она смотрела на меня, сощурив глаза, словно приглядываясь ко мне внимательнее, пытаясь увидеть что-то такое, чего она не замечала прежде. Возможно, огонь зла, предательства, искры жестокости.

– А ведь я о тебе совсем ничего не знаю. История с моей сестрой, которую я рассказала и которая тебе с самого начала показалась неправдоподобной, мало чем по неправдоподобности отличается от того, что происходит со мной сейчас. Я выхожу из тюрьмы и оказываюсь в одном купе с тобой, с женщиной, которая внезапно берется помочь мне, оказывает покровительство… А что, если ты и Нина…

– Нет! – вскричала я. – Глупости! Ты что, с ума сошла! Я не знакома с твоей Ниной, и в поезде мы оказались случайно!

– Что вам еще от меня нужно? Хотите меня убить, чтобы я не встретилась с Гришей? Или завалить подарками, усыпить мою бдительность, чтобы потом… Что вы потом собирались со мной сделать? За что?

Я снова бросилась к ней, обняла и крепко сжала ее в кольце своих рук.

– Успокойся… Все, все… У тебя истерика, это нормально. Когда-то же ты должна была дать выход своим чувствам. Я с тобой. Поняла? Я всегда буду на твоей стороне. Я бы предложила тебе вообще забыть эту Нину и начать новую жизнь. О жилье можешь не беспокоиться, ты можешь жить у меня хоть всю жизнь, я буду только рада… Могу и купить тебе квартиру, это не вопрос. Но ты очень похожа на меня, а я бы не оставила все это вот так, не отомстив, не выяснив… Ну? Ты успокоилась? Господи, да у тебя же зубы стучат… Что я наделала? Чего наговорила лишнего? Но я и теперь могу тебе повторить, что твоя Нина – тварь редкостная. И что ее нужно наказать. Но уж никак не встречаться с ней для душевной беседы. Она тебе сыпанет в кофе отраву. Я даже не удивлюсь, если выяснится, что она – больной человек.

Томочка затряслась, словно внутри ее заклокотало накопившееся горе:

– Лара, но она же моя сестра! Мы же с ней вместе росли, хоть она и старше меня была! Мы с ней картошку ели из одной сковородки, спали под одним одеялом, когда в квартире трубы зимой прорвало, и было холодно, как на улице… Мы с ней, я считала, родные люди! Я бросила все и поехала вместе с ней, чтобы спасать ее, вызволять ее сына, мстить за ее плен какому-то там Егору… А она все это выдумала, выдумала!

Мне пришлось увести ее из кафе, мы вернулись в машину и поехали домой.

Дома я дала ей успокоительных капель и уложила в постель. Сидела рядом, держа ее руку, и пыталась успокоить.

– Ты не переживай, ведь у тебя есть я. И хотя ты пока обо мне мало что знаешь, поверь мне: я – вполне нормальный и, главное, адекватный и не подлый человек. Просто так сложились обстоятельства… Думаю, ты догадываешься, что я не всегда была такой богатой. Мне кажется, что мое плебейское происхождение и воспитание написаны у меня на лице. У меня всего-то десять классов образования и курсы парикмахера. Конечно, я не москвичка, я приехала из Тамбова, была дочерью шофера и продавщицы. Влюбилась вот, как твоя сестра Нина, сбежала из дома, поехала на «КамАЗе» с парнем в Москву, жила в общежитии, потом в коммунальной квартире, но уже с другим парнем, кое-как закончила курсы, работала в салоне красоты в Выхино, затем снова роман, закончившийся очень плохо, я влезла в долги, взяла кредит для этого идиота… Словом, сама во всем виновата! Но у тебя – другое дело. Ты уж точно пострадала без вины. А это значит, что ты должна отомстить. Но очень осторожно, аккуратно. Как? Надо хорошенько все обдумать.

Я, как могла, успокоила ее. Жаль было, конечно, что день заканчивался так грустно. А ведь я старалась поднять ей настроение. Но, видимо, ни покупки-подарки, ни мое присутствие и участие не смогли смягчить, уменьшить ее боль, ее прозрение после восемнадцати месяцев раздумий и явно фантастических планов, связанных с ее возвращением в нормальную жизнь.

– Лара?.. – Она вдруг поднялась на постели и устремила долгий задумчивый взгляд куда-то мимо меня. – А что, если та встреча… с Гришей, там в баре… была не случайной?

– Как это? – не поняла я.

– Ладно… – Она выдохнула, обмякла и снова легла. – Забудь. Глупость все это, как ты говоришь…

13. Маша. Январь 2015 г.

Хозяина у этого чердака не было, а потому я заняла его, как занимают чужие города, страны, как захватчица. Но тихая такая, не скандальная и вообще тайная. Я никому не собиралась причинять зла, не претендовала на право собственности, мне от этого холодного и жуткого чердака нужно было лишь одно: чистое окно.

Конечно, кто-то подумает, что я сошла с ума, но на самом деле я вполне здорова. Просто считаю, что каждый человек имеет право на счастье. Другое дело, что счастье у всех разное. Кому-то нужно одно, кому-то другое. Мое счастье заключалось (за неимением большего), вот в этом окне, из которого хорошо просматривались окна квартиры, в которой протекала, проходила, проплывала жизнь человека, которого я люблю.

Любовь, пожалуй, это сумасшествие. Отрава. Думаю, это и есть самый настоящий наркотик, без которого не можешь. Твой организм, твоя кровь, твои губы ищут именно этот вкус, именно эти ощущения, запахи, прикосновения, звуки голоса. В моей голове большая часть мозга была порабощена этой отравой и постоянно требовала подпитки, хотя бы звучания его имени. Думаю, что нередко прохожие, находящиеся поблизости от меня, могли слышать, как я произношу его имя: Гриша. Сладкое слово – Гриша. Мягкое и вместе с тем какое-то наперченное, острое.

Думаю, что ничего этого не случилось бы, если бы я не поцеловала его тогда там, на кухне. Отравленная, пьяная от этого поцелуя, я (с сорванной крышей!) назначила ему встречу в саду. Ночью. Как в дурацком старинном романе. И, что самое удивительное, он пришел! И уж как мы с ним оказались на траве, я и сама уже не помню. Как-то само все вышло.

Может, у него просто давно не было женщины, а тут я подвернулась. Может, на него так подействовали мои духи, я слышала, что и такое случается. Или (а почему бы и нет?) он просто захотел меня, как животное. То, что в тот момент я никак не ассоциировалась у него с той Машей, которую он видел часто и воспринимал исключительно как жену друга, было абсолютно точно. Да он мог даже и не разглядеть моего лица, и просто протянул руки и обнял меня, теплую, податливую, переполненную желаниями. Ну и еще мои губы, ведь я не целовала его губы, а пила их, как вино, как сладкую воду. Ни к кому в жизни я не испытывала столь сильного влечения, как к нему. Я не знаю, чем это можно еще объяснить, если не любовью. И не помню, когда это началось. Быть может, в первый же день, когда мы только познакомились? Как соседи? Я посмотрела на него и утонула в его синих глазах. Переведя взгляд с него на Лиду, почувствовала, как сердце мое начинает биться, бурно протестуя, что рядом с таким мужчиной находится такая женщина. Она же вообще никто, ноль. Неинтересная, некрасивая, неумная, простая, как вязанка дров.

Муж и жена, они принадлежат друг другу. И у каждого из них есть право собственности на другого. Это хоть и не прописано в документе о браке, но подразумевается. Иначе зачем брак, эти свадебные поцелуи, скрепленные подписями и печатями?

Вот и Гриша тоже принадлежал по закону этой Лиде. И она могла пользоваться им, как ей хочется. Могла, к примеру, закинуть на него ногу во время сна. Могла в любой момент подойти и обнять его, поцеловать. Или провести ладонью по волосам, губам.

Мне надо было ее убить, чтобы он остался, наконец, один. Но все разрешилось само собой, когда в ее жизни появился другой мужчина. И хотя для меня это было большим благом, ведь теперь ее почти не бывало дома, и я точно знала от общих знакомых, что с тем мужчиной у нее серьезно, и она собирается разводиться с Гришей, чтобы выйти замуж за этого старика, мне все равно была невыносима мысль, что Лида пренебрегла Гришей. Что он в ее глазах сильно проигрывал, раз она решила бросить его и связать свою жизнь с другим мужчиной. Как она не понимала своего счастья? Как она могла так поступить?

Наступил момент, когда она окончательно ушла. Приехала, забрала свои вещи, распрощалась с Гришей и уехала. Мы с Денисом наблюдали это из окна, и у меня сердце в груди сжималось, когда я пыталась представить себе, что испытывает он.

Он стоял на крыльце, такой брошенный, одинокий, что я чуть было не выдала себя. Сдержалась. Не выбежала из дома, чтобы подняться к нему, обнять. И здесь мне повезло. Денис, вероятно предположивший то же, что и я, что Грише сейчас очень плохо, едва машина нового возлюбленного Лиды скрылась за поворотом, сказал мне:

– Пойду, позову его к нам в гости. Ты как, милая, не против?

– Хорошо, я приготовлю что-нибудь вам…

Я старалась ответить ему равнодушно, хотя внутри я ликовала, я радовалась, как никогда! Сейчас Денис приведет Гришу, и у меня будет возможность накормить его, а если повезет, и прикоснуться к нему. Я буду смотреть на него, слушать его голос, разговаривать с ним. Может, глядя на меня, он вспомнит нашу ночь в саду, как нам было хорошо… Возможно, захочет повторения, но не в саду, а у него дома, где нам уж точно никто не помешает.

Меня слегка потрясывало от волнения, когда я накрывала на стол. Я была уверена, что Денис вернется с Гришей. И я не ошиблась. Едва услышав их шаги, я почувствовала слабость в коленях и опустилась на стул. Руки мои продолжали нарезать колбасу и раскладывать кружочки на тарелке. На столе уже стояли другие закуски, и я, готовясь встретить Гришу, представляла себе за столом только нас двоих.

Страшная, черная мысль накрыла меня с головой, когда в какую-то долю секунды я увидела распростертого на полу Дениса с простреленным виском. Сама не знаю, откуда вдруг взялась эта картинка. В нарисованные моим явно нездоровым мозгом картинки занесло еще одну, с занавешенными зеркалами…

Мне даже пришлось тряхнуть головой, чтобы эти подсказанные мне моей любовью сцены смерти Дениса исчезли, растворились в уютной реальности кухни. Почему именно смерть? Он может просто уйти из моей жизни. Скажем, влюбиться в кого-нибудь. Вот только эта «кто-нибудь» должна быть ручной, своей… Бредовые, фантастические идеи просачивались в мой мозг и, находя там укромные, тайные уголки, сворачивались и засыпали до поры до времени…

А еще лучше, чтобы он изменил мне, не по любви, конечно, а так, по пьяни, по настроению, со злости… А я бы об этом узнала и прогнала его. Вот это было бы наилучшим для меня вариантом. Денис, на которого я обрушила бы все свое презрение и обиду, ушел бы от меня, как побитая собака, предварительно оставив мне дом, детей и пообещав нас содержать. Представляя себе сцену его ухода, я видела даже эту «побитую» собаку с лицом Дениса, обрамленным длинными ушами коккер-спаниеля. Да, еще немного скупых мужских собачьих слез не помешало бы…

…Они вошли, оба, два друга, два близких мне человека. И сердце мое переполнилось радостью. Однако я не должна была своим сочувствием унизить Гришу.

– А… Сосед! Привет! А мы тут как раз обедать собираемся. Очень хорошо, что ты пришел! Садись!

Не скажу, чтобы он выглядел подавленным, расстроенным или грустным. Скорее растерянным, озабоченным.

– Уехала Лида, – сказал он, обращаясь ко мне, из чего я поняла, что он уже поставил об этом в известность Дениса.

– Как… совсем? – Я засуетилась, доставая из холодильника бутылку водки.

– Ну да, совсем… Мы разводимся… Раньше надо было, но мне все некогда было…

Мы в тот вечер много выпили. И хоть закуски было много, опьянели сильно. Денис, расслабившись, включил громкую музыку и пригласил меня танцевать. Я, чтобы как-то занять гостя, достала из книжного шкафа альбом с фотографиями, предложила ему посмотреть.

Мальчики мои притихли в своих комнатах, увлеченные компьютерными играми. Думаю, они были рады, что их родители заняты и не третируют их своими приказами немедленно выключить компьютер и заняться чем-нибудь полезным.

Мы с Денисом лихо отплясывали рок-н-ролл, я кружилась, и моя короткая клубная юбка кроваво-красного цвета, которую я успела надеть незадолго до наших пьяных танцев, кружилась словно помимо меня, словно поддуваемая снизу ветром, позволяя сидящему на диване Грише видеть мои обтянутые колготками стройные ноги и бедра.

Так грубо я еще никогда никого не провоцировала, не соблазняла.

Мой план был прост и груб: напоить Дениса и уединиться с Гришей. Первый пункт мне удался без труда, и вскоре мой муж уже крепко спал, похрапывая, на супружеском ложе – в джинсах и свитере. Я не рискнула раздеть его, чтобы ненароком не разбудить.

Второй пункт мне не удался. И виновата в этом была только я. Кто бы мог подумать, что Гриша с таким интересом начнет разглядывать наш альбом.

– Кто это? – спросил он, когда я, освежившись после танцев в ванной комнате, вернулась в гостиную и бухнулась рядом с ним на диван.

Он разглядывал фотографию, которую я прихватила с собой, сбегая сто лет тому назад из дома. Сама не знаю, зачем я это сделала. Никаких особых теплых чувств я никогда не испытывала к моей сестре. Но это фото было настроенческим, удивительным, солнечным. Моя юная сестрица Тома была запечатлена в тот миг, когда легкое и стройное тело ее, подхваченное качелями, оказалось наверху: длинные босые ноги в веере черной короткой юбки-клеш. И над всем этим прекрасным безобразием ее сияющее улыбкой лицо с огромными глазищами в облаке темных волос.

Не видя смысла лгать, тем более что я и Денису в свое время показала сестру, оговорившись на всякий случай, что мы с ней не общаемся, я ответила Грише:

– Это моя сестра, Тамара.

– А я и не знал, что у тебя есть сестра, – он продолжал рассматривать снимок, после чего вдруг извлек его из пластикового кармашка альбома и поднес к свету. – Совсем на тебя не похожа.

– Она на папу похожа, а я – на мать.

– Она здесь живет, в Москве?

– Нет, в Саратове.

– Старше или младше?

– Младше. Но мы с ней не общаемся.

– Чего так? – Он разговаривал спокойно, только брови его чуть приподнялись в вопросе. И разговаривая, он ни разу не взглянул на меня.

– Характерами не сошлись.

– А… – Он улыбнулся, вертя фотографию, словно надеясь, что перевернув ее, он заставит юбку-клеш задраться еще выше, обнажая все Томкины недоспелости. – Обычно так говорят о супругах.

Он, наконец, повернулся ко мне и посмотрел в глаза.

– Надо же, родные сестры и такие разные. Вот ничего общего. Она могла бы стать киноактрисой.

– Как это? Что ты такое говоришь? Хочешь сказать, что мы такие разные, что она красотка, а я…

– Да нет, я о другом. Черты лица. Машенька, успокойся, ты очень красивая девушка, и ты это знаешь. Просто вы очень разные.

Он улыбнулся мне, и я прильнула к нему, обняла.

– Мне надо сказать тебе что-то, – сказал он мне на ухо доверительным шепотом.

– Слушаю тебя, – я закрыла глаза в ожидании важных для меня слов. – Смелее!

– Машенька, мы с тобой должны забыть обо всем, что между нами было. Понимаешь?

Мне в лицо словно плеснули кипятку.

– Я развелся, это так, но это еще ни о чем не говорит. Понимаешь?

– У тебя кто-то есть?

– Мне пора. – Он резко поднялся, даже не понимая, что этой самой резкостью оскорбляет меня.

– Подожди… – Я попыталась уцепиться за его руку, схватила за мизинец, но он высвободился. – Не надо. Говорю же – ничего не было. У вас семья. А Денис – мой друг.

– Что же ты раньше не вспомнил об этом, там, в саду?

Ох, не должна была я этого произносить. Это получилось грубо, пошло.

Гриша, не оборачиваясь, поднял правую руку вверх, такой свойский прощальный жест, отмашка, и вышел из комнаты. Потом раздался звук захлопываемой входной двери. И все.

Я бросилась на кухню, выключила свет и приблизилась к окну, чтобы увидеть, как он переходит улицу и скрывается за дверью своего дома.

Что я сделала не так? Почему он не захотел продолжения наших отношений? Испугался, что Денис узнает? И что? Мало ли таких историй.

Или же он просто равнодушен ко мне, не хочет меня.

Я видела, как в его доме зажегся свет в кухне и гостиной. Значит, спать он пока не собирается. Решил осмыслить случившееся? Уход Лиды? Но это не стало для него новостью. Все было решено уже давно.

Весь вечер показался мне глупым, стыдным. Алкоголь, дурацкие танцы, мое желание раздразнить Гришу, соблазнить… А Денис? Он что, слепой? Разве он ничего не понимал, когда мы вытанцовывали с ним на глазах у его лучшего друга? Почему он так уверен во мне? Дурак.

Все, все было глупым, откровенно глупым. А я выглядела полной дурой.

Семья идиотов.

Я задернула шторы и включила свет. Жизнь продолжалась, надо было мыть посуду, приводить в порядок кухню.

Я собрала грязные тарелки и фужеры, уложила в посудомоечную машину. Прибралась и пошла в спальню. К моему удивлению, Денис, раздетый, крепко спал под одеялом. Значит, проснулся, разделся, и все это сделал на автопилоте. Завидное качество.

Утром следующего дня я приготовила завтрак, позвала мальчишек, Дениса. Омлет, какао, поджаренный хлеб. Работающий телевизор, голоса детей, шум воды в кране, звяканье посуды, и вот среди всей этой какофонии звуков я задала мужу вопрос, который должен был прозвучать нейтрально, а потом и вовсе утонуть в утренней суете:

– Мы вчера с тобой так старались, чтобы развеселить Гришу, а у него, по-моему, и так все в порядке. У него кто-то есть?

Денис, намазывая масло на тост и не глядя на меня, весело ухмыльнулся, словно ему было что-то известно.

– Вот правду говорят, что чужая душа – потемки. А уж у Гришки-то и подавно. Я подозреваю, что у него действительно кто-то есть, но он все это тщательно скрывает.

– Вот как? Интересно… Денис, молока?

– Нет, Машенька, спасибо.

– А чего ему скрывать-то, он же свободный.

– Вопрос. Но он точно влюблен. Не ходит, а летает. И все свободное время проводит уж точно не здесь, не в Чиверово. Да и не в Москве. Может, в Питере. Он сам проговорился как-то, что был в музее Набокова в Питере, что решил перечитать Набокова, что считает его гением и все такое. Конечно, у него и дела там, я знаю, он открывает дочернее предприятие, вот, может, он в Питере и познакомился с кем-то. Но женщина у него точно есть…

Я хотела уже закрыть ему рот, хотела, чтобы он замолчал, потому что слушать его было невыносимо, но его словно прорвало:

– Представляешь, зашел к нему как-то, а у него на столе духи, еще какие-то коробки, свертки. Он тут же все быстро убрал, покраснел. Я же не дурак, сразу понял, что это не для Лиды… Попытался у него что-то узнать, но он ушел от ответа, анекдот какой-то рассказал, словом, говорю, ушел…

– А ты набрался вчера – по самые уши! – нервно хохотнула я, чтобы перебить этот поток глупостей.

– Ох, да, извини… Не знаю, как так вышло. Неудобно получилось. Не думаю, что Денис обиделся. Он же не дурак и понял, что мы все знаем и пригласили его, чтобы поддержать… Как он, кстати?

– Да ничего, нормально. Выпил тоже, но не много. Думаю, мы его шокировали нашими танцами.

– Да брось ты, он нормальный мужик. Другое дело, что ему не было так весело, как нам. Может, и не стоило так веселиться… Но, с другой стороны, мы же и хотели его развеселить, чтобы он хоть на время забыл о своих проблемах.

Во время нашего разговора дети шумно обсуждали каких-то вампиров, воинов и волшебников, очередной раз убеждая меня в том, что они давно уже живут в каком-то своем, фантастическом, компьютерном мире. Вот только хорошо это или плохо, я в тот момент понять не могла, но чувствовала, что втайне пользуюсь этой детской увлеченностью, позволяющей мне заниматься собой и, что немаловажно, надолго отлучаться из дома.

– Знаешь, я не думаю, что уход Лиды для него проблема. Тем более что она ушла от него как бы давно, просто растянула свой уход на долгие месяцы, словно испытывала его терпение. Да и вообще, о какой проблеме ты говоришь, если у него есть любовница?! Ты только что сказал.

Произнося слово «любовница», я почувствовала, как даже мой голос изменился, ослаб, осип. Я боялась представить себе другую женщину, кроме Лиды, рядом с моим Гришей.

– И правда! Ладно, Маша, мне пора. Спасибо за завтрак.

Мальчики тоже повыскакивали из-за стола и бросились надевать свои куртки – Денис каждое утро отвозил их в школу.

Спустя несколько минут в доме стало тихо. Я подошла к окну – моросил дождь, небо над деревней налилось лиловатой серостью. В такие дни не хочется выходить из дома. Но я знала, что выйду. Знала, что в сером плаще мужа и в его шляпе перебегу дорогу и спрячусь в кустах сирени, росшей прямо возле калитки Гришиного дома. А потом, улучив момент, когда на улице не будет ни души, открою калитку и войду во двор. Обойду дом и влезу в него через окно в ванной комнате, что на первом этаже. Я сама, собственными руками открыла это окно три дня тому назад, когда мы с Денисом навещали нашего соседа, играли в карты. Этой ванной семья почти не пользовалась, я знала об этом еще от Лиды. А это означало, что в нее никто и не заглядывал. Вот поэтому из всех помещений в доме я выбрала именно это и перед самым уходом незаметно зашла туда и приоткрыла окно. Конечно, оно располагалось довольно высоко, но если подставить бочку для стока дождевой воды и забраться наверх, то проникнуть в дом не составит никакого труда. Тем более что задняя часть дома, где расположено окно, закрыто от всех садом.

Этот план я вынашивала долгие месяцы, с тех самых пор, как познакомилась с семьей Соболевых.

Поначалу он казался мне невозможным по очень простой причине: Зоя, домработница! Создавалось впечатление, что она находится в доме круглосуточно. Кроме того, насколько я поняла, эта дама испытывала к Грише большую симпатию и скорее всего тоже настраивала его против Лиды. А потому переживала за него и старалась как можно чаще бывать в доме, ухаживать за горемычным, готовить ему еду, гладить рубашки, играя со своим воображением в сложную и затейливую игру под названием «Если бы я была его женой». Однако незадолго до окончательного расставания с Лидой он рассчитал Зою, прокомментировав это событие одной фразой: «Все равно скоро уеду». На вопрос Дениса, куда уедет и как скоро, он ответил: «В Москву». Вот поэтому, чувствуя, что перемены в его личной жизни приведут и к более серьезным переменам и, быть может даже, продаже дома, я решила действовать.

Влюбленный мужчина – романтичный, рассеянный, одержимый, немного безумный. Нельзя было допустить, чтобы он продал дом. Возможно, это решение было продиктовано ему новой любовью, новой женщиной. Вот поэтому моей главной целью было узнать, кто она, как зовут, где живет, чем занимается. Опасна ли она для меня или нет. Как узнать? Самое простое – забраться в дом и попытаться найти ее следы, признаки появления в жизни Григория этой таинственной женщины. Хотя я и так чувствовала, что она, как и предположил Денис, живет далеко, возможно, даже в Питере. Иначе что мешало бы Грише привезти ее сюда?

Я легко пролезла в окно ванной комнаты, вышла в холл и принялась осматривать дом. Запах, запах дома меня околдовал, у меня было такое ощущение, будто Гриша где-то рядом, за стеной, за дверью, ходит за мной по пятам. У каждого дома есть свой запах. Этот же пах сладким сухим деревом, лимоном, горьковатыми духами. Очень приятный, теплый запах. В таком доме хочется остаться. Я бы все отдала, чтобы так и было. Даже детей своих оставила бы Денису. Говорю так, потому что никто никогда об этом не узнает. О той цене, которую я готова была заплатить за счастье жить с любимым мужчиной. Да, это стыдно, но это правда.

Путешествие по дому заняло у меня больше двух часов. Я разглядывала каждую вещь в этом доме, прикасалась руками к предметам, до которых дотрагивался и которыми пользовался мой любимый. Лежала на кровати, на подушке, которая хранила запах его волос. Даже допила глоток кофе из его чашки. Заворачивалась в его еще влажное от утреннего душа полотенце, целовала его свитер… Я медленно, но верно сходила с ума, все еще продолжая искать следы присутствия в его жизни женщины.

Но не находила. Никаких подарков, украшений, духов, конфет. Вероятно, либо женщины у него еще не было, либо он просто не успел еще ничего для нее купить.

Я бы и ушла из дома успокоенная, если бы не решила включить компьютер. Кто знает, а вдруг компьютер не защищен паролем?

И когда он открылся и я увидела «рабочий стол» с иконками, которые готовы были подчиниться любому моему движению мышкой, мне стало даже не по себе – настолько задачка оказалась легкой.

И только странное чувство тревоги и дискомфорта помешало мне насладиться моей удачей: за рябью цветных иконок на экране я увидела знакомые смеющиеся глаза, долгую линию голой ноги, облако темных волос… Фотография во весь экран! Нет, этого не может быть! Откуда на рабочем столе Гришиного компьютера фотография Тамары?

Кровь бросилась мне в голову, у меня даже брови заломило! Нет, нет… Я брежу? У меня галлюцинации?

Я несколько минут внимательно смотрела на фотографию моей сестры на экране. Это была моя Тамара. Красавица Тамара. Этот снимок мог бы украсить любую фотовыставку – настолько был удачен, прекрасен! И она была прекрасна, прелестна, застывшая между отрочеством и юностью, такой свежий бутон молочной спелости…

Как это возможно? Ведь еще несколько часов назад я своими глазами видела, как он рассматривает ее снимок в нашем семейном альбоме, а сейчас он занимает центральное место в его зрительном ряду. Это, конечно же, не случайный выбор компьютерных обоев. Это и не обои, это женский портрет…

Не помню, как я оказалась дома, схватила с дивана альбом, который не успела поставить на место, и принялась листать его в поисках фотографии. И когда я увидела ее, мне и вовсе стало нехорошо. Первая моя мысль была, что Гриша похитил понравившуюся ему фотографию и замостил ею свой рабочий стол компьютера! Сейчас же вырисовывалась совершенно другая картина, ситуация. Быть может, он оттого с таким интересом и разглядывал фотографию в моем альбоме, что прежде она появилась в его жизни каким-то другим, фантастическим способом! Или… он знаком с Тамарой?!

Или же все гораздо проще и невиннее. Интернет! Тамара могла разместить в Интернете свое фото, и Гриша случайно увидел его, обратил внимание, скопировал снимок. А вчера пришел к нам, увидел эту фотографию в нашем альбоме и заинтересовался…

Денис. Он может что-то знать. Но я не могла ему позвонить и спросить его об этой фотографии. Он бы не понял. Удивился. Какое мне, спрашивается, дело до Гриши. И вообще, я же не могла ему сказать, что видела эту фотографию в Гришином компьютере. Все глупо, глупо и непонятно!

Я позвонила Вику.

– Нам нужно встретиться, – сказала я.

И спустя несколько дней благодаря Вику я уже точно знала, что новая пассия Гриши – Тамара. Моя положительная до скрежета зубовного сестра, по мнению мамы, – образец для подражания.

– Вик, она должна исчезнуть, – сказала я и рассказала ему свой созревший в болезненном тумане бессонных ночей план.

…Чердак. Сейчас у меня есть только этот чердак с окном, выходящим на его окна. И я смотрю на них часами. Кто может у меня отнять эту малость? Да никто. Если только они не встретятся и он по каким-то своим, личным причинам не покинет эту квартиру. А он может, он легкий на подъем, я-то знаю…

14. Тамара. Январь 2015 г.

Она говорила с кем-то по телефону, после чего вернулась на кухню бледная, с испуганными глазами, словно ей только что сообщили о смерти близкого человека. Еще четверть часа тому назад мы с ней завтракали, слушали новости и комментировали их, переживали за убитых на Украине мирных жителей, говорили о падении рубля, да много о чем говорили, пока не раздался телефонный звонок, и Лариса, взглянув на дисплей своего телефона, не выбежала из кухни. И вот вернулась – сама не своя.

– Лара? Что случилось? Война? – это было первое, что пришло мне в голову. Очнувшись от своих невеселых мыслей, Лариса быстро отреагировала на мой вопрос, трижды сплюнув через плечо:

– Что ты такое говоришь?!

– Да у тебя такое лицо…

– Не обращай внимание, – на губах ее появилась искусственная улыбка, которая так не шла ей. – Все в порядке.

– Лара! Мало того, что ты мне так ничего и не рассказала о себе…

– Я рассказала! Вчера!

– Ты знаешь, что я имею в виду.

– Да понимаю я все… Обязательно расскажу. Да там и рассказывать нечего: встретила мужчину, в годах, очень богатого… Вышла за него замуж, но прожила в браке недолго, он оказался негодяем, слишком опасным человеком, вот я и приговорила его… Все, на сегодня хватит!

Она резко выставила руку ладонью ко мне, как бы останавливая готовые обрушиться на нее вопросы.

– Ладно-ладно, успокойся… Главное, что нет войны, ведь так? – Слова мои прозвучали помимо воли саркастически. Понятное дело, что я была раздражена тем охлаждением, которое возникло между нами после ее телефонного разговора с неизвестным мне человеком.

– Завтра я приготовлю сырковую массу, с изюмом, хочешь? – так же мрачно и почти ультимативно произнесла она, еще не успев остыть от своего раздражения.

– Да готовь, что хочешь. – Я отодвинула от себя чашку с недопитым кофе и поднялась со своего места. Сложила салфетку на столе и молча, не оборачиваясь, вышла из кухни. Отправилась к себе в комнату, легла на кровать и укрылась пледом, словно желая таким образом отгородиться от надвигавшегося на меня неприязненного отношения ко мне Ларисы.

Я знала, что она последует за мной. Сколько раз так уже было! Я была нужна ей, а она – мне. Мы должны были как-то уживаться друг с другом, притираться, что называется. Понятное дело, что не всегда хочется поделиться чем-то неприятным или стыдным даже с близкой подругой. Но потом это желание переживать одной событие ли, известие ослабевает и появляется потребность все-таки поделиться своей печалью или проблемой.

– Прости меня. – Лара появилась рядом со мной беззвучно, села на постель, погладила меня осторожно, словно я могла взорваться, рукой по плечу. – В сущности, ничего страшного не произошло. Просто я отвыкла от гостей, вот и все!

Я повернулась к ней и посмотрела ей в глаза. В них застыли боль и растерянность.

– Какие еще гости? Ты испугалась так, как если бы тебе сообщили об обнаруженной где-то улике… Что за тобой приедут с минуты на минуту, чтобы арестовать.

– Ах… Ты вон о чем… – Губы ее снова растянулись в дежурной улыбке, и я снова отметила, как же она ей не идет. Лара не такая, она настоящая.

– Ты очень нехорошо улыбаешься. Послушай, я не прошу тебя ни о чем мне рассказывать. Но что-то тебя сильно огорчило. Что? Вернее, кто? Я могу тебе чем-то помочь?

– Ну… да… В принципе… У меня есть друзья, они давно живут за границей, в Париже. Она – художница. Он – писатель. Очень хорошие, милые люди. Все эти годы, пять лет, я присматриваю за их квартирой и загородным домом. Нет, ты не подумай, я не поливаю цветы, потому что это было бы глупым – оставлять цветы на годы… Просто время от времени наведываюсь туда, смотрю, все ли в порядке. С квартирой-то ничего не может случиться. Разве что ее затопят соседи сверху, но этого, к счастью, не произошло. А вот дом… Он как живой организм и всегда требует заботы. То крышу надо подремонтировать, то еще что-то… В прошлом году подвал вот затопило грунтовыми водами, хорошо, что он был пустой, что я еще осенью догадалась на всякий случай все консервы перенести в дом, в кладовую.

– Загородный дом? Ты бываешь там?

– Да, конечно, начиная с весны и до заморозков я бываю там, это чудесное место, такой сад…

– Они возвращаются?

– Да. Решили отметить старый Новый год там, в своем доме. Попросили меня тринадцатого числа утром затопить камин, включить газовый котел, чтобы прогреть весь дом, там паровое отопление… И я что-то испугалась. Представила себя маленькой девочкой, которая сделала что-то не так, и вот теперь ожидает возвращения родителей домой.

– Лара?! Ты же не такая!

– Такая, – она опустила голову. – Понимаешь, Орловы – люди с большой буквы. Мы с ними познакомились случайно, вернее, нас познакомили, когда я еще работала мастером в парикмахерской, я делала Марте прическу… И мы с ней подружились. Я тогда снимала комнату в Выхино, но потом хозяйка сказала, что ждет возвращения своего сына из армии… Мне просто негде стало жить. Кроме того, я как раз рассталась со своим очередным парнем, и мне хотелось сменить обстановку… Ну вот они и предложили мне пожить у них в доме. Я каталась в Москву на электричках, было прикольно, мне нравилось… И главное – в моем распоряжении был огромный дом, за который мне не надо было платить. Время от времени Марта приезжала, навещала меня, это происходило между ее заграничными поездками, выставками, мы с ней ходили на лыжах, пили вино у камина, она показывала мне свои работы, специально привозила в большой папке, странно, но ей было интересно мое мнение… А потом они приняли решение переехать в Париж, купили там небольшую квартиру и уехали. Попросили меня присматривать за домом, квартирой…

– А чего ты так растерялась-то?

– Не могу же я делать вид, что до сих пор бедная, несчастная… И на электричке уже туда не приезжаю. Они, как увидят мою машину, меня, сразу поймут, что в моей жизни произошли перемены, начнут расспрашивать. Нет, конечно, они порадуются за меня, но я должна буду отвечать на их вопросы, а мне бы этого не хотелось. Мне придется вспомнить то, о чем мне хочется забыть. Навсегда. Понимаешь, они такие люди… как бы это поточнее выразиться… искренние, честные, я не знаю, как буду врать им в глаза о муже, о нашем с ним романе, о знакомстве…

– Если ты возьмешь меня с собой, то я постараюсь их отвлечь чем-нибудь другим, интересным… Устроим праздник…

– Еще надо привести в порядок дом…

– Ну, ты, подруга, совсем растерялась! Что там, авгиевы конюшни?

– Нет-нет, это прекрасный дом, и там все в порядке, но кое-что надо освежить, пропылесосить, помыть полы, проветрить, согреть… А времени у меня всего три дня.

– У тебя есть я! – С меня моментально слетела вся шелуха обиды, и настроение резко поднялось. Я и представить себе не могла, чтобы Лара расстроилась из-за такой ерунды. – Да мы с тобой за один день справимся!

Конечно, дело было не в доме и даже не в том, что Лариса, в прошлом бомж, нищая неудачница, должна была предстать перед своими друзьями в образе состоятельной молодой дамы, а скорее всего в том, что она, несмотря на деньги и появившуюся уверенность в себе, именно перед этими, культурными, интеллигентными людьми боялась показаться, как она выражалась, «плебейкой», то есть человеком низшего сорта, которому вдруг на голову свалились большие деньги. Ведь их просьба организовать все к их встрече, привести в порядок дом и подготовиться к празднованию старого Нового года больше смахивало все-таки на приказ хозяев своей прислуге. И не почувствовать этого было нельзя.

– Знаешь что? Постарайся отнестись к тому, что я тебе скажу, с иронией или даже юмором. Эти люди, эта Марта и…

– Сергей.

– Марта и Сергей. О чем они любят поговорить, поспорить? Они что, постоянно обсуждают какие-то выставки, книги?

– Нет, конечно, но люди они читающие, большие театралы, обожают ходить по выставкам, тем более что и сам Сергей время от времени их устраивает…

– Но о чем? О чем они говорят, когда к ним приходят гости? Ты когда-нибудь наблюдала эти вечеринки, присутствовала на них?

– Конечно! Я помогала Марте их организовывать, готовила салаты, бутерброды, варила летом компоты, составляла букеты… Она очень хорошо относилась ко мне, не как к прислуге, если ты об этом.

– Да нет, просто я считаю, что тебе надо бы немного пустить пыль в глаза, оставить на диване книгу, к примеру, роман русского писателя Гайто Газданова «Вечер у Клэр»…

– Да у них же в квартире целая библиотека! Можно поискать там что-нибудь! – воскликнула Лара.

– Отлично. Поищем. Я просто хотела сказать, что книги будут свидетельствовать о твоих предпочтениях, понимаешь? Томик Цветаевой хорошо бы найти… Конечно, я понимаю, все это звучит не очень-то, смахивает на дешевый фарс, но пусть… К тому же, может, они и не удивятся, когда увидят эти книги, поймут, что ты их читаешь или даже перечитываешь. Значит, они доставляют тебе наслаждение. И не нужно модных сегодня романов, о которых все говорят… Нет, должен быть другой стиль, другой вкус, понимаешь?

– А ты молодец, разбираешься… – Улыбка осветила лицо Лары. – И не только поэтому. Ты добрая, Тома. И права: чего это я так распереживалась? Они приедут и уедут. И, конечно, мы их встретим, как следует. И я сделаю это с особым удовольствием. Ведь они были так добры ко мне в свое время, к тому же безгранично мне доверяли. А ведь знали, что у меня в карманах гуляет ветер… Другая бы на моем месте впустила в квартиру и дом жильцов…

Она склонила голову набок и посмотрела на меня, словно в ожидании моей реакции.

– Честно тебе скажу. Будь у меня такая ситуация, и знай я, что хозяева останутся в Париже надолго, точно бы пустила квартирантов. Это же Москва! На эти деньги можно было бы безбедно жить. Но конечно, пустить жить нормальных, аккуратных, интеллигентных людей.

После завтрака мы оделись в джинсы, куртки, взяли с собой одежду, в которой удобно работать, и поехали на квартиру Орловых. Большая квартира казалась нежилой из-за покрытой белыми простынями мебели и особой тишины. Мы порылись в библиотеке культурных людей, не обнаружив там книг Цветаевой и Газданова, даже как будто бы обрадовались.

– Да бог с ними! – махнула рукой повеселевшая Лариса. – Поехали в Переделкино.

– Так у них дом в Переделкино?

– Да, в коттеджном поселке, красивый, современный дом. Говорю же, они не деловые люди, у них столько недвижимости, а они… Сама суди, квартира на Цветном бульваре, дом – в Переделкино. Могли бы сдавать их, деньги-то лишними не бывают. Но они считают иначе. Не хотят, чтобы в их жилище жили чужие люди. Чтобы испортили, испачкали. К тому же, как мне говорила сама Марта, для них важно знать, что они в любое время могут вернуться обратно.

– А они надолго, не знаешь?

– Нет, не знаю… Не успела спросить. Понимаешь, они позвонили так неожиданно, я даже не сразу поняла, с кем говорю…

По дороге мы заехали купить все необходимое для уборки и продукты. Загрузили полный багажник.

В Переделкино было тихо, кругом стояли присыпанные снегом ели, старые, с историей, дачи известных людей, о которых мы с Ларисой мало что знали.

– Вот, литературный городок, – сказала Лара. – Дом-музей Пастернака, Орловы меня туда водили…

Мы ехали долго, постоянно куда-то сворачивая, пока не остановились перед воротами, за которыми я увидела двухэтажный белый, расчерченный коричневыми декоративными линиями дом с черной, стилизованной под черепицу крышей. Над крыльцом аккуратный овальный козырек. И вокруг – снег, лес.

– Там холодно, – сказала Лара, показывая на дом. – Но мы должны вдохнуть в него жизнь.

– Знаешь, чего я боялась больше всего?

Сама не знаю, зачем я призналась ей в своих тайных мыслях.

– Нет, откуда же мне знать?

– Что ты привезешь меня не в Переделкино, а совсем в другое место… Я же не ориентируюсь здесь, ну, выехали из Москвы, и выехали… Покатили куда-то… Как в прошлый раз…

– Что? – Лара, успевшая к этому времени открыть ворота, резко обернулась и нахмурила брови. – Что ты сказала?

– Я боялась, что ты привезешь меня в Чиверово… – выпалила я.

– Это где?

– Это тот самый поселок, в котором живет Нина.

Я сказала это, и у меня от страха, что я все испортила, похолодело внутри. Если сейчас Лара обидится и прогонит меня, то будет права. Я повела себя как настоящая свинья. Ведь мои слова свидетельствовали о том, что я ей до сих пор не доверяю. Что допускаю мысль, что наша с ней встреча в купе, душевные разговоры в поезде и дальнейшие события – все не случайно, что это четкий, продуманный план по моему уничтожению.

Лариса бросилась ко мне, и я даже зажмурилась, словно в ожидании удара.

Но Лариса неожиданно обняла меня.

– Господи, бедная ты моя девочка… Это как же тебя затравили, сколько же боли причинили своим предательством, что ты теперь в каждом человеке видишь врага. Как дальше-то будешь жить?

Я почувствовала, как слезы, горячие слезы потекли по моим щекам.

– Не знаю, я не знаю, как дальше буду жить… Но боль не проходит, Лара…

И я разрыдалась.

Однако новая обстановка, холод, пронизывающий нас в огромном доме, как-то отрезвили меня и заставили мысли двигаться в совершенно другом направлении. Я стала мечтать, вот что удивительно. И даже представлять, что это мой дом. Что я выиграла его в лотерею. В безумную, фантастическую лотерею, организованную специально для таких вот неудачниц, как я. Быть может, поэтому я и впряглась в эту работу, принялась за уборку.

Помимо газового котла, от которого по всему дому тянулись трубы с горячей водой, в гостиной был большой грубоватый камин – сердце дома. Мы с Ларисой натаскали дров из сарайчика, расположенного за домом, Лара с помощью картона и кусочков сухого спирта разожгла его, да так, что он запылал, загудел, словно готовый взорваться. И от него по гостиной поплыл жар!

Тепло и свет, наполнившие дом, оживили его и растопили лед недомолвок и сомнений между мной и Ларой. И даже зимний лесной пейзаж за окнами уже не казался таким холодным.

– Как же здесь хорошо! – воскликнула я, когда все дела были переделаны, все блестело чистотой, а продукты из машины благополучно перенесены в кладовую и холодильник. – Завтра мы могли бы начать уже готовить.

Мне показалось или?.. Но после этих слов Лара вдруг снова погрустнела. Видимо, предстоящая встреча с друзьями ее не особенно-то радовала. Но я посчитала лишним снова поднимать эту тему, успокаивать ее. Быть может, существовало что-то такое в отношениях этих людей, о чем мне и не надо знать. У каждого человека есть что скрывать. Возможно, муж, мужчина, с которым Лара жила и благодаря которому разбогатела, был знакомым или вообще родственником Орловых. И кто знает, зачем они едут в Россию? Может, просто, чтобы провести старый Новый год среди друзей, родственников, навестить кого-то, уладить какие-то свои дела, да мало ли, подышать русским воздухом, наконец! А может, заняться расследованием смерти своего близкого человека – мужа Лары. Ведь она мне так ничего и не рассказала. Скупая фраза, в которой кроются тайна, преступление, смерть… «…встретила мужчину, в годах, очень богатого… Вышла за него замуж, но прожила в браке недолго, он оказался негодяем, слишком опасным человеком, вот я и приговорила его…»

Быть может, эти Орловы знали этого «старика», как я его про себя называла, с другой стороны, как порядочного человека, и только Ларе довелось увидеть его темную сторону. Но что он мог ей сделать такого, за что можно было убить? Что-то мерзкое, отвратительное, какую-то вселенскую подлость. В голову лезли самые фантастичные, а порой и нелепые предположения. Первое – он мог смертельно оскорбить Лару как женщину. К примеру, отдать, подарить, продать на время на ночь или день какому-нибудь своему другу. Напоить ее, накачать наркотиками и поиздеваться над ней… Вот за это точно можно было убить. Да я и сама бы убила за такое.

Второе. Ларе стало известно о преступлении, которое совершил ее муж в отношении хорошего человека. Это могло быть убийство, к примеру. Может, он по неосторожности убил ребенка?

Или, к примеру, Лара забеременела, а он ударил ее в живот…

В какой-то момент я наполнилась такими гадкими, черными предположениями, что мне хотелось выбежать на свежий воздух, на мороз, чтобы остудить свою голову, освободить ее от подобных мыслей.

Но с каждым прожитым рядом с Ларой часом, даже с каждой минутой я все больше и больше принимала ее сторону и вдруг поняла, что заранее простила ее за совершенное ею преступление независимо от мотива.

К тому же наше с ней знакомство началось с ее признания в убийстве. Вот так, первому встречному она призналась в совершенном ею преступлении – зачем? Объяснение лежало на поверхности: это был ее ответ на озвучивание моих комплексов, ведь я сразу предупредила ее о том, что только что покинула тюремные стены, и предложила ей перейти в другое купе.

Она была славная, Лара, и я поклялась в тот день никогда больше не донимать ее моими подозрениями или сомнениями. Было ясно, что она не имеет никакого отношения к козням моей сестрицы, а это было главным. К тому же она сама нуждалась во мне, и это было немаловажной причиной, из-за которой я и согласилась жить у нее.

То, что она травмирована, что у нее не все в порядке с нервами, я понимала и до нашей поездки в Переделкино. Ее же реакция на приезд Орловых лишь укрепила меня в моих подозрениях. «В любом случае, – сказала я ей, – ты не должна волноваться по поводу гостей, ведь я всегда буду рядом».

Тем не менее ее настроение в течение этих двух дней, пока мы готовились к празднику, постоянно менялось. То она смеялась и казалась счастливой, то забивалась в угол, в кресло и, закутавшись в плед, озиралась по сторонам, словно в ожидании расправы.

Я не врач, не психиатр, я не знала, как правильно себя с ней вести, а потому действовала, как подсказывало мне сердце. Ухаживала за Ларой, говорила ей какие-то приятные вещи, рассказывала веселые истории из своей жизни или предлагала посмотреть комедию. Мистер Питкин и Паоло Веладжио стали на время пребывания в Переделкино нашими добрыми друзьями. Их легкие шутки и трюки вызывали у нас просто-таки гомерический (или истерический?) хохот.

Время от времени Лара вспоминала о моих проблемах, грубо высказывалась о моей сестре, строила планы по ее физическому уничтожению, причем говорила об этом с необычайной легкостью, словно отравление или удушение – дело обычное, даже скучное. Я понимала, что для нее лично это была своего рода терапия, что таким вот странным образом она, конечно же, «убивает» не мою сестру, а свою черную, ядовитую тоску. Отвлекается, одним словом, переключаясь на мои темы.

Думаю, что и я со стороны могла показаться Ларисе неврастеничкой. Часто плакала. Как будто бы без причины. Хотя на самом деле я смертельно тосковала по своему Грише. Вспоминала каждую минуту, проведенную с ним, пыталась «услышать» его голос и, закрыв глаза, представляла нашу долгожданную встречу. Но что я ему скажу, если мы с ним увидимся? Открою ему глаза на то, что он – муж моей родной сестры и потому мы не должны с ним быть вместе? Что я не хочу оставлять детей без отца и все такое?.. Или признаться ему в том, что в тюрьме я подурнела, почернела лицом, у меня выпали волосы, потускнели глаза, и я просто не могла предстать перед ним в таком виде? Он не поверит мне. Потому что он мужчина, и ему все эти причины отчасти могут показаться несерьезными отговорками или пустым кокетством, за которыми скрывается мое желание расстаться с ним. Или же он мог подумать, что я не вижу нашего с ним будущего, что разлюбила его, а передачки принимали просто, чтобы выжить. Что ж, это тоже правда. Деньги, посылки, присмотр охранниц помогли мне продержаться эти полтора года, остаться в живых.

Мы заперлись, спрятались в этом большом и теплом доме от зимы, ветра, мороза и снега, но взяли туда с собой все свои страхи, проблемы, переживания. Они то отступали от нас, то окружали дьявольским невидимым, но осязаемым тесным кольцом, хороводом теней прошлого.

Готовясь ко сну в нашу первую ночь в Переделкино, я переоделась в пижаму, набросила халат и вышла из отведенной мне спальни, чтобы пожелать спокойной ночи Ларе. Но я ее не нашла. Обошла весь дом, заглянула в каждую комнату, даже в кладовку – ее нигде не было.

Я распахивала по второму разу двери комнат и всякий раз ловила себя на том, что боюсь, неподготовленная, увидеть ухмыляющееся лицо Нины. Вот хоть и пообещала самой себе не думать плохо о Ларе, все равно подлые мысли вели к Нине, к их с Ларой заговору.

Но ни Нины, ни Лары в доме не было. Я оделась, взяла фонарь и вышла на крыльцо. Время было за полночь. От крыльца к калитке вели глубокие следы в снегу. Лара ушла. Или убежала.

– Вот дура! Куда ее понесло?

Из наших дневных разговоров я поняла, что соседей она не знает, но рада тому, что они вообще есть, что не так страшно находиться в поселке, когда поблизости есть «живые люди». Но вряд ли она отправилась к соседям. Я, проваливаясь в снег, отправилась по следам на поиски моей подруги. Было тихо, безветренно, но холодно, мороз щипал щеки. Я не помню, сколько прошла, то и дело сворачивая в какие-то заснеженные, хотя и хорошо освещенные уличными фонарями переулки, улочки, пока не увидела большой темный куль в сугробе – застывшую человеческую фигуру.

– Лара, дорогая, ну разве так можно?! – Я схватила ее за плечи, попыталась поднять из сугроба.

Она смотрела куда-то сквозь меня, по щекам ее катились слезы.

– Ты куда собралась на ночь глядя? Чего ты боишься? Ну-ка, поднимайся скорее, застудишь себе все, деток не будет! Давай-ка, моя хорошая, вставай, обопрись на меня, пойдем домой… Ночь, зима, мороз, разве так можно?

Она встала, послушная, безвольная, как лунатик, и пошла, пошла со мной, и я крепко держала ее за плечи.

Это была болезнь, вне сякого сомнения. И, к сожалению, не лунатизм. А что-то посерьезнее, типа затянувшегося раскаяния, отравленного страхом.

Потом было горячее вино, посиделки возле камина до глубокой ночи, разговоры обо всем и ни о чем, и все это на фоне тихого и ненавязчивого, как воздух, джаза.

И ни слова, как всегда, об убитом старике.

15. Григорий. Январь 2015 г.

– Я связался со своими друзьями в Москве, – говорил Дворкин возбужденно, блестя глазами. Он даже не представлял себе, как в ту минуту он рос в моих глазах. Я, подсадив его на мои проблемы, как на наркотик, эгоистично пользовался этой его зависимостью, и теперь пожинал плоды его кропотливой и непрекращающейся работы. – И они нашли эту женщину Марию Иванову, вот откуда мне известен фактический адрес ее проживания.

– Деревня Чиверово, Мытищинский район, – пробормотал, пряча глаза, мой друг адвокат. – Но это же твоя деревня, у тебя же там дом! Что-то я вообще ничего не понимаю… Кто сейчас проживает в твоем доме? Может, твоя домработница? Но ее, кажется, звали Зоя.

– Дима, у меня дом номер шесть по улице Зеленой, а это – номер семь! Это адрес Дениса, моего друга. Но его фамилия Синельников. Это точно.

– Правильно! Фамилия мужа этой дамы, с позволения сказать, – продолжал Дима, – действительно Синельников. А вот сама Мария Петровна оставила себе девичью фамилию – Иванова. Вероятно, она была ей дорога. Редкая же фамилия. Так что ты можешь сказать об этой Марии? А, Гриша? Что тебя с ней связывает? Вот! Я был прав, прав, когда намекал тебе, что все неприятности, которые обрушились на голову бедной Тамары, связаны с тобой! – воскликнул Дима. – Теперь-то ты не станешь этого отрицать? Смотри сам: Тамара – твоя любовница, Маша – твоя соседка! Ты теперь будешь отрицать, что у вас с ней что-то было?

Я закрыл глаза.

– Я должен был рассказать вам все с самого начала, просто я не думал, что это настолько важно… – сказал я, и перед моим внутренним взором возникла картинка. – Фотография… Дело в том, что моя встреча с Тамарой была не случайной.

– В смысле? – Оживился Дворкин и плеснул себе водки. – Вам по пять капель?

– Валяйте! – махнул рукой вконец расстроенный Дмитрий. – Я вот чувствовал, чувствовал, что здесь что-то не так… Сейчас еще откроется, почему ты не дал ей номер своего телефона…

– Если бы вы меня хорошо знали, то не поверили бы в эту бредовую историю, будто бы я оказался в Саратове случайно, что меня туда забрал какой-то мой друг, что он забыл меня в гостинице… Кажется, так я вам рассказывал, да, Борис, Дима? Так вот. Все началось с одного памятного вечера в доме Синельниковых. Мы ужинали, потом играли в карты, в какой-то момент Маша с Денисом отвлеклись, кажется, один из детей поранил руку… А я остался в комнате один, заскучал, взял в руки альбом с семейными фотографиями и принялся листать. Вот там-то я первый раз и увидел фотографию девушки на качелях, потрясающе красивой девушки. Что-то подсказывало мне, что расспрашивать о ней Машу было бы нетактично, тем более что мне пришлось бы объяснять, чем же меня так привлек этот снимок… Ну не мог я сказать Маше, которая и так смотрела на меня особенным взглядом, что я, можно сказать, влюбился в эту девушку на качелях.

– Значит, все-таки особенный взгляд… – вздохнул Дима. – Она была влюблена в тебя? У вас был роман?

– Постойте, Дмитрий, дайте ему договорить, – Дворкин не спускал с меня глаз. – И?.. Ты начал расспрашивать о ней Дениса, правильно я понял?

– Да. И он сказал мне, что это вроде бы родственница Маши.

– Ты сказал ему, что тебе понравилась девушка? – перебил меня Борис.

– Да. Я тогда выпил, был расслаблен и немного потерял контроль над собой. Да, думаю, я сказал, что не прочь бы с ней… Ну, вы понимаете… В то время у меня уже были испорчены отношения с Лидой, она редко появлялась дома… Словом, я так сказал Денису. И он, смеясь, ответил мне: дерзай! Я спросил его, где она живет, эта красавица, и он пообещал мне раздобыть адрес. И раздобыл.

– Значит, ты поехал в Саратов специально, чтобы встретиться с ней?! Я не верю своим ушам! – воскликнул Дмитрий.

– Да уж, Гриша, удивил, так удивил, – крякнул Дворкин. – Но ты же сказал, что познакомился с ней в баре.

– Я приехал, нашел ее, проследил, зашел следом за ней в бар и потом разыграл наше знакомство, как по нотам… Вы даже представить себе не можете, насколько я был удивлен, когда, разыскав ее по адресу, который дал мне Денис, и увидев ее, я понял, что в реале она еще красивее, чем на фотографии. Она невероятно красива, сексуальна, восхитительна! И если бы она не пригласила меня к себе домой, я устроился бы на коврике перед ее дверью. Вот такие дела.

– Ну, хорошо, ты сам организовал эту встречу, я понимаю, понравилась женщина… Но почему телефонами-то не обменялись?

– Это не связано с тем, что она родственница Маши, поверьте… Можете назвать это романтизмом, идиотизмом… Думаете, что я хотел ее скрыть от всех? От кого? От Дениса? Так он сам дал мне ее адрес.

– Кстати, где он его взял? – спросил Дворкин. – Он не рассказывал?

– Взял из записной книжки жены. В этом нет никакой тайны.

– Дмитрий, вы понимаете, что вообще произошло? – Борис раскраснелся, вспотел. История нашего знакомства с Тамарой настолько его увлекла, что он протрезвел на глазах.

– Получается, что у твоей Тамары, старик, есть еще одна родственница – Маша, – сказал Дима.

– Сестра? – Дворкин склонил голову набок, да так и застыл в форме вопроса. – Думаю, что две девушки, приблизительно одного возраста, если считаются родственницами, то скорее всего они – сестры, кузины…

– Да… – неуверенно проговорил я, в который уже раз со стыдом признавая, что ничего не знал о Тамаре и начал узнавать о ней лишь после того, как она попала в беду и я занялся ее поисками.

– Гриша, приди в себя! – вскричал Борис, размахивая вилкой. – Мы же с тобой выяснили, что у Тамары есть, точнее, была сестра, которую убили, но звали ее Нина! Нина Осипова! И убили ее в 2006 году, то есть девять лет тому назад.

Мы с Димой переглянулись. Получалось, что мы так увлеклись рассказом Дворкина о переводе Тамары в Вольскую женскую колонию, что забыли рассказать ему о воскрешении Нины! Воспользовавшись моим замешательством, Дмитрий выложил эту новость кратко, но интригующе, с блеском, как это умеют делать адвокаты.

Борис от удивления потерял дар речи. Он откинулся на спинку стула, схватил кухонное полотенце в подсолнухах и нервно вытер им жирный рот.

– Какого… вы тогда молчите?! Я тут перед вами распинаюсь, рассказал о своих подозрениях, касающихся лиц, которые помогли перевести вашу Осипову в Вольск с явной целью избавиться от нее… физически… Всю голову сломал, вычисляя, кто бы это мог быть, кому это понадобилось делать, а тут выясняется, что сестра ее, Нина, воскресла! А вам, молодые люди, не приходило в голову, что Маша и Нина – одно и то же лицо?

– Да я просто не успел все это осмыслить… – пробормотал я. – Я же только что, можно сказать, узнал, что истица – это Маша… А тут еще Нина… Родственница, сестра… Похоже, что ты, Боря, прав. Что же это получается? А, Дима?

– Ну и влип ты… – покачал головой Дима. – Ты мне лучше скажи, у тебя был роман с этой Машей? Или Ниной, я уже не знаю…

– Да не было никакого романа, – вконец растерялся я. – Она хотела отношений, а я – нет.

– В чем это выражалось? Она приставала к тебе или, наоборот, ты – к ней?

– Да она, как трактор… Она из тех женщин, которые ни перед чем не останавливаются…

– Что было и когда? – потребовал правды Дворкин.

– Незадолго до моей первой поездки в Саратов и встречи с Тамарой.

И я рассказал о поцелуе на кухне и приглашении в сад. Ну и о том, что произошло в саду.

– Один раз? Это у вас было один раз?

– Она звонила мне, просила о свидании, но я отказывался… – блеял я. – Так продолжалось до тех пор, пока я не переехал в московскую квартиру. Тогда она стала приезжать ко мне и стоять под дверью… Мне было страшно неудобно. Что могли подумать соседи?

– Что она хотела? – спросил Борис.

– Она говорила, что любит меня и не может без меня жить.

– И ты все это время еще задумывался над тем, откуда ветер дует? – возмутился Дмитрий. – Гриша, у тебя все в порядке с головой?

– Да как я мог поумать, что жена моего друга, мать двух маленьких детей обладает безграничными возможностями и связями дьяволицы, поставившей целью разрушить жизнь Тамары? Вы бы видели ее! Хрупкая нежная женщина…

– Но это она поцеловала тебя практически на глазах у твоей Лиды и своего мужа! И это она заманила тебя в сад, где соблазнила! – сказал Дворкин. – Говорю же, ты совершенно не разбираешься в женщинах! И чем закончилась эта история?..

– А мне ты, между прочим, вообще ничего не рассказывал! – обиделся Дима. – У тебя, оказывается, такая бурная личная жизнь… Тебе женщины прохода не дают!

– Как часто ты видел эту Машу-Нину рядом со своей квартирой?

– Два-три раза в неделю.

– Ты впускал ее к себе?

– А что было делать? На улице холод, дождь. А она стоит под дверью, просит, чтобы ее впустили. Вы думаете, я не разговаривал с ней, не пытался от нее избавиться?

– У вас с ней еще что-нибудь было? Ну, когда она приезжала к тебе в Москву? – спросил Дворкин.

– Нет. Я наливал ей горячего чаю или даже вина, объяснял ей, что у меня есть другая женщина, что я намерен на ней жениться…

– Ну, конечно! – всплеснул руками Дворкин. – Конечно! Вот оно! Разве ты мог предположить, что этим признанием ты подписал приговор вашему роману с Тамарой?!

– Может быть… – вздохнул я. – Думаешь, после этого она и начала действовать?

– Разумеется! – вмешался Дмитрий. – Когда она услышала о существовании в твоей жизни другой женщины, она решила во что бы то ни стало выяснить, кто она, разыскать ее. Думаю, что она сначала сама следила за тобой в надежде увидеть ее…

– Да, она продолжала приезжать, это верно…

– А потом, не дождавшись появления этой женщины в твоей квартире, она скорее всего наняла частного детектива и поручила ему найти эту женщину. И он прямиком вывел ее к Тамаре, к ее родной сестре! Все, круг замкнулся! Она каким-то образом заманила Тамару в Москву, в свой дом, там, в Чиверово, разыграла ограбление, нападение… И сдала ее с потрохами полиции! Ведь Тамару застали в тот момент, когда она пыталась вынести из дома драгоценности и деньги! Цель этой ужасной женщины, Маши или Нины, была избавиться от сестры, которая увела у нее мужчину прямо из-под носа!

Я застонал. От злости и бессилия. Дмитрий налил себе водки и выпил залпом.

– А мы с тобой, дураки, все думали, почему твоя Тамара отказывается от свидания с тобой! Да она думает, что за всей этой историей с арестом стоишь ты!

– Как это? – не понял я. – Я-то здесь при чем?

– Думаю, что я понимаю, куда клонит твой адвокат, – сказал Дворкин. – Скажи, Гриша, у тебя не пропадали фотографии? Ну, портреты твои в рамке?

– А откуда тебе это известно? – удивился я. – На самом деле, когда я уезжал из Чиверово в Москву, собирал вещи, я никак не мог найти свой портрет…

– Я больше чем уверен, что Нина сделала все возможное, чтобы каким-то образом отвратить Тамару от тебя, настроить против тебя, наверняка она придумала нечто такое, что Тамара не в силах была вынести, принять… Или же, наоборот, зная характер своей сестры, решила сыграть на ее, скажем, благородстве…

– Погоди, я ничего не понимаю… О каком благородстве ты сейчас говоришь, Борис?!

– Кажется, я понимаю, – вздохнул Дмитрий. – Вероятно, Нина представилась твоей женой, Гриша. И перед тем как затащить сестру в свой дом, она подготовилась, как следует, наполнила его твоими вещами, позаимствованными из твоего дома, фотографиями, чтобы Тамара поверила ей.

– То есть Тамара думает, будто я – муж Нины…

– И что у вас дети, вот что самое важное, – изрек Дворкин.

– Теперь ты понял, почему Тамара отказывалась от свиданий? – спросил Дмитрий.

– Не хотела разрушать, так сказать, семью! – закивал головой Борис.

За столом стало тихо, словно мои друзья позволили мне в этой напряженной тишине обдумать создавшееся положение. Мысли же мои утонули в потоке противоречивых чувств. Чудовищное преступление против молодой женщины, выходит, было совершено действительно с целью прекратить наши с ней отношения, разделить нас, изолировать Тамару.

– Да она больная… – прошептал я. – Она выдумала эту свою любовь ко мне… Она опасна…

– Зачем Нина, если это она, взяла себе имя «Маша»? – спросил Дворкин. – И вообще мы пока не знаем точно, действительно ли это одно и то же лицо. Мы всего лишь предполагаем, так?

Я смотрел на своих друзей и спрашивал себя, возможно ли, чтобы короткая и, как мне казалось, ни к чему не обязывающая интрижка с соседкой обернулась для меня тоской и одиночеством, а для женщины, которую я люблю, – смертельной опасностью?! Я слушал доводы частного детектива и адвоката, людей неглупых и преданных мне, и понимал, что все это мне не снится, и что скорее всего Нина и Маша – на самом деле одна и та же женщина. И надо же было такому случиться, что судьба наизатейливейшим образом подсунула мне альбом с семейными фотографиями Синельниковых… среди них затесалась одна-единственная, которая примагнитила мое внимание настолько, что в дальнейшем решила мое будущее. Интуиция подсказывала мне, что роковое стечение обстоятельств просто не могло быть связано с женщиной по имени Нина – уж слишком много черных туманов клубилось вокруг этой особы, начиная с опознания ее тела родной матерью, последующим воскрешением и заканчивая чудовищным по своему цинизму уголовным делом, лихо состряпанным ею в отношении своей сестры-соперницы.

Дмитрий достал свой ноутбук и провалился в Интернет, намереваясь найти черный дымный, пахнущий серой след этой особы в социальных сетях.

– Мне лично одно ясно, – говорил он, – что если эта Нина имя свое изменила и фамилию, то мы искать должны не Нину Осипову, какой она была от рождения, а Марию Петровну Иванову, по какой-то причине не пожелавшую фамилию мужа – Синельников!

– Кстати, – заметил Борис, – у Тамары отчество Александровна, а у ее сестры, получается, Петровна. Может, это все-таки не Нина?

– Нина, – решил я. – Больше некому. Тот факт, что она долгое время считалась мертвой, предполагает самые разные варианты ее биографии, где криминальная составляющая не исключается. Думаю, она поменяла имя и фамилию не случайно, была причина. Возможно, ее разыскивают за какие-то преступления.

– Совсем не обязательно, – сказал Дворкин, – ее желание изменить имя может быть продиктовано простой попыткой изменить судьбу, начать, так сказать, все с чистого листа. Хотя, соглашусь, фамилия «Иванова» наводит на мысль, что она действительно хотела как бы затеряться, раствориться в толпе… Вы понимаете, о чем я, да? Ну, что у вас там, Дмитрий?

– Ивановых – миллионы, – Дмитрий шумно, со стоном выдохнул и захлопнул ноутбук. – Мы можем поступить по-другому. Осипова Людмила Васильевна, мать Тамары и предположительно этой самой Ивановой. Что, если спросить у нее?

– У Людмилы Васильевны? У мамаши, что опознала в чужом трупе тело своей родной дочери?

– Всякое бывает…

– Ты предлагаешь вернуться в Холодные Ключи? – спросил я.

– Нет, конечно. Но у нас есть номер телефона Людмилы Васильевны. Ее муж – преуспевающий, модный художник, современный человек, наверняка пользуется скайпом. Гриша, у тебя есть фотография Маши?

– Где-то есть…

– Ты что, фотографировал свою соседку? – хохотнул Дворкин, ухмыляясь. – И как часто? И в каком виде?

– Да нет, просто у меня в Инстаграме полно семейных снимков, когда мы были у Синельниковых на шашлыках, на праздниках или они – у нас… Старые снимки. Больше того, мне помогала их туда загружать сама Маша. Она и рассказала мне об этом Инстаграме, забила его от души своими фотографиями…

– А… понятно. Влюбленная женщина надеялась, что ты на ночь глядя будешь любоваться ее фотографиями… – улыбнулся Дворкин. – Что ж, давай открывай свой Инстаграм! Полюбуемся этой роковой женщиной!

16. Лариса. Январь 2015 г.

Могу представить себе, что подумала обо мне Тома. Что я психически нездорова. Что лунатик. И это в лучшем случае. Уверена, что милая Тамарочка никогда не слышала о Рональде Хаббарде и его дианетике, что, безусловно, нисколько не умаляет степень ее развития как личности. Я же вижу, чувствую, что она умна, образованна, начитанна, что она большая умница и, самое главное, добрейшей души человечек. Конечно, Тамара понятия не имеет о моих «энграммах», отпечатках болезненных моментов моего прошлого на моих многострадальных извилинах. Мой мозг буквально прошит воспоминаниями, и я избавлюсь от них, по моему глубокому убеждению (и в силу разочарования в этой самой дианетике), лишь тогда, когда моя голова сгорит дотла в раскаленной печи крематория. Или же в моей жизни произойдет нечто, что вытравит старые воспоминания и избавит меня от кошмаров. И это «нечто» давно уже срежиссировано мною, придумано в течение моих долгих бессонных ночей, и только мне известно, какую роль в этом спектакле может сыграть Тамара…

Если бы мне когда-нибудь сказали, что в самую трудную минуту своей жизни мне подставит свое хрупкое плечо незнакомая, в сущности, женщина, я вряд ли бы поверила. Во-первых, я никогда не верила в женскую дружбу, во-вторых, я слишком преувеличивала роль мужчины в жизни женщины. Мне всегда казалось, что мужчины для того и созданы, чтобы защищать нас, женщин, любить, оберегать, облегчать нам жизнь. И хотя с каждым витком моей личной истории взаимоотношений с противоположным полом я всякий раз убеждалась в обратном, надежда возрождалась с появлением в моей жизни очередного мужчины. И так было всегда. Каждый раз эмоциональная зависимость от мужчины оказывалась сильнее рассудка, опыт всякий раз работал против меня. И я никогда не могла объяснить себе этот феномен.

Разговаривая на эту тему с Тамарой, которая всю ночь пыталась отвлечь меня от моих кошмаров (о сущности которых она, конечно же, и не подозревала), я искренне делилась с ней своими любовными историями, рассказывая в красках о своих взаимоотношениях с моими бывшими возлюбленными – подлецами, сутенерами, альфонсами, просто бабниками. Главным их оружием были смазливая внешность и озвучивание всех тех пропитанных сахаром любви слов, которые мне было приятно услышать. Обещания, клятвы, комплименты, признания в любви, мечты о совместной жизни и снова обещания, обещания и все это – разновидности обмана, в который мы, женщины, не хотим верить, даже когда истина лежит на поверхности.

– Ну, а сейчас у тебя кто-нибудь есть? – осторожно спросила Тома, заглядывая в мои глаза. Огонь в камине отбрасывал оранжевые блики на стены комнаты, плясал, отражаясь на стекле окон, розовым заревом освещал потолок. Вино рубином горело в бокалах. Была глубокая ночь, сон отступил, давая возможность двум разочарованным и одиноким молодым женщинам выговориться, напитаться опытом друг друга в надежде обрести душевный покой и привести в порядок свои мысли и чувства.

– Нет, – сказала я чистую правду. – Думаю, что никогда уже и не будет. Я приняла для себя решение никогда больше не впускать в свою жизнь мужчину. Каким бы идеальным он мне ни показался. Все они – оборотни. По сути – вампиры. Они пьют кровь моих надежд, кровь моей любви, они питаются моими слабостями и добротой, используют меня беззастенчиво и даже грубо, а я этого долгое время не замечаю. Они околдовывают меня, парализуют мою волю, лишают рассудка. А я не хочу больше боли.

– Разве любовь причиняет только боль?

– Тамарочка, дорогая, если любишь, то будь готова к этой боли. Оглянись назад и вспомни свою жизнь, все то, что ранило тебя. Разве это не было связано с мужчинами?

– Самая моя большая боль – это вынужденный отказ от Гриши, – сказала Тома, и голос ее дрогнул. – Но еще более сильную боль испытываю сейчас, когда сомневаюсь в принятом мною решении… Я думала, что совершаю правильный, благородный поступок, отказываясь от любимого, чтобы не разрушать его семью, не лишать детей отца. Но нужна ли этим детям такая опасная мать, как моя сестра? Не лучше было бы отобрать у нее детей, соединиться с Гришей и зажить одной семьей? Я понимаю, конечно, что мои слова сейчас звучат глупо, потому что я как бы призываю самое себя к окончательному разрушению семьи, к тому, чтобы лишить детей матери…

– Ну и что?! Твоя Нина – преступница! Чему хорошему она может научить своих детей? А Гриша? Ты решила обречь его на вечные страдания с Ниной исключительно потому, что он является отцом ее детей? А ты его спросила, желает ли он так жить? И что для него главное? Ведь если, как ты говоришь, у вас была любовь, настоящая любовь, так, может, Гриша был бы счастлив именно с тобой, а не с детьми и безумной женой? Ты разговаривала с ним? Нет. Вот в этом-то все и дело. Ты даже не сочла нужным обсудить с ним ваше будущее.

– Нет, ты не понимаешь, я же просто боялась, что растеряю все душевные силы, как только увижу его… О каком отказе от него можно было бы говорить, если бы я почувствовала на себе его взгляд, да у меня бы голова закружилась, я лишилась бы чувств…

– Да понимаю я все. Сама такая. К тому же ты действительно не самым лучшим образом выглядела, а потому чувствовала бы себя неуверенно… А теперь представь себе, что испытывал он, Гриша, когда ты отказывалась от свиданий с ним.

– Вариантов не так много… Он мог подумать, что я его разлюбила. Или что я считаю его виновным в том, что оказалась за решеткой.

– Но он мог и не знать об этом… Вы разговаривали с адвокатом?

– Постой… Как это – не знать?

– Я уже пыталась тебе намекнуть, что Нина, заводя уголовное дело, могла и не посвящать Гришу во все это, скрыла это от него…

– Да зачем?! Глупости! Наоборот, она должна была бы рассказать ему о том, какая я плохая, что я ограбила их дом…

– Ты сама-то понимаешь, что говоришь? Да если бы она рассказала ему об этом, он сразу же взялся бы за твое освобождение, вернее, не допустил бы суда!

– А я так тоже думала… Да чего я уже только не думала!

– Ты, дурочка, рвала все письма, что тебе приносил его адвокат… А вдруг бы ты узнала что-то очень важное? Может, он уже к тому времени был в разводе с Ниной или собирался разводиться?! Что, что говорил тебе адвокат?

– Я запрещала ему говорить о Грише. Мы обсуждали лишь возможность моего досрочного освобождения.

– Да ты сама все разрушила… Хотя… Не расстраивайся. Жизнь не кончилась. Может, все еще сможешь вернуть… Главное – узнать всю правду. Вот отпразднуем старый Новый год, проводим Орловых и вплотную займемся твоим делом. Я найду человека, который поможет нам отыскать всех тех, кто был замешан в этой отвратительнейшей истории с лишением тебя квартиры, судимостью… Уверена, что твоей сестре кто-то помогал. У нее какие-то мощные связи, честное слово! Не уверена, что даже я со своими деньгами смогла бы, к примеру, добиться того, чтобы какого-то там заключенного перевели из одной колонии в другую… Это очень сложно сделать! Здесь нужны совершенно особенные связи, понимаешь?

Выстрелы раздались со стороны леса. В ночной тишине они прозвучали невероятно громко, словно стреляли за окном.

Тамара вскочила, бросилась к горящим светильникам, расставленным по всей комнате, и принялась их выключать. Я же задернула плотно все шторы. Мы спрятались между диванами, на мягком ковре и даже пригнули головы.

– Вот дуры! – прошептала я. – Чего прячемся?

– Близко стреляли… – ответила, едва дыша от страха, Тамара. – Как будто в саду…

– Да что им здесь делать? Думаю, это в лесу… Приехали на разборки…

Но меня всю трясло.

Когда же мы услышали шум со стороны кухни, буханье, глухие удары, меня затошнило. Я просто окаменела от страха.

– Стучат, – Тамара прижалась ко мне. – Кто это может быть? Что им от нас нужно?

– Может, позвонить? – проговорила я онемевшими губами.

– Надо сходить, посмотреть…

– Тома, прекрати это! Хватит уже быть такой доверчивой, такой…

– …дурой, ты хочешь сказать? Да? А теперь представь, что я, к примеру, приехала к тебе сюда, в Переделкино, шла себе спокойно по улице с электрички. Ну, не так поздно, конечно, пораньше… А тут, рядом с домом стреляют! Какие-то мужики… И меня задело. Случайно. Я ползу к дому, стучу, а мне никто не открывает…

– Мы ничего не знаем. И почему ты решила, что стучит жертва? Может, это бандиты?

– Ну, тогда вызывай полицию.

– И что мы им скажем?

– Что стреляли.

– Хорошо. Они приедут и никого не найдут. Ни пуль, ни следов на снегу… Ни живых людей, ни мертвых тел…

Снова раздались удары, как если бы стучали чем-то мягким, вроде кулака в перчатке, по стеклопакетам.

– Ты оставайся здесь и держи телефон наготове, а я пойду посмотрю, – сказала Тамара. – Не дай бог там человек истекает кровью, и мы обнаружим его или ее на крыльце нашего дома… утром… Мы же себе этого никогда не простим… К тому же я уже и не боюсь. Бандиты не стали бы стучать в окна. Зачем им это?

– Тамара, – угрожающе прошипела я. – Может, ты и не боишься, а я боюсь. И дом не наш. Я не собираюсь никого впускать. И зачем стучать, почему не звонили?

– Звонок не работает, кажется.

– Все-таки я выйду и посмотрю.

– Ты больная, что ли? Совсем страх потеряла?

– А я нож возьму, кухонный. На всякий случай. Тот, японский, с ручкой из слоновой кости, острый… Что, удивлена? Забыла, где я провела полтора года?

Она встала и побежала по ковру неслышно, в одних шерстяных носках, к двери и растворилась в темноте, а я, объятая ужасом, парализованная страхом, почувствовала, как проваливаюсь куда-то сквозь пол и землю, сквозь слои цветных миров, ввинчиваюсь по спирали в самую бездну… Разве я могла предположить, что войду второй раз в одну и ту же воду…

Очнулась я в той же гостиной, на диване, жар от пылающих поленьев в камине прогрел даже плед, которым меня кто-то заботливо укрыл. Я помнила о стрельбе, о храбром решении моей подруги выяснить, кто стучал в кухонные окна, и о том, как мне стало дурно и я потеряла сознание. Но ничего страшного, насколько я могла судить по мирной обстановке в гостиной, не произошло, раз меня укрыли пледом и подложили поленьев в камин.

Я поднялась и сделала несколько шагов по направлению к выходу. Голова моя уже не кружилась. Я двинулась дальше. И чем ближе я подходила к кухне, тем отчетливее становились доносящиеся оттуда приглушенные, как если бы люди старались говорить тихо, голоса. Один голос принадлежал Тамаре. Слава богу, подумала я, жива и здорова.

Я возникла на пороге кухни в тот момент, когда моя подружка, запрокинув голову, допивала вино из бокала. Напротив нее сидел мужчина с голым торсом, со свежей марлевой повязкой на плече. Длинные ноги его обтягивали черные плотные джинсы. С коричневых замшевых сапог на пол стекала талая вода.

Лицо мужчины было словно высечено топором, грубо, но верно. Высокие скулы, большой рот, крупный прямой нос и большие, с тяжелыми веками светлые глаза под густыми бровями. Волосы русые, будто посеребренные, были растрепаны. Тело мужчины было смуглым, под гладкой кожей разве что не просвечивали тугие гладкие мышцы. Викинг.

– Лара? – Тамара поспешила ко мне, обняла. – Извини, что оставила тебя… Но ты так крепко спала.

– Вообще-то у меня был обморок…

Я не могла оторвать взгляда от ночного гостя.

– Знакомься, Лара, это Виктор. Это его подстрелили. Кто стрелял и за что его хотели убить, он не говорит, это военная тайна…

Она нервничала, и голос ее дрожал. И шутила она нелепо, глупо.

Мужчина приподнялся и, сложив ладони крест-накрест на груди, слегка поклонился мне, тоже как бы пытаясь превратить все в шутку.

– Вы уж извините меня… Это я разбудил вас, напугал до смерти… Но с рассветом я уйду.

– То есть через полтора часа? – спросила я, не в силах скрыть своей иронии. – Вы на машине, я надеюсь? Или будете ждать электричку?

– Да, конечно, на машине… Просто мне нужно было остановить кровь… Вот, разбудил вас, вломился в ваш дом… Ваша сестра оказала мне первую помощь, за что я ей безумно благодарен.

Я взглянула на свою «сестру», и сердце мое почему-то сжалось от теплого, пронзительного чувства любви к этой смелой и сильной девочке. Тамара – удивительный человек. Не побоялась встретить ночного гостя, сделать ему перевязку. Вот что значат крепкие нервы. Я – с букетом страхов, балансирующая на грани безумия от одного-единственного события в моей жизни, которое так подорвало мою психику. И Тамара – молодая женщина, настрадавшаяся от предательства близких людей, пережившая тюрьму, однако сумевшая сохранить твердость духа и душевное здоровье. «Снимаю шляпу, Тома…» – мысленно восхитилась я своей подругой, представившейся Виктору моей сестрой.

– Я оставила тебя буквально на несколько минут, чтобы промыть рану и сделать перевязку, – она словно извинялась передо мной.

– В вас стреляли? – Я села напротив викинга, чтобы получше рассмотреть его.

В кухне было светло, я могла видеть каждую его морщинку, каждую ресницу. – А кто и за что, значит, не расскажете?

– Я не могу, – он слабо улыбнулся мне. – Я скоро уйду, и вы больше никогда меня не увидите. Я – ваш сон. Ваше ночное приключение.

– Пуля царапнула плечо… – пояснила Тамара, отчего-то краснея. – Если бы нужно было вынимать пулю, я бы не справилась…

На столе, на сверкающем хромированном подносе высилась горка из выпачканных в крови ватных подушечек, разодранных пергаментных оберток от бинтов, лимонно-желтых, вымоченных в растворе фурацилина, марлевых салфеток.

– Однако я могу забрать свои слова обратно… О том, что я – ваш сон. Я готов стать вашим реальным другом и отблагодарить вас за беспокойство, за гостеприимство, – сказал викинг. – Если вы позволите, я позвоню вам, когда приду окончательно в себя, и мы поужинаем где-нибудь втроем. Как, вы не против?

Он смотрел на меня, внутрь меня. Я же бросила взгляд на Тому, с интересом наблюдая за ее реакцией. Она же, вместо того чтобы поддержать разговор, вдруг спохватилась, что не убрала перевязочный мусор, вскочила из-за стола и быстро привела все в порядок.

– Лара, хочешь вина? – спросила она, обращаясь ко мне так, словно мы на кухне были одни. – Или, может, тебе согреть молока?

– Не беспокойся, все в порядке.

Виктор, наблюдая за нами, вдруг молча кивнул головой, как бы демонстрируя нам свое понимание того, что своим присутствием вносит напряжение и даже мешает хозяевам, поднялся и, пошатываясь, придерживая рукой плечо, взял со стула черный толстый свитер, надел его на голое тело и направился к выходу:

– Барышни, – бросил он через плечо, не останавливаясь, – прошу меня извинить за ночное вторжение и благодарю за оказанную помощь. Думаю, что самое лучшее, что я могу сейчас для вас сделать, это уйти.

И прежде чем я успела что-то произнести, как-то отреагировать на его слова, остановить, он ушел. Мы с Томой переглянулись и бросились к окну, откуда хорошо просматривались сад и часть двора с дорожкой, ведущей к воротам, за которыми действительно стоял большой черный джип. Наш ночной гость быстрым упругим шагом дошел до ворот, открыл калитку, чуть замедлил движение, повернулся и, словно уверенный в том, что на него смотрят, помахал нам рукой. Сел в машину и уехал.

– И что это было? – спросила я, когда мы вернулись за стол, и Тамара, избегая моего взгляда, принялась хлопотать вокруг меня, подогревая молоко. – А, Тамара?

– Ты прости меня… Сама не знаю, как все получилось… И не понимаю, как я могла вот так впустить в дом постороннего… Знаешь, Лара, словно кто-то руководил мною, кто-то хотел, чтобы я помогла ему… Выстрелы, это смерть. Это страшно. Я вбежала в кухню, бросилась к окну и увидела его… Он держался за плечо, показывал мне свою красную от крови ладонь… Посмотри на окно, оно в крови… Надо будет вытереть… Видно было, что он ранен. Увидела и машину. Словом, я открыла ему, впустила… Он почти ничего не говорил. Но и так все было ясно. Надо было сделать ему перевязку. Хорошо, что я знала, где здесь аптечка… вот, нашла фурацилин, обработала рану… Спросила его, что случилось, кто стрелял, и он ответил, что мне лучше ничего не знать, что он скоро уйдет. Потом, когда я все сделала, я заглянула к тебе, посмотреть, как ты, смотрю, а ты уснула на ковре… Я позвала Виктора, мы переложили тебя на диван, укрыли и вернулись на кухню. Я предложила ему вина, он отказался, сказал, что за рулем… А я выпила, чтобы стресс снять. Ночка-то какая выдалась! И тут ты вошла. Я не знала, что ты потеряла сознание… И вообще, Лара, у меня голова кругом… До меня только что дошло, что я сделала… Как я могла его пустить?

– Да ладно, успокойся. Ты все правильно сделала, а я смалодушничала.

– А ты чего в обморок-то грохнулась, я не поняла…

– Нервы.

– А… Понятно… – Она со стуком поставила большую кружку с молоком передо мной. От молока поднимался пар. Лара посмотрела на меня: – Снова что-то вспомнила? Кошмары?

Я молча кивнула. Подумалось вдруг, что, расскажи я ей всю правду, она бросит меня. Исчезнет. Испугается нового витка неприятностей, посмотрит на меня другими глазами. А я не хотела ее терять. Мне казалось, что я нашла наконец своего человека.

– Говорю же – нервы, – повторила я.

– Ты уж тогда расскажи, как мне поступать, если ты снова куда-нибудь сбежишь ночью или упадешь в обморок. Я должна знать.

– Надеюсь, что никуда не убегу. А обморок – просто испугалась этого грохота… Не знаю, у меня такого ни разу не было. Так что не бери в голову. Живи себе спокойно. И прости меня за то, что заставила тебя ночью поволноваться. Сама не знаю, что на меня нашло. Не хотела оставаться в этом доме.

– Знаешь, если бы не твои Орловы, нас бы здесь и не было, так ведь?

– Так.

– Предлагаю сейчас отоспаться, а потом примемся готовить.

Господи, как же мне с ней было хорошо и спокойно. Мне бы такую сестру! Хотя почему обязательно сестру? Одной крови, как показывает жизнь, еще не достаточно для любви. У нас же с Тамарой было нечто большее, что нас связывало и сближало.

Ночные потрясения вернули нас в теплую гостиную, где мы, подсознательно не желая расставаться, устроившись на своих диванах, моментально уснули.

17. Маша. Январь 2015 г.

Каждый человек ищет в своей жизни закономерности, которые помогли бы ему в дальнейшем избежать повторения собственных ошибок. Вот и у меня сложилась одна закономерность, о которой страшно было даже подумать и, главное, в нее невозможно было поверить. Однако каждый раз, когда я мысленно изменяла Денису и оставляла семью, чтобы провести целый день в Москве, на чердаке, наблюдая за окнами Гришиной квартиры, или тогда, когда я претворяла с помощью всесильного Вика свой очередной изощренный план, связанный с превращением в ад жизни моей сестрицы Тамары, кто-нибудь из моих мальчиков, Андрейка или Елисей, заболевали.

Возвращаясь после своих «загулов» в Чиверово и открывая двери, я уже знала, что в доме беда, что у кого-то из мальчиков температура, кого-то из них тошнит, кто-то заболел ветрянкой или свинкой, корью или скарлатиной, а может, болит зуб или живот.

Я понимала, что это знаки. Что все это не случайно. Что кто-то там наверху, кто следит за моими действиями, хочет меня остановить. И я действительно на какое-то время прекращала свои поездки, оставаясь дома и ухаживая за своими детьми, за Денисом. В такие дни я превращалась в настоящую клушу-мамочку. Я занималась домашними делами, готовила, убирала, гладила горы белья и мысленно просила прощения у Бога. Даже придумала свою молитву. И главное в ней было – мольба о здоровье самых близких людей: Андрейки, Елисея и Дениса.

Я, обращаясь к Богу, пыталась объяснить ему свое желание жить двойной жизнью. Ведь те чувства, которые я испытывала к Грише, разве не были подарены мне Богом? А наша встреча? То, что семья Соболевых поселилась в доме напротив – разве это не божественное провидение? А то, что мой муж Денис, как я потом выяснила, по пьяной лавочке пообещал Грише, случайно увидевшему фото девушки в альбоме и влюбившемуся в нее, узнать ее адрес, не поставив меня об этом в известность и просто забравшись в мою записную книжку, не еще одно божественное провидение? Сдал свою свояченицу другу, как шлюху, мол, ищи и пользуйся, не жалко. Уверена, что Денис, сообщая своему другу адрес Тамары, и не надеялся на то, что Григорий отправится на поиски «голоногой брюнетки» в Саратов. Да он и думать забыл об этом. Он и мне-то рассказал об этом как бы между прочим, несерьезно, и после того, как я сама напоила его и выпытала у него все подробности этого мужского дела. Как же мне хотелось тогда схватить его за ворот рубашки и встряхнуть, как следует, наорать на него, спросить, кто позволил ему давать адрес моей сестры! Но мое положение диктовало мне определенную линию поведения, и я никоим образом не должна была себя выдать. Подумаешь, дал адрес свояченицы. Мелочь, ерунда, ничего особенного… К тому же при другом раскладе, не будь я влюблена в Григория, мне на самом деле не было бы никакого дела до личной жизни соседа, до его провинциальных приключений.

В тот вечер, когда я, вернувшись от Вика, который рассказал мне о переводе Тамары в Видим, где ее должна была прирезать мать моей подруги Катрин, «мама Клава», Елисей, мой младший сынок, лежал без сознания в своей кровати, а Денис встречал «неотложку». Приехавший врач определил у Елисея воспаление легких, и я поехала с ним в больницу.

Никто не знает, что я испытала тогда, когда мой сын находился на грани жизни и смерти, ведь в его тяжелой болезни я считала виновной только себя. Это я совершила страшный грех, когда приняла решение убить сестру.

Когда она была в колонии, я была относительно спокойна и не теряла надежду на то, что Григорий ответит на мои чувства. Но когда Вик рассказал мне о том, какие действия предпринимаются адвокатом моей сестры для ее досрочного освобождения, я поняла, что все слишком серьезно, и что она в любое время может выйти из тюрьмы и воссоединиться с Гришей.

Убийство. Самый страшный из грехов. Что со мной стало за все эти годы, что я, еще не совершив убийства реально, много раз совершала его в своем воображении? Кто сделал меня такой? И ведь даже после того, как я получала каждый раз доказательство того, что моя опасная закономерность работает и что мои дети и муж своим здоровьем расплачиваются за мои черные мысли и дела, я все равно не останавливалась!

Вик, Катрин и еще несколько человек из моего прошлого были и моим стыдом, и моей опорой в жизни. Катрин была дочерью своих родителей, которые являлись ключевыми фигурами малоизвестной банды так называемых «автоманьяков», орудовавших на подмосковных дорогах. Переодетые в форму дорожной полиции, они останавливали машины, грабили и убивали водителей, забирали машины.

Я познакомилась с Катрин через одну женщину, у которой снимала комнату в Немчиновке. Помогала этим темным людишкам чем могла: мыла полы и готовила еду, продавала на рынке краденые вещи, спала, с кем прикажут. И так бы все и продолжалось, может, заболела бы и умерла или стала своей в банде, а потом и закончила свой век в тюрьме, если бы не Вик.

Часть рассказанного мною Тамаре во время моего «воскрешения» было правдой: бегство из дома, Никольское, роды, смерть новорожденной девочки, Москва, работа с биодобавками, грязный романчик с шефом, знакомство с хорошим парнем. Вот как раз между романчиком с шефом и знакомством в парке с Денисом я и провалилась по уши в болото к «немчиновским», завела знакомство с Катрин и ее мамашей, потом и другие уроды подтянулись… И только Вик, которому я понравилась, вытащил меня из этой трясины, взял к себе, отмыл, приодел, откормил, подлечил и, главное, сделал мне новые документы. Так я из Нины Осиповой превратилась в ничем не примечательную Машу Иванову.

Я вспомнила о «немчиновских», когда поняла, что Тамара вот-вот выйдет из колонии. Уговорила Вика сделать невозможное – устроить перевод Тамары в Видимскую колонию, где к тому времени уже пятый год сидела «мама Клава», которая за деньги могла отправить на тот свет хоть черта лысого. И надо же было такому случиться, что она умерла от перитонита… А моя Тома спокойно вышла на свободу.

И где она сейчас? Где?

Елисей же мой поправился, слава богу. Да только после одного из моих последних свиданий с Виком воспалились почки у Дениса. Это случилось как раз в тот день, когда я попросила Вика разыскать Тому.

Вик привез меня домой, ничего не подозревающий Денис встретил, накормил ужином, а потом ему стало так плохо, его так скрутило, что пришлось вызывать «Скорую»…

Что это – совпадения? Нет. Не верю я в такие совпадения. Это кара. Это знаки. Это закономерность. Да вот только как отказаться от своей мечты, от своей любви, как?

Вик, я знала, искал Тамару, я же, отправив детей в школу, продолжала ездить в Москву – следить за квартирой Григория, который рано или поздно должен был вернуться из Оренбурга, и старалась приехать домой до возвращения Дениса с работы. Я жила двойной жизнью, а мой муж ничего не подозревал. Я знала, чувствовала, что двое, выпавшие из моего поля зрения, неотвратимо двигались навстречу друг другу, да только я ничего не могла поделать, чтобы помешать им встретиться. Их любовь терзала меня, делала мою жизнь невыносимой.

– Вик, – кричала я в трубку, – она должна приехать в Чиверово, должна. Я чувствую это. Она захочет меня увидеть и поговорить. У нее было время, чтобы все хорошенько обдумать. Но она не станет меня убивать. Она захочет все выяснить и, главное, посмотреть мне в глаза. А мне-то что? Ну, пусть посмотрит в мои глаза. Глаза как глаза. Я еще и не такие взгляды выдерживала. Главное, чтобы она не поняла, что Гриша пока еще не мой муж. Но кто ей скажет? Кто вообще чего знает? Кроме тебя – никто. Если Гриша ищет ее и будет копаться в этой истории, то вряд ли он догадается, что Мария Иванова, истица по нашему делу, и Маша Синельникова – одно и то же лицо. У меня прописка московская, ни в одном из документов, которые будет штудировать его адвокат, не упоминается Чиверово.

– Тюрьма меняет людей, – тихо сказал Вик. – Да, я согласен, она скорее всего будет разыскивать тебя и может объявиться в Чиверово. Неужели ты не боишься ее? Не боишься, что она разрушит твою семью? Что все расскажет твоему Денису?

– Я покажу Денису все документы по этому делу. Я понимаю, он спросит, почему я не рассказала ему о том, что какая-то женщина пыталась нас ограбить, но я знаю, что ответить ему. Скажу, что не хотела, чтобы он волновался. Что сама справилась с этой проблемой. А еще добавлю, что боялась его, скажу, что сама отчасти виновата, что чужой человек проник в наш дом, потому что это я оставила дверь незапертой… Вот и все. Выкручусь. Денис верит всему, что я ему говорю. Ты, Вик, главное, найди ее раньше, чем она объявится у меня. Она-то мне ничего сделать не может, а вот я… У меня рука не дрогнет, ты знаешь.

– Нина! Что ты говоришь?!

– Меня зовут Маша, Вик. Ма-ша. Ты все понял?

– Я приеду, и мы поговорим.

– Приезжай, – ответила я, чувствуя, что совершаю грех против своих детей. Кто на этот раз? Или все-таки никакие это не знаки, а просто течение жизни? Ведь все люди болеют, особенно маленькие дети. Почему именно я виновна в их кори и скарлатине, в воспалении легких или почек? Все это глупости, по большому счету! Вот так я успокаивала себя, желая раз и навсегда покончить со своей сестрой-соперницей.

Когда Вик приезжал в Чиверово, мы встречались с ним в лесу, в условленном месте, где нас никто не мог увидеть. И самое главное, что мог сделать для меня Вик, – это информация. Он редко когда приезжал с пустыми руками. Самое же трудное, неприятное в наших встречах были его попытки вразумить меня, чтобы я забыла Григория и оставила в покое Тамару. Ну и еще его любовь, конечно, на которую я не могла ответить.

Но в тот день он не приехал. Не вернулся с работы и Денис. И не позвонил. И телефоны обоих моих мужчин не отвечали.

Мы с мальчиками поужинали поздно, все до последнего ждали папу. Тревога охватила меня, воображение рисовало сцены автомобильной катастрофы: кровь, больница, палата, морг… Мальчикам я сказала, что папа уехал в командировку, мы пожелали друг другу спокойной ночи, и они разошлись по своим комнатам. Я же устроилась перед телевизором и смотрела все фильмы подряд, пытаясь отвлечься от страшных мыслей.

Рабочий телефон Дениса тоже молчал. С его коллегами я была мало знакома, и у меня не имелось номеров их телефонов.

Впервые, пожалуй, я испытала панику. Чувство, похожее на страх. Но не за себя, а за Дениса. Да и за Вика тоже.

А около двух часов ночи раздался звонок. Я схватила телефон и напряглась, ожидая услышать что-то очень страшное, необратимое.

– Маша? – услышала я далекий женский голос.

– Да… Кто это, ты, Тамара? – Мой рот помимо воли озвучил мою тайную тревогу.

– Ждешь его? – захихикали в трубку.

– Кого? – спросила я, успев предположить, что кто-то мог перепутать телефон. Хотя, женщина назвала, кажется, мое имя.

– Мужа своего, Дениса, ждешь? – усмехнулись на другом конце связи.

– Это ты? – спросила я жестко, уверенная, что это Тамара.

– Он спит. Поужинал, потом мы с ним выпили вина, затем… ну, сама понимаешь… А сейчас он спит. Крепко так. Ты бы отошла в сторону, детка… Не мешала бы нам.

Нет, это был не ее голос, не Тамарин. К тому же я знаю свою сестру, она никогда бы не позволила себе подобный разговор. Даже если выхлебала бы литр водки!

– Вы кто? Как вас зовут? – зарычала я.

– Да какая тебе разница?! Ты думаешь, что он ничего про тебя не знает? Про твои каждодневные поездки в Москву, про встречи с любовником? Ты что же, думаешь, он слепой и ничего не видит? Не замечает?

– Кто ты, тварь, отвечай?!

Но вместо ответа раздались короткие гудки. Барышня, похоже, отключилась, уснула рядом с моим Денисом.

Что это, сон? Я сейчас проснусь? Или?..

Я замотала головой, потом больно ущипнула себя за бедро. Нет, не сон. Я проверила входящий номер – московский. Дрожащими руками набрала его. Длинные гудки. Я звонила и звонила, пока у меня не устали пальцы. И вдруг в какой-то момент телефон ожил, замурлыкал, и на дисплее высветился подлый номер, заканчивающийся роковыми цифрами «666».

– Ты, шлюха, чего себе позволяешь?! – заорала я на весь дом. – Позови Дениса! Немедленно! Разбуди его!

Сонный мужской голос ответил мне тихим площадным матом, после чего раздались оскорбительные для моего слуха короткие гудки.

Я была совершенно сбита с толку.

Понимая, что уснуть все равно не удастся, я спустилась на кухню, сварила себе кофе и принялась звонить Вику. И когда услышала его голос, меня словно отпустило. Теплые слезы покатились по моим щекам.

– Вик… В-и-ик… – ревела я в трубку. – У него баба… Он сейчас у нее… Вик, помоги…

– Нина?

– Послушай, я просила тебя не называть меня Ниной.

– Нина, ты что, выпила?

– Какой – выпила?!

И я принялась взахлеб рассказывать ему о телефонном звонке любовницы Дениса. Вик слушал долго, не перебивая, и когда мне начинало казаться, что нас разъединили, что он меня не слушает, он успокаивал меня, произнося какие-то ласковые слова: да, милая, я слышу, Ниночка…

– Вик, узнай, кто она, прошу тебя…

– Я все понял, но что-то подсказывает мне, что ты просто увидела плохой сон… А Денис твой наверняка крепко спит и видит десятые сны. Ты где сейчас, на кухне?

– Да…

– Выгляни в окно. Уверен, что под навесом ты увидишь внедорожник Дениса.

Я подошла к окну. Волосы на моей голове зашевелились. Как? Как такое могло случиться, что машина Дениса оказалась во дворе, под навесом?

– Ну что? – услышала я голос Вика. – Я оказался прав?

– Да… Извини, Вик.

Я отключила телефон, поднялась в спальню и увидела Дениса, крепко спящего на нашей постели.

В тот момент я бы не удивилась даже, если бы увидела и себя рядом с ним.

18. Григорий. Январь 2015 г.

Алкоголь позволил нам вторгнуться в личную жизнь гениального художника Ванеева далеко за полночь, употребив все варианты использования социальных сетей. Как оказалось, он тоже не спал, вероятно, писал свои бессмертные, возможно, даже авансированные буржуями натюрморты и пейзажи, и наше послание прочел моментально, как если бы только и ждал, когда Фейсбук отвлечет его, подмигнув на экране ноутбука. В результате скромной переписки мы добились своего: на экране Скайпа появилась заспанная Людмила Васильевна. Высокий ворот белого свитера упирался ей в подбородок, волосы ее были рассыпаны по плечам. В глазах – тревога. Извиняясь, я попросил ее «поймать» несколько фотографий, скопированных мною из Инстаграма, на которых была изображена моя соседка по Чиверово – Маша Синельникова. Чтобы не пугать застывшего с кистью в руке бородача Ванеева, маячившего за спиной Людмилы Васильевны, известием о том, что старшая дочь его жены – преступница, я быстро написал это, в скобках попросив мгновенно удалить. Я видел, как она прочла, и, потрясенная, закрыла глаза, слегка кивнув мне головой, мол, поняла. Потом, собравшись, попросила своего мужа принести ей воды: горло внезапно запершило. И когда Ванеев ушел, мы, воспользовавшись его отсутствием, быстро переговорили. Суть нашего разговора сводилась к следующему: я просил Людмилу Васильевну сказать, похожа ли изображенная на снимках женщина на Нину.

– Да, это, безусловно, она.

Я, не собираясь щадить отстранившуюся от своих детей мамашу, без обиняков сообщил ей, что ее старшая дочь Нина, проживающая под чужим именем, собирается убить свою младшую сестру Тамару. Что Нина никогда не проживала в Германии, что звонок матери был сделан во время своего «воскрешения» исключительно с целью «отметиться», чтобы снова исчезнуть.

Все сообщения были ею удалены к тому времени, как вернулся Ванеев со стаканом воды в руке.

Меньше всего заботясь о том, как она будет объяснять мужу наш ночной разговор, я поблагодарил ее за помощь и отключился.

– Ну, друзья мои, – потирал ладони Борис Дворкин, окончательно протрезвев, – сегодня мы присутствуем, так сказать, при историческом моменте. Мы выяснили, что Нина Осипова и Маша Иванова – одна и та же барышня. Опасная. И вообще – сволочь редкая.

– Да больная она на всю голову! – сказал Дмитрий.

– Трудно не согласиться, – сказал я. – А потому мы должны действовать. И немедленно! Дима, нам с тобой надо срочно лететь в Москву, а оттуда – в Чиверово. Я знаю Тамару, после всего, что с ней случилось, она захочет увидеть свою сестру, поговорить с ней. Она, я так думаю, все еще надеется, что сумеет убедить Нину в том, что она никогда не встанет между нами, что она добровольно отреклась от меня и не станет мешать семье. Вот такая она, Тамара. Больше того, она наверняка готова простить ее за эту подставу с ограблением, который мог закончиться для Тамары смертью в Видиме. И единственно, о чем она может попросить свою сестру, так это вернуть ей квартиру. Вот для решения этого вопроса у нее твердости духа хватит.

– А я так тебе скажу, сказочник ты наш! – воскликнул Дворкин. – Тюрьма меняет людей. Подумай сам… Вот мог бы ты когда-нибудь представить себе, чтобы твоя Тамара отказалась от свидания с тобой?

– Нет, но я не думаю, что это связано с тюрьмой…

– Да у нее характер – кремень! И терпение невероятное. Да, ты прав, скорее всего Тамара сейчас направляется в сторону Чиверово, чтобы увидеться с сестрой. И Нина ее ждет. Как ждет и твоего, Гриша, возвращения домой. Нина сейчас курсирует между Чиверово и Москвой, пытаясь отловить хотя бы одного из вас. Тебе она в очередной раз объяснится в любви, а когда ты снова пошлешь ее куда подальше, вот тогда, понимая, что те отношения, о которых она все эти годы мечтала, между вами никогда не сложатся, она во всем будет винить исключительно свою сестру. И может статься, что Тамара появится у нее уже очень скоро…

– Нам надо спешить, Дима! – сказал я. – Или же… Постойте… У меня есть одна идея. Денис! Он же мой друг! И вообще хороший человек. Что, если его как-нибудь предупредить?

– Как? – спросил Дворкин. – Я тоже думал об этом. Ты же не сможешь ему всего рассказать, и не потому, что это нереально. Нет, конечно, ты мог бы поговорить с ним. Но тогда тебе придется признаться ему в том, что ты спал с его женой. Пусть даже один раз. А это уже вызовет к тебе негативное отношение. Вы можете поссориться.

– Глупости! – возразил Дмитрий. – С какой стати ему в чем-то признаваться, когда можно все отрицать! А вот рассказать ему о безумной любви его женушки к тебе, Гриша, о том, как она все эти годы преследовала тебя, – можно и даже нужно! Больше того, Денис, между прочим, несет косвенную вину за все, что произошло. Ведь это он помог тебе с адресом Тамары. Расскажешь ему, чем все это закончилось для нее. Как она оказалась в тюрьме. Точно, надо ему звонить. Надо поговорить. Объяснить, что в его доме может быть совершено еще одно преступление. Мы должны предупредить его. Ведь в доме – дети. А Нина на самом деле больна… ее вообще нужно изолировать от общества. Удивительно, что Денис сам этого не видит, не понимает.

– Между прочим, у меня, как вы знаете, была жена, и я тоже не замечал, что Лида отдаляется от меня, что она вообще живет своей жизнью, – сказал я. – Я был настолько поглощен работой, что ничего не замечал. Это проблема многих занятых людей. Так что могу понять и Дениса. Раньше, когда мы жили на одной улице и когда у нас появлялось свободное время, мы проводили его, как вы уже поняли, вместе. Денис уверен, что Нина, то есть Маша, счастлива в браке, что занимается воспитанием детей, хозяйством… Честно говоря, мне бы не хотелось раскрывать ему глаза на жену. Ведь он сейчас с ней так счастлив. И вот взять и разрушить все одним махом…

– А если его женушка прирежет в собственном доме свою родную сестру, да еще на глазах детей, это как? – возмутился Дмитрий.

– Дима прав, – сказал Дворкин. – Надо предупредить. А о том, что было между вами, в саду, забудь. Не было ничего. Мало ли чего она скажет? Уже тот факт, что она наверняка скрыла от мужа инициированное ею уголовное дело в отношении Тамары как грабительницы, скажет ему о многом. Вот ты, его друг, Григорий, он тебе хоть словом обмолвился о том, что их пытались ограбить? Что какая-то там «гастарбайтерша» проникла в дом и пыталась украсть деньги, драгоценности… Или вы с ним не общаетесь?

– Почему же… Общаемся, время от времени перезваниваемся, встречаемся где-нибудь в городе, чтобы выпить пива, посмотреть футбол… Но делаем это все реже и реже… И об ограблении он мне ничего не говорил. Иначе я мог бы сопоставить…

– Ясно-ясно. Что, если мы позвоним ему сейчас?

– Нет… Уверен, что он спит. Лучше это сделать утром, когда он будет на работе.

– Но когда он уйдет на работу, к ним в дом может прийти Тамара, – сказал Дворкин. – Уже сколько времени прошло с тех пор, как она вышла на свободу?!

– Да-да… Тогда звоню… Хотя, думаю, что лучше будет, если он услышит сначала не мой голос… Я хотел сказать, что трубку может взять Маша, а она не должна знать, что это я.

– Правильно. Я сам позвоню, и если она возьмет трубку, попрошу передать ее Денису, – сказал Дмитрий. – А потом дам тебе.

– Разумно, – одобрил Дворкин.

– Постойте… Мне надо собраться с мыслями, – я схватил телефон и прижал его к груди. – Что я скажу ему? Что Маша собирается убить свою сестру? Он подумает, что я спятил! Что я пьян, наконец!

– Да уж… Ночной звонок и такое предупреждение… – задумался Борис. – А он прав, надо как-то иначе действовать.

– Я знаю, что надо делать, – сказал я. – Ведь вся эта история, все эти преступления крутятся, как это ни прискорбно, вокруг меня. Маша срежиссировала «ограбление» единственно с целью заполучить меня. Так почему бы мне не подыграть ей, не позвонить и не признаться в своих чувствах?

– Гениально, – покачал головой Дворкин. – Ночной звонок с объяснениями в любви. Лучшего и придумать невозможно.

– Я должен выманить ее из дома. Если Тамара появится в Чиверово, ей там ничего не будет грозить, потому что Маши дома не будет. Я приглашу ее к себе.

– Но пока ты доедешь, сколько пройдет времени?! Сутки!

– Мы посмотрим расписание самолетов, ты позвонишь ей и скажешь, чтобы она встретила тебя рано утром… Она примчится в аэропорт, а ты не прилетишь. Она будет перезванивать тебе, и ты ответишь ей, что летишь следующим рейсом. Важно, чтобы она поверила тебе и ждала тебя в аэропорту. Рано или поздно вы все-таки встретитесь, и ты увезешь ее к себе.

– А я поеду в Чиверово, – сказал Дмитрий, – и перехвачу там Тамару. Устрою ее где-нибудь в гостинице и буду находиться с ней. Пока ты не приедешь.

– План недурен, – сказал Дворкин. – Но это в том случае, если Тамара поедет в Чиверово. А что, если она не собирается встречаться со своей сестрой? Решила все забыть? Что тогда?

– Я в любом случае должен встретиться с Машей и объясниться, – сказал я, чувствуя, как начинаю раскисать. План, который поначалу показался мне единственно верным, потерял свою оригинальность и целесообразность, когда Дворкин предположил, что Тамара не собирается встречаться с сестрой. – Хотя… Я же с ней уже много раз объяснялся. Это бесполезно!

– Но ты не говорил ей о том, что знаешь о ее планах избавиться от сестры, – сказал Борис.

– Да я и не знал!

– О чем и речь! А если она узнает, что ты в курсе, по чьей вине Тамара осталась без квартиры и сидела в тюрьме, как ты думаешь, какая у нее будет реакция?

– Ты должен пригрозить ей, что обратишься в полицию, прокуратуру… – начал Дмитрий.

– Нет! – закричал Дворкин. – Ты должен сказать ей, что машина правосудия уже запущена, что Тамара уже была в полиции и написала заявление… И что ей, Маше, придется ответить за все свои деяния, вот!

– Хорошо, – согласился я. – Детали я обдумаю, пока буду добираться до Москвы.

– Так, нам надо действовать. Покупайте билеты в Москву и – вперед! Какое счастье, что можно это сделать, не выходя из дома!

Борис Дворкин посмотрел на часы.

– Может, час-два для сна у вас и есть, я пойду постелю. А вы давайте, действуйте!

Он ушел, Дмитрий поколдовал над своим ноутбуком, и спустя полчаса билеты на рейс Саратов – Москва, вылетающий в 06.15, были куплены.

Дмитрий, захлопнув ноутбук, оглядел меня оценивающе, с ног до головы.

– Ты чего, Дима? – я зевнул, – пойдем, надо хотя бы немного поспать.

– Да вот смотрю на тебя – и чего только бабы в тебе находят? Это же надо, какая любовь! Чем ты околдовал ее, эту Машу? Что такого с ней сделал, как ублажил тогда, в саду, что она никак не может тебя забыть?

– Дурак, – отмахнулся я. – И вообще, Дворкин же сказал – ничего не было!

19. Тамара. Январь 2015 г.

– Что они любят? Они же во Франции живут, у них, наверное, сформировались другие вкусы, как угадать, что им понравится? – допытывалась я у Ларисы, хлопоча на кухне, запекая птицу, мясо, рыбу, готовя салаты. – А вдруг они не станут все это есть…

– Да ты что?! Они нормальные ребята, оценят твою стряпню по достоинству!

– Когда они прилетают?

– Завтра рано утром, я смотрела расписание. Вылетают в половине четвертого утра и прилетают в шесть. Оттуда на такси сразу сюда, в Переделкино.

Работа на кухне кипела, я на это время отвлеклась от своих невеселых мыслей. Лара, как мне показалось, тоже была рада участвовать во всей этой кулинарной суматохе, с удовольствием резала овощи, взбивала крем, протирала до блеска фужеры и рюмки, готовила гостиную к празднику. Решили обойтись без елки, украсили светящейся гирляндой две пушистые живые елочки у крыльца. Все-таки этот праздник посвящался не столько старому Новому году, сколько приезду друзей.

По дому плыли ароматы базилика и ванили, корицы и апельсинов. И вот, ближе к вечеру, когда практически все было готово, и мы, уставшие, покинули наконец кухню, намереваясь отдохнуть перед телевизором и выпить вина, раздался телефонный звонок, который вывел Лару из себя. Ее отрывистые «да» и «понимаю» звучали испуганно и вместе с тем недоумевающе.

– Хорошо… Ничего, в другой раз… Жаль, конечно… Ты уж там позаботься о нем… – сказала она напоследок и отключила телефон.

Глаза ее наполнились слезами, а потом хлынули, орошая побледневшие щеки.

– Лара, что случилось?

– Слава богу, ничего серьезного, – она попыталась улыбнуться сквозь слезы. – Да я, собственно говоря, даже рада… Они не прилетят. Вот.

– Как это?

– Сергей сломал ногу, лежит в больнице. Марта будет за ним ухаживать. Как видишь, я и сердиться-то на них не могу.

– Ну, да… Жаль, конечно. Ты настроилась на встречу…

– Да глупости все это, Тома! Ты же знаешь, как я нервничала, как переживала… Ну, что я тебе объясняю, ты и так все знаешь. Не приедут – и хорошо! Я, честно говоря, все это время словно репетировала про себя, как мы встретимся, что я им скажу и все такое. Они обалдели бы, если бы узнали о том, как радикально изменилась моя жизнь. Может, это, конечно, прозвучит глупо, но у меня было такое чувство, что я не имею права быть такой же обеспеченной и счастливой, как они. Понимаешь? Словно я заняла не свое место.

– Ты на самом деле так думаешь?

– Да, представь себе. Во мне комплексов – целый ворох! Вот когда я одна или с тобой, то чувствую себя нормально, уверенно. Я – такая вся успешная, богатая, у меня все есть и мне не страшно жить. Но перед людьми, которые знали меня другой, простой бедной парикмахершей, я чувствовала бы себя все той же Ларисой с ножницами или феном в руках!

– Тогда чего плачешь? Радоваться нужно. А они не сказали, когда теперь приедут?

– Не знаю. Но в следующий раз уже все будет по-другому. Я напишу им письмо, объясню, навру им, что вышла замуж, что у меня нет возможности присматривать за этим домом. Но помогу, если они согласятся его продать. С удовольствием.

– Да уж… Жалко продавать такой прекрасный дом. А чего сама не хочешь его купить? Я не знаю, конечно, твои финансовые возможности…

– Нет-нет! – она испуганно замахала руками. – Что ты? Мне бы избавиться от него…

– Что, нехорошие воспоминания? – я подмигнула ей. – Забудь, подруга! Подумаешь, была бедной. Да кто из нас не знает бедности? Вот если бы я, к примеру, разбогатела, как ты, мне было бы в кайф у этой Марты выкупить ее дом. Представляешь, как бы она удивилась?!

Пока мы говорили, Лара выпила три фужера красного вина.

За окнами потемнело, дом притих, словно живой организм. Он как бы прислушивался к нам, пытаясь понять, что же происходит и для кого наготовили столько еды.

Звук, похожий на мощный колокольный звон, разбил тишину, как гигантскую елочную игрушку. Мы обе вздрогнули.

– Мамадарагая… – прошептала Лара, вжимаясь в спинку дивана и судорожно цепляясь за плед. – Это еще кто?

– Да что ты так трясешься?! Это же не в окна барабанят… Может, соседи? Видишь, звонок заработал. Кнопка где, рядом с калиткой, за воротами?

– Ну да…

– Тем более, чего бояться-то? Мы же в поселке живем. Вокруг люди.

– Надо выйти на крыльцо и посмотреть, кто там.

– Хорошо, я пошла. Там фонарь, все видно.

– Постой. Ты же здесь никого не знаешь. Давай вместе.

Лара набросила на себя плед, и мы вдвоем выползли на заледеневшее крыльцо. Увидели за воротами уже знакомый нам джип.

– Это же Виктор! – воскликнула я.

– Странно… Чего ему нужно?

– Впустим?

– Не знаю… – Она набрала воздуха в легкие и крикнула: – Кто там?

– Это я, Виктор! – отозвался мужчина. – Я на пять минут! Пустите? Привез вам торт! Подарок!

– Да уж… – Лара посмотрела на меня. – У нас уже есть торт, пироги… Одним тортом больше, одним – меньше.

И махнула рукой, позволяя гостю открыть калитку.

Он на какое-то время исчез из поля зрения, а когда появился, в его руках мы увидели букет красных цветов и большой пакет.

Виктор стремительно приближался к нам. И – прямиком к Ларисе. Мне пришлось даже отойти в сторону, чтобы он своими порывистыми и целенаправленными движениями не столкнул меня с крыльца.

– Вот! – он вручил ей букет с розами. Затем, словно вспомнив о моем существовании, развернулся и торжественно вручил мне пакет. – Там торт и фрукты. В благодарность за оказанную мне медицинскую и общечеловеческую помощь.

– Ладно, входите. Будем пить чай, – смилостивилась Лара, которую немного отпустило, когда она приняла из рук Виктора букет. Все-таки хоть поверхностно, но мы с ним были все же знакомы. Правда, я продолжала видеть в нем если и не бандита, то уж, во всяком случае, человека, занимавшегося темными делишками. Однако, учитывая, что в нашей стране разве что ленивый не нарушает закон, я, подхватив тяжелый пакет, мысленно простила Виктора. К тому же это в него стреляли и ранили, поэтому он мог быть как бандитом, так и полицейским! Очень хотелось поделиться этими мыслями с Ларой, но ситуация была неподходящей: она томно вышагивала, прижимая розы к груди, рядом с «викингом», и один Бог знал, начался ли у нее процесс эмоциональной зависимости от этого нового мужчины или еще нет.

Конечно, она привела его на кухню. Куда еще можно было привести вечернего гостя, как не на кухню, буквально ломившуюся от свежайшей и вкуснейшей еды, да еще и в таких количествах! Предполагаю даже, что ее решение впустить его в дом было продиктовано желанием скормить ему хотя бы часть угощения.

Молча и сосредоточенно Лариса принялась метать на стол блюда с запеченным гусем, бужениной, рыбой, за ними последовали салаты, пироги…

Наш «викинг» едва успевал поворачивать голову, следя за ее движениями. Я принялась заваривать чай.

– Барышни… – прохрипел потрясенный таким количеством еды Виктор, после чего закашлялся. – Это вы меня поджидали?

– Ну, да, – произнесла спокойным тоном Лариса, расставляя на столе приборы, – дай-ка, думаю, приготовим ужин для нашего раненого, вдруг решит приехать, навестить своих спасительниц.

– Что-то я ничего не понимаю… Вы гостей ждали?

– Предлагаю перейти на «ты», – сказала Лара, проворно разделывая жирного гуся с помощью острейшего ножа и укладывая куски на блюдо.

– Отлично! – обрадовался Виктор. – Девчонки, какие вы классные!

– Ты лучше скажи, кому понадобилось в тебя стрелять? – вдруг спросила Лара, слегка склонившись перед Виктором, чтобы пронзить его своим взглядом – глаза в глаза. – Может, перед нашим домом убили человека, а в перестрелке ранили тебя. Мы же ничего не знаем!

– Нет-нет, ничего такого… Это мой друг. У него проблемы с женой, он попросил меня поехать с ним, там такая сложная история… Его жена уверена, что он изменяет ей, ей позвонили, сказали, что он в Переделкино, с другой женщиной… Его жена примчалась сюда, пьяная. Начала палить из пистолета, уверенная в том, что в машине мужа женщина, а тут выхожу я…

– Она что же, пьяная за рулем была? – спросила я.

– Нет, за рулем был ее брат. Но он не знал, что у нее в кармане пистолет. И что интересное, Валера сам подарил ей этот пистолет на день рождения…

– Ладно-ладно, хватит. Не история, а настоящий бред. Но это нас не касается, – отмахнулась от рассказа «викинга» Лара. – В сущности, не у всех же развита фантазия… Давайте лучше выпьем. Ведь ты приехал сюда не для того, чтобы оправдываться. Ты бы мог попросту забыть нас, и все. Тебе нужна была наша компания. Так? – Она засверкала глазами, и я с трудом скрыла улыбку. Лариса поплыла!! Как льдина таяла прямо у меня на глазах!

– Да я и не надеялся, что вы впустите меня, девчонки!

Мне бы взять и уйти, но за таким столом просто невозможно было не насладиться едой.

Мы выпили, закусили, а потом, переместившись в гостиную, поближе к камину и уютно устроившись с выпивкой перед телевизором, почти до утра смотрели какой-то убойный сериал о питерских бандитах, группировках, наркодилерах…

Несколько раз я давала понять Ларе, что готова оставить ее наедине с Виктором, на что она всякий раз делала «страшные» глаза, мол, сиди спокойно. Вероятно, ее рассудок еще боролся с желаниями и чувствами, и я, как могла, помогала ему оградить подругу от очередной любви и боли, которая должна была непременно последовать за нею.

Наш «викинг» вел себя непринужденно, естественно, много шутил, пил и не пьянел и при каждом удобном случае выказывал свое нежное отношение к Ларе, делал ей комплименты, был предупредителен с ней, словом, очень искусно и даже талантливо подбивал к ней клинья.

В какой-то момент, когда он оставил нас двоих в комнате, я предложила Ларе остудить пыл нашего гостя, озвучив свой простой план.

– Валяй, – согласилась сонная, но счастливая Лара. Фужер с вином последние несколько часов служил продолжением ее руки. – Лучше уж сейчас поставить все точки над… сама понимаешь, чем.

Следуя плану, разговор с нашим гостем должен был произойти во время отсутствия в комнате Лары. И хотя некоторые признаки того, что Виктор далеко не беден, присутствовали, я все же решила это проверить. Мало ли мужчин живут на средства женщин, хорошо одеваются и ездят на подаренных им любовницами машинах.

– Пока Ларисы нет, Виктор, я должна сказать тебе то, чего ты не знаешь. Этот дом не имеет к нам никакого отношения. Это, во-первых. Во-вторых, мы – студентки, которые сторожим этот дом. А еще нас попросили приготовить званый ужин, который по некоторым причинам не состоялся. Мы с Ларой – нищие. Поэтому, если ты решил клеить мою подругу, то знай, что у нее долг – полторы тысячи баксов, из-за чего она не может спать по ночам… И вообще, жизнь у нее сложная, тяжелая, и я никому не позволю причинить ей боль. Все понял?

– Боже, как прекрасно! – «Викинг» тихо захлопал в ладоши. – Браво! Ты даже не представляешь себе, мышка, как порадовала меня. Терпеть не могу богатых стерв. Я влюбился в твою подругу и сделаю все, чтобы сделать ее счастливой. Так что, если ты подумала, что я принял ее за богатую барышню, которую можно пощипать, то ты ошиблась. Но я понимаю тебя и восхищаюсь тобой, как подругой. Я даже протрезвел от твоих слов! Но как она держится! Еще раз – браво! Вы с ней договорились вести себя так, как если бы к вам деньги текли рекой, или у вас от природы такие манеры, поведение, замашки, я бы даже сказал?

– «Москва слезам не верит» – видели?

– Ясно.

– Тот же сценарий.

– Да понял я. Но можешь не беспокоиться, я уже сказал.

Лара вернулась довольно скоро, вероятно, не желая, чтобы наш с Виктором разговор закончился скандалом.

– Ну что ж, барышни, мне пора, – улыбаясь одними губами, сказал, поднимаясь со своего места, Виктор. – Пора и честь знать. Благодарю вас за прекрасный, просто-таки царский ужин!

Лара смотрела на него ошарашенно. Он подошел к ней, поцеловал в щечку, затем повернулся ко мне и поцеловал мою руку. Такой галантный, очнувшийся от сладких мечтаний кавалер. И быстрым шагом направился к выходу.

Лара бросила на меня ледяной взгляд, мол, что произошло? Я лишь пожала плечами. Получается, что я все испортила. Наговорила лишнего. А что, если он больше не вернется? Он же даже номера телефона Лары не знает! А из Переделкино мы съедем уже завтра! Что делать?

Ответом на мой вопрос раздался жуткий грохот захлопываемых входных дверей.

– Ну, извини… – я развела руками. – Я только сказала ему, что мы студентки.

– Да ладно, не парься, – Лара снова полоснула по мне холодным взглядом. – Ушел, так ушел. Значит, на самом деле принял меня за брильянтовую девушку. А я кто? Парикмахерша. Так?

– Поверь, я не сказала ему ничего лишнего! Просто расставила все по своим местам.

– Говорю же – не переживай! Все нормально!

– Ах, да… Я ему еще сказала…

– Тамара, забудь его! Пришел, выпил, закусил, узнал, что мы с тобой студентки, и ушел. Все правильно!

Мы побежали на кухню, чтобы оттуда наблюдать за тем, как наш «викинг» усаживается в свой джип. Да, на самом деле, сел в машину и уехал. Все! Даже не обернулся!

– Может, обиделся, что я приняла его за альфонса, подбирающегося к твоему кошельку? – с сожалением проговорила я, чувствуя, как настроение Лары падает с каждой минутой, с каждым оборотом колес удаляющегося джипа.

– Конечно, мужчина шикарный, но раз он уехал сразу после того, как ты ему сообщила эту прискорбную весть о моей финансовой несостоятельности, значит, наш план, к сожалению, сработал. Все, хватит разводить здесь слезы и сопли… Это я о себе, конечно. Предлагаю в этот ранний утренний час не париться и лечь спать.

На этот раз она отправилась в свою спальню и заперлась изнутри. Что ж, это ее право обижаться. Хотя, на что обижаться-то? Уверена, что с Виктором я взяла верный тон.

Я долго не могла уснуть, сказывался обильный ужин, тяжесть в желудке, да и мысли всякие-разные одолевали. Уснула я где-то на рассвете, но проспала недолго!

Вышла умытая из спальни и сразу же почувствовала запах кофе.

Лара сидела за столом и пила кофе из бульонницы. Да, бывало такое настроение и самочувствие, когда организм требовал не маленькую, с наперсток чашку кофе, а целую бадью этого ароматного напитка. Да еще с молоком!

– Доброе утро! – поприветствовала я ее, пытаясь по выражению ее лица угадать настроение.

Кухня была залита бледноватым солнечным светом.

– Доброе, – кивнула она мне. – Предупреждаю сразу – я на тебя не обижаюсь, так что даже не думай… Конечно, неприятно все это, но что уж поделаешь… Куда обиднее было бы выявить корыстный мотив любви в самый разгар нашего романа. В сущности, это как раз то, о чем я тебе говорила и чего боюсь, а потому и не вступаю ни в какие отношения… Говорю же, мужчины – это вампиры! Предлагаю план. Завтракаем, собираемся и рвем отсюда когти. Ты как?

– Мне и здесь нравится, но разве у меня есть право голоса? – попыталась я пошутить. Но я сказала чистую правду. Кто я такая, чтобы со мной советоваться?

– Ты – моя подруга. Просто мне кажется, что пора уже в город, в Москву.

– Боишься, что он вернется и ты не устоишь перед ним? – я все же сказала это. Хотя не должна была!

– Что, у меня на лице все написано? – улыбнулась Лара.

Как же я была благодарна ей за ее улыбку! Однако я угадала!

– Не хочу искушений. Но знай, что бы я тебе ни говорила о своем нежелании впускать в свою жизнь мужчину, все это лишь часть правды. С одной стороны, не хочу, потому что боюсь, с другой – каждая нормальная женщина хочет нежного покровительства. Думаю, тебе не надо объяснять, что это такое.

– Не надо.

– Кстати, нам же нужно заняться твоим делом! Я обещала тебе найти человека, который помог бы нам в поисках твоего Григория. И вообще, ты должна встретиться с сестрой, словом, пора уже действовать! Вот докажем, что твоя сестра – ненормальная, ее лишат родительских прав, Гриша сделает тебя своей женой, и заживете вы семьей весело и счастливо! Потом свои детки пойдут!

– Хороший план, – вздохнула я.

– Значит, в Москву?!

– В Москву, – согласилась я, хотя мне и здесь было хорошо. Все разговоры Лары о наших действиях, связанных с Гришей, причиняли мне боль. Я и сама не знаю, зачем я все это оттягивала, вероятно, так же, как и Лара, боялась боли разочарований. Столько времени прошло, столько ошибок сделано и мной, и Гришей… Может, они с Ниной помирились и живут себе спокойно и счастливо… Или родился еще один ребенок?

Но Лара была права – нам нужен был человек, который помог бы нам в наших желаниях, во всем разобраться. Специалист, профессионал.

– Значит, так. Запаковываем всю еду в пакеты и контейнеры, прибираемся и уезжаем!

Быть может, этот день и не остался бы у меня в памяти так хорошо, если бы не одно происшествие.

Во время наших сборов, когда практически все было упаковано и наши сумки и корзины стояли возле порога, внезапно погас свет. Да я и не обратила бы внимание на этот маловажный факт, тем более что было еще светло и только в холле горел декоративный светильник, если бы не реакция Лары.

Она остановилась как вкопанная, глядя на погасший вдруг светильник.

– Что? Что случилось? Ты побледнела… Нехороший знак, что ли?

Я и сама не поняла, откуда вдруг появилось у меня это раздражение, эта маленькая злость по отношению к Ларе. Списала все на нервы. Как всегда.

Она словно окаменела. Стояла и смотрела на светильник, потом медленно подошла к стене и щелкнула выключателем, отвечающим за основной свет, за люстру на потолке.

– Электричество вырубили, – сказала она, несколько раз щелкнув выключателем.

– Ну и бог с ним! Включат!

– Неизвестно, когда…

– Думаешь, это опасно для дома? Может, тогда проще выключить вообще ток, ты знаешь, где тут находится рубильник?

– Нет, не надо! Стой… Вообще ничего не надо. Пусть все остается так, как есть. Такое бывает, если отключили ток, то ненадолго… Ничего, я думаю, страшного не случится.

– Да, я тоже так думаю.

Она находилась в том состоянии легкой паники, которая наступает, когда человек пребывает в растерянности и не знает, как ему поступить, куда направить свои мысли. Прошло совсем мало времени с тех пор, как Лара познакомилась с Виктором, и хотя взаимная симпатия их была очевидна, говорить о влюбленности было рановато. Но мы же в мыслях и чувствах всегда мчимся ветром, опережая события и рисуя себе картины невероятно счастливого будущего, особенно, когда дело касается мужчины. Но это мои мысли, мои чувства. Правда, все женщины в чем-то похожи…

Конечно, Лара была разочарована и теперь просто не знала, как ей себя вести, какую мину состроить, чтобы не унизиться даже перед собой, еще недавно такой рассудочной и сдержанной. Все ее принципы и желание провести остаток своих дней наедине с собой, не впуская в сердце и в спальню мужчину, полетели, я так понимаю, ко всем чертям, когда она увидела голый торс подстреленного «викинга». Он неожиданно появился в нашем доме и так же неожиданно исчез.

В машине, которая увозила нас из Переделкино, мы с Ларой рассуждали о роли случая в нашей жизни. Как ни крути, получалось, что ничего в нашей жизни случайного нет. И что мы, все люди на земле, вообще связаны.

– Да, это верно, – согласилась она. – Тот дикий стук в кухонные окна и появление на нашей кухне Виктора – тот самый случай, который привел в движение последовавшие за ним события. Значит ли это, что мы должны идти по жизни, ничего не боясь и принимая все, что происходит с нами, без страха?

– Страх – это товарищ инстинкта самосохранения, – предположила я. – Если ничего не бояться, то можно влипнуть в какую-нибудь не очень красивую историю. Или вообще стать жертвой убийцы.

– Да, я понимаю, но если этого страха поначалу нет и он появляется уже после того, как дело сделано, тогда как?

– Думаю, что если страха не было, значит, ты делала что-то правильное, так скажем, или же ты – психически нездоровый человек, с изъяном…

Сказав это, я надолго замолчала. До меня стало доходить, что все эти вопросы и рассуждения, произнесенные Ларой в машине, могли иметь отношение не только к своей случайной встрече с Виктором, но и к той темной истории с ее мужем, о которой она мне так и не рассказала. Быть может, путем таких вот нейтральных на первый взгляд разговоров она пыталась найти ответы на свои куда более серьезные вопросы, чем ее несостоявшийся роман с «викингом». Я решила исправить положение и перевела разговор на другую тему.

– Представь, как бы сложилась моя жизнь, если бы я в один из летних вечеров не забрела в бар и не встретила там Гришу.

– Да уж, эти бары… – Лара, вцепившись в руль, вдруг принялась раскачиваться, как если бы в салоне звучала танцевальная музыка. – Сколько судеб разрушилось о хрупкое стекло фужеров и рюмок!

– Ты тоже бывала в барах, я имею в виду… одна? Ну, вот как я тогда?

– А то!

Я смотрела на нее, слушала и никак не могла взять в толк, что с ней происходит. То смеется, то вот-вот заплачет, то невпопад шутит, то, кислая, смотрит на дорогу и не участвует в разговоре.

Пока я, глядя на проплывающие за окном зимние подмосковные пейзажи, планировала дома заглянуть в Интернет и посмотреть травяные сборы для снятия нервного напряжения, мы как-то незаметно добрались до дома. Вышли из машины и, подхватив пакеты и сумки, вошли в подъезд, поднялись на лифте и замерли в немом восхищении и удивлении. Прямо перед дверью нашей квартиры стояла корзина, полная свежей сирени! Пышный букет был перевязан белым атласным бантом. Сирень в январе!

– Фантастические цветы! – прошептала я, представляя себе, что это Гриша разыскал меня и решил удивить таким волшебным подарком.

– Это Виктор, я уверена, – сказала Лара, опускаясь перед корзиной, чтобы вдохнуть ее дивный аромат, распространявшийся на весь этаж. Она вынула из букета глянцевую открыточку, раскрыла ее и прочла письмецо. Лицо ее стало розовым, она счастливо улыбнулась. – Я же говорила! Это он. Пишет, что готов избавить меня от бессонницы. Только я пока еще ничего не поняла, он предлагает заглянуть под букет.

Она просунула руку под цветы и вынула небольшой сверток, так же перевязанный бантом. Быстро развязала его, и мы увидели деньги. Доллары. Зажав пальцами левой руки пачку, Лара ловким движением принялась считать деньги, мягко ими шелестя.

– Тут две тысячи баксов. – Она подняла голову, наши взгляды встретились. – Ты чего ему про меня наговорила?

Я смутилась. Разве могла я представить, что на мои слова о долге Лары в полторы тысячи долларов последует такая реакция Виктора? Красиво он решил «финансовые проблемы» моей подруги!

– Сказала, что у тебя долг в полторы тысячи баксов, что ты не спишь ночами… короче, сгустила краски.

Я зажмурилась, не желая видеть изменившееся лицо Лары. Вот накосячила!

– Никогда бы не додумалась до такого… Но ты – молодец, честное слово.

Она звонко расхохоталась, на весь подъезд.

– Круто!

Она открыла двери, и мы внесли весь свой багаж и корзину с сиренью в квартиру. Лара поставила ее в гостиной на стол, села рядом и принялась любоваться, то и дело окуная голову в сиреневое облако.

– Какой мужик! – восклицала она, пребывая в прекрасном расположении духа.

Как же мы зависим подчас от других людей. От почти чужих людей! Корзина с цветами, пачка денег – и все, Лара уже воспринимает этого мужчину, как настоящего героя, и любовь ее к нему растет с каждым мгновением.

– Кофе? – я, разгрузив пакеты, поставила чайник и заглянула в комнату. – Ау, ты слышишь меня?

– Да, кофе.

– Лара, ты не думала, как он узнал твой адрес?

– Элементарно. Он же видел мою машину, пробил номера. Связи, знакомства.

– Но это могла быть машина наших так называемых хозяев.

– Не знаю, рискнул человек.

– А вот так оставлять перед дверью корзину с деньгами, которую может взять кто угодно, это как? Риск, говоришь? А по-моему, идиотизм…

– Значит, он где-то рядом, он проследил за нами. Иначе как?

И Лара бросилась из комнаты, выбежала в подъезд и несколько раз позвала:

– Виктор!

Ее голос колоколом прогудел по всему подъезду.

20. Маша. Январь 2015 г.

Утро было таким же, как и всегда. Денис был ласков со мной, сказал, что отвезет детей в школу, предупредил, что задержится. Я смотрела на него и спрашивала себя, что же случилось вчера, как такое могло произойти, что я не нашла его вечером дома. А этот звонок? Кто эта женщина, которая подло хихикала в трубку, убеждая меня в том, что Денис сейчас вместе с ней? Ну, не может быть, чтобы я вот так резко повредилась разумом? Я точно слышала женский голос, это было реальностью… Да и номер этот сохранился.

И чтобы проверить это, я взяла телефон и посмотрела входящие и исходящие звонки. Я искала московский номер с тремя шестерками на конце. Но его не было. Не было! Значит, это был все-таки сон. Что ж, пусть. Но уж слишком правдоподобный сон. И все мои страхи, связанные с потерей мужа, были тоже правдоподобными. Страхи страшные, я бы так их назвала.

Все уехали, я прибралась на кухне, вышла в сад. Падал снег. Все деревья стояли белые, чистые и какие-то мертвые. Или сонные. Движение жизни в них остановилось. Я представила себя белой яблоней, засыпанной снегом. Что со мной происходило, я не понимала. Ревность, зависть, ненависть, злоба – все эти отвратительные чувства пожирали меня изнутри, как черви. При мысли о своей сестре меня начинало колотить. Когда же я представляла себе моего Гришу в постели с Тамарой, мне казалось, что я умираю. Кто выдумал эти сильнейшие и губящие душу чувства? Зачем они? За что? А эта убивающая меня любовь, страсть, влечение, желание обладать другим человеком? Словно кто-то руководит мною, точнее, владеет мною, заставляет совершать поступки, толкает на преступления. И откуда эта опасная легкость, с которой я совершаю подлости, настоящее зло?

Хорошо, что Денис ничего не знает о Тамаре, о том, что я была в одном шаге от самого страшного греха – убийства родной сестры. И что только внезапная смерть уголовницы спасла мою душу. И жизнь Тамары.

А Вик? Кто позволил мне так относиться к нему? И кто заставляет меня мучить его, отталкивать от себя всякий раз, когда он стремится ко мне со своей любовью? Почему я не испытываю любовь к Денису или Вику, к мужчинам, которые являются частью моей жизни, которые так много делают для меня, заботятся обо мне, любят меня, а я долгие часы провожу на чердаке, изнуряя себя ожиданием картинки в окне противоположного дома… Картинки, которая греет мне душу и дает надежду на какую-то новую, счастливую жизнь?

В какой-то момент я повернула голову и увидела то, что давно мечтала увидеть – призрак светящегося окна в доме напротив. Сколько раз зрение дарило мне эти призрачные оранжевые светящиеся окна дома, в котором уже давно никто не жил. Я заморгала, замотала головой, улыбаясь своим фантазиям. Но, распахнув глаза, снова увидела эту картинку. Горели все окна соболевского дома. Половина девятого утра. Я подошла к калитке, и сердце мое забухало в груди, застучало, как колеса поезда: я увидела за воротами дома машину Григория! Что это – тоже игра моего воспаленного воображения?

– Гриша?

Я в чем была, в халате, наброшенном на пижаму, перебежала дорогу, распахнула калитку, моля Бога об одном – чтобы машина не оказалась призраком, а оранжевые от электрического света окна не поголубели от инея, чтобы тепло, исходившее от дома, сохранилось в тот момент, когда я коснусь двери…

Я поднялась на заснеженное крыльцо и, увидев четкие следы обуви, предположительно мужской, если судить по размеру и форме подошвы, слегка коснулась рукой ручки двери, надавила на нее, и она поддалась! Дверь открылась бесшумно.

– Гриша? – позвала я. – Это ты?

Я вела себя так, как повела бы соседка, заметив признаки появления в заброшенном доме хозяев, которых давно не видела. И тем более, если с соседями связывала дружба.

На мой голос в холл вышел Григорий. В длинном черном пальто. Черный же шарф обвивал шею. Он был коротко подстрижен, свеж и красив. Как всегда. Я почувствовала, как ноги мои подкашиваются, и я была близка к обмороку. Так не бывает, это невероятно, это сон, это какая-то моя очередная фантазия, ставшая на миг материальной. Может, я схожу с ума? Хотя, с другой стороны, что особенного в том, что Гриша вернулся в свой дом? Он же хозяин, а потому время от времени должен проверять, все ли здесь в порядке, не протекла ли крыша, не завелись ли мыши.

– Машенька? – Он нежно улыбнулся, задержал на мне взгляд своих синих глаз. Боже, как же он был красив, элегантен. Я мысленно подошла к нему совсем близко и обняла его, обхватила ладонями голову и впилась губами в его губы. Как тогда, давно, на залитой полуденным солнцем кухне… – Рад тебя видеть!

Он сам приблизился ко мне, приобнял, поцеловал в макушку. Снял пальто и оказался в светлом свитере.

– Маша, да ты в пижаме! – Он отстранил меня от себя, чтобы убедиться в этом. – Холодно же! Январь!

– Увидела свет и вот… Не устояла…

Перед моим мысленным взором побежали подкрашенные желтизной времени кадры наших с ним последних встреч в его подъезде, где я униженно просила впустить меня в квартиру, его презрительные или даже брезгливые взгляды, наши вынужденные чаепития, когда он просто не мог не впустить меня, замерзшую, мокрую от дождя, к себе домой… Что последует за этим его неожиданным поцелуем – в макушку, как взрослые дяди целуют маленьких девочек? Поцелует в лобик?

– Проходи, я включил отопление. Хочу этот вечер провести здесь, в доме. Что-то соскучился по нему. Забудет еще! – Григорий улыбнулся. – Ну, чего ты стоишь такая нерешительная?

Он легонько подтолкнул меня в сторону кухни, откуда лился яркий свет.

В доме было очень холодно, и Григорий, понимая это, принес мне плед, укутал меня и усадил поближе к батарее. Она уже начала наливаться теплом, и я примостилась таким образом, чтобы колени мои упирались в теплые панели.

– Чаю? – спросил меня Григорий.

– Да…

Я была так потрясена тем, что человек, которым я болела все эти годы и считала за счастье просто находиться рядом с ним, так неожиданно появился передо мной и мы были вдвоем в пустом доме, что окончательно растерялась.

– Да что с тобой, Машенька?

– Мне кажется, что это сон… Что ты снишься мне.

Я все еще не могла поверить своему счастью.

– Я тебе не снюсь. Вот, – он взял мою руку в свою и подышал на нее своим горячим дыханием, – убедилась? Расскажи, как вы тут? Как мальчики? Денис? Мы с ним давно не виделись. У меня дел полно, работы по горло… Я много бываю в Питере, ты знаешь.

– Гриша? – я перебила его каким-то сиплым, нервным фальцетом. – Ты женишься? Или уже… женился?

– В смысле? На ком? – Он нахмурился, словно никак не мог вспомнить, о какой именно женитьбе идет речь, как будто у него было много кандидаток на роль супруги.

– Ну… ты сказал мне в Москве, когда я приходила к тебе, помнишь?.. – Я начала ломать руки, словно они зажили своей судорожной жизнью. – Сказал, что ты женишься, а потому не можешь ответить на мои чувства. Вот я и спрашиваю, это все было серьезно? Кто эта женщина?

– Ах, вон ты о ком… Да, у меня действительно была женщина. Но у нас с ней ничего не получилось, – уголки его губ приподнялись в фальшивой улыбке. – Она оказалась замешана в очень некрасивой истории… Мошенница, представляешь?! Пыталась украсть у какой-то женщины ее брильянты, деньги… А внешне была просто красавицей, такой интеллигентной, воспитанной…

– И как ее звали? – Я затаила дыхание. – Я ее не знаю?

– О, нет, не знаешь, конечно, откуда?! Мы познакомились с ней в другом городе, и вообще, мне бы не хотелось ее вспоминать… Я успел к ней привязаться, собирался, как я тебе уже сказал, жениться на ней, а ее посадили в тюрьму… Мне было жаль ее, я пытался ей помочь, отправлял в колонию посылки, платил людям, чтобы они присматривали за ней, понимаешь? Говорю же, никак не мог с ней окончательно порвать, все надеялся, что это ошибка, что это не она украла эти драгоценности… Но потом встретился со следователем. Нет, я, конечно, и прежде с ним встречался, но все равно не верил…

– Она до сих пор в тюрьме?

– А… нет, не в тюрьме. Она уже вышла и куда-то исчезла. Меня это не интересует.

– А когда она была в тюрьме, ты навещал ее?

– Она мне отказывала. Думаю, ей было просто стыдно.

– Значит, сейчас твое сердце свободно?

– Ну да! – Он как-то очень грустно улыбнулся. – Вот чай. Знаешь, туда лучше положить малиновое варенье, чтобы ты не простыла.

– Хорошо. Варенье осталось еще с того времени, как здесь жила твоя жена Лида?

– Знаю, о чем ты сейчас подумала. Что я – невезучий человек. Да?

Он достал из буфета банку с вареньем, оно было засахаренным, и Григорий с трудом размешал его и положил в чашку с чаем. Сразу запахло летом, малиной, цветами, вспомнились наши вечера в саду, карты, тихие разговоры, смех. Как же было нам всем хорошо!

Я с удовольствием сделала несколько глотков чаю. Григорий сел напротив меня.

– Я люблю тебя, – сказала я. – Так люблю, что словно болею… Лишь о тебе и думаю. Что бы ни делала, в голове только ты. Закрываю глаза и вижу тебя. И не знаю, что с этим делать. Как жить, Гриша? Ты представить не можешь, сколько часов я провела в Москве на чердаке, в доме напротив, чтобы только иметь возможность видеть твои окна, тебя в окнах, чувствовать, что ты там, пусть даже и не один… А ведь у меня есть муж, дети…

– Маша, я тоже думал об этом… Наверное, теперь все изменится…

– В смысле?

– Если ты не любишь своего Дениса и так страдаешь, то, значит, ты не должна больше оставаться с ним… Каждый человек достоин любви.

– Ты правда так думаешь? – Я поднялась и, кутаясь в плед, подошла к Грише, села к нему на колени, обняла его. Прижалась губами к его теплой щеке. – Господи, это просто невероятно… Так не бывает. Ущипни меня, скажи, что я схожу с ума…

Но он только обнял меня, и я вдруг почувствовала, как кухня вместе с Гришей опрокидывается, над головой моей проплыл светильник в форме ландыша, промелькнуло окно, за ним зимний пейзаж, японские, в красных маках, фарфоровые чашки за стеклом буфета, и я большой розовой рыбой нырнула в теплое глубокое море…

21. Лариса. Январь 2015 г.

В какой-то момент мне стало стыдно перед Тамарой. За все, за каждое свое слово, за каждый поступок, за то, что я вдруг возомнила себя покровительницей, что пыталась облагодетельствовать ее, такую честную, чистую, что поставила ее, наконец, в неловкое положение, в котором она почувствовала себя некомфортно, даже униженно.

Чувствовать себя обязанной – об этом ли она мечтала, пытаясь заснуть на нарах, в колонии?

Конечно, положение, в котором она оказалась, выйдя из колонии, было ужасным. Семья предала ее: мать обособилась и жила своей жизнью, сестра вообще подставила ее, посадила в тюрьму. Любимый человек тоже остался в прошлом…

А тут появляюсь я, забираю ее под свое крыло, но отношусь к ней не как к подруге, а как к человеку, априори занимавшему низшую ступеньку в иерархической лестнице, мнением которого я меньше всего дорожу.

Быть может, напрасно я приблизила ее к себе, лишила свободы? Кто знает, может, она давно бы уже нашла своего Григория, не задержись она у меня. Уж деньги на дорогу до поселка, где проживает ее стерва сестра, у нее наверняка были, и через сестру она вышла бы на Григория, и они наконец бы встретились!

А так ей приходилось жить по моим правилам, сопровождать меня всюду, помогать мне в моих делах, одна подготовка к приезду Орловых чего стоила. И надо же было такому случиться, что они не приехали! Хотя я в этом не виновата. Хорошо даже, что они не приехали.

Теперь Виктор. Кто такой? Как оказался в Переделкино? Почему постучал в окна именно нашего дома? А вдруг его визит связан с тем, что случилось со мной тогда, давно… Может, меня вычислили, до меня добрались и теперь призовут к ответу?

Вот если бы он не вернулся с букетом роз в Переделкино, а потом не удивил сиренью в Москве, я, может, и забыла бы о нем и уж, во всяком случае, не переживала бы по поводу его появления в моем доме. Но он как-то вычислил мой адрес, даже подгадал наше возвращение домой, вот это напрягало меня больше всего. Значило ли это, что он следил за мной? Откуда он мог знать о нашем возвращении в Москву? Мы и сами не знали, когда вернемся.

Кто он? Что за человек, и что ему от меня нужно?

А эти деньги? Хотя, с деньгами-то все как будто ясно – он желал продемонстрировать свою финансовую состоятельность и доказать нам, что он не альфонс.

Альфонсы мерещатся богатым барышням повсюду. Раньше, когда я стригла волосы и завивала кудри, мне и в голову не могло прийти, что мужику от меня нужно что-то, кроме меня самой. А теперь вот приходится держать ухо востро. Хотя, с другой стороны, подозревая всех и каждого в корыстном мотиве, можно потерять вкус к жизни.

Сирень наполнила всю квартиру своим сладким майским ароматом. Однако это не помешало нам, девушкам, заняться собой, принять ванну, почистить перышки, поиграть в квесты, каждая на своем ноутбуке, поспать, выпить чаю, посмотреть кино и просто побездельничать.

Я старалась вести себя так, словно ничего страшного в моей жизни не произошло. На самом деле, там, в Переделкино, произошло нечто, что не давало мне покоя, что отравляло каждое мгновение моей жизни и наполняло меня беспросветным, ледяным страхом. И скрывать это мое беспокойство и панику мне становилось все труднее и труднее. Поэтому, если мое лицо в какой-то момент становилось бледным, а во взгляде читалось отчаяние, Тамара должна была отнести это к моим несостоявшимся отношениям с Виктором. Тем более что Виктор вызвал во мне страсть, желание.

Сказать, что я ждала в этот день Виктора – ничего не сказать. Я просто чувствовала где-то рядом его присутствие, видела, как он входит в подъезд, вызывает лифт, поднимается, звонит в дверь… И вот, наконец, когда раздался звонок в дверь, я буквально подскочила на месте.

– Лара? Если хочешь, я открою, – внезапно предложила Тома.

– А почему ты?

– Да сдается мне, что явились по мою душу.

– Как это, по твою? – от удивления я чуть не уронила ноутбук с колен. – Не поняла.

– Не в том смысле… – отмахнулась она от моей вспыхнувшей ревности. – Это могут быть от Нины. Тот же Виктор может работать на сестру.

– Ты серьезно? Но как Нина могла тебя вычислить?

– Элементарно. Я же зарегистрировалась в качестве пассажирки на московском поезде. Опытный сыщик может предположить, что я познакомилась в купе с соседями, которые могут обо мне что-то знать, мои планы, да мало ли… Или вот подружиться, к примеру, как мы с тобой.

– Да, действительно. Тем более что твоя Нина знает, что тебе и ехать-то особенно некуда. Разве что к ней…

– По твоим паспортным данным, Лара, они могли вычислить этот адрес, установить за твоей квартирой слежку, проследить за нами до Переделкино. Ну а уж дальше – дело техники. Так мне открывать или нет?

Слова Томы как-то сразу привели меня в чувство. На самом деле, чего это я, это может быть человек Нины! И как мне сразу не пришло это в голову?

– Сиди, я сама открою! И уж поверь мне, если окажется, что это правда, и этот Виктор – засланный казачок, он живым от нас не уйдет… Я из него душу выну, но узнаю все о планах твоей сестрицы.

Я видела, как Тамарочка моя вжалась в диван, как обняла себя руками за плечи, и лицо ее при этом приняло такое страдальческое выражение, что мне в который уже раз стало стыдно за свое поведение, за то, что меня так ловко развели, показав красивого мужика. И это после того, как я твердила постоянно о том, что хочу вычеркнуть из своей жизни мужчин. Как же бледно я выглядела, бросая в присутствии Тамары томные взгляды на обладателя красивого торса и мужественного подбородка!

Я вооружилась, достав из своей дамской сумочки пистолет. Я купила его в свое время через одного знакомого и с тех пор, как зажила новой жизнью, практически с ним не расставалась. Я даже успела привыкнуть к тому, что все мои сумочки, какими бы женственными и элегантными ни выглядели, весили вместе с пудрой, помадой и прочими необходимыми вещами около двух килограммов.

На этот раз пистолет перекочевал в карман моего свободного домашнего платья.

Я подошла к двери, заглянула в глазок и увидела мужчину. Но не Виктора.

– Кто там? – спросила я.

– Тамару Осипову позовите, пожалуйста.

Не помню, как я оказалась в гостиной, как схватила перепуганную насмерть Тамару за руку и потащила за собой.

– Лара, что случилось?

– Смотри в глазок!

Тамара подошла, посмотрела, затем резко обернулась.

– Он? – прошептала я. – Цвет глаз определить отсюда невозможно: синие ли, фиолетовые?

– Он, – она бросилась открывать. – И у него синие глаза!

Григорий, о котором я так много слышала и который в моем воображении был недурен собой, в жизни оказался настоящим красавцем.

Распахнув двери, Тамара застыла в проеме, как птица на лету, словно не решаясь залететь к нему в объятия.

– Томочка моя! – Григорий подхватил ее и крепко сжал своими руками.

К счастью, их первая встреча после столь долгой разлуки состоялась не в стенах колонии, где Тамара в силу объективных причин не могла бы сохранить свою привлекательность, а у меня дома. За те несколько дней, что Тома прожила у меня, мы подпитали ее кожу, волосы, и она предстала перед своим любимым, может, и не в такой хорошей форме, какой он ее знал до разлуки, но все равно выглядевшей вполне достойно. Сиреневые круги под глазами добавили ее образу немного таинственности, даже трагичности, однако это сделало ее образ еще более интересным.

– Вот, познакомьтесь, это Григорий, а это – моя подруга Лариса, – щебетала моя ласточка, близкая от счастья к обмороку. Рядом с Григорием она на глазах преображалась, словно наполняясь здоровой кровью и силами.

Мы познакомились, я хотела оставить их одних в комнате, чтобы они имели возможность побыть вдвоем, поговорить. Но предполагаемый сценарий вечера был скорректирован еще одним неожиданным звонком в дверь.

Мы с Тамарой переглянулись: сейчас-то мы с ней чувствовали себя надежно защищенными в обществе ее преданного друга, а потому никого и ничего не боялись. Ни «викинга», ни страдающей расстройством психики Нины.

– Этот звонок… Гриша, мне нужно тебе очень многое рассказать… – прошептала, заглядывая в глаза своему любимому, Тамара. – Дело в том, что это может быть Виктор… Он, кажется, как-то связан с моей сестрой, Ниной… Уф, даже не знаю, с чего начать. Давай мы откроем, а там решим…

– Если вы не возражаете, я сам могу открыть дверь, – с интригующей улыбкой Григорий подошел к двери. – Доставайте-ка свои закуски! Где там ваши гуси, пироги?

Тамара медленно повернула голову, взгляды наши встретились. Что происходит? Какие закуски? Откуда ему известно о пирогах и гусях?

Дверь открылась, и вошел Виктор. Мужчины пожали друг другу руки.

Они были знакомы!

– Думаю, что теперь пришла пора вам все объяснить, – сказал Виктор, приблизившись ко мне и поцеловав меня в щеку.

Я без слов достала из кармана пистолет.

22. Маша. Январь 2015 г.

Рисунок на обоях был знаком, золотистая полоска с вкраплением белых розочек. Да и светильник в форме лилии, сейчас мерцавший в полумраке своими блестящими гранями, я тоже видела, и часто. Сердце мое медленно, но верно наполнялось теплой радостью от тех ассоциаций, с которыми был связан этот визуальный ряд увиденного мною. Ну, конечно же, это был дом, тот самый дом, в котором жил он. Вот только как я здесь оказалась? И почему лежу на полу?

Я снова закрыла глаза и попыталась вспомнить, какой сейчас месяц. Кажется, зима. Январь? Я вспомнила – заснеженный сад. И холод. А потом что было?

Во рту оставался привкус какой-то приторной ягоды. И я знала эту ягоду, да только не могла вспомнить ее название.

Тело затекло, я попыталась пошевелиться, приподнялась на локте, оглянулась.

Я лежала на полу в прихожей, прямо на коврике перед входной дверью дома Соболевых.

Коврик был желтоватый, мягкий, с розовыми узорами.

Что я делаю в этом доме? Как здесь оказалась? Что вообще со мной?

Я поднялась и, пошатываясь, добрела до первой двери, заглянула в комнату. Ну, да, это была гостиная, та самая гостиная, где мы собирались иногда с нашими друзьями, чтобы посидеть вместе, поужинать, поиграть в карты. Темно-зеленые шторы, заиндевевшее окно, за которым голубые, припорошенные снегом ели. Сумерки. И очень тихо.

В центре, рядом с ножками стола, на паркете лежало тело. Женщина в темных брюках и белом свитере, окрашенном в области груди, из которой торчал нож, алой кровью. Картинка из фильма ужасов. Если бы не лицо. Лицо, которое преследовало меня с тех самых пор, как я увидела ее, катающуюся на качелях, на мониторе его компьютера.

Странным было то, что на мне почему-то оказалась пижама, а сверху наброшен халат. Он распахнулся, и мне было холодно. Я посмотрела и увидела, что и моя пижама, полудетская, в розовых слониках, и мой темно-зеленый халат тоже забрызганы кровью. Эта подсыхающая кровь холодила мою кожу и делала мое пребывание в этой комнате невыносимым, нереальным.

Тамара была отвратительно мертва. И даже мертвая она вызывала во мне панический ужас. Словно в любую минуту могла подняться и походкой зомби из компьютерных игр, как слепая, выставив перед собой руки с растопыренными пальцами, направиться в мою сторону.

Я не помнила, как такое могло получиться, что я все-таки привела свой приговор в исполнение. Уравновесила мои страдания с ее страданиями.

Тишина ломила уши. Казалось, стены дома сдавливают меня и мешают дышать. А еще очень сильно болела голова.

И тут я вдруг вспомнила, бросив взгляд в окно, как бежала сюда, на горящие окна, в надежде встретить Гришу.

Точно! Он же напоил меня чаем! С малиной! Вот откуда этот сладкий малиновый вкус.

– Гриша! – крикнула я что было сил и развернулась, чтобы выбежать из гостиной, переполненной смертью. И тотчас застыла, пораженная тем, что увидела. По левую сторону от двери, прислонившись к стене, сидел, опустив голову, он. Мой Гриша. Горло у него было перерезано, его светлый свитер стал красным от крови.

Мне стало нечем дышать, я закрыла лицо ладонями и закричала так сильно, как только могла. О чем был этот крик? Это была моя боль. Боль той распирающей меня пустоты одиночества, что не смог заполнить ни один мужчина в моей жизни, кроме единственного, никогда не принадлежавшего мне. И даже сейчас, когда он находился совсем рядом со мной, он принадлежал ей, женщине, по воле случая рожденной моей матерью. Только и было у нас с ней общего – утроба нашей непутевой и эгоистичной матери. Все!

Я повернулась и снова увидела ее. Значит, я все-таки сделала это. Мама Клава не успела, убитая перитонитом, а я, значит, смогла это сделать. В сущности, это было единственно правильное решение. И не надо мне было придумывать и организовывать этот сложнейший в исполнении план с тюрьмой, надо было покончить с этой хищницей сразу, как только мне стало известно об ее связи с Гришей.

Это Вик спутал мне все карты. Сказал, что мои эмоции выдадут меня, что я не смогу лишить ее жизни, не оставив следа. Что это очень трудно. А сам он не хотел впутываться в это дело. Вот так и родилась идея посадить Тому в тюрьму. Я была уверена, что за то время, что она там пробудет, я сумею приручить Гришу к себе, что мы с ним к моменту освобождения Тамары уже будем вместе. Но я просчиталась. Хотя мне многого удалось достигнуть. Одно то, что я с помощью нехитрых трюков с фотографиями, расставленными в моем доме, заставила ее поверить в то, что Гриша – мой муж и отец моих сыновей.

Ее глаза, наполненные удивлением, ужасом и страхом в тот момент, когда я вызвала полицию и сдала ее как грабительницу, – часто снились мне…

Ну все. Теперь-то все кончено. Ее нет.

Вот только я ничего не помню. Как все произошло?

Итак. Я пришла сюда, Гриша напоил меня чаем с малиной. Что было потом? А потом, я думаю, случилось то, чего я так ждала и боялась. В Чиверово приехала Тамара. По мою душу. Зашла в мой дом, я же оставила его открытым, а меня там нет. Уж не знаю, с чем она приехала, чего хотела. Поговорить? Отомстить? Убить? Увидеть Григория?

Возможно, она уже узнала, что Григорий мне не муж, а просто сосед. Увидела горящие окна в его доме, вошла…

Боже, ну, конечно! Я вдруг все вспомнила! Я же в очередной раз призналась Грише в любви… Он позволил мне сесть к нему на колени. Возможно, мы целовались… Или… Память снова захлопнулась, как черный ящик. Я даже потрясла головой, словно это могло помочь активизироваться моим мозгам.

В любом случае в этом доме произошло страшное. Кто-то из нас не выдержал. Кто набросился первый? Я? Или Тома? Думаю, что она. Копила в себе желание мести, а когда увидела меня, дала волю своим чувствам, схватила нож. Набросилась на меня. Я вывернула ее руку, нож выпал, я нагнулась за ним, Тома схватила меня за волосы… Может, от этого так болит голова?

А что в это время делал Гриша?

Мой мозг отказывался воспринимать его смерть. Он не мог умереть. Все это – другое измерение, даже не сон, а словно… предупреждение. Я сейчас проснусь, и окажется, что окна в соболевском доме не горят, и я дома. И Гриши не было! Денис с мальчиками уехали, а я снова уснула. В пижаме и халате.

Я опустилась на колени перед моим мертвым возлюбленным. И заскулила. Я вдруг представила себя собакой. Потом завыла. Закричала, пока не сорвала себе голос.

Но я так и не проснулась.

…Вероятно, Гриша бросился нас разнимать. Кто-то из нас – я или Тома – размахивал ножом, нанес ему смертельную рану… Ну, а после я убила ее.

Память, добрая и ласковая, заблокировала мое прошлое, как сейф. Чтобы я ничего не помнила. Не переживала вновь и вновь весь этот кошмар. Пусть я не помню. Зато остатки разума подсказывают мне, что только я виновна в этих двух смертях. И мне надо бежать. Я все равно уже им ничем не помогу. Все кончено. Мне нужо позаботиться о себе, о моей семье, о Денисе.

Я вскочила, кинулась на кухню, схватила полотенце (бросила взгляд на стол, чашка с остатками чая убедила меня в том, что часть из своего утреннего прошлого я все-таки запомнила верно) и принялась вытирать все предметы, ручки дверей, где могли остаться отпечатки моих пальцев. Затем я забрала и чашку, сунула в карман халата.

Когда я вышла на крыльцо, на улице уже стемнело. В окнах моего дома зажегся свет.

Как мне вернуться домой, чтобы никто из моих домашних не увидел кровь на одежде? Что я им скажу? Нет, об этом и думать нечего! Я должна переодеться. Но как? Во что? Вернуться в дом Гриши и попытаться найти там хоть какую-то одежду? Чьи-то старые джинсы, свитер?

Я повернула обратно, вошла в дом. Не чувствуя ног, миновала коридор, вошла в спальню, где когда-то спали в обнимку Гриша с Лидой (еще одно измерение, еще одна нелепость!). Мне нужен был шкаф с одеждой.

Я готова была уже открыть дверку шкафа, как сердце мое забилось, словно в предсмертной агонии: я услышала шум подъезжающей машины, затем как-то очень быстро захлопали двери, послышался топот ног…

В спальню ворвался человек в куртке, румяный, с серьезным и каким-то очень казенным каменным лицом.

– Ни с места! – прогремел он.

Послышались крики из той самой гостиной, где я оставила все свои мечты и надежды, провалившиеся в зияющую рану на горле моего любимого: люди, неизвестно откуда узнавшие об убийстве, обнаружили тела…

– В чем, собственно, дело? – спросила я человека с казенным лицом и, услышав свой голос, не узнала его.

– Вы подозреваетесь в убийстве гражданки Осиповой Тамары Александровны и гражданина Соболева Григория Яковлевича.

Произнесенные слова никак не хотели проникать в мое сознание. Они зависли в плотном и сухом воздухе протопленного дома.

– Я соседка, – твердила я, когда, подталкиваемая в спину, шла к выходу. – Мне холодно, мне очень холодно. Позвольте мне зайти домой и хотя бы переодеться…

Они со мной не церемонились. Но я стояла на своем, пыталась им доказать, что живу в доме напротив, что меня там ждут муж и мои мальчики. Я так кричала, находясь уже на крыльце дома, что главный из них, оценив, вероятно, мой прикид, решил проверить на всякий случай, может, я говорю правду. И привел меня к моему дому, предварительно надев на меня наручники.

– Моего мужа зовут Денис. Вы не представляете себе, как он испугается, увидев меня в таком виде… А дети? Они не должны это видеть. Я просто перепачкалась в крови, когда пыталась нащупать пульс, помочь… Это же мои соседи! Их здесь давно не было, а тут я подхожу к окну и вижу, что они приехали, в окнах горит свет… Я выбежала в халате, в чем была, я обрадовалась, открыла дверь, вошла… Окликнула их…

Они меня не слушали. Я зря старалась. Однако мне позволили подойти к моему крыльцу, но не дальше. Один из моих мучителей позвонил, и на крыльце появился Денис.

– Денис… Я попала в скверную историю, – сказала я осипшим, сорванным голосом. – Они обвиняют меня в убийстве Гриши… и там… женщины одной, ты ее не знаешь… Но я их не убивала.

Денис смотрел на меня округлившимися глазами.

– Кто это? – спросил он, обращаясь к полицейскому ли, следователю. Тогда они все были для меня какой-то серой, дурно пахнущей табаком массой.

– Денис, ты что? Это же я, твоя жена, ты что, с ума сошел?! – попыталась заорать я. Но из горла вырывалось какое-то истерическое рычание.

– Вы знаете эту женщину? – спросили у моего мужа.

– Послушайте, что вы здесь устроили?! – продолжала негодовать я. – И вообще я замерзла, на улице мороз! Я в халате!

Кто-то набросил мне на плечи одеяло. Но теплее от этого не стало. Наоборот, промокшая от крови пижама и ворот халата леденили тело. Я не понимала, откуда на моей одежде взялось столько крови? Должно быть, из раны на горле Гриши. Кровь, вероятно, выплескивалась, пульсируя, фонтаном!

– Денис, ты чего молчишь? Скажи, что я твоя жена, да вынеси мне шубу, что ли… Вы что, звери, дайте мне переодеться!

Денис переводил взгляд с одного на другого, на меня, на всех тех, кто толпился у крыльца.

– Но я не знаю эту женщину, – наконец произнес он каким-то задушенным голосом. – И я не понимаю, что она здесь делает. Вы кто?

Он, мой муж, смотрел на меня и спрашивал, что я здесь делаю?!

И тут за ним возникла женская фигура. Высокая и просто-таки сногсшибательная молодая блондинка в красном свитере до колен и джинсах. Сначала она явно не понимала, что происходит, поэтому на ее лице какое-то время сохранялась улыбка, но потом, увидев меня, она попятилась, вцепившись в плечо Дениса.

– Денис, это кто? Что случилось? Авария, что ли?

– Лара, иди домой, к детям…

– К каким еще детям? – заорала я, вернее, захрипела. – Вы что здесь все, ополоумели?! Это мои дети, мои! Денис, скажи им!

Я рванулась к нему, но меня не пустили. Развернули, как куклу, на сто восемьдесят градусов и чуть ли не пинками погнали к воротам.

– Кто эта шлюха??? Денис?! Так нельзя! Я – твоя жена! Дени-и-ис!

Меня посадили в машину и повезли.

Сначала я примерно час провела в какой-то темной и холодной комнате. Одна. Потом меня вызвали на допрос. И все тот же человек с казенным каменным лицом, с которого сполз румянец, допрашивал меня. Долго, изнурительно. Я попросила горячего чаю, сигарету. Но мне ничего не дали. Только стакан холодной воды.

Меня всю трясло. Мой мозг отказывался воспринимать случившееся.

Ладно убийства. Это я еще могла понять. Убила, испытала шок и потеряла память. Но что с Денисом-то? И кто та девица-блондинка? Почему она как бы живет в моем доме и Денис разговаривает с ней так, как если бы это не я, а она была его женой!

В какой-то момент во время допроса в кабинет следователя вошел человек и вручил ему папку. Следователь открыл, заглянул в нее и кивнул. Человек ушел, на мою голову снова посыпались вопросы.

– Где и как вы познакомились с Тамарой Осиповой?

– Да не знаю я никакую Тамару Осипову!

– Когда вы проникли в дом Григория Соболева, он был один или нет? И если нет, то где находилась гражданка Осипова?

– Говорю же, я не знаю никакую гражданку Осипову. Я увидела ее первый раз, уже мертвую, когда искала Гришу, Григория. Вот его я хорошо знаю, это мой сосед. Мы познакомились с ним, когда он был еще женат на Лиде, так звали его бывшую жену…

Я в подробностях рассказывала о своем знакомстве и общении с семьей Соболевых. О Лиде, о том, как она изменяла своему мужу, а потом они развелись. Меня слушали, не перебивая.

Затем он раскрыл папку и достал оттуда снимок. Мне, испытывающей холод, вдруг стало жарко.

– Что вы можете сказать об этой фотографии? Вы знаете, где и при каких условиях она был сделана?

– Нет, не знаю… А кто это?

Это был снимок, сделанный несколько лет тому назад во время облавы на проституток в районе Цветного бульвара, где меня и еще четырех девушек забрали с квартиры Алика и продержали в обезьяннике до самого утра. Черное пятно моей биографии, которое мне так хотелось смыть чистой водицей биографии Маши Ивановой, вновь проступило, да еще в какой момент! И хотя я провела на той квартире всего пять дней, этих впечатлений мне хватит на всю жизнь.

Где они раздобыли этот снимок и как сумели распознать в Маше Ивановой молоденькую провинциальную шлюшку Нину Осипову, одному богу известно!

– Что же это вы, барышня, себя, родную, не узнаете? – Следователь своим острым взглядом чуть не проделал в моей голове дыру.

– Вам мало того, что вы держите меня здесь и пытаетесь повесить на меня двойное убийство, так еще и пытаетесь сравнить меня с этой бледной поганкой с лицом уголовницы?

– Ваше настоящее имя! – потребовал от меня представитель закона, стукнув по столу кулаком.

– Эсмеральда! – ответила я, усмехаясь одними губами. – Отпустите меня… У меня маленькие дети, они ждут меня.

– В лучшем случае вас ждет психушка, а в худшем – вас осудят за двойное убийство, и вы отправитесь в тюрьму. Уверен, что на ноже отпечатки ваших пальцев. Но проверка займет некоторое время.

И тут я поняла, что меня загнали в угол. И если я сейчас не сбегу, то окончу свои дни, как и обещал сердобольный следователь.

В кармане моего халата все еще лежала чашка, пахнущая малиной.

Я молниеносно достала чашку, разбив ее о столешницу, и набросилась с острым осколком на этого отвратительного мужика, следователя, мать его!

В тот же миг почувствовала, как меня накрывает душная чернота, и я провалилась в преисподнюю.

23. Тамара. Март 2015 г.

Мы с Гришей вот уже почти три месяца жили в Петербурге. Сняли квартиру на набережной Макарова с видом на Неву. Эта райская жизнь стала продолжением нашей любовной истории, прерванной моей больной на всю голову сестрицей, наша любовь залечивала мои сердечные раны, наполняла меня новыми силами, планами, мечтами.

Гриша отправлялся рано утром на работу, я провожала его, накормив завтраком, как женушка, после чего гуляла по Питеру, ходила по музеям, кинотеатрам, отогревалась в кафешках и кондитерских и снова гуляла, любовалась городом и старалась привести в порядок свои мысли и чувства. А вечером мы с Гришей ужинали в каком-нибудь ресторане и строили вполне реальные планы, связанные с предстоящей свадьбой, покупкой квартиры, мечтали о детях. Сейчас, когда мы знали друг о друге все, мне было легко и спокойно.

Единственно, что меня беспокоило, это пошатнувшееся здоровье Нины. Об этом и о многом другом мы часто беседовали с моей Ларисой, позволившей себе увлечься по-настоящему Виктором и пребывающей по этому случаю в состоянии романтической влюбленности.

Тот незабываемый вечер, когда на пороге ее квартиры возник Гриша, а следом – и Виктор, положил начало целой веренице событий, в основе которых лежал тщательно продуманный и, по сути, довольно жестокий план. План, целью которого было привести в чувство потерявшую контроль над своими поступками Нину. Заставить ее ценить то, что она имеет, семью.

Виктор, прежде служивший Нине, как пес, и отлично понимавший всю опасность ее психического состояния в отношении всего, что было связано со мной, решил не доводить ситуацию до крайности и остановить ее во что бы то ни стало. Не обращаясь в полицию, дать ей прочувствовать все то, что пришлось в свое время пережить мне по ее вине. Мы – я, Лара, Григорий и Виктор – разработали план действий, в который был посвящен узкий круг профессионалов из числа друзей Виктора и Дениса. К слову сказать, для Дениса это было уже вторым «спектаклем», первый они с Виктором разыграли чуть раньше, с «исчезновением» Дениса и звонком его «любовницы» в надежде привести Нину в чувство, и это должно было стать первым шагом к ее выздоровлению.

Наш же план был изощреннее. Лишить ее семьи и повесить на нее двойное убийство – нам показалось вполне достаточным, чтобы она после всего пережитого оставила нас с Гришей наконец в покое.

И если с кровавой сценой убийства в доме Гриши в Чиверово у нас быстро все получилось, нашли гримеров, «следователя» с «полицейскими», то уговорить мягкого и сердечного Дениса, которому пришлось открыть глаза на жену по всем пунктам ее биографии, сыграть перед Ниной роль совершенно чужого человека, оказалось делом трудным. Роль его жены исполнила, и блистательно, Лариса.

Денису мы поставили условие, что если он не согласится принять участие в этом жестком «розыгрыше», то от моего имени незамедлительно последует заявление в полицию и прокуратуру, после чего начнется расследование совершенного Ниной Осиповой преступления, направленного против родной сестры. Денис скрепя сердце согласился нам помочь.

Заманить Нину в Гришин дом, где все было готово для спектакля, оказалось делом пустяковым.

– Мне достаточно зайти в свой дом и зажечь свет, как она сразу же прибежит, – сказал Гриша с горечью, понимая, что мы будем иметь дело с не совсем здоровой, в общем-то, женщиной.

Так оно и вышло. Напоив Нину малиновым чаем, в который был подмешан один хитрый препарат, сильно влияющий на память, дальше мы позволили событиям идти своим ходом: очнувшись на полу, Нина встала и отправилась искать Гришу, зашла в гостиную…

Дальше все прошло по плану. Мы все, участвовавшие в этом действе, чувствовали себя неловко по отношению к Нине, даже я, пострадавшая от нее больше всех. Однако всех нас согревала мысль, что после всего пережитого буквально наутро Нина, она же Маша, проснется в своем доме, в постели рядом с мужем, и уж как она будет все это осмысливать – это уже ее дело. Если хватит мозгов, подумает, что ее проучили, догадается, кто за всем этим стоит. Если же не поймет, то решит, что ей просто приснился страшный сон. В последнее, конечно, верилось с трудом.

Единственное, чего мы не учли, это холод. Все-таки январь, на Нине была пижама, которую мы, пока она находилась в отключке, залили бутафорской «кровью». Хорошо, что кто-то из наших людей во время сцены возле ее дома, где Денис не узнает в ней свою жену, догадался набросить ей на плечи одеяло.

Она сильно простыла, застудила легкие.

Виктор, который, собственно говоря, и нашел меня, пробив мою фамилию по базе железных дорог, связался с Гришей, когда тот вернулся из Саратова, и сообщил ему о моем местонахождении. Именно Виктор дополнил недостающие фрагменты биографии Нины Осиповой в обмен на обещание Гриши не давать этому делу официальный ход.

Быть может, все пошло бы совершенно по-другому, если бы Лара не была такой красавицей и не запала в душу суровому «викингу». Но все случилось так, как случилось.

И, уезжая из Москвы в Питер, мы, расставаясь с Ларисой, знали, что впереди нас ждут перемены только к лучшему.

Обнявшись, мы стояли, обиваясь слезами, и каждая из нас вспоминала что-то свое, что надо было уже оставить в прошлом и начать жить новой, полноценной жизнью.

Наши телефонные разговоры с Ларой были долгими. Мы обменивались впечатлениями, обсуждали какие-то события… Несмотря на то что Лара отлично понимала, какую роль играл при Нине Виктор, она простила ему все и с радостью окунулась в новые для нее отношения. «Викинг» спустя два месяца после их знакомства сделал ей предложение. Мы с Ларой поговаривали даже о том, чтобы сыграть сразу две свадьбы!

Это было чудесное время, и я начала уже подумывать, что Лариса окончательно излечилась от своих страхов, как однажды поздно вечером, когда мы с Гришей, вернувшись из ресторана, отдыхали перед телевизором, раздался ее звонок.

– Приезжай, – прошептала она, глотая слезы и давясь ими.

– Что случилось?

– Ничего. Просто приезжай, и все.

На все мои вопросы она отвечала туманно. Одно я поняла – дело не в Викторе, не в их отношениях. А в другом. Как раз в том, что составляло ее прежние кошмары, и о чем она так и не успела мне рассказать. Ее старый, убитый ею муж. Вероятно, случилось что-то, что всколыхнуло эту историю, подняло со дна все страхи и кошмары.

– Может, нам приехать вдвоем? – предложила я.

– Нет! – крикнула она в трубку. – Только скорее. Пожалуйста. Самолетом.

Гриша наблюдал за мной.

– Что-то случилось? Надеюсь, не с Машей, вернее, с Ниной?

– Лариса просит меня приехать. Сказала, что срочно.

– Виктор? Дело в нем?

– Нет, не в нем. Гриша, мне нужно лететь. Возможно, у нее просто расстроились нервы… Ну, помнишь, я тебе рассказывала, что она просила меня пожить у нее из-за бессонницы… Она очень просила приехать.

– Но я не могу отпустить тебя, потому что не уверен, что ты снова не попадешь в какую-нибудь историю. Ты уж извини, но я тебя теперь надолго от себя никуда не отпущу.

– Хорошо. Тогда летим?

– Послушай, поездом всего три с половиной часа. На вечерний, в девятнадцать пятьдесят мы уже опоздали, поедем рано утром, в шесть пятьдесят.

На следующее утро, в десять сорок Лариса встречала меня на перроне. Чтобы она не догадалась, что я приехала все же не одна, как обещала, мы договорились с Гришей, что выйдем из разных вагонов.

– Ты только не пропадай, прошу тебя, – сказал он, крепко обнимая меня, словно на самом деле боялся, что я снова исчезну.

– Да все будет нормально!

Лариса была в черном пальто, черном берете и красных сапожках на шпильке. Красивая, роскошная, но очень бледная. Под глазами – чернота. Видно, что не спала.

– Ты мне скажи – у тебя с Виктором все в прядке? – спросила я сразу.

– Дело не в Викторе.

– Где он сейчас?

– Он – деловой человек, у него какие-то встречи, договоры, поездки, он хороший, он хочет купить нам дом… Мне бы радоваться… Тома, Томочка моя…

И она разрыдалась у меня на плече.

– Переделкино? – спросила я.

Она кивнула. И я поняла, что мои догадки начинают подтверждаться. Достаточно проанализировать ее поведение там, в Переделкино, и становится ясно, что именно оттуда тянется липкий след ее кошмаров. Если бы не звонок Орловых, старый Новый год, который они хотели провести в своем доме, Лара бы ни за что не поехала туда.

А это ее исчезновение? Куда она бежала? Ночью, по снегу? От кого? Ею словно кто-то руководил.

Не могла я не вспомнить и тот вечер, когда мы, вернувшись из Переделкино, нашли под дверями корзину с сиренью. Вроде бы вечер как вечер, да только ночью-то Лариса куда-то уезжала. Я проснулась от того, что услышала, как хлопнула входная дверь. Я встала, пошла в спальню к Ларе, но ее там не оказалось. Тогда я бросилась к окну и увидела, как ее машина выезжает со двора.

– Тогда, ночью, когда Виктор оставил тебе под дверью корзину с сиренью, помнишь? Ты уезжала… Возвращалась в Переделкино?

Она ничего не ответила. По щекам ее текли черные от туши слезы. Кончиком языка она слизала слезинку.

– А утром у тебя было уже хорошее настроение. Ты словно успокоилась. Лара?

Она молча смотрела на дорогу. Руки ее, затянутые в алые перчатки, крепко держали руль.

– Там, в Переделкино, в том доме есть одна комната…

– Пожалуйста, не надо… – прошептала Лариса.

– Это совсем рядом с кладовкой… Это единственная комната в доме, которая была заперта.

Лара метнула на меня быстрый, острый взгляд. Как ножом полоснула. И прибавила скорость.

– Это произошло там?

Лара вздохнула. Затем раздался ее протяжный, глубокий стон.

– Все не то, не то… Все гораздо хуже и опаснее!

– Тогда говори.

– Да, пора уже… Вернее, давно надо было…

Мы мчались в Переделкино.

– Отработав целый день в салоне красоты в Выхино, я тебе говорила, помнишь, я возвращалась домой. Я снимала комнату там же, неподалеку, на соседней улице. Шел дождь, было холодно. Я недавно рассталась со своим парнем, и на душе у меня было, сама понимаешь… Я зашла в бар… В бар, понимаешь?!

Как не понять, когда и моя история начиналась почти так же!

– И все!

– В смысле?

– Там я познакомилась с парнем. Симпатичный такой, вроде твоего Гриши. Правда, глаза у него были не синие, а зеленые. Но брюнет, знаешь, такой роковой красавец. Ему бы в кино сниматься.

– Скажи, что он попросился к тебе…

– Да, приблизительно так все и было. Мы с ним выпили и пошли ко мне. А утром, когда протрезвели и наша история лично мне показалась не такой уж и красивой, ну, ты понимаешь… Он сказал, что ему негде жить, что у него сложности и что он вообще прячется.

– И ты повезла его в Переделкино, да?

– Да. Орловы как раз уехали. Понимаешь, в нашем распоряжении был целый дом! Прекрасный дом! Мы поехали сначала на вокзал, взяли его вещи и приехали в Переделкино. Может, мы бы с ним и поженились, и у нас были бы уже дети, если бы не одно обстоятельство… Он умер, Тома. В тот же вечер. Сразу после ужина. Думаю, у него были проблемы с сердцем или еще с чем… На вид ему было лет тридцать с небольшим. Он вышел из душа, в моем халате, сел на диван в гостиной, а я была на кухне, готовила ужин. А когда вернулась, он был уже мертв. Я же ничего о нем не знала, совершенно! Только имя – Вадим. Все! Вроде как у тебя с Григорием… Я хотела найти его паспорт, может, записную книжку, телефон, чтобы позвонить кому-то, родственникам там, я не знаю. Надо было что-то делать. Вызывать «Скорую», полицию. Я даже не подумала о том, что и меня могли бы привлечь к этому делу, я же ничего не знала, от чего он умер. И вот, когда я искала его документы, чтобы сообщить родственникам, друзьям, словом, когда я открыла спортивную сумку, то поняла, что никуда я звонить не буду…

– Деньги? Там были деньги?

– Да. Большие деньги. В валюте. В рублях совсем немного. Я не знаю, кто этот человек Вадим, откуда у него эти деньги, может, они принадлежали ему, может, он их украл или нашел… Но я поняла, что вытянула счастливый билет. И что я должна каким-то образом скрыть тот факт, что я была знакома с этим человеком. Возможно, за ним следили, и тогда видели, что из бара мы с ним вышли вместе и отправились ко мне, на улицу Поселковскую. Но я точно знала, что уж до Переделкино нас не пасли, это просто невозможно. Потому что мы с ним ехали довольно долго, останавливались у каких-то магазинов, покупали продукты, заехали в аптеку за презервативами и аспирином… Это я рассказываю к тому, что, если бы его хотели схватить, то спокойно сделали бы это. Он оставался в такси, пока я ходила по супермаркету. Он сказал мне, что не любит магазины, что всегда теряется при виде всех этих полок с продуктами, сказал еще, что и готовить не умеет, вообще не представляет себе, как это делается, даже яичницу приготовить не может.

– Я поняла. Он оставался в такси, караулил свою сумку…

– У него, кроме этой сумки, были еще пакеты, где под вещами, кроссовками, бельем я уже потом, в доме, нашла завернутые в спортивные куртки и штаны пачки евро. Мы останавливались возле магазина, он давал мне деньги, рубли, конечно, и я шла, покупала овощи, мясо, фрукты, вино… Мне было весело. Это было приключение. Да и мужчина был роскошный, правда, выглядел бледно…

– Как он выглядел?

– Понимаю. Прикид? Обыкновенно. Хорошие джинсы, черная рубашка. Грустные глаза, плотно сжатый рот. Очень, очень красивый мужик…

– Лара… Сколько прошло лет с тех пор?

– Почти пять лет, – она состроила страдальческую мину.

– Он что, до сих пор в этом доме? – спросила я, боясь услышать правду. Ту правду, о которой я могла только догадываться. – Я угадала?

– Да. Он в морозилке. Как раз в той, второй кладовке…

– Ты поэтому так перепугалась, когда отключили электричество в поселке?

– Я постоянно этого боюсь. Страшно даже представить себе, что будет, если он… тело растает…

– Ты тогда ночью возвращалась в Переделкино, чтобы проверить, дали ток или нет?

– Ну да! Ты пойми, ну не могла я положить этого парня в багажник, вывезти в лес и там закопать. Я боюсь мертвецов. Ты бы знала, что со мной творилось, когда я запихивала его в морозилку!

– Так вот откуда все твои страхи…

– Да я первое время вообще не спала. Вернулась в Выхино, снотворное пила пачками! А потом купила квартиру. Ну и вообще, у меня началась другая жизнь. Я читала криминальную сводку по Москве, ничего такого, где говорилось бы о пропаже больших денег, я не нашла.

– А его документы? Ты фамилию его помнишь?

– Да. Еремин Вадим Валерьевич. Он прописан в Петрозаводске. Честно говоря, я все его документы сожгла. И вещи тоже. И сумки.

– А сейчас откуда такая паника?

– Орловы будут в Переделкино завтра утром. Надо избавиться от тела. Ты поможешь мне? Я никому больше не могу довериться.

– Лара, конечно! У тебя есть план? Ты придумала, как мы это сделаем?

– Ну, да. Я и могилу приготовила, еще в прошлом году вырыла, летом, там, неподалеку, в лесочке… Место запомнила… Надо только довезти и похоронить. И тогда все закончится, и у меня начнется новая жизнь.

– Готовая могила? Умно, ничего не скажешь. А лопата есть?

– Две, две лопаты, Тома.

Она вдруг резко свернула на обочину, затормозила и повернулась ко мне:

– Если ты откажешься, я тебя пойму, правда. И не обижусь. Я же понимаю, ты и так столько пережила…

– Даже, если бы ты сказала, что надо копать мерзлую землю, я бы все для тебя сделала. Правда, для начала надо было бы землю прогреть горящими покрышками, так это делается… Ты чего встала, поехали! Покончим с этим…

Мотор мягко заурчал, машина тронулась, стремительно набирая ход. Лара включила музыку.

– Тебе нравится Zaz? – спросила она, когда салон машины наполнил юный, с приятной хрипотцой голос французской певицы. – Мне очень нравится. Особенно вот эта песня…

Песня была чудесная, нежная, веселая и одновременно грустная. Хотелось плакать и смеяться одновременно. Смех сквозь слезы, как яркое солнце при дожде.

Машина мчалась все быстрее и быстрее. И хотя я знала, что где-то в Москве меня ждет моя любовь, мужчина всей моей жизни, источник моей радости и счастья, я сейчас была не с ним… со своей подругой, моей прекрасной Ларой, единственной из всех тех людей, которые серой бесчувственной массой окружали меня последние месяцы моей жизни, кто протянул мне руку помощи. Лара. Она реально вытащила меня из бездны, согрела теплом и заботой, поверила всем тем небылицам, которые переполняли мою память, и в то же самое время были единственной правдой того чудовищного наговора, жертвой которого я оказалась. Лара впустила меня в свой дом, в свою жизнь, в свое сердце и доверилась мне так же, как и я ей.

Мы мчались все быстрее… Машина просто летела. Одно неверное движение Лары, взгляд в сторону, и мы разобьемся…

Музыка уже заполняла весь мир вокруг нас.

– Песня называется «Ensemble», значит «Вместе»… Я смотрела перевод… «Мы вместе, – поет она. – Наши пути пересеклись. И точки соприкосновения нашлись…»

Наши пути точно пересеклись, подумала я, и пальцы мои вцепились в ручку двери, как будто она могла спасти меня в случае, если бы машина взлетела…

Content

Анна Данилова
Девушка, не умеющая ненавидеть

1. Тамара. Январь, 2015 г.

2. Григорий. Август 2013 г.

3. Лариса. Январь 2015 г.

4. Тамара. Январь 2015 г.

5. Григорий. Январь 2015 г.

6. Тамара. Июль 2013 г.

7. Лариса. Январь 2015 г.

8. Григорий. Январь 2015 г.

9. Маша. Январь 2015 г.

10. Тамара. Июль 2013 г.

11. Григорий. Январь 2015 г.

12. Лариса. Январь 2015 г.

13. Маша. Январь 2015 г.

14. Тамара. Январь 2015 г.

15. Григорий. Январь 2015 г.

16. Лариса. Январь 2015 г.

17. Маша. Январь 2015 г.

18. Григорий. Январь 2015 г.

19. Тамара. Январь 2015 г.

20. Маша. Январь 2015 г.

21. Лариса. Январь 2015 г.

22. Маша. Январь 2015 г.

23. Тамара. Март 2015 г.