Татьяна Алюшина

Больше, чем страсть

© Алюшина Т., 2015

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2015

* * *

Весна – это всегда надежда. Всегда.

И ожидание чего-то замечательного, которое обязательно вот-вот настанет, исполнится – грядет! В весне гораздо больше надежды и ожидания, чем в новогоднем празднике и в таком долгожданном и бесшабашном мгновенно пролетающем лете.

Ожидание лучшего скрыто в нас на глубинном генетическом уровне, в крови, в подсознании и сознании, передаваясь веками от предков, – радость, что дожили: ну вот, слава те, господи, зиму перевалили – отстояли-прошли, теперь уж чего и не радоваться, жить будем. Инстинкт такой приобретенный, особенно у северных народов. А мы народ северный, как ни посмотри. Стоит только выйти солнышку уже не по-зимнему, скромненько на часик-другой да урывками сквозь тучи тяжелые, и не по-морозному ледяно на серебряном небосводе, а разлечься в небе во всю ширь лазурную, раскинуться хозяйски да припечь – так сразу что-то меняется в человеческой душе. Цветком смелым пробиваются через зимнюю наморозь усталости и бесконечной серости будней радость какая-то особая да надежда светлая. Не зря у нас самые ухарские, веселые и хлебосольные именно весенние праздники – широкая Масленица да светлая Пасха.

Вот так размышляла Надежда, выехав на трассу и опустив козырек лобового стекла от ударившего в глаза весеннего солнышка.

Вздохнула глубоко, порадовалась такому утреннему обнадеживающему теплу, почти жаре, и принялась размышлять о весне. Надя специально выехала пораньше.

Задумала по приезде, до погружения в дела, пройтись по тропинке вдоль берега реки. Открывающиеся с этой дорожки потрясающие панорамные виды по обоим берегам всегда действовали на нее умиротворяюще и вместе с тем неизменно затрагивали что-то внутри первозданной чистой красотой, настраивая на философские размышления о суетности бытия. Как-то вот так. Одним словом, успокаивали ее эти красоты среднерусские.

Краевиды, как говорит один ее знакомый.

Сегодня эта прогулка прямо-таки просилась в планируемую оказию нынешнего делового приезда. Надю с самого пробуждения одолели ни с того ни с сего непонятная тревога и беспокойство беспричинное, как перед бурей или еще чем стихийным, пугающим. И такое странное настроение одолело – все из рук валится, не ладится. Главное, с чего бы? Совсем непонятно. И Надюшка почти неосознанно, словно поторапливал кто, спешила добраться до пансионата до назначенного времени встречи, надеясь пройтись над рекой и, наконец, уравновесить, утихомирить этот непонятный душевный раздрай.

Вот и выехала на полчаса пораньше и всю дорогу неосознанно подгоняла себя, все прибавляя и прибавляя скорость, спеша добраться и скинуть это странное душевное состояние.

Тропинка та не простая, а, можно сказать, даже уникальная – проложена она была в диком, «протоптанном» виде многочисленными отдыхающими пансионата, облюбована и «усовершенствована» парочками, стремящимися к уединению, в поисках которого они умудрялись забираться на самые отвесные склоны над крутым берегом. Несколько лет назад по велению руководства пансионата тропинку окультурили, выложив красной тротуарной плиткой, огородили те самые рискованные места над кручей коваными заборчиками, поставили скамейки для отдыха с панорамным видом, настраивающим на особую романтику, поддержав таким образом, инициативу, проявленную, так сказать, снизу, от народа.

Дорога заканчивалась у центральных ворот и проходной пансионата большим кругом с двумя остановками, расположившимися друг напротив друга для приезда и отъезда пассажиров. На круге разворачивались автобус, ходивший раз в день, и маршрутка, приезжавшая так же: раз в день. Пансионат-то находился в глухомани, далекой от цивилизации, до ближайшего города тридцать километров. В этом-то и состояла прелесть этого почти дикого места, медвежьего угла – в уединенности и великолепной природе, в которую был гармонично вписан пансионат.

Рядом с правой остановкой расположился небольшой магазинчик из желтого кирпича, выполненный в той же непритязательной стилистике, что и пропускной пункт дома охраны на входе. Сдержанно и со вкусом.

А дальше, за левой остановкой для отъезжающих пассажиров, длинным прямоугольником пристроилась охраняемая бесплатная автостоянка. Народ в пансионат приезжал отдыхать далеко не бедный, и многие предпочитали добираться на своих авто.

Надежда припарковалась на автостоянке, вышла, пиликнула сигнализацией, закрывая машину. Затем кивнула и приветливо улыбнулась охраннику, поспешившему выйти из будки на въезде и поздоровавшемуся с ней, и двинулась к проходной.

Гостем она тут была не частым, к тому же деловым, но давним, Надю знали многие работники, а уж охранники так тем более.

– Доброе утро, Надежда Семеновна. Что-то вы сегодня совсем раненько, – выказывая особое уважение, встретил ее у домика проходной один из них.

– Здравствуйте, Андрей Васильевич, – улыбнулась она в ответ, махнула приветливо рукой оставшемуся в будке напарнику охранника и пояснила: – Да вот решила прогуляться немного, полюбоваться вашими красотами.

– А-а… – понятливо кивнул Андрей Васильевич и одобрил данный порыв: – дело хорошее. Над рекой, по бережку, что не пройтись-то, особо утречком. И для здоровья полезно, и для души не вредно.

Дядька был еще тот! Бывший служака, лет шестидесяти, Надюха подозревала, что из гебистов или каких иных органов «веселых», но «сек» он все четко – памятью обладал отменной, мелочей не пропускал, лица запоминал с первого раза и глаз имел хитрющий, с прищуром.

Ну еще бы! Пансионатик-то не из самых простых и доступных – условно на «пять звезд», облюбован для спокойного отдыха многими известными людьми, частенько очень известными, и охрана территории выстроена по высшему разряду – а не для привычного отсиживания форменных пятых точек за мониторами престижа ради. К тому же хозяин этой красоты – ой-ёй-ёй какой товарищ непростой, у него вообще не забалуешь, тем паче если дело касается его собственности.

Впрочем, не об этом.

Этот Андрей Васильевич имел к Надюхе явный мужской интерес и при каждой встрече старался его выказать хоть намеком на известные ему пристрастия дамы, например, такие как прогулки над рекой, или заведя разговор легкий, или каким иным приятным образом, однажды даже букетик полевых цветов презентовал с щедрой улыбкой в придачу. Приосанивался всякий раз, как Надежду видел, втягивал животик, расправлял плечи и старался сказать что-нибудь приятное. Ну так – легко, игриво, без пошлости и ожиданий. Хороший дядька. Да и ей приятно. Он все-таки такой мужичок интересный и моложавый.

Она улыбнулась ему еще разок, кивнула в знак согласия с высказыванием и, проходя через ворота на территорию, подумала, вот и настроение приподнялось – что значит внимание мужчины, даже такое – легкое, без намеков, а лишь подчеркивающее ее привлекательность.

Но, подходя к реке, Надя расстроилась.

Сразу так расстроилась! Ну вообще ужасно! Солнышко припекало крепко так, и совсем весна-весна вокруг, и даже лето вроде как ручкой машет… а от реки на берег наползал тяжелый густой туман!

Ну не досада, а?! Ну как вот так?!

Надежда уже настроилась пройтись и утихомирить непонятные душевные трепыхания созерцанием природы, а заодно продышаться хвойно-речным прозрачным и звенящим от чистоты воздухом и, прогулявшись любимым маршрутом вдоль соснового бора над рекой, выйти к административному зданию спокойной, бодрой и с привычной Наде неспешной деловой размеренностью. А тут!

И туман ведь какой-то странный – плотный, молочно-белый, клоками рваными, похожий на комки разбросанной беспорядочно ваты, – поднимался снизу от реки и уже умудрился наползти на высокий берег и закутать почти всю тропку.

«Ну и ладно, – решила Надежда. – Ну, туман, и что теперь!» Не идти же в самом деле в администрацию, чтобы провести там в приемной еще сорок минут! Решила гулять, значит, пойдет гулять!

Но стоило ступить на тропинку и войти в эту зыбко колышущуюся субстанцию, как все негодование и разочарование сменилось ощущением какой-то сказочной нереальности происходящего – птичий гомон остался вдалеке, вокруг стояла удивительная тишина, нарушаемая лишь еле-еле слышным шорохом речных волн. Необычно плотный, непроглядный молочный туман окутал Надю своими влажными объятиями и не хотел выпускать. Стоило выйти из сгустка тумана, как вдогонку все тянулись и тянулись белесые щупальца, цеплялись за одежду, закручивались спиральками, словно скорбели о расставании и звали назад.

Но главное, все-таки тишина… Неправдоподобная такая, удивительная. Мягкая.

Мистика какая-то.

И вдруг в этой призрачной тишине Надя расслышала чьи-то шаги… Четкие, неторопливые шаги человека, двигавшегося навстречу по дорожке. Надя улыбнулась загадочности происходящего: ничего не видно, лишь небольшие просветы между клочками тумана – в которые то попадаешь, то снова проваливаешься в таинственное молоко, неестественная, приглушенная тишина и эти шаги.

Как в страшилках – вот сейчас выйдет незнакомец из ниоткуда и будет стра-а-а-ашно-о-о-о…

Шаги приближались, Надя подумала, что идущие навстречу запросто могут и столкнуться в такой-то ватной непрогляди, и усмехнулась, красочно представив себе курьезную картинку, как два человека налетают друг на друга.

И тут она оказалась в одной из «прорех» туманного покрова и увидела, как в метрах десяти перед ней, из плотного молочно-туманного сгустка показалась мужская фигура. Сначала очертания мужчины обозначились темным силуэтом в этой белой субстанции, а затем, разрывая окутавший его туманный кокон, он вышел в просвет, и за ним потянулись просяще-умоляюще нити-руки и, безнадежно отрываясь, закручивались у него за спиной в небольшие вихри-спиральки, словно гладили-прощались…

И тут она узнала этого человека! Сразу! Мгновенно!

Этой встречи не могло быть в реальности, просто не могло быть, и все!

Надюхе на какое-то мгновение подумалось, что она фантастическим образом переместилась во времени и пространстве, в котором этот человек материализовался перед ней, пройдя через какой-то таинственный портал. Или он провалился, или она. А может, оба они куда-то провалились. Но это точно не должно было происходить в действительности!

От этого резкого, как удар, узнавания и неожиданности она замерла, не в силах пошевелиться, внутри словно что-то взорвалось, обдав все тело кипятком, горячая волна ударила под коленки и прокатилась до ступней.

А мужчина, продолжая прогулочным неторопливым шагом двигаться навстречу, скользнул по лицу девушки взглядом и дежурно улыбнулся, как обычно улыбаются на отдыхе малознакомым людям, с которыми сталкиваешься в ресторанах, на прогулках-экскурсиях или у ресепшена, вроде как у вас один «клуб по интересам», к которому вы приобщены, но, слава богу, без близко-дружественных отношений. Мимолетом, мимоходом, ни о чем. Улыбка – легкий комплимент.

Он шел навстречу, продолжая удерживать ту самую приветливую улыбку на губах, даже какой-то намек на кивок головой изобразил, и Надя вдруг подумала с облегчением, что сейчас мужчина так и пройдет мимо – он не узнает ее, это невозможно, и они общались-то совсем недолго, около месяца, и она ничего не значила для него миллион жизненных лет и обстоятельств назад. Пройдет – решила окрепнуть эта мысль…

Но в какое-то неуловимое мгновение, когда мужчина был уже метрах в пяти от Нади, выражение его лица резко изменилось – улыбка пропала, как растаяла, взгляд стал цепким, острым. Человек пристально всмотрелся в лицо незнакомки, замер, а затем решительно направился прямо к ней.

– Вы Надя? – спросил он, остановившись перед ней, все так же бесцеремонно-внимательно рассматривая ее лицо.

Она не стала отвечать. Почувствовала, как первая горячая волна отхлынула и за ней приходит какое-то замораживающее спокойствие, словно Надя наблюдает за происходящим со стороны. Стояла и рассматривала его в ответ.

– Надя Петрова, – выдохнул он.

Не спросил – утвердил как данность, как узнавание давно разыскиваемого и нужного человека, которого обыскался, аж устал и наконец-то вот встретил, нашел. А она молча смотрела прямо на него.

– Вы, может, меня не помните, – предположил мужчина, неверно расценив это ее затянувшееся молчание. – Я Даниил…

– Я помню, – перебила она, – вы Даниил Казарин.

– Да… – обрадовался он как-то явно и непонятно для нее и повторил: – Да.

Постоял, размышляя о чем-то, и вдруг ошарашил заявлением, перейдя сразу же на «ты»:

– Я искал тебя.

– Зачем? – помолчав пару секунд, ровным тоном спросила она.

После взрыва чувств от неожиданности и оторопи первого узнавания этого мужчины, невозможного и нереального в ее жизни, она странно чувствовала себя, будто продолжала смотреть на происходящее со стороны. Ощущения, эмоции – все словно действительно подверглось мгновенной заморозке. Можно не бояться сказать или сделать что-то не так, успеешь сто раз подумать, пока продерешься сквозь этот лед, и уже не потребуется ни говорить, ни делать что-либо, потому что действие разворачивается дальше без нее, а она тормозит, запаздывает.

– Я хотел многое тебе рассказать, объяснить, – перевел взгляд с лица, посмотрев куда-то выше ее плеча, вдаль, Даниил.

– Зачем? – повторила Надя «замороженным» голосом.

– Это важно для меня, – опять посмотрел на нее Казарин, только каким-то другим, совсем непонятным взглядом.

Она снова помолчала, контролируя эмоции, начавшие так же неожиданно «оттаивать» и проситься наружу, и постным ровным тоном уведомила, вроде как прощаясь:

– Мне надо идти.

– Ты здесь отдыхаешь? – слишком заинтересованно спросил Даниил Казарин.

– Нет, – односложно, без объяснений ответила Надя.

– Работаешь? – не отступил он.

– Да, – вторично не порадовала конкретикой дама.

– Я провожу, – утвердил он, но тут же поняв свою ошибку, уточнил: – Надеюсь, ты не против?

– Проводи, – пожала она плечами почти равнодушно.

Они двинулись по тропинке рядом. И «заморозка», сделав свое дело, останавливая любые открытые эмоциональные порывы, стремительно растаяла и вовсе отпустила Надю, возвращая ей привычную рассудительность и почти спокойствие. Ну ладно – вовсе и никакое не спокойствие, но по крайней мере она уже вполне владела своими эмоциями. Ну хорошо, хорошо – не вполне и владела, но хоть как-то управлялась с ними.

– Можно пригласить тебя в кафе? – поинтересовался Даниил вроде бы осторожно-мягко, но довольно настойчиво.

Все-таки это не тот мужчина, который способен осторожничать и прогибаться перед женщиной или вообще перед кем бы то ни было. Он привык отдавать распоряжения и приказы, а не исполнять чьи-то. По крайней мере раньше он был именно таким.

– Мне надо в третий раз спросить: зачем? – усмехнулась Надюха.

– Поговорить, – усмехнулся в ответ он и растолковал с неким нажимом: – Надь, я действительно тебя искал долгое время. И я точно знал, для чего и что хочу сказать.

– Одиннадцать лет прошло, Даниил, – напомнила Надя, – все, что бы вы ни хотели мне сказать, перестало быть актуальным уже давно.

Нарочитым выканием она нарочно подчеркнула дистанцию.

– Да нет, – вздохнул глубоко он, – есть вещи, которые не теряют своей актуальности со временем. – И совсем другим, деловым тоном спросил: – Ты во сколько освободишься? Я тебя встречу.

Она остановилась, вынуждая остановиться и Казарина, развернулась к нему, посмотрела долгим взглядом и с легким оттенком надежды уточнила:

– А этого никак нельзя избежать?

– Вряд ли, – улыбнулся он. – Если помнишь, я редко отступаю от задуманного.

– Да, – кивнула она и снова двинулась вперед по тропинке. – Это я помню хорошо, – и уведомила: – У меня сейчас переговоры на час, может, полтора. Потом найдется около часа свободного времени.

– Отлично! – искренне порадовался Казарин. – Вот и договорились.

Больше они не разговаривали. И она все останавливала свои порывы, не разрешая себе его рассматривать, изучать. Странно так молча шли по тропинке, и, что совсем удивительно, отчего-то не испытывая неловкости и тягости этого молчания. Вырвались из туманных объятий, прошли через парк, залитый радушным солнечным светом, к административному зданию, мужчина распахнул и придержал перед Надей двери, пропуская вперед, вошел следом. И только когда она, кивнув администратору за стойкой ресепшена, двинулась к лестнице, Даниил предупредил:

– Я подожду тебя в холле.

– Это может затянуться, – удивилась Надежда.

– Я подожду, – твердо отрезал Казарин.

Переговоры прошли быстро. Впрочем, их финальная стадия была посвящена формальному подписанию нового контракта. Все детали, цены, ассортимент и дополнения к договору были давно и тщательно обговорены, перепроверены до мелочей и запятых и утверждены обеими сторонами, к полному их удовлетворению. Что и спасло, собственно говоря, ибо Надежда наша Семеновна пребывала совсем не в деловом настроении, мысленно уж точно не в реальности происходящего и не с тем мужчиной, с которым сидела за большим переговорным столом.

– Какие-то неприятности, Надежда Семеновна? – участливо поинтересовался управляющий пансионатом, подписывая документы.

– А? – вернулась из своих размышлений она. – Нет, нет. Так, рабочие моменты. – Надя дружески улыбнулась.

– Если помощь нужна, вы же знаете, в любой момент, чем смогу, – напомнил Олег Евгеньевич.

– Спасибо большое, – искренне поблагодарила Надя. – Но ничего серьезного.

Вообще-то пансионат этот имел статус такого уровня, что подписывать текущие контракты с поставщиками самому управляющему было не по рангу, ну никак. Но, может, именно поэтому данный комплекс и держал много лет такой высокий элитный уровень, что его управляющий предпочитал рулить империей, вникая в любые мелочи своего хозяйства и проявляя лично уважение давнишним и надежным партнерам. А хозяйство Дронова относилось к числу именно таких – давних, весьма надежных, очень уважаемых и любимых партнеров пансионата.

– Значит, дело в мужчине, – усмехнулся понимающе Манин.

– Всегда дело либо в мужчине, либо в женщине, – легко рассмеялась Надя и, вздохнув коротко, словно отбрасывая ненужные мысли-заботы, попросила: – Олег Евгеньевич, мне надо бы срочно с делом одним разобраться, я могу воспользоваться переговорной и поработать немного с документами?

– Да сколько угодно, – гостеприимным жестом обвел он комнату, – на сегодня никаких встреч у меня не запланировано, располагайтесь, работайте сколько понадобится. Я предупрежу Ингу, она за вами поухаживает: чай, кофе и все, что будет нужно.

– Спасибо огромное.

– Ну, что ж, – поднимаясь с кресла и убирая в кожаную папку свой экземпляр подписанного договора, подвел итог их встрече Манин. – Поздравляю нас обоих с новым добротным контрактом. Мне очень понравились расширения в вашем ассортименте, впрочем, я уже об этом говорил. – И, уже подходя к двери, обернулся: – Кстати, Инга передала вам приглашение на праздник?

– Да, первым делом, – подтвердила Надежда.

– Приезжайте непременно, – убежденно пригласил управляющий, – номер вам забронирован, а праздник будет достойный.

– Я постараюсь, Олег Евгеньевич.

– Приезжайте, – повторил он и вышел за дверь.

В помещение тут же заглянула секретарь Инга.

– Надежда Семеновна, – профессионально приветливо обратилась она, – чай, кофе, напитки, закуски? Может, что-то нужно для работы?

– Спасибо, Инга за заботу, – сердечно поблагодарила Надя. – Ничего пока не надо.

– Хорошо, – кивнула девушка и предупредила: – Если что-то понадобится, я в приемной.

– Спасибо, – улыбнулась Надя.

Ни с какими документами работать ей на самом деле не требовалось, и вся эта искренняя забота и участие были излишни и неловки. Но внизу, в холле, сидел Даниил Антонович Казарин, а Надя совершенно не была готова ни к встрече с ним, ни к разговору, ни к его столь мистическому появлению из прошлого.

Совсем не готова.

И ей просто требовалась передышка, время, чтобы осознать, осмыслить эту фантастическую встречу и подумать, как себя держать с Даниилом и нужно ли вообще с ним общаться.

Она развернула кресло от стола, встала и подошла к панорамному, от пола до потолка, окну, из которого открывался потрясающей красоты вид на парк, сосновую рощу, реку, на тот берег, на лес, дикое поле и дальше, дальше…

Справа, в стороне, виднелась мансарда, терракотовая черепичная крыша усадьбы, которую хозяева почему-то называли «Доминой», и часть высокого забора, отделявшего хозяйскую территорию от пансионата, «нейтральную» полосу между ним и забором со стороны пансионата.

Владел всей этой величавой красотой Дмитрий Федорович Победный. Ну очень крутой товарищ, к олигархам себя не причислявший, но на какой-то там позиции печально известного журнала «Форбс» появившийся.

Раньше, в далекие советские времена, на этом месте располагался пансионат для партийной элиты страны, с особым смыслом удаленный в медвежий угол – не так чтобы далеко от Москвы, не тысячи километров, но подальше от народа, чтобы эта самая элита могла отрываться в свое удовольствие почем зря. И места-то специально выбирали – чтобы природная первозданность, радующая все органы чувств, виды уникальные, воздух, ну и оздоровление, как без него, побаливали от излишеств и нервов партийные чиновники.

После страшного периода «гласности и перестройки», закончившегося развалом страны, пансионат бросили, списали-переписали с каких-то балансов и фондов. Бесхозный, он пришел в полное запустение и разорение. Но рядом продавался огромный участок земли с потрясающей красоты природой и прямым выходом к реке. Участок приглянулся господину Победному. Насколько Надежде было известно, предприниматель решил выкупить и земли пансионата, которые собирались продавать под застройку частными домами.

Дмитрия Победного соседство множества частников с неизвестными амбициями и проявлениями оных явно не устраивало, а поскольку человек такого уровня бизнеса ни землями, ни деньгами не разбрасывается, он нанял специалистов, которые просчитали прямую выгоду от устройства нового пансионата на базе старого. Кстати, расчет строиться «на базе» не сработал – снесли все к чертовой бабушке и выстроили абсолютно новые корпуса и коммуникации.

Пансионат потрясающий! Просто чудесный!

Органично вписан в природу, на территории разбили несколько новых парков, проведя огромную очистительную работу. Построили стильные современные корпуса, конюшни с крытым манежем для выездки, свои рабочие хозяйские цеха: кулинарные, пекарня, кондитерские, прачечная, столярные и иные мастерские, дома для обслуживающего персонала, работающего недельными вахтами, не говоря о ресторанах, кафе, барах, несколько отдельно стоящих коттеджей для люксовых гостей. Коммуникации, инфраструктура, новейшее медицинское оборудование для профилактики и лечения, косметические аппараты, салон красоты, спортивный комплекс, свой автопарк – да все, что только можно представить в дорогущем, держащем высочайшую марку оздоровительно-развлекательном, скажем так – целом городке. Кстати, достать сюда путевку – большая проблема: места проданы и забронированы на несколько месяцев вперед, и так круглый год.

Вокруг, куда ни глянь, красота. Надежде этот комплекс очень нравился и люди, работающие в нем. Нравилось, насколько глубоко, до самых тонких мелочей все здесь продумано, устроено, спланировано, как слаженно и точно работает этот организм, какие интересные и талантливые люди тут трудятся, и ведь кое-кто из них даже переехал из Москвы. А потому что платят достойно и уважение выказывают к их труду.

Да что это она?! Чего это вдруг о пансионате-то взялась размышлять? От досады Надюха аж головой тряхнула! И вздохнула горемычной старушкой, понимая, что таким вот образом избегает главной проблемы, ради которой и задержалась здесь. Да уж, как ни оттягивай момент и ни прячься, но встречаться с Казариным придется, и подумать об этом надо срочно.

Она вздохнула еще разок, вернулась к столу, ухватив кресло за спинку, перекатила его к окну, села и еще раз обвела взглядом открывающуюся потрясающую картину.

М-да, и что, скажите на милость, ей делать с Даниилом Казариным?

Ну, положим, она-то с ним поделать мало чего может, а вот он с ней…

Надюша Петрова непременно хотела учиться и жить в городе Москве.

Вот только там, и больше нигде! Хотя Благовещенск, в котором родилась и выросла, она очень любила, и все-все в нем ей нравилось, но Москва запала в ее детскую душу в десять лет. Тогда класс, где училась Надя, возили на экскурсию в столицу во время зимних каникул. Надежду потрясло все, что она увидела, – Красная площадь и Большой театр, ЦУМ, ГУМ, Тверская улица, Садовое кольцо, цирк, кинотеатр «Россия», Третьяковская галерея, Пушкинский музей… Все-все-все!

Вернулась она домой, бросила сумку на пол и с порога решительно объявила деду:

– Москва – это мой город! Буду жить там!

– О как! – усмехнулся столь сильному заявлению Максим Кузьмич.

А внучка принялась торопливо объяснять, размахивая руками, посверкивая восторженно глазами, возбужденная, взволнованная, – терпела же всю дорогу, пока доберется и объявит о таком важном! Так и ходила за дедом два дня кряду и рассказывала, рассказывала… Максим Кузьмич не останавливал Надю, все посмеивался эдакому энтузиазму, кивал, посчитав, что проще правильно использовать столь сильное увлечение внучки, направив его в нужное русло.

Они жили вдвоем с пяти Надюшкиных лет, Надя звала деда папой и поверяла ему все свои радости-горести и даже какие-то девчоночьи тайны, а он любил ее безмерно, называл нежно Нюшей, старался не совсем уж безрассудно баловать и хорошо знал и понимал характер внучки, чтобы мудро направлять ее сильные порывы и желания, например такие, как гвоздем засевшее в мозгу стремление поселиться в Москве.

Да пожалуйста, поддержал он, только путь в столицу один – поступить в вуз.

Что нужно для этого? Правильно – великолепно учиться, желательно лучше всех.

А буду! Сказала Надюшка и принялась учиться лучше всех. Старалась изо всех сил и серьезных устремлений, не потерявших актуальности с годами, а ровно наоборот, лишь укрепляясь в намерении стать жительницей столицы нашей Родины, вступив, таким образом, в миллионные отряды девочек страны, мечтающих о том же и с такой же горячей целеустремленностью. Которая, всем известно, как правило, разбивалась об обыкновенный быт, просеивая, как сквозь сито, миллионы желающих, оставляя тысячи, устремляющихся в манящую другой – дорогой, богатой, европейской – жизнью Москву. А там уж и реальность пережевывала амбициозных девочек и выплевывала большую половину из них назад по родным домам.

Бывают такие детки, которым учеба дается тяжеловатенько – усидчивостью и упорством с зубрежкой, но которые настолько стремятся быть первыми, побеждать и преодолевать, что станут учить и учить. Есть такие. Интересно, что недавно ученые-социологи, проводившие многолетние исследования, выяснили, что, оказывается, практически все отличники и медалисты относятся именно к этой категории детей – упорных зубрилок. И совсем небольшой процент из них – это просто одаренные дети. А вот к середничкам-хорошистам относятся практически все блестящие умы и гении. Все дело в том, что такие детки не могут вписаться в определенные рамки и установленные правила, их восприятие мира и приложение к нему своих способностей простираются гораздо шире.

Надюша не относилась ни к той, ни к другой категории детей – она не была ни зубрилкой-отличницей, ни шебутным, беспокойным гением. Где-то посередине. Просто учеба ей давалась довольно легко и без особых усилий и надрывов, чтобы прямо вот так уж упахиваться, стараться и сидеть до ночи за учебниками. К тому же она слишком рано ощутила себя взрослой, понимала мир и жизнь больше, чем надо бы детям ее возраста. Может, врожденное такое осознание мира дано, а может, приобретенное непростой семейной ситуацией и жизнью с мудрым дедом. Но и вполне определенные способности к наукам у нее имелись – к математике, к любым вычислениям и чуть меньше к языкам.

Практичный Максим Кузьмич отдал внучку в школу с углубленным изучением иностранных языков, где преподавали весьма хорошие учителя, так что к третьему классу девочка уже бегло владела английским. Ну а китайский язык у нее получился, как второй родной.

Тут надо кое-что пояснить. Если кто не знает, то город Благовещенск – один из самых уникальных в нашей стране, единственный город, который стоит прямо на границе – в километре от него, на правом берегу реки находится китайский город Хайхэ. Китайцы же вообще считают Благовещенск своим городом и наносят его на карты как часть страны. Но это так, к справке.

Все дело в том, что еще во времена начавшегося кооперативного движения в конце восьмидесятых годов Максим Кузьмич, будучи человеком умным, деятельным и дальновидным, организовал свой первый кооператив и занялся сельским хозяйством, привлекая для работы и китайцев. После девяносто первого он оформил совместное русско-китайское предприятие, существенно расширив область своей деятельности, а еще через пару лет переоформил бизнес в единоличную частную собственность, так ему было удобней, да и китайским партнерам тоже.

Надюшка с малолетства привыкла, что к ним в гости постоянно приезжают китайцы и даже дружила с детьми дедушкиных партнеров, а уж сам Китай они с Максимом Кузьмичом объездили вдоль и поперек и по делам-командировкам, и просто туристами, и в гости. Частенько бывало в этих поездках, что Надя запросто бралась помогать взрослым в бухгалтерских расчетах, когда возникала такая необходимость, щелкая цифры, как семечки, и умножая в уме трехзначные цифры за секунды. Вот такое имелось у нее дарование, которое она еще и развивала по одной известной методике на специальных курсах.

По всем этим причинам и получилось, что, собственно, как такового вопроса о выборе вуза и профессии не стояло – бухгалтерия, финансы, экономика. Ну а языки тоже как получится – английский уж точно не помешает, и китайский пригодится.

Надя с первого раза спокойно, без нервов и истерик поступила в Москве в самый престижный экономический вуз страны – Высшую школу экономики, Вышку, как его почти любовно называют. А вечером, когда они с Максимом Кузьмичом отмечали Надино поступление, он вдруг ошарашил внучку сообщением:

– Я, Нюша, бизнес сюда поближе решил перенести.

– Как это, пап? – удивилась она.

– Так это, – усмехнулся он и пояснил: – Неправильно, если ты будешь здесь одна, без родных и близких, а я за тысячи километров от тебя и тоже один. Вдруг помощь нужна или проблема какая у тебя возникнет, да я изведусь, с ума сойду, пока до тебя доберусь. О чем говорить, никуда я тебя одну не отпущу. Вот и решил.

– Но как же хозяйство, партнеры твои, Китай?

– Хозяйство уже продаю, и весьма удачно, хорошего покупателя нашел, кое-что перенесу-перевезу на новое место, да и люди со мной некоторые готовы переехать. А партнеры и Китай благополучно проживут и без меня. – Дед обнял ее за плечи, прижал к себе и подбодрил весело: – Пора, как считаешь, Нюш, осваивать среднюю полосу России?

– Ну, давай осваивать, – поддержала она, рассмеявшись, и вдруг стала серьезной и призналась: – Если честно, па, я так боялась от тебя улетать и остаться здесь совсем одной.

– Ну, это ж была твоя мечта, самая горячая и заветная, – подначил, хитро усмехнувшись, он.

– Ну мечта, – вздохнула Наденька. – Но одной все равно страшно и грустно. Хотя самостоятельности тоже хочется.

– Будет тебе самостоятельность, – рассмеялся Максим Кузьмич. – Аж с перебором. Я же посреди Москвы сельское хозяйство не разведу при всем моем горячем желании и любопытстве. Придется «чигирями» подмосковными ограничиться.

Но в результате приглянулись Максиму Кузьмичу земля и хозяйство довольно далеко от столицы, в несколько сот километров от первопрестольной, зато места там знатные, удивительной красоты. Земли плодородные, удачные, и хозяйство не совсем чтобы разоренное он покупал, не с нуля поднимать пришлось.

И подумаешь, на машине несколько часов добираться от Москвы, по их-то благовещенским меркам, считай, что рядышком, прям у порога, а не за тысячи тысяч километров – пока долетишь-доедешь.

Начинать заново дело на новом незнакомом месте, да еще и несколько прихватив с собой в новую жизнь работников с семьями, порушив оседлость привычную, без нужных связей и знакомств чиновничьих, без поддержки – ой как непросто! С насиженного места, от наработанных механизмов ладного, добротного хозяйства и в возрасте, деду тогда уж пятьдесят шесть было, не мальчик. Тяжело приходилось Максиму Кузьмичу, все финансы вложил, кредитовался серьезно и вкалывал беспросветно: от зари до зари, что называется.

Надя ужасно переживала за деда, прямо измучилась вся, чувствуя некую свою вину в его мытарствах и трудностях, в том, что сорвала его с насиженного места, из родного дома. И любящая внученька решила хоть как-то помочь Максиму Кузьмичу. Ну, она такая – решила, значит, надо действовать.

Хорошее желание, даже достойное, можно сказать. Но как помочь? Вполне себе логичный вопрос напрашивался. Учится она на очном отделении, материала для освоения им дают до фига и еще трошки, как говорят на Украине, только и делай, что сиди-занимайся.

Ну и что теперь – ничего, справлюсь! – решила упертая девушка Надя. Составила и разослала свое резюме в разные фирмы-организации. И где-то через неделю начала получать многочисленные приглашения на собеседования. Ходила на собеседования как на работу – чуть ли не по два-три раза в неделю.

Надюха такой популярностью у потенциальных работодателей пользовалась потому, что указала в резюме владение английским и китайским языками. Увы, и это не сильно ей помогло – большинство из работодателей, узнав, что девушке только семнадцать лет и она учится в институте, отказывались от ее кандидатуры сразу.

– Вот исполнится восемнадцать, тогда и приходите, – отшивали ее в очередной раз.

К тому же большая часть фирм, в которых она проходила собеседование, имели потребность в китайскоговорящем сотруднике исключительно для деятельности на уровне шмоточных рынков или сельхозработ.

А что-то типа посольств, представительств каких-нибудь дипломатических, конгломератов международных, на худой конец серьезных коммерческих фирм на Наденьку Петрову пока не обратили внимание и не востребовали немедленно к себе на работу. Вопросом «почему?» она не задавалась, будучи девочкой вполне разумной и не по годам здравомыслящей. Но она бы и шмотками могла заниматься, а уж про фермерское хозяйство очень даже хорошо все знала и понимала, да только сама бы не пошла в большинство тех фирм, где уже проходила собеседование – мутные они, сразу чувствовалось.

Но девушка наша была настойчивая, упорная, дотошная. От поисков не отказывалась и продолжала рассылку резюме и походы по разным организациям после учебы.

Один положительный момент в этом был. Даже два. Первое – топала Надюха в основном пешком от метро, искала нужные адреса по карте и за два месяца изучила город, пожалуй, получше многих коренных москвичей, особенно его центральную часть – вот точно: вдоль и поперек. И второе – это особая школа: как правильно проходить собеседование при приеме на работу, как оценивать людей, уровень организации, куда пришел наниматься, степень ее серьезности или запах «Рогов и копыт» ильфо-петровских с элементами плохо прикрытого криминала. Между прочим, весьма интересная наука, которую Надежде приходилось осваивать самостоятельно, без подсказок и справочников, методом, как говорится, научного тыка, проб и ошибок.

Однажды, за двадцать дней до Нового года, Надюха отправилась в очередной офис. В принципе эта попытка изначально считалась безнадежно провальной – как правило, перед Новым годом никто никого не нанимает и вообще никаких телодвижений кадровых и реформаторских не производит, но Надя позвонила узнать ответ по ее кандидатуре, ей вяло и без энтузиазма объяснили, что место вроде как вакантно, но есть несколько претендентов, по которым окончательного решения пока не принято…

– Ну, приходите, побеседуем, – с большим сомнением и плохо скрываемым неудовольствием ответила по телефону дама.

Понятно же, конечно: время собеседования после пяти вечера, когда у Нади учеба заканчивалась, а людям надо и по магазинам за покупками-подарками, и делами предпраздничными заниматься, а тут задерживайся из-за какой-то барышни только для того, чтобы ей отказать… Надежда это понимала, но вздохнула и пошла – а что делать, она привыкла доводить все до конца, да и сама напросилась. Нечего было в таком случае звонить и допытываться, раз знаешь, что это безнадега. Пошла.

Офис ей сразу понравился. Даже и не так – еще до офиса ей понравился новехонько отреставрированный дом, приветливый охранник на входе, не в закуточке каком полтора на полтора в виде гроба, а во вполне достойной комнате за стеклом.

Нужная ей фирма располагалась на последнем, третьем, этаже и занимала полностью большое левое крыло здания. Солидная вывеска, не «пятиминутка» незатейливая, а все чинно-благородно, дверь под видеонаблюдением. Теперь уже охранник самой фирмы, сидящий за длинным столом, отгороженным высокой стойкой справа от двери, проверил Надюшин документ, сверяя с каким-то списком, и указал, куда идти – последняя дверь в конце коридора.

А еще ей понравился запах свежего ремонта и просторный длинный коридор, где в углах и возле дверей стояли кадки с настоящими растениями. Словом, общее впечатление само по себе уже радовало и огорчало одновременно, потому как вот здесь бы Надя поработала с удовольствием, но ей скорее всего откажут. А жаль.

Надя сняла пуховик, перекинула его через руку, подходя к нужному кабинету, подняла руку, чтобы постучать и услышала с той стороны двери, прямо рядом, четкий очень начальственный мужской голос, недовольно распорядившийся:

– Завтра же чтобы такой человек у меня был, Ольга Павловна!

Дверь резко распахнулась и со всей дури жахнула Надежду прямехонько по лбу!

– О-у-у! – вскрикнула от боли девушка.

Отлетела от двери и плюхнулась на попку на пол, уронив в полете пуховик и сумку и тут же прижав пальцы к ушибленному месту.

– О господи, девушка! – прокричал кто-то у нее над головой.

Надюха всегда была убеждена, что выражение: «посыпались искры из глаз» носит исключительно образный, художественный характер, да к тому же звучит не очень-то и красиво. Оказалось, ничего подобного – искры реально посыпались!

Вернее, в первое мгновение Наде стало просто ужасно больно, потом потемнело в глазах или, может, она их закрыла, стало темно. И вот уже в этой черноте полетели яркие золотистые искры-звездочки и крутились-крутились…

– Девушка, с вами все в порядке? – спросил кто-то у нее над головой.

– Не знаю, – промямлила Надя и открыла глаза.

Ага, значит, она их все-таки закрывала – порадовалась такому важному открытию Надюха, убеждаясь экспериментальным путем, что зрения она, слава тебе, господи, не лишилась. И видела теперь обе свои ладони, максимально приближенные к глазам, и все те же золотистые звездочки. И добавила к вышесказанному ею более внятно:

– Идиотский вопрос.

– Да уж, – согласился кто-то.

И тут на Надежду обрушилась целая какофония голосов, разговаривающих прямо над ее головой практически одновременно:

– Что с ней?

– Надо «Скорую» вызвать!

– Ее в больницу надо!

– Посмотрите, у нее кровь не идет?

– А кто она такая?

– Пришла на собеседование.

– Может, она ослепла?

– У нее точно сотрясение мозга!

И вдруг один командирский голос распорядился громко, четко, останавливая это бессистемное кудахтанье:

– Ти-хо! Значит, так! Ольга Павловна, принесите что-нибудь из морозилки, надо срочно приложить к ушибу! Марина Анатольевна, полотенце или тряпку какую-нибудь! Виталий! На ключи, открой мой кабинет, надо девушку на диван уложить.

Неожиданно ее подхватил кто-то на руки и куда-то понес. Наденька отвела наконец руки ото лба и удивленно посмотрела на мужчину, на руках у которого оказалась. И не разглядела – все было как в дымке какой-то, расплываясь и теряя четкость контуров. Хотела спросить, куда он ее несет, и потребовать отпустить, но предательское горло выдало какой-то малопонятный звук вроде сипения придушенной кошки.

– Вам плохо? – резко спросил мужчина.

Ну что тут ответишь? «Нет, хорошо!» Вот она и промолчала, чувствуя, как наливается пульсирующей болью ушиб на лбу. А здорово ее приложили! Прям в центр лба – фигак со всей душой так!

Наконец ее куда-то донесли и уложили на диван, над ней склонилось мужское лицо, черты которого теперь начали приобретать четкость. Молодой мужик, темные волосы, высокий лоб, крупноватый, явно перебитый когда-то и от этого немного кривой, с горбинкой нос, тонкие губы, волевой подбородок, одна бровь со шрамом, почему-то злые сейчас карие глаза такого странного тепло-шоколадного оттенка.

Некрасивый. Совсем. Очень мужчина. Ужасно сексуальный. Сосредоточенный и злой.

– Дайте я посмотрю! – потребовал он.

Сел рядом на диван, осторожно отвел Надину ладонь, которую она, оказывается, непроизвольно все прижимала к ушибу, и внимательно рассмотрел Надин лоб. Потрогал кончиками пальцев, совсем осторожно, правда, Надюха все же скривилась на всякий случай, и вынес вердикт:

– Сильный ушиб. Шишка будет и синяк точно. Может, и сотрясение есть небольшое.

– Вот, Даниил Антонович! – чуть запыхавшись, сказала какая-то женщина и сунула ему что-то в руки.

– Очень хорошо, – оценил он предмет и медленно приложил его к Надюшиной голове.

– Что это? – спросила настороженно Надя.

– Замороженная малина, – пояснила женщина.

– Вот, – сказала другая женщина и протянула небольшое полотенце.

Мужчина кивнул, благодаря, завернул в полотенце пакет с малиной и снова приложил к ушибленному лбу.

– Вы вообще как тут оказались, девушка? – спросил строго и недовольно, как будто это не он ее стукнул, а она ему врезала от души.

– Пришла на собеседование по поводу работы, – постаралась не смотреть на мужчину Надюха.

Его некрасивое, даже не симпатичное, но интересное лицо производило на нее сильное впечатление, чем-то неотвратимо притягивая к себе. Хотелось рассмотреть эти черты более детально, тщательно.

– Насколько мне известно, у нас имеется только одна вакансия, – заметил мужчина и вдруг улыбнулся, перестав казаться таким сосредоточенно недовольным.

И эта перемена мимики потрясла условно раненую Надежду Петрову и перевернула в ней все – эта чуть кривоватая, сдержанная улыбка превращала его лицо в эдакий образчик мужского сурового эротизма, не брутального и нарочитого, не глянцевой мачости, а вот настоящей, истинно мужской сущности. Он казался способным на суровый поступок и на нежность одновременно, на сострадание и шутку – губительный коктейль для женщин.

– Секретаря-референта со знанием китайского языка, – пояснил он, неправильно истолковав ее изучающий взгляд из-под его руки, продолжавшей удерживать компресс у нее на лбу.

– Я со знанием, – просипела отчего-то севшим голосом Надюшка, как завороженная глядя на его улыбающиеся губы.

И тут над ней наклонился человек восточной внешности, загородив заботливого и начальственного Даниила Антоновича вместе с его эротической улыбкой, и спросил по-китайски:

– Как вы себя чувствуете?

– Как человек, которого ударили по голове, – честно призналась Надюха.

– Это очень хорошо, что вы сохраняете чувство юмора в такой ситуации, – порадовался незнакомец.

– Вам кажется, что я шучу? – серьезно поинтересовалась Наденька.

– Это очень тонкий русский юмор, я понимаю, – улыбнулся человек и даже хихикнул мелко и спросил: – Где вы изучали китайский язык?

– На Дальнем Востоке, – весьма туманно ответила она.

Не вдаваясь в подробности, очень неплохо зная характеры и привычки китайцев и многому научившись у них, например, тому, что не надо открывать лишней информации, пока не придет действительно реальная необходимость.

– Вы читаете по-китайски, рисуете иероглифы? – допытывался китаец.

– Да, – оповестила его Надя.

– Знаете какие-нибудь наречия?

– Нескольких провинций, но, разумеется, не всех, – отчего-то начала злиться девушка.

Он достал из кармана пиджака сложенный вчетверо лист бумаги стандартного формата, развернул и протянул ей:

– Прочтите вслух и переведите, – по-добренькому так улыбаясь, все же не попросил, а скорее распорядился он.

Надя взяла листок и принялась читать вслух текст все более недовольным тоном. Это был типичный для китайского делопроизводства договор на выполнение одноразовых перевозок груза нестандартных габаритов между двумя частными лицами с перечислением всяких деталей.

– Спасибо, – перебил ее мужчина, не дав дочитать до конца.

Он выхватил из пальцев девушки листок, сложил снова вчетверо и убрал в карман. А затем быстрой скороговоркой оповестил Даниила Антоновича, повернувшись к нему:

– Девушка прекрасно владеет языком и вполне может справиться с вашими задачами. Если я вам еще понадоблюсь, звоните.

И проворно свинтил с горизонта, совершенно ошарашив своей шустростью Надежду, не совсем четко понявшую, что сейчас произошло.

– Что это было? – ошарашенно спросила она.

– Это? Переводчик из китайского посольства, который тестировал соискателя на вакансию, – объяснил главный тут мужчина и улыбнулся. – Ну что, девушка, по всей видимости, вы нам подходите.

– Потому что вы засветили мне в лоб? – решила уточнить Надя.

– Нет, – усмехнулся он. – Потому что вы хорошо владеете китайским языком.

– Мне семнадцать лет и работать я могу только по вечерам, потому что учусь в институте на дневном отделении, – поспешила оповестить о своих обстоятельствах Надюха.

– А вот это не есть хорошо, барышня, – перестал улыбаться мужчина.

– Но восемнадцать мне исполнится третьего января, а работать я могу и до ночи, если надо, и по выходным, – заторопилась успокоить его она.

– Ладно, разберемся, – решительно выдохнул он и спросил о более актуальном: – Голова болит?

– Болит, – подтвердила Надюха.

– Сколько? – спросил начальник, показав ей три пальца.

– Три, – скривилась она и напомнила: – Вы ж не ломом все-таки приложили.

– Ну, знаете… – неопределенно кивнул он головой, убрал с ее лба холодящий пакет с малиной и, подхватив под локоть, распорядился: – Давайте-ка попробуем встать и проверить, как вы себя чувствуете.

Чувствовала она себя идиоткой, когда Даниил Антонович, придерживая ее под локоток и другой рукой за талию, помог подняться, и вся собравшаяся вокруг них компания принялась с взыскательным интересом рассматривать выражение Надиного лица.

– Голова не кружится, не тошнит? – допытывался начальник.

– Пальцев три, не кружится, не тошнит, ноги не подгибаются, голова болит чертовски, – отрапортовала она недовольно и потребовала: – Все, отпустите меня.

– Все равно надо бы ее в больницу, Даниил Антонович, – с большим сомнением в тоне высказалась одна из женщин. – А то с ней случится что-нибудь на улице, когда она отсюда выйдет, она на вас иск накатает и в суд подаст.

– А вы решили мне подсказать, чтобы я о такой шоколадной возможности не забыла? – мило поинтересовалась Надюха.

– О как! – подивилась вторая женщина и констатировала с величавым спокойствием: – А девушка-то с характером.

– Ну, думаю, развлечений на сегодня достаточно, – строго оборвал обсуждение начальствующий мужчина. – Девушку я отвезу домой. Ольга Павловна, помогите ей одеться и привести себя в порядок.

– Как вас зовут? – спросил он, когда они отъехали от здания.

– Надежда, – представилась она.

– А меня Даниил Антонович Казарин.

– Да, я поняла, – попыталась кивнуть девушка, сморщилась от резкой боли, вызванной этим движением, и спросила: – Вы главный хозяин или просто начальник?

– Я начальствующий хозяин, – ухмыльнулся он.

– А что за работа для меня?

– Большой проект с китайцами, много договоров, много информации, много перевода и частые командировки в Китай, ближайшая сразу после Нового года. Поэтому вы вряд ли мне подойдете со своей занятостью в институте.

– Надо попробовать, – заявила она, прикрывая глаза и откидывая болевшую все сильней и сильней голову на подголовник. – У меня каникулы, а документы я могу переводить вечерами и ночами. К тому же, как я понимаю, других подходящих кандидатов вы уже не найдете за оставшееся время.

Он ничего не ответил и вообще больше с ней не разговаривал, пока они не подъехали к больнице, только посматривал на Надю и хмурился.

– Зачем? – вяло сопротивлялась Надюха, обнаружив, куда они приехали. – Ничего же страшного, просто ушиб и шишка.

Но вступать в дискуссию начальствующий хозяин не стал, а придерживая под локоть, сопроводил девушку в приемное отделение травматологии.

Ну и ничего серьезного у нее не нашли – шишак, как полагается, синяк, который уже предательски сползал под глаза, и совсем легкое сотрясение. Сделали обезболивающий укол, порекомендовали отдыхать, в ближайшие дни не делать резких движений, наклонов и избегать нагрузок.

К дому, в котором жила Надюшка на съемной квартире, подъехать было совсем непросто – через дворы, вечно заставленные машинами и коробками разномастных железных гаражей, почти в тупик, где не развернуться, поэтому она всегда, когда ехала на такси, просила остановить у остановки, а дальше шла пешком через два хорошо освещенных и вполне безопасных двора. Попросила она и этого Даниила Антоновича, он непременно хотел подвезти пострадавшую по его вине барышню к подъезду и убедиться, что все с ней в порядке, а она настойчиво отказывалась.

– Ладно, тогда дайте мне номер вашего сотового, – согласился он на компромисс и строго спросил, – сколько вам идти отсюда?

– Да три минуты! – уверила Надюшка. – Ну, еще пару подняться на лифте и войти в квартиру.

– Номер, – требовательно повторил он.

Она продиктовала, он занес в память телефона и тут же позвонил, перепроверил, не обманула ли, и строго распорядился:

– Идите. Я позвоню. И включите воду в каком-нибудь кране, чтобы я точно знал, что вы дома.

– А что с работой? – осторожненько поинтересовалась она.

– Посмотрим, – ничего не пообещав, навел туману господин Казарин.

Он взял ее на работу.

На следующий день позвонил и сказал, что нанимает ее на испытательный срок с почасовой оплатой в командировке и при переговорах в Москве и тарифной оплатой за переведенные страницы. И добавил: Надя должна прийти сегодня вечером, чтобы подписать договор найма и сразу же начать работать.

– Спасибо! Обязательно приду! – порадовалась Надюха и предупредила: – Только не пугайтесь!

– Что, все так плохо? – помолчав, поинтересовался он.

– Ужас! – весело сообщила она. – Пол-лица фиолетово-синее.

Даниил Антонович вздохнул тяжко и признался:

– Переводчик мне нужен был еще две недели назад, так что прийти все-таки придется, Надя, работы много.

Работы оказалось не просто много, а очень-очень много, целая гора. Выяснилось, что господин Казарин, является одним из известных инвесторов разного рода строительных проектов ну и еще чего-то там. В данный исторический момент он собирался вкладываться в перспективнейшую стройку в Китае в качестве одного из главных инвесторов. Были у него и другие проекты и дела-активы, но китайский приоритетный.

– А почему вы не взяли других соискателей? – полюбопытствовала Надюха тем же вечером. – Мне же говорили, что на место было несколько претендентов.

Он посмотрел на нее какое-то время внимательно и, улыбнувшись невесело, заметил:

– Выглядите ужасно, такое впечатление, что вы лбом о стену долбились с целью самоубийства. Никакой грим не помогает.

– Вот спасибо, поддержали, – преувеличенно наигранно поблагодарила Надя.

– Да уж, – даже не смутился, а развеселился Казарин и тут же снова вернулся к деловому тону: – А что до других претендентов, то все они были китайцами по происхождению, хоть и с прекрасным русским языком.

– И что? – не поняла Надюха интриги момента.

– А то, Наденька, что они априори не будут на моей стороне до конца и могут играть, пусть даже в мелочах и неосознанно, но в другие ворота.

– То есть неточно переводить или о чем-то умолчать, вы это имеете в виду?

– Именно. Насколько мне известно, китайцы всей душой и телом за свою Поднебесную родину и друг за друга, а надуть европейца, тем паче русского, – это вообще их святая задача.

– Ну, не совсем так прямолинейно, – усмехнулась девушка. – Но в общем и целом правильно.

– А вы хорошо знаете китайцев? – живо заинтересовался Казарин.

– Достаточно хорошо, я, можно сказать, выросла в Китае. Но только никто не может хорошо и до конца знать и понимать этот народ, хоть ты всю жизнь проживи с ними. Многое в их жизни, характере и традициях просто невозможно постичь и принять разуму европейца.

– Вы уверены, что вам действительно семнадцать лет? – приподняв вопросительно брови, спросил Казарин.

До самого тридцать первого декабря Надя переводила кучу документов, засиживаясь порой до утра, и работала переводчиком при телефонных разговорах Казарина с китайскими партнерами да еще сдавала экзамены в вышке, так что к Новому году чувствовала себя совершенно измотанной. Ничем, кроме работы и учебы, она не занималась. Запустила совершенно квартиру и хозяйство, не успела подготовиться к празднику – ни продуктов-подарков купить, ни наряд новый выбрать, не говоря уже о елке. Впрочем, на все это наплевать, потому что Новый год Надя собиралась встречать с дедом и даже билет на поезд уже купила.

Но в новом интересном деле было нечто такое, что захватило девушку, околдовало, одарило новой незнакомой энергией, дающей небывалые силы, и наполняло ощущением какого-то праздничного подъема, радости.

Даниил Антонович Казарин – имя этому нечто.

Они виделись каждый день, даже в выходные. После института Надя сразу шла в приемную перед его кабинетом, где распоряжалась секретарь Ольга Павловна – та самая женщина, которая предупреждала Казарина о том, что пострадавшая может подать на него иск. Теперь Ольга Павловна взяла Надю под свое крыло и все сетовала, что девушка так много работает, на износ да и только, да еще и учеба у девочки. Ольга Павловна старалась подкормить Надю чем-то домашним, вкусненьким, заботилась о ней.

Как правило, в приемной Надюха не задерживалась больше десяти минут – ее сразу вызывал Казарин, и они приступали к делу. Надя переводила документы, он тут же делал уточнения, пояснения, обозначал ей фронт работы на вечер. В основном переводами Надя занималась в офисе практически до ночи, когда все уже уходили и оставались только она и охранник. Потому как большинство бумаг нельзя было выносить из офиса, а те, что можно, девушка забирала с собой и переводила еще и дома, засиживаясь чуть не до рассвета.

С первого же дня Надюха безысходно и предсказуемо подпала под сильнейшее воздействие мужской харизмы Казарина и погружалась в него, увязая все глубже, и вполне четко понимала это. Частенько, когда они работали вместе, она вдруг, словно выключаясь из действительности, замирала, завороженная, и наблюдала за ним: за мимикой его лица, движениями, жестами, так и сидела, пока он ее не окликал.

Даниил Казарин был настолько неординарной личностью, что само по себе привлекало к нему повышенное внимание, к тому же он обладал невероятно сильным, природным мужским магнетизмом, который гибельно-неотвратимо притягивал женщин. Причем любых – от детсадовского возраста до столетних старушек.

В этой его некрасивости, даже где-то нарочитой, – словно природа постаралась лишить каждую черту его лица симметрии, мягкости и гармонии, – было такое сильнейшее, чистейшее мужское начало, что меркли любые признанные красавцы эталонной мужской красоты, начиная казаться сладкими, безвольными мальчиками.

Надюха постаралась разузнать о Казарине как можно больше – и в Интернете покопалась, и журналы проштудировала, и не стеснялась вопросы сотрудникам задавать. Кладезем информации оказались, разумеется, Ольга Павловна и, как ни странно, охранники. Они тоже взяли под свою опеку девочку, проверяли, чтобы она поужинала и еще чайку попила – закрывали-проверяли все замки-запоры, оставляя пост, приходили к ней в переговорную, которую Наде выделили для работы, и прямо-таки за ручку вели в комнату отдыха и составляли компанию за столом, заодно и беседу вели. Для нее так весьма содержательную – сплетническую.

Даниилу Казарину было двадцать пять лет, но выглядел он значительно старше и уж точно умнее-мудрее своих сверстников. Например, первым замом Казарина работал его бывший одногруппник Михаил Андреевич Дружинин. Вот он выглядел на свои двадцать пять и даже несколько моложе. Но Надежде этот человек не понравился сразу – что-то в нем… и не определишь что. Вроде приветливый, улыбчивый, но вот так он на Надю смотрел, словно к куску мяса в магазине приглядывался, оценивающе – брать или не брать. Или ей просто так казалось из-за своего, с каждым днем все более растущего интереса к Казарину. Черт знает, но вот почему-то не понравился ей Дружинин.

Вообще-то речь не о нем – бог с ним, пусть живет и здравствует.

Так вот, странно, но никто не знал родственников Казарина, из какой он семьи вообще и откуда родом, была, по слухам, только тетка, которую он тщательно оберегал от любых журналистов и публичных проявлений. Ольга Павловна как-то сказала, что их главный бухгалтер Константин Иванович вроде как эту тетю хорошо знает, но и он про это железно молчит. Так что про семью-детство Казарина даже самые дотошные журналюги ничего не писали.

А папарацци, надо сказать, за ним гонялись! Еще как!

Ну, во-первых, господин Казарин в свое время числился самым молодым бизнесменом в стране, в двадцать лет он уже владел миллионами долларов и благополучно пережил дефолт, лишь укрепив свое состояние. Во-вторых, он был известным инвестором, вкладывающим деньги в проекты, которые специалисты считали слишком рискованными, но Даниил каждый раз умудрялся выигрывать и получать офигенные прибыли да еще имел солидный пакет акций – словом, весьма удачливый бизнесмен. Сейчас и помоложе его мальчики становились миллиардерами, но интерес к нему не ослабевал.

А потому что: в-третьих! Он стабильно считался одним из самых завидных холостяков страны – женщины охотились на Казарина, сходили по нему с ума, признавались ему публично в любви и совершали всяческие сумасбродства в его честь, а он их ответно любил и менял с постоянной регулярностью.

Высокий, стройный, гибкий, Казарин обладал великолепной натренированной фигурой, имел прекрасный врожденный вкус и собственный стиль в одежде, которому пытались подражать многие светские мужчины. Он предпочитал определенные дизайнерские марки и носил одежду с такой неподражаемой естественностью, что его умоляли-зазывали редакторы глянцевых журналов и известные фотохудожники сделать хоть один снимок. Кстати, камера его любила, как и все остальные женщины, непостижимым образом снимки усиливали его притягательную мужественность и природную неподражаемую харизму самца-вожака. Просто потрясно.

Понятное дело, что шансов не запасть на него Надежде провидение не оставило. Она была уже влюблена-влюблена-влюблена! Удивлялась самой себе, не сопротивлялась и падала в эту любовь.

Восхищалась Казариным и с каждым днем все глубже и глубже тонула в своем очаровывании этим мужчиной. Ее поражала его работоспособность, вызывая неподдельное уважение, добавляясь еще одним плюсом к практически уже идеальному портрету его личности, сложившемуся у Нади в уме. Он мог работать по шестнадцать-двадцать часов в сутки, а после успевал на всяческие светские мероприятия, в клубы, тусовки и – ра-зу-ме-ет-ся! – женщины!

Женщин вокруг него было много. Очень много. Море! Постоянно! За последние годы журналисты «женили» Даниила не меньше раз двадцати на самых известных женщинах бомонда, даже на одной актрисе, которая была старше его лет на тридцать. Он никогда ничего не опровергал, лишь посмеивался – ну, застукали его журналюги за жарким поцелуем или в недвусмысленной ситуации, ну и ладно – и шел себе дальше уже с другой женщиной.

Тридцать первого числа, утром, Надюшка принесла на работу очередную пачку переведенных документов. Никто уже и не работал, все собрались вокруг фуршетного стола с бокалами шампанского поздравить друг друга, получить подарки и поздравления от начальства. Надю сразу же принялась опекать, угощать-кормить Ольга Павловна. И тут к коллективу вышли Казарин с Дружининым.

Даниил Антонович двинул поздравительную речь, вручил всем небольшую внеплановую премию и пожелал хорошего отдыха. А закончив, подозвал к себе Надежду и напомнил, что третьего января они с ней вылетают в Китай и, пока вся страна Россия отдыхает и экспериментирует с выносливостью своей печени десять дней кряду, им предстоит работать.

Билет на самолет и загранпаспорт с визой Ольга Петровна отдала Наде еще на прошлой неделе вместе с расписанием проведения деловых встреч и мероприятий в Китае, искренне посочувствовав такой несправедливости – все отдыхают, празднуют и веселятся, а им работать.

– У меня день рождения третьего, – вздохнула печально Надюха.

– Я помню, – кивнул Казарин и небрежно пообещал: – Вот там и отметим.

И вручил ей сдельную плату за проделанную уже работу и очень-очень солидную премию. Она даже решила, что начальник перепутал что-то.

– Даниил Антонович, здесь что-то неправильно, – поспешила сообщить ему об ошибке Надя.

– Что неправильно? – своей коронной убойной улыбочкой поинтересовался он.

– Здесь очень много, – шепотом сообщила девушка, придвинувшись к нему чуть поближе, чтобы никто не услышал.

– Это компенсация за нанесенную вам травму и благодарность за сверхурочную качественную работу, – тоже заговорщицким шепотом сообщил Казарин. – Главное, за весьма своевременную работу, – и, наклонившись еще ближе, тем же шепотом добавил: – С Новым годом!

Посмотрел на нее насмешливо и ушел. Вот так. А она стояла, как загипнотизированный кролик, и смотрела ему в спину.

– Даже не вздумай! – услышала Надюшка строгий голос Ольги Павловны у себя за плечом.

– Что? – повернулась к ней Надя.

– Влюбляться в него! – сдвинув недовольно брови, пояснила Ольга Павловна. – Ни влюбляться, ни увлекаться им! Ни придумывать себе никаких надежд и ожиданий!

«Поздно», – тут же подумала про себя Надюха и, улыбнувшись, спросила:

– Почему?

– По-очевидному! – отрезала Ольга Павловна, жестко ухватила девушку за локоть, отвела в сторонку от празднующих сослуживцев и принялась строго наставлять: – Потому что Казарин – это погибель всех женщин. Они его интересуют только в одном качестве – для разнообразия в его постели. Никто и никогда не сможет удержать Казарина, как бы женщине ни казалось, что именно с ней он изменится и вот именно ее вдруг он полюбил по-настоящему. Имя таким заблудшим – «легион». Казарин ведет себя с каждой женщиной как с единственной, необыкновенной и исключительной, врубая все свое обаяние, это у него как зубы почистить – естественное состояние. Как бирюльками любуется, не более того. А потом расстается без сожалений – все, «до свидания», отрезает. Правда, прощается красиво, но от этого не менее жестоко, больно, а часто разрушительно для женщин.

– Прямо со всеми? – улыбнулась такой серьезности Надюшка.

– Ну, надо отдать должное, наивным дурочкам он голову не морочит, обходится дамами своего круга, все понимающими и расчетливыми.

– Ну вот, – наигранно «порадовалась» Надюха, – значит, мне ничего не грозит.

– Ребенок! – призвала ее к серьезности Ольга Павловна. – Даже не смотри лишний раз в его сторону! И на Казарина может возникнуть проруха, когда ты своими глазищами вот так сверкать примешься. Сжует тебя, как тортинку на завтрак, и не заметит. Потом сердце по кускам не соберешь. Поняла?

– Поняла-поняла! – усердно кивнула Надежда.

Но предупреждение Ольги Павловны сильно запоздало и было уже бесполезным. Надя безнадежно погрузилась во влюбленность к этому мужчине, и все ее мысли были только о Казарине.

Она ехала на проходящем поезде в районный центр, где встречал ее на машине Максим Кузьмич, чтобы отвезти домой, и всю дорогу смотрела в окно на сменяющиеся пейзажи и думала только о нем – о Казарине, чувствуя, как замирает и холодит на сердце от этих мыслей.

Максим Кузьмич снял ее с подножки поезда, прямо вместе с сумкой в руках так и обнял, прижал к себе и долго держал, не опуская на землю.

– Соскучился ужасно по тебе! – объявил он, не выпуская внучку из объятий.

– Я тоже, па, ужасно-ужасно, – рассмеялась Наденька и расцеловала его в обе щеки.

– Ну, поехали, поехали, – заторопился дед, поставил ее на платформу и забрал сумку. – Пока еще доберемся, а уж Новый год скоро.

– Точно, надо же еще приготовить-накрыть, – заспешила вслед за ним внучка.

– Тут такое дело… – замялся вдруг Максим Кузьмич.

– Что-то случилось? – перепугалась сразу же Надюха.

– Да нет-нет, что ты, – поспешил успокоить он и как-то смутился-стушевался. – Просто хотел предупредить сразу, что Новый год мы будем встречать втроем. Еще один человек с нами.

– Па-а-а, – протянула, поразившись, Надя. – У тебя женщина, что ли, образовалась?

– Ну вот, образовалась, – покаянно вздохнул и развел руками он.

– Так это же здорово! – обрадовалась внучка.

– Считаешь? – с надеждой спросил Максим Кузьмич и предупредил: – Важно, как вы с ней поладите.

– Я постараюсь, па, – торжественно пообещала Надя.

Вот так и получилось, что посидеть посекретничать Надежде с дедом не удалось. Сначала состоялось торопливое и несколько нервное знакомство с визави деда – приятной женщиной где-то в районе сорока, стройной, симпатичной, с умными и веселыми глазами.

– Рива Олеговна, – представилась она и сразу пояснила: – Ривой назвали меня родители в честь какой-то дальней родственницы отца, прожившей больше ста лет в полном здравии, благополучии и счастье.

– И что, вас единственную из родни назвали в ее честь? – искренне заинтересовалась Надя.

– Да, – кивнула женщина.

– Тогда я бы засомневалась в этой легенде и предположила нечто более романтическое в решении ваших родителей дать вам такое имя.

– Если честно, – рассмеялась Рива Олеговна, – я тоже всю жизнь подозреваю здесь совсем иную подоплеку, но они не признаются, лишь загадочно переглядываются и улыбаются. А имя мое мне нравится.

Все! Надюшка сразу же приняла женщину и расположилась к ней душой. Пока они втроем с шутками и смехом, весело, на подъеме предпраздничном накрывали на стол, заканчивая последние приготовления, Надя только укрепилась в своей симпатии к новой знакомой.

Да вот только, как бы ни была она симпатична Наде…

Дед никогда не приводил в их дом женщин, видимо, решив оберегать ребенка от таких волнений, и никогда не знакомил Надю ни с одной дамой. Наденька знать не знала, есть ли у него вообще романы или какие-то отношения с женщинами. Честно говоря, даже и не задумывалась об этом раньше.

А ведь, когда они стали жить вместе, деду исполнилось всего сорок четыре года и он был очень интересным мужчиной. Подтянутый, стройный, моложавый, без вредных привычек и внешне привлекательный, к тому же дед всегда хорошо зарабатывал – вот умел, имелось у него такое качество характера и деловая хватка, всегда, в любые времена работал очень много и был при деньгах. Разумеется, он пользовался большим спросом у противоположного пола, а как иначе, но как и где он встречается с дамами и проводит время, Надя никогда не знала.

Максим Кузьмич всегда нанимал помощницу по хозяйству, которая вела не только дом, но и занималась Надюшкой – водила в садик-школу, встречала, кормила, следила за расписанием и уроками. Но неизменно каждый вечер и ночь дед проводил дома с внучкой, порой возвращаясь совсем поздно, и обязательно целовал ее на ночь, даже если надо было ради этого разбудить ребенка. Эта традиция образовалась у них сразу, с первых дней, когда внучка переселилась к нему и несколько ночей подряд просыпалась в слезах от испуга. Дед прибегал, хватал ее на руки, успокаивал, а она спрашивала, глядя на него перепуганными глазищами:

– Ты меня не бросишь? Я для тебя не плохая девочка? Нужная?

– Никогда не брошу, всегда буду с тобой, – клятвенно обещал дед и уверял: – Ты для меня самая лучшая девочка на свете и самая, самая нужная.

И обязательно, каждую ночь стал целовать Наденьку на ночь, чтобы она знала, что он рядом, дома и никуда не денется. И возил ее с собой во все командировки и отпуска, игнорируя занятия в школе, и никогда с ней не расставался.

Видимо, дед не посвящал внучку в свои отношения с женщинами, чтобы она не подумала, что стала ему не так важна. Они никогда об этом не говорили.

А тут вот – Рива Олеговна.

Сидя за праздничным столом, дед с Ривой Олеговной рассказали Наде, как познакомились, поглядывая многозначительно друг на друга, гармонично переплетая слова – один начинал, второй подхватывал, словно знали друг друга всю жизнь и провели много лет вместе.

Рива Олеговна работала заместителем районного главы администрации и курировала сельское хозяйство всего района. По этим самым вопросам и обратился к ней новоприбывший агропромышленник Дронов. Через полчаса делового разговора в ее кабинете они поняли, что лучше продолжить общение на нейтральной полосе, скажем, за чашкой кофе. И проговорили, уже в кафе, несколько часов подряд, не замечая времени, так что пришлось Максиму Кузьмичу остаться ночевать в гостинице, чтобы не ехать совсем уж ночью назад в село. А утром они снова встретились… В село поехали вдвоем в выходные.

Вот так. Чудно и красиво.

– И… – осторожно расспрашивала Надя, – вы будете вот так друг к другу в гости ездить по праздникам и выходным?

– Я сделал Риве Олеговне предложение, – посмотрел прямо в глаза женщине Максим Кузьмич, – и она его приняла. – Он перевел взгляд на Надю и повинился немного: – Прости, что не предупредил. Не обсудил это с тобой.

– Да ничего, – уверила внучка, но почувствовала такой острый укол ревности, что пришлось передохнуть. – Но теперь все у нас поменяется.

– Не все, – твердо заявил дед. – У нас все по-прежнему: любовь, полное доверие и дружба.

– А можно, я с вами тоже буду дружить? – спросила Рива Олеговна, улыбнувшись.

– Можно! – рассмеялась Наденька, заталкивая поглубже горький слезный ком в горле, и спросила: – И что, Рива, вы вот так бросите город, высокую чиновничью должность и сюда переберетесь?

– За Максимом Кузьмичом, – посмотрела женщина в глаза деду, словно клятву давала, – я хоть на ферму, хоть на край света, хоть к черту на рога переберусь.

– Ничего себе, – подивилась Надя.

Но эти двое ее уже не слышали, смотрели в глаза друг другу, обмениваясь чем-то большим, чем слова, понятным только им.

Вот еще и поэтому не получилось у Надюхи признаться деду в своей влюбленности, рассказать про Казарина, повосторгаться этим мужчиной, поделиться самым важным, горячим, происходившим в ее жизни. Потому что, как она ни старалась быть разумной и объективной, но все же пришлось пережить и болезненную ревность, и обиду, хоть и малую, но все же обиду на такую неожиданную перемену в жизни деда, в которую вошла-ворвалась другая женщина, ставшая теперь для него, как казалось Надюхе, гораздо более важной, чем она. Да почему казалось? Так и есть!

Максим Кузьмич мучения внучки просек в момент и позвал пройтись вдвоем по поселку утречком первого января. Пошли. И долго молча шагали до дальнего леса, остановились на пригорке, откуда открывался сказочный вид на заснеженную округу. Стояли. Смотрели.

– Трудно тебе ее принять? – спросил обеспокоенно Максим Кузьмич.

– Не ее, – помолчав-подумав, ответила Надя. – Она мне понравилась. Она хороший человек. Только такое чувство, будто меня подвинули и теперь уже не я самая главная в твоей жизни и уже не так много для тебя значу. Почему-то обидно и даже больно, и плакать хочется, – всхлипнула она по-детски, не удержавшись в конце от признания.

– Я понимаю, – вздохнул глубоко дед. – Я бы так же себя чувствовал, если бы ты, например, привезла вчера с собой парня какого-нибудь неожиданно и объявила, что у вас любовь и вы женитесь. И вроде как я уже и ненужный. Так, да?

– Наверное, – кивнула она.

– И что, я бы стал тебе ненужный, если бы парень образовался? – усмехнулся дед грустно.

– Па, да ты что? – поразилась Надя такому предположению. – Я ж без тебя никуда! – И повторила: – Как же это я без тебя, ты что?

– Вот и я без тебя никуда, Нюшенька, – еще разок вздохнул он, обнял ее одной рукой за плечи, прижал к себе и поцеловал в голову. – Ты же моя деточка и всегда ею останешься. А страшно и обидно тебе потому, что ты привыкла, что я – неизменная величина в твоей жизни и что ты у меня самая-самая главная. Так ничего и не изменилось: ты самая главная. А Риву я полюбил и точно знаю, что будет она тебе как мать, насколько возможно стать матерью для взрослой девушки. Иначе бы вряд ли полюбил и с тобой не стал бы знакомить. Только хочу тебе сказать, в твоем случае все иначе.

– В каком смысле? – не поняла Надя, украдкой смахнув с щеки предательскую слезинку.

– В том смысле, что, когда женщина любит и выходит замуж, она создает свою семью и уходит от родителей. И тогда уже муж становится для нее самым главным человеком на земле и дети за ним, а уж только потом где-то там родители. Реальность жизни.

– Ну я же от тебя не уйду? – не утвердила, а вроде как попросила заверения Наденька.

– Уйдешь, – вздохнул нерадостно дед. – Обязательно когда-нибудь уйдешь. Видишь, ты уже не со мной живешь, а самостоятельно в Москве. А влюбишься, так и вовсе забудешь лишний раз позвонить.

И тут Надюхе стало стыдно. Даже щеки покраснели, как стыдно! Она на самом деле за последние дни деду практически не звонила. А раньше-то каждый день да по нескольку раз, просто болтала, делилась новостями. Можно было бы отговориться безумной занятостью, но никогда раньше занятость не мешала Наде поговорить с Максимом Кузьмичом. А тут все Казарин затмил своей личностью.

Вообще все! Вот так.

И не поделилась Надя своим первым в жизни сильным увлечением, и не сказала, что влюбилась-зажглась мужчиной. Похвасталась заработком и премией полученной, много говорила о новой работе, сообщила, что третьего улетает в Китай на несколько дней в командировку. Максим Кузьмич ужасно расстроился:

– А я надеялся, что твой день рождения все вместе отметим. Мы с Ривой целый план мероприятий праздничных составили.

– Ничего, я вернусь, и мы все наверстаем! – бодро пообещала Надюшка.

Праздник они все равно здорово отметили, но дед ворчал все три дня:

– Совсем мне не нравится, что ты работать пошла. Совершенно это незачем. Я прекрасно справляюсь, и нужды в деньгах мы не испытываем, а тебе учиться надо, первый год самый сложный, а ты себя еще какой-то работой непомерной перегружаешь. – И распорядился: – Давай-ка прекращай это.

Но и его недовольство и ворчание уже запоздало, как и предупреждение Ольги Павловны – все было поздно.

Они договорились встретиться в аэропорту, куда каждый добирался самостоятельно. Надюшка стояла в условленном месте и все вытягивала шею, высматривая Даниила, ужасно волновалась и поглядывала в зеркальную поверхность затемненного стекла стены здания – хорошо ли выглядит. Когда увидела его, замахала рукой, чувствуя, как заколотилось-зашлось сердце и кровь прилила к щекам.

Казарин подошел неспешной походкой уверенного в себе человека, которому принадлежит весь мир, сияя своей убойной улыбочкой.

– Здравствуйте, Наденька, – поприветствовал он. – С Новым годом. С новым счастьем.

– Да, – подтвердила она серьезно, глядя ему в глаза, – со всем новым.

Она смотрела на Казарина и тонула, как в зыбучих песках, пропадая безысходно. От него пахло тонким дорогим мужским парфюмом.

– Ну что, пойдемте, – распорядился Даниил и пояснил: – Нам в VIP-зал. Мы летим бизнес-классом.

И, согнув в локте, предложил Наде руку.

С момента, когда они устроились в невероятно удобных, мягких креслах бизнес-класса, и до самого приземления Наденька Петрова совершенно потерялась во времени и пространстве и заметить не успела, как они долетели, и ужасно расстроилась, что долетели так быстро!

Она пропала, растворилась в их разговорах, в близости этого мужчины, в окутавшей, словно накрывшей ее облаком, его сильнейшей мужской привлекательности и сексуальности. Надя чувствовала себя невесомой, с ней происходило что-то прекрасное, волшебное – сердце то стучало, то пропускало удары, а внутри что-то сжималось, замирая, и распускалось прекрасным пионом от модуляций его голоса, от многозначительного взгляда его глаз цвета молочного шоколада.

И она неслась в неизвестность, добровольно пропадая…

Казарин заказал у стюардессы шампанское и, приподняв свой бокал, произнес такими эротическими тонами и вибрациями голоса, что у Надюшки мурашки побежали по позвоночнику и кровь прилила к щекам:

– С Новым годом, Наденька, еще раз. И с днем рождения вас. Но мы отметим его позже, вечером, когда прилетим.

– Спасибо, – еле пролепетала она, утонув в этом обещающем все тайны мира взгляде.

– Скажите, Надюша, вы были в этой части Китая, куда мы летим? – отпив шампанского, спросил Казарин.

– Да, несколько раз, – перевела она дыхание и принялась с удовольствием рассказывать: – Это непростое место. Впрочем, в Китае все места уникальные. Вы знаете, я посмотрела по карте, где собираются производить строительство, в финансировании которого вы участвуете.

– И что? – по-настоящему заинтересованно спросил он.

– А то, что это очень подходящий район для малоэтажного элитного жилья, – оживилась Надя. – Дело в том, что в Китае, невзирая на то что он считается социалистическим-коммунистическим, существуют своя иерархия и социальные касты, принадлежность к которым очень четко отслеживается. К тому же у них сейчас и рыночные отношения признаны, и свои миллионеры существуют. Так вот, те люди, которые относятся, скажем так, к высшему звену, никогда не поселятся в некоторых местах Китая. Район, куда мы направляемся, считается как раз очень престижным. Во-первых, здесь удивительной красоты природа, горы, а во-вторых, воздух и экология.

– В каком смысле воздух? – уточнил Казарин.

– Вы вообще бывали в Китае? – спросила Надя, улыбнувшись.

– Нет, первый раз.

– А, тогда понятно, – кивнула она и пояснила: – Когда вы попадете в Пекин, например, вас поразит, что там везде пахнет. Такой специфический запах на улицах, и кажется, что от него трудно дышать. К тому же у них теплоэлектростанции топятся углем, а в воздух иногда попадают мелкая угольная взвесь и гарь. Такое же положение во всех крупных городах, да и там, где большие сельскохозяйственные предприятия, ситуация не лучше. Китайцы часто говорят, что мы, русские, не ценим то, чем владеем, – чистый воздух. Думаю, что многие обеспеченные китайцы захотели бы приобрести дом в том поселении, которое вы собираетесь строить.

Казарин задавал ей вопросы про Китай и с интересом слушал объяснения, а потом они незаметно перешли к другим темам и поговорили о новом нашумевшем фильме, о скандальной книге, вышедшей на днях. А когда объявили о посадке, снова принялись обсуждать программу поездки, что намечено сделать, что посетить.

Их встречал один из главных китайских партнеров Казарина, приехавший с переводчиком. Московских гостей посадили в лимузин и повезли в гостиницу. Надежда в сопровождении портье отправилась в свой номер, а Казарин остался о чем-то разговаривать с партнерами в холле. Надя еще подивилась, почему он ее отослал, вроде она его официальный переводчик. Но он начальник, ему видней.

А через минут сорок Даниил постучался к ней в номер и с порога, как только она открыла, распорядился:

– Собирайтесь, мы идем отмечать ваш день рождения.

И он повел ее в дорогой, роскошный ресторан, в котором, как только они вошли, их проводили за единственный свободный столик. Надя сильно удивилась и не удержалась от любопытства:

– Они нас что, ждали?

– Да, я попросил господина Чжана заказать для нас столик в лучшем ресторане еще до прилета сюда. Кстати, он прекрасно говорит на английском, так, что трудностей с общением у нас не возникло.

– Тогда зачем вам я? – недоумевала Надя.

– Потому что общаться и работать нам придется не только с ним, а с очень многими людьми. К тому же этот визит официальный, – довольно прохладно пояснил Казарин, устав, видимо, от обсуждения деловых вопросов, и совсем иным тоном спросил, раскрывая меню: – Ну-с, и что вы посоветуете взять?

– Смотря что вы предпочитаете, как видите, здесь есть и европейская кухня, – изучала меню Надя.

– Нет уж, – отказался Казарин. – Раз мы приехали в Китай, то будем есть исключительно китайскую еду.

– Это очень широкое понятие, – усмехнулась Наденька и поинтересовалась: – Вы умеете есть палочками?

– Не так хорошо, как коренные жители, но, надеюсь, что довольно сносно ими управляюсь.

Они обсудили меню, Надя поясняла Казарину, что представляют собой предлагаемые блюда, выбрали, заказали. И для Надюшки началось волшебство…

Они ели, смеялись, разговаривали о любимых книгах, фильмах, актерах, он рассказывал всякие курьезные истории из светской жизни известных людей, которых знал лично… Ужин пролетел мгновенно, как одно горячее дыхание, а потом они пошли гулять, заходили в небольшие магазинчики и солидные старинные торговые лавки. Казарин покупал и дарил Наде всякие подарки: прекрасный китайский расшитый веер, великолепную серебряную брошку в виде пантеры с глазами из желтого топаза…

– Она очень на вас похожа, такие же загадочные глаза, – сказал Даниил Антонович, вручая девушке брошь, и спросил, переходя на колдовской низкий тембр своего голоса, почти шепотом: – Вам говорили, что у вас удивительные глаза. Необыкновенные, колдовские.

– «Божественный правый в детстве косил», как ответила Барбара Стрейзанд в одном старом классическом фильме, – смеялась счастливо Наденька, погружаясь в его взгляд.

…китайский национальный костюм из шелка – брючки и куртка с косой застежкой, маленький букетик цветов, милую расписную шкатулку. Она отказывалась, отнекивалась, но Казарин отметал все возражения безапелляционным тоном, вручал ей подарки и вел дальше. Задавал много вопросов о том, что видел по пути – о строениях, о местных особенностях и традициях. А Наденька рассказывала, шутила, смеялась над его попытками повторять китайские слова – и таяла, таяла в этом вечере, в том, как Даниил смотрел на нее, в том, что говорил и обещал его взгляд…

В таком парении душевном Казарин и довел ее до гостиницы, проводил до номера, подержал все многочисленные пакеты с покупками, пока Надя отпирала дверь, передал их назад ей в руки, а потом… медленно наклонился и нежно поцеловал в краешек губ.

– С днем рождения, – прошептал мужчина, провел, еле касаясь пальцами руки, по ее щеке, развернулся и пошел по коридору.

– Спасибо! – крикнула Надя ему вслед.

Не оборачиваясь, продолжая двигаться своей удивительной – гибкой, расслабленной, органичной, как у кошки, походкой, он поднял руку и помахал.

А утром следующего дня началась ударная вахта. За завтраком Казарин был уже совсем другим человеком – ни мягкости, ни эротичности в голосе, никакого тепла и обещания в шоколадных глазах. Он просматривал бумаги холодно, четко задавал вопросы, поторапливал. И завертелось – встречи, переговоры, совместный с партнерами и участниками совещания обед, выезд на объекты, снова небольшое совещание. К вечеру Надя уже не понимала, кто говорит, а кто спрашивает, и переводила все подряд без пауз и передышки, как пулемет. Совсем осатанела, даже горло охрипло.

– Все! – строго распорядился Казарин, опускаясь рядом с ней на заднее сиденье машины, которую предоставили им в распоряжение вместе с водителем китайские бизнесмены. – Едем ужинать. Вам надо отдохнуть.

Она даже спорить не стала. Да и вообще уже говорить не хотелось даже с ним. Но, увидев, что они вновь приехали к тому же дорогому ресторану, покрутила отрицательно головой.

– Что? – спросил недовольно Казарин, уже собираясь выходить.

– Я понимаю, что вы питаете пристрастие ко всему самому шикарному и роскошному, и luxury – это стиль и образ вашей жизни. Но я чертовски устала и намерена действительно вкусно и классно поесть, расслабиться душевно и отдохнуть, – решительно заявила Наденька.

– И чем не подходит этот ресторан? – приподняв одну бровь, усмехнулся Казарин.

– Помпезностью, пафосностью и искусственностью. Нет, тут клево готовят, не спорю, и обстановка, антураж шикарные, только это как русский домашний борщ в дизайнерском стакане, в крутом ресторанном исполнении. А я, знаете ли, предпочитаю настоящую еду и настоящую жизнь, – немного рисуясь, с видом эдакого знатока объясняла Надюха и вдруг задорно спросила: – Хотите со мной, я приглашаю?

– Ну, еще бы, – усмехнулся Казарин, – ни за что бы такое не пропустил. Ну-с, и куда вы меня поведете?

– Сейчас узнаем, – пообещала она и принялась расспрашивать водителя по-китайски.

Небольшое заведеньице на окраине города, куда их привез водитель, вызвало у Казарина откровенные сомнения затрапезным, зачуханным видом, неказистыми столами-стульями. Посетители – явно простые работяги. Да и сам райончик, где располагалось заведение, настораживал.

– Не бойтесь, – придвинувшись к Казарину, весело прошептала ему на ухо Надя. – Я сумею вас защитить, даже ваш «Ролекс» не пострадает.

– Обнадеживает, – усмехнулся он и поинтересовался с явным сомнением, обведя вокруг рукой: – У вас вот такое представление о настоящей жизни?

– Сейчас поймете, – пообещала Надюшка и принялась бодро разговаривать с подошедшим к ним невысоким, улыбчивым официантом.

Через пять минут их оживленного разговора посетители, до этого внимательно прислушивающиеся к этой беседе, настороженные с момента появления двоих русских, загомонили, разулыбались, принялись о чем-то оживленно переговариваться. Официант расплылся в довольной улыбке, покивал и быстро-быстро удалился, почти убежал.

– Что вы ему такого сказали, что все прямо возбудились? – заинтересовался Казарин.

– Я объяснила, что вы – именно тот человек, от которого зависит, будут строить поселки или нет. И поделилась по секрету, что вроде как пока вам все нравится и переговоры идут хорошо. А сюда мы пришли, потому что такому важному господину хотелось бы лучше узнать их город и их страну и, конечно, попробовать настоящую китайскую еду, – хитро улыбалась Надя.

– Понимаю, – усмехнулся Даниил Антонович, – почти градообразующая стройка века.

– Верно, – призналась девушка. – По крайней мере многие из тех, кто здесь сидит, будут работать именно там. Да и для людей города и региона это очень важный проект. Кстати, я заказала кучу всякой еды, – предупредила она весело, – мы здесь надолго, располагайтесь поудобней, Даниил Антонович, – пообещала: – Вам понравится.

Ему понравилось. Это точно.

Еда оказалась на самом деле потрясная. Он ничего подобного не пробовал в жизни, хотя кое-что из предложенного меню несколько насторожило и как-то так удивило, скажем. Но Даниил пробовал и не собирался отказываться. А потом Надюшка повела его пройтись, невзирая на то что ощутимо похолодало, и все рассказывала что-то про местный колорит и традиции, пока не осипла окончательно. И Казарин подозвал водителя медленно ехавшей за ними машины.

Так у них и повелось в этой поездке – день, переполненный встречами, переговорами, работой с документами, переездами в другие города и новыми встречами, а вечерами Надюшка вела Казарина смотреть город.

Не стесняясь, открыто и приветливо расспрашивала местных жителей и находила разные кафе и ресторанчики, в которых подавали действительно настоящую китайскую еду. Они с удовольствием пробовали что-то новое и общались. Так как к вечеру Надюха уже не могла говорить, в основном эту функцию брал на себя Казарин, рассказывая что-то интересное, с юмором, шутками. По возвращении в гостиницу он умудрялся еще и полночи работать с документами, а Надя отключалась напрочь, стоило головой коснуться подушки, и, восхищаясь безмерно, не могла понять, откуда у начальника такая работоспособность.

Заканчивалась их командировка в Пекине. Собственно, надобности ехать в столицу не было – уже все дела решены и согласованы, документы подписаны, но Казарин решил, раз уж он прилетел в Китай, то надо осмотреть и столицу. Один из партнеров вызвался их сопровождать и лично показать все достопримечательности Пекина.

В общем, вышло практически официально. Это сильно напрягло Казарина и ужасно его раздражало, и в какой-то момент он предложил Надюхе сбежать, а она горячо поддержала такую инициативу. Как дети, они сделали вид, что разминулись с китайским другом и якобы потерялись, а потом хохотали с удовольствием.

И повторилось как в день рождения Нади – они бродили по городу, заходили в заинтересовавшие их лавочки, магазинчики, кафе, что-то пробовали с лотков уличной торговли, покупали сувениры и безделушки, Казарин снова умудрился надарить девушке кучу всяких вещичек, не слушая возражений и скромных отнекиваний.

И весь этот потрясающий день – вот весь день! – он так смотрел на нее! Так смотрел на нее своим шоколадным взглядом – обволакивая, затягивая во что-то неведомое, жаркое, обещающее… И придерживал за талию рукой, когда они шли по улице, и поправлял ей волосы, еле дотрагиваясь как бы случайно кончиками пальцев до ее шеи и подбородка, отчего Надю окатывало горячей волной от макушки к пяткам, и, понижая голос до шепота, что-то говорил так сексуально, что у нее ноги подкашивались…

А Казарин все повторял, какая Наденька удивительная, необыкновенная девушка…

Она просто растворялась в нем, теряя себя, пропадая в этом невысказанном, но таком явном признании, обещании… И ждала какого-то продолжения.

Нет. Продолжения не последовало. Даниил проводил ее до гостиничного номера, поцеловал в щеку, поблагодарил за прекрасный, незабываемый день и ушел, ничего более не сказав.

Утром они улетали. Казарин практически сразу, еще до взлета, уснул, а проснувшись, извинился сухо, сказал, что ему нужно поработать, и погрузился в изучение бумаг, изредка обращаясь к Наде за уточнением деталей перевода. И Надюшка мучилась этой его занятостью, за которой растворилась возникшая за эти дни их особая близость и ожидание яркого, сильного продолжения.

Нет. Ничего. Ни обещания, ни продолжения. Он посадил Надю в вызванное по телефону такси, заплатил водителю, напомнил, что до пятнадцатого числа она свободна, и попрощался. Вот и все.

Нет, представляете – вот и все!

Но ведь что-то было, было между ними! – говорила себе Наденька всю дорогу. Они оба чувствовали это! Казарин смотрел на нее, так говорил, касался! Почему сейчас холодно попрощался, почему?! Может, она что-то сделала не то или сказала?!

Нет-нет! Крутила Надя головой, глядя в боковое окно машины, полностью погрузившись в свои мысли, – ничего она такого не сделала и не сказала – что-то другое здесь, что-то другое.

По-хорошему ей следовало завтра же уехать к Максиму Кузьмичу и провести оставшиеся празднично-выходные дни с ним. Но Надя только позвонила деду, сообщив, что благополучно добралась домой, и полдня после прилета промаялась, бродя по квартире. Не пошла за билетом на поезд, не разобрала вещи, даже не готовила себе ничего, жевала печенюшки с чаем, сделала пару бутербродов и валялась у телевизора, не понимая и не слушая, что там идет, погрузившись в мысли о Казарине и в воспоминания о днях в Китае. И не могла заснуть полночи – только закрывала глаза и видела перед собой лицо Даниила и эту его кривую улыбочку и слышала, как он произносит одуряющим шепотом, какая она необыкновенная…

На следующий день Наденька тоже никуда не поехала.

Трусливо уговаривая себя, что ей надо бы отдохнуть денек и что поедет завтра. Бодрилась деловым намерением: отдохну, постираю вещи, соберусь, куплю продукты и приготовлю что-нибудь – и хвалила себя за такие продуктивные решения – правильно! Надо же отдохнуть и с делами разобраться! И снова промаялась целый день, не зная, куда девать себя от тоски, вопросов и глухой апатии, чувствуя внутри звенящую пустоту.

А ночью Казарин позвонил.

– Хотите в настоящую русскую зиму с санками и лыжами? – спросил он, проигнорировав приветствие, когда Надя сонно пролепетала «алло».

Надюха сразу же проснулась от его голоса, села резко на кровати и, не раздумывая ни секунды, ответила:

– Хочу.

– В восемь утра будьте на вашей автобусной остановке. И приготовьтесь: мероприятие на три дня, – распорядился он и отключился.

Надя посмотрела на телефон, откинула голову на подушку и громко заявила миру, счастливо улыбаясь:

– Да! Все да!

Ей все-таки удалось хоть отчасти справиться с разбушевавшимися эмоциями и поспать несколько часов, но готовиться к выезду Надюха начала где-то в полшестого утра. Она устала от старания и нелегких решений – во что одеться и что взять с собой, но как-то все-таки собралась. Не забыла деду позвонить и сообщить, что едет с коллегами за город. Ну, по сути, правда же? Или начальник коллегой не считается?

Да и тьфу со всем этим – не до того, не до того! Ведь ура!

Надя стояла у самого края тротуара, выглядывала знакомую машину, а когда рядом затормозил большой серебристый джип, даже не обратила на него внимания, продолжая всматриваться в дорогу.

– Надя, – позвал Казарин, открыв окно пассажирской дверцы.

– Но у вас же другая машина? – растерянно спросила она, наклонившись к окну.

– И другая тоже, – усмехнулся он и распорядился: – Садитесь.

– Здрасте! – засияла ему улыбкой Наденька, усевшись в машину.

– И вам, – посмеивался Даниил и спросил: – Ну что, поехали?

– Конечно! – светилась Надежда от счастья.

– И вы даже не спросите куда? – приподнял удивленно брови Казарин, продолжая посмеиваться над ее энтузиазмом.

– Нет. Не спрошу. Вы же сказали: в настоящую русскую зиму.

– Ну, тогда вперед! – хмыкнул Казарин.

Они ехали несколько часов, и Надюшке ужасно хотелось и даже, как в детстве, мечталось красочно – чтобы эта дорога не кончалась совсем! Казарин так классно, практически профессионально вел машину, что не чувствовалось вообще дороги, движения, тихим фоном играла музыка – изысканные блюзовые композиции, Стинг, фантастическая «Энигма». И они разговаривали о музыке и своих предпочтениях в ней, о театре и любимых актерах, сплетничали о них и восхищались, о любимых книгах, начальник рассказывал какие-то интересные случаи-истории из жизни его знакомых. И так это было замечательно, что Надюшке казалось, она слышит, как тихо поет от счастья ее душа.

Но когда они добрались до места, стало еще прекраснее!

Посреди величественного леса стоял великолепный деревянный, современный двухэтажный дом, заимка – как пояснил Казарин. Когда они въехали в высокие деревянные ворота, Надюха даже ахнула восторженно «открыточной» красоте картинки, раскинувшейся перед глазами. Солидный, такой крепкий, приземистый дом, обступившие его сосны с елками, засыпанные снегом, вековые уж точно сугробы вокруг, посверкивающие льдистыми снежинками на садящемся морозном солнышке, дым, поднимающийся из двух труб…

– Здесь бы Новый год отмечать, как в сказке, – завороженным шепотом поделилась она впечатлениями.

– Вот и отметим, – пообещал Казарин и вдруг заторопился, распорядившись бодрым, веселым тоном: – Но вечером. Сначала разомнемся. Берите свои вещи и бегом за мной!

Мужчина, который их встречал при въезде, уже закрыл ворота и подошел к машине в тот момент, когда они доставали свои вещи из багажника. Он напугал немного Надюху, протянув из-за ее спины руку и перехватив у нее сумку.

– Ой! – пискнула от неожиданности она.

Мужик хохотнул в короткую бороду, крутнул довольно головой и поздоровался с Казариным:

– Здравствуй, Даниил Антонович.

– Привет, Коль, – кивнул тот и усмехнулся: – Ты что мою девушку пугаешь?

– Да так вот получилось, – усмехнулся в ответ мужик по имени Коля.

– Знакомьтесь, это Николай, главный помощник, смотритель, можно сказать, хранитель дома. А это Надежда.

Поздоровались. Мужчины обменялись рукопожатиями, поднялись втроем по широким ступеням на крыльцо и прошли в дом, Казарин продолжал отдавать распоряжения, для начала поинтересовавшись у девушки:

– У вас есть с собой зимняя спортивная экипировка?

– Вы же сказали: лыжи, санки, – кивнула она.

– Вот и отлично. Сейчас я покажу вашу комнату, облачайтесь в спортивное, и поедем разомнемся. А то засиделись в машине.

Он проводил Надю по массивной широкой лестнице на второй этаж, зашел в одну из гостевых, как поняла Надя, комнат, поставил возле большой двухспальной кровати Надину сумку и продолжил руководить:

– Через десять минут жду вас внизу в гостиной. Поторопитесь, скоро день закончится, хоть пару-тройку часов захватим.

Надюха так торопилась, что уложилась в «норматив» даже с опережением графика и спустилась в спортивном лыжном облачении через восемь минут. Казарин был уже в гостиной, одетый в дорогущий стильный лыжный костюм и разговаривал с Колей. Заметив Надю, он хлопнул смотрителя по плечу и двинулся навстречу девушке.

– Ну что, готовы?

– Да, – улыбаясь подтвердила она и наконец поинтересовалась: – Мы на лыжах пойдем?

– На лыжах. Тут хорошая тропа, виды классные. Поднимемся на холмы, – и поторопил: – Идемте, выберем вам ботинки и лыжи.

Это было здорово!

И хоть морозец пощипывал, перевалив за пятнадцать, но они шли ходко, споро, взяв один темп: для Надюхи ничего так, с нагрузочкой, для Казарина прогулочный – он бы и вперед ушел, но сдерживался, было видно, что для него темп низковат.

Надя предложила на прямом участке пойти наперегонки. Безнадежно проиграла, но хохотала, когда Казарин, вырвавшись далеко вперед, встретил ее за поворотом снежками, и сразу же включилась в игру, сбросила лыжи и начала обстреливать его в ответ. Нахохотавшись, наигравшись, они продолжили забег, выехали на холмы, остановились, любуясь открывшейся величественной панорамой леса, уходящего за горизонт, и зажатым между небольшой речушкой и лесом с трех сторон полем. За рекой лежало еще одно поле, тянулся лес, возле него – уже еле видные очертания домов какого-то поселка, над которым поднимались тонкие столбики дыма.

Возвращались они молча в гораздо более резвом темпе, который задал Казарин, объяснив, что немного не рассчитал со временем, так что сейчас начнет темнеть, а к дому они и вовсе в темнотище выйдут. Но ничего страшного, там уже по прямой и колея протоптанная, не заблудятся.

И действительно, быстро как-то подступила темень, и Надя шла за Казариным, чуть подсвеченные снизу деревья и дорога казались в снежном мареве миражом, и было ей бесшабашно и почти счастливо.

Полное, безграничное счастье наступило чуть позже.

Коля их уже высматривал у ворот, специально фонарь зажег, чтобы туристы неугомонные видели ориентир, и даже немного поворчал, что припозднились – опасно в лесу ночью. А они смеялись бесшабашно от возбуждения, удальства и радости, что дошли и уже в доме, в тепле.

А потом был роскошный ужин, который приготовил им Николай из тех продуктов, что привез с собой Казарин – семгу на гриле, запеченные картофель и грибы, овощной салат. Сервировал стол управляющий заимки, пока гости переодевались и приводили себя в порядок, подал ужин, когда спустились в гостиную. Затем, попрощавшись, ушел к себе в домик, стоявший особняком в конце участка у самого леса.

Надя и Даниил остались вдвоем, и Надюха только сейчас четко осознала, что будет дальше. Почему-то до сих пор она не думала о том, почему Казарин привез ее сюда, и полагала, что, может, еще какие гости приедут, а оказалось…

Он разлил в бокалы вино, поднял свой и предложил формальный тост:

– Ну что, с Новым годом? – сделав особый нажим на слове «новым», обещающе посмотрел на девушку.

– С Новым годом, – с легким нервным придыханием ответила Надюшка, чувствуя разливающийся в теле жар, отозвавшийся румянцем.

Чокнулись, отпили, глядя друг другу в глаза, из бокалов, и Казарин разорвал этот кокон интимных недоговоренностей и намеков банальным вопросом. Мол, знает ли Надя, как празднуют Новый год в Китае, и беседа приняла почти светский тон.

Наверное, было вкусно, но Надюха так нервничала и притом старалась демонстрировать спокойствие и ровность, что практически не чувствовала вкуса еды и не понимала, что вообще ест. А потом Казарин предложил переместиться к камину, прихватив с собой бокалы. Она села на диван, но он покачал головой и скинул пару больших подушек на пол, на пушистый ковер.

– Давайте, здесь посидим, чтобы было уютней разговаривать и смотреть на огонь.

Она кивнула, села рядом с ним, но разговаривать они не стали. Казарин, отпив вина, не отводя взгляда от девушки, отставил бокал на журнальный столик и сказал низким эротичным, обещающим все самое жаркое голосом:

– Сейчас я тебя поцелую, и мы наконец перейдем на «ты».

Он забрал из ее вмиг ставших безвольными пальцев бокал и отставил туда же, на столик.

Но целовать сразу не стал.

Надя смотрела на Казарина и не могла двинуться, словно он наложил на нее заклятье неподвижности, и сердце грохотало в груди громко и часто, внутри что-то сжималось от ожидания и предчувствия, и дышать стало трудно и жарко… Даниил медленно-медленно протянул руку, еле касаясь, провел пальцами по губам Нади, подбородку и вниз по шее, чуть погладил ключицы и так же неспешно, не отводя взгляда от ее глаз, начал расстегивать пуговички на ее блузке.

У Надюхи барабанило сердце, пылали щеки, кожа стала невероятно чувствительной, и маленькие электрические зарядики разлетались от кончиков его пальцев по всему ее телу, а она тонула, тонула в его взгляде. Он расстегнул последнюю пуговку, медленно снял блузку, откинул куда-то в сторону и, поглаживая пальцами грудь над краем лифчика, завел вторую руку Наде за спину и расстегнул застежку. Затем очень медленно, подчеркивая каждое движение, снял с нее бюстгальтер, тоже откинул в сторону и перевел взгляд с ее глаз, в которые смотрел не отрываясь все это время, на ее грудь.

– Очень красивая, – просмаковал он низким, сводящим с ума голосом, – великолепная. Роскошная.

Медленно придвинулся к девушке, накрыл ладонью ее грудь, склонил голову и только теперь, так же подчеркнуто медленно поцеловал. И Надюха по-ле-те-ла! И пропала!

Это было так головокружительно, так отчаянно прекрасно! Она плавилась, растворялась в этом поцелуе под чувственными пальцами Даниила, гладившими, играющими с ее грудью, и уже ничего не соображала. Он передвинул ее поудобней, и Надя не заметила, как оказалась совсем голой, поняла это только, когда Казарин отстранился от нее и стал рассматривать восхищенным и каким-то удивленно-задумчивым взглядом, словно увидел нечто необычайно прекрасное.

– У тебя удивительная фигура, совершенно несовременная, очень женственная, великолепная и кожа необыкновенная, прямо светится, шелковистая, как бархат, – творил волшебство своим голосом Казарин.

А Надя вдруг засмущалась на мгновение – она-то всегда считала себя несколько полноватой, по крайней мере более упитанной, чем все ее подруги. И сейчас эти слова Даниила, то, как он смотрел восхищенным одобрительным мужским взглядом, перевернули что-то в сознании, наполняя Надю женской гордостью и смелостью и какой-то радостью, что она именно такая, какая есть. И удивительным чувством свободы!

– Ты одет, – шепотом напомнила Надюшка. – Это нечестно.

– Я успею, – пообещал Даниил.

Снова придвинулся, обнял и поцеловал гораздо более настойчивым и горячим поцелуем. И гладил, ласкал, уложив Надю на спину, и она снова провалилась в эти невероятные, дурманящие ощущения, желания и не заметила, как разделся он, лишь увидела на мгновение его прекрасное, гибкое тело, прежде чем он опустился на нее, продолжив свое колдовство руками, губами, жарким шепотом…

И потерялась, растворилась в их объятиях и просила его о чем-то, торопила и громко вскрикнула от неожиданной боли, когда он, наконец, вошел в нее. А он замер, откинул голову, посмотрел, внимательно, вглядываясь ей в лицо.

– Что случилось? – шепотом спросила Надюшка.

– Это я у тебя должен спрашивать, – усмехнулся Казарин.

– Ничего, – удивленно уверила она и повторила: – Ничего.

– Ладно, потом, – что-то непонятное сейчас для нее ответил Даниил и снова поцеловал.

И они понеслись!

Он что-то говорил ей жарким шепотом – слова не имели значения, но тембр его голоса сводил ее с ума, и она отвечала стонами, двигаясь в унисон с его телом, куда-то спешила, звала, просила, совершенно потерявшись в этом мужчине и в том, что дарили они сейчас друг другу…

Потом они лежали неподвижно, и Надюха через плечо Казарина смотрела на догорающие в камине дрова и смаковала по капле свое великое, нереальное счастье. Даниил перекатился на бок, подпер голову рукой, рассматривал Надю долго, внимательно, думал о чем-то, хмурился, а она глядела на его лицо, поражаясь, насколько родным оно стало, словно Надя всю жизнь знала этого мужчину, словно привыкла и миллион раз целовала каждую его некрасивую черточку.

– Почему ты мне не сказала? – вдруг спросил Казарин.

– О чем? – искренне не поняла Надюшка.

– О том, что у тебя еще не было мужчины.

– А, это, – отчего-то смутилась она.

– Это, – негромко рассмеялся он. – Впрочем, не имеет значения, хотя мне, безусловно, приятно. Только я еще ни разу не спал с девственницами и не очень знаю, что с ними делать.

– Тебе и не придется, я ведь уже не девственница, – серьезно заявила девушка.

А Казарин откинулся назад и расхохотался на сей раз уже от души. Лежа на полу, согретые огнем камина, они обнимались, тянули потихоньку вино, смотрели на огонь и почти не разговаривали. В какой-то момент Надюшка начала подремывать, и Казарин, заметив это, подхватил ее на руки и отнес на второй этаж к себе в комнату. Всю ночь они занимались любовью, уснули на рассвете, обессиленные и опустошенные.

Эти почти два дня были полны фантастического, нереального, просто невозможно какого огромного счастья!

Они завтракали на открытом балконе второго этажа, одевшись в спортивные костюмы и укутавшись в пледы. На жаровне, принесенной заботливым Колей, на большущей сковороде медленно поджаривался грубый хлеб из отрубей с таявшим на нем сыром, а рядом яйца, кружочки помидоров и кусочки домашней деревенской колбасы. И они хватали их прямо со сковородки, перекидывая на тарелки, и ели, обжигаясь, и запивали сладким терпким вином.

– По фиг любые правила, – сказал Казарин, когда Надя заметила, что меньше всего это похоже на завтрак. – Надо всегда стремиться делать то, что тебе нравится, и так, как тебе нравится.

– Загну-у-ул! – смеялась счастливо она.

– Вот так! – уверил ее он. – А ты бы предпочла сейчас овсянку с кофе?

– Я бы предпочла все, что угодно, если это делаешь ты!

– О! – поднял многозначительно палец Даниил. – Будь очень осторожна с такими заявлениями. Я плохой мальчик и могу втянуть тебя в неприятности.

– Это в какие? – вступила в игру девушка Надя, не переставая смеяться, вся переполненная счастьем.

– Сейчас покажу! – пообещал мужчина с самым серьезным видом.

Поставил тарелку с бокалом на стол, он ухватил ее за руку и потянул к себе, Надюшка, посмеиваясь, подчинилась. Даниил усадил ее на колени, спиной к себе, забрал из руки тарелку и тоже отставил на стол. Затем приподнял девушку немного, задрал вверх край пледа, в который она была укутана, и резким движением сдернул с ее попки лыжные брюки вместе с трусишками…

– Ох! – взвизгнула она от неожиданности и восторженно, весело спросила: – Ты что?

А Казарин не ответил, повозился со своими брюками, перехватил Надю посильней за талию и резко, почти грубо насадил на себя. Она пискнула от неожиданности и немного неприятного, болезненного ощущения.

– Вот так! – сказал он ей на ухо шепотом, обдавая жарким дыханием.

– Мороз, – растаявшим голосом напомнила Надюшка, уже подстраиваясь под его ритм, чувствуя жар, заполнивший ее, улетая, – и Коля может застукать.

– Но от этого же только интересней, не правда ли? – искусителем преисподней шептал жарко мужчина ей на ухо.

И распалил так, что она, не удержавшись, закричала на весь морозный двор и солнечное утро и на вершине счастья билась в его руках, пока он успокаивающе поглаживал ее по голому животику…

Днем они поехали в село на снегоходе, прихватив с собой коньки, пара которых нашлась и для Нади у запасливых хозяев, термос с горячим кофе и бутерброды, и катались несколько часов подряд вместе с местными ребятишками на залитом сельском катке, останавливаясь, только чтобы перекусить, выпить горячего кофе и целоваться за жидкими елками под смешки малышни, указывающей на них пальцами.

Вернулись, вместе принимали душ, занимаясь любовью под горячими струями, ужинали при свечах с музыкой, долго неторопливо сидели за столом и разговаривали, поднялись наверх и снова почти не спали всю ночь, пропав в объятиях друг друга…

А утром – относительным утром, в двенадцать пополудни – Даниилу позвонили.

И все изменилось.

– Да, – оторвавшись от долгого, неторопливого утреннего поцелуя, ответил Казарин на звонок.

Послушал, что ему говорят, встал с кровати и ушел разговаривать в ванную комнату, оставив слегка недоумевающую Наденьку наедине со своими мыслями. Но он довольно быстро вернулся и деловым, начальственным тоном сообщил:

– Сейчас позавтракаем, и тебе надо будет ехать.

– Что-то случилось? – встревожилась от этого прохладного тона Надежда.

– Ничего, – принялся одеваться Казарин. – Просто едут хозяева с покупателями, им надо показать дом.

– Разве это не твоя заимка? – удивилась Надюшка.

– Нет. Это дом моих друзей, но я могу пользоваться им в любое время. Они решили его продать, и я взялся помочь им в этом деле. – Уже одевшись, Даниил поторопил ее: – Давай, давай, вставай, пошли завтракать.

На сей раз они завтракали в доме, в кухне. И все как-то резко и непонятно изменилось. Завтракали практически молча – без смеха, шуток и шалопутного секса. Казарин даже не поцеловал Надю после того звонка ни разу, деловито поинтересовался, что она будет есть – и все. А потом объявил, что отвезет Коля ее в город и посадит на проходящий поезд до Москвы.

Надюха пребывала в состоянии какого-то шока.

– Как Коля? – совершенно потерявшись, переспросила она.

– Я же объяснил, что помогаю продавать этот дом, мне надо остаться, – чуть приподняв недовольно бровь, повторил Казарин и добавил: – Ну все, иди собирайся.

Надюшка ничего не понимала и совершенно растерялась от такой резкой перемены его настроения и холодноватого тона, указывающего на определенную дистанцию между ними. Он словно стал другим – сосредоточенным начальником. Но она собралась и спустилась вниз. Казарин молча проводил девушку до машины, в которой уже сидел за рулем Николай.

– Ну все, пока. – И вдруг проявил заботу, достал из кармана брюк деньги и протянул ей. – Не смей ехать на метро, возьми сразу такси на вокзале.

Он коротко чмокнул ее в щечку, распахнул дверцу и, когда Надя села, более требовательным жестом снова протянул ей деньги.

– Не надо, – отодвинула его ладонь с деньгами Надюшка, – я хорошо зарабатываю, у меня есть деньги.

– Я знаю, сколько ты зарабатываешь. Я сам плачу тебе зарплату, если ты не забыла, – отрезал строго Казарин, взял ее ладонь одной рукой, второй насильно положил в нее деньги и добавил: – Увидимся на работе.

И она уехала.

Потерянная, уязвленная, недоумевающая… Всю дорогу Надюха молчала. Она была до глубины души потрясена мгновенной переменой Казарина, словно в один момент он стал чужим человеком, отстранившись от нее душой и телом. Так и добралась домой в состоянии странной отгороженности от действительности, погрузившись в переживания.

На следующий день пошла в институт – и так пропустила несколько дней учебы, пришлось брать конспекты у одногруппников, чтобы переписать задания. Получилось, что Надя задержалась часа на два и пришла на работу поздненько, когда народ уж расходился по домам.

– О, привет, дорогая! – встретила радостно ее Ольга Павловна. Обняла по-дружески, а потом отстранилась и посмотрела внимательно. – Казарин сказал, что вы отлично отработали командировку. Хвалил тебя.

– А он здесь? – спросила Надюшка, чувствуя, как заколотилось сердце.

– Нет. Уехал. – Ольга Павловна вернулась за свой стол, подняла и протянула девушке увесистую стопку документов. – Велел передать тебе для перевода. Сказал, что это не первой срочности, но к послезавтра бумаги нужны. Выносить нельзя, так, что придется тебе в конторе работать.

Она и работала. Этот вечер. И следующий. Казарина так и не видела.

И замирала постоянно при любом звуке, шорохе, все ждала, что он войдет в комнату. К ней. За ней. Но он не появлялся и не звонил. Надюхе казалось, что у нее разорвется сердце от недоумения, обиды, непонимания!

Что случилось, почему так?!

Она вышла с работы уже после десяти вечера, охранник напутствовал «быть осторожной», девушка ему улыбнулась, махнула рукой на прощание, постояла на крыльце, натягивая перчатки, и медленно двинулась по тротуару в сторону метро.

Вдруг рядом с ней резко затормозила какая-то машина. От неожиданности Надюха шарахнулась в сторону.

– Садись! – перегнувшись через пассажирское кресло, позвал Казарин в открытое окно.

– Ты меня испугал! – согнувшись, посмотрела на него Надя.

– Садись! – повторил он, подождал пока девушка сядет, захлопнет за собой дверцу, повернется к нему и спросил со всей серьезностью: – Ты готовить умеешь?

– Умею, – пожала плечами недоуменно Надюшка.

– Вот и хорошо, – похвалил он нейтральным тоном и поехал вперед, попутно разъяснив интригу. – Приготовишь нам ужин. А то устал я как собака и голодный. А в ресторан тащиться не хочу.

– Ты три дня не появлялся и не звонил, – обиженно напомнила Наденька.

– Так вот получилось, – ничего не объясняя, ответил Казарин и спросил веселым, бодрым тоном: – Ну так что, кормить-то меня будешь?

Он привез ее к себе и не дал даже осмотреться в квартире, сразу потащил в кухню, раскрыл огромный холодильник, предложил выбирать что угодно, только поскорее что-нибудь приготовить и тут же, забыв захлопнуть дверцу холодильника, поцеловал страстным, сводящим с ума поцелуем, стянул с нее колготы с трусиками, усадил на край стола и взял быстро, несколько грубовато и одуряюще прекрасно…

Ужин Надя приготовила, заставив и Даниила принимать посильное участие в этом процессе. И осталась у него на ночь. Утром, совсем рано, в шесть, еле смогла продрать глаза, услышав тренькающий будильник на телефоне, поцеловала непроснувшегося, проворчавшего нечто непонятное мужчину, кое-как собралась и побежала домой – принять душ, переодеться – и в институт!

Вечером Надюшка летела на работу! И дышалось ей как никогда, и чувствовала она себя такой невесомой, энергичной и улыбалась весь день! И оказалось, что сегодня Казарин на месте и, когда Ольга Павловна доложила ему о Надином приходе, сразу распорядился, чтобы она прошла в кабинет. Надюшка впорхнула в дверь, просто лучась любовью, радостью, счастьем до небес.

– Здравствуйте, Даниил Антонович! – светилась она ему навстречу.

– Здравствуйте, Надя, – холодно ответил Казарин и распорядился: – Садитесь, начнем работать.

И два часа подряд они работали в холодной деловой обстановке, которую Казарин не дал сбить ни полунамеком, не обращая внимания на Надины улыбки и сияние глаз, – четко, требовательно, задав высокий темп. А когда в кабинет постучавшись, заглянула Ольга Павловна предупредить, что уходит, но оставляет им там на столе чай и бутерброды, если проголодаются, Казарин сдержанно поблагодарил, кивнув, не отрываясь при этом от документа, который читал.

Но как только дверь за секретаршей закрылась и послышался удаляющийся стук каблучков, он отложил документ в сторону, поднялся со стула, взял за руку, рывком поднял Надюшку и, поцеловав жарким, дурманящим поцелуем, вдруг резко развернул к столу и взял мощно, сильно…

– Весь день мечтал об этом, – признался Даниил, погладил Надю по спине и попке, вздохнул-выдохнул шумно и деловым веселым тоном распорядился: – Ну, давай по чайку, бутерброды и еще часок поработаем.

В тот вечер к себе домой он Надюшку не позвал – довез до ее автобусной остановки и уехал. А в выходные так и вовсе исчез, появившись лишь поздно вечером в воскресенье, позвонил и распорядился выйти на остановку.

Так продолжалось еще неделю – то он пропадал на день-два, и Надя его даже не видела, то поджидал ее на улице и вез к себе, ничего не объясняя и ни о чем не спрашивая. Они готовили или заказывали на дом ужин, практически ни о чем, кроме работы, не разговаривали, но зато, когда оказывались в постели, Казарин преображался – нашептывал Наденьке прекрасные слова, рассказывая, какая она потрясающая, необыкновенная, как великолепны ее тело, кожа, а от ее глаз можно сойти с ума.

И она слушала музыку этих слов и растворялась без остатка… И точно знала, что впереди ждет только самое прекрасное, что может быть в ее жизни, и готова была следовать за ним, куда бы и когда бы он ни позвал. – Она любила и жила, дышала только этой любовью, которая сменила состав ее крови, пробралась в мозг, в сердце, в каждую клеточку ее тела…

До роковой пятницы.

В этот день Казарина не было в офисе. Очередная стопка документов, правда, совсем небольшая, ждала Надю в переговорной. Девушка сразу села за работу, чтобы освободиться побыстрей, и совсем не замечала времени, пока ее не позвала Ольга Павловна попить чайку.

– Идем, перекусишь, а то совсем заработалась, – по-матерински поворчала секретарь.

Надюха потянулась с удовольствием, разминая затекшую спину, и отправилась в комнату отдыха. Ольга Павловна тем временем приготовила маленькие бутербродики, накрыла стол и разливала по чашкам чай.

– Как здорово! – порадовалась Надюшка, усаживаясь за стол.

– Ешь уже, – поворчала заботливая женщина. – Совсем заработалась. Даже вон похудела.

– А это что? – весело поинтересовалась Надюха, беря в руки лежавший на столе раскрытый журнал.

– А, это, – небрежно махнула Ольга Павловна, – статья про нашего Казарина.

– Про Казарина… – заинтересовалась Надя и перелистнула страницу на начало статьи.

И тут ее словно ударило что-то в солнечное сплетение, сбивая дыхание и сжимая сердце. Предваряла статью большая фотография, на которой Казарин целовал в щеку красивую светскую девушку, обнимая одной рукой ее за талию, а она откинула голову, подставляя ему лицо, и оба улыбались многозначительными откровенными улыбками любовников. И застал фотограф эту идиллию на крыльце той самой заимки, где Надюшка с Даниилом провели самые счастливые часы ее жизни…

«Снова вместе?» – называлась статья, в которой журналист сообщал, что известный высшему бизнес-сообществу инвестор, прославившийся своими любовными похождениями и скандальными романами, Даниил Казарин помог бывшей любовнице и почти невесте в прошлом выгодно продать ее загородное лесное поместье, и их уже несколько раз видели на светских мероприятиях вдвоем. Теперь всех интересует один вопрос: неужели любовники снова сошлись и не решил ли наконец расстаться со своей свободой известный холостяк, бонвиван и любитель женщин господин Казарин?

– Надь, ты чего? – обеспокоенно спросила откуда-то издалека Ольга Павловна.

– Я ничего… – еле прошептала Надюшка.

– Надя! – громко воскликнула Ольга Павловна, рванула ее со стула, подняла, тряхнула, обняла и крепко прижала к своей груди ее голову. – Ты что наделала, девочка! – со стоном сожаления произнесла женщина. – Ты с ним спала, что ли? – Отодвинула голову девушки от себя, всмотрелась в лицо, снова прижала, погладила по волосам. – Дурочка. Господи, ну зачем, зачем, девочка?

– Я не знаю. Так получилось, – безжизненно ответила Надюшка. – Не могло получиться иначе.

– Не могло, – кивнула Ольга Павловна и, отстранив ее от себя, распорядилась строго: – Ну, что сделано, то сделано. Садись. Пей чай, и нечего здесь умирать, может, еще и обойдется.

– Так вот же, не обошлось, – подняла Наденька журнал, который почему-то так и держала в руке.

– Ой, да это такая ерунда, – отмахнулась Ольга Павловна. Она почти насильно усадила девушку на стул, забрала у нее из руки журнал и подвинула тарелку с бутербродами. – Ешь давай и чай пей, тебе еще работать. – Села сама за стол рядом, разлила чай по чашкам и принялась успокаивать: – А то, что про Казарина пишут, так это такая журналистская утка и вранье практически сплошное. Мы его устали поздравлять с женитьбами, поначалу принимая всерьез все, что пишут в журналах и вещают в светской хронике, а он только отмахивался и посмеивался. Так что все это чушь. И чего ты расстроилась? Ну что тут на снимке?

– Он ее целует, – с робкой надеждой в голосе пояснила Наденька.

– Да он ее сто лет знает! – громко уверила секретарь. – Ну, помог продать жилье, так никто лучше его этого бы не сделал. И поцеловал, поздравляя с хорошей сделкой.

– Да? – улыбнувшись сквозь неожиданные слезы облегчения, спросила Наденька.

– Да! – твердо уверила Ольга Павловна и потребовала: – Пей чай и кушай.

На этот раз Казарин позвонил, чего не делал с того самого памятного утра после их возвращения из командировки. Было полдесятого вечера, Ольга Павловна давно ушла, а Надюшка почти закончила перевод последнего документа.

– Закругляйся там, – распорядился он, снова не поздоровавшись. – Выходи, я через пять минут подъеду.

– Иду! – улыбнулась Надюшка и заспешила.

Про статью в журнале она спросила рано утром.

Расслабленные, уставшие, они заснули глубокой ночью, несколько часов подряд перед этим все никак не могли оторваться друг от друга.

А совсем рано Надюшка вдруг проснулась от морочного страшного сна, в котором ее громко позвал мужской голос. Он звал ее отчаянно, как последнюю надежду, как любовь, как жизнь! И она продиралась через какие-то заросли, рвалась на этот голос, понимая, что обязана найти, успеть спасти – потому что он самый главный, самый важный в ее жизни человек, и кричала в ответ на его зов, уговаривала подождать – сейчас она поможет, протянет руку, вытащит, спасет и совсем застряла в каком-то буреломе. А голос все звал и звал откуда-то снизу, из-под земли – глухо и так страшно! И Надя продралась через злющие ветки и колючки, побежала вперед – туда, к зовущему и вдруг упала и увидела перед собой яму. Черную, бездонную жуткую яму и почему-то подлезла к ее краю, легла на живот и протянула вниз руку. И все старалась опустить ее как можно ниже – и вдруг снизу кто-то дотронулся до ее пальцев кончиками своих, с усилием подтянул руку еще выше и медленно, нежно переплел свои пальцы с ее. И она поняла, что успела.

– О-о-ох! – вскрикнула Надя, проснувшись, и резко села в кровати.

– Ты чего? – сонно спросил Казарин, погладив ее по спине.

– Сон какой-то кошмарный, – поежилась Надежда, все еще находясь там, возле черной ямы.

– Иди сюда, – потянул Даниил ее за локоток.

Уложил на бочок, прижал к себе спиной и поцеловал в висок.

– Спи, – распорядился он.

Она закрыла глаза и снова увидела черную дыру в земле, услышала этот зовущий голос и почувствовала такое жуткое отчаяние и бессилие, как когда запуталась в зарослях…

– Ох нет, – села она рывком на кровати, – не могу! Перед глазами кошмар этот крутится. – И начала выбираться из постели.

Встала, натянула на себя футболку Казарина, которую обнаружила на спинке кровати, нагнулась и поцеловала Даниила в щеку.

– Ты спи. Пойду чаю выпью.

Надюшка заварила чай, налила в кружку, устроилась за высокой барной стойкой, отделявшей зону кухни от гостиной, а в голове все прокручивался и прокручивался, как фильм, кадр за кадром постепенно тускнея, отступая странный, пугающий сон.

– Ладно, налей и мне, – вошел в комнату недовольный Казарин.

Босиком, в одних только джинсах, не застегнутых до конца, сонный, растрепанный и ужасно, до неприличия сексуальный и притягательный. Сел рядом с ней на высокий стул, забрал у Надюхи ее кружку и ворчливо поинтересовался:

– Что тебе такое приснилось?

– Непонятный какой-то кошмар, – погладила его по всклокоченным волосам Надюшка, чмокнула в щеку и отошла к столешнице налить еще кружку чаю, но позабыла о том, что хотела сделать, погрузившись заново в свой сон. – Представляешь, какой-то лес, кусты непролазные колючие, и меня кто-то зовет, какой-то мужчина. Так зовет, словно от этого зависит его жизнь. И я понимаю, чувствую, что это очень, очень важно, надо торопиться и пробираюсь через эти кусты. Через бурелом какой-то, застреваю. А он зовет и зовет. И тут я вижу яму в земле, черную, и голос доносится оттуда. И я понимаю, что надо обязательно дотянуться до него в той черноте… – Она тряхнула резко головой, выскакивая из неприятных воспоминаний. – Ужас какой-то, до сих пор мурашки по коже.

– Ну так дотянулась? – лениво спросил Казарин, прихлебывая чаек.

– Дотянулась, – кивнула Надюшка.

– Ну, значит, все хорошо закончилось, – резюмировал без особых эмоций Даниил и спросил: – Отпустило?

– Почти, – вздохнула Наденька и решила сменить тему. – Я видела в журнале статью про тебя и Оксану Закир. Там написано, что она твоя невеста.

– Никогда ею не была и не будет, – усмехнулся Даниил. – Мы с ней давно знакомы, встречались совсем недолго, потом расстались. Оксанка прекрасно знает, что я не собираюсь жениться и меня не интересуют серьезные отношения. За что я ее весьма ценю.

– То есть вы друзья? – осторожно уточнила Надюха, чувствуя какой-то странный холодок у сердца.

– Можно и так сказать, – неопределенно пожал он плечами. – Изредка видимся на тусовках, помогаем когда надо друг другу, например, выйти вместе в свет, если нет пары, или еще чем.

– Ты ей помог продать заимку, – напомнила Надюшка.

– Да это ерунда, просто подогнал хорошего покупателя, – допил он чай, поставил кружку на столешницу и небрежно с усмешкой добавил: – Мы его там сутки прождали.

– Подожди, – оторопела она, – ты хочешь сказать, что я уехала, а вы остались там вдвоем на сутки? – чувствуя, что ей почему-то становится страшно, тихо спросила Наденька.

– Надюш, – почувствовав ее внезапную напряженность, удивился Казарин. – Ты чего? К тебе это не имеет отношения. – И пояснил еще раз: – Мы старые знакомые, иногда спим вместе, иногда помогаем друг другу по ерунде.

– И вы там с ней спали? – непроизвольно всхлипнув, втянула в себя воздух Надюха.

– Ну, спали, и что? – искренне недоумевал Казарин.

– То есть… – поперхнулась она, кашлянула и осипшим от потрясения голосом спросила: – Ты привез меня в дом своей любовницы, занимался со мной там любовью, а потом, как только узнал, что она едет, выпроводил, а сам остался с ней?

– Звучит, как обвинение, – недовольно заметил Казарин.

– Скажи! – потребовала Надюшка.

– В твоей интерпретации получается прямо запланированный обман какой-то. Да, мы провели ночь вместе, ну и что? – все больше заводился раздражением он. – Я сплю со многими женщинами.

– Одновременно? – просипела она.

– Иногда да. И что значит: одновременно? – встал со стула, засунул руки в карманы джинсов и подошел к ней Казарин. – Мне нравится женщина, я приглашаю ее провести вместе время, мы доставляем друг другу удовольствие, и это прекрасно. Но мы оба свободные люди, и каждый может выбирать, когда и с кем ему спать.

– То есть ты хочешь сказать, что я могу заниматься сексом с кем угодно и встречаться в это же время с тобой? – сдерживая рванувшиеся к горлу слезы, чувствуя, как ее начинает мелко колотить, спросила Надя. Весь ее мир рушился, погребая ее под своими обломками.

– Ну, разумеется. Ты свободный человек и можешь встречаться с кем угодно, – растолковывал Казарин. Он вытащил одну руку из кармана, провел пальцами по щеке Нади и улыбнулся. – Ты изумительная, уникальная, очень привлекательная и невероятно соблазнительная девушка, и ты вольна спать с кем захочешь и когда захочешь. У женщин, как и у мужчин, такие же сексуальные потребности.

– Ты сейчас объясняешь мне, что у нас с тобой только просто постель и никаких иных отношений? Что ты за свободный, ни к чему не обязывающий секс? – Все сильнее и сильнее колотило Надюху, и что-то черное, страшное заползало в душу.

– Ну, разумеется, малышка. Для меня неприемлимо никакое ограничение свободы, и мне совершенно не интересен ни брак, ни так называемые отношения с непременным сохранением верности партнеру. Все это лукавство, и ничего более. – Даниил снова погладил ее по щеке.

И тут ее прорвало – слезы потекли сами собой, не слушаясь никаких приказов, как переполнившийся до краев шлюз, ее колотило, и было так плохо, так плохо…

– К чему эти истерики, Надя, перестань, – скривился Казарин.

– А ты не мог мне все это растолковать и объяснить, что тебя не интересуют никакие нормальные отношения перед тем, как затащить в постель? – дрожала всем телом и плакала, плакала она.

– Я тебя не затаскивал, – отрезал недовольно Казарин, отошел от нее и оперся бедром о столешницу, скрестив руки на груди. – Ты сама туда рвалась изо всех сил и прекрасно понимала, куда я тебя приглашаю.

– Неправда, – покрутила головой Надюшка, усиливая отрицание и даже не пытаясь утирать текущие слезы. – Я не понимала, что тебе нужен только секс, и все. Я думала, что ты влюблен в меня, увлечен мной и что у нас серьезные отношения.

– Я увлечен тобой, – пожал он плечами, – сильно увлечен, ты необычная девушка и очень интересная, мне хорошо с тобой в постели, но я никогда не говорил, что буду предан только тебе и никакой этой ерунды про верность не подразумевалось. Ты же не настолько наивная девочка, чтобы не понимать этого.

– Настолько! – крикнула она и резким движением тыльной стороной ладони вытерла слезы. – И ты прекрасно это понимал, видел и осознавал, что я ничего в твоем цинизме не понимаю и наивно верю в чувства! Видел и намеренно меня соблазнял! Очаровывал, ухаживал, как ты смотрел на меня, говорил, гулял со мной, дарил подарки – я тонула в тебе, влюблялась! А ты все это время просто играл в свои расчетливые, жестокие игры, тебе разнообразия захотелось, наивной дурочки! Девственницу попробовать!

– Я не знал, что ты девственница! – рявкнул в ответ Казарин.

А Надюха вдруг в момент перестала плакать и как-то сконцентрировалась вся, взяла себя в руки, сжалась внутренне, словно в кулачок собралась. Вытерла слезы и сказала ровным, уверенным тоном:

– Знал. Ты точно знал. Не мог не знать. Ты слишком опытный, чтобы не понимать таких вещей. – И повторила еще раз, еще более убежденно: – И знал, что я в тебя влюблюсь, если ты станешь меня соблазнять, ухаживать по-настоящему за мной. Не на деньги твои западу, не на значимость и известность, а по-честному, на всю катушку именно на тебя как мужчину, как личность. И тебе этого очень хотелось, эксперимент такой, попробовать наивную девочку.

Она прошла в ванную, умылась, стараясь не смотреть на себя в зеркало, расчесалась, заплела косу, вернулась в спальню, оделась, сложила свои вещи в сумочку, закинула ее на плечо.

– Тебя отвезти? – спокойно поинтересовался Казарин, сидевший на диване у включенного без звука телевизора.

– Спасибо, не надо, – отказалась она.

– Как хочешь.

Надя кивнула и направилась к выходу, но вдруг остановилась, а затем вернулась к Казарину и встала возле него.

– Знаешь, – сказала она каким-то совсем взрослым, чужим голосом, – мне тебя жаль. Мне очень тебя жалко.

– Ничего не перепутала? – усмехнулся Казарин, посмотрев на нее. – Это ты у нас здесь в слезах, разбитых сердцах и трагедиях глупых.

– Нет. Не перепутала, – покрутила она головой. – Ты и такие, как ты, сидите на куче дерьмовых вещей, пусть и супердорогих и элитных, но это пустышка. Вам кажется, что вы сидите на вершине мира, что вы почти боги и все познали, поняли про эту жизнь и вам все дозволено. Я знаю, я точно знаю, я училась с такими мажорами в школе, такими сволочами, которые могли запросто убить, даже не понимая, что это за гранью.

– Уволь меня от лекций о добре и зле и о классовой ненависти бедных к богатым и к их образу жизни, – скривился Казарин и, взяв ее ладошку в руку, тряхнул и почти нежно объяснил: – Надюш, всякие там отношения, семья и верность одному партнеру – все это обыкновенные способы манипуляции людьми. Сказки. Нет верных людей, все гуляют на сторону, все ищут новых ощущений, нового секса, новых партнеров. Так было, есть и всегда будет. Это природа человеческая. Ну не проживают мужики с одной партнершей всю свою жизнь, ну не бывает так, и все! И женщины ищут разнообразия, только больше, чем мы, боятся все потерять и рискуют реже. А я не хочу играть в такие игры, изображать что-то из себя, усложнять свою жизнь и врать женщине, которая со мной. Я не верю в институт брака и не нуждаюсь в совместной жизни, ограничивающей мою свободу. Глупо на меня обижаться и вот так уходить, оскорбленной. Нам очень хорошо вместе, так зачем это портить.

– Я не обижаюсь, как ни странно, – погладила она его по щеке. – Мне очень больно. Такое ощущение, что сейчас сердце разлетится на куски, а внутренности вырезают тупым ножом. То, что ты делаешь с женщинами, – это обыкновенный душевный садизм и разврат. Даже все твои великосветские развращенные дамочки больше всего на свете хотят любить и жить с одним-единственным, самым родным мужчиной. И больше ничего. Они просто подыгрывают таким, как ты, делая вид, что свободны до отвращения. Так унижать женщин, как делаешь это ты, просто используя их, нельзя. – И вдруг, не удержалась, снова заплакала. – Так нельзя! Ты даже не понимаешь, что творишь. Ведь жизнь воздаст тебе за все. Жизнь обязательно воздаст. Не бывает по-другому! – Она резко смахнула слезы и распрямила плечи. – Я помолюсь за тебя, свечку в церкви за твое здравие поставлю, потому что хуже всех ты делаешь самому себе и даже не понимаешь этого. Мне тебя жаль. Ты не представляешь, что сейчас теряешь.

Развернулась, направилась в прихожую. Казарин так и не вышел ее проводить, и Надя очень хотела, чтобы не вышел, не говорил больше ничего. Суетясь, торопливо она оделась, провозилась с ключами в замке, но справилась, открыла, выскочила за дверь и, не дожидаясь лифта, побежала по ступенькам вниз…

Она не могла сейчас ехать в метро, спуститься в толпу людей под землю было страшно – и Надя пошла пешком, не думая, куда идет, лишь бы идти и дышать. Ей казалось, что она задыхается. Она шла, шла, шла… Сколько она так протопала, Надюха не поняла. Вернулась в осознанное состояние, когда неожиданно, словно проснулась и поняла, что замерзла ужасно, и ноги гудят от усталости, она находится рядом с офисом Казарина. Девушка постояла, посмотрела на этот дом и вдруг приняла странное, спонтанное решение. Шагнув на порог, она нажала кнопку домофона.

Ее впустили сразу. Все, и в том числе охранники, привыкли, что девушка работает по вечерам и в выходные. Надюшка поднялась в офис, сняла верхнюю одежду, словно работать собралась, села за стол Ольги Павловны, подвинула к себе документы, которые сюда сама же и положила вечером и закончила перевод того, что не успела вчера. Затем сложила их аккуратной стопкой, посидела неподвижно и решительно открыла ящик стола.

Коллектив у Казарина работал небольшой – он, его зам Дружинин, главный бухгалтер Константин Иванович, его помощница, юрист Марина Анатольевна, два экономиста, секретарь Дружинина Верочка и Ольга Павловна, старший секретарь-референт, она же отвечала за отдел кадров. Кадровые документы хранили в обыкновенном сейфе в приемной. А ключ Ольга Павловна прятала чисто по-женски – поглубже в ящике стола за коробками со штампами, гербовой именной бумагой и дежурной шоколадкой, и все об этом знали.

У Надюшки странным образом что-то переключилось в голове, и она вдруг решила, что не хочет оставить даже тени воспоминания о себе в этом офисе – ничего, словно ее и не было никогда здесь. Никогда! Она достала ключ, открыла сейф, нашла среди папок свое дело, проверила остальные документы – не осталось ли чего, нашла отчетный корешок от своего билета в Китай и обратно, сунула и его в папку, закрыла сейф, убрала ключ на место, задвинула ящик и стала соображать: где еще могли остаться хоть какие-то данные о ней? В компьютере? Вроде нет – договор она подписывала стандартный, ее паспортные данные и имя-фамилия вносились в него от руки, ручкой, чеки ей не выписывали, а загранпаспорт для визы и билета был только у Ольги Павловны и его данные она никуда не вносила.

Значит, все? Надя встала, обошла незапертые комнаты, забрала свою кружку, осмотрелась, прощаясь, сунула в сумку папку с личным делом и кружку. Все!

Ах нет! Так нельзя. И она написала короткую сумбурную записку и положила ее сверху переведенных документов.

«Замечательная, дорогая Ольга Павловна! Спасибо вам за все огромное. Вы оказались правы, во всем правы. Извините, но я не хочу, чтобы тут хоть что-то осталось от меня. Простите, если вам из-за этого попадет. Прощайте и спасибо еще сотню раз. Надя».

Оделась и, прежде чем выключить свет и выйти, в последний раз осмотрела офис.

На автомате, в неосознанном состоянии, почти полностью отключившись от происходящего вокруг, Надюшка добралась до квартиры, покидала какие-то вещи в сумку, позвонила деду и предупредила, что приедет, и попросила встретить. И очень старалась держать спокойный ровный тон, разговаривая с ним, но получалось совсем плохо. Максим Кузьмич сразу же понял, что с внучкой беда, и испугался ее голоса, разволновался ужасно.

– Я в порядке, па, жива-здорова, в порядке, – неживым голосом уверяла Надя и не выдержала-таки, всхлипнула. – Мне только до тебя доехать надо. Только доехать.

– Да что с тобой, детка?! – взревел перепуганный Максим Кузьмич.

– Я приеду, па, приеду и все тебе расскажу, – всхлипывала она, – а сейчас мне лучше не говорить, а то я не выдержу.

– Я сам за тобой приеду, сейчас же! – решил дед.

– Не надо, па, поездом быстрее, мне скорее к тебе надо! – уже плакала вовсю Надюха.

– Тогда держись, держись, маленькая! – напутствовал дед. – Позвони мне с вокзала, когда в поезд сядешь, скажи, какой вагон. И держись! Раз здорова, все остальное преодолеем, Нюшенька.

Она держалась. Кое-как просипела деду номер вагона и время прибытия, а потом и отключила телефон. И старалась всю дорогу ни с кем не разговаривать. Наде казалось, что стоит открыть рот и заговорить, как из нее польются реки слез и затопят ее сознание, и тогда она уже ничего не сможет понимать и чувствовать, кроме выворачивающей все нутро боли. За двадцать минут до прибытия на станцию Надя уже стояла в тамбуре, сбежав от людей.

И прыгнула на руки к деду, встречающему ее, прижалась сильно-сильно и только тогда заплакала. А он гладил по голове, успокаивал и не спешил расспрашивать. Отвел за ручку, как маленькую, к машине, усадил, сам сел за руль, сунул бумажные платочки и бутылку воды Наде в руки, а потом вдруг прижал к своему боку, подержал так и расцеловал в голову.

– Ну, поехали? – спросил дед и подбодрил: – Ничего, дома отогреешься, я тебе плюшек напек.

– С ко-о-зьим молочком? – совсем уж по-детски всхлипнув, спросила Надюшка.

– С ним, – улыбнулся Максим Кузьмич.

Когда Надюшка была маленькая, она однажды сильно заболела, и болезнь такая странная оказалась – высоченная температура держалась больше недели и никакого насморка, кашля, только силы убывали, и Надя слабела и слабела. Врачи никак не могли поставить диагноз. В селе, в котором расположилось хозяйство Максима Кузьмича, жила одна старушка травница. Вот она и посоветовала отпаивать девочку козьим молоком. Молоко совершенно не понравилось малышке на вкус, и тогда та же бабулька дала рецепт особых плюшек с кусочком масла внутри, которые с этим молоком очень сочетались. Вот это ребенок оценил, распробовал и уплетал с большим уважением. А молоко помогло – Надюша вылечилась без всяких лекарств. С тех пор, если что-то случалось трудное в ее детской жизни, дед «лечил» внучку своими изумительными плюшками с молоком.

Кстати, именно из-за этого случая он завел в хозяйстве коз, а потом начал делать козий сыр, и твердый, и мягкий, вкусню-ю-щий! А хозяйство его тогда находилось совсем рядом с городом, им и переезжать-то не пришлось, так и жили в городской квартире, поэтому сыр привозил дед домой совершенно свежим – только-только сделанным, «снятым», как это называют, обалденная вкуснятина.

И сейчас, сидя рядом в машине и всхлипывая, Надюшка вспомнила об этом ритуале «лечения», и так ей сыру захотелось и плюшек дедовых с молоком. А еще свернуться рядом с дедом калачиком, спрятавшись под его рукой от всего на свете…

Плюшки она ела вперемешку со слезами – не удержалась, начала сразу рассказывать. Обо всем – с того момента, как пришла наниматься на работу и Казарин засветил ей дверью в лоб. И про командировку в Китай, как и что там у них было, и про заимку, про счастье, переполнявшее ее выше небес, про то, как вернулись – все-все. Кроме совсем уж личных, интимных подробностей, тайных жарких воспоминаний. Говорила, говорила – и как увидела эту фотографию в журнале с Оксаной Закир, и что Даниил ей сказал про сексуальную свободу, по которой все гуляют на сторону и меняют партнеров, и как она его по-настоящему на какое-то время пожалела…

Дед слушал, не перебивал, а когда Надюха замолчала, задумался. Отвернулся от нее и долго смотрел в окно.

– Па, ты чего молчишь? – почти шепотом, испуганно спросила Надюшка.

– Здесь недалеко городок маленький, а там старинная церковь. Истинная, в ней даже не торгуют, все за стенами храма, – заговорил вдруг о странном Максим Кузьмич. – Батюшка там настоящий, чистый духом. Отец Иннокентий. Мы с тобой завтра съездим, если захочешь. Постоишь в церкви, и как-то светлее на душе становится, спокойнее. – Он повернулся к внучке, улыбнулся грустно. – Это ты правильно ему сказала, что свечку за здравие поставишь.

– Ты серьезно? – удивилась Надюха.

– Мне бы по-хорошему встретиться с этим твоим Казариным и морду ему набить, да только толку от этого никакого.

– Па, он вполне и в ответ может, – пролепетала Надя, испугавшись, что дед вполне способен и в драку за нее полезть.

– Не может, – отмахнулся Максим Кузьмич, – знаешь, как сказано: «Гнев отцовский и богатырю не одолеть». Не об этом я. – Он снова задумчиво посмотрел в окно. – Тут другое странно, – и опять повернулся и посмотрел на внучку. – Ты у меня девочка хоть совсем не по годам умненькая, но молодая, конечно, неопытная, мудрости и знаний жизни еще не нарастила. Но чтобы так по глупости на комплименты и соблазнения мужские не попасться, на это у тебя разумения вполне хватает. Вот я и думаю, что сильно он тебя зацепил, сразу. Да и винить-то его особо и не в чем.

– Как не в чем? – поразилась Наденька. – Он же меня обманул!

– А вот скажи, он что-то тебе обещал, ну, там, говорил: будем жить вместе или «ты моя девушка»?

– Не-ет, – подумав, покрутила головой Надюшка.

– В любви признавался, намекал, что вы пара и что он к тебе испытывает какие-то особые чувства? – перечислял дальше дед.

– Не-е-ет, – снова покрутила головой Надюха. – Говорил, какая я необыкновенная, удивительная, привлекательная, что таких не бывает, и все такое.

– Ну, это кто бы спорил, – хмыкнул дед, – но это очевидные вещи, и говорил он чистую правду. А никаких обязательств и обещаний Казарин тебе не давал. К тому же ты прекрасно знала о его репутации страшного бабника, да еще и Ольга Павловна тебя предупреждала. Он просто так живет, понимаешь? Он и предположить не мог, что ты придумаешь какой-то там серьез, потому что встречается и спит исключительно с женщинами своего круга: циничными, расчетливыми, развращенными, все понимающими, играющими по принятым в их светской тусовке правилам, делающими на мужика ставку и соглашающимися на не обязывающий ни к чему секс.

– И все же он понимал, что я от них отличаюсь и специально не сказал про эти свои жизненные принципы и устои, не предупредил, что не приемлет серьезных отношений, так ему хотелось очередной победы, разнообразия, – обиженно обвинила она.

– Скорее всего так и было, – вздохнул тягостно дед и спросил: – А если бы он предупредил о своих принципах жизненных, ты бы на ту заимку поехала?

– Теперь не знаю, – подумав, честно ответила Наденька.

– Вот видишь, значит, не один он виноватый, – усмехнулся грустно дед. – И понеслась бы ты с головушкой забубенной, хоть предупреди он тебя, хоть вообще начни отговаривать. Еще бы и настаивать стала. Это, Нюшенька, страсть, влечение, с ней очень тяжело бороться. А еще тяжелее мозги включать, когда в тебе это влечение зашкаливает. К тому же у вас не возникло душевной близости, сплошная физиология, и все, не успела ты его как личность узнать.

– Как это, не возникло? – не поняла она. – Я же люблю его, па!

– Да? – усмехнулся Максим Кузьмич невесело. – А ты уверена? Вот ты рассказывала, что вы много говорили о театре, актерах, фильмах, книгах. Он тебе истории рассказывал, ты ему о Китае. А вот скажи, он хоть что-то про себя говорил? О семье, о прошлом, о своих увлечениях, где учился, как стал бизнесменом?

– Не-е-ет, – протянула, покрутив головой, потрясенная таким открытием Надюха. – Ничего такого, личного…

– Во-от, – констатировал Максим Кузьмич и продолжил: – А тебя расспрашивал про твое прошлое, историю твоей семьи? Ты ему что-то о себе рассказывала?

– Ну-у… – совсем растерялась она, – спросил, на кого я учусь, я сказала на экономиста, на следующий год еще и на бухгалтера поступлю, он похвалил…

– А где учишься, кто родители, откуда приехала?

– Нет, – снова собралась заплакать она, – не спрашивал, а я не говорила.

– Вот то-то и оно, – вздохнул тяжело дед. – Говоришь люблю, а сама даже не поинтересовалась его настоящей жизнью, проблемами. Физическое влечение тебе все затмило. Значит, и не любовь это. Подумай, прислушайся к себе.

Надюшка задумалась. Крепко.

Представила сразу же четко, ясно Казарина, вспомнила самые яркие моменты, проведенные с ним, – как увидела его первый раз, их совместную работу, Китай, заимку, его улыбку, голос, запах, походку, как он шептал ей горячие, страстные слова – вспоминала, вспоминала и чувствовала, как вместо обиды и боли наполняется сердце жарким теплом…

– Любовь, пап… – прошептала она, и одинокая слезка выкатилась из ее глаза. – Люблю я его.

Дед снова отвернулся к окну и надолго замолчал. Надя ждала, что он скажет, быстро смахнула предательскую слезу, смотрела на деда и дышала тихо-тихо.

– Любовью, Нюшенька, – продолжая глядеть в окно, заговорил Максим Кузьмич каким-то особым тоном, – люди очень часто называют совсем не имеющие к ней никакого отношения понятия и чувства. – Он повернулся, посмотрел на внучку и улыбнулся с грустинкой. – Твой Казарин во многом прав: в подавляющем большинстве своем люди, находясь в браках, в отношениях изменяют своим партнерам, ища разнообразия в силу своей животной физической сути, не ограниченной моралью. И я понимаю, почему он так поступил с тобой. Больше того скажу, лет тридцать назад, я, наверное, сделал бы тоже самое. Ты выросла и превратилась в очень привлекательную девушку, не просто привлекательную, а манкую, эротичную, необычную. Ну, мне не пристало говорить тебе такие вещи. Я о другом. Люди привыкли называть любовью совсем иные явления. Ведь как обычно бывает: встретились двое, физически совпали по определенным параметрам, и вот уже возникла химия: сексуальное притяжение, которое принимают за любовь. Со временем оно тускнеет, проходит, и людей связывает привычка жить вместе, основанная на самом деле на страхе одиночества и страхе, что больше ты никому не будешь нужен. Неосознанный первобытный человеческий страх. Да и, как правило, к этому времени уже и дети в семьях. И вот эту привычку, привязанность, часто уважение к партнеру называют любовью. А это простое бытовое сожительство людей, которые договорились об условиях проживания, устраивающих обоих. Только единицы постигают истинную любовь. И она совсем не предполагает совместного счастливого проживания, как в сказке. Это нечто иное, подвиг душевный.

– Это как? – пораженная, отчего-то шепотом спросила Надюшка.

– Как? – переспросил дед. – У Апостола Павла про это сказано: «Любовь долго терпит, милосердствует, любовь не завидует, любовь не превозносится, не гордится, не бесчинствует, не ищет своего, не раздражается, не мыслит зла, не радуется неправде, а сорадуется истине; все покрывает, всему верит, всего надеется, все переносит». Понимаешь, истинная любовь – это когда человек любит безусловно, то есть без всяких условий и ожиданий: «не ищет своего». Любит другого человека таким, каков он есть, пусть тот даже последний подонок, «все покрывает». Любит без причины, без основания, расчета и корысти, «не превозносится, не гордится», поднимаясь над любой суетностью, вне зависимости рядом этот человек, живешь ли ты с ним или это невозможно. Любовь все прощает и все принимает. Чаще всего человек, наделенный такой любовью, остается один, потому что тот, кого он любит, не поднимается, не дорастает душой до таких высот и чистоты. Вот это и есть истинная любовь. И задумаешься, нужен ли тебе этот крест или вполне достаточно обычной бытовой так называемой любви.

– А если, тот кого любишь, дорастает? – все шептала Надюшка. – Если он тоже так может любить?

– Ну, такие семьи очень счастливы и любят друг друга всю жизнь. Большинству же даже представить глубину таких чувств сложно.

– И прямо вот такие чистые-чистые, не ошибаются ни разу, не изменяют? – засомневалась что-то Надя.

– Почему? – усмехнулся Максим Кузьмич. – Мы же говорим о людях, а не о «иже херувимах» и ангелах бестелесных. Семья – это семья: люди живут каждый день в обыденном ритме: работают, устают, едят, в туалет ходят и мусор выбрасывают, а быт, как ржавчина, разъедает любые возвышенные чувства. Порой люди ссорятся и спорят, совершают ошибки, но только их «любовь все покрывает», все прощает и понимает и «не требует своего», делая их еще чище и выше в этом чувстве. Это редкого уровня духовное единение двух людей. Очень высокой частоты, если говорить научным языком.

– А у тебя с бабушкой такая любовь была?

– Нет, – вздохнул снова дед, – у нас с Леной была самая обычная бытовая история. Учились в институте, я на год старше, встретились на танцах, сексуальное влечение возникло. Потом оказалось, что она ждет ребенка, женились совсем молодые, мне восемнадцать, ей семнадцать. Надо было Тоню растить, институт оканчивать, а вдвоем выживать всегда легче, да и родители помогали, и мы вроде как и семья. Я к ней хорошо относился, но любви у нас не было никакой – ни бытовой, ни возвышенной, но мы оставались хорошими друзьями. А потом Лена заболела.

– А ты ей изменял? – немного стесняясь, все же спросила Надюшка.

– Изменял, – честно признался дед. – Она ведь долго болела, – не стал больше ничего объяснять он.

– А мои родители, у них любовь была? – первый раз Надюха спросила об отношениях своих родителей.

– Да с самого начала стало ясно, что они абсолютно не подходят друг другу и ничего в их отношениях, кроме секса шалопутного и вредности характеров обоих, и нет, – возмутился дед.

– То есть они тоже поженились, потому что я должна была родиться?

– Ничего подобного! – ворчал Максим Кузьмич. – Сначала страсти кипели, потом назло обеим семьям поженились, потом ты родилась. А там уж… – Он безнадежно махнул рукой.

– А у тебя с Ривой? – продолжала расспрашивать Наденька. – Любовь? Та самая?

– Надеюсь, – признался Максим Кузьмич. – Очень надеюсь, что та самая. А вот, что касается тебя, – перевел он разговор на внучку, – подумай хорошенько, очень хорошенько подумай, разберись в себе: какая у тебя любовь к этому Казарину. Сильное физическое влечение, желание, чтобы он был только твой и только с тобой, обычная бытовая химия? Или ты любишь его таким, какой он есть, вне зависимости, с тобой он или с кем другим, обидел ли он тебя, увидитесь вы еще, встретитесь в жизни или нет, прощаешь его и «не ищешь своего»?

– И если я это пойму, мне станет легче? – тихо спросила Надя.

– Если твое чувство – просто сильное сексуальное влечение, то и хорошо, что расстались, значит, пройдет, перестанет болеть, встретишь другого парня. И легче станет. А если настоящее, глубокое, то, значит, будешь любить Казарина всю жизнь, хоть и построишь семью с кем-то другим. И никто не сказал, что это плохо – такие чувства возвышают, очищают и часто помогают творить нечто прекрасное. Вот ты и подумай, Нюшенька. Крепко подумай и постарайся, пока думаешь, не обвинять его ни в чем.

Надежда встала и подошла к окну, вглядываясь в дальний лес за рекой.

Она тогда несколько дней ходила по поселку и окрестностям, гуляла и думала, думала. Размышляла. Переодевалась как-то утром, наткнулась на свой выключенный телефон и удивилась – совсем про него забыла, настолько ей сейчас разговоры с людьми казались лишними, даже чуждыми какими-то – вне ее мира. Дед и Рива, приехавшая тем же вечером, оберегали ее, заботились, чувствуя Надино состояние. И не мешали думать, разбираться в себе и залечивать рану, помогая тонко и ненавязчиво. И никого ей больше и не надо было. Но Надя вдруг вспомнила про Ольгу Павловну и устыдилась – уж ей-то, наверное, следовало сказать, что все в порядке, а то сбежала, записку какую-то дурацкую написала, и все. Девушка включила телефон, поставила его на зарядку и позвонила. И расплакалась тихонько, когда услышала ужасно обеспокоенный голос Ольги Павловны:

– Девочка, как ты, что с тобой?

– Со мной все в порядке, – поспешила уверить Надя, а у самой горло дрожало от сдерживаемых рыданий. – Я с родными. Они меня тут… оберегают, заботятся.

– Ты не больна? Здорова? – расспрашивала женщина.

– Да, – переведя дыхание, сказала через силу Надюшка.

– Ты плачешь, что ли?

– Уже нет, – усмехнулась сквозь слезы она.

– Вернешься? – осторожно задала вопрос Ольга Павловна.

– Нет. – И не удержалась, спросила: – А как у вас там? Ну, я имею в виду… – И не смогла договорить.

– Он тебя ищет, – поняла и так Ольга Павловна, – и очень переживает.

– Это у него скоро пройдет, – холодно ответила Надя и попрощалась: – Ну все, Ольга Павловна, пока. Мне надо идти. Спасибо вам за все.

И снова выключила телефон, теперь уже окончательно. И ходила-бродила по округе, в поисках ответов в себе. А однажды забрела на маленькую поляну, которую окружали высокие стройные, заснеженные сосны, запрокинула голову вверх и увидела над вершинами деревьев кусок чистого-чистого, какого-то лазоревого неба и вздохнула всей грудью, и почувствовала благодать, и все поняла…

Тот разговор с Максимом Кузьмичом помог ей многое переосмыслить и увидеть в ином свете.

Надя больше никогда не видела Казарина до сегодняшнего дня, но частенько думала о нем, представляла, как они могли бы встретиться. Просто так думала, абстрактно, отвлеченно от действительности: понимая, что такого не может произойти никогда – они крутятся в разных пространствах, как в параллельных мирах, не пересекающихся в жизни.

Вот и пересеклись. Параллельные-то.

Словно пройдя некий портал невозможности, нарушая все законы мироздания, Казарин вышел из туманной неизвестности, фантастически материализовавшись в одном времени и пространстве с ней.

Вздохнув-выдохнув глубоко, Надя посмотрела на часы на стене кабинета – ого, а она подзадержалась, больше чем на час, вот как затянули в себя воспоминания. И тут же подумала: может, Казарин устал ждать и ушел? Ладно, сейчас узнаем!

Она собрала документы, ручки, убрала все в портфель, вышла из переговорной, попрощалась с Ингой, решительно направилась к выходу… и остановилась, дойдя до конца коридора, задумалась. В другом конце была еще одна лестница, которая вела к черному входу, а ведь можно спуститься по ней. Избежать встречи с Казариным и скорее всего больше никогда с ним не увидеться…

Надя стояла и думала.

Даниил еще раз посмотрел на часы.

Как только Надежда начала подниматься по лестнице, он подошел к администратору, представился и поинтересовался, кто эта дама.

– Надежда Семеновна? – улыбнулась администратор. – Она совладелица агрофирмы Дронова, нашего основного поставщика продуктов питания. Пансионат сотрудничает с ними много лет.

– И что, у них действительно достойная продукция? – с большим интересом задал вопрос Казарин.

– Более чем достойная, – уверила с энтузиазмом женщина, – наивысшего качества. Очень-очень вкусная, и все самое свежее. Да вы наверняка пробовали в нашей столовой и во всех ресторанах и кафе готовят из их продуктов.

Он кивнул, соглашаясь – действительно, свежее и вкусное. Поговорил еще недолго о пансионате и отошел, уступив место мужчине, явно здесь отдыхающему, обратившемуся к администратору с какой-то надобностью.

Даниил занял стратегически идеальное место – большое, широкое и низкое кожаное кресло, весьма удобное, рядом с маленьким кофейным столиком, камерно отгороженное от холла парочкой кадушек с растениями, откуда прекрасно просматривалась лестница.

Ну те-с, посмотрим, что это за агрофирма такая Дронова – достав смартфон и входя в Интернет, любопытствовал Даниил Антонович. И кто вообще этот Дронов. Ого, у них есть свой вполне респектабельный сайт. Даниил просмотрел основную информацию, подивился разнообразию продукции и представляемым услугам, как то: экскурсии по хозяйству и всякое туристическое. Забуриваться в этот официоз не стал, вышел из сайта и принялся за поиски по Интернету. Нашел интересную статью и увидел фотографию хозяина агрофирмы, того самого Дронова М. К.

Ну мужик за шестьдесят, но моложавый, подтянутый. Энергичное умное лицо, неплохо одет, приятный, интересный, явно умный. Госпожа Петрова так же упомянута в статье, как ведущий экономист, креативщик и человек, придумавший массу новаторских идей.

Интересно, кто он ей? Муж? Тогда почему у нее девичья фамилия? Любовник?

Даниил отвлекся от картинки на экране, посмотрел в окно, вспомнил…

Он ждет Надю уже час двадцать. Что там за переговоры такие? Ну не затянувшиеся, не три же часа, но все же. Он будет ждать.

Это чудо, что они встретились. Чудо. И он станет ждать столько, сколько понадобится: хоть три часа, хоть сутки.

Даниил снова погрузился в воспоминания, прокручивая в памяти все то, что обдумывал, вспоминал уже, наверное, тысячу раз.

Он тогда ударил ее дверью по лбу.

И перепугался, что вообще зашиб. Даниил пребывал в сильном раздражении, ему требовался переводчик, срочно и русский, ну не хотел он китайцев, и все! Но вот уже десять дней, как это стало проблемой. Казарин вообще не понимал, как в Москве не найти переводчика?! Вот и рванул дверь в сердцах после нагоняя секретарю, а там девчонка!

А потом она убрала руки со лба и посмотрела на него. И Даниил обалдел: у девушки оказались потрясающие глаза, какие-то нереальные – большие, миндалевидные, приподнятые уголками к вискам, необыкновенного оттенка – цвета дикого янтаря, переливчато-золотистые с темными карими крапинками.

Как истинный и неугомонный ценитель, Даниил разбирался в женщинах профессионально и моментально оценивал все параметры любой незнакомой особи женского пола. На первый взгляд девушка пополней принятых стандартов, к которым стремились все молодые и не очень особы. Определенно никакой худобы в ней не было и в помине. Сам же Даниил предпочитал именно стройных барышень, с длинными ногами, упругими попками и большой грудью. Таких и выбирал.

Но, подняв девушку на руки и «транспортируя» в свой кабинет на диван, сильно подивился. Во-первых, своей физиологической реакции на незнакомку, почувствовав неуместное возбуждение, чего с ним не бывало со времен далекого пубертатного возраста – это вообще что-то! А во-вторых, держать ее в руках оказалось весьма и весьма приятно – от нее пахло горьким миндалем и лимоном и немного барбарисным леденцом. Казарин чувствовал упругое, податливое тело, и только сейчас понял определение: «как налитое яблочко». Вот точно – такое спелое, налитое, покато-округлое.

А когда девушка поднялась с дивана, он поразился ее необычной грациозной женственности. Она словно из другого века – все в ее обалденной фигуре казалось плавным: покатые плечи перетекали в высокую грудь, узкая талия, небольшой животик и округлые бедра – все, что можно было приблизительно и в основном намеком рассмотреть.

Длинные, чуть вьющиеся волосы редкого каштанового оттенка с более светлыми прядками собраны в необычную прическу – валиком под затылком – очень симпатично и несовременно. Классический овал лица, тонкие дугообразные бровки, милые губки, круглый подбородок, высокие скулы, совсем чуть-чуть удлиненный носик и эти колдовские глаза – невозможно взгляд отвести.

В Казарине уже горел охотничий мужской азарт.

Она заявила, что ей семнадцать, а он удивился – выглядела девочка старше, может, из-за этой ее несовременности, словно она являлась жительницей другого времени, в котором взрослеют раньше, только он пока никак не мог сообразить из какого.

Разумеется, он взял ее на работу, хоть там семнадцать ей, хоть шестнадцать – да по фиг, он уже не мог ее отпустить: охота началась, гормоны запели, рог затрубил!

Какое отпустить, вы что! Думал, придется нанять еще одного переводчика, но сильно поразился, обнаружив в процессе работы, что девушка прекрасно справляется с обязанностями и вкалывает без дураков и поблажек. Вот и еще один сюрпризец.

Он, прожженный циник, любитель женщин, избалованный до безобразия их вниманием, своим социальным статусом, светской развращенной жизнью, все прекрасно понимал и прощелкивал про ее наивность, доверчивость и провинциальность. Но эту девочку Казарин хотел так, как не хотел ни одну женщину – поражался этому странному сильному желанию, но точно знал, что возьмет ее обязательно.

А потом был Китай.

И там Даниил сделал еще массу сильно удививших его открытий: оказалось, что девочка Наденька – интересная личность, обладает замечательным чувством юмора и невероятно начитана. Она глубокая, не поверхностная и размышляет-разговаривает совсем не как девчонка, а как вполне сформировавшаяся умная женщина. Она показала ему настоящий Китай, понятное дело, совсем небольшую его часть, но все же настоящий! И рассказала о Китае больше, чем он узнал об этой стране за все время подготовки к проекту. А изучал Казарин будь-будь! Как обычно, когда планировал какой-то новый проект.

Надежда сумела показать то, что не найдешь в справочниках и специальной познавательной литературе: еду, нравы, привычки китайцев, какую-то небольшую сторону, и часть их культуры, и как легко можно и нужно общаться с китайцами. Рассказала, что с детства по нескольку раз в год ездила с отцом в Китай и они практически всегда жили в семьях у его партнеров, бывало, что и в деревнях каких-то, совсем уж оторванных от цивилизации, и, пока взрослые работали, она с местными детьми моталась по окрестностям, познавая традиции и правила жизни в прикладном, так сказать, режиме.

Даниилу было необычайно интересно слушать все, что она рассказывала. Он расспрашивал, задавая массу уточняющих вопросов. Ему нравился ее голос, импонировала и поражала ее искренность, такая невозможная в тех кругах, в которых он жил и вращался.

И это только распаляло, укрепляло его горевшее ровным, мощным огнем желание и решимость его осуществить.

Даниил прикинул, что не здесь, не в командировке, не в гостиничном номере, отвлекаясь на работу, – когда вернутся. В первый же вечер их прилета в Китай он начал ее «окучивать», собственно, и стараться-то особо не приходилось, Казарин прекрасно видел, что девочка уже сильно им увлечена и идет за ним, как на веревочке.

Весь вечер в ресторане он не мог оторвать взгляда от выреза ее платья, вполне скромного, надо заметить, но достаточно открывавшего ее великолепную шею и округлости груди. Его поразила ее кожа – сливочно-розовая, чистейшая, казалось, что она светится изнутри. Проводив девушку до двери номера, Даниил не удержался, коротко поцеловал ее и провел пальцами по щеке – бархатистая, как шелк! Он так и думал.

Казарин так завелся от этого невинного поцелуя, что всерьез подумывал не вызвать ли какую-нибудь ночную бабочку в номер, наверняка же имеются такие услуги, пусть и неофициально. Но передумал – обошелся успокаивающим контрастным душем.

И душ такой пришлось принимать ему практически каждый день – они с Надей очень много работали, но вечера проводили вместе, и Даниил все больше и больше распалялся. Казарин радовался этому – такое сильное желание он испытывал, наверное, только в свой первый раз, и то это из области туманной памяти.

И все же!

Все же, когда они в последний день проводили в Пекине, он вдруг подумал, что действует и ведет себя как совратитель малолетних. Наденька чистая, провинциальная, во многом наивная девочка, скорее всего девственница. Она смотрит на него своими колдовскими нереальными глазами, полными влюбленности, и уже возвела его на пьедестал. Соблазнить ее, взять было настолько легко, как отнять у ребенка совок в песочнице. Действительно, попахивает растлением каким-то…

И, уже садясь в самолет, Даниил решил, что не станет с ней спать и тащить ее к себе в койку – ну, на самом деле девчонка же совсем, что ему других баб не хватает?

Он продержался полтора суток.

В первый же вечер после прилета пошел в закрытый элитный клуб с компанией друзей, выбрал девушку из старых знакомых-подружек, привез к себе и полночи ее оприходовал, не получая особого удовольствия. А потом отправил на такси, поняв, что даже спать с ней рядом не может.

Весь следующий день провел в сплошной тусне и развлекухе, перебираясь с одного светского мероприятия на другое, стараясь даже не думать о девочке Наде. Ближе к ночи начал присматривать кого бы из дамочек сегодня пригласить в гости и вдруг четко понял – никого из этих! Он хотел только Надежду. Все! Он хочет, она давно созрела и готова. С какого перепуга он вдруг решил от нее отказаться? Из благородства? Пардоньте-с, он давно и слова-то такого не помнит. Такие вещи сильно мешают бизнесу, да и жизни тоже.

И позвонил Наде среди ночи.

Даниил и припомнить не мог, с кем когда-нибудь ему было так уютно и комфортно делить дорогу. Он не любил, когда посторонние находились у него в машине. Одно время специально обучался профессиональному и экстремальному вождению, друзья-раллисты посоветовали, и Даниил всегда в удовольствие водил машину и чувствовал себя раскованно за рулем – любил ехать и неторопливо размышлять о чем-то. Это была его зона комфорта и уединения.

Но с этой девушкой каждый раз происходило не так, как он предполагал. Музыка тихо играла, от Надюшки притягательно пахло миндалем и лимоном, и Даниилу казалось, что этот аромат, присущий только ей, окутывает его возбуждающим облаком. Они разговаривали, и ему странным образом оказался интересен их разговор, создавалось ощущение некой душевной близости и странной теплоты…

Даниилу показалось, что Надя нервничает. Он тут же придумал устроить лыжную прогулку, чтобы девушка немного расслабилась, отвлеклась от того, что совершенно точно ждало их впереди, да и самому надо было скинуть, разрядить слишком сильное желание и нетерпение.

Много чего видевший в этом доме и не задающий вопросов, Николай накрыл стол и удалился к себе. Ужин был хорош, но Даниил почти не чувствовал вкуса, уже погрузившись в ожидание секса и проигрывая в голове красочные картинки, как это может у них получиться.

Но когда он ее раздел…

Даниил обалдел, даже дышать забыл на какое-то время – такое удивительное, незнакомое чувство посетило его, нечто похожее на благоговение…

Девушка полулежала на персидском ковре и была так прекрасна в пляшущих отсветах огня в камине, что казалась нереальной. И тут его осенило, как озарение снизошло, на кого она похожа – эта невероятная девушка словно сошла с полотен художников Ренессанса! Эти великолепные формы: безупречная шея, покатые плечи, плавные линии, высокая округлая потрясающая девичья грудь с большими розовыми сосками, умопомрачительная талия утонченного изгиба, животик, округлые великолепные бедра, длинные точеные ножки, узкие ступни и кисти рук. И лицо – брови идеальными дугами, чуть удлиненный носик, милые припухшие губки, высокий лоб, круглый подбородок и вьющиеся волосы – эпоха Возрождения!

Никакой худобы, угловатости и острых выступов суставов – наполненная жизнью, невероятно чувственная, истинно женская красота! И ее кожа! Это вообще нечто! Бело-розовая жемчужина, которая светится изнутри!

Обалдеть!

Леонардо да Винчи «Мадонна Витта», Боттичелли «Рождение Венеры», Джорджоне «Спящая Венера», модели Тициана – вот откуда сошла в современный мир эта девушка!

Она была венцом женственности, той самой глубокой, истинной никем и никогда не познанной до конца и практически утерянной современными женщинами в сумасшедшем ритме новой жизни.

Она являлась самой сутью женственности.

И это открытие настолько потрясло Даниила, поразило, что он смотрел на нее какое-то время и не мог оторваться от этого великолепного зрелища, откровенно недоумевая, как и почему всю жизнь принимал за женскую красоту и привлекательность совсем другое?

И в один неуловимый момент созерцание стало совершенно невозможным – он первый раз по-настоящему поцеловал ее в губы, и ему казалось, что они пахнут миндальным медом и сейчас он сойдет с ума…

Даниил совершенно забыл, что она может быть девственницей, так торопился и испугался, что сделал ей больно, – но даже это не имело уже значения, потому что остановиться он уже не мог.

Конечно, она была совершенно неопытна и ничего из сексуальной гимнастики не умела, но это ерунда – вот еще одно великое открытие Даниила Казарина в ту ночь. Он не мог оставить ее в покое, не мог оторваться от нее, но она так и осталась для него непознанной.

Она была влюблена в него и отдавалась целиком и полностью, но все равно в ней оставалось нечто загадочное, принадлежащее только ей, к чему не имелось доступа мужчине, как будто она знала и хранила вселенскую женскую тайну. А Казарин чувствовал, что ему нужна эта ее тайна, нужна эта девушка вся, без остатка, и что он хочет именно этот ее последний и самый главный непостижимый секрет!

И от этого неосознанного стремления полностью овладеть ее душой и телом он был груб за поздним их завтраком на морозе! Но она непостижимым образом сумела переплавить эту его грубость и жажду покорить, может, наказать даже, в невероятно чувственную радость – приняв его всего, вместе с его неистовым желанием подчинять, окутав его своей женственностью, утихомиривающей любые мужские штормы.

Она была неопытна, невинна и одновременно непостижимо женственна, таинственна и великолепна в постели. Он просто улетал, шалел, переживая такие оргазмы, которых не испытывал никогда.

Казарин не вылезал бы с этой заимки несколько дней, не выпуская Надюху из постели, но позвонила Закир, и Даниил поспешил отправить девочку домой. Ему почему-то совершенно не хотелось представлять ее знакомым и вводить в свой обычный круг общения, что-то останавливало его от таких шагов.

В тусовке он проводил время без Нади.

Даже решил пару дней не звонить и не общаться, посмотреть, насколько он спокойно перенесет воздержание от ее тела. Даже с работы два дня уходил пораньше, чтобы не пересекаться с Надей. И, несмотря на напряженные деловые встречи, переговоры и усталость, постоянно думал о ней и видел мысленным взором это бело-розовое роскошное тело на темных простынях и шалел от таких воспоминаний.

Никакие другие женщины не могли заменить Надю. Даниил даже и не пытался экспериментировать, на второй вечер сдался и поехал за ней.

Он навсегда запомнил, как распахнул холодильник, что-то говорил, и в этот момент повернулся к ней и все забыл на свете – она смотрела на него таким счастливо-влюбленным взглядом, что казалось, эти колдовские глаза светятся каким-то неземным светом. Казарин захотел ее так сильно, что испугался, что опозорится, кончив даже не поцеловав. И взял прямо на столе в кухне, и улетел от потрясающего оргазма.

А потом… Потом Наде попалась эта фотография с Оксанкой в журнале.

Он сказал, что спал с Закир специально, чтобы объяснить девочке правила его жизни. Оксанка действительно предлагала секс и расхаживала по дому голой, но Даниила совершенно не возбуждало ее спортивное, стройное тело. Он все еще чувствовал «послевкусие» последнего оргазма, полученного с Надей, и отчего-то это ощущение хотелось продлить и смаковать.

Даниил отдавал себе отчет, что рано или поздно подобный разговор с девушкой Надей обязательно состоится. Он слишком хорошо знал правила жизни обеспеченных людей, как «дружат» и «любят» в этом сообществе. Он слишком хорошо знал женщин и их стремления, чтобы хоть кому-то из них позволить привязать его к себе. Он ценил свою свободу выше всего, его не интересовали ни привязанности душевные, ни отношения большие, чем просто хороший секс.

Но отчего-то, когда Даниил объяснял это Наде, на душе, стало так погано, словно он участвовал в групповом изнасиловании. И он не мог смотреть в ее неземные глаза, наполненные болью и слезами, и слышать ее убитый голос.

Да и ладно! Не принимаешь моих правил – свободна!

Да и сразу было понятно, что девочка из другого мира в наивных фантазиях о любви настолько далека от реальной жизни, что задержаться в мире и постели Казарина могла совсем ненадолго. Да, господи – о чем он вообще! Девчонка из провинции, детский сад, с этим «любовь-верность»! Отчитала его, как пацана какого-то, что-то там наумничала, мораль подвела! Идиотизм! Как он вообще повелся?! Ну ладно, секс фантастический, тело роскошное, ну побаловался, и хватит!

И, раздраженный, поругивающий себя за то, что вообще связался с ней, Даниил поехал за город, в гости к друзьям, звавшим его на баню с сиганием в прорубь и деловой пьянкой, правда, без покупных девочек, а со старыми подругами.

Будучи в легком опьянении, барышню Казарин выбрал пополней остальных подружек и даже посмеялся над собой, когда это понял. Известная, кстати, дива светская, которая твердит о своей «полной» индивидуальности, повторяя, что женщина не должна быть суповым набором, а иметь на костях плоть.

Она была хороша, никто не спорит, хотя еще месяц назад Даниил и не подумал бы пригласить ее на секс – не его размерчик. Но ей до Надюхи все равно, что телеге до космического аппарата – ни телом, тщательно обихаживаемым в салонах, но лишенным природной чувственной манкости и притягательности, ни душевностью, ни чем-либо остальным.

Когда Даниил разделся, подошел к кровати и увидел, как дама, приподнявшись на локте, смотрит на него, как кошка на сметану, в предвкушении, только губы не облизывала разве что – ему стало тошно. Он вдруг со всей отчетливостью представил, как смотрела на него Надюха своими потрясающими глазищами, переполненными любовью, восхищением и какой-то тайной…

Даниил извинился перед дамой, выкрутился красиво – сказал, мол, так она его завела, что из-за нее совершенно забыл, что срочно надо позвонить, вопрос больших денег. Магическое словосочетание «большие деньги» действовало в их сообществе безотказно. И уехал. Попросил охранника одного из гостей отвезти его в Москву.

Утром в воскресенье Даниил отчетливо понял, что не насытился девушкой Надей, что хочет только ее, думает постоянно о ней и вспоминает это божественное тело. Он пока никаких иных женщин не хочет, ни одна из них не сможет удовлетворить его сексуальную тягу.

И понял, что рано еще отпускать Надю. Может, пойти на короткий компромисс и пригласить ее переехать к нему? Ну, в виде эксперимента. А что, так даже лучше – она всегда под рукой, и он скорее насытится ею.

И Казарин позвонил.

Телефон вне зоны доступа и находился в этой недоступной зоне все воскресенье и в понедельник утром. Ужасно недовольный этим обстоятельством и своим неослабевающим, горячим желанием, Даниил появился на работе в самом препаршивом состоянии и оторвался на подчиненных, не сильно правда, – людей своих Казарин ценил и самодуром никогда не был.

Наденька Петрова обычно приходила на работу к пяти вечера, и последние два часа Казарин все посматривал на часы и думал, что и как ей сказать, чтобы забрать сразу, как только придет, отвезти домой и не выпускать из постели всю ночь. Но время приближалось к шести, телефон Нади так и болтался в непонятной зоне, и Даниил почему-то начал волноваться. Он в первый раз вдруг подумал: а не случилось ли с Надей чего? Она уходила от него в слезах и ужасно расстроенная, мало ли что… И вызвал к себе секретаршу.

– Ольга Павловна, вы знаете, где Петрова? – строго затребовал Казарин.

– Нет, – почему-то довольно холодно ответила его обычно приветливая секретарша.

– Найдите ее, – распорядился начальственным тоном Даниил.

– Я не могу. Ее телефон отключен, а где ее искать, я не знаю, – еще более холодно оповестила она.

– Достаньте ее личное дело и посмотрите адрес проживания и номер стационарного телефона, – уже заводясь не на шутку, велел Казарин.

– Даниил Антонович, ее личного дела нет, – отрапортовала секретарь.

– Что значит нет? – поразился Даниил.

– Его нет в сейфе, и чайная чашка Надюши тоже пропала, – пояснила тем же сдержанным тоном женщина.

– Как это пропала? – недоумевал начальник.

– Охранники сказали, что в субботу утром Надюша приходила на работу. Скорее всего тогда она все и забрала.

– Почему? – задал не совсем уместный для начальника вопрос Даниил.

– Я думаю, вам это известно лучше, чем мне, – поджав губы, с намеком на осуждение ответила женщина.

– И что вы хотите этим сказать? – холодно поинтересовался Казарин.

– Только то, что у вас с ней какие-то отношения, и если вы умеете это не демонстрировать, то Наденька – очень чистая девочка и своей влюбленности в вас ей не удавалось скрыть. Думаю, вы ее обидели чем-то, вот она и ушла, – растолковала ему секретарша, как воспитывающая тетушка.

– Осуждение, Ольга Павловна? – опасно тихо спросил Казарин, приподняв одну бровь.

– Да, Даниил Антонович, – кивнула женщина и гордо приподняла подбородок. – Вы прекрасный начальник, я вас уважаю, и ваша личная жизнь никоим образом меня не касается. Но Надюша – наивная, чистая девочка, и она не понимает ничего про тот образ жизни, который вы ведете, не знает правил игр, в которые играют такие мужчины, как вы. Ее очень легко обидеть, сломать и испортить ей жизнь.

– То есть вы хотите сказать, что я испортил ей жизнь? – подивился Казарин тому, что его секретарь, оказывается, обладает смелостью.

– Надеюсь, что нет и что она переживет свою влюбленность в вас и будет счастливо жить дальше. Но вам не следовало ее соблазнять, – отчеканила она.

– А вы уверены, что я ее соблазнил? – пугающе спокойным тоном спросил Казарин.

– Она сбежала, Даниил Антонович, – напомнила секретарь. – И сбежала от вас. Иначе бы не забрала все свои вещи и личное дело. Да, я уверена, что вы ее соблазнили.

– Ольга Павловна, вы понимаете, чем рискуете, говоря мне все это? – искренне полюбопытствовал Даниил.

– Отчетливо, – уверила она. – Я, разумеется, не хотела бы терять это место, мне интересно и хорошо с вами работается, повторюсь: вы достойный начальник и щедрый к тому же. Но девочка была беззащитна против вас, и вы ее обидели, а это сильно снижает мое уважение к вам. Так что, даже если мне придется искать другую работу, я скажу: непристойно и низко использовать влюбленность наивной девчонки, – ровным, холодным тоном заявила Ольга Павловна.

– Прежде чем начнете искать другую работу, Ольга Павловна, найдите Петрову, – помолчав и внимательно ее порассматривав, устало вздохнул Казарин и спросил: – Вы знаете, в каком институте она учится?

– А что, вы ее даже об этом не спросили? – поразилась женщина.

– Ольга Павловна, – повысил голос Даниил, – вы уже достаточно наговорили, не стоит больше испытывать мое терпение, – и повторил вопрос: – Так вы знаете, где она учится?

– Нет, – несколько стушевалась женщина.

– Спросите у других сотрудников, может Надя кому-нибудь рассказывала про свою учебу и вообще про себя.

– Хорошо, Даниил Антонович, – кивнула секретарша и развернулась к выходу.

– Ольга Павловна, – окликнул ее Даниил.

– Да? – снова повернулась она.

– Вы вроде как взяли ее под свое крыло. – Казарин помолчал и задал прямой вопрос: – Она вам не звонила?

– Нет, – сухо ответила дама.

– И не предупредила, что уходит? – приподнял удивленно брови он.

Она замялась, явно решая, стоит ли говорить о чем-то, и все же призналась:

– Она оставила мне записку. Правда, ничего толком не объясняющую.

– Покажите! – потребовал Казарин.

Ольга Павловна, постояв несколько секунд в сомнении, все-таки вышла из кабинета и, вернувшись, протянула ему листок бумаги. Он прочитал, молчал какое-то время и спросил нейтральным голосом:

– Она пишет, что вы оказались правы. В чем?

– Я предупреждала Надю, чтобы она даже не думала влюбляться в вас и надеяться на что-то серьезное, – пояснила несколько натянуто Ольга Павловна.

– Хорошо, – кивнул Даниил, приняв к сведению и эту информацию, и вздохнул: – Идите, постарайтесь ее найти.

Но Наденьку Петрову так и не удалось найти. Даниил, ругая себя последними словами, вообще не понимая, какого черта он творит, несколько дней подряд приезжал к ее автобусной остановке и караулил девушку там.

Но так и не дождался.

И нанял частного детектива. Немолодой, хитроватый мужик покачал головой, заметив, что слишком мало сведений для быстрого поиска – фамилия самая распространенная, ни отчества, ни откуда приехала, ни конкретного института и даже факультета: «будущий экономист» – это слишком расплывчато, а бухгалтер так и вообще гиблое дело – их больше, чем грибов в осеннем лесу. Правда, дата рождения – уже что-то.

Он начал поиски, и на следующий день, чуть усмехнувшись, сообщил Даниилу по телефону, что подходящих под возраст Надежд Петровых найдено в московских институтах больше сотни. Искать дальше? Искать – распорядился Даниил.

А на следующий день к нему в кабинет вошла так и не уволенная им пока Ольга Павловна и, несколько смущаясь, сообщила:

– Надюша мне позвонила.

– Где она? – тут же подобрался Казарин.

– Она не сказала, сообщила только, что с ней все в порядке, она жива и, кажется, здорова.

– Кажется?

– Сказала, что здорова.

– Что еще?

– Что она с родными, и они о ней заботятся. Тихонько плакала, но я услышала.

– Мне, – Даниил споткнулся голосом на этом вопросе, – что-нибудь передавала?

– Нет, – с сожалением ответила секретарь. – Только… Я сказала, что вы ее ищете и переживаете, она ответила, что у вас это очень скоро пройдет.

– Все?

– Все, – подтвердила Ольга Павловна.

– Хорошо. Идите, – распорядился Казарин.

Через полчаса Даниил позвонил частному сыщику и отменил свой заказ на поиск Надежды Петровой.

Он часто думал о ней, вспоминал, как у них все было, и неожиданно стал весьма разборчивым с женщинами и пристрастился к живописи художников эпохи Возрождения.

А через полгода, летом…

Даниил увидел, как Надежда спускается по лестнице.

Он поднялся с дивана и непроизвольно засмотрелся, подумав, что она стала еще прекрасней, чем одиннадцать лет назад. Бог знает, каким образом в ней добавилось женственности и той самой непостижимой тайны. Потрясающая женщина!

И поспешил ей навстречу.

– Вы знаете, что здесь есть другой выход, и я подумывала не воспользоваться ли им, – кладя свою ладонь в его галантно предложенную руку для поддержания дамы на последних ступеньках, полувопросом, можно считать, что поздоровалась она.

– Я предусмотрел такой вариант и попросил знакомого подежурить там.

– И что бы он сделал? – весело поинтересовалась Надежда, убирая ладонь из его руки, сделала шаг назад, останавливаясь на приличной дистанции от Казарина. – Стал бы меня удерживать или преследовать?

– Все гораздо прозаичней, – усмехнулся Даниил, – он бы просто позвонил мне, а уж я перехватил бы тебя у выхода.

– Вы не утратили своей расчетливости и предусмотрительности, – усмехнулась девушка, продолжая выкать с неким вызовом.

– Бог в деталях, – улыбался Даниил.

– Дьявол, говорят, тоже, – довольно холодно заметила Надежда.

– И он, без сомнения, – приподняв одну бровь, заметил Казарин. Помолчал, разглядывая ее несколько секунд, и бодрым тоном предложил: – Ну что, пойдем присядем в хорошем месте, где нам не помешают поговорить.

Вообще-то никто и не собирался мешать им разговаривать, но, посовещавшись, они сошлись во вкусе, выбрали одно из кафе на территории и отправились туда, придерживаясь по пути самой нейтральной темы – работы пансионата и прекрасного устройства его инфраструктуры. Перед этим, правда, Казарин позвонил и, многозначительно улыбаясь, поблагодарил за помощь и дал отбой своему знакомому, поджидавшему Надежду на черной лестнице.

В кафе, практически пустом в это время суток, они выбрали уютный столик в эркере у большого панорамного окна, Казарин поухаживал за дамой, когда она занимала место, сел напротив, взял меню у подошедшей к ним сразу же официантки и, не раскрывая его, спросил:

– Вина, отметим встречу?

– Нет, – отказалась Надежда. – Я за рулем, и у меня еще сегодня много дел. – Она сразу сделала заказ: – Апельсиновый фреш, пожалуйста.

– У меня тоже сегодня плотный график, – кивнул понимающе Казарин и стал изучать меню.

В это время Надежда совершенно беззастенчиво его рассматривала.

Он изменился. Это она заметила еще там, на тропинке, после того как отошла от первого шока, поверила в то, что перед ней тот самый Казарин.

Седина на висках, хотя и странно – ему же всего тридцать семь, ну вот седина почему-то. У самого уголка левой брови, почти на виске, появился шрам, и под глазом заметной белой полоской еще один, и на верхней губе. Морщинки мимические обозначились, взгляд стал иным, что-то в нем такое добавилось затаенное, глубокое. Изменились… как бы это определить – фон, аура, энергия, да, энергия, что ли, излучаемая им, некое поле. Он оставался, как и прежде, невероятно привлекательным, и его неповторимая некрасивость казалась еще более притягательной. Но если раньше Казарин излучал просто шибающую, какую-то животную сексуальность, то теперь она превратилась в мощную зрелую, загадочную чувственность опытного мужчины.

«Господи боже мой! – вдруг испугалась Надежда. – Меня тянет к нему, как гвоздь к магниту! Как будто и не было этих лет! Я все еще его хочу! Ужасно хочу! Мама дорогая!»

– Что… – Казарин сделал заказ, отдал меню мило улыбающейся официантке и усмехнулся, – изменился?

– Не очень, – помолчала, справившись с внутренней паникой, ответила Надежда ровным тоном. – Виски поседели немного, совсем чуть-чуть, обозначились морщины. Шрамов добавилось, как у заправского драчуна. А в остальном вы все такой же привлекательный мужчина и можете совершенно не беспокоиться о своем возрасте.

– Меньше всего я беспокоюсь о нем, – усмехнулся Казарин.

– Вы здесь отдыхаете? – уводя беседу на нейтральную полосу, задала естественный в такой ситуации вопрос Надя.

– Нет, – принял Даниил выдерживаемый ею тон легкой светской беседы. – Участвую в конференции.

– Но, – удивилась Надежда, – насколько мне известно, здесь проходит конференция по какой-то медицинской тематике, что-то про оборудование?

– Совершенно верно, – кивнул Даниил. – В свете прошедшей в марте в Ганновере выставки высоких технологий и их применения в медицинском протезировании. Очень познавательная и интересная конференция.

– А каково ваше участие в ней? – недоумевала Надежда.

– Самое прикладное, – туманно пояснил Казарин. – Мне интересно. Много новой мощной информации. К тому же здесь завязываются деловые связи.

– Этот предмет теперь входит в сферу ваших деловых интересов? – так и не получила конкретного ответа она.

– Входит, – подтвердил Казарин и быстро предложил: – Надь, давай ты перестанешь выкать. Я понимаю, это такая форма указания мне дистанции, но согласись, разговаривать удобнее в одном формате.

Она помолчала, разглядывая его и принимая решение. Надюха понимала, что ужасно рискует, просто даже согласившись на этот разговор в кафе, а если еще и на «ты», убирая, как Казарин правильно заметил, дистанцию, то рискует еще больше.

Чем? Многим. Вон у нее уже что-то сжимается в животе и поднимается волнами тепла снизу вверх, и сердце предательски куда-то побежало, и пальцы холодеют…

– Ну хорошо, – выдохнула она. – Давай на «ты», только я не очень понимаю, о чем нам разговаривать, – смогла она взять ровный, спокойный тон, даже где-то дружеский. – И удивляюсь, что ты меня вообще узнал там на тропинке, мы же общались очень мало и очень давно.

– Тебя невозможно не узнать, – улыбался ей Даниил. – Ты необыкновенная женщина. Исключительная.

– О-о нет, – рассмеялась Надя, – я понимаю, что для тебя это как дышать, но давай обойдемся без игр в соблазнение.

– Это был не комплимент и не соблазнение, – уверил Казарин со своей неповторимой кривой улыбочкой, – а истинная правда. Ты и девчонкой была необыкновенно привлекательной, особенной, а сейчас стала еще прекрасней.

– Спасибо, – кивнула она и улыбнулась в ответ. – Но на этом будем считать вступительную, так называемую марлезонскую часть нашей беседы законченной, – и спросила: – Ты действительно меня искал?

– Искал, – вздохнул, перестав улыбаться, Даниил и посмотрел ей прямо в глаза. – Ты ушла в субботу утром, я сутки думал о нашем неприятном расставании и утром в воскресенье начал тебе названивать, но ты уже была вне зоны всякого доступа. Промаявшись размышлениями еще сутки, в понедельник, придя на работу, я решил, что и ладно, так и быть, предложу тебе пожить вместе.

– О как! – усмехнулась Надюха и даже с каким-то уважением протянула: – Ну непростое решение для тебя, близкое к бытовому подвигу.

– Еще бы! – усмехнулся Казарин. – Такой крутой разгульный холостяк, и вдруг с кем-то жить. Но я был еще не готов тогда с тобой расставаться, ты слишком быстро сбежала, и я понял, что могу пойти даже на такие жертвы.

– Прошло столько лет, Даниил, это все так коротко и так давно было, зачем ты сейчас об этом вспоминаешь и даже позволяешь себе быть откровенным? – искренне недоумевая, спросила Надя.

Он собрался ответить, но подошла официантка, принесла напитки – капучино и воду для Казарина и фреш для Надежды, предупредила, что его заказ: блинчики с начинкой, будут готовы через пять минут, и отошла от стола.

– А ты не хочешь перекусить? – поинтересовался Даниил у Надежды.

– Нет, я не голодна, – соврала она.

Ну не могла она сейчас есть! Находилась в таком напряжении и смятении, что еле-еле сил хватало держать ровный дружеский тон, какая уж тут еда!

– Ну, посмотришь, как буду есть я, – снова усмехнулся Казарин.

А Надюху от этих слов как будто кипятком ошпарило – перед глазами тут же возникла картина ясно, четко, словно это было только вчера, – как они завтракали на морозе на заимке, пили терпко-сладкое вино, Даниил выхватывал своими сильными, чуткими пальцами со сковородки горячие хлебцы с расплавленным, растекающимся по ним сыром, кусочки колбаски, клал их сверху, жевал, закрывая глаза от удовольствия, и протягивал Наде, давая откусить. И как он сказал тогда сексуальным низким тембром:

– Я плохой мальчик и могу втянуть тебя в неприятности.

И пересадил ее к себе на колени и…

Ой-ей-ей-ей! Надюха резко отвернула голову к окну, чувствуя, как предательский жар разливается по всему телу и затапливает ее до щек, до макушки, поглощая остатки разума!

«Господи! – испугалась она и этих воспоминаний, и своей безумной тяги к сидящему рядом мужчине. – Господи! Что делать?!»

– Что-то случилось? – обеспокоенно спросил Даниил.

– Нет-нет, – повернулась снова к нему лицом и улыбнулась холодно Надя. – Так, подумала о работе.

– Ах да, – кивнул он, – ты занялась сельским хозяйством. Я навел справки. Говорят, ваша продукция очень достойная.

– Это так, – уже сумела справиться с собой Надежда.

Ну настолько, насколько было в ее силах – по крайней мере держать ровный тон получилось. Теперь она большая, серьезная и деловая девочка – она разберется и с такими неожиданными жизненными фортелями, как неожиданное появление из прошлого мужчины-фантома. Ничего!

– Тебя перебили, и мы отвлеклись. Так что там про поиски сбежавшей девушки? – напомнила она.

– Ну, собственно, на том этапе все и завершилось. Ты не нашлась, я нанял частного детектива, но через пару дней моя секретарь сказала, что ты звонила, с тобой все в порядке и ты уехала к родственникам. Я так понял, что это полная отставка, и отозвал детектива.

– Я и предположить не могла, что ты захочешь меня найти, да еще настолько серьезно, – искренне удивлялась Надежда.

– Серьезно я стал искать тебя через семь месяцев, после того как вернулся из принудительного вояжа, – усмехнулся Казарин.

– Да, – кивнула Надежда.

Подождала, пока вновь подошедшая официантка выставила на стол перед Даниилом его заказ, снова улыбнувшись ему многозначительно явно «зеленым светом», и, не дождавшись ответной реакции мужчины на намек, отошла от столика.

– Я помню, что с тобой случилось, – продолжила Надя свою мысль. – Следила за новостями все время, пока ты не вернулся.

– Да уж, – подтвердил он, усмехнувшись и покрутил перед собой, располагая поудобней, тарелку с блинчиками, взял в руки приборы. – Не самая удачная командировка получилась, – отрезал кусочек, положил в рот, прожевал, сделал глоток капучино и только тогда посмотрел на визави. – Вот после нее я искал тебя более тщательно.

– Для чего? – искренне недоумевала Надя.

Он отрезал еще кусочек, повторил процедуру жевания-запивания, положил на тарелку вилку с ножом, чуть отодвинул ее вперед, сложил перед собой, переплетя, руки на стол, посмотрел на Надю и что-то такое было в его взгляде… Что-то такое…

– Извиниться, – объяснил Казарин со всей серьезностью. – Я хотел попросить у тебя прощения за то, что сделал, за то, что обидел тебя. Мне нужно было твое прощение.

– О господи! – Надя поразилась тону, которым Казарин произнес это признание. – Но ничего такого уж страшного ты не совершил, чтобы нуждаться в серьезном прощении.

– Ты была чистой, совсем юной и неопытной девочкой-провинциалкой, а я богатым, развращенным циником и прекрасно отдавал себе отчет, что делаю, – пояснил Казарин так, словно говорил не о себе, а о другом человеке, может, так оно и было. – Но я тебя захотел и совратил без всяких сомнений, не собираясь иметь с тобой длительных или вообще каких бы то ни было отношений, кроме секса.

– Да, – кивнула она и пожала плечами. – Ну и что?

Отвернулась, посмотрела в окно задумчиво. Как хорошо сидеть у окна: если трудно смотреть в глаза собеседнику или отвечать на неудобные вопросы, всегда можно задумчиво отвезти взгляд, можно помолчать… Надюха повернулась, посмотрела Даниилу в глаза, отметив с удивлением, как он напряжен. Странно все это, и разговор у них получается странным.

– Если тебе нужно мое прощение, то оно давно у тебя есть, – негромко начала говорить она. – Мне понадобилась вся, какая только у меня была на тот момент, объективность, еще и занимать пришлось у одного мудрого человека. Я все ходила и размышляла, почему все так получилось со мной.

Он не перебивал, смотрел на нее сосредоточенно, хотел взять за руку, но не стал, боясь спугнуть неожиданную откровенность.

– Я была наивной до неприличия девочкой, совершенно неопытной в отношениях мужчин-женщин. За мной, конечно, ухаживали мальчики и дядька постарше – в женихи-ухажеры набивались. Но все это меня совершенно не интересовало, не затрагивало. А тут ты! – Она тепло улыбнулась воспоминаниям. – Не принц на белом коне. Нет. Настоящий король. И у тебя имелось собственное королевство. Совершенно неотразимый мужчина – умный, раскованный, сексуальный, привлекательный ужасно. У меня просто не осталось шансов не влюбиться в тебя до умопомрачения. Я вообще-то не была клинической идиоткой и понимала, что ты хронический бабник и меняешь подружек, как носки, меня предупреждали, что с тобой лучше не иметь дело. Но все это не могло меня остановить.

Она помолчала, рассматривая выражение его лица.

– Ведь, по сути… ам-м… – Надя задумалась, подбирая слова, – все, что случилось со мной, было очень здорово.

– Что именно? – уточнил Казарин с самым серьезным видом.

– Да все, – заверила Надежда. – Мой первый сексуальный опыт прошел в прекрасной романтической обстановке, с человеком, в которого я была влюблена по уши. Меня никто не совращал, не опаивал, не тащил насильно в постель. Все очень красиво, и ты был опытным партнером, а не неуклюжим юнцом, а это немаловажно. К тому же ты замечательно ухаживал за мной перед этим, я имею в виду поездку в Китай. И то, что эти отношения не продлились, тоже очень хорошо. Я же девчонкой совсем была, мне только исполнилось восемнадцать лет. Какие отношения? Вы о чем? Я сама себя еще не знала и не понимала – кто я, что впереди, кем стану и что собираюсь делать в жизни. И замечательно, что ты сразу меня в реальность вернул: ничем другим наш роман не мог закончиться, кроме расставания. Со временем только больней бы пришлось и некрасивей.

– Спасибо, – выдохнул проникновенно Даниил.

– За что? – удивилась она.

– За то, что назвала меня неотразимым, – рассмеялся Казарин, но тут же снова стал серьезным и договорил: – За то, что нашла в себе объективность, чтобы считать то, что было у нас, красивым. И за прощение. Мне это важно.

– Это странно, – заметила Надежда, – что ты нуждался в моем прощении. На самом же деле столько лет прошло, и ты же понимаешь, что ничего совсем уж дурного не совершил.

– Ты мне жизнь спасла, и не один раз, – улыбнулся странной улыбкой Даниил, снова взял в руки приборы и начал есть, а через какое-то время добавил: – Именно об этом я столько лет хотел с тобой поговорить. И искал тебя. Просто чудо, что мы встретились. Но это долгий разговор, не на бегу, – и спросил: – Завтра суббота, можем увидеться? Так, чтобы не спеша никуда, спокойно поговорить.

– Завтра вряд ли, – задумалась Надежда, – у меня утром мероприятие, а вечером в пансионате праздник, и я приглашена, – и вдруг спохватилась, достала из сумочки смартфон и посмотрела время. – Так, мне уже пора. У меня еще одна деловая встреча в городе.

– Надя, – взял он ее ладонь в свои руки. – Я во многом изменился, повзрослел, наверное, но характер и деловые привычки остались прежними. Как и прежде, если я ставлю перед собой некую цель, то делаю все, чтобы ее добиться. Всегда. Тебе не удастся сбежать, как тогда. Если понадобится, то я стану самым лучшим клиентом вашей агрофирмы, и тебе придется хоть так, но общаться со мной. Послезавтра воскресенье, сможешь уделить мне время?

– Наверное, но точно не знаю когда, – осторожно вытащила свою ладошку из его рук Надежда.

– Дай номер твоего телефона, – постарался не потребовать, а попросить Казарин, Надежда заметила это старание. – Созвонимся.

Она продиктовала номер, он записал и тут же набрал, а услышав мелодию на ее телефоне, констатировал:

– А это мой, – и попросил: – Есть еще десять минут? Я доем и провожу тебя.

– Нет-нет, – торопливо поднялась она с места, – доедай спокойно, а я поспешу.

Он галантно поднялся, провожая даму, Надя подхватила сумочку, портфель и попрощалась:

– Ну пока. Созвонимся.

– Обязательно, – пообещал Казарин.

На встречу, вполне реальную и столько же деловую, как и предыдущая, Надя не поехала – позвонила и перенесла на понедельник, ничего толком не объясняя.

Какая встреча? Какие дела? Она сейчас соображать нормально не может! Вообще! Ее поколачивает от адреналина и паники. Банальной такой паники!

И от желания!.. Будь оно не ладно!

Она даже не спросила Казарина, как он живет, чем занимается, есть ли у него семья – ни одного нормального вопроса, которые задают друг другу люди при встрече через много лет. Ничего не спросила – все с собой пыталась справиться. Интересно, удалось ей не показать своего явного интереса, нервозности?

Вот так всю дорогу до поселка и конторы и размышляла, находясь в уже легкой форме мандража. Припарковалась возле правления, вошла в офис и на входе столкнулась с дедом.

– О, ты так быстро управилась? – порадовался встрече Максим Кузьмич.

Обнял, поцеловал. Она в ответ обняла и поцеловала.

– Да нет, па, в город не поехала, в пансионате задержалась.

– Пошли тогда перекусим вместе, – предложил он, – я как раз в столовую собрался.

– Ну пошли! – поддержала внучка.

Столовая в их хозяйстве была знатная – для сотрудников, но ходили сюда обедать все – и начальство, и гости заезжие, и приезжающие на закупки экспедиторы с водителями. Трудились в столовой только местные бабоньки, но прошедшие специальное обучение, а как же! И получившие все нужные допуски, справки и документы.

Готовили отменно, прямо как дома из печи. Для заезжих платно, для своих по талонам, которые выдавали вместе с зарплатой и совсем по другим ценам, скорее символическим. Таскать из кухни по домам продукты по заведенной старинной «традиции» всех общепитов не возбранялось, но по специальной системе учета и тоже практически за символическую плату, вот и готовили кухарки на совесть, мясо с маслом не жалели.

В столовой для хозяев и начальства имелся свой, отгороженный от основного зала кабинетик, ну и, понятное дело, украшен понарядней, с претензией на банкетный зал. Надюха с Максимом Кузьмичом устроились друг напротив друга, сноровистые подавальщицы быстренько принесли и расставили на столе обед и, пожелав аппетита, здорового и доброго, удалились, дабы не мешать начальству обсуждать дела важные.

Не обсуждали. Максим Кузьмич принялся за еду, а Надежда, отщипнув от хлебного кусочка мякиш, стала задумчиво мять его пальцами. Смотрела в окно за спиной у деда, мяла мякиш и пропала в своих непростых мыслях.

– Нюшенька, ты чего? – заметил ее странное состояние Максим Кузьмич.

– А? – переспросила она, возвращаясь к действительности.

– Что так задумалась, спрашиваю, – усмехнулся ее рассеянности он.

– Я сегодня в пансионате встретила Казарина, – призналась растерянно Надюха.

– Какого Каза… – начал было Максим Кузьмич, но тут же сообразил и протянул: – Да, ты что-о-о?

– Да-а, – вздохнула она.

– Ну-у-у, – осторожно заявил дед, – всегда имелся шанс, что вы можете встретиться.

– Никакой! – горячо уверила Надюха. – Даже не мизерный, нулевой, мифический! Мы в разных вселенных вращаемся, и вдруг…

– Значит, не совсем в разных, – хмыкнул дед.

– Он, представляешь, меня узнал, – эмоционально поделилась она, – и даже обрадовался. И караулил в холле, пока я с Олегом Евгеньевичем договор подписывала!

– Зачем? – спокойно спросил дед.

– Говорит, все эти годы хотел попросить прощение за то, что тогда обидел меня, – недоуменно развела руками Надя.

– Ну, молодец, – искренне похвалил Максим Кузьмич.

– Он на встрече настаивает, не на бегу, хочет со мной поговорить о чем-то, – нервничала Надюха.

– Ну, так встреться, – ответил дед, не разделяя нервозности внучки. – Отчего не поговорить?

– Па! – возмутилась пуще прежнего она. – Ты что, не понимаешь?

И они посмотрели в глаза друг другу, разделяя одну мысль на двоих.

– М-да, – произнес Максим Кузьмич неопределенно, но подбодрил: – Знаешь, Нюшенька, надо встретиться и поговорить обязательно, и нечего тебе так переживать. Человек вон столько лет хотел повиниться, значит, есть у него на то веские причины. Надо выслушать. И потом, если он тебя через столько-то лет помнит и говорит, что искал, так, может, это твоему женскому сердечку бальзамом будет. Почувствуешь, что много значила в его жизни, что не забывал он тебя. Приятно и самооценку повышает.

– Да, па, – рассмеялась Надюха, – умеешь ты нужные слова найти и успокоить!

– А то! – хмыкнул дед и распорядился: – Ешь давай и не нервничай.

Даниил пропустил половину информации сегодняшних докладов, постоянно переключаясь на мысли о Надежде Петровой.

Какая стала!

Рассудительная, спокойная и… прекрасная. Для него – прекрасная. Не пополнела, не похудела за эти годы, только грудь вроде как побольше округлилась, такая же наливная, как яблочко. Выглядит потрясающе! И если тогда Надя выглядела старше своего возраста, то сейчас, наоборот, кажется юной девушкой, только вот взгляд этих ее необыкновенных переливчато-золотистых, янтарных глаз светится мудростью. Ну и стильный деловой костюм подчеркивает статус и добавляет серьезности.

И запах! От нее все так же пахло миндалем, лимоном, а еще чем-то, присущим только ей – неповторимым, тонким! С ума сойти!

Он хотел ее!

И это желание было совсем иным, чем те долгие годы назад. Не сексуальным притяжением слепого плотского влечения юноши, а желанием зрелого мужчины, познавшего глубины, в которых физиология соединяется с глубоким созвучием двух людей, и восторг отдавать больше, чем брать самому, и нечто необъяснимое… Это было горячей, сильней, мощней и возвышенней, что ли.

Ах ты ж, господи! Как такое возможно!

Встретиться вот так, когда уже давно перестал надеяться и принял это, как объективную реальность, и жил в своем мире без мыслей о ней! Как!

Казарин сегодня оказался потерян для коллег как собеседник, участник дискуссий и дружеских посиделок. И ушел пораньше в номер, и не мог спать полночи, видя мысленным взором Надю и думая, думая.

Ну ничего особо оригинального он не надумал, кроме того, что не позволит Наденьке снова исчезнуть из своей жизни. Сейчас-то Даниил точно знает ее имя-отчество, место работы и проживания, так, что сбежать вторично барышне Петровой не удастся.

Будучи человеком действия, Казарин решил, что надо бы и самому посмотреть хозяйство Дронова. Познакомиться с местом работы и жизни Наденьки Петровой, чтобы владеть на всякий случай и этой информацией. В пользу такого маневра имелись и другие весомые резоны, как то: порасспрашивать местных жителей, собрать информацию, в том числе на предмет простой и важный – есть ли у Надежды Семеновны кавалер или бойфренд какой.

Казарин взял напрокат машину, имелась в этом сказочном пансионате и такая услуга, сверился с картой и поехал по намеченному маршруту. Собственно, ехать было недолго – тридцать километров по вполне добротной дороге – милое дело, прямо туристическая поездочка.

Хозяйство он объезжать не стал, так как, посмотрев карту, установленную на большом щите при въезде в село, выяснил, что масштабы у скромно названного агрофирмой сельскохозяйственного производства весьма внушительные. Проехал по центральной улице, отметил тот факт, что на чужую машину местные жители не обращают никакого особого внимания, привыкли, значит, что люди сюда заезжают разные. И решил: пойдет поздоровается с Надеждой, может, она ему сама экскурсию устроит, тем паче, как Казарин помнил, это входит в перечень предоставляемых хозяйством услуг. Правда, сегодня суббота, и контора наверняка закрыта, но можно узнать у прохожих, где живет их любимое начальство.

Но на всякий случай до центрального офиса, расположившегося, как и положено, на главной площади поселка, Даниил доехал и нашел его, на удивление, открытым. В офисе, в большой комнате, куда выходило несколько дверей, гостя встретила приветливая розовощекая толстушка секретарша и бойко поинтересовалась, чем может помочь.

– Мне нужна Надежда Семеновна, – объяснил Казарин.

– Так они все на концерте! – жизнерадостно ответила девушка.

– Где? – улыбнулся он этой ее энергичной веселости.

– Так в городе! – эмоционально подивилась она незнанию таких простых вещей. – В клубе сельхозработников. Там сегодня наших много, выступают.

Задавать дальше вопросы Казарин не стал, поблагодарил и попрощался. До вышеупомянутого города шла прямая дорога, и Даниил доехал за несколько минут. Городишко оказался совсем небольшим, но уютным, старинным, чистеньким, сказывалось на нем и соседство с большим серьезным хозяйством, в котором, по всей видимости, работала добрая часть горожан. Казарин притормозил у тротуара, остановил прохожего дедка лет восьмидесяти и расспросил, как проехать к клубу сельхозработников.

Клуб Даниил нашел быстро, отметив, что стоянка перед зданием заполнена практически полностью, припарковался сам и, поднимаясь по широким ступенькам, прочитал красочную афишу, сообщающую, что сегодня состоится концерт «Любительских коллективов, артистов агрофирмы Дронова и жителей города». Судя по доносившийся музыке и отсутствию людей перед дворцом культуры и внутри его, концерт вовсю шел.

Казарин постучал в окошко кассы, которое тут же открылось, и милая женщина по-доброму поинтересовалась:

– Опоздали?

– Увы, – подтвердил Казарин данное предположение и полез за кошельком в карман пиджака. – Один билет, пожалуйста.

– А сидячих мест нет, могу только стоячее дать, – сочувственно разъяснила женщина и порадовала: – Но оно в два раза дешевле.

– Ну, если в два раза, то давайте, – улыбнулся Даниил.

Кассирша быстренько оформила билетик, хлопнула по нему штампиком, отсчитала сдачу и предупредила:

– Войдите через последнюю дверь с левой стороны, ту, что у сцены, чтобы не мешать выступлению. Ну, там Ивановна должна стоять, она вам подскажет.

Ивановна если и стояла, то где-то в другом месте – в холле и коридоре ни одной живой души не наблюдалось. Даниил прошел в указанную дверь, зашел в зал и подивился – довольно большой зал оказался заполнен до отказа – люди сидели на стульях в проходах, кое-кто стоял у дверей.

Казарин выступлением не заинтересовался, а, подвинувшись поближе к сцене, развернулся к залу и стал высматривать Надю. И нашел ее практически сразу – девушка сидела в первом ряду, рядом с тем самым Дроновым М. К., в жизни оказавшимся еще более интересным и моложавым мужчиной. В данный момент он, не отрывая взгляда от сцены, шептался с симпатичной женщиной неопределенного возраста, сидевшей от него по другую руку.

А Надя Петрова так сосредоточенно смотрела на сцену, как смотрят, только переживая за кого-то близкого, и лицо ее освещала улыбка поддержки и радости.

Интересно, подумал Казарин и повернулся посмотреть на действие, разворачивающееся на сцене.

Два мальчика и девочка показывали акробатические этюды, срывали бурные аплодисменты и довольные, подбадривающие возгласы зрителей после каждого упражнения. Вот они закончили выступление, выскочили на авансцену и «отработали» комплимент публике, а зрители горячо хлопали и кричали «браво»…

Казарин почувствовал, как сердце камнем ухнуло куда-то в желудок и замерло, к лицу прилила кровь, а колени враз ослабли. Не отрывая взгляда от кланяющихся на сцене детей, он отступил назад на непослушных, подламывающихся ногах и сел, не в силах устоять. Он смотрел, как кланяются юные артисты…

– Мужчина, вам плохо? – Кто-то дергал его за рукав пиджака.

– Что? – не понял Казарин, продолжая неотрывно смотреть на детей.

– Я спросил, вам плохо? – повторил вопрос тот же голос.

Казарин посмотрел на мужчину отсутствующим взглядом, постепенно до него дошло, что он сидит на коленях у незнакомца, устроившегося на стуле рядом с последним креслом в ряду.

– Ох, нет, – поднялся Даниил, все еще чувствуя легкую слабость в ногах и делая успокаивающий жест ладонью. – Извините, я не заметил.

– Да, да, – усмехнулся мужик. – Бывает.

Но Даниил его уже не слушал и тут же забыл о его существовании и своем конфузе, снова повернувшись к сцене, с которой убегали за кулисы юные акробаты, сорвавшие овации зала. Он перевел взгляд на Надежду и обнаружил, что она, Дронов и женщина, сидевшая с ним рядом, поднялись с мест и направились к ступенькам, ведущим на сцену. Он двинулся за ними, даже не попытавшись пригнуться, поднялся следом по ступенькам, прошел за кулисы и почти сразу заметил их всех. Они стояли метрах в пяти, рядом с выступавшими мальчиками и небольшой, тоненькой, гибкой девочкой, и весело что-то обсуждали. Надя обнимала и целовала по очереди каждого из троих детей.

– Добрый день, – поздоровался Казарин, подойдя к компании.

Обернулись все с разными выражениями на лицах. Надежда смотрела удивленно и испуганно, а остальные с разной степенью любопытства и невысказанного вопроса.

– Добрый, – абсолютно ровным тоном поздоровался с Казариным мужчина.

– Откуда ты здесь взялся? – спросила совершенно ошарашенная Надежда.

– Тебя искал, – улыбнулся приветливо Даниил.

– Вы знакомый Наденьки? – поинтересовалась дружеским тоном женщина, мило, но нейтрально улыбаясь.

– Да, – ответила Надя, перевела дыхание и представила: – Это Даниил Антонович, мой давний знакомый. Он отдыхает в пансионате. А это мой папа, Максим Кузьмич, – указала она рукой на мужчину, – и его жена Рива Олеговна.

Пара кивнула, детей Надя представлять не стала, но они сами проявили инициативу к знакомству.

– Вы смотрели наше выступление? – спросила девочка, все еще возбужденная, раскрасневшаяся, не выровнявшая до конца дыхание.

– Да, – улыбнулся Казарин.

– Вам понравилось? – У девчонки горели глаза от желания услышать похвалу.

– Вы очень талантливы, – уклонился Даниил от оценки выступления.

– Спасибо, – поблагодарил ребенок.

– Теть Надь, мы пойдем, – заявил тем временем один из пацанов, и так уж нетерпеливо поглядывавший куда-то в сторону…

– Да, да, – отпустила она ребятишек. – Конечно, идите, вас родные ждут.

Мальчики махнули на прощание и убежали.

– Вам действительно понравилось? – переспросила девочка у Казарина.

Он посмотрел на ее личико, сияющее улыбкой победительницы, помолчал и честно ответил:

– Нет. Совсем не понравилось. – И услышал, как тихо охнула рядом Надя, но, глядя только на девочку, объяснил: – У вас выдающийся талант и дарование. Редкое. И, поверьте мне на слово, уникальное. Но совершенно ужасная техника. Чудовищная. Дело не в вас, а в вашем нерадивом наставнике. Сальто опасно не докручены, растяжка не поставлена, стойки не выверены.

– Откуда тебе это известно? – спросила агрессивно Надюха, неосознанным защитным жестом прижав к своему боку девочку, расстроившуюся так сильно, что подбородочек уже дрожал и слезы набежали на глазки.

– До четырнадцати лет я профессионально выступал в цирке акробатом, – холодно сообщил Казарин и засунул руки в карманы джинсов.

– Ты? – поразилась, только не ахнула от удивления Надежда.

– В цирке? – воскликнула восторженно девочка одновременно с ней. От избытка чувств она сложила ладошки и прижала их к груди. – Расскажите! Пожалуйста, расскажите мне все!

– Нас не представили, – улыбнулся Даниил и протянул ей руку для рукопожатия.

– Меня зовут Глаша, – скороговоркой сказала девочка, вложив свою ладошку ему в руку, и поправилась: – Вернее, Глафира.

– Очень приятно, – кивнул Казарин, пожал ее ручку и спросил: – У вас будут еще выступления сегодня?

– Нет.

– Тогда, может, вам лучше переодеться, – мягко предложил он и пояснил, – здесь дует, а после выступления лучше не остывать.

– Да, Глаша, – тут же согласилась Надежда, – надо идти переодеваться. Давай, бегом.

– Я ей помогу, – положив руку на плечико Глаше, вызвалась Рива.

– А вы не уйдете? – спросила девочка у Казарина. – Расскажете мне про цирк?

– Я постараюсь, – улыбнулся он.

– Иди, – подтолкнула девочку Надя.

Девочка побежала к гримерным, но пару раз оглянулась на Казарина. Загремела музыка, на сцене выступали другие участники, и Максим Кузьмич махнул рукой в сторону выхода, предлагая отойти. Они прошли какими-то коридорами и через техническую дверь вышли в вестибюль, где уже можно было говорить, чем тут же и воспользовалась Надежда, напустившись с упреками на Казарина:

– Зачем ты ее критиковал? Она ребенок и так старалась, готовилась!

– Я критиковал не ее, если ты обратила внимание, а ее наставника, – уточнил спокойно Казарин.

– А что, Даниил Антонович, – вступил в разговор Максим Кузьмич, – вы там сказали про опасное сальто? Это действительно так?

– У них очень плохой учитель, думаю, даже не профессионал. И да, Максим Кузьмич, это реально опасно для детей. Если номера делаются неправильно, без должного профессионализма и знаний, риск очень велик. Во-первых, для формирования детского тела, костей, мышц, а во-вторых, просто травмоопасно. Например, ребята не докручивали сальто, а такие просчеты часто приводят к тому, что акробат «приходит», это термин такой, проще говоря, приземляется неустойчиво, неправильно на руки, и может повредить позвоночник, ну и так далее, – пояснил строгим тоном Даниил.

– Господи! – перепугалась всерьез Надюха и спросила: – Ты это точно знаешь?

– Поверь мне, я знаю это очень хорошо и более чем уверен в том, о чем говорю, – очень весомо заверил Казарин.

– И что же теперь делать? – перепугалась она.

– Либо срочно искать другого наставника, либо вообще отказаться от занятий акробатикой, – ответил Даниил и объяснил: – Переучивать после таких вот горе-учителей – это все равно что исправлять неправильно сросшийся перелом: требуется снова сломать кость и сложить заново. А это всегда опасно и ужасно больно. Понимаете, тело, особенно детское, запоминает многократно повторенные упражнения, и ломать все это непросто.

– Но что же делать? – повторила она вопрос, посмотрела на деда совершенно расстроенно и вновь перевела взгляд на Казарина. – Во всей округе мы нашли только одного преподавателя, который дает уроки акробатики. Есть еще в районном центре цирковой кружок, но туда очень далеко и неудобно ездить, а Глаша так увлечена цирком, что просто без него не может, – и, улыбнувшись, принялась рассказывать, стараясь объяснить: – Совсем маленькая была, года три, когда мы ее первый раз в цирк привели. И всё, как заколдовали ребенка. С тех пор только о цирке разговоры. Вся комната плакатами обклеена, на дисках, флешках и в компьютере записи выступлений известных артистов. В прошлом году мы ездили в Москву на выступление Цирка дю Солей. Билеты за несколько месяцев в Интернете бронировали. Так Глаша посмотрела и два дня не могла разговаривать – молчала от потрясения. Потом говорит: вот там я хочу и буду выступать. И что я теперь должна ей сказать, что она не будет больше заниматься? Как я могу ей запретить?

– Увы, никак. Ты ничего не сможешь с этим сделать, – с сочувствием произнес Даниил, – у нее на самом деле уникальные способности и талант. И, как я понял, к тому же трудолюбие? – Он посмотрел вопросительно на Максима Кузьмича, мудро помалкивавшего до поры.

– Еще какое! – подтвердил тот. – Я бы сказал, железная упертость.

– А это для цирковых артистов основное, – кивнул Казарин, снова посмотрел на Надю и, стараясь произнести это помягче, сказал жесткую правду: – Тебе придется ее отпустить.

– Что значит отпустить? Как? Куда? – возмутилась ошарашенно она. – Ты вообще понимаешь, что говоришь?

– Никакой замечательный райцентр и цирковой кружок не спасет, – сочувствуя ей, объяснял Казарин. – Глаше нужен наставник из самых лучших. И заняться данным вопросом это надо прямо сейчас, пока еще можно исправить нанесенный вред. По-хорошему, таким деткам, как Глаша, надо заниматься у мастеров лет с семи, – и совсем уж стараясь смягчить слова, понимая, каково ей сейчас, добавил: – Если ты ее не отпустишь в большой город к настоящим наставникам или не дашь заниматься дальше, она сбежит сама или исковеркает себе жизнь, занявшись чем-то другим.

– Да откуда ты можешь это знать?! – беспредельно возмутилась Надюха, повысив голос.

– Я знаю, – вздохнул Казарин и, глядя ей в глаза, очень медленно, с нажимом на каждом слове, сказал: – Потому что она моя дочь.

– Как?.. – задохнулась Надя – Как ты?.. – И посмотрела на него пораженно. – Ты поэтому меня нашел? Из-за Глаши?

– Нет. Мы встретились с тобой совершенно случайно, и для меня это такая же неожиданность, как и для тебя, – признался Даниил и разъяснил: – Про Глашу я и не подозревал даже. Но, увидев девочку на сцене, сразу понял, что она моя дочь, без каких-либо сомнений, потому что некоторые движения, которые она делала, и тот талант, который есть у нее, это наследственное. – Он помолчал, посмотрел на Надюху, глядевшую на него своими огромными колдовскими глазами, наполненными сомнениями и скрытой болью, и договорил: – У Глаши очень сильно проявляется этот дар. А это значит, что она продолжательница и наследница одной из известных в стране и в мире цирковой династии.

– О господи! – прошептала Надюха, от потрясения прижав ладошки к губам, и повторила: – О господи! Но как? Ведь никто никогда не говорил, что ты из цирка, и нигде такого не писали.

– Об этом мало кто знает, только родственники, – пожал плечами Казарин.

Даниилу так хотелось прижать ее к себе, разделить с ней ее тревогу, поддержать и пообещать, что все будет хорошо, чтобы ушел из этих янтарных глаз испуг за дочь. Однако Казарин сдержался и посмотрел на Максима Кузьмича, который так и молчал, слушая его самым внимательным образом и никак не выдавая своего отношения к услышанному.

– Нам придется где-нибудь сесть и поговорить, – обратился к нему Казарин. – Я обязан рассказать вам о своей семье, но это довольно длинная история. И лучше это делать пока без Глаши.

– Согласен, – кивнул тот. – Нам действительно надо многое обсудить, раз уж выясняется, что это не простое увлечение девочки, а нечто более серьезное.

– Поехали к нам, Ольга обед праздничный готовит, там и поговорим, а я попрошу Лену отвезти Глашку к ним домой вместе с мальчишками и занять их чем-нибудь, – справившись со своим первым потрясением, кивнула Надежда.

– Идем, заберем их, – взял внучку под локоток Максим Кузьмич и обратился к Даниилу: – Придется вам, правда, пообещать девочке, что вы с ней пообщаетесь отдельно попозже, иначе она нас всех живыми не отпустит. Характер.

– Есть в кого, – усмехнулся Казарин, глядя Надежде к глаза.

Все начиналось еще в позапрошлом веке.

Клава Данина перестала быть обычной девочкой в десять лет, в тот день, когда впервые в жизни попала в цирк.

Пыльный от летней жары, захудалый уездный городок лениво проживал очередной день, когда, разгоняя брешущих от испуга подзаборных шавок, зазевавшихся кур и гусей, на его улицу шумно и празднично вкатился бродячий цирк.

Гремела музыка, громко кричал зазывала, обещая небывалые аттракционы и чудеса, каких свет не видывал, ловкие мужчины жонглировали, здоровенный детина подбрасывал и ловил пудовые гири, клоуны смешили прохожих, а красивые девушки в неприличных трико показывали гимнастические этюды, стоя на телеге, так что у мужиков раззявивших от такой красоты рот, выпадали папироски и округлялись глаза.

– Спешите! Спешите! – кричал в рупор дородный дядька в переливчатом костюме. – Сегодня вечером наш цирк шапито представит уважаемой публике чудеса возможностей человеческого тела и смелости человеческого духа!

Весь класс во главе с преподавательницей французского мадам Невелиной бросился к окнам, распахнутым из-за жары настежь, и во все глаза следил за необычным фееричным зрелищем.

Папенька, придя с работы на обед и дождавшись, когда все семейство чинно сядет за стол, сообщил домочадцам, что вечером они идут в цирк:

– Макар Силыч отправил управляющего, и тот, выстояв приличную очередь, взял для руководства фабрики билеты на представление в цирк шапито.

Клавочка от избытка чувств подавилась куриным супом с лапшой, и ее долго стукала по узенькой спинке маменька, но это было совсем не важно, она уже вся пребывала в восторженном предвкушении.

А вечером, одетая в самое лучшее платье, с большим сладким красным леденцовым петушком на палочке, она сидела между маменькой и папенькой в третьем ряду и, замирая от предчувствия и ожидания чуда, смотрела, как выходит на круглую сцену импозантный мужчина в красивом фраке, расшитом блестками по канту воротника.

И чудо не заставило себя ждать.

Точнее произошло не просто чудо – великое чудо! А вместе с тем апокалипсис в жизни Клавочки Даниной – она смотрела на происходящее на арене, быстро-быстро взволнованно дышала все представление, так и держа перед собой, всего-то три раза лизнутый леденец, крепко-крепко сжимая его в кулачке – а жизнь ее менялась в этот самый момент навсегда!

Цирк!!!

Вот что стало наваждением всей ее жизни!

С этого дня ребенок изменился совершенно, как подменили, – умненькая, усидчивая и вполне послушная девочка превратилась в чистую бестию! Она сдружилась с кухаркиными детьми, сбегала с уроков и лазила с ними через дыру в заборе в цирк каждый день, подружилась там с цирковыми детьми и могла проводить целые дни, забывая о еде и родителях. И так продолжалось до тех пор, пока цирк, оставив после себя на поле вытоптанную пожухлую траву, мятые фантики, билеты, газетные кульки от семечек и другой мусор, не отбыл дальше, уже без фанфар и веселья – уставший, притихший и потрепанный.

Клавочка взмолилась батюшке, прося дозволить ей посещать «Курсы гибкости тела и гимнастических упражнений» мсье Грандона. Родители посовещались, вздохнули тягостно такой стыдобе, но единственной доченьке отказывать не стали – пусть себе ребенок тешится.

Девочка усердно занималась, мсье Грандон всячески превозносил ее способности, и через год она стала посещать еще и танцы мадам Люсьен. Надо сказать, что одарена Клавочка была от природы исключительно и обладала невероятной растяжкой и гибкостью, к тому же имела дарование добиваться поставленной цели и умела ради этого трудиться с поразительным упорством.

Разумеется, через год она лучше всех выполняла любые упражнения, а в танце и вообще достигла заоблачных высот.

Увы, но городишко, в коем проживала семья Даниных, был настолько затрапезным, что цирки его посещали далеко не каждый сезон, и, так и не дождавшись шапито на следующее лето, через год Клавочка смогла уговорить любезных родителей. Они втроем поехали в губернский городок к дальним родственникам отца, и девочка целых три дня ходила в цирк, который давал там представление.

А еще через два года, когда ей исполнилось четырнадцать лет, большой красивый, яркий цирк заехал и в их город!

Понятно, что Клава проводила там все время, перезнакомилась со всеми артистами и сдружилась с молоденькими акробатками, которые пропускали ее посмотреть представление из-за кулис. Однажды, набравшись смелости, девочка во время дневной репетиции подошла к хозяину цирка Казимиру Архарову.

– Возьмите меня к себе в труппу, – дерзко потребовала Клава.

– Что умеешь делать? – посмотрев внимательно на подростка, спросил он.

Девочка показала все гимнастические упражнения, которым научилась у мсье Грандона, и танцы мадам Люсьен. Казимир посмотрел, подозвал рабочего сцены, наказав немедленно привести Трофима Потаповича. Когда упругим стремительным шагом к ним подошел высокий стройный мужчина, хозяин цирка, сказал:

– Посмотри, Трофим. – И кивнул девочке, чтобы она повторила все, что делала до этого.

Клавочка расстаралась еще раз, все поглядывая на выражение лиц смотревших на нее мужчин.

– Ну, что скажешь? – спросил Казимир.

– Ты сам-то разве не видишь? – спросил в ответ мужчина.

И они обменялись многозначительными, понимающими взглядами.

– Вот что, дитя, – Казимир подошел к девочке, положил руку ей на плечо и внимательно посмотрел в глаза, – я тебя возьму, если родители тебя отпустят.

– Они отпустят! – пообещала уверенно Клава.

– Только через мой труп! – заявил папа. – Это же позор для семьи! Актрисулька! Моя дочь – актрисулька цирка! Ногами дрыгать!

Третий сын мелкопоместного дворянина, и так опозоривший род ужасным мезальянсом – женитьбой на дочери мещанина, вынужденный работать в силу полного разорения их семьи из-за безумств старшего брата, тихий, уравновешенный и смирившийся с жизнью человек, взбунтовался даже от одной мысли о том, что его единственное любимейшее чадо собралось сделать с их жизнью и остатками его репутации.

– Я хочу служить в цирке! Это моя жизнь! Мое единственное предназначение! – кричала в ответ дочь и топала от бессилия ножкой.

А ее мама, до сих пор наблюдающая за семейной бурей со стороны, решительно поднялась с места, ухватила дочь за локоть, отволокла в ее комнату, надавала пощечин и заперла на ключ, пояснив:

– Негодяйка! Отец старается, содержит семью, дает тебе великолепное образование, надеясь, что твоя жизнь будет лучше, чем наша, копит капитал, чтобы отправить тебя учиться в столицу к бабушке. А ты, неблагодарная девчонка! Посидишь под домашним арестом, пока твой драгоценный цирк не уедет! И чтобы слово не смела молвить!

Клава посидела взаперти. А когда цирк уезжал, собрала вещички, вытащила из заветной маминой шкатулки все скопленные деньги, вылезла через окошко, наняла извозчика, затем догнала усталый кочующий цирковой караван за городом и присоединилась к нему. Сделается ли папенька трупом из-за ее побега и что станется с маменькой, ее уже не интересовало – у нее началась настоящая жизнь!

Клаве повезло во многом.

Ну, во-первых, Казимир Архаров хоть и был прожженным хитрованом и расчетливым дельцом, как и положено хозяину и директору цирка, но, в общем-то, человеком являлся порядочным. Правда, девчонку назад к родным не отправил, как требовали того закон и все та же порядочность, но и эксплуатировать нещадно, обирать, домогаться и использовать, повязав кабальным контрактом, тоже не стал – и не пожалел, слишком хорошо знал цену ее редкостному, уникальному дарованию и терять этот подарок небес не рискнул бы.

Ну, а во-вторых, Трофим Брызгалов, которому тут же отдали Клаву в полное обучение, был знаменитейшим цирковым акробатом в прошлом, взял ее под свое крыло, оберегал, учил и гонял так, что она сознание теряла на репетициях, но поднималась и начинала все снова.

Вот где характер, выдержка железная и целеустремленность!

И они лишь закалялись от постоянных перегрузочных тренировок и непростой кочевой жизни. Все дело в том, что цирк – его запах, особое устройство, люди, бутафория, бурлеск, кочевая жизнь, животные, манеж, зрители, цирковая семья – все, что есть Его Величество Цирк с большой буквы, – непостижимым образом стало страстью, сутью, жизнью и кровью Клавы, всем ее нутром, и только в нем и с ним она могла существовать и чувствовать себя свободной, настоящей.

И только ради него и во имя него могла пойти на все, что угодно, не признавая никаких компромиссов, морали и совестливости. Все – Цирк! Цирк – все!

Через полгода был готов ее первый номер, который Клара делала вместе с Трофимом Брызгаловым и который стал бриллиантом их циркового представления. Просмотрев их генеральную репетицию, Казимир, потрясенный и довольный донельзя, объявил:

– Имя надо сменить.

– Зачем? – спросила с серьезностью ученицы девочка.

– Запомни, – сказал он назидательно, – имя циркового артиста должно звучать! Когда его произносит шпрехшталмейстер, оно должно рокотать, звенеть и раскатываться по залу. Зрителю нужен праздник, публика ждет необыкновенных людей. Васька Иванов не может быть великим гимнастом или борцом-победителем. Как и не может Клава Данина стать великой акробаткой. Будешь Клеопатрой. Фамилию потом придумаем, чтобы созвучно было. Например, когда я выступал, меня объявляли так: Казими-и-и-ир Ар-р-рхаров! Вот это имя! Вот это звучало. Поняла?

Клава поняла даже лучше, чем представлялось директору.

В каждом городе, где проходили их представления, на протяжении последующих трех лет Клавдия, ставшая теперь Клеопатрой, вместе с Трофимом и присоединившимся к ним в номере еще одним акробатом срывали такие овации, что шатер качало от дружного громкого оханья зрителей, замиравших от испуга, когда исполнялся особо рискованный трюк, оглушительных аплодисментов и криков восторга.

Ставшая за это время весьма расчетливой и так много познавшая в непростой, часто слишком циничной жизни цирка, девочка резонно решила, что, пока она остается обычной актрисой, ее таланту маловато простора, да и пора бы себе звучную фамилию приобрести.

И соблазнила Казимира, который был старше ее на тридцать один год, отдав ему свой «цветок невинности» в обмен на официальную женитьбу.

Что поразило всю труппу до шока.

Великолепный гимнаст в прошлом, получивший цирк в наследство от своего бездетного учителя, обладавший неплохим образованием, никогда не женившийся и не имевший детей, Архаров – статный, видный, пользовался неизменным повышенным спросом у женщин. Имел кучу любовниц в каждом провинциальном городе, по которым разъезжал его цирк, практически официальную любовницу дрессировщицу Эльвиру, неофициальную Матильду, воздушную гимнастку и еще кучу старинных знакомых дам в столице.

Как и кто только не пытался его на себе женить, все оказывалось бесполезно. Но Клеопатра, теперь отзывавшаяся только на это имя, неожиданно в шестнадцать лет ощутила еще одно уникальное дарование. Как-то мгновенно и незаметно в ней проявилась, расцвела удивительная женская манкость – эта ее миниатюрность, удивительная гибкость, обманчивая детскость милого личика, сильнейший стальной характер, поразительная работоспособность, стервозность и умение идти к цели любыми путями создали безумный коктейль для погибели мужчин.

Казимир имел неосторожность заметить эту метаморфозу первым, поразиться, присмотреться повнимательней и пропасть…

Начало нового века – тысяча девятисотый год – Клеопатре семнадцать, Казимиру сорок восемь, и они сыграли свадьбу в церкви Казанской Божией Матери в Москве, куда юная невеста уговорила жениха привезти цирк.

Что готовил им этот век? Клео, как ее стали называть цирковые, была полна самых радужных надежд, планов и ожиданий.

И уже через год взяла своей маленькой сильной ручкой всю труппу за горло, а цирк в свое управление. Сначала просто помогала мужу, разбираясь, вникая во все мелочи, учась у него, как надо управлять цирком. Постепенно она освоилась – что-то подсказывала, лично отдавала указания, а через год Казимир уже во всем советовался с молодой женой и полагался на нее.

Труппе не понравились такие перемены: начались зависть, интриги. Но, как ни стонали артисты и рабочие от тирании этой маленькой, хладнокровной, расчетливой стервы, уважали ее все. Потому что Клеопатра ничем не отличалась от них и работала наравне, а то и побольше многих, и впрягалась перетаскивать баулы вместе со всеми, когда на переходах у телеги отваливалось колесо, и могла почистить стойло и лошадь, если запил конюший, и знала все нужды и сложности, и заботилась о коллективе, как о детях, хоть и заставляла вкалывать всех, как сумасшедших. И самое главное, под ее управлением цирк расцвел!

Она настояла на обновлении костюмов и инвентаря, на наборе новых молодых артистов и проложила другой маршрут – по большим губернским городам. И цирк Архарова вдруг поднялся на ступеньку выше прежнего.

За три года Клео сделала так много, что весь коллектив готов был идти за ней и в огонь и в воду. Любви сотрудников она так и не добилась, правда, и не стремилась к этому, Клеопатру вполне устраивало их уважение и оправданное опасение.

И надо же, но именно в момент наивысшего расцвета цирка случилась очередная крутая перемена в ее жизни. Она уговорила мужа гастролировать в Москве и в Питере. Их представления имели оглушительный успех и собирали кассу на недели вперед. И вот на одно из таких представлений пришел известный цирковой импресарио из Парижа. Посмотрев выступления Клеопатры, он предложил ей контракт в самом великолепном цирке Франции. И двадцатилетняя Клео, не задумываясь ни на секунду, подписывает контракт, забирает наличность из кассы и уезжает с импресарио на следующий же день.

Три года она отработала во французском цирке. Очень многому научилась, оттачивала свое мастерство, беря уроки у самых лучших акробатов, выдержала жесточайшую конкуренцию, не гнушаясь никакими средствами в борьбе, даже покалечила свою конкурентку, столкнув ее с лестницы.

Но, как выяснилось, и на таких девочек случаются прорухи нежданные.

Влюбилась Клеопатра в русского казака Степана Красто из семьи известных вольтижировщиков, выступавших в одном цирке с ней. Любовь их оказалась такой неистовой, что гудел весь цирк от купола до манежа. Пара на загляденье – Клеопатра была стройной, гибкой красавицей с великолепной фигурой, копной светло-медовых волос и огненным темпераментом. А он высокий, атлетичный, со стальными мышцами, красавец казак чернокудрый, не уступавший ей в страстности. Любили так до обморока, целовались так до крови, ругались-ревновали так до поножовщины и кнута – и снова бросались в неистовые объятия.

Сказала как-то Клео известная старая цыганка-гадалка, на зиму вместе со своим табором осевшая рядом с цирковыми, бросив карты:

– О-о! Ты избранная женщина. Проживешь очень долгую, непростую жизнь, страшные времена переживешь и семью создашь известную, и сама в славе будешь людьми управлять. Но за то, что нет для тебя ничего, кроме дара твоего и зова циркового, и за талант свой дорого заплатишь. Не будет любви тебе и женского счастья, и наследовать тебе станут только девочки, к которым и будут переходить твоя фамилия известная и талант. А мужья их станут фамилию жен брать, к ним прибиваться. И так будет до тех пор, пока не родится в семье мальчик, который возьмет все на себя и прославит фамилию твою еще громче. – Посмотрела ей прямо в глаза своими черными, пугающими глазищами цыганка, улыбнулась и закончила пророчество: – Любовь сильную и привязанность чистую только в конце жизни познаешь, – поклонилась и махнула рукой. – Иди, великая женщина.

В двадцать три года Клеопатра вернулась к брошенному мужу Казимиру, так как парижский цирк продлевать с ней контракт в связи с ее беременностью отказался, как отказался от плода их любви и Степан Красто, умоляя избавиться от ребенка и оставить все по-прежнему. Но Клео он уже не был нужен – остыла она. И в день отъезда, когда Степан встал на колени перед ней и плакал, уговаривая остаться, соглашаясь даже на ребенка, – она оттолкнула его коленом, переступила и ушла.

Зато пятидесятичетырехлетний Казимир принял жену вместе с ее животом и долго рыдал от счастья у нее на груди, признавшись, что не может иметь детей, потому как в тридцать лет переболел корью и боялся ей это сказать, чтобы не потерять.

За три года отсутствия Клеопатры и порой запойной депрессии Казимира, оплакивавшего побег жены, цирк сильно пострадал – лучшие артисты разбежались по другим труппам, рабочие пьянствовали практически в открытую, реквизит разворовали.

– Э-эх! – порадовалась Клеопатра Архарова, уперев руки в бока. – Ну, что ж, повоюем!

В девятьсот седьмом году она родила девочку, которой, как и положено цирковым детям, дали звучное имя – Виолетта. Казимир дочку обожал, тут же объявил о своем отцовстве, воспрял духом, помолодел и, на удивление, стал серьезной поддержкой и опорой жене во всех ее делах и планах по восстановлению былого величия цирка.

И снова Клеопатра поднимает цирк на высокий уровень, вложив в него все, что заработала во Франции, и распродав всех животных, кроме лошадей.

Через два года внезапно умирает Казимир, оставив цирк в наследство Клеопатре. Она скорбела искренне, он был ее первым мужчиной, ее трамплином в цирковую жизнь, ее другом и опорой.

Но шоу продолжается!

И «Цирк Архарова» разъезжает по самым крупным городам России, имеет ангажемент на весь год, собирает полные залы и продает билеты на месяц вперед, Клеопатра блистает в своем номере с молодыми талантливыми акробатами.

И тут война! Девятьсот четырнадцатый год!

Половина мужчин из труппы и часть тягловых лошадей мобилизованы. Но выступления и гастроли не прекращаются. Клео удается так перекроить программу, что представление остается захватывающим, интересным.

Но наступил страшный семнадцатый год.

Стране амбец полный! И Клеопатра в восемнадцатом году во всеобщей неразберихе, панике и начинающейся кровавой бойне Гражданской войны, убегая от разрухи и кошмара, привезла свой цирк в крупный краевой центр и, отдав распоряжение рабочим и артистам ставить шапито и располагаться основательно, отправилась искать главных начальников в этом городе – черт их знает, как они теперь называются у новой власти.

Назывались они народными комиссарами и заседали в здании бывшей губернской управы. Вот туда и направила свои великолепные стопы госпожа Архарова.

Клеопатра знала абсолютно точно: если дать выплеснуться дикой, неконтролируемой агрессии, остановить ее невозможно – люди не успокоятся, пока волна ненависти пронесется по жизни и стране, обдирая все на своем пути до костей, до остовов!

Клеопатра сразу поняла, что эти пришли надолго. И жизнь теперь устанавливается новая, по их законам. Она была очень мудрой женщиной. Мудрой и решительной.

Мириться с властью кого бы то ни было или негодовать по поводу ее прихода Клео не собиралась – она собиралась использовать любую власть на благо своего цирка.

Пройдя мимо всех солдатиков с ружьями, стоявшими в охранении новой власти и даже не пытавшимися остановить посетительницу, подпадая под странное влияние этой женщины, способной нести себя так, словно ей принадлежит весь мир, она прошествовала в приемную к главному начальнику и царственно кивнула секретарю – мальчику в полувоенном облачении:

– У себя? – приподняв одну бровь, поинтересовалась Клеопатра.

– Аркадий Андреевич занят, – подскочил с места мальчик.

– Не для меня, – повела она ручкой, и героический большевистский мальчик замер, не решившись препятствовать такой женщине.

Клео вплыла в кабинет, сразу же с порога, за пару мгновений оценила мужчину – лет сорока или чуть больше, суровое лицо, усы, одет в гимнастерку без знаков различий и регалий, галифе с сапогами и кожаную куртку, взгляд усталый. Она сразу поняла, как именно надо держаться с этим начальником.

– Меня зовут Клеопатра Архарова. – Клео прошла вперед к столу, встала не напротив через стол, а рядом, подойдя практически вплотную. Мужчина поднялся со стула, и она заглянула ему в глаза. – У меня к вам интересное деловое предложение.

– Бизнес и всяческие коммерческие сделки не интересуют большевиков, мадам, – отрезал мужчина, непроизвольно посмотрев на ее грудь в декольте и застряв там взглядом.

– Сильно сомневаюсь, – заметила Клео и объяснила: – Но я предлагаю вам не бизнес и коммерческую сделку, а нечто гораздо более значимое, дорогое и важное.

Через сорок минут Клеопатра вышла из этого кабинета, имея на руках мандат, в котором сообщалось, что гражданка Архарова К. П. добровольно и безвозмездно отдает свою частную собственность в виде бродячего цирка шапито со всем его имуществом, кроме личных вещей и сбережений, в собственность рабоче-крестьянского пролетарского государства и Совета народных комиссаров, и назначается директором и управляющим «цирка Архарова», который отныне охраняется государством и берется им на полное довольствие. А также документ о том, что товарищ Архарова К. П. есть друг, соратник и помощник революции и находится под охраной, как человек государственного значения.

Когда Клео «закончила» с товарищем комиссаром, он находился практически в полной прострации, получив моральный, душевный и физический шок, и перед глазами его все стояла картина: великолепная Клео, севшая на край его стола и сделавшая идеальный шпагат своими чудными ножками в чулочках, попутно продемонстрировав товарищу комиссару полное пренебрежение к ношению нижнего белья.

Вы вообще представляете, что и как может вытворять акробатка такого уровня, как Клео, занимаясь сексом с мужчиной в постели и вне ее?

Товарищу комиссару такая возможность представилась, и на несколько лет он стал любовником и ярым поклонником всех талантов Клеопатры Архаровой.

Мужчины всегда сходили по ней с ума, бывало, что и в прямом смысле с обещаниями покончить с собой, если предмет страсти откажет ему, или зарезать ее ножичком, но все это Клео было безразлично. Никогда ничего не боялась, и мужчин для себя выбирала сама, и бросала их без тени сожаления, если разочаровывалась или остывала. Но некоторых из них Клео уважала, ценила, и после окончания романа они на долгие годы становились друзьями.

Она выступала на арене до сорока пяти лет и все еще выглядела юной девушкой, а при этом руководила цирком железной рукой. Большевики цирк любили и помогали, как ни странно, сохранить его. Клеопатра даже встречалась с Луначарским, который вручил ей почетную грамоту и выписал особый охранный мандат, утверждавший ее пожизненное руководство цирком в связи с тем, что Клео была первой и единственной, кто передал свой цирк добровольно государству за год до того, как специальным постановлением Ленина в девятнадцатом году все цирки в стране национализировали.

Сталин тоже благоволил к циркам, поскольку это был единственный вид искусства, абсолютно неполитизированный, имеющий своей основной задачей – развлекать, удивлять, приводить в восторг и поражать человеческими возможностями. А клоунам в их репризах категорически запрещались любые вольности.

В тридцатом году дочь Клеопатры Виолетта, разумеется, талантливая акробатка, выходит замуж за воздушного акробата Артура Козака. Он берет фамилию Архаров, становится акробатом и возглавляет номер жены.

Надо объяснить, что такое для цирковых династия.

Это высшая элита, высшее звание, как дворянство – это особая каста, войти в которую очень непросто. В этой среде существует традиция династических браков и слегка пренебрежительное отношение к тем, кто пришел в профессию со стороны из семей, не имеющих отношения к цирку. А если партнер занимается чем-то иным и не принадлежит к цирку – это вообще мезальянс ужасный.

Клеопатра, как основательница династии, очень серьезно выбирала для дочери мужа. Артур был надежным, а главное, являлся сиротой, и это позволило надеяться, что он окажется абсолютно предан их семье, фамилии и цирку. Взвесив все это, Клео просто приказала детям жениться.

Как ни странно, этот брак оказался счастливым и крепким благодаря общности интересов, а может, и еще чему.

В тридцать втором году у них рождается дочь Элеонора.

Тридцатые-сороковые годы стали расцветом Советского цирка, и Клео делала все, чтобы ее предприятие вошло в пятерку ведущих цирков страны. Она еще в двадцать восьмом году добилась, чтобы у цирка появилось собственное здание, и теперь, расположившись в нем, руководила своей империей.

Никакие репрессии не коснулись ни Клеопатры, ни членов ее коллектива, она, как орлица, оберегала свое детище и своих людей. Клео обладала каким-то мистическим чутьем, способностью разбираться в людях и даже предугадывать будущее. В городе перешептывались, что она, мол, дружит только с теми, кого не арестуют. Вместо первого секретаря обкома партии Клео вдруг допустила к своему телу его третьего заместителя, который, пережив и первого, и второго, занявшего его место, через три года возглавил обком.

И так по всем структурам власти. Чиновники с катушек съезжали, стараясь набиться Клео в друзья, полагая, что это оградит их от репрессий. А она совершенно беззастенчиво этим пользовалась к своей выгоде и оформила в частную собственность двухэтажный домик бывшего купца Федотова, считавшийся некогда загородной дачей и оказавшийся к середине тридцатых годов в центре города. И так она хитро документы оформила, что никто, ни одна власть не смогла придраться и сковырнуть ее из этого дома, ставшего родовым гнездом Архаровых.

Ну, еще бы!

Потолки под четыре метра, лепнина, лестница из искусно вырезанного красного дерева, кухня метров двадцать, две ванные комнаты такого же метража. Ну и остальное можно представить. Отвоевала! Зубами выдрала – не отнимешь!

Но, надо отдать должное, для страны Архаровы сделали много, очень много!

Клео открыла первое цирковое училище, куда поставила преподавать артистов, уже не выступавших на арене. Набирала беспризорников с улиц, открыв в здании самого цирка школьные классы и комнаты для ребятишек.

С первых же дней Второй мировой войны Клео создала артистические бригады, выезжавшие на фронт, и сама с ними ездила в качестве руководителя, оставив управлять цирком, не закрывавшимся во время войны ни на один день, Виолетту и Артура.

Клео себя не щадила – моталась по фронтам до самого Берлина, а людей своих берегла, как могла, и заботилась о них больше, чем о родной дочери и внучке. Однажды во время выступления цирковой бригады на позиции прорвались немецкие танки и пехота. Клео, не потеряв ни на секунду присутствия духа, сумела под огнем организовать немедленную эвакуацию своих людей и нескольких раненых вместе с ними, а сама взяла автомат, встала рядом с бойцами и воевала наравне со всеми.

И подобных неординарных, а порой страшных и героических ситуаций за время войны в ее биографии хватало с излишком. В сорок пятом ей исполнилось шестьдесят два, а она могла и артиста в номере заменить, и полуторкой управлять, и лебедку починить, и оказать первую помощь раненым – да не было такого, что не могла бы сделать эта женщина.

В пятьдесят третьем внучка Клео Элеонора вышла замуж за Ивана Краснова, своего одногруппника по цирковому училищу. И снова Клеопатра, управлявшая цирком и своей семьей железной рукой, самолично принимала решение на предмет вхождения мальчика в династию, правда с оговоркой, что у внучки случилась любовь.

Ваню Краснова Клео одобрила за трудолюбие, наличие таланта, цирковой характер и… полное отсутствие родни.

В пятьдесят пятом году у Элеоноры и Ивана родилась дочь Стелла, разумеется, талантливая, цирковая, она и продолжила династию Архаровых.

В доме Клеопатра жила одна, родственников не приглашала к себе, пробив всем детям – кстати, тоже весьма заслуженным и лауреатам всяческих премий, – личные квартиры.

От обожавших Клеопатру остались подаренные ей драгоценности, несколько уникальных коллекций, например, пластинок двадцатых-тридцатых годов, две машины – «Победа» и «Волга», картины именитых художников, в том числе три портрета Клео, дизайнерские наряды, ставшие музейной редкостью – той же Коко Шанель, которую Клео знала лично.

Последний любовник появился у нее, когда Клеопатре исполнилось восемьдесят три года. Он был младше на тридцать лет и любил ее до благоговения. Клео выглядела немногим старше своего любовника, садилась на шпагат, делала мостик и сгибалась пополам, доставая лбом коленей, без особого напряга. Но рассталась с «мальчиком», как она его называла, через год, объявив семье, что как-то подустала от мужчин и, пожалуй, пора от них отдохнуть. Заметьте – отдохнуть! А не отказаться навсегда. Но больше романов и любовников не заводила. Наверное, и в самом деле устала.

Клеопатра Архарова управляла цирком до девяноста лет!

До девяноста! Вникните!

Конечно, многое отдав под ответственность внучки и ее мужа, – Виолетта и Артур преподавали в училище, а Элеонора с Иваном взяли на себя управление этим большим, беспокойным хозяйством.

Каждый день, после того как Клео оставила руководство и условно вышла на пенсию, она садилась в «Волгу», которой управлял личный водитель, и ехала в цирк. Проходила по всему зданию, усаживалась во втором ряду, наблюдала за репетициями артистов и через три часа возвращалась домой. В руководство не вмешивалась открыто, при труппе, демонстрируя полное доверие преемникам, но ежедневно обсуждала все дела с Элеонорой и Иваном по телефону.

В семьдесят седьмом году Стелла, как и ее мама, вышла замуж за своего одногруппника. Из циркового училища.

Антон Казарин оказался семейным, с родней, и, к ужасному расстройству Клео, – не цирковой родней, да к тому же столичной. Но она его одобрила и благословила молодых, удивив таким решением все цирковое сообщество.

А причин на это было несколько. Первая, мальчик оказался настоящим мужчиной с сильным, волевым характером, фамилию менять отказался, но согласился выступать в номере под фамилией жены. Вторая, Стеллу любил сильно и пригрозил, что вообще умыкнет, если им не разрешат пожениться. Он из-за Стеллы-то и поступил именно в это училище в их городе, а не в московское – увидел ее выступление, когда их цирк был на гастролях, и влюбился с первого взгляда. Вот такой оказался мальчик. Клео поговорила с ним и поняла – этот умыкнет!

Устраивать пошлую мелодраму в благородной семье не собиралась, к тому же имелся пункт третий – Антон оказался очень одаренным акробатом.

В семьдесят восьмом году, когда Клеопатре исполнилось девяносто пять лет, родился ее праправнук Даниил.

И вся семья предрекла, что он именно тот мальчик, который снимет «проклятие Клео», как называли в династии то пророческое гадание старой французской цыганки.

Мальчик Даниил стал единственным человеком в жизни Клеопатры, которого она беззаветно, беспредельно любила. Любила всей душой, всей мощью и страстью своей неординарной личности.

Как и все родственники, Даниил унаследовал великолепные физические данные и дарование к акробатике, а еще врожденное любопытство и некие иные способности, проявившиеся чуть позже.

Уже в пять лет мальчика поставили в номер, и он справлялся прекрасно.

Клеопатра прожила до ста пяти лет, оставаясь в ясном уме и относительном здравии, будучи подвижной и энергичной.

За пять лет до смерти она переселила к себе в дом дочь Виолетту, сдавшую после смерти мужа, а за год до смерти распорядилась поселить у себя и Даниила.

Клеопатра проводила с Даней все его свободное время, обучая тому, чему не мог бы научить никто, кроме нее, – умению мыслить масштабно, при этом не упуская ни одной мелочи, тактике и стратегии мышления человека, которому многое дано. В том числе и управлять другими людьми, учила, как надо относиться к подчиненным, если хочешь, чтобы они за тобой шли, уважали и делали то, что ты считаешь нужным, и многое рассказывала о своей жизни, о собственном опыте.

А еще она посвящала его в тайны мужской жизни, объясняя, за что и почему женщины выбирают мужчин.

Однажды, как-то вечером, когда они привычно устроились для разговора – прабабушка – восседая в своем величественном антикварном кресле, мальчик – на невысоком пуфике возле нее, Клеопатра положила руку Дане на голову и хитро прищурившись сказала:

– Ты обманул всех, да? Зря они думают, что ты тот самый мальчик, «который возьмет на себя все».

– Почему, Клео? – удивился Даниил, называвший ее всегда только по имени.

– Ты великолепный акробат, но в тебе нет бациллы, страсти цирковой, – пояснила она, – ты и без цирка возвысишься и найдешь, чем интересным заняться. Мы же молчим о твоей маленькой тайне и большом увлечении.

– Ну увлечение, ну и что. Я же и в цирке могу этим заниматься, – не соглашался Даня.

– Можешь. Только речь не о том. А о предназначении, – погладила она его по волосам и задумчиво предположила: – может, речь о твоем сыне…

И, став вдруг серьезной, посмотрела на него удивительным взглядом, словно из глубины какой-то, может, прожитой жизни, а может, и чего больше, и дала наставление-наказ, которое впечаталось в память Даниила на всю жизнь:

– Никогда ничего не бойся, смерти не бойся, она не страшная. Если что задумал, иди до конца и не отступай. Никогда не сдавайся, даже если все будет против тебя и станет казаться, что невозможно сделать то, что задумал, – не сдавайся. Пусть лучше не получится, но ты точно будешь знать, что сделал все для того, чтобы получилось. Не бойся рисковать и менять жизнь. Она потом наградит. Никогда не привязывайся к деньгам и власти, не цепляйся за них, сами придут. И никогда не бойся потерять все, с этого обычно начинается новая жизнь.

Клео произвела ревизию всей своей собственности, всех документов и важных дел и завещала все, что имела, Даниилу – дом со всем содержимым, без права передачи его кому бы то ни было, кроме продолжателей династии Архаровых, все драгоценности, коллекции, картины, сбережения и машины. И самое главное – свои дневники. Только после ее смерти выяснилось, что с двадцати лет, когда девушка сбежала в парижский цирк, Клеопатра вела дневники – четким аккуратным почерком, великолепно владея словом, с тонкой иронией и искрометным юмором она записывала туда всю свою жизнь. И такие встречи! С Коко Шанель, с Горьким и Маяковским, с Гинзбургом и Мандельштамом. Имен таких больших личностей эпохи в этих дневниках немало.

Клеопатра была великой женщиной. Великой артисткой. Великим руководителем. И великой основательницей династии. Жила наотмашь, полной мерой, не щадила себя и близких и все отдала самой великой своей любви – цирку!

И не было в ее жизни места сожалению ни об одном совершенном ею поступке.

Грандиозная женщина! Женщина-эпоха!

Закончив с делами, она отправила домой к родителям Даниила, а на следующий день умерла так же величественно, как и жила, – в парадном костюме, при прическе, макияже, маникюре и тех кольцах, в которых завещала себя похоронить. Она села в любимое кресло, поставила пластинку Вертинского, закрыла глаза и умерла с загадочной, непостижимой улыбкой на губах.

Казарин закончил рассказ, и над столом, за которым они сидели уже не один час, повисла благоговейная тишина.

– Осталась одна пленка с записью выступления Клео, – продолжил говорить Даниил. – В двадцать шестом году ее снял известный кинооператор, влюбленный в нее. Ей тогда было сорок три, но она выступала в полную силу, совершенно не потеряв форму. Я отдавал эту пленку на реставрацию, мне ее хорошо сделали и перекинули на цифру, так что ее вполне можно посмотреть.

Он замолчал, задумавшись.

– Да, – покивал Максим Кузьмич, – было бы очень интересно.

– Я не о том. – Казарин посмотрел на притихшую Надежду. – Когда сегодня я увидел на сцене Глашу, я обалдел: это чистая Клео. Тот же жест приветствия публики, присущий только ей, ее поворот головы, как она задирает подбородок, становится на мостик, как делала Клео: только прапрабабушка входила в мостик таким движением, да столько всего еще, мелочей всяких. И еще Глаша похожа на Клеопатру и внешне. Сильно похожа. Я не верю ни в какую реинкарнацию, но то, что Глафира унаследовала от Клео свой дар, это точно. И мало того, думаю, что ее способности мощнее, чем были до сих пор во всей династии.

– И что делать? – спросила тихо Рива.

– К сожалению, вы ничего не сможете сделать, кроме одного: отправить ее учиться у настоящих учителей.

– А если не отправить? – резко спросила Надя.

– Вот ты запретишь ей заниматься? – чуть повысив тон, с наездом поинтересовался Казарин. – Про того наставника, что у нее сейчас, я все уже объяснил, это просто опасно. Другого у вас нет. Ну, продержишь ты ее до четырнадцати лет возле себя, а потом, может, и отпустишь в цирковое училище. А что она эти четыре года делать будет? Ромашки собирать и тихо сидеть в ожидании? У нее такой характер?

– Не такой, – спокойно ответил Максим Кузьмич, утихомиривая своим тоном Даниила.

– Вот и я о том же, – уже спокойней продолжил Казарин. – Разве вы здесь найдете, где ей заниматься? Ее уже сейчас надо переучивать и ставить заново мышцы, растяжки. Через четыре года это станет не просто трудно, а может, и невозможно. – И он устало потер лицо рукой. – Глаша вам не простит, когда все это поймет. – Он снова посмотрел на Надежду. – Я все понимаю, для вас эта информация просто шок. Для меня, кстати, тоже. Думаю, всем нам надо отдохнуть и как-то осознать все, что случилось. И успокоиться. Поэтому я, пожалуй, поеду.

– Может, еще чаю, – гостеприимно предложила Рива.

– О нет, – отказался Казарин, поднимаясь с места. – Большое спасибо. Обед был замечательно вкусным. И чай с десертом тоже. Вечером в пансионате праздник: пятнадцать лет основания, и мне необходимо присутствовать. Так что поеду.

Он протянул руку Максиму Кузьмичу, поднявшемуся из-за стола следом за ним. Мужчины обменялись рукопожатиями, и Даниил повернулся к Наде:

– Проводишь?

Она кивнула, поднялась из-за стола и вышла следом за ним во двор к его машине.

Постояли. Помолчали тягостно.

– На праздник приедешь? – спросил Казарин.

– Да, – кивнула она, глядя куда-то вдаль. – Мы обязаны присутствовать, будут Победные и еще несколько наших постоянных клиентов и партнеров, но папа и Рива сразу переложили это на меня, они не любители таких мероприятий. Так что мне придется ехать.

– Встретимся там? – предложил он.

– Не знаю, – пожала Надя плечами, чувствуя себя опустошенной. – Может.

И, развернувшись, не попрощавшись, ушла в дом.

Даниил вошел в зал и остановился, рассматривая гостей, пытаясь отыскать взглядом среди них Надежду. Мероприятие проходило в большом конференц-зале со сценой и трибуной, который переоборудовали под планы нынешнего вечера – демонтировали и убрали ряды кресел, вместо них установили круглые столики на шесть персон каждый. Над оформлением декора зала работали известные дизайнеры – все торжественно, дорого и красиво.

До начала официальной части праздника оставалось несколько минут, гости собирались в холле и зале, официанты разносили подносы с шампанским и закусками, проворно лавируя между группками беседующих людей. Казарин, обследовав холл в поисках интересующей его дамы и не обнаружив ее, двинулся в зал.

Он прошел вперед и увидел неподалеку от сцены Надежду, разговаривающую с Марией Победной. Вокруг двух мило беседующих женщин словно невидимый круг отчуждения образовался – не всякий решился бы подойти просто так к жене Дмитрия Победного, и наверняка где-то рядом ее охрана трется.

Казарин прошел вперед и непроизвольно остановился возле них, пораженно рассматривая Надежду.

Она потрясающе выглядела!

Волосы, прихваченные с боков двумя золотистыми заколками, ниспадали каштановыми локонами по спине, еле заметный профессиональный макияж подчеркивал ее необыкновенные глаза, а вечернее длинное в пол платье, струящееся золотистым шелком янтарного цвета, обрисовывало все изгибы фигуры.

Даниилу стало жарко! Он перестал замечать и слышать все вокруг. Он видел только ее, вбирая в себя удивительный образ этой необыкновенной девушки.

Охренеть! Снова она напомнила ему женщину эпохи Возрождения – великолепную, невероятно женственную и загадочную…

Казарин мотнул головой, сбрасывая с себя странное оцепенение и завороженность, и прошел вперед, присоединившись к дамам.

– Добрый вечер, – поздоровался он.

– О, Даниил, привет! – обрадовалась Мария Победная.

И на глазах пораженной таким панибратским приветствием Нади эти двое приобнялись и поцеловались в щечки, как старые добрые друзья.

– Здравствуйте, Мария, – улыбнулся Казарин и, хитро усмехнувшись, поинтересовался: – А что наш муж еще не прибыл?

– Здесь, сейчас будет речь произносить.

– Тогда я, пожалуй, вас больше целовать не стану, а то, как в прошлый раз, придется спарринг проводить. Мне как-то неудобно бить по мордасам почти олигарха нашей страны, – рассмеялся легко Даниил.

– Да кто кому еще набил! – тут же вступилась за мужа Мария Владимировна и пожурила: – Оба хороши! Хуже Лешки, ей-богу! Мальчишки!

– Вот-вот, я потому и пропустил парочку ударов, что Лешка ваш кинулся папаше любимому помогать и дубасил меня почем зря, ему казалось, что это просто куча-мала, – улыбался Даниил.

– Я же говорю, мальчишки, – развела назидательно руками Мария и спохватилась, вспомнив о хороших манерах: – Ох, извините нас, Наденька, я вас не представила, – и повела ладонью на Казарина, – это Даниил Антонович Казарин, давний друг нашей семьи, с Димой они были знакомы еще задолго до меня. А это… – начала разворачиваться она к Даниилу.

– Мы знакомы с Надеждой Семеновной.

– Да? – удивилась госпожа Победная.

– Да, – глядя только на Надю, ответил Даниил, усмехнулся и перевел взгляд на Марию. – И тоже задолго до вас. Больше десяти лет назад она у меня работала.

– Ты что, эксплуатировал детский труд? – посмеялась Мария.

– Почти, – улыбался он и спохватился: – Спасибо, вы мне напомнили о манерах и этикете.

Они заговорщицки переглядывались, видимо, вспоминая какие-то истории про тот самый этикет. А Надя смотрела на них, пораженная, переводя взгляд с одного на другого.

Находясь в своих глубоких переживаниях и выбитая из привычной колеи событиями последних двух дней, практически в шоке, она совсем забыла, что Казарин некогда был известным бизнесменом, занимавшимся инвестициями в масштабные международные проекты и вполне мог вращаться среди олигархов этой страны. Он давно исчез с журнальных таблоидов и перестал являться объектом журналистских интересов, сплетен и светской хроники, и Надя совершенно не знала, чем Казарин сейчас занимается и что делает. Могла, разумеется, пошариться в Интернете и разузнать о нем что-нибудь, но еще десять лет назад дала себе зарок не делать этого.

Да и не важно, чем он занимается – хоть давным-давно растерял все свои деньги и богатства, Казарин при любом раскладе останется человеком из этого круга, круга элиты деловой и, как выяснилось сегодня, культурной.

А Мария Победная?

Надежда, пройдя в зал, увидела ее, но не стала бы подходить сама, хотя они и знакомы, но в рамках принятых манер – не тот статус: Надя Петрова всего лишь поставщик продуктов питания пансионата и семьи Победных.

А кто в стране не знает Марию Победную?

Известное фото этой необыкновенной женщины облетело все мировые таблоиды, журналы и телеэкраны. Фотограф случайно уловил момент, сделав самый удачный и самый дорогой в своей жизни снимок, – вытащил свой счастливый золотой лотерейный билет!

Мария стоит на небольшой насыпи в грубых рыжих ботинках с высокими бортами на толстой подошве. Одета в короткие шорты, открывавшие стройные загорелые ноги, в рубашку с закатанными рукавами, завязанную узлом на груди, ветром раздувает копну ее непокорных шикарных волос, слева от лица она держит рацию, а правая рука лежит на голове четырехлетнего сынишки, прижавшегося к ее ноге, крепко обхватив ручонками. При этом у нее такой взгляд, не передать – восторженный, полный ожидания, решительный. Получилась она на этом снимке фантастически. Да еще в кадр попала часть раскопок, где работают люди, которыми она руководит.

Потрясающей силы фото.

Мария – профессор, между прочим, и даже уже член-корреспондент Академии наук, а еще мать двоих детей. И выглядит просто офигенно не потому, что салоны-косметологи, и они, конечно, но в гораздо меньшей степени, чем можно заподозрить у жены человека такого уровня. Дело в энергии, в силе, в характере, в увлеченности своим делом. И наверное, в любви, которую она излучает.

В одном интервью Мария Владимировна как-то со смехом рассказывала об этой фотографии. Она приняла душ и переоделась, потому что работать на раскопках в таком виде, как на фото, не станет ни один разумный человек. Они с сынишкой только сели пообедать, как прибежал ее помощник и закричал, что рабочие наткнулись на поразительную находку. Мария схватила Лешку под мышку и рванула, а выскочив на гору, увидела, что все столпились в одном месте. Тогда она поставила ребенка на землю и принялась орать в рацию, чтобы дышать там не смели над находкой, не то что трогать… а тут фотограф.

Надюха искренне уважала эту женщину и восхищалась ею.

Вдруг вспомнился сегодняшний рассказ Даниила о Клеопатре Архаровой. Вот это женщины! А она что? Экономист и бухгалтер. Да, ей нравится, как интересно, мощно развивается их хозяйство, и ее работа Наде нравится.

И что? Она простой бухгалтер и простой экономист…

И загрустила. Но ее отвлек от неожиданных мыслей Казарин. Перестав посмеиваться, он посмотрел прямо Надежде в глаза:

– И все же, Мария Владимировна, я обязан сказать, как вы обе сегодня необыкновенно прекрасно выглядите, дамы. – И чуть поклонившись, он отсалютовал им бокалом шампанского, который держал в руке.

– В ответном «алаверды», – усмехнулась Мария Победная, – замечу, что ты просто неотразим во фраке, – и, повернувшись к Наде, неожиданно спросила: – Правда, Наденька?

– Да, – просипела от неожиданности Надюха, кашлянула и повторила: – Да. Господин Казарин сегодня блистает своей мужской неотразимостью.

– Он всегда такой, – махнула на него ладошкой Мария. – Впрочем, вы, наверное, помните, – и переключилась на иную тему. – Я начала вам говорить, когда нас перебили…

– Я не хотел, – повинился весело Даниил.

– Я говорила Наденьке, что мы все в восторге от их новой продукции. Дети отказываются есть что-то по утрам, кроме вашего козьего творожка с разными наполнителями. Лизке особенно нравится с медом и земляникой. – Мария посмотрела на Казарина. – Обалденно вкусно, ты пробовал?

– Нет пока.

– Обязательно попробуй. И творог, и их козьи сыры. А какие у них запеканки тыквенные и морковные, а перетертые ягоды! Да вообще все! – и снова обернулась к Наде: – Я хотела спросить, как вам удается избавиться от резкого козьего запаха и вкуса?

– У нас специальная порода коз, французская, – принялась пояснять Надя и улыбнулась. – Красивые такие козочки, рыженькие с длинными красивыми рожками. Едят только траву и больше ничего, мы под них специальные луга отводим, и на этих лугах особые травы выращиваем, следим, чтобы сорняки не прорастали ненужные. Это элитная продукция, потому что ее не так много, не поставишь на большой поток.

– Вот, понял? – поддакнула Мария, улыбаясь Казарину. – Тебе, может, и не достанется, элитного-то, разве что в гости к нам наконец заявишься.

– Зачем это ты его в гости зазываешь? – неслышно подошел сбоку господин Победный, Надюха аж вздрогнула от неожиданности и посмотрела на него снизу вверх: здоровый такой мужик. – Съест все вкусное и снова драться полезет. Мы ему нос разобьем, а ты переживать будешь.

– Кто кому разбил-то! – возмутился тут же Казарин, улыбаясь, и протянул Дмитрию Федоровичу руку для приветствия.

– Оба. Друг другу, – ответил тот.

Они пожали руки, приобнялись и похлопали друг друга по спинам, выражая тем самым гораздо более близкие отношения, чем простое знакомство.

– Давно тебя не видел, – обратился к Даниилу Победный. – Ты когда уезжаешь?

– Не знаю, – пожал плечами Казарин.

– Так конференция вроде закончилась, – удивился Победный.

– Конференция закончилась, а когда уеду не знаю, – туманно ответил Казарин и непроизвольно посмотрел на Надежду.

Дмитрий Победный этот взгляд перехватил, лицом не выдал никаких своих мыслей на эту тему и поздоровался с девушкой:

– Здравствуйте, Надежда, если не ошибаюсь, Семеновна, – позволил себе чуть улыбнуться он.

– Здравствуйте, Дмитрий Федорович, – ответно улыбнулась она, – не ошибаетесь.

– Мы здесь на один день, коротко. Маша права, давай в Москве встретимся, в гости завались к нам, ждать будем, – повернулся он снова к Казарину. – А сейчас я речь толкну, ты не отходи далеко, поговорить надо, есть тема.

– Добро, – кивнул тот. – Я тоже хотел тебе кое-что предложить.

Речь господина Победного была краткой, четкой, но проникновенной. Он делал упор на уникальный коллектив людей, работающих в его пансионате, без которых достичь такого успеха и поддерживать столь высокий уровень невозможно. Вспомнил всех особо отличившихся ударников этого производства, вплоть до уборщицы какого-то там корпуса. Поздравил коллектив, не забыв про небольшие подарочки и премию в честь юбилея каждому работнику, ну и приглашенных гостей не обошел своим вниманием.

Да, молодец!

Вот не зря же таким крутым стал, знает, как надо с кадрами работать, помимо всего прочего.

Каждый работник почувствовал себя важным, нужным и вообще крутым. Потому что работает именно в пансионате. Что, собственно, соответствовало истине, ибо тысячи рабочих мест в медвежьем углу с высокой зарплатой на уровне столичной – это вам не кот чихнул, это показатель реального благополучия целого района, а то и области.

Надя посмеялась над собой: что она разнюнилась – простой бухгалтер, экономист? Совсем форму потеряла! Где у нас большая любовь к себе и уважение? А?

Ну бухгалтер и экономист, и что? И не совсем, кстати, простой! Зато ей очень нравится то, чем она занимается, – цифры, стратегия развития, вычисления возможных вариантов, разработка новых смелых планов. Для нее это захватывающе. Конечно, если совсем честно, то ей последнее время все больше хотелось попробовать себя в чем-то новом, в производстве с другими масштабами и задачами, но… И здесь интересно.

Посидев немного за столом в компании с другими поставщиками, послушав официальные выступления важных лиц с трибуны, выдержав церемонию вручения наград отличившимся, она вдруг почувствовала, что совершенно измотана морально и физически, ее угнетает большое скопление людей. И так вдруг захотелось тишины и уединения. В перерыве между очередным награждением она потихоньку выскользнула из-за стола и вышла из зала.

В холле организовали бар, где гостям подавали напитки за счет заведения. Надюха заказала немного красного вина, взяла бокал и отправилась искать тихое местечко, чтобы спрятаться ото всех и перевести дыхание. На втором этаже располагалась открытая терраса, тянущаяся вдоль торцевой части здания. Надя вспомнила про нее, потому что вдруг заметила парочку, которая как раз входила через дверь с террасы, и направилась именно туда.

На террасе было темно и пусто. Никого. То, что надо! Стояло несколько плетеных кресел, в дальнем углу пристроился небольшой диванчик из той же плетеной коллекции, сквозь ажурные кованые перила просматривался парк внизу. Девушка прошла в самый конец террасы, села на диванчик, развернувшись так, чтобы видеть панораму парка, искусно подсвеченную фонарями.

И поежилась. Прохладно для открытого вечернего платья.

Но уже май, май! Несколько последних дней так совсем припекало по-летнему, и уже расцвело, зеленело и пахло по-особому, и звенело что-то в воздухе и на душе, и так хотелось…

С Победным они поговорили, обсудили дела довольно быстро. Договорились о встрече в Москве, чтобы перейти к детальному обсуждению, да и пообщаться не на бегу, и Даниил отправился искать Надежду. Но не нашел и несколько напрягся.

Мероприятие продолжалось по плану. Закончились официальные выступления, и возник небольшой перерыв перед концертом и торжественным ужином, столы для которого уже сервировали официанты, затем последуют танцы и завершит программу фейерверк.

Казарин решил еще раз пройтись по тому же маршруту – ну, вдруг Надя отошла в дамскую комнату. Но за столиком, где находилось отведенное госпоже Петровой место, Надежды не оказалось, как и за остальными столиками, и в холле. Он подошел к барной стойке и спросил бармена, не видел ли тот даму, и описал какую.

Верный ход мышления делового человека. Так что через минуту, прихватив открытую бутылку того вина, что взяла для себя дама и еще один бокал, Казарин поднимался по лестнице на террасу, куда указал ему бармен.

Она сидела в самом конце площадки на плетеном диванчике и смотрела на парк внизу, заметила Даниила, ничего не сказала, снова отвернулась и продолжила смотреть за балконное ограждение. Казарин пододвинул к ее дивану кресло, установив его напротив, поставил на пол бутылку и бокал, снял с себя фрачный пиджак и накинул девушке на плечи.

– Спасибо, – поблагодарила Надя, поправила полу пиджака, укуталась получше и снова посмотрела вдаль.

Она сидела чуть подавшись вперед, поставив локти на колени и держа бокал двумя ладошками. Казарину показалась, что эта поза передает ее усталость, напряжение и какую-то беззащитность, что ли.

Казарин сел в кресло, налил себе вина, долил ей – слегка, как положено по этикету, освежил – она никак не отреагировала. Не став ни чокаться, ни предлагать неуместные в данный момент тосты, он отпил вина и тихим голосом, не нарушая общего настроения, проникновенно посочувствовал:

– Я понимаю, как тебе сейчас тяжело.

– Вряд ли, – не поворачивая головы, тускло ответила Надежда.

– Ты, наверное, не хотела, чтобы я когда-нибудь узнал о Глаше и вообще появился в вашей жизни. Но вот так получилось, что появился, и теперь это все меняет.

– Что меняет? – повернулась наконец она к нему. – Ты думаешь, что я позволю вот так запросто все разрушить в ее жизни и неизвестно куда отправить ребенка? Только потому, что ты что-то там рассказал про свою семью?

– Понимаю, что информация для тебя слишком неожиданная, вообще-то для меня тоже, Надь. И что тебе предстоит трудное решение, понимаю, но то, что я теперь есть в Глашиной жизни, тебе придется принять.

– С чего бы? – холодно и отстраненно поинтересовалась Надежда. – Только потому, что ты вдруг появился неизвестно откуда? Вышел ежик из тумана, вынул ножик из кармана: «Буду резать, буду бить, с кем останешься дружить?» – напряженным тоном процитировала она детскую считалку. – Так вот, Казарин, я с тобой дружить не останусь. Я совершенно не знаю, кто ты и какой. Когда мы общались, ты был эгоистичным, избалованным молодым человеком, страшным бабником, который думал только о себе и своих удовольствиях. Я не знаю, изменился ли ты, да это и не важно. Я понятия не имею, на что ты способен, и совершенно не доверяю тебе. И ты полагаешь, что я могу доверить тебе дочь? Человек редко меняется, Даниил.

– Это расхожее мнение, но неправда на самом деле, – сделав глоток вина, спокойно возразил Казарин. – Не меняется характер человека, его сущность: если он подонок, то таким и останется, бесхребетный слабак никогда не станет сильным человеком, а если волевой и упертый, то вряд ли превратится в раскисшего слюнтяя. Но меняются мировоззрение, духовная основа жизни, цели, желания, устремления. Иногда с человеком происходят такие потрясения, которые кардинально меняют всю его жизнь, прошлые привычки и убеждения.

– Это ты к чему сейчас сказал? – напористо и несколько агрессивно спросила она. – К тому, что переродился и стал праведником? Даже если и так, сути вопроса это не изменит. Ей десять лет! Десять! Она ребенок! А ты предлагаешь оторвать ее от матери, от семьи, привычной жизни, от друзей и отправить куда-то к совершенно чужим людям?

– Не к чужим! – завелся он в ответ, повысил голос и нажал тоном. – Это родные ей люди, которые будут ее обожать, оберегать, холить и лелеять, а заодно передавать ей знания и учить. Я тоже о ней беспокоюсь и сделаю все, чтобы ей было хорошо. Она, ведь и моя дочь, Надь.

– Нет, – устало покачала она головой и посмотрела на него измученным взглядом, словно в ней закончился заряд какой-то. – Пока нет. Иначе бы ты понял, – и вдруг спросила: – У тебя есть дети?

– Других нет, – мрачно ответил Казарин.

– Тогда ты не можешь вот так, за полдня почувствовать и понять, что это такое быть родителем. Когда это твоя кровиночка, твое продолжение, часть тебя, когда это такая любовь, на которой, собственно, и строится вся жизнь, – совершенно безусловная. И ты больше не принадлежишь только себе, у тебя есть вечная ответственность. И еще ты начинаешь жить со страхом. Ты постоянно переживаешь и боишься за ребенка – всегда! Чтобы его не обидели, чтобы он был здоров, чтобы не попал в плохую компанию, чтобы правильно переходил дорогу, боишься травматизма, несчастного случая и беды, которая может с ним произойти, боишься педофилов и криминала всякого. И ты живешь с простой истиной, что в любую секунду готов отдать за этого ребенка жизнь. А еще его надо учить этой жизни, мудрости и делать это как-то очень правильно, чтобы не навредить, и тебе всегда страшно, что ты плохой родитель, и ты постоянно думаешь, что что-то недодаешь ребенку, и спрашиваешь себя: все ли я правильно делаю, воспитывая его? Ты вот так чувствуешь себя отцом? – спросила она, заглянув ему в глаза.

– Нет. Ты права, пока нет, – согласился Казарин. – Я еще до конца не прочухал своего отцовства, хоть и думаю об этом постоянно, такую новость и перемену в моей жизни трудно вот так сразу прочувствовать и принять. Но, Надь, что бы ты про меня ни думала, я теперь никогда не исчезну из Глашиной жизни и буду принимать в ней самое активное участие. Тебе придется с этим смириться.

– Я не думаю, что ты плохой или пропащий человек, Даниил, – вдохнула и выдохнула устало она. – Я ведь и на самом деле тебя совсем не знаю. Но ты прав: так получилось, что ты ее отец, и если раньше мы жили спокойно и без тебя, то теперь все изменилось, потому что ты появился в ее жизни.

Она помолчала, отпила вина, откинулась на спинку дивана и, глядя куда-то вдаль, стала рассказывать тихим усталым голосом:

– Она всегда была невероятно подвижная, шустрая, как волчок, с самого рождения. Когда только начала подниматься в кроватке, прыгала, скакала, гулила без остановки. – Надежда повернула голову, посмотрела на Казарина и улыбнулась воспоминаниям чуть грустноватой улыбкой. – А как она ползала! Словно в ней моторчик какой-то стоял – быстро-быстро, как торпедка, стоило на секунду отвлечься, а ее уже нет. Пошла в девять месяцев и почти сразу побежала. Вот тут начался мой самый страшный кошмар. Глашка оказалась настолько неугомонная, подвижная, что никакого сладу с ней не было. Носилась по всему дому, участку, а я за ней на полусогнутых. Боялась ужасно – она с кровати на кресло, оттуда на стол, оттуда прыгает снова на кровать и на пол, пролезает в окна, везде залезает и носится, носится… Да так быстро, что и сообразить не успеешь. Я ужасно боялась, что убьется ребенок, плакала постоянно, думала, что с ней что-то не так. А потом папа как-то позвал нас с Ривой и говорит: присмотритесь к ней, только не кидайтесь хватать, спасать и останавливать, просто понаблюдайте. И мы целый день за ней ходили и наблюдали.

– По-моему, я знаю, что вы заметили, – усмехнулся Казарин, – с моей мамой было то же самое, бабушка рассказывала. Давай угадаю: она ни разу не ударилась, не споткнулась и не упала.

– Именно, – кивнула благодарно за понимание Надя. – Невероятным образом Глашка умудрялась буквально в миллиметрах пройти от острых углов и опасных выступов. Не падала со ступенек, не билась. Как сказала Рива, «будто полет райской птички в замедленной съемке». В три года она спокойненько садилась на шпагат, делала мостик и такие выкрутасы, что я снова пугалась – покалечится. А она садилась на пол рисовать, клала перед собой листок бумаги, подтягивала ногу, сгибая в коленке, и могла так часами сидеть, меняя ноги. Потом, став постарше, как-то сказала, что ей нравится чувствовать натяжение мышц. Конечно, мы все понимали, что у нас растет необыкновенный ребенок, и все думали, прикидывали, куда это ее дарование пристроить. Естественно, первое, что пришло на ум, – художественная гимнастика. Ну, здорово же для девчонки. Красиво. У нас в городе, как раз гимнастика очень хорошо поставлена, даже свои чемпионки страны и мира есть. Тренеры только не рыдали от счастья, когда я привела Глашу, а она прозанималась год и говорит: нет, не нравится мне тут, и ни с кем я соревноваться не хочу. Ну, что тут делать? Решили попробовать другой спорт, что только не прошли. – Надюха принялась загибать пальцы на руке: – плавание – полгода; фехтование – три месяца; самбо, бальные танцы – все по полгода, потом попали в секцию айкидо, там на год задержались, и то только потому, что ей хотелось научиться драться.

Даниил так внимательно слушал, что боялся даже громко дышать, чтобы не спугнуть этот неожиданный откровенный рассказ о жизни его дочери, о существовании которой еще сегодня утром он ни сном ни духом не догадывался.

– Конечно, я видела, понимала, что у нее особые какие-то способности, но все думала: ну куда их применить, ну что за талант такой, голову ломала и пробовала, что могла. И тут возник этот учитель цирковой акробатики. И, знаешь, Глашка просто расцвела. Да она с самого начала говорила только про цирк, а мне казалось, что это вещи разные: ее увлечение им как искусством отстранены от ее занятия спортом. Фантазию же о том, что она будет работать в Цирке дю Солей, никто всерьез не принимал.

Надя снова наклонилась вперед, устало потерла ладонью лицо, поправила пиджак, съехавший с плеча, сделала глоток вина.

– Наверное, ты прав, утверждая, что у Глаши плохой наставник и что с ее данными надо заниматься на другом уровне. – Она посмотрела на Даниила и безапелляционным тоном, с нажимом, объяснила: – Но для того чтобы так круто изменить ее жизнь и принять решение отпустить куда-то ребенка, я должна абсолютно точно знать, что это ее призвание, дело всей жизни. Что это ее мечта, понимаешь? Нужна абсолютная уверенность, на двести процентов.

– Я понимаю, Надюш. – Он поставил бокал на пол, наклонился вперед к ней, взял двумя руками ее ладонь и заговорил тихим прочувствованным тоном: – Мы все будем делать продуманно. Шаг за шагом. Первым делом покажем ее специалистам, вы с ними побеседуете, а потом спросим саму Глашу. И обещаю тебе, что не допущу, чтобы с ней что-нибудь случилось и чтобы ее кто-нибудь обидел.

– В том-то и дело, Казарин, – усмехнулась невесело Надюха. – В том-то все и растреклятое дело и вечная родительская боль, что мы не можем оградить и защитить детей от жизни. С ребенком может случиться что угодно в любой момент: и обидеть ее могут, как бы мы ни защищали от этого, и покалечиться она может. Да что угодно. И если ты на самом деле собираешься стать для Глаши настоящим отцом, прочувствуй это, и добро пожаловать в родительский ад.

– Что? – усмехнулся он, попытавшись разрядить обстановку, нагнетенную ее естественными страхами и опасениями. – Все так страшно?

– Есть и положительные моменты, – усмехнулась Надежда.

– Какие?

– Детская абсолютно бескорыстная любовь к тебе и бесконечное твое счастье от того, что она есть у тебя, есть на этом свете. И это столько радости и любви, что сердцу не вместить и порой трудно дышать от этой любви, переполняющей тебя, когда смотришь на своего ребенка. Не объяснить.

– Значит, – тихо-тихо спросил он, подвинувшись к ней еще ближе, – это стоит того, чтобы потерпеть все остальное?

– Стоит, – так же тихо ответила она и прояснила до конца: – Но ты либо прочувствуешь и сам поймешь, либо не поймешь никогда, кто бы тебе ни пытался объяснить.

И она вытащила свою ладонь из его рук, откинулась снова на спинку дивана и, усмехнувшись, заметила:

– Кстати, завтра тебе представится прекрасная возможность начать осваивать роль отца и свыкаться с этой мыслью. Глашка устроила нам троим форменный скандал, когда выяснила, что мы тебя отпустили, так и не дав ей возможности поговорить с самим цирковым акробатом! Так что если не передумал, то можешь приехать утром и пообщаться с ребенком. Заодно сам и объяснишь, почему она не должна завтра ехать на занятия по ее обожаемой акробатике.

– С радостью, – тут же согласился Казарин.

– Не спеши с этим чувством, ибо есть несколько категорических условий, – остудила она его радость. – Во-первых, ты не скажешь Глаше, что являешься ее отцом и что она происходит из династии Архаровых. Она очень хорошо знает эту фамилию, даже мы все ее знаем, потому как ребенок регулярно просвещает семью на предмет известных цирковых артистов. А во-вторых, ты ни намеком не дашь ей понять, что у нее есть возможность уехать учиться профессионально. Если такие условия тебя устраивают, милости просим в гости.

– Устраивают, – кивнул Казарин, – и, кстати, я совершенно согласен, что пока девочку нельзя ни во что посвящать и давать ей ложные надежды.

– Ладно, Казарин, – села ровно Надя. – Я чертовски устала. Пойду спать.

– Хорошо, – согласился он и предложил: – Только давай выпьем за нашу дочь, чтобы у нее все сложилось здорово и замечательно, и я тебя провожу.

Он поднял с пола свой бокал и бутылку, долил вина в оба бокала, поставил бутылку и призывным жестом приподнял свой бокал.

– За дочь, давай выпьем, – согласилась Надежда.

Они чокнулись, отпили вина, и она закончила свою мысль:

– А провожать меня не надо. Здесь совсем рядом, я хотела бы пройтись одна. А ты иди на праздник, развлекайся.

Надюха никак не могла уснуть.

Уже прослушала всю подборку доносившейся праздничной дискотеки и шум разгулявшегося веселья, и фейверк уж отгремел, и вроде, постепенно затихая, народ расползался по территории либо праздновать дальше, либо спать-отдыхать, и наступила почти полная тишина, не считая единичных всплесков пьяненькой активности и легкого шума, но вскоре и они исчезли, а она никак не могла расслабиться и хотя бы задремать.

Уставшее от суеты дня и непростых переживаний и стрессов тело даже двигаться отказывалось, а разум все прокручивал и прокручивал сегодняшние события.

Надя увидела Казарина, когда он подошел к ним за кулисами, у нее даже сердце закололо от неожиданности и последовавшего за ней испуга. И как Казарин сказал: «Потому что она моя дочь» – и при этом выражение его лица стало таким странным, глубоко печальным и торжественным одновременно. И этот его рассказ про семью. Но что-то он явно не договорил, все там не так просто, в этой его знаменитой семье, и свои тайны имеются.

Нет, ну надо же! Кто бы мог подумать: Даниил Казарин – цирковой акробат!

А как он выглядел сегодня вечером! Мама дорогая! Это же мучительная смерть всем женским сердцам! В официальном прикиде и с такой внешностью – эта его чертовски привлекательная сексуальная некрасивость, да еще шрамы на лице. А дорогой фрак с бабочкой – эдакий пират-миллиардер, завоевавший высшее общество и играющий с ним в собственное удовольствие!

Это, девочки, убой в чистом виде!

Черт! – снова перевернулась на другой бок Надюха. Еще и живот урчит от голода – торжественный ужин она благополучно пропустила из-за взыгравших нервов.

Надюшка вспылила мысленно, дотянулась, взяла с тумбочки у кровати смартфон и, найдя нужный номер, написала СМС: «Прости за идиотский вопрос, но: ты спишь?»

Подумала немного, глядя на экран, и отправила.

Ответного сообщения не пришло, но буквально через полминуты зазвонил телефон. Определился номер Казарина.

– Нет, – сказал он, когда она приняла вызов.

– Что нет? – улыбнулась почему-то Надежда.

– Нет, не сплю, – пояснил он и спросил серьезно: – Что-то случилось?

– Никак не могу заснуть, – пожаловалась она, вздохнув старушкой, измученной бессонницей. – Двигаться не могу, так устала, все мышцы болят, а заснуть не получается. И еще ужасно хочется есть. Ты не знаешь, тут на территории имеется какое-нибудь ночное заведение, где можно перекусить?

– Есть бар в административном корпусе, но, по-моему, он сегодня в связи с проведением мероприятия закрыт, – задумчиво проговорил Казарин и более деловым тоном предложил: – Подожди немного, я все узнаю и перезвоню. Хорошо?

– Ну ладно, – с неким сомнением согласилась она и вдруг спохватилась: – Ой, подожди, а я тебя ни от чего не отвлекаю?

– От чего, например? – усмехнулся Казарин.

– Ну-у-у… – неопределенно протянула она.

– Если ты про женщину, то нет, не отвлекаешь, – посмеивался он.

– Она уже ушла или просто заснула? – ехидно поинтересовалась Надюха.

– Нет, – рассмеялся Казарин, – она не спит, она есть хочет.

И нажал отбой, но Надя успела услышать, как он рассмеялся своим потрясающим эротичным негромким смехом, от которого у нее мурашки по позвоночнику побежали.

Господи, зачем она вообще ему написала?! Еще жаловаться принялась и подкалывать! Совсем сбрендила! Вот сейчас он узнает, где можно перекусить, и придется тащиться туда, и сидеть с ним, о чем-то говорить посреди ночи и думать совсем, совсем о другом. И разумеется, он поймет направление ее мыслей, этот мужчина не сможет не прочухать, что она его хочет и… а вот с «и» как раз и непонятно, и лишнее, и совсем уж глупое. И так Даниил этот Казарин шороху навел в ее жизни дальше некуда, а впереди только пугающая неизвестность.

Вот зачем она отправила ему это СМС?!

Покряхтывая, Надюшка выбралась из кровати и поплелась в ванную. Посмотрела на себя в зеркало – м-м-да, не радовало отражение. Поплескала в лицо холодной водой, кое-как пригладила пальцами волосы, забрала резинкой в хвост и вернулась в комнату.

Натянула на себя длинное прямое, очень удобное трикотажное домашнее платье-балахон, поразмышляла несколько секунд и сняла – идти же куда-то придется. Достала из шкафа и переоделась в домашний спортивный костюмчик – тоже удобно.

Но идти не пришлось.

Через полчаса после их разговора, когда Надя уже подумывала раздеться и снова отправиться в постель, а не ждать неизвестно куда запропастившегося вместе со своим обещанием все разузнать господина Казарина, в дверь ее номера постучали. Надя от неожиданности аж вздрогнула, так громко в полной тишине прозвучал этот звук.

О господи! И кого там посреди ночи?

За дверью стоял молодой человек с большим подносом, заставленным разнообразными блюдами, а у него за спиной помянутый дурным словом господин Казарин собственной персоной.

– Все, что мы с Виктором смогли быстро найти, – прокомментировал свое появление Казарин, входя в номер, следом за молодым человеком. – И он любезно помог мне раздобыть бутылочку достойного вина.

– Большое спасибо, – искренне поблагодарила Надя молодого человека.

– Даниил Антонович умеет уговаривать, – усмехнулся многозначительно мужчина и, пожелав приятного аппетита, быстренько удалился.

– Горячее приготовить не удалось, – деловито рассказывал Казарин, одновременно пододвигая кресло поближе к журнальному столику, на который Виктор поставил все, что принес, – но закусок разных, оставшихся после банкета Виктор нам сообразил, – и распорядился, указав рукой на диван: – Садись и приступай.

Надюха спорить не стала, откликнулась на достойное предложение, села на диван и принялась изучать предложенное меню. Казарин же тем временем по-хозяйски достал из буфета бокалы, открыл бутылку и устроился напротив Нади в кресле.

– Я не знал, что ты предпочитаешь в еде, поэтому пошел простым путем: взял три основных набора – мясной, рыбный, вегетарианский и отдельно сыры.

– Здорово! – уже что-то жуя порадовалась и поблагодарила Надя с неожиданным добрым энтузиазмом. – Спасибо тебе, не представляешь, как я оголодала! Даже думала домой поехать, чтобы поесть нормально.

– Хорошо, что не поехала, – улыбнулся он ей своей фирменной кривоватой улыбочкой и спросил: – Вина?

– Совсем чуть-чуть, – кивнула она, продолжая сооружать себе небольшие бутербродики, и вдруг заметила: – Кстати, сыры нашей фирмы, попробуй, есть совершенно уникальные. Вот этот, например, – она указала на один из сыров в тарелке, – козий с базиликом.

– Обязательно, я тоже голоден, – признался Казарин.

Некоторое время они ели, обменивались короткими репликами, позабыв про вино. Но довольно скоро этот не то поздний ужин, не то слишком ранний завтрак перешел в стадию первого насыщения, и разговор стал постепенно скатываться от общих тем и обмена впечатлениями о вкусе блюд на личностные интересы. Надюшка, посмотрев на Даниила внимательно, вдруг спросила:

– Ты сказал, что до четырнадцати лет был акробатом, а почему не стал продолжать это занятие?

Выражение лица Казарина резко изменилось – из расслабленного и приветливого, вдруг став напряженным и каким-то отстраненным, замкнутым, и Надя спохватилась:

– Извини, я, наверное, спросила о чем-то неприятном и очень личном.

– Ничего, – выдохнул Даниил и заметно расслабился, даже чуть улыбнулся, – это я по привычке многолетней напрягся. Говорят, надо работать над собой и уметь отпускать прошлое. Отпускать получается, но все равно каждый раз болезненно реагирую. Закрепилось, наверное, как рефлекс.

– Расскажешь? – осторожно спросила она и предположила: – Вдруг поможет отпустить рефлекс-то, я слышала, утверждают, что чем чаще проговариваешь проблему, тем быстрее она перестает быть таковой.

– Да нет никакой проблемы, Надюш, – снова улыбнулся он. – Просто застарелые детские, еще не изжитые до конца обиды.

С пяти лет Даниил участвовал в номере родителей. Он в избытке одарен был Богом, как все Архаровы, а теперь и первый Казарин в клане акробатов. И этот избыток проявился не только в акробатике, а и в иных занятиях. С восьми лет мальчонка начал увлекаться всякими механизмами и устройствами. А этого добра в цирковом хозяйстве хватает с лихвой и хвостиком.

В любое свободное время, понятное дело, которого у циркового ребенка-школьника практически не было, Даня проводил в мастерских или крутился рядом с инженерами и рабочими, обслуживающими механизмы, и доводил всех бесконечными вопросами, как что устроено. А вскоре и сам принялся что-то починять, мастерить – пусть и самое примитивное.

Жил-работал у них в цирке такой дядя Влад – Владилен Григорьевич Пролесов – известнейший в прошлом воздушный гимнаст, инвалид-колясочник в грустном настоящем. Клео взяла его в штат, хотя все и поражались – зачем? За кулисами в цирке вечная суматоха, хоть и организованная, привычная, но все бесконечно торопятся, бегают; реквизит-декорации меняются, рабочие суетятся, артисты нервничают, а тут колясочник! Но Клео сказала, как отрезала:

– Пролесов специалист высшего класса, каких поискать, и наставник талантливый, он и в репетициях поможет, и в делах рутинных подскажет. Человек большой одаренности и гордый: он подачек не возьмет, а заработает с удовольствием. А вам всем постоянное напоминание перед глазами будет: техника безопасности и расчет, расчет и тренировки, иначе так же станете на коляске кренделя выписывать!

На удивление, уже через пару месяцев коллектив недоумевал, как вообще раньше обходился без дяди Влада, – он поспевал везде, глаз имел острый и все замечал, как и предрекала Клео. Даня частенько с ним беседовал «за жизнь». Вот пожаловался дядя Влад мальцу как-то, что коляска медленно ездит, не поспевает он быстрее да шустрее, когда требуется, а спешит он всегда.

Десятилетний Даня присмотрелся к агрегату, что-то там себе покумекал, с кем-то из рабочих договорился, и привезли в цирк по его заказу еще одну коляску – временную, взятую напрокат, куда и пересадили дядю Влада. А пацан снял моторчик с новехонького, еще пахнущего смазкой, подаренного Клео мопеда, переделал его как-то, пристроил к коляске, переставил колеса, установив их более эргономично, приладил какие-то передачи, ручки управления, тормоза-крепления, и получилась единственная в мире коляска на бензиновом двигателе. И рассекал на ней дядя Влад с таким удовольствием, что только пыль столбом стояла, пугая закулисный народ бодрым, жизнерадостным криком:

– Поберегись!

И теперь он уж точно поспевал везде, да еще раньше всех.

Ну, все подивились, похлопали пацана по плечам и стали дальше жить-работать. А Даня настолько вдохновился этим своим изобретением, что теперь постоянно, если не учился в школе, не делал уроки и не тренировался-выступал, проводил время в цехе, помогая механикам.

К четырнадцати годам мог смонтировать любой простой механизм, в двигателях разбирался, как в азбуке. Ну и артистом стал знатным.

Однажды они с механиками разбирали какой-то мотор, и подвесить его на стропила должен был Даня. Он прилаживал лебедки, когда к нему заявилась лебедью завлекающей Зиночка, воздушная гимнасточка семнадцати годов, которую Даниил старательно окучивал на предмет переспать уже пару недель и только вчера достиг желанной цели.

Вместо того чтобы закончить дело, Даня потащил Зиночку в укромное место и мял ее круглые грудки с острыми сосочками, и брал с подростковой неистовостью на толстой попоне в пустом стойле цирковой звезды кобылы Антеи, которую вывел выезжать конюх. А через полчаса за Даниилом в мастерские пришел Кирилл позвать на тренировку, и в этот момент незакрепленный мотор сорвался с цепей и рухнул, ударив Кирилла по ноге со всей дури. Гимнаст успел отреагировать на опасность и отскочил, так что ногу не сломало, но сильный ушиб парень схлопотал и работать пару недель по заверению врача не мог.

А Кирилл стоял пассировщиком Даниила во время репетиций, то есть тем человеком, который держит перекинутый через блок свободный конец лонжи, страхующей артиста. Пришлось на его место срочно ставить другого человека, не знавшего хода и плана всего номера.

В цирковой акробатике рисковые герои все. Но наибольший – тот, кто стоит снизу в пирамиде – то есть когда на плечи одного акробата становится другой, к нему на плечи третий, может, быть и четвертый – пятый это уже совсем…

А герой, потому что стоять обязан при любом раскладе – хоть у тебя ноги ломаются, хоть сердечный приступ, хоть смерть пришла, – пока все не спрыгнут, стой. Есть определенные команды для такой работы, и каждый акробат обязан подавать их в рабочем режиме. Родители несколько месяцев назад взяли в номер нового парня, прямо после училища, и пока еще все притирались друг к другу. Но между Даниилом и парнем сразу возникла какая-то непонятная неприязнь или скорее непонимание, разногласия в интересах, может, ревность – не суть.

Они отрабатывали тройную пирамиду. Отец Даниила был нижним, на него вставал новый парень, а сверху Даня. И в момент, когда Даня сделал стойку на одной руке у парня на голове и вытянулся во весь рост, пацан без предупреждения сильно мотнул головой, смещая центр тяжести свой и напарника и сбрасывая верхнего акробата с себя…

Даниил сорвался и полетел вниз в стойке – головой и рукой вперед. Именно этот роковой момент пропустил пассировщик, страхующий его, – пропустил, замешкался оттого, что не услышал команды, которую никто и не отдавал. И в ту долю секунды, когда Даниил понял, что нет рывка лонжи, время вдруг замедлилось для него. Видя несущуюся прямо ему в лицо арену, он отчетливо понял, что сейчас воткнется в нее головой и рукой и автоматически, профессионально, на чистом подсознании и дарованном свыше растянутом времени сгруппировался и сделал в воздухе кувырок…

И-и-и… совсем немного не докрутил, не успел – пришел неправильно на ноги. Левая практически врезалась в пол, раскрошившись под тяжестью опускающегося тела.

Цепь роковых случайностей и глупостей человеческих.

Около года Казарин провалялся по больницам – сначала ногу собирали по кусочкам раздробленных костей, потом какие-то из них неправильно срослись, делали новую операцию, ломали и складывали заново, потом был аппарат Елизарова несколько месяцев. А следующим этапом Даниил начал учиться заново ходить.

И получил приговорный диагноз врачей – жить будет прекрасно и молодцом, акробатика запрещена пожизненно. Все!

Парня, что сбросил его по так и оставшимся для всех непонятным причинам, уволили не только из цирка, а вообще из циркового сообщества выкинули с волчьим билетом – не будет больше такого артиста. Но вместо него и выбывшего навсегда Даниила родители взяли двух новых талантливых ребят и работали все это время с удвоенной силой, готовя новый номер.

И уехали в длительные гастроли по Европе.

Show must go on!

Шоу, как известно, должно продолжаться! При любых раскладах, смертях и властях!

А Даню отправили к родной тетке по отцовской линии – Маргарите Илларионовне Казариной. Она обожала парня, как собственного ребенка. Они классно с ней жили, весело, он звал ее Ритой, а она его Даней, и они были очень близки, относились друг к другу скорее как брат с сестрой, чем как тетка с племянником.

Вся родня казаринская – дед с бабушкой и Рита – коренные москвичи и жили в столице, только отец оказался загульным казачком, уехав следом за своей любовью и ее архаровским цирком. А Даня, так получилось, вернулся вместо него осваивать новую незнакомую ему жизнь.

А время-то было не самое простое – середина девяностых, Рита работала в организации, которая, казалось бы, ну настолько пыльная-далекая от каких-либо бизнесов и криминала, что дальше только сельская библиотека в деревне Задрипинка. Называлась она длинно-официально, а в простоте – государственное учреждение по реестру и учету московской недвижимости. Запыленная контора с архивом, одним словом.

Ага, сейчас!

Через эту организацию проходили все архивные документы на московскую недвижку, особенно «жирную», и именно здесь давалось определение: памятник ли это культуры, охраняемый железно, или можно получить окончательное разрешение на продажу. Решения, понятное дело, о сносе или реставрации принимались совсем в ином учреждении и на другом уровне, но каждая бумажка из этой организации была иногда и в прямом смысле на вес золота. Впрочем, в те годы сносили к чертовой матери и без всяких разрешений, постановлений и бумаг и настоящие памятники культурного наследия за пару чемоданов наличности – да на раз! И все же!

Это к тому, что всякое в это время случалось в их жизни – и наезды братков им пришлось пережить, и прятали коллег Ритиных, отправляя пожить в дом Клео, и сами отсиживались на дачах – обхохочешься. А так ничего, весело, с шуточками и прибауточками по жизни. Кроме одной темы.

Старшие Архаровы от заботы и воспитания сына как-то совершенно устранились – отправили в Москву и все, как забыли. И их вроде и не волновало, не интересовало, что сыну пришлось там преодолевать – идти заново в школу, уйдя из циркового училища, куда он поступил на год раньше сверстников. А в школе сразу же начались проблемы – а как им не быть? Он цирковой паренек, знает, видел и умеет больше всех их, вместе взятых, он сексом заниматься начал в свой четырнадцатилетний день рождения, а эти все на понтах, с выкрутасами, столичные мажорчики. К тому же девчонки все по Даниилу сохнуть принялись. Еще бы! Накачанный пацан с красивой мускулатурой, развитой не по годам, шустрый, острый на словцо и животносексапильный.

Даня пытался поговорить с родителями, наладить контакт в новых для них всех реалиях, но они вечно были заняты: работа, гастроли. И в какой-то момент он вдруг понял, что теперь он им не нужен и не интересен. Совсем!

Это стало таким шокирующим потрясением для пятнадцатилетнего мальчишки, что его понесло просто вразнос – он стал курить, алкоголь пробовал, с Ритой скандалить начал, приехал как-то в подпитии к бабушке с дедом в цирк и наговорил им всякого. Кричал, что он им теперь по фиг и не нужен, хоть подохни, раз работать не может, и черт бы с вами со всеми.

Прибежали родители, успокаивать пытались, объясняли, что любят его больше всего на свете, а он вырывался и… много чего наговорил. Наплакался и уснул от стресса и от того, что совсем не умел пить, прямо в директорском кабинете. Отец позвонил Рите. Та сразу же приехала, забрала Даниила, а увозя, высказала и свое нелицеприятное мнение:

– Какая же это у вас династия, если вы своих бросаете и списываете в самую трудную минуту жизни? Это не династия, а говно!

Извиняться ни Даня, ни Рита не стали. Но ощущение, что его предали самые близкие, родные люди и списали, как утиль из своей жизни, осталось с Казариным на долгие годы. Закрепившись внутренней четкой установкой, что нельзя доверять кому-то абсолютно, открываться, верить, любить.

Нельзя любить так, как он! И Клео, и бабушек-дедов, отца с матерью – вся душа в них и в работе была, все до крови доверие, гордился ими, любил!

Нельзя доверять. Никому, кроме Риты! Она стала для него единственным близким человеком.

Но жизнь продолжается, «корабль, как водится, плывет», и бурную, кипучую энергию, и мозги Даниила требовалось направлять на что-то, и он нашел уникальный способ их применения.

Для начала ему требовалась душевная, а вместе с ней и физическая реабилитация. Привыкший за долгие годы к каждодневной нагрузке организм требовал занятости, и Даня пошел на курсы айкидо – себе что-то там доказывая по поводу своего полного здоровья, и «завис» в этом виде спорта на долгие годы.

Ну а мозг взялся размышлять другими категориями, тем паче что само время к этому логическому шагу подталкивало – в бизнес, в зарабатывание первичного капитала. Правда, тогда Казарин не понимал ни про капитал, ни про его первичность ни черта. А просто придумал одну ерунду.

За годы выступления в цирке Даня накопил вполне приличную сумму денег, вернее, не он, а родители откладывали весь его заработок на специальный банковский счет. Потом дед по совету грамотного человека перевел все эти сбережения в валюту и в другой, европейский, банк, когда тот открыл свой филиал в России. Пока Даня работал в цирке, у него не возникало потребности тратить на себя собственные сбережения – его полностью содержали родители. А сейчас-то что – он боец свободный – гуляй, шпана! Родители, кстати, так и присылали каждый месяц Ритуле вполне приличные деньги на его жизнь.

И шпана придумал купить игральный автомат.

«Перетер» с одним знакомым, который был в этой «теме», тот дал «наводку», где и как можно за недорого взять такую «балалайку» – так теперь вот начал разговаривать Даня. И что бы вы думали – купил, правда, хитро бизнес оформил: на деда Иллариона Казарина. Но тот только посмеялся:

– Вот и наша династия на что-то сгодилась, Данечка!

Но внук со всей серьезностью предупредил, чтобы не очень-то дед веселился. Бизнес этот непростой, могут лихие ребятки подойти и вопросы задавать.

– А я что? – посмеялся дед. – Круглые глаза сделаю: вы че, ребятки, какой автомат, какой такой из меня бизьнисьмен?

– Во-во, – рассмеялся внук, – так и говори и глаза пучь недоуменно.

Через год, в семнадцать лет, Казарин-младший уже три автомата имел в разных районах столицы. Каким-то непостижимым образом умудрялся избегать братков и договариваться с ментами, шустрый и сметливый оказался мальчонка, ну не удержишь – к концу школы, не поверите, заработал миллионы.

Поступил в Бауманку на факультет робототехники и комплексной автоматизации. Ну вот интересна ему была механика. Он и про нее не забывал, а будущее все-таки за робототехникой.

Через год вступил в права наследования, получив все, что оставила ему Клеопатра. Драгоценности демонстративно отдал маме, но она положила их в банковскую ячейку, сказав, что это Даниила и носить их должна его жена. Даня не спорил, он вообще практически не общался с родителями и кланом Архаровых, отгородился от них стеной. В доме Клео жили бабушка с дедом и присматривали за «родовым гнездом», коллекциями и всем добром.

Даня же взял с собой только дневники Клеопатры. В Москве отдал их в переплетную мастерскую, где страницы обработали специальным составом, чтобы не выцветали чернила, и каждую тетрадь красиво переплели. С тех пор они всегда с ним.

А деньги прапрабабки – часть которых успела обесцениться и остаток спас дед, поменяв на доллары, Даня добавил к тем, что получил от бизнеса, и вложил в первый свой инвестиционный проект.

В восемнадцать лет!

Это история, требующая пояснения. На одном курсе с Даниилом, но в другой группе учился некий Михаил Дружинин. Они познакомились на почве того, что парень тоже в каком-то, правда не личном, в отцовском, бизнесе подвизался. Как-то в столовой, оказавшись за одним столом, заговорили о налогах беспредельных, дурном законодательстве, рэкете государственном, бухгалтерии – наболевшие рассуждения людей, имеющих к молодому бизнесу страны какое-то отношение. Потом еще где-то пересеклись несколько раз, словом, через пару месяцев у них что-то вроде дружбы на почве общности интересов образовалось. Вот этот Михаил однажды и принес Даниилу некую идею.

Его отец занимался вложениями в строительство, а тут возник интересный проект в Чехии. Слово за слово, как бывает, и вот уже встретился Даниил с Андреем Львовичем Дружининым, отцом Михаила.

Выслушал его, документы взял для изучения, а сам к Ритуле с вопросиком – вроде как у тебя там школьный друг-товарищ имелся, влюбленный в тебя чистой детской любовью, ныне офицер милиции, не мог бы он проверить этого Дружинина и его дела. За щедрое вознаграждение бывший влюбленный одноклассник с большим рвением собрал информацию не только об объекте, но и о самой стройке и иностранной фирме, ее затевающей.

Рискнул Даня, продал игорный бизнес, потому как уже поджаривались пяточки и задница теми серьезными бандитскими дядечками, сбивающимися группами, которые крышевали этот сегмент бизнеса и к делам своим относились самым решительным образом, – вот и продал подчистую, пока не попал под раздачу. Оформил новую фирму, теперь уж на свое имя, соединил все имеющиеся средства и вложил в проект практически весь капитал.

Через полтора года коттеджный поселок в Чехии был построен и сдан в эксплуатацию, все дома реализованы, и Казарин получил свою нехилую прибыль. Теперь уж он сам начал всерьез интересоваться всякими предложениями о вложениях, а не ждать, пока кто придет и предложит.

А тут и Ритуля подогнала интересную идею – один исторический дом в центре Москвы совершенно разваливался, и его гоняли с баланса города на федеральный и обратно. Никто не хотел им заниматься – проще было дождаться, пока не развалится окончательно, признать непригодным для реставрации, списать за копейки и продать за большие взятки «жирную» землю под любые застройки.

А Ритуля расстроилась – дом ей этот с детства знаком, там студия какая-то находилась, где она занималась в разных кружках, вот и предложила племяннику выкупить в собственность, мол, здание сейчас оценено совсем дешево, отреставрировать и сдать в аренду.

Идея – во!

И хоть Даня о таком, скажем так, прикладном размещении капитала не думал, но тут же схватился за идею и через год имел в центре Москвы прекрасное здание, в котором, как пирожки в голодовку, расхватали буквально за несколько дней площади в аренду под офисы. Ну и поучаствовал в очередном проекте, предложенном отцом Михаила – Андреем Львовичем, и снова в Чехии. Дружинин в той стране серьезные дела уже делал, имея в друзьях тамошних чиновников высоких и, главное, нужных рангов.

В девяносто восьмом повезло Казарину здорово – как раз срок оплаты аренды пришел, Даниил по договорам ее в иностранной валюте получал, капитал в Чешском проекте работает, строительство в разгаре, площади хорошо продаются уже на этом этапе и, что самое обнадеживающее, в основном европейцы покупают будущие застройки, а не русские бизнесмены. А буквально через три недели – дефолт!

Многие приплыли, а он взял Риту, и укатили они вдвоем на море, назло тому самому дефолту.

Через месяцев девять Даниил получил практически всю прибыль с чешской недвижимости и нашел другой интересный проект, правда, рисковый – в том смысле, что прибить могли конкуренты запросто. Но зато знатный и интересный.

Так и пошел расти финансово, и знания-умения накапливал Даниил Казарин, бывший акробат и рухнувшая надежда целой династии.

И так, чтобы напомнить, на минуточку, продолжал при этом учиться на очном отделении тяжелейшего технического вуза и достойно учился, всерьез – с чертежами, с расчетами курсовых, с экзаменами в полный рост, без поблажек. Еще и подумывал параллельно пойти на факультет биомедицинской техники, так интересно вдруг стало ему это направление, в память, что ли, о инвалидной коляске на моторчике дяди Влада.

Окончил университет и подал-таки документы на биомед, взяли сразу на третий курс – ну, интересно это дело ему, вот захотелось, и все! Энергии полно, девать некуда, идей еще больше, жить взахлеб научился, спать часа по три в сутки.

А тут Ритуля надоумила:

– Даня, у тебя бизнес растет, капитал крупный крутится, а ты все как в игрушки играешь, какие-то бухгалтера разовые, консультации с экономистами непонятными. Пора тебе собственный офис серьезный завести, бухгалтера нанять, экономиста толкового, раз ты с деньгами дело имеешь, секретаря, в конце концов.

– Слушай, Ритуль, а ты права, – осенило Казарина.

– Есть один человек, за которого я могу стопудово поручиться, – с самым серьезным видом сообщила тетушка.

– Так ты эту идею из-за него выдвинула, что ли? – усмехнулся племянничек.

– Нет. Но, когда об этом думала, сразу его вспомнила, – честно призналась Ритуля и пояснила свою мысль: – Он классный бухгалтер и хорошо сейчас зарабатывает.

– И кто такой? Почему не знаю?

– Зовут его Константин, – сообщила она, – Константин Иванович Бальдин. Мы учились в одном институте, на разных факультетах и потоках. Он старше меня на три года. И у него протез вместо левой руки, в подростковом возрасте с друзьями нашли на стройке оставшийся с войны снаряд, ну он и рванул, одного мальчика убило, а Костю и его друга покалечило. Костя очень хороший человек и очень умный и вообще мужик настоящий, мы с ним дружили.

– Что ж не полюбились? – поинтересовался Даня.

– Полюбились. Но потом расстались, у него проблемы в семье возникли, что-то с мамой, она болела, и он, весь такой благородный, мне отставку дал: мол, и сам я калека, и мама тяжелая, а ты молодая, красивая… А-а! – Она махнула безнадежно рукой. – Мама умерла, он один остался, я одна. Ладно, чего уж об этом. Прошло все. Главное, что я за него поручусь железно.

Так появился у Даниила Константин Иванович, иначе его Казарин долгое время называть не мог – уж больно серьезным всегда был этот Бальдин. Он же и предложил Казарину кандидатуру знатного экономиста.

А тут как-то объявился Мишка Дружинин и с ходу попросился на роль первого зама и коммерческого директора, за что он обещал вывести Казарина на первоклассный, просто «шоколадный» проект. Должность первого зама Дружинин получил, а за предложенный проект Казарин не взялся – тот сильно подванивал криминалом, и Даниил участвовать в нем не стал, другой нашел, из числа тех, что ему к тому времени уже предлагали в избытке.

Ну а дальше интересные и большие проекты и дела стали возникать один за другим, и Китай в том числе, благодаря которому Казарин и встретился с Надеждой.

А потом то лето…

Он замолчал, поднял бутылку, почти полную, вопросительным жестом предложил Наде выпить, она кивнула, соглашаясь.

Нога. Да. Надя помнила про его ногу, посеченную шрамами, помнила, как рассматривала ее и сочувственно гладила по этим белесым отметинам, но почему-то тогда не стала расспрашивать о причине травмы, ждала, что Даниил сам расскажет. И даже смотрела несколько раз вполне вопросительно, ожидая пояснения – мол, что это случилось такое с тобой? Но он не рассказал. Тогда.

– А с Победным вы где познакомились? – спросила она, отодвигая неуместные в момент его откровений свои воспоминания.

– Это отдельная история, – усмехнулся Казарин.

Долив в бокалы немного вина, поднял свой, откинулся на спинку кресла и рассказал:

– За год до окончания универа у меня еще ни офиса не было, ни помощников, только собственные мозги, наглость и капитал. Но я тогда борзой мальчик был, ничего не боялся, лез без страха во всякое. Сейчас вспоминаю, думаю, как я с теми понятиями, мизерными знаниями и умениями смог вообще что-то заработать? Все на грани фола и сплошной везухи. В фарт, как в карты, играл. Вот если бы хоть раз кинули или обломился хоть один проект, все, остался бы с голой задницей. – Он сделал еще глоток вина, посмаковал, посмотрел на бокал, покручивая в нем содержимое, перевел взгляд на Надю. – Вот такой весь чистый пацанский нагляк, я и подвалил к Победному на одной деловой тусовке. Он уж в то время был дядечка известный в бизнесе, и дела совсем серьезные закручивал – порты, перевозки, корабли, еще всякое. Задумал он одно рисковое предприятие, в том плане, что претендентов на него имелось много и кое-кто от маргиналов, из деловых. А меня азарт пробил именно на этот его проект.

– Ты что, специально рисковал, играл так или доказывал кому-то что-то? – поинтересовалась Надюха.

– Мне было интересно, а рисковать я с детства привык каждый день, и ужасно мне этого не хватало как воздуха. Но самое главное, ты права, доказывал всем: родителям, клану Архаровых, сверстникам своим и себе в первую очередь, что я чего-то стою, помимо цирка. Много чего стою и могу без него прекрасно обойтись, а еще процветать буду. Поэтому и неугомонный был такой, двигаться постоянно хотелось, драйва, жить в полную силу, учиться всему, побеждать всех.

– А сейчас уже все доказал? – спросила Надя, внимательно его разглядывая.

– Это давно потеряло актуальность. Я очень давно перестал кому бы то ни было что-то доказывать, – посмотрел он ей в глаза, и Надя поняла, о чем говорит Казарин. О том лете, почти одиннадцать лет назад.

– И что Победный? – напомнила она.

– Да, Победный, – вернулся Даниил из какой-то темноты, которая тенью воспоминаний легла на его лицо на несколько мгновений. – Подхожу я к нему совершенно внаглую и прямиком заявляю: слышал, мол, вы тут проектик один затеваете, инвесторов приглашаете, так я вот, инвестор ваш, поучаствовать желаю. А он мне в ответ: мальчик, дело это опасное, могут и ата-та по попке, а могут и бошку отстрелить, типа: шел бы ты. А я спрашиваю, расчеты-то вы верные выложили? Да, подтверждает он. Тогда я ему рассказал историю. Приглашают как-то одного из крутых чешских подрядчиков на нашу стройку, показывают проект, он посмотрел быстренько, все, что надо, ухватил сразу и говорит: «будем строить». Ему так осторожно уточняют: да вы посмотрите внимательней, тут рельеф сложный, придется по нему пробиваться, он отвечает так же спокойно: «будем строить». Тогда ему напоминают о том, о чем уже предупреждали, что опасное это предприятие, конкуренты беспокойные имеются, могут и побить и еще чего похуже устроить, а он так же спокойно отвечает: «будем бздеть и строить». Дима расхохотался от души, хлопнул меня по плечу и взял в дело. С тех пор друг друга знаем.

– И что построили, заработали на том проекте? – допытывалась Надя с большим интересом.

– А то как же? И построили, и денег подняли. Я с ним еще несколько раз сотрудничал.

– А почему ты с ним на «ты» и так дружески, а с женой его на «вы»?

– Когда Победный нас с ней познакомил, я Маше сразу признался, что как вечный студент не могу с профессором на «ты» и запросто. Она посмеялась, но нам так удобней. Она совершенно несветский человек, занята наукой на всю голову, и ей эта тусня деловая как валенок кошке. Вот я и взял над ней некое шефство и на каждом официозе, где мы пересекались, прикрывал. Но то было раньше.

– А знаешь, – посмотрев в окно, задумчиво вдруг заметила Надюха, – в чем-то у нас с тобой похожие отношения с родителями. У меня, правда, все посложней будет. А может, и проще, как посмотреть. – Она перевела взгляд на Казарина, вздохнула и призналась: – Максим Кузьмич не мой папа. Он мой дед, мамин отец. Как только стали открываться границы в девяностом, мой папа начал бредить идеей уехать в Америку. Сделал визу себе и маме, на полгода, и они поехали. Дед к тому времени жил один, бабушка умерла еще до моего рождения. И вторая бабушка моя, папина мама, тоже была вдовой, второй дед умер за год до их отъезда. Меня родители оставили с папиной мамой. Я хоть и маленькая совсем была, но помню, как плохо мне с ней жилось, она про меня все время забывала – покормить забывала, спать уложить, помыть-переодеть, не говоря уж там, не знаю, сказку почитать да просто поговорить с ребенком. За ней постоянно ухаживали какие-то мужчины, и она ими сильно увлекалась. Один раз забыла меня на детской площадке, и я там несколько часов просидела до самого позднего вечера. Соседка меня заметила, к себе привела и деду позвонила. Он примчался, устроил бабушке страшный разгон и забрал меня к себе. Родители так и работали в Америке, отец подал документы в лотерею на гринкарту и выиграл. Родители вернулись на несколько недель, оформляли какие-то документы, все что-то делали, суетились, решали какие-то вопросы. Меня даже у деда не забрали на это время. А потом мама мне сказала, что они уедут далеко, и я им пока там не нужна, а как только они устроятся, то сразу меня заберут.

Надя замолчала и все смотрела в окно, словно в свое странное детство.

– Так и сказала: что я им не нужна, – вздохнула. Отвернулась от окна и улыбнулась Казарину легкой, немного печальной улыбкой. – Но дед не дал им просто так уехать. Заставил оформить на него полное опекунство надо мной. Мне было пять лет, и после их отъезда я просыпалась каждую ночь и плакала от ужаса, мне казалось, что меня снова где-то забыли и бросили, и я не нужна никому. Дед прибегал, успокаивал, укачивал меня и всегда ночевал только дома, чтобы я знала, что он рядом. Он постоянно повторял мне, что я самая нужная ему и самая любимая девочка на свете. А потом, как-то в один момент я успокоилась, уверилась в своей нужности, стала называть деда папой, и жизнь наша наладилась. Во все свои деловые поездки, командировки и отпуска он ездил только со мной – школа, не школа, главное, чтобы мы не расставались. Вот так. А ему сорок четыре только исполнилось, когда он меня забрал, и я ведь только десять лет назад, когда он Риву встретил, осознала, что из-за меня дед отказался от личной жизни, будучи совсем молодым мужчиной.

– Не отказался бы, может, и Риву свою не встретил, – философски заметил Казарин. – А что родители твои?

– Они больше не приезжали ни разу. Развелись там в Америке через год, создали другие семьи с американцами, завели других детей. Поначалу еще как-то поддерживали связь, звонили, писали, а лет через пять и это перестали делать. Мне было лет пятнадцать, когда неожиданно позвонила мама. Я сначала не поняла, что за тетка плачет в трубку и прощения просит, а когда дошло, меня аж колотить начало от страха, я вдруг подумала, что она меня у деда забрать собирается. Но она хотела совсем другого, попросила папу помочь, денег дать, у нее там что-то случилось, какой-то развод, неприятности. Дед отправил ей приличную сумму. После этого ни она, ни отец больше не звонили ни разу.

– А у тебя развился комплекс брошенной девочки и обида на родителей, – подсказал ей Казарин.

– Ничего подобного, – активно опровергла Надежда. – Мне было, считай, четыре, когда они первый раз уехали, я ничего особо и не помню. Ну а потом мне так хорошо и интересно жилось с дедом, он всегда находился рядом. Всегда, в любой момент. Он очень меня любит, к тому же у него обалденное чувство юмора, и нам всю жизнь было весело. Наверное, как тебе с Ритой твоей. Говорю же, в чем-то похожие истории. Домработниц и нянек дед нанимал, и я под женским присмотром находилась, не болталась никогда без внимания. Сейчас, когда я сама мама, я думаю, что мне ужасно повезло, что родители свалили в Америку. Вот за это я им точно благодарна. Потому что не протащили меня через свой эгоизм, ограниченность ума и души. Через ругань, разборки и обязательный развод со всеми грязными подробностями. Иногда жизнь странные кульбиты вытворяет. – Надя вздохнула, словно сбросив паутину воспоминаний, и переключилась на Даниила: – Ну а ты с родителями до сих пор не общаешься?

– Многое изменилось, – пришла его очередь задуматься о чем-то непростом. – Мы смогли поговорить и выяснить наше непонимание. Теперь пытаемся восстановить отношения, стараемся, но былой близости пока не получается. Я думаю, может, что-то безвозвратно пропало, сгорело в обоюдном чувстве вины и обиды, а может, просто еще не пришло время для полного примирения.

Он замолчал, думая о своем. Надюша снова посмотрела в окно. Что ж мы все постоянно в окно смотрим, когда задумываемся о чем-то или вспоминаем. Интересно, это какой-то защитный механизм или сам процесс созерцания успокаивает человека, поддерживает? Задумалась она отвлеченно…

– Светает, – сказала Надя тихо, встала и подошла к окну. – Надо хоть немного поспать.

– Да, – поддержал мысль Казарин, поднялся, подошел к ней и остановился рядом. – Во сколько ехать домой планируешь?

– Не знаю, как высплюсь, – повернулась к нему и искренне поблагодарила: – Спасибо тебе. За то, что накормил, и за то, что рассказал о себе.

– И тебе спасибо, – тихо ответил он и вдруг наклонился и поцеловал ее в щеку. – Спи. – Он посмотрел на нее каким-то особым взглядом. – А когда проснешься, позвони, поедем вдвоем.

Даниил больше ничего не сказал, развернулся, прошагал через комнату, вышел и медленно, осторожно прикрыл за собой дверь.

Денек выдался жарким с самого утра. Май уже сдавал окончательно свои позиции решительно наступающему лету, и хоть детские листочки еще зеленели изумрудно, проклюнувшись совсем недавно, подставляя солнышку свои глянцевые бока, и птицы орали абсолютно по-весеннему от любви, радости и молодости, и поддувал порой порывами холодный ветерок, напоминая, что рано сезон отпусков открывать, – лето уже по-хозяйски разворачивалось в отвоеванных владениях, устраиваясь поудобней и кидаясь вот такими денечками.

Они выехали после двенадцати дня. На двух машинах.

Надюха впереди и все поглядывала в зеркало заднего обзора на Казарина, едущего за ней на прокатной машине, и пребывала в странном состоянии, которое наступает, как правило, после сильного стресса – эдакой легкой форме заторможенности и притупленности чувств. Словно организм, защищаясь, оберегает человека, его личность от разрушения, отходя от сильного шока, пытаясь приспособиться к новым обстоятельствам, перезагрузить все внутренние настройки и восстановиться.

Два дня!

Всего лишь два дня назад, еще в пятницу утром она жила совсем другой – привычной, размеренной и распланированной жизнью. Спокойной. Ровной. Устойчивой. Предсказуемой.

И все изменилось в один момент – неминуемо, как стихийное бедствие, как катастрофа, – когда вышел из тумана этот мужчина и не пожелал пройти мимо!

– Вышел ежик из тумана… – тихо проговорила Надюха, очередной раз бросив взгляд в зеркало на едущую сзади машину, – …вынул ножик из кармана…

За два дня она узнала про отца своего ребенка больше, чем за все эти одиннадцать лет! Она узнала про себя больше, чем могла за все эти годы.

– Буду резать, буду бить… – объезжая колдобину, продолжила Надежда считалку.

Сегодня утром, проснувшись и посмотрев на столик с остатками их ночного застолья, наполовину полную бутылку, бокалы с недопитым вином, вспомнила поцелуй, который словно обжег ее, оставляя надолго ощущение его мужских губ на коже. И со всей ясностью и четкостью вдруг осознала, что господин Казарин Даниил Антонович не исчезнет из ее жизни. Не пропадет, не сгинет и не растворится, так же неожиданно в тумане, как и появился. И что-то ему от нее нужно! И нужно было еще до того, как он узнал про Глашу. Ведь зачем-то он искал ее и приехал к ним в хозяйство, а потом не поленился и поехал дальше в соседний городок и даже пошел на концерт…

И это поразило Надюху так сильно, что вот на этом самом открытии ее заклинило, и врубился на полную катушку защитный механизм организма, притушив все чувства и эмоции, решив оградить ее от очередного стресса.

– С кем останешься дружить? – закончила она считалку, снова кинув взгляд в зеркало.

Даниил смотрел на Надину машину, двигающуюся впереди, и думал, как лучше объяснить и растолковать Наде, что он, пусть и благодаря чудесному, невероятному случаю, но снова появился в ее жизни и никуда теперь из этой жизни не собирается деваться.

Весь вчерашний день он находится в шоке.

В таком настоящем, крутом шоке! У него перед глазами все повторялась и повторялась картинка: девочка Глафира делает мостик, выходит из него в кувырок и выскакивает на авансцену, раскинув руки в приветствии зрителям, и как обрывается все внутри от понимания, что это его дитя!

Его дочь! Его! Родная! Дочь!

Он только об этом весь день и думал – занимался делами, общался, двигался – и думал только об этом. А потом увидел Надюху в этом ее золотисто-янтарном платье, и снова перевернулось все внутри, в который раз за эти два дня.

Два дня! Всего два дня, и его жизнь изменилась абсолютно!

Бывают, конечно, и позаковыристей выкрутасы судьбы, ему ли не знать, но то, что эта женщина так неожиданно нашлась, и новость, что у него, оказывается, есть дочь…

Это… Казарин не мог найти такого определения, которое бы передало все, что он испытывал и чувствовал эти два дня.

Надя ушла тогда с террасы настолько элегантно, что он глаз не мог отвести – поднялась грациозно с дивана, плавным жестом руки сняла пиджак, кинула его на сиденье и пошла неспешной величественной походкой, мимоходом оставив бокал на подоконнике окна. А шелковое платье обтекало, гладило ее фигуру, как погибающий от любви любовник – и Казарин все смотрел вслед, даже когда за девушкой тихо закрылась дверь, ему казалась, что снова и снова движется ее фантом к выходу, доканывая в нем все мужские инстинкты.

Он ушел следом за ней с праздника, ему хотелось подумать в одиночестве и тишине. Одиночества Даниил получил сколько угодно, а вот с тишиной вышел большой напряг – праздник гулялся с размахом и большим весельем. Впрочем, это почти не помешало Казарину думать. Он не мог заснуть, вышел на балкон, постоял, опираясь на перила, а потом сел в плетеное кресло, смотрел в темноту и думал, думал… Вспоминал все с того момента, когда обрисовался сквозь туман стройный женский силуэт, и как Даниил вышел из белесой субстанции в просвет на тропинке, кивнул незнакомке и улыбнулся, мгновенно отметив про себя ее привлекательную внешность, и как в следующую секунду его ударило узнавание…

И вдруг слишком громко для полной ночной тишины пропиликал сигнал сообщения, пришедшего на его телефон. Даниил достал смартфон из кармана пиджака, увидел, от кого оно пришло, прочитал, и в этот момент неожиданно ясно, как снизошедшее озарение, он осознал и понял все…

– А почему вы обращаетесь ко мне на «вы»? – спросила Глашка.

Они сидели за большим круглым семейным столом в гостиной за условным обедом, поскольку для обеда было еще рановато по городским меркам и в самый раз по сельским.

Девочка еле сдерживалась, чтобы не завалить Казарина вопросами и не потребовать его единоличного внимания только ей – ведь обещал же про цирк рассказать! Но ребенка остудили, напомнив о хороших манерах и о том, что Даниил Антонович гость в их доме, его надо угостить и принять как подобает, а потом уж расспрашивать. Но удержаться она все равно не могла. Ну не могла!

– Так я выражаю свое уважение к малознакомому человеку.

– Но я же ребенок, – напомнила она.

– Это не значит, что вам не надо выказывать уважение. Так принято у воспитанных людей, к которым я иногда отношу и себя, – пояснял Казарин.

– Понятно, – кивнула Глафира. – Значит, я до сих пор встречалась с не очень воспитанными людьми. Никто из взрослых еще ни разу не называл меня на «вы». А когда вам можно уже будет ко мне на «ты» обращаться?

– Когда вы мне это позволите, тем самым показывая, что принимаете мою дружбу и расположены ко мне дружески в ответ, – с серьезным видом, но явно сдерживая улыбку, объяснял Казарин правила этикета.

– Ой! – обрадовалась девочка. – Я к вам очень расположена и очень дружески! Давайте уже на «ты».

– Хорошо, – кивнул Даниил и, не удержавшись, усмехнулся.

– А скажите, это трудно стать настоящим акробатом? – закончилось окончательно и бесповоротно все возможное терпение у Глашки.

– Трудно, – подтвердил Казарин и спросил неожиданно: – А что ты знаешь о цирке?

– Ну… – задумалась она. – Много, наверное.

– Ну, например, с чего все началось: что во всех цирках мира арена, она же манеж, одного размера и устройства ты знаешь?

– Не-ет, – удивилась девочка и тут же спросила: – Какого?

– Сорок два фута в диаметре, или тринадцать метров, – уведомил Казарин.

– А почему? – завороженно допытывалась она.

– Ну вот, – усмехнулся Казарин, – а говоришь, что знаешь о цирке многое.

– Я знаю! – уверила его Глашуня и состроила рожицу, сообразив, о чем он спрашивает. – Ну, не совсем все, разумеется, но много.

– А действительно, Даниил, почему арены одинакового размера? – спросил с любопытством Максим Кузьмич.

– Это мировая история цирка, – принялся пояснять Казарин. – Такие размеры продиктованы профессиональной необходимостью. Дело в том, что современный цирк зарождался в девятнадцатом веке с конной вольтижировки и акробатики – попросту говоря, с выступления артистов на лошадях. А для акробатических трюков на спине у лошади требовалось, чтобы она всегда находилась под одним углом к центру манежа. И этого можно добиться, только поддерживая определенную скорость лошади при определенном диаметре манежа. Это очень непростое, красивое, тонкое искусство. Кстати, и барьер, окружающий манеж, тоже во всех цирках имеет определенный размер и такую высоту, чтобы лошадь среднего роста могла положить на него копыта передних ног и продолжать передвигаться задними по арене.

– Здорово! – завороженно глядя на гостя, восхитилась Глашка.

– И таких интересных, а порой совсем загадочных фактов про цирк очень много, – улыбался ей Даниил. – Если тебя увлекает это искусство, то, может, стоит начать с изучения его истории? – и добавил: – Хотя мостик и реприза у тебя уже получаются прекрасно.

– Какая реприза? – подивилась девочка незнакомому слову.

– Ну вот, – рассмеялся Даниил. – Значит, все-таки начинать придется с истории, – и пояснил: – Репризой в цирке называют окончание выступления. Когда артист раскланивается с публикой и приветствует ее, раскидывая руки в стороны, как бы посвящая и отдавая ей свое мастерство.

– Здорово! – еще раз, но серьезно повторила Глашка и спросила почти строго: – Все, мы закончили обедать? И я теперь могу поговорить с Даниилом Антоновичем?

– А мы тоже хотим его послушать, – сказала весело Рива, – он так интересно и увлекательно рассказывает.

– Нет, – отказала в приятной беседе взрослым Глашка. – Вы с ним и потом поговорите, а у меня много вопросов. И еще, – повернулась она к Казарину, – вы мне можете показать упражнения? Или вот вы говорили, что я сальто не докручиваю, можете показать, как правильно. А еще вы говорили про поддержку…

– Глаша! – остановила дочь Надя.

– Все правильно, Глаш, – поддержал девочку Казарин, – куй железо, как говорится, пока не пропало, – и обратился к взрослым за столом: – Спасибо большое, все было необыкновенно вкусно.

– Пожалуйста, – ответила за всех радушно Рива. – Вы очень благодарный едок, Даниил. Нахваливаете от души, так, что хозяйкам приятно.

– Но это на самом деле было потрясающе вкусно, – повторился он и поинтересовался: – Есть ли где-нибудь место, площадка, подходящая для тренировок? Я бы показал Глаше, как правильно нужно делать некоторые элементы.

– На заднем дворе большая площадка с травяным покрытием. Подойдет? – предложила Надя.

– Посмотрим, – поднялся из-за стола Казарин.

– Я покажу! – тут же подскочила Глашка.

Обежала стол, ухватила Казарина за руку и потащила за собой, что-то по ходу уже рассказывая нетерпеливо, возбужденно. Так и утащила из дома, и вскоре послышались их громкие голоса за окном.

– Интересный человек, – признался Максим Кузьмич, посмотрев на Надю. – Я представлял его иным по твоим рассказам и по тому, что прочитал и слышал о нем.

– Раньше он был другим, – задумчиво покачала она головой. – Прошло очень много времени, и обстоятельства, жизнь изменились. Да и все мы.

– А мне он понравился, – решительно заявила Рива.

– Он так на всех женщин действует, – рассмеялась Надя, – очаровывает.

– Но-но! – предупредил наигранно Максим Кузьмич и, обняв жену за плечи, притянул к себе и поцеловал в висок.

– Я имею в виду, как личность понравился, – рассмеялась Рива, глядя на мужа снизу вверх таким особым взглядом, который только на двоих.

– Как личность… – повторила за ней автоматически Надюха, глубоко задумавшись.

– Ты чего-то опасаешься? – насторожился Максим Кузьмич.

– Себя, пап, – честно призналась она. – Я боюсь, что могу быть необъективна, лелеять какие-то застарелые обиды, стремиться что-то доказать, наказать. И хоть я не чувствую в душе и памяти ничего этого, но вдруг оно где-то там засело и вылезет. Я очень боюсь принять неверное решение, а ведь решается вообще-то судьба Глаши.

– И твоя, – напомнил дед.

– Пойдем пройдемся, – предложил часа через два Казарин Наде, наблюдавшей за их занятиями с Глашей. – Я показал некоторые упражнения, теперь Глаше надо их повторять и закрепить, – и усмехнулся. – Это надолго, она очень упорная девочка, но часа через два ее все же следует остановить.

– Я предупрежу папу и Риву, – кивнула, соглашаясь Надя и спросила вроде как без особой заинтересованности: – А тебе не нужно возвращаться в пансионат?

– Нет, – ответил Казарин и спросил: – У вас в округе есть какое-нибудь особое место, которое тебе больше всего нравится, где ты любишь бывать?

– Есть одно очень красивое место, – не сразу ответила Надюха, внимательно рассматривая выражение его лица. – Оно находится на самой высокой точке, над рекой, и там растет большая сосна, очень старая, а вид оттуда на окрестности открывается потрясающий. Излюбленное место нашей молодежи, но туда лучше подъехать на машине, слишком далеко добираться. Хочешь посмотреть?

– Поехали, – взяв ее под локоть, решительно распорядился Казарин.

Проселочная дорога шла по кромке большого поля, за ним через молодой березовый подлесочек изумрудно-зеленый от недавно вылупившейся листвы, дальше на широкий луг, заходила по краю в серьезный хвойный лес и обрывалась метрах в пятидесяти от стоящей на горе одинокой, горделивой сосны. Она казалась королевой, в царственном одиночестве осматривающей свои владения. Надежда припарковалась у трех небольших сосенок на обочине, они с Даниилом вышли из машины. Посмотрев наверх, на эту одинокую хвойную королеву, Казарин поделился впечатлением:

– Величественное дерево.

– Подожди, ты еще увидишь, какой вид оттуда открывается, – пообещала Надя и, взглянув на небо, заметила. – Дождь скоро будет. Давай поторопимся.

Чернющая туча закрывала полнеба, грозная, обещавшая вскоре пролиться майским мощным дождем, она недовольно перекатывалась, раздувалась, смещалась, собирая и накапливая силу.

– А где паломники? – полюбопытствовал Казарин. – То есть молодое поколение любителей природы и видов?

– Смотрят американский кинематографический фильм в нашем новом кинотеатре, – пояснила Надя.

– О как! – подивился Казарин. – Какой, однако, в вашем селе культурный народ: на концерты ходят, кинематографические фильмы смотрят.

– Движемся в ногу со временем и боремся за то, чтобы молодежь оставалась на селе, – объяснила Надюха и махнула рукой вперед. – Ну, идем?

Да-а-а! Вид потрясал своим величием!

Вот она, Россия – река, леса, поля-поля, луга! До горизонта красота-а, простор!

Стояли молча, смотрели. Парило.

Стало не просто жарко, а душно, ветер налетал сильными порывами, подхватил и растрепал наскоро скрепленные ненадежной заколкой волосы Надежды, задирал подол ее широкой юбки. Отступил, обманчиво затих и рванул с другой стороны, закинув большую прядь волос Наде на лицо.

Казарин повернулся к девушке, взял в руку, подержал, потер задумчиво между пальцами игривый локон, рассматривая, затем подвинулся совсем близко к Надежде, медленно заправил эту прядь ей за ушко и провел пальцами вниз по скуле, отчего у нее по шее вниз к заколотившемуся сердцу побежали обжигающие мурашки. А Казарин приподнял за подбородок ее лицо, заглянул в глаза и уведомил тихим, наполненным обещанием, потрясающим эротическим голосом:

– Ты должна знать, что я никуда теперь не уйду из твоей жизни.

– Я понимаю, – так же тихо ответила она, встречая его взгляд. – Глаша твоя дочь, и ты имеешь право…

– Тшь-шь, – прижал он палец к ее губам, останавливая слова. – Не из-за Глаши. – Даниил смотрел и смотрел в Надины глаза, словно завораживал, и что-то такое пугающее и прекрасное светилось в глубине ее зрачков. Он провел, еле касаясь пальцами, по ее щеке и тихим, наполненным чувством голосом признался: – Одиннадцать лет прошло, а я все помню. Каждый день, проведенный с тобой. Кожу твою, запах твой, руки твои, улыбку, голос и смех. Мое тело тебя помнит все эти годы, и те оргазмы, которые я испытывал только с тобой. Ни до тебя, ни после ни с одной женщиной я не переживал такого. И есть еще нечто гораздо большее, что я должен рассказать тебе и что связывает нас…

Он медленно наклонил голову, не отводя взгляда от ее глаз, и поцеловал…

Это был поцелуй всей ее жизни!

Поцелуй всей жизни Надежды Петровой! Всех лет без этого мужчины, всей мудрости, накопленной после него, – поцелуй совсем другой женщины, чем та прошлая, молоденькая Надюшка.

Он не спешил и не усиливал напор – медленно, предельно чувственно целовал ее, словно пил сладкий нектар, дарующий жизнь, – возвращая к сегодняшней реальной жизни их обоих. У нее подкашивались ноги, дрожало все внутри, наливаясь какой-то огненной субстанцией, и казалось, что душа поднимается и рвется куда-то вверх…

Даниил медленно отстранился, всмотрелся в выражение ее лица, и глаза у него посверкивали, плавились топленым шоколадом от желания. Он протянул руки, ухватил за края Надину футболку, остановился на пару секунд, спрашивая взглядом последнего разрешения, и потянул вверх. Сдернул, кинул куда-то на землю, медленно завел руки за спину девушки, расстегнул и снял бюстгальтер, уронил его на землю. Стоял и смотрел на ее великолепную грудь.

И под его восторженным взглядом она вдруг почувствовала, как вырывается из нее какой-то прямо огненный вихрь так долго сдерживаемой, постоянно контролируемой ею страсти – так она боялась и не хотела показать ему свое влечение с момента их странной встречи! Так держала себя, держала, справлялась же! И вот все! Все! И все до лампочки и не имеет значения! Никакого!

И она шагнула к нему, обвила руками и прижалась! И тут они понеслись! Целуясь страстно, неистово, стонали, торопились, срывая друг с друга одежду – и вдруг снова все остановилось!

Даниил шагнул назад, оставляя Надю одну, и потрясенным, восхищенным взглядом рассматривал ее обнаженное тело. А потом вернулся опустился на одно колено, провел рукой по ее телу от шеи, по груди, вниз по животу, наклонил голову и поцеловал нежно ее живот…

– Ты великолепна, – прошептал Казарин с таким благоговением, что на глаза ее вдруг навернулись слезы. – Ты стала еще прекрасней.

Она взяла двумя ладошками его голову, подняла вверх, склонилась и прошептала:

– Ты стал еще прекрасней.

И поцеловала его, как благословение давала.

И в этот момент первые тяжелые, крупные, как небесные слезы, капли дождя упали на них. А Надюха вдруг подумала, что, наверное, эти капли сразу же испаряются, исходя паром, на их раскаленных телах.

Это последнее, о чем она могла еще думать…

Казарин схватил ее на руки, опустил на землю, на брошенную юбку, условно можно считать, что расстеленную, – и они целовались, целовались, ласкали друг друга и все смотрели, смотрели в глаза, словно тайну какую постигали…

И в тот момент, когда он вошел в нее, на них рухнул тяжелой стеной ливень, словно река Иордан, в которой крестился Иисус, – начало и конец всех рек мира, – обрушила на этих двоих свои благословенные воды…

И Даниил брал ее неистово, в унисон с разбушевавшейся водной стихией, лупившей по его телу упругими струями, как маленькими плетьми, и, опираясь на локти, держал в ладонях Надину голову и целовал ее мокрое лицо, ставшее соленым от слез восторга, и они поднимались все выше и выше, и туда за душами стремились их тела…

Даниил поднял голову с Надиного плеча, посмотрел в лицо, поцеловал коротким нежным поцелуем, Надюха открыла глаза и тут же закрыла от лившейся на них воды.

– Надо выбираться отсюда, – сказал весело Казарин, – а то дорогу совсем размоет и затопит.

Быстро поднялся и, подхватив под локти, помог подняться Надежде.

– Придется одеться в мокрое, – осмотрелся он вокруг сквозь стену воды.

Ливень лупил серьезно, вдалеке вдруг сверкнула молния, загрохотал гром. А Надюха наблюдала за действиями мужчины, торопливо собиравшего разбросанные вещи с земли, и все откидывала непослушную мокрую прядь падающую и падающую ей на лицо.

– Надь, ты что замерла? – весело прокричал Казарин. – Давай в машину! Замерзнешь же!

И она как будто очнулась, бросилась собирать оставшиеся вещи. Он натянул мокрые ботинки на босу ногу, скомкав, подхватил одежду в одну руку, второй обхватил Надю за талию, придерживая на скользком спуске с горы. Скользя по размокшей земле, они кое-как спустились и побежали к машине. Надюшка принялась долго, неуклюже копошиться, пытаясь достать ключи из кармана юбки. Пойди найди ключи в мокрой грязной юбке под лупящими, как ненормальные, струями дождя, особенно если у тебя руки трясутся! Но Казарин, оценив ситуацию, быстро забрал у дамы юбку, сразу же нашел и достал ключи, открыл дверцу, втолкнул Надюшку на заднее сиденье, закинул на пол мокрые вещи и быстренько забрался сам.

– Ну что, – весело поинтересовался он, – потоп?

– Стихия! – кивнула она.

– Придется как-то натянуть все это на себя, – посмотрел Даниил с сомнением и легкой формой отвращения на вещи под ногами.

– У меня в багажнике сумка со спортивной одеждой и полотенцем большим, я обычно по воскресеньям в бассейн езжу, – вспомнила вдруг Надюха и предложила: – Тебе полотенце, мне одежда.

– Отлично! – порадовался Казарин, быстренько поцеловал ее в губы и, распахнув дверцу, рванул к багажнику.

Ему понадобилось всего несколько секунд на всю операцию: раз – выскочил, два-три – открыл багажник, четыре-пять – схватил сумку, шесть-семь – закрыл багажник, восемь-девять – заскочил обратно в салон машины. Десять – захлопнул дверцу! Может, и больше, но Надюхе он казался самым стремительным, самым… в общем, самым, и все!

– Ты очень-очень быстрый, ковбой, – улыбнулась она ему особой улыбкой, которой улыбаются женщины тем самым мужчинам после…

Казарин кивнул – а то! Хороший я такой ковбой. Он настоял, что сначала надо вытереть полотенцем Надюху и ее волосы, предварительно отжав воду, потом уж вытерся сам и обернулся полотенцем вокруг талии. Помог одеться своей женщине и в том же приподнятом боевом и веселом настроении поинтересовался:

– Ну что, поехали?

– Я не могу, – вдруг потрясенным шепотом призналась она.

– Что случилось? – забеспокоился Даниил.

– У меня внутри до сих пор все дрожит, – прошептала Надюха, отчего-то смутившись.

– Хорошо, – порадовался Казарин, прижал ее к себе, поцеловал в волосы и повторил: – Хорошо. Там у нас все было фантастически, – и перешел на убойный сексуальный шепот: – Ты невероятная женщина.

– Надо ехать, – смутилась еще больше она, меняя тему.

– Да, – прошептал он, поцеловал ее и снова вернулся к бодрому, громкому оптимизму: – Значит, поведу я!

И перелез на водительское сиденье так ловко, что Надюха только вздохнула, сразу же вспомнив об одаренной дочери.

С проселочной, раскисшей как-то сразу дороги они выбрались с большим трудом и только благодаря тому, что Казарин оказался классным водителем. Вела бы машину Надя, застряли бы однозначно, без каких-либо вариантов. Понервничать пришлось несколько раз вполне серьезно. Но мужчина оставался сосредоточенным, спокойным и просто делал то, что требовалось, без паники и проявлений какой бы то ни было нервозности.

Так что на асфальтированную дорогу выбрались по крышу в грязи и с неким потрясыванием ручек у Надюхи – но выбрались. В тот момент, когда, разбрасывая комья налипшей жирной грязи с колес, чуть забуксовав, машина выбиралась на асфальт, запел телефон в сумке у Надежды.

– Да! – ответила она Максиму Кузьмичу.

– Под дождь попали? – спросил он.

– Еще как, пап! – весело отрапортовала Надя. – Промокли напрочь!

– Вы на грунтовке? – обеспокоился дед.

– Уже нет, – радовалась жизни она. – Вот только что Даниил Антонович нас героически вывез на трассу!

– Ну, слава богу, а то беспокоиться начал, – перевел дыхание дед. – Дождина-то нешуточный, стихия чистая!

– Па! – встретившись взглядом в зеркале заднего обзора с веселыми шоколадными глазами, попросила Надя. – Ты там баню затопи, а то нам погреться надо.

– Да уж давно запустил! – успокоил Максим Кузьмич. – Как увидал тучу, к вам потянувшуюся, так сразу и наладил. Подумал, а вдруг промокнут, красоты природные обхаживая или застрянут на проселке так, что вытаскивать придется.

– Здорово! Па, ты гений! – порадовалась Надюха.

– Да, Нюшенька, – вспомнил что-то еще дед, – девочки вам там самовар-чаек организовали, ну и закусочки всякие к нему, так что парьтесь от души, грейтесь, отдыхайте, никто мешать не будет.

– Я уже говорила, что ты гений? – улыбалась счастливо Надя.

– Сегодня пару раз, – усмехнулся он и перераспределил чрезмерную похвалу внучки. – Это все девочки, Рива с Ольгой с закусками-едой придумали.

– Ну и что там такого гениального Максим Кузьмич организовал? – полюбопытствовал Казарин, поглядывая на Надю в зеркало, когда она закончила разговор и убрала телефон в сумку.

– Уже затопил нам баню, а Рива с Ольгой самовар поставили и еды всякой натаскали, – и объяснила: – Ольга – это наша помощница по хозяйству, сегодня выходной у нее, но она дома сидеть не любит, ей у нас больше нравится, говорит, с нами веселей.

– Баня – это классная идея, – поддержал инициативу Казарин. – Прогреться нам точно не помешает. Куда надо ехать, я что-то не заметил у вас на участке бани?

– Она в дальнем конце за соснами стоит, ее от центрального входа не видно, – пояснила Надя и усмехнулась: – И это не совсем простая баня.

Банный комплекс целиком и полностью являлся детищем Ривы. Еще до свадьбы с Максимом Кузьмичом выяснилось, что она заядлая банщица. Можно сказать, профессионал банной культуры. Надя же с дедом это дело хоть и уважали, но тогда еще не фанатели особо. Вот Рива и взялась их просвещать и приобщать, причем всерьез так взялась.

Первым делом она объявила, что надо построить не просто баню, а что-то типа спа-комплекса, аргументируя столь крутую заявку тем, что и сами они с удовольствием станут им пользоваться, но надо не забывать и о многочисленных гостях. Дело в том, что к ним постоянно кто-то приезжал – деловые партнеры, которыми обзаводился Максим Кузьмич на новом месте, быстро переходили в разряд друзей, да не одни, а, как водится, с семьями; и старые друзья с Дальнего Востока; и китайцы, бывшие партнеры, теперь и здесь налаживали дела с Максимом Кузьмичом. А Рива привела за собой в виде приданого не только своих родственников и друзей с их семьями, но и бывших коллег и кое-кого из вышестоящих чиновников. Словом, гости практически не переводились в их доме.

Ну и как без бани? Без вариантов – никак!

А если гостей бывает по пятнадцать-двадцать человек за раз, и все хотят одновременно и париться, и общаться, и за столом сидеть? Вот и получился современный комплекс: баня, сауна и хамам турецкий, бочка-купель, в которую, в зависимости от настроения и пожеланий, то ледяную воду наливали, даже снег со льдом кидали, то травяные лечебные настои, бассейн глубокий, массажная комната с креслами, аппаратами всякими, несколько душевых, просторный предбанник со шкафами разного назначения и гостиная комната с огромным столом со столешницей из цельного дерева, за которым помещалось до тридцати человек.

А еще второй этаж, где под скошенной крышей разместились две гостевые комнаты и под самым скатом на небольшой подиум уложили большой мягкий матрац и накидали подушек разных. Обозначив это местом релаксации – прямо над головой, в крыше, расположилось большое окно, через которое открывался вид на верхушки деревьев и бескрайнее небо.

Надюха с Глашкой этот укромный уголок любили больше всего и частенько прямо там и засыпали под доносившийся снизу гомон голосов большой, веселой компании, бубнящий фоном телевизор и восторженные визги ныряющих в ледяную купель или сугроб на улице. Обнимались, укутавшись пледом после жаркой парилочки, чистенькие, разморенные, и смотрели на звезды, постепенно погружаясь в добрый сон.

Дождь все еще упрямо лил, но уже потеряв стихийную мощь и постепенно затихая, сдаваясь, когда Надя с Даниилом подъехали к самому комплексу и, прихватив мокрое шмотье с пола машины, забежали внутрь.

Подолгу сидели в парилке, выскакивали по очереди – Надюха быстрей сдавалась, Казарин же парился с удовольствием, да еще поддавал и выходил под душ разгоряченный до красноты.

Он перехватил Надю, когда она выходила очередной раз из душа после парилки, обнял, прижал к себе крепко, приподнял, оторвав от пола, и зацеловал, зацеловал до волшебства, до головокружения… отнес на диван в гостиную, и это было так… – как давно и несбыточно мечталось годами. И в то же время прекрасней, чем Надюша могла представить. У нее все звенело и дрожало внутри, наворачиваясь на глаза слезами…

А когда они после, укутавшись в уютные большие банные халаты расположившись на огромном удобном диване за столом, пили чай с закусочками «на зубок к душистому», как их называла Ольга, выставляя на стол угощений всяких не на заявленный зубок, а на объедение беспардонное, Казарин с каким-то сделавшимся вдруг странно серьезным выражением лица неожиданно спросил:

– Как это было, Надь, когда ты узнала, что ждешь ребенка?

– В каком смысле как было? – не поняла она вопроса.

– Ты испугалась? – пояснил он с тем же странным выражением лица. – Решала оставить или нет? Боялась? Что вообще думала делать?

А она усмехнулась, вдруг так ярко и детально вспомнив, как это было.

– Но как это могло случиться?! – абсолютно честно недоумевала Надюха.

– Традиционный вопрос для женщин нашей семьи, – усмехнулся Максим Кузьмич. – То же самое спросила твоя бабушка, узнав, что беременна в семнадцать лет, и твоя мама, узнав о том же в девятнадцать. Теперь и ты в восемнадцать. Соблюла традицию, можно сказать.

– Нет, ну как же… – тупила от растерянности девочка Надя.

Она точно помнила, что Казарин всегда пользовался презервативами, кроме только двух раз – там на морозной, залитой солнцем террасе заимки и на столе в кухне у распахнутого холодильника. Ах да! Еще раз в своем кабинете на работе…

Хватило-о-о… по всей видимости. У-пол-не!

– И что теперь? – спросила Надюха у единственного человека в ее жизни, который знал ответы на все ее вопросы.

А он неожиданно строго и недовольно спросил в ответ:

– Ты о чем, Нюша?

– Ну как о чем? – снова не поняла его она и разъяснила: – Как мне с ребенком-то учиться?

– А не про что другое? – уточнил на всякий случай еще раз дед.

– Ты про… – дошло наконец до девочки Нади, и она аж задохнулась от такого предположения, – …да ты что? Да ни за что бы, это же ребеночек мой! – И от испуга, прижала ладошки к губам.

– Ну вот и слава богу, – порадовался Максим Кузьмич, шагнул к ней, спрятал в своих надежных объятиях, прижав к груди. – Вот и хорошо, – поцеловал в макушку и успокоил: – А что учиться? Год учебный закончишь, академку на год возьмем, а там поглядим, как дальше будет.

А дальше все сложилось, как доченька Глашка определила.

Родилась она в октябре, почти год они счастливо и дружно прожили в хозяйстве под присмотром деда, Ривы и Ольги. К сентябрю, когда начинался следующий учебный год, выяснилось, что расставаться с ребенком Надя не может ни физически, поскольку до сих пор кормила девочку грудью, ни морально, потому что даже представлять себе такой вариант не собиралась.

– Нет так нет, – как всегда спокойно и рассудительно решил Максим Кузьмич.

Какое же это великое счастье, что у Нади такой дед! Это же не просто какой-то дед – человечище, настоящий мужчина! Это…

Говорят, и даже уже ученые доказали этот факт, – что, если у вас хорошие дети выросли, значит, вам сильно повезло, и все! Никакое прекрасное воспитание и все ваши старания не могут ничего дать, если не повезет и дети родятся трудными, неуправляемыми с ужасным характером или изначально сволочными. Вот хоть об стенку бейтесь – не повезло, и все! Но знайте, если у вас замечательные родители и прекрасное детство, то это тоже значит, что вам сильно повезло! Как и в ситуации с детьми. Это обоюдно. Надюха это давно поняла, еще в подростковом возрасте, поняла, что ей невероятно, сказочно повезло с дедом.

Почему и за что? Самые непродуктивные вопросы.

Максим Кузьмич снял для них с Глашкой квартиру в Москве, совсем рядом с Вышкой – везде пешком – за десять минут в институт, а в магазин так и вообще в том же доме. Нашел няню для Глашки, сам отбирал кандидаток и проверял их данные. Прямо пошел в тогда еще милицию, познакомился с каким-то капитаном, договорился, преподнес в виде вознаграждения за помощь несколько коробок с продукцией своего хозяйства и конвертиком небольшим, беленьким таким. И всех дамочек, которые приходили для собеседования по поводу найма на работу няни, этот капитан прогнал по милицейской базе данных и выдал сведения. Хороший дядя.

Так Надюха и училась – утром покормила ребенка, сцедила молоко и на занятия, еще и переводами занималась, но это уже дома, когда Глашку спать укладывала.

Потом Глаша подросла, в садик ребенка устроили.

Ничего трагического и тяжелого. Бывало, Надя ночами не спала – занималась и подрабатывала переводами, а позже и балансы бухгалтерские стала делать для небольших частных фирм. Все старалась деду как-то материально помочь, хоть на жизнь себе с Глашкой заработать, а то ему и так достается. Только он из-за этого постоянно ругался с внучкой – мол, на фига такие жертвы! Он и сам справляется и уж на семью-то зарабатывает! Но Надя знала, как ему сейчас трудно, и сельское хозяйство у нас в стране в те годы переживало не лучшие времена…

Ну ничего же, справилась. Да и не упахивалась она так, чтобы героиней себя чувствовать.

Так и жили, росли. А как Вышку окончила, переехали домой к деду с Ривой.

– Ничего трудного или трагичного, – улыбнулась Казарину Надюха. – У нас все дружно, втроем получалось: и Глашку растить, и хозяйство поднимать, и раскручивать бизнес. Семья, родные люди.

Он слушал молча, смотрел на нее таким странным, нечитаемым взглядом, и что-то плескалось в глубине его глаз, такое сильное и пугающее, что Надежда неожиданно затаила дыхание, заглянув в это шоколадное бездонье, уходящее в черную точку зрачка.

– Мне надо кое-что тебе рассказать, объяснить, – вдруг произнес Казарин глухим голосом и посмотрел мимо нее, словно перенесся душой во что-то темное, страшное…

Дружинин позвонил, когда Даниил уже начал посматривать на часы и понемногу напрягаться по поводу его отсутствия – до самолета три часа, а зам еще даже в офисе не объявился, документы по проекту все здесь.

– Дэн! – сразу приступил к делу Мишка. – По ходу, накрылась моя поездка!

– Что случилось? – понял по его тону наличие проблемы Казарин.

– Мать только что на «Скорой» увезли в больницу, – напряженно пояснил Дружинин. – Сердце. Похоже на инфаркт. Пока не знают точно, но говорят, что дело плохо. Придется тебе самому лететь, Дэн.

– Да о чем ты, Мих! – отмахнулся словесно Казарин. – Ты о Вере Семеновне сейчас беспокойся. С делами сам разберусь. Помощь какая нужна?

– Да какая помощь! Ждем, что скажут врачи. Все, что потребуется, сделаем, достанем, – устало вздохнул Дружинин и все же про дела не забыл: – У меня в сейфе папка с подготовленными документами по Сочи и зеленая такая с заметками, деталями по ним, ну и кто там что собой представляет, их характеристики, справки под кем что находится и курируется. Сам разберешься, – и вздохнул еще раз, совсем уж тяжко, как повинился: – Придется тебе, Дэн, все-таки лететь сегодня.

Лететь придется, это Казарин понимал и, пока продолжал разговор, уже прикидывал, как лучше провести встречу.

На интересный проект в Сочи вышел Мишка и привел к Даниилу людей, в нем участвующих. Посидели-посчитали, просмотрели цифры приблизительные. Казарину понравилось. Посовещались с экономистами и Костей, через оплачиваемых друзей из органов проверили «соучастников» по проекту, кое-кого дополнительно поспрашивали и влезли в дело.

Курировал его Дружинин, все концы завязаны были на нем, мотался он Москва – Сочи с регулярностью пару-тройку раз в месяц. Дело двигалось к подписанию договора, и вот на тебе: на последнем этапе такая канитель с Верой Семеновной!

Казарин купил билет на ближайший рейс, некоторые бумаги взял с собой, но большую часть важных документов оставил, а записки, относящиеся к проекту, скопировал не все, оставив оригиналы на всякий, непонятный ему пока до конца случай в сейфе.

Почему так сделал, сам не понял. Но что-то… чуйка какая-то свербила.

Весь полет изучал документы, решив, что сегодня ничего подписывать они не станут – так, визит большой вежливости будущим партнерам в связи с форс-мажором основного участника бумажных официальных отношений. А он объяснит, что все документы на Михаиле, дескать, вмешиваться сам Казарин не хотел бы, хоть он и хозяин, и последнее слово за ним, но у них свой процесс закручен, а партнеру своему Даниил доверяет.

Даже неплохо, что так получится, подумалось Даниилу – присмотрится, что за люди, перед окончательным подписанием. Окажется такой расклад напряжным для партнеров, захотят окончательного решения – пожалуйста, подпишем – у них-то есть своя основная болванка согласованного договора и документы к нему. Относительно деталей связь по телефону с Дружининым по ходу переговоров держать будут.

В аэропорту Казарина не встретили.

Вернее, встретили, да не те, кто ожидался.

Анзора он знал в лицо, но в толпе встречающих Даниил его не увидел и, выходя из зала прилета, уже собирался позвонить встречающему, когда к нему обратился неизвестный мужчина.

– Даниил Антонович? – спросил он с сильным кавказским акцентом.

Прежде чем ответить, Казарин внимательно посмотрел на незнакомца – мужик, лет тридцати с очень ярко выраженной кавказской внешностью, с черными от неистребимой щетины почти до глаз, щеками, узкими неприятными губами и очень непростым взглядом.

– Да, – ответил Казарин и почему-то огляделся вокруг.

– К сожалению, Анзор не мог вас встретить, и вместо него прислали меня, – старался изо всех сил изобразить подобострастное радушие мужик. Но у него это не очень хорошо получалось: выдавало непокорное выражение глаз.

– Спасибо, но меня встречают друзья, – соврал почему-то Казарин, почувствовав опасность.

На миг незнакомец напрягся, но тут же улыбнулся. Он ухватил Казарина под локоть, сделал печальное выражение лица и пожаловался:

– Какие такие друзья? Меня же начальство с работы выгонит, если я вас лично не привезу! Машина люкс!

И в этот момент быстрым, злым взглядом посмотрел куда-то Казарину за спину. Тут Даниил понял, что происходит нечто очень-очень фиговое и полез за телефоном в карман. А мужик как клещами надавил ему пальцами на локоть, не давая руке пошевелиться, наклонился и с заметно усилившимся акцентом прошипел:

– Нэ надо тэбе никуда звоныть.

Казарин рванул из его захвата локоть, делая резкий шаг в сторону, во время движения успев просканировать пространство взглядом и заметить, как к ним из толпы ринулось трое кавказцев. Он отскочил еще на один большой шаг и прокричал:

– Милиция!!! Охрана!!!

После чего пропустил удар в солнечное сплетение. И тут уж начался сплошной балаган – сдаваться просто так, как заяц в силки, Даниил не собирался и, откинув сумку в сторону, принялся отбиваться – годы занятий айкидо многие навыки прививают и доводят до рефлексов. Но кавказцев было четверо, и это оказались очень злые кавказцы.

Даниил продержался минут десять, но, получив удар сзади по голове, отключился. И очнулся, придя в сознание от падения на пол какого-то фургона, куда его швырнули с особым удовольствием.

Дверцы захлопнулись, мотор взревел, машина рванулась с места, а Казарина принялись методично и жестоко избивать. Его спасло то, что развернуться парням было негде – ограниченное пространство фургона не давало возможности размахнуться во всю ширь, да и качало от движения автомобиля. Но били его профессионалы, так что во второй по счету отключке он провалялся неизвестно сколько.

Очнувшись, Даниил почувствовал запах собственной крови и мощную волну опасности. И затаился, стараясь сообразить, что творится.

А ничего не творилось – он лежал, машина двигалась, бравые кавказские джигиты о чем-то лениво переговаривались. Тело болело, причем все! И Казарин принялся проводить диагностику организма, начиная от головы.

Так – затылок сзади: скорее всего шишка и рассечена кожа, сотрясение есть, голова гудит и кружится. Так, дальше: бровь разбита, из носа кровь, левый глаз не открывается, но вроде цел, зубы на месте – за что отдельное спасибо. Дальше – ребра – он осторожно покрутился, подлаживаясь под ход автомобиля – пожалуй, парочка треснула. Ливер болит весь, но вроде острой нехорошей боли, говорящей о кровотечении или серьезном повреждении внутренних органов, не чувствуется. Так, руки-ноги – пошевелил – болят, но вообще-то фигня – синяки верняк, может, трещины есть, но без переломов. В общем и целом диагноз неплохой – более жив, чем мертв.

Да, спасибо, что негде братьям горцам развернуться было. А дотерпеть, отъехать в безопасное место и вытащить его на просторную площадку да оторваться по полной от души, это не в кавказском характере, требующем немедленного возмездия. Намахались в неудобстве, вспотели-устали да подостыли джигиты.

И Казарин начал внимательно прислушиваться к разговору горячих парней.

Ехали они долго. Наверное, дня два.

Жара в фургоне стояла непомерная, мужчины остужались у открытых окон, но на пол ветерок практически не долетал, и Даниил варился в луже собственной подсыхающей крови и пота. Саднило, болело и ныло все тело, а вскоре начало и зудеть под засыхающей коркой крови.

Даниила вытаскивали, отводили отлить в сторону, глумливо насмехались, когда он падал на колени и разбитыми пальцами неуклюже расстегивал ширинку, но больше не били, давали пить, завязывали руки и снова бросали назад в фургон.

Его не кормили, не разговаривали с ним – только выводили в туалет и давали пить. Когда дорога принялась круто подниматься в горы и трясти начало, как в барабане стиральной машинки, у Казарина из разбитых ран открылись все возможные кровотечения сразу, а ребра, ему казалось, так вообще доломались окончательно. Причем все.

Но любая дорога имеет особенность заканчиваться. Закончилась и эта.

Даниила выволокли из машины и потащили куда-то, ухватив под руки с двух сторон. Он попытался осмотреться, но за излишнее любопытство получил удар прикладом по голове – не вырубающий, предупреждающий, без души и силы. И все же успел заметить каменные деревенские дома типичного горного аула, примостившегося на крутом склоне, много деревьев вокруг.

Тропинка, по которой его тащили, попетляв среди заборов домов, вывела их процессию за деревню и закончилась возле круглого отверстия в земле, прикрытого поржавевшей решеткой. Подход к яме имелся один – там, где сейчас и стоял Даниил, со всех же остальных сторон дыра была окружена плотным кустарником с шипами. Даже где-то красиво – зеленый кустарник на фоне гор и необычайно синего, прямо лазоревого неба.

Казарин вздохнул всей грудью до боли в пострадавших ребрах и внутренностях, запрокинул голову и посмотрел в это удивительное небо уцелевшим глазом.

– Правыльно, – похвалил кто-то из его сопровождавших с издевательской усмешкой. – Попрощайся.

Предложил, как добрый церемониймейстер в крематории.

Кто-то из боевых акынов достал из-под кустов лестницу, решетку отодвинули, лестницу опустили вниз и, подталкивая Казарина в спину прикладами, велели спускаться. Довести процесс до конца не дали – стоило Даниилу спуститься на пару ступенек, лестницу дернули, и он, не удержавшись, полетел вниз.

Но приземлился достойно, на рефлексе, впитанном с молоком матери, успев сгруппироваться. Правда, никто, кроме него, этого не понял, наверху ржали, – удовольствие получали от такого цирка.

И ушли.

Казарин сел, опершись спиной на стену, и осмотрелся.

Устроили его кавказские братья со всеми возможными неудобствами. Это была банальная яма, вырытая в земле. Просто и без затей. И кто-то сильно постарался, устраивая эти апартаменты, – выдолбить в земле вперемешку с горной породой колодец метра в четыре с лишком глубиной и метра три шириной, это ж какой труд нужен. На века, видать, делали. С дальним деловым расчетом. И явно сие общежитие не на одно койкоместо рассчитывалось, раз аж целых три метра в диаметре заложили. Вполне вероятно, что сами «постояльцы» и рыли себе этот «гостиничный» номер.

Но по нынешним временам заложников у гостеприимных хозяев поубавилось, это вам не кровавые девяностые.

– Ну что, – усмехнулся Казарин невесело и тут же скривился от боли в разбитой губе и пересохшем горле, прокашлялся надсадно и закончил фразу: – Получил ты, Казарин, люкс в единоличное пользование, – снова закашлялся, сплюнул сгусток крови и просипел: – Располагайся. Ибо под Женевскую конвенцию ты тут, Казарин, на хрен, не попадаешь.

К вечеру пошел дождь, который быстро перерос в ливень, оказавшийся и спасением, и серьезной неприятностью для Даниила. Он подставлял под теплые струи свое избитое лицо, стараясь смыть запекшуюся коростой кровь, хватая воду ртом, чтобы напиться. Снял порванный пиджак, стянул с себя изначально бывшую белой футболку, подставлял ее под дождь и тер ею лицо, волосы, торс, выжимал и повторял процедуру, постанывая от боли во всем теле. Обнаружив, что вода скапливается на дне ямы и не спешит просачиваться вглубь через каменную подушку, он понял, что это грозит стать настоящей проблемой. Дождь все шел, уровень воды все поднимался. Он доходил Даниилу уже до колен, а вода все прибывала. Странно, но она оказалась почти прозрачной, хотя и стекала по стенам колодца ручьями. Казарин разделся, прополоскал все вещи, потер еще раз тело футболкой, как мочалкой, снова оделся.

Дождь пошел на убыль, когда вода в яме дошла Казарину до талии, а вскоре и совсем прекратился. И через какое-то время, запрокинув голову вверх, Даниил вдруг увидел на черном небе огромные яркие звезды и кусок серебристой россыпи Млечного Пути там, за квадратной решеткой его тюрьмы.

Эту ночь он провел на ногах.

Проваливался в сон, падал в лужу, захлебывался водой, поднимался, вставал и снова засыпал. В один такой момент Даниил упал и уже не смог встать, к счастью, вода почти ушла, он перевернулся на спину и провалился в сон.

В эту его первую ночь в яме ему приснилась она. Первый раз.

– У вас здесь есть что-нибудь выпить? – прервав рассказ, прокашлялся и спросил Даниил.

– Есть, – кивнула Надя, указав на сервант, стоявший у одной из стен. – Там бар.

Казарин поднялся, подошел к серванту, долго что-то там выбирал, затем спросил, не оборачиваясь:

– Ты будешь?

– Что ты выбрал? – уточнила предложение Надя.

– Я бы коньячку немного принял, – повернулся он к ней с бутылкой коньяка в руке.

– Нет, – отказалась Надежда, – я не пью крепкое, только сухие вина иногда.

– Тогда тебе сухого, – решил вопрос Казарин.

И вернулся к столу, неся две бутылки: коньяк и вино и два бокала во второй руке. Надюха смотрела на него, замирая от сострадания и поражаясь его мужеству, о силе которого и не подозревала.

Она боялась спугнуть его выстраданную откровенность каким-нибудь ненужным вопросом или замечанием и все смотрела на Даниила, поражаясь, как много она о нем не знала, не понимала. А бралась судить по молодости, непониманию и от обиды.

Казарин открыл бутылку вина, налил в бокал и протянул ей, потом щедро плеснул себе коньяка в пузатый коньячный бокал, сел, откинувшись на спинку дивана, сделал большой глоток, не предложив никакого тоста. Помолчал, глядя в глубину своего бокала, медленно поднял голову и посмотрел вдаль, за пределы стен, невидящим настоящего взглядом, проживая то страшное прошлое заново…

В ту ночь, когда он спал на мокром осклизлом полу ямы, ему первый раз приснилась она – Надежда Петрова.

Ее бледное лицо, обрамленное волнистыми каштановыми локонами, свободно спадавшими на плечи, лицо загадочной женщины эпохи Возрождения вдруг выплыло из темноты, окутавшей его сознание, становясь все более и более четким. Она смотрела на него своими невероятными глазами цвета дикого янтаря с темными крапинками, и слезы, скапливающиеся в них, делали эти глаза нереально большими, космическими, переполненными любовью и болью…

– Так нельзя! – сказала она, и две большие слезы, выкатились из ее глаз. – Ведь жизнь тебе воздаст! Жизнь обязательно воздаст! Не бывает по-другому!

Казарин реально почувствовал всю боль и муку, что переживала эта девочка в тот момент и… и ее любовь! И потянулся к ней, потянулся – попросить прощения, рассказать, что искал ее, и даже решил, что они могут пожить вместе, и так хотел утереть ее слезы!

Но Надя стряхнула их сама тыльной стороной ладони, и выражение ее лица сделалось вдруг сосредоточенным и немного суровым, она наклонилась к нему совсем близко, так что Даниилу показалось, что на всем свете есть только эти ее загадочные янтарные глазищи, и громко, четко приказала, как хлестнула словом:

– Вставай!

– Мн-а-а-а! – резко вдохнул он от неожиданности, выскакивая из сна в реальность.

И проснулся.

И сразу же почувствовал, что ужасно замерз – от переохлаждения его колотило, губы дрожали, а в животе ощущался комок льда. Казарин попытался сесть и не смог сделать этого с первого раза.

И вот тогда он отчетливо понял, что происходит. Ночью температура в горах даже летом часто опускается довольно значительно, а в сырой яме она так вообще упала на порядок по сравнению с дневной жарой. Все его тело болело совершенно немилосердно, и к этой боли добавилось чувствительное переохлаждение – мокрая одежда усиливала этот процесс, а то, что он несколько часов лежал неподвижно на влажной земле, усугубило ситуацию.

Казарин перевернулся и встал на четвереньки. Постоял так, отдышался, собираясь с силами, и заставил себя подняться на ноги…

– А-а-а-ах, ты ж, твою!.. – подбодрил он себя матерно.

Прислонился к стене, стараясь выровнять дыхание после рывка.

Надо двигаться, отчетливо понял Даниил. Это единственное спасение, иначе он тут замерзнет к чертовой бабушке! Или воспаление легких схватит и окочурится.

– Двигаться! – приказал он себе.

И заставил орущий от боли организм подчиняться. Шаг за шагом, вот так! По кругу, по кругу, придерживаясь рукой за стену, – давай! Один шаг, другой, третий… десятый… тридцатый!

Неподвижное, закостеневшее, болезненное тело понемногу разрабатывалось, отходило от окоченения. Казарин все ходил, ходил, страхуя себя рукой о шершавую поверхность стены, ноги скользили и разъезжались на склизком полу, на летние стильные ботинки налипла грязь, усугубляя тяжесть, но Казарин упорно продолжал ходить.

И думал, думал. Думал…

Сдаваться он не собирался – хрен вам, обсеритесь!

Если бы он сдавался, когда на кону стояла его жизнь, то это был бы совершенно другой человек – не он! Не первый раз фортуна выкидывает ему не самый лучший расклад. Правда, нынче это что-то особенное! Расстаралась судьба выкрутасами!

Ну что поделаешь – будем танцевать от того, что есть. Итак, что мы имеем? Ну, для начала стоит признать очевидное: он конкретно в жопе – в некой дыре в горах, что, в общем-то, одно и то же. Это, так сказать, отправная точка отсчета. Самое дно.

Он ходил, ходил, чувствуя, как постепенно все больше и больше согревается тело, отпускает внутренний холод и оттаивает ледышка в животе – и думал, думал…

Итак. У нас есть отправная точка.

Все, конечно, хреново, но имеется кое-что обнадеживающее – у Казарина были некие свои серьезные преференции, о которых ни сном ни духом не знали и не могли догадываться похитители.

Первое – он был акробатом, настоящим акробатом, рожденным в цирковых «опилках», и умел то, что недоступно большинству людей на земле – слышать и чувствовать свое тело, управлять им и выполнять непростые трюки.

Второе – он знал чеченский язык. Понимал и даже мог немного разговаривать на нем. В их цирке выступала в джигитовке чеченская семья известных артистов Бакировых. И с младшим из них, своим ровесником Русланом, Даниил дружил сколько себя помнил. Чего они только не прошли вместе – мама дорогая! Но, собственно, не о том речь. Даня даже не помнил, как и когда научился чеченской речи, просто спрашивал у друга, что значит то или иное слово, пробовал с ним общаться на его языке и как-то незаметно стал его понимать и говорить по-чеченски.

Понятное дело, что ему давно не приходилось практиковаться в этом языке, да и знал он его на самом бытовом уровне, но и этого вполне хватило, чтобы Казарин понял все, о чем говорили в машине его похитители. Понял. Осмыслил и запомнил.

В-третьих, никто из его друзей, знакомых и даже родственников до конца не знал и не понимал всей дерзновенности его характера. Только Клео. Только она чувствовала Даниила абсолютно и чуть больше других Ритуля. Но порой он и сам не знал до конца, на что способен. Когда приперли к стенке, он сделает все, что угодно, но только не покорно сдастся!

На арене Даниил Казарин – за жизнь! И это очень весомое три!

И самое главное – Наденька Петрова! И это не четыре – это, пожалуй, гораздо больше! Потому что именно в эту ночь Казарин понял то, что она тогда ему сказала:

– …Ты не представляешь, что сейчас теряешь!

– Представляю, – ответил он. Шел вдоль стены и шептал: – Теперь представляю…

Потому что даже здесь, сейчас, сквозь затхлый запах сырой земли, перемешанной с запахом крови и пота, он чувствовал ее аромат, помнил пальцами ощущение ее бархатистой кожи и видел перед собой эти колдовские глаза, наполненные слезами, глядевшие на него с сожалением и любовью! И это, черт возьми, больше, чем простая мотивация, это жизненная, физическая потребность – выжить, найти ее и попросить прощения! И заграбастать в объятия, и брать до тех пор, пока они оба не потеряют сознания от переполняющего кайфа! Утонуть в ней и не дать больше сбежать!

Он вдруг оцарапал палец об острый камень, торчавший из стены.

Казарин остановился и осторожно принялся ощупывать находку. Здесь, в яме, темень стояла такая, что он не видел даже руки, поднесенной прямо к глазам. Пришлось полагаться только на тактильные чувства. Камень он расшатал, поковырял землю вокруг него пальцами и вытащил – тот оказался довольно большим, размером с ладонь, неровным и плоским, с одним заостренным концом, наподобие лезвия топора или маленькой лопаты.

Находка эта стала первой большой удачей Даниила – посланной небесами помощью и поддержкой.

Примеряя камень к руке, перекладывая так и эдак, приспосабливаясь к нему как к орудию, Казарин первым делом подумал, что, судя по тому, что он услышал из разговоров бандитов, удерживать его здесь собираются долго, значит, спать, есть и оправлять свои естественные потребности предстоит тут же – абстрактно назовем: в одном помещении. Хотелось бы не утонуть в собственных нечистотах и как-то облагородить свое длительное пребывание.

И он принялся копать выгребную яму у стены.

Было больно – разбитые в драке пальцы отказывались сгибаться, колени ныли, ребра болели, как и все тело. Но через минут десять земляных работ Казарин уже полностью согрелся, через двадцать начала подсыхать одежда. Через полчаса он натянул на себя мокрый пиджак, чтобы высушить и его.

К утру Даниил остался совершенно без сил, и любое движение казалось ему подвигом. Но яма у стены получилась довольно приличная, к тому же он что-то там художественно изобразил, обложив ее края выкопанными камнями и сделав бортик из земли. Одежда на Казарине полностью высохла, и сам он согрелся, будьте любезны.

Его разбудили громким окриком.

– Эй, русский, не подох там еще? – спросили весело сверху.

Казарин поднял руку и помахал, идентифицируя себя как условно живого.

– Тогда завтрак в номер! – заржал мужик.

Даниил посмотрел наверх и увидел, как отодвинулась решетка и появилась плетеная корзина на веревке. По стеночке, по стеночке, перебирая и помогая себе руками, он с трудом поднялся, шагнул к центру и принял спустившуюся корзину. В ней находился глиняный кувшин с водой, где-то около двух литров и большая лепешка традиционного чеченского хлеба. Как только Казарин достал все из корзины, ее втянули наверх, а в дыре снова появилась та же физиономия и строго предупредила:

– Завтра утрам паменяю на такой же с водой, есьли этот разабьешь, больше вода нэ будэт! Понял?

– Понял, – кивнул Даниил.

Решетку с шумом задвинули на место, мужик что-то кому-то сказал, видимо, пришел не один, и снова наступила тишина.

Казарин отпил воды, но набрасываться на лепешку не торопился. Он не ел уже больше двух суток и понимал, что делать это надо осторожно, чтобы не навредить. Разделив лепешку на четыре равные части, три из них он завернул в пиджак и отложил к стене. Сел, поставил между ног крынку с водой и, размачивая в ней понемногу лепешку, принялся осторожно, не торопясь кушать.

В первый момент ему показалось, что это самая вкусная еда, которую он когда-либо пробовал! А потом Даниил понял, что это так и есть на самом деле – вопрос только в том, каким образом и в какой момент ты вкушаешь пищу.

Засиживаться за завтраком Даниил не стал – у него было намечено много дел. Первым в списке числилось приведение организма в порядок. Для этого требовалась диагностика, а следующим этапом физическая нагрузка.

Казарин сел в позу лотоса посреди ямы, занялся дыхательной гимнастикой, постепенно сосредоточиваясь на своем теле и, не спеша, начиная с волос на голове, начал прислушиваться к организму, словно просматривая его. Никаких серьезных повреждений он не нашел, только с глазом было не очень хорошо – гематома под ним серьезная, к тому же рассечена кожа и, видимо, попала инфекция, потому что глаз так и оставался заплывшим, да еще дергать начало, как от воспаления. А в остальном – истощение от побоев и голода, естественно, боли, но все само затягивается и восстанавливается.

Как мог в таких условиях, Казарин промыл глаз и рану под ним и приступил к пункту два – физическая нагрузка. Но сначала он провел «тестирование» нового туалета. Ну… крышку бы на него не мешало, а так все лучше, чем без него.

Мысленно прогоняя болевые ощущения, он отжимался от пола, приседал, делал некоторые упражнения из айкидо и вдруг услышал, как кто-то тихонько засмеялся. Запрокинув голову, Даниил посмотрел наверх. Два мальчишеских личика тут же исчезли, как только дети заметили, что он на них смотрит.

Казарин стоял и ждал, точно зная, что они появятся снова. И оба любопытных чертенка не заставили себя ждать – осторожно высунувшись с краю ямы, хихикнули, и один из них крикнул:

– Русский, лови! – И неожиданно что-то кинул.

Даниил схватил летящий предмет автоматически, не успев даже сообразить, что делает, но успев подумать, что это вполне может быть граната и трындец ему! Не такой, разумеется, длинной и вразумительной мыслью, а больше матом и конкретней…

Он медленно разжал кулак и увидел на ладони, чуть примятый крупный оранжевый абрикос, который источал умопомрачительный запах…

– Лови! – снова крикнул кто-то из мальчишек.

В течение, наверное, получаса Казарин ловил все, что кидали в него эти два пацаненка, – абрикосы, желтые медовые сливы, алычу и три небольших камушка. Он не пропустил ни одной подачи, поймав все, чем привел двух мелких абреков в полный восторг.

Мальчишки, получившие новый увлекательный аттракцион, стали приходить к нему почти каждый день в одно и то же время, видимо, в перерывах между делами или сбегая от занятий и обязанностей, которые имеются в большом количестве у каждого ребенка в горных аулах.

И это стало второй крупной удачей Казарина.

Пацаны редко кидались в него камнями, только войдя в азарт и растратив все принесенные с собой метательные орудия в виде фруктов. Как понял Даниил, мальчики резонно рассудили, что, если русского до сих пор не убили и не пытают, значит, он нужен взрослым живым, и, боясь зашибить ненароком, старались камни в своих играх не использовать. Да и приходили они явно тайком ото всех, придумав себе забаву на двоих.

Но эти фрукты сослужили Даниилу великую службу.

Благодаря им он не испытывал голода, а вместе с лепешкой и водой это стало вполне достойным рационом питания. К тому же косточки Казарик использовал для других целей.

«Человек не блоха, ко всему привыкает», – через несколько дней вспоминал высказывание Зощенко Даниил.

И впрямь – ко всему!

Он провел в яме неделю и уже приспособился к этой жизни. Мало того, эта жизнь была переполнена делами и смыслом. Для начала Казарин принялся улучшать и облагораживать свое жилище.

Теперь у него имелся улучшенный клозет – ту первую яму он закопал, выкопав рядом более глубокую, прикрытую оторванной от пиджака подкладкой, сложенной в два слоя и обложенной по краям камнями. Напротив туалета у него условно находилась столовая и спальня одновременно. Там он стал, как мозаику, плотно, одну к одной, укладывать в землю косточки от фруктов, устраивая себе таким образом более удобный пол. Рядом лежал пиджак, служивший буфетом и холодильником одновременно. В нем Даниил хранил лепешку и фрукты. Центр же ямы служил ему спортивным залом.

День Казарина начинался рано, с рассветом, когда ему приносили еду, далее следовал короткий завтрак, земляные работы, после – длительная серия серьезных спортивных упражнений, потом, как правило, приходили мальчишки. Когда пацаны, наигравшись, убегали, – легкий перекус, после него земляные работы, снова серия физических упражнений, на сей раз айкидо, на несколько часов. Обед – земляные работы – небольшой отдых – спортивные занятия. Длительная прогулка по периметру ямы. Ужин. И только с темнотой Казарин садился в позу лотоса и начинал иные занятия – успокаивался, прислушивался к организму, стараясь отключиться от действительности и погрузиться в плавное течение времени.

Странно, никогда до этого Даниил не практиковал медитаций, с разумом не экспериментировал во всякие погружения и отключения, не испытывая в этом необходимости. Но отчего-то здесь это стало жизненно важным.

Что-то менялось в нем. Что-то очень важное.

И именно здесь Казарин понял всю глубину высказывания кого-то из философов: «душу можно услышать, если тело затихает». А он очень хотел ее услышать и понять по-настоящему, почему оказался здесь. И вовсе не причину чьих-то злых умыслов и действий, хотя и до них он обязательно докопается и накажет виновных. Так, что он рекомендовал бы тем людям, что участвовали в его похищении, начинать бояться. Но что-то внутри требовало понять, осмыслить, что с ним не так, с его жизнью, мыслями, душой не так, что привело его в эту яму. И это казалось Даниилу самым важным.

Ну а поскольку по складу своего характера каждый русский сам себе великий философ, вот и сидел в позе лотоса, как йог, и посмеивался над этим.

Да, упомянутые в расписании дня многочисленные земляные работы не сводились к рытью ям под отхожее место – Даниил делал ступени в стене.

Просто и незатейливо.

Как человек, мыслящий инженерными категориями, Казарин рассчитал, что незаметней всего ступени будут именно на той стороне стены, с которой смотрят вниз. Он прикинул, как удобней подниматься, на каком расстоянии ставить ноги-руки, какой глубины и уклона вглубь должны быть ступени, и принялся за работу.

Вот так.

Работы предстояло много, довольно хлопотной и трудоемкой, но это не пугало Казарина. День сменялся днем, распорядок не менялся. Сутки, проведенные в яме, Даниил отмечал маленькими камушками, складывая их у стены, куда каждое утро добавлял еще один. А еще Казарин не забывал изображать больного и ослабевающего, морально раздавленного, валяющегося все время на полу русского перед своим «официантом», приносившим ему еду.

Однажды, недели через две его заточения, Даниил услышал несколько громких голосов, приближающихся к яме. Решетка отъехала в сторону, и вниз начала опускаться лестница.

– Русский! Поднымайся! – приказали ему сверху и предупредили: – Стрэляю сразу, нэ глупи!

И он увидел дуло автомата, направленное на него.

Казарина грубо выволокли с последних ступенек, он сразу же вошел в образ теряющего силы, грязного и болезненного заключенного – еле переставлял ноги, щурился на солнце одним здоровым глазом, запинался и падал постоянно, за что получал тычки, пока его просто не подхватили под мышки и не поволокли по земле.

Его притащили в большой дом, где усадили на скамейку у стены в практически пустой комнате, сунули в руки газету, почему-то «Коммерсант», юмор, что ли, такой незатейливый у чеченских братьев. Сфотографировали и заставили сказать в камеру, что он молит о помощи и просит исполнить все требования похитителей.

Казарин сказал, ему было по фиг. Он точно знал, что потом разберется с любыми последствиями, какими бы катастрофическими они ни оказались для его бизнеса.

Если выживет, конечно. А он собирался выжить!

Газету у него забрали. Но сразу не увели обратно, а привели какого-то мужика, который стал внимательно осматривать и ощупывать закрытый глаз Казарина и опухоль вокруг него. Мужик вышел из комнаты, но очень скоро вернулся, поставил Даниилу на колени поднос с инструментом и пузырьками, протер ватой, пропитанной спиртом, область вокруг больного глаза, взял скальпель, плеснул на него спирта из бутылки и быстрым, ловким движением сделал надрез ниже века.

Казарин по привычке не произнес ни слова, сцепив зубы, но спохватившись, решил покричать в рамках образа сдавшегося, опустившегося человека. Образ дополнился, но за крик он получил в челюсть от стоявшего рядом с лекарем бойца.

– Давай, я его сначала вылечу, – строго отчитал того за удар лечивший мужик, – а то подохнет раньше времени!

Он обработал разрез антисептиком и залепил широким лейкопластырем. Обратно Даниила снова волокли, ухватив с двух сторон под мышки и, пользуясь этим, он осторожно, насколько мог, осматривал окрестности. Шутку со скидыванием с лестницы повторили.

Без фантазии ребята. Факт.

Но главное, Даниил понял: он не представляет для похитителей ничего значимого, они его вообще за человека не считают. Даже бить не стали, настолько он для них перестал быть одушевлен. Так кусок мяса – отработает свое положенное, и его спокойно пристрелят.

А вот это большая ошибка, ребята!

Любого противника, даже поверженного, следует по умолчанию считать равным себе, иначе рискуешь потерять здоровье вместе с головой.

Но это их безразличие давало Казарину дополнительные бонусы в его борьбе за жизнь.

Больше его не тревожили ни разу. Кучка из камешков, отмечающих сутки, проведенные в яме, все росла, день сменялся следующим, полным занятий и дел. У Казарина за это время заметно подкачалась и налилась мускулатура, тело слушалось безупречно, обретя былую гибкость и подвижность, а глаз практически выздоровел.

Как-то раз ночью он вдруг понял, что видит свою вытянутую руку. Наверное, полнолуние, подумал Даниил, вот и светло. Но сразу же вспомнил, что даже солнце, находясь в зените, не проникает прямыми лучами сюда, на глубину, что уж говорить о луне. Но сомнения остались. На следующую ночь небо заволокло тучами, но Даниил по-прежнему видел свою вытянутую руку. Он начал прислушиваться и присматриваться к своим чувствам и ощущениям и с удивлением обнаружил, что обострились все его органы чувств.

Он стал видеть в темноте, и довольно хорошо видеть. Он умудрялся слышать шаги наверху, когда кто-то подходил к яме, и различать, кто идет и сколько человек, обострились обоняние и ощущение перемены погоды.

Удивительно! Какие загадочные резервы скрыты в наших организмах.

Ночное зрение дало Даниилу возможность работать и в темноте. А делать это становилось все сложнее – находясь на высоте, приходилось рыть одной рукой, удерживая равновесие, потом медленно спускаться, маскируя вырытые ямки камнями и землей, чтобы не бросались в глаза. Но дело двигалось, и Даниил понимал, что через пару дней уже достигнет края колодца.

Ночи. Ночи для Казарина наполнились болезненным, мучительным душевным очищением и осмыслением.

Он вспоминал наставления Клео и понимал, что давно не боится смерти, как она и учила. Но только здесь, сидя в яме, анализируя свою жизнь заново, Казарин осознал, чего надо бы бояться больше, чем смерти – пустоты! Пустоты и никчемности проживания, бессмысленных дней, которые он искусственно заполнял шумными тусовками, сменяющимися бесконечно женщинами, романами, пьянками до утра, хорошо хоть к коксу не пристрастился, стараясь сохранить светлой голову для работы.

И понял, честно себе признавшись, что давно исчез куда-то азарт от первых больших денег и побед, от новых проектов и что все, чем он занимается, – это не его! Все это пустое – ни о чем! Давно не греет, не приносит радости и душевного удовлетворения, творческого поиска и подъема. Все не то! Не то!

Где он потерялся на пути к благополучию? На каком этапе исчез тот задиристый, ни черта не боящийся юноша, у которого от полноты и радости жизни аж визжало все внутри, который спал по три часа, жалея на сон время и успевая везде.

А еще ночами к Даниилу приходила Надежда.

Она садилась рядом с ним на пол, вытягивала ноги, поворачивала к нему лицо, смотрела своими необыкновенными глазами, светящимися в темноте, и говорила:

– Это не страшно, что ты не понимаешь, главное, что ты хочешь понять.

– Я понимаю, что это все бред какой-то и тебя тут на самом деле нет, но, Надюшка, я хотел попросить прощения: прости, что обидел тебя, – осторожно просил Даниил, пугаясь, что с его головой не все в порядке.

А она смеялась тихим звонким смехом, проводила нежно пальчиками по его щеке и растворялась в темноте. И он ждал ее нетерпеливо, подгоняя наступление ночи, и звал частенько, разговаривал с ней, и одновременно боялся своего возможного безумия, и отдавал себе отчет, заглядывая в ее глаза, что очень близок к умопомешательству.

На тридцать второй день своего заточения Даниил закончил делать ступени, доведя их до самого верха. Он приготовился к побегу, лежал в центре ямы и смотрел через решетку на звезды в небе, ожидая наступления глубокой ночи, когда заснет и утихомирится весь аул.

И вдруг увидел рядом с собой Надю, она наклонилась к нему сбоку и тихо произнесла:

– Не сразу и не сегодня. Надо осмотреться.

И исчезла, как только он повернул к ней голову, чтобы лучше рассмотреть.

Как это осмотреться?! Где? Зачем? Дрожало недоумением и нетерпением все в нем. Бежать! Немедленно! Разве не для этого проделана такая работа?! Бежать!

Но Даниил уже понимал, что не побежит в эту ночь и что привидившийся образ лишь озвучил его подсознательные мысли и опасения. Бежать вот так на дурака, не проведя хоть какой-то разведки, не осмотрев местность, не попытавшись запастись хоть теми же абрикосами в дорогу или чем-то более существенным, если повезет. Даже просто сориентироваться на местности не мешало бы!

Нет, вы можете себе представить – иметь возможность бежать, все для этого сделать и остановиться, когда сердце, разум и тело стремятся вперед, кровь закипает – вырваться из плена, освободиться! И вернуться в яму?! Самому?! Добровольно?!

А если завтра не получится?! Если события с выкупом развиваются быстрей, чем он слышал в разговорах захватчиков?!

Твою ж… Наденька… чтобы тебе хорошо жилось, где бы ты ни находилась!

Ночь звенела тишиной, и Казарин, поднявшись наверх, предпринял попытку отодвинуть решетку – то еще занятие! Хоть она и не была никак закреплена, а просто лежала сверху, но весила прилично, и сдвигать ее одной рукой, не имея опоры на тело, зацепившееся крабиком на выдолбленных в стене ступеньках, оказалось офигенно тяжело. Но со второй попытки ему удалось сдвинуть эту суку железную ровно настолько, чтобы проскользнуть в образовавшуюся щель.

Он выбрался наружу, присел на корточки и начал старательно прислушиваться и медленно осматриваться вокруг. Большую часть села было видно с точки, где он сидел, как на ладони – оно словно раскинулось перед ним, спускаясь уступами по горе. Везде темно, и только в одном доме горел свет. Даниил прикинул и понял, что это, видимо, тот дом, куда пленника приводили для съемки.

Ну что ж, объект для разведки появился. Туда и двинемся в первую очередь.

Он сделал несколько глубоких вдохов и выдохов, с наслаждением задерживая в легких и смакуя почти сладкий после затхлости ямы воздух свободы! Продышался несколько минут и осторожно двинулся на ориентир, светящийся в темноте.

Дисциплина с охраной у чеченских хлопцев не просто хромала, а была откровенно хреновой – Даниил совершенно свободно добрался до дома под самые его распахнутые окна и около часа слушал разговоры бойцов, забивших на запреты Корана и с удовольствием принимавших водку под закуску. Узнал нечто интересное для себя, и немало, – судя по тому, что обсуждали чеченцы, операция по его вопросу должна завершиться через несколько дней передачей денег и смертью Казарина. Не так прямолинейно, разумеется, они это обсуждали – ребята в основном беспокоились о том, сколько им обломится с этого дела, делились планами будущих трат, упоминали какие-то имена, полевых «батяней» скорее всего.

Наверное, они много об этом говорили, устали сидеть возле ямы и ждать завершения дела, вот и попивают ночами, пока Аллах и командиры не видят, и болтают всякое. Их всего трое. Ну, это понятно, не отряд же держать возле полудохлого русского в яме.

Ладно, еще послушаем, поузнаем, поразведуем.

В яму Даниил вернулся перед самым рассветом, да не с пустыми руками – привязал добычу к веревке, которую прихватил у овечьего загона, долго возился с решеткой, маскировал ступеньки, спускаясь, и, когда достиг дна, почувствовал себя совершенно обессиленным.

Особенно морально – спуститься назад это как душу вывернуть наизнанку оголенными нервами наружу! Он чувствовал, как глаза горят слезами.

И раскинулся на полу, ощущая, как все внутри дрожит от напряжения, и желая только лежать, лежать и больше ничего! Но! Даниил понимал, что прежде чем отдыхать, надо разобраться с результатами разведки, если он хочет все-таки свалить отсюда.

Казарину удалось обследовать все село, благо оно оказалось небольшим, он увидел цель и направление, куда следовало двигаться, – серебристо изгибающуюся змеей под лунным светом асфальтированную дорогу. И примерно понятно, куда следует идти по ней – от гор к низине. Подружился с тремя свободно гуляющими по селу собаками – с животными с детства, как практически у всякого циркового ребенка, у Даниила было полное взаимопонимание и любовь. А это важно, чтобы не забрехали на чужого человека. Эти теперь не забрешут – признали.

Он добыл и интересную информацию от доблестных моджахедов. Надо бы побольше, но придется довольствоваться тем, что есть. Прихватил в одном дворе позабытую на летней кухне засохшую лепешку, там же разжился парой луковиц и морковкой из большой плетеной корзины, стоявшей у стола. Видимо, хозяйка не сильно радивая в этом доме: и ворота не закрыла, и лепешку оставила. В овине возле другого дома нашел веревку и в углу засыпанный сеном кусок дерюги – все пригодится. Стильные туфли, например, грозят развалиться в любой момент.

Завтра, – решил Даниил.

Завтра – точно, и уходить надо раньше, не дожидаясь глубокой ночи, как сегодня. В ауле спать ложатся рано, а дом с охранниками спокойно можно обойти стороной, зато у него будет больше времени, чтобы уйти как можно дальше, пока не обнаружат его привет ручкой.

Вот и наступила эта ночь. Тридцать третьи сутки.

Он снова лежал на спине, смотрел через решетку на звезды в черном небе, старался дышать правильно, сосредотачиваясь и успокаиваясь. Позвал мысленно Надюху и Клео, но никто на сей раз не пришел ему в видениях.

Остались только он и его дерзновенность. Вдвоем.

Как порядочный гость, уходя, Казарин закрыл за собой двери – задвинул решетку на место, после того как выбрался наружу. Посидел, прислушиваясь к ночным звукам, поправил веревочные лямки на плечах, проверяя их удобство. Накануне он соорудил из веревки и остатков пиджака нечто вроде рюкзачка, куда сложил добытое в разведрейде, а оторванные рукава послужили защитой на плечах, чтобы не врезались и не терли веревочные лямки.

Все. Вперед!

Даниил осторожно пробирался по улочке между домами на окраину села туда, где начиналась горная земляная дорога в две колеи, ведущая к асфальтированной трассе. И вдруг на какое-то мгновение перед глазами возникло лицо Надежды, которая, сверкнув настороженными глазами, выкрикнула:

– Стой!

Даниил замер. И перестал дышать, стараясь понять, что происходит, почему он остановился и откуда исходит опасность. И вдруг из непроглядной темноты большого куста у забора одного из домов, возле которого застал его этот нереальный окрик, совершенно бесшумно отделилась огромная тень какого-то животного и двинулась к Казарину…

У Даниила от неожиданного страха, близкого к мистическому ужасу, адреналин ударил кровью в лицо, непроизвольно напряглось все тело, и сжались кулаки, готовясь к поединку без всякой команды от мозга.

– Ганди, нет! – услышал Казарин резкий, но тихий приказ.

И от того же забора отделилась и шагнула вперед вторая тень. Человеческая. Она приблизилась к Казарину – прокапали почти осязаемо секунды в вечность, в прошлое, а потом человек спросил тихо:

– Ты русский из ямы?

– Да, – подумав, ответил Казарин, прикидывая, что можно предпринять.

– Иди за мной, – сказал человек на очень хорошем русском языке.

Развернулся и пошел вперед, легко ориентируясь в темноте, хоть и не беспроглядно черной – луна светила половинкой на небе. Даниил постоял, прикидывая свои шансы, и все же двинулся за мужчиной, резонно заметив про себя, что раз тот не закричал сразу и хватать не стал, может, есть еще возможность уйти.

Человек прошел через двор, поднялся по ступенькам и вошел в дом в сопровождении волкодава размером с телка.

Даниил постоял, сомневаясь, но все же поднялся следом, раз уж позвали, и вошел в дом. Хозяина он застал за странным занятием – тот занавешивал окна комнаты кусками плотной ткани, управившись, он зажег свет. Только теперь Даниил смог рассмотреть человека.

Старик. С гордо поднятой головой, прямой спиной, весь излучавший спокойное достоинство и мудрость.

– Садись, – указал он рукой на стул у стола.

Казарин сел, спорить не стал. И осмотрелся по сторонам – отметил волкодава, разлегшегося лениво на пороге комнаты, грамотно перекрывая гостю этот путь к отступлению, и скудную обстановку. Вот и все, что успел.

– Ты правильно сделал, что замер, иначе Ганди тебя бы порвал, не издав ни звука, – ровным тоном произнес хозяин и сел за стол напротив Даниила.

– Я вас не видел и не знал, что надо остановиться, – признался Казарин.

– Почему же остановился? – без особого удивления поинтересовался старик.

– Почувствовал, – пожал плечами Даниил.

– Это ты вчера по селу ходил ночью?

– Я, – спокойно признался Казарин, чего уж теперь юлить?

– Мы с Ганди подумали, может, зверь какой забрел, вот и решили сегодня проверить, – объяснил старик и, помолчав, рассматривая пристально ночного беглеца, добавил: – Оказалось, вот какой зверь, – снова помолчал и спросил. – Как из ямы выбрался?

– Вырыл в стене ступени и вылез, – глядя ему в глаза, объяснил Даниил.

– Такой ловкий? – удивился старик.

– Жить захочешь, и не такое придумаешь, – снова пожал плечами беглец.

Старик поднялся с места и вышел из комнаты, бросив какую-то невразумительную команду волкодаву. У Казарина ухнуло вниз сердце, подскочило обратно и принялось стучать набатом, а тело все собралось, сконцентрировалось, как перед броском или дракой.

Неужели старик его сдаст? Он тут сидит дураком, ждет не пойми чего, а старый акын сейчас дошкандыбает до горячих чеченских парней, и Казарину полный амбец настанет.

Но старик вернулся в комнату и поставил перед Даниилом глиняную миску с густой похлебкой, положил рядом ложку и половинку лепешки.

– Ешь, – приказал он и снова сел напротив.

Казарин не отказался, взял ложку и стал неторопливо есть, посматривая настороженно на старика. Похлебка оказалась очень вкусной и сытной. Внутри сделалось горячо и благосто, и так забыто мирно, что захотелось закрыть от удовольствия глаза и насладиться этим фантастическим вкусом и минутами спокойствия.

– Как тебя зовут? – спросил старик.

– Даниил, – представился Казарин, продолжая есть.

– Я Мурат Арсланович. Ты можешь называть дядя Мурат.

– Дядя Мурат, – спросил прямо Даниил, – ты меня сдашь бойцам?

– Нет, – ровным тоном заверил старик, – я пригласил тебя в дом и, соблюдая нохчалла, наши традиции, обязан о тебе позаботиться и предоставить свою защиту.

– Ты меня отпустишь? – уточнил для полной ясности Казарин.

– Отпущу, – подтвердил старик. – И помогу. Ешь.

Он снова поднялся со своего места и вышел из комнаты. Даниил быстро доел похлебку, вытер тарелку кусочком лепешки и отправил его в рот, закрыл глаза, откинулся на спинку стула и попытался расслабиться, с удовольствием дожевывая. Он знал четко – если такой старик дал слово, то можно быть абсолютно уверенным, что он его не нарушит. Мурат Арсланович вернулся с кучей каких-то вещей и парой ботинок в руках, положил вещи на стул, поставил ботинки и спросил:

– Что у тебя в сумке за плечами?

– Кусок дерюги, две луковицы, морковка, абрикосы и сухая лепешка, – перечислил Даниил.

Старик снова сел напротив него, положил перед собой на стол натруженные, потемневшие ладони и стал объяснять:

– На дорогу тебе выходить нельзя, там искать начнут в первую очередь, и спрятаться на обочине не получится. Я выведу тебя из аула и покажу тропу, по которой пойдешь, она тянется вдоль ручья. Вот. – Он взял со стула и протянул Казарину кусок обычного хозяйственного мыла. – Сначала ты разденешься, войдешь в ручей и как следует вымоешься и одежду свою выстираешь. Иначе тебя собаки сразу найдут. Пройдешь голый по ручью до места, где он делает большую петлю. Там выберешься и переоденешься в чистое. Свое все соберешь и с собой возьмешь. Проследи внимательно, чтобы ничего не осталось, даже косточки от абрикоса. Отойдешь от ручья к большому камню, нависающему над низиной. От него иди параллельно дороге, она будет видна слева, но к ней не приближайся. Через пять километров увидишь на дороге пост милиции и военных. Не подходи к ним и смотри, чтобы они тебя не обнаружили. Эти с Мустафой дружат, дела для него любые делают. Они-то тебя искать в первую очередь и начнут с собаками и на машинах. Лес станут прочесывать. Поднимешься выше в горы и обойдешь их пост до развалин старой церкви. А от нее все время прямо, и снова дорога слева от тебя будет, только не подходи к ней близко. Идти до города долго придется. Для отдыха и сна ищи место поукромней в лесу. Под кустами, там, где листвы побольше, и зарывайся в нее с головой. На въезде в город стоит пост – милиция из местных и рядом русские военные. Ты сразу к военным иди, командир у них достойный человек, он поможет. Все запомнил?

– Да, – кивнул Даниил.

– Давай тогда посмотрим, подойдет ли тебе обувь. Твоя совсем развалилась.

– А чьи это вещи? – спросил Казарин, примеряя простые, но очень удобные ботинки из мягкой кожи, ему чуть большие по размеру.

– Моего сына, – строго ответил старик и объяснил: – Он погиб в Грозном. В девяносто пятом году, – затем посмотрел на гостя и разъяснил до конца: – Он воевал против русских. За свободную Чечню.

– Тогда… – осторожно спросил Казарин, – почему вы мне помогаете?

– Это была не наша война, – вздохнул старик, – молодые этого не понимали. А остановить их мы не смогли. Все хотят для своего дома и народа свободы, только каждый видит и понимает ее по-своему. Как и не наша война та, что ведут сейчас полевые командиры. Как те, что захватили тебя. Они не из нашего аула и даже не из нашей страны. Но Мустафа давно с ними вместе и привел их в наш дом, нарушив законы гор и не спросив стариков, – и совсем будничным тоном спросил: – Ну как обувь?

– Немного большеваты, но это ерунда, – и поблагодарил от души: – Спасибо большое.

– Носок толстый дам, наденешь. Ночью холодно и нога болтаться не будет. Давай, соберем тебя и пора идти.

Они прощались у ручья. Старик проводил Даниила дальше, чем собирался первоначально. Он по-отечески положил руку Казарину на плечо, посмотрел ему в лицо, повторил наставления и напутствовал:

– Дойди, Даниил, и пусть Аллах помогает тебе в пути и убережет, ты достойный человек.

– Вряд ли, – вздохнул, покрутив головой, Казарин, – много глупостей сделал, многих людей обидел. Кого и сильно обидел. Жил только ради себя и своего удовольствия, мало во что верил.

– Это всегда можно исправить, пока живой. А вот найти в себе мужество и силу духа достойно биться за свою жизнь дано не каждому, – заверил его старик и убрал руку с его плеча, словно отпуская. – Ну, иди.

– Мурат Арсланович, – уже разворачиваясь, вдруг вспомнил Даниил, – откуда вы так хорошо знаете русский язык?

– Я родился и вырос в этом ауле, а учился в России, вернулся и преподавал русский язык и литературу и другие предметы в местной школе.

– Ничего вам не будет за то, что помогли мне? – обеспокоился Казарин.

– Мустафа знает, что никто из местных не стал бы помогать русскому, чтобы не навлечь на своих родных и на аул неприятности, он поймет, как ты сбежал, спустится в яму и поймет, – разъяснил старик.

– Спасибо вам огромное, – поблагодарил еще раз Казарин и твердо пообещал: – Еще увидимся.

Он ушел не оглядываясь и все думал, что случилось какое-то странное чудо – вот как бы он уходил, не встреть этого дядю Мурата? Дураком бы попер по дороге, а увидев пост – настоящий пост милиции и военных, – рванул бы от радости к ним на плохих дядек жаловаться! Наши же? Наши! Спасители? А то! И где бы он сейчас был?

В яме. Догнивал. Теперь уж окончательно.

Сколько же чудес и удачных совпадений способствовали его побегу?

Казарин запретил себе думать об этом. Сейчас главное – бежать, идти, пробираться к городу! Все!

И Даниил старался уйти, как можно дальше, без остановок и привалов, насколько хватит сил. Он искупался в ледяной воде ручья, выстирал старую одежду, сложил ее в пакет, который дал ему дядя Мурат, спрятал в заплечный мешок, что вместо его импровизированного рюкзака выдал ему старик, и долго шел по ручью вниз, пока не замерз до такой степени, что перестал чувствовать стопы ног. Выбрался на берег, оделся в чистую простую рубашку с рукавом и брюки, натянул на заледеневшие ноги теплые носки, ботинки и побежал, чтобы согреться.

Долго бежал. Разгорячился, перешел на быстрый шаг. За ночь Казарин преодолел приличное расстояние, не уставая поражаться тому, как хорошо стал видеть в темноте, миновал пост на дороге, добрался до развалин церкви, представлявших собой большие истертые временем валуны фундамента, и углубился в лес. В один момент он вдруг понял, что не может больше идти – ноги перестали слушаться, и все. Даниил опустился на землю у какого-то дерева, привалился к нему спиной, вытянул гудевшие ноги, решив передохнуть, а потом искать место поукромней. Он достал из мешка кусок свежей лепешки, абрикосы и сыр, которыми снабдил его гостеприимный хозяин, стараясь не спешить и не заглатывать кусками от подсасывающего в животе голода, поел. Закрыл глаза, откинул голову на ствол дерева и разрешил себе немного расслабиться.

Она наклонилась к нему, заглянула сочувственно в глаза и вдруг нахмурилась, отвернулась, посмотрела куда-то в сторону, снова посмотрела на него своими янтарными глазами и строго приказала:

– Проснись! – И повторила еще требовательней и громче. – Проснись!!!

– А-а-м-м-м! – очнулся Казарин.

Он заснул! Он заснул в одну секунду, не понимая и не осознавая этого – отключился, и расслабленное тело упало на бок. Сколько он проспал? Сколько времени?

И тут Казарин различил вдалеке голоса!

В горах звуки разносятся очень четко и на большие расстояния, и определить, где сейчас люди, он бы не смог. Но то, что это по его душу, а не по грибы кто-то наладился, было понятно как ясный день.

И вдруг Казарин услышал два голоса совсем, казалось бы, рядом!

Даниил вскочил, быстро оглядел место, где лежал, самым тщательным образом проверив, не осталось ли каких следов – расшебуршил руками примятую жухлую траву и листья, сделал пару шагов назад, посмотрел с пристрастием – нет, ничего не указывает на то, что кто-то тут сидел.

Ходу! Ходу!

Осторожно, но быстро двигаясь между деревьев, помня наставления старика, он внимательно смотрел по сторонам и только поэтому смог заметить что-то вроде небольшой воронки, засыпанной прелыми листьями, образовавшейся между каменным валуном, двумя деревцами и низким разросшимся кустом. Раздумывать особо было некогда – голоса приближались – видимо, лес прочесывали цепью по два человека, хорошо хоть без собак. Даниил нырнул в углубление и принялся закапываться с головой листьями. Оставил лишь небольшую щелку у глаз, чтобы следить за обстановкой.

Они появились именно у того дерева, возле которого Казарин заснул – чеченец и русский мужик в милицейской форме. Оба с автоматами, шли грамотно – ступая осторожно на всю ступню сразу, осматриваясь острым взглядом вокруг, и говорили приглушенными голосами. Как он смог их услышать?!

Казарина пробило холодным потом, когда он понял, насколько близко они, оказывается, находились, пока он спал. И как он вообще успел спрятаться, закопаться в этом углублении – непонятно! Фантастика какая-то!

И тут ему сделалось еще фиговее, когда догнала мысль, что такие волчары, как эти двое, эту его лежку должны проверить в первую очередь – уж больно удобное место, прямо просится для того, чтобы спрятаться.

– Ты сам видел? – спросил русский, похоже, что не первый раз, судя по тому, как скривился чеченец.

– Я тебе говорю, да! – возмутился абрек новоявленный. – Сам в яму лазил: ступени в стене!

– Во мужик вас сделал! – хохотнул милиционер. – Поймаем, порасспрашиваю, как он до такого додумался.

– Ты поймай сначала, а то он и тебя сделает вместе со всей вашей бригадой, – зло посоветовал второй.

– А с чего бы, – довольно возразил мент. – Про наши дела здешние он не в курсе и про нас ни сном ни духом, а вас всех в лицо видел.

– Ты не болтай, – зло цикнул на него соратник. – Смотри лучше!

Но они его не заметили!

И эти двое прошли в метрах трех от него, переставшего дышать и даже думать громко!

Казарин пролежал в этой лежке несколько часов. Выбрался, когда уже солнце начало клониться к закату. Размялся, выпил воды из фляги дяди Мурата и двинулся вперед.

Шел он практически два дня. Поднялся повыше в горы, но так, чтобы не терять из виду дорогу как ориентир. Несколько раз замечал ищущих его людей, машины, гоняющие по дороге туда и обратно, – и ментовские газики, и гражданские джипы – движуха шуршала вовсю! Его искали, и искали всерьез. Но больше в такой смертельно опасной близости к преследователям Казарин не оказывался.

К городу вышел совершенно обессиленный, последний отрезок пути проделав без остановок – боялся сесть и снова вырубиться, как в прошлый раз. Долго лежал у дорожной насыпи и присматривался к контрольному пункту, соображал, откуда и как лучше выйти, чтобы оказаться сразу у поста военных, а не милиции, и даже смог рассмотреть командира, пару раз за это время выходившего из каптерки.

Мужик оказался грамотный. С простым русским именем – капитан Алексей Иванов.

– Я заложник! – сразу же поднял руки вверх Казарин, как только получил команду «стоять» от солдатика и увидел направленный на него автомат. – Сбежал из плена! Даниил Казарин из Москвы!

Капитан Иванов проверил его предполагаемую пока личность за пару минут – созвонившись со штабом в Грозном.

– Пусть остановят передачу денег, – подсказал ему Казарин, когда тот, слушая, что ему говорят по телефону, кивнул, мол, все в порядке: числишься в розыске.

Признать московского богатенького тусовочного хлыща в заматеревшем мужике с ранами на лице, заросшего бородой и одетого в простую помятую, грязную одежду, рискнул бы не каждый. Леша Иванов рискнул – признал сразу. Видимо, и не такого насмотрелся за время своей непростой службы в Чечне.

Тут же закрутилась особая операция. Опера из Грозного связались с Москвой и что-то там заварилось – передача денег, слежка, вели курьера, отслеживали звонки, черт знает что еще делали – обычная оперативная работа фээсбэшников.

Но Казарину было откровенно по фиг – намывшись, напарившись в настоящей бане, что соорудили для себя солдатики, переодевшись в чистое, что не пожалели для него вояки из обмундирования, налопавшись наваристого борща из походной кухни, он спал на казарменной койке, и в этот момент глубоко ему было наплевать на все деньги и злодеев.

Он спал. Первый раз за тридцать шесть суток Даниил спал беспробудным исцеляющим сном без сновидений.

А дальше провели операцию по поимке банды, в которую входил тот самый Мустафа из аула, не уважавший обычаи гор, накрыли и арестовали всех ментов и военных, что сотрудничали с ними, и те практически сразу начали давать показания, что помогло раскрыть и обезвредить в дальнейшем все бандформирование.

Даниила привезли в аул для опознания и проведения следственных мероприятий. И все опера и военные, что были с ним, без исключения, спускались в яму, чтобы собственными глазами убедиться в наличии ступенек, вырытых в стене, да еще разок его «на бис» попросили повторить этот трюк якобы для протокола.

С ними приехал фотограф, и, отведя его в сторонку, Казарин попросил мужика сделать лично для него несколько снимков Мурата Арслановича.

Они встретились как старые друзья после войны – обнялись и долго не отпускали друг друга. Даниил, заняв у мужиков денег, накупил всяких подарков семье дяди Мурата – спросил совета у знающих людей, какие вещи и угощения будут самыми актуальными для далекого горного аула. Они посидели у дяди Мурата в саду под старым абрикосовым деревом, пили чай, смотрели на горы и молчали.

Большая фотография, вставленная в рамку, на которой замер на фоне гор и лазоревого неба гордый человек с прямой спиной и поразительным мудрым и печальным взглядом, положив одну свою натруженную руку на плечо самой младшей своей внучки, висит теперь у Казарина дома на самом почетном месте.

В Москве, в аэропорту, его встречали Ритуля с Костей и… и родители с бабушкой и дедом Архаровыми. Он не ожидал! Честно, не ожидал почему-то родителей и старших Архаровых.

Ритуля кинулась Даниилу на грудь, он ее подхватил, прижал, оторвав от пола. Она плакала, что-то говорила громко, беспорядочно, а он смотрел поверх ее головы и видел, как мама, прижав ладони к губам, качает головой и плачет беззвучно и крупные слезы текут по ее пальцам, а она, не замечая их, все смотрит и смотрит на сына с такой мукой в глазах, с таким страданием…

Он поставил на пол Риту, поцеловал в щеку. Затем пошел к родителям, остановился на пару секунд в нерешительности перед мамой, а потом обнял, крепко прижал к себе, поцеловал в макушку и попытался успокоить:

– Ну все, мам, все. Я живой, в порядке.

– Данечка! – заливалась она слезами.

Отец подошел поддержать жену, Даниил, не выпуская маму, протянул к нему руку – тот шагнул еще ближе под эту сыновью длань, обнял Даниила и жену вместе, похлопал сына по спине и прижал еще сильней. Они так и стояли втроем обнявшись – мама плакала, и отец не удержал мужских слез.

Два дня вся архаровская родня прожила у него в квартире, забросив цирк и все свои обязанности. Родители вместе с Даниилом ходили в следственный комитет, общались с фээсбэшниками и оперативниками, не пропуская ни одной подробности происшествия, и разговаривали, разговаривали с сыном, словно хотели наверстать упущенные годы.

Казарин замолчал, смотрел в бокал, который держал в руке и из которого так и не сделал больше ни одного глотка.

– Я была на шестом месяце, – тихо начала говорить Надя.

Даниил поднял голову, вернулся из своих воспоминаний и посмотрел на нее. Она кашлянула, прочищая горло, пересохшее от непролитых, удержанных волевым усилием слез и сильнейшего потрясения, которое пережила, слушая рассказ.

– Однажды Глашка вдруг начала сильно крутиться у меня в животе, беспокоиться, – продолжила Надя.

…Она прижимала ладони к животу и все успокаивала ребеночка:

– Ну ты чего? Ну все же хорошо. Что с тобой? – спрашивала Надюшка.

И так обеспокоилась, что пожаловалась Риве. А та посмотрела, как ходит ходуном ее живот, и повезла девочку в поликлинику в город. Врач ничего подозрительного не нашла, предположила, что мамаша могла что-нибудь съесть, что не понравилось плоду. В общем, фигню всякую наговорила. Так и уехали обратно. Глашуня все капризничала и крутилась-вертелась беспокойно.

А днем в новостях передали срочное горячее сообщение, что в сочинском аэропорту похищен и увезен в неизвестном направлении бизнесмен Даниил Казарин. И показали съемку с камер наблюдения, на которой Казарин отбивается от четырех кавказцев и как его бьют сзади по голове, он падает на пол, больше не двигается, и его подхватывают под руки и утаскивают через двери. Картинку показали с разных камер под разными ракурсами.

И никто! Ни одна собака, ни один человек не вступился! Не остановили бандитов – никто! В охраняемом здании аэропорта, на глазах тысяч свидетелей, днем под прицелами видеокамер и целой кучи охранников и милиции избивают и похищают человека! Вот так запросто!

Глашка билась в животе еще двое суток, а Надюха все ходила, ходила, гладила живот и успокаивала ее:

– Да ты что?! С ним все будет хорошо! Ты знаешь, какой он у тебя? Он умный, сильный и очень храбрый! Чего ты испугалась? Он справится, вот увидишь! Еще и всех победит!

Так ходила и уговаривала.

На следующую ночь он ей приснился – в какой-то темноте лежал, скрючившись, и Надя наклонилась к нему и сказала, чтобы он встал – нельзя же так спать, неудобно.

Мучительный какой-то был сон, неприятный.

Новости о похищении Казарина прошествовали по всем каналам, прошуршали еще несколько дней и сменились другими, более свежими и горячими. Потом как-то прорвалось сообщение, что за господина Казарина потребовали выкуп, и по одной из версий следствия он скорее всего находится в Чечне. И надолго замолчали о нем. Надюха искала любые сообщения в газетах, журналах, в Интернете, на альтернативных телевизионных каналах – но ничего.

Он стал ей сниться практически каждую ночь, и они о чем-то разговаривали во сне, но она не помнила о чем. Он всегда находился в темноте, и рассмотреть его было сложно, приходилось придвигаться совсем близко. Несколько раз она отчего-то сильно пугалась за него и просыпалась от испуга.

А потом по всем каналам сообщили, что Казарина освободили из плена, он вернулся в Москву и ведется следствие.

Надя замолчала. Даниил долго смотрел на нее, что-то думал и вдруг спросил:

– Ты тогда, – замолчал, словно решался спросить, – когда уходила и отповедь мне читала, сказала, что тебе меня жаль и ты поставишь свечку в церкви за мое здравие. Ну как, поставила?

– Да, – кивнула она. – Один раз, через несколько дней после той субботы. А когда тебя похитили, каждый день ходила и ставила. У нас здесь церковь замечательная, старинная, и батюшка – светлый человек.

– Ты понимаешь, что ты мне жизнь спасла? – тихо спросил Казарин.

– Ничего подобного, – отрезала решительно Надежда. – Ты сам себя спас! Только ты сам. А что там тебе виделось, так в таких обстоятельствах и архангелы разговаривать начинают, и кто угодно спустится с небес. Человеческий разум способен на странные выкрутасы.

– Способен. Это точно, – подтвердил Даниил и усмехнулся. – Но мне спасла жизнь ты, это тоже точно.

– Нет, – со всей серьезностью отрицала Надя. – Твоя сила воли, твой характер, твой разум и способности спасли тебя. И этот старик дядя Мурат помог. Все сделал ты сам.

– Слушай, – не проникся он ее пламенной речью, – есть у вас тут местечко такое, где прилечь можно покомфортней?

– Здесь есть одно клевое место на втором этаже, мы его с Глашкой очень любим: под скатом крыши, там окно, через которое можно на звезды смотреть.

– Пошли, – поднялся Казарин, поставил на стол бокал с коньяком и протянул Надежде руку.

В чилауте русского «разлива» – для расслабления после бани, на матрасе они накидали подушек, устроились поудобней, так чтобы полулежать и видеть друг друга, и Надюха задала так мучивший ее вопрос:

– Но кто это сделал, Даниил? Кто и зачем?

– Всегда, Надь, большинство преступлений совершаются ради денег. Большая часть всяких войн, криминала, происшествий в мире и с человеком именно из-за них.

– Но кто?

Мишка Дружинин.

Зависть и жадность. Так банально пошло и просто до слез!

Он давно хотел, просил, намекал вроде как в шутку, а иногда и настаивал – больше денег, больше власти, больше возможностей, но Казарин его придерживал. В партнеры не брал – а на фига? Капитала такого, чтобы брать в партнеры, Мишка не нажил, тратя большинство заработанного на поддержание имиджа ну очень богатого, крутого мужика, была у него такая фишка – рисоваться перед миром и самим собой, чтобы машина дороже, чем у Казарина, квартира богаче, шмотки самые-самые, курорты и девочки – в том же русле, даже спорт он выбирал только элитный и модный.

Отец ему помогать финансово отказался, аргументируя это тем, что Миша и сам большой мальчик: «Ты же зарабатываешь, так вкладывайся, а я чем смогу, поддержу: делами, связями, проектами – а уж денежки делай сам!»

А Мишке хотелось не делать, а уже иметь, и желательно вчера.

Особых дарований и талантов Казарин в нем не видел. Более того, бизнесменом Мишка был так себе, хреновеньким – ни чутья отцовского, ни хватки, чуть не завалил пару серьезных сделок. Но помощник на подхвате все равно нужен, а Дружинину Даниил доверял, не на все сто процентов, это понятно, но все же доверял.

Меж тем Мишку годами разъедали изнутри зависть и чувство глубочайшей жизненной несправедливости в извечном человеческом вопросе – почему ему все, а мне не очень?

Да вашу ж дивизию, народ! Что вы все об одном и том же! Скольких людей погубила эта херня!

Ему – все, а тебе фиг, потому что ты, сука, завидуешь, ненавидишь, исходишь ядом, вместо того чтобы делать что-то для себя, свое! Вместо того чтобы строить свою жизнь, зарабатывать свои деньги, создавать свое дело, семью, тебе нужны именно его деньги, бизнес, семья, фарт!

Задумка у Дружинина вызрела такая – похищение с целью выкупа. Красивое похищение, громкое! А как только похитители потребуют выкуп, он разовьет кипучую деятельность, начнет собирать деньги, сотрудничать с органами на всю «честную» катушку, поддерживать родных и близких Дани.

А сам тем временем переведет деньги со счетов фирмы на свои в неком офшоре на каком-нибудь красивом острове в океане и перенаправит все поступающие от работающих проектов прибыли туда же. В последний момент, в день передачи денег выяснится, что Даниила уже нет в живых, и собранные деньги от проданных казаринских активов, кстати, с разрешения его родни ради спасения любимого человека, вернутся на счета фирмы. А с этих счетов куда? Правильно, – на новые офшорные счета Дружинина.

Даже не элегантно. Топорно, но сработало бы, как лом, против которого нет приема. Если бы… А вот на этой фигне, на таких вот «если бы» многие крысы Мишкиного типажа сломали свои наточенные зубки – на совокупности непросчитанных мелких деталей и вариантов. Хотя могло и сработать.

Найти выход на чеченских боевиков оказалось проще, чем Дружинин предполагал, но они сразу запросили половину всех доходов от операции и торговаться не собирались. Мишка крякнул от жадности, но отступать и давать «заднюю» испугался – хотя бы потому, что уже изложил им весь план. Дурачок. Мишка не понимал простой вещи – что с того момента, как обратился к боевикам, он стал гораздо большим заложником, чем Казарин, сидящий в яме.

Какие офшоры? Какая счастливая богатая жизнь? Окстись, мальчик!

Половину вперед, а дальше ты на крючке – все! Месяц-полтора и все твои деньги станут чеченскими, а тебя найдут в подворотне с перерезанным горлом в лучшем случае.

И какого хрена его вообще понесло выходить на чеченов? Нанял бы простых бандюков родного московского разлива, и дешевле, и безопасней. Да и договариваться с ними проще.

Как потом признался на следствии Мишка, ему казалось, что так масштабнее будет, шум ведь на всю страну поднимется, и сразу станет понятно всем, что дело очень серьезное, все-таки Чечня.

Лавры крутого полководца на мозг давили. А еще хотелось, чтобы Казарину было как можно больней, страшней и унизительней – отомстить хотелось, опустить.

Маму родную не пожалел! Подлил ей в чай сильнодействующий препарат, чтобы у Веры Семеновны случился сильнейший сердечный приступ, чтобы достовернее выглядел отказ лететь в тот день в Сочи. Крысеныш.

Но все и сразу пошло наперекосяк. Следственная группа, взявшая это дело, оказалась не милицейской, как предполагал Дружинин, а служба безопасности, потому как все дела по Чечне вела тогда ФСБ. А это «мальчики» жесткие и работают по определенной схеме – все счета казаринские и карточки заморозили через час после его похищения и никаких операций с ними провести уже не имелось возможности.

К тому же Костя Бальдин, великий бухгалтер и умнейший человек, усмотрел на нескольких счетах и документах, переданных ему Дружининым для проведения оплаты еще за пару дней до похищения, подписи Казарина, показавшиеся подозрительными, и поделился своими мыслями со следователями, не поставив в известность Мишку, которого сразу же заподозрил в причастности к исчезновению Даниила.

Ну а дальше все по обычной оперативной схеме – похитители назначили сумму выкупа: десять миллионов долларов, которую, разумеется, надо было собрать. Оперативники затребовали доказательство, что Казарин жив, получили это доказательство в виде фото– и видеосъемки с газетой, датированной нужным числом.

Родители и бабушки-дедушки готовы были подписать любые документы и отдать все, что угодно, чтобы спасти Даниила, но оперативники делать это запретили. Отслеживались средства связи Дружинина: телефоны, компьютеры, электронная почта, и за ним велись круглосуточная слежка и прослушка. Через два дня следователи уже знали, какая чеченская группировка занималась этим делом, вышли на исполнителей, которые тоже, в свою очередь, следили за Дружининым, Ритой и дедом с бабушкой Казариными в Москве.

Мишка даже не подозревал о родстве Даниила с известными Архаровыми, Казарин никогда не рассказывал об этом, впрочем, он никому о своем родстве не рассказывал. Но что удивительно, и бравые бандюки не узнали про Архаровых, что сильно облегчило работу чекистов. Следили за теми, кто вел переговоры в Чечне. Да, все ребята делали грамотно, профессионально, не пропуская ни одной детали, только…

Только они прекрасно понимали, что живым Казарина им не вытащить уже ни за какие деньги. Вот так.

Руководство операцией по освобождению Даниила Казарина провело беседу, собрав всех родственников и объяснив им реальность – Даниила никто не отпустит и не собирался делать этого с самого начала. Найти его в Чечне нереально. Готовьтесь к худшему.

Никто поверить не мог, что Казарин сбежал! Фээсбэшники в шоке! С помощью показаний Даниила накрыли пост ментовский и военных, а через них и всю банду.

Дружинина арестовали, судили, дали пять лет колонии строгого режима. Его отец, Андрей Львович, приходил к Казарину и просил за сына прощение. Плакал.

Даниил простил. И жалел про себя этого придурка. Так жизнь собственную испоганить на ровном месте!

Любимая тетка Ритуля на почве страшных переживаний сошлась с Костей Бальдиным, утешавшим и не отходившим от нее все эти страшные дни. И они через эти совместные переживания сроднились уже через три месяца после возвращения Даниила, поженились. И, не побоявшись сорока одного года Ритули, родили доченьку Елизавету. Девчонка классная.

С родителями Даниил много разговаривал и испытал настоящий шок, когда выяснилось, что все эти годы они считали себя виноватыми в том трагическом случае с падением сына и не знали, как себя вести и как загладить свою вину.

А когда его понесло вразнос и он, пьяный, обвинил их в кабинете у бабушки, родные и вовсе поняли, что потеряли сына и теперь он будет ненавидеть их всю жизнь. Решили, что лучше его не трогать, не надо им мальчику мешать жить, с головой погрузились в работу, справляясь с душевной болью единственным известным им образом.

Кто рассудит? Архаровы жили по каким-то иным законам и пониманиям, как правильно выстраивать отношения с детьми. Цирковые дети взрослеют очень рано, и спрос с них, как со взрослых, и ответственность для них наступает слишком рано, и относятся к ним как к взрослым людям. Вот старшие Архаровы и посчитали, что, раз сын решил, что они ему не нужны, – он взрослый человек и имеет право жить так, как решил.

Нет, ну не дураки, а? Ну так-то, между нами! Взрослые люди!

А поговорить с сыном, рассказать, как любите его, как переживаете за него, как гордитесь им, что вините себя! Нет?

Нет – переклинило что-то в мозгах, обвинили себя навсегда и решили держаться на расстоянии, чтобы мальчика не травмировать и своим присутствием не напоминать, что он потерял из-за травмы.

Все непросто.

Больше чем на десять лет Даниил словно вычеркнул их из своей жизни, отрекся от них, а вернуть былую близость и доверие очень сложно. Практически невозможно. Но они стараются.

Теперь дни рождения и праздники проводят вместе. Даниил часто ездит к ним в город, иногда по нескольку дней живет в доме Клео со стариками. И мама все эти годы посматривает на него виноватыми глазами, полными боли и надежды на сближение. Но Казарин пока так и держит некую дистанцию.

Боится, что ли?

И есть еще одна закавыка в нем и в его отношениях с родителями – он так и не вошел в их цирк ни разу за все эти годы. И ни в один другой цирк в мире.

Глашка стояла у окна и смотрела на светящиеся окна банного комплекса. Так ее и нашел Максим Кузьмич – задумчивую, притихшую, глядящую в окно.

– Ты чего, Глашуня? – мягко спросил он и погладил девочку по голове.

– У них, что, дед, роман? – спросила девочка, продолжая, словно завороженная смотреть на окна бани, подсвечивающие желтым уютным светом сквозь стволы деревьев на участке.

– У кого? – усмехнулся Максим Кузьмич.

– Ну зачем ты шутишь! – насупилась она и пояснила: – У мамы и Даниила Антоновича.

– Про роман ничего не знаю, – уверил, улыбаясь, дед.

– Но они же там вдвоем, – посмотрела на него Глаша и, сделав значительное выражение лица, развернула пояснение: – И давно уже, даже ужинать не пришли. И может, останутся там ночевать.

– А может, они просто парятся и отдыхают? – улыбался он.

– Так долго? – выказала большое сомнение Глаша, покрутила головой отрицательно и утвердила: – Нет, у них точно роман.

– А тебе хотелось бы, чтобы он у них был? – посмеивался ее серьезности дед.

– Ну конечно! – с нажимом утвердила внученька. – Он такой классный. Акробатом был и так много знает! И он так на нее смотрит!

– На нее многие мужчины так смотрят, – напомнил Максим Кузьмич.

– Не, не так! – опровергла Глаша. – Он с любовью смотрит, а не по-другому. И он же… – вдруг сбилась, замолчала, смутилась и снова отвернулась к окну.

– Что, Глашунечка? – подошел ближе, спросил и погладил ее по головке своей большой, теплой и надежной рукой Максим Кузьмич.

– Дед, как ты думаешь… – посмотрела на него с робкой надеждой Глаша, – …он мой папа?

– Почему ты так решила? – улыбнулся ей мудро Максим Кузьмич.

– Потому что он говорит, у меня данные хорошие, а он был акробатом, ведь от кого-то у меня должны быть эти данные. И потом, они с мамой, оказывается, давно знакомы. Она же сама за обедом сказала, что они были знакомы еще до моего рождения. И потом, дед, – воинственно заявила Глашка, – я очень умная и, если ты забыл, уже большая. Не так сложно было и догадаться, сопоставив факты.

– А ты хотела бы, чтобы Даниил Антонович был твоим отцом? – осторожно поинтересовался он.

– Конечно! – сверкнула она глазами. – Он замечательный!

– С чего ты взяла? – остудил восторги дед. – С того, что он тебя похвалил и показал парочку упражнений?

– Нет. Не поэтому. Он классный, я просто точно знаю! – твердо заявила Глафира и добавила тише: – И мне кажется, что он все-таки мой папа. Иначе, что они там делают?

– Еще когда вовсю шло следствие, я попросил одного из следователей найти тебя, – рассказывал Даниил. – Уже через два дня он передал мне официальную справку, в которой говорилось, что Надежда Петрова с твоей датой рождения не учится ни в одном высшем учебном заведении Москвы и Подмосковья.

– Я в то время как раз ушла в академку, – пояснила Надежда.

– Да. И я подумал, может, ты институт бросила или уехала домой и перевелась в какой-нибудь местный институт. Снова обратился к этому следователю, но в тот момент им всем было не до моих просьб. Я нанял частного сыщика и поставил перед ним задачу. Через неделю он тебя нашел. Точнее, не тебя, а твое личное дело, которое ему, понятно, не дали, но он смог его посмотреть в присутствии секретаря и выяснил, что ты выписалась из города Благовещенска, а где прописана, теперь неизвестно. Он полетел в Благовещенск искать твоих родственников и знакомых. Нашел. И соседи ваши бывшие рассказали про вас с Максимом Кузьмичом, и бабушка твоя. Он и друзей вашей семьи нашел. Но оказалось, что никто из них понятия не имеет, куда вы переехали. Что ты учиться в Москву уехала, знали все, а вот куда Максим Кузьмич делся, нет. И выяснился интересный факт, что с бабушкой ты вообще никаких контактов не поддерживаешь, а друзьям вашим твой дед звонит всегда сам, но редко, а они даже его нового номера телефона не знают.

– Папа сказал тогда: еще рано, вот обустроимся, обживемся, тогда и пригласим в гости всех. А сейчас и принять-то по-человечески не сможем. Да и не определился он до конца в тот момент, еще присматривался к другим местам и думал, может, и совсем уйти из сельского хозяйства, – пояснила Надюша. – Почему-то он так решил.

– Понятно. Наверное, тяжко ему приходилось, не до гостей и праздных разговоров. Хотя, если честно, странное решение, – заметил Казарин.

– Может, – пожала плечами Надя. – Я об этом не задумывалась. Наверное, ему так было проще и удобней. Не знаю. Какая разница?

– Такая, что на этом и закончились мои поиски. Сыщик оставил вашим друзьям номера телефонов мои и свои для связи, записки Максиму Кузьмичу позвонить по этим номерам и улетел. Передал ли кто-нибудь ему записки, можно спросить у твоего деда. Но он так и не позвонил. Потом, когда закончилось следствие и суд над Мишкой и накрыли всю банду, следователь предложил мне помочь в твоих розысках. Но к тому моменту я уже решил отказаться от них. Подумал, что я так настойчив, потому что это нужно мне, а нужно ли это тебе, вопрос. И что ты почувствуешь, когда я все-таки тебя найду? Обрадуешься? И почему-то подумал, что вряд ли. Если бы это было нужно тебе, ты бы объявилась. И отказался от дальнейших поисков. – Он посмотрел на нее и грустно усмехнулся. – Но я держал в голове, что с сентября ты должна вернуться в институт, и, знаешь, пару раз приезжал к этой вашей Высшей школе, и стоял там, когда студенты вываливались с занятий, все выглядывал тебя. А потом подумал, что если б ты немного интересовалась мной, то хотя бы позвонила Ольге Павловне, ну хотя бы узнать, как у меня дела или у нее.

– А она все еще работает у тебя? – радостно удивилась Надя.

– Она все еще работает у меня, – улыбнулся в ответ на такую искреннюю радость Даниил.

– Все там же? В том же офисе?

– Да нет, – задумчиво протянул он.

– Но ты занимаешься тем же, чем и тогда? – уловив в этой его задумчивости интригу, спросила она.

– Нет, – откинулся на подушки Даниил и посмотрел в окно на потемневшее небо. – Сидение в яме, знаешь, сильно прочищает мозги по многим, многим аспектам.

Любая трагедия прочищает мозги, отбрасывая шелуху амбиций и слепого, нездорового потребительства, если, разумеется, в человеке есть еще что-то, кроме этого.

В нем вот обнаружилось. Вопросы, которые Даниил задавал себе, сидя в каменном мешке, никуда не делись. И самый главный из них, самый важный мучительно стучался в виски каждую бессонную ночь, которые начались после возвращения в Москву.

Что мое? В чем мое призвание и реализация в этой жизни? Что мне так интересно делать, чтобы захватывало всего целиком, чтобы чувствовать процесс творчества, радость от работы?

А тут еще под шум и тарарам его резонансного дела все фискальные органы решили проверить финансы Казарина – и началось! И налоговая, и органы власти – со всех сторон. А Даниил отчего-то чувствовал, что ему почти безразлично. Однажды ночью сидел за столом в кухне, потягивал остывший и ставший совсем невкусным чай и поймал себя на мысли – жаль, что Дружинину не удалось обобрать его подчистую, пришлось бы начинать все с нуля, вот тогда бы азарт пробил по полной и вернулся тот импульс, заставлявший крутиться и чувствовать себя живым, загораться новым делом, идеей.

Даниил даже как-то испугался такой мысли – чур меня, чур!

Уж он с мыслями-то старался быть осторожнее, после откровений непростых с самим собой в яме и от четкого понимания, что сами мы к себе все притягиваем и создаем – своими делами, поступками и мыслями.

И тут его осенило! Вспомнил вдруг Даниил, как сделал Косте новый протез!

Это было где-то год назад. Они с главным бухгалтером сработались, притерлись уже друг к другу, и Казарину показалось, что можно позволить себе задать вопрос о протезе. Отчего, мол, он у него совсем неподвижный, сейчас же вроде есть новые модели – гибкие, более удобные? Бальдин интеллигентно и художественно послал начальника куда подальше с его грубым любопытством. Но Казарин не отставал, уверяя, что интересуется из лучших побуждений – с коими вместе был послан бухгалтером еще дальше. Неделю Бальдин разговаривал с Даниилом Антоновичем холодным, исключительно деловым тоном.

А Казарин завелся, как трактор без тормозов, и уже остановиться не мог. И подговорил Ритулю пригласить Бальдина в гости под каким-нибудь предлогом. А там у нее за столом – якобы! – случайно зашедший к любимой тетушке племянник, под разговор душевный достал-таки своего главного бухгалтера так, что тот, плюнув в сердцах, громко послав его еще раз, но уж теперь более конкретно – сдернул с себя пиджак и рубашку, снял протез и сунул Казарину в руки.

– С тобой, Даниил Антонович, в разведку хорошо ходить! – шумел разбушевавшийся Константин. – Ты врага так достанешь, что он тебе все свои секреты выложит, лишь бы ты отстал наконец!

А сам на Риту поглядывал исподлобья, наблюдая за ее реакцией на его уродство, а она хохотала аж до слез – вот и вся реакция.

– Родственнички! – устало заметил Костя и так и уселся за стол с голым торсом, остывая от вспышки возмущения.

Казарин же протез изучил, насколько смог, и культю руки, отрезанной выше локтя, осмотрел.

И загорелся интересом, идеей. Просидел несколько дней и ночей в Интернете, дергал Костю, привозил к себе домой, рассказывал, что задумал, снимал с него мерки. Заказал в Германии новейшую модель протеза.

Доставили. Честно – дорого для простого человека.

И взялся Казарин протез модернизировать. Не зря же он изучал не только робототехнику и комплексную автоматизацию, но и окончил факультет биомедицинской техники.

И влез он в это дело с го-ло-вуш-кой! И такой кайф поймал!

А потом испытывал на терпеливом Костике свою разработку.

Во вещь получилась! Константин теперь мог управлять рукой – сгибать, разгибать, делать иные манипуляции, разумеется, не во всем объеме живой руки, но очень много. К тому же пальцы искусственной руки стали подвижными и тоже могли выполнять несколько простейших операций, что очень сильно облегчило жизнь Константина.

Той ночью, сидя над кружкой остывшего чая, Даниил вспомнил про этот протез и пережил сильнейшее потрясение от снизошедшего откровения. И пошел-пошел за мыслью, побежавшей вперед, и к утру совершенно четко понял, чем именно хочет заниматься.

Удивляйтесь не удивляйтесь – но делать протезы, аппараты, приспособления, искусственные имплантаты, которые могут максимально приблизиться к функциям человеческого организма. Все в принципе вполне в рамках образования Казарина, кроме одного… Он не обладал достаточными знаниями, как устроен человеческий организм, для того, чтобы разрабатывать и внедрять механизмы и приспособления такого рода новейших технологий на том уровне, которого ему хотелось достичь.

В то знаменательное утро Даниил уже точно знал, что для этого надо делать.

И пошел договариваться в мединститут, чтобы у него приняли экзамены в виде исключения, поскольку на дворе стоял конец августа и все, кто могли, уже поступили.

И, знаете, договорился. Представляете – взял справку в ФСБ, что не мог сдавать экзамены в положенное время в связи с тем, что находился в плену.

Ржали все! Начиная от мужиков в ФСБ до ректора мединститута. Но, как ни смешно, но формальности при предоставлении такой справки были соблюдены, и Казарина в виде исключения допустили до прохождения индивидуальных экзаменов.

И он сдал. Хорошо сдал, с химией, правда, не очень, но он обещал подтянуться во время учебы. И поступил. Внимание – на лечебный факультет!

Подобрал себе управляющего, молодого талантливого парнишку по достойной рекомендации, оставил его под присмотром Костика заниматься делами фирмы, а сам учился и на полставки нанялся работать инженером в Научно-исследовательский институт медицинской техники. За пять лет учебы Даниил сменил несколько мест работы по этому профилю, разного уровня крутизны.

Интернатуру проходил всерьез по полной в Склифе в экстренной неотложной помощи хирургом.

Сразу после окончания интернатуры открыл собственную фирму по разработке и производству протезов, имплантатов, аппаратов и иного специализированного оборудования для восстановительной медицины.

Нанял очень талантливых специалистов – инженеров и медиков – коллектив просто уникальный, люди исключительные! Ну и свои из бывшей фирмы – Ольга Павловна, Костя, понятное дело, и, как ни странно, управляющий. Оказался очень толковый парень. Свое конструкторское бюро, свои лаборатории и цеха производственные – Казарин вложил все активы.

И все эти годы учебы и выстраивания нового дела Казарин чувствовал, что это его! Вот от этого он получает настоящий, чистейший кайф творчества и чувство полной реализации! Ему интересно все – каждый новый проект, всякая информация, каждый новый человек, нуждающийся в помощи такого рода! Он просыпается утром с ощущением кайфа жизни, дела своего, радости от этого дела.

Как тот Иванушка, почти дурак из сказки, который прыгнул в котел с горячим молоком и вынырнул другим человеком, Даниил упал в яму и вылез из нее другим человеком.

– Так ты что, доктор? – поразилась до глубины души Надежда, даже села на матрасе от потрясения.

– Да, – скривился слегка от такого ее преувеличенного удивления он. – Хирург. Но не практикующий. Я все же больше инженер, чем хирург.

– Обалдеть! – Надя качала головой, глядя расширившимися от восхищения глазами на Казарина. – И что у тебя есть пациенты, клиенты? Много?

– Как ни странно, но много, – усмехнулся Даниил, но тут же стал серьезным: – Тяжелый травматизм – не такая уже и редкая штука у нас в стране, да и вообще в мире. Но есть вещи и пострашней. Мы, например, сотрудничаем с Институтом неотложной детской хирургии и травматологии. У меня в коллективе есть ребята, специализирующиеся именно по детской травматологии. Дело в том, что протезисты и врачи-хирурги работают вместе уже на этапе оперирования, чтобы сделать действительно уникальный протез, способный практически заменить утерянные органы. А в детскую хирургию сейчас привозят тяжелых деток из Донецка с очень страшными травмами. Мы делаем для них протезы бесплатно. Находим спонсоров, оплачивающих работы и материалы. На сегодняшний день протезирование выходит на уровень высоких современных технологий, а это очень дорого.

– Подожди, – остановила его красноречие Надюха, – я хотела бы уточнить. Получается, что в яму бросили тебя дьяволом-искусителем, совратителем наивных дев, прожигателем жизни и махровым эгоистом, а выбрался ты оттуда прямо ангелом белым, спасителем несчастных детишек? Чистым-чистым, иже херувимы, как говорит Максим Кузьмич?

– Э-э-э, нет, – сделал Казарин отрицающий жест рукой, – и не надейся. В каждом человеке есть и то и другое. Ты, можно подумать, когда дела ведешь, вся такая чистенькая, правильненькая, мечта налоговой и клиентов, желающих тебя нагреть по-крупному. В каждом сидит и ангел, и дьявол. Другой вопрос, при каких обстоятельствах тот или другой берет верх, каким образом проявляется в человеке и на что его толкает. Иногда эти обстоятельства могут быть очень жесткими.

У Нади тут же изменилось выражение лица от воспоминания о его жестких обстоятельствах. А Казарин, увидев эту смену настроений, обнял Надюшку за плечи, опрокинул на спину и навис над ней, приподнимаясь на локте.

– Жалеешь меня? – наигранно сурово спросил он.

– Нет, – честно ответила Надюха и погладила его по щеке. – Сочувствую, переживаю ужасно. Когда ты говорил о тех днях, что провел в яме, мне казалось, будто я чувствую то же, что ты переживал тогда, даже, знаешь, воздуха не хватало, и сердце щемило.

– А теперь скажи, что любишь меня, – потребовал Казарин на всем серьезе.

А она всматривалась в его лицо и молчала.

Когда-то прозрачным морозным утром Наденька Петрова вошла в заледеневший лес, подняла голову и посмотрела в лазоревое прозрачное небо, звеневшее от чистоты и простора, и снизошла на нее ясность. Поняла она, что любит Даниила Казарина любовью, которая «милосердствует, все покрывает, всему верит, на все надеется, все переносит и не ищет своего». Любит без всяких условий – где бы он ни был на этой земле.

– Я люблю тебя, – спокойно и уверенно сказала она.

– Во-о-т, – кивнул Казарин довольно. – Вот так правильно. – И принялся растолковывать ей, как маленькой девочке: – Ты должна понимать: я никуда тебя не отпущу и никому не отдам, потому что мы связаны чем-то очень сильным. Сильнее, чем можем представить. И кстати, раз ты меня спасла, теперь ты за меня отвечаешь.

– О-о нет, – застонала она. – Не начинай это сначала! Никто тебя не спасал, со своим спасением ты благополучно справился сам.

– Справился, – подтвердил он. – Но без тебя и некой необъяснимой, но очень сильной связи между нами этого могло и не произойти. – Он смотрел на нее несколько мгновений молча со странным выражением лица и вдруг спросил: – Ты помнишь тот кошмар, что приснился тебе утром в субботу, когда мы расстались?

– Помню, – тихо-тихо ответила она. – Но неужели это помнишь ты?

– Я очень четко помню тот день и все, что ты мне тогда сказала, – все смотрел и смотрел на нее он. – Когда в первую ночь в яме я ходил по периметру, то вспомнил, как ты рассказывала, что тебе приснилось, как кто-то звал тебя из ямы в земле, и ты чувствовала, как важно было найти, добраться до этого человека. И как ты тянула и тянула ему руку, и он смог дотянуться до нее из темноты. Ты же понимаешь, что это был я. Я четко тогда вспомнил твой рассказ и понял, что раз ты спасла меня в этом сне еще тогда, то, значит, совершенно точно, что спасешь в реальности. Я знал – не просто верил или надеялся, я четко знал, что спасусь и поможешь мне в этом ты. Мы связаны с тобой не только любовью, но чем-то гораздо большим. Поэтому я никому тебя не отдам и не отпущу тебя больше никуда.

– Так, вся эта мистика – ерунда! Мало ли что мне приснилось! – сбивая серьезность такого заявления, шутливо толкнула его Надя, а Даниил принял эту ее дурашливость, даже, наверное, благодарно принял и покорно откинулся на спину, а она села. – И что значит: не отпущу, не отдам? Куда не отпущу и кому не отдам? О чем мы вообще разговариваем? Третий день пошел всего, как встретились. Я даже не знаю, женат ты или нет.

– Нет, – начал посмеиваться Даниил, протянул руку и дернул девушку на себя.

Она упала боком ему на грудь и спросила, устраиваясь поудобней:

– Был?

– Женат не был, но жил с одной женщиной три года.

– Целых три года? – протянула Надюха с сарказмом. – Ну ты силен, Казарин.

– Да ладно. Это все потому, что я в этот момент учился и работал, как подорванный, и ее почти не видел, а так бы она давно слиняла.

– А почему это она слиняла? – допытывалась Надюха.

– Ну да. Тебе ли не знать, – хмыкнул Казарин. – Я, Нюшка, не сильно изменился в этом плане жизни. В быту тяжелый, приручаюсь трудно, капризный, эгоистичный. Мне тишина, чистота и спокойствие дома нужны. В еде разборчив стал до неприличия. Требовательный, как все эгоисты. Так что тебе трудно придется, ко всему этому как-то прилаживаться.

– Стоп, стоп! – снова села она на постели, высвобождаясь из его объятий. – Давай-ка уточним: это что, предложение? Ты предлагаешь пожить вместе, попробовать, что из этого получится, или что-то другое?

– Да не будет никакого предложения! – отрезал Казарин и тоже сел, напротив нее, сделавшись вдруг серьезным. – Самое главное, что я понял, находясь в этой яме, что не дается человеку никаких вторых шансов, все это миф, иллюзия и выдумки! Нет этих вторых или третьих шансов и времени никакого нет. Нет никакого прекрасно придуманного и спланированного завтра. Завтра начинается прямо сейчас. И делаешь ты его вот здесь и сейчас. Нет у человека ни прошлого, ни будущего – все, что у него на самом деле есть, что он реально держит в руках, – это настоящее. А дано человеку только одно – возможность! Изменить что-то можно именно в этот момент, и только! И дана ему одна-единственная задача в жизни – жить в настоящем на полную катушку. Понимаешь? Человек рожден для радости и познания бытия и должен жить в радости. Стремиться изо всех сил и возможностей жить в большой душевной благости, чувствовать ее – получать кайф от дела, которым занимается, любить его, учиться, совершенствоваться в нем и получать от этого процесса удовольствие, постигать что-то новое каждый день. Человек должен жить с любимыми людьми, друзьями и чувствовать любовь и радость от общения с ними и отдавать им свою. Человек обязан вести постоянный внутренний диалог со своей душой и природой, а может, и с Богом, познавать его в себе и переживать какие-то катарсисы очистительные, открытия духовные, но это тоже часть радости жизни, пусть и болезненная. У человека есть только настоящее, и больше ничем он не располагает. И если тебе хреново живется, трудно, меняй это прямо сейчас – никаких размышлений, сомнений, длительных прикидок! Вставай и делай! Сейчас сидишь, бздишь что-то исправить в своей жизни, репу чешешь: и так хорошо, и вполне уютно, тошно, правда, работа не в радость, в семье фигня какая-то, но привык и вроде как все нормально – а завтра в яме окажешься и поймешь, как много имел сил, возможностей для изменений, а теперь все – ничего не будет и ни фига уже не изменишь. Конечно, надо иметь планы и смотреть в перспективу, но только осуществлять эти планы требуется в настоящем, каждый день по кирпичику. Нет у человека времени на сомнения и страхи перемен, страхи выбираться из привычного мира, дает судьба тот самый шанс – хватай и благодари! Поэтому, Нюша, не будет никаких предложений, и ничего мы пробовать не станем. Случилось чудо: мы встретились. Уезжаем отсюда вместе в Москву и начинаем жить вместе. И тебе придется как-то справляться с моими капризами, бытовым эгоизмом и фиговым характером, как-то учить меня жить совместно и тому, что такое семья, устраивать наш быт и налаживать всю эту байду.

– Что это ты меня Нюшей принялся называть? – улыбалась Надюха его эмоциональному выступлению.

– Мне понравилось, как Максим Кузьмич тебя зовет. Тебе не подходит, не соответствует твоему типажу. Зато как-то приземляет твою нереальность: глаза эти фантастические, лицо и тело богини из эпохи Возрождения. Буду тебя так звать.

Казарин снова ухватил ее за плечи, опрокинул на спину и, наклонившись, поцеловал долгим, многообещающим поцелуем. И все споры-разговоры закончились. Загорелись оба в один момент и уже постанывали…

– Эй! Вы где?! – раздалось снизу, прерывая все их пожары.

– Мы здесь, Глаша! – прокричала в ответ Надя, торопливо поправляя халат. – В релаксе под окном!

Застучали барабанчиком по лестнице быстрые Глашкины ножки, и она встала над ними.

– Вы чего здесь? – задал ребенок вопрос.

– Да вот, напарились, теперь отдыхаем, разговариваем, – объяснила Надя и забеспокоилась: – Случилось что?

– Нет, – покрутила головой дочь и замялась, – я это… хотела спросить…

– Что? – подтолкнула ее вопросом Надя.

Глашка помялась, помялась еще, собираясь со смелостью, и выпалила, глядя прямо на Даниила, покраснев при этом:

– Вы мой папа?

– Да, – спокойно ответил он.

– Да? – переспросила девочка и смутилась еще больше, и заспешила: – Мне просто надо было узнать обязательно. Ну очень. Прямо сейчас, а то я ждать не могла больше, а вы тут сидите и сидите, и не идете никак… – Она тараторила, жестикулировала, не зная, куда себя девать, и заторопилась сбежать. – Ну ладно, ну тогда… я пойду, – махнула рукой, резко развернулась и пошла.

– Эй! – окликнул ее Казарин. – Глафира!

Девочка замерла, острые плечики поднялись, голову втянула, словно ждала нагоняя. Постояла так, затем медленно вернулась, подошла к краю подиума, на котором лежал матрас, и посмотрела настороженно на Даниила.

– Ты куда это рванула? – спросил удивленно он. – А обнимашки? – раскрыл ей свои отцовские объятия и предложил: – Давай к нам!

И Глашка, постояв в нерешительности всего пару секунд, осознав происходящее и что он ей предлагает, разулыбалась, взвизгнула от счастья и сиганула к ним снарядиком вперед. А отец – ее отец! – поймал девочку на лету, прижал к себе и поцеловал в макушку. Она откинула голову, посмотрела на него восторженными, счастливыми глазами и переспросила еще раз на всякий случай:

– А вы точно-точно мой папа? В том смысле, что родной?

– Роднее не бывает, – заверил Казарин.

– И что мы теперь со всем этим будем делать? – глядя на этих двоих, со вздохом спросила Надюха.

– Ура! – закричала ее дочь. – Жить будем, мамочка! Любить все вместе! В цирк пойдем! – ответила она на все вопросы и поделилась счастьем: – Как же клево, что ты мой папа! Просто полный отпад!

Казарин стоял на верхней ступеньке лестницы, спускавшейся между рядами зрительских кресел к манежу, держал за руку Глашу, чувствовал, как щемит сердце и перехватывает дыхание, и пытался справиться с застрявшим в горле комом и накатывающими слезами.

Он не ожидал, что испытает такое потрясение!

Думал, знал, что, наверное, будет непросто, и размышлял, что почувствует, когда вернется сюда, но чтобы так, с такой силой хлынули эмоции и чувства – честно не ожидал! Уже при виде купола цирка, что-то предательски сжалось внутри и потяну-у-уло за душу, потянуло.

Казарин не был здесь двадцать два года.

Двадцать два года он не видел арены цирка! Вот этой – своей, родной, в опилках которой родился! Арены его побед и краха всех надежд. Арены, взрастившей из него мужчину и по большому счету научившей вставать, как бы больно ни падал.

А теперь Даниил пришел сюда с дочерью.

На манеже работали репетицию сразу несколько групп артистов – воздушные гимнасты оттачивали на земле поддержки, акробаты репетировали свой номер. Отец уже много лет занимал пост директора цирка, сменив Элеонору Артуровну, а мама была его первым замом и главной помощницей во всем. И вроде как им, при таких должностях и занятости, проводить тренировки артистов не полагалось, да и времени не хватало, но каждый день они приходили на занятия и принимали участие в тренировках акробатов.

– Пап! – Глаша дернула Казарина за руку и, придвинувшись поближе, зашептала, затараторила горячо: – Я их знаю! Это же знаменитые Архаровы! Архаровы, пап! Они офигительные! У меня есть на диске запись номера, с которым они во Франции первое место и Гран-при взяли в конкурсе. Обалденный номер! Очень-очень крутой! Па, а ты их знаешь?

– Знаю, – наклонившись к ней, тихо ответил Даниил и распорядился: – Глаш, сядь на кресло и посиди. Подожди, пока я тебя позову.

– Папа! – визжала шепотом от восторга неугомонная Глашка, до которой вдруг дошло, зачем они здесь. – Ты меня им хочешь показать?! Да?!

Это же!..

– Так, дочь, – включил строго отца Казарин, еле сдерживая улыбку, – давай-ка договоримся: ты сидишь смирно, а я пойду поговорю. Потом покажешь свою программу, как мы планировали и отрабатывали, и будешь помалкивать до поры. Поняла?

– Поняла! – радостно кивнула она, усаживаясь на ближайшее кресло и, разумеется, не удержалась и шепотом же спросила: – А ты с ними, да, работал?

– Да, – улыбнулся он, погладил девочку по волосам, поцеловал в лоб и напомнил: – Помалкиваешь.

Она кивнула, светясь восторгом, сделала жест двумя пальчиками, застегнув рот, и демонстративно уселась поглубже в кресле – всем видом изображая послушную дочь, правда, с непослушными чертенятами, скачущими в глазах.

Но Даниил уже отвернулся и улыбаться перестал, глядя на манеж, в котором работали родители. Им обоим исполнилось по шестьдесят, но они находились в великолепной форме и, продолжая тренировать артистов, сами способны были еще многое показать и сделать – гибкие, подтянутые, энергичные, спортивные.

Первым его заметил отец. Он подошел к жене, приобнял ее за талию, что-то сказал ей на ухо. Она резко повернулась к Даниилу. От удивления у нее расширились глаза и подозрительно начали посверкивать, наполняясь слезами.

– Перерыв десять минут! – крикнул артистам Антон Илларионович.

Взял за ладошку жену, и они направились к бортику арены навстречу сыну.

– Данечка! – Мама смотрела на него радостным и в то же время настороженным взглядом, сложив почти молитвенно ладошки на груди. – Ты пришел в дом!

Домом их семья частенько называла свой цирк. И это было истиной гораздо в большей степени, чем те дома и квартиры, в которых они жили. Цирк, по сути, и являлся их единственным домом и смыслом существования.

– Пришел, – улыбнулся он грустно, переступил через барьер и обнял ее, отстранился, не выпуская из рук, посмотрел в лицо и признался: – Но по делу.

– Главное, что пришел, – сказал отец.

Даниил чмокнул маму в щеку, повернулся к Антону Илларионовичу, они пожали руки друг другу и тоже обнялись. Постояли так чуть-чуть.

– Двадцать два года не был, – сказал Казарин, отпуская отца, – даже сердце защемило.

– А ты подыши, подыши духом родным, оно и отпустит, – посоветовал отец, положив руку на плечо сына.

– Что за дело, Данечка? – забеспокоилась вдруг мама. – Приехал и не предупредил. Случилось что?

– Нет, – поспешил успокоить Даниил, но задумался и хмыкнул. – Хотя, как сказать. – И тут же переключился на деловой тон: – Я тут девочку одну привел, хотел чтобы вы ее посмотрели.

– Девочку? – недоуменно переспросила Стелла Ивановна.

– Девочку, – подтвердил Казарин и пояснил: – Ей десять лет, и мне кажется, что у нее очень хорошие данные, но она занималась у фигового преподавателя, который больше навредил, чем научил. Кое-какие элементы мы причесали, но до идеала далеко. Я хотел, чтобы вы посмотрели, насколько она перспективная.

– Давай, посмотрим, – сразу же перешел к делу Антон Илларионович. – Где она?

– Да вон, – указал на Глашку Даниил, махнул, подзывая дочь, и перешагнул барьер обратно: – Мы сейчас.

Глашка подбежала к нему в нетерпении, глаза горят, посматривает на великих Архаровых украдкой, но Казарин быстро привел ее в рабочее состояние.

– Так, Глаша, – строго руководил он. – Давай разоблачайся.

Они решили, что Глашка заранее оденется в костюм для тренировок, чтобы не тратить время на переодевания и поиск гримерной, она только легкую ветровку накинула сверху, которую сейчас быстренько сняла, сунула отцу в руки, переобулась в сменную обувь, а Даниил наставлял тем временем:

– Сделаешь ту связку, что мы с тобой репетировали, и пока больше ничего. Отработаешь и пойди посиди в первом ряду, посмотри, как артисты занимаются, пока мы все обсудим. Договорились?

– Да! – очень серьезно ответила Глаша, встала, вытянувшись стрункой, и очень серьезно уверила: – Я готова.

– Не нервничай, – посоветовал Казарин, – делай все в удовольствие, спокойно.

– Хорошо, пап! – кивнула Глашка.

Они вместе подошли к ожидавшим их родителям Даниила, и он представил девочку:

– Это Глафира, знакомьтесь.

– Здравствуйте, – поздоровалась она.

– Здравствуйте, – ответил Антон Илларионович и предложил: – Проходите на манеж и начинайте, – а затем спросил: – Вам надо подготовиться или что-нибудь еще?

– Нет-нет, – почти испуганно заверила Глашка и заторопилась.

Она встала в начальную позу, отсчитала про себя некий ритм и раз-два-три для вступления и начала выполнять упражнения. Даниил с родителями оставались за барьером и наблюдали за ее выступлением. Она неплохо работала, но ремесленности не хватало – того, что оттачивается годами на постоянных тренировках до автоматизма, до рефлекса, то, без чего не бывает мастерства.

Глафира закончила и вместо репризы, просто поклонилась, как они и договаривались с Даниилом и, кивнув отцу, перелезла через бордюр и села на кресло в первом ряду.

– Ну, – чувствуя, что напрягся от ожидания оценки, спросил Казарин у родителей. – Что скажете?

– Очень одаренный ребенок, – ответил отец.

– Данные потрясающие, – кивнула, соглашаясь с ним, Стелла Ивановна с неким удивленным восхищением. – Поразительные, я бы сказала, уникальные данные. Врожденная растяжка просто потрясающая. Но полное отсутствие базовых навыков. Хотя кое-что и есть, наверняка гимнастикой занималась.

– Да, очень сильная девочка, – подтвердил Антон Илларионович. – Согласен, что школы, конечно, никакой, да и раньше надо было начинать, но прыгучесть, гибкость, растяжка от природы мощнейшие. Очень перспективный ребенок. Может выйти особенный, уникальный артист, если, как ты понимаешь, есть упорство, трудолюбие, умение заниматься. И характер цирковой.

– Этого навалом, – усмехнулся Казарин и спросил: – Вы бы ее взяли?

– Я бы взял не задумываясь, если ты утверждаешь, что работать она готова, характер есть, и она адекватно управляемая, – ответил старший Казарин, но уточнил: – Правда, работы, как ты сам понимаешь, очень много, учить и переучивать, а девочке уже десять.

– С такими данными десять – это ерунда. Очень одаренная девочка, справится, – отмахнулась Стелла Ивановна и спросила: – Данечка, ты хочешь, чтобы мы взяли эту девочку? Почему? А ее родители не будут возражать?

Он посмотрел на них обоих, глядевших на него вопросительно, и, как всегда, со скрытой осторожностью и надеждой на полное примирение и прощение, вздохнул и выдал признание:

– Глаша – моя дочь.

– Что-о-о?.. – Мама схватилась рукой за горло и отступила.

– Моя дочь, – кивнул, повторив еще раз, Даниил и добавил: – И ваша внучка.

– О господи! – всхлипнула мама, покрутила потрясенно головой и повторила еще раз: – О господи!

– Внучка? – переспросил сиплым из-за спазма голосом Антон Илларионович и автоматически обнял жену защитным жестом: оберегая и поддерживая одновременно, вместе переживая потрясение.

– Внучка, – подтвердил Казарин тоже хрипло.

– Данечка… – заплакала мама. – Это же счастье. Это же такое счастье…

– И ты готов нам ее отдать, доверить? – не верил отец в такую возможность и, как ни избегали они все эти годы больной, мучительной темы, спросил: – В цирк отдать? После твоей страшной травмы и всего того, что ты пережил?

– Никто не застрахован от такого, пап, и вы лучше меня это знаете. Никто не виноват в том, что случилось со мной: ни вы, ни я, давно пора это понять и перестать изводить себя и друг друга. Но Глашуня, как и все Архаровы, не может жить без цирка, это у нее в крови, она бредит цирком и хочет жить им и дышать. И нет никого на этом свете, кроме вас, кому бы я мог доверить своего ребенка, кто бы любил и заботился о ней и осуществил все ее мечты. – Он почувствовал пощипывание в глазах, посмотрел на прижавшихся друг к другу, потрясенных родителей и поспешил убавить накал: – Кстати, она мечтает работать в Цирке дю Солей, чтобы вы знали. Перспективку прочувствуйте.

– А ее мама? – почти шепотом спросила Стелла Ивановна.

– Моя единственная женщина, – усмехнулся Казарин. – Ее зовут Надя. Одиннадцать лет назад я ее потерял по глупости, а недавно мы случайно встретились. А может, и не случайно, а по судьбе, но теперь уж без вариантов, невестка ваша. И сейчас она и дедушка с бабушкой Глаши сидят в кафе в холле и ужасно нервничают, ожидая вашего вердикта.

– А она знает о твоей травме и почему ты ушел из цирка? – напряженно спросил Антон Илларионовича.

– Знает, – кивнул Казарин. – Я ей рассказал.

– И она отпустит дочь, даже зная, как это опасно? – спросил напряженно отец, вглядываясь в лицо Даниила.

– Отдаст нам? Доверит? – расширила его вопрос мама, тоже тревожно рассматривая сына.

Он усмехнулся, подумав: вот оно то самое – «и в горе и в радости, пока смерть не разлучит!» Так всегда было – они одно целое – все друг в друге: и работа, и жизнь, и потери, и радости, и вину тяжкую столько лет в себе несли. А теперь вот такое…

– Отпустит и доверит, когда вы объясните ей, какой дар у ее дочери. Впрочем, Надюха всегда понимала, что у дочери есть определенная одаренность, – убежденно уверил он родителей.

– Боже, господи! – вдруг воскликнула Стелла Ивановна, всплеснув руками, только сейчас в полной мере осознав. – Антон, она же Архарова, ты понимаешь?! – Она схватила мужа за руки и посмотрела потрясенно ему в лицо: – Архарова, наша! Продолжение династии!

– И даже больше, чем вы можете себе представить, – таинственно высказался Даниил.

– В каком смысле? – переспросил Антон Илларионович.

– Сейчас увидите, – пообещал Казарин, махнул Глаше рукой и двинулся ей навстречу.

Они о чем-то пошептались, девочка кивнула, перелезла через барьер, снова вышла на манеж, встала в начальную позицию, сделала мостик, вышла из него на стойку на руках, вытянув вверх ножки. Снова вернулась в мостик, перевернулась, встала на ноги, сделала колесо и, подпрыгнув, раскинула руки в приветственной репризе, закончив упражнение.

– Боже мой! – совершенно потрясенным шепотом протянула Стелла Ивановна. – Это же Клео!..

– Кто-нибудь здесь в переселение душ верит? – наблюдая за дочерью, поинтересовался Казарин. – Или будем считать это ярким проявлением генов?

– Обалдеть! – произнес Антон Илларионович, не отрываясь глядя на внучку.

А Глафира, постояв в приветствии, улыбнулась задорно и побежала к ним. Перелезла шустренько через барьер, подскочила к Даниилу и – ну уже никаких сил терпеть у нее не осталось! – выпалила с надеждой:

– Ну как, я вам понравилась? – И посмотрела благоговейно сначала на Стеллу Ивановну, а потом на Антона Илларионовича и расширила вопрос: – То есть у меня есть способности какие-то?

– Способности у тебя исключительные, – со всей серьезностью ответил ей Казарин-старший.

– Так что, ура? – Девочка посмотрела широко распахнутыми глазищами на отца.

– Еще какое ура, Глашуня, – кивнул Даниил и наконец открыл ей главную интригу. – Познакомься, Глафира, это твои бабушка и дедушка.

– Они же Архаровы, – пожав плечами, напомнила Глаша.

– Глаш, все дело в том, что ты тоже Архарова, – растолковал Даниил.

– Я-а-а? – указала она на себя ладошкой, совершенно обалдев от такой информации и чуть не заикаясь, покрутив головой от шока, напомнила: – Но ты же Казарин!

– Глашунь, я и Казарин, и Архаров. – Даниил протянул руку обнять ребенка.

Но девочка сделала шаг назад, смотрела на него обалдевшими, расширившимися от потрясения глазами, крутила головой и вдруг неожиданно расплакалась, переводя ошарашенный взгляд с одного лица на другое.

– Ну, иди, бабушка, – легонько подтолкнул мать под локоть Даниил, – успокаивай, я пока понятия не имею, как это делается, только учусь.

Стелла Ивановна шагнула к девочке, обняла ее, прижала к себе, отстранилась, не выпуская из объятий, что-то прошептала на ухо, потом вытерла слезки, стала что-то тихонько объяснять, посмотрела на мужа, и он, поняв с полуслова, шагнул к ним и обнял внучку с другого бока, тоже что-то ей сказал. Глаша перестала плакать, кивнула, шмыгнула носом…

– Ждем вас в фойе, – сказал Даниил поднявшему на него глаза отцу.

Положил на барьер Глашкин рюкзачок с ветровкой и ушел, оставив их втроем в этой нежной интимной радости узнавания.

– Ну что? – встретила его нетерпеливым измучившим вопросом троица, сидевшая за столиком.

– Все, как я и говорил: Глашка совершенно уникально одаренный ребенок, редкий талант. – Казарин опустился на стул, чувствуя себя опустошенным.

– А где она? – осмотрелась по сторонам Надежда.

– Плачут и обнимаются с новообретенными бабушкой и дедом. Ребенок никак не может поверить, что она Архарова.

– Надо идти с ними познакомиться, – сказал Максим Кузьмич.

– Они сейчас сами подойдут, – махнул Казарин.

– И что, они ее возьмут в обучение? – расспрашивала Надюха.

– Да не возьмут, а заграбастают и никому не отдадут и, боюсь, залюбят ее до неприличия, и испортят нам ребенка.

– И что будет? – задала самый главный вопрос Рива.

– Будем любить все друг друга сильно-сильно! – прокричала Глашка, подлетевшая к столику, кинулась на шею матери, расцеловала ее в обе щеки и захохотала счастливо. – Жить будем счастливо-счастливо! И теперь все будем ходить в цирк!

– Здравствуйте, – подошли к столику Антон Илларионович и Стелла Ивановна.

– Нет! – прокричала перевозбужденная Глашка, посмотрев на них. – Я буду жить в цирке, а вы все будете в него теперь ходить!

– То есть, – заметила философски Надюха, – как я понимаю, все мы теперь будем жить в цирке.

– Да! – не поняла шутки гремевшая счастьем Глашка. – И всем нам будет хорошо!

И под громкий смех взрослых принялась расцеловывать их всех по очереди, создавая кучу-малу, пока взрослые знакомились, жали друг другу руки, обнимались, возбужденно разговаривали…

Надя, улыбаясь этому шумному знакомству двух семей, повернулась и наткнулась на взгляд Даниила – и исчезли куда-то звуки и люди, и растворилось пространство, окружавшее их. Они смотрели друг на друга и чувствовали, что две их жизни соединились, сливаясь в одну, наполненную любовью и чем-то недоступным нашему пониманию…

…Он вышел из плотного молочного тумана, укрывшего тропинку, и она сразу его узнала – мужчину, которого любила все эти одиннадцать лет, мужчину, которого любила, наверное, всю свою жизнь, мужчину, которого любила, наверное, гораздо дольше, чем жила на этом свете…

…Он вышел из туманного облака и увидел перед собой интересную, привлекательную женщину и узнал ее через несколько мгновений – женщину, которую ждал и искал все эти годы, свою единственную женщину, которую любил все эти одиннадцать лет, любил и ждал, наверное, всю свою жизнь, женщину, которую наверняка любил гораздо дольше, чем жизнь, которую прожил…

«Если имею дар пророчества, и знаю все тайны, и имею всякое познание и всю веру, так что могу горы переставлять, а не имею любви – то я ничто».

«Любовь никогда не перестанет, хотя и пророчества прекратятся, и языки умолкнут, и знание упразднится…»

Апостол Павел.

Из первого Послания Коринфянам (глава 13).

Content

Татьяна Алюшина
Больше, чем страсть