Геннадий Прашкевич

Шкатулка рыцаря (сборник)

© Прашкевич Г.М., 2015

© ООО «Литературный Совет», 2015

* * *

Шкатулка рыцаря

Глава I. «Негр, румяный с мороза…»

Кипр. 15 июля 1085 года до н. э.

Уну-Амон, торговец, отправленный Хирхором, верховным жрецом отца богов Амона, в Финикию закупать лес для закладки новой священной барки, с отвращением тянул из каменного бокала терпкое темное пиво. Время от времени он молитвенно складывал руки на груди, при этом его круглая, коротко стриженая голова непроизвольно дергалась – следствие глубокой раны, полученной в стычке с разбойниками где-то под Танисом. Сирийское море набегало на плоские песчаные берега, занимало все окна огромного деревянного дворца и весь горизонт, нагоняло тоску своим смутным немолчным гулом.

«Я брожу по улицам, от меня несет пивом. – Уну-Амон, торговец, доверенный человек Хирхора, был уже пьян. – Запах выпитого отдаляет от меня людей. Он отдает мою душу на погибель. Я подобен сломанному рулю, наосу без бога, дому без хлеба и с шатающейся стеной. Люди бегут от меня, мой вид наносит им раны. Удались из чужого дворца, несчастный Уну-Амон, забудь про горький напиток тилку!»

Так он думал и пил пиво. Так он думал и клял судьбу.

«Я научился страдать, – клял он судьбу. – Я научился петь под чужую флейту и под аккомпанемент чужих гуслей. Я научился сидеть с гнусными девицами, умащенный, с гирляндой на шее. Я колочу себя по жирному животу, переваливаюсь, как гусь, а потом падаю в грязь».

Уну-Амон страдал.

Снабженный идолом Амона путевого и верительными грамотами к Смендесу, захватившему власть над севером Египта и назвавшемуся гордо Несубанебдедом, Уну-Амон давно не имел ни указанных выше грамот, ни самого идола. А Египет, ввергнутый в ужасную смуту, пугал его. Разбойники на море, разбойники на суше, разбойники в пустыне пугали Уну-Амона. Еще его пугали мор, болезни, выжженные пустыни, внезапные смерчи над тихими островами, водяные столбы, вдруг встающие над хорошо прогретыми прибрежными скалами.

Поставив перед собой тяжелую шкатулку, отнятую у какого-то филистимлянина из Дора вместе с мешком серебра, Уну-Амон громко заплакал. Буря прибила его корабль к Кипру. Тут Уну-Амона как существо нежданное хотели сразу убить. Он с трудом нашел в свите царицы Хатибы уважительного старого человека, немного понимающего речь египтян.

«Вот, царица, – сказал он через этого человека, – я слышал в Фивах, граде Амона, что все и всегда творят на свете неправду, только на Кипре у тебя – нет. Но теперь я вижу, что, кажется, и на Кипре неправда тоже творится ежедневно, а может, и ежечасно…»

Удивленная царица Хатиба сказала: «Расскажи».

И Уну-Амон рассказал.

Он так рассказал.

Хирхор, верховный жрец отца богов Амона, отправил его в Финикию. Он, Уну-Амон, снабженный идолом Амона путевого и верительными грамотами, был хорошо принят Смендесом, назвавшимся Несубанебдедом, и в Танисе сел на деревянный корабль, чтобы плыть в Дор, где осели филистимляне Джаккара. Здесь царь Бадиль совсем хорошо принял Уну-Амона, но несчастного египтянина обокрал собственный матрос – он унес все деньги, предназначенные для путешествия, и унес все деньги, доверенные Уну-Амону для передачи в Сирии. В отчаянии Уну-Амон пожаловался царю Бадилю на случившееся, но не получил никакой помощи, ибо вором оказался собственный человек, а не туземец. Уну-Амон, плача и рыдая, уехал в Тир, а оттуда в Библ. На свое счастье, он встретил в пути некоего филистимлянина из Дора и, восстанавливая справедливость, творя то, что подсказал ему сердечно наставляющий его великий Амон, отнял у филистимлянина мешок с тридцатью сиклями серебра, оправдывая себя тем, что у него в Доре украли столько же. Царь Библа Закарбаал, узнав о появлении египтянина, заставил Уну-Амона девятнадцать дней сидеть на провонявшем корабле в гавани, не пускал его на берег и даже ежедневно передавал строгие приказания удалиться как можно быстрее. На двадцатый день, когда Закарбаал приносил жертвы своим богам, одно справедливое божество схватило главного помощника царя и заставило его дико плясать, выкрикивая при этом: «Пусть приведут сюда Уну-Амона! Пусть приведут сюда несчастного египтянина Уну-Амона! Пусть предстанет перед царем Библа этот печальный посланник отца богов!»

Уну-Амона доставили к царю.

Царь Закарбаал сидел в верхней комнате высокого деревянного дворца, спиной к окну, так что теперь уже за его спиной разбивались нескончаемые, как жизнь, волны Сирийского моря.

«Я прибыл за лесом для закладки новой священной барки Амона-Ра, отца богов, – сказал ему Уну-Амон. – Наши люди всегда брали лес в твоих землях. Твой отец давал моим фараонам нужный нам лес, и твой дед давал. Все давали нам лес, и ты дашь».

Царь Закарбаал засмеялся. «Это верно, – сказал он. – Мой отец давал твоим фараонам лес, и мой дед давал. Но фараоны всегда платили за лес, это тоже верно, так сказано в книгах. И писцы говорят, что фараоны всегда платили за лес».

Потом царь Закарбаал добавил: «Если бы царь Египта был моим царем, он бы не стал посылать мне серебро, не стал посылать мне золото, он бы просто сказал – выполняй повеления великого Амона! А я не слуга тебе, как не слуга тому, кто тебя послал. Стоит мне закричать к Ливану, и небо откроется, и бревна будут лежать на берегу моря. Но писцы говорят: фараоны всегда платили за лес. И сейчас пусть платят. Разве не так, жалкий червь?»

«Одумайся. Ты заставил меня девятнадцать дней бессмысленно ждать на рейде, – смиренно, но твердо ответил Уну-Амон. – Как было прежде, я дам тебе серебро, я дам тебе ценности, они придутся тебе по вкусу, но прикажи рубить лес».

И добавил негромко: «Лев свое возьмет».

Царь Закарбаал долго думал, потом согласно кивнул.

Он взял египетское золото, взял серебро и приказал грузить корабль египтянина лесом. Правда, на прощание сказал: «Не испытывай больше, жалкий червь, ужасов моря. Если ты еще раз попадешь в Библ, я поступлю с тобой так, как поступил когда-то с послами фараона Рамзеса, которые провели здесь семнадцать лет и умерли в одиночестве».

И вежливо спросил: «Показать тебе их могилы?»

Уну-Амон отказался. «Лучше поставь памятную доску о своих заслугах перед отцом богов богом Амоном. Пусть последующие послы из Египта и других стран чтут твое имя, и пусть сам ты всегда будешь получать воду на Западе, подобно богам, находящимся там».

Простившись с Закарбаалом, Уну-Амон собрался отчалить, но в этот момент в гавань вошли корабли джаккарцев, решивших задержать египтянина.

Уну-Амон стал плакать. Он плакал так громко, что, услышав его плач, секретарь царя Закарбаала спросил: «В чем твоя беда?»

Уну-Амон, плача, ответил: «Видишь птиц, которые дважды спускаются к Египту? Один раз, а потом другой раз. Они всегда достигают своей цели, а я сколько времени теперь должен сидеть в Библе покинутым? Эти люди на кораблях пришли обидеть меня».

Утешая Уну-Амона, царь Библа послал ему два сосуда с крепким пивом, жирного барана и египтянку Тентнут, которая пела у него при дворе. «Ешь, пей и не унывай», – передал он Уну-Амону, и корабль египтянина наконец отчалил.

Джаккарцы его не преследовали, зато буря пригнала корабль к Кипру.

Теперь, поставив перед собой шкатулку, найденную в мешке ограбленного им филистимлянина, Уну-Амон опять горестно и пьяно плакал. Потом медленно опустил палец на некий алый кружок, единственное украшение странной металлической шкатулки, не имеющей никаких внешних замков или запоров. Шкатулка поблескивала, как медная, но была необычайно тяжела. Не как медная и даже не как золотая, а даже еще тяжелее. Уну-Амон надеялся, что в шкатулке лежит большое богатство. Если это так, подумал он, плача, я выкуплю у царицы Хатибы корабль и доставлю верховному жрецу Хирхору лес для закладки священной барки.

«Я смраден, я пьян, я нечист, – бормотал он про себя. – Пусть Амон-Ра, отец богов, пожалеет несчастного путешественника, пусть он вознаградит мое терпение большим богатством. Пусть он вознаградит меня поистине большим богатством. Я был послан в Финикию, я сделал все, чтобы приобрести лес для закладки священной барки. Неужели великий Амон-Ра, отец богов, не подарит мне сокровище?»

Палец египтянина коснулся алого кружка, мягко продавил металлическую крышку, как бы даже на мгновение погрузился в странный металл, но, понятно, так лишь показалось, хотя Уну-Амон вдруг почувствовал: что-то произошло! Не могли неизвестные красивые птицы запеть – в комнате было пусто, а за окнами ревело, разбиваясь на песках, Сирийское море. Не могла лопнуть туго натянутая металлическая струна – ничего такого в комнате не было. Но что-то произошло, звук странный долгий раздался. Он не заглушил морского прибоя, но он раздался, он раздался совсем рядом, он действительно тут раздался, и Уну-Амон жадно протянул вперед руки: сейчас шкатулка раскроется!

Но про филистимлян не зря говорят: если филистимлянин не вор, то он грабитель, а если не грабитель, то уж точно вор!

Шкатулка темная, отсвечивающая как медная, но тяжелая больше, чем если бы ее выковали из золота, странная, неведомо кому принадлежавшая до того, как попала в нечистые руки ограбленного филистимлянина, эта шкатулка вдруг просветлела, будто освещенная снаружи и изнутри. Она на глазах превращалась в нечто стеклянистое, в нечто полупрозрачное, каким бывает тело выброшенной на берег морской твари медузы, не теряя, впрочем, формы. Наверное, и содержимое шкатулки становилось невидимым и прозрачным, потому что изумленный Уну-Амон ничего больше не увидел, кроме смутного, неясно поблескивающего тумана.

А потом и туман растаял.

13 июля 1993 года

Из офиса «Тринити» выносили мебель.

Один из грузчиков показался Шурику знакомым.

Лица Шурик не разглядел, но характерная сутулость, потертый плащ, затасканная, потерявшая вид кепка… Ерунда, конечно, раньше он не видел этого человека. Крикнули бомжа на улице, вот он и таскает мебель, зарабатывает копейки на бедную жизнь. Хотя похож, даже очень похож чем-то на Данильцына; проходил у Роальда такой по мебельным кражам.

Закурив, Шурик прошел в подъезд.

Заберу у Роальда отпускные и уеду, уеду.

Подальше от города уеду, от лже-Данильцына, от Роальда.

И от Лерки уеду, от жены. «Тебя скоро убьют, – беспощадно сказала ему жена, забирая свои вещи. – Сейчас перестройка. Сейчас каждое дерьмо таскает в карманах нож или пушку, а ты работаешь именно с дерьмом. Ты на помойке работаешь, на грязной свалке, среди самых грязных вонючих свиней. Не хочу быть вдовой человека, работавшего на помойке!»

И ушла. Совсем ушла.

«И правильно сделала, – оценил поступок Лерки Роальд Салинскас, человек, которого даже привокзальные грузчики держали за грубого. – Ты работаешь в дерьме, на помойке, среди свиней и от оружия отказываешься. Все это правда. Лерка права, зачем ей быть вдовой дурака?» И подумав, добавил: «Привыкай к оружию. Хочешь быть профессионалом, привыкай».

Шурик и на этот раз отмахнулся.

ПМ, пистолет Макарова, зарегистрированный на его имя, до сих пор хранился в сейфе у Роальда. Отказывался от оружия Шурик не просто так. Он хорошо знал себя. Сострадание и ненависть – сильные штуки. Если не хватает сил на то и другое вместе, надо сознательно выбирать одно. Шурик не доверял себе. В ярости он бывал слепым. Поэтому лучше обходиться без оружия. Его даже не интересовало, где хранится его ПМ, но, наверное, в сейфе, с недавних пор утвердившемся в самом просторном углу частного сыскного бюро, основанного Роальдом.

Офис сыскного бюро богатым не выглядел.

Стоял там письменный стол. У дверей торчала рогатая вешалка для верхней одежды. Промокший под утренним дождем плащ Роальда болтался на вешалке, как повесившееся чучело. На широком подоконнике – газеты. Стулья, по дешевке купленные у разорившегося СП «Альт», угрюмый кожаный диван времен давней хрущевской оттепели, полки со справочниками. Честно говоря, Шурик действительно не знал, где Роальд хранит оружие и документацию. Особенно документацию. «Меня шлепнут – Лерка вдовой останется, – сказал однажды Шурик Роальду, – а вот если тебя шлепнут – бюро придется прикрыть. Как тогда работать, если никто не знает, где ты хранишь оружие и документацию?»

«Злостный зирпич… Понадобится, найдете…»

Обычно немногословный, Роальд время от времени разражался непонятными поэтическими цитатами. Набрался он этих цитат у Врача. Лёня Врач (по профессии он тоже был врач), давний друг Роальда, время от времени наезжал в контору. Жил он в небольшом городке Т., почти в ста пятидесяти километрах от сыскного бюро, ходил в подчеркнуто демократичном (то есть сильно поношенном) костюме, не признавал галстуков и, по мнению Шурика, был чокнутым.

«Графиня хупалась в мирюзовой ванне, а злостный зирпич падал с карниза…»

Поначалу Шурик думал, что Роальд начитался всякой этой чепухи в пограничных библиотечках, когда служил на Курилах, – чего там только не найдешь в этих маленьких пограничных библиотечках! – но Роальд как-то не укладывался в представление о много читающем человеке.

«В горницу вошел негр, румяный с мороза!»

К черту! Получу деньги и уеду! Надоели сумасшедшие, дураки, ревнивцы, придурки, умницы и гении, кем бы там они на самом деле ни оказывались.

Роальд поднял голову: «В горницу вошел негр, румяный с мороза…»

Еще бы! Конечно, негр! Что еще мог сказать Роальд? Жаль, не с кем пари держать: Шурик запросто мог вычислить следующую цитату. Впрочем, черт с ним, с Роальдом! Все равно через несколько часов он, Шурик, будет смотреть на мир из окна железнодорожного вагона и глотать светлое пиво.

– Я в отпуске, – сразу предупредил он Роальда.

– Да ну? – удивился Роальд без особого интереса. – С какого числа?

Серые, крупные, холодные навылет глаза Роальда уперлись в лежащую перед ним топографическую карту.

– С тринадцатого, – ответил Шурик.

– Дерьмовое число, неудачное… – Роальд оторвался от карты и неодобрительно покосился на Шурика. – Зачем дразнить судьбу? Тринадцатое… Ты плюнь… – и закончил: – Уйдешь с шестнадцатого. – И еще зачем-то добавил: – С шестнадцатого хоть в Марий Эл.

– Это в Африке? – глупо спросил Шурик.

– Это в России. Географию родного отечества следует знать. – Роальд никогда не стеснялся подчеркивать интеллектуальную несостоятельность собеседника.

– Да ну? – не поверил Шурик. – Район такой?

– Республика.

– Богатая?

– Скорее молодая.

– И что там у них есть?

– Все, что полагается молодой республике, – пожал плечами Роальд. – Флаг, герб, гимн.

– А лес?

– А лесов у них.

– А рыбные озера? Горы? Моря?

– Да брось ты. Гимн есть, флаги пошиты, герб имеется. Что еще надо?

– Не поеду. В Марий Эл не поеду. Даже с шестнадцатого не поеду. Зачем мне республика без рыбных озер? И не надо мне про числительные. Я, Роальд, в отпуске! С тринадцатого!

– Поздравляю, – рассеянно сказал Роальд.

И поманил Шурика пальцем:

– В городке Т. бывал?

Шурик ухмыльнулся. В городке Т. (там, где жил Лёня Врач) Шурик в свое время окончил среднюю школу (с определенными трудностями), работал в вагонном депо электросварщиком (много ума не надо), а позже поступил в железнодорожный техникум (помогла тетка, входившая в приемную комиссию). Ничего хорошего из учебы в техникуме не получилось – в тихих городках молодые люди быстро набираются негативного опыта. Но Шурику повезло: со второго курса его забрали в армию. Сержант Инфантьев, внимательно изучив нагловато-доверчивую физиономию Шурика, сразу проникся к нему симпатией: чуть ли не на полковом знамени сержант громко и принародно поклялся сделать из Шурика настоящего человека.

И слово сдержал.

А потом милиция.

А потом заочный юрфак и частное сыскное бюро.

Толчок карьере дал Шурику именно сержант Инфантьев, а теперь и Роальд оценил его наблюдательность и настырность, правда, на силовые акции предпочитал отправлять Сашку Скокова или Сашку Вельша. Где Скоков работал до сыскного бюро, никто не знал, а вот Сашка Вельш был просто здоровенный немец, не сильно любопытный, зато умевший держать язык за зубами. Иногда с ними работал Коля Ежов, про которого в бюро не без гордости говорили – это вам не Абакумов!

– Ну, – повторил Роальд. – Бывал в Т.?

– Я бы мог техникум там закончить. Сейчас бы водил поезда, получал хорошие деньги и в отпуск ходил по графику.

– И сел бы в итоге по своей глупости.

– Я два года не отдыхал. У меня плечо выбито. От меня жена ушла.

– Прости всех, сразу полегчает.

– Как это простить всех?

– А так, – грубо хмыкнул Роальд. – Дали тебе по морде – прости, не копи злость, ни к чему это. По логике вещей все равно кому-то должны дать по морде. Почему не тебе? – Роальд, без всякого сомнения, перелагал Шурику известные идеи Лёни Врача. – Хулиганье всегда хулиганье. И мусор всегда мусор. Нет смысла злиться. У тебя рожа и без того перекошенная. Прости всех! Поймай очередного ублюдка, сдай его куда следует и тут же прости.

– Это что же, и Соловья простить?

– Ты сначала поймай этого Соловья.

– Как это – поймай? Зачем его ловить? Соловей в зоне.

Банду Соловья (он же Костя-Пуза) они взяли в прошлом году. В перестрелке (Соловей всегда пользовался оружием) ранили Сашку Скокова. Сам Соловей (особые приметы: на пальцах левой руки татуировка – Костя, на пальцах правой соответственно – Пуза) хорошо повалял в картофельной ботве Шурика. Не приди на помощь Роальд, может, и завалял бы.

– Разве Соловей не в зоне?

– Сбежал, скотина. – Холодные глаза Роальда омрачились. – Теперь всплыл с обрезом. И обрез этот уже дважды выстрелил.

– Ничего не хочу больше слышать!

– Да я же тебя не за Соловьем посылаю.

– Я в отпуске, – уже не столь уверенно повторил Шурик.

– С шестнадцатого, – согласился Роальд.

– Почему с шестнадцатого?

– Потому что для поездки в Т. тебе трех дней вполне хватит. Сегодня уедешь, шестнадцатого вернешься. И прямо хоть в Марий Эл.

Шурика передернуло:

– Что это за работа – на три дня?

Роальд усмехнулся:

– Двойное убийство.

– Двойное убийство? Раскрыть двойное убийство за три дня?

– Не раскрыть. Это не твое дело. Не допустить третьего.

– Круто, – присвистнул Шурик. – А трупы чьи?

– Не торопись. Нет трупов.

– То есть как?

– А так…

В тихом, незаметном железнодорожном городке Т., ныне с головой погрузившемся в дикую рыночную экономику, объяснил Роальд, жил себе тихо и незаметно некий бульдозерист Иван Лигуша. Лигушей он был не по прозвищу, а по фамилии – получил ее по наследству. Здоровый, как бык, неприхотливый в быту Лигуша всегда и во всем был безотказен – выкопать ров, засыпать канаву, снести забор, просто помочь соседу. Жил одиноко – в частном домике, не имел жены, не имел детей, близких родственников повыбило еще в войну, соответственно не пил, не курил, не гулял, на работе рвением не отличался, правда, и не бегал от работы. Некоторое скудоумие делало его умеренным оптимистом. Да и как иначе? Потрясись в кабине бульдозера!

Но полгода назад начались с Лигушей, скажем так, странности.

Для начала он попал под машину. Не под «Запорожец», не под «Москвич», даже не под «Волгу», а под тяжело груженый КамАЗ. Крепыш от рождения, бульдозерист выжил, врачи перебрали его буквально по косточкам, только вот с памятью Лигуши приключилась какая-то чепуха: имя, домашний адрес, место работы, имена соседей помнит, а спроси его: «Иван! Ты где в отпуске был?» – он лоб наморщит и не вспомнит. «А картошку посадил?» Даже на такой вопрос он, пока в окошко на огород не глянет, не ответит. Или спросишь: «Ездил за мясом?» Предполагается, понятно, в Берёзовку. А он радуется: «А то! Рона-то как разлилась!» – «Какая Рона?» – «Ну, река». – «Там же речка Говнянка, какая Рона?» – «Ну, может». – «А мясо-то привез? Почем в Берёзовке свинина?» Лигуша посчитает в уме и выдаст: «Столько-то франков», будто Берёзовка уже отделилась от России.

Пристрастился бульдозерист бывать в кафе «Тайга» при одноименной гостинице. Раньше, до встречи с тем КамАЗом, совсем не пил, а сейчас к выпивке пристрастился – большой вес мог взять за вечер. Глаза блестящие, вроде не смотрит ни на кого, а все равно всех видит, всё понимает. Сидит, помалкивает, петрушит что-то свое, а потом прогудит какой-нибудь незнакомой, случайно оказавшейся за его столиком женщине: «Что? Опять была у Синцова?» Женщина, может, соседка по улице, иногда блондинка, иногда брюнетка, неважно, скромница или задира, в кудряшках или с затейливой прической на голове, непременно краснела. Бросала недопитый кофе и бежала от пытливого бульдозериста.

А Лигуша действительно каким-то образом чувствовал, чье мясо кошка съела.

Сядет, скажем, напротив Лигуши некий Ванька Матрос, кочегар. Винишко свое Матрос давно вылакал, в голове темно, душно, еще хочется. Сидит, думает: «Вот вмажу сейчас Лигуше!» А Иван поднимает голову и в ответ на такие его паскудные мысли выдает вслух: «Ты, мол, пока беды не случилось, пока не въехали тебе пивной кружкой в череп, пока не обмакнули дурной головой в сточную канаву, катись домой, и поскорее, и не переулками, а Зеленой улицей, а то в переулках тебе морду набьют и карманы обчистят!» И все такое прочее.

Не каждый такое терпел, но все знали: Лигуша точно говорит.

Мало ли что у него странности. Мало ли что не все помнит. Мало ли что на первомайскую демонстрацию Лигуша вышел с портретом Дарвина. Если уж Лигуша сказал: иди по Зеленой, а не переулками, то прямо по Зеленой и иди. Кто шел переулками, тех и били, и обирали, и окунали головой в сточную канаву, так что со временем Лигушины рекомендации стали приниматься беспрекословно. И если уж кто-то терял бумажник, то не в милицию такой бедняга шел время тратить, а к Лигуше: вот, дескать, жизнь не удалась!

Лигуша кивал: это ничего, это уладим!

И улаживал: указывал, что у кого искать.

Было время, когда мужики всерьез подозревали – может, Лигуша с этим ворьем в специальном сговоре? – но ничем такое не подтвердилось. В конце концов дошло до людей: дар у бульдозериста такой. Вот в газетах писали: одну доярку молнией трахнуло, так она сразу стала сквозь толстые стены видеть. А тут тяжелогруженый КамАЗ!

– Помнишь анекдот? – грубо спросил Роальд. – Мужика несли хоронить, понятно, народ простой, перепились, покойника потеряли. Он выпал на дорогу, там его в пыли грузовик переехал. Водитель, понятно, не знал, что перееханный был уже неживым, взял да сплавил труп в озеро, а там браконьеры взрывчаткой рыбу глушили. Труп всплыл. Испугались, конечно. Дело происходило в пограничной зоне, бросили несчастного на контрольно-следовую полосу, пограничники труп засекли, приняли за нарушителя и шваркнули из гранатомета. Хирург в операционной провел над нарушителем пять часов. Вышел, стянул с рук перчатки, устало выдохнул: «Жить будет!» Считай, это о Лигуше. Одна только Анечка Кошкина в городке Т., многолетняя сотрудница местной библиотеки, привечает его, остальные его побаиваются.

– К чему ты все это рассказал?

– Да к тому, что Лигушу опять убили.

– Как это опять? Почему опять? Насмерть?

– Ну да. Второй раз убивают и опять насмерть.

– Да ну, – не поверил Шурик. – Нельзя отсидеть два пожизненных срока. И убить насмерть человека два раза подряд нельзя.

Роальд спокойно объяснил.

Эта Анечка Кошкина – дама не из простых.

Она маленькая, рыжая, голос у нее большой проникающей силы, глаза зеленые, болотного цвета, и вразлет. До того, как Лигуша побывал под КамАЗом, Анечка Кошкина активно пыталась сделать бульдозериста своим мужем. Дело почти сложилось, но тут выкатился этот КамАЗ. В общем, Анечку Иван узнал уже после того, как его спасли из мертвых. Он в клинической смерти был, объяснил Роальд грубо. Мертвец мертвецом. После лечения Анечку вспомнил, но прежнего общения как-то не получалось. Например, начисто забыл, что обещал жениться на Анечке. Понятно, Кошкину это раздражало. Чем сильней она пыталась ускорить естественные, на ее взгляд, решения, тем сильней упирался Лигуша. Короче, где-то в мае обиженная Анечка заявилась в кафе не одна, а с новым кавалером. Мордастый наглый придурок, моложе на год, на пальцах левой руки наколка – Костя, а на пальцах правой – Пуза. Сечешь? Но разговор у него был правильный, грамотный, это Соловей умеет. Он даже из зоны слинял грамотно, без особого шума. Числится в розыске, а поди найди его! Вот и явились, значит, они, Соловей да Анечка, пара сладкая, в кафе, и стал Соловей обращать внимание на бульдозериста. Может, из ревности. Сидит рядом с Анечкой, а выговаривает каждое слово так, чтобы доходило до бульдозериста. Говорит про него: тупой, наверное. Это он так вслух о Лигуше. Как с таким говорить о звездном небе, правда, Анечка? Свидетели подтверждают, что Соловей специально так себя вел. Т. городок небольшой, но старинный. В нем особняков купеческих со стенами толщиною в метр осталось довольно. Когда такие дома ломают, золотишко находят в прогнивших кожаных кисетах, старинные документы. Однажды скелет нашли, видать, кого-то замуровали в стену по пьяному делу. А мало ли что еще может попасть в руки тупому бульдозеристу? Соловей много чего плел.

Ну а финал прост, как цифра пять.

Соловей поет, Соловей глазки строит, у Соловья счастливое будущее в глазах читается, а Лигуша что? – простой бульдозерист – он и есть простой бульдозерист. Он свой обязательный вес взял и Соловья не слушал. Только одному знакомому сказал, сплюнув: «Вон видишь, какой-то Пуза мою Анечку завлекает, а зря. Завлекать ему ее – до июля. Ни днем больше. Сядет в июле Пуза».

Тут Соловей и сорвался. Видать, сильно чего-то хотел.

Выхватил из-под плаща обрез и пальнул картечью – сразу из двух стволов.

Это он профессионально делал. Когда за Лигушей приехали, пульс у бульдозериста исчез, давление упало до нуля, зрачки на свет не реагировали. Свезли Лигушу прямо в морг. А помереть в ту ночь мог смотритель морга, потому что именно на него утром выполз застреленный бульдозерист. На нем даже открытые раны затянулись. Медики уверяют, что такое даже природе не под силу. Но факт есть факт. Вот теперь Пуза и исчез, затаился. Лежит на дне с обрезом в обнимку. Так что смотри, Шурик. Обрез опять может выстрелить.

– А с Анечкой как?

А с Анечкой Соловей познакомился в библиотеке.

Она сама рассказала подробности о том, как красивый умный мужчина долго выбирал полезное чтение, выбрал книжку русского классического писателя Тургенева, очень хвалил роман «Вешние воды». Потом пообещал богатого спонсора. Не Тургеневу, а библиотеке. Вот, сказал, сделаем вам хороший ремонт! Анечку Кошкину это не могло не восхитить, отсюда внезапное презрение к придурошному Лигуше, обманувшему ее женские ожидания. Сам суди. Майским нежным вечером выйдя из местного магазина, Кошкина встретила на крыльце Лигушу. Несла Анечка в руках большой хрустальный подарочный рог. Безумные деньги по нашим временам. А Лигуша, как и следовало ожидать, ухмыльнулся: вот, дескать, Анька – дура ты, и на роду у тебя написано – дура! И рог этот хрустальный подарочный ты бездарно разобьешь, дура! Анечка Кошкина утверждает, что все это Лигуша сказал совсем простыми словами, среди них ни одного приличного не было. В итоге тем рогом Анечка отделала самого Лигушу. Маленькая, рыжая, ей до головы Лигуши еще надо допрыгнуть, а допрыгнула. И не один раз. Так отделала бывшего бульдозериста, что он замертво свалился в лужу, всегда летом гниющую у магазина. Когда приехала скорая, Лигуша уже захлебнулся, можно было уезжать, его даже не в реанимацию отправили, а обратно в морг. Ну а дальше все как в сказке: ночь… ползущий Лигуша… обмерший смотритель… Так что надо тебе, Шурик, со всем этим разобраться.

– За три дня?

– Тебе помогут.

– Кто мне может помочь?

– Лежу и греюсь близ свиньи… – загадочно произнес Роальд и объяснил: – Поможет тебе Лёня Врач. Он в Т. человек известный. К нему, как к Лигуше, тоже всяк идет. Он сильными средствами лечит.

– От чего?

– С чем придешь, от того и лечит.

– У него диплом есть? Или лицензия?

– У него большой опыт и тонкая интуиция.

– Вот еще веселенькое дело, – пробормотал Шурик.

– Но ты ведь любишь веселенькие дела, – грубо польстил Роальд.

– Знаешь, – без всякого энтузиазма ответил Шурик. – Есть чудаки, которые утверждают, будто параллельные линии пересекаются в пространстве. Но это для извращенцев. Я в такое не верю. Какой вид у этого Лигуши?

Роальд пожал плечами:

– Умственно отсталый, наверное.

– А на что живет? На какие средства?

– Ну, свой огород. Это ясный хрен. Пенсия по инвалидности. Опять же возврат потерянных документов, вещей, денег.

– Каких документов, каких вещей, денег?

– Я же сказал. Потерянных. Не видел, что ли, объявлений в газетах? Потерялся, мол, любимый кобель, ноги кривые, прикус неправильный. Вернуть за вознаграждение. А еще люди сами теряют вещи. Еще у людей воруют кошельки. Я же объяснил тебе, в Т. так заведено: попал в беду, шагай к Лигуше.

– Ну, один раз выручит, ну, два, – заинтересовался Шурик. – А потом?

– А ты потеряй что-нибудь и проверь специально.

– И всё это началось после наезда на КамАЗ?

– Это КамАЗ на Лигушу наехал.

– Ну, пусть так. Но почему шестнадцатого?

Роальд неторопливо полез в карман и извлек записку.

На листке, вырванном из школьной тетради, крупными корявыми буквами было выведено: «Пятнадцатого меня убьют».

– Видишь? Шестнадцатого ты будешь уже свободен.

– А кто это написал?

– Иван Лигуша.

– Да с чего он взял, что его убьют?

Роальд задумчиво прошелся по комнате.

Он был крепкий мужик. Волосы на висках серебрились, кулак не казался крупным, но это ничего не значило. Шурик не хотел бы попасть под удар Роальда. Еще меньше Шурику хотелось бы попасть в сферу внимания Роальда, имея за душой какой-нибудь грех. Совсем недавно вот в этой комнате заламывала руки перед Роальдом холеная дама лет тридцати, ну, от силы тридцати трех. У меня муж подонок! – заламывала она холеные руки. У меня муж говнюк! Приходит поздно, говорит о внеурочной работе, а несет от него коньяком и противными духами. Никогда раньше от внеурочных работ ее мужа не несло таким коньяком и такими духами. Она (дама) готова отдать все свои сбережения, лишь бы застукать говнюка с поличным.

Тяжелая сцена. Роальд так и сказал: «Мадам, вы умная и симпатичная женщина. Ваш возраст оставляет вам блестящую перспективу. У вас хорошая квартира, хорошая работа, у вас даже есть определенные накопления. Зачем вам этот говнюк?»

Дама оторопела: «Это вы о ком?»

«Ну, не о любовнике же вашем, – проницательно заметил Роальд. – Это я о человеке, которого вы называете мужем и говнюком. Почему вам не бросить его? Может, такой вариант наиболее экономичен?»

Широко раскрыв глаза, дама глянула в зеркальце, извлеченное из изящной французской косметички. «Вы что, отказываетесь от хорошего гонорара? – проговорила она почти спокойно. – Трудно вам, что ли, застукать с поличным этого, как вы правильно расслышали, говнюка?»

«Нетрудно, – заметил Роальд. – Но я хочу вернуть вам уверенность».

Мы все тут сумасшедшие, подумал Шурик. Роальд – точно сумасшедший. И Врач – сумасшедший. Но вслух сказал:

– Ладно, поеду. Но с шестнадцатого я в отпуске.

– Злюстра зияет над графом заиндевелым, мороз его задымил, взнуздал… – уклончиво заметил Роальд.

– Нет, ты скажи прямо.

– Я и говорю. С шестнадцатого хоть в Марий Эл.

Роальд ухмыльнулся и выложил на стол пачку газетных вырезок.

– А это что? – удивился Шурик.

– Материал для раздумий. Информация к размышлению.

– Газета «Шанс»? Паршивая рекламная газетенка. Зачем она мне?

– Сейчас поймешь. Я ведь еще не объяснил тебе твою прямую задачу.

– А чего тут объяснять? И так все понятно. Окружить гражданина Лигушу заботой и вниманием. Пресечь всякие попытки покушений. Прозондировать темные закоулки провинциального городка Т. – не бугрятся ли где-нибудь поганые очертания Кости-Пузы. А шестнадцатого выпить чашку кофе, слупить с убитого Лигуши гонорар и вернуться. Только, черт побери, Роальд, почему этого Лигушу не могут убить ну, скажем, на день раньше?

– Не знаю.

– Неубедительно.

– Наверное. Но ты постоянно помни, что Соловей в Т. И обрез там. И Соловей явно хочет что-то узнать от бульдозериста.

– Но что может знать Лигуша такого, чтобы Соловей ходил за ним хвостиком?

– Поясняю. Две недели назад Лигуша приезжал в город. С его собственных слов известно, что при нем была некая ценная вещь. Он за нее боялся, поэтому привез в город и поместил в надежное место. Вот только, – Роальд недовольно поджал губы, – он не помнит, что за ценная вещь была при нем и в каком надежном месте он ее спрятал.

– Неужели никаких зацепок?

– Зацепка, вообще-то, есть…

– Ну?

– Перед тем как упрятать свою ценную вещь в надежное место, глупый Лигуша дал бесплатное объявление в газете «Шанс». Платные объявления фиксируются, всегда можно отыскать подателя, а в разделе бесплатных объявлений помещается всякая чепуха. Понимаешь? Так сказать, отдел для дураков и нищих. Вот Лигуша и думает, что он надежно застраховался. Правда, помнит только сам факт: ездил в город, спрятал вещь ценную. Я, понятно, навел справки в редакции, но по бесплатным объявлениям у них ничего не фиксируется. Это как бы благотворительность. К примеру, приходит стеснительный человек, говорит: «Хочу напомнить жене, что я вернулся». – «И долго вас не было?» – «Три года!» Или приходит согбенный старик: «Сын у меня загулял. Третий месяц гуляет, хочу о себе напомнить». – «Думаете, он читает газеты?» – «Вашу газету читают все». Так что забирай эти вырезки. У меня два комплекта таких, будем искать. В этой пачке все бесплатные объявления, напечатанные в газете за последние две недели. Вчитывайся внимательно, прислушивайся к внутреннему голосу. Не может быть, чтобы мы с тобой, – подольстил Роальд, – не поняли, какое именно сообщение принадлежит Лигуше.

– Он же сумасшедший.

– Может, и сумасшедший, – сухо сказал Роальд, – но в него стреляли, его пытались убить хрустальным рогом, за ним охотится небезызвестный тебе Костя-Пуза. Так что наше прямое дело помочь доверившемуся нам клиенту. А главное… – Роальд сделал паузу. – Главное, Костя-Пуза все еще в бегах.

И хмыкнул: «В горницу вошел негр, румяный с мороза».

Глава II. «Пятнадцатого меня убьют…»

Константинополь. 14 апреля 1204 года

Когда «Пилигрим», неф епископа Суассонского, ударило бортом о каменную выпуклую стену башни, дико подсвеченную отблесками великого пожара, некий венецианец чистый душой сумел спрыгнуть на башню. Рыцарь Андрэ де Дюрбуаз не успел последовать за венецианцем, ибо волною неф от башни тут же отнесло, однако рыцарь видел, как взметнулись мечи наемных англов и данов, как взметнулись боевые топоры нечестивых ромеев, отколовшихся от святой римской церкви. Чистый душой, полный веры венецианец пал, и это зрелище разъярило рыцаря. Когда «Пилигрим» вновь прижало к башне, рыцарь Андрэ де Дюрбуаз легко перепрыгнул с мостика на площадку и всей массой своего мощного тела обрушился на ничтожных ромеев.

Благодарением Господа кольчуга на рыцаре оказалась отменного качества, она выдержала все обрушившиеся на рыцаря удары, его даже не ранили, ибо Господь в тот день не желал смерти своего верного сына. Более того, Господь в тот день так желал, чтобы смиренные пилигримы покарали наконец нечестивцев, отпавших от истинной веры, и вошли бы в горящий Константинополь. Господь в тот день так пожелал, чтобы лжеимператор ромеев некий Мурцуфл, вечно насупленный, как бы искалеченный собственной злобой, был жестоко отмщен за бесчестное убийство истинного императора – юного Алексея, а жители бесчестного города покорены и опозорены. Богоугодные мысли рыцаря Андрэ де Дюрбуаза и его безмерная храбрость помогли ему. Он выдержал все удары данов и англов, он решительно разметал трусливых ромеев. Подняв над головой окровавленный меч, он прорычал так, что его услышали даже на отдаленных судах, подтягивающихся к Константинополю: «Монжой!»

И с отдаленных кораблей ответили: «Монжуа!»

Вдохновенное лицо рыцаря Андрэ де Дюрбуаза светилось такой неистовой праведностью и такой неистовой беспощадностью, что бесчестные ромеи и их наемники в ужасе и в крови скатились вниз по деревянным лестницам башни, и все, кто находился ниже их, присоединялись к ним и бежали – тоже в страхе и в ужасе. И получилось так, что рыцарь Андрэ де Дюрбуаз один, поддержанный лишь боевым кличем с приближающихся кораблей, дал возможность праведным пилигримам сеньора Пьера де Брашеля окончательно захватить башню.

«Монжуа!» – неслось над Золотым Рогом.

И в ответ звучало: «Монжой!»

Вместе со святыми воинами мессира Пьера Амьенского доблестный рыцарь Андрэ де Дюрбуаз ворвался в горящий Константинополь. С каменных стен, надстроенных деревянными щитами, на штурмующих беспрерывно сыпались бревна, круглые валуны, горшки с кипящей смолой. Шипя, выбрасывался из специальных сосудов греческий огонь, заполняя воздух ужасным смрадом и копотью. В какой-то момент отпор, оказываемый бесчестными ромеями, оказался таким ужасным, что даже сам лжеимператор Мурцуфл, вечно нахмуренный, ощутил некоторую надежду. Он, наверное, решил, что Господь остановил нападающих. Радуясь удаче, презренный лжеимператор направил своего коня навстречу кучке окровавленных, вырвавшихся из пламени пилигримов, но его порыв остался лишь порывом. В навалившемся на него ужасе лжеимператор вдруг повернул коня и погнал его прочь от собственных алых палаток, поставленных на холме так, чтобы явственно видеть флот французов и венецианцев, растянувшийся в заливе чуть не на целое лье.

Грешный город пал.

Огромный город, оставленный Господом, не устоял перед ничтожной по количеству, но крепкой в своей вере армией святых пилигримов. Город пылал, в уцелевших его кварталах всю ночь звенели мечи, всю ночь святые воины добивали остатки императорской гвардии, хватали рабов и имущество, прибивали свои щиты к воротам захваченных вилл.

Рыцарю Андрэ де Дюрбуазу Господь и меч даровали каменный особняк, уютно затаившийся в тенистой роще. Устало присев на открытой террасе, рыцарь услышал звон фонтана и тревожный шум листвы, раздуваемой порывами налетающего с залива ветра. Отсветы пожара, охватившего всю портовую часть Константинополя – от ворот святой Варвары до Влахернского дворца, – красиво играли на оружии, серебряных светильниках, золотых украшениях, тканях и сосудах, на кипарисовых ларцах, наполненных жемчугом и золотыми безантами. Но благородный рыцарь смотрел на сокровища равнодушно: еще до штурма праведные пилигримы на святых мощах поклялись отдать все захваченное в общую казну.

Рыцарь Андрэ де Дюрбуаз не собирался нарушать клятву.

Однако внимание его привлекла шкатулка – не кипарисовая, не деревянная, не железная, а как бы из меди, по крайней мере, поблескивающая, как медная. Не было видно никаких замков или запоров. Рыцарь устало дотянулся до шкатулки и удивился еще больше: она весила так, будто ее набили золотом или тем жидким тусклым металлом, который алхимики считают отцом всех металлов вообще; ни одна вещь не должна столько весить.

Рыцарь Андрэ де Дюрбуаз захотел увидеть содержимое шкатулки.

Действительно, никаких замков, никаких запоров. Однако на крышке, выпуклой и тускло поблескивающей, алела некая округленная вдавленность, к которой палец рыцаря прикоснулся как бы сам собою, как бы нехотя. Сейчас он, честный рыцарь Андрэ де Дюрбуаз, глянет в шкатулку и бросит ее обратно в груду захваченной у ромеев добычи – ведь все эти вещи принадлежат святым паладинам.

– Храни меня Бог!

Рыцарь Андрэ де Дюрбуаз много слышал о мерзостях грешного города.

Он слышал, например, что жители Константинополя бесконечно развращены, что сам базилевс бесконечно развращен, а многочисленные его священнослужители давно отпали от истинной веры. Они крестятся тремя пальцами, не верят в запас божьей благодати, создаваемой деяниями святых, они считают, что дух святой исходит только от Бога-отца, они унижают святую Римскую церковь, отзываясь о ней презрительно и равнодушно, а своего лжеимператора насупленного Мурцуфла равняют чуть ли не с самим Господом-богом, тогда как сей ничтожный базилевс часто, забывая властительное спокойствие, отплясывает в безумии своем веселый кордакс, сопровождая пляску непристойными телодвижениями.

Грех! Смертный грех!

Город черной ужасной похоти!

Палец рыцаря Андрэ де Дюрбуаза как бы погрузился в прохладный металл.

О, дьявольские штучки! Под пальцем рыцаря шкатулка странно изменилась.

Долгий звук раздался, будто вскрикнула райская птица, а может, дрогнула напряженная до предела струна, сама же шкатулка при этом начала стекленеть, мутиться, но и очищаться тут же, как очищаются воды взбаламученного, но быстрого ручья. Она на глазах бледнела, ее только что плотное вещество превращалось в плоть морского животного медузы, только еще более прозрачную. Рыцарь Андрэ де Дюрбуаз увидел смутную игру стеклянных теней, призрачных вспышек, таинственных преломлений, отблесков, то кровавых от близкого пожара, то почти невидимых, лишь угадываемых каким-то непрямым зрением в дьявольской, несомненно, не Господом дарованной игре.

Потом таинственная шкатулка исчезла.

Она будто растаяла в его руках. «Спаси нас Бог!»

Рыцарь Андрэ де Дюрбуаз торопливо осенил себя крестным знамением.

Если бы не навалившаяся усталость, если бы не ноющие от боли мышцы, усталое тело, он покинул бы виллу, в которой так откровенно хранятся вещи явно не божественного происхождения, но рыцарь устал. Он первым ворвался в осажденный Константинополь, и он устал, а город нечестивых ромеев шумно горел от стены до стены, и все лучшие здания и виллы давно были захвачены другими святыми пилигримами. Поэтому рыцарь Андрэ де Дюрбуаз еще раз прошептал молитву, отгоняя дьявольское наваждение, и громко крикнул оруженосцев, всегда готовых ему помочь.

13 июля 1993 года

Меняю левое крыло на правое.

Не меньше как два ангела, искалечившись при грехопадении, обмениваются поврежденными крыльями.

Шурик хмыкнул.

Женщина, сидевшая между ним и окном автобуса, маленькая, рыжая, скосила на Шурика зеленые, болотного цвета глаза. Простенькое ситцевое платье, вполне уместное в такую жару, никаких украшений, разве что простые сережки в ушах. Очень маленькие, не сразу заметишь, сердечки. Мятый голубой плащ и кожаная сумка – на коленях.

– Извините.

– Да ладно, – протянула женщина.

Зеленые глаза болотно и зло блеснули.

Двухкомнатную квартиру в доме барачного типа, комнаты смежные, одна – шесть метров, другая десять, первый этаж, без удобств, без горячей и холодной воды, без электричества и отопления, селение Сапоги в низовьях реки Оби меняю на благоустроенную трехкомнатную в любом южном штате Америки. В Сапогах хорошо развита грибная промышленность (трудартель «Ленинец»), воздух чист и прозрачен.

Шурик опять хмыкнул.

Рыжая опять презрительно повела плечом.

Неприязнь ее была чиста и прозрачна, как воздух в Сапогах.

Автобус взрыкивал на подъемах, вдруг набегала на стекла тень березовых рощиц, открывались поля. Побулькивали баночным пивом уверенные челноки, ввозящие в городок Т. сенегальский кетчуп, японские презервативы, тасманскую шерсть, китайские тапочки и польскую колу – все, конечно, подлинное. Помаргивали настороженно с любой стороны ожидающие засад беженцы-таджики, кутающиеся в пестрые, как осенний лес, халаты. За спиной Шурика двое парней в спортивных костюмах, сработанных даже не в Польше, а где-нибудь в Искитиме или на станции Болотная, приглушенными голосами обсуждали судьбу их близкого приятеля. Они любовно называли его уродом. Из всех уродов урод – собрался жениться.

Пять лет назад, будучи военнослужащим, участвовал в ночном ограблении магазина. Осознав вину, готов добровольно отдаться в руки правосудия. Поскольку ограбленный магазин находился на территории бывшей ГДР, могу ли рассчитывать на отсидку в ИТЛ объединенной Германии?

Вырезки из газеты «Шанс» оказались не худшим чтением.

Расковался народ, одобрительно думал Шурик. Смотришь, собьет копыта.

Две особи противоположного пола, составляющие простую сельскую семью, готовы рассмотреть деловые предложения любого зоопарка мира экспонировать их как типичный биологический вид Гомо советикус на условиях: а) обеспечение питанием по разряду высших млекопитающих; б) предоставление одного выходного дня в неделю для повышения культурного уровня; в) по истечению срока контракта – выход на волю в том районе земного шара, в котором экспонировалась указанная пара.

Может, это и есть зашифрованное указание бывшего бульдозериста?

Две особи – двойка… Затем: а… б… в… Ну, можно наскрести еще пару цифр… Для кода маловато… Скорее обычный отчаянный крик души вполне конкретных представителей указанного в объявлении биологического вида.

Шурик вздохнул. Он бы не пошел смотреть указанную пару.

Будь я немцем или аргентинцем, поляком или чилийцем, даже негром преклонных годов или молодым гусанос, не пошел бы я смотреть на представителей вида Гомо советикус, пусть даже их кормят по разряду высших млекопитающих.

Одинокая женщина с древнерусским характером, потомок известного древнего рода пчеловодов, страстно мечтает о встрече с одиноким мужчиной, гордящимся такими же чертами характера.

Сильно сказано.

А если подкачает род пчеловода?

Вдруг по пьяни этот пчеловод начнет гордиться совсем другими чертами своего характера?

Иван!

И ничего больше.

Бог мой, как страстно могут взывать к любви одинокие женщины с древним древнерусским характером! Вот ведь не Фриц интересует неизвестную женщину. Ведь не к Герхарду обращен этот от сердца идущий зов. Не к Соломону и не к Лукасу, не к какому-то там Ромео…

Иван!

Шурик покосился на рыжую соседку.

У этой характер из древнерусских. Никаких чувств не скрывает.

И глаза у нее как зеленое болото, полное настоящих малярийных комаров.

Прошу отозваться всех, кто хотя бы раз в жизни сталкивался с аномальными явлениями.

Однажды Сашка Скоков рассказал Шурику аномальную историю.

Его приятель, небогатый фермер, распахивал за городом собственное свекловичное поле. Тракторишко рычит, душно, пыльные поля кругом, рядом скоростное шоссе, по которому бесконечным потоком несутся машины. Обычная ординарная суета.

Решив перекусить, фермер подогнал свой тракторишко к обочине. На глазах равнодушной, прущей по шоссе шоферни расстелил на старом пне позавчерашнюю газетку, выложил нехитрую закуску, выставил чекушечку водки. Сто граммов, не больше, даже неполная чекушечка. У каждого свои устоявшиеся привычки. Фермер отвел локоть в сторону, торжественно задирая голову, и в этот момент кто-то требовательно похлопал его по плечу.

«Иди ты!» – сказал фермер.

Ему не ответили. Пришлось обернуться.

Опираясь на блестящие, как бы под собственным весом расползающиеся спиральные кольца, пристально, даже загадочно смотрел на фермера гигантский тропический питон.

Настоящий.

Не придуманный.

Фермер и раздумывать не стал.

Одним движением отшиб у чекушечки дно и с «розочкой» в руке бросился на вторгнувшегося на его территорию тропического питона. Веры в успех у него не было, он надеялся на помощь земляков, ведь машины по шоссе так и катили. По словам Сашки Скокова, а Скокову можно верить, грандиозная битва Геракла со Змеем длилась минут двадцать. Кровь хлестала фонтанами. Иногда опутавший фермера питон отбрасывал свой хвост чуть не под колеса КамАЗов и ЗИЛов, иногда крик фермера превышал допустимую норму децибел, но ни одному водителю в голову не пришло остановиться и спросить, не причиняет ли гигантский питон неудобств данному виду человека.

Недавно узнал, что моего прадеда звали Фима. Имею ли я право незамедлительно подать документы на выезд из страны?

Шурик хмыкнул.

Автобус перебежал деревянный мост.

Очень старый мост, судя по деревянной конструкции.

Багровые листья осин на высоком берегу мелкой речушки трепетали как флажки на праздничной демонстрации. Июльский уставший от жары лес походил на театральную декорацию, перенесенную со сцены на пленер, фальшивую и в то же время невероятно живую. «Пятнадцатого меня убьют», – вспомнил Шурик. Смотри ты, какая самоуверенность! Впрочем, далеко не каждый может так смело и просто заявить о своем последнем дне. Наверное, у бульдозериста Лигуши, наряду с недостатками, имелись и какие-то достоинства.

Отдам бесплатно зуб мамонта.

Человек бескорыстный! – восхитился Шурик.

Плевать ему на рыночную экономику, романтик, наверное.

Целый зуб мамонта! Не молочный, небось. Безвозмездно и бескорыстно. Кому-то бесконечно нужен зуб мамонта, он готов выложить за него последние миллионы, а тут нате вам: бесплатно! Человек не требует тепленького местечка в зоопарке, не унижается, ничего не просит…

Усталый мужчина шестидесяти лет, образование среднее, коммунист, ищет ту свою половину, которая все выдержит и выдюжит, не продаст и не предаст, а в роковой час печально закроет остекленевшие глаза своего милого друга, с благодарностию поцелует его в холодный лоб и, рыдая, проводит туда, откуда не возвращаются даже коммунисты.

Шурик содрогнулся.

Желтый холодный лоб.

Не рыжая, наверное, и не злая.

И не будут рыдать над тобой приятели в спортивных костюмах.

И не потянутся губы любимой к холодному лбу отходящего в лучший мир коммуниста. И не зарыдает над усталым мужчиной шестидесяти лет хмурый богодул измученный икотой внезапного похмелья. И не хлынут слезы черных, как ночь, таджиков…

Кстати, вспомнил Шурик, таджикских беженцев в Т. почему-то называют Максимками, вкладывая в это слово одновременно и жалость, и благодушие. Такие Максимки основали там целый кишлак на руинах недостроенной гостиницы. Местные богодулы совершают в указанный кишлак настоящие путешествия. Поход к кишлаку там неофициально приравнивается к загранкомандировке. «Мы так еще до Индии дойдем!» – хвастаются местные богодулы. Они всерьез уверены, что рано или поздно кто-то из них омоет пыльные сапоги в теплых водах Индийского океана.

Широк русский человек. Не выйди вовремя закон о частной и охранной деятельности, подумал Шурик, тянул бы я до сих пор армейскую лямку, поддавшись на уговоры сержанта Инфантьева.

Но закон вышел когда нужно.

Роальд, суровый прагматик, создал одно из самых первых в стране частных сыскных бюро. За два года работы Шурик насмотрелся всякого. Его уже не удивляли бурные слезы, вскрики, биение кулаками в грудь, он разучился верить голубизне нежных женских глаз. Коля Ежов (который не Абакумов) выследил однажды женщину, с завидным упорством преследовавшую свою соперницу. Бывшую соперницу при этом. Когда утром клиентка сыскного бюро, назовем ее госпожой С., выходила из дому, тут же появлялся синий жигуленок некоей госпожи М. Если госпожа С. прыгала в трамвай или в другой общественный транспорт, госпожу М. это не смущало: в своей машине она следовала за трамваем до самого места работы госпожи С. Каждый день, каждое утро! И все только потому, что год назад госпожа С. увела у госпожи М. мужа, никому не известного господина М. Коля Ежов в тот раз хорошо поработал. Госпожа С., по его сведениям, оказалась скромницей, грубого слова не произнесет, а госпожа М., наоборот, – сучкой, клейма негде поставить. Богатая волевая хамка, отсюда главный вопрос: зачем ей преследовать скромницу? Ведь у госпожи М. все было при себе – и пронзительно голубые глаза, и светлые волосы, и холеные руки на руле. Ну, ушел муж к другой, так это сплошь и рядом бывает, никто за это соперниц не преследует. На девичниках – да, можно поговорить. Там все ясно: все мужики – пьянь, грызуны, бестолочь. Один к тебе приходит с цветами, другой с «бабоукладчиком» (так госпожа М. называла сладкие ликеры), а разницы никакой. Только наладишь мужика в постель, а он, грызун, глядь, ужалился и лежит на полу блаженно. В общем, Коля Ежов разобрался с госпожой М. справедливо. Выяснил, что никакого криминала нет. Даже ежедневных преследований не было. Просто госпожа М. поменяла квартиру, и место ее работы оказалось рядом с местом работы бывшей соперницы. Людям часто кажется, что их преследуют. На самом деле преследуют не нас, а свои цели.

Всем известно, что монополии – это плохо, любую продукцию должны производить несколько предприятий. А предусматривают ли у нас те же антимонопольные меры наличие сразу нескольких президентов, чтобы из кучи многих дурацких указов каждый гражданин мог без труда выбрать для себя наименее дурацкий?

Привычка работать тщательно не позволяла Шурику пропускать массу стандартных объявлений.

«Продам дом с хозяйственными пристройками…»

«Именная бизнес-программа осуществит вашу мечту…»

«Немец тридцати шести лет примет русскую подругу от семнадцати…»

«Опытный юрист поможет неопытной фирме…»

«Продам щенков, куплю корову…»

Шурик уже не верил, что из всей этой пестрой мешанины можно выловить информацию, относящуюся к бывшему бульдозеристу Ивану Лигуше, надежно упрятавшему в городе что-то такое, из-за чего пятнадцатого его могут убить.

Бред какой-то.

Село под холмом, речушка…

Еще одно село дугой уходит за холм…

«Пятнадцатого меня убьют». В свое время, из чистого любопытства, Шурик прошел краткий курс графологии. Судя по хитрым завитушкам букв, бульдозерист Иван Лигуша не был лишен самоуверенности. Вот, например, легкий нажим в гласных. Отгораживается от мира?

Объявляю о создании добровольного Союза слесарей. Всем, кто вступит в Союз сразу и добровольно, полагаются льготы.

Интересно бы знать подробности.

Впервые! Только у нас! Срочная распродажа! Египетские пирамиды, Эйфелева башня, Лувр, Вестминстер, московский Кремль, Суэцкий, Волго-Донской, Панамский и все марсианские каналы, плюс пять самых крупных солнечных пятен и ближайшие спутники Юпитера!

Неплохой масштаб.

Рыжая соседка шепнула: «Масоны…»

Шурик не понял: «Масоны? Вы так сказали?»

– Масоны, масоны… – негромко, но злобно прошипела соседка. – Русский Кремль, срочная распродажа… – В зеленых, болотного цвета глазах угадывалось легкое безумие.

– Да кто же такое купит?

– Масоны!

Слышал от ясновидцев, что Великий Вождь умер насильственной смертью, то есть его энергетическая сила осталась лежать там, где лежит тело. Не думаете ли вы, что рано или поздно это поможет возникновению полтергейста, который наломает немало дров?

– Вот именно!

Рассматривая рубль нового выпуска, обратил внимание на то, что слово «один» написано как бы на деревянном торце, там даже годовые кольца просматриваются. Означает ли это, что наш отечественный рубль наконец официально признан деревянным?

– Зачем вам это? – прошипела рыжая.

– В каком смысле зачем? Сокращаю дорогу.

– Не дорогу вы сокращаете. Жизнь вы сокращаете.

– Это еще почему? – удивленно посмотрел на нее Шурик.

– Все вы понимаете, – прошипела рыжая и вдруг нервно ткнула в газетную строку.

Симпатичная женщина не первой молодости увезет в США энергичного молодого мужчину.

– Ну и дай ей Бог.

– А если она увезет вашего сына?

– У меня нет сына – энергичного молодого мужчины, да к тому же нуждающегося для переезда в США в помощи симпатичной женщины, пусть даже и не первой молодости, – признался Шурик.

– А это? – задохнулась от гнева рыжая.

Женщина с опытом и в полном расцвете чувств с удовольствием и эффектно поможет богатому пожилому мужчине растратить все его бесчестно нажитые капиталы…

– Да на здоровье, – благодушно кивнул Шурик.

Он не одобрял поведения таких вот опытных женщин, но злобное пристрастие зеленоглазой соседки невольно заставляло его вступаться за них.

– Пусть живут как хотят.

– Ничего себе, «как хотят»!

Продам мужа за СКВ или отдам в аренду!

– Это как понять? Или вот…

Ищу человека, способного выполнить любое задание.

Шурик пожал плечами.

– Всякие попадаются объявления.

Господа! Не «вольво» и не «Мерседес», не трактор и не комбайн, – прошу у вас всего только одну лопату, обыкновенную железную лопату! Кто поможет несчастному огороднику?

– Вы считаете это обычным объявлением?

– А почему нет? – пожал плечами Шурик.

– Вы правда так считаете?

– Правда.

– Тогда все понятно.

– Что именно понятно?

– Это такие, как вы, довели страну до ручки!

– Нет уж, вы объясните, – обиделся Шурик, убирая газетные вырезки в сумку.

– Ага. «Объясните». У нас тоже один такой живет. Непонимашка! – Рыжая презрительно сощурилась, зеленые глаза хищно сверкнули. – В жизни не пропустил ни одного профсоюзного собрания, картошку сажал да решал в «Огоньке» кроссворды, а теперь выяснилось, он наследство в Парагвае получил, скот!

– Да почему же скот? Да на здоровье!

– Так в Парагвае же! – Рыжая резко выпрямилась. – Не в соседнем селе, не в Москве, даже не в Болгарии, а в Па-раг-вае! Среди недобитых фашистов, вы что, газеты не читаете? При прежней власти этого скота отправили бы на Колыму изучать конституцию страны и уголовное право. А сейчас… – горестно вздохнула рыжая, – сейчас этот скот совсем обнаглел, скупает валюту… Всю жизнь оттрубил в локомотивном депо, теперь рвется в Парагвай… До того дошел, что подал заявление о выходе из КПСС, скот, а ведь ни дня в ней не состоял…

Старая коза! Верни вилы, которые ты сперла у меня в прежней жизни!

Шурик покачал головой. Напор рыжей соседки ему не нравился.

Парни в импортных спортивных костюмах давно обсудили судьбу приятеля-урода, а рыжая все еще кипела. Даже Максимки впереди забылись сном, а она так и кипела.

– По делам в город ездили?

Рыжая зашипела. Но все-таки снизошла.

Гад один обидел ее. Не трогай ее этот гад, она бы ни в какой этот поганый город не поехала. Но вот гад обидел, а она честь бережет смолоду. Она по характеру человек мягкий, даже беспомощный, но когда речь о чести, она никакому гаду не спустит!

Анечка Кошкина! – вдруг дошло до Шурика.

Судя по тому, что говорил Роальд, это и есть Анечка Кошкина!

Все подходит: злая… рыжая… хрупкого сложения… В городе шум, тоска, не будь нужды не поехала бы… Точно Анечка! Тихая, а ей драку приписывают, вы только подумайте! Ладно. Власти не разобрались, она разберется. Законов нет в стране, кончилась, шипела рыжая. Она вот рог хрустальный подарочный, чудесный подарочный рог расшибла о голову одного гада, а возместить стоимость расшибленного рога никто ей не хочет. Местная прокуратура подкуплена. В милиции сплошь негодяи. Ее саму чуть не упекли в тюрьму, хорошо, что этот гад выжил. Но если честно, она бы предпочла тюрьму. Что бы ни творилось в этом засраном мире, торжествующе шипела рыжая, какие бы вихри ни вились над нами, я с этого гада слуплю полную стоимость хрустального рога! Пусть прокуратура подкуплена, пусть власть продалась мафии и масонам, от своего не отступлюсь.

Кошкина! Точно Кошкина! Это она отделала рогом бывшего бульдозериста.

Искоса, стараясь не выдать себя, Шурик присматривался к Анечке.

– Как там у вас в Т.? – спросил он. – Жить можно?

– Да как там жить, если людей бьют!

– Как бьют? Где? – опешил Шурик.

– Да везде, – снова включилась рыжая. – В милиции, в школах, в переулках, на рынке, на обочинах дорог, в магазинах, на чердаках детских домов, в частных погребах, в огородах, на автобусных остановках…

– Да что ж это такое? – не выдержал Шурик. – И давно так?

– А как перестройку объявили, так и началось.

– Это из-за денег, наверное?

– Да ну, какие деньги!

– Тогда из-за чего шум?

– Да из-за нервов, из-за нервов, – презрительно объяснила Кошкина. – Вот подваливает к вам бандюга и сразу говорит: не дергайся, давай деньги. А у вас пустой карман, вы зарплату три месяца не получали. Вот и бьют грабителей.

И неожиданно прошипела:

– Я его все равно убью!

– Да о ком это вы?

– Об одном гаде.

– Вы опасные вещи говорите.

– Я знаю, что я говорю! Вот возьму отгул и займусь гадом. Я же не на дереве живу, – покосилась Кошкина на спящих впереди Максимок. – Пятнадцатого возьму отгул и убью гада!

– Почему пятнадцатого? – испугался Шурик.

– А так хочу!

Глава III. «Полморды! С маху!

Одним выстрелом!..»

Ле Тур. 17 августа 1307 года

Бернар Жюно, главный инквизитор, поджав узкие бесцветные губы, поднял глаза на еретика. Тот ответил спокойной улыбкой. По глазам было видно, что он не чувствует за собой вины. Он даже осмелился нарушить молчание и задал вопрос, которым, собственно, грешат все: зачем его, человека верующего и уважающего все догматы великой святой Римской церкви, привели сюда в этот не то свинарник, не то подвал? Разве нет в древнем Ле Туре мест, более достойных уважительной беседы о вечных ценностях? Он надеется, ему объяснят это.

«Вас обвиняют в том, что вы – еретик, что вы веруете и учите несогласно с верованием и учением святой Римской церкви», – учтиво, но сухо ответил инквизитор. Он не торопился. Он знал: скоро спесь с еретика слетит, как книжная пыль, и в голосе вместо уверенности зазвучит мольба.

«Но, сударь! – искренне возмутился еретик. – Вы знаете, что я невиновен и что я никогда не исповедовал никакой другой веры кроме христианской!»

«Вы называете вашу веру истинно христианской только потому, что считаете нашу ложной, – сухо возразил инквизитор Бернар Жюно. – Я спрашиваю вас, не принимали ли вы когда-либо других верований, кроме тех, которые считает истинными святая Римская церковь?»

«Я верую во все то, во что верует святая Римская церковь и чему вы сами публично поучаете нас». – Голос еретика прозвучал вызывающе.

«Быть может, в Риме действительно есть несколько отдельных лиц, принадлежащих к секте, которую вы считаете единственной святой Римской церковью, – сухо возразил инквизитор. – Когда я говорю, что у нас есть нечто общее с вами, например, что у нас есть Бог, вы вполне можете оставаться еретиком, тайно отказываясь веровать в другие вещи, которым следует веровать».

«Я верую во все то, во что должен верить истинный христианин».

«Эти хитрости я знаю, – сухо возразил Бернар Жюно. – Говоря так, вы на самом деле считаете, что истинный христианин должен веровать в то, во что веруют члены вашей секты. Разве не так? Отвечайте прямо: веруете ли вы в Бога-отца, в Бога-сына и в Бога-духа святого?»

«Верую».

Впервые в голосе еретика мелькнула неясная тревога.

Бернар Жюно удовлетворенно улыбнулся. Только краешек улыбки, самый-самый краешек скользнул в уголках его тонких бескровных губ. Он хорошо знал: еретик заговорит. Он скоро заговорит. А если он не захочет говорить, его к этому принудят. Бернар Жюно знал: как бы еретик ни выкручивался, как бы хитро он ни отказывался говорить правду, заговорить его все равно принудят, потому что сразу несколько свидетелей из Ле Тура видели, как из рук этого человека исчезла древняя шкатулка, выполненная, возможно, из золота и наполненная, возможно, большими сокровищами. Может, это были сокровища мавров, обнаруженные в старых развалинах, а может, в шкатулке находились драгоценные камни, вывезенные святыми пилигримами с далекого Востока. Это неважно! Главное в том, что шкатулка должна вернуться. Сразу несколько свидетелей с чувством вполне понятного страха видели, как таинственное вместилище неизвестных сокровищ растаяло в воздухе только потому, что этот еретик и мысли не допускал о благородном пожертвовании всего найденного им в тайных подвалах – святой Римской церкви, для всех и для каждого благочестиво и терпеливо молящей блага у Господа.

«Веруете ли вы в Господа Иисуса Христа, родившегося от пресвятой девы Марии, страдавшего, воскресшего и восшедшего на небеса? Веруете ли вы в то, что за обедней, свершаемой священнослужителями, хлеб и вино божественной силой превращаются в тело и кровь Иисуса?»

«Да разве я не должен веровать в это?»

«Я вас спрашиваю не о том, во что вы не должны веровать. Я спрашиваю, веруете ли вы?»

«Верую во все, во что приказываете веровать вы и другие хорошие ученые люди», – голос еретика наконец дрогнул. Он еще боролся с гордыней, но уверенность его быстро испарялась.

«Эти другие хорошие ученые люди, несомненно, принадлежат к вашей секте, я ведь прав? – сухо заметил инквизитор. – Если я согласен с ними, вы, разумеется, верите мне, если же нет, то не верите. Это так? Смотрите мне в глаза».

Сбитый с толку еретик изумленно обвел взглядом подвал, освещенный лишь несколькими свечами да огнем, медленно разгорающимся в камине. Молчаливый писец, серый и незаметный, как мышь. Металлические клещи, дыба под потолком. Страшные шипы, бичи, веревки, развешанные по стенам. Низкие закопченные своды. Еретик напрасно назвал это место свинарником. Неосторожные, необдуманные слова! Несчастный еретик уже понимал, что инквизитор теперь не отступится, что он будет его расспрашивать долго, хитро, впрямую и исподволь, с чрезвычайной осторожностью подводя к тому, о чем сам еретик пока даже и не догадывался. Надо жить тихо и незаметно, подумал еретик с опозданием. Если ты купил крепкий красивый каменный дом, построенный еще чуть ли не век назад, не стоит столь шумно, столь изумленно выбегать на широкий двор с криком, несомненно, беспокоящим соседей: «Смотрите, смотрите, что лежало в брошенном сундуке умершего старика Барбье!»

А потом она исчезла, эта дьявольская шкатулка!

Как она исчезла? О, Боже праведный, куда исчезла?

Ведь он держал ее в руках, он сильно дивился ее необыкновенной тяжести.

Конечно, ему очень хотелось узнать, что находилось там внутри. Он ведь понимал, что даже золото не может весить так много. Он не нашел никаких наружных запоров, никакого заметного замка, только палец сам собою лег в какую-то удобную выемку, будто для того и созданную. Эта выемка казалась подчеркнуто алой, она решительно бросалась в глаза.

Куда исчезла дьявольская шкатулка?

«Вы считаете в святом учении хорошим для себя только то, что в нем согласно с мнением ваших тайных ученых, это мы знаем, – сухо продолжил инквизитор. – А веруете ли вы в то, что на престоле в алтаре находится тело истинного Господа нашего Иисуса Христа?»

«Верую».

«Конечно, вы знаете, что там находится тело, и вы знаете, что все тела являются телом нашего Господа, – еще суше продолжил святой инквизитор. – Теперь я вас спрашиваю: находящееся на престоле в алтаре тело действительно ли является истинным телом нашего Господа, родившегося от пресвятой девы Марии, распятого, воскресшего и восшедшего на небеса?»

С тяжелым подозрением, с дрожью в голосе еретик затравленно огрызнулся:

«А вы-то веруете в это?»

Наконец он мой, – восторжествовал инквизитор, и тень улыбки снова скользнула по уголкам его тонких жестоких губ. Сейчас я позову палача. Сейчас еретик начнет признаваться. Сейчас он укажет точное местонахождение исчезнувшей шкатулки. Не может быть так, чтобы такая драгоценная вещь, по праву принадлежащая только великой святой Римской церкви, оказалась бы в руках какого-то жалкого мелкого грешника.

Подняв руку, он щелкнул пальцами.

13 июля 1993 года

Телеграфистка, сорок пять, сто шестьдесят два, беспорядочная тяга к спиртному. Где ты, мой кукушонок?

– Ау! – позвал Шурик.

Кукушонок не откликнулся.

Пива, подумал Шурик. Много пива! Немедленно!

А если пива нет, решил он, то хотя бы горячий душ – смыть пыль.

Ничего крепче пива Шурик позволить себе не мог. Слишком много дел, ему нужна была ясная голова. От жары ныло давно выбитое на тренировке плечо. Экстрасенс Серёжа, почти год работавший на контору Роальда, не успел довести лечение до конца, улетел в Москву – участвовал в каком-то глобальном эксперименте, затеянном сибирским академиком Казначеевым. Ничего страшного, объяснил экстрасенс Шурику, я взял с собой твою фотографию. Буду работать с ней, так удобнее. Единственная просьба к тебе – не пить. Вообще не пить, особенно крепкого.

Вода в душевой оказалась совсем ледяная.

Приведя себя в относительный порядок, Шурик накинул рубашку, натянул брюки и вышел на широкий балкон. По потрескавшимся деревянным перилам балкона густо расползлись карандашные надписи. Самая длинная привлекла внимание Шурика своей непритязательностью. «Вид из этого окошка удивит тебя немножко». Наверное, автор надписи искренне желал добра всем будущим жильцам гостиницы и даже дружески предупреждал незнакомцев о неких неожиданностях, могущих поразить неопытного человека.

Вечерело. Листва берез, вялая от жары, чуть подрагивала.

Подрагивала листва даже не от ветерка. Не ветерок это был, а так, некие, почти незаметные перемещения прогретых, будто в печке, воздушных масс. Глухая улочка, ответвляясь от главной, исчезала в плотном массиве берез и высокой китайской сирени. Но это был не парк, потому что из-за листвы, из-за плотных зарослей, утомленных июльской жарой, время от времени доносились волнующие запахи, оттуда же поднимался шашлычный сладкий дымок. А под самым балконом надувалось бело-голубое полотнище летнего кафе. Под полотнищем, как осы, гудели местные выпивохи.

Куплю все!

Что-то насторожило Шурика.

За кустами китайской сирени, украшающими площадь, стоял человек.

Причем стоял явно затаившись. И внимательно вглядывался в окна гостиницы, не забывая при этом поглядывать на выпивох, гудящих в кафе. Незнакомец был напряжен, наверное, понимал, что совершает непозволительное.

Или это женщина? Тогда почему такая плоская?

Или все же мужчина? Почему тогда бедра такой ширины?

Это каменный человек! Скульптура! – вдруг дошло до Шурика. Пракситель эпохи раннего сенокоса. Аполлон ужалившийся. Пытаясь рассмотреть скульптуру, Шурик перегнулся через перила. На плечах Аполлона доморощенного топорщилось нечто вроде каменной телогрейки, плотно обхватывающей немощную грудь, зато каменные штаны, на ногах лихо смятые в гармошечку, туго обтягивали круглые, как гитара, бедра. Все-таки мужик, утвердился Шурик. Вон какой серп в руке.

Но если мужик, зачем ему такие длинные космы?

А если женщина, то почему с такой прытью рвет от нее такой же каменный пионер?

Много необыкновенных загадок на свете. Вот, например, сколько граммов кальция в сутки должен получать муж от жены, чтобы всего за одну неделю его рога вымахали на метр?

В номере противно затренькал телефон.

Конечно, Роальд. Он все рассчитал по минутам.

«Жарко?»

«А то!»

«Спустись в кафе и выпей пива, – разрешил Роальд. – Но на свои. Я пьянству сотрудников не потатчик. А что в Т. душ только холодный… – Роальд обо всем знал, – так и этому радуйся. – И добавил: – В номере не засиживайся. Вечерняя жизнь в Т., по крайней мере, та ее часть, которой ты должен интересоваться, проходит в шумных общественных местах, одно из них расположено как раз под твоим балконом. – Несомненно, Роальд хорошо знал гостиницу. – Спустись в кафе, возьми пива, поболтай с посетителями, присмотрись, что там к чему, но, понятно, ни во что не вмешивайся».

«А если Лигушу начнут убивать?»

«Лигушу убьют пятнадцатого, – уверенно ответил Роальд. – Если ты не дурак, помни это. Спустись в кафе и наслаждайся жизнью. А если на Лигушу наедут, – несколько непоследовательно добавил он, – смотри, чтобы ничего не случилось».

Пыль еще не осела после очередного набега покупателей, а на нашем складе снова «Петров», «Орлов», «Горбачев», «Асланов», «Распутин» и все, что требуется для теплой компании!

Шурик спустился в кафе.

Легкие столики. Полосатый тент.

За дальним столиком, приткнувшимся к красной кирпичной стене гостиницы, скучали длинноволосые тинейджеры. Человек семь. Они так походили друг на друга, будто их сделали с помощью фоторобота. Побитые носы, синяки под глазами, патлы до плеч. Ладони тинейджеров сами собой, независимо от предполагаемого сознания, отбивали по столику сложный, постоянно меняющийся ритм. Ни жизнь, ни погода, ни выпивка, ни соседи по столикам тинейджеров не интересовали.

Вечеринка молчания. Вечеря равнодушных.

Зато соседний столик был занят мужиками в расцвете лет.

Младшему под сорок, старшему чуть за пятьдесят. «Любохари, любуйцы, – сказал бы Роальд, обожающий цитировать глупости Лёни Врача. – В половинчатых шляпах совсем отемневшие Горгона с Гаргосом, сму-у-утно вращая инфернальным умом и волоча чугунное ядро, прикованное к ноге, идут на базар…» Подумать страшно! «В сапожках искристых ясавец Лель губами нежными, как у Иосифа пухового перед зачатием Христа, целует пурпур крыл еще замерзшего Эрота…» Когда Шурик услышал такое в первый раз, ему послышалось – енота. Только узнав, что речь идет о боге любви, он несколько успокоился. Хотя какой там бог любви! Обычное, в сущности, баловство. Колчан за спину, на глаза платок, и пошел садить вслепую стрелами по толпе.

Хорошая компания, оценил Шурик. Настоящие мужики. Бурную жизнь прожили.

Темные брюки, пусть не новые, застиранные. Бурые рубашки. «В сапожках искристых ясавец Лель. И скользкий иезуй с ними, он же соленый зудав. И потрепанный жизнью сахранец, наслажденец сладкий…»

– …весь класс по-чешски! – потрясал кулаками здоровенный Гаргос, смутно вращая инфернальным умом и обращаясь к потрепанному жизнью сахранцу. – Это вам не пиво сосать! Год сорок второй, зима, представьте себе, воробьи от холода дохнут, а мы в мерзлом классе язык учим. Иностранный. В деревню немца пригнали. Он сдался в плен, его проверили, тихий. Днем коровники чистит, вечером преподает в школе язык. – Здоровенный Горгос умело выдержал паузу. – Кто мог знать, что вовсе не фриц он, а чех, и учит он нас чешскому, а не немецкому? Но кое-кто до сих пор считает, что учился немецкому…

Издалека, из-за берез и сирени, долетел рыдающий женский голос: «Барон… Барон…» И снова: «Барон…» Поскольку ни тинейджеры, ни компания, окружавшая здоровенного Гаргоса, никак не отреагировали на этот голос, Шурик решил, что поиск неизвестного барона в Т. дело, в общем, налаженное, будничное. Вроде собирания пустых бутылок. И, выбросив ненужный призыв из головы, внимательнее присмотрелся к компании.

Двое сидели спинами к Шурику.

Судя по багровым, в складках, затылкам, крепкие были мужики.

И смеялись они крепко, с чувством. И стояли перед ними крепкие полные пивные кружки. И так же крепко смеялся над собственным рассказом здоровенный Гаргос, умудрившийся в детстве выучить вместо немецкого языка чешский. Этот усатый сахранец, иезуй, зудав соленый, щедро украшенный спелой пшеницей зрелых усов, поглядывал на приятелей несколько свысока, с превосходством, как типичный главгвоздь, а ведь мужики, скажем так, собрались действительно крепкие.

«Вот для тебя паром дышит жирный разомлюй!»

Роль разомлюя играл большой рыхлый человек, сидевший в стороне за отдельным столиком, выставленным прямо на тротуар. Если человеческое тело впрямь является храмом души, то храм, возведенный за отдельным столиком, выглядел основательно запущенным. Не очень глубокие, но отчетливые морщины бороздили широкое лицо, сизые щеки в неопрятной щетине, прическа подчеркивает низкую линию лба. Но и сидя рыхлый человек, бульдозерист Иван Лигуша, возвышался над тинейджерами и слушателями Гаргоса. Нелегко было Анечке допрыгнуть до его лба.

– Да ладно, что там немецкий! Вы посмотрите, люди у нас какие редкостные! – Гаргос, жертва военнопленного чеха, убедительно закатывал глаза, доверительно щурился. – Редкостные, удивительной чистоты люди! Не индейцы какие-то, если брать по совести. Даже не Максимки. Не сигают по всяким там пальмам голые. Все простые, ручной работы…

– …а если ходят странно, так это у них штаны так пошиты.

Наверное, Иван Лигуша, бывший бульдозерист, не впервые вступал в общую беседу таким манером. Несколько слов произнес, а голову не поднял.

Зато Гаргос дернулся, как ужаленный.

– Редкостные у нас люди и редкостные чудесные места, – повысил он голос. – Вон какая длинная улица, зато растянулась на несколько километров! За солью к соседу отправишься, так, считай, с ночевкой…

– …а если морды сельчан постоянно в копоти, так это потому, что дома свои они поджигают сами.

Подсказки Лигуши звучали сипло и вызывающе.

Широкоплечий Гаргос опять дернулся, но и на этот раз нашел в себе силы продолжить рассказ:

– И река у нас! Сами знаете, какая река! Плесы по девять верст, глубина до семи метров. Рыбу пугнешь, всплывает налим, таймень часто всплывает…

– …а если всплывет и парочка водолазов, так это потому, что рыбу мы динамитом глушим.

– Да в рыбе ли дело? – Гаргос густо побагровел, но все равно теперь он смотрел только на иезуя, самодовольно поглаживающего густо колосящиеся усы. – Культура у нас, большая культура, вот что радует. И клуб тебе, и богатая библиотека, и даже цирк приезжает! Там птицы, змеи, бегемот в клетке. Ну, этот бегемот, прямо смех! Челюсть отклячил, ждет. А народ у нас добродушный, чего только ни бросали! И яблоки, и огурцы, и помидоры, и свеклу…

– …а если и гранату бросили, – сипло прогудел Лигуша, – так это потому, что сами ее смастерили.

– Да вот сами! – вскинулся наконец Гаргос. – Умельцы у нас такие, что хоть мельницу поставят, хоть гранату соорудят! Сами помните, рванула так, что в твоем вонючем Парагвае все негры с деревьев попадали!

– Какие это в Парагвае негры? – насторожился усатый сахранец.

– Нацисты перекрашенные, – сипло подсказал Лигуша.

К Шурику неслышно приблизился официант:

– Что будем заказывать?

– Рыбий корм, – машинально ответил Шурик, разглядывая веселую витрину крошечного магазинчика, уютно устроившегося на краю площади. Весь в стекле, похожий на аквариум, магазинчик был украшен крупной, бросающейся в глаза вывеской: «РУССКАЯ РЫБА».

Официант понимающе улыбнулся:

– Не держим-с.

– А русская рыба?

– Хек? Треска? Лещик?

– Лещик, пожалуй. А пиво?

– Исключительно жигулевское.

– Вот его и несите. – Шурик опасливо понизил голос: – А этот там у вас в скверике… Ну, вроде как монумент… Это кто?

– А-а-а, в скверике, – расслабился официант. – Это у нас известная художественная скульптура. Так сказать, историческое изваяние на память для горожан. Константин Эдмундович, если не ошибаюсь.

– А по роду занятий?

– Первооткрыватель, наверное.

– Если первооткрыватель, почему от него пионер убегает?

– Тогда первопокоритель, – счастливо кивнул официант. – Тут у нас чего только не стояло-с. Но так получается, что ничто не стоит долго. То день ВДВ, то…

Инвалид Великой Отечественной войны с правом на получение личного автомобиля ищет спонсора, готового оплатить неизбежную взятку.

За соседним столиком снова загомонили.

– …вот тебе писали, что в Парагвае картошки нет. Врать не будешь, писали? – Гаргос опять обращался к усатому, и до Шурика наконец дошло, что зудав соленый, сахранец и иезуй есть тот самый человек, которого ненавидела Анечка Кошкина за то, что он получил в Парагвае наследство. – И я читал, нет там картошки. Одни индеанки. На ней пуговку расстегни, она уже вся голая…

Издалека томительно донеслось: «Барон…»

Уважаемый господин президент! А не обменяться ли вам в целях полной безопасности всех народов кнопками запуска ядерных ракет со всеми президентами государств, владеющих ядерным оружием?

Иван Лигуша молча повел огромным рыхлым плечом.

В словаре научных терминов сказано: «Плюрализм – это разновидность эксгибиционизма в сочетании с вуайеризмом, то есть непременное участие в половой близости трех и более партнеров». Как же следует тогда понимать выражение – плюрализм мнений?

– …а еще гуси, – убеждал наслажденца, сахранца сладкого совершенно распоясавшийся от многой выпивки Гаргос. – У нас тут всякий гусь – это гусь, а у тебя гусь – гусанос.

– Гус? – Усатый вдруг заговорил с парагвайским акцентом.

Беляматокий.

Редкостное слово, оценил Шурик.

Ни одна буква не повторяется. Жаль, неизвестно, что означает.

Впрочем, Иван Лигуша на такое богатое слово все равно не потянет. Это рвется кто-то другой, зовет родную душу через всю страну – беляматокий! Тоскливый зов. Долгий. Это не Барона искать.

Что-то изменилось в кафе.

Шурик оторвался от вырезок из газеты «Шанс».

В кафе стояла тишина. Приятели Гаргоса смотрели почему-то на Шурика.

– Чё, Иван? – волнуясь, спросил Гаргос. – Драка сегодня будет?

– А вы монетку бросьте. Решка – непременно к драке.

– А точнее? Он что, уйдет? Ты нам скажи. Вот встанет и уйдет, что ли?

Иван Лигуша задумался. Неслышно возник рядом официант, доверительно шепнул в ухо Шурику: «Вас междугородняя вызывает. Через администратора, но вы можете подняться в свой номер».

Шурик кивнул. Взгляды Гаргоса и компании ему не нравились.

Он забрал у официанта поднос с салатом и с пивом (его собственный заказ) и встал. Всей спиною чувствовал, что Лигуша почему-то угадал в нем… Но кого угадал? Что угадал?

С подносом в руках Шурик поднялся по лестнице.

Больше всего хотелось ему вернуться в кафе, запустить подносом в Гаргоса и выбить стул из-под великана Лигуши. Ладно, сказал он себе. Он хорошо знал свой характер. Однажды возле универмага «Россия» Шурик отбил у пьяных, совсем уже озверевших от пьяни юнцов некую девку, вопившую как милицейская сирена. Вырвавшись из потных и мерзких лап, девица дала деру, забыв позвонить в ближайшее отделение. Семь разочарованных морд, потные акселераты в джинсовом рванье, заглотившие каждый по паре бутылок портвейна, тяжело притопывая шнурованными кроссовками, пошли на Шурика. Козел! Украл удовольствие! Живая, голосистая девка, где она? На ходу вооружаясь кто палкой, кто ржавой железкой, акселераты молча шли на Шурика, круша по пути хрупкие стекла автомашин, приткнувшихся к коммерческим киоскам. Владельцы киосков трусливо прятались за металлическими ставнями, а Шурик боялся только одного: не сорваться, не искалечить юнцов.

Эти мысли, конечно, здорово ему мешали.

Из-за них он действовал не так быстро, как следовало.

Не то чтобы пропускал удары, нет, просто в последний момент за остекленелыми взглядами, за кривыми ухмылками, за визгливыми воплями, мало напоминающими человеческие голоса, он вдруг, как звезду из тьмы колодца, прозревал в несчастных акселератах им самим непонятное отчаяние, может, даже – самого себя из далекого детства…

А в другой раз на заплеванном центральном рынке два смуглых не наших гуся (правильнее, гусанос) в потертых кожаных куртках рассыпали по грязному снегу небогатый репчатый лук, принесенный на продажу какой-то местной старушкой. Старушка, крест-накрест перевязанная платком, моргала и плакала, беспомощно наблюдая, как эти смуглые гуси (гусанос) кривоного топтали сапогами ее небогатый лук. Шагах в пяти стоял местный милиционер в форме. Он старательно отворачивался.

Уложив зарвавшихся гусей (гусанос) на заплеванный снег, Шурик показал милиционеру удостоверение.

«Ладно, я их заберу», – лениво кивнул милиционер, не глядя на гусей (гусанос), втоптанных Шуриком в снег.

«А если они через час вернутся?»

«А тебе-то что? – усмехнулся милиционер. – Они свое получат».

И усмехнулся: «По закону».

«Видишь, – злобно прошипел один из гусей (гусанос) все еще лежа на грязном заплеванном снегу, но на глазах смелея. – Все должно быть по закону! Дошло? Убери руки!»

Услышав про закон, старушка заплакала.

Ледяной шип даже сейчас больно уколол Шурика.

Ну как решить все эти проблемы? «Так не должно быть, – сказал он как-то Роальду. – Я однажды не выдержу. Вот стоит передо мной наглый тип, ничто его не исправит, а я кулак поднять не имею права. Почему? Может, я вконец отупел?»

«Да нет, – грубо ответил Роальд. – Просто ты уже не трава».

В августе, год назад, Роальд, Сашка Скоков и Шурик участвовали в засаде, устроенной на банду Соловья – Кости-Пузы. Два месяца Скоков выслеживал поганого Соловья, днюя и ночуя в картофельной ботве на огороде подозрительного старика Пыжова, лишь за приличную плату разрешившего поселиться в его домике тихому незаметному квартиранту. Деревянные домики частного сектора с огородами, беспорядочно разбросанными по плоскому берегу полумертвой речушки, были, собственно, окраиной города. Соловья это устраивало. За ним тянулся длинный след.

Впервые в руки закона Соловей попал лет в пятнадцать.

Шел шестьдесят восьмой год. Из колонии Соловей вышел уже в семьдесят первом, вышел уже Костей-Пузой. Кличка и имя были выколоты на пальцах обеих рук, будто Соловей всем сразу бросал вызов: а вот он теперь какой! Костя-Пуза. А дуги пусть медведь гнет.

К сорока годам Соловей хорошо изучил «Кресты», Бутырку, Владимирскую пересыльную и массу других интересных мест. Убийство в Свердловске, разбой в казахских поселках…

В ночь засады в деревянном домишке, выходящем глухой стеной в огород вечно поддатого старика Пыжова, пировали Костя-Пуза, его двоюродный брат и мрачноватый тип, известный уголовному миру не менее чем по семи кликухам. Несмотря на пиршество, бандиты держались настороже. На голос милицейского капитана, предложившего бандитам сдаться, Костя-Пуза ответил выстрелами из обреза. Его поддержал двоюродный брат, пустив в ход газовый пистолет. Пользуясь шумом, Костя-Пуза через угольный люк в сарае выскользнул в огород и в темноте налетел прямо на Шурика.

Был момент, когда Шурик понял – не отобьется он от Соловья.

К счастью, подоспел Роальд. Обирая с себя обрывки потоптанной картофельной ботвы, Шурик присел на корточки. Его трясло. Роальд хмуро сказал: «Сашку ранили». И кивнул в сторону дома.

Сашка Скоков боком лежал на старом половике, брошенном под перила деревянного крылечка. Вышедшая луна ярко освещала запущенный двор и повязанных подельников Соловья. Рядом с ними стоял, нервно потирая длинные руки, хозяин дома – спившийся мужичонка в потасканной телогрейке. Без перерыва, сам себя не слыша, он повторял одно и то же: «Чего ж вы, а? Чего же вы, а?» Несло от всех от них перегаром, кислятиной, влажной землей, кто-то из милиционеров вызывал скорую, у всех были злые лица.

«Ты как?»

Скоков хмыкнул: «Да ладно…»

Удивление Скокова доконало Шурика.

Он даже курить не стал. Он просто вернулся в огород.

Костя-Пуза в наручниках лежал в истоптанной картофельной ботве и злобно скрипел зубами. «Ты, мент! – шипел он в сторону Роальда. – Я тебя поимею!» Роальд молча курил. Впрочем, увидев Шурика, он окурок смял и бросил в ботву, а Шурику сказал: «Мотай отсюда». Тогда благодушный милицейский капитан, спустившийся с крылечка и очень довольный тем, что ранен не его человек, заметил: «Чего ты его гонишь? Пусть набежит разок».

Шурик с маху пнул Соловья в живот.

Крысы! Паскуды! Черви! Ну почему так? Отчего так? Что позволяет крысам и паскудам, червям склизким плодиться так неутомимо? Шурик бил ногами хрипящего, катающегося в картофельной ботве Костю-Пузу, а милицейский капитан благодушно придерживал за плечи хмурого Роальда: «Да ладно, пусть еще набежит разок».

Крысы! Подонки! Плесень!

Ладно… Хватит воспоминаний…

Шурик ответил по телефону Роальду и с кружкой в руках вышел на балкон.

Смеркалось. Душно несло влажной травой, вялыми листьями. За кустами сирени Константин Эдмундович, первооткрыватель, а может, первопокоритель, упорно гнался за каменным пионером, держа в откинутой руке серп.

Из кафе доносилось:

«…пришел, значит, мужик в столовую…»

«…да сгорит она, сгорит… – сипло перебивал рассказчика Лигуша. – Уже на той неделе сгорит…»

Мне двенадцать. Через шесть лет отдамся миллионеру. Телефон в редакции.

Уходя от Шурика, Лерка сказала: ты работаешь на помойке, тебя убьют на помойке, тебя не могут не убить. Жена всегда права. Ты столько дерьма пересажал, сказала Лерка, что тебя уже не могут не убить. Чем больше дерьма вы сажаете в тюрьмы, тем больше его вываливается обратно.

Затренькал телефон.

Достал Роальд, никак не может угомониться.

Шурик вернулся в комнату и снова поднял трубку.

– Ты уже лег? Это я, твоя ласковая зверушка… Чувствуешь, какая я в твоих руках нежная и гибкая? Это всё потому, что в прежней жизни я была настоящей сладенькой кошкой…

– Да ну? – удивился Шурик. – Ты это точно знаешь?

– Конечно, котик… – простонала невидимая собеседница, опаляя Шурика огнем неземной страсти, и задышала тяжело, неровно, многообещающе: – М-м-м-м-м-м-м-м. Ты у меня обалденный… Я сразу решила: тебе отдамся… Куда ни гляну, везде ты… Глаза закрою, так и стоишь…

«Барон… Барон…» – донеслось с улицы.

Наверное, я схожу с ума, догадался Шурик.

Не надо было мне ехать в Т., я тут когда-то уже сходил с ума.

Шурик был уверен: звонила Анечка Кошкина. Правда, в автобусе ее голос звучал низко и злобно, а сейчас напоминал Эолову арфу, морской накат. М-м-м-м-м-м-м-м. Анечка умоляла: «Не набрасывайся на меня сразу… Подразни свою девочку…»

– Вы не ошиблись телефоном?

– Ой! А куда это я попала?

– А куда вы целились?

– Сорок семь три?

– Извините, ошибочка вышла.

– Я в суд подам на телефонную станцию!

– Да ну, мараться-то, – сказал Шурик. – Я все равно собирался вам позвонить.

– А предоплата? – сразу изменила тональность Кошкина. – Я без предоплаты не работаю. Я не шлюха. Я помогаю хорошим стеснительным мужчинам преодолеть их комплексы.

– А выбор?

– Какой выбор? – опешила Кошкина.

– Есть у вас разрешение на работу с хорошими стеснительными мужчинами? Судя по вашему молчанию, нет, правильно?

– Вы это к чему?

Шурик усмехнулся:

– А к тому, что у вас могут быть проблемы. Дошло?

Кошкина все еще сопротивлялась:

– Пока не очень.

– Впрямую указать?

– Уж будьте так добры.

– Разрешения у вас нет, сами понимаете. А я, например, могу вернуть вам хотя бы стоимость хрустального рога.

Анечка Кошкина ошеломленно выдохнула:

– Вы что? Неужели так? Вы правда от Кости?

– С этого и следовало начинать, – удовлетворенно заметил Шурик. То, что Анечка Кошкина назвала имя Соловья, ничуть его не удивило. – Хорошо бы теперь нам увидеться.

– Только не сегодня.

– Почему не сегодня?

– Ну, вы же видите, я на дежурстве.

Шурик не стал спрашивать, где это она дежурит.

– Завтра в два, – сказал он, опасаясь, что Кошкина раздумает. – Около «Русской рыбы».

Две неразлучных подруги желают создать семью нового типа – две жены и один муж. Ищем счастливца.

Шурик допил пиво и снова выдвинулся на балкон.

Снизу тревожно доносилось пьяное сипение бывшего бульдозериста: «Да ему скоро полморды снесут! Одним махом!» Неясно, кого Лигуша имел в виду, но звучало тревожно. «Много ты знаешь!» – возражал Горгос. «Точно, полморды! Одним выстрелом!» – «А мне наплевать! – без всякого акцента кричал парагваец. – Мне вообще наплевать, я в Асунсьон еду!»

Вдруг налетел ветерок, зашуршала листва.

Потом, сверкнув сквозь тьму, грохнул внизу выстрел.

«Соловей, черт возьми!» – дошло до Шурика. Не задумываясь, он махнул с балкона в высокую клумбу, заученно перевернулся через плечо и вскочил на ноги. Прямо перед ним возник человек с обрезом. Победно вскинув руки, он вопил: «Полморды! Одним выстрелом!»

Коротким ударом Шурик уложил убийцу на землю.

«Не помог Лигуше… Не помог дураку… – клял он себя. – Оставил дурака без защиты…» Обрез полетел в кусты и самопроизвольно пальнул из второго ствола. Было слышно, как в кафе бьется посуда, шумно падают на пол люди.

– За что ты его? – Шурик заломил руку убийцы.

– За дело! Исключительно за дело! – Убийца был в эйфории. От него густо несло спиртным. – Полморды! Одним выстрелом!

– Но за что? За что ты его?

– А тебе за что нужно?

– Как это мне?

– Ну не мне же. Я тебя спрашиваю.

– Подожди, не дергайся! – приказал Шурик. – Ты арестован по подозрению в убийстве. Смотри, – полез он в карман за удостоверением.

– Это ты будешь смотреть мои бумажки, – обрадовался убийца. – На твои бумажки мне наплевать. Это не я, это ты будешь изучать мои бумажки!

Поддав придурку ногой, Шурик выпрямился. Тощий официант в кафе деловито собирал битую посуду. «То день ВДВ, то ночь Пограничника… А то бандиты придут, сладких ликеров требуют…»

– А ведь точно полморды! – сгрудились на террасе мужики. – Прав Иван!

Все почему-то смотрели в сторону зарослей. И Шурик туда посмотрел. В уютном свете фонарей пригибался на бегу Константин Эдмундович. С серпом в откинутой руке, с полуснесенным картечью лицом…

– За что его так?

– А за дело! За дело!

Мнимый убийца был в восторге от содеянного и попытался шагнуть в кафе прямо через ограждение.

«Закрыто!» – остановил его официант.

«Так полморды же!»

«Вот и топай теперь домой».

– Как это домой? – удивился Шурик. – Он же арестован.

– Арестован? Ну надо же! – в свою очередь удивился официант. – А куда, интересно, ты поведешь этого придурка? Его никто не примет. Это же Дерюков. Он псих. От него даже дурдом отказывется.

Глава IV. «Я лечу сильными средствами…»

Москва. 2 октября 1641 года

Сенька Епишев, дьяк Аптекарского приказа, с большим недовольством смотрел на бородатого помяса, выставившего на стол тяжелую тускло поблескивающую шкатулку. Не след приносить в Аптекарский приказ вещи, не связанные с прямыми делами. В Аптекарский несут сборы лекарственных трав и цветов – это важное государево дело. Если ты истинный помяс, если ты истинный собиратель трав, сберегатель жизни, собирай травы да коренья, очищай их, перебирай тщательно, чтоб земля не попала в сбор, суши собранное на ветру или в печи на самом лехком духу, чтобы травы да коренья от жару не зарумянились. И в Аптекарский приказ, само собой, сделанный сбор неси не в какой-то железной шкатулке, невесть где выкованной, а в легком лубяном коробе.

Все же точил дьяка бес любопытства. Не стой помяс Фимка Устинов напротив, пуча на дьяка бессмысленно голубые глаза, суетливый палец Сеньки Епишева давно бы лег на алую бросающуюся в глаза вмятину на темной, как бы неведомым огнем опаленной крышке. Непонятно, как шкатулка открывается… И вообще… Где это в тундре, в сендухе дикой, в халарче необитаемой отыскал помяс такую вещицу?

Земли у нас немеряны, горделиво подумал дьяк. Идешь на север, идешь на восток, версты да версты. Ни он, умный дьяк, ни глупый помяс Устинов, ни многие другие промышленники, даже сам царь-государь и великий князь всея Руси Михаил Фёдорович не знают, по каким берегам и рекам проходят восточные да северные границы державы. Идешь, слева речка выпадет, справа серебряная жила откроется, хоть руби ее топором. На камне орел сидит, прикрылся, как серой шалью, крылом, голову из стороны в сторону поворачивает, робкая самоядь спешит в снегах на олешках, рухлядь мяхкую, дорогую спешат доставить в казну…

Откуда в тундре такая шкатулка?

Где самояди взять медь? Или то золото?

Нет, дурак, дурак Фимка Устинов! Выставился выпученными немигающими глазами, пришептывает виновато: вот-де искал везде, всякие травы искал. И траву колун, к примеру, цвет на ней бел. Горьковата трава колун, растет при водах, но не на каждом озере. А он искал. И корень искал – просвирку. Тоже растет при воде от земли в четверть, а ягода на корне том чуть меньшая, чем курье яйцо, видом зелена, на вкус малина…

Дьяк с укором слушал пришепетыванья помяса.

Безумен Фимка, думал. В долгом одиночестве человек всегда как бы сламливается, становится открытым для самых слабых бесов. Вот бесы и настигли Фимку Устинова, подсунули ему шкатулку. Он в гиблых местах всякой скаредной пищей питался, много непонятного видел, – без греха такую шкатулку, тяжести необычной, из пустынных землиц не вынесешь. Сибирь, известно. Там карлы живут в локоть величиной, не каждый такой осмелится один на один на гуся с ножом выйти, там на деревьях раздвоенные люди живут, их пугни, они с испугу раздваиваются и падают в воду…

Палец дьяка сам собой лег на алое пятно.

Вот истерлось, видно, за какое-то долгое время.

Помяс говорит, что вдруг ссыпался перед ним крутой берег. Древний, рыхлый. Подмыло, значит, его водой. А в глине, какая на землю ссыпалась, металлическая шкатулка открылась. Удивился помяс, никогда ничего такого не видел в сендухе, потом задумался: государево, видно, дело, нельзя такую вещь оставлять дикующим! И даже вскрыть не решился – законопослушен, богобоязнен, так и нес на плечах по тундре.

Глупый помяс! Совсем одичал в сендухе.

Палец дьяка наконец лег на алый кружок.

Он, государев дьяк, только глянет, не потерялось ли что из шкатулки.

Только и всего. Глянет и сразу передаст все наверх. Он понимает, дело, похоже, впрямь государево. Потому и нажал пальцем алое пятно.

Изумился. Будто металлическая струна, напрягшись, лопнула.

Долгий звон вошел в стены приказа – легкий, ясный, будто птичкины голоса славу Господу пропели, а сама шкатулка, обретение дьявольское, морок, наваждение, начала стекленеть, подрагивать, будто постный прозрачный студень, и сама собой растаяла в воздухе.

– Свят! Свят!

Крикнул на помяса:

– Людей тут пугаешь!

Фимка Устинов тоже честно пучил испуганные наглые глаза, левой рукой растерянно держался за бороду. Не было у него сил возразить дьяку. Сам шептал: «Свят! Свят!» И дышал густо.

14 июля 1993 года

Лучше всего праздничный вечер запомнится вашим гостям, если вы отравите их копчеными курами, купленными в магазине «Алау-2», ул. Горького, 19.

Шурик раздраженно проглотил слюну.

Совсем собравшись позавтракать, он не нашел в кармане бумажник.

Скорее всего, выронил вчера, когда прыгал с балкона вниз. Ладно. Пускай. Вот еще одна возможность проверить талант Лигуши. А еще Анечка. Вот какая хитрая у нас Анечка. Работник библиотеки, можно сказать, работник культуры, а подрабатывает телефонным сексом. Да еще безумец Дерюков, стрелявший в Константина Эдмундовича…

Как выяснилось в отделении, куда Шурик доставил человека с обрезом, Дерюков действительно совсем недавно вышел из психлечебницы, закрытой по финансовым обстоятельствам. Печальным, разумеется. А Дерюков еще с детства жил светлой мечтой: победить всех каменных гостей, заполонивших его страну и его город. Первооткрыватели, первопокорители, герои, спортсмены, балерины, землекопы, просто неизвестные мужчины в орденах, в мускулах, в шляпах, – все они стояли у Дерюкова поперек горла. «Куда ни сунься, – кричал в отделении Дерюков, – везде каменные гости. Растут, как грибы после дождя. На детские садики денег у нас нету, – кричал безумец, – даже психушку для нормальных людей закрыли, а как соорудить монумент, так есть миллионы! Да еще Максимки!»

«Вы что, и с беженцами ведете войну?» – поинтересовался Шурик.

«Пока нет, – вызывающе ответил Дерюков, шумно сморкаясь в огромный клетчатый платок. – Пока только готовлюсь. Не хватает сил на два фронта. Мне бы сперва с каменными гостями покончить!»

Милиционеры, присутствовавшие на допросе, захихикали.

«А мне, между прочим, показалось, – заметил Шурик, – что ты, Дерюков, целился в Ивана Лигушу».

Показаться ему такое не могло, ибо вмешался он в происходящее уже после выстрела, но на всякий случай спросил, и псих, к сожалению, несказанно удивился:

«Как так? Зачем мне стрелять в Ивана?»

Короче, пустое дело. Отпустили психа Дерюкова.

Обрез, правда, оказался меченым. Именно из него в апреле стреляли в Лигушу. Небезызвестный Костя-Пуза стрелял. Неважно, из светлой ревности, как считала Анечка Кошкина, или из темных хулиганских побуждений, как считал следователь. Шурик, кстати, со следователем познакомился. Неторопливый кудрявый человек спокойно пил чай в отделении. «Вы-то как думаете? – простодушно спросил следователь у Шурика. – Из каких побуждений пальнул Соловей в Лигушу?»

«Из общечеловеческих», – ответил Шурик.

Его злила история с Дерюковым. Он с тоской вспоминал об отпуске.

«Вы мне лучше скажите, почему Соловей, выбрасывая обрез, не вынул из него патроны?»

Господин президент! Софию Ротару как делить будем?

Перерыв карманы, Шурик набрал мелочишки на кофе.

Официант, не вчерашний, свежевымытый, благоухающий одеколоном, понимающе сощурился:

– Без полного завтрака?

– А это что такое?

– Холодная курица, салат, овощи, немного местных фруктов, сыр, печенье, кофе со сливками.

– Это полный?

– Совершенно верно-с.

– А неполный?

– Опять же, местные фрукты.

И предложил:

– Может, чаю хотите?

Вся страна говорит о приватизации. Я тоже за, но с жестким контролем, а то вот отнес сапожнику-частнику старые туфли в починку, а он мало что тысячу за подошвы с меня содрал, так еще запил на радостях. Теперь пришел в себя, говорит: ни туфлей нет у него, ни денег. Ну, не скотина разве? Я на всякий случай подпалил ему будку, чтобы наперед знал: в приватизации главное – честь и достоинство, а остальное мы в гробу видели при всех вождях и режимах!

Крик души. Не мог написать такое Лигуша!

Шурик припомнил огромную рыхлую фигуру бульдозериста, опухшее сырое лицо, пегий ежик над низким лбом. Будку подпалить Лигуша, наверное, мог, но сочинить такое послание…

Всем джентльменам, помнящим ласковую путану Алису, гостиница «Сибирь», верхние номера: срочно нужна финансовая помощь в СКВ. Срок отдачи – полгода. Вы меня знаете!

Шурик не выспался.

Его раздражал официант, устроившийся за столиком у стены.

Перед официантом стоял завтрак. Тоже, видимо, не полный, но и не простой.

Кроме пухлой горячей булочки, официант глодал куриную ножку, на тарелочке перед ним лежали крупно нарубленные помидоры. Может, это и есть местные фрукты? Кто знает? Шурика раздражал утерянный бумажник. Его раздражала Анечка Кошкина. Еще больше раздражала эта нелепая история с психом. «Пятнадцатого меня убьют». Как Роальд купился на просьбу Лигуши?

Мужчина, пятьдесят пять, крепко сложен, продаюсь бесплатно. Необходимые условия: сон – шесть часов в сутки, личное время – три часа, плотный обед, вкусный ужин, пачка сигарет «Астра» – каждое утро.

Шурик даже не усмехнулся.

Первого августа моей родной тетке исполнится сорок лет. От зверств и безысходности коммунального быта тетка больше не хочет жить. Люди! Вас прошу! Доброе слово спасает. Позвоните тетке по телефону. Скажите хорошему человеку несколько одобряющих слов!

Шурик все знал о коммунальном быте.

Это еще легко сказано – зверство и безысходность.

Именно в коммунальных квартирах чаще всего произрастают самые диковинные извращения и уродства, возникают самые диковинные представления о мире, растут на страх людям Кости-Пузы и Дерюковы. Именно в таких квартирах среди безысходных банок с солеными огурцами валяется то граната Ф-1 в рубчатой оболочке, то скромный томик философа Платона. Странно, подумал Шурик, почему жителей коммуналок не хоронят в братских могилах?

Отвечу всем Ивановым Иванам Иванычам, родными отцами которых были тоже Ивановы Иваны Иванычи. Тем, у кого и деды были Иванами Иванычами, обещаю дополнительную содержательную переписку. Иванов Иван Иванович.

Я не могу этого читать!

Шурик отложил вырезки.

Мы обуем всю страну.

Да уж. Обували. Не раз.

«Барон… Барон…» – донеслось издали.

Что, собственно, произошло? – подумал Шурик, пытаясь понять свое настроение. Встречусь сегодня с Анечкой Кошкиной, поговорю с Лёней Врачом, проверю таинственные способности Лигуши, а завтра – пятнадцатое. Убьют Лигушу или нет, с шестнадцатого я в отпуске. Значит, со всем нужно управиться сегодня. Допивая кофе, он всматривался в дымку березовых и сиреневых веток, в прозрачный утренний свет, чуть подрагивающий над первооткрывателем, которому кто-то сочувственно натянул на разбитую голову целлофановый пакет.

В сущности, в Т. ничего не изменилось.

Отсутствуй Шурик хоть сто лет, сменись хоть десять режимов, что тут может измениться? Грелку можно делать круглой, квадратной, прямоугольной, ромбической, украшать аппликациями и вологодскими кружевами, какая разница? – все равно она останется грелкой.

В одном и том же месте, в старом парке на седьмой улице, с самого начала перестройки белая собачка в вязаном ошейнике ждет бросившего ее хозяина.

Шурик поднялся.

Сразу за площадью начинался пустырь.

Когда-то на пустыре начали возводить современную гостиницу, подняли девять этажей, даже застеклили окна, но на этом все закончилось. Стекла повыбили, рамы выставили и унесли, забор, окружавший стройку, повалили и тоже украли, а под капитальными кирпичными стенами, в мутных зарослях лебеды прочно обосновались Максимки из солнечного Таджикистана.

Заграничный кишлак. Совсем как в старом кино.

Картонные коробки, деревянные ящики, жесть, фанера.

Иногда в кишлак забредали местные алкаши. Их никто не гнал. Туризм – тоже статья дохода. Даже с бомжа можно что-то взять. Жизнь после жизни. Оглядываясь на призрачные картонные хижины, Шурик неторопливо пересек пустырь и свернул на Зеленую.

Эта улица всегда была зеленой.

Десять лет назад в канаве под трансформаторной будкой так же цвела ряска.

И дом номер восемнадцать так же чернел в глубине довольно обширного, но запущенного двора. Сейчас на скамеечке под открытым окном уныло сидел человек в тапочках, в простых вельветовых брюках, в потертой байковой рубашке. На круглой голове плоско сидела кепка с большим козырьком. Из-под козырька недоброжелательно глянули на Шурика выцветшие, будто застиранные, глаза:

– Живая очередь…

Шурик глянул вправо, потом влево.

Кроме них двоих, во дворе никого не было.

Он уже смирно пристроился на скамеечке (зачем спорить, человеку, кажется, правда не по себе), когда в распахнутое настежь окно стремительно выглянул губастый тип, похожий на Буратино. «С каких это пор мы все сентябрим да октябрим… – заорал он в полный голос, тыкая в Шурика пальцем, – …закутавшись в фуфайки и в рогожи? Ты ведь от Роальда?

– Ага. Я – Шурик.

– Тогда заходи!

– А живая очередь? – возмутился человек в тапочках.

– Тебе ждать полезно, – крикнул Лёня Врач. – А ты, Шурик, заходи.

Больше не оглядываясь, Шурик миновал темные сени и сразу оказался в теплой просторной комнате, занимающей едва ли не половину дома. Беленые известкой стены, массивные книжные шкафы. Пахло лаком и книжной пылью. Еще канифолью пахло и розами. Иностранных языков Шурик не знал, но написание фамилий на корешках было на удивление четким. Крамер… Кольдевей… Шлиман… Бикерман… Лейард… Берг… Жиров… Винклер… Картер… Чайлд… Ничего эти имена Шурику не говорили. Может, медики, подумал. Или психи. Один из простенков занимали высокие напольные часы в шикарном деревянном резном футляре, в другом простенке висел черно-белый портрет химика Менделеева. Правда, ручаться за это Шурик бы не стал. В последний раз Менделеева он видел в начальной школе.

– Расслабься! – крикнул Врач.

Письменный стол Врача был громаден.

Книги, бумаги, ручки. Непогашенная сигарета в пепельнице.

– Зачем тебе столько книг?

– А атмосфера? Ты что! Как без книг? Ты же к профессионалу пришел! Что мне, хомуты вешать на стену? – Врач вскинул длинные руки. – Сам подумай. Что облагораживает человека?

И сам ответил: «Книги!»

Шурик пожал плечами:

– У меня бумажник пропал.

– С бумажником это к Лигуше! – Темные зрачки Лёни Врача сузились, волосы встали дыбом, толстые губы еще сильнее распухли, с них срывались странные, никак не истолковываемые Шуриком слова: – «Хлюстра упала старому графу на лысину, когда собирался завещание одной кокотке Ниню написать! Он так испугался, что вовсе не пискнул…» – Быстро наклоняя голову, как это делают куры, поглядывая на Шурика то левым, то правым глазом, Лёня Врач изумленно моргнул. – Смелей! Смелей! – воскликнул он. – Чего ты такой зажатый? Расслабься. Не стыдись глупостей, они твои!

И быстро спросил:

– Как плечо?

– Откуда вы про плечо знаете?

– Давай на ты. Отбрось условности. Я все знаю.

Врач высунулся в окно и махнул рукой. Через минуту «живая очередь» в полном составе (в количестве одного человека) вошла в кабинет Врача и уважительно сдернула перед Врачом кепку. При этом «живая очередь» смущенно сопела, опускала глаза, пыталась сбить с вельветовых штанов воображаемую пыль.

– Имя!

– Печатнов.

– Знаю! – отрезал Врач.

– Хорошо у вас… Мебель ранешняя… – Печатнов с уважением провел коротким пальцем по закругленным углам ближайшего книжного шкафа.

– Даже более ранешняя, чем ты думаешь, – подтвердил Врач.

И вдруг крикнул:

– Сильно хочешь убить Ивана Лигушу?

Печатнов вздрогнул:

– Так чего ж… Я и не скрываю…

Врач обрадовался:

– Со мной вранье не проходит.

Печатнов обреченно кивнул.

Тогда Врач обернулся к Шурику:

– Видишь? Вот душа живая, простая, жаждущая, открытая. Не скована никакими мертвящими предрассудками! Убить так убить, дело маленькое.

И успокоил Шурика:

– Кофейник на плитке. Сахар на подоконнике.

И снова крикнул:

– Печатнов, пьешь по утрам кофе?

«Живая очередь» неопределенно повела плечами.

– Ладно, не ври. И ничего не придумывай. По глазам вижу, утром ты водку пьешь. Я помню, видел тебя в кафе. Тебя Лигуша метелил. Ты из электровозного депо, верно? Это тебя весной менты повязали за шум в ресторации «Арион»? Чего с таким рылом попер в ресторацию?

– Лигушу хотел убить.

– А чего же не убил? – укорил Врач. – Чего остановился на полпути? Смотришь, сейчас бы тут не болтался.

Заломив руки, процитировал с чувством:

– «Эти милые окровавленные рожи на фотографиях!»

И, упершись кулаками в стол, снова укорил:

– Принял решение, никогда не останавливайся.

Что он несет такое? – удивился Шурик. У слесаря и без того пробки сгорели.

– Себе-то можешь объяснить, чего тогда не убил Лигушу? – Врач прямо кипел от возмущения. – На слизняка ты вроде не похож, и руки крепкие! Какого черта остановился?

И вдруг заподозрил:

– Может, последствий не просчитал?

Он быстро и страшно наклонился к онемевшему Печатнову:

– Просчитал последствия?

Неясно, что из сказанного дошло до сумеречного сознания слесаря Печатнова, но он выкрикнул:

– Я же еще не остановился…

– За это хвалю. Это ты хорошо настроен! – обрадовался Врач. – Учти, Печатнов, я человек прямой, плохому не научу, но и сочувствовать не стану. Таких, как ты, у нас сотни тысяч. Взялся убить Лигушу, убей! Без никаких! Сейчас и здесь! Чтобы идти в тюрьму с приятными воспоминаниями.

– Да я Ивана все равно зарежу, – вдруг прорвало слесаря. – Не могу не зарезать. Он сядет, гусак, в кафешке напротив меня и одно твердит: «Ой, пожара боись, Печатнов, пожара». Твердит, дескать, домик у меня деревянный, сухой, займется сразу. А займется домик – город сгорит. Я лучше убью Лигушу, чем каждый день ждать пожара! Я спать перестал, душа истомилась.

Они тут все с ума поспрыгивали, решил Шурик, снимая с плитки кофейник.

– Ну наконец-то! – возликовал Врач. – Поздравляю тебя, Печатнов. Непременно шлепни Лигушу! Восстанови справедливость! Что может быть лучше для истомленного человека?

И вонзил в Печатнова буравящий взгляд:

– А способ?

– Какой способ? – ужаснулся Печатнов.

– Как это какой? – заорал Врач, притоптывая ногами. – Честно отвечай. Топор? Наезд машины? Выстрел из обреза? Удар ножа? Что именно? Учти, Печатнов, эстетика в этом деле немаловажна. Не станешь же ты, в самом деле, в уютном кафе при детях размахивать окровавленным топором?

Шурик оторопел. Чашку с горячим кофе он поставил перед Врачом, тайно надеясь, что тот ее нечаянно опрокинет, а значит, опомнится. Но Врач жадно хлебнул и без промаха поставил чашку обратно.

– Не бойся своих желаний, Печатнов! – рычал он, не спуская глаз с загипнотизированного слесаря. – Хочешь убить – убей. Не делай из своих желаний проблемы. Никаких рефлексий, ты – свободное существо! Сам факт твоего появления на свет дает тебе право на обман, на насилие, на измену, на многоженство, на все, что хочешь. Родился – живи. Смысл жизни – экспансия! Единственное, о чем ты должен всегда помнить, – последствия! Сразу должен забить в свои небольшие мозги: машешь топором пять минут, отсиживаешь содеянное – годами.

И наклонился к слесарю:

– Ты уже сидел?

– Еще нет. – Печатнов даже вскочил со стула.

– Тогда читай специальную литературу. Я укажу тебе, какая литература лучше готовит человека к отсидке. Достоевского не читай. Достоевский расслабляет. Ты, наверное, слышал, что наши тюрьмы самые плохие в мире? Ну, так это неправда, забудь! В Нигерии тюрьмы хуже. Правда, в Нигерию тебя вряд ли отправят.

– Так я это… Я еще думаю… – бормотал Печатнов. – Зачем так сразу в Нигерию?..

– А как иначе? – со значением произнес Врач. Даже Шурика от его слов пробрало морозом. – Если уж падаешь, Печатнов, так падай осмысленно.

Он протянул руку и, не глядя, принял от Шурика чашку.

– Выпей кофе, Печатнов. У меня вкусный кофе. В тюрьме такого не будет. В тюрьме вообще никакого кофе не будет. Ну, разве морковный. Ты же к авторитетам не относишься, правда? Значит, у тебя и морковный отберут. А этот кофе, Печатнов, называется «Пеле», в честь знаменитого футболиста, он многих знаменитостей опозорил на поле. В тюрьме тебе всякое вспоминать придется. Вечера в тюрьме долгие, особенно зимой. Грязь, холод, клопы с ноготь. Ты что любишь больше всего? Детей и баранину? Хороший выбор. В тюрьме у тебя не будет ни того, ни другого. Дочь, говоришь, в третьем классе, а сын во втором? Считай, им повезло. Лучший возраст для острого восприятия негативных явлений. В таком возрасте все воспринимается очень живо. Отец-убийца! Им будет что рассказать соседям по двору! Зарубить топором такое большое существо, как Лигуша!

Врач перегнулся через стол и потрепал потрясенного слесаря по плечу.

– Ты правильно сделал, что пришел ко мне. Я умею раскрепощать. Я сниму твои комплексы. Ты выйдешь от меня другим человеком. А из тюрьмы выйдешь вообще другим! Вот несколько дней назад… – Врач указал на кресло, поставленное у окна, – на этом месте сидела женщина, влюбленная в чужого мужа. Банально, как мир, правда? Я сразу ей выложил: ничего не скрывай, говори как на духу. И она ничего не скрыла. Я ей сказал: ну да, большая любовь! Но тебя ведь мучает не любовь, а привходящие обстоятельства. Тебя мучает то, что любимый тобою самец полностью несвободен. Ах, тебе трудно говорить об этом! Ах, ты женщина скромная! Ах, у тебя семья, ты сама скована цепями долга, тебе больно, что самец, которого ты так безумно хочешь, полностью несвободен. Но ты ведь уже спишь с ним! Нет? Правда нет? У вас с ним просто красивые романтические отношения? То есть спишь с ним каким-то особенно извращенным образом? Ну так не тяни. Самый приемлемый вариант – отобрать желанного самца силой, подарить любимому свободу. Ах, этот твой самец волнуется! Он даже трепещет! Он не хочет причинять боль своей прежней самке! Ну, тогда убери ее! Полистай газеты, найдешь множество объявлений типа: «Выполню всё. По договоренности». Такие дела недорого стоят, да и поторговаться можно. Ах, у тебя нет нужной суммы! Не смеши. Это же ерунда! Укради в общественной кассе. Ты ведь имеешь доступ к общественной кассе? Вот видишь, как удачно все у тебя складывается. Что там, кстати, у твоего любимого? Что он готов принести в клювике? Ах, двухкомнатная хрущевка без телефона, первый этаж… Хорошая добавка к твоей однокомнатной без телефона на девятом… А еще у любимого двое сыновей-двоечников. Это совсем неплохо. Можешь ему никого не рожать, двоечников сейчас у любого самца навалом. Видишь, какой удачный расклад! Ты обворовываешь общественную кассу, заказываешь убийство прежней самки, и вот у тебя в собственности любимый самец с хрущевкой без телефона и двумя придурками-детенышами!

– И что в-в-выбрала самка? – заикаясь, спросил Печатнов.

Врач строго нахмурился: «Точно не пепси-колу!»

Требуются сторожа и дворники. Русскоязычным не звонить.

– «Он так испугался, что вовсе не пискнул», – удовлетворенно повторил Врач, проводив взглядом слесаря, чуть ли не бегом ринувшегося на улицу, над которой чернильными нездоровыми кляксами набухало предгрозовое небо.

– Опасные вы людям советы даете.

– Зато действенные!

Врач с наслаждением допил кофе:

– Я разбудил в слесаре Печатнове сомнения. Теперь ему не удастся заснуть спокойно. Он получил трезвое, пусть и элементарное, представление о свободе выбора. Осознание дихотомии бытия всегда на пользу. Обычно такие люди, как слесарь Печатнов, живут без особых сомнений, потому так легко хватаются за топор. Слишком многих, скажу тебе, пришибло именно при последнем всеобщем падении нравственности. Я за жестокое отношение к дуракам.

Он с наслаждением откинулся на спинку кресла.

«Юненький сырок… Сырная баба в кружевах… Красные и голубые юйца… Что вам полюбится, то и глотайте!»

– Опасные, опасные советы.

– Это точно. Я жаб не люблю!

И никак не определяя сказанного, воскликнул:

– Что делает человека личностью?

Шурик открыл рот, но Врач протестующе вскинул руки:

– Молчи! Не хочу слушать!

И снова вскинул руки:

– Тебе повезло. Ты попал к настоящему мастеру. Как мастер, я работаю только с живыми душами. Кости и мышцы, это не для меня. Для меня только то, о чем человек говорить не любит, что он тщательно прячет в подсознании, чего стесняется до дурноты, в чем не признается ни на каком допросе.

– О чем это ты? – незаметно перешел на ты Шурик.

– Исключительно об индивидуальном уродстве. – Врач так и впился глазами в Шурика. – Тебя это, может, и обошло, но что-то же мучает… не спорь, мучает… по глазам вижу… Ну так откройся! – снова заорал он. – Я высвобождаю скованные начала, выкапываю таланты, бездарно зарытые в землю, возвращаю людям то, что они сами у себя отняли. Никаких сантиментов!

Врач сладострастно закатил влажно сверкнувшие глаза, тонкие ноздри вздрагивали.

– Пять лет назад, когда я только начинал, явилась ко мне занюханная коротышка с глупыми овечкиными глазами. Она была убеждена: ее все ненавидят. Все умные и красивые, а она толстая, глупая, у нее короткие ноги. Вот-вот, сказал я. В точку! Это хорошо, что ты правильно осознаешь положение вещей! И толстая, и глупая, и ноги как тумбочки. От моих слов коротышка зарыдала. Она была убеждена: ее травят родители, учителя, соклассники, над ней издеваются прохожие. И правильно делают, сказал я, что взять с такой занюханной дуры? Наверное, сладкие книжки читаешь про любовь к ближним другого пола? Ну, говори, чем набита твоя кудрявая овечкина голова? Небось, чем-то таким про даму с собачкой? Коротышка взглянула на меня зареванными глазами и вдруг выдала: «Это вы про метелку с хундиком?». Вот тут я и прозрел. Вот тут я и понял, как надо говорить с закомплексованными существами! – Врач торжествующе вскинул над собой руки. – И я сказал этой дуре: прощайся! С собой прощайся! Какая ты сейчас, такой ты уже никогда не будешь! Можешь подойти к зеркалу. Видишь? Ты точно круглая дура, тупая толстуха, у тебя овечкина голова, а ноги сама знаешь. Но я дам тебе шанс. «Только один?» – спросила овечка. Наверное, не хотела долго мучиться. «Только один, – подтвердил я, – но для такой дуры это уже немало». Для начала, сказал я, соврати классного руководителя. Чтобы он и пискнуть на тебя больше не смел. Ах, тебе только пятнадцать? Ну так это же прекрасно. На пятнадцать лет все клюют. Переспи со своим классным руководителем, разврати директора школы, сведи с ума всех соклассников, пусть поймут, что только с такой дурой можно чувствовать себя гением. Пусть ощутят вкус свободы, ни в чем никому не отказывай. Всех держи на коротеньком поводке. Пусть самцы вокруг тебя придут в возбуждение, пусть они трубят, как мамонты в период течки, пусть испытывают смертную тягу к тебе. Только к тебе! Выбрось из сердца сочувствие. Кто тебе сочувствовал? Закрой глаза на слезы подруг, на страдание родителей, они свое уже откусали. Используй то немногое, чем тебя наделила природа, но используй стопроцентно!

Черные глаза Врача испускали молнии.

– Так вот. Эта овечка, эта толстуха с короткими ножками, она единственная из всего класса попала после окончания школы в пединститут, все остальные рассеялись по техникумам, а подружки неудачно повыскакивали замуж, потому что боялись, что страстная кудрявая дура их обскачет. А через год… – Врач ласково погладил рукой обшивку кресла. – Уже через год… да, это кресло много чего помнит… его так просто не расшатаешь… уже через год эта сладкая овечка сидела напротив меня… вот тут… осознавшая наконец, что это она – центр мира… И в ней был шарм, и в ней было столько шарма и убежденности, что я приказал ей: а теперь повтори все то же самое, только на новом уровне. Незачем коптить провинциальные пединститутские потолки, твое место в университете! И она повторила. И перешла в МГУ…

– …и закончила проституцией, – догадался Шурик.

– А вот и нет. Перевелась в Сорбонну. Я лечу сильными средствами.

Раскурив длинную сигарету, Врач расслабленно опустился в мягкое кресло:

– Я лечу сильными средствами. Если ко мне приходит человек с головной болью, я сразу говорю: абзац тебе, мужичок! Поздравляю. Это рак. После таких слов головную боль как рукой снимает. Если приходит неудачник с утверждениями, что, кроме паршивой общаги, дырявых носков и отсутствия каких бы то ни было перспектив, ему впереди уже ничего не светит, я говорю: ты прав. Ты совершенно прав! Только зачем тебе дырявые носки и паршивая общага? Есть масса удачных способов покончить с жизнью. Самоубийство раз и навсегда снимает все стрессы. А если тебе и этого мало, плюнь на все и ограбь торговый центр. А если тебе даже этого мало, садись и напиши грязную книгу. Вылей всю скопившуюся в тебе грязь на окружающих. Это здорово обескураживает, ты станешь знаменитым. Только побольше грязи. Тут главное, вывалить все. Чем сильней и несправедливей ты будешь поносить общество, тем торжественнее будут кричать о тебе. Исключительно волевые решения – вот что вводит нас в другой круг. Только не надо жалеть усилий. Плохих вариантов не существует. Если ты амеба – ускорь процесс деления, делись бесстыдно и дерзко. Если ты заяц – прыгай прямо на волка, пусть сволочь поймет, что такое настоящий страх. А если ты неудачник – плюнь на все! Какое тебе дело до проблем мира, если ты неудачник?

Шурик ошеломленно молчал.

Врач самодовольно откинулся на спинку кресла.

В половинчатых шляпах

совсем отемневшие Горгона с Гаргосом

смутно вращая инфернальным умом

и волоча чугунное ядро прикованное к ноге

идут на базар чтобы купить там дело в шляпе

для позументной маменьки Мормо!

Их повстречал ме-фи-ти-чес-кий мясник Чекундра

и жена его Овдотья огантированные ручки

предлагая откушать голышей

– «Дарвалдайтесь! – самодовольно вещал Врач. – С чесночком! Вонзите точеный зубляк в горыню мишучлу, берите кузовом! Закусывайте зеленой пяточкой морского водоглаза!»

– Неужели у каждого есть выбор?

– Конечно.

– И у Анечки Кошкиной?

Врач удовлетворенно хмыкнул:

– Ты быстро усваиваешь даже очень сложные вещи. Как раз у Анечки Кошкиной выбор – на зависть! «Вертлявая, как шестикрылый воробей, голос нежней, чем голубиный пух под мышкою».

– А у Лигуши?

– О, Иван! Куда без Ивана?

Врач вдруг опять необыкновенно оживился.

– Вот феномен, достойный глубокого изучения. Иван точно не покончит жизнь самоубийством. Просто не дотянет до этого. Он рожден для того, чтобы его убивали.

– Откуда ты знаешь? Как можно такое знать?

– Любой человек, – самодовольно объяснил Врач, – как правило, на что-то годится. А Лигуша ни на что не годится. Он так устроен. Он умеет только умирать. Ну, еще возвращать людям потерянные вещи. Такие люди рано или поздно непременно вызывают у окружающих желание убить их.

Врач скосил глаза на Шурика:

– Ты тоже невзлюбишь Лигушу.

– Да я-то за что?

– За глупость.

Иван!

Глава V. «Максимка? Бросай обратно!..»

Джумджума. 9 июля 1916 года

Роберт Кольдевей выпрямился и, вздохнув, обернулся к группе мужчин, учтиво к нему прислушивающихся. Белоснежные котелки гости держали в руках, в зачарованных глазах стыло ожидание немедленного чуда. Археолог для них, подумал Кольдевей, нечто вроде таинственного, не совсем понятного существа, всегда перепачканного глиной и пылью, но зато причастного ко всему тому, что самой вечностью упрятано в недрах таких вот чудовищных сухих холмов, как Джумджума.

Что ж, решил Кольдевей, они получат свое.

В конце концов, от этих господ зависит – продолжатся ли мои раскопки.

Именно эти господа решают все финансовые задачи Германского Восточного Общества. А раз так, пусть вернутся из Джумджумы в Германию с полным осознанием невероятной важности проводимых им, Кольдевеем, и контролируемых ими, попечителями Германского Восточного Общества, археологических раскопок.

Роберт Кольдевей провел своих важных гостей по унылым, выжженным солнцем отвалам грубого щебня и, внутренне усмехнувшись, показал полустертые письмена на развалинах каменной стены.

– Именно эти слова были начертаны таинственным перстом на каменной стене во время одного из безумных пиров царя Валтасара, – объяснил он. И специально понизил голос: – «В тот самый час вышли персты руки человеческой и писали против лампады на извести стены чертога царского, и царь видел кисть руки, которая писала – мене, текел, упарсин…»

Пусть дивятся. Чем больше странного расскажут они в Германии, тем лучше пойдут дела. Пусть все будут поражены. Вот они собственными глазами увидели руины, которые повергают в трепет неопытного человека! Вот они собственными глазами увидели руины пещи огненной, в которую царь Навуходоносор приказал бросить трех невинных отроков. И это еще не все! Я покажу им темный пыльный раскоп и заставлю уверовать, что именно в этой прокаленной яме томился несчастный пророк Даниил, брошенный на съедение львам.

Кольдевей сжал зубы.

Гости не должны уехать разочарованными.

Собирая Совет Германского Восточного Общества, эти элегантные господа должны крепко помнить, что далеко в Месопотамии некий Роберт Кольдевей, археолог, родившийся в Брауншвейге, денно и нощно работает во славу и во имя возвышения именно Германского Восточного Общества. Они должны понять и постоянно помнить, что истинные археологи похожи на моряков. Перед археологами, как перед моряками, всегда простерты никем еще не изведанные пространства. Воспитанные господа в белоснежных цилиндрах должны накрепко запомнить: существует масса важнейших вопросов, ответить на которые может только прошлое. Черт побери! Он, Роберт Кольдевей, действительно убежден, что на большинство важнейших вопросов истории ответы можно получить только в прошлом! И он будет копать, пока есть силы и возможности. Он будет копать выжженные солнцем холмы. Он будет копать их даже в том случае, если господа из Совета Германского Восточного Общества вообще откажут ему в помощи.

А это реально, покачал он головой. К сожалению, очень реально.

Особенно теперь, когда проклятые британские войска готовы двинуться к Вавилону! Но я все равно буду копать холмы Джумджума, даже если отсюда уйдет последний рабочий! Разве не в Джумджуме найдена странная металлическая шкатулка, никак не вяжущаяся с дикими невероятными временами, протекшими над этой страной?

Роберт Кольдевей не любил спешить.

Случалось, он ускорял работу, но не более.

Он не спешил, раскапывая южный берег Троады и зеленые берега острова Лесбос, не спешил, раскапывая вавилонские холмы. Может, потому и не знал усталости, может, потому и наткнулся на шкатулку, выкованную из необычно тяжелого металла. И вот странно. Впервые в жизни ему захотелось сразу, не теряя ни минуты, открыть непонятную находку. Обычно он осторожно обметал пыль самыми мягкими щетками, зарисовывал рабочие слои, тянул, всматривался, но сейчас рука археолога сама собой потянулась к шкатулке, указательный палец лег на алую вмятину, отчетливо помеченную на возможной крышке. Врожденное чутье подсказывало археологу: не надо этого делать! – но находка выглядела поистине уникальной. Даже рабочие-сирийцы, бросив мотыги, собрались вокруг. Они привыкли к тому, что в вавилонских холмах не находят железа, и вдруг… Такая шкатулка… Может, это золото? Припадая к фляжкам с водой, рабочие-сирийцы жадно следили за тем, как держит Кольдевей руку над шкатулкой, будто хочет ее погладить.

А потом…

А потом шкатулка исчезла,

и рабочие услышали неистовую брань.

Последнее удивило их даже больше, чем исчезновение шкатулки.

На холмах Джумджума люди не ругаются. Если ты не хочешь, чтобы недобрые духи, таящиеся в руинах, набросились на тебя, если ты не хочешь, чтобы тяжелые камни обрушились на твою голову, а желтая пыль задушила, как душат путника жадные пальцы ночного грабителя, не давай воли бранным словам!

Очень скоро Роберт Кольдевей ощутил последствия своего проступка.

Сперва Совет Германского Восточного Общества отказал ему в ассигнованиях на продолжение раскопок, а потом проклятые британцы заняли Багдад и двинули войска к Вавилону…

14 июля 1993 года

Самый ужасный пример массового уничтожения живых существ – это всемирный потоп, ведь в те дни погибли миллионы совершенно невинных младенцев. Известно ли сегодня точное число жертв? Существуют ли специальные мемориалы, посвященные всемирному потопу? Осуждался ли прогрессивной мировой общественностью его зачинщик?

Покинув Врача, Шурик отправился в кафе.

Кофе там оказался невкусный, зато можно было подумать.

«Ты тоже невзлюбишь Лигушу». Почему Врач так сказал? При последнем обвальном падении нравов в Т. пришибло, видимо, всех, а Врача особенно. То, что он делал и говорил, ни в какие ворота не лезло. И то, что Врач рассказал о Лигуше, тоже никуда не лезло. Оказывается, бывший бульдозерист, полный неудачник как в общественной, так и в личной жизни, никогда не смог бы покончить с собой уже потому, что был рожден для того, чтобы его постоянно убивали.

Впрочем, в истории Ивана Лигуши многое приходилось принимать на веру.

Зачем, например, Лигуша понадобился Соловью? Лёня Врач не один раз видел, как недурно одетый и хорошо сложенный человек, в котором, понятно, никто в Т. не мог заподозрить беглого зека, сиживал в кафе за одним столиком с Лигушей. Возможно, до этого Соловей предпринимал попытки попасть в дом бывшего бульдозериста, но что-то там не связалось. Сцепщик Исаев, например, возвращаясь с дежурства, слышал громкие голоса в доме бульдозериста. Ночь, рассказывал сцепщик, улица не освещена, а голоса злые. Потом кого-то выбросили за калитку. Правда, все знали, что сцепщик Исаев частенько возвращался с дежурства поддатый. Но последнее убийство бывшего бульдозериста произошло как раз на другой день после видений сцепщика.

В кафе Костя-Пуза (для всех, понятно, даже не Соловей) появился в тот день с Анечкой Кошкиной. Анечка, обычно вертлявая, как шестикрылый воробей, держалась на этот раз как дама. Похоже, специально устроились рядом со столиком Лигуши, к которому, пока он не выпил первых шести литров пива, никто не подсаживался. И все шло мирно, неторопливо, без особых чувств, пока разомлюя Лигушу не стал раздражать нежный голосок Анечки Кошкиной.

«Сядет, сядет твой кавалер…» – буркнул он, не глядя на Соловья.

«А он и так сидит», – ответила Анечка нежно, не понимая подтекста.

«В казенный дом сядет…» – уточнил Иван Лигуша.

Анечка не поверила: «За что это?»

«За то, что меня убьет».

«А так и будет», – якобы усмехнулся Костя-Пуза и, выхватив из-под плаща обрез, одним выстрелом отправил Лигушу в морг, откуда Лигуша выполз только под утро. А в мае уже сама Анечка отправила бывшего бульдозериста в морг. Вот незадолго до последнего случая бывший бульдозерист и побывал в городе. Может, прятал что-то. Может, от Соловья и от Анечки прятал, никто этого не знает. Но в записке Роальду точно указал: «Пятнадцатого меня убьют».

«Может, теперь ты убьешь Лигушу?» – ухмыльнулся Врач, провожая Шурика.

Веселенькое дельце. Псих Дерюков находит обрез Кости-Пузы и стреляет из него в Константина Эдмундовича. Анечка Кошкина вообще не скрывает острого желания отправить бывшего бульдозериста на тот свет. Я-то при чем? «Не нравится мне все это, – сказал Шурик Врачу. – Чего хотел от Лигуши Костя-Пуза?»

«Ну, этого я пока не знаю?»

«А чего хотела от бывшего бульдозериста Анечка?»

«А вот и этого я пока не знаю», – покачал головой Лёня Врач.

«Ладно, поставим вопрос по-другому. Почему Костя-Пуза вдруг начал зачем-то искать дружбу с Лигушей? Почему Лигуша, никого не боясь, вдруг запаниковал и отправил Роальду записку? Наконец, что Лигуша спрятал в городе?»

«Это не один вопрос, – недовольно заметил Врач. – Это три вопроса».

«Ну, ответь хотя бы на последний».

«Шкатулку!»

«Какую шкатулку?»

«Шкатулка рыцаря!»

«Ты правда что-то такое знаешь?»

Знал Врач немного, но догадки его выглядели неслабо.

Он, Лёня Врач, человек въедливый и дотошный, много лет интересуется историей, изучает исторические документы на всех доступных ему языках. И Лигуша тут вовсе не с боку, с припеку. Изучая старые исторические документы, Лёня Врач в самых разных текстах: в записках Жоффруа де Виллардуэна, маршала Шампани, в дневниках археолога Роберта Кольдевея, в отчетах инквизитора Бернара Жюно, в жалобах древнеегипетского торговца Уну-Амона – обнаружил упоминания о некоей загадочной шкатулке, появлявшейся здесь и там, но никак не дававшейся людям в руки. Упоминания о заколдованной шкатулке Лёня Врач недавно нашел даже в ветхих отписках Сибирского приказа.

«Все дьяки этого приказа были пьяницами», – не поверил Шурик.

«Роберт Кольдевей тоже любил выпить, и маршал Шампани воздержанностью не отличался, – возразил Врач, – тем не менее мировая история стоит и на их показаниях. – Он почему-то употребил именно этот судебный термин. – А главное, упомянутую в их документах шкатулку видела Анечка Кошкина».

«У Ивана Лигуши?»

«В точку».

«Что же это за шкатулка?»

Врач на такой вопрос ответил уклончиво. Он, мол, собрал уже кучу очень интересных вырезок. Даже специальную папку завел, называется: «ИЗВЛЕЧЕНИЯ». И вот представь. Врач, как гипнотизер, уставился на Шурика. В апреле этого года, совсем незадолго до первого убийства бывшего бульдозериста, папка пропала!

«Если ты подозреваешь Костю-Пузу, – хмыкнул Шурик, – то его, поверь, привлекают исключительно ассигнации».

Речь идет о шкатулке, возразил Лёня Врач. Мы же не знаем истинной ее стоимости. Лигуша, кстати, не раз сносил бывшие купеческие особняки. Не каждый сразу бежит с такой интересной находкой в милицию…

Научный коллектив города Супесь разработал программу «Дуромер», составленную на основе многих психоаналитических тестов. «Дуромер» позволяет с высокой степенью точности оценивать как физическое, так и интеллектуальное состояние любого животного организма.

Соловей… Анечка Кошкина… Бывший бульдозерист…

«Пятнадцатого меня убьют». Ну уж нет, сплюнул Шурик.

Не дам я этому козлу убить Лигушу. Не хочу портить настроение перед отпуском.

Питейно-закусочное заведение приглашает на торжественное открытие всех активных питейцев и всех активных закусочников.

Шурик пересек площадь и остановился перед затененной витриной магазина «РУССКАЯ РЫБА». Витриной, кстати, служил огромный аквариум. Возможно, ночью он подсвечивался, но днем в аквариуме царил таинственный полумрак. Серебряно суетясь, рвались со дна воздушные пузырьки. Медленно, как в мультфильме, колебались зеленоватые космы водорослей. Что там прячется? Морской водоглаз, о котором не раз упоминал Лёня Врач? Или дело в шляпе, которую можно купить на базаре? И вообще, что такое ме-фи-ти-чес-кий мясник? Остро чувствуя свое интеллектуальное несовершенство, Шурик рассматривал цветные таблицы, вывешенные за витриной.

Вепревые рыбы.

А рядом – нандовые.

Шурик всматривался в облачко мелких рыбешек, дымно вспухающее над колеблющимися водорослями. Какая из них нандовая, какая вепревая? Все в пестрой боевой раскраске, какой уже давно не пользуются даже шлюхи Гонконга. А мордастый губан, презрительно зависший над вспухающим рыбьим облачком, вообще напомнил ему Лигушу.

– Чучело!

– Это ты мне?

Шурик обернулся.

В двух шагах от витрины стояла Анечка Кошкина.

– Это ты мне? – подозрительно повторила она.

Он отрицательно помотал головой. Анечка Кошкина сейчас нисколько не походила на вертлявого шестикрылого воробья. Маленькая, рыжая, злая, она прямо пылала в облаке густого загара, ее зеленый взгляд проникал в душу.

– Это мы с тобой в автобусе ехали, да? Ты мент, что ли?

– Я Шурик. Так и называй.

– Ну, Шурик. Ну, говори. Времени у меня мало.

– Странные в Т. обычаи, – пожаловался Шурик. – Не успеешь с человеком познакомиться, как он вспоминает о времени. – И указал на лавочку под витриной. – Присядем.

– А стоя?

– Я, Анечка, не клиент.

– А что тебя интересует?

– Не что, а кто?

– Ну так говори.

– Некий Костя-Пуза. Слыхала?

– А-а-а, – разочарованно протянула Анечка. – Я еще в автобусе подумала, что ты мент. У тебя рожа подлая. – Она, конечно, преувеличивала. – И о Соловье зря ты заговорил. Ну, Костя-Пуза. Так я все уже рассказала следователю. Пойди к нему и почитай.

– Я неграмотный.

– Неужели такие есть?

– И со временем у меня тоже напряг, – напомнил Шурик. – Учти, твой дружок все еще где-то здесь прячется.

– Ну и что? Нужна я ему!

Злость Анечки оказалась неподдельной.

В апреле, рассказала она Шурику, в городскую библиотеку, которой она заведует, зашел интеллигентный мужчина в добротном пальто, в добротных башмаках и в не менее добротной шляпе. Шляпу в дверях снял. Сразу видно, интеллигентный человек. Глаза Анечки сумрачно сверкнули. Пришел приличный человек, а в библиотеке пусто и холодно. Она сидела за столом в пальто и в шапке, а на ногах зимние сапоги.

Но человек в шляпе не удивился, он знает, в какой стране живем.

Чего, дескать? Нынче везде бардак и всё такое прочее. Он это, конечно, интеллигентно сказал. И попросил книгу писателя, имя которого сразу не выговоришь. Маршал Шампани! Месье Виллардуэн! Точно, Жоффруа де Виллардуэн! Она полезла в каталоги, и оказалось, что книжка такая правда есть, но на французском языке. Человек в шляпе заметно расстроился, он, оказывается, французским не очень хорошо владеет. Ну, Анечка его утешила: мы «Аргументы и факты» выписываем, они на русском, там тоже интересного много.

Человек в шляпе улыбнулся и протянул руку: «Константин».

Красивое имя, ей понравилось. Да и вообще Костя оказался обходительным.

Кроме маршала Шампани, интересовал его немецкий ученый Роберт Кольдевей. Правда, книга этого Кольдевея оказалась на немецком языке, а Константин и его знал не очень хорошо. Вот какие интересы у человека! А то, что руки у него в наколках, так то детские игры. После долгого разговора он так и сказал: я, Аня, всё сделаю, но денег добуду для вашей библиотеки. А то ведь сами смотрите. Что ни захочешь прочесть, всё на иностранных языках. Нам, патриотам, такое не надо. Вроде и книги есть, а не прочитаешь. Умница!

– На этом умнице трупы висят.

– А я-то при чем? Разве я знала?

Короче, Анечка подружилась с Константином.

Сперва хотела Ивана позлить, паскудник много чего обещал, а потом увлеклась.

Ну кто ж знал, что этот Константин… ну, Соловей… ну, что он так скоро схватится за обрез? Лигуша только там и сказал, что вот, мол, сядет твой кавалер. А Костя сразу обиделся и – за обрез. Не знал, что Лигуша вернется.

– Как это вернется? – не понял Шурик.

– Ну, как! Я следователю все написала. Пока у Ивана есть эта шкатулка, в него хоть из танка стреляй!

– А следователь?

– Он дурой меня назвал.

– У Лигуши действительно есть шкатулка?

– Была, – неохотно подтвердила Анечка. – Небольшая, а вес, как у кирпича. Может, она из золота. – Кошкина вызывающе облизнула алые узкие губы. – Соловей культурно мне в душу лез. – Глаза Анечки злобно вспыхнули. – Только стоимость рога я с него все равно слуплю!

– С Соловья?

– Нет, с Лигуши.

– А в доме бульдозериста Соловей бывал?

– Не знаю. Он Ивану не нравился.

– Где может прятаться Костя?

– Уехал, наверное.

– Почему так думаешь?

– Будь тут, появился бы…

– Скажите, Аня, а Иван… Ну, Лигуша… Он что, прижимистый?

– Лигуша-то! – Анечка снова вспыхнула, сжала кулачки. – Чай заказывает, высчитывает всё до копейки. На свалках ржавые гвозди подбирает. Хламом весь дом забил…

Беляматокий.

Шурик с сомнением смотрел вслед Кошкиной.

Что-то не сходилось в словах Лёни Врача и Анечки. «Рожден, чтобы быть убитым». Как понять такое? И зачем Соловью понадобилась папка Врача, если, конечно, она именно Соловью понадобилась? Пожалуй, пора к Лигуше! – решил Шурик. Если укажет, где мой бумажник, обед закажу на двоих.

Шурик снова вышел на Зеленую.

Яркий ковер ряски под трансформаторной будкой.

Покосившийся штакетник, седая лебеда, просевшие деревянные домики.

Заросли одичавшей малины. На дороге в сухой пыли, топорщась, встряхиваясь, купались куры. Петух орал, уставясь во что-то плавающее перед его полусумасшедшими глазами. Недостроенная гостиница.

– Барон… Барон…

Причитая, подхватывая на ходу подол серой юбки, обогнала Шурика не старая, но какая-то сильно запущенная женщина. Космы некрашеные, кофта мятая. Истошно воя, обогнала женщину празднично сверкающая пожарная машина. Что за суета, черт возьми? Свернув в переулок, Шурик сразу оказался на пустыре, поросшем старым крыжовником. По вытоптанной траве пожарники в брезентовых робах бодро раскатывали плоский пожарный рукав. Над толпой зевак торчал знакомый Шурику парагваец в голубых штанах и в белой рубахе. В свете дня усы парагвайца несколько поблекли, выглядел он пасмурно. Не сгибаясь, длинной рукой раздавал зевакам тоненькую красно-синюю книжицу.

– Есть только два пути… только два… – пропитым голосом вещал он. – Один путь – широкий, торный, он ведет в ад… Другой, узкий, запутанный, он многим не по ноге… Это путь в небо, к спасению… Так в этой умной книжке написано, сами прочитаете… Не рвитесь на пути широкие, торные, думайте, какой путь избрать… Берите скорее книжки, берите. У нас в Асунсьоне они бесплатно.

Одна из книжиц досталась и Шурику.

Он, не глядя, сунул ее в карман, спросил соседку:

– Что люди-то собрались? Что там увидели?

Соседка неодобрительно оглянулась:

– «Чего-чего». Шурф.

– Какой шурф?

– Глубокий.

– Ну и что?

До женщины вдруг дошло, что Шурик еще ничего не знает. Обрадовалась. Мгновенно подобрав вялые губы, зашептала: «Шурф там… Старый, брошенный… А этот, видишь, – плюнула она в сторону парагвайца, – мотается, как… – Нужного сравнения женщина не нашла. – И без его книжицы понятно, где честному человеку не следует ходить…»

Шурик вытащил книжицу из кармана.

Пламя ада злобно пыхнуло ему прямо в лицо.

На черном фоне обложки жгучее алое пламя выглядело особенно зловеще, и одно за другим полыхали выстроенные столбиком слова:

убийство

эгоизм

азартные игры

клевета

зависть

сплетни

скверные мысли

непослушание

гордость

злость

неверие

похоть

ненависть

жадность

прелюбодеяние

месть

воровство

обман

пьянство

непочтение к старшим

неприличные разговоры

Что ни слово – то в цель!

Особенно потрясли Шурика неприличные разговоры.

– Мы тут чуть не с ночи ожидаем. – Соседка схватила Шурика за руку. – Мы тут чуть не с ночи стоим ждем, а он эти свои книжицы распихивает. Эй, Сашка! – вдруг заорала она. – Катись отсюда!

И крикнула пожарникам: «Заливай!»

– Ага, ты подскажешь, – огрызнулся старший пожарник, в потертой брезентовой робе, в помятой каске. – Воды у нас хватит, но вдруг там живое существо? Стонет же в шурфе, нам слышно. Мы лучше веревку бросим.

– Барон… Барон… – простонала рядом женщина, обогнавшая Шурика по дороге к пустырю. Подол серой юбки она держала в руке и испуганно прислушивалась к разговорам. На женщину сочувственно оглядывались.

– Видишь? – сказал парагваец старшему пожарнику и высоко поднял руку с устремленным к зениту кривым пальцем. – Кругом страдания!

И тоже не выдержал:

– Заливай!

– А если живое там?

– Наш всплывет, а чужой пусть тонет.

– Нет, так не пойдет. Лёшка, кидай веревку!

Веревка полетела в глубокий шурф. Толпа замерла. Парагваец грозно насупился: «Только чистосердечное раскаяние… Иначе никак… Чистосердечное… Наш, он всегда всплывет…»

Парагвайца не слушали.

Все напряженно следили за веревкой.

Вдруг кто-то буквально взвыл: «Вцепился!»

– Ага! – торжествующе потряс кулаком пожарник. – А вы, бабы, тоже мне, заливай, да заливай, будто мы какие-то заливальщики.

И крикнул:

– Берись, мужики!

– О, Господи! – заволновалась толпа.

– Наверное, Барон зубами в веревку вцепился…

– Да не может там быть Барона…

– Тягай!

Толпа ахнула.

После мощного рывка, как пробку из бутылки, выбросило из шурфа толстого холеного борова. Он был испачкан глиной. Щурился, как меньшевик, а веревкой, наоборот, был перевязан крест-накрест, как революционный матрос пулеметными лентами.

Толпа взвыла: «Барон привязался!»

«Смотрите, – взвыла толпа. – Сам привязался!

Шурик обалдел. «Хрю-хрю, брыкающийся окорок». Как может боров сам привязаться веревкой? «Это что же такое? – спрашивал он вслух растерянно, ни к кому отдельно не обращаясь. – Как такое может быть?» А Барон, отряхиваясь, похрюкивая, близоруко разглядывал людей. Веревку с него сняли. Знаю я что-то, знаю, намекали узкие глазки борова. И только сейчас, смахнув с лица слезу, владелица Барона какой-то хворостиной вытянула борова по круглой спине.

Взвизгнув, Барон бросился в переулок. Подхватив подол, кинулась за ним и хозяйка.

«Путь широкий ведет к погибели… – бормотал парагваец. – Сами видите…»

– Сворачиваемся! – приказал старший пожарник.

Но кто-то призвал к тишине:

– Слышите?

Толпа опять притихла.

Черный провал шурфа притягивал как магнит.

– Да лейте туда, наконец, воду! – крикнула женщина, осуждавшая бесплатные книжицы парагвайца. – Что всплывет, то и всплывет. Хуже не будет!

– Затопить! – решила толпа.

Старший пожарник неуверенно оглянулся.

Крутые физиономии помощников сияли готовностью.

Затопить? Да нет для них проблем! Но главный пожарник и на этот раз добро не дал, снова в шурф полетела веревка. Сбив мятую каску на ухо, главный пожарник наклонился над черным провалом.

– Вцепился!

– Кто вцепился? – ахнула толпа.

– А я знаю? – выругался пожарник. – Тяни!

После мощного рывка на утоптанную траву, загаженную окурками, вылетел тощий, как палка, мальчик-таджик.

– Максимка! – разочарованно взвыл парагваец. – Бросай обратно!

Смуглое лицо Максимки исказилось. Он понимал русскую речь. Он не хотел обратно в шурф. Он судорожно вцепился обеими руками в траву. Какая-то сердобольная баба не выдержала: «Шо? Змэрз, Маугли?»

Куплю все!

Интересно, захаживает Лигуша в местный кишлак?

Шурик наконец добрался до цели. Бревенчатый дом бывшего бульдозериста, явно срубленный еще до Второй мировой войны, запирал конец улицы, превращая ее в тупик. Глухой забор недавно подкрасили, на свежих тесинах красовались самодеятельные надписи. Все были сделаны одной рукой, носили отталкивающий характер и касались особых примет Лигуши. В глубоком вырезе калитки что-то чернело, вроде как кнопка электрического звонка. Шурик сунул палец в вырез и получил ошеломляющий удар током.

– Черт!

На невольный вскрик выглянул из-за соседнего забора ветхий старикашка.

– К Ваньке? – спросил он, поправляя ватную шапку на голове. – Плох стал наш Ванька. Раньше слышал как человек. Закричит кто-то, он сразу к калитке. А сейчас кричи, не кричи, ему все равно, потерял удовольствие. А раньше здесь бондарь жил. Хороший мужчина, мамаша Ванькина дом у него купила. Вон береза пригнулась к самой крыше. Сырость от нее, крыша гниет. Нет, – заключил старик, – не хозяин Ванька.

И неожиданно выпалил:

– Ты к нему зачем?

– Исключительно по делу.

– Ну, ясный хрен, – согласился старикашка. – Ты крикни громче.

– Куда уж громче? – раздраженно пробурчал Шурик, потирая обожженный электричеством палец.

– Крикни, крикни, – убеждал старикашка. – И я заодно человеческий голос послушаю.

Как раз в этот момент над подправленным забором поднялась голова бывшего бульдозериста. Наверное, по ту сторону забора была подставлена скамеечка. Стоя на ней, Лигуша сразу возвысился – и над Шуриком, и над улицей. В темных, бобриком, волосах бывшего бульдозериста звездочками посверкивали чешуйки простой русской рыбы.

– Чего надо?

– Я, слышь, Иван, бумажник потерял.

Иван Лигуша скучно почесал затылок.

Подумав немного, медленно открыл калитку.

Вблизи бывший бульдозерист показался Шурику совсем уж необъятным.

Не то чтобы толст был. Скорее рыхл, волосат, странно приземист, как мамонт из страшной книжки. И голова как у мамонта – огромная, шишковатая. И скучен. Безмерно скучен. Ни дневные заботы, ни грядущее вечернее пиво нисколько не трогали бывшего бульдозериста, как будто он давно знал все и о себе, и о своей жизни. Тяжело ступая корявыми босыми ногами по дорожке, вытоптанной в лебеде, Лигуша, сопя, провел Шурика на деревянное крылечко, оттуда в сени, а из сеней в кухню.

Просторная, неожиданно опрятная кухня. Русская беленая печь, ситцевая занавесочка над сушилкой. Занавесочка совсем выцветшая, но все равно опрятная. Веселый солнечный свет падал в распахнутое настежь окно, рассеивался, ложился на стены, на низкий потолок. Старую клеенку, покрывающую деревянный стол, испещряли подозрительные темные пятна, но они тоже были замыты опрятно. Правда, чугунная сковорода, покрытая треснувшей до половины тарелкой, стояла не на подставке, а на толстой потрепанной книге. Шурик даже часть имени рассмотрел. Лукреций Ка… Некоторые буквы закрыло сажей и налетом рыбьей чешуи.

Дверь в комнату была прикрыта.

– Плечо ноет? – посочувствовал Лигуша.

Шурик кивнул. Вопрос его не удивил. У людей постоянно что-нибудь ноет.

Все же повисла на кухне настороженная тишина, которую Лигуша как бы еще и подчеркнул, демонстративно занявшись сковородой. Он сунул ее в печь, потом хлопнул потрепанной книгой по колену.

– Что читаем?

Шурик был уверен, что Лигуша не ответит.

Но бывший бульдозерист заносчиво просипел:

– Так… Что-то воронье…

До Шурика не сразу дошло, что Лигуша говорит о книге Лукреция Ка, – видимо, Лукреция Кара. Но потом дошло, и он решил поставить бывшего бульдозериста на место:

– Для своего времени эта книга была, наверное, чертовски занимательной…

Лигуша обернулся. Туман равнодушия в его глазах вдруг растаял, глаза стали желтыми, как у волка.

– Для своего времени? – переспросил он.

– Ну да. Она ведь не сейчас и не для нас написана.

– А если монах Грегор Мендель, – чванливо просипел Лигуша, – если монах Грегор Мендель пишет, что при одновременном перенесении на рыльце цветка пыльцы двух различных видов только один вид производит оплодотворение, это что – тоже занимательно только для своего времени?

Шурик обалдел. Он не знал, кто такой Мендель. Еврей, наверное. Извращенец. Но то, что Лигуша так круто сослался на какого-то монаха Менделя по имени Грегор, Шурика завело.

– Бумажник я потерял…

Лигуша противно пожевал толстыми губами:

– Двадцать процентов!

– Чего двадцать процентов?

– Как чего? Наличных. Правда, их в твоем бумажнике кот наплакал.

Лигуша нагло ухмыльнулся, пожирая Шурика желтыми самодовольными глазами. Ни за что не поверишь, что этот человек только что упоминал Менделя.

– С потерянной суммы? – догадался Шурик.

– С найденной, – самодовольно поправил Лигуша.

Они снова замолчали. Беспрерывно жуя, Лигуша прошелся по просторной кухне. Громадные руки он прятал в карманы брюк, босые ступни звучно шлепали по крашеным половицам. Шурик ждал. Он не знал, что говорить. К счастью, и говорить не пришлось. От бывшего бульдозериста вдруг пыхнуло жаром. Громко икнув, он присел на корточки, будто знал, что дальше случится. Впрочем, даже в этом положении желтые волчьи глаза оставались на уровне глаз сидящего на скамье Шурика. Внимательные, очень внимательные, хотя уже встревоженные глаза, в их глухой пустоте, как в ночном небе, угадывалось что-то нехорошее.

– У Лёшки…

– Что у Лёшки?

– У Лёшки твой бумажник…

– Лёшка – это официант? – догадался Шурик.

Лигуша кивнул. От него несло нездоровым жаром.

– Ты рыбу ешь, – почему-то посоветовал он. – Ты чаще ешь рыбу.

И, посмотрев на Шурика, сжал свои виски толстыми ладонями и вышел.

Прислушиваясь к позвякиванию металлического ковша (Лигуша черпал воду из кадушки), Шурик быстро и неслышно пересек кухню и толкнул тяжелую деревянную дверь в жилую, как он думал, комнату.

И замер совершенно ошеломленный.

Яркий солнечный свет играл на крашенном желтой краской, но уже облупившемся, уже пошедшем пузырями полу. Сухая известка на стенах осыпáлась, по углам сквознячок шевелил висящую паутину. Ни стула, ни стола. Зато под потолком, как матовые фонари, висели гигантские осиные гнезда.

– Двадцать процентов! – просипел, входя в кухню, Лигуша.

Шурик даже дверь не успел прихлопнуть, но бывшего бульдозериста это не тронуло.

– Двадцать? Понял, – судорожно выдохнул Шурик.

И не выдержал:

– Иван! Зачем в комнате осы?

– Уж лучше осы, чем клопы, – отмахнулся Лигуша.

– А где кровать? Где вы спите?

– Я нигде не сплю.

– То есть как?

– А зачем терять время? – просипел Лигуша, выталкивая Шурика из кухни. – Долг отдашь вечером.

Всем, всем, всем, считающим себя дураками! Пишите на город Владимир, улица Чехова, дом 6. Отвечу каждому.

Надо написать.

«На албанском, идущем от евонного».

Шурик действительно чувствовал себя дураком.

Непременно напишу во Владимир! «Вот сфабрикованное мною фру-фру».

– Шурик! – из окна помахал Врач. – Зайди ко мне. Поговорить нужно.

Не верю ни в Христа, ни в Дьявола, ни в лидера ЛДПР! Хватит тупого рабства! Ищу дерзких соумышленников, охотно приму пожертвования. Вопросы – кто мы? откуда? куда идем? – остаются главными.

– Знаешь, – признался Шурик. – Я, кажется, впрямь его ненавижу.

– Лигушу? – обрадовался Врач.

– Его, скотину.

Врач сладко потер ладони:

– Хочешь мяса, кончи зверя!

И произвел непонятный жест, будто прижал невидимого противника к стене:

– Когда?

– Да хоть завтра.

– С утра? – жадно спросил Врач.

– Ну, не знаю. Это как получится.

– А я подскажу, подскажу. Ты попусту не дергайся. Серьезными делами лучше заниматься под вечер. Не торопись. К вечеру суждения трезвей, да и день можно провести полнокровно. Хороший обед, беседа с друзьями, неторопливая подготовка. – Лёня Врач не спускал жадных глаз с Шурика. – Сам посуди. Анечка Кошкина убивала Лигушу под вечер. Под КамАЗ бывший бульдозерист попал под вечер. И Костя-Пуза кончал Ивана в самую что ни на есть вечернюю пору.

– А если Лигуша и теперь вернется?

– Общественность против, – быстро возразил Врач.

– Плевал Лигуша на нашу общественность! – возразил Шурик, с содроганием вспоминая комнату, украшенную страшными матовыми, как бы слепленными из папиросной бумаги фонарями осиных гнезд. – Ты знаешь, что у него в комнате осиные гнезда?

– Да хоть термитники! – Врач удовлетворенно потер руки. – Не мучай себя.

И нагнулся над столом, уставившись в глаза Шурику.

– Функция Лигуши: быть убитым.

Глава VI. «Что делать, Иван? Что делать?..»

Село Китат. 12 августа 1925 года

Крест с купола храма рвали толпой.

Весело, дружно. Как гнилой зуб рвали.

Первым на веревки навалился председатель ленкоммуны Андрей Хватов, густо дыша сивухой, ухая, будто филин. Ульян и Мишка Стрельниковы, братья, особо верные, всегда стоявшие за народ, тоже вцепились в верви. «Пошла! Пошла, окаянная!»

Тихо подвывали бабы, детишки цеплялись за длинные юбки своих мамок.

Несколько единоличников, не вошедших в коммуну, бога боящихся при любых властях, прятались за ближними заплотами. Вроде как ждали чуда. Отдельно от них Марк Шебутнов быстро крестился. Он уже совсем было собрался в ленкоммуну, даже два раза выпивал с братьями Стрельниковыми, однако снятие креста его испугало. Посмотреть надо, бормотал он. Подумать, посмотреть. Тут дело такое, на самого Бога замахиваются. Ладно, Хватов, этому дано. Но братья-то, братья… Нет… Тут посмотреть надо…

Крест на храме раскачали. Посыпались кирпичи.

Один, громко ударившись о сухую, пыльную, прокаленную зноем землю, откатился далеко, под деревянный заплот к самым ногам Марка Шебутнова. Вот указание мне, знак особый, испуганно подумал Шебутнов. Что-то его томило. Не уханье членов ленкоммуны, даже не страх перед всевышним, а что-то другое, неверное, неопределимое. Ну, как перед болезнью, подумал с изумлением. И вдруг заметил странный блеск подкатившегося под ноги кирпича. Медный, что ли?

Быстро оглянувшись, толпа как раз отчаянно ахнула, Марк наклонился.

Кажется, шкатулка. Не медная… По тяжести бери выше… От мысли – вдруг из золота? – сердце Марка Шебутнова томительно зашлось. Вот сколько слышал о богатых старинных кладах, замурованных в каменных стенах, почему такому не случиться? Церковь в Китате всегда стояла, может, еще при первых царях. Господь милостив. Он, Марк, случись ему найти клад, знал бы, как правильно распорядиться богатством, даже неслыханным. Он бы новую жизнь начал!

Незаметно упячиваясь вдоль забора, незаметно и быстро крестясь, прижимая к животу тяжелую находку, единоличник Марк Шебутнов отступил в совсем глухой переулок, забитый седой от пыли лебедой и таким же седым коневником. Может, старинная псалтирь в шкатулке? Может, икона редкая, чудотворная? Вот вес только… Крупный вес… Нет, нет, все больше убеждался Шебутнов, не может в такой шкатулке храниться просто утварь церковная, по весу не получается… Богатство в шкатулке… Богатство неслыханное… Он, Марк, теперь надежные бумаги выправит. С неслыханным богатством всегда легко. Главное, на глазах не быть… Говорят, теперь на восток надо уходить, там еще до зверств не дошли, храмы божьи не трогают. Сам Господь подсказывает: беги, мол, Марк! Хватай свою шкатулку и беги!

За деревьями, за заборами тяжко грянулся оземь крест, подняв облако глухой плотной пыли. Открыто, не скрывая тоски, взвыли бабы, им ответили перепуганные детишки, собаки затявкали. А в глухом переулке было тихо и солнечно, пахло лебедой и вялой крапивой. Даже прятаться не надо, подумал Марк, осторожно оглядываясь. В переулок всего одно окошко выходит – со стайки Зыряновых. Свинья, что ли, будет за ним, за Марком, следить?

Значит, здесь и исследуем.

На чуть выгнутой крышке алел полустершийся кружок.

Никаких запоров не видно, замка тоже нет, а сама шкатулка тяжелая, такая тяжелая, будто впрямь золотом набита. Марк с испугом подумал: а вдруг в ней то, чего видеть простому человеку не надо.

Оглянувшись, ткнул пальцем в алый кружок.

И застыл, похолодев. Уставился взглядом в шкатулку.

Так и продолжал держать тяжелую шкатулку в руке, но что-то с шкатулкой происходило: такая тяжелая, плотная, она на глазах странно стекленела, становилась прозрачной, при этом никак не выдавая своего содержания.

Марк потрясенно охнул. Теперь его, смиренного бедняка, наверное, беды ждут! Нестерпимые, ужасные. Это, видно, Господь пытал его, подбрасывая шкатулку. А может, ее сам бес подбросил. Воровато оглядываясь, мелко крестясь, Марк Шебутнов бросился к дому.

15 июля 1993 года

Сто лет прошло, хочу проснуться.

В послании спящей красавицы что-то было.

Проснуться, вдохнуть чистый смолистый воздух, услышать ровный шум моря.

Но сто лет Шурика еще не прошли. Не наступил еще момент для пробуждения спящей красавицы. В голубом небе ни облачка, а солнечные лучи, прорываясь сквозь узкие щели рассохшегося сеновала, аккуратно резали воздух, раззолачивали невесомую пыль. В последний раз сено загружали сюда, наверное, еще во времена бондаря, о котором рассказывал сосед Ивана Лигуши. Валялись по углам сеновала связки тряпья, растерзанные временем книги. Остро пахло пылью, прелыми вениками, над южной окраиной города погромыхивала сухая гроза… В общем, Шурик устроился почти удобно: под ним шуршал, потрескивал, как сухой порох, выцветший, мумифицировавшийся от времени чекистский кожан.

Прильнув к щели, не спускал глаз с запущенного двора.

Все во дворе Ивана Лигуши дико и густо заросло крапивой и лебедой.

О существовании собачьей будки можно было лишь догадываться – по ржавой провисшей проволоке, с которой тоскливо свисал обрывок железной цепи. Не пересекали густую лебеду тропки, не сидели на заборе ленивые коты. Даже суетливые воробьи осаждали лишь ту часть березы, которая нависала над улицей, – почему-то во двор Лигуши ни один воробей не залетал.

Дешевле, чем у нас, только в раю, но у нас выбор круче.

Пыль. Духота.

Предгрозовое тяжкое небо.

И все тот же зов вдалеке: «Барон… Барон…»

Ничто не исчезает, ничто не возникает из ничего, сумеречно решил Шурик.

Просто одно медленно, но неуклонно перетекает в другое. Всегда и везде. Отцы дерут ремнями тупых тинейджеров, тинейджеры, подрастая, дерут ремнями своих тупых деток. Не попади я в армию, сдружился бы с Костей-Пузой…

Ладно, это все лирика. Думать надо про бывшего бульдозериста.

Официант из кафе, возвращая Шурику бумажник, фыркнул неприязненно: «Лигуша навел?» Будто ждал какой промашки. А Роальд, позвонив, указал: «Обрати внимание на сеновал во дворе Лигуши. Конечно, его уже проверяли, но не мешает еще взглянуть. Там хрень разная. Устроишь засаду».

«И сколько мне там лежать?»

«Сколько понадобится. Не забыл? Пятнадцатое…»

Нашедших шестого июля сего года черный чемоданчик-дипломат из тисненой кожи в районе остановки Ягодная, просим в него не заглядывать. Лучше позвонить по указанному телефону, чем потом всю жизнь прятаться в Бишкеке или в какой другой Уганде.

Лигуша появился на крылечке часов в семь ноль семь утра.

Плечистый, рыхлый, с голым животом, туго обтянутым резинкой просторных треников, не разомлюй, а человек-гора босиком вышел на крылечко. В правой руке бутылка. Присев на верхнюю ступеньку, хлебнул из горлышка сразу до дна и запустил бутылку в заросли лебеды. Наверное, там уже не одна валялась.

Поднялся. Долго думал. Потом выбрал из поленницы несколько полешков.

Потом хлопнула входная дверь, а минут через пять потянуло смолистым дымом.

Это понравилось Шурику. Не каждый летом топит печь, все стараются экономить. А вот Иван Лигуша на дровах нисколько не экономил. Правда, помои выплеснул прямо под сеновал.

Всем, кто осмелится вынуть из Мавзолея и перезахоронить Гения Революции: расстреляю!

Даже адрес указан: Станица Ленинская, улица Ленина, 37.

Наверное, крепкий мужик писал, подумал Шурик. С хорошей памятью. Ноги кривые, туго обтянуты кавалерийскими сапогами. Конечно, шаровары с алыми лампасами, гимнастерка, буденовские усы. Трехлинейка на стене. Вдарит из винта, – и нет покушающихся на Гения Революции.

Шурик вздохнул. Дело в гормонах.

Когда гормоны играют, руки тянутся к оружию.

Осторожно свернув крышку термоса, налил в крышку кофе.

Сейчас бы в траву, в зеленую. На тихий бережок. Упасть, раскинуть руки, молча дышать озоном. Потом пивка банку. Пиво – друг. Пиво – настоящий друг. Оно не выскочит из-за угла, не замахнется на тебя топором. Оно не пальнет в тебя из обреза, не приревнует к случайной женщине. Оно даже не отделает тебя до смерти хрустальным рогом.

Конечно, наши цены выше разумных, но все же ниже, чем рыночные.

В широкую щель Шурик внимательно изучал домик Ивана Лигуши.

В Т. таких домиков тысячи. Правда, не в каждом висят под потолком белые осиные гнезда. Шурика аж передернуло. Почему у бывшего бульдозериста обжита только кухня? Может ли нормальный человек всю жизнь провести на кухне?

Куплю все!

Около десяти утра в калитку постучала пожилая женщина.

Хитрым электрическим звонком Ивана Лигуши, с затаенной обидой отметил Шурик, в Т., кажется, никто не пользовался. «Иван, – скорбно сказала вставшему на скамеечку Лигуше (видимо, все свои переговоры бывший бульдозерист вел через забор). – Вот как загрузила сумку с продуктами, так и оставила в магазине. Ты понимаешь? Такая я стала. Заговорилась с Дуськой Лесновой и ушла. А у меня детишки да пенсия. А в сумке – все продукты, еще и бутылочку вермута взяла – на праздники. Что делать, Иван? Ведь унесли».

«А чего ты ждала?» – скушно спросил Лигуша.

Вчерашняя чванливость прорывалась в нем только в жестах.

Он и сейчас зевал, глядя на женщину, лениво чесался, но не из чванства, от скуки скорее. Скреб ногтями голый живот, потом внимательно рассматривал ногти. «Ты не будь дурой, – наконец сказал. – Иди прямо к Плетневу. Прямо сейчас иди. Ну, сторож который в гараже рядом с магазином. Бутылочку он, небось, прикончил, но продукты вернет».

«Ой, Иван! Ой, хороший! Я тебе яичек при случае принесу».

Совсем разочаровался в людях Лигуша, покачал головой Шурик.

Не по сердцу люди бывшему бульдозеристу. Скучно ему. «Барон… Барон…» Достали его с этим Бароном. Наморщив рыхлый и низкий лоб, Лигуша вернулся на крыльцо, пробормотал что-то неясное, а над забором вдруг возникла патлатая голова. Как бы в некоем изумлении голова эта со слипающимися от пьянства глазами выкрикнула: «Иван! Смотри, как я жизнь пропил!»

Лигуша скучно почесал голый живот, но вернулся к забору.

«Вот чего я понаделал, Иван, смотри, – каялся патлатый гость, размазывая по небритому, свекольного цвета лицу пьяные слезы. – Я жизнь пропил, Иван! Семью пропил! Был у меня трофейный бинокль, Иван, я и его пропил! Оптика просветленная, самим немцам не снилась, а пропил!»

Лигуша хмуро сказал: «Ты к Петрову зайди. Поговорите».

И добавил мрачно: «У Петрова – как в стране дураков».

«А вот нашу страну ты, Иван, не трогай!»

В связи со всеобщей безысходностью и отсутствием перспектив продам душу Дьяволу по любой сходной цене.

Часа в три дня, в самый предгрозовой солнцепек, Лигуша снова появился на деревянном крылечке. Он был в тех же трениках, в руках – початая бутылка портвейна. Присев на верхнюю ступеньку, поднял голову, посмотрел на солнце и чихнул. Потом сделал глоток из горлышка, отставил бутылку в тень и сложил тяжелые ноги крестиком. Похоже, уснул. Шурика это разозлило. Вы только посмотрите. Сегодня пятнадцатое, а он разлегся. Подходите и убивайте.

На улице шумно ссорились воробьи. На той половине березы, что нависала над улицей, их было видимо-невидимо, но в пустынный запущенный двор Лигуши ни один не залетал.

А бывший бульдозерист спал.

Стараясь не шуршать высохшим чекистским кожаном, Шурик осторожно рылся в пыльной груде старых бумаг. Что-то знакомое… Ну да, об этом Врач упоминал… Покоробившаяся папка… «ИЗВЛЕЧЕНИЯ»… Видимо, эту папку и сперли у Врача. Вроде Костя-Пуза спер, а валяется она на сеновале у Лигуши.

Не забывая следить за спящим Лигушей, Шурик перелистал бумаги.

Пыльные ветхие бумажные листки, вырезки из старых пожелтевших газет.

19 апреля в Якутске на улице Емельяна Ярославского в одной из закрытых изнутри квартир найден полностью обгоревший труп. При этом мебель в квартире даже не закоптилась, не было обнаружено ни утечки газа, ни замыкания в электропроводке. Возможность самосожжения экспертами категорически исключена.

И дальше:

Трагедия, произошедшая на улице Емельяна Ярославского, стала предметом специального расследования. Обращает на себя внимание тот факт, что официальные лица чуть ли не впервые за историю края официально употребили термин самовозгорание. Впечатление такое, что труп загорелся сам собой. Это, конечно, не означает, что судмедэксперты и пожарники вдруг уверовали в потусторонние силы. Явление самовозгорания известно людям давно, просто в нашей стране до перестройки подобные факты упоминались только в закрытых отчетах. А в мировой практике описано много случаев странного и неизменно ведущего к летальному исходу самовозгорания живых человеческих тел…

Впервые о самовозгорании всерьез заговорил знаменитый английский писатель Чарльз Диккенс. Он описал такой случай. 26 февраля 1905 года полиция графства Хэмпшир была вызвана в деревушку Батлокс-Хет около Саутгемптона. Чарльз Диккенс оставил подробное описание случившегося. Обугленные до неузнаваемости тела пожилой супружеской пары – мистера и миссис Кайли лежали посреди комнаты. При этом странный огонь совершенно не тронул ковры, занавески, покрывала, накидки на креслах. Такое впечатление, что мистер и миссис Кайли обуглились сами по себе…

Знаменитый немецкий химик фон Либих долгое время не признавал самовозгорания, но со временем изменил взгляд на указанное явление. Он даже выделил некие загадочные характеристики:

а) невероятная скорость распространения огня (случалось, что за несколько мгновений до трагедии жертву видели в полном здравии),

б) чудовищная скорость и интенсивность непонятного огня, в котором за самое короткое время обугливаются и плавятся даже берцовые кости,

в) локализация теплового удара, то есть стремительный огонь охватывает сразу все человеческое тело, как правило, не касаясь одежды.

Описаны случаи, когда в совершенно неповрежденном шерстяном чулке находили до костей обуглившуюся ногу. «Как бы наперекор самой природе», – заявил один врач. Случаи самовозгорания так сильно расходятся с общепринятыми взглядами на природу горения, что большинство ученых решительно воздерживаются от какого-либо объяснения случившегося…

Возможность самовозгорания до сих пор оспаривается многими авторитетными специалистами. Нередко высказывается чисто бытовая версия, – дескать, жертвами всегда оказываются неосторожные, злоупотребляющие куревом и алкоголем люди. Дескать, вспыхивают пары спирта и все такое прочее. Но еще великий немецкий химик фон Либих доказал, что невозможно так пропитать алкоголем живую ткань, чтобы она мгновенно воспламенилась…

В конце XIX века некоторой популярностью пользовалась газовая теория: дескать, каждое живое тело выделяет некие трудноуловимые летучие образования, которые при определенных обстоятельствах могут мгновенно вспыхнуть. Но в XX веке мы достаточно просвещены. Американские ученые Максвелл Кейд и Делфин Дэвис, к слову, придерживаются того мнения, что самовозгорание происходит только при внезапном поражении человека шаровой молнией. По расчетам Кейда и Дэвиса, температура шаровой молнии может достигать такого уровня, что при определенных обстоятельствах человек может сгореть не только в одежде, но и в собственной коже. К примеру, в Кингстоне (штат Нью-Йорк) в 1932 году было обнаружено тело мистера Лейка, превратившееся буквально в пепел, в то время как ни одна деталь его одежды не пострадала. Подобное случилось однажды и на станции Анжерка (Кузбасс) в 1957 году. Там два молодых шахтера, выпивавшие на железнодорожной насыпи, так и остались сидеть обугленные и мертвые, в совершенно нетронутых огнем кепках, рубашках и брюках…

Ни хрена себе, подумал Шурик. Лежишь в постели, книжку читаешь, и вдруг на тебе! – вспыхиваешь как факел. Или еще лучше: обнимаешь девчонку, а от нее раз! – и гарью понесло. Шурик опасливо глянул в щель сеновала. На город Т. явно надвигалась гроза. А где гроза, там и шаровая молния.

Он суеверно сплюнул и, отвинтив крышку термоса, хлебнул кофе.

В покоробившейся папке Лёни Врача, якобы выкраденной Костей-Пузой, чего только не было! Даже такие вот нечеловеческие тревожные имена:

Шамши-Адад

Ишме-Даган

Мут-Ашкур

Пузур-Син

Пузур-Апшур

Элиль-нацир

Ашшур-дугуль

Ашшур-апла-идин

Лугаль-заггиси

Энетарзи

Эннанатум

Шаргалишар

Не забывая следить за дремлющим на крылечке бульдозеристом, Шурик прочел (по случайному выбору) еще несколько выписок.

…палец египтянина коснулся алого кружка, мягко продавил металлическую крышку, как бы даже на мгновение погрузился в странный металл, но, понятно, так лишь показалось, хотя Уну-Амон вдруг почувствовал: что-то произошло! Не могли неизвестные красивые птицы запеть – в комнате было пусто, а за окнами ревело, разбиваясь на песках, Сирийское море. Не могла лопнуть туго натянутая металлическая струна – ничего такого в комнате не было. Но что-то произошло, звук странный долгий раздался. Он не заглушил морского прибоя, но он раздался, он раздался совсем рядом, он действительно тут раздался, и Уну-Амон жадно протянул вперед руки: сейчас шкатулка раскроется!

Но про филистимлян не зря говорят: если филистимлянин не вор, то он грабитель, а если не грабитель, то уж точно вор!

Шкатулка темная, отсвечивающая как медная, но тяжелая больше, чем если бы ее выковали из золота, странная, неведомо кому принадлежавшая до того, как попала в нечистые руки ограбленного филистимлянина, эта шкатулка вдруг просветлела, будто освещенная снаружи и изнутри. Она на глазах превращалась в нечто стеклянистое, в нечто полупрозрачное, каким бывает тело выброшенной на берег морской твари медузы, не теряя, впрочем, формы. Наверное, и содержимое шкатулки становилось невидимым и прозрачным, потому что изумленный Уну-Амон ничего больше не увидел, кроме смутного, неясно поблескивающего тумана.

А потом и туман растаял.

Шкатулка!

…рыцарь Андрэ де Дюрбуаз много слышал о мерзостях грешного города.

Он слышал, например, что жители Константинополя бесконечно развращены, что сам базилевс бесконечно развращен, а многочисленные его священнослужители давно отпали от истинной веры. Они крестятся тремя пальцами, не верят в запас божьей благодати, создаваемой деяниями святых, они считают, что дух святой исходит только от Бога-отца, они унижают святую Римскую церковь, отзываясь о ней презрительно и равнодушно, а своего лжеимператора насупленного Мурцуфла равняют чуть ли не с самим Господом-богом, тогда как сей ничтожный базилевс часто, забывая властительное спокойствие, отплясывает в безумии своем веселый кордакс, сопровождая пляску непристойными телодвижениями.

Грех! Смертный грех!

Город черной ужасной похоти!

Палец рыцаря Андрэ де Дюрбуаза как бы погрузился в прохладный металл.

О, дьявольские штучки! Под пальцем рыцаря шкатулка странно изменилась.

Долгий звук раздался, будто вскрикнула райская птица, а может, дрогнула напряженная до предела струна, сама же шкатулка при этом начала стекленеть, мутиться, но и очищаться тут же, как очищаются воды взбаламученного, но быстрого ручья. Она на глазах бледнела, ее только что плотное вещество превращалось в плоть морского животного медузы, только еще более прозрачную. Рыцарь Андрэ де Дюрбуаз увидел смутную игру стеклянных теней, призрачных вспышек, таинственных преломлений, отблесков, то кровавых от близкого пожара, то почти невидимых, лишь угадываемых каким-то непрямым зрением в дьявольской, несомненно, не Господом дарованной игре.

Потом таинственная шкатулка исчезла.

Она будто растаяла в его руках. «Спаси нас Бог!»

Рыцарь Андрэ де Дюрбуаз торопливо осенил себя крестным знамением.

Если бы не навалившаяся усталость, если бы не ноющие от боли мышцы, усталое тело, он покинул бы виллу, в которой так откровенно хранятся вещи явно не божественного происхождения, но рыцарь устал. Он первым ворвался в осажденный Константинополь, и он устал, а город нечестивых ромеев шумно горел от стены до стены, и все лучшие здания и виллы давно были захвачены другими святыми пилигримами. Поэтому рыцарь Андрэ де Дюрбуаз еще раз прошептал молитву, отгоняя дьявольское наваждение, и громко крикнул оруженосцев, всегда готовых ему помочь.

«Барон… Барон…»

Продам ненасиженное яйцо динозавра средних размеров.

Наконец-то разумное предложение.

Что-то хрустнуло, зашуршало, Шурик насторожился.

В пустой стайке под сеновалом, где и мыши, похоже, давно не водились, раздался осторожный подозрительный шорох. Возможно, человек… Возможно, собирается подняться…

Шурик быстро огляделся.

Прелые веники, ссохшееся тряпье, бумаги.

В конце концов, можно сыпануть в глаза сухой землей.

«Не дури…»

«Роальд!» – изумился Шурик.

«Не дури… – негромко повторил Роальд, бесшумно укладываясь рядом на мумифицированный чекистский кожан. Наконец-то на Шурика пахнуло холодной жесткой уверенностью. – Вот возьми…»

Табельное оружие, ПМ, пистолет Макарова, зарегистрированный на имя Шурика, но хранившийся у Роальда.

«Зачем он мне?»

«Некогда объяснять».

Свидетели, второго июля принимавшие участие в свадьбе со стороны жениха, срочно дайте о себе знать.

Сжимая ПМ в руке, Шурик прильнул к щели.

Иван Лигуша продолжал спать. Ничто не трогало бывшего бульдозериста.

Да ничто в мире и не менялось. Душная жара смирила даже воробьев, облепивших ту сторону березы, что была обращена к улице.

Но скрипнула калитка, и Шурик еще раз изумился.

Он ждал Костю-Пузу, бандитов с обрезами, на худой конец, парочку злобных алкашей, а калитку открыла Анечка Кошкина. Маленькая, рыжая, в цветастой нарядной кофточке. Очень по-женски поправила короткую юбку, коснулась рукой волос.

«Такой нож нельзя не пустить в дело…» – шепнул Роальд.

Шурик и сам увидел. Решительным движением человека, принявшего важное решение, Анечка Кошкина извлекла из целлофанового пакета и сунула под нижнюю ступеньку крыльца огромный нож самого ужасного вида. Не какой-то там подарочный хрустальный рог, а настоящий боевой нож. И сама Анечка не выглядела сейчас вертлявой, как шестикрылый воробей. Выглядела скорее как леди Макбет. Видел Шурик такую пьесу. С печалью и нежностью глядя на спящего Ивана Лигушу, она тихонько присела на ту же ступеньку, под которой спрятала нож. Что-то ее томило. Яркие губы болезненно кривились. Она то и дело водила рукой по красивым своим коленам, едва прикрытым юбкой.

Лигуша очнулся: «Пришла?»

Похоже, они давно вели между собой только им понятную беседу.

«Вот ты все Сашку-парагвайца ругаешь, – с горечью ответила Анечка. – А Сашка за своим добром едет».

«Ага, – чванливо ответил бывший бульдозерист. – Кокосы, бананы, сладкие тростники. Его самого там съедят тонтон-макуты».

«Где ты набрался таких слов? – ужаснулась Анечка. – Конечно, Сашка – дурак, это все знают, но дуракам везет. Ему наследство досталось по закону».

«Пусть когти с собой возьмет монтерские».

«Ты что такое говоришь? Зачем ему когти?»

«Пальмы высокие. Как доберется до кокосов?»

«Ты, Иван, скот! – Губы Анечки дрогнули. – Пусть Сашка свалится с пальмы, а ты зато здесь в картофельной ботве умрешь. Я ради тебя отгул взяла. Хотела в деревню съездить, а узнала, что ты всякое в кафе болтал, сразу раздумала. Куда ты собрался уезжать, а? Без меня ты совсем рехнешься».

Роальд и Шурик переглянулись. Уезжать? Куда это Лигуша собирался уезжать?

«Ты, Иван, скот! Ты настоящий скот. Сколько раз твердил, что верну, мол. А не вернул. Обманул меня. Ну и уезжай. Скатертью дорога! Только долг хоть верни. Все же рог был подарочный!»

Бывший бульдозерист самодовольно хмыкнул.

«Целых семь лет…» – горько выдохнула Анечка.

Роальд и Шурик снова переглянулись. Какие еще семь лет?

«Подумаешь, семь. Делов-то!» – презрительно просипел Лигуша.

«Я что, кривая? – с отчаянием спросила Анечка. – Или у меня глаз косит? Если так, скажи, я сразу начну лечиться. Кто тебя привечал? Кто хранил…»

«…кто рогом хрустальным вовсю размахивал? – в тон Кошкиной продолжил Лигуша. – Всего-то семь лет! Другие побольше ждали».

Анечка оцепенела. Потом ее кулачки злобно сжались: «Если на то пошло, я тебя не на семь лет… я тебя на всю жизнь законопачу…»

Лигуша шумно и самодовольно сипел.

«Я могу… Ты знаешь… Вспомни, кто на Костю накидывался? Кто украл папку у этого врача? Кто драки в кафе устраивает?»

Они теперь говорили враз, перебивая друг друга.

Лигуша сипел, Анечка то повышала, то понижала голос.

«Не семь, не десять… Ты у меня пожизненное получишь…»

«Это за рог-то?»

«За хрустальный!»

«Это за подарочный-то?»

Анечка вдруг громко заплакала:

«Иван! Ты с ума сошел. Целых семь лет! Сам подумай. Ты выйдешь, я буду уже старухой».

Шурик ничего не понимал. Он поглядывал на Роальда, но тот молчал, прижимал палец к губам. А на деревянном крылечке разговор длился и длился. Кажется, Лигуша всерьез куда-то надолго намылился, все время возникала в разговоре цифра семь. Анечка считала – это большой срок, Лигуша ее мнение оспаривал. Анечке семь лет казались чрезмерным сроком, Лигуша чванливо пожимал рыхлыми плечами. «Подумаешь, семь лет!» Бывший бульдозерист самодовольно колыхался, как человек-гора. Он даже не слушал Анечку. И она, выхватив из-под ступеньки ужасный нож, приткнула его к голому животу Лигуши.

«Возьми Лигушу на прицел».

Лигушка был теперь перед ними как на ладони.

Сейчас дернется, и нож мягко войдет в рыхлый потный живот.

Никогда Шурик не чувствовал себя так погано. Когда пьяные тинейджеры загнали его в тупик между машинами и стеной универмага, он и мысли не допускал, что не отобьется. И когда Соловей душил, катал его в картофельной ботве, он, в общем, был уверен – выручат. Но целиться в полуголого дурака, к животу которого и без того приставлен нож… Он машинально перевел прицел на тонкую напрягшуюся руку Анечки. «Держи Ивана в прицеле», – злобно прошипел Роальд.

Добивать бывшего бульдозериста, когда его пырнут ножом?

Шурик засопел, утверждая руку с пистолетом на сухой деревянной балке.

Лерка была права. Правильно она бросила его. Мерзкая работенка. Хуже, чем на помойке. Прокаленная крыша сеновала дышала испепеляющим жаром. Держа рыхлого Лигушу на прицеле, Шурик видел, как по голому животу бывшего бульдозериста скользнула темная струйка крови.

Увидев кровь, Анечка охнула и выронила нож.

Обессилено опустившись на ступеньку, она заплакала.

«Семь лет… – повторяла она. – Зачем тебе старая старуха?..»

Лигуша воровато оглянулся на калитку. Воробьи снова галдели в ветках на той стороне березы, но улица была пуста. Узкая, как туннель, сжатая стволами мощных берез, улица томительно ожидала грозовых взрывов, ливня, сбивающего листву. В пустом небе, печально налитом изнутри мрачной фиолетовой чернью, что-то кипело невидимо. «Барон… Барон…» Неожиданно легко для такого большого рыхлого тела бывший бульдозерист подхватил оброненный Анечкой нож. Кажется, он пришелся ему точно по руке. Ослепленный внезапно блеснувшей молнией, Шурик все же увидел: узкое страшное лезвие без замаха пошло на Анечку Кошкину. Она даже не защищалась.

Тогда Шурик выстрелил.

Глава VII. Банька по-черному

16 июля 1993 года

«Берешь частника до города?»

Роальд кивнул. «И Лёня Врач с нами».

Шурик и Роальд стояли под поблескивающей под солнцем витриной «РУССКОЙ РЫБЫ». За стеклом медлительно дрейфовали смутные тени, в вихре серебристых пузырьков колебались водоросли. Рядом, изумленно приоткрыв рот, всматривался в подводный мир тощий таджик в пестром халате. Может, тот самый, которого выдернули веревками из шурфа. «Петрушит что-то Максимка!» – одобрительно кивнул владелец «девятки», с которым договорился Роальд. Плечистый, уверенный, наевший крепкий загривок, по-хозяйски присматривался к Роальду и к Шурику, пытался понять, что за пассажиры ему достались.

– Слыхали, что с Лигушой приключилось? – спросил он. – Говорят, на этот раз он в собственных штанах сгорел, один пепел остался.

– Да ну? – без особого интереса отозвался Роальд.

– Ей-богу! – Водила даже перекрестился.

Потом любовно протер тряпочкой левую фару:

– Говорят, он поначалу бежать пытался.

Духота. Таджик. «РУССКАЯ РЫБА».

Семь лет. Правильно Анечка возмущалась.

За семь лет человеческий организм полностью меняет все свои клетки; ну кроме той, в которой постоянно сидит. И почему только мне так дерьмово? – думал Шурик. Ведь пули в Лигушу не попали. В свете молний, вспомнил он, фиолетовых, раскаляющихся добела, лопающихся, как светошумовые гранаты, на ступеньках деревянного крыльца перед потрясенной Анечкой Кошкиной лежали широченные треники Ивана Лигуши, запорошенные пеплом.

«Ушел, ушел… – в отчаянии бормотала Анечка. – На семь лет ушел…»

Даже Роальд обалдел: «А теперь-то что в морг тащить?»

Отобрав у Роальда и Шурика объяснительную, начальник местного УВД посоветовал им незамедлительно уехать. Гроза грозой, но как-то все это выглядит странновато. От человека – треники да горстка пепла. Лучше катитесь отсюда! Конечно, спишем на молнию, но он, начальник местного УВД, такой хрени не потерпит. Имелись в виду все эти туманные рассуждения Лёни Врача о природе самовозгорания. И вздорную свидетельницу Кошкину начальник УВД сразу и официально предупредил: никакой трепотни! Ну, исчез твой Лигуша. Он и раньше исчезал. Мало ли что треники на крыльце остались. Начальник УВД энергично не желал понять Лёню Врача. Затевать дело? Уголовное? А где тело пострадавшего? Может, привиделся вам Лигуша? Сразу всем троим привиделся? А сам этот Лигуша уехал сейчас в город, пьет пиво. Начальник УВД понимающе ухмылялся, незаметно тянул длинным носом. Отдохнем, наконец, от этого Лигуши, а то он всех заколебал. А Шурика больше всего бесила та мысль, что Лигуша опять ведь предугадал свою судьбу. «Пятнадцатого меня убьют». Вот его и убили. Ну, сам сгорел…

– Сарча кроча буга навихроль!

Припоздавший Врач торжествующе плюхнулся на заднее сиденье рядом с Шуриком. Черная сигарета в губах, волосы дыбом. Водила не выдержал: «Ты это, с огнем осторожней! Пепел на пол тряси».

Беляматокий.

По узкому балочному мосту «девятка» проскочила забитый высохшим тальником овраг. Когда-то мост выдерживал всего лишь пролетку какого-нибудь сибирского Чичикова, а сейчас машины шли через него одна за другой. Слева от дороги тянулись бревенчатые, почерневшие от времени срубы, за ними тальник, и снова поля, устланные валами пыльной скошенной травы, и снова тальник в оврагах…

– Что такое беляматокий?

Врач понимающе хохотнул: «Хде-то холод заговора, хде-то вяжут простыни, дырку дырят потолочно, хоре, хоре старому!»

Водила скосил белесые глаза на Роальда:

– Чего это он? Стихи, что ли?

– Смотри на дорогу.

Водила кивнул. Глянул в зеркало заднего вида:

– Вот скаженные. Идут за восемьдесят, не хотят глотать нашу пыль. Давайте пропустим. Не бить же из-за дураков машину. Вон их как мотает, резина, небось, давно лысая. – И повернул голову к Роальду: – Сигналят.

– Чего им надо?

– Бензинчику, наверное.

Водила опытным носом чуял поживу:

– Человек человеку – друг, товарищ, даже брат! Есть у меня небольшой запасец.

Свернув на обочину, он лихо тормознул, радуясь удаче нечаянной и тому, что пассажиры, чего бы они из себя ни строили, все равно зависят от него. Все люди в мире, даже самые умные, решил он, часто зависят от нас – людей уверенных.

Налетела пыль, все скрыла.

Потом пыль снесло, и Шурик увидел зеленый «жигуль».

Из раскрывшихся на обе стороны дверец выкатились крепкие мордастые мужики. Трое. В плащах, не броских. Видно, что одевались в одном магазине. Плащи в такую жару – перебор, конечно, но все трое были в плащах.

– Ну? Чего вам? – весело спросил водила, опуская стекло.

– Домкрат есть? – спросил один из мужиков, низко пригибаясь и заглядывая в салон.

– А чего не быть. Есть, конечно.

Мужик удовлетворенно ухмыльнулся.

Это же Костя-Пуза… Соловей ненаглядный… На глаза Шурика потек липкий пот. Рядом в сыром кювете, задыхаясь, заклохтала жаба. А неожиданный Соловей, он же Костя-Пуза, убедившись в своей полной безопасности, довольно повторил: «Домкрат нужен».

Что-то в его тоне водиле не понравилось.

– Некогда мне, – вдруг отрезал он. – Видишь, у меня пассажиры.

Костя-Пуза ухмыльнулся, отступил на шаг от машины и заученно сунул руку в карман плаща:

– Распаковывайся, козел!

– Как распаковывайся? – Водила в замешательстве оглянулся.

Шурик промолчал, Роальд отвернулся, чтобы Соловей его не разглядел.

– Видишь, какая у нас резина? – весело спросил Костя-Пуза. – Прямо хрень, а не резина, нигде больше не найдешь такой. – Крепкие приятели Соловья заученно встали на обочине так, чтобы одновременно видеть и Шурика, и Врача, и Роальда.

– Вылазь, козел!

– Поменять резину хотите? – никак не врубался в ситуацию водила.

– Ну да, поменять. – Костя-Пуза лениво попинал колесо чужой «девятки». Лучше бы он по сердцу водилы попинал. – Вылазь, вытаскивай инструмент. Поставишь свою резину нам, а то наладился спрашивать.

До водителя наконец дошло.

Он беспомощно оглянулся на Шурика, на Врача.

– Да брось ты, – еще веселее ухмыльнулся Костя-Пуза. – Это же пассажиры.

Вблизи глаза у Кости-Пузы оказались большие, чуть навыкате, жадные по цвету, зубы сильно выдавались вперед, но странным образом Соловья это не портило. В наглой ухмылке угадывалось даже нечто привлекательное.

– Вишь, сомлели твои дружки.

– «Дружки…» – смиряясь с судьбой, бросил водила.

Встав на обочине, Соловей расставил ноги и слегка развел полы плаща.

Так же встали вокруг машины, повторив жест Соловья, его мордастые молчаливые приятели. У каждого за поясом по пистолету. Два «Вальтер-компакта» (девятый калибр, одиннадцать зарядов, не обязательно газовых), а у самого Кости-Пузы – «Лайн». Опасная игрушка: сжатый газ и стальные шары.

– Сидеть! – негромко приказал Костя-Пуза Шурику. – А ты, – ткнул он пальцем в водилу, – вылезай.

Багровая шея водилы побагровела еще сильней.

– Ну, мужики, – загнусил он плачуще. – Я же эту резину…

– Не канючь. Мы тебе свою оставим.

– Да куда я на такой доеду!

– До дома доберешься, не генерал. Мы отъедем, тогда обуешься. И домой, домой, проваливай прямо домой, нечего тебе делать в городе. – Время от времени, морща лоб, Соловей вскидывал взгляд на закаменевшего, опустившего голову Роальда. Но все еще обращался к водиле: – Бери домкрат. Кто мимо поедет, с места не срывайся, покалечу. Смотри бодрячком, сука, зубы показывай, а если дамы там… сделай ручкой… Вот, мол, какой я – владелец личного автомобиля…

И быстро спросил:

– А может, машину у тебя забрать?

– Ты чё! – испугался водила. – Я мигом!

Водитель безнадежно побрел к багажнику.

На своих пассажиров он больше не смотрел.

Какие это пассажиры? Козлы! Сидят, хвосты поджали.

А Шурик лихорадочно прикидывал: узнает их Соловей или нет?

Решил: меня, наверное, не узнает. Мало что мы с ним в картофельной ботве катались, тогда ночь была. А вот Роальд… Ледяным холодком тронуло спину. Будто в перевернутый бинокль видел раскорячившегося над домкратом водилу, мужиков молчаливых.

– Шевелись!

Соловей начинал злиться.

Его раздражал тугой затылок водилы, то густо багровеющий, то впадающий в смертельную бледность. Его раздражало тугое молчание Шурика и Роальда. Будто почувствовав это, Лёня Врач, до того пребывавший в некоем философическом потрясении, очнулся.

– Папася, мамася! – весело очнулся, заголосил он. – Будютька, мамуля, авайка, кукуйка. Какой прелестный сахранец! И чудо, и мосторг!

Костя-Пуза неприятно удивился:

– А-а-а, ты – Врач. Вроде как местный сумасшедший, да?

– А кто нынче не сумасшедший? – юлил перед ним Лёня.

– Есть и такие, – ухмыльнулся Соловей. – Я, например. Не видишь?

– Не сумасшедший, а папку у меня спёр! – бесстрашно ткнул пальцем Врач. – Из дюрки лезут слова мои, потные, как мотоциклет. На хрена, спрашивается? Пришел бы ко мне, вместе бы почитали. Чай, кофе. А? Там авиаторы, взнуздав бензиновых козлов, хохощут сверлами, по громоходам скачут.

– Какую папку? – нехорошо нахмурился Костя-Пуза.

– Старенькую. Для бумаг. – Врач с наслаждением раскурил свою черную сигарету. – Дер гибен клопс! Пюс капердуфен! А если не ты, то, наверное, Лигуша спер.

– Ты, что ли, меня знаешь?

Врач весело кивнул:

– Вот крепкий шишидрон, не агарышка с луком.

И подтвердил: знаю, конечно, ты Анечку Кошкину гулял.

Врач хохотнул, и это еще больше не понравилось Соловью.

– Кто с тобой в машине?

– Попутчики-горюны.

– Сколько водила содрал с вас?

– А мы еще не расплачивались. Рококовый рококуй. Может, и не расплатимся.

Мерзко подмигнув (он это умел), Врач хохотнул. Водила, все слышавший, только тихонько выругался. Вот как он сегодня заработал! А Костя-Пуза презрительно покачал головой: «Куда ему без денег? Ему новая резина понадобится». И, внимательно оглядывая Врача, приказал: «Пока чинимся, займись делом».

– И чё делать прикажешь, гражданин начальник?

– Как это чё? – Время от времени Соловей все-таки оглядывался на закаменевшего Роальда. – Говоришь, с водилой расплачиваться не желаете, ну так нам собери чего-нибудь. И водилу не забудь.

– Не забуду, – хохотнул Врач.

И крикнул водиле: «Ты скоро там?»

Костя-Пуза, забыв о Враче, медленно обошел «девятку». Навалившись животом на капот, уставился на Роальда сквозь лобовое стекло. «Где-то я видел тебя, серый… – бормотал он как бы про себя. – Что-то твой фас мне знакомый…»

К счастью, Роальд не дрогнул ни одним мускулом, просто пожал плечами.

Дескать, ну если и виделись, то чего? Некоторая усталость чувствовалась в жесте Роальда. Впервые за все время работы в бюро Шурик пожалел, что при нем нет оружия. Оба пистолета Роальд упаковал в сумку, а сумка под ногами. Мордастые напарники Соловья тоже как волки уставились на Роальда. Хорошенькая история получится, если Костя-Пуза захватит оружие и удостоверения частных детективов. Бр-р-р. Давным-давно в какой-то книжке Шурик вычитал забавную схему мироздания. Вся Вселенная, говорилось в той книжке, это что-то вроде тесной закопченной баньки по-черному. В ней мрак, запах сажи, угар, плесень. Вечность, короче.

Шурик напрягся, и щека Роальда дернулась.

Вроде как нервный тик, но Шурик понял правильно.

Они эту систему разработали еще год назад. Коля Ежов (тот, что не Абакумов) посмеивался над ними, но Роальд был убежден – в работе ничего лишнего не бывает. Поддержишь? Шурик поежился, и у него тоже (почти машинально) дернулась щека. Поддержу. Правую руку Шурик держал на колене. Оттопырив палец, слегка отжал замок дверцы. Теперь толкни ее и моментально вывалишься на дорогу.

В пыль под стволы, сказал он себе.

– Интересные у тебя кореша, придурок, – ухмыльнулся Костя-Пуза, повернувшись к Врачу. – Совсем как хорьки. Сидят, даже не хрюкнут.

– Сейчас захрюкают, – деловито пообещал Врач. – Начну карманы трясти, сразу захрюкают.

– Такие жадные? – удивился Костя-Пуза, все еще подозрительно вглядываясь в каменное лицо Роальда.

– А то! – Врач подловато потер руки.

Все у него пока получалось. Он торжествовал.

Он смотрел на водилу победителем. Тощий и длинный.

Ни у Соловья, ни у его корешей он пока не вызывал никаких подозрений.

– А ну! – весело заорал Врач. – За проезд рассчитайсь!

– Ладно, – вдруг передумал Соловей. – Ты лучше водилу поторопи. Звать тебя как?

– Говнида! – выпалил Врач.

– Чего? – изумился Костя-Пуза.

– Да так и зовут, как говорю. Говнида!

Костя-Пуза восхищенно покрутил головой.

Врач его купил. «Митяй! Слупи наличку с этих говнид!»

Молчаливый напарник Соловья, коренастый, даже как бы скособоченный, с показным равнодушием шагнул к машине и для начала выбрал Шурика: «А ну, опусти стекло!» И Шурик послушно стекло опустил. Ручку он крутил левой, правая лежала на слегка отжатом замке.

«Собери наличку со своих говнид и передай мне».

Солнце. Сизая духота. Жаба в канаве сипло курлычет.

На реке, наверное, хорошо. А на дороге вся радость – ни машины, ни конной повозки. Далеко отъехали от городка Т., даже дымков не видно. Надо было дураку смолоду учиться, подумал Шурик. Закончил бы техникум, водил тяжелые поезда. И Лерка жила бы сейчас при мне.

Он увидел, как дернулась щека у Роальда.

Душно. Страшно душно. Как может Врач болтать беспрерывно?

Не смотреть на Роальда, сказал себе Шурик, левой рукой протягивая собранные деньги настороженному мордастому Митяю. Не смотреть на Митяя. Заберут купюры и смоются. Что там Роальд говорил? Простить всех? И вздрогнул от выкрика: «Ты же мент!» Это Костя-Пуза наконец опознал Роальда.

Митяй в это время брал купюры. Самый удобный момент.

Со всей силой, какую можно было вложить в удар, Шурик двинул тяжелой дверцей по нагло выставленному колену Митяя. Он не потерял ни секунды, вываливаясь из машины и снося Митяя в густую дорожную пыль. Всей пятерней въехал в чужие, успевшие расшириться от боли глаза. Роальд успеет! Он знал: должен Роальд успеть! Черная ярость, которой Шурик всегда боялся, застлала мир. Сплошные негативы – рож, лиц, машин, неба. Почему, черт побери, Вселенная обязательно должна походить на баньку по-черному? Почему в небе вместо звезд должны поблескивать наглые паучьи глазки? Почему сажа, плесень, запах дров отсыревших? Заламывая руки всхрапывающему от боли и отчаяния Митяю, Шурик отчетливо вспомнил сон, одно время беспощадно мучивший его. Ему снилось, что он ослеп. Он просыпался в крике, в поту, орал, Лерка теплыми руками сжимала ему виски: «Что с тобой, Шурик?» А он хрипел, отбивался: пусти! Он совсем ничего не видел, срывал одеяло, сбивал простыни. Он ничего не видел. Мир красок, теней и отсветов исчезал. Тьма могильная, без единого просвета. Только где-то в подсознании билась, томила, рвалась трезвая мысль: да нет, сон это… сон… ответить Лерке, и все как рукой снимет. И все равно ужас разрывал сердце. Шурик в отчаянии выдирался из сна. И видел наконец подоконник, ярко освещенный солнцем, а на нем черного ласкового кота. В приступе кипящей, почти животной радости Шурик вопил коту: «Я что, ослеп?» И кот, зевнув, ласково ему подтверждал: «Полностью». Потому Шурик и орал во сне, пробиваясь сквозь стеклянные, темные, многомерные слои к теплым рукам Лерки, а она прижимала его к себе и тоже орала: «Это все потому, что ты работаешь на помойке!»

Но кто создал помойку? Кто?

Шурик молча бил ногой поверженного Митяя.

– Прекратить! – грубо приказал Роальд, защелкивая наручники на запястьях ошеломленного Кости-Пузы. И повернулся к застывшему в испуге водиле: – Быстро за руль!

– Так я еще колеса не снял.

– Вот и едем.

– Куда?

– В город.

– А эти? – Глаза водилы жадно сверкнули. – А их машина?

– Для верности садись за их руль, – ухмыльнулся Роальд. – Это чтобы ты не сбежал. Для компании оставлю с тобой Митяя и его напарника. Да не трясись, я их наручниками пристегну к заднему сиденью.

– А вдруг отстегнутся?

– Заткнись, – коротко приказал Роальд. – Садись за руль и следуй точно за нами. Не отставать! Никуда не сворачивайть! Даже если ГАИ привяжется, неотступно следуй за нами.

– А права у меня не отберут?

– Обещаю, штрафом отделаешься.

– Да ладно ты. – Губы водилы дрогнули.

Он молча смотрел, как Роальд пристегивает к заднему сиденью толстомордого Митяя и его напарника.

– Они до меня не дотянутся?

– Зубами разве что, – хмыкнул Роальд.

В облаке пыли подлетела к машинам серая «Волга». Спортивный паренек в сиреневой футболке, в такой же бандане, обручем охватившей длинные волосы, увидев, как Шурик пинком загоняет Соловья в машину, заносчиво спросил: «Кому помочь, мужики? Только по справедливости».

Костя-Пуза обернулся было с надеждой, но Шурик показал парню удостоверение.

– Понял… Все понял… – скороговоркой выпалил парень и, ничем больше не интересуясь, дал газ.

Беляматокий.

В машине пахло страхом и потом. На поворотах Костю-Пузу бросало на Врача, он весело отпихивался: «Любохари, любуйцы, бросьте декабрюнить».

Костя-Пуза молчал. Иногда поворачивал голову, злобно щерился.

– Тройные премиальные, – коротко бросил Шурику через плечо Роальд. – Соловей – раз. Раскрытая кража в «Тринити» – два. Наконец, Лигуша.

– Да где теперь тот Лигуша? – недовольно протянул Шурик.

– Слышь, придурок, – толкнулся к Врачу Костя-Пуза, руки у него были связаны за спиной. – Вытащи из моего кармана платок. Пот глаза заливает.

– Айс вайс пюс капердуфен, – весело хохотнул Врач. Он не собирался помогать Соловью. – Перебьешься. Ты с Анечкой Кошкиной как познакомился? Небось, в библиотеку приперся? К Ивану Лигуше подбирался?

Теперь уже Роальд (он вел машину) быстро спросил:

– Чего хотел от Лигуши?

– А то ты не знаешь!

– Шкатулку?

– Ее.

– Зачем в Лигушу стрелял?

– Да он придурок. Мне надоело.

– Зубайте все без передышки! – еще веселее удивился Врач. – А все думают, что ты это из-за ревности.

Костя-Пуза обиженно засопел.

– Видел шкатулку?

– Анька видела.

– Золотая?

– Анька? – не понял Соловей.

– Шкатулка, – на секунду обернулся Роальд.

– Да ну.

– Чего ж ты гонялся?

– За Анькой, что ли?

– За шкатулкой, козел.

– Ну, как… – нагло ухмыльнулся Костя-Пуза, отряхиваясь, как собака. – Что-то лежит в той шкатулке… Она, говорят, даже на вид тяжелая…

– Как бутыль с ртутью?

– Ну, может, и так.

– А где спрятана?

Костя-Пуза насторожился:

– Ну, предположим, скажу. Что мне светит?

– Роальд, – весело спросил Лёня Врач. – Что ему светит?

– Да прилично светит, – не оборачиваясь, бросил Роальд. – Минимум десятка.

– Мент! Ты – мент! Я тебя достану! – злобно прошипел Костя-Пуза, дергаясь, и Шурик слева локтем ударил его в живот. А Врач весело попросил: – Роальд, тормозни!

– Зачем? – поглядывая в зеркало заднего вида, спросил Роальд.

– Видишь канаву? В таких тьма пиявок. Я Соловью штаны пиявками набью.

– Зачем?

– Чтобы кровь от головы отлила.

Костя-Пуза мрачно сопел. Может, от ненависти.

– Не человек он, этот Лигуша, – вдруг странным голосом произнес он. – Анька предостерегала.

– Давай подробнее.

– Был я как-то в его домике. – Костю-Пузу передернуло. – Он на ночную рыбалку уехал, вот я и решил – наведаюсь. У всех людей как у людей, а у Лигуши кухня в рыбьей чешуе, он, наверное, только рыбу жрет. Рыбьи пузыри на подоконнике сохнут. А в комнате – осиные гнезда. Гад буду!

– Где шкатулка?

– Сам ищи! – огрызнулся Костя-Пуза. – А не найдешь, моя будет.

Выпуклые глаза Соловья вдруг затуманились: – Лигуша сказал, что через семь лет вернется. Он не врет. Он даже из морга возвращался.

– Его же напрочь молнией убило.

– А раньше не убивало, что ли? – выдохнул Костя-Пуза. – Я в первый раз забегал к нему как все. Еще до той ночи, когда увидел осиные гнезда. Забежал, говорю: «Вот, Иван, ножичек потерял. Помоги найти, прикипел душой к ножичку». А он говорит: «Даже не ищи». – «Почему?» – спрашиваю. «Да крови будет меньше». – «Чьей крови?» А он ушицу какую-то хлебает, она мутная, вроде баланды. Не ищи, говорит, тебе этот ножичек не поможет. – Соловей скрипнул зубами. – Правда, что ли, его зашибло молнией? Или опять на время?

Никто не откликнулся.

Только Врач восхитился:

– Крепкий шишидрон! Папася, мамася!

Месяц спустя…

16 сентября 1993 года

На вид шкатулка казалась медной. На темной, слегка помятой поверхности алело продолговатое пятно. Так и тянуло наложить на него палец, но шкатулку Шурик держал двумя руками, такая она оказалась тяжелая.

– Что в ней?

– Увидим, – грубо буркнул Роальд и накинул на шкатулку клетчатый носовой платок. – Идем вон туда. Там скамьи свободны.

– Давай прямо тут откроем.

– Нет. Подождем Врача.

– Дался тебе Врач! Больной ты, что ли?

Оглядываясь, не появился ли в зале ожидания Лёня Врач, Шурик и Роальд деловито проследовали мимо многочисленных коммерческих киосков. Незанятые торговцы, лениво жуя резинку, провожали их ленивыми взглядами. Видно, что не покупатели идут. А у них сникерсы, бананы, кола…

– Ну, где, где твой Врач? – нетерпеливо шипел Шурик.

Шурик осторожно поставил шкатулку на неудобную эмпээсовскую скамью.

– Конверт! Ты в конверт загляни, Роальд! В него и без Врача заглянуть можно.

Под тяжелой шкатулкой, упрятанной в просторную ячейку вокзальной автоматической камеры хранения, они нашли конверт без марки, слишком тощий, чтобы надеяться на вложенный в него гонорар, но все же.

– Подождем Врача.

– Дался он тебе!

– Если это то, за чем люди гоняются уже сотни лет… – Роальд кивнул в сторону шкатулки, – …можно не торопиться. Лёня ясно сказал: без него к шкатулке не притрагиваться.

– Ты еще на Костю-Пузу сошлись!

На такую глупость Роальд не ответил.

– Роальд! Давай хотя бы конверт откроем!

Роальд поколебался. Лицо у него стало злым.

– Во хрень! – все-таки открыл он конверт. – Ты только посмотри! Чек на предъявителя.

– А сумма?

– Большая, – изумленно протянул Роальд. – Ты посмотри, какая большая сумма! Откуда у бывшего бульдозериста такие деньги? – Он показал Шурику оборотную сторону чека. Там корявыми буквами было выведено: «Спасибо».

– За что? – удивился Шурик.

– За уважение, – грубо ответил Роальд.

– Послушай. – Шурик не спускал глаз со шкатулки. – Почему ты мне всю правду не расскажешь? Кто он, этот Иван Лигуша? Откуда он знал, что пятнадцатого его убьют? И вообще, как может человек в один момент превратиться в горсточку пепла?

– Спроси у Врача.

– Да где он, черт побери?

– Подозреваю, что сильно занят.

– Ну, открой шкатулку, Роальд. Вдруг там бриллианты?

– Сперва дождемся Врача, – непреклонно ответил хмурый детектив.

Вздохнув, Шурик провел ладонью по шкатулке. От нее явственно несло холодком. Это было приятное ощущение. В зале ожидания было душно, не очень светло, а от шкатулки явственно несло холодком. Не должна она была на жаре так долго сохранять прохладу, но вот…

– Роальд, ты правда думаешь, что Лигуша через семь лет вернется?

Роальд не ответил. Только пожал плечами, мол, надо тебе, спроси у Врача.

– Да плевал я на твоего Врача! – пробормотал Шурик. Ему не терпелось. – Если в шкатулке бриллианты или платина, торжественно клянусь пропить свою долю в ближайшие пять лет. И вспомнил вдруг: «Люди добрые! Тетке моей исполняется сорок лет…» Исполнилось уже, наверное. Надо бы позвонить. Если в шкатулке бриллианты, сегодня же позвоню этой тетке. Плюнь, скажу, на зверства коммунального быта! Тебе я лично помогу, а зверства коммунальные ликвидируем.

Палец Шурика машинально коснулся алого, вдавленного в крышку пятна, легонько прошелся по нему. Он не хотел нажимать, но так получилось. И сразу вдруг что-то изменилось в душном зале ожидания. Будто струна металлическая лопнула… звук долгий, чистый… А может, птица вскрикнула… Шурик изумленно увидел: шкатулка прямо на глазах начала терять свой металлический блеск, она как бы стекленела, становилась прозрачной, странно преломляя свет, отражая его какими-то внутренними невидимыми гранями. Она будто наливалась сумеречной пустотой, нисколько при этом не приоткрывая содержимого.

– Хватай ее! – заорал Роальд.

Они попытались схватить исчезающую шкатулку.

Но ничего у них не получилось. Воздух можно хватать сколько угодно.

По инерции они еще некоторое время шарили руками по пустой вытертой чужими задами скамье, но никакой шкатулки перед ними не было.

– Вот и жди теперь возвращения Лигуши, – грубо выругался Роальд. – Не думаю, что он еще хоть раз свяжется с такими придурками, как мы.

– А чек?

– Чек на месте!

– Почему Лигуша написал – спасибо? За что спасибо? Почему ты мне ничего не объяснишь?

– Врач объяснит, – холодно ответил Роальд. – Вон он спешит.

– Ловко, а? – издали весело кричал Врач, огибая пустые скамьи. – Голова у тебя хорошо варит, Шурик. Беляматокий – это не просто так. Я не сразу допер. Слово, в котором не повторяется ни одна буква! Сечешь? Линейный шифр. Б – два, Е – шесть, Л – тринадцать и так далее. Тут главное, что этого слова никто не знает. Звучит не вызывающе, правда? Звучит даже бессмысленно, зато точно указывает на местонахождение шкатулки. Вы уже вскрыли ячейку в камере хранения?

– Ладно, не ори, – злясь на себя, сказал Шурик. – И так торговцы со всех сторон смотрят. Вдруг за рэкетиров примут. Роальд правильно говорит: прости всех.

– Ты это к чему?

– Да мы тут случайно… Ты ведь не предупредил…

– Вы попытались открыть шкатулку? – задохнулся от гнева Врач.

– Да я к ней почти и не прикасался, так только… пальцем провел… – Шурик, все еще не веря случившемуся, коснулся рукой скамьи. – И вот… нет ее!

Врач молча схватился за голову.

А Роальд выругался.

Но это уже другая история.

Дыша духами и туманами…

Лучше не скажу я, что потом…

Зинаида Гиппиус

Глава I. Мадам Генолье

1

Жили-были брат и сестра.

Неважно жили, без родителей.

Ко всему прочему началась перестройка.

Известно, что каждый четвертый на планете – китаец. Теоретически получалось, что только китайцев в большом КБ и сократили, но почему-то в это число попали Антон и Инна. К счастью, Инну заметили люди из модельного бизнеса. А брат занялся торговлей. По дешевке скупал на разоренной швейной фабрике стеганые одеяла, телогрейки, на бывших военных заводах – титановые лопаты по бросовым ценам, алюминиевую посуду, арендовал простаивающий в порту теплоход (везде безработица) и на все лето спускался по большой реке на север. Вырученных денег хватало расплатиться с арендой, подобрать новую партию товаров, кое-что оставалось.

Потом оставаться стало гораздо больше.

– Но живем скромно, – заметила мадам Генолье, обдув чудесный сиреневый маникюр. Замечание ее не относилось к машине («линкольн»), к наряду (лучшие модели), к шляпке (ее ведь не обязательно носить). Мой вид тоже подчеркивал скромность происходящего. Когда Роальд позвонил: «Срочно, старик! Она уже где-то рядом. Пять минут разговора и ложись спать – утром тебе отплывать на теплоходе», я готовил плов. Кружок электроплиты алел. Заправив скороварку мясом, морковкой, луком, рисом, залив в нее литр воды, я в домашних тапочках (еще спортивные брюки, клетчатая рубашка, мобильник в кармане) выскочил на улицу. Никогда не знаешь, с каких пустяков начинаются необыкновенные события.

Я был уверен, что действительно увижу сейчас пожилую даму, старушку с душком, так сказать, и она начнет канючить, что потеряла козу, а потом предложит небольшое вспомоществование на ее поимку. Старушки Роальда всегда начинают в МГИМО, а заканчивают в пригороде. Короче, существо, пораженное вечностью, как грибком, – вот что я собирался увидеть.

Но мадам Генолье оказалась другой.

И шляпа с траурными перьями, и в кольцах узкая рука.

Это раньше бедность не считалась пороком, не казалась унизительной на общем невыразительном фоне, даже пользовалась неким романтическим уважением. Теперь бедности конец, ее сторонятся, как грязного колеса, о которое легко испачкаться. Домик на Кипре. Дача на искусственном море. «И никакого кофе! Вы, наверное, растворимый пьете?» Неброская кофточка, как бы мятая юбка. Наверное, в такой юбке приятно подниматься на подиум, придерживая полы рукой, показывая точеные лодыжки. И очи синие бездонные. Волосы схвачены стильным гребнем. Такие женщины, конечно, не пьют растворимый кофе. Сердце у меня стукнуло: как это мы столько лет ходим по улицам одного города и ни разу не пересеклись?

Пестова-Щукина. Инна Львовна.

Сценический псевдоним – мадам Генолье.

Так она представилась. И добавила: «Детей нет. Муж – сволочь».

У многих красивых женщин мужья сволочи. Я успокаивающе улыбнулся.

Но она менялась непрерывно, как чудесный ручей в переменчивую погоду. Дыша духами и туманами. Все в ней было гармонично. Нет лотоса без стебля. Чтобы голова не кружилась, я уставился прямо на нее. Всегда без спутников, одна. Поступала когда-то в театральное училище, но учиться не захотела, там такие жлобы! Каждую весну муж (раньше с ее братом) фрахтуют (фрахтовали) большой теплоход и спускаются (спускались) вниз по реке. «У нас все продается, – улыбнулась мадам Генолье Инна Львовна. – Правда, не все покупается». Глухие тайны мне поручены. Мадам позвонила в частное сыскное бюро не затем, конечно, чтобы увидеть мои домашние тапочки. И не затем, чтобы увлечь меня в романтическое плаванье, как я подумал, внезапно пораженный каким-то легким безумием. Центром мира для нее был подиум, а на речных теплоходах плавают торговцы, коммивояжеры, переселенцы. Они выманивают аборигенов из лесов на берег, за дешевый товар берут пушнину и дикоросы. «Хорошее название для политической партии, да?» В общем, все тип-топ. Сумеречная тайга, затерянные протоки. Бог – наш партнер, любит повторять Роальд. Но я никак не мог допереть, зачем тревожить такого партнера по пустякам?

Инна Львовна вздохнула.

Муж оставляет ее на все лето.

Каждый год оставляет на все лето. А ей скучно.

На Кипре скучно, в городе, на искусственном море. Недавно на Кипр саранча налетала. Противно. На искусственном море нелепые чужие яхты. Поехать с мужем? Да что вы! Избави Бог! (Она уже нередко вот так запросто обращалась к нашему Большому партнеру.

– Я мужа не вижу месяцами. Понимаете?

– Нет, – признался я.

– Он у меня Святой. И звать – брат Харитон.

– Мне показалось, что минуту назад вы назвали его сволочью.

– Да, он такой и есть. – Она поджала прекрасные губки. Чем-то я ей не нравился. – Ваша поездка на север полностью оплачена. – (Роальд всегда доверяет мне только бессмысленные дела). – Нужные вещи уже на теплоходе. Там же в сумке спутниковый телефон. Вы будете единственным пассажиром на этом торговом теплоходе, – она критически оттопырила нижнюю губку, – поэтому ведите себя естественно. – (Она наконец обратила внимание на мои домашние тапочки). – Мой муж не выносит незнакомых людей, попробуйте пробиться к нему. Поработайте с его окружением. – Она опять критически оглядела меня. – Историю родного края любите? Нет? Фотографией интересуетесь? Тоже нет? Тогда пейте свой растворимый кофе с буфетчицами. Мне все равно. Закончив путешествие, выложите мне полную информацию о муже. О его пристрастиях. О его случайных женщинах. О его детях.

– Разве у святых бывают дети?

– Даже у ежа бывают, – ответила она уверенно.

Еще мадам Генолье была уверена, что несколько лет назад брат Харитон убил своего делового партнера (ее брата). Конечно, страшно так думать о собственном муже. «В основном это догадки. Доказательства соберете вы». Муж и ее брат несколько лет успешно вели общее дело, сбрасывали на руки таежных мужиков продукцию умирающих сибирских заводов, а потом что-то случилось. То ли Антон заблудился в тайге (она этому не верит), то ли его специально бросили. И муж здорово изменился. Раньше вместе с Антоном орал в ресторанах: «Еду и выпивку для горстки подлецов!» – а теперь основал психоэзотерический центр «Жарки́», ведет простую жизнь, напрямую общается с неизвестными разумными силами Космоса.

А началось все с того, что в последнюю совместную поездку мужа и брата теплоход посетили какие-то траченные молью местные старички. Поднялись на борт теплохода в одной уединенной протоке. Перебивая друг друга, заговорили о Большой лиственнице. Уверяли, что к уникальному волшебному дереву каждое лето собираются различные зверьки, птицы. Лесные люди прибегают.

– Слышали про лесных?

Я кивнул. Как раз в те дни в молодежных газетах много про них писали.

Якобы к одной домохозяйке в северном городке начал ходить такой вот огромный лесной человек. Она сама потом рассказывала. Мохнатый, мускулистый. Отзывался на кличку Иван, пахло от него нефтью и куревом. В другом северном городке, наоборот, молодая женщина бегала к дикому лесному человеку, случайные свидетели слышали, как он матерится. Конечно, нажила неизвестного мохнатого ребенка. А еще в одном поселке стали пропадать с большого склада бутылки со спиртом. Потом бутылки находили пустыми. И все такое прочее. Уверен, такие истории тревожат только моего приятеля биолога Левшина.

Вранье, наверное, мило согласилась со мной мадам Генолье, пуская зайчиков крупным бриллиантом. Но ее брат запал на тех старичков. Решил спилить указанную Большую лиственницу, а лесных выловить. О сути той просьбы брат как-то не задумывался, но раз просят местные старички, то почему не спилить? Крупные зоопарки охотно откликаются на новые виды диких. Правда, поход в глухую тайгу не получился. Из сумеречных дебрей вернулся только муж. Уходил в тайгу с Антоном и с местным проводником, а вернулся один. Обдолбанный буратино! Стал впадать в откровения. Прямо страшно, как точно угадывает прошлое и будущее. Ее это нервирует. Она чувствует, что Антон не мог просто так потеряться. Вот смотрите, какую записку она нашла в бумажнике мужа. Случайно, понятно. «Я может некультурная а мне нравится как ты смотришь все говорят это сказка а я все равно хочу».

– Это имеет какое-то отношение к вашему потерявшемуся…

– …убитому…

– …брату?

– А то!

Мадам Генолье всерьез решила отправить меня на север.

Видимо, ее желание чудесно совпало с желанием Роальда, а он решил, что их желания совпадают с моими. Уезжая в Китай, сладкая Архиповна, друг мой, роза и ласточка единственная, сказала: «Вернусь, поженимся». Прозвучало как угроза, я даже страшно запаниковал. Вот Роальд и решил отправить меня на теплоходе. Не в его правилах отказывать богатым клиентам, если они даже дурь несут. В предстоящем расследовании он не видел никакого риска и надеялся получить с мадам приличный гонорар. А сама мадам надеялась узнать правду о своем святом муже. Так ведь всегда. Кеша любит Валю, а женится на Тосе. Тося обожает Колю, а ложится в постель с Кешей. Кеша страстно мечтает о ребенке, но рожает Тося от Коли. Короче, все хотят знать правду и все от этого страдают.

– Знаете частную клинику доктора Абрамовича?

Я кивнул. Слышал от одной девушки, подобрал однажды по дороге в Томск.

Назвалась аспиранткой. По имени Наташа. Будущая специальность – философия.

А день как раз выдался душный, к сто семьдесят второму километру Наташа почти разделась. Я, конечно, осуждал себя, но не мог обидеть попутчицу. В конце концов все пройдет, все забудется, Наташа станет доктором наук. «Как в клинике, правда?» – Она считала, что доктора работают непременно в клиниках. Даже уточнила: «В таких, как у Абрамовича. Хорошо бы попасть в клинику, где богатых психов до жопы». И впивалась мне в плечи хищными ровненькими зубами…

Еще в одной бумажке (мадам Генолье нашла ее там же – в бумажнике мужа) лежала светлая прядка. И текст соответствующий. «Возврат любимого, предсказания, снятие порчи, депрессии, страха, зависимости, безбрачия, работа по фото, обряд на удачу, целительство с головы до ног. Еще всех зовем в народный хор, кто хочет заработать и повеселиться».

– О чем это вы?

– Извините, тут так напечатано.

– Да это же просто старая газета.

– Ах вот как! Значит, дело в волосах? Показывали прядку экспертам?

Нет, ничего такого она не делала. Это я буду делать. Потому она и созвонилась с Роальдом. «Судя по волосам, китаянка. Видите, какая масть?» Почему-то мадам Генолье казалось, что женщина, с которой связался в тайге ее Святой, непременно китаянка. «И никакая не лесная, а просто нелегальная падла из-под Харбина или Чанчуня». Ее это прямо бесило. Она не думала, что с венгеркой или с англичанкой смириться было бы проще, но мысль о китаянке ее бесила. Нынче по Сибири нелегалок бродит больше, чем сибирячек. Десятки тысяч. И всех надо удовлетворить. В Китае запрещают иметь нескольких детей, вот они и бегут к нам. Здесь рожают, возвращаются с ребенком. Это проще, чем выпрашивать разрешение на очередную беременность.

2

Размышления мадам Генолье оказались, впрочем, практичными.

В частной клинике доктора Абрамовича, сказала она, побывал недавно один человек. Неважно кто. Сделал интересные фотографии, но, смываясь от охранников, спрятал цифровую камеру за старым гнилым забором. На бегу повесил камеру на какой-то торчащий ржавый гвоздь. А вокруг клиники возводится сейчас новая бетонная стена, так что скоро строители наткнутся на камеру.

– Понимаете?

Я не понимал.

– Брат Харитон поддерживает клинику доктора Абрамовича. Суммы так велики, что я не могу считать их просто благотворительностью.

Я все еще не понимал. Тогда мадам улыбнулась.

– Камеру из сада надо забрать.

Этого я не ожидал, но пришлось ехать.

На заднем сиденье «линкольна» валялась замызганная синяя униформа. Я мимолетно вспомнил о включенной на кухне плите, но за час скороварка вряд ли выкипит. У меня просто не нашлось сил отказать мадам Генолье. Водила мгновенно домчал меня до клиники доктора Абрамовича. В машине я переоделся, и тормознувший рядом мусоросборщик тоже меня успокоил. «Вы легко найдете камеру». Мусоросборщик подъехал к воротам клиники. Металлические створки разошлись. Охранник смерил нас подозрительным взглядом, но пропустил. Поглядывая на часы, я загрузил машину вонючими баками (лебедкой управлял водила), потом отошел за невысокую кирпичную пристройку. Мало ли, захотел человек отлить.

Окна клиники забраны глухими решетками.

Гнилой деревянный забор наклонен к новому – бетонному.

Я уже решил, что мне пошла пруха, но из-за кирпичного здания клиники появились охранники. Может, они уже знали об отлучившемся мусорщике. Шли легко, весело. В такт шагам покачивались на поясах удобные резиновые дубинки. Архиповна рассказывала, что на знаменитой Китайской стене запросто могут разъехаться два автомобиля, но Великую стену строили северные соседи, всегда смертельно боявшиеся желтой опасности, а здесь стену поднимали хозяева клиники, тоже многого боявшиеся. Бетон качественный, высота отменная, а по гребню пущена колючка – маленькими радушными звездочками.

Мадам, мадам, мадам, как холодны ваши ладони…

Охранники посчитали меня просто крысой, нарушителем.

Чтобы короче были муки… Они шли прямо на меня. Чтобы убить наверняка… Они нисколько не торопились. Я отдан в собственные руки… Посмеивались. Как в руки лучшего стрелка… Ну, спросят меня охранники: что я тут делаю? Ну, отвечу: отошел отлить. Ну, спросят: а как попал в сад? Да приехал на мусорке. Если уж совсем достанут, скажу, что хотел добиться встречи с доктором Абрамовичем. К нему ведь без больших денег не попадешь, а у меня приятель подает твердые признаки безумия.

– Эй, придурок!

Что для них мусорщик?

Они выкидывали с территории настоящих профессионалов.

Выкидывали, например, известного журналиста из газеты «Век». Сломали журналисту очки, два ребра и одну руку. Выкидывали столичного телевизионщика, утверждавшего, что видел в окне клиники человека, похожего на московского мэра. Выкидывали местного пройдоху, пытавшегося потом судиться с клиникой. Короче, вопли, скандалы. Но меня они выкинули молча, как бы даже с презрением. Не задали ни одного вопроса.

Глава II. Обдолбанный буратино

3

В городском парке (он примыкал к территории клиники) я сбросил форму мусорщика и почистил брюки. Камеру (в случае успеха) должен был получить Роальд. Поднявшись в кафе «Цветик-семицветик», попросил кружку пива и вынул мобильник. Роальд откликнулся сразу.

«Уже выкинули?»

«А ты думал!»

«Ты где?»

«Цветик-семицветик».

«Хорошее местечко».

«Забери меня. Я в тапочках».

«А куда ты в таком виде?»

«Домой, понятно».

«Домой тебе нельзя».

«Это почему?»

«Там пожарники и милиция».

«О, черт! Тем более!» – Я был взбешен.

«А зачем печь оставил включенной? Вечно у тебя грязные полотенца на кухне валяются, тряпки. Не надо тебе сейчас дома светиться. Милиция считает, что ты уже уехал из города. Ей подсказали. Неважно кто. Спокойно работай, как договорились, и не думай о пожаре. Квартиру мы восстановим. За счет фирмы».

«А мебель? Книги?»

«Про мебель не говори, ее давно нужно было сжечь. И про книги не надо. Напишешь новые».

«Привези хотя бы башмаки».

Но Роальд повесил трубку, и я позвонил Левшину.

«Знаешь кафешку в парке?»

«Цветик-семицветик?»

«Ага. Прихвати какие-нибудь башмаки, только не стоптанные».

Наплыва посетителей в кафешке не наблюдалось, только напротив устроились за столиком два поддатых типа. Поглядывали с интересом, будто чувствовали, что денег у меня нет.

– Еду и выпивку для банды подлецов! – вспомнил я.

– Вы не один будете? – удивился хозяин, а типы переглянулись.

– И ящик включите.

– Что-нибудь такое?

– Нет, конфессиальный канал.

Хозяин посмотрел на меня с уважением. Видно, принял за новообращенного. Тогда вполне объяснимы домашние тапочки и общий мой затрапезный вид. Типы за соседним столиком тоже наконец посмотрели на меня не как на ублюдка.

Экран медленно осветился.

Выпяченные губы, пронзительные глаза.

Усики как черная бабочка, смиренно сложившая крылышки.

«Неизвестные разумные силы Космоса». Я думал, что брат Харитон сам все это сочинил, но оказалось – нет. Еще в прошлом веке некий умный человек разработал доступную концепцию всеобщих мировых взаимосвязей. Познав ее, даже даун может разумно распорядиться жизнью. Не только своей, надо полагать. «На сегодня, – прозрачно намекнул с экрана брат Харитон, – я практически единственный пользователь Мирового информационного банка».

Знакомая песня. Сейчас заявит, что умеет все.

Неизвестные разумные силы, неисчерпаемая космическая энергия.

Сейчас он заявит, конечно, что мы со всех сторон окружены всеми этими силами, только друг с другом не умеем ладить.

Но брат Харитон на мелочи не разменивался.

Он не одну душу спасал, а сразу все человечество.

Далеко на севере он наткнулся на волшебное дерево.

Большая лиственница раскинулась над тайгой. Как живая антенна щедро принимает целительную энергию Космоса. Под корнями звенит прозрачный ключ, над водой склоняются звери. Волк и зайчонок, лось и медведь, бурундук и сова, дикие лесные люди, гадюки – все одинаково пользуются мировой благостью. Брат Харитон, благодаря волшебному дереву, сам установил прямую связь с неизвестными разумными силами Космоса. До указанных событий он вел интересную, но чисто обывательскую жизнь: дружил с чужими женами, обирал обитателей тайги. Большая лиственница открыла ему глаза и открыла необычайные возможности. Он, например, в первый же год утроил и без того солидное состояние, научился избавляться от простуды, изгнал тараканов из квартиры. У всех в доме тараканы, а у него нет. Запросто расшифровал все арканы Таро и гектограммы Конфуция. Наконец, основал психоэзотерический центр «Жарки».

«Неустанно ищу людей с талантами. Если мановением руки вы можете вызывать дождь, или двигаете взглядом предметы, или умеете продержаться под водой более трех минут, вы – мой! Добро пожаловать в «Жарки». Мы учим добиваться совершенства, мы учим развивать таланты. Главное, не комплексовать. Если с первой попытки с неба вместо дождя на вас обрушатся многочисленные лягушки, ничего страшного».

Рядом с братом Харитоном появилась гостья программы – растерянная, заплаканная женщина, серенькая, как из секонд-хенда. «Вот вы говорите, брат Харитон, что сущность Вселенной – человек, – плаксиво и быстро произнесла она. – Вот вы говорите, брат Харитон, что на человека надо молиться. А я так думаю, что это неправда. Тварь этот ваш человек!»

«Приходишь сюда вся никакая, – рассердился брат Харитон, – и засоряешь эфир пустыми звуками. В жизни все кипит, плавится, рвется к совершенству, растет, а ты куксишься, как микроб».

Сравнение с микробом Машу (так звали женщину) сильно расстроило.

«Я из Искитима, – пустила она слезу. – У нас там мало работы, зато много пьют. Хоть бы он сдох, этот гад, эта ваша сущность Вселенной! Хоть бы Господь отшиб ему последние мозги!»

«Ты о муже?»

«О нем. О гаде».

«Чувствую, чувствую, – понимающе покачал головой Святой. – Но тебе повезло. У тебя теперь есть «Жарки». У тебя теперь есть я – брат Харитон. Гони гада и приходи к нам. Нельзя продолжать такое бедное и опасное существование. Гад может поднять на тебя руку, изнасиловать твою подругу. Или уже изнасиловал?»

Щеки брата Харитона порозовели.

Оказывается, он тоже утвердился в новой вере не сразу.

Окончательно утвердиться помогла ему некая лесная дева.

Она одна на свете такая. Умывается росой, чиста помыслами. Страшной, немыслимой красоты дева живет в тайге, сигает нагишом через кусты, нипочем ей гнус, холод, острая осока по берегам. Медведь пройдет, похотливо прищурится, а для нее это всё – семечки.

«Я тоже хочу жить свободно, – призналась заплаканная Маша. – Сидела бы сейчас на веточке и грызла орешки».

Она так себе это представляла.

«Да как ты такая полезешь на веточку? – тихонько увещевал брат Харитон. – В этой одежде, мускулы слабые, разум мал. Давай приходи в «Жарки». Там тебя научат осознанности».

«А эта ваша лесная дева?»

«Ей ничего такого не надо».

«Ну вот. А мне это непонятно, – призналась заплаканная Маша. – Вы с нею часто переговариваетесь? У нее есть мобильник?»

Усики под носом брата Харитона сердито дрогнули.

Лесная дева – чистый свет, объяснил он. У нее не может быть мобильника.

Лесная дева – чистое дитя энергии. Осознанность ее так высока, что даже разума ей не надо. Хватает обыкновенного понимания вещей.

«А сколько ей лет?»

«А сколько лет мудрости?»

«Я не знаю, – растерялась Маша. – Я думала, что мудрыми бывают только бабки-пердуньи».

«Вот я и говорю: приходи в «Жарки», Маша, – сердечно увещевал брат Харитон. – Научим тебя нырять в собственное подсознание».

«А в «Жарках» хорошо?»

«Там по-разному, – из какой-то высшей осторожности ничего лишнего брат Харитон не обещал. – Научим тебя проходить сложные лабиринты. Ты знаешь, что подсознание человека это, в сущности, совокупное сознание всех клеток организма?»

Нет, этого Маша не знала.

«А ты знаешь, что совокупным сознанием клеток любого организма можно управлять?»

Нет, Маша и этого не знала.

Зато спросила: «А я смогу устроиться на работу?»

«С такой высокой осознанностью можно и не работать».

Вот сидела перед братом Харитоном простушка из заштатного безработного городка, у нее пьяница-муж, детей кормить нечем, а он ей заливал прямо в заплаканные глаза. Держал прямую связь с неизвестными разумными силами Космоса, умел нырять в собственное подсознание и управлять совокупностью всех клеток человеческого организма, то есть запросто мог помочь Маше, а отделывался неопределенными обещаниями.

«У нас в «Жарках» ты научишься увеличивать или уменьшать рост, снижать вес своего тела, исправлять дефекты зрения и слуха, выращивать новые зубы».

«А жить бесконечно я научусь?»

«Тебе что, трехсот лет мало?»

«А разве я проживу столько?»

«Если нарастишь новые зубы».

«А мой гад? Как с ним? Неужто совсем его бросить?»

«Сперва приходи в центр «Жарки». – Брат Харитон, как змей, покачал перед Машиными глазами длинной кистью. – Человек может все. Он неотъемлемая часть окружающего мира. Надо только научиться улавливать скрытую энергию Космоса».

Здорово, прикинул я. Оказывается, если научиться улавливать скрытую энергию Космоса, то все можно делать, даже не вставая с кресла. Сидишь себе, потягиваешь пиво, а охранники из частной клиники Абрамовича сами с уважением приносят тебе оставленную в саду цифровую камеру. А преступники сами занимают очередь в прокуратуру. Ссорятся из-за права первым выступить в суде. Надо сказать, что брат Харитон заинтересовал меня, но тут не ко времени задергался, запищал в кармане мобильник.

«Ты работаешь?» – спросила Архиповна.

«Отдыхаю», – ответил я. Типы за соседним столиком сразу на меня уставились.

«А я никак не могу уснуть. – Архиповна явно ждала какого-то очень нужного ей вопроса. – Ну никак не могу уснуть, Кручинин! Вся извертелась прямо. Ну чего молчишь? Спроси, почему я никак не могу уснуть».

«А почему не можешь уснуть?» – послушно спросил я.

«Да потому, что ты далеко…» – произнесла Архиповна так сексуально, что я сразу возненавидел Китай (куда Архиповну отправили в командировку) за его такую ужасную отдаленность. В постели под роскошным китайским балдахином она сейчас лежала. Нагие раздвоивши груди. Я вдруг подло заменил это видение на видение мадам Генолье.

«Вернусь, поженимся».

4

– Смотри, Серёга, – вздохнул тип за соседним столиком. – Полный абсурд. Подливаешь водочку в пиво, специально, чтобы забыть про гидру-жену, а приползешь домой, их там уже две.

Они встали.

– А платить? – осведомился хозяин.

Оба почему-то кивнули в мою сторону.

– А у него есть деньги?

– Сам разберись, отец.

– Я сейчас милицию вызову.

– Не надо милицию, – сказал я, увидев поднимающегося в кафе Левшина. – Пусть валят отсюда. – Скандала мне только не хватало. – Я заплачу.

Типы ухмыльнулись. Они все вычислили верно. Человек в домашних тапочках не может быть сильно упертым. К тому же Левшин хотя и походил на только что поправившегося рахита, был в прекрасном темном костюме. Зеленый галстук, черные носки – все подобрано к седеющей бороде. Кристы и форамены через каждое слово, хотя остеология никогда не являлась для Левшина определяющим предметом. В кабинете Левшина я обычно чувствовал себя как в музее. Гипсовые отпечатки следов снежного человека. Артефакты со всех углов страны. Препараты мумифицированных мышц, похожие на копченую медвежатину. «Плохой был человек?» – спросил я, впервые увидев эти копченые мышцы. «Да уж! Не зря его гены по-всякому пытались вывести из живой цепочки!» Левшин бывал в разных краях. Дружил с этнографом Поршневым. Часто рассказывал, как с его знаменитого учителя профессора Николая Николаевича Рыбникова снежный человек сорвал шапку. Случилось это давно, еще до Второй мировой войны. В далекой Монголии Рыбников искал каких-то песчаных жуков, вовремя не вернулся на базу, заночевал у погонщиков скота. Ночью залаяли собаки, раздался свист. Рыбников выглянул из юрты и увидел что-то мохнатое. «Чикемби? Кто ты?» – крикнул он по-монгольски, но что-то мохнатое сорвало с него шапку и убежало.

– Много выпил? – тревожно спросил Левшин.

Странное дело. Я появился в кафе в самом непотребном виде, и меня никто ни о чем таком не спрашивал, а вот благородному Левшину сразу захотелось задать именно такой вопрос.

– Слыхал про лесную деву? – сразу спросил я.

Левшин, конечно, слыхал. И даже не просто слыхал.

Он сразу вывел разговор на своего любимого учителя.

Поистине необыкновенный был человек этот Николай Николаевич Рыбников. В юности занимался циклами развития тлей и хермесов, сделал в этом деле колоссальные успехи, издал два учебника – по энтомологии и зоологии, между делом перевел даже несколько глав из «Фауста». Прекрасно, кстати, перевел.

Что можешь ты пообещать, бедняга?

Дашь золото, которое, как ртуть,

меж пальцев растекается; зазнобу,

которая, упав тебе на грудь,

уж норовит к другому ушмыгнуть;

да талью карт, с которой, как ни пробуй,

игра вничью и выигрыш не в счет?

А в конце тридцатых (теперь уже прошлого века) молодой профессор МГУ Н. Н. Рыбников был командирован Академией наук в Абхазию. Однажды из-за новых ранее неизвестных видов жука-древосека он задержался на ночь в некоем глухом селении, где местный кузнец Ачба познакомил его с дикой лесной бабой. Два пьяных грузина поймали лесную бабу и за обычную пустую двадцатилитровую бутыль отдали местному кузнецу. Что им с лесной валандаться? Правда, перед появлением профессора лесная сорвалась с цепи и умчалась в лес, и теперь кузнец сильно горевал. У него на лесную были свои планы. Угощая гостя молодым вином, все спрашивал, всплескивая сильными закопченными руками: да есть ли на свете такая сила, которая может заставить лесную вернуться?

Профессор уверенно ответил: «Есть!»

И посоветовал Ачбе на ночь вывесить в кустах свои потные штаны.

Кузнец так и сделал. И получил потерянное обратно. К великой, кстати, радости для профессора Рыбников. Он наконец сам увидел лесную. Кожа у нее оказалась серая. Волосы покрывали все тело, особенно ниже пояса, а на голове стояли папахой. Когда кузнец чесал ей большую ступню, лесная улыбалась круглым волосатым лицом. Пацанов, дразнивших ее, отгоняла камнями. Полюбила сидеть на невысоком деревянном крылечке. Ачба, напиваясь, бил дикую, так сильно привык к ней. Всё казалось ему, что, бегая голой по лесу, изменяла она ему со всем окрестным зверьем. Приходили односельчане, мудро мирили неукротимую пару, угощали вином лесную. Которая, упав тебе на грудь, уж норовит к другому ушмыгнуть. Когда лесная родила, никто не удивился. Гамас, так назвали ребенка, в тридцать седьмом году все еще не говорил. Основание черепа круглое, затылок плоский. Местный молодой чекист так и говорил: удобный затылок. Этот чекист всех и повязал. Сперва кузнеца – за его неустанные похвальбы, что вот он в мире живет со всем живым. Потом лесную – за нежелание разговаривать. Потом ребенка Гамаса. Этого – за перспективу. Мало ли что могло из него получиться. По виду уже троцкист. Заодно взяли молодого профессора Рыбникова. Из своей непомерно затянувшейся командировки он вернулся только через двадцать лет. Со стороны севера.

Левшин заказал еще по рюмочке, а я, поджимая ноги в тапочках, раздумывал, можно ли напроситься к нему на ночевку. Получалось, что нельзя. Он чужих людей в доме не терпел, найдет предлог отвертеться. Просто пить всю ночь? А как буду выглядеть утром? А если в милицию попаду? Несколько часов назад я был обыкновенным свободным человеком в свободном мире, а сейчас ничего у меня не было, кроме мобильника и тапочек. Ах да! Еще прядка волос, завернутая в бумажку.

Ее я и выложил перед Левшиным.

– Что тебя интересует? – сразу оживился он. – Пол? Возраст? Причина смерти?

– А он что, этот человек умер?

– Какой человек?

– Ну не знаю… Этот…

И тут произошло чудо.

Позвонила одна моя знакомая.

Звать Маришка. У нее кудрявый голосок. Играет в ТЮЗе наивных школьниц, мечтает о постоянном богатом друге. Вся такая внезапная. Даже не знаю, почему вспомнила про меня. Может, услышала, что Архиповна уехала в командировку в Китай. Сразу спросила: «Кручинин, вы мне, наверное, изменяете?» – «Да ну, – так же сразу ответил я. – Просто у меня активная жизненная позиция». – «Ты смешной, пупсик, – обрадовалась Маришка. Она там занималась размножением каких-то документов. Не знаю каких, но процесс размножения документов навел ее на определенные мысли. – Кручинин, хотите к вам сейчас загляну?» – «Да ну, таскаться по всему городу! Я лучше сам загляну».

На этом и порешили.

У Маришки, когда пришел, тоже ящик работал.

Благовидный брат Харитон разглаживал указательным пальцем противные усики, похожие на смирившуюся бабочку. Оказывается, моя Маришка увлекалась всем новым, нестандартным. «Мы, Кручинин, – объяснила мне, – сильно опустились в последние четырнадцать тысяч лет. А даже скоты стремятся к осознанности».

«Как практически единственный пользователь Мирового информационного банка, – энергично поддерживал Маришку с экрана брат Харитон, – вижу тайное. Вижу, как определенные силы подавляют вас. – Он смотрел при этом и на меня, и на Маришку. – Сам по себе мозг обыкновенного человека генерирует только обыкновенные мысли: ну там попить водочки или почесать левую ногу, вот определенные силы этим и пользуются». И вдруг выкрикнул: «Знаете, кто первым пришел на занятия в наши «Жарки», в наш психоэзотерический центр?»

Конечно, мы ничего такого не знали.

А первой пришла, оказывается, местная ведьма.

«Явилась силу проверить, сучка, – гневно потряс кулаками брат Харитон. – Ни помела при ней, ни ступы, и выглядела для своих двухсот лет, в общем, неплохо, но я ее сразу расколол…»

– Сейчас заведет про свою Пукающую корову. – Маришка ревниво выключила телевизор. Она металась между Святым и мною. – Не хочу про Лесных дев. Хочу про активную жизненную позицию.

Я как раз натягивал на свои плечи ее халатик, и он лопнул между лопаток.

От удовольствия Маришка взвизгнула и вспрыгнула на меня как на елку. Она всегда такая внезапная. Мы, конечно, упали на диван. Маришка сразу задышала часто-часто, а я подумал: ну вот сейчас непременно позвонит Архиповна. Женщины, они хорошо чувствуют запах паленого. Докажи, что просто переночевать зашел. У меня было, дружил с одной тихой любительницей мелких зверьков. Не ветеринар, просто много о себе думала. Как-то утром, сползая с кровати, наступил у нее на хорька, вечно из-под кровати выскакивали мелкие твари, несло мочой, сахаром, опилками. Понятно, хорек пукнул и отключился.

«Ой, он умирает, он умирает!»

«А что такого? – удивился я. – Эйнштейн умер. Гоголь умер. Все умрем».

«Ой, он умирает, он умирает! Ну, сделай же что-нибудь! Хоть искусственное дыхание!»

«Рот в рот?»

«Ну хотя бы!»

Я попробовал и нарвался.

Цапнул меня этот хорек прямо за язык.

Я сразу как-то охладел к любительнице животных.

Глава III. Победители в борьбе за существование

5

В каюте, заказанной на мое имя, лежала на диванчике сумка со всеми необходимыми вещами, а в ней новенький спутниковый телефон.

Я обрадовался, потому что мобильник (по просьбе Роальда) оставил у Маришки.

И тут же разочаровался, потому что обнаружил у телефона только вход. То есть мне позвонить могли, а я ни с кем связаться не мог. Роальд все же посадил меня на короткий поводок. Из салона доносилась скучная музыка, на корму меня не пустили. Буфетчицы, когда я отправился пить кофе, оказались парнями. И бледный утренний свет расползался над рекой как разбавленная кислота. Все равно только на реке понимаешь, как обширен мир. Не в том смысле, что никогда не достигнешь края, а в том, что нет у тебя никаких сил достичь его края.

…в названной выше земле в пустынных уголках хвойного леса живут дикие (лесные) люди: они совсем не говорят и на ногах не имеют суставов, так что, упав, не сразу могут подняться. Однако они сообразительны и умеют ловить зайцев, что помогает им жить в спокойствии, если исключить зимнюю пору, когда всему живому в тайге приходится плохо…

Это я вычитал в книжке, оказавшейся в сумке вместе с вещами.

Скорее всего, подсунула книжку мадам Генолье. Это ведь она спрашивала, интересуюсь ли я историей.

…Чекра пришел к Едигею, затем двинулся вместе с ним в упомянутую выше страну Сибирь, куда шли два месяца, прежде чем до нее достигли. В Сибири на большой реке стоят черные леса, на север на тридцать два дня неустанной ходьбы. В вышеупомянутых лесах живут совсем дикие люди, не имеющие никаких специально поставленных жилищ. Тело у них покрыто волосами. Подобно другим животным они скитаются по лесам…

А еще один свидетель, уже из наших дней, утверждал следующее.

…на снежном спуске берега сверху покатились камни, я обернулся и увидел двух настоящих волосатых обезьян, самца и самку. Из ружья, которое было при мне, я выстрелил два раза. Самка с громким криком скрылась, а самец остался лежать. Он был весь покрыт серо-желтой шерстью. Стащив тело на дорогу, я погрузил его в сани и погнал в совхоз. По дороге встретил секретаря сельсовета и показал ему добычу, поделившись возникшими в пути сомнениями: а что, если я убил не обезьяну, а просто такого совсем небритого человека? Секретарь меня понял и сказал как другу: брось ты его и закидай камнями…

Чернохвойная тайга тоже настраивает на определенный лад.

…там все дикое: дикий медведь, дикий волк, дикая лиса, а с ними дикие (лесные) люди…

Туманная кислятина кочкарника.

Рысь прижмет уши с кисточками, белка обронит облачко хвои.

Оказывается, немалое число свидетелей всегда готово подтвердить самые неожиданные сообщения. Из той же книги я узнал, что на севере, как раз в тех местах, куда шел теплоход, лесные люди не раз выходили к заброшенным в тайге поселкам. Говорить они не умели, да с ними никто и не разговаривал.

6

Где-то за Колпашево с катера, догнавшего теплоход, поднялся на борт жизнерадостный мужичок в штормовке и в густо смазанных сапогах в гармошку. В руке у него был желтый старомодный портфель на замках. Следом за мужичком влезла по лесенке девица в голубых джинсах. Носила и с оборками, носила и с воланами, гуляла и с Егорками, играла и с Иванами. Ничего особенного, но скулы косые, разрез глаз хищный. Сразу видно: на теплоходе не в первый раз. Я обрадовался: вот рассуют сейчас гостей по пустующим каютам, а одна находится напротив моей… но их увели на корму.

Зато на берег я обычно сходил первым.

Народ, живший в тайге, многословием не поражал.

«Деньги-та еще в городе ходят?» Оживлялись, узнав, что бутылку «Столичной» можно получить за мешок кедровых орехов или за какое-то количество сушеных белых грибов. Моченая морошка и брусника тоже являлись ходовым товаром, как клюква. Титановую лопату недоверчиво покачивали на ладони: легкая, не погнется ли?

Брат Харитон пугал меня.

Несколько раз появлялся на берегу.

Таким я его себе и представлял: живой, себе на уме.

Выходил на берег в шортах, в легких башмаках. Над головой облаком стоял гнус, но ни одна крылатая тварь почему-то не касалась нежной, чуть тронутой загаром кожи. Настоящий поединок определенных сил и осознанности. Местные перешептывались, испуганно отводили глаза. Погоды у Святого не просили (погоды стояли хорошие), но подходили советоваться.

«Тут у нас одна гадает по руке…»

«Куда же деться, если никому не нужны…»

«А зимой появлялся священник, говорит, часовню ставить…»

Бухгалтерией на теплоходе занимался теперь Евсеич, – тот самый мужичок в сапогах гармошкой. Оказывается, каждое лето подсаживается здесь. Плавает со Святым уже не в первый раз, начал плавать чуть ли не при Антоне. Матросы и приказчики его недолюбливали, правда, они и мужиков недолюбливали. «Жизнь во мгле, о презервативах даже не слыхали». Вечерами меланхоличные звуки рояля мешались с выкриками речных птиц. Рояль терзала Евелина Покушалова – девица с косыми скулами. Мигали звезды. Толстые рыбы всплывали послушать музыку. Матросы вздыхали: «Твою мать!» Нет в России ничего такого красивого, что нельзя было бы выразить матом.

7

Евелина писала книгу о брате Харитоне.

Евсеич работал бухгалтером, а Евелина писала книгу.

Во всем жеманная девчонка, со сладкой глупостью в глазах, в кудрях мохнатых, как болонка, с улыбкой сонной на устах. Мы с ней быстро подружились. Говорила она немного, чаще ограничивалась мягким «аха» или совсем уже печальным заявлением: «Ничего на свете мне не надо».

Книга должна была называться «О Святом и лесной деве».

Широкая панорама чудесной жизни Святого. Строгая книга о встрече человечества с истинным Чудом. «Брат Харитон прозирает сквозь пласты времени». На обложку планировался рисунок, сделанный самим Святым. Стремительная женская фигурка, прямо как Летящая по волнам, только мохнатая. Специальные стрелки указывают, как через Большую лиственницу – особенную принимающую антенну – в наш мир изливается чистая энергия неизвестных разумных сил Космоса. А другие стрелки указывают, как пытаются ее замутить определенные силы. Замытаренные люди теряются, совершают неправильные поступки. Понаблюдайте за посетителями пивных ларьков, терпеливо советовал брат Харитон. Приходят культурные люди, говорят «здравствуйте», а расползаются совершенные ублюдки. Липкая энергетическая грязь обволакивает души, чудовищной коркой схватывает чувственные центры.

Евсеич намекал: «На реке у нас хорошо. В одной уединенной протоке такое увидишь!»

«Трехрогого лося, что ли?»

«Куда трехрогим? Там люди живут».

«Чем же те люди так хороши?»

«Непомерной величины ступнями!»

«Аха, – подтверждала Евелина. – Дети у них при родах идут ногами вперед».

Сам Евсеич считался когда-то принципиально честным руководителем таежного совхоза. Ходил в резиновых сапогах, любил ругаться, потому что это действует на людей ободряюще. Тайга, болота, прорва ягод, грибов, орехов. Неподалеку лесные по тайге бегали – без одежд. Евсеич любил жизнь. Он всегда хотел жить вот такой счастливой спокойной жизнью, но определенные силы не спят: грянули сухой закон, ускорение, перестройка. Евсеич всяко пытался зацепиться за жизнь: поддержал ГКЧП (отключил в деревне единственную радиоточку), активно бунтовал против демократии (выгнал с фермы скотников, пожелавших повышения зарплаты), потом наоборот всей душой принял демократию (вернул скотников на работу, но перестал им платить) – много чего делал, только жизнь от этого не становилась лучше. Вконец отчаявшись, пошел с намыленной веревкой к одинокому дереву на опушке, перекрестился, но Господь плохого не допустил: шаркнул дурака молнией. Появились некоторые проблемы с речью, но потом выкарабкался, встал на ноги. Через районные газетки стал оповещать мир о том, что готов поставлять богатым предпринимателям дешевую рабочую силу. Дескать, у него в тайге чуть не дивизия лесных – мускулистые, наивные, не вступают в споры. Заинтересовавшихся (особенно иностранцев) честно предупреждал: «Совсем послушный народец, но пожаров боюсь – они недавно огонь открыли. Никто им не подсказывал, силой своего ума открыли». Уверенный в скором поступлении валюты, заложил Евсеич казенный совхозный скот, полностью разбазарил ферму, технику, недвижимость, сельмаг приватизировал и тоже продал, чтобы оплатить дорогие охотничьи экспедиции. Так считал: наловлю лесных, денег хватит на всю жизнь. Всему совхозу хватит. А лесные, сволочи, взяли да откочевали. Раньше Феня-дурочка встречала их следы даже на огороде, а теперь пусто до самого Полярного круга. Вместо лесных стали набегать на бывший совхоз следователи. Евсеич на их глупые вопросы не отвечал. Уходил в молчание, как в неслыханную простоту. Изредка только повторял: «Я тебя вижу! Я тебя вижу!» Сперва думали, что это он сдернулся с ума, а на самом деле это он так заставлял себя постоянно привыкать к тюрьме. Однажды так отчаялся, что опять пошел на берег искать одинокое дерево. Но, к счастью, встретил Святого.

С тех пор вместе.

8

В уединенную протоку вошли в конце месяца.

Сизые ели, как компрессоры, сгущали влажный воздух.

Тут и там торчали зеленые, утопленные наполовину коряги.

Якорь бросили в сумеречном заливчике, над которым звенели богатые застойные комары. По сходням, брошенным с теплохода, первым сошел на берег брат Харитон. За ним Евсеич с неизменным желтым портфелем под мышкой и Евелина – в кофточке с длинными рукавами, в джинсах до самых пят. Ничего на свете мне не надо. Гнус роился над ними с какой-то ужасной, почти мистической силой. Даже местные жители отмахивались березовыми веточками. Но Святой не скрывал ни лица, ни голой шеи.

Запах смолы, дыма, низкая вода. Тишина небывалая, неслыханная.

Это здесь когда-то в последний раз сошел на берег Антон, брат мадам Генолье. Это здесь поднялись на теплоход траченные молью старички с просьбой спилить Большую лиственницу. Совсем хилые, ничего у них не стояло, даже ноги. Жаловались, что собираются в тайге под загадочным деревом разные пушные зверьки, птицы, а простому человеку, да еще в возрасте добираться до того дерева сложно. Только манит зря. Спросишь кукушку, сколько жить осталось, а она врет. Известно, что человек, он всегда брат – и кузнечику, и змее, и тебе, юная девушка, и старику, и пернатой птице, и всякому животному, но тут даже привычные деревенские жители поругивались, почесывались, дергались под укусами слепней и комаров (определенные силы), только брат Харитон ничего не чувствовал.

В бревенчатом клубе запомнился веночек из ржавой колючей проволоки.

Человек тридцать мужиков, покашливая, покхекивая, устроились на пыльных деревянных скамьях. Сумеречные взгляды, пегие бороды. Баб почти не было, они высыпали к походной лавке на берегу, но на передней скамье примостились две веснушчатых девки.

9

Брат Харитон сидел в углу, справа от меня. Какой-то суетливый старикашка пристроился рядом. Живот круглый, а ножки тоненькие, правда, с такими ступнями, каких хватило бы на троих. Евсеич уверенно поднялся на низенькую сцену. Осмотрелся, кого-то поприветствовал. Мужики курили в ладошку, опустив глаза, скрытно, на приветствие покивали. «Привет, гражданин начальник». А Евсеич спросил:

– Что мы там не успели в последний раз?

Девки радостно откликнулись:

– Про маркетинг!

А мужики потребовали:

– Давай, как прежде, с примерами!

И так и вперились в Евсеича тяжелыми земляными глазами.

– Тогда начнем. Прямо с примера. Вот ты, Анна, – указал Евсеич на одну из веснушчатых девиц, – приходишь в клуб на вечеринку и видишь там в толпе народа симпатичного парня. Сразу подваливаешь к нему. Привет, дескать! Со мной классно в постели!

Анна вспыхнула.

Мужики оживились:

– А реклама?

– А это когда ты приходишь на вечеринку, а там в толпе народа опять тот симпатичный тебе парень. Сама-то подойти боишься, тогда Светка, – смело указал Евсеич на вторую девку, – подгребает к указанному парню и говорит: «Привет! С моей подружкой классно в постели».

Анна еще сильней покраснела, но сдаваться не собиралась.

Прикрывая подолом чуть расставленные ноги (с огромными ступнями), заглянула в какую-то бумажку. Вполне возможно, что вопросы для Евсеича придумывались заранее всей деревней.

– Давай про черный пиар!

– Ну, видишь ты в толпе народа на вечеринке того симпатичного парня, – промокнул платком мокрую лысину Евсеич. – А кругом девки. Злые, как комары. Не пробиться никак. Вот ты, Анна, и подкидываешь в толпу пару нехороших таких слушков, намекаешь на всякие нехорошие обстоятельства, разжигаешь в злых девках ужасы и сомнения. А когда они наконец вцепляются друг другу в волосы, шепчешь тому парню: «Сваливаем отсюда. Со мной классно в постели».

– А узнаваемый брэнд?

Мужики, конечно, не верили примерам Евсеича, но на подружек уже поглядывали с сомнением. Время-то беспокойное. Мало ли. За всем не углядишь. А Евсеич радовался вопросам. Соскучился на теплоходе. С удовольствием разводил руками. Ну, с узнаваемым брэндом, кивал головой, это же совсем просто. Вот подваливает к тебе, Анна, все тот же симпатичный парень. Ты думаешь, ну начнет сейчас чепуху нести. А он говорит: «Привет, Анна. Это с тобой классно в постели?»

– А директ-мейл? – выпалила обескураженная Анна.

– А это когда в толпе народа ты видишь сразу нескольких симпатичных парней. Жалко терять хоть одного. Поэтому пишешь каждому в отдельности: «Привет! Со мной классно в постели!»

– Ну ладно. А демпинг?

Вопросы, конечно, готовились задолго до встречи.

Умные девки со словарем (купленным у того же Евсеича) обрабатывали оставшиеся от приказчиков газеты, а мужики им советовали, как красивей спросить. О демпинговых ценах у мужиков, в общем, было представление, но Евсеич их все равно сразил. Вот, дескать, Анна, ты приходишь на вечеринку, а там красивых девок – не протолкнуться. И все вьются вокруг того симпатичного парня. Тогда ты приспускаешь с плеча бретельку и незаметно шепчешь: «Эй, парень, привет! Со мной классно в постели. А шоколада с шампанским не надо».

Мужики обалдели.

– Игра определенных сил, – подтвердил брат Харитон.

От его голоса мужики обалдели еще больше. Старичок-паучок (краем глаза), нашептавшись со Святым, мелко-мелко выбежал из клуба.

– Раскрученная торговая марка? – Евсеич сегодня был в ударе. – Вот ты, Анна, скажем, не попала на вечеринку, родители тебя не пустили. – Мужики тяжело заворочали кудлатыми головами, отыскивая съежившихся в углу родителей Анны. – Но в клубе только о том и говорят, как с тобой классно в постели.

– А франчайзинг?

Мужики совестливо опустили глаза.

Ничего себе дела, да? Приходит Светка на вечеринку, а там в толпе народа этот симпатичный парень. «Привет от Анны! – говорит Светка. – Знаешь, как с ней классно в постели?» А потом делится с Анной шоколадками.

– Истинная игра определенных сил.

Это опять подсказал Святой, и мужики угрюмо засопели.

Ну да, определенные силы, но никто из мужиков не предполагал, что Анна и Светка такие сучки. Да еще Евсеич добавил насчет тендера. Дескать, приходят девки на вечеринку, а там в толпе народа тот симпатичный парень. Анна пробивается к нему и шепчет, как с ней классно в постели, а Светка с другой стороны подсказывает, сколько шоколадок им хотелось бы получить.

Старичок на паучьих ножках вернулся в зал.

Какие-то неясные события происходили вокруг Святого.

Изредка он подавал короткие реплики, но это не было вмешательством в беседу Евсеича. Просто брат Харитон расставлял акценты. Вот как торжествуют определенные силы, если им не организовать отпор! Евсеич всяко Святому поддакивал. Анна еще только собирается на вечеринку, а шустрая Светка уже занимается пресс-релизом – активно распространяет в клубе слухи о том, как с Анной классно в постели.

Ну, чем не выполнение чужих программ?

К брату Харитону (краем глаза) в этот момент подсел еще один старичок – сухонький, маленький, лицо с ладошку, а сзади наклонился другой – с руками огромными, как рукавицы. «Сезонная распродажа? А это, Анна, ты приходишь на вечеринку, а там в толпе народу целая куча симпатичных парней. Доводишь до них, что сегодня переспать с тобой стоит пять шоколадок и три бутылки шампанского. Понятно, что надеешься переспать с самым симпатичным и щедрым, а к концу вечеринки надираешься в ноль и оказываешься в постели с каким-то уродом».

Святой, услышав такое (краем глаза), наклонил голову.

Мужик с большими руками что-то буркнул, но остался на месте.

Вместо него выскользнул из клуба все тот же старичок на кривых ножках.

Никогда бы я не поверил, что замшелых мужиков можно так долго держать в душном клубе вопросами и ответами. Но про «крышу» Евсеич растолковал доступно. «Вот ты, Анна, приходишь на вечеринку. Симпатичных парней там хоть пруд пруди, но наглых девиц еще больше. Могли бы сразу тебя отделать, правда? Только зачем? За косу оттаскивают тебя к порогу и говорят: ладно, Анна, веселись, мы согласны на тридцать процентов от всех заработанных шоколадок и, соответственно, на сорок процентов от шампанского. Иначе… Сама понимаешь…» Мужики покуривали, косились в сторону Святого. Какие-то волны исходили от него, заставляли девок краснеть, мужиков нервничать.

– А работа с регионами?

– А это когда ты приходишь на вечеринку, а тебя никто не хочет. Одни кричат – дорого, другие кричат, что с тобой в постели не так уж и классно, а третьи вообще не долечились с прошлого раза. Тогда ты спокойненько отступаешь. Есть ведь другой клуб. Уж там-то тебя завалят подарками.

– А креативный подход?

– На вечеринке сама подваливаешь к симпатичному парню. «Слышь! Ты прикинь, что мне снится в последнее время! Будто лежу на шелковых простынях, все умею, а учить некого. Хочешь брать у меня уроки?»

– А протекционизм?

Девки так и нападали на Евсеича.

– Ну, приходишь ты, Анна, на вечеринку, а там уже знают, что с тобой классно в постели. Но тому, кто угостит тебя швейцарским шоколадом и французским шампанским, ты дашь только один раз, а тому, у кого найдется «Советское шампанское» и плитка «Алёнки», – два.

Теперь обалдели девки.

Они не догадывались о таких раскладах.

– Акционерное общество? – гнул свое Евсеич. – А чего сложного? Берешь у Светки платье и немного косметики, а потом отдаешь ей каждую вторую заработанную тобой шоколадку.

В зал (краем глаза) вернулся старичок на паучьих ногах.

– Это кто? – шепотом спросил я мужика, сопящего рядом.

– Это-то?

– Ну да.

– Это-то Иван.

– А какой это Иван?

– Это-то Иван Зоболев.

– А чего он туда-сюда?

– Этот-то? Да Кума ищет.

– У него кум есть?

– У этого-то?

– Ага.

– У этого-то кума нет.

– А чего ищет?

– А чего ж ему не искать?

Сказал и отодвинулся. А я вспомнил: там все дикое.

Дикий медведь, дикий волк, дикая лиса, а с ними дикие люди.

– Захват новых рынков? – звенел с низенькой сцены веселый раскованный голосок Евсеича. – А это, Анна, когда все симпатичные парни знают, что с тобой классно в постели, а ты еще подпускаешь слух, что готовишь здорово.

– Спланированная утечка информации? Ну, приходишь ты, Анна, на вечеринку, а там симпатичные парни интересуются, правда ли, что с тобой классно в постели. По рожам видно, что все всё прекрасно знают, но ты держишься гордо, на все вопросы отвечаешь: «Без комментариев». А в это время Светка в буфете рассказывает, сколько ты обычно берешь шоколадок и шампанского.

Мужики, понятно, переглядывались. Присутствие Святого заставляло их прислушиваться.

– Неверный выбор целевой группы? Ну, приходишь ты, Анна, на вечеринку и шепчешь тому симпатичному парню: «Идем со мной! Ну, пошли!» А он мнется. А он морду в сторону. А он никак. И вообще, дескать, он интересуется только мальчиками.

Мужики сдержанно загалдели. Может, хотели вспомнить, кто долгим зимним вечером придумал такой вопрос. Но Анна не позволила разгореться страстям. Выкрикнула:

– Давай про отмывание капитала.

Евсеич и теперь уверенно щелкнул замками желтого портфеля.

– Ну, это, Анна, на той вечеринке ты даешь всем симпатичным парням, но исключительно за чудесное «Советское шампанское» и отечественные шоколадки. А Светка потом приносит все заработанное к тебе домой, и вы в компании с мужьями выпиваете и закусываете.

10

Ленивые дни. Душные. Комариные.

Евсеич расхваливал товар, мужики покуривали в ладонь, одергивали баб, переглядывались. Местный татарин с черной шевелюрой, раскинувшейся над его головой как зонтик, пытался что-то опротестовывать, его не слушали. Матросы теплохода, поругиваясь, катали бочки с моченой брусникой, приказчики оттирали запачканные смолой руки. Вдоль берега тянулся мелкий тальник, за ним зубчатой стеной – сизые ели. Ветерок, заплутавшись в протоках, задирал воду, как подол, гнал рябь.

Меня впервые пригласили на обед к брату Харитону.

Месяц он меня не замечал, и вдруг – обед. Думаю, что это Евелина придумала.

Почему-то я ждал от Святого страстей, наставлений, укоризны, но он был погружен в размышления. Даже черная бабочка усов замерла. Невнимательно цеплял отдельный сопливый гриб, ловил ложечкой моченую бруснику. В глазах – серый пепел, как в перегоревшем костре. От Евелины я знал, что в юности Харитон Пестов увлекался поэзией, издал две книжки, подумывал о Союзе писателей. Но в одну морозную ночь, находясь в чужом городе на творческом семинаре, в промерзшем гостиничном окне увидел зимнее звездное небо.

Как по сердцу ударило: не так живу!

Что на столе? Бездарные рукописи, недопитая бутылка.

Коля Калесник, прозаик, приятель по ремеслу, бормотал невнятно. Где гниет седеющая ива… где был и нынче высох ручеек… девочка на краю обрыва… плачет, свивая венок… Губы обслюнявлены, закуска закончилась. Звезды в ночи помаргивают, изливают бездну энергии. Не одни мы! Но как дозваться?

Даже Коля почувствовал важность момента.

– Может, вызовем, – спросил, – проституток?

Подчиняясь нахлынувшей на него угарной волне, Харитон ухватил первую попавшую под руку рукопись, разорвал вчетверо, обрывки запустил под потолок. Чужие ничтожные мысли, чужие ничтожные слова, навязанные определенными силами. Термин неожиданно всплыл в сознании. Раньше Харитон так никогда не думал. На фоне разрисованного морозом окна происходящее показалось ему значительным. Морозные кристаллы складывались на оконном стекле в какое-то волшебное дерево, колючее, покрытое шишечками, мерцающей кристаллической хвоей. Это святая… Или безумная… Еще одна рукопись полетела в потолок. Спасти, спасти… Люстра сквозь обрывки летящих бумаг светилась, как сквозь метель.

«Ой, а что мы скажем на семинаре?» – спохватился Коля.

Харитон не ответил. Ответ не имел значения. Они просто спустились в холл.

Ночной дежурный прекрасно понимал страсти, колеблющие вечно мыслящий тростник. Искомые девицы появились. Их было две. Наглые, маленькие, как овечки. Продрогшие, кинулись к Харитону и Коле, стали прятать озябшие руки под их одеждами, жаловаться на сибирские холода. Девушки без образования ищут работу по специальности. Дежурный смотрел завистливо.

«Пластиковые мешки у вас есть?» – спросил Харитон.

«Для покойников?» – В тот счастливый год в продаже было все.

Девицы переглянулись. Поблеивая, как овечки, поволокли мешки в номер.

Там их поразил толстый ровный слой драной бумаги на полу. Решили, что завалят их сейчас на эти бумажные сугробы, заставят шуршать непристойно. Но Харитон и Коля, ничего не объясняя, кинулись набивать бумагами пластиковые мешки. Девицы охотно помогали. Готовы были и на мешках, но Харитон выпроводил их на мороз. Дежурный просто обалдел, когда увидел проституток с пластиковыми мешками на плечах. «Это что же тут такое делается?» Пришлось сунуть ему зеленую купюру. Через минуту девицы вернулись в номер. Одежду сбросили еще в коридоре, чтобы не бегать к мусорным ящикам.

Не подходи к обрыву, к краю… Хочешь убить меня, хочешь любить?..

Загнав девиц в постель, Харитон бросил им бутылку коньяка, а сам по-турецки устроился на диване, уставился в волшебно переливающееся мерзлое стекло. Коля немного задержался в холле, отпаивал коньяком сомлевшего от непонимания дежурного. Кристаллическое дерево на оконном стекле все росло и росло. Оно искрилось, переливалось всеми цветами радуги. Вот она – чистая энергия, способная противостоять определенным силам. Свет звезд вымывает из нашего сознания чужие программы. Впервые мировые пространства показались Харитону вполне преодолимыми, надо только найти настоящее волшебное дерево, принимающее энергию из Космоса. Оно должно, как исполинская антенна, возвышаться над тайгой…

11

Евсеич благостно жмурился.

Прекрасный обед. Понятный круг людей.

Семь уголовных управлений семи российских городов яростно спорили из-за Евсеича, как когда-то древние греки из-за Гомера, но все это сейчас было далеко. Похрустывая, заедал коньяк свежими огурцами. Отсутствие вкуса никак не сказывалось на аппетите Евсеича.

– Кума найдем, – пообещал, – с него сдеру должок.

– А кто этот кум? – спросил я, косясь на брата Харитона.

– О! Дарвинист, – обрадовался Евсеич. – Победитель в борьбе за существование.

Оказывается, Кум (именно так нужно произносить, с большой буквы) вырос в этой же деревеньке. В начале тридцатых прошлого века, когда в тайге разбили первый лагпункт, был мальчишкой. Рос лагпункт, рос мальчишка. Голова продолговатая, как еловая шишка, с огромным лбом, а личико совсем небольшое. Охотно занялся новым в тайге промыслом – отстрелом беглых зеков. «Опыта в этом деле у вас нет, конечно, – выступил перед местными охотниками начальник лагпункта майор Заур-Дагир, тигр по национальности. – Но если попадаете белке в глаз, значит, в глаз врагу народа тоже попадете».

А как не попасть! За каждого подстреленного на руки 215 рублей!

Твердых. Сталинских. Жалеть-то кого? («Аха»). Один – бывший петлюровец с Украины, другой – вредитель с ленинградского завода, третий – на первый взгляд, совсем простой косторез, а пытался продать Чукотку американцам. («Аха»). Были редкие мастера русского позолотного дела – их доставили из-под Москвы. Шахтеры, плотники, столяры. Инженеры, учителя, колхозники. Кулаки, подкулачники, шантрапа. Ясный хрен, всё это ярилось, стонало, выплескивалось в слухах. («Аха»). Война еще не началась, а японцы (по слухам) уже захватили Дальний Восток, немцы вошли в Москву, Сталин застрелился в Куйбышеве, страной руководят Ворошилов и Берия. Самых злостных болтунов майор голыми сажал на скамью посреди лагпункта. Ноги до земли не достают, попытка хлопнуть комара считается побегом. За три часа гнус высасывал человека насухо.

А через много лет именно Кум явился к Антону со старичками: «Вот спалить бы Большую лиственницу».

«А чем она вас достала?»

«Да молодежь всё к ней ладится. Дойти до дерева ну никак нельзя, а они стремятся. Считают, что приложишь руку к коре и всё, ничем больше заниматься не надо, такой дает ум».

«А чего же у вас так мало умных?» – удивился Антон.

«А до этого дерева дойти непросто. Болотная бабка воду мутит».

«Какая еще такая бабка?»

«Болотная. Вся в шерсти. Под Большой лиственницей всякие звери и всякие лесные люди общаются, а она этого не любит. Недавно нашли молодого охотника в Мертвой пади. Понятно, шел к дереву, а Болотная бабка голову ему заморочила. Лежит в клюкве, как в кровавой испарине, и лицо такое, будто умер с тоски. Тоска – она ведь ломает почище ревматизма».

«А как же нам добраться?»

«Чтобы дойти до Большой лиственницы – надо духу в осиянности быть. Это не каждому дано. – Старики переминались, покряхтывали. – Вот осиянности у нас никак не наблюдается. Спалить бы то дерево. Применить высшую меру социальной защиты».

Уговорили. Ушли в тайгу: Кум – проводником, с ним Антон и Харитон.

Взяли с собою пиропатроны. Не пилой же двуручной бороться с загадочным деревом. Решили, рванем от души, напугаем Болотную, лесных разгоним. Если когда-то, говорят, зеки сюда доходили, то и мы дойдем. Пройденный путь Антон отмечал вешками. Дарвинисту это не нравилось. Топал большой ступней. «Только дорогу подсказываешь Болотной».

Ушли и нет никого.

И целых девять дней не было.

Потом из утреннего тумана вышел оборванный Харитон.

Молча оттолкнул лодку от берега, погреб к сонному теплоходу. Еще из лодки стал орать: «Снимайтесь с якоря!» – «А хозяин где?» – спросили с борта. «Теперь я хозяин! Снимайтесь! Нет Антона!» Так поняли, что Харитон только и остался в живых.

Но неделю спустя (теплоход ушел), прихрамывая, выбрался из тайги Кум.

«Где Антон?» – кинулись к нему. А он поморщил огромный лоб, переступил короткими ногами со ступни на ступню:

«Болотная бабка утопила».

«И Харитона утопила?»

«И его».

Не поверили: «Зачем врешь? Уплыл Харитон! Сами видели!»

«Ну, значит, его не утопила, – мрачно согласился Кум. – Вернется».

И оказался прав. Потеряв партнера, Харитон стал приплывать каждый год.

Но теперь он приплывал уже как брат Харитон. Евелина с печалью («Аха»), а Евсеич с гордостью посматривали на Святого. А он вдруг начал бледнеть. Шептал невнятно: «Отцы ваши ели сахар, а зубы у вас сыплются».

Предупреждая меня, Евелина прижала пальчик к губам.

Длинные руки Святого пришли в движение. «Отцы ваши ели сахар…»

Сбив со стола рюмку («Аха»), брат Харитон как во сне («…а зубы у вас…») потянулся к замершей Евелине. Пробежал пальцами по длинному ряду перламутровых пуговичек («…сыплются…»), как по пуговичкам гармоники. А Евелина не отпрянула. Опустила веки, вся подалась навстречу. Перламутровые пуговички покатились по ковру, из распахнувшегося шелка выкатились смуглые груди – в жадные ладони совсем ослепшего брата Харитона. «Левую ногу тебе прострелят…» Глаза у него выцвели, казались слепыми. «Пулей?» – закатила такие же сумасшедшие глаза Евелина. «Пулей… Терпи… Хромоножкой станешь…»

Глава IV. Фиалка для Кума

12

Легкий туман поплыл над протокой.

Какой-то человек присел рядом со мной на бревнышке.

Спросил: «Ты чей?»

«Я с теплохода».

«А я врач. Справки-то всем нужны».

«Какие справки?»

«Подтверждающие».

«Что подтверждающие?»

Он негромко пояснил: «Испуг».

И увидел, что я все равно не понимаю.

«Ну, охотник прицелится в белку, а лесная дева вдруг как выскочит, как ухнет. Обязательно обделаешься с испугу. В другой раз уснешь у костерка, а Болотная бабка на тебя мокрой травы навалит, ряски. Недавно татарин на мельнице видел лесную. Голышом, мохнатая. Выскочил в деревню почернелый, волосы над головой как зонтик. У лесной, говорит, морда тарелкой. Медная. И волосы по часовой стрелке завернуты. Когтями по паркету тук-тук».

«Какой же паркет на мельнице?»

«Ну, это я так, к слову, – признался врач. – Но такую вот пусти на паркет, она точно стучала бы. Я в справках честно и прямо пишу: «Освобожден от всех видов работ. Даже от подконвойных. Основание: болезненные последствия встречи с Болотной бабкой».

«И Антону давали такую?»

«Ну, вон ты кого вспомнил… Нет, Антону я ничего не давал… Я человек тихий, выращиваю свиней, как все. Выделяться не хочу, свиньи у меня чистенькие. Звери, они сами по себе бедные. У них никаких вещей нет».

13

Теперь врач из интереса таскал меня по домам. Правда, местные люди от моих вопросов отнекивались, а об исчезновении Антона вообще отказывались говорить. Вот, мол, пропал и пропал человек, чего теперь? Тайга знает, кто ей нужен.

Побывали мы и у татарина.

Жену звали Наиля, имя мужа не расслышал.

Наиля жарила яичницу, переступала большими босыми ступнями по некрашеному полу. В чугунной сковороде шипело, взрывалось сало. Со стен присматривались лаковые небритые родственники. Эти милые окровавленные рожи на фотографиях. На уровне дриопитеков, только что сочинивших каменный топор.

Татарин скоро привык к нам, похвастался:

– Прошлой зимой умер у нас дед Филипп. Видишь?

Выставил ногу с огромной, ну прямо нечеловеческой ступней.

– Вот ты все расспрашиваешь про этого Антона. А у него нога была самая обычная, и сам он был человек обычный. А вот у деда Филиппа нога была даже больше моей. Чуешь? Сказался фактор, – умно ввернул татарин особенное слово. – А вот руки у деда были короткие, – огорченно выставил перед собой крепкие руки. – Даже короче, чем у меня. Я, конечно, молодой, чтобы давать какие-нибудь полезные советы по здоровью, но дед Филипп нам прямо говорил: при таких-то ступнях зачем длинные руки?

– Сука… – мотнула головой Наиля.

Я спросил, а страдает ли чем-то таким Кум?

Татарин сразу покосился на жену. Ясный хрен, страдает. Чего не страдать? На нем тот же фактор сказался. Только Кума они тут видят редко.

– Наверное, брата Харитона боится?

– В самую точку, – кивнул врач.

Татарин при этом отвел глаза, а Наиля отчетливо щелкнула челюстью.

Не люди, а углы какие-то, неодобрительно подумал я. Не хотели они говорить об Антоне, не хотели говорить о Святом. Не хотели даже о лесных говорить. Зато татарин плеснул нам в стаканы. Волной запаха сбило в полете муху, рожи небритых родственников на стенах оживились. Я так понял, что в деревне Кума не любят. Он дарвинист, он любит цыганские песни. Поты лыты мяты пады. Настоящий мичуринец. Жить ему дают, но без любви. Понятно, лоб у Кума высокий, не сразу поймешь, что творится за таким лбом, но при надлежащем руководстве Кум умел разбираться в текущей обстановке, хорошо увязывал увиденное с линией партии. А как иначе? С шестнадцати лет служба отечеству. Преодолел путь от вольняшки-разнорабочего до старшего конвоира.

– Сука…

– Даже бабу имел из Питера.

– Суку… – Наиля бросила на стол тарелки.

В правах потребителя ленинградская баба не сильно разбиралась, да и была поражена в правах. Под кличкой Фиалка обслуживала конвой. Тело как у физкультурницы. Перед самым ее появлением в лагпункте ушел от Кума старый кот с отрубленным ухом, может, почувствовал беду, хотел отвести ее от хозяина. А Кум не понял. В тот день он стрельнул сразу трех беглых врагов народа («ЧК всегда начеку!») и получил на руки шестьсот сорок пять рублей. Майор Заур-Дагир всю сволоту к вечеру загнал в бараки. Фиалке подарили лаковые туфли, взятые из вещей одной (суки) лишенки, полностью пораженной в правах. За деревянным столом сели восемнадцать человек охраны – все в отглаженных, перетянутых портупеями гимнастерках, с ромбами в малиновых петлицах, с орденами, с почетными знаками. От души радовались успеху товарища. Только к вечеру спохватились – нет Фиалки!

Вот весь день была на глазах, а сейчас нет.

Прошмонали все бараки. Прошмонали всю тайгу.

Нигде ни следа. Пришлось записать в беглые, а она – опять вдруг – явилась.

Через три года, но явилась. Без справки об освобождении, зато с двумя грудными ребятенками на руках. Ссылалась на лесных, будто они утащили ее. Силой, конечно. По горячке хотели бабу тут же на месте шлепнуть, но майор не позволил. Он поднял руку, призывая к вниманию, и позвонил Вождю. Телефонная линия сюда не дотягивалась, но на деревянном столе майора Заур-Дагира с первого дня стоял черный телефонный аппарат с ручкой. По необходимости майор наливался нехорошей кровью, срывал трубку, ручку неистово крутил и кричал в трубку: «Барышня! Иосифа Виссарионовича! Срочно!» А дождавшись ответа, лепил прямо в лоб: «Ну, Иосиф Виссарионович! Ну что делать с такими вот врагами народа?»

Вождь дурного не посоветует.

В случае с вернувшейся из тайги лишенкой только спросил: «Из города трех революций?» И услышав утвердительный ответ, подсказал: «Отдайте Куму». Дескать, парню пойдет в зачет. Дескать, он и служит хорошо, и строгать ребятишек не надо, отрываться от дела, вот двое, уже настроганные.

Кум Фиалку держал в строгости, она от этого умерла.

А вот ребятенки выжили. Такие загривки наели, что Кум сам стал их побаиваться. Показывал ребятенкам картинки в толстой растрепанной книге «Рукопашный бой с диверсантами». Учил правильно отвечать на вопросы типа: «Эй, пацан, ты с какого раёна?» или «Закурить не найдется?» Говорили ребятенки плохо, ничему хорошему, в общем, не научились, но не боялись бегать в тайгу. Там чем-то питались. А то загонят в бурелом отчаявшегося медведя. И начинается. «Ты, пацан, с какого раёна?» «Закурить не найдется?»

14

После первых трех стопок Наиля выложила на стол фотоальбом.

Дерматиновый, тяжелый. На подкрашенных фотографиях – плаксивые бабы в пуховых платках, в стеганых телогрейках, суровые мужчины в лагерных бушлатах, в ватных штанах. Врач охотно пояснял: «Этому точно выписывал справку… Лесные его раза два били в тайге, сильно боялся…» Трудно было поверить, что такие мордастые мужики могут бояться какой-то Болотной бабки. Но врач убеждал: «И вот этому выписывал… Артист, бывал в Кремле, Сталина видел… А Болотной что? Она как выскочила из-за дерева, пришлось дурака откачивать».

– Сука…

Другой суровый небритый мужчина тоже считался у Наили сукой, хотя служил бакенщиком. Каждое утро проверял огни на реке. Однажды утром увидел купающуюся в реке Болотную бабку и к бакенам не поплыл. Дальше хуже: давление подскочило, запах изо рта, руки дрожат, отрыжка. Предполагалось, что начальство, прибывшее в этот глухой угол по факту выброса на мель каравана барж с ценным грузом, учтет справку врача, но что-то там не срослось – дали мужику по рогам.

– А лесные?

– Они на фотках не получаются.

– Суки…

– А где они прячутся? Почему с вами не дружат? – засыпал я Наилю, татарина и врача вопросами. – Может, это лесные увели в лес Антона? Может, они силой его увели?

– Может, и увели…

Татарин перелистнул лист альбома.

Маленькое хитрое личико, пронзительные глаза, высокий лоб.

– Кум, что ли?

– Видишь, сразу узнал.

– Он-то, наверное, все знает про Антона?

– Может, и знает. Ты бы взял да пошел к нему на заимку…

– Сука…

– …поговорил с ним.

– Да как один? Как узнаю дорогу?

– Почему один? С братом Харитоном, – покивал татарин. – Вижу, что ты хорошо питаешься и много спишь. Пошел бы с ним, все бы и прояснилось.

– Как бы это я с ним пошел? Вы что? Он сейчас на теплоходе спит.

– А вот и сказался фактор. Даже на тебе сказался, – умно сказал татарин. – Ушел брат Харитон. Вчера вечером и ушел. Прямо так и ушел к волшебному дереву.

Глава V. Наручники

15

Если ушел, можно догнать.

Собирался я недолго: рюкзак, спутниковый телефон.

Лесная тропа, объяснили мне, виляет по краю болота, тянется через сухостой, пересекает долгие малинники, кое-где помечена вешками, подперта болотными «окнами». Татарин и врач со мной не пошли, сам, дескать, доберешься. А добраться до тропы вообще просто: лодкой до одной заметной скалы на берегу. В этом проблемы не оказалось: Евсеич привязывал свою лодку с внешней стороны теплохода, там она и тыкалась в борт, пускала по воде светлую рябь…

16

На ней и уплыл.

Взмахивал веслами.

Боялся пропустить песчаную кромку берега и торчащую над заиленными песками треугольную известняковую скалу, под которой когда-то швартовались баржи с лютыми врагами народа…

17

Я знал, что скажу брату Харитону, когда догоню его.

«Привет, – скажу, – обдолбанный буратино! Тебе деньги заплачены за то, чтобы твой единственный пассажир увидел все, что можно увидеть в большом путешествии по реке. А ты что делаешь?» И все такое прочее. Может, про Антона в упор спрошу. Говорят, видит Святой сквозь пласты времени, значит, ответит на любой вопрос.

Увидев скалу, лодку спрятал в прибрежном тальнике.

А с косогора увидел вешки, расставленные давным-давно.

Многие покосились, даже упали. Может, еще Антон их ставил, я ведь шел по последнему его пути. Под вечными елями царили вечные сумерки. Не к месту вспомнил, как одному моему приятелю девчонка (он отказался на ней жениться) шепнула на лекции: «Хочешь? В последний раз…» Ему бы, дураку, насторожиться, задуматься, а он, дурак, попёр в чужую общагу. Нежность взыграла. Ведь в «последний раз»! Думал, сладко будет в последнюю ночь, как было в первую. Без стука толкнулся в означенную девчонкой дверь, воображение рисовало непосильные прощальные ласки. Кричать нельзя, никаких стонов, сжать зубы, молчать, ведь за всеми стенами завистливые уши. В таком вот ожесточении, в таком неистовстве били моего приятеля сначала в темной общежитской комнатке, зажав потной ладонью рот, затем в женском туалете. Для устойчивости пытались усадить на унитаз. Наконец спустили с лестницы. Ему бы уйти с достоинством, так нет, стал отряхиваться, ворчать, что-то показалось ему обидным. Тогда те двое спустились и гнали его еще два квартала.

Чахлая растительность.

Тяжелые, как головы, кочки.

Сыч в отдалении хохотнул: «Ты с какого раёна?»

Я не успел ответить, потому что метнулась за корявыми остовами сухих елей бесшумная тень. Сгорбленно, легко, с какой-то звериной живостью. Росомаха? Эти хищники питаются исключительно живым мясом. Бьет жертву так, чтобы ее парализовало. Может, Антон не погиб, а одичал, кочует по северной тундре, возвращается в тайгу, купается с лесными…

Кто ел из моей чашки? Кто сидел на моем стуле? Кто спал на моей медведице?

Надо было уговорить татарина пойти со мной. Какой-никакой, а спутник, не так страшно. А то мелькает тень, и сразу холодок по спине.

– Кто ты? – крикнул я.

Никто не ответил.

Около двух часов утра пробудился я от глубокого сна и отчетливо услышал тяжелые шаги по мерзлому снегу. Потом издалека, из таежной чащобы, донесся гортанный звук, ни на что не похожий…

В таких литературных пересказах лесные (дикие) люди всегда выглядят олимпийскими чемпионами. Бегают, прыгают, взбираются по отвесным стенам – камни, ручьи, заледенелые поверхности им нипочем. Прыгают без шеста, переплывают реки, взбираются по косогору. Блохи не кусают их, мороз не тревожит. Найдя чашку, оброненную человеком, водят по дну кривым страшным пальцем: «Отверстия нет», потом переворачивают: «И дна нет».

– Ты кто? – крикнул я.

Сгорбленная тень затаилась.

Лесная дева, подумал я. Может, повесить потные штаны в кустах? Однажды в Абхазии это получилось, значит, и здесь получится. Сама придет. Подружимся. Привезу деву в Питер. Прямо на «Интерпресскон» – на конвент фантастов. Саша Сидорович с дерева упадет, когда такую увидит. Познакомлю деву с Борисом Натановичем Стругацким. С ним лесная разговорится, главное, не оставлять ее потом с некоторыми писателями. Пусть лучше говорит с Борисом Натановичем. Потом в родном лесу под Большой лиственницей, собрав зверей и соплеменников, будет рассказывать, как Борис Натанович, деликатно посвистывая и постанывая на языке лесных, указал ей на то, что жизнь потихоньку налаживается…

– Ты кто?

Нет ответа.

Я готов был вернуться к лодке.

Холодок страха пóтом заливал спину.

Я чуть не заорал, когда впервые за последний месяц вдруг затренькал, задергался в кармане спутниковый телефон. Или я вышел из некоей мертвой зоны, или Роальд наконец решил дать мне ценные указания.

«Что ж ты, сука…» – заорал я, включая кнопку входа.

Но откликнулась Архиповна: «Ой, ты чего?»

«Напугала!» – выдохнул я с облегчением.

«А ты ждешь звонка?»

«Конечно».

«От кого?»

«От Роальда».

Я так понял, что Архиповна опять не могла уснуть в Пекине.

Валялась там на многих мягких подушечках. Стонала непристойно: «Ох, ты бы видел меня, Кручинин… На мне только шелк… Я сама вся китайская…»

Связь внезапно прервалась.

Я вытер вспотевший лоб. Если поймаю лесную, непременно привезу в Питер. Володя Ларионов влюбится в деву. Етоев тоже. Он вепс. Этим все сказано. И Коля Романецкий зря говорит про аллергию. У одной девушки, например, была аллергия на мужскую сперму, вот это фокус! А если впереди болото, подумал, вернусь. Если гнус навалится, сбегу к реке. У воды всегда надежнее. Кстати, Антон запросто мог воспользоваться рекой, может, не потерялся он, может, сознательно кочует. В деревне ведь о нем никто не говорит как о покойнике. «Еду и выпивку для горстки подлецов!» Это он хорошо придумал. Войду в Питере в бар под руку с мохнатой Пукающей коровой.

За сухими елями снова мелькнула тень.

– Кто ты? – крикнул я в темный еловый сумрак.

– Я… я… я… – ответил заикающийся голос.

18

Оказывается, меня ждали.

Заика только прикладом меня не подталкивал.

«Ш-ш-шляются… Выт-т-таптывают… Т-т-траву вытаптывают…»

Никакой травы под ногами не наблюдалось. Шуршала перепрелая хвоя, заика покрикивал: «П-п-пошевеливайся!» Многолетнее соседство с бывшим лагпунктом не прошло для деревни даром. Я даже начал подозревать, что заика представляет не что иное, как определенные силы.

Но он вывел меня к заимке.

Небольшая изба. Срублена в лапу.

Нижние венцы из лиственницы. Вечная изба.

Внутри нары и железная печурка с трубой, выведенной в оконце.

А на низких нарах сидел брат Харитон. Кажется, он обрадовался, увидев меня, черные усики дрогнули. «Видишь, – легко одобрил, – как дух в тебе бродит». Светлые кудри путались с волосами прижавшейся к нему Евелины. Ничего на свете мне не надо. В распущенном состоянии волос у Евелины оказалось так много, что все плечо Святого покрывали длинные рыжеватые пряди. Меня толкнули на скамью, намертво пришитую к полу и к стене железными скобами. Потрескавшееся стекло в оконце с трубой совсем запылилось, было непрозрачно, зато дверь настежь.

Заика буркнул: «Я т-т-тут рядом». И вышел.

«Ты, пацан, с какого раёна?» – опять хохотнул вдали сыч.

– Вот как дух в тебе играет, да? – легко сказал Святой. – Наверное, ты думал, что своей волей сюда идешь? Ан нет, не по своей. Это я позвал, – засмеялся, крепче прижимая к себе Евелину. – Определенные силы. Дунут-плюнут, люди трясутся, как холодцы.

Евелина прижалась испуганно: «Аха».

– Ничего своего нет, всё у человека чужое, – медленно выдохнул Святой. По-моему, он даже не видел меня. Даже не знаю, что ему там представлялось, когда невидящий взгляд вперял в меня…

19

«Аха».

Глаза подведены, шея закутана.

Не обязательно от комаров, подумал я.

А Святой засмеялся: «Определенные силы…»

– И она? – не подумав, указал я пальцем на Евелину.

Святой не удивился. Крикнул: «Артемий!»

Заика вошел, Святой кивнул. Заика, ничего больше не спрашивая, прижал меня к стене. Клочья сухого мха терлись о щеку. Щелкнули наручники. Я и вырываться не стал. Они, по-моему, меня не видели, не слышали. Святой крепко прижимал к себе Евелину, но и ее не видел. Со сладкой глупостью в глазах, в кудрях мохнатых, как болонка. Наиля точно назвала бы сейчас Евелину сукой.

Глава VI. Лиловые галифе

20

Потом все ушли.

Вот так и бывает, решил я, когда выскакиваешь на улицу в домашних тапочках и в спортивных штанах. Из-за наручников я даже до двери не мог дотянуться. Теперь многие подозрения мадам Генолье казались мне небезосновательными. Меня буквально встряхнуло, когда в кармане затренькал, задергался спутниковый телефон.

Роальд? Архиповна?

Но звонила опять Маришка.

«Кручинин, вы мне, наверное, изменяете?»

«Нет, просто у меня активная жизненная позиция», – попытался отбиться я.

«Смешной пупсик! – Она, конечно, с меня угорала. – Хотите, я к вам зайду?»

Я представил, как она поднимается по темной лестнице, звонит в мою квартиру и, не дождавшись звонка, открывает незапертую дверь. Копоть… Запах гари… Лужи воды, оставшиеся от пожарников…

«Где ты взяла этот телефонный номер?»

«По которому звоню?»

«Ну да».

«Заезжала на вашу работу».

«Разве Роальд не сказал, что я не дома?»

«Нет. Он мне этого не сказал. А вы разве не дома?»

«Не дома, нет. Зато у меня активная жизненная позиция».

21

Не могу сказать, что уснул сразу. Но все-таки уснул.

И проснулся только от совершенно незнакомых чужих шагов.

Кто-то кхекал, бродил вокруг избы. Сморкался тяжело, кряхтел. Гей-та гоп-та гундаала задымила дундала. Дверь была открыта пошире, значит, в нее заглядывали, значит, неизвестный знал, что я пристегнут к нарам наручниками. «ЧК всегда начеку». Значит, не Антон, нет. Тот, наверное, потребовал бы еду и выпивку для всей банды подлецов. Неизвестный, кажется, дивился следам, оставленным перед заимкой. Вонючий дымок его самосада заносило в открытые двери. Известно, что в любой толпе два дурака сразу почувствуют и найдут друг друга. В тайге тоже два дурака издалека выйдут друг на друга. Проём дверей вдруг как бы закрыло тучей, и я увидел на пороге сутулого старичка в застиранной лиловой гимнастерке с пустыми дырками на груди, проверченными для орденов, в бесформенных лиловых галифе. Точнее, когда-то они были такими, а теперь выцвели, как чернила. На голове, длинной, как еловая шишка, криво сидела плоская кепка с коротким козырьком. На ногах обмотки.

– Чего тебе? – погремел я наручниками.

Старичок осторожно приставил к стене карабин, так чтобы я до него не дотянулся.

– Фамилия.

– Моя, что ли?

– Отвечай сразу!

– Кручинин.

Я понял, что вижу Кума. Дарвиниста из конвойных войск.

Гей-та гоп-та. Ноги короткие. Вдвое короче, чем туловище. Ступня огромная, почти как сама нога. Лоб совершенно неожиданный, будто чужой. Как бы Сократ, но с личиком карлика. Гундаала. Лиловые галифе делали Кума похожим на флакон. «Общие подконвойные работы». Что-то он там такое напевал, пришептывал. Присев на порожек вне досягаемости, свернул длинную «козью ножку». Щелкнул бензиновой зажигалкой, явно самодельной, обшарил избу колючими глазками. «Высшая мера социальной защиты». Словарь какой-то нечеловеческий. По укоренившейся привычке курил в ладошку. Явственно вздрогнул, услышав телефонный звонок.

Архиповна наконец выспалась.

Китайские друзья привели ее в ресторанчик.

Ну, конечно, зеленый чай, экзотические закуски, «Большая Тайна Китая», специально адаптированная к желудку белого человека. «Все равно крысячьи хвосты. Кручинин, меня чуть не вырвало». Зато хвосты эти подали на раскаленной сковороде – все на ней шипело и пузырилось. Мясо черное, но много специфических трав. Это Архиповна подчеркнула особенно. «Слышишь, Кручинин? Некоторые из этих трав совершенно несовместимы с сексуальной сдержанностью».

– Баба? – нехорошо поинтересовался Кум.

Я кивнул, но Кума это ничуть не обспокоило.

– К тебе еще лесная заглянет…

Глаза колюче блеснули.

Встал, не оборачиваясь, вышел.

Вернись, падла, буравил я взглядом удаляющуюся сутулую спину. Прондэ-андэ-дэнти-воля. Вернись, сволочь, дарвинист хренов! Сколько лет этим твоим лиловым галифе, просторным, как туча? Вернись, сволота, сбей наручники! Тады рунды дундаала. Освободи человека!

Но Кум не обернулся.

22

«К тебе еще лесная заглянет…»

Что Кум имел в виду? Болотную бабку?

«Я может некультурная а мне нравится как ты смотришь все говорят это сказка а я все равно хочу». Записку, показанную мне мадам Генолье, писала, конечно, не лесная. От своего приятеля биолога Левшина я много слышал про сосквачей, тхлох-мунгов, йети, снежных людей, лесных. Трудно ли придумать ужасное волосатое существо, бегающее босиком по снегу? Отгоняя эти мысли, попытался думать об Архиповне, как она там в Китае лопает крысиные хвосты, как ее рвёт от них; попытался думать о милой Маришке, но и она размывалась в мыслях. Бесспорно, вырисовывающаяся на фоне неба фигура держалась совершенно прямо, – вспоминал я. – Вся покрытая шерстью, никаких одежд. Отпечатки пяти пальцев и подъема были совсем четкими…

Вот именно, никаких одежд. Почему-то это ассоциировалось с мадам Генолье.

А вдруг сюда правда припрется мохнатое озабоченное существо женского пола, оставляя в пыли отпечатки пяти пальцев? В наручниках от такой не отобьешься. Если даже одичавший предприниматель по имени Антон явится, все равно отбиться будет нелегко.

23

Луна вышла.

Упали смутные тени.

По остывающей поляне потекли нежные полоски тумана.

Весь день без еды, без воды, пристегнутый наручниками к нарам. Голова кружилась. Может, от голода. Как сквозь сон, расслышал тяжелые шаги. «К тебе еще лесная заглянет…» Ну да. Но не могла, никак не могла лесная дева шагать так тяжело, в четыре ноги, дышать громко. Кто там говорил про некую Фиалку, вернувшуюся из тайги с двумя ребятенками? Ну да, татарин… Когда баба вернулась, сам Вождь как бы благословил Кума на все готовенькое…

– Чикембе? – осторожно позвал я.

И правда, кажется, те самые давно выросшие братаны.

Торчали над полосками стелющегося тумана, как чугунные суслики.

– Подойдите ближе, – негромко звал я. – Дайте булавку… Или заколку…

Ничего такого у них не было и не могло быть. И сам я ничуть их не заинтересовал. Может, в здешней тайге часто спрашивают булавку или заколку, прохожих окликают по-монгольски, не знаю. Как бы то ни было, ужасные братаны даже не спросили, с какого я раёна и есть ли у меня закурить. Опустились на четвереньки и бесшумно нырнули в нежный туман.

Глава VII. Любовь земная, любовь небесная

24

Был у меня приятель.

Из любого пустяка делал трагедию.

Часто видел цветные сны, научился их классифицировать.

Разделял на нейтральные, страшные и те, которые хочется увидеть еще раз.

Любил уют, хорошо приготовленные обеды, модную одежду, а просыпался всегда в своей неуютной прокуренной комнате – на столе грязные носки, тетради с конспектами. В конце концов чудесную способность видеть цветные сны он потерял и из замечательного собеседника, романтичного, даже нежного, превратился в угрюмое, ничем не защищенное существо. То есть полностью подпал под влияние определенных сил.

А мне в ту ночь приснилась Архиповна.

Вся в черном – легкая на снеговом, на белом… идет и черным не пугает белизны…

В темноте бесстыдно наклонялась, тяжелые длинные волосы падали мне на лицо. Теплыми пальцами нежно вела по плечу, вдруг отдергивала руку, будто обжигалась. Всем своим существом я чувствовал, как Архиповна жалеет меня. Может, при ней даже и заколка была, но я сдерживался, хотел, чтобы сама догадалась. «Не бойся», – шепнул, когда пальцы Архиповны коснулись наручников. Вместо ответа она прижалась ко мне небритой щекой. «Лесной травой пахнет…» – неуверенно шепнул я.

В ответ она застонала сладко. «Дикими ягодами…»

Я очнулся.

Пахло горьким.

Зудел одинокий комар, и дверь в избу была широко растворена.

– Чикембе? – в страхе закричал я. Во времена Антона Чехова и Льва Толстого даже самый маленький писатель был больше, чем писатель, а сейчас самый большой – меньше всего, что можно себе представить. Я уже не был уверен, что удастся привезти лесную в Питер. Скорее она уведет меня в тайгу. Несколько звезд высветилось в проеме распахнутой двери. Где взять силы? Если брат Харитон черпал их прямо из Космоса, может, и я смогу? Пещерной мыслью, синей плесенью… До полюса тут ближе, чем до ближайшей железнодорожной станции. Здесь все возможно. В лунном свете я видел иссушенное тельце жалкого лесного цветка, оброненного на пол. Говорят, после секса укорачиваются ноги. Может, и так, рулетки при себе я не имел. К тому же секс во сне – это всего лишь секс во сне. Не больше. Звезда в оконце мерцала. Для чего мы живем? Чтобы получить представление об окружающем мире? Смешно. Изнасиловать могут и в дорожной пробке. Почему Святой сказал мне, что я многое увижу, но многому не поверю, принесу новости, а они никого не обрадуют?

В лесу раздались какие-то голоса.

Гей-та гоп-та гундаала?

Нет, только не это.

25

Маленькая плотная мышь суетливо металась по избе.

Почему-то Архиповну это не пугало. «Где ты отрастила волосы?» – спросил я во сне. «В Китае, – нежно выдохнула Архиповна. – Волосы не дети. Волосы в Китае может выращивать каждый и сколько угодно». И спросила жалостливо: «Хочешь пить?» Медленно двумя ладонями опустила мою голову к своим грудям. Направляя, шепнула: «Будем голодать, всю семью прокормлю…»

Я жадно присосался.

Грудь упруго ходила в моих губах.

Я боялся ее потерять. Нежность молока, сладость млечная.

Ничего не бывает лучше. Теперь никаких вин, никакой водки.

«Тебя не кормят?» – Мне показалось, что Архиповна опять жалеет меня.

Но женщин не поймешь, их чувства всегда изменчивы. Во сне я жадно ловил губами упругую пушистую грудь. Никогда в жизни не снились мне такие чудесные сны. Моя осознанность катастрофически падала, потому что я полностью подчинился желаниям Архиповны. «Общие подконвойные работы», – хохотнул сыч в тайге, и только тогда я проснулся, сел на скамье, вслушиваясь в предрассветную тишину.

Распухший от жажды язык больше не затыкал рот. Он уже не казался распухшим.

И пить совсем не хотелось. Неужели во сне можно утолить жажду? Когда я расскажу этот сон Архиповне, она растрогается. Женщинам нравится спасать мужчин, а она ведь меня спасла, думал я, разглядывая в проеме дверей изменившийся рисунок звезд. Даже побряцал наручниками для убедительности.

За избой застонали, и я мгновенно замерз от ужаса.

Медленно провел пальцем по скамье. Влажно. Запах молока.

За открытой дверью в нежнейшем, как бы даже светящемся тумане, доходившем до бедер, снова появились братаны, только теперь не как черные суслики, а как чугунные доисторические локомотивы. Маленькие лобики морщили в чело… Ворочали волосатыми головами, выслеживали стремительную тень. Мелькнула длинная волосатая нога в лунном свете, и плечи – как в серебристой хвое. В лунном свете все казалось неверным, текло, плавилось, но Кум, конечно, не зря выкармливал братанов. Один внезапно нагнулся (влажный свет облил его чугунные плечи) и жадно запустил толстую короткую руку в туман. Шарил в нем, как в молочном ручье. Другой тоже насторожился, свистнул. Стремительная тень метнулась из-за ели, прорвала туман, как влажную стену, впилась зубами в шею братану. А может, это был поцелуй… Не знаю… Ночь сразу пришла в неистовое движение. Второй братан завыл, зацокал, бросился на помощь, упал. И все опять исчезли в тумане.

26

Зато в проеме дверей мелькнула рука.

Курчавая растительность, как на мужике Евтихиеве.

Торчащие груди. Лицо, обрамленное рыжими колечками. Бессмысленная улыбка. Я так понял, что лесная дева явилась спихнуть меня с ума. Попробовал отодвинуться, отсесть, пополз по скамье, но спина уперлась в бревенчатую стену, оцарапался, пристегнутая к скобе рука повисла в воздухе.

Запах пота и молока. Запах влажной шерсти.

Лесная дева медленно, как бы не веря, провела волосатыми пальцами по моему плечу, спустилась по руке, коснулась металла наручников. Толстые губы обиженно вывернулись, раздался негодующий стон.

«Поможешь?..»

Лесная дева не ответила.

Сильными пальцами расстегнула пуговицу моей куртки.

Ни одно дикое существо с таким сложным делом сроду не справится.

Застонала от нетерпения. Груди в кудрявых завитушках. Круглое лицо, как в капоре, в шапке волос. Рыжеватый пушок, кудрявые затейливые завитушки. Вывернутые губы, дымные глаза, в которых не угадывалось ни страха, ни ненависти. Медленно наклонялась к моему лицу, показывала желтые клыки. «Вы мне изменяете?» – спросила бы Маришка. Я леденел под ужасными волосатыми пальцами. Не обгадиться бы. Лесная дева скалилась, поглаживала мое плечо, готовилась, может, впиться в глотку.

И опять вдруг задергался, завыл в кармане мобильник.

Лесная дева метнулась к двери. Я выхватил телефон. «Ты спишь?» Я даже не сразу понял Архиповну. Пахло влажным. Остро пахло страхом. Мягкая рыжеватая прядка валялась на нарах. Я машинально сунул ее в карман. «Сплю… Сплю…» – «Ну, копи силы», – успокоилась Архиповна. И ободрила меня: «Вернусь, поженимся».

Глава VIII. Инвентарный номер

27

В Интернете можно наткнуться на поразительные истории.

Например, такая. В одной таежной деревне женщина носила воду. Муж на охоте, речка на задах огорода. Вернулась домой, дверь распахнута. С ведром, как была, вбежала в избу, а там «голая дикая женщина с телом, покрытым редкими рыжеватыми волосками, сидит возле кровати и сует младенцу в рот одну из своих длинных грудей. Увидев вбежавшую мать, странное существо прыгнуло в открытое окно и исчезло».

Другая женщина попала в переделку похуже.

Она вышла на улицу и пропала. Позже нашли в лесу знакомый платок, на нем следы крови. Так и решили – погибла. Даже справили поминки, а женщина все равно вернулась. Правда, почти через год. Понятно, это лесной держал ее при себе, кормил кореньями и сырым мясом. Гей-та гоп-та. За год накачала мышцы, обросла шерстью, вернулась домой собственно – рожать. Узнав о таком, муж убил несчастную. Не знаю, проводились ли повторные поминки.

Но Интернет – жизнь выдуманная. В Интернете предмет руками не потрогаешь, герои в нем виртуальные. Они могут, конечно, присесть под кустик, выступить на людном митинге, прочесть полезную лекцию, устроить драку, но ощутить, услышать запах горечи, молока, пота, почувствовать тяжесть и настороженность теплой волосатой руки в выдуманном мире невозможно.

– А вот и я!

Евсеич жизнерадостно помахал на меня руками.

– Сиди, сиди! – Будто я мог вскочить. – Не пугайся.

Бросил на нары желтый портфель, поставил толстенькую ногу на нары, бережно смахнул пыль с сапога, с любопытством осмотрелся, понюхал воздух:

– Кум приходил?

Я согласно погремел железами.

Евсеич понял. Извлек из-за пояса булавку, поковырялся в железах.

Я со стоном размял руку. Освобождение всегда прекрасно, но хорошо бы еще и перекусить, а? Как, Евсеич? Согласен?

– Ну, я ведь тоже считал, что нельзя вот так сразу разорить целый совхоз, – без всякой логики сообщил Евсеич. – Там было столько умных людей, а я один… Совсем один… Ты сечешь? На, бери термос. Спасибо скажи. Не обожгись. Выпей чашечку. Только одну выпей, а то завернет тебя. – Непонятно осудил, потянув носом: – Любовь, любовь… Сегодня любовь и завтра любовь… – Подвел итог: – Рутина… – Крупная лысина Евсеича влажно поблескивала. Сразу видно, что опытный человек. – Ты к Большой лиственнице идешь?

Я кивнул.

Говорить было трудно.

Правда, после чашки горячего бульона, вызвавшего резь в желудке, воспоминание о лиловых галифе Кума уже не вызвало дрожи. Поты лыты мяты пады. По каким это законам надо было цеплять меня наручниками? – удивился Евсеич наивному вопросу. Да по всем великим законам единого социалистического государства! Места тут совсем глухие. Господь все видит, но некогда ему следить за каждым, он крутит всю небесную механику. За бывшим лагпунктом есть бездонное болото, в нем трупов вроде твоего навалено сверх меры. Как бревен. Лишних врагов народа выкашивали. Так и лежат целехонькие – до Страшного суда. Спасать их у Господа времени не было, зато вот возопят иерихонские трубы – погибшие целенькими встанут. Колоннами по четыре – на Страшный суд! Там разберутся. Там справедливость восторжествует. А пока мы с тобой доберемся до Большой лиственницы, до волшебного дерева! Установим прямую связь с неизвестными разумными силами Космоса. Пора, пора! Из-за меня, пожаловался Евсеич, семь уголовных управлений семи сибирских городов спорят. Томск, Новосибирск, Колпашево, Тобольск, Нижневартовск, Кемерово, Стрежевой. Все хотели бы от меня чего-нибудь. В смысле, вернуть немного от потерянных денег. Я скоро, как брат Харитон, научусь заглядывать в будущее. Получу, так сказать, возможность для маневра. Вот тогда и возвращу людям потерянное. А со всеми рассчитавшись, уединюсь лет на триста в каком дальнем поселке. Домик с садиком, послушная женщина. Портфель у меня есть, знания приобрету.

– Знания-то зачем?

– Вот глупый, – благодушно удивился Евсеич. – Да затем, чтобы дураков ссаживать с цепи, вот как тебя. У меня отец учился в артиллерийском училище. На День Победы однажды придумал вывесить на фасаде звучный транспарант «Наша цель – коммунизм». Понятно, получил большой срок. По законам единого социалистического общества. Я всех озолочу, всех успокою, а потом уединюсь. Есть одно местечко на Алтае, может, там спрячусь. На горе несколько домиков, внизу скотская ферма… Зона неизвестной природной аномалии, – похвастался. – Спускаются вниз молодые бабы к ферме за каких-нибудь пятнадцать минут, а обратный путь занимает чуть не час. А если на ферму наведывается начальство, то приходят вообще только утром.

28

С Кумом сложнее.

Евсеич сам вспомнил о Куме.

В сорок первом, рассказал, лагпункт расширили.

Пришли новые баржи. Врагов народа выгнали на берег, расставили на плотах пулеметы. Раньше лесные люди по тайге бегали – голые, без кашне, теперь послышались живые голоса. Гей-та гоп-та гундаала задымила дундала. Все новое, жизнь новая. На вышках «скворцы» в форме, в кабинете – черноволосый майор Заур-Дагир в фетровых бурках. Рядом лысенький приезжий капитан в золотых очках. Лобастому коротконогому Куму оказали доверие («Крепко стоит на родной земле!»). Он единственный из местных присутствовал на допросах. Молодой был, нравилось после допросов убирать кабинет. Тянуло поднять тяжелую телефонную трубку, посоветоваться с Иосифом Виссарионовичем, но опасался. Интересно было смотреть, как крутятся на допросах враги народа. Особенно один беспощадный антисоветчик по прозвищу Офицер. Худой, будто начехлили кожу на костяк, а все равно, бывало, обделывался.

«Ты вот скажи, почему лесные нас боятся? Почему бегают? – рассудительно спрашивал Офицера майор. – Честно скажи. Ты ученый человек. Тебя для чего учили? – повышал голос. – Ты скажи, как завести осведомителя среди лесных? Как сделать, чтоб его среди них не опознали? А? Как вытравить из него лагерный запах? В Москве, – мягко напоминал Офицеру, – ты за неделю до ареста начал сжигать бумаги с собственными записями. Думал, в органах не дознаются?»

Офицер беспомощно кивал.

«О лесных людях было в сожженных бумагах?»

«Не очень много».

«Но было?»

«Да».

«Сведения передать фашистам хотел?»

«Да как же… Я, наоборот, – сжигал…» – крутился антисоветчик.

«Значит, от нас, от органов, хотел скрыть. – Майор прибавлял строгости. – По нашим сведениям, ты офицер германской армии».

«Это верно», – соглашался Офицер.

«В конце тридцатых окончил офицерскую Бранденбургскую школу… Забросили на Кавказ… Потом на Алтае и в Сибири агитировал против соввластей…»

«И это верно», – безнадежно соглашался Офицер.

Худой, как скелет, написал такое признание:

«Я офицер разведывательной службы германской армии, фашист, настоящий националист по своим убеждениям. Тайно закончил офицерскую Бранденбургскую школу. Считал обязанным сделать все возможное, чтобы ослабить мощь великого Советского государства, непримиримого врага фашистской Германии. На Кавказе активно разведывал места для высадки парашютных десантов. На Алтае активно настраивал местных жителей против соввласти. В Сибири изучал местоположение резервных частей, вербовал лесных для подпольной работы».

В лагпункте масса уголовников.

Социально близкие, а отношение к труду плохое.

Труд – основное условие человеческого существования, а никак им этого не докажешь. Разве только пулей. А вот Офицер работал всегда. Неважно, что враг народа, все равно работал. Правда, умудрился старыми газетами оклеить барак так, что статьи скрытых троцкистов постоянно попадались на глаза. Кум, вспомнил Евсеич, об Офицере отзывался особенно презрительно. Какой, к черту, офицер? Фашист, вейсманист-морганист, четыре глаза! Так, кстати, называл Офицера приезжий лысенький капитан НКВД – сам в золотых очках. В лагпункте Офицера третировали, собирались убить, пришлось перевести его в отдельный барак. Кум как ни ворвется с целью противопожарного отношения, так Офицер всё сидит и портит себе глаза какими-то бумагами.

«Ты давай подробнее о лесных, – доверительно предлагал майор на допросе. – Партия создает тебе условия для работы. Разоружись перед партией. Расскажи про лесных. Звери они или люди?»

«К человеку, пожалуй, ближе».

«Чем питаются? Почему не замерзают зимой?»

«А ягоды, орехи, грибы? Тут много всего такого питательного, – чесал худую руку Офицер. – Мелких зверюшек много. А насчет морозов, так чего такого? Чукчи веками на льду живут, нисколько не замерзают».

«А почему лесные летом рыжие, а к зиме светлеют?»

«Это проще всего. Это, скорее всего, сезонный окрас меняется».

«Ну, ну, – предупреждал майор. – Знаем мы их окрас! У троцкистов он всегда один!»

Ночи летом в тайге тихие, пустые, как в церкви. Приказ пришел: отловить парочку лесных, отдать Офицеру. Они как раз отличились: тайком унесли с вахты часы-кукушку. Вот зачем им часы-кукушка? Мало своей? Каждое утро достает лесная кукушка вохру, стучит непрерывно. Сырые болота за бараками тянутся до конца света, там стали искать лесных. Дважды натыкались на Болотную бабку. Эта катает шишки, смеется, все ей нипочем. Могла бы, дура, сдавать орех, ягоду, грибы государству, а она по лужам, задрав подол! Никаких мыслей о классовой борьбе. У Кума мысль появилась: «Может, того? Может, стрельнуть бабку по законам военного времени?» – «А чего она?» – «Ну, разлагает». – «Нет, такого приказа на бабку не было». – «Так некультурная же!» – возражал Кум. – «Зато социально близкая».

Потом Офицеру стали выдавать коровье масло. Боялись цинги.

Это страшно не понравилось уголовникам. Социально близкие, они стали бить Офицера на прогулках. А он как скелет, его тронь – он развалится. По суровым законам военного времени майор двух самых нетерпимых уголовников показательно расстрелял под проблемой – железной колючкой, раскатанной между столбами. Было у него такое право. А вейсманисту-морганисту назначил, кроме коровьего масла, помощников. Когда-то занимались разведением лошадей, подбирали упряжных пар определенного окраса. Один все знал о собаках. «Вот представь собаку без шерсти, – объяснял Куму. – Кожа у нее синяя, как у вурдалака. От затылка по шее до самого кончика хвоста – вся синяя. И чем синей, тем насыщеннее цвет шерсти. Выявляешь пигментацию головы, груди, горла, ромбика под хвостом – открываешь будущий окрас». Это какие же невыносимые злодеяния в прошлой жизни нужно было совершить таким беспощадным интеллигентным очкарикам, что их не поставили к стенке, а наоборот, давали коровье масло? Живучее племя! Ударишь из нагана в затылок, а они ползают.

«Если в заводской практике ставится задача – вывести породу овец с очень длинной шерстью, – объяснял забитый очкарик Куму, – то берем прежде всего самого длинношерстного барана и самую длинношерстную овцу, их скрещиваем. Среди полученного потомства так же отбираем самых длинношерстных. Доходит?»

«А то!» – кивал Кум.

В конце концов поймали лесную.

У Кума ноги короткие, а у нее еще короче.

У Кума глаза пронзительные, а взглядом лесной вообще выжигать по дереву можно.

Поты лыты мяты пады. У Кума лоб высокий, а у нее волосы по всему телу. «Как у теленочка», – раскатал губу Кум. Завитушки по животу, в горячем паху и ниже. Наручников стеснялась, шмыгала носом.

«Имя?» – гаркнул майор на первом допросе.

Лесная не ответила. Только повела волосатым плечом, на котором проглядывали синяки от железной хватки Кума.

«Настоящее животное без всякого смысла, никаких языков не знает, – рассердился майор. – Вечно вот так. В городах мразь, в лесах животные».

«А вы ей водочки плесните, водочки, – радостно подсказал Кум, переступая большими ступнями. – Вы не пожалейте, не пожалейте, плесните ей, – облизнулся. – Животная она или не животная, это дело второе, водочку-то все любят. Поты лыты мяты пады. Сразу личико просветлеет, слова появятся».

Майор не согласился.

Посадили лесную на цепь.

Понятно, унывала, скалилась.

29

– Пристегни его!

Кум появился внезапно.

Крутил лобастой головой, водил стволом карабина. Сердитый.

Я успел первым: пристегнул Евсеича. Наверное, надо бы наоборот, но горячий бульон мне пошел на пользу, Евсеич даже огорчился: «Ну, самая большая жопа, которая со мной в жизни случалась». Потопал сапогами в гармошку, без всякой обиды крикнул мне вслед: «Зря с Кумом идешь! Стрельнет он тебя под кустиком!»

Но стрелять Кум никого не собирался.

Пришептывал что-то. Было у него свое на уме.

Вел под елями, в сухой сумрачности. Часа через два такой упорной ходьбы слева потянулся слабый кочкарник, впервые возникло над головами низкое небо, пыльная вода блеснула в болотных «окнах». Одуряюще потянуло смородиной. Еще смолой пахло, плесенью, грибами, потревоженной липкой паутиной. Кости, валявшиеся здесь и там, тоже пейзажа не оживляли. Подозрительные, надо сказать, кости. Может, и человеческие.

Смутные тени, неопрятный валежник.

А где кедры, нежные лиственницы, свет осиянный?

Где лесные девы, под легкими ножками которых не пригибается трава?

Где выбеленный временем скелет Антона, прикованный к корням сухой ели? Что я скажу чудесной мадам Генолье, когда придет время разъяснить судьбу ее потерявшегося брата? Вот вошел когда-то пароход в уединенную протоку, представлял я. Колеса шлепали. Свистел пар. Вонючую железную баржу к берегу подогнали. Ставили бараки, гоняли зеков на рубку леса, беспрерывно вращалось колесо времени. Из диких ребятенков вымахивали чугунные братаны. Все росло, двигалось.

А потом враз лопнуло.

Много времени прошло, потому и лопнуло.

Пришел новый теплоход, с него спустились веселые люди. Шумно потребовали: «Еду и выпивку для банды подлецов!»

– Эй! – позвал я.

Но Кум исчез. Не было его нигде.

Только что топтал палую рыжую хвою, пришептывал, поругивался, опасно водил по сторонам стволом карабина, и вдруг – нет его!

Останавливаться я не стал. Шел как шел. Хорошо помнил: шаг влево, шаг вправо считаются побегом. Не понимал, чего хочет Кум. Решил бросить меня в тайге, скормить хищникам? Пихты и ели, сливаясь в мрачный фон, тоже здорово портили настроение. И пейзаж окончательно мне разонравился, когда с каменной гривы увидел я внизу мрачную долину, похожую на темный кратер.

Старая вырубка. Пни. Шиповник.

Под низким небом – иссиня-черная стена тайги.

«Тоска – она хуже ревматизма давит», – вспомнил я, глядя на покосившиеся «скворешни», ржавую проволоку, лысую больную землю. Старые бараки стояли – в три линии. В стороне отдельный двухэтажный дом. Может, для начальства.

Оглядываясь (куда исчез Кум?), двинулся вдоль внешней линии бараков.

Деревянные углы выщерблены непогодой. Время все вычернило, раскрошило, привело в упадок. Ясно представил, как страшно завывала тут метель, как били по крошечным окошечкам свирепые снежные заряды.

Передернуло. Остановился перед низким крылечком.

На крылечке стояла рассохшаяся деревянная бочка. Ничего такого особенного, но над ржавым обручем виднелась подновленная надпись: инв. № 63. Я тихонечко толкнул дверь барака, ступил в темноту, и сразу грохнул за спиной засов.

Глава IX. Выстрел

30

В бараке оказалось пыльно и сумеречно.

Все равно я разглядел еще одну надпись на скамье: инв. № 52.

Черная краска. Нисколько не выцвела. И на столе указано: инв. № 47.

Доски пересохли, покоробились, но краску время будто не тронуло. Или правда подновляли её? Шелк, дощечки для гербария, чайничек, которому сто лет. Ни дощечек, конечно, ни шелка не было, а чайничек был. Закопченный, помятый. На жестяном боку все так же аккуратно выведено: инв. № 43. А на стене, сбоку от кирпичной печи, тяжело рассевшейся, изъеденной трещинами и пятнами обрушившейся штукатурки, – запыленная, потрескавшаяся фанерка.

Скамья деревянная – 2. (На самом деле только одна – под пыльным окошечком).

Стол деревянный – 1. (Тут все соответствовало списку).

Сковорода чугунная – 2. (Не видел я нигде сковород).

Подставка для обуви… (стерто).

Венок из колючки… (стерто).

Сейф стальной – 1.

На захлопнутых дверях действительно красовался мученический венок. Он был очень искусно сплетен из колючей проволоки. Где-то я такой видел… Кажется, в деревенском клубе…

Чайник жестяной – 1.

Банка заварочная – 1.

Кружки… (стерто).

Нож…

Слово нож было зачеркнуто красным карандашом.

Стараясь не чихнуть, не закашляться, наклонился к низкому окошечку.

Пыльные лезвия битого стекла мешали видеть, но, в общем, все было открыто перед глазами: голая земля, покосившаяся сторожевая вышка, на ее окруженной перилами площадке – Кум. По гнилой лесенке, присобаченной к столбу, даже ребенку опасно было подниматься, но Кум каким-то образом поднялся. Привычно водил стволом карабина, не спускал колючих глаз со Святого и Евелины, сидевших внизу на широком обтрухлявленном пне.

На моих глазах происходило что-то непонятное.

– Где Зиг? – крикнул Кум.

Святой что-то сказал Евелине, до меня донеслось сглаженное расстоянием: «Аха». Похоже, карабин Кума нисколько не пугал Святого. Узкая ладонь гладила пень, густо, как молоком, облитый белыми лишайниками. Мне казалось, что я слышу, как звенят над Евелиной комары. Но это, конечно, казалось, хотя даже Кум иногда хлопал ладонью по голому лбу.

– Где Зиг?

– В надежном месте.

– Это где? – не принял ответа Кум.

Наверное, в частной клинике Абрамовича, подумал я.

Но Святой не собирался ничего пояснять. У него были свои вопросы.

– Где Фрида?

Кум ответил, переняв его манеру:

– В надежном месте.

И все-таки не выдержал:

– А ты что? Нашел Офицера?

– Его не найдешь. Помер твой Офицер, давно помер. – По лицу Святого было видно, что знает он неизмеримо больше, чем Кум. – Сам прикинь, столько с тех пор лет прошло.

– Он Большой лиственницы касался, – непонятно возразил Кум.

– Ну, если и так. – Брат Харитон ласково погладил прижавшуюся к нему Евелину. – Зачем тебе Офицер?

– Зига лечить.

– От чего?

– От дикости.

– Это не болезнь.

Кум явно рассердился.

– Сиди на месте! – крикнул он брату Харитону. – Стрельну!

– В меня? – В голосе Святого не было ни удивления, ни упрека. Только вопрос.

– А то! – Кум нехорошо засмеялся, но глаза отвел. Явно не хотел и не мог стрелять в Святого. – Зачем привел новеньких? Парня – он, наверное, имел в виду меня, – понятно, на подставу. А девку бросишь… Знаю… ЧК начеку… Изучил Фриду, теперь все сам знаю… Фрида, она – дура, она идет на запах несчастья. Только, – хмыкнул он нехорошо, непонятно, – спустил я с цепи твою приманку. Сидит теперь на цепи шнырь с портфелем. А с тобой я пойду нынче.

Они явно понимали друг друга.

Не было смиренности в Святом, не было страха в Куме, но что-то неистово, что-то беспрерывно грызло их изнутри. Не болезнь, нет, болезнь придает людям бледности, суетливости, а они только побагровели. По каким-то неизвестным причинам только эти двое, кажется, могли добраться до Большой лиственницы, иначе зачем Куму устраивать такие сложности? Неизвестные мне Зиг и Фрида вне счета. Бог с ними. Я даже подумал: не о ребенке ли, увезенном в частную клинику, спрашивает Кум? А Святой спрашивает – не о лесной ли деве?

Щипцы для снятия нагара… (стерто).

Медное кольцо под лампу – 1.

Кадушка… (стерто).

31

Я потянул дверцу ржавого сейфа.

Она отошла со скрипом, на пальцах осталась ржавчина.

Женский чулок… Не шелковый, нет, может, фильдекосовый… Еще какое-то рванье… Всё истлело, частично посеклось… Тут же валялся замызганный, покоробившийся от сырости паспорт… Щукин Антон Сергеев… Сергеевич, наверное… Номер, серия, дата выдачи… Поселок Сокур… Явно место рождения… Но поселок с таким названием есть на Алтае, есть в Новосибирской области, есть под Иркутском… Все равно сибиряк… Тушь расплылась, фотография пошла пятнами… Не успел Антон по-настоящему порезвиться при капитализме, подумал я. Слишком многого захотел…

Провел пальцем по скамье. Пыль. Везде пыль. Но на скамье – мало.

Машинально прислушался к голосам, доносящимся снаружи. Кум, кажется, сомневался в праве Святого оставаться и впредь единственным пользователем Мирового информационного банка. Твердо считал, что наступило его время, пришла его пора. Он ведь ждал этого всю жизнь. Даже врагов народа доставляли в лагпункт на казенных баржах, а он всегда и везде топал на своих двоих. Ступня, конечно, большая, но сколько можно? Ну никак один не дотопает до Большой лиственницы. А ему надо. Он заслужил. Много знаний – много силы. Он знает. А то всегда за все только отвечал. Стрелки НКВД утопят в болоте лесного, а отвечает он. Например, с приезжим лысеньким капитаном в золотых очках тщетно искал утопленное волосатое тело. Зачем-то понадобилось начальству. Бросал стальную «кошку» в болото, тыкал шестом. Ничего. Снесло подземным течением или забило под корягу. Для стрелков обошлось, а Кума капитан бил по аленькому личику. Когда Кум упал, все норовил попасть сапогом по лбу.

«Так?» – спросил Святой.

«Ты этого знать не можешь».

«А вот знаю. Мне многое дано, – указал брат Харитон на небо. – Может, я всё знаю. И про Офицера. И про отдельный барак. И про то, как ты по приказу начальства входил в барак к лесной. И про то, как майор Заур-Дагир хвастался перед капитаном, что, дескать, только в Питере имеется профессор помоложе Офицера, никак до него карательные органы не дотянутся».

Кум нервно водил стволом карабина.

Получалось, что Святой действительно много знал.

Напомнил вдруг один разговор с майором, а ведь про этот разговор только Кум и майор знали.

«На фронт хочешь?» – спросил Кума майор.

Кум испугался:

«Родину защищать?»

«Вот-вот. На передовой».

«Так передовая, она же и через лагпункт проходит».

«Считаешь, тут без тебя не справимся?»

«Да почему?» – забормотал Кум.

«Тогда проявить себя надо».

«Так я стараюсь! Всяко стараюсь».

«На фронте больше возможностей… Отличишься… – Куму в тот год стукнуло шестнадцать, майор прекрасно знал о его возможностях. Смягчился: – Это ты правильно уловил: передовая и через лагпункт проходит… Мы тут все делаем для родины… – И хмуро закурил, откинулся на спинку стула. – Только не для того, чтобы ты девок гонял по деревне…»

«Так то природа, – лепетал Кум. – Я как все».

«Сдашь оружие», – распорядился майор.

«Да как же на фронт без оружия?»

«Воевать будешь с вейсманистами-морганистами».

«Вот суки! – окончательно испугался Кум. – Это как же так? К троцкистам? Они же нелюди!»

«Поведешь среди них линию партию. По-особому будешь действовать. За всеми следить, участвовать во всех разговорах. Заодно ночью к лесной войдешь».

«Да если и так… Опасно же… Вдруг клыками в горло?»

«Выбор есть, – намекнул майор. – На фронте убивают верней».

Кум все понял.

И приказ войти понял.

В одном только сомневался:

«Она же не говорит. Как ее пойму? У нее и слов нет человеческих».

«Умей решать проблемы. Видел же, как мы глухонемых допрашиваем».

«Ну да… Линия партии… Я готов… Только вот мохнатая… С ней-то как?.. Ну, войду… Вдруг понесет?..»

«Не лошадь, – засмеялся майор. – Мы и хотим, чтобы понесла. Офицер за всем этим проследит, ему виднее. А тебе с сегодняшнего дня двойной паек усиленный, шоколадку, водочки. Нам нужно, чтобы понесла. Доходит?»

И вдруг страшно добавил: «Ты постарайся…»

К облегчению Кума и к ужасу начальства, весной сорок пятого года лесная баба не только понесла, но даже сбежала. Вывели подышать эту сволочь за лагпункт, за блестящую железную колючку, за проблему чертову, на ежовую зеленую травку. Под открытым небом, под влажным ветерком с дальних проток, в облаке смородиновых запахов обычно собирала лепестки, сладостно жевала, мучительно косилась влажным волосатым глазом на Кума, гладила ладонью отяжелевший живот. Зеки со страхом и вожделением издалека посматривали на лесную. Заводились. Знали, что Кум научил ее снимать сапоги с его коротких ног. Вислая грудь, задница в волосах. Что вдруг нашло на лесную? Оттолкнула стрелка, опрометью бросилась в тайгу, как в сизый смолистый омут.

Карабины кисли от пороховых газов, а толку?

32

«Где Зиг?»

«Где Фрида?»

Вопросы повторялись.

Я уже понял, что всем сразу идти к Большой лиственнице нельзя.

Что-то важное этому мешало. Но Святой по определению не мог не идти, а Кум тоже стремился к волшебному дереву всю жизнь. Потому и покрикивал: «Пристегнул я твоего шныря… Братаны придут – разберутся… И с этим разберутся, который сейчас в бараке… Гони девку, пусть уходит. Не заблудится!»

«Совсем обнищал духом, – выдохнул брат Харитон. – Никакого осознания».

«Придет, придет осознание, – пообещал Кум. – Руку наложу на дерево, все придет».

И потребовал: «Гони девку!»

Определенные силы…

Ярость Кума рассмешила Евелину.

«Аха, гони, как же… – сказала она и ловко вскочила на пень, длинные ноги красиво сошлись. – Такое видел?.. – Исполняла что-то непристойное, ноги так и ходили. Со сладкой глупостью в глазах. – Аха, гони, как же…»

Заглушая голос, ударил грохот выстрела. Дым густо окутал «скворешню». Гей-та гоп-та гундаала.

«Где Зиг?»

Святой и Кум продолжили торг.

«Мало тебе Антона?»

«Антон своё получил».

Дым медленно расплывался.

«Я любого остановлю, – прихвастнул Кум. – Когда-то тебе открыл дорогу, убрал Антона. Теперь и эту уберу».

Дым рассеялся. Евелина лежала, уткнувшись головой в пень. Теперь комары ее точно насухо высосут, подумал я. Ничего на свете мне не надо. Не за час, но высосут. Значит, на очереди я, как самый ближний. Карабин у бедра, узенькое личико Кума улыбалось. «Наживку привел… – ворчал. – Заику уговорил пойти… Я его так пугнул, что не знаю, добежит ли до деревни… А девка подождет. Я ей всего-то ногу тронул, отлежится в бараке. Там еще один. И ему дырку сделаю».

«А на Фриду выведешь?»

Кажется, договоренность была достигнута.

Кум осторожно спустился по качающейся гнилой лесенке.

Ноги короткие, ступня огромная. Сколько ему? За восемьдесят?

С последней ступеньки спрыгнул как молодой. Устойчиво ступал по сухой земле. Будущая встреча с Большой лиственницей заметно грела душу Куму. Я невольно заметался между пыльным столом и сейфом. Если он решил не пускать меня к волшебному дереву, значит, не пустит. Пристрелит под кустом, как предупреждал бесхитростный Евсеич. Или в пыльном бараке. Даже просто отстрелит ногу, чего хорошего? Я вдруг увидел еще одну дверь – в задней стене. Вела, наверное, во внутреннее отделение. Крест-накрест перетягивали ее мощные лиственничные горбыли. Гей-та гоп-та гундаала. Сейчас Кум поднимется по крылечку, откинет засов, и пыльный воздух барака заволочет кислым дымом.

Но Кум присел на ступеньку и закурил.

Никуда он не торопился. Это зеки на лагпункте (так я понял его бормотание) всегда торопились. Предложи им двойной паек, сразу шевелятся. Как рыбы, когда бросаешь в заводь подкормку. Социально близкими легко управлять такой вот несложной системой пайков и премий. Предложи коровьего масла, они горы свернут. Это вейсманистам-морганистам ничто не шло впрок. Настоящие враги народа. Лютые. Всё у них отбери, зубы выбей, глаза кровью залей, они и в карцере мечтать будут. Осознанность у них другая, умно заметил Кум и потер высокий лоб. Социально близкие без лишней прибавки к пайку ни одного лишнего замаха не сделают, а эти как полудохлые пчелы: и меда нет, и голова в коросте, а они жужжат, думают над какими-то своими проектами. Их не заставляют, а они думают. Так им интересно, что забывают о пайке. Когда у Офицера закончился первый срок, напомнил Кум, он слезно просил не выгонять его из лагеря. «Права не имею», – отрезал майор Заур-Дагир. «А кто доведет до конца работу с лесными?» – «У нас незаменимых нет, – резал майор. – Твои же собачники доведут. Или привезем профессора из Ленинграда. Он моложе».

Выгнали вейсманиста-морганиста. «Мне же пришлось везти его в город, – жаловался Кум, пуская колечки вонючего дыма. – Я еще в лодке начал отбивать ему почки. Думал, зачем ему возвращаться здоровым? Раздавлю под сапогом…»

«Я тоже, когда совхоз разорял…»

Я изумленно прильнул к пыльному окошечку.

Перед Евелиной на корточках сидел Евсеич. Собственной персоной.

Отстегнулся, надо же! И не испугался, пришел. «Я тоже, когда совхоз разорял…» Говорил убежденно. Глядел на Кума, но говорил в глаза Святому. «К дереву вместе пойдем. Через кровь – даже троим можно. Я слышал такое. Вернусь, сделаю состояние и все людям раздам».

«Да кто у тебя возьмет?» – презрительно усмехнулся Кум.

Евсеича его тон не смутил. Добыл из желтого портфеля бинт.

«Тут и бинтовать-то нечего! – услышал я его восхищенный голос. – Вон какая ножка!»

«А вы к ночи вернетесь?» – хрипло и испуганно спросила Евелина.

«А то! Нам посмертная слава не нужна».

Не знаю, что Евсеич имел в виду, но Святой тоже кивнул:

«Человек по сути своей – существо магическое».

«Аха», – слабо согласилась Евелина.

«Начни со страданий…»

«А вот это зря… – быстро возразил Евсеич. – Начнешь со страданий, ими и кончишь. Я, когда совхоз разорял…»

На крылечке раздались тяжелые шаги Кума.

Гей-та гоп-та. Напевая, пришептывая, передернул затвор.

Ледяным сквознячком потянуло по ногам. Я оглянулся. Тяжелая, перекрещенная лиственничными горбылями дверь, ведущая во второе отделение барака, медленно, без скрипа отошла от косяка. Мне было все равно, как это получилось. Наверное, кто-то продумал такой ход, тоже надеялся на чудо. Не раздумывая, метнулся в темное пространство между двумя рядами прогнивших лагерных нар. Задыхаясь, выскочил с задней стороны барака, прыгнул с разрушенного крылечка, нырнул в густой ельник, царапая лицо сухими иглами. Задохнулся. Упал. Бледный кустик костяники возник перед глазами, на нем ягодки ссохлись, потеряли цвет. Настоящие троцкистские ягодки.

«А теперь вставай! – крикнул Кум, возникая рядом. – ЧК всегда начеку».

Пуля срезала надо мной ветку. Пришлось встать.

33

Зеленоватая мгла, как на дне мутного озера. Под глухими вечными елями, завешенными лишайниками, небо совсем пропало. Лиловые галифе Кума в густом воздухе шевелились как плавники. Выгнав меня на тропу, он почувствовал сладкое успокоение, будто снова, как в прежние времена, вел подконвойных на общие работы. Даже кровь в нем побежала быстрее. Из коротких фраз, которыми Кум обменивался со Святым и Евсеичем, до меня дошло, что та беглая да… она все-таки родила… Лютые вейсманисты-морганисты знали о появившемся ребенке, и майор Заур-Дагир знал, но контроль над лесной они утратили напрочь, подманить не могли даже на штаны Кума. «Идеалисты считают, что дух существовал прежде природы, а природа – продукт этого духа, – так сказал майор вейсманистам-морганистам. И приказал: – Ловите и продолжайте».

Но лесную Кум увидел только через двадцать лет.

Не ту уже, конечно, к которой входил. Та давно куда-то откочевала, или медведь ее заломал. Теперь сидела на бережку темной протоки лесная девка, шерсть по голым плечам, кудельки на большой голове, по торчащим грудям, глаза стреляющие. Совала ногу в ручей, смотрела, как стекает с волос вода. Кума нисколько не испугалась. Видела, что ступня у него как у лося. Значит, свой. «Все организмы находятся в кровном родстве и произошли один из другого непрерывным процессом исторического развития, – намекнул Кум и прихвастнул: – Все лесные девки в тайге от меня, это точно».

– И эта от тебя родила?

– А то!

Все окончательно смешалось.

Оказывается, от той первой (к которой входил в барак) у Кума родилась дочка.

Выросла настоящая чмыриха доисторическая – зверей не боялась, любила опускать мохнатую ногу в струи холодной протоки. Запросто помыкала братанами, бегавшими по лесу. Встречалась с Кумом – когда хотела. Он это скрывал. Мычала вместо слов, может, и росой умывалась, как утверждал на конфессионном канале Святой, может, помыслами была чиста. Но с Кумом встречалась. Точно встречалась. Тайком, вдали от лагпункта. Он ее побаивался, принесла она ему не то сына, не то внука.

– Я тоже, когда совхоз разорял…

34

Затренькал, задергался в кармане телефон. Ну, все, решил я. Отберут телефон, отстрелят ногу. Никому здесь не нужно вмешательство определенных сил, все лишнее раздражает. Но никто не обернулся, а Евсеич даже обрадовался: «Вот как ловко это у тебя… Ты поговори, поговори, мы послушаем, нам интересно…» Присел на пенек, обмахнул место рядом, пригласил Святого. Радовался, что скоро устроит жизнь, рассчитается с кредиторами. «Тут главное, не промахнуться. Одному лучше сразу дать меньше, чем другому, пусть люди отвлекаются друг на друга».

«Вы мне, Кручинин, наверное, изменяете?» – услышал я далекий счастливый Маришкин голос.

«Да нет, просто у меня активная жизненная позиция».

«А когда ко мне зайдете?»

«А ты звонила Роальду?»

«Даже заезжала к нему. Так и сказала, как вы просили: позвоните Кручинину. Так и сказала, что вы очень просите. А у Роальда ваш бородатый приятель сидел, они обсуждали Пукающую корову. У-у-у-у, биология, у-у-у-у, анатомия… – Память у Маришки была артистическая. Она ничего не понимала, но многое помнила. Популярной песенкой сразу вывела меня на Левшина. – Смешной пупсик. Старичку, его учителю, по статье 39 старого Положения о паспортах негде было в городе остановиться. – Она буквально повторяла услышанное в беседе между Левшиным и Роальдом. Будто некую роль заучивала из новой пьесы. – Старичок отсидел где-то в тюрьме, ну, ему не позволили селиться в крупных городах. – Маришка этим была очень поражена. – А в маленьких городах не было никакой работы. Старичок готов был пойти даже в патологоанатомы, его все равно не брали. Подозревали, что начнет самовольно вскрывать трупы, вот какой угарный старичок! Кристы и форамены, – на память повторила она. – Почему он так говорит? Это девки? Вы, Кручинин, от меня ничего не скрывайте! Я вам верная. Все равно тот старичок свалил за бугор. В Париже у него умер друг знаменитый ученый. Я правильно рассказываю, да? Этот старичок зашел в модную лавку, объяснил на своем тюремном французском языке, что вот он собирается на похороны к другу, что хочет черное – homme – черный костюм, чтобы выразить особенное уважение вдове. А продавец вдруг растрогался, губу раскатал. «Какой такт! Какой такт! Как тонко!» И подал старичку черный презерватив. Мадам Генолье очень смеялась».

«Какая мадам?!» – чуть не закричал я.

«Ой, ну, мы так Инку называем… – Маришка вдруг что-то заподозрила: – Вы мне там, наверное, изменяете?»

«Про какую Инку ты говоришь?»

«Ну, про эту подружку… У нее муж святой, такая сволочь… Мы с ней когда-то поступали в театральное. Она не поступила, сказала, что там все жлобы. Теперь ходит по музеям, скучает, у нее домик на Кипре. Недавно знаете куда брала меня с собой? С немцем одним, такой смешной пупсик… – Ревнивая игла уколола мне сердце. – Музей новый открыла: Человек алчный… Немец говорит: «Ну, красивые женщины, ответьте, что нас, разумных людей, убивает?» Я спрашиваю: «Угадать с трех раз?» Он страшно обрадовался: «Я! Я!» – «Неужели СПИД, – говорю, – и все такое прочее?» Он говорит: «Нет, никак нет». Но смеяться перестал. Ой, Кручинин, вы тоже не угадаете, что нас, разумных людей, убивает».

«Женская глупость», – предположил я.

«Да вы что! – радостно закричала Маришка. – Пампушки с вареньем! Блины с икрой! Пироги с вязигой! Подрумяненные плюшки! Вот что нас убивает! – В чудесном овечкином голоске прорезался священный ужас. – Красное сухое вино! Картошка в масле! Копченый балык! Пельмешки! Суп из акульего плавника! А еще суши, устрицы! Ну совсем ничего нельзя больше есть, Кручинин! Поел и отпал! Что бы ни съел, если ты умный человек, – умрешь! – И не выдержала: – Вы там, наверное, мне изменяете…»

«Да нет, просто активная жизненная позиция», – оглянулся я на Кума.

Глава X. Большие начхозы

35

– …знал я одного, – косился Евсеич на Кума. Догадывался, что тому не нравится такая большая компания. – Самые лучшие годы жизни провел в тюрьме. Конечно, вышел на волю с биографией, это плюс. А минус – туберкулез, вечная хромота. Всегда говорил так длинно, что его никто не слушал. Зачем людям длинные рассуждения, правда? Древние, например, никогда сильно не рассуждали. Ну, эти, как их… Ненду… Ренто…

– Неандертальцы? – угадал я.

Он изумленно покосился на меня.

Но у меня тоже опыт. Попросил как-то одного шпану на улице ночной указать ближний путь. Большой индустриальный город, закопченный промышленный район, темные грязные закоулки. А на мне строгий костюм, белоснежная рубашка. Шпана обрадовался: «Аха, щас покажем». И подтолкнул меня под арку. Я, конечно, уперся. Но он не один был. Подняли из лужи. Снова уронили. Галстук потом пришлось выбросить, так сильно несло от него мочой.

– …настоящим неандертальцам было не до этого, – косился на меня Евсеич. – Они жили по соседству с нашими настоящими предками. Каменный век… Придумали искусство, топор… А у нас что на заборах?..

Считал Евсеич, что неандертальцев погубила романтика.

Кусок мяса это хорошо, так они рассуждали, но искусство лучше. Куском мяса можно кормиться день, два, ну пусть три, а торговлей порнографическими картинками – неопределенно долго. Оказывается, из зависти к высокой осознанности наши ушлые предки выбили всех романтиков-неандертальцев. Только самые каторжные особи успели свалить в Сибирь, рассеялись по глухой тайге. Дали начало нынешним лесным, собираются у Большой лиственницы, пытаются угадать последующую судьбу. Кум немало им помог в продолжении рода. И майор Заур-Дагир, тигр по национальности, не зря давил на вейсманистов-морганистов. Хотел досрочно рапортовать Вождю о досрочном выведении истинного бессловесного человека.

– Я тоже, когда разорял совхоз…

36

Вверх по косогору.

Ноги вязли в прелой хвое.

Несло древностью, как от влажной медвежьей шкуры.

Смолистая пихта, колючие ели. Может, метеориты когда-то тут падали: сплошные каменистые провалы, замороченные валежником. Приходилось отводить смолистые лапы, пробиваться сквозь ниспадающую кисею лишайников. Сухая паутина, мертвые стволы, завитки, петли хмеля – с хваткой мертвецов. Даже комары утихли. Только в невероятном отдалении одинокая кукушка пыталась определить, сколько нам еще осталось жить.

– …надоело судиться, – ласково жаловался Евсеич, заботливо прижимая к боку желтый портфель. Сапоги у него блестели, круглое лицо лучилось в улыбке. О подстреленной Евелине он больше не вспоминал, может, считал, что так надо. – Сунешь судье штуку баксов, а твой оппонент столько же. Судья никогда не отказывается. Ладно, говорит, будем судить честно…

Вот уж никак не думал, что Маришка дружит с мадам Генолье. Поистине жизнь полна неожиданностей, везде чужие программы. Найдется о чем поговорить по возвращении. Я бы хоть сейчас вернулся. И вот интересно, что теперь – после выстрела – напишет Евелина Покушалова в своей большой книге? Изменится ее отношение к брату Харитону, или зажившая рана всего только пополнит список чудес?

Больная земля. Ни одной травинки.

Иногда за сизыми стволами мелькала бесшумная тень.

Видит ее Кум? Я боялся спросить. А Евсеич? А Святой? Или тень выпрыгивает только из моего воображения?

37

– …и есть принесла?

– Ну да. Грудь сунула.

Щеки Кума порозовели.

– Думал, помру, – оглядывался я на него. – А она спасла. Молока у нее много.

Кум не верил. Тер ладонью высокий лоб, морщил маленькое личико. Ну не станет его дикая дочка совать грудь первому встречному! Больно прыткий! Много болтаю! Намекал: с таким характером, наверное, не дойду до волшебного дерева. Известно, что жизнь передается половым путем, но груди девкам даны все-таки не затем, чтобы выкармливать брошенных в тайге на голодную смерть. Лагпункт, усиленно намекал, тоже не был здравницей. Там от всех требовали полной отдачи. За досрочное выполнение задания – добавка к пайку, лишний кисет табака. Выкопал яму, пробил траншею, навалил кубов сверх нормы – все учитывалось. Вольняшки жаловаться начали. Как это так? Вроде неравенство получается. У них, у вольняшек, все разовое: шлепнул беглого – получи на руки, жди, когда еще кто-то решится сбежать. А враги народа молотят до сумерек, им за такой ударный труд могут срок скостить.

«Точно, – опасливо подтверждал Евсеич. – Чем тупее человек, тем легче работает».

Вот и с вейсманистами-морганистами было не так просто, усиленно намекал Кум. Этих бить – смысла нет. Паек для них не главное. Их заинтересовать надо. За лишнюю цигарку социально близкие могут вырыть яму до той стороны Земли, навалить бревен под самую небесную верхотуру, но никто не может по принуждению нарисовать красивую картину или изобрести атомную бомбу. Хоть пальцы им руби.

«Это точно. Шарашки так и строились по интересам, – подтверждал Евсеич. – Я, когда совхоз разорял…»

38

Вдруг вышли на пологий склон.

Совсем открытое место, густо иссеченное промоинами.

Колючий малинник, душная смородина. Спелые ягоды сами просились в рот, но никто даже на секунду не остановился. К майору Заур-Дагиру, узнал я из отрывистой переброски фразами между Кумом и Евсеичем, лысенький капитан в золотых очках не просто так приезжал. Они там все спешили. Они там с ума сходили от спешки. Оставаясь один, майор, наверное, не слезал с телефона. Где Новый человек? Вождь умел спрашивать. Страна нуждается в Новом человеке! В таком, который ничем ненужным не интересуется, не преклонятся перед всем иностранным, говорит только по-русски, не пьет, любит трудиться. Гей-ты гоп-ты гундаала. А в густой шерсти он или голый, как в бане, это дело второе.

Кум неодобрительно оглядывался на умного Евсеича. Нехорошо косился в мою сторону. Ждал, наверное, момента, когда можно будет вскинуть карабин. Посматривал на черное крыло тучи, начавшей покрывать небо.

Ели. Пихты. Длинные сухие шишки под ногами.

Евсеич прижимал желтый портфель к боку, давил сапогами перепрелую хвою.

Кум шел с карабином наперевес – какая-то умная работа происходила под влажным сводом его огромного черепа. Только Святой, кажется, ничего не замечал. Еще она не перешла порогу.

Иногда в моем кармане тренькал телефон, но теперь это никого не интересовало.

Не все ли равно, с кем я тут разговариваю, если скоро мы увидим волшебное дерево? Болтай сколько хочешь. В Пекине моей Архиповне нравилось. Много там всякой чудесной травки, намекала. Чай любого цвета. Спрашивала, как у меня с ремонтом, не подкинуть ли чего-нибудь.

Я отказывался.

39

Потом открылась поляна.

С трех сторон ее окружали какие-то ну прямо бронебойные сизые ели, а с севера тускло отливало оловянное болотце, в котором растворялся ручей, зарождающийся в корнях Большой лиственницы. Само дерево показалось мне исполинским. Метров двадцать пять в высоту, не меньше. Снизу хвоя желтела, осыпалась, высвечивая на земле призрачный рыжий круг, ствол темнел многими платиновыми чешуйками. На ветках – узелки черных шишечек. Мириады, миллиарды бесчисленных черных шишечек. Как мушки на траурной кисее. Сучья загибались в небо, уменьшаясь в размерах, а самые нижние, наоборот, распластались чудовищной тарелкой. Вот она, настоящая принимающая антенна, направленная в определенную точку неба.

Только такая может питать людей чистой энергией Космоса.

Впрочем, не каждого. Вровень с болотцем виднелись холмики, над которыми торчали еловые вешки, украшенные снизу лаковыми брусничными листочками. Номера на вешках выглядели подновленными, мрачная удовлетворенная усмешка легла на крошечное личико Кума. Наверное, подновление номеров он считал своей прерогативой. Медленно положил карабин на замшелый пень, обтрухлявленный по краям, и я понял, что мы с Евсеичем (может, на время) прощены. Нельзя стрелять вблизи Большой лиственницы, мировой энергии хватит на всех. Маленькое личико Кума сладко морщилось. Нежное тепло исходило от нагревшегося за день дерева. Прикасаться надо осторожно, подумал я. Следует выбрать такое местечко, где кора не залита живицей. Корни прихотливо разбегались по поляне. Они то вылезали из-под усыпанного хвоей жалкого дерна, то вновь под ним прятались. Это еще больше увеличивало сходство Большой лиственницы с живой принимающей антенной.

Евсеич оглянулся. Блуждающая улыбка изменила его мятое, как сапоги, лицо.

Замков на желтом портфеле было два. Может, Евсеич забыл про цифровые коды: он не пытался открыть замки, просто рвал их. Притоптывал ногами от нетерпения, постанывал. До меня дошло наконец почему в редкой траве здесь и там валяются мундштуки, пуговицы, обрывки ремней, совсем не тронутые коррозией пряжки. Добравшись до Большой лиственницы, счастливцы, видимо, торопились избавиться от всего ненужного. Они не хотели начинать новую счастливую жизнь со старыми, не принесшими им удачи побрякушками. Долой! Из желтого старомодного портфеля выпал моток тонкой веревки (может, намыленной), мятый платок, полетели таблетки в цветных облатках, в баночках, в упаковках. Глаза Евсеича неистово пылали. Зачем ему теперь лекарства? Он наконец добрался до волшебного дерева! Он теперь выиграет все судебные процессы!

40

Опять треньканье.

Вытащив телефон, я медленно пошел вокруг Большой лиственницы.

Никто меня не останавливал. Все, что могло случиться, уже случилось. Никого не застрелили, все добрались до волшебного дерева, живая антенна готова была питать новых пользователей неистощимой энергией Космоса.

«Этот Левшин совсем обалдел».

Ну и что? Какая разница? Мне было неинтересно слушать обывателя.

«Этот твой Левшин совсем обалдел, – где-то далеко-далеко повторил в трубке Роальд. – Все твои приятели придурки. Что за волосы ты передал Левшину перед отъездом?»

«Просто прядка», – ответил я.

«Чья?»

«Возможно, ребенка».

«А где сейчас этот ребенок?»

«Возможно, в клинике доктора Абрамовича».

И догадался: «Вы забрали цифровую камеру из сада?»

«Вот именно. И нашли несколько интересных снимков. Там действительно какой-то ребенок. По пояс высунулся в окно».

«Волосатый? Похож на медведя?»

«Точно. Волосы у него и на лбу, и на щеках у него волосы».

«Звать его Зиг, – подсказал я. Мне хотелось поскорее отделаться от Роальда. – У него ступня должна быть огромная».

«Ну, не знаю. Ступня в кадр не попала».

Ладно. Я не сердился на Роальда. Я смотрел на Большую лиственницу. Роальд, он что… Он, понятно, запрограммирован определенными силами…

«Давай потом поговорим».

Я увидел под Большой лиственницей человеческий скелет.

Височная кость покрылась нежной зеленью, будто ее полили чернилами, сквозь правую пустую глазницу пробился тоненький сухой хвощ.

Может, это брат мадам Генолье, кто знает?

«Все твои приятели – придурки, – бормотал в трубку Роальд. – Этот Левшин, например, утверждает, что ему со всего света присылают диковинки. Всю жизнь занимается непонятными вещами. Сейчас пишет большую книгу с профессором Рыбниковым. Это его учитель. Недавно с Севера Левшину прислали человеческие копролиты. Если не знаешь, что это такое, то переведу. Человеческое говно. Просто человеческое говно. Левшин называет его копролитами, но на самом деле это всего лишь говно. Только окаменевшее. Изучает его под микроскопом, утверждает, что фауна и флора отличаются от наших».

«При чем тут мохнатый ребенок?»

«Да при том! – не выдержал, заорал в трубку Роальд. – Этот ребенок в клинике, он не совсем ребенок! В смысле, он не совсем человеческий ребенок. И прядка, которую ты передал Левшину, тоже не совсем человеческая! В ней много ланолина. Это такое специфическое вещество. Его так много, что это уже не человеческие волосы, считай, а звериная шерсть! Волосы, переданные тобой, просто нашпигованы пористыми клетками с большим количеством линолина! Типичная штука для животных, но ведь мы имеем дело вроде бы с человеческим ребенком!»

«Левшин советовался с кем-нибудь?»

«Конечно. Все с тем же профессором Рыбниковым. С кем еще? Он теперь попал во все энциклопедии, а раньше в Монголии любой дикий человек мог сорвать с него шапку. Живет в Бельгии. Я видел его отчеты в архивах. Да не Левшина отчеты, а его учителя. И не в научных архивах, а в архивах госбезопасности! Старик не простой, работал в закрытой шарашке, создавал для соввластей Нового человека. До тебя доходит? Неважно, кто подпустил меня к таким секретным бумагам, это к делу не относится, у меня свои каналы. Важно, что я своими глазами видел постановление Особой комиссии, созданной в сорок втором году при научном отделении Совнаркома. «Опыты межвидовой гибридизации должны быть продолжены». Доходит? «Опыты должны быть обставлены всеми необходимыми мерами предосторожности и протекать в условиях строгой изоляции женщин, исключающей возможность естественного осеменения».

«Ты об Офицере?»

«Я о профессоре Рыбникове».

«Не вижу разницы. Это один и тот же человек».

«Если ты, Кручинин, срезал прядку с живого существа, ученые всего мира с деревьев попадают. Так Левшин говорит. А если с покойника, то придется тебе указать захоронение».

«И что Рыбников ответил Левшину?»

«Мы одни. Вот что ответил».

«Это что-нибудь значит?»

«Откуда мне знать? Спроси своего Левшина. Он утверждает, что два слова его учителя стоят всей мировой философии. Мы одни».

К этому времени я вышел на западную сторону поляны, и связь прервалась.

Почти горизонтально метрах в двух над землей торчал толстенный, обломанный на конце сук. Сломанная верхушка затекла смолой, а близко к стволу висело лагерное би́ло – кусок рельса на обрывке колючей проволоки.

41

Стемнело. В небе высветились звезды. Однажды в такую ночь, вспомнил я, Харитон Пестов увидел в гостиничном окне звездное небо. Его тогда будто в сердце укололо. Девочка на краю обрыва. Дальше я забыл. Да и раньше не помнил, знал со слов Евелины. Глядя в гостиничное замерзшее окно, Харитон вдруг всем сердцем почувствовал чудовищные пространства, пронизанные неведомой энергией. И бездна нам обнажена со своими страхами и мглами. Кристаллическое дерево на оконном стекле переливалось перед ним мерзлыми радугами. Оно показалось ему чудесным. Оно открывало дорогу в небо. Он вдруг понял: только энергия Космоса, ее неизвестных разумных сил способна противостоять определенным силам. Только звездный свет вымывает из сознания густую муть чужих программ.

– Еду и выпивку для горстки подлецов!

Евсеич торжествующе разбрасывал по траве таблетки.

Зачем они теперь, если он добрался до вечной молодости?

Годков триста-четыреста ему обеспечено, лишь бы не схлопотать пожизненное. А с остальным он сам разберется. Обязательно разберется. От Большой лиственницы исходил нежный неясный свет. Со всем Евсеич теперь разберется. Большая лиственница рвалась к звездам. Исполинская распахнутая антенна, удерживаемая, как якорем, лишь куском рельса. Колючки проволоки впились в напряженную древесину, сорвали часть платиновых чешуек, выдавили густую живицу – смолистую кровь.

Евсеич обернулся, моргнул и сделал первый шаг.

Кум заворчал и тоже шагнул, колыхнулись лиловые плавники галифе.

Каждая веточка теперь на Большой лиственнице светилась. Я посмотрел на Святого, но вот он показался мне вдруг потухшим. Взгляд брата Харитона обнесло неживым пеплом, как тогда на обеде в тесном салоне теплохода. Будто он увидел то, что думал увидеть.

42

Я тоже сделал шаг к волшебному дереву.

Увидев это, брат Харитон медленно покачал головой.

Но теперь он не мог меня остановить. Я жаждал. Чужие разочарования меня больше не касались. Не стоит всю жизнь обманываться воздушными замками, чудесными обещаниями. Я жадно хотел всего. Хвоя, собранная на ветках лиственницы частыми желтыми пучками, показалась мне шерстью. Под крылом черной тучи, распространяющейся по небу, но еще не закрывшей звезды, хвои много нападало на землю. Сделать шаг, положить руки на сплетение ветвей… я видел этот смолистый узел… всё изменится… Совсем не так, как меняется наша жизнь, когда вдруг выскакиваешь на улицу в домашних тапочках, а совсем по-другому! Правда, я пока не знал – как. Может, ударить камнем по рельсу? Низкий гул прокатится по тайге. Чудесное миро знаний и энергии изольется из Космоса. Мы вместе! Мы едины! Нас много! Никогда не думал, что однажды окажусь рядом с истинным Чудом. Разобраться во всем, нырнуть в неслыханное долголетие, как в бессмертие!

Где-то злобно хохотнула Болотная бабка.

Я сразу вспомнил желтую газетку, в которой писали о том, что лесные люди в тайге при близком изучении могут оказаться дебилами. Может, сбежали с психушки. При железном здоровье ума не надо.

Я видел, как Евсеич жадно прижался к темному стволу.

Одновременно Кум, протянув обе руки, вцепился в толстый смолистый сук.

Желтый портфель валялся в траве, Евсеич больше не нуждался в лекарствах. В веревке он тоже больше не нуждался. Ни в чем таком. Раз и навсегда. Где был и нынче высох ручеек. Ручеек не высох. Наклонившись, я увидел в колеблющейся воде свое столь же колеблющееся отражение. Брат Харитон ничего не произносил вслух, но каким-то образом я слышал его шепот. Не знаю как. Из головы в голову, наверное, передавалось. Мы одни… Все вранье… Еловые вешки над могилами… Черное крыло закрывает звезды… Но вот Евсеич под Большой лиственницей ничего такого явно не слышал. Зато он уже коснулся дерева. Он торжествовал. Он теперь со всеми рассчитается! Подхватив с земли камень, с силой ударил им по би́лу. Хотел, наверное, чтобы энергия Космоса затопила всю тайгу до далекой тундры. Хотел купаться в кипящих потоках, счастливо вопить, крутиться в сияющих воронках. Девочка на краю обрыва. Что она там делает? – никак не мог вспомнить я. Теперь Евсеич точно со всеми рассчитается. Накачает столько энергии, что сразу возвысится, получит много денег, сожжет хижины, выстроит дворцы.

Но вместо звучного гонга жалкий звук прокатился над поляной.

Что можешь ты пообещать, бедняга?

Дашь золото, которое, как ртуть,

меж пальцев растекается; зазнобу,

которая, упав тебе на грудь,

уж норовит к другому ушмыгнуть;

да талью карт, с которой, как ни пробуй,

игра вничью и выигрыш не в счет?

Ржавый немощный звук. Ущербный, беспомощный.

Тревожа пространство, он затопил его нашей гнилью.

Неизвестные разумные силы Космоса могли теперь видеть каждое наше движение, слышать каждый стон. Живая антенна включилась. Но работала не на нас. До меня сразу дошла усталость Святого. Он знал. Он знал даже то, в чем самому себе, наверное, не хотел признаваться. Мы одни. Он дошел до этого без помощи профессора Рыбникова. Только определенные силы и мы. Никого больше. Совсем никого! Мы ничего не получаем из чудовищных глубин, из храма мира, напротив, это наши жалобы уходят в пространство. Сакральная вокатива Кума жестоко подтвердила это. Поты лыты мяты пады. Никаких неизвестных разумных сил, только мы и определенные силы! Ничего больше не произойдет. Начинать надо там, где я выскочил на улицу в домашних тапочках, а не под Большой лиственницей, куда я наконец добежал. Жалкий беспомощный звук, тающий в темном небе, теперь вечно будет слышаться мне. В смутном хаосе светящихся шишечек Евсеич и Кум смотрелись как лобастые уродливые звери. Вот пришли на водопой… Решили напитаться энергией Космоса…

Девочка на краю обрыва…

Ну да. Плачет, свивая венок…

Что еще? Вейсманисты-морганисты?

Кого хотел вывести в тайном лагпункте профессор Рыбников, известный по кликухе Офицер? Бессловесную тварь, всегда готовую к труду и к обороне? Я, наверное, слишком много читал всякой фантастической дряни, никаких других вариантов в голову не приходило. Мир Офицера, мохнатых лесных, лысенького капитана в золотых очках, майора Заур-Дагира, тигра по национальности, жалкий мир зеков и замордованной профессуры тонул во времени, гасли огни на прогнивших столбах, рассеивалась лагерная пыль. Только Кум беспощадно искал дорогу к Большой лиственнице. Шлепал большими ступнями, обновлял покосившиеся бараки, следил за наличием инвентаризационных номеров. Гей-та гоп-та гундаала. Мы все умеем! Это с помощью Кума мы лепим надмирную красоту. Это его маленькое сердце клокочет в вечном котле творения. Немного коровьего масла… Лишний паек, цигарка… Частная клиника… Психоэзотерический центр… Бездонные океаны энергии бьются в пустынные берега… Неужели правда совсем ничего, кроме окаменевшего говна и старых анекдотов?

Затренькал телефон.

Звонила Маришка.

Румын сделал открытие

И страшным, страшным креном

К другим каким-нибудь

Неведомым вселенным

Повернут Млечный Путь.

Борис Пастернак

Глава I. «Фоарте мулт, ла реведере…»

1

Вначале был Каталог.

«Каталог галактик» Б. А. Воронцова-Вельяминова.

И Каталог был у Архиповны. Сплошные таблицы и фотографии, звездные облака, бесформенные скопления диффузной материи. Как в страшных детских мультиках: лохматые хвосты огненных выбросов, закрученные спирали, добела раскаленные диски и проступающие сквозь угольную пыль причудливые, зловещие силуэты.

Такие же фотографии прислал Архиповне Бред Каллерман, австралиец.

Я называю его – бред Архиповны. Хотя Бред – это только имя. Астрофизик из страны антиподов. Он прислал Архиповне кучу цветных фоток. Никакой принципиальной разницы между фотографиями сумчатого астрофизика и изображениями в каталоге Воронцова-Вельяминова я не увидел, но Архиповна настойчиво тыкала туда и туда своим красивым и длинным пальчиком. «Вот тут, и тут, – тыкала она пальчиком, – и еще вот тут четко просматриваются отличия». – «Может, брак при проявке? Австралия все-таки». Архиповна зловеще улыбнулась. «Чем можно расшевелить такие массы? – никак не мог понять я. – Они что, разумные? Их можно напугать? Они чувствуют?» – «Как это чувствуют? В каком смысле?» – «Ну, в каком, – заколебался я, – может, они понимают, скажем, Гамлета». – «Оказывается, ты не только в постели бормочешь всякие бессмысленности!»

Я даже обидеться не успел, как Архиповна улетела в Австралию.

А меня вызвал Роальд. Его достала новая клиентка.

2

– Чтобы получать правильные результаты, надо знать правду.

– Но всю правду знать нельзя, – возразила клиентка.

– Все равно к полноте надо стремиться.

– Все-таки полнота не красит. – Клиентка все понимала по-своему. – Сами видите!

Мы видели. Белый костюм. Широкие рукава с золотыми шевронами. Прическа. Мои волосы выглядят блестяще. Все на клиентке было лучшего сорта. В том числе обнаженное загорелое плечо и обнаженное смуглое колено. Давно ли она курит? Да с той самой поры, как муж, вернувшись из командировки, нашел в ее пепельнице окурок. Он у меня поэт, сказала она о муже. На курортах за деньги ищет всё то, что дома можно получить бесплатно. И совсем загрустила:

– Даже не знаю, с чего начать.

– С самого простого. Говорите так, будто с близкой подружкой делитесь.

Глаза клиентки на мгновение затуманились, и до меня дошло:

– Ага. Ваши неприятности как-то связаны с подружкой?

– Не совсем так… Но если подумать…

– С этого и начните.

– Я вожу машину сама, – несколько ободрилась клиентка. – Превосходно вожу. Конечно, водитель есть, но я держу его на втором джипе. От него табаком несет. А у меня креативный подход к жизни. Не успею сказать что-то, как мои слова уже повторяют. – Она улыбнулась. – Придумаю авангардный гардероб, или стрижку make-up, или тряпочку какую-то удачно приспособлю, так уже в следующем месяце все это появляется в разделе тенденций журнала «Vogue». Только-только потянулась к богемно-цыганскому стилю, а уже каждая девчонка вертит цветными юбками. Я – Нострадамус от fashion-индустрии! – Чудесные груди клиентки нежно колыхнулись под тонкой, почти прозрачной, только сбивающей с толку тканью. – Утром притерлась ко мне эта иномарка…

– Где?

– На проспекте.

– Дверцу поцарапали?

– Душу поцарапали. Там слабоумный рулил, – поежилась клиентка. – Из скотников, наверное. Иномарка дешевая и зубки у скотника редкие, черные, на шее – цепь фальшивая. Даже вы такую не носите, – посмотрела она на Роальда. – И этот тип смотрел на меня… – Клиентке нелегко далось ужасное сравнение, но она справилась: – … как на курицу!

– Дерьмо! – согласился Роальд.

– Вы правильно сказали! – обрадовалась клиентка. – Только у него под мышкой была кобура.

– Кобура? Вы не путаете?

– А с чем ее можно спутать? – удивилась клиентка. – Знаю я эту мужскую упряжь! У меня охранники в фирме. Притерся этот тип и шипит, как змея. «Пазл верни, сука».

– Пазл?

– Ну, игрушка такая.

– Ну да, – вспомнил Роальд. – Что-то вроде мозаики?

– Не совсем. Но похоже. Она в коробке. Я принесла.

– А как к вам попала чужая игрушка?

– Ну вот, и вы туда же!

3

Владелица процветающей строительной фирмы Лариса Осьмёркина к своим двадцати семи годам достигла многого. Ни на курицу, ни на суку она не походила. Три машины, сплоченный коллектив, участок с загородным коттеджем, квартира в центре Новосибирска, квартира в Москве, квартира в элитном доме в научном городке. Правда, последнюю муж превратил в некое подобие художественной студии. «Ну, знаете, – туманно пояснила Осьмёркина, – вся эта лирика, задумчивые дебилы, веселые посиделки. Я в круг деятелей искусства не вхожу. Лёня считает, что раз я занимаюсь бизнесом, значит, должна и дальше разворовывать богатства родины. Считает, что я всей своей предыдущей деятельностью нанесла непоправимый урон культуре, надругалась над отечественной историей. А я не спорю. Лёне видней. Он поэт-степняк, пишет политические стихи. «В плену у денежного рабства трудяга честно спину гнет. Но с ростом личного богатства людская честность не растет», – с некоторым отвращением процитировала Осьмёркина. – Когда вспыхнет заря новой революции, таких, как я, накажут. Так Лёня считает. Еще он считает, что все демократы – подлецы, а все Лариски – б…, никак не иначе. – Клиентка ослепительно улыбнулась. – Будь мы бедными, жили бы у моря и питались только рыбой. – Наверное, Осьмёркина имела в виду Лазурный берег, а рыбу – семгу, все равно ее слова прозвучали как угроза. – А насчет полноты я вам так скажу. Я от стрессов полнею. Никакой силы воли, понимаете? Составлю список продуктов, которые категорически нельзя есть, и сразу закупаю всё по списку. Вот вы салат-коктейль в апельсиновом желе любите? – Она обвела нас нежным, затуманившимся взглядом. – А лягушачьи лапки под сливочным соусом? А стерлядь? А блины из гречневой муки? Я по папиной родне мещанка. Лёня говорит проще – обывательница. А я не стыжусь. Ни мужа не стыжусь, ни своей обывательщины.

– С мужем отношения плохие? – догадался Роальд.

– Как сказать. Скорее, рутинные. – Осьмёркина выложила на стол цветную фотографию. – Сами взгляните. В центре – Лёня. Он всегда в центре. Его хоть на самый край фотографии помести, он все равно окажется в центре. Такая у него натура. Глаза с прищуром… Поэт-степняк… Волосы на затылке схватывает зеленой резинкой… Лысый козел слева – издатель… Волосатый козел справа – художник…

– А девушка?

– Это я!

– Трудно поверить.

– Даже не старайтесь.

– Как вас понимать?

– Опосредованно, – обрадовалась Осьмёркина. – Это мы фотографировались после Нового года. На улице мороз, по радио – сладкие гаммы. В тихом сиянии и славе. Слыхали такое выражение? Я расслабилась, накинула халатик из Таиланда, наконец-то с Лёней побудем вдвоем, он стихи новые почитает. А тут принесло этих козлов, а с ними девица. А я совсем беспомощная, только что накрасила ногти. – Осьмёркина покраснела от возмущения. – Ну, выпивали. Но не водяру же. А через неделю включила компьютер и увидела эти вот фотографии. На всех Лёня мое изображение стер, а вместо него выставил эту девицу. Что хорошего? Вот сучка! Буду умирать, закажу знаменитому художника свой поясной портрет. Чтобы все на мне сияло, переливалось. Бриллиантовое колье, алмазные подвески, тяжелый платиновый браслет. Все, что есть, на себя повешу, пусть Леонид после моей смерти обыщется.

– А если найдет?

– Я что, дура?

И вдруг выпалила:

– Мне постоянно нужен мужчина!

Мы с Роальдом не поняли, но с надеждой переглянулись.

– По папиной родне я мещанка, обывательница. В восьмом классе давала мальчишкам из интереса, в десятом студентам – по любви. Когда сильно и постоянно хочешь, – пояснила она без всякого стеснения, – возникают неправильные мысли. Ну, скажем, может, пойти на речку и утопиться? Хорошо, мне помогла одна подружка. Она работает в Бюро знакомств. Куртизанка-партизанка. Мы выросли вместе.

Мы с Роальдом поняли эти слова так, что мучения определенного плана одолевали Осьмёркину всю жизнь. Не выдержав мучений подруги, Катька (подружка) прямо сказала: «Ну, хватит, Ларка, себя сжигать! Даже смотреть страшно, у меня дыхание перехватывает. Хоть сама ложись с тобой. Помнишь Аньку Петрову? Корова коровой, а мужиков меняет каждый день».

«Так она же всегда была дурочкой!» – горячо позавидовала Осьмёркина.

«А ты газеты читай… Вот… «Симпатичный молодой человек подарит нежную любовь привлекательной женщине без комплексов». От таких объявлений на душе теплее. «Крепкий сибиряк в расцвете сил разделит долгие зимние ночи с интеллигентной и страстной женщиной». А? «Неординарный мужчина поделится с подругой жизни откровенными взглядами на природу чувственной красивой любви». И такого навалом в каждой газете!»

Ну и пошли на эксперимент.

Задушевным голосом Катька беседовала с показавшимися ей молодыми деловыми клиентами Осьмёркиной. То да се, да здоровье, да материальное положение, да чистота нравов, отношение к детям и к старикам, даже про интерес к кино спрашивала. Выяснив главное, передавала Осьмёркиной полученные телефонные номера. Конечно, первые звонки давались куртизанке-партизанке с трудом.

«Нет, нет, только не в ресторане… Там о путном не поговоришь…»

Для «путных» разговоров Катька уступала подружке свою уютную двухкомнатную квартиру. Сама жила на даче. А когда утром возвращалась домой, сразу лезла в ванну, а оттуда в постель. Подолгу болтали с Ларисой. Обсуждали «крепких сибиряков в расцвете сил», которых к рассвету Лариса, как правило, выгоняла. Ничто не мешало размеренному распорядку. Но однажды Катька по какой-то причине появилась дома ночью, а не утром, как обычно. Что-то там у нее приключилось срочное. Не расстраивалась. Наоборот, смешно. Думала, выгоним «крепкого сибиряка», поболтаем с подружкой. Приняв ванну, умастила лицо питательными кремами и нырнула под тонкую простыню. А вместо подружки уставился на нее седой усатый красавец «в самом расцвете сил».

«Уну, – очень удивился он. – Что-то грудь у тебя стала больше!»

«А ты ее укуси», – почему-то сразу охрипла Катька.

«Уну… дои… треи…» – Сильные руки действовали ласково и умело.

Минут через десять обессиленная Катька все же пришла в себя. «Ты что же это делаешь в моей постели, козел?» А вместо ответа седой красавец снова притянул ее к себе, и они сладостно задышали.

4

– Я в ту ночь пожар тушила в офисе. Если б не дура Катька, я бы и сейчас, наверное… – Осьмёркина улыбнулась застенчиво. – У нас с этим козлом геометрия была сходная. Мы идеально подходили друг другу. Вот только увлекался он ерундой… – Она кивком указала на перевязанную шпагатом большую коробку, поставленную на соседний стол. – Сядет над своим диковинным пазлом и разглядывает. А потом исчез. Вышел утром из дома, и нет его.

– Сажал я одного… – начал Роальд, но вовремя опомнился. – Найти человека в большом городе – дело хлопотное, но возможное. Только при чем тут слабоумный? Ну, пазл, ну, подружка, ну, красавец в постели, это я понимаю, это в системе. А слабоумный?

– Так он же спросил про пазл!

– А как пазл попал к вам?

– Катька прислала из своей квартиры вместе с курткой этого козла.

– А как звали пропавшего козла?

– Нику.

– Молдаванин?

– Не знаю. Может быть. Сперва я думала, цыган. Смуглый, подвижный, глаз хитрый, хищный. Фоарте мулт. Говорил красиво. И прощался красиво. Ла реведере. Это ведь по-цыгански?

Вопрос Роальд пропустил:

– Вы поссорились с этим Нику?

– Да нет же. Он просто исчез. Ушел и не вернулся. А Катька во всем призналась, решила, что погубила нашу любовь, мол, человек, может, повесился. Прислала мне этот пазл и куртку. Я в кладовую все сунула и забыла, а тут на тебе, этот слабоумный притерся к машине. – Она вздохнула. – Нику мне до сих пор снится. Правда, после Катьки он для меня, ну, скажем так… экологически не безупречен… Понимаете? Потому и пришла к вам. Найдите козла и верните ему игрушку, а то я слабоумных боюсь.

– Номер иномарки, конечно, не запомнили?

– Я что, похожа на дуру?

Глава II. «Всего милей ты в шляпке старой…»

5

Когда Архиповна вошла в проект CETI, ее библиотека существенно изменилась.

Впрочем, CETI (Communication extra-terrestrial Intelligence) – так уже не пишут. Проблема связи с внеземным разумом, это всё ещё звучит, конечно, но требования времени меняются. Скромность нужна даже в писках других разумов. Проблема сканирования с высоким разрешением, так теперь это называют, так доходчивее. Раз в три-четыре года астрофизики, астрономы, биологи, химики, физики, врачи, генетики, социологи самых разных стран собираются то в Бюракане (Армения), то в Гринвиче (Англия), а местом последней встречи вообще были выбраны Паркс и Тидбинбилл. Паркс считается лучшей радиоастрономической обсерваторией Австралии, а в Тидбинбилле расположен Центр дальней космической связи НАСА. Считается (так и Архиповна говорит), что первым признаком любого развитого разума является ярко выраженная способность применять на практике получаемые знания. Мне лично в таком подходе Архиповна отказывает. Когда однажды я предположил, что разумная цивилизация может посылать соседям не всегда хорошо продуманные сигналы, Архиповна нисколько не удивилась. «Бред Каллерман…» – начала она. Но я ее прервал: «Бред меня не интересует». И два дня мы не разговаривали. Правда, перед отлетом Архиповны я все-таки ухитрился сунуть тайком в кармашек ее любимой кофточки тысячу американских баксов.

Архиповна улетела. Мир погрузился в тягостное молчание.

«Знаешь, Кручинин, – мечтал я услышать чудесный голос, бросаясь на каждый телефонный звонок. – Знаешь, кого я очень, очень, очень люблю?»

«Ну, может, хорошо поджаренного лобстера?» – конечно, не догадался бы я.

«Дурачо-о-ок!» – В этом долгом «о-о-о-о» должна была развернуться вся цветовая гамма чувств. Это только маленькая Инесса (дура) из Торгового центра (отдел цветного стекла) считает, что у Архиповны ледяное сердце. А Лина (тоже не умнее) из Института автоматики говорила еще проще: «Ну ты чего, Кручинин? Она же, эта твоя Архиповна, рыжая! Поехали лучше в Белокуриху. Ты и я». И сердечно намекала на какое-то высшее знание. «Ты и я… Под горячим душем…» Сердце заходится от Лининых интонаций. Но и ей не дано понять, что Архиповна вовсе не дура. Будь дурой, не подкинула бы мне родителей.

6

– Дер гибен гагай клопс шмак!

Этой как бы немецкой фразой Роальд хотел сказать, что названного клиенткой румына или цыгана он непременно найдет. Но когда я потянулся к коробке, оставленной куртизанкой-партизанкой, он меня остановил. Даже вокзальные грузчики держат Роальда за грубого человека. Известно, я вложил в сыскное бюро немалые личные деньги, но Роальду в голову не приходит подпустить меня к серьезным расследованиям.

И сейчас он сказал:

– Займешься «реанимацией».

– А что там произошло?

– Да пока ничего.

– Тогда что там делать?

– Встретишься с Хорем и Калинычем.

– Они что, подойдут сразу оба?

Мобильник в моем кармане задергался.

Настроенный на вибрацию, он рвал мне сердце.

Обожаю расцвет технологической цивилизации. «Это ты?» – крикнул я, зная, что наконец-то, наконец-то, наконец-то Архиповна вспомнила обо мне. «Да, мой медовый». – Звонила Лина. Вот дура. Напомнила: в Белокурихе чудесные номера. Там недавно евроремонт сделали. Роальд не слышал ее голоса, но насторожился. «Ну, не обязательно под душем, – гнула своё Лина. – Там широкие подоконники…»

Я отключил мобильник.

Значит, так, кивнул я Роальду.

В «реанимации» ко мне подойдут Хорь с Калинычем.

Неважно, что это один человек. Даже при такой двойной кликухе явится всего лишь неудачник. Такому вечно не везет. Полезет в чужой холодильник, а его шваркнет электрическим током. Отсидит срок, выйдет честный, а в чужой квартире при случайном рецидиве вдруг нападет на него жестокая аллергия на хозяйскую кошку. Опять отсидит, опять выйдет честный, даже женится, а у жены передок окажется на люфту…

– Ну, хорошо. Ну, подойдет Хорь и Калиныч. Зачем он мне? Как я его узнаю?

– Ходят слухи, что Хорь и Калиныч ищет нужного человечка, – объяснил Роальд. – Опустившегося придурка вроде тебя. По легенде ты будешь Шурка Воткин, активно спивающийся интеллигент. «Спасибо», «пожалуйста», «извините сердечно» – вот твой жаргон. Никаких бесед о другом разуме. Ясно? Лучше сразу вмажь Хорю и Калинычу по колпаку, если понадобится.

– Спасибо, пожалуйста, извините сердечно.

– Вот, вот. Кажется, получается.

7

В «реанимации» я сразу увидел Ботаника.

Так Архиповна называет своего отца. Ласково называет.

Весь вчерашний вечер я провел с Ботаником и с его супругой. Сперва Архип Борисыч рылся в «Каталоге галактик», озабоченно покачивал головой, что-то ему это напоминало. Потом увлекся анисовой водкой. Жена его, Наталья Николаевна, смотрела на анисовую с неудовольствием, но и сама рюмочку хереса пригубила. Войдя во вкус, Архип Борисыч ошпарил кипятком несколько головок репчатого лука, растолок его с чесноком в ступке, добавил соли и красного перца, а полученную массу, густо посыпав мятыми сухарями, зарумянил в микроволновке. Но больше всего Ботанику понравились последние отчеты CETI. Цветные вкладки, групповой портрет участников. Все большие интеллигентные крупные ученые вместе. Вот Архиповна в центре – в красном коротеньком платьишке. Справа астрофизик Троицкий, слева звездный астроном Новиков. А сумчатый Бред Каллерман – за спиной, страстно дышит Архиповне в затылок. В общем, ничего такого особенного, но сердце у меня ноет от таких безнравственных фотографий.

После третьей рюмочки Ботаник снял с полки шахматную доску.

«Не играй с ним», – сердито предупредила Наталья Николаевна. Даже подмигнула тревожно. Дескать, не волнуй старика, откажи ему в удовольствии. Я и отказал. А заодно сообщил, что пару ближайших ночей проведу вне дома. «Так много работы? – испугалась Наталья Николаевна. – Может, мне поговорить с вашим начальником?» Похоже, скромная сотрудница Винницкой городской библиотеки в непрестанной борьбе за культуру давно растеряла признаки здравого ума. «Да, работы много, – охотно подтвердил я, – а через пару дней вообще уеду в командировку». Разъяснять не стал, что собираюсь отдохнуть на море в бывшем Доме колхозника. «Как же вы управляетесь с делами при таком-то объеме?» Я только руками развел. А Ботаник загадочно заметил: «У нас каждый четвертый был осведомителем». Уж и не знаю, где такое могло происходить.

8

В «реанимации» Ботаника окружали интересные люди.

Один в фетровой шляпе пятидесятых годов, в костюме на голое тело, в старинных очках, при бороде, очень похожий на Циолковского, только без слуховой трубы. На другом, несмотря на жару, были наглухо застегнуты черная рубашка и жилет, и джинсы на нем были черные.

«Ну, входит негр в бар, мокрый, конечно. Дождь-то не прекращается. Негр совсем промерз, кричит с порога: мне белого сухого! Не устраивают его черные…»

«А карпа резать некрупно, – бубнил Ботаник. – В муке обвалять, в масле обжарить. Ломтики лука отдельно. Красное вино отдельно…»

Сдержанная, притершаяся компания.

Заказав пива, я пригляделся к будущему тестю.

Вчера, похоже, он не ограничился тремя рюмками анисовой. А может, с Натальей Николаевной играл в шахматы. На изрезанном морщинами лбу выступил некрупный блаженный пот.

«Дело в системе, – солидно бормотал Циолковский. – Игра на бирже, дарвиновский отбор, шахматы, различные модели экономической конкуренции…»

«Вот, вот, шахматы, – блаженно соглашался Ботаник. – Это вам не штанга…»

Слова Ботаника мне понравились. Я призывно помахал ему рукой, но будущий тесть не смотрел в мою сторону. Может, специально. Тоже ко всему присматривался. У каждого места своя душа. У открытых лесных полян душа светлая, солнечная, у запущенных городских свалок – угрюмая, с душком, с влажной гнильцой, с глубокими тенями, у тихих омутов – смутная, с неясными силуэтами робких утопленниц, а вот душа нашей «реанимации» отчетливо отдавала мочой и пивом.

«Из последних математических моделей ясно следует, что мы просто не могли появиться в этом мире…»

Мысленно я поаплодировал Циолковскому.

Решил: поболтаю с Хорем и Калинычем, примкну к ним.

«Знаешь, что я сейчас вытворила?» – услышал я, вынув из кармана дергающийся мобильник. В отделе Инессы (цветное стекло) все девчонки знали, что у Архиповны каменное сердце. «Замуж вышла?» – ни с того ни с сего понадеялся я. «Если бы! – обрадовалась Инесса. – Я месячную премию спустила в бутике». – «Поздравляю!» – «Тебе понравится, Кручинин. Во-первых, кислотные гольфики с отдельными пальчиками, во-вторых, чулочки-сеточки…»

Потрепанное пучеглазое существо в пыльных шароварах и в таком же пыльном пиджаке всплыло рядом с моим столиком.

«Вечером зайдешь, продемонстрирую пальчики…»

«Привет тебе, человек!» – сказало всплывшее рядом существо.

«Я перезвоню!» – оборвал я разговор и уставился на пучеглазого.

«Привет тебе, человек, – повторило это существо. Видимо, прилетело из другой галактики. – Видишь, какая пыльная на мне одежда?» Я невольно кивнул. «Хочешь, расскажу, как надо жить, чтобы одеваться как я?»

Я снова кивнул. Не походил он на Хоря с Калинычем.

«Я прожил большую поучительную жизнь, – заявило пыльное существо. – Пропил двухкомнатную «хрущевку». Выгнал на улицу беременную жену. Ребенка отдал в детдом. Мошенничал. Сидел. Лечился. Споил лечащего врача». Вряд ли список его темных дел этим ограничивался, просто со стороны пивного киоска (мы стояли у столика под открытым небом) крикнули: «Эй!» – и существо в пыльном пиджаке мгновенно развернулось к киоску.

– Эй, чего стоишь?

– А чего тут такого?

– Эй, давай в подсобку!

– А чего там такого особенного?

– Ящики уложить надо!

Видимо, это было заманчивое предложение, потому что товарищ Эй беспрекословно отправился в подсобку.

9

«Кластеры… Волновые коллапсы…»

«Социальные революции тоже вызываются притяжениями…»

У Циолковского много чего скопилось на душе. «Ход коня можно расценивать и так…» – поддержал его Ботаник.

– А мне – две!

Судорожные глотательные движения.

Для новоприбывшего «реанимация» не являлась каким-то особенным информационным пространством. Просто он жаждал. Он поводил удлиненной, как у гуся, головой, мутные глаза помаргивали. Великий немецкий поэт Гёте считал, что человеческий череп каким-то неопределенным образом развился из шейного позвонка. Жалко, Гёте не видел моего визави: один взгляд на него делал теорию немецкого классика стройной и убедительной.

– Ты ведь Шурка?

– Предположим, пожалуйста.

Хорь и Калиныч не удивился. Наверное, считал, что истинный интеллигент так и должен разговаривать.

– Пивко-то холодное?

– Да уж извините, холодное.

– Ты что такое несешь?

В кармане у меня, кстати, лежал конверт. При удобном случае я должен был как бы случайно выложить конверт на столик. На конверте страдающей женской рукой было начертано: «Шурке Воткину». Но, похоже, этот Хорь и Калиныч без всякого конверта узнал меня.

– Я у тебя пять кусков занимал.

– Извини сердечно, – догадался я.

Хорь и Калиныч опять не удивился. Наверное, считал, что спивающиеся интеллигенты именно так разговаривают. По его мутным счастливым глазам было видно, что он давно не встречал такого дурака, как я. Кривая грязная рука без стеснения залезла в мой пакетик с орешками. Компания Ботаника его не интересовала, а вот на товарища Эй он несколько раз обернулся. Завершив в подсобке таинственные, но, видимо, необходимые работы, товарищ Эй раскладывал на мятой газетке закусь. У них там, в другой галактике, понял я, пробку из бутылки обычно вышибает бритый татарин. Они такого возят в специальном отсеке фотонного звездолета.

– Бабками интересуешься?

– Спасибо, пожалуйста.

– А фотками?

– Извини сердечно.

– Если хочешь бабки, без фоток нельзя.

Хорь и Калиныч явно считал, что я понимаю его тарабарщину.

– Это раньше просто было. Стрельнул и жди, когда по телику объявят, что ты не промахнулся, да? – Хорь и Калиныч ясно видел, какой перед ним дурак. – А нынче, Шурка, скажу тебе так, всех отстрелянных по телику не покажешь. Замучаешься. Никакого времени не хватит.

– Да пожалуйста!

– Точно принесешь?

– Ну да, только не тебе.

– Это почему не мне? Это почему так?

– Да морда у тебя извините, пожалуйста.

– Ты чего это, чего? – задергался, заморгал Хорь с Калинычем. – У нас все честно.

Он даже перекрестился. Он даже мысли такой некрасивой не допускал. Чтобы сбежать с чужими бабками, да ты что! А не веришь, так вместе пойдем! Видно, что врал. Видел, какой я дурак. Кто это нынче водит исполнителя к заказчику? Врал, конечно. Все в нем пело от восхищения. Наверное, любил дураков.

– Точно берешься? – Для него, оказывается, это было просто. – Точно принесешь фотку?

– Извини сердечно.

– Давай завтра увидимся.

– Это еще зачем? – Но тут подошла подавальщица и молча сунула мне мокрую бумажку, на которой от руки было написано: «Семь сорок».

– Это что? – спросил я.

Подавальщица возмутилась:

– Как что? Сдача, алкаш! Допиваются до того, что денег не видят. Мы мелкую сдачу такими вот бумажками сдаем, всё равно всё растеряешь. В другой раз придешь, покажешь записку – учтем.

Ладно, решил я.

Такая выдалась неделя.

Архиповна улетела, не звонит, зато приехали ее пожилые родственники. Архиповна на другом материке, зато Инесса купила красивые кислотные гольфики с пальчиками, а Лина настаивает на горячем душе. Роальд не доверяет мне настоящих дел, зато Хорь и Калиныч готов заказать мне мокрое. Куртизанка-партизанка готова жить на Лазурном берегу и питаться простой семгой, зато товарищ Эй пьет водочку без закуски. Хватит с меня. Сейчас сменю воду в аквариуме, заберу Ботаника, и пойдем мы с ним говорить о других мирах.

Туалетом «реанимация» не располагала. Зато крапива на пустыре вымахала выше головы. Седая, тучная, щедро политая крапива стояла в наклон. Под ногами поскрипывало бетонное крошево, битое стекло, сминались мерзкие белесые грибочки, от их вида тошнило. Обрывки бумаг, разбухшие окурки, плевки. «И толстый-толстый слой шоколада».

Ударили меня сзади.

Бутылкой. Чтобы иллюзий не строил.

Ноги сладко ослабли. Седые метелки крапивы метнулись к глазам. «Семь сорок», – мелькнуло в голове. Не дай Бог, потеряю сдачу.

Глава III. «Хлюстра упала старому графу на лысину…»

10

Ночь я провел у Роальда.

Голова болела. Архиповна не звонила.

Утром Роальд ушел в контору, зато появился Лёня Врач.

С ним появилась большая картонная коробка, пакет с продуктами и потрепанная папка: «Дело Стрельниковой». Внимательно ощупал шишку на моей голове.

«Бутылкой?»

«А то!»

«Хочешь поговорить об этом?»

Я выругался: «Извини сердечно».

«Графиня хупалась в мирюзовой ванне, а злостный зирпич падал с карниза…»

Раньше я думал, что Лёня сам придумывает свои заумные изречения, но потом узнал, что принадлежат они знаменитым русским поэтам Серебряного века. Но Врач и без того крейзовая личность. Врач по профессии и Врач по фамилии. На сыскное бюро работает уже семь лет. «Вот пересажаем всех преступников, вернешься к лечебной практике, – ободряет Лёню Роальд. – А пока лечи общество».

Лечить общество Лёне нравится. Живет в пригороде, пользуется электричкой. Всегда в кармане лежит томик Жана Жене – на французском. «Через две минуты, когда Люсьен оказался в моих объятиях, я схватил его за волосы, чтобы посмотреть ему в лицо, и увидел, что он плачет. И тогда в моей душе воцарился покой оттого, что я утешил Люсьена. Я гордился даже тем, что я – причина слез, источник радости и страданий этого малыша». Ничего гнуснее текстов Жана Жене я никогда не читал, но Врачу они по душе. И сам он сильно нравится девушкам и цыганкам. Они летят на Лёню как на огонь. «Позолоти ручку!» – «Хотите об этом поговорить?» Цыганки хотят. И девушки хотят. Всегда и везде Врачу стои́т пруха. Если потеряет кошелек с зарплатой, непременно найдет чужой мятый червонец. Если пьяные лбы отберут у него сумку с продуктами, успеет сесть в переполненную электричку. Если выбросят из вагона на пятом километре, книжка Жана Жене не выпадет из кармана.

«Взнуздав бензиновых козлов».

Коробка на столе беспокоила меня.

Оказалось, это игрушка. Тот пазл, который принесла Осьмёркина.

Сантиметров тридцать по диагонали, бортики высотой сантиметров в десять. Непонятно, зачем называть красивую женщину сукой из-за такой ерунды. Что-то вроде игрушечного катка для лилипутов, только залит не льдом, а полупрозрачным желе. Пластик? Я осторожно поскреб ногтем по бортику. Не похоже. Но и не металл.

Врач засмеялся и рывком наклонил коробку.

«Ты что! – вскрикнул я. – Прольешь!»

Но желе только отвисло нежной сексуальной складочкой.

11

Косясь на дурацкую игрушку, я раскрыл папку.

Чисто машинально. Врач принес ее не для меня. Роальд никогда не поручает мне розыскную работу. А вот бумаги – это спасибо, пожалуйста. Считается, что для Кручинина бумаги – дом родной.

Вопрос: Он склонял вашу жену к половому акту?

Ответ: Да нет. Он просто душил. Удавку набросил и душил.

Вопрос: А вы что делали в это время? Вы не хотели ей помочь?

Ответ: Я отвернулся. Я думал, он не станет тянуть. Я же не знал, что он будет так. Я думал, он быстро все сделает, а он душит и орет про все эти собачьи свадьбы. Душит и орет.

Вопрос: Собачьи свадьбы? Что вы имеете в виду?

Ответ: Да чепуха всякая. Бабьи сказки. Родители жены раньше жили в деревне. Сейчас они живут в Бердске, а раньше у них был домик в деревне. Потом построили плотину и искусственным морем затопили ту деревеньку. Там много затопили деревенек, никто про них и не помнит. В той, где моя жена родилась, в каждом доме строгали игрушки. Деревянные. Солдатиков, коней, кубики. А еще игрушечные пазлы делали. Интересные, сложные. Началось со старого деда Стрельникова, он чуть не с первой японской принес в мешке что-то такое. Я толком не знаю. Говорят, из-за той игрушки у дома Стрельниковых всегда болтались стаи местных собак. Дед из ружья в них палил. Они отбегут, повоют и снова вернутся. Будто мясом их манят. Мне про это Аська рассказывала. Я ведь как думал? Я так думал, что этот тип сразу ее прикончит. А он душит и орет, скотина. «Вы что там, все подполья в своих домах землей засыпали?» Придурок! Я не сразу понял, что он про затопленную деревеньку. Кричу: «Кончай ее!» А он душит и орет.

Такой вот интересный разговор следователя и подозреваемого.

Врач ко мне больше внимания не проявлял. И папку у меня не отбирал.

Сварил кофе, налил себе чашку и снова уставился на пазл. Как бабуин на жука. Обычно пазл – это некий картонный лист или пластмассовая рамка, расчерченная на квадратики, которые следует заполнить подобранными по цвету и конфигурации детальками. Если они попадут на нужное место в рамке, или на картонном листе появится панорама заснеженных гор, или, может, полосатая тигрица, или совсем необыкновенный цветок. А тут – коробка, заполненная полупрозрачным желе. Какой же это пазл? Правда, при любом надавливании, даже самом легком, в сумеречной глубине, как нежные зарева, вспыхивали разливы цветных огней…

12

Банальная, в сущности, история.

Два года назад пропала молоденькая парикмахерша Ася Стрельникова.

Родилась в деревне Антоновка, жила в Бердске, потом переехала в Новосибирск. Там окончила парикмахерские курсы, зарабатывала как могла. Муж (бывший инженер обанкротившегося завода) торговал на черном рынке ворованными радиодеталями. Там же однажды познакомился с некоей Юлей Ключниковой.

Вопрос: Расскажите о ваших отношениях.

Ответ: Я же говорю, я полюбил. Я сразу полюбил. Я не вру. Это настоящее чувство было. Юля особенная, я ее по-настоящему полюбил! (На вложенной в папку цветной фотографии – улыбчивая девушка; колени, бедра, грудь – взгляда не оторвешь, и глазки гадючьи). Вы же видели ее.

Вопрос: Это она подсказала вам способ избавиться от жены?

Ответ: Как вы можете! Она чудесная! Она птичку не задавит! Она даже подавать на развод запрещала мне. Ты, говорила, дурачок, потерпи, а то подашь на развод, вот все тобой нажитое разведенной курице и достанется.

Вопрос: Под словом «курица» гражданка Ключникова подразумевала вашу жену?

Ответ: Ну а кого еще? Аська точно курица, ей бы только покудахтать, никакого толку! Мы физически с ней уже год не жили. Юля по всем фронтам права. Я бы развелся, да ведь всё нажитое досталось бы этой курице! И квартира, и жигуленок, и стиральная машина. Разве парикмахерша столько зарабатывает?

Вопрос: Как долго вы торговали ворованными радиодеталями?

Ответ: Не знаю. Год, может. Какая разница? На деталях не написано, что они ворованные. Я брал детали у проверенных людей. Везде сейчас много неучтенного товара.

13

Я провел пальцем по поверхности желе и пальцы кольнуло холодком, как электрическим током. В таинственной глубине, в безмерных провалах загадочного темного желе, будто в ответ на прикосновение, полыхнуло зарево.

– Да ты не бойся! – Врач всем кулаком ударил по желе.

Я вздрогнул. Вот чудо! Ни всплеска, ни брызг. Зато голубые глаза Врача сверкнули. Он давно осознал, что чудес в природе гораздо больше, чем открытых совершенных законов. Именно это заставило его обратиться к самым отчаявшимся человеческим душам. Он излечивал самых горестных алкашей.

«Хотите поговорить?»

Отчаявшиеся души хотели.

«Хотите выпить?»

Нет, они не хотели.

«А будете пить?»

«Нет, ни за что!»

Я лечу сильными средствами, утверждал Врач.

Наркологи всего мира обеспокоены тем, что богатые рок-музыканты часто садятся на иглу, а меня заботит то, что в Линёво спивается целый народный ансамбль балалаечников, говорил Врач. Если ко мне приходит человек с головной болью, я время не тяну, я сразу выкладываю: «Кранты тебе, старичок! Статистическая флуктуация процесса клеточных делений!» – «А что это?» – не понимает человечек с головной болью. Я объясняю: «Рак». Обычно головную боль как рукой снимает. А если приходит хромой, увечный и жалуется, что правая нога у него короче, я ему указываю: «Но левая-то длиннее!» А если приходит закоренелый, закостеневший в несчастьях неудачник и начинает ныть, что в жизни у него ничего не осталось, кроме паршивой общаги, дырявых носков и полного отсутствия перспектив, я его обнадеживаю: «Смотри, какой чудесный омут на реке! А вон смотри, какая качественная веревка! А вон напротив через улицу – коммерческий банк. Возьми и ограбь его, это снимает скуку. Ах, ты воды боишься и веревки! Ах, ты даже тюрьмы боишься! Да почему? Отсидишь, выйдешь честный. Ты, пока сидишь, напишешь умную популярную книгу о камерном пауке».

14

«23–24 года… Рост средний, глаза голубые… Расклешенное демисезонное пальто…»

Милицейские розыскные афишки еще трепало холодным городским ветром, а бывший инженер Стрельников уже привел в дом свою любимую Юлю. «Сырная баба в кружевах». Бывший инженер был счастлив. А бывшая жена… Да черт ее знает куда слиняла со своими капризами! У них весь род такой, сплошные собачьи свадьбы. И прежде угрожала не раз: сбегу! Одна только Алевтина Николаевна, Асина мать, не оставляла ужасных поисков. Обращалась в прокуратуру, в сыскное бюро, навестила известную гадалку. Черная горбатая старуха неприязненно предупредила Алевтину Николаевну: «В зеркало напротив на себя не смотри… на меня тоже не смотри… глаз от стола не поднимай…» И вывернула на большое блюдце влажную кофейную гущу. «Найдешь, найдешь дочку… – удрученно бормотала. – Крещеная кровь не пропадает…» Сердце Алевтины Николаевны щемило. «Вижу, вижу… Все вижу… Проселок вижу… Болотце, осока… У самой железной дороги ищи, там бензином пахнет… И везде березовый сухостой…»

15

В ночь со вторника на среду румынское телевидение показало в записи суд над Николае и Еленой Чаушеску.

Я покосился на Врача.

Скорее всего, газета «Известия» (от 28 декабря 1989 года) попала в дело Аси Стрельниковой случайно.

Николае и Елена Чаушеску входят в комнату, где находятся солдат и врач.

Врач, обращаясь к Николае Чаушеску: Сейчас я измерю ваше артериальное давление… Шестьдесят… семьдесят…

Н. Чаушеску: Я не признаю вашего трибунала, не признаю насилия. Я признаю только Великое национальное собрание. То, что тут происходит, это государственный переворот.

Обвинитель: Подсудимый, замолчите! Мы вас судим согласно Конституции страны. Мы знаем, что делаем. Не вам давать нам уроки. – (Голос невидимого человека за кадром: «Где?..») – Мы прекрасно знакомы с нашими законами.

Н. Чаушеску: Я не буду отвечать на ваши вопросы.

Обвинитель (В камеру): У обвиняемого и у его жены были шикарные туалеты, все знают, они устраивали богатые приемы, у них было все, чего они хотели, а трудовой румынский народ имел право только на двести граммов дешевой колбасы в день, да и то, чтобы их получить, надо было предъявлять удостоверение личности. – (Тот же голос за кадром: «Где?..») – Господа представители правосудия, господин председатель, уважаемый трибунал, мы здесь судим граждан Румынии Николае и Елену Чаушеску, которые совершили действия, несовместимые с правами человека…

16

Обвинитель: Обвиняемый Николае Чаушеску, встаньте. – (Голос невидимого человека за кадром: «Где?..»)

Н. Чаушеску: Я не буду вам отвечать. Я буду держать ответ только перед Великим национальным собранием.

Обвинитель: Вы что, совсем ничего не знаете о положении в стране? У нас не хватает медикаментов, продовольствия, электричества. У нас всего не хватает. В домах нет отопления. – (Голос невидимого человека за кадром: «Где?..») – Кто отдал приказ совершить геноцид в Тимишоаре? Обвиняемый, вы отказываетесь отвечать? Вы отказываетесь сотрудничать с законными представителями румынского народа? – (Голос за кадром: «Где?..») – Кто отдал приказ стрелять в Бухаресте? Откуда фанатики на улицах, продолжающие стрелять в народ?

Н. Чаушеску: Я не буду вам отвечать.

Обвинитель: На сегодняшний день мы насчитываем в разных городах уже более шестидесяти четырех тысяч жертв. Это невинные люди, в основном старики и дети. Вы слышите? Многие покидают страну, они топчут и рвут наши государственные флаги, они отчаялись, денежные фонды разворованы. – (Голос за кадром: «Где?..») – Кто позвал в Бухарест наемников?

17

– Что за черт?

Я схватился за край стола.

Комната изогнулась. Она превращалась в нечто округлое.

Бритая голова Врача безмерно удлинялась, странным полумесяцем уходила под выгнувшийся потолок. Я сидел в странной позе – наклонившись над столом, почти повис над ним, но не падал. Потрепанная картонная папка размазалась, шнурки бесконечно удлинились, обвивая комнату, все подернулось дымным флёром – быть может, золотистым, хотя цвет я определить не мог. Земной шар неимоверно выворачивался, как бы приближая меня к Архиповне. О ком еще думать? Я даже дышать боялся. Вот упаду сейчас в раскрывающееся подо мной бездонное пространство, сейчас упаду! Голова кружилась.

К счастью, телефонный звонок вырвал меня из бесконечно искривляющегося мира.

«Ты когда прилетишь?» – Конечно, я решил, что звонит Архиповна.

«На крыльях любви? Хочешь, прямо сейчас?» – ответила Инесса.

Я поборол наваждение и выключил телефон. Врач загадочно улыбнулся: «Ты в этой папке не сильно пасись, это мое, а не твое дело». И совсем развеселился: «В Доме колхозника я тебя поправлю».

Я кивнул. Но я ничего не понимал.

– Зачем в деле эта вырезка из «Известий»?

– Ну, мало ли кого интересовала судьба Кондукатора.

– Почему ты называешь Чаушеску Кондукатором?

– А почему ты называешь Гитлера фюрером?

18

Оказывается, глубокой осенью поиски Аси Стрельниковой зашли в тупик.

Никакой информации. Ниоткуда. Бывший инженер блаженствовал. А я рылся в потрепанной папке и думал: сказать Врачу о только что пережитом мною видении или нет? Решил: к черту, не стоит. В листах допросов указывалось, что осенью Алевтина Николаевна, мать Аси, приехала в город. Мало кто знал о том, что она приехала, но женщина, позвонившая по телефону, уверенно назвала ее по имени и отчеству.

«Мне деньги нужны».

«А кому они не нужны?»

«Мне срочно нужны. Двести тысяч».

«Двести?» – растерялась Алевтина Николаевна.

«Ну да. Двести. И не через месяц, а на этой неделе!»

Алевтину Николаевну как обожгло: «Откуда у меня такие деньги?»

«А вы свой дом в Бердске продайте».

«Как это так продайте? Для чего?»

«Для пользы дела, – хрипловато подсказала телефонная незнакомка. – Сейчас недвижимость в цене. – Чувствовалось, что обсуждаемый вопрос ею хорошо обдуман. – Зачем вам, одинокой старушке, отдельный дом? Пыль стереть и то сколько сил уходит, правда? Я позвоню вам в конце недели. Встретимся на железнодорожном вокзале. Только чтобы деньги были при вас. Без обмана. Не успеете дом продать? А вы займите. Пособирайте по знакомым. Достоверная информация о дочери вам нужна? Ну вот. А мне нужны деньги. Срочно. Доходит? Подойдет «Сибиряк», я найду вас на перроне».

Алевтина Николаевна догадалась позвонить Роальду.

Он-то и взял с поличным родную сестру Юли Ключниковой.

Звали ее Света. Высокая брюнетка, обожавшая спортивный стиль.

Зарабатывала на жизнь нетрадиционными способами. Когда Ася еще была жива, никак не могла взять в толк: как это Стрельников добивается любви Юлиной, настоящей красавицы, а сам живет, прости Господи, с какой-то парикмахершей! И привела к Стрельникову человека, способного решить проблему.

Седой усатый красавец. С порога спросил: «Кат коста?»

Такое обращение сразу заворожило сестер. А Усатый давал дельные советы, смеялся, целовал руки. Незаметно лапал Свету, потом так же незаметно, как бы случайно, лапал Юлю. Сестры заводились. Понятно, седой по делу интересовался курицей.

«Да что в ней такого? – смеялся бывший инженер, чуя близкое освобождение. – Да стерва обычная. Из деревни. У них там мужики испокон пили да резали деревянные игрушки. Никакого серьезного ремесла. Даже огурцы не сажали, считали, что огурцы вредны для здоровья. Ведь все, кто раньше в той деревне ели огурцы, уже давно умерли, да?»

«О кямэ! – смеялся седой. – Где такая деревня? Как в такую попадают?»

«Камень к ногам и в воду!»

«Ну вэ ынцелег, – смеялся седой, оказавшийся румыном. – Зачем камень?»

«Чтобы нырнуть. Затопили деревню. Когда ставили плотину местной ГЭС, тогда и затопили, – задыхался от предчувствия свободы бывший инженер. – Теперь мать курицы живет в Бердске».

«А Бердск не затопили?»

«Нет. Бердск на высоком берегу стоит».

«А эта… ну, курица… Она часто ездит в Бердск?»

«Часто, – томился чудесными предчувствиями Стрельников, – я сам ее иногда в Бердск вожу».

«Ну вот, – подмигнул усатый. – Соберется курица в Бердск, ты мне позвони. Будем думать. Случайную встречу с попутчиком устроим».

19

Обвинитель: Почему вы не отвечаете?

Н. Чаушеску: Отвечать я буду только перед Великим национальным собранием, перед великим рабочим классом. Я признаю только великий рабочий класс и Великое национальное собрание. А зачинщикам государственного переворота я отвечать не буду. Я – глава государства!

Обвинитель: Ты смещен. Ты еще не знаешь об этом? Ты смещен со всех постов. Так же как и она – (указывает на Елену Чаушеску). – Вы оба смещены со всех должностей и постов. – (Голос человека за кадром: «Где?..»)

Н. Чаушеску: Я – законный глава государства. Я – верховный главнокомандующий. Я не буду вам отвечать. Как простой гражданин Румынии, я…

Обвинитель: Так вы простой гражданин Румынии или законный глава государства?

(Голос невидимого человека за кадром: «Где?..»)

20

Седой румын проголосовал на выезде из Новосибирска.

Устроившись на заднем сиденье, весело наклонялся вперед.

Дышал луком на Асю. Деревянной расческой приглаживал свою седую шевелюру.

«Цум се спуне. Правда ты в деревне выросла?» Ася не любила свою затонувшую деревню, да и помнила ее слабо, поэтому отвечала коротко. Ну да, выросла. Ну да, там умели корзины плести, мозаику резали. Чего в этом такого? Ремесло есть ремесло, а детские игры всегда востребованы. Сердце у Аси болело. При чем тут огурцы? Ели мы огурцы. Поглядывала на мужа: почему не оборвет наглого попутчика?

Свернули на проселок.

«Это мы куда?»

«Выходи».

«Зачем?»

Вместо ответа румын накинул на Асю удавку.

Стрельников дома потом признавался любимой: «Я, Юлька, чуть не обмарался. Нет, правда, без ерунды. Думал, румын вытащит курицу на полянку, бросит в траву, а он удавкой прямо в машине».

«А ты?» – ужасалась, сжимала кулачки Юля.

«Ну, я что? – бодрился инженер. – Я, понятно, выскочил из машины. Кричу румыну: ты же машину испачкаешь! А он то придавит, то отпустит. То придавит, то отпустит. Крыша, видно, поехала. Что-то долдонит свое румынское про какие-то деревенские подполья».

Показывая, как сильно доверяет любимой, повез однажды Юлю к месту, где бросили задушенную. Гнилое болотце, сухостой. Все так, как потом указывала Алевтине Николаевне гадалка. «Принеси канистру с бензином, – строго приказала Юля, – а то получается как-то не по-человечески». Позже мотивировала свой поступок душевной добротой: ведь на курицу могли покуситься местные звери. Стрельников послушно приволок канистру. Юля приказала: «Лей!» Но старуха гадалка оказалась все же права: крещеная кровь, она не пропадает. Светке-дуре, сестре, которая обо всем знала, тоже вдруг захотелось нечаянных денег. Взяла и позвонила Алевтине Николаевне. Думала, старушка-то совсем задолбанная, пальцем толкни – упадет. Но не угадала. Алевтина Николаевна сообразила позвонить Роальду. В итоге бывший инженер схлопотал четырнадцать лет. Сожительнице дали девять. Светке – три.

Только исполнителя не нашли.

Глава IV. «Цум ва нумити? Сот иэ?..»

21

Я позвонил домой и услышал всхлипывания и стон: «Он умер! Он умер!»

Наталья Николаевна – будущая теща моя – стонала страшней, чем морская чайка.

Меня сразу всего обдало томительным холодком. Оказывается, крепко вчера мне врезали по голове, если мир искривляется, а будущая родственница стонет. Но оказывается, это просто Ботаник как ушел с вечера, так и нет его.

«Что же он? И дома не ночевал?»

«И дома не ночевал».

«И не звонил?»

«Ни разу».

«А раньше с ним такое случалось?»

Наталья Николаевна замялась. Она не знала, как правильно ответить.

Ну да, у Архипа Борисыча были ранения. В спину и в голову. Он много лет служил в силовых структурах. Он дважды контужен, многое пережил. «Я на работу тебе звонила, твою визитку нашла. – Заслуженная работница библиотеки все же кое-что понимала в жизни. – А мне твой товарищ – (понятно, Роальд) – сказал, что Архип Борисыч, наверное, в реанимации».

Я не стал объяснять Наталье Николаевне смысл указанного выше термина.

Все равно не поймет. Даже не удивился, когда в собственной прихожей (я все-таки зашел домой) неизвестный кобель с жутким рычанием распустил мне джинсы от кармана до колена. Парчушники эти американцы, покупать следует отечественную джинсу. Я коротко вмазал кобелю по черному шершавому носу, загнал его под столик в прихожей, но на высоком одежном шкафу тоже что-то угрожающе шипело, а из темного угла по-звериному тепло пахнуло нежной волной звериной мочи и чего-то квашеного. При этом под любимым моим плетеным креслом, постанывая, подергиваясь от мертвого страха, тряслась еще одна тварь – непонятная, круглая, как арбуз. Короткие ножки, свиной пятачок, пейсы, мерлушка по всей спине. И живот – голый, розовый.

– Чего она трясется, как холодец?

– Ты напугал ее, ты напугал ее!

Я осторожно приоткрыл одежный шкаф: «Откуда тут все эти звери?»

– Гибнут, – простонала Наталья Николаевна. – У вас тут не город, а скотобойня. Во дворах кошек бьют. С собаками еще хуже. Мужа на улицу нельзя выпустить! – Она явно жалела, что приехала в такой страшный город. – А кошкам, – скорбно добавила она, – нравится на чистом.

Впрочем, кошкам нравилось не только на чистом.

Им нравилось – на скатерти, на ковре, на моем новом костюме.

Им нравилось – на подоконнике и на шкафу, на диване в гостиной и на рукописях в кабинете. Кажется, за сутки в моей квартире обосновались все местные бродячие твари. Тощие, длинные, огрызаясь, повизгивая, рыча, они бродили по квартире, как тени каких-то необыкновенных духов. Таким же необыкновенным, почти не телесным духом выглядела заслуженный библиотечный работник Наталья Николаевна. Она оплакивала Ботаника. У него ранения. У него случаются провалы в памяти. Он бывал на таких войнах, о которых я даже не слыхал. Он отмечен благодарственными письмами сразу нескольких прогрессивных правительств. Он работал в закрытых проектах. Наталья Николаевна испуганно моргнула. В этих проектах самые обыкновенные дождевые черви быстро поддавались качественной дрессировке, там простейших заставляли всплывать по сигналу в стеклянном капилляре. «А теперь он умер, он умер!»

К счастью, Ботаник не собирался умирать. У твоего родственника («…будущего», – добавил я) сообщил Роальд, когда я до него дозвонился, куча приятелей в местном ФСБ. У них и ночевал. А сейчас опять потягивает пиво в «реанимации». Вот когда пересажаем всех преступников, таких хорошо проявивших себя стариков всех одной кучей повезем на Гавайи. Так и скажи теще («…будущей», – добавил я). А покончишь с делом Хоря и Калиныча, тащи старика домой.

Я положил трубку, но теперь задергался в кармане мобильник.

Белые руки Натальи Николаевны взметнулись над головой: «Он умер! Он умер!»

Но звонила Инесса. Хотела напомнить, дурочка, что у Архиповны каменное сердце. Она ведь не знает, что на левой груди Архиповны есть крошечное тату – лиловый нежный цветочек…

22

В «реанимации» все кипело.

Циолковский, правда, отсутствовал.

Зато обступили Архипа Борисовича какие-то суетливые типы.

Один тянул, как мантру: «Четыре человека! Ты сечешь? В одночасье! Без перерыва на обед. Сперва привезли отца семейства – весь при смерти. Потом старшего сына. Врач спрашивает: вы что такое там дома пьете? Старший сын шепчет: мы типа абстиненты. А на вопрос: много ли в семье у вас таких? – уже не успел ответить. Зато тут же третьего привезли. Этот, прежде чем ласты отбросить, все молол про какие-то башмаки. Будто башмаки совсем новые, ненадеванные. Ну, пришлось выезжать на место происшествия. Там нашли трехлитровую бутыль технического спирта, разведенного на прошлогодней клюкве. Поставили следственный эксперимент, но опытный сержант только одурел немного. А в кладовой обнаружили двадцатилитровую флягу с брагой. По этому вещдоку у сержанта с коллегами вышел спор. Сержант утверждал, что брага совсем не должна фигурировать в следственном деле, очень уж она высокого качества, а лейтенант утверждал, что следственный эксперимент с таким опасным продуктом следует проводить только в отделении».

– Архип Борисович!

– Цум ва нумити? – обернулся Ботаник.

Я обалдел. Никак не ожидал такого ответа.

– Архип Борисович, домой нам не пора?

– Сот иэ? – Он явно не понимал.

23

Зато подавальщица признала меня.

«А, явился! А вчера еле вылез из крапивы».

И расписку на семь сорок приняла. «В пиво, наверное, подмешиваешь?»

– Да нет, – уклонился я от прямого ответа, – просто активный образ жизни.

Она поняла. Кивнула. Потом и Хорь с Калинычем подошел к моему столику.

Я тут же затосковал. Лето, жара, нормальные люди отдыхают если не в Австралии, то хотя бы на Обском море. Какое мне дело до вонючего Хоря и Калиныча? Видно же, что пустышка, алкаш, играет на нездоровых интересах. И нет в нем ни грана правды, врет все, как длинношеий гусь. Почему все так перекосилось после отъезда Архиповны? Я скрипнул зубами, и Хорь с Калинычем отшатнулся. Почему, черт возьми, я должен сосать пиво с придурком? Ведь сколько раз собирался сесть за роман. За настоящий любовный роман. Страниц на девятьсот, не меньше. Чтобы там Север был. Чтобы героям досаждали белые медведи, а не грязные алкаши. Чтобы Архиповна в меховой парке гоняла на собачках в ночи полярной.

– А меня кашель замучил.

– Хочешь об этом поговорить?

– Ты чего? – уставился он на меня. – Я говорю: кашель меня замучил.

– Спасибо, пожалуйста. Такое бывает. Ты стакан слабительного хватани.

– Ты чего сегодня такой злой, Шурка Воткин? – Хорь и Калиныч сдул пену с кружки. – Набрался вчера? Говорят, тебя обчистили?

– Кто говорит?

– Народ.

– Спасибо, пожалуйста, ты-то какое отношение имеешь к народу?

Хорь и Калиныч страшно задергал длинной, давно не мытой головой: «Ты чё, Шурка? Я-то и есть народ! Не узнаешь, что ли?» И выложил на столик знакомый мятый конверт. «Шурке Воткину».

– Ну как? Принесешь фотку?

– Когда нужно? – наконец сломался я.

– Когда, когда. В субботу. В эту субботу.

– Благодарю сердечно. В эту я не могу.

– А ты постарайся. Ты, Шурка, постарайся. Бабки-то любишь?

От важности происходящего Хорь и Калиныч надулся, переступил сразу всеми своими хромыми ножками. Видно было, что я ему нравлюсь. Давно он не встречал таких дураков.

24

И Роальд удивился:

«Клюнул? Хорь и Калиныч?»

Он не верил. Ругался в телефонную трубку.

Хорь и Калиныч не может представлять серьезных людей.

«Конверт у тебя?»

«В кармане».

«А что в нем?»

«На ощупь – фотография».

«О! – Роальд все же не верил. – Давай быстро скачи ко мне в контору!»

Но быстро не получилось. На повороте с Морского прямо на меня вынесло незнакомый синий жигуль.

– Ты, блин, с ума спрыгнула!

Из жигуленка глянула на меня натуральная блондинка.

Сперва чуть меня не задавила, а теперь, уткнув побледневшее лицо в ладони, глупо молчала. Потом спросила негромко:

– Поможете мне?

– Вызвать гаишников?

– Нет, не надо гаишников, – она наконец улыбнулась. – Просто подняться на девятый этаж.

– Это в каком же смысле? Вы здесь рядом живете? К себе приглашаете?

Она улыбнулась нежно, голубые глаза испуганно расцвели.

– Я бы и сама поднялась, да ноги не несут, так испугалась.

– Вы про этот дом? – кивнул я в сторону элитного дома, торчавшего за деревьями. – Там лифт не работает? Ну и что? Ну, поднимусь я на девятый этаж…

– …и позвоните в шестьдесят вторую квартиру…

– …а там звонок не работает…

– …тогда постучите…

– …может, вместе поднимемся?

– …нам вместе нельзя, – покачала головой блондинка. – Я в машине вас подожду.

Для пущей убедительности она даже постучала ладошкой по оплетенному белым шнуром рулю:

– …вам откроет красивый мужчина…

– …наверное, ваш брат…

– …но не родной…

– …понимаю…

– …и скажет…

– …извините сердечно…

– …да нет, – рассердилась блондинка, – что вы меня путаете?

И выпалила:

– Она здесь.

– Что значит здесь?

– Ну, это вы так скажете!

– Она здесь? – глупо повторил я.

– Ну да. Легко запомнить. Всего-то два слова.

– А если этот тип тяпнет меня бутылкой?

– Ну что вы, – укоризненно протянула блондинка.

Пальцы длинные, прохладные. Она протянула мне руку. Мне нравятся такие тонкие прохладные пальцы. Пока хожу на девятый этаж, решил, она терпеливо будет ждать в машине. Губы у нее, наверное, тоже прохладные.

У меня разыгралось воображение.

Элитный дом. Некий человек на девятом этаже.

Ну, брат не брат, а сволочь, конечно, несусветная. Примат-доцент.

Раньше жил в Прибалтике, наверное, а стильная блондинка у него училась. Понятно, всему плохому, но хорошо. Приватные консультации, беседы о тайнах эзотерики и любви, чем еще уломать такую голубоглазую? «Где здесь роддом?» – «А вы что, хотите заняться сексом?» Примат-доцент, наверное, любил такие анекдоты. Но когда бедняжка действительно решила родить, он здорово струсил. Так струсил, что пустился в бега – в сторону Сибири. Но стильная блондинка простить его не захотела. Оставила ребенка близкой подруге, у знакомого мента выкрала ствол. «Сейчас на рынках много неучтенного оружия». В стильной сумочке, валяющейся на сиденье синего жигуленка, у блондинки наверняка лежит браунинг. Поднимусь на девятый этаж, позвоню в элитную квартиру, скажу: она здесь! – и примат-доцент все поймет. Охнет и смертельно опадет с лица. Обреченно расставляя ноги, начнет спускаться по лестнице. И потянется за ним смрадный след от его собственных нечистот…

25

На девятом этаже я нажал звонок.

За дверью кто-то ходил. Ругался или декламировал.

Я прислушался. «За высоким за пригорком, где кочуют волки…»

Голос уверенный, быстрый. «За высоким за пригорком, где встает светило…» Пауза. «Красна девица с ведёрком по воду ходила…» Пауза. «За высоким за пригорком, где пасутся волки, про девиц на водопое ходят разнотолки…»

Я снова позвонил, и в нешироком проеме появились прищуренные глаза.

«За высоким за пригорком…» Волна перегара… Коньяк неплохой, но закусывает неправильно… «Где пасутся волки…» Длинные волосы на затылке схвачены зеленой резинкой. Это же Леонид Осьмёркин – поэт, понял я, муж куртизанки-партизанки. Вот так встреча! И блондинку в машине вспомнил: это она, она была на той фотографии, которую показывала Роальду Осьмёркина!

– Она здесь! – трагическим голосом произнес я.

Думал, нервный поэт подпрыгнет от ужаса, завопит, но вот странно, он не проявил никакого интереса. «Она?» И снова забормотал: «Про девиц и днем и ночью ходят разнотолки…»

– Она здесь! – еще страшнее повторил я.

Дверь передо мной захлопнулась, и, чувствуя себя одураченным, я бросился вниз по лестнице. Пальцы у блондинки такие длинные, прохладные… За обман греть эти длинные пальцы в ладонях, касаться горячими губами… Никакого синего жигуленка на Морском, конечно, не оказалось. Со стильными блондинками всегда так. Трогаешь – они дергаются, не трогаешь – дергаются еще больше…

Глава V. «Хоре, хоре старому…»

26

В салоне теплохода мы заняли столик прямо у окна.

Теплоход покачивало. В дымке таял призрачный берег.

За столиком перед входом две пожилые бабы раскладывали закуску, резали огурцы, до нас доносились вкусные колбасные запахи, осторожно звякали стаканы. Бородатый мужик курил в ладошку. Больше никого в салоне не было, пассажиры предпочитали палубу, и Врач смело выставил пазл на столик.

– Зачем ты его потащил с собой?

Солнечные лучи ярко освещали столик, разбрызгивались по крашеным стенам и потолку. Теплоход вспахивал плоскую воду, от работы машин мелко подрагивали переборки. Я вдруг подумал… Да нет, не то чтобы подумал… Просто пришло в голову… Вот ритмические ровные колебания… Вот зайчики на стенах, на потолке… Солнечные лучи падают и на пазл, но странное желе почему-то не отражает света… Врач всегда занимается тем, чем другие заниматься не станут. Никаких этих счастливых солнечных лишаев на стенах… Может, стоило взять с собой Инессу? У Врача пазл, у меня – Инесса с кислотными гольфиками. Все равно ведь Архиповна не звонит. Как кукушка подкинула родителей. Выправлю старикам заграничные паспорта и отправлю их к сумчатым. Пусть ищут дочку в Австралии. Ботаник работал в органах, ему не обязательно знать языки, чекистов все понимают без слов. Они спрашивают, им отвечают парни всей страны: хоть малайцы, хоть калмыки, хоть англичане. Бред Каллерман будет поражен, увидев Ботаника…

Все же странно видеть поверхность, не отражающую солнечных лучей.

А еще странно рассматривать конверт с надписью: «Шурке Воткину». Этим мы занимались вчера у Роальда. В конверте лежала фотка. Цветная. «По крайней мере, теперь мы знаем, кого хотят убрать». – «Ну, исполнителя мы тоже знаем, – цинично заметил Врач и посмотрел на меня. – Хочешь об этом поговорить?» – «Нет, не хочу. Хорь и Калиныч подсунул мне фотку. При чем тут я?» – «Но ты согласился взять деньги, – не отставал Врач. – Соучастие в преступлении. – Он, конечно, смеялся. – Хочешь об этом поговорить?» – «Нет, не хочу». – «Ну вот. А просишься на штатное место».

Впрочем, смеялись мы через силу. В конверте, переданном мне Хорем и Калинычем, лежала фотография куртизанки-партизанки. Наверное, она много чего недоговаривала в разговоре с Роальдом, если вдруг решила вернуть пазл румыну. «Я ведь мещанка по папиной родне». Ну, может быть… Но с каких это пор мещанок по папиной родне заказывают киллерам?

27

Воронцов-Вельяминов, сказал я Врачу, знал «Каталог галактик» наизусть.

У тебя в кабинете, сказал я, стоит скелет твоего первого пациента, а вот Воронцов-Вельяминов знал наизусть не только свой каталог, но и каталог галактик знаменитого французского астронома Шарля Месье. Я, например, знаю огромное количество стихов, а ты знаешь огромное количество названий мышц и косточек, господин врач, а вот астроном Воронцов-Вельяминов знал характеристики огромного количества галактик. «Он поклялся в старом храме возле статуи Мадонны…» Никто ведь не спрашивает, почему я помню именно эти стихи. Так же и с астрономом Воронцовым-Вельяминовым. Для меня – «Капитаны» Гумилёва, для него – М 42 (туманность Ориона). Для нас – «Баллада о Томлинсоне», а для него – М 51 (крабовидная). Для нас – «Пао-Пао», для Воронцова-Вельяминова – С 45 (скопление Плеяд).

«Эта трубка не простая а отнюдь клистирная».

Врач пораженно кивал. Он невысоко ценил мои знания.

Роальд доверяет Врачу сложные дела, вот дело Стрельниковой доверил, разрешил взять с собой в Дом колхозника. «Смутно вращая инфернальным умом». Интересно, что все-таки может нарисоваться в смутных глубинах этого загадочного желе? Если нажимать на него пальцем… очень легко… очень-очень… в дымной сумеречности пазла что-то меняется… Плывут клубы звездного дыма… Смещаются, поворачиваются смутные силуэты… Мышиные мордочки… Длинные звездные хвосты…

– А знаешь, Лёня, я такое, кажется, уже видел.

– Да ну, – не поверил Врач. – Где ты мог видеть такое?

– Да все в том же «Каталоге галактик», – уверенно ответил я.

– Понимаю, – покачал головой Врач. – Тебе Архиповна не звонит.

– Вот сволочь! Ты посмотри, уже надрался! – заорала баба за столиком у входа.

Я сам ухватился за столешницу, потому что голова вдруг закружилась. А мужик в телогрейке совсем хорошо поддал: стоял у столика криво, неестественно клонясь всем телом в нашу сторону. Не может человек так стоять, не опираясь ни на что, а он стоял. «Вот ведь сволочь!» – изумленно кричала баба. Впрочем, и сама она выгнулась в сторону столь же противоестественно.

Почему-то я вспомнил абстинентов, про которых рассказывали в «реанимации».

Конечно, никакой связи между случившимся и загадочными абстинентами не было и быть не могло, тем более что мужик уже стоял нормально, все вообще пришло в норму, ничего и не было, наверное, так, минутное искажение, иллюзия, не больше, но баба продолжала орать: «Ты мне фокусы не показывай!» Уперев руки в бока, она страшно цыкнула на собак, с любопытством заглянувших в салон через открытые двери. Собаки заворчали, но от дверей не ушли. Их рычание привлекло боцмана, он пришел злой, спросил: чьи собаки? Не дождавшись ответа, заявил, что сейчас выбросит всех за борт. «Заодно и моего алкаша выброси», – указала баба на бородатого.

– Галактики, они разные…

Врач странно посмотрел на меня.

«Хоре, хоре старому». Я видел, что он злится.

– Вот, скажем, крабовидные… – меня вдруг понесло.

Я сам не знал, что со мной происходит, зачем я все это делаю, но хитро согнул пальцы и показал Врачу, как должна далеко во Вселенной выглядеть такая вот крабовидная туманность. «Или дисковидные… – прижал я ладони одна к другой. – Или вихревые…» Врач бессмысленно пучился на меня, наливал еще по рюмочке и не возражал.

– А самые интересные – это нетипичные галактики…

– Скотина! – орала рядом баба. – Когда набрался? Выворачивай карманы!

На палубе подло выли собаки, боцман грохотал сапогами. День явно начинал удаваться. «Или галактика М 5… – никак не мог остановиться я. – Это тебе не хвост собачий…»

– Скотина! – орала баба. – Что с того, что карманы у тебя пустые?

На палубе упал боцман. Собаки взвыли, раздался мат. Динамичная морская жизнь.

– Воронцов-Вельяминов описал сто шестьдесят нетипичных галактик… – Я никак не мог остановиться. Мир как мыльный пузырь разворачивался против часовой стрелки. Спирали, шары, диски, связанные звездными перемычками. – Все равно, Лёня, звезды в этих скоплениях не сталкиваются…

Глава VI. «Это шествуют творяне…»

28

Сойдя утром с теплохода, хмурые и беспокойные после всего выпитого, мы никакой разумной жизни в окрестностях базы не обнаружили. Покосившаяся поскотина на опушке. Сероватый лишайник на серых жердях. Белый песок, весело рассыпанный под соснами. У заброшенного навеса – пирамида черного рассыпающегося угля, прямо какой-то ужасный потусторонний Египет. А хозяин бывшего Дома колхозника, нынче базы отдыха, был мертвецки пьян. А ведь еще на теплоходе Врач уверял, что Степаныч (этот самый хозяин базы) завязал, такая у него огромная сила воли. Может быть. Но сейчас Степаныч был так пьян, что будить его не имело смысла. В его неуютной комнатушке пахло сухой пылью, в глиняном горшке умирало дерево-ректификат, так мы решили по запаху. На бревенчатых стенах проглядывали сквозь слой пыли любительские натюрморты: хилые сибирские фазаны, понурые тетерева, озабоченные рябчики. Сам Степаныч, хозяин базы («у него огромная сила воли»), валялся лицом вниз на старом черном клеенчатом диване.

Мешать мы ему не стали.

Сами выбрали домик поближе к поскотине.

Выгрузили на веранде продукты, Врач выставил коробку с пазлом.

Ну почему все чудесное всегда происходит в Австралии или в Гане, а не в таких вот заброшенных домах колхозника? – думал я, отмахиваясь от случайного комара. Почему Архиповна предпочитает дальние страны, а не едет, скажем, в Бердск, где я запросто мог отыскать ее на пляже. Что с того, что откроют они с этим Бредом Каллерманом очередную возможность существования иной, внеземной жизни? Все равно это в Австралии…

Запах перестоявших грибов. Стеклянные стрекозы.

Мудрить мы не стали. Перекусив, выпив по маленькой, упали на нагретые солнцем спальники и уснули. И снились мне какие-то огромные пространства. Их пронизывал свет, но они оставались темными, такими были огромными. От квазара до квазара – миллиарды световых лет…

29

– Эй, евреи!

Из-за рассохшихся перил террасы смотрел на нас слабоумный.

Я страшно обрадовался. Куртизанка-партизанка нисколько не привирала.

Наивные глазки, нелепые косые бачки, запущенная щетина. Лариса Осьмёркина запомнила каждую деталь: даже эту почерневшую от пота фальшивую цепь на шее… застиранную рубашку в горошек… Человеку с такими наивными глазками апории Зенона вряд ли доступны, тем более что совсем недалеко, у покосившейся поросшей лишайниками поскотины, курили еще двое. Побитая иномарка устало упиралась погнутым бампером в телеграфный столб, правая фара высыпалась. Покуривая, мужики лениво поглядывали в нашу сторону, а еще один вразвалочку шагал к дому Степаныча.

– Чего тебе?

– Нам бы веток сухих.

– Хочешь поговорить об этом?

– Ты что? – обиделся слабоумный. – Ветки нужны.

– Ну, иди, собирай, – разрешил Врач. И ободрил слабоумного: – Со скоростью, превосходящей все последние изобретения.

Слабоумный перекрестился. Кажется, он не совсем понял Врача.

А меня поразил номер иномарки, уткнувшейся в столб поскотины. 77–79. «Тойёта-Королла». Именно этот номер назвала Роальду Осьмёркина.

– Эй, евреи!

– Чего тебе?

– Нам бы веток.

– На кухне газ есть.

– Он пахнет. – Слабоумный показал грязный палец.

– «Эти апотропические ручки!» – восхитился Врач. И спросил: – Ты когда в последний раз обращался к врачу?

– Не помню, – удивился слабоумный. – А что?

– Здорово запустил болезнь. Наверное, не слыхал об Арнольде?

– Да ты что? – ужаснулся слабоумный. – Никогда не слыхал. А что?

– А то! – сказал Врач. – Был у меня приятель. Звали Арнольд. Еврей лютый. Шел с работы, увидел толпу, как раз местные патриоты вышли на борьбу с жидами и масонами. На трибуне – тучные бабы в кокошниках, с топорами в руках. У микрофона – боевой лидер. Маленький, горбатый, кашляет. Продали жиды святую Русь! Арнольд начал проталкиваться к трибуне. На него шипели, но не останавливали. Так он поднялся на трибуну и попросил у боевого лидера микрофон. Тот остолбенел. «Люди добрые! – сказал Арнольд. – Знаю я, знаю, как примирить вас всех с евреями!» Тучные бабы в кокошниках побледнели от таких слов, сладко прижали к грудям тяжелые топоры. «Если ты о гафниевой бомбе, русскоязычный, то есть у нас и такая, не сумлевайся!» – «Я не о бомбе. Я о любви». Патриоты замерли. И тогда Арнольд возгласил: «Люди! Возлюбите евреев!» От таких его слов самая тучная баба уронила топор на ногу боевого лидера и заплакала от беспомощности.

– Ты чего это? – совсем растерялся слабоумный.

И крикнул мужикам у машины:

– Рубик!

– Что тебе?

– Они не хочут.

– Чего они не хочут?

– Сухие ветки таскать.

– Ну так скажи им, что я сказал.

– Я им говорю, а они все равно не хочут.

– Тогда сам таскай! – невежливо отозвался Рубик.

Слабоумный обиженно заморгал. Но я ему не сочувствовал.

Как раз в этот момент солнце спряталось за сосны, сладостно зашипело в вечернем море, и освобожденным от блеска зрением я увидел еще одного человека. Он сидел под сосной, в стороне от машины. Раскладывал ветки на старом кострище, обламывал сучки, тихо и блаженно улыбался. А левой рукой отгонял вьющуюся перед ним бабочку. Настоящий ботаник, не какой-нибудь. И вместо того, чтобы сидеть дома с Натальей Николаевной, он почему-то делил компанию с людьми, как-то не вызывавшими у меня доверия.

30

– Эй, евреи!

– Чего опять?

– Разменяйте сотку.

Слабоумный протянул через перила стодолларовую купюру.

Впрочем, такой она была только для идиотов. Цифры явно были наклеены. И не очень удачно. «Это шествуют творяне, заменивши дэ на тэ». Врач рассматривал слабоумного с наслаждением.

– Много у тебя таких бумажек?

– Я бы еще принес, но больше нету.

– А почему цифры клеем наклеены?

– А как нужно? – заподозрил неладное слабоумный.

– Напечатано должно быть. Специальной краской. Не знаешь?

– Да что это у тебя то наклеено, то напечатано! – обиделся слабоумный. – Ошиблись, наверное.

– Кто ошибся?

– Америкашки.

– Вот у них и разменивай.

Слабоумный обиженно поморгал.

Боком-боком стал отодвигаться от домика.

Не выпускал нас из виду, видимо, чем-то мы его насторожили.

Явно хотел посоветоваться с авторитетами. «Папася, мамася!» Я страшно боялся, что в проем растворенной настежь двери он вдруг увидит нашу коробку с пазлом. Не знаю почему, но боялся. Толкнул Врача: «Видишь возле машины татарина?» Врач кивнул. «Так вот, – шепнул я, – вчера в «реанимации» он грузил пиво…»

Глава VII. «Кто, господа, видел многоуважаемого архитриклина?..»

31

– Эй, евреи.

– Чего тебе?

– Заварка имеется?

– А у вас нет, что ли?

– Ну да, нету. Закончилась.

– Ты все же обратись к врачу.

– Для чего? – испугался слабоумный.

– Типичные признаки вырождения.

– Вы это… Вы давайте к костру…

– Так у вас же нет заварки.

– Рубик зовет.

32

«На реках вавилонских,

там сидели мы и плакали, вспоминая о Сионе…»

33

Не пойти было нельзя.

Костер под сосной дымил.

Ботаник блаженно улыбался, будто в нем программа зависла.

Ну да, вспомнил я, он же контужен. Он несколько раз ранен. У него провалы в памяти. Он бывал на таких войнах, о которых я никогда не слыхал. Отмечен благодарственными письмами нескольких прогрессивных правительств. Вот только меня не то что не узнал – не заметил. Интересно, кто его так запрограммировал?

Бритый татарин, увидев нас, цепко повел черными глазами. Это его, наверное, товарищ Эй из «реанимации» возил на фотонном звездолете, чтобы было кому открывать бутылки. Голова коричневая, закругленная, как глобус. Закурив, с наслаждением прикрыл глаза, зато задумчиво уставился на нас горбоносый тип, похожий на депрессивного кавказского принца. В общем, спокойные товарищи, один только слабоумный все время строжился, поругивался, хотел понравиться Рубику. Нет правильных китайцев без правильных мыслей. Сам Рубик, впрочем, особого внимания на нас не обращал.

– «Кто, господа, видел многоуважаемого архитриклина?»

Слабоумный страшно обрадовался, даже захлопал в ладоши:

– Видишь, Рубик, я говорил, Рубик! А ты не верил, Рубик!

Рубик очнулся, глаза нехорошо сузились.

– Кто такие?

– Рыбаки.

– А снасти где?

– Завтра подвезут.

– Завтра теплохода не будет.

– Ну и что? Лодок на море хватает. Вы тоже сюда не на теплоходе попали.

Рубик намек понял. Задумался. Потом кивнул слабоумному:

– Оторви зад от земли.

– А чего?

– Сгоняй в их домик, посмотри, что там.

– А вы, – сказал он нам, – моих ребят не дразните. Они – серьезные ребята, шуток не понимают. Фарит, – кивнул он на татарина, – раньше во вневедомственной охране служил. – Рубик очень старательно подбирал слова, ни одного мата, ни одного плевка в сторону, наверное, хотел показаться интеллигентным. – А вот он, – кивнул Рубик на депрессивного принца, – один груженую машину выталкивает из колеи.

– Хотите поговорить об этом?

Вопрос Врача Рубику не понравился. Он присмотрелся, облизнул губы:

– Чего у тебя глаза блестят?

– Контактные линзы.

Рубик сразу успокоился:

– Водки хотите?

34

Нет, Врач не хотел водки.

Я тоже не хотел, но Врач не хотел сильнее.

Чего это пить теплую водку? – заметил он. У него, например, дед алкаш. Он в детстве всякого насмотрелся. Контактные линзы Врача нагло поблескивали. Он не хочет походить на деда. Тот по пьяни, как муха, ползал по грязному двору в навозе. Видел Врач, что с людьми делает теплая водка.

– Рубик! Рубик!

– Ну, чего еще там?

– Ты посмотри, ты посмотри, что у них!

Слабоумный чуть не приплясывал. Постанывая от радости, бросил в траву коробку с пазлом. Знал, наверное, что удар не повредит игрушку. Даже депрессивный принц улыбнулся и почесал горбатый нос.

– Твое?

– Конечно.

– Откуда?

– От деда Филиппа.

– Это который алкашом был?

– Ну да, – блеснул глазами Врач.

– Да как же он не пропил такую диковинку?

– Он пробовал. – Глаза Врача нагло посверкивали. – Не раз пробовал. Только эта штука как неразменный пятак. Продаст дед игрушку, а ее обратно несут. За литр самогону отдаст, а смотришь, через день счастливчик тащит игрушку обратно, да еще в придачу несет бутылку. Игрушку эту дед Филипп привез с японской войны. Еще с той, с первой, девятьсот пятого года. Сам прожил девяносто пять лет, не собачий хвост, да? – посмотрел Врач на Рубика. – Может, и пил всю жизнь потому, что ту морскую войну профукали. Ох, аукнется, говорил, Цусима. Аукнется она нам. И ведь правда. Сперва флот затонул, потом деревню затопили.

– Какую деревню?

– Антоновку. Я там жил.

– Японцы утопили? – не поверил Рубик.

– Да нет. Деревню наши утопили. Без японцев. Поставили плотину, вот и залило весь район водой. Деда Филиппа пришлось из Антоновки вывозить силком. Игрушку так и таскал при себе, нашел ее под Мукденом в китайской фанзе. Всю войну таскал в вещмешке. И потом всю жизнь не оставлял.

Я не отрывал зачарованного взгляда от Врача.

Роальд называет меня вралем, но куда мне до Лёни!

– Настоящие чудеса начинались, когда дед вечером игрушку выносил на завалинку. Возьмет тяжелый молоток или топор, сейчас, говорит, вмажу по этой игрушке! «Ты чё? Ты чё? – пугались соседи. – Выплеснется». Устраивали спор. Пока денежки шли по кругу, дед на это желе в коробке ставил кружку с самогоном. От игрушки всегда холодком несло. А если руку приложить, бьет током.

– Заткнись!

Глаза Рубика подернулись злым пеплом.

– Заткнись и завали стаканчик. И корешу своему предложи.

Что-то явно не связывалось в голове Рубика. Слишком много случайностей. По глазам было видно, что многое у Рубика не связывается. Вот два каких-то придурка просто так поехали порыбачить, а при них вдруг искомый пазл. Зато удочек нет. Рубик явно знал о существовании пазла, но вряд ли был тем самым Нику. Тот румын вроде был седой, усатый, утверждала Осьмёркина.

Рубик хмуро уставился на меня: «Бери, бери кружку».

И нехорошо добавил: «Поддержишь дружка, Шурка Воткин?»

Ну прямо Бюро глупых вопросов. Даже Врач не знал, под какой кликухой я ходил на встречу с Хорем и Калинычем, а откуда мог знать этот Рубик?

– Мулт!

Ботаник блаженно поднял голову.

– Мулт, ты раньше видел этого Шурку?

Ботаник кивнул. Вряд ли он узнал меня. Но блаженно кивнул.

– Вот и объяснились, – моргнул Рубик. И приказал: – Плесните гостям!

Слабоумный водки не пожалел. Налил по самый краешек легкой алюминиевой кружки. «За глаза красотки девы». От наглости Врача зеленоватые глаза Рубика снова затянуло пеплом. Он сильно потер плоскую переносицу. Слабоумный, почувствовав его настроение, кривляясь, все заходил и заходил сбоку, пытался грязным пальцем зацепить мое ухо.

– Поднимай!

– Да ну ее! – сказал Врач.

– Поднимай! Хоть и теплая, а выпей.

– Да я и холодную не пью, – признался Врач.

– А ты выпей… не так страшно будет… – загадочно намекнул Рубик.

И спросил у татарина: «Как там в погребе у старика?»

– Как весной под Магаданом.

– И замок надежный?

– На все сто.

Вопрос был решен.

Депрессивный принц расслабился.

Рубик и слабоумный тоже расслабились.

Рубик полез за огоньком в костер, но, оказывается, у наглого Врача имелись свои соображения. Во-первых (это потом выяснилось), он не хотел в холодный погреб, во-вторых, его совершенно не устраивала весна под Магаданом, ну а в-третьих, его просто взбесило мое неожиданное превращение в какого-то Шурку Воткина. Вон Ботаник сидит с бандюгами, этого, что ли, мало? Ну и родственнички. Прямым ударом в нос Врач опрокинул слабоумного в костерчик. Взметнулись алые искры, слабоумный страстно заголосил. Депрессивный принц попытался вскочить, но попал прямо под головню, которую я выхватил из костра. Морда у принца сразу закоптилась. Бросив головню, я ловко врубил Рубику по ушам. С двух рук, как учил Роальд. В спортзале у меня плохо получалось, но тут на все сто. Рубик охнул и сел в траву. А вот с татарином так сразу не получилось. Хитрый татарин попался. Я целил ему по зубам, а все время попадал по костистому лбу. Врач это заметил и деревянным половником выплеснул на бритую голову татарина целый литр кипящей похлебки. «Аха!» – завопил татарин и прыгнул в колючий куст шиповника. Врач был в полном восторге:

– Выходи, выходи, падла!

35

– Да и то. Ты выйди, Фарит!

36

Голос прозвучал ласково.

Мы обернулись. Все сразу обернулись.

Седой усатый человек откинул помятую дверцу «тойёты».

Наверное, он там спал, не знаю. По крайней мере, никто его не беспокоил.

Глаза голубые, карабин «Барс» в руках. Джинсы. На голом теле джинсовая жилетка. «Мултумесц!» – ласково улыбнулся он Ботанику, и всем сразу стало ясно, кто тут из Трансильвании. Правда, не к месту затрещал в моем кармане мобильник. Я хотел выключить телефон, но румын ласково разрешил:

– Да ладно, чего ты? Давай ответь. Ждут ведь люди.

Косясь на него, я прижал мобильник к уху. Какая, к черту, Белокуриха? Я не сразу допер. Потом обрадовался, что Лина далеко, что ее нет с нами. Золотые кудри, васильковые глаза, ротик с припухлыми от страсти губками… она бы понравилась румыну…

«Откуда звонишь?»

«Из дому. А ты?»

«А я из мира животных».

«Кручинин! Ну, зачем ты так?»

Золотые кудри, васильковые глаза… Ничего общего с куртизанкой-партизанкой… «Ва рог…» Я не хотел, чтобы румын тоже начал бы говорить с Линой, поэтому метнул мобильник в костер. Моя вещь, что хочу, то и делаю. Румын наклонил голову, и две глубоких морщины пересекли левую, хорошо выбритую щеку.

– Говоришь, утопили твою деревню?

На меня он не смотрел. Спрашивал Врача.

– Ну, зачем вы тут начали махаться? Тоже мне… Выпили бы, подружились… Бунэ сеара, тата! – кивнул он Ботанику, поднявшему голову. И опять покивал Врачу. – Даже не знаю, как буду оттаскивать от вас Рубика, он ведь сейчас очнется. – И приказал: – Фарит, налей им по полной!

Под прицелом карабина не спорят.

Я жадно выпил всю кружку. Врач пил медленнее, но тоже споро.

Утирая кровь с разбитого лица, невнятно что-то урча, поднимался с земли Рубик. Депрессивный принц, странно хихикая, обмывал в ведре с водой закопченную, как у лося, морду. Слабоумный, повизгивая, все кружился и кружился вокруг меня, но ударить боялся. «В погреб их!»

Глава VIII. «В томате вьется скользкий иезуй…»

37

Не то чтобы холодно.

Но противно. Мышиный помет, плесень.

Стены в пористом, грязном на ощупь льду. Картонные коробки, отпотевшие стеклянные банки. «С хлыстами и тростями люди здесь лазали в яме». Балки из горбыля, на ощупь – покрыты прогнившим брезентом. Татарин, видимо, считал это мрачное сооружение надежным, но на самом деле погреб был слеплен на скорую руку.

А вот нас с Врачом отделали от души. Под ритм «Нонино».

Несколько раз я случайно слышал эту «Нонино» – на Муз-TV. Она мне не сильно запомнилась, но румын насвистывал классно. Знал, падла, что музыка поднимает настроение.

Во ржи, что так была густа, гей-го, гей-го, Нонино,

легла прелестная чета, гей-го, гей-го, Нонино…

– Голова кружится.

Врач сплюнул. Потом спросил:

– С чего ты сменил фамилию? Какой еще Шурка Воткин?

– С такими вопросами только к Роальду. Лучше помоги понять, как с ними оказался Ботаник.

– Ну, это-то как раз ясно. Сам говорил, что твой будущий родственник страдает временными потерями памяти. Ходит себе такой человек, ведет себя как все, общается, читает газеты, пересказывает их содержание, все у него тип-топ. Но однажды, ни с того ни с сего входит в собственный подъезд и напрочь забывает, кто он и куда идет. Сколько твоему Ботанику? За семьдесят? Ну вот, я так и думал. Возрастная и алкогольная перегрузка. Спазмируются сосуды энцефалона. «У нас в деревне одна старушка книжки Чехова обожала, – почему-то вспомнил он. – Когда умерла, положили ей в гроб томик с самыми любимыми рассказами. Вдруг там время найдется?»

Он подумал и добавил: «А очки положить забыли».

38

Наверху послышались приглушенные голоса.

Звуки доносились через вентиляционную трубу, мы подползли к ней.

«Да были у меня ключи. Что я, совсем, что ли, того? Ключи на гвоздике висели. У дверей…» – «Уронил, значит, – гнусно возражал татарин. – Ты, Степаныч, иди поспи. Тебе надо поспать. А ключи, куда они денутся?»

Голоса отдалились. На берегу взревел генератор.

Видимо, Рубик приказал подать в бывший Дом колхозника свет.

«Для позументной маменьки», – клацал зубами продрогший Врач. Под тяжелой кадушкой он нашел пару тяжелых отсыревших березовых брусков. Страшное оружие. Я осторожно похлопал бруском по ладони. Не дай Бог получить таким по башке. Потыкал в провисшую, как пивное брюхо, кровлю.

– Так и думал. Брезент. Гнилой. Кулаком пробить можно.

– Даже не думай, – просипел из темноты Врач, кажется, он сорвал голос. – Завалит.

– Откопаемся, – бодро возразил я. – Брезент наверху присыпан опилками. Вот мы под брезентом и выползем наружу, а? Главное, не чихать.

39

Но чихал Врач с остервенением.

Подминал локтями влажную гниль, размазывал по плечам какую-то пакость.

Вдруг моя рука попала в тепло, и мы увидели звезды. Мы действительно увидели звезды над головой! Ну зачем, зачем ехать в Австралию, если над бывшим Домом колхозника небо даже ночью горит таким волшебным пожаром? Зачем искать мудрость за океаном среди сумчатых, если на берегу нашего рукотворного моря все дышит таким теплом, таким миром? Прости меня, Архиповна. Золотые космические мыши с укором шуршат в звездных стогах. Золотые звездные мыши с укором вытягивают хвосты, кивают хитрыми мордочками. В тихом сиянии и славе. Было так хорошо, так светло на душе, что уже ни боль в плече меня не трогала, ни пьяный татарин. Застегивая ширинку, поблескивая коричневой лысиной, он неторопливо двигался к нашему погребу. Мир ему тоже был по душе. Сел у вентиляционной трубы, запалил от зажигалки обрывок бересты. Береста скручивалась, потрескивала, дым от нее валил черный, жирный. Полюбовавшись, сунул горящую бересту в трубу, видимо, решил подкоптить нас. Приник к трубе добрым ухом, счастливый факельщик, потом задумчиво поднял глаза к звездам. Думал, наверное, поймать зайца, приготовить азу. Ну, что еще? Уберечься от клещей, нарубить дров, помочиться за кустиком. Это для меня, дурака, лес был вместилищем необыкновенных чудес. И заяц для меня выглядел не как сковорода с горячим азу, а как вполне нормальный парень, который любит трахнуть зайчиху, пощипать травку, активно дергая своей позорной заячьей губой, а потом, содрогаясь, слушать ужасный джаз-банд группы развеселых волков.

Я встал и пошел к татарину.

Мне и скрываться не надо было.

Во-первых, татарин был здорово занят. Он жадно прикладывал ухо к трубе, ждал, когда мы подадим голоса. Во-вторых, шел я со стороны их костра, а с этой стороны мог появиться только свой. В-третьих, мы же должны были находиться в погребе, он нас сам туда затолкал. Разгоняя дегтярный дым, выдавливающийся из вентиляционной трубы, татарин ничего не слышал, не оборачивался. Никогда я не видел такой чудесной звездной ночи. Архиповна – дура. Улететь в страну бреда! Просто надо чаще поднимать глаза к небу. К черту вентиляционные трубы! Задубелым бруском я съездил по коричневой бритой голове. «Он так испугался, что даже не пискнул». Не теряя времени, я скрутил татарина его собственным ремнем.

– Чего ты с ним возишься? – просипел Врач. – Давай сразу в реку!

– Зачем река? Не надо река! – очнулся, забормотал татарин.

– Как это зачем? Там раки, рыбы кусаются.

– Зачем раки? Зачем кусаются?

– Не хочешь в реку, можем посадить жопой на муравейник.

– Зачем муравейник? Почему муравейник? Не надо муравейник!

– Нет, ты только посмотри, – злобно сплюнул Врач, – какой неправильный татарин нам попался! Всё не по душе ему, всё не так. И река его не устраивает, и муравейник не нравится. Ладно, – предложил он. – Просто бросим тебя в лодку и оттолкнем от берега. Если повезет, отнесет к плотине.

– Зачем плотина? Не надо плотина!

– Ну, уж и не знаю, что тебе предложить.

И зашипел сипло, задергался как в припадке:

– Откуда с вами старик?

– Мулт, что ли?

– Пусть Мулт.

– Его Нику так зовет. Он с Нику.

– А почему Нику? Он молдаванин?

– Зачем молдаванин?

– А кто он?

– Румын.

– И Мулт румын?

– Зачем румын? Почему румын?

– Хватит болтать! Этот Мулт и Нику, они кто по жизни? Бандиты?

– Зачем бандиты? – затравленно озирался татарин. – Нику не бандит. Нику – ученый.

– «Траяску Романиа маре!» – обалдел Врач. – Ученый?

– Так он говорит. Ученый. По всяким звездам.

– Ладно, пропустим. Где угнали машину?

– Зачем угнали? В городе угнали.

– Что здесь ищете?

Постепенно выяснилось, что румын Нику знает всякие места.

Он знает, например, одно совсем особенное место – здесь неподалеку, на дне искусственного моря. Что там спрятано, никому не говорит. Но там, наверное, много спрятано. Нику сам хочет в воду нырять. У него есть специальные маска и ласты. Он с Мултом дружит.

– Кончай с придурком, – поторопил меня Врач.

– Зачем кончай? – опять затянул свою бесконечную мантру татарин.

– Ощипывание перьев улучшает аэродинамические качества, – непонятно и сипло пояснил Врач. – Кроме «Барса», есть у вас оружие?

– Пистолет есть.

– А патроны?

– И патроны.

– У румына?

– У Рубика.

– Гляди, Кручинин… это же ключи от погреба, которые Степаныч искал… – обрадовался Врач, обшарив карманы татарина. И укорил: – Ты, Фарит, почему врешь все время? Вот почему обманул Степаныча?

Но теперь и у татарина зависла программа.

Врач отпер замок, откинул люк погреба, отмахнулся от клубов черного дыма: «Загружайся!» – «Зачем…» – начал было татарин, но Врач, окончательно озлобившись, просто столкнул его в люк.

40

Полчаса мы отлеживались в кустах.

Генератор ревел, пускал сизые выхлопы.

Чудовищно возвышались в звездном мерцании черные потусторонние пирамиды каменного угля. Вдруг голый Рубик выскакивал из горячо протопленной баньки на деревянный помост, с воплем бросался в кишащую звездами реку. За ним выскакивал слабоумный. Визжал, подпрыгивал, но в воду не лез. Рубик, отплевываясь, упруго лез на помост, отфыркивался. Навстречу выскакивал депрессивный принц. Голые, они странно походили друг на друга, даже члены у них были одинаковые, как у животных. Только Ботаник участия в этих играх не принимал. Сидел на скамеечке, зажав карабин между колен.

Во ржи, что так была густа…

У ног Ботаника валялась коробка с пазлом.

– Сцузати-ма, тата… – радовался румын. – Елена была бы счастлива… Бинэ, бинэ Елена… – Было так тихо, что мы с Врачом слышали каждое слово. – Авэти, тата… Враэу са кумпар… – негромко и ласково говорил румын, осторожно опускаясь на лавочку рядом с Ботаником. – Не остановить… Ничего не остановить… Ун миллион раз, тата… Ун миллион… Кондукатор хотел победы для всех для нас. Ему помешали. Собственные дети ему помешали. Валентин ушел из семьи, Зоя сбежала, а Нику пил. И мы с тобой не успели…

Он нежно погладил Ботаника по плечу:

– Мы с тобой тоже не успели, тата. Надо было сразу убрать церковника. Ласло Текеш – кошачьи глаза, помнишь мадьяра? Чего ждать от мадьяра? Евреи и мадьяры – вся смута в мире от них. Мы строили великую Дакию, тата, а евреи и мадьяры только и делали, что пили нашу ракию и имели наших женщин. Помнишь шефа секуритате? Ну да, Юлиана, генерала Юлиана Владу. Кондукатор почитал его своим другом, а он предал. И генерал Тудор Постелнику предал. Знаешь, что делал Тудор Постелнику в день, когда Кондукатора схватили?

– Наверное, готовил себе токану, – вполне разумно покивал Ботаник. – Он это любил. С парной телятиной.

– А Василе Миля? Разве не он должен был подарить победу Кондукатору? А что он сделал? Ты помнишь, что он сделал?

– Застрелился.

– Да, тата, предал!

– Можно добавить мелко нарезанный лук, – уже не так разумно, но понимающе покивал Ботаник. – Когда мука порозовеет, плеснуть в нее две ложки домашнего столового вина.

– Все предали Кондукатора, тата! Ни один человек, клявшийся ему в верности, не встал за его спиной!

– И, конечно, фригэруй, – уже совсем неразумно причмокнул губами Ботаник. – Подрумянить печень в коровьем масле.

– И Виктор Стэнкулеску оставил Кондукатора! Даже Виктор! Ты слышишь, тата? Тебя не было, тебя тогда отозвали. Я жалел, что тебя нет. И Вирджил Мэгуряну! И Джелу Войкулеску! – Румын застонал, сжав голову влажными руками. – Кто громче Виктора рассуждал о великой Дакии? О великой свободной Дакии, которая протянется от Вены до Чёрного моря. Кондукатор, как никому, верил Джелу. А Джелу скомандовал десантникам: «Стреляйте в них! Стреляйте! Приказываю». И десантники стали стрелять в Елену и в Кондукатора…

– Чулама…

– Все предали, тата. Я тоже едва ушел. Они перерыли весь отдел, смели отчеты с полок, разобрали ящики, архивы. Вскрыли системные блоки компьютеров, забрали звездные каталоги. Они знали, что мы работаем на великую победу Кондукатора, тата, поэтому и забрали всё. Потом я видел стенограмму допроса. Грязная жалкая бумажонка! Судьбу мира, тата, почему-то вершат предатели. – Румын поднял голову и с глубокой тоской уставился на звезды. – Все сущее из илема, тата. Из смеси нейтронного газа и излучения.

У голых ног румына счастливо устраивался слабоумный.

Он вил свое гнездо шумно и радостно, как большая голая собака.

Во ржи, что так была густа… Слабоумный светился. «Фарит колечко себе купил, – по-детски лепетал он. – Рубик послал Фарита в «Янтарь» приглядеться. Вход, сигнализация, охрана. А там в каждой витрине золото. Рубик любит, когда много золота. А у Фарита в голове пусто. – Слабоумный счастливо рассмеялся. – Он жадный, он сильно жадный, Нику. Он ходил между витрин и наводил порчу на продавщиц. И радовался тому, что золото всё дорожает и дорожает. А потом купил себе бронзовое колечко. Самое дешевое, – захихикал слабоумный. – Остальное, сказал, сами возьмем».

И не выдержал: «Нику, я тоже хочу колечко».

– Будем в магазине, – разрешил румын, – выберешь себе самое толстое.

– Золотое? Настоящее золотое? – обрадовался слабоумный. – Я его на пальчик надену! – Он счастливо показал свой грязный безымянный палец. – Видишь, какая царапина? Это я хворост таскал, Нику. Распухло. Но на мне все заживает. На мне, Нику, как на собаке, все заживает. Если мне палец отстрелить, – счастливо похвастался слабоумный, – через три дня новый вырастет!

– А мы проверим, – засмеялся румын.

И негромко приказал: «Ца плацере, тата!»

Наверное, слабоумный знал несколько румынских слов, потому что вдруг взвизгнул, вскакивая на ноги: «Ты что? Мулт! Нику пошутил!»

Но Ботаник уже вскинул карабин, и первая пуля попала в пазл.

На секунду весь мир вспыхнул и изогнулся, как мыльный пузырь. Лес, река, деревянная банька, люди изогнулись в плывущей раскачивающейся оптике «рыбьего глаза». Я зажмурился. Сухая бесшумная гроза шла над миром. Сосны раскачивались. Вообще-то, пуля должна была разнести коробку пазла в куски, забрызгать кусты черным загадочным желе, ведь Ботаник стрелял с двух шагов, но коробка только подпрыгнула. Ни всплеска, ни обломков. Только вспышка. Только мыльный изгиб.

А вторым выстрелом слабоумному срубило палец.

Он пронзительно завизжал. На выстрелы выскочили из баньки Рубик и депрессивный принц. «Мулт! Падла!» Румын успокаивающе поднял руку и несильно пнул слабоумного: «Сам сказал, что все на тебе заживает как на собаке». И добавил: «Если к субботе отстреленный палец полностью не отрастет, Мулт тебе еще пару отстрелит».

И растроганно обнял Ботаника:

– Сцузати-ма, тата.

Глава IX. «Созерцебен есть враждебен…»

41

Подпереть дверь баньки, когда в ней окажутся все четверо…

Увлекательная задача и многообещающая. В узкое окошечко не выскочишь, кирпичную печь не разберешь, бревенчатые стены не раскатаешь. Но как собрать в баньке всех одновременно? Тем более что Ботаник париться не собирался, а стрелять он умел, мы это видели.

Прячась в тени, перебежали к «тойёте».

Из круга яркого света разглядеть нас не могли.

Битое стекло. Мятая хвоя. Под передним колесом спортивная сумка.

Врач незамедлительно залез рукой в оттопыренный наружный карман. Удостоверение. «Канат Халымов». С черно-белой фотографии какого-то явно фальшивого удостоверения пучился на нас слабоумный. «Во время кражи, – злобно просипел Врач, – необыкновенное спокойствие уживается во мне со страхом. Мое тело трусит. Стоя перед витриной ювелирной лавки, я никогда не верю, что могу что-то украсть. – Конечно, он цитировал своего любимого Жана Жене. – Зато переступив порог лавки, я знаю, что выйду из нее с дорогим кольцом или в стальных наручниках». Может, Рубик действительно любил золото, как лопотал слабоумный, но спортивная сумка оказалась битком набитой валютой. До самого верха. Евро, доллары, фунты.

Суеверно сплюнув через левое плечо, Врач ловко забросил сумку в чердачное окно ближайшего домика.

– Разве эти деньги не надо вернуть?

– А ты знаешь хозяев? – Синяки вокруг глаз придавали голове Врача странное сходство с черепом. Он толкнул меня. – Сваливаем!

– Куда?

– На соседнюю базу.

– А ты знаешь дорогу?

– Я здесь все тропинки знаю.

– Тогда иди, – согласился я. – Вызовешь Роальда.

– «Созерцебен есть враждебен». Не валяй дурака, Кручинин.

– Иди, иди, – повторил я мрачно. – Мне никак нельзя. Я не могу уйти.

– Из-за Ботаника? – удивился Врач. – Кстати, ведь это именно твой будущий родственничек отвесил тебе полешком по голове.

– Зато отстрелил палец бандиту.

– Ну да. По приказу другого бандита.

42

Румыну нравилось нырять.

Мощно выныривал почти у другого берега речки.

Размашисто плыл назад, рывком взлетал на деревянные мостки, посылал Ботанику воздушный поцелуй. Они прекрасно понимали друг друга. Из долетавших до нас фраз можно было понять, что когда-то им не повезло: не успели убрать какого-то мадьярского церковника. А могли. Так сложилось. Не знаю, кого они имели в виду. А этот Нику, похоже, впрямь занимался звездной астрономией. Правда, «у нас каждый четвертый был осведомителем». Афоризм Ботаника обрел неожиданный смысл. Еще они вспоминали генералов Постелнику, Миля, Стэнкулеску, Мэгуряну. Видимо, не простая была компания. Во ржи, что так была густа… Что ж… Румынию раскачивали дольше, чем Германию или Польшу. Что поделаешь, мамалыга не взрывается.

43

Николае Чаушеску: Я буду отвечать только перед Великим национальным собранием. Я ни о чем больше не буду говорить с вами.

Обвинитель: Мы уполномочены народом. Вы должны подписать заявление. (Голос невидимого человека за кадром: «Где?..»)

Николае Чаушеску: Я не собираюсь ничего подписывать…

Обвинитель (в камеру): Обратите внимание – обвиняемый отказывается подписать заявление. (Голос за кадром: «Где?..») Обвиняемый отказывается признать народную власть.

Николае Чаушеску: Ваша власть не является народной.

Обвинитель: А что вы знаете о нас? Где вы черпаете объективную информацию? (Голос за кадром: «Где?..»)

Николае Чаушеску: Я не признаю вашу власть. Этого достаточно. Вы не можете менять устройство государства. Это невозможно, у вас нет на это прав. Запомните: все узурпаторы рано или поздно были строго наказаны.

Обвинитель (поворачиваясь к Елене Чаушеску): Мы требуем, чтобы и вы тоже подписали эту бумагу. Вы всегда были более благоразумны, чем ваш муж. Вы были человеком номер два в правительственном кабинете Румынии. Отвечайте! Вы знали о геноциде в Тимишоаре?

Елена Чаушеску: Какой геноцид? О чем вы? И кто вы такие? (Голос за кадром: «Где?..») Конечно, я не буду отвечать на ваши вопросы. И подписывать ничего не буду.

Обвинитель (с насмешкой): Ну да, конечно. Вы же не знали ни о каком геноциде. Вы всего лишь ученый, химик. Вы, конечно, имели дело не с людьми, а с полимерами. Правильно я вас понял? (Голос за кадром: «Где?..»)

44

«Унде ун телефон аич?»

Оказывается, румын тоже интересовался связью.

Было темно. Совсем темно. Только бревенчатую баньку окружал электрический свет, да сияла над головами бесшумная бабочка Ориона. Мой мобильник сгорел в костре. Мир изменился. Огромная Вселенная сжалась для меня в круг, освещенный ярким электрическим фонарем. Я будто выпал из той Вселенной, в которой существовали наука и искусство, где Инесса, радуясь, покупала кислотные гольфики с пальчиками, а Лина мечтала о ду́ше в хорошей гостинице, а Бред Каллерман счастливо показывал Архиповне сумчатую Австралию. Где мир, наконец, обдувало ветерком с моря, а затопленные морем деревеньки медленно заносило илом, и шли над ними века, полные восхищения и открытий. Проблема связи с внеземным разумом. Да нет. Проблема сканирования с высоким разрешением. С некоторого момента мою новую, резко сузившуюся Вселенную определяла уже не Архиповна. Слишком она находилась далеко. Мою новую Вселенную с ее черными потусторонними угольными пирамидами, с бессмысленными восторженными выкриками Рубика, с плеском невидимой воды, с Ботаником, напряженно сжимающим между коленей «Барс», с сопящим Врачом, постанывающим иногда от боли в разбитой ноге, определяли Рубик, седой румын, кислый депрессивный принц, наконец, слабоумный с наскоро перевязанной рукой. Один только бритый наголо татарин, запертый в темном погребе, никак ее уже не определял, но и его существование каким-то образом сужало мою Вселенную.

Понятно, все чудеса происходят в Австралии.

В бывшем Доме колхозника крупные ученые не собираются.

У меня голова шла кругом от невозможности вернуть обратно привычный мир.

«Пожалуй, рано бежать на соседнюю базу, – шепнул мне Врач. – Пожалуй, надо еще тут попробовать…» – «А Ботаник?» – «Не ждать же, когда он задремлет…» – «И румын все время плавает на ту сторону…» – «Вижу…»

45

В стороне от домика на темном причале я отвязал лодку.

Старался не загреметь цепью. К счастью, случайное облачко прикрыло Луну, звезды засияли ярче. В призрачном свете все выглядело смутно, загадочно, непохоже на обычный мир, все будто получило какие-то необычные тайные продолжения, непростые, только интуитивно угадывающиеся. Вообще-то, я не люблю воду. На глубоком месте сразу начинаю паниковать. Что там под мутной водой? Что на илистом дне? Дряблые прошлогодние листья? Облезшие ржавые автомобильные покрышки? Деловитые раки, подразнивающие замытого песком и илом утопленника?..

46

На мокром дне лодки валялся короткий багор.

Там же я подобрал моток крепкого капронового фала.

Переплыв речку, спрятал лодку за кустами узкой бухточки.

Не к месту вспомнил: этот седой румын – ученый… Странно… Он, похоже, не только звезды изучает, Ася Стрельникова, похоже, на его совести… Я вздрогнул, услышав, как хлопнула дверь баньки… «Нет, Нику, не поплыву! Нет, Нику, посижу с Мултом, пальчик болит!»

«Как может болеть пальчик, если его отстрелили?»

Пошутив так, румын нырнул. Мокрая голова высветилась в воде.

На этот раз он поднялся на берег. Трава под его ногами скользила. Весело насвистывая… Во ржи, что так была густа… он вылез на откос, встряхнулся, деловито пристроился под сумеречной сосной. В каких-то двух метрах от меня поблескивала смуглая влажная кожа. «Мы с ним физически очень точно подходили друг к другу». Куртизанка-партизанка так считала.

Румын щедро поливал сосну. Он не оглядывался. Этот мир принадлежал ему.

Он прекрасно знал, что этот мир – его мир. Он знал, что его боятся, что каждое его движение нагоняет на знающих его людей ужас. Наверное, из страха, вдруг пронзившего меня, а вовсе не из-за какой-то особой смелости, я приткнул острие багра к позвонкам между лопаток румына и всем телом почувствовал сладкую смертную судорогу, передернувшую голого румына. Ужас, многократно усиленный внезапностью, в долю секунды сжег все его нервные узлы. Ведь румын знал, знал, знал, что ему ничего не грозило. Он ведь знал, знал, знал, что ничего такого с ним в принципе не может произойти…

Во ржи, что так была густа…

Он прервал насвистывание на каком-то неестественном полувсхлипе, полувыдохе и, теряя равновесие, обхватил сухую сосну. «Что? Что?» – в ужасе повторял он. «Что? Что?» – лепетал как слабоумный. А из-под ржавого острия багра медленно выступала, оплывала по спине его черная кровь.

«Что? Что?» – Румын был парализован.

Он умирал от мертвого, от непристойного ужаса.

Умирая, он сползал по сосне, пока не упал коленями в мокрый мох.

От него несло мочой и потом. Из-за сосен с освещенного берега от баньки видеть нас не могли, но мною двигал такой же смертный, как у румына, ужас. Я даже не помню, как накинул петлю капронового фала на его влажные запястья.

47

Триста тысяч. Кажется, столько обещали за поимку убийцы Аси Стрельниковой.

Сейчас эти триста тысяч валялись под сосной, хрипели, от них несло мочой и потом.

– Зачем пугал бабу?

– Что? Что?

– Бабу!

– Це эстэ? Какую? – шептал румын.

– Не помнишь? – опять приткнул я его багром. Наверное, в тот момент я готов был убить его, не зря Роальд никогда не доверял мне силовых акций. – Партизанку-куртизанку! Вспомнил?

– Что? Что?

Наконец взгляд румына сфокусировался на мне.

Не знаю, что он думал увидеть, но мой вид его потряс.

Всего-то лишь голый козел с багром. Морда в синяках. Падла, козел, устебе!

Глаза румына еще были расширены ужасом, но он уже приходил в себя. Бормотал, выплевывал слюну: «Приетэн… Устебе… Сволочь!» Оглядывался через плечо: «Хочешь денег? Много денег?» Необъяснимым звериным нюхом он чуял мой страх. «Много, много денег… – Он застонал от ненависти. – Ты столько в жизни не видел… – Наверное, он никогда так не унижался. – А я возьму пазл и уйду… Возьму Мулта и уйду… А ты заберешь деньги и Рубика…»

– Зачем тебе Мулт?

Румына вырвало от ненависти.

– Минтака… Альнилам… Альнитак…

Я подумал, что он обкладывает меня румынскими ругательствами, но потом дошло: нет, он всего лишь повторял названия звезд пояса Ориона… Тоже из отчаяния… Значит, правда ученый? Я ничего не понимал. Голова шла кругом. Минтака… Альнилам… Альнитак…

– Зачем тебе пазл?

– А зачем тебе будущее?

Румын уже приходил в себя. Он уже не рвался на крюк багра, он еще не звал на помощь. Но он уже пытался осмыслить, что же тут произошло.

– Зачем ты таскаешь пазл с собой?

Румын застонал. Не хотел отвечать.

– Зачем тебе Мулт? Откуда твоя банда?

Румын застонал от ненависти и беспомощности.

Он путал слова русские и румынские, но главное я понял.

«Команда Дрейка». Меня прошибло холодным нехорошим потом.

Не пиратский корабль. Нет. Архиповна не зря прочищала мне мозги. Архиповна считала, что я мало занимаюсь философией. Для писателя это большой грех, справедливо считала она. Меня привлекал лиловый цветочек на ее левой груди, крошечное тату сводило меня с ума, а ее с ума сводили мысли о других разумах. Я писал книги, события которых вряд ли могли повториться в жизни, она же искала события, которые могли быть повторены в зримых миллионах лет.

Проблема сканирования с высоким разрешением.

О Фрэнке Дрейке Архиповна всегда говорила с обожанием.

Она произносила имя Фрэнка с придыханием. В отличие от своего знаменитого однофамильца он не обходил на пиратской «Золотой лани» вокруг Земли, зато придумал послание, адресованное другим разумным мирам. Он собрал вокруг себя группу интеллектуалов, не желающих мириться с черным молчанием необозримой Вселенной. Например, привлек к делу Тилюти Дерриса. Это я знал от Архиповны. С Фрэнком работали астрофизики Линда Саган (жена Карла Сагана, самого знаменитого поисковика других разумов) и Джон Ломберг. Даже русский затесался в эту компанию. Радиоинженер Валентин Борнаков. Из Москвы. Руководитель необычного проекта считал, что гармонию мира по-настоящему выражает только музыка. Именно музыку поймет разум, даже чужой. Известный дирижер Муррей Сидлин и музыковед Алан Лонакс отобрали для межзвездного послания гаммы Баха, Бетховена, Моцарта, Стравинского. На том же диске, отправленном в космос, звучали четкие синкопы Чека Берри, труба Луи Армстронга, клавиши Рэя Чарльза…

– Ты Нику Друяну?

Румын не ответил. Не хотел отвечать.

Мочой и потом несло от него как от деревенского автобуса.

Я слышал о Друяну. Архиповна и о нем говорила с замиранием сердечным.

Я ее понимал. Она говорила об ученом, о коллеге. Ей в голову не приходило, что человек из знаменитой «команды Дрейка» способен душить молоденьких парикмахерш. И Роальд, конечно, не догадывался, разыскивая убийцу Аси Стрельниковой, кто там такой скрывается под личиной седого румына. И Лариса Осьмёркина. И Ботаник. Никто ничего толком не знал о судьбе Нику Друяну после низвержения Кондукатора. Звездный астроном, он же – чиновник при Особом отделе, курируемом Еленой Чаушеску, исчез, слился с молчанием.

48

Позже я многое узнал о Ботанике.

За ним было более десяти лет ответственной работы в Румынии.

Командировки… Отзывы в Москву… Однажды на Лубянке два подполковника госбезопасности (один бывший латыш, другой – будущий афганец) семь часов подряд в присутствии Ботаника разводили на откровенный разговор одного молодого физика, доставленного спецрейсом из новосибирского Академгородка. Конечно, его не били. Зачем? О неприятных вещах спрашивали, – как без этого? – но не били. Архип Борисович даже предложил физику стакан неплохого румынского коньяка. Это тоже не нарушало прав человека. В конце концов физик признал тот факт, что в течение почти двух лет по собственной инициативе занимался неким артефактом, извлеченным водолазами со дня Обского моря. Случайная находка… Коробка, заполненная странным полупрозрачным желе… Ни вылить его, ни вытряхнуть из коробки… Правда, при резких воздействиях (под ударом, скажем, молотка) наблюдались неожиданные эффекты. Окружающий мир на какое-то мгновение «искривлялся», как в некачественном зеркале… Впрочем, физик считал, что причину «искривления» следует искать скорее в человеческой психологии. А назначение коробки? Да кто же это знает. А ее происхождение? Да тем более. А где коробка сейчас? Физик не знал. Коробку у него украли. Да, вот именно украли. Прямо из лаборатории. Кто? Откуда же ему знать. В румынский коньяк заблаговременно добавили некий препарат. Он не давал ни вкуса, ни запаха, зато физик не врал…

В другой раз Архипа Борисовича вызвали в Москву незадолго до катастрофы, постигшей Кондукатора. Возмужавших полковников (служебный рост налицо) опять интересовал тот самый потерянный физиком артефакт. В Румынии вы видели такой же пазл? Речь могла идти об одном и том же объекте. Ботанику предложили стакан хорошей анисовой водки (тоже, понятно, насыщенной нужным веществом). Вы ведь знаете, Архип Борисович, как много подарков получали опекаемый вами Кондукатор и его супруга, курирующая науку? Ну да, старинные гобелены, полотна старинных мастеров, чудесный китайский фарфор, нежные меха из Канады. Ну да, кивали мужественные полковники, наверное, помните подарок, поднесенный Кондукатору дружески настроенными египтянами? Точно! Коробка тридцать на тридцать с загадочным полупрозрачным желе. Вы настоящий патриот, Архип Борисович! А этот Нику Друяну, он ваш близкий друг? Да, мы знаем. Он астрофизик, известный математик, специалист по поиску, человек из знаменитой команды Фрэнка Дрейка, не зря Елена Чаушеску создала под него целый Особый отдел…

49

Сразу после вынесения приговора осужденных вывели во двор старой казармы.

У забеленной известкой солдатской уборной Кондукатор негромко запел «Интернационал», Елена крикнула: «Долой предателей!» Раздался залп. Кадры расстрела показали по румынскому телевидению. «Антихрист убит!»

Ну, убит. Ну, ладно. При чем тут Особый отдел Национальной Академии?

Вообще, при чем тут изъятые секретными службами системные блоки компьютеров, подробные звездные каталоги, научные архивы? «Все сущее из илема, тата». Румын как червь извивался на мокром ночном мху. Зачем ему пазл? Он ненавидел мою тупость. А зачем тебе понимание мира, червь? Всеми силами своей смертельно униженной души он ненавидел и презирал меня. Извиваясь, незаметно (так ему казалось) пробовал на крепость капроновый фал. Известны ли ему другие такие пазлы? У генерала Василе Миля было подробное описание некоторых подобных диковинок, но личный сейф генерала разграбили. Революции рождают только преступников. Глаза румына тускло отсвечивали. С большими деньгами, шипел он без всякой связи со сказанным, ты начнешь новую жизнь…

– Кто, кроме генерала, видел пазл?

– Кондукатор.

– Но его расстреляли.

– Елена Чаушеску.

– Ее тоже расстреляли.

– Шеф секуритате.

– Ну, этого уж точно расстреляли.

50

Во ржи, что так была густа, гей-го, гей-го, Нонино,

Легла прелестная чета, гей-го, гей-го, Нонино…

51

Н. Чаушеску: Я не признаю самозваного трибунала, я признаю только Великое национальное собрание.

Обвинитель: Мы вас судим согласно Конституции страны. (Голос за кадром: «Где?..»)

Н. Чаушеску: Я не буду отвечать ни на какие вопросы.

Обвинитель (в камеру): У обвиняемого и у его жены были шикарные туалеты, они устраивали приемы, они роскошествовали, а простой народ имел всего лишь право на двести граммов самой дешевой колбасы в день – и то, чтобы их получить, необходимо было предъявлять удостоверение личности. (Голос за кадром: «Где?..») Ты разорил народ, ты это отрицаешь. Ты погубил многих, ты это отрицаешь. Ты отнял свободу у страны, ты это отрицаешь. (В камеру): Господа представители народного правосудия, господин председатель, уважаемый трибунал, мы сегодня судим Николае и Елену Чаушеску, которые совершили действия, несовместимые с правами человека. (Голос за кадром: «Где?..») За преступления, которые они совершили, я требую для них немедленной смертной казни. Они виновны по всем пунктам. Никакого снисхождения! Обвиняемый Николае Чаушеску, встаньте! Я приказываю! (Чаушеску не встает). Ты слышал обвинение?

Н. Чаушеску: Я буду отвечать только перед Великим национальным собранием.

Обвинитель (в камеру): Все знают о трагическом положении в нашей стране. У нас не хватает медикаментов, продовольствия, электричества, даже воды. У нас всего не хватает. В домах нет отопления. (Голос за кадром: «Где?..») Кто дал приказ совершить геноцид в Тимишоаре? Обвиняемый, вы отказываетесь отвечать? Кто дал приказ солдатам стрелять в мирных жителей столицы?..

52

Румын напрягся.

От выступившей испарины лоб влажно блестел.

О чем спрашивали Кондукатора во время допроса? Румын оскалился. А, ты про этот вопрос? Про этот вопрос за камерой? Про это: «Где?..» Я боялся, что в ярости румын разорвет фал. «Подрумянить печень в коровьем масле…» Ты правда хочешь узнать, о чем спрашивали Кондуктора перед расстрелом?

Румын выгнулся всем телом. Пришлось пустить в ход багор.

Почему ты зовешь старика Мултом? Почему хочешь увести старика с собой?

Я готов был задавать все новые и новые вопросы, но влажное тело Нику Друяну уже сводили судороги. Зачем ты появился тут, в Доме колхозника? Румын шипел что-то неразборчивое. Помедлив, я захлестнул свободный конец фала за сосну.

– Сиди на привязи, сволочь, а то скатишься в воду.

Глава X. «И томной грустью жажды томиться сердце стало…»

53

Ржавые уключины взвизгнули.

Врач на освещенных мостках рассмеялся.

Он открыто рассмеялся, он ни от кого не прятался.

Крупные звезды стояли над Лёней Врачом. Дивные звездные пояса, дымные призрачные дорожки. Конечно, настоящие чудеса всегда происходят в Австралии, зато в наших краях красиво… Я теперь отчетливо видел подпертую лиственничной колодой дверь бани…

– Они там?

– Все до одного.

– И Ботаник с ними?

– Нет, его нет. Ушел к Степанычу.

– Этим ты, конечно, и воспользовался?

– Ну да. А ты? Надеюсь, утопил румына?

– Рано еще. Он же пазл искал. Надо же узнать зачем.

Звезды в небе… Драка… Водка… Отстреленный палец слабоумного… Татарин, забрасывающий в погреб чадящую бересту… Что за круговорот? Какое нам дело до Чаушеску, до какого-то пазла?..

И услышал негромкое:

– Руки за голову!

54

Карабин. Заправленная в штаны рубашка.

Ботаник строго выполнял порученное ему дело.

Подняв руки, я обреченно прислонился к смолистой сосне.

Ну как понять такое? Кто тут за кем охотится? Когда все это кончится? Кому нужна нелепая игрушка, валяющаяся под скамеечкой? Почему (если речь идет о пазле) Кондукатора раз пятьдесят спросили о нем? Этот голос за кадром: «Где?..» Наконец, зачем Нику Друяну, известный звездный астроном, сменил команду Фрэнка Дрейка на команду Рубика?

– Мордами в землю быстро!

55

В советское время сотрудников госбезопасности нередко прикомандировывали к партийным вождям братских стран. В их ближайшее окружение. Так сказать, обмен опытом. «Не в шахматишки гонять».

Последние слова я даже произнес вслух.

Ботаник сразу насторожился, занервничал, повел стволом «Барса».

Врач мгновенно этим воспользовался:

– Архип Борисыч, а как насчет шахматишек?

Врач явно искал живого контакта. Боялся, что Ботаник по неразумению выпустит из баньки Рубика. «Я сам люблю сгонять партию-другую, – вдохновенно врал Врач. – Я однажды с настоящим гроссмейстером играл. – И добавил, уже бог знает на что надеясь: – С румынским».

– Это с кем же?

– С Георгиу.

– С Флорианом? – опешил Ботаник.

– Ясный хрен, – горячо заговорил Врач. Он неудобно лежал на земле, чуть приподняв голову, разведя руки, как пловец, и бормотал: – Ну, ясный хрен, не с Ботвинником же! Какой из Ботвинника румын? Ты ствол на меня не наводи, не наводи на меня ствол. Я играл с Флорианом, когда он в самом соку был. Правда, очень уж любил ничьи. Хлебом не корми, дай ему сделать красивую ничью. Я тогда студентом был, – нагло врал Врач, – когда Георгиу приезжал в Москву на олимпиаду. Участвовал в сеансе одновременной игры. Георгиу меня оценил.

Как ни странно, Ботаник слушал. Лицо его вытянулось, в глазах теплился интерес.

Я страшно боялся, что Врач вот-вот пролетит на какой-нибудь мелкой неточности, но он был начеку, извлекал из подвалов сознания все новые и новые неожиданные подробности. «На мемориале Чигорина, помнишь, Георгиу подряд схватил семь половинок. Еще бы одна, и вылетел из турнира. Помнишь? Но вышел против него Гас Рее. Помнишь, что Георгиу тогда сказал?»

– А то! «Или партия будет результативная, или пусть меня повесят на рее».

«Мулт, открой! Выйду, пасть порву, падла!» Крики в баньке усилились, наверное, они там сломали скамью, тяжело били ею в подпертую лиственничной колодой дверь. Но Архип Борисович их не слышал. Имя знаменитого румынского гроссмейстера буквально гипнотизировало его.

– Сами-то играли с Георгиу? – перешел на вы Врач.

Ботаник счастливо кивнул.

– Сколько партий?

– Три. Вместе ездили.

Ботаник не объяснил, куда они ездили.

– И вы все три выиграли?

– Ты что!

– Проиграли?

– Это же Флориан!

«Открой, Мулт! Открой, падла, глотку порву!»

– Да пальни ты по дверям, пусть заткнутся, – страдальчески предложил Врач. – Вот расшумелись, поговорить о шахматах не дают. В кои веки вспомнишь про шахматы, а они норовят всё испортить.

Палить по дверям Ботаник не собирался, но и двери не открывал.

Нас это устраивало. «Открой, Мулт!» – орали из бани. Темные тени играли на недоумевающем морщинистом лице старика. Сбитый с толку, он находился сейчас в каком-то другом мире, может, в Румынии времен Кондукатора… Ну да, Флориан Георгиу… Ганс Рее… Елена Чаушеску… Друг Нику… Сладкий ветер воспоминаний овевал седины Архипа Борисыча. Он, наверное, не отказался бы от стаканчика анисовки. А Врач вкрадчиво нашептывал: «Ты их, Архипыч, не выпускай. Они всё испортят». И осторожно запускал очередной шар: «Ты, Архипыч, говорят, с самой Еленой Чаушеску играл. А? Говорят, умная была женщина, хотя родилась в заштатном городке. Кажется, в городке Ленцуа, не ошибаюсь? Ну вот! Там одни козы бегали. Помогала отцу продавать свечи, торговала тыквенными семечками на вокзале. Простая была девушка, да? А потом время пришло, возглавила Академию наук. Я считаю, это нормально. Так оно и должно быть. У нее-то выигрывали?»

– Как можно?

– А почему нет?

– Перед ней даже Флориан ложился.

– Может, специально? – осторожно предположил Врач.

– Ты что! Она играла в полную силу. И дети у нее все были от мужа.

Это было несколько неожиданное признание. Какая-то давняя обида проскользнула в словах Архипа Борисыча.

– Значит, врали про нее?

– Особенно Маурер. Этот всегда врал.

– Какой это Маурер? – тут же перехватил подачу Врач. – Тот, что при Чаушеску премьером был?

– Он, он, – мрачно кивал Ботаник. – Врал больше, чем Силвиу Брукан.

При всей энциклопедичности своих знаний Врач явно не знал, кто такой этот Силвиу Брукан. Но интуицией владел гениально.

– Это он, что ли, заявлял, что Елена неграмотная?

Ствол «Барса» дрогнул и медленно поплыл в сторону Врача.

Неграмотная? Кто сказал? Старик бормотал про себя, но мы различали отдельные слова. Не надо про Силвиу Брукана… Знаем мы этого Брукана… И он, и Маурер – лжецы, а Елена – член ЦК… «Подобно звезде, мерцающей подле другой на вековечной небесной тверди, стоит она рядом с Великим мужем и озирает очами победоносный путь Румынии…» Что вы, крысы и крысынята, можете знать об Елене? Барбу Петреску, ее родной брат, например, любил «Жигулевское». Понятно, отдельного производства. Архип Борисыч не раз пробовал с ним новые поставки. Барбу видел плохо, но очков не носил. Считал, что не к лицу Первому секретарю столичного комитета румынской Коммунистической партии прятать от народа глаза. Доклады для Барбу печатали специальным шрифтом…

Объясняя это, Ботаник хитро прищурился:

– Ладно, уговорил. В какой руке?

– В правой, – догадался Врач.

«Не играй с ним», – вспомнил я. Так в первый вечер предупреждала меня Наталья Николаевна. Но Врача я не останавливал. Архип Борисович хитро улыбался, щурился, понимал что-то свое: «Значит, у тебя черные». Сильно хотел сгонять партишку. Пусть вслепую, без доски. Экстрим его не пугал.

Странно, да? На игру ему памяти хватало, а меня вспомнить не мог.

– Можно я перевернусь на спину? – спросил Врач.

– Зачем? – заподозрил плохое Ботаник.

– Так удобнее думать.

– Ну, ладно. E-два – e-четыре…

Я обалдел. Они правда начали партию.

– Пешка c-шесть…

– D-два – d-четыре…

Врач ответил ходом коня…

Даже моих небольших знаний хватило, чтобы понять: они разыгрывают защиту Каро-Канн. Позже Врач утверждал, что они разыгрывали особо любимый Флорианом Георгиу вариант. Ну, не знаю. У меня сложилось впечатление, что Врач спешит как можно быстрей разменять все фигуры. «Мулт, падла!» – истошно орали в баньке. Но Ботаник никого не слышал. Он блаженно улыбался. Может, мысленно находился уже не в глухом сибирском лесу, а в гостеприимном столичном доме своего старого друга Нику Друяну. Туда и Елена Чаушеску заглядывала. Она любила простые белые платья в горошек. На Елену потом много грязи вылили, так я понял старика. А она, Елена, этого нисколько не заслуживала. Бог видит, не заслуживала. Росла обыкновенной живой девчонкой, хорошо работала на фармацевтической фабрике. Из активного молодняка выбилась в «королевы труда»…

56

«Мулт, открой! Открой, падла!»

– Конь берет на f-шесть…

«Пасть порву, Мулт!»

– Король е-два…

Грохнул выстрел. В баньке взвизгнули.

Зря они там дергались, зря вопили. Единственным авторитетом для Ботаника был и оставался румын. Вот если бы это он крикнул из баньки! Но Нику Друяну, друг сердечный, валялся в траве на той стороне реки.

– Длинная рокировка…

– Пешка g-пять…

В темноте зашуршали шаги.

Неуверенные. Совсем неуверенные.

Знал я, знал, что румын не мог выпутаться, ну никак не мог он выпутаться из капроновой петли, но сердце застучало с перебоями. Знал я, знал, что седой усатый румын, даже если бы переплыл реку, не мог бы вот так старчески, так беспомощно, так неуверенно загребать листья ногами.

Степаныч! В стеганой телогрейке.

Морозило человека. Мятые шаровары, нечесаный волос.

Нос лиловый от возлияний. Как безумного мотыля, влекло Степаныча на яркий электрический свет.

– Кто такие? – прижал он руку к сердцу.

– Пленные, – не совсем понятно ответил Ботаник.

– Как пленные? Ты чё? Война, что ли, с кем началась?

Ботаник неохотно кивнул. Тут любимые шахматы, а ему все мешают.

– А я вот ключи потерял от погреба…

– Да сбей ты к черту этот замок.

– Ты чё? Он совсем новый.

– Тогда терпи.

«Мулт, падла, глотку порвем!»

Услышав такое, Степаныч замер.

– Это в баньке, что ли, орут? Не любят мыться?

– Ну да, – сказал Ботаник, медленно облизнув губы.

– Это что, получается, и в баньке пленные?

– Ну да, – мелко покивал Ботаник.

– Да зачем нам столько?

– Будут картошку тебе копать.

– Да какая картошка? Выкопали уже.

– Будут еще, Степаныч, будут у тебя хорошие урожаи, – предусмотрительно подал голос Врач. – Можно пленных и по ягоды гонять!

Хранитель бывшего Дома колхозника удрученно покачал головой.

Вопли и брань, доносящиеся из баньки, ему не нравились. Лежащие в траве люди ему тоже не нравились. Он не хотел возиться с пленными. Еще их кормить, что ли? И карабин в руках Архипа Борисыча не нравился Степанычу. Что такое, в самом деле? На часок уснул, а ключи исчезли, и война началась, пленные…

– Тата!

Мы дружно повернули головы.

Из-за темной сосны выступил голый человек.

Меня насквозь пробрало морозом. Нику Друяну нельзя было недооценивать. Вид, да, вид неважнецкий, запястья ободраны в кровь, лицо исцарапано, но он кипел.

– Брось мне карабин, тата!

Бросить карабин? Ботаник оглянулся.

Почему Нику голый? Если купается, то зачем ему карабин?

Ну, пленные – это понятно… Так, наверное, подумал Ботаник. И Степаныч – это тоже понятно. Старик пьет, никакого с ним угомона… Но почему друг Нику голый? Почему в синяках, запястья ободраны? Зачем ему карабин?..

«Открой, Мулт! Открой, падла!»

Первым не выдержал Степаныч.

– Молчать! – заорал он. – Всем предъявить путевки!

Зря он так заорал. Рука Ботаника дрогнула, грохнул выстрел.

Каким-то диковинным прыжком Врач сбил Ботаника с ног, а я, перехватив карабин, уже вел оптикой по краю поляны. Меня колотил озноб. Слон берет на g-семь… Вялая листва… Пенек, поросший то ли опятами, то ли поганками… Неясный ночной мир, в котором мы только суету разводим… Седые бороды лишайников, брошенная бутылка… Как в человеческом мире без бутылки? Где вы видели лес, в котором бы не валялись бутылки?

Когда я приблизился к упавшему румыну, он перевернулся на спину, нога торчала неестественно. Я его боялся. На его серых губах запеклась кровь. Не знаю, смог бы я выстрелить или нет, но ствол в сторону не отводил.

Румын выдохнул: «Тотул е бине, тата… Меня убили…»

Что-то с ним происходило неправильное. Меня принимал за Ботаника.

«Мулцумеск, тата…» Улыбка на мгновение осветила красивое усатое лицо. «Е импосибил, тата… Пэкат кэ сантымплат…» Голое плечо передернула судорога. «Ла реведере…»

Глава XI. «Мефитический мясник…»

57

Солнце золотило траву, примятую колесами эфэсбэшных джипов.

Во ржи, что так была густа… Уютно поскрипывали сосны. Роальд, довольный, сидел за столом. Рубика уже увезли. И слабоумного увезли, и татарина, и депрессивного принца. Даже Степаныча, даже пазл.

– Нет, вы подумайте! – возмущался Врач. – Они мой пазл увезли.

– По сравнению с тем, что вы тут наделали…

– А что мы тут наделали?

– Татарин клянется, что вы специально сунули его в сырой холодный погреб, знали, что у него тюремный туберкулез, – весело напомнил Роальд. – А слабоумный клянется, что вы специально отстрелили ему палец, знали, что ему будет больно. Ты, Кручинин, будто бы держал слабоумного, а Лёня стрелял. Надо ж, не промахнулся. Ну и Рубик клянется, что вы напали на них, когда они только-только раскрыли при свете костра интересную книгу.

– А румын?

– Что румын?

– В чем румын клянется?

– Румын уже ни в чем не клянется.

Я понял. Кивнул. Не тот человек Нику Друяну.

– А Ботаник? Как Ботаник? – выглянул я в распахнутое окно.

– Архип Борисыч в госпитале. ФСБ ценит своих сотрудников. Даже бывших. И теща там же. Ладно, ладно… будущая теща!

– Они увезли мой пазл!

– Да брось ты, – сказал я Врачу, вспомнив о черной спортивной сумке, заброшенной нами на чердак домика.

Воспоминание об этой сумке здорово грело мне сердце.

Да и Роальд не намеревался слушать жалобы Врача. «Не твоя игрушка, – грубо и громко сказал он. – И твоей быть не может. Этот румын проделывал с нею невозможные вещи. Совал под паровой пресс, травил кислотами, облучал. Считал, что там, внутри, в этом желе – другой мир. Совсем другой. Первая весточка с другого края Вселенной. Я этого не понимаю, но румын так считал. Правда, не понимаю, зачем, ну, зачем, чтобы установить контакт с муравьями, нужно поливать муравейник кислотами?»

Роальд вдруг разговорился.

– Кондукатора расстреляли, Елены Чаушеску нет, и старик случайно застрелил своего дружка. А генерала Василе Милю еще раньше застрелился. Румын считал это предательством, ведь генерал Милю оставил Кондукатора без защиты. Пришлось Кондукатору бежать в летнюю резиденцию. Кажется, в Снагове. Был там такой майор Ион Мареш. Это он предложил Чаушеску укрыться в казармах Тырговиштского гарнизона. Так клялся в своей верности, что через два дня выдал Кондукатора. А Нику Друяну прихватил пазл и бежал с ним. Это ведь не простая игрушка. По Румынии и сейчас ходят слухи о том, что Кондукатор почти успел заключить военный союз с высадившимися в Трансильвании инопланетянами…

58

– Инопланетянами?

– Ну да. Что в этом такого?

Оказывается, пока мы с Врачом зверски издевались над богобоязненной и законопослушной компанией Рубика, не давали читать им у костра интересную книгу, отстреливали палец слабоумному, жрали, вопя от восторга, теплую водку под небогатую закусь, выловленную из чужого погреба, а нажравшись, нагишом купались в реке, нравственно оскорбляя слабоумного, Роальд времени не терял. В душном городском маразме, в загаженном газами воздухе он пытался хоть как-то компенсировать отсутствие таких, как мы, энтузиастов-придурков. Архип Борисыч, объяснил он, почти десять лет провел в близком кругу Елены Чаушеску, даже руководил одним из хитроумных ответвлений охраны Особого отдела. Благодаря Ботанику чекисты своевременно получали отчеты о деятельности интересующих Лубянку людей, в том числе Нику Друяну. А фотка от Хоря и Калиныча, непринужденно ввернул Роальд, тоже попала в руки хороших специалистов. Пока вы тут развлекались, заказчика взяли с поличным. Кручинин, помнишь квартиру в элитном доме? Ну да, синий жигуленок, стильная блондинка. Она неспроста послала тебя на девятый этаж. Поэт-степняк, муж Осьмёркиной. Это он заказал собственную жену. Считал, что богатство должно принадлежать народу, тем более отнятое у народа. Знал, что его жена встречается с кучей самых разных подозрительных мужиков. Вот посмотри, Кручинин, посмотри, как разделались с куртизанкой-партизанкой…

Роальд бросил на стол фотографию.

Куртизанка-партизанка лежала лицом в изящном блюде старинного китайского фарфора. Я ведь мещанка по папиной родне. Конечно, с этими фотками пришлось повозиться. Первым выстрелом (сымпровизированном на компьютере) Ларису Осьмёркину якобы отбросило на спинку стула (густые потеки крови на стене), ну а второй якобы оказался смертельным.

«И это все ты, неугомонный Шурка Воткин!»

Я смиренно кивнул. Но если честно, я очень жалел.

Если честно, я очень жалел, что не могу еще раз подняться на девятый этаж в элитную квартиру примат-доцента. «Она здесь». Теперь я знал, как надо было правильно произнести эти два слова. Теперь я знал, как надо было правильно ухватить поэта-степняка за тугую косичку, стянутую зеленой резинкой. У него просторная кухня. У него широкие мраморные подоконники, дорогой музыкальный центр, на овальном столе – стильная ваза с розами, алыми, как кровь куртизанки-партизанки. Я бы показал примат-доценту чудесную страшную фотку, а он непременно процитировал бы что-нибудь к случаю. «Чего желать? К чему стремиться? Мы все по-своему велики. Есть постно-благостные лица, а есть – возвышенные лики…»

Но, черт побери, – инопланетяне в Трансильвании!

Роальд ткнул пальцем в большую сумку, стоявшую у дверей.

Продолжая стонать («Они увезли мой пазл… Они увезли мой пазл…»), Врач встал.

Я помнил про другую сумку (черную, спортивную), ожидающую нас на чердаке пустого пыльного домика. Голова прояснялась. Все тип-топ. Нас не убили, не искалечили, не увезли вместе с бандитами, плевать нам на пазлы и на румынских инопланетян. Даже на великую Дакию нам наплевать – от Вены до Черного моря, а может, и до Тихого океана. Черная спортивная сумка на чердаке здорово грела мое сердце. Архиповна пока не позвонила. Зато никто не бьет меня по голове бутылкой.

– Это же мой пазл!

– Не твой, – покачал головой Роальд.

– Как это не мой? – Длинные пальцы Врача любовно скользили по знакомым бортикам, касались темного полупрозрачного, нежно вздрагивающего желе. – Такой не подделаешь!

– Твой пазл в ФСБ. Они считают, что у них пазл румына.

– «Мефитический мясник». – Врач не верил. Он просто не хотел верить. – Ты хочешь сказать, что таких пазлов, как мой, несколько?

– А где ты видел поле, на котором бы рос только один колосок?

– Нет, подожди, Роальд! Ты только не торопись. Я, конечно, что-то такое подозревал, но зачем тебе торопиться? Ты думай, прежде чем сказать. Таких пазлов действительно два? Они идентичны?

Роальд покачал головой.

Он не знал, как относиться к полученной им информации.

Но, похоже, таких пазлов действительно два, и оба теперь находятся в России.

Один в ФСБ, другой у тебя, Лёня. Вроде бы Нику Друяну считал загадочный пазл резервным контейнером с топливом для инопланетного корабля. Он первый заметил, что темное желе совершенно не отражает солнечных лучей. Может, загадочный пазл – даже не контейнер с инопланетным топливом, а само, необычным способом свернутое, пространство-время? Заткнись, Кручинин, не сбивай меня с толку! Я сам плохо понимаю. У этого румына было несколько гипотез. Произнося слово «свернутое», обычно имеют в виду некую форму, близкую к шару. Но в случае с загадочным пазлом это не так. И ты тоже заткнись, грубо оборвал Роальд Врача. Нику Друяну совершил ряд правонарушений, вот я и занялся им. Во-первых, он прятался в России – как нелегал. Во-вторых, он подозревается в мошенничестве и в нескольких убийствах. Но в одном из своих отчетов (для Николае и Елены Чаушеску) румын намекал на то, что в коробке пазла может быть свернута целая Вселенная. В ФСБ подтвердят, так что теперь заткнитесь оба! Я только повторяю то, что узнал из предоставленных мне отчетов. Нику Друяну считал, что каким-то образом свернутое пространство-время можно активизировать. Он считал, что однажды можно будет в миллионную долю секунды высвободить всю спрятанную в пазле энергию, взорвать миллионы звезд, может, и галактик. Кондукатору нравилась идея держать палец на такой кнопке. Вспомните, что раньше в мире было румынского? Правильно! Кроссовки «Ромика», ботинки «Инсулейт», автомобиль «Дачия», футбольная команда «Стяуа», блокбастер «Даки», Надя Команечи на брусьях. А Кондукатор разглядел будущее! У него появился шанс заставить весь мир заговорить по-румынски. Конечно, Нику Друяну предупреждал Кондукатора об опасности. «А разве мы не смертны?» – написал на его отчете Николае Чаушеску. «Траяску Романиа маре!»

59

Роальд подозревал, что Нику сам собирался поторговаться с правительствами.

Мы все наклонились над пазлом. Мы видели странные отсветы, некие затаенные полыхания. Архиповна – дура. Ей бы не в Австралии сейчас болтаться под руку с Бредом Каллерманом, а гулять по песчаному берегу искусственного моря, держась за руку писателя Кручинина. Дохлые лещи на берегу? Планктон цветет? Вода мутная? Зато если коробку наклонить, загадочное полупрозрачное желе обвисает мягкой сексуальной складочкой. На левой груди Архиповны есть крошечное тату… На пыльном чердаке лежит черная спортивная сумка… Мир прекрасен! Сквозь неясные облачка далеких туманностей в бездонной глубине пазла смутно проглядывали силуэты звездных мышек. Они обнюхивались. Тревожно.

– Роальд, – просипел Врач, – у тебя везде друзья.

– Даже не думай! – отвернулся Роальд. – Выбрось из головы.

– Нет, ты послушай, ты меня послушай! Ты представь, – быстро заговорил Врач. – Однажды в казенных кабинетах все сотрудники в погонах начнут ходить под неестественными углами, сидеть за столами с каким-то ужасным наклоном, а? Они же сразу допрут, что тут дело нечисто.

– Думаю, так и случится.

– Нет, Роальд, ты не торопись, ты не торопись…

Врач медленно провел мизинцем по поверхности желе.

Лицо его сморщилось. Наверное, его уколол электрический разряд.

Я ведь не спорю, нервно сказал он. Я ведь не спорю с тобой, когда ты говоришь, что по-настоящему науками и искусствами мы займемся только когда пересажаем всех преступников. Врач невыносимо страдал. «Эта трубка не простая а отнюдь клистирная». Ты сам подумай, Роальд, сказал он. Фрэнк Дрейк, человек из Корнеля, придумал изобразить на золотой пластинке символ атома водорода, излучающего радиоволны. Может, наивно, но его золотую пластинку отправили в космос на «Вояджере». Орбиты планет Солнечной системы, силуэт ракетного корабля, покидающего третью планету. Вдруг эти символы попадут в сферу внимания другого разума? Нет, ты погоди, Роальд. Я сам не раз думал: есть ли смысл в таких посланиях? Если твой мир не похож на другие, если ты не человек, не марсианин, не еще какое-то подобное существо, если ты, в отличие от нас, весь соткан из звезд и туманностей, если ты занимаешь во Вселенной чудовищное пространство, как эти вот звездные мышки в пазле, то как тебе понять нашу жалкую человеческую символику? Так ведь? Если ты мыслишь мегапарсеками и миллиардами лет, если ты фактически бессмертен, как дойдет до тебя тщета отдельной человеческой жизни?

– Сажал я одного…

– Нет, погоди, Роальд, я ведь многого не требую. Что может обратить на себя внимание существ, ну, скажем так, других, ни в чем не совпадающих с тобою? Если никакая часть твоего мира не может обратить на себя внимание других, что можно им послать? Кажется, Нику Друяну допёр до этого. Раз нельзя обратить внимание частью мира, значит, надо отправить весь свой мир! «Смутно вращая инфернальным умом». Вот его нам и прислали. В Трансильванию, или в Египет, или в Китай, не знаю, где впервые нашли этот пазл. Высвобожденной энергии такого пазла, считай, целой высвобожденной Вселенной все равно противопоставить нечего. В главном Кондукатор, благодаря Нику Друяну, был прав. Любой естественный символ можно интерпретировать как угодно, но вот сплав хрусталя с необычным, присущим только ему изотопным составом всегда останется именно необычным сплавом, а галактика с ее звездами и разливами диффузной материи, даже замкнутая в такую вот коробку, останется галактикой. Такое послание неуничтожимо. Можно утопить его в море, обронить в сушильную печь, остужать на нем самогон, терять в Трансильвании и находить в Египте, все равно рано или поздно… Да, Роальд, все равно рано или поздно появятся Шарль Месье или Воронцов-Вельяминов и составят свой «Каталог галактик»…

60

На поясе Роальда задергался мобильник.

Он поднес трубку к уху и, ухмыльнувшись, передал мне.

Если это Лина, с необыкновенной нежностью подумал я, на этой же неделе увезу ее в Белокуриху. Хватит терзать девушку. Сумка на пыльном чердаке… Архиповна все равно не звонит… А если Инесса, то заставлю ее продемонстрировать пальчики в кислотных гольфиках…

– Кручинин! Животное сладкое!

Голос Архиповны звенел. Звездный голос, светящийся.

Я тонул в глубинах пазла. Я ловил отблески невероятно отдаленных от нас космических зорь. Меня одновременно опаляли радость и тоска, смешанные как-то уж очень неразумно. Молчание Космоса? Да ерунда все это! Придумки высоколобых! Проблема сканирования с высоким разрешением – вот что должно волновать нормального человека. Архиповна все же дозвонилась! Океанский накат, свист ветра на горном перевале, грохочущие раскаты ночных лавин, писк и лепет зарождающейся новой жизни – все звучало в ее голосе.

– Зачем ты это сделал, Кручинин?

– О чем ты? – радовался я. – Звонишь откуда?

– Из Шереметьевской таможни, ты еще не понял?

– Да как же не понять? Прямо из таможни? Ты прилетела?

Я был счастлив. Архиповна не скрывала своих чувств. Она не выдержала, она скучала обо мне, ей не терпится обнять меня, она даже в общий зал не успела выйти, звонит прямо из таможни!

– Когда ты появишься дома?

– Завтра, если меня не отвезут в тюрьму.

– Ты убила Бреда Каллермана? – счастливо догадался я.

– Послушай, Кручинин! Послушай, ненавистный зайчик! Я в Шереметьевской таможне, у меня неприятности! – В такт тревожным словам Архиповны в глубинах пазла тревожно вспыхивали и гасли нежные отсветы. – В течение получаса меня раздевали две девушки-офицеры.

– Целых полчаса? Я бы раздел быстрее.

– Кручинин, молчи! Ты специально это подстроил?

– Чтобы тебя лапали эти девушки-офицеры? Ты с ума сошла!

– А как мне объяснить им тысячу долларов в кармашке моей кофточки?

– Подумаешь, тысяча. Тысячу долларов даже не декларируют.

– Но при мне могут быть и другие деньги!

– Ты что, там не переодевалась?

Она сладко выдохнула: «Убью тебя!»

Я выдохнул: «Прилетай скорее!»

61

Я был в восторге. Если Архиповну посадят, я окружу ее вниманием.

Конечно, я не олигарх, но камеру оборудую для Архиповны как для олигарха.

У нас с Врачом на чердаке пыльного домика спрятана большая спортивная сумка, доверху набитая валютой. Подкуплю тюремных чиновников. Оборудую камеру всеми современными удобствами. Архиповна будет получать самые свежие научные журналы, у нее будет лучший в мире компьютер. Врач поделится с ней нашими наблюдениями над пазлом. Лучшие астрофизики и биологи мира будут приезжать в тюрьму, чтобы беседовать с Архиповной. А Бред Каллерман к ней не попадет, ни за что не попадет, уж об этом я позабочусь!

Качнулась ветка. Метнулся по стене солнечный зайчик.

Чудесный пазл. Он из другого мира. Архиповна с дерева упадет, когда узнает об этом. Возможно, он попал на Землю очень давно. Возможно, над ним плавали панцирные рыбы. Динозавр наступал на его прохладную коробку. Египтяне замуровывали ее в одной из гробниц, японский солдат гасил в желе дешевые сигареты, а дед Филипп студил самогон. А Ботаник, тот вообще поступил проще всех: пальнул по Вселенной из карабина! Вот, наверное, откуда чувство неуверенности и тревоги. Мироздание, конечно, непоколебимо, но…

Кажется, Врач подумал о том же.

По крайней мере, он вдруг приподнял пазл.

Он внимательно изучил дно, бортики, но не обнаружил никаких вмятин, никаких пробоин. Значит, пуля еще летит! Она еще там! Она там внутри преодолевает безмерные пространства!

– Послушай, Роальд, в эту штуку совсем недавно пальнули из карабина!

– Ну и что? Да и пальнули все же не в эту, а в другую.

– Ну и что? Они идентичны. Ты сам сказал. И не спрашивай, как это может быть. Подозреваю, что события в том и в другом пазлах всегда происходят одновременно. Получается… – посмотрел я на него, – Получается, что если звездных мышек пугнуть в том пазле, в этом они тоже обеспокоятся…

Роальд промолчал. Кажется, он жалел нас.

Кажется, он считал, что какая-то там пуля слишком мала, она исчезающе мала по сравнению с целой Вселенной. Правда, Нику Друяну мог придерживаться на это совсем другого взгляда. Взорвать Вселенную можно разными способами. Например, пальнуть по пазлу из карабина. Тревога, источаемая глубинными заревами, казалась мне все более острой. Вот мы ищем, вот мы любим, вот мы не звоним друг другу, упускаем и упускаем время…

62

…а пуля летит…

63

…со скоростью, превосходящей все последние изобретения.

Мир, в котором я дома

Памяти Н. Н. Плавильщикова

Ибо он знал то, чего не ведала эта ликующая толпа, – что микроб чумы никогда не умирает, никогда не исчезает, что он может десятилетиями спать где-нибудь в завитушках мебели или в стопке белья, что он терпеливо ждет своего часа в спальне, в подвале, в чемодане, в носовых платках и в бумагах и что, возможно, придет на горе и в поучение людям такой день, когда чума пробудит крыс и пошлет их околевать на улицы счастливого города.

Альбер Камю

Над сельвой

Устраиваясь в кресле, я обратил внимание на соседа, который показался мне знакомым. Он долго глядел в иллюминатор, а когда повернулся, я вспомнил, что видел его совсем недавно, может, час назад. Он стоял в холле аэропорта и курил. На нем была плотная шелковая куртка, какие иногда можно увидеть на лесорубах или на парашютистах, но не одежда меня удивила, а выражение лица: этот человек был полностью, абсолютно невозмутим, он будто отключился, ничто в мире его не интересовало.

И сейчас, едва пристегнувшись, он отключился от окружающего.

Дожидаясь взлета, я вытащил из кармана «Газетт» и развернул ее.

В статье, занявшей половину первой полосы, писали о некоем европейце, с которым столкнулся в свое время, пересекая Южную Америку, французский врач Роже Куртевиль, а чуть позже, в 1934 году, капитан Моррис, отправившийся на поиски «неизвестного города из белого камня», якобы затерянного в джунглях, – города, в котором члены Английского королевского общества по изучению Атлантиды и сейчас подозревают некий приют атлантов, переселившихся после гибели своего острова на американский континент.

Увлекшись, автор анализировал легенды, широко распространенные среди индейцев, обитающих в глубине сельвы, о некоей змее боиуне – хозяйке затерянных амазонских вод. В период ущерба луны эта загадочная боиуна может обманывать людей, принимая облик баржи, речного пароходика, а то и пассажирского лайнера. Темными ночами, когда небосвод напоминает мрачную вогнутую чашу без единой мерцающей звезды, а усталая природа погружается в душный сон, тишину на воде нарушает шум идущего парохода. Издали можно с трудом разглядеть темное пятно, перед которым бурлит и пенится вода. Горят топовые огни, а над толстой, как башня, трубой черным хвостом расстилаются клубы дыма. Несколькими минутами позже можно услышать шум машин, металлический звон колокола. На заброшенном берегу случайные серингейро или матейрос спорят о том, какой компании принадлежит идущий по реке пароход. А он, нежно играя лучами электрических огней, все приближается и приближается, напоминая доисторическое животное, облепленное бесчисленными светлячками.

Потом пароход сбавляет скорость. По рупору звучит команда дать задний ход и спустить якорь. Глухой удар, всплеск – якорь погружается в воду. Скрипя и грохоча, сбегает сквозь клюз тяжелая металлическая цепь. Люди на берегу решают подняться на пароход. «Несомненно, команда нуждается в дровах», – думают они, радуясь встрече. Они садятся в лодку, но не успевают пройти и половину пути, как пароход бесшумно проваливается в бездну. Крылья летучей мыши трепещут в воздухе, крик совы отдается пронзительным эхом, а на воде – ничего!

Потрясенные случившимся люди поспешно возвращаются к берегу.

Вот так примерно происходят встречи со змеей-боиуной, хотя у автора статьи было свое мнение. Он связывал содержание подобных легенд с появлением здесь на Амазонке не только больших пароходов, но и с невесть как забредшими в эти воды субмаринами. «В этих историях всегда можно отыскать какие-то связи, – невольно подумал я. – Правда, не стоит забывать о самом простом, например, о плывущих по течению травяных островках, облепленных светляками, о смытых с крутых берегов деревьях, да мало ли…»

Бросив «Газетт», я глянул в иллюминатор.

Безбрежное зеленое одеяло сельвы расстилалось внизу.

Пытаясь отыскать темную ниточку Трансамазоники, самой длинной дороги в мире, строящейся руками нищих матейрос, я уперся лбом в холодный пластик. Но сплошной покров тропических лесов не открывал ни единой прогалины. Зелень, зелень, зелень… Океан зелени…

Я вздохнул.

Это была затея шефа: сунуть меня в сельву.

На мой взгляд, работы, ведущиеся на Трансамазонике, не нуждались в присутствии двух постоянных корреспондентов. Уже второй месяц в одном из поселков работал мой напарник Фил Стивенс, его репортажей вполне хватало на вторую полосу «Газетт», но, как говорил шеф, газетчик не становится плохим газетчиком, если его быт время от времени прерывается путешествиями.

Итальянка, сидящая в соседнем кресле и, как я понял из ее слов, обращенных к соседу, летящая в Манаус, к дяде, прочно обосновавшемуся на новых землях, подозвала стюардессу. Я тоже заказал кофе, но его не успели принести.

Я услышал: «Простите, вы не от «Газетт бразиль»?

Подняв голову, я увидел человека в шелковой куртке.

Чуть пригнувшись, будто боясь задеть головой широкие плафоны потолка, он ждал ответа, и меня поразило, как нервно подрагивал под его нижней губой поврежденный когда-то мускул. Шрам был невелик, но портил лицо и накладывал на облик человека отпечаток презрительного равнодушия. «Я узнал вас, – помедлив, пояснил он. – У меня есть фотография мастера Оскара Нимейера с группой людей из компании «Новокап». Фотография очень выразительна. Я уругваец, – представился он. – Мое имя – Репид. Хорхе Репид. Лечу в Манаус, отчасти и по делам мастера.

Он явно имел в виду архитектора Оскара Нимейера.

У меня цепкая память на имена, но это – Хорхе Репид – в памяти никак не всплывало. Расстегнув ремни, я даже привстал, потому что говорить через голову сидящей между нами итальянки было неловко.

Уругваец кивнул:

– В хвосте салона можно выкурить по сигарете.

Вежливо пропустив меня, он пошел позади, размеренно, не торопясь, будто подсчитывая кресла далеко не заполненного самолета. Решив узнать его отношение к мастеру, я повернулся.

– Идите! – с угрозой сказал он.

Глаза уругвайца будто выцвели, кожа на лице туго обтянула мускулы. Куртку он успел расстегнуть, и я увидел ствол короткого автомата.

– Всем пристегнуться! – крикнул Репид по-португальски, отступая к стене салона, чтобы видеть всех пассажиров. – Руки положить на спинки кресел!

Ошеломленные пассажиры выполнили приказ. Руки взметнулись над креслами как крылья причудливых бабочек. Прямо перед нами проснулся вялый толстяк с тяжелым опухшим лицом. Его соседка, торопливо выкрикнув что-то, заставила его тоже поднять руки, и мне стало не по себе, такой глубокий и безвольный страх отразился в глазах толстяка.

– Этот человек, – громко и отчетливо сказал уругваец, указав на меня, – пройдет вдоль рядов и обыщет вас. Ему нужны не деньги. Он должен знать, нет ли у вас оружия. Не надо предпринимать против него каких-либо акций. Он всего лишь такой же пассажир, как вы сами.

Пассажиры безмолвствовали.

– Идите, – сказал уругваец, подтолкнув меня стволом.

И впервые улыбнулся. А может, просто дрогнул шрам под его выпяченной нижней губой.

Одежда толстяка (он был первый, кого я коснулся) оказалась насквозь мокрой.

– Вам плохо? – спросил я.

– Молчать! – одернул нас уругваец.

Сжав зубы, я попытался приступить к обыску. Ощупал карманы худого матроса в сине-белой форме и двух представителей транспортной конторы Флойд (как явствовало из монограмм на портфелях) и посмотрел на итальянку.

– Нет, – сказала она с отчаянием. – Вы не сделаете этого!

«Никто не уберегся от страха… Пять минут назад все на борту самолета вели абсолютно нормальную жизнь, читали, пили кофе, разговаривали…» Я хотел успокоить итальянку, но она уже ничего не могла понять и только глубже вжималась в кресло, будто я был страшнее любого насильника. Но, занимаясь итальянкой, я увидел и другое: человек, сидевший прямо за ней, невзрачный, незапоминающийся, одетый в мятую полотняную куртку, местами вытертую почти до дыр, незаметно подмигнул мне. Он сделал это весьма убедительно, и, выигрывая время (я очень надеялся, что это не сумасшедший, а действительно сопровождающий авиакомпании), я спросил итальянку: «Вам принести воды?» Это прозвучало как насмешка, но никакие другие слова просто не пришли мне в голову. Повернувшись к уругвайцу, я пояснил: «Женщине плохо».

– Продолжайте свое дело! – крикнул он.

И в этот момент я бросился на пол. Я не пытался укрыться за креслами, на это у меня не было времени. Я просто упал на запыленную ленту цветной ковровой дорожки. Выстрелы один за другим раскололи тишину, так долго царившую в салоне. И лишь когда они смолкли, я вскочил. Уругваец сползал на пол салона, цепляясь руками за вогнутую стену салона и откинув голову так, будто ее оттягивали петлей. Он сползал прямо под ноги толстяку, и женщина, сидевшая с ним рядом, закричала.

– Сидеть! – крикнул я пассажирам и сорвал автомат с шеи убитого.

Что делается в переднем салоне? Я бросился туда, но порожек оказался неожиданно высоким. Я споткнулся и получил тяжелый удар в лицо. Я не успел даже вскрикнуть, у меня вырвали автомат и повалили на пол. Высокий курчавый человек в такой же куртке, какая была на убитом уругвайце, наклонился ко мне и быстро спросил: «Ты стрелял?»

Я отрицательно помотал головой.

Вряд ли это его убедило. Он выругался: «Буэно венадо!»

И кивнув на дверь салона, через которую я так неудачно вошел, приказал: «Иди!»

«Сейчас я открою дверь, – подумал я, – и сопровождающий начнет стрелять».

Я толкнул дверь и сразу понял, что проиграл. Руки пассажиров все так же покоились на спинках кресел, будто и не было никакой перестрелки. Уругваец был мертв, он лежал поперек салона, но никто и не подумал опустить руки. И ясно почему: рядом с потерявшей сознание итальянкой обвис в защелкнутых ремнях убитый уругвайцем сопровождающий компании.

– Буэно венадо! – выругался курчавый. – Революция потеряла превосходного парня!

Он именно так сказал. Он, казалось, готов впасть в неистовство, но в салон ввалился еще один тип:

– Перестань, Дерри!

Самолет явно терял высоту.

Пол под нами мелко подрагивал.

Заметно похолодало. Пассажиры со страхом вслушивались в резкий свист выходившего через пробоины воздуха. «Ну да, революционер… – подумал я, глядя на курчавого. – В месяц три революции. В год – тридцать шесть. Плюс тридцать седьмая, незапланированная, упраздняющая все предыдущие. Какая, к черту, революция! Очередной пронунсиаменто в какой-нибудь из латинских республик».

Самолет трясло. Дрожь корпуса отзывалась в голове пульсирующей болью.

– Сядь! – приказал курчавый.

Упав в свободное кресло, я закрыл глаза, на ощупь нашел ремни и щелкнул пряжками. Самолет продолжало бросать так, будто он уже катился по горбатой полосе брошенного аэродрома. Вытащив сигарету, курчавый протянул ее напарнику.

– Мокрый? – спросил он толстяка, все еще державшего руки на весу. – Опусти свои лапы! Ты как животное. Ты, наверное, совсем недавно стал человеком, да? Сколько ты стоишь?

Толстяк ошалело молчал. Пот крупными каплями скапливался над его бровями и сползал по щеке, срываясь на мокрую рубашку.

– Тебе не за что умирать, – с презрением заявил курчавый. – Буэно венадо!

Мои часы разбились при падении. Но времени прошло совсем немного, от силы четверть часа. Судя по солнцу за иллюминатором, самолет держал сейчас курс куда-то на запад, в сторону Перу, туда, где Амазонка называется Солимоэс.

Самолет опять затрясло.

– Отчего это? – спросил напарник курчавого.

– Пилоты нервничают.

Ответ того не удовлетворил. Он встал и исчез в первом салоне.

Теперь мы летели так низко, что я различал за иллюминатором купы отдельных деревьев. Вдруг курчавый насторожился. Что-то действительно изменилось. Я потянул воздух ноздрями и почувствовал запах, а потом уже увидел – в салон через пулевые пробоины в стенах и вентиляторы медленно втягивались струйки удушливого желто-зеленого дыма. Дым поднимался над креслами и висел над нами плоскими несмешивающимися слоями. Все сразу потускнело, приняло будничный вид, будто мы сидели в длинном и душном прокуренном кинозале.

Удар потряс корпус.

Нас подбросило вверх.

Нас опрокинуло, придавило к сиденьям.

Потом тяжесть исчезла и тут же вернулась – мерзкая, тошнотворная.

Вцепившись в кожаные ремни, я увидел, я действительно увидел, как ползущий по подлеску самолет начал разваливаться, и душные незнакомые запахи хлынули на меня со всех сторон…

В сельве

Когда я очнулся, передо мной горело дерево, а метрах в тридцати среди разбитых стволов и рваных лиан все еще дымилась развалившаяся на две части мятая сигара фюзеляжа. Рядом со мной лицом в болотную воду лежал тот, которого называли Дерри. Мокрые волосы были скручены, куртка сползла с плеч. Видимо, нас выбросило из самолета еще в воздухе, после первого удара, и мы упали в болото.

Но я был жив!

Пиявки толщиной с карандаш успели присосаться к руке.

С отвращением сорвав пиявок, я побрел по колено в жидкой грязи к самолету. Он не загорелся, но в груде искореженного металла вряд ли можно было наткнуться на живых. По крайней мере, на мой зов не отозвался никто.

– Доволен? – спросил я, будто мертвый Дерри мог мне ответить.

И крикнул: «Доволен?»

«Доволен…» – ответило эхо.

Я замолчал и стал сдирать с Дерри куртку. В сельве она могла оказаться незаменимой – ни москиты, ни клещи такую не прокусят. Рядом с самолетом можно было поискать еще что-нибудь, но я не мог подойти к руинам. Я боялся. Сумеречность леса пугала меня меньше, чем обломки самолета. Бледные, обвешанные лохмотьями эпифитов стволы уходили в тесное сплетение листвы. Я был как на дне темного зеленого океана, не зная, куда, в каком направлении мне нужно двигаться. Неприятно пахнущие муравьи крутились на ветках, падали на меня. Грибы и плесень сырой бахромой оплетали каждый островок. Кое-где на стволах можно было различить следы засохшего ила, видимо, в половодье все здесь затоплялось. Значит, рядом текла река.

Чем больше я углублялся в лес, тем темней становилось вокруг.

Наконец жаркая влажная духота чащи окончательно сомкнулась надо мной.

Пугающе взрывались огни светлячков, странные звуки раздавались то впереди, то сзади, но я упрямо шел туда, где, по моим представлениям, должна была находиться река. Изредка я останавливался, пытаясь увидеть что-нибудь движущееся, но жизнь сельвы кипела где-то наверху, на недоступных мне этажах. Оттуда доносились приглушенные голоса птиц, а иногда, как яркие парашюты, спускались заблудшие бабочки. Только споткнувшись о тушу дохлого каймана, я по-настоящему поверил, что река рядом.

Кривые, задавленные лианами древесные стволы. Мрачные крохотные озерца, забитые обвисшими манграми, ярко-красные воздушные корни их источали нежный, но тревожный запах. Казалось, это никогда не кончится. Но вот я ступил на промявшийся под ногой песок, по которому стайкой метнулись мелкие крабы. Река тут целиком пряталась под пологом леса, и именно тут на низком берегу, к которому я так стремился, я чуть не погиб, наткнувшись на поблескивающие, похожие на черные тыквы шары устроившихся на ночлег кочующих муравьев «гуагуа-ниагуа» – «заставляющих плакать». В панике, сбивая с себя свирепо жалящих насекомых, я бросился в воду, еще раз оценив качество взятой у уругвайца куртки – она не промокла. А выбравшись ниже течением на берег, долго прислушивался – не доносится ли из зарослей характерный шорох «гуагуа-ниагуа», жадно пожирающих листья…

Сгущались сумерки. Я влез на нависающее над водой дерево.

И почти сразу услышал крик. Странный далекий крик. Он начинался в глубине сельвы – тонкий, жалобный, слабый, похожий на человеческий стон, понемногу набирал силу и вдруг переходил в рев, обрывавшийся так неожиданно, будто кричавшему затыкали рот.

Это не человек, сказал я себе.

Это ночная птица. Она вышла на охоту.

Но успокоиться было трудно. В голову лезли мысли о многих потерявшихся в сельве людях, скелеты которых иногда находят на отмелях и в лесных болотах. Капитан Моррис, полковник Перси Гаррисон Фоссет… Они знали о сельве все, и все же сельва их поглотила… Разбуженные тоскливым криком, выползали из подсознания невнятные врожденные страхи. Я даже вспомнил о Курупури – о некоем духе, ноги которого вывернуты назад, о духе, терзающем все живое, состоявшем в близком родстве со змеей-боиуной…

Вдруг на реке далеко подо мной мелькнули огни.

Они виднелись так явственно, что, закричав, я чуть не сорвался с дерева.

Это сразу сняло чары – огни медленно потускнели и исчезли, будто погрузившись в воду. «Это боиуна, – сказал я себе, покрываясь холодным потом. – Это всего лишь видение».

Ночь тянулась бесконечно. Я то впадал в забытье, то просыпался от воплей проходящих где-то по вершинам деревьев обезьян-ревунов, а совсем под утро разразился короткий тропический ливень, не принесший прохлады, зато отяжеливший ветки, в просветы которых глянули такие крупные, такие яркие и ясные звезды, что меня охватило отчаяние.

Все утро я оплетал лианами найденные на берегу переломанные ветрами и течением стволы пальмы асаи. Голод и страх мешали работать – я беспрестанно оглядывался на заросли, будто оттуда впрямь могло выглянуть лицо карлика Курупури – духа сельвы. И успокоился, лишь столкнув на воду свой непрочный плот.

Поворот за поворотом.

Я быстро потерял им счет.

Впрочем, любая река, твердил я себе, рано или поздно выводит к людям.

Хотя я и знал, что центральные районы сельвы всегда пустынны (птицы и звери любят относительно свободные пространства), уединенность мест пугала меня. «Кем был Репид? Кем был этот Хорхе Репид и его напарник? Действительно революционеры, решившие таким образом добраться до удобного им пункта, или обыкновенные налетчики, уходившие от закона? Ну да, похожи они на революционеров, – выругался я, – как Дженнингс на Кастро!»

– Компадре!

Я замер и медленно повернул голову.

Из-за куста, отведя в сторону ветки, смотрел человек.

Мой плот медленно проносило мимо. Вскрикнув, я бросился в воду.

Скоро сильная рука вцепилась в мой воротник. «Не советую проделывать это дважды, – услышал я. – Пирайи. Слышали о таких? Этих хищных рыб тут достаточно, они за минуту способны обглодать быка».

Я слушал его слова как волшебную музыку.

Ведь это был настоящий человек. Живой. Настоящий. Во плоти. Без автомата. В распахнутой на груди рубашке, в плотных брюках, заправленных в сапоги. Широкое лицо с сильной челюстью и носом с горбинкой казалось мне красивым. Хватая его за руки, я повторял: «Мне нужны люди! Мой самолет сгорел!»

Он высвободил руку, сунул ее в карман и вытащил коробку, наполовину наполненную влажным сахаром.

«Проводите меня в деревню, – просил я, глотая сахар. – Мне нужны люди!»

Он будто колебался.

– Я один!

Он осмотрел мою куртку, даже провел по ней ладонью, кивнул и шагнул в заросли. Я почти наступал ему на пятки, так боялся, что он уйдет. Но он не ушел. Больше того, метров через сто я увидел причаленный к берегу зеленый ободранный катер и бородатого мужчину с удочкой.

Бородач вопросительно посмотрел на моего проводника.

Тот кивнул. Тогда бородач достал из-под брошенного на берегу брезента кусок жареной рыбы и протянул мне. Такунари или тамбаки, я не понял, но рыба была вкусная. Я с жадностью съел ее.

– Мне нужны люди.

– Ты один? Ты совсем один?

– Да… Остальные там… – махнул я рукой. – Самолет разбился, они сгорели…

– Ты что-то путаешь, компадре… – возразил мой проводник. – Они сгорели бы здесь… – За руку, как ребенка, он повел меня сквозь заросли в самую глушь, в духоту. Потом остановился и отвел рукой листья в сторону. – Вот где они могли сгореть…

Я был поражен.

На добрый десяток миль сельва действительно была сожжена.

И не огнем, нет. Ветки ссохлись, были искорежены, листья свернулись в трубочку так, будто их подсушивали на гигантской сковороде. Ссохшиеся, полопавшиеся стволы пальм упирались в низкое небо, укутанное туманной дымкой.

– Тут они могли сгореть… – повторил проводник. – Или там был другой огонь?

– Другой, – подтвердил я. – Самый обычный.

– Идем, – сказал он.

– Но что тут случилось?

Он не ответил. Бородач тоже.

Я спрашивал, но они отмалчивались.

Тот, который называл меня компадре, спросил:

– Почему упал самолет?

– Угон.

– Какой угон?

– В нем стреляли.

– Кто мог стрелять в самолете?

– Хорхе Репид, уругваец. Так он назвался. С ним были еще двое. Одного, кажется, звали Дерри, другого не знаю.

– А уругвайца ты знал?

– Нет. Просто слышал, как они переговаривались.

– И ты действительно один? Там никого не осталось?

– Меня выкинуло при падении в болото. Думаю, мне просто повезло.

– Сможешь проводить нас к месту падения?

Я устал, но проводник был прав – следовало более тщательно осмотреть район катастрофы. Путь, на который у меня ушло так много времени, катер проделал за пару часов. Я спал, меня разбудили. Светало. Идя за компадре, я понял, что если бы, уходя от самолета, взял на север, то сразу наткнулся бы на реку – она несла свои воды совсем рядом. Ядовито-зеленая плесень успела покрыть многие обломки. Мои спутники принялись прочесывать окрестности. Не знаю, что они искали, я спрашивать не стал. Когда поиски закончились, бородач сказал: «Еще одно тело лежит в болоте».

– Это тот, кого называли Дерри, – напомнил я.

Больше они ни о чем не говорили. Катер стремительно рванулся вниз по течению, и я впервые реально представил себе, каким долгим могло оказаться мое путешествие – мы так ни разу и не вышли из-под полога леса. Места казались совершенно необитаемыми. Влага и духота душили растительность. Тем неожиданнее оказался бетонный пирс, выдвинутый с берега почти на середину реки. Я поверил в то, что он существует, лишь когда катер ткнулся в него металлическим зеленым бортом.

– Иди, компадре, – сказал тот, кто встретил меня на реке. – Там люди.

– А вы? Где я найду вас?

– Иди, – повторил он.

Я протянул ему руку, но он оттолкнул катер от пирса и отвернулся.

Пожав плечами, я сел на теплый бетон и взглянул на свое отражение в темной, видимо, очень глубокой воде. Странные люди. Но они помогли мне. Плеснув в лицо теплой водой, зачерпнутой из реки, я утерся рукавом куртки и встал. Бетонная полоса, начинавшаяся от пирса и нигде, видимо, не просматривающаяся с воздуха, как гигантская труба вела в гущу красно-багровых орхидей и белых фуксий.

Обсерватория «Сумерки»

Взлетная полоса…

Я с наслаждением ступал по бетону…

Прежде всего, подумал я, потребую телефон. И, конечно, следует выспаться.

Открытый «фольксваген», выкатившийся навстречу, ошеломил меня. Человек за рулем – неразговорчивый, хмурый, с лицом, наполовину закрытым огромными темными очками, – перегнулся через сиденье, приоткрыл заднюю дверцу. Приятно пахнуло запахом бензина, кожи, теплого металла. И, поддавшись приливу благодарности, я болтал всю дорогу, которая заняла минут десять при хорошей скорости. Дорожных знаков не было, водитель не стеснялся. Меня он слушал внимательно, однако, когда в порыве чувств я попытался похлопать его по плечу, по его лицу скользнула поразившая меня тень брезгливости.

– Приехали.

Я вылез из машины и увидел каменную стену.

«Мне туда?» – спросил я, но водитель равнодушно пожал плечами и нажал на акселератор. Я едва успел увернуться от угрожающе близко прошедшего мимо моей ноги бампера. Странные привычки.

Я медленно двинулся вдоль стены и скоро наткнулся на металлическую дверь.

Она отворилась без скрипа. Тишина, сумеречность. Бетонные стены, подпертые контрфорсами. Нигде ни одного окна. Искусственный свет изливался, как в огромном ангаре, откуда-то сверху, но ламп я не видел. Зато прямо передо мной в неглубокой нише стоял телефон. Он ничем не отличался от аппаратов, к каким я привык, но была в нем некая странность: трубку к аппарату прижимала мощная пружина.

Меня ждали. Ровный мужской голос наполнил трубку: «Воспользуйтесь лифтом. Пятый уровень. Для вас приготовлена комната».

Положив трубку, я еще раз удивился пружине.

Лифт вознес меня на пятый уровень, оказалось, я вышел прямо в комнату.

Других выходов из нее не было, только лифт. Кстати, дверь в шахту лифта открывалась свободно, и я поразился ее глубине – здание явно имело еще и несколько подземных этажей.

Но комната мне понравилась.

Стол, стул, два кресла, кожаный диван.

В застекленном буфете кофе и сыр. Кофейник стоял тут же за горкой салфеток.

Я включил кофейник в сеть и побрел в ванную, на ходу срывая с себя грязное белье.

Теплая вода усыпляла. Спать… Спать… Спать… Но я не позволил себе уснуть, крутанул вентиль, и меня обдало холодом. Натянув оранжевый махровый халат, висевший на стене ванной, я перенес телефон в кресло, отхлебнул кофе и нажал на сигнал.

– Да, – раздался тот же ровный голос.

Обладатель его, наверное, был неимоверно толст.

– Где я нахожусь?

– Поселок Либейро. Обсерватория «Сумерки».

– Сумерки? Что означает такое необычное название?

– Возможно, имеется в виду некое геофизическое понятие.

– Спасибо, я понял. Соедините меня с редакцией «Газетт», Бразилиа. Я – журналист, потерпевший аварию в районе вашего поселка. И будьте добры прислать ко мне человека с одеждой. Банк Хента.

Я назвал номер счета.

Прошло томительных полчаса.

Телефон зазвонил. Я поднял трубку и услышал голос шефа.

– Ну, что за новости? – спросил он. – Как это ты умудрился попасть в сельву?

– Авария самолета. Сейчас я в поселке Либейро, обсерватория «Сумерки». Так мне сказали. Думаю, геофизическая обсерватория, телескопов я не видел и не вижу. Но, честно говоря, я вообще тут еще ничего не видел. Мой самолет пытались угнать. Много жертв. Да, завтра попытаюсь добраться до Манауса.

– Не отвлекайся на чепуху. Твое задание – Трансамазоника. Вот что сегодня интересует всех, – сказал шеф и повесил трубку.

Ладно. Не стоит нервничать. Но – Либейро… Поселок Либейро… Карты под рукой не было. Кажется, это где-то на западной границе Бразилии… Ладно, успеется. Это все потом…

И я провалился в сон.

И проснулся только глубокой ночью.

Я сварил кофе и освеженный устроился на теплом каменном подоконнике.

Узкое окно выходило в ночь. Я видел смутные очертания веток внизу, и вдруг все это исчезло, будто вырванное бесшумным взрывом. Вместо глубокой тьмы лиственных сплетений – звездное небо, низкие, сияющие по всему горизонту звезды, будто я был в прерии, а не в джунглях.

Чашка выпала из моих рук и разбилась.

Звезды казались просто пронзительными.

А потом все исчезло, и напрасно я всматривался в тьму.

Торопливо я вызвал дежурного, и мой голос его, кажется, обеспокоил.

Минут через пять он сам появился в комнате. Как я и думал – крупный, плечистый, мускулистый. Странно было слышать от него слова «обсерватория», «геофизика», «звезды» – с такими ребятами обычно говорят о профессиональном боксе, в крайнем случае о лошадях.

– Вы переутомлены, – сочувственно сказал он, выслушав меня. – Прислать вам вина?

– Нет, не хочу. Я действительно видел звезды… – Сейчас за окном, конечно, не было ничего, кроме смутной массы ночных ветвей. – Как часто к вам сюда прибывают рейсы? Я имею в виду местную линию.

Он рассмеялся:

– Наша посадочная полоса похожа на царапину в джунглях. У нас два собственных самолета. Их водят специально обученные пилоты, знающие каждую излучину реки, каждый перекат, каждое высокое дерево.

– А чем занимается обсерватория?

– Я всего лишь занимаюсь гостями.

– И много гостей тут у вас бывает?

– Когда как.

– Наверное, есть бар?

– К сожалению, нет. Обычный деловой пункт. Персонал обсерватории невелик. Есть комната для гостей, ее можно было бы назвать клубом, но она сейчас на ремонте. Сами понимаете, климат. В этом климате влага одинаково быстро съедает сталь и дерево. Но, – успокоил он меня, – завтра вы будете в Манаусе.

– Соедините меня с «Газетт».

Дежурный удалился.

Пока шел вызов, я подошел к зеркалу.

Лицо мое явно нуждалось в бритве, но загар был великолепен!

Загар?! Какого черта! Не обрел же я его в сельве? Я невольно распахнул халат и удивился еще больше: все мое тело было покрыто ровным слоем необыкновенно плотного золотистого загара.

В этот момент зазвонил телефон.

Шеф явно был раздражен:

– Где ты все-таки находишься?

– Поселок Либейро, обсерватория «Сумерки»!

– Продолжаешь шутить? – Шеф понизил голос. Я знал эту его неприятную привычку почти замолкать перед взрывом. – В поселке Либейро находится сейчас твой напарник Фил Стивенс. Я попросил его разыскать тебя, но он утверждает, что нет тебя в Либейро. Более того, он утверждает, что в Амазонике вообще нет никакой геофизической обсерватории с таким дурацким названием.

– Но…

Связь прервалась.

Одновременно раздался стук в дверь.

Это опять оказался дежурный. На этот раз он держался весьма сдержанно.

Может, потому, что вместе с ним в комнату вошел человек, с которым когда-то я точно был знаком.

Любитель цапель эгрет

Впрочем, о любом военном можно сказать, что где-то ты с ним встречался.

А это действительно был военный, никакой костюм не скроет офицерскую выправку.

Тем не менее он представился: «Инспектор… Просто инспектор… Не задержу вас… Всего лишь пара вопросов…»

– Слушаю вас.

– Кто были люди, доставившие вас к обсерватории?

– Не знаю. Я наткнулся на них, блуждая в сельве. Они были добры ко мне.

– А их имена? Можете назвать их имена?

– Они не назвали своих имен.

«Так же, как и вы», – подумал я.

– Но они как-то обращались друг к другу?

– Я бы запомнил. Нет, никаких имен… Вот, правда…

– Ну, ну? – поощрил он меня.

– Впрочем, ничего существенного…

– Ну, ладно, – сменил тему инспектор. – Расскажите о том, что произошло в самолете. Всю правду, как было, ничего не преувеличивая и не скрывая. Даже если есть детали, которые причиняют вам боль. Нас интересует некий Хорхе Репид, уругваец, человек вам доверившийся.

– Это не так, – возразил я. – У меня нет ничего общего с этим…

– …кубинцем? – закончил за меня инспектор.

– Нет. Он назвал себя уругвайцем.

– Вы журналист. Наверное, хотите писать об этом?

– Конечно. И как можно подробней. Такие вещи нельзя забывать.

– Итак?

Я рассказал все. Инспектор слушал внимательно. Он уточнял, переспрашивал, а дежурный тем временем стоял у окна, и бог его знает, что он там видел.

– Значит, вы все-таки разговаривали с этим Хорхе Репидом?

– Только отвечал на его вопросы.

– Он не был расположен к беседе?

– По-видимому, – усмехнулся я. – Но его напарник, его звали Дерри, высокий курчавый человек, оказался философом. Он кричал над трупом Репида, что революция потеряла еще одного парня. Он даже эпитет употребил. Кажется, «превосходный». Да, он так и сказал: «Революция потеряла превосходного парня».

– Звучит патетично. Вы хорошо запомнили? Вы ведь были взволнованы. Наверное, все в самолете испытали испуг, не правда ли?

– «Революция потеряла превосходного парня», – настаивал я.

– А видели вы их раньше? Этого Дерри, Хорхе Репида, их напарника?

– Никогда. Впрочем, в порту, перед посадкой, я видел, кажется, именно Репида. Он был в такой куртке. – Я кивнул в сторону вешалки, на которой висела грязная куртка погибшего уругвайца.

Инспектор неожиданно заинтересовался:

– Можно ее взять? Она пригодится нам как вещественное доказательство.

Он подошел к куртке и ощупал ее, словно пытаясь что-то обнаружить в ее подкладке. Потом бросил куртку дежурному, не переставая при этом задавать вопросы. Его интересовало буквально все. Он перебирал самые разные варианты, отбрасывал их, искал новые – строил рабочую схему. Но всего лишь схему, так я ему и сказал.

– Всегда приходится начинать с голого места, – вздохнул он. – Специфика. Рад сообщить, что банк Хента подтвердил ваш счет. Вам следует переодеться. – Он критически осмотрел меня. – Манаус – цивилизованный город. Дежурный принес вам одежду.

– Спасибо.

Инспектор вышел.

– Тут все, – сказал дежурный, выкладывая на стол содержимое большого свертка. – Костюм, рубашки, белье. Если что-нибудь окажется тесным или великоватым, мы попробуем заменить. Правда, выбор невелик.

Когда он двинулся к лифту, я чуть не спросил его, где же все-таки я нахожусь.

Но сдержался, не желая рисковать, только попросил географическую карту. Он, кстати, принес ее охотно и на мой вопрос ткнул толстым загорелым пальцем в зеленое пятно:

– Вот тут… Примерно… Либейро… Мелкий, очень мелкий поселок… А вот тут Манаус. Будьте готовы, при полете вас здорово побросает над сельвой – самолет у нас маленький.

Я неодобрительно хмыкнул:

– А другого транспорта у вас нет?

И оставшись один, внимательно всмотрелся в карту, на которой был отображен приличный кусок Бразилии. Но с таким же успехом я мог всматриваться в карту Антарктики, пытаясь обнаружить на ней поселок Либейро. Привязок у меня не было никаких. Оставив это занятие, я попытался угадать, кто же теперь меня отвезет в порт, и оказался прав – тот же неразговорчивый и брезгливый водитель. На этот раз он мне не понравился еще больше. Не понравилось его лицо, скрытное, тяжелое, с низким лбом и густыми волосами. Не понравились огромные очки и ленивая уверенность в себе. Мускулы, угадывающиеся под тонкой рубашкой, будто подчеркивали его обособленность. А машину он гнал так, что я вынужден был вцепиться в кресло.

– Мы опаздываем?

Он будто ждал этих слов.

Притормозив, повернулся ко мне:

– Вы видели когда-нибудь цаплю эгрет?

У меня отлегло от сердца. Ты становишься слишком подозрительным, сказал я себе. Даже слишком подозрителен. В этом человеке, несмотря на его отталкивающие черты, много человечного.

И ответил:

– В зоопарке.

– О, – заявил он. – Это не то.

Теперь он был сама любезность.

Видимо, его увлечение было глубоким и искренним.

Заглушив мотор, он сунул ключ в нагрудный карман и повел меня по узкой тропинке в глубину зарослей. И надо сказать, зрелище стоило потерянного времени! На песчаной полоске открытого солнцу узкого, явно глубокого озера, обрамленного высокими пальмами асаи, будто белые облака прогуливались длинноногие птицы – очень белые, с ослепительно алыми клювами. Они вели себя важнее сенаторов, на них невозможно было смотреть без улыбки.

Я сделал шаг к берегу.

Какое-то движение за спиной заставило меня обернуться.

– Господи, – растерянно спросил я. – Что вы собираетесь делать?

В руке водителя блеснул нож. И почти сразу в зарослях хлопнул выстрел.

Изумление, исказившее лицо водителя, изумление, смешанное с болью и страхом, потрясло меня. Как завороженный, я следил за его падением, потом, вскрикнув, бросился к машине! Ключ остался у водителя. Судорожно пошарив по карманам, я нашел мелкую монету и с ее помощью включил зажигание. Руки дрожали, нога никак не могла попасть на акселератор. Наконец я дал газ, решив уехать как можно дальше от странного поселка, и сразу затормозил, чуть не разбив лбом ветровое стекло.

Дальше дороги не было.

Возвращение

«Успокойся», – сказал я себе.

Вытащив платок, вытер лицо и руки.

И все время не спускал глаз с зарослей, в которых только что разыгралась непонятная мне трагедия. «Вы видели когда-нибудь цаплю эгрет?» – вспомнил я преувеличенно любезный голос водителя. Но кто стрелял в любителя белых цапель? Целился неизвестный стрелок в меня или в водителя?

Что ж, я вышел из машины и открыл багажник. Он был совершенно пуст, что меня неприятно удивило. Обычно в багажнике валяются канистры, камеры, ветошь. Этот же был пуст, как в первый день творения.

Снова сел за руль. Куда, собственно, я попал?

Хорхе Репид… некий Дерри… странные люди на катере… исполнительный дежурный… инспектор с выправкой офицера… любитель цапель эгрет, пытавшийся напасть на меня с ножом, и неожиданный спаситель или просто плохой стрелок… Я никак не мог увязать все это в единую картину. Обсерватория… А может, лаборатория?.. Скажем, для выработки наркотиков?.. Вряд ли. В Сан-Пауло или в Рио можно найти местечко удобнее.

«Сумерки». Я нервно усмехнулся.

Проезжая под стенами обсерватории, не выдержал: увеличил ход.

Но дорога и здесь вывела меня к пирсу и оборвалась. Тогда я открыл дверцу и закурил, бесцельно глядя в мутную воду. Она казалась глубокой. Кто там прячется в ее глубинах? Змея-боиуна? Кто там прячется за мощными, укрытыми в джунглях стенами обсерватории? Духота стояла нестерпимая. Я снял пиджак и бросил его на заднее сиденье. После этого я перерыл все уголки машины, но вся моя добыча свелась к двум пачкам сигарет и термосу с теплым кофе. Сидеть на пирсе, ожидая, пока тебя спохватятся и найдут, кажется, не имело смысла. Под металлическим навесом пирса я нашел весла и бросил их в привязанную к металлическому крюку лодку. Взглянув на машину, заколебался – не спустить ли ее в воду? Потом решил, что не стоит. Все равно ею не воспользуются для погони.

Я боялся работать веслами, они здорово скрипели, и поначалу плыл, повинуясь изгибам течения. Иногда берег был так близок, что ветки скребли по деревянному борту. «Меня явно пытались убить… В самолете это была случайность, но у озера…»

До боли в глазах я всматривался в прибрежные заросли. «Будут ли меня преследовать? Скоро ли обнаружат убитого водителя? Не решат ли они, что это сделал я?»

Смеркалось.

Я сильно устал.

Увидев большой остров, я причалил.

Остров порос пальмами и колючими зелеными кустами, но вдоль берега тянулась неширокая каменистая полоска. Я вытащил лодку и надежно укрыл ее. Сигареты у меня были. Я хотел открыть термос с кофе и вдруг услышал странные звуки, будто по камням волочили что-то металлическое.

Люди… Опять люди… Они высадились с длинной деревянной баржи чуть ниже того места, которое я сам выбрал для стоянки, и теперь разгружали плоские ящики. Судя по легкости, с которой они их носили, ящики были пустые. С реки сверкнул сигнальный фонарь. Раз, другой. С реки крикнули по-испански: «Где Верфель?» Ответили тоже по-испански: «Еще не пришел».

Ругаясь, один из незнакомцев пошел берегом вверх по течению и наткнулся на мою лодку. Теперь скрываться не было смысла. Я спустился по плоским камням и окликнул нежданных гостей. Они повернулись ко мне и замерли. Большего удивления просто невозможно представить, будто они действительно встретили дух Колумба или великого Писсаро. Все они были одного роста и в одинаковой одежде – полосатые легкие рубахи, плотные брюки, резиновые сапоги. Ближайший ко мне – рыжий, веснушчатый, с глазами, под которыми отчетливо набрякли мешки, резко спросил:

– Что ты делаешь на острове?

– Ловлю рыбу.

Они переглянулись.

Моя ложь была очевидна.

– Ты один?

– Жду товарищей.

– Не лги! Не будь виво!

Они принимали меня за проходимца.

Но это было лучше, чем снова попасть в странную обсерваторию.

– Чем ты ловишь рыбу? Ты кто? Твои товарищи – они тоже рыбаки?

Кто-то, не выдержав, ткнул меня кулаком. Но на реке вновь сверкнула мигалка, и они сразу забыли обо мне. Да и я о них забыл, потому что по реке медленно двигалась… субмарина! Легенды индейцев о змее-боиуне получали некоторое подтверждение. Медленно, с какой-то даже торжественностью субмарина миновала остров и вошла в широкую протоку. Я напрасно искал опознавательные знаки. Их не было. Зато из-за острова вылетел катер. Вслед за накатившим на берег валом он мягко ткнулся в песок, и с борта спрыгнул человек – тот самый, что вывел меня из сельвы. Как ни странно, он спросил, указывая на меня: «Кто это?»

– Виво! – заявил рыжий. – Он все время врет!

И попросил: «Спроси, Отто, зачем он на острове».

Верфель, так звали моего знакомца, подошел и длинными холодными пальцами поднял мне подбородок.

– Компадре…

Он наконец узнал меня.

– Не ожидал увидеть вас так быстро…

– Этот человек – виво! – повторил рыжий.

Верфель кивнул ему, повернулся и поманил меня за собой.

Провожаемые недоуменными взглядами, мы спустились на берег к катеру, и тут, пристально глядя мне в глаза, Верфель спросил: «Что видел?»

Я пожал плечами. Я не знал, что ему ответить.

– Наверное, вы из германских латифундистов? – спросил я.

– Моя родина «Сумерки», – неожиданно ответил он.

– Примерно так ответил в свое время химик Реппе, – усмехнулся я. – По крайней мере, очень похоже. Химик Реппе ставил опыты на людях в стенах концерна «ИГ Фарбениндустри». Нацистский концерн, если помните. Химик Реппе скупал польских женщин по сорок марок за штуку и еще находил, что это дорого. На допросе он так и сказал: «Моя родина «ИГ Фарбениндустри».

Верфель отвернулся. Потом произнес негромко:

– По реке лучше следовать ранним утром. Так безопаснее.

И вдруг мне показалось… Нет, это не могло быть правдой… Вдруг мне показалось, что он напряженно ждет удара… Я ведь и правда мог его ударить и угнать катер, но… Он стоял спиной ко мне… И время ушло…

– Бор! – крикнул Верфель. – Проводи рыбака!

Только после этого он повернулся и презрительно процедил:

– Не имел чести знать химика Реппе. Но имеющий родину так и должен отвечать.

С берега, недовольно ворча, спустился рыжий.

– Поднимайся на катер, – приказал он мне.

Нас оттолкнули от берега, и катер медленно начало относить течением.

Верфель смотрел на меня, и во взгляде его читались усталость и разочарование.

Не так уж далеко уплыл я от обсерватории – часа через два катер ткнулся носом в знакомый пирс.

– Иди спать, виво!

Рыжий не собирался меня провожать.

Мало того, он сразу же развернулся, и скоро шум мотора затих.

Я остался один на теплой бетонной дорожке, на которой ничего не изменилось – даже «фольксваген» стоял там, где я его бросил. Выкурив сигарету, я шагнул к берегу, но из-под навеса, где я нашел весла, выступила угрожающая тень.

Сплюнув, я сел в машину и дал газ.

Дежурный встретил меня у самого входа.

«Вы потеряли свою комнату, – укоризненно произнес он. – Она уже занята. Меня просили проводить вас в музей. Примиритесь с неизбежными неудобствами. Может, вам придется провести в нем пару дней, не знаю».

И в лифте он был крайне предупредителен.

Правда, в помещение музея не вошел, остался за дверью.

И сразу вспыхнул свет, будто кто-то специально нажал спрятанный выключатель. И на огромной стене передо мной высветилась свастика.

Музей

Или солярный знак?

Хотя вряд ли, вряд ли.

Свастика занимала слишком видное место, чтобы придавать ей столь невинный смысл. А стену напротив занимали портреты и огромная карта полушарий. Больше в зале ничего не было. Даже стула. Пока я медленно шел к портретам, в памяти всплывали имена крупных нацистов, сумевших скрыться после падения Третьего рейха. Я был причастен к розыску некоторых военных преступников, знал историю многих. Рудольф Хесс, комендант Освенцима, арестован весной 1946 года… Эрих Кох, рейхскомиссар Украины, арестован в 1950 году… Рихард Бер, преемник Хесса в Освенциме, арестован в 1960 году… Клаус Барбье, начальник гестапо в Лионе, арестован в 1973 году…

Этим не повезло. Как не повезло доктору Менгеле и Эйхману.

Но исчез Гейнц Рейнефарт, скрылся Борман. Я хорошо помнил сенсационные шапки в газетах 1972 года. «Мартин Борман жив! Мартин Борман ведет жизнь процветающего бизнесмена!» Об этом якобы заявил американский журналист и разведчик Фараго, по версии которого Мартин Борман, бежавший из гитлеровского бункера незадолго до падения Третьего рейха, добрался до Латинской Америки и канул в небытие лишь для широкой публики. Не зря текст последней телеграммы Бормана, отправленной из рейхсканцелярии, гласил: «С предложенной передислокацией в заокеанский юг согласен. Борман».

Об этом же заявил во Флоренции итальянский историк Д. Сусмель.

Ссылаясь на сведения, полученные от бывшего агента германской секретной службы Хосе Антонио Ибарни, Сусмель сообщил, что Борман сумел добраться до Испании, а оттуда, прихватив приличную сумму из фонда партии, отбыл в Аргентину на испанской подводной лодке. Господин Перес де Молино в Аргентине, Мануэль Кастанеда и Хуан Рильо в Чили, Альберто Риверс и Освальдо Сегаде в Бразилии, – по сведениям Сусмеля, под этими именами скрывался один человек – Борман.

В центре кельнского проспекта Ганза-ринг, вспомнил я, стояла статуя, воздвигнутая в память немцев, расстрелянных нацистами в последние дни рейха. В ночь на 25 декабря 1959 года этот памятник был осквернен. В ту ночь на зданиях десятков городов Западной Германии от Гамбурга до Мюнхена невидимые руки начертали знак свастики. Нацистская волна прокатилась по Франции, Англии, Бельгии, Голландии, Норвегии, Швеции, Финляндии, Испании, Австрии. Стоило раздаться сигналу из Кельна, как он был подхвачен во многих странах, в том числе латиноамериканских.

Впрочем, что удивительного? Разве не звучит как заповедь одна из директив бывшего руководителя заграничных организаций НСДАП обергруппенфюрера СС Эрнста Вильгельма Боле, направленная его ландесгруппенлейтерам: «Мы, национал-социалисты, считаем немцев, живущих за границей, не случайными немцами, а немцами по божественному закону. Подобно тому, как наши товарищи из рейха призваны участвовать в деле, руководимом Гитлером, точно так же партайгеноссе, находящиеся за границей, должны участвовать в этом деле».

Да, я знал, что в нашу страну стеклись сотни недобитых деятелей Третьего рейха.

Знал, что в 1959 году в Бразилии был задержан Герберт Цукурс, заливший кровью Латвию. Знал, что в Сан-Пауло полиция наткнулась на Венделя – руководителя гитлеровских передач на Бразилию во время войны и там же арестовала Максимилиана Шмидта, долгие годы работавшего на Геббельса…

Законсервированный фашизм. Фашизм, притаившийся до лучших времен.

Я считал, что если кто и слушает в наши дни без усмешки «Баденвейлерский марш», исполнявшийся когда-то только в присутствии Гитлера, то это, несомненно, выжившие из ума чудаки или попросту идиоты. «Британский союз» Освальда Мосли, «Движение гражданского единства» Тириара и Тейхмана походили в моем понятии просто на нелепую игру. На опасную и все же игру. Я – научный обозреватель «Газетт» растолковывал читателям, чем грозит Земле тепловая смерть, как ведется борьба с пустынями, одиноки ли мы во Вселенной, и вдруг…

Свастика буквально раздавила меня.

С тяжелым чувством я подступил к портретам.

Все они были выполнены превосходно. Выяснить имя художника – это уже само по себе сенсация. Внимательно всматриваясь в манеру письма, в технику исполнения, я все более и более убеждался, что это не просто портреты отдельных лиц. Это был, если так можно сказать, портрет идеи, выражение того, что каждый из написанных на полотнах внес в какое-то общее дело…

Я повернулся к стене, которую занимала карта полушарий, и наугад ткнул пальцем в одну из клавиш расположенного под нею пульта. Карта мгновенно ожила. Разноцветные линии, извиваясь, наползали друг на друга, гасли, вспыхивали вновь. Особенно четко игра этих линий прослеживалась в Европе.

Я ткнул в следующую клавишу. Не знаю, чего ожидал. Может, опять непонятной игры света. И не ошибся. В самых разных местах карты начали возникать бледные пятна. Без видимого порядка они накладывались на Францию, на Центральную Азию, на Австралию, захватили Индию, часть России, Китай. Они пятнали карту как солнечные зайцы, пока некоторые районы не высветились полностью.

Одновременно вспыхивали и исчезали на боковом табло цифры.

Первые такие вспышки пришлись на 1966 год. Их было совсем немного. Следующая серия пришлась на 1979. А затем вспышки пошли более плотными поясами, на 2018 год, например, нетронутой осталась лишь Антарктида да некоторые районы Бразилии и Аргентины…

Что-то промелькнуло в памяти.

Я попытался припомнить – что?..

И вспомнил: да, выжженная сельва…

«Вот где они могли сгореть…» – сказал Отто Верфель, явно приняв меня за одного из ребят в шелковых куртках, когда, раздвинув ветки, указал на пальмы, иссушенные неземным жаром. Я видел в свое время снимки вьетнамских территорий, обработанных дефолиантами, полностью стерилизующими землю. Снимки, на которых после американской «обработки» распростерлись тихие мертвые леса, лишенные зелени, птиц, насекомых, но вид насквозь выжженной сельвы не шел с ними ни в какое сравнение. Мысленно я перелистал подшивки «Газетт», и профессиональная память услужливо подсказала мне случаи внезапных неожиданно сильных засух во Франции, Австрии, России. Снова включив табло, я убедился, что даты эти действительно присутствуют в странном указателе обсерватории, и это открытие испугало меня больше, чем любое другое.

«Не торопись, – сказал я себе. – Когда чего-то не понимаешь, не надо спешить. Может быть, дежурный поможет?»

И, поворачиваясь, увидел еще один портрет.

Вот этого человека я знал совершенно точно. Да что я… Многие знали удлиненное лицо этого человека с мясистым носом, благородную лысину. В свое время человек этот был чрезвычайно широко известен. Лоб опереточного героя. Умные, цепкие глаза.

Я подергал дверь.

Она не открылась.

Вспомнив профессиональный жест лифтеров, я сунул руку в отверстие против замка и потянул на себя ролик. И вот когда дверь наконец открылась, я опять поразился глубине шахты. Здание действительно было огромным. Я разглядывал стоявший далеко внизу лифт и вдруг услышал голоса. Они доносились сверху. Вцепившись в решетку, я осторожно вскарабкался на следующий этаж. Когда голоса смолкли, я раскрыл дверь и скользнул в неширокий коридор, выведший меня на галерею, огражденную барьером из полупрозрачного пластика. А за барьером я увидел людей.

Мусорная корзина

Наверное, зал служил чем-то вроде вечернего клуба.

Несколько человек сидели за стойкой, заставленной бутылками и стаканами.

Я видел только спины. На всех легкие рубашки, рукава закатаны. Вентиляторы бесшумно крутились под потолком, рассеивая синеватый дым сигар. Кажется, собравшиеся обсуждали какую-то биологическую теорию, явно связанную с человеком. Горячась, один из спорящих – длинноволосый, энергичный – говорил о том, что в природном механизме человека эволюцией явно допущен некий конструкторский просчет, которому люди, собственно, и обязаны параноидными тенденциями.

– …не забывайте о мусорной корзине, – повторял он, стуча кулаком по стойке. – Природа безжалостно выбрасывает на свалку все не оправдавшие себя варианты, в том числе и человеческие виды!

Еще он говорил о слабости сил, противоборствующих убийству представителей своего вида. О том, что в животном царстве эта особенность человека поистине удивительна. Но именно эта особенность человека оправдывает бесчисленные войны! Чего уж философствовать о разрыве между интеллектом и чувствами, между прогрессом техническим и отставанием этическим…

До меня долетали только обрывки фраз.

Я сам выстраивал общую схему разговора.

И странно, чувствовал себя разочарованным, будто впрямь ожидал натолкнуться на эсэсовцев. А они не походили на эсэсовцев. Они походили на нормальных ученых, проводящих уик-энд. С такими я не раз встречался в Лондоне, Рио, Париже, Гаване, Нью-Йорке.

– …язык! – рассуждал длинноволосый. – Вот что мы всегда недооценивали! Человек – животное, создающее символы. А наивысшая точка символотворчества – семантический язык. Являясь главной силой сцепления внутри этнических групп, он является в то же время почти непреодолимым барьером, действующим как сила отталкивания между разными группами. Те четыре тысячи языков, что существуют в мире, и нужно рассматривать как причину того, что среди различных видов всегда преобладали силы не сцепления, а раскола…

Долго слушать я не мог – любой служитель, случайно заглянувший на галерею, обнаружил бы меня. Но когда я уже собрался уходить, третий, тот, что за все это время не произнес ни слова, повернулся, и я узнал его. Человек с поразившего меня портрета – вот кто это был! То самое удлиненное лицо с мясистым носом, благородно лысеющий лоб. Когда-то мне приходилось с ним разговаривать.

Норман Бестлер.

В конце двадцатых он много путешествовал по странам Востока.

В начале тридцатых он попал в Германию, где вступил в коммунистическую партию, однако быстро разменял свои прогрессивные взгляды на крайний либерализм. Тем не менее знание коммунистических теорий и цепкий ум не дали ему утонуть, и он сказал свое слово в годы гражданской войны в Испании, воздвигнув из своих статей и памфлетов причудливое профашистское сооружение, в котором злостная выдумка соседствовала с реальными фактами. В годы мировой войны он как-то затерялся, исчез, я ничего не знал об этом его периоде, зато после войны активно занял свое место на политической и литературной арене, торгуя мрачными утопиями, которые, надо отдать должное, он умел преподносить блистательно.

Взяв стакан, Бестлер опустился на табурет, и теперь я опять видел только его спину.

Но я прекрасно знал: там, где находится Бестлер, всегда следует ждать неприятностей.

И опять бесшумно спустился на свой этаж.

На портрете глаза Бестлера были написаны особенно ярко.

Именно так, с презрением и в то же время со всепрощением, смотрел он на меня, получив в Риме премию Рихтера за лучший роман года. «Мне кажется, – сказал он тогда в интервью, – что все эти награды нужны лишь затем, чтобы с приязнью думать о несчастных, не сумевших их получить…»

В этих словах он был весь.

Стук в дверь испугал меня, но это был только дежурный.

– Могу ли я покидать музей? – спросил я.

– В любое время. Вы – наш гость. Через полчаса вам организуют стол и постель. Между нами говоря, музей – не худшее место обсерватории. По крайней мере, самое безопасное.

– Безопасное?

– Именно так.

– А чему я обязан такой откровенностью?

Дежурный не уловил иронии. Или не захотел уловить.

– Хорошим вестям от нашего Хорхе Репида, – объяснил он. – Мне искренне жаль, что ваше знакомство состоялось при столь крайних обстоятельствах.

– Я не доставлял никаких вестей…

– Но передали слова, которые сказал над телом Хорхе Репида его друг по имени Дерри. Это важно, поверьте мне. Каждое слово нашего Хорхе важно.

Ах да, Дерри… Дежурный говорил о кудрявом уругвайце, труп которого остался в болоте. Но о каких словах шла речь? «Революция потеряла превосходного парня». Что особенного в этой патетике? Или это действительно был пароль, и я сумел его донести?

Еще раз извинившись, дежурный ушел. И почти сразу два здоровенных парня притащили диван, письменный стол, пару кресел и показали, как пройти в ванную, расположенную этажом выше. Я пытался заговорить с парнями, но они не обращали на меня внимания. Если я правда был гость, то на особом положении. «Мусорная корзина, – думал я, рассматривая портреты. – Может, в нее попал и я?» Было нелегко оценить иллюзорные преимущества, которые мне предоставили невидимые хозяева обсерватории.

Бродя по залу, я обнаружил длинный шнур и потянул его. Передо мной поднялась тяжелая портьера, и я услышал:

– Не делайте этого! Атмосфера ненадежна.

Это опять был инспектор. Помогая опустить портьеру, повторил:

– Ничего здесь не делайте без ведома людей знающих. Это закон для сотрудников и гостей нашей обсерватории. Я эту портьеру опускаю, – он вежливо улыбнулся, – не затем, чтобы лишить вас вида на сельву, а всего лишь для безопасности.

– Что может мне грозить?

– Сельва, – повторил он.

И, помолчав, спросил:

– Знаете, зачем я пришел?

– Не знаю.

– Меня попросили ответить на ваши вопросы.

– Кто? – удивился я.

– Это неважно.

– На любые вопросы?

– Конечно. Мы хотим помочь вам.

Я указал на портреты:

– Кто эти люди?

Инспектор удовлетворенно улыбнулся.

– О, каждый из них стоит отдельного рассказа. Если хотите, начнем с Вольфа. Вам ничего не говорит это имя? – Он укоризненно покачал головой. – Впрочем, откуда вам его знать? Вольф был человеком открытым, радушным, а его работы изложены так, что и сейчас доставляют удовольствие читателям. Он физик, занимался исследованием спектра озона. Сказать по правде, немногие из научных статей читают через десять лет после их опубликования. К этому времени, если работа важна, основное ее содержание попадает в учебники, детали разрабатываются и улучшаются, и перечитывать оригинал кому-нибудь, кроме историков науки, совсем ни к чему. А вот работы Вольфа перечитывают. Они остроумны, как их автор. Я сам слышал его рассказ о том, как горничная, опоздав на звонок Вольфа, объяснила это тем, что была горячо заинтересована обсуждавшимся на кухне вопросом – происходим ли мы все от Дарвина! Вольф ее понял.

Инспектор рассмеялся.

– А это Джебс Стокс. Он выяснил такие вещи, как возрастание содержания озона в атмосфере с географической широтой, а в тридцать третьем году с помощью Митхама разрушил корпускулярную теорию, дав начало новой – фотохимической. Вы ведь знаете, что на высоте примерно в пятнадцать-тридцать километров в нашей атмосфере располагается слой озона. Ничтожный, казалось бы, слой, но именно он задерживает жесткое излучение космоса. С одной стороны, он является для нас защитой, а с другой, хотя бы с точки зрения астрофизика, скрывает от нас, землян, внешний мир. Находясь на дне воздушного океана, мы смотрим на звезды как сквозь мутные очки, потому что озоновый слой задерживает самые интересные части спектра. Конечно, для решения некоторых задач можно поднимать приборы на спутнике, но для фотографирования спектра звезд инструмент должен стоять на прочной опоре. Есть лишь один выход – проткнуть дыру в озоновом слое и через нее глянуть в космос. И это возможно. Джебс Стокс понял это первый. Вот почему музей украшен его портретом.

– Для того, чтобы несколько экспедиций успели сделать ряд наблюдений, – продолжил инспектор, – дыра должна быть не уже сорока километров. Это означает, что мы должны прорвать озоновый слой на площади в тысячу двадцать квадратных километров. Только тогда свет звезд достигнет земной поверхности и попадет, скажем, в кварцевые спектрографы. Выгоднее создавать такие «дыры» ближе к вечеру, потому что солнечный свет ведет реакции, вновь и вновь порождающие озон. Созданная к вечеру «дыра» может держаться всю ночь. Конечно, врачи протестуют против таких опытов, но есть ледяные пространства Арктики, Антарктики, есть безжизненные сухие пустыни. И, кроме того, – он задумчиво посмотрел на портьеру, – от излучения можно укрыться.

Я не перебивал инспектора, ожидая удобного момента. Даже его слова о том, что практически несложно создать некие газообразные вещества-дезозонаторы (например, смесь водорода и аммиака), меня ничуть не поразили. Я уже слышал подобные лекции, читал об этом. И улучив момент, кивнул на портрет Бестлера:

– А он? Тоже физик?

– Нет, что вы. Он социолог. Он альфа-лидер. Он первый заговорил о том, что история – не наука. Он доказал на многих примерах то, что заключения, сделанные, скажем, на основании изучения событий средних веков, сколь бы тщательно они ни проводились, не могут быть полезными для прогнозов будущего…

Я прервал инспектора:

– Загар на коже вызывает ультрафиолетовое облучение?

Он внимательно посмотрел на меня:

– Конечно.

– Обсерватория занимается проблемами озонового слоя?

– Как частной задачей, – поправил меня инспектор. – Всего лишь как частной задачей.

– Тогда при чем тут история? И что делает социолог, альфа-лидер, как вы его назвали, среди физиков? Это же Норман Бестлер, правильно?

– Да. Остальной мир знает его под этим именем.

– О каком мире вы говорите?

– Из которого вы прибыли.

«Обитель помешанных, – подумал я. – Они все тут такие?»

– А Хорхе Репид и его напарники – они тоже социологи? Или физики? Они из какого мира?

Инспектора мои слова не смутили.

– Они из будущего. Они настоящие патриоты, Маркес. – Оказывается, он с самого начала знал мое имя. – Эти парни выполняют ответственную работу. Такую, что вы невольно стали их сообщником! Неважно, хотели вы этого или нет. Конечно, – улыбнулся он, пытаясь смягчить свои слова, – у вас есть возможность утешиться, ведь в некоторых обстоятельствах самый сильный человек не может ничего сделать.

Он поставил меня на место. И я уловил наконец истинную связь между угоном самолета и обсерваторией «Сумерки», между выжженной сельвой и озоновой «дырой» в атмосфере. По крайней мере, мне показалось, что я понял.

И ночью я думал об этом.

Время от времени стены вздрагивали.

Я не выдержал, встал и поднял плотную портьеру.

Сквозь завесу листвы и ветвей прорвались тревожные вспышки, будто неподалеку стартовала ракета…

Гость

Казалось, обо мне забыли.

Несколько дней я провел наедине с портретами.

К изображенным на них людям я привык. Но не к свастике.

Зачем, думал я, разрешили мне в день появления связаться с шефом? Только ли потому, что я никак не мог выдать своего местоположения, а значит, местоположения станции? Или просто для того, чтобы сбить с толку шефа? Но тогда зачем уже на другой день меня отдали в распоряжение любителя цапель эгрет? Кто стрелял? В меня стреляли или в водителя? Чего хотел от меня Отто Верфель во время короткой странной беседы на острове? Если моего побега, то почему не подал знака, который бы я действительно понял? Наконец, обсерватория «Сумерки»… Почему – сумерки? Время нарушения природного равновесия, когда человек перевозбужден, когда им овладевает беспричинная тревога, или что-то еще?

Подняв портьеру, не выспавшийся, я смотрел в окно и вдруг увидел группу людей.

Они спокойно шли по бетонной дорожке под аркой зеленых лиан, и я невольно позавидовал их спокойствию. Первым шел инспектор. Очень официальный, очень прямой. В штатском костюме, который не выглядел на нем чужим, но и не казался естественным. Рядом, печатая шаг, шел один из тех, кто спорил в клубе о войнах и о том, что невозможность предотвращения их самой природой заложена в наши мозги.

Третьим был Норман Бестлер.

Я различил на его длинном лице выражение крайнего удовлетворения.

Что он предложил на этот раз? Какую идею? Я вдруг вспомнил, как был раздосадован, даже взъярен Бестлер, когда на одной из лекций в ночном дискуссионном клубе в Сан-Пауло студенты стащили его с трибуны. В тот вечер Бестлер чуть ли не впервые заговорил перед широкой публикой о нейрофизиологической гипотезе, которая, по его словам, сама собой вытекала из теории эмоций, предложенной в свое время Папецом и Мак-Линном и подтвержденной якобы многими годами тщательной экспериментальной проверки. Он говорил о структурных и функциональных отличиях между филогенетически старыми и новыми участками человеческого мозга, которые если не находятся в состоянии постоянного острого конфликта, то, во всяком случае, влачат жалкое и тягостное сосуществование. «Человек, – сказал тогда Бестлер, – находится в трудном положении. В сущности, природа наделила его тремя мозгами, которые, несмотря на полнейшее несходство строения, должны совместно функционировать. Древнейший из них по сути своей – мозг пресмыкающихся, второй унаследован от млекопитающих, а третий полностью относится к достижениям высших млекопитающих. Именно этот мозг сделал человека человеком. Выражаясь фигурально, когда психиатр предлагает пациенту лечь на кушетку, он тем самым укладывает рядом человека, лошадь и крокодила. Замените пациента всем человечеством, а больничную койку ареной истории, и вы получите драматическую по существу картину. Именно мозг пресмыкающихся и мозг простейших, образующие так называемую вегетативную нервную систему, можно назвать для простоты «старым» мозгом, в противовес неокортексу – новому чисто человеческому мыслительному аппарату, куда входят участки, ведающие речью, а также абстрактным и символическим мышлением. Неокортекс появился у человекообразных в результате эволюции полмиллиона лет назад и развился с быстротой взрыва, беспрецедентной в истории эволюции. Скоропалительность эта привела к тому, что новые участки мозга не сжились еще как следует со старыми, и накладка оказалась чревата последствиями: истоки неблагоразумия и эгоизма – вот что прячется в таком соединении наших мозгов! И нам некуда деться от бомбы, которую мы в себе носим». Вот после этих слов студенты, недовольные тем, что Бестлер приравнял их мозг к мозгу лошади и крокодила, стащили его с трибуны. «Зачем вы дразните людей?» – спросил я Бестлера на пресс-конференции. Он только рассмеялся.

Сейчас Бестлер шел впереди группы, но главным в ней был все же не он.

Главным, несомненно, был плотный, невысокий мужчина. Он тяжело ставил ноги на бетон, он высоко задирал круглую тяжелую голову с крючковатым носом и глубокими залысинами. Губы его были плотно сжаты, я видел это даже на расстоянии.

Мартин Борман? Это он шагал рядом с Бестлером?

Не знаю… Но кем бы он ни был, опасность исходила от него…

Цель

Ночью за мной пришли.

Они даже не постучались.

Вошли в комнату, зажгли свет, заставили меня встать.

Никого из них я не знал – здоровые парни, делающие свое дело и не вступающие в разговоры. Они долго вели меня по лестницам и переходам, ни разу не воспользовавшись лифтом. По моим расчетам, вершина обсерватории должна была торчать над сельвой как башня, но когда мы попали в один из верхних этажей, стекла галереи были все так же увиты лианами.

Вечные сумерки.

Ну да, «Сумерки», усмехнулся я.

Наконец меня ввели в огромную комнату, загроможденную стеллажами с книгами и скульптурами. В центре этого интеллектуального рая в глубоком удобном кресле сидел Норман Бестлер; он с самым сердечным видом поднялся навстречу.

– Неожиданно, правда? – Он всегда любил такие эффекты.

Не ожидая приглашения, я сел. Это его нисколько не задело. Он с любопытством разглядывал меня, потом взял со стола пачку газетных вырезок.

– Попробуйте догадаться, что это?

– Я устал от догадок.

– Быстро же вы устали, – рассмеялся он. – Это всего лишь вырезки из ваших статей, Маркес. Знаете, кое-что запоминается. Немногие, правда… но это уже не ваша вина. Вы прекрасный научный обозреватель, а газета рассчитана всего лишь на один день.

Он ни на секунду не спускал с меня глаз.

– Я не сразу узнал о вашем появлении на обсерватории, Маркес, отсюда и трагический случай с вашим водителем. Он оказался нечистоплотным, низким человеком. Ему понравились ваши часы, может, куртка, не знаю… – Бестлер смотрел на меня с откровенной издевкой. – Водитель решил ограбить вас, но у нас везде глаза, мы замечаем любое движение… И мы приняли меры… Наверное, они показались вам строгими, но вы не можете отрицать – они справедливы.

Теперь Норман Бестлер смотрел на меня в упор.

– Было нелегко, Маркес, так вот сразу определить вашу судьбу. Вы слишком экспансивны, слишком чувствительны. Такие люди всегда представляют опасность в местах закрытых, предназначенных для точного опыта. Надо было решать: убрать вас или использовать вне станции.

– Убрать?

– Ну да.

Он помолчал.

– Но я думаю, до вас уже дошло – обратного пути нет! Волею обстоятельств вы доставили нам пароль от наших людей в том, остальном, мире. И это не простой пароль. Это приказ действовать. С вашей легкой руки, Маркес, примерно треть человечества будет в скором времени сожжена. Да, сожжена! В буквальном смысле этого слова. Захотите ли вы, подумал я, вернуться в мир, вольно или невольно преданный вами? Вы в нем уже не дома, правда? Вы и прежде находились в своем мире под непрестанным контролем, а если газеты еще и раструбят о вашей роли, скажем так, в наступлении нового будущего? Прошлый мир обречен, Маркес. В ближайшие годы треть человечества подвергнется жесткому облучению. Нет, нет, – взмахнул он рукой, – мы не повторим ошибок Третьего рейха. Третий рейх проиграл потому, что там уничтожали вручную и непосредственно. Ничто так не отталкивает людей, как ручные методы. Понимаете? У нас, Маркес, люди будут умирать легко, они будут умирать красиво.

Он улыбнулся. Он говорил вдохновенно.

– У нас перед смертью люди будут покрываться золотистым загаром. Но именно перед смертью. Только объемным массовым воздействием можно остановить человечество, свернувшее на неверный пусть. Технический прогресс вовсе не благо. Зачем, Маркес, – вкрадчиво спросил он, – поощрять развитие науки, если наука и так проникла во все области жизни? Человечеству следует отдохнуть! Оно должно развиваться медленно и естественно, не обгоняя самих себя, не ломая все на своем пути. Вы прекрасно знаете, Маркес, что жить в вашем мире становится трудней день ото дня. Вы так заразили землю, воду и воздух, что глотаете с белым хлебом перекись бензола, с маслом – пестициды, с яйцами – ртуть и линдан, с джемом – бензойную кислоту и пербораты. Я уж не говорю о маргарине с его антиоксидантами, о беконе с полифосфатом, о всяких там маринадах с гексаметилентрамином. Вот ваш мир, Маркес. И если мы не хотим видеть своих собственных детей параноиками, всем нам следует как можно эффективнее включаться в борьбу за естественное и неуклонное развитие нового будущего! То есть быть вместе! – Он улыбнулся. – С нами, конечно. Ибо мы начинаем большую чистку. Простите меня за несколько избитый термин, но это действительно будет большая чистка.

Бестлер торжествующе откинулся в кресле:

– Я и для вас нашел место, Маркес. Мы найдем место каждому талантливому и решительному человеку. Вы прекрасно знаете, что люди невнимательны, они никогда не слушаются первого приказа. Чтобы они поняли серьезность момента, их надо ошеломить. Есть много методов воздействия на массы, но нам не нужны бессмысленные жертвы, вот почему, Маркес, вы сможете вернуться в остальной мир. Когда рухнут самые ортодоксальные правительства, вы станете пастырем. Вы убедите выживших, что они не брошены на произвол судьбы и находятся под нашим постоянным контролем. Мы отдадим вам, Маркес, все средства массовой информации. Вы станете нашим рупором. Разве не символично то, что, привезя нам пароль, обрекающий на гибель сотни миллионов ненужных людей, вы вернетесь в остальной мир для того, чтобы спасти достойных? Вы будете писать, убеждать, доказывать. Вы будете поощрять и бичевать. Обсерватория «Сумерки» станет бичом Божьим, вложенным в ваши руки! Мы должны, Маркес, во имя будущего вернуть человека к природе, создать общество, гармонично развивающееся среди трав, птиц, озер, рек, деревьев. Не создать вторую природу, Маркес, а вернуть первую, которая нас породила. Разве история не показала, как обманчива неуязвимость всех технократических цивилизаций? Стоило любой такой цивилизации подняться до определенного предела, как эгоизм и неразумность разрушали весь созданный ею мир. Мы должны быть с природой, иначе она вышвырнет нас в мусорную корзину.

– И вы способны принять такое решение?

– Не будьте наивным, Маркес! Самые ответственные решения всегда принимаются небольшой горсткой людей, если вы об этом. К тому же тайно. Советоваться тут – только вредить. Вам нужны примеры? Вот, скажем, решение создать атомную бомбу, принятое Америкой в 1940 году… А вот решение использовать атомную бомбу уже в 1945 году… А вот решение, касающееся современных межконтинентальных ракет… Хватит? Или мне продолжать?

Я покачал головой.

Передо мной опять раскрылась географическая карта.

Нет, не карта, а глобус. И не глобус, а сам земной шар! И он показался мне совсем маленьким и беззащитным. Всего лишь плащ атмосферы, и я видел все новые и новые дыры в этом плаще. Потрясающая картина поистине массового уничтожения.

Но что-то меня мучило. Я не знал что, но я искал, копался в себе. И когда наконец нашел, мне стало не по себе. Не по себе потому, что, несмотря на страх, отторжение, подавленность, я был, как ни странно, польщен предложением Бестлера!

И он это почувствовал. Он сказал: «Маркес, помните, вы свободны. Пусть эта мысль поможет вам сделать правильный выбор».

Ночь

Я никак не мог уснуть.

Сквозь мой мозг проходили вереницы звездных миров.

Они пульсировали как живые. Они извергали энергию бесконечно огромную. Звездный ветер рвал на куски тонкую ненадежную атмосферу маленькой Земли. Да, Норман Бестлер дождался своего часа. Он не нуждался в запасах ядерных бомб, ему не нужны табун, сарин, соман, монурон, инкапаситанты, вызывающие ужасный кашель, смертельные ожоги, паралич, сумасшествие. Лишние люди должны были умирать красиво и тихо. Я представил себя рядом с Бестлером перед меняющейся ежечасно картой мира, и меня пробил озноб. Ковентризованный, всплыло в памяти. Ковентризованный город. Термин, введенный нацистами после того, как в 1941 году их авиация стерла с земли английский город Ковентри. А теперь – ковентризованная планета.

Это и есть так называемое направленное развитие?

Я вспомнил лицо отца, каким оно было, когда арендатор из немецких латифундистов в западной Бразилии отнял у него землю. Земля у отца не была особенно хорошей, но в теплом и влажном климате производство сахарного тростника себя окупает. По крайней мере, я не помню, чтобы детство мое было отравлено недоеданием, таким обычным для многих соседствующих с нами семей. В памяти сохранилось время уборки тростника, когда плантация становилась коричневой от голых мужских и женских спин. И еще я помнил арбы, запряженные волами, и вьючных мулов, на которых сахарный тростник везли к заводам. Отец выращивал сразу несколько сортов тростника – креольский, кайенский и яванский, и мне не раз приходилось с ним ездить к заводчикам, поставившим свои производства почти на берегу океана. Дальний берег бухты щетинился белыми пиками гор. Это зрелище всегда пробуждало в отце странные чувства. Где-то там, говорил он, прячется город, построенный белыми людьми еще до того, как португальцы и испанцы пришли на континент. Отец не раз слышал от индейцев и бродяг, время от времени появлявшихся из лесов, странные истории о затерянном в сельве городе. Чтобы добраться до каменных руин, надо пройти сотни километров заболоченной сельвы, перевалить горы, сложенные массивами дымчатого кварца, преодолеть несколько порожистых рек, над которыми постоянно стоят радуги водяной пыли. Там, указывал отец, за этими реками прячется город. Он мертв, в нем никого нет. Над ним не поднимаются дымки костров. Тропа приводит заплутавшегося человека к трем аркам, сложенным из исполинских каменных глыб, покрытых непонятными иероглифами. Из европейцев там побывал только некий Раппо. Только один европеец, но ему можно верить. Он видел широкие улицы города, усеянные каменными обломками. Он побывал в пустых, облепленных растениями-паразитами домах, стоял под портиками, суживающимися кверху, но широкими внизу. Многоголосое эхо отдавалось от стен и сводчатых потолков, помет летучих мышей толстым ковром устилал полы помещений. Затерянный город выглядел настолько древним, что трудно в нем было надеяться на какие-то находки, – все, что могло истлеть, давно истлело. И все же Раппо не ушел с пустыми руками. Он перерисовал в блокнот резьбу, украшавшую поверхность многих порталов, перерисовал резные изображения юношей с безбородыми лицами, голыми торсами, с лентами через плечо и со щитами в руках. Но самое интересное Раппо открыл на центральной площади, где возвышалась огромная колонна из черного камня, а на ней отлично сохранившаяся фигура человека. Одна рука этого человека покоилась на бедре, другая, поднятая и вытянутая, указывала на север…

Эта легенда преследовала моего отца.

Стоило заговорить о сельве, как он поворачивал разговор на затерянный город.

Уже позже, когда мой разорившийся отец умер, я понял, что по натуре своей он был исследователем, и лишь семья и своеобразно понимаемое им чувство долга не пустили его в страшную глубину сельвы, подобно легендарному Раппо или вполне реальному полковнику Фоссету…

Я не мог уснуть. Передо мной стояло лицо отца.

Что он хотел найти в затерянном городе? И что бы он сказал, узнав, что мне, как тому же Раппо, «повезло» наткнуться на затерянный в сельве город? Ну, не на город, на обсерваторию. Они, подумал я о Нормане Бестлере и его окружении, вторглись даже в мечту. Они использовали даже легенду.

Боиуна… Погибшие миры… Новая цивилизация…

Я опять вспомнил лицо отца и его рассказы, и сердце мое сжалось.

И еще я вспомнил друзей. Не тех, которые были у меня в каждом городе, где мне случалось бывать, а друзей настоящих, которых я мог пересчитать по пальцам. Друзей, к мнению которых я прислушивался. Друзей, слова и поступки которых много для меня значили. Они любили свое дело, они по-своему меняли мир. Но как часто их замыслы рушились только потому, что дорогу им перебегали крысы! В мире завелось много крыс. Это были крысы вполне респектабельного вида. Они умели улыбаться, ценить музыку, понимать картины. Я многих мог перечислить по именам! Очень многих, поскольку встречался с ними в разных кафе, пил с ними, брал у них интервью. Они умели хорошо улыбаться, они оказывали мне услуги. Англия: «Британский союз» сэра Освальда Мосли, «Национальный фронт» Эндрью Фонтэйна, «Лига защиты белых» Колина Джордэна. Бельгия: «Фонд святого Мартина», «Бельгийское социальное движение», «Центр контрреволюционных исследований и организаций», «Движение гражданского единства» Тириара и Тейхмана. Голландия: «Европейский молодежный союз», «Нидерландское молодежное объединение», ХИНАГ – объединение бывших голландских служащих войск СС, «Национально-европейское социалистское движение» Пауля ван Тинена. Франция: ОАС и ее филиалы, «Французское народное движение», «Революционная патриотическая партия», «Международный центр культурных связей», «Молодая нация», «Партия народа», пужадисты, «Бывшие борцы за Алжир», «Бывшие борцы за Индокитай». Швейцария: «Новый европейский порядок» Гастона Армана Ги Амадруза, «Народная партия». Швеция: «Новое шведское движение» Пера Энгдаля, «Шведский национальный союз», «Северная имперская партия». Финляндия: «Финское социальное движение», «Финская национальная молодежь», «Вьеласапу»…

Сколько крыс! А ведь это только часть мира.

Есть еще ФРГ, Испания, Родезия, Парагвай, Боливия, Аргентина, Чили.

От кого пришел на обсерваторию «Сумерки» пароль, который так не посчастливилось мне услышать? Кто готовится помочь Норману Бестлеру? Мне вдруг захотелось увидеть лицо неизвестного строителя обсерватории. Кем он был? Как связал судьбу с Норманом Бестлером? Что заставило его считать, что его работа ничем не отличается от какой-либо другой? «Господи, – думал я. – Не оставь меня, ведь я далеко не пастырь. Мир не нуждается в бичах. Миру не нужны Божьи бичи, даже такие, как Македонский или Цезарь, Наполеон или Гитлер. Не они движут миром. Мир движут такие люди, как мой отец, как репортер Стивенс, как мастер Нимайер». Я перечислял знакомые имена, а потом стал думать о миллиардах цветных и белых, обреченных на гибель, пусть даже такую красивую…

Но думать о миллиардах было трудно.

Масштабы сбивали. И я стал делить миллиарды.

Отдельно поставил человека, впервые сказавшего, что я ему по душе. Отдельно поставил людей, которым я верил. Отдельно тех, кого уважал. Таких, кстати, набралось немало. Именно они, люди, знакомые до изумления, окрасили безымянные миллиарды, и теперь я всех мог видеть, любить, спасать, потому что я первый обнаружил на земле место, должное, по замыслу Нормана Бестлера, в совсем недалеком будущем стать центром человечества…

Только потом пришел сон.

Но длился он недолго. Я открыл глаза.

Стучали в дверь. Тревожно кричала в ночи сирена.

Выбор

Сирена была слабая, видимо, ручная, но именно ее слабость наводила тоску.

Протянув руку, я нажал на выключатель – света не было. Чертыхнувшись, на ощупь оделся и пошел к портьере. Нащупал шнур, поднимающий тяжелые складки, и замер. Мои ногти на пальцах светились! Они, как крошечные фонарики, испускали голубоватый свет, похожий на тот, какой можно увидеть в море.

Удивленный, я приблизил пальцы к лицу.

Свечение не исчезло, а стук в дверь повторился.

Я выругался, но не сдвинулся с места. Оказывается, ногти не были исключением. Рамы портретов на глазах наливались холодным, тусклым и неживым светом. Я мог теперь различать лица – краски, которыми они были написаны, светились.

Озираясь, я открыл наконец дверь.

– Компадре, – раздался негромкий голос.

Это был Верфель. Его появление явно не было случайностью.

– Компадре, – повторил он, всматриваясь в темноту.

– Я здесь…

Он повернулся, и зубы его меж полуоткрытых губ сверкнули яркой, ровной полоской. Так же, как незаметный при дневном свете шрам, пересекающий щеку и часть уха.

– Что происходит? – спросил я.

– Торопись, – сказал он негромко и сунул в карман моей куртки тяжелый сверток. – У пирса стоит катер. И помни, помни, безопаснее плыть по утрам.

– Вы предлагаете мне…

– Торопись!

– Почему нам не уйти вместе?

Верфель схватил меня за отворот куртки:

– Я не для того стрелял в Хенто на озере, чтобы ты сейчас терял время. Торопись! Или… – Он вдруг осекся. – Или ты уже подцепил комплекс превосходства?..

– Оставь! – крикнул я, вырываясь.

Хенто… Наверное, он имел в виду любителя белых цапель…

– Очередной удар, да? В обсерватории проткнули атмосферу над нами?

– Дошло наконец, – выдохнул Верфель. – Катер у пирса! «Фольксваген» у входа. Выжми из них все!

Тон Верфеля поразил меня. Будто он долго изучал со стороны, на что я способен, и, хотя результаты наблюдений оказались не сильно-то утешительными, все-таки остановился на мне.

Мой инертный мозг все еще сопротивлялся.

И тогда Верфель меня ударил. Не давая опомниться, втолкнул в лифт, нажал кнопку и захлопнул дверь.

Верфель не обманул – «фольксваген» стоял у входа.

Никогда я еще так не гнал машину! Ужас пронизал меня, когда я не увидел у пирса обещанный Верфелем катер. Но он стоял чуть в стороне. Прыгнув на деревянную палубу, я вывел посудину на фарватер. Рокот мотора, казалось мне, разбудил всю сельву. Светящиеся, облепленные светлячками островки проносились мимо. Прожектор я не включал, ориентируясь по естественным маякам.

Вспомнив о свертке Верфеля, я левой рукой вытащил его из кармана.

Пистолет. Три обоймы. Ответ Верфеля на не заданный мною вопрос – кто он?

Когда впереди мелькали огоньки, я сворачивал в ближайшую протоку и приглушал мотор. Звезды раскачивались, ломались в нежных волнах. Я плыл прямо по звездам. Время от времени я посматривал на часы. Не знаю, чего ждал, представления не имею. Но знал – что-то должно случиться.

Четыре минуты… Три… Две…

Ушел ли я уже из опасной зоны?

Я взглянул на пальцы и вздрогнул. Ногти снова светились.

И пуговицы куртки тоже светились. Я был весь охвачен мертвым нежным сиянием, по листве и лианам расплывались красные, голубые, желтые радуги. Переливались, цвели, переходя из одной в другую, трепеща, как крылья исполинских бабочек. Капля бензина за бортом окрасилась в пронзительный фиолетовый тон. Нервная, убыстряющаяся пульсация свечения была мертва и категорична. Течение отнесло катер в заводь, листва над которой расходилась. И в той стороне, где, по моим предположениям, должна была оставаться обсерватория «Сумерки», я увидел рассвет.

Нет, это был не рассвет. Это было зарево.

Столбы странного света вставали над сельвой.

Казалось, гигантский, охваченный огнем корабль удаляется от меня.

Я подумал: вот она, смерть змеи-боиуны. Смерть страшной змеи, умеющей менять обличья. В сравнении с этим заревом то, что делалось вокруг, выглядело просто детским фейерверком, но я чувствовал, что пора уходить. И все-таки не включал мотор. Ждал. Продолжал смотреть в глубину сияющих сполохов, замораживающих, отчаянно холодных и тем не менее все сжигающих под собой.

Сияние над обсерваторией поднялось еще выше.

Светилась атмосферная пыль. Слабые отблески достигали протоки и ломались на волне кривыми желтыми пятнами. Этот мир, вдруг подумал я, может не дождаться меня. Этот мир, в котором я всегда дома, с его камнями, травами, птицами, реками и озерами, с дождями и солнечным ветром, этот мир действительно может меня не дождаться. Я представил, как компадре Верфель сидит на пороге музея перед свастикой и мертво улыбается, показывая светящуюся нитку зубов, и мне стало страшно. Я задрожал, как от озноба, хотя сельву обнимал влажный жар.

Мотор затрещал, но шума я уже не боялся.

Я плыл в бесконечных отблесках, ориентируясь по светящимся островкам, а перед глазами стояла одна и та же картина – убитые излучением, падают на землю листья, мертвые костлявые стволы торчат в небо, открыв наконец массивы мертвых тяжелых зданий обсерватории.

Я торопился. Пистолет лежал на сиденье.

В редкие просветы листвы пробивался свет звезд.

Сияние над обсерваторией не меркло, напротив, оно все более разрасталось, захватывало весь горизонт. А может, мне так казалось. Не знаю. Я плыл теперь в море огня. Все светилось, не отбрасывая теней. Только благодаря этому я догадывался, что на обсерватории «Сумерки» гибнет только живое. Если Верфель правильно запустил ракеты, если он пробил атмосферу там, где рассчитывал, так и должно быть…

Я спешил. Оборачивался.

Выжимал все из рыдающего мотора.

И ногти уже перестали светиться, и рассвет уже начал просачиваться сквозь душные космы сельвы, а река продолжала один за другим открывать мне свои бесчисленные повороты…

1974

Content

Геннадий Прашкевич
Шкатулка рыцаря (сборник)

Шкатулка рыцаря

Глава I. «Негр, румяный с мороза…»

Глава II. «Пятнадцатого меня убьют…»

Глава III. «Полморды! С маху! Одним выстрелом!..»

Глава IV. «Я лечу сильными средствами…»

Глава V. «Максимка? Бросай обратно!..»

Глава VI. «Что делать, Иван? Что делать?..»

Глава VII. Банька по-черному

Месяц спустя…

Дыша духами и туманами…

Глава I. Мадам Генолье

Глава II. Обдолбанный буратино

Глава III. Победители в борьбе за существование

Глава IV. Фиалка для Кума

Глава V. Наручники

Глава VI. Лиловые галифе

Глава VII. Любовь земная, любовь небесная

Глава VIII. Инвентарный номер

Глава IX. Выстрел

Глава X. Большие начхозы

Румын сделал открытие

Глава I. «Фоарте мулт, ла реведере…»

Глава II. «Всего милей ты в шляпке старой…»

Глава III. «Хлюстра упала старому графу на лысину…»

Глава IV. «Цум ва нумити? Сот иэ?..»

Глава V. «Хоре, хоре старому…»

Глава VI. «Это шествуют творяне…»

Глава VII. «Кто, господа, видел многоуважаемого архитриклина?..»

Глава VIII. «В томате вьется скользкий иезуй…»

Глава IX. «Созерцебен есть враждебен…»

Глава X. «И томной грустью жажды томиться сердце стало…»

Глава XI. «Мефитический мясник…»

Мир, в котором я дома

Над сельвой

В сельве

Обсерватория «Сумерки»

Любитель цапель эгрет

Возвращение

Музей

Мусорная корзина

Гость

Цель

Ночь

Выбор