Сборник фантастики. Золотой фонд

© Книжный Клуб «Клуб Семейного Досуга», 2015

* * *

Герберт Уэллс

Машина Времени

I

Путешественник во Времени (будет удобно так его называть) рассказывал нам о непонятных вещах. Его серые глаза сияли и искрились, а обычно бледное лицо раскраснелось и оживилось. Ярко горел огонь, и мягкий свет электрических лампочек в серебряных лилиях отражался пузырьками в наших бокалах.

Наши кресла, будучи собственными его изобретениями, будто обнимали и ласкали нас, вместо того чтобы давать отдых телу, как это представляется. Царила та чудесная послеобеденная атмосфера, когда ничто не ограничивает полет мысли. Вот что он нам поведал, отмечая важные моменты движением тонкого указательного пальца, пока мы сидели и лениво восхищались его изобретательностью и серьезным отношением к своему новому парадоксу, как мы это называли.

– Следите за мной внимательно. Мне придется оспорить одно или два общепринятых представления. Например, геометрия, которую вам преподавали в школе, основывается на недоразумении.

– Не кажется ли вам, что это слишком… глобальное обобщение? Быть может, не стоит с него начинать? – произнес рыжий Филби, любитель поспорить.

– Я не хочу просить, чтобы вы приняли что-либо без разумных объяснений. Вы скоро сами признаете мою правоту, я постараюсь убедить вас в этом. Вы, конечно, знаете, что математическая линия есть абстрактное понятие, что она не имеет толщины физически, во всяком случае, не существует. Ведь вам это преподавали? Точно так же вы знаете, что не существует математической плоскости. Эти вещи – простые абстракции.

– Это верно, – согласился Психолог.

– Как бы там ни было, возникают сомнения и следует задаться вопросом: может ли быть реальным существование куба, имеющего только длину, ширину и толщину.

– Я не согласен, – сказал Филби. – Конечно, твердые тела могут существовать. И существуют. Это вполне реальные вещи…

– Так думает большинство людей. Но подождите. Может ли куб существовать вне времени?

– Я вас не понимаю, – сказал Филби.

– Можно ли назвать реально существующим куб, которые не существовал ни единого мгновения?

Филби задумался.

– Ясно одно, – продолжал Путешественник во Времени, – каждое реально существующее тело должно иметь четыре измерения: оно должно иметь длину, ширину, высоту и продолжительность существования. Но из-за естественной нашей ограниченности, которую я скоро объясню вам, мы игнорируем этот факт. В действительности существует действительно четыре измерения, три из них в пространстве, а четвертое – во Времени. Правда, существует тенденция противопоставить три первых измерения последнему, но только потому, что наше сознание от начала нашей жизни и до ее конца движется рывками лишь в одном-единственном направлении этого последнего измерения.

– Это, – произнес Очень Молодой Человек, делая отчаянные усилия раскурить от лампы свою сигару, – это… действительно вполне очевидно.

– Замечательно, но отчего-то это явление повсеместно упускается из виду, – продолжал Путешественник во Времени, чуть приободрившись. – Действительно Время, и есть Четвертое Измерение, хотя некоторые люди, которые говорят о Четвертом Измерении, на самом деле не понимают, о чем говорят. Это просто иной способ смотреть на Время. Не существует разницы между временем и любым из трех пространственных измерений, кроме одного: наше сознание движется вдоль него. Некоторые глупцы неправильно понимают эту мысль. Все вы, конечно, знаете, в чем заключаются их возражения против Четвертого Измерения?

– Я не слышал, – отвечал Провинциальный Мэр.

– Это совсем просто. Пространство, как считают наши математики, имеет три измерения, которые называют длиной, шириной и высотой, и оно всегда определяется относительно трех плоскостей, расположенных под прямым углом друг к другу. Однако некоторые философы задаются вопросом, почему измерений только три? Почему нет еще одного направления под прямым углом к трем другим? И даже пытались построить Геометрию Четырех Измерений. Профессор Симон Ньюкомб выступал с этим месяц тому назад перед математическим обществом в Нью-Йорке. Вы знаете, что на плоской поверхности, обладающей только двумя измерениями, можно представить чертеж трехмерного тела. Предполагается, что точно так же при помощи трехмерных моделей можно представить предмет, существующий в четырех измерениях, если овладеть перспективой этого предмета. Понятно?

– Думаю, да, – пробормотал Провинциальный Мэр. Он нахмурил брови и ушел в себя, при этом шевеля губами, будто повторяя какое-то заклинание.

– Да, думаю, теперь я понял, – заявил он через некоторое время, и лицо его просветлело.

– Я хотел бы рассказать вам, как одно время работал над Геометрией Четырех Измерений. Некоторые результаты довольно любопытны. К примеру, вот портрет человека в возрасте восьми лет, другой – в пятнадцать, третий – в семнадцать лет, четвертый – в двадцать три года и так далее. Все это, очевидно, трехмерные представления его четырехмерного существования, которое является вполне определенной и неизменной величиной.

– Ученые, – продолжил Путешественник во Времени после паузы, необходимой собеседникам для правильного усвоения сказанного, – очень хорошо знают, что Время является лишь Пространством иного рода. Вот перед вами самая обычная диаграмма – график погоды. Линия, по которой я веду пальцем, показывает колебания барометра. Вчера он стоял вот на такой высоте, к вечеру упал, сегодня утром снова поднялся и полз понемногу вверх, пока не дошел вот до этого места. Без сомнения, ртуть не нанесла этой линии ни в одном из общепринятых пространственных измерений. Но так же несомненно, что ее колебания абсолютно точно определяются нашей линией, и отсюда мы должны заключить, что такая линия была проведена в Четвертом Измерении – во Времени.

– Но, – сказал Доктор, пристально глядя на горящие угли, – если Время действительно только Четвертое Измерение Пространства, то почему же оно, всегда существовавшее, рассматривается как нечто совершенно другое? И почему мы не можем перемещаться во Времени, как мы перемещаемся в других измерениях Пространства?

Путешественник во Времени улыбнулся.

– Вы уверены, что мы можем свободно перемещаться в пространстве? Направо и налево мы можем переместиться, назад и вперед тоже достаточно свободно, и люди всегда делали это. Признаюсь, вполне понятно, что мы можем свободно перемещаться в двух измерениях. Но как насчет перемещений вверх и вниз? Тут нас ограничивает притяжение.

– Не совсем, – сказал Доктор. – Существуют же летательные аппараты.

– До появления летательных аппаратов, кроме неуклюжих прыжков по неровным поверхностям, люди не имели возможности передвижения по вертикали.

– Все-таки они могли немного двигаться вверх и вниз, – сказал Доктор. – Вниз, конечно, гораздо легче вниз, чем вверх.

– Но двигаться во Времени невозможно, мы не можем уйти от настоящего момента.

– Мой дорогой друг, тут-то вы и ошибаетесь. И весь мир тоже ошибается. Мы часто уходим от настоящего момента. Наше духовное бытие, не осязаемое и не имеющее измерений, проходит в Четвертом Измерении – Времени с единой скоростью от колыбели до могилы. Совершенно так же, как если бы мы, начав свое существование в пятидесяти милях над земной поверхностью, равномерно падали бы вниз.

– Однако есть и отличия, – прервал Психолог. – Мы можем передвигаться во всех направлениях пространства, но не можем передвигаться во Времени.

– Это и стало началом моего великого открытия. Вы совершаете ошибку, говоря, что нельзя двигаться во Времени. Если я, например, очень ярко вспоминаю какое-либо событие, то возвращаюсь ко времени его совершения и как бы мысленно отсутствую. Я на миг делаю прыжок в прошлое. Конечно, мы не имеем возможности остаться в прошлом на какую бы то ни было частицу Времени, подобно тому, как дикарь или животное не могут повиснуть в воздухе на расстоянии хотя бы шести футов от земли. В этом отношении цивилизованный человек имеет преимущество перед дикарем. Он вопреки силе тяготения может подняться вверх на воздушном шаре. Почему же нельзя надеяться, что в конце концов он сумеет также остановить или ускорить свое движение во Времени или даже повернуть в противоположную сторону?

– Это совершенно невозможно… – начал Филби, – невозможно…

– Почему нет? – сказал Путешественник во Времени.

– Уму непостижимо, – сказал Филби.

– Почему? – вновь осведомился Путешественник во Времени.

– Вы можете попытаться доказать, что черное – это белое, – ответил Филби, – но вы никогда меня в этом не убедите.

– Возможно, – сказал Путешественник во Времени. – Для начала попытайтесь рассмотреть предмет в теории Геометрии Четырех Измерений. Много лет я лелеял надежду создать машину…

– Для путешествий во Времени?! – воскликнул Очень Молодой Человек.

– Чтобы перемещаться свободно в любом направлении Пространства и Времени, по желанию того, кто управляет этой машиной.

Филби усмехнулся.

– И я подтвердил это экспериментально, – произнес Путешественник во Времени.

– Подобные путешествия были бы замечательно удобны для историков, – подал голос Психолог. – Можно было бы переместиться в прошлое и проверить достоверность записей, например, о битве при Гастингсе!

– А вы не побоялись бы, что на вас нападут обе стороны? – спросил Доктор. – Наши предки не слишком любили анахронизмы.

– Можно было бы изучить греческий из уст самого Гомера или Платона, – размышлял Очень Молодой Человек.

– Маловероятно, чтобы вы успешно бы сдали экзамен. Немецкие ученые уж очень усовершенствовали греческий язык.

– А в будущем, – произнес Очень Молодой Человек, – только представьте! Можно было бы вложить все свои деньги под проценты в банк и спешить вперед!

– А там окажется, – произнес я, – что общество построено на строгих коммунистических принципах.

– Самая дикая и экстравагантная теория, – вмешался Психолог.

– Да, так казалось и мне, но я не говорил об этом до тех пор…

– Пока не смогли подтвердить это экспериментально! – воскликнул я. – Вы собираетесь проверить это?

– Эксперимент! – закричал Филби, которому надоели пустые разговоры.

– Во всяком случае, мы ничего не потеряем, если увидим ваш эксперимент, – произнес Психолог, – хотя это все полная ерунда.

Путешественник во Времени улыбнулся и окинул нас взглядом. Затем, все еще немного улыбаясь, засунув руки глубоко в карманы брюк, медленно вышел из комнаты. Мы слышали шарканье его тапочек по длинному коридору, ведущему в лабораторию.

Психолог посмотрел на нас.

– Интересно, что у него получится?

– Ловкость рук или какой-нибудь другой фокус, – произнес Доктор, в то время как Филби пытался рассказать нам о фокуснике, которого он видел в городе. Он еще не закончил свой рассказ, как возвращение Путешественника во Времени прервало его на полуслове.

II

В руке Путешественник во Времени держал искусно сделанный блестящий металлический предмет, немногим больше маленьких настольных часов. Он был сделан из слоновой кости и какого-то прозрачного подобного хрусталю вещества. Я постараюсь быть точным в своем повествовании, так как дальше последовали абсолютно непонятные события. Он взял один небольшой восьмиугольный столик, которые были расставлены по комнате, и установил его перед камином так, что две его ножки оказались на каминном коврике. На этот столик он поставил свой механизм.

Затем он отодвинул свой стул и сел к столику. Единственным предметом на столе была небольшая лампа с абажуром, яркий свет которой освещал модель. На каминной полке горели две свечи в латунных подсвечниках и еще с десяток на стенах в канделябрах, так что номер был ярко освещен. Я опустился в низкое кресло у самого огня, развернув его таким образом, чтобы находиться между камином и Путешественником во Времени. Филби сидел позади него и заглядывал через плечо. Доктор и Провинциальный Мэр наблюдали за Путешественником с правой стороны, а Психолог – с левой. Очень Молодой Человек стоял за спиной у Психолога. Мы замерли в ожидании. Мне кажется невероятным, чтобы при таких условиях нас можно было обмануть каким-нибудь фокусом, даже самым хитрым и искусно выполненным.

Путешественник во Времени посмотрел на нас, затем на механизм.

– И что? – произнес Психолог.

– Этот маленький аппарат, – сказал Путешественник во Времени, положив локти на стол и держа руки над аппаратом, – только модель, на основании которой я делаю машину для путешествия во Времени. Вам видно, какой у нее необычный вид? Например, вот у этой пластинки очень смутная поверхность, как будто бы она в некотором роде не совсем реальна.

Он указал пальцем на часть модели.

– Кроме этого, вот один маленький белый рычаг, а вот – другой.

Доктор встал с кресла и стал разглядывать модель.

– Красиво сделано, – сказал он.

– На это у меня ушло два года, – ответил Путешественник во Времени.

Затем, когда мы последовали примеру Доктора, он продолжил:

– Теперь я хочу обратить ваше внимание на то, что если нажать на этот рычаг, то машина начнет скользить в будущее, а другой рычаг включает обратное движение. Это седло – место для Путешественника во Времени. Сейчас я нажму на рычаг, и машина сдвинется с места. Она исчезнет, переместится в будущее и скроется с наших глаз. Рассмотрите эту вещь хорошенько. Посмотрите также на стол и убедитесь, что нет никакого обмана. Я не хочу потерять эту модель и еще меньше хочу, чтобы меня обозвали шарлатаном.

На минуту воцарилась тишина. Психолог собрался что-то мне сказать, но передумал. Затем Путешественник во Времени положил палец на рычаг.

– Нет, – произнес он вдруг. – Дайте мне вашу руку.

Он обернулся к Психологу, взял его за руку и попросил выставить указательный палец. Таким образом, Психолог сам послал модель Машины Времени в ее бесконечный путь. Мы все видели, как рычаг повернулся. Я до сих пор убежден, что здесь не было обмана. Произошло колебание воздуха, и пламя лампы задрожало. Одна из свечей, стоявших на камине, погасла. Маленькая машина закачалась, сделалась неясной, на мгновение она представилась нам как тень, как призрак, как вихрь поблескивавшего хрусталя и слоновой кости – и затем исчезла, пропала. На столе осталась только лампа.

С минуту мы молчали. Затем Филби произнес проклятие.

Психолог, оправившись от шока, посмотрел под стол. При этом Путешественник во Времени весело рассмеялся.

– Ну как? – спросил он, вспоминая неуверенность Психолога. Затем он поднялся, взял с каминной полки коробку табака и, стоя к нам спиной, принялся набивать трубку.

Мы смотрели друг на друга.

– Слушайте, – сказал Доктор, – это шутка? Или вы серьезно верите, что эта машина путешествует во Времени?

– Конечно, – ответил Путешественник во Времени, наклонившись к камину. Затем он повернулся, с трубкой во рту, и посмотрел на Психолога. (Психолог, всем своим видом показывая, что он не сошел с ума, пытался раскурить сигару).

– Более того, у меня почти собрана большая машина, – указал на лабораторию Путешественник, – когда я закончу, то сам совершу путешествие.

– Вы хотите сказать, что машина отправилась в будущее? – спросил Филби.

– В будущее или в прошлое – точно не знаю.

– Подождите, – сказал Психолог с вдохновением. – Она должна была отправиться в прошлое, если вообще можно допустить, что она куда-нибудь отправилась, – добавил он.

– Почему? – удивился Путешественник во Времени.

– Потому что если бы она не двигалась в Пространстве и отправилась в будущее, то все время оставалась бы с нами: ведь и мы путешествуем туда же.

– Но, – подал я голос, – если бы она переместилась в прошлое, то мы видели бы ее еще в прошлый четверг, когда были здесь, и в позапрошлый четверг и так далее!

– Серьезные возражения, – заметил Провинциальный Мэр, с беспристрастным видом обращаясь к Путешественнику во Времени.

– Ничуть, – ответил Путешественник во Времени и обратился к Психологу: – Вы сами легко можете им это объяснить. Это вне восприятия, неуловимо чувствами.

– Конечно, – ответил Психолог и объяснил нам: – С психологической точки зрения это очень просто. Я должен был бы догадаться раньше. Психология разъясняет ваш парадокс. Мы действительно не можем видеть, не можем воспринять движение этой машины, как не можем видеть спицу быстро вертящегося колеса или пулю, летящую в воздухе. И если машина движется в будущее со скоростью в пятьдесят или сто раз большей, чем мы сами, если она проходит хотя бы минуту времени, пока мы проходим секунду, то восприятие ее равняется, безусловно, только одной пятидесятой или одной сотой обычного восприятия. Это совершенно ясно.

Он указал рукой на то место, где стояла модель.

– Видите? – произнес он, смеясь.

Около минуты мы сидели и смотрели на пустой стол. Затем Путешественник во Времени спросил нас, что мы обо всем этом думаем.

– Все это кажется сегодня вполне правдоподобным, – ответил Доктор, – но подождем до завтра. Утро вечера мудренее.

– Не желаете взглянуть на саму Машину Времени? – обратился к нам Путешественник во Времени.

И, взяв лампу, он повел нас по длинному холодному коридору в свою лабораторию. Ясно помню мерцающий свет лампы, его темную крупную голову впереди, наши пляшущие тени на стенах. Мы шли за ним, удивленные и недоверчивые, и увидели в лаборатории, так сказать, увеличенную копию маленького механизма, исчезнувшего на наших глазах. Некоторые части машины были сделаны из никеля, другие из слоновой кости; были и детали, несомненно, вырезанные или выпиленные из горного хрусталя. В общем, машина была готова. Только на скамье, рядом с чертежами, лежало несколько прозрачных, причудливо изогнутых стержней. Они, по-видимому, не были окончены. Я взял в руку один из них, чтобы получше рассмотреть. Мне показалось, что он был сделан из кварца.

– Послушайте, – сказал Доктор, – неужели вы это серьезно? Или это сродни фокусу про привидение, который вы нам показывали в прошлое Рождество?

– Эта машина, – ответил Путешественник во Времени, подняв лампу повыше, – на которой я намерен изучить Время. Понимаете? Никогда еще я не говорил более серьезно, чем сейчас.

Никто из нас не знал, как воспринимать его слова.

Я поймал взгляд Филби из-за плеча Доктора, и он многозначительно мне подмигнул.

III

Думаю, в то время никто из нас серьезно не верил в Машину Времени. Дело в том, что Путешественник во Времени был из той категории людей, которые слишком умны, чтобы можно было слепо им доверять, которые слишком умны, чтобы им можно было слепо верить. Всегда казалось, что он себе на уме, никогда не было уверенности в том, что его обычная откровенность не таит какой-нибудь задней мысли или хитроумной уловки. Если бы ту же самую модель показал нам Филби, объяснив сущность дела теми же словами, мы проявили бы значительно больше доверия. Мы понимали бы, что им движет: всякий колбасник мог бы понять Филби. Но характер Путешественника во Времени был слишком причудлив, и мы инстинктивно не доверяли ему. Открытия и выводы, которые доставили бы славу человеку менее умному, у него казались лишь хитрыми трюками. Вообще достигать своих целей слишком легко – недальновидно. Серьезные, умные люди, с уважением относившиеся к нему, никогда не были уверены в том, что он не одурачит их просто ради шутки, и всегда чувствовали, что их репутация в его руках подобна тончайшему фарфору в руках ребенка. Вот почему, как мне кажется, ни один из нас всю следующую неделю, от четверга до четверга, ни словом не обмолвился о путешествии во Времени, хотя, без сомнения, оно заинтересовало всех: кажущаяся правдоподобность и вместе с тем практическая невероятность такого путешествия, забавные анахронизмы и полный хаос, который оно вызвало бы, – все это очень занимало нас. Что касается меня лично, то я особенно заинтересовался опытом с моделью. Помню, я поспорил об этом с Доктором, встретившись с ним в пятницу в Линнеевском обществе. Он говорил, что видел нечто подобное в Тюбингене, и придавал большое значение тому, что одна из свечей во время опыта погасла. Но как все это было проделано, он не мог объяснить.

В следующий четверг я снова поехал в Ричмонд, думаю, я один из наиболее постоянных гостей у Путешественника во Времени, и, немного припозднившись, застал в его гостиной собравшихся четверых или пятерых знакомых. Доктор стоял у камина с листом бумаги в одной руке и часами в другой.

Я огляделся в поисках Путешественника во Времени.

– Половина восьмого, – сказал Доктор, – пора садиться за стол.

– Но где же хозяин? – спросил я.

– Ага, вы только что пришли? Знаете, это становится странным. Его, по-видимому, что-то задержало. В этой записке он просит нас сесть за стол в семь часов, если он не вернется, и обещает потом объяснить, в чем дело.

– Досадно, если обед будет испорчен, – произнес Редактор известной ежедневной газеты; и тогда Доктор позвонил в колокольчик.

Кроме меня и Доктора, из прежних гостей был только Психолог. Зато появились новые лица: вышеупомянутый Редактор, один Журналист и еще спокойный застенчивый человек с бородкой, которого я не знал. Весь вечер, по моим наблюдениям, он не проронил ни слова. За обедом высказывались всевозможные догадки о том, где сейчас хозяин. Я шутливо намекнул, что он путешествует во Времени. Редактор захотел узнать, что это значит, и Психолог принялся длинно и неинтересно рассказывать об «остроумном фокусе», очевидцами которого мы были неделю назад. В самой середине его рассказа дверь в коридор медленно и бесшумно отворилась. Я сидел напротив нее и первый заметил это.

– О! – воскликнул я. – Наконец-то!

Дверь открылась еще шире, и перед нами предстал Путешественник во Времени. У меня вырвался крик удивления.

– Боже мой! Что с вами случилось? – запричитал Доктор.

Все сидевшие за столом повернулись к двери.

Вид у него был действительно странный. Его сюртук был весь в грязи, на рукавах проступали какие-то зеленые пятна; волосы были всклокочены и показались мне посеревшими от пыли или оттого, что они за это время выцвели. Лицо его было мертвенно-бледно, на подбородке виднелся темный, едва затянувшийся рубец, глаза дико блуждали, как у человека, перенесшего тяжкие страдания. С минуту он постоял в дверях, как будто ослепленный светом. Затем, прихрамывая, вошел в комнату. Так хромают бродяги, когда натрут ноги. Мы все выжидающе смотрели на него.

Не произнося ни слова, он заковылял к столу и протянул руку к бутылке. Редактор налил шампанского и пододвинул ему бокал. Он осушил бокал залпом, и ему, казалось, стало лучше – он обвел взглядом стол, и на лице его мелькнуло подобие обычной улыбки.

– Что же с вами произошло? – спросил Доктор.

Создалось впечатление, что Путешественник во Времени не услышал вопроса.

– Не беспокойтесь, – сказал он, слегка заикаясь. – Я в порядке.

Он остановился, снова протянул бокал, затем выпил его, как и прежде, залпом.

– Теперь хорошо, – сказал он.

Его глаза просияли, на щеках показался слабый румянец. Он взглянул на нас с одобрением и два раза прошелся из угла в угол комнаты, теплой и уютной… Потом заговорил, запинаясь и как будто с трудом подыскивая слова.

– Как только я умоюсь и переоденусь, спущусь и объясню вам все… Оставьте мне немного баранины, пожалуйста. Я ужасно хочу мяса.

Он взглянул на Редактора, который редко бывал в его доме, и поздоровался с ним. Редактор что-то спросил у него.

– Чуть погодя я все расскажу, – сказал Путешественник во Времени. – Видите, в каком я виде! Но через минуту я приведу себя в порядок.

Он поставил бокал на стол и направился к двери. Я снова обратил внимание на его хромоту и шаркающую походку. Привстав со стула как раз в то мгновение, когда он выходил из комнаты, я поглядел на его ноги. На них не было ничего, кроме изорванных и окровавленных носков. Дверь закрылась. Я хотел его догнать, но вспомнил, как он ненавидит лишнюю суету. Несколько минут я не мог собраться с мыслями.

– Загадочное Поведение Выдающегося Ученого, – услышал я голос Редактора, который по привычке мыслил в стиле газетных заголовков. Эта фраза вернула меня к ярко освещенному обеденному столу.

– Это что, игра? – спросил Журналист. – Он играет какую-то роль? Я ничего не понимаю.

Я встретился взглядом с Психологом и прочитал на его лице отражение моих собственных мыслей. Я подумал о Путешественнике во Времени, хромавшем наверху. Мне показалось, больше никто не заметил его хромоты.

Первым оправился от шока Доктор и позвонил в колокольчик – Путешественник во Времени ненавидел, когда во время обеда в комнате присутствовали слуги. Проворчав что-то себе под нос, Редактор принялся орудовать ножом и вилкой, и Молчаливый Гость последовал его примеру. Все снова принялись за еду. Некоторое время разговор состоял из одних удивленных восклицаний, перемежавшихся молчанием. Любопытство Редактора достигло предела.

– Не начал ли наш друг попрошайничать? – начал он. – Или с ним случилось то же самое, что с Навуходоносором?

– Я чувствую, что это как-то связано с Машиной Времени, – сказал я и стал рассказывать о событиях нашей предыдущей встречи, с того момента, на котором прервал рассказ Психолог. Новые гости слушали с откровенным недоверием. Редактор принялся возражать.

– Какие еще путешествия во Времени? Подумайте только! Не может же человек покрыться пылью только потому, что запутался в своем парадоксе!

Эта мысль показалась ему забавной, и он стал шутить.

– Неужели в будущем нет платяных щеток?

Журналист тоже ни за что не хотел нам верить и присоединился к Редактору, легко нанизывая одну на другую насмешки и несообразности. Оба они были журналистами нового типа – очень веселые и дерзкие молодые люди.

– Наш специальный корреспондент из послезавтра сообщает, – Журналист сказал или скорее вскрикнул это именно в тот момент, когда Путешественник во Времени вернулся в комнату.

Он был теперь в своем обычном костюме, и, кроме блуждающего взгляда, во внешности его не осталось никаких следов недавней перемены, которая меня так поразила.

– Только представьте, – сказал Редактор весело, – эти ребята утверждают, что вы побывали в середине будущей недели! Не поведаете ли нам немного о Розбери? Какое желаете вознаграждение?

Ни слова не сказав, Путешественник во Времени подошел к оставленному для него месту. Он спокойно улыбался своей обычной спокойной улыбкой.

– Где же моя баранина? – спросил он. – Какое удовольствие снова воткнуть вилку в мясо!

– Рассказывайте! – крикнул Редактор.

– К черту рассказы! – произнес Путешественник во Времени. – Я умираю с голоду. Не скажу ни слова, пока не подкреплюсь. Благодарю вас. И, будьте любезны, передайте соль.

– Скажите только одно, – попросил я, – вы путешествовали во Времени?

– Да, – кивнул Путешественник во Времени с набитым ртом.

– Я готов заплатить за каждую строчку, – произнес Редактор.

Путешественник во Времени пододвинул к Молчаливому Гостю свой бокал и постучал по нему пальцем; Молчаливый Гость, пристально смотревший на него, нервно вздрогнул и налил вина.

Обед показался мне бесконечно долгим. Я с трудом удерживался от вопросов и думаю, то же самое было со всеми остальными. Журналист пытался поднять настроение, рассказывая анекдоты. Но Путешественник во Времени был поглощен обедом и ел с аппетитом настоящего бродяги. Доктор курил сигару и, прищурившись, незаметно наблюдал за ним. Молчаливый Гость, казалось, был застенчивей обыкновенного и нервно пил шампанское. Наконец Путешественник во Времени отодвинул тарелку и оглядел нас.

Молчаливый Гость казался еще более неуверенным и постоянно и нервно пил шампанское. Наконец Путешественник во Времени отодвинул свою тарелку и посмотрел на нас.

– Полагаю, я должен извиниться, – произнес он. – Просто я был очень голоден, просто умирал с голоду. Со мной случилось удивительнейшее происшествие.

Он протянул руку за сигарой и обрезал конец.

– Но пройдемте в курительную комнату. Это слишком длинная история, чтобы рассказывать ее над грязными тарелками.

И, позвонив прислуге, он отвел нас в соседнюю комнату.

– Рассказывали вы Блэнку, Дэшу и и Чоузу о Машине? – спросил он у меня, удобно откинувшись в кресле и называя троих новых гостей.

– Но это ведь парадокс, – сказал Редактор.

– Сегодня я не в силах спорить. Рассказать могу, но спорить не в состоянии. Я расскажу вам о том, что случилось со мной, если хотите, но прошу не перебивать меня. Я хочу рассказать… Более того, я чувствую непреодолимую потребность рассказать вам все. Знаю, что едва ли не весь мой рассказ покажется вам вымыслом. Пусть так! Но все-таки это правда – от первого до последнего слова… Сегодня в четыре часа дня я был в своей лаборатории, и с тех пор… за три часа прожил восемь дней… Восемь дней, каких не переживал еще ни один человек! Я измучен, но не лягу спать до тех пор, пока не расскажу вам все, от первой до последней минуты. Тогда только я смогу заснуть. Но не прерывайте меня. Согласны?

– Согласен, – сказал Редактор, и остальные его поддержали, – согласны!

На этом Путешественник во Времени начал свой рассказ, и я изложил его здесь.

Сначала он сидел, откинувшись на спинку кресла, и казался крайне утомленным, но потом понемногу оживился. Пересказывая его историю, я слишком глубоко чувствую полнейшее бессилие пера и чернил и, главное, собственную свою неспособность передать все эти характерные особенности. Вероятно, вы прочтете ее со вниманием, но не увидите бледного искреннего лица рассказчика, освещенного ярким светом лампы, и не услышите звука его голоса. Вы не сможете представить себе, как по ходу рассказа изменялось выражение этого лица. Большинство из нас сидело в тени: в курительной комнате не были зажжены свечи, а лампа освещала только лицо Журналиста и ноги Молчаливого Гостя, да и то лишь до колен.

Сначала мы молча переглядывались, но вскоре забыли обо всем и смотрели только на Путешественника во Времени.

IV

– Некоторым из вас в прошлый четверг я рассказал принципы работы Машины Времени и показал вам ее еще не законченную в моей лаборатории.

Там она и сейчас, правда, путешествие на ней плохо отразилось; один из стержней из слоновой кости треснул, латунное полотно погнулось; но все остальное цело. Я планировал закончить ее еще в пятницу, но в пятницу, когда все было собрано воедино, я обнаружил, что одна из никелевых полос ровно на один дюйм короче, чем нужно. Из-за этого пришлось переделывать. Поэтому Машина была закончена только сегодня утром. Сегодня в десять часов утра первая в мире Машина Времени была готова к работе! Я осмотрел ее в последний раз, проверил все крепления, снова немного смазал кварцевую ось и сел в седло.

Думаю, что самоубийца, который подносит револьвер к виску, испытывает такое же странное чувство, какое охватило меня, когда одной рукой я взялся за пусковой рычаг, а другой – за тормоз. Я быстро повернул первый и почти тотчас же второй. Мне показалось, что я покачнулся, испытав, будто в кошмаре, ощущение падения. Но, оглядевшись, я увидел свою лабораторию такой же, как и за минуту до этого. Произошло ли что-нибудь? На мгновение у меня мелькнула мысль, что все мои теории ошибочны. Я посмотрел на часы. Минуту назад, как мне казалось, часы показывали начало одиннадцатого, теперь же – около половины четвертого!

Я вздохнул и, сжав зубы, обеими руками повернул пусковой рычаг. Лаборатория стала туманной и неясной. Вошла миссис Уотчет и, по-видимому, не замечая меня, двинулась к двери в сад. Для того чтобы перейти комнату, ей понадобилось, вероятно, около минуты, но мне показалось, что она пронеслась с быстротой ракеты. Я повернул рычаг до отказа. Сразу наступила темнота, как будто потушили лампу, но в следующее же мгновение вновь стало светло. Я неясно различал лабораторию, которая становилась все более и более туманной. Вдруг наступила ночь, затем снова день, снова ночь и так далее, все быстрее. У меня шумело в ушах, и странное ощущение падения стало сильнее.

Боюсь, я не смогу передать своеобразные ощущения путешествия во Времени. Они довольно неприятны. Как будто мчишься куда-то, беспомощный, с головокружительной быстротой. Предчувствие ужасного, неизбежного падения не покидает тебя. Пока я мчался таким образом, ночи сменялись днями, подобно взмахам крыльев. Скоро смутные очертания моей лаборатории исчезли, и я увидел солнце, каждую минуту делавшее скачок по небу от востока до запада, и каждую минуту наступал новый день. Я решил, что лаборатория разрушена и я очутился под открытым небом. У меня было такое чувство, словно я нахожусь на эшафоте, но я мчался слишком быстро, чтобы отдаваться такого рода впечатлениям. Самая медленная из улиток двигалась для меня слишком быстро. Мгновенная смена темноты и света была нестерпима для глаз. В секунды потемнения я видел луну, которая быстро пробегала по небу, меняя свои фазы от новолуния до полнолуния, видел слабое мерцание кружившихся звезд. Я продолжал мчаться так со все возрастающей скоростью, день и ночь слились наконец в сплошную серую пелену, небо окрасилось в ту удивительную синеву, приобрело тот чудесный оттенок, который появляется в ранние сумерки; метавшееся солнце превратилось в огненную полосу, дугой сверкавшую от востока до запада, а Луна – в такую же полосу слабо струившегося света, я уже не мог видеть звезд и только изредка замечал то тут, то там светлые круги, опоясавшие небесную синеву.

Вокруг меня все было смутно и туманно. Я все еще находился на склоне холма, на котором и сейчас стоит этот дом, и вершина его поднималась надо мной, серая и расплывчатая. Я видел, как деревья вырастали и изменяли форму подобно клубам дыма: то желтея, то зеленея, они росли, увеличивались и исчезали. Я видел, как огромные великолепные здания появлялись и таяли, словно сновидения. Вся поверхность земли изменялась на моих глазах. Маленькие стрелки на циферблатах, показывавшие скорость Машины, вертелись все быстрей и быстрей. Скоро я заметил, что полоса, в которую превратилось солнце, колеблется то к северу, то к югу – от летнего солнцестояния к зимнему, – показывая, что я пролетал более года в минуту, и каждую минуту снег покрывал землю и сменялся яркой весенней зеленью.

Первые неприятные ощущения стали теперь менее острыми. Наконец, они объединились в какое-то истерическое возбуждение. Я заметил, как машина стала неуклюже раскачиваться, чему не смог найти объяснение. Но мой разум был помутнен, я не владел собой и с нарастающим чувством абсурдности происходящего мчался в будущее. Я совсем не думал об остановке, вообще ни о чем не думал, кроме как о своих новых ощущениях. Но постепенно эти свежие впечатления породили в сознании некоторое любопытство и с ним определенный страх – пока окончательно полностью не овладели мной.

«Какие удивительные изменения, произошедшие с человечеством, какие чудесные достижения прогресса по сравнению с нашей зачаточной цивилизацией, – думал я, – могут открыться передо мной, если я взгляну поближе на мир, смутно мелькающий сейчас перед моими глазами!» Я видел, как вокруг меня проносились огромные сооружения чудесной архитектуры, гораздо более величественные, чем здания нашего времени, но они казались как бы сотканными из мерцающего тумана. Я видел, как склон этого холма покрылся пышной зеленью, и она оставалась на нем круглый год – летом и зимой. Даже сквозь дымку, окутавшую меня, зрелище показалось мне удивительно прекрасным. И я почувствовал желание остановиться.

Самый большой риск заключался в том, что я со своей Машиной мог занять чье-то место в пространстве. Пока я с огромной скоростью мчался во Времени, это не имело значения, я находился, так сказать, в разжиженном состоянии, подобно пару, скользил между встречавшимися предметами. Но остановка означала, что я должен молекула за молекулой втиснуться в то, что оказалось бы на моем пути; атомы моего тела должны были войти в такое близкое соприкосновение с атомами этого препятствия, что между теми и другими могла произойти бурная химическая реакция – возможно, мощный взрыв, после которого я вместе с моим аппаратом оказался бы по ту сторону всех измерений, в Неизвестности. Эта возможность не раз приходила мне на ум, пока я делал Машину, но тогда я считал, что это риск, на который необходимо идти. Теперь же, когда опасность казалась неминуемой, я уже не смотрел на нее так беззаботно. Дело в том, что новизна окружающего, утомительные колебания и дрожание Машины, а главное, непрерывное ощущение падения – все это незаметно действовало на мои нервы. Я говорил себе, что уже больше не смогу никогда остановиться, и вдруг, досадуя на самого себя, решил это сделать. Как глупец, я нетерпеливо рванул тормоз. Машина в то же мгновение перевернулась, и я стремглав полетел в пространство.

В ушах будто раздался раскат грома. Я почувствовал на мгновение, что оглушен. Потом с трудом сел и осмотрелся. Вокруг меня со свистом падал белый град, а я сидел на мягком дерне перед опрокинутой Машиной. Все вокруг по-прежнему казалось серым, но вскоре я почувствовал, что шум в ушах прошел, и еще раз осмотрелся: я находился, по-видимому, в саду, на лужайке, обсаженной рододендронами, лиловые и алые цветы падали на землю под ударами града. Отскакивая от земли, градины летели над моей Машиной, таяли и сырым покровом стлались по земле. В одно мгновение я промок до костей.

– Замечательное гостеприимство, – пробормотал я, – так встречать человека, который промчался сквозь бесчисленное множество лет.

Я подумал, что дальше мокнуть как-то глупо. Встал и огляделся. Колоссальная фигура, вырезанная, видимо, из какого-то белого камня, неясно просматривалась за рододендронами и завесой ливня. Но все остальное в мире было невидимым.

Трудно передать мои ощущения. Когда град стал падать реже, я подробно разглядел белую фигуру. Она была очень велика – высокий серебристый тополь достигал только до ее половины. Высечена она была из белого мрамора и походила на сфинкса, но крылья его не прилегали к телу, а были распростерты, словно он собирался взлететь. Пьедестал показался мне сделанным из бронзы и позеленевшим от времени. Лицо Сфинкса было обращено прямо ко мне, его незрячие глаза, казалось, смотрели на меня, и по губам скользила улыбка. Он был сильно потрепан непогодами, словно изъеден болезнью. Я стоял и глядел на него, быть может, полминуты, а может, и полчаса. Казалось, он то приближался, то отступал, смотря по тому, гуще или реже падал град. Наконец я отвел от него глаза и увидел, что завеса града прорвалась, небо прояснилось и скоро должно появиться солнце.

Я снова взглянул на белую фигуру и вдруг осознал полное безрассудство своего путешествия. Что я увижу, когда туманный занавес рассеется окончательно? Что произошло с людьми? Что делать, если жестокость стала чертой, присущей всему живому? Что если за это время они потеряли свое человеческое лицо и превратились в нечто бесчеловечное, несимпатичное и необыкновенно сильное? Возможно, я увижу какое-то древнее дикое животное, только более страшное и отвратительное, чем человекоподобное существо? Что, если я пойму, что его сразу надо будет убить?

Я взглянул кругом и увидел вдали какие-то очертания – огромные дома с затейливыми перилами и высокими колоннами, они отчетливо выступали на фоне лесистого холма, который сквозь утихающую грозу смутно вырисовывался передо мною. Панический страх вдруг овладел мною. Как безумный, я бросился к Машине Времени и попробовал снова запустить ее. Солнечные лучи пробились тем временем сквозь облака. Серая завеса расплылась и исчезла. Надо мной в густой синеве летнего неба растаяло несколько последних облаков. Ясно и отчетливо показались огромные здания, блестевшие после обмывшей их грозы и украшенные белыми грудами нерастаявших градин. Я чувствовал себя совершенно беззащитным в этом неведомом мире. Вероятно, то же самое ощущает птичка, видя, как парит ястреб, собирающийся на нее броситься. Мой страх граничил с безумием. Я собрался с силами, сжал зубы, руками и ногами уперся в Машину, чтобы перевернуть ее. Она поддалась моим отчаянным усилиям и наконец перевернулась, сильно ударив меня по подбородку. Одной рукой держась за сиденье, другой за рычаг, я стоял, тяжело дыша, готовый снова взобраться на нее.

Вместе с возможностью скорого отступления ко мне вернулось мужество. С любопытством, к которому примешивалось все меньше страха, я взглянул на этот мир далекого будущего. Под аркой в стене ближайшего дома я увидел несколько фигур в красивых свободных одеждах. Они меня тоже увидели: их лица были обращены ко мне.

Затем я услышал приближающиеся голоса. Из-за кустов позади Белого Сфинкса показались головы и плечи бегущих людей. Один из них выскочил на тропинку, ведущую к лужайке, где я стоял рядом со своей Машиной. Это было маленькое существо – не более четырех футов ростом, одетое в пурпурную тунику, перехваченную у талии кожаным ремнем. На ногах у него были не то сандалии, не то котурны. Ноги до колен были обнажены, и голова не покрыта. Обратив внимание на его легкую одежду, я впервые почувствовал, насколько тепло вокруг.

Подбежавший человек поразил меня своей красотой и грацией, хоть был удивительно тщедушным. Его разрумянившееся лицо напомнило мне лица больных чахоткой, ту самую чахоточную нездоровую красоту, о которой так часто приходится слышать. Увидев его, я вдруг обрел уверенность и убрал руки от машины.

V

Еще через мгновение мы стояли лицом к лицу, я и это хрупкое существо из будущего. Он подошел прямо ко мне и рассмеялся, глядя прямо в глаза. Отсутствие малейших признаков страха поразило меня. Он повернулся к двум другим, которые последовали за ним, и сказал им что-то на странном, очень приятном и певучем языке.

Вскоре подошли и другие, вокруг меня образовалась небольшая группа, может быть, из восьми или десяти этих изысканных существ. Один из них обратился ко мне. Не знаю почему, но мне пришло вдруг в голову, что мой голос должен показаться им слишком грубым и резким. Поэтому я только покачал головой и указал на свои уши.

Тот, кто обратился ко мне, сделал шаг вперед, остановился в нерешительности и дотронулся до моей руки. Я почувствовал еще несколько таких же нежных прикосновений на плечах и на спине. Они хотели убедиться, что я действительно существую. В их движениях не было решительно ничего внушающего опасение. Наоборот, в этих милых маленьких существах было что-то вызывающее доверие, какая-то грациозная мягкость, какая-то детская непринужденность. К тому же они были такие хрупкие, что, казалось, можно совсем легко в случае нужды разбросать их, как кегли, – целую дюжину одним толчком. Однако, заметив, что маленькие руки принялись ощупывать Машину Времени, я сделал предостерегающее движение. Я вдруг вспомнил то, о чем совершенно забыл – что она может внезапно исчезнуть, – вывинтил, нагнувшись над стержнями, рычажки, приводящие Машину в движение, и положил их в карман. Затем снова повернулся к этим людям, раздумывая, как бы мне с ними объясниться.

Я пристально разглядывал их изящные фигурки, напоминавшие дрезденские фарфоровые статуэтки. Их короткие волосы одинаково курчавились, на лице не было видно ни малейшего признака растительности, уши были удивительно маленькие. Рот крошечный, с ярко-пунцовыми, довольно тонкими губами, подбородок заострен. Глаза большие и спокойные, и – это, может быть, нескромно с моей стороны… но мне показалось, с их стороны определенно недоставало того интереса ко мне, на который я рассчитывал.

Они больше не делали попыток объясняться со мной и стояли, улыбаясь и переговариваясь друг с другом нежными воркующими голосами. Я первым начал разговор. Указал рукой на Машину Времени, потом на самого себя. После этого, поколебавшись, как лучше выразить понятие о Времени, указал на солнце. Тотчас же одно изящное существо, одетое в клетчатую пурпурно-белую одежду, повторило мой жест и, несказанно поразив меня, издало звук, подражая грому.

На мгновение я удивился, хотя смысл жеста был вполне ясен. Мне вдруг пришла мысль: а не имею ли я дело просто-напросто с дураками? Вы едва ли поймете, как это поразило меня. Я всегда держался того мнения, что люди эпохи восемьсот второй тысячи лет, куда я залетел, судя по счетчику моей Машины, уйдут невообразимо дальше нас в науке, искусстве и во всем остальном. И вдруг один из них задает мне вопрос, показывающий, что его умственный уровень не выше уровня нашего пятилетнего ребенка: он всерьез спрашивает меня, не упал ли я с солнца во время грозы? И потом, эта их яркая одежда, хрупкое, изящное сложение и нежные черты лица. Я почувствовал разочарование и на мгновение подумал, что напрасно трудился над своей Машиной Времени.

Я кивнул, указал на солнце и так реально изобразил гром, что испугал их. Они все пригнулись и отошли от меня на пару шагов. Но тотчас снова ободрились, и один, смеясь, подошел ко мне с гирляндой чудесных и совершенно неизвестных мне цветов. Он обвил гирляндой мою шею под мелодичные одобрительные возгласы остальных. Все принялись рвать цветы и, смеясь, обвивать ими меня, пока наконец я не стал задыхаться от благоухания. Вы, никогда не видевшие ничего подобного, вряд ли можете представить себе, какие чудесные, нежные цветы создала культура этого невообразимо далекого от нас времени. Кто-то, видимо, подал мысль выставить меня в таком виде в ближайшем здании, и они повели меня к высокому серому, покрытому трещинами каменному дворцу, мимо Сфинкса из белого мрамора, который, казалось, все время с легкой усмешкой смотрел на мое изумление. Идя с ними, я едва удержался от смеха при воспоминании о том, как самоуверенно предсказывал вам несколько дней назад серьезность и глубину ума людей будущего.

Здание, куда меня вели, имело огромный портал, да и все оно было колоссальных размеров. Я с интересом рассматривал огромную, все растущую толпу этих маленьких существ и зияющий вход, темный и таинственный. Общее впечатление от окружающего было таково, как будто весь мир покрыт густой порослью красивых кустов и цветов, словно давно запущенный, но все еще прекрасный сад. Я видел высокие стебли и нежные головки странных белых цветов. Они были около фута в диаметре, имели прозрачный восковой оттенок и росли дико среди разнообразных кустарников; в то время я не мог хорошенько рассмотреть их. Моя Машина Времени осталась без присмотра среди рододендронов.

Вход в арку был богато украшен резьбой, но, естественно, я не мог рассмотреть ее во всех деталях, хотя, когда я проходил под ним, мне показалось, что он сделан в древнефиникийском стиле, и меня поразило, что резьба сильно попорчена и стерта.

Несколько одетых более ярко существ встретили меня в дверях, и так мы вошли: я, одетый в испачканную одежду девятнадцатого века, увешанный гирляндами из цветов, в окружении волнующейся толпы в ярких, просторных одеяниях мягких цветов, с хрупкими белыми конечностями, окруженный мелодичным смехом и речью.

Большая дверь открывала вход в огромный зал, увешанный коричневой тканью. Потолок оставался в тени, а через окна с яркими цветными стеклами, а местами совсем незастекленные, лился мягкий, приятный свет. Пол состоял из какого-то очень твердого белого металла – это были не плитки и не пластинки, а целые глыбы, но шаги бесчисленных поколений даже в этом металле выбили местами глубокие колеи. Поперек зала стояло множество низких столов, сделанных из полированного камня, высотою не больше фута, – на них лежали груды плодов. В некоторых я узнал что-то вроде огромной малины, другие были похожи на апельсины, но большая часть была мне совершенно неизвестна.

Между столов было разбросано множество подушек. Мои спутники расселись, и мне указали мое место. Они довольно непосредственно принялись руками есть фрукты, бросая кожуру, стебли и прочую шелуху в круглые отверстия по краям столов. И я немедля последовал их примеру, почувствовав к этому времени немалую жажду и голод. Как только я подкрепился, принялся осматривать зал.

Возможно, больше всего меня поразило его плачевное состояние. Витражи, которые изображали строгие геометрические узоры, были сломаны во многих местах, а занавеси были покрыты толстым слоем пыли. Мне бросилось в глаза, что угол мраморного столика возле меня отбит. Тем не менее зал производил по-прежнему значительный эффект и был чрезвычайно богат и живописен. В обеденном зале собралось, наверное, человек двести, большинство из них смотрели на меня с интересом, их маленькие глаза блестели. Все были облачены в такие же мягкие, но прочные одежды из шелковистого материала.

Фрукты, кстати, составляли весь их рацион. Встреченные мне люди далекого будущего оказались строгими вегетарианцами, и пока я оставался с ними, несмотря на некоторую потребность в мясе, я тоже был вынужден стать травоядным. Потом выяснилось, что лошади, крупный рогатый скот, овцы, собаки вымерли один за другим как вымерли некогда и динозавры. Однако плоды были восхитительны, в особенности один плод (который, по-видимому, созрел во время моего пребывания там), с мучнистой мякотью, заключенной в трехгранную скорлупу. Он стал моей главной пищей. Я был поражен удивительными плодами и чудесными цветами, но не знал, откуда они берутся: только позднее я начал это понимать.

Итак, я рассказал вам о моем первом обеде в далеком будущем. Немного утолив голод, я решил сделать попытку понять язык этих новых для меня людей. Было ясно, что в дальнейшем это станет необходимостью. Плоды показались мне удобной вещью для начала, и, держа их, я начал серию вопросительных звуков и жестов. Мне стоило немалого труда заставить их понимать меня. Сначала все мои слова и жесты вызывали изумленные взгляды и бесконечные взрывы смеха, но вдруг одно белокурое существо, казалось, поняло мое намерение и несколько раз повторило какое-то слово. Все принялись болтать и перешептываться друг с другом, а потом наперебой начали весело обучать меня своему языку. Несмотря на то что я брал у них уроки, я все-таки чувствовал себя как школьный учитель в кругу детей. Скоро я заучил десятка два существительных, а затем дошел до указательных местоимений и даже до глагола «есть». Но это была трудная работа, быстро наскучившая маленьким существам, и я почувствовал, что они уже избегают моих вопросов. По необходимости пришлось брать уроки понемногу и только тогда, когда мои новые знакомые сами этого хотели. А это бывало нечасто – я никогда не встречал таких беспечных и быстро утомляющихся людей.

VI

Странное дело, но вскоре я обнаружил, что у моих маленьких знакомых напрочь отсутствует любознательность. Они, как дети, подходили ко мне с нетерпеливыми криками удивления и, осмотрев меня, так же быстро уходили в поисках других новых игрушек. Когда обед закончился, а вместе с ним и мои попытки изучить их речь, я в первый раз отметил, что почти всех тех, кто поначалу меня окружал, в зале уже не было. Странно, но и я сам довольно быстро стал равнодушен к этим маленьким людям. Утолив голод, я вышел на залитую солнцем улицу. Навстречу мне постоянно попадались маленькие люди будущего, они следовали за мной чуть поодаль, болтая и смеясь, а потом, улыбаясь и по-дружески жестикулируя, оставляли меня в покое.

Когда я вышел из большого зала, стоял тихий теплый вечер, и все вокруг было освещено мягким светом заходящего солнца. Сначала все казалось очень непонятным. Все вокруг чрезвычайно отличалось от мира, который я знал, даже цветы. Огромное здание, из которого я вышел, стояло на склоне речной долины, но Темза по меньшей мере на милю изменила свое теперешнее русло. Я решил добраться до вершины холма, лежавшего от меня на расстоянии примерно полутора миль, чтобы с его высоты поглядеть на нашу планету в восемьсот две тысячи семьсот первом году нашей эры – именно эту дату показывала стрелка на циферблате моей Машины.

Когда я шел, я пытался найти любое объяснение тому состоянию разоренной роскоши, в которой я нашел этот мир – это было-таки разорение. Немного выше на холме я увидел огромные груды гранита, скрепленные полосами алюминия, гигантский лабиринт отвесных стен и кучи расколовшихся на мелкие куски камней, между которыми густо росли удивительно красивые растения. Возможно, что это была крапива, но ее листья были окрашены в чудесный коричневый цвет и не были жгучими, как у нашей крапивы. Вблизи были руины какого-то огромного здания, непонятно для чего предназначенного. Здесь мне пришлось впоследствии сделать одно странное открытие, но об этом я вам расскажу чуть позже.

Я решил немного отдохнуть на уступе холма и, осмотревшись вокруг, поразился отсутствию каких бы то ни было маленьких домов. По-видимому, частный дом и частное хозяйство окончательно исчезли. То тут, то там среди зелени виднелись огромные здания, похожие на дворцы, но нигде не было тех домиков и коттеджей, которые так характерны для современного английского пейзажа.

– Коммунизм, – сказал я себе.

Следом пришла другая мысль. Я посмотрел на полдюжины маленьких людей, которые следовали за мной, и вдруг заметил, что на всех одежда всевозможных светлых цветов, но одинакового покроя, у всех те же самые безбородые лица, та же детская округленность конечностей. Может показаться странным, что я не заметил этого раньше, но все вокруг меня было так необычно. Теперь это бросилось мне в глаза. Мужчины и женщины будущего не отличались друг от друга ни костюмом, ни телосложением, ни манерами, одним словом, ничем, что теперь отличает один пол от другого. И дети, казалось, были просто миниатюрными копиями своих родителей. Поэтому я решил, что дети этой эпохи отличаются удивительно ранним развитием, по крайней мере, в физическом отношении, и это мое мнение подтвердилось впоследствии множеством доказательств.

Видя простоту и безопасность, в которой жили эти люди, близкое сходство внешности полов нашло свое логичное объяснение: сила мужчины и мягкость женщины, институт семьи и дифференциация профессий являются всего лишь жестокой необходимостью для века, в котором правит физическая сила. Там, где население многочисленно и сбалансировано, частое рождение детей становится злом, а не благом для государства. Когда практически отсутствует насилие и царит безопасность, там практически нет необходимости в создании института семьи, и разделение полов с учетом потребностей их детей исчезает. Некоторые зачатки этого явления мы видим даже в наше время, а в будущем этот процесс, я увидел, окончательно завершился. Таковыми на тот момент были мои выводы. Позже я увидел, насколько они были далеки от действительности.

Пока я размышлял над этими вещами, мое внимание привлекло довольно маленькое добротное строение, похожее на колодец, прикрытый куполом. У меня мелькнула мысль: как странно, что до сих пор существуют колодцы, но затем я снова погрузился в раздумья. До самой вершины холма больше не было никаких зданий, и, продолжая идти, я скоро очутился один, так как остальные за мной не поспевали. С чувством свободы, ожидая необыкновенных приключений, я направился к вершине холма.

Там я нашел скамейку из какого-то желтого металла с подлокотниками, отлитыми в виде голов грифонов, в некоторых местах она была съедена ржавчиной с каким-то розоватым оттенком и наполовину заросла мягким мхом. Я сел и принялся смотреть на широкий простор, освещенный лучами догоравшего заката. Картина была небывалой красоты. Солнце только что скрылось за горизонтом; запад горел золотом, по которому горизонтально тянулись легкие пурпурные и алые полосы. Внизу расстилалась долина, по которой, подобно полосе сверкающей стали, дугой изогнулась Темза. Как я уже говорил, среди пестрой зелени раскинулись огромные дворцы, некоторые уже превратились в руины, а некоторые до сих пор были обитаемы. То здесь, то там в этом земном саду попадались белые или серебристые изваяния, поднимались ввысь острые пики куполов или обелисков. Нигде не было изгородей, не было даже следов собственности и никаких признаков земледелия – вся земля превратилась в один цветущий сад.

Наблюдая все это, я старался объяснить себе то, что видел, и сделал вот какие выводы из своих наблюдений. (Позже я убедился, что они были односторонними и содержали лишь половину правды.)

Мне казалось, что я попал в эпоху упадка человеческой цивилизации. Алый закат заставил меня задуматься именно о закате человечества. Я впервые увидел те неожиданные последствия, к которым привели общественные отношения нашего времени. Теперь я прихожу к убеждению, что это были вполне логические последствия. Сила есть только результат необходимости; обеспеченное существование ведет к слабости. Стремление к улучшению условий жизни – истинный прогресс цивилизации, делающий наше существование все более обеспеченным, – привело к своему конечному результату. Объединенное человечество поколение за поколением торжествовало победы над природой. То, что в наши дни кажется несбыточными мечтами, превратилось в искусно задуманные и осуществленные проекты. Я же увидел сбор урожая…

Думаю, вы согласитесь, что инфраструктура городов и сельское хозяйство сегодня находятся пока в зачаточном состоянии. Наука объявила войну лишь малой части человеческих болезней, но она неизменно и упорно продолжает свою работу. Земледельцы и садоводы то тут, то там уничтожают сорняки и выращивают лишь немногие полезные растения, предоставляя остальным бороться за свое существование как получится. Мы постепенно путем селекции совершенствуем избранные нами растения и животных; появился новый лучший сорт персика, виноград без косточек, крупнее и ароматнее цветок, более приспособлены породы скота. Мы улучшаем их постепенно, потому что наши представления об идеале смутны и вырабатываются путем опыта, а знания крайне ограниченны, да и сама природа робка и неповоротлива в наших неуклюжих руках. Когда-нибудь все это будет организовано лучше. Несмотря на водовороты, поток времени неуклонно стремится вперед. Весь мир когда-нибудь станет разумным, образованным, все будут трудиться коллективно; это поведет к быстрейшему и полнейшему покорению природы. В конце концов мы мудро и заботливо установим равновесие животной и растительной жизни для удовлетворения наших потребностей.

Эти изменения должны были произойти и, как я понял, осуществились в полной мере за то долгое время, через которое промчалась моя Машина. Воздух был чист от мошкары, земля от сорняков или плесени, повсюду спели фрукты и цвели ароматные восхитительные цветы, яркие бабочки безмятежно летали вокруг. Идеал профилактической медицины был достигнут. Болезнетворные микробы были уничтожены. За время своего пребывания там я не видел даже и признаков заразных болезней. Благодаря всему этому даже процессы гниения и разрушения приняли совершенно новый вид.

В социальной среде тоже было достигнуто совершенство. Я видел, что люди проживают в роскошных домах, великолепно одеты и, как я еще успел заметить, не обременены никакими заботами. Не было никаких признаков борьбы, ни социальной, ни экономической. Торговля, реклама, транспорт – вся та деятельность, что составляет основу нашего мира, – тоже совершенно исчезла. Было естественно, что в этот золотистый вечер я ощутил себя в земном раю. Проблем с ростом населения не было, по-видимому, население перестало расти.

Но изменение условий неизбежно влечет за собой приспособление к этим изменениям. Что является движущей силой человеческого ума и энергии, если только вся биология не представляет собой бесконечного ряда заблуждений? Только труд и свобода; таковы условия, при которых деятельный, сильный и ловкий переживает слабого, который должен уступить свое место; условия, дающие преимущество честному союзу талантливых людей, умению владеть собой, терпению и решительности. Семья и возникающие отсюда чувства: ревность, любовь к потомству, родительское самоотвержение – все это находит себе оправдание в неизбежных опасностях, которым подвергается молодое поколение. Но где теперь эти опасности? Уже сейчас начинает проявляться протест против супружеской ревности, против слепого материнского чувства, против всяческих страстей, и этот протест будет нарастать. Все эти чувства даже теперь уже не являются необходимыми, они делают нас несчастными и, как остатки первобытной дикости, кажутся несовместимыми с приятной и возвышенной жизнью.

Я стал думать о физической немощи этих людей, о бессилии их ума и об огромных развалинах, которые видел вокруг. Все это подтверждало мое предположение об окончательной победе, одержанной над природой. После войны наступил мир. Человечество было сильным, энергичным, оно обладало знаниями – нынче люди употребляли все свои силы на изменение условий своей жизни. А теперь измененные ими условия оказали свое влияние на их потомков.

В новых условиях идеального комфорта и безопасности присущая нам неутомимая энергия, являющаяся в наше время силой, должна была превратиться в слабость. Даже в наши дни некоторые склонности и желания, когда-то необходимые для выживания человека, стали источником его гибели. Храбрость и воинственность, например, не помогают, а скорее даже мешают жизни цивилизованного человека. В государстве же, основанном на физическом равновесии и обеспеченности, превосходство – физическое или умственное – было бы совершенно неуместно. Я пришел к выводу, что на протяжении бесчисленных лет на земле не существовало ни опасности войн, ни насилия, ни диких зверей, ни болезнетворных микробов, не существовало и необходимости в труде. При таких условиях те, кого мы называем слабыми, были точно так же приспособлены, как и сильные, они уже не были слабыми. Вернее, они были даже лучше приспособлены, потому что сильного подрывала не находящая выхода энергия. Не оставалось сомнения, что удивительная красота виденных мною зданий была результатом последних усилий человечества перед тем, как оно достигло полной гармонии жизни, – последняя победа, после которой был заключен окончательный мир. Такова неизбежная судьба всякой энергии. Достигнув своей конечной цели, она еще ищет выхода в искусстве, в любви, а затем наступает бессилие и упадок.

Даже эти художественные порывы в конце концов должны были заглохнуть, и они почти заглохли в то Время, куда я попал. Украшать себя цветами, танцевать и петь под солнцем – вот что осталось от этих стремлений. Но и это в конце концов должно было смениться бездействием. Все наши чувства и способности обретают остроту только на точиле труда и необходимости, а это неприятное точило было наконец разбито!

Так я стоял в сгущающейся темноте и думал, что вот подобным простым объяснением постиг тайну мира и разгадал секрет этих удивительных людей. Возможно, они нашли удачные средства для ограничения рождаемости, и численность населения даже уменьшалась. Этим можно было объяснить пустоту заброшенных дворцов. Моя теория была очень ясна и правдоподобна – как и большинство ошибочных теорий!

VII

Пока я так размышлял над этим полным торжеством человечества, из-за серебристой дымки на северо-востоке поднялась полная желтая луна. Яркие маленькие фигурки внизу перестали двигаться, бесшумно мимо пролетела сова, и я поежился от ночной прохлады. Я решил спуститься и поискать ночлег.

Я перевел взгляд на знакомое здание. Затем мои глаза отыскали фигуру Белого Сфинкса на пьедестале из бронзы, и по мере того как свет восходящей Луны становился все ярче, стали появляться некоторые отличия. Я видел повисшие ветви березы против него. Вон тот густой рододендрон, черный в бледном свете, и та же маленькая лужайка. Я снова посмотрел на газон. Странное сомнение заставило меня похолодеть.

– Нет, – уверенно сказал я себе, – это не тот газон.

Но газон был тот же самый. Белое лицо Сфинкса было по-прежнему обращено к нему. Можете ли вы представить, что я почувствовал, когда убедился в этом? Нет, вы не можете. Я похолодел – ведь моя Машина Времени исчезла!

Как удар плетью по лицу, меня пронзила мысль, что я могу потерять возможность вернуться обратно и навсегда остаться беспомощным в этом странном новом мире. Сама мысль об этом была мучительна. Я почувствовал, как сжалось мое горло, пресеклось дыхание. Ужас овладел мною, и дикими прыжками я кинулся вниз по склону. Я упал и расшиб лицо, но даже не попытался остановить кровь, вскочил на ноги и снова побежал, чувствуя, как теплая струйка стекает по щеке. Я бежал и не переставал твердить себе:

– Они немного отодвинули ее с дороги и оставили под кустами.

Тем не менее, бежал я изо всех сил. С уверенностью, которая иногда рождается из самого мучительного страха, я с самого начала знал, что утешающая моя мысль – вздор. Чутье говорило мне, что Машина унесена куда-то, откуда мне ее не достать. Я едва переводил дыхание. От вершины холма до лужайки было около двух миль, и я преодолел это расстояние за десять минут. А ведь я уже не молод. Я бежал и громко проклинал свою безрассудную доверчивость, побудившую меня оставить Машину, и задыхался от проклятий еще больше. Я попробовал громко кричать, но никто мне не ответил. Ни одного живого существа не было видно на залитой лунным светом земле.

Добравшись до лужайки, я понял, что мои худшие опасения оправдались. Следов Машины не было видно. Машины нигде не было видно. Похолодев, я смотрел на пустую лужайку среди черной чащи кустарников, потом быстро обежал ее, как будто Машина могла быть спрятана где-нибудь поблизости, и резко остановился, схватившись за голову. Надо мной на бронзовом пьедестале возвышался Сфинкс, все такой же бледный, словно изъеденный проказой, ярко озаренный светом луны. Статуя, казалось, насмехалась над моим ужасом.

Я мог бы утешить себя, представляя, как маленькие люди поставили механизм в какое-нибудь укрытие, если бы не знал наверняка, что у них не хватило бы на это ни сил, ни ума. Нет, меня ужасало теперь другое: мысль о какой-то новой, до сих пор неведомой мне силе, захватившей мое изобретение. Я был уверен только в одном: если в какой-либо другой век не изобрели точно такого же механизма, моя Машина не могла без меня отправиться путешествовать во Времени. Не зная способа закрепления рычагов – я потом покажу вам, в чем он заключается, – невозможно воспользоваться ею для путешествия. К тому же сами рычаги были у меня. Мою Машину перенесли, спрятали где-то в Пространстве, а не во Времени. Но где же она может быть?

Думаю, со мной случилось своего рода помешательство. Помню, как я яростно метался среди залитых лунным светом кустов вокруг Сфинкса, как вспугнул какое-то поразительное белое животное, в тусклом свете показавшееся мне небольшим оленем. Помню также, как поздно ночью я колотил кулаками по кустам до тех пор, пока не исцарапал все руки о сломанные сучья. Потом, рыдая, в полном изнеможении, я побрел к большому каменному зданию, темному и пустынному, поскользнулся на неровном полу и упал на один из малахитовых столов, чуть не сломав ногу, зажег спичку и прошел мимо пыльных занавесей, о которых уже говорил вам.

Дальше я нашел второй большой зал, покрытый подушками, на которых спали два десятка маленьких людей. Мое вторичное появление, несомненно, показалось им очень странным. Я так внезапно вынырнул из ночной тишины с отчаянными нечленораздельными криками и с зажженной спичкой в руке. Спички в их время, конечно, уже были позабыты.

– Где моя Машина Времени? – начал я кричать как рассерженный ребенок, тормоша и хватая их за руки. Вероятно, это их поразило. Некоторые смеялись, другие казались растерянными. Когда я увидел их, стоящих вокруг меня, я понял, что стараться пробудить в них чувство страха – чистое безумие. Вспоминая их поведение днем, я сообразил, что это чувство совершенно ими позабыто.

Бросив вниз спичку и сбив одного из человечков, попавшегося на моем пути, я снова ощупью прошел по большому обеденному залу и вышел на лунный свет. Позади меня вдруг раздались громкие крики и топот маленьких спотыкающихся ног, но тогда я не понял причины этого. Не помню всего, что я делал при лунном свете. Неожиданная потеря довела меня почти до безумия. Я чувствовал себя теперь безнадежно отрезанным от своих современников, каким-то странным животным в неведомом мире. В исступлении я бросался в разные стороны, плача и проклиная бога и судьбу. Помню, как я измучился в эту длинную отчаянную ночь, как рыскал в самых неподходящих местах, как ощупью пробирался среди озаренных лунным светом развалин, натыкаясь в темных углах на странные белые существа; помню, как в конце концов я упал на землю около Сфинкса и рыдал в отчаянии. Вместе с силами исчезла и злость на себя за то, что я так безрассудно оставил Машину… Я ничего не чувствовал, кроме ужаса. Потом незаметно я уснул, а когда проснулся, уже совсем рассвело и вокруг меня по траве, на расстоянии протянутой руки, весело и без страха прыгали воробьи.

Я сел, обвеваемый свежестью утра, пытаясь вспомнить, как я сюда попал и почему у меня такое глубокое чувство одиночества и отчаяния. Потом в голове моей прояснилось. Но при дневном свете у меня хватило самообладания достаточно спокойно взглянуть на обстоятельства. Я осознал всю дикость и глупость моего ночного поведения, и стал рассуждать сам с собой.

– Предположим худшее? – проговорил я, – предположим, что Машина Времени и вовсе исчезла или, может быть, даже уничтожена? Значит, мне следует быть спокойным и терпеливым, чтобы узнать получше жизнь этих людей. Все это мне понадобится для того, чтобы получить четкое представление, куда пропала Машина, найти способ получить материалы и инструменты, быть может, после этого я смогу сделать другую. Возможно, это моя единственная надежда, но она лучше, чем отчаяние. И, в конце концов, это красивый и любопытный мир… Наверное, машину куда-то перевезли. Все-таки я должен быть спокойным и терпеливым, найти место, где она спрятана, и вернуть ее силой или хитростью.

С этими мыслями я встал на ноги и осмотрелся вокруг в поисках, где мог бы искупаться. Я чувствовал себя усталым, мое тело одеревенело и покрылось грязью. Утренняя свежесть вызывала желание стать самому чистым и свежим. Волнение истощало меня. Когда я принялся размышлять о своем положении, то удивился вчерашним опрометчивым поступкам. Я тщательно исследовал лужайку. Некоторое время ушло на напрасные расспросы проходивших мимо маленьких людей. Никто не понимал моих жестов: одни тупо смотрели на меня, другие принимали мои слова за шутку и смеялись. Мне стоило невероятных усилий удержаться и не броситься с кулаками на этих весельчаков. Безумный порыв! Но дьявол, породивший во мне страх и слепой гнев, не был обуздан и мог все-таки воспользоваться моей слабостью.

Густые заросли травы дали больше подсказок. Я нашел борозду, примерно на полпути между пьедесталом Сфинкса и следами моих ног. Примерно тут я, когда прибыл в этот мир, и возился с опрокинутой машиной. Нашлась на земле и свежая борозда. Были видны и другие следы: странные узкие отпечатки ног, похожие, как мне казалось, на следы ленивца. Это побудило меня тщательней осмотреть пьедестал. Я уже, кажется, сказал, что он был из бронзы. Однако он представлял собою не просто плиту, а был с обеих сторон украшен искусно выполненными панелями. Я подошел и постучал. Пьедестал оказался полым. Осторожно изучив панели, я сделал вывод, что они подвижные. Не было никаких ручек или замочных скважин, но, возможно, они открывались изнутри, если, как я предполагал, служили входом в пьедестал. Не требовалось очень больших умственных усилий, чтобы сделать вывод, что моя Машина Времени была внутри постамента. Но как она туда попала, было еще одной загадкой.

Я увидел головы двух людей в оранжевой одежде, идущих ко мне между кустами и цветущими яблонями. Я обернулся и, улыбаясь, поманил их ко мне. Когда они подошли, я, указывая на бронзовый постамент, попытался объяснить, что хотел бы открыть его. Но на первый же мой жест в сторону пьедестала они отреагировали очень странно. Я не знаю, как передать вам выражение их лиц. Допустим, вы бы сделали до безобразия неприличный жест перед благовоспитанной леди – и представьте то, как она будет выглядеть. Они ушли, как будто были грубо оскорблены. Я попытался подозвать к себе миловидное существо в белой одежде, но результат оказался тот же самый. Мне стало стыдно. Но Машина Времени была необходима, и я сделал новую попытку. Малыш с отвращением отвернулся от меня. Я потерял терпение. В три прыжка я очутился около него и, захлестнув его шею полой его же одежды, потащил к Сфинксу. Тогда на лице у него вдруг выразились такой ужас и отвращение, что я тотчас же выпустил его.

Но я не собирался сдаваться. Я принялся бить кулаками по бронзовым панелям. Мне показалось, что внутри что-то зашевелилось, и я явно услышал звук, похожий на смешок, – но, возможно, я ошибался. Затем у реки я подобрал большой камень, вернулся обратно и стал колотить им до тех пор, пока не расплющил одно украшение и окалина не стала осыпаться хлопьями. Слабые маленькие люди, должно быть, слышали грохот от моих ударов на милю вокруг, но у меня ничего не вышло. Я видел целую толпу на склоне холма, украдкой смотревшую на меня. Злой и усталый, я опустился на землю, но нетерпение не давало мне долго сидеть на месте, я был слишком деятельным человеком для неопределенного ожидания. Я мог годами трудиться над разрешением какой-нибудь проблемы, но сидеть в бездействии двадцать четыре часа было свыше моих сил.

Через некоторое время я встал и принялся снова бесцельно бродить среди кустарника. Потом направился к холму.

– Терпение, – повторял я себе. – Если хочешь получить свою Машину, оставь Сфинкса в покое. Если кто-то решил отнять ее у тебя, ты не принесешь себе никакой пользы тем, что станешь портить бронзовые панели Сфинкса; если же у похитителя не было злого умысла, ты получишь ее обратно, как только найдешь способ попросить об этом. Бессмысленно торчать здесь, среди незнакомых вещей, становясь в тупик перед каждым новым затруднением. Это прямой путь к безумию. Осмотрись лучше вокруг. Изучи нравы этого мира, наблюдай его, остерегайся слишком поспешных заключений! В конце концов ты найдешь ключ ко всему.

Потом вдруг мне в голову пришла мысль о комизме ситуации: мысль о том, сколько лет я провел в научных занятиях, тяжких трудах, дабы попасть в грядущие века, и теперь, достигши их, с какой страстью и поспешностью пытаюсь сейчас отсюда выбраться. Я своими руками соорудил себе самую сложную и самую безнадежную ловушку, которую когда-либо придумывал человек. И хотя смеяться приходилось только над самим собой, я не мог удержаться и громко расхохотался.

Зайдя в зал огромного дворца, я заметил, что маленькие люди стали избегать меня. Быть может, причина этому была и другая, но их отчуждение могло быть связано и с моей попыткой разбить бронзовые двери. Я ясно чувствовал, что они избегали меня, но постарался не придавать этому значения и не пытался более заговаривать с ними. Через день-другой все пошло своим чередом. Насколько было возможно, я продолжал изучать их язык и урывками производил исследования. Не знаю, был ли их язык слишком прост, или же я упускал в нем какие-нибудь тонкие оттенки, но, по-моему, он почти исключительно состоял из существительных и глаголов. Отвлеченных понятий было мало или, скорее, совсем не было, так же, как и слов, имеющих переносный смысл. Фразы обыкновенно были несложны и состояли всего из двух слов, и мне не удавалось высказать или уловить ничего, кроме простейших вопросов или ответов. Мысли о моей Машине Времени и о тайне бронзовых дверей под Сфинксом я решил запрятать в самый дальний уголок памяти, пока накопившиеся знания не приведут меня к ним естественным путем. Но чувство, без сомнения, понятное вам, все время удерживало меня поблизости от места моего появления.

VIII

Насколько я мог судить, весь окружавший мир был отмечен той же печатью роскоши и изобилия, которая поразила меня еще в долине Темзы. С вершины каждого холма я видел множество великолепных зданий, бесконечно разнообразных по материалу и стилю; видел те же чащи вечнозеленых растений, те же цветущие деревья и высокие папоротники. Кое-где отливала серебром зеркальная гладь воды, а вдали тянулись голубоватые волнистые гряды холмов, растворяясь в прозрачной синеве воздуха. С первого взгляда мое внимание привлекли к себе круглые колодцы, казалось, достигавшие во многих местах очень большой глубины. Один из них был на склоне холма, у тропинки, по которой я поднимался во время своей первой прогулки. Как и другие колодцы, он был причудливо отделан по краям бронзой и защищен от дождя небольшим куполом. Сидя около этих колодцев и глядя вниз, в непроглядную темноту, я не мог увидеть в них отблеска воды или отражения зажигаемых мною спичек. Но во всех них я слышал некий странный звук: «тук – тук – тук», похожих на шум работы огромных машин. По колебанию пламени спички я убедился, что вглубь колодца постоянно поступал свежий воздух. Я бросил в один из них кусочек бумаги, и, вместо того, чтобы медленно опуститься, он быстро полетел вниз и исчез.

Через некоторое время я пришел к выводу, что существует какая-то связь между этими колодцами и высокими башнями, стоящими на склонах и тут, и там: над ними можно было различить марево колеблющегося воздуха, какое бывает в жаркий день над выжженным солнцем пляжем. Сложив все факты, я был уверен, что все это система разветвленной подземной вентиляции, чего-то непонятного, что было трудно представить. Поначалу я был уверен, что это связано с какими-то санитарными аспектами. Этот вывод был очевиден, но также оказался совершенно неправильным.

Здесь я должен сознаться, что за время своего пребывания в Будущем я очень мало узнал о водоснабжении, связи, путях сообщения и тому подобных жизненных удобствах. В некоторых прочитанных мною утопиях и рассказах о грядущих временах я всегда находил множество подробностей насчет домов, общественного порядка и тому подобного. Нет ничего легче, как придумать сколько угодно всяких подробностей, когда весь будущий мир заключен только в голове автора, но для путешественника, находящегося, подобно мне, среди незнакомой действительности, почти невозможно узнать обо всем этом в короткое время. Вообразите себе негра, который прямо из Центральной Африки попал в Лондон. Что расскажет он по возвращении своему племени? Что будет он знать о железнодорожных компаниях, общественных движениях, телефоне и телеграфе, транспортных конторах и почтовых учреждениях? А ведь мы охотно согласимся все ему объяснить! Но даже то, что он узнает из наших рассказов, как передаст он своим друзьям, как заставит их поверить себе? Учтите при этом, что негр сравнительно недалеко отстоит от белого человека нашего времени, между тем как пропасть между мною и этими людьми Золотого века была неизмеримо громадна! Я чувствовал существование многого, что было скрыто от моих глаз, и это давало мне надежду, но, помимо общего впечатления какой-то автоматически действующей организации, я, к сожалению, могу передать вам лишь немногое.

Я не видел никаких признаков крематориев или чего-нибудь напоминающего могилы. Однако было весьма возможно, что кладбища (или крематории) были где-нибудь за пределами моих странствий. Это был один из тех вопросов, которые я сразу поставил перед собой и разрешить которые сначала был не в состоянии. Отсутствие кладбищ поразило меня и повело к дальнейшим наблюдениям, которые поразили меня еще сильнее: среди людей будущего совершенно не было ни одного немощного или престарелого.

Должен признаться, что удовлетворение от моей первой теории об автоматически существующей цивилизации и об упадке человечества длилось недолго. Но я не мог придумать ничего другого. Вот что меня чрезвычайно смущало: все большие дворцы, которые я исследовал, служили исключительно жилыми помещениями – огромными столовыми и спальнями. Я не видел нигде машин или других приспособлений. А между тем на этих людях была прекрасная одежда, требовавшая обновления, и их сандалии, хоть и без всяких украшений, представляли собой образец изящных и сложных изделий. Как бы то ни было, но вещи эти нужно было сделать. А маленький народец не проявлял никаких созидательных наклонностей. У них не было ни цехов, ни мастерских, ни малейших следов ввоза товаров. Все свое время они проводили в играх, купании, полушутливом флирте, еде и сне. Я не мог понять, на чем держалось такое общество.

Опять же, вернувшись к исчезновению Машины Времени: кто-то, мне неведомый, спрятал ее в пьедестале Белого Сфинкса. Для чего? Я никак не мог ответить на этот вопрос! Вдобавок – безводные колодцы и башни с колеблющимся над ними воздухом. Я чувствовал, что не нахожу ключа к этим загадочным явлениям. Я чувствовал… как бы это вам объяснить? Представьте себе, что вы нашли бы надпись на хорошем английском языке, перемешанном с совершенно вам незнакомыми словами. Вот как на третий день моего пребывания представлялся мне мир восемьсот две тысячи семьсот первого года!

В этот же день я обрел в некотором роде друга. Когда я смотрел на группу маленьких людей, купавшихся в реке на неглубоком месте, кого-то из них схватила судорога, и маленькую фигурку понесло по течению. Течение было здесь довольно быстрое, но даже средний пловец мог бы легко с ним справиться. Чтобы дать вам некоторое понятие о странной психике этих существ, я скажу лишь, что никто из них не сделал ни малейшей попытки спасти бедняжку, которая с криками тонула на их глазах. Увидя это, я быстро сбросил одежду, побежал вниз по реке, вошел в воду и, схватив ее, легко вытащил на берег. Маленькое растирание привело ее в чувство, и я с удовольствием увидел, что она совершенно оправилась. Я сразу же оставил ее, поскольку был такого невысокого мнения о ней и ей подобных, что не ожидал никакой благодарности. К счастью, на этот раз я ошибся.

Эта история случилась утром. Днем, когда я вернулся к своим исследованиям, я снова встретил эту маленькую женщину – я считал, что это женщина. Она подбежала с громкими криками радости и поднесла мне огромную гирлянду цветов, очевидно, приготовленную специально для меня. Это создание очень меня заинтересовало. Вероятно, я чувствовал себя слишком одиноким. Но как бы то ни было, я, насколько сумел, высказал ей, что мне приятен подарок. Мы оба сели в небольшой каменной беседке и завели разговор, состоявший преимущественно из улыбок. Дружеские чувства этого маленького существа радовали меня, как радовали бы чувства ребенка. Мы обменялись цветами, и она целовала мои руки. Я отвечал ей тем же. Когда я попробовал заговорить, то узнал, что ее зовут Уина, и хотя не понимал, что это значило, но все же чувствовал, что между ней и ее именем было какое-то соответствие. Таково было начало нашей странной дружбы, которая продолжалась неделю, а как окончилась, я расскажу позже!

Она была совсем как ребенок и хотела быть со мной всегда. Она старалась следовать за мной везде, так что в мое очередное путешествие мне пришло на ум вконец ее утомить и оставить далеко позади, несмотря на ее жалобный зов. Мировая проблема, думал я, должна быть решена. Я не для того попал в Будущее, повторял я себе, чтобы заниматься легкомысленным флиртом. Но ее отчаяние было слишком велико, а в ее сетованиях, когда она начала отставать, звучало исступление. Ее привязанность тронула меня, я вернулся, и с этих пор она стала доставлять мне столько же забот, сколько и удовольствия. Все же она была для меня большим утешением. Мне казалось сначала, что она испытывала ко мне лишь простую детскую привязанность, и только потом, когда было уже слишком поздно, я ясно понял, чем я сделался для нее и чем стала она для меня. Уже по тому одному, что эта малышка выказывала мне нежность и заботу, я, возвращаясь к Белому Сфинксу, чувствовал, будто возвращаюсь домой, и каждый раз, добравшись до вершины холма, отыскивал глазами знакомую фигурку в белой, отороченной золотом одежде.

От нее же я узнал, что страх еще не покинул этот мир. Она была достаточно бесстрашной при свете дня, и у нее было непонятно откуда взявшееся странное доверие ко мне; глупо, конечно, но в какой-то момент я решил ее напугать страшными гримасами, а она просто смеялась над ними. Однако она боялась только темноты, густых теней и черных предметов. Страшней всего была ей темнота. Она действовала на нее настолько сильно, что это натолкнуло меня на новые наблюдения и размышления. Я открыл, между прочим, что с наступлением темноты маленькие люди собирались в больших зданиях и спали все вместе. Войти к ним ночью значило произвести среди них смятение и панику. Я ни разу не видел, чтобы после наступления темноты кто-нибудь вышел на воздух или спал один под открытым небом. Но я был таким глупцом и игнорировал этот страх, несмотря на переживания Уины, я настаивал на том, чтобы спать подальше от всех.

Поначалу это сильно ее беспокоило, но в конце концов ее необъяснимая привязанность ко мне восторжествовала, и за время нашего знакомства пять ночей, в том числе и последнюю ночь, она спала со мной, положив голову на мое плечо. Но, вспомнив о ней, я отклонился от своей истории. В ночь накануне ее спасения я проснулся на рассвете. Спал я беспокойно, мне приснилось, что я утонул и что актинии своими мягкими щупальцами касались моего лица. Вздрогнув, я проснулся, и мне почудилось, что какое-то сероватое животное выскользнуло из комнаты. Я попытался снова заснуть, но мучительная тревога уже овладела мною. Был тот ранний час, когда предметы только начинают выступать из темноты, когда все вокруг кажется бесцветным и каким-то нереальным, несмотря на отчетливость очертаний. Я встал и, пройдя по каменным плитам большого зала, вышел на воздух. Желая извлечь хоть какую-нибудь пользу из этого случая, я решил посмотреть восход солнца.

Луна садилась, затухающий лунный свет и первые проблески рассвета смешивались в жуткий полумрак. Кусты казались совсем черными, земля – темно-серой, а небо – бесцветным и туманным. На верху холма мне почудились привидения. Поднимаясь по его склону, я три раза видел смутные белые фигуры. Дважды мне показалось, что я вижу какое-то одинокое белое обезьяноподобное существо, быстро бегущее к вершине холма, а один раз около руин я увидел их целую толпу: они тащили какой-то темный предмет. Двигались они быстро, и я не заметил, куда они исчезли. Казалось, они скрылись в кустах. Все вокруг было еще смутным, поймите это. Меня охватило то неопределенное предрассветное ощущение озноба, которое вам всем, вероятно, знакомо. Я не верил своим глазам.

Когда небо на востоке стало светлее и свет дня возвратил миру его прежнюю яркую окраску, я еще раз все тщательно осмотрел. Но не нашел никаких следов белых фигур. Быть может, существа были просто игрой света.

– Возможно, это были призраки, – пробормотал я, – интересно, из какого времени они взялись.

В голову пришло высказывание Гранта Аллена по поводу призраков, я улыбнулся. Он утверждал, что если б каждое умирающее поколение оставляло после себя привидения, то в конце концов весь мир переполнился бы ими. По этой теории, их должно было накопиться бесчисленное множество за восемьсот тысяч прошедших лет, и потому не было ничего удивительного, что я увидел сразу четырех. Эта шутливая мысль, однако, не успокоила меня, и я все утро думал о белых фигурках, пока наконец появление Уины не вытеснило их из моей головы. Не знаю почему, я связал их с белым животным, которое вспугнул при первых поисках своей Машины. Общество Уины на время отвлекло меня, но, несмотря на это, белые фигуры скоро снова овладели моими мыслями.

Кажется, я уже упоминал, что климат Золотого века намного жарче, чем наш. Хотя не знаю, что именно произошло. Может быть, солнце стало горячее, а может быть, земля приблизилась к нему. Принято считать, что солнце постепенно охлаждается. Однако люди, незнакомые с такими теориями, как теория Дарвина-младшего, забывают, что планеты должны одна за другой приближаться к центральному светилу и в конце концов упасть на него. После каждой из таких катастроф солнце будет светить с обновленной энергией; и весьма возможно, что эта участь постигла тогда одну из планет. Но какова бы ни была причина, факт остается фактом: солнце грело значительно сильнее, чем в наше время.

И вот в одно очень жаркое утро… думаю, четвертое утро моего пребывания… я искал убежище от жары и слепящего света в гигантских развалинах, недалеко от большого дома, где спал и ел, и со мной случилось странное происшествие. Карабкаясь между каменными грудами, я обнаружил узкую галерею, конец и окна которой были завалены обрушившимися глыбами. После ослепительного дневного света галерея показалась мне непроглядно темной. Я вошел в нее ощупью, потому что от яркого солнечного света перед глазами у меня плыли цветные пятна и ничего нельзя было разобрать. И вдруг я остановился как вкопанный. На меня из темноты, отражая проникавший в галерею дневной свет, смотрела пара блестящих глаз.

Меня охватил древний инстинктивный страх перед дикими зверями. Я стиснул кулаки и пристально посмотрел в горящие глаза. Я боялся повернуться. В голову пришла мысль о той абсолютной безопасности, в которой, как я считал, живет тут человечество. И вдруг я вспомнил странный ужас этих людей перед темнотой. Пересилив свой страх, я шагнул вперед и заговорил. Мой голос, вероятно, звучал хрипло и дрожал. Я протянул руку и коснулся чего-то мягкого. В то же мгновение блестящие глаза метнулись в сторону и что-то белое промелькнуло мимо меня. Испугавшись, я повернулся и увидел маленькое обезьяноподобное существо со странно опущенной вниз головой, бежавшее по освещенному пространству галереи. Оно налетело на гранитную глыбу, отшатнулось в сторону и в одно мгновение скрылось в черной тени под другой грудой каменных обломков.

Мое впечатление о нем, конечно, было далеко не полным; но я помню, что оно было грязно-белое с неестественно большими, серовато-красными глазами, его голова и спина были покрыты светлым мехом. Но, как я уже сказал, оно бежало слишком быстро, и мне не удалось его отчетливо рассмотреть. Не могу даже сказать, бежало ли оно на четвереньках или же руки его были так длинны, что почти касались земли. После минутного замешательства я бросился за ним ко второй груде обломков. Сначала я не мог ничего найти, но скоро в кромешной темноте наткнулся на один из тех круглых безводных колодцев, о которых я уже говорил. Он был частично прикрыт упавшей колонной. В голове у меня блеснула внезапная мысль. Не могло ли это существо спуститься в колодец? Я зажег спичку и, взглянув вниз, увидел маленькое белое создание с большими блестящими глазами, которое удалялось, упорно глядя на меня. Я содрогнулся. Это было что-то вроде человекообразного паука. Оно спускалось вниз по стене колодца, и я впервые заметил множество металлических скобок для рук и ног, образовавших нечто вроде лестницы. Но тут догоревшая спичка обожгла мне пальцы и, выпав, потухла; когда я зажег другую, маленький монстр исчез.

Не знаю, сколько времени я просидел, вглядываясь вниз. Какое-то время мне понадобилось, чтобы убедить себя, что существо, которое я видел, тоже было человеком. Но постепенно на меня снизошла истина: человек не остался в своем прежнем облике, а разделился на два вида. Эти изящные дети Верхнего Мира были не единственными нашими потомками – и это белое безобразное ночное существо, которое промелькнуло передо мной, также было наследником прошлых веков.

Я подумал о дрожащем мареве и о своей теории подземной вентиляции. Я начал подозревать их истинное предназначение. Но какую роль, хотелось мне знать, мог играть этот лемур в моей схеме окончательной организации человечества? Каково было его отношение к безмятежности и беззаботности прекрасных жителей Верхнего Мира? Что скрывалось там, в глубине этого колодца? Я присел на его край, убеждая себя, что мне, во всяком случае, нечего опасаться и что необходимо спуститься туда для разрешения моих недоумений. Но вместе с тем я чувствовал какой-то страх! Пока я колебался, двое прекрасных наземных жителей, увлеченные любовной игрой, пробежали мимо меня через освещенное пространство в тень. Мужчина бежал за женщиной, бросая в нее цветы.

Они выглядели расстроенными, застав меня опирающимся на опрокинутую колонну и заглядывающим в колодец. Видимо, замечать эти отверстия считалось дурным тоном – когда я указал на него и попытался задать вопрос, досада их стала более заметной, они и вовсе отвернулись от меня. Но их заинтересовали мои спички, и я зажег несколько, чтобы развлечь их. Снова попробовал спросить о колодцах, и снова безрезультатно. Тогда, оставив их в покое, я решил вернуться к Уине и попробовать узнать что-нибудь у нее. Все мои представления о новом мире теперь перевернулись. У меня был ключ, чтобы понять значение этих колодцев, а также вентиляционных башен и таинственных привидений, не говоря уже о бронзовых дверях и о судьбе, постигшей Машину Времени! Вместе с этим ко мне в душу закралось смутное предчувствие возможности разрешить ту экономическую проблему, которая до сих пор приводила меня в недоумение.

Здесь я вынужден поведать о новом своем выводе: этот второй вид людей обитает под землей. Три различных обстоятельства приводили меня к такому заключению. Они редко появлялись на поверхности земли, по-видимому, вследствие давней привычки к подземному существованию. На это указывала их блеклая окраска, присущая большинству животных, обитающих в темноте, – например, белые рыбы в пещерах Кентукки. Глаза, отражающие свет, – это также характерная черта ночных животных, к которым относятся кошки и совы. И, наконец, это явное замешательство при дневном свете, это поспешное неуклюжее бегство в темноту, эта особая манера опускать на свету лицо вниз – все это подкрепляло мою догадку о крайней чувствительности сетчатки их глаз.

Значит, земля у меня под ногами должна быть изрыта множеством тоннелей, которые и являются местом обитания новой расы. Наличие вентиляционных шахт и колодцев по склонам холмов – всюду, кроме долины реки, – показывают масштабность этой сети. Разве не напрашивался вывод, что именно в этом искусственном мире велась работа, необходимая для комфорта дневной расы? Мысль эта была так правдоподобна, что я тотчас же принял ее и пошел дальше, отыскивая причину раздвоения человеческого рода. Боюсь, вы с недоверием отнесетесь к моей теории, но что касается меня самого, то в скором времени я убедился, насколько она оказалась близка к истине.

Казалось ясным, что постепенное углубление теперешнего временного социального различия между Капиталистом и Рабочим было ключом к новому положению вещей. Без сомнения, это покажется вам смешным и невероятным, но ведь уже теперь есть обстоятельства, которые указывают на такую возможность. Существует тенденция использовать подземные пространства для нужд цивилизации, не требующих особой красоты: существует, например, подземная железная дорога в Лондоне, строятся новые электрические подземные дороги и тоннели, существуют подземные мастерские и рестораны, все они растут и множатся. Очевидно, думал я, это стремление перенести работу под землю существует с незапамятных времен. Все глубже и глубже под землю уходили мастерские, где рабочим приходилось проводить все больше времени, пока, наконец… Да разве и теперь искусственные условия жизни какого-нибудь вест-эндского рабочего не отрезают его, по сути дела, от поверхности земли?

К тому же растущая пропасть, возникающая из-за продолжительности и дороговизны высшего образования и растущие соблазны богачей, их страсть к утонченным привычкам – все это приведет к тому, что отношения между классами, заключение смешанных браков, которые в настоящее время задерживают распад нашего вида относительно социальных слоев, сойдут на нет. Так что, в итоге, на земле останутся только Имущие, наслаждающиеся удовольствиями, комфортом и красотами, а под землей окажутся Неимущие – рабочие, вынужденные постоянно адаптироваться к условиям их труда. Оказавшись там, они, несомненно, должны будут платить арендную плату, и немало, для вентиляции их пещер; в случае отказа платить по счетам они умрут от голода или удушья. Те из них, кто не сможет приспособиться или покориться, тоже умрут. В конце концов, установившееся равновесие даст возможность выжившим хорошо приспособиться к условиям подземной жизни и даже быть по-своему счастливыми. Если я в своих предположениях оказался прав, то последовавшая изысканная красота одних и почти смертельная бледность других будут просто естественными.

Великий Триумф человечества, о котором я мечтал, принял в моем сознании совершенно иную форму. Это не была та победа нравственного воспитания и коллективного сотрудничества, какую я себе представлял столь ясно. Вместо него я увидел настоящую аристократию, вооруженную новейшими знаниями и деятельно потрудившуюся для логического завершения современной нам индустриальной системы. Ее победа была не только победой над природой, но также и победой над своими собратьями-людьми. Такова была моя теория. У меня не было проводника, как в утопических книгах. Может быть, мое объяснение совершенно неправильно. Но все же я думаю и до сих пор, что оно самое правдоподобное. Однако даже и эта по-своему законченная цивилизация давно прошла свой зенит и клонилась к упадку. Полная и всесторонняя обеспеченность жителей Верхнего Мира привела их к постепенной дегенерации, к общему вырождению, уменьшению роста, сил и умственных способностей. Это я видел достаточно ясно. Что произошло с Подземными Жителями, я еще не знал, но все виденное мной до сих пор показывало, что «морлоки», как их называли обитатели Верхнего Мира, ушли еще дальше от нынешнего человеческого типа, чем «элои» – прекрасная наземная раса, с которой я уже познакомился.

В моей душе поселились тревожные сомнения. Зачем морлоки взяли мою Машину Времени? Я просто был уверен, что именно они взяли ее. И почему элои, если они господствующая раса, не могут возвратить ее мне? Почему они так боятся темноты? Я попытался было расспросить о Подземном Мире Уину, но меня снова ожидало разочарование. Сначала она не понимала моих вопросов, а затем отказалась на них отвечать. Она так дрожала, как будто не могла вынести этого разговора. Когда я начал настаивать, быть может, слишком резко, она горько расплакалась. Это были единственные слезы, которые я видел в Золотом веке, кроме тех, что пролил я сам. Я тотчас же перестал мучить ее расспросами о морлоках и постарался, чтобы с ее лица исчезли эти следы человеческих чувств. Через минуту она уже улыбалась и хлопала в ладоши, когда я торжественно зажег перед ней спичку.

IX

Может показаться странным, но прошло целых два дня, прежде чем я решился продолжать свои поиски в новом и, очевидно, верном направлении. Я ощущал какой-то непонятный страх перед этими белыми фигурами. Они походили на почти обесцвеченных червей или препараты, хранящиеся в спирту в зоологических музеях. А прикоснувшись к ним, я почувствовал, как они были отвратительно холодны! Этот страх отчасти объяснялся моей симпатией к элоям, чье отвращение к морлокам стало мало-помалу передаваться и мне.

Следующей ночью я спал очень плохо. Вероятно, мое здоровье немного расстроилось. Растерянность и сомнения угнетали меня. Порой на меня нападало чувство ужаса, причину которого я не мог понять. Помню, как я тихонько пробрался в большую залу, где, освещенные луной, спали маленькие люди. В эту ночь с ними спала и Уина. Их присутствие успокоило меня. Мне еще тогда пришло в голову, что через несколько дней луна будет в последней четверти и последуют темные ночи, когда появления этих белых лемуров, этих новых червей, пришедших на смену старым, станут много чаще. В последние два дня меня не оставляло тревожное чувство, какое обыкновенно испытывает человек, уклоняясь от исполнения неизбежного долга. Я был уверен, что смогу вернуть Машину Времени, только проникнув без страха в тайну Подземного Мира. Но я все еще не решался встретиться с этой тайной. Будь у меня товарищ, возможно, все сложилось бы иначе. Но я был так чудовищно одинок, что даже самая мысль спуститься в мрачную глубину колодца была невыносима для меня. Не знаю, поймете ли вы мое чувство, но мне непрестанно казалось, что за спиной мне угрожает страшная опасность.

Возможно, именно беспокойство и неуверенность гнали меня все дальше и дальше в моей исследовательской миссии. Идя на юго-запад к возвышенности, которая в наше время называется Ком-Вуд, я заметил далеко впереди, там, где в девятнадцатом веке находится городок Бэнсгид, огромное зеленое здание, совершенно не похожее по стилю на все дома, виденные мной до сих пор. Размерами оно превосходило самые большие дворцы. Его фасад был отделан в восточном духе: выкрашенный блестящей бледно-зеленой краской с голубоватым оттенком, он походил на дворец из китайского фарфора. Такое отличие во внешнем виде невольно наводило на мысль о его особом назначении, и я намеревался получше осмотреть дворец. Но впервые я увидел его после долгих и утомительных скитаний, когда день уже клонился к вечеру; поэтому, решив отложить осмотр до следующего дня, я вернулся домой к ласкам приветливой маленькой Уины. На следующее утро я ясно понял, что мое любопытство к Зеленому Фарфоровому Дворцу было вроде самообмана, изобретенного мною для того, чтобы еще на день отложить страшившее меня исследование Подземного Мира. Без дальнейших проволочек я решил пересилить себя и в то же утро спуститься в один из колодцев; я направился прямо к ближайшему из них, расположенному возле кучи гранитных и алюминиевых обломков.

Маленькая Уина бежала за мной. Она танцевала рядом, и все было хорошо, пока не увидела, что я перегнулся через край и смотрю вниз, она казалась странно обескураженной.

– Прощай, маленькая Уина, – сказал я, целуя ее.

Затем, отпустив ее, я перегнулся через парапет и принялся ощупывать лестничные скобы. Признаюсь, что делал я это довольно поспешно, опасаясь, что решимость меня покинет. Уина сначала смотрела на меня с изумлением. Потом, испустив жалобный крик, бросилась ко мне и принялась оттаскивать меня прочь своими маленькими ручками. Мне кажется, ее сопротивление и побудило меня действовать решительно. Я оттолкнул ее руки, может быть, немного резко и мгновенно спустился в шахту колодца. Взглянув вверх, я увидел полное отчаяния лицо Уины и улыбнулся, чтобы ее успокоить. Но тотчас же вслед за тем я должен был обратить все свое внимание на скобы, едва выдерживавшие мою тяжесть.

Мне нужно было спуститься вниз примерно на двести ярдов. Спускался я по металлическим скобам, выступающим из стены колодца и приспособленным для спуска существ гораздо меньших по размерам и более легких, чем я, поэтому я быстро устал и от тесноты, и самого спуска. Нет, не только усталость, но и подлинный ужас! Одна скоба неожиданно прогнулась под моей тяжестью, и я едва не полетел вниз, в непроглядную темноту. С минуту я висел на одной руке и после этого случая не решался более останавливаться. Хотя я скоро ощутил жгучую боль в руках и спине, но все же продолжал спускаться быстро, как только мог. Посмотрев наверх, я увидел в отверстии колодца маленький голубой кружок неба, на котором виднелась одна звезда, а головка Уины казалась на фоне неба черным круглым пятнышком. Внизу все громче раздавался грохот машин. Все, кроме небольшого кружка вверху, было темным. Когда я снова поднял голову, Уина уже исчезла.

Беспокойство стало овладевать мной. Меня посещали сомнения, я думал, что, быть может, разумно попытаться подняться наверх, и оставить Подземный Мир в покое. Но даже думая об этом, я продолжал спускаться. Не знаю через сколько времени я с невероятным облегчением увидел или скорее почувствовал справа от себя небольшое отверстие в стене колодца. Проникнув в него, я убедился, что это был вход в узкий горизонтальный тоннель, где я мог прилечь и отдохнуть. Это было необходимо. Руки мои ныли, спину ломило, и я весь дрожал от страха перед падением. К тому же непроницаемая темнота сильно угнетала меня. Воздух был наполнен стуком и гулом машин, закачивающих воздух вниз в шахту.

Не знаю, как долго я так лежал. Меня разбудило мягкое прикосновение чьей-то руки к моему лицу. Вскочив в темноте, я торопливо зажег спичку и разглядел при ее свете три сутуловатые белые фигуры, подобные той, какую я видел в развалинах наверху. Они быстро отступили при виде огня. Морлоки, как я уже говорил, проводили всю жизнь в темноте, и потому глаза их были необычайно велики. Они не могли вытерпеть света моей спички и отражали его, совсем как зрачки глубоководных океанских рыб. Я нимало не сомневался, что они видели меня в этой густой темноте и их пугал только свет. Едва я зажег новую спичку, чтобы разглядеть их, как они обратились в бегство и исчезли в темных тоннелях, откуда сверкали только их блестящие глаза.

Я пытался заговорить с ними, но их язык, по-видимому, очень отличался от языка людей Верхнего Мира; рассчитывать, как оказалось, приходилось только на собственные усилия, и снова мысль все бросить, как и перед разведкой, пришла мне в голову. Но я сказал себе: «ты уже здесь» и, на ощупь пробираясь вдоль туннеля, обнаружил, что шум машин становится все громче и громче. Внезапно стены раздвинулись, я вышел на открытое место и, чиркнув спичкой, увидел, что нахожусь в просторной сводчатой пещере. Я не успел рассмотреть ее всю, потому что спичка скоро погасла.

Конечно, мои воспоминания расплывчаты. В темноте проступали контуры огромных машин, отбрасывавших при свете спички причудливые черные тени, в которых укрывались похожие на привидения морлоки. Было очень душно, и в воздухе чувствовался слабый запах свежепролитой крови. Чуть подальше, примерно в середине пещеры, стоял небольшой стол из белого металла, на котором лежали куски свежего мяса. Оказалось, что морлоки не были вегетарианцами! Помню, как уже тогда я с изумлением подумал – что это за домашнее животное сохранилось от наших времен, мясо которого лежало теперь передо мной? Все вокруг было видно смутно; тяжелый запах, громадные контуры машин, отвратительные фигуры, притаившиеся в тени и ожидающие только темноты, чтобы снова приблизиться ко мне! Спичка догорела, обожгла мне пальцы и упала, тлея красной точкой в непроглядной темноте.

Я подумал, что не полностью подготовлен к таким исследованиям. Когда я стартовал на Машине Времени, я до абсурда был уверен, что люди Будущего, несомненно, окажутся бесконечно впереди дня Нынешнего. Я пришел к ним без оружия, без лекарств, без табака, а временами мне так ужасно хотелось курить! Даже спичек у меня было мало. Ах, если б я только сообразил захватить фотографический аппарат! Можно было бы запечатлеть этот Подземный Мир и потом спокойно рассмотреть его. Теперь же я стоял там, вооруженный лишь тем, чем снабдила меня Природа: руками, ногами и зубами – все это да четыре спички, которые еще оставались у меня.

Я боялся пройти дальше между машинами в темноту, и только при последней вспышке света от спички обнаружил, что коробок спичек почти опустел. До этого мига мне и в голову не приходило, что существует необходимость их экономить, я впустую потратил почти половину коробки, удивляя жителей Верхнего Мира, для которых огонь оказался в диковинку. Теперь, когда у меня оставалось только четыре спички, а сам я очутился в темноте, я снова почувствовал, как чьи-то тонкие пальцы принялись ощупывать мое лицо, и меня поразил какой-то особенно неприятный запах. Мне казалось, что я слышу дыхание целой толпы этих ужасных существ. Я почувствовал, как чьи-то руки осторожно пытаются отнять у меня спичечную коробку, а другие тянут меня сзади за одежду. Мне было нестерпимо ощущать присутствие невидимых созданий. Там, в темноте, я впервые ясно осознал, что не могу понять их побуждений и поступков. Я крикнул на них изо всех сил. Они отскочили, но тотчас же я снова почувствовал их приближение. На этот раз они уже смелее хватали меня и обменивались какими-то странными звуками. Я задрожал, крикнул опять, еще громче прежнего. Но в этот раз они уже не так испугались и тотчас приблизились снова, издавая странные звуки, похожие на тихий смех. Признаюсь, меня охватил страх. Я решил зажечь еще спичку и бежать под защитой света. Сделав это, я вынул из кармана кусок бумаги, зажег его и отступил назад в узкий тоннель. Но едва я вошел туда, мой факел задул ветер и стало слышно, как морлоки зашуршали в тоннеле, словно осенние листья. Их шаги звучали негромко и часто, как капли дождя…

В одно мгновение несколько рук схватили меня – стало ясно, что они пытаются втащить меня обратно. Я зажег еще одну спичку и помахал ею прямо перед их лицами. Вы даже не можете представить, как мерзко выглядели эти бесчеловечные бледные лица без подбородка, с большими без век красно-серыми глазами! Как они дико смотрели на меня в своем слепом отупении! Впрочем, могу вас уверить, что я недолго разглядывал их. Я снова отступил и, едва догорела вторая спичка, зажег третью. Она тоже почти догорела, когда мне наконец удалось добраться до шахты колодца. Я прилег, потому что у меня кружилась голова от стука огромного насоса внизу. Затем сбоку я нащупал скобы, но тут меня схватили за ноги и потащили обратно. Я зажег последнюю спичку… она тотчас же погасла. Но теперь, ухватившись за скобы и рассыпая ногами щедрые пинки, я высвободился из цепких объятий морлоков и принялся быстро взбираться по стене колодца. Все они стояли внизу и, моргая, смотрели на меня, кроме одной маленькой твари, которая некоторое время следовала за мной и чуть не сорвала с меня башмак в качестве трофея.

Этот подъем показался мне бесконечным, я почувствовал ужасную тошноту. Невероятным усилием я овладел собой. Последние несколько ярдов были ужасны. Сил больше не было. Несколько раз у меня начинала кружиться голова, и тогда падение казалось неминуемым. Сам не знаю, как я добрался до отверстия колодца и, шатаясь, выбрался из руин на ослепительный солнечный свет. Я упал ничком. Даже земля показалось мне здесь чистой и благоуханной. Помню, как Уина осыпала поцелуями мои руки и лицо и как вокруг меня раздавались голоса других элоев. А потом я впал в беспамятство.

Х

Теперь мое положение казалось мне гораздо худшим, чем раньше. Если не считать минут отчаяния в ту ночь, когда я лишился Машины Времени, меня все время ободряла надежда на возможность бегства, но она развеялась после моих новых открытий. Я считал препятствием лишь детскую непосредственность миленького народа и какие-то неведомые мне силы, узнать которые, казалось мне, было равносильно тому, чтобы их преодолеть. Теперь же появилось совершенно новое обстоятельство: отвратительные морлоки, что-то нечеловеческое и враждебное. Я инстинктивно ненавидел их. Прежде я чувствовал себя в положении человека, попавшего в яму: думал только о яме и о том, как бы из нее выбраться. Теперь же я чувствовал себя в положении зверя, попавшего в западню и чующего, что враг близко.

Этот для меня страшный противник может вас удивить: то был мрак перед новолунием. Уина внушила мне этот страх несколькими сначала непонятными словами о Темных Ночах. Теперь нетрудно было догадаться, что означало это приближение Темных Ночей. Луна убывала, каждую ночь темнота становилась все непроницаемей. Теперь я хоть отчасти понял наконец причину ужаса жителей Верхнего Мира перед темнотой. Я спрашивал себя, что за мерзости проделывали морлоки в безлунные ночи. Я был уже окончательно убежден, что моя гипотеза о господстве элоев над морлоками совершенно неверна. Конечно, раньше жители Верхнего Мира были привилегированным классом, а морлоки – их рабочими-слугами, но это давным-давно ушло в прошлое. Обе разновидности людей, возникшие вследствие эволюции общества, переходили или уже перешли к совершенно новым отношениям. Подобно династии Каролингов, элои переродились в прекрасные ничтожества. Они все еще из милости владели поверхностью земли, тогда как морлоки, жившие в продолжение бесчисленных поколений под землей, в конце концов стали совершенно неспособными выносить дневной свет. Морлоки по-прежнему делали для них одежду и заботились об их повседневных нуждах, может быть, вследствие старой привычки работать на них. Они делали это так же бессознательно, как конь бьет о землю копытом или охотник радуется убитой им дичи: старые, давно исчезнувшие отношения все еще накладывали свою печать на человеческий организм. Но ясно, что изначальные отношения этих двух рас стали теперь прямо противоположны. Неумолимая Немезида неслышно приближалась к изнеженным счастливцам. Много веков назад, за тысячи и тысячи поколений, человек лишил своего ближнего счастья и солнечного света. А теперь этот ближний стал совершенно неузнаваем! Элои снова получили начальный урок жизни. Они заново познакомились с чувством страха. Я неожиданно вспомнил о мясе, которое я видел в Подземном Мире. Не знаю, почему мне это пришло в голову: то было не следствие моих мыслей, а как бы вопрос извне. Я попытался припомнить, как оно выглядело, мясо. Было смутное ощущение чего-то знакомого, но в тот момент я не мог отчетливо это объяснить.

Маленькие люди были беспомощными перед своими таинственными страхами, однако я был устроен по-другому. Я был сыном своего века, века расцвета человеческой расы, когда страх перестал сковывать человека и таинственность потеряла свои чары. Во всяком случае, я мог защищаться. Без промедления я решил приготовить себе оружие и найти безопасное место для сна. Имея такое убежище, я мог бы сохранить по отношению к этому неведомому миру некоторую долю той уверенности, которой я лишился, узнав, какие существа угрожали мне по ночам. Я знал, что не засну до тех пор, пока сон мой не будет надежно защищен. Я содрогнулся при мысли, что эти твари уже не раз рассматривали меня.

Весь день я бродил по долине Темзы, но не нашел места, которое, на мой взгляд, могло бы похвалиться недоступностью для морлоков. Все здания и деревья казались легко доступными для таких ловких и цепких существ, какими были морлоки, судя по их колодцам. И тут я снова вспомнил о высоких башенках и гладких блестящих стенах Зеленого Фарфорового Дворца. В тот же вечер, посадив Уину, как ребенка, на плечо, я отправился по холмам на юго-запад. Я полагал, что до Зеленого Дворца семь или восемь миль, но, вероятно, до него были все восемнадцать. В первый раз я увидел это место в довольно пасмурный день, когда расстояния кажутся меньше. А теперь, когда я двинулся в путь, у меня, кроме всего остального, еще оторвался каблук и в ногу впивался гвоздь – это были старые башмаки, которые я носил только дома. Я захромал. Солнце давно уже село, когда показался дворец, вырисовывавшийся черным силуэтом на бледно-желтом фоне неба.

Уина была была в восторге, когда я понес ее на плече, но через некоторое время она попросила меня опустить ее и бежала рядом со мной, перебегая то на одну, то на другую сторону за цветами и засовывая их мне в карманы. Карманы всегда удивляли Уину, и в конце концов она решила, что это своеобразные вазы для цветов. Во всяком случае, она их использовала для этой цели… Да! Кстати… Переодеваясь, я нашел…

…Путешественник во Времени умолк, опустил руку в карман и молча положил на маленький столик два увядших цветка, очень похожие на крупные белые мальвы. Затем продолжил свое повествование…

– По земле уже поползла вечерняя тишина, а мы все еще продолжали идти через холм в сторону Уимблдона. Уина устала и хотела вернуться в здание из серого камня. Но я указал на видневшиеся вдалеке башенки Зеленого Дворца и постарался объяснить ей, что там мы найдем убежище. Знакома ли вам та мертвая тишина, которая наступает перед сумерками? Даже листья на деревьях не шелохнутся. На меня эта вечерняя тишина всегда навевает какое-то неясное чувство ожидания. Небо было чистое, высокое и ясное; лишь на западе виднелось несколько легких облачков. Но к этому гнету вечернего ожидания примешивался теперь страх. В тишине мои чувства, казалось, сверхъестественно обострились. Мне чудилось, что я мог даже ощущать пещеры в земле у себя под ногами, мог чуть ли не видеть морлоков, кишащих в своем подземном муравейнике в ожидании темноты. Мне казалось, что они примут мое вторжение как объявление войны. И зачем взяли они мою Машину Времени?

Мы продолжали идти в тишине, а сумерки все сгущались. Ясная голубая даль померкла, одна за другой вспыхнули звезды. Дали постепенно тускнели, а деревья становились все более черными. Страх и усталость овладели Уиной. Я взял ее на руки, успокаивая и лаская. По мере наступления темноты она все крепче и крепче прижималась лицом к моему плечу. По длинному склону холма мы спустились в долину, и тут я чуть было не свалился в маленькую речку. Перейдя ее вброд, я взобрался на противоположный склон долины, прошел мимо множества домов, мимо статуи, изображавшей, как мне показалось, некое подобие фавна, но только без головы. Здесь росли акации. Морлоков не было видно, но ведь ночь только начиналась и самые темные часы, перед восходом ущербленной луны, были еще впереди.

С вершины очередного холма я увидел перед собой густой лес, протянувшийся широкой черной полосой. Я заколебался. Этому лесу не было видно конца ни справа, ни слева. Чувствуя себя усталым – у меня нестерпимо болели ноги, – я осторожно снял с плеча Уину и опустился на землю. Я уже не видел Зеленого Дворца и не знал, куда идти. Взглянув на лесную чащу, я невольно подумал о том, что могла скрывать она в своей глубине. Под этими густо переплетенными ветвями деревьев, должно быть, не видно даже звезд. Если б в лесу меня даже и не подстерегала опасность – та опасность, самую мысль о которой я гнал от себя, – там все же было достаточно корней, чтобы споткнуться, и стволов, чтобы расшибить себе лоб.

К тому же я был измучен волнениями этого дня и решил не идти в лес, а провести ночь на открытом месте.

Я был рад, что Уина крепко спит. Заботливо завернув ее в свою куртку, я сел рядом с ней и стал ожидать восхода луны. На склоне холма было тихо и пустынно, но из темноты леса доносился по временам какой-то шорох. Надо мной сияли звезды, ночь была очень ясная. Их мерцание успокаивало меня. На небе уже не было знакомых созвездий: они приняли новые очертания благодаря тем медленным перемещениям звезд, которые становятся ощутимы лишь по истечении сотен человеческих жизней. Один только Млечный Путь, казалось, остался тем же потоком звездной пыли, что и в наше время. На юге сияла какая-то очень яркая, неизвестная мне красная звезда, она была ярче даже нашего Сириуса. И среди всех этих мерцающих точек мягко и ровно сияла большая планета, как будто спокойно улыбающееся лицо старого друга.

Я смотрел на звезды, и вдруг все проблемы и тяготы земной жизни отступили на второй план. Я думал, в какой же беспредельной дали находятся эти ныне неведомые мне звезды, как медленно и неотвратимо движутся с неведомого прошлого в неведомое будущее, о кругах, которые описывает в пространстве земная ось. Всего сорок раз описала она этот круг за восемьсот тысяч лет, которые я преодолел. И за эти несколько кругов вся деятельность человека, все традиции, комплекс организаций, наций, языков, литератур, стремления, даже сама память о человеке, каким знал его я, давно прекратило свое существование. Вместо него появились эти тщедушные существа, забывшие о своем высоком происхождении, и белые существа, навевающие безмерный ужас. Я думал и о том Великом Страхе, который разделил две разновидности человеческого рода, и впервые с содроганием понял, что за мясо видел я в Подземном Мире. Нет, это было бы слишком ужасно! Я взглянул на маленькую Уину, спавшую рядом со мной, на ее личико, беленькое и ясное, как звездочка, и тотчас же отогнал страшную мысль.

Эту долгую ночь я провел, стараясь не думать о морлоках. Насколько мог, я убивал время, пытаясь сообразить, где найти признаки старых созвездий в новой звездной путанице. Небо было совершенно чистым, лишь несколько легких облачков промелькнули в его синей бездне. По временам я дремал. Когда такое бдение совсем истомило меня, в восточной части неба показался слабый свет, подобный зареву какого-то бесцветного пожара, и вслед за тем появился белый тонкий серп убывающей луны. А следом, как бы настигая и затопляя его своим сиянием, блеснули первые лучи утренней зари, сначала бледные, но потом с каждой минутой все ярче разгоравшиеся теплыми алыми красками. Ни один морлок не приблизился к нам, более того, в эту ночь я даже не видел никого из них. С первым светом наступающего дня все мои ночные страхи стали казаться почти смешными. Я встал и почувствовал, что моя нога в башмаке без каблука распухла у лодыжки, пятка болела. Я сел на землю, снял башмаки и отшвырнул их прочь.

Я разбудил Уину, и мы спустились в лес, теперь зеленый и приветливый, а не тот страшный черно-неприступный ночью. Мы позавтракали плодами, а потом встретили несколько прекрасных маленьких существ, которые смеялись и танцевали на солнышке, как будто в мире никогда и не существовало ночей. Но тут я снова вспомнил о том мясе, которое видел у морлоков. Теперь мне стало окончательно ясно, что это было за мясо, и я от всей души пожалел о том слабом ручейке, который остался на земле от некогда могучего потока Человечества. Ясно, что когда-то давно, века назад, пища у морлоков иссякла. Возможно, что некоторое время они питались крысами и всякой другой мерзостью. Даже и в наше время человек гораздо менее разборчив в пище, чем когда-то, и уж точно значительно менее разборчив, чем любая обезьяна. Его предубеждение против человеческого мяса – это неукоренившийся инстинкт. Вот как поступали эти бесчеловечные потомки людей! Во всяком случае, морлоки были менее человекоподобны и более далеки от нас, чем наши предки-каннибалы, жившие три или четыре тысячи лет назад. А тот высокоразвитый ум, который сделал бы для нас людоедство истинной пыткой, окончательно исчез. «О чем мне беспокоиться? – подумал я. – Эти элои просто-напросто откормленный скот, который разводят и отбирают себе в пищу муравьеподобные морлоки, – вероятно, они даже следят за тем, чтобы элои были хорошо откормлены…» А маленькая Уина тем временем танцевала вокруг меня…

Я попытался оградить себя от нахлынувшего ужаса, рассматривая сложившееся положение вещей исключительно как наказание за человеческий эгоизм. Человек хотел быть доволен жизнью, хотел жить в легкости и радости за счет трудов своего собрата, а теперь, когда настало время, та же необходимость повернулась к ним своей обратной стороной. Я даже пытался возбудить в себе презрение к этой жалкой, упадочной аристократии. Но мне это не удалось. Как ни велико было их духовное падение, все же элои сохранили в своей внешности слишком много человеческого, и я невольно сочувствовал им, разделяя с ними унижение и страх.

На тот момент я с трудом представлял себе, что должен делать. Первым делом необходимо было найти безопасное убежище, и постараться сделать для себя какое-нибудь металлическое или каменное оружие. Это оказалось насущной необходимостью. Затем я надеялся найти средства для добывания огня, чтобы иметь факел, так как знал, что это оружие было самым действенным против морлоков. А еще я хотел сделать какое-нибудь приспособление для того, чтобы выломать бронзовые двери в пьедестале Белого Сфинкса. Я намеревался сделать таран. Я был уверен, что если войду в эти двери, неся с собой факел, то найду там Машину Времени и смогу вырваться из этого ужасного мира. Я не думал, чтобы у морлоков хватило сил утащить мою Машину куда-нибудь очень далеко. Уину я решил взять с собой в наше время. Обдумывая все эти планы, я продолжал идти к тому зданию, которое выбрал как наше жилище.

XI

Когда около полудня мы достигли Зеленого Дворца, то нашли его полуразрушенным и пустынным. Только осколки битого стекла остались в его окнах, а большие зеленые листы облицовки отвалились от проржавевшего металлического каркаса. Дворец стоял на высоком травянистом склоне, и, взглянув на северо-восток, я изумился, увидев большой эстуарий, или, скорее, бухту, там, где, по моим соображениям, были наши Уондсворт и Баттерси. Я тогда подумал – что же произошло или происходит теперь с существами, населяющими морскую глубину, но долго раздумывать об этом не стал.

Оказалось, дворец действительно сделан из фарфора, а вдоль его фасада тянется надпись на каком-то незнакомом языке. Я подумал, скорее по глупости, что Уина может помочь мне прочесть это, но как выяснилось, она понятия не имеет, что такое письмо. Она всегда казалась мне более человеком, чем была на самом деле, возможно, потому, что ее чувства были такими человеческими.

За большими открытыми створками поломанных дверей мы обнаружили вместо обычного зала длинную галерею, освещенную множеством боковых окон. С первого же взгляда я понял, что это музей. Паркетный пол был покрыт густым слоем пыли, и такой же серый покров лежал на удивительных и разнообразных предметах, в беспорядке сваленных повсюду. Среди прочего я увидел что-то странное и высохшее посреди зала – несомненно, это была нижняя часть огромного скелета. По форме его ног я определил, что это вымершее животное типа мегатерия. Рядом в густой пыли лежали его череп и кости верхних конечностей, а в одном месте, где крыша протекала, часть костей почти совершенно рассыпалась. Далее в галерее стоял огромный скелет бронтозавра. Мое предположение, что это музей, подтвердилось. По бокам галереи я нашел то, что принял сначала за покосившиеся полки, но, стерев с них густой слой пыли, убедился, что это стеклянные витрины. Вероятно, они были герметически закупорены, судя по некоторым прекрасно сохранившимся экспонатам.

Очевидно, мы стояли среди развалин музея, подобного Южно-Кенсингтонскому, но относившегося к более позднему времени. Здесь, по-видимому, был палеонтологический отдел, обладавший чудеснейшей коллекцией ископаемых, однако неизбежное разрушение, искусственно остановленное на некоторое время и утратившее благодаря уничтожению бактерий и грибков девяносто девять сотых своей силы, все же верно и медленно продолжало свою работу. То тут, то там находил я следы посещения музея маленьким народом: кое-где попадались редкие ископаемые, разломанные ими на куски или нанизанные гирляндами на тростник. В некоторых местах витрины были сорваны. И я решил, что это сделали морлоки. Дверец был совершенно пуст. Густой слой пыли заглушал звук наших шагов. Пока я с изумлением осматривался, ко мне подошла Уина, которая до тех пор забавлялась тем, что катала морского ежа по наклонному стеклу витрины. Она тихонько взяла меня за руку и встала рядом со мной.

Поначалу я был настолько удивлен этим древним памятником интеллектуального века, что совсем не подумал о представившейся мне возможности. Даже мысли о Машине Времени немного отошли на второй план.

Судя по размерам, Зеленый Дворец должен был заключать в себе не только палеонтологическую галерею: вероятно, тут были и исторические отделы, а может быть, даже библиотека! По крайней мере, для меня, в моих нынешних обстоятельствах, они были бы намного интереснее, чем это геологическое зрелище времен упадка. При дальнейшем ознакомлении я нашел еще одну короткую галерею, пересекавшую первую. Она оказалась посвящена минералам, и вид куска серы навел меня на мысль о порохе. Но я не смог найти селитры, или селитры или каких-нибудь азотнокислых солей. Без сомнения, они разложились много столетий назад. Но сера не выходила у меня из головы и натолкнула меня на целый ряд мыслей. Что касается остального содержания этой галереи, хоть в целом оно и сохранилось лучше всего остального, что я видел, но не представляло для меня интереса. Я не специалист в минералогии, поэтому отправился дальше по чрезвычайно разрушенному проходу, который шел параллельно первому залу. Видимо, этот раздел был посвящен естественной истории, но все давно превратилось в труху. Несколько съежившихся и почерневших остатков того, что прежде было чучелом зверей, высохшие коконы в банках, когда-то наполненных спиртом, темная пыль, оставшаяся от засушенных растений, – вот и все, что я здесь нашел. Я пожалел об этом; мне было бы интересно проследить те медленные терпеливые усилия, благодаря которым была достигнута полная победа над животным и растительным миром. Оттуда мы попали в огромную плохо освещенную галерею. Пол постепенно понижался, хотя и под небольшим углом, от того конца, где мы стояли. С потолка через одинаковые промежутки свешивались белые шары; некоторые из них были треснуты или разбиты вдребезги, и у меня невольно явилась мысль, что это помещение когда-то освещалось искусственным светом. Тут я больше чувствовал себя в своей среде: по обе стороны от меня поднимались остовы огромных машин, все сильно попорченные и многие даже сломаны; некоторые, однако, еще были сравнительно целы. Вы знаете, у меня слабость к машинам; мне захотелось подольше остаться здесь, тем более что большая часть их поразила меня новизной и непонятностью – я мог строить лишь самые неопределенные догадки относительно целей, которым они служили. Мне казалось, что если я разрешу эти загадки, то найду могущественное оружие для борьбы с морлоками.

Вдруг подошла Уина и прижалась ко мне. Это было так неожиданно, что я вздрогнул. Если бы не она, я, по всей вероятности, не обратил бы внимания на покатость пола. Тот конец галереи, откуда я вошел, поднимался довольно высоко над землей и был освещен через немногие узкие окна. Но по мере того как мы шли дальше, склон холма подступал к самым окнам, постепенно заслоняя их, так что наконец осталось только углубление, как в Лондоне перед полуподвалом, а в неширокую щель просачивалась лишь едва заметная полоска света. Я медленно шел вперед, с любопытством рассматривая машины. Это занятие совершенно поглотило меня, и поэтому я не заметил постепенного ослабления света, пока наконец возрастающий страх Уины не привлек моего внимания. Тогда я увидел, что галерея уходит вниз в непроглядную тьму.

Я замялся, потом, осмотревшись вокруг, увидел, что слой пыли здесь был меньше и местами неровным. Чуть дальше в сторону, в темноте, он был нарушен рядом небольших узких следов. При виде их я вспомнил о близости морлоков. Я почувствовал, что даром теряю время на осмотр машин, и спохватился, что уже перевалило далеко за полдень, а я все еще не имею оружия, убежища и средств для добывания огня. Вдруг далеко в глубине темной галереи я услышал тот же своеобразный шорох, те же странные звуки, что и тогда в глубине колодца.

Я взял Уину за руку. Внезапно меня осенила мысль, я оставил ее и вернулся к машине, из которой торчал рычаг, вроде тех, какие употребляются на железнодорожных стрелках. Взобравшись на подставку и ухватившись руками за этот рычаг, я навалился на него всем своим весом. Уина начала хныкать. Я довольно верно рассчитал прочность рычага: достаточно оказалось минутного усилия, и я вернулся к ней с палицей в руке, более чем достаточной, чтобы проломить череп любому морлоку, с которым я мог бы столкнуться. Мне очень сильно хотелось убить хотя бы одного морлока. Вам может показаться очень бесчеловечным желание убивать собственных потомков! Но к этим отвратительным существам невозможно было относиться по-человечески. Только мое нежелание оставить Уину и уверенность, что может пострадать Машина Времени, если я примусь за избиение морлоков, удержали меня от попытки тотчас же спуститься по галерее вниз и начать истребление копошившихся там тварей.

Держа палицу в одной руке, а другой придерживая Уину, я вышел из этой галереи и направился в другую, еще большую, которая на первый взгляд напоминала мне военную часовню из-за висевших изодранных флагов. В коричневых и обугленных лохмотьях, которые висели по обе стороны, я узнал истлевшие остатки книг. Они уже давно рассыпались на куски, и какое-либо подобие напечатанного текста покинуло их. Кое-где лежали покоробившиеся обложки и треснувшие металлические застежки, говорившие о собственном назначении. Если бы я был писателем, то, наверное, пустился бы в рассуждения о тщетности любых устремлений. Острее всего меня поразила та колоссальная потеря труда, о которой свидетельствовала увиденная мною мрачная пустыня гниющей бумаги. В тот момент, признаюсь, я подумал, главным образом, о философских трудах и своих собственных семнадцати работах по физической оптике.

Поднявшись по широкой лестнице, мы вошли в новое помещение, которое было когда-то отделом прикладной химии. У меня была надежда найти здесь что-нибудь полезное. За исключением одного угла, где обвалилась крыша, эта галерея прекрасно сохранилась. Я торопливо подходил к каждой уцелевшей витрине и наконец в одной из них, закупоренной поистине герметически, нашел коробку спичек. Горя от нетерпения, я испробовал одну из них. Спички оказались вполне пригодными: они нисколько не отсырели. Я повернулся к Уине.

– Танцуй, – воскликнул я на ее языке.

Теперь я действительно имел оружие против ужасных существ, которых мы боялись. И вот в этом заброшенном музее, на толстом мягком ковре из пыли, к огромному восторгу Уины, я принялся торжественно исполнять замысловатый танец, весело насвистывая песенку «Земля верных». Это был частью скромный канкан, частью полонез, частью вальс (заставлявший развеваться фалды моего сюртука) и частью мое собственное оригинальное изобретение. Вы же знаете, что я в самом деле изобретателен.

До сих пор я думаю, что этот коробок спичек, который за столько лет не поддался разрушительному действию времени, был самой необычной, но для меня самой удачной находкой. Но, как ни странно, я нашел еще одно, весьма неожиданное вещество: камфору. Запечатанная банка, где она хранилась, оказалась герметически закрытой по чистой случайности. Мне показалось сначала, что это был парафин, и разбил стекло. Но запах камфоры не вызывал сомнений. Среди общего распада это летучее вещество сохранилось совершенно случайно, возможно на протяжении многих тысяч веков. Она напомнила мне однажды виденную картину, сделанную сепией – краской из ископаемого белемнита, погибшего и ставшего окаменелостью, должно быть, миллионы лет назад. Я собрался было выбросить ее, но вспомнил, что она легко воспламеняется и горит прекрасным ярким пламенем, а значит, из нее можно сделать отличные свечки – и я положил ее в карман. Однако я не нашел никаких взрывчатых веществ или чего-то подобного, чтобы пробить бронзовые двери. Железный рычаг был пока самой полезной находкой, пусть я и наткнулся на него совершенно случайно. Тем не менее, я ушел из галереи в очень хорошем настроении.

Не могу рассказать вам всего, что произошло со мной за этот долгий день. Для этого потребуется сильно напрячь память, чтобы вспомнить по порядку все мои исследования. Помню длинную галерею с заржавевшим оружием и свои размышления: не выбрать ли мне топор или саблю вместо моего железного рычага? Но я не мог унести то и другое, а железный лом был более пригоден для атаки на бронзовые двери. Я видел множество ружей, пистолетов и винтовок. Почти все они были совершенно изъедены ржавчиной, хотя некоторые, сделанные из какого-то неизвестного металла, прекрасно сохранились. Но патроны и порох давно уже рассыпались в пыль. Один угол галереи обгорел и был совершенно разрушен; вероятно, это произошло вследствие взрыва патронов. В другом месте оказалась большая коллекция идолов: полинезийских, мексиканских, греческих, финикийских, – собранных со всех концов земли. И тут, уступая непреодолимому желанию, я написал свое имя на носу каменного урода из Южной Америки, особенно меня поразившего.

С наступлением вечера мой интерес угас. Одну за другой проходил я галереи, пыльные, безмолвные, часто разрушенные, все содержимое которых представляло собой по временам груды ржавчины и обуглившихся обломков. В одном месте я неожиданно наткнулся на модель рудника, а затем, также совершенно случайно, нашел в плотно закупоренной витрине два динамитных патрона! Я радостно воскликнул «Эврика!» и разбил витрину. Но вдруг сомнения одолели меня. Я колебался. Затем, выбрав маленькую боковую галерею, я провел опыт. Никогда прежде я не чувствовал такого разочарования, как в те пять, десять, пятнадцать минут, что я простоял в ожидании взрыва, которого так и не произошло. Без сомнения, это были модели, я мог бы догадаться об этом уже по их виду. Уверен, что иначе я тотчас же кинулся бы к Белому Сфинксу и отправил бы его одним взрывом в небытие вместе с его бронзовыми дверями и (как оказалось впоследствии) уже никогда не получил бы обратно Машину Времени.

После этого мы вышли в небольшой открытый дворик внутри главного здания. На зеленом газоне росли три фруктовых дерева. Так что мы отдохнули и подкрепились. Приближался закат, и я стал обдумывать наше положение. Ночь уже надвигалась, а безопасное убежище все еще не было найдено. Однако теперь это меня мало тревожило. В моих руках была лучшая защита от морлоков: спички! А на случай, если бы понадобился яркий свет, у меня в кармане была камфора. Самое лучшее, казалось мне, – провести ночь на открытом месте под защитой костра. А наутро я хотел приняться за розыски Машины Времени. Единственным средством для этого был железный лом. Но теперь, лучше зная, что к чему, я совершенно иначе относился к бронзовым дверям. Ведь до сих пор я не хотел их ломать, не зная, что находилось по другую их сторону. Однако они никогда не казались мне очень прочными, и теперь я надеялся, что легко взломаю их своим рычагом.

XII

Мы вышли из Зеленого Дворца, когда солнце еще не скрылось за горизонтом. Я был полон решимости на следующий день рано утром добраться до Белого Сфинкса, а нынче в сумерках моим намерением было пробраться через лес, который задержал нас в начале путешествия. Я подумал, что мы сможем этим вечером пройти как можно больше, а потом развести костер и лечь спать под защитой огня. Дорогой я собирал сучья и сухую траву и скоро набрал целую охапку. С этим грузом мы подвигались вперед медленнее, чем я предполагал, и к тому же Уина очень устала. Мне тоже ужасно хотелось спать. Когда мы дошли до леса, наступила полная темнота. Из страха перед ней Уина хотела остаться на склоне холма перед опушкой, но чувство опасности толкало меня вперед, вместо того чтобы образумить и остановить. Я не спал всю ночь и два дня находился в лихорадочном, раздраженном состоянии. Я чувствовал, как ко мне подкрадывается сон, а вместе с ним и морлоки.

Пока мы пребывали в нерешительности, я разглядел на фоне черных кустов позади нас три крадущиеся фигуры. Нас окружали высокая трава и мелкий кустарник, так что они могли коварно подкрасться вплотную. Чтобы пересечь лес, надо было, по моим расчетам, пройти около мили. Мне казалось, что если бы нам удалось выйти на открытый склон, то мы нашли бы там безопасное место для отдыха. Спичками и камфорой я рассчитывал освещать дорогу. Но, чтобы зажигать спички, я, очевидно, должен был бросить сучья, набранные для костра. Волей-неволей мне пришлось это сделать. И тут у меня возникла мысль, что я могу позабавить наших друзей, если подожгу кучу хвороста. Впоследствии я понял, какое это было безумие, но тогда такой маневр показался мне отличным прикрытием нашего отступления.

Не знаю, задумывались ли вы когда-либо над тем, какая редкая вещь пламя в умеренном климате, где нет человека. Солнечный жар, даже когда он сосредоточен на капельках росы, как порой бывает в тропических районах, редко бывает достаточно сильным, чтобы зажечь какое-нибудь дерево. Молния разит и испепеляет, но это редко приводит к широкомасштабным пожарам. Перегнивающая растительность иногда тлеет от тепла в процессе брожения, но воспламеняется ничуть не чаще. В этот же период упадка знаний само искусство добывания огня было забыто. Красные языки, которые принялись лизать мою кучу хвороста, были совершенно новым и незнакомым явлением для Уины.

Она хотела подбежать и поиграть с ним. Я верю, что она даже ступила бы в огонь, не удержи я ее. Я схватил ее и, несмотря на сопротивление, смело увлек за собой в лес. Еще некоторое время свет от костра освещал нам путь. Потом, оглянувшись назад, я увидел сквозь частые стволы деревьев, как занялись ближние кустарники и пламя, змеясь, поползло вверх на холм. Я засмеялся и снова повернулся к темным деревьям. Там царил полнейший мрак; Уина судорожно прижималась ко мне, но мои глаза быстро освоились с темнотой, и я достаточно хорошо видел, чтобы не натыкаться на стволы. Над головой было черным-черно, и только кое-где сиял клочок неба. Я не зажигал спичек, потому что руки мои были заняты. На левой руке сидела малышка Уина, а в правой я держал свой лом.

Некоторое время я ничего не слышал, кроме потрескивания веток под ногами, слабого шелеста ветра в вышине, своего дыхания и стука крови в ушах. Вдруг мне показалось, что я слышу позади топот. Я отогнал наваждение. Затем я услышал позади топот, но упорно продолжал идти вперед. Топот становился все громче, и вместе с ним долетали странные звуки и голоса, которые я уже слышал в Подземном Мире. Очевидно, за нами гнались морлоки; они настигали нас. Действительно, в следующее же мгновение я почувствовал, как кто-то дернул меня за одежду, а потом за руку. Уина задрожала и притихла.

Время пришло зажечь спичку. Но чтобы достать их, я должен был положить Уину на землю. Я так и сделал, но пока я возился с карманом, у моих ног началась возня. Уина молчала, и только морлоки что-то бормотали. Чьи-то маленькие мягкие руки скользнули по моей спине и даже прикоснулись к шее. Спичка чиркнула и зашипела. Я подождал, пока она не разгорелась, и тогда увидел белые спины убегавших в чащу морлоков. Поспешно вынув из кармана кусок камфоры, я приготовился его зажечь, как только начнет гаснуть спичка. Я взглянул на Уину. Она лежала ничком, обхватив мои колени, совершенно неподвижная. Со страхом я наклонился над ней. Казалось, она едва дышала. Я зажег кусок камфоры и бросил его на землю; расколовшись, он ярко запылал, отгоняя от нас морлоков и ночные тени. Я встал на колени и поднял Уину. В лесу, позади нас, слышался шум и бормотание огромной стаи.

Уина, казалось, потеряла сознание. Я аккуратно положил ее на плечо и поднялся, чтобы идти дальше, но следом пришло ужасное осознание. Пока я возился со спичками и Уиной, я несколько раз повернулся, и теперь я не имел ни малейшего представления, в каком направлении нам нужно идти. Может быть, я снова обращен в сторону Зеленого Дворца из зеленого фарфора. Меня бросило в холодный пот. Пришлось быстро соображать, что же делать дальше. Я решил развести костер и остаться там, где стоим. Положив все еще неподвижную Уину на мшистый пень, я принялся торопливо собирать сучья и листья, пока догорал кусок камфоры. Вокруг меня то тут, то там, подобно рубинам, светились в темноте глаза морлоков.

Камфора вспыхнула и погасла. Я зажег спичку и увидел, как два белых силуэта, приближавшиеся к Уине, поспешно бросились прочь. Один был настолько ослеплен светом, что натолкнулся на меня, и я почувствовал, как хрустнули его кости под ударом моего кулака. Он издал отчаянный возглас, немного покачнулся и упал. Я зажег другой кусок камфоры и продолжал собирать ветки для костра. Вскоре я заметил, что листья были совершенно сухими, ведь за неделю, с момента моего прибытия на Машине Времени, не сорвалось и капли дождя. Так, вместо опавших листьев и веток, я, подпрыгивая, начал обламывать нижние ветви деревьев и стаскивать их в кучу. Скоро разгорелся удушливо-дымный костер из свежего дерева и сухих сучьев, и я сберег остаток камфоры. Я вернулся туда, где рядом с моим ломом лежала Уина. Я всеми силами старался привести ее в чувство, но она лежала как мертвая. Я не мог даже понять, дышала она или нет.

Тут дым от костра пахнул мне в лицо, и неожиданно тело стало ватным. Кроме того, пары камфоры витали в воздухе. Костер будет еще гореть в течение часа или около того. Я чувствовал себя смертельно усталым и сел. Лес был полон непонятными мне шорохами и звуками. Мне показалось, что я немного вздремнул, и тут же открыл глаза. Но вокруг была темнота, и руки морлоков шарили по моему телу. Стряхнув с себя их цепкие пальцы, я торопливо принялся искать в кармане спички, но… их там не оказалось. Морлоки снова схватили меня, окружив со всех сторон. В одну секунду я сообразил, что случилось. Я заснул, костер погас. Меня охватил смертельный ужас. Весь лес, казалось, был наполнен запахом гари. Меня схватили за шею, за волосы, за руки и старались повалить. Ужасны были в темноте прикосновения этих мягкотелых созданий, облепивших меня. Мне казалось, что я попал в какую-то чудовищную паутину. Они пересилили меня, и я упал. Чьи-то острые зубы впились мне в шею. Я перевернулся, и в то же мгновение рука моя нащупала железный рычаг. Это придало мне силы. Стряхнув с себя всю кучу человекообразных крыс, я вскочил и, размахнувшись рычагом, принялся бить им наугад, стараясь попасть по их головам. Я слышал, как под моими ударами обмякали их тела, как хрустели кости. На минуту я освободился.

Меня охватило странное возбуждение, которое сопровождает жесткий бой. Я знал, что наши с Уиной дни сочтены, но решил заставить морлоков дорого заплатить за их чудовищный пир. Я стоял, опираясь спиной о дерево и размахивая перед собой железной палицей. Лес оглашали громкие крики морлоков. Прошла минута. Голоса их, казалось, уже не могли быть пронзительней, движения становились все быстрее и быстрее. Но ни один не подходил ко мне близко. Я все время стоял на месте, стараясь хоть что-нибудь разглядеть в темноте. В душу мою закралась надежда: может быть, морлоки испугались? И тут произошло нечто необычайное. Казалось, окружающий меня мрак стал проясняться. Я смутно начал различать фигуры морлоков, трое корчились у моих ног, а остальные непрерывным потоком бежали мимо меня вглубь леса. Спины их казались уж не белыми, а красноватыми. Застыв в недоумении, я увидел красную полосу, скользившую между деревьев, освещенных светом звезд. Я сразу понял, откуда взялся запах гари и однообразный шорох, перешедший теперь в страшный рев, и красное зарево, обратившее в бегство морлоков.

Выйдя из-за дерева и оглянувшись назад, я разглядел между угольно-черными стволами ближних деревьев пламя лесного пожара: то нас нагнал мой первый костер. Я искал Уину, но она пропала. Шипение и треск позади меня, взрывной глухой звук от каждого нового охваченного пламенем дерева, совершенно не оставляли времени для размышлений. Все еще держа в руке свой железный лом, я бросился вслед за морлоками. То оказалась неравная гонка. Пока я бежал, огонь обогнал меня с правой стороны, так что я с правого фланга бросился на левый. Наконец я вышел на небольшое открытое пространство, и в этот момент, какой-то морлок наткнулся на меня и бросился мимо прямо в огонь!

И теперь я наблюдал, думаю, самое впечатляющее и пугающее зрелище из всех, которые лицезрел в Будущем. От зарева стало светло, как днем. Посреди огненного моря был холмик или курган, на вершине которого рос полузасохший боярышник. А дальше, в лесу, бушевали желтые языки пламени, и холм был со всех сторон окружен огненным забором. На склоне холма толпилось около тридцати или сорока морлоков: ослепленные, они метались и натыкались в замешательстве друг на друга. Я забыл об их слепоте и, как только они приближались, в безумном страхе принимался яростно наносить им удары. Я убил одного и искалечил многих. Но, увидев, как один из них ощупью пробирался в багровом свете среди боярышника, и услыхав стоны, я убедился в полной беспомощности и отчаянии морлоков и не трогал уже больше никого.

И сейчас, если кто-то подходил прямо ко мне, дрожа от ужаса, я быстро отходил в сторону. В то время как огонь немного утих, я испугался, что эти существа смогут обнаружить меня. Я даже думал снова начать бой, убив некоторых из них, прежде чем это случится, но огонь снова ярко вспыхнул, и я опустил руку. Я обошел холм между морлоками, избегая столкновений, в поисках каких-либо следов Уины. Но она исчезла.

Наконец я присел на вершине холма и смотрел на это невероятно странное слепое сборище перемещающихся взад и вперед существ, бродивших ощупью и перекликавшихся нечеловеческими голосами при вспышках пламени. Огромные клубы дыма плыли по небу, и сквозь красное зарево изредка проглядывали звезды, такие далекие, как будто они принадлежали какой-то иной вселенной. Два или три морлока сослепу наткнулись на меня, и я, задрожав, отогнал их ударами кулаков.

Большую часть ночи длился этот кошмар. Я щипал себя и кричал в страстном желании проснуться. Бил руками землю, встал и снова садился, бродил вперед и назад, снова садился. Я упал на колени, тер свои глаза и молил Бога дать мне уснуть. Трижды я видел, как морлоки, опустив головы, в каком-то исступлении бросались в огонь. Но, наконец, над затихающим заревом огня, над тучей черного дыма над головешками пней, и жалкими остатками этих мерзких существ, на землю пришел рассвет.

Я снова искал следы Уины, но ничего не нашел. По-видимому, ее маленькое тельце осталось в лесу. Все же она избегла той ужасной участи, которая, казалось, была ей уготована. При этой мысли я чуть снова не принялся за избиение беспомощных отвратительных созданий, но сдержался. Холмик, как я сказал, был чем-то вроде острова в лесу. С его вершины сквозь пелену дыма я теперь мог разглядеть Зеленый Дворец и определить путь к Белому Сфинксу. Когда окончательно рассвело, я покинул кучку проклятых морлоков, все еще стонавших и бродивших ощупью по холму, обмотал ноги травой и по дымящемуся пеплу, меж черных стволов, среди которых еще трепетал огонь, поплелся туда, где была спрятана Машина Времени. Шел я медленно, так как почти выбился из сил и, кроме того, хромал: я чувствовал себя глубоко несчастным, вспоминая об ужасной смерти бедной Уины. Это было тяжко. Теперь, когда я сижу здесь у себя, в привычной обстановке, потеря Уины кажется мне скорее тяжелым сном, чем настоящей утратой. Но в то утро я снова стал совершенно одинок, ужасно одинок. Я вспомнил о своем доме, о вас, друзья мои, и меня охватила мучительная тоска.

Но когда я шел по дымящемуся пеплу под ярким утренним небом, я сделал одно открытие. В кармане брюк я нашел несколько спичек. Скорее всего, они выпали из коробка прежде, чем он был похищен.

XIII

Около восьми или девяти часов утра я пришел к той же самой скамейке из желтого металла, с которой рассматривал окружающий мир в первый вечер моего появления. Я не мог удержаться и горько посмеялся над своей самоуверенностью, вспомнив, к каким необдуманным выводам пришел я в тот вечер. Сейчас передо мной была та же прекрасная картина, та же густая зеленая растительность, те же роскошные дворцы и великолепные руины, та же серебряная река, бегущая меж плодородных берегов. Кое-где среди деревьев мелькали одеяния прохаживающихся туда-сюда красивых людей. Некоторые из них купались на том самом месте, где я спас Уину, и у меня больно сжалось сердце. И над всем этим чудесным зрелищем, подобно черным пятнам, подымались купола, прикрывавшие колодцы, которые вели в подземный мир. Я понял теперь, что таилось под красотой жителей Верхнего Мира. Как радостно они проводили день! Так же радостно, как скот, пасущийся в поле. Подобно скоту, они не знали врагов и ни о чем не заботились. И таков же был их конец.

Я с огорчением думаю, каким кратким был миг жизни человеческого разума. Он сам покончил с собой. Люди поставили перед собой цель достигнуть комфорта и легкости, к тому общественному строю, девизом которого была безопасность и постоянство, и они достигли своей цели… пришли к этой цели в Прошлом. Однажды жизнь и собственность каждого достигли почти абсолютной безопасности. Богатые были уверены в своем богатстве и комфорте, труженики в том, что им обеспечены жизнь и работа. Нет сомнений, что в идеальном мире не было бы проблемы безработицы, не было бы и нерешенных социальных вопросов. А за всем этим последовал великий покой.

Мы не замечаем закона природы, утверждающего, что гибкость ума является наградой за опасности, тревоги и превратности жизни. Животное, находящееся в гармонии со своим окружением – это совершенный механизм. Природа никогда не обращается к разуму, пока срабатывают привычка и инстинкт. Там, где нет перемен и необходимости оных, нет и интеллекта. Только те животные обладают интеллектом, который встречают на своем пути всевозможные опасности, которые вынуждены каждый день в трудах удовлетворять свои нужды.

Как мне кажется, человек Верхнего Мира пришел к своей беспомощной красоте, а человек Подземного Мира – к простой механической работе. Но для идеального общества не хватало одной вещи, даже с его механическим совершенством, – абсолютного постоянства. Видимо, как только запасы Подземного Мира истощились, баланс был нарушен. И вот Мать-Нужда, сдерживаемая в продолжение нескольких тысячелетий, появилась снова и начала внизу свою работу. Жители Подземного Мира, имея дело со сложными машинами, что, кроме, навыков, требовало все же некоторой работы мысли, невольно удерживали в своей озверелой душе больше человеческой энергии, чем жители земной поверхности. И когда обычная пища пришла к концу, они обратились к тому, чего до сих пор не допускали старые привычки. Вот как все это представилось мне, когда я в последний раз смотрел на мир восемьсот две тысячи семьсот первого года. Мое объяснение, быть может, ошибочно, поскольку любому смертному свойственно ошибаться. Это мое мнение, и я делюсь им с вами.

После утомительных волнений и страхов последних дней и несмотря на горе, это место, умиротворяющий вид и теплый солнечный свет были очень приятны. Я смертельно устал, меня клонило ко сну, и, размышляя, я вскоре начал дремать. Поймав себя на этом, я не стал противиться и, растянувшись на дерне, погрузился в долгий освежающий сон.

Я проснулся незадолго до заката. Я чувствовал себя в безопасности и не боялся быть застигнутым врасплох морлоками. Потянувшись, я спустился с холма и пошел в сторону белого Сфинкса. В одной руке я держал лом, а другой рукой играл со спичками в кармане.

А потом стали происходить самые неожиданные вещи. Когда я приблизился к постаменту Сфинкса, то увидел, что бронзовые двери открыты. Они задвинуты в пазы.

Я остановился, не решаясь войти.

Внутри было небольшое помещение, а в нем в углу на возвышении стояла Машина Времени. Рычаги от нее были у меня в кармане. Вот так, после всех приготовлений к осаде Белого Сфинкса меня ожидала покорная сдача. Я отбросил свой лом, почти недовольный тем, что не пришлось им воспользоваться.

Когда я уже наклонился в сторону входа, ко мне в голову пришла внезапная мысль. По крайней мере, на этот раз я разгадал замысел морлоков. Подавляя сильное желание рассмеяться, я шагнул через бронзовый порог к Машине Времени. С удивлением я обнаружил, что она была тщательно смазана и вычищена. Я даже подозревал, что морлоки разбирали ее на части, пытаясь своим слабым умом понять ее предназначение.

Я стоял и рассматривал Машину, испытывая удовольствие при одном прикосновении к ней, случилось то, чего я и ожидал. Бронзовые панели вдруг скользнули вверх, и с лязгом захлопнулись. Я оказался в темноте… в ловушке. Так думали морлоки. На что я злорадно усмехнулся.

Я уже слышал их хихиканье, пока они подходили ко мне. Сохраняя спокойствие, я попытался зажечь спичку. Мне оставалось только закрепить рычаги и исчезнуть как призрак. Но я упустил из виду одну мелочь. Это были отвратительного вида спички, которые зажигаются только о коробки.

Можете себе представить, куда подевалось мое спокойствие. Маленькие отвратительные хищники уже были рядом. Один коснулся меня. Я стал отбиваться от них рычагами в темноте, карабкаясь в седло машины. Меня схватила одна рука, потом другая. Тогда мне пришлось просто вырывать свои рычаги из их цепких пальцев, и в то же время на ощупь искать штифты, на которых они крепились. Один рычаг морлоки выбили из руки. Когда он выскользнул из пальцев, мне пришлось отбиваться от них головой, пока я в темноте искал рычаг. Я слышал хруст черепов морлоков. Думаю, эта последняя схватка была отчаяннее, чем битва в лесу.

Наконец последний рычаг был установлен на свое место. Облепившие меня руки соскользнули. Мрак вокруг меня исчез. Я оказался в том же туманном свете и шуме, который уже описывал в начале своего рассказа.

XIV

Я уже рассказывал о тех неприятных, даже болезненных ощущениях, что сопровождают путешествие во Времени. А на этот раз я к тому же неправильно уселся в седле, неудобно свесившись набок. Какое-то время я не обращал внимания на то, как раскачивается и вибрирует моя Машина Времени. Когда же я был в состоянии взглянуть на циферблаты, чтобы посмотреть, куда отправился, то снова был поражен. Циферблат отсчитывал дни, тысячи дней, миллионы и миллиарды дней. Оказывается, вместо заднего хода я установил рычаги таким образом, что машина помчалась вперед. Когда я взглянул на показатели, увидел, что стрелка, отмечающая тысячи дней, вертелась с быстротой секундной стрелки – я уносился в Будущее.

По мере моего движения вперед, все вокруг начало принимать какой-то необыкновенный вид… дрожащая серость становилась все темнее; потом – хотя я все еще летел с умопомрачительной скоростью – началась мерцающая смена ночи и дня, обычно указывавшая на не очень быстрое движение Машины. Это чередование становилось все медленнее и отчетливее. Сначала я очень удивился. День и ночь уже не так быстро сменяли друг друга. Солнце тоже постепенно замедляло свое движение по небу, пока наконец мне не стало казаться, что сутки тянутся целое столетие. В конце концов над землей повисли сумерки, которые лишь по временам прорывались ярким светом мчавшейся по темному небу кометы. Красная полоса над горизонтом исчезла; солнце больше не закатывалось, оно просто поднималось и опускалось на западе, становясь все более огромным и кровавым. Луна бесследно исчезла. Звезды, медленно описывавшие свои круговые орбиты, превратились из сплошных полосок света в отдельные, ползущие по небу точки. Наконец, незадолго до того, как я остановился, солнце, кровавое и огромное, неподвижно застыло над горизонтом; оно походило на огромный купол, горевший тусклым светом и на мгновения совершенно потухавший. Один раз оно запылало прежним своим ярким огнем, но быстро вновь приобрело угрюмо-красный цвет. Из того, что солнце перестало всходить и закатываться, я заключил, что периодическое торможение наконец завершилось. Земля перестала вращаться, она была обращена к Солнцу одной стороной, точно так же, как в наше время обращена к Земле Луна. Помня свое предыдущее стремительное падение, я с большой осторожностью принялся замедлять движение Машины. Стрелки стали крутиться все медленней и медленней, пока наконец та, что указывала тысячи дней, не замерла неподвижно, а та, что указывала дни, перестала казаться сплошным кругом. Я еще замедлил движение, и передо мной стали смутно вырисовываться очертания пустынного берега.

Я очень мягко остановился и, оставаясь в Машине Времени, огляделся. Небо больше не было голубым. На северо-востоке оно стало чернильно-черным, и из черноты ярко и уверенно сияли бледно-белые звезды. Над головой небо выглядело темно-красным и беззвездным, а к юго-востоку становилось все ярче до пурпурно алого, где, разделенный линией горизонта, застыл огромный красный диск солнца. Меня окружали темно-коричневые скалы, и поначалу из следов живой природы я разглядел только буйную зеленую растительность, которая покрывала каждый выступ их юго-восточных склонов. Она была такой же густой и зеленой, как лесной мох или лишайник, который можно увидеть в пещерах: растения, которые любят жизнь в вечных сумерках.

Машина стояла на отлогом берегу. Море простиралось далеко на юго-запад, прямо до резкой линии горизонта посреди яркого неба. Не было ни прибоя, ни волн, ни малейшего дуновения ветерка. Только маслянистая зыбь, как нежное дыхание, слегка поднималась и опускалась, показывая, что в вечном море по-прежнему течет и продолжается жизнь. Вдоль линии, где вода отступала, был толстый налет соли – красноватого цвета, как и небо. Я почувствовал, что голова словно налита свинцом, и я заметил, что дыхание мое участилось. Это напомнило мне мою единственную попытку восхождения в горы, и я понял, что воздух стал более разреженным, чем прежде.

Вдалеке, на пустынном склоне, я услышал пронзительный крик и увидел, как огромная белая бабочка, неровно кружась, поднялась высоко в небо и, сделав несколько кругов, исчезла за низкими холмами. Ее крик был так мрачен, что я поежился и нашел в себе силы более уверенно сесть в седло. Оглядевшись снова, я вдруг увидел, как то, что я принимал за красноватую скалу, стало медленно приближаться ко мне. Это было чудовищное существо, похожее на краба. Можете ли вы представить себе краба, величиной вот с этот стол, с множеством ног, шевелящихся медленно и неуверенно, его большие покачивающиеся клешни, с длинными, как хлысты, щупальцами и выпуклыми глазами, сверкающими по обе стороны отливающего металлом лба! Спина его была вся в отвратительных буграх и выступах, местами покрытая зеленоватым налетом. Я видел, как шевелились и дрожали многочисленные щупальца у его рта.

Пока я смотрел на это подползающее ко мне чудовище, я ощутил щекочущее прикосновение к своей щеке, будто муха ползала там. Я попытался согнать ее, но в то же мгновение ощущение вернулось, и почти сразу я почувствовал подобное прикосновение к своему уху. Я отмахнулся и поймал что-то похожее на нить. Она быстро выдернулась у меня из рук. С чувством подкатившей тошноты я повернулся и увидел, что это было щупальце другого монстра-краба, который стоял прямо позади меня. Его свирепые глаза вращались, рот был разинут в предвкушении добычи, огромные, неуклюжие клешни, покрытые слизью водорослей, нацелились прямо на меня! В одно мгновение я схватился за рычаг, и между мной и чудовищами сразу же легло расстояние целого месяца. Но я по-прежнему находился на том же берегу и, как только остановился, снова увидел тех же самых чудовищ. Они десятками ползали взад и вперед под мрачным небом, среди скользкой зелени мхов и лишайников.

Не могу вам передать то ощущение страшного запустения, которое царило в мире. На востоке небо багровое, на севере – чернота, мертвое соленое море, каменистый берег кишит медленно ползающими монстрами, из растительности видны только ядовито-зеленые лишайники, разреженный воздух, который вредит легким: все вместе производило удручающее впечатление. Я переместился еще на сто лет вперед. Там было все то же красное солнце – чуть больше и тусклее, то же умирающее море, тот же прохладный воздух и та же толпа наземных ракообразных, ползающих среди зеленых мхов и красных скал. А на западе, в небе, я увидел бледный серп, словно зарождалась огромная луна.

Так я продолжал перемещаться во Времени скачками, должно быть, в тысячу лет, заинтересованный тайной судьбы Земли, со странным увлечением наблюдая, как все увеличивается в размерах и тускнеет солнце на западе, как угасает жизнь на Земле. Наконец, больше чем через тридцать миллионов лет, огромный раскаленный купол солнца заслонил собой почти десятую часть мрачного неба. Когда я остановился еще раз, ползающие крабы исчезли, теперь красный берег казался безжизненным, кое-где покрытый мертвенно-бледными мхами и лишайниками, с редкими вкраплениями чего-то белого. Ужасный холод окружал меня. Редкие белые хлопья медленно падали на землю. На северо-востоке под звездами, усеивавшими траурное небо, блестел снег и высились волнистые вершины красновато-белых гор. Прибрежная полоса моря была скована льдом, и огромные ледяные глыбы уносились на простор; однако большая часть соленого океана, кровавая от лучей негаснущего заката, еще не замерзла.

Я огляделся, пытаясь увидеть каких-нибудь животных. Смутное опасение все еще удерживало меня в седле Машины. Но ни в небе, ни на море, ни на земле не было признаков жизни. Лишь зеленые водоросли на скалах свидетельствовали, что жизнь еще не совсем угасла. Море далеко отступило от прежних берегов, обнажив песчаное дно. Мне показалось, что на отмели что-то движется, но когда я вгляделся пристальнее, то не увидел никакого движения; я решил, что зрение обмануло меня и это был просто черный камень. На небе горели необычайно яркие звезды, и мне казалось, что они почти перестали мерцать.

Вдруг я заметил, что диск солнца на западе изменился: на нем появилась какая-то вогнутость, впадина. Я стал наблюдать за ее ростом. С минуту я в ужасе смотрел, как эта темнота наползает на солнце, а потом понял, что это начиналось затмение. Может быть, Луна или Меркурий проходили перед его диском. Естественно, прежде всего я подумал о Луне, но через некоторое время склонился к выводу, и я это действительно видел, что одна из планет солнечной системы прошла очень близко к Земле.

Тьма стремительно нарастала, с востока порывами задул холодный ветер, в воздухе гуще закружились снежные хлопья. С моря до меня донеслись всплески волн. Но кроме этих мертвенных звуков в мире царила тишина. Тишина? Нет, невозможно описать это жуткое безмолвие. Все звуки жизни, блеяние овец, голоса птиц, жужжание насекомых, все то движение и суета, которые нас окружают, – все это отошло в прошлое. По мере того как мрак сгущался, снег падал все чаще, белые хлопья плясали у меня перед глазами, мороз усиливался. Одна за другой погружались в темноту белые вершины далеких гор. Ветер перешел в настоящий ураган. Черная тень ползла на меня. Через мгновение на небе остались одни только бледные звезды. Кругом была непроглядная тьма. Небо стало совершенно черным.

Ужас этой всепоглощающей тьмы охватил меня. Холод, пронизывающий до мозга костей, и боль, которую я ощущал при дыхании, стали невыносимыми. Меня трясло, я чувствовал ужасную тошноту. Затем, словно раскаленная дуга, в небе появился краешек солнца. Потом, подобно раскаленной дуге, на небе снова появилось солнце. Я слез с Машины, чтобы немного прийти в себя. Голова у меня кружилась, и не было сил даже подумать об обратном путешествии. Измученный и растерянный, я вдруг снова увидел на отмели, на фоне красноватой морской воды, какое-то движение. Теперь сомневаться уже не приходилось. Это было нечто круглое, величиною с футбольный мяч, а может быть, и больше, и с него свисали длинные щупальца; мяч этот казался черным на колыхавшейся кроваво-красной воде, и передвигался он резкими скачками. Я почувствовал, что начинаю терять сознание. Но ужас при мысли, что я могу беспомощно упасть на землю в этой далекой и страшной полутьме, заставил меня снова взобраться на седло.

XV

И вот я отправился назад. Долгое время лежал без сознания на своей Машине. Возобновилась мерцающая череда дней и ночей, солнце снова стало золотым, небо голубым. Я мог дышать легко и свободно. Быстро менялись контуры земной поверхности, стрелки на циферблатах закрутились в обратную сторону. Наконец я опять увидел нечеткие тени домов, свидетельство загнивающего человечества. Они тоже изменялись и проходили, на смену им приходили другие. Когда стрелка, отсчитывающая миллионы дней, вернулась к нулю, я замедлил ход. Я стал узнавать до боли знакомую архитектуру наших домов. Стрелка, отсчитывающая тысячи дней, побежала обратно к отправной точке, ночь и день сменялись все медленнее. Затем вокруг меня появились прежние стены лаборатории. Очень аккуратно я замедлил движение вниз.

Мне пришлось наблюдать странное явление. Я уже говорил вам, что, когда я отправился в путь и еще не развил большой скорости, через комнату промчалась миссис Уотчет, двигаясь, как мне показалось, с быстротой ракеты. Когда же я возвратился, то снова миновал ту минуту, в которую она проходила по лаборатории. Но теперь каждое ее движение казалось мне обратным. Сначала открылась вторая дверь в дальнем конце комнаты, потом, пятясь, появилась миссис Уотчет и исчезла за той дверью, в которую прежде вошла. Незадолго перед этим мне показалось, что я вижу Хилльера, но он мелькнул мгновенно, как вспышка.

Я остановил машину и снова увидел свою старую знакомую лабораторию, свои инструменты, свои приборы такими же, как я их оставил. Крайне неуверенно я слез с машины, и опустился на скамейку. Несколько минут меня била дрожь. Затем я успокоился. Вокруг была моя старая мастерская, такая же, как до моего путешествия. Быть может, я спал и все это мне приснилось?

И все же нет! В свое путешествие я отправился с юго-восточного угла лаборатории. А вернулся в северо-западный, напротив той стены, где вы видели машину. Точно такое же расстояние было от маленькой лужайки до пьедестала белого Сфинкса, в котором морлоки спрятали мою Машину.

Наконец я встал и прошел сюда через коридор, хромая, потому что пятка моя еще болела. Я был весь перепачкан грязью. На столе у двери я увидел номер «Пэл-мэлл гэзетт». Она была сегодняшняя. Взглянув на часы, я увидел, что было около восьми. До меня донеслись ваши голоса и звон тарелок. Я не сразу решился войти: настолько я был слаб и утомлен! Но почувствовав приятный запах еды, я нашел в себе силы открыть дверь. Остальное вы знаете. Я умылся, пообедал и вот теперь рассказываю вам свою историю.

XVI

– Я знаю, – сказал он, помолчав, – что для вас все это выглядит совершенно невероятным. Для меня же невероятным кажется только одно, что я здесь сегодня, в этой старой, давно знакомой комнате, глядя в ваши дружеские лица, рассказываю вам о своих приключениях.

Он посмотрел на Доктора.

– Нет, я даже не надеюсь, что вы поверите мне. Примите мой рассказ за ложь или… за пророчество. Считайте, что я видел это во сне, у себя в лаборатории. Представьте себе, что я раздумывал о грядущих судьбах человечества и придумал эту сказку. Отнеситесь к моим уверениям в ее достоверности как к простой уловке, к желанию придать ей побольше интереса. Но, относясь ко всему этому как к выдумке, что вы скажете?

Он вынул трубку и стал, по старой привычке, нервно ею выстукивать по прутьям решетки. Воцарилась тишина. Потом заскрипели стулья, а обувь зашаркала по ковру. Я отвел глаза от лица Путешественника во Времени и взглянул на его слушателей. Все они сидели в тени, и блики от огня в камине скользили по их лицам. Доктор пристально вгляделся в лицо рассказчика. Редактор, закурив шестую сигару, уставился на ее кончик. Журналист вертел в руках часы. Остальные, насколько помню, сидели неподвижно.

Редактор со вздохом встал.

– Как жаль, что вы не писатель! – сказал он, положив свою руку на плечо Путешественника во Времени.

– Вы не верите этому?

– Ну, знаете…

– Я так и думал.

Путешественник во Времени повернулся к нам.

– Где спички? – спросил он.

Он зажег одну и, пыхтя своей трубкой, бросил:

– Сказать по правде… я и сам с трудом в это верю…. И все же…

Взгляд его с немым запросом остановился на увядших белых цветах, лежавших на маленьком столике. Потом он повернул руку, в которой была трубка, и я увидел, что он смотрит на какие-то еще не зарубцевавшиеся шрамы на костяшках пальцев.

Доктор встал, подошел к лампе и принялся рассматривать цветы.

– Какие странные у них пестики, – сказал он.

Психолог наклонился вперед и протянул руку за одним из цветков.

– Ручаюсь головой, что уже четверть первого, – сказал Журналист. – Как же мы доберемся до дому?

– На вокзале много кэбов, – сказал Психолог.

– Любопытная вещь, – сказал Доктор. – Я не могу определить вид этих цветов. Не позволите ли мне взять их с собою?

На лице Путешественника во Времени мелькнула нерешительность.

– Конечно, нет, – сказал он.

– Серьезно, откуда вы их взяли? – спросил Доктор.

Путешественник во Времени приложил руку ко лбу. Он имел вид человека, который старается собрать разбегающиеся мысли.

– Их положила мне в карман Уина, когда я путешествовал во Времени.

Он обвел взглядом комнату.

– Будь я проклят, если я этого не совершал. Эта комната, вы, привычная обстановка – слишком много для моей памяти. Создавал ли я когда-нибудь Машину Времени или модель Машины Времени? Быть может, это только сон? Одни говорят, что жизнь – это сон, хороший или плохой, – но я не смогу увидеть другой. Это безумие. И откуда этот сон взялся?.. Я должен взглянуть на свою Машину. Существует ли она на самом деле!

Он схватил лампу и выскочил в коридор. Пламя колебалось и по временам вспыхивало красным огнем. Мы последовали за ним. Освещенная трепетавшим пламенем лампы, низкая, изуродованная, погнутая, перед нами, несомненно, была та же самая Машина, сделанная из бронзы, черного дерева, слоновой кости и прозрачного блестящего кварца. Я потрогал ее. Она была тут, ощутимая и реальная. Темные полосы и пятна покрывали слоновую кость, а на нижних частях висели клочья травы и мха, одна из металлических полос была изогнута.

Путешественник во Времени, поставив лампу на скамью, провел рукой вдоль поврежденной полосы.

– Теперь все в порядке, – сказал он. – История, которую я вам рассказал, правда. Извините, что привел вас сюда в этот холод.

Он взял лампу, и, в абсолютной тишине, мы вернулись в курительную.

Он прошел с нами в прихожую и помог Редактору надеть пальто. Доктор посмотрел ему в лицо и, после некоторых раздумий, сказал, что он выглядит переутомленным. Путешественник во Времени громко рассмеялся. Помню его, стоящего в открытых дверях, прокричавшего: «Спокойной ночи!»

Я поехал в кэбе с Редактором. Он считал, что весь рассказ Путешественника не более чем «безвкусная ложь». Что касается меня, я не мог принять однозначного решения. Его рассказ был так невероятен и даже фантастичен, а тон рассказчика так искренен и правдив. Почти всю ночь я не спал и думал об этом. На другое утро я решил снова повидать Путешественника во Времени. Мне сказали, что он в лаборатории. Я запросто бывал у него в доме и поэтому пошел прямо туда. Но лаборатория была пуста. На минуту я остановился перед Машиной Времени, протянул руку и дотронулся до рычага. В то же мгновение она, такая тяжелая и устойчивая, заколыхалась, как листок от порыва ветра. Это поразило меня, и в голове моей мелькнуло забавное воспоминание о том, как в детстве мне запрещали трогать разные вещи. Я вернулся обратно. Пройдя по коридору, я столкнулся в курительной с Путешественником во Времени, который собирался уходить. В одной руке у него был небольшой фотографический аппарат, в другой – сумка. При виде меня он рассмеялся и протянул мне для пожатия локоть.

– Я очень занят, хочу побывать там, – сказал он.

– Значит, это не мистификация? – спросил я. – Вы действительно путешествуете во Времени?

– Правда и только правда, путешествую.

И он откровенно посмотрел мне в глаза. Затем замялся. Его глаза блуждали по комнате.

– Мне нужно всего полчаса, – сказал он. – Я знаю, зачем вы пришли, и это очень мило с вашей стороны. Вот журналы. Если вы останетесь на обед, я докажу вам, на этот раз доставив из путешествия образцы и прочее. Вы простите мой уход?

Я согласился, с трудом понимая смысл его слов, он кивнул и прошел дальше по коридору. Я услышал, как хлопнула дверь лаборатории, уселся в кресло и взял газету. Что он собирался делать до обеда? Внезапно попавшаяся на глаза реклама напомнила мне, что я обещал встретиться с издателем Ричардсоном в два часа. Посмотрев на часы, увидел, что едва успеваю. Я встал и прошел по коридору, чтобы сказать об этом Путешественнику во Времени.

Я уже взялся за ручку двери, когда услышал его приглушенный возглас, щелчок и удар. Открыв дверь, я оказался в водовороте воздуха, а из комнаты донеслись звуки разбитого стекла, падающего на пол. Путешественника во Времени не было. Мне показалось, что на миг передо мной промелькнула неясная, похожая на призрак фигура человека, сидевшего верхом на кружившейся массе из черного дерева и бронзы, настолько призрачная, что скамья позади нее, на которой лежали чертежи, была видна совершенно отчетливо. Но едва я успел протереть глаза, как это видение исчезло. Исчезла и Машина Времени. Дальний угол лаборатории был пуст, и там виднелось легкое облако оседавшей пыли. Одно из верхних стекол окна было, очевидно, только что разбито.

Я стоял в полном недоумении. Я знал, что произошло что-то странное, но на данный момент не мог определить, что именно. Пока я вглядывался, дверь в сад отворилась и появился слуга.

Мы посмотрели друг на друга. Затем ко мне стали приходить мысли.

– Скажите, мистер… прошел вот сюда? – спросил я.

– Нет, сэр. Никто здесь не проходил. Я и сам думал найти его здесь.

Я все понял. Рискуя разочаровать Ричардсона, я задержался, ожидая Путешественника во Времени, в предвкушении второго, пожалуй, все-таки невероятного рассказа, образцов и фотографий, которые он принесет с собой. Но я начинаю опасаться, что его не дождусь. Путешественник во Времени исчез три года назад. И, как все знают, до сих пор не вернулся.

Эпилог

Мы можем теперь лишь строить догадки. Вернется ли он когда-нибудь? Может быть, он унесся в прошлое и попал к кровожадным дикарям палеолита, или в пучину мелового моря, или же к чудовищным ящерам и огромным земноводным юрской эпохи? Может быть, и сейчас он бродит в одиночестве по какому-нибудь рифу, кишащему плезиозаврами, или по пустынным берегам соленых морей триасового периода? Или, может быть, он отправился в Будущее, в эпоху расцвета человеческой расы, в один из тех менее отдаленных веков, когда люди оставались еще людьми, но уже разрешили все сложнейшие вопросы и все общественные проблемы, доставшиеся им в наследство от нашего времени? Я лично не могу поверить, чтобы наш век только что начавшихся исследований, бессвязных теорий и всеобщего разногласия по основным вопросам науки и жизни был кульминационным пунктом развития человечества! Так, по крайней мере, думаю я. Что же до него, то он держался другого мнения. Мы не раз спорили с ним об этом задолго до того, как была сделана Машина Времени, и он всегда мрачно относился к Прогрессу Человечества. Развивающаяся цивилизация представлялась ему в виде беспорядочного нагромождения материала, который в конце концов должен обрушиться и задавить строителей. Но если это и так, все же нам ничего не остается, как продолжать жить. Для меня будущее неведомо, полно загадок и только кое-где освещено его удивительным рассказом. И я храню в утешение два странных белых цветка, засохших и блеклых, с хрупкими лепестками, как свидетельство того, что даже в то время, когда исчезают сила и ум человека, благодарность и нежность продолжают жить в сердцах.

Война миров

Но кто живет в этих мирах, если они обитаемы?.. Мы или они Владыки Мира? Разве все предназначено для человека?

Кеплер (Приведено у Бертона в «Анатомии меланхолии»)

Часть I

Появление марсиан

I. Канун войны

Никто не поверил бы, тем более нынче, в последние годы XIX столетия, что за человеческой жизнью на Земле зорко и тщательно наблюдают разумные существа, такие же смертные, как человек, но стоящие на более высокой ступени развития. Что в то время, когда люди занимаются своими повседневными делами, за ними следят и изучают их так же подробно, как человек изучает в микроскопе кратковременную жизнь существ, живущих и размножающихся в капле воды. С безграничным самодовольством сновали люди взад и вперед по земному шару, занимаясь своими маленькими делами, в счастливой уверенности в своем господстве над материей. Возможно, что и инфузории, видимые в микроскоп, ведут такое же суетливое и самоуверенное существование.

Никому не приходило в голову, что человечеству может грозить опасность со стороны иных, быть может, куда более старых миров. Даже самое предположение о возможности жизни на них отвергалось, как нечто неправдоподобное. Теперь небезынтересно будет припомнить некоторое из ходивших мнений уже минувших дней.

Обитатели Земли допускали, что на Марсе могут жить живые существа, низшие по своему развитию, которые с радостью приветствовали бы попытку землян исследовать их планету. Между тем, по ту сторону зияющего мирового пространства за нами наблюдали умы, превосходящие нас так же, как ум человека превосходит ум животного – завистливыми и враждебными глазами смотрели они на нашу Землю. Обдуманно и с точным расчетом творили они планы против нас, и вот в начале ХХ века для человечества настал момент великого разочарования.

Едва ли нужно напоминать читателю, что планета Марс вращается вокруг Солнца на расстоянии приблизительно 140 миллионов миль и получает от него лишь половину того количества тепла и света, какое получает Земля. Если гипотеза туманного образования имеет хоть какое-нибудь основание, то Марс должен быть старше нашей Земли, и задолго до того, как застыла земная кора, на поверхности Марса уже развивалась жизнь. Тот факт, что планета едва достигает объема планеты Земля, должен был ускорить его охлаждение до температуры, при которой могла возникнуть жизнь. Не нужно также забывать, что на Марсе есть и вода, и воздух, и все необходимое для поддержания животного организма.

Но тщеславие человека так велико, и он им так ослеплен, что до конца XIX столетия ни один из писателей даже близко не подошел к мысли о возможности развития разумной жизни на Марсе, а тем более к мысли, что она могла обогнать развитие мыслящих существ на Земле. Из фактов, что Марс старше нашей Земли, что площадь поверхности его равняется только четвертой части площади ее поверхности и он более удален от Солнца, не было сделано вполне естественного заключения, что он не только больше отдален от начала жизни, но и находится ближе к ее концу.

Многовековой процесс охлаждения, предстоящий когда-нибудь и нашей планете, на Марсе зашел уже довольно далеко. И хотя его физические свойства в целом еще составляют тайну, нам известно теперь, что даже в его экваториальных областях средняя температура едва достигает температуры нашей самой суровой зимы. Воздух на Марсе более разрежен, чем у нас, а уровень воды в его морях настолько понизился, что они покрывают теперь чуть более трети его поверхности. Во время длительной смены времени года на его полюсах образуются огромные снеговые шапки, которые при таянии периодически затопляют его умеренные пояса.

Эта последняя стадия умирания, еще невероятно отдаленная стадия нашего будущего, стала для обитателей Марса злободневным вопросом. Гнет близкой опасности изощрил их умы, увеличил их силы и ожесточил их сердца. И настал час, когда они, обозревая мировое пространство, вооруженные умом и такими инструментами, о которых мы еще и не мечтали, на ближайшем от них расстоянии, всего в тридцати пяти миллионах миль по направлению к Солнцу, обрели зарю надежды – нашу более теплую планету, покрытую растительностью, с синеющими водами, окруженную облачной атмосферой, что все вместе давало уверенность в плодородии ее почвы. Сквозь просветы между бегущими облаками они увидели широкие пространства населенных стран и узкие полосы усеянных судами морей.

Мы же, люди, населяющие эту планету, не казались ли им такими же чуждыми и низшими существами, какими нам кажутся обезьяны и лемуры? Ум человеческий допускает, что жизнь есть беспрерывная борьба за существование. По-видимому, это мнение разделяли и обитатели Марса. Охлаждение их планеты все продолжалось и продолжалось. На Земле же еще кипела жизнь, а населена она была «существами низшего порядка». Стало ясно, что для марсиан единственным способом избавиться от гибели – которая из поколения в поколение становилась все ближе и ближе, – было переселение ближе к Солнцу, то есть завоевание Земли.

Прежде чем судить их слишком строго за это, мы должны припомнить, как безжалостно и жестоко наша собственная раса уничтожала не только животных, как, например, исчезнувших бизонов и птиц додо, но и низшие человеческие расы.

Тасманийцы, несмотря на свой человеческий облик, были стерты с лица планеты европейскими переселенцами в течение каких-то пятидесяти лет. Так отчего же мы решили, что можем иметь право роптать на то, что марсиане задумали вести такую же войну и против нас?

Свое нападение на нашу планету марсиане рассчитали с поразительной точностью – их математические познания, по-видимому, далеко превосходили наши! – и без малейших душевных колебаний довели свои приготовления до конца. Обладай мы более совершенными инструментами, мы бы заметили надвигающуюся на нас опасность уже в начале XIX столетия. Такие ученые, как Скиапарелли, наблюдали красную планету – как это ни странно, Марс испокон веков считался звездой войны, – но были не в состоянии объяснить происхождение дрожащих световых точек, которые с поразительной педантичностью наносили на карты. В течение всего этого времени марсиане готовились к войне.

Во время Великого противостояния 1894 года был замечен яркий свет на освещенной стороне диска Марса – его увидели сначала в Ликской обсерватории, потом отметил Перретин в Ницце, позднее его зарегистрировали и другие наблюдатели. Англичане впервые прочли об этом в номере журнала «Природа» 2 августа. С моей точки зрения, появление этого яркого света объясняется взрывом пушки, помещенной в одной из глубоких скважин их планеты, откуда они потом и стреляли в нас. Странные, до сих пор не получившие объяснений пятна были замечены вблизи этого места во время двух следующих противостояний.

Гроза разразилась шесть лет назад. Когда Марс стал приближаться к противостоянию, Лавелль на Яве привел в движение все телеграфные линии астрономических станций, чтобы сообщить о невероятном взрыве раскаленных газов на Марсе. Это произошло 12 августа, около полуночи. Спектроскоп, к которому он тотчас же обратился, показал массу горящего газа, преимущественно водорода, который с невероятной быстротой несся от Марса в сторону Земли. Около четверти первого этот огненный поток стал невидим. Лавелль сравнил этот чудовищный огненный столб, внезапно вырвавшийся из недр планеты, с горящим газом, вырывающимся из пушки при выстреле.

Позже это сравнение оказалось удивительно точным. На следующий день в газетах не было никаких сообщений об этом удивительном явлении, исключение составляла маленькая заметка в «Дейли Телеграф». Мир все еще пребывал в неведении о величайшей из опасностей, когда-либо угрожавших человечеству. Может быть, я бы тоже ничего не знал об извержении, если бы не встретился с известным астрономом Огилви в Оттершоу. Он был невероятно взволнован явлениями на Марсе и предложил вместе с ним ночью заняться наблюдениями Красной планеты.

Несмотря на все с тех пор пережитое мной, я ясно помню мельчайшие подробности этого ночного бдения: темное, безмолвное здание обсерватории, затененный фонарь, отбрасывающий слабый свет на пол в углу, непрерывное тиканье часового механизма в телескопе и узкую щель в потолке в виде продолговатой расселины, через которую было видно небо с рассыпанными по нему звездами. Огилви ходил взад и вперед по комнате, невидимый мне, но вполне отчетливо слышимый. Когда я посмотрел в телескоп, то увидел темно-синий кружок неба и маленькую круглую планету на нем. Она казалась такой крошечной, такой спокойной, на ней слабо обозначались поперечные полосы. Чуть сплюснутая с двух сторон, она отступала от идеально круглой формы. Это была едва заметная крапинка света! Она как будто слегка дрожала, но на самом деле это вибрировал телескоп от работы часового механизма, удерживавшего планету в поле зрения.

Когда я смотрел на планету, мне казалось, что она то увеличивается, то уменьшается, то приближается, то удаляется, хотя это объяснялось просто усталостью моих глаз. Сорок миллионов миль отделяло нас от нее, сорок миллионов миль пустоты. Мало кто может отчетливо представить себе безграничность пространства, в котором носятся пылинки материального мира.

Недалеко от Марса, в поле зрения, виднелись, помнится, три маленькие светлые точки – три звезды, бесконечно далекие, а вокруг них была непроницаемая тьма пустого мирового пространства. Всем известно, какой глубокой представляется эта темнота в морозную звездную ночь. В телескоп она кажется еще глубже. Невидимое мной, невероятно далекое и малое, неслось нечто, посланное нам марсианами, неутомимо и быстро преодолевая трудно представляемое огромное расстояние, приближалось с каждой минутой, оставив позади многие тысячи миль. Это невероятно далекое и малое несло на Землю борьбу, бедствия и смерть. Тогда я не думал об этом; да и никто на Земле не думал об этом приближающемся к ней и безошибочно направленном метательном снаряде.

В ту ночь на Марсе произошел второй взрыв газа. Я сам наблюдал его: красноватая вспышка на краю диска с едва заметными очертаниями. Это произошло как раз в тот момент, когда хронометр отметил полночь. Я рассказал о ней Огилви, и он занял мое место у телескопа. Ночь была очень жаркая, и мне захотелось пить. Осторожно переставляя ноги, я в темноте на ощупь направился к маленькому столику, на котором стоял сифон. Огилви же, я услышал это, пришел в страшное волнение, увидав волны горящего газа, которые несутся к Земле.

В эту ночь второй невидимый снаряд полетел с Марса на Землю, ровно на двадцать четыре часа, без одной или двух секунд, позже первого. Помню, я сидел у стола, красные и зеленые круги мелькали у меня перед глазами. У меня не было спичек, чтобы закурить папиросу, и это чрезвычайно раздражало. Я совершенно не думал тогда о значении слабой вспышки, которую только что увидел, как не мог даже представить всего, что она принесет с собой. Огилви продолжал наблюдения до часу ночи, а потом мы зажгли фонарь и направились к нему домой. Внизу, под нами, лежали Оттершоу и Чертси с сотнями мирно спавших людей.

Всю ночь Огилви строил предположения о свойствах Марса и смеялся над мыслью, что на нем могут обитать живые существа, посылающие нам сигналы. По его мнению, на Марсе могло произойти мощное извержение вулкана, или то были метеориты, падающие на планету. Он обратил мое внимание на неправдоподобность предположения, что на двух соседних планетах эволюция органического мира могла пойти одним и тем же путем.

– Миллион шансов против одного, что на Марсе нет человекоподобных существ, – повторял он.

Сотни наблюдателей около полуночи видели огонь на Марсе и в эту ночь, и в следующую ночь, и так десять ночей кряду. Почему после десятой ночи выстрелы прекратились, никто на Земле объяснить не пытался. Возможно, газы, образовавшиеся при выстрелах, были причиной их прекращения. Густые облака дыма или тумана, казавшиеся даже в самый сильный телескоп маленькими серыми движущимися пятнышками, заволокли ясную атмосферу Марса и скрыли от нас его очертания.

Даже газеты обратили наконец внимание на эти явления. Повсюду появились популярные статьи о вулканах на Марсе. Я помню, что юмористический журнал «Панч» сделал удачное применение этой темы в политических карикатурах. А неведомые для всех снаряды, посланные марсианами, неслись тем временем к Земле через бездну пустого пространства, приближаясь с каждым днем и часом. Теперь мне кажется почти невероятным, как люди могли заниматься своими маленькими делами под занесенным над ними мечом. Помню, как ликовал Маркгэм из-за того, что ему удалось достать новую фотографию Марса для иллюстрированной газеты, которую он собирался издавать. Люди нынешнего поколения не могут даже представить себе того ажиотажа и духа предприимчивости, который царил в газетном мире в XIX столетии. О себе скажу, что в то время я был слишком занят: я делил свое время между ездой на велосипеде и печатанием статей в различных журналах. В этих публикациях я рассматривал вероятные формы развития моральных идей в период прогресса цивилизации.

Однажды вечером (первый снаряд марсиан был всего в десяти миллионах миль от нас), я вышел с женой погулять. Небо было звездное, и я показывал ей знаки зодиака. Я показал также и Марс, маленькую светящуюся точку, которая подвигалась к зениту и на которую было направлено столько телескопов.

Стояла теплая ночь. Нас обгоняли группы гуляющих из Чертси и Излеворта, с музыкой и пением. В окнах верхних этажей домов горел свет – их обитатели ложились спать. Издали, со станции железной дороги, доносился грохот маневрирующих поездов. Смягченный расстоянием, он казался почти мелодичным. Жена обратила мое внимание на блеск красных, зеленых и желтых сигнальных огней, выделявшихся на темном фоне неба. Все кругом дышало таким покоем, такой безопасностью!..

II. Падающая звезда

Но вот наступила ночь первой падающей звезды. Ее видели рано утром, когда она, описав огненную линию, пронеслась высоко над Винчестером на восток. Сотни людей приняли это за обыкновенную падающую звезду. Альбин, описывая это явление, говорил, что она оставила после себя зеленоватый след, светившийся в течение нескольких секунд. Деннинг, один из величайших авторитетов по метеорологии, определил высоту ее полета в девяносто или сто миль. Он предполагал, что она упала на Землю приблизительно милях в ста от того места, где он находился в момент наблюдения.

В это время я был дома и работал, запершись в кабинете. Хотя окна его выходили на Оттершоу и шторы были подняты (тогда я любил наблюдать ночное небо), но все же я ничего не заметил. А между тем этот странный предмет – самый странный из всего, что когда-либо попадало из воздушных сфер на Землю, – должен был упасть именно тогда, когда я работал. Наверняка я бы его увидел, если бы поднял глаза, когда он пролетал. Те, кто это видел, утверждали, что полет сопровождался отчетливым свистящим звуком. В Беркшире, Суррее и Миддлсексе многие видели его падение, но подумали, наверно, что это опять упал метеорит. В эту ночь никто не потрудился пойти посмотреть на упавший предмет.

На следующий день Огилви, который видел падающую звезду, поднялся на заре. Он был уверен, что это был метеорит, и надеялся найти его лежащим где-нибудь в полях между Хорселлем, Оттершоу и Уокингом. Так оно и оказалось: он нашел его невдалеке от песчаных ям. Кругом были разбросаны, нет, разворочены песок и мелкий гравий, которые образовали большие кучи с крутыми склонами, видимые за полторы мили. К востоку от них горел вереск, и дым тоненькой голубой струйкой поднимался к утреннему небу.

Сам же таинственный предмет лежал глубоко в песке, среди разбросанных обломков и осколков сосны, которую раздробил при падении. Та его часть, которая выступала наружу, имела вид гигантского цилиндра, сплошь покрытого толстой чешуевидной темно-коричневой коркой, совершенно скрывавшей очертания. Величина предмета в диаметре была приблизительно тридцать ярдов. Подойдя ближе, Огилви был крайне поражен величиной предмета и еще больше его формой, ведь метеориты обыкновенно имеют более или менее закругленную форму.

Подойти к метеориту близко было невозможно – он еще не остыл после полета через атмосферу и был очень горяч. Жужжащий звук внутри цилиндра Огилви приписал неравномерному охлаждению поверхности, тогда еще ему не приходило в голову, что цилиндр может быть полым внутри.

Остановившись на краю ямы, вырытой упавшим телом, он в недоумении смотрел на этот странный предмет, не зная, чем объяснить его необыкновенную форму и цвет. Мысль о преднамеренности появления этого метеорита на Земле уже тогда промелькнула в его сознании. Утро стояло удивительно тихое, и солнце, показавшееся над соснами Вейбриджа, грело вполне ощутимо. Тишина была полной: никакого пения птиц, даже ветерок не шелестел листьями. Единственным звуком, нарушавшим тишину, был слабый шорох внутри горячего цилиндра. На поле не было ни души.

Вдруг Огилви заметил с испугом, что кусок серого шлака странной корки, покрывавшей метеорит, отделился от его закругленной верхушки. Он отпадал хлопьями и валился на песок. Но внезапно отвалился огромный кусок и упал на землю с таким резким стуком, что у Огилви замерло сердце.

С минуту он стоял неподвижно, не понимая, что это значит. И, хотя жар, исходивший от метеорита, был еще очень силен, он все же спустился в яму, чтобы рассмотреть предмет поближе. Но даже и тогда он продолжал думать, что странное явление объясняется неравномерным охлаждением цилиндра. Такому объяснению, однако, противоречил тот факт, что корка отпадала только с верхушки цилиндра.

Потом он заметил, что рекомая верхушка цилиндра начала тихонько поворачиваться. Движение это было настолько медленное, что ученый заметил это только потому, что черная черта, которая пять минут тому назад была перед ним, переместилась на другую сторону крышки. Но даже тогда он не окончательно понял, что это означало, пока не услышал глухой, скребущий звук и не увидел, что черная черта передвинулась еще на дюйм дальше. Тогда его словно осенило что-то. Цилиндр искусственный, полый внутри, с крышкой, которая отвинчивается! Кто-то, сидящий в цилиндре, отвинчивал эту крышку!

– Там человек! – вскричал Огилви. – Их там много! Они наполовину испеклись и стараются вылезть оттуда!

И одним усилием мысли он связал появление метеорита с огненной вспышкой на Марсе.

Ужасно было думать о заключенных там живых существах. Настолько ужасно, так невыносимо, что Огилви, забывая жар, который продолжал исходить от цилиндра, подскочил к нему, чтобы отвинтить крышку, но, к счастью, вовремя спохватился и потому не успел обжечь руки о раскаленный металл. Он остановился в нерешимости на одно мгновение, но затем повернулся, выкарабкался из ямы и со всех ног пустился бежать в Уокинг. Было около шести часов. Встретив на своем пути извозчика, пытался рассказать о том, что видел только что. Однако его рассказ, как и весь вид – он потерял свою шляпу в яме, – показались вознице такими дикими, что он стегнул лошадь и поехал дальше. Такая же неудача посетила Огилви с хозяином квартиры у Хорселлского моста. Тот принял его за сбежавшего сумасшедшего и пытался даже запереть в комнате. Это немного отрезвило ученого, и, когда на дальнейшем своем пути он увидел журналиста Гендерсона, работавшего в саду, он окликнул его и постарался спокойно описать ему все виденное.

– Гендерсон! – крикнул он. – Вы, должно быть, видели вчера падающую звезду?

– Ну? – откликнулся Гендерсон.

– Она лежит теперь на Хорселлском поле.

– Черт возьми! – крикнул Гендерсон. – Упавший метеорит! Это недурно!

– Но он представляет из себя нечто почище простого метеорита. Это цилиндр! Искусственный цилиндр, дружище! И в нем находятся живые существа.

Гендерсон, с лопатой в руке, немного нагнулся к нему.

– Что-что? – Он был глух на одно ухо.

Огилви описал ему все, что видел. Гендерсон на минуту задумался над этим рассказом, а затем, бросив лопату, схватил свою куртку и вышел на дорогу. Оба вместе бросились бежать на поле и увидели цилиндр все в том же положении. Шум, доносящийся изнутри, однако прекратился, и между крышкой и корпусом цилиндра показалась узкая полоса блестящего металла. Отсюда со слабым тонким шипением входил или выходил воздух.

Минуту они прислушивались, затем постучали палкой по цилиндру и, не получая ответа, пришли к заключению, что человек или люди, сидящие внутри, потеряли сознание или умерли.

Разумеется, что они оба были не в состоянии что-либо предпринять. Они крикнули несколько слов ободрения и утешения сидящим в цилиндре и отправились в город за помощью.

Можно себе представить, как они выглядели, когда, покрытые пылью и взволнованные, бежали при ярком солнечном свете по улице маленького городка. Бежали именно тогда, когда открываются лавки и проснувшиеся жители смотрят из окон. Гендерсон тотчас же отправился на станцию железной дороги, чтобы сообщить по телеграфу в Лондон сенсационную новость. Газеты уже подготовляли умы к восприятию этого известия.

К восьми часам толпа мальчуганов и прочего праздного люда собралась на поле, чтобы посмотреть на «мертвых людей с Марса». В таком виде распространилось это известие. Я впервые услышал это от своего газетчика, когда вышел на улицу, чтобы купить «Дейли Хроникл». Конечно, я был очень удивлен и, не теряя ни минуты, отправился через Оттершоуский мост к песчаным ямам.

III. На Хорселлском поле

Человек двадцать стояло вокруг ямы, в которой лежал цилиндр. Вид гигантского, зарывшегося в землю тела раньше уже был описан. Кучи земли и песка казались выброшенными взрывом. Без сомнения, тут произошел взрыв, вызванный падением тела. Гендерсона и Огилви не было. Подозреваю, что они оба не знали, что предпринять в данную минуту, и поэтому отправились завтракать к Гендерсону.

Четверо или пятеро мальчишек уже уселись на край ямы и, свесив ноги, забавлялись тем, что бросали камни в гигантский цилиндр, пока я не запретил им этого. Тогда они принялись играть в пятнашки, бегая вокруг собравшихся взрослых.

Тут были два велосипедиста, садовник, иногда работающий у меня, девушка с ребенком на руках, мясник Грегг с маленьким сыном и двое или трое праздношатающихся бродяг. Разговоров почти не было слышно. Лишь у очень немногих из англичан низшего класса были в то время кое-какие понятия об астрономии. Большинство же из присутствующих молча созерцали большую плоскую крышку цилиндра, который оставался все в том же положении, в каком его оставили Гендерсон и Огилви. Думаю, что многие ожидали увидеть здесь груду обугленных тел, но были разочарованы видом все того же бездушного колосса. Некоторые ушли, пока я был там, их заменили другие. Я спустился в яму, и мне казалось, что я чувствую под ногами слабое движение.

Только подойдя вплотную к метеориту, я убедился в своеобразности его вида. На первый взгляд в нем не было ничего особенного – не больше, чем в опрокинутом экипаже или свалившемся дереве, перегородившем дорогу. Больше всего он был, пожалуй, похож на ржавую газовую трубу. Требовалась известная степень научной подготовки, чтобы заметить, что покрывавшая его серая корка не являлась обыкновенной окисью, а желтовато-белый металл, блестевший между крышкой и цилиндром, имел какой-то особенный оттенок. Определение «внеземной» было бы для большинства присутствующих пустым звуком.

Уже тогда я был твердо уверен, что этот предмет явился к нам с планеты Марс. Но мне казалось невероятным, что в нем могут находиться живые существа. Движение крышки могло быть автоматическим. Вопреки мнению Огилви, я был уверен, что на Марсе есть живые существа. Полный фантастических предположений, я был всерьез озабочен мыслью, что в метеорите могли быть заключены рукописи, и представлял себе затруднения, которые должны были возникнуть при их переводе. В нем также могли находиться и образчики монет, медалей и т. д. Но для таких целей метеорит был все же слишком велик. Меня разбирало нетерпение увидеть его содержимое. В одиннадцать часов нового еще ничего не произошло, и я решил вернуться домой в Мейбюри. Но в этот день мне стоило больших усилий углубиться в работу, относящуюся к абстрактным исследованиям.

После полудня вид Хорселлского поля сильно изменился. Вышедшие накануне вечерние газеты напечатали крупными буквами в заголовке: «Послание с Марса. Удивительные вести из Уокинга».

Конечно, это не должно было всполошить весь Лондон, но, кроме того, телеграфное сообщение Огилви на астрономическую станцию подняло на ноги все обсерватории трех королевств.

На дороге около песчаных ям, уже стояло с полдюжины кабриолетов из Уокинга, легкий шарабан из Чобхема, довольно роскошный собственный экипаж и целая армия велосипедов. Несмотря на жару, много народу пришло пешком из Уокинга в Чертси. В общем, собралась порядочная толпа и среди нее я увидел даже несколько нарядных дам.

Солнце нестерпимо жгло, на небе не было ни облачка, ни дуновения ветерка, только под одиноко стоящими соснами можно было найти немного тени. Горящий вереск наконец потушили, вся равнина до самого Оттершоу почернела, и от нее все еще тянулись вверх струйки дыма. Какой-то предприимчивый купец из Чобхема прислал своего сына с тележкой, нагруженной мочеными яблоками и имбирным пивом.

Когда я подошел к краю ямы, я увидел там человек шесть, в том числе Гендерсона, Огилви и какого-то высокого блондина. Как я потом узнал, это был астроном Стент, член Королевского астрономического общества. Он пришел с несколькими рабочими, вооруженными заступами и кирками. Стент отдавал приказания ясным, громким голосом. Он стоял на цилиндре, теперь уже значительно остывшем. Лицо его раскраснелось, пот катил градом. По-видимому, он был чем-то раздражен.

Большая часть цилиндра была уже обнажена, но своим нижним концом он лежал еще глубоко в земле. Как только Огилви увидел меня в толпе зевак, стоявших на краю ямы, он крикнул, чтобы я спускался к ним, и попросил пойти к владельцу соседнего поместья, лорду Хилтону.

– Толпа все время увеличивается, – с досадой заметил он. – Согласитесь, она представляет серьезную помеху земляным работам, особенно мешают мальчишки. Необходимо обнести яму решеткой, чтобы оттеснить толпу.

Он рассказал, что внутри цилиндра временами раздается слабый шорох, но рабочим не удается отвинтить крышку, так как она гладкая и не за что ухватиться. Стенки цилиндра, по-видимому, очень толстые, и поэтому весьма возможно, что слабые звуки, доносящиеся до нас, являются отзвуком происходящей внутри кутерьмы.

Я с радостью взялся исполнить поручение. Таким образом, я попал в число привилегированных зрителей внутри предполагаемой ограды. К сожалению, я не застал лорда Хилтона дома, но мне сказали, что его ждут из Лондона с шестичасовым поездом. Было уже четверть шестого, и поэтому я зашел домой напиться чаю, а затем отправился на станцию, чтобы перехватить лорда на пути.

IV. Цилиндр открывается

Когда я вернулся на поле, солнце уже садилось. Группы любопытных спешили из Уокинга, другие возвращались туда. Толпа вокруг ямы увеличилась и выделялась темным пятном на золотистом фоне вечернего неба. Всего тут было человек двести. Слышался гул спорящих голосов и у ямы происходило, по-видимому, что-то вроде борьбы. Самые необыкновенные догадки мелькали у меня в голове. Когда я подошел ближе, я услыхал голос Стента:

– Назад! Назад!

Навстречу мне бежал какой-то мальчишка.

– Он двигается! – закричал он, пробегая мимо. – Он все отвинчивается и отвинчивается. Мне это не нравится. Я лучше пойду домой.

Я подошел к толпе. Собралось, по моим прикидкам, от двухсот до трехсот человек. Все они ужасно толкались, стараясь протиснуться вперед, особенно энергично действовали дамы.

– Он упал в яму! – закричал кто-то.

– Назад! – кричали другие.

Толпа раздалась немного, и я, воспользовавшись этим, пробрался вперед, правда не без помощи локтей. Все были страшно возбуждены. Из ямы доносились какие-то странные жужжащие звуки.

– Прошу вас, – кричал Огилви, – помогите мне оттеснить этих идиотов! Мы еще не знаем, что находится в этой проклятой машине!

Я увидел, как какой-то молодой человек, должно быть, приказчик из Уокинга, стоя на цилиндре, старался выкарабкаться из ямы, куда его, очевидно, столкнули во время давки.

Крышка цилиндра отвинчивалась изнутри. Уже стали видны около двух футов блестящих витков резьбы. Кто-то нечаянно толкнул меня сзади, и я чуть было не полетел вниз, прямо на цилиндр. Я обернулся, и как раз в этот момент крышка цилиндра отвинтилась и со звоном упала на песок. Я оттолкнул локтем напиравших на меня сзади и обернулся лицом к лежащему колоссу. Блеск заходящего солнца ослепил глаза, а круглое отверстие цилиндра показалось мне на минуту совершенно черным.

Думаю, что каждый из присутствующих ожидал появления человека, пусть и отличающегося от земных людей, но все же человека. Я, по крайней мере, был в этом уверен. Но когда я вгляделся пристальнее, то заметил, что в темноте волнообразными движениями перемещается что-то серое, одно над другим, а потом я увидел два блестящих круга, очевидно глаза. От этой копошащейся кучи отделилось нечто вроде маленькой серой змеи, размером с тросточку. Оно устремилось в мою сторону, за ней следовала такая же другая.

У меня мороз пробежал по коже. Сзади громко вскрикнула какая-то женщина. Полуобернувшись к толпе, но не отводя глаз от цилиндра, из которого высовывались все новые щупальца, я стал протискиваться назад. Я видел, как на лицах людей удивление сменилось ужасом. Кругом раздавались испуганные крики и возгласы. Разгоралась паника. Я видел, что приказчик из Уокинга еще старался вылезть из ямы. Люди, стоявшие на кромках ямы, бросились бежать, и среди них был виден мистер Стент. Я остался один.

Взглянув на цилиндр, я окаменел от ужаса. Ноги словно приросли к земле. Я не мог пошевелиться, но не мог не смотреть.

Огромное, серое, круглое тело, величиной с медведя, медленно и тяжело поднималось из цилиндра. Когда оно вылезло настолько, что на него упал свет, то стало видно, что все это тело блестит, как мокрая кожа. Большие темные глаза пристально смотрели на меня. У него было нечто вроде лица: под глазами я разглядел безгубый рот, края которого непрерывно дрожали и из него текла слюна. Все тело поднималось и опускалось от усиленного вдыхания. Одно щупальце уцепилось за цилиндр, другое болталось в воздухе.

Тот, кто никогда не видал живого марсианина, не может себе представить ужасного безобразия этих существ. Своеобразная форма рта в виде римской цифры V, с заостренным верхним концом, полное отсутствие надбровных дуг, отсутствие подбородка под клинообразным нижним краем рта, непрерывное дрожание рта, змеевидные щупальца, громкое дыхание легких в чуждой атмосфере, бросающаяся в глаза тяжеловесная затрудненность движений – результат большей силы тяжести на Земле – и главное – упорный взгляд огромных глаз, – все это вызвало во мне чувство, близкое к обмороку. Было что-то грибообразное в этой маслянистой коричневой коже, а в неуклюжей обдуманности медленных движений марсиан лежало что-то невыразимо страшное. Уже с первой встречи, с первого взгляда на них отвращение и ужас наполнили мою душу.

Чудовище вдруг скрылось. Оно перевалилось через край цилиндра и упало в яму с таким стуком, словно большой кожаный мешок ударился о землю. Я услышал странный, глухой крик, и в тот же момент в темном отверстии цилиндра показалось второе такое же существо.

Тут мой столбняк сразу прошел. Я повернулся и бросился бежать, как сумасшедший, к ближайшей группе деревьев, стоявших в ста ярдах. Я бежал зигзагами и спотыкался на каждом шагу, так как все время оглядывался на чудовище.

Там, под молодыми соснами за кустами дрока, я остановился, задыхаясь, и стал выжидать дальнейшего развития событий. Поле вокруг песчаных холмов было усеяно людьми, которые, так же как и я, словно очарованные, в ужасе стояли и смотрели на невиданные существа или, вернее, на кучи камней у края ямы, в которой они копошились. Вдруг я увидел круглый черный предмет, который то поднимался над краем ямы, то снова исчезал. То была голова злополучного приказчика, который упал в яму, голова, казавшаяся издали маленьким, черным пятном на фоне заката. Но вот показались его плечи и колени, а затем он опять, должно быть, соскользнул. Вскоре исчезла и она, и я услышал как будто слабый крик. Я чуть не поддался импульсу бежать ему на помощь, но страх одержал верх…

Теперь уже ничего не было видно: куча песка, образовавшаяся при падении цилиндра, скрывала от глаз происходившее в яме. Всякий, кому пришлось бы проходить в это время по дороге из Чобхема или Уокинга, был бы поражен необыкновенным зрелищем. Рассеянная толпа народа, человек в сто, стояла неправильным кольцом, прячась в канавах, за кустами и изгородью. Люди между собой не переговаривались, только иногда слышались короткие, возбужденные возгласы. Брошенная владельцем тележка с имбирным пивом вырисовывалась темным силуэтом на алеющем вечернем небе. У песчаных ям стоял ряд опустевших экипажей, лошади которых нетерпеливо взрывали землю копытом.

V. Тепловой луч

С той минуты, когда я увидел марсиан, выползающих из цилиндра, в котором они прилетели со своей планеты к нам на Землю, какие-то чары сковали мою волю. Я продолжал стоять, как завороженный, по колено в вереске и, не отрываясь, смотрел на песчаные кучи, скрывавшие этих чудовищ. Страх и любопытство боролись в моей душе.

Я не решался вернуться к яме, но в то же время меня терзало страстное желание заглянуть в нее. Поэтому я начал искать какой-нибудь удобный пункт для наблюдений, не спуская, однако, глаз с песчаных куч, за которыми прятались странные пришельцы. Вдруг я увидел, как кверху взметнулся, а затем снова скрылся, тонкий, словно лапа полипа, черный пучок. Затем, точно сустав за суставом, вытянулся тонкий столб, на конце которого непрестанно вращался круглый диск. Что это такое? Что там происходит?

Оставшиеся зеваки разделились на две группы. Одна, поменьше, стояла со стороны Уокинга, другая, побольше, – со стороны Чобхема. Очевидно, все люди переживали такую же душевную борьбу, как и я.

Несколько человек стояло неподалеку от меня. В одном из них я узнал соседа, хотя имя его было мне неизвестно. Я подошел и заговорил с ним. Но момент был совсем неподходящий для разумной беседы.

– Что за ужасные гады! – сказал он. И повторил эти слова несколько раз подряд.

– Видели вы человека в яме? – спросил я его.

Но он ничего не ответил. Мы долго молча стояли друг около друга и испытывали, казалось, некоторое облегчение оттого, что не одиноки. Затем я перешел на другое место – оно было на несколько футов выше и удобнее для наблюдений, а когда оглянулся, увидел, что мой сосед пошел в сторону Уокинга.

Закат сменился постепенно сгущающимися сумерками, не принеся с собой изменений. Вдали, налево от Уокинга, толпа как будто прибывала, и оттуда доносился неясный гул голосов. Кучка же людей со стороны Чобхема совершенно рассеялась. Вблизи ямы, где лежал цилиндр, не было заметно никаких признаков жизни.

Это ободряюще подействовало на толпу – возможно также, что новые зрители, подходившие из Уокинга, способствовали подъему настроения. Во всяком случае, с наступлением темноты возобновилось медленное непрерывное движение ближе к песчаным ямам, которое все разрасталось. К тому же около ямы, где лежал цилиндр, продолжала царить тишина, и это придавало людям храбрости. Группы в два-три человека отваживались идти вперед, останавливались, пристально всматривались и продвигались еще ближе. Редким неправильным полукругом растянулись люди около ямы. Я тоже начал медленно подходить к ней.

Несколько кучеров и других каких-то людей отважились даже спуститься в песчаные ямы. Я услышал стук колес и конских копыт. Мальчишка тащил обратно свою тележку с яблоками. А ярдах в тридцати от ямы, со стороны Хорселла, показалась темная кучка людей, несущих белый флаг.

Это была депутация. Как оказалось потом, в Хорселле состоялось очень оживленное совещание. Так как марсиане, несмотря на свою отталкивающую наружность, оказались, по-видимому, существами разумными, то решено было отправить к ним депутацию и как-нибудь, при помощи сигналов, дать им понять, что мы такие же разумные существа, как и они.

Белый флаг развевался во все стороны. Я стоял слишком далеко, чтобы различить лица идущих, но потом я узнал, что в числе участников этой попытки завязать сношения с марсианами были также Огилви, Стент и Гендерсон. Эта маленькая группа людей вступила внутрь теперь уже почти сомкнувшегося круга. За нею, на почтительном расстоянии, следовало несколько темных фигур.

Вдруг вспыхнул яркий свет, и туча светящегося зеленоватого дыма потянулась вверх из ямы тремя ясно видимыми клубами. Столбы дыма, один за другим, поднимались вверх в тихом, безветренном воздухе, прямые, как свечи.

Этот дым – назвать его пламенем было бы, пожалуй вернее, – светился так ярко, что темно-синее небо и все пространство коричневого поля до нас и до самого Чертси с разбросанными на нем черными соснами, погрузилось во мрак. Когда же дым рассеялся, то стало еще темнее. Одновременно стал слышен слабый свистящий звук.

По другую сторону ямы остановилась депутация с белым флагом, пораженная этим явлением; крошечная, я бы сказал, ничтожная кучка черных фигур на черной земле! Их лица, освещаемые вспышками зеленого дыма, казались зеленовато-бледными, как у мертвецов.

Шипящий звук постепенно перешел в жужжание и, наконец, в громкое, протяжное гуденье. Из ямы медленно поднялась бесформенная фигура, и казалось, что из нее брызнул маленький световой луч.

Вдруг по разбросанной человеческой толпе пробежали искры настоящего пламени, перескакивая от одного к другому. Казалось, что в них ударили невидимой струей света, который сейчас же превратился в белое пламя. Будто каждый, в кого попадала такая струя, мгновенно загорался.

И при свете этого пламени, приносившего им гибель, я видел, как они метались и падали, и как те, кто следовал за ними, обращались в бегство.

Я стоял ошеломленный всем виденным, не понимая еще, что в той далекой группе людей носится смерть, выхватывая одного за другим. Я чувствовал только, что там происходит что-то особенное. Одна, почти неслышная, ослепительная вспышка света – и человек падал безжизненной грудой на землю, а над его головой невидимая огненная струя проносилась дальше – зажигая сосны, кусты дрока и превращая все на своем пути в огненный костер. Я видел, как вдали, под Нэп-Хиллом, загорелись вдруг ярким пламенем деревянные постройки, изгороди и деревья.

Быстро и неуклонно носилась кругом огненная смерть, все поражая своим невидимым, неумолимым мечом. По пылающим кустам я догадался, что она подходит ко мне; но я был так ошеломлен и удивлен, что не мог двинуться. Я слышал треск огня в песчаных ямах и внезапное ржание лошади, которое тотчас же затихло. Казалось, что между мной и марсианами чья-то невидимая, раскаленная рука провела по полю огненную линию; повсюду вокруг песчаных ям темная земля задымилась и затрещала. Вдали, почти под Уокингом, где дорога со станции выходит в поле, что-то рухнуло со страшным треском. Тотчас же прекратилось гудение, и черный, куполообразный предмет медленно опустился в яму и скрылся из глаз.

Все это произошло так быстро, что я стоял оглушенный и ослепленный, не будучи в состоянии двинуться с места. Если бы огненная смерть описала полный круг, то я бы погиб безвозвратно. Но она прошла мимо и пощадила меня, оставив во власти темной, жуткой ночи.

Холмистое поле казалось теперь почти черным, и только местами, под темно-синим небом, чуть-чуть серели полосы дорог. Было темно и совершенно безлюдно. Вверху над моей головой постепенно загорались звезды, а на западной стороне неба все еще виднелась мерцающая, бледно-зеленая полоса, на которой резкими, темными контурами выделялись верхушки сосен и крыши домов Хорселла. Марсиане и их приспособления оставались совершенно невидимыми, только высокий шест, на верхушке которого вертелся неутомимый диск, продолжал стоять. Отдельные кусты и одиноко стоящие деревья все еще горели и дымились, да в стороне Уокинга, у станции, от домов поднимались огненные столбы дыма, расплываясь в тихом ночном воздухе.

Ничто не изменилось. Если бы только не это чувство ужасного, подавляющего изумления! Маленькая горсточка черных фигурок с белым флагом была вычеркнута из жизни, а мирная тишина вечера как будто и не нарушалась.

Я вспомнил, что остался один в этом мрачном поле, беззащитный, беспомощный. И внезапно, словно что-то пришедшее ко мне извне, на меня напал страх. С усилием я повернулся и, спотыкаясь о вереск, побежал прочь.

Страх, обуявший меня, был не сознательным страхом, а паническим ужасом не только перед марсианами, но и перед окружавшими меня мраком и тишиной. Подавленный этим ужасом, я бежал и тихо плакал, как дитя. Теперь, когда я отвернулся, я уже не решался оглянуться назад.

Помню, что я испытывал тогда странную уверенность, что со мной кто-то играет и что, как только я буду в пределах безопасности, эта таинственная смерть – быстрая, как свет – выскочит из ямы, где лежит цилиндр, настигнет меня и убьет…

VI. Тепловой луч на Чобхемской дороге

Все еще остается загадкой, каким образом могли марсиане так быстро и бесшумно убивать людей. Многие придерживаются того мнения, что они доводят до очень высокого градуса температуру в запертой камере, абсолютно не проводящей тепла. Этот накопленный запас теплоты они направляют посредством параллельных лучей на любой намеченный ими предмет, с помощью отполированного параболического зеркала, подобно тому световому лучу, который распространяется параболическим зеркалом на маяках. Но никто еще не мог доказать верность всех этих предположений. Как бы то ни было, одно было несомненно – что суть дела была в тепловом луче. Тепловая энергия, и притом невидимая, вместо видимой световой. Все воспламеняющееся горит при одном прикосновении этого луча. Свинец превращается в жидкость, железо становится мягким, стекло лопается и плавится; а когда такой луч попадает в воду, он превращает ее в пар.

В ту ночь вокруг ямы лежало примерно сорок трупов, обугленных и обезображенных до неузнаваемости. Всю ночь на поле между Хорселлом и Мейбургом бушевал огонь, и туда не показывалась ни одна живая душа. Постепенно огонь затих.

Весть о разыгравшейся трагедии облетела почти одновременно Чобхем, Уокинг и Оттершоу. В Уокинге, когда произошло несчастье, магазины были уже закрыты и толпы праздношатающихся, лавочников и прочих, взволнованные рассказами о событиях, торопились через Хорселлский мост, вдоль дороги, ведущей в поле. Можно себе представить, с каким удовольствием молодежь собиралась после работы для совместных прогулок, пользуясь новостью дня, как и всяким иным предлогом в любой иной день.

Правда, очень немногие знали в Уокинге об открытии цилиндра, хотя бедняга Гендерсон послал на почту велосипедиста со срочной телеграммой для вечернего выпуска газеты. Когда вся эта масса гуляющих, группами в два-три человека, добралась до поля, они увидели там маленькие кучки людей, возбужденно разговаривающих и глазеющих на вертящееся зеркало над песчаной ямой. Само собою разумеется, что это волнение вскоре передалось и новоприбывшим. В половине девятого, когда погибла депутация, на улице собралось около трехсот человек, а может быть и больше, исключая тех, которые отделились, чтобы подойти ближе к марсианам. В одной из групп я увидел также троих полисменов, а один из них был верхом.

Следуя предписаниям Стента, они добросовестно старались оттеснить толпу и не допустить ее близко к цилиндру. По их адресу раздавались насмешливые выкрики и даже свистки, исходившие от тех излишне впечатлительных и сумасбродных людей, всегда готовых поскандалить. Когда марсиане вылезли из цилиндра, Стент и Огилви, предвидя возможность столкновения, тотчас же отправили из Хорселла телеграмму в казармы, с просьбой прислать отряд солдат, дабы оградить чужеземцев от насилия. После этого они вернулись, чтобы участвовать в злополучной депутации. Картина их гибели в описании других очевидцев вполне совпала с тем, чему я сам был свидетелем: три столба зеленоватого дыма, громкое гудение и вспыхивающие искры огня.

Но вся эта толпа избежала опасности гораздо более серьезной, чем я. Их спасло только то обстоятельство, что нижняя часть теплового луча наткнулась на преграду в виде песчаного бугра. Если бы шест с параболическим зеркалом был только на несколько ярдов выше, из толпы не спаслось бы ни единого человека. Они видели вспышки огня, наблюдали, как падали люди, как невидимая рука зажигала кустарники и деревья. Потом, со свистящим звуком, заглушившим гуденье в яме, страшный луч скользнул над их головами, зажег вершины буковых деревьев, которые окаймляли улицу, раздробил кирпичи, разбил окна, зажег оконные рамы и разрушил часть крыши в угловом доме.

При этой неожиданной вспышке и ослепительном зареве горящих деревьев толпа замешкалась в нерешимости.

Искры, горящие сучья и листья падали на улицу. На людях стали загораться платья и шляпы. С поля доносились испуганные крики. Крики и вопли сливались в оглушительный гул. Конный полисмен, схватившись руками за голову, проскакал среди взбудораженной толпы, громко крича.

– Они идут! – завопила какая-то женщина, и мгновенно вся толпа повернула назад. Передние расталкивали задних, чтобы очистить дорогу к Уокингу. Толпа неслась по дороге, словно испуганное стадо овец. Там, где дорога сужается между высокими холмами, толпа остановилась, и началась давка. Не все могли спастись: две женщины и один маленький мальчик были задавлены, и их бросили умирать во мраке страшной ночи.

VII. Как я добрался домой

Отдельные подробности моего бегства с поля стерлись в моей памяти. Помню только, как я натыкался на деревья и путался ногами в вереске. Все вокруг меня, казалось мне, было полно невидимой опасности, исходившей от марсиан. Мне чудилось, что над моей головой все еще носится тот безжалостный огненный меч и что вот-вот он опустится надо мной и убьет меня. Я достиг улицы, ведущей к Хорселлу, и побежал по ней к перекрестку.

Вдруг я почувствовал, что дальше идти не могу – так я был измучен пережитыми волнениями и бегством. Я зашатался и упал. Это случилось недалеко от моста, в том месте, где у газового завода он пересекает канал. Здесь я упал и остался лежать. Должно быть, я пролежал тут какое-то время.

Наконец я очнулся и сел, недоумевая, как же попал сюда. Мой страх пропал. Я потерял шляпу, а мой воротничок соскочил с запонки. Всего несколько минут назад для меня существовали только три реальные вещи: беспредельность ночи, пространства и природы, мое собственное ничтожество и страх и близость смерти. Теперь же как будто все изменилось и во мне, и вокруг меня. Я бы не мог определить, произошел у меня переход от одного душевного состояния к другому. Я сразу стал самим собой, обыкновенным, скромным гражданином. Безмолвное поле, мое бегство, ужасные вспышки огня – все это казалось мне сном, и я спрашивал, действительно ли все это было? Сам я не мог поверить этому.

Я встал и неверными шагами стал подыматься по крутому мосту. В моей душе царило лишь недоумение. Мои мускулы и нервы, казалось, потеряли всю эластичность, я шатался, как пьяный.

Над высокой дугой моста показалась сначала голова, а потом фигура рабочего, несшего корзину. Рядом с ним бежал маленький мальчик. Проходя мимо меня, он пожелал мне «доброй ночи». Я хотел заговорить с ним – и не мог. На его приветствие я ответил каким-то бессмысленным бормотанием и пошел дальше.

По Мейбургскому виадуку пронесся поезд, сверкнув на мгновение длинной вереницей освещенных окон и оставив за собой волнующиеся полосы белого огненного дыма. Треск, грохот и звон – и поезд исчез в ночной мгле. Небольшая кучка людей болтала в воротах одного из хорошеньких домов, ряды которых образуют так называемую «Восточную террасу». Все это было знакомой, милой действительностью. А то, другое, что лежало у меня за спиной там, на поле, было безумным бредом и фантазией!

Таких вещей, говорил я себе, не может быть!

Возможно, что я человек исключительных настроений. Не знаю, все ли испытывают то же, что я. Бывают дни, когда я чувствую странную оторванность от всего мира и от себя самого. Мне кажется тогда, что я наблюдаю все окружающее откуда-то извне, из бесконечного далека, вне времени, вне пространства, по ту сторону горя и трагедии жизни. В описываемую страшную ночь это чувство было особенно сильно во мне. То была другая часть моего сна.

Но в то же время меня смущало явное противоречие такой ясности духа с ужасными картинами, которые я видел там, где витала молниеносная смерть, – на расстоянии двух миль от меня. На газовом заводе кипела работа, и все электрические лампы были зажжены. Я остановился около болтающей группы людей.

– Что нового на поле? – спросил я.

Двое мужчин и одна женщина стояли у ворот.

– Что? – отозвался один из мужчин, обернувшись ко мне.

– Я спрашиваю, что нового на поле? – повторил я.

– А разве вы не оттуда? – в один голос спросили мужчины.

– Люди, кажется, совсем помешались из-за этого поля, – заметила женщина. – Что там собственно произошло?

– Разве вы ничего не слыхали о марсианах? – спросил я. – Про людей с планеты Марс?

– Более чем достаточно, – сказала женщина. – Спасибо!

И все трое засмеялись.

Я чувствовал себя сконфуженным. Я попытался рассказать им то, что видел, и не мог. Они все время смеялись над моей бессвязной речью.

– Вы еще услышите об этом, – сказал я и пошел домой.

Жена же немало испугалась, увидев мое осунувшееся лицо.

Я прошел в столовую, сел и выпил немного вина. Когда пришел в себя, я смог рассказать ей то, что видел. Обед, успевший полностью остыть, во время моего рассказа так и остался нетронутым.

– В одном я могу тебя успокоить, – сказал я, видя ее волнение, возбужденное моим рассказом: – это самые неповоротливые существа, которых я когда-либо видел. Они могут завладеть ямой и убивать всех людей, которые подойдут к ним близко, но вылезть из нее они не смогут… Но какие они ужасные!

– Не говори, милый! – сказала жена, сморщив брови, она положила свою руку на мою.

– Бедный Огилви, – проговорил я. – Подумать только, что, может быть, он лежит там мертвый…

Моя жена, по крайней мере, не нашла мой рассказ неправдоподобным. Но, заметив, как она побледнела, я взял себя в руки и прекратил описывать все увиденные мною ужасы.

– Они могут прийти и сюда, – повторила она несколько раз.

Я заставил ее выпить вина и постарался успокоить.

– Они еле двигаются, – сказал я.

Чтобы ободрить себя и ее, я начал повторять все, что говорил мне Огилви о невозможности длительного пребывания марсиан не Земле. Особенное значение я придавал вопросу о силе притяжения. На поверхности Земли сила притяжения и три раза больше, чем на Марсе. Поэтому марсианин весит на Земле втрое больше, чем на Марсе, тогда как его мускульная сила остается такой же, как была. Таким образом, ему будет не под силу носить свое собственное тело. На самом деле это было общее мнение. И «Таймс» и «Дейли Телеграф», вышедшие на другой день, утверждали то же самое – но обе газеты, как и я, совершенно упустили из виду два фактора, менявшие дело.

Как известно, атмосфера Земли содержит гораздо больше кислорода и гораздо меньше аргона, чем атмосфера Марса. Возбуждающее действие избытка кислорода на марсиан, бесспорно, является противовесом увеличению веса их тела. А во-вторых, все мы проглядели тот факт, что с такими механическими приспособлениями, какими обладали марсиане, они могут, в случае нужды, обойтись и без применения мышечной силы.

Тогда я не принял во внимание этих соображений, и поэтому моя аргументация немного хромала. Подкрепившись пищей и вином, окруженный привычной домашней обстановкой и поддерживаемый сознанием необходимости успокоить жену, я и сам мало-помалу стал спокойнее.

– Они сделали большую глупость, – сказал я, отпивая вино из стакана. – Они опасны только потому, что сами обезумели от страха. Может быть, они не ожидали встретить здесь живых существ. Во всяком случае всегда можно бросить бомбу в яму: она их всех убьет.

Странное возбуждение после пережитых волнений, без сомнения, сильно обострило во мне силу восприимчивости. Я до сих пор необыкновенно живо помню наш обед. Милое, встревоженное лицо жены, выглядывавшее на меня из-под шелкового розового абажура лампы, белая скатерть, уставленная серебряной и хрустальной посудой (в те дни даже писатели-философы позволяли себе такую маленькую роскошь), пурпурно-красное вино в стакане – все это запечатлелось с фотографической точностью в моем мозгу. В конце стола сидел я сам, щелкал орехи, потягивал сигару, сожалел о неосторожности Огилви и осуждал близорукую трусость марсиан.

Так, вероятно, рассуждал, сидя в своем гнезде, какой-нибудь почтенный додо на острове Маврикия, когда туда высадилась горсточка безжалостных матросов в погоне за животной пищей.

– Завтра мы заклюем их до смерти, моя милая! – говорил я.

Я не знал тогда, что это был мой последний обед в культурной обстановке, перед началом целого ряда необычайных и даже ужасных дней.

VIII. В ночь на субботу

Из всех странных и удивительных вещей, которые произошли в эту пятницу, самой странной была для меня несовместимость повседневного хода жизни с первыми признаками начала целого ряда событий, которые должны были перевернуть вверх дном весь социальный строй этой жизни.

Если бы кто-нибудь в пятницу ночью, вооружившись циркулем, провел мысленно круг с радиусом в пять миль вокруг песчаных ям Уокинга, то уверен, что вне этого круга не нашел бы ни одного человека, за исключением лишь родственников Стента, двух или трех велосипедистов да лондонцев, лежавших мертвыми на поле, чьи привычки и чье настроение были нарушены пришельцами с Марса. Многие, конечно, слышали о цилиндре и в свободные часы, может быть, даже беседовали об этом, но несомненно, что это событие не вызвало такой сенсации, какую вызвал бы, например, наш ультиматум Германии.

В Лондоне телеграмма бедняги Гендерсона с описанием снаряда и его постепенного отвинчивания была принята за газетную утку, и редактор вечернего листка запросил по телеграфу Гендерсона о подтверждении. Но так как ответа не получил – Гендерсон к этому времени уже погиб, – то редакция решила не выпускать дополнительного номера с этим известием. Даже в пределах упомянутого воображаемого пятимильного круга большинство людей оставались равнодушными. Отношение женщин и мужчин к моему рассказу о событиях я уже описывал. Люди обедали и ужинали, как всегда; рабочие, закончив день на фабрике, копались у себя в саду, детей укладывали спать в обычный час, молодежь и влюбленные парочки гуляли по улицам, а ученые сидели за своими книгами.

Да, возможно, на улицах было больше оживления, вероятно, в кабаках и трактирах явилась новая тема для разговоров, там и сям появлялись очевидцы последних событий и вызывали своим рассказом крики и испуганные возгласы. Но в общем жизнь продолжала идти своим обычным, повседневным ходом, люди продолжали работать, есть, пить и спать, как раньше – как будто никакой планеты Марс и не существовало. То же самое было на станциях железных дорог в Уокинге, Хорселле и Чобхеме.

На узловом пункте в Уокинге поезда приходили, отходили и передвигались на запасной путь, пассажиры выходили и ждали на вокзале – словом, все шло своим заведенным порядком. Мальчишка-газетчик из города продавал, невзирая на монополию мистера Смитса, листки с последними известиями, и его выкрики «люди с Марса» смешивались со звоном и грохотом багажных тележек и резкими свистками паровозов. В девять часов на станцию прибежали несколько человек с невероятными рассказами о событиях на поле, но их появление так же мало нарушило общий порядок, как появление пьяных. Пассажиры, которые ехали в Лондон и выглядывали в темноту из окон вагона, видели странные, вспыхивающие, то появляющиеся, то снова исчезающие, искорки света со стороны Хорселла, видели красное пламя, с тянувшейся от него к звездам тонкой завесой дыма, и думали, что это горит вереск. Только на повороте, огибающем поле, можно было заметить, что случилось что-то неладное. На границе Уокинга горело с полдюжины дач. Во всех трех деревнях, в домах, обращенных окнами в поле, горел свет – их обитатели не ложились спать до зари.

На Чобхемском и Хорселлском мостах всю ночь толпились любопытные. Люди приходили и уходили, но толпа не убывала. Некоторые смельчаки, как оказалось потом, решили прокрасться в темноте до самой ямы, где сидели марсиане. Эти смельчаки больше не вернулись никогда: световой луч, словно прожектор военного судна, от времени до времени пробегал по полю, а непосредственно за ним следовал и тепловой луч. За исключением этого, широкая равнина казалась пустой и безмолвной, а обуглившиеся трупы пролежали на земле всю ночь и весь следующий день. Только из ямы доносился какой-то шум, словно стук молотков, и стук этот слышали многие.

Таково было положение вещей в пятницу ночью. В центре этих событий находился цилиндр, который торчал, как отравленная стрела в теле нашей старой планеты. Но действие яда еще только начиналось. По полосе безмолвного поля, местами дымившегося, были разбросаны темные неясные фигуры в неестественных позах. Там и сям горели дерево или куст. Кое-где среди живых людей царило волнение, но за пределы этого круга оно еще не распространялось. Во всем же остальном мире жизнь текла по-прежнему. Лихорадка войны, которая должна была заморозить кровь в жилах, иссушить нервы и расстроить мозг, была еще впереди.

Всю ночь стучали марсиане, подготавливая свои машины, и к звездному небу то и дело взвивались столбы зеленовато-белого дыма.

Около одиннадцати часов через Хорселл прошла рота солдат и выстроилась на краю поля, образуя кордон. Позднее через Чобхем прошла вторая рота и оцепила поле с северной стороны. Несколько офицеров из Инкерманских казарм были на поле еще рано утром, а один из них, майор Иден, так в казармы и не вернулся. Командир около полуночи подъезжал к Чобхемскому мосту и подробно расспрашивал собравшуюся там толпу. Без сомнения, военные власти прекрасно понимали серьезность положения.

На следующее утро газеты сообщили, что из Олдершота были отправлены на место происшествия эскадрон гусар, два пулемета и до четырехсот человек Кардиганского полка.

Через несколько секунд после полуночи толпа, стоявшая на дороге из Уокинга в Чертси, видела звезду, которая упала с северо-западной стороны в сосновый лес. Полет ее сопровождался зеленоватым светом, похожим на сверкание молнии.

То был второй цилиндр.

IX. Война начинается

Суббота осталась в моей памяти временем томительного ожидания. Это был жаркий, душный день, отмеченный, как мне передавали, резкими колебаниями барометра. Я спал очень плохо и встал рано. Перед завтраком я вышел в сад и постоял там, прислушиваясь. Но со стороны поля не было заметно никакого движения, и только жаворонок кружился в воздухе.

Наш молочник явился в обыкновенное время.

Услышав стук его тележки, я подошел к калитке, чтобы расспросить его о новостях. Он рассказал, что ночью поле, где мы повстречали марсиан, окружили войсками и что теперь ожидают прибытия пушек. Тут я услышал знакомые успокоительные звуки: к Уокингу подходил поезд.

– Их не хотят убивать, – сказал молочник, – если только удастся обойтись без этого.

Я увидел соседа, работавшего в своем саду. Мы поболтали немного, а потом я пошел завтракать. Утро начиналось как всегда. Мой сосед придерживался мнения, что войскам удастся в течение дня захватить марсиан или их уничтожить.

– Очень жалко, – сказал он, – что марсиане держат себя так недоступно. Было бы интересно услышать, как они живут на других планетах… Мы могли бы узнать это от них.

Он подошел к решетке и протянул мне горсть земляники, так как он был не только страстный садовод, но и щедрый хозяин. Одновременно он рассказал, что влево от Байфлита горит сосновый лес.

– Говорят, – продолжал он, – что упала вторая такая же штука. Но и одной было бы совершенно достаточно! Такое удовольствие будет стоить хорошенькой суммы денег нашим страховым обществам, пока все кончится. – И он засмеялся с видом невозмутимого добродушия. – Лес и теперь еще горит, – продолжал он, указывая рукой на видневшуюся вдали полосу дыма. – Почва долгое время будет горяча под ногами: ее покроет толстый слой тлеющих сосновых игл. – Затем он сделался серьезным и заговорил об Огилви.

После завтрака я отложил свою работу и решил идти на поле. Под железнодорожным мостом я встретил группу солдат – саперов, думается, – в маленьких круглых кепи и грязных расстегнутых красных куртках, выставлявших синие рубахи, в черных брюках и сапогах, которые доходили только до икр. Они сказали, что через мост никого не пропускают, и, действительно, взглянув туда, я увидал, что уже выставлен часовой, солдат Кардиганского полка. Я поговорил с этим солдатом некоторое время и рассказал им о своей встрече с марсианами прошлым вечером. Никто из них не видел марсиан, и они имели о них весьма неясное представление, поэтому засыпали меня вопросами. Оказывается, они не знали, кто распорядился послать войска, но полагали, что дело тут не обошлось без пререканий власть предержащих. Рядовой сапер гораздо развитее простого солдата – они не без знания дела обсуждали условия предстоящей борьбы. Я описал им действие теплового луча, после чего каждый из них стал высказывать свое мнение, как следует повести атаку на марсиан.

– Нужно подкрасться к ним под прикрытием и затем кинуться на них, говорю я, – сказал один.

– Брось! – вмешался другой, – при такой жаре прикрытие не защитит тебя. Разве только тебя легче будет зажарить! Нет, нам нужно подойти как можно ближе и затем вырыть траншею.

– К черту твои траншеи! Ты только и знаешь, что траншеи. Тебе бы кроликом родиться, Сниппи.

– Неужели у них совсем нет шеи? – неожиданно обратился ко мне третий, маленький, черный человечек с глубокомысленным видом, с трубкой в зубах.

Я повторил мое описание.

– Осьминоги, стало быть, – проговорил он, – значит, теперь нам придется сражаться с рыбами.

– Замечательно, не будет никакого греха убивать таких гадов, – заметил первый из собеседников.

– Почему не расстрелять их и сразу не покончить со всем этим? – предложил маленький черный человек. – Ведь никто не знает, какие еще каверзы они нам готовят!

– А где же твои бомбы? – насмешливо заметил первый. – Нынче об этом думать уже поздно. Нужно произвести атаку, вот мой план, и сделать это не откладывая!

Они еще долго беседовали в том же духе. Через которое время я расстался с ними и отправился на вокзал, чтобы накупить как можно больше утренних газет.

Я не стану утомлять читателя описанием длинного утра и не менее длинного дня. Мне так и не удалось бросить хотя бы один взгляд на поле, так как даже церковные колокольни в Хорселле и Чобхеме были заняты войсками. Солдаты, к которым я обращался с расспросами, ничего не знали. Офицеры вид имели чрезвычайно таинственный и озабоченный. Городские жители чувствовали себя, как я видел, в большей безопасности под охраною военной силы. Тогда я впервые услыхал от Маршалла, хозяина табачной лавки, что его сын был среди убитых на поле. Солдаты принудили обитателей предместий Хорселла запереть свои дома и покинуть их.

Около двух часов дня я вернулся домой прямо к столу, хотя и чрезвычайно устал. Как я уже говорил, день был очень жаркий, и, чтобы освежиться, я принял холодную ванну. Приблизительно около половины пятого я снова отправился на вокзал, чтобы купить вечерний выпуск газеты, так как утренние газеты содержали весьма неточное описание смерти Стента, Огилви, Гендерсона и других. Кроме того, в них не было ничего такого, чего бы я уже не знал.

Марсиан не было видно. Они засели в своей яме и были, по-видимому, очень заняты: стук, схожий со стуком молотков, не прекращался, и над ямой непрерывно поднимались столбы дыма. Было ясно, что они готовятся к борьбе. «Были сделаны новые попытки достигнуть соглашения при помощи сигналов, но безуспешно», – гласили стереотипные заголовки газет. Один из саперов рассказывал мне, что на этот раз пробовали сигнализировать из канавы, высовывая длинный шест с флагом, но марсиане обратили на это столько же внимания, как мы на мычание коровы.

Я должен сознаться, что вид военных приготовлений до крайности возбудил меня. Фантазия моя разыгралась: в своем воображении я поражал врагов тысячами способов. Во мне снова проснулись мои школьные грезы о битвах, о героях. Но на этот раз бой был неравным. Таким беспомощным казался мне неприятель в своей яме.

В три часа со стороны Чертси или Оддлстоуна через правильные промежутки мы услышали первые пушечные выстрелы. Оказалось, что это обстреливали горевший сосновый лес, куда упал второй цилиндр, в надежде уничтожить его прежде, чем он откроется. В Чобхем только к пяти часам прибыла полевая пушка, предназначенная для военных действий против первой группы марсиан.

В шесть часов вечера, когда мы с женой в беседке за чаем горячо обсуждали предстоящую битву, я вдруг услышал со стороны поля приглушенные раскаты выстрелов, а сразу за ними началась стрельба. Потом раздался такой оглушительный треск, что дрогнула земля. Выскочив на лужайку, я увидел, что верхушки деревьев около Восточного колледжа пылают ярким пламенем, а колокольня соседней маленькой церкви обрушилась. Купол церкви исчез, а крыша колледжа имела такой вид, как будто ее обстреливали из пушек снарядами в сто тонн. В нашем доме разлетелась труба как от удара бомбы, кирпичи с грохотом посыпались на крышу. На цветочной гряде перед окном моего кабинета уже высилась целая груда красных обломков.

Мы с женой остановились, как вкопанные. Затем я наконец сообразил, что теперь, когда колледж почти разрушен, гребень Мейберри-Хилла попадал в круг действия теплового луча марсиан.

Я схватил жену под руку и, не раздумывая больше, выбежал с ней на улицу. Затем побежал за служанкой, обещая ей снести ее сундук, с которым она не хотела расставаться.

– Мы ни в каком случае не можем оставаться здесь, – сказал я. Но не успел я договорить, как пальба на поле возобновилась.

– Куда же мы отправимся? – спросила моя жена в ужасе.

Я молча начал соображать, и вдруг я вспомнил об ее родственниках в Лезерхэде.

– В Лезерхэд! – крикнул я, стараясь перекричать грохот выстрелов.

Она отвернулась и смотрела вниз вдоль улицы. Испуганные люди выбегали из домов.

– Как же мы доберемся до Лизерхеда? – спросила она.

У подножья холма я увидел группку гусаров, проскакавших под железнодорожным мостом. Трое въехали в открытые ворота Восточного колледжа, двое других – спешились и побежали по дороге, заходя в каждый дом.

Солнце светило сквозь дым, подымавшийся от верхушек горящих деревьев, и казалось кроваво-красным диском, бросая на все окружающее какой-то непривычный тусклый свет.

– Подожди меня здесь, – сказал я жене, – здесь ты в безопасности.

Сам же, не теряя времени, побежал в трактир «Пятнистая Собака», хозяин которого, как я знал, имел лошадь и шарабан. Я бежал изо всех сил, так как был уверен, что в короткое время по эту сторону холма соберется все население. Я нашел хозяина трактира, стоящего за буфетом в полном неведении, что уже происходило за его домом. Какой-то человек, который стоял спиной ко мне, разговаривал с ним.

– Вы мне должны заплатить один фунт, – сказал хозяин. – Но я не могу вам дать кучера.

– Я вам дам два фунта, – крикнул я через плечо незнакомца.

– За что?

– И к двенадцати часам ночи я вам доставлю обратно ваш шарабан, – прибавил я.

– Почему такая спешка, сэр? – возразил хозяин. – Я продаю свою часть свиньи. Вы даете два фунта и беретесь доставить мне ее обратно. Что же еще случилось?

Я наскоро объяснил ему, что мне нужен шарабан, потому что я уезжаю. В ту минуту меня совершенно не смущала необходимость отъезда для него самого. Я дождался, чтобы шарабан заложили, проехал в нем вдоль улицы и оставил его на попечение моей жены и служанки. Затем побежал обратно в дом, собрал некоторые ценные вещи, серебро и прочее и захватил их с собой. Тем временем загорелась буковая роща, стоявшая чуть ниже нашего дома, и садовые решетки вдоль дороги. Пока я еще укладывался, появился один из гусар. Он ходил из дома в дом, предупреждая жильцов, чтобы они уезжали. Он уже убежал, когда я вышел из дверей дома, нагруженный своими сокровищами, завязанными в скатерть.

Я закричал ему вслед:

– Что нового?

Он обернулся, посмотрел на меня и проворчал мне что-то о «ползании в какой-то штуке, вроде крышки от блюда». Затем он побежал дальше через ворота дома, стоявшего на верхушке гребня. Я бросился к дому соседа и, постучавшись в дверь, удостоверился в том, в чем уже был уверен: и сам он, и его жена уехали в Лондон и заперли дом. Верный своему обещанию, я снова вернулся в дом за сундуком прислуги, вытащил его и прикрепил рядом с нею на задок повозки. Схватив вожжи, я вскочил на сиденье рядом с женой, и в следующую минуту мы уже были вне круга огня и грохота и мчались по противоположному склону холма к Старому Уокингу.

Перед нами расстилался мирный залитый солнцем пейзаж. По обе стороны дороги тянулось пшеничное поле, и можно было уже рассмотреть висячую вывеску гостиницы в Мейберри. Перед нами ехал экипаж доктора. У подножья я оглянулся. Густые клубы черного дыма, прорезанные красными языками пламени, подымались в неподвижном воздухе, отбрасывая черную тень на зеленые верхушки деревьев на востоке. Дым расходился в двух направлениях: к востоку до самого Байфлитского леса, и к западу, до Уокинга. Дорога была усеяна людьми, бежавшими туда же, куда ехали мы. Теперь в тихом жарком воздухе едва слышно, но вполне отчетливо были слышны треск пулеметов и выстрелы винтовок. Очевидно, марсиане зажигали все, что находилось в пределах действия их теплового луча.

Я был неопытным кучером, и поэтому мне пришлось обратить все свое внимание на лошадь. Когда я обернулся, то уже не видел черного дыма, который скрылся за вторым холмом. Я стегнул лошадь, заставив ее бежать рысью, пока мы не оставили далеко за собой тот чудовищный и внезапный кошмар, от которого бежали. Доктора я обогнал между Уокингом и Сендом.

X. В грозу

Лезерхэд стоял на расстоянии двенадцати миль от Мейберри-Хилла. Запах свежего сена носился над сочными лугами за Пирфордом, а изгороди по бокам дороги пестрели яркими цветами диких роз. Резкий грохот орудий, который мы слышали, спускаясь с Мейберри-Хилл, прекратился так же внезапно, как начался, и ничто не нарушало мирной тишины вечера. Часам к девяти безо всяких приключений мы добрались до Лезерхэда. Надо было дать отдохнуть лошади, и я воспользовался этим, чтобы поужинать с нашими родственниками и поручить мою жену их заботам.

Всю дорогу моя жена была странно молчалива и теперь еще, видимо, продолжала находиться под гнетом злых предчувствий. Я пытался успокоить ее, доказывал, что марсиане прикованы к яме благодаря своей неповоротливости, и только в лучшем случае они смогут слегка выползти из нее. Но она давала только односложные ответы. Не будь я связан словом, которое дал хозяину трактира, она, наверно, уговорила бы меня остаться на эту ночь в Лезерхэде. Если бы я тогда сделал это! Помню, как она была бледна, прощаясь со мной.

Весь этот день я же, напротив, был сильно возбужден. В моей крови горела лихорадка войны, которая иногда овладевает цивилизованными обществами, и я не был особенно огорчен перспективой возвращаться ночью в Мейберри. Я даже опасался, что тот последний пушечный выстрел, который мы слышали, мог означать уничтожение пришельцев с Марса. Лучше всего я опишу свое душевное состояние, если скажу, что меня непреодолимо тянуло туда, на поле битвы, чтобы присутствовать при их гибели.

Было уже почти одиннадцать часов, когда я пустился в обратный путь. Ночь была очень темная. Когда я вышел из ярко освещенного дома моих родственников, ночь показалась совершенно черной. И было так же жарко и душно, как днем. По небу носились облака, но внизу не чувствовалось ни малейшего дуновения ветерка. Слуга наших родственников зажег оба фонаря у шарабана. К счастью, дорога была мне хорошо известна. Жена стояла в освещенных дверях подъезда и смотрела на меня, пока я садился в шарабан. Тогда она вдруг повернулась и ушла, предоставив своим родственникам пожелать мне счастливого пути.

Беспокойство жены передалось и мне – вначале я был в подавленном настроении, но вскоре мои мысли опять вернулись к марсианам. Я ничего не знал об исходе вечернего боя и не знал даже, что послужило поводом к столкновению. Проезжая Окхем (так как возвращался другой дорогой, минуя Сенд и Старый Уокинг), я увидел на западе, на самом краю горизонта, кроваво-красную полосу, которая, по мере моего приближения, медленно разрасталась по небу. Быстро несущиеся облака надвигавшейся грозы сливались с клубами черного и красного дыма.

Рипли-стрит опустела, и, кроме нескольких освещенных окон, ничто не указывало на признаки жизни в деревеньке. Однако на повороте в Пирфорд я чуть не наехал на кучку людей, стоявших спиной ко мне. Никто из них не окликнул меня, и я не знал, насколько они были осведомлены о событиях, происходивших по ту сторону холма. Я уже понимал, что означает это безмолвие домов. Погружены ли были эти дома, мимо которых я проезжал, в мирный сон, или уже брошены своими обитателями, оставлены на произвол судьбы и ужасов ночи?..

От Рипли до Пирфорда дорога шла по долине Уэя, и красное зарево скрылось от меня. Когда я поднялся на маленький холм по ту сторону, за Пирфордской церковью я снова увидел его – и в ту же минуту вокруг меня зашумели деревья от первого натиска собиравшейся грозы. Часы на Пирфордской колокольне пробили полночь. Передо мной выступил силуэт Мейберри-Хилл с верхушками деревьев и крышами, резко черневшими на багровом небе.

Вдруг вся дорога передо мной озарилась бледно-зеленым светом и осветила далекий лес около Эдлстона. Я почувствовал, как вздрогнула лошадь, и крепче схватился за вожжи. В этот самый момент мчащиеся по небу тучи прорезало что-то вроде огненной стрелы, светившейся зеленоватым светом, и упало в поле, налево от меня. То была третья падающая звезда.

Вслед за тем сверкнула первая молния налетевшей грозы, казавшаяся по контрасту ярко-лиловой, за которой последовал удар грома. Лошадь закусила удила и понесла.

К подножью Мейберри-Хилл ведет отлогая дорога, по которой мы теперь мчались. Гроза разыгралась, молнии сверкали одна за другой. Удары грома следовали почти непрерывно с каким-то странным шумом, походившим скорее на работу гигантской электрической машины, чем на раскаты грома. Блеск молнии слепил глаза, а когда я несся по спуску, в лицо хлестало мелким градом.

Некоторое время я смотрел только на дорогу, но вдруг мое внимание было привлечено странным предметом, быстро двигавшимся по противоположному склону Мейберри-Хилл. В первый момент я принял его за крышу дома, но при свете чередующихся молний увидел, что он движется, причем не прямо, а вращаясь. То было ускользающее явление, которое то появлялось при ярком блеске вспыхивающих молний, то снова пропадало в наступавшей темноте. Но вот показались красные стены приюта, на гребне холма зеленые вершины сосен, и, наконец, весь загадочный предмет передо мной выступил ясно и отчетливо.

Как описать его? Треножник чудовищного размера, выше, чем многие дома, двигался по молодому сосняку, разбрасывая деревья во все стороны. Ходящая машина из сверкающего металла, со свешивающимися по сторонам стальными коленчатыми канатами. Блеск молнии ясно осветил этот странный предмет, то исчезающий, то снова появляющийся, успевший уже приблизиться на добрую сотню ярдов.

Неожиданно передо мной раздвинулись деревья, сломанные стволы полетели в разные стороны, и появился второй гигантский треножник, катившийся, как мне казалось, прямо на меня. При виде этого второго чудовища нервы мои не выдержали, я круто повернул направо, и через минуту шарабан перевернулся и накрыл упавшую лошадь, а меня отбросило в сторону, и я тяжело шлепнулся в лужу.

Я тотчас же выполз на более сухое место, хотя ноги мои оставались в воде, и присел, скорчившись, за кустом дрока. Лошадь лежала неподвижно (она погибла мгновенно), и при свете молнии я увидел черную массу опрокинутого экипажа и колесо, которое все еще продолжало вращаться. В следующую минуту гигантская машина прошла мимо меня и стала подыматься в гору по направлению к Пирфорду.

Вблизи она казалась еще более удивительной. Это оказалась простая бесчувственная машина. При движении она издавала звенящий металлический звук, а по бокам у нее извивались гибкие металлические щупальца (я видел, как одним из них она схватила сосну): машина сама себе прокладывала дорогу, а покрывавший ее медный колпак двигался в разные стороны и производил впечатление головы. В задней части главного корпуса машины находился какой-то чудовищный предмет из белого металла, который походил на огромную корзину. Клубы зеленого дыма вырывались из ее сочленений, когда он проходил мимо меня. Через минуту уже исчез.

Вот что я увидел при неверном блеске молний, слепивших мне глаза!..

Проходя мимо меня, гигант издал торжествующий, оглушительный вой, покрывший громовые раскаты: «Алоо! Алоо!» Секунду спустя он соединился с другим таким же гигантом. Пройдя полмили, они оба остановились среди поля, наклонившись над каким-то предметом. Я уверен теперь, что предмет этот был третий из десяти цилиндров, отправленных к нам с Марса.

Несколько минут я лежал под дождем и при вспышках молнии наблюдал за движениями металлических гигантов. Пошел град, за пеленой которого их очертания выделялись весьма смутно, когда же сверкала молния, эти чудовища появлялись во всей красе.

Я промок насквозь, ведь ноги все еще были в воде, а сверху меня поливало дождем, смешанным с градом. Прошло некоторое время, прежде чем я вышел из оцепенения настолько, чтобы сделать попытку выбраться на сухое место и подумать об опасности, которая мне угрожает.

Осмотревшись, я увидел неподалеку среди картофельного поля маленькую деревянную хижину лесника. С усилием поднявшись на ноги, согнувшись и прячась за кустами, я бегом пустился к хижине и стал колотить в дверь, но мне никто не открыл. Очевидно, там никого не было. Тогда я, пользуясь канавой, как прикрытием, стал пробираться ползком, чтобы не быть замеченным врагом, к Мейберрскому лесу.

Под прикрытием деревьев, промокший и продрогший, я решил направиться к своему дому. Я шел наугад среди деревьев, отыскивая тропинку. В лесу было совершенно темно, молния сверкала все реже, и в просветы между деревьями лил дождь вместе с градом.

Если бы в то время я отдавал себе отчет в значении всех тех явлений, свидетелем которых стал, то, не теряя ни минуты, повернул бы назад и окольной дорогой, через Байфлит и Стрит-Чобхем, вернулся бы к своей жене в Лезерхэд. Но в ту ночь странность моих переживаний и мое жалкое физическое состояние совершенно лишили способности здраво мыслить.

У меня было только одно сильное желание – добраться до дома. Я шел, натыкаясь на деревья, упал в лужу, расшиб колени о доску и выбрался, наконец, на дорогу к колледжу. В темноте я столкнулся с каким-то человеком, который чуть не сшиб меня с ног.

С криком испуга он отскочил в сторону и, как сумасшедший, побежал дальше, не дав мне времени окликнуть его. В этом месте напор ветра был настолько силен, что мне стоило величайших усилий одолеть подъем. Я шел, цепляясь руками за решетку ограды колледжа с левой стороны, и таким образом кое-как выбрался наверх.

Около вершины холма я споткнулся обо что-то мягкое и при блеске молнии увидел у своих ног кучу черного платья и пару сапог. Прежде чем я успел разглядеть, в каком состоянии находится лежащий незнакомец, все снова погрузилось в темноту. Я остался стоять около него, ожидая следующей молнии. Она сверкнула опять, и я увидел, что то был человек крепкого сложения, просто, но хорошо одетый. Он лежал, скорчившись и подогнув голову, около ограды, как будто его с силой отшвырнули туда.

Превозмогая чувство отвращения, присущее всякому, кто никогда не прикасался к трупу, я нагнулся, повернул его на спину и попытался нащупать пульс. Он был мертв. По-видимому, у него была сломана шея. В третий раз сверкнула молния и осветила лицо лежащего, заставив меня подскочить от неожиданности. Передо мной лежал не незнакомец, а хозяин трактира «Пятнистая Собака», у которого я нанял повозку!..

Я осторожно перешагнул через труп и отправился дальше. Миновав колледж и полицейский участок, я подошел к своему дому. На вершине холма все было спокойно, но в полях пылало зарево, густые клубы красно-желтого дыма боролись с ливнем. Насколько я мог рассмотреть при вспышках молнии, большинство домов оставалось неповрежденными. На улице перед колледжем темнела какая-то масса.

Около Мейберрского моста раздавались голоса и шаги, но у меня не хватило духа пойти туда. Добравшись до дома, я ключом отворил дверь, вошел и сразу же задвинул засов у ворот, и, нащупав в темноте лестницу, уселся на ступеньку. Перед моим мысленным взором все так же шагали по полю страшные гиганты, а у ограды по-прежнему лежало скорченное тело трактирщика, отброшенное неведомой силой.

Сидя у подножья лестницы, я прижался спиной к стене, сжавшись от страха и дрожа, как в лихорадке.

XI. У окна

Я уже говорил, что Господь наградил меня умением быстро успокаиваться, как бы сильно я ни переживал совсем недавно. Через некоторое время я почувствовал, что озяб, и заметил, что с меня натекли целые лужи воды на покрывавший лестницу ковер. Почти машинально я встал на ноги и пошел в столовую, чтобы выпить виски. Только тогда я почувствовал, что мне просто необходимо переодеться.

Переодевшись, я поднялся к себе в кабинет, но для чего я это сделал, не знаю. Из окна моего кабинета, которое мы забыли закрыть в суете отъезда, были видны деревья и полотно железной дороги, вплоть до Хорселлского поля.

Я остановился в дверях комнаты. Гроза стихла. Башни Восточного колледжа и окружавшие его деревья исчезли. Вдали виднелось поле вокруг песчаных ям, освещенное красным заревом. И в этом ярком освещении хлопотливо сновали взад и вперед гигантские черные тени, смешные и странные.

Казалось, в этом направлении вся местность охвачена огнем. По всему широкому склону перебегали огненные языки, извиваясь под порывами затихающей бури и озаряя красным отблеском несущиеся по небу тучи. Временами окно застилали облака дыма и скрывали от меня тени марсиан. Я не мог видеть, что они делали, и не мог ясно различить их фигур, не мог я даже понять, что это за предмет, которым они так деятельно занимаются. Отражение пламени ближайшего пожара играло на стенах и на потолке кабинета, и в воздухе слышался резкий смолистый запах.

Я тихонько закрыл дверь и прокрался к окну. Чем ближе я подходил, тем более расширялся вид. С одной стороны я мог видеть дома около вокзала в Уокинге, а с другой – обуглившиеся деревья Байфлитского леса. Внизу, у подножья холма, на полотне железной дороги, был виден яркий свет, несколько домов на прилегающих к станции улицах и по дороге в Мейберри представляли из себя пылающие развалины. Сначала я недоумевал, что означает этот яркий свет на полотне железной дороги; хорошо различима была черная груда и яркий свет, а направо – ряд каких-то продолговатых желтых предметов. Потом я сообразил, что это поезд, потерпевший крушение, передняя часть которого разбита вдребезги и горит, а задние вагоны по-прежнему стоят на рельсах.

Между этими тремя главными центрами пожара – горящими домами, поездом и пылающей местностью – под Чобхемом тянулось темное пространство, местами прерываемое неправильными полосами догоравшего, дымящегося вереска. Эта широкая, черная гладь с огненными точками на ней являла собой необыкновенно странную картину. Больше всего это напомнило мне фарфоровые заводы в ночное время. Людей я различить не мог, хотя всматривался очень внимательно. Но потом, при свете зарева, я разглядел у вокзала несколько черных фигурок, перебегавших одна за другой через полотно железной дороги.

И в этот огненный хаос превратился тот самый маленький мир, в котором я благополучно прожил столько лет! Что случилось за последние семь часов, я так и не узнал. Не понимал я также, хотя понемногу уже начинал догадываться, что общего между механическими ходячими гигантами-машинами и неповоротливыми существами, выползавшими из цилиндра. Со странным чувством совершенно бескорыстного интереса я сдвинул рабочий стул к окну, сел и стал смотреть на черное поле и три гигантские черные фигуры, освещенные заревом, которые двигались около песчаных ям.

Они проявляли необыкновенную деятельность. Я спрашивал себя, что, собственно, это могло быть? Были ли эти машины сознательными? Нет, этого я не мог допустить. Или в каждом таком механизме сидел марсианин и управлял им, как мозг управляет человеческим телом? Я сравнивал эти машины с нашими и в первый раз задал себе вопрос, чем должны представляться животному наши паровозы и бронепоезда?

Буря улеглась, небо совершенно прояснилось. Высоко над пеленой дыма, застилавшего место пожара, едва заметно мерцала на западе светлая точка – планета Марс. Вдруг я услышал, как что-то зашуршало за оградой моего сада. Я разом очнулся от охватившей меня задумчивости и, заглянув в темноту, увидел человека, перелезавшего через решетку. При виде другого человеческого существа мое оцепенение прошло. Я высунулся в окно, радостно возбужденный.

– Кто там? – спросил я шепотом.

Сидя на ограде, человек замер в нерешимости. Потом соскочил в сад и… подошел к углу дома. Он шел согнувшись, тихонько, стараясь не производить шума.

– Кто вы? – спросил он тоже шепотом, остановившись под окном и глядя вверх.

– Куда вы идете? – спросил я.

– Не знаю.

– Вы хотите спрятаться?

– Да.

– Так входите, – сказал я.

Я сошел вниз, открыл дверь, впустил его и снова запер дверь. Лица его я не мог рассмотреть. Он был без шапки, и мундир его был расстегнут.

– Как ужасно! – вырвалось у него, когда он вошел.

– Что случилось? – спросил я.

– Чего только не случилось… – Мне было видно в темноте, как он в отчаянии махнул рукой. – Они стерли нас, просто стерли в порошок!

И он повторил это несколько раз.

Почти механически незнакомец последовал за мной в столовую.

– Выпейте немного виски, – сказал я, наливая ему изрядную порцию.

Он выпил. Потом сел за стол, уронил голову на руки и вдруг отчаянно зарыдал, громко всхлипывая, как дитя. Совершенно позабыв о своем собственном недавнем ощущении полной безнадежности, я стоял над ним, недоумевая и удивляясь.

Прошло довольно много времени, прежде чем он успокоился настолько, что смог отвечать на мои вопросы. Но отвечал все же с большим трудом и весьма бессвязно. Он был ездовым в артиллерии и только в семь часов явился на поле со своей пушкой. К этому времени пальба была уже в полном разгаре. Рассказывали, что первая партия марсиан уползла под прикрытием металлического щита к своему второму цилиндру.

Позднее этот щит поднялся на треножник и превратился в ту первую боевую машину, которую я видел. Пушка, которую вез незнакомец, была снята с передка у Хорселла, так как должна была обстреливать песчаные ямы. Прибытие ее ускорило развязку. Когда он стал отъезжать, его лошадь попала ногой в кроличью нору и упала, сбросив его в канаву. В тот же момент сзади пушку разорвало, пороховой ящик взлетел на воздух, все кругом запылало – и он очутился под грудой обуглившихся трупов людей и мертвых лошадей.

– Я лежал, не двигаясь, – рассказывал артиллерист, – обезумев от страха, под трупом лошади. Мы были уничтожены! А этот ужасный запах – запах горелого мяса! Вся спина была изранена упавшей лошадью, и я должен был лежать, пока мне не стало легче. За минуту перед тем мы были словно на параде, а потом грохот, шум, треск!..

Он помолчал немного и прибавил:

– Они смели нас!

Он долго пролежал под лошадью, выглядывая украдкой, чтобы посмотреть, что делается кругом. Солдаты Кардиганского полка попытались пойти в атаку с ружьями наперевес, но они были истреблены все, до последнего человека! После этого чудовище поднялось на ноги и, ворочая во все стороны своим колпаком, совершенно так, как крутил бы головой человек в капюшоне, принялось догонять немногих уцелевших, которые пытались убежать. Чем-то, похожим на руку, гигант держал металлический ящик сложного устройства с воронкой на одном конце. Вокруг ящика сверкали зеленые искры, а из воронки вырывался убийственный зеленый луч.

Через несколько минут на поле, насколько это мог видеть солдат, не осталось ни одного живого существа, и каждый куст, и каждое дерево, не успевшее сгореть раньше, теперь пылали. По ту сторону дороги должны были стоять гусары, но от них не осталось и следа. Он слышал некоторое время треск пулеметов, но затем все стихло. Чудовище почему-то щадило до последней минуты вокзал в Уокинге и кучку домов вокруг него. Но вот тепловой луч внезапно направился в ту сторону, и город превратился в груду пылающих развалин. Тут смертоносный луч вдруг погас. Чудовище повернулось к артиллеристу спиной и зашагало в сторону горевшего соснового леса, где лежал второй цилиндр. Не успел скрыться первый гигант, как из ямы поднялся второй – такой же.

Второе чудовище последовало за первым.

Тогда артиллерист осторожно пополз по горячей золе к Хорселлу. Ему удалось добраться живым до придорожной канавы и по канаве доползти до Уокинга. Дальше его рассказ состоял из бессвязных восклицаний.

Дорога через Уокинг оказалась непроходимой. По-видимому, там мало кто остался в живых! Большинство сошло с ума или сгорело. Ему пришлось свернуть в сторону, чтобы обойти огонь, и он только успел спрятаться в обгорелых развалинах какой-то стены, как вернулся один из гигантов марсиан. Солдат видел, как он погнался за каким-то человеком, хватил его одним из своих металлических щупалец и размозжил голову о ствол сосны. Только с наступлением ночи солдат решился выйти из своего убежища. Бегом перебежал через полотно железной дороги и скрылся за насыпью.

Отсюда он стал пробираться к Мейберри, надеясь избегнуть других опасностей, взяв направление к Лондону. Люди прятались по канавам и погребам, а многие из оставшихся в живых бежали в Уокинг и Сэнд. Он умирал от жажды, пока не наткнулся вблизи железнодорожного моста на водопроводную трубу, из которой ручьями на дорогу бежала вода.

Вот все, что мне удалось вытянуть из него, слово за словом. Во время рассказа он немного успокоился и старался яснее изобразить мне то, что видел. Еще в начале своего рассказа он мне признался, что ничего не ел с самого полудня. Я нашел немножко баранины и хлеба в кладовой и принес в комнату. Из страха привлечь внимание мы не зажигали лампы, и наши руки часто сталкивались, когда мы брали мясо или хлеб. Во время его рассказа предметы начали мало-помалу выступать из темноты, и уже можно было различить за окном сломанные кусты роз. Словно полк солдат или стадо животных прошли через лужайку! Теперь я мог разглядеть лицо моего собеседника, почерневшее и осунувшееся, какое, вероятно, было и у меня.

Покончив с едой, мы потихоньку поднялись в кабинет, и я снова стал смотреть в окно. За одну ночь вся равнина превратилась в груду пепла. Пожар прекратился. Там, где прежде гулял огонь, теперь клубились столбы дыма. Бесчисленные развалины опустошенных огнем и развалившихся домов и черные остовы обгорелых деревьев, которые до сих пор скрывала темнота ночи, при безжалостном свете утренней зари выступали как страшные призраки. Кое-где, впрочем, виднелись предметы, счастливо избегнувшие общего разрушения: тут белел семафор железной дороги, там уголок беседки, такой белый и свежий среди развалин и дыма. Никогда еще в истории войны не бывало такого полного истребления! А вдали, у песчаных ям, освещенные все усиливающимся утренним светом, стояли три металлических гиганта и ворочали своими колпаками, как будто любуясь произведенными ими опустошениями.

Мне показалось, что яма, в которой лежит цилиндр, стала шире. Из нее все время вырывались клубы зеленого дыма, взлетали вверх к светлеющему небу и, постепенно расплываясь, пропадали…

В стороне Чобхема были видны столбы пламени, которые с появлением первых утренних лучей казались окрашенным кроваво-красным светом.

XII. Как были разрушены Уэйбридж и Шеппертон

Как только рассвело, мы отошли от окна, из которого наблюдали за марсианами, и тихонько сошли вниз.

Артиллерист согласился со мной, что нам опасно оставаться в доме. Он предполагал направиться к Лондону, чтобы соединиться там со своей батареей. Я же чувствовал, что должен немедленно вернуться в Лезерхэд, мои страх перед марсианами был так силен, что я твердо решил увезти свою жену в Ньюхейвен и вместе с ней совсем покинуть страну. Я уже тогда предвидел, что вся ближайшая к Лондону местность неизбежно станет полем битвы, вернее целой вереницы опустошительных сражений, прежде чем удастся уничтожить такого врага.

Но на пути в Лезерхэд лежал третий цилиндр, охраняемый трехногими гигантами. Если бы я был один, я бы, пожалуй, рискнул идти напрямик. Но артиллерист удержал меня, заметив: «Хорошей женщине не оказывают услуги тем, что делают ее вдовой!» Я дал себя уговорить, и мы решили идти вместе через лес, к северу до Стрит-Чобхем: там мы должны были расстаться, и я должен был сделать большой крюк через Ипсом, чтобы добраться до Лезерхэда.

Я был готов идти хоть сию же секунду, но мой спутник недаром состоял на действительной военной службе – он знал, как нужно пускаться в такое путешествие. Он заставил меня перерыть весь дом, чтобы найти дорожную фляжку, которую он наполнил водкой, а все карманы мы набили пакетами с сухарями и ломтиками нарезанной говядины. Затем, крадучись, мы вышли из дому и, почти бегом, спустились по скверной дороге, по которой я поднимался накануне. Дома казались брошенными своими обитателями. На улице лежали обуглившиеся трупы трех человек – их поразил тепловой луч. Повсюду валялись предметы домашнего обихода, потерянные во время бегства: часы, туфля, серебряная ложка и т. п. На углу, у почтовой конторы, стояла маленькая повозка, нагруженная сундуками и домашним скарбом, но без лошади и со сломанным колесом. Тут же валялась денежная шкатулка, взломанная, как видно, впопыхах и брошенная в мусор.

Кроме сторожки приюта, которая все еще горела, здесь ни один из домов не пострадал особенно сильно. Тепловой луч, разрушив дымовые трубы, направился дальше. И все же в Мейберри, кроме нас, не было видно ни одной живой души. Большинство жителей деревушки попрятались или искали спасения в бегстве к Старому Уокингу, по той самой дороге, которой мы ехали с женой в Лезерхэд.

Мы спустились по дороге, мимо трупа человека в черном, и вдоль подножья холма вошли в лес. Лесом мы прошли до железной дороги, не встретив ни одной живой души. По ту сторону железной дороги лес теперь представлял собой кучу раздробленного обуглившегося дерева: большая часть сосен повалилась, а от тех, которые стояли, остались лишь унылые серые стволы с темно-коричневыми иглами.

На нашей стороне сгорело только несколько стоявших вблизи деревьев. В одном месте остались следы субботней работы дровосеков: лежали свежесрубленные подчищенные стволы, стояла паровая лесопильная машина, рядом с ней я увидел целую гору стружки и опилок. Невдалеке виднелся временный шалаш для рабочих, покинутый ими. В это утро не было ни малейшего ветра, кругом царила мертвая тишина. Даже птицы не пели, а мы с артиллеристом, продолжая свой путь, говорили шепотом и поминутно оглядывались назад. Раза два мы останавливались и прислушивались.

Через некоторое время, уже подходя к улице, мы услышали стук копыт и увидали в просвете между деревьями трех кавалеристов Восьмого гусарского полка, которые медленно ехали в сторону Уокинга. Мы окликнули их и побежали к ним. Они остановились. То был лейтенант и несколько солдат, везущих какой-то инструмент, вроде теодолита. Артиллерист объяснил мне, что это был гелиограф.

– Вы первые люди, которых я повстречал на улице сегодня утром, – заметил лейтенант. – Что, собственно, случилось?

В его лице и голосе была тревога, а ехавшие за ним солдаты с любопытством смотрели на нас. Артиллерист перескочил через ров и взял под козырек.

– Нашу пушку разорвало вчера вечером, господин лейтенант. Я спрятался. Стараюсь соединиться со своей батареей, господин лейтенант. Я думаю, что если вы пройдете полмили по этой улице, то увидите марсиан.

– А на кого они похожи? – спросил лейтенант.

– Великаны в полном вооружении, господин лейтенант. Сто футов высоты. Ноги и тела из алюминия, с огромной головой под колпаком, господин лейтенант.

– Перестаньте! – закричал лейтенант. – Что за нелепица!

– Вы сами увидите, господин лейтенант. Они носят с собой какой-то ящик, из которого пускают огонь и убивают.

– Вы хотите сказать, пушка?

– Нет, господин лейтенант, – и артиллерист принялся с живостью рассказывать о тепловом луче. Но лейтенант прервал его и взглянул на меня. Я стоял все еще на прежнем месте.

– А вы видели это? – спросил он.

– Все это сущая правда! – подтвердил я.

– Хорошо, – сказал лейтенант. – В таком случае и я должен посмотреть на это. Послушайте, – обратился он к артиллеристу: – мы разделимся, чтобы очистить дома от людей. Вы лучше всего сделаете, если явитесь к бригадному генералу Марвину и доложите ему обо всем, что видели. Он в Уэйбридже. Дорога вам известна?

– Я знаю ее, – сказал я.

Лейтенант повернул лошадь.

– С полмили отсюда, говорите вы? – спросил он.

– Самое большее, – ответил я и указал на лес к югу. Он поблагодарил меня и поехал дальше. Больше мы их не видели.

Немного подальше мы натолкнулись на трех женщин с двумя детьми около коттеджа рабочего. Они раздобыли тачку и складывали на нее какие-то грязные узлы и прочий домашний скарб. Все трое были так поглощены своим делом, что не заговорили с нами, когда мы проходили мимо.

У станции Байфлит лес кончился, и перед нами открылся вид на залитую солнцем деревню. Теперь мы были далеко за пределами действия теплового луча: если бы не тишина и опустевший вид некоторых домов, суета спешной укладки в других домах и кучка солдат, стоявших у моста и пристально глядящих прямо перед собой в сторону Уокинга, то этот день ничем не отличался бы от любого другого воскресного дня.

Несколько телег и фермерских фур со скрипом тащились по дороге к Эддлстону. Вдруг в открытые ворота огороженного луга мы увидели шесть двенадцатифунтовых пушек, расставленных на равном расстоянии друг от друга и обращенных жерлами на Уокинг. Наводчики стояли около пушек, готовые по данному сигналу начать пальбу. Пороховые ящики находились на приличной дистанции, как перед боем.

– Это очень хорошо, – сказал я. – Один заряд они во всяком случае получат.

Артиллерист стоял у ворот изгороди в нерешительности.

– Я пойду дальше, – сказал он.

Дальше у поста, по направлению к Уэйбриджу, стояла группа солдат в белых рабочих блузах и рыла окопы, за ними мы опять увидели пушки.

– Это все равно что лук и стрелы против молний, – заметил артиллерист. – По всему видать, они еще не попробовали огненного луча.

Офицеры, которые не были заняты, стояли и смотрели в лес на юго-запад, а солдаты каждую минуту бросали свою работу и тоже обращали свой взор туда же.

Весь Байфлит был на ногах. Жители поспешно укладывались, и группа гусар, одни пешие, другие конные, все время торопила их. Три или четыре черные казенные фуры, с крестом на белом кружке, какой-то старый омнибус и еще несколько колымаг нагружались вещами. Кругом на улицах толпился народ, и большинство из них, настроенные празднично, оделись в свои лучшие платья. Солдатам стоило большого труда заставить этих людей проникнуться серьезностью положения. Мы видели старика, который сердито спорил с капралом, уговаривавшим его оставить горшки с цветущими орхидеями.

Я остановился и схватил старика за руку.

– Знаете ли вы, что творится там? – сказал я ему, указывая рукой в сторону леса, скрывавшего марсиан.

– А что? – сказал он, оборачиваясь ко мне. – Я только что объяснял капралу, что эти цветы имеют большую цену.

– Там смерть! – крикнул я ему. – Смерть идет! Смерть!

И предоставив ему переваривать то, что я сказал, я поспешил за артиллеристом. У поворота я оглянулся. Солдат оставил старика в покое, и тот стоял около своего сундука и горшков с орхидеями и бессмысленно смотрел куда-то вдаль, поверх деревьев.

В Уэйбридже никто не мог нам сказать, где находится главный штаб. В городе стояла такая суматоха, какой мне еще никогда видеть не доводилось. На каждом шагу запрягались повозки, телеги, самый удивительный подбор экипажей и лошадей! Почетные граждане, мужчины в спортсменских костюмах, нарядные дамы – все были поглощены дорожными сборами. Около них возбужденно суетились дети, в восторге от нового развлечения, разнообразившего их воскресное времяпрепровождение. А над всем этим неумолкаемо и радостно звонил колокол, призывая в церковь, где достойный викарий служил раннюю обедню.

Мы с артиллеристом уселись на краю фонтана и недурно позавтракали захваченной с собой провизией. Военные патрули – здесь были уже не гусары, а белые гренадеры – уговаривали жителей не медлить больше и уезжать или прятаться в погреба, как только начнется стрельба. Переходя железнодорожный мост, мы увидели, что на станции скопилось множество народа и что вся платформа завалена сундуками и всевозможными свертками. Подвоз орудий и войск в Чертси вызвал приостановку в движении пассажирских поездов, и, как мне рассказали намного позже, на вокзале чуть не дрались из-за мест в пущенных после экстренных поездах.

Мы пробыли в Уэйбридже до полудня и через некоторое время подходили к Шеппертонскому шлюзу, где река Уэй сливается с Темзой. По дороге мы немного задержались, помогая двум старушкам уложить в повозку их вещи. Уэй впадает в Темзу тремя рукавами, и в этом месте можно было нанять лодку или воспользоваться паромом, чтобы перебраться через реку. На противоположном берегу раскинулся Шеппертон с гостиницей среди лужайки и с подымающейся над деревьями высокой колокольней церкви.

Здесь мы нашли шумную, возбужденную толпу беглецов. Пока еще среди них не было паники, но все же тут было гораздо больше народа, чем могло поместиться в имевшихся лодках. Подходили все новые пассажиры, изнемогающие под тяжестью своей поклажи. Какая-то супружеская чета тащила домашний скарб на снятой с петель двери. Один из беглецов сказал нам, что хочет попытаться сесть в поезд.

Здесь было много шума и крика, а один неведомый шутник пытался даже острить. Собравшиеся здесь люди представляли себе, по-видимому, что марсиане – это страшные человекоподобные существа, которые могут захватить и разгромить город, но все же, в конце концов, их будет ждать неминуемая гибель. Все поминутно поглядывали за Уэй, в сторону, где тянулись луга Чертси, но там пока было спокойно.

По ту сторону Темзы, кроме места, где причаливали лодки, было тихо, что составляло полный контраст с картиной на берегу Суррея. Пассажиры, переезжавшие туда, спокойно продолжали путь пешком. Паром с людьми пристал только что. Три или четыре солдата стояли перед гостиницей на лужайке и бесцеремонно разглядывали беглецов, острили по их адресу, но помощи своей не предлагали. Гостиница была заперта, так как день был воскресным.

– Что это такое? – закричал перевозчик. – Да замолчи же ты, дура! – прикрикнул человек, стоявший рядом со мною на залаявшую собаку.

Снова повторился странный звук, на этот раз со стороны Чертси: тупой, глухой звук пушечного выстрела. Бой начался. Почти сразу за первыми выстрелами последовали один за другим выстрелы из батарей, расположенных за рекой, справа от нас, но не видимые из-за деревьев. Рядом вскрикнула женщина. Все замерли, ошеломленные внезапным шумом битвы, такой близкой, и все же пока не видимой нами. Ничего не было видно, кроме плоских лугов с равнодушно пасущимися коровами и серебристых ив, тихо дремлющих под горячими лучами солнца.

– Солдаты им покажут, – несколько неуверенно заметила какая-то женщина возле меня. Легкий дымок поднялся над верхушками деревьев.

Вдруг вдали высоко взлетел и повис в воздухе столб дыма. Вслед затем раздался, сотрясая воздух, страшный грохот взрыва, и земля дрогнула под ногами. В нескольких домах вылетели стекла. Мы стояли оглушенные, ничего не понимая.

– Вот они! – закричал человек в синем свитере. – Там! Разве вы не видите? Там!..

С быстротой молнии, один за другим показались вдали у маленьких деревьев один, два, три, четыре марсианина и быстро направились к реке. Они неслись, как птицы, и казались издали маленькими, смешными фигурками. Затем мы увидели пятого, который приближался к ним сбоку. Их металлические тела блестели на солнце, и с каждым шагом, по мере того, как приближались к нам, они все вырастали в размерах. Один из них, который находился дальше всех, вдруг взмахнул в воздухе большим ящиком, и страшный тепловой луч, который я уже видел в пятницу, направился в Чертси и ударил в него.

При виде этих странных, быстроногих и страшных существ стоявшая на берегу толпа застыла в ужасе. Ни возгласов, ни криков! Все было тихо. Затем невнятный гул голосов… топот ног… всплеск воды. Мой ближайший сосед, напуганный до того, что забыл бросить чемодан, который он нес на плече, круто повернулся и чуть не сшиб меня с ног, ударив углом своей ноши. Какая-то женщина толкнула меня и пробежала мимо. Увлекаемый общим порывом, я тоже было повернул, собираясь бежать, но мой страх оказался не так велик, чтобы отнять от меня рассудок. Я помнил о страшном тепловом луче. Скорее в воду! В этом было единственное спасение!

– В воду! – закричал я, но меня никто не слышал.

Я повернул назад, прямо навстречу приближающемуся марсианину, сбежал с песчаного откоса и кинулся в воду! Другие последовали моему примеру. К пристани причалила лодка с людьми, и они высаживались на берег как раз в ту минуту, когда я пробежал мимо них. Река у берега была так мелка, что я прошел футов двадцать по пояс в воде по скользким камням. Вдруг я увидал чуть ли не над своей головой, в каких-нибудь двухстах ярдах перед собой гигантскую фигуру приближавшегося марсианина. Я бросился вперед и нырнул. Всплески воды от бросающихся в реку людей отдавались у меня в ушах, как удары грома. Люди высаживались на берег по обе стороны реки.

Но марсианин так же мало обращал внимание на спасающихся бегством людей, как мы на разбегающихся муравьев, когда нечаянно наступим на муравейник. Когда я задыхаясь высунул голову из воды, колпак марсианина был обращен к батареям, которые все еще стреляли через реку. Он шел и размахивал на ходу ящиком, в котором вырабатывались тепловые лучи. Спустя минуту он был на берегу и в один шаг перешел реку. Коленями двух передних ног он стал на противоположный берег, но в следующий момент снова выпрямился и очутился возле Шеппертона. В тот же миг раздался дружный залп из всех шести пушек, скрытых в кустах на выезде из деревушки. Неожиданная близость выстрелов, частота, с которой они следовали один за другим, заставили сильнее биться мое сердце. Чудовище уже поднимало свою камеру с тепловым лучом, как вдруг ярдах в шести над его колпаком разорвалась граната.

У меня вырвался крик удивления. Я не видел и не думал об остальных четырех марсианах – мое внимание было занято только тем, что происходило около меня. Почти одновременно с первой гранатой разорвались две другие, у самого тела великана. Он повернул свой колпак как раз вовремя, чтобы получить четвертую гранату, но недостаточно быстро, чтобы избежать ее.

Граната попала в средину колпака марсианина. Колпак вспыхнул и разлетелся на двенадцать кусков. Во все стороны полетели осколки блестящего металла и куски окровавленного мяса.

– Попало! – вырвалось у меня.

То был крик скорее торжества, нежели испуга. Обезглавленный колосс зашатался, как пьяный, но не упал. Каким-то чудом он удержал равновесие. Не направляемый более в своих движениях, с открытой камерой, из которой выходил тепловой луч, он понесся на Шеппертон. Живая, сознательная воля сидевшего под колпаком марсианина погибла, его останки развеяло по ветру, и металлический великан представлял теперь собою только сложную машину, которая неслась навстречу гибели. Как слепой, мчался он по прямой линии: налетел на церковь, которая рассыпалась, как от удара тараном, откачнулся, потом зашатался и со страшным грохотом упал в воду и исчез из поля зрения.

Раздался страшный взрыв: струи воды, вперемешку с илом, клубами пара и осколками металла взлетели высоко в воздух. Как только камера с тепловым лучом коснулась воды, вода превратилась в пар. Еще мгновение – и огромная волна, как при сильном прибое, горячая, как кипяток, поднялась и покатилась против течения. Я видел, как бросились к берегу люди, оставшиеся в воде, – их отчаянные крики слабо доносились до меня сквозь шум воды и грохот взрыва, вызванного падением чудовища.

В ту минуту я не чувствовал, как горяча вода, и забыл о необходимости спасать свою жизнь. Я плыл через бушующую воду, оттолкнул в сторону человека, одетого в черное, пока, наконец, не увидал, что творится там, за поворотом реки. Штук шесть брошенных лодок бесцельно носились по бурлившей воде, а дальше внизу, поперек реки, лежал упавший гигант, уже наполовину затонувший.

Густые облака пара подымались из его обломков, и сквозь этот бешено крутящийся пар было видно, точно в тумане, как били по воде гигантские ноги чудовища, подымая пену и кучи ила. Металлические щупальца махали в воздухе словно руки живого существа, и, несмотря на беспомощную бесцельность этих движений, казалось, что раненый зверь отчаянно борется с волнами за свое существование. Масса какой-то красно-бурой жидкости шумной струей вырывалась из машины.

Мое внимание, привлеченное на какое-то время этой картиной, вскоре отвлек вой, напоминавшим звук сирены. Человек, стоявший по колено в воде около бечевника, шепотом окликнул меня и указал рукой назад. Оглянувшись, я увидел остальных четырех марсиан, которые неслись гигантскими шагами к берегу со стороны Чертси. На этот раз пальба шеппертоновских пушек не помогла!

Завидев врага, я моментально нырнул, и, задержав дыхание, насколько это было возможно, испытывая мучительную боль, плыл под водой. Вода вокруг меня бурлила и с каждым мгновением становилась горячее. Когда я на секунду высунул голову, чтобы перевести дыхание, и, откинув упавшие волосы, осмотрелся, то увидел, как над водой подымается крутящийся белый пар, за которым я не мог рассмотреть марсиан. Оглушительный шум продолжался. Наконец передо мной смутно выступили очертания гигантских серых фигур, которые сквозь туман казались еще выше. Они прошли мимо меня, и двое наклонились над бьющимися в воде остатками своего товарища.

Третий и четвертый стояли около них в воде. Один был в двухстах ярдах от меня, другой – ближе к Лилхему. Они держали высоко над головой камеры с тепловым лучом, и свистящие струи лучей расходились оттуда по всем направлениям.

В воздухе стоял гул от оглушительного, поистине ошеломляющего сочетания звуков: бряцания боевых машин марсиан, грохота разрушающихся домов, треска и шипения вспыхивающих изгородей и деревьев, рева и свиста огня. Взлетающие кверху густые клубы черного дыма смешивались с паром, поднимавшимся от реки, а когда тепловой луч пронесся по Уэйбриджу, то каждое его прикосновение отмечалось вспышкой белого пламени, вслед за которым начиналась пляска желтых огненных языков. Ближайшие дома еще стояли невредимыми, ожидая своей участи, и уныло белели в клубах пара, а за ними бушевал огонь.

С минуту я стоял по грудь в почти кипящей воде, не представляя, что мне делать, и не надеясь на какое-либо спасение. Сквозь пар я видел людей, вместе со мною очутившихся в воде. Одни из них пробирались через камыши на берег, точно лягушки, пытающиеся спастись в траве при приближении человека, а другие – в диком отчаянии метались взад и вперед по бечевнику.

Вдруг я заметил, что белые вспышки теплового луча, перескакивая с места на место, приближаются ко мне. От их прикосновения дома рассыпались, извергая пламя, а деревья с ревом превращались в огненные столбы.

Но вот белое пламя запрыгало по бечевнику, слизало бесцельно метавшихся по нем людей и подошло к воде не более как на пятьдесят ярдов расстояния от того места, где я стоял. Оно пронеслось поперек реки к Шеппертону, и вода на его пути вздувалась кипящим, пенящимся пузырем. Я повернул к берегу.

Еще мгновение – и меня накрыло громадной волной температуры, близкой к точке кипения. Я вскрикнул от боли и, полуошпаренный, ослепленный, стал через силу плыть к берегу. Стоило мне ослабеть – и мне бы пришел конец. Беспомощный, беззащитный, я упал, на самом виду у марсиан, на широкую открытую песчаную отмель, которая образует косу при впадении Уэя в Темзу. Я ожидал только смерти…

Смутно припоминаю, как ярдах в двадцати от моей головы на рыхлый песок опустилась нога марсианина и расшвыряла мелкий гравий. С трудом я припоминаю после того долгий промежуток томительного ожидания, а затем увидел, как четыре гигантские фигуры, с останками своего товарища на руках, сперва совсем ясные, а потом постепенно заволакивающиеся пеленой дыма, стали бесконечно медленно, как мне казалось тогда, удаляться по широкому пространству речных лугов. И только постепенно у меня проснулось осознание того, что я каким-то чудом спасся!

XIII. Как я встретился с викарием

Получив неожиданный урок, показавший силу земного оружия, марсиане отступили на свою прежнюю полицию к Хорселлскому полю и, обремененные тяжелой ношей, проглядели много жертв, вроде меня, попадавшихся им на пути. Если бы они бросили своего убитого товарища и двинулись дальше, они бы до самого Лондона не встретили ничего, кроме батарей с двенадцатифунтовыми пушками. Они явились бы в столицу раньше, чем туда успела бы долететь весть об их приближении. Их появление было бы так же внезапно, страшно и разрушительно, как землетрясение, уничтожившее Лиссабон сто лет назад.

Но они не торопились. Цилиндр следовал за цилиндром в межпланетном пространстве, и каждые двадцать четыре часа приносили им подкрепление. А тем временем военные и морские власти, уже полной мерой оценившие могущество врага, работали с неослабевающей энергией. На позиции ежеминутно подъезжали новые пушки, и до наступления сумерек, за каждой рощицей, за каждым рядом пригородных вилл на холмистых склонах Кингстона и Ричмонда, уже скрывалось подстерегающее черное дуло орудий. А по всему пространству выгоревшей, опустошенной местности, тянувшейся, может быть, на двадцать квадратных миль вокруг лагеря марсиан, по выжженным развалинам деревень, под черными дымящимися сводами ветвей, которые всего лишь за день до того были сосновым лесом, пробирались самоотверженные лазутчики с гелиографами, обязанностью которых было предупреждение артиллеристов о приближении марсиан. Но марсиане теперь изведали силу нашей артиллерии: они понимали опасность близости людей – ни один человек, не рискуя жизнью, не мог приблизиться ближе чем на милю, ни к одному из цилиндров.

По-видимому, всю вторую половину дня марсиане были заняты переноской разных вещей из второго и третьего цилиндров – второй лежал под Эддельстоном, а третий – у Пирфорда, – на их первоначальную позицию, в песчаную яму на Хорселлском поле. Недалеко от ям, у почерневшего вереска и развалин домов, один из них стоял на часах, а все остальные, покинув гигантские боевые машины, спустились в яму. Они работали до поздней ночи и с холмов у Мерроу и даже, говорили, из Бенстида и с Ипсомской возвышенности можно было видеть валивший оттуда густой столб зеленоватого дыма.

В то время, когда марсиане позади меня готовились к следующему выступлению, а человечество впереди меня собиралось с силами для предстоящего боя, я с невероятными усилиями и трудом пробирался из дымящегося ада Уэйбриджа в Лондон.

Я заметил вдали брошенную лодку, плывшую вниз по течению. Скинув промокшее платье, я пустился вплавь за этой лодкой, догнал ее и именно так спасся от гибели. В лодке не было весел, но я решил действовать руками, насколько мне позволяли ожоги. Я пробирался с большим трудом вниз по реке к Халлфорду и Уолтону, поминутно оглядываясь назад, как вы легко понимаете. Я выбрал путь по реке потому, что в случае возвращения марсиан на воде было больше шансов спастись.

Горячая вода, образовавшаяся при падении боевой машины марсиан, спускалась по течению вместе с моей лодкой. От нее все время поднимался пар, поэтому в начале пути, на протяжении примерно мили, мне почти не видно было берегов. Один раз я, впрочем, увидел вереницу черных фигур, бежавших по лугу со стороны Уэйбриджа. Халлфорд казался совсем опустевшим, и некоторые из его домов, обращенные к реке, горели. Мне странно было видеть клубы черного дыма и перебегающие струйки пламени под знойным синим небом летнего дня, среди затихшей деревни, покинутой людьми. Я никогда еще не видел пожара без суетящейся толпы. Немного подальше, на берегу, горел и дымился тростник, и полоса огня жадно ползла к сену, убранному в стога.

Долгое время я плыл так, отдаваясь на волю течения, измученный пережитыми ужасами и нравственно, и физически. Потом во мне снова проснулся страх, и я принялся управлять лодкой. Солнце жгло обожженную спину. Но наконец, когда за поворотом реки показался Уолстонский мост, начинавшиеся лихорадка и физическая слабость превозмогли страх. Я причалил к Миддлсекскому берегу и в изнеможении, почти замертво, свалился в высокую траву. Было, должно быть, часа четыре или пять вечера. Я поднялся, прошел с полмили вперед и, не встретив ни души, снова лег в тени изгороди. Смутно помню, что во время этого утомительного перехода я как будто разговаривал сам с собой. Помню еще, что меня мучила жажда и я сожалел, что не напился досыта воды из реки. И любопытно еще то, что я почему-то сердился на жену. Не знаю почему, но мое бессильное желание попасть поскорее в Лезерхэд страшно раздражало меня.

Я уже не могу припомнить, когда появился викарий. Должно быть, я задремал. В памяти запечатлелась лишь его сидящая фигура, с вымазанными сажей рукавами рубашки и с приподнятым кверху гладко выбритым лицом, пристально следившим, как пляшет на небе отблеск пожара. Небо было усеяно мелкими перистыми облачками, чуть розовевшими от заката.

Услыхав шум от моего движения, он быстро взглянул на меня.

– Есть у вас вода? – спросил я, не здороваясь с ним. Он покачал головой.

– Вот уж час, как вы просите воды, – сказал он.

С минуту мы молчали и рассматривали друг друга. Я должен был казаться ему весьма странным: почти голый – на мне не было ничего, кроме мокрых брюк и носков, – с обожженной кожей и с черным от дыма лицом и плечами. У него было невыразительное лицо со слабохарактерным подбородком. Его волосы, почти льняного цвета, спускались волнами на низкий лоб. Бледноголубые, довольно большие глаза тупо смотрели куда-то в пространство. Он говорил отрывисто и не глядел на меня.

– Что все это значит? – сказал он. – Что означает то, что творится кругом?

Я посмотрел на него пристально и не ответил ему. Он вытянул тонкую белую руку и продолжал жалобным тоном:

– Зачем допускают подобные вещи? Чем мы согрешили? Сегодня, по окончании обедни, я вышел погулять по улицам, чтобы немного освежиться, и вдруг – огонь, землетрясение, смерть! Точно Содом и Гоморра! Вся работа уничтожена, вся работа… Кто они, эти марсиане?

– А мы кто? – ответил я, откашлявшись.

Он обхватил руками колени и повернулся ко мне. С полминуты он сидел молча.

– Я бродил по улицам, чтобы освежить голову, – повторил он. – И вдруг… огонь, землетрясение, смерть!..

Он снова замолчал, уткнувшись подбородком в колени. Через некоторое время он опять заговорил, размахнем рукой:

– Вся работа… воскресные школы… Что мы такое сделали? Что сделал Уэйбридж? Все исчезло… Все разрушено! Церковь!.. Три года тому назад мы отстроили ее заново… Разрушена! Сметена с лица земли!.. За что?..

Снова пауза, а потом опять бессвязная речь.

– Дым от этого пожара будет вечно возноситься к небу! – крикнул он.

Глаза его горели, а его длинный, тонкий палец указывал на Уэйбридж.

Я начинал понимать, кто передо мною. Страшная трагедия, разыгравшаяся в Уэйбридже, к которой он оказался причастным – по-видимому, он был беглецом из Уэйбриджа, – привела его на край бездны, и он потерял рассудок.

– Далеко мы от Сенбюри? – спросил я равнодушно.

– Что нам делать? – продолжал он. – Неужели эти существа везде? И земля отдана им во власть?

– Далеко до Сенбюри?

– Еще сегодня утром я служил в церкви.

– С тех пор все изменилось, – сказал я спокойно. – Нужно держать голову высоко. Еще есть надежда!..

– Надежда?

– Да, полная надежда, несмотря на все это разрушение.

Я принялся излагать свой взгляд на наше положение. Сначала он слушал, но, по мере того, как я говорил, выражение интереса в его глазах сменилось прежней тупостью и взгляд его стал блуждать по сторонам.

– Это, должно быть, начало конца, – проговорил он, перебивая меня. – Конец!.. Великий и страшный день суда!.. Когда люди будут умолять утесы и горы, чтобы обрушились и скрыли их от лица сидящего там на престоле!

Я понимал теперь, в чем дело. Я отбросил свою сложную аргументацию и, с усилием поднявшись на ноги, подошел к нему и положил ему руку на плечо.

– Будьте мужчиной, – сказал я. – Страх лишил вас разума. Что это за вера, которая пропадает при первом несчастии? Вспомните только, что делали с человечеством землетрясения, потопы, войны, вулканы! Почему же вы думаете, что бог должен был сделать исключение для Уэйбриджа?.. Он не страховой агент…

Долгое время он сидел в молчании.

– Но как мы можем спастись? – вдруг спросил он. – Они неуязвимы и безжалостны.

– Ни то, ни другое, – отвечал я. – И чем они сильнее, тем осмотрительнее и спокойнее должны быть мы. Не прошло еще и трех часов, как один из них был убит.

– Убит? – повторил он, уставившись на меня. – Как могут быть убиты посланцы бога?

– Я сам это видел, – продолжал я. – Мы имели счастье попасть в самую свалку, и это все!

– Что же означают эти отблески на небе? – неожиданно спросил он.

Я объяснил ему, что это сигнализация гелиографом – так сказать, отпечаток на небе человеческой помощи и стараний.

– Мы сейчас в самом центре боя, – говорил я, – хотя кругом все тихо. Отблески на небе означают надвигающуюся грозу. Там, думаю я, марсиане, а ближе к Лондону, где поднимаются холмы Ричмонда и Кингстона, под прикрытием лесов, возводят земляные укрепления и ставят пушки. Скоро здесь будут марсиане…

Я не успел договорить, как он вскочил и остановил меня жестом.

– Слушайте! – сказал он.

Из-за реки, со стороны невысоких холмов, доносились раскаты далеких выстрелов и отголоски нечеловеческого крика. Потом все стихло. Над изгородью поднялся майский жук и жужжа пролетел мимо. Высоко на западе, чуть светлея, виднелся серп луны над дымящимся Уэйбриджем и Шеппертоном, в знойной тишине великолепного заката.

– Нам лучше всего пойти этой дорогой на север, – сказал я.

XIV. В Лондоне

Мой младший брат, студент-медик, готовился к предстоящему экзамену в Лондоне именно в то время, когда марсиане напали на Уокинг. До утра субботы он ничего не знал о событиях. В субботних утренних газетах, кроме пространных статей о планете Марс, о жизни на планетах вообще, была помещена коротенькая, довольно туманная телеграмма о появлении марсиан, производившая впечатление именно своей лаконичностью.

Марсиане, напуганные приближением толпы, убили несколько десятков людей из скорострельной пушки, так гласила телеграмма и заканчивалась словами: «При всей их кажущейся силе, марсиане не выходят из ямы, в которую они упали, да, очевидно, и не могут выйти. Это объясняется, вероятно, большей, чем на Марсе, силой тяготения на Земле». По поводу последнего предположения автор телеграммы распространяется довольно много.

Само собой разумеется, что все студенты подготовительных курсов по биологии, которые в то время посещал мой брат, чрезвычайно заинтересовались вышеупомянутой телеграммой. Но на улицах в тот день не замечалось никакого особенного волнения. В вечерних газетах появились кое-какие новые сообщения под гигантскими заголовками. Но и эти последние новости о марсианах ограничивались известиями о стягивании войск к Хорселлскому полю и о том, что между Уокингом и Уэйбриджем горят сосновые леса.

Позднее, в экстренном выпуске «Ивнинг Пост» было напечатано, без всяких комментариев, о прекращении телеграфных сношений. Публике это объясняли тем, что горящие деревья упали на телеграфные провода. В ночь моей поездки в Лезерхэд в Лондоне о столкновении с марсианами еще никто не знал.

Брат не особенно беспокоился о нас, ведь из газет следовало, что место падения цилиндра отстоит на две добрых мили от нашего дома. В тот же вечер он решил съездить к нам, чтобы посмотреть, как он говорил, «на этих существ с Марса, пока их не уничтожили». Он послал мне телеграмму, которой не суждено было дойти по назначению. Вечер он провел в мюзик-холле.

В Лондоне в ночь на воскресенье была такая же сильная гроза, как и в наших краях, поэтому и до вокзала Ватерлоо брат доехал в кэбе. После нескольких минут ожидания на платформе вокзала, с которого обыкновенно отходят ночные поезда, он узнал, что в этот день с Уокингом сообщения не будет вследствие какого-то происшествия на дороге. В чем именно заключалось это происшествие, он добиться не смог, так как само железнодорожное начальство не знало толком, в чем дело.

На станции особенного волнения заметно не было, а железнодорожные служащие были далеки от мысли заподозрить что-нибудь серьезное в нарушении сообщения. Театральные поезда, которые обыкновенно шли через Уокинг, отправляли теперь кружным путем через Вирджини-Уотер или Гилдфорд, а поезда для воскресных экскурсий – на Саусгемптон и Портсмут. Какой-то газетный репортер, приняв моего брата за начальника станции, с которым у него было отдаленное сходство, вздумал задать ему несколько вопросов. За исключением некоторых железнодорожных служащих, лишь немногие видели связь между происшествием на линии и марсианами.

В одном из газетных сообщений о субботних событиях в Лондоне я прочел, что в воскресенье утром «весь Лондон был взволнован известиями из Уокинга». В действительности же не случилось ничего, что оправдало бы эти преувеличенные описания. Большинство жителей Лондона до утра понедельника, когда действительно началась паника, ничего не слышали о марсианах, а те, которые слышали, не могли составить себе ясной картины из отрывистых строк, которые находили в воскресных газетах. К тому же лишь немногие в Лондоне читают эти газеты.

Кроме того, привычное чувство личной безопасности глубоко укоренилось в душе каждого лондонца, а газеты, с другой стороны, так приучили его к сенсационным известиям, что любой мог, без малейшего чувства личного страха, прочесть следующее:

«Вчера, около семи часов вечера, марсиане вышли из цилиндра и, двигаясь под прикрытием металлических щитов, разрушили до основания станцию Уокинг с прилегающими к ней домами и уничтожили целый батальон Кардиганского полка. Подробности неизвестны. Пулеметы оказались совершенно бессильными перед вооружением противника. Полевая артиллерия была разбита. Чтобы предупредить жителей, в Чертси были откомандированы конные гусары. По-видимому, марсиане медленно подвигаются к Чертси или Виндзору. В Западном Суррее царит тревожное настроение и возводятся земляные укрепления, чтобы воспрепятствовать движению противника на Лондон».

Так говорилось в «Сандей», а в остроумной, но быстрой на заключение руководящей «Стар» это событие приравнивалось к описанию бедственного положения жителей деревни, в которую ворвался неожиданно выпущенный на свободу зверинец. Никто в Лондоне не имел определенного представления о том, что такое вооруженные марсиане: здесь все еще господствовала идея, что марсиане очень неповоротливы, что они «передвигаются с трудом» и «ползают, как черепахи». Такие выражения попадались почти на всех первых полосах – становилось ясно, что ни одна из этих телеграмм не могла быть составлена очевидцем выступления марсиан.

Воскресные газеты выпускали особые приложения по мере получения свежих сведений, а иные – даже независимо от них. Но, в сущности, им было нечего сказать, пока к концу дня военные власти не сообщили представителям печати имеющиеся у них сведения. И тогда в газетах появилось сообщение, что толпы беглецов из Уолтона, Уэйбриджа и окрестных деревень запрудили все дороги к Лондону – и только.

Утром мой брат отправился в церковь Воспитательного дома, все еще не зная о событиях предыдущего вечера. Там он слышал разговоры, в которых описывалось наступление марсиан, а священник прочел особую молитву о сохранении мира. Выйдя из церкви, брат купил номер «Таймс». Обеспокоенный опубликованными там известиями, он сейчас же поехал на станцию Ватерлоо узнать, не восстановлено ли движение поездов? Публика в омнибусах и экипажах, велосипедисты и многочисленные пешеходы в праздничных платьях довольно равнодушно принимали странные новости, выкрикиваемые разносчиками газет. Все, правда, интересовались ими, но беспокоились только те, у кого в тех краях остались родственники. На вокзале брат в первый раз услыхал, что с Виндзором и Чертси прервано и телеграфное сообщение. Носильщики рассказали, что со станции Байфлит и Чертси получено несколько важных телеграмм, но что потом сообщение прервалось. Никаких подробностей они ему сообщить не могли. «Под Уэйбриджем происходит сильный бой», – этим ограничивались все их знания.

Регулярная работа железной дороги была нарушена. Довольно много народу, встречающие поезда и ожидающие приезда друзей из разных мест вдоль юго-западной линии, стояло в нерешительности. Какой-то седой старый господин подошел к моему брату и стал выражать ему в резких словах свое негодование на Общество юго-западных железных дорог: «Подобное нельзя оставить без наказания виновных!»

Пришло несколько поездов из Ричмонда, Путнея и Кингстона с пассажирами, возвращавшимися из неудавшихся увеселительных поездок. Они думали покататься на лодках, но шлюзы оказались запертыми, и в воздухе чувствовалась тревога, что и заставило их вернуться обратно. Один человек в белом фланелевом костюме стал рассказывать моему брату удивительные новости, которые он услышал.

– В Кингстон все время прибывают беглецы в повозках, фургонах и телегах, с сундуками, чемоданами и всякой домашней рухлядью, – говорил он. – Они едут из Молеея, Уэйбриджа и Уолтона и утверждают, что в Чертси слышна сильная канонада из тяжелых орудий, что там разъезжали конные солдаты и принуждали жителей немедленно покидать дома, потому что идут марсиане. Мы тоже слышали отдаленную стрельбу на станции Хэмптон Корт, но приняли это за раскаты грома. Что же, черт возьми, все это значит? Ведь марсиане, как говорили, не могут выползти из своей ямы? Или все же они могут?

Мой брат ничего ему ответить не смог.

Скоро он убедился, что и среди пассажиров подземной железной дороги чувствовалась какая-то тревога, так как из всех дачных мест юго-западной линии, служащих целью воскресных экскурсий, – из Барнса, Уимблдона, Ричмонд-парка, Кью и других, – все уехавшие возвратились необычайно быстро. Вообще все, имевшие какое-нибудь отношение к главной станции железных дорог, были заметно чем-то озабочены и раздражены.

Около пяти вечера собравшаяся на станции толпа, которая к тому же все увеличивалась, была страшно взволнована тем, что по линии между юго-восточным и юго-западным вокзалами, в обычные дни закрытой, вдруг началось движение воинских поездов. На товарных платформах стояли огромные пушки, и все вагоны были битком набиты солдатами. Пушки везли из Вуллвича и Четема в Кингстон. Сейчас же начался обмен шутками: «Вас там съедят живьем!» «Мы едем укрощать зверей!» и тому подобное. Через некоторое время на станции появилась полиция, которая принялась очищать платформу от посторонних, так что и моему брату пришлось уйти на улицу.

Колокола в церквах звонили к вечерне. Отряд молодых девушек из Армии спасения прошел с пением по улице Ватерлоо. На мосту стояла кучка зевак и с любопытством смотрела на реку, по которой плыли клочья какой-то странной коричневой пены. Солнце только что село. Над зданием парламента с его башенными часами расстилалось самое спокойное небо, какое только можно вообразить: все золотое, с длинными поперечными полосами красновато-коричневых облаков. Слышались разговоры о том, будто бы по реке проплыл и труп человека. Какой-то резервист, как он сам назвался брату, говорил, что видел отблески гелиографа на западной стороне неба.

На Веллингтон-стрит мой брат столкнулся с двумя газетчиками, только что выбежавшими из типографии на Флит-стрит со свежими оттисками газет и кричащими плакатами. «Ужасная катастрофа! – кричали они. – Бой в Уэйбридже! Подробное описание! Бегство марсиан! Лондон в опасности!» Мой брат должен был заплатить им три пенса за один номер газеты. Только тогда наконец он понял все могущество марсиан и ужас, который они должны были наводить. Он узнал, что это была вовсе не горсточка каких-то маленьких, неповоротливых созданий, а высокоразвитые в умственном отношении существа, способные управлять сложными механизмами. Они могли быстро двигаться и наносить своим жертвам такие удары, что даже сильнейшие орудия, используемые человечеством, не в состоянии были устоять против них.

О марсианах говорилось, как об «огромных паукообразных машинах, около ста футов вышиной, способных передвигаться со скоростью экспресса и выпускающих тепловые лучи страшно высокой температуры». По всей местности, окружающей Хорселлское поле, и главным образом, между Уокингом и Лондоном, были расставлены скрытые батареи, состоявшие преимущественно из полевых орудий. Видели пять боевых машин марсиан, которые направлялись к Темзе, но одна из них, благодаря счастливой случайности, была уничтожена гранатой. Во всех других случаях выстрелы не попадали в цель, и батареи были тотчас же разрушены тепловыми лучами. Упоминалось о тяжелых потерях среди солдат, но общий тон сообщения был оптимистический.

Марсиане были отражены, значит, они не неуязвимы, более того, они отступили на свою первоначальную позицию к Уокингу, где образовали треугольник из трех цилиндров. Повсюду сновали лазутчики с гелиографами. С поразительной быстротой подвозились орудия из Виндзора, Портсмута, Олдершота, Вулвича и даже с севера. Отмечалось, что из Вульвича были доставлены длинные пушки в девяносто пять тонн. В общем, на позициях оказалось сосредоточено до ста шестидесяти пушек, главным образом для обороны Лондона. Никогда еще в Англии не видели столь быстрой мобилизации военных сил и в таких широких размерах.

Высказывалась надежда, что в будущем, в случае появления новых цилиндров, они будут немедленно уничтожены сильнодействующими взрывчатыми веществами, которые должны быть быстро приготовлены и надлежащим образом распределены. Без сомнения, гласил далее газетный отчет, положение из ряда вон выходящее и очень серьезное, но общество просят не поддаваться панике и препятствовать ее распространению. Конечно, марсиане существа необыкновенные и очень страшные, но в лучшем случае их ведь не более двадцати против наших миллионов!..

Власти, основываясь на размерах цилиндров, полагали, что в каждом цилиндре не может поместиться более пяти марсиан, следовательно, в трех цилиндрах – пятнадцать. Один уже выбыл из строя, а быть может, и больше. Общество уже достаточно предупреждено об угрожающей опасности, а для отражения опасности и в целях безопасного пребывания жителей угрожаемых юго-западных городов и местечек принимаются уже самые серьезные меры. Прокламация заканчивалась многократными заверениями, что Лондон в безопасности, и выражалась твердая уверенность в умении властей справиться с возникшими затруднениями.

Все это было напечатано огромными буквами, и, по-видимому, с этой статьей очень спешили, так как даже не успели прибавить ни слова в пояснение. Любопытно было отметить, рассказывал мне потом брат, насколько сильно было скомкано и сокращено остальное содержание газеты, чтобы дать место этой статье.

По всей Веллингтон-стрит можно было видеть людей, углубившихся в чтение розовых листков, весь Стрэнд наполнился голосами целой армии разносчиков газет. Люди сходили с трамваев специально, чтобы купить газету. Прежняя апатия сменилась сильнейшим возбуждением. Мой брат видел на Стрэнде, как сняли ставни в магазине географических карт, и приказчик в воскресном платье, в желтых перчатках, стоя в окне, наскоро прикреплял к витрине карту Суррея.

Когда брат с газетой в руках проходил по Трафальгарской площади, ему попались навстречу несколько беглецов из западного Суррея. Один человек с женой и двумя мальчиками вез ручную тачку, нагруженную домашним скарбом. Они шли со стороны Вестминстерского моста, а за ними громыхала деревенская телега, в которой сидело пять или шесть человек с узлами и чемоданами, однако одетых весьма прилично. У всех были испуганные, осунувшиеся лица, и их вид резко контрастировал с праздничным видом пассажиров городских омнибусов. Нарядно одетые люди в кэбах с любопытством оглядывали беглецов.

Телега остановилась у кромки площади, как будто путники колебались, какую им выбрать дорогу, и, наконец, повернула к востоку, вдоль Стрэнда. Немного дальше брату повстречался человек в рабочем платье – он ехал на трехколесном велосипеде с маленьким передним колесом, какие давно вышли из употребления. Он был бледен и весь в грязи.

Брат повернул к площади Виктории и встретил целый караван таких беглецов. У него мелькнула надежда увидеть меня среди них. В этом месте скопилось много полиции, наблюдавшей за безопасностью и регулярностью движения. Некоторые из беглецов делились своими впечатлениями с пассажирами омнибусов. Один из них клялся, что видел марсиан: «Огромные котлы на ходулях, и ходят, как люди». Но большинство из них, видимо, еще не опомнилось от пережитых волнений.

В трактирах и гостиницах за площадью Виктории шла бойкая торговля. На всех перекрестках собирались люди, читали газеты, взволнованно беседовали друг с другом или с недоумением разглядывали необычных воскресных гостей.

С наступлением вечера поток беглецов стал увеличиваться, наконец, на улицах Лондона образовалась такая же давка, как на главной улице в Ипсоме в день скачек. Мой брат пробовал расспрашивать некоторых из беглецов, но так и не добился нормальных или хотя бы членораздельных ответов.

Никто из них не мог ему дать сведений об Уокинге, кроме одного человека, который уверял, что накануне ночью Уокинг был разрушен до основания.

– Я сам из Байфлита, – рассказывал он. – Рано утром к нам приехал человек на велосипеде. Он объехал все местечко и всем приказывал выезжать. Потом пришли солдаты. Мы вышли на улицу, чтобы посмотреть, что случилось, и увидели густые облака дыма на юге и больше ничего, на дороге не было видно ни одной живой души. Через некоторое время мы услышали пальбу со стороны Чертси, и из Уэйбриджа потянулся народ. Тогда я запер свой дом и уехал.

К этому времени в городе чувствовалось уже сильное недовольство властями за их неуменье расправиться с марсианами, не подвергая страну таким неприятностям. Часов около восьми вечера с юга стали явственно доноситься раскаты пушечной пальбы. За страшным шумом на главных улицах ничего не было слышно, но, когда брат свернул к реке по тихим переулкам, он стал ясно различать эти звуки.

Было десять часов, когда он возвращался из Вестминстера в свою квартиру у Ридженд-парка. Он уже весьма сильно беспокоился обо мне и вообще был не на шутку встревожен, начиная понимать истинное значение этих событий. Он мысленно рисовал подробности военных действий, как это делал я накануне моего бегства: безмолвные пушки, подстерегающие врага, и мирную, культурную страну, превращенную внезапно в лагерь кочевников. Ему казалось, что он может явственно представить эти «котлы на ходулях» высотою в сто футов.

Несколько повозок с беглецами проехало по Оксфорд-стрит, да еще две-три по Мерилибон-Роуд, но вести распространялись настолько медленно, что Риджент-стрит и Портленд-Роуд, как это обыкновенно бывало воскресным вечером, были полны гуляющими. Правда, местами виднелись группы людей, поглощенных оживленной беседой, но по наружным аллеям Риджент-парк под редкими газовыми фонарями, как всегда в этот час, прохаживались праздные парочки. Ночь стояла тихая и жаркая, даже душная, временами доносился грохот пушек, а после полуночи на юге засверкали зарницы, и начала собираться гроза.

Брат читал и перечитывал газету, опасаясь прочесть самые худшие новости обо мне. Он не находил себе места от беспокойства и после ужина принялся бесцельно бродить по улицам. Вернувшись домой, он пробовал сосредоточиться на подготовке к предстоящим экзаменам, но тщетно, и вскоре после полуночи улегся спать.

На заре он проснулся от стука дверей, колокольного звона и топота бегущих по улице ног. Где-то вдали бил барабан. На потолке комнаты играли красные отблески огня. Минуту он лежал неподвижно, не понимая, что все это значит, гадая, и в самом ли деле наступил «судный день» или весь мир сошел с ума? Потом он соскочил с постели и подбежал к окну.

Его комната была и самом верхнем этаже, и когда он высунулся наружу, то увидел, что по всей улице в домах открываются окна и люди во всевозможных ночных костюмах, полуодетые, выглядывают, пытаясь понять, что же происходит. Со всех сторон сыпались вопросы.

– Они идут, – прокричал во все горло полисмен, колотя в ворота. – Марсиане идут! – И бросился к соседнему дому. Из казармы на Албани-стрит доносился стук барабана и рев военных труб, а колокольни всех ближайших церквей наперебой старались разогнать сон обывателей тревожным громким звоном. Кругом хлопали открывающиеся створки ворот, и окна противоположных домов загорались одно за другим желтым светом, казавшимся особенно ярким после ночной темноты.

Из угла выехала закрытая карета, прогрохотала под окном и покатила вдоль улицы, постепенно затихая вдали. Следом за ней проскакали два извозчичьих кэба, а за ними последовала целая вереница мчавшихся экипажей. Все они направлялись к станции Чок-Фарм, где снаряжались поезда по северо-западной линии.

Ошеломленный всем этим, брат долго стоял у окна и все следил за тем, как бегали полисмены от дома к дому, стуча в наружные двери и выкрикивая свое непонятное сообщение. Вдруг он услышал у себя за спиной стук отворяемой двери, и сосед, живущий на той же площадке, вошел к нему. Он был в ночных туфлях и нижнем белье, со свободно болтающимися подтяжками и с растрепанной после сна головой.

– Что случилось? – спросил он. – Пожар? Что означает этот адский шум?

Оба высунулись в окно, стараясь разобрать, что кричат полисмены на улице. Из боковых улиц подходили люди, соединялись в группы и о чем-то оживленно беседовали.

– Что означает вся эта чертовщина? – спросил сосед моего брата.

Тот промычал ему в ответ что-то неопределенное и начал одеваться, поминутно вскакивая и подбегая к окну, чтобы не пропустить ни одной подробности того, что творится улице. Там же волнение все разрасталось. Вдруг, несмотря на ранний час, появились газетчики, выкрикивая во все горло заголовки статей:

– Лондону грозит опасность от удушения! В Кингстоне и Ричмонде разрушены укрепления! Страшное избиение в долине Темзы!

И повсюду, в нижних квартирах, в домах соседних и напротив, за парком и на всех прочих бесчисленных улицах той части Мерилибона, в округе Вестберн-парка и Св. Панкратия, и дальше на запад и на север, в Кильбурне, Сент-Джонс-Вуде и Хэмпстеде, и на восток – в Шоредиге, Хейбури, Гаперстоне и Гостоне, и по всему громадному пространству Лондона от Илинга до Ист-Хема, люди, как обезумевшие, вскакивали с постели, протирали глаза и бежали к окну, чтобы смотреть на улицу и задавать друг другу бессмысленные вопросы, потом впопыхах одевались, меж тем по улицам огромного города проносилось уже первое дуновение налетевшей бури страха – предвестника великой общей паники. Лондон, только накануне отошедший ко сну спокойным и тупо равнодушным, проснулся на заре, в понедельник утром, с острым сознанием грозящей опасности.

Так как наблюдения из окна не могли ему помочь разобраться в случившемся, то брат вышел на улицу как раз в тот момент, когда заря окрасила облака и крыши в розоватый цвет. Толпа беглецов, пеших и в экипажах, прибывала с каждой минутой. «Черный дым! – кричали кругом. – Черный дым!» Такой единодушный страх неизбежно заражал каждого. Пока мой брат, стоя в дверях, колебался, не зная, куда ему идти, он увидал подходившего газетчика с новыми номерами газет и купил у него один номер. Газетчик побежал дальше, распродавая на ходу газету по шиллингу за номер. Паника и жадность к наживе – дикое сочетание двух, казалось бы, столь несовместимых вещей.

В этой газете мой брат прочел зловещее сообщение главнокомандующего:

«Марсиане в состоянии выпускать посредством ракет целые тучи какого-то черного, ядовитого дыма. Они заставили замолчать наши батареи, разрушили Ричмонд, Кингстон, Уимблдон и теперь шаг за шагом продвигаются к Лондону, уничтожая все на своем пути. Их невозможно остановить, и от их черного дыма нет другого спасения, кроме поспешного бегства».

Это было все, но и этого было достаточно. Все шестимиллионное население города заволновалось, пришло в движение, и вскоре это должно было превратиться в повальное бегство на север.

«Черный дым! – раздавалось со всех сторон. – Огонь…»

Колокольни соседних церквей подняли неистовый перезвон. Какая-то повозка с растерявшимся от страху возницей со всего маху влетела в сточную канаву на улице и разбилась под ругань и крики толпы. В окнах домов мелькал, перебегая, тусклый желтый свет, и на многих из проезжавших кэбов еще горели фонари. А вверху над домами все ярче разгоралась заря – ясная, спокойная и тихая.

Брат слышал, как забегали в доме и на лестнице. Его хозяйка вышла за дверь в наскоро накинутой блузе и платке; за нею вышел муж, что-то бормоча и жестикулируя.

Как только брат начал понимать, наконец, всю важность происходящего перед ним, он бросился наверх, к себе в комнату, сунул в карман все наличные деньги, около десяти фунтов, и снова выбежал на улицу.

XV. Что случилось в Суррее

В то время как я сидел с викарием у изгороди на лугу близ Халлфорда и слушал его бред, а мой брат наблюдал поток беглецов, запрудивших Вестминстерский мост, марсиане решили перейти в наступление. Насколько можно было понять из противоречивых газетных сообщений, пришельцы усиленно работали до девяти часов вечера в яме под Хорселлем, результатом чего были выходившие из нее в большом количестве клубы зеленоватого дыма.

Во всяком случае, достоверно известно, что около семи вечера три марсианина вышли на ямы. Осторожно продвигаясь вперед, они прошли через Байфлит и Гирфорд к Риплею и Уэйбриджу и таким образом, перед закатом солнца очутились в виду ожидавших их батарей. Марсиане эти двигались не в ряд, а гуськом, на расстоянии приблизительно полторы мили один от другого. Они перекликались друг с другом завыванием, похожим на рев сирены, по всей гамме восходящих и нисходящих звуков.

Этот рев вперемежку с пушечными выстрелами из Рипли и Сен-Джордж-Хилл мы слышали в Верхнем Халлфорде. Наводчиками батареи, стоявшей у Рипли, были неопытные волонтеры, которым нельзя было поручить такую непростую задачу: не выждав правильного времени, они дали один сильный, но преждевременный и бесплодный залп, и после этого бежали, кто пешком, кто верхом, через опустошенную деревню. Марсианин преспокойно перешагнул через покинутые орудия и, пройдя их, неожиданно подошел к батарее Пенешил-парка, которую и уничтожил.

Артиллеристы батареи Сен-Джордж-Хилл имели лучших руководителей или, может быть, занимали лучшую позицию – во всяком случае их орудия, скрытые в сосновом лесу, не были замечены подходившим марсианином. Спокойно, как на смотре, они зарядили их и дали залп.

Марсианина обдало осколками упавшей гранаты, и солдаты видели, как он покачнулся и упал. Раздался ликующий крик, и солдаты с бешеной поспешностью зарядили орудия. Упавший марсианин издал протяжный вой, и в мгновение ока у деревьев показался второй сверкающий великан, который, в ответ на его призыв, ответил ему также воем.

По-видимому, осколком гранаты у треножника первого марсианина подбило ногу. Второй залп пропал даром, ударив в землю довольно далеко от него, и вслед затем оба пришельца направили на батарею свои тепловые лучи. Пороховые ящики взлетели на воздух, и вокруг орудий ярким пламенем вспыхнули сосны. Из солдат спаслись только два-три человека, успевшие забежать за гребень холма.

После этого три великана стали как будто совещаться, по крайней мере лазутчики, следившие за ними, доносили потом, что все трое с полчаса простояли на месте. Из подбитой машины осторожно выполз марсианин – маленькая коричневая фигурка, казавшаяся на расстоянии каким-то ржавым пятном, – и занялся по-видимому починкой своего треножника. К девяти часам он кончил свою работу, так как над деревьями снова показался его колпак.

Было начало десятого, когда к этим трем марсианам присоединилось еще четверо, вооруженные какими-то толстыми, черными трубками. Они роздали по такой же точно трубке и трем первым и разместились изогнутой линией на равном расстоянии друг от друга, между Сен-Джордж-Хилл, Уэйбриджем и деревенькой Сэнд, к юго-западу от Риплея.

Как только они тронулись с места, дюжина ракет взвилась из-за холмов перед ними, предупреждая стоявшие наготове у Диттона и Эшера батареи о приближении врага. В то же самое время четыре неприятельских боевых машины, тоже снабженные трубками, перешли через реку, и две из них, чернея на фоне заката, выросли передо мной и викарием, застигнув нас на дороге из Халлфорда на север, когда мы шли, напрягая последние силы. Казалось, что они летят на облаках – молочный туман, который стлался по полям, закрывал треножники до одной трети их высоты.

При виде этих двух великанов викарий тихо вскрикнул и пустился бежать. Но я-то знал, что от марсианина не убежишь, и поэтому свернул в сторону и пополз через мокрую от росы крапиву и густой кустарник в канаву, которая шла вдоль дороги. Викарий оглянулся и, увидев, что я делаю, последовал моему примеру.

Марсиане остановились. Один, который стоял ближе к нам, смотрел в сторону Сенбюри, другой, казавшийся серым пятном на фоне заката, стоял дальше, в сторону Стэнса.

Призывный их вой прекратился. В полном безмолвии заняли они свои места в огромном полумесяце, имевшем не менее двенадцати миль от одного конца к другому. Никогда еще, со времени изобретения пороха, сражение не начиналось в такой тишине. На нас, да и вероятно на всякого другого случайного наблюдателя у Рипли, это произвело бы такое впечатление, как будто пришельцы были единственными властителями наступающей ночи, озаряемой лишь молодым месяцем, первыми звездами и последними отблесками умирающей зари да красным заревом пожара у Сен-Джордж-Хилл от горевших Пентильских лесов.

А между тем отовсюду: со стороны Стэнса, Диттона, Эшера, Окхема, из холмов и лесов южного берега реки, из-за низких лугов, на севере от нее – отовсюду, где какая-нибудь рощица или кучка сельских холмов давала прикрытие, – на этот полумесяц глядели жерла пушек. Сигнальные ракеты взвились и рассыпались дождем искр в темноте ночи, и для артиллеристов всех этих сторожевых батарей потянулись минуты напряженного ожидания. Стоило только марсианам войти в зону поражения – и в тот же миг эти сверкающие в темноте ранней ночи орудия, с притаившимися за ним неподвижными черными фигурами людей, разразились бы целой бурей громовых залпов.

Нет сомнения, что у всех этих тысяч чутко прислушивавшихся людей, также как и у меня в ту минуту, преобладал один вопрос: что думают о нас марсиане? Понимают ли они, что воюют с миллионами организованных и дисциплинированных существ, представляющих единое целое? Или ко всем этим огненным вспышкам, внезапным взрывам гранат и упорному преследованию их они относились так, как относимся мы к отчаянному, единодушному нападению потревоженного улья? Уж не хотели ли они истребить нас всех до последнего из живущих? (Тогда еще никто не знал, чем питаются марсиане).

Пока сотни подобных вопросов носились у меня в голове, я наблюдал гигантские очертания их часовых. А в глубине души теплилась надежда, что вся дорога к Лондону занята громадными, еще неизвестными марсианами и скрытыми военными силами. Успели ли приготовить волчьи ямы? Догадались ли превратить в ловушку пороховые заводы в Ханслоу? Хватит ли у лондонцев мужества и патриотизма устроить марсианам вторую Москву, но в большем масштабе?

Мы продолжали ползти через кустарник, по временам осторожно выглядывая из него, как вдруг спустя некоторое время, тянувшееся, как казалось, бесконечно долго, раздался отдаленный пушечный выстрел. Потом другой и третий. Тогда ближайший к нам марсианин поднял свою трубку высоко в воздухе и разрядил ее в сторону батарей. От тяжкого грохота этого выстрела дрогнула земля. Марсианин, стоявший у Окхема, сделал то же самое. Не было ни вспышки, ни огня, ни дыма – ничего, кроме оглушительного грохота.

Я был так поражен этими странными выстрелами, следовавшими один за другим, что совершенно позабыл и о своей собственной безопасности, и о своих обожженных руках, лишь, с трудом выпрямившись в кустарнике, посмотрел в сторону Сенбюри. В эту самую минуту около меня раздался выстрел, и над моей головой пронесся огромный снаряд, направляясь к Ханслоу. Я ожидал увидеть дым или огонь или какие-нибудь другие последствия действия этого снаряда. Но я увидел над собой только темно-синее небо с одинокой звездой на нем, а под собою – стлавшийся по земле густой белый туман. Я не услышал также ни треска взрыва, ни ответного выстрела. Кругом была мертвая тишина, и минуты длились бесконечно.

– Что случилось? – спросил викарий, стоявший около меня.

– Ничего не понимаю, – отвечал я.

Летучая мышь пролетела мимо и скрылась. Где-то вдали послышались крики и смолкли. Я снова взглянул на марсианина, он быстро двигался теперь к востоку, вдоль реки.

Я все ожидал, что которая-нибудь из наших скрытых батарей даст по нему залп, но кругом все было спокойно, и ничто больше не нарушало ночной тишины. Фигура марсианина уменьшалась по мере того, как он удалялся, и вскоре туман и сгущавшийся мрак ночи поглотили его. Инстинктивно мы с викарием вскарабкались выше. В стороне Сенбюри мы увидели какую-то темную массу, напоминавшую формой конусообразный холм, который как будто вырос здесь и закрывал нам вид. Подальше, за рекой, у Уолтона, мы заметили другой такой же холм. И эти странные конусообразные холмы становились на наших глазах все ниже и расползались.

Движимый внезапной догадкой, я посмотрел на север и увидел там третью, такую же черную облачную массу в виде конуса.

Стало как-то странно тихо. Издали, с юго-востока, подчеркивая эту тишину, доносились перекликающиеся голоса марсиан. Потом воздух дрогнул еще раз от далекого грохота их выстрелов. Но земная артиллерия молчала.

В то время нам было непонятно значение того, что происходило перед нами, и лишь позднее мне пришлось узнать, что означали эти зловещие черные холмы, так внезапно выраставшие в сумраке ночи. Каждый из марсиан, стоявший на линии громадного полумесяца, о котором я уже упоминал, по какому-то неизвестному нам сигналу, разряжал бывшую при нем трубку в сторону каждого холма, каждой возвышенности, каждой кучки домов, которые могли служить прикрытием для батарей. Некоторые выстрелили только по разу, другие по два раза, как тот марсианин, который был ближе к нам. Тот же, который стоял у Рипли, выпустил, говорят, не менее пяти снарядов. Ударившись о землю, эти снаряды разбивались, но не разрывались, и выпускали целые тучи тяжелого, черного, как чернила, пара, который сначала подымался кверху, образуя газообразный, колеблющийся холм, а потом опускался и медленно расползался по окружающей его поверхности. И прикосновение этого пара, вдыхание малейшей из его частиц приносило смерть всему живущему.

Он был очень тяжел, этот пар, тяжелее самого густого дыма. Поэтому после первого сильного толчка, заставлявшего его взлететь кверху, он опускался, разливаясь по земле скорее как жидкость, чем как газообразное тело. С возвышенностей он стекал в долины, образуя ручьи и лужи совершенно так, как течет углекислый газ из трещин вулканов. Там, где он попадал в воду, происходил неведомый химический процесс. Поверхность воды мгновенно покрывалась пеной, которая по мере своего образования медленно опускалась в глубину, образуя непонятный порошок-осадок.

Этот порошок был абсолютно нерастворим, и странность заключалась в том, что если вдыхание этого газа было смертоносным, то воду, содержащую этот порошок, можно было пить без вреда. Самый же пар не расходился, как это бывает с газообразными телами, а висел в воздухе плотными клубами, потом медленно соединялся с туманом и с росой, оседая на землю в виде порошка.

Теперь, когда после бурного взлета черных клубов заканчивалось образование газообразного конуса, футов на пятьдесят над землей, на крышах, в верхних этажах домов и на высоких деревьях, была полная возможность спастись от его ядовитого действия. Это сумели в ту же ночь доказать люди в Стрит-Чобхеме и Диттоне.

Человек, спасшийся от смерти в Чобхеме, передает удивительные подробности об этом событии. Сидя на колокольне, он наблюдал, как клубы черного дыма окутывали деревню и как из этой черной бездны постепенно, словно привидения, появлялись дома. Полтора суток просидел он там, измученный, голодный, жарясь на солнце. Под голубым сводом неба, на фоне далеких холмов, лежала земля, как будто затянутая черным бархатом, и на ней понемногу появились в разных местах красные крыши, зеленые верхушки деревьев, а позднее окруженные черной дымкой кусты и изгороди, амбары и хижины.

Но так было только в Стрит-Чобхеме, где черный пар остался лежать, пока не осел на землю. Вообще же марсиане, дав пару исполнить свое предназначение, очищали от него воздух, направляя в него струи обыкновенного дыма.

Так разогнали они клубы черного пара по соседству с нами – могли это видеть из окон покинутого дома в верхнем Халлфорде, куда мы вернулись. Оттуда же мы видели перебегающий свет электрических прожекторов на холмах Ричмонда и Кингстона и слышали, как в одиннадцать часов от громких выстрелов из тяжелых крепостных орудий на позициях задребезжали окна в нашем домике. Пальба в невидимых марсиан продолжалась без перерыва в продолжение четверти часа по направлению к Хэптону и Диттону. Затем бледные лучи света погасли, и на смену им взвился ярко-красный огненный столб.

Потом упал четвертый цилиндр, промелькнув сверкающим зеленым метеором – я узнал впоследствии, что он приземлился в Буши-парке. Но еще до канонады на позициях Ричмонда и Кингстона слышались отголоски далеких беспорядочных выстрелов с юго-западной стороны. Очевидно, батареи тоже пробовали стрелять наудачу, пока черный пар там не задушил людей.

Таким образом, по заранее обдуманному плану, спокойно и методично, окуривая человеческие жилища подобно тому, как мы окуриваем осиные гнезда, распространяли марсиане свой удушливый газ по всей местности, прилегающей к Лондону. Концы полумесяца медленно раздвигались, охватывая постепенно местности от Ганвелла до Кумба и Малдена.

Всю ночь напролет подвигались марсиане, работая своими разрушительными трубками. Ни разу с тех пор, как в Сен-Джордж-Хилл упал марсианин, подбитый нашей гранатой, у артиллерии человечества не было ни одного удачного выстрела. Везде, где марсиане подозревали малейшую возможность наткнуться на невидимые за прикрытием пушки, они выпускали заряд черного пара, а там, где батареи были на виду, без устали действовал тепловой луч.

Около полуночи пылающие деревья по склонам Ричмонд-парка и зарево пожара на Кингстонском холме осветили клубы черного пара, покрывшего всю долину Темзы и расползавшегося кругом, насколько хватало глаз. И по этому ползущему черному дыму, не спеша, шагали два марсианина, пуская во все стороны струи шипящего пара.

В ту ночь марсиане очень редко прибегали к лучу, оттого ли, что у них был лишь ограниченный запас материала для его производства, то ли потому, что они не собирались опустошать страну, а хотели только подавить наступление. И они, без сомнения, достигли своей цели. Ночь с воскресенья на понедельник была последним организованным сопротивлением их наступлению. Всякая попытка была бы теперь безнадежна. Даже команды миноносцев-истребителей, поднимавшихся было по Темзе, отказались действовать против марсиан и вернулись обратно. Единственное, на что еще отваживались люди после той ночи – закладка мин и устройство волчьих ям, но эти работы они производили как-то судорожно и без всякой системы.

Нужно только представить себе судьбу этих батарей, стоявших у Эшера, – ужасную судьбу людей, из которых ни один не остался в живых!

В моем воображении рисуется следующая картина. Все стоят на своих местах в напряженном ожидании: батареи в полной боевой готовности, офицеры зорко всматриваются в темноту, наводчики у орудий, пороховые ящики сняты с передков. Здесь же лазаретные фуры и палатки с обожженными и ранеными и, в почтительном отдалении, толпа посторонних зрителей… а кругом полная тишина! Потом вдруг глухой отзвук выстрела разряженной трубки, – и над домами и деревьями проносится неуклюжий снаряд и тяжело падает в соседнем поле.

Густые клубы черной массы, взлетевшие наверх, превращают сумрак надвигающейся ночи в полную тьму. Невиданный, ужасный враг в образе черного дыма подбирается к своим жертвам, постепенно поглощая людей и лошадей. Начинается безумное бегство, пушки брошены. Раздаются крики отчаяния задыхающихся, падающих людей, извивающихся в судорогах на земле, и над всем этим быстро оседающий, расползающийся кругом плотный черный дым. И затем ночь и смерть – ничего, кроме безмолвной, непроницаемой черной пелены, скрывающей своих мертвецов…

Еще до зари черный дым стлался по улицам Ричмонда, и распадающийся государственный организм в своем последнем предсмертном усилии предупреждал население Лондона необходимости поспешного бегства.

XVI. Бегство из Лондона

Теперь вы легко поймете, какая бешеная волна панического страха разлилась по улицам величайшего в мире города с наступлением понедельника. Поток беглецов с невероятной быстротой превратился в широкую реку, яростно бушевавшую у станций железных дорог, у пристаней на Темзе и пользовавшуюся каждой мало-мальски пригодной дорогой, чтобы прорыть себе русло на север и на восток.

К десяти часам полицейские власти, а к полудню и железнодорожные, совершенно распались, утратив свой авторитет. Они растаяли, расползлись и слились с живым потоком обезумевших людей, образуя огромную, однообразную массу социального тела.

Еще в полночь с воскресенья на понедельник население Каннон-стрит, юго-восточной части Лондона, и железнодорожные линии к северу от Темзы получили предупреждение о надвигающейся опасности, и уже к двум часам все поезда были переполнены, а в вагонах публика дралась из-за мест. В три часа на Бим-стрит уже были раздавленные люди. Ярдах в двухстах от станции, на Ливерпуль-стрит, стреляли из револьверов, пускались в ход кинжалы, и полисмены, присланные для наблюдения за порядком, выбившись из сил, разбивали в бешенстве головы людей, которых они должны были охранять.

Позднее, с наступлением дня, когда машинисты и кочегары отказались возвратиться в Лондон, все разраставшаяся толпа отхлынула от станций и запрудила дороги, ведущие на север. Около полудня, под Барнсом, видели марсианина, и огромное облако черного дыма, медленно оседая, поползло вдоль Темзы, по Ламбетской развалине, отрезая своим приближением всякую попытку к бегству через мосты. Другое облако тянулось над Илингом, охватывая кольцом возвышенность Кэс-Галля с уцелевшей на ней кучкой людей живых, но лишенных возможности бежать.

После бесплодных стараний попасть на поезд северо-западной линии, отходивший из Чок-Фарм, – паровозы очередных поездов, подававшихся от товарной платформы, буквально врезывались в осаждавшую их кричащую толпу, и человек десять дюжих мужчин должны были работать кулаками, чтобы не дать столкнуть машиниста – мой брат вышел на улицу Чок-Фарм, пробрался между скакавшими во весь опор экипажами и очутился в толпе, грабившей велосипедный магазин. Ему посчастливилось войти первому в магазин. Добыв себе велосипед и протащив его через окно, он упал, проткнул обо что-то переднюю шину и ранил себе руку, но тотчас же поднялся, сел и поехал. Крутая дорога от Гаверстонского холма была завалена опрокинутыми экипажами и упавшими лошадьми, и моему брату пришлось повернуть на Бельс-Роуд.

Избегнув таким образом самой сильной давки, брат выехал на Эджуэрскую дорогу и к семи часам приехал в Эджуэр, голодный и усталый, но намного опередив толпу. По дороге во всю ее длину стояли люди, с любопытством и недоумением оглядывая беглецов. Моего брата обогнали несколько велосипедистов, несколько всадников и два автомобиля. На расстоянии одной мили от Эджуэра, у брата сломалось колесо, и велосипедом больше нельзя было пользоваться. Он бросил велосипед у дороги и пошел пешком.

На главной улице местечка лавки уже были открыты. На тротуарах, в дверях домов и у окон – всюду толпился народ и удивленно смотрел на странную процессию приближающихся беглецов. В одной из гостиниц брату удалось поесть.

Он пробыл в Эджуэре довольно долгое время, не зная, что ему теперь предпринять. Число беглецов все возрастало, многие, как и брат, были склонны остаться в Эджуэре. О пришельцах с Марса не было никаких новых вестей.

К этому времени дорога была уже полна народом, но большой давки не было. Большинство беглецов было на велосипедах, но потом появились мчавшиеся во весь дух автомобили, кабриолеты и закрытые экипажи, которые подымали тучи пыли и ехали по направлению к Сен-Олбансу.

У брата была, вероятно, смутная мысль попробовать пробраться в Челмсфорд, где жили его близкие знакомые, потому что, выйдя из деревни на глухую проселочную дорогу, он машинально повернул на восток. Вскоре он наткнулся на изгородь, перелез через нее и зашагал дальше по тропинке, заворачивавшей на северо-восток. Ему попадались на пути фермы и деревушки, названия которых он не знал. Беглецов он теперь почти не встречал и только по дороге к Гай-Барнету он столкнулся с двумя дамами как раз вовремя, чтобы выручить их из беды, не подозревая тогда, что им придется потом странствовать вместе.

Он услышал их крики еще издали и, повернув за угол, увидел на дороге шарабан с запряженным в него пони. В шарабане сидели две дамы и отбивались от двух каких-то мужчин, старавшихся стащить их с сиденья, в то время как третий молодец с трудом удерживал под уздцы перепугавшегося пони. Одна из дам, маленького роста, вся в белом, громко кричала, другая – стройная брюнетка – хлестала бичом человека, схватившего ее за руку.

Брату в один миг стало ясно, что здесь происходит. Он закричал на негодяев и бросился к месту борьбы. Один из мужчин тотчас же бросил дам и повернулся к нему, и по лицу брат увидал, что схватка неизбежна. Будучи хорошим боксером, он двинулся на него и одним ударом уложил его под колеса экипажа.

Было не время для соблюдения правил бокса, и поэтому брат, подставив ему подножку, выбил его из строя и затем схватил за шиворот другого, который держал за руку стройную даму. Тут он услышал стук копыт и почувствовал удар бича по лицу, а подскочивший к нему третий противник ударил его в переносицу. Этим воспользовался тот негодяй, которого он держал, вырвался у него из рук и пустился бежать вниз по дороге.

Наполовину оглушенный ударом, брат очутился лицом к лицу с человеком, который перед тем держал лошадь, и увидел, что коляска, раскачиваясь из стороны в сторону, катится по дороге с сидящими в ней женщинами. Стоявший человек – здоровенный детина – кинулся на него, но брат предупредил нападение и ударом в лицо отбросил его назад. Таким образом, освободившись от них, он повернулся и бросился бежать за экипажем. Его противник погнался за ним. Тогда и тот, который раньше дал тягу, повернул назад и тоже побежал за ними.

Вдруг брат споткнулся и упал. Ближайший из преследователей бросился на него, и когда он встал, то увидел перед собою двух противников. Еще немного, и он едва ли вышел бы целым из этой борьбы, но на его счастье стройная дама остановила лошадь, храбро выскочила из коляски и побежала к нему на помощь. Оказалось, что у нее был с собою револьвер, но он лежал под сидением экипажа в то время, как на них напали. Не доходя шести ярдов, она выстрелила и чуть-чуть не попала в брата. Один из разбойников, как видно не отличавшийся особенной храбростью, бросился бежать, а за ним последовал другой, проклиная его трусость. Оба остановились на дороге возле своего третьего товарища, лежавшего без чувств.

– Возьмите! – сказала стройная дама, протягивая брату револьвер.

– Садитесь скорее в экипаж, – проговорил брат, вытирая кровь со своей рассеченной губы.

Она повернула назад, не говоря ни слова – оба они с трудом переводили дух, – и они вместе подошли к шарабану, где дама в белом выбивалась из сил, стараясь удержать перепуганного пони.

Разбойники оставили их в покое. Брат оглянулся и увидел, что они пошли в обратную сторону.

– Я сяду к вам, если вы разрешите, – сказал брат и сел на пустое переднее сидение. Дама посмотрела через плечо.

– Дайте мне вожжи, – сказала она и хлестнула лошадь. В следующий момент три человека скрылись у них из глаз за поворотом дороги.

Таким образом, совершенно неожиданно для себя, брат очутился растерзанный, еле дыша, с окровавленными руками, разбитой челюстью и расшибленной губой в чужом экипаже, в обществе двух незнакомых женщин, с которыми он мчался по неизвестной дороге.

Он узнал, что то были жена и младшая сестра врача-хирурга, жившего в Стенморе. Возвращаясь на рассвете домой из Пиннера от опасно больного, доктор по пути, на одной из станций, услышал о приближении марсиан. Он поспешил домой, разбудил обеих женщин (служанка ушла от них за два дня перед тем), наскоро уложил для них небольшой запас провизии, сунул, к счастью для моего брата, под сиденье шарабана револьвер и велел им ехать в Эджуэр с тем, чтобы сесть там на поезд. Сам он остался предупредить соседей. Он обещал в пять часов утра нагнать их в Эджуэре, а теперь было почти девять, и его все еще не было. Они не решились остаться в Эджуэре из-за возраставшего наплыва беглецов и выехали на эту дорогу.

Вот что рассказали они брату урывками по пути. Не доезжая Нью-Барнета, им пришлось сделать привал. Брат обещал остаться с ними до тех пор, пока они не примут определенного решения, как им быть дальше, или пока их не догонит доктор. Чтобы придать им храбрости, он уверил их, что отлично стреляет из револьвера, хотя он совершенно не умел с ним обращаться.

Они расположились лагерем у дороги. Пони щипал траву у изгороди и чувствовал себя прекрасно. Брат рассказал им некоторые подробности своего бегства из Лондона, а также все, что он знал о марсианах. Солнце поднималось все выше, и через некоторое время разговор замер и сменился чувством какой-то безотчетной тревоги.

По дороге прошло несколько пешеходов, и брат постарался выпытать от них все, что только можно. Каждое отрывочное сведение, которое он получал, только усиливало в нем впечатление страшного бедствия, постигшего человечество, и укрепляло его уверенность в необходимости поспешного бегства. Это мнение он высказал дамам.

– У нас есть деньги с собой, – сказала девушка и замолчала, словно боялась говорить дальше.

Но ее глаза встретили взгляд брата, и недоверие ее прошло.

– У меня тоже деньги с собой, – сказал мой брат.

Она объявила тогда, что кроме пятифунтового билета у них было около тридцати фунтов золотой монеты, и предложила отправиться на поезд в Сен-Албанс или в Нью-Барнет. Но брат, видевший ярость лондонцев, штурмовавших поезда, нашел это предложение невыполнимым и предложил свой план: проехать через Эссекс в Гарвич и оттуда покинуть Англию.

Но миссис Элфинстон – так звали даму в белом – не хотела слушать никаких доводов и все только твердила о «Джордже», тогда как ее золовка была удивительно спокойна и благоразумна и соглашалась на предложение брата.

Таким образом они решили поехать в Барнет, чтобы пересечь большую дорогу, ждущую к северу. Мой брат вел пони под уздцы, чтобы по возможности сберечь его силы.

По мере того как солнце приближалось к зениту, становилось нестерпимо жарко. Под ногами лежал толстый слой горячего, белого песка, благодаря чему они двигались очень медленно. Изгороди казались серыми от пыли. Издали доносился шум многотысячной толпы, становившийся все слышнее по мере приближения к Барнету.

По дороге стало попадаться больше народа. Большинство тупо смотрело перед собой, бормотало неясные слова и имело крайне измученный, истощенный и грязный вид. Один человек во фраке прошел мимо них, глядя в землю.

Они слышали его голос и, когда посмотрели на него, то увидели, как он одной рукой схватил себя за волосы, а другою колотил какого-то невидимого врага. Когда у него прошел этот приступ бешенства, он пошел дальше, не оглядываясь по сторонам.

Когда мой брат и его спутницы подъезжали к перекрестку к югу от Барнета, они увидели какую-то женщину, подходившую к дороге с левой стороны прямо через поля; она несла на руках одного маленького ребенка, а двое других шли рядом с ней. Потом прошел мужчина в грязном, черном костюме, с толстой палкой в одной руке и с небольшим дорожным саком в другой. Немного дальше, когда они миновали перекресток и проезжали мимо дач, им навстречу выехал экипаж, который вез черный, взмыленный пони. Худощавый юноша в спортивной фуражке управлял им. Три девушки, по виду фабричные работницы из Ист-Энда, и двое маленьких детей сидели скорчившись в маленьком экипаже.

– Эта дорога ведет в Эджуэр? – спросил брата возница с дикими глазами и мертвенно-бледным лицом.

И когда брат объяснил ему, что надо свернуть налево, он хлестнул лошадь, не тратя времени на благодарность.

Теперь брат заметил, что из домов впереди поднимается тонкий серый столб не то дыма, не то тумана и постепенно заволакивает белый фасад террасы, видневшийся через дорогу между дачами. Миссис Элфинстон вдруг вскрикнула, увидев прямо перед собой, над крышами дач, красные языки пламени, поднимавшиеся вверх, к голубому небу.

Дикий шум толпы превратился в беспорядочную смесь многих голосов с трескотней катящихся колес, скрипом телег и отрывистым стуком копыт. Не доезжая ярдов пятидесяти до перекрестка, проселочная дорога делала крутой поворот.

– Куда вы нас везете! – вскричала миссис Элфинстон.

Брат остановил лошадь.

Большая дорога представляла один сплошной бурный поток людей, стремительно несшийся на север. Сверкающая на солнце белая пыль, вздымаемая ногами лошадей, пешеходов и колесами всех сортов экипажей, стояла плотным белым облаком на высоте двадцати футов над землей, скрывая от глаз толпу на дороге и постоянно возобновляясь.

– Дорогу! – кричали в толпе. – Дайте дорогу!

Выехать на большую дорогу было все равно что броситься в самое пекло бушующего пожара. Толпа ревела, как огонь, и пыль была горячая и едкая. И, в действительности, впереди на улице пылала дача, и от нее валил густыми клубами черный дым, еще более увеличивающий смятение толпы.

За шарабаном шли двое мужчин. Затем какая-то грязная женщина с тяжелым узлом, которая все время громко всхлипывала. Охотничья собака, потерявшая своего хозяина, вся покрытая царапинами и жалкая, бегала, фыркая, вокруг их экипажа, но брат пригрозил ей кнутом, и она убежала.

Насколько можно было видеть, по всей дороге, ведущей к Лондону, стиснутый с двух сторон домами, лился бурный поток грязных бегущих людей. Черные головы, тесно прижатые друг к другу фигуры выступали яснее по мере приближения, но они быстро проходили мимо и утрачивали индивидуальность, сливаясь с удалявшейся толпой, и, наконец, исчезали поглощенные ею и пылью.

– Вперед! Вперед! – слышались голоса. – Дайте дорогу!

Люди упирались руками в спину друг другу. Брат крепко держал под уздцы пони и, поддаваясь непреодолимому чувству, медленно, шаг за шагом, шел за толпой вперед.

Суматоха, которой брат был свидетель в Эджуэре, и взбунтовавшаяся толпа, осаждавшая поезда в Чок-Фарме, были ничто в сравнении с той картиной, которую он увидел здесь. Тут весь народ был в движении. Трудно представить себе эти колоссальные массы людей. Они уже не имели индивидуальности, так как все новые и новые фигуры людей вливались в них и расплывались. Мимо мелькали лица подходивших, а потом их спины, когда они удалялись вместе с толпой. По краям дороги тащились пешеходы, сторонясь от наезжавших колес, падая в канавы и давя друг друга.

Кареты и фуры следовали одна за другой, почти не оставляя места для более быстрых и нетерпеливых экипажей, которые все-таки пользовались каждым моментом, чтобы проскочить вперед, бессовестно отбрасывая людей к изгородям и воротам дач.

– Вперед! – был общий крик. – Скорей вперед! Они идут!

В одной повозке стоял слепой человек в мундире Армии спасения. Он жестикулировал своими искривленными пальцами и во все горло кричал: «О, вечность! О, вечность!» У него был хриплый и настолько громкий голос, что брат мой еще долго слышал его после того, как он скрылся вдали за облаками пыли.

Некоторые экипажи были переполнены людьми, которые бессмысленно хлестали лошадей и переругивались с другими кучерами. Иные сидели, не шевелясь, и безутешными глазами смотрели куда-то в пространство. Были такие, которые сосали свои пальцы от жажды или неподвижно лежали на дне своих повозок. Глаза у лошадей были налиты кровью, и уздечки – все в мыле.

Тут можно было увидеть всевозможные экипажи: кэбы, кареты, фургоны, магазинные фуры, почтовые дилижансы, тачку для очистки улиц с надписью: «Главное управление Св. Панкратия» и огромная железнодорожная платформа, набитая людьми весьма сомнительного вида. Мимо прогромыхала телега с пивоваренного завода; ее колеса были забрызганы свежей кровью.

– С дороги! – раздавались голоса. – С дороги!

– Вечность! Вечность! – доносилось сзади.

Хорошо одетые, грустные, исхудавшие женщины плелись пешком, волоча за собой детей, которые плакали и все время спотыкались. Их тонкие платья были покрыты пылью, а усталые лица залиты слезами. Многих из них провожали мужчины, из которых одни заботливо оберегали своих дам, другие же были грубы и невнимательны. Бок о бок с ними, прочищая себе дорогу локтями и площадной бранью, шла кучка уличных хулиганов. Проходили и дюжие рабочие, с силою пробираясь вперед, жалкие, растрепанные юноши, судя по их костюму – приказчики или конторщики. Мой брат заметил также одного раненого солдата и какое-то несчастное существо в накинутом на плечи мужском пальто поверх ночной сорочки.

Но как ни был разнообразен состав этой толпы, кое-что у нее было общее. Страх и страдание были написаны на лицах всех этих людей, и страх гнался за ними по пятам. Стоило произойти на дороге какому-нибудь замешательству, вроде ссоры из-за места в экипаже, и вся толпа ускоряла шаги. Даже люди, измученные до того, что у них подгибались колени, проявляли на миг неожиданную энергию, вызванную внезапной надеждой опередить других.

Зной и жажда уже успели оказать свое действие на толпу. Кожа у всех пересохла, губы почернели и потрескались. Всех их томила жажда, ноги были изранены, и все чуть не падали от усталости. И среди разнообразных криков слышались споры, упреки и стоны изнеможения и боли. У большинства были охрипшие, ослабевшие голоса, и пели они одну и ту же песню с одним и тем же припевом:

– Вперед! Вперед! Марсиане идут!

Только немногие останавливались и отделялись от толпы беглецов. Проселочная дорога выходила под углом на прямую дорогу и производила ложное впечатление, что она идет от Лондона. И в это-то новое русло пробиралось кое-как небольшое количество людей, чтобы немного отдохнуть на свободе и затем снова исчезнуть в главном потоке. Немного в стороне от дороги лежал человек, охраняемый двумя приятелями; одна из его ног была обернута окровавленными тряпками. Он был счастлив, так как у него были друзья. Из толпы вынырнул маленький старичок с воинственно закрученными усами, в черном потертом сюртуке. Он сел на краю дороги, снял сапоги – носки были все в крови – вытряхнул из них камешки и, ковыляя, поплелся дальше. Потом маленькая девочка, лет восьми-девяти, совсем одна, бросилась на землю у изгороди, подле брата, и горько заплакала.

– Я не могу идти дальше! Не могу!..

Брат очнулся от своего оцепенения, поднял ее и, ласково уговаривая, понес к миссис Элфинстон. Как только он дотронулся до нее, она замолчала, как будто испугавшись.

– Эллен! – закричала из толпы какая-то женщина голосом, в котором слышались слезы. – Эллен!

И девочка вдруг выскользнула у брата из рук с криком:

– Мама!

– Они идут! – сказал какой-то человек, проезжая верхом мимо них.

– С дороги! – заорал кучер, и брат увидел, что на проселочную дорогу сворачивает карета.

Толкая друг друга, люди бросились назад, чтобы не попасть под лошадей. Мой брат отвел лошадь с шарабаном ближе к изгороди, и карета проехала мимо, остановившись на повороте. Это был парный экипаж с дышлом для двух лошадей, но везла его одна лошадь.

Брат видел сквозь завесу пыли, как два человека осторожно вынесли кого-то из кареты на белых носилках и тихонько опустили на траву, в тени изгороди.

Один из мужчин подбежал к брату.

– Где можно достать воды? – спросил он. – Он умирает и страшно страдает от жажды.

– Лорд Гаррик! – удивленно воскликнул мой брат. – Президент верховного суда?

– Воды! – повторил человек.

– Может быть, в одном из этих домов найдется водопровод, – сказал брат. – У нас нет воды. И я не могу оставить моих спутниц.

Человек стал проталкиваться через толпу к воротам углового дома.

– Вперед! – кричала толпа, отталкивая его в сторону. – Они идут! Вперед!..

Тут внимание моего брата было отвлечено бородатым человеком с орлиным носом. Он нес маленький саквояж, который лопнул как раз в ту самую минуту, когда на него посмотрел брат, и из него целым каскадом посыпались золотые монеты. Они катились прямо под ноги спешащим людям и лошадям. Человек остановился и с тупым видом смотрел на свое золотое богатство. Дышло какого-то экипажа наехало на него и отбросило в сторону. Он закричал; экипаж чуть-чуть было не задел его и проехал мимо.

– Прочь с дороги! – кричала вокруг него толпа. – Дорогу!

Как только кэб проехал, он бросился ничком на свою груду золота и принялся обеими руками запихивать его по карманам. Вдруг он увидел над собою лошадиную морду, но не успел отскочить и был смят копытами лошади.

– Стой! – закричал брат и, отстранив женщину, хотел схватить лошадь за узду.

Но прежде, чем он успел добежать, он услышал душераздирающий крик и увидел сквозь облако пыли, как несчастному переехало спину колесом. Кучер стегнул брата бичом. Многоголосый крик толпы оглушал его, а человек, между тем, корчился в пыли среди своих разбросанных денег, стараясь подняться, и не мог, так как у него был переломлен хребет и ноги лежали, как мертвые. Стоя над ним, брат отчаянно закричал на следующего кучера, который чуть не наехал на них. Какой-то всадник на вороном коне спешил к нему на помощь.

– Уберите его с дороги, – посоветовал он.

Брат схватил свободной рукой несчастного за шиворот и потащил его в сторону, но тот все время цеплялся за свое золото и, свирепо глядя на брата, колотил его по руке кулаком с зажатыми в нем деньгами.

– Прочь с дороги! – раздавались сзади сердитые голоса.

С сильным треском дышло кареты въехало в передний экипаж, который удерживал всадник на вороном коне. Брат оглянулся, и в это время человек с переломленной спиной повернул голову и укусил его руку, чтобы освободить свою шею. В этот момент карета навалилась на экипаж, вороной шарахнулся в сторону и чуть не наступил копытом на ногу брата. Он выпустил лежащего человека и отскочил. Он видел, как гнев в лице несчастного сменился ужасом и в следующий момент он исчез под копытами лошадей. Бушующий поток людей унес брата на большую дорогу, и ему стоило больших усилий пробиться назад.

Миссис Элфинстон сидела, закрыв лицо руками, а немного подальше маленький ребенок таращил глазенки на лежащую под колесами катящихся экипажей черную, неподвижную кучу тряпья.

– Мы должны вернуться назад! – закричал брат и стал заворачивать пони. – Нам не пробраться через этот ад.

Они проехали с сотню ярдов назад по той дороге, по которой приехали, пока, наконец, ревущая толпа не скрылась из вида. За поворотом дороги брат увидел умирающего человека, лежащего в канаве под изгородью, с лицом, перекошенным от страданий и белым, как мел.

Обе спутницы брата сидели молча, съежившись и дрожа. Брат остановил лошадь. Мисс Элфинстон была бледна, как смерть, а ее невестка горько плакала, забывая даже звать своего «Джорджа». Брат был так потрясен и смущен, что не мог придумать, что им делать. Как только они повернули назад, он сообразил, как важно и необходимо было им пробраться так или иначе через толпу. С внезапно принятым решением он круто повернулся к мисс Элфинстон.

– Мы должны во что бы то ни стало проехать туда, на дорогу, – сказал он и снова повернул лошадь.

Второй раз в этот день девушка доказала свое мужество. Брат передал ей вожжи и выскочил из коляски. Чтобы пробиться сквозь несшийся перед ними ревущий человеческий поток, он ринулся вперед и схватил за узду наезжавшую на них лошадь какого-то кэба, а мисс Элфинстон, пользуясь этим мгновением, хлестнула пони и выехала на дорогу. Но тут их коляска сцепилась колесами с проезжавшим фургоном, и в ту же минуту из ее кузова вылетела планка, выбитая дышлом третьего экипажа. Через минуту их подхватило течение и понесло вперед. Мой брат, на лице и на руках которого были красные следы от бича кучера, вскарабкался обратно в шарабан и взял вожжи от мисс Элфинстон.

– Направьте револьвер на человека сзади нас, если он будет очень напирать на нас, – сказал он, передавая ей оружие. – Или нет! Лучше на его лошадь.

Затем он стал смотреть, не представится ли возможность перебраться через дорогу на правую сторону. Но раз попав в людской водоворот, они как будто потеряли свою волю и сделались частью этого несущегося в облаках пыли дикого полчища людей.

Вместе с потоком их пронесло через весь Чиппинг-Барнет. Они находились уже почти на милю от центра города, когда им удалось, наконец, пробиться на другую сторону дороги. Гвалт и шум здесь были неописуемые, но за городом дорога разветвлялась в нескольких местах, и ехать стало посвободнее.

Они повернули на восток через Гедлей. Там они наткнулись на любопытную сцену, как сотни людей припали к реке и жадно пили воду. Местами из-за воды происходила драка. А подальше, поднявшись на холм вблизи восточного Барнета, они увидели два поезда, медленно тащившиеся один за другим, без всяких сигналов и руководителей.

Оба были битком набиты народом – люди стояли даже между углем на тендерах паровозов – и шли на север по главной северной линии. Мой брат предполагал, что эти поезда вышли с какой-нибудь маленькой станции, так как в те дни дикий штурм поездов в Лондоне сделал невозможным их движение с конечных станций.

Вскоре после того, вблизи Гедлея, они остановились отдохнуть, так как дневные волнения вконец измучили всех троих. Кроме того, время подходило к вечеру, и они уже начали чувствовать приступы голода. Ночь была холодная, и никто из них не решался лечь спать. Мимо места их привала проходило много людей, бежавших от неизвестных опасностей, которые, в действительности, еще только подстерегали их впереди, так как все они шли в ту сторону, откуда приехал мой брат.

XVII. «Дитя грома»

Если бы марсиане поставили себе целью истребление, то еще в понедельник они могли бы уничтожить все население Лондона, пока оно медленно расползалось по соседним деревням. Не только по дороге через Барнет, но и по Эджуэрской и по Вальгамской, и на восток от Саутхенда и Шубюрнесса, и на юг от Темзы до самого Диля и Бродстерса, разливалась бурная людская волна. Если бы в то июньское утро кто-нибудь поднялся на воздушном шаре в сверкающую синеву неба над Лондоном, то все дороги, ведущие на север и на восток из бесконечного лабиринта лондонских улиц, показались бы с этой высоты совершенно черными, так густ был поток беглецов. И каждая точка этого потока несла в себе агонию ужаса и физических страданий.

В предыдущей главе я нарочно привел подробный рассказ моего брата о том, что происходило по дороге через Чиппинг-Барнет, чтобы дать читателю ясное понятие о том, чем была эта толпа мечущихся черных точек для тех, кто разделял их участь. Никогда еще в истории мира не бывало такого скопления человеческих существ, связанных общим страданием. Легендарные полчища готов и гуннов, величайшие армии, какие когда-либо видела Азия, были бы каплей в этом море! Это не было какое-нибудь дисциплинированное шествие. Это было бегство охваченного паникой гигантского стада, беспорядочное, бесцельное и страшное. Бегство шести миллионов народа, невооруженного и голодного, слепо стремящегося вперед. Это было начало гибели цивилизации, истребление человеческого рода…

Сидящий на воздушном шаре увидел бы перед собой раскинувшуюся сеть улиц, домов, церквей, садов и скверов, безлюдных, опустевших, как на огромной карте, юг которой был вымаран чернилами. Как будто перо великана прогулялось по карте, замазав те места, где были Илинг, Ричмонд и Уимблдон. Количество этих черных пятен непрерывно росло, расползалось вширь, растекалось струйками во все стороны, останавливалось на холмах и, найдя новое русло, быстро стекало по склону в долину совершенно так, как растекается по пропускной бумаге капля чернил.

А позади у синих холмов, что высятся к югу от реки, шли сверкающие гиганты, распространяя спокойно и методично все дальше и дальше по земле свои ядовитые тучи, уничтожая их струями пара там, где они сделали свое дело, и постепенно завладевая покоренной страной.

Да, несомненно, они не столько имели в виду истребить человечество, сколько совершенно поработить его и подавить всякое сопротивление. Они взрывали все запасы пороха, попадавшиеся им на пути, отрезали телеграфное сообщение и разрушали железные дороги. Они калечили человечество!

По-видимому, они не очень спешили расширить поле своей деятельности, так как в тот день они не пошли дальше центральной части Лондона. Возможно, что значительная часть населения Лондона осталась дома в понедельник утром. Достоверно же то, что многие умерли, не выходя из дому, задушенные черным дымом.

В полдень Темза между Лондонским мостом и Блэкуэллем представляла поразительную картину. Вся река в этом месте была запружена пароходами и всевозможными судами, которые пришли забирать беглецов, привлеченные громадными суммами, предлагавшимися им. Многие, говорят, пытались добраться вплавь до этих судов и тонули, потому что их отталкивали баграми.

Около часу дня между арками Блэкфрайерского моста показались разредившиеся остатки облака черного дыма. Само собой разумеется, что это сейчас же вызвало страшную панику. На реке началось столпотворение, ожесточенная борьба и давка. Был момент, когда множество барж и мелких судов стопилось у северной арки Тауэр-Бриджа, и матросам и грузчикам приходилось буквально сражаться с народом, отовсюду карабкавшимся на суда. Люди спускались сверху даже по сваям моста.

Когда часом позднее за башенными часами парламента показался марсианин и направился вброд по реке, то на всем протяжении пройденного им пути вплоть до Лаймгауза и выше плавали одни обломки погибших судов.

О падении пятого цилиндра будет сказано ниже. Шестой упал в Уимблдоне. В то время как мой брат караулил двух женщин, уснувших в шарабане, он видел, как вдали за холмами сверкнул зеленый огонь. Во вторник маленькая компания, все еще твердая в своем решении добраться до моря и сесть на пароход, проехала к Колчестеру через взволнованную, кишащую беглецами страну.

Известие о том, что марсиане завладели Лондоном, подтверждалось. Их видели в Хайгете и даже, как говорили, в Низдоне. Но брат не видел их до следующего дня.

Рассыпавшись по окрестностям столицы, огромные толпы народа стали ощущать нужду в съестных припасах. И по мере того, как голод вступил в свои права, право собственности утрачивало свое значение. Фермерам приходилось с оружием в руках защищать свои скотные дворы, свои амбары и созревающий хлеб на корню.

Большинство беглецов, как и мой брат, двигалось на восток, и только немногие, пришедшие в отчаяние, возвращались в Лондон, чтобы добыть себе пищу. То были жители северных предместий, знавшие о черном дыме только понаслышке. Брату говорили, что в Бирмингеме собралось больше половины членов парламента и что заготовляются огромные запасы сильных взрывчатых веществ для автоматических мин, которые предполагалось заложить на всем протяжении Мидлэнда.

Одновременно рассказывали, что Мидлэндская железнодорожная компания заменила новыми людьми машинистов и кочегаров, разбежавшихся в первый день паники, и восстановила железнодорожное сообщение из Сен-Олбанса, по северной линии, во избежание дальнейшего скопления народа в ближайших к Лондону графствах. В Чиппинг-Онгаре были развешаны объявления, извещавшие, что в северных городах собраны большие запасы муки и в течение двадцати четырех часов будет произведена раздача хлеба окрестному голодающему населению.

Это известие не повлияло на изменение плана бегства, составленного моим братом. Все трое продолжали весь день двигаться на восток и нигде не видели обещанной раздачи хлеба. Да, впрочем, и никто ее не видел. В ту ночь упала седьмая звезда на холме близ Примроза. Ее видела мисс Элфинстон, державшая караул посменно с братом по ночам.

В среду, переночевав на несжатом поле пшеницы, беглецы добрались до Челмсфорда. Здесь какая-то шайка из местных жителей, называвшая себя «Комитетом общественного питания», завладела их лошадкой как предметом продовольствия, не дав им в обмен ничего, кроме обещания выдать на другой день их долю при дележе. Здесь ходили слухи, что марсиане уже в Эппинге и что пороховой завод Вальтгэмского аббатства разрушен после бесплодной попытки взорвать на воздух одного из марсиан.

Люди взбирались на колокольни, чтобы выследить приближение марсиан. Мой брат предпочел, к счастью, как потом оказалось, продолжать путь к берегу моря, не дожидаясь раздачи пищи, хотя все трое были очень голодны. В полдень они прошли Тиллингам, в котором было до странности пусто и тихо. Они не встретили ни души, кроме двух-трех мародеров, шнырявших по домам в поисках съестного. За Пилгамом они вдруг увидели море и на нем удивительное разнообразие флотилий всех видов.

После того, как судам нельзя было больше подыматься вверх по Темзе, они подошли к Эссекскому берегу, к Гарвичу, Уолтону и Киэктону, а потом к Фулнесу и Шуберу, чтобы забрать оттуда пассажиров. Они расположились на взморье огромным серпом, конец которого терялся в тумане у самого Нэза. У берега толпились рыболовные суда – английские, шотландские, французские, голландские и шведские; паровые баркасы с Темзы, яхты и электромоторные лодки. За ними виднелись суда более крупного калибра: целая масса грязных грузовых судов, угольные баржи, нарядные купеческие корабли, пассажирские пароходы и большие океанские суда. Был тут один старый, белый транспорт, а также небольшие белые и серые линейные пароходы из Саутгемптона и Гамбурга. И вся линия синевшего вдали берега за Блэквотером, почти до самого Малдена, кишела лодками, перевозившими пассажиров на суда.

Приблизительно милях в двух от берега стоял броненосец, сидевший так глубоко в воде, что брату он показался затонувшим. Это был монитор «Дитя грома», единственное военное судно из всех, бывших в виду. Но дальше над зеркальной поверхностью моря – день был очень тихий – тянулись змейки черного дыма, указывающие на близкое присутствие Ла-Маншской эскадры. Во время нападения марсиан она стояла растянутой линией вдоль устья Темзы под парами, готовая к бою, но бессильная остановить врага.

При виде моря миссис Элфинстон, несмотря на все уговоры ее золовки, обуял панический страх. Она никогда не выезжала из Англии и предпочитала скорее умереть, чем ехать в чужую страну, где у нее не было друзей. Бедная женщина, кажется, воображала, что французы имеют большое сходство с марсианами! За два дня скитаний она становилась все истеричнее, и настроение ее заметно падало. Ей хотелось вернуться в Стэнмор, где все было благополучно и где им, по ее мнению, не могло грозить никакой беды. В Стэнморе они найдут Джорджа…

Только с величайшим трудом им удалось привести ее на берег, где брату посчастливилось привлечь внимание колесного парохода, выходившего из устья Темзы. С парохода послали лодку, и они сговорились на тридцати шести фунтах за троих. Пароход, как говорили матросы, шел в Остэнде.

Было около двух часов дня, когда брат и его спутницы, уплатив вперед деньги за проезд, очутились целыми и невредимыми на борту парохода. Еды там было достаточно, хотя и за баснословную цену, и все трое хорошо пообедали, примостившись на палубе.

На пароходе было уже около сорока пассажиров, из которых некоторые отдали свои последние деньги за проезд, но капитан не торопился уходить. Они простояли на якоре у Блэквотера до пяти часов вечера, принимая все новых и новых пассажиров, пока, наконец, палуба до того переполнилась, что становилось страшно за пароход. Они простояли бы, вероятно, и дольше, если бы не пальба из пушек, которая стала доноситься с юга. Как бы в ответ на эту пальбу стоявший на взморье броненосец выпалил из маленькой пушки и поднял свой флаг. Столб дыма взвился из его трубы.

Некоторые пассажиры полагали, что грохот стрельбы доносится из Шуборнесса, но это оказалось неверно, так как выстрелы становились все громче. Одновременно вдали, на юго-востоке, над морем показались клубы черного дыма и вслед затем из воды выросли мачты и трубы трех броненосцев. Но внимание моего брата было сейчас же опять отвлечено далекой пальбой на юге. Ему казалось, что сквозь серую пелену тумана вдали он различает облако дыма.

Маленький пароходик уже начал выбираться из полукруга собравшейся флотилии, хлопая лопастями колес по воде. Плоский берег Эссекса уже стал заволакиваться синеватой дымкой, как вдруг вдали, со стороны Фулнесса, показался марсианин, казавшийся маленькой, чуть видной точкой на таком расстоянии. Капитан, стоявший на мостике, стал громко ругаться с перепугу, проклиная себя за промедление, и колеса парохода зачастили, как будто заразившись его страхом. Все пассажиры, до последнего человека, взобрались, кто на скамейки, кто на борт, и в ужасе смотрели на далекую, стройную фигуру, казавшуюся по мере приближения выше деревьев и колоколен церквей и замечательно удачно подражавшую человеческому шагу.

Это был первый марсианин, которого увидел мой брат. Скорее измученный, чем испуганный, он наблюдал за титаном, как тот уверенно и решительно вошел в воду и зашагал к судам. Но вот за дюнами показался второй, и еще дальше, над сверкающей гладью болота, висевшего, казалось, между небом и землей, глубоко уходя ногами в тинистый грунт, появился и третий марсианин. Все трое направились к морю как будто за тем, чтобы отрезать путь к бегству бесчисленным судам, стоявшим между Фулнессом и Нэзом. Как ни пыхтела, как ни напрягалась машина парохода, как ни вертелись его колеса, вздымая облака пены, он удалялся с ужасающей медленностью от этих зловещих фигур.

Взглянув на северо-запад, брат увидел, что гигантский полукруг судов уже стал редеть перед надвигающимся ужасом. Одно судно торопились обойти другое, заворачивая в море и нарушая правильность полукруга. Пароходы свистели и выпускали столбы пара. Все паруса были подняты; по всем направлениям шныряли баркасы.

Брат был так поглощен видом этой картины, с мыслью о надвигающейся опасности, что совершенно не интересовался тем, что делается в море. Крутой поворот парохода, который он сделал, чтобы избежать столкновения, сбросил брата со стула, на котором он стоял. В то же время он услышал радостные возгласы, топот ног и крики «ура». Откуда-то издали слабо донеслось ответное «ура». Пароход накренился, и брат упал плашмя на руки.

Он вскочил и посмотрел на штирборт. Не дальше как в ста ярдах от их беспомощно нырявшего в волнах суденышка он увидал железную гигантскую массу, летевшую на всех парах мимо них. Она неслась прямо к берегу, прорезывая воду, как плугом, и разбрасывая в обе стороны целые горы пены. Под напором этих волн пароходик то чуть не выскакивал из воды, нелепо хлопая своими лопастями в воздухе, то скатывался вниз и погружался в воду – выше ватерлинии.

Брата на миг ослепило целым водопадом брызг. Когда он снова мог видеть, железное чудовище уже пронеслось мимо и быстро приближалось к берегу. Видна была только его внушительная, закованная в броню, надводная часть и две трубы, изрыгавшие тучи дыма и огненных искр. Это был торпедный монитор «Дитя грома», который со стремительной быстротой спешил на помощь угрожаемой флотилии.

Крепко уцепившись за борт, брат с трудом удерживался на ногах на качающейся палубе. Его взгляд, минуя мчавшегося к берегу Левиафана, перенесся дальше – в сторону марсиан. Все трое были теперь вместе. Они стояли так далеко в море, что их треножники были почти под водой. Наполовину погруженные в воду и на далеком расстоянии они казались совсем не такими страшными, как летевшее на них огромное железное чудовище, в кильватере которого так беспомощно болтался пароход.

Казалось, что марсиане с удивлением разглядывали нового врага. Быть может, этот закованный в сталь великан представлялся им достойным противником. Монитор не сделал ни одного выстрела, он только несся на них полным ходом. И возможно, что именно потому, что он не стрелял, ему удалось подойти к ним так близко. Они не знали, что с ним им делать. Один лишь выстрел с его стороны, и они пустили бы его ко дну своими тепловыми лучами.

«Дитя грома» несся с такой быстротой, что через минуту он был уже на полдороге между пароходом и марсианами, и его громадный черный корпус, резко выделявшийся на постепенно отступавшей горизонтальной линии Эссекского берега, продолжал быстро уменьшаться.

Но вот передний марсианин направил на него свою трубку и выпустил снаряд с черным газом. Снаряд скользнул по бакборту, разбился и выбросил кверху широкую, чернильную струю, которая поползла в открытое море, быстро развертываясь клубами черного дыма. Но монитор был уже далеко. Наблюдавшим его пассажирам парохода, глубоко сидевшего в воде, да к тому же принужденным смотреть прямо против солнца, казалось даже, что он уже возле марсиан.

Они видели, как три марсианина разделились и стали отступать к берегу. Один из них приподнял свою камеру с тепловым лучом. Он держал ее несколько наискось по направлению к монитору. И тотчас же столб пара взвился из воды, как только ее коснулся тепловой луч, он прошел сквозь стальную обшивку монитора, как раскаленный добела железный прут сквозь бумагу.

Огненная вспышка пронзила стоявший над водой столб пара. Марсианин дрогнул и зашатался. В следующий момент он тяжело грохнулся, и в воздухе закружилась огромная масса воды и клубы пара. С монитора гремели орудия, посылая залп за залпом. Один снаряд упал рядом с пароходом, отлетел рикошетом в сторону других судов, державших курс на север, и разнес в щепки рыбацкое судно.

Но на это никто не обратил внимания. При виде упавшего марсианина у стоявшего на мостике капитана вырвался бессвязный, пронзительный крик, и все столпившиеся на корме пассажиры подхватили его… И вдруг раздался другой крик. Из белого водоворота пара и кипящей воды вынырнула продолговатая черная масса и продолжала стремительно нестись вперед. Пламя поднималось из средней части его корпуса, а из вентиляторов и труб вырывался огонь. Монитор был еще жив. Штурвал, по-видимому, остался неповрежденным, и машина работала. Он приближался как раз ко второму марсианину и был в каких-нибудь ста ярдах от него, когда на сцену выступил второй тепловой луч. При оглушительном треске и ярких вспышках огня палуба монитора вместе с трубами взлетела на воздух. Взрыв был так силен, что марсианин покачнулся. Еще минута – и пылающие обломки в своем стремительном движении налетели на него и смяли, как карточный домик. Брат вскрикнул от восторга. Затем все скрылось в кипящем котле.

– Два! – торжествующе закричал капитан.

Все кричали и ликовали. Весь пароход от носа до кормы дрожал от диких криков радости. Ближайшие суда подхватывали их одно за другим, пока они не пронеслись по всей длинной веренице судов, двигающихся в открытое море.

Пар висел над водой еще несколько минут, совершенно скрывая третьего марсианина и берег. А в течение этого времени пароход энергично работал своими колесами, уходя все дальше от места боя. И когда, наконец, пар рассеялся, от берега поползло облако черного дыма, и невозможно было рассмотреть, осталось ли что-нибудь от монитора. Третьего марсианина тоже не было видно. Но зато совсем близко показались броненосцы, и скоро пароход оставил их за собою.

Маленький пароход потихоньку уходил в открытое море, и черные силуэты броненосцев все дальше отступали к берегу, скрытому за завесой тумана. Флотилия беглецов заметно таяла, исчезая за горизонтом на северо-востоке. Между пароходом и броненосцами плавало несколько парусных лодок. Но вот, немного не доходя до оседающей стены пара, броненосцы неожиданно повернули на север, потом вдруг круто изменили курс и стали держать на юг, постепенно расплавляясь в сгущающихся сумерках. Линия берега становилась все туманнее и наконец слилась с низкими облаками вокруг заходящего солнца.

И вдруг из золотистой мглы заката стали доноситься пушечные выстрелы и задвигались черные тени. На пароходе все пассажиры бросились к бортам и стали напряженно всматриваться. Но в золотистом зареве, слепившем глаза, ничего нельзя было различить. Над берегом ползли густые клубы черного дыма и застилали лик солнца. Пароход шел все дальше и дальше, а минуты тянулись бесконечно, в томительной неизвестности. Солнце село в облаках. Небо вспыхнуло и снова потемнело. Загорелась первая звезда. Сумерки сгустились, как вдруг капитан вскрикнул и показал рукою вверх. Брат напряг всю силу своего зрения. Из серой мглистой дали взвилось к небу что-то плоское, широкое и очень большое, пронеслось по кривой линии над облаками в западной стороне неба, освещенной отблеском заката, описало широкую дугу и, постепенно уменьшаясь, стало опускаться и скрылось наконец в таинственной мгле серой ночи. И как только оно пролетело, на землю спустилась тьма….

Часть II

Земля под властью марсиан

I. В западне

В первой части, описывая переживания моего брата, я удалился в сторону от моих собственных приключений. Во время событий, рассказанных мною в двух последних главах, я и викарий находились в пустом доме в Халлфорде, куда мы спрятались, чтобы спастись от черного дыма. С этого места я и буду теперь продолжать.

Весь вечер воскресенья и весь следующий день – день лондонской паники, – мы просидели в этом доме, отрезанные от остального мира. Оба эти безотрадные дня мы провели в мучительном бездействии и томительном ожидании.

Моя душа была полна тревоги за жену. Я представлял ее себе в Лезерхэде среди опасностей, в смертельном страхе и уже оплакивающей меня как мертвого. Я метался по комнатам пустого дома и громко стонал при мысли, что я оторван от нее, рисуя в своем воображении картины того, что могло случиться с нею без меня. Правда, я знал, что мой кузен был не трус и что он стал бы мужественно защищать мою жену, если бы ей грозило что-нибудь, но он не был из числа тех людей, которые сразу умеют оценить и предотвратить опасность. А теперь нужна была именно предусмотрительность, а не храбрость. Одно, что меня успокаивало немного, это была надежда, что марсиане двигаются на Лондон, т. е. в противоположную сторону от Лезерхэда.

Такие неопределенные страхи очень расстраивают нервы человека и делают его раздражительным. Меня выводили из себя нескончаемые причитания викария, а его эгоистическое отчаяние утомило меня. После нескольких бесплодных попыток успокоить его я наконец махнул на него рукой и удалился в другую комнату, по-видимому, детскую классную, так как там были глобус, учебные книги и тетради. А когда через некоторое время он тоже явился туда, я убежал от него на чердак, в какую-то кладовую, и заперся там, чтобы остаться одному со своей грызущей тоской.

Весь этот день и все утро следующего дня черный дым держал нас в плену. В воскресенье вечером в соседнем с нами доме появились признаки жизни: в одном из окон промелькнуло чье-то лицо, двигался свет, а позднее послышался стук двери. Но я не знаю, что это были за люди и что с ними сталось. На следующий день мы уже никого больше не видели. Все утро понедельника черный дым медленно полз к реке, подбираясь к нам все ближе и ближе, и наконец потянулся вдоль дороги за нашим домом.

Около полудня вдали показался марсианин, быстро шагавший по полям. Он уничтожал черный дым струями горячего пара, который шипел, прикасаясь к стенам, и в окнах лопались стекла, когда он на них попадал, а викарию даже обварило руку, когда он спасался от него в заднюю комнату. После того мы осторожно пробрались в передние комнаты, еще мокрые от осевшего пара, и выглянули в окно. Вся местность к северу от нас имела такой вид, как будто по ней прошел черный ураган. Взглянув в сторону реки, мы с удивлением заметили, что почерневшие и словно обгоревшие луга отливают почему-то красным цветом.

Долгое время мы не могли уяснить себе, улучшила ли эта перемена наше положение. Мы поняли только, что черного дыма нам теперь бояться нечего. Но позднее я сообразил, что наш плен кончился и что мы можем продолжать наше бегство. И, как только я это понял, ко мне вернулась способность и желание действовать. Но викарий был как будто в каком-то оцепенении, и его нельзя было убедить никакими доводами.

– Мы ведь здесь в безопасности, – повторял он, – в абсолютной безопасности!

Я решил оставить его одного. Если бы я это сделал! Умудренный опытом моего недавнего странствования с артиллеристом, я позаботился запастись в дорогу питьем и едой. Кроме того, я захватил деревянное масло и полотно для перевязок, так как мои ожоги на руках все еще не прошли, а также взял шляпу и фланелевую рубашку, которые я нашел в одной из спален.

Когда викарий сообразил, что я собираюсь идти один, что я вполне примирился с мыслью быть одному, он вдруг тоже начал собираться и решил сопровождать меня. И так как снаружи все было спокойно, то около пяти часов вечера, как я полагаю, мы вышли на почерневшую дорогу в сторону Сенбюри.

В Сенбюри и по дороге лежали трупы людей и лошадей в неестественных позах, а также опрокинутые повозки и сундуки, покрытые толстым слоем черной пыли. Эти слои пепла, лежавшие на всем, напомнили мне, что я читал о разрушении Помпеи. Без дальнейших приключений добрались мы до Хэмптон-Корта, находясь все-таки под гнетущим впечатлением страшных картин, которые мы видели.

В Хэмптон-Корте глаза наши немного отдохнули на клочке свежей зелени, которую пощадил пронесшийся удушающий вихрь. Мы прошли весь Буши-парк и видели оленей, гуляющих на свободе под каштанами, а вдали несколько мужчин и женщин, быстро идущих в сторону Хэмптона. Это были первые люди, которых мы видели. Итак, мы дошли до Твикенхэма.

За дорогой у Гама и у Петергэма все еще горели леса. Твикенхэм уцелел: ни черный дым, ни тепловой луч не коснулись его. Здесь мы уже встретили довольно много народа, но никто не мог сообщить нам ничего нового. Все они, в большинстве случаев, находились в таком же положении, как и мы, и так же, как и мы, решили использовать временное затишье, чтобы бежать дальше.

У меня создалось такое впечатление, что во многих домах прятались люди, настолько напуганные, что у них не хватало духу бежать. Здесь тоже по всей дороге были следы панического бегства. Мне живо припоминаются три велосипеда, лежавшие кучей один на другом и совершенно исковерканные колесами проезжавших экипажей.

Около половины девятого мы подошли к Ричмондскому мосту. Само собой разумеется, что мы постарались пройти его как можно скорее, чтобы не быть долго на виду, но все же я успел заметить, что на расстоянии нескольких футов от меня на поверхности реки плавали огромные массы чего-то красного. У меня не было времени рассмотреть, что это такое, и объяснение, которое я дал этому, было тогда гораздо страшнее действительности. На Суррейском берегу мы снова увидели черную пыль, которая была когда-то черным дымом, а также трупы, целую груду их у входа на вокзал, но марсиан мы так и не видели почти до самого Барнса.

В потемневшей дали мы увидели группу из трех человек, бежавших по боковой дороге к реке. Но, за исключением этой встречи, кругом никого не было видно. Впереди на покатой возвышенности ярким пламенем горел Ричмонд, но вокруг города не было никаких следов черного дыма.

Вдруг, когда мы уже подходили к Кью, нам навстречу попались бежавшие люди, а в каких-нибудь ста ярдах от нас, над крышами домов, показалась верхняя часть боевой машины марсиан. Мы замерли от ужаса. Ведь стоило только марсианам взглянуть вниз – и мы погибли бы безвозвратно! На нас напал такой ужас, что мы не решились идти дальше и, свернув с дороги, спрятались в сарае, в каком-то саду. Тихонько ворча про себя, викарий забился в угол и решительно отказывался двинуться с места.

Но мысль добраться до Лезерхэда крепко засела у меня в голове. Она не давала мне покоя, и, как только начало смеркаться, я решил идти дальше. Я начал пробираться сначала через кустарник, а потом через проход, огибавший какой-то большой барский дом, и вышел на дорогу к Кью. Викария я оставил в сарае, но вскоре услышал, что он торопливо догоняет меня.

Пускаться в это второе путешествие было величайшей глупостью с моей стороны, так как было ясно, что марсиане совсем близко около нас. Едва только успел викарий поравняться со мною, как вдали, за лугами, мы увидели опять боевую машину марсиан, – ту ли самую, которую мы видели перед тем или другую, не знаю! Четыре или пять маленьких, черных фигурок бежали перед марсианином через серовато-зеленую площадь поля, и я сразу понял, что он их преследует. В три шага он был среди них, и они бросились врассыпную. Он не пользовался тепловым лучом, чтобы уничтожить их, но хватал их одного за другим и бросал, как мне показалось, в большой металлический ящик, висевший у него за спиной, точно корзина с инструментами у рабочего.

Здесь впервые я убедился, что марсиане имели в виду не только истребление побежденного человечества, но преследовали и другие цели. На мгновение мы окаменели от ужаса, потом повернулись и вбежали через ворота в какой-то сад, обнесенный стеной. Мы спрятались в канаву, очень кстати оказавшуюся поблизости, в которую мы скорее упали, чем спустились. Мы пролежали там, пока в небе не зажглись звезды, еле рискуя перекинуться словом, да и то тихим шепотом.

Было, я думаю, около одиннадцати часов ночи, когда мы наконец набрались храбрости, чтобы снова двинуться в путь. Но теперь мы уже не отважились идти по дороге, а пробирались ползком вдоль изгородей и под прикрытием деревьев, зорко всматриваясь в темноту, – викарий – с правой, а я – с левой стороны, – не покажутся ли где-нибудь марсиане, которые, как нам казалось, ходили вокруг нас.

В одном месте мы наткнулись на довольно большую площадь, выжженную, почерневшую и покрытую еще не совсем остывшей золой. Здесь было много страшно изуродованных человеческих трупов, у которых совершенно обгорели туловище и голова, а ноги и сапоги у большинства были целы. Дальше лежали трупы лошадей, а футах в пятидесяти от них осколки разорвавшихся пушек и лафетов.

Местечко Шин, по-видимому, не пострадало, но и там все было мертво и пусто. Трупов мы не видали, но ночь была так темна, что невозможно было рассмотреть, что делается в боковых улицах местечка. В Шине мой спутник стал вдруг жаловаться на слабость и на жажду, и мы решили постараться проникнуть в какой-нибудь дом.

Первый дом, в который мы вошли, не без затруднений – через окно, была маленькая дача, стоявшая отдельно от других. Но в целом доме мы не нашли ничего съестного, кроме заплесневелого сыру. Но зато там оказалась вода, годная для питья, которой мы утолили нашу жажду, и я захватил еще топор, который мог нам пригодиться, чтобы проникнуть в следующий дом.

Через некоторое время мы подошли к тому месту, где улица сворачивает к Мортлеку. Здесь, в саду, обнесенном оградой, стоял белый дом. В кладовой этого дома мы нашли провизию – два каравая хлеба, большой кусок сырой говядины и половину окорока ветчины. Я привожу такой подробный список найденных припасов для того, чтобы описать, чем мы питались и как существовали в ближайшие две недели. На полке стояло несколько бутылок пива, а также два мешка зеленых бобов и несколько пучков завядшего салата. Над кладовой находилось нечто вроде умывальной комнаты, в углу которой лежали дрова, а в шкафу с посудой мы нашли около полудюжины бутылок бургонского, консервы лососины и супа и две жестянки галет.

Мы попали в кухню, и в темноте, так как мы не рисковали зажечь свет, поели хлеба с ветчиной и выпили бутылку пива. На этот раз викарий, как это ни странно, все торопил меня идти дальше и не задерживаться здесь. Я же уговаривал его подкрепиться пищей на дорогу, но тут и случилось то происшествие, благодаря которому мы попали в западню.

– Еще нет двенадцати часов, – начал я. Но не успел я договорить, как нас вдруг ослепило ярко-зеленой молнией, и все предметы, бывшие в кухне, как будто выскочили из темноты и сейчас же снова скрылись. Затем последовал страшный толчок, которого я никогда не испытывал еще ни до того, ни после того. Непосредственно затем, так что это казалось почти одновременно, за спиной у меня раздался оглушительный удар. Послышался звон падающих стекол, с грохотом посыпались кирпичи, и с потолка, прямо нам на голову, упала штукатурка и разлетелась на тысячу кусков. Меня отбросило на пол. Я ударился головой об печку и лишился чувств. Викарий мне говорил потом, что я был долгое время без сознания. Когда я наконец пришел в себя, то увидел своего спутника, который стоял надо мною и брызгал мне в лицо водою. Позднее я рассмотрел, что все лицо его было залито кровью от ран на лбу.

Некоторое время я не мог сообразить, что случилось. Наконец мало-помалу я припомнил все, да и боль в виске давала себя чувствовать.

– Ну, что, лучше вам теперь? – спрашивал шепотом викарий.

Я приподнялся и сел.

– Не шевелитесь, – сказал он. – Пол усеян осколками посуды, упавшей из этого шкафа. Вы не можете двинуться, не произведя шума, а они, кажется, тут за стеной.

Мы сидели так тихо, что было слышно наше дыхание. Кругом была мертвая тишина. Только раз где-то около нас скатилась на пол штукатурка, или обломок кирпича с довольно сильным шумом. Снаружи, совсем близко, доносился непрерывный звон металла.

– Слышите? – шепнул мне викарий.

– Да, – сказал я. – Но что это такое?

– Там марсианин, – ответил викарий.

Я снова прислушался.

– Это не похоже на тепловой луч, – сказал я. На минуту у меня мелькнуло подозрение, что на наш дом налетела их боевая машина, как это случилось с церковной колокольней в Шеппертоне.

Наше положение было так необычайно и так непонятно, что мы три или четыре часа до рассвета просидели, не двигаясь, боясь что-нибудь предпринимать. Но вот забрезжил свет, не через окно, а через треугольное отверстие, образовавшееся между балкой потолка и стеной, из которой вылетел кусок кирпича. Первый раз при сером свете начавшегося утра мы могли рассмотреть внутренность кухни.

Окно было доверху завалено землей, лежавшей на столе, около которого мы сидели, и на полу у наших ног. Землей, очевидно, завалило весь дом. У верхнего косяка окна торчала вывороченная водосточная труба. Пол был усеян обломками всякого рода. Пролом образовался во внутренней кухонной стене и, так как оттуда проходил дневной свет, то было ясно, что большая часть дома обвалилась. Резким контрастом в этой картине разрушения выделялись хорошенький шкафчик, выкрашенный модной, бледно-зеленой краской и уставленный медной и жестяной посудой, белые с голубым обои «под изразцы» и картины, развешенные по стенам.

Когда рассвело, мы сквозь трещину в стене увидели треножник марсианина, стоявшего, как я предполагал, на часах у еще неостывшего цилиндра. Увидев эту фигуру, мы со всей осторожностью, на которую только были способны, перебрались ползком из полутемной кухни в темную комнату.

Совершенно неожиданно в моей голове промелькнула догадка, объяснявшая ночное происшествие.

– Пятый цилиндр! – прошептал я. – Пятый снаряд с Марса, попавший в этот дом и похоронивший нас под его развалинами.

Я слышал, как викарий тихонько заплакал про себя, бормоча что-то непонятное.

Не считая этих тихих всхлипываний, в комнате, в которой мы лежали, была мертвая тишина. Я, по крайней мере, едва смел дышать и не сводил глаз со светлой полосы, пробивавшейся из-под кухонной двери. Передо мною из темноты выделялось бледным овальным пятном лицо викария, его воротник и манжеты.

Снаружи, за стеной, послышался стук, как будто кто-то стучал молотком по металлу, и потом – оглушительный вой. После этого все снова стихло и потом опять послышался свист, похожий на свист машины. Все эти загадочные звуки продолжались почти без перерыва, все время, и казалось, что количество их все росло и шум усиливался. Теперь стали раздаваться тяжелые размеренные удары, от которых задрожали пол и стены. От сотрясения в шкафчике зазвенела и запрыгала посуда. Это продолжалось довольно долго. Наконец светлая полоска над дверью вдруг пропала, и наступил полный мрак. Много часов просидели мы таким образом, боясь обменяться словом, скорчившись и дрожа, пока наконец наше утомленное внимание не ослабело и не сменилось сном…

Когда я проснулся, я почувствовал, что мне страшно хочется есть. Я думаю, что мы проспали большую часть дня. Мой голод так настоятельно требовал удовлетворения, что я решился действовать. Я сказал викарию, что пойду разыскивать себе еду, и стал ощупью пробираться в кладовую. Он ничего не ответил мне, но, когда услышал, что я ем, очнулся от своего оцепенения и пополз ко мне.

II. Что мы видели из-под развалин дома

Поев, мы вернулись опять в умывальную комнату. Там я, должно быть, снова заснул, потому что, когда я проснулся, я был один. Тяжелый грохот, от которого трясся весь дом, продолжался с утомительной настойчивостью. Несколько раз я шепотом позвал викария и, наконец, стал пробираться ощупью к кухонной двери.

На дворе еще был день, и я заметил моего спутника в противоположном углу кухни. Он лежал на полу и смотрел в треугольную трещину в стене, обращенной к марсианам. Головы его не было видно из-за приподнятых плеч.

Из-за стены доносился грохот, точно из механической мастерской, и пол трясся от сильных ударов. Через отверстие в стене была видна верхушка дерева, позолоченная закатом, и синий клочок тихого вечернего неба. Я простоял минуту, наблюдая за викарием, а потом, согнувшись и осторожно ступая между черепками, устилавшими пол, – тихонько подошел к нему.

Я тронул викария за ногу, и он так сильно вздрогнул, что от стены снаружи отвалился большой кусок штукатурки и упал с громким стуком на землю. Боясь, что он закричит, я схватил его за руку, и долгое время мы сидели неподвижно друг около друга. Затем я обернулся, чтобы посмотреть, что осталось от нашей тюрьмы.

В том месте, где обвалилась штукатурка, образовалась сквозная вертикальная щель. Осторожно приподнявшись на носках, я перегнулся через балку, чтобы взглянуть, что представляет собою тихая улица предместья, на которой стоял дом. Перемена была действительно поразительная!

Пятый цилиндр упал, должно быть, прямо в средину того дома, в который мы заходили сначала. Здание исчезло. Оно было совершенно уничтожено тяжестью упавшего на него цилиндра. Цилиндр лежал гораздо ниже фундамента, в глубокой яме, много больше той, в которую я заглядывал в Уокинге. Земля вокруг была разбрызгана – разбрызгана, говорю я, потому, что это единственное подходящее выражение, – и лежала такими громадными кучами, что из-за них не было видно соседних домов.

Наш дом осел назад. Его передняя часть, даже весь нижний этаж были совершенно разрушены. Благодаря счастливому случаю, кухня и умывальная комната уцелели, но они были погребены под развалинами и засыпаны землей со всех сторон, кроме той, которая была обращена к цилиндру. Мы висели над самым краем глубокой ямы, над расширением которой усиленно работали теперь марсиане. Громкий, размеренный грохот раздавался непосредственно около нас, и по временам нашу щель застилало клубами светящегося зеленоватого пара.

В центре ямы лежал уже открытый цилиндр, а на противоположном конце ее, среди расщепленных, засыпанных гравием кустов, стояла боевая машина марсиан. Покинутый своим машинистом, гигант выделялся огромной, неподвижной массой на фоне вечернего неба. В первый момент я почти не заметил ни ямы, ни цилиндра, хотя было бы правильнее начать с них мое описание. Все мое внимание было привлечено необыкновенной машиной, находящейся в действии, и странными существами, которые медленно и с усилием ползали по кучам земли.

Больше всего меня заинтересовал механизм этой машины. Он представлял собою один из тех сложных механизмов, называемых с тех пор «рабочей машиной», изучение которых дало новый материал в области изобретений. На первый взгляд эта машина имела вид металлического паука с пятью суставчатыми, очень подвижными ножками с бесчисленным количеством соединенных между собою рычагов и перекладин, и с вытягивающимися и хватающими щупальцами, напоминающими руки. Большая часть этих рук была теперь вытянута, и только тремя щупальцами машина выуживала из цилиндра брусья, доски и перекладины, служившие, по-видимому, материалом для его крышки и подпорками для его стенок. Все эти предметы вынимались и складывались на ровном месте за цилиндром.

Движения эти были так быстры и так сложны, что мне не верилось, что передо мною машина, несмотря на ее металлический блеск. Боевые машины марсиан тоже поражают совершенством своего устройства, но они ничто в сравнении с этой. Люди, никогда не видавшие этого сооружения и составившие себе понятие о нем лишь по фантастическим наброскам наших художников или по весьма несовершенным описаниям таких очевидцев, как я, не могут иметь представления о всей одухотворенности такой машины.

Мне припоминается иллюстрация какого-то художника к одному из первых отчетов о войне. Очевидно, он бегло просмотрел описание боевых машин марсиан, и этим ограничились его сведения. Он изобразил боевую машину в виде каких-то ходуль из трех прямых жердей, лишенных гибкости и отличающихся однообразием движений, совершенно не отвечающих действительности. Памфлет с этим рисунком был очень распространен, и я затем только упоминаю о нем, чтобы предостеречь читателей, могущих составить себе ошибочное представление. Рисунок этот был так же похож на марсиан, которых я видел в действии, как голландская кукла – на человека. По-моему, памфлет без рисунка имел бы гораздо больше смысла.

Вначале, как я уже говорил, «машина-рабочий» произвела на меня впечатление какого-то крабообразного существа с блестящей, покрытой кожей спинкой. Марсианин, сидящий в ней, нежные щупальца которого управляли ее движениями, исполнял те функции, которые исполняет мозг у краба. Но потом я заметил сходство этой серовато-коричневой, лоснящейся, похожей на кожу поверхности с кожей странных существ, ползавших вокруг ямы, и мне стал понятен истинный характер этой искусной машины. После этого весь мой интерес сосредоточился на тех других существах – на действительных марсианах. Я уже имел некоторое представление о них, и чувство гадливости, которое они возбудили во мне с первого взгляда, теперь уже не мешало мне наблюдать. Кроме того, я был хорошо скрыт от их взоров, и у меня не было непосредственных оснований бояться.

Марсиане, как я теперь хорошо мог рассмотреть, были самые сверхъестественные существа, которых только можно было себе представить. У них было огромное круглое тело или, вернее сказать, голова фута четыре в диаметре. Каждый из них имел спереди лицо без всяких признаков ноздрей – по-видимому, они совершенно были лишены обоняния, но с двумя огромными темными глазами и под ними мясистый нарост в виде клюва. Позади этой головы или тела – уж не знаю, как это назвать! – находилась туго натянутая барабанная перепонка, служащая ухом, как показало потом анатомическое исследование, но оказавшаяся, по всей вероятности, почти бесполезной в нашем более сгущенном воздухе.

Вокруг рта висели шестнадцать тонких, гибких, как плети, щупальцев, расположенных двумя пучками, по восьми в каждом. Впоследствии известный анатом, профессор Гайз, дал этим щупальцам весьма удачное определение, назвав их руками. Еще когда я в первый раз видел марсиан, мне казалось, что они старались приподняться на этих руках, но не могли вследствие увеличения веса их тела в земной атмосфере. Есть основание предполагать, что на Марсе они могут легко передвигаться на руках.

Внутреннее строение их тела, как показало вскрытие, произведенное впоследствии, было также просто. Главное место занимал мозг, от которого шли толстые разветвления нервов к глазам, ушам и к органам осязания – щупальцам. Затем легкие, куда открывался рот, и сердце с кровеносными сосудами. Затрудненность их дыхания, вследствие более сгущенной атмосферы и большей силы притяжения на Земле, сказывалась в конвульсивных движениях кожи.

Этим оканчивается перечисление органов, имеющихся у марсиан. Как ни странно это может показаться нам, но сложный пищеварительный аппарат, составляющий главную составную часть человеческого тела, отсутствовал у них совершенно. У них была голова – только голова! Внутренностей у них не было. Они не ели, а следовательно, им нечего было переваривать. Пищу им заменяла свежая кровь другого живого существа, которую они вводили себе в жилы.

Я сам видел, как это происходило, и расскажу об этом впоследствии. Но пусть я покажусь слабонервным, я все же не в состоянии подробно описывать то, на что я даже смотреть не мог без содрогания. Достаточно сказать, что кровь от живого существа, в большинстве случаев – от человека, вливалась с помощью маленькой пипетки прямо в приемный канал марсианина.

Одна мысль об этом кажется нам ужасной и отталкивающей, но мы не должны забывать, что, пожалуй, и наши плотоядные привычки показались бы омерзительными какому-нибудь кролику, если бы он одарен был разумом.

Физиологические преимущества таких вспрыскиваний несомненны, если вспомнить, какая масса времени и энергии уходит у человека на еду и на пищеварительный процесс. Человеческое тело наполовину состоит из желез, каналов и органов, служащих для переработки пищи в кровь. Пищеварительный процесс, в зависимости от того, как он протекает, действует хорошо или дурно на нашу нервную систему и влияет на наш ум. Настроение человека зависит от того, здоровая или больная у него печень и хорошо или вяло работает кишечник. Марсиане же, благодаря своему органическому устройству, свободны от всяких колебаний настроения и чувств.

Их бесспорное предпочтение людям, как источникам питания, подтверждается трупами тех жертв, которых они взяли с собой с Марса. Насколько можно судить по тем обескровленным жертвам, которые попали потом в человеческие руки, это были существа двуногие с хрупким, ноздреватым скелетом и слабой мускулатурой. Они были шести футов ростом, с круглой, прямо посаженной головой и большими глазами в твердых впадинах.

В каждом цилиндре было, по-видимому, по два или три таких существа, и все они были убиты, прежде чем марсиане достигли Земли. Но для них это было безразлично, так как при первой же попытке стать на ноги на нашей планете у них все равно переломались бы все кости.

Здесь я хочу прибавить еще несколько подробностей о физиологическом устройстве марсиан; хотя они не были известны нам в то время, но это даст возможность читателю, не знакомому с жизнью марсиан, составить себе более представление об этих страшных существах.

Их физиологическое устройство отличалось от нашего еще в трех отношениях. Они не спали, как не спит сердце у человека. Благодаря тому, что у них не было мышечного механизма и они не расходовали мышечной силы, они и не нуждались в ее восстановлении. Они почти или даже совсем не знали чувства усталости. На Земле они не могли сделать ни одного движения без усилий, и все же они не отдыхали ни минуты до самого конца. Они работали по двадцать четыре часа в сутки. На Земле так работают разве только одни муравьи!

Вторая отличительная черта марсиан, как ни невероятно это может показаться миру, где такую роль играет половая жизнь, заключалась в том, что они были существа абсолютно бесполые, и потому не знали бурных страстей, порождаемых различием полов. Теперь это уже установленный факт, что во время пребывания марсиан на Земле появился маленький марсианин. Он был прикреплен к своему родителю вроде того, как бутон лилии прикреплен к ветке или речной полип к своему родителю.

На Земле ни у людей, ни у более организованных животных этот способ размножения не имеет места. Но несомненно, это был первоначальный способ и на Земле. У низших животных, вплоть до ближайших родичей позвоночных, существовали оба способа, но, в конце концов, половой способ вытеснил другой. На Марсе же, по-видимому, произошел обратный процесс.

Любопытно вспомнить, как один писатель-философ, с довольно, впрочем, сомнительной ученой репутацией, писавший задолго до появления марсиан, говоря о физиологическом устройстве человека в его окончательной стадии, описывал его приблизительно таким, как у марсиан. Его статья появилась, если я не ошибаюсь, в ноябре или в декабре 1893 года в давно уже переставшей существовать «Пэлл-Мэл Газетт», а потом в «Панч», юмористическом журнале, тоже домарсианского периода, появилась карикатура на эту статью.

В статье в полушутливом тоне говорилось, что с усовершенствованием механических приспособлений человеку не нужны будут члены его тела, а с успехами химии упразднится пищеварительный процесс, что такие органы, как зубы, волосы, наружная часть носа, уши и подбородок, переставшие быть существенно важными для организма, будут неизменно уменьшаться и, с течением времени, постепенно атрофируются действием естественного подбора. Останется один только мозг. Кроме мозга, еще одна часть тела будет иметь право на существование – это рука, «учитель и агент мозга». По мере атрофирования тела руки будут развиваться.

В этих словах, сказанных в шутку, было много правды, и на марсианах мы видели бесспорный пример уничтожения животных функций организма преобладающим развитием мозга. Я считаю вполне вероятным, что прародители марсиан сильно приближались к человеку и что путем постепенного развития, за счет остального тела, мозга и рук (переродившихся, наконец, в расположенные двумя пучками тонкие щупальцы), они превратились в те существа, какими мы их видели. При полном отсутствии тела мозг, следовательно, сделался бы более самодовлеющим интеллектом, без всякой эмоциональной подкладки, свойственной человеческому существу.

Третье различие марсиан от нас заключается в следующем: микроорганизмы, порождающие на Земле такую массу болезней и страданий, или никогда не существовали на Марсе, или санитарная наука марсиан сумела уничтожить их целые века тому назад. Все те бесчисленные инфекционные болезни: тиф, чахотка, злокачественные опухоли и т. д., отравляющие земное существование, не нарушают правильного течения жизни марсиан.

Говоря о различиях жизни на Марсе и на Земле, я должен упомянуть об одном любопытном явлении, о «красной траве».

Преобладающим цветом растительного царства на Марсе является, по-видимому, не зеленый, как у нас, а кроваво-красный цвет. Во всяком случае, семена, которые марсиане, намеренно или случайно, занесли с собою на Землю, давали все, без исключения, красные ростки. Но из всех этих растений только одно, получившее название «красной травы», привилось на Земле.

Другое красное растение, ползучее, продержалось у нас очень недолго, и лишь немногие видели его. Некоторое время оно разрослось с поразительной пышностью и силой, покрыло всю внутренность ямы на третий или четвертый день нашего заточения, и ее сочные кактусообразные побеги обрамляли каймой наше треугольное окошечко в стене. Позднее оно разрослось по всей окружающей местности и в особенности там, где была проточная вода.

У марсиан имелось то, что можно было бы назвать слуховым органом, в виде одной круглой барабанной перепонки, находящейся на задней стороне их туловища – головы. Глаза их имели то же строение, что наши, с той только разницей, по утверждению Филипса, что синий и фиолетовый цвета им казались черными.

Высказывалось предположение, что марсиане сообщались друг с другом посредством определенных звуков и движений щупальцев. Это говорилось между прочим в одной талантливо, но несколько поверхностно составленной статье, на которую я уже ссылался и которая до сих пор была главным источником сведений о марсианах. Автор ее, несомненно, не видел марсиан. Из всех, оставшихся в живых, никто не видел их так близко и не наблюдал их так подолгу, как я. Я отнюдь не ставлю себе в заслугу того, что было лишь счастливой случайностью, а просто констатирую факт.

Я имел возможность наблюдать их целыми часами, видел, как они вчетвером, впятером, а раз даже вшестером исполняли самые сложные, самые трудные работы, не обменявшись ни единым звуком, ни единым жестом. Их своеобразное завывание всегда предшествовало процессу питания. В нем не было никаких модуляций, и оно не имело значения сигнала. Это было просто выдыхание воздуха, так сказать – подготовительная операция, облегчающая всасывание крови в приемный канал. Я имею некоторые притязания на хотя бы элементарные познания о психологии и я твердо убежден, как только можно быть убежденным в чем-нибудь, что марсиане обменивались друг с другом мыслями без помощи каких-либо звуков и жестов. Я убедился в этом, несмотря на мои предвзятые идеи, так как до нашествия марсиан – как это, может быть, припомнят читатели, которым случалось просматривать мои статьи, – я писал, и даже очень горячо, против телепатической теории.

Марсиане не носили одежды. Их понятия об украшениях и приличии, что неудивительно, совершенно расходились с нашими. И не только они были менее чувствительны к переменам температуры, но даже изменение атмосферного давления не отражалось сколько-нибудь серьезно на состоянии их здоровья. Но хотя марсиане и не носили одежды, зато во всем другом, где можно было искусственно пополнить свои физические ресурсы, они далеко превзошли людей. Мы, с нашими велосипедами, коньками, с нашими летательными аппаратами Лилиенталя, пушками, ружьями и так далее, только начинаем ту эволюцию, которую марсиане уже проделали. Они представляли собою один сплошной мозг, облеченный в различные тела, соответствующие их потребностям, совершенно так, как человек надевает платье, садится на велосипед, когда он спешит, или берет зонтик, когда идет дождь.

Во всех механических приспособлениях марсиан поражала одна интересная особенность. В них совершенно отсутствовало то, что составляет главную часть почти всех механизмов, изобретенных людьми, – отсутствовало колесо. В вещах, занесенных ими на Землю, не было даже намека на применение принципа колеса. А ведь, казалось, оно должно было бы применяться, хотя бы для целей передвижения!

По этому поводу любопытно отметить тот факт, что и на Земле мы нигде не встречаем в природе идеи колеса. Природа предпочитает достигать движения другими способами. Быть может, принцип колеса был неизвестен марсианам, что, впрочем, маловероятно, но, во всяком случае, они воздерживались от его применения. Их механические аппараты поражают почти полным отсутствием даже неподвижных или относительно неподвижных осей, ограничивающих круговое движение одною плоскостью. Почти все соединения в их машинах представляли сложную систему скользящих частей, двигающихся по маленьким, великолепно отполированных подшипникам. Перечисляя все эти подробности, я хочу упомянуть еще об одной: длинные рычаги их машин в большинстве случаев приводились в движение системой металлических дисков в эластичном футляре, представляющей остроумное подражание системе живых мышц. Когда чрез эти диски пропускался электрический ток, они поляризировались и взаимно притягивались со значительной силой. Этим способом и достигалось то сходство с движениями живого существа, которое так поражало и пугало всех, видевших марсиан в действии.

Особенным обилием искусственных мышц отличалась та крабообразная машина, которая работала по разгрузке цилиндра, как раз в тот момент, когда я в первый раз заглянул в трещину в стене. Эта машина несравненно больше походила на живое существо, чем сами марсиане, которые, лежа в лучах заходящего солнца, задыхались, еле шевеля своими ослабевшими щупальцами, после своего долгого путешествия в мировом пространстве.

В то время как я наблюдал в трещину их вялые движения, отмечая каждую интересную для меня подробность, викарий напомнил мне о своем присутствии, дернув меня за руку. Я оглянулся и увидел его сердитое лицо и красноречиво сжатые губы. Ему тоже хотелось посмотреть, а так как щель была маленькая, то смотреть в нее можно было только одному. Я уступил ему свое место. Свои наблюдения мне пришлось отложить на некоторое время и ждать, пока он воспользуется своим правом.

Когда я снова занял место у трещины, «рабочий-машина» уже сложил отдельные части, вынутые из цилиндра, в аппарат, представлявший несомненное подобие его самого. А немного ниже, левее, я увидел небольшую машину для копания земли. Она выбрасывала кверху столбы зеленого пара и, быстро двигаясь вокруг ямы, методично и планомерно расширяла ее, складывая вырытую землю по ее краям. Эта-то машина и производила тот непрерывный грохот вперемежку с ритмическими ударами, от которых сотрясалось наше убежище. Во время работы машина непрерывно гудела и свистела. Насколько я мог заметить, в ней не было марсианина, и машина работала самостоятельно.

III. Дни плена

Появление второй боевой машины заставило нас бросить наш наблюдательный пост и спрятаться в умывальную комнату, так как мы боялись, что марсианин со своего возвышения увидит нас в нашей засаде. Однако спустя некоторое время наш страх прошел, и мы сообразили, что в ослепительном блеске солнца наше окошко должно было казаться снаружи темным пятном. Но вначале нам достаточно было увидеть машину марсиан, как мы с бьющимся сердцем бросались назад в умывальную комнату.

Все же, несмотря на все опасности, угрожавшие нам, мы не могли противиться искушению посмотреть в трещину. И теперь, вспоминая те дни, я удивляюсь, как могли мы, несмотря на весь ужас нашего положения, – смерти от голода, с одной стороны, и мучительной смерти – с другой, ради печальной привилегии смотреть, наперегонки бежать через кухню, толкаясь кулаками в то время, когда нам грозила опасность быть открытыми.

К сожалению, мы были людьми разного склада, разного образа мыслей и действия; заключение и опасность резче выявили это различие. Еще только в Халлфорде я возненавидел священника за его нытье и тупое упрямство. Его бесконечные невнятные монологи мешали мне сосредоточиться и доводили меня, и без того крайне возбужденного пленом, почти до сумасшествия. Он был неспособен принудить себя к чему-нибудь. Он мог плакать часами, и мне кажется, что этот баловень судьбы серьезно воображал, что его жалкие слезы могли чем-нибудь помочь.

Я же, сидя впотьмах, прилагал все усилия, чтобы забыть о его присутствии, и не мог, так как он назойливо напоминал о себе. Он ел гораздо больше меня, и было безнадежно доказывать ему, что единственный наш шанс на спасение – это оставаться в доме и ждать, пока марсиане покончат со своими работами в яме, и что в этот – очень возможно, долгий – промежуток ожиданья, может наступить время, когда нам нечего будет есть. Он ел и пил, когда ему хотелось, не стесняя себя нисколько. Спал он мало.

Время шло, а с ним росла его беспечность и нежелание считаться с обстоятельствами. В конце концов это грозило большой опасностью, и мне пришлось, как бы мне ни было тяжело, прибегнуть к угрозам, и, наконец, даже – к побоям. На какое-то время это образумило его. Но он был одной из тех натур, полных лицемерия, которые обманывали Бога, людей и сами себя. Дряблая, трусливая, себялюбивая душонка! Мне неприятно вспоминать и тем более писать об этих вещах, но обязан быть последовательным в своем рассказе. Те, кто не сталкивался с темными и с страшными сторонами жизни, легко осудят меня за мою жестокость, мою вспышку гнева, которым закончилась наша трагедия. Конечно, эти люди умеют отличать добро от зла, но они не знают, на что способен человек, доведенный до отчаяния. Однако тот, кто спускался на дно жизни, до самых ее пределов, поймут и пожалеют меня.

И вот, сидя в темноте, в стенах дома, споря друг с другом, пререкаясь громким шепотом, вырывая друг у друга еду и питье, мы обменивались ударами, снаружи в яме, при беспощадном солнечном свете тех июньских дней, протекала непонятная для нас жизнь марсиан.

Я расскажу о том, что было моим новым впечатлением. После долгого перерыва я снова подошел к трещине в стене и увидел, что марсиане получили подкрепление в количестве трех боевых машин. Они принесли с собой какие-то новые аппараты, которые были расставлены в известном порядке вокруг цилиндра. Вторая «рабочий-машина» была уже готова и обслуживала теперь один из новых аппаратов, доставленных боевыми машинами. Новый аппарат в общих чертах напоминал своей формой жбан для молока, и над ним был укреплен качающийся приемник грушевидной формы, из которого непрерывно сыпался какой-то белый порошок в подставленный для этого круглый чан.

Качающееся движение приемника производилось одной из рук «рабочего-машины». Двумя другими лопатообразными руками она копала глину и бросала ее большими комками в грушевидный приемник, в то время как другой рукой она открывала, через определенные промежутки, дверцу, вделанную в корпусе машины, и выбрасывала оттуда почерневший, перегоревший кирпич. Своей пятой стальной рукой она прогоняла белый порошок из чана по зубчатому каналу в третий приемник, которого мне не было видно из-за облака синеватой пыли. Из этого невидимого приемника тянулась кверху в тихом воздухе тонкая струйка зеленого дыма.

Пока я смотрел, «рабочий-машина» выдернула из себя с тихим музыкальным звоном – наподобие того, как выдвигается подзорная труба, – еще одну руку, которая казалась мне перед тем простой выпуклостью на ее теле. Рука вытянулась и скрылась за кучей глины. Через секунду она поднялась, держа длинную полосу блестящего алюминия, и осторожно приставила ее к куче таких же полос, лежавших около ямы. От заката до появления первых звезд на небе эта необыкновенная машина сделала, должно быть, около ста таких полос из глины, а облако синеватой пыли все росло, пока не сравнялось с краем ямы.

Контраст между сложной, быстрой и отчетливой работой этих машин и мучительной затрудненностью движений их хозяев был так велик, что мне долго пришлось внушать себе, что в действительности они, а не машины, есть живые существа.

Когда к яме притащили первых людей, у трещины находился викарий. Я сидел, скорчившись на полу, и напряженно прислушивался. Вдруг он испуганно откинулся назад, а я весь задрожал от страха, думая, что мы открыты. Он скатился с кучи мусора и спрятался возле меня в темноте. Он не мог говорить и жестами показывал мне, что не хочет больше смотреть.

Любопытство придало мне храбрости, я поднялся, перешагнул через викария и, вскарабкавшись на кучу мусора, припал к щели. Сначала я не мог понять, что его так испугало. На дворе уже стемнело, сверху слабо светили редкие звезды, но яма была ярко освещена вспышками зеленого огня, так как пережигание глины для выделки алюминия все еще продолжалось. Мерцающее пламя то ярко разгоралось, то снова гасло, и тогда набегали скользящие черные тени. Над ямой носились летучие мыши. Вся эта картина производила мрачное, зловещее впечатление. Марсиан не было видно, так как куча зеленовато-синей глины, еще больше выросшая в вышину, скрывала их от моих глаз. По другую сторону ямы стояла боевая машина со втянутыми, укороченными ногами. На один миг мне показалось, что среди грохота машин раздались звуки человеческого голоса, но я отогнал от себя эту мысль.

Я перегнулся вперед, чтобы рассмотреть поподробнее боевую машину, и убедился в первый раз, что на машине под колпаком действительно сидел марсианин. При вспышке зеленого огня я увидел его лоснящуюся, маслянистую кожу и блестевшие глаза. Вдруг из-под колпака высунулось длинное щупальце, перегнулось назад через плечо машины и потянулось к маленькой клетке, торчавшей у нее за спиной. Раздался пронзительный крик, и что-то темное, отчаянно барахтающееся, промелькнуло живой загадкой высоко в воздухе на фоне потемневшего неба. Когда этот таинственный предмет снова опустился, то при мерцающем зеленоватом свете я увидел, что это был человек. Одну секунду я видел его совершенно ясно, это был плотный, цветущий, хорошо одетый человек средних лет. Три дня тому назад он еще гулял по свету, занимая в нем, быть может, почетное положение. Я видел его неподвижные глаза и игру света на его запонках и часовой цепочке. Он скрылся за высокой кучей, и с минуту все было тихо. Потом поднялись раздирающие крики и протяжное, довольное завывание марсиан.

Я соскользнул вниз, с усилием поднялся на ноги и, зажав уши обеими руками, бросился, как безумный, в умывальную комнату. Викарий, который сидел на полу, скорчившись и обхватив голову руками, взглянул на меня и, завопив не своим голосом, увидев, что я бросаю его, устремился за мной.

В эту ночь, пока мы сидели скорчившись в умывальной комнате, колеблясь между страхом и притягательной силой трещины, в которую можно было видеть марсиан, во мне созрело страстное желание действовать. Но, как я ни старался, я не мог придумать никакого плана бегства. На другой день я немного успокоился и был в состоянии обсудить наше положение.

Викарий, в чем я теперь окончательно убедился, был совершенно неспособен рассуждать. Пережитые ужасы сказались на нем, лишив его рассудка. Он потерял всякую способность мыслить и соображать и жил одними импульсами. Он фактически уже опустился до уровня животного. Но я, как говорится, держал себя в руках: заставив себя взглянуть в лицо фактам, я понял, что, как ни ужасно наше положение, но для полного отчаяния еще нет никакого основания.

Наша ближайшая надежда на избавление основывалась на предположении, что эта яма служила марсианам лишь временным местопребыванием. А в случае, если бы они и остались тут, то возможно, что они не стали бы ее охранять постоянно, и тогда у нас тоже могла бы явиться возможность бежать. Я серьезно обдумывал широкий план бегства через подземный ход, но при выходе из него мы рисковали наткнуться на боевую машину марсиан, и эта мысль, конечно, очень пугала меня. Кроме того, мне пришлось бы рыть одному, так как на викария, конечно, нельзя было рассчитывать.

Если мне не изменяет память, то это было на третий день после того, как на моих глазах убили человека. То был единственный раз, что я видел, как питаются марсиане. После этого я почти перестал подходить к трещине. Вооружившись топором, я пробрался в умывальную комнату, запер дверь в кухню и принялся рыть. Я вырыл яму в два фута глубиной, как вдруг земля с шумом обвалилась, и я уже не решался продолжать работу. Я потерял всякую энергию и долгое время пролежал на полу умывальной комнаты, не имея сил двинуться. С этого момента я оставил всякую мысль о бегстве через подземный ход.

Чтобы дать понятие о том, какое впечатление произвели на меня марсиане, достаточно сказать, что мне и в голову не приходило видеть наше спасение в том, что наши враги могут быть побеждены человеческими силами. Поэтому я был очень удивлен, когда раз ночью, на четвертый или на пятый день я услышал вдруг звуки далеких выстрелов.

Было уже поздно, и луна ярко светила. Марсиане убрали свою землекопательную машину и, если бы не боевая машина, стоявшая у дальнего края ямы, и не «рабочий-машина», работавшая в углу под нашей щелью, так что ее не было видно, можно было подумать, что яма покинута ими.

В яме было совершенно темно, и только иногда появлялся перебегающий слабый свет от машины, да кое-где белели полосы и пятна от лунного света. Кругом стояла тишина. Была чудная, ясная ночь. Звезд не было видно: они все растаяли в ярком лунном сиянии, и луна одна царила на небе. Издали доносился лай собак. Эти знакомые звуки заставили меня встряхнуться, и я стал прислушиваться. И вдруг я услышал совершенно отчетливо глухие раскаты, как бы от залпов из тяжелых орудий. Я насчитал шесть выстрелов и после долгого промежутка еще шесть. И это было все!

IV. Смерть викария

Это было на шестой день нашего заточения. Заглянув в последний раз в трещину, я обернулся, чтобы уступить место викарию, но заметил, что я один. Вместо того чтобы стоять за мной и стараться оттолкнуть меня от трещины, как он обыкновенно это делал, он ушел в умывальную комнату. У меня мелькнуло подозрение. Я тотчас же тихонько пробрался в умывальную комнату и услышал в темноте, что викарий пьет. Протянув наудачу руку, я схватил бутылку с бургундским вином.

Началась борьба, которая продолжалась несколько минут. Бутылка упала на пол и разбилась. Я выпустил его. Мы стояли, тяжело дыша, угрожая друг другу. В конце концов я встал между ним и нашими запасами и объявил ему, что с этого дня я намерен завести строгий порядок. Я разделил всю провизию на порции с таким расчетом, чтобы ее хватило на десять дней.

В этот день я ему не позволил больше есть. Перед вечером он, однако, сделал слабую попытку добраться до еды. Я дремал в ту минуту, но моментально проснулся. Весь день и всю ночь просидели мы друг против друга: я – чуть не падая от усталости, но с твердым решением не уступать, и он, плача, как ребенок, и жалуясь на голод. Я знаю, что это была всего одна ночь и один день, но мне казалось – и кажется еще и сегодня! – что это было бесконечно долгое время.

Таким образом, несходство наших склонностей и взглядов перешло в откровенную вражду. Два долгих дня мы бесшумно дрались и шепотом ругали друг друга. Бывали дни, когда я начинал неистово бить его руками и ногами, и другие, когда я льстил ему и пытался уговаривать его. А однажды я даже пробовал подкупить его бутылкой бургундского, так как мне посчастливилось найти водопроводную трубу и я был спокоен теперь, что мы не останемся без воды. Но все было бесполезно! Ни ласка, ни сила уже не действовали на него. Он стал совершенно невменяемым человеком. Он не мог заставить себя отказаться от покушений на еду и не мог перестать разговаривать сам с собой. Он не хотел соблюдать даже самых элементарных предосторожностей и делал нестерпимой нашу и без того ужасную жизнь. Понемногу я начал понимать, что разум окончательно покинул его и что мой единственный товарищ в этой ужасной западне – сумасшедший.

Некоторые смутные воспоминания, сохранившиеся у меня о том времени, заставляют меня предполагать, что и моя голова была минутами не в порядке. Кошмарные сны мучили меня, когда я засыпал. Это, может быть, звучит невероятно, но я склонен думать, что малодушие и ненормальность викария спасли меня от безумия. Они заставили меня взять себя в руки и помогли мне сохранить свой рассудок.

На восьмой день он стал громко разговаривать, и, что я ни делал, я не мог заставить его говорить тише.

– Ты справедлив, о боже! – громко кричал он. – Ты справедлив! Пускай твой гнев падет на меня и на мне подобных. Мы согрешили, так как мы слишком легко относились к жизни. Кругом была нищета, страдание, мы топтали бедняков в пыли, и я спокойно смотрел на это. В своих проповедях я потакал людскому безумию, тогда как я должен был поднять свой голос, хотя бы мне пришлось умереть за это, и громко кричать: «Покайтесь! Покайтесь! Вы угнетали бедняков и несчастных!»

Затем совершенно неожиданно мысли его вернулись к еде. Он просил, умолял, плакал и наконец стал угрожать мне. Он начал возвышать голос, я просил его не делать этого. Сообразив, что он может играть на этой струнке, он пригрозил мне, что будет громко кричать и призовет марсиан. Я уступил, но скоро сообразил, что всякое послабление с моей стороны может уменьшить шансы на наше избавление. Я сказал ему, что не боюсь его угрозы, хотя в глубине души не был уверен, что он не исполнит ее. Как бы то ни было, в тот день он этого не сделал. В течение всего восьмого и девятого дня он говорил повышенным голосом, но не слишком громко. Угрозы и просьбы чередовались целым потоком нелепых, покаянных речей. Потом он заснул, но ненадолго, и, проснувшись, с удвоенной силой принялся опять за свое. На этот раз он говорил так громко, что мне пришлось удерживать его.

– Тише! – умолял я.

Мне было слышно, как он стал на колени.

– Я слишком долго молчал, – сказал он так громко, что его должны были услышать в яме. – Теперь же я должен каяться. Горе этому неверному городу. Горе! Горе всем сынам земли!

– Молчите! – сказал я, вскакивая в ужасе, что марсиане услышат его.

– Нет! – закричал викарий так громко, как только мог, вставая и простирая руки. – Я хочу говорить! Господь глаголет моими устами!..

В три шага он был у двери в кухню.

– Я должен покаяться. Я иду. Я слишком долго молчал.

Я протянул руку и нащупал топор, который висел на стене. Как стрела, бросился я за викарием. Я совсем обезумел от страха. Прежде, чем он дошел до середины кухни, я был возле него и, повернув лезвие топора, ударил его обухом. Он свалился, как сноп, и вытянулся во всю длину. Я споткнулся о него и остановился, еле переводя дух. Он не шевелился.

Затем я услышал шум снаружи. Со стены посыпалась штукатурка, и что-то темное заслонило треугольную трещину в стене. Я поднял голову и увидел нижнюю часть «рабочего-машины», медленно продвигавшуюся мимо трещины. Одна из ее цепких рук извивалась между обломками. Потом показалась другая и стала нащупывать себе ход над провалившейся балкой. Я прирос к месту. И вдруг я увидел сквозь прозрачную стеклянную пластинку, вставленную в конце машины, лицо, если можно это так назвать, и большие темные глаза марсианина. Тем временем длинная металлическая рука машины, извиваясь, точно змея, стала потихоньку пробираться в трещину.

Я с трудом повернулся, перешагнул через тело викария и остановился у двери в умывальную комнату. Рука теперь уже ярда на два просунулась в комнату и быстрыми, извивающимися движениями ощупала стены и пол. Долго стоял я, точно околдованный, и наблюдал, как она постепенно подбиралась ко мне. Заставив себя стряхнуть оцепенение, я с слабым, хриплым криком бросился в умывальную комнату.

Я весь дрожал и едва стоял на ногах. Приподняв дверцу угольного погреба, я стоял в темноте и не сводил глаз со слабо освещенной кухонной двери и слушал… Видел ли меня марсианин? Что он теперь будет делать?

Что-то двигалось там тихо, тихо. Стучало об стену и при каждой перемене движения звенело слабым, металлическим звоном. Потом послышался звук, как будто по полу волокли какое-то тяжелое тело, я слишком хорошо знал – какое! Повинуясь непреодолимой силе, я подполз к двери и заглянул в кухню. В ярко освещенном солнцем треугольнике трещины я увидел марсианина в его крабообразной машине, который, притянув к себе тело викария, внимательно осматривал голову. Я ни минуты не сомневался, что по ране от моего удара он догадается о присутствия в доме другого человека.

Я спустился в погреб, захлопнул за собою дверцу, и в темноте, стараясь не шуметь, насколько это было возможно, спрятался под уголь и дрова. Каждую минуту я прислушивался, не просунулась ли опять в щель рука «рабочего-машины».

И снова возобновился слабый металлический звон. По этому звуку я мог проследить, как рука, нащупывая, пробиралась по кухне. Вот она совсем близко, в умывальной комнате, как мне показалось. Я надеялся, что ее длина недостаточна, чтобы добраться до меня. Но вот рука, слегка царапая, скользнула по дверце погреба, и затем наступило бесконечное, нестерпимо томительное ожидание. Я слышал, как она нащупывала ручку двери. Марсианин понимал, что такое дверь!

С минуту она провозилась со щеколдой, и наконец дверца открылась.

Из темноты я мог рассмотреть этот странный предмет, больше всего похожий на хобот слона. Он искал меня, ощупывая стены, дрова, уголь и потолок, словно большой черный червяк, ворочающий во все стороны своей слепой головой.

Один раз он коснулся подошвы моего сапога. Я укусил себя за руку, чтобы не закричать. Некоторое время все было тихо, и я обрадовался, думая, что он удалился. Но вдруг с громким стуком он схватил что-то, – я уже думал, что меня, и как будто убрался из погреба. Но я все еще не был уверен в этом. Должно быть, марсианин взял кусок угля для исследования.

Я воспользовался случаем, чтобы переменить положение, так как у меня сделались судороги в руках и ногах. Затем я снова прислушался.

И вот опять медленно и осторожно он пополз ко мне, ощупывая стены.

Я уже не надеялся на спасение, когда дверца погреба вдруг захлопнулась с резким стуком. Я слышал, как он шарил в кладовой, как гремели жестянки из-под галет и как зазвенела бутылка, упавшая на пол. Затем опять тяжелый удар в дверь погреба – и после этого тишина, казавшаяся мне бесконечной в моей мучительной неизвестности.

Ушел ли он?..

Но наконец я убедился в этом.

Он больше не возвращался, но весь десятый день я пролежал в погребе, в полном мраке, зарывшись в уголь и не решаясь выползти даже за водой, хотя меня томила жажда. Только на одиннадцатый день я решился наконец выйти из своего убежища.

V. Тишина

Прежде чем наведаться в кладовую, я запер на задвижку дверь между кухней и умывальной комнатой. Но кладовая была пуста: там не осталось ни крошки съестного. Должно быть, марсианин все забрал накануне. При этом открытии мною в первый раз овладело отчаяние. Не только на одиннадцатый, но и на двенадцатый день я ничего не ел и не пил.

Губы и горло у меня совершенно пересохли, и силы мои заметно убывали. Я беспомощно сидел в темноте умывальной комнаты, в состоянии полнейшей апатии. Все мои мысли вертелись около еды. Я думал, что я оглох, так как грохот машин за стеной, который я привык слышать за последнее время, теперь совершенно прекратился. Я не чувствовал себя достаточно сильным, чтобы бесшумно подползти к трещине, иначе, конечно, я бы это сделал.

На двенадцатый день у меня так разболелось горло, что я, невзирая на опасность привлечь внимание марсиан, дотащился кое-как до насоса для дождевой воды и накачал себе два стакана грязной дождевой воды, которые тотчас же выпил. Это немного освежило меня, а то обстоятельство, что скрип насоса не вызвал появления страшных щупальцев, придало мне бодрости.

В эти дни я много думал о викарии и об его смерти, но все мои мысли были какие-то неясные, отрывочные и не имели никакой связи между собою.

На тринадцатый день я опять пил воду, мечтал об еде и придумывал всевозможные планы бегства. Каждый раз, как я засыпал, меня мучили страшные призраки. Я видел во сне смерть викария или роскошные обильные яства. Но и во сне и наяву меня мучила сильная боль, заставлявшая меня пить без конца. Свет, проникавший в умывальную комнату, был уже не серый, а красный, и моему расстроенному воображению он казался кровавым.

На четырнадцатый день я вышел на кухню и, к моему удивлению, заметил, что трещина в стене заросла красной травой, благодаря чему полусвет, царивший в кухне, превратился из серого в красный.

Рано утром на пятнадцатый день я услыхал очень меня удивившие знакомые звуки. Прислушавшись, я разобрал, что где-то возится и что-то обнюхивает собака. Я вошел в кухню и увидел, что в трещину между красными листьями просунулась собачья морда. Меня это страшно поразило. Почуяв меня, собака тявкнула.

Если бы я мог приманить ее тихонько в кухню, то я был бы в состоянии убить ее и съесть. Во всяком случае ее следовало убить, так как она могла привлечь на меня внимание марсиан.

Я стал осторожно подходить к ней и ласково позвал ее: «Собачка, собачка!» – но она вдруг убрала свою морду и скрылась.

Я прислушался. Я знал теперь, что я не глухой, но не могло быть никакого сомнения, в яме было тихо. До меня донеслись какие-то звуки, как будто хлопанье крыльев и хриплое каркание, но и только.

Долгое время лежал я у щели, не решаясь раздвинуть листья, которые закрывали ее. Раз или два слышал я легкие шаги собаки, бегавшей по песку, где-то подо мной, затем шелест крыльев и больше ничего. Наконец, ободренный этой тишиной, я выглянул наружу.

Кроме стаи ворон, которые дрались в углу над трупами людей, убитых марсианами, в яме не было ни одной живой души.

Я оглянулся кругом, не доверяя своим глазам. Все машины исчезли. Не считая огромной кучи серовато-синего порошка в одном углу, нескольких полос алюминия – в другом, стаи черных птиц и скелетов убитых, – передо мною была самая обыкновенная пустая, круглая, песчаная яма. Раздвинув красную траву, я стал медленно пролезать в трещину и стоял теперь на куче щебня. Кроме севера, который был за мной, я мог видеть по всем направлениям. И вширь и вдаль не было видно ни одного марсианина и даже никаких признаков их. Прямо под ногами у меня была яма, но, пройдя немного дальше, я взобрался на кучи гальки и, таким образом, благополучно выбрался из развалин. Путь к бегству был свободен.

Несколько минут я колебался, но потом с храбростью отчаяния и с сильно бьющимся сердцем взобрался на верхушку насыпи, под которой я был так долго погребен.

Снова посмотрел я вокруг себя, но и на севере не было видно марсиан.

Когда я в последний раз, при ярком свете дня, видел эту часть Шина, передо мной была улица, с рассеянными по ней белыми и красными домиками, со множеством тенистых деревьев. Теперь я стоял на куче щебня, глины и обломков кирпича, сплошь заросших красными кактусообразными растениями. Они доходили до колен и вытеснили все другие земные растения. Ближайшие ко мне деревья стояли мертвые с почерневшими стволами, но немного дальше сеть красных побегов обвивала еще живые стволы.

Все соседние дома обвалились, но ни один из них не был сожжен. В некоторых домах уцелели стены до второго этажа, но все окна были разбиты и ворота разрушены. В комнатах без крыш пышно разрослась красная трава. Подо мной была глубокая яма, и в ней дрались вороны из-за падали. Множество других птиц порхало среди развалин. Дальше я увидел тощую, как скелет, кошку, осторожно пробиравшуюся вдоль стены, но людей нигде не было видно.

После моей тюрьмы день показался мне ослепительно светлым, а небо безмятежно голубым. Легкий ветерок нежно качал стебли красной травы, заполнившей каждый вершок свободной земли. Я дышал полной грудью. Какое наслажденье было вдыхать в себя свежий, чистый воздух!..

VI. Результаты двухнедельного пребывания марсиан

Долгое время простоял я так на насыпи, качаясь на своих ослабевших ногах и совершенно позабыв, что мне надо было подумать о собственной безопасности. Когда я лежал в отвратительной норе, из которой я только что вышел, я напрягал все силы ума, чтобы придумать средства к спасению. Я не представлял себе, какие перемены могли произойти на земле за это время, и не ожидал увидеть такое необычайно поразительное зрелище. Я предполагал, что Шин разрушен марсианами, но то, что я увидел теперь, было мрачным, наводящим ужас, пейзажем другой планеты.

В тот момент я испытал чувство, которое человек обычно не испытывает, но которое хорошо знакомо животным, подчиненным человеку. Я чувствовал то же, что должен был бы чувствовать кролик, если бы, возвращаясь в свою нору, он неожиданно наткнулся на землекопов, роющих яму для фундамента дома. Но это были только первые проблески того чувства, которое стало потом определенным, сознательным ощущением и угнетало меня в течение многих дней. Мы уже не были царями природы, мы были развенчаны, низведены на уровень животного и должны были влачить свое существование под пятою марсиан. Так же, как и кролик, мы должны были подстерегать, бегать и скрываться, так как власть человека, а вместе с тем и его способность внушать страх, были отняты у него.

Но все эти странные настроения рассеялись так же быстро, как и возникли, перед мучительным ощущением голода после долгого поста. В стороне от ямы, за стеной, обвитой листьями красных растений, я заметил уцелевший клочок сада. В густой чаще этих растений я мог спрятаться в случае опасности, а в саду я мог поискать что-нибудь для утоления своего голода. Я направился туда, уходя по пояс, а иногда по шею, в красную траву. Стена была около шести футов вышины, и мне нечего было и думать взобраться на нее. Тогда я пошел вдоль стены и, дойдя до угла, увидал большой камень; я стал на него, перелез через стену и спрыгнул в сад. Там я нашел немного луку, земляной груши и много зеленой моркови. Забрав все это с собой, я перелез через другую полуобвалившуюся стену и направился по дороге, окаймленной кроваво-красными деревьями, в сторону Кью. У меня были только два желания: добыть как можно больше еды и как можно скорее, насколько мне это позволяли мои слабые силы, выбраться из этой проклятой местности.

В стороне от дороги, на полянке, я нашел грибы и съел их все до одного. Но эта скудная пища только обострила мой голод. Немного дальше все пространство, на котором раньше цвели луга, было покрыто коричневой водой. Меня поразило это обилие воды в такое сухое, жаркое лето, но потом я узнал, что это объяснялось тропически пышным ростом красной травы. Повсюду, где это удивительно плодовитое растение встречало воду, оно разрасталось до гигантских размеров. Его семена, брошенные в воды Уэя и Темзы, пустили ростки, и растущие с необыкновенной быстротой ветки вытеснили реки из берегов.

В Путнэе, как я увидел это потом, мост был совершенно скрыт в чаще красных листьев, а в Ричмонде воды Темзы вышли из берегов и разлились широким мелким потоком по лугам Хэмптона и Твикэнгэма. Вместе с разлитием воды распространялись и эти растения, и одно время разрушенные дачи на берегу Темзы совершенно исчезли под их красной листвой.

В конце концов эта красная трава погибла почти так же быстро, как разрослась. На нее напала болезнь, возбудителями которой, как полагают, были какие-то бактерии, и уничтожила их. В силу естественного отбора, все земные растения приобрели способность сопротивляться бактериальной заразе, и если они погибали от нее, то только после упорной борьбы. Но красная трава гибла моментально. Листья бледнели, сморщивались, делались хрупкими. Они ломались при малейшем прикосновении, и вода, которая вначале способствовала распространению красной травы, уносила последние ее остатки в море.

Когда я наконец добрался до воды, то первым моим побуждением было утолить жажду. Напившись досыта, я, повинуясь другому внезапному побуждению, раскусил несколько веток красной травы. Но они были водянистые и имели противный металлический вкус. Вода в этом месте была такая мелкая, что я попробовал отправиться вброд, хотя ноги мои и путались в красной траве. Но ближе к реке становилось глубже, и я должен был повернуть назад к Мортлэку. По развалинам дач, остаткам изгородей и уцелевшим кое-где фонарям я узнавал дорогу. Таким образом я вскоре выбрался из этого болота и, следуя дальше по дороге, вышел к Хэмптону, а оттуда к Патнискому полю.

Здесь картина совершенно изменилась! Ничего чуждого, странного, только разгром привычного, знакомого! Местами это было полное опустошение, как будто здесь пронесся циклон, а в каких-нибудь ста шагах дальше виднелись совершенно нетронутые участки земли. Хорошенькие дома с опущенными шторами и закрытыми дверями, как будто их обитатели только временно покинули их или покоились еще сладким сном. Красной травы здесь было значительно меньше, и ее побеги не успели обвить стволы высоких деревьев, стоящих на лужайках.

Я обошел несколько садов в надежде найти что-нибудь съестное, обшарил также два покинутых дома, но напрасно! Очевидно, все, что было, обобрали еще до меня, так как замки на дверях оказались сломанными. Остаток дня я пролежал в кустах, так как мои ослабевшие силы не позволяли мне идти дальше.

За все это время я не встретил ни одного человека и не видел никаких признаков марсиан. Один раз мне попались по дороге две голодные собаки, но при виде меня они испуганно шарахнулись в сторону и убежали. Под Хэмптоном я наткнулся на два человеческих скелета – не трупа, а скелета, без всяких признаков мяса, – а немного дальше в лесу я увидел много сломанных разбросанных костей кошек и кроликов и череп овцы. Я их поднял, думая поглодать их, но там уже нечем было поживиться.

После заката солнца я побрел дальше, по дороге в Патни, где по всем признакам свирепствовал тепловой луч. В одном саду, за Хемптоном, я нашел много незрелого картофеля и заглушил им немного мой голод. Из этого сада открывался вид на реку и на Патни. В быстро надвигающихся сумерках местность эта имела безнадежно унылый вид. Черные, обгоревшие деревья, такие же черные и обгоревшие развалины стен, а по ту сторону холма – разлившаяся вода, вся красная от травы марсиан. И над всем этим – мертвая тишина. Невыразимое отчаяние овладело мною, когда я подумал, как быстро совершилась эта перемена!

Я был уверен, что все человечество уничтожено и что уцелел лишь я один… Около холма Патни я опять увидел скелет, руки которого были оторваны и брошены в нескольких ярдах от тела.

По мере того как я шел дальше, я все больше убеждался в том, что истребление человечества, за исключением нескольких, случайно уцелевших, вроде меня, есть уже свершившийся факт, по крайней мере в Англии. Я предполагал, что, опустошив страну, марсиане ушли искать себе пропитания дальше. Может быть, они готовились сейчас разгромить Берлин или Париж или повернули на север?..

VII. Человек с Холма Патни

Эту ночь я провел в гостинице, на холме Патни. Со дня моего бегства из Лезерхэда я первый раз спал на постланной постели. Я не буду задерживаться описанием того, какого труда мне стоило попасть в этот дом, совершенно напрасного, как потом оказалось, так как наружная дверь была не на замке. Не буду описывать ни того, как я шарил по всем комнатам, отыскивая что-нибудь съестное, пока, наконец, уже отчаявшись в успехе, не нашел в одной комнате, по-видимому, людской, обглоданной крысами корки хлеба и двух банок с ананасными консервами. Очевидно, этот дом был уже обыскан до меня, и все было взято. Позднее я нашел в буфете несколько сухарей и бутербродов. Бутерброды были уже несъедобны, но сухарей я не только поел всласть, но наполнил ими также мои карманы.

Я не зажигал огня, боясь привлечь внимание марсиан в том случае, если бы им вздумалось направиться в эту часть Лондона в поисках за пищей. Спать мне тоже не хотелось, и я все переходил от одного окна к другому, высматривая марсиан. Когда же я лег в постель, то вдруг почувствовал, что мысли мои начинают принимать последовательное течение, чего со мной не было со дня моей последней ссоры с викарием. Во все это промежуточное время мое душевное состояние было лишь быстрой сменой неясных ощущений, и все впечатления воспринимались мною бессознательно. Но этой ночью мой мозг, подкрепленный пищей, прояснился, и я снова приобрел способность мыслить логически.

Три главных пункта занимали теперь мои мысли. Убийство викария, местопребывание и деятельность марсиан и судьба жены. Первое не вызывало во мне ни чувства ужаса ни угрызений совести. Я принимал это как совершившийся факт, который навсегда оставил по себе тяжелое воспоминание – и только. Я считал себя тогда, как считаю и теперь, жертвой не зависящих от меня обстоятельств, которые постепенно привели меня к той развязке, к которой я неизбежно должен был прийти. Я не был достоин осуждения, и все же это воспоминание преследовало меня постоянно, неотступно…

В безмолвии ночи я призывал себя к допросу и сам себя судил за ту минуту ярости и страха. Я припоминал каждое слово нашего разговора с того момента, как я увидел его сидящим возле меня на лугу и указывающим мне на столб дыма и пламени, поднимавшихся из развалин Уэйбриджа, в ответ на мои мольбы дать мне попить. К совместной работе мы были неспособны, и злой случай подшутил над нами, соединив нас вместе. Если бы я мог заглянуть в будущее, я бы оставил его тогда в Халлфорде. Но я не мог предвидеть того, что произошло. Преступен же тот, кто заранее обдумывает преступление. Я рассказал об этом событии, как вообще обо всем, что я видел и что пережил. У меня не было свидетелей, и я мог бы не говорить о нем. Но я все же рассказал, и пускай читатель сам делает свои заключения.

Когда я, сделав над собой усилие, отогнал от себя воспоминания о распростертом теле викария, передо мной встали вопросы о марсианах и об участи моей жены. Для решения их у меня не было никаких данных, и я мог делать тысячу различных предположений. И вдруг совершенно неожиданно на меня напал непобедимый ужас. Я сел на постели и широко раскрытыми глазами смотрел в темноту. Одно только страстное желание было во мне, чтобы мою жену, внезапно и безболезненно, поразил тепловой луч. Странная ночь! Но страннее всего было то, что, когда наступило утро, я, человек, существо высшее, одаренное разумом и волей, выполз из дома, как крыса из норы, как низшее существо, которое могло быть поймано и убито по первой прихоти своего властелина. Как много нужно было пережить, чтобы понять это! Да, несомненно, если эта война не научила нас ничему другому, то она, во всяком случае, научила нас чувству сострадания к тем неразумным тварям, которым так тяжело живется под игом человека.

Утро было прекрасное. На востоке небо уже розовело, и все было усеяно маленькими золотистыми облачками. По всей дороге, от вершины холма Патни до Уимблдона, я видел многочисленные следы той паники, которая разыгралась в ночь с воскресенья на понедельник и погнала к Лондону поток беглецов. Я видел маленькую двуколку со сломанным колесом, с надписью «Томасс Лебб, зеленщик из Нью-Малдена» и с брошенным на ней жестяным сундуком. Дальше валялась затоптанная в грязь, теперь уже затвердевшая соломенная шляпа, а на вершине западного холма лежала опрокинутая бадья и куча битого стекла, забрызганного кровью.

Я шел медленно дальше, и в голове моей носились неясные планы. Я хотел идти в Лезерхэд, хотя там менее всего я мог рассчитывать найти свою жену. Если только смерть не настигла их внезапно, то она и мои кузены, конечно, бежали оттуда. Но я убеждал себя, что там, по крайней мере, я могу увидеть или как-нибудь узнать, куда бежало население из Суррея. Я чувствовал только, что мне надо было найти мою жену, что душа моя болезненно тосковала по ней и по людям, но у меня не было ни малейшего представления о том, что нужно было сделать, чтобы найти их. Свое безутешное одиночество я сознавал теперь слишком хорошо. Под прикрытием деревьев и кустов я дошел до конца улицы Уимблдонского поля.

Все темное пространство поля только местами оживлялось кустами дрока и вереска. Красной травы нигде не было видно. Когда я пробирался краем поля, взошло солнце, и все кругом наполнилось светом и жизнью. В одном углублении под деревом, куда стекала вода, суетился целый выводок лягушек. Я остановился, чтобы посмотреть на них. У них следовало бы поучиться твердой решимости жить во что бы то ни стало. Вдруг я почувствовал, что за мной наблюдают; я обернулся и увидел в кустах что-то черное. Я стоял, присматриваясь, потом шагнул в ту сторону. Таинственное существо поднялось и превратилось в человека с саблей у пояса. Я стал медленно подходить к нему, но он стоял, не шевелясь, и все смотрел на меня.

Подойдя ближе, я увидел, что его платье было так же покрыто грязью и пылью, как мое. У него был такой вид, как будто он выкупался в водосточной канаве. Вся его одежда была покрыта зелеными пятнами от тины, а местами замазана углем. Его черные волосы падали ему на глаза, смуглое лицо осунулось и было грязно, а через весь подбородок шел ярко-красный шрам.

– Стойте! – закричал он мне, когда я приблизился к нему на десять ярдов.

Я остановился.

– Откуда вы идете? – спросил он меня хриплым голосом. Я обдумывал свой ответ, наблюдая за ним.

– Я иду из Мортлека, – сказал я. – Я лежал под развалинами дома, около ямы, куда упал цилиндр марсиан. Теперь я освободился оттуда и убежал.

– Здесь кругом вы не найдете пищи, – возразил он. – Все это – моя земля, начиная от холма до реки, в эту сторону до Клепхэма, и в ту – до конца поля. Только один человек может прокормиться тут. Куда вы направляетесь?

– Я сам еще не знаю, – отвечал я нерешительно. – Я пролежал под развалинами дома тринадцать или четырнадцать дней и не знаю, что произошло за это время.

Он посмотрел на меня, как бы сомневаясь в чем-то, и потом внезапно в лице его произошла какая-то странная перемена.

– Я не намерен оставаться здесь, – продолжал я. – Скорее всего я пойду на Лезерхэд, чтобы искать там мою жену.

Он быстро шагнул ко мне, указывая на меня пальцем.

– Так это вы? – вскрикнул он. – Человек из Уокинга? И вас не убили в Уэйбридже?

В тот же момент я узнал его.

– А вы тот артиллерист, который забрался тогда ко мне в сад?

– Это я называю счастьем! – радостно обратился он ко мне. – Мы с вами счастливчики. Ну кто бы мог подумать, что это вы?

И он протянул мне руку, которую я пожал.

– Я спрятался тогда в дренажной канаве, – продолжал он. – Но они не всех убили. Когда они ушли, я вылез и направился прямо через поля к Уолтону. Однако не прошло еще и шестнадцати дней с тех пор, а ваши волосы стали совсем седые.

Он оглянулся вдруг через плечо.

– Это только грач, – сказал он. – В такие времена, как теперь, узнаешь, что и у птиц есть тень. Но здесь слишком открытое место. Пойдемте туда, в кусты, и расскажем друг другу наши переживания.

– Видели вы марсиан? – спросил я. – С тех пор как я вылез из…

– Они ушли за Лондон, – перебил он меня. – Мне думается, что они разбили там свой главный лагерь. По вечерам, в той стороне у Гэмпстэда, все небо горит от их огней, словно большой город, и в отблесках света можно ясно видеть, как двигаются их тени. Но днем ничего не видно. Вблизи я их вообще не видел…

Он стал считать по пальцам.

– Пять дней тому назад я, впрочем, видел двух марсиан на Гаммерсмитской дороге, которые тащили что-то тяжелое. А третьего дня ночью, – он замолчал и продолжал затем многозначительно, – я видел, правда, только свет, но в воздухе. Я думаю, они построили летательный аппарат и учатся теперь летать.

Я остановился на четвереньках, так как мы подползли к кустам в эту минуту.

– Летать?

– Да, – повторил он, – летать!

Я дополз до раскидистого куста и сел.

– В таком случае все человечество погибнет, – сказал я. – Если они научатся этому, они облетят весь мир!

Он кивнул головой:

– Конечно, но за это время мы здесь отдохнем немного. – Он посмотрел на меня. – Разве вас огорчает уничтожение человечества? Меня, по крайней мере, нисколько. Ведь все равно мы побеждены, мы раздавлены!

Я молчал. Как это ни странно, но сам я еще не пришел к такому выводу, ставшему для меня теперь совершенно очевидным, как только он его высказал. До сих пор у меня была еще слабая надежда, вернее сказать – привычка всей жизни думать так.

– Мы раздавлены! – снова повторил он, и в его словах звучала непоколебимая уверенность.

– Все кончено, – говорил он. – Они потеряли одного, только одного! Твердой ногой стали они здесь и сломили величайшую силу на земле. Они прошли по нашим трупам. Смерть одного из них под Уэйбриджем была случайностью. И ведь это только пионеры. Беспрерывно следуют они один за другим. А эти зеленые звезды! Пять или шесть дней я не видел ни одной, но я не сомневаюсь, что каждую ночь они падают где-нибудь. Тут ничего не поделаешь. Мы под их властью. Мы раздавлены…

Я не отвечал ему. Я сидел и тупо глядел перед собой, тщетно стараясь придумать возражение.

– Ведь это даже не война! – продолжал артиллерист. – Никогда это не было войной, как не может ее быть между людьми и муравьями.

Я вспомнил вдруг ночь в обсерватории.

– После десятого выстрела они больше не стреляли, по крайней мере до того дня, как упал первый цилиндр.

– Откуда вы это знаете? – спросил артиллерист.

Я объяснил ему. Он задумался.

– Возможно, что пушка была не совсем в порядке, – сказал он. – Но, если это даже и так, они уже давно исправили это. А если они отложили, то разве это может изменить конец? Ведь это люди и муравьи! Муравьи суетятся, строят города, живут своею маленькою жизнью, ведут войны между собою, делают революции, пока человеку не понадобится убрать их с дороги, и они убираются. То же будет и с нами. Мы тоже – муравьи, только…

– Ну? – спросил я.

– Мы – муравьи съедобные.

Мы посмотрели друг другу в глаза.

– Что же они будут делать с нами? – спросил я.

– Об этом я все время думал и думаю, – ответил он. – Из Уэйбриджа я отправился на юг и по дороге все думал. Я видел, что происходит. Все вокруг меня волновались, кричали. Но я не люблю крика. Я не один раз смотрел смерти в глаза. Я – настоящий солдат и знаю, что смерть есть смерть. Только тот может спастись, кто рассуждает спокойно. Я видел, что все бросились бежать к северу, и сказал себе: «Там на всех не хватит пропитания» и повернул назад. Я следовал за марсианами, как воробей за человеком. А там, – и он показал рукой на горизонт, – умирают от голода, вырывают пищу друг у друга и давят друг друга…

Он увидел выражение моего лица и смущенно замолчал.

– Без сомнения, много людей, у которых были деньги, уехали во Францию, – сказал он. Казалось, он колебался, говорить ли ему дальше, но, встретившись с моим взглядом, продолжал: – Здесь кругом достаточно пищи. В лавках остались консервы, вино, водка и минеральные воды, но водопроводы и трубы пусты. Итак, я вам сказал теперь, о чем я все время думал…

– Мы имеем дело с разумными существами, – продолжал он, – и, как кажется, они употребляют нас в пищу. Сначала они уничтожат наши корабли, машины, орудия, города и весь наш государственный строй. Все это исчезнет. Мы могли бы спастись, если бы мы были величиною с муравьев. Но мы слишком велики и наши сооружения слишком громоздки. – Это первое, в чем я уверен. Не так ли?

Я молча согласился.

– Это так. Я все это хорошо обдумал. Что же будет дальше? Нас будут хватать по мере надобности. Марсианину достаточно пройти несколько миль, чтобы встретить толпу беглецов. Я видел одного в Вендэрвэрте, как он разрушал дома и шарил в развалинах. Но на этом они не остановятся. Когда они уничтожат наши пушки, корабли, железные дороги и вообще все наши сооружения, тогда они примутся за нас. Они будут систематически вылавливать нас, отбирать лучшие экземпляры и сажать в клетки. Будьте уверены, они скоро займутся нами! Ведь они еще не начинали этого. Разве вы не видите это?

– Еще не начинали? – вырвалось у меня.

– Еще не начинали, – сказал он. – Все, что было до сих пор, случилось только потому, что у нас не хватило смекалки сидеть смирно и не сердить их пушками и прочими глупостями. Мы потеряли голову и бежали туда, где мы вовсе не находились в большей безопасности, чем в другом месте. Им сейчас не до нас. Они заняты пока своими делами, приводят в порядок машины и заготовляют всякий материал, который они не могли привезти с собою и, одним словом, подготовляют все для переселения своего народа на землю. Легко возможно, что цилиндры потому больше не падают на землю, что они боятся попасть в своих. Вместо того, чтобы бежать, очертя голову, и заготовлять динамит, чтобы взорвать их на воздух, нам лучше было бы постараться приспособиться к новому порядку вещей. Я так смотрю на это. Конечно, это не то положение, о котором может мечтать человек, но это факт, с которым приходится считаться. И я намерен действовать на основании этого. Города, нации, цивилизации, прогресс канули в вечность. Игра сыграна. Мы раздавлены…

– Но если это так, для чего же жить?

Артиллерист с минуту молча смотрел на меня:

– Для чего жить? Конечно, в течение миллиона лет или около этого не будет ни концертов, ни выставок, ни уютных веселых ужинов в ресторанах. Если вы думаете об удовольствиях, то в этом смысле игра проиграна. Если у вас хорошие манеры и вас шокирует, если кто-нибудь ест грушу ножом или говорит грамматически неправильно, то вам не для чего жить. Такие вещи теперь ни к чему.

– Вы думаете?

– Я думаю, что такие люди, как я, должны жить для продолжения рода. Я говорю вам, что я твердо решил жить. И если я не ошибаюсь, то и вам скоро придется показать, чего вы стоите. Мы не позволим истреблять себя! Я не допущу, чтобы меня поймали, приручали и откармливали как жирного быка на убой. Фу! Вспомните только этих коричневых пресмыкающихся!

– Не хотите же вы сказать…

– Вот именно это-то я и хочу сказать. Я хочу жить, жить даже под их властью. Я уже составил себе план и все обдумал. Люди побеждены, потому что они слишком мало знают. Нам еще много нужно учиться, прежде чем придет наш черед. И мы должны жить и быть независимыми, пока мы учимся. Понимаете? Все это должно быть сделано.

Я глядел на него, пораженный и глубоко взволнованный решимостью этого человека.

– Вы – настоящий мужчина! – вырвалось у меня, и я сжал ему руку.

– А что? – проговорил он с блестящими глазами. – Ведь я это хорошо придумал?

– Продолжайте! – сказал я.

– Так вот: кто не хочет быть пойманным, должен приготовиться. И я готовлюсь. Не все из нас способны жить жизнью диких зверей – и в этом весь секрет. У меня были сомнения, когда я смотрел на вас. Вы так стройны и тонки. Ведь я не узнал вас и не знал также, что вы долго были погребены под развалинами. А все те люди, та порода людей, которая жила в этих домах, и все те маленькие, ничтожные клерки, которые жили по склону холма, те никуда не годятся. В них нет мощного духа, нет гордых мечтаний, нет сильных желаний. А человек, в котором нет ни того ни другого, на что же он годится? Они ни на что другое не способны, как только спешить на свою службу. Я наблюдал их сотнями, как они из страха опоздать на службу и быть уволенными бежали на поезд с маленьким завтраком в руке. На службе они работают как машины, не давая себе труда вникнуть в свою работу. А по окончании службы они спешат домой, боясь опоздать к обеду, и после обеда сидят себе спокойно дома, из страха перед темными улицами. Затем они ложатся спать со своими женами, на которых они женились не по любви, а потому, что те принесли им в приданое деньги, которыми они, до некоторой степени, обеспечили свое жалкое существование. А по воскресеньям – опять страх перед будущей жизнью! Как будто ад создан для кроликов! Вот для таких людей марсиане – сущий клад! Просторные, чистые клетки, сытный корм, хороший уход – и никаких забот. После того как они недельку-другую побегают по полям и лугам с пустым желудком, они придут сами и с удовольствием дадут себя поймать. Пройдет время – и они будут совершенно довольны своей судьбой. Они будут даже с удивлением спрашивать себя: как это люди жили раньше, когда не было марсиан? А эти ресторанные завсегдатаи, праздношатающиеся и певцы, их я себе очень хорошо представляю, – проговорил он с каким-то мрачным наслаждением. – Вот когда у них будет много досуга на всякие сантименты и ханжество! Да, много вещей я видел в своей жизни и только теперь, за последние дни, я начал понимать их настоящий смысл. Много будет таких, которые примут как должное новый порядок вещей, опять-таки много таких, которых будет мучить сознание, что не все происходит как следует и что нужно что-то сделать. Ну, а известно, когда люди начинают чувствовать, что им что-то нужно сделать, то более слабые из них, чтобы оправдать себя, будут придумывать религию праздности, очень строгую, очень высокую и оправдывающую всякое насилие. Вы сами могли убедиться в этом. Это есть энергия трусости и малодушия, которая выступит тогда. Клетки будут наполнены пением гимнов и псалмов. Ну, а люди более сложного темперамента займутся развлечениями другого характера – как бы это сказать? – эротического…

Он помолчал несколько минут и затем продолжал дальше.

– Весьма возможно, что у марсиан будут среди них свои любимцы, которых они посвятят в свои хитрости – кто знает? – может быть, они расчувствуются и им жалко будет убивать мальчика, выросшего в их клетке. А некоторых даже они, может быть, будут приучать охотиться за нами…

– Нет! – воскликнул я, – это невозможно! Ни одно человеческое существо…

– Какой смысл обманывать себя? – перебил меня артиллерист. – Есть люди, которые с удовольствием пойдут на это. Это нелепость утверждать, что таких людей нет!

И я должен был согласиться с его доводами.

– Но пускай только они попробуют подойти ко мне близко. Пускай только попробуют! – проговорил он и замолчал, мрачно насупившись.

Я сидел, раздумывая над всем тем, что он наговорил мне. Но сколько я ни думал, я не находил возражений, которые могли бы поколебать теории этого человека. До нашествия марсиан никто бы не усомнился в моем умственном превосходстве над ним. Я – опытный, известный писатель-философ, а он – простой солдат, и все же он уже сумел сформулировать наше положение, в то время как я только начинал понемногу разбираться в нем!

– Что же вы намерены делать? – спросил я через некоторое время. – Какие у вас планы?

Он как будто колебался.

– Ну, я представляю себе это так, – сказал он наконец. – Прежде всего, что мы должны сделать? Мы должны придумать такой род жизни, чтобы люди могли жить, плодиться и быть в достаточной безопасности, чтобы выращивать своих детей. Подождите, я вам сейчас покажу яснее, как, по моему мнению, это должно быть. Те, которые станут ручными, будут благоденствовать, как все ручные животные. Через несколько поколений они станут толстыми, полнокровными, красивыми и глупыми, одним словом – хлам! Для нас же, оставшихся на свободе, существует одна опасность: мы можем одичать с течением времени и выродиться в больших, диких крыс… Вы уж понимаете, какой род жизни мы должны будем вести? Подземный! При этом я подумал о сточных трубах. На первый взгляд это может показаться ужасным: но под Лондоном они тянутся на протяжении сотен и тысяч миль. А так как Лондон теперь опустел, то стоит пройти хорошему дождю – и они станут чистыми и приятными. Главные трубы – большие, и воздуху хватит на всех. Затем у нас имеются еще погреба, склепы, из которых в случае нужды можно будет провести ходы в трубы. А кроме того, остаются еще подземные дороги и туннели. Что? Вы начинаете соображать теперь? Мы образуем союз мужчин, сильных телом и чистых духом. Дряни нам не нужно, а слабых мы будем изгонять.

– Так же, как вы хотели поступить со мной?

– Но ведь я с вами начал переговоры? Или нет?

– Ну, мы не будем спорить об этом. Говорите дальше, пожалуйста.

– Те, которые останутся с нами, должны будут слепо повиноваться нам. Женщины, здоровые телом и чистые духом, нам тоже нужны как матери и наставницы. Но сентиментальных кукол, ничтожных кокеток, слабых и глупых, мы к себе не пустим. Жизнь станет серьезной, и все бесполезное, мешающее и вредное, должно умереть. Они сами должны будут понять, что единственным исходом для них останется смерть. Было бы своего рода изменой продолжать жить в таком случае и портить расу. И все равно они не могли бы быть счастливы, если бы остались жить. А, кроме того, смерть вовсе не так страшна, и только страх делает ее ужасной. Во всех этих местах мы будем собираться. Центром же наших собраний будет Лондон. И, может быть, мы будем в состоянии, расставив часовых, выходить на воздух и гулять там, когда марсиан не будет поблизости. Может быть, мы даже будем играть в крикет. Таким образом, мы сохраним расу. Но это не самое главное. Ведь сохранять расу это значит, как я говорю, разводить крыс! Самое важное – это сохранить наши знания и постараться приумножить их. Вот тут-то и понадобятся такие люди, как вы. У нас есть книги, есть модели. Нам нужно будет соорудить большие, хорошо защищенные пространства и собрать туда столько книг, сколько можно. Не романы, не рифмованный вздор, а научные книги. Тогда должны будут выступить на сцену такие люди, как вы. Мы должны будем пойти в британский музей и изучить все книги, которые там находятся. В особенности же мы должны постараться удержать наши знания на высоте и продолжать учиться дальше. За марсианами мы должны будем все время наблюдать. Некоторым из нас придется сделаться шпионами. Может быть, я займусь этим, когда все устроится, то есть дам себя поймать. А главное, мы не должны мешать марсианам. Мы не должны ничего похищать у них, и если они попадутся нам навстречу, то мы должны уходить с их дороги. Мы должны будем показать, что мы не хотим вредить им. Ведь марсиане – существа разумные, и они не будут преследовать нас и убивать, если у них будет все, что им нужно, и если они убедятся, что мы – совершенно безобидные насекомые.

Артиллерист замолчал и положил мне на плечо свою загорелую руку.

– В конце концов нам, может быть, не так много нужно будет учиться. Представьте себе четыре или пять боевых машин марсиан, пускающих направо и налево тепловой луч, и ими управляет не марсианин, а человек! Может быть, я еще доживу до этого времени. Подумайте только – иметь в своем распоряжении одну из их боевых машин и тепловой луч! Что значит после такого достижения быть истертым в порошок? Воображаю, как раскроют свои прекрасные глаза марсиане! Какой они подымут вой и суету и схватятся за свои другие механические приспособления! Но здесь им придет конец, и как раз тогда, когда они начнут стрелять, их поразит тепловой луч, и человек снова воцарится на земле…

Смелость и сила фантазии этого солдата, а также его убежденный тон и дерзость его планов совершенно покорили меня. Я безусловно верил в исполнимость его удивительных планов, а также в то, что он предсказывал о будущности человека. И читатель, который, может быть, сочтет меня легковерным и простаком, должен иметь в виду разницу между моим и своим положением. Ведь он читает в спокойном состоянии, имеет время основательно обдумать все прочитанное, тогда как я слушал это, сидя, скорчившись, в кустах, пугаясь каждого звука, доходившего до нас…

Таким образом мы проговорили почти все утро, а затем выползли из кустов и, озираясь по сторонам, не видать ли где марсиан, бросились бежать к дому на холме Патни, где он устроил себе свою берлогу. То был подвал для угля. Когда я увидел его работу, на которую он потратил целую неделю: подземный ход около десяти ярдов длины, которым он думал соединиться с главной сточной трубой холма Патни, то я впервые понял, какая пропасть отделяет его мечты от действительности. Такую дыру я бы вырыл в один день. Но моя вера в него была еще настолько сильна, что я решил помочь ему в его работе.

У нас была тачка, на которую мы наложили вырытую землю, и свалили ее около кухонной стены. Между работой мы подкрепились консервами супа из телячьей головы и вином, которое мы взяли из близлежащей кладовой. В этой тяжелой работе я находил облегчение от моих мучительных переживаний. Я непрерывно думал о планах артиллериста, и мало-помалу во мне стали подыматься сомнения, но я не переставал работать, так как был рад, что у меня теперь была цель.

Проработав еще час, я стал прикидывать в уме то расстояние, которое еще предстояло рыть, чтобы подойти к трубе, а также о весьма вероятной возможности не достигнуть цели этой работы. Вообще я не понимал, зачем было рыть такой длинный ход, когда через боковые трубы можно было попасть непосредственно в главную трубу и оттуда уже прокладывать дорогу обратно к дому. Выбор дома мне тоже казался неудачным, так как он находился слишком далеко от трубы. Как раз, когда я стал взвешивать все эти обстоятельства, я увидел, что артиллерист перестал копать и взглянул на меня.

– Мы хорошо поработали, – сказал он и отложил в сторону заступ. – Сделаем небольшой перерыв и посмотрим с крыши дома, что делается вокруг.

Я был за продолжение работы, и, после некоторого колебания, он схватился за свой заступ. Но вдруг у меня промелькнула одна мысль. Я остановился, и он тотчас же последовал моему примеру.

– Зачем, собственно говоря, вы находились в поле, а не здесь? – спросил я.

– Я ходил подышать свежим воздухом, – сказал он, – и как раз собирался уже возвращаться, когда встретил вас. Ночью, в сущности, это безопаснее…

– А как же работа?

– Нельзя же вечно работать, – отвечал он.

Тут, словно под влиянием внезапного откровения, я понял, что это был за человек. Он стоял в нерешительности с заступом в руках.

– Нам непременно нужно сделать рекогносцировку, – сказал он. – Марсиане могут быть где-нибудь поблизости и напасть на нас врасплох, если услышат звон наших лопат.

У меня больше не было желания противоречить ему. Мы взобрались на чердак и стали смотреть через слуховые окна. Марсиан не было видно. Мы взобрались на крышу и спустились под прикрытием парапета вниз.

Часть Путнэя была скрыта за кустарником, но зато внизу было видно реку, всю заросшую красной травой. Нижняя часть Ламбета была тоже кроваво-красного цвета и вся залита водой. Другое ползучее красное растение обвило все деревья вокруг старого дворца, и между его густыми побегами уныло торчали их мертвые, покрытые сморщенными листьями, сучья. Поразительно, до чего распространение этих растений было связано с близостью проточной воды. Около нашего дома не было этих растений, и поэтому альпийский ракитник, боярышник, калина и дерево жизни, подымаясь среди лавров и гортензий, ярко блестели на солнце свежей зеленью своих листьев. За Кенсингтоном подымалось густое облако дыма, а вдали стлался синий туман, за которым исчезали холмы, тянувшиеся на север.

Артиллерист принялся рассказывать про людей, оставшихся в Лондоне.

– На прошлой неделе кучка дураков вздумала осветить электричеством весь Риджент-стрит и цирк, в котором собрались пьяные оборванцы и раскрашенные женщины. Всю ночь они там танцевали и пели песни. Один человек, который был там, рассказывал мне это. А когда рассвело, они увидели на Лангэмской площади боевую машину марсиан. Никто не знал, с каких пор она там стояла. Марсианин, сидевший в ней, направил ее по улице прямо на толпу, оставив на месте сотню людей. Они были так пьяны и напуганы, что не могли убежать от него.

Прекрасный пример для иллюстрации переживаемого времени, которого ни одна история не сможет вполне описать!

Отвечая на мои вопросы, артиллерист снова вернулся к своим грандиозным планам. Он говорил с энтузиазмом и стал так красноречиво убеждать меня в возможности завладеть боевой машиной, что я опять наполовину поверил ему. Но так как я уже начал немного понимать истинную сущность этого человека, то я догадался также, почему он также напирал на то, чтобы действовать не спеша. Кроме того, я заметил, что теперь уже не было речи о том, что он сам захватит боевую машину.

Спустя некоторое время мы опять спустились в погреб. Никому из нас не было охоты продолжать работу. И, когда он предложил поесть, то я не возражал. Он сделался вдруг необыкновенно щедрым и, выйдя после еды куда-то, вернулся с превосходными сигарами. Ми закурили, и тут снова вспыхнуло его оптимистическое настроение. На свою встречу со мною он был склонен смотреть, как на предлог для грандиозного празднества.

– В погребе есть шампанское, – вдруг заявил он.

– Мне кажется, будет лучше, если мы останемся при нашем бургундском и будем продолжать работу, – возразил я.

– Нет, – сказал он, – сегодня я хозяин. Мы будем пить шампанское! Работа, предстоящая нам, достаточно тяжела. Отдохнем и соберемся с силами, пока есть время. Посмотрите на мои мозолистые руки.

И так как он упорствовал в своем желании устроить праздник, то после еды он принес карты. Он научил меня американскому висту, и, поделив между собою Лондон – я взял северную, а он южную часть, – мы сыграли также на городские приходы. Как ни смешно и глупо это может показаться всякому трезвому читателю, но я тогда искренно увлекался этой игрой и другими такими же играми.

Как странно устроен человек! В то время когда человеческому роду угрожало истребление или, во всяком случае, ужасающее вырождение, – а для нас самих не было другой перспективы, кроме мучительной смерти, – мы могли спокойно сидеть и с интересом следить, в каких комбинациях ложатся на стол кусочки раскрашенного картона. Потом артиллерист показал мне игру в покер, а после того мы принялись за шахматы, и я обыграл его три раза подряд. Мы так увлеклись, что, когда стемнело, решились даже зажечь лампу, невзирая на опасность быть открытыми!

После бесконечного ряда всевозможных игр мы поужинали, и артиллерист заключил ужин шампанским. Мы продолжали курить сигары. Но он уже не был тем энергичным реформатором, каким я его встретил утром. Он все еще был оптимистом, но это был уже не активный, а осторожный оптимизм. Я вспоминаю, как он в конце концов чокнулся со мной и, после весьма бессвязной речи с многочисленными перерывами, выпил за мое здоровье. Я взял сигару и поднялся наверх, чтобы посмотреть на зеленоватый свет над Хайгет-Хилл, о которых он мне говорил.

Сначала я совершенно машинально смотрел вдаль, поверх Лондонской долины. Северные холмы были окутаны тьмой, огни около Кенсингтона светились красным светом, кое-где вспыхивали красно-желтые языки пламени и снова пропадали в глубокой синеве ночи. Вся остальная часть Лондона была погружена в мрак. Ближе к дому я вдруг заметил какой-то странный, переливающийся пурпурно-фиолетовый свет, который дрожал от ночного ветерка. Долго я не мог понять, что это такое, пока, наконец, не догадался, что этот бледный, фосфорический свет исходил от красной травы. Это снова вернуло меня к действительности, к моему удивлению перед свершившимся и к пониманию истинного соотношения вещей. Я посмотрел на Марс, который блестел далеко на западе красным светом, потом долго и пытливо всматривался в темноту, в сторону Хемстеда и Хайгета.

Я очень долго пробыл на крыше, удивляясь странным превращениям этого дня. Час за часом припомнил я все мои переживания вплоть до глупой карточной игры. Все мои чувства возмутились, и я с отвращением отбросил сигару как символ расточительности. Моя глупость предстала предо мной в преувеличенно ужасном виде. Я казался себе предателем моей жены и моих ближних. Угрызения совести мучили меня, и я решил предоставить этого странного, разнузданного мечтателя его бутылке и обжорству, а самому продолжать путь в Лондон. Там, – казалось мне, – у меня будет больше возможностей узнать, что делают марсиане и мои собратья – люди! Я находился еще на крыше, когда на небе поднялся поздний месяц…

VIII. Мертвый Лондон

Простившись с артиллеристом, я спустился с холма и направился через Гай-стрит и мост к Ламбету. Красная трава особенно разрослась в этом месте и почти преграждала дорогу к мосту, но ее листья уже побледнели от быстро развивающейся болезни, которая вскоре должна была совсем уничтожить ее.

На углу дороги, которая вела к станции, я наткнулся на лежащего человека. Черная пыль придавала ему вид трубочиста. Он был жив, но пьян до бесчувствия. Я ничего не мог добиться от него, кроме проклятий и яростных попыток ударить меня. Может быть, я бы остался с ним, если бы меня не отпугнуло зверское выражение его лица.

Черная пыль устилала толстым слоем всю дорогу от моста, а в Фульгэме ее было еще больше. На улицах было страшно тихо. В одной булочной я нашел булку, очень твердую, кислую и заплесневелую, но вполне съедобную. Немного дальше к Вальгэм-Грину улицы были свободны от черной пыли. Я прошел мимо целого ряда ярко горящих домов, и шум пожара, нарушавший эту жуткую тишину, был для меня облегчением. Ближе к Брэмптону опять стало тихо.

Здесь все снова было покрыто черной пылью и лежали человеческие трупы. Я насчитал их до дюжины на всем протяжении Фульгэм-Роуд. По-видимому, смерть настигла их несколько дней тому назад, так что, проходя мимо них, я ускорил шаги. Черная пыль, покрывавшая их, несколько смягчала их черты. Два или три были обезображены собаками.

Там, где не было черной пыли, улицы напоминали своим видом обыкновенный воскресный день в Сити. Те же закрытые лавки, крепко запертые дома, опущенные шторы, безлюдье и тишина. Во многих домах, по-видимому, уже поработали мародеры в поисках за съестными припасами. В одном доме я увидел разгромленный магазин ювелира, но вору, очевидно, помешали, так как большое количество золотых цепочек и часов валялось разбросанным на улице. Немного дальше на пороге дома сидела, скорчившись, женщина; одна ее рука с зияющей раной свесилась через колено, и из нее капала кровь прямо на платье. Возле нее валялась разбитая бутылка шампанского. Женщина казалась спящей, но была мертва.

Чем дальше я проникал в центр Лондона, тем ощутительнее становилась тишина. Но это была не тишина смерти, а скорее тишина томительного ожидания. Каждую минуту мог разразиться разрушительный вихрь, уже превративший в развалины северо-западные окраины города и уничтоживший Илинг и Кильбурн. Это был обреченный, покинутый город!

В южном Кенсингтоне не было ни черной пыли, ни трупов. Как раз здесь в первый раз я услышал вой марсиан. Звуки, довольно слабые, как-то незаметно проникли в мое сознание. То был какой-то всхлипывающий звук двух чередующихся нот: «Улла! Улла! Улла! Улла!»

Пока я шел улицами, ведущими к северу, вой все разрастался, но, когда я свернул в сторону, дома и другие здания заглушили его. Он снова усилился, когда я вышел на Экзибишен-Роуд. Я остановился в удивлении и стал смотреть в сторону Кенсингтонского парка, недоумевая, что означает этот далекий, жалобный вой. И мне казалось, как будто эта громада опустевших домов нашла в этом вое выражение своего страха и своего одиночества.

«Улла, улла, улла, улла!..» – неслось какими-то сверхчеловеческими, рыдающими звуками и разливалось широкой волной между высокими зданиями по залитой солнцем дороге. Совершенно озадаченный, я повернул на север, к железным воротам Гайд-парка. Я уже раздумывал, не пробраться ли мне в естественно-исторический музей и подняться на одну из его башен, откуда можно было видеть весь парк, но потом решил, что безопаснее было оставаться внизу, где легче было спрятаться, и пошел дальше по Экзибишен-Роуд.

Огромные дворцы по обеим сторонам улицы были пусты, и шум моих шагов, отражаясь от стен, гулко отдавался в мертвой тишине. В конце улицы, у входа в парк, я увидел опрокинутый омнибус и дочиста обглоданный скелет лошади. Я остановился в недоумении перед этой картиной, а потом свернул к мосту. Вой становился все громче и громче, но за крышами домов, находящихся на северной стороне парка, и не видно было ничего, кроме облаков дыма, поднимавшихся где-то вдали на северо-западе.

«Улла, улла, улла, улла!» – ревел таинственный голос, который, как мне казалось, выходил откуда-то по соседству с Риджент-парком. Этот безнадежный крик ложился камнем мне на душу, и я чувствовал, как постепенно падало мое бодрое настроение, которое до сих пор поддерживало меня. Я вдруг почувствовал себя ужасно несчастным, голодным и усталым.

Было уже далеко за полдень. Почему я бродил один в этом городе мертвых? Почему я один остался жив, когда весь Лондон, покрытый черным саваном, лежал на смертном одре? Мое одиночество становилось невыносимым. Я вспомнил старых друзей, о которых я не думал много лет. Мне припомнились хранящиеся в аптеках яды и спиртные напитки, спрятанные в винных погребах. Я вспомнил также тех двух несчастных созданий, спившихся до потери сознания, которые, насколько мне было известно, делили со мной владение городом.

Через мраморную арку Гайд-парка я вышел на Оксфорд-стрит. Здесь опять была черная пыль и трупы. Из подвальных этажей некоторых домов несся подозрительный отвратительный запах. Я чувствовал сильную жажду после продолжительных странствований по жаре. С большим трудом, взломав дверь в одном трактире, я добыл себе немного еды и питья и решил заночевать здесь. Подкрепившись едой, я увидел в комнате за буфетом волосяной диван, на который улегся и заснул.

Я проснулся под тот же удручающий вой: «Улла, улла, улла, улла!..» Уже смеркалось. Захватив с собой сухари и кусочек сыру – мяса я не взял, так как оно все кишело червями, – я снова отправился бродить. Пройдя безмолвными аристократическими скверами, из которых я знаю название только одного – Портмэн-Сквера, я вышел на Бейкер-стрит и, таким образом, добрался, наконец, до Риджент-парка. В тот момент, когда я дошел до конца Бейкер-стрит, я увидел вдали над деревьями, в лучах заходящего солнца, блестящий колпак гигантской боевой машины, от которой и шел этот вой. Я не испугался и пошел прямо на великана, как будто это была самая естественная вещь. Некоторое время я наблюдал за ним, но он не двигался. Он стоял и выл, но почему он выл, я не мог понять.

Я пытался составить какой-нибудь план действий, но этот несмолкающий вой «улла, улла, улла, улла» путал мои мысли. Может быть, я был слишком утомлен, чтобы чувствовать страх. Во всяком случае, желание узнать причину этого монотонного воя было во мне сильнее страха. Я повернул на Парк-Роуд и, обогнув парк под прикрытием домов, вышел к Сен-Джонскому лесу, где воющий марсианин оказался прямо передо мной.

Ярдах в двухстах от Бейкер-стрит я услышал яростный лай многих собак. Прямо на меня бежал огромный дог с куском гнилого, красного мяса в зубах, а за ним гналась целая стая голодных дворняг. При виде меня дог описал широкий круг, как будто боясь встретить во мне конкурента, и исчез в конце улицы, а за ним и другие собаки. Как только замер лай собак, вдали, на безлюдной дороге, в воздухе с удвоенной силой пронесся все тот же жалобный вой: «Улла, улла, улла, улла!..»

На полдороге к станции Сен-Джонского леса я наткнулся на сломанную «рабочий-машину». Сначала я думал, что дом обрушился на улицу, и, только вскарабкавшись на развалины, я с изумлением увидел, что это был механический гигант. Беспомощно подогнув свои поломанные железные руки, он лежал среди разрушения, которое сам же произвел. Передняя часть машины была совершенно разбита. Должно быть, она со всей силы наскочила на дом и была смята его падением. Само собою разумеется, что это могло случиться только в том случае, если машина, будучи пущена в ход, вдруг очутилась без руководителя. Я стал исследовать обломки и, так как еще не совсем стемнело, заметил следы крови на сиденье и обглоданные хрящи марсианина, брошенные собаками.

Совершенно пораженный всем виденным мною, я свернул к Примрозскому холму. Вдали, сквозь просвет между деревьями, я увидал второго марсианина, который стоял так же неподвижно, как и первый. Вблизи развалин, окружавших разбитую машину, я снова увидел красную траву, которая росла здесь повсюду, и канал Риджент-стрит представлял собой сплошную, губчатую массу темно-красной растительности.

Вдруг в ту минуту, когда я переходил мост, таинственный вой «улла, улла!» прекратился. Звуки оборвались сразу, и тишина наступила с внезапностью громового удара.

Высокие громады домов обступили меня неясными, серыми тенями, сливавшимися с темнотой. Впереди чернели деревья парка. Кругом со всех сторон ко мне ползла красная трава, словно она хотела опутать меня своими цепкими ветвями. Ночь – мать страха и тайн – надвигалась на меня. Пока еще звучал тот жалобный голос, одиночество и безлюдье были терпимы. Этот, хотя и нечеловеческий, вой придавал Лондону жизнь, и сознание этой жизни поддерживало меня. И вдруг – молчание; прекращение чего-то, чего я сам не знал, и тишина, которую можно было осязать! Зловещая, гробовая тишина!..

Лондон представлялся мне призраком. Окна его белых домов зияли как пустые глаза черепа. Воображение рисовало мне на каждом шагу тысячи невидимых врагов, бесшумно подбирающихся ко мне. Отчаяние овладело мною, ужас – перед моей дерзостью. Я заметил, что дорога впереди меня была совершенно черная, точно ее полили дегтем, и поперек ее лежала какая-то скорченная фигура. Я не мог заставить себя идти дальше.

Повернув назад к Сен-Джонскому лесу, я бросился бежать назад, как сумасшедший, от этой невыносимой тишины, к Кильбурну. Было уже далеко за полночь, когда я спрятался, наконец, от этой ночи и тишины на каком-то извозчичьем дворе, на Гарроу-Роуд. Но мало-по-малу я снова пришел в себя, и на небе еще светили звезды, когда я отправился к Риджент-парку. Я заблудился в лабиринте улиц и, выйдя из какой-то длинный проспект, неожиданно увидел в конце его при свете занимавшейся зари очертания Примрозского холма. На его вершине, подымаясь головой к меркнущим звездам, стоял третий марсианин, прямой и неподвижный, как и другие.

Безумное желание овладело мною: сразу покончить все! И не нужно было трудиться убивать себя самому. Совершенно равнодушно я стал подходить к великану все ближе и ближе. Но вот при свете разгоравшейся зари я увидел вдруг, что над его колпаком кружится какая-то стая черных птиц. При виде этого сердце почти остановилось у меня в груди, и я пустился бежать по улице…

Я пробрался сквозь заросли красной травы, опутывавшей всю Сен-Эдмундскую террасу, для чего мне пришлось пройти по грудь в воде через поток, бежавший от фонтанов к Альберт-Роуд, и солнце еще не всходило, когда я выбрался на сухое место и подошел к холму. У вершины его на большое пространство тянулись высокие насыпи, образуя что-то вроде огромного укрепления. Это был последний и самый большой лагерь марсиан. Из-за этих насыпей подымалась к небу тонкая струйка дыма. Вдали промелькнул силуэт бегущей собаки и скрылся.

Блеснувшая в моем уме догадка получила реальную основу, становилась правдоподобной. Я не испытывал страха, у меня только захватило дух от дикой, ликующей радости, когда я вбежал на гору к чудовищу, неподвижно стоящему там. Из-под его колпака висели тонкие коричневые клочья, и голодные птицы рвали и клевали их…

В следующую минуту я стоял уже на гребне холма, и вся внутренность укрепления была передо мной. Она занимала огромную площадь, на которой стояли гигантские боевые машины и кучи заготовленного материала. И тут же, повсюду, на опрокинутых боевых машинах, на стоящих теперь в бездействии «рабочих-машинах» а многие просто сбившись в кучу, неподвижные и молчаливые, лежали марсиане – мертвые, убитые болезнью, к борьбе с которой не был подготовлен их организм! Убитые ничтожнейшими из земных творений после того, как все ухищрения человеческого ума оказались недействительными.

Итак, пришло то, что, в сущности, я и другие могли предвидеть, если бы ужас и бедствия не ослепили наш разум. Эти зародыши болезни брали с человечества дань уже с начала веков, брали дань с наших дочеловеческих предков еще с начала жизни на Земле. Но, благодаря естественному отбору, в нашем организме развилась сила сопротивления их влиянию. Никаким из этих бактерий мы не поддавались без борьбы, а многие, как, например, те, которые вызывают гниение в мертвых телах, совершенно не действуют на живой организм. Но на Марсе нет бактерий, и с той минуты, когда на Землю явились пришельцы с Марса, когда они стали пить и есть на Земле, наши микроскопические союзники принялись за дело и победили их. Уже тогда, когда я наблюдал за марсианами из-под развалин дома, они были бесповоротно обречены и погибали уже, когда еще передвигались. Это было неизбежно. Ценою многих миллионов жизней человек купил себе право первородства на Земле, и она принадлежит ему, хотя бы марсиане были в десять раз сильнее, и это потому, что человек не живет и не умирает напрасно…

Рассеянные повсюду, лежали пятьдесят марсиан в ими же самими вырытой глубокой яме, застигнутые смертью, казавшейся им, вероятно, непостижимой, как должна, впрочем, казаться всякая смерть. И мне в то время эта смерть казалась непостижимой. Все, что я понимал тогда, что эти существа, бывшие таким ужасом для людей, лежали теперь мертвые!

Я стоял и смотрел в яму, и мое сердце ликовало, а восходящее солнце оживляло все вокруг меня своими лучами. В яме было еще темно. Гигантские машины, такие огромные и поразительные по своей силе и совершенству и столь чуждые земле по своим странным, изогнутым очертаниям, туманными призраками подымались из тьмы к свету. Ко мне доносилось снизу рычание собак, которые грызлись над трупами марсиан.

На дальнем краю ямы лежала огромная и странная летательная машина, с которой марсиане производили опыты в нашей более сгущенной атмосфере, пока болезнь и смерть не прекратили их работ. Смерть пришла как раз вовремя. Я услышал карканье над моей головой и, взглянув вверх, увидел грозную боевую машину, которой уже не суждено было больше действовать, и красные клочья растерзанного мяса, с которых капала кровь на вершину холма…

Я обернулся назад и посмотрел в ту сторону, где, окруженные стаей черных птиц, стояли два других марсианина, которых я видел накануне ночью, как раз в тот момент, когда их настигла смерть. Один из них умер, призывая на помощь своих товарищей. Быть может, он умер последним, и голос его непрерывно взывал, пока не иссякла в нем сила жизни. Теперь эти безвредные, трехногие башни мирно сверкали в лучах восходящего солнца.

А кругом ямы расстилалась, чудом спасшаяся от вечного разрушения, – матерь городов! Тот, кто видел Лондон только окутанным траурной пеленой дыма, не может представить себе всей красоты и ясности безмолвного лабиринта его домов…

К востоку над почерневшими развалинами Альберт-Террас и над расколовшейся церковной колокольней солнце ослепительно сверкало на безоблачном небе. А местами, где лучи его попадали на ребро белого карниза какой-нибудь крыши, они казались еще ярче, еще ослепительнее. Солнце играло даже на круглом здании винного склада у станции Чок-Фарм и на железнодорожных дворах, изрезанных длинным рядом рельс, еще недавно черных, а теперь, после двухнедельного бездействия, блестевших каким-то таинственным красноватым светом.

К северу тянулись Кильбурн и Гэмпстэд, а к западу – великий город исчезал за завесой тумана. Но к югу, за марсианами, колыхался зелеными волнами Риджент-парк, отчетливо выступали на солнце, уменьшенные расстоянием, Лангэм, купол Альборта-Голла, императорский институт и величественные дворцы Бромптон-Роуда, а за ними, в туманных очертаниях, вздымались к небу зубчатые развалины Вестминстера. Вдали синели Суррейские холмы и сверкали серебром башни Хрустального дворца. Купол св. Павла вырисовывался темной массой на солнце, и на нем зияла огромная трещина, которую я видел теперь в первый раз.

И, когда я окинул взглядом эту безмолвную, покинутую громаду домов, церквей и фабрик и вспомнил о тех надеждах, несчетных усилиях и миллионах жизней, которые ушли на сооружение этих грандиозных зданий, и о мгновенном, беспощадном разрушении, висевшем под ними, – тогда только сознал я, наконец, что этот темный призрак ушел и больше не вернется, что в этих улицах опять будут жить люди, и что этот, дорогой моему сердцу, город оживет, могучий, как и прежде! Душу мою наполнило глубокое умиление, и я готов был заплакать…

Кончились страдания. С сегодняшнего дня должно было начаться исцеление. Рассеянные по всей стране, оставшиеся в живых, те, которые бродили без руководителей, без защиты, без пищи, и те тысячи, которые уехали за море, – все должны были вернуться теперь. Пульс жизни, все усиливаясь, должен был опять забиться на опустелых улицах. Как ни велико было разрушение, но смерть остановила руку разрушителя. Эта рука была мертва. Скоро в этих жалких развалинах, этих почерневших скелетах домов, зловеще выступающих на фоне зеленых холмов, застучат молотки и зазвенят топоры и лопаты новых строителей. При этой мысли я протянул руки к городу. Еще год, думал я, один только год!..

И тут, с подавляющей силой, ко мне вернулись мысли о себе, о своей жене и о прежней жизни, полной надежд и нежной заботливости, о жизни, которая кончилась навсегда…

IX. На обломках

Но вот наступает самый странный момент в моем рассказе. Я помню ясно и отчетливо все, что я делал вплоть до той минуты, когда я стоял на вершине Примроуз-Хилл.

О последующих трех днях я не помню ничего. Потом я узнал, что я не был первым, открывшим гибель марсиан, а что несколько таких же, как и я, блуждающих скитальцев, сделали это открытие предыдущей ночью. Один из них тотчас же отправился в Сен-Мартин-ле-Гран и, в то самое время, когда я сидел на извозчичьем дворе, каким-то образом ухитрился протелеграфировать в Париж. Радостная весть облетела весь мир. Тысячи городов, скованные ужасом перед грозящей бедой, дали волю своему ликованию. И в то время когда я, все еще сомневаясь, стоял на краю ямы, об этом радостном событии знали уже в Дублине, Эдинбурге, Манчестере и Бирмингеме. Люди спешно снаряжались, плача от радости и прерывая работу, чтобы пожать друг другу руки, и готовили поезда для отправки в столицу. Церковные колокола, молчавшие четырнадцать дней, вдруг заговорили, разнося великую весть по всей Англии.

Люди, с исхудалыми, ввалившимися лицами, в изорванных одеждах летели на велосипедах по всем дорогам и проселкам, крича всем встречным о неожиданном избавлении и пробуждая своим ликующим криком надежду в сердцах обезумевших от страха, полупомешанных людей. Через канал, через Ирландское море, через Атлантический океан везли нам зерно, хлеб и мясо. Кажется, что в те дни флотилии всего мира неслись к Лондону! Но об этом я ничего не знал тогда. Меня покинул разум, и я не помню, как я провел эти три дня. Очнулся я в доме добрых людей, подобравших меня, когда я, плача и безумствуя, носился по улицам, вблизи Сен-Джонского леса. Они мне рассказывали потом, что я все время пел какую-то бессмысленную песнь, из которой можно было разобрать только: «Последний человек на земле – ура! Последний человек на земле!» Несмотря на угнетавшие их лично тяжелые заботы, эти люди, имени которых я не могу здесь назвать, хотя мне и было бы приятно выразить им свою благодарность, – приняли во мне участие, приютили меня в своем доме и спасли меня от самого себя. По-видимому, во время моего безумия они узнали кое-что о моих переживаниях.

Когда я пришел в себя, они сообщили мне со всевозможной осторожностью все, что им удалось узнать о судьбе Лезерхэда. Спустя два дня после того, как я попал в западню в Шине, Лезерхэд был уничтожен марсианином со всеми, жившими в нем. Он сравнял его с землей без всякого основания, как казалось, а просто из прихоти, как делает это мальчик, разрушая муравейник.

Я был теперь одиноким человеком, и эти люди были очень добры ко мне. Несмотря на то, что я был убит горем и им было тяжело со мной, они все же терпели меня. После моего выздоровления я оставался у них еще четыре дня. В течение всего этого времени меня томило страстное, все возраставшее желание взглянуть еще раз, последний раз на то немногое, что осталось от моей скромной, личной жизни, которая была такой счастливой и светлой! Это было болезненным, безнадежным желанием еще раз упиться моим горем. Мои хозяева отговаривали меня. Они делали все, что могли, чтобы отвлечь меня от этой нездоровой мысли. Но я не мог больше бороться с собою. Дав обещание вернуться к ним и со слезами простившись с этими людьми, которые в четыре дня сумели стать моими друзьями, я снова зашагал по улицам, которые еще так недавно были такими странными, мрачными и пустыми.

Теперь они были полны возвращавшимися людьми. Местами даже попадались открытые лавки, и в фонтанах уже била вода.

Я припоминаю, какой прекрасный был день, когда я пустился в свое печальное странствие к маленькому домику в Уокинге, какое движение было на улицах и какая светлая жизнь кипела вокруг! Повсюду на улицах толпилось столько народу, что факт гибели такого большого количества людей казался невероятным! Но, когда я всмотрелся в их лица, то я заметил, как желта была их кожа, в каком беспорядке были их волосы и как лихорадочно блестели их глаза! На многих из них, вместо одежды, висели какие-то грязные лохмотья. На всех лицах было выражение ненормального возбуждения или угрюмой решимости. Если бы не такое выражение лиц, можно было принять Лондон за город бродяг. В приходах раздавали хлеб, присланный французским правительством. У немногих лошадей, попадавшихся на улице, ребра торчали как у скелетов. На каждом углу улицы стояли констебли с белыми значками, худые и бледные. На улицах, по которым я проходил, почти не оставалось следов пребывания марсиан, и, только дойдя до Веллингтон-стрит, я снова увидел красную траву, густо обвившую быки моста Ватерлоо.

У моста, на углу, мне бросился в глаза укрепленный на палке, над чащей красной травы, плакат. Это было объявление о первой газете «Дейли Мейл», возобновившейся печатанием. За потемневший шиллинг, оказавшийся у меня в кармане, я купил себе один номер этой газеты. Большая часть газеты была пуста, но единственный автор, который составил этот номер, доставил себе маленькое развлечение, поместив шуточную схему объявлений на последней странице. Содержание газеты исчерпывалось выражениями личных чувств автора. Отдел известий еще не был организован. Я не узнал ничего нового, кроме того, что изучение машин марсиан дало уже за одну неделю изумительные результаты. Между прочим, в газете категорически утверждалось, хотя я тогда этому не поверил, что секрет воздушных полетов марсиан открыт.

На вокзале Ватерлоо стояли уже готовые поезда, развозившие бесплатно публику по домам. Первый наплыв уже прошел. В поезде было мало пассажиров, а я не был расположен к разговорам. Заняв отдельное купе, я сел к окну, скрестил руки и мрачно смотрел на мелькавшие передо мной, ярко освещенные солнцем, картины опустошения. За вокзалом поезд запрыгал по временным рельсам, и по обеим сторонам пути потянулись почерневшие развалины домов. До узловой станции Клепгэм Лондон был еще совсем черным от осадка дыма, несмотря на два дня проливных дождей. За Клепгэмом путь опять был разрушен. Я видел, как сотни безработных клерков и приказчиков бок о бок с простыми рабочими трудились над восстановлением его поврежденных мест. Таким образом, мы шли довольно долгое время по наспех проложенному временному пути.

На всем протяжении железной дороги местность имела безотрадный вид. Особенно пострадал Уимблдон. Благодаря своим уцелевшим сосновым лесам, Уолтон казался наиболее сохранившимся из всех местечек, лежавших у полотна железной дороги. Речки Уэндл, Мол, каждый маленький ручеек совершенно заросли красной травой. Суррейские сосновые леса оказались, должно быть, слишком сухими для красной травы, так как они были свободны от нее. За Уимблдоном, среди сада, лежали высокие кучи земли, взрытые падением шестого цилиндра. Вокруг ямы толпился народ и работали саперы. Над ямой весело развевался по ветру английский флаг. А кругом в садах пышно разрослась красная трава, представляя широкую площадь всех оттенков красного цвета, резавшего глаза своею яркостью. С бесконечным облегчением я перенес свой взгляд от кроваво-красной, а местами серой обожженной земли к мягкому, сине-зеленому цвету видневшихся на востоке дальних холмов.

Так как железнодорожная линия от Лондона до станции Уокинг была восстановлена только местами, мне пришлось сойти в Байфлите, и я отправился пешком в Мейбург. Я прошел мимо того места, где мы с артиллеристом встретили гусар, и дальше, где я в грозу увидел в первый раз марсианина. Движимый любопытством, я свернул в сторону и увидел в зарослях красных растений сломанный шарабан и белые обглоданные лошадиные кости, разбросанные кругом. Я простоял довольно долго, глядя на эти останки…

Потом я повернул назад и пошел сосновым лесом, пробираясь сквозь заросли красной травы, которая местами была мне по шею. Хозяин «Пятнистой собаки» был похоронен. Пройдя мимо колледжа, я очутился около своего дома. Какой-то человек стоял в дверях своего дома, поздоровался со мною, когда я проходил мимо, назвав меня по имени.

Я взглянул на свой дом со слабой искоркой надежды, сейчас же погасшей. Замок у ворот был взломан, и одна половинка дверей только прислонена. Когда я подошел ближе, она тихонько открылась, словно мне навстречу.

Ворота снова захлопнулись. В открытом окне моего кабинета, того самого, у которого мы с артиллеристом ждали тогда наступления дня, колыхались занавески от ветра. Смятые кусты были в том же виде, как я их оставил четыре недели тому назад. Я споткнулся в передней; пустота дома удручала меня. Ковер на лестнице был сдвинут и полинял в том месте, где я сидел, промокший насквозь, спасаясь от грозы в ту страшную ночь. Я видел грязные следы моих ног по всей лестнице. Они шли до самого кабинета. В кабинете, на письменном столе, на прежнем месте под селенитовым пресс-папье, лежала моя работа, как я оставил ее в тот день, когда открылся первый цилиндр.

Я долго стоял над своей работой, пробегая последнюю страницу. Это была статья о вероятном развитии моральных идей в связи с развитием цивилизации. Последняя фраза начиналась пророчеством: «Через двести лет, – писал я, – мы можем ожидать…» – на этом статья обрывалась. В то утро я не мог сосредоточиться на своей работе, и я помню, как я бросил писать и побежал купить «Дейли Кроникл». Подойдя к калитке сада, я встретил газетчика и помню, как я слушал его странный рассказ о «людях с Марса»…

Я снова спустился вниз и пошел в столовую. На столе лежали хлеб и баранина, уже совершенно сгнившая, и опрокинутая бутылка из-под пива, все в том же виде, как мы это оставили с артиллеристом. Мой дом опустел. Теперь я только понял все безумие надежды, которую я так долго лелеял!..

Но вдруг случилось невероятное…

– Это бесполезно, – сказал чей-то голос. – Дом оставлен. Последние десять дней здесь никого не было, оставаться дольше значило бы только понапрасну мучить себя. Никто не спасся, кроме нас.

Я остановился, пораженный. Неужели я вслух высказал свои мысли? Я обернулся и увидел, что стеклянная дверь была открыта. Я сделал шаг и выглянул за дверь.

И там стояли удивленные и испуганные не меньше меня, мой кузен и моя жена. Моя жена бледная, с сухим, остановившимся взглядом… Она слабо вскрикнула.

– Я пришла! – сказала она. – Я знала это, знала… – Она схватилась рукой за горло и зашаталась. Я подбежал к ней и подхватил ее в свои объятия…

Эпилог

Заканчивая свой рассказ, я могу только пожалеть, что я не в состоянии способствовать разрешению многих спорных вопросов, так и оставшихся невыясненными. В одном отношении моя книга, без сомнения, вызовет возражения. Моя специальность – спекулятивная философия. Мои познания в сравнительной физиологии ограничиваются несколькими книгами. Но я полагаю, что предположения Карвера относительно причин внезапной смерти марсиан так правдоподобны, что их можно считать почти доказанными. Я уже говорил о них в своем рассказе.

Достоверно по крайней мере то, что ни в одном из всех трупов марсиан, исследованных после войны, не найдено было никаких других бактерий, кроме тех, земное происхождение которых несомненно. Тот факт, что марсиане не хоронили своих мертвецов, и те массовые избиения, которые они производили, указывают также, что процесс гниения был им совершенно неизвестен. Но как ни близки к истине эти предположения, доказанными фактами их все же считать нельзя.

Также мало известен нам состав черного дыма, которым пользовались марсиане с таким убийственным эффектом, и такой же загадкой остается для нас генератор теплового луча. После целого ряда ужасных катастроф, в лабораториях Илинга и Южного Кенсингтона, химики потеряли охоту продолжать исследования над тепловым лучом. Спектральный анализ черного порошка безошибочно указал на присутствие в нем какого-то нового, неизвестного нам элемента, со светящейся группой трех линий в зеленой части спектра, и весьма возможно, что в соединении с аргоном этот элемент образует состав, действующий смертоносно на какую-нибудь из составных частей крови. Но все эти недоказанные предположения будут вряд ли интересны для большего числа читателей, для которых написана эта книга.

О результатах анатомического исследования марсиан я уже говорил. Все, конечно, знакомы с великолепным, почти неиспорченным экземпляром марсианина в спирту, хранящимся в Естественно-историческим музее, и с бесчисленными рисунками, сделанными с этого экземпляра. Что же касается строения тела марсиан и физических отправлений их организма, то они представляют лишь чисто научный интерес.

Гораздо важнее вопрос, представляющий более общий интерес, – о возможности вторичного нашествия марсиан. Я нахожу, что этой стороне вопроса уделяют слишком мало внимания. С каждым возвратом планеты Марс в положение противостояния можно ожидать со стороны марсиан, – таково, по крайней мере, мое личное убеждение, – возобновления их попытки. Во всяком случае к этому нужно было бы приготовиться. Мне кажется легко возможным определить положение орудия, из которого они стреляют на Землю, и, установив постоянное наблюдение за этой частью планеты, встретить уже вооруженными следующую атаку марсиан.

В таком случае цилиндр может быть уничтожен динамитом или артиллерией, прежде чем он успеет настолько остыть, чтобы марсиане могли выйти из него. Или же их можно перестрелять всех из пушек, как только откроется цилиндр.

Лессинг привел несколько основательных доводов в пользу предположения, что марсианам действительно удалось основаться на планете Венера. Семь месяцев тому назад и Марс и Венера были на одной линии с Солнцем, другими словами, для наблюдающего с Венеры Марс находился в положении противостояния к ней. Вскоре после этого на неосвещенной стороне средней планеты появился странный светящийся волнообразный след, и почти одновременно получился слабый, темный, такой же волнообразный отпечаток на фотографическом снимке с диска Марса. Достаточно взглянуть на снимки того и другого, чтобы убедиться в их замечательном сходстве.

Во всяком случае, грозит ли нам новое нашествие с Марса или нет, наши взгляды на будущее человечества, после недавних событий, должны были измениться. Теперь мы знаем, что мы не можем считать нашу планету вполне безопасным и хорошо защищенным местом жительства для человечества, а также, что мы никогда не можем предвидеть, какие блага или бедствия могут свалиться на нас из мирового пространства.

Возможно, что с широкой, мировой точки зрения, нашествие с Марса принесло в конечном итоге пользу человечеству. Оно уничтожило в нас безмятежную уверенность в прочности нашего будущего, что всегда служит верным источником упадка. Оно обогатило человеческие знания и значительно подвинуло человечество в понимании общего блага. Возможно также, что марсиане, наблюдая сквозь неизмеримо широкое пространство судьбу своих пионеров, приняли к сведению полученный ими урок и избрали планету Венера как более безопасное место для своей эмиграции. Но как бы то ни было, несомненно только одно, что еще много, много лет диск Марса будет для нас предметом неослабного наблюдения, а падающие звезды – эти огненные выстрелы с неба – будут служить всем жителям Земли серьезным предостережением.

Нельзя вполне оценить, насколько расширился умственный кругозор человека после нашествия марсиан. До падения их цилиндров держалось общераспространенное мнение, что во всем громадном мировом пространстве жизнь существует только на поверхности нашей крошечной планеты. Но теперь мы смотрим шире. Если марсиане могли перелететь на Венеру, то нет оснований думать, что это невозможно для людей, и когда, вследствие постепенного охлаждения Солнца, Земля станет необитаемой – что неизбежно случится когда-нибудь, тогда возможно, что нить жизни, взявшая свое начало на Земле, растянется и обовьет своею сетью родственные нам планеты. Будет ли за нами победа?

Туманно и поразительно видение, родившееся в моем мозгу, как жизнь постепенно, из маленького рассадника солнечной системы, распространится по всему безжизненному, необъятному звездному пространству. Но это только отдаленная мечта! И, кто знает, может быть, уничтожение марсиан – лишь только временная отсрочка нашей окончательной гибели? Может быть, им, а не нам, принадлежит будущее?

Я должен сознаться, что волнения и ужасы того времени оставили в моей душе чувства сомнения в прочности существующего. Я сижу в моем кабинете и пишу при свете лампы. И вдруг мне кажется, что в снова ожившей долине появляются огненные языки пламени, что мой дом пустеет и что я снова одинок. Я выбегаю на Байфлитскую улицу и вижу, как едут повозки, экипажи, полные людей, рабочий на велосипеде, дети, идущие в школу, и вдруг все это становится туманным, нереальным, и я снова брожу с артиллеристом по горячей, пыльной дороге, среди гнетущей тишины.

А ночью я вижу безмолвные улицы, покрытые черным порошком, и растерзанные трупы, лежащие в пыли… Они встают передо мною, изувеченные и обглоданные собаками. Они бормочут что-то и угрожают мне, потом становятся все бледнее, все безобразнее и превращаются, наконец, в какие-то сверхъестественные искажения человеческого образа… И я просыпаюсь в темноте, обливаясь холодным потом…

Я еду в Лондон, смотрю на озабоченно суетящуюся по Флит-стрит и Стрэнду толпу, и опять мне кажется, что все это только видения прошлого, которые бродят по улицам, бывшим еще так недавно такими тихими и пустынными! Что эти призраки в искусственно оживленном теле, носящиеся по мертвому городу, только насмешка над жизнью! И мне странно опять стоять на вершине Примрозского холма, куда я ходил только вчера, и смотреть на огромную панораму домов, подернутую синей пеленой тумана и дыма, постепенно исчезающей вдали. Странно видеть всех этих людей, гуляющих между цветочными клумбами, которые пришли посмотреть на боевую машину марсиан, все еще стоящую на прежнем месте! Странно слышать веселый крик играющих детей и вспоминать то время, когда я видел этот город и равнину такими зловещими и безмолвными при свете занимающейся зари того последнего, великого дня!..

Но страннее и удивительнее всего этого было держать в своей руке руку жены и думать, что я считал ее, как и она меня, между мертвыми.

Человек-невидимка

I. Появление незнакомца

Незнакомец появился в начале февраля. День был совсем зимний, дул свирепый и пронзительный ветер, разыгралась вьюга, должно быть, последняя в году.

Он пришел пешком через дюны от самой станции Брэмблхерст, плотно укутанный с головы до ног, и принес в руках, на которых были толстые перчатки, маленький черный саквояж. Из-под полей его мягкой фетровой шляпы, надвинутой на глаза, не было видно ровно ничего, кроме блестящего кончика носа, снег завалил ему грудь и плечи и увенчивал белым гребнем его саквояж. Полуживой он приплелся в гостиницу «Повозка и лошадь» и сбросил на пол свою ношу.

– Затопите камин, ради милосердного Бога, – крикнул он, – дайте мне комнату и затопите!

Он отряхнул с себя снег в общей зале, пошаркал ногами и, отправившись в приемную вслед за хозяйкой, миссис Холл, условился с нею насчет платы, бросил на стол два соверена вперед и без дальнейших околичностей водворился в гостинице.

Миссис Холл затопила камин и покинула гостя, чтобы собственноручно состряпать ему завтрак. Приезжий в Айпинге зимой, да еще постоялец отнюдь не прижимистый – неслыханное счастье, и миссис Холл решила доказать, что она его заслуживает.

Когда ветчина была почти готова и Милли, вечно полусонной помощнице миссис Холл, придано нечто вроде расторопности посредством немногих, но метких презрительных выражений, хозяйка снесла скатерть, тарелки и стаканы в приемную и начала с возможно большей пышностью накрывать на стол. Хотя камин топился очень жарко, гость, к ее удивлению, так и остался в пальто и шляпе и, стоя к ней спиной, смотрел в окно на валивший на дворе снег.

Руки в перчатках он заложил за спину, вся поза его выдавала глубокую задумчивость. Миссис Холл заметила, что остатки снега таяли у него на плечах, и вода капала на ее прекрасный ковер.

– Не угодно ли, я возьму вашу шляпу и пальто, сэр, – спросила она, – и хорошенько просушу их на кухне?

– Нет, – отвечал приезжий, не оборачиваясь.

Миссис Холл, думая, что он, может быть, не расслышал вопроса, хотела было повторить его. Но незнакомец повернул голову и взглянул на нее через плечо.

– Я предпочитаю остаться как есть, – сказал он с расстановкой, и миссис Холл впервые заметила его большие синие очки с выпуклыми стеклами и взъерошенные бакенбарды, выбивавшиеся из-за воротника пальто и совершенно закрывавшие лицо и щеки.

– Как вам будет угодно, – сказала хозяйка гостиницы, – как вам будет угодно. В комнате скоро нагреется, сэр.

Он не отвечал и снова отвернулся, а миссис Холл, почувствовав несвоевременность своих попыток завязать разговор, расставила остальную посуду быстрым staccato и шмыгнула вон из комнаты. Когда она вернулась, приезжий стоял все на том же месте неподвижно, как истукан, сгорбившись и подняв воротник пальто, а поля нахлобученной шляпы, с которых капал растаявший снег, все так же вплотную закрывали его лицо и уши.

Хозяйка с азартом поставила на стол ветчину и яйца и доложила, сильно возвышая голос:

– Завтрак готов, сэр, пожалуйте.

– Благодарю, – поспешно отозвался приезжий, но тронулся с места только тогда, когда она уже затворяла за собою дверь, тут он быстро обернулся и почти бросился к столу.

Проходя через буфет в кухню, миссис Холл услышала там повторявшийся с равными промежутками звук. Чирк, чирк, чирк – доносилось мерное позвякиванье ложки, которой что-то размешивали.

– Уж эта мне девчонка! – проговорила про себя миссис Холл. – А у меня-то и из головы вон! Этакая копунья, право!

И, собственноручно оканчивая затирание горчицы, она наградила Милли несколькими словесными щелчками за чрезвычайную медлительность. Пока сама она, хозяйка, состряпала ветчину и яйца, накрыла на стол и все устроила, Милли (уж и помощница, нечего сказать!) успела только опоздать с горчицей! А еще гость-то совсем новый и собирается пожить! Тут миссис Холл наполнила банку горчицей, не без торжественности поставив ее на черный с золотом поднос, понесла в гостиную.

Она постучалась и вошла тотчас. Незнакомец при ее входе сделал быстрое движение, точно искал чего-нибудь на полу, и ей только мелькнул какой-то белый предмет, исчезающий под столом. Миссис Холл крепко стукнула горчичной банкой, ставя ее на стол, и тут же заметила, что пальто и шляпа сняты и лежат на стуле перед камином, а пара мокрых сапог грозит ржавчиной стальной решетке ее камина. Она решительно направилась к этим предметам.

– Теперь уж, я думаю, можно и просушить их? – спросила она тоном, не терпящим возражений.

– Шляпу оставьте, – отвечал посетитель задушенным голосом, и, обернувшись, миссис Холл увидела, что он поднял голову, сидит и смотрит на нее.

С минуту она простояла молча, глядя на него, до того пораженная, что не могла вымолвить ни слова.

Перед нижней частью лица – чем и объяснялся его задавленный голос – он держал какую-то белую тряпицу, это была привезенная им с собою салфетка, ни рта, ни челюстей не было видно вовсе. Но не это поразило миссис Холл: весь его лоб, вплоть до темных очков, был плотно замотан белым бинтом, другой бинт закрывал уши, и из всего лица не было видно ровно ничего, кроме острого розового носа. Румяный, яркий нос лоснился по-прежнему. Одет был приезжий господин в коричневую бархатную куртку с высоким, черным поднятым вокруг шеи воротником на полотняной подкладке. Густые, черные волосы, выбиваясь как попало из-под пересекавших друг друга бинтов, торчали удивительными вихрами и рожками и придавали своему обладателю самый странный вид. Эта увязанная и забинтованная голова так мало походила на то, чего ожидала миссис Холл, что на минуту она просто окаменела на месте.

Приезжий не отнял от лица салфетки и продолжал придерживать ее обтянутою коричневой перчаткой рукою и смотреть на хозяйку своими непроницаемыми, слепыми очками.

– Шляпу оставьте, – повторил он из-за салфетки.

Нервы миссис Холл начали понемногу успокаиваться. Она положила шляпу на прежнее место перед камином.

– Я не знала, сэр, – начала она, – право, не знала, что… – и запнулась в замешательстве.

– Благодарю, – сказал он сухо, поглядывая то на миссис Холл, то на дверь.

– Так я сейчас же прикажу хорошенько их просушить, сэр, – сказала миссис Холл и понесла платье из комнаты.

На пороге она оглянулась было на забинтованную голову и выпученные слепые очки, но незнакомец продолжал закрывать лицо салфеткой. С легким содроганием затворила она за собой дверь, и на лице ее выразилось недоумение и смущение.

– Батюшки-светы! – шептала она про себя, – ну и дела!

Она совсем тихонько пошла в кухню, до такой степени занятая своими мыслями, что даже не справлялась, что еще набедокурила Милли в ее отсутствие.

А приезжий после ее ухода все еще сидел по-прежнему и прислушивался к ее удаляющимся шагам. Он вопросительно взглянул на окно и потом уже отнял от лица салфетку и продолжал прерванный завтрак. Поел немножко и опять подозрительно оглянулся на окно, поел еще чуть-чуть, встал, придерживая рукою салфетку, подошел к окну и спустил штору до белой кисеи, которой были завешены нижние стекла. Комната погрузилась в полумрак. Незнакомец, по-видимому, успокоенный, вернулся к столу и завтраку.

«Бедняга. Верно, с ним приключился какой-нибудь несчастный случай, или он недавно перенес страшную операцию, или еще что-нибудь, – размышляла миссис Холл. – Задали же мне страху эти бинты, лучше не думать о них совсем!»

Подложив в печь углей, она развернула козлы для платья и разложила на них пальто приезжего. «А наглазники-то! Вот ни дать ни взять водолазный шлем, а не то что человечье существо!» Она развесила шарф на углу козел. «И все-то время, как есть, закрывши рот платком, и говорит-то сквозь платок! Да у него и рот-то, того гляди, изуродован, что ж, мудреного мало».

Тут миссис Холл обернулась, как будто что-то вспомнила, и мысли ее сразу приняли совсем иной оборот.

– Господи Иисусе Христе! Неужели все еще копаешься с блинчиками, Милли?

Когда миссис Холл пришла собирать со стола, она еще раз убедилась, что несчастный случай, которого, по ее догадкам, стал жертвой ее постоялец, изуродовал ему рот. Постоялец на этот раз курил трубку, но во все время, пока миссис Холл пробыла в комнате, он ни разу не взял в рот чубука, для чего ему пришлось бы сдвинуть шелковую повязку, скрывавшую нижнюю часть лица, и поступал он так, очевидно, не из рассеянности, потому что несколько раз поглядывал на подергивавшийся пеплом табак. Сидя в уголке, спиною к занавешенному окну, согревшийся и сытый, он заговорил теперь с меньшею раздражительной краткостью, чем прежде. Огромные очки в красноватом блеске камина как будто ожили.

– У меня есть багаж на Брэмблхерст станции, – сообщил он, стал расспрашивать хозяйку о способах его оттуда получить и совсем вежливо кивнул своей забинтованной головой в знак благодарности за полученные разъяснения.

– Завтра? – переспросил он. – А нельзя ли раньше?

Отрицательный ответ, казалось, огорчил его.

– Вы уверены, что нельзя? Никого нет такого, кого можно было бы послать на станцию с подводой?

Миссис Холл весьма охотно отвечала на все вопросы и не преминула завязать разговор.

– По дюнам дорога крутая, сэр, – сказала она по поводу вопроса о подводе и поспешила воспользоваться представлявшимся случаем: – На самой этой дороге, с год этак назад, опрокинулась телега. И джентльмен был убит, да и кучер тоже. Долго ли до беды, сэр! Несчастью случиться – одна минута, сэр, не правда ли!

Но постояльца не так-то легко было вовлечь в откровенности.

– Правда, – отвечал он сквозь шарф, спокойно глядя на нее своими непроницаемыми очками.

– Случаются-то они скоро, а вот поправляться после них – долгонько, сэр, не так ли! Вот хоть бы мой племянник Том, и всего-то, порезал руку косой – споткнулся на нее на поле, а поверите ли? – три месяца не снимал бинтов! Чудеса, да и только. С тех пор я и глядеть-то боюсь на косу, сэр.

– Понятное дело, – отвечал гость.

– Одно время мы даже опасались, как бы не пришлось делать ему операции. Уж очень плох был, сэр.

Гость вдруг расхохотался и хохот этот, похожий на лай, как будто сейчас же закусил и убил в своей глотке.

– Так плох был? – спросил он.

– Плох, сэр. И тем, кто ходил за ним, скажу я вам, было не до смеху. А ходила-то за ним я, у сестры много дела с меньшими ребятами. И забинтовывать приходилось и разбинтовывать. Так что, смею сказать, сэр…

– Дайте мне, пожалуйста, спичек, – прервал гость довольно резко, – у меня трубка погасла.

Миссис Холл вдруг осеклась. Конечно, грубо было с его стороны так обрывать ее после того, она ему сейчас говорила, так что она посмотрела на него с минуту, разинув рот, но вспомнила два соверена и пошла за спичками.

– Благодарю вас, – сказал он кратко, когда она поставила спички на стол, обернулся спиною и опять начал смотреть в окно.

Операции и бинты были, очевидно, предметом, к которому он относился крайне чувствительно. А миссис Холл, в конце концов, так и не «посмела сказать». Обидная выходка незнакомца раздражила ее, и Милли в тот день досталось изрядно.

Гость просидел в приемной до четырех часов и не подумал извиниться в своем бесцеремонном вторжении. Он вел себя все время очень тихо, должно быть, курил в сумерках перед камином или дремал.

Раз или два до любопытного слуха могла бы донестись его возня у корзины с углями, да минут пять раздавались шаги взад и вперед по комнате. Он как будто говорил что-то сам с собой. Потом кресло скрипнуло: он сел снова.

II. Первые впечатления мистера Тедди Хенфри

В четыре часа, когда уже почти совсем стемнело и миссис Холл собиралась с духом, чтобы пойти спросить приезжего, не хочет ли он чаю, в буфет зашел часовщик Тедди Хенфри.

– Что за погода, батюшки вы мои! – проговорил он, – а я-то в легких сапогах!

Снег в это время пошел сильнее. Миссис Холл согласилась, что погода ужасная, и заметила, что Тедди Хенфри принес свой мешок.

– Раз вы уже тут, мистер Тедди, – сказала она, очень было бы кстати, кабы вы взглянули, что такое со старыми часами в гостиной. Идут-то они идут и бьют отлично, да вот только часовая стрелка стоит себе на шести и ни с места.

Миссис Холл подошла к двери гостиной, постучалась и вошла. Приезжий сидел в кресле, у камина, забинтованная голова его свесилась на сторону – по-видимому, он дремал.

Комната освещалась только алым отблеском камина. Миссис Холл, еще ослепленной светом лампы, которую она только что зажгла в буфете, тут показалось что-то очень темно, красно и хаотично, ей вдруг почудилось, что у человека, на которого она смотрела, огромный, широко открытый рот, гигантская невероятная пасть, поглощавшая всю нижнюю часть его лица. Впечатление длилось всего минуту: забинтованная голова, чудовищные, торчащие глаза и зияющая пасть под ними.

Он пошевелился, вскочил и поднял руку. Миссис Холл отворила дверь настежь и при снеге, ворвавшемся в комнату, увидала незнакомца яснее: он был как прежде, только вместо салфетки придерживал у лица шарф.

«Какую, однако, штуку сыграли со мною тени от камина!» – подумала она и, оправившись от своего мимолетного испуга, спросила:

– Вас не обеспокоит, сэр, если тут один человек придет посмотреть часы?

– Посмотреть часы? – повторил он, сонно озираясь по сторонам, затем проснулся окончательно и прибавил: – Пускай себе посмотрит, – встал и потянулся.

Миссис Холл пошла за лампой, и, когда принесла ее, вошедший за ней следом Тедди Хенфри очутился лицом к лицу с забинтованным господином, что порядочно его огорошило, как он рассказывал впоследствии.

– Добрый вечер, – сказал незнакомец и «уставился на меня как какой-нибудь морской рак», сообщал потом мистер Хенфри, очевидно, сильно озадаченный темными очками.

– Надеюсь, я не мешаю вам? – спросил мистер Хенфри.

– Нисколько, – отвечал тот. – Хотя я считаю, впрочем, что комната эта моя, – добавил он, обращаясь к миссис Холл, – и предназначается исключительно для личного моего употребления.

– Я думала, сэр, что вам может быть удобнее, если часы…

– Конечно, конечно. Я только предпочитаю вообще, чтобы ко мне не входили и не мешали мне.

Незнакомец обернулся спиною к камину и сложил за спиною руки.

– А потом, когда часы будут починены, – сказал он, – я попросил бы чаю. Но не прежде, чем будут починены часы.

Миссис Холл уже собралась было уйти, она не имела на этот раз никаких поползновений вступать в разговор, так как не желала получать щелчки в присутствии мистера Хенфри, но приезжий сам остановил ее вопросом, не сделала ли она каких распоряжений относительно багажа в Брэмблхерсте, на что она ответила ему, что уже переговорила с почтальоном и артельщик доставит багаж завтра утром.

– И, наверное, раньше нельзя?

Миссис Холл с заметной холодностью подтвердила свои слова.

– Следует объяснить вам то, чего я не мог объяснить раньше, потому что слишком устал и озяб. Я занимаюсь экспериментальной химией.

– Вот что, сэр! – проговорила миссис Холл, на которую новость произвела сильное впечатление.

– И в багаже у меня аппараты и снадобья.

– Вещи очень полезные, сэр, – сказала миссис Холл.

– Мне, само собой разумеется, хочется поскорее приняться за занятие.

– Разумеется, сэр.

– В Айпинг я приехал именно потому, – продолжал он с расстановкой, – потому что искал одиночества. Мне хочется, чтобы мне не мешали работать. Кроме занятий, со мной произошел еще и несчастный случай…

– Так я и думала, – сказала про себя миссис Холл.

– Требует некоторого уединения. У меня так слабы глаза и так болят иногда, что приходится сидеть в комнате целыми часами, запираться в темной комнате. Иногда, но не постоянно. Не теперь, конечно. Когда это делается, – малейшее беспокойство, то, что кто-нибудь войдет в комнату, ужасно для меня мучительно. Все это не лишне принять к сведению.

– Конечно, сэр, – сказала миссис Холл. – Осмелюсь спросить вас, сэр…

– Вот, кажется, и все, – отрезал незнакомец с той спокойной и непреклонной окончательностью, на которую был такой мастер.

Миссис Холл приберегла свои вопросы и сочувствие до более удобного случая.

После ее ухода незнакомец продолжал стоять у камина и – по выражению Тедди Хенфри – «пялить свои страшные буркалы на починку часов». Мистер Хенфри работал под самой лампой, и зеленый абажур бросал яркий свет на его руки, колесики и раму часов, оставляя в тени всю остальную комнату.

Когда он поднял глаза, перед ними плавали пестрые пятна. Мистер Хенфри был от природы любопытен и развинтил часы, в чем не было никакой надобности, исключительно для того, чтобы протянуть время, а может быть, и разговориться с незнакомцем. Но незнакомец стоял перед ним совершенно неподвижно и молча – так неподвижно, что это начало, наконец, действовать на нервы мистера Хенфри. Ему все чудилось, что он один в комнате, он поднял глаза, – нет, вон она, туманная, серая, забинтованная голова, огромные, пристально выпученные темные очки и зеленоватые пятна, целой кучей плывущие мимо. Все это показалось Хенфри так странно, что с минуту оба джентльмена, точно застывшие, одинаково неподвижно смотрели друг на друга. Потом Хенфри снова опустил глаза. Весьма неловкое положение! Хоть бы сказать что-нибудь! Не заметить ли, что на дворе холодно не по сезону? Он поднял глаза, как бы прицеливаясь перед этим вступительным выстрелом.

– Погода… – начал он.

– Что вы не кончаете и не уходите? – проговорил неподвижный образ с еле сдерживаемой яростью. – Вам ведь только и нужно, что укрепить часовую стрелку на оси. Вы просто вздор какой-то делаете.

– Конечно, сэр… Сейчас, сэр, одну минуту. Я тут просмотрел было кое-что.

Мистер Хенфри кончил и ушел, но ушел чрезвычайно раздраженный.

– Черт знает что такое! – ворчал он про себя. – Разве можно часам да без починки? А на тебя уж и глядеть, что ли нельзя, урод этакий? И впрямь нельзя, должно статься. Уж очень ты увязан да обмотан, голубчик. Уж не полиция ли тебя разыскивает?

На углу Тедди встретил мистера Холла, недавно женившегося на хозяйке гостиницы «Повозка и лошади» и отвозившего случавшихся иногда пассажиров на станцию омнибуса Сиддербридж. Нынче он как раз возвращался со станции и, судя по манере управлять повозкой, очевидно, «задержался на минутку» в Сиддербридже.

– Здорово, Тедди! – крикнул он мимоходом.

– Чудной какой-то там у вас! – крикнул в ответ Тедди.

Холл очень любезно остановил лошадей.

– Чего? – спросят он.

– Диковинный какой-то постоялец приехал в «Повозку и лошади». Чудной какой-то, бог его знает!

И Тедди яркими красками описал удивительного гостя миссис Холл.

– Похоже, что переодетый он, вот что! Кабы у меня кто остановился, я бы полюбопытствовал перво-наперво, какая у него рожа, – продолжал Тедди. – Да ведь бабы – народ доверчивый, особенно насчет чужих. Он нанял у тебя комнату, Холл, и даже имени своего не сказал.

– Врешь? – воскликнул Холл, не отличавшийся быстротой соображения.

– Право слово. Нанял на неделю. Каков он ни есть, а раньше недели ты от него не отделаешься. А завтра, говорит, привезут ему багаж. Дай Бог, Холл, чтоб в сундуках-то не были камни.

И он рассказал Холлу, как его в Гастингсе надул проезжий с пустыми сундуками, после чего Холл пришел в состояние смутной подозрительности.

– Ну, старуха, поворачивайся! – крикнул он на лошадь. – Надо все это оборудовать.

Тедди продолжал свой путь, значительно успокоенный.

Но вместо того чтобы «все это оборудовать», Холл по возвращении домой получил от жены порядочную трепку за то, что опоздал в Сиддербридже, а на осторожные свои расспросы – резкие и не идущие к делу ответы. И, тем не менее, семена подозрения, посеянные в душе Холла мистером Хенфри, пустили там ростки, несмотря на все неблагоприятные обстоятельства. «Бабы-то немного что смыслят», говорил он про себя и решил при первой возможности разузнать что-нибудь о госте. А потому, как только гость ушел спать – что случилось в половине десятого, – мистер Холл с вызывающим видом вошел в приемную и стал пристально смотреть на мебель своей супруги, собственно затем, чтобы показать, что приезжий – тут не хозяин, с презрением окинул он взглядом страницу математических вычислений, забытую приезжим, и, отправляясь спать, наказал жене обратить особенное внимание на багаж, который должен прибыть завтра утром.

– Не суйся не в свое дело, Холл, – заметила на это миссис Холл. – Справятся и без тебя.

Она тем более расположена была язвить Холла, что незнакомец и действительно был очень странного сорта человек, и сама она относилась к нему с большим сомнением. В середине ночи она проснулась: ей снились огромные белые головы, вроде реп, они ползли за нею на бесконечных шеях и смотрели на нее огромными черными глазами. Но миссис Холл была женщина рассудительная, она прогнала свои страхи, повернулась на другой бок и заснула снова.

III. Тысяча и одна бутылка

Так вот как случилось, что 29 февраля, в самом начале оттепели, это странное существо было выкинуто из бесконечности в деревню Айпинг. На следующий день привезли по слякоти его багаж, а багаж был очень замечательный. Была в нем, правда, пара чемоданов, которые могли бы принадлежать любому разумному человеку, но, кроме того, был ящик с книгами, объемистыми, толстыми книгами, частью написанными весьма неразборчивым почерком, и больше дюжины плетеных корзин, ящиков, коробок с какими-то уложенными в солому предметами, как показалось Холлу, полюбопытствовавшему запустить руку в солому, – стеклянными бутылками. Незнакомец не вытерпел и, пока Холл заболтался немножко, готовясь помогать при выгрузке багажа, вышел навстречу Фиренсайдовой телеге, закутанный, по обыкновению, в пальто и шарф, в шляпе и перчатках. Он подошел, не замечая Фиренсайдовой собаки, которая обнюхивала ноги Холла с интересом дилетанта.

– Вносите-ка поскорее ящики, – сказал он, – я уж и так ждал порядочно.

И, сойдя с крыльца к задку телеги, он хотел было взять там одну из корзин. Но едва завидела его собака Фиренсайда, как сердито зарычала и ощетинилась, а когда он сбежал со ступенек, – сделала нерешительное движение вперед и потом прямо бросилась на него и вцепилась ему в руку.

– Цыц! – крикнул, отскакивая, не отличавшийся мужеством по отношению к собакам Холл.

– Куш! – заревел, хватаясь за хлыст, Фиренсайд.

Зубы собаки скользнули по руке незнакомца, послышался удар, собака подпрыгнула боком и рванула его за затрещавшие панталоны. Но в эту минуту тонкий конец Фиренсайдова хлыста достиг, наконец, его собственности, и собака с отчаянным визгом скрылась под телегой. Все это произошло в несколько секунд. Никто не говорил, все кричали. Незнакомец быстро оглянулся на свою ногу и разорванную перчатку, нагнулся было к ноге и опрометью бросился по ступенькам в гостиницу. Слышно было, как он стремглав бежал по коридору и вверх по лестнице, в свою спальню.

– Ах ты, негодница! – говорил между тем Фиренсайд, слезая с телеги с хлыстом в руке.

Собака внимательно наблюдала за ним через спицу колеса.

– Пожалуй-ка сюда! – продолжал Фиренсайд. – Ну, вылезай, что ли!

Холл глядел вниз, разинув рот.

– А ведь тяпнула она его! – сказал он. – Пойти посмотреть, что с ним такое.

И он поплелся вслед за незнакомцем. В коридоре ему попалась миссис Холл.

– Возчикова собака… – сказал он ей и прошел прямо наверх.

Дверь в комнату приезжего была полуотворена, Холл толкнул ее и вошел без всяких церемоний, так как обладал от природы сострадательным сердцем.

Штора была спущена, и в комнате сумрачно. Перед глазами Холла мелькнуло на мгновение что-то очень странное, – как будто рука без кисти, взмахнувшая в его сторону, и лицо из трех огромных неопределенных белых пятен, очень похожее на громадную бледную чашечку анютиных глазок. Затем что-то сильно ударило его в грудь, вышвырнуло вон, дверь с треском захлопнулась и заперлась изнутри.

Все это произошло так быстро, что он не успел ничего разобрать. Взмахнули какие-то неопределенные формы, его толкнуло, – и вот он стоял теперь один на темной площадке лестницы и недоумевал, что такое было то, что он видел. Минуты через две, когда Холл вернулся к маленькой группе, собравшейся у входа в гостиницу, Фиренсайд вторично рассказывал с самого начала все происшествие, миссис Холл ворчала, что собакам вовсе не полагается кусать ее жильцов, мистер Хакстерс, лавочник с противоположной стороны улицы, расспрашивал, а Санди Уоджерс из кузницы давал советы, кроме того, женщины и дети делали глупые замечания. «Уж меня-то она бы не укусила, шалишь! – Таких собак и держать-то не годится. – А за что ж она его укусила-то?» и т. д.

Холлу, глазевшему на них с крыльца и прислушивавшемуся к разговорам, самому казалось теперь невероятным, чтобы наверху, на его глазах могло произойти нечто до такой степени необыкновенное. Лексикон его, вдобавок, быть слишком ограничен для передачи его впечатлений.

– Да говорит: ничего ему не нужно, – отвечал он на расспросы жены.

– Давайте-ка лучше внесем багаж.

– Сейчас же надо прижечь, – сказал мистер Хакстерс, – особенно, если воспалилось.

– Я бы ее застрелила, вот что! – сказала женщина в толпе.

Вдруг собака опять зарычала.

– Пошевеливайтесь! – крикнул сердитый голос из двери, и на пороге появилась закутанная фигура незнакомца с поднятым воротником и опущенными вниз полями шляпы. – Чем скорее вы внесете вещи, тем лучше.

По словам очевидца, панталоны и перчатки на незнакомце были другие.

– Вы ранены, сэр? – спросил Фиренсайд. – Я очень жалею, что собака…

– Пустяки, – отвечал незнакомец, – даже не оцарапан. Поспешите с вещами.

Далее, по уверению миссис Холл, следовало произнесенное вполголоса ругательство.

Как только первая корзина по приказанию незнакомца была внесена в приемную, он бросился на нее с большим азартом и начал ее распаковывать, разбрасывая кругом солому, с полным пренебрежением к коврам миссис Холл. Из соломы появлялись бутылки: маленькие, пузатые пузыречки с порошками, тонкие и длинные склянки с цветными и белыми жидкостями, узкие бутылочки с надписями: «яд», круглые бутылки с длинными горлышками, большие бутыли из белого стекла, бутылки со стеклянными пробками, бутылки с сигнатурками, с притертыми пробками, с кранами, с деревянными шляпками, из-под вина, из-под прованского масла – и все эти бутылки он расставлял рядами на шифоньерке, на камине, на столе, под окном, на полу, на книжных полках, – всюду. Во всей Брэмблхерстской аптеке не набралось бы и половины всего этого… Зрелище было внушительное. Один за другим, распаковывались коробы, нагруженные бутылками, пока, наконец, не опустел шестой и не выросла на столе целая груда соломы, кроме бутылок и пузырьков, в коробах было несколько пробирных трубок и тщательно упакованные весы.

Как только все это было разложено, незнакомец сейчас же подошел к окну и принялся за работу, нисколько не заботясь о разбросанной всюду соломе, потухшем камине, оставшемся на дворе ящике с книгами, чемоданах и прочем багаже, отправленном наверх.

Когда миссис Холл принесла ему обед, он был уже так погружен в свои занятия, что сначала и не заметил ее. Она смела солому и с некоторым ожесточением, которое объяснялось состоянием пола, поставила на стол поднос с посудой. Тут только незнакомец слегка повернул к ней голову и тотчас опять отвернулся, но она успела заметить, что очков на нем не было – они лежали на столе рядом и ей показалось, что глазные впадины у него удивительно какие глубокие. Он тотчас надел очки и повернулся к ней лицом.

Миссис Холл подумала, что надо бы пожаловаться на заваленный соломой пол, но незнакомец предупредил ее.

– Прошу вас не входить не постучавшись, – сказал он неестественно раздраженным тоном, по-видимому, весьма ему свойственным.

– Я стучалась… да должно быть…

– Может быть, вы и стучались, но в моих исследованиях… В моих чрезвычайно важных и необходимых исследованиях малейший перерыв, скрип двери… Я должен просить вас…

– Конечно, сэр. Вы ведь можете запирать двери, если вам угодно. Во всякое время.

– Это мысль хорошая.

– А солома-то, сэр. Если позволите, я бы заметила, что убрать ее…

– Незачем. Если солома вам мешает, поставьте ее в счет.

И он пробормотал про себя что-то очень похожее на ругательство.

Стоя против миссис Холл с вызывающим и сдержанно разъяренным видом, с пузырьком в одной руке и пробирной трубкой в другой, незнакомец производил такое странное впечатление, что хозяйка трактира просто испугалась. Но она была женщина решительная.

– В таком случае я бы хотела знать, сэр, во сколько вы…

– Шиллинг, поставьте шиллинг. Шиллинга будет довольно?

– Будь по вашему, – сказала миссис Холл, развертывая и расстилая на столе скатерть. – Если вам так удобно, то, конечно…

Незнакомец отвернулся и сел, закрывшись воротником пальто.

До самых сумерек проработал он взаперти и, по свидетельству миссис Холл, большею частью совершенно беззвучно. Но один раз послышался будто толчок, зазвенели бутылки, точно пошатнулся стол, потом задребезжало стекло посуды, которую бешено швыряли об пол, и заходили взад и вперед по комнате быстрые шаги.

Боясь, что что-то может случиться, миссис Холл подошла к двери и стала прислушиваться, но постучать не решилась.

– Не могу продолжать, – бормотал он, как в бреду, – не могу продолжать! Триста тысяч! Четыреста тысяч! Какое громадное количество! Обмануть! На это может уйти вся моя жизнь. Терпение… Ну его, терпение! Дурак, дурак!

Из буфета донесся стук гвоздей по каменному полу, и миссис Холл очень неохотно удалилась, не дослушав монолог до конца. Когда она пришла назад, в комнате было снова тихо, только поскрипывало иногда кресло да звякала бутылка. Все было кончено, незнакомец снова принялся за работу.

В сумерки, когда она принесла ему чай, она увидела в углу, под зеркалом, кучу битого стекла и кое-как вытертое золотистое пятно на полу. Она указала на них незнакомцу.

– Поставьте в счет! – рявкнул он. – Ради самого Бога, не приставайте ко мне! Если что-нибудь окажется испорченным, поставьте в счет.

И он продолжал отмечать что-то в лежавшей перед ним тетрадке.

– Я должен тебе кое-что сообщить, – сказал Фиренсайд таинственно.

Дело было под вечер, и приятели сидели в маленькой айпингской распивочной.

– Ну? – спросил Тедди Хенфри.

– Насчет этого молодца, о котором ты все толкуешь, того самого, что укусила моя собака. Ну-с, так вот что: молодец-то черный, по крайней мере ноги. Я видел в дыру на панталонах и в дыру на перчатке. Поглядел – думал, там будет просвечивать этакое, вроде как розовое. Ан нет, ничуть не бывало, чернота одна. Говорю тебе, он черный, вот как моя шляпа.

– Господи Иисусе Христе! – сказал Хенфри. – Очень что-то чудно все это. Ведь нос-то у него самый что ни на есть розовый!

– Знаю, – сказал Фиренсайд. – Так-то оно так. А знаешь, что я думаю? Вот что: парень-то пегий, Тедди. Кое-где черный, кое-где белый – пятнами. И ему это конфузно. Должно, он какая-нибудь помесь, а кровь-то вместо того, чтобы смешаться, пошла пятнами. Я и прежде слыхал, что это бывает. А с лошадьми так случается постоянно. Кто ж этого не знает!

IV. Мистер Касс беседует с незнакомцем

Чтобы дать понятие читателю о странном впечатлении, которое произвел незнакомец, я довольно подробно описал обстоятельства его приезда в Айпинг. Но, кроме двух несколько загадочных эпизодов, все последующее его пребывание в гостинице, вплоть до удивительного дня праздника в клубе, может быть изложено весьма кратко. Не раз бывали у него стычки с миссис Холл по поводу разных хозяйственных вопросов, но он всегда выходил победителем из этих стычек посредством предложения лишней платы – всегда вплоть до конца апреля, когда начали обнаруживаться у него первые признаки безденежья. Холлу он не нравился, и Холл при всяком удобном случае говорил о желательности от него избавиться, но эта антипатия выражалась главным образом в очень явном старании скрыть ее и избегать, по возможности, встречи с жильцом.

– Погоди до лета, – рассудительно советовала миссис Холл, – погоди, пока не начнут съезжаться живописцы, тогда посмотрим. Что он дерзок немножко – это, пожалуй, правда: но что по счетам платит – аккуратно, это все-таки с ним остается, что там ни говори.

Незнакомец не ходил в церковь и ничем не отличал воскресенья от прочих дней, даже одевался одинаково. Работал он, как казалось миссис Холл, очень внимательно: иные дни сходил вниз рано и занимался без отдыха, другие – вставал поздно, ходил взад и вперед по комнате, целыми часами ворчал что-то себе под нос, курил или спал в кресле, перед камином. Никаких сообщений с внешним миром за пределами деревни у него не было. Настроение по-прежнему изменялось беспрестанно, но, по большей части, он вел себя как человек, которого раздражают и мучат невыносимо, и раза два в припадках страшного бешенства принимался все вокруг себя швырять, рвать и разбивать. Привычка его тихонько разговаривать с собою все усиливалась, но, сколько ни прислушивалась миссис Холл, она решительно ничего не могла понять из его слов.

Днем он выходил редко, но в сумерках гулял, закутанный так, что его совсем не было видно – все равно, было на дворе тепло или холодно, – и выбирал для этого самые уединенные дорожки и самые тенистые места. Два-три раза его выпученные очки и призрачное, забинтованное лицо под навесом шляпы с неприятной внезапностью появлялись из темноты возвращавшимся домой рабочим, а Тедди Хенфри, пошатываясь, выходивший однажды из трактира в десятом часу вечера, был постыднейшим образом перепуган черепообразной головой (шляпу незнакомец нес в руке), неожиданно озаренной отворившейся дверью трактира. Ребятам, видавшим его под вечер, снился бука, и трудно определить, чье отношение было враждебнее: его ли к ним или их к нему – антипатия была обоюдная и очень сильная.

Человек такой странной наружности и поведения доставлял, само собою разумеется, обильную пищу для разговоров в Айпинге. Мнения о его занятиях резко разделялись, это было больное место миссис Холл, она старательно отвечала на все расспросы, что он занимается «экспериментальной химией», причем осторожно переступала с одного слога на другой, как будто боясь провалиться.

Когда ей задавали вопрос: «А что такое экспериментальная химия?» – она объясняла, с оттенком высокомерия, что это должно быть известно всякому образованному человеку и что незнакомец просто «открывал разные разности».

– С ним, к тому же, произошел несчастный случай, – продолжала она, – от которого лицо и руки у него на время переменили цвет, что он, по своему чувствительному характеру, всячески старается скрывать от публики.

За спиною миссис Холл между тем весьма быстро распространялась молва, что незнакомец преступник, скрывающийся от глаз правосудия, и костюм его объяснялся желанием сбить с толку полицию. Мысль эта впервые зародилась в мозгу мистера Тедди Хенфри. С середины и до конца февраля не было, однако, слышно ни о каком замечательном преступлении. Мистер Гулд, временно исполнявший должность ассистента в национальной школе, развил и дополнил эту теорию: незнакомец, по его мнению, был просто переодетый анархист, изготовлявший взрывчатые вещества, и мистер Гулд решил заняться тайным расследованием этого дела, насколько позволит время. Расследование, ограничившееся тем, что он пристально смотрел на незнакомца при встречах с ним и задавал по поводу его замысловатые вопросы людям, которые и в глаза его не видывали, – не открыло ничего.

Другая партия придерживалась гипотезы мистера Фиренсайда насчет пестроты незнакомца, развивая ее в различных направлениях. Сайлас Дурган, например, выразил убеждение, что «вздумай он показываться на ярмарках – мигом собрал бы целую прорву денег», а так как Сайлас смыслил кое-что в богословии, то и сравнивал приезжего с человеком, у которого был единый талант. Существовало и еще толкование, объяснявшее все дело просто-напросто сумасшествием незнакомца, эта теория имела одно преимущество: она разом разрешала все недоумение. Между названными выше группами стояли еще люди, сомневавшиеся и допускавшие компромиссы. Народ в Саффолке вовсе не суеверен, и только после событий в начале апреля мысль о сверхъестественном зародилась в некоторых головах, да и то ее допускали и выражали втихомолку исключительно одни женщины.

Но что бы ни думали о приезжем обитатели Айпинга, антипатия к нему разделилась всеми. Его раздражительность, может быть, и понятная для столичного жителя, занимающегося умственным трудом, ставила в тупик простодушных туземцев. Неистовые жесты, которые им случалось иногда подсмотреть, стремительность походки, когда кто-нибудь натыкался на приезжего, мчавшегося в глухую полночь по самым пустынным перекресткам, бесчеловечное сопротивление всяким заискиваниям любопытных, любовь к сумраку, выражавшаяся в опущенных шторах, затворенных дверях, потушенных свечах и лампах, – все это были вещи, которые трудно было допустить. Многие сторонились при встречах с незнакомцем в деревне, а юные юмористы поднимали за его спиной воротники, опускали поля шляп и нервным шагом шли за ним вслед, подражая его загадочному поведению. В то время была в ходу песня, которая называлась «Оборотень». Мисс Сатчел пела ее в школьном концерте – на лампадки в церковь – и после этого, как только встречались двое или трое обитателей деревушки и появлялся незнакомец, кто-нибудь непременно начинал насвистывать в минорном или в мажорном тоне куплет из песни. Опоздавшие спать ребятишки кричали ему вслед: «Оборотень!» и удирали в неистовом восторге.

Касс, деревенский лекарь, сгорал от любопытства. Бинты возбуждали в нем профессиональный интерес, слухи о тысяче и одном флакончике – завистливое удивление. Весь апрель и весь май он искал возможность поговорить с приезжим, а незадолго до Троицына дня окончательно потерял терпение и пустил в ход подписной лист для сбора пожертвований на сестру милосердия. Оказалось, к его удивлению, что миссис Холл не знает имени своего жильца.

– Называть-то он себя называл, – объяснила миссис Холл с полным пренебрежением к истине, – да я, правду сказать, не расслышала.

Она боялась, что не знать имени своего постояльца может показаться с ее стороны уж очень глупо.

Касс постучался в двери гостиной и вошел. Изнутри явственно послышалось ругательство.

– Простите, что вторгаюсь к вам, – сказал Касс.

Дверь затворилась, и остального разговора миссис Холл не слыхала.

В последующие десять минут до нее доносился неопределенный говор, затем крик удивления, топот, грохот упавшего стула, хохот, похожий на лай, быстрые шаги к двери, и появился Касс, совершенно бледный, с выпученными глазами и оглядывавшийся через плечо. Он не затворил за собою двери, прошел через зал, не глядя на миссис Холл, сошел с крыльца, и после она услышала его торопливо удалявшиеся по дороге шаги. Шапку он нес в руках. Миссис Холл стояла за прилавком и смотрела в отворенную дверь приемной. До нее донеслись тихий смех приезжего и его шаги через комнату. Потом дверь захлопнулась, и все смолкло.

Мистер Касс пошел вверх по деревенской улице, прямо к священнику Бантингу.

– Не сумасшедший ли я? – начал он без всяких предисловий, входя в убогий и тесный кабинет мистера Бантинга. – Не похож ли я с виду на помешанного?

– Что случилось? – спросил священник, укладывая аммонитовое пресс-папье на разрозненные листы своей будущей проповеди.

– Этот господин в гостинице…

– Ну?

– Дайте выпить чего-нибудь, – сказал Касс и сел.

Когда нервы его несколько успокоились благодаря стакану дешевенького хереса – единственного напитка, находившегося в распоряжении добрейшего священника, – Касс рассказал о своем свидании с приезжим.

– Вхожу это я, – начал он прерывающимся голосом, – и прошу подписать на сестру, а он, как я пошел, сунул руки в карманы и грохнулся в кресло. Засопел. Так и так говорю, – «слышал, что вы интересуетесь наукой». – «Да», – говорит и опять засопел. Все время сопел, должно быть, подцепил где-нибудь трудно излечимый насморк, и немудрено, коли так кутается. Я стал рассуждать насчет сестры, а сам гляжу во все глаза. Склянки разные, химические снадобья всюду, весы, пробирки, пузырьки и запах ночных фиалок. «Подпишитесь?» – спрашиваю. «Подумаю», – говорит. Тут я и брякни прямо: «Занимаетесь исследованиями?» Говорит: «Да». – «И что ж? – спрашиваю, – очень ли успешно ваше теперешнее исследование?». Насупился. «Черт его знает, насколько успешно», – говорит. «Да неужели?» – говорю. Тут как прорвет его, точно пробка из бутылки выпалила! В нем это, знаете, и так накипело, а от моих слов совсем через край пошло. И рассказал он мне свою печаль: получил он от кого-то рецепт, драгоценнейший рецепт, которого он мне не сказал. «Медицинский?» – «Убирайтесь к черту! – говорит. – К чему это вы подбираетесь?» Я извинился. Тут он опять засопел, откашлялся с достоинством и продолжал. Стал он читать рецепт. Пять ингредиентов, положил на стол, отвернулся, а тут как раз ветер из окна подхватил бумагу. Зашуршала, полетела. А работал-то он в комнате с камином. Не успел оглянуться, в рецепт-то в камине. Загорелся и вылетел в трубу. Он бросился к камину – а уж рецепта и след простыл. Вот оно что. И как раз в эту минуту для большего эффекта и махни он рукой…

– Ну так что же?

– Ничего. Руки-то не было, пустой рукав. Господи Иисусе Христе, подумал я, совсем калека! Наверное, у него есть пробковая рука, да снял он ее пока. А все-таки, думаю себе, чудно что-то. Ну как, черт возьми, мог рукав держаться открытым и подниматься, коли в нем ничего не было? А в нем ничего не было, это я вам верно говорю. Пустой до самого сгиба. Я видел его внутри до самого локтя, и в маленькую дырочку на материи проходил свет. «Господи боже мой!» – воскликнул я. Он вдруг остановился и выпучил свои огромные буркалы сначала на меня, потом на рукав.

– Ну?

– Ну и ничего. Ни слова не сказал, только поглядел и поскорее сунул опять рукав в карман. «Так вот, я говорил, что рецепт-то сгорел, не так ли?» – Он вопросительно кашлянул. «Каким образом, черт возьми, можете вы двигать пустым рукавом?» – спросил я. «Пустым рукавом?» – «Да, пустым рукавом». – «Так это, по-вашему, пустой рукав? Вы видели, что он пустой?» Он вдруг встал и отошел от меня. Я тоже встал. Он сделал ко мне шага три, очень медленно, остановился перед моим носом и засопел сердито. Я не сробел, хотя этот забинтованный его набалдашник и наглазники, тихонько на меня надвигавшиеся, могли бы хоть на кого нагнать тоску. «Вы говорите, что это пустой рукав?» – «Конечно». Он все глазел на меня и молчал. Потом тихонько вынул рукав из кармана и протянул его ко мне, как будто хотел показать еще раз. И делал он это все медленно-премедленно. Я взглянул. Казалось, прошла целая вечность. «Ну, что ж, – сказал я, наконец, прочищая горло, – пустой и есть». Что-нибудь нужно было сказать. Мне начинало становиться жутко… Я видел весь рукав внутри, во всю его длину. Он протягивал его ко мне тихо, тихо, – вот так, – пока обшлаг не очутился всего вершков на шесть от моего лица. Чудная это штука видеть, как лезет на тебя таким манером пустой рукав! И тут…

– Ну?

– Что-то такое, по ощущению точь-в-точь большой и указательный палец, – ущипнуло меня за нос.

Бантинг захохотал.

– Да ведь там не было ничего! – возопил Касс, почти до крика возвышая голос на «н-и-ч-е-г-о». – Хорошо вам смеяться, а я, по правде сказать, так был поражен, что изо всей мочи хватил его по обшлагу, да и давай Бог ноги!

Касс замолчал. В искренности его ужаса не было никакого сомнения. Он беспомощно отвернулся и выпил второй стакан плохенького хереса милейшего священника.

– Когда я хватил его по обшлагу, ощущение было точь-в-точь такое, будто я ударял по руке. А руки-то ведь не было! Ни тени никакой руки!

Мистер Бантинг задумался и подозрительно взглянул на Касса.

– История очень замечательная, – сказал он с глубокомысленным и серьезным видом и продолжал внушительно и проникновенно:

– История, действительно, в высшей степени любопытная!

V. Кража в церковном доме

Обстоятельства кражи в церковном доме известны нам главным образом через священника и его жену. Произошла эта кража перед рассветом, в Духов день, знаменуемый обыкновенно в Айпинге клубным праздником. Миссис Бантинг, как видно из ее рассказов, внезапно проснулась в предрассветной тишине: ей совершенно ясно показалось, что дверь в спальню отворилась и затворилась. Сначала она не разбудила мужа, а села на постели и прислушалась. До нее явственно донеслось шлепанье босых ног из соседней комнаты, уборной, по коридору к лестнице. Убедившись в этом, она осторожно разбудила преподобного мистера Бантинга. Не зажигая свечи, он надел свои очки, ее капот и свои купальные туфли, вышел на площадку и стал прислушиваться. Он явно услышал какую-то возню у конторки в кабинете и вслед затем отчаянное чиханье.

Вернувшись в спальню, мистер Бантинг вооружился самым заметным для глаз оружием – кочергою – и на цыпочках сошел с лестницы. Миссис Бантинг вышла на площадку. Было около четырех часов, и ночь уже на исходе. В зале чуть брезжился свет, но дверь в кабинет зияла непроницаемой чернотой. А все было тихо, только чуть-чуть поскрипывали ступеньки под ногами мистера Бантинга, да кто-то тихонько возился в кабинете. Потом что-то щелкнуло, отворился ящик, и зашуршала бумага. Послышалось ругательство, чиркнула спичка, и кабинет озарился желтым светом. Миссис Бантинг был теперь уже в зале, и в щелку двери ему видна была конторка, отворенный ящик и горящая свеча на конторке. Но вора ему не было видно. И вот мистер Бантинг стал среди залы, не зная, что ж теперь делать, а миссис Бантинг с бледным и сосредоточенным лицом тихонько кралась к нему. Одно обстоятельство поддерживало мистера Бантинга – убеждение, что вор непременно из его прихода.

Супруги услышали звон монеты и поняли, что вор нашел деньги, отложенные на домашние расходы, – два фунта десять шиллингов полусоверенами. Звук этот воодушевил мистера Бантинга и пробудил в нем энергию. Ухватив кочергу покрепче, он бросился в кабинет, а вслед за ним и миссис Бантинг.

– Сдавайся! – свирепо крикнул мистер Бантинг и в изумлении остановился.

В комнате, по-видимому, не было ровно никого. Но они так ясно слышали, что там кто-то возился всего за какую-нибудь минуту, что сомневаться не было возможности.

Несколько секунд простояли они в оцепенении, после чего миссис Бантинг прошла чрез кабинет и глянула за ширмы, и мистер Бантинг, по тому же побуждению, заглянул под конторку. Потом миссис Бантинг распахнула занавеса, а мистер Бантинг заглянул в каминную трубу и пошарил в ней кочергой. Миссис Бантинг осмотрела воронку для бумаги, а мистер Бантинг открыл ящик для угля. И в конце концов, они остановились друг против друга и стали смотреть друг на друга вопросительно.

– Готов поклясться… – начал мистер Бантинг.

– А свеча-то! – воскликнула миссис Бантинг. – Кто же зажег свечу?

– А ящик-то! – воскликнул мистер Бантинг. – И денег – как не бывало!

Они поспешно направились к двери.

– Из всех удивительных случаев…

В коридоре кто-то громко чихнул. Они бросились вон из комнаты, в эту минуту дверь из кухни хлопнула.

– Свечу давай! – крикнул мистер Бантинг и побежал вперед.

Оба они слышали, как кто-то поспешно отодвигал железные болты. Открыв кухонную дверь, Бантинг увидел через кладовую, как отворилась дверь наружная, и в ней мелькнули слабо освещенные зарей темные массы деревьев в саду. То, что из двери не вышел никто – это не подлежало ни малейшему сомнению. Она отворилась, постояла с минуту отворенной и с шумом захлопнулась, пламя свечи, принесенной миссис Бантинг из кабинета, закачалось и вспыхнуло ярче. Прошла минута, а может быть, и больше, прежде чем мистер и миссис Бантинг решились войти в кухню.

Там было пусто. Они снова заперли наружную дверь, подробно осмотрели кухню, кладовую и чулан и, наконец, спустились в погреб, но сколько ни искали – во всем доме не нашли ни души.

Когда взошло солнце, маленькие супруги, при ненужном свете обтаявшей свечи, все еще стояли в нижнем этаже своего домика, одетые весьма странно и погруженные в недоумение.

– Из всех необыкновенных случаев… – в двадцатый раз начал священник.

– Друг мой, – сказала миссис Бантинг, – вон входит Сюзи. Подожди-ка здесь, пока она пройдет в кухню, и проберись тихонько наверх.

VI. Взбесившаяся мебель

А между тем, как раз на рассвете Духова дня, когда не вставала еще даже многострадальная Милли, мистер и миссис Холл встали и беззвучно спустились в свой погреб. Дело, которое их туда призывало, имело характер совершенно частный и относилось к специфическому составу их пива.

Не успели они сойти в погреб, как миссис Холл спохватилась, что забыла в спальне бутылку с сассапарелью, а так как экспертом и главной исполнительницей в этом деле была она, то Холл беспрекословно отправился за бутылкой наверх.

На площадке он, к своему удивлению, заметил, что дверь в комнату приезжего полуотворена, а пройдя в спальню, отыскал там бутылку, по указаниям миссис Холл, и, возвращаясь с нею обратно, увидел, что болт на наружной двери выдвинут, так что дверь, в сущности, заперта только на щеколду. Озаренный внезапным вдохновением, Холл сопоставил увиденное с отворенной дверью в комнату постояльца и со словами мистера Тедди Хенфри. Он помнил ясно, что держал свечу, пока миссис Холл запирала дверь на ночь, и, увидев ее отпертою, остановился, разинув рот от удивления, потом вошел опять наверх, как был, с бутылкой в руках, и постучался к незнакомцу. Ответа не последовало. Он постучался еще раз, отворил дверь настежь и вошел.

Ожидания его оправдались: кровать и комната были пусты, и, – что показалось особенно странно даже ему, с его тяжеловесными мозгами, – на стуле, около постели, и на спинке кровати было разбросано платье незнакомца, насколько ему было известно, единственное платье, и бинты, даже мягкая шляпа с широкими полями молодцевато торчала на спинке кровати.

– Джордж! – послышался нетерпеливый и раздраженный голос миссис Холл из глубины погреба, – что же ты не несешь, что нужно!

Холл поспешно сошел вниз.

– Дженни, – крикнул он через перила погребной лестницы, – а ведь Хенфри-то говорил правду. В комнате его нет, и входная дверь отперта.

Сначала миссис Холл не поняла, а когда поняла – пожелала сама взглянуть на пустую комнату. Холл, все еще с бутылкой в руках, пошел вперед.

– Коли самого его тут и нет, – сказал он, – одежда его тут. А куда-ж он пойдет без одежды-то? Чудно что-то.

Пока они шли по погребной лестнице, обоим им, как впоследствии оказалось, послышался стук наружной двери, которая отворялась и затворялась, но, не видя около нее никого, они в то же время слова друг другу не сказали. В коридоре миссис Холл опередила мужа и побежала наверх первая. На лестнице кто-то чихнул. Холл, шедший шагах в шести позади, думал, что это чихнула его жена, а миссис Холл осталась под тем впечатлением, что это чихнул ее муж. Она отворила дверь и остановилась, заглядывая в комнату.

– Такой странности в жизни моей не… – начала она.

Прямо за ее головой раздалось сопенье, и, обернувшись, она с удивлением увидела Холла шагов за двенадцать позади на верхней ступеньке лестницы. Он тотчас подошел к ней. Она наклонилась и стала ощупывать подушку и простыни.

– Холодные, – сказала она, – так и есть. Он встал уже с час или больше.

В эту минуту случилось нечто очень странное. Простыни и одеяла сгреблись в кучу, посреди которой вскочило нечто вроде пика, и стремглав перепрыгнули через спинку кровати. Точь-в-точь так, как будто их схватила и швырнула человеческая рука. Вслед за сим со столбика кровати соскочила шляпа незнакомца, описала в воздухе дугу и бросилась прямо в лицо миссис Холл. Также полетела и губка с туалетного стола, потом стул небрежно спихнул с себя куртку и панталоны незнакомца и, захохотав сухим смехом, очень похожим на смех незнакомца, повернулся к миссис Холл всеми четырьмя ножками, прицеливался с минуту и грянул на нее. Она с криком обратилась вспять, а ножки стула, осторожно, но решительно упершись в ее спину, вытолкали из комнаты и ее и Холла. Дверь с шумом захлопнулась и заперлась изнутри. Стул и кровать, судя по звукам, исполнили краткий победный танец – потом все вдруг смолкло.

Миссис Холл тем временем почти без чувств лежала в объятиях мистера Холла на площадке. С величайшим трудом удалось мистеру Холлу и Милли, разбуженной испуганным криком хозяйки, снести ее вниз и применить обычные в таких случаях средства.

– Это нечистая сила, – говорила миссис Холл, – духи… Знаю… В ведомостях читала… Столы и стулья скачут и пляшут…

– Выпей еще немножко, Дженни, – сказал Холл, – это тебя успокоит.

– Запри дверь и не впускай его, – продолжала миссис Холл. – Не впускай, когда воротится. Мне и самой сдавалось… Могла бы, кажется, догадаться. И буркалы эти его вылупленные, и голова забинтованная, и в церковь никогда не ходит, и бутылок такая пропасть. Ну, какому порядочному человеку нужна такая пропасть бутылок? Вот и заворожил мою мебель и засадил в нее духов! Добрую мою старую мебель! В этом самом кресле сиживала, помню, моя бедная матушка, когда я была еще малюткой. Подумать только, что оно теперь пошло против меня…

– Выпей еще, Дженни, – сказал Холл. – Ты совсем расстроена.

Они послали Милли через улицу, залитую золотистым светом раннего утра, разбудить кузнеца мастера Санди Уоджерса и сообщить ему, что, дескать, мистер Холл ему кланяется, а мебель ведет себя удивительно странно. Не зайдет ли мистер Уоджерс?

Мистер Уоджерс был человек знающий и догадливый. Он отнесся к делу очень серьезно.

– Провались я на этом месте, – сказал он, – если тут не замешана нечистая сила. Уж куда ж вам справиться с таким народом!

Он пришел в гостиницу сильно озабоченный. Хозяева просили его пройти первым в комнату наверху, но он, по-видимому, с этим не спешил и предпочитал беседовать в коридоре. Из табачной лавочки напротив вышел приказчик мистера Хакстерса и начал отворять ставни. Его тотчас позвали на совет, и он, само собою разумеется, пришел. Способности англосаксов к конституционному правлению выразились тут вполне, говорили много, но не предпринимали ничего определенного.

– Установим сначала факты, – предлагал Санди Уоджерс. – Решим, правильно ли мы поступим, коли взломаем эту дверь? Коли дверь не взломана, ее всегда можно взломать, но коли дверь взломана, ее уж никак нельзя сделать невзломанной.

И вдруг совершенно неожиданно дверь распахнулась сама собой, и, ко всеобщему удивлению, на лестнице показалась закутанная фигура незнакомца, он спускался вниз, пристально глядя на присутствующих более чем когда-либо слепым и темным взором своих непомерно огромных стеклянных глаз. Медленно, как деревянный, сошел он с лестницы, все продолжая смотреть, прошел по коридору и остановился.

– Глядите! – сказал он, и, следуя указанию его обтянутого перчаткой пальца, они увидали бутылку сассапарели у самой двери потреба.

Незнакомец вошел в приемную, и быстро, внезапно, злобно захлопнул дверь перед самым их носом.

Никто не сказал ни слова, пока не замерли последние отголоски этого звука, все молча смотрели друг на друга.

– Ну, уж чуднее этого… – начал мистер Уоджерс и не окончил фразы.

– На вашем месте я бы пошел и порасспросил бы его, – продолжал он через минуту, обращаясь к мистеру Холлу, – потребовал бы объяснение.

Но не так-то легко было склонить хозяйкина мужа на это предприятие. Наконец, он все-таки постучался в дверь и отворил ее.

– Извините… – начал было он.

– Убирайся к черту! – в то же мгновение заревел незнакомец диким голосом, – убирайся и дверь затвори!

Так и покончилось это краткое объяснение.

VII. Незнакомец разоблачен

Незнакомец ушел в маленькую приемную гостиницы около половины шестого утра и пробыл до полудня, опустив шторы и запершись. После приема, оказанного мистеру Холлу, никто не решался пойти.

Все это время незнакомец, по-видимому, ничего не ел. Три раза он звонил, в третий раз громко и отчаянно, но никто не явился на его звонок.

– Очень нужно! – говорила миссис Холл. – Ругатель этакий! Вот тебе и «Убирайся к черту»!

Вскоре пронеслась смутная молва о краже в доме священника, и оба происшествия были сопоставлены, Холл в сопровождении Уоджерса пошел к судье, мистеру Шатлькоку, за советом. Наверх никто не отваживался. Что делал в это время незнакомец – неизвестно. Иногда он начинал нетерпеливо бегать из угла в угол, раза два разражался громкими ругательствами, рвал какую-то бумагу, колотил бутылки.

Несмотря на всеобщий испуг, маленькая кучка любопытных постепенно росла. Явилась миссис Ройстер, несколько веселых парней, щеголявших черными куртками домашнего приготовления и белыми галстуками – в честь Духова дня, – присоединились к толпе, задавая сбивчивые и нелепые вопросы. Молодой Арчи Гарнер отличился: он зашел со двора и попытался заглянуть под опущенные шторы. Видеть он ничего не мог, но притворился, что видел. Вскоре присоединилась к нему и прочая айпингская молодежь.

День был великолепный, вдоль деревенской улицы уже стояло рядком около двенадцати балаганов и навес для стрельбы, а на лужайке у кузницы расположились три желтых с коричневым фургона, и живописные незнакомцы обоего пола устраивали приспособление для игры в кокосовые орехи. На джентльменах были синие свитера, на дамах – белые фартуки и очень модные шляпки с огромными перьями. Удьер из «Красного Оленя» и мистер Джаггерст, сапожник, торговавший, кроме того, дешевенькими велосипедами, развешивали поперек улицы ряд национальных флагов и королевских знамен, послуживших первоначально для прославления Виктории.

А между тем в искусственном полумраке гостиной, куда проникал только один тоненький луч солнечного света, незнакомец, голодный, по всей вероятности, и испуганный, прятался в свое чересчур теплое платье, напряженно читал что-то сквозь темные очки, позвякивал грязными пузырьками и разражался неистовыми ругательствами на мальчишек, которых было хотя и не видно, но слышно под окнами. В углу у камина лежали осколки от полдюжины разбитых бутылок, а в воздухе стоял острый запах хлора. Все это сделалось известным из того, что в то время слышали в комнате и увидели, когда вошли.

Около полудня незнакомец вдруг отворил дверь приемной и встал на пороге, мрачно озирая троих или четверых собравшихся в зале людей.

– Миссис Холл! – проговорил он.

Кто-то вышел не без опаски и робко позвал миссис Холл. Через некоторое время она появилась как бы запыхавшаяся немного, но вследствие этого еще более свирепая. Холла же еще не было дома. Миссис Холл обдумала предстоящую сцену и явилась теперь с маленьким подносиком, на котором лежал неоплаченный счет.

– Вы спрашиваете счет, сэр? – сказала она.

– Почему мне не подали завтрака? Почему вы не приготовили мне завтрака и не отвечаете на звонки? Что же, по-вашему, воздухом, что ли, я питаюсь?

– А почему, желала бы я знать, – сказала миссис Холл, – вы не платите мне по счету?

– Говорил же я вам три дня тому назад, что скоро получу с почты деньги?

– А я вам говорила три дня тому назад, что никакой вашей почты дожидаться не хочу. Велика беда, что вам пришлось подождать немного с завтраком, коли вот уже пять дней как я жду со счетом?

Незнакомец выругался кратко, но сильно.

– Ну, ну! – послышалось из-за прилавка.

– Прошу покорно не ругаться, сэр, – сказала миссис Холл.

Незнакомец, стоя в дверях, более чем когда-либо походил на сердитый водолазный шлем, но все присутствовавшие почувствовали, что миссис Холл побеждает, что подтвердилось и последующими его словами.

– Послушайте, голубушка…. – начал он.

– Никакая я вам не голубушка, – оборвала миссис Холл.

– Я говорил вам, что перевод еще не пришел.

– Уж и перевод? – съязвила миссис Холл.

– Но все-таки в кармане у меня, может быть, найдется…

– Три дня тому назад вы мне говорили, что в кармане у вас найдется много-много, что какой-нибудь соверен мелочью…

– Ну, а теперь нашлось еще.

– Эге! – раздалось из-за прилавка.

– Как же это так нашлось, смею спросить? – осведомилась миссис Холл.

Вопрос, по-видимому, очень раздражил незнакомца. Он топнул ногой.

– Что вы хотите этим сказать?

– Да что не знаю, как это так вдруг «нашлось», – пояснила миссис Холл. – И прежде чем я буду начинать с вами новые счеты, готовить вам завтраки и все такое, извольте-ка объяснить-с некоторые вещи-с, которых ни я и никто здесь не понимает-с и все очень хотели бы понять. И почему, позвольте спросить, вас не было в вашей комнате, и как вы туда попали-с? Мои жильцы входят в дом через двери-с, такой уж у нас заведен порядок-с, а вы вошли вовсе не там, это уж верно… И как же вы вошли, позвольте спросить? Кроме того…

Вдруг незнакомец поднял свои руки в перчатках, сжал кулаки, топнул и с таким необыкновенным бешенством крикнул: «Стойте!», что миссис Холл замолчала мгновенно.

– Вы не понимаете, кто я и что я значу, – проговорил медленно он. – А вот я вам сейчас покажу. Черт возьми! Я покажу вам!

Он поднес открытую ладонь к лицу и отнял ее. Середина лица обратилась в черную яму.

– Вот! – сказал он, сделал шаг вперед и подал что-то миссис Холл – что-то, что она машинально приняла, углубленная в созерцание его преобразившейся физиономии. Но вслед затем, увидев, что это было, громко взвизгнула, уронила предмет, который держала в руке, и, едва устояв на ногах, отскочила назад.

Нос – это был нос незнакомца, красный и лоснящийся, – полетел на пол, издав звук, с каким падает пустой картонный коробок. Вслед затем незнакомец сдернул очки, и у всех присутствующих захватило дыхание. Он сбросил шляпу и в бешенстве начал срывать с себя бинты, хотя бинты поддались не сразу. Прошла минута томительного ожидания.

– О, господи! – сказал кто-то.

Бинты соскочили.

Никто в Айпинге не видел ничего подобного, более того, ничего столь же пугающего. Миссис Холл, стоявшая все время разинув рот и цепеневшая от ужаса, громко взвизгнула при виде того, что увидала, и бросилась вон из дома. За нею следом двинулись и остальные. Все ожидали ран, увечья, определенных ужасов, были к ним готовы, и вдруг ничего! Бинты и парик полетели через коридор в буфет и чуть не задели какого-то отскочившего вовремя мальчугана. Давя друг друга, все общество кубарем летело с лестницы, и не мудрено: человек, стоявший в дверях и оравший какие-то бессвязные объяснения, до воротника пальто представлял из себя плотную, сильно жестикулирующую фигуру, – а дальше была пустота, полное отсутствие чего бы то ни было.

В деревне слышали визг и крики, потом видели стремительно вырывающуюся из гостиницы толпу. Видели, как упала миссис Гилль, и перепрыгнул через нее чуть не споткнувшийся было Тедди Годфрей, слышали страшные вопли Милли, которая выскочила из кухни на шум и прямо наткнулись на стоявшего к ней спиной незнакомца без головы. Но вопли эти внезапно смолкли.

И тотчас же все, кто был на улице – торговец пряниками, хозяин тира и его помощник, хозяин качелей, мальчишки и девчонки, расфранченная молодежь, старики в блузах, цыгане в фартуках – все бросилась бежать по направлению к гостинице, и в удивительно короткое время толпа человек в сорок, быстро увеличиваясь, заколыхалась перед заведением миссис Холл, сновала, кричала, расспрашивала, восклицала и давала советы. Всем хотелось говорить сразу, и в результате получалось вавилонское столпотворение. Маленькая кучка народу суетилась вокруг миссис Холл, которую подняли без чувств. Царствовало полное смятение, среди которого какой-то очевидец что было мочи горланил свои совершенно невероятные показания:

– Оборотень!

– Так что ж такое он сделал-то?

– Девчонку приколотил!

– С ножом на нее бросился, вот что.

– Да говорю ж я вам: безголовый! Не то что, как говорят, «безголовый», а просто без головы!

– Вздор это, фокус какой-нибудь.

– Как снял он это бинты, тут, братцы мои, и…

Стараясь заглянуть в отворенную дверь, толпа сплотилась в нечто вроде напиравшего вперед клина, вершину которого, обращенную к гостинице, составляли наиболее смелые.

– Стоит это он, а девчонка как заорет, – он и обернись! Она давай Бог ноги, а он за ней… Всего какая-нибудь минута пришла, а он уж назад и ножик в руке, а в другой коврига хлеба, и встал, будто глядит. Вот сейчас только… В эту дверь вошел… Говорю ж я вам: башки у него никакой и в помине! Кабы вы раньше, сами бы…

Позади началось смятение, и оратор умолк. Он посторонился, чтобы дать пройти маленькой процессии, твердым шагом направлявшейся прямо к дому, во главе ее шел мистер Холл, красный и решительный, за ним мистер Бобби Джефферс, деревенский констебль, и позади всех осмотрительный мистер Уоджерс. Они явились, вооруженные приказом об аресте.

Толпа кричала противоречивые показания о последних событиях.

– С головой ли, без головы ли, – говорил мистер Джефферс, – а арестовать надо непременно, и я его арестую.

Мистер Холл торжественно поднялся по лестнице и торжественно подошел к двери приемной.

– Констебль, – сказал он, – исполняйте вашу обязанность.

Джефферс вошел в приемную, а ним – Холл, а за Холлом – Уоджерс. Им предстала в полумраке безголовая фигура с обглоданною коркой хлеба в одной, обтянутой перчаткой руке и куском сыру в другой.

– Вот он, – сказал Холл.

– Куда вы лезете, черти? – раздалось над воротником пальто.

– Чудной-то вы чудной, сударь мой, что и говорить, – сказал Джефферс, – да насчет головы в приказе ничего особенного не значится, сколько есть, столько и арестуем. Что нужно, то нужно.

– Не подходи! – заревела безголовая фигура, отскакивая.

В одно мгновение незнакомец швырнул хлеб и сыр, и мистер Холл едва успел поймать и спрятать упавший на стол ножик. Перчатка слетела с левой руки незнакомца и шлепнулась прямо в лицо Джефферса. Через минуту, прервав начатое было объяснение касательно арестов вообще, Джефферс схватил незнакомца за лишенную кисти руку и невидимое горло. Звонкий удар по ляжке заставил его вскрикнуть, но он не разжал рук. Холл толкнул через стол ножик Уоджерсу, исполнявшему обязанность как бы судебного пристава, и сделал шаг вперед, между тем как Джефферс и незнакомец, сцепившись и колотя друг друга, надвигались, пошатываясь прямо на него. На дороге попался им стул и с треском грохнулся об пол, а за ним растянулись и сами противники.

– Берите за ноги, – промычал сквозь зубы Джефферс.

Мистер Холл, пытаясь выполнить инструкцию, получил здоровенный удар в грудь, на минуту совсем его ошеломивший, а мистер Уоджерс, видя, что безголовый незнакомец очутился теперь уже поверх Джефферса, с ножом в руке отступил к двери, где и наткнулся прямо на мистера Хакстерса и сиддербриджского ломового, явившихся на выручку закона и порядка. В ту же минуту со шкафа слетело три или четыре склянки, и в воздухе пахнуло каким-то едким запахом.

– Сдаюсь! – крикнул незнакомец, хоть и подмял под себя Джефферса, и через минуту встал на ноги.

Он задыхался и представлял весьма странную фигуру – без головы и без рук, так как теперь снял уже и левую перчатку.

– Делать нечего! – прибавил он захлебывающимся, почти рыдающим голосом.

Удивительно странно было слышать этот голос, исходящий как бы из пустого пространства, но сассэкские крестьяне – может быть, самый положительный народ в мире. Джефферс тоже встал и вынул ручные кандалы, но тут он выпучил глаза.

– Да что же это? – проговорил он, огорошенный смутным сознанием несообразности всего происшедшего. – Черт возьми!.. Того… Куда ж их?

Незнакомец провел рукою вдоль жилета, и будто чудом все пуговицы, к которым обращался пустой рукав, расстегивались сами собою, потом он сказал что-то о своих ногах, наклонился, и видно было, что он возится со своими башмаками и носками.

– Батюшки! – вдруг воскликнул Хакстерс. – Да ведь это совсем даже и не человек никакой! Просто пустая одежа!.. Глядите-ка! Через ворот-то все насквозь видно, всю подкладку, как есть! Руку можно просунуть.

Он протянул было руку, но как будто наткнулся ею на что-то в воздухе и отдернул ее с громким криком.

– Потрудитесь не совать мне пальцев в глаза, – произнес воздушный голос тоном свирепой укоризны. – В сущности, ведь я весь тут: голова, руки, ноги и все прочее, только так случилось, что я невидим. Случай очень неприятный, черт бы его побрал, но оно так, и это не причина, чтобы всякий айпингский болван мог безнаказанно тыкать в меня пальцами. Понимаете?

И пара платья, теперь вся расстегнутая и свободно висевшая на своих невидимых опорах, остановилась среди комнаты, держа руки фертом.

Вошло еще несколько человек, и стало тесно.

– Невидим, ишь ты! – сказал Хакстерс, игнорируя брань незнакомца. – Да слыханное ли это дело?

– Оно действительно странно, но все же это не преступление. Почему на меня вдруг накинулся полицейский?

– А! Ну, это особая статья, – сказал Джефферс. – Конечно, вас трудненько разглядеть при этом свете, но приказ, – вот он, и все законным порядком. Кого там видно, кого не видно, – это до меня не касается, а вот воровство – дело другое. В один дом забрались воры и стащили деньги.

– Ну?

– И обстоятельства, несомненно, указывают…

– Вздор и чепуха, – сказал Невидимка.

– Надеюсь, сэр. Но я получил приказание…

– Хорошо, – сказал незнакомец, – пойду. Пойду. Только без кандалов.

– Так полагается, – сказал Джефферс.

– Без кандалов, – решил незнакомец.

– Извините, – сказал Джефферс.

Вдруг фигура села, и прежде чем кто-либо мог что-либо сообразить, туфли, носки и панталоны полетели на пол. Потом Невидимка вскочил и сбросил пиджак.

– Стой, этак не годится! – воскликнул Джефферс, вдруг поняв, в чем дело. Он ухватился за жилет, жилет сопротивлялся, потом оттуда выскочила рубашка и оставила его, пустой и мягкий, в руках Джефферса.

– Держи его! – крякнул Джефферс. – Коли он все снимет…

– Держи его! – закричали все и бросились на трепетавшую в воздухе рубашку, представлявшую теперь уже последнее, что осталось от незнакомца.

Рукав рубашки ловкой оплеухой остановил Холла, который придвинулся было, расставив руки, и отбросил его назад, на старого пономаря Тутстона, еще минута – и вся рубашка приподнялась, судорожно задергалась и бессильно замахала повисшими рукавами, точь-в-точь так, будто кто-нибудь снимал ее через голову. Джефферс вцепился в нее, но от этого она только скорее снялась. Что-то из воздуха дало ему в зубы, он выхватил свою дубинку и неистово ударил ею по макушке Тедди Хенфри.

– Берегись! – кричали все, колотя наобум и ни во что не попадая. – Держи его. Запри дверь! Не выпускай! Я что-то поймал! Вот он!

Поднялось просто какое-то вавилонское столпотворение. Всем как будто доставалось одновременно, и Санди Уоджерс, со своей обычной сообразительностью и еще освеженный крепким ударом в нос головою, отворил дверь и начал отступление. Остальные тотчас повалили за ним, и в уголке у двери происходила с минуту страшная давка. Удары продолжались. У Фиппса, унитария, был вышиблен зуб, а у Хенфри повреждено ухо. Джефферс получил пощечину и, обернувшись, поймал что-то, что отделяло его в давке от Хакстерса и мешало им сойтись. Он ощупал мускулистую грудь, а через минуту вся куча борющихся людей вывалилась в полные народом сени.

– Поймал! – гаркнул Джефферс захлебываясь.

Он кружась пробирался сквозь толпу и, весь красный, с надувшимися на лбу жилами, боролся с невидимым противником. Толпа отшатывалась направо и налево перед удивительным поединком, который качаясь несся к выходу и кубарем слетел с шеста ступенек крыльца. Джефферс вскрикнул задавленным голосом, все еще не выпуская противника и сильно работая коленями, перекувырнулся и, подмятый им, со всего размаха ударился головою о землю. Только тогда он разжал пальцы.

Раздались тревожные крики: «Держи его!», «Невидимка!» и т. д., и какой-то молодой человек, никому из присутствующих незнакомый и имя которого так и осталось неизвестным, тотчас бросился вперед, что-то поймал, кого-то выпустил и упал на распростертое тело констебля. Посреди дороги крикнула женщина, кем-то задетая собака, которую, по-видимому, кто-то ударил, завизжала и с воем бросилась во двор Хакстерса, – тем и завершилось прохождение Невидимки. С минуту толпа стояла, изумленная и жестикулирующая, затем наступила паника и размела ее по деревне, как порыв ветра разметает сухие листья. Но Джефферс лежал совсем тихо, с обращенным кверху лицом и согнутыми коленями, у подножия лестницы трактира.

VIII. На пути

Восьмая глава чрезвычайно коротка и повествует о том, как местный любитель-натуралист Гиббинс тихонько дремал себе, лежа на широкой открытой дюне и воображая, что вокруг, по крайней мере, за версту нет ни души, как вдруг услышал совсем рядом, как будто кто-то чихал и кашлял и бешено ругался про себя. Он оглянулся, но не увидел никого. Тем не менее голос звучал явственно и продолжал ругаться, с разнообразием и широтою, свойственными ругани образованных людей, возвысился до крайнего предела, потом начал затихать и замер в отдалении, направляясь как будто в Абердин. Донеслось еще одно отчаянное чихание, и все смолкло. Гиббинс ничего не знал об утренних событиях, но феномен, по своему поразительному и тревожному характеру, нарушил его философское спокойствие, он поспешно встал, сошел с крутого холма и изо всех сил заторопился в деревню.

IX. Мистер Томас Марвел

Представьте себе мистера Томаса Марвела: это был человек с толстым, дряблым лицом, цилиндрически выдающимся вперед носом, влажным, огромным, подвижным ртом и щетинистой бородой самого страшного вида. Фигура его имела наклонность к полноте, и короткие члены делали эту наклонность еще более заметной. На нем была опушенная мехом шелковая шляпа, а частая замена недостающих пуговиц бечевками и башмачными шнурками в самых критических пунктах его туалета, обнаруживала закоренелого холостяка.

Мистер Томас Марвел сидел, опустив ноги в канаву, у дороги через дюны в Абердин, мили за полторы от Айпинга. На ногах у него, кроме вязаных шерстяных носков ручной работы, не было ничего и большие пальцы, вылезшие через дыры, широкие с заостренными концами, напоминали уши насторожившейся собаки. Не спеша – он все делал не спеша – собирался он примерить пару сапог. Уже давно не попадалось ему таких крепких сапог, но они были велики, между тем как прежние в сухую погоду были как раз в пору, но для сырой – подошвы их оказывались слишком тонкими. Мистер Томас Марвел терпеть не мог просторных сапог, но он терпеть не мог также и сырости. Он никогда до сих пор не обдумывал основательно, что из этого было хуже, и теперь день выдался прекрасный, и делать ему было больше нечего. И вот, составив из четырех сапог изящную группу на газоне, он сел и начал на них смотреть. Но среди злаков и молодого лопушника обе пары вдруг показались ему удивительно безобразными. Раздавшийся позади него голос нисколько не удивил его.

– Как-никак, а сапоги! – сказал голос.

– Благотворительские сапоги, – заметил мистер Томас Марвел, нагнув голову набок и косясь на них неприязненно, – и которая самая дрянная пара в целом свете, ей-богу, уж и сказать не могу.

– Гм… – промычал голос.

– Нашивал и похуже, случалось и без всяких обходиться, но этаких чертовых уродов, с позволения сказать, никогда не видал! Уж с каких пор стараюсь сапогами раздобыться: очень мне эти-то опротивели. Крепкие, оно точно, но ведь, коли ты всегда на ногах, сапоги для тебя первое дело. И вот, веришь ли, нет ли, во всей округе ни шиша, только вот эти одни. А погляди-ка на них! Вообще тут насчет сапог, можно сказать, раздолье! Только мне не везет – шабаш! Может, лет десять забираю сапоги в этой стороне, и вот, наконец, того… как они со мной поступают!

– Сторона поганая, – сказал голос, – и народ свинский.

– Это точно, – согласился сэр Томас Марвел. – Господи Иисусе! Ну и сапоги! Просто из рук вон!

Он повернул голову через плечо направо, чтобы взглянуть для сравнения на сапоги своего собеседника, но на том месте, где должны были быть эти сапоги, не было ни ног, ни сапог, обернул голову через плечо налево, но и там не было ни того, ни другого. Заря глубокого удивления занялась в его мозгу.

– Да где ж это ты? – проговорил он через плечо, становясь на четвереньки.

Перед ним расстилалась огромная пустота дюн, по которым разгуливал ветер, а вдали чуть зеленели макушками кустики дрока.

– Неужто я пьян? – сказал про себя мистер Марвел. – Или мне почудилось? Или я говорил сам с собой? Какого черта!

– Не пугайся, – сказал голос.

– Пожалуйста, без фокусов, – сказал Томас Марвел, быстро вскакивая на ноги. – Где ты там? «Не пугайся» – ишь ты!

– Не пугайся, – повторял голос.

– Сам сейчас испугаешься, дурак. Где ты? Вот погоди, дай только найду тебя, так…

– Уж не в землю ли ты зарыт? – спросил мистер Томас Марвел через минуту.

Ответа не последовало. Мистер Томас Марвел стоял неподвижно, босой и изумленный, почти сбросив куртку.

– Пиивит! – крикнула вдали пигалица.

– Какой еще там «пиивит», – отозвался мистер Томас Марвел. – Совсем некстати дурачишься.

На восток, на запад, на север и юг расстилались пустынные дюны, дорога, со своими неглубокими канавами и белыми столбами, пустая и гладкая, бежала с юга на север, в небе, кроме, пигалицы, было также пусто.

– С нами крестная сила! – сказал Томас Марвел, снова надевая на плечи куртку. – Все это водка! Мог бы догадаться.

– Вовсе не водка, – сказал голос. – Пожалуйста, не трусь.

– Ох! – вырвалось у мистера Томаса Марвела, и лицо его побелело под угрями.

– Водка, – беззвучно повторили его губы.

Широко выпучив глаза, он медленно оборачивался кругом.

– Готов поклясться, что слышал чей-то голос, – прошептал он.

– Конечно, слышал.

– Опять!

И мистер Марвел, зажмурив глаза, трагическим жестом схватился за голову. Его вдруг схватили за шиворот и крепко встряхнули, отчего мысли его спутались еще больше.

– Не дурачься! – сказал голос.

– Спятил! – проговорил мистер Марвел. – В башке у меня не ладно. Что станешь делать? Все проклятые сапоги меня доехали!.. Спятил… Или пьян!

– Ни того, ни другого, – сказал голос. – Слушай…

– Рехнулся! – сказал мистер Марвел.

– Да погоди же ты, – произнес голос убедительно, почти дрожа от усилия сдерживаться.

– Ну? – сказал мистер Томас Марвел с странным ощущением, как будто кто-то толкнул его в грудь пальцем.

– По-твоему, я просто одно воображение – воображение и больше ничего?

– А то что ж еще? – спросил мистер Томас Марвел, потирая затылок.

– Отлично, – отвечал голос с облегчением. – В таком случае я буду бросать в тебя камнями, пока ты не убедишься в противном.

– Да где же ты?

Голос не отвечал. Свистнул, как будто брошенный из воздуха, камень и пролетел мимо самого плеча мистера Марвела. Мистер Марвел, обернувшись увидел другой камень, который быстро поднялся на воздух, очертил фигуру и с почти неуловимой быстротой брякнулся ему в ноги. Удивление его было так велико, что он даже не отскочил.

Камень свистнул и, ударив рикошетом на голые пальцы, упал в канаву. Мистер Томас Марвел привскочил на целый фут и заревел во все горло. Потом он бросился бежать, запнулся о невидимое препятствие и, перекувырнувшись, очутился в сидячем положении.

– Ну, что же? – сказал голос, и третий камень поднялся кверху и повис в воздухе над головою бродяги. – Я все еще воображение?

Мистер Марвел вместо ответа встал было на ноги, но его сейчас повалили опять.

С минуту он пролежал неподвижно.

– Если ты еще будешь упрямиться, – сказал голос, – я брошу камнем тебе в голову.

– Штука хоть куда! – сказал мистер Томас Марвел, принимая сидячее положение.

Он взялся рукою за свою раненую ногу и не сводил глаз с третьего камня.

– Не понимаю. Камни летают сами собою. Камни разговаривают. Воротись на землю! Пропади! Я сдаюсь.

Третий камень упал.

– Это очень просто, – сказал голос: – я невидим.

– Ты скажи что-нибудь новенькое, – сказал мистер Марвел, от боли едва переводя дух. – Где ты прячешься, как ты это делаешь, вот чего я не знаю. Отказываюсь.

– Да больше ничего и нет, – сказал голос. – Я невидим, пойми ты это.

– Да это-то всякий видит. Нечего так из-за этого хорохориться, сударь мой. Ну, выкладывай, что ли. Как ты прячешься-то?

– Я невидим. В этом-то вся и штука. И вот что мне надо объяснить тебе.

– Да где же? – прервал мистер Марвел.

– Здесь, против тебя, футов за шесть.

– Ишь, болтает зря! Я ведь не ослеп, слава Богу. Говори уж за раз, что просто ты – как есть, один воздух. Я ведь не какой-нибудь невежда-бродяга.

– Да. Я один воздух. Ты смотришь сквозь меня.

– Как? Да неужто ж в тебе так и нет совсем никакого материала? Vox et… как бишь это?.. разговор один. Так что ли?

– Я обыкновенное человеческое существо, ничем не отличающееся от других, нуждающееся в пище и питье, нуждающееся и в одежде. Только я невидим. Понимаешь? Невидим. Очень просто, невидим.

– Неужели и взаправду?

– Взаправду.

– Ну-ка, дай мне руку, – сказал мистер Марвел, – коли ты есть и в самом деле. Все не так будет чудно.

– Батюшки! – вскрикнул он. – Как ты меня напугал! Ну, можно ли так хватать?

Свободными пальцами он ощупал руку, схватившую его за кисть, пальцы его робко двинулись по этой руке вверх, потыкали мускулистую грудь и исследовали бородатое лицо. Собственное лицо Марвела было исполнено сплошного недоумения.

– Ума не приложу! – сказал он. – Да это даже почище петушиного боя! Очень любопытно! Вон я вижу прямо сквозь тебя зайца, этак, примерно, за версту! И ничего-то из тебя не видно, ну, ни синь-пороха, кроме…

Он внимательно всматривался в пустое, по-видимому, пространство.

– Ты ел хлеб с сыром? – спросил он, не выпуская невидимой руки.

– Верно. Они еще не успели усвоиться организмом.

– А-а, – сказал мистер Марвел. – Все-таки оно жутко маленько.

– Конечно, все это вовсе не так чудесно, как тебе кажется.

– При моих скромных требованиях достаточно, – сказал мистер Томас Марвел. – Как это ты устраиваешь, скажи на милость? Каким это манером, черт возьми?

– Слишком долго рассказывать. Да вдобавок…

– Право, никак в толк не возьму, – продолжал мистер Марвел.

– Что мне нужно сказать тебе теперь, так это следующее: я нуждаюсь в помощи… Вот до чего дошло! Я вдруг наткнулся на тебя. Бродил, почти обезумев от злобы, голый и беспомощный. Мог бы убить кого-нибудь… И увидел тебя…

– Господи Иисусе! – сказал мистер Марвел.

– Я вышел на тебя сзади, сначала колебался и продолжал идти своей дорогой.

Лицо мистера Марвела было красноречиво.

– Потом остановился. «Вот, – подумал, – такой же отверженный, как я. Как раз подходящий человек». Повернул назад и пришел к тебе. И…

– Господи Иисусе! – повторил мистер Марвел. – Просто голова идет кругом. Позволь спросить, что ж это такое? Какой же тебе понадобилось помощи? Невидимка, ишь ты!

– Мне нужно, чтобы ты помог мне добыть платье и пристанище и еще разные другие вещи. Я не могу дольше бросать их. Если же не поможешь, – н-ну!.. Но ты поможешь, должен помочь.

– Погоди-ка, – сказал мистер Марвел. – Просто извел ты меня совсем. Дай передохнуть. Отпусти. Дай прийти в себя. И ты почти сломал мне палец на ноге. Все это так нелепо: пустые дюны, пустое небо, на много миль кругом ничего, кроме лона природы, и вдруг голос… Голос с неба! И камни. И кулак… Господи Иисусе Христе.

– Оправься, – сказал голос, – соберись с духом, потому что, как-никак, а тебе придется-таки взять на себя дело, которое я тебе назначил.

Мистер Марвел надул щеки, и глаза его покруглели.

– Я выбрал тебя, – сказал голос. – Кроме нескольких дураков там, в деревне, тебе одному известно, что существует такое явление, как человек-невидимка. Ты должен быть моим помощником. Помоги мне, и я сделаю для тебя великие вещи. Человек-невидимка очень сильный.

Он остановился, чтобы чихнуть.

– Но если ты меня выдашь, – продолжал он, – если не исполнишь моих приказаний…

Он замолк и крепко ударил мистера Марвела по плечу. Мистер Марвел при его прикосновении вздрогнул от ужаса.

– Да я вовсе не собираюсь тебя выдавать! – сказал мистер Марвел, осторожно пятясь в противоположном от пальцев направлении. – Выкинь ты это из головы, сделай милость. Одного хочу – помочь тебе. Ты скажи только, что мне делать-то? Господи Иисусе! все что прикажешь, все сделаю даже с превеликим удовольствием.

X. Мистер Марвел в Айпинге

Когда затихла первая буря паники, Айпинг начал рассуждать. (Вдруг поднял голову скептицизм – скептицизм довольно робкий, вовсе не уверенный в своей основательности, но, тем не менее, скептицизм.) Не верить в Невидимку было гораздо легче, а тех, кто видел, как он рассеялся в воздухе, или чувствовал силу его руки, можно было сосчитать по пальцам. Из числа этих свидетелей, к тому же, вскоре оказались выбывшими мистер Уоджерс, который заперся на все замки и запоры и сидел дома, как в неприступной крепости, и Джефферс, лежавший без памяти в приемной «Повозки и лошадей». Великие и необычные идеи, превышающие опыт, часто имеют на людей меньшее влияние, чем более мелкие, но существенные соображения. Айпинг пестрел флагами, и обитатели его были разряжены по-праздничному. О Духовом дне мечтали за месяц и более. Часам к двум даже те, кто верил в Невидимку, начали осторожно приниматься за свои маленькие увеселения, утешая себя мыслью, что он ушел окончательно, а для скептиков он успел обратиться в шутку. Все народонаселение, однако, – как верующие, так и неверующие, – обнаруживало весь этот день удивительную общительность. На Гейсманском лугу красовалась палатка, где миссис Бантинг и другие дамы приготовляли чай, между тем как снаружи дети из воскресной школы бегали взапуски и играли и в разные игры, под шумным предводительством священника, мисс Касс и мисс Сакбот. Конечно, в воздухе чувствовалось еще что-то тревожное, но почти всем хватало благоразумия скрывать испытываемый ими фантастический трепет. На деревенском лугу натянутая покато веревка, по которой можно было стремглав слетать на мешок внизу, держась за двигавшуюся на блоке ручку, пользовалась большим расположением юношества, равно как и качели и тир. Было тут и гулянье, и паровой орган, привязанный к небольшому катальному креслу и распространявший в воздухе острый запах масла и не менее пронзительную музыку. Члены клуба, побывавшие утром в церкви, щеголяли теперь роскошными розовыми с зеленым значками, и некоторые более предприимчивые даже шляпы украсили яркими бантами. Старый Флетчер, имевший весьма суровые понятия о соблюдении праздника, виднелся сквозь жасмины своего окна или в отворенную дверь (кому как угодно было смотреть) и, осторожно стоя на доске, прилаженной на двух стульях, белил потолок своей передней комнаты.

Часов около четырех в деревню вошел со стороны дюн какой-то незнакомец. Это был маленький, толстый человечек в необыкновенно истрепанной шляпе, по-видимому, сильно запыхавшийся. Щеки его то отвисали, то крепко надувались. Покрытое пятнами лицо имело выражение боязливое, а двигался он как бы с какой-то насильственной торопливостью. Он завернул за угол, около церкви и направился к «Повозке и лошадям». Между прочим, и старый Флетчер помнит, что видел его, старый джентльмен был даже так поражен его очевидным волнением, что совсем и не заметил, как струя разведенной известки сбежала по кисти прямо ему в рукав.

Незнакомец этот, как показалось обладателю тира, говорил сам с собой, то же самое замечено было и мистером Хакстерсом. Он остановился у подножия лестницы в «Повозку и лошади» и, судя по словам мистера Хакстерса, как будто выдержал сильную внутреннюю борьбу, прежде чем решился войти в дом. Наконец, он поднялся на крыльцо, и мистер Хакстерс видел, как он повернул налево и отворил дверь приемной. До мистера Хакстерса донеслись голоса и из приемной и из буфета, сообщавшие незнакомцу об его ошибке.

– Это частное помещение! – объяснил ему Холл, и незнакомец, неловко затворив дверь, пошел в буфет.

Через несколько минут он появился снова, вытирая губы обратной стороною руки, с видом спокойного удовольствия, показавшегося Хакстерсу напускным. С минуту простоял он, оглядываясь по сторонам, потом Хакстерс видел, что он как-то странно, как бы украдкой, пробирается к воротам двора, на который выходили окна гостиной. После минутного колебания он прислонился к одному из столбов у ворот, вынул короткую трубку и стал набивать ее. Пальцы его дрожали. Он неловко зажег ее и, скрестив руки, стал курить в ленивой позе, совершенно не согласовавшейся с зоркими взглядами, которые он бросал по временам внутрь двора.

Все это мистер Хакстерс видел из-за жестянок в окне табачной лавочки, и странность поведения незнакомца побудила его остаться на своем посту.

В скором времени незнакомец вдруг выпрямился и положил трубку в карман. Затем он исчез во дворе. Тут мистер Хакстерс, думая, что стал свидетелем какого-нибудь мелкого воровства, выскочил из-за прилавка и бросился на улицу, чтобы задержать вора. В ту же минуту появился вновь и мистер Марвел в сбившейся набок шляпе, с большим узлом, завязанным в синюю скатерть, в одной руке и тремя связанными вместе книгами в другой. Как оказалось впоследствии, связаны они были помочами священника. Едва завидев Хакстерса, он как-то странно охнул и, круто повернув налево, опрометью пустился бежать.

– Держи, держи его! – крикнул Хакстерс и бросился за ним.

Следующие ощущения мистера Хакстерса были кратки, но сильны. Он видел незнакомца прямо перед собою, видел, как тот быстро обогнул угол церкви по дороге к дюнам, видел деревенские флаги и празднества по ту сторону улицы и обратившиеся к нему два-три лица. «Держи вора!» – заорал он снова и молодецки бросился вперед. Но не успел он сделать и десяти шагов, как что-то схватило его за ногу самым таинственным образом, и он оказался уже не бегущим, а летящим по воздуху с неимоверной быстротой. Земля внезапно предстала ему в самом близком расстоянии от его головы. Весь мир как будто рассыпался целым вихрем несметных искр, и «дальнейшие события перестали его интересовать».

XI. В гостинице

Однако, чтобы понять, что все-таки произошло в гостинице, нам нужно вернуться к той минуте, когда мистер Марвел впервые предстал перед окном мистера Хакстерса.

В эту самую минуту мистер Касс и мистер Бантинг находились в приемной. Они серьезно обсуждали утренние происшествия и, с позволения мистера Холла, тщательно исследовали имущество Невидимки. Джефферс уже оправился отчасти от своего падения, и сочувствующие друзья доставили его домой. Разбросанное всюду платье незнакомца было прибрано миссис Холл, и комната приведена в порядок. А на столе, под окном, где обыкновенно работал незнакомец, мистер Касс почти сразу напал на три большие рукописные книги, озаглавленные «Дневник».

– Дневник! – сказал Касс, кладя все три книги на стол. – Ну, теперь, по крайней мере, мы что-нибудь да узнаем.

– Дневник, – повторил он, сел, положил два тома друг на друга, чтобы поддерживать третий, и открыл его. – Гм, никакого имени на заглавном листе. Что за пропасть!.. Цифры и условные знаки.

Священник подошел и заглянул ему через плечо.

Касс перевертывал страницы с выражением внезапного разочарования.

– Чтоб его… Господи! Да это все цифры, Бантинг.

– Нет ли диаграмм? – спросил мистер Бантинг, – или каких-нибудь изображений, могущих бросить свет…

– Глядите сами, – сказал мистер Касс. – То все цифры, а то по-русски или на каком-нибудь этаком языке, судя по буквам, а местами по-гречески. Ну, относительно греческого, я думаю, вы…

– Конечно, – сказал мистер Бантинг, вынимая и протирая очки и почувствовав себя вдруг чрезвычайно неловко, так как греческий уже давно испарился из его головы. – Да, греческий, конечно, может дать нам какое-нибудь указание.

– Я отыщу вам место.

– Мне бы хотелось сначала просмотреть все тома, – сказал Бантинг, все еще протирая очки. – Сначала впечатление, Касс, а потом, знаете, поищем и указаний.

Он кашлянул, надел очки, тщательно укрепил их на носу, опять кашлянул и сильно желал все время, чтобы что-нибудь случилось, что избавило бы его от неизбежного позора. Потом не спеша взял том, протягиваемый ему Кассом. И нечто действительно случилось: кто-то вдруг отворил дверь.

Оба приятеля сильно вздрогнули, обернулись и с облегчением увидели румяную физиономию под опушенной мехом шелковой шляпой.

– Распивочная? – спросила физиономия и остановилась, выпучив глаза.

– Нет, – отвечали оба джентльмена разом.

– По другую сторону, голубчик, – сказал мистер Бантинг.

– И, пожалуйста, затвори за собой дверь, – добавил мистер Касс с раздражением.

– Ладно, – сказал вошедший, как будто понижая голос, как-то странно не похожий на сиплый звук его первого вопроса.

– Это верно, – прибавил он прежним голосом, – проваливай!

И он исчез, затворив за собой дверь.

– Матрос, как мне кажется, – сказал мистер Бантинг. – Презабавный они народ. «Проваливай», вот тебе на! Это, вероятно, морской термин, имеющий отношение к его выходу из комнаты.

– Вероятно, – сказал Касс. – Как у меня нервы-то нынче разгулялись! Я просто так и привскочил, когда дверь так неожиданно отворилась.

Мистер Бантинг улыбнулся, будто сам и не думал привскакивать.

– А теперь, – сказал он со вздохом, – за книги.

– Одну минуту, – сказал Касс, встал и запер дверь. – Теперь уж, наверное, никто нам не помешает.

При этих словах его кто-то чуть слышно фыркнул.

– Одно несомненно, – сказал Бантинг, придвигая свой стул к стулу Касса, – в Айпинге за последние дни случались странные вещи, очень странные. Я не могу, конечно, поверить нелепой истории о невидимости…

– Невероятная история, – подтвердил Касс, – невероятная. Но факт все-таки остается фактом: я несомненно видел сквозь его рукав во всю длину.

– Полно, видели ли? Уверены ли вы в этом? Может быть, какое-нибудь зеркало, например… Так легко производятся галлюцинации! Не знаю, видали ли вы когда-нибудь хорошего фокусника?…

– Не будем больше этого поднимать, Бантинг, – сказал Касс, – все это мы уже говорили. Ну-ка, примемся лучше за книги. А, вот это, кажется по-гречески. Конечно, это – греческий алфавит.

Он указал на середину страницы. Мистер Бантинг слегка покраснел, придвинул лицо поближе, как будто находя какое-то неудобство в своих очках. Греческие познания маленького человечка были из самых эфемерных, а между тем он был твердо убежден, что все прихожане считают его знатоком и греческого и еврейского текста. Что ж теперь делать? Признаться? Удрать? Вдруг он почувствовал на затылке что-то странное, попробовал пошевелить головой и встретил непреодолимое сопротивление. Чувство было очень любопытное: странное давление, будто нажим тяжелой и твердой руки, непреодолимо пригибавшей его подбородок к столу.

– Не шевелитесь, малыши, – прошептал чей-то голос, – или я размозжу головы вам обоим.

Бантинг взглянул в лицо Касса рядом с его лицом и увидел полное ужаса отражение своего собственного болезненного удивления.

– Очень сожалею, что приходится прибегать к энергичным мерам, – произнес голос, – но иначе нельзя.

– С каких пор научились вы совать носы в частные записки ученого? – сказал голос, и одновременно стукнули по столу два подбородка, и одновременно щелкнули два комплекта зубов.

– С каких пор научились вы вторгаться в частное помещение человека, которого постигла беда? – И толчок повторился.

– И куда девали мое платье? Послушайте, – сказал голос, – окна заперты, и я вынул ключ из двери. Человек я сильный, и у меня под рукою кочерга, кроме того, я невидим… Не подлежит ни малейшему сомнению, что, если бы только захотел, я мог бы убить вас обоих и уйти без всяких затруднений. Понимаете? Отлично. Если я вас отпущу, обещаете ли вы мне не пробовать никаких пустяков и сделать то, что я вам велю?

Священник и доктор посмотрели друг на друга, и лицо доктора вытянулось.

– Да, – сказал мистер Бантинг, а за ним повторил и доктор. Тут давление на шеях ослабело, доктор и священник выпрямились, оба очень красные, и стали вертеть головами.

– Пожалуйста, не сходите с места, – сказал Невидимка, – вот кочерга. Видите? Когда я вошел в комнату, – продолжал он, поочередно подставляя кочергу к кончику носа обоих гостей, – я не ожидал, что кого-нибудь в ней застану, а ожидал, что найду, кроме томов моего дневника, еще пару платья. Где оно? Нет, не вставайте, сам вижу, что оно исчезло. Хотя теперь, пока днем еще так тепло, что человек-невидимка может бегать и нагишом, но по вечерам холодно. Мне нужно платье и другие вещи. Эти три книги мне нужны также.

XII. Невидимка выведен из терпения

В этом пункте рассказ должен быть прерван снова по одной весьма печальной причине, которая скоро обнаружится. Пока все выше описанное происходило в гостиной и пока мистер Хакстерс наблюдал за мистером Марвелом, курившим у ворот, всего за какие-нибудь двенадцать ярдов мистер Холл и Тедди Хенфри в смутном недоумении обсуждали айпингскую злобу дня.

Вдруг по двери гостиной что-то громко стукнуло, раздался пронзительный крик, и все смолкло.

– Гей! – крикнул Тедди Хенфри.

– Ге-ей! – донеслось из пивной.

Мистер Холл усваивал вещи медленно, но верно.

– Что-то неладно, – сказал он и, выйдя из-за прилавка, направился к двери гостиной.

Он и Тедди вместе подошли к двери с напряженным вниманием на лицах. Глаза их соображали.

– Неладно что-то, – повторил Холл, и Хенфри кивнул в знак согласия.

На них пахнуло неприятным аптечным запахом. Глухо доносился говор, очень быстрый и тихий.

– У вас там все благополучно? – спросил Холл, постучавшись.

Тихий говор внезапно смолк, последовало минутное молчание, потом опять говор, свистящим шепотом, потом пронзительный крик «Нет-нет, ни за что!» И вдруг поднялась какая-то возня, упал стул, произошла как бы краткая борьба – и опять молчание.

– Кой черт! – воскликнул вполголоса Холл.

– Все ли у вас благополучно? – громко повторил он.

Ему отмечал голос викария, странно прерывистой интонацией.

– Со-вер-ше-енно… Пожалуйста, не прерывайте.

– Странно! – сказал мистер Хенфри.

– Странно! – сказал мистер Холл.

– Говорят: «Не прерывайте!» – сказал Хенфри.

– Слышал, – сказал Холл.

– И кто-то фыркнул, – прибавил Хенфри.

Они продолжали прислушиваться. Разговор продолжался вполголоса и очень быстро.

– Не могу! – вдруг сказал мистер Бантинг, возвышая голос. – Говорю вам, сэр, не могу и не стану.

– Что это было? – спросил Хенфри.

– Говорит: «Не стану», – сказал Холл. – Нам, что ли, это он?

– Гнусно! – проговорил изнутри мистер Бантинг.

– «Гнусно», – повторял мистер Хенфри, – я слышал своими ушами.

– Кто ж это теперь говорит?

– Должно, мистер Касс. Вы разбираете что-нибудь?

Молчание. Звуки изнутри неопределенные и непонятные.

– Кажется, со стола сбрасывают скатерть, – сказал Холл.

За прилавком появилась миссис Холл. Холл знаками велел ей молчать и подозвал к себе. Это пробудило в миссис Холл бунтующий дух.

– Чего это ты там подслушиваешь, Холл? – спросила она. – Неужто тебе больше нечего делать? Это нынче-то в самое горячее время?

Холл попытался все объяснить гримасами и мимикой, но миссис Холл стояла на своем. Она возвысила голос. Тут и Хенфри и Холл, оба довольно смущенные, сильно жестикулируя, прокрались на цыпочках назад к прилавку, чтобы объяснить ей, в чем дело.

Сначала она отказалась видеть что-либо особенное в том, что они ей передали, потом потребовала, чтобы Холл молчал, а всю историю рассказал ей Хенфри. Происшествие она склонна была считать сущим вздором: может быть, просто передвигали мебель.

– Я слышал: «Гнусно», право, слышал, – сказал Холл.

– И я слышал, миссис Холл, – сказал Хенфри.

– Чего доброго… – начала миссис Холл.

– Тсс! – прервал Тедди Хенфри. – Никак это окно?

– Какое окно?

– Окно в гостиную.

Все трое стояли и напряженно прислушивались. Глаза миссис Холл, устремленные прямо вперед, видели и не видели длинный светлый четырехугольник трактирной двери, ослепительную белую дорогу и фасад Хакстерсовой лавочки, пёкшейся на июньском солнце. Вдруг дверь Хакстерса отворилась, и показался сам Хакстерс, с выпученными от волнения глазами и сильно жестикулировавший.

– Караул! – заревел Хакстерс. – Держи его!..

Он перебежал наискось четырехугольник двери к воротам Галлей и исчез.

В ту же минуту в гостиной поднялась суматоха, и послышался стук запиравшихся окон. Холл, Хенфри и все человеческое содержимое пивной в беспорядке высыпало на улицу.

Они увидели, как кто-то махнул за угол по дороге к дюнам и как мистер Хакстерс исполнил в воздухе сложный прыжок, окончившийся падением на плечо и голову. По улице бежал к ним и толпился изумленный народ.

Мистер Хакстерс лежал без памяти. Хенфри остановился было, чтобы это констатировать, но Холл и два рабочих в распивочной тотчас бросилась к углу, издавая бессвязные восклицания, и видели, как мистер Марвел исчез за церковной оградой. Они, по-видимому, пришли к невозможному заключению, что это и был сам Невидимка, вдруг обратившийся в видимого, и немедленно пустились ему вдогонку.

Но не пробежал Холл и двенадцати ярдов, как с громким криком стремглав отлетел в сторону, схватился за одного из рабочих и повалил его вместе с собою.

Что-то сшибло его с ног точно так, как это делается при игре в мяч. Второй рабочий обернулся, описав в воздухе круг, посмотрел с удивлением и, думая, что Холл, оступившись, упал сам собою, побежал было дальше, но лишь для того, чтобы получить такую же подножку, какую получил Холл.

Тут первый рабочий с трудом встал было на ноги, но его огорошили сбоку ударом, который мог бы свалить и быка.

Когда он упал, поток людей, стремившийся из деревни, показался из-за угла. Впереди всех бежал владелец тира, дюжий парень в синей куртке. К удивлению своему, он не увидел на проселке ровно никого, кроме троих людей, пренелепо барахтавшихся на земле. Но тут с его шагнувшей вперед ногой случилось что-то, отчего он потерял равновесие и кубарем отлетел в сторону, как раз вовремя, чтобы сшибить с ног своего брата и компаньона, непосредственно следовавшего за ним. После чего на них стало спотыкаться и падать, стало давить их и осыпать ругательствами целое множество чересчур торопливого люда.

Между тем, когда Холл, Хенфри и рабочие выбежали из дому, миссис Холл, дисциплинированная многолетним опытом, осталась за прилавком у кассы. И вдруг дверь в гостиную отворилась. На пороге появился мистер Касс и, даже не взглянув на хозяйку, опрометью бросился с крыльца на угол.

– Держи его! – кричал он. – Не давай ему кинуть узел! Пока узел при нем, его видно!

Существование мистера Марвела было ему неизвестно, так как Невидимка передал книги и узел на дворе. Лицо у мистера Касса было гневное и решительное, но туалет его оставлял желать весьма многого: он заключался в чем-то вроде крошечной белой юбочки, которая могла бы кое-как сойти разве только в Греции.

– Держи его! – ревел он. – У него мои панталоны и платье священника, все до последней нитки!

– Сейчас посмотрю, что с ним, – крикнул он Хенфри, минуя распластанного на земле Хакстерса и огибая угол, чтобы присоединиться к погоне, но был тотчас сшиблен с ног в неприличнейшее положение. Кто-то, во весь опор мчавшийся мимо, со всего размаха наступил ему на палец. Он взвизгнул, попробовал встать, его опять повалили, он опять упал на четвереньки и сообразил, что участвует уже не в погоне, а в отступлении. Все бежали назад в деревню. Мистер Касс поднялся, получил здоровенную затрещину в ухо. Пошатываясь, пустился он в обратный путь к трактиру, перескочив попутно через забытого и уже сидящего теперь на земле Хакстерса.

Уже поднявшись на первые ступени крыльца, он услышал позади себя внезапный крик ярости, резко выделявшийся на общем фоне криков, и звонкую пощечину. В крике он признал голос Невидимки, и интонация его была интонацией человека, внезапно разъяренного сильным ударом.

В то же мгновение мистер Касс очутился в гостиной.

– Назад идет, Бантинг! – крикнул он врываясь. – Спасайся!

Мастер Бантинг стоял у окна и был занят попыткой одеться в маленький коврик и «Западно-Сюррейскую газету».

– Кто идет? – спросил он и так сильно вздрогнул, что чуть было не расстроил своего костюма.

– Невидимка! – воскликнул Касс и бросился к окну. – Лучше убираться подобру-поздорову! Буянит! Бешеный какой-то! Ужас!

Еще минута, и тот был уже на дворе.

– Великий Боже! – вымолвил мистер Бантинг, колеблясь между двумя страшными альтернативами. В коридоре гостиницы послышалась ужасная возня, и решение его было принято. Он вылез из окна, торопливо прилаживая свой костюм, и пустился бежать по деревне с всею быстротой, на какую были способны его толстые, коротенькие ножки.

Начиная с яростного крика Невидимки и достопамятного бегства мистера Бантинга по деревне, последовательный отчет об айпингских событиях становится невозможным. Может быть, первоначальным намерением Невидимки было просто скрыть отступление мистера Марвела с книгами и платьем. Но терпение, которым он и вообще не отличался, совершенно изменило ему при каком-то случайно полученном им щелчке, – он окончательно вышел из себя и принялся всех тузить и расшвыривать направо и налево просто ради удовольствия причинить боль.

Представьте себе улицу с бегущей по ней толпой, хлопанье дверей, драки из-за мест, где можно спрятаться. Представьте влияние суматохи на нетвердое равновесие Флетчеровой доски и двух стульев и бедственные его результаты. Представьте испуганную парочку, застигнутую бедою на качелях. Затем весь этот бурный вихрь миновал. Айпингская улица со своими флагами и праздничным убранством, покинута всеми, кроме продолжающего бесноваться на ней Невидимки, и в беспорядке завалена кокосовыми орехами, опрокинутыми парусинными щитами и рассыпавшимся товаром с лотка торговца лакомствами. Отовсюду раздается стук затворяющихся ставней и задвигающихся болтов, и единственный видимый признак человека – какой-нибудь глаз под приподнятой бровью, мелькающий иногда в уголке оконной рамы. Невидимка позабавился немного, перебив все окна в «Повозке и лошадях», потом просунул уличный фонарь в окно гостиной миссис Грограм. Он же, вероятно, обрезал телеграфную проволоку, как раз за коттеджем Гиггинсов на Адердинской дороге. Затем, как допускали то его особые свойства, совершенно исчез из сферы человеческих наблюдений, и в деревушке его не видали, не слыхали и не ощущали больше никогда. Он пропал окончательно.

Но добрых два часа прошло прежде, чем какое-либо человеческое существо отважилось сунуть нос в пустыню Айпинг-стрит.

XIII. Мистер Марвел просит об отставке

Когда начало уже смеркаться, и Айпинг выползал потихоньку на развалины своего праздничного великолепия, низенький, коренастый человек в истрепанной шелковой шляпе тяжело ковылял сквозь сумрак за березовым лесом по дороге в Брэмблхерст. Он нес с собою три книги, связанные вместе чем-то вроде нарядной эластической ленты, и узел в синей скатерти. Багровое лицо его выражало ужас и утомление, и в торопливости его было что-то конвульсивное. Он шел в сопровождении голоса, иного, чем его собственный, и то и дело корчился под прикосновением невидимых рук.

– Если ты опять удерешь от меня, – говорил голос, – если ты попробуешь от меня удрать…

– Батюшки! – прервал мистер Марвел. – Плечо-то у меня и без того один сплошной синяк.

– Честное слово, – продолжал голос, – я тебя убью!

– Я вовсе и не думал от тебя удирать, – сказал Марвел голосом, в котором слышались близкие слезы, – не думал… Ну, ей-богу, не думал! Просто не знал этого проклятого поворота, вот и все. Каким чертом мог я знать этот проклятый поворот? Меня уж и так трепали, трепали…

– Погоди, братец, будут, пожалуй, трепать еще гораздо больше, если не остережешься, – сказал голос, и мистер Марвел вдруг замолчал.

Он надул щеки, и в глазах его заплескалось отчаяние.

– Довольно уж и того, что эти безмозглые горланы всюду теперь разгласят мою тайну, а тут еще и ты вздумал улепетнуть с моими книгами! Счастлив их Бог, что они вовремя удрали… А то бы… Никто ведь не знал, что я невидим, а теперь что я буду делать?

– А я что? – спросил Марвел вполголоса.

– Все теперь вышло наружу… Пожалуй, попадет в газеты. Все будут меня искать, все будут настороже….

Голос закончил отчаянными ругательствами и смолк. Отчаяние на лице мистера Марвела усугубилось, а походка его замедлялась.

– Ну, иди, что ли! – сказал голос. Лицо мистера Марвела в промежутках между своими красными островками сделалось серым.

– Не роняй книг-то, дурак! – резко осадил его голос. – Дело в том, – продолжал он, – что мне придется пустить в ход тебя. Ты – орудие плохое, но все-таки придется.

– Орудие самое скверное, – сказал Марвел.

– Это правда.

– Самое скверное, какое только вы могли найти. Я не крепок, – продолжал он после молчания, не предвещавшего ничего хорошего.

– Я не особенно крепок, – повторил он.

– Нет?

– И сердце у меня слабое. Это дельце-то… Ну, конечно, я его обделал, но, поверите ли, просто думал: свалюсь сейчас.

– Ну?

– И силы у меня не хватит и духу не хватит на то, что нам нужно.

– Ну уж это я сам позабочусь, чтобы хватило.

– Нет, нет, что вы!.. Мне не хотелось бы, понимаете, путать ваши дела. Но ведь я могу и спутать! Просто что тяжко уж очень, да и струшу…

– Лучше не пробуй, – сказал голос спокойно, но внушительно.

– Хоть бы умереть, что ли, – сказал Марвел. – Несправедливо это, – продолжал он. – Должны же вы согласиться… Мне кажется, я имею полное право…

– Пошел! – крикнул голос.

Мистер Марвел исправил свою походку, и некоторое время они шли молча.

– Чертовски трудно, – сказал мистер Марвел.

Это не произвело никакого впечатления. Он попробовал другой аргумент:

– Да и какая мне в этом прибыль-то? – начал он тоном нестерпимой обиды.

– Будет! – крикнул голос с неожиданной, удивительной энергией. – Я о тебе позабочусь, только делай, что тебе велят. Сделать это ты сумеешь. Хоть ты и дурак, а все-таки сумеешь.

– Говорю вам, сэр, я совсем на это не гожусь. Со всем к вам уважением…. но все-таки не гожусь.

– Если ты не замолчишь сию же минуту, я опять буду выворачивать тебе руку, – сказал Невидимка. – Мне надо подумать.

Вскоре два продолговатых четырехугольника желтого цвета блеснули между деревьями, и в сумраке затемнела квадратная башня церкви.

– Я буду держать руку у тебя на плече, – сказал голос, – пока мы не пройдем деревню. Иди и не пробуй дурачиться. Если попробуешь, – тем хуже для тебя.

– Это я знаю, – сказал мистер Марвел. – Все это я прекрасно знаю.

Горемычного вида человек в старой шелковой шляпе прошел со своею ношей по улице маленькой деревушки и пропал в сгущавшемся мраке за пределами огней в окнах.

XIV. В Порт-Стоу

В десять часов следующего утра мистер Марвел, небритый, грязный и запыленный, глубоко засунув руки в карманы и беспрестанно надувая щеки, с видом усталым, тревожным и расстроенным, сидел на скамейке у дверей маленькой гостиницы, в предместьях Порт-Стоу. Рядом с ним лежали книги, но теперь они были связаны веревкой. Узел был брошен в сосновом лесу за Брэмблхерстом, согласно некоторой перемене в планах Невидимки. Мистер Марвел сидел на скамейке и, хотя никто не обращал на него ни малейшего внимания, волновался до крайности. Руки его с лихорадочным беспокойным любопытством то и дело ощупывали его различные карманы.

Но когда он просидел, таким образом, уже почти целый час, из гостиницы вышел старый матрос с газетой в руках и поместился рядом с ним.

– Славный денек! – сказал матрос.

Мистер Марвел посмотрел вокруг с чем-то очень похожим на ужас.

– Да, – сказал он.

– Как раз подходящая ко времени погода, – продолжал матрос тоном, не терпящим возражений.

– Совершенно, – сказал мистер Марвел.

Матрос вынул зубочистку и на насколько минут занялся исключительно ею. Глаза его между тем могли рассматривать запыленную фигуру мистера Марвела и книги, лежавшие с ним рядом. Подходя к мистеру Марвелу, он слышал что-то очень похожее на звон падающих в карман монет, и контраст между таким симптомом богатства и внешностью мистера Марвела показался ему очень удивительным, но затем мысль его снова вернулась к некоему предмету, странно поразившему его воображение.

– Книги? – спросил он внезапно, шумно оканчивая свои операции с зубочисткой.

Мистер Марвел встрепенулся и посмотрел на него.

– О да, – сказал он. – Это книги.

– Презабавные бывают в книгах вещи, – заметил матрос.

– Верно, – сказал мистер Марвел.

– Да и не в одних книгах они бывают, – сказал матрос.

– И то правда, – сказал мистер Марвел, пристально взглянул на собеседника и посмотрел кругом.

– Презабавные, к примеру, бывают штуки и в газетах, – продолжал матрос.

– Бывают.

– Вот в этой.

– А?

– Есть тут, например, одна история, – и матрос взглянул на мистера Марвела твердо и серьезно, – одна история: о невидимом человеке.

Мистер Марвел скривил рот и почесал щеку, он почувствовал, что у него загорелись уши.

– Чего только не напишут, – проговорил он слабым голосом. – В Австралии, что ли, или в Америке?

– Ничуть, – сказал моряк. – Здесь.

– Господи?

Мистер Марвел сильно вздрогнул.

– Когда я говорю «здесь», – продолжал моряк, к величайшему облегчению мистера Марвела, – я, конечно, не разумею вот тут, а так, в округе.

– Человек-невидимка? – проговорил мастер Марвел. – Да что ж он такое делает-то?

– Чего только ни делает, – сказал матрос, держа Марвела под своим взглядом, и прибавил в виде дополнения: – Как есть, все, что угодно.

– Я не видал газет последние четыре дня, – сказал Марвел.

– Показался он в Айпинге.

– Да неужто ж?

– Показался в Айпинге. И откуда взялся – никому неизвестно. Вот оно: «За-ме-чательное событие в Айпинге». О-че-видность, говорит, то есть это в листке-то сказывают… Очевидность полная, за-ме-чательная, значит. В свидетелях тоже один там священник да лекарь один – видели собственными глазами…. что бишь я! – не видали… Жил он, значит, в «Повозке с лошадьми», и никто, говорит, не знал об его беде, пока не произошло в гостинице столкновение, и у него с головы сорвали бинты. Тут и приметили, значит, что головы-то у него чтой-то не видать. И сейчас, говорит, сделали попытку задержать его… Не тут то было, – скинул, говорит, одежду, и удалось ему спастись бегством, но не иначе, говорит, как после отчаянной борьбы, в которой он нанес тяжкие повреждения, говорит, тяжкие повреждения нашему уважаемому констеблю, мистеру Джефферсу. Складно написано, а? И имена и все!

– Господи Иисусе! – проговорил мистер Марвел, нервно оглядываясь по сторонам и пробуя сосчитать деньги в кармане одним только непосредственным чувством осязания.

Ему пришла новая и странная мысль.

– Экие диковины! – сказать он.

– А то нет? Говорю, за-ме-чательно! Никогда и не слыхивал прежде о невидимых людях, ну да теперь слышишь столько за-ме-чательного, что…

– И это все, что он сделал? – спросил Марвел, стараясь казаться равнодушным.

– А тебе мало, что ли?

– Не возвращался назад? Бежал да все тут?

– Что это ты? – сказал матрос. – Что это ты, да разве не довольно?

– За глаза, – сказал Марвел.

– Еще бы не за глаза. Чего еще?

– А товарищей у него не было? Ничего не говорится о товарищах? – с беспокойством сказал мистер Марвел.

– А тебе и таких понадобилось? – спросил матрос. – Нет, благодарение Богу, можно сказать, еще таких не бывало.

Он медленно покачал головой.

– Как подумаешь, даже оторопь берет, – рыщет он теперь по всей округе! На воле, значит, и по некоторым свидетельствам, – это в листке-то, – можно заключить, что он направился в Порт-Стоу. А мы тут и есть! Уж это не то, что какие-то американские фокусы. Ты подумай только, что он натворить-то может! Ну, что поделаешь, коли он хватит лишнюю рюмку, да на тебя накинется? А коли обокрасть вздумает, – кто ему помешает? Можно ему теперь и грабить, и воровать, и через целый кордон полицейских пройти, все равно, как нам с тобой от слепого удрать. Куда – легче! Слепые-то эти слышат будто уж очень хорошо. И если где вино какое ему по вкусу…

– Конечно, положение его очень выгодное… – сказал мистер Марвел. – И…

– Уж что и говорить, – прервал матрос. – Просто хоть куда.

Мистер Марвел между тем все время смотрел по сторонам, напряженно прислушивался, улавливая чуть слышные шаги или какое-нибудь незаметное движение.

Казалось, им было принято какое-то очень важное решение. И вот он кашлянул в руку, опять осмотрелся, прислушался, повернулся к матросу и понизил голос.

– Дело в том, что мне случайно известны некоторые вещи о невидимом человеке… Из частных рук.

– Ой? – протянул матрос. – Тебе?

– Да, – сказал мистер Марвел, – мне.

– Ишь ты! А позволь тебя спросить…

– Удивляешься? – сказал мистер Марвел, прикрывая рукою рот. – Просто страсть что такое.

– Ишь ты!

– Дело в том, – с жаром начал мистер Марвел конфиденциальным шепотом.

Но тут выражение его лица внезапно изменилось самым чудесным образом.

– О-о! – простонал он и как-то странно приподнялся на скамейке, лицо его ясно говорило о физическом страдании.

– Уоу! – сказал он.

– Что такое? – с участием осведомился матрос.

– Зуб, – сказал мистер Марвел и провел рукой по уху.

Он схватил книги.

– Однако мне пора, – сказал он и начал странно пятиться на скамейке прочь от своего собеседника.

– А как же ты хотел рассказать мне об этом невидимом-то, – попробовал протестовать моряк.

Мистер Марвел задумался, как бы соображая.

– Враки! – сказал чей-то голос.

– Да ведь в листке написано? – сказал матрос.

– Все равно, враки… Я знаю молодца, который все это выдумал. Никакого нет человека-невидимки. Болтают зря.

– А как же в листке-то? Неужели ж, ты говоришь…

– Враки от слова до слова, – непоколебимо утверждал мистер Марвел.

Матрос, все еще с газетой в руке, выпучил глаза.

– Погоди, – сказал он медленно, вставая. – Так ты говоришь…

– Говорю, – сказал мистер Марвел.

– Так чего ж ты раньше-то молчал? Чего-ж не остановил-то меня, когда я разводил тебе всю эту околесицу? Я перед тобой этакого дурака разыгрывал, а ты что ж? Это что значит, а?

Мистер Марвел надул щеки. Матрос вдруг побагровел и сжал кулаки.

– Я, может, минут десять болтал тут невесть что, а ты, пузан проклятый, поганая рожа, хотя бы…

– Не изволь со мной ругаться, – сказал мистер Марвел.

– Ругаться! Вот погоди еще!

– Ступай! – сказал голос.

Что-то повернуло мистера Марвела, и он странной судорожной походкой зашагал в сторону.

– Убирайся-ка подобру-поздорову! – крикнул ему матрос. – Так-то оно лучше!

– Кто ж убирается-то? – спросил мистер Марвел.

Он боком пятился прочь со странною торопливостью и внезапными резкими скачками. Уже отойдя немного по дороге, он начал тихий монолог, в котором слышались будто протесты и упреки.

– Черт безмозглый! – крикнул матрос, широко расставив ноги, уперев руки в бока и наблюдая за удалявшейся фигурой. – Вот я покажу тебе, болван, как морочить меня! В листке ведь написано!

Мистер Марвел отвечал несвязно и вскоре скрылся за изгибом дороги, но матрос продолжал стоять в прежней победоносной позе, пока не согнала его с места телега мясника. Тут он повернул в Порт-Стоу.

– За-ме-чательное дурачье! – тихонько проговорил он про себя. – Видно, хотел осадить меня маленько, – вот и вся его дурацкая штука. В листке – ведь!

Вскоре пришлось ему услышать и еще одну замечательную вещь, случавшуюся очень от него близко. Это было сверхъестественное появление пригоршни монет (не более, ни менее), путешествовавшей без всяких видимых посредников вдоль стены, за углом Сент-Майкелс-Лэна. Это удивительное зрелище видел в то самое утро один из собратьев-матросов и хотел было схватить деньги, но был тотчас сшиблен с ног, а когда встал – мотылькообразные деньги исчезли. Наш матрос, по его же уверению, готов был в эту минуту поверить чему угодно, но последний рассказ показался ему «уж чересчур». Впоследствии рассказ, однако, заставил его призадуматься.

История о летящих деньгах была достоверна. И по всей округе, даже из напыщенной банкирской конторы «Лондон и Графство», из касс магазинов и трактиров, где все двери, благодаря прекрасной погоде стояли настежь, – деньги в этот день беззвучно и проворно выбирались себе вон и преспокойно летели по стенкам и темным закоулкам, пригоршнями и рулончиками, искусно уворачиваясь от взора попадавшихся на пути людей. И деньги эти, хотя никто не отследил их, неизбежно оканчивали свой таинственный полет в кармане сильно взволнованного джентльмена в истрепанной шелковой шляпе, сидевшего у входа в трактирчик на окраинах Порт-Стоу.

Только через десять дней – когда история в Бордоке, в сущности, уже совсем устарела, – матрос сопоставил все эти факты и начал понимать, как близко ему пришлось побывать от диковинного человека-невидимки.

XV. Беглец

Ранним вечером доктор Кемп сидел в своем кабинете, в бельведере на вершине холма над Бордоком. Кабинет этот был очень уютной комнаткой в три окна – на север, запад и юг – с книжными полками, полными книг и научных изданий, просторным письменным столом и микроскопом у северного окна, среди разных миниатюрных инструментиков, стеклышек, нескольких культур в склянках и всюду расставленных в беспорядке пузырьков с реактивами. Электрическая лампа доктора Кемпа была уже зажжена, хотя небо еще сияло зарею, и шторы подняты, так как любопытных прохожих, которые могли бы заглядывать в окна, опасаться не приходилось.

Доктор Кемп был высокий и стройный молодой человек, с белокурыми волосами и почти белыми усами, а работа, которою он был теперь занят, ценилась им так высоко, что он надеялся получить за нее звание члена Королевского общества.

Спустя некоторое время глаза его, оторвавшись от бумаги, стали блуждать вокруг и устремились на пламя заката за холмом напротив. С минуту он просидел с пером во рту, любуясь пышными золотыми тонами над вершиной холма, затем внимание его привлекла маленькая фигурка, черная как чернила, бежавшая к нему по косогору, – фигурка низенького человечка в высокой шляпе, бежавшего так быстро, что ноги его буквально только мелькали.

– Еще один из этих ослов, – подумал доктор Кемп. – Не хуже того, что бросился на меня нынче со своим: «Невидимка идет, сэр!» И что только с ними сделалось? Точно тринадцатый век, право!

Он встал, подошел к окну и начал смотреть на окутанный сумраком холм и стремительно несущуюся к нему маленькую фигурку.

– Очень, кажется, спешит, – сказал доктор Кемп, – только толку-то из этого как будто мало. Будь у него все карманы набиты свинцом, он не мог бы бежать тяжелее. Совсем умаялся, голубчик.

Через минуту верхняя из вилл, разбросанных по холму около Бордока, скрыла бежавшего. Он опять мелькнул на секунду, мелькнул еще и еще, три раза в промежутках между тремя следующими домами, и скрылся за насыпью.

– Ослы! – повторил доктор Кемп, повернулся на каблуках и возвратился к письменному столу.

Но те, кто сами были вне дома, видели беглеца вблизи и заметили дикий ужас на его вспотевшем лице, не разделяли презрение доктора. Человек улепетывал, что было мочи, и, переваливаясь на ходу, громыхал, как туго набитый кошелек. Он не оглядывался ни направо, ни налево, но его расширенные глаза смотрели прямо перед собою, вниз холма, туда, где начинали зажигаться фонари и толпился на улицах народ. Уродливый рот его был открыт, и на губах выступила густая пена. Дышал он громко и хрипло. Все прохожие останавливались и начинали оглядывать дорогу с зарождающимся беспокойством, спрашивая друг друга о причине такой поспешности.

Потом где-то гораздо выше играющая на дворе собака завизжала и бросилась под ворота, и, пока прохожие недоумевали, что это такое, какой-то ветер, как будто шлепанье разутых ног и звук как бы тяжкого дыхания, пронесся мимо.

Поднялся крик. Прохожие бросились прочь с дороги и инстинктивно бежали вниз. Они кричали уже на улицах города, когда Марвел был всего на полдороге, врывались в дома и захлопывали за собою двери, всюду распространяя свои известия. Марвел слышал крики и напрягал последние силы. Но страх обогнал его, страх бежал впереди его и через минуту охватил весь город.

– Невидимка идет! Невидимка!

XVI. В трактире «Веселые крикетисты»

Трактир «Веселые крикетисты» стоит как раз у подножия холма, там, где начинаются линии конок.

Трактирщик, опершись на прилавок своими толстыми, красными руками, беседовал о лошадях с малокровным извозчиком, а чернобородый человек в сером грыз сухари, ел сыр, пил Бортон и разговаривал по-американски с отдыхавшим полицейским.

– Чего это орут? – спросил малокровный извозчик, внезапно прерывая разговор и стараясь разглядеть поверх грязной, желтой занавески в низеньком окне трактира, что делалось на холме.

– Пожар, может быть, – сказал трактирщик.

Приближались шаги, тяжелые и торопливые, дверь с шумом распахнулась, и Марвел, растрепанный, весь в слезах и без шляпы, с разорванным воротом куртки, ворвался в комнату и, обернувшись судорожным движением, попробовал затворить дверь. Блок держал ее полуотворенной.

– Идет! – проревел он, и голос его от ужаса возвышался до визга. – Идет! Невидимка! За мной!.. Ради Христа! Караул! Караул! Караул!

– Затворите двери, – сказал полицейский. – Кто идет? Что случилось?

Он подошел к двери, отцепил ремень, и дверь хлопнула. Американец затворил другую.

– Пустите меня дальше, – говорил Марвел, шатаясь и всхлипывая, но все еще крепко держа книги. – Пустите, заприте где-нибудь… Говорю ж я вам, он за мной гонится… Я от него сбежал. Он обещал убить меня и убьет!

– Никто тебя не тронет, – сказал человек с черной бородой. – Дверь заперта. Что случилось-то?

– Пустите меня в дом! – сказал мистер Марвел и громко взвизгнул, когда дверь вдруг затряслась под сильным ударом, и за нею послышались крики и торопливый стук.

– Эгей! – окликнул полицейский. – Кто там?

Мистер Марвел начал как безумный кидаться на панели, принимая их за двери.

– Он меня убьет! У него ножик или еще что-нибудь! Ради Христа!..

– Вот, – сказал трактирщик, – иди сюда.

И он поднял полу прилавка. Мистер Марвел бросился за прилавок при повторявшихся криках снаружи.

– Не отворяйте двери! – взвизгивал он. – Ради Бога, не отворяйте двери! Куда ж я спрячусь?

– Так это, значит, и есть Невидимка? – спросил человек с черной бородой, заложив руку за спину. – Сдается мне, что нам пора и поглядеть его.

Окно трактира вдруг разлетелось вдребезги, и на улице поднялись визг и беготня. Полицейский стоял на скамейке, вытянув шею, чтобы рассмотреть, кто был за дверью. Он сошел, поднявши брови.

– Так и есть, – сказал он.

Трактирщик встал перед дверью в соседнюю комнату, где теперь заперли мистера Марвела, покосился на разбитое окно и присоединился к двоим товарищам.

Все вдруг затихло.

– Жаль, что со мной нет дубинки, – сказал полицейский, нерешительно подходя к двери. – Коли отворить, он войдет: ничем его не удержишь.

– Не торопитесь уж больно с дверью-то, – с беспокойством заметил малокровный извозчик.

– Отодвиньте болты. Если он войдет….

И чернобородый показал револьвер, который держал в руке.

– Не годится, – сказал полицейский, – убийство…

– Я ведь знаю, в какой я стране, – сказал чернобородый. – Буду метить в ноги. Отодвиньте болты.

– А ты угодишь мне прямо в спину! Нет, спасибо! – сказал трактирщик, вытягивая шею, чтобы заглянуть за занавеску.

– Ладно.

И человек с черной бородой, наклонившись с револьвером в руке, сам отодвинул болты. Трактирщик, извозчик и полицейский обернулись к двери.

– Войдите, – сказал вполголоса чернобородый, отступая, и встал против открытой двери.

Никто не вошел, а дверь осталась закрытой. Минут через пять второй извозчик осторожно просунул в нее голову, они все еще ждали. Из соседней комнаты выглянула испуганная рожа.

– Все ли двери в доме заперты? – спросил Марвел. – Он рыщет кругом, вынюхивает. Хитер как бес.

– Господи боже мой! – воскликнул дюжий трактирщик. – А задняя-то? Поглядеть их надо, двери-то. А я было…

Он растерянно посмотрел вокруг. Дверь в соседнюю комнату хлопнула, и ключ щелкнул в замке.

– Есть еще дверь во двор и задний ход. Дверь во двор…

Он выскочил из пивной и вернулся через минуту с кухонным ножом в руке.

– Дверь во двор была отворена, – сказал он, и толстая нижняя губа его отвисла.

– Может, он уж и теперь в доме, – сказал первый извозчик.

– В кухне его нет, – сказал трактирщик. – Там две женщины, и я все обошел вот с этим резунчиком, ни вершка не оставил. Они говорят: должно, не приходил. Заметили…

– Заперли ли вы ее? – спросил первый извозчик.

– Не вчера родился, слава богу, – сказал трактирщик.

Человек с бородой спрятал револьвер. Но в ту же минуту дверца прилавка захлопнулась, звякнула задвижка, дверной крюк отскочил с оглушительным грохотом, и дверь в соседнюю комнату отворилась. Мистер Марвел взвизгнул как пойманный заяц, и все полезли через прилавок ему на выручку. Послышался выстрел из револьвера, и зеркало по ту сторону гостиной покрылось звездобразными трещинами и полетело на пол, рассыпаясь на мельчайшие осколки.

Войдя в комнату, трактирщик увидел мистера Марвела, странно корчившегося и боровшегося как будто с дверью в кухню. Пока трактирщик стоял в нерешительности, дверь эта отворилась, и что-то потащило в нее мистера Марвела. Раздался крик и звон посуды. Марвел, опустив голову, отчаянно упирался, но его притащили к наружной двери кухни и отперли болты.

Полицейский, старавшийся опередить трактирщика, ворвался в кухню с одним из извозчиков, схватил за кисть невидимую руку, которая держала за шиворот Марвела, получил здоровую оплеуху и, едва устояв на ногах, попятился назад. Дверь отворилась, и Марвел рванулся, пытаясь спрятаться за нее. Тут извозчик что-то охватил.

– Вот он! – крякнул он.

Красные руки трактирщика вцепились в невидимое.

– Поймал! – крикнул он.

Освобожденный мистер Марвел шлепнулся на пол и пробовал проползти между ногами боровшихся. Драка кипела вокруг кромки отворенной двери. Тут впервые послышался голос Невидимки: он громко вскрикнул, когда полицейский наступил ему на ногу.

Потом Невидимка стал вопить с ожесточением, и кулаки его залетали вокруг с неимоверной силой. Извозчик охнул и скрючился, получив удар под ложечку. Дверь из гостиной в кухню захлопнулась и покрыла отступление мистера Марвела. Люди в кухне неожиданно увидели, что сцепились и борются с пустотою.

– Куда он делся? – спросил бородач. – Наружу?

– Сюда, – сказал полицейский, вышел во двор и остановился.

Кусок черепицы просвистел мимо его головы и разбился среди посуды на кухонном столе.

– Вот покажу ж я ему! – крикнул чернобородый.

За плечом полицейского блеснул револьвер, и пять пуль одна за другой полетели в сумрак в ту сторону, откуда была брошена черепица. Стреляя, чернобородый описывал рукою горизонтальную дугу, так что выстрелы разлетались по маленькому двору как спицы в колесе.

Последовало молчание.

– Пять пуль, – сказал чернобородый. – Вот это дельно. Эй, кто-нибудь, добудьте-ка фонарь, да пощупаем, где тут тело.

XVII. Посетитель доктора Кемпа

Доктор Кемп продолжал писать в своем кабинете, пока внимание его не привлекли выстрелы. «Паф, паф, паф!» следовали они один за другим.

– О-го! – проговорил доктор Кемп, снова взяв перо в губы и прислушиваясь. – Кто-то в Бордоке разряжает револьверы. Что там затеяли еще эти ослы?

Он подошел к южному окну, поднял его и, облокотившись на подоконник, стал смотреть на сетку окон, ожерелья газовых фонарей и лавок, с темными промежутками крыш и домов, представлявшие город ночью.

– Точно толпа там, на холме, – сказал он, – рядом с «Крикетистами», – и продолжал наблюдать.

Потом глаза его оставили город и скользнули дальше, туда, где светились огоньки кораблей и сияла пристань, – маленький, освещенный, многогранный павильончик, – как драгоценный камень желтого цвета. Луна в первой четверти висела над холмом на западе, и звезды горели ясно и почти тропически ярко.

Минут через пять, в течение которых мысль его скользнула в отвлеченные размышления о социальном строе будущего и затерялась окончательно в определении времени, доктор Кемп опомнился, со вздохом спустил окно и вернулся к письменному столу.

Приблизительно через час в наружную дверь позвонили. Со времени выстрелов Кемп писал довольно вяло, с промежутками рассеянности. Теперь он прислушался. Он слышал, как служанка отворила дверь, и ждал ее обратных шагов по лестнице, но она не шла. «Что там такое, желал бы я узнать?» – сказал про себя Кемп.

Он попробовал снова приняться за работу, но напрасно, встал, сошел вниз, из кабинета на площадку, позвонил и крикнул через перила горничной, появившейся в передней внизу.

– Письмо, что ли? – спросил он.

– Просто шальной звонок, сэр, – отвечала она.

– Я сегодня что-то не в своей тарелке, – подумал про себя Кемп, вернулся в кабинет и на этот раз очень решительно принялся за дело.

Вскоре он снова погрузился в работу, и в комнате не стало слышно ничего, кроме тиканья часов да тихого скрипа пера, бегавшего в самом центре светлого круга, который лампа бросала на стол.

Было уже два часа, когда Кемп кончил на ночь свою работу. Он встал, зевнул и пошел наверх ложиться. Уже сняв пиджак и жилет, он сообразил, что хочет пить, взял свечу и спустился в столовую за сифоном и бутылкой виски.

Научные занятия доктора Кемпа сделали его человеком очень наблюдательным, и, вторично проходя через прихожую, он заметил на линолеуме, рядом с ковриком, внизу лестницы, маленькое темное пятнышко. Он пошел наверх, но вдруг это темное пятнышко почему-то заинтересовало его. Что могло оно значить? По-видимому, тут действовал элемент чего-то бессознательного. Как бы то ни было, он вернулся с своей ношей, прошел в сени, поставил на пол сифон и виски и, наклонившись, тронул пятнышко. Без особенного удивления он заметил, что пятнышко имело цвет и липкость запекшейся крови.

Он опять взял сифон и виски и вернулся наверх, соображая и стараясь объяснить присутствие крови. На площадке он увидел нечто и остановился в изумлении: ручка двери в его спальню была в крови.

Он взглянул на свою собственную руку. Рука была чистая, да к тому же он вспомнил, что, когда пришел из кабинета, дверь была отворена, – следовательно, он не трогал ручку вовсе.

Он вошел прямо в спальню, с лицом совершенно спокойным, может быть, несколько более решительным, чем обыкновенно. Взгляд его, вопросительно блуждая вокруг, упал на постель. На одеяле была лужа крови, а простыня оказалась разорвана. Когда он раньше входил в комнату, он этого не заметил, так как прошел прямо к туалетному столику. С противоположной стороны постель была примята, как будто кто-то только что сидел на ней.

Тут у него явилось странное впечатление – ему будто послышалось, что кто-то сказал вполголоса: «Боже мой, Кемп!» Но доктор Кемп ни в какие голоса не верил.

Он стоял и смотрел на скомканные простыни. Неужели это в самом деле был голос? Опять оглянулся вокруг, но не заметил ничего, кроме разгромленной и окровавленной постели. Потом он ясно услышал какое-то движение по комнате около умывальника. Во всех людях, даже образованных, таится некоторое суеверие. Чувство причастности к сверхъестественному охватило Кемпа, и ему стало жутко. Он затворил дверь, подошел к туалетному столу, поставил сифон и вдруг вздрогнул: между ним и умывальником висела в воздухе окровавленная тряпка.

Он смотрел на нее, выпучив глаза. Это был пустой бинт, бинт, завязанный по всем правилам, но совершенно пустой. Доктор Кемп шагнул вперед, чтобы схватить его, но его остановило чье-то прикосновение и голос, говоривший совсем рядом.

– Кемп, – сказал голос.

– Да? – сказал Кемп, разинув рот.

– Не робейте, Кемп, – продолжал голос. – Я – Невидимка.

Кемп некоторое время не отвечал, только смотрел на бинт.

– Невидимка? – проговорил он наконец.

Кемпу сразу припомнилась история, над которой он так издевался еще нынче утром. Кажется, он в эту минуту даже не очень испугался и не очень удивился. Сообразил он все только впоследствии.

– Я думал, все это выдумка, – сказал он.

Преобладавшая в голове его мысль была о тех аргументах, которые он столько раз приводил нынче утром.

– На вас бинт? – спросил он.

– Да, – отвечал Невидимка.

– О! – вырвалось у Кемпа, но он овладел собой. – Постойте… Но ведь это все вздор… Какой-нибудь фокус.

Он вдруг шагнул вперед, и его протянутая к бинту рука встретила невидимые пальцы. Он отшатнулся и побледнел.

– Не теряйте головы, Кемп, ради бога! Я сам нуждаюсь в помощи. Погодите.

Рука схватила руку Кемпа у локтя. Кемп ударил по ней.

– Кемп! – крикнул голос. – Кемп, не бойтесь.

И рука еще крепче сжала руку Кемпа. Исступленное желание высвободиться овладело Кемпом. Кисть перевязанной руки вцепилась ему в плечи, его вдруг сшибли с ног и бросили навзничь на постель. Он открыл было рот, чтобы крикнуть, но угол простыни очутился у него между зубами. Невидимка держал его крепко, но руки Кемпа были свободны, и он как бешеный колотил ими наобум.

– Будьте же благоразумны, толком вам говорю! – сказал Невидимка, не выпуская его, несмотря на удары, которые сыпалась ему в ребра. – Боже праведный, вы доведете меня до бешенства.

– Тише, дурак! – заревел Невидимка на ухо Кемпу.

Кемп боролся еще минуту, потом перестал.

– Если вы крикнете, я размозжу вам физиономию, – сказал Невидимка, вынимая простыню у него изо рта. – Я Невидимка. Это не вздор и не волшебство. Я в самом деле человек-невидимка. И мне нужна ваша помощь. Вредить вам я вовсе не хочу, но если вы будете вести себя как олух и невежда, иначе у меня не получится. Разве вы не помните меня, Кемп? Гриффин, мы вместе учились в университете.

– Дайте мне встать, – сказал Кемп. – Я никуда не уйду. Дайте посидеть минутку спокойно.

Он встал и пощупал себе шею.

– Я Гриффин, мы вместе учились в университете, и я сделал себя невидимым. Я самый обыкновенный человек, и человек вам знакомый, только ставший невидимым.

– Гриффин? – повторил Кемп.

– Гриффин, – отвечал голос. – Студент чуть моложе вас, почти альбинос, шести футов росту и широкоплечий, с розовым лицом и красными глазами, получивший медаль по химии.

– Ничего не понимаю, – сказал Кемп. – У меня голова идет кругом. При чем тут Гриффин?

– Гриффин – это я.

Кемп подумал с минуту.

– Это ужасно, – сказал он. – Но какая же должна произойти чертовщина, чтобы человек мог стать невидимым?

– Никакой чертовщины. Это – процесс вполне нормальный! И вполне понятный.

– Ужасно! – повторил Кемп. – Каким же образом?

– Ужасно-то оно ужасно. Но я ранен, мне очень больно и я устал… Боже мой, Кемп, вы – мужчина, отнеситесь к делу спокойно. Дайте мне поесть и напиться и позвольте посидеть вот тут.

Кемп видел, как бинт задвигался по комнате, как тащилось по полу плетеное кресло и остановилось у камина. Оно скрипнуло, и сидение опустилось на четверть вершка, по крайней мере. Кемп протер глаза и опять пощупал шею.

– Да это почище духов, – сказал он и глупо засмеялся.

– Вот так-то лучше. Слава богу, вы становитесь благоразумнее!

– Или дурею, – сказал Кемп, прижимая кулаками глаза.

– Дайте мне виски. Я еле жив.

– Ну, этого я не заметил. Где вы? Если встану, может быть, я угожу прямо в вас? Ах, тут… Ну, ладно. Виски, вот… Куда ж мне его девать?

Кресло заскрипело, и Кемп почувствовал, что у него берут стакан. Он выпустил его с усилием, инстинкт его был против. Стакан ушел и остановился в воздухе, вершков на двадцать над передним краем кресла. Кемп смотрел на него в бесконечном недоумении.

– Это… Это, должно быть, гипнотизм. Вы, наверное, внушаете, что вы невидимы.

– Вздор! – сказал голос.

– Просто безумие какое-то!

– Выслушайте меня…

– Нынче утром и доказать вполне убедительно, что невидимость…

– Что они там доказали, это все равно. Я умираю с голоду, – сказал голос, – и ночь очень холодна для человека без платья.

– Есть? – спросил Кемп.

Стакан виски опрокинулся.

– Да, – сказал Невидимка, стукнув им по столу. – У вас найдется халат?

Кемп пробормотал какое-то восклицание. Потом подошел к своему гардеробу и вынул оттуда темно-красный халат.

– Годится? – спросил он.

Халат взяли. С минуту он повисел неподвижно в воздухе, потом странно заколыхался, встал во весь рост, чинно застегиваясь, и сел в кресло.

– Кальсоны, носки и туфли были бы кстати, – сказал Невидимка отрывисто. – И пища.

– Что угодно, но это самое нелепейшее происшествие во всей моей жизни.

Кемп выпотрошил ящика комода, отыскивая необходимые предметы, потом сошел вниз порыться в буфете, вернулся с холодными котлетами и хлебом и, придвинув маленький столик, поставил их перед гостем.

– И без ножей, все равно, – сказал гость, и котлета повисла в воздухе, послышалось жевание.

– Я всегда предпочитаю надеть что-нибудь, прежде чем есть, – сказал Невидимка, набив рот и с жадностью пожирая котлеты, – странная причуда.

– А рука – ничего? – спросил Кемп.

– Ничего, – сказал Невидимка.

– Из всех удивительных и диковинных…

– Именно. Но как это странно, что я попал для перевязки именно к вам. Первая моя удача! Впрочем, я и так собирался переночевать нынче здесь. Вы уж это потерпите. Какая пакость, однако, что кровь-то моя ведь видна! Ишь как напачкал. Становится видно, когда свертывается, должно быть. Я изменил только живые ткани и только на то время, пока жив… Вот уже три часа, как я здесь…

– Но как же это делается? – начал Кемп тоном крайнего раздражения. – Черт знает что такое! Все это так неразумно с начала до конца.

– Совершенно разумно, – сказал Невидимка, – как нельзя более разумно.

Он потянулся за бутылкой виски и взял ее. Кемп во все глаза смотрел на жадно евший халат. Луч света от зажженной свечи, проходя сквозь дырочку, прорванную на правом плече халата, образовал светлый треугольник под ребрами налево.

– Что такое были эти выстрелы? – спросил Кемп. – Как началась стрельба?

– Да был там дурак один, – нечто вроде моего союзника, – чтоб ему провалиться совсем! Так он вздумал украсть у меня деньги… Да и украл.

– И он тоже невидим?

– Нет.

– Ну?

– Нельзя ли мне сначала еще поесть, а уж потом рассказывать? Я голоден и страдаю, а вы хотите, чтобы я рассказывал вам какие-то истории!

Кемп встал.

– Это не вы стреляли? – спросил он.

– Нет, – отвечал гость. – Какой-то болван, которого я никогда не видал, выпалил наобум. Они все там перетрусили. Перепугались меня! Черт бы их побрал! Но послушайте, Кемп, я еще хочу есть: мне этого мало.

– Пойду посмотрю, не найдется ли внизу еще чего-нибудь съедобного, – сказал Кемп. – Боюсь, что найдется немного.

Покончив с едой – а съел он очень много, – Невидимка попросил сигару. Он свирепо куснул конец, не дав Кемпу времени отыскать ножик, и выругался, когда наружный лист отстал.

Странно было видеть его курящим: рот его и горло, зев и ноздри, – все обнаружилось в виде слепка из крутящегося дыма.

– Благословенный дар это курение, – сказал Невидимка и крепко затянулся. – Для меня очень счастливо, что я напал именно на вас, Кемп. Вы должны мне помочь. Как раз вот на вас-то я и наткнулся, – каково! Со мной приключилась сквернейшая история, я поступил как помешанный, право. Подумать только, через что я прошел! Но мы еще кое-что сделаем, вот увидите, Кемп.

Он налил себе еще виски и содовой воды. Кемп встал, оглянулся вокруг и принес себе пустой стакан из соседней комнаты.

– Все это нелепо. Но, я думаю, мне все-таки можно выпить.

– Вы не очень переменились, Кемп, за эти двенадцать лет. Блондины меняются мало. Вы хладнокровны и методичны… Погодите-ка, что я вам скажу… Будем работать вместе?

– Да как вы все это сделали? – спросил Кемп. – Как стали таким?

– Ради Христа, позвольте мне покурить немножко, а потом уж я начну вам рассказывать.

Но история так и осталась нерассказаной. У Невидимки разболелась рука, его лихорадило, он устал, и его пораженному воображению неотступно мерещилась погоня на холме и драка у трактира. Он начал было рассказ и спутался. Несвязно говорил о Марвеле, курил быстрее, и голос его становился сердитым. Кемп старался извлечь из всего этого что-нибудь понятное.

– Он меня боялся… Я видел, что он меня боится, – повторял Невидимка опять и опять. Он хотел от меня удрать, постоянно об этом думал. Какой я был дурак! Мерзавец!.. Я был вне себя… Убил бы его!..

– Где вы достали деньги? – внезапно прервал Кемп.

Невидимка помолчал с минуту.

– Сегодня я не могу вам этого сказать.

Он вдруг застонал и нагнулся вперед, опирая невидимую голову на невидимые руки.

– Кемп, – сказал он, – я не спал почти трое суток, в трое суток раза два только вздремнул на часочек, да и того меньше. Сон мне совершенно необходим.

– Так возьмите мою комнату, вот эту.

– Да как же я могу спать? Если я засну, он уйдет… Уф! Не все ли равно!

– Как вас ранила пуля? – спросил Кемп.

– Пустяки, царапина. Кровь. О господи! Как мне нужен сон.

– Так почему же бы вам не заснуть?

Невидимка как будто посмотрел на Кемпа.

– Потому что мне особенно не хочется быть пойманным моими ближними, – проговорил он медленно.

Кемп вздрогнул.

– Дурак я! – воскликнул Невидимка, ударив по столу кулаком. – Я подал вам эту мысль!

XVIII. Невидимка спит

Несмотря на свое утомление и боль от раны, Невидимка не захотел положиться на слово Кемпа, что на свободу его не будет сделано никаких покушений. Он осмотрел оба окна в спальне, поднял шторы и оглядел ставни, чтобы убедиться, что Кемп говорит правду и что бежать этим путем было возможно. Снаружи ночь была тихая и безмолвная, и новый месяц заходил над дюнами. Невидимка осмотрел еще ключи спальни и две двери в уборную, чтобы убедиться, что и этим путем можно было оградить свою свободу, после чего признал себя удовлетворенным. Он встал перед камином, и Кемп услышал зевок.

– Очень жалею, – сказал Невидимка, – что не могу рассказать вам сегодня всего, что я сделал. Но я страшно устал. Конечно, все это нелепо… Все это ужасно! Но, поверьте мне, Кемп, вопреки вашим утренним аргументам, все это – вещь вполне возможная. Я сделал открытие, хотел оставить его при себе. Не могу: мне нужен компаньон. А вы… Чего только мы не сделаем! Но завтра. А теперь, Кемп, мне кажется, или спать, или умереть.

Кемп стоял среди комнаты, глядя на безголовое платье.

– Мне надо вас оставить, значит. Нет, просто невероятно!.. случились только три такие вещи, ниспровергающие все мои теории, – я просто сойду с ума. Но все это в самом деле. Не нужно ли вам еще чего-нибудь?

– Только проститься с вами, – сказал Гриффин.

– Прощайте, – сказал Кемп и потряс невидимую руку.

Он боком попятился к двери. Вдруг халат поспешно зашагал к нему.

– Поймите меня! – сказал халат. – Никаких попыток задержать меня или поймать! Не то…

Кемп слегка изменился в лице.

– Кажется, я дал вам слово, – сказал он и тихонько затворил за собой дверь.

Изнутри щелкнул ключ. Пока Кемп стоял на месте с лицом, выражавшим пассивное удивление, быстрые шаги подошли к двери уборной, и она также заперлась. Кемп ударил себя рукою но лбу.

– Брежу я, что ли? Я ли сошел с ума или весь мир помешался?

Он захохотал и потрогал запертую дверь.

– Выгнан из собственной спальни вопиющей нелепостью!

Он подошел к верхушке лестницы и оглянулся на запертые двери.

– Факт, – сказал он и дотронулся до своей слегка оцарапанной шеи. – Несомненный факт! Но…

Он безнадежно потряс головою, повернулся и пошел вниз, зажег лампу в столовой, вынул сигару и начал ходить из угла в угол, издавая бессвязные восклицания и по временам рассуждая вслух.

– Невидим! – говорил он. – Существует ли такая вещь, как невидимое животное?.. В море, да… Тысячами, миллионами! Все личинки, все мелкие навилии и торнарии, все микроскопические животные – все слизистые. В море больше невидимых, чем видимых существ! Я никогда прежде об этом не думал. А в прудах-то! Все эти маленькие прудовые жизни – кусочки бесцветной, прозрачной слизи. Но в воздухе… Нет! Этого не может быть… Да, в конце концов, почему же? Если бы человек был сделан из стекла, он все-таки был бы видим.

Кемп глубоко задумался. Три сигары рассыпались по ковру белым пеплом, прежде чем он заговорил снова. И тут он издал лишь одно восклицание, свернул в сторону, вышел из комнаты, прошел в свою маленькую докторскую приемную и зажег там газ. Комната была маленькая, так как доктор Кемп не жил практикой и там были сложены последние газеты. Утренний номер валялся тут же, развернутый и небрежно брошенный в сторону. Кемп схватил его, перевернул листы и прочел рассказ о «Странной истории в Айпинге», с таким трудом прочитанный матросом в Порт-Стоу Марвелу. Кемп пробежал его быстро.

– Закутан! Переодеть! Скрывался! «Никто, по-видимому, не знает о его несчастии!» Куда, к черту, он метил?

Кемп уронил листок, и глаза его как будто чего-то искали.

– А-а, – проговорил он и взял «Сен-Джемскую газету», лежавшую свернутой, как пришла. – Теперь мы добьемся правды.

Он разорвал газету и открыл ее. В глаза ему бросились два столбца. «Внезапное помешательство целой деревни в Суссексе», стояло на заголовке.

– Великий Боже! – сказал Кемп, читая с жадностью недоверчивый отчет о вчерашних событиях в Айпинге.

На другой странице был перепечатан параграф из утренних газет. Кемп перечел его: «Бежал по улице и дрался направо и налево. Джефферс в бессознательном состоянии. Мистер Хакстерс сильно страдает, все еще не может передать, что видел. Тяжелое оскорбление священника. Женщина, заболевшая от страха. Окна перебиты. Эта удивительная история – вероятно, вымысел. Слишком любопытна, чтобы ее не напечатать – cum grano».

Кемп выронил лист и бессмысленно смотрел перед собою.

– Вероятно, вымысел.

Он опять схватил газету и перечел все сначала.

– Но при чем же тут этот бродяга? Какого черта вздумалось ему гоняться за бродягой?

Он вдруг сел на свой хирургический диван.

– Не только Невидимка, – сказал он, – но и помешанный! Мания убийства.

Когда взошла заря и бледность ее стала примешиваться к свету лампы и сигарному дыму в столовой, – Кемп все еще ходил из угла в угол, стараясь постичь невозможное.

Он был слишком взволнован, чтобы спать. Сонные слуги, сойдя вниз, нашли его там же и пришли к заключению, что чрезмерные занятия повредили его здоровью. Он отдал им странное, но совершенно определенное приказание: накрыть завтрак на двоих в кабинете наверху, а самим держаться исключительно в нижнем и подвальном этаже. Потом Кемп снова зашагал по комнате до прихода утренних газет. В газетах говорилось очень многое, но сказано было мало, почти ничего, кроме подтверждения вчерашних известий и очень плохо составленного отчета о другом замечательном происшествии, в Порт-Стоу. Из этого отчета Кемп понял сущность событий в «Веселых крикетистах» и узнал имя Марвела. «Он продержал меня при себе целые сутки», заявил Марвел. К айпингской истории было прибавлено еще несколько мелких фактов, между прочим то, что проволока деревенского телеграфа была обрезана. Но ничто не бросало никакого света на отношение Невидимки к бродяге, так как мистер Марвел ничего не сказал о книгах и деньгах, которыми было начинено его платье. Недоверчивый тон газет исчез, и целые рои репортеров и исследователей уже принялись за тщательное рассмотрение всего дела.

Кемп прочел статью от доски до доски, послал горничную купить все утренние газеты и с жадностью поглотил также и их.

– Он невидим, – говорил себе Кемп, – и, судя по тому, что пишут, тут пахнет буйным помешательством, переходящим в манию. Что только он может наделать! Что только он может наделать! А между тем, вон он там, у меня, наверху, свободен как ветер… Что мне делать, господи боже мой! Было ли бы это, например, бесчестно, если бы… Нет.

Он подошел к маленькой неопрятной конторке в углу и начать писать записку, разорвал ее, дописав до половины, и написал другую, перечел и задумался. Потом взял конверт и надписал адрес: «Полковнику Эдай, в Порт-Вордок».

Невидимка проснулся как раз в то время, как Кемп был таким образом занят, и проснулся в очень дурном настроении. До чутко насторожившегося Кемпа донеслось порывистое шлепанье его босых ног по спальне наверху, потом грохнулся стул и разлетелся вдребезги стакан с умывальника. Кемп поспешил наверх и торопливо постучал в дверь.

XIX. Некоторые первые принципы

– Что случилось? – спросил Кемп, когда Невидимка впустил его.

– Ничего.

– Что ж это был за грохот, черт побери?

– Вспылил, – сказал Невидимка. – Забыл руку-то, а она болит.

– А вы подвержены такого рода вспышкам?

– Подвержен.

Кемп прошел на ту сторону комнаты и подобрал осколки стекла.

– Все факты о вас стали известны, – сказал он, стоя с осколками в руке, – все, что случилось в Айпинге и под горой. Мир знает теперь о своем невидимом гражданине. Но никто не знает, что вы здесь.

Невидимка выругался.

– Тайна открыта. Думаю, что это была тайна. Я не знаю ваших планов, но, конечно, хочу помочь вам.

Невидимка сел на постель.

– Наверху готов завтрак, – сказал Кемп как можно непринужденнее и очень обрадовался, когда его странный гость встал с большою готовностью.

Кемп пошел первый по узенькой лестнице в бельведер.

– Прежде чем что-либо начинать, – сказал он, – мне необходимо сколько-нибудь уяснить себе, что такое эта ваша невидимость.

Он сел и беспокойно оглянулся в окно с видом человека, которому предстоит во что бы то ни стало поддерживать разговор. Сомнение в реальности всего происходившего мелькнули в его голове и исчезли при виде Гриффина, сидевшего за завтраком, – этого безголового, безрукого халата, вытиравшего невидимые губы чудесно державшейся в воздухе салфеткой.

– Вещь довольно простая и вероятная, – сказал Гриффин, положив салфетку.

– Для вас, конечно, но…

Кемп засмеялся.

– Ну да, и мне она, несомненно, казалась на первых порах чем-то чудесным, а теперь… Господи боже мой! Но мы свершим еще великие вещи! Я в первый раз напал на нее в Чезилстоу.

– В Чезилстоу?

– Я отправился туда прямо из Лондона. Вы ведь знаете, что я бросил медицину и занялся физикой. Нет? Ну да, физикой: меня пленял свет.

– А-а!

– Оптическая непроницаемость. Весь этот вопрос – целая сеть загадок, сквозь которую обманчиво мелькает сеть разгадок. А так как мне было всего двадцать два года и я был юноша очень восторженный, я сказал себе: «Положу на это всю жизнь. Стоит того». Вы знаете, какими дураками мы бываем в двадцать два года!

– Тогда ли дураками, или теперь? – заметил Кемп.

– Как будто одно знание может кого-нибудь удовлетворять! Тем не менее я принялся за работу и работал как каторжный. И не успел я проработать и продумать и шести месяцев, как вдруг в одну из дырочек сетки мелькнул мелькнул свет, да какой, – ослепительный! Я нашел общий закон пигментов и рефракции, формулу, геометрическое выражение, включающее четыре измерения. Дураки, обыкновенные люди, даже обыкновенные математики и не подозревают, что может значить какое-нибудь общее выражение при изучении молекулярной физики. В книгах – в книгах, которые стащил этот бродяга, есть чудеса, вещи удивительные! Но это не был метод, это была идея, могущая навести на метод, посредством которого, не изменяя никаких других свойств материи, кроме цвета в некоторых случаях, можно понизить коэффициент преломления некоторых веществ, – твердых ли или жидких, – до коэффициента преломления воздуха, что касается всех вообще практических результатов.

– Фью! – свистнул Кемп. – Странно что-то! Но все-таки для меня не совсем ясно… Я понимаю, что так можно испортить драгоценный камень, но до личной невидимости еще очень далеко.

– Именно, – сказал Гриффин. – Но, подумайте, видимость зависит ведь от действия видимых тел на свет. Позвольте изложить вам элементарные факты, как будто вы их не знаете: так вы яснее меня поймете. Вы отлично знаете, что тела или поглощают свет, или отражают его, или преломляют. Если тело не поглощает, не отражает и не преломляет света, оно не может быть видимо само по себе. Видишь, например, непрозрачный красный цвет, потому что цвет поглощает некоторую долю света и отражает остальное, все красные лучи. Если бы ящик не поглощал никакой доли света, а весь его отражал бы, он оказался бы блестящим белым ящиком. Серебряным! Бриллиантовый ящик поглощал бы немного света, и общая его поверхность отражала бы его также немного, только местами, на более благоприятных плоскостях, свет отражался бы и преломлялся, давая нам блестящую видимость сверкающих отражений и прозрачностей. Нечто вроде светового скелета. Стеклянный ящик блестел бы меньше, был бы не так отчетливо виден, как бриллиантовый, потому что в нем было бы меньше отражение и меньше рефракции. Понимаете? С известных точек вы ясно видели бы сквозь него. Некоторые сорта стекла были бы более видимы, чем другие, – хрустальный ящик блестел бы сильнее ящика из обыкновенного оконного отекла. Ящик из очень тонкого обыкновенного стекла при дурном освещении даже трудно было бы различить, потому что он не поглощал бы почти никаких лучей, а отражение и преломление были бы также очень слабы. Если же положить кусок обыкновенного белого стекла в воду, и тем более, если положить его в какую-нибудь жидкость гуще воды, оно исчезнет почти совершенно, потому что свет, проходящий сквозь воду на стекло, преломляется и отражается очень слабо и вообще не подвергается почти никакому воздействию. Стекло становится почти столь же невидимым, как струя углекислоты или водорода в воздухе – и по той же самой причине.

– Да, – сказал Кемп, – это-то очень просто и в наше время известно всякому школьнику.

– А вот и еще факт, также известный всякому школьнику. Если кусок стекла растолочь, Кемп, превратить его в порошок, он становится гораздо более заметным в воздухе, – он становится непрозрачным, белым порошком. Происходит это потому, что толчение умножает поверхности стекла, производящие отражение и преломление. У куска стекла только две поверхности, в порошке свет отражается и преломляется каждою крупинкой, через которую проходит, и сквозь порошок его проходит очень мало. Но если белое толченое стекло положить в воду, оно сразу исчезнет. Толченое стекло и вода имеют приблизительно одинаковый коэффициент преломления, то есть, переходя от одного к другому, свет преломляется и отражается очень мало. Положив стекло в какую-нибудь жидкость с почти одинаковым с ним коэффициентом преломления, вы делаете его невидимым: всякая прозрачная вещь становится невидимой, если ее поместить в среду с одинаковым с ней коэффициентом преломления. Достаточно подумать самую малость, чтобы убедиться, что стекло возможно сделать невидимым в воздухе, если устроить так, чтобы его коэффициент преломления равнялся коэффициенту воздуха, потому что тогда, переходя от стекла к воздуху, свет не будет ни отражаться, ни преломляться вовсе.

– Да, да, – сказал Кемп. – Но ведь человек – не то, что толченое стекло.

– Нет, – сказал Гриффин, – о-н п-р-о-з-р-а-ч-н-е-е.

– Вздор!

– И это говорит доктор! Как все забывается, боже мой! Неужели в эти десять лет вы успели совсем забыть физику? Подумайте только, сколько вещей прозрачных кажутся нам непрозрачными! Бумага, например, состоит из прозрачных волоконец, и она бела и непроницаема только потому же, почему бел и непроницаем стеклянный порошок. Намаслите белую бумагу, наполните маслом промежутки между волоконцами, так, чтобы преломление и отражение происходило только на поверхностях, – и бумага станет прозрачной как стекло, и не только бумага, а волокна ваты, волокна полотна, волокна шерсти, волокна дерева и кости, Кемп, мясо, Кемп, волосы, Кемп, ногти и нервы, Кемп. Словом, весь состав человека, кроме красного вещества в его крови и темного пигмента волос, все состоит из прозрачной, бесцветной ткани, вот как немногое делает нас видимыми, заметными друг для друга! По большей части, фибры живого человека не менее прозрачны, чем вода.

– Конечно, конечно! – воскликнул Кемп. – Я только вчера вечером думал о морских личинках и медузах.

– Теперь вы меня поняли! Вы поняли все, что я узнал и что было у меня на уме через год после моего отъезда из Лондона, – шесть лет назад. Но я держал язык за зубами. Работать мне приходилось при страшно неблагоприятных условиях. Оливер, мой профессор, был научный шалопай, вор чужих идей, и он постоянно за мной подглядывал. А ведь вам известны мошеннические нравы ученого мира! Но я ни за что не хотел разглашать свою находку и делиться с ним ее честью. Не хотел, да и только. Я продолжал работать и все более приближался к обращению формулы в опыт, в действительность, не говоря никому ни слова: мне хотелось сразу ослепить весь мир своей работой и прославиться сразу. Я занялся вопросом о пигментах, чтобы пополнять некоторые пробелы, и вдруг – нечаянно, совершенно случайно – сделал открытие в физиологии…

– Да?

– Вы знаете окрашивающее кровь красное вещество, оно может быть превращено в белое, бесцветное, не теряя ни одного из прочих своих свойств.

Кемп издал сдавленное восклицание – он и не доверял, и не мог сдержать изумления. Невидимка встал и зашагал взад и вперед по маленькому кабинету.

– Вы удивляетесь – и немудрено. Я помню эту ночь. Было уже очень поздно, днем меня осаждали безмозглые, любопытные студенты, и я работал иногда до зари. Помню, мысль эта поразила меня внезапно, явилась мне вдруг во всем блеске и всей полноте. «Можно сделать животное – ткань – прозрачной! Можно сделать его невидимым! Все, кроме пигментов. Я могу быть невидим!» – сказал я себе, внезапно сообразив, что значило, при таком познании, быть альбиносом. Тут было что-то ошеломляющее. Я бросил фильтр, над которым возился, отошел и стал смотреть в огромное окно на звезды. «Я могу быть невидим», – повторил я. Сделать такую вещь значило бы заткнуть за пояс ее величество магию. Передо мной предстало, не омраченное никакими сомнениями, великолепное видение того, что могла значить для человека невидимость, таинственность, власть, свобода. Никаких отрицательных сторон я не видел. Подумайте только! Я, убогий, бедствующий, загнанный профессор-демонстратор, учивший дураков в провинциальном колледже, мог вдруг стать – вот этим. Я спрашиваю вас, Кемп, если бы вы… Всякий, поверьте, кинулся бы на такое открытие. Я проработал еще три года, и с вершины каждой горы затруднений, которые превозмогал, открывалась еще такая же гора. Какое неисчислимое количество подробностей! Какое постоянное раздражение! И постоянное шпионство профессора, провинциального профессора. «Когда же вы издадите, наконец, свою работу?» – спрашивал он меня беспрерывно. И эти студенты и эта нужда! Три года прожил я таким образом. И через три года мук и постоянного умалчивания убедился, что докончить работу мне невозможно… Невозможно!..

– Как это? – спросил Кемп.

– Деньги!.. – сказал Невидимка, отошел к окну и стал смотреть в него.

Вдруг он обернулся.

– Я обокрал старика: обокрал отца… Деньги были чужие, и он застрелился.

XX. В доме на Портленд-стрит

С минуту Кемп просидел молча, глядя в спину безголовой фигуры у окна. Потом он вздрогнул, пораженный какой-то мыслью, встал, взял Невидимку за руку и отвел его от окна.

– Вы устали, – сказал он, – и все ходите, а я сижу. Возьмите мое кресло.

Он поместился между Гриффином и ближайшим окном.

Гриффин помолчал немного, потом вдруг заговорил опять.

– Когда это случилось, – сказал он, – я уже бросил колледж Чизелстоу. Это было в декабре прошлого года. Я нанял в Лондоне большую комнату без мебели в огромном, весьма неблагоустроенном доме, в глухом переулке, около Портленд-стрит. Комната моя была загромождена разными приспособлениями, которые я купил за его деньги, и работа продвигалась – медленно и успешно, – продвигалась к концу. Я был похож на человека, вышедшего из густого леса и вдруг наткнувшегося на какую-то бессмысленную трагедию. Я поехал хоронить отца. Голова моя была всецело занята моими исследованиями, и я пальцем не шевельнул, чтобы спасти его репутацию. Помню я похороны: дешевенький гроб, убогую церемонию, открытый всем ветрам, промерзший косогор и старого товарища отца по университету, совершавшего над ним погребальный обряд, – бедного, черного, скрюченного старичка, страдавшего сильным насморком. Помню, как я шел назад в опустевший дом, по бывшей прежде деревне, обращенной теперь в уродливое подобие города, заваленной мусором и заросшей по окраинам, на месте прежних, заброшенных теперь полей, мокрым непролазным бурьяном. Помню себя в виде тощей черной фигуры, бредущей по скользкому, блестящему тротуару, помню свое странное чувство отчужденности от убогой добродетели и мелкого торгашества окружающего мира… Отца я не жалел вовсе. Он казался мне жертвой собственной глупой сентиментальности. Общепринятое ханжество требовало моего присутствия на похоронах, но лично мне не было до них никакого дела. Однако, когда я возвращался по Гай-стрит, мне вдруг припомнилось на мгновение прошлое.

Я встретил девушку, которую знавал десять лет назад. Глаза наши встречалась… Что-то толкнуло меня повернуть назад и заговорить с ней. Она оказалась существом самым заурядным. Все это было похоже на сон, весь мой приезд в старое гнездо. Я не чувствовал себя одиноким, не сознавал, что пришел из мира в пустыню, сознавал в себе потерю симпатии к окружающему, но приписывал ее общей пустоте жизни. Возвращение в мой кабинет показалось мне возвращением к действительности, там были предметы знакомые мне и любимые, стоял аппарат, ожидали подготовленные опыты. Теперь не предвиделось уже никаких затруднений, оставалось только обдумать подробности. Когда-нибудь я расскажу вам, Кемп, все эти сложные процессы, теперь нам незачем их касаться. По большей части, за пропусками некоторых вещей, которые я предпочитал хранить в памяти, они записаны шифрованной азбукой в книгах, украденных этим бродягою. Нам нужно изловить его: нужно добыть книги обратно. Но главным фазисом всей процедуры было помещение прозрачного предмета, коэффициент преломления которого надлежало понизить, между двумя светящимися центрами некоторого рода эфирной вибрации, потом я поговорю с вами о ней подробнее. Нет, нет, это не рентгеновские лучи! О моих, кажется, никто еще не писал, хотя очевидность их несомненна. Мне понадобились главным образом две маленькие динамо-машины, над которыми я работал посредством дешевенького газового аппарата. Первый свой опыт я провел над лоскутком белой шерстяной материи. Удивительно странно было видеть, как эта материя белая и мягкая, в прерывистом мерцании лучей постепенно начала таять, как струя дыма, и исчезла. Я просто не верил своим глазам, сунул руку в пустоту – материя была тут, такая же плотная, как и прежде. Я ощупал ее с некоторым волнением и сбросил на пол. Найти ее потом было довольно трудно. Затем последовал очень любопытный опыт. Позади меня раздалось мяуканье, и, обернувшись, я увидел на водосточной трубе за окном очень грязную и худую белую кошку. В голову мне вдруг пришла мысль. «Все готово для тебя, голубушка», – сказал я, подошел к окну, отворил его и тихонько позвал кошку. Она вошла с мурлыканьем, и я дал ей молока. Вся моя пища хранилась в шкафу в углу комнаты. После молока кошка пошла все обнюхивать, очевидно, собираясь устроиться как дома. Невидимая тряпка немного встревожила ее: кабы вы только видели, как она на нее зафыркала! Но я устроил ей очень удобное помещение на подушке своей выдвижной кровати и дал ей масла, чтобы заставить ее умываться.

– И вы произвели над ней свой опыт?

– Произвел. Но заставить что-нибудь принимать, Кемп, дело нешуточное, скажу вам! Опыт не удался.

– Не удался?

– В двух отношениях, по отношению к когтям и этому пигменту, – как бишь его! – этой штуке позади глаза кошки. Знаете?

– Tapetum.

– Да, tapetum. Он не исчезал. Когда я уже дал снадобья для выбеливания крови и проделал над ней еще некоторые другие вещи, я дал ей опиума и положил ее, вместе с подушкой, на которой она спала, на аппарат. Когда все прочее уже стерлось и исчезло, – все еще оставались два маленьких призрака ее глаз.

– Странно.

– Я не могу этого объяснить. Конечно, она была забинтована и связана, так что не могла уйти, но она проснулась полупьяная и стала жалобно мяукать, а в дверь между тем кто-то стучался. Это была старуха снизу, подозревавшая меня в вивисекции, – пропитанное водой существо, не имевшее в мире никаких привязанностей, кроме кошки.

Я выхватил хлороформ, применил его и отворил дверь. «Что это мне послышалось тут, будто кошка мяукает, – сказала старуха. – Уж не моя ли?» – «Здесь нет», – отвечал я вежливо. Она как будто не совсем мне поверила и пыталась заглянуть мне через плечо в комнату, вероятно, показавшуюся ей довольно странной: голые стены, окна без занавесок, походная кровать и вибрирующая газовая машина, две светящиеся точки и легкий, тошный запах хлороформа в воздухе. Этим ей пришлось удовлетвориться, и она ушла.

– А сколько взяло все это времени?

– Да часа три или четыре – собственно кошка. Последними исчезли кости, сухожилие и жир, да еще кончики окрашенной шерсти. А задняя часть глаза, как я уже говорил, эта крепкая радужная штука, не исчезала вовсе. Задолго до окончания всей процедуры на дворе стемнело, и ничего не было видно, кроме смутных глаз да когтей. Я остановил газовую машину, нащупал и погладил кошку, все еще находившуюся в бессознательном состоянии, развязал ее и, чувствуя сильную усталость, оставил спать на невидимой подушке, а сам лег на постель. Но заснуть мне оказалось трудно. Я лежал и не спал, думал бессвязно и смутно, опять и опять перебирал в голове подробности опыта или грезил, как в бреду, что все вокруг меня затуманивалось и исчезало, пока не исчезала, наконец, и сама земля из-под ног, и меня охватывало томительное кошмарное чувство падения. Часа в два кошка замяукала и стала ходить по комнате. Я пытался успокоить ее и разговаривал с ней, потом решил ее прогнать. Помню странное впечатление, когда я зажег спичку: передо мной были два круглых, светившихся зеленым светом глаза и вокруг них – ничего. Хотел дать ей молока, но у меня его не было. Она все не унималась, села у двери и продолжала мяукать. Я пробовал ее поймать, чтобы выпустить в окно, но не мог, она пропала и стала мяукать уже в разных частях комнаты. Наконец, я отворил окно и начал шуметь. Вероятно, она вышла. Я больше никогда не видел и не слыхал ее. Потом – Бог знает почему – пришли мне в голову похороны отца и пригорок, где выл ветер, они мерещились мне до самой зари. Я окончательно убедился, что не засну, и, заперев за собой дверь, вышел на улицу.

– Неужели вы хотите сказать, что и теперь по белу свету бродит невидимая кошка? – спросил Кемп.

– Если только ее не убили, – сказал Невидимка. – Почему ж бы и нет?

– Почему ж и нет? – повторил за ним Кемп. – Но я не хотел прерывать вас.

– Очень вероятно, что ее убили, – продолжал Невидимка. – Через четыре дня после того, я знаю, что она была жива и сидела под решеткой люка в Тичфилд-стрит, потому что видел вокруг толпу, старавшуюся догадаться, откуда происходило мяуканье.

Он помолчал с минуту, потом вдруг опять заговорил стремительно:

– Утро перед переменой отчетливо засело у меня в памяти. Должно быть, я прошел Портленд-стрит, потому что помню казармы Альбани-стрит с выезжающей оттуда кавалерией, и очутился затем на вершине Примроуз-Хилл. Я сидел на солнце и чувствовал себя как-то странно, чувствовал себя совсем больным. Был ясный январский день, один из тех солнечных, морозных дней, которые в прошлом году предшествовали снегу. Мой усталый мозг старался формулировать положение, составить план будущих действий. Я с удивлением видел, что теперь, когда до желанной цели было уже так близко, достижение ее как будто теряло смысл. В сущности, я слишком устал, почти четыре года постоянной, страшно напряженной работы отняли у меня всякую силу и чувствительность. На меня нашла апатия, и я напрасно старался вернуться к восторженному настроению моих первых исследований, к страстной жажде открытий, благодаря которой я не пощадил даже седой головы отца. Мне было все все равно. Я понимал, что это настроение преходящее, причиненное чрезмерной работой и недостатком сна, и что лекарствами или отдыхом я мог еще восстановить в себе прежнюю энергию. Ясно я сознавал одно: дело нужно было довести до конца, мною продолжала управлять та же навязчивая идея. И довести его до конца нужно было скорее, потому что деньги, которые у меня были, уже почти что вышли. Я смотрел вокруг на детей, игравших на склоне холма, и на присматривавших за ними нянюшек и старался думать о фантастических преимуществах, которыми может пользоваться на белом свете человек-невидимка. Спустя некоторое время я приплелся домой, поел немного, принял сильную дозу стрихнина и, одетый, заснул на неприбранной постели. Стрихнин – великое средство, Кемп, чтобы не дать человеку раскиснуть.

– Это сам черт, – сказал Кемп, – сам черт в пузырьке.

– Проснулся я гораздо бодрее и в несколько раздражительном состоянии. Знаете?

– Стрихнин-то? Знаю.

– И кто-то стучался в дверь. Это был квартирный хозяин с угрозами и допросами, старый поляк в длинном сером камзоле и просаленных туфлях. Ночью я, наверное, мучил кошку, – говорил он (старуха, очевидно, болтала). Он требовал объяснений. Законы страны, воспрещающие вивисекцию, очень строги, и его могут привлечь к ответственности. Кошку я отрицал. Кроме того, по его словам, вибрация маленькой газовой машины чувствовалась во всем доме. Это была, несомненно, правда. Он старался пробраться бoчком в комнату, минуя меня, и зорко поглядывал туда сквозь свои немецкие серебряные очки, так что мне вдруг стало страшно, как бы он не похитил что-нибудь из моей тайны. Я старался заслонить от него устроенный мною концентрирующий аппарат, и это только усилило его любопытство. Что такое я делал? Почему всегда был один и как будто что-то скрывал? Было ли это законно? Было ли безопасно? Я не приплачивал за наем ничего сверх установленной суммы. Дом его был всегда самым благопристойным домом (в самой неблагопристойной местности). Вдруг терпение мое лопнуло. Я велел ему убираться. Он начал протестовать, болтать о своем праве входа. Еще минута – и я схватил его за шиворот, что-то треснуло – и он кубарем вылетел в коридор. Я захлопнул и запер дверь и, дрожа всем телом, сел. Хозяин поднял за дверью шум, на который я не отозвался, и через некоторое время ушел. Но это довело дело до кризиса. Я не знал, что он предпримет, не знал даже, что он может предпринять. Перемена квартиры была бы проволочкой, а у меня оставалось всего на все двадцать фунтов в банке – и проволочки я не мог допустить. И-с-ч-е-з-н-у-т-ь! Это было непреодолимо. Но тогда будет следствие, и комнату мою разграбят. При мысли о том, что работа моя может получить огласку и быть прерванной перед самым своим окончанием, я рассердился, и ко мне вернулась энергия. Я вышел со своими тремя томами заметок и чековой книжкой – все это теперь у того бездомного – и отправил их из ближайшего почтового отделения в контору для доставки писем и посылок в Портленд-стрит. Я старался выйти как можно тише, и, вернувшись, я увидел, что хозяин тихонько пробирается наверх, вероятно, он слышал, как за мной затворилась дверь. Когда я обогнал его на площадке, он поспешно отскочил в сторону и метнул на меня молниеносный взгляд. Я так хлопнул дверью, что затрясся весь дом, а старик прошлепал за мною вверху, постоял за дверью, как будто в нерешимости, и опять сошел вниз. Тут я, не теряя времени, принялся за свои приготовления. В тот вечер и ночь все было кончено. Пока я сидел, одурманенный и расслабленный обесцвечивающими кровь снадобьями, раздался продолжительный стук в дверь. Потом он прекратился, его заменили удаляющиеся шаги, вернулись, и стук возобновился. Кто-то пытался просунуть что-то под дверь – какую-то синюю бумагу. В припадке раздражительности я встал, подошел к двери и распахнул ее настежь. «Ну?» – сказал я. Это был мой хозяин с приказом об очистке квартиры или чем-то в этом роде. Он протянул мне бумагу, но, должно быть, руки мои показались ему странными, и он поднял глаза на мое лицо. С минуту стоял он, разинув рот, потом издал бессвязный крик, выронил и свечу, и бумагу, и бросился бежать по темному коридору к лестнице. Я затворил дверь, запер, подошел к зеркалу и понял его ужас: лицо у меня было белое, как из белого камня… Все это было ужасно. Я не ожидал таких страданий. Целая ночь прошла в невыразимых муках, тошноте и обмороках. Я сцепил зубы, всю кожу на мне жгло, как огнем, горело все тело, я лежал неподвижно, как мертвый. Теперь я понимал, почему кошка мяукала, пока я ее не захлороформировал. Счастье еще, что я жил один, без прислуги. По временам я рыдал, стонал и говорил с собой, но так и не сдался… Я потерял, наконец, сознание и совсем ослабевший очнулся в темноте. Ночь прошла. «Я убиваю себя», – подумал я, но мне было все равно. Никогда не забуду этой зари, странного ужаса, охватившего меня при виде моих рук, как будто сделанных из тусклого стекла и становившихся все тоньше, все прозрачнее по мере того, как восходило солнце, пока я не стал, наконец, различать сквозь них болезненный беспорядок комнаты, хотя и закрывал свои прозрачные веки. Члены мои сделались как бы стеклянными, кости и жилы стерлись, пропали, маленькие белые нервы исчезли последними. Я скрежетал зубами, но вытерпел до конца. Наконец, остались только мертвые кончики моих ногтей, белые и бледные, да коричневое пятно какой-то кислоты у меня на пальцах. Я сделал усилие и встал. Сначала я был беспомощен как запеленатый ребенок, двигая членами, которых не мог видеть. Я был слаб и очень голоден… Я подошел к зеркалу, перед которым обыкновенно брился, и стал смотреть в него, стал вглядываться в «ничто» и рассмотрел в этом ничто два чуть заметных туманных пятна – следы пигмента, еще уцелевшего за сетчатой оболочкой моих глаз. Мне пришлось при этом держаться за стол и опираться лбом в стекло зеркала. Неистовым усилием воли я притащился назад к аппарату и докончил процесс. Я проспал все утро, закрыв глаза простыней, чтобы оградить их от света, а около полудня меня опять разбудил стук в дверь. Силы мои вернулись. Я сел, стал прислушиваться, услышал шепот и тотчас вскочил на ноги, начал беззвучно разбирать по частям свой аппарат и разбрасывать эти части по комнате, чтобы устройство его не могло подать повод ни к каким догадкам. Вскоре стук возобновился и послышались голоса – сначала голос моего хозяина, потом два других. Чтобы выиграть время, я отвечал им. Невидимые лоскут и подушка попались мне под руку, я отворил окно и сунул их на крышку водоема. Пока я открывал окно, за дверью раздался оглушительный треск, кто-то ударил в нее, думая сломать замок. Но крепкие болты, привинченные мною всего несколько дней назад, не поддались. Это испугало и рассердило меня, и я начал делать все наспех. Собрав в кучу посреди комнаты какие-то валявшиеся тут же бумаги, немного соломы, оберточной бумаги и всякого хлама, я отвернул газовый кран. В дверь между тем так и сыпались тяжелые удары. Я не мог найти спичек и в бешенстве стал колотить по стене кулаками. Потом опять завернул газ, вылез из окна на крышу цистерны, тихонько опустил раму и сел – безопасно и невидимо, но тем не менее дрожа от гнева, – наблюдать событие. Я видел, как оторвали от двери доску, еще минута – и отлетели скобки болтов, и на пороге отворенной двери появились мои посетители. Это был хозяин и его два пасынка, дюжие парни лет двадцати трех, двадцати четырех. Позади них мелькала старая ведьма снизу. Можете себе представить их удивление, когда комната оказалась пустою. Один из парней бросился к окну, раскрыл его и выглянул. Его выпученные глаза, губастая, бородатая рожа была в каком-нибудь футе от моего лица. Меня так и разбирало хватить по ней, но я вовремя остановил свой крепко сжатый кулак. Он смотрел как раз сквозь меня. То же стали делать, подойдя к нему, и остальные. Потом старик подошел к постели, заглянул под нее, и все они бросились к шкафу. Тут последовали длинные переговоры на самом варварском лондонском наречии. Посетители мои пришли к заключению, что я совсем не отвечал им, что это им так показалось. Уже не гнев, а чувство торжества охватило меня, пока я сидел, таким образом, за окном и наблюдал этих четырех людей – потому что старуха тоже пробралась в комнату и подозрительно, как кошка, поглядывала кругом, – этих четырех людей, старавшихся разрешить загадку моего существования. Старик, насколько я понимал его жаргон, соглашался со старухой, что я занимаюсь вивисекцией. Сыновья утверждали на ломаном английском наречии, что я – электротехник, и указывали в доказательство на динамо-машины и радиаторы. Все они трусили, опасаясь моего возвращения, хотя, как я узнал впоследствии, наружная дверь ими была заперта. Старуха заглянула в шкаф и под кровать. Один из моих соседей по квартире, торговец фруктами, деливший с мясником комнату напротив, появился на площадке лестницы, был позван и говорил что-то очень бессвязное. Мне пришло в голову, что мои особого устройства радиаторы, попадись они в руки догадливого и знающего человека, могли слишком выдать меня. Я выбрал удобную минуту, сошел с подоконника в комнату, проскочил мимо старухи и столкнул одну из динамо-машин с другой, на которой она стояла, разбив оба аппарата. Как перетрусили мои гости! Потом, пока они старались объяснить себе катастрофу, я тихонько выкрался из комнаты и сошел вниз. Пойдя в одну из гостиных, я дождался там их возвращения. Они все еще продолжали обсуждать происшествие и искать ему объяснений, несколько разочарованные тем, что не нашли никаких «ужасов», и несколько недоумевающие, какое положение занимали относительно меня по закону. Как только они сошли в подвальный этаж, я опять прокрался наверх с коробкой спичек, поджег свою кучу бумаг и хлама, навалил на нее стулья и постель, провел ко всему этому газ посредством гуттаперчевой трубки.

– Вы подожгли дом! – воскликнул Кемп.

– Поджег. Это было единственное средство скрыть свои следы, и дом был, вероятно, застрахован.

Я тихонько отодвинул болты наружной двери и вышел на улицу, я был невидим и в первый раз начал понимать все преимущества, которые давала мне невидимость. В голове моей уже кипели планы тех удивительных и чудесных вещей, которые я мог теперь сделать безнаказанно.

XXI. На Оксфорд-стрит

– В первый раз, спускаясь по лестнице, я встретил неожиданное затруднение: ведь я не видел своих ног, раза два даже споткнулся, а хвататься за перила было тоже как-то непривычно и неловко. Не глядя вниз, однако, по ровному месту мне удалось идти довольно твердо. Настроение мое, как я говорил, было самое восторженное. Я чувствовал себя подобно зрячему человеку – с подбитыми ватой подошвами и беззвучной одеждой – в городе слепых и испытывал непреодолимое желание шутить, пугать встречных, хлопать их по спине, сбивать с них шляпы и вообще прилагать к делу исключительные преимущества своего положения. Но едва я вышел на Портленд-стрит, где жил рядом с большим магазином суконных товаров, как позади меня раздался сильный толчок и дребезжание, и меня что-то со всего размаха ударило в спину, я обернулся и увидел человека с полной корзиной сифонов сельтерской воды, в изумлении взирающего на свою ношу. Хотя мне было и очень больно, но он показался мне таким невозможно смешным в своем удивлении, что я громко захохотал. «В корзине-то черт», – сказал я и выдернул ее у него из рук. Он выпустил ее беспрекословно, и я повесил всю эту тяжесть высоко в воздухе. Но тут какой-то дурак-извозчик, стоявший у дверей трактира, бросился вслед за корзиной, и его протянутые пальцы с весьма неприятной силой ударили меня прямо в ухо. Я выпустил корзину, с треском полетевшую на извозчика, и тут, среди криков и топота, среди выбегавших из лавок людей и останавливающихся экипажей, понял, что я наделал, и, проклиная свою глупость, попятился к окну магазина и начал бочком выбираться из суматохи. Еще минута – и толпа окружила бы меня и накрыла. Я столкнул с дороги мальчишку из мясной лавки, к счастью, не обернувшегося и не видавшего пустоты, которая почти сшибла его с ног, и юркнул за извозчичью пролетку. Не знаю, чем окончилась эта история. Я перебежал улицу, к моему благополучию, довольно пустынную, и, почти не замечая дороги в охватившем меня теперь страхе, пустился прямо по запруженной в этот час народом Оксфорд-стрит. Я попытался попасть в поток народа, но толпа была слишком густа и мне сейчас же все стали наступать на ноги. Я пошел по мостовой, неровности которой больно резали мне ноги, и дышло тащившегося мимо кабриолета угодило мне прямо в лопатку. Напомним, что я уже и прежде получил сильный ушиб. Я убрался кое-как с дороги кабриолета, конвульсивным движением увернулся от наезжавшей на меня ручной тележки и очутился позади пролетки. Меня спасла счастливая мысль: я пошел следом за пролеткой, медленно продвигавшейся по улице, пошел и испуганный и удивленный оборотом своих приключений, дрожа от страха и трясясь от холода. Был ясный январский день, на мне не было ни единой нитки, а грязь на мостовой почти замерзла. Как это ни кажется мне теперь глупо, но я совсем упустил из виду, что, прозрачный или непрозрачный, буду все-таки подвержен действию погоды и всем его последствиям. Вдруг меня озарила блестящая мысль. Я забежал с боку и вскочил в кэб. Весь дрожащий, испуганный, с симптомами начинавшегося насморка и все более и более привлекавшими мое внимание синяками на спине, я медленно проехал по Оксфорд-стрит и мимо Тотенхэм-Корт-Роуд. Теперешнее мое настроение ничуть не походило на то, в котором десять минут назад я вышел из дома. Так вот оно что значит, невидимость-то! Единственной моей мыслью теперь было выпутаться из беды, в которую я попал. Мы проплелись мимо Мьюди, и там какая-то рослая женщина с пятью или шестью книгами в желтых обложках позвала моего извозчика, и я выскочил как раз вовремя, чтобы удрать от нее, едва не попав при этом под железнодорожный вагон. Я побежал по дороге в Блумсбери-Сквер, намереваясь повернуть за музеем к северу, чтобы добраться до менее многолюдного квартала. Мне было теперь страшно холодно, и странность моего положения так действовала на мои нервы, что на бегу я все время всхлипывал. На западном углу сквера, из конторы Фармацевтического общества выбежала маленькая беленькая собачка и прямо направилась ко мне, уткнувшись носом в землю. Я никогда прежде не представлял себе ясно, что нос для собаки – все равно что глаз для зрячого человека. Запах прохожего воспринимается собаками точно так же, как его внешний вид людьми. Эта белая собака начала бросаться и лаять, показывая, на мой взгляд слишком ясно, что она знает о моем присутствии. Я перебежал на ту сторону Россель-стрит, все время оглядываясь через плечо, и очутился на Монтес-стрит, сам не понимая хорошенько – куда я бегу. Вдруг загремела музыка, и из Россел-Сквера повалила толпа народа, предшествуемая красными куртками и знаменами Армии спасения. Пробраться через такую толпу – поющих среди улицы и насмехающихся над ними по тротуарам, – я не имел никакой надежды, а назад вернуться боялся. В одну минуту решение мое было принято: я вбежал в белые ступени какого-то здания, напротив решетки музея, чтобы переждать там, пока не отхлынет толпа. К счастью, собака остановилась, заслышав музыку, постояла в нерешимости и, поджав хвост, бросилась назад в Блумсбери-Сквер. Приближаясь, хор ревел с бессознательной иронией какой-то гимн на слова: «Когда мы лик Его узрим?», и время, пока не схлынул поток народа на тротуар рядом со мной, показалось мне бесконечно длинным. «Тум, тум, тум», – гремел барабан гулко и отрывисто, и я не тотчас заметил двух мальчуганов, остановившихся рядом со мной. «Погляди-ка», – говорил один из них. «Что поглядеть-то?» – спросил другой. «Ишь – следы. Кто-то босой. Знать, по грязи ходил». Я взглянул вниз: мальчишки остановились и глядели, разинув рот, на грязные следы моих мог по только что выбеленным ступеням. Прохожие толкали мальчишек и оттирали их прочь, но их проклятая смекалка была настороже. «Тум, тум, тум… Когда, тум, мы лик Его, тум, узрим, тум, тум». «Чтоб мне провалиться, – говорил один из мальчишек, – если по этим ступенькам кто-то не поднялся босиком». «И назад не сходил, а из ноги-то у него кровь текла». Самая густая толпа между тем уже миновала. «Гляди, Тэд!» – воскликнул младший из сыщиков тоном самого глубокого удивления и прямо показал мне на ноги. Я посмотрел вниз и тотчас увидел смутный очерк их формы, обрисованный брызгами грязи. На минуту я остолбенел. «Чудно!» – сказал старший. «Право слово, чудно! Будто привидения ноги, ишь ты!» Он нерешительно подходил ко мне, протянув руку. Какой-то прохожий остановился посмотреть, что такое он ловит, потом девушка. Еще минута – и он бы тронул меня. Тут я понял, что мне делать. Шагнув вперед, причем мальчик с криком отскочил прочь, я быстрым движением перемахнул через ограду в портик соседнего дома. Но младший мальчик зорко уловил это движение, и не успел я сойти со ступенек на тротуар, как, оправившись от своего минутного изумления, он уже кричал, что ноги теперь перепрыгнули через стену. Все бросились смотреть и видели, как с быстротой молнии появлялись на свет Божий мои новые следы на нижней ступени и на тротуаре. «Что там такое? – спросил кто-то. – Ноги! Глядите! Ноги бегут!» Весь народ на улице, кроме моих трех преследователей, стремился за Армией спасения, и этот поток задерживал не только меня, но и их. Поднялись восклицания, удивление и расспросы. Кувырком перелетев через какого-то парня, я все-таки выбрался из толпы и через минуту бежал, сломя голову, вокруг Россел-Сквер, с шестью или семью изумленными людьми, гнавшимися за мною по следу. Объясняться им было некогда, а то вся толпа, наверное, бросилась бы за мною. Дважды я огибал углы, трижды перебегал через улицу и возвращался назад тою же дорогой, и когда ноги мои стали гореть и высыхать, мокрые следы потускнели, наконец, я смог улучить минуту отдыха, воспользовался ею, чтобы оттереть ноги руками, и, таким образом, скрылся окончательно. Последнее, что я видел из погони, была маленькая кучка человек в двенадцать, в безграничном недоумении рассматривавших медленно высыхавший след ноги: на Тевисток-Сквер я вступил в лужу – след, столь же одинокий и необъяснимый, как единственная находка Робинзона Крузо в его пустыне. На бегу до некоторой степени я согрелся и бодрее продолжал свой путь по окружавшей меня теперь сети глухих переулков. Спина у меня болела и коченела, челюсть ныла от пальцев извозчика, и кожа на шее была содрана его ногтями, в ногах я чувствовал сильную боль и хромал немного от пореза одной из них. Встретился мне тут же какой-то слепой, и я, прихрамывая, бросился от него бежать, боясь чуткости его восприятия. Раза два наталкивался я на прохожих и изумлял их неизвестно откуда происходившими ругательствами. Потом в лицо мне стало потихоньку спускаться что-то мягкое, и весь сквер покрылся тонким слоем медленно падавших хлопьев снега. Я простудился и, несмотря на все старание, то и дело чихал. Всякая собака, попадавшаяся мне по дороге, со своим уткнутым в землю носом и любопытным пофыркиванием, была для меня источником ужаса. Вскоре мне стали попадаться бежавшие и кричавшие на бегу люди, сначала немногие, потом еще и еще. В городе был пожар. Они бежали по направлению к моей квартире, и, оглянувшись на одной улице, я увидел клубы черного дыма над крышами и телефонными проволоками. Это горела, наверное, моя квартира, мое платье, аппараты, все мое имущество, кроме чековой книжки и трех томов заметок, оставленных мною на Портленд-стрит, – были в этой квартире. Все это горело! Уж и правду сказать, я действительно сжег свои корабли. Весь дом пылал.

Невидимка остановился и задумался. Кемп тревожно посмотрел в окно.

– Да, – сказал он. – Продолжайте.

XXII. В магазине

– Итак, в январе прошлого года при начинавшейся вьюге, – вьюге, которая могла меня выдать, если бы я остался под ней: усталый, озябший, больной, невыразимо несчастный и только наполовину убежденный к своей невидимости, – вступил я в новую жизнь, к которой присужден теперь навеки. У меня не было пристанища, не было никаких средств и никого в целом мире, кому я мог бы доверяться. Раскрыть тайну – значило бы погубить себя: сделать себя простою редкостью и предметом любопытства. Тем не менее я уже подумывал подойти в какому-нибудь прохожему и просить о помощи. Но я слишком ясно понимал, каким ужасом и грубою жестокостью будут встречены моя слова. На улице я не составлял никаких планов на будущее. Единственным моим желанием было укрыться от снега, закутаться и согреться – тогда уже можно подумать и о будущем. Но даже для меня, человека-невидимки, ряды лондонских домов стояли запертые, непроницаемые и неприступные, как крепости. Я видел ясно перед собою только одно: холод, бесприютность и муки ненастной ночи. Но тут мне пришла блестящая мысль. Я повернул в один из переулков с Гоуэр-стрит в Тотенхем-Корт-Роуд и очутился рядом с «Омниумом», огромным заведением, где идет торговля всевозможными товарами, – вы его знаете, – мясом, сухой провизией, бельем, мебелью, даже масляными картинами, это громадный лабиринт разнокалиберных магазинов скорее, чем один магазин. Я думал найти двери открытыми, но они были затворены. Пока я стоял, однако, на широком подъезде, к нему подкатила карета, и человек в мундире – вы ведь их знаете, они носят надпись «Омниум» на шляпе, – отворил дверь. Я юркнул в нее, прошел первую лавку – отделение перчаток, чулок, лент и всякой всячины в этом роде, – и очутился в более просторном помещении корзин и плетеной мебели. И тут, однако, я не чувствовал себя в безопасности: было очень людно, я с беспокойством начал шнырять всюду, пока не напал на огромное отделение в верхнем этаже, сплошь заставленное кроватями.

Кое-как протискавшись между ними, я нашел, наконец, приют на огромной груде сложенных поперек шерстяных матрасов. В магазине уже зажгли огонь, и было приятно тепло, зорко наблюдая за кучкой копошившихся тут же приказчиков и покупателей, я решил прятаться пока в своей засаде. Когда магазин запрут, думал я, можно стащить в нем и пищу и платье и все, что угодно, обойти его кругом, осмотреть все его ресурсы, пожалуй, выспаться на одной из постелей. План этот казался удовлетворительным. Я мечтал раздобыться платьем, которое бы превратило меня в укутанную, но все же приличную фигуру, достать денег, выручить свои книги, нанять где-нибудь квартиру и тогда уже приступить к планам полного применения тех преимуществ, которые, как я воображал, невидимость давала мне над моими ближними. Время запирать магазин наступило очень скоро. Не прошло и часу с тех пор, как я занял свою позицию на тюфяках, как я заметил, что шторы на окнах спускаются и покупателей выпроваживают вон. Потом целая куча очень проворных молодых людей начала с большим рвением прибирать оставшиеся разбросанными товары. Когда толпа поредела, я покинул свое логово и осторожно прокрался в менее отдаленные части магазина, удивляясь быстроте, с которой все эти юноши и девицы смахивали товары, выставленные днем на показ. Все картонки, развешанные материи, фестоны из кружев, коробки сигар в колониальном отделении, вывешенные и выставленные для продажи предметы – все это снималось, свертывалось, засовывалось в маленькие ящички, и то, что уже нельзя было ни снять, ни спрятать, покрывалось чехлами из какой-то грубой материи. Наконец все стулья были взгромождены на прилавки, и остались голые полы. Окончив свое дело, каждый из молодых людей спешил к дверям с выражением такого одушевления, какого я никогда прежде не видывал на лице приказчика. Затем появилась целая стая мальчишек с ведрами, щетками и опилками, которыми они и засыпали пол. Мне пришлось увертываться от них очень искусно, но все-таки опилки попали мне в ногу и разбередили ее. Бродя по завешанным и темным отделениям, я долго еще слышал звук работающих щеток, и только через час или больше после закрытия магазина стали щелкать в дверях замки. Воцарилось глубокое молчание, и я очутился один в огромном лабиринте лавок, галерей и магазинов. Было очень тихо – помню, как в одном месте, проходя мимо одного из выходов на Тотенхем-Корт-Роуд, я прислушивался к топанью каблуков проходивших мимо пешеходов. Первым долгом я посетил то отделение, где видел раньше чулки и перчатки. Было темно, и мне чертовски трудно было найти спички, оказавшиеся в маленькой конторке для мелочи. Потом надо было добыть свечу. Мне пришлось стаскивать чехлы и обшаривать множество коробок и ящиков, свечи нашлись, наконец, в ящике, на ярлыке которого стояло: «Шерстяные панталоны и шерстяные фуфайки». Я добыл себе башмаки, толстый шарф, пошел в отделение платья, достал широкую куртку, панталоны, пальто и мягкую шляпу – вроде священнической, с широкими отвернутыми книзу полями, – и начал снова чувствовать себя человеком. Следующая моя мысль была о пище. Наверху я нашел буфет, а в нем холодное мясо и оставшийся в кофейнике кофе, который тут же я и разогрел посредством зажженного мною газа. Вообще устроился недурно. Потом, бродя по магазину в поисках за постелью (мне пришлось довольствоваться в конце концов кучей стеганых пуховых одеял) я напал на колониальное отделение со множеством шоколаду и фруктов в сахаре, которых я чуть не объелся, и несколькими бутылками бургонского. Рядом было игрушечное отделение, подавшее мне блестящую мысль, там я нашел картонные носы – игрушечные носы, знаете, – и мне пришли в голову темные очки. Но у «Омниума» нет оптического отделения. Нос мой представлялся до сих пор вопросом крайне затруднительным, и я подумывал уже о краске, но сделанное мною открытие навело меня на мысль о шарике, маске или чем-нибудь в этом роде. Наконец, я заснул на куче пуховых одеял, где было тепло и уютно. Еще ни разу, со времени моего превращения, не было у меня таких приятных мыслей, как теперь, перед сном. Я был в состоянии физической безмятежности, отражавшейся на моем настроении. Утром, думалось мне, можно будет незаметно выбраться из магазина в моем теперешнем наряде, обернув лицо добытым мною тут же белым шарфом, купить на украденные деньги очки и довершить, таким образом, свой маскарадный костюм. Потом мне стали в беспорядке чудиться все случившиеся за последние дни фантастические происшествия. Я видел уродливого маленького жида-хозяина, орущего в своей квартире, его недоумевающих сыновей, корявое лицо старухи, справлявшейся о кошке. Я вновь испытывал странное впечатление от исчезновения суконной тряпки, наконец, пришел я и к пригорку на ветру, к старому священнику, шамкавшему: «Ты еси земля и в землю обратишься», над открытой могилой моего отца. «И ты тоже», – сказал какой-то голос, и меня потащило к могиле. Я сопротивлялся, кричал, взывал о помощи ко всем присутствующим, но они, как каменные, продолжали следить за службой, старый священник тоже ни разу не запнулся, продолжая читать однообразно и сипло. Я понял, что никто меня не видит и не слышит, что я во власти каких-то неведомых сил, сопротивлялся, – но напрасно, и стремглав полетел в могилу, гроб глухо загудел подо мною и сверху полетели на меня пригоршни песку. Никто не замечал меня, никто не знал о моем существовании. Я забился в судорогах и проснулся. Бледная лондонская заря уже взошла, и комната была наполнена холодным серым светом, струившимся сквозь щели штор. Я сел и не мог сначала понять, что значила эта огромная зала с прилавками, кучами свернутых материй, грудой одеял и подушек и железными подпорками. Потом память вернулась ко мне, и я услышал говор. Вдали, в более ярком свете уже поднявшего свои шторы отделения, показались два шедших ко мне человека. Я вскочил, отыскивая глазами, куда бежать, но самое это движение выдало им мое присутствие. Вероятно, они увидали только беззвучно и быстро уходившую фигуру. «Кто это?» – крикнул один. «Стой!» – крикнул другой. Я бросился за угол, – безлицая фигура, не забудьте, – и прямо наткнулся на тощего пятнадцатилетнего парнишку. Он заревел во все горло, я сшиб его с ног, перескочил через него, обогнул другой угол и, по счастливому вдохновению, бросился плашмя за прилавок. Минута – и я услышал шаги и крики: «Держите двери, держите двери!», вопросы: «Что такое?» и совещание о том, как поймать меня. Я лежал на полу, испуганный до полусмерти, но, как это ни странно, мне не приходило в голову раздеться, что было бы всего проще. Я заранее решил уйти в платье, и это-то, вероятно, и руководило мною бессознательно. Затем по длинной перспективе прилавков раздался рев: «Вот он!» Я вскочил, схватил с прилавка стул и швырнул им в закричавшего дурака, обернулся, наткнулся за углом на другого, дал ему затрещину и бросился вверх по лестнице. Он устоял на ногах, присмотрелся, как на охоте, и полетел за мной. По лестнице были нагромождены кучи этих пестрых расписных посудин… как бишь их!..

– Художественные горшки, – подсказал Кемп.

– Вот именно! Художественные горшки. Ну, так вот я остановился на верхней ступени, обернулся, выхватил один из кучи и запалил им прямо в голову бежавшего за мной идиота. Вся куча рухнула разом, и я услышал со всех сторон быстро приближающиеся крики и топот бегущих ног. Как безумный кинулся я в буфет, но там какой-то человек, одетый в белое, тотчас подхватил погоню. Я сделал последний отчаянный поворот и очутился в отделении ламп и железных изделий. Тут я забился за прилавок, стал поджидать своего повара и, как только он показался во главе погони, – съездил его лампой. Повар упал, а я, прикорнув за прилавком, начал с величайшей поспешностью сбрасывать с себя платье. Пальто, куртка, панталоны, башмаки слетели в одну минуту, но шерстяная фуфайка липнет к человеку, как собственная его кожа. Я слышал, как прибежали еще люди (повар мой лежал себе молча, по ту сторону прилавка, ошеломленный или испуганный до потери голоса), – и мне пришлось удирать снова, как зайцу, выгнанному из кучи хвороста. «Сюда, господин полицейский!» – крикнул кто-то. Я опять очутился в отделении кроватей, с целым сонмом шкафов в противоположном конце, бросился туда и, пробравшись между ними, ляг на пол. С огромным усилием я вывернулся-таки кое-как из своей фуфайки и стал на ноги свободным человеком, задыхающийся и испуганный. Как раз в эту минуту полицейский и трое приказчиков появились из-за угла. Они кинулись на куртку и кальсоны и вцепились в панталоны. «Он бросает свою добычу», – сказал один из приказчиков. «Наверное, здесь где-нибудь…» Но они так и не нашли меня. Я простоял некоторое время, наблюдая за поисками и проклиная свою неудачу. Платье-то свое я ведь потерял. Потом я пошел в ресторан, выпил немножко молока и сел у камина обдумывать свое положение. Очень скоро вошли два приказчика и начали с большим оживлением и совершенно по-дурацки обсуждать происшествие. Я услышал преувеличенный рассказ о совершенных мною опустошениях и догадки о том, где я теперь нахожусь. Тут я снова принялся строить планы. Добыть в магазине нужные мне вещи, особенно после происшедшего в нем переполоха было уже страшно трудно. Я сошел в амбар посмотреть – нельзя ли уложить и адресовать там посылку, но не мог понять систему чеков. Часов в одиннадцать я решил, что «Омниум» безнадежен, и, так как выпавший снег растаял, и погода была теплее и лучше, чем накануне, вышел на улицу, взбешенный своей неудачей и с самыми смутными планами на будущее.

XXIII. На Друри-Лейн

– Теперь вы начинаете понимать, – продолжал Невидимка, – всю невыгодность моего положения. У меня не было ни крова, ни одежды, добыть себе платье значило лишиться всех своих преимуществ, сделаться чем-то странным и страшным. Я голодал, потому что есть, наполнять себя неассимилированным веществом значило снова стать безобразно видимым.

– Я и не подумал об этом, – сказал Кемп.

– И я тоже… А снег предупредил меня еще и о других опасностях. Мне не годилось попадать под снег, потому что он бы облепил меня и выдал. Дождь также превращал меня в водяной очерк, в блестящую поверхность человека, в пузырь. А туман-то! В тумане я превращался в более смутный пузырь, в оболочку, влажный проблеск человека. Кроме того, в моих странствиях по улицам, на лондонском воздухе, на ноги мне набиралась грязь, на кожу насаживалась пыль и кляксы. Я не знал еще, сколько пройдет времени, пока я сделаюсь видимым, но понимал ясно, что это должно было случиться скоро.

– В Лондоне-то? Еще бы!

– Я отправился в глухой квартал рядом с Портленд-стрит и вышел на конец той улицы, где прежде жил. По ней я не пошел, боясь толпы, которая продолжала глазеть на дымившиеся развалины подожженного мною дома. Первой моей задачей было добыть платье. Попавшаяся мне по дороге лавочка, где продавались самые разнообразные предметы – газеты, сласти, игрушки, канцелярские принадлежности, завалявшиеся святочные предметы, между прочим, целая коллекция масок и носов, – снова навела меня на мысль, появившуюся у меня при виде игрушек в «Омниуме». Я повернул назад уже более не бесцельно и окольными путями, избегая многолюдных мест, направился к лежащим по ту сторону Стрэнда глухим переулкам, мне помнилось, что в этом квартале, – хотя, где именно, я хорошенько не знал, – было несколько лавок театральных костюмеров. День был холодный, с пронзительным северным ветром. Я шел быстро, чтобы никто не наткнулся на меня сзади. Каждый переход через улицу был опасностью, каждый прохожий требовал зоркого наблюдения. Какой-то человек, которого я нашел в конце Бедфорд-стрит, неожиданно обернулся и сшиб меня с ног, я упал прямо на мостовую, почти под колеса проезжавшего мимо кэба, стоявшие тут же извозчики подумали, что у него случилось нечто вроде удара. Это столкновение так меня напугало, что я пошел на рынок Ковентгарден и присел там, в укромном уголке, у лотка с фиалками, весь дрожа и с трудом переводя дух, там я просидел довольно долго, но чувствовал, что простудился опять. Я принужден был уйти, чтобы не привлечь чьего-нибудь внимания своим чиханием. Наконец, я достиг цели своих поисков, это была грязная, засиженная мухами лавчонка в переулке близ Друри-Лейн с выставленными в окне платьями из мишурной парчи, фальшивыми драгоценными камнями, париками, туфлями, домино и карточками актеров. Лавка была старомодная, темная и низкая, и над нею громоздились еще четыре этажа мрачного и угрюмого дома. Я заглянул в окно и, не увидав никого, вошел. Отворенная мною дверь привела в движение колокольчик. Я оставил ее отворенной, обогнул пустую подставку для костюмов и спрятался в уголке за большим трюмо. С минуту никто не приходил. Потом я услышал где-то тяжелые шаги, и в лавку вошли. У меня уже был теперь определенный план. Я думал пробраться в дом, спрятаться наверху, выждать и, когда все стихнет, разыскать себе парик, маску, очки, костюм и явиться на свет Божий, хоть и в довольно нелепом, но все же приличном виде. Кроме того, случайно, конечно, я мог украсть в доме какие ни на есть деньги. Вошедший в лавку был низенький, слегка горбатый человечек с нависшими бровями, длинными руками и очень короткими кривыми ногами. По-видимому, я застал его за едой. Он оглянул лавку как бы в ожидании, которое сменилось сначала удивлением, потом гневом, когда оказалось, что лавка пуста. «Черт бы побрал этих мальчишек!» – сказал он, выходя на улицу и оглядывая ее в обе стороны. Через минуту он возвратился, с досадой захлопнул дверь ногою и, бормоча что-то про себя, пошел к двери в квартиру. Я последовал было за ним, но при звуке моего движения он остановился, как вкопанный. Я также остановился, пораженный его чуткостью. Он захлопнул дверь квартиры перед самым моим носом. Я стоял в нерешимости. Вдруг послышались возвращавшиеся назад шаги, и дверь снова отворилась. Он оглянул магазин, как будто все еще в некотором сомнении, проворчал что-то, посмотрел на прилавок, заглянул за шкафы и остановился в недоумении. Дверь за собою он оставил отворенной, я юркнул в соседнюю комнату. Это была странная конурка, очень скудно меблированная, со множеством больших масок в углу. На столе стоял запоздалый завтрак, слышать запах кофе и видеть, как вернувшийся хозяин лавки преспокойно принялся за еду, раздражало меня донельзя. И манеры его при еде были такие противные! В комнату выходило три двери – одна наверх, другая вниз, но все они были затворены. Выйти при нем я не мог, не смел даже пошевелиться, боясь его чуткости, а в спину мне дуло. Два раза я чуть было не чихнул. Зрительная сторона моих впечатлений была любопытна и нова, но я все-таки страшно устал и пришел в сильнейшее раздражение задолго до того, как хозяин покончил с едой. Но он кончил-таки, наконец, поставил обгрызенные тарелки на черный жестяной поднос, на котором прежде стоял чайник, и, собрав крошки с испачканной горчицей скатерти, приготовился все это выносить. Тяжелый поднос помешал ему затворять за собой дверь, что он иначе сделал бы непременно. Никогда не видал я такого охотника затворять двери! Я сошел за ним в очень грязную кухню и кладовую в подвальном этаже, имел удовольствие видеть, как он мыл посуду и, найдя свое дальнейшее присутствие бесполезным и кирпичные полы чересчур холодными для босых ног, вернулся наверх и сел в кресло перед камином. Камин топился плохо, и почти бессознательно я подложил туда немного угля. Шум, который я при этом произвел, тотчас привлек хозяина. Он грозно встал среди комнаты, потом начал обшаривать все углы и чуть не коснулся меня. Но и этот обзор, кажется, не удовлетворил его. Уходя, он остановился на пороге и еще раз окинул взглядом комнату. Ждать в маленькой гостиной мне пришлось очень долго, наконец он вернулся, отворил дверь наверх, и я тихонько пошел за ним. На лестнице он вдруг остановился, и я чуть было не наскочил сзади на него. Он постоял с минуту, глядя мне прямо в лицо и прислушиваясь. «Честное слово, – проговорил он, – точь-в-точь…» Его длинная волосатая рука теребила нижнюю губу, глаза перебегали вверх и вниз по лестнице. Потом он еще что-то проворчал, опять вошел наверх, уже держась за ручку двери, снова остановился, и на лице его выразилось прежнее сердитое недоумение. Очевидно, он начал замечать легкий шорох моих движений у себя за спиною. Слух у него, должно быть, был удивительный. Вдруг им овладело бешенство. «Если в доме кто-нибудь есть…» – крикнул он с проклятием и, не докончив угрозы, сунул руку в карман, не нашел того, что искал, и, рванувшись мимо меня, шумно и сердито помчался вниз. Но я не пошел за ним, я сел на верхней ступени лестницы ждать его возвращения. Вскоре он вернулся, все еще бормоча что-то про себя, отворил дверь и, не дав мне времени войти, захлопнул ее перед моим носом. Я решил осмотреть дом, что потребовало довольно много времени, так как нужно было подвигаться как можно тише. Дом был очень стар, ветх, сыр так, что обои в верхнем этаже совсем отвисли, и полон крыс. Большинство дверных ручек заржавело, и я боялся их трогать. Многие из осмотренных мною комнат были совсем пустые, другие завалены театральным хламом, судя по виду, купленным из вторых рук. В комнате рядом с комнатой хозяина я нашел кучу старого платья, стал рыться в ней и так увлекся, что опять забыл очевидную тонкость его слуха. Послышались крадущиеся шаги, и, подняв голову как раз вовремя, я увидел хозяина, он высовывался из-за груды развороченного платья, и в руках у него был старинного устройства револьвер. Я простоял, не двигаясь ни одним членом, пока он подозрительно оглядывался кругом, разинув рот и выпучив глаза. «Должно, она, – проговорил он медленно. – Черт бы ее побрал!» Он тихонько затворил дверь, и тотчас же в замке щелкнул ключ. Шаги его стали удаляться. Я вдруг понял, что заперт, и сначала не знал, что делать, прошел от двери к окну и обратно и остановился в недоумении. Меня охватила злоба. Я решил, однако, прежде всего пересмотреть платье, и при первой своей попытке в этом направлении уронил большой узел с верхней полки. Это опять привлекло хозяина, уже совершенно рассвирепевшего. На этот раз он прямо коснулся меня, отскочил в изумлении и замер на месте, не зная, что подумать. Через некоторое время он как будто успокоился. «Крысы», – сказал он вполголоса, приложив пальцы к губам, очевидно, несколько испуганный. Я преспокойно вышел из комнаты, но подо мною скрипнула половица. Тут проклятый старикашка пошел рыскать по всему дому, всюду запирая двери, а ключи прятал в карман. Когда я понял, что он затеял, со мной сделался припадок бешенства, и я с трудом сдержался, чтобы дождаться удобной минуты, уже зная теперь, что он в доме один, я без дальнейших околичностей стукнул его по голове.

– Стукнул его по голове? – воскликнул Кемп.

– Да, оглушил его, пока он сходил с лестницы, хватил его сзади стулом, что был тут же, на площадке. Он полетел вниз, как мешок со старыми сапогами.

– Но, как же это? Обыкновенно условия жизни в обществе…

– Годятся для обыкновенных людей. Дело в том, Кемп, что мне совершенно необходимо было выбраться из дому одетым, и так, чтобы он меня не заметил. Потом я замотал ему рот камзолом «а-ля Луи XIV» и завязал его в простыню.

– Завязали в простыню?

– Сделал ему что-то вроде мешка. Прекрасное было средство угомонить и напугать этого болвана: вылезти из мешка ему было бы трудно, черт побери. Милый Кемп, что вы уставились на меня, как будто я совершил убийство? У него ведь был револьвер. Если бы он меня хоть раз увидел, он мог бы описать меня…

– Но все же, – сказал Кемп, – в Англии, в наше время! И человек этот был в своем собственном доме, а вы… Ну да, вы обкрадывали его.

– Обкрадывал! Черт знает что! Еще того недоставало, чтобы вы назвали меня вором. Но вы, конечно, не так глупы, Кемп, чтобы плясать по старинной дудке. Разве вы не понимаете моего положения?

– А также и его положения! – сказал Кемп.

Невидимка вскочил.

– Что вы хотите этим сказать?

Лицо Кемпа сделалось немного жестким. Он хотел что-то сказать, но удержался.

– В конце концов, – заметил он, – оно и действительно было, пожалуй, неизбежно: положение ваше было безвыходно. А все-таки…

– То-то и дело, что безвыходное, дьявольски безвыходное! А он к тому же разозлил меня: гонялся за мной по дому с этим дурацким револьвером, запирал и отпирал двери. Этакий несносный! Вы ведь не вините меня, не правда ли?

– Я никогда не виню никого, – сказал Кемп, – это совсем вышло из моды. Что же вы стали делать потом?

– Я был голоден, внизу нашлась коврига хлеба и немного прогорклого сыру, более чем достаточно, чтобы насытиться. Я выпил немного водки с водою и прошел мимо своего импровизированного мешка – он лежал совсем неподвижно, – в комнату со старым платьем. Она выходила на улицу, и окно было завешено кружевной, коричневой от грязи занавеской. Я выглянул. На дворе был яркий день – по контрасту с коричневой тьмой мрачного дома, где я находился, день ослепительно яркий. Шла оживленная торговля. Телеги с фруктами, извозчики, ломовик, тачка рыбного торговца. Я обернулся к темным шкафам позади себя, и в глазах у меня заплавали пестрые пятна. Возбуждение мое сменялось ясным сознанием своего положения. В комнате носился легкий запах бензина, служившего, вероятно, для чистки платья. Я начал систематический обзор всего дома. По-видимому, горбун уже довольно долго жил один. Это было существо очень любопытное… Собрав все, что могло мне пригодиться, в кладовую старого платья, я сделал тщательный выбор. Нашел дорожную сумку, которая показалась мне вещью полезной, пудру, румяна и липкий пластырь. Сначала я думал выкрасить и напудрить лицо, шею и руки, чтобы сделать себя видимым, но неудобство этого заключалось в том, что для того, чтобы опять исчезнуть, мне понадобился бы скипидар, некоторые другие вещи и довольно много времени. Наконец я выбрал довольно приличный нос, немного смешной, правда, но не особенно выдающийся из большинства человеческих носов, темные очки, бакенбарды с проседью и парик. Белья я не мог найти, но его можно было купить впоследствии, а теперь пока я завернулся в коленкоровые домино и белые кашемировые шарфы, башмаков также не нашел, но сапоги на горбуне были просторные и годились. В конторке в лавке было три соверена и шиллингов на тридцать серебра, а в запертом шкафу, который я взломал, восемь фунтов золотом. Обмундированный таким образом, я мог теперь снова явиться на свет Божий. Но тут напала на меня странная нерешительность. Была ли, в самом деле, прилична моя наружность? Я осмотрел себя со всех сторон в маленькое туалетное зеркальце, стараясь отыскать какую-нибудь упущенную мною щелку. Я был чуден в театральном духе – какой-то театральный нищий, – но физической невозможности не представлял. Набравшись смелости, я снес зеркальце в лавку, опустил шторы и со всех возможных точек зрения осмотрел себя в трюмо. Несколько минут собирался я с духом, потом отпер дверь лавки и вышел на улицу, предоставляя маленькому горбуну выбираться из простыни по своему усмотрению. Казалось, никто не обратил на меня особенного внимания. Последнее затруднение было, по-видимому, превзойдено.

Он опять остановился.

– А горбуна вы так-таки и оставили на произвол судьбы? – спросил Кемп.

– Да, – сказал Невидимка. – Не знаю, что с ним сталось. Вероятно, он развязал мешок или, скорее, разорвал его: узлы были здоровенные.

Он замолчал, подошел к окну и начал смотреть в него.

– Что же произошло, когда вы вышли на Стрэнд?

– О, опять разочарование. Я думал, что мои невзгоды пришли к концу, что в практическом отношении и получил теперь возможность делать все, что бы ни вздумалось, решительно все, только бы не выдать своей тайны. Так я воображал. Что бы я ни сделал, какие бы не были последствия этого, – было для меня безразлично, стоило только сбросить платье и исчезнуть. Никто не мог задержать меня. Деньги можно было брать, где придется. Я решил задать себе великолепный пир, поселиться в хорошей гостинице и обзавестись новым имуществом. Самоуверенность моя не имела границ, не особенно приятно вспоминать, каким я был ослом. Я пошел в трактир и уже заказывал себе завтрак, как вдруг сообразил, что не могу есть, не обнаружив своего лица невидимки. Я кончил заказывать завтрак, сказал лакею, что вернусь через десять минут, и ушел взбешенный. Не знаю, были ли вы когда-нибудь обмануты в своем аппетите, Кемп?

– Не до такой уж степени, – сказал Кемп, – но могу себе это представить.

– Я готов был просто искромсать всех этих тупоумных дьяволов. Наконец, совсем обессиленный жаждой вкусной пищи, я зашел в другой трактир и спросил отдельную комнату. «Я изуродован, – сказал я, – получил сильные ушибы». Лакеи посмотрели на меня с любопытством, но, конечно, это их не касалось, и завтрак мне подали. Он был не особенно хорош, но я наелся досыта и, когда кончил, закурил сигару и стал обдумывать план будущих действий. А на дворе начиналась вьюга. Чем больше я размышлял, Кемп, тем яснее мне становилось, какую беспомощную нелепость представляет человек-невидимка в холодном и сыром климате, в многолюдном, цивилизованном городе! Перед совершением своего безумного опыта я мечтал о всяких преимуществах. Теперь все мои мечты, казалось, разлетелись в прах. Я перечислил в голове все вещи, каких может желать человек. Конечно, невидимость делала возможным их достижение, но пользование ими она делала невозможным. Честолюбие? Какой толк в высоком звании, если вы не можете в нем появляться? Какой толк в любви женщины, если имя ее непременно будет Далила? Я не имел никакого вкуса к политике, к подонкам известности, к филантропии, к спорту. Что же мне было делать? Так вот для чего я обратился в завернутую тряпками тайну, в забинтованную и запеленатую карикатуру на человека!

Он замолчал и, судя по позе, смотрел в окно.

– Но как вы попали в Айпинг? – спросил Кемп, стараясь во что бы то ни стало поддержать разговор.

– Я поехал туда работать. У меня была одна надежда, это была смутная мысль, она есть у меня и теперь, но теперь она созрела вполне: вернуться назад! Поправить сделанное, когда понадобится, когда совершу невидимо все то, что хочу. Об этом-то, собственно, мне и нужно теперь с вами поговорить.

– И вы прямо поехали в Айпинг?

– Да. Только добыл свои три тома заметок и чековую книжку, запасся бельем и всем необходимым, заказал химические снадобья, посредством которых думал привести в исполнение свою мысль (покажу вам свои вычисления, как только получу книги), и выехал. Боже, какая была метель, и каких хлопот мне стоило не давать таявшему снегу вымочить мой картонный нос!

– Наконец, – сказал Кемп, – третьего дня, когда вас открыли, судя по газетам, вы несколько…

– Да, я «не-сколь-ко»… Убил ли я этого дурака-полицейского?

– Нет, – сказал Кемп, – говорят, он выздоровеет.

– Ну, значит, ему особенно повезло. Я совсем вышел из себя. Что это за дураки! Что они ко мне привязались? Ну, а болвана-лавочника?

– Никаких смертей не предвидится, – сказал Кемп.

– Что касается моего бродяги, – сказал Невидимка с неприятным смехом, – это еще неизвестно. Боже мой, Кемп, люди, подобные вам, не понимают, что значит бешенство. Работать целыми годами, составлять планы, замыслы и потом встретить на своем пути безмозглого, бестолкового идиота, который путает все ваши дела! Все сорта дураков, какие только можно себе вообразить и какие когда-либо существовали, были посланы, чтобы ставить мне палки в колеса! Еще немного – и я совсем ошалею и начну косить их направо и налево. Уж и теперь, благодаря им, положение мое стало в тысячу раз труднее.

XXIV. Неудавшийся план

– Ну, – сказал Кемп, косясь в окно, – что же мы теперь предпримем?

Он придвинулся ближе к гостю, чтобы не дать ему заметить троих людей, поднимавшихся вверх по холму, – поднимавшихся, как показалось Кемпу, с невыносимой медленностью.

– Что вы намеревались делать, отправляясь в Порт-Бордок? У вас был какой-нибудь план?

– Я намеревался удрать отсюда, но с тех пор, как встретил вас, план этот несколько изменился. Мне казалось разумным теперь, когда погода потеплела и невидимость стала возможной, пробраться на юг. Главным образом потому, что моя тайна открыта и здесь все будут высматривать маскированного и забинтованного человека. Отсюда ведь есть пароходное сообщение с Францией? Я думал сесть на пароход и рискнуть переправой. Из Франции я мог бы добраться по железной дороге до Испании или уехать в Алжир. Это было бы нетрудно. Там можно навсегда остаться невидимым и все-таки жить и делать разные вещи. Бродягу этого я употребил просто в качестве носильщика багажа в то время, пока не решил еще, как устроить, чтобы за мной выслали книги и вещи.

– Это ясно.

– И вдруг этой грязной скотине вздумалось обокрасть меня! Он припрятал мои книги, Кемп! Наверное, припрятал… Когда мне только удастся его поймать!..

– Лучше всего сначала добыть книги.

– Но где он? Разве вы знаете?

– Он в городском полицейском участке заперт, по своей собственной просьбе, в самую крепкую тюремную камеру, какая только там есть.

– Мерзавец! – сказал Невидимка.

– Но это немного задерживает исполнение ваших планов.

– Нам надо добыть книги, книги существенно необходимы.

– Конечно, – сказал Кемп немножко нервно: снаружи ему как будто послышались шаги, – конечно, нам нужно добыть книги. Но это будет не трудно, раз он не будет знать, что они для вас значат.

– Нет, – сказал Невидимка и задумался.

Кемп старался что-нибудь выдумать, чтобы поддержать разговор, но Невидимка заговорил сам.

– То, что я попал к вам, Кемп, – сказал он, – меняет все мои планы, потому что вы человек понимающий. Несмотря на все, что случилось, несмотря на эту огласку, потерю книг, все, что я вытерпел, все же остаются великие, громадные возможности… Вы никому не говорили, что я здесь? – спросил он внезапно.

Кемп колебался.

– Мы же с вами договорились, – пожал плечами он.

– Никому? – настаивал Гриффин.

– Ни одной душе.

– А, ну…

Невидимка встал и, уперев руки в бока, стал ходить по комнате.

– Предпринять такую вещь одному было с моей стороны ошибкой, Кемп, огромной ошибкой: трата сил, времени, шансов. Один. Удивительно, как мало может человек сделать один. Немножко украсть, кого-нибудь слегка пристукнуть – вот и все. Что мне надо, Кемп, так это пристанище, человек, который всегда мог бы укрыть меня и помочь мне, какое-нибудь место, где я мог бы есть, спать и отдыхать спокойно, не возбуждая подозрений. Мне нужен сообщник. При сообщнике, пище и отдыхе возможно все. До сих пор я действовал очень неопределенно. Нам нужно обсудить все, что подразумевает невидимость, и все, чего она не дает. Для подслушивания и так далее толку в ней немного: шумишь! В воровстве или чем-нибудь в этом роде толк от нее не велик, но все-таки есть. Раз меня поймают, засадить меня в тюрьму вовсе не трудно, но, с другой стороны, поймать-то меня уж очень трудно. В сущности, невидимость хороша только в двух случаях: она помогает бежать и помогает подкрасться. Следовательно, она особенно полезна при убийстве, я могу обойти человека вокруг, какое бы ни было при нем оружие, выбрать пункт, ударить, как хочу, улизнуть, как хочу, бежать, как хочу.

Кемп погладил усы. Уж не двинулся ли кто-то там, в нижнем этаже?

– И нам надо заняться убийством, Кемп.

– Нам надо заняться убийством, – повторил Кемп. – Я выслушиваю ваши планы, Гриффин, но, помните, я не соглашаюсь на них. Зачем убийством?

– Не подлым убийством, а разумным умерщвлением. Дело, видите ли, выглядит так: они знают, что существует человек-невидимка, так же знают это, как мы с вами, – и этот человек-невидимка, Кемп, должен установить теперь царство террора. Да, конечно, вы поражены, но я говорю серьезно: царство террора. Ему нужно завладеть каким-нибудь городом, вроде нашего Бордока, например, запугать его и поработить. Ему нужно издавать свои декреты, распоряжения. На это найдется тысяча способов, достаточно одних засунутых под дверь клочков бумаги. И всех, кто ослушается его приказаний, он должен убивать, убивать также и тех, кто будет защищать их.

– Гм, – промычал Кемп, слушая уже более не Гриффина, а звук отворившейся и затворившейся входной двери.

– Мне кажется, Гриффин, – сказал он, чтобы скрыть свою рассеянность, – что ваш сообщник был бы в затруднительном положении.

– Никто не знал бы, что он мой сообщник, – с жаром возразил Невидимка и вдруг осекся: – Тс-с, что это внизу?

– Ничего, – сказал Кемп и вдруг заговорил громко и быстро: – Я не согласен с вами, Гриффин. Поймите меня, я не согласен. Зачем мечтать о борьбе с человечеством? Разве можно надеяться достичь счастья таким путем? Не будьте одиноким волком. Обнародуйте ваше открытие, доверьте его миру или, по крайней мере, нашей стране. Подумайте, что вы могли бы сделать с миллионом помощников.

Невидимка прервал его, вытянув руку.

– Шаги… кто-то поднимается наверх, – сказал он.

– Вздор, – сказал Кемп.

– Дайте я посмотрю.

И Невидимка, все еще с вытянутой вперед рукою, двинулся к двери.

Тут все пошло очень быстро. Кемп колебался одно мгновение, потом бросился ему наперерез. Невидимка вздрогнул и остановился. «Предатель!» – крикнул голос, и вдруг халат распахнулся и сел. Невидимка начал раздеваться. Кемп сделал три быстрых шага к двери, причем Невидимка (ноги его уже исчезли) с криком вскочил. Кемп распахнул дверь настежь, и в нее ясно послышались внизу торопливые шаги и голоса.

Быстрым движением Кемп оттолкнул Невидимку и захлопнул дверь. Снаружи был заранее воткнут ключ. Еще минута – и Гриффин один был бы заперт в кабинете, если бы не одно маленькое обстоятельство: ключ в то утро всунули второпях, когда Кемп захлопнул дверь, он с шумом вывалился на ковер.

Лицо у Кемпа побелело. Он пытался обеими руками удержать ручку двери, с минуту он ее сдерживал, потом дверь подалась вершков на шесть, но он опять ее затворил. Во второй раз она раскрылась на целый фут, и в отверстие стал протискиваться красный халат. Невидимые пальцы схватили Кемпа за горло и он выпустил ручку, чтобы защищаться. Его оттеснили назад, повалили и со всех сил швырнули в угол площадки, а поверх него был брошен пустой халат.

На половине лестницы стоял полковник Эдай, адресат письма Кемпа и начальник полиции Бордока. Он в немом изумлении смотрел на внезапное появление Кемпа, за которым следовало удивительное зрелище пустой одежды, метавшейся в воздухе. Он видел, как повалили Кемпа, как он опять встал на ноги. Видел, как Кемп пошатнулся, бросился вперед и опять упал как подкошенный.

И вдруг его самого что-то ударило. Ударило «ничто». Казалось, будто на него прыгнула огромная тяжесть, чья-то рука сдавила ему горло, чье-то колено уперлось ему в живот и он стремглав слетел с лестницы. Невидимая нога ступила ему на спину, и послышалось мчавшееся с лестницы шлепанье босых ног, двое полицейских в передней что-то крикнули и бросились бежать. Наружная дверь захлопнулась с оглушительным шумом.

Он приподнялся и сел, выпучив глаза. С лестницы пошатываясь сходил Кемп, растрепанный и запыленный. Одна щека его побелела от удара, из губ сочилась кровь: в руках он нес красный халат и другие туалетные принадлежности.

– Боже! – крикнул Кемп. – Ну, будет теперь потеха! Он бежал!

XXV. Травля Невидимки

Сначала Кемп говорил слишком бессвязно, чтобы Эдай мог понять только что происшедшее с такой быстротой.

Она стояли на площадке. Кемп все еще держал на руке странные одежды Гриффина и торопливо рассказывал. Через некоторое время Эдай начал, однако, кое-что понимать.

– Он помешан, – говорил Кемп, – он бесчеловечен. Это один голый эгоизм. Ему дела нет ни до чего, кроме собственной выгоды и собственной безопасности. Нынче утром я выслушал целую историю самого грубого эгоизма. Он калечил людей. Будет убивать, если мы ему не помешаем. Создаст панику. Ничто его не остановит. Теперь он на воле – бешеный!

– Его надо поймать, – сказал Эдай. – Это несомненно.

– Но как? – воскликнул Кемп, и тотчас в голове его закишели планы: – Вам надо принять меры сейчас же: привлечь к этому делу все население, не дать Гриффину оставить наши места. Раз он бежит отсюда, он пойдет калечить и убивать по всей стране. Он мечтает о царстве террора! О царстве террора, слышите? Вам надо учредить надзор по всем железным дорогам, по всем проселкам, на всех пароходах. Войско должно помогать. Телеграфируйте о помощи. Единственное, что может его здесь задержать, это надежда выручить свои записные книги, которые он очень ценит. Я расскажу вам: в вашем полицейском участке содержится некий Марвел…

– Знаю, – сказал Эдай, – знаю. – Книги-то… Но ведь бродяга…

– Бродяга отрицает, чтобы они у него были, но он говорит, что они у него. Вы должны сделать так, чтобы не дать ему возможности ни питаться, ни спать, день и ночь весь край должен быть настороже. Пищу надо запирать и прятать, чтобы он не имел к ней доступа. Дома также запирать крепко-накрепко… Дай нам Бог холодные ночи и дожди!.. Вся округа должна тотчас приняться ловить его, ловить, пока не поймают. Говорю вам, Эдай, он – гибель и бедствие, он страшно опасен: если его не схватят и не запрут, один Бог знает, что может произойти. Страшно и подумать!

– Что же еще нам делать? – спросил Эдай. – Мне надо тотчас отправляться и начать все устраивать. Но почему бы и вам не пойти со мною? Да, пойдемте-ка! Пойдем и соберем нечто вроде военного совета, призовем на помощь Хоппса и железнодорожное начальство. Пойдемте и расскажите мне все по дороге. Что же еще мы можем сделать?.. Да бросьте эту дрянь!

Через минуту Эдай уже сходил с лестницы, а за ним Кемп. Они нашли наружную дверь отворенной, а за нею двух полицейских, глазевших в пустое пространство.

– Удрал, сэр, – сказал один из них.

– Нам тотчас нужно отправиться в центральное отделение, – сказал Эдай. – Сходите, кто-нибудь, за извозчиком и пошлите его нам навстречу, да поживее. Ну, Кемп, еще что же?

– Собак, – сказал Кемп, – достаньте собак: они его не видят, да чуют. Достаньте собак.

– Ладно, – сказал Эдай. – Это между нами, но тюремному начальству в Гальстиде известен один человек, у которого есть ищейки. Собак, значит. Еще что?

– Помните, – сказал Кемп, – его пища видна. Когда он поест, его пища видна, пока не усвоится организмом. Поевши, он должен прятаться. Надо искать везде, обыскивать каждый куст, каждый укромный уголок. И всякое оружие, все предметы, которые можно обратить в оружие, надо прятать. Подолгу носить с собою такие вещи он не может. Все, что может попасться ему под руку и чем он может драться, надо спрятать.

– И это ладно, – сказал Эдай. – Поймаем его, погодите!

– А по дорогам… – начал Кемп и запнулся.

– Ну? – сказал Эдай.

– Толченого стекла… Я знаю, это жестоко… Но подумайте только, что он может сделать!

Эдай со свистом втянул воздух между зубами.

– Это уж что-то того, – сказал он, – будто не по чести… Уж и не знаю, право… Велю все-таки приготовить, если он зайдет слишком далеко…

– Говорю ж я вам, он стал совсем бесчеловечен, – оказал Кемп. – Я также уверен, что он установит царство террора – когда оправится от волнения своего теперешнего побега, – как в том, что говорю с вами. Единственная наша надежда – опередить его. Он порвал все связи с людьми. Пусть кровь его падет на его собственную голову!

XXVI. Убийство УиКстида

Невидимка, должно быть, вырвался из дома Кемпа в состоянии слепого бешенства. Маленький ребенок, игравший у ворот, был поднят на воздух и брошен на землю с такой силой, что нога у него оказалась сломанной, после чего Невидимка исчез на несколько часов из области человеческого восприятия. Никто не знает наверняка, куда он девался и что он делал. Но легко вообразить себе, что он бежал по зною июльского полудня на холм и дальше, на открытые дюны, за Порт-Бордок, в отчаянии и бешенстве на свою превратную судьбу, и, усталый и измученный, нашел приют в кустарниках Гинтондина, где и укрылся, чтобы привести в порядок свои крушившиеся замыслы против рода человеческого. Вероятно, он именно там избрал себе приют, потому что там обнаружилось его присутствие часа в два того же дня зловеще-трагическим образом.

Нельзя с точностью определить, в каком он был в то время настроении и какие строил планы. Скорей всего, он был почти до экстаза взбешен предательством Кемпа, и хотя мы можем понять мотивы, которые повели к этому обману, но все же можем себе представить и злобу, возбужденную такой неожиданностью, и даже отчасти сочувствовать ей. Может быть, к нему вернулось нечто вроде того тупого недоумения, которое он испытал во время приключений в Оксфорд-стрит, так как на содействие Кемпа в своей зверской мечте о терроризации Вселенной он, по-видимому, возлагал большие надежды. Как бы то ни было, он исчез из сферы человеческих наблюдений около полудня, и ни одно живое существо не знает, что он делал до половины третьего. Для человечества это было, может быть, очень счастливо, но для него самого такое бездействие имело роковые последствия. В это время принялось за дело постепенно возраставшее количество людей, всюду рассеянных по округе. Утром Невидимка был еще просто сказкой, пугалом, к полудню, благодаря главным образом составленной в самых кратких выражениях прокламации Кемпа, он обратился уже в реального врага, которого следовало бить, схватить и уничтожить, и весь край начал снаряжаться с неимоверной быстротой. Даже в два часа Невидимка все еще мог спастись, забравшись в поезд железной дороги, но после двух часов это стало невозможным: пассажирские поезда всех линий на пространстве большего параллелограмма, между Саутгемптоном, Винчестером, Брайтоном, Хоршемом шли с запертыми дверями, а движение товарных поездов прекратилось почти совсем. По большому кругу миль в двенадцать, центром которого был Нордик, дороги и поля обходили кучки людей, человека по три, по четыре, с ружьями, дубинами и собаками.

Верховые полицейские ездили по окрестным проселкам, останавливаясь у каждого домика и предупреждая жителей, чтобы они запирали двери и, если не имеют оружие, – не выходили из дома, все школы были закрыты в три часа, и испуганные дети тесными кучками спешили домой.

Часа в четыре или пять указ Кемпа, правда подписанный Эдаем, был уже расклеен по всему околотку. В нем сжато, но ясно излагались все условия борьбы, необходимость не давать Невидимке возможности есть и спать, необходимость неусыпной бдительности и быстрых мер в случае, если обнаружатся какие-либо признаки его присутствия. Действия начальства были так быстры и решительны, всеобщая вера в это странное существо распространилась так скоро, что до наступления ночи вся страна, на протяжении нескольких сот квадратных миль, была приведена в самое напряженное осадное положение. И до наступления ночи, вдобавок, по всему перепуганному и насторожившемуся краю пронесся трепет ужаса, из шепчущих уст в уста, быстрая и определенная, распространилась всюду молва об убийстве мистера Уикстида.

Если верно наше предположение, что приютом Невидимке послужили кустарники близ Хинтондина, он, должно быть, вышел оттуда тотчас после полудня с каким-нибудь намерением, требовавшим оружия для своего исполнения. Какое это было намерение, мы знать не можем, но для меня, по крайней мере, кажется вполне доказанным, что железный прут был в руках Невидимки еще до встречи с Уикстидом.

Конечно, о подробностях этой встречи мы не можем сказать ничего достоверного. Она произошла на краю песчаной ямы, всего ярдах в двухстах от ворот лорда Бордока. Все указывает на отчаянную борьбу – притоптанная земля, многочисленные раны Уикстида, его сломанная трость, но что, кроме бешеной мании убийства, могло быть причиной нападения – невозможно себе представить. Теория сумасшествия кажется неизбежной. Мистер Уикстид был управляющий лорда Бордока, человек лет сорока пяти, сорока шести, самого безобидного нрава и вида, последнее в мире существо, способное возбудить против себя такого страшного врага. Против него-то Невидимка, по-видимому, и вооружился железным прутом, вырванным из сломанной загородки. Он остановил этого безобидного джентльмена, спокойно шедшего домой завтракать, напал на него, отнял у него его немудреные средства защиты, сломал ему руку, повалил его и размозжил ему голову.

Конечно, он должен был вынуть прут из загородки до встречи со своей жертвой, – вероятно, нес его с собою.

Кроме вышеизложенного, только две маленькие подробности бросают некоторый свет на это происшествие. Во-первых, то обстоятельство, что песчаная яма была не прямо по дороге мистера Уикстида домой, футов за двести в сторону. Во-вторых, рассказ одной маленькой девочки, шедшей после перемены в школу: по ее словам, она видела, как убитый «трусил» каким-то особенным образом по полю к песчаной яме. Как будто человек что-то преследовал на земле перед собою и время от времени тыкал в это преследуемое тростью. Девочка была последней, кто видел мистера Уикстида в живых. Пропавши у нее из виду, он шел на смерть, и борьба была скрыта от нее только купой буков да легкой неровностью почвы.

Такие обстоятельства, по крайней мере, в глазах пишущего эти строки, несомненно, уменьшают чудовищность убийства. Кажется весьма правдоподобным, что Гриффин взял железный прут в качестве оружия, но без определенного намерения употребить его на убийство. Тут мог появиться Уикстид и заметить странную палку, неизвестно почему двигавшуюся по воздуху. Вовсе не думая о Невидимке – Порт-Бордок оттуда милях в двадцати, – он мог пойти вслед за палкой. Весьма возможно, что он никогда даже не слыхивал о Невидимке. Легко представить себе, что Невидимка улепетывал себе потихоньку, боясь обнаружить свое присутствие в околотке, а Уикстид, взволнованный и заинтересованный, преследовал необъяснимо двигавшийся предмет и, наконец, ударил по нему.

Конечно, Невидимка при обыкновенных обстоятельствах мог без труда обогнать своего пожилого преследователя, но поза, в которой нашли тело Уикстида, показывает, что он имел несчастие загнать свою добычу в угол между густою порослью крапивы и песчаной ямой. Для тех, кто знает удивительную раздражительность Невидимки – заключение этой встречи представить нетрудно.

Но все это одни догадки. Единственные несомненные факты – так как на рассказы детей вполне полагаться не следует, – это обнаружение тела убитого Уикстида и окровавленного железного прута, валявшегося в крапиве. То, что прут был брошен Гриффином, показывает, что в волнении, овладевшим им в эту минуту, он забыл свой первоначальный план, если такой план и существовал действительно. Конечно, Невидимка был большой эгоист и человек бессердечный, но вид его жертвы, его первой жертвы, окровавленной и жалкой, беспомощно валявшейся у его ног, мог пробудить в нем раскаяние, в котором могли потонуть на минуту всякие, какие бы ни были у него, планы.

После убийства мистера Уикстида он, по-видимому, бежал по дороге к дюнам. Рассказывают, что двое рабочих в поле у Ферн-Боттома слышали какой-то голос. Голос этот выл и хохотал, рыдал и стонал, а временами и вскрикивал. Странный, должно быть, был голос. Он пронесся по клеверному полю и замер по направлению к дюнам.

В это время Невидимка уже знал, вероятно, как быстро воспользовался Кемп под секретом сообщенными ему сведениями. Он нашел уже все двери запертыми, бродя вокруг железнодорожных станций и заглядывая в гостиницы, наверное, прочел развешенные всюду объявления и понял, какая на него устраивалась облава. С наступлением вечера поля усеялись группами людей и огласились лаем собак. Охотники на человека получили особые инструкции, как помогать друг другу в случае встречи с врагом. Но от всех них он увернулся. Нам понятно отчасти его бешенство, которое не уменьшалось, вероятно, и тем обстоятельством, что он сам доставил сведения, так безжалостно употреблявшиеся теперь против него. В этот день, по крайней мере, он пал духом: почти целые сутки, за исключением встречи с Уикстидом, его травили. Ночью он, вероятно, поел и поспал, так как к утру оправился и опять стал самим собою, – сильным и деятельным, гневным и злобным, готовым к своей последней великой борьбе против мира.

XXVII. Осада дома Кемпа

Кемп прочел странное послание, написанное карандашом на засаленном клочке бумаги.

«Вы были удивительно энергичны и умны, – стояло в письме, – хотя что вы этим выиграете – я не могу себе представить. Вы против меня. Вы травили меня целый день и старались не дать мне отдыха ночью. Нo я ел вопреки вам, спал вопреки вам, и игра еще только начинается. Ничего не остается, кроме установления террора. Объявляю вам о его первом дне. Порт-Бордок отныне уже не под властью королевы, скажите это вашему полковнику и полиции и всем, – он под моею властью, – под властью террора! Нынешнее число – Первое число первого года новой эры – эры Невидимки. Я – Невидимка Первый. Сначала правление мое будет милостиво. В первый день будет всего одна казнь, ради примера, казнь человека, имя которому – Кемп. Сегодня его настигает смерть. Пусть запирается, пусть прячется, пусть окружит себя стражей, пусть закует себя в броню – смерть, невидимая смерть идет к нему. Пусть принимает меры предосторожности, это произведет впечатление на мой народ. Смерть двинется из почтового ящика нынче в полдень. Письмо будет положено перед самым приходом почтальона – и добрый путь. Игра начинается. Смерть идет к нему. Не помогай ему, народ мой, чтобы и тебя не постигла смерть. Сегодня Кемп умрет».

Кемп дважды перечел это письмо.

– Это не мистификация, – сказал он. – Это его голос! И он не шутит.

Он перевернул свернутый листок и увидал на стороне адреса штемпель Хинтондин и прозаическую прибавку: «Уплатить 2 пенса».

Кемп медленно встал с места, оставив завтрак неоконченным, письмо пришло в час, – и пошел в кабинет. Он позвонил экономке, велел ей тотчас обойти весь дом, осмотреть все задвижки на окнах и запереть ставни, ставни в кабинете затворил сам, вынул из запертого ящика в спальне маленький револьвер, тщательно осмотрел его и положил в карман куртки. Потом написал несколько коротких записок, между прочим полковнику Эдаю, и поручил служанке отнести их, дав ей при этом подробные инструкции о способе выйти из дома.

– Опасности нет, – сказал он и прибавил про себя: «для вас».

Окончив все это, он задумался, потом вернулся к остывающему завтраку. Он ел с перерывами, впадая в глубокое раздумье, и, наконец, ударил кулаком по столу.

– Мы поймаем его! И приманкой буду я. Он зашел слишком далеко.

Кемп поднялся в бельведер, тщательно затворяя за собой все двери.

– Это игра, – сказал он, – игра странная, но все шансы за меня, мистер Гриффин, несмотря на вашу невидимость и ваш задор, Гриффин, contra mundum, что и говорят…

Он посмотрел в окно на раскаленный косогор.

– Ведь каждый день ему надо добывать себе пищу, – ну, не завидую! А правда ли, что прошлую ночь он спал? Где-нибудь, под открытым небом, чтобы никто не мог на него споткнуться. Хорошо, чтобы начались холода и слякоть, вместо жары-то… А ведь он, может быть, следит за мной и в эту самую минуту.

Кемп подошел ближе к окну и вдруг отскочил в испуге: что-то крепко стукнуло в стену над косяком.

– Однако, нервный же я! – проговорил он про себя, но снова подошел к окну не ранее как минут через пять.

– Воробьи, должно быть, – сказал он.

Вскоре у наружной двери послышался звонок. Кемп сошел вниз, отодвинул болты, отпер дверь, осмотрел цепь, поднял ее и, не показываясь, тихонько отворил. Его приветствовал знакомый голос. Это был Эдай.

– На вашу горничную напали, Кемп, – сказал он сквозь дверь.

– Что вы! – воскликнул Кемп.

– Отняли у нее вашу записку… Он где-нибудь близко. Впустите меня.

Кемп снял цепь, и Эдай протиснулся кое-как в узенькую щелку и стоял теперь в передней, с большим облегчением глядя, как Кемп снова запирал дверь.

– Записку вырвали у нее из рук. Страшно ее напугали… Теперь она в участке: истерика. Он тут где-нибудь… Что вы писали мне?

Кемп выругался.

– И я-то дурак, – сказал он, – мог бы догадаться: отсюда до Хинтондина меньше часа ходьбы. Поспеть!

– В чем же дело? – спросил Эдай.

– Вот посмотрите!

Кемп повел Эдая в кабинет и показал письмо Невидимки. Эдай прочел его и тихонько свистнул.

– А вы что же?

– Предложил ловушку, как идиот, – сказал Кемп, – и предложение послал с горничной. Прямо ему.

– Он удерет, – сказал Эдай, выждав, пока Кемп отвел душу крепкими ругательствами.

– Ну, нет, – сказал Кемп.

Сверху донесся оглушительный грохот разбитого стекла. Полковник приметил серебряный блеск маленького револьвера, торчавшего из кармана Кемпа.

– Это окно наверху, – сказал Кемп и первый стал подниматься по лестнице.

При входе в кабинет они увидели два разбитых окна, пол, заваленный осколками, большой булыжник на письменном столе и остановились на пороге, глядя на все это разрушение. Кемп опять выругался, и в эту минуту третье окно лопнуло с залпом пистолетного выстрела, с минуту повисело в звездообразных трещинах и трепещущими, зазубренными треугольниками грохнулось на пол.

– Это для чего? – спросил Эдай.

– Для начала, – сказал Кемп.

– А влезть сюда нельзя?

– Даже кошке, – сказал Кемп.

– Ставень нет?

– Здесь нет. Во всех нижних комнатах… Ого!

Ба-бах! Снизу послышался треск досок под тяжелым ударом.

– Черт бы его подрал! Это должно быть… Да, это одна из спален. Он хочет обрушить весь дом. Дурак! Ставни закрыты, и стекло будет сыпаться наружу. Он изрежет себе ноги.

Еще окно известило о своем разрушении. Кемп и Эдай в недоумении стояли на площадке.

– Вот что, – сказал полковник, – дайте-ка мне палку или что-нибудь такое, я схожу в участок и велю привести собак. Тогда конец ему!

Вылетело еще окно.

– У вас нет револьвера? – спросил Эдай.

Кемп сунул руку в карман и остановился в нерешимости.

– Нет… лишнего.

– Я принесу его назад, – сказал Эдай. – Вы здесь в безопасности.

Кемп, стыдясь своего минутного отступления от истины, подал ему оружие.

Пока они в нерешимости стояли в зале, одно из окон в спальне первого этажа загремело и разлетелось вдребезги. Кемп пошел к двери и начал как можно тише отодвигать болты. Лицо его было немного бледнее обыкновенного.

– Выходите сразу, – сказал Кемп.

Еще минута, и Эдай был уже за порогом, и болты вдвигались в скобки. С минуту он колебался – стоять спиной к двери было спокойнее, потом зашагал прямо и твердо вниз по ступеням, прошел луг и подошел к воротам. По траве будто пробежал ветерок, что-то зашевелилось совсем рядом.

– Погодите минуту, – сказал голос.

Эдай остановился как вкопанный и крепче сжал в руке револьвер.

– Что, – сказал Эдай, бледный и угрюмый, и все нервы его напряглись.

– Попрошу вас вернуться в дом, – сказал голос так же угрюмо и напряженно, как говорил сам полковник.

– Очень сожалею, – сказал Эдай немного хрипло и провел языком по засохшим губам.

Голос был у него слева. «Что если попытать счастья, – броситься вправо?» – думал он.

– Зачем вы идете? – спросил голос.

Оба они сделали быстрое движение, и в раскрытом кармане полковника сверкнуло солнце. Эдай отказался от своего намерения и задумался.

– Куда я иду, – проговорил он медленно, – это дело мое.

Не успел он выговорить этих слов, как за шею его схватила рука, в спину уперлось колено и он шлепнулся навзничь. Кое-как вытащив револьвер, он выстрелил нелепейшим образом, после чего его ударили в лицо и вырвали револьвер. Он сделал напрасную попытку ухватить скользкую ногу, попробовал встать и упал снова.

– Черт! – сказал Эдай.

Голос захохотал.

– Я бы убил тебя, кабы не было жаль пули, – сказал он.

Эдай увидел револьвер, направленный на него и висевший в воздухе футах в шести.

– Ну? – сказал он.

– Вставай, – сказал голос.

Эдай встал.

– Слушай! – сказал голос и продолжал повелительно: – Не пробуй со мной никаких штук. Помни, что твое лицо мне видно, а тебе мое – нет. Ты должен вернуться назад в дом.

– Он меня не впустит, – сказал полковник.

– Это очень жаль, – сказал Невидимка, – к тебе я никакого зла не питаю.

Эдай снова облизнул губы. Он оторвал глаза от дула револьвера, увидел вдали море, очень темное и очень синее под полуденным солнцем, гладкие, зеленые дюны, белые утесы на верху горы, многолюдный город, – и жизнь вдруг показалась ему прекрасной. Взгляд его вернулся к маленькой металлической вещице, висевшей в воздухе за шесть футов между небом и землей.

– Что ж мне делать? – спросил он угрюмо.

– А мне что? – спросил Невидимка. – Тебе помогут. Возвращайся домой, больше ничего не нужно.

– Попробую… Обещаешь ли ты, если он впустят меня, не вламываться в дверь?

– С тобой мне незачем ссориться, – сказал голос.

Выпустив Эдая, Кемп поспешил наверх, на четвереньках прополз среди разбитого стекла к окну кабинета и осторожно заглянул за подоконник, он увидел полковника, беседовавшего с пустотой.

– Что ж он не стреляет? – шепнул про себя Кемп.

Тут револьвер немного двинулся и засверкал на солнце. Заслонив глаза от света, Кемп попытался проследить движение ослепительного луча.

– Сомнений нет, – сказал он. – Эдай отдал револьвер.

– Обещай не вламываться в дверь, – говорил между тем Эдай. – Не злоупотребляй своей удачей… Уступи что-нибудь и мне.

– Ступай в дом. Говорю прямо: я не обещаю ничего.

Эдай, казалось, вдруг решился. Он повернул к дому и медленно пошел, заложив руки на спину. Кемп в недоумении следил за ним. Револьвер исчез, опять блеснул на мгновение, опять исчез и показался, наконец, в виде темной точки, следовавшей за Эдаем.

Тут вдруг все пошло очень быстро. Полковник отскочил назад, обернулся, хотел схватить маленький темный предмет, не поймал его, вскинул руки и упал лицом вниз, оставив за собой маленький синий дымок. Выстрела Кемп не слышал. Эдай задергался в судорогах, приподнялся на одну руку, упал и затих.

Кемп постоял некоторое время, пристально глядя на небрежно-спокойную позу Эдая. День был жаркий и безветренный – казалось, в целом мире не шевелилось ничто, кроме двух желтых бабочек, гонявшихся круг за другом в кустарниках, между домом и воротами.

Полковник лежал на траве у ворот. Шторы во всех виллах по холму были спущены, но в одной маленькой зеленой беседке виднелась белая фигура спавшего старика. Кемп осмотрел окрестности дома, ища глазами револьвер, но он исчез. Глаза Кемпа снова вернулись к Эдаю. Потеха начиналась не на шутку.

Тут у наружной двери поднялся стук и звон, вскоре ставшие оглушительными, но, по полученным от Кемпа инструкциям, прислуга заперлась по своим комнатам. Затем наступило молчание. Кемп прислушивался и временами заглядывал украдкой в разбитые окна. Он вышел на лестницу, тревожно насторожившись, постоял там, прошел в спальню, где взял кочергу, и снова отправился осматривать внутренние затворы окон в низшем этаже. Все было крепко и надежно. Он вернулся в бельведер. Полковник все так же неподвижно лежал у края песчаной дорожки.

По дороге мимо вилл шли горничная и двое полицейских.

Все молчало, точно умерло. Трое людей продвигались, казалось Кемпу, необыкновенно медленно. Он соображал, что делает теперь его противник.

Вдруг он вздрогнул: внизу раздался треск. Сначала Кемп колебался, потом спустился вниз. Весь дом огласился резкими ударами – что-то рубили. Слышался треск расщепляемого дерева и звон железных задвижек на ставнях. Кемп повернул ключ и открыл дверь в кухню. Как раз в эту минуту разрубленные и расщепленные ставни полетели в комнату. Кемп остановился как вкопанный: кроме одной перекладины, рама была еще цела, – но в ней остались только одни маленькие зубчики стекла. Ставни были разломаны топором, и теперь топор со всего размаха бил по раме и железной решетке, защищавшей окно. Но вдруг он шмыгнул в сторону и пропал.

Кемп увидел, как лежавший на тропинке за окном револьвер прыгнул кверху, и едва он успел отскочить, как раздался выстрел, который запоздал на какую-нибудь секунду, – и щепка от края затворявшейся двери пролетела над головой Кемпа. Он захлопнул и запер дверь и, стоя за нею, слышал хохот и крики Гриффина. Затем удары топора вместе с треском разрубленного и расщепленного дерева возобновились с новой силой.

Кемп стоял в коридоре и старался думать. Еще минута – и Невидимка будет в кухне. Дверь задержит выстрел очень ненадолго, и тогда… В наружную дверь опять позвонили. Наверное, полицейские. Кемп выбежал в переднюю, отнял цепь и, отодвинув болты, окликнул горничную, не выпуская из рук цепи. Затем все трое пришедших кучей ввалились в дом, и Кемп опять захлопнул дверь.

– Невидимка, – проговорил Кемп. – У него револьвер. Осталось два заряда… Убил Эдая… то есть выстрелил в него… Видели – на лугу? Он там.

– Кто? – спросил один из полицейских.

– Полковник, – сказал Кемп.

– Мы прошли через задний ход, – сказала горничная.

– Что это за шум? – спросил полицейский.

– Он в кухне или скоро там будет. Нашел топор…

Вдруг весь дом загудел оглушительными ударами – Невидимка бил по кухонной двери. Горничная покосилась на кухню и юркнула в столовую. Кемп спокойно старался объяснить положение. Они услышали, как упала внутрь кухонная дверь.

– Сюда! – крикнул Кемп, объятый лихорадочной деятельностью, и толкнул полицейского в дверь столовой.

– Кочергу!

И Кемп бросился к камину. Принесенную с собой кочергу он отдал одному полицейскому, кочергу из столовой другому и вдруг отскочил назад. «Оп-ля!» крикнул первый полицейский и, приловчившись, попал в топор кочергою. Пистолет выпалил предпоследним своим зарядом и прорвал драгоценного Сиднея Купера. Как будто отмахиваясь от осы, второй полицейский ударил по маленькому темненькому предмету, и он со звоном полетел на пол.

Горничная вскрикнула, как только началась суматоха, покричала с минуту у камина и бросилась распахивать ставни, думая, вероятно, спастись в разбитое окно.

Топор выбрался в коридор и остановился фута на два от пола. Слышно было тяжелое дыхание Невидимки.

– Эй вы, отойдите прочь! – сказал он. – Мне нужен только Кемп.

– А нам нужен ты!

И первый полицейский, быстро шагнув вперед, ударил кочергой в сторону слышавшегося голоса: но Невидимка, вероятно, успел увернуться, и кочерга попала в стойку для зонтиков.

Полицейский едва устоял на ногах, ошеломленный силой собственного удара, и в ту же минуту топор стукнул его по голове, приплюснув каску, и он кубарем вылетел на кухонную лестницу.

Но второй полицейский прицелился кочергой за топор и попал во что-то мягкое, что-то щелкнуло, раздался громкий крик боли, и топор упал на пол. Полицейский опять ударил по пустоте и не попал ни во что, он наступил на топор и ударил еще раз, потом встал, держа кочергу на плече, и весь насторожился, пытаясь уловить какое-нибудь движение.

Он услышал стук окна в столовой и быстрые шаги. Товарищ его приподнялся и сел, кровь текла у него по виску.

– Где он?

– Не знаю… Я попал в него. Стоит где-нибудь в передней, если только не прокрался мимо тебя. Доктор Кемп!.. Сэр!

Второй полицейский с трудом поднялся на ноги. Вдруг с кухонной лестницы донеслось осторожное шлепанье босых ног. «Ух!» – и первый полицейский швырнул на лестницу кочергою. Она разбила маленькую газовую лампу.

Он бросился было вдогонку Невидимке, но раздумал и вошел в столовую.

– Доктор Кемп… – начал он и запнулся. – Доктор Кемп – герой, – сказал в ответ на взгляд, который товарищ бросал ему через плечо.

Оно столовой было открыто настежь: ни горничной, ни Кемпа не было видно.

Мнение второго полицейского о докторе Кемпе было изложено им в весьма определенных и энергичных выражениях.

XXVIII. Травля охотника

Мистер Хилас, владелец ближайшей от Кемпа виллы, спал в своей беседке, когда началась осада дома мистера Кемпа. Мистер Хилас был из того крепкоголового большинства, которое отказывалось верить «всему этому вздору насчет человека-невидимки». Жена его, однако, как ему довелось впоследствии припомнить, вздору этому верила. Он, как ни в чем не бывало, вышел в сад гулять и по своей многолетней привычке заснул в два часа, проспал все время, пока происходило битье окон, и вдруг проснулся со странной уверенностью, что что-то неладно. Взглянув на дом Кемпа, протер глаза и опять взглянул. Потом спустил ноги на землю и сел прислушиваясь. Помянул черта, но странное зрелище не исчезало: дом имел такой вид, как будто его забросили уже давным-давно, после страшного погрома – все окна были разбиты и все они, кроме окон в кабинете бельведера, «ослепли» от закрытых внутри ставней.

– Готов поклясться, что все было благополучно, – он взглянул на часы, – каких-то двадцать минут назад.

До него доносились издали мерные удары и звон стекла. Мистер Хилас сидел, в изумлении разинув рот, как вдруг случилось нечто еще более странное: ставни в столовой распахнулись, в окне появилась горничная, одетая как будто для прогулки и отчаянно старавшаяся поднять раму. Вдруг позади нее показался еще кто-то, помогавший ей – это был сам доктор Кемп! Еще минута, – и окно открылось, горничная вылезла из него, бросилась бежать и исчезла в кустах. Мистер Хилас встал, издавая неопределенные и страстные восклицания по поводу всех этих удивительных событий. Он видел, как Кемп влез на подоконник, выпрыгнул из окна и почти тотчас мелькнул в кустах. Бежал Кемп скрючившись, как будто стараясь, чтобы его не увидели, исчез за кустом, показался опять, перемахнул через забор, выходивший на открытые дюны, в одно мгновение и, сломя голову, понесся вниз по косогору к мистеру Хиласу.

– Боже мой! – воскликнул пораженный некой мыслью мистер Хилас. – Это все тот же скотина Невидимка! Значит, все рассказанное, в конце концов, правда!

Для мистера Хиласа подумать значило действовать: его кухарка, наблюдая за хозяином из окна в верхнем этаже, с удивлением увидела, что он помчался к дому со скоростью добрых десяти миль в час.

Началось хлопанье дверей, звон колокольчиков и дикий рев мистера Хиласа:

– Заприте двери, запирайте окна, заприте все! Невидимка идет!

Тотчас весь дом наполнился криками, приказаниями и топотом бегущих ног. Мастер Хилас самолично поспешил затворить французские окна на веранду, и в эту самую минуту из-за забора показались солома, плечи и колено доктора Кемпа. Еще минута – и Кемп продрался сквозь грядку спаржи и летел по лужайке к дому.

– Нельзя, – сказал мистер Хилас, задвигая болты. – Очень сожалею, если они гонятся за вами, но войти вам нельзя.

К стеклу прижалось ужасное лицо Кемпа, он попеременно стучал в окно, то в бешенстве тряс раму. Видя, что усилия его бесплодны, он пробежал по веранде, спрыгнул с нее и начал барабанить в заднюю дверь. Потом обежал вокруг дома к фасаду и выскочил на дорогу. И едва успел он исчезнуть из поля зрения мистера Хиласа, все время смотревшего в окно с искаженным от страха лицом, как спаржу затоптали невидимые ноги. Тут мистер Хилас поспешил наверх – продолжение охоты он не видел, но, проходя мимо окна, на лестнице слышал, как хлопнула боковая калитка.

Выскочив на горную дорогу, Кемп, естественно, побежал по ней вниз, и, таким образом, ему пришлось собственной персоной проделать то самое упражнение, за которым он следил столь критическим взором из окна бельведера четыре дня назад. Для человека, не получившего никакой спортивной подготовки, он бежал хорошо и, хотя лицо его было бледно и мокро, до последней минуты сохранял полное хладнокровие. На бегу он широко расставлял ноги и, когда попадались неудобные места – кучи острых камней или ярко блестевшего на солнце битого стекла, – ступал прямо по ним, предоставляя невидимым босым ногам выбирать путь по своему усмотрению. В первый раз в жизни Кемп открыл, что дорога по холму удивительно длинна и утомительна, что предместья города там, внизу, у подножия холма начинаются необыкновенно далеко, и что бег – самый тяжелый и медлительный способ передвижения. Все эти мрачные виллы, спавшие под полуденным солнцем, казались наглухо запертыми и заколоченными. Конечно, они были заперты и заколочены по его собственному совету, но все же хозяева их могли бы предвидеть возможность какого-нибудь подобного случая.

Но вот на горизонте начал подниматься город, море исчезло за ним, и народ внизу зашевелился. К подножию холма подъезжала конка. Далее был полицейский участок. Но что ж это сзади? Неужели шаги? У-ух!

Снизу на него глазел народ, двое или трое людей куда-то побежали. Дыхание разрывало ему грудь. Теперь конка была совсем близко, и «Веселые крикетисты» шумно запирали свои двери. За станцией конки были навалены столбы и высились кучи песка – там шли канализационные работы.

Сначала у Кемпа мелькнула мысль прыгнуть в конку и запереть двери, но потом он решил лучше добраться до полиции. Еще минута – и он миновал «Веселых крикетистов» и очутился уже на улице среди людей.

Кучер конки и его помощник, изумленные такой поспешностью, смотрели на него во все глаза, стоя рядом с распряженными лошадьми. Чуть дальше, над кучами песка торчали удивленные физиономии матросов.

Кемп несколько замедлил было шаг, но едва услышал позади быстрое шлепанье ног преследователя, припустил опять.

– Невидимка! – крикнул он матросам, неопределенным жестом показывая назад и по счастливому вдохновению перескакивая канаву, так что между ним и неприятелем очутилась целая группа рабочих. Тогда, бросив мысль о полиции, он повернул в переулок, стремглав пролетел мимо телеги зеленщика, приостановился на десятую долю секунды у дверей колониальной лавочки и помчался по бульвару, опять-таки выходящему на Хилл-стрит. Двое или трое игравших там детей с криком разбежались при его появлении, стали растворяться двери и окна, и испуганные матери начали изливать свои чувства. Он снова выскочил на Хай-стрит, ярдов за триста от станции конно-железной дороги, и тотчас заметил там какую-то суматоху и гвалт.

Он взглянул вверх по улице к холму. В каких-нибудь двенадцати ярдах бежал огромный матрос, громко и отрывочно ругался и отчаянно махал заступом: по пятам несся, сжав кулаки, кондуктор конки. Подальше за ними следовало еще несколько громко кричавших и что-то бивших на бегу людей. По дороге с холма к городу сбегался народ, и Кемп заметил человека, вышедшего из лавки с палкой в руке.

– Держи, держи его! – крикнул кто-то.

Кемп понял изменившиеся условия травли, остановился и посмотрел кругом, едва переводя дух.

– Он здесь, где-то совсем близко! – крикнул он. – Станьте в ряд поперек…

От мощного удара в ухо он зашатался, стараясь обернуться к Невидимке и с трудом устояв на ногах, ударил по пустому пространству и полетел на землю, сшибленный с ног оглушительной пощечиной. Еще минута, и в грудь ему уперлось колено, а в горло влепились две разъяренных руки, но одна из них была слабее другой. Кемп схватил их за кисти, раздался громкий крик боли, и над головой у Кемпа свистнул заступ матроса, ударивший во что-то мягкое. На лицо Кемпа упали капли. Руки, державшие его за горло, вдруг ослабели, он высвободился судорожным усилием, вцепился в бессильное плечо и навалился на невидимое, у самой земли придерживая невидимые локти.

– Поймал, – взвизгнул Кемп. – Помогите, помогите, держите!.. Свалил!.. Держите ноги!..

Еще секунда – и на место драки ринулась толпа, и если бы на дороге случился посторонний зритель, он мог бы подумать, что тут происходила какая-нибудь дикая игра. После крика Кемпа никто уже более не кричал, слышалась только удары, топот и пыхтение.

Страшным усилием Невидимка поднялся на ноги. Кемп висел у него на груди, как собака на олене, и дюжина рук цеплялись и рвали пустоту. Кондуктор конки поймал шею и свалил его опять, и опять вся куча дерущихся людей закопошилась на земле. Боюсь, что побои были жестокие. Потом вдруг раздался дикий вопль: «Пощадите! Пощадите!» и быстро замер в каком-то задавленном звуке.

– Оставьте, болваны! – глухо крикнул Кемп, и вся дюжая толпа подалась и заколыхалась. – Он ранен, говорю ж я вам! Прочь!

После краткой борьбы удалось кое-как очистить свободное место, и посреди круга сплотившихся, напряженных лиц показался доктор, стоявший на коленях как будто в воздухе и придерживавший на земле невидимые руки. За ним полицейский держал невидимые ноги.

– Не выпущай! – крикнул огромный матрос, махая окровавленным доступом. – Прикидывается!

– Не прикидывается, – сказал доктор, осторожно поднимая колено. – Я подержу его.

Лицо у доктора было разбито и уже начинало краснеть, говорил он с трудом, потому что из губы текла кровь, он высвободил одну руку и ощупывал невидимое лицо.

– Рот весь мокрый, – сказал он. – Боже праведный!

Доктор вдруг поднялся и встал на колени рядом с незримою вещью. Вокруг началась давка и толкотня, слышался топот вновь прибывавших и присоединявшихся к тесной толпе людей. Из домов выходили. Двери «Веселых крикетистов» вдруг отворились настежь. Говорили очень мало. Кемп водил рукою по воздуху, как бы отыскивая что-то.

– Не дышит, – сказал он. – Не слышу сердца. Бок… О, Господи!

Старуха, выглядывавшая из-под локтя огромного матроса, вдруг громко вскрикнула.

– Глядите! – сказала она и протянула вперед морщинистый палец.

И, взглянув по тому направлению, куда она показывала, все увидели тонкую и прозрачную, будто сделанную из стекла, – так что можно было рассмотреть все жилы и кости, – неподвижную, бессильно повисшую руку. Она туманилась и мутнела на их глазах.

– Ого! – крикнул полицейский. – Вот и ноги стали появляться!

И так, начиная с рук и ног и медленно расползаясь по членам до жизненных центров тела, продолжался этот странный переход к видимой телесности. Это было похоже на медленное распространение яда. Прежде всего появлялись тонкие белые жилки, дававшие как бы слабый очерк органа, затем стекловидные кости и сложные артерии, затем мясо и кожа, сначала в виде легкого тумана, но быстро тускневшие и плотневшие. Вскоре стало видно раздавленную грудь и плечи, и тонкий очерк осунувшегося, разбитого лица.

Когда, наконец, толпа дала Кемпу встать на ноги, на свободном пространстве посредине обнаружилось распростертое на земле голое и жалкое тело молодого человека, лет тридцати, избитое и искалеченное. Брови и волосы у него были белые, не седые, как у стариков, а белые как у альбиноса, глаза – красные как гранаты. Руки были судорожно стиснуты, глаза раскрыты, на лице застыло выражение гнева и ужаса.

– Закройте ему лицо! – крикнул кто-то. – Ради Бога, закройте ему лицо!

Его покрыли простыней, которую кто-то принес из «Веселых крикетистов», и внесли в дом.

Вот так, на грязной постели, в убогой, полутемной конуре, среди невежественной, возбужденной толпы окончил в невыразимом бедствии свою странную и ужасную карьеру Гриффин, первый из людей ставший невидимым, Гриффин, самый даровитый физик, какого когда-либо видел свет.

Эпилог

Так заканчивается история странной и злой судьбы Невидимки. Если вы хотите узнать о нем еще что-нибудь, ступайте в маленькую гостиницу близ Порт-Стоу и поговорите с хозяином. Вывеска этой гостиницы – пустая доска, где изображена к одном углу шляпа, в другом сапоги, а название ее стоит в заголовке этой книги. Хозяин – низенький и толстенький человечек с цилиндрическим носом, щетинистыми волосами и спорадическим румянцем лица. Пейте не скупясь, и он, не скупясь, расскажет вам все, что случилось с ним после описанных выше событий, расскажет и о том, как суд старался «облапошить» его, отобрав найденные у него деньги.

– Как увидали они, что деньги-то совсем неизвестно чьи, так и стали, – черт бы их побрал! – на то сворачивать, будто я – все равно, как клад. Ну, какой же я клад, посудите сами! Потом один барин давал мне по гинее в вечер, чтобы я рассказывал все, как было, в одном увеселительном собрании. «Так, говорит, своими словами рассказывай, только одного не поминай».

Если же вы захотите сразу прервать поток его воспоминаний, – стоит только спросить, не были ли замешаны в деле какие-то рукописные книги. Он согласится, что были, и начнет объяснять вам, что и теперь многие воображают, будто они у него, но помилуйте, что вы это! – у него их нет.

– Их взял и упрятал куда-то сам Невидимка, еще когда я в Порт-Стоу удрал. Что они у меня, – это все выдумки мистера Кемпа.

Затем он впадает в задумчивость, наблюдает за вами украдкой, с беспокойством теребит очки и, наконец, уходит из-за прилавка.

Он – холостяк, испокон века имел наклонность к холостой жизни, и в доме нет ни одной женщины. Внешним образом он застегивается, – чего требует его положение, – но в более существенных и интимных пунктах своего туалета, в деле помочей, например, все еще обращается к бечевкам. В занятии своем он не обнаруживает большой предприимчивости, но в заведении его царит необыкновенный порядок. Движения хозяина медленны, и он частенько задумывается. В деревне ему приписывают большой ум и самую почтенную скаредность, а относительно знания дорог в южной Англии он заткнет за пояс самого Кобета.

В воскресенье, по утрам, каждое воскресенье круглый год, пока он заперт от внешнего мира, и каждый вечер, после десяти часов, он уходит в свою маленькую гостиную, неся с собою стакан джина, слегка разбавленного водой, ставит его на стол, запирает дверь, задергивает шторы и даже заглядывает под стол. Затем, убедившись в своем полном одиночестве, отпирает шкаф, ящик в шкафу и отделение этого ящика и вынимает оттуда три тома в коричневых кожаных переплетах, которые и выкладывает торжественно на середину стола. Переплеты истрепаны и подернуты зеленой плесенью, так как книги однажды ночевали в канаве, некоторые страницы совсем смыла грязная вода. Хозяин садится и кресло и медленно набивает длинную глиняную трубку, пожирая глазами книги. Потом он тянет к себе одну из них, открывает ее и глубокомысленно перевертывает страницы то с начала, то с конца.

Брови его сдвинуты, и губы усиленно двигаются.

– Шесть, маленькое два повыше, крестик… и закорючка. Ну и голова же была, нечего сказать!

Через некоторое время внимание его ослабевает, он откидывается на спинку кресла и щурится сквозь дым в глубину комнаты, на невидимые простому глазу предметы.

– Сколько тайн, – говорит он, – сколько самых диковинных тайн! Стоит мне одолеть их, и… Господи ты боже мой! Я бы не так, как он… А просто бы…

Он затягивается трубкой и погружается в мечты или, вернее, в единую, чудесную мечту всей его жизни. И, несмотря на все непрестанные усилия Кемпа, ни одно человеческое существо, кроме хозяина, не знает, куда делись все эти книги вместе со скрытой в них тайной невидимости и множеством других удивительных тайн.

И никто не узнает этого до самой его смерти.

Амброз Бирс

На мосту через Совиный Ручей

I

На железнодорожном мосту, где-то посреди Северной Алабамы, стоял мужчина. Он смотрел себе под ноги, на быстрый поток воды двадцатью футами ниже. Руки его были связаны за спиной. Шею стягивала веревочная петля. Другой ее конец был закреплен на массивной поперечной балке у него над головой, но натянуть ее не успели, и веревка провисала почти до его колен. Несколько досок, брошенных на поперечные распорки, на которых были уложены рельсы железной дороги, образовывали шаткий настил – общий для него и его палачей, двоих рядовых армии федералов и командовавшего ими сержанта, который в мирной жизни, скорее всего, был помощником шерифа. Чуть поодаль на том же импровизированном эшафоте стоял офицер в мундире. Он был вооружен и, судя по нашивкам, имел чин капитана. На обоих концах моста вытянулись в струнку часовые с ружьями в положении «на караул», то есть держали их над левым плечом, в согнутой под прямым углом и прижатой к груди руке – поза напряженная и торжественная, требующая неестественно выпрямленного туловища. Очевидно, в обязанности часовых не входило наблюдение за тем, что происходит посреди моста: оба попросту преграждали доступ на него.

Перед одним из часовых никого видно не было, железная дорога примерно на сотню ярдов убегала в лес и делала поворот, скрываясь за деревьями. Вне всякого сомнения, где-то там располагался сторожевой аванпост. А вот с противоположной стороны раскинулось открытое пространство – пологий откос упирался в деревянный частокол с прорубленными в нем бойницами для стрельбы из ружей и единственной амбразурой, из которой торчало жерло медной пушки, глядящей на мост. На склоне, примерно посередине между мостом и фортом, расположились зрители – выстроившаяся в шеренгу рота пехотинцев в положении «вольно»: они стояли, уперев приклады ружей в землю, наклонив стволы к правому плечу и придерживая руками цевье. На правом фланге шеренги лейтенант картинно опирался обеими ладонями на эфес сабли, воткнутой в землю. За исключением четверых людей на мосту, никто не двигался.

Солдаты с каменными, ничего не выражающими лицами угрюмо наблюдали за происходящим. Часовых, охранявших оба берега, можно было принять за статуи, служившие украшениями моста, настолько неподвижными они казались. Капитан застыл со скрещенными на груди руками, молча наблюдая за работой своих подчиненных, но не вмешиваясь в нее. Смерть – высокая и важная гостья, и, когда она заранее оповещает о своем прибытии, принимать ее полагается с официальными почестями, пусть даже встречающие уже знакомы с ней накоротке. В военном этикете молчание и неподвижность означают уважение.

Человеку, которого собирались повесить, на вид было около тридцати пяти. Судя по одежде, характерной для плантатора, он был штатским. Правильные черты лица – прямой нос, твердо очерченные губы, широкий лоб. Со лба назад зачесаны длинные темные волосы, заправленные за уши и ниспадающие на воротник ладно сшитого сюртука. Он носил усы и остроконечную бородку, но вот бакенбарды отсутствовали, глаза фермера были большими и темно-серыми, и в них светилось дружелюбие, несколько неожиданное для человека, чью шею облегала пеньковая петля. Было совершенно очевидно, это не какой-то вульгарный убийца. Законы военного времени отличаются изрядной строгостью и позволяют казнить через повешение кого угодно, понятно, что и джентльмены не являются исключением из правил.

Наконец приготовления были завершены, и двое рядовых шагнули в стороны, оттаскивая доски, на которых стояли. Сержант повернулся к капитану, отдал честь и встал за спиной у офицера, который, в свою очередь, тоже сделал шаг в сторону. После этих передвижений осужденный и сержант остались стоять на разных концах одной доски, лежавшей на трех поперечных балках-шпалах моста. Тот край, на котором стоял штатский, совсем немного не доставал до четвертой балки. Доску эта ранее удерживал своим весом капитан, теперь на его место встал сержант. По сигналу старшего по званию последний сделает шаг в сторону, доска наклонится, перевернется, и приговоренный сорвется в щель между двумя балками.

На его заинтересованный взгляд, процедура казни отличалась простотой и эффективностью. Лицо его закрыто не было, а глаза – завязаны. Несколько мгновений он смотрел на «шаткую опору», на которой стоял, а потом перевел взгляд на бурный поток, все так же пенившийся под ногами. Вот внимание его привлек кусок плавника, и несколько мгновений он провожал его взглядом, глядя, как течение уносит его прочь. Как же медленно он движется! Что за ленивая река!

Он закрыл глаза, чтобы в последний раз мысленно представить себе свою жену и детей. Вода, позолоченная лучами восходящего солнца, туман, притаившийся у берегов чуть ниже по течению, форт, солдаты, плавник – все это отвлекало его. И вдруг он услышал кое-что еще. В мысли о дорогих и любимых ворвался новый звук, который он не мог ни понять, ни прогнать – резкий, отчетливый, металлический перестук, похожий на удары кузнечного молота по наковальне, звон его эхом раздавался у него в ушах. Интересно, подумал человек, что он означает и откуда доносится – из невыразимого далека или откуда-то поблизости – казалось, звук идет отовсюду. Он раздавался через равные промежутки, но медленно, словно похоронный звон. Каждого нового удара он ожидал с нетерпением и – сам не зная почему – тревогой. Перерывы становились все длиннее: каждая новая пауза сводила его с ума. Но, потеряв в частоте, удары обретали все бóльшую силу и резкость. Они резали ему слух, словно лезвие острого ножа, он боялся, что не выдержит и закричит. На самом же деле это тикали его часы.

Открыв глаза, человек вновь увидел под собой воду. «Если бы мне удалось освободить руки, – подумал он, – я мог бы сбросить петлю с шеи и прыгнуть вниз, в реку. Нырнув, я бы избежал пуль, а потом доплыл бы до берега, скрылся в лесу и направился домой. Слава Богу, что до моего дома они еще не добрались, жена и малыши пока еще остаются вне пределов досягаемости передовых отрядов захватчиков».

Когда эти мысли, которые пришлось выразить здесь словами, промелькнули у него в голове, словно пришли извне, а не родились в ней, капитан кивнул сержанту. Тот шагнул в сторону.

II

Пейтон Фаркуар, известный и состоятельный плантатор, происходил из старинного и уважаемого в Алабаме рода. Будучи рабовладельцем и уже поэтому политиком, он, по самой природе своей, оставался сепаратистом и ярым сторонником дела Юга. Обстоятельства непреодолимой силы, излагать которые здесь нет необходимости, лишили его возможности вступить в доблестную армию, которая потерпела ряд сокрушительных поражений, что и привело к падению Коринфа, а он прозябал в праздной безвестности, хотя душа его требовала дать выход бурлящей в нем энергии, стать солдатом и найти возможность отличиться. Впрочем, он был уверен, что таковая возможность непременно представится, как представляется всем, кто ищет ее на войне. А пока он делал все, что было в его силах. Никакая служба не казалась ему незаметной и безвестной, если шла на пользу дела Юга, как и никакое предприятие не выглядело чрезмерно опасным, если их жаждала натура штатского, бывшего в душе солдатом, искренне и без особых угрызений совести смирившегося с тем отвратительным принципом, что в любви, как и на войне, все средства хороши.

Как-то вечером, когда Фаркуар с женой сидели на грубой скамейке у въезда в поместье, к воротам подъехал солдат в сером мундире и попросил напиться. Миссис Фаркуар с готовностью согласилась собственноручно услужить ему. Пока она ходила за водой, муж подошел к пропыленному всаднику и с тревогой осведомился, нет ли свежих вестей с фронта.

– Янки чинят железные дороги, – ответил тот, – и готовятся к очередному наступлению. Они уже добрались до моста через Совиный Ручей и привели его в порядок, а на северном берегу возвели форт. Комендант издал приказ, и приказ тот развесили повсюду. Там говорится, что любой штатский, схваченный на месте преступления и уличенный во вредительстве на железнодорожных путях, мостах, в туннелях или поездах, будет повешен немедленно. Я видел этот приказ собственными глазами.

– А далеко ли отсюда до моста через тот самый Совиный Ручей? – спросил Фаркуар.

– Около тридцати миль.

– По эту сторону реки есть какие-либо войска?

– Только пикет в полумиле дальше по железной дороге, да один часовой на этом краю моста.

– Предположим, какой-нибудь штатский – к тому же прилежный студиозус погибельных – сумеет обойти пикет и снять часового, – с улыбкой осведомился Фаркуар. – Чего он этим может добиться?

Солдат ненадолго задумался.

– Я проезжал там месяц назад, – ответил он. – И заметил, что во время последнего половодья под деревянной опорой на этой стороне моста скопилось много плавника. Теперь он высох и наверняка вспыхнет, как порох.

В этот момент хозяйка дома, наконец, принесла воды, и солдат жадно выпил ее. Вежливо поблагодарив хозяйку, он поклонился хозяину и ускакал. Часом позже, уже после наступления ночи, он вновь миновал плантацию, но теперь уже в обратном направлении. Он был лазутчиком федералов.

III

Падая вниз между балками моста, Пейтон Фаркуар лишился чувств и был все равно что мертв. Из этого состояния – спустя, как ему показалось, целую вечность – его вывела резкая боль в горле: он понял, что задыхается. Боль огненными волнами растекалась от шеи по всему телу, пронизывая каждую его клеточку. Она словно бы струилась по жилам, пульсируя невероятно часто. Эти волны огненного жара невыносимо раскалили его тело. А уж голову… Ту буквально распирало изнутри. При этом мысли в ней отсутствовали начисто. Мыслящая часть его «я» уже стерлась, прекратив существование, он был способен лишь чувствовать, и чувства эти превратились для него в пытку. Он сознавал, что куда-то летит. Окутанный каким-то светящимся облаком, превратившись в его огненное пульсирующее средоточие, лишившись материальности своего «я», он, словно гигантский маятник, описывал невероятную амплитуду. Но вдруг, с ужасающей внезапностью, свет вокруг него рванулся кверху, сопровождаемый громким всплеском, в ушах зазвучал пугающий рев, а вокруг стало темно и холодно. К нему вернулась способность мыслить: он понял, что веревка оборвалась, и он упал в реку. Но тяжелее дышать от этого не стало – петля вокруг шеи уже душила его, не позволяя воде попасть в легкие. Умереть от повешения на дне реки! – что может быть нелепее. Он открыл глаза и в обступившей темноте увидел над собой лучик света, такой далекий и недостижимый! Он по-прежнему тонул, лучик этот становился все тоньше и слабее, пока не превратился в слабое мерцание. Но потом он начал расти и становиться ярче, и человек понял, что поднимается на поверхность – понял с большой неохотой, потому что ему уже стало покойно и хорошо. «Быть повешенным и утонуть, – подумал он, – не так уж плохо, но я не хочу, чтобы меня, к тому же, и застрелили. Нет, меня не застрелят… Это было бы несправедливо».

Он не отдавал себе отчета в совершаемых усилиях, но резкая боль в запястье подсказала, что он по-прежнему пытается освободить руки. Он сосредоточился на этой борьбе, но как-то лениво и отстраненно, словно зритель, наблюдающий за фокусником, которого не интересует конечный результат. Какие блестящие усилия! Какая великолепная, нечеловеческая сила! Да, вот поступок, достойный восхищения! Браво!

Веревка соскользнула – руки разошлись в стороны и устремились вверх, и он даже смог различить обе ладони в тусклом сумраке, который с каждым мгновением становился все светлее. Со вновь проснувшимся интересом он следил, как сначала одна рука, а потом и вторая, ухватились за петлю на шее. Вот они сорвали и отшвырнули веревку, и та поплыла прочь, извиваясь, словно водяная змея. «Наденьте, наденьте ее обратно!» Ему показалось, будто он выкрикнул эти слова, обращаясь к рукам, потому что избавление от петли сопровождалось приступом такой острой боли, какой он еще никогда не испытывал. Шею опоясывало нестерпимое жжение, мозг вспыхнул жарким пламенем, а сердце, слабо трепыхавшееся в груди, рванулось к горлу, пытаясь выскочить наружу. Все его тело скорчилось в невыносимых судорогах! Но непослушные руки отказались выполнять приказ. Они рассекали воду быстрыми и резкими рывками, толкая его вверх, к поверхности. Он почувствовал, как голова оказалась над водой – глаза ослепил яркий солнечный свет, он сделал непроизвольный вдох, и в легкие хлынул обжигающий поток воздуха, который он с пронзительным криком мгновенно исторг обратно!

Чувства полностью вернулись к нему, обострившись до сверхъестественных способностей. Что-то нарушилось в организме, и поэтому они, его вновь родившиеся чувства, пришли в столь изощренное возбуждение, что стали замечать вещи, которые ранее ускользали от него. Он почувствовал мелкую рябь на поверхности воды, отчетливо слыша звуки, с которыми она плескалась ему в лицо. Глядя на лес на берегу, он различал не только отдельные деревья, но и листья, и каждую прожилку на каждом из них – он видел даже насекомых: саранчу, жирных зеленых мух и серых паучков, меж сухих веточек раскинувших нити своей паутины. Он видел, как переливаются всеми цветами радуги капли росы на миллионах травинок. Гудение мошек, танцующих над маленькими водоворотами, трепет крылышек стрекоз, толчки ног водомерок, похожие на весла, удары которых приподнимали их над водой, словно лодку – все эти звуки сливались для него в ясно различимую музыку. Вот перед глазами скользнула рыбешка, и он уловил шорох рассекаемой ею воды.

Он вынырнул на поверхность лицом вниз, тело располагалось по течению; в следующий миг окружающий мир вокруг него повернулся, словно вокруг своей оси, и он увидел мост, форт, солдат на мосту, капитана, сержанта и двух рядовых, его палачей. Черными силуэтами выделялись они на фоне синего неба, что-то кричали, размахивали руками и показывали на него пальцами. Капитан достал револьвер, но стрелять пока не торопился, остальные же были не вооружены. Их движения выглядели нелепыми и ужасными, а фигуры казались гигантскими.

Внезапно до его ушей донесся резкий грохот, и что-то звучно ударило в воду в нескольких дюймах от головы, окатив ему лицо брызгами. Он услышал новый выстрел и увидел, что часовой держит у плеча винтовку, из ствола которой струится легкий синеватый дымок. Человек в воде вдруг увидел глаз человека на мосту, вглядывающегося в него сквозь прицел. Он машинально отметил, что глаз этот – серый, и вспомнил, как читал где-то о том, что серые глаза – самые зоркие, и что все меткие стрелки были сероглазыми. Тем не менее этот промахнулся.

Встречная волна подхватила Фаркуара и развернула его вполоборота – на берегу, противоположном форту, он вновь увидел лес. Сзади раздался звонкий и чистый монотонный речитатив, донесшийся до него по воде с невероятной отчетливостью, которая приглушила все остальные звуки, даже грохот ряби в ушах. Не будучи солдатом, он, тем не менее, достаточно часто бывал в лагерях, чтобы распознать убийственное значение этой четкой, неторопливой команды: лейтенант на берегу решил принять посильное участие в происходящем. Как же холодно и безжалостно – с какой ровной, размеренной интонацией, внушающей его людям непоколебимое спокойствие, и с какими четко отмеренными паузами падали эти жестокие слова:

– Рота! Слушай мою команду! К плечу! Приготовиться! Целься! Огонь!

Фаркуар нырнул – так глубоко, как только смог. Вода заревела у него в ушах, словно трубный голос Ниагары, но он все-таки расслышал тупые удары града пуль и, вновь устремившись к поверхности, столкнулся со сверкающими и нелепо сплющенными комочками металла, которые, медленно кружась, опускались на дно. Некоторые из них касались его лица и рук, после чего отплывали в сторону, продолжая погружение. Один кусочек попал ему за воротник: тот оказался неприятно теплым, и он поспешно достал его и отбросил в сторону.

Вынырнув на поверхность и хватая воздух широко раскрытым ртом, он понял, что оставался под водой достаточно долго, к тому же его изрядно снесло вниз по течению – теперь он был чуть ближе к свободе и безопасности. Солдаты почти закончили перезаряжать винтовки: шомпола дружно вспыхнули на солнце металлическим блеском, когда их выдернули из стволов и сунули обратно в гнезда. Двое часовых выстрелили вновь, порознь и опять мимо.

Беглец видел все это, время от времени оглядываясь назад. Теперь он греб изо всех сил, помогая течению. Мозг его работал столь же энергично, как руки и ноги, мысли сменяли одна другую с быстротой молнии.

«Офицер, – рассуждал он, – в следующий раз не допустит столь глупой ошибки. Избежать залпа ничуть не труднее, чем одиночного выстрела. Скорее всего, он уже приказал стрелять вразнобой, по готовности. Да поможет мне Бог, уклониться ото всех пуль я не сумею!»

И вдруг в двух ярдах от него раздался громкий всплеск, за которым раскатился оглушительный шелестящий грохот. Постепенно замирая, он умчался обратно к форту, окончательно растворившись во взрыве, который, казалось, всколыхнул реку до самого дна! Человека накрыла стена воды, ослепила и завертела, стремясь задушить! В игру вступила пушка. Яростно мотая головой, чтобы вытряхнуть из ушей взбаламученную воду, он услышал, как ядро, срикошетировав от воды, с визгом унеслось вдаль, а уже в следующий миг из леса на берегу до него донесся трест и хруст ломающихся веток.

«Второй раз они этого не сделают, – подумал он. – В следующий раз они выстрелят картечью. Придется следить за пушкой: дым станет сигналом – звук долетает слишком поздно, он отстает от выстрела. Да и пушка у них хороша».

Внезапно он почувствовал, как волна подхватила его и закружила, словно щепку. Река, берега, лес, оставшиеся уже далеко позади мост, форт и солдаты – все смешалось воедино в головокружительном калейдоскопе. Место предметов заняли цвета, круговые горизонтальные мазки – более он не видел ничего. Он угодил в водоворот, скорость вращения которого все увеличивалась, и он понял, что его вот-вот стошнит. Но через несколько мгновений его выбросило на самый край усеянного галькой левого – южного – берега реки, а небольшой выступ скрыл его от глаз врагов. Резкое прекращение движения и боль в оцарапанной о камни ладони привели его в чувство, и он едва не всхлипнул от облегчения. Набрав полные пригоршни гальки с песком, он подбросил ее над собой и закричал от восторга. Камешки переливались, словно настоящие бриллианты, рубины и изумруды, они казались ему бесконечно прекрасными. Деревья на берегу оказались гигантскими садовыми растениями: он заметил определенный порядок в их расположении и полной грудью вдохнул их пьянящий аромат. Странный розоватый свет пробивался между стволов, а налетевший ветер зашуршал листьями и качнул ветки, отчего те запели, словно Эоловы арфы. Человеку почему-то расхотелось убегать – он был готов неподвижно лежать в этом очаровательном месте до тех пор, пока его вновь не возьмут под стражу.

Резкий свист и грохот картечи в ветвях над головой заставили его встрепенуться. Взбешенный канонир отсалютовал ему напоследок, выстрелив наобум. Человек вскочил на ноги, взбежал по отлогому берегу и углубился в лес.

Весь этот день он шел, не останавливаясь, ориентируясь по солнцу. Лес казался бесконечным – нигде не было видно ни единого просвета, ни даже тропинки, проложенной лесорубами. Удивительно, он даже не подозревал, что живет в подобной глухомани. В этом открытии таилось что-то жутковатое и сверхъестественное.

К вечеру он устал, сбил ноги и проголодался. Но мысль о жене и детях придавала сил, заставляя двигаться вперед. В конце концов, он наткнулся на дорогу, которая вела, как он полагал, в нужном направлении. Она оказалась широкой и прямой, как городская улица, но почему-то выглядела нехоженой. По бокам ее не тянулись поля, нигде не было видно хоть сколько-нибудь заметных признаков человеческого жилья. Не было слышно даже лая собак, и вообще ничто не говорило о том, что здесь обитают люди. Черные стволы деревьев образовывали ровную стену по обеим сторонам, обрываясь где-то на горизонте, словно прямые линии, проведенные с соблюдением законов перспективы. Запрокинув голову и глядя вверх сквозь просвет в ветвях, он увидел крупные золотистые звезды, складывающиеся в незнакомые созвездия. Почему-то он был уверен, что рисунок ночного неба таит в себе нечто таинственное и зловещее. Лес по обеим сторонам от него был полон незнакомых и странных звуков, среди которых – и раз, и другой, и третий – он совершенно отчетливо разобрал шепот на незнакомом языке.

Шея болела, и, потрогав, человек обнаружил, что она сильно распухла. Он знал, что в том месте, где ее касалась веревочная петля, осталась черная борозда. Глаза у него налились кровью, он более не мог закрыть их. Язык стал шершавым от жажды: он утолял ее, высовывая его между зубов в прохладный ночной воздух. Как все-таки мягко дерн покрывает нехоженую улицу – он больше не чувствовал мостовой под ногами!

Очевидно, несмотря на все страдания, он все-таки заснул на ходу, потому что глазам его вдруг предстала совершенно иная картина – или он все же очнулся от горячечного бреда.

Он стоит у ворот собственного дома. Все вокруг такое, каким он его помнил, залитое лучами яркого утреннего солнца. Должно быть, он шел всю ночь напролет. Распахнув ворота и шагая по широкой белой подъездной дорожке, он вдруг замечает трепет женских юбок: жена, свежая, ясноглазая и прелестная, сходит с веранды, чтобы приветствовать его. Она застывает в ожидании у ступенек, на губах ее играет радостная улыбка, поза ее полна невыразимого изящества и благородного достоинства. О, как же она прекрасна! Он бросается к ней, протягивая руки. И вот, уже собираясь заключить ее в объятия, он вдруг чувствует сокрушительный удар в затылок, в грохоте пушечного выстрела вокруг него вспыхивает ослепительное белое зарево – и окружающий мир проваливается в темноту и мертвую тишину!

Пейтон Фаркуар был мертв. Тело его, со сломанной шеей, медленно раскачивалось из стороны в сторону под балками моста через Совиный Ручей.

Роберт Льюис Стивенсон

Остров Голосов

Кеола был женат на Лехуа, дочери Каламаке, шамана Молокаи[1], и жил вместе с тестем. Трудно было найти человека хитрее и проницательнее, чем старый колдун, – он умел читать по звездам, оживлять умерших и призывать злых духов, в одиночку поднимался на самые высокие горы, туда, где обитали демоны, и там устраивал ловушки, в которых находили приют души предков.

Немудрено, что за советом чаще всего именно к нему и обращались подданные королевства Гавайи. Благоразумные и осмотрительные люди покупали, продавали и строили свою жизнь по его предсказаниям – и даже сам король целых два раза призывал его в Кону[2], дабы он помог отыскать сокровища Камехамехи[3]. К тому же, боялись Каламаке больше всех остальных вместе взятых: одних его врагов поразили страшные болезни, порожденные его заклинаниями, души и тела других попросту похитили злые духи, так что от них даже костей не осталось. Поговаривали, что он владеет искусством или даром полубогов древности. Кое-кто клялся, будто видел его в горах ночью, запросто перешагивающего с вершины на вершину, другие же сталкивались с ним в густом лесу, причем его голова и плечи возвышались над кронами самых высоких деревьев.

Словом, Каламаке был очень необычным человеком. Родом он происходил из одного из самых благородных семейств Молокаи и Мауи[4], тем не менее, кожа у него была белее, чем у иного чужеземца, волосы его цветом напоминали сено, а глаза были красными и незрячими – неудивительно, что на островах ходила поговорка «Слепой, как Каламаке, который провидит завтрашний день».

Обо всех этих умениях тестя Кеола узнал частью из слухов, частью – просто подозревал, но откуда бы ни пришли знания и сколь бы страшными они ни были – он попросту не обращал на них внимания.

Но все-таки было в старом шамане что-то такое, что не давало Кеоле покоя. Каламаке был из тех, кто не отказывал себе ни в чем – ни в еде, ни в питье, ни в одежде, причем за все он платил блестящими новенькими долларами. На Восьми островах[5] ходила еще одна поговорка: «Яркий, как доллары Каламаке». При этом он не занимался торговлей или земледелием, не подрабатывал ничем иным – разве что колдовством, да и то лишь иногда… Поэтому для всех оставалось загадкой, откуда же у него столько серебряных монет.

Так случилось, что однажды жена Кеолы отправилась в Каунакакаи, на подветренный берег острова, а другие мужчины вышли в море порыбачить. Сам же Кеола был изрядным лентяем, и посему остался лежать на веранде, глядя, как волны прибоя накатывают на берег да птицы кружат над обрывистым утесом. Его неотступно преследовала одна мысль – мысль о новеньких блестящих долларах. Ложась вечером спать, он спрашивал себя, почему их так много, а просыпаясь утром, размышлял о том, отчего они блестят, как новенькие. Ни о чем другом он думать не мог. Сегодня, он был уверен в этом, он совершил важное открытие. Похоже, ему удалось обнаружить то самое заветное место, место, где Каламаке хранит свои сокровища – накрепко запертый ящик конторки, что стоит у стены общей комнаты, прямо под гравюрой Камехамехи Пятого и фотографией королевы Виктории в новой короне. Только вчера Кеола улучил момент, заглянул внутрь и глазам своим не поверил – мешочек оказался пуст! А ведь сегодня был день, когда приходит пароход: дым из его трубы уже отлично виден над Калаупапа[6]. Пароход придет с ежемесячным грузом провианта на борту: консервированным лососем, джином и прочими деликатесами для Каламаке.

«Итак, если сегодня он заплатит за свои товары, – думал Кеола, – то я буду точно знать, что он самый настоящий колдун и доллары ему дает сам дьявол».

Размышляя об этом, он даже не заметил, что позади него стоит тесть, на лице которого написано сильнейшее раздражение.

– Это пароход? – спросил он.

– Да, – подтвердил Кеола. – Ему осталось только зайти в Пелекуну, а потом он окажется здесь.

– Что ж, ничего не поделаешь, – заявил в ответ Каламаке, – за неимением лучшего мне придется довериться тебе, Кеола. Идем в дом.

Они вместе вошли в большую комнату, которая выглядела очень красиво, совсем по-европейски: с обоями на стенах и эстампами, креслом-качалкой, столом и даже мягким диваном. Кроме того, в комнате имелась полка с книгами, посередине стола лежала семейная Библия, а у дальней стены нашла свое место конторка для письма с запертым ящиком. Одним словом, с первого же взгляда было видно, что дом принадлежит состоятельному и важному человеку.

Каламаке велел Кеоле опустить жалюзи, а сам тем временем запер двери и поднял крышку конторки. Оттуда он достал пару ожерелий с талисманами и ракушками, пучок высушенных трав, засохшие листья каких-то деревьев и зеленую ветку пальмы.

– Я намерен совершить, – заявил он, – нечто необычайное и удивительное. В прежние времена люди были мудры, они творили разные чудеса, включая и то, что я намерен сотворить нынче. Но раньше все это происходило ночью – под нужными звездами и в пустынном месте. Теперь же придется проделать то же самое, но в собственном доме и при ярком свете дня.

С этими словами он сунул Библию под подушечку на диване, чтобы ее не было видно, извлек оттуда же циновку искусного плетения, а травами и листьями покрыл песок, насыпанный на алюминиевую сковороду. После этого он с Кеолой надели на шею ожерелья и встали в разных концах циновки.

– Время пришло, – проговорил шаман, – но ты ничего не бойся.

Он поджег травы и принялся раздувать пламя пальмовой веткой, бормоча какие-то заклинания. Поначалу огонь казался тусклым, потому что жалюзи были опущены. Но вот травы разгорелись по-настоящему, и пламя вдруг рванулось к Кеоле, озарив всю комнату, к огню добавился дым. Голова у Кеолы закружилась, в глазах помутилось, а голос Каламаке набатным звоном зазвучал в ушах. Внезапно циновку, на которой стояли они оба, словно бы выдернули из-под ног. В следующий миг у Кеолы перехватило дыхание: комната и дом исчезли. На него обрушились волны света, погребая его под собой, и он оказался под лучами палящего солнца на берегу океана, на который накатывался ревущий прибой: они с колдуном стояли на той же самой циновке, потеряв дар речи, задыхаясь, крепко держась друг за друга и протирая глаза.

– Что это было? – воскликнул Кеола, который первым пришел в себя, ведь был намного моложе. – Эта боль показалась мне хуже смерти.

– Какая разница? – выдохнул Каламаке. – У меня получилось!

– Во имя Господа, где мы находимся? – продолжал допытываться Кеола.

– Это уже неважно, – отозвался колдун. – Раз мы здесь, значит, дело в наших руках, и теперь пора им заняться. Я пока отдышусь, а ты ступай на опушку леса и принеси мне листья такого-то и такого-то растения, такого-то и такого-то дерева, которых, как ты сам убедишься, растет здесь великое множество – так вот, принеси по три пригоршни каждого. И поторапливайся. Мы должны вернуться домой еще до прибытия парохода, иначе наше отсутствие сочтут странным.

И колдун, хватая воздух широко раскрытым ртом, опустился на песок.

Кеола зашагал по берегу, усыпанному мелким блестящим песком и кораллами, там и сям под ногами валялись необычного вида раковины. Он думал про себя: «Как могло получиться, что этот берег мне незнаком? Я должен еще раз побывать здесь, чтобы собрать эти странные ракушки».

Прямо перед ним на фоне неба выделялась линия пальм, но они ничуть не походили на пальмы Восьми островов, поскольку были высокими и красивыми, их веерные кроны трепетали, сверкая золотом на фоне густой зелени. Кеола вновь подумал: «Как странно, что я до сих пор не бывал в этой роще. Пожалуй, стоит вернуться сюда еще разок, когда потеплеет, чтобы подремать в тени». И тут же ему в голову пришла очередная мысль: «Как неожиданно вдруг стало тепло!» Ведь нынче на Гавайях стоит зима, и днем было весьма и весьма прохладно. А потом он подумал еще: «А где же серые горы? И куда подевался обрывистый утес с висячим лесом и птицами, что кружат над его вершиной?» Чем больше Кеола раздумывал над всем этим, тем меньше понимал, в какой части островов оказался.

На опушке леса, там, где он смыкался с береговой линией, густо росли травы, но деревья отступили чуть дальше. Когда Кеола сделал несколько шагов вглубь рощи, он заметил молодую женщину, на которой из одежды ничего не было, кроме набедренной повязки из листьев.

«Вот это да! – подумал Кеола. – Видать, в этой части страны не слишком следят за своими нарядами». И он остановился, полагая, что сейчас девушка заметит его и убежит. Поняв, что она по-прежнему смотрит куда-то прямо перед собой, выпрямился и принялся громко насвистывать. При первых же звуках его голоса незнакомка подпрыгнула, как ужаленная. Лицо ее посерело от страха, она принялась испуганно оглядываться по сторонам, а рот даже приоткрылся от ужаса. Но – странная вещь! – взгляд ее ни разу не задержался на Кеоле.

– Добрый день, – сказал он. – Не бойся, я тебя не съем.

Но не успел он сказать еще хоть слово, как молодая женщина стремглав бросилась в заросли. «Что за странные манеры», – подумал Кеола. И, не отдавая себе отчета в том, что делает, побежал за ней.

А девушка на бегу выкрикивала что-то на каком-то неизвестном наречии, которое не встречалось на Гавайях, но отдельные слова показались Кеоле знакомыми. Так он понял, что она предупреждает остальных о его появлении. Вскоре он увидел и других разбегающихся людей – мужчин, женщин, детей. Все они бестолково метались друг за другом, плача и причитая, словно погорельцы на пожаре. При виде такого зрелища ему стало страшно, и Кеола вернулся к Каламаке, притащив колдуну ворох листьев. Не преминул он рассказать ему и о том, чему стал свидетелем.

– Не обращай на них внимания, – посоветовал Каламаке. – Все, что ты здесь видишь – лишь сон и тени. Все это забудется, исчезнет без следа.

– Мне показалось, что меня никто не видел, – упорствовал Кеола.

– Так и есть, – согласился шаман. – Мы пришли средь бела дня, но амулеты сделали нас невидимыми. Зато они нас слышат, поэтому лучше разговаривать тихо, вот так, как я.

С этими словами он принялся выкладывать вокруг циновки кольцо из камней, а в середину получившегося круга сложил листья.

– Ты должен будешь следить за тем, – говорил колдун, – чтобы листья не погасли, и понемногу подбрасывать в костер новые. Когда они загорятся (а это случится уже совсем скоро), я займусь своим делом, перед тем, как пепел почернеет, та же самая сила, что принесла нас сюда, унесет нас и обратно. А теперь приготовь спички и смотри в оба: не забудь позвать меня прежде, чем пламя погаснет, иначе я так и останусь здесь.

Не успели листья заняться, как колдун, словно молодой олень, выпрыгнул из круга и принялся метаться по берегу, как собака, что пришла поиграть и порезвиться в волнах прибоя. Он то и дело наклонялся, чтобы подобрать раковины, Кеоле казалось, что они начинали блестеть, едва попав к нему в руки. Листья тем временем полыхали ярким и чистым пламенем, которое быстро пожирало их. В конце концов, у Кеолы осталась лишь жалкая горстка, а колдун был далеко – он все еще бегал и наклонялся.

– Назад! – закричал Кеола. – Возвращайся! Листья почти догорели!

Заслышав его слова, Каламаке повернулся, и если раньше он бегал, то теперь буквально полетел. Но, как бы быстро он ни бежал, листья догорали быстрее. Пламя было уже готово окончательно погаснуть, когда он одним гигантским прыжком приземлился на циновку. Поднятый им ветер задул огонь – в следующий миг берег исчез, как и солнце, и море – и они вновь оказались в полумраке комнаты с опущенными жалюзи, потрясенные и ослепшие, а на циновке между ними лежала горка блестящих долларов. Кеола подбежал к окну и увидел пароход, покачивающийся на волнах совсем рядом с берегом.

Тем же вечером Каламаке отвел зятя в сторонку и сунул ему в ладонь несколько монет.

– Кеола, – сказал он, – если ты умный человек (в чем я, правда, сомневаюсь), то сможешь убедить себя в том, что после обеда сегодня просто уснул на веранде и тебе приснился очень необычный и яркий сон. Я не люблю говорить много, а у моих помощников – короткая память.

Более Каламаке не сказал ни слова, как и ни разу не вспомнил об этом приключении. А вот Кеола не забывал о нем ни на миг, и если раньше он был просто лентяем, то теперь вообще перестал утруждать себя хоть чем-либо.

«Почему я должен трудиться в поте лица, – думал он, – когда у меня есть тесть, который делает доллары из морских раковин?»

Вскоре от его доли не осталось и следа. Он растратил ее на красивую одежду, после чего принялся посыпать голову пеплом.

«Лучше бы, – думал Кеола, – я купил себе концертину[7], на которой мог бы играть целыми днями напролет». И он затаил зло и обиду на Каламаке.

«У этого мужчины – душа собаки, – думал он. – Он может собирать доллары на берегу в любой момент, когда ему только заблагорассудится, а мне не дал купить даже концертину. Но это ему даром не пройдет: я не беспомощный ребенок, в хитрости не уступлю ему самому, вдобавок я владею его тайной». С этими мыслями он пожаловался своей жене Лехуа на поведение ее отца.

– На твоем месте я бы оставила отца в покое, – ответила Лехуа. – Он очень опасный человек, и не стоит вставать у него на пути.

– Я его не боюсь! – вскричал в ответ Кеола и пренебрежительно щелкнул пальцами. – Я держу его за горло. И могу заставить сделать так, как я хочу.

И рассказал Лехуа историю их совместного приключения. Но она лишь покачала головой в ответ.

– Ты можешь делать все, что угодно, – сказала она, – но имей в виду: если вздумаешь перечить отцу, пропадешь ни за грош. Подумай о таком-то, вспомни такого-то, не забудь и Хуа, который был знатным вельможей из Палаты представителей и каждый год ездил в Гонолулу, а ведь от него не осталось и следа. Вспомни Камау и то, как он отощал, превратившись в ходячий скелет – жена поднимала его одной рукой. Кеола, ты – сущий ребенок по сравнению с моим отцом: он просто возьмет тебя двумя пальцами, словно креветку, и съест.

Вот теперь Кеола по-настоящему испугался Каламаке, но его одолела гордыня и тщеславие, а слова жены лишь еще сильнее раззадорили его.

– Ну что ж, – сказал он, – если ты думаешь обо мне именно так, я покажу, насколько сильно ты ошибаешься.

И он отправился прямо в большую комнату, где сидел его тесть.

– Каламаке, – заявил он, – я хочу концертину.

– Да неужели? – отозвался тот.

– Да, – подтвердил Кеола, – а еще я прямо говорю тебе, что намерен заполучить ее. Человек, который собирает доллары на берегу, уж, во всяком случае, концертину может себе позволить.

– А ведь я и понятия не имел, что в тебе столько отваги, – ответил шаман. – Я считал тебя скромным, безобидным и бесполезным малым, и теперь не могу передать словами, как я рад тому, что ошибался. Я начинаю думать, что нашел в твоем лице помощника и продолжателя моего нелегкого ремесла. Концертина? В Гонолулу ты выберешь себе лучшую. А сегодня вечером, как только стемнеет, мы с тобой отправимся на поиски денег.

– Мы вернемся на тот же самый берег? – спросил Кеола.

– Нет-нет! – отозвался Каламаке. – Пришло время тебе поближе познакомиться с другими моими тайнами. Прошлый раз я научил тебя подбирать раковины, теперь я научу тебя ловить рыбу. У тебя хватит силы столкнуть на воду лодку Пили?

– Думаю, что да, – кивнул Кеола. – Но почему бы нам не взять твою собственную, которая уже и так стоит на якоре?

– У меня есть кое-какие соображения, ты узнаешь о них еще до наступления завтрашнего утра, – ответил Каламаке. – Лодка Пили подходит для моих целей куда лучше. Так что, если ты не возражаешь, давай встретимся здесь, как только стемнеет, а до тех пор никому ни слова – ни к чему посвящать посторонних в наши дела.

Голос Каламаке был сладок, как мед, и Кеола не мог скрыть своего удовлетворения.

«Оказывается, я мог получить свою концертину еще несколько недель назад, – подумал он, – для этого только и требовалось, что немного мужества».

Но вскоре он заметил, что Лехуа плачет, и едва не рассказал ей о том, что все будет хорошо.

«Нет, не стоит, – подумал он. – Лучше подожду до тех пор, пока не покажу ей свою новую концертину, посмотрим, что скажет тогда глупая женщина. Быть может, тогда она поймет, что муж у нее – далеко не дурак».

Как только стемнело, тесть и зять столкнули на воду лодку Пили и подняли парус. Море заметно волновалось, дул сильный ветер, но лодка оказалась быстрой и легкой, течи в ней не было, и она стремительно скользила по волнам. Колдун взял с собой фонарь, который вскоре и зажег, продев в кольцо палец. Они вдвоем уселись на корме, закурили сигары, которых у Каламаке всегда был изрядный запас, и принялись по-дружески болтать о волшебстве и больших деньгах, которые смогут заработать вместе, и о том, что купят в первую очередь, а что – во вторую: Каламаке вел себя, как настоящий отец.

Наконец, старый шаман оглянулся по сторонам, посмотрел на звезды над головой, потом оглянулся на остров, который на три четверти уже скрылся в море, и, похоже, остался доволен увиденным.

– Смотри! – сказал он. – Молокаи уже далеко позади, а Мауи вообще похож на облачко на горизонте, кроме того, если судить по положению вот этих трех звезд, я уверен, что попал туда, куда нужно. Эту часть океана называют Морем мертвых. Здесь оно необычайно глубоко, дно его покрыто человеческими костями, а во впадинах обитают боги и демоны. Морское течение здесь стремится к северу, против него не выплывет даже акула, а человека, который упадет за борт, оно унесет в открытый океан, словно табун диких лошадей. Этот несчастный быстро выбивается из сил и тонет, кости его смешиваются с остальными, а боги пожирают его душу.

Страх охватил Кеолу при этих словах. Когда же он поднял голову, чтобы взглянуть на колдуна, то при свете звезд и фонаря увидел, что тот сильно изменился.

– Что с тобой? – пронзительно воскликнул Кеола.

– Со мной – ничего, – отозвался колдун, – но есть тут кое-кто, у кого далеко не все в порядке.

С этими словами он перехватил фонарь, и Кеола собственными глазами увидел, как он попытался вырвать палец из кольца, но тот застрял, и кольцо лопнуло, а ладонь шамана увеличилась втрое против прежнего.

От такого зрелища Кеола жалобно вскрикнул и закрыл лицо руками.

Но Каламаке поднял фонарь над головой.

– А ну, смотри на мое лицо! – рявкнул он – и голова его стала огромной, как бочка.

Сам он все продолжал раздаваться вширь и ввысь, как облако, растущее на горном склоне, Кеола сидел перед ним и кричал от страха, а лодка все так же мчалась по волнам.

– А теперь, – сказал колдун, – расскажи-ка мне о том, что ты думаешь о своей концертине? Ты уверен, что тебе не нужна флейта? Нет? – громыхнул он. – Что ж, это хорошо, потому что мне не нравится, когда члены моей семьи готовы так быстро отказаться от собственных устремлений. Я начинаю думать, что лучше мне самому покинуть эту жалкую лодчонку, тело мое, как видишь, необычайно увеличилось в размерах и, если мы не будем осторожны, утлая посудина попросту пойдет ко дну.

С этими словами он перебросил ноги через борт. В следующий миг, словно по мановению волшебной палочки, он стал в тридцать или даже сорок раз больше себя прежнего и встал на дно, так что вода доходила ему до подмышек, невзирая на глубину, а плечи и голова его терялись в вышине, словно огромный остров. Волны с грохотом разбивались об его грудь, как о подножие скалы. Лодка по-прежнему стремила свой бег на север, но колдун протянул руку и большим и указательным пальцами взял ее за планширь и сломал его, как сухое печенье, так что Кеола полетел в море. Потом колдун раздавил в ладони лодку, словно щепку, а остатки забросил далеко в ночь.

– Извини, но фонарь я беру с собой, – сказал чародей, – мне предстоит еще долгий путь обратно, а морское дно ужасно неровное, и под ногами я чувствую кости.

С этими словами он повернулся и двинулся прочь широкими шагами; проваливаясь между валами. Кеола терял его из виду, но, взлетая на вершину очередной волны, он видел, как удаляется шаман, понемногу уменьшаясь в размерах, он по-прежнему держал фонарь над головой, а волны все так же разбивались об его торс.

Еще с тех незапамятных времен, как в океане только возникли острова, ни один мужчина не испытывал такого страха, какой накрыл сейчас Кеолу. Он и впрямь пытался плыть, но при этом походил на щенка, которого хотят утопить в море; к тому же он не знал, в какой стороне находится земля. Он не мог думать ни о чем другом, только вспоминал, как страшно раздался в размерах колдун, как лицо его стало похожим на гору, а плечи шириной напоминали остров, и волны тщетно бились об его грудь. Правда, Кеола подумал еще и о концертине, и тут его охватил стыд, а когда вспомнил о костях мертвецов, его вновь охватил страх.

И вдруг ему показалось, будто он видит какое-то темное пятно, то и дело закрывающее собой звезды, и огонь под ним, освещающий рассекаемые волны, и услышал человеческие голоса. Он закричал изо всех сил, и кто-то ответил ему, в следующий миг над ним навис на гребне волны нос судна и провалился вниз. Кеола обеими руками вцепился в свисающую рыбацкую сеть, его выдернуло из бурлящей воды, и моряки тотчас же подняли его на борт.

Они угостили его джином с галетами и дали сухую одежду, а заодно поинтересовались, как он очутился здесь, и не является ли тот свет, что они видели, маяком Лае-о-Ка-Лаау. Но Кеола знал, что белые люди – точно дети и верят только собственным выдумкам; посему он наплел им с три короба. Что же касается света (он-то знал, что это был фонарь Каламаке), то поклялся, что вообще ничего не видел.

Судно оказалось шхуной, идущей в Гонолулу, далее команда собиралась на Малые острова[8] по торговым делам. К счастью для Кеолы, экипаж совсем недавно лишился одного матроса, которого смыло с бушприта во время шквала. Кеола подумал, что рассказывать правду о своих приключениях смысла нет. К тому же он опасался оставаться на Восьми островах. Слухи распространяются быстро – мужчины всегда не прочь поговорить и обменяться новостями, так что если бы он затаился где-нибудь на севере Кауаи или на южной оконечности Кау, то не пройдет и месяца, как колдун услышит о нем, и тогда ему непременно придет конец. Поэтому он поступил так, как подсказывало ему благоразумие: нанялся на шхуну матросом вместо утонувшего бедняги.

В определенном смысле корабль был надежным убежищем. Еда была необычайно богатой и изобильной, каждый день им давали галеты и солонину, а два раза в неделю – гороховый суп и мучной пудинг на сале, так что Кеола изрядно растолстел. Капитан тоже оказался неплохим малым, да и остальной экипаж был ничуть не хуже прочих белых. Единственные неприятности грозили со стороны помощника капитана, угодить которому было решительно невозможно. Он ежедневно избивал и проклинал Кеолу за мнимые и действительные провинности. Побои были чрезвычайно болезненными, поскольку он был очень сильным, а бранные словечки, которыми он осыпал Кеолу, казались тому унизительными и обидными, поскольку Кеола происходил из хорошей семьи и привык к уважению. Но хуже всего было то, что стоило Кеоле задремать, как помощник капитана тут же будил его ударами линька[9]. Кеола быстро понял, что конца этим издевательствам не будет, что долго он не выдержит, и потому решил сбежать.

Из Гонолулу они ушли уже примерно месяц назад, когда на горизонте показалась суша. Ночь выдалась ясной и звездной, море было спокойным и гладким, в корму дул устойчивый пассат. Вскоре с наветренной стороны они увидели остров, полоску пальмовых деревьев, растущих, казалось, прямо из моря. Капитан с помощником разглядывали его в бинокль и даже назвали его имя, а потом стали рассуждать вслух, за штурвалом, совсем рядом с ними, стоял Кеола. Похоже, на этот остров нечасто заглядывали торговцы. По мнению капитана, он вообще был необитаем, но помощник придерживался другой точки зрения.

– За этот путеводитель я не дал бы и цента, – заявил он. – Однажды ночью я проходил мимо на шхуне «Эжени»: ночь тогда была совсем такая, как сегодня; так вот, аборигены ловили рыбу с факелами, и на берегу было светло, как днем.

– Так-так, – пробормотал капитан, – здесь берег обрывистый, мыс выдается далеко в море и, судя по карте, никаких опасностей вокруг не предвидится, поэтому мы обогнем его с подветренной стороны. Эй, приведи ее к ветру, кому говорю! – прикрикнул он вдруг на Кеолу, который настолько внимательно прислушивался к разговору, что совсем забыл о штурвале.

Помощник опять выбранил его, заявив, что от канаков нет никакого толку, если бы он решил побить Кеолу кофель-нагелем, тому пришлось бы плохо. После этого капитан с помощником ушли к себе в каюту, и Кеола остался на палубе совершенно один.

«Этот остров мне вполне подойдет, – подумал он. – Если сюда не заходят торговцы, то и помощнику здесь тоже делать нечего. Да и Каламаке, похоже, вряд ли сюда сможет добраться».

И он направил шхуну к берегу. Ему пришлось действовать очень осторожно: с этими белыми – особенно с помощником – ни в чем нельзя быть уверенным. Они могли спать без задних ног, но стоило парусу заполоскать на ветру, как они тут же просыпались, выскакивали на палубу и набрасывались на тебя с линьком в руках. Поэтому Кеола вел шхуну очень осторожно, стараясь, чтобы никто не почувствовал, что он отклонился от курса. Вскоре земля оказалась прямо по борту, звук прибоя, накатывающегося на берег, стал громче.

Но тут из каюты неожиданно выскочил помощник капитана.

– Что это ты делаешь? – взревел он. – Ты же посадишь нас на мель!

И он прыгнул к Кеоле. Но тот не стал дожидаться, и одним прыжком перемахнул через поручни прямо в море, в котором отражались звезды. Когда же он вынырнул на поверхность, шхуна уже вернулась на прежний курс: помощник капитана сам стоял за штурвалом, и Кеола слышал, как он ругается почем зря. С подветренной стороны острова море было спокойным и тихим, стояла удивительно теплая погода, у Кеолы был с собой еще и матросский нож, так что акул он не боялся. Прямо впереди деревья обрывались: береговая линия отступала вглубь, образуя вход в бухту, начавшийся прилив подхватил его и понес к острову. Только что он был снаружи, а в следующий миг оказался уже внутри атолла, бултыхаясь в неглубокой воде, переливавшейся светом десятков тысяч звезд, а вокруг тянулось кольцо суши и полоска пальмовых деревьев. К тому же Кеола очень удивился, ведь прежде он никогда не слышал об этом острове.

Время, которое провел на нем Кеола, разделилось на две части: первая часть – когда он был один, и вторая – с племенем. Поначалу он искал людей повсюду, но никого не нашел, в прибрежном селении он наткнулся лишь на несколько хижин да на следы от костров. Но пепел в них давно остыл, и дожди смыли его, порывы сильного ветра повалили наземь несколько хижин. Здесь он и поселился: развел огонь трением, сделал крючок из раковины и стал ловить рыбу, а потом жарить ее на костре. Он лазал на пальмы за зелеными кокосовыми орехами, чтобы пить их сок, потому что на всем острове не оказалось источника пресной воды. Дни казались бесконечными, а ночи вселяли в него ужас. Из скорлупы кокосового ореха он соорудил себе лампу, залив ее маслом из спелых плодов, а фитиль скрутил из их волокон – с наступлением вечера он затворял вход в свою хижину, зажигал лампу и до самого утра трясся от страха. Много раз он думал о том, что на дне моря ему было бы лучше, ведь тогда его кости смешались бы с останками других людей.

Все это время он старался держаться внутренней стороны острова, тем более что хижины располагались на берегу лагуны и пальмы росли здесь особенно густо, да и сама лагуна изобиловала хорошей рыбой. А на наружной стороне он побывал всего один раз – ему хватило беглого взгляда на океанский берег, чтобы со страхом и дрожью вернуться обратно. Белый песчаный пляж, усеянный раковинами, залитый лучами яркого солнца и волнами прибоя, вызвал у него в памяти не самые приятные воспоминания.

«Этого не может быть, – думал он, – но, очевидно, так оно и есть. Откуда мне знать? Эти белые, хотя и делают вид, будто знают все на свете, могут ошибаться так же, как и другие люди. Так что, в конце концов, мы запросто могли сделать круг, и сейчас я очутился где-нибудь поблизости от Молокаи, а это, может быть, тот самый берег, на котором мой тесть собирает свои доллары».

Поэтому после этого случая он решил удвоить осторожность и держаться внутренней стороны острова.

Прошел, пожалуй, целый месяц, прежде чем появились люди – они прибыли на шести больших лодках. Высокие и сильные, они разговаривали на языке, сильно отличавшемся от того, что был в ходу на Гавайях, но многие слова были похожи, так что понять пришельцев оказалось совсем несложно. Кроме того, мужчины были радушны, а женщины – сговорчивы: они устроили Кеоле радушный прием, построили для него дом и дали ему жену, но более всего его удивило то, что его ни разу не отправили на работу вместе с прочей молодежью.

Итак, последующую жизнь Кеолы можно разделить на три этапа. На первом ему было очень грустно и одиноко, а во время второго он был весел и доволен собой. Но вот наступил третий и последний, когда ему стало страшно так, как еще не было страшно ни одному мужчине на четырех океанах.

Первый период стал таким из-за девушки, которая досталась ему в жены. Он мог сомневаться насчет острова, мог колебаться и в отношении языка: ведь в тот раз, когда побывал на этом берегу вместе с колдуном, он расслышал совсем немного. Но насчет собственной жены он никак не мог ошибиться – она оказалась той самой девушкой, что с криком убежала от него в лесу. Выяснилось, что он напрасно проделал столь долгий и опасный путь, хотя с таким же успехом мог оставаться на Молокаи. Он покинул свой дом, жену и друзей ради того, чтобы скрыться от своего врага, но выбранное им место оказалось охотничьими угодьями шамана, тем самым берегом, по которому Каламаке расхаживал невидимкой. Именно в это время Кеола старался не удаляться от лагуны и почти не выходил из своей хижины.

Причиной второго этапа стал подслушанный им разговор его жены с главными островитянами. Сам Кеола предпочитал держать язык за зубами. Он до сих пор не был уверен в искренности своих новых друзей: они казались ему чересчур радушными, а поближе познакомившись со своим тестем, он научился осторожности. Поэтому он не стал ничего рассказывать о себе, ограничившись тем, что назвал свое имя и происхождение, сообщив, что прибыл с Восьми островов, которые полагал лучшим местом на земле. Правда, Кеола яркими красками расписал им дворец короля в Гонолулу, присовокупив, что является лучшим другом монарха и его миссионеров. Впрочем, он задавал много вопросов и многое узнал. Остров, на котором ему повезло поселиться, назывался Островом Голосов: он принадлежал этому племени, но своим домом они избрали другой остров, находившийся в трех часах под парусом к югу. Там они жили, и там же стояли их постоянные дома – остров был богатым и изобильным, у них были яйца, куры и свиньи, а корабли привозили на обмен ром и табак. Именно туда направилась шхуна, с которой сбежал Кеола, там же умер и помощник капитана, как последний дурак, каким и был на самом деле. Очевидно, корабль прибыл на остров после начала периода болезней, когда рыба в лагуне становится ядовитой, а все, кто ест ее, раздуваются и умирают. Помощнику рассказали об этом, он видел, как лодки готовятся к отплытию, ведь в это время года люди покидали остров, перебираясь на Остров Голосов. Но он оказался упрямым белым глупцом, который верит только в собственные байки. Он поймал одну из таких рыбин, приготовил ее и съел, после чего раздулся и умер, чему Кеола очень обрадовался. Что же до Острова Голосов, то большую часть года он остается необитаемым, лишь изредка сюда приходит за копрой какая-нибудь лодка, да в плохой сезон, когда рыба на главном острове становится ядовитой, все племя целиком переселяется сюда. Названием своим остров был обязан необычайному явлению – по поверью, на океанской его стороне обитают невидимые демоны. Дни и ночи напролет они разговаривают друг с другом на незнакомых языках, а на песчаном пляже вспыхивают и тут же гаснут маленькие огни. Никто не знает, что тому причиной. Кеола поинтересовался, так ли обстоят дела на главном острове, где они живут. Ему ответили, что нет, не так, как нет ничего подобного и на сотне других островков, разбросанных вокруг. Подобное наблюдается только на Острове Голосов.

Кроме того, новые друзья добавили, что голоса и огни встречаются только на океанском берегу да на опушке леса, обращенного к океану, а возле лагуны можно безо всякой опаски прожить хоть две тысячи лет (если ему вдруг выпадет такая удача). Но даже и на океанском берегу демоны, если их не дразнить, никому не причиняют вреда. Лишь однажды вождь племени метнул копье в один из голосов, но в тот же вечер сорвался с кокосовой пальмы и разбился насмерть.

Кеола много думал над тем, что узнал. Он понял, что после того, как племя вернется на главный остров, он может остаться здесь в полной безопасности, если только будет держаться лагуны. Тем не менее, он вознамерился кое-что предпринять и поправить свое положение. Он заявил вождю, что однажды ему довелось побывать на острове, столкнувшемся с подобной бедой, и что тамошние жители нашли способ, как справиться с напастью.

– Там в зарослях росло одно дерево, – сказал он, – и демоны приходили к нему собирать его листья. Поэтому люди острова, если находили такое дерево, тут же срубали его, и вскоре демоны перестали приходить.

У него спросили, что это было за дерево, и он показал им на то, листья которого сжигал Каламаке. Островитяне ему не поверили, но предложенная идея явно пришлась им по душе. Несколько ночей подряд старейшины племени держали совет, но главный вождь (хотя и был храбрым человеком) преисполнился опасений, неустанно напоминая о вожде, который метнул в голоса копье и погиб, и потому решение так и не было принято.

Кеола, хотя и не добившись того, чтобы все деревья были срублены, тем не менее остался весьма доволен собой. Он начал с вновь вспыхнувшим интересом смотреть по сторонам и получать удовольствие от жизни, помимо всего прочего, с женой он стал обращаться по-доброму, и она ответила ему пылкой привязанностью. Но однажды, вернувшись в хижину, он застал жену в слезах.

– Ну, что случилось на сей раз? – спросил у нее Кеола.

Она ответила, что ничего.

Но в ту же ночь она разбудила его. Лампа давала очень слабый свет, но он все-таки рассмотрел, что на лице у нее написаны горе и печаль.

– Кеола, – сказала она, – подставь свое ухо к моим губам, чтобы я могла говорить шепотом: никто не должен нас слышать. За два дня до того, как лодки начнут готовиться к отплытию, ступай на океанский берег острова и спрячься в лесу. Мы выберем укромное местечко заранее, ты и я. Мы спрячем там немного еды, каждый вечер я стану приходить туда и петь. А вот тогда, когда ты меня не услышишь, знай, что мы уплыли с острова, и что ты можешь без опаски вернуться в хижину.

Сердце у Кеолы оборвалось, а душа ушла в пятки.

– Но почему? – вскричал он. – Я же не могу жить среди демонов. Я не останусь один на этом острове. Мне очень хочется покинуть его.

– Живым тебе его не покинуть, бедный мой Кеола, – отвечала девушка, – поэтому я должна открыть тебе правду: мои соплеменники – людоеды, но они держат это в большой тайне. Они убьют тебя перед тем, как мы уплывем отсюда, вот по какой причине: на наш остров заходят корабли, а с ним приходит Донат-Кимаран[10], который говорит по-французски, а в доме с верандой живет белый торговец, а еще у нас есть учитель-туземец из миссионерской школы. Знаешь, у нас там очень красиво! У торговца много бочек, полных муки, а однажды в лагуну зашел французский военный корабль и раздал всем вино и галеты. Бедный мой Кеола, я бы очень хотела взять тебя с собой, потому что моя любовь к тебе велика, а мой остров – лучшее место на всем белом свете, не считая Папеэте[11].

Вот так Кеола и стал самым напуганным мужчиной на четырех океанах. Он слыхал легенды о людоедах, обитающих на южных островах, и они приводили его в ужас, теперь же оживший страх постучался в его дверь. Кроме того, от путешественников он знал об их повадках, известно было ему и о том, что, собираясь съесть кого-нибудь, они холили его и лелеяли, словно мать – любимое дитя. Он понял, что и ему уготована такая же участь: вот почему они приютили его и дали еду, питье и жену, освободив от любой работы, вот почему старейшины и вожди обращались с ним, словно с важной персоной. Он рухнул на кровать и принялся жаловаться на судьбу, чувствуя, как кровь стынет у него в жилах.

На следующий день люди племени вели себя очень вежливо, как было у них в обычае. Они отличались завидным красноречием и сочиняли прекрасные стихи и шутили за едой, так что миссионер мог бы умереть со смеху. Но Кеоле не было дела до их хороших манер: он видел лишь ослепительно белые зубы, сверкавшие во рту, и желчь подкатывала у него к горлу от подобного зрелища. Когда же все покончили с едой, он ушел и затаился в чаще, словно мертвец.

На следующий день история повторилась, а потом его жена последовала за ним.

– Кеола, – заявила она, – если ты не будешь есть вместе со всеми, то, говорю тебе откровенно, тебя убьют и приготовят завтра. Кое-кто из старейшин уже поговаривает об этом. Они верят, что ты заболел, и скоро начнешь худеть.

При этих ее словах Кеола сильно разозлился и вскочил на ноги.

– Какая мне разница? – вскричал он. – Я оказался между демонами и бескрайним морем. Раз уж меня все равно ждет смерть, то пусть я умру поскорее, если мне уготовано быть съеденным, то пусть меня лучше сожрут злые духи, а не люди. Прощай, – сказал он и, оставив ее стоять как вкопанной, зашагал на океанский берег острова.

Под лучами палящего солнца берег был пустынен: вокруг не было видно ни души, но песок был испещрен цепочками следов, и, куда бы он ни направился, повсюду разговаривали и перешептывались голоса, а под ногами вспыхивали и гасли маленькие костры. Здесь звучали языки со всех концов света: французский, голландский, русский, тамильский, китайский. Если в какой-либо стране водились колдуны и чародеи, то в эту минуту кто-нибудь из них обязательно нашептывал что-то на ухо Кеоле. Берег был забит ими до отказа, словно на деревенской ярмарке, но вокруг по-прежнему не было видно ни души. Шагая по песку, он замечал, как перед ним исчезают раковины, но не видел того, кто подбирал их. Должно быть, сам дьявол устрашился бы, окажись он в такой компании, но Кеола уже ничего не боялся и жаждал лишь одного – смерти. Когда впереди вспыхнули огни, он устремился к ним, словно разъяренный буйвол. Вокруг с новой силой зазвучали бестелесные голоса, невидимые руки принялись засыпать пламя песком, и оно исчезло прежде, чем он успел добежать до него.

«Совершенно очевидно, что Каламаке здесь нет, – подумал он, – иначе я бы уже давным-давно погиб».

И тогда он опустился на землю на самой опушке леса, потому что очень устал, и подпер подбородок скрещенными руками. Но перед его глазами продолжалась прежняя чертовщина: берег гудел голосами, огни вспыхивали и гасли, а раковины исчезали и вновь появлялись, не успевал он отвести от них взгляд.

«Очевидно, в прошлый раз я попал сюда в неурочный час, – подумал он, – ведь ничего подобного я здесь не замечал».

Голова у него пошла кру́гом при мысли о тех миллионах и миллионах долларов, и тех сотнях и сотнях людей, собирающих их на берегу и летающих по небу быстрее и выше орлов.

– Подумать только, я поверил их россказням о каких-то монетных дворах, – произнес он вслух, – и о том, что деньги делаются именно там, когда совершенно ясно, что все новенькие монеты на свете собирают на этих песках! В следующий раз я буду умнее! – пообещал он себе.

И, наконец, когда он уже потерял счет времени, Кеолу все-таки сморил сон, и он позабыл об острове и обо всех своих бедах.

На рассвете следующего дня, еще до того, как взошло солнце, Кеолу разбудил шум. Он вскинулся в страхе, решив, что племя застигло его врасплох, но, придя в себя, понял: ничего подобного не случилось. Вот только создавалось впечатление, что на берегу перед ним бестелесные голоса кричали друг на друга, уходя куда-то вдаль.

«Интересно, что все это значит?» – подумал Кеола. Ему было понятно, что происходит нечто необычайное: огни не загорались, и раковины не исчезали, но бестелесные голоса, перекликаясь, дружно удалялись куда-то вверх по берегу, и шум постепенно затихал вдали, за ними следовали другие, и, судя по всему, колдуны были чрезвычайно рассержены.

«Они разозлились не на меня, – подумал Кеола, – раз уж они проходят мимо, не останавливаясь».

И, как бывает, когда мимо пробегает свора собак, или табун лошадей, или горожане стремятся поглазеть на пожар, то все бросают свои дела и отправляются следом – так случилось и с Кеолой. Не отдавая себе отчета, что он делает и зачем, но – вот чудо! – он помчался вслед за голосами.

Когда он обогнул один мыс острова, его взору открылся второй: тут он вспомнил о волшебных деревьях, что во множестве росли в лесу. Впереди было чудовищно шумно, судя по звукам, те, кто бежал с ним рядом, дружно устремились именно туда. Подойдя немного поближе, он разобрал, что к крикам примешивается стук топоров. И тут в голову ему пришла мысль о том, что главный вождь, похоже, наконец дал согласие, и мужчины племени взялись валить волшебные деревья. Весть об этом облетела остров, от одного колдуна к другому, и они собрались вместе, чтобы защитить свои владения. Кеолу захлестнули странные и необычные желания. Он побежал вслед за голосами, пересек береговую линию и, только оказавшись на опушке леса, замер, как вкопанный. Одно дерево уже упало, остальные были подрублены примерно наполовину. Вокруг них и собралось племя. Они стояли спина к спине, кое-где уже были видны лежащие ничком тела, и кровь текла у них под ногами. На лицах собравшихся читался жуткий страх, голоса их взлетали к небу, резкие и пронзительные, словно крики чаек.

Вам когда-нибудь доводилось видеть ребенка, играющего в одиночестве с деревянным мечом, когда он наносит удары и парирует, рассекая пустоту? Вот так и людоеды стояли, прижавшись спина к спине, и замахивались топорами, и опускали их со страшной силой, издавая душераздирающие вопли, но – вот чудеса! – их противников не было видно! Но вот Кеола стал замечать, как какой-нибудь топор, который не держат ничьи руки, словно сам по себе, наносит жестокий удар, – и очередной воин племени валится оземь с раскроенным черепом или разрубленным туловищем, а душа его с воем устремляется прочь.

Кеола несколько мгновений, как завороженный, смотрел на это действо, ему казалось, будто он спит и видит чудовищный кошмар. Но потом его обуял всепоглощающий страх. Но в следующий миг главный вождь клана заметил его, простер в его сторону руку и выкрикнул его имя. И тогда его увидело все племя, и глаза воинов вспыхнули ненавистью, и они заскрежетали зубами от ярости.

«Я потерял счет времени, и только зря торчу здесь», – подумал Кеола, выбежал из леса и, не оборачиваясь, что было сил понесся вниз по берегу.

– Кеола! – вдруг прозвучал рядом на пустынном пляже чей-то голос.

– Лехуа! Это ты? – вскричал он. От неожиданности у него перехватило дыхание, но он напрасно оглядывался по сторонам в поисках ее. Если глаза его не обманывали, он был совершенно один.

– Я видела, как ты проходил мимо, – ответил тот же голос, – но ты меня не услышал. Быстрее! Неси листья и травы, и давай улетим отсюда.

– Циновка тоже здесь, с тобой? – спросил он.

– Да, она здесь, рядом с тобой, – ответила она. И он почувствовал, как она обняла его обеими руками. – Быстрее! Неси листья и травы, пока отец не вернулся!

И тогда Кеола побежал так, как не бегал еще никогда в жизни, и принес колдовское топливо, Лехуа показывала ему обратную дорогу и помогла ему ступить на циновку и развести огонь. Пока он горел, из лесу доносились звуки жестокой битвы: чародеи и людоеды сражались не на жизнь, а на смерть, бестелесные и невидимые колдуны ревели, как горные буйволы, а люди племени отвечали им резкими и пронзительными душераздирающими воплями. И, пока костер не прогорел, Кеола стоял и напряженно вслушивался, дрожа от страха, глядя, как невидимые руки Лехуа подбрасывают в огонь листья. Вот она навалила их целую кучу, и пламя взметнулось так высоко, что обожгло Кеоле пальцы, но она принялась раздувать костер, чтобы он догорал быстрее. Но вот, наконец, пламя сожрало последний лист и опало, угасая, затем последовал страшный толчок, и вот уже Кеола с Лехуа оказались в большой комнате своего дома.

Увидев, наконец, воочию свою жену, Кеола пришел в восторг. Но еще сильнее он обрадовался тому, что вернулся домой, на Молокаи, а перед ним стоит миска с пои[12], тем более что на шхуне пои не готовили, а на Острове Голосов таро[13] не росло. Но, самое главное, он был вне себя от радости оттого, что целым и невредимым вырвался из лап людоедов. Впрочем, без ответа оставался еще один вопрос, и Лехуа с Кеолой проговорили всю ночь напролет, но так и не пришли к единому мнению, преисполнившись беспокойства. Вопрос этот заключался в следующем – остался ли Каламаке на острове? Если, милостью Божьей, он застрял там навсегда, то волноваться им более было не о чем, но если он сумеет удрать оттуда и вернется на Молокаи, то дочь и зятя ждет незавидная участь.

Они оба помнили о том, что он умеет вырастать в размерах, и обсудили, сможет ли он дойти оттуда пешком по морю. Но Кеола уже знал, где находится этот остров – в нижней части Опасного архипелага[14]. Они раскрыли атлас и принялись вычислять по карте разделявшее их расстояние. По их расчетам выходило, что столь долгий путь уже старый человек проделать не сможет. Однако, когда имеешь дело с таким могущественным колдуном, как Каламаке, то осторожность не повредит, и они все-таки решили посоветоваться с белыми миссионерами.

Итак, первому же встречному из них Кеола рассказал обо всем. Миссионер сурово выбранил его за то, что он взял себе вторую жену на Малых островах, что же касается всего остального, то, по его словам, он так и не уразумел, о чем идет речь.

– Однако, – заявил миссионер, – если вы считаете эти деньги своего отца нечистыми, то я советую вам отдать их прокаженным или в какой-нибудь миссионерский фонд. А все остальное – лишь пустая болтовня, будет лучше, если вы не станете повторять ее больше никому.

Но все-таки он предупредил полицию в Гонолулу, что, насколько он может судить, Каламаке и Кеола чеканят фальшивые деньги, так что за ними стоит установить наблюдение.

Кеола и Лехуа последовали совету миссионера и отдали много долларов прокаженным и в фонд. Сомневаться в том, что совет оказался хорош, не приходилось: вплоть до самого последнего времени никто больше и слыхом не слыхал о Каламаке. Впрочем, что с ним сталось – то ли он погиб в битве у деревьев, то ли до сих пор томится в заточении на Острове Голосов – так и осталось неизвестным.

Артур Конан Дойл

Затерянный мир

Я провожу читателей своих Тропой сюжета, призрачной и зыбкой, – Юнца, в ком голос мужа еще тих, Или мужчину с детскою улыбкой.

1912 год

Предисловие

Настоящим мистер Э. Д. Мэлоун официально заявляет, что все судебные ограничения и обвинения в клевете в настоящий момент профессором Дж. Э. Челленджером безоговорочно отозваны, и профессор, будучи удовлетворенным тем, что никакая критика или комментарии в этой книге не носят оскорбительного характера, гарантировал, что не будет чинить препятствий ее изданию и распространению.

I. Всегда есть возможность совершить подвиг

Мистер Хангертон, отец моей возлюбленной, поистине был самым бестактным человеком на земле. Он напоминал распустившего перья неряшливого попугая, вполне добродушного, впрочем, но полностью сконцентрированного на собственной глуповатой особе. Если что-то и могло заставить меня отказаться от моей Глэдис, то только мысль о таком вот тесте. Я убежден, что в глубине души он искренне верил, что я трижды в неделю приезжал в «Честнатс» исключительно ради удовольствия побыть в его компании, и в особенности послушать его рассуждения по поводу биметаллизма[15] – область, в которой мистер Хангертон считал себя крупным авторитетом.

В тот вечер я битый час выслушивал его монотонную болтовню о символической стоимости серебра, об обесценивании рупии и о справедливости обменных курсов.

– Представьте себе, – воскликнул он своим слабым голоском, – что во всем мире одновременно предъявили бы к оплате все долги, настаивая на немедленном их погашении! Что произошло бы в условиях нынешней денежной системы?

Я, разумеется, ответил, что лично я бы при этом разорился, после чего мистер Хангертон вскочил со своего стула, упрекнул меня в обычном легкомыслии, которое делало невозможным для него в моем присутствии обсуждать сколько-нибудь серьезные вопросы, и вылетел из комнаты переодеваться к собранию своей масонской ложи.

Наконец-то я оказался с Глэдис наедине, и наступил решительный момент, от которого зависела наша судьба! Весь вечер я ощущал себя солдатом, который ждет сигнала к выступлению на безнадежное задание и в душе которого надежда на победу постоянно сменяется страхом поражения.

Какая горделивая, полная достоинства осанка, тонкий профиль на фоне красных штор… До чего же Глэдис была прекрасна! И при этом так далека от меня! Мы были друзьями, просто хорошими друзьями; мне никак не удавалось увести ее за рамки обычной дружбы, которая могла быть у меня с любым из моих коллег-репортеров из «Газетт» – абсолютно искренней, абсолютно сердечной и абсолютно лишенной разделения по половому признаку. Меня возмущает, когда женщина ведет себя по отношению ко мне слишком открыто и свободно. Это не делает чести мужчине. Там, где возникает настоящее влечение, ему должны сопутствовать робость и сомнение – пережитки старых, безнравственных времен, когда любовь и принуждение часто шли рука об руку. Склоненная голова, отведенные в сторону глаза, дрожащий голос, неуверенная походка – вот истинные признаки страсти, а уж никак не твердый взгляд и открытая речь. За свою короткую жизнь я уже успел это усвоить, – или унаследовал на уровне родовой памяти, которую мы называем инстинктом.

Глэдис была воплощением лучших женских качеств. Кто-то мог счесть ее холодной и суровой, но это впечатление было обманчиво. Смуглая кожа с почти восточным бронзовым отливом, волосы цвета воронова крыла, немного пухлые, но изящные губы, большие ясные глаза – в ней присутствовали все приметы страстной натуры. Но я с грустью должен был признать, что до сих пор мне не удавалось раскрыть секрет, как дать всему этому выход. Однако будь что будет, я должен покончить с этой неопределенностью и сегодня вечером открыться Глэдис. Она может отвергнуть меня, но лучше уж быть отвергнутым возлюбленным, чем смириться с ролью брата.

Я был охвачен своими мыслями и уже готов был прервать затянувшееся неловкое молчание, как она взглянула на меня темными глазами и покачала гордой головкой, укоризненно улыбаясь.

– Тэд, я догадываюсь, что вы хотите сделать мне предложение. Мне бы этого не хотелось; пусть все останется как есть, так будет намного лучше.

Я придвинул свой стул немного ближе к ней.

– Но как вы узнали, что я собираюсь сделать вам предложение? – спросил я с неподдельным удивлением.

– Женщины всегда чувствуют это. Уверяю вас, что ни одну женщину в мире такие вещи застать врасплох не могут. Но… О Тэд, наша дружба была такой светлой и радостной! Как жаль будет все испортить! Разве вы не ощущаете, как это замечательно, когда молодая женщина и молодой мужчина, находясь наедине, могут спокойно разговаривать друг с другом, как мы с вами сейчас?

– Право, не знаю, Глэдис. Видите ли, я могу спокойно разговаривать наедине разве что с… с начальником железнодорожной станции. – Не знаю, почему мне пришел на ум этот чиновник, но так уж вышло, и мы с Глэдис рассмеялись. – Это ни в коей мере меня не устраивает. Я хотел бы, чтобы мои руки обнимали вас, чтобы ваша голова прижималась к моей груди… О Глэдис, я хотел бы…

Заметив, что я уже готов воплотить некоторые из моих желаний в жизнь, Глэдис вскочила со стула.

– Вы все испортили, Тэд, – сказала она. – Все так прекрасно и естественно, пока не начинаются такие разговоры! Как жаль! Почему вы не можете держать себя в руках?

– Не я первый все это придумал, – оправдывался я. – Все очень естественно. Это любовь.

– Что ж, если любят двое, это, возможно, и происходит иначе. Я же никогда не испытывала таких чувств.

– Но вы должны их испытать – с вашей красотой, с вашей прекрасной душой! О Глэдис, вы созданы для любви! Вы просто обязаны любить!

– Только нужно дождаться, когда придет это чувство.

– Но почему вы не можете полюбить меня, Глэдис? Дело в моей внешности или в чем-то еще?

Немного смягчившись, она протянула руку и грациозным и снисходительным жестом отвела мою голову назад. Затем с задумчивой улыбкой заглянула мне в глаза.

– Дело не в этом, – наконец произнесла Глэдис. – Вы по своей природе юноша не самоуверенный, поэтому вам я могу спокойно сказать это. Все намного сложнее.

– Мой характер?

Она серьезно кивнула.

– Я исправлю его, скажите только, что я должен для этого сделать! Присядьте и давайте все обсудим. Ладно, не будем обсуждать, только присядьте!

Она посмотрела на меня с удивлением и сомнением, которое было для меня дороже, чем ее полное доверие. Когда излагаешь наш разговор на бумаге, все представляется примитивным и грубым, хотя, возможно, мне это только кажется. Так или иначе, но Глэдис снова села.

– А теперь расскажите мне, что во мне вам не нравится?

– Я люблю другого человека, – сказала она.

Настала моя очередь вскочить со стула.

– Это не конкретный человек, – пояснила она, рассмеявшись выражению моего лица. – Это пока идеал. Я еще не встречала мужчину, которого имею в виду.

– Расскажите мне о нем. Как он выглядит?

– О, он, может быть, очень даже похож на вас.

– Как это мило с вашей стороны! Ладно, что же в нем такого, чего нет во мне? Хотя бы намекните – он трезвенник, вегетарианец, воздухоплаватель, теософ, сверхчеловек? Я обязательно попробую измениться, Глэдис, только подскажите мне, что вам было бы по душе.

Моя необычная сговорчивость рассмешила ее.

– Ну, во-первых, не думаю, что мой идеал мог бы говорить подобным образом, – сказала Глэдис. – Он должен быть более твердым, более решительным мужчиной и не потакать с такой готовностью глупым девичьим капризам. Но прежде всего он должен быть человеком, способным принимать решения, способным действовать, способным бесстрашно смотреть в лицо смерти; человеком, готовым к великим поступкам и необычным событиям. Я смогла бы полюбить даже не самого человека, а завоеванную им славу, потому что отблеск ее падал бы и на меня. Вспомните о Ричарде Бертоне![16] Когда я читаю его биографию, написанную его женой, я так понимаю ее любовь! А леди Стэнли! Вы читали замечательную последнюю главу ее книги о муже? Вот каких мужчин женщины готовы боготворить всей своей душой. Такая любовь не унижает женщину, а еще более возвеличивает ее и приносит ей почитание всего мира как вдохновительнице великих дел.

В своем порыве Глэдис была так прекрасна, что я опять чуть не скомкал наш возвышенный разговор; однако мне удалось взять себя в руки, и я продолжил спор.

– Но все не могут быть Бертонами или Стэнли, – возразил я, – да и к тому же не всем представляется возможность как-то отличиться – у меня, например, такого шанса никогда не было. А если бы был, я не преминул бы им воспользоваться.

– Но такие шансы постоянно находятся вокруг. Это как раз и отличает настоящего мужчину; я хочу сказать, что он ищет их. Его невозможно удержать. Я никогда не встречала такого джентльмена, но, тем не менее, мне кажется, что я его хорошо знаю. Всегда есть возможность совершить подвиг, который просто ждет своего героя. Удел мужчин – совершать героические поступки, а женщин – награждать их за это своей любовью. Вы только вспомните молодого француза, который на прошлой неделе поднялся в воздух на воздушном шаре! Дул штормовой ветер, но поскольку о старте было сообщено заранее, он настоял на этом полете. За двадцать четыре часа его забросило ураганом на полторы тысячи миль, и он упал где-то посреди просторов России. Именно такого мужчину я и имею в виду. Подумайте только о его возлюбленной и о том, как должны завидовать ей другие женщины! Я тоже очень хотела бы, чтобы все дамы завидовали мне, потому что у меня такой муж.

– Ради вас я мог бы сделать то же самое.

– Но вам следовало бы сделать это не просто ради меня. Это должно происходить само собой, потому что вы просто не можете себя сдержать, потому что это у вас в крови, потому что человек внутри вас жаждет проявить себя в героическом поступке. А теперь скажите мне: когда в прошлом месяце вы писали о взрыве на шахте в Уигане, вы могли бы и сами спуститься туда, чтобы помочь этим людям, несмотря на удушливый дым?

– Я и так спускался.

– Вы мне об этом не рассказывали.

– А о чем тут, собственно, было рассказывать?

– Я не знала этого. – Глэдис взглянула на меня с интересом. – Это был смелый поступок.

– Я должен был это сделать. Если хочешь написать хороший репортаж, обязательно нужно побывать на месте события.

– Какой прозаический мотив! От романтики не остается и следа. И все же, чем бы вы ни руководствовались при этом, я рада, что вы спускались в шахту. – Глэдис протянула мне руку с таким достоинством и изяществом, что я не смог удержаться, чтобы не поцеловать ее. – Может быть, я просто глупая женщина с романтическими фантазиями в голове. И все же для меня они очень реальны, это часть меня самой, и поэтому я не могу им противиться. Если я когда-нибудь и выйду замуж, то только за знаменитого человека!

– А почему бы и нет?! – воскликнул я. – Мужчин вдохновляют именно такие женщины, как вы. Только дайте мне шанс, и вы увидите, как я им воспользуюсь! К тому же вы сами сказали, что мужчины должны искать возможность совершить подвиг, а не ждать, пока она им представится. Взять хотя бы Клайва – простой чиновник, а завоевал Индию![17] Черт побери, мир еще услышит обо мне!

Моя ирландская запальчивость снова рассмешила Глэдис.

– А что? – сказала она. – У вас есть все, что для этого необходимо, – молодость, здоровье, сила, образованность, энергия. Я уже жалела, что завела этот разговор, а теперь я рада, очень рада, потому что он пробудил в вас такие мысли!

– А если я смогу…

Ее мягкая рука, словно теплым бархатом, коснулась моих губ.

– Ни слова больше, сэр! Вы должны были явиться на вечернее дежурство в свою редакцию еще полчаса назад; я все не решалась вам об этом напомнить. Может быть, когда-нибудь, когда вы завоюете свое место в мире, мы с вами вернемся к этому разговору.

Так я снова оказался на улице этим туманным ноябрьским вечером; когда я гнался за своим трамваем на Камберуэлл, сердце мое горело. Я твердо решил, что должен, не теряя ни единого дня, найти для себя благородное деяние, достойное моей возлюбленной. Но кто, кто в этом необъятном мире мог тогда себе представить, какую невероятную форму суждено будет принять этому деянию и какие необычные шаги приведут меня к этому?

В конце концов, читателю может показаться, что первая глава не имеет никакого отношения к моему повествованию; тем не менее, без нее никакого повествования не было бы вообще, потому что только тогда, когда человек выходит навстречу миру с мыслью о том, что всегда есть возможность совершить подвиг, и с горячим желанием в сердце найти свой путь, только тогда он без сожаления меняет устоявшуюся жизнь, как это сделал я, и бросается на поиски неизведанной страны, призрачной и мистической, где его ждут великие приключения и великие награды.

Вы можете представить себе, как я, ничем не примечательный сотрудник «Дейли газетт», страдал у себя в конторе, обуреваемый страстным желанием прямо сейчас, если это возможно, совершить подвиг, достойный моей Глэдис! Что руководило ею, когда она предлагала мне рискнуть своей жизнью ради ее славы? Бессердечие? Или, может быть, эгоизм? Такая мысль могла прийти в голову человеку зрелому, но никак не пылкому двадцатитрехлетнему юноше, горящему в пламени первой любви.

II. Попытайте счастья с профессором Челленджером

Мне всегда нравился Мак-Ардл, наш редактор отдела новостей – ворчливый, сгорбленный рыжеволосый старичок; надеюсь, что и я был ему симпатичен. Разумеется, настоящим начальником был Бомон; но он обитал в разреженной атмосфере каких-то заоблачных олимпийских высот, откуда невозможно разглядеть события, менее значительные, чем международный кризис или раскол в кабинете министров. Иногда мы видели, как он одиноко и величаво шествовал в святая святых – к себе в кабинет; взгляд его был туманен, а мысли витали где-то над Балканами или Персидским заливом. Для нас он был кем-то неземным, тогда как Мак-Ардл был его первым заместителем, с которым и приходилось иметь дело нам. Когда я вошел в комнату, старик кивнул мне и сдвинул очки вверх, на лысину.

– Итак, мистер Мэлоун, судя по тому, что я слышал, дела у вас идут в гору, – приветливо произнес он с шотландским акцентом.

Я поблагодарил его.

– Репортаж о взрыве на угольных шахтах был просто великолепен. Как и о пожаре в Саутуорке[18]. В ваших описаниях чувствуется настоящая хватка. Так зачем я вам понадобился?

– Я хотел попросить вас об одолжении.

Глаза его испуганно забегали, избегая встречи с моими.

– Хм, что вы имеете в виду?

– Как вы думаете, сэр, не могли бы вы послать меня от нашей газеты с каким-нибудь заданием или особым поручением? Я бы приложил все свои силы, чтобы успешно справиться с ним и привезти вам хороший материал.

– О какого рода задании вы говорите, мистер Мэлоун?

– О чем-то таком, сэр, что связано с приключениями и опасностью. Я действительно готов сделать все, что от меня зависит. Чем сложнее задание, тем больше оно меня устроит.

– Похоже, вам просто не терпится расстаться с собственной жизнью.

– Точнее, найти ей достойное применение, сэр.

– Дорогой мой мистер Мэлоун, все это очень… очень возвышенно. Но боюсь, что времена такого рода заданий уже миновали. Расходы на «особое поручение», как вы изволили выразиться, едва ли окупятся его результатами. И, разумеется, с таким делом может справиться только человек опытный, с именем, который пользуется доверием общественности. Крупные белые пятна на карте уже давно освоены, и места для романтики на земле не осталось. Впрочем… погодите-ка! – вдруг добавил он, и по лицу его скользнула улыбка. – Упоминание о белых пятнах на карте навело меня на мысль. Как насчет того, чтобы разоблачить одного мошенника – современного Мюнхгаузена – и сделать из него посмешище? Вы могли бы публично уличить его во лжи, поскольку он того заслуживает! Эх, вот было бы здорово! Как вам такое предложение?

– Куда угодно, за чем угодно – я готов на все.

Мак-Ардл на несколько минут задумался.

– Я вот только не знаю, сможете ли вы установить контакт или, по крайней мере, хотя бы переговорить с этим человеком, – наконец сказал он. – Хотя, похоже, у вас есть своего рода талант налаживать отношения с людьми – думаю, тут дело во взаимопонимании, в каком-то животном магнетизме, жизненной силе юности или еще в чем-то в этом роде. Я и сам ощущаю это на себе.

– Вы очень добры ко мне, сэр.

– Тогда почему бы вам не попытать счастья с профессором Челленджером из Энмор-парка?

Должен сказать, что это несколько ошеломило меня.

– С Челленджером?! – воскликнул я. – С профессором Челленджером, знаменитым зоологом? С тем самым, который проломил голову Бланделу из «Телеграф»?

Редактор отдела новостей мрачно улыбнулся.

– Так вы отказываетесь? Разве не вы только что говорили, что вас манят приключения?

– Но только в интересах дела, сэр, – ответил я.

– Вот именно. Не думаю, что Челленджер всегда такой вспыльчивый. Мне кажется, что Бландел обратился к нему в неподходящий момент либо, возможно, неподобающим образом. Может быть, вам повезет и вы проявите больше такта при общении с профессором. Я уверен, что здесь определенно есть то, что вы ищете, а «Газетт» охотно напечатает такой материал.

– На самом деле я почти ничего не знаю о Челленджере, – сказал я. – Я запомнил его имя только в связи с судебным разбирательством по поводу инцидента с Бланделом.

– У меня есть кое-какие наброски, мистер Мэлоун, которые могут вам помочь. Я уже некоторое время слежу за профессором. – Мак-Ардл вынул из ящика стола лист бумаги. – Вот собранные мной общие сведения о нем. Я приведу вам вкратце только самое главное.

«Челленджер, Джордж Эдвард. Родился в Ларгсе, Шотландия, в 1863 году. Окончил школу в Ларгсе, затем Эдинбургский университет. В 1892 году – ассистент Британского музея. В 1893 году – помощник хранителя отдела сравнительной антропологии. В том же году ушел с этой должности в результате желчных перепалок с руководством. Удостоен медали Крейстона за научные труды в области зоологии. Является членом ряда зарубежных научных обществ – тут идет целый абзац мелким шрифтом: Бельгийское научное общество, Американская академия наук в Ла-Плате, и так далее, и тому подобное. Экс-президент Общества палеонтологов. Секция «Эйч» Британской ассоциации… и тому подобное. Публикации: «Некоторые наблюдения относительно строения черепа у калмыков», «Заметки об эволюции позвоночных» и многочисленные статьи, включая «Основополагающую ошибку Вейсмана», вызвавшую ожесточенную дискуссию на Зоологическом конгрессе в Вене. Увлечения: пешеходные прогулки, альпинизм. Адрес: Энмор-парк, Кенсингтон, Западный Лондон».

Вот, возьмите пока это, больше у меня ничего для вас сегодня нет.

Я положил листок в карман.

– Еще минутку, сэр, – торопливо выпалил я, когда понял, что вижу перед собой уже не красное лицо Мак-Ардла, а его розовую лысину. – Я так и не понял, почему я должен взять интервью у этого джентльмена. Что он такого сделал?

Перед моими глазами снова появилось красное лицо редактора.

– Два года назад Челленджер в одиночку отправился в экспедицию в Южную Америку. Вернулся в прошлом году. Он, без сомнения, был в Южной Америке, но отказывается говорить, где именно. Профессор начал рассказывать о своих приключениях очень туманно, а когда кто-то стал придираться к деталям, вообще закрылся, как устрица. Либо с этим человеком действительно произошло нечто поразительное, либо он бьет все рекорды вранья, что является гораздо более вероятным. У Челленджера есть несколько испорченных фотографий, о которых говорят, что это подделка. Он настолько вспыльчив, что сразу же набрасывается на тех, кто начинает задавать ему вопросы, а репортеров просто спускает с лестницы. С моей точки зрения, на почве увлечения наукой он одержим тягой к убийству и манией величия. Как раз такой человек, какой вам нужен, мистер Мэлоун. А теперь – вперед, и посмотрим, что вам удастся из него выжать. Вы уже достаточно взрослый мальчик, чтобы постоять за себя. В любом случае вы находитесь под защитой «Закона об ответственности работодателей».

Его ухмыляющаяся красная физиономия снова превратилась в розовый овал лысины, окаймленной рыжеватым пушком волос. Разговор наш на этом был завершен.

Выйдя из редакции, я направился к клубу «Савидж»[19], но вместо того чтобы зайти туда, оперся на парапет на террасе Адельфи и принялся задумчиво смотреть на неторопливые темные воды реки. На свежем воздухе мне всегда думалось лучше. Я вынул листок с перечнем достижений профессора Челленджера и перечитал его при свете электрического фонаря. После этого во мне проснулось то, что я мог бы назвать не иначе как вдохновением. Как газетчик, исходя из услышанного, я понимал, что у меня нет шансов наладить контакт с этим вздорным профессором. Но судебные разбирательства, дважды упоминавшиеся в его краткой биографии, могли означать только одно – Челленджер был фанатично предан науке. Так, может быть, это и есть уязвимое место, благодаря которому я смогу к нему подобраться? Как бы то ни было, я должен был попробовать.

Я вошел в клуб. Было начало двенадцатого, и в большом зале уже толкалось довольно много народу, хотя до полного сбора было еще далеко. В кресле у камина сидел высокий, худой, угловатый человек. Я пододвинул к огню свой стул, и мужчина обернулся в мою сторону. Это была самая удачная встреча, какую я только мог себе вообразить, – Тарп Генри, сотрудник журнала «Природа», тощее, сухощавое создание, о котором знавшие его люди отзывались как о добрейшем человеке. Я сразу же перешел к сути дела.

– Что вы знаете о профессоре Челленджере?

– Челленджер? – Брови Генри неодобрительно нахмурились. – Челленджер – это человек, который приехал из Южной Америки и привез с собой кучу разных небылиц.

– Что за небылицы?

– О, всякие выдумки относительно открытых им странных животных. Думаю, что он уже взял свои слова обратно. Так или иначе, все затихло. Сначала Челленджер дал интервью корреспонденту «Рейтер», но после этого поднялась жуткая шумиха, и он понял, что так дело не пойдет. Довольно постыдная история. Пара человек склонна была воспринимать Челленджера всерьез, но вскоре он сам их отвадил.

– Каким образом?

– Своим невозможным поведением и невыносимой грубостью. Там был старина Уодли из Зоологического института, который послал ему такое приглашение: «Президент Зоологического института выражает профессору Челленджеру свое искреннее почтение и сочтет за честь, если тот окажет ему любезность и посетит следующее собрание». На что последовал совершенно непечатный ответ.

– Не может быть!

– Может. Цензурная версия этого послания звучит примерно так: «Профессор Челленджер выражает президенту Зоологического института свое искреннее почтение и сочтет за честь, если тот окажет ему любезность и отправится к черту».

– Господи!

– Да, думаю, старина Уодли сказал примерно то же самое. Помню его скорбные причитания на собрании, которые начинались словами: «За пятьдесят лет моего общения с представителями науки…» Это буквально надломило старика.

– А что еще известно о Челленджере?

– Как вы знаете, сам я – бактериолог. Я живу в мире, который виден в микроскоп с увеличением в девятьсот раз, и не могу сказать, что отношусь серьезно к тому, что вижу невооруженным глазом. Я нахожусь на передовом крае Неизведанного и чувствую себя не в своей тарелке, когда мне приходится покидать кабинет и сталкиваться со всеми вами – такими большими, грубыми и неуклюжими. Я веду слишком уединенный образ жизни, чтобы обсуждать всякие скандалы, но вот в научных беседах я действительно слыхал кое-что о Челленджере, потому что он относится к такому типу людей, которых нельзя просто игнорировать. О нем говорят, что он умен, полон энергии и жизненных сил. Но при этом – сварливый, дурно воспитанный чудак, да еще и абсолютно неразборчивый в средствах. Он даже пошел на подделку нескольких фотографий, связанных с его экспедицией в Южную Америку.

– Вы сказали, что он чудак. А в чем заключаются его чудачества?

– Их у него тысячи. Последнее касается теории Вейсмана и эволюции. Говорят, что в Вене Челленджер устроил по этому поводу жуткий скандал.

– Вы могли бы рассказать мне, о чем там шла речь?

– В данный момент нет, но имеется перевод протоколов этого заседания. Он находится у нас в редакции. Заглянете к нам?

– Именно об этом я и хотел вас попросить. Я должен взять интервью у этого типа, и мне нужно как-то к нему подступиться. Было бы просто замечательно, если бы вы смогли мне в этом помочь. Я бы пошел вместе с вами прямо сейчас, если, конечно, еще не слишком поздно.

Еще через час я сидел в конторе журнала, а передо мной лежал огромный том, открытый на статье под названием «Дарвин против Вейсмана» с подзаголовком «Бурные протесты в Вене. Документальные протоколы заседания». В свое время я несколько пренебрег своим научным образованием и поэтому не мог в полной мере вникнуть в суть спора, но было очевидно, что английский профессор подал свою точку зрения в чрезвычайно агрессивной форме, что вызвало у его континентальных коллег сильнейшее раздражение. В глаза мне сразу бросились взятые в скобки комментарии к тексту – «Возгласы протеста», «Неодобрительный гул в зале», «Апелляция к председателю». Что касается содержания дебатов, то текст мог быть с таким же успехом написан и по-китайски, поскольку я все равно ничего не понял.

– Не могли бы вы перевести все это для меня? – жалобно попросил я своего коллегу.

– Так это же и есть перевод.

– Тогда, видимо, мне нужно попытать счастья с оригиналом.

– Он, пожалуй, сложноват для неспециалиста.

– Чтобы уцепиться за общий смысл, мне следует найти хотя бы одну хорошую, содержательную фразу, выражающую определенную человеческую мысль. Ага, вот эта, похоже, мне подойдет. Я даже почти понимаю ее смысл. Сейчас я ее перепишу. Она будет моей путеводной ниточкой к этому ужасному профессору.

– Могу я еще чем-то помочь вам?

– Да, пожалуйста, я собираюсь написать ему письмо. Если бы я мог написать его на вашем бланке и использовать ваш обратный адрес, это придало бы вес моему посланию.

– Тогда этот тип заявится сюда и начнет ломать здесь мебель.

– Нет-нет, вы сами увидите это письмо – ничего вздорного, уверяю вас.

– Что ж, тогда садитесь за мой письменный стол. Там найдете и бумагу. Но перед отправкой я бы хотел ознакомиться с посланием.

На составление письма ушло какое-то время, но когда все было закончено, я тешил себя надеждой, что получилось совсем неплохо. Я прочел письмо придирчивому бактериологу вслух с чувством гордости за свое рукописное творение.

«Дорогой профессор Челленджер, – говорилось в письме, – будучи скромным сотрудником журнала «Природа», я всегда интересовался вашими рассуждениями относительно различий в теориях Дарвина и Вейсмана. Недавно мне представился случай перечитать…»

– Жалкий лжец! – проворчал Тарп Генри.

– «…перечитать ваше блестящее выступление в Вене. Ваши четкие и достойные восхищения высказывания представляются мне новейшим словом в этой области. Однако там есть одна фраза, а именно: «Я решительно протестую против совершенно немыслимого догматического утверждения о том, что каждый отдельный индивидуум является микрокосмом, обладающим исторически сложившейся структурой, постепенно и медленно вырабатывавшейся на протяжении целого ряда поколений». Не считаете ли вы, что данное положение следовало бы пересмотреть в свете последних научных исследований? Не находите ли вы его слишком акцентированным? С вашего позволения, я просил бы вас принять меня, поскольку данный вопрос очень меня интересует и некоторые соображения я мог бы обсудить с вами только в личной беседе. С вашего согласия, я буду иметь честь посетить вас послезавтра, в среду, в одиннадцать часов утра.

Ваш покорный слуга, с заверением глубокого уважения,

искренне ваш, ЭДВАРД Д. МЭЛОУН».

– Ну как? – спросил я с торжеством в голосе.

– Что ж, если совесть вас не замучит…

– Раньше она меня никогда не подводила.

– Но что вы собираетесь делать дальше?

– Попасть к Челленджеру. Оказавшись у него в кабинете, я найду какой-то выход. Я могу даже открыто ему во всем сознаться. Если он спортсмен, это позабавит его, пощекочет ему нервы.

– Пощекочет, говорите? Как бы он сам вас основательно не пощекотал! Вам для этих целей больше всего подошла бы кольчуга или экипировка для американского футбола. В среду утром у меня будет ответ для вас – если Челленджер вообще соблаговолит ответить. Это вспыльчивый, опасный и вздорный тип, которого ненавидят все, кто с ним пересекался. Это также объект для насмешек студентов, которые позволяют себе дразнить его. Возможно, для вас было бы лучше, если бы вы о нем вообще никогда не слышали.

III. Он абсолютно невыносимый человек

Опасениям (или надеждам) моего друга не суждено было сбыться. Когда я пришел к Генри в среду, меня ждало письмо с почтовым штемпелем Западного Кенсингтона, на котором почерком, скорее напоминавшим завитки колючей проволоки, было нацарапано мое имя. Содержание письма было следующим:

«ЭНМОР-ПАРК, ЗАПАДНЫЙ ЛОНДОН

Сэр, я своевременно получил ваше письмо, в котором вы утверждаете, что разделяете и поддерживаете мои взгляды, хотя они не нуждаются ни в вашей, ни чьей-либо еще поддержке. Вы соизволили употребить слово «рассуждения» относительно моих утверждений о сути дарвинизма, и я хотел бы обратить ваше внимание на тот факт, что это слово в данной связи является в некоторой степени оскорбительным. Контекст вашего письма, впрочем, убедил меня, что вы употребили его скорее из-за невежества и бестактности, чем по злому умыслу, и поэтому я согласен не обращать на это внимания. Вы процитировали отдельную фразу из моей лекции, и у вас, видимо, есть проблемы с ее пониманием. Я склонен полагать, что не уловить значения сказанного мог только крайне неразвитый человек, но если фраза действительно нуждается в каких-то пояснениях, я готов встретиться с вами в указанное время, хотя любого рода посетители для меня чрезвычайно неприятны. Что же касается вашего предположения о том, что я мог бы пересмотреть свое мнение, то я хотел бы вам заметить, что не в моих правилах делать это после взвешенного изложения сложившейся у меня точки зрения. Убедительно прошу вас, когда придете, показать конверт этого письма моему слуге, Остину, поскольку ему приказано предпринимать все меры предосторожности, чтобы оградить меня от этих назойливых жуликов, именующих себя журналистами.

С уважением,

Джордж Эдвард Челленджер».

Это письмо я и прочел Тарпу Генри вслух – он специально пришел пораньше, чтобы узнать, чем закончилось мое рискованное предприятие. Реакция его оказалась для меня несколько неожиданной:

– Говорят, что недавно открыли средство для быстрого рассасывания синяков, которое действует даже лучше, чем арника; называется «кутикура» или что-то в этом роде. – Некоторые люди обладают довольно своеобразным чувством юмора.

Я получил письмо в половине одиннадцатого, но такси доставило меня на встречу почти вовремя. Автомобиль остановился перед внушительным особняком с портиком; тяжелые дорогие занавески на окнах также свидетельствовали о том, что этот грозный профессор был человеком состоятельным. Дверь открыл странный смуглолицый сухой человек неопределенного возраста, одетый в темную кожаную куртку, как у пилотов, и коричневые краги, тоже кожаные. Позднее я узнал, что это шофер, выполнявший к тому же обязанности дворецкого вместо целого ряда своих сбежавших предшественников. Слуга испытующе оглядел меня голубыми глазами с ног до головы.

– Вас ожидают?

– У меня назначена встреча.

– Письмо с вами?

Я протянул ему конверт.

– Все верно! – Похоже, человек он был немногословный.

Когда я следовал за ним по коридору, меня внезапно перехватила миниатюрная женщина, появившаяся из-за двери, ведущей, видимо, в столовую. Это была привлекательная, живая леди с темными глазами, с внешностью скорее французского, чем английского типа.

– Одну минутку, – сказала она. – Подождите нас, Остин. Пройдите сюда, сэр. Могу ли я спросить вас: вы встречались с моим мужем ранее?

– Нет, мадам, не имел чести.

– Тогда я заранее прошу у вас извинения. Должна сказать вам, что он совершенно невыносимый человек – абсолютно невыносимый. Я хочу предупредить вас об этом, чтобы вы были подготовлены и смогли принять это во внимание.

– Мадам, это весьма предусмотрительно с вашей стороны.

– Быстро покиньте комнату при малейшем намеке у него на приступ ярости. Не ожидайте, пока у вас с ним начнется спор. Несколько человек от этого уже пострадали. После такого, к тому же, обычно разгорается общественный скандал, который бросает тень на меня и всех нас. Надеюсь, ваша встреча не связана с Южной Америкой?

Я не мог солгать даме.

– Господи! Это самая опасная из всех возможных тем. Вы не поверите ни единому его слову – и, честно говоря, я этому не удивлюсь. Но только не признавайтесь ему в этом, иначе он придет в бешенство. Сделайте вид, что вы поверили, и тогда, Бог даст, все и обойдется. Помните, что сам он твердо верит в то, о чем говорит; в этом вы можете не сомневаться. Профессор Челленджер исключительно честный человек, таких еще поискать. А теперь идите, а то он может что-то заподозрить. Если почувствуете, что он становится опасен – по-настоящему опасен, – звоните в колокольчик и до моего прихода держитесь от него подальше. Даже в самых критических ситуациях мне, как правило, удается обуздать его.

С этими ободряющими словами женщина передала меня молчаливому Остину, который в течение нашего короткого разговора благоразумно ожидал в отдалении, стоя неподвижно, как бронзовая статуя, после чего проводил меня в конец коридора. На стук в дверь донесся какой-то бычий рев, и я оказался лицом к лицу с профессором.

Он восседал на вращающемся кресле за широким столом, заваленным книгами, картами и графиками. Когда я вошел, Челленджер резко крутанул кресло и повернулся ко мне лицом. От его вида у меня перехватило дыхание. Я ожидал встретиться с по-своему странным человеком, но не настолько подавляющей внешности. Больше всего поражали его габариты – габариты и величественная осанка. Голова у него была просто громадной, я таких еще никогда не видел. Держу пари, что, если бы я когда-либо рискнул надеть его шляпу, она накрыла бы меня полностью, по самые плечи. Лицо и борода Челленджера вызывали у меня ассоциации с ассирийским быком: лицо раскраснелось, а иссиня-черная борода в форме широкой лопаты волнами спускалась на грудь. Прическа была необычной: на массивном лбу лежала прилизанная изогнутая прядь. Из-под густых черных кустистых бровей смотрели серо-голубые глаза; взгляд их был ясным, испытывающим, очень властным. Над столом также виднелись огромные плечи и широкая, как бочка, грудь; картину дополняли две здоровенные руки, покрытые длинной черной шерстью. Все это в сочетании с ревущим грохотом его голоса и составили мое первое впечатление о пресловутом профессоре Челленджере.

– Итак? – сказал он, смерив меня надменным взглядом. – Что теперь?

Мне не следовало сразу раскрывать свой обман, в противном случае на этом бы наш разговор и завершился.

– Вы были настолько любезны, что назначили мне встречу, сэр, – робко сказал я, протягивая конверт его письма.

Профессор посмотрел на него и положил на стол перед собой.

– А, так вы тот самый молодой человек, который не знает простого английского языка? Но, насколько я понимаю, мои общие рассуждения вы все-таки соизволили одобрить?

– Полностью, сэр, полностью! – с жаром откликнулся я.

– Слава Богу! Теперь мои позиции можно считать нерушимыми, не так ли? Ваш возраст и внешний вид делают такую поддержку ценной вдвойне. Но вы, по крайней мере, все же лучше, чем это стадо свиней в Вене, чье дружное хрюканье, впрочем, не более оскорбительно, чем отдельные попытки какого-то английского борова. – Сейчас, глядя на меня, он и сам очень напоминал одного из представителей этого вида животных.

– Видимо, они действительно повели себя с вами отвратительно, – сказал я.

– Уверяю вас, что я в состоянии сам постоять за себя и не нуждаюсь в чьем-либо сочувствии. Если спину надежно прикрывает стена, то для Джорджа Эдварда Челленджера нет большей радости, чем остаться один на один с противником. Ладно, сэр, давайте-ка сделаем все возможное, чтобы побыстрее завершить этот ваш визит, который вряд ли может быть приятным для вас и является исключительно раздражающим для меня. Насколько я понимаю, предполагается, что у вас были какие-то комментарии относительно некоторых положений, высказанных в моем докладе.

Жесткая прямота в его манере разговора очень осложняла дальнейшее увиливание, но я должен был продолжать вести свою игру и ждать удобного случая. Со стороны это выглядело довольно простой задачей. О, моя ирландская сообразительность, неужели ты не выручишь меня и на этот раз, когда я так нуждаюсь в твоей помощи? Челленджер сверлил меня острым взглядом своих стальных глаз.

– Ну же, давайте! – проворчал он.

– Конечно, я пока всего лишь простой студент, – сказал я с глупой улыбкой, – который, можно сказать, только начинает искать ответы на серьезные научные вопросы. Но мне в то же время кажется, что вы слишком суровы по отношению к Вейсману и его теории. Разве полученные с тех пор общие доказательства не… ну, не укрепляют как-то его позицию?

– Какие еще доказательства? – с угрожающим спокойствием в голосе спросил профессор.

– Ну, мне, разумеется, известно, что нет ничего такого, что вы могли бы признать определенными доказательствами. Я просто имею в виду тенденцию современной научной мысли и общую научную точку зрения, если можно так выразиться.

Лицо его стало серьезным, и он весь подался вперед.

– Я полагаю, вам известно, – сказал Челленджер, загибая палец на руке, – что черепной индекс является фактором постоянным?

– Естественно, – ответил я.

– И что статус телегонии[20] по-прежнему все еще не определен?

– Безусловно.

– И что плазма эмбриона отличается от партеногенетического яйца?

– Понятное дело! – воскликнул я, испытывая гордость от собственной наглости.

– Но что это все доказывает? – спросил он тихим вкрадчивым голосом.

– Да, действительно, – пробормотал я, – что это все доказывает?

– Так мне сказать вам? – проворковал он.

– Да, прошу вас.

– Это доказывает, – проревел Челленджер во внезапном приступе ярости, – что вы – самый гнусный обманщик во всем Лондоне, подлый и жалкий журналистишка, который смыслит в науке еще меньше, чем в соблюдении правил приличия!

Когда он вскочил с кресла, в глазах его пылал безумный огонь. Даже в такой напряженный момент я успел изумиться тому, что профессор оказался совсем не высокого роста и макушка его едва доходила до моего плеча – низкорослый Геркулес, чья огромная жизненная сила пошла вширь, вглубь и на развитие ума.

– Абракадабра! – прокричал он, опираясь руками на стол и подавшись вперед. – Все, что я только что говорил вам, сэр, было полной абракадаброй с научной точки зрения! И вы рассчитывали провести меня! Вы, с вашим мозгом величиной с грецкий орех! Вы ведь считаете себя всемогущими, вы, грязные бумагомаратели! Считаете, что ваша похвала может поднять человека, а порицание – сломать его? Мы все должны вам кланяться, стараясь добиться вашей благожелательности, не так ли? Этого мы поддержим, а этого – смешаем с грязью, да? Я знаю вас, жалкие мерзавцы! Что вы о себе возомнили? Раньше вы вели себя тихо, а сейчас потеряли всякое чувство меры! Презренные пустомели! Я найду способ поставить вас на место! Да, сэр, вам не удастся провести Джорджа Эдварда Челленджера, он не позволит командовать собой. Он предупреждал вас, но вы все равно пришли, и, видит Бог, вы знали, на что идете. И вы поплатитесь за это, мой любезный мистер Мэлоун! Вы затеяли довольно опасную игру и, сдается мне, проиграли!

– Послушайте, сэр, – сказал я, пятясь к двери и на всякий случай открывая ее, – вы, конечно, можете браниться, как вам заблагорассудится. Но всему есть предел. Нельзя же так набрасываться на человека.

– Ах, нельзя? – До этого профессор медленно угрожающе надвигался на меня, но теперь остановился и сунул свои большие руки в боковые карманы короткого пиджака, который на нем выглядел как-то по-мальчишески. – Я уже вышвырнул нескольких из ваших коллег из этого дома. Вы будете четвертым или пятым. В среднем получается по три фунта пятнадцать шиллингов штрафа за каждого. Дороговато, конечно, но это просто необходимо было сделать. А теперь, сэр, почему бы вам не последовать вслед за вашими собратьями по перу? Я, например, полагаю, что вы просто обязаны это сделать. – С этими словами он продолжил свое пугающее и неумолимое продвижение вперед, аккуратно отводя носки в стороны, словно учитель танцев.

Я мог бы тут же броситься к двери в коридор, но такое бегство было бы слишком унизительным. К тому же во мне тоже потихоньку начал разгораться огонь праведного негодования. До этого момента я был безнадежно неправ, но угрозы со стороны этого человека развязывали мне руки.

– Не вздумайте махать кулаками, сэр. Я этого не потерплю.

– Да что вы говорите! – Его черный ус приподнялся, и презрительная улыбка обнажила белый клык. – Неужели не потерпите?

– Не глупите, профессор! – воскликнул я. – На что вы, собственно, надеетесь? Я вешу двести десять фунтов, я в хорошей форме и каждую субботу играю центрфорвардом за сборную лондонских ирландцев по регби. Я не тот человек, чтобы…

В этот момент он ринулся на меня. Хорошо, что я открыл дверь, потому что в противном случае мы бы ее вынесли. Сцепившись, мы кубарем вылетели в коридор. По пути мы каким-то образом зацепили стул и теперь катились к выходу вместе с ним. Борода Челленджера забилась мне в рот, тела наши переплелись; мы крепко сжимали друг друга руками, да еще постоянно натыкались на ножки этого чертова стула. Предусмотрительный Остин распахнул перед нами входную дверь, и мы кувырком слетели по ступенькам крыльца. Я как-то видел, как двое шотландцев пытались выделывать подобные штучки в цирке, но перед этим они определенно немало тренировались, чтобы не свернуть себе шею. В самом низу стул разлетелся в щепки, и мы с профессором наконец отцепились друг от друга и свалились в сточную канаву. Он тут же вскочил на ноги, размахивая кулаками и сопя, как астматик.

– Ну что, довольно с вас? – задыхаясь, прохрипел он.

– Сумасшедший хулиган! – крикнул я в ответ, приводя себя в порядок.

Мы чуть было не сцепились снова, поскольку профессор все еще находился в пылу схватки, но, к счастью для меня, глупейшая ситуация разрядилась сама собой. Рядом с нами стоял полисмен с блокнотом в руках.

– Что все это значит? Как вам не стыдно! – возмутился он. Это было самое здравомыслящее замечание из всего, что я слышал в Энмор-парке до сих пор. – Итак, – настойчиво продолжил полисмен, поворачиваясь ко мне, – что здесь происходит?

– Этот человек набросился на меня, – ответил я.

– Вы действительно набросились на него? – спросил полисмен.

Челленджер тяжело дышал и ничего не ответил.

– А ведь это с вами уже не в первый раз, – сурово заметил полицейский, качая головой. – В прошлом месяце у вас были такие же неприятности. Вы поставили этому молодому человеку синяк под глазом. Пострадавший, вы предъявляете обвинение в этой связи?

Но я уже успокоился.

– Нет, – сказал я, – не предъявляю.

– А, собственно, почему? – спросил полисмен.

– Я сам в этом виноват. Я пришел к нему в дом без приглашения. К тому же он честно предупредил меня.

Полисмен захлопнул свой блокнот.

– Вы должны прекратить такое постыдное поведение, – сказал он. – А ну-ка, расходитесь! Расходитесь! – Это относилось уже к посыльному из мясной лавки, к горничной и нескольким прохожим, успевшим собраться на месте происшествия. Полисмен тяжелой поступью двинулся вниз по улице, оттесняя эту небольшую толпу. Профессор взглянул на меня, и в глубине его глаз мелькнула веселая искорка.

– Пойдемте! – сказал он. – Мы еще не закончили.

Слова эти прозвучали несколько зловеще, но я, тем не менее, последовал за ним в дом. Слуга Остин с лицом деревянного истукана молча закрыл за нами дверь.

IV. Это самое великое открытие!

Едва входная дверь за нами закрылась, как из столовой вылетела миссис Челленджер. Маленькая женщина была вне себя от возмущения. Она преградила дорогу своему мужу, словно разъяренный цыпленок бульдогу. Было очевидно, что миссис Челленджер видела, как я уходил, но не знала, что я вернулся.

– Ты настоящий зверь, Джордж! – воскликнула она. – Как можно было побить такого милого молодого человека?!

Профессор показал большим пальцем себе за спину.

– Да вот он, позади меня, жив и невредим.

Она смутилась, но не слишком.

– Простите, я вас не заметила.

– Все в порядке, мадам, уверяю вас.

– Господи, что у вас с лицом! О Джордж, ты невыносим! Каждую неделю обязательно какой-нибудь скандал. Все ненавидят тебя, ты делаешь из себя посмешище. Все, довольно. Терпение мое лопнуло.

– Не стоит перебирать грязное белье при посторонних, – проворчал он.

– Это и так уже ни для кого не секрет! – воскликнула миссис Челленджер. – Об этом знает вся наша улица, – да что там улица, весь Лондон. Остин, оставьте нас, вы нам пока не нужны. Как ты думаешь, что об этом говорят люди? Где же твое чувство собственного достоинства? А ведь ты мог бы стать профессором королевской кафедры в каком-нибудь большом университете, где тысячи студентов почитали бы тебя. Где же твоя гордость, Джордж?

– А как насчет твоей гордости, дорогая?

– Ты слишком долго испытывал мое терпение. Ты превратился в заурядного скандального грубияна!

– Успокойся, Джесси.

– Неуемный свирепый хулиган!

– Ну все, довольно с меня! Отправляйся на место покаяния! – сказал Челленджер.

К моему удивлению, он наклонился, поднял жену на руки и посадил на стоявший в углу холла постамент из черного мрамора. Постамент был высотой более двух метров и такой тонкий, что миссис Челленджер с трудом удерживалась на нем. Трудно представить себе более нелепую картину, чем женщина с перекошенным от гнева лицом, восседающая подобным образом, болтая ногами и сжимаясь от страха и обиды.

– Немедленно сними меня! – завизжала она.

– Скажи «пожалуйста».

– Это свинство, Джордж! Сейчас же опусти меня!

– Пойдемте в мой кабинет, мистер Мэлоун.

– Нет, сэр, действительно!.. – начал я, глядя на бедную женщину.

– Мистер Мэлоун просит за тебя, Джесси. Скажи «пожалуйста» и сразу же окажешься внизу.

– Какой же ты негодяй! Ну, пожалуйста! Пожалуйста!

– Ты должна вести себя пристойно, дорогая. Мистер Мэлоун – представитель прессы. Завтра он напечатает все это в своей газетенке, да еще продаст лишний десяток экземпляров среди наших соседей. «Странности одной высокопоставленной особы» – на этом постаменте ты действительно можешь считаться поставленной достаточно высоко, не так ли? Далее идет подзаголовок: «Беглое знакомство с жизнью одной супружеской четы». Мистер Мэлоун ведь питается падалью и отбросами, как и вся эта братия, – porcus ex grege diaboli – свинья из дьявольского стада. Я все правильно говорю, мистер Мэлоун?

– Вы действительно абсолютно невыносимы! – с жаром воскликнул я.

Челленджер расхохотался.

– Похоже, вы уже готовы вступить в коалицию, – пророкотал он, поглядывая то на жену, то на меня. Затем его тон внезапно изменился. – Простите нам эту фривольную семейную сценку, мистер Мэлоун. Я предложил вам вернуться вовсе не для того, чтобы продемонстрировать наши маленькие домашние шалости, а по гораздо более серьезному поводу. Беги, маленькая женщина, и не сердись. – Он положил свои громадные руки на плечи миссис Челленджер. – Все, что ты сказала, – чистая правда. Я был бы гораздо лучше, если бы следовал твоим советам, но это был бы уже не я. Есть масса более достойных мужчин, но Джордж Эдвард Челленджер – только один. Так что ты уж постарайся с ним поладить. – Внезапно он звонко поцеловал ее, что сбило меня с толку даже больше, чем его недавняя жестокая выходка. – А теперь, мистер Мэлоун, – продолжил профессор с большим достоинством, – будьте любезны следовать за мной.

Мы вновь вошли в ту же комнату, которую покинули столь бурно всего каких-то десять минут назад. Профессор тщательно прикрыл за нами дверь, усадил меня в кресло и сунул под нос коробку сигар.

– Это настоящие «Сан-Хуан Колорадо», – сказал он. – Легковозбудимые люди, вроде вас, весьма подвержены действию наркотиков. О Господи, ну кто же откусывает кончик! Его нужно только отрезать – сигара требует уважения! А теперь откиньтесь на спинку кресла и внимательно послушайте то, что я соблаговолю вам сообщить. Не перебивайте меня, и если у вас появятся какие-либо вопросы, приберегите их на потом. Прежде всего, что касается вашего возвращения в мой дом после такого совершенно справедливого изгнания… – Здесь он вытянул шею и вызывающе посмотрел на меня, словно приглашая возразить. – …После, как я уже сказал, вполне обоснованного изгнания. Причина этого заключается в вашем ответе этому строгому полисмену, где, как мне показалось, содержались проблески некоего доброго отношения; так или иначе, обычно это не свойственно людям вашей профессии. Признав, что вина за этот инцидент лежит на вас, вы продемонстрировали признаки определенной внутренней непредвзятости и широты взглядов, что и привлекло мое благосклонное внимание. Тот подвид человеческой расы, к которому вы имеете несчастье принадлежать, всегда находился вне моего умственного кругозора, а благодаря вашим словам вы оказались в поле моего зрения. Вы заставили посмотреть на вас серьезно. По этой причине я и попросил вас вернуться со мной, поскольку мне захотелось познакомиться с вами поближе. Если вас не затруднит, стряхивайте, пожалуйста, пепел на небольшой японский поднос, который стоит на бамбуковом столике у вашего левого локтя.

Все это Челленджер выдал на одном дыхании, словно на лекции перед студентами. Повернувшись на вращающемся кресле ко мне лицом, он сидел, надувшись, словно огромная лягушка, откинув голову немного назад и высокомерно прикрыв глаза. Неожиданно он повернулся ко мне боком, и теперь мне были видны только его спутанные волосы с выступающим из них красным ухом. Он принялся копаться в каких-то бумагах, беспорядочно разбросанных на столе, после чего снова повернулся ко мне, держа в руках записную книжку довольно потрепанного вида.

– Я хочу рассказать вам о Южной Америке, – заявил профессор. – И прошу вас, без комментариев. В первую очередь, я хочу, чтобы вы поняли: все, что я сейчас вам сообщу, запрещается предавать какой-либо огласке без моего особого разрешения. А такого разрешения, по всей видимости, я никогда не дам. Надеюсь, все понятно?

– Это очень сложно, – сказал я. – Разумеется, непредвзятое изложение…

Он снова положил записную книжку на стол.

– Тогда на этом и закончим, – сказал Челленджер. – Желаю вам всего наилучшего.

– Нет-нет! – вскричал я. – Я принимаю любые ваши условия. Насколько я понимаю, выбора у меня нет.

– Ни малейшего, – подтвердил он.

– Что ж, тогда я обещаю вам это.

– Слово чести?

– Слово чести.

Он с сомнением посмотрел на меня надменным взглядом.

– С другой стороны, что мне известно о вашей чести? – произнес он.

– Ну, знаете, сэр! – Я был просто в ярости. – Вы слишком много себе позволяете! Меня никогда еще так не оскорбляли!

Моя вспышка вызвала у Челленджера скорее любопытство, чем раздражение.

– Голова круглая, – пробормотал он. – Брахицефальный тип, глаза серые, волосы черные, некоторые черты негроида… Вы – кельт, я полагаю?

– Я ирландец, сэр.

– Чистокровный ирландец?

– Да, сэр.

– Тогда это, конечно, многое объясняет. Позвольте, вы только что пообещали не злоупотреблять моим доверием. Должен сказать, что доверие это будет далеко не полным. Но я готов сообщить несколько фактов, которые представляют интерес. Во-первых, вам, должно быть, известно, что два года назад я предпринял путешествие в Южную Америку, путешествие, которое войдет в анналы научной истории всего мира. Целью моей экспедиции была проверка некоторых выводов Уоллеса и Бейтса, что можно было сделать, только наблюдая отмеченные ими факты в тех же условиях, что и они. Если бы моя экспедиция не дала никаких других результатов, кроме названных, она все равно заслуживала бы внимания; но, когда я находился там, со мной произошел странный случай, указавший совершенно новое направление исследований.

Вам, конечно, известно, – хотя в наши полуграмотные времена вы вполне можете ничего об этом и не знать, – что земли вокруг некоторых участков Амазонки исследованы лишь частично и что в основное русло этой реки стекается масса притоков, причем многие из них даже не нанесены на карту. Моей задачей было посетить эти малоосвоенные края и изучить местную фауну, что должно было дать материал для нескольких глав моего грандиозного и монументального труда по зоологии, который является делом всей моей жизни. Когда эта работа была завершена и я находился уже на пути назад, мне пришлось заночевать в небольшой индейской деревушке, расположенной в том месте, где в реку впадает один из ее притоков, название и местоположение которого я опущу. Местные жители – индейцы кукама – дружелюбное, но деградирующее племя, с умственными способностями на уровне среднестатистического лондонца. Еще по дороге туда я дал им несколько лекарственных препаратов и произвел на них большое впечатление как личность, поэтому меня не удивило, что они с нетерпением ждали моего возвращения. По их жестикуляции я понял, что кто-то из них нуждается в срочной медицинской помощи, и последовал за вождем в одну из хижин. Когда я вошел туда, то оказалось, что человек, для помощи которому меня пригласили, только что скончался. К моему удивлению, это был не индеец, а белый человек; я бы даже сказал, очень белый, поскольку волосы у него были соломенного цвета и во внешности присутствовали некоторые характерные черты альбиноса. На нем были какие-то лохмотья. Истощенное тело свидетельствовало о том, что он перенес длительные невзгоды. Насколько мне удалось понять знаки жителей деревни, он был среди них чужаком и пришел к ним через лес один и в самой последней стадии измождения.

Рядом с покойником лежал вещевой мешок, и я изучил его содержимое. На нашивке с внутренней стороны было написано имя – Мейпл Уайт, Лейк-авеню, Детройт, штат Мичиган. Это был человек, перед которым я всегда готов снять шляпу. Достаточно будет сказать, что, когда настанет время отдать должное этому великому открытию, заслуги Мейпла Уайта будут стоять наравне с моими собственными.

По содержимому вещевого мешка стало ясно, что этот человек был художником и поэтом, отправившимся на поиски впечатлений. Там были наброски стихов. Я не берусь судить о таких вещах профессионально, но мне они показались необычайно талантливыми. Там также находились довольно банальные зарисовки речных пейзажей, ящичек с красками, коробка с цветными мелками, несколько кисточек, эта изогнутая кость, которая сейчас лежит на моем письменном приборе, книга Бакстера «Мотыльки и бабочки», дешевый револьвер и несколько патронов. Таким было все имущество этого странного представителя американской богемы. Каких-то личных вещей у него либо не было, либо он растерял их в своем путешествии.

Уже отворачиваясь от тела, я внезапно заметил что-то, выглядывавшее из обтрепанной куртки. Там оказалась вот эта записная книжка, которая уже тогда была в таком же неприглядном виде, в котором вы видите ее сейчас. Могу вас заверить, что с того момента, как эта реликвия попала ко мне в руки, к ней относились с бóльшим почтением, чем к первому изданию Шекспира. А теперь я вручаю записную книжку вам и прошу внимательнейшим образом изучить ее содержимое, страницу за страницей.

Челленджер взял себе еще одну сигару и откинулся на спинку кресла, сверля меня критическим взглядом и наблюдая за эффектом, который произведет на меня этот документ.

Я открыл записную книжку в ожидании какой-то тайны, хотя даже не догадывался, какой именно. Первая страничка меня разочаровала: на ней был изображен очень толстый человек в матросском бушлате, под рисунком было написано «Джимми Колвер на почтовом корабле». Затем следовало несколько страниц с зарисовками индейцев за их занятиями. Далее шел рисунок веселого полного священника, сидевшего напротив тощего европейца, с подписью: «Завтрак с братом Кристоферо в Росарио». Следующие несколько страниц были заняты эскизами женщин и детей, после которых следовала прекрасная серия рисунков животных с поясняющими надписями, вроде «Ламантин на песчаной отмели», «Черепахи откладывают яйца», «Черный агути под пальмой мирити» с изображением какого-то похожего на свинью животного. Завершалось это двойной страницей с эскизами крайне неприятного вида ящеров с длинными мордами. Мне это ни о чем не говорило, и я признался в этом профессору.

– Это, конечно же, всего лишь крокодилы?

– Аллигаторы, милейший, аллигаторы! В Южной Америке настоящие крокодилы не водятся. Различие между этими двумя видами заключается в том…

– Я хотел сказать, что не вижу в этом ничего необычного – ничего такого, что подтверждало бы ваши слова.

Он невозмутимо улыбнулся.

– Попробуйте взглянуть на следующую страницу, – сказал профессор.

Я по-прежнему был настроен весьма скептически. Передо мной во весь разворот был грубо раскрашенный эскиз ландшафта; художники, рисующие с натуры, делают такие в качестве набросков для будущих более тщательно выписанных работ. На переднем плане была какая-то бледно-зеленая, напоминающая перья, растительность, которая уходила по склону холма вверх и заканчивалась линией темно-красных скал со странной ребристой поверхностью, как у базальтовых формирований, которые мне уже приходилось видеть ранее. Далее они переходили в сплошную вертикальную стену, закрывавшую весь задний план. В одном месте высился стоявший отдельно пирамидальный утес с огромным деревом на вершине, который, казалось, был отделен от основной скалы расселиной. Позади всего этого виднелось синее тропическое небо. Верхушку рыжеватой гряды обрамляла тонкая зеленая полоска растительности.

– Ну, что скажете? – спросил Челленджер.

– Это, без сомнения, довольно любопытная формация, – сказал я, – но я далеко не геолог, чтобы заметить в ней что-то примечательное.

– Примечательное?! – повторил он. – Да это уникально! Невообразимо. Никто на земле даже не мечтал о такой возможности. Взгляните теперь дальше.

Когда я перевернул страницу, у меня невольно вырвался возглас удивления. Там на весь лист было изображено самое необыкновенное существо, какое мне когда-либо приходилось видеть. Это напоминало сон курильщика опиума, некое бредовое видение. Голова у чудища была птичьей, тело – как у раздувшейся ящерицы, стелившийся сзади хвост имел направленные вверх шипы, а искривленную спину венчала высокая зазубренная кайма, напоминавшая дюжину петушиных бородок, расположенных друг за другом. Перед существом стояла абсурдно крошечная фигурка рассматривавшего его человека – пигмея или карлика.

– Итак, что вы скажете об этом?! – воскликнул профессор, с видом триумфатора потирая руки.

– Какое-то гротескное чудовище.

– Но что же заставило Уайта нарисовать такое животное?

– Полагаю, злоупотребление джином.

– И это единственное предположение, на которое вы способны?

– Да, сэр. А каково ваше объяснение?

– Самое очевидное: это животное действительно существует. Рисунок сделан с натуры.

Если бы не были так свежи воспоминания о том, как мы с профессором катились кувырком с парадного крыльца, я бы обязательно расхохотался.

– Несомненно, несомненно, – торопливо сказал я, как человек, потакающий фантазиям слабоумного. – Признаюсь, однако, – добавил я, – что меня несколько озадачивает крошечная человеческая фигурка. Если бы это был индеец, рисунок можно было бы рассматривать как свидетельство существования в Америке некой расы пигмеев, хотя по внешнему виду человек напоминает европейца в широкополой шляпе от солнца.

Профессор засопел, как разозленный буйвол.

– Вы действительно перешли все возможные границы, – сказал он. – Мои представления о пределах возможной тупости несказанно раздвинулись. Умственный парез! Поразительная инертность мышления! Потрясающе!

Его замечания были слишком смехотворны, чтобы разозлить меня. На самом деле это было просто бессмысленной тратой энергии, поскольку, если бы вы решили разозлиться на этого человека, вам пришлось бы находиться в таком состоянии постоянно. Поэтому я довольствовался лишь усталой улыбкой.

– Меня просто поразило, что человек такой маленький, – сказал я.

– Да посмотрите же сюда! – вскричал профессор, перегнувшись через стол и тыча толстой волосатой сосиской своего пальца в рисунок. – Видите это растение позади животного? Полагаю, что вы приняли его за одуванчик, брюссельскую капусту или нечто в этом роде. А это слоновая пальма, они достигают пятидесяти или даже шестидесяти футов в высоту. Неужели вы не понимаете, что Уайт поместил здесь человека умышленно? Он не мог на самом деле стоять перед этим зверем, когда рисовал его. Художник изобразил здесь себя, чтобы дать представление о масштабе. Ростом Мейпл Уайт был, скажем, чуть более пяти футов. А дерево в десять раз выше его, чего и следовало ожидать.

– Черт побери! – воскликнул я. – Значит, вы думаете, что это чудище было… Тогда его логово должно быть больше, чем вокзал Чаринг-Кросс!

– Если здесь нет некоторого преувеличения, то это действительно вполне взрослый экземпляр, – с довольной улыбкой согласился профессор.

– И тем не менее, – с жаром продолжал я, – нельзя же отбрасывать весь предыдущий опыт человечества на основании какой-то зарисовки. – Я пролистал остальные страницы и убедился, что там больше ничего подобного не было. – Одного рисунка какого-то странствующего американского художника, который мог сделать ее под влиянием гашиша или во время приступа лихорадки, или просто потакая капризам своего нездорового воображения. Как человек науки вы не можете занимать такую шаткую позицию.

Вместо ответа профессор снял с полки книгу.

– Это великолепная монография моего талантливого друга Рея Ланкастера! – торжественно сказал он. – Здесь есть одна иллюстрация, которая, несомненно, вас заинтересует. Ага, вот она! Надпись под ней гласит: «Возможный внешний вид стегозавра – динозавра юрского периода. Задняя нога в два человеческих роста». Ну, что вы на это скажете?

Он протянул мне открытую книгу. Взглянув на рисунок в ней, я вздрогнул. Это восстановленное по найденным останкам животное из давно ушедшего мира удивительно напоминало эскиз неизвестного художника.

– Это на самом деле поразительно, – сказал я.

– Но вы по-прежнему не признаете это решающим доводом?

– Конечно, это может быть простым совпадением, либо американец видел подобного рода картинку ранее и сохранил ее в памяти. И она всплыла в сознании человека с нарушенной психикой.

– Очень хорошо, – снисходительно сказал профессор, – на этом мы пока остановимся. А сейчас я попрошу вас взглянуть вот на это. – Он протянул мне кость, о которой уже рассказывал как о части имущества погибшего. Она была длиной примерно шесть дюймов, чуть толще моего большого пальца, со следами высохшего хряща с одной стороны.

– Какому известному вам существу принадлежит эта кость? – спросил профессор.

Я внимательно осмотрел ее, пытаясь оживить свои полузабытые познания из этой области.

– Это может быть очень толстая человеческая ключица, – предположил я.

Мой собеседник снисходительно замахал руками.

– Ну что вы! Человеческая ключица изогнута, а эта кость – прямая. На поверхности имеется глубокая выемка, указывающая на то, что здесь проходило мощное сухожилие, которое не может иметь к ключице никакого отношения.

– Тогда вынужден признаться: я понятия не имею, что это такое.

– Вам не стоит стыдиться своего невежества; не думаю, что во всем Южном Кенсингтоне найдется хоть один человек, который сможет ответить на этот вопрос. – Челленджер вынул из небольшой коробочки еще одну косточку, величиной с боб. – Насколько я могу судить, эта человеческая кость является аналогом той, которую вы сейчас держите в своих руках. Это должно дать вам некоторое представление об истинных размерах животного. По остаткам хряща вы можете видеть, что это не ископаемый образец, а довольно свежий. Что вы скажете на это?

– Возможно, слон…

Лицо профессора болезненно скривилось.

– Помилуйте! Какие слоны в Южной Америке?! Сейчас даже в школах-интернатах дети знают…

– Ладно, – прервал я его, – тогда какое-то другое крупное южноамериканское животное – тапир, например.

– Можете мне поверить, юноша, что в своем деле я – человек сведущий. Такая кость не может принадлежать ни тапиру, ни какому-либо другому животному, которое известно зоологии. Это кость очень большого, очень сильного и, судя по всему, очень свирепого животного, которое действительно существует в природе, но до сих пор так и не попадалось на глаза ученым. Это вас все еще не убедило?

– По крайней мере, я заинтригован.

– Тогда вы не безнадежны. Я чувствую, что с вами имеет смысл поработать, поэтому мы терпеливо и не торопясь двинемся дальше. Оставим теперь этого мертвого американца и вернемся к моему повествованию. Вы, разумеется, понимаете, что я не мог просто так покинуть Амазонку, не попробовав глубже разобраться в этом деле. Имелись некоторые указания на направление, откуда пришел этот путешественник. Но моими проводниками могли стать лишь индейские легенды, поскольку, как я выяснил, слухи о неведомой стране были распространены среди племен, живущих на берегах великой реки. Вы, безусловно, слышали о Курупури?

– Признаться, никогда.

– Курупури – это дух леса, нечто ужасное, злобное, чего следует всеми силами избегать. Никто не может толком описать, как он выглядит, но это слово вызывает трепет по всей Амазонке. И при этом все племена соглашаются относительно места, где живет Курупури. Оно обитает как раз в том направлении, откуда пришел американец. В той стороне явно находится что-то, вселяющее страх. Поэтому я решил выяснить, что это такое.

– И что же вы предприняли? – Все мое легкомыслие улетучилось. Этот крепкий мужчина вызывал уважение, а его рассказ буквально приковывал к себе внимание.

– Мне удалось преодолеть решительное сопротивление туземцев – сопротивление, запрещавшее им даже говорить на эту тему, – и путем логических убеждений и подарков, приправленных, должен признаться, также и угрозами применения силы, я смог заполучить двух проводников. После многочисленных приключений, которые я не стану здесь описывать, пройдя расстояние, которое я не стану здесь называть, в направлении, о котором я умолчу, мы наконец подошли к стране, которая не только никогда не была описана, но на самом деле ее даже никто никогда не посещал, за исключением моего несчастного предшественника. Не соблаговолите ли взглянуть на это?

И он протянул мне фотографию размером в половину стандартной фотопластинки.

– Плохое качество изображения объясняется тем, – сказал Челленджер, – что, возвращаясь вниз по реке, наша лодка перевернулась, а ящик, в котором лежали непроявленные пленки, разбился, со всеми вытекающими отсюда пагубными последствиями. Почти все снимки были полностью уничтожены – невосполнимая потеря. Эта фотография – одна из немногих, избежавших печальной участи. Данное обстоятельство также объясняет дефекты и недостатки изображения, которые вы, надеюсь, великодушно простите. Велись также разговоры о возможной подделке. Но сейчас я не в настроении спорить по этому поводу.

Фотография и вправду была очень бледной. Неблагожелательный критик мог бы без труда истолковать неясное изображение как угодно. На снимке был тусклый серый ландшафт, и по мере того как я постепенно начинал различать его детали, я понимал, что он представляет собой длинную линию невероятно высоких гор, похожих на громадный водопад, а на переднем плане была заросшая деревьями равнина.

– Мне кажется, что это напоминает место, нарисованное в записной книжке, – сказал я.

– Это и есть то самое место, – ответил профессор. – Я нашел здесь следы лагеря Мейпла Уайта. Посмотрите сюда.

Он показал мне более крупный план того же вида, хотя и эта фотография была сильно повреждена. Я смог ясно различить стоявший отдельно остроконечный утес с деревом на вершине, отделенный от основной скалы расселиной.

– Теперь я в этом не сомневаюсь.

– Что ж, кое-чего мы все-таки достигли, – заметил Челленджер. – Мы явно прогрессируем, не так ли? А теперь обратите внимание на верхушку этого скалистого утеса. Что вы там видите?

– Огромное дерево.

– А на дереве?

– Большую птицу, – ответил я.

Он подал мне увеличительное стекло.

– Ну да, – подтвердил я, рассматривая теперь увеличенное изображение, – на дереве сидит большая птица. И у нее, похоже, весьма приличный клюв. Я бы сказал, что это пеликан.

– Что ж, вас нельзя поздравить с отличным зрением, – скептически заявил профессор. – Это не пеликан, и, собственно, даже не птица. Возможно, вам будет интересно узнать, что мне все-таки удалось застрелить именно этот экземпляр. Это было единственным безусловным доказательством увиденного мной, которое я был в состоянии увезти с собой.

– Значит, оно у вас есть? – Наконец-то речь зашла о каком-то материальном подтверждении его слов.

– Оно у меня было. И, к великому сожалению, в числе многого прочего пропало во время той же аварии с лодкой, из-за которой пострадали мои фотографии. Я схватился за него, когда оно исчезало в завихрениях быстрого течения, и у меня в руке осталась только часть крыла. Выбравшись на берег, я потерял сознание, но, тем не менее, жалкий остаток моего грандиозного трофея сохранился, и сейчас я вам его продемонстрирую.

Из верхнего ящика стола профессор извлек то, что сначала показалось мне частью крыла громадной летучей мыши. Фрагмент был не менее двух футов в длину и представлял собой изогнутую кость с висевшей под ней кожистой перепонкой.

– Чудовищная летучая мышь! – вырвалось у меня.

– Ничего подобного, – сурово отрезал профессор. – Вращаясь в просвещенной, научной среде, я даже не представлял, что основополагающие принципы зоологии могут быть настолько плохо известны. Я допускаю, что вы можете не знать того элементарного факта из сравнительной анатомии, что крыло птицы представляет собой, по сути, предплечье, тогда как крыло летучей мыши состоит из трех удлиненных пальцев с перепонками между ними. В нашем случае данная кость определенно не является предплечьем; вы сами видите, что здесь на одиночной кости находится одиночная перепонка, и поэтому она никак не может принадлежать летучей мыши. Но если это не птица и не летучая мышь, тогда что же?

Мой небогатый запас познаний был исчерпан.

– Я действительно не знаю, – сказал я.

Челленджер открыл классический труд, к которому уже отсылал меня для справки.

– Вот, – сказал он, указывая на рисунок необычного летающего чудовища, – здесь дана прекрасная репродукция птеродактиля, летающей рептилии юрского периода. На следующей странице изображено устройство его крыла. Будьте любезны сравнить это с тем, что находится в вашей руке.

По мере того, как я рассматривал рисунок, во мне нарастала волна изумления. Теперь я уже был убежден в правоте профессора, – в этом не могло быть никаких сомнений. Совокупность всех доказательств была исчерпывающей. Рисунок, фотографии, рассказ Челленджера и, наконец, настоящий образец – все это полностью подтверждало его правоту. И я сказал об этом профессору со всей горячностью, на какую только был способен, потому что чувствовал, что с этим человеком обошлись незаслуженно дурно. Он откинулся на спинку кресла, прищурив глаза и примирительно улыбаясь. Профессор словно грелся под неожиданно появившимися из-за туч лучами человеческого тепла.

– Это самое великое открытие, о котором мне когда-либо приходилось слышать! – воскликнул я, хотя здесь во мне говорил энтузиазм скорее журналиста, чем ученого. – Это просто колоссально! Вы – настоящий Колумб науки, открывший человечеству затерянный мир. Я чрезвычайно сожалею, что сомневался в вас. В это трудно было поверить, это было немыслимо. Но теперь я познакомился с вашими доказательствами и уверен, что они смогут убедить любого.

Профессор удовлетворенно мурлыкал.

– А дальше, сэр? Что вы сделали потом?

– В то время был сезон дождей, мистер Мэлоун, и мои запасы истощились. Я обследовал часть этого огромного горного хребта, но так и не смог найти способ на него взобраться. Пирамидальный утес, на котором я увидел и подстрелил птеродактиля, был более доступен. Поскольку я в свое время немного занимался альпинизмом, мне удалось подняться до середины утеса. С этой высоты я получил более полное представление о плато, расположенном на вершине скал. Оно оказалось очень большим; я не смог увидеть края обрамленных зеленым лесом скал ни в восточном, ни в западном направлении. Внизу находился болотистый участок джунглей, где путника подстерегали змеи, ядовитые насекомые и лихорадка – естественная защита этой уединенной страны.

– Заметили ли вы там какие-нибудь следы жизни?

– Нет, сэр, но в течение недели, которую мы простояли лагерем у подножия скал, мы неоднократно слышали доносившиеся сверху весьма странные звуки.

– А как же животное, которое нарисовал американец? Что вы думаете о нем?

– Мы можем только предположить, что Уайт поднялся на вершину и увидел его там. Таким образом, мы знаем, что путь наверх существует. Нам также известно, что путь этот должен быть чрезвычайно сложным, в противном случае животные спустились бы и разбежались по окружающим джунглям. Думаю, это понятно?

– Но как же они могли там оказаться?

– По-моему, эта загадка не такая уж и запутанная, – сказал профессор. – Этому может быть всего одно объяснение. Возможно, вы слышали, что Южная Америка является гранитным континентом. Когда-то, в далеком прошлом, в этом месте произошло внезапное гигантское вулканическое смещение пластов земной коры. Эти скалы, должен заметить, базальтовые, а следовательно, имеют магматическое происхождение. Обширная территория, размером с графство Суссекс, была поднята вверх вместе со всеми своими обитателями и отрезана от остального континента вертикальными обрывами из твердых скальных пород, не подверженных эрозии. Что же произошло в результате? Действие обычных законов природы здесь приостановилось. Различные факторы, влиявшие на борьбу за существование во всем остальном мире, здесь были нейтрализованы или видоизменены. Сохранились животные, которые в других условиях исчезли бы. Вы можете обратить внимание, что и птеродактиль, и стегозавр относятся к юрскому периоду, который закончился по меркам развития жизни на Земле очень и очень давно. А в этих случайно образовавшихся особых условиях животные оказались как бы искусственно законсервированы.

– Ваши доказательства, без сомнения, чрезвычайно убедительны. Вам стоит только предъявить их авторитетным специалистам.

– По простоте душевной я и сам сначала так думал, – горько произнес профессор. – Могу вам только сказать, что это совершенно не так: на каждом шагу меня встречало недоверие, порожденное частично глупостью, а частично завистью. Не в моих правилах, сэр, раболепствовать перед кем бы то ни было или искать способ что-то доказать, если мои слова подвергают сомнению. После первых попыток я больше не снисходил до того, чтобы демонстрировать кому-то убедительные доказательства, которыми я обладаю. Сам предмет стал мне ненавистен – мне не хотелось об этом говорить. Когда люди, представляющие интересы любопытствующей толпы, к которым относитесь и вы, приходили, чтобы вторгнуться в мою частную жизнь, я просто не мог встречать их со сдержанным достоинством. Должен согласиться, что по своей натуре я несколько вспыльчив и любая провокация легко приводит меня в ярость. Боюсь, что у вас была возможность в этом убедиться.

Я пощупал свой глаз и промолчал.

– Моя жена также часто увещевала меня по этому поводу, и все же я убежден, что любой человек чести должен чувствовать то же, что и я. Однако сегодня вечером я собираюсь продемонстрировать небывалый образец превосходства силы воли над эмоциями. Я приглашаю вас посетить одно публичное мероприятие. – Он взял со стола приглашение и показал его мне. – Вы сможете побывать на лекции мистера Персиваля Уолдрона, довольно известного натуралиста, которая состоится сегодня в восемь тридцать вечера в зале Зоологического института и называется «Свидетельства из глубины веков». Я получил специальное приглашение подняться на сцену и произнести слова благодарности лектору. Я воспользуюсь случаем и с бесконечным тактом и деликатностью сделаю несколько замечаний, которые смогут заинтересовать слушателей и вызвать у них желание взглянуть на проблему пристальнее. Никаких открытых дискуссий, как вы понимаете, просто указание на то, что существует и более глубокий подход. Я буду строго контролировать себя, и мы посмотрим, сумею ли я через такое самоограничение достичь более благоприятного результата.

– А я могу туда прийти? – с жаром спросил я.

– Ну, разумеется, – радушно ответил Челленджер. Его подчеркнутое дружелюбие в общении было не менее всепоглощающим, чем его неистовая вспыльчивость. Благожелательная улыбка была просто великолепна: щеки внезапно превращались в сочные яблоки, красневшие между его полуопущенными глазами и внушительной черной бородой. – Приходите во что бы то ни стало. Мне будет приятно сознавать, что в зале у меня есть по крайней мере один союзник, каким бы неумелым и несведущим в предмете разговора он ни был. Я полагаю, что зрителей будет много, поскольку Уолдрон, хоть он и абсолютнейший шарлатан, весьма популярен среди своих приверженцев. А теперь, мистер Мэлоун… Я уделил вам несколько больше времени, чем рассчитывал. Один индивидуум не должен монополизировать то, что принадлежит всему человечеству. Буду рад встретиться с вами сегодня вечером на лекции. Надеюсь, вы понимаете, что никому не должны рассказывать о том, о чем мы с вами сегодня говорили.

– Но ведь мистер Мак-Ардл, мой редактор отдела новостей, захочет узнать, что мне удалось выяснить.

– Скажите ему что угодно. Можете, кстати, сказать, что, если он пришлет еще кого-нибудь, чтобы вторгнуться в мою приватную жизнь, я приду к нему лично, прихватив с собой хлыст для верховой езды. Но я целиком полагаюсь на вас: ничего не должно появиться в прессе. Прекрасно. Тогда до встречи в зале Зоологического института в восемь тридцать вечера. – Последнее, что мне запомнилось, когда Челленджер выпроваживал меня из своего кабинета, были его красные щеки, иссиня-черная волнистая борода и нетерпеливый взгляд.

V. Это еще вопрос!

В связи с тем, что мой первый разговор с профессором Челленджером сопровождался физическими потрясениями, а второй – умственным шоком, к моменту, когда я снова оказался в Энмор-парке, я был деморализован как журналист. В моей больной голове пульсировала единственная мысль: рассказ этого человека правдив, это будет иметь огромные последствия и, когда я получу разрешение на публикацию такого сенсационного материала, приведет к невообразимому скачку тиражей «Газетт». В конце улицы меня ждало такси, поэтому я сразу же запрыгнул в него и поехал в редакцию. Мак-Ардл, как всегда, был на своем посту.

– Ну вот, – с готовностью воскликнул он, – к чему еще это могло привести?! Сдается мне, молодой человек, что вы попали в переделку. Только не говорите мне, что он на вас напал.

– Поначалу у нас были некоторые разногласия.

– Что за человек! И что же дальше?

– Ну, он немного успокоился, и нам удалось поговорить. Но я так ничего от него и не узнал – ничего, что можно было бы опубликовать.

– А вот насчет этого я так не думаю. Вы заработали синяк под глазом, и об этом уже нужно написать. Мы не можем попустительствовать применению силы, мистер Мэлоун. Мы обязаны поставить этого человека на место. Завтра я опубликую короткую редакционную заметку о Челленджере, которая повлечет за собой вызов в суд. Дайте мне только материал, и мы навсегда заклеймим этого субъекта позором. «Профессор Мюнхгаузен» – как вам такой заголовок на вкладыше? Сэр Джон Мандевиль[21] – Калиостро – все проходимцы и хулиганы в истории! Этот жулик у меня еще поплатится!

– Я бы не делал этого, сэр.

– Почему?

– Потому что он вовсе не жулик.

– Что?! – взревел Мак-Ардл. – Вы хотите сказать, что действительно поверили всей этой ерунде относительно мамонтов, мастодонтов и громадных морских змей?

– Ну, об этом мне ничего не известно. Не думаю, что профессор делает какие-либо заявления подобного рода. Зато я уверен, что он открыл нечто новое.

– Тогда, ради Бога, напишите об этом!

– Я и сам страстно желал бы сделать это, но все, что мне известно на данный момент, Челленджер сообщил мне конфиденциально и под мое честное слово ничего не публиковать. – Я в нескольких словах повторил рассказ профессора. – Вот как все это выглядит на самом деле.

Мак-Ардл был настроен крайне скептически.

– Ладно, Мэлоун, – произнес он наконец. – Насчет этого научного собрания сегодня вечером: уж его-то в любом случае никакая конфиденциальность не касается. Не думаю, что какая-нибудь из газет захочет написать об этом, потому что об Уолдроне и так уже писали десяток раз, а о том, что там будет выступать Челленджер, никому неизвестно. Если нам повезет, мы сможем узнать сенсационную новость. Вы ведь все равно там будете. Вот и подготовите для нас подробный репортаж. Я буду до полуночи держать для него место.

День у меня был очень загруженный, и я отправился в клуб «Савидж» на ужин с Тарпом Генри, которому вкратце рассказал о своих приключениях. Он слушал меня со скептической улыбкой на вытянутом лице, а когда я сказал, что профессор убедил меня, громко расхохотался.

– Мой дорогой друг, в реальной жизни так не бывает. Люди не натыкаются на грандиозные открытия, чтобы потом потерять свои доказательства. Оставьте это для писателей. У этого типа столько разных выдумок, что обезьяны в зоопарке могут только позавидовать. Все это полнейшая чепуха.

– А как же американский поэт?

– Его никогда не существовало.

– Но я видел его записную книжку.

– Это записная книжка Челленджера.

– Вы думаете, он сам нарисовал этих животных?

– Конечно, он, кто же еще?

– Ладно, а как же фотографии?

– На фотографиях ничего такого не было. Вы сами сказали, что рассмотрели только птицу.

– Птеродактиля.

– Это Челленджер вам так сказал. Это он вбил вам в голову этого птеродактиля.

– Ну а кости?

– Первая была из ирландского рагу. Вторую он по случаю изготовил из подручных материалов. Челленджер не дурак и знает свое дело. Он сможет подделать любую косточку так же умело, как вы – фотографию.

Я начинал чувствовать себя неловко. Возможно, в конце концов, я действительно поторопился с выводами. Внезапно меня озарила удачная мысль.

– Пойдете со мной на собрание? – спросил я.

Тарп Генри задумался.

– Он непопулярен, этот ваш гениальный Челленджер. Многие хотели бы свести с ним счеты. Я бы даже сказал, что этого человека ненавидят в Лондоне больше всех. Если обо всем пронюхают студенты-медики, гвалт будет стоять невероятный. Не люблю я шумных сборищ.

– Вы могли бы, по крайней мере, выслушать, что он сам говорит по этому поводу.

– Да, пожалуй, это было бы справедливо. Хорошо. На сегодняшний вечер я ваш.

Когда мы подъехали к Зоологическому институту, людей там оказалось намного больше, чем я предполагал. Из вереницы электрических автомобилей высаживались почтенные седобородые профессора, а сплошной темный поток желающих послушать лекцию явно указывал на то, что аудитория сегодня будет состоять не только из ученых, но и из обычной публики. И действительно: когда мы заняли свои места, стало понятно, что на галерке и в задних рядах зала витал бунтарский юношеский и даже ребячий дух. Оглянувшись назад, я заметил лица знакомого мне вида – это были студенты-медики. Очевидно, все крупные больницы прислали сюда своих представителей. В настоящий момент поведение публики было благожелательным, хотя и озорным. Распевавшиеся с энтузиазмом обрывки популярных песен были довольно странной прелюдией к научной лекции, а наметившаяся уже сейчас тенденция к публичному подшучиванию над отдельными лицами обещала для всех остальных веселый вечер, каким бы обидным это ни было для адресатов сомнительных почестей.

Когда на сцене появился доктор Мелдрам в знаменитом складном цилиндре с загнутыми краями, публика дружно стала интересоваться, откуда он взял эту гончарную трубу. Мелдрам торопливо снял шляпу и украдкой спрятал ее под свой стул. Когда страдающий подагрой профессор Уодли уселся на свое место, по залу прокатилась волна вопросов относительно состояния пальцев на ногах, явно его беспокоивших. Наибольшее оживление, однако, вызвало появление на сцене моего нового знакомого, профессора Челленджера, который расположился в президиуме крайним в первом ряду. Когда из-за угла сначала появилась его выставленная вперед черная борода, в зале раздались такие бурные возгласы, что я начал подозревать, что Тарп Генри был прав в своих догадках и такое количество народу собралось здесь не ради самой лекции, а потому что прокатился слух об участии в этом заседании скандально известного профессора.

При появлении Челленджера со стороны хорошо одетых зрителей первого ряда послышался сочувствующий смешок, как если бы вопли студентов по этому поводу показались им недостаточно неодобрительными. На самом деле ропот такого приветствия был пугающим, как рычание в клетке с хищниками, которые заслышали приближающиеся шаги смотрителя, несущего им мясо. Вероятно, там сквозили и оскорбительные нотки, но тем не менее я воспринял это как бурный всплеск, шумную реакцию на появление человека, который вызывал скорее интерес и удивление, чем нелюбовь и презрение. Челленджер снисходительно улыбнулся усталой и смиренной улыбкой – так добрый человек реагирует на тявканье несмышленых щенков. Профессор медленно сел, расправил плечи, аккуратно пригладил рукой бороду и надменно взглянул из-под полуопущенных век на переполненный зал. Гул, связанный с его появлением, еще не затих, когда вперед вышли профессор Рональд Мюррей, председатель, и мистер Уолдрон, лектор, после чего и началось собственно заседание.

Надеюсь, профессор Мюррей простит меня, если я скажу, что ему был присущ недостаток всех англичан: он не умел говорить. Почему люди, которым есть что сказать, не могут приложить немного усилий и научиться изъясняться так, чтобы их можно было услышать, остается одной из самых больших загадок современности. Их методы настолько же абсурдны, как попытка налить в резервуар драгоценную жидкость из живительного источника с помощью закупоренной трубки, которую можно было бы легко открыть. Профессор Мюррей сделал несколько проникновенных заявлений, обращаясь к своему белому галстуку и графину с водой на столе, и с юмором подмигнул серебряному подсвечнику справа от себя. Затем он сел, и под шелест общих аплодисментов поднялся известный публичный лектор мистер Уолдрон. Это был сухопарый человек строгого вида с резким голосом и агрессивной манерой говорить, но заслуга его заключалась в умении впитывать идеи других людей и подавать их так, чтобы они были понятны и даже интересны для неподготовленных слушателей; он умел с завидной сноровкой делать забавными самые непривлекательные темы, так что смещение точек равноденствия в связи с прецессией земной оси или возникновение позвоночных животных в его изложении превращалось в крайне комичный процесс.

Понятным и местами даже живописным языком мистер Уолдрон развернул перед нами научное видение картины возникновения мира с высоты птичьего полета. Он говорил о Земле как о громадном скоплении пылающего газа, мерцающего во Вселенной. Затем лектор стал описывать затвердение этой массы, охлаждение, сжатие поверхности, образовавшее горы, пар, превратившийся в воду, медленную подготовку сцены, на которой предстояло разыграться непостижимой драме жизни. О самом источнике возникновения жизни он осмотрительно высказался весьма туманно. Ее зародыши, как заявил мистер Уолдрон, безусловно, не могли бы пережить такого нагрева. Значит, они появились позднее. Возникли ли они сами по себе из охлаждающихся неорганических элементов Земли? Весьма вероятно. А может быть, жизнь попала сюда на метеорите? В это очень трудно поверить. Вообще же наиболее разумным подходом к данному вопросу является наименее догматичный. Мы не можем, – или, по крайней мере, не смогли на сегодняшний день, – воспроизвести в лабораторных условиях органическую жизнь из неорганических материалов. Современная химия пока не в состоянии перекинуть мост через бездну, разделяющую живую и неживую материю. Но существует также более высокая и более утонченная химия Природы, которая, прилагая титанические усилия в течение долгих эпох, могла добиться результатов, недостижимых для нас сегодня. На этом нужно пока остановиться.

Это подвело оратора к рассмотрению великой лестницы развития животного мира: он начал с молекул и мельчайших морских животных и, двигаясь все выше, мимо рептилий и рыб, наконец дошел до сумчатой крысы, существа, которое уже рожало своих детенышей живыми, то есть прямого предка всех млекопитающих и, таким образом, всех присутствующих в этом зале. (Возгласы какого-то студента-скептика из последнего ряда: «Нет, нет!») Если молодой джентльмен в красном галстуке, который выкрикнул «Нет, нет!» и который предположительно был высижен из яйца, любезно подождет меня после лекции, я буду очень рад лично взглянуть на это чудо природы. (Смех в зале.) Было бы странно полагать, что кульминационной точкой многовековых процессов в Природе было создание этого джентльмена в красном галстуке. Но разве процессы эти остановились? Следует ли рассматривать данного джентльмена как окончательный вариант – вершину естественного развития? Оратор надеется, что не заденет чувств джентльмена в красном галстуке, если будет настаивать, что, какими бы достоинствами ни обладал этот джентльмен в своей жизни, все же необъятные процессы во Вселенной не были бы полностью оправданы, если бы завершились его созданием. Эволюция все еще не утратила своей силы, она продолжает действовать, и впереди у нее еще более великие достижения.

Таким образом, красиво разделавшись под общее хихиканье со своим оппонентом из зала, лектор вернулся к картинам далекого прошлого: к высыханию морей, к появлению песчаных отмелей, к вялым и тягучим проявлениям жизни у границ мелководья, к кишевшим живыми существами лагунам, к тенденции морских животных укрываться на части берега, обнажаемой при отливе, где их ожидало обилие пищи, и к их быстрому росту.

– Отсюда, леди и джентльмены, – добавил мистер Уолдрон, – и происходит весь этот род ужасных ископаемых ящеров, которые своим видом до сих пор пугают нас, когда мы встречаемся с их останками в сланцах вельда или золенгофена. К счастью, эти ящеры вымерли задолго до того, как на Земле появился человек.

– Это еще вопрос! – прогремел со сцены чей-то голос.

Мистер Уолдрон был сторонником строгой дисциплины, да еще и обладал язвительным чувством юмора, как показал эпизод с джентльменом в красном галстуке, отчего перебивать его было делом рискованным. Но это восклицание показалось лектору настолько абсурдным, что он просто не знал, как реагировать. Так выглядит специалист по творчеству Шекспира, столкнувшийся с убежденным приверженцем Бэкона, или астроном, подвергшийся нападкам фанатика, утверждающего, что Земля плоская. Мистер Уолдрон выдержал небольшую паузу, после чего, повысив голос, медленно повторил:

– …которые вымерли задолго до появления человека.

– Это еще вопрос! – снова пророкотал тот же голос.

Уолдрон с изумлением пробежал взглядом вдоль ряда профессоров на сцене, пока глаза его не остановились на фигуре Челленджера, который сидел, откинувшись на спинку своего стула, с закрытыми глазами и умиленным выражением лица, словно улыбался во сне.

– Все понятно, – сказал Уолдрон, пожимая плечами, – это мой друг, профессор Челленджер, – и под смех в зале продолжил свою лекцию, словно этим все сказано и добавить тут больше нечего.

Но возникший инцидент не был исчерпан. Какой бы путь ни выбирал лектор для описания далекого прошлого, он, казалось, неминуемо приходил к некоему утверждению относительно вымерших доисторических животных, что мгновенно вызывало бычий рев со стороны профессора Челленджера. В конце концов аудитория уже начала ожидать и с наслаждением подхватывала этот возглас, когда наступал такой момент. К реву присоединялись забитые до отказа последние ряды, и каждый раз, когда борода Челленджера приходила в движение, прежде чем он успевал произнести хотя бы звук, сотня голосов в зале уже вопила: «Это еще вопрос!», а еще больше – кричали в ответ: «К порядку!» и «Позор!» Уолдрон был закаленным в боях лектором и сильным человеком, но и он занервничал в такой обстановке. Он начал сбиваться, запинаться, повторяться, путаться в длинных фразах и наконец в бешенстве обратился к тому, кто стал причиной всех этих беспорядков.

– Это действительно невыносимо! – воскликнул мистер Уолдрон, бросая свирепый взгляд через всю сцену. – Я вынужден просить вас, профессор Челленджер, прекратить ваши вульгарные и бестактные реплики.

В зале воцарилась тишина. Студенты замерли в предвкушении удовольствия от ссоры между обитателями научного Олимпа. Челленджер медленно поднял свое массивное тело со стула.

– А я, в свою очередь, мистер Уолдрон, – сказал он, – должен просить вас прекратить высказывать суждения, которые не находятся в строгом соответствии с научными фактами.

Эти слова подняли в зале настоящую бурю. Из общего рева изумления и возмущения вырывались крики: «Позор! Позор!», «Выслушайте его!», «Вывести его со сцены!», «Это несправедливо!» Председатель вскочил с места и, хлопая в ладоши, принялся что-то возбужденно блеять. Из потока этого невнятного бормотания можно было разобрать только отдельные слова:

– Профессор Челленджер… личные… точки зрения… позже.

Возмутитель спокойствия улыбнулся, пригладил бороду и, поклонившись, снова опустился на стул. Раскрасневшийся и воинственно настроенный Уолдрон продолжил выступление. Время от времени, делая какое-либо утверждение, он бросал злобные взгляды на своего оппонента, который, похоже, безмятежно дремал все с той же счастливой улыбкой на лице.

Наконец лекция завершилась; я склонен думать, что это произошло раньше намеченного срока, поскольку заключительная часть речи докладчика была торопливой и бессвязной. Спор был грубо оборван, и аудитория волновалась в ожидании продолжения. Уолдрон сел, и после ободряющего жеста председателя профессор Челленджер поднялся и подошел к краю помоста. В интересах своей газеты я вел стенографическую запись его выступления.

– Леди и джентльмены, – начал он, не обращая внимания на шум в задних рядах. – Прошу прощения, – леди, джентльмены и дети. Я вынужден извиниться, поскольку только что случайно упустил из виду значительную часть присутствующих, – шум в зале, во время которого профессор стоял, подняв руку и сочувственно кивая громадной головой, словно Папа Римский, дарующий толпе свое благословение). – Меня попросили произнести слова благодарности мистеру Уолдрону за его красочный и впечатляющий рассказ, который мы только что выслушали. В нем имелось несколько моментов, с которыми я не согласен, и моим долгом было заявлять о них по мере их появления. Но, тем не менее, мистер Уолдрон хорошо справился со своей задачей, которая заключалась в том, чтобы дать простое и интересное описание истории нашей планеты – как он ее понимает. Слушать популярные лекции легче всего, но мистер Уолдрон, – здесь Челленджер широко улыбнулся и подмигнул лектору, – простит меня, если я скажу, что они в обязательном порядке являются поверхностными и вводящими в заблуждение, поскольку должны соответствовать уровню понимания невежественной аудитории. (Иронические возгласы.) Люди, читающие популярные лекции, по своей природе являются паразитами. (Раздраженный протестующий жест со стороны мистера Уолдрона.) Ради славы или денег они эксплуатируют результаты работы, выполненной их нищими и безвестными собратьями. Малейший новый факт, полученный в лаборатории, один-единственный кирпичик, внесенный в основание храма науки, намного превосходит по своему значению любое изложение информации из вторых рук, которое может длиться битый час, но не в состоянии оставить после себя никакого полезного результата. Я привожу здесь это очевидное соображение не из желания унизить лично мистера Уолдрона, а чтобы вы не потеряли чувства меры и не перепутали псаломщика с первосвященником. (При этих словах мистер Уолдрон зашептал на ухо председателю, после чего тот привстал и что-то строго сказал стоявшему рядом с ним кувшину с водой.) Но довольно об этом! (Громкие и продолжительные возгласы одобрения.) Позвольте мне перейти к более интересному предмету. Что же именно из повествования нашего лектора я как истинный исследователь ставлю под сомнение? Речь идет об устойчивости жизни некоторых типов животных на Земле. Я говорю о данном предмете не как любитель и не как, – вынужден добавить, – докладчик научно-популярных лекций. Как ученый, чья совесть принуждает строго придерживаться фактов, я заявляю, что мистер Уолдрон очень ошибается, когда говорит, что если он сам никогда не видел так называемых доисторических животных, то этих существ больше не существует. Они действительно являются, как он правильно заметил, нашими прародителями, но при этом представляют собой наших современных прародителей, если можно так выразиться, которых по-прежнему можно найти со всеми их ужасными и пугающими чертами, была бы только энергия и отвага, чтобы разыскать их прибежище. Существа, которые, как считается, относятся к юрскому периоду, чудовища, способные охотиться на самых крупных наших млекопитающих и с жадностью пожирать их, по-прежнему существуют. (Возгласы: «Чушь!», «Докажите!», «А вы откуда знаете?», «Это еще вопрос!») Вы спрашиваете, откуда я об этом знаю? Я знаю, потому что был в их тайном прибежище. Я знаю, потому что сам видел некоторых из них. (Аплодисменты, всеобщий гул и выкрик: «Лжец!») Здесь кто-то назвал меня лжецом, я не ослышался? Не будет ли человек, сказавший это, настолько любезен, чтобы встать? Я хотел бы посмотреть на него. (Голос из зала: «Вот он, сэр!», и в толпе студентов подняли маленького, безобидного на вид человечка в очках, который отчаянно отбивался.) Так это вы решились назвать меня лжецом? («Нет, сэр, нет!» – завопил тот и тут же исчез.) Если кто-либо в этом зале посмеет усомниться в моей правдивости, я рад буду пригласить его на пару слов после лекции. («Лжец!») Кто это сказал? (Снова на ноги подняли того же безобидного человека, изо всех сил старавшегося сесть.) Я сейчас спущусь к вам… (Хор голосов: «Приди, моя любовь, приди!» на некоторое время прервал заседание; при этом председатель стоял на сцене и размахивал обеими руками, словно дирижер. Теперь профессор уже находился в состоянии яростного исступления – лицо его горело, ноздри раздувались, борода ощетинилась.) Любое великое открытие встречается таким же недоверием – непременная отличительная черта поколения глупцов. Когда перед вами раскрывают грандиозные факты, у вас не хватает ни интуиции, ни воображения, чтобы попытаться понять их. Все, на что вы способны, это поливать грязью людей, которые ради новых горизонтов науки готовы рисковать своей жизнью. Вы, подвергающие гонениям проповедников новых идей! Галилей, Дарвин и я… (Длительный одобрительный шум в зале и полная остановка заседания.)

Все это были выдержки из сделанных мною торопливых заметок, которые дают лишь слабое представление о невероятном хаосе, воцарившемся к тому времени. Стоял такой страшный гул, что несколько дам не выдержали и поспешно покинули зал. Важные и почтенные старики были столь же захвачены общим волнением, как и студенты, и я видел вскочивших со своих мест седобородых мужчин, которые яростно потрясали кулаками в сторону упрямого профессора. Толпа бурлила и кипела, как кастрюля на плите. Челленджер сделал шаг вперед и поднял обе руки вверх. Было что-то завораживающее в этом большом и мужественном человеке, и под действием его повелительного жеста и властного взгляда шум и крики начали постепенно стихать. Он явно хотел что-то сказать, и все замолчали, чтобы услышать его.

– Я не задерживаю вас, – сказал профессор. – Дело того не стоит. Истина не перестанет быть истиной, и выкрики горстки глупых юнцов и – боюсь, вынужден добавить, – не менее глупых пожилых людей никак не могут повлиять на это. Я утверждаю, что открыл новое направление в науке. Вы ставите это под сомнение. (Одобрительный гул.) Тогда я предлагаю вам удостовериться в этом самим. Согласны ли вы выделить одного или нескольких представителей из своего числа, чтобы проверить мои утверждения?

Из публики поднялся мистер Саммерли, маститый профессор сравнительной анатомии, высокий, худой и резкий человек с морщинистым лицом богослова. Он сказал, что хотел бы узнать у профессора Челленджера, были ли результаты, о которых тот упоминал в своих репликах, получены им во время путешествия в верховья Амазонки, предпринятого два года назад.

Профессор Челленджер ответил, что именно так и есть.

Тогда мистер Саммерли желал бы выяснить, как могло случиться, что профессор Челленджер сделал, как он утверждает, свои открытия в тех краях, которые уже были ранее исследованы Уоллесом, Бейтсом и другими учеными с безупречной репутацией.

Профессор Челленджер ответил, что мистер Саммерли, видимо, перепутал Амазонку с Темзой; что та река несколько больше этой; что мистеру Саммерли, возможно, будет интересно узнать, что вместе с акваторией крупнейшего притока, реки Ориноко, эта территория простирается примерно на пятьдесят тысяч квадратных миль и что на таком огромном пространстве один человек вполне может найти то, что пропустил другой.

Мистер Саммерли с едкой улыбкой заметил, что как раз он в полной мере улавливает разницу между Темзой и Амазонкой, состоящую в том, что любое утверждение в отношении первой может быть проверено, тогда как в отношении второй – нет. Он был бы весьма признателен, если бы профессор Челленджер указал широту и долготу страны, где должны находиться доисторические животные.

На это профессор Челленджер ответил, что по понятным причинам он до сих пор держал эту информацию при себе, но готов предоставить ее, с определенными мерами предосторожности, комитету, выбранному из зрителей в этом зале. Не желает ли мистер Саммерли сам войти в этот комитет и удостовериться в правдивости его рассказа?

Мистер Саммерли. Да, охотно. (Большое оживление в зале.)

Профессор Челленджер. В таком случае я гарантирую, что передам вам в руки такой материал, который позволит найти туда дорогу. Однако поскольку мистер Саммерли отправляется туда, чтобы проверить мое утверждение, будет справедливо, если с ним поедет один или двое моих людей, которые могли бы проверить его самого. Не скрою, в этом путешествии будет много трудностей и опасностей. Мистеру Саммерли потребуется более молодой напарник. Есть ли добровольцы в этом зале?

Вот так может наступить переломный момент в жизни человека. Предполагал ли я, входя в этот зал, что мне суждено взять на себя обязательство участвовать в самом немыслимом приключении, которое я когда-либо мог себе представить? Но Глэдис… Разве она говорила не о таком случае? Глэдис сказала бы, что я просто должен отправиться туда. Я вскочил на ноги. Я что-то говорил, хотя и не успел подобрать подходящих слов. Тарп Генри, мой компаньон, дергал меня за фалды пиджака, и я слышал, как он шептал:

– Сядьте, Мэлоун! Не делайте из себя посмешище.

В то же время я заметил, как в нескольких рядах впереди меня также поднялся высокий худой мужчина с рыжеватыми волосами. Он обернулся и бросил на меня тяжелый раздраженный взгляд, но я не отвел глаз.

– Я готов ехать, господин председатель, – снова и снова повторял я.

– Ваше имя! Ваше имя! – вопил зал.

– Меня зовут Эдвард Данн Мэлоун. Я репортер из «Дейли газетт». Обязуюсь быть абсолютно непредубежденным свидетелем.

– Я – лорд Джон Рокстон. Я уже бывал на Амазонке, эти края мне знакомы, и у меня есть специальная подготовка к такого рода исследованиям.

– Разумеется, репутация лорда Джона Рокстона как спортсмена и путешественника известна во всем мире, – заявил председатель. – В то же время было бы очень кстати иметь в этой экспедиции также и представителя прессы.

– Тогда я предлагаю, – сказал профессор Челленджер, – избрать обоих этих джентльменов представителями собрания, дабы они сопровождали мистера Саммерли в его путешествии с целью проверить правдивость моих утверждений и доложить о полученных результатах.

Так, среди общих криков и шума, решалась наша судьба; в итоге я оказался в потоке людей, который, кружась, уносил меня к выходу, тогда как мое ошеломленное сознание было полностью занято неожиданно возникшим передо мной грандиозным новым проектом.

Когда я уже выходил из зала, мимо меня по тротуару врассыпную бросилась группа смеющихся студентов, старающихся увернуться от поднятой мощной руки с тяжелым зонтом. Рука опустилась в самую гущу толпы. Затем под стоны и возбужденные крики от тротуара отъехал электромобиль профессора Челленджера, и я пошел по Риджент-стрит в серебристом свете фонарей, думая о Глэдис и удивляясь ожидавшему меня будущему.

Внезапно кто-то коснулся моего локтя. Я обернулся и встретился глазами с ироничным и властным взглядом высокого худощавого мужчины, который будет участвовать вместе со мной в столь странном приключении.

– Мистер Мэлоун, насколько я понимаю, – сказал он. – Нам с вами предстоит быть компаньонами, верно? Я живу в Олбани, буквально в двух шагах отсюда. Не будете ли вы так любезны уделить мне полчаса, потому что есть пара вещей, которые мне совершенно необходимо вам сказать.

VI. Меня называли бичом Господним

Мы с лордом Джоном Рокстоном повернули на Виго-стрит и пошли вдоль потрепанных порталов известных аристократических гнезд. В конце длинного серого переулка мой новый знакомый распахнул дверь и включил электрический свет. Несколько ламп, светивших сквозь цветные абажуры, заливали большую комнату красноватым светом. Я стоял в дверях и оглядывался вокруг. Вся обстановка произвела на меня впечатление необычного комфорта и элегантности в сочетании с атмосферой мужественной силы. Во всем здесь чувствовалась смесь роскоши, характерной для жилища богатого человека со вкусом, и небрежного холостяцкого беспорядка. На полу были расстелены дорогие меха и пестрые циновки с какого-то восточного базара. Даже мой неискушенный глаз мог определить, что висевшие на стенах картины и гравюры были очень дорогими и редкими. Изображения боксеров, балерин и скаковых лошадей соседствовали здесь с полотнами чувственного Фрагонара, воинственного Жирарде, мечтательного Тернера. Но среди всех этих красот время от времени попадались трофеи, заставлявшие меня вспомнить, что лорд Джон Рокстон был одним из самых выдающихся и разносторонних спортсменов и атлетов своего времени. Висевшие над камином крест-накрест весла – одно темно-синее, второе бордовое с розовым – свидетельствовали о том, что их хозяин входил в команду гребцов Оксфорда и был членом клуба «Леандр»[22], тогда как рапиры и боксерские перчатки чуть ниже подтверждали, что он в совершенстве владел и этими видами спорта. На стенах по периметру комнаты были развешаны великолепные тяжелые головы охотничьих трофеев, лучшие экземпляры из всех частей света; украшением этой коллекции был редкий белый носорог из анклава Ладос, с надменно отвисшей нижней губой.

Посреди дорогого красного ковра стоял черный столик с золотой отделкой в стиле Луи Пятнадцатого – очаровательная старинная вещь, кощунственно оскверненная следами от бокалов и рубцами подпалин от сигар. На нем был серебряный поднос с табачными изделиями и сияющий ряд бутылок. Из них, а также из сифона, находившегося рядом с бутылками, молчаливый хозяин наполнил два высоких бокала. Он указал мне на кресло, поставил мой напиток рядом с ним и протянул мне длинную и гладкую гаванскую сигару. Затем Джон Рокстон сел напротив и посмотрел на меня долгим безразличным взглядом. Его странные мерцающие глаза были холодного голубого цвета – цвета замерзшего озера.

Сквозь легкий дым моей сигары я рассматривал черты лица лорда Джона, знакомые мне по многочисленным фотографиям: нос с горбинкой, впалые щеки, темные рыжеватые волосы, поредевшие на макушке, жесткие мужественные усы, небольшая агрессивная бородка на выступающем вперед подбородке. В нем было что-то от Наполеона Третьего, что-то от Дон Кихота и еще что-то такое, что отличает настоящих английских джентльменов, которые проницательны, внимательны, любят собак и лошадей, а также развлечения на свежем воздухе. Кожа лорда Джона приобрела на солнце и ветру цвет обожженного глиняного горшка. Нависающие кустистые брови делали его холодные от природы глаза почти жестокими, причем это впечатление только усугублялось благодаря мощному, изборожденному складками лбу. Джон Рокстон был худощав, но очень крепко сбит; он не раз уже доказывал, что в Англии найдется очень мало людей, которые могли бы поспорить с ним в способности выносить длительные перегрузки. Ростом он был чуть выше шести футов, но казался ниже из-за особой покатости плеч. И теперь этот знаменитый лорд Джон Рокстон сидел напротив, крепко сжимая зубами сигару и рассматривая меня в затянувшемся неловком молчании.

– Итак, – наконец произнес он, – мы хотели, и мы это сделали, мой юный друг. (Это обращение он произнес странно, как одно слово – мой-юный-друг.) Мы с вами совершили рискованный прыжок, вы и я. Полагаю, что сейчас, когда вы вошли в эту комнату, у вас уже нет такого ощущения, верно?

– Я об этом не думал.

– Я тоже об этом не думаю. И вот теперь мы с вами варимся в этом соусе по самые уши. Что ж, я только три недели назад вернулся из Уганды, заехал по пути в Шотландию, подписал договор о сдаче своего имения в аренду. Довольно мило развиваются события, верно? Как это вас угораздило?

– Ну, это вполне созвучно с моей основной работой. Я журналист из «Газетт».

– Разумеется… вы ведь говорили об этом, когда представлялись там, в зале. Кстати, у меня есть для вас одно небольшое задание, если вы согласитесь мне помочь.

– С удовольствием выслушаю вас.

– Вы ведь не боитесь рисковать, не так ли?

– В чем заключается этот риск?

– Бэллинджер – он и есть этот самый риск. Вы что-нибудь слышали о нем?

– Нет.

– Ну что вы, юноша, где вы жили все это время? Сэр Джон Бэллинджер – этот джентльмен является лучшим спортсменом на севере страны. В молодые годы я мог обогнать его в скачках на ровной местности, но в преодолении препятствий он превосходит меня. В общем, ни для кого не секрет, что, когда Бэллинджер не тренируется, он сильно пьет – сам он называет это «проводить усреднение результатов». Во вторник он допился до галлюцинаций и с тех пор зол, как дьявол. Доктора говорят, что старина Джон будет в таком состоянии, пока не поест хотя бы чего-нибудь, но поскольку он лежит в кровати с револьвером на одеяле и клянется, что всыплет по первое число любому, кто к нему войдет, прислуга отказывается работать. Этот парень – крепкий орешек, да к тому же еще и очень меткий стрелок, но вы же не можете оставить победителя национального Кубка умирать таким ужасным образом, верно?

– И что же вы намерены предпринять? – спросил я.

– Ну, моя идея заключается в том, чтобы захватить его врасплох. Он может быть сонным и в худшем случае отразит нападение только одного из нас, тогда как второй одолеет его. Если бы нам удалось связать ему руки, а затем вызвать по телефону доктора с желудочным зондом, мы бы устроили Бэллинджеру шикарный ужин, который запомнился бы ему надолго.

Это новое, внезапно свалившееся на меня дело было довольно безрассудной затеей. Я не считаю себя особо смелым человеком. У меня ирландское воображение, которое рисует неизвестное гораздо более страшным, чем оно есть на самом деле. С другой стороны, вследствие своего воспитания я очень боялся обвинения в трусости и был в ужасе от возможности такого позора. Могу даже сказать, что я готов был бы сломя голову броситься в пропасть, как гунны в книгах по истории, если бы кто-то усомнился в том, что у меня хватит на это мужества, и при этом руководствовался бы скорее чувством гордости и страхом, чем отвагой, которая служила бы здесь просто стимулом. И поэтому, хотя каждый мой нерв был натянут до предела от одной только мысли о человеке в комнате наверху, доведенном пьянством до безумия, я все же со всей беззаботностью, какую мне удалось вложить в свои слова, ответил, что готов пойти с лордом Джоном. Еще одно упоминание о возможной опасности только вызвало у меня раздражение.

– Разговорами тут делу не поможешь, – сказал я. – Пойдемте.

Мы оба поднялись со своих мест. Затем Джон Рокстон, тихо, доверительно посмеиваясь, пару раз похлопал меня по груди, после чего вновь усадил в кресло.

– Ну, хорошо, сынок, – вы выдержали испытание, – сказал он. Я удивленно посмотрел на него.

– Я сам заходил к Джеку Бэллинджеру сегодня утром. Он прострелил мне дырку в кимоно, – слава Богу, рука у него дрогнула, – но нам все же удалось надеть на него смирительную рубашку, и через неделю с ним все будет в порядке. Думаю, мой юный друг, это обстоятельство вас не слишком расстроило, верно? Видите ли, – строго между нами, – я отношусь к этой южноамериканской затее крайне серьезно, и если в путешествии рядом со мной будет компаньон, я должен быть уверен, что могу на него положиться. Поэтому я решил испытать вас, и, должен сказать, вы с честью вышли из этой ситуации. Вы ведь понимаете, что там все будет зависеть только от нас с вами, поскольку со стариком Саммерли с самого начала придется нянчиться. Кстати, а вы не тот самый Мэлоун, который, как ожидается, поможет Ирландии взять в этом году Кубок по регби?

– Да, но, вероятно, буду в резерве.

– Ваше лицо показалось мне знакомым. Как же, я был на стадионе, когда вы реализовали ту попытку в игре против Ричмонда. Этот ваш рывок с уклонами был лучшим, что я видел за весь сезон. Я, по возможности, стараюсь никогда не пропускать матчи по регби, поскольку это самая мужская игра, какая у нас осталась. Но я пригласил вас сюда не для того, чтобы просто побеседовать о спорте. Мы должны договориться о нашем деле. Здесь, на первой странице «Таймс», есть расписание всех морских рейсов. На следующей неделе в среду отправляется пароход до Пары[23], и я думаю, что мы могли бы сесть на него, если вы с профессором успеете собраться к этому сроку. Прекрасно, с этим я все улажу. А как насчет вашей экипировки?

– Об этом позаботится моя газета.

– Вы умеете стрелять?

– Как средний солдат территориальных войск.

– О господи, неужели настолько плохо? Вы, молодежь, не считаете нужным учиться стрельбе. Вы напоминаете мне пчел без жала, не способных защитить свой улей. И когда однажды кто-то придет, чтобы позариться на ваш мед, выглядеть вы будете весьма глупо. Но в Южной Америке вам придется пользоваться своим ружьем, потому что, если только ваш друг-профессор не сумасшедший и не лжец, мы до нашего возвращения можем встретиться с весьма необычными существами. Какое у вас ружье?

Он подошел к дубовому шкафу и распахнул дверцы. Перед моими глазами предстали сверкающие ряды параллельно стоящих стволов, напоминающих трубы в органе.

– Посмотрим, что я смогу выделить вам из своей батареи, – сказал лорд Джон.

Одну за другой он доставал великолепные винтовки, раскрывал их, звонко щелкал затворами, после чего ставил на место, нежно похлопывая на прощание, – так заботливая мать ласкает своих детей.

– Это штуцер-экспресс «Бленд» калибра 577[24], – сказал Джон Рокстон. – Из него я уложил вон того большого парня. – Он кивнул наверх, на голову белого носорога. – Но еще каких-то десять ярдов, и тогда он добавил бы меня в свою коллекцию.

От пули конуса, мой друг,

В бою судьба твоя зависит…

Надеюсь, что Гордона вы знаете. Этот поэт воспевает коня и винтовку и при этом прекрасно управляется и с тем, и с другим. Вот еще одна весьма полезная вещица: калибр 470, телескопический прицел, выталкиватель гильзы двойного действия, дальность прицельного огня до трехсот пятидесяти ярдов. С этой винтовкой три года назад я воевал с рабовладельцами в Перу. Должен вам сказать, что в тех краях меня называли бичом Господним, хотя вы не найдете упоминания об этом ни в одном официальном документе. Бывают такие моменты, мой юный друг, когда любой из нас должен встать на защиту справедливости, иначе потом уже никогда не сможешь чувствовать себя честным человеком. Именно по этой причине я и устроил там небольшую войну. Я сам ее объявил, сам провел и сам завершил. Каждая из этих зарубок означает смерть одного убийцы рабов – довольно длинный получился ряд, верно? Вот эту, самую большую, я сделал, когда пристрелил в заводи реки Путумайо их короля, Педро Лопеса. А вот это вам должно подойти. – Он вынул великолепную коричневую винтовку с серебряной отделкой. – Ложе хорошо отполировано, отличный прицел, пять патронов в обойме. Ей вы можете доверить свою жизнь. – Он вручил мне оружие и закрыл дверцы дубового шкафа.

– Кстати, – продолжил лорд Джон, возвращаясь в свое кресло, – что вы знаете об этом профессоре Челленджере?

– До сегодняшнего дня я его никогда не видел.

– Что ж, я тоже. Забавно, что мы оба отправляемся в плавание, имея на руках запечатанные инструкции от человека, с которым едва знакомы. С виду он – высокомерный стреляный воробей. Его собратья по науке, похоже, его недолюбливают. Каким образом получилось так, что вы заинтересовались этим делом?

Я рассказал Джону Рокстону о своих утренних похождениях, и он внимательно меня выслушал. Затем он вытащил большую карту Южной Америки и разложил ее на столе.

– Я убежден, что все, о чем говорил вам профессор, правда до последнего слова, – уверенно сказал он, – и, смею вас заверить, у меня есть основания это утверждать. Я люблю Южную Америку и считаю, что территория от Дарьенского залива в Карибском море до Огненной Земли – это самый красивый, богатый и величественный уголок на нашей планете. Люди еще недостаточно изучили ее и не понимают, что она может из себя представлять. Я прочесал эту землю от края до края и провел два сухих сезона в этих самых местах, воюя с работорговцами. В общем, когда я там был, мне приходилось сталкиваться с некоторыми слухами. Разумеется, в них отражены традиции индейцев и тому подобное, но все равно за этим, без сомнения, что-то есть. Чем ближе вы будете знакомиться с этой страной, мой юный друг, тем яснее осознаете, что там возможно буквально все – абсолютно все. Там существуют узенькие реки, по которым путешествуют люди, а все, что находится вне этих рек, покрыто мраком неизвестности. Например, вот здесь, в Мату-Гросу, – он указал сигарой участок на карте, – или вот в этом углу, где сходятся границы трех стран, лично меня ничего бы не удивило. Как уже сказал профессор Челленджер, там находятся пятьдесят тысяч миль водных дорог, пролегающих сквозь глухие леса размером примерно с Европу. Мы с вами можем находиться друг от друга так же далеко, как Шотландия от Константинополя, и при этом каждый из нас будет в бразильских джунглях. Человек в этом лабиринте пока что только прошел вот здесь да сунулся вон сюда. Это и неудивительно, поскольку уровень воды поднимается и падает на сорок футов, а половина территории покрыта непроходимыми болотами. Почему бы в этих краях не находиться чему-то новому и замечательному? Кроме того, – добавил Джон Рокстон, и его странное худое лицо осветилось предвкушением удовольствия, – там на каждом шагу присутствует риск. Я – как старый мяч для гольфа, с которого давно сбили всю белую краску. Жизнь может нанести свой удар, но это уже не оставит на мне никакого следа. Однако риск, юноша, – в этом вся соль бытия. Ради этого только и стоит жить. Мы все влачим слишком мягкое, унылое и комфортное существование. Дайте мне только неизведанные страны и обширные территории, ружье в руку и цель, которая стоит того, чтобы я ее добивался. Я воевал, участвовал в скачках с препятствиями, летал на аэроплане, но охота на неизвестных чудовищ, которые могут померещиться только во сне после слишком плотного ужина, сулит мне совершенно новые ощущения. – В предчувствии такой перспективы он ликующе усмехнулся.

Возможно, я описываю своего нового знакомого слишком подробно, но он должен был стать моим напарником на много дней, и поэтому я попытался передать, каким я увидел лорда Джона с самого начала, с его самобытной индивидуальностью, с особенностями речи и образа мышления. И только необходимость отчитаться о результатах моего похода заставила меня проститься с ним. Я оставил Джона Рокстона сидящим в розовом великолепии его гостиной. Он смазывал замок своего любимого ружья и все еще улыбался мыслям о тех приключениях, которые нас ожидали. Для меня было совершенно очевидно, что во всей Англии не найдется человека с более холодной головой и более отважным сердцем, способного разделить со мной опасности, с которыми нам, возможно, суждено столкнуться.

Хотя я и был крайне утомлен чудесными событиями того дня, все же поздно ночью я сидел с нашим редактором отдела новостей, Мак-Ардлом, объясняя ему сложившуюся ситуацию; тот посчитал дело достаточно важным, чтобы утром представить его вниманию нашего шефа, сэра Джона Бомона. Я согласился написать полный отчет о наших приключениях в виде писем Мак-Ардлу, которые будут публиковаться в «Газетт» либо по мере их поступления, либо все вместе уже позднее, в зависимости от пожеланий профессора Челленджера.

Нам до сих пор не было известно, какими условиями будут сопровождаться инструкции, которые приведут нас в неведомую страну. В ответ на наш запрос по телефону мы услышали только общие обвинения в адрес прессы, закончившиеся замечанием, что, если мы назовем судно, на котором отправляемся в путь, профессор Челленджер в момент отплытия вручит нам необходимые по его мнению инструкции.

Второй наш звонок вообще не был удостоен ответа, за исключением горестных оправданий миссис Челленджер: ее муж уже находится в крайне раздраженном состоянии, и она надеется, что мы не станем усугублять ситуацию еще больше.

Когда в тот же день, чуть позже, мы позвонили ему в третий раз, в трубке раздался страшный грохот, а с центральной телефонной станции нам сообщили, что аппарат профессора Челленджера поврежден. После этого мы оставили дальнейшие попытки связаться с ним.

А теперь, мои терпеливые читатели, я не могу больше обращаться к вам непосредственно, так как с этого момента (если продолжение моего повествования вообще когда-либо дойдет до вас) наша с вами связь будет осуществляться исключительно через газету, которую я представляю. Рассказ о событиях, которые предшествовали одной из самых замечательных экспедиций всех времен, я оставляю своему редактору, так что, если я никогда больше не вернусь в Англию, останутся эти записи относительно того, как все происходило. Я пишу эти строки в салоне корабля «Франциск» пароходной компании «Бус лайн» и передам их Мак-Ардлу через лоцмана. Прежде чем я закрою свой блокнот, позвольте мне нарисовать еще одну картину.

Эта картина останется последним воспоминанием о моей старой родине, которое я увожу с собой. Мокрое, туманное утро, поздняя весна; мелкий холодный дождь. Вдоль причала идут три фигуры в блестящих плащах, направляясь к трапу огромного лайнера, на котором уже поднят флаг к отплытию. Впереди них носильщик толкает тележку, доверху нагруженную сундуками, пакетами и ружейными ящиками. Высокий меланхоличный профессор Саммерли бредет, понурив голову и волоча ноги, как человек, которому очень жалко самого себя. Лорд Джон Рокстон шагает живо, и его худощавое энергичное лицо сияет в пространстве между шарфом на шее и охотничьей шляпой. Что же касается меня, то я рад, что суматоха сборов и острая боль прощания остались позади, и не сомневаюсь, что по мне это заметно. Внезапно, когда мы уже достигли корабля, позади нас раздается крик. Это профессор Челленджер, который обещал нас проводить. Он бежит к нам – запыхавшийся, раскрасневшийся и раздраженный.

– Нет, благодарю покорно, – говорит он. – Я предпочту не подниматься на борт. Я хочу сказать вам всего несколько слов, и это вполне можно сделать там, где мы сейчас стоим. Прошу вас не воображать, что я каким-либо образом признателен вам за то, что вы предпринимаете это путешествие. Я хотел бы, чтобы вы понимали, что все это мне совершенно безразлично и я отказываюсь нести хотя бы малейшую личную ответственность по этому поводу. Истина есть истина, и что бы вы ни сообщили в своем отчете, это на нее никак не повлияет, хотя и может возбудить эмоции и удовлетворить любопытство целого ряда неудачников. Мои наставления с инструкциями для вас находятся в этом запечатанном конверте. Вы откроете его, когда достигнете города на Амазонке, который называется Манаус, но не ранее даты и времени, указанных с наружной стороны. Я, надеюсь, выразился вполне понятно? В вопросе строгого соблюдения моих условий я полностью полагаюсь на вашу честность. Нет, мистер Мэлоун, я не буду накладывать никаких ограничений на вашу корреспонденцию, – выяснение фактов и является целью вашего путешествия; но я требую, чтобы вы не сообщали никаких подробностей относительно точного места назначения вашего путешествия и чтобы ничего не было опубликовано до вашего возвращения. До свидания, сэр. Вам удалось смягчить мое негативное отношение к омерзительной профессии, которой вы, к несчастью, занимаетесь. До свидания, лорд Джон. Наука для вас, насколько я понимаю, – книга за семью печатями; но вы можете поздравить себя с охотой, которая вас ожидает. Не сомневаюсь, что у вас будет прекрасная возможность описать в «Филд»[25], как вы сбивали взмывающих птеродактилей. Я также говорю до свидания и вам, профессор Саммерли. Если вы все еще способны на самосовершенствование, в чем я, честно говоря, сомневаюсь, вы вернетесь в Лондон более мудрым человеком.

С этими словами Челленджер повернулся на каблуках, и через минуту, уже с палубы, я увидел вдалеке его приземистую фигурку: он, раскачиваясь из стороны в сторону, спешил на поезд.

Что ж, сейчас мы уже вышли в Ла-Манш. Прозвенел последний звонок к сбору писем – сигнал о том, что наступило время прощаться с лоцманом. Теперь – в путь, и, как сказал поэт, «мы скоро скроемся за горизонтом, посереди кипучих волн». Благослови, Господи, то, что мы оставляем позади, и помоги нам в целости вернуться домой.

VII. Завтра мы отправляемся в неизведанное

Не стану утомлять тех, до кого может дойти мой рассказ, повествованием о нашем роскошном плавании на пароходе компании «Бус лайн», а также о неделе пребывания в Паре (пользуясь случаем, я хотел бы выразить искреннюю благодарность компании «Парейра-да-Пинта», которая помогла нам закупить необходимое снаряжение). Я очень коротко упомяну о нашем путешествии вверх по реке, по широкому, медленно текущему и мутному от глины потоку, на пароходе, который по размерам лишь немного уступал тому, который перевез нас через Атлантику.

В конце концов мы миновали узкое место в районе форта Обидус и добрались до города Манаус. Здесь мы были спасены от сомнительных прелестей местной гостиницы мистером Шортманом, представителем Британско-бразильской торговой компании. На его гостеприимной фазенде мы пробыли до тех пор, пока не настало время вскрыть письмо с инструкциями профессора Челленджера. Прежде чем перейти к удивительным событиям того дня, я бы хотел подробнее описать моих соратников по этому предприятию, а также сопровождавших нас людей, которых мы нашли уже в Южной Америке. Я говорю совершенно открыто и оставляю вам право использовать этот материал по своему усмотрению, мистер Мак-Ардл, поскольку именно через ваши руки должен пройти мой рассказ, перед тем как о нем узнает мир.

Заслуги профессора Саммерли перед наукой слишком хорошо известны, и мне незачем перечислять их здесь. Для суровых условий экспедиции он был подготовлен лучше, чем могло показаться с первого взгляда. Его высокое, тощее и жилистое тело не знает усталости, а смена окружающей обстановки никоим образом не влияет на сухую, пропитанную сарказмом и зачастую абсолютно неприятную манеру поведения. Хотя Саммерли уже шестьдесят шесть, я никогда не слышал, чтобы он выказывал какое-либо неудовольствие относительно трудностей, с которыми нам время от времени приходилось сталкиваться. Раньше я рассматривал его как обузу для нашей экспедиции, но сейчас убежден, что запас выносливости у профессора, собственно, не меньше, чем у меня самого. Характер у него от природы язвительный и скептический. Саммерли с самого начала не скрывал, что считает профессора Челленджера мошенником, что все мы вовлечены в совершенно абсурдную и сумасбродную погоню за призраками и что, скорее всего, в Южной Америке нас ждут одни опасности и разочарования, а по возвращении в Англию – насмешки. Именно эти свои взгляды он и излагал нам постоянно на протяжении пути от Саутгемптона до Манауса, с чувством оживляя сказанное мимикой своего худого лица и энергично встряхивая козлиной бородкой.

После того как мы сошли с корабля на берег, профессора Саммерли несколько утешили красота и разнообразие мира птиц и насекомых вокруг нас, поскольку он предан науке всем сердцем. Он дни напролет бродит по лесу с дробовиком и сачком для бабочек, а вечерами упаковывает собранные им многочисленные образцы. Среди прочих его особенностей следует отметить также небрежность в одежде, неопрятность, рассеянность и привычку постоянно курить короткую терновую трубку, которую профессор редко вынимает изо рта. В юности он участвовал в нескольких научных экспедициях (в частности, был с Робертсоном в Папуа), и жизнь в походном лагере и каноэ для него не в новинку.

Лорд Джон Рокстон чем-то напоминает профессора Саммерли, а в чем-то являет собой полную его противоположность. Рокстон на двадцать лет моложе профессора, но обладает таким же сухощавым, жилистым телосложением. Что касается его внешности, то, насколько я помню, она уже была описана в той части моего рассказа, которую я оставил в Лондоне. Рокстон по-своему чрезвычайно опрятен и чистоплотен, одевается всегда очень аккуратно в белые тиковые костюмы и высокие кожаные ботинки, защищающие от москитов, бреется, по крайней мере, раз в день. Как это часто бывает с человеком действия, речь его лаконична и он легко погружается в собственные мысли, но при этом всегда готов ответить на вопрос или присоединиться к беседе, разговаривая в странной отрывистой манере полушутливым тоном. Опыт путешественника, и в особенности то, что лорд Джон знает о Южной Америке, просто поражает, он искренне, всей душой верит в успех нашей экспедиции, и веру эту не омрачают даже постоянные насмешки профессора Саммерли. У Рокстона мягкий голос и спокойная манера говорить, но за его блестящими голубыми глазами скрываются непреклонная воля и готовая вспыхнуть в любой момент неистовая ярость, сдерживаемая и от этого еще более опасная. Он мало рассказывает о своих похождениях в Бразилии и Перу, но для меня было настоящим откровением, когда я заметил возбуждение среди речных жителей, вызванное его пребыванием. Индейцы смотрели на него как на своего сторонника и защитника. Среди них ходят легенды о подвигах Красного Вождя, как они называют лорда Джона, но, насколько мне известно, и реальные факты его биографии не менее поразительны.

А факты эти таковы: несколько лет тому назад судьба забросила лорда Джона в безлюдные края, где сходятся Бразилия, Перу и Колумбия, границы которых здесь обозначены весьма условно. На этом громадном пространстве произрастает дикое каучуковое дерево, ставшее, как и в Конго, настоящим проклятием для местных жителей, каторжный труд которых тут можно сравнить разве что с жалкой участью индейцев на испанских серебряных копях в Панаме. В стране правила горстка злодеев-метисов; они вооружили часть местного населения, согласившуюся поддерживать их, а остальных превратили в рабов, которых с помощью нечеловеческих пыток заставляли собирать каучук, отправляемый затем вниз по реке в Пару. Лорд Джон Рокстон попытался вступиться за несчастных, но в ответ на свои увещевания услышал лишь угрозы и оскорбления. Тогда он формально объявил войну Педро Лопесу, лидеру рабовладельцев, привлек на свою сторону группу беглых рабов, раздал им оружие и самостоятельно провел военную кампанию, окончившуюся тем, что он лично, своими руками убил главного негодяя и разрушил систему, которую тот создал.

Так что неудивительно, что этого рыжеволосого человека с шелковым голосом и свободными и непринужденными манерами теперь с таким интересом рассматривали на берегах великой южноамериканской реки, хотя чувства, которые он вызывал у людей, естественно, были разными, поскольку благодарность коренных жителей страны была ничуть не меньше, чем ненависть тех, кто стремился их эксплуатировать.

Еще одним полезным следствием опыта лорда Джона было то, что он мог бегло говорить на особом наречии, на треть состоящем из португальского и на две трети – из языка индейцев, на котором говорят по всей Бразилии.

Я уже упоминал, что лорд Джон Рокстон по-своему помешан на Южной Америке. Он не может говорить об этом великом континенте спокойно, и его энтузиазм весьма заразителен, поскольку, например, у меня, как у человека несведущего, его рассказы вызывают неизменный интерес. Мне очень жаль, что я не в состоянии передать все их очарование, особую смесь точного знания и бешеной фантазии, которые придают повествованию такое неповторимое обаяние, что с лица профессора Саммерли, когда он слушает, постепенно исчезает циничная и скептическая улыбка. Рокстон рассказал нам историю могучей реки, которую так быстро освоили (поскольку еще первые завоеватели Перу фактически пересекли весь континент по ее водам). Тем не менее, практически неизвестно, что лежит за ее вечно изменяющимися берегами.

– Что находится здесь?! – восклицал он, указывая на север. – Лес, болото и непроходимые джунгли. Кто знает, что может скрываться за всем этим? А там, к югу? Дикий заболоченный лес, куда никогда не ступала нога белого человека. Неизведанное окружает нас со всех сторон. Никто не знает тут ничего, кроме узеньких полосок текущих в лесу рек. Кто может с уверенностью сказать, что возможно и что невозможно в этой стране? Почему бы тогда нам не поверить старине Челленджеру? – При упоминании этого имени на лице профессора Саммерли вновь появлялась презрительная усмешка, и он начинал недоверчиво качать головой, сидя в клубах дыма со своей извечной трубкой из тернового корня.

На этом пока довольно о моих белых компаньонах, чьи достоинства и недостатки, равно как и мои собственные, будут раскрываться в дальнейшем по ходу повествования. Мы подошли к описанию нашей прислуги, которая может сыграть в будущем важную роль. Начну с громадного негра по имени Замбо, черного, как Геркулес[26], усердного, словно лошадь, и такого же сообразительного. Мы наняли его в Паре по рекомендации пароходной компании, на кораблях которой он научился говорить на ломаном английском.

В Паре мы нашли и Гомеса с Мануэлем – двух метисов с верховий реки, только что прибывших оттуда с грузом красного дерева. Это очень смуглые парни, бородатые и весьма проворные, энергичные и выносливые, словно пантеры. Оба они прожили в верховьях Амазонки всю жизнь. Эту реку нам предстояло исследовать, и именно поэтому лорд Джон взял их. У одного из метисов, Гомеса, было еще и то преимущество, что он прекрасно говорил по-английски. Эти люди согласны быть нашими личными слугами, готовить, грести и выполнять любую другую работу за пятнадцать долларов в месяц. Кроме них, мы взяли еще трех индейцев из племени можо из Боливии, которое считается самым искусным в рыбной ловле и плавании на лодках из всех речных племен. Старшего из них мы зовем Можо, по названию его племени, а двух других – Хосе и Фернандо. И сейчас наша маленькая экспедиция – трое белых, двое метисов, негр и трое индейцев – расположилась в Манаусе в ожидании инструкций, готовая приступить к достижению столь необычной цели.

Наконец спустя неделю настал назначенный день и час. Представьте себе полумрак гостиной на фазенде Сан-Игнасио, расположенной в двух милях от города Манаус. Солнце за окном желтое, с медным отливом, а тени от пальм такие же темные и отчетливые, как и сами деревья, которые их отбрасывают. Спокойный воздух наполнен непрекращающимся жужжанием насекомых – настоящий тропический хор, воспроизводящий звуки сразу нескольких октав, от низкого гудения пчел до высокого и звонкого писка москитов. Сразу за верандой находится небольшой светлый сад, огороженный кактусами и украшенный зарослями цветущего кустарника, вокруг которого, переливаясь на солнце, порхают и мечутся большие синие бабочки и крошечные энергичные птички. Мы сидели вокруг стола, сплетенного из лозы, на котором лежал запечатанный конверт. На нем неровным почерком профессора Челленджера было написано:

«Инструкции для лорда Джона Рокстона и его команды. Вскрыть в Манаусе 15 июля ровно в 12 часов».

Лорд Джон положил на стол перед собой свои часы.

– Осталось семь минут, – сказал он. – Наш приятель очень любит точность.

Профессор Саммерли кисло улыбнулся и взял костлявой рукой конверт.

– Какая разница, откроем мы его сейчас или через семь минут? – сказал он. – Это неотъемлемая часть все той же абсурдной шарлатанской системы, которой, к сожалению, славится писавший это человек.

– Прекратите, мы должны играть по правилам, – возразил лорд Джон. – Это шоу старины Челленджера, и мы находимся здесь именно по его воле, так что будет дурным тоном, если мы не выполним его инструкций в отношении письма.

– Хорошенькое дело! – с горечью воскликнул профессор. – Эта затея показалась мне нелепой еще в Лондоне, но, должен сказать, что при ближайшем рассмотрении она представляется мне еще более бессмысленной. Я не знаю, что находится внутри этого конверта, но если там нет чего-то вполне определенного, я намереваюсь немедленно сесть на первый корабль, идущий вниз по реке, и успеть на «Боливию», которая сейчас стоит в Паре. В конце концов, у меня есть немало более ответственной работы, имеющей значение для всей мировой науки, чем разоблачение измышлений какого-то безумца. А теперь, Рокстон, время уже точно настало.

– Вы правы, – сказал лорд Джон. – Можно давать свисток. – Он взял конверт, разрезал его перочинным ножом и вынул оттуда сложенный лист бумаги. Лорд Джон аккуратно развернул его и расправил на столе. Бумага была абсолютно чистой. Он перевернул лист, но и на другой стороне ничего не было. Мы переглянулись, и в комнате повисла неловкая пауза, которая была нарушена взрывом саркастического смеха профессора Саммерли.

– Ну вот, все и разрешилось! – воскликнул он. – А чего еще вы ждали? Челленджер сам сознался в своем жульничестве. Нам остается только вернуться домой и рассказать всем, что он – жалкий обманщик.

– Невидимые чернила? – предположил я.

– Не думаю, – сказал лорд Рокстон, разглядывая лист на свет. – Нет, мой юный друг, не стоит себя обманывать. Я могу поручиться, что на этой бумаге никогда ничего не было написано.

– Можно мне войти? – раздался с веранды чей-то звучный голос.

Свет в проеме двери заслонила тень коренастой фигуры. Этот голос! Эти чудовищно широкие плечи! С возгласами удивления мы вскочили на ноги. Перед нами появился Челленджер – в круглой мальчишеской соломенной шляпе с яркой лентой, с грациозно разведенными при ходьбе носками брезентовых туфель, с руками, спрятанными в карманах куртки. Он откинул голову назад и стоял в золотистых лучах, выставив вперед свою замечательную ассирийскую бороду и надменно посматривая на собравшихся горящими из-под полуопущенных век глазами.

– Боюсь, – сказал он, вынимая из кармана часы, – что я на несколько минут опоздал. Должен признаться, что, вручая вам этот конверт, я не рассчитывал, что вы успеете его открыть, поскольку собирался появиться здесь до назначенного часа. Причину моей крайне неуместной задержки можно частично объяснить непрофессионализмом лоцмана и частично – коварной отмелью. Боюсь, что это дало моему коллеге профессору Саммерли повод для оскорблений в мой адрес.

– Должен заметить, сэр, – сказал лорд Джон с некоторой резкостью в голосе, – что ваше появление здесь существенно разрядило возникшее напряжение, потому что наша миссия уже показалась нам преждевременно завершенной. Я и сейчас, – хоть убейте, – не могу взять в толк, зачем вам нужно было обставлять все это в столь экстравагантной манере.

Вместо ответа профессор Челленджер вошел в комнату, пожал руку мне и лорду Джону, с чопорным высокомерием поклонился профессору Саммерли и уселся в глубокое плетеное кресло, которое под его весом покачнулось и заскрипело.

– Для вашего путешествия все готово? – спросил он.

– Мы можем отправляться в путь хоть завтра.

– Тогда вы так и сделаете. Теперь вам не понадобится перечень инструкций, потому что у вас будет неоценимое преимущество моего личного присутствия. С самого начала я хотел бы оговорить, что буду лично руководить вашим расследованием. Любые инструкции, – и скоро вы сами это признаете, – являются лишь жалкой тенью моего опыта и ума. Что же касается маленькой хитрости, которую я предпринял в отношении конверта, то понятно, что если бы я сразу рассказал вам о своих намерениях, мне пришлось бы защищаться от настойчивых уговоров отправиться в путешествие вместе с вами.

– Но только не с моей стороны, сэр! – с жаром воскликнул профессор Саммерли. – Тем более что через Атлантику был еще один пароходный рейс.

Челленджер сделал нетерпеливый жест в его сторону своей огромной волосатой рукой.

– Уверен, что здравый смысл поможет вам согласиться с моими возражениями и признать, что было бы лучше, если бы я сам руководил собственным передвижением и появился перед вами именно в тот момент, когда мое присутствие было необходимо. Этот момент наступил сейчас. Вы находитесь в надежных руках. Теперь вы точно сможете попасть на место. Впредь я беру командование этой экспедицией на себя и должен попросить завершить ваши сборы сегодня вечером, чтобы мы могли отправиться в путь рано утром. Мое время стоит дорого, и то же самое, хотя и в меньшей степени, без сомнения, можно сказать и о вашем. Поэтому предлагаю, пока я не покажу вам то, ради чего вы сюда приехали, двигаться вперед как можно быстрее.

Лорд Джон Рокстон арендовал большой паровой баркас «Эсмеральда», на котором нам предстояло плыть вверх по реке. Что касается погодных условий, было несущественно, какое время мы выберем для нашей экспедиции, потому что и зимой и летом температура здесь держится в интервале от семидесяти пяти до девяноста градусов[27] и заметных ее скачков не ощущается. Однако с влажностью все обстоит иначе: с декабря по май наступает сезон дождей, в течение которого уровень воды в реке медленно поднимается, пока не достигнет высшей отметки, примерно на сорок футов выше своего самого низкого значения. Река затапливает берега, на месте чудовищных по площади территорий возникают громадные лагуны, образуя обширный район, который местные называют «Гапо» и который по большей части слишком болотистый, чтобы здесь можно было путешествовать пешком, и слишком мелкий, чтобы проехать на лодке. К июню Амазонка начинает отступать, и в октябре-ноябре вода достигает своего самого низкого уровня. Таким образом, наша экспедиция проходит в разгар «сухого» сезона, когда огромная река и ее притоки находятся в более или менее нормальном состоянии.

Течение у Амазонки спокойное, и уклон ее русла составляет не более восьми дюймов на милю. Это очень благоприятно для навигации, поскольку здесь господствуют юго-восточные ветра и парусные суда без труда доходят до границы с Перу, а затем их сплавляют вниз по течению. В нашем же случае благодаря мощным двигателям «Эсмеральды» можно не обращать внимания на вялое течение реки, и мы продвигаемся вперед столь же быстро, как если бы плыли по неподвижной глади озера.

Три дня мы двигались вверх по течению на северо-запад. Даже здесь, в тысяче миль от устья, река была настолько широкой, что с ее середины оба берега выглядели узкой темной лентой на горизонте. На четвертый день пути от Манауса мы свернули в один из притоков, который в своем устье был почти таким же широким, как основное русло. Однако он сужался довольно быстро, и еще через два дня мы достигли индейской деревни, где, по настоянию профессора, должны были высадиться и отправить «Эсмеральду» назад в Манаус. Челленджер объяснил, что вскоре нам предстоит двигаться через пороги, где дальнейшее использование большого судна будет невозможно. Он доверительно сообщил, что сейчас мы приближаемся к входу в неизведанную страну, и чем меньше людей будет об этом знать, тем лучше. С этой целью он взял с нас слово чести, что мы не станем публиковать или рассказывать ничего такого, что могло бы дать точные сведения о маршруте нашего путешествия, в чем также торжественно поклялись наши слуги. Именно по этой причине я вынужден вести свое повествование весьма туманно и должен предупредить наших читателей, что, хотя на всех картах и диаграммах, которые я буду приводить, взаимное расположение мест выдержано правильно, направления частей света умышленно искажены и поэтому их никоим образом нельзя использовать для путешествия в эту страну. Можно соглашаться или нет с доводами профессора Челленджера о необходимости такой секретности, но у нас просто не было другого выбора, кроме как принять их, поскольку он скорее готов был вообще отменить экспедицию, чем изменить условия, на которых он нас поведет.

Второго августа мы оборвали последнюю связь с внешним миром, попрощавшись с «Эсмеральдой». С тех пор прошло четыре дня. Мы наняли у индейцев два больших каноэ. Они сделаны из очень легкого материала – из шкур, натянутых на бамбуковый каркас, и их можно на руках пронести через любые препятствия на реке.

Мы погрузили на каноэ все наше снаряжение и наняли еще двух индейцев, которые помогут нам в навигации. Насколько я понял, это были те же проводники, – по имени Ипету и Атака, – которые сопровождали профессора Челленджера в его предыдущем путешествии. Казалось, они были в ужасе от перспективы снова сопровождать его, но вождь в этих краях обладает патриархальной властью, и, если плата в такой сделке его устраивает, у простого члена племени просто не остается выбора.

Итак, завтра мы отправляемся навстречу неведомому. Это письмо я передаю с каноэ, которое поплывет вниз по реке, и это может быть последней весточкой для тех, кого интересует наша судьба. В соответствии с договоренностью я адресую его вам, мой дорогой мистер Мак-Ардл, и предоставляю вам право по своему усмотрению сокращать, изменять письмо и вообще делать с ним все, что захотите. Благодаря уверенности, с которой ведет себя профессор Челленджер, и вопреки безмерному скептицизму профессора Саммерли у меня нет сомнений, что наш предводитель докажет правдивость своих утверждений и что мы находимся на пороге необыкновенных открытий.

VIII. Передовые заставы другого мира

Наши друзья, оставшиеся дома, имеют возможность разделить с нами радость, потому что сейчас мы уже подошли к нашей цели, и, по крайней мере, до этого момента уверения профессора Челленджера подтверждались. Правда, мы еще не поднялись на плато, но оно прямо перед нами, и даже скептическое настроение профессора Саммерли несколько смягчилось. Не то чтобы он хоть на миг мог себе представить, что его конкурент прав, просто Саммерли уже не так настойчив в своих беспрестанных возражениях и бóльшую часть времени погружен в созерцательное молчание.

Однако я должен вернуться назад и продолжить свой рассказ с того места, на котором прервался. Мы отсылаем домой одного из местных индейцев, который получил травму, и я вверяю свое письмо ему, хотя меня и не покидают сомнения насчет того, что оно когда-либо попадет в руки адресата.

Последние мои записи были сделаны, когда мы, высадившись с «Эсмеральды», готовились покинуть индейскую деревню. Я вынужден начать с плохих новостей, поскольку сегодня вечером произошел первый серьезный конфликт, который вполне мог иметь трагические последствия (непрекращающуюся перебранку между профессорами я во внимание не беру). Я говорю о нашем англоговорящем слуге-метисе, Гомесе, – хорошем и исполнительном работнике, но, полагаю, чрезмерно любопытном (что является достаточно распространенным пороком среди этих людей). В последний вечер он, видимо, спрятался рядом с хижиной, в которой мы обсуждали свои планы, и был обнаружен там огромным негром Замбо, преданным как собака и испытывающим ненависть ко всем метисам, как и вся его раса; он схватил Гомеса и приволок к нам. Гомес, однако, выхватил свой нож и, если бы не невероятная сила негра, позволившая ему обезоружить противника одной рукой, непременно зарезал бы Замбо. Дело кончилось тем, что мы отругали обоих. Противники вынуждены были пожать друг другу руки, и сейчас есть надежда, что в дальнейшем все будет хорошо.

Что же касается междоусобицы между двумя учеными мужами, она продолжается постоянно и носит ожесточенный характер. Следует признать, что Челленджер ведет себя крайне провокационно, а у Саммерли очень острый язык, что только осложняет дело. Вчера Челленджер сказал, что ему никогда не нравилось гулять по набережной Темзы и смотреть вверх по реке, потому что видеть место своего последнего пристанища всегда очень печально. Он, без сомнения, убежден, что его удел – быть похороненным в Вестминстерском аббатстве. Однако в ответ на это Саммерли с кислой улыбкой заметил, что здание тюрьмы Милбэнк уже разобрано. Но самомнение Челленджера слишком велико, чтобы он обижался по-настоящему. Он только посмеивается в бороду, повторяя «Верно! Верно!» снисходительным тоном, каким обычно разговаривают с детьми. Они и вправду как дети: один – сухой и вздорный, другой – огромный и властный, но при этом оба обладают незаурядными мозгами, которые ставят их в один ряд с самыми выдающимися учеными нашего времени. Только с жизненным опытом начинаешь понимать, насколько могут различаться ум, характер и душа человека.

Мы действительно отправились в эту удивительную экспедицию прямо на следующий день. Оказалось, что все оснащение прекрасно помещается в два каноэ. Наша команда разделилась по шесть человек на каждую лодку; в целях соблюдения предосторожностей и поддержания мира профессоров посадили отдельно. Лично я ехал с профессором Челленджером, который пребывал в блаженном состоянии духа, двигался в каком-то молчаливом экстазе и всем своим видом излучал доброжелательность. У меня, однако, уже есть некоторый опыт относительно смены его настроения, и поэтому я нисколько не удивлюсь, если ясная погода внезапно сменится грозой. В его компании невозможно расслабиться, но зато с ним определенно не скучно. Постоянно находишься в нервном ожидании: какой еще фокус выкинет этот человек с жутким характером.

Два дня мы плыли по довольно широкой – где-то до ста футов – реке, с темной, но настолько прозрачной водой, что часто можно было даже рассмотреть дно. Так выглядит половина притоков Амазонки, тогда как вторая половина имеет белесую и мутную воду; это обусловлено землями, по которым они протекают. Темный цвет воды указывает на следы разложения растений, а белесый – на глинистые почвы на пути рек.

Дважды нам встречались пороги, и каждый раз, чтобы обойти их, приходилось полмили тащить наши лодки волоком. С обеих сторон нас окружали девственные джунгли, по которым гораздо легче пройти, чем по молодому лесу, и поэтому нам не составило большого труда пронести здесь свои каноэ. Смогу ли я когда-нибудь забыть мрачную таинственность этих мест? Я вырос в городе и даже не представлял, что деревья могут быть такими высокими и толстыми; их пышные кроны устремлены к небесам, где, на невероятной высоте над нашими головами, мы лишь смутно различали, как их боковые ветви раскидываются в готические своды, образуя из зеленой листвы плотную крышу, сквозь которую может пробиться только случайный золотой луч солнца – тонкая ниточка слепящего света среди величественного полумрака.

Когда мы бесшумно ступали по толстому мягкому ковру гниющих листьев, наши души окутывала благоговейная тишина, сродни той, что царит в церковных сумерках; даже свои обычно звучные замечания профессор Челленджер делал здесь шепотом. Я бы никогда не узнал названий этих гигантских растений, но наши ученые показывали нам кедры, большие хлопковые деревья, красное дерево – все то изобилие, которое делает этот континент главным поставщиком даров растительного мира, в то время как продукты животного происхождения отсюда почти не поступают. На темных стволах деревьев горят яркие орхидеи и красивые разноцветные лишайники, а когда трепетный луч света падает на золотистые цветы аламанды, пурпурные жасконии или темно-синие ипомеи, кажется, что ты проснулся в волшебной стране.

На огромных пространствах этого леса жизнь, ненавидящая тьму, изо всех сил стремится вверх, к свету. Каждое растение, даже самое крошечное, корчась и извиваясь, тянется к зеленому пологу, оплетая в этом своем движении своих более сильных и высоких собратьев. Ползучие растения пышны и жестоки, но и другие, которые никогда раньше не умели ползти, поневоле учатся здесь этому искусству, чтобы выбраться из убийственной тени, так что тут можно увидеть, как простая крапива, жасмин или даже пальма джакитара обвивают стволы кедров в стремлении добраться до их вершин.

Продвигаясь под величественными сводами деревьев, мы не успевали рассмотреть животных, которые разбегались от нас, но постоянное движение у нас над головами указывало, что многообразный мир змей и обезьян, птиц и ленивцев, живущих наверху в лучах солнца, все время смотрит на нас и удивляется крошечным темным фигуркам, спотыкающимся неизмеримо далеко внизу. На рассвете и на закате раздаются вопли обезьян-ревунов, к которым присоединяются пронзительные крики длиннохвостых попугаев, но во время полуденного зноя слышно только жужжание насекомых, словно шум отдаленного прибоя.

Все недвижимо среди стволов громадных деревьев, окутывающих нас полумраком. Однажды в тени, пошатываясь, промелькнуло какое-то неуклюжее кривоногое животное, муравьед или медведь. И это было единственное животное, передвигавшееся по земле, которое я видел в великом амазонском лесу.

Но, тем не менее, в этих таинственных краях нам попадались признаки присутствия человека. На третий день пути в воздухе раздался глубокий пульсирующий звук, ритмичный и зловещий, который судорожно сотрясал утреннюю тишину. Затем мимо нас проплыли две лодки, следовавшие на расстоянии нескольких ярдов друг от друга; наши индейцы замерли, словно превратившись в бронзовые изваяния, и сосредоточенно слушали с выражением ужаса на лицах.

– Что это? – спросил я.

– Барабаны, – беззаботно ответил лорд Джон, – барабаны войны. Мне уже приходилось такое слышать.

– Да, сэр, барабаны войны, – подтвердил метис Гомес. – Дикие индейцы, они опасные, не добрые; они все время следят за нами; они убьют нас, если смогут.

– Как они могут за нами следить? – удивленно спросил я, вглядываясь в темную недвижимую пустоту.

Метис только пожал широкими плечами.

– Индейцы умеют это делать. Они идут по своему пути. Они следят за нами. Барабанами говорят друг с другом. Убьют нас, если смогут.

Ко второй половине дня – согласно моему карманному дневнику это был вторник, 18 августа, – в разных точках вокруг нас гремели уже шесть или семь барабанов. Иногда их стук был быстрым, иногда – медленным, порой в них слышались вопросы и ответы. Один из них, где-то далеко на востоке, звучал высоко и отрывисто, а после паузы ему вторил глубокий низкий звон с севера. Эти постоянные раскаты создавали неописуемо нервную и зловещую обстановку, они, казалось, выливались в одну, без конца повторяемую фразу нашего слуги-метиса: «Мы убьем вас, если сможем. Мы убьем вас, если сможем».

В тишине леса не было заметно никакого движения. Под темным покрывалом листвы царили мир и спокойствие, но зато издалека звучало грозное послание от наших собратьев-людей. «Мы убьем вас при первой же возможности», – говорил барабанный бой с востока. «Мы убьем вас, как только сможем», – отвечали ему с севера.

Весь день барабаны грохотали и перешептывались, и их угрозы отражались на лицах наших цветных сопровождающих. Даже смелый и бойкий метис выглядел подавленным. Однако в тот день я окончательно убедился, что и Саммерли, и Челленджер обладают отвагой в высшем ее проявлении – отвагой научного сознания. У них был тот же неукротимый дух, который поддерживал Дарвина в Аргентине среди гаучо или Уоллеса в Малайзии среди охотников за головами. Сострадательной Природой предусмотрено, чтобы человеческий мозг не мог думать о двух вещах одновременно; поэтому, если он охвачен научным любопытством, там уже не остается места для соображений личного порядка. Весь день под угрожающий беспрестанный стук барабанов наши профессора рассматривали каждую пролетевшую птицу, каждый кустик на берегу, постоянно вступали в словесные перепалки, во время которых сердитые замечания Саммерли сменялись раздраженным рычанием Челленджера; но при этом они обращали внимание на грозившую нам опасность и зловещие индейские барабаны не больше, чем если бы сидели вместе где-нибудь в курительной комнате в клубе Королевского научного общества на Сент-Джеймс-стрит. Они лишь однажды снизошли до обсуждения наших преследователей.

– Каннибалы из племени миранью или амажуака, – сказал Челленджер, показывая большим пальцем в сторону гулких звуков из леса.

– Несомненно, сэр, – ответил Саммерли. – Я полагаю, что у них, как и у всех подобных племен, полисинтетическая речь и они принадлежат к монголоидной расе.

– Определенно, речь у них полисинтетическая, – снисходительно согласился Челленджер. – Мне неизвестно, чтобы на этом континенте вообще существовал иной тип языка, а у меня есть сведения более чем о сотне. А вот к монголоидной теории лично я отношусь весьма подозрительно.

– Я думал, что даже ограниченные познания в сравнительной анатомии могли бы помочь вам убедиться в этом, – едко заметил Саммерли.

Челленджер агрессивно задрал подбородок, так что лицо его полностью скрылось за бородой и полями шляпы.

– Безусловно, сэр, ограниченные познания дали бы именно такой эффект. А когда знания являются исчерпывающими, человек приходит к совершенно другим заключениям. – И они с вызовом молча уставились друг на друга под неумолкающий отдаленный гул барабанов, продолжавших шептать: «Мы убьем вас – мы убьем вас, как только сможем».

В ту ночь мы поставили наши каноэ на середину реки, использовав в качестве якорей тяжелые камни, и подготовились отразить возможное нападение. Ничего, однако, не произошло, и на рассвете мы продолжили свой путь, оставляя затихающий бой барабанов у себя за спиной.

Примерно в три часа пополудни мы подошли к стремнине, которая протекала через обрывистое и очень узкое ущелье, протянувшееся на целую милю, – то самое, где лодка профессора Челленджера перевернулась во время его первого путешествия. Должен сознаться, что вид ущелья успокоил меня, потому что это было первым, хотя и довольно зыбким, подтверждением правдивости рассказа Челленджера. Индейцы перенесли сначала наши каноэ, а затем и всю поклажу через подлесок, который в этом месте был чрезвычайно густым, тогда как мы, четверо белых, сопровождали их с ружьями на плечах, готовые отразить любую опасность со стороны леса. До наступления вечера мы благополучно преодолели пороги и проделали еще десять миль вверх по течению, где и бросили якорь, остановившись на ночлег. Я подсчитал, что от русла Амазонки до этого места мы проплыли не менее ста миль.

Утром следующего дня произошли важные события. С самого рассвета профессор Челленджер проявлял признаки сильного беспокойства, непрерывно вглядываясь в берега реки. Внезапно он издал удовлетворенный возглас и показал на одинокое дерево, странно склонившееся над водой.

– Что вы об этом скажете? – спросил он.

– Это, безусловно, пальма ассаи, – ответил Саммерли.

– Вот именно. Это та самая пальма ассаи, которую я выбрал в качестве ориентира. Тайная расселина находится в полумиле отсюда по другому берегу реки. Никакой бреши в стене растительности не видно. В этом и заключается ее особенность и ее тайна. Там, где вы заметите светло-зеленый тростник вместо темно-зеленого подлеска, там, среди леса из старых хлопковых деревьев находятся мои личные ворота в неизведанное. Войдите в них, и вы все поймете сами.

Место и вправду было удивительное. Доплыв до зарослей светло-зеленого тростника, мы направили наши каноэ прямо туда, отталкиваясь от дна шестами, и примерно через сто ярдов попали в безмятежную и мелкую речушку, катившую свои чистые, прозрачные воды по песчаному дну. Шириной река была где-то ярдов двадцать, с зарослями роскошной растительности по обоим берегам. Не зная, что на небольшом расстоянии тростник сменяется кустарником, невозможно было бы догадаться о существовании протока и вообразить сказочную страну, которая лежала позади него.

А это действительно была настоящая волшебная страна – самая удивительная из всех, какие может создать человеческое воображение. Ветви растений, встретившись у нас над головами, переплетались, образуя естественный свод, и в этом туннеле из листвы, в золотистом полумраке текла зеленая прозрачная река, красивая и сама по себе, но еще более прекрасная из-за необычных оттенков, которые придавал ей падающий сверху яркий солнечный свет, смягченный фильтром из листьев. Прозрачная, как кристалл, гладкая, как поверхность стекла, зеленая, как край айсберга, река простиралась перед нами под живым сводом, и каждый удар весел оставлял на ее глади сияющую рябь.

Мы не заметили здесь никаких признаков присутствия индейцев, зато чаще стали попадаться различные животные; они совершенно нас не боялись, и было похоже, что они никогда не видели охотника. Маленькие пушистые обезьянки с черной бархатной шерстью, белоснежными зубами и блестящими насмешливыми глазками звонко стрекотали, когда мы проплывали мимо. С тяжелым глухим всплеском в воду соскользнул одинокий кайман. Однажды мы увидели темного неповоротливого тапира, который следил за нами из кустов, а затем неуклюже скрылся в лесу; в другой раз в подлеске мелькнула гибкая желтая фигура пумы, бросившей на нас через рыжеватое плечо взгляд зловещих зеленых глаз, горевших ненавистью. Вокруг было множество разнообразных птиц, особенно болотных: аисты, цапли и ибисы стояли небольшими белыми, синими или пурпурными группками на каждом дереве, склонившимся над водой, а под нами в кристально чистой воде кипела жизнь рыб самых разнообразных форм и цветов.

Три дня мы плыли в сумрачном зеленоватом свете этого туннеля. На ровных его участках, глядя вперед, трудно было определить, где заканчивается зеленая вода и начинается зелень растительного свода. Глубокое умиротворение этого странного водного пути не нарушалось ни малейшими признаками пребывания человека.

– Индейцев здесь нет. Очень боятся. Курупури, – сказал Гомес.

– Курупури – дух леса, – пояснил лорд Джон. – Это имя используется для обозначения дьявола во всех его проявлениях. Эти несчастные считают, что тут находится нечто пугающее, и поэтому избегают этих мест.

На третий день пути стало очевидно, что наше путешествие на каноэ не сможет продолжаться долго, поскольку река начала быстро мелеть. Дважды за время нашего долгого плавания мы садились на дно. В конце концов мы втащили наши лодки в прибрежный подлесок и заночевали на берегу.

Утром мы с лордом Джоном прошли пару миль по лесу параллельно реке, но так как она становилась все мельче и мельче, вернулись и сообщили то, что и предполагал профессор Челленджер, – мы достигли крайней точки, куда могли доплыть наши каноэ. Поэтому мы спрятали лодки в кустах, сделав топором зарубку на соседнем дереве, чтобы найти их на обратном пути. Затем мы распределили между собой груз – ружья, боеприпасы, еду, палатку, одеяла и прочие вещи – и, взвалив поклажу на плечи, отправились навстречу самой тяжелой части нашего путешествия.

Начало нового этапа пути было отмечено неуместной ссорой между двумя нашими старыми перечницами. С того момента, как к нам присоединился Челленджер, он раздавал указания всей нашей команде, к явному неудовольствию Саммерли. Теперь же, когда Челленджер в очередной раз отдал распоряжение своему коллеге-профессору (велев ему нести барометр-анероид), ситуация достигла критической точки.

– Могу я узнать, сэр, – сказал Саммерли, едва сдерживаясь, – кто вы, собственно, такой, чтобы тут командовать?

Челленджер рассвирепел и бросил на него испепеляющий взгляд.

– Я, профессор Саммерли, руководитель этой экспедиции.

– Вынужден сообщить вам, сэр, что не признаю за вами этого права.

– Неужто? – Челленджер с подчеркнутым сарказмом неуклюже поклонился. – Тогда, возможно, вы укажете мне мое место в команде?

– Да, сэр. Вы – человек, чьи утверждения подвергли сомнениям, и наш комитет находится здесь как раз для того, чтобы проверить их. Вы, сэр, сейчас идете с вашими судьями.

– Ну что же, – сказал Челленджер, усаживаясь на борт одного из каноэ. – В таком случае вы, разумеется, должны сами выбирать дорогу, а я не торопясь буду следовать за вами. Если я не главный, как же я могу вас вести?

Слава Богу, там находились два здравомыслящих человека – мы с лордом Джоном, – которые не позволили всем нам вернуться в Лондон с пустыми руками из-за вздорности и несдержанности наших просвещенных профессоров. Чтобы успокоить их, нам пришлось долго спорить, объяснять и упрашивать. В конце концов презрительно усмехающийся Саммерли с трубкой в зубах пошел впереди, а ворчащий Челленджер вперевалку последовал за ним. В то же время фортуна улыбнулась нам, и мы с лордом Джоном выяснили, что оба наших ученых мужа были крайне невысокого мнения о докторе Иллингуорте из Эдинбурга. С того самого момента это стало нашим единственным спасением, и теперь стоило возникнуть какой-либо напряженной ситуации, как мы тут же невзначай упоминали имя этого шотландского зоолога, после чего оба профессора заключали временное перемирие на почве совместного презрения и неприятия по отношению к общему конкуренту.

Двигаясь цепочкой вдоль берега протоки, мы вскоре обнаружили, что она сужается до ручья, а затем и вовсе теряется в похожей на губку зеленой трясине огромных болот, в которую мы стали проваливаться по колено. Здесь кружили жуткие тучи комаров и других самых разнообразных летающих паразитов, поэтому мы несказанно обрадовались, когда смогли снова ступить на твердую землю и по суше среди деревьев обойти эту смертоносную трясину, над которой, напоминая звуки органа, громко гудели несметные полчища насекомых.

На второй день после того как мы оставили наши каноэ, характер местности изменился. Путь теперь постоянно шел вверх, и по мере нашего подъема лес редел и терял свое тропическое изобилие. Громадные деревья, растущие в пойме Амазонки, сменились островками кокосовых пальм с густыми зарослями кустарника между ними. Над полянами раскидывали свои изящные листья маврикийские пальмы. Мы постоянно двигались строго по компасу, и несколько раз, когда мнения Челленджера и двух наших индейцев относительно направления расходились, мы, если процитировать слова негодующего профессора, «предпочли довериться обманчивому инстинкту необразованных дикарей, а не совершеннейшему продукту современной европейской культуры». То, что мы поступили правильно, выяснилось на третий день пути, когда профессор Челленджер признался, что узнает некоторые ориентиры, запомнившиеся ему по предыдущему путешествию, и в одном месте мы действительно натолкнулись на четыре закопченных огнем камня, указывавших, что когда-то здесь был разбит лагерь.

Дорога по-прежнему шла в гору, и нам пришлось преодолевать усеянный камнями склон, на что у нас ушло два дня. Растительность вокруг снова изменилась, и теперь нам встречались только слоновые пальмы с растущими на них в изобилии прекрасными орхидеями, среди которых я уже научился различать редкую Nuttonia Vexillaria, а также великолепные розовые и алые соцветия орхидеи Катлеи и одонтоглоссума. Время от времени нам попадались неглубокие расщелины с текущими в них ручьями с галечным дном и укрытыми папоротником берегами; таким образом, каждый вечер у нас было прекрасное место для ночлега где-нибудь на каменистом берегу ручья, а стайки маленьких рыбок с синей спинкой, размером и формой напоминавшие нашу английскую форель, обеспечивали нам изысканный ужин.

На девятый день нашего пути, когда мы, по моим подсчетам, преодолели примерно сто двадцать миль, деревья стали попадаться все реже и реже, пока не сменились кустарником. Кустарник вскоре перешел в заросли бамбука, которые были настолько густыми, что пройти сквозь них можно было, только прорубая себе путь мачете и томагавками наших индейцев. Это был очень тяжелый день: преодолевая препятствие, мы продвигались с семи утра до восьми вечера, сделав всего два привала по одному часу. Трудно себе представить что-либо более монотонное и изматывающее, потому что даже на самых открытых участках я видел не более чем на десять-двенадцать ярдов, тогда как бóльшую часть времени обзор был ограничен спиной лорда Джона и желтой стеной зарослей на расстоянии фута по обе стороны от меня. Сверху пробивались узкие, как лезвия, лучи солнца, а в пятнадцати футах над нашими головами на фоне ярко-синего неба раскачивались верхушки бамбука.

Я не знаю, какие существа населяют эту чащу, но несколько раз мы слышали, как совсем недалеко от нас прокладывали себе путь какие-то большие и тяжелые животные. По издаваемым ими звукам лорд Джон сделал вывод, что это какие-то дикие парнокопытные. Только к вечеру мы наконец выбрались из бамбуковых зарослей и тут же разбили лагерь, изможденные бесконечным переходом.

На следующий день ранним утром мы были уже на ногах; оказалось, что характер местности снова изменился. Позади нас стояла стена бамбука, заканчивающаяся так резко, словно она отмечала собой границу течения реки. Впереди простиралась открытая равнина с отдельными островками древовидных папоротников; она постепенно поднималась и заканчивалась длинным гребнем, напоминавшим спину кита. Его мы достигли к полудню и обнаружили за ним неглубокую долину, которая, также с плавным подъемом, вела к невысокой горе, закруглявшейся на фоне неба. Когда мы преодолели первую линию холмов, произошел случай, который может иметь большое значение. А может и не иметь.

Профессор Челленджер, который вместе с двумя местными индейцами находился в авангарде нашей группы, внезапно остановился и возбужденно стал показывать нам вправо. Посмотрев туда, мы увидели, как на расстоянии примерно мили от нас нечто, похожее на большую серую птицу, медленно взмахнуло широкими крыльями и, низко скользя над землей, полетело в противоположную сторону, пока не скрылось среди древовидных папоротников.

– Вы видели это?! – ликующе воскликнул Челленджер. – Саммерли, вы видели это?

Его коллега в этот момент пристально вглядывался в то место, где скрылось существо.

– Ну и что же, по-вашему, это было? – спросил он.

– Насколько я понимаю, это был птеродактиль.

Саммерли саркастически рассмеялся.

– Птеро-бред-актиль! – сказал он. – Я, например, видел там аиста.

Челленджер был настолько взбешен, что не мог говорить. Он просто снова забросил на спину вещевой мешок и продолжил путь. Однако в этот момент со мной поравнялся лорд Джон, причем лицо его было серьезнее, чем обычно. В руках он держал прекрасный немецкий бинокль.

– Прежде чем это существо скрылось за деревьями, я успел навести на него бинокль, – сказал он. – Не беру на себя смелость утверждать, что это было на самом деле, но клянусь своей репутацией спортсмена, что это не могла быть ни одна из тех птиц, которых мне довелось повидать в своей жизни.

Вот такая ситуация сложилась на сегодняшний день. Действительно ли мы подошли к границам неизведанной страны и теперь встречаем передовые посты затерянного мира, о котором говорит наш предводитель? Я описал вам этот случай, и теперь вы знаете столько же, сколько знаю я сам. Но это пока единственное событие, больше ничего примечательного мы не видели.

За это время, мои дорогие читатели, – если кто-то действительно читает мои заметки, – я провел вас по широкой реке, сквозь заслон из тростника, через зеленый туннель и заросли бамбука, по равнине, поросшей древовидными папоротниками. И наконец, когда мы преодолели второй гребень гор, нашему взору открылась цель нашего путешествия: неровная, усеянная пальмами долина и вереница высоких красных скал, которые я уже видел на рисунке.

Перед нами лежала совершенно ровная горная гряда, и я абсолютно уверен, что это именно она. Своей ближайшей точкой она отстоит от нашего нынешнего лагеря примерно на семь миль, а затем, изгибаясь, уходит за горизонт, насколько хватает глаз. Челленджер расхаживает с напыщенным видом, как распустивший хвост павлин, а Саммерли молчит, хотя по-прежнему настроен скептически. Завтра некоторым нашим сомнениям будет положен конец. А пока же, поскольку Хосе, руку которого проткнуло обломком бамбука, настаивает на своем возвращении, я посылаю это письмо вместе с ним и могу только надеяться, что оно попадает к вам. Я напишу снова, как только представится случай. К этому письму я прилагаю примерный маршрут нашего путешествия, который может помочь вам лучше понять мой рассказ.

IX. Кто мог такое предвидеть?

У нас случилось чудовищное происшествие. Кто мог такое предвидеть? Теперь нашим бедам не будет конца. Может быть, нам суждено до последнего часа оставаться в этом странном и недоступном краю. Я до сих пор настолько потрясен, что не в состоянии спокойно оценивать настоящее и наши шансы на будущее. Моему обескураженному сознанию первое представляется совершенно ужасным, а второе – покрытым мраком неизвестности.

Никто из людей не оказывался в столь же безвыходном положении; к тому же не имеет смысла описывать вам наше точное географическое местоположение и просить снарядить спасательную экспедицию. Даже если такая экспедиция будет организована, по всем человеческим меркам наша судьба решится задолго до того, как спасатели смогут достичь Южной Америки.

На самом деле здесь мы настолько же далеки от любой помощи, как если бы находились на Луне. Если же нам все-таки суждено выйти победителями из создавшейся ситуации, спасти нас могут только наши личные качества. Моими компаньонами являются трое замечательных людей, людей выдающейся силы ума и несгибаемой воли. В этом и заключается наша единственная надежда. Только когда я смотрю на спокойные лица моих товарищей, для меня в кромешной мгле появляется проблеск света. Очень надеюсь, что внешне мне удается выглядеть таким же невозмутимым, как они. Но внутри меня переполняют мрачные предчувствия.

Позвольте мне теперь во всех подробностях описать последовательность событий, которые привели нас к этой катастрофе.

Оканчивая свое последнее письмо, я упоминал, что мы находимся в семи милях от высоченной гряды рыжеватых скал, которые окружали, без всякого сомнения, то самое плато, о котором говорил профессор Челленджер. Когда мы подошли поближе, мне показалось, что высота скал местами была даже больше, чем он утверждал, – некоторые участки поднимались не менее чем на тысячу футов; к тому же скалы здесь имели какую-то странную слоистую структуру, которая, как я полагаю, характерна для смещенных базальтовых пластов. Нечто подобное наблюдается на скалах Селисбери-Крэгс в Эдинбурге. Вершина была покрыта буйной растительностью, с кустарником по краям и множеством высоких деревьев в отдалении. Но никаких признаков жизни мы там не заметили.

На ночь мы разбили лагерь в совершенно диком и пустынном месте непосредственно у подножия горы. Скала перед нами была даже не отвесной – ее вершина нависала у нас над головой, так что вопрос о подъеме на нее не стоял в принципе. Недалеко от нас находился высокий и узкий скалистый утес, о котором я, кажется, уже упоминал в своем повествовании. Он напоминает широкий красный церковный шпиль, маковка которого находится на уровне плато, но отделена от него громадной расщелиной. На вершине утеса растет одинокое большое дерево. И скалистая гряда, и утес относительно невысокие – думаю, между пятью и шестью сотнями футов.

– Вот здесь и сидел птеродактиль, – сказал профессор Челленджер, указывая на дерево. – Чтобы подстрелить его, я поднялся до середины этого утеса. Я склонен полагать, что хороший скалолаз, – такой как я, например, – смог бы подняться и на вершину; впрочем, плато от этого, разумеется, ближе не станет.

Пока Челленджер рассуждал о своем птеродактиле, я взглянул на профессора Саммерли, и впервые за все время мне показалось, что я заметил на его лице проблески доверия и раскаяния. На губах Саммерли уже не было презрительной усмешки; напротив, в его глазах читалось возбуждение и удивление. Челленджер тоже увидел это и почувствовал вкус первой победы.

– Конечно, – сказал он со свойственным ему бестактным и тяжеловесным сарказмом, – профессор Саммерли поймет меня правильно: когда я говорил о птеродактиле, я имел в виду аиста; просто у этого аиста нет перьев, зато есть жесткая кожа, перепончатые крылья и зубы на челюстях. – Прищурив глаза, он с ухмылкой поклонился, а его коллега отвернулся и пошел прочь.

Утром, после скромного завтрака, состоявшего из кофе и маниоки, – наши запасы приходится экономить, – мы провели военный совет, посвященный тому, как лучше подняться на высившееся над нами плато.

Председательствовавший, Челленджер, был важен, словно лорд – главный судья. Представьте себе эту картину: он сидит на камне, – его нелепая мальчишеская соломенная шляпа сдвинута на затылок, надменные глаза следят за нами из-под полуприкрытых век, огромная черная борода раскачивается из стороны в сторону, – и при этом медленно описывает наше нынешнее положение и последующие действия.

Ниже разместились мы: я – молодой, загорелый и настроенный решительно после долгого путешествия пешком, Саммерли – серьезный, но все еще недоверчивый, с вечной трубкой в зубах и лорд Джон – опасный, как лезвие бритвы; его гибкая настороженная фигура опирается о ружье, горящие глаза возбужденно смотрят на говорящего. Позади нас стоят двое смуглых мулатов и группка индейцев, а впереди и над нами высятся громадные рыжие ребра скал, отделяющие нас от нашей цели.

– Нет нужды говорить, – сказал Челленджер, – что во время прошлого визита сюда я испробовал все способы взобраться на эти скалы, и не думаю, что там, где потерпел неудачу я, кто-либо другой сможет добиться успеха, поскольку я являюсь неплохим альпинистом. Тогда у меня не было никакого оснащения для скалолазания, но я предусмотрительно захватил его сейчас. Убежден, что с его помощью мне удастся добраться до вершины этого утеса; но можно даже не пытаться подняться на скалу с этой стороны. В прошлый раз я торопился, потому что приближался сезон дождей и заканчивались запасы пищи. Эти соображения ограничивали меня во времени, и я могу только утверждать, что обследовал скалу на протяжении шести миль к востоку отсюда и так и не обнаружил места, где можно было бы подняться. Итак, что же мы будем делать теперь?

– По-видимому, здесь имеется лишь одно разумное решение, – сказал профессор Саммерли. – Если вы обследовали восточную часть, нам следует пройти вдоль подножия скалы на запад и поискать место для восхождения там.

– Совершенно верно, – сказал лорд Джон. – Похоже, что размеры этого плато невелики, и мы будем продвигаться вдоль него, до тех пор, пока не найдем путь, по которому сможем легко подняться наверх, или пока не вернемся в точку, откуда начали.

– Я уже объяснял нашему юному другу, – сказал Челленджер (у него была неприятная манера упоминать обо мне так, будто я был десятилетним школьником), – что легкого пути наверх здесь не может быть в принципе, по той простой причине, что, если бы он существовал, вершина плато не была бы такой изолированной и не были бы созданы такие исключительные условия, столь необычно повлиявшие на общие законы выживания. Тем не менее, я вполне допускаю возможность существования таких мест, где специалист-скалолаз действительно сможет достичь вершины, в то время как неуклюжее и тяжелое животное не в состоянии спуститься вниз. Точка, где восхождение возможно, наверняка существует.

– Откуда вам об этом известно, сэр? – резко спросил Саммерли.

– Потому что мой предшественник, американец Мейпл Уайт, такой подъем осуществил. Как бы иначе мы могли увидеть чудовище, набросок которого он сделал в своей тетради?

– Здесь вы несколько забегаете вперед, – возразил упрямый Саммерли. – Существование вашего плато я признаю, потому что его я видел; но мне пока неизвестно, есть ли там какие-либо формы жизни.

– То, что вы признаете или не признаете, на самом деле практически не имеет никакого значения. Я рад констатировать, что плато, в конце концов, само доказало вам свое существование. – Челленджер взглянул на коллегу, а затем, к всеобщему изумлению, соскочил с камня и, обхватив Саммерли за шею, задрал его голову вверх. – А что вы скажете теперь, сэр?! – воскликнул он осипшим от возбуждения голосом. – Удалось ли мне убедить вас, что на плато присутствуют представители фауны?

Я уже говорил, что над краем скал нависала густая зеленая бахрома растительности. В тот момент там появилось что-то черное и блестящее. Оно медленно переместилось вперед и свесилось над пропастью, и мы все увидели, что это была очень большая змея со странной плоской головой, напоминавшей лопату. С минуту змея раскачивалась и подрагивала над нами, и лучи утреннего солнца тускло отражались от ее скользкого извивающегося тела. Затем она медленно поднялась и скрылась в кустах.

Саммерли был настолько заинтересован, что даже не сопротивлялся, когда Челленджер задирал его голову вверх. Теперь же он вспомнил о чувстве собственного достоинства и сбросил с себя руки своего вечного оппонента.

– Я был бы вам признателен, – раздраженно сказал профессор Саммерли, – если бы вы, когда вам в дальнейшем вздумается сделать какое-либо замечание, впредь не хватали меня за подбородок. Даже появление самого заурядного горного питона не может оправдывать подобные вольности.

– Но все равно – жизнь на плато есть, – ликующе продолжал его коллега. – А теперь, продемонстрировав справедливость этого важного заключения, с которым согласится любой, каким бы предубежденным или бестолковым он ни был, я выскажу свое мнение о том, что нам не остается ничего лучше, как сняться с места и идти в западном направлении, пока мы не обнаружим какой-нибудь способ подъема.

Поверхность у подножия скалы была каменистой и изобиловала расселинами, поэтому продвижение наше было тяжелым и медленным. Однако внезапно мы натолкнулись на нечто такое, от чего наши сердца возбужденно забились. Это было место чьей-то старой стоянки: несколько пустых банок из-под чикагских мясных консервов, бутылка с этикеткой «Бренди», сломанный консервный нож и еще кое-какой мусор, оставленный путешественником. Была там также смятая и порванная газета «Чикагский демократ», хотя дата на ней не сохранилась.

– Это не моя, – сказал Челленджер. – Должно быть, ее оставил здесь Мейпл Уайт.

Лорд Джон с любопытством разглядывал громадный древовидный папоротник, в тени которого находился этот лагерь.

– Послушайте, взгляните-ка вот сюда, – сказал он. – Думаю, это должно служить указателем.

К дереву гвоздем была прибита щепка, указывавшая на запад.

– Скорее всего, это действительно указатель, – сказал Челленджер. – Что же еще? Отправляясь в опасный путь, наш пионер оставил этот знак, чтобы любая следующая за ним экспедиция могла понять, куда он направился. Вероятно, по мере нашего продвижения мы встретим и другие следы его пребывания.

И мы действительно встретили их, но характер этих следов оказался ужасным и совершенно неожиданным. Прямо под скалой находились довольно обширные заросли высокого бамбука, похожие на те, через которые нам уже приходилось пробираться. Многие из стеблей были высотой в двадцать футов, с острыми и крепкими верхушками, и представляли собой внушающие страх природные копья. Мы проходили вдоль края бамбуковых зарослей, когда я заметил, что там что-то белеет. Просунув голову среди стеблей, я увидел пустые глазницы человеческого черепа. Здесь же находился и весь скелет, но череп отделился и лежал на несколько футов дальше.

Ударами своих мачете индейцы расчистили это место, и мы получили возможность рассмотреть подробности давней трагедии. Из одежды можно было различить лишь несколько обрывков, но на костлявых ногах сохранились остатки ботинок, из чего стало совершенно очевидным, что погибший человек был европейцем. Среди костей также лежали золотые часы нью-йоркской фирмы «Хадсон» и «вечное перо» на цепочке. Еще там был серебряный портсигар с гравировкой на крышке «Дж. К. от А. Е. С.» Состояние металла свидетельствовало о том, что катастрофа произошла не так уж давно.

– Кто же это мог быть? – сказал лорд Джон. – Бедняга! Похоже, он переломал себе все косточки до последней.

– А потом бамбук пророс сквозь его сломанные ребра, – отозвался Саммерли. – Это, конечно, очень быстрорастущее растение, но, тем не менее, непонятно, как могло получиться, что побеги, проросшие сквозь тело, достигают высоты двадцати футов.

– Что же касается личности этого человека, – сказал профессор Челленджер, – то здесь у меня сомнений нет. Поднимаясь вверх по реке, чтобы встретиться с вами на фазенде, я постоянно расспрашивал о Мейпле Уайте. В Паре о нем никто ничего не слыхал. К счастью, у меня был своеобразный ключ, поскольку я располагал зарисовкой из его записной книжки, где он был изображен за завтраком с неким священнослужителем из Росарио. Мне удалось разыскать этого священника, и, хотя этот парень очень любил поспорить и счел абсолютно неуместной мою попытку разрушить с помощью современной науки его убеждения, он, тем не менее, поделился со мной кое-какой полезной информацией. Мейпл Уайт был в Росарио четыре года назад, или за два года до того, как я видел его мертвое тело. В тот момент он был там не один, с ним был его друг, американец по имени Джеймс Колвер, который оставался в лодке и со священником не встречался. Поэтому я считаю, что сейчас перед нами, без сомнения, останки этого самого Джеймса Колвера.

– Как не вызывает сомнений и то, как именно он встретил свою смерть, – сказал лорд Джон. – Этот человек сорвался или был сброшен с вершины и упал на пронзившие его стебли. Как иначе можно объяснить, что все кости у него поломаны, а сам он насажен на бамбук, верхушки которого находятся так высоко у нас над головами?

Среди нас воцарилось тягостное молчание; мы стояли над раздробленными человеческими останками, понимая, что со словами лорда Джона Рокстона трудно не согласиться. Сквозь заросли прямо у нас над головами виднелась нависающая вершина скалы. Несомненно, американец упал именно оттуда. Но был ли это несчастный случай? Или же… Вокруг этой неизведанной страны начинали возникать зловещие, ужасные догадки.

Мы оправились от потрясения и продолжили свой путь вдоль линии скал. Они были такими же ровными и неприступными, как чудовищные стены ледяных полей в Антарктиде, которые на запомнившейся мне картинке простирались от горизонта до горизонта и поднимались намного выше верхушек мачт исследовательского судна.

Мы прошли пять миль и не увидели ни одной трещины или расселины. Но затем внезапно мы заметили нечто такое, что вселило в нас новую надежду. В нише скалы, защищенной от дождя, мелом была нарисована стрелка, по-прежнему указывавшая на запад.

– Это тоже сделал Мейпл Уайт, – сказал профессор Челленджер. – Он, вероятно, предчувствовал, что за ним последуют достойные люди, и решил о них позаботиться.

– Выходит, у него был мел?

– В его дорожном мешке, среди прочих вещей, я нашел коробку с цветными мелками. Мне запомнилось, что кусочек белого мела был почти полностью стерт.

– Это действительно надежное доказательство, – сказал Саммерли. – Нам остается только принять его помощь и следовать по знакам на запад.

Мы прошли еще около пяти миль, когда вновь заметили на скале белую стрелку. Впервые мы увидели в стене узкую расселину. Внутри этой расселины находилась еще одна метка, направленная вверх, как будто указываемое ею место находилось где-то над землей.

Место было мрачное, поскольку стены были очень высокими, а полоска синего неба вверху, между двойной бахромой зелени на вершине – такой узкой, что вниз проникали лишь тусклые лучи, и на дне расселины царил полумрак. Мы не ели уже много часов, переход по каменистой и неровной местности очень утомил нас, но наши нервы были слишком напряжены, чтобы мы могли остановиться. Приказав разбить лагерь и оставив для этого всех индейцев, мы вчетвером, взяв с собой двух метисов, отправились по узкому проходу.

Ширина входа составляла не более сорока футов, затем проход быстро сужался под острым углом и заканчивался стеной, слишком отвесной и слишком гладкой, чтобы по ней можно было подняться. Первопроходец определенно пытался указать нам не на это место. Мы вернулись назад, – вся расселина была длиной примерно в четверть мили, – а затем острый глаз лорда Джона внезапно высмотрел то, что мы искали. Высоко у нас над головами, в густой тени виднелось какое-то более темное пятно. Это, несомненно, мог быть только вход в пещеру.

Здесь у основания скалы была насыпана груда камней, и подняться по ней не составляло труда. Когда мы вскарабкались на них, последние сомнения рассеялись. Мы увидели не только отверстие в скале, но и еще одну стрелку сбоку от него. Это было то самое место, по которому Мейпл Уайт и его несчастный друг совершили восхождение.

Мы были слишком возбуждены, чтобы возвращаться в лагерь. Нам хотелось обследовать это место немедленно. Лорд Джон вынул из вещевого мешка электрический фонарь и пошел впереди, освещая путь перед собой небольшим пятном желтого света, а мы цепочкой последовали за ним.

Стены пещеры, очевидно, отшлифованные водой, были гладкими, а внизу лежали камни с закругленными краями. Высота пещеры была такой, что в ней едва мог, согнувшись, пройти один человек. На протяжении пятидесяти ярдов ход вел прямо вглубь скалы, а затем начинал подниматься под углом примерно в сорок пять градусов. Постепенно подъем становился еще более крутым, и в конце концов нам пришлось карабкаться на четвереньках по выскальзывавшему из-под нас гравию. Внезапно мы услышали, как лорд Джон в сердцах воскликнул:

– Дальше хода нет!

Сгрудившись позади него, в желтом пятне света мы увидели стену из обломков базальта, поднимавшуюся до самого потолка.

– Обвал!

Мы вытащили из завала несколько камней, но напрасно. Это привело лишь к тому, что в движение пришли другие камни, грозившие скатиться по склону прямо на нас. Было очевидно, что преодолеть это препятствие нам не под силу. Пути, по которому взошел на вершину Мейпл Уайт, больше не существовало.

Мы были слишком повергнуты в уныние, чтобы разговаривать, и поэтому молча спустились назад по темному туннелю и вернулись в лагерь.

Однако прежде чем мы вышли из теснины, произошел один случай, который, с учетом последующих событий, имел огромное значение.

Мы стояли на дне расселины небольшой группкой примерно в сорока футах ниже входа в пещеру, когда мимо нас прокатился громадный валун, летевший на большой скорости. Нам едва удалось увернуться. Мы не видели, откуда прилетел этот камень, но наши слуги-метисы, находившиеся в тот момент у выхода из пещеры, сказали, что он пролетел и мимо них тоже и, следовательно, сорвался сверху. Подняв головы, мы не заметили никакого движения на вершине скалы среди стены зеленых джунглей. Однако вряд ли вызывал сомнение тот факт, что камень был направлен в нас, поэтому происшествие явно указывало, что на плато присутствует человек, причем человек, настроенный враждебно.

Мы спешно покинули расселину; мысли наши были заняты последними событиями и тем, как они могут повлиять на наши планы. Ситуация и раньше была достаточно тяжелой, но если к природным преградам добавится предумышленное противодействие человека, положение наше станет практически безнадежным. И все же, когда мы смотрели на бахрому великолепной пышной растительности в каких-то нескольких сотнях футов у нас над головой, никому из нас ни на мгновение не приходила мысль о том, чтобы вернуться в Лондон, полностью не обследовав это место.

Обсудив создавшееся положение, мы пришли к выводу, что разумнее всего продолжить наш путь вокруг плато в надежде найти какой-то другой способ подняться наверх. Линия скал, которые начали существенно снижаться, стала постепенно сворачивать с запада на север, и если рассматривать это как поворот дуги, сам периметр плато не мог быть слишком большим. В худшем случае мы через несколько дней выйдем к месту, с которого начинали свой путь.

В тот день мы прошли в общей сложности примерно двадцать две мили, но все оставалось без изменений. Здесь я должен заметить, что, согласно показаниям нашего барометра-анероида, мы, постоянно идя в гору с тех пор, как оставили наши каноэ, поднялись на высоту не менее трех тысяч футов над уровнем моря. Этим объяснялись изменения температуры и характера растительности. Мы миновали ужасные полчища насекомых, которые являются настоящим проклятием для путешественника в тропиках. Здесь произрастало еще несколько видов пальм и множество древовидных папоротников, но все деревья Амазонской низменности остались позади. Было приятно встретить вьюнки, страстоцветы и бегонии, которые здесь, среди неприветливых скал, напоминали мне о доме. Тут я увидел один красный цветок бегонии – точно такой же, как тот, что растет в горшочке на подоконнике одного особняка в Стритхэме… Но это уже личные воспоминания.

В ту ночь – я по-прежнему говорю о первом дне нашего похода вокруг плато – нас ожидало еще одно событие, которое окончательно развеяло все наши сомнения, если таковые еще оставались, относительно того, что рядом с нами происходят удивительные вещи.

Когда вы прочтете это, мой дорогой мистер Мак-Ардл, вы поймете – и, возможно, впервые, – что наша газета отправила меня не на поиски чего-то несуществующего и что мир увидит невероятный и сенсационный материал, как только мы получим на это позволение профессора Челленджера. Я не возьму на себя смелость публиковать эти заметки до тех пор, пока не привезу в Англию доказательства, или, в противном случае, меня сочтут самым великим выдумщиком среди журналистов всех времен. Я не сомневаюсь, что вы сейчас думаете то же самое и не станете рисковать доверием к «Газетт» из-за репортажа об этом путешествии, пока мы не будем готовы ответить на критику и скептицизм, которые обязательно вызовет публикация моих статей. Поэтому описание этого удивительного случая, для которого можно было бы подобрать прекрасный заголовок в нашей газете, еще должен подождать своей очереди в ящике редакторского стола.

Все произошло очень стремительно и не имело никакого продолжения, оставив след разве что в наших убеждениях.

А случилось следующее. Лорд Джон подстрелил агути – небольшое, похожее на поросенка животное; половину туши мы отдали индейцам, а вторую готовили сами на костре. После захода солнца воздух стал прохладным, и мы все подсели поближе к огню. Хотя в небе горели звезды, ночь была безлунная и видимость на равнине была ограничена. Внезапно из ночной темноты прямо на нас стремительно спикировало нечто, похожее на аэроплан. Мгновенно всех нас накрыла тень громадных кожаных крыльев, и на какой-то миг я увидел длинную змеиную шею, красный глаз, горевший жестокостью, и большой щелкающий клюв, полный, к моему изумлению, белых блестящих зубов. Это существо тут же исчезло – вместе с нашим ужином. Большая, не менее двадцати футов в поперечнике, темная тень вновь взмыла вверх; на мгновение чудище своими крыльями заслонило звезды, а затем скрылось за гребнем нависавшей над нами скалы. Пораженные, мы молча застыли у костра, как герои Вергилия, повстречавшие гарпий. Первым заговорил Саммерли.

– Профессор Челленджер, – сказал он торжественным голосом, дрожавшим от переполнявших его эмоций, – я вынужден принести вам свои извинения. Сэр, я ошибался и прошу вас забыть прошлое.

Это было сказано очень красиво и с большим чувством, и профессора впервые пожали друг другу руки. Встреча с птеродактилем очень много дала всем нам. Примирение этих двух людей, безусловно, стоило украденного ужина.

Но если на плато существовала доисторическая жизнь, то она вряд ли была сверхплотной, потому что в последующие три дня мы с ее проявлениями не сталкивались. За это время мы пересекли бесплодную и неприветливую местность, переходившую с северной и восточной стороны плато из каменистой пустыни в безрадостные болота – место обитания многочисленных птиц. Здесь скала была действительно неприступна, и, если бы не твердый выступ, пролегавший у самого основания отвесной стены, нам пришлось бы повернуть назад. Много раз мы по грудь проваливались в илистую топь старого полутропического болота. Ситуация усугублялась еще и тем, что здесь, похоже, находилось излюбленное место размножения змей яракаки – самых ядовитых и агрессивных в Южной Америке. Снова и снова эти ужасные существа, извиваясь, скользили по поверхности зловонной трясины в нашу сторону, и нам приходилось постоянно держать наготове дробовики, чтобы чувствовать себя в безопасности. Одну из воронкообразных низин в болоте, с водой серо-зеленого цвета из-за гниющего в ней какого-то лишайника я навсегда запомню как кошмарный сон. Оказалось, что здесь находится гнездо этих тварей; все склоны просто кишели змеями, которые ползли в нашу сторону, потому что особенность яракаки как раз и заключается в том, что, едва увидев человека, они тут же его атакуют. Их было слишком много, стрелять не имело смысла, поэтому мы просто бросились наутек и бежали, пока не выбились из сил. Я никогда не забуду, как, оглянувшись назад, мы увидели, насколько хватало глаз, поднимавшиеся из травы и опускавшиеся головы наших преследователей. На карте, которую мы составляем, это место мы назвали болотом Яракаки.

Скалы на дальнем краю плато были уже не красного, а шоколадного цвета; растительность на вершине стала более редкой, высота скалы снизилась до трех-четырех сотен футов, но нам так и не удалось найти место, где можно было бы подняться наверх. Даже наоборот: здесь скалы выглядели еще более неприступными, чем в той точке, где мы впервые вышли к ним. Их отвесная крутизна запечатлена на фотографии, которую я сделал, когда мы шли по каменистой пустыне.

– Дождевая вода, разумеется, должна каким-то образом стекать вниз, – сказал я, когда мы обсуждали создавшуюся ситуацию. – В скале просто обязаны находиться вымытые ею каналы.

– Нашему юному другу не откажешь в сообразительности, – заметил профессор Челленджер, похлопывая меня по плечу.

– Но дождь действительно должен где-то стекать, – упрямо повторил я.

– И он продолжает жестко придерживаться своей логики. Единственным недостатком ее является то, что мы наглядно убедились в отсутствии этих каналов.

– Но куда же тогда девается вода? – настаивал я.

– Думаю, логично будет предположить, что если вода не вытекает наружу, значит, она стекает внутрь.

– Тогда в центре плато должно быть озеро.

– Я предположил бы то же самое.

– Весьма вероятно, что такое озеро может находиться на месте старого кратера, – сказал Саммерли. – Само это формирование, безусловно, является сугубо вулканическим. Но как бы там ни было, я полагаю, что поверхность плато могла бы иметь уклон к центру со значительным по размеру водоемом в середине со стоком по некоторому подземному каналу в топи болота Ярараки.

– Либо же баланс может поддерживаться испарением, – заметил Челленджер, и двое ученых мужей снова углубились в один из своих обычных научных споров, которые для обычного человека звучали словно китайская грамота.

На шестой день пути мы завершили обход вокруг скал и вернулись в свой первый лагерь возле отдельно стоящего каменного утеса. Отряд наш пребывал в полном унынии, поскольку благодаря тщательнейшему обследованию стало абсолютно ясно, что здесь нет ни одного места, где даже самый ловкий человек мог бы надеяться подняться на вершину скалы. Путь, по которому прошел наверх Мейпл Уайт и который отмечен его стрелками, сейчас был совершенно непроходимым.

Что нам оставалось делать? Провизии было еще достаточно, к тому же мы пополняли наши запасы с помощью ружей. Но все равно рано или поздно настанет день, когда еда закончится. Кроме того, через пару месяцев следовало ожидать сезон дождей, и тогда наш лагерь просто смоет. Скала была тверже мрамора, поэтому на то, чтобы прорубить в ней тропу наверх, у нас не хватило бы ни времени, ни сил. Неудивительно, что в тот вечер мы мрачно смотрели друг на друга и, располагаясь на ночлег, едва перекинулись парой слов. Помню, что последним моим воспоминанием, перед тем как я провалился в сон, был присевший у костра Челленджер, похожий на громадную лягушку. Он обхватил свою большую голову руками и так глубоко задумался, что не обратил внимания на мое пожелание спокойной ночи.

Но утром нас приветствовал уже совсем другой Челленджер – Челленджер, довольный собой, излучающий самоуверенность. Он появился, когда мы готовились к завтраку, с ложной скромностью в глазах, которые словно говорили: «Я знаю, что безусловно заслужил все то, что вы собираетесь мне сказать, но прошу вас поберечь все ваши лестные слова и не вгонять меня в краску». Его борода ликующе щетинилась, грудь была гордо выпячена вперед. Одну руку он заткнул за борт своей куртки. Возможно, в своих фантазиях Челленджер именно в таком виде украшал собой освободившийся пьедестал на Трафальгарской площади в качестве еще одного ужасного лондонского памятника.

– Эврика! – воскликнул он, блестя зубами сквозь густую бороду. – Джентльмены, вы можете меня поздравить. Мы все можем поздравить друг друга. Наша проблема решена.

– Вам удалось найти путь наверх?

– Рискну предположить, что да.

– И где же он?

Вместо ответа профессор показал на находящийся справа от нас пик одинокого утеса.

Пока мы окидывали его взглядом, наши лица вытягивались – по крайней мере мое. Наш компаньон заверил нас, что взобраться туда возможно. Но между утесом и плато зияла ужасная пропасть.

– Мы никогда не сможем перебраться оттуда на вершину, – вырвалось у меня.

– По крайней мере, мы все сумеем подняться на этот пик, – сказал профессор. – Когда же мы окажемся там, я смогу продемонстрировать вам, что ресурсы моего изобретательного ума еще далеко не исчерпаны.

После завтрака мы распаковали тюк, в котором наш предводитель привез альпинистское снаряжение. Оттуда он извлек моток очень прочной тонкой веревки длиной в сто пятьдесят футов, «кошки», крючья и другие приспособления. Лорд Джон был опытным скалолазом, Саммерли тоже в разное время совершил несколько серьезных восхождений, так что в нашем отряде я был единственным новичком в этой области; но недостаток опыта у меня могли компенсировать мои сила и энергия.

На самом деле подъем на утес не был такой уж сложной задачей, хотя было несколько моментов, когда волосы у меня на голове вставали дыбом. Первая половина пути оказалась очень простой, но затем скала становилась все круче и круче, и последние пятьдесят футов мы уже цеплялись за малейшие выступы и трещинки буквально кончиками пальцев. Я бы не смог совершить такое восхождение, как не смог бы этого сделать и Саммерли, если бы Челленджер не поднялся на вершину первым и не сбросил нам веревку, закрепив ее за ствол растущего там большого дерева. Она очень помогла нам, и вскоре мы взобрались по неровной стене и оказались на небольшой, поросшей травой площадке на вершине размером примерно двадцать пять на двадцать пять футов.

Первое, что произвело на меня сильное впечатление, когда я перевел дыхание, был потрясающий вид, открывавшийся на страну, по которой мы прошли. Казалось, что у нас под ногами лежала вся Бразилия, протянувшаяся далеко-далеко, до самого горизонта, который застилала голубоватая дымка. На переднем плане находился длинный склон, усеянный камнями и точками древовидных папоротников; подальше, за похожим на седло холмом виднелись желто-зеленые заросли бамбука, через которые мы с таким трудом пробирались; еще дальше растительность постепенно становилась все гуще, пока не переходила в громадный лес, простиравшийся насколько хватало глаз и еще дальше, на добрые две тысячи миль.

Я все еще упивался этой великолепной панорамой, когда мне на плечо легла тяжелая рука профессора Челленджера.

– Сюда, мой юный друг, – сказал он; – vestigia nulla retrorsum. Никогда не оглядывайтесь назад, только вперед, к нашей славной цели.

Когда я обернулся, оказалось, что мы стояли как раз на уровне плато и зеленая гряда кустов с отдельными высокими деревьями среди них находилась так близко, что просто не верилось, насколько недостижимыми для нас они по-прежнему оставались. На глаз провал был шириной футов в сорок, но для меня это было все равно что сорок миль. Я обхватил одной рукой ствол дерева и заглянул в пропасть. Далеко внизу виднелись крошечные фигурки наших слуг, смотревших на нас. Стена подо мной была совершенно отвесной, как и та, которая находилась от меня на другой стороне.

– Это действительно чрезвычайно любопытно, – прозвучал у меня за спиной скрипучий голос профессора Саммерли.

Я обернулся и увидел, что он с громадным интересом рассматривает дерево, за которое я держался. Гладкая кора и ребристые листья показались мне знакомыми.

– Ба, – воскликнул я, – да это же бук!

– Абсолютно верно, – сказал Саммерли. – Приятно встретить вдали от родины нашего соотечественника.

– Это не просто наш соотечественник, мой дорогой друг, – сказал Челленджер. – Если мне будет позволено усилить ваше сравнение, я бы назвал его нашим первым союзником. Этому буку суждено будет стать нашим спасителем.

– Ну конечно же! – воскликнул лорд Джон. – Мост!

– Вот именно, друзья мои, мост! Все-таки не зря я целый час вчера ночью тщательно обдумывал сложившуюся ситуацию. Я вспомнил, как сам однажды сказал нашему юному другу, что для Джорджа Эдварда Челленджера нет лучшей позиции, чем когда спину ему надежно прикрывает стена. Вы должны признать, что вчера вечером все мы оказались приперты к стенке, причем в буквальном смысле. Но там, где интеллект и сила воли выступают рука об руку, выход будет найден всегда. Необходимо было найти мост, который можно перекинуть через пропасть. И вот он перед вами!

Это действительно была блестящая идея. Дерево было высотой добрых шестьдесят футов, и если оно упадет правильно, то легко перекроет провал. Поднимаясь сюда, Челленджер повесил себе на плечо топор. Теперь профессор протянул его мне.

– Наш юный друг обладает прекрасными мускулами и силой. Думаю, что для решения этой задачи он подойдет лучше любого из нас. Однако я должен просить вас, чтобы вы воздержались от каких бы то ни было самостоятельных действий и выполняли в точности то, что вам будет сказано.

Под его руководством я сделал по бокам ствола глубокие зарубки таким образом, чтобы дерево упало в нужном для нас направлении. Бук и так был довольно сильно наклонен в сторону плато, так что задача оказалась не такой уж и сложной. После подготовки я наконец принялся основательно рубить ствол, работая по очереди с лордом Джоном. Прошло чуть больше часа, когда раздался громкий треск, дерево качнулось вперед, а затем рухнуло, утонув ветвями в кустах на противоположной стороне расселины. Срубленный ствол подкатился к самому краю пропасти, и на какое-то ужасное мгновение нам показалось, что бук сорвется и все будет кончено. Однако буквально в нескольких дюймах от обрыва он остановился. Перед нами лежал наш мост в неизведанное.

После этого все мы, не говоря ни слова, пожали руку профессору Челленджеру, который, в свою очередь, приподнял свою соломенную шляпу и поклонился каждому из нас.

– Я прошу позволить мне, – сказал он, – быть первым, кто перейдет в неведомую страну, – без сомнения, прекрасный сюжет для будущего исторического художественного полотна.

Профессор уже подошел к нашему мосту, когда руку ему на плечо положил лорд Джон.

– Мой дорогой друг, – сказал он, – я действительно не могу позволить вам сделать это.

– Не можете позволить, сэр?! – Голова профессора откинулась, а борода угрожающе ощетинилась.

– Вы же знаете, что когда дело касается науки, я беспрекословно признаю ваше лидерство, потому что вы – человек ученый. Но когда вы попадаете на мою территорию, вам придется следовать за мной.

– Вашу территорию, сэр?

– У каждого из нас своя профессия. Моя профессия – солдат. Мы же, насколько я понимаю, занимаемся исследованием новой страны, в которой вполне может быть полно всяческих врагов. И мое понимание разумного руководства заключается в том, чтобы не бросаться вперед сломя голову, а призвать на помощь немного здравого смысла и терпения.

Эти возражения были слишком справедливыми, чтобы ими можно было пренебречь. Челленджер кивнул головой и пожал могучими плечами.

– Хорошо, сэр, что вы предлагаете?

– Насколько мне известно, прямо за этими кустами нас может поджидать племя кровожадных каннибалов, – сказал лорд Джон, поглядывая на мост. – Чтобы не попасться им на обед, лучше уж вести себя предусмотрительно; поэтому мы будем тешить себя надеждой, что там нет никаких опасностей, но в то же время действовать будем так, как будто они реально существуют. Для этого мы с Мэлоуном спустимся снова вниз и вернемся сюда с четырьмя ружьями, а также с Гомесом и остальными. Затем один человек сможет пойти на другую сторону, а оставшиеся будут прикрывать его с ружьями наготове, пока он не убедится в безопасности перехода всей команды.

Челленджер уселся на пень от срубленного дерева и принялся нетерпеливо ворчать; но мы с Саммерли единодушно согласились, что, когда дело касается практических вопросов, командовать должен лорд Джон. Теперь, когда на самом трудном участке стены сверху свисала веревка, карабкаться по скалам было намного проще. За час мы подняли наверх наши ружья и дробовик. За нами последовали метисы, которые принесли с собой мешок с продовольствием на случай, если изучение местности затянется. У каждого из нас было по полному патронташу.

– А теперь, Челленджер, прошу вас вперед, если вы действительно настаиваете на том, чтобы оказаться там первым, – сказал лорд Джон, когда все приготовления были завершены.

– Весьма признателен вам за ваше любезное разрешение, – раздраженно ответил профессор; он, как никто другой, был нетерпим к любому проявлению власти над собой. – Поскольку вы были столь великодушны, чтобы позволить мне это, я, пожалуй, решусь взять на себя роль пионера.

Закинув за спину топор и усевшись верхом на дерево, Челленджер, забавно подпрыгивая, двинулся по стволу вперед и вскоре оказался уже на другой стороне. Он поднялся на ноги и радостно замахал руками в воздухе.

– Наконец-то! – прокричал он. – Наконец-то!

Я с тревогой следил за ним, боясь, что из стоявших за его спиной зарослей на него обрушится злой рок. Но все было совершенно спокойно, лишь странная разноцветная птица взлетела у него из-под ног и скрылась среди деревьев.

Вторым был Саммерли. Наличие выносливости в столь хрупком теле было просто удивительным. Профессор настоял на том, чтобы ему на спину повесили два ружья, чтобы, когда он переберется на ту сторону, они с Челленджером оба оказались вооружены. Следующим шел я, изо всех сил стараясь не смотреть вниз, на тот ужасный провал, который находился у меня под ногами. Саммерли протянул мне приклад своего ружья, а еще через мгновение мне удалось схватиться за его руку. Что же касается лорда Джона, то он просто прошел по стволу – действительно прошел, без всякой страховки! Вот уж у кого по-настоящему железные нервы.

И теперь мы все вчетвером оказались в волшебной стране, затерянном мире Мейпла Уайта. Для каждого из нас это был миг подлинного триумфа. Кто тогда мог предвидеть, что это было лишь прелюдией страшных несчастий? Позвольте мне в нескольких словах описать, как на нас обрушился роковой, сокрушительный удар.

Мы отвернулись от края пропасти и успели пробраться вглубь густого кустарника примерно на пятьдесят ярдов, когда позади нас раздался леденящий душу треск. В едином порыве мы все бросились к тому месту, на которое высадились. Наш мост сорвался вниз!

Взглянув со скалы, далеко внизу я увидел массу спутанных веток и обломки разбитого ствола. Это был наш бук. Быть может, дерево упало, потому что обвалилась часть каменистой верхушки утеса? Какое-то мгновение мы думали, что случившееся объясняется именно так. Но только мгновение, пока из-за дальнего края скалистого утеса не появилось медленно смуглое лицо, лицо нашего метиса Гомеса. Это действительно был Гомес, но не тот Гомес, которого мы знали, со спокойной улыбкой и лицом, похожим на маску. Глаза его пылали, черты лица были искажены, он весь излучал ненависть и бешеную радость удовлетворенной мести.

– Лорд Рокстон! – прокричал он. – Лорд Джон Рокстон!

– Я здесь, – ответил мой компаньон.

Над пропастью раздался взрыв пронзительного дикого смеха.

– Да, английская собака, ты там. Там ты и останешься! Я долго ждал своего часа, и вот он наконец пришел. Вы уже поняли, как тяжело было подняться наверх; теперь вы узнаете, насколько тяжелее спуститься вниз. Вы в ловушке, проклятые глупцы, все до одного!

Мы были слишком ошеломлены, чтобы ответить ему что-то. Мы просто стояли и в изумлении смотрели на него. На траве лежал большой сломанный сук, которым Гомес, как рычагом, сбросил наш мост в пропасть. Безумное лицо метиса скрылось за краем скалы, но затем вновь появилось.

– Там возле пещеры мы едва не убили вас камнем, – прокричал он, – но так даже лучше. Эта смерть будет более медленной и более ужасной. Ваши косточки побелеют на солнце, и никто не узнает, где вы покоитесь, и не придет укрыть ваши останки. Когда будешь умирать, вспомни о Лопесе, которого ты застрелил на речке Путумайо. Я его брат, и теперь я могу умереть спокойно, потому что память его отомщена. – Он в последний раз яростно погрозил нам рукой, после чего умолк.

Если бы метис просто ограничился тем, что отомстил нам, он, вероятно, смог бы благополучно скрыться. Но его подвела глупая и неутолимая тяга к театральности, присущая всем латиноамериканцам. Рокстон, заработавший себе в трех странах прозвище Бича Господнего, был не тем человеком, над которым можно было безнаказанно насмехаться. Метис уже начал спускаться по дальней стороне утеса; но прежде чем Гомес успел достичь земли, лорд Джон пробежал по краю плато, держа его в поле зрения. Прозвучал выстрел из ружья, и хотя нам ничего не было видно, зато мы услышали вопль и глухой удар упавшего с высоты тела. Когда Рокстон вернулся к нам, лицо его было каменным.

– Я вел себя, как слепой простак, – с горечью в голосе сказал он, – и это моя вина, что все мы попали в такую переделку. Мне следовало не забывать, что у этого народа длинная память, когда речь идет о кровной мести, и быть начеку.

– А как же второй метис? Чтобы сбросить такое дерево с обрыва, рычаг должны были поднимать двое.

– Я мог застрелить и его, но решил отпустить. Я подумал, что, возможно, он не имеет к этому отношения. Но, видимо, мне все-таки следовало убить его, потому что он, должно быть, как вы правильно заметили, тоже приложил к этому руку.

Теперь, когда мотивы поведения Гомеса были нам известны, каждый из нас мог, оглянувшись назад, вспомнить какие-то подозрительные действия с его стороны – постоянное желание быть в курсе наших планов, случай, когда метиса поймали за подслушиванием наших разговоров, скрытая ненависть в его взглядах, которая время от времени озадачивала нас. Мы все еще обсуждали происшедшее, одновременно пытаясь перестроить наше сознание в соответствии с новыми условиями, когда внимание наше привлекла сцена, разворачивающаяся на равнине под нами.

Там бежал человек в белой одежде, которым мог быть только уцелевший второй метис, причем бежал так, как будто его преследовала сама Смерть. За ним, всего в каких-то нескольких ярдах позади скачками двигалась громадная черная фигура Замбо – нашего преданного слуги-негра. У нас на глазах он настиг беглеца и, прыгнув ему на спину, обхватил руками за шею. Они кубарем покатились по земле, но уже через мгновение Замбо поднялся, посмотрел на распростертое перед ним тело и, радостно помахав нам рукой, побежал в нашем направлении. А белая фигура так и осталась лежать посреди широкой равнины.

Оба предателя были жестоко наказаны, но причиненное ими зло продолжало жить и после их гибели. Пути назад для нас больше не существовало. Раньше мы жили в мире людей, теперь – стали обитателями этого плато. Эти два мира существовали отдельно и были отрезаны друг от друга. Там находилась равнина, по которой пролегал путь к нашим каноэ. Еще дальше, за лиловой дымкой на горизонте протекала река, которая вела к цивилизации. Но между нами и всем этим отсутствовало связующее звено. Никакая человеческая изобретательность не могла предложить способ перекинуть мост через зияющую пропасть, отделявшую нас от прежней жизни. Один-единственный миг коренным образом изменил все условия нашего существования.

Именно тогда я по-настоящему узнал, из чего сделаны трое моих друзей. Да, лица их были серьезны и задумчивы, но при этом все же непоколебимо спокойны. Нам не оставалось ничего другого, как ждать прихода Замбо. Наконец над краем скалы появилось его честное черное лицо, а затем на вершину утеса поднялась и вся его внушительная фигура.

– Что мне делать? – прокричал он. – Скажите, и я все выполню.

Этот вопрос было проще задать, чем на него ответить. Пока ясно было лишь одно: Замбо являлся единственным звеном, которое связывает нас с внешним миром. Он ни в коем случае не должен был нас бросить.

– Нет-нет! – крикнул он. – Я не оставлю вас. Когда бы вы ни пришли, вы всегда найдете меня здесь. Только вот индейцев я удержать не смогу. Они уже говорили, что здесь живет слишком много Курупури и они пойдут домой. Теперь, когда вас тут нет, мне ни за что не остановить их.

В последнее время индейцы много раз давали нам понять, что они крайне утомлены путешествием и очень хотят вернуться домой. Мы понимали, что Замбо говорит правду и ему не под силу воспрепятствовать их уходу.

– Сделай так, чтобы они подождали до завтра, Замбо, – прокричал я, – тогда я смогу отослать с ними свое письмо.

– Хорошо, сэр! Я обещаю вам, что они подождут до завтра, – ответил негр. – Но что я могу сделать для вас сейчас?

Работы для него было очень много, и этот поразительно преданный нам парень выполнил ее полностью. В первую очередь он по нашим указаниям отвязал веревку от пня и перебросил конец ее нам. Она была не толще, чем обычная веревка для сушки белья, но при этом очень прочной; и хотя сделать из нее мост нам бы не удалось, она могла оказаться незаменимой, если бы нам пришлось куда-то взбираться. Затем Замбо привязал к своему концу веревки мешок с провизией, который он поднял наверх, и нам удалось перетащить мешок к себе. Это обеспечило нас едой по меньшей мере на неделю, даже если мы не найдем ничего съестного. И, наконец, Замбо спустился и поднял на утес еще две упаковки с различными вещами – ящик с патронами и много других полезных предметов, которые мы успешно переправили, забрасывая ему конец веревки, а затем подтягивая привязанные им вещи. Наступил вечер, когда Замбо спустился с утеса, заверив нас на прощание, что удержит индейцев до утра.

Так что первую ночь на плато я почти полностью провел за описанием наших похождений, при свете единственного фонаря со свечой внутри.

Мы разбили лагерь на самом краю скалы и перекусили, утолив жажду двумя бутылками газированной минеральной воды, оказавшимися в одной из коробок. Для нас жизненно важно было найти здесь воду, но, думаю, даже лорд Джон пережил за сегодняшний день уже достаточно приключений. Никто из нас не был готов сделать первый шаг навстречу неизвестности прямо сейчас. Мы воздержались от разведения костра и старались не производить лишнего шума.

Завтра (хотя для меня это скорее уже сегодня, потому что я писал почти до самого рассвета) мы должны будем сделать первую вылазку, чтобы исследовать эту неизведанную страну. Я не знаю, когда у меня появится возможность написать следующее письмо, – если она вообще появится. Между тем, я вижу, что индейцы по-прежнему не ушли, и уверен, что с минуты на минуту появится наш верный Замбо, чтобы забрать это письмо. А мне остается только надеяться, что оно когда-нибудь попадет вам в руки.

P. S. Чем больше я думаю над нашим положением, тем более безнадежным оно мне кажется. Я не вижу ни единой возможности нашего возвращения. Если бы на краю плато росло высокое дерево, можно было бы перекинуть еще один мост; но в пределах пятидесяти ярдов подходящих деревьев нет. Наших совместных усилий явно недостаточно, чтобы подтащить сюда ствол, который мог бы послужить для этих целей. Веревка же, безусловно, слишком коротка, чтобы мы могли спуститься с ее помощью. Нет, положение наше, увы, безнадежно!

X. Произошли совершенно немыслимые события

С нами произошли и продолжают происходить совершенно немыслимые события. Весь имеющийся у меня запас бумаги состоит из пяти старых тетрадей и еще из разных обрывков, и у меня есть всего один стилографический карандаш; но до тех пор, пока рука моя в состоянии двигаться, я буду продолжать записывать происходящее с нами и наши впечатления, потому что из всей человеческой расы мы единственные, кто сталкивался с подобными вещами. Чрезвычайно важно, чтобы я записывал все это, пока оно еще свежо в моей памяти и пока нас не постиг злой рок, который, похоже, постоянно преследует нашу экспедицию. Доставит ли эти письма по реке наш Замбо, или я каким-либо чудесным способом привезу их с собой, или, наконец, какой-нибудь отважный исследователь, идя по нашим следам с помощью, возможно, какого-то усовершенствованного моноплана, найдет эту связку рукописей – в любом случае, я считаю, что пишу это, чтобы увековечить классический пример настоящего приключения.

На следующее утро после того, как мы из-за предательства Гомеса оказались в ловушке на плато, начался новый этап наших похождений. Первое же событие произвело на меня не самое благоприятное впечатление относительно места, куда мы попали. Поднявшись на рассвете после короткого сна, я обратил внимание на нечто странное на моей ноге. Штанина моих брюк закатилась, обнажив несколько дюймов кожи выше края носка. В этом месте висела большая бурая виноградина. Я с удивлением наклонился, чтобы снять ее, но, к моему ужасу, она вдруг лопнула между моими пальцами, разбрызгав вокруг капли крови. На мой возглас отвращения тут же прибежали оба профессора.

– Очень интересно, – сказал Саммерли, склоняясь над моей голенью. – Огромный клещ-кровосос, да к тому же, я полагаю, еще неизученный.

– Первые плоды наших трудов, – отозвался Челленджер в своей приподнятой педантичной манере. – Мы просто обязаны назвать этого клеща Ixodes Maloni[28]. Я уверен, что то небольшое неудобство, которое вы, мой юный друг, испытали, будучи укушенным, стоит славной привилегии вписать навеки свое имя в историю зоологии. К несчастью, вы раздавили этот прекрасный образец в момент его насыщения.

– Отвратительный кровопийца! – воскликнул я.

Профессор Челленджер протестующее поднял брови и, чтобы успокоить меня, положил мне на плечо свою лапищу.

– Вам следует культивировать научный взгляд на вещи и воспитывать объективное научное мышление, – сказал он. – Для человека философского склада ума, как у меня, клещ-кровосос с его острым, как скальпель, хоботком и растягивающимся желудком представляет собой такое же совершенное творение природы, как, например, павлин или, скажем, северное сияние. Мне больно слышать, как вы отзываетесь о нем в столь уничижительной манере. Но мы, без сомнения, при должном усердии сможем добыть и еще один экземпляр.

– В этом действительно можно не сомневаться, – мрачно сказал Саммерли, – потому что только что такой же клещ скрылся у вас под воротником рубашки.

Челленджер подскочил на месте, взревев, как раненый бык, и принялся лихорадочно стаскивать с себя куртку и рубашку. Мы с Саммерли хохотали так, что были просто не в состоянии помочь ему. Наконец нам удалось обнажить его гигантский торс (пятьдесят четыре дюйма в обхвате, согласно мерке его портного). Все тело Челленджера было покрыто черными волосами, в зарослях которых нам все-таки удалось поймать убегающего клеща, прежде чем тот укусил профессора. Кусты вокруг нас были полны ужасных паразитов, и было понятно, что мы должны перенести свой лагерь в другое место.

Но прежде нам нужно было закончить свои дела с нашим преданным негром; к этому времени Замбо уже поднялся на утес и принес с собой печенье и консервные банки с какао, которые и перебросил нам. Мы велели ему оставить еды для себя на два месяца из остававшихся внизу запасов. Остальное должны были забрать индейцы в качестве платы за свою службу и за доставку наших писем вниз по Амазонке. Спустя несколько часов мы увидели, как далеко на равнине движется цепочка: неся на головах узлы с вещами, индейцы возвращались по пути, который привел нас сюда. Замбо занял нашу маленькую палатку у подножия утеса и остался там – единственное звено, связывавшее нас с внешним миром.

Теперь нам предстояло принять решение о наших следующих действиях. Мы двинулись через кишевшие клещами кусты, пока не вышли на небольшую прогалину, плотно окруженную со всех сторон деревьями. В центре ее лежало несколько больших плоских камней, рядом с которыми находился прекрасный родник; тут было чисто и удобно, и мы расположились здесь, чтобы обсудить планы освоения новой для нас страны. В листве пели многочисленные птицы – особенно выделялась одна, с незнакомым для нас глухим ухающим криком, – но помимо этого вокруг не было заметно никаких признаков жизни.

Для начала нам следовало составить перечень имеющихся у нас запасов, чтобы точно знать, на что мы можем рассчитывать. С учетом того, что мы сразу взяли с собой и что нам передал с помощью веревки Замбо, оснащены мы были прекрасно. Но в свете того, какие опасности могли нас подстерегать впереди, самым главным оказалось то, что в нашем распоряжении имелось четыре ружья и тысяча триста боеприпасов к ним, а также дробовик и, правда, к нему только сто пятьдесят патронов со средней дробью. Запасов еды нам должно было хватить на несколько недель, табака было достаточно; из оборудования, необходимого для научных исследований, в нашем распоряжении имелся большой телескоп и хороший полевой бинокль. Все эти вещи мы собрали в кучу посреди нашей прогалины, а в качестве первой меры предосторожности срезали томагавком и ножами несколько колючих кустов и выложили из них круговое ограждение диаметром около пятнадцати ярдов. Это место стало на первое время нашей штаб-квартирой, где мы могли спрятаться от внезапной опасности, а также укрытием для наших припасов. Мы назвали его Форт Челленджер.

Пока мы строили наше убежище, наступил полдень, но жара не была угнетающей: общий характер плато, температура и растительность на нем соответствовали скорее умеренному климату. В зарослях окружавших нас деревьев можно было встретить бук, дуб и даже березу. Над нашим фортом раскинуло свои огромные ветви с густой листвой дерево гинкго, возвышавшееся над всеми остальными. Дальнейшее обсуждение проходило в его тени, и лорд Джон, который в решительный момент быстро взял командование на себя, изложил нам свои соображения.

– Пока ни один человек и ни один зверь не видели и не слышали нас, мы в безопасности, – сказал он. – Как только они узнают, что мы здесь, у нас начнутся проблемы. На данный момент нет никаких указаний на то, что мы обнаружены. Поэтому, конечно, наша линия поведения пока будет заключаться в том, чтобы затаиться на время и наблюдать за окружающей обстановкой. Нам нужно хорошенько присмотреться к соседям, прежде чем начнутся их визиты.

– Но мы должны двигаться вперед, – рискнул вставить слово я.

– Ну разумеется, мой мальчик! Мы обязательно будем наступать. Но не теряя при этом здравого смысла. Мы никогда не должны уходить так далеко, чтобы у нас не было возможности вернуться на нашу базу. Кроме того, мы ни в коем случае, – если только речь не идет о жизни или смерти, – не должны стрелять из ружей.

– Но ведь вчера вы сами стреляли, – заметил Саммерли.

– Что ж, тут уже ничего не поделаешь. К тому же тогда был сильный ветер, который дул в нашу сторону. Поэтому маловероятно, чтобы звук мог распространиться далеко вглубь плато. Кстати, как мы назовем это место? Думаю, что мы вправе дать имя этой стране.

Поступило несколько предложений, более или менее удачных, но последнее слово осталось за Челленджером.

– Название у этого плато может быть только одно, – сказал он. – Оно будет названо в честь человека, который его открыл. Это Земля Мейпла Уайта.

Так это плато стало Землей Мейпла Уайта, это же название записано и на географической схеме, составление которой стало моей особой обязанностью. Я верю, что под этим же именем оно вскоре появится и во всех атласах.

Перед нами стояла непростая задача мирного продвижения вглубь Земли Мейпла Уайта. Мы собственными глазами видели, что место это населено какими-то неизвестными существами, да и по зарисовкам Мейпла Уайта знали, что в любой момент тут могут появиться и еще более ужасные и опасные чудовища. Но то, что здесь также обитают и люди, настроенные скорее всего враждебно, указывал нанизанный на стебли бамбука скелет, который мог оказаться там только если тело было сброшено сверху. Сложившаяся ситуация, усугубляемая невозможностью уйти с плато, явно сулила нам всевозможные опасности, и мы придерживались всех мер предосторожности, какие только мог подсказать нам опыт лорда Джона. Но нам было просто невозможно остановиться на пороге этого таинственного мира, тогда как душа наша рвалась вперед, чтобы заглянуть в самое его сердце.

Поэтому мы закрыли выход из нашего лагеря еще несколькими кустами и оставили наше укрытие со всеми припасами под защитой колючей изгороди. После этого мы медленно и осторожно двинулись в неведомое, следуя вдоль русла нашего ручья, поскольку он всегда мог помочь нам найти путь назад.

Мы не успели даже отойти от лагеря, как натолкнулись на признаки того, что впереди нас ждут настоящие чудеса. Мы шли сквозь густой лес, где было много деревьев. Они были неизвестны мне, но Саммерли, который был ботаником в нашей команде, узнавал какие-то формы хвойных и пальмоподобных растений, уже давно исчезнувших в обычном мире. Через несколько сотен ярдов ручей расширялся, образуя довольно большое болото. Перед нами сразу же возник какой-то особенный тростник, – нам было сказано, что он относится к хвощам и иначе называется «кобылий хвост», – среди которого местами росли древовидные папоротники, раскачивавшиеся под порывами свежего ветра. Внезапно лорд Джон, который шел впереди, остановился, подняв вверх руку.

– Посмотрите сюда! – воскликнул он. – Боже милостивый, этот след, должно быть, оставил прародитель всех птиц!

В мягкой грязи перед нами отпечаталась громадная трехпалая лапа. Какое-то существо, кем бы оно ни было, перешло болото и направилось в лес. Мы остановились, чтобы рассмотреть чудовищный след. Если это действительно птица, – а кто из животных еще это мог быть? – то она намного больше страуса и, если ориентироваться по размерам отпечатка ноги, просто огромная. Лорд Джон быстро оглянулся по сторонам и зарядил в свое ружье для охоты на слона два патрона.

– Клянусь своим добрым именем охотника, – сказал он, – след свежий. Это существо прошло здесь менее десяти минут назад. Посмотрите, отпечаток продолжает заполняться водой! Господи! Взгляните, здесь еще один, поменьше!

И действительно: параллельно большим следам тянулась вереница маленьких, такой же формы.

– А что вы думаете вот об этом? – ликующе закричал профессор Саммерли, показывая на нечто, напоминавшее огромный отпечаток пятипалой человеческой руки, который появился среди трехпалых следов.

– Вельд! – возбужденно воскликнул Челленджер. – Я видел их в вельдских глинах. Это животное передвигается вертикально на трехпалых ногах и время от времени опирается на землю одной из своих верхних пятипалых конечностей. Это не птица, мой дорогой Рокстон, не птица!

– Зверь?

– Нет, рептилия – динозавр. Никто другой не мог бы оставить такие следы. В свое время, девяносто лет назад, они уже озадачили одного почтенного доктора из Суссекса; но кто в целом мире мог бы надеяться – хотя бы надеяться! – увидеть это своими глазами?

Он вдруг перешел на шепот, а мы ошеломленно замерли. Идя по следам, мы оставили позади болота и прошли через плотный заслон из кустарника и деревьев. За ним открывалась поляна, на которой находилось пять самых поразительных существ, каких мне приходилось когда-либо видеть. Пригнувшись за кустами, мы могли спокойно рассмотреть их из своего укрытия.

Как я уже говорил, их было пятеро: двое взрослых и трое малышей. Размеры их просто ошеломляли. Даже детеныши были ростом со слона, тогда как взрослые были намного больше любых животных, виденных мною ранее. Их синевато-серые тела покрывала чешуя, как у ящериц, которая блестела на солнце. Все пятеро сидели вертикально, балансируя на своих широких мощных хвостах и огромных трехпалых задних лапах, ощипывая небольшими пятипалыми передними лапами молодые побеги на ветвях деревьев. Чтобы как можно точнее описать вам, как они выглядели, могу сказать, что они напоминали чудовищных кенгуру ростом в двадцать футов, со шкурой черных крокодилов.

Не знаю, сколько времени мы простояли, молча взирая на эту волшебную сцену. Сильный ветер дул в нашу сторону, к тому же мы были хорошо скрыты подлеском, так что заметить нас они не могли. Время от времени детеныши затевали неуклюжие игры вокруг своих родителей: огромные шалуны тяжело подскакивали в воздух и с глухим стуком приземлялись на траву. Сила взрослых животных казалась безграничной, поскольку, когда одно из них не смогло дотянуться до ветки с аппетитной листвой, оно просто обхватило ствол толстого дерева передними лапами и сломало его, как тростинку. Действие это, как мне кажется, продемонстрировало не только крепкие мускулы создания, но и неразвитость его мозга: в результате сломанная верхушка свалилась сверху прямо на великана, и он издал серию пронзительных криков, показывавших, что каким бы большим ни было животное, вытерпеть оно могло далеко не все. Этот случай, наверное, заставил зверя подумать, что здесь становится опасно, поскольку он, медленно переваливаясь, двинулся через лес дальше, сопровождаемый своей подругой и тремя громадными детенышами. Среди деревьев поблескивала их чешуйчатая шкура, а высоко над кустами выступали их головы. Вскоре животные пропали из виду.

Я взглянул на своих друзей. Лорд Джон завороженно стоял, не снимая пальца с курка своей винтовки для слонов, и в глазах его горели искры охотничьего азарта. Чего бы только он ни отдал, чтобы повесить такую голову между двумя скрещенными веслами над камином в своем холостяцком жилище в Олбани! И тем не менее, здравый рассудок сдерживал его, потому что успех освоения этой неизвестной страны зависел от того, сколько нам удастся скрывать свое присутствие от местных обитателей. Оба профессора находились в состоянии тихого экстаза. В своем возбуждении они непроизвольно схватили друг друга за руки и сейчас стояли, как двое ребятишек перед лицом чуда; на губах Челленджера расцвела ангельская улыбка, а сардоническое лицо Саммерли от удивления и благоговения на время смягчилось.

– Nunc dimittis![29] – наконец воскликнул он. – Интересно, что на это скажут в Англии?

– Мой дорогой Саммерли, я вам могу совершенно точно предсказать, что на все это скажут в Англии, – ответил Челленджер. – Они там скажут, что вы – законченный лжец и шарлатан от науки; собственно, то же самое, что вы и все остальные уже говорили обо мне.

– А как быть с фотографиями?

– Фотографии – подделка, Саммерли! Грубая подделка!

– А как быть с вещественными доказательствами?

– Да, здесь мы действительно можем их получить! Тогда Мэлоун и вся эта вульгарная журналистская свора с Флит-стрит[30] будут превозносить нас до небес. Двадцать восьмое августа – день, когда мы, находясь на Земле Мейпла Уайта, впервые увидели на поляне пятерых живых игуанодонов. Запишите эту великую дату в свой блокнот, мой юный друг, и отошлите в свою газетенку.

– И будьте готовы получить в ответ хорошего пинка от своего редактора, – добавил лорд Джон. – Из Лондона, молодой человек, многие вещи выглядят абсолютно по-другому. Существует множество людей, которые никогда не рассказывают о своих приключениях только потому, что лишены надежды на то, что кто-то им поверит. Кто их в этом обвинит? Месяц-другой назад нам и самим все это могло только присниться. Так как вы там сказали, кто это был?

– Игуанодоны, – ответил Саммерли. – Их следы можно найти повсюду на песчаных почвах Гастингса, в Кенте и Суссексе. Эти животные населяли юг Англии, когда там было много буйной растительности, способной их прокормить. Затем условия изменились, и они вымерли. А здесь, похоже, эти условия сохранились, и животные продолжают жить.

– Если нам суждено когда-нибудь выбраться отсюда, я обязательно прихвачу с собой такую голову, – сказал лорд Джон. – Господи, да при виде ее вся эта братия, привыкшая охотиться в Сомали да в Уганде, просто позеленеет от зависти! Не знаю, как вы, ребята, а у меня такое ощущение, будто мы с вами постоянно ходим по тонкому льду.

Меня тоже не покидало чувство таинственности и постоянной угрозы вокруг нас. Все время казалось, что под сенью деревьев нас подстерегают опасности, и когда мы вглядывались в густую листву, сердца наши наполнялись смутной тревогой. Правда, те животные, которых мы видели, были неуклюжими и безобидными и вряд ли могли причинить нам вред, но кто знает, какие еще чудища могут обитать в этой удивительной стране и не готовятся ли они яростно наброситься на нас из своего логова среди скал и кустарника? Я мало знал о доисторической жизни, но хорошо помнил одну книгу, в которой говорилось о древних существах, которые могли питаться нашими львами и тиграми, как кошка питается мышами. А что, если в лесах Земли Мейпла Уайта водятся и такие?!

Так уж случилось, что в то самое утро – наше первое утро в новой стране – нам предстояло узнать и о других необычных опасностях, которые нас здесь поджидают. Это было омерзительное происшествие, о котором я вспоминаю с содроганием. Если, как сказал лорд Джон, поляна с игуанодонами напоминала прекрасный сон, то болото с птеродактилями останется в нашей памяти жутким кошмаром. Позвольте мне по порядку рассказать о том, что случилось дальше.

Мы продвигались через лес очень медленно, частично – из-за того, что шли только по команде лорда Рокстона, который, как разведчик, следовал впереди, а частично – потому что на каждом шагу наши профессора по очереди с воплями восхищения опускались на колени перед каким-нибудь цветком или насекомым, представлявшимся им каким-то новым видом. Мы преодолели в общей сложности две или три мили, уходя вправо от русла нашего ручья, и оказались на довольно большом открытом месте среди деревьев. Заросли кустарника здесь подходили к нагромождению скал – все плато было усеяно валунами.

Мы медленно шли среди камней через кусты, доходившие нам до груди, когда услышали странные свистящие звуки, наполнявшие воздух невнятным шумом и исходившие из какого-то места где-то прямо перед нами. Лорд Джон поднял руку вверх, подавая нам сигнал остановиться, а сам побежал к веренице камней. Мы видели, как он заглянул за них и изумленно замер. То, что Джон Рокстон увидел там, настолько поразило его, что он продолжал стоять, словно позабыв про нас. Наконец он помахал, чтобы мы подошли, продолжая держать руку вверху и давая понять, что делать это нужно осторожно. Все его поведение говорило, что перед нами находится нечто удивительное, но крайне опасное.

Подкравшись к нему с обеих сторон, мы тоже выглянули из-за камней. Перед нами находилась впадина, которая когда-то, возможно, была одним из каналов выхода вулканических газов, каких на плато было множество. Она имела форму чаши, а на дне, в нескольких сотнях ярдов от того места, где мы лежали, находились заросшие зеленой тиной большие лужи со стоячей водой, окруженные камышом. Место и само по себе было довольно жутким, но благодаря своим обитателям напоминало сцену Семи кругов из «Ада» Данте. Здесь находилось гнездовье птеродактилей. Их были сотни. Все пространство вокруг воды кишело птенцами, рядом с которыми их омерзительные мамаши высиживали кожистые желтоватые яйца. От этой ползающей, хлопающей крыльями массы в воздухе стоял ужасный шум и исходил ядовитый зловонный смрад, от которого нас начало тошнить. Повыше, каждый на своем отдельном камне, сидели страшные самцы – высокие, серые и морщинистые, скорее похожие на высушенные чучела, чем на живых существ; они сидели абсолютно неподвижно, если не считать движения их красных глаз или щелчков напоминавших крысоловки клювов в сторону стрекоз, время от времени пролетавших мимо них. Огромные перепончатые крылья складывались, как руки у человека, и поэтому птеродактили сидели, напоминая гигантских старух, закутанных в страшные шали цвета паутины, выставив свои свирепого вида головы. Во впадине перед нами находились не менее тысячи этих отвратительных существ, больших и маленьких.

Наши профессора охотно простояли бы так целый день, настолько они были поглощены возможностью наблюдать за проявлением доисторической жизни. Они указывали на лежащих среди камней рыб и мертвых птиц, которые служили доказательством того, чем питались эти животные, и я слышал, как Челленджер и Саммерли поздравили друг друга, выяснив, почему кости этих летающих драконов в больших количествах были найдены в определенных, четко ограниченных местах, таких как песчаники в Кембридж-Грин: теперь стало понятно, что птеродактили жили большими колониями, как пингвины.

Однако в конце концов Челленджер в пылу дискуссии с Саммерли высунулся из-за камня и этим едва не погубил нас всех. В тот же миг ближайший к нам самец издал пронзительный свистящий крик и, расправив кожистые крылья размахом в двадцать футов, взмыл в воздух. Самки и молодняк сбились вместе у воды, а все охранявшие их самцы один за другим поднялись в небо. Это было величественное зрелище, когда не менее сотни животных, огромных размеров и отталкивающего вида, кружили над нами, рассекая воздух крыльями, будто ласточки; но очень скоро мы поняли, что не можем позволить себе засиживаться здесь, чтобы полюбоваться этой картиной. Сначала громадные рептилии летали по широкому кругу, словно оценивая возможную опасность. Затем высота полета уменьшилась, круг сузился; и вот уже они кружились совсем рядом с нами, а от сухого шелеста их громадных синевато-серых крыльев в воздухе стоял такой шум, что я невольно вспомнил аэродром в Хэндоне в день соревнований.

– Двигайтесь к лесу и держитесь вместе, – крикнул нам лорд Джон, вскидывая ружье. – Этим тварям вздумалось пошалить.

Сначала мы попробовали отступить под напором сужавшегося над нами круга, но скоро птеродактили стали пролетать настолько близко, что едва не касались крыльями наших лиц. Мы пытались отбиваться прикладами ружей, но удары наши не причиняли нападавшим никакого вреда. Внезапно из кружащего синевато-серого кольца вынырнула длинная шея, и хищный клюв сделал выпад в нашу сторону. Затем такие наскоки стали повторяться один за другим. Саммерли вскрикнул и схватился рукой за лицо, по которому бежала кровь. Я почувствовал толчок в затылок, и у меня закружилась голова. Челленджер упал, а когда я наклонился, чтобы помочь ему встать, то получил еще один удар в спину и упал на профессора сверху. В тот же миг я услышал выстрел мощного ружья лорда Джона и, подняв глаза, увидел, как одна из этих тварей с перебитым крылом бьется на земле, шипя в нашу сторону широко открытым клювом, с налитыми кровью вытаращенными глазами, как у дьявола со средневековой картины. Другие птеродактили от резкого звука поднялись выше и теперь кружили над нашими головами.

– Вперед! – отчаянно крикнул лорд Джон. – Вперед, если вам дорога ваша жизнь!

Мы побежали, цепляясь за кусты, но как только достигли первых деревьев, эти гарпии снова настигли нас. Саммерли был сбит с ног, но мы подхватили его под руки и рванулись в лес. Здесь мы уже были в безопасности, так как среди ветвей было слишком тесно для громадных крыльев этих чудовищ. Ковыляя в свой лагерь, избитые и подавленные, мы еще долго видели высоко в небе у себя над головами, как птеродактили планировали, словно стая диких голубей, делая круг за кругом и продолжая, без сомнения, следить за нашими перемещениями. Наконец, когда мы зашли в густой лес, они оставили свое преследование и больше мы их не видели.

– Мы получили чрезвычайно интересный и убедительный опыт, – сказал Челленджер, когда мы остановились у ручья, где он принялся омывать водой свое опухшее колено. – Теперь мы с вами, Саммерли, имеем исключительно точное представление о повадках разъяренных птеродактилей.

Саммерли вытирал кровь, струившуюся из раны на лбу, а я перебинтовывал шею после жестокого удара в затылок. Зубы чудища лишь слегка скользнули по плечу лорда Джона, зато рукав его куртки был полностью оторван.

– Следует отметить, что наш молодой друг получил увесистый удар по затылку, а от зубов птеродактиля пострадал рукав куртки лорда Джона, – продолжал Челленджер. – В моем случае они били меня крыльями по голове, так что теперь у нас имеется довольно полная картина методов нападения этих животных.

– Наша жизнь висела на волоске, – мрачно сказал лорд Джон, – и я не могу себе представить более отвратительной смерти. Мне жаль, что пришлось стрелять из ружья, но – видит Бог! – особого выбора у меня не было.

– Если бы вы этого не сделали, мы бы сейчас не стояли здесь, – убежденно произнес я.

– Может быть, этот выстрел и не навредит нам, – сказал лорд Джон. – В этих лесах порой должен раздаваться громкий треск от падающих или ломающихся деревьев, который может напоминать звук выстрела. Надеюсь, вы разделяете мое мнение, что на сегодня уже достаточно переживаний; нам следует поспешить к нашей аптечке в лагере и взять там что-то дезинфицирующее. Кто знает, какой яд может быть на жутких челюстях этих тварей.

Со времен возникновения человечества вряд ли с кем-то происходило столько всего. Нас ожидал еще один сюрприз. Когда, следуя по течению ручья, мы в конце концов вышли на свою поляну и увидели колючую баррикаду нашего лагеря, то решили, что приключения наши на сегодня завершены. Но прежде чем отдыхать, нам предстояло еще кое над чем подумать. Вход в Форт Челленджер был невредим, стены – нетронуты, и, тем не менее, какое-то странное и сильное существо навещало его в наше отсутствие. На земле не осталось никаких следов, по которым можно было бы определить, кто это был. Единственным способом, с помощью которого это существо могло попасть сюда, а потом уйти, была свисающая ветка огромного дерева гинкго; зато наши припасы носили на себе многочисленные следы воздействия чьей-то злобной силы. Все было в беспорядке разбросано, одна банка с мясными консервами разбита, а содержимое ее исчезло. Ящик с патронами был разнесен в щепки, а рядом с ним валялась раздавленная латунная гильза. Вновь нас охватил ужас, и мы принялись вглядываться испуганными глазами в тени под деревьями, откуда за нами мог следить невидимый враг. До чего же приятно было услышать в этот момент приветственные крики Замбо; подойдя к краю плато, мы увидели, что он сидит на верхушке утеса и широко улыбается.

– Все хорошо, масса Челленджер, все хорошо! – крикнул он. – Я оставаться здесь. Не бояться. Вы всегда меня находить тут, когда захотеть.

Его честное черное лицо и лежавший перед нами бесконечный простор с видом на приток Амазонки помогли нам вспомнить, что мы все еще живем на Земле в двадцатом веке, а не перенеслись благодаря таинственному волшебству на какую-то другую планету, находящуюся на более ранней стадии развития, чем наша. Было трудно себе представить, что за фиолетовой линией далекого горизонта находится великая река, по которой плавают пароходы, что люди там говорят о своих маленьких житейских делах, в то время как мы затерялись среди доисторических животных и можем только смотреть в ту сторону и тосковать по прежней жизни.

Об этом удивительном дне у меня сохранилось еще одно воспоминание, и именно им я и завершу это письмо. Два наших профессора, чей характер от полученных травм только ухудшился, вступили в гневную перепалку по поводу того, к какому роду относятся напавшие на нас рептилии – птеродактилей или диморфодонов. Старясь держаться подальше от их ссоры, я отошел в сторону и, закурив трубку, присел на ствол упавшего дерева. Ко мне подошел лорд Джон.

– Кстати, Мэлоун, – сказал он, – вы запомнили место, где сидели эти твари?

– Прекрасно запомнил.

– Это было похоже на место выхода вулканических газов, не так ли?

– Совершенно верно, – ответил я.

– А вы обратили внимание на почву?

– Камни.

– А вокруг воды – ну, там где рос камыш?

– Да, там была голубоватая земля. Вроде глины.

– Точно. Кратер вулкана, полный голубой глины.

– Ну и что из этого следует? – спросил я.

– Да так, ничего, – неопределенно буркнул лорд Джон и вновь направился туда, откуда слышался дуэт продолжавших свой горячий спор ученых мужей: высокий и скрипучий голос Саммерли, сменявшийся звучным басом Челленджера.

Я бы больше не вспомнил об этих странных вопросах лорда Джона, если бы той же ночью случайно не услышал, как он бормочет себе под нос:

– Голубая глина – глина в кратере вулкана! – Это было последнее, что я разобрал, прежде чем без сил провалиться в сон.

XI. Наконец-то я тоже стал героем

Лорд Джон Рокстон был прав, когда предположил, что укус атаковавших нас ужасных существ мог содержать какой-то особый токсин. На следующее утро после первого приключения на плато наши с Саммерли раны очень болели, и у нас поднялась температура; к тому же колено Челленджера так опухло, что он едва мог ходить. Поэтому мы весь день оставались в лагере. Лорд Джон занимался тем, что увеличивал высоту и толщину колючих стен, которые были нашей единственной защитой, а мы, как могли, помогали ему. Я хорошо помню, что весь день меня не оставляло чувство, что за нами пристально наблюдают, хоть я и не имел понятия, кто и откуда мог это делать.

Но ощущение было настолько сильным, что я сказал об этом профессору Челленджеру. Он объяснил все возбуждением моей нервной системы, связанным с высокой температурой. Однако я продолжал снова и снова оглядываться по сторонам, веря, что я должен там что-то заметить. Но взгляд мой неизменно наталкивался на переплетающиеся ветви нашей ограды и полумрак листвы нависавших над нами больших деревьев. И все же во мне продолжало расти чувство, что прямо у нас под боком кто-то враждебный постоянно следит за нами. Я вспомнил о суеверном страхе индейцев перед Курупури – грозном и вездесущем духе леса – и понял, каким образом его зловещее присутствие пугало тех, кто отваживался вторгнуться в самые отдаленные и неприкосновенные уголки его владений.

В ту ночь (нашу третью ночь на Земле Мейпла Уайта) произошел случай, который очень напугал нас и заставил в полной мере оценить работу лорда Джона, отдавшего столько сил, чтобы сделать наше убежище неприступным. Мы все спали вокруг затухающего костра, когда нас разбудили – я бы даже сказал, заставили подскочить – самые жуткие крики и вопли, какие мне только приходилось слышать. Я не знаю другого такого звука, с которым можно было бы сравнить весь этот гвалт, исходивший, похоже, из какого-то места в нескольких сотнях ярдов от нашего лагеря. Звук резал ухо, словно гудок паровоза; но в отличие от чистого, механического, резкого гудка, то что мы услышали, было намного глубже по звучанию и вибрировало крайним напряжением ужаса и агонии. Чтобы не слышать этих леденящих душу воплей, мы зажимали уши руками. Тело мое покрылось холодным потом, а сердце болезненно заныло перед лицом отчаянного страдания. Казалось, что в этом страшном крике сконцентрировались вся скорбь жизненных мук, все бесчисленные печали. А затем на фоне этого пронзительного звенящего вопля раздался прерывистый, низкий глухой смех, рычание, гортанный булькающий звук радости, словно гротескный аккомпанемент визга, с которым он смешивался. Три или четыре минуты, которые продолжался этот страшный дуэт, в листве беспокойно перелетали с ветки на ветку испуганные птицы. Затем все умолкло так же неожиданно, как и началось.

Мы еще долго продолжали молча сидеть в зловещей тишине. Затем лорд Джон подбросил хвороста в огонь, и красные языки пламени осветили серьезные лица моих товарищей и тяжелые ветви деревьев у нас над головами.

– Что это было? – прошептал я.

– Об этом мы узнаем утром, – ответил лорд Джон. – Это было недалеко от нас, не дальше той поляны.

– Мы с вами только что имели удовольствие случайно стать свидетелями звуков доисторической трагедии, своего рода драмы, разыгравшейся в тростнике на болотах юрского периода: большой ящер настиг маленького, – сказал Челленджер с такой торжественностью, какой я за ним еще не наблюдал. – Конечно, человеку повезло, что он появился на более поздней стадии эволюции. В давние времена существовали такие силы, перед которыми не устояли бы никакие механизмы и никакая смелость. Каким бы образом смогли помочь нашим предкам праща, дротик или стрелы против той мощи, которая нашла себе выход сегодня ночью? Даже если бы у первобытного человека имелось современное ружье, преимущества были бы на стороне чудовища.

– Ну, думаю, что я бы все-таки поставил на моего маленького друга, – сказал лорд Джон, нежно поглаживая свой штуцер-экспресс. – Но этот зверь точно был бы достойным противником.

Саммерли настороженно поднял руку.

– Тссс! – воскликнул он. – Я определенно что-то слышал.

В полной тишине явно различались глухие периодичные удары. Это были шаги какого-то животного – ритм мягких, но тяжелых лап, которые осторожно опускались на землю. Кто-то медленно обошел вокруг нашего лагеря и остановился напротив ворот. Нам было слышно свистящее дыхание неизвестного существа. От ужасов этой ночи нас отделяла только ненадежная ограда из кустарника. Все мы схватили ружья, а лорд Джон вытащил небольшой кустик, чтобы сделать для себя амбразуру.

– Боже милостивый! – прошептал он. – Кажется, я его вижу!

Я подошел к нему и заглянул через плечо лорда Джона в образовавшийся проем. Да, я тоже видел его. В тени дерева стояла еще более темная тень – черная, неясная, размытая; согнувшаяся фигура, от которой исходила жестокая энергия и смертельная опасность. Зверь был не больше лошади, но, судя по едва различимому контуру, тяжелый и сильный. Шипящее глубокое дыхание было ритмичным и глухим, как выхлоп мощного двигателя. Один раз, когда животное пошевелилось, мне показалось, что я увидел блеск двух страшных зеленых глаз. Послышался тревожный шорох, как будто оно начало осторожно красться вперед.

– Мне кажется, оно готовится к прыжку! – сказал я, вскидывая ружье.

– Не стрелять! Не стрелять! – прошептал лорд Джон. – В ночной тишине звук выстрела будет слышен на многие мили. Оставим это, как наш последний козырь.

– Если оно переберется через изгородь, мы пропали, – сказал Саммерли, и голос его дрогнул от нервного смеха.

– Нет, оно не должно попасть сюда, – крикнул лорд Джон, – но не стреляйте до последнего момента! Возможно, я смогу справиться с ним. По крайней мере попробую.

Это был самый смелый мужской поступок, какой мне приходилось видеть в моей жизни. Лорд Джон подошел к костру, взял из него горящую ветку и быстро проскользнул с ней в проем, который мы проделали в наших воротах. Зверь с жутким рычанием двинулся вперед. Лорд Джон, не раздумывая, легкими и быстрыми шагами подбежал к нему и сунул горящую палку прямо ему в морду. На мгновение я увидел ужасную маску, напоминавшую гигантскую жабу: бородавчатая, покрытая чешуей кожа и раскрытая пасть, вымазанная свежей кровью. Затем раздался треск ломающегося кустарника, и наш непрошеный гость скрылся.

– Я знал, что огонь ему не понравится, – смеясь, сказал лорд Джон, вернувшись к нам и бросив свою ветку обратно в костер.

– Вы не должны были так рисковать! – в один голос воскликнули мы.

– Больше ничего не оставалось. Если бы оно оказалось среди нас, мы, стараясь попасть в него, перестреляли бы друг друга. С другой стороны, если бы мы стреляли в него через изгородь и ранили его, оно бы просто свалилось на нас – не говоря уже о том, что мы бы выдали себя. В общем, я считаю, что мы счастливо отделались. Кстати, кто же это такой?

Наши ученые мужи нерешительно переглянулись.

– Лично я не могу определенно ответить на этот вопрос, – сказал Саммерли, закуривая трубку.

– Отказываясь брать на себя ответственность, вы демонстрируете достойную уважения научную осторожность, – напыщенно произнес Челленджер. – Я тоже сейчас не готов к ответу, но в общих чертах могу сказать, что сегодня ночью мы почти наверняка столкнулись с определенным видом плотоядных динозавров. Ранее я уже высказывал предположения, что на этом плато должно существовать нечто подобное.

– Нам не следует забывать, – вставил Саммерли, – что имелось множество форм доисторической жизни, свидетельства существования которых до нас не дошли. Было бы опрометчиво полагать, что мы сможем определить все, что нам предстоит здесь встретить.

– Вот именно. В лучшем случае мы можем попробовать провести грубую классификацию. Завтра новые факты помогут нам в такой идентификации. А сейчас нам остается только возобновить наш прерванный сон.

– Но теперь уж обязательно с часовым, – решительно сказал лорд Джон. – Находясь в подобной стране, нельзя полагаться на волю случая. В дальнейшем мы будем нести вахту, по два часа каждый.

– Тогда я буду первым, вот только докурю свою трубку, – сказал профессор Саммерли; с этого момента мы начали всегда выставлять в лагере часового.

Утром нам понадобилось не так уж много времени, чтобы понять причину страшного шума. Поляна игуанодонов представляла собой место ужасной резни. По лужам крови и большим кускам мяса, разбросанным повсюду по траве, мы сначала подумали, что здесь было убито несколько животных. Но изучив останки более внимательно, мы выяснили, что все они принадлежат одному неуклюжему великану, буквально разорванному на куски каким-то хищником, возможно, не превосходящим его по размерам, но зато намного более свирепым.

Оба наших профессора были поглощены спором, осматривая кусок за куском со следами страшных зубов и громадных челюстей.

– Окончательное заключение пока придется отложить, – сказал профессор Челленджер, рассматривая большой обрывок беловатого мяса у себя на колене. – Некоторые моменты указывают на присутствие саблезубого тигра, кости которого до сих пор находят при раскопках в наших пещерах; но существо, которое здесь побывало, безусловно, крупнее, и, скорее всего, это все-таки рептилия. Лично я сказал бы, что это аллозавр.

– Или мегалозавр, – добавил Саммерли.

– Правильно. В данном случае это мог быть только один из крупных плотоядных динозавров. А к ним относятся самые ужасные виды животной жизни, какие только ходили по земле и украшали собой музеи. – Тут Челленджер громко и самодовольно расхохотался. Хоть профессор и не отличался чувством юмора, даже самая неуклюжая шутка, произнесенная им самим, вызывала в нем бурю восторга.

– Попрошу не шуметь, – резко сказал лорд Джон. – Мы ведь не знаем, кто может находиться поблизости. Если этот приятель вернется сюда, чтобы позавтракать, и застанет нас здесь, смеяться нам не придется. А кстати, что это за отметина на шкуре игуанодона?

На темной чешуйчатой синевато-серой коже где-то на уровне плеча находился черный круг из какого-то вещества, похожего на асфальт. Никто из нас не смог предположить, что это должно означать, хотя Саммерли сказал, что видел нечто похожее у одного из молодых игуанодонов два дня тому назад. Челленджер ничего не говорил, но был таким важным и надутым, словно знал ответ, но молчал; наконец лорд Джон не выдержал и задал ему вопрос прямо.

– Если ваша светлость милостиво позволит мне открыть рот, я буду счастлив высказать свое скромное мнение, – произнес профессор с наигранным сарказмом. – Я не привык спрашивать разрешения на каждом шагу, что, похоже, является вполне естественным для вас. Я не знал, что, для того чтобы улыбнуться безобидной шутке, необходимо ваше высочайшее соизволение.

И только выслушав извинения со стороны лорда Джона, наш обидчивый друг заставил себя успокоиться. Когда его гнев немного поутих, Челленджер обратился к нам. Он сидел на стволе упавшего дерева, разговаривая, по своей привычке, так, будто обращается с невероятно ценной информацией к тысячной аудитории.

– Что касается этих отметин, – сказал он, – то я склонен согласиться со своим другом и коллегой профессором Саммерли: это пятна асфальта. Поскольку плато по своей природе имеет явно вулканическое происхождение, а асфальт является как раз той субстанцией, которая ассоциируется с глубинными, плутоническими силами, я нисколько не сомневаюсь, что он может находиться здесь в жидком состоянии, и эти существа вполне могли войти с ним в контакт. Но гораздо более важным является вопрос о существовании плотоядного монстра, оставившего свои следы на той поляне. Мы знаем, что по своим размерам это плато не больше среднего графства в Англии. На этом ограниченном пространстве невообразимое количество лет живет бок о бок определенное количество животных таких видов, которые в мире, расположенном у подножия плато, давно вымерли. Для меня совершенно очевидно, что за столь долгий период времени следовало бы ожидать, что хищные животные, размножаясь неконтролируемо, истребят запасы своей пищи. В результате им пришлось бы либо изменить свои плотоядные повадки, либо умереть с голоду. Однако, как мы видим, этого не произошло. Поэтому мы можем лишь предположить, что природное равновесие поддерживается здесь неким механизмом, ограничивающим численность этих кровожадных существ. Таким образом, один из многих вопросов, ждущих нашего ответа, звучит так: что это за механизм и как он работает. Хотелось бы верить, что в дальнейшем у нас еще будет возможность изучить плотоядных динозавров поближе.

– А мне хотелось бы верить, что нет, – вставил я.

Профессор лишь слегка поднял свои внушительные брови, как школьный учитель при неуместном замечании несдержанного ученика.

– Возможно, профессор Саммерли хотел бы высказаться о своих наблюдениях, – сказал он, и оба ученых мужа вознеслись в утонченную атмосферу научного спора, где доводам о возможности снижения рождаемости в качестве рычага в борьбе за выживание противостояли ограничения запасов пищи.

В то утро мы обследовали и нанесли на карту небольшой участок плато, избегая болота птеродактилей и уйдя от нашего ручья не на запад, а на восток. В этом направлении рос густой лес с таким количеством подлеска, что продвигались мы очень медленно.

До сих пор я останавливался исключительно на ужасах Земли Мейпла Уайта; но там было и много чудесного. В то утро мы постоянно шли среди прекрасных цветов. Я заметил, что они в основном были белые и желтые – самых примитивных оттенков, как объяснили наши профессора. В некоторых местах цветы полностью закрывали землю, и когда мы ступали по этому великолепному податливому ковру, утопая в нем по колено, головы наши дурманил сильный сладкий аромат. Повсюду жужжали обычные пчелы, такие как у нас на родине, в Англии. Ветви многих деревьев, под которыми мы проходили, клонились под тяжестью плодов, некоторые из них были нам знакомы, а другие оказались совершенно новыми. Наблюдая за тем, какие из плодов склевывают птицы, мы избежали опасности отравления и внесли в наш рацион изысканное разнообразие. В джунглях, через которые мы шли, было много утоптанных звериных троп, а в болотистых местах мы видели множество странных следов, включая отпечатки ног игуанодонов. Однажды в ложбине мы заметили несколько этих огромных животных, которые мирно паслись; лорд Джон, глядя в бинокль, сообщил, что у них также имеются пятна асфальта, хотя и не в том месте, где мы видели такое пятно сегодня утром. Мы понятия не имеем, что может означать это странное явление.

Мы встретили много мелких животных, таких как дикобраз, чешуйчатый муравьед и дикая свинья – пегая, с длинными загнутыми клыками. Однажды через просвет между деревьями мы увидели вдалеке открытый зеленый склон холма, по которому на довольно большой скорости промелькнуло крупное животное серовато-коричневого цвета. Оно скрылось так быстро, что мы не успели рассмотреть, кто это был; если это действительно был олень, как утверждает лорд Джон, то он никак не меньше гигантских ирландских лосей, кости которых время от времени до сих пор находят в болотах моей родины.

После таинственного визита, который кто-то нанес в наш лагерь, мы всегда возвращались туда с неким опасением. Однако на этот раз все было в порядке.

В тот вечер у нас состоялся серьезный разговор относительно сложившейся ситуации и планов на будущее, который я должен описать подробнее, поскольку он привел к новому походу, позволившему нам получить больше знаний о Земле Мейпла Уайта, чем могли бы дать многие недели исследований. Дебаты открыл Саммерли. Целый день он ворчал, а теперь какая-то реплика лорда Джона насчет того, что нам следует делать завтра, послужила поводом для того, чтобы выплеснуть накопившуюся желчь.

– Что нам действительно следует делать сегодня, завтра и постоянно, – сказал профессор, – так это искать выход из той ловушки, в которую мы угодили. Все ваши помыслы направлены на то, как забраться в эту страну поглубже. Я же считаю, что нам нужно найти способ отсюда выбраться.

– Я удивлен, сэр, – прогудел Челленджер, поглаживая свою величественную бороду, – что человек науки может испытывать столь постыдное чувство. Вы находитесь в стране, где амбициозному натуралисту предоставлены такие возможности, как никому другому за все время цивилизации; и вы предлагаете оставить Землю Мейпла Уайта, когда мы получили лишь самые поверхностные представления о местных обитателях. Я не ожидал от вас такого, профессор Саммерли.

– Вы забываете, – кисло сказал Саммерли, – что у меня в Лондоне есть много учеников, которые в настоящее время предоставлены исключительно моему неумелому заместителю. В этом заключается отличие моего положения от вашего, профессор Челленджер, так как, насколько мне известно, вам никогда не доверяли ответственной педагогической работы.

– Совершенно верно, – ответил Челленджер. – Я всегда считал кощунственным направлять мозг, способный к оригинальным исследованиям самого высокого уровня, на более мелкие задачи. Вот почему я всегда решительно отвергал любые предложения преподавательских должностей.

– Какие предложения, например? – ехидно спросил Саммерли; но здесь лорд Джон поспешил сменить тему разговора.

– Должен сказать, – вмешался он, – что лично я очень разочаруюсь, если мы вернемся в Лондон, прежде чем нам удастся узнать об этой стране намного больше, чем я знаю сейчас.

– А я после такого просто никогда не осмелюсь войти в редакцию своей газеты и посмотреть в глаза старику Мак-Ардлу, – добавил я. (Вы ведь извините мне мою излишнюю откровенность в изложении фактов, не правда ли, сэр?) – Он никогда не простит мне, что я упустил такой неистощимый материал. К тому же, насколько я понимаю, обсуждать пока особенно нечего, поскольку спуститься сейчас мы все равно не сможем, даже если и очень захотим.

– Наш юный друг с успехом компенсирует некоторые очевидные пробелы в интеллектуальном плане определенной дозой примитивного здравого смысла, – заметил профессор Челленджер. – Интересы его прискорбной профессии для нас несущественны; но, как он правильно заметил, в любом случае мы не сможем спуститься, так что тратить силы на обсуждение не имеет смысла.

– Не имеет смысла тратить силы на что-либо другое, – проворчал Саммерли с трубкой в зубах. – Позвольте мне напомнить вам, что мы прибыли сюда с вполне определенной миссией, порученной нам собранием в Зоологическом институте в Лондоне. Эта миссия заключается в проверке правдивости заявлений профессора Челленджера. Вынужден признать, что в настоящий момент мы все полностью подтверждаем. Таким образом, поставленная перед нами задача выполнена. Что же касается деталей, которые остаются невыясненными, то задача эта настолько обширна, что справиться с ней может лишь большая экспедиция со специальным оборудованием. Если же мы предпримем попытку выполнить это самостоятельно, единственным возможным результатом может быть только то, что мы вообще никогда не вернемся и не сделаем того существенного вклада в науку, который в состоянии сделать уже сейчас. Профессор Челленджер придумал способ, как доставить нас на это плато, которое до этого казалось недоступным; думаю, что теперь нам нужно обратиться к нему с просьбой проявить такую же изобретательность, чтобы вернуть нас в мир, откуда все мы пришли.

Должен признаться, что точка зрения Саммерли показалась мне тогда вполне разумной. Даже на Челленджера произвел впечатление довод о торжестве его врагов, если подтверждение его заявлений никогда не достигнет ушей тех, кто в них сомневался.

– Проблема спуска на первый взгляд может показаться пугающей, – сказал он, – и все же я нисколько не сомневаюсь, что интеллекту по силам решить эту задачу. Я готов согласиться со своим коллегой, что в настоящее время длительная задержка на Земле Мейпла Уайта нежелательна и что в самом ближайшем будущем нам придется лицом к лицу столкнуться с задачей возвращения. Однако я наотрез отказываюсь возвращаться, пока мы не проведем хотя бы поверхностное обследование этой страны и не сможем взять с собой нечто наподобие карты.

Профессор Саммерли нетерпеливо фыркнул.

– Мы провели здесь два долгих и тяжелых дня, – возразил он, – но не узнали о географии этой местности больше, чем знали в самом начале. Уже понятно, что здесь растут густые девственные леса и уйдут месяцы на то, чтобы углубиться в них и исследовать все районы этой территории. Если бы тут имелся какой-либо пик, было бы другое дело, но до сих пор мы видели только уклон к центру. Чем дальше мы заходим, тем менее вероятно, что нам удастся найти место, с которого откроется общий вид.

В этот момент на меня нашло какое-то вдохновение. Мои глаза скользнули по громадному шишковатому стволу старого дерева гинкго, которое склонило над нами свои длинные ветви. Разумеется, если дерево это толще остальных в обхвате, то оно должно быть и самым высоким. Если края плато действительно являются его самой высокой точкой, тогда почему бы этому могучему дереву не сыграть роль смотровой башни, возвышающейся над всей страной? Я вырос в Ирландии и с тех пор умею прекрасно лазить по деревьям. Мои друзья могли бы поучить меня, как карабкаться на скалы, но уверен, что среди ветвей дерева я чувствую себя увереннее их всех. Если бы мне только удалось встать на нижние сучья, то тогда уже ничто не могло бы помешать мне подняться на самую верхушку. Моя идея привела моих товарищей в восторг.

– Наш юный друг способен на акробатические трюки, которые не под силу человеку с более тяжелой, хотя, возможно, и более представительной фигурой, – сказал Челленджер, и щеки его довольно зарумянились, словно красные яблоки. – Я аплодирую вашей решительности.

– Боже мой, какой вы все-таки молодец, юноша! – сказал лорд Джон, похлопав меня по спине. – Ума не приложу, как мы сами до этого не додумались! Сейчас осталось уже не больше часа до того как стемнеет, но если вы возьмете с собой вашу тетрадь, то сможете сделать набросок местности. Если поставить под нижней веткой один на другой три ящика с патронами, я смогу подсадить вас.

Я повернулся лицом к стволу, лорд Джон встал на ящики и принялся осторожно поднимать меня; но тут к нам подскочил Челленджер и так подтолкнул меня вверх своей огромной рукой, что буквально забросил на дерево. Схватившись за ветку обеими руками и подтянув ноги, я медленно забросил на нее колено, а затем вскарабкался полностью. Над моей головой находились три прекрасных боковых ответвления, словно ступени огромной лестницы, а над ними еще целое скопление удобных веток, и я поднимался наверх с такой скоростью, что очень скоро потерял землю из виду и подо мной осталась только густая листва. Время от времени мне приходилось сталкиваться с определенными трудностями, а в одном месте я футов десять карабкался по какой-то вьющейся лиане; но, тем не менее, я быстро двигался вверх, и гулкий голос Челленджера слышался уже где-то очень далеко внизу. Однако дерево оказалось просто громадным, и, подняв глаза вверх, я все еще не видел просвета между листьями. На ветке, на которой я стоял, я заметил какое-то напоминавшее густой куст растение-паразит, как мне тогда показалось. Я заглянул за него и от удивления и ужаса едва не свалился с дерева.

На меня с расстояния всего в какой-то фут или два в упор смотрело неизвестное существо. Оно пряталось по другую сторону растения и выглянуло в тот же момент, что и я. Это был человек – по крайней мере, он был больше похож на человека, чем любая из обезьян, которых мне приходилось видеть раньше. Лицо было вытянутым, белесым и прыщеватым, нос приплюснут, нижняя челюсть выступала вперед, а вокруг подбородка торчала жесткая щетина. Глаза под густыми тяжелыми бровями были свирепыми, а когда существо открыло рот и издало грозный рык, прозвучавший для меня как проклятие, я увидел острые клыки. В его взгляде читались ненависть и угроза. Но уже в следующий момент они сменились выражением всепоглощающего испуга. Неизвестное существо быстро нырнуло вниз, и я услышал только хруст ломающихся под ним веток. Прежде чем оно скрылось, я успел заметить, что тело его покрыто редкими волосами, как у розовой свиньи.

– Что случилось? – встревоженно крикнул снизу Рокстон. – С вами все в порядке?

– Вы его видели? – крикнул я в ответ; обеими руками я вцепился в дерево, и нервы мои были на пределе.

– Мы слышали какой-то шум, как будто у вас нога соскользнула с ветки. Что это было?

Я был шокирован внезапным и странным появлением этого человека-обезьяны и засомневался, не стоит ли мне спуститься вниз и рассказать об этой встрече своим товарищам. Но я уже так высоко взобрался на дерево, что было бы унизительным вернуться, не выполнив своего задания.

Поэтому после долгой паузы, которая потребовалась мне, чтобы восстановить дыхание и решимость, я продолжил восхождение. Один раз я встал на гнилой сук и на несколько секунд повис на руках, но, если не учитывать этого случая, взбираться мне было не трудно. Постепенно листва вокруг меня начала редеть, и по пахнýвшему мне в лицо свежему ветру я понял, что поднялся выше всех деревьев в этом лесу. Однако я твердо решил не смотреть по сторонам, прежде чем не окажусь на самой верхушке; поэтому я продолжал карабкаться вверх, пока не встал на последнюю ветку, которая начала гнуться под моим весом. Я уселся на удобной развилке и, надежно обосновавшись на этом месте, огляделся вокруг, на великолепную панораму страны, в которой мы очутились.

Солнце уже клонилось к западу, вечер был исключительно ясным, и мне было прекрасно видно все плато. С высоты оказалось, что оно представляет собой овал длиной примерно в тридцать миль и шириной около двадцати. По форме плато напоминало неглубокую воронку, стенки которой имели уклон в сторону довольно большого озера, расположенного в центре. В свете угасающего дня это зеленое озеро, с берегами протяженностью около десяти миль, выглядело очень красиво: по краям росли густые заросли тростника, а поверхность была прорезана несколькими песчаными отмелями, которые в мягких вечерних лучах казались золотыми. На этих островках песка виднелось несколько длинных темных пятен, которые были больше, чем аллигаторы, и длиннее, чем каноэ. В бинокль я четко видел, как они двигаются, но что это такое, понять так и не смог.

На той стороне плато, где сейчас находились мы, поросший лесом склон с несколькими пятнами полян тянулся вниз к центральному озеру на пять или шесть миль. Прямо у себя под ногами я видел поляну игуанодонов, а чуть дальше в круглом просвете между деревьями находилось болото птеродактилей. Однако противоположная сторона плато выглядела совершенно по-другому. Там базальтовые скалы, которые мы видели снаружи, находились и внутри, образуя крутой выступ высотой приблизительно в двести футов, с подножием, поросшим лесом. Вдоль основания этих красноватых скал на некоторой высоте от земли я в бинокль заметил несколько темных отверстий, являющихся, как я решил, входами в пещеры. В одной из них мерцало что-то белое, но что именно – мне рассмотреть не удалось. Я зарисовывал карту местности, пока не село солнце и не стало так темно, что я уже не мог различать детали. Затем я спустился вниз к своим товарищам, которые с нетерпением ждали меня под деревом. Наконец-то и я стал настоящим героем. Я сам все придумал и сам все осуществил; и теперь мы имеем карту, которая избавит нас от слепых блужданий среди неизвестных опасностей в течение долгих месяцев. Каждый из участников экспедиции торжественно пожал мне руку.

Но прежде чем они принялись обсуждать мою карту, я должен был рассказать им о встрече среди ветвей с человеком-обезьяной.

– Он находился там все это время, – сказал я.

– Откуда вы это знаете? – спросил лорд Джон.

– Потому что меня ни на минуту не оставляло чувство, что за нами следит кто-то враждебно настроенный. Я говорил вам об этом, профессор Челленджер.

– Наш юный друг действительно говорил что-то в этом роде. К тому же он единственный из нас, кто наделен кельтским темпераментом, делающим его столь чувствительным к подобным впечатлениям.

– Вся теория телепатии… – начал было Саммерли, набивая трубку.

– Слишком обширна, чтобы мы начали обсуждать ее прямо сейчас, – решительно закончил за него Челленджер. – А теперь скажите-ка мне, – продолжил он с видом епископа, обращающегося к слушателям воскресной школы, – вы случайно не заметили, могло ли это существо опускать большой палец поперек ладони?

– Нет, не заметил.

– Был ли у него хвост?

– Не знаю.

– Приспособлены ли его ноги, чтобы хвататься за ветки?

– Я думаю, что ему не удалось бы так быстро передвигаться по веткам, если бы оно не могло хвататься за них ногами.

– Если мне не изменяет память, в Южной Америке обитает – профессор Саммерли может меня поправить – примерно тридцать шесть видов обезьян, но о человекообразных обезьянах ничего не известно. Теперь, однако, ясно, что в этой стране они все-таки существуют, причем это не волосатый вид, подобный гориллам, которые встречаются только в Африке и на Востоке. (Глядя на него, меня так и подмывало вставить, что я, тем не менее, встречал их близкого родственника прямо в Кенсингтоне.) Представители этого вида имеют усы и светлую кожу. Последнее обстоятельство указывает на то, что они живут на деревьях. Мы столкнемся здесь с вопросом, к кому это существо ближе – к обезьяне или к человеку. В последнем случае вполне можно предположить, что это то, что вульгарно называют «отсутствующим звеном». Решение этой проблемы является нашей прямой обязанностью.

– Ничего подобного, – резко прервал его Саммерли. – Теперь, когда благодаря сообразительности и ловкости мистера Мэлоуна – (я просто не могу не процитировать здесь эти его слова), – у нас в руках появилась карта, наша единственная прямая обязанность – выбраться из этого жуткого места живыми и здоровыми.

– К благам цивилизации, – проворчал Челленджер.

– К информационным возможностям цивилизации, сэр. Наш долг заключается в том, чтобы подробно записать увиденное нами и оставить дальнейшие исследования для других. Вы все с этим соглашались, до того как Мэлоун принес схему местности.

– Ну ладно, – сказал Челленджер, – я признаю, что мне тоже было бы спокойнее, если бы я был уверен, что результаты экспедиции переданы нашим друзьям. Но пока у меня нет никаких идей относительно того, как нам отсюда спуститься. Однако я еще никогда в жизни не сталкивался с проблемой, которую мой изобретательный мозг был бы не в состоянии решить, и я обещаю вам, что с завтрашнего дня обращу все свое внимание на вопрос о нашем спуске. – На том пока и порешили.

Тем вечером при свете костра и нашей единственной свечи была составлена первая карта Затерянного мира. Все детали, которые я отметил приблизительно, сидя на своей смотровой башне, теперь были расставлены в правильные относительно друг друга места. Карандаш Челленджера застыл над большим белым пятном, обозначавшим озеро.

– Как мы его назовем? – спросил он.

– Почему бы вам не воспользоваться шансом увековечить собственное имя? – своим обычным ехидным тоном спросил Саммерли.

– Я верю, сэр, что потомки будут иметь другие, более существенные основания запомнить мое имя, – сурово отрезал Челленджер. – Любой невежда может сохранить бессмысленную память о себе, присвоив свое имя горе или реке. Такой монумент мне не нужен.

Саммерли с кривой улыбкой уже приготовился произнести какую-то очередную колкость, но в разговор поспешил вмешаться лорд Джон.

– Как назвать это озеро, должны решить вы, молодой человек, – сказал он. – Вы увидели его первым, и, честное слово, ни у кого не может быть больше прав, чем у вас, назвать его озером Мэлоуна.

– Конечно. Пусть наш юный друг сам даст ему имя, – согласился Челленджер.

– Тогда пусть оно зовется озером Глэдис. – Должен признаться, что, произнеся эти слова, я густо покраснел.

– А вы не находите, что «Центральное озеро» было бы точнее? – заметил Саммерли.

– Нет, я бы все-таки предпочел «Озеро Глэдис».

Челленджер сочувственно взглянул на меня и с притворным неодобрением покачал большой головой.

– Какое ребячество, – сказал он. – Тем не менее пусть будет озеро Глэдис.

XII. В лесу было жутко

Я уже говорил, – а, может быть, и не говорил: в последние дни память меня часто подводит, – что я сиял от гордости, когда трое таких людей, как мои спутники, поблагодарили меня за то, что я спас положение или, по крайней мере, очень помог из него выйти. Как самый младший в нашей группе, – и не только по годам, но и по опыту, характеру, знаниям и всему тому, что делает человека мужчиной, – я с самого начала оставался в тени. А теперь мне наконец удалось проявить себя. Эта мысль согревала меня. Увы! Гордыня часто ведет к падению. Этой маленькой искре самодовольства, добавившей мне самонадеянности, суждено было в ту же ночь стать причиной самого страшного события в моей жизни, закончившегося шоком. При мысли об этом у меня по-прежнему сжимается сердце.

А дело было так. После приключения на дереве я был слишком возбужден и не мог заснуть. Саммерли, который в это время находился на дежурстве, сидел, съежившись, возле нашего маленького костра: угловатая согнувшаяся фигура, ружье на коленях, острая козлиная бородка, трясущаяся при каждом усталом кивке головы. Лорд Джон лежал тихо, завернувшись в свое южноамериканское пончо, а Челленджер громко храпел, и издаваемые им свистящие и рокочущие звуки эхом отдавались в лесу. Воздух был бодряще холодным, и с неба ярко светила полная луна. Замечательная ночь для прогулки! Внезапно у меня мелькнула мысль – а почему бы и нет? Предположим, что я сейчас потихоньку уйду, предположим, дойду до центрального озера, предположим, вернусь к завтраку с новыми зарисовками местности – в этом случае все, безусловно, будут считать меня еще более полезным членом нашей команды. И тогда, если Саммерли все-таки настоит на своем и если будут найдены средства к спасению, мы вернемся в Лондон, имея достоверную информацию о главной тайне этого плато, которую удалось открыть мне, мне одному. Я подумал о Глэдис и о ее словах, что «всегда есть возможность совершить подвиг». Мне казалось, что голос ее звучит прямо у меня в ушах. Я также вспомнил о Мак-Ардле. Какая статья на целых три колонки получится для нашей газеты! Она станет фундаментом моей будущей карьеры! Тогда меня могут послать на следующую большую войну в качестве военного корреспондента. Я схватил ружье – карманы у меня были полны патронов, – и, отодвинув колючие кусты, заменявшие ворота в нашем лагере, быстро выскользнул наружу. Бросив последний взгляд назад, я увидел дремлющего Саммерли, нашего совершенно бесполезного часового: он по-прежнему кивал головой над тлеющим костром, словно сломавшаяся механическая игрушка.

Не успел я пройти и сотни ярдов, как уже пожалел о своем опрометчивом решении. Возможно, я уже упоминал, что у меня слишком богатое воображение для того, чтобы быть по-настоящему смелым. Мной движет непреодолимый страх, что кто-то может подумать, будто я испугался. Именно эта сила и толкала меня сейчас вперед. Теперь я уже просто не мог вернуться в лагерь, так ничего и не сделав. Даже если бы мои друзья не заметили моего отсутствия и никогда не узнали о моей слабости, мне все равно было бы стыдно перед самим собой. И, тем не менее, я содрогался при мысли о положении, в котором оказался, и в тот момент готов был отдать все, лишь бы только с честью выйти из этой ситуации.

В лесу было просто жутко. Деревья росли так густо и листва их раскидывалась так широко, что свет луны не пробивался вниз; лишь кое-где в просветах среди высоких ветвей я видел кусочки звездного неба. Когда глаза немного привыкли к темноте, выяснилось, что у мрака под деревьями есть оттенки: стволы деревьев все-таки были смутно различимы, тогда как между ними и позади них зияли абсолютно черные, как уголь, пятна тени, словно входы в таинственные пещеры. Проходя через них, я весь сжимался от ужаса. Мне вспомнился отчаянный предсмертный вопль игуанодона – леденящий душу крик, эхом разносившийся по всему лесу. Перед глазами также возникла перепачканная кровью, обрюзгшая, бородавчатая морда, которую я на какое-то мгновение увидел в свете факела лорда Джона. Я и теперь находился в охотничьих угодьях этого чудовища. В любой момент оно могло выскочить на меня из темноты – безымянный и свирепый монстр. Я остановился и вынул из кармана патрон, чтобы зарядить ружье. Когда я взялся за рычаг казенника, все внутри у меня оборвалось. Я взял с собой не винтовку, а дробовик!

Вновь меня охватило жгучее желание вернуться. Теперь, конечно, для этого был прекрасный повод: в подобных обстоятельствах никто уже не мог бы меня упрекнуть. Но снова глупая гордость взяла верх над здравым смыслом. Я не имел права потерпеть неудачу. В конце концов, против тех опасностей, которые я, возможно, встречу, ружье может оказаться столь же бесполезным, как и дробовик. Если я вернусь в лагерь, чтобы поменять оружие, то вряд ли мне удастся войти и выйти, оставаясь незамеченным. Последовали бы объяснения, и моя попытка не принадлежала бы больше мне одному. После некоторых колебаний я собрал все свое мужество и продолжил путь, неся под мышкой бесполезное оружие.

Темнота леса была тревожной, но еще более пугающей выглядела поляна игуанодонов, залитая белесым лунным светом. Прячась за кустами, я выглянул. Никого из огромных животных не было. Возможно, трагедия, унесшая жизнь одного из них, отпугнула их от этого пастбища. В серебристых лучах луны я не заметил никаких признаков жизни. Поэтому, собравшись с духом, я быстро проскочил через открытое место и в джунглях на другой стороне наткнулся на ручей, ставший моим проводником. Это был веселый попутчик, он что-то бормотал и посмеивался на бегу, в точности как мой старый знакомый ручей в Западных графствах, где я еще мальчишкой ловил по ночам форель. Идя вдоль ручья, я должен был выйти к озеру, а по дороге назад он точно так же выведет меня к лагерю. В густом кустарнике я частенько терял ручей из виду, но мне всегда удавалось быстро находить его по журчанию и плеску воды.

Ниже по склону лес начинал редеть, и его сменил кустарник с отдельными высокими деревьями. Поэтому здесь я мог продвигаться быстрее; к тому же теперь мне хорошо было видно вокруг, а сам я оставался скрытым растительностью. Я прошел совсем близко от болота птеродактилей, и когда я был там, откуда-то, совсем рядом со мной, с сухим кожистым шуршанием взмыло в воздух одно из этих громадных существ – размах крыльев у него был не менее двадцати футов. Пролетая надо мной, птеродактиль закрыл собой луну и в просвечивающих сквозь его перепончатые крылья белых лучах стал похож на летающий скелет. Я низко пригнулся за кустами, поскольку по опыту знал, что всего один тревожный крик птеродактиля может привести к нападению на меня сотни его омерзительных собратьев. И только когда все опять полностью успокоилось, я осмелился продолжить свое путешествие.

Ночь была очень тихой, но по мере продвижения вперед я стал различать низкий грохочущий звук, какое-то непрерывное бормотание где-то впереди меня. Звук становился все громче, я явно приближался к его источнику. Наконец стало понятно, что звук исходит из какого-то места рядом со мной. Когда я остановился и прислушался, шум оставался неизменным, как будто источник его был неподвижным. Это напоминало кипение чайника или бульканье какого-то большого котла. Вскоре я понял причину этих звуков, так как в центре небольшой поляны нашел озеро – или скорее лужу, поскольку размерами оно не превышало бассейн вокруг фонтана на Трафальгарской площади, – с какой-то черной, напоминающей смолу жидкостью, на поверхность которой поднимались и лопались большие пузыри газа. Воздух над ней обжигал жаром, а земля вокруг была такой горячей, что я не мог удержать на ней руку. Было понятно, что мощный вулканический процесс, в результате которого много лет тому назад образовалось это странное плато, еще не угас. Я и раньше замечал, что буйная растительность укрывает здесь потемневшие камни и языки застывшей лавы, но эта лужа асфальта в джунглях была первым подтверждением того, что на склонах древнего кратера по-прежнему имеет место вулканическая активность. У меня не было времени рассмотреть это место внимательнее, поскольку я должен был торопиться, чтобы вернуться в лагерь к утру.

Это была прогулка, полная страхов, прогулка, которую мне не забыть никогда. Когда мне попадались залитые лунным светом поляны, я крался в тени вдоль их края. В джунглях я пробирался вперед, с замиранием сердца останавливаясь всякий раз, когда слышал хруст веток, ломающихся под ногами какого-то проходящего мимо меня зверя. Время от времени передо мной на мгновение возникали и тут же исчезали большие тени: огромные и беззвучные, они, казалось, передвигались на мягких лапах. Сколько раз я останавливался, намереваясь повернуть назад, но все же моя гордость неизменно брала верх над страхом и посылала меня вперед, к достижению намеченной цели.

Наконец (на моих часах был час ночи) сквозь просвет в джунглях я увидел блеск воды и через десять минут был уже в зарослях тростника на берегу центрального озера. Мне очень хотелось пить, поэтому я лег и надолго припал к воде, которая оказалась свежей и холодной. Там, где я вышел, находилась широкая тропа с множеством следов: видимо, это был один из водопоев местных животных. У самой воды отдельно лежал огромный валун из лавы. Когда я взобрался на него и лег на его вершине, мне открылся великолепный обзор во всех направлениях.

То, что я увидел, вызвало у меня изумление. Описывая вид с верхушки дерева, я говорил, что заметил на дальнем склоне скалы ряд темных пятен, показавшихся мне входами в пещеры. Теперь же, глядя на эту скалу, я видел в тех же местах круги света – рыжеватые, четко очерченные пятна, словно бортовые иллюминаторы большого лайнера в темноте. Сначала я решил, что это может быть свечение лавы вследствие какого-то вулканического процесса, но потом понял, что это не так. Любая вулканическая активность могла происходить только где-то внизу, в расселине, но уж никак не высоко среди скал. Тогда что же это было? Это было удивительно, но, тем не менее, действительно имело место. Рыжеватые пятна могли быть отсветом огня в пещерах – костров, которые способна развести только рука человека. Значит, на плато обитали человеческие существа. Это знаменательное открытие полностью оправдывало мою экспедицию! С такой новостью можно было возвращаться в Лондон!

Я пролежал довольно долго, всматриваясь в красноватые, колеблющиеся пятна света. Думаю, что они находились милях в десяти от меня; но даже на таком расстоянии можно было различить, как время от времени они мигали или становились тусклыми, когда кто-то проходил мимо и заслонял их. Чего бы я только ни отдал, чтобы подползти туда и заглянуть внутрь, а затем рассказать моим друзьям о внешнем виде и нравах расы, обитающей в этом странном месте! В данный момент, конечно, об этом не могло быть и речи, но теперь, безусловно, мы не могли просто так оставить это плато, не получив по этому поводу какого-то определенного представления.

Озеро Глэдис – мое собственное озеро – лежало передо мной, словно разлитая ртуть, и в центре его отражалась яркая луна. Оно было мелким, и во многих местах я заметил выступающие из воды песчаные отмели. На неподвижной поверхности повсюду виднелись следы жизни: иногда – просто рябь и круги на воде, иногда – прыжок в воду большой рыбы с серебристыми боками, а порой – появление выгнутой дугой серовато-коричневой спины какого-то проплывающего монстра. Однажды на фоне желтого песка я увидел животное, похожее на гигантского лебедя, с неуклюжим телом и длинной гибкой шеей, которое шаркающими шагами двигалось по краю отмели. Потом оно зашло в воду, и я еще некоторое время мог видеть раскачивающуюся над поверхностью выгнутую шею с вытянутой головой. Затем животное нырнуло, и больше я его не видел.

Но вскоре я отвлекся от всех этих далеких объектов, потому что мое внимание привлекло происходившее прямо у меня под ногами. На водопой пришли двое животных, напоминающих собой броненосцев; они припали к воде и принялись лакать ее длинными и гибкими, словно красные ленты, языками. Затем громадный олень – великолепное животное, величественное, словно король, – спустился вниз вместе со своей оленихой и двумя детенышами и принялся пить рядом с броненосцами. Таких гигантских оленей больше нигде на земле не существует, потому что любой самый крупный лось, какого мне приходилось видеть, едва доходил бы этому зверю до плеча. Потом олень тревожно фыркнул и тут же скрылся со своей семьей в камышах; броненосцы также спешно бросились в укрытие. По тропе явно двигался кто-то большой и опасный.

Сначала я не мог понять, где же я раньше видел эту нескладную фигуру, выгнутую дугой спину с цепочкой треугольных выступов, странную птичью голову, наклоненную очень близко к земле. Но внезапно я вспомнил. Это был стегозавр – то самое животное, изображение которого сохранил в своей записной книжке Мейпл Уайт и которое первым привлекло внимание Челленджера! Возможно, это тот самый экземпляр, с которым столкнулся американский художник. Земля содрогалась под громадным весом животного, а звук его мощных глотков эхом разносился в тишине ночи. Целых пять минут стегозавр стоял так близко к моему камню, что, протянув руку, я мог бы коснуться раскачивающегося гребня у него на спине. Затем он тяжелыми шагами ушел прочь и скрылся среди валунов.

Взглянув на часы, я увидел, что было уже половина третьего, а значит, мне следовало отправляться в обратный путь. Сложностей с определением направления у меня не возникло, поскольку мне все время нужно было держаться справа от моего маленького ручья, а он впадал в озеро на расстоянии брошенного камня от той скалы, на которой я лежал. Поэтому я тронулся в путь в приподнятом настроении, с чувством, что выполнил свою работу хорошо и, вернувшись, смогу сообщить своим друзьям много важных новостей. В первую очередь, конечно, это касалось огней в пещерах и убежденности в том, что там обитает какая-то раса троглодитов. Но помимо этого я мог бы немало рассказать и о центральном озере. Я готов был подтвердить, что оно полно странных существ, да к тому же мне удалось увидеть там и несколько форм наземной жизни, которые раньше нам не встречались. На ходу я размышлял о том, что очень не многие люди в мире могли бы похвастаться тем, что провели такую странную ночь и в ходе ее расширили познания человечества о природе.

Занятый этими мыслями, я взбирался вверх по склону и достиг уже примерно середины пути, когда странный звук сзади вернул меня к действительности. Он был низким, глубоким и угрожающим, что-то среднее между храпом и рычанием. Неподалеку от меня явно находилось какое-то странное существо, но, оглянувшись, я ничего не заметил и поэтому пошел еще быстрее. Я преодолел примерно полмили, когда этот звук послышался снова, по-прежнему позади меня. На этот раз он был более громким и зловещим. Сердце мое буквально замерло, когда я вдруг осознал, что это животное, кем бы оно ни было, преследует именно меня. От этой мысли я похолодел, и волосы мои встали дыбом. То, что эти чудовища рвали друг друга на куски, было частью их странной борьбы за существование, но то, что они могут переключиться на современного человека, намеренно идти по следам и охотиться на человеческое существо, находящееся по развитию выше их, показалось мне ошеломляющей и страшной мыслью. Словно видение с самого глубокого круга Дантова «Ада», я снова вспомнил перепачканную в крови морду, которую мы рассмотрели при свете факела лорда Джона. С трясущимися от страха коленями я остановился и, повернувшись, стал всматриваться в освещенную луной тропинку позади меня. Все было абсолютно неподвижно, как во сне. Все, что мне удалось увидеть, – лишь серебристые прогалины и темные пятна кустов. Затем в полной тишине, неотвратимо и грозно, вновь прозвучало низкое, гортанное хрипение, но уже намного громче и ближе, чем до сих пор. Теперь никаких сомнений не оставалось: кто-то шел по моему следу, приближаясь с каждой минутой.

Я стоял, словно парализованный, пристально глядя назад. Внезапно я что-то заметил. В кустах на дальнем конце поляны, которую я только что пересек, наметилось какое-то движение. От деревьев отделилась большая тень и выпрыгнула на освещенное луной место. Я умышленно сказал «выпрыгнула», поскольку животное это передвигалось, как кенгуру, прыгая в вертикальном положении на своих мощных задних лапах, тогда как передние были согнуты. Оно было громадным по размеру и явно очень сильным, словно стоящий на задних ногах слон, но движения животного, несмотря на массивность, были очень осторожными. В первый момент, увидев эту фигуру, я понадеялся, что это игуанодон, который, как мне известно, довольно безобиден; но каким бы невежественным в этих вопросах я ни был, я тут же понял, что это совсем другое существо. В отличие от благородной оленьей головы большого трехпалого поедателя листьев морда у этого чудища была широкой и приплюснутой и напоминала жабью, как у того животного, которое приходило к нашему лагерю. Свирепый крик и дикая энергия во время преследования убедили меня в том, что это, безусловно, один из больших хищных динозавров – самых ужасных созданий, которые когда-либо ступали по этой планете. Продвигаясь вприпрыжку вперед, этот гигантский зверь то и дело опирался на передние лапы и через каждые двадцать ярдов припадал носом к земле. Он явно вынюхивал мой след. Иногда казалось, что чудовище на мгновение потеряло его. Но оно тут же находило след и быстро двигалось вдоль тропинки, по которой прошел я.

Даже теперь, когда я вспоминаю этот ночной кошмар, на лбу у меня выступает холодный пот. Что мне оставалось делать? В руках у меня по-прежнему было бесполезное в данном случае ружьишко для охоты на куропаток. Что толку в нем сейчас? В отчаянии я оглянулся кругом в поисках какой-то скалы или дерева, но я стоял посреди местности, заросшей кустарником, и ничего выше молодого деревца поблизости не было; к тому же я знал, что это животное в состоянии сломать и большое дерево, словно тростинку. Мой единственный шанс заключался в бегстве. По изрытой ямами и трещинами земле я не мог двигаться быстро, но, безнадежно оглядываясь вокруг, я заметил впереди себя хорошо утоптанную тропу. Во время наших походов мы встречали много таких троп, оставленных дикими животными. По этой дороге я вполне мог бы и припустить, потому что я хороший бегун, да к тому же в прекрасной форме. Отбросив в сторону бесполезный дробовик, я промчался следующие полмили так, как не бегал никогда, ни раньше, ни впоследствии. Ноги мои гудели, грудь лихорадочно вздымалась. Мне казалось, что мое горло просто разорвется от недостатка воздуха, а я все бежал, бежал и бежал, подгоняемый страхом. Наконец я остановился, не в состоянии двигаться дальше. На какой-то миг мне показалось, что я оторвался от преследования: на тропинке позади меня было тихо. Но уже в следующее мгновение сквозь звук ломающихся и раздираемых веток снова послышался топот гигантских ног и шумное дыхание монстра. Он опять догнал меня, и я понял, что пропал.

С моей стороны было настоящим безумием пуститься наутек так поздно! До сих пор динозавр ориентировался по запаху и двигался медленно. Но когда я побежал, он увидел меня. Теперь ему помогало зрение, поскольку сейчас уже тропа показывала, куда я двигаюсь. Вот он появился из-за поворота, перемещаясь громадными скачками. Лунный свет отражался в его больших выпученных глазах, на ряде длинных зубов в раскрытой пасти, на жутких когтях на коротких и мощных передних лапах. С криком ужаса я повернулся и вновь бросился бежать по тропе. Позади меня все громче и громче слышалось свистящее дыхание чудовища, его тяжелые шаги звучали уже совсем близко. В любой момент я ждал, что вот-вот оно схватит меня за спину. Внезапно раздался какой-то грохот – я почувствовал, что куда-то падаю, и все вокруг меня покрылось мраком.

Когда я снова пришел в себя – думаю, что я не мог оставаться без сознания дольше нескольких минут, – я ощутил ужасный, резкий запах. Протянув руку в темноту, я наткнулся на что-то, напоминающее на ощупь огромный кусок мяса, тогда как другая рука схватила большую кость. Прямо надо мной сиял круг звездного неба, благодаря чему я понял, что лежу на дне глубокой ямы. Я медленно поднялся на ноги и ощупал себя. Все тело, от головы до пят, болело, но зато конечности были целы и все суставы работали. Когда в моем сознании восстановились обстоятельства падения, я с ужасом поднял глаза, ожидая увидеть на тусклом фоне ночного неба силуэт страшной головы. Однако монстра видно не было, и сверху не доносилось ни звука. Я принялся медленно двигаться по кругу, пытаясь на ощупь понять, что это за странное место, куда я так своевременно свалился.

Как я уже сказал, это была яма с крутыми стенами, имевшая в поперечнике примерно двенадцать футов. Все дно ее было усеяно громадными кусками мяса, большинство из которых находилось на последней стадии разложения. От жуткого, ядовитого смрада я едва мог дышать. Постоянно спотыкаясь об эти гниющие глыбы, я вдруг наткнулся на что-то твердое – это был вертикальный шест, прочно закрепленный посередине провала и настолько высокий, что я не смог дотянуться до его верхушки рукой. Похоже, что он был смазан жиром.

Внезапно я вспомнил про жестяную коробочку с восковыми спичками, лежавшую у меня в кармане. Чиркнув одной из них, я смог наконец-то составить мнение о месте, в которое я упал. Никаких сомнений о его природе быть не могло: это явно была западня, причем сделанная руками человека. Шест в центре, длиной около девяти футов, был заострен сверху. Он весь почернел от застывшей крови животных, которые на него падали. Разбросанные вокруг останки представляли собой фрагменты тел жертв, расчлененные на куски, чтобы освободить место для следующего зверя, который мог упасть на этот кол. Я вспомнил заявление Челленджера, что человек не может жить на этом плато, поскольку своим немощным оружием он не в состоянии защитить себя от обитающих здесь чудовищ. Но теперь стало понятно, как все было устроено. Убежищем для аборигенов, кем бы они ни были, служили пещеры с узким входом, куда не могли проникнуть огромные доисторические ящеры, а развитый ум помогал людям строить такие вот закрытые сверху ветками ловушки на звериных тропах, способные убить любое животное, несмотря на его силу и ловкость. Люди и здесь оставались хозяевами положения.

Как человеку тренированному, мне нетрудно было взобраться по наклонной стене ямы, но я долго колебался, прежде чем подняться наверх, где я опять оказывался в пределах досягаемости ужасного динозавра, который едва не убил меня. Откуда мне было знать, не прячется ли он за ближайшими кустами, ожидая моего появления? Однако я все же собрался с духом, потому что вспомнил разговор между Челленджером и Саммерли о повадках больших ящеров. Оба единодушно сходились во мнении, что эти чудища практически лишены мозга, что в их крошечных черепных коробках нет места ни капле разума и что, если они полностью вымерли, то, безусловно, исключительно из-за собственной тупости, которая не позволила им адаптироваться к меняющимся условиям существования.

Если бы чудовище лежало и ждало меня, это означало бы, что зверь оценил то, что со мной произошло, а это, в свою очередь, предполагало бы его способность связать между собой причину и следствие. Конечно же, вероятнее всего это безмозглое создание, руководствуясь только инстинктом хищника, прекратило преследование, когда я вдруг исчез, и после некоторого замешательства отправилось на поиски другой добычи. Я добрался до края ямы и выглянул наружу. Звезды уже начали гаснуть, небо посветлело, и в лицо мне приятно пахнýл свежий утренний ветерок. Моего врага не было ни видно, ни слышно. Я медленно поднялся наверх и еще некоторое время посидел на краю ямы, готовый спрыгнуть в свое убежище в случае опасности. Затем, успокоенный тем, что по-прежнему было тихо и при этом становилось все светлее, я собрал все свое мужество и, крадучись, двинулся назад по тропе, которая привела меня сюда. Через некоторое время я подобрал свой дробовик, а затем натолкнулся и на ручей, служивший мне ориентиром. Так, постоянно испуганно оглядываясь по сторонам, я наконец направился обратно в лагерь.

Вдруг я услышал звук, напомнивший мне о моих товарищах, которых сейчас не было рядом. В чистом и неподвижном утреннем воздухе где-то вдалеке прозвучала резкая и громкая нота одиночного выстрела. Я остановился и прислушался, но больше ничего не последовало. На мгновение меня поразила мысль, что моим друзьям могла угрожать какая-то внезапная опасность. Но затем мне в голову пришло более простое и более естественное объяснение. Сейчас уже полностью рассвело. Вне всяких сомнений, мое отсутствие было тут же замечено. Мои друзья решили, что я заблудился в лесу, и выстрелили в воздух, чтобы указать мне дорогу назад. Правда, мы ввели строгий запрет на стрельбу, но, решив, что я оказался в беде, они бы не колебались. Теперь я должен был вернуться как можно скорее, чтобы успокоить их.

Я выбился из сил, поэтому мое продвижение было не таким быстрым, как мне бы того хотелось; но в конце концов я вышел к знакомым уже мне местам. Слева находилось болото птеродактилей, прямо передо мной была поляна игуанодонов. Теперь я дошел до последней полосы деревьев, отделявшей меня от Форта Челленджер. Набрав побольше воздуха, я бодро закричал, чтобы унять страхи моих друзей. Но мне никто не ответил. От этой зловещей тишины сердце мое упало. Я бросился бежать. Передо мной появилась наша колючая ограда, невредимая, какой я ее и оставил; но ворота были открыты. Я кинулся внутрь. В холодных лучах утреннего солнца глазам моим предстала страшная картина. Наши пожитки в беспорядке валялись на земле; мои друзья исчезли, а рядом с тлеющими углями потухшего костра трава была перепачкана красным – там была ужасная лужа крови.

Я был настолько ошеломлен этим неожиданным ударом, что на некоторое время почти потерял рассудок. Смутно припоминаю, как я, словно в страшном сне, бежал через лес вокруг опустевшего лагеря, призывая своих друзей. Но мрачные тени джунглей оставались безмолвными. Ужасные мысли о том, что я могу их больше никогда не увидеть, что я могу остаться покинутым в полном одиночестве в этом жутком месте, не имея возможности спуститься в близкий мне мир внизу, что я могу прожить всю жизнь и умереть в этой стране кошмаров, доводили меня до отчаяния. От безысходности я готов был рвать на себе волосы и биться головой о стену. Только теперь я осознал, насколько привык полагаться на своих товарищей: на спокойную уверенность Челленджера, на властную невозмутимость ироничного лорда Джона Рокстона. Без них я чувствовал себя ребенком в темной комнате, беззащитным и беспомощным. Я не знал, куда повернуть и что делать дальше.

После некоторого смятения я заставил себя успокоиться и попытаться выяснить, какое внезапное несчастье могло случиться с моими друзьями. Полный беспорядок в лагере свидетельствовал о каком-то нападении, а ружейный выстрел, без сомнения, указывал время, когда это произошло. То, что имел место всего один выстрел, говорило о том, что все произошло мгновенно. Ружья остались лежать на земле, а в казеннике одного из них – принадлежавшего лорду Джону – осталась стреляная гильза. Брошенные возле костра одеяла Челленджера и Саммерли подтверждали, что они в тот момент спали. Ящики с боеприпасами и едой были разбросаны в диком беспорядке вместе с нашими злосчастными фотокамерами и фотографическими пластинками, но ничего не пропало. С другой стороны, вся распакованная провизия – а ее, насколько я помнил, было немало – исчезла. Следовательно, набег был осуществлен животными, а не туземцами, потому что последние точно бы ничего не оставили.

Но если это были животные – или какое-то одно ужасное животное, – тогда что же произошло с моими друзьями? Правда, на земле оставалась страшная лужа крови, что говорило о жестоком применении силы. Чудовище, преследовавшее меня этой ночью, могло унести свою жертву с такой же легкостью, с какой кошка уносит мышь. В этом случае остальные бросились бы за ним в погоню. Но тогда они наверняка взяли бы с собой свои ружья. Чем больше мой уставший и сбитый с толку мозг старался разложить все по полочкам, тем дальше я был от какого-либо приемлемого объяснения случившемуся. Я обследовал лес вокруг лагеря, но не смог обнаружить никаких следов, которые помогли бы мне прийти к определенному мнению. В итоге я заблудился, и мне очень повезло, когда после целого часа блужданий я снова вышел к нашему лагерю.

Внезапно мне в голову пришла мысль, которая немного успокоила меня. Я не был абсолютно один в этом мире. Внизу, у подножия скалы, на расстоянии окрика продолжал ждать наш верный Замбо. Я подошел к краю плато и заглянул вниз. Конечно же, он сидел на корточках в своем маленьком лагере перед костром, среди одеял. Но, к моему огромному удивлению, рядом с Замбо сидел еще один человек. В первый момент мое сердце затрепетало от радости, поскольку я решил, что одному из моих друзей удалось благополучно спуститься вниз. Но уже в следующий миг надежды мои рассеялись. В лучах восходящего солнца было видно, что кожа этого человека красноватого цвета. Это был индеец. Я громко закричал и замахал носовым платком. Замбо сразу поднял глаза, помахал мне рукой и стал подниматься на утес. Вскоре он уже стоял на его вершине недалеко от меня и с глубокой скорбью слушал мой рассказ о случившемся.

– Их забрал дьявол, масса Мэлоун, это точно, – сказал Замбо. – Вы попали в страну дьявола, сэр, и он берет всех вас к себе. Послушайтесь моего совета, масса Мэлоун, и спускайтесь быстрее вниз, пока он и вас не забрал.

– Как же я могу спуститься, Замбо?

– Возьмите лианы с деревьев, масса Мэлоун. Бросьте их сюда. Я их крепко привяжу к этому пню, и у вас будет мост.

– Мы уже думали об этом. Здесь нет таких лиан, которые могли бы нас выдержать.

– Тогда пошлите за веревками, масса Мэлоун.

– Кого же я могу послать за ними и куда?

– Пошлите в индейскую деревню, сэр. Много веревок из шкур в индейской деревне. Там внизу сидит индеец, пошлите его.

– Кто он?

– Это один из наших индейцев. Другие индейцы побили его и отобрали его деньги. Он вернулся к нам. Теперь он готов забрать письмо, принести веревки – что хотите.

Забрать письмо! А почему бы и нет? Возможно, ему даже удастся привести с собой помощь; но в любом случае индеец мог бы сделать так, чтобы жизни наши были потрачены не зря и чтобы известия о том, что нам удалось узнать для науки, достигли наших друзей на родине. У меня уже было два оконченных письма. Мне оставалось написать третье, которое охватит самые последние события, вплоть до сегодняшнего дня. Индеец сможет передать его в цивилизованный мир. Поэтому я отдал Замбо распоряжение опять прийти сюда вечером и провел остаток этого несчастливого и одинокого для меня дня за описанием моих ночных приключений. Я также написал записку, которую индеец должен передать любому белому торговцу или капитану парохода, какого ему только удастся найти; в этой записке я умолял проверить, какие веревки нам передадут, поскольку от этого зависит наша жизнь. Все эти бумаги я перебросил вечером Замбо, вместе с моим кошельком, в котором лежали три английских соверена. Их нужно было отдать индейцу и пообещать вдвое больше, если он вернется с веревками.

Так что теперь, мой дорогой Мак-Ардл, вы поймете, каким именно образом к вам попадают мои послания, а также узнаете правду о нас, на случай если вы больше никогда не получите весточку от своего несчастного корреспондента. Сегодня вечером я слишком устал и слишком опустошен, чтобы строить какие-то планы. Завтра мне предстоит обдумать, каким образом я мог бы, не теряя возможности пользоваться защитой нашего лагеря, вести поиск следов моих пропавших друзей.

XIII. Картина, которую я никогда не забуду

Когда солнце стало клониться к закату, знаменуя наступление унылой для меня ночи, на обширной равнине далеко внизу я увидел одинокую фигуру индейца; я долго следил за ним, – единственной призрачной надеждой на избавление, – пока он наконец не скрылся в розоватой от лучей заходящего солнца туманной дымке, которая отделяла меня от далекой спасительной реки.

Было уже совсем темно, когда я вернулся в наш разоренный лагерь. Последнее, что я увидел, уходя, были красные отблески костра Замбо – одинокий огонек света во всем бескрайнем мире. Этот огонек согревал мою сумрачную душу, подтверждая, что я здесь все-таки не один. Но, благодаря моим действиям после того как на меня обрушился этот разительный удар, я все же чувствовал теперь определенное облегчение: приятно было сознавать, что мир узнáет о том, что нам удалось сделать, и таким образом наши имена не исчезнут бесследно вместе с нашими телами, а будут ассоциироваться у потомков с открытиями, которые нам удалось совершить.

Спать в лагере, отмеченном злым роком, было страшно; но заснуть в джунглях все-таки было еще страшнее. Выбирать не приходилось. С одной стороны, благоразумие подсказывало мне, что я должен бодрствовать и оставаться начеку, а с другой стороны, мой изможденный организм говорил, что делать этого не нужно. Я вскарабкался на нижний сук большого дерева гинкго, но на его закругленной поверхности невозможно было устроиться безопасно: я, безусловно, свалился бы вниз и свернул себе шею, едва задремав. Поэтому я снова спустился и стал думать, что же предпринять. В конце концов я закрыл ворота, разжег три отдельных костра, расположив их треугольником, плотно поужинал и провалился в крепкий сон, пробуждение от которого было весьма странным и чрезвычайно приятным.

Лишь только забрезжило утро, как мне на плечо легла чья-то рука; я вздрогнул, нервы мои мгновенно напряглись, а сам я потянулся за ружьем. Но тут же у меня вырвался крик радости, поскольку в утренних лучах солнца я увидел присевшего рядом со мной лорда Джона Рокстона.

Это, конечно, был он – и в то же время уже не он. Когда я в последний раз видел его, это был спокойный, исполненный чувства собственного достоинства, опрятно одетый человек. Сейчас лорд Джон поражал бледностью, взгляд его блуждал; Джон Рокстон тяжело дышал, словно бежал долго и быстро. Его суровое лицо было поцарапано и испачкано кровью, одежда превратилась лохмотья, шляпы на голове не было. Я изумленно глядел на него, но он не дал мне о чем-либо спросить, а тут же принялся хватать наше имущество.

– Быстрее, юноша! Быстрее! – крикнул Джон Рокстон. – Дорога каждая минута. Берите ружья, оба. Я беру два других. Хватайте все патроны, какие только сможете унести. Набивайте ими свои карманы. Теперь – немного еды. Полдюжины банок будет достаточно. Отлично! Времени на разговоры или размышления у нас нет. Вперед, или мы все погибнем!

Спросонья, еще не совсем понимая, что все это может означать, я бешено мчался за ним по лесу, с ружьями под мышками и полными руками всяких припасов. Лорд Джон несся впереди, оббегая самые густые заросли низкорослого подлеска, пока не достиг плотной стены кустарника. Не обращая внимания на колючки, Джон Рокстон ринулся прямо в середину, увлекая меня за собой.

– Вот! – задыхаясь, произнес он. – Думаю, здесь мы в безопасности. Они, несомненно, сразу же отправятся в лагерь. Это первое, что придет им в голову. Но такой поворот событий должен их озадачить.

– Что все это значит? – спросил я, когда немного отдышался. – Где оба наши профессора? И кто за нами гонится?

– Люди-обезьяны! – воскликнул лорд Джон. – Бог мой, что за зверье! Не стоит повышать голос, потому что у них отличный слух – и острый глаз, но обоняние, насколько я могу судить, слабое, так что, думаю, они нас здесь не учуют. Где вы были, юноша? Вы так счастливо отделались от встречи с ними.

В нескольких фразах я шепотом рассказал о своих приключениях.

– Плохо дело, – сказал он, когда услышал о динозавре и о яме-западне. – Да, курортом это местечко не назовешь, верно? Но я даже не догадывался об их способностях, пока эти дьяволы не захватили нас. Однажды я попал в плен к папуасам-людоедам, но те были просто само благородство по сравнению с этой сворой.

– Как все произошло? – спросил я.

– Это случилось рано утром. Наши просвещенные друзья едва проснулись и не успели даже начать спор. Внезапно на нас посыпались обезьяны. Они падали сверху, как яблоки с дерева. Думаю, что они собирались наверху под покровом темноты, пока это громадное дерево у нас над головами буквально переполнилось ими. Я попал одной из обезьян в живот, но прежде чем мы успели понять, что происходит, они уже повалили всех нас на спину. Я назвал их обезьянами, но в руках у них были палки и камни, они что-то щебетали друг другу, а затем связали нам руки лианами. Так что в этом смысле они стоят выше всех животных, каких мне приходилось встречать в моих странствиях. Люди-обезьяны – это были именно они, «отсутствующее звено», как сказали наши профессора; и лично я предпочел бы, чтобы эти существа продолжали отсутствовать и дальше. Они унесли своего раненого товарища, из которого кровь хлестала, как из недорезанной свиньи, а потом уселись вокруг нас, и на их физиономиях я прочитал наш смертный приговор. Это крупные ребята, ростом с человека, но сильнее. У них пытливые прозрачные серые глаза под рыжими кустистыми бровями. Обезьяны все сидели и пялились на нас. Челленджер – не робкого десятка, но и он был напуган. Он умудрился вскочить на ноги и завопил на них, чтобы они не тянули и покончили с нами. Думаю, что от неожиданности у профессора слегка помутилось в голове, потому что он принялся яростно проклинать их, словно одержимый. Пожалуй, даже своих любимых газетчиков он не стал бы оскорблять так грубо.

– Ну и что же они сделали? – Я был увлечен странным рассказом моего товарища, который, шепча мне на ухо, постоянно оглядывался по сторонам, сжимая в руке ружье с взведенным курком.

– Я уже подумал, что нам пришел конец, но тут поведение обезьян изменилось. Они начали обсуждать что-то между собой на своем тарабарском языке. Затем один из них встал рядом с Челленджером. Вы, молодой человек, будете смеяться, но клянусь – выглядели они, как родственники. Я бы и сам не поверил, если бы не видел это собственными глазами. Этот старый обезьяночеловек – а он был у них вождем – был вылитый Челленджер, только рыжий, со всеми достоинствами внешности нашего друга, только слегка преувеличенными. Короткое тело, широкие плечи, круглая грудь, короткая шея, большая рыжая оборка бороды, кустистые брови, немой вопрос «Какого черта вам здесь нужно?!» во взгляде – в общем, полный набор. Когда этот обезьяночеловек встал рядом с Челленджером и положил руку ему на плечо, сходство стало полным. Реакция Саммерли была несколько истерической – он расхохотался до слез. Люди-обезьяны тоже засмеялись, – или, по крайней мере, как-то похоже закудахтали – а затем потащили нас через лес. Они не притронулись к ружьям и другим нашим вещам – я полагаю, решили, что они могут быть опасны, – но зато забрали всю нашу распакованную провизию. Со мной и Саммерли по дороге обращались довольно грубо – о чем свидетельствуют царапины и состояние моей одежды, – поскольку обезьяны тащили нас напрямую через заросли ежевики, их же толстой шкуре все это было нипочем. Зато с Челленджером все было в порядке: четыре обезьяны несли его на своих плечах, и он передвигался, словно римский император. Что это?

Вдали послышался странный щелкающий звук, напоминающий стук кастаньет.

– Они идут! – сказал лорд Джон, заряжая второй двуствольный «экспресс». – Зарядите все ружья, юноша, потому что живыми мы им не дадимся, об этом можно даже не думать! Такие звуки они производят, когда возбуждены. Боже правый, им будет от чего возбудиться, если они найдут нас. Это будет настоящая «Песня о последней битве Греев». Как там поют некоторые болваны, «сжимая ружья слабнущей рукой, в кольце из вражеских тел». А теперь слышите?

– Где-то очень далеко.

– Эта небольшая группа нам не страшна, но подозреваю, что их отряды ищут нас по всему лесу. Ладно, я продолжу свой печальный рассказ. Вскоре обезьяны притащили нас в свой город – примерно тысяча хижин из веток и листьев в большой роще у подножия скал. Это где-то в трех-четырех милях отсюда. Эти отвратительные твари постоянно прикасались ко мне своими лапами, и мне до сих пор кажется, что я уже никогда от этого не отмоюсь. Они привязали нас, – парень, который тащил меня, вязал узлы, как заправский боцман, – и так мы и лежали под деревом с задранными вверх ногами, а рядом осталась стоять в карауле здоровенная обезьяна с дубинкой в руках. Когда я говорю «мы», то имею в виду себя и Саммерли. Старина Челленджер в это время сидел с ними на дереве, уплетал ананасы и вообще радовался жизни. Правда, должен сказать, что он смог принести нам немного фруктов и ослабил наши путы. Вы бы сами расхохотались, когда бы увидели, как он по-приятельски восседает на дереве вместе со своим братом-близнецом и распевает своим зычным басом: «Звони-ка громче, неистовый колокол», поскольку любая музыка, похоже, приводила этих существ в благостное расположение духа; но, как вы можете догадаться, нам тогда было не до смеха. Обезьяны явно были расположены разрешать ему делать все, что угодно, без всяких ограничений, но при этом проводили между ним и нами четкую границу. Нас очень утешала мысль о том, что вы убежали и все записи находятся у вас.

А теперь, молодой человек, я поведаю вам нечто такое, что вас, несомненно, удивит. Вы говорите, что столкнулись со следами деятельности людей: кострами, ловушками и тому подобным. А мы видели этих туземцев. Маленькие испуганные бедолаги, хотя нужно сказать, что оснований для страхов у них здесь предостаточно. Похоже, что люди занимают часть плато на той стороне озера, где вы видели пещеры, а эти обезьяноподобные создания живут на этой стороне, причем между теми и другими постоянно идет кровавая война. Так выглядит общая картина, насколько я смог ее оценить. Так вот. Вчера обезьяны захватили с полдюжины людей и привели их к себе, как пленников. Вы в жизни не слышали столько трескотни и воплей, которые тут начались. Люди, небольшие краснокожие ребята, были так избиты и исцарапаны, что едва переставляли ноги. Обезьяны тут же убили двоих из них, а еще одному просто оторвали руку – совершенно по-зверски. Мужественный маленький народ – пленники при этом даже не вскрикнули. Но зато это жуткое зрелище произвело сильное впечатление на всех нас. Саммерли просто потерял сознание, и было видно, что даже Челленджер крепился из последних сил. Вам не кажется, что они ушли?

Мы замерли и прислушались, но мирную тишину леса нарушало только пение птиц. Лорд Рокстон продолжил свой рассказ.

– Думаю, что вам чудом удалось избежать самых больших неприятностей в своей жизни, молодой человек. Именно поимка индейцев заставила обезьян забыть про вас; в противном случае они бы неминуемо вернулись в лагерь и схватили вас. Как вы уже говорили, они с самого начала следили за нами с дерева и, конечно, знали, что теперь нас на одного меньше. Однако тогда обезьяны думали только о своей новой добыче; поэтому именно я разбудил вас сегодня утром, а не дикая свора. Ну, а потом нас ожидало еще одно жуткое зрелище. Господи, что за кошмар нам пришлось пережить! Помните заросли острых ростков бамбука у подножия скалы, где мы нашли скелет американца? Так вот, они находятся как раз напротив города обезьян, и это место, куда прыгают сверху их пленные. Думаю, что если бы мы поискали там, то нашли бы горы скелетов. Наверху расположена открытая площадка, как для парадов, и обезьяны устраивают из этого целый ритуальный спектакль. Бедняги-пленные должны были прыгать по очереди, и главное развлечение для зрителей заключалось в том, чтобы посмотреть, разобьются ли жертвы или напорются на острые колья. Обезьяны и нас вытащили посмотреть на это. Все племя выстроилось на краю обрыва. Четверо индейцев прыгнули, и бамбук пронзил их тела, как вязальная спица проходит сквозь кусок масла. Неудивительно, что, когда мы нашли скелет того янки, стебли росли у него между ребрами. Это было ужасно – но, признаюсь, в то же время испытываешь и какое-то жуткое любопытство. Мы все были заворожены тем, как индейцы ныряли вниз, и это несмотря на мысли, что следующими на доске для этих прыжков можем оказаться мы сами.

Но этого не произошло. Насколько я понял, на сегодня обезьянам было достаточно шестерых индейцев, хотя, полагаю, что главные роли в этом шоу все-таки были уготованы нам. Челленджер, вероятно, мог избежать этой участи, но мы с Саммерли точно последовали бы за индейцами. Язык обезьян наполовину состоит из жестов, так что понять их было не так уж и трудно. Поэтому я решил, что пора бежать. Некоторое время я обдумывал свой план – кое-что нужно было еще сообразить. Полагаться я мог только на себя, так как Саммерли здесь был абсолютно бесполезен, да и Челленджер – ненамного лучше. Единственный раз за все это время профессора смогли поговорить и тут же стали препираться, потому что не могли сойтись во мнении относительно научной классификации этих рыжеголовых дьяволов, которые нас захватили. Один говорил, что это яванские дриопитеки, а второй – что это питекантропы. Сумасшествие какое-то, так что лично я классифицировал их обоих как ненормальных. Однако, как я уже говорил, была еще пара моментов, которые мне предстояло обдумать. У этих обезьян короткие кривые ноги и тяжелые тела – вы это сами видели. Даже Челленджер мог бы дать фору в беге на сто ярдов самому быстрому из них, а уж мы с вами в их глазах были бы настоящими Шраббами[31]. Еще один нюанс заключался в том, что обезьяны ничего не знали о ружьях. Не думаю, что они поняли, каким образом получил свою рану тот парень, которого я подстрелил. Если бы нам удалось добраться до своего оружия, мы могли бы сделать немало.

Поэтому я проснулся рано утром, врезал нашему охраннику ногой в живот, так что тот свалился, после чего побежал в лагерь. Там я нашел вас и наши ружья, и вот мы здесь.

– А как же профессора?! – в ужасе воскликнул я.

– Что ж, мы просто вернемся и вызволим их. Взять их с собой я не мог. Челленджер был на дереве, а Саммерли просто не годился для этих целей. Единственный шанс заключался в том, чтобы завладеть ружьями, а затем попробовать спасти профессоров. Конечно, обезьяны могли тут же убить их в качестве мести. Не думаю, чтобы они тронули Челленджера, но вот за Саммерли поручиться не могу. Но они все равно намеревались его убить, в этом я совершенно убежден. Так что мой побег ситуацию не усугубил. Но для нас дело чести вернуться и либо освободить наших друзей, либо разделить их участь. Так что пока, молодой человек, вы можете покаяться в грехах и очистить свою душу, поскольку еще до наступления вечера наша судьба будет каким-то образом решена.

Я пытаюсь воспроизвести отрывистую речь лорда Рокстона, его короткие энергичные фразы, его наполовину ироничный, наполовину беспечный тон. Но он был рожден настоящим лидером. Чем серьезней была опасность, тем беззаботнее он говорил, речь его становилась более живой, в холодных глазах разгорался огонь настоящей жизни, а усы, как у Дон Кихота, возбужденно топорщились. Джон Рокстон любил опасность, превыше всего ценил в приключениях драматическую сторону (причем ценил это тем больше, чем активнее участвовал в этом сам), придерживался мнения, что любой риск в жизни представляет собой своего рода спорт, жестокую схватку между человеком и Судьбой, где на кону стоят Жизнь и Смерть, – все это делало его в подобных ситуациях незаменимым компаньоном. Если бы мы так не волновались за жизнь наших друзей, я бы только порадовался возможности участвовать в подобном деле с этим человеком. Мы уже начали выбираться из нашего убежища, когда я вдруг почувствовал, как лорд Джон схватил меня за руку.

– О боже! – прошептал он. – Это они!

С того места, где мы лежали, нам был виден темный проход, образованный среди стволов и ветвей и укрытый сверху зеленой листвой. По нему сейчас двигалась группка людей-обезьян. Они шли гуськом: кривые ноги, сгорбленные спины, руки, время от времени касавшиеся земли, и головы, которые постоянно поворачивались по сторонам. Обезьяны шли согнувшись, и поэтому трудно было определить, какой у них рост, но я бы оценил его примерно в пять футов; при этом у них были длинные руки и очень широкая грудь. Многие из них несли с собой палки, и издалека обезьян можно было бы принять за вереницу очень волосатых людей с корявыми фигурами. Мне удалось лишь ненадолго увидеть их, потому что они сразу скрылись среди кустов.

– Не сейчас, – сказал лорд Джон, который уже поднял было свое ружье. – Лучше всего нам тихонько отлежаться здесь, пока они не откажутся от поисков. Затем мы подумаем, как нам вернуться в их город, и ударим в самое болезненное место. Дадим обезьянам еще час, после чего тронемся в путь.

Мы решили скоротать время, открыв одну из консервных банок и позавтракав. Лорд Рокстон со вчерашнего дня не ел ничего, кроме нескольких плодов, и поэтому был зверски голоден. После завтрака, разложив патроны по карманам и взяв в каждую руку по ружью, мы отправились выполнять свою миссию по спасению друзей. Прежде чем уйти, мы тщательно запомнили местонахождение нашего маленького укрытия среди зарослей кустарника и направление к нему от Форта Челленджер, чтобы при необходимости легко его найти.

Мы молча двигались через кусты, пока не вышли на край скалы рядом с нашим старым лагерем. Здесь мы остановились, и лорд Джон поведал мне о своем плане.

– Пока мы находимся среди толстых деревьев, мы во власти этих свиней, – сказал он. – Они нас видят, а мы их – нет. Но на открытой местности все обстоит иначе. Здесь мы можем двигаться намного быстрее, чем они. Поэтому везде, где это возможно, нам нужно держаться открытых мест. На краю плато больших деревьев меньше, чем в глубине. Так что будем идти там, где у нас есть преимущество. Шагайте медленно, внимательно смотрите по сторонам и держите ружье наготове. И самое главное: не давайте им взять себя в плен, если у вас остается хотя бы один патрон – это вам мой последний совет, юноша.

Когда мы подошли к краю обрыва, я заглянул вниз и увидел нашего доброго старого Замбо, который сидел на камне и курил. Я бы многое отдал, чтобы можно было окликнуть его и рассказать о том, что с нами произошло, но это было слишком опасно, поскольку нас могли услышать. Казалось, что лес вокруг полон людей-обезьян; снова и снова до нас долетали издаваемые ими странные щелкающие звуки. В такие моменты мы ныряли в ближайший кустарник и неподвижно лежали там, пока шум не стихал. Поэтому мы продвигались вперед крайне медленно, и прошло не менее двух часов, прежде чем по предостерегающим жестам лорда Джона я понял, что мы, должно быть, приближаемся к цели нашего путешествия. Он дал мне знак лежать тихо, а сам пополз вперед. Через минуту он вернулся. Голос его дрожал от волнения.

– Пойдемте! – прошептал лорд Джон. – Пойдемте быстрее! Я только молю Бога, чтобы не было слишком поздно!

Меня охватила нервная дрожь, когда я пополз вперед и, улегшись рядом с ним, взглянул из-за кустов на открывавшуюся перед нами поляну.

Эту картину я не забуду никогда, до своего последнего дня. Она была настолько дикой, настолько немыслимой, что я не знаю, как передать это словами вам и как я сам когда-нибудь смогу заставить себя поверить в это, сидя в гостиной клуба «Савидж» и глядя на тусклый гранит набережной; если, конечно, мне удастся когда-нибудь туда вернуться. Я понимаю, что тогда это покажется мне каким-то жутким, страшным сном, каким-то лихорадочным бредом. И все же я опишу это сейчас, пока события еще свежи в моей памяти и пока есть, по крайней мере, один человек, который точно знает, что я не лгу, потому что он лежал тогда во влажной траве рядом со мной.

Перед нами было большое открытое пространство, в несколько сотен ярдов в поперечнике, до самого обрыва заросшее травой и низким папоротником. Впереди полукругом росли деревья с построенными из листьев странными небольшими хижинами, располагавшимися среди ветвей, друг над другом. Лучшей аналогией будет гнездовье грачей, где вместо гнезд располагаются маленькие домики. На входе в эти жилища и на ветвях деревьев поблизости расселась плотная толпа людей-обезьян; судя по их размерам, это были женщины и дети племени. Все они, устроившись на заднем плане, с живым интересом смотрели на сцену в центре поляны, которая ошеломила нас и привела в замешательство.

Возле края скалы собралась толпа из сотни этих косматых рыжеволосых существ; все они выглядели свирепо, причем некоторые из них были внушительных размеров. Обезьяны подчинялись определенной дисциплине, и никто из них не старался нарушить порядок, в котором они стояли. Перед ними находилась небольшая группка индейцев – маленьких, лишенных шерсти человечков, красноватая кожа которых в ярких лучах солнца отсвечивала, как полированная бронза. Рядом с ними стоял высокий белый человек: голова его была опущена, руки согнуты, и весь его вид свидетельствовал об ужасе и о подавленности. Угловатую фигуру профессора Саммерли невозможно было спутать с чьей-либо другой.

Вокруг этой группы удрученных пленников стояло несколько людей-обезьян, которые караулили их и делали побег невозможным. Кроме того, отдельно ото всех, на самом краю пропасти стояли две фигуры, настолько странные и, при других обстоятельствах, настолько курьезные, что они полностью поглотили мое внимание. Одна из них принадлежала нашему другу, профессору Челленджеру. С его плеч свисали остатки куртки, рубашка была полностью изорвана, а большая борода сбилась в черный клубок, закрывавший могучую грудь. Профессор потерял свою шляпу, и его волосы, которые за время наших странствий отросли, торчали в стороны в диком беспорядке. Было похоже, что всего за один день он превратился из высочайшего продукта современной цивилизации в самого последнего дикаря Южной Америки. Рядом с ним стоял его хозяин, король людей-обезьян. Лорд Джон был прав: он был точной копией нашего профессора, только волосы у него были не черные, а рыжие. Та же короткая широкая фигура, те же тяжелые плечи, те же свешенные вперед руки, та же спутанная оттопыренная борода на волосатой груди. Существенное различие можно было заметить в области выше бровей, где покатый лоб и низкий изогнутый череп человека-обезьяны резко контрастировали с широким лбом и величественной головой европейца.

Все, что я описываю здесь так долго, запечатлелось в моем мозгу в считанные мгновения. Тогда нам приходилось размышлять совершенно о других вещах, поскольку действо было в самом разгаре. Двое людей-обезьян схватили одного из индейцев и потащили его к обрыву. Король поднял руку, подавая им знак. Они поймали несчастного пленника за руку и за ногу и с невероятной стремительностью трижды раскачали его вперед и назад, после чего со страшной силой швырнули беднягу в пропасть. Обезьяны бросили его с такой силой, что, прежде чем начать падать, он высоко взмыл в воздух. Когда индеец скрылся из виду, все сборище, кроме часовых, подскочило к краю скалы. Последовала долгая пауза, вслед за которой раздался сумасшедший рев восторга. Все принялись скакать, вскидывая вверх длинные волосатые руки и неистово воя. Затем обезьяны отошли от края, снова выстроились в линию и принялись ждать следующую жертву.

На этот раз наступил черед Саммерли. Двое сторожей схватили его за запястья и грубо вытащили вперед. Он, как мог, упирался, стараясь вырвать свои длинные руки и напоминая петуха, которого тянут из курятника. Челленджер повернулся к королю и принялся неистово размахивать руками. Борясь за жизнь своего друга, он просил, убеждал, умолял. Но обезьяночеловек грубо оттолкнул его в сторону и покачал головой. Это было его последнее осознанное движение на этой земле. Раздался выстрел ружья лорда Джона, король осел, и его лохматая рыжая фигура растянулась на земле.

– Стреляй в самую гущу! Стреляй, сынок, стреляй! – закричал Джон Рокстон.

В душе каждого самого обычного человека есть странные кровавые глубины. По своей натуре я человек мягкосердечный, и много раз на охоте при крике раненого зайца мне на глаза наворачивались слезы. Но сейчас меня охватила настоящая жажда крови. Вскочив на ноги, я разрядил один магазин, затем второй, я раскрывал ружье для перезарядки, защелкивал его, возбужденно вопя и испытывая странную радость от убийства. Своими четырьмя ружьями мы подняли ужасную панику. Оба стража, которые держали Саммерли за руки, упали, а сам он стоял, изумленно покачиваясь, словно пьяный, как будто не веря тому, что снова свободен. Повсюду носились толпы ошеломленных людей-обезьян, недоумевающих, откуда налетел этот ураган смерти и что это может означать. Они размахивали руками, отчаянно жестикулировали и визжали, спотыкаясь о тела упавших. Затем в едином порыве воющая толпа ринулась под защиту деревьев, оставляя позади убитых и раненых товарищей. В этот момент пленники были оставлены посреди поляны одни.

Быстрый ум Челленджера мгновенно оценил ситуацию. Он схватил ошарашенного Саммерли за руку, и они вдвоем побежали к нам. В погоню за ними бросились двое охранников, но они тут же свалились под пулями лорда Джона. Мы выбежали на поляну, чтобы встретить наших друзей и вручить им по заряженному ружью. Но Саммерли совсем обессилел, он едва переставлял ноги.

Тем временем люди-обезьяны начали приходить в себя после всеобщей паники. Они стали двигаться вдоль кустарника, грозя отрезать нас от леса. Мы с Челленджером подхватили Саммерли под руки, тогда как лорд Джон прикрывал наш отход, снова и снова стреляя в высовывающиеся из кустов рычащие головы дикарей.

Еще примерно милю стрекочущие обезьяны преследовали нас буквально по пятам. Затем погоня стала отставать: они поняли нашу силу и уже не собирались подставляться под бьющее без промаха ружье. Когда же мы наконец достигли лагеря, то, оглянувшись, поняли, что мы здесь одни.

Но это нам только показалось: все же мы ошиблись. Едва мы закрыли колючим кустом вход в лагерь, пожали друг другу руки и присели на землю у нашего ручья, чтобы отдышаться, как услышали топот ног, а затем тихий жалобный плач со стороны входа. Лорд Рокстон тут же ринулся вперед с ружьем в руке и отбросил закрывавший его куст. Там, уткнувшись лицом в землю, лежали маленькие краснокожие фигурки четверых спасшихся индейцев, трясущихся от страха и, тем не менее, просивших нашей зашиты. Один из них выразительным жестом показал, что окружающие нас джунгли полны опасностей. Затем, бросившись вперед, обхватил руками ноги лорда Джона и прижался к ним лицом.

– Черт возьми! – воскликнул наш пэр, в ужасном смущении теребя свой ус. – Ну что прикажете делать с этими людьми? Эй, вставай, малыш, и прекрати вытирать лицом мои ботинки.

Саммерли сидел, набивая табак в свою старую трубку.

– О них тоже следует позаботиться, – сказал он. – Вы всех нас вырвали из когтей смерти. Честное слово, это было здорово!

– Восхитительно! – воскликнул Челленджер. – Просто восхитительно! Не только от себя лично, но и от всего европейского научного сообщества мы выражаем вам глубокую благодарность за то, что вы сделали. Я нисколько не преувеличиваю, говоря, что наша с профессором Саммерли гибель оставила бы невосполнимый пробел в современной истории зоологии. А вы с нашим юным другом сделали все как нельзя лучше.

Он одарил нас отеческой улыбкой, но, честно говоря, европейский научный мир был бы немало изумлен, увидев своего избранника, надежду и будущее в таком неприглядном виде: нечесаные, спутавшиеся волосы, голая грудь и изорванная в лохмотья одежда. Между коленями Челленджер сжимал банку с мясными консервами, а в руке держал большой кусок холодной австралийской баранины. Индеец взглянул на него, после чего, тихонько взвизгнув, вновь припал к земле и обхватил ногу лорда Джона.

– Не бойся, малыш, – сказал лорд Джон, погладив склонившуюся перед ним маленькую голову. – Его пугает ваш внешний вид, Челленджер, и – ей-богу! – меня это не удивляет. Ладно, успокойся, приятель, он – просто человек, как и все мы.

– Однако, сэр! – воскликнул профессор.

– Вам, Челленджер, повезло, что у вас действительно несколько необычная внешность. Если бы вы не были так похожи на местного короля…

– Клянусь, лорд Джон, вы слишком многое себе позволяете.

– Но это же факт.

– Сэр, я прошу вас сменить тему разговора. Ваши замечания непонятны и крайне неуместны. Перед нами стоит вопрос: что делать с этими индейцами? Очевидным решением было бы проводить их домой, если, конечно, они знают, где он находится.

– С этим как раз нет никаких сложностей, – сказал я. – Они живут в пещерах на другой стороне центрального озера.

– Ну вот, наш юный друг знает, где они живут. Я догадываюсь, что путь туда довольно неблизкий.

– Добрых двадцать миль, сэр, – ответил я.

Саммерли застонал.

– Я, например, точно не смогу туда добраться. К тому же я определенно слышу, как это зверье по-прежнему рыщет по нашему следу. – Едва он произнес эти слова, как из темноты леса раздался далекий стрекочущий крик человека-обезьяны. Индейцы снова тихонько завыли от страха.

– Мы должны уходить, причем уходить быстро! – решительно сказал лорд Джон. – Вы, молодой человек, будете помогать Саммерли. Эти индейцы понесут наши припасы. А теперь – вперед, пока обезьяны не нашли нас.

Менее чем через полчаса мы достигли нашего убежища в зарослях кустарника и укрылись в нем. Целый день нам были слышны возбужденные крики людей-обезьян, доносившиеся со стороны нашего лагеря, но ни один из них возле нас так не появился; поэтому все беглецы – белые и краснокожие – погрузились в долгий и глубокий сон.

Вечером я дремал, когда кто-то дернул меня за рукав, и я увидел рядом с собой Челленджера.

– Вы ведь ведете записи всех этих событий и предполагаете когда-нибудь опубликовать их, мистер Мэлоун, – торжественным тоном сказал он.

– Я здесь только как представитель прессы, – ответил я.

– Вот именно. Возможно, вы слышали некоторые довольно глупые высказывания лорда Джона Рокстона, предполагающего, что могло быть определенное… определенное сходство…

– Да, я слышал это.

– Должен сказать, что любое обнародование этой мысли, любая несерьезность вашего повествования относительно происшедшего были бы чрезвычайно оскорбительны для меня.

– Я буду строго придерживаться фактов.

– Наблюдения лорда Джона зачастую бывают весьма странными, и он способен найти абсолютно абсурдные причины того уважения, которое самые неразвитые расы демонстрируют перед достоинством и силой воли. Вы улавливаете, что я имею в виду?

– Разумеется.

– Я оставляю это на ваше усмотрение. – Затем, после долгой паузы, профессор добавил: – Король людей-обезьян действительно внушал уважение – он был очень красивой и умной личностью. Разве вы этого не заметили?

– Весьма выдающееся создание, – сказал я.

Эти слова успокоили профессора, и он стал устраиваться, чтобы продолжить сон.

XIV. Это была полная победа

Мы думали, что наши преследователи, люди-обезьяны, ничего не знают о нашем убежище, но вскоре мы обнаружили, что ошибались. В лесу стояла полная тишина, ни один лист не шевелился на деревьях, вокруг все было мирно и спокойно, но по своему опыту нам следовало бы знать, как искусно и терпеливо могут выслеживать своих жертв эти существа, выжидая, когда представится подходящий момент. Что бы мне ни уготовила судьба в дальнейшей моей жизни, я уверен, что еще никогда не был так близок к смерти, как в то утро. Но теперь все по порядку.

После вчерашних ужасных переживаний и скудной еды мы проснулись изможденными. Саммерли так ослабел, что даже чтобы встать на ноги, ему пришлось приложить значительные усилия; но старик все равно был полон какой-то суровой решимости, не признающей поражений. У нас состоялся совет, на котором решено было подождать в укрытии еще час или два, хорошенько позавтракать, что было нам совершенно необходимо, а потом отправиться через плато вокруг центрального озера к пещерам, где, по моим наблюдениям, жили индейцы. Нам казалось, мы можем рассчитывать, что пленники, которых мы спасли, замолвят за нас словечко перед своими соплеменниками, чтобы обеспечить нам теплый прием. Затем, завершив нашу миссию и получив более полное представление о тайнах Земли Мейпла Уайта, мы намеревались сосредоточить свои усилия на насущной проблеме нашего возвращения. Даже Челленджер уже готов был признать, что тогда мы выполним все, ради чего пришли сюда, и с этого момента нашим первостепенным долгом будет донести до цивилизации поразительные открытия, которые мы совершили.

Теперь у нас появилась возможность рассмотреть индейцев, которых мы спасли, более спокойно. Роста они были небольшого, живые, жилистые, хорошо сложенные. Хорошо очерченные и лишенные растительности добродушные лица, черные прямые волосы, завязанные в пучок на затылке кожаными шнурками; набедренные повязки также были из кожи. Мочки ушей были разорваны и кровоточили; похоже, что там висели какие-то украшения, которые сорвали их поработители. Речь индейцев оказалась непонятной для нас; они много говорили между собой, а поскольку они, показывая друг на друга, много раз повторили слово «акала», мы решили, что это название их народа. Время от времени с искаженными от страха и ненависти лицами они потрясали сжатыми кулаками в сторону леса и выкрикивали: «Дода! Дода!»; так индейцы, безусловно, называли своих врагов.

– Что вы о них думаете, Челленджер? – спросил лорд Джон. – Для меня, например, совершенно ясно, что этот маленький парень с выбритой спереди головой у них за главного.

Действительно, это было очевидно: этот человек держался отдельно от остальных, и все обращались к нему с видимыми знаками глубокого почтения. Он казался младше остальных, и, тем не менее, в нем чувствовалась такая гордость и достоинство, что, когда Челленджер положил свою большую ладонь ему на голову, тот вздрогнул, как пришпоренный конь, и, сверкнув на профессора черными глазами, отодвинулся от него подальше. Затем, прижав руку к груди и держа себя с большим достоинством, индеец несколько раз повторил слово «маретас». Нисколько не смутившись, профессор взял за плечо другого, ближайшего к нему индейца, и продолжил свою лекцию, словно это был какой-то экспонат в классной комнате.

– Судя по объему черепной коробки, углам наклона элементов лица и другим признакам, – сказал Челленджер своим зычным голосом, – этот тип людей нельзя рассматривать как неразвитую расу; наоборот, мы должны разместить их на шкале развития намного выше, чем многие южноамериканские племена, которые я мог бы назвать. Достоверной гипотезы, способной объяснить эволюцию этой расы в данном месте, нет. К тому же между людьми-обезьянами и примитивными животными, выжившими на этом плато, существует такой разрыв, что было бы недопустимо считать, что они могли развиться в тех условиях, где мы их нашли.

– Тогда откуда же они здесь взялись? С неба свалились? – спросил лорд Джон.

– Этот вопрос, вне всяких сомнений, еще будет горячо обсуждаться во всех научных кругах Европы и Америки, – ответил профессор. – Мое видение этой ситуации таково, – с этими словами он заносчиво надулся и высокомерно оглядел всех нас, – что в особых условиях этой страны эволюция продвинулась до стадии позвоночных животных, причем старые виды выжили и существуют параллельно с новыми. Поэтому мы встречаем здесь таких современных животных, – имеющих, кстати, очень древнюю родословную, – как тапир, большой олень и муравьед в одной компании с рептилиями юрского периода. Здесь все довольно понятно. Теперь вернемся к людям-обезьянам и индейцам. Что может сказать наука относительно их присутствия на Земле Мейпла Уайта? Я объясняю это только вмешательством извне. Возможно, в Южной Америке обитали человекообразные обезьяны, которые в незапамятные времена переселились сюда, а затем развились в существ, которых мы видим сейчас. Причем некоторые из них, – тут он выразительно посмотрел на меня, – приобрели внешний вид и форму, которые, при наличии известной доли интеллекта, могли бы – не побоюсь этого слова – сделать честь любой современной расе. Что же касается индейцев, то я нисколько не сомневаюсь, что они являются более поздними пришельцами снизу. Они поднялись сюда, гонимые голодом либо военным нашествием. Столкнувшись с кровожадными существами, которых они никогда прежде не видели, индейцы схоронились в пещерах, описанных нашим юным другом. Индейцам, несомненно, пришлось вести жестокую борьбу, чтобы противостоять диким животным и особенно людям-обезьянам, которые рассматривали их как незваных гостей и вели с ними непримиримую войну с коварством и хитростью, отсутствующими у более крупных существ. Это также объясняет и тот факт, что численность индейцев, видимо, весьма ограничена. Итак, джентльмены, удалось ли мне приоткрыть завесу тайны по этому вопросу или у вас имеются еще какие-то сомнения?

Профессор Саммерли был сейчас слишком подавлен, чтобы вступать в спор, хотя и яростно качал головой в знак своего решительного несогласия. Лорд Джон просто почесал голову, заметив, что не может возразить Челленджеру, поскольку выступает в другой весовой категории. Что же касается меня, то я выполнял свою обычную роль, переводя беседу в исключительно прозаическую и практическую плоскость: я сообщил, что один из наших индейцев исчез.

– Он пошел, чтобы принести воды, – сказал лорд Джон. – Мы снабдили его пустой банкой из-под говядины, и он ушел.

– В старый лагерь? – спросил я.

– Нет, к ручью. Он протекает вон там, между деревьями. Ярдов двести отсюда, не больше. Но индеец и вправду мог бы уже вернуться.

– Пойду поищу его, – сказал я, взял свое ружье и направился в сторону ручья, оставив своих друзей готовить наш небогатый завтрак. Вам может показаться, что я поступил опрометчиво, покинув, пусть и ненадолго, гостеприимные заросли, но не надо забывать, что мы находились за много миль от города обезьян и что, как мы думали, эти создания не знали о нашем убежище; к тому же, когда в руках моих было ружье, они были мне не страшны. Но я еще не испытал в полной мере их коварство и их силу.

Где-то впереди я слышал журчание ручья, но меня отделяла от него плотная группа деревьев и кустарника. Я уже скрылся из виду моих друзей, когда вдруг под одним из деревьев заметил что-то красное. Подойдя поближе, я был потрясен, обнаружив там мертвое тело пропавшего индейца. Он лежал на боку, руки и ноги были раскинуты, а голова повернута набок в совершенно неестественном положении, как будто он заглядывал себе за плечо. Я крикнул, чтобы предупредить моих друзей об опасности, а сам подбежал к телу и склонился над ним. Похоже, мой ангел-хранитель не оставил меня в эту минуту, потому что, то ли подчиняясь какому-то инстинкту самосохранения, то ли среагировав на неуловимый шелест листьев, я внезапно посмотрел вверх. Из густой листвы прямо у меня над головой медленно опускались две длинные мускулистые руки, покрытые рыжеватой шерстью. Еще мгновение – и они сомкнулась бы у меня на горле. Я отскочил назад, но, хоть я и действовал очень быстро, руки были еще проворнее. Благодаря моему неожиданному движению они промахнулись, однако одна из них все-таки схватила меня за затылок, а вторая – за лицо. Чтобы защитить свое горло, я поднял руки, но в следующий момент громадная лапа соскользнула с моего лица и уцепилась в них. Меня легко подняли в воздух, и я почувствовал, как непреодолимая сила поворачивает мою голову назад все дальше и дальше, пока боль в шейных позвонках не стала невыносимой. Сознание начало покидать меня, но я все же оторвал эту чудовищную руку от своего подбородка. Взглянув вверх, я увидел ужасное лицо с взирающими на меня холодными и безжалостными голубыми глазами. В этом жутком взгляде было что-то гипнотическое. Я не мог больше сопротивляться. Когда обезьяна почувствовала, что я обмяк, в пасти ее сверкнули два страшных клыка, а лапы еще сильнее сдавили мой подбородок, выворачивая его вверх и назад. У меня перед глазами все поплыло и начало заволакиваться дымкой, а в ушах зазвенели маленькие серебряные колокольчики. Затем где-то вдалеке я услышал приглушенный звук выстрела и смутно ощутил удар от падения на землю, где я и остался лежать без движения, потеряв сознание.

Когда я очнулся, оказалось, что я лежу на спине в нашем пристанище среди колючих кустов. Кто-то принес воды из ручья, и лорд Джон брызгал ею мне на голову, тогда как Челленджер и Саммерли с озабоченными лицами поддерживали меня за плечи. На мгновение за масками больших ученых я увидел их человеческие души. Это потрясло меня не меньше, чем физическая боль, которую мне пришлось испытать, и через полчаса, несмотря на то что голова все еще болела, а шея поворачивалась с трудом, я уже сидел и готов был действовать.

– Вы просто чудом избежали гибели, молодой человек, – сказал лорд Рокстон. – Когда я услышал ваш крик и, подбежав, увидел, что голова у вас наполовину свернута, а ботинки судорожно дергаются в воздухе, я уже решил, что мы вас потеряли. От волнения я промазал, но этот негодяй выронил вас и мгновенно исчез. Черт побери! Как мне не хватает здесь пятидесяти бойцов с ружьями! Я бы истребил все это адское племя и оставил Землю Мейпла Уайта намного чище, чем мы ее нашли.

Было ясно, что люди-обезьяны каким-то образом выследили нас и теперь наблюдают за нами со всех сторон. Днем нам особенно нечего было бояться, но было весьма вероятно, что они набросятся на нас ночью; поэтому чем раньше мы избавимся от этого опасного соседства, тем лучше. С трех сторон нас окружал густой лес, где в любой момент могла ожидать засада. Но с четвертой стороны находился спуск в направлении центрального озера, поросший лишь невысоким кустарником, с отдельными деревьями и попадавшимися время от времени открытыми прогалинами. Это был тот самый маршрут, по которому я прошел в своем одиночном путешествии, и вел он прямо к пещерам индейцев. Так что в любом случае путь наш лежал именно сюда.

Мы уходили от нашего старого лагеря с чувством большого сожаления не потому, что там оставалось много наших припасов; еще тяжелее для нас было терять связь с Замбо – последним звеном, соединявшим нас с внешним миром. Однако с нами были все наши ружья и достаточный запас патронов к ним, так что по крайней мере некоторое время мы могли постоять за себя. К тому же мы не теряли надежды, что вскоре нам представится возможность вернуться сюда и снова встретиться с нашим верным слугой. Замбо клятвенно обещал ждать нас, и мы не сомневались, что он сдержит свое слово.

Мы выступили вскоре после полудня. Молодой вождь шагал впереди в качестве проводника, но при этом наотрез отказался нести какую-либо поклажу. Позади него шли двое оставшихся индейцев, которые тащили на спинах наши скудные пожитки. Мы, четверо белых людей, держа заряженные ружья наготове, замыкали шествие. Когда мы тронулись в путь, из глубины леса позади нас внезапно раздался громкий вой людей-обезьян: трудно было понять, выражают ли они радость и торжество в связи с нашим уходом или презрительную насмешку над нашим бегством. Оглянувшись, мы увидели лишь плотную стену деревьев, но, судя по долгому и громкому реву, за ней скрывалось множество наших врагов. Однако никаких признаков погони видно не было, и вскоре мы вышли на более открытую местность, на которую их власть уже не распространялась.

Я шел позади своих друзей и не мог без улыбки смотреть на них. Неужели это тот самый любитель роскоши лорд Джон Рокстон, который тогда, в Олбани, сидел передо мной среди персидских ковров и дорогих картин в розовом свете причудливых светильников? Был ли это тот самый внушительного вида профессор, который возвышался над своим массивным письменным столом в огромном кабинете в Энмор-парке? И, наконец, неужели сейчас я видел ту самую аскетическую и подтянутую фигуру, которая однажды предстала перед собранием в Зоологическом институте? Любые бродяги, которых можно встретить где-нибудь на окраине графства Суррей, выглядели бы более прилично и не так безнадежно.

Вся наша сменная одежда осталась в лагере внизу, и хотя мы пробыли на плато всего неделю, но неделя эта была для нас очень тяжелой; впрочем, для меня – в меньшей степени, поскольку мне удалось избежать плена у людей-обезьян. Мои друзья потеряли шляпы и теперь шли, повязав головы носовыми платками; одежда свисала с них клочьями, а чумазые небритые лица едва можно было узнать. Саммерли и Челленджер тяжело хромали, я же с трудом тащил ноги от слабости после утренней встречи с обезьяной, а моя шея до сих пор не гнулась от страшной хватки могучих лап. Мы действительно представляли собой довольно плачевное зрелище, и я не удивился, заметив, что индейцы время от времени оглядываются на нас с выражением ужаса и удивления на лицах.

Ближе к вечеру мы достигли озера, и, когда мы вышли из кустов и увидели перед собой водную гладь, наши новые друзья дружно издали крик радости и стали оживленно показывать на нее руками. Перед нами действительно открывалась великолепная картина. По зеркальной поверхности широким веером двигалась большая флотилия каноэ, направлявшихся как раз к тому месту, на которое мы вышли. Когда мы в первый раз заметили их, они были от нас на расстоянии в несколько миль; но плыли они очень быстро и вскоре подошли к нам настолько близко, что люди на них смогли нас рассмотреть. Как только это произошло, раздался громогласный крик восторга, и мы увидели, как гребцы поднялись со своих мест, неистово размахивая в воздухе веслами и копьями. Затем, снова взявшись за работу, они буквально пролетели разделявшее нас расстояние, причалили к пологому берегу и, бросившись к нам, распростерлись на песке перед своим молодым вождем, громко издавая приветственные крики. Наконец один из индейцев, немолодой мужчина в ожерелье и браслетах из блестящих стеклянных бусин и в наброшенной на плечи янтарного цвета шкуре какого-то красивого пятнистого зверя выбежал вперед и нежно обнял юношу, которого мы спасли. Потом мужчина взглянул в нашу сторону и задал несколько вопросов, после чего с большим достоинством подошел и по очереди обнял каждого из нас. Вслед за этим по его приказу все племя легло на землю перед нами в знак уважения. Лично я чувствовал себя крайне неловко при знаках такого раболепного почитания; те же чувства я прочел и на лицах Саммерли и Рокстона, зато Челленджер буквально расцвел, как бутон под солнцем.

– Возможно, они и неразвитый народ, – сказал он, поглаживая бороду и поглядывая на индейцев сверху вниз, – но манера их поведения в присутствии представителей высшей расы могла бы послужить примером для некоторых более продвинутых европейцев. Просто поразительно, насколько точно действуют инстинкты человека, близкого к природе!

Было очевидно, что туземцы ступили на тропу войны, поскольку у каждого мужчины было копье – длинный бамбуковый шест с костяным наконечником, лук со стрелами, а на боку висела дубинка или каменный боевой топор. Хмурые и злые взгляды в сторону леса, из которого мы пришли, а также частое повторение слова «дода» явно свидетельствовали о том, что это был отряд, отправившийся, чтобы спасти или отомстить за юношу, оказавшегося, как мы поняли, сыном старого вождя. Теперь все племя, собравшись в круг, держало совет, тогда как мы сидели на базальтовой плите и наблюдали за происходящим. Сначала слово взяли несколько воинов, а в конце наш новый юный друг произнес вдохновенную речь, используя такие красноречивые жесты и выражения, что все было почти так же понятно, как если бы мы знали их язык.

– Какой смысл нам возвращаться сейчас? – сказал он. – Рано или поздно это должно было произойти. Ваши товарищи убиты. Что толку в том, что я вернулся невредимым? Другие погибли. Никто из нас не может чувствовать себя в безопасности. Сейчас мы вместе и мы готовы. – Затем он показал в нашу сторону. – Эти странные люди – наши друзья. Им подвластны, – здесь он воздел руки к небу, – гром и молния. Когда еще нам представится подобный случай? Пойдемте же вперед и либо умрем, либо обеспечим себе безопасность на будущее. Иначе как мы сможем смотреть в глаза нашим женщинам?

Эти слова тронули сердца маленьких краснокожих воинов, и, когда юноша закончил говорить, все в знак одобрения дружно закричали, потрясая в воздухе своим примитивным оружием. Старый вождь сделал несколько шагов в нашу сторону и задал пару вопросов, указывая при этом в сторону леса. Лорд Джон знаком предложил ему подождать, а сам обернулся к нам.

– Что ж, что будете делать вы в этой ситуации – решать вам, – сказал он. – Что касается меня, то с этим обезьяньим племенем у меня свои счеты, и если при этом придется стереть их с лица земли, думаю, никто об этом не пожалеет. Я пойду с нашими маленькими краснокожими друзьями и помогу им победить. А что скажете вы, молодой человек?

– Разумеется, я пойду вместе с вами.

– А вы, Челленджер?

– Я, несомненно, готов помочь.

– Вы, Саммерли?

– Похоже, мы очень отклонились от первоначальной цели нашей экспедиции, лорд Джон. Уверяю вас, что, покидая свое профессорское кресло в Лондоне, я едва ли мог предположить, что делаю это, чтобы возглавить племя дикарей в их походе против человекообразных обезьян.

– Пути господни неисповедимы, – с улыбкой сказал лорд Джон. – Но поскольку мы все-таки столкнулись с подобным выбором, каким будет ваше решение?

– Это представляется мне крайне сомнительным шагом, – сказал Саммерли, продолжая спорить до последнего, – но, если все вы идете, не вижу, как я при этом могу оставаться в стороне.

– Тогда решено, – произнес лорд Джон. С этими словами он повернулся к вождю, выразительно кивнул и похлопал по своему ружью.

Старик по очереди взял каждого из нас за руки, а его люди взревели еще громче, чем раньше.

Наступил вечер, и сегодня выступать было уже слишком поздно, поэтому индейцы разбили на берегу походный лагерь. Со всех его сторон разгорались и дымили костры. Несколько человек скрылись в джунглях и вскоре пригнали оттуда молодого игуанодона. Как и у всех остальных игуанодонов, у животного на плече было пятно, нанесенное горячим асфальтом. Только когда мы увидели, как один из туземцев вышел вперед и с видом хозяина дал согласие зарезать это животное, мы, наконец, поняли, что эти огромные создания были здесь такой же частной собственностью, как у нас на родине стадо скота, и что знаки, которые так озадачили нас, всего лишь метка владельца. С этими беззащитными, апатичными вегетарианцами с большими конечностями и крошечным мозгом, могли легко управляться даже дети. Через несколько минут куски огромной туши уже жарились на дюжине разных костров вместе с большими рыбинами в блестящей чешуе, которых туземцы копьями достали из озера.

Саммерли улегся на песке и спал, а остальные бродили вдоль кромки воды, стараясь узнать как можно больше об этой удивительной стране. Дважды мы натыкались на участки с голубой глиной, которую уже видели на болоте птеродактилей. Это были старые места выхода вулканических пород, которые по непонятной мне причине вызывали живейший интерес лорда Джона. Внимание Челленджера привлек бурлящий и булькающий грязевой гейзер, на поверхности которого лопались большие пузыри какого-то газа. Профессор вставил в гейзер полый стебель камыша, после чего поднес к другому концу этой трубки зажженную спичку; когда раздался громкий хлопок и появилось голубое пламя, Челленджер восторженно вскрикнул, словно школьник, удовлетворивший свое любопытство. Но еще больше он обрадовался, когда поднес к камышу перевернутую вверх дном кожаную сумку, чтобы наполнить ее газом, и сумка медленно поплыла в воздухе.

– Это горючий газ, причем существенно более легкий, чем атмосферный воздух. Могу сказать, что в нем, без всяких сомнений, содержится значительная часть свободного водорода. Возможности Джорджа Эдварда Челленджера далеко не исчерпаны, мой юный друг. Может быть, я еще покажу вам, как великие умы подчиняют Природу для своего блага. – Его буквально распирало от какой-то возникшей у него тайной идеи, но больше он ничего так и не сказал.

Все, что мы видели на берегу, не шло ни в какое сравнение с великолепием раскинувшейся перед нами водной глади. Большое количество людей и производимый нами шум распугали все живое поблизости, и, если не считать нескольких птеродактилей, круживших высоко у нас над головами в поисках падали, вокруг лагеря все было тихо. Чего нельзя сказать о розоватых водах центрального озера. В них бурлила и вздымалась своя, необычная жизнь. На поверхность то и дело выскакивали большие серовато-коричневые спины с высокими зазубренными плавниками и снова исчезали в глубине. Вдали на песчаных отмелях мы видели неуклюжие ползающие фигуры – гигантских черепах, странных ящеров и еще какое-то большое плоское животное, напоминающее извивающийся, трепещущий ковер из черной жирной кожи. Оно медленно двигалось в сторону озера. Кое-где высоко из воды высовывались змеевидные головы; быстро прорезая поверхность, они скользили в небольшом воротнике из пены, оставляя за собой длинный бурлящий след, и грациозно, словно лебеди, то поднимали, то опускали на ходу изящные шеи. Это продолжалось до тех пор, пока одно из этих созданий, извиваясь, не выползло на песок в нескольких сотнях ярдов от нас, обнажив бочкообразное тело и огромные плавники позади змеиной шеи, после чего Челленджер и присоединившийся к нам Саммерли в один голос принялись удивляться и восхищаться им.

– Плезиозавр! Пресноводный плезиозавр! – кричал Саммерли. – Ради того, чтобы увидеть такое, стоило прожить жизнь! Мы с вами, мой дорогой Челленджер, отмечены Божьим благословением, как никто из всех зоологов с начала времен!

Только с наступлением ночи, когда повсюду в лагере разгорелись костры наших туземных союзников, нам удалось оттащить от воды ученых мужей, очарованных первобытным озером. Даже в темноте, лежа на берегу, мы время от времени слышали фырканье и плеск живущих здесь громадных животных.

С первыми лучами солнца наш лагерь был уже на ногах, а еще через час мы выступили в незабываемый поход. Раньше я часто мечтал стать военным корреспондентом. Но даже в самом диком из своих снов я не мог представить себе характер военной кампании, о которой мне суждено было написать! Вот мое первое донесение с поля битвы.

За ночь наши силы пополнились новым отрядом туземцев, прибывшим из пещер, и, когда мы выступили, среди нас насчитывалось уже примерно четыре или пять сотен сильных мужчин. Вперед были высланы разведчики, вслед за которыми единой колонной двинулись главные силы; пройдя по склону, поросшему кустарником, они вышли к краю леса. Здесь индейцы с луками и копьями растянулись в длинную смешанную линию. Рокстон и Саммерли заняли позиции на правом фланге, а мы с Челленджером отправились на левый. Вооруженные по последнему слову военной техники из лучших ружейных магазинов с Сент-Джеймс-стрит и Стрэнда, мы сопровождали в бой толпу воинов из каменного века.

Долго ждать появления врага нам не пришлось. Со стороны леса раздался дикий пронзительный крик, и внезапно толпа людей-обезьян с дубинками и камнями в руках ринулась в центр шеренги индейцев. Это был отважный бросок, но довольно глупый и опрометчивый, поскольку эти большие кривоногие существа двигались медленно, а их соперники были ловкими, словно кошки. Страшные на вид, свирепые полузвери, с пеной на губах и горящими глазами, задыхающиеся на бегу, никак не могли добраться до своих юрких врагов, тогда как стрелы одна за другой попадали в обезьян без промаха. Мимо меня, ревя от боли, пробежала громадная обезьяна, из груди и боков которой торчала дюжина дротиков. Из сострадания я прострелил ей голову, и обезьяна рухнула на землю среди листьев алоэ. Но это был единственный прозвучавший выстрел, потому что атака была направлена в центр наших рядов и индейцам не требовалась помощь в ее отражении. Не думаю, что из тех людей-обезьян, которые выскочили на открытую местность, хотя бы одной удалось вернуться в свое укрытие.

Но среди деревьев ситуация стала гораздо более опасной. В течение примерно часа после того как мы вошли в лес, там шел отчаянный бой, в котором временами нам приходилось очень тяжело. Неожиданно выскакивая из подлеска, обезьяны с огромными дубинами набрасывались на индейцев и часто успевали свалить троих или четверых, прежде чем удавалось достать их копьями. Ужасные удары людей-обезьян сокрушали все на своем пути. Один из таких ударов разнес в щепки ружье Саммерли, а следующий наверняка размозжил бы ему череп, если бы какой-то индеец не поразил врага в самое сердце. Другие обезьяны, сидевшие на деревьях, швыряли в нас камни и сучья, а иногда спрыгивали вниз и яростно сражались с нашими воинами, пока не падали замертво. Однажды наши союзники дрогнули под напором противника и, если бы не огонь наших ружей, несомненно, бросились бы бежать. Но старому вождю удалось умело сплотить ряды своих воинов, и те ответили таким ударом, что теперь уже люди-обезьяны начали отступать. Саммерли был безоружен, но я стрелял так быстро, как только мог, а с противоположного фланга слышалась частая пальба Челленджера и лорда Джона.

А затем наступил момент, когда противника охватила паника, которая привела его к поражению. С воплями и воем эти мощные существа бросились врассыпную через кустарник, тогда как наши союзники с победными криками преследовали бегущего врага. В тот день на поле битвы выплеснулась вся бесконечная вражда многих поколений, вся ненависть и жестокость, все воспоминания об издевательствах и травле. В конце концов человек все-таки восторжествовал, а полузверь навсегда вернулся на место, отведенное ему историей. Беглецы двигались слишком медленно, чтобы скрыться от ловких туземцев, и из разных концов густого леса мы то и дело слышали торжествующие крики, звон тетивы луков, треск веток и глухие удары о землю, когда обезьяны падали из своих укрытий на деревьях.

Я преследовал оставшихся обезьян, когда к нам вышли лорд Джон и Челленджер.

– Все кончено, – сказал лорд Джон. – Думаю, индейцы сами приведут здесь все в порядок. Вероятно, чем меньше мы увидим, тем спокойней будем спать по ночам.

В глазах у Челленджера горел азарт убийства.

– Мы получили привилегию, – воскликнул он, выступая важно, словно бойцовский петух, – присутствовать на одном из типичных решающих сражений в истории – сражений, определивших судьбу будущего мира! Что, друзья мои, означает завоевание одной нации другой нацией? Это бессмыслица. Любой исход приводит к одному и тому же результату. Но вот такие отчаянные битвы, когда на заре человечества жителям пещер удавалось одолеть тигров, или когда слоны впервые понимали, что у них есть властелин, – вот это и есть настоящие завоевания, победы, которые стоят затраченных усилий. В результате странного поворота судьбы мы стали свидетелями такого противостояния и помогли решить его исход. Отныне будущее на этом плато должно принадлежать человеку.

В конечном счете, чтобы оправдать такие жестокие средства, требовалась твердая вера в свою правоту. Продвигаясь вместе через лес, мы наталкивались на многочисленные тела людей-обезьян, пронзенные копьями или стрелами. Кое-где небольшие группки убитых индейцев отмечали места, где кто-то из обезьян сворачивал к опушке, чтобы здесь расстаться со своей жизнью. Впереди мы постоянно слышали визг и рев, указывавшие нам направление, в котором велось преследование. Обезьян гнали к их городу. Там они приняли последний бой, но снова потерпели поражение, и мы стали свидетелями страшной развязки. Последних оставшихся в живых восемьдесят или сто самцов индейцы оттеснили на небольшую поляну, которая выходила к краю скалы и где всего два дня назад нам пришлось сражаться. Когда мы появились там, индейцы сомкнулись вокруг обезьян полукругом, и через минуту все было кончено. Тридцать или сорок обезьян были убиты на месте. Остальных, визжащих и царапающихся, сбросили в пропасть, и они, повторив путь своих пленников, упали с высоты шестиста футов на острые стебли бамбука. Все произошло, как и говорил Челленджер: на Земле Мейпла Уайта навеки установилась власть человека. Город обезьян разрушили, самцов истребили, самок и детенышей угнали в рабство, и длившаяся долгие века вражда подошла к своему кровавому завершению.

Нам эта победа дала много преимуществ. Мы могли снова вернуться в лагерь и забрать свои припасы. Мы опять могли общаться с Замбо, который с ужасом издалека наблюдал за тем, как с края скалы в пропасть падает лавина обезьян.

– Уходите оттуда, масса, уходите! – крикнул он, выкатывая глаза от страха. – Если вы останетесь, дьявол обязательно заберет вас!

– Его устами говорит само благоразумие! – убежденно сказал Саммерли. – Мы пережили уже достаточно приключений, которые не соответствуют ни нашему характеру, ни нашему положению. Я напоминаю вам о вашем обещании, Челленджер. С этого момента вы направляете все свои силы на то, чтобы возвратить нас из этой ужасной страны назад, к цивилизации.

XV. Наши глаза видели великие чудеса

Я веду свои записи изо дня в день и верю, что придет время, когда я наконец смогу сказать, что сквозь сгустившиеся над нами тучи снова пробивается солнце. Мы продолжаем оставаться здесь, не видя способа выбраться отсюда, и очень страдаем от этого. И все же я надеюсь, что настанет такой момент, когда мы будем даже рады, что, хоть нас и удерживали в этой стране помимо нашей воли, мы смогли увидеть еще больше чудес и еще больше обитателей этого удивительного места.

Победа индейцев и уничтожение людей-обезьян стали поворотной точкой в нашей судьбе. Теперь мы чувствовали себя на этом плато полными хозяевами, потому что, после того как мы с помощью «непонятных чар» помогли туземцам одолеть их извечных недругов, они смотрели на нас со смешанным чувством страха и благодарности. Ради собственного спокойствия индейцы, вероятно, и сами были бы рады, если бы такие грозные и непредсказуемые люди покинули их страну, но никакого способа, как нам спуститься на равнину, они предложить не могли. Насколько нам удалось понять по их жестам, здесь существовал туннель, по которому можно было попасть сюда, и нижний выход из него мы уже видели, когда были внизу. Без сомнения, в разные эпохи таким образом попали на плато и люди-обезьяны, и индейцы; по этому же пути сюда прошел со своим напарником и Мейпл Уайт. Однако год назад здесь произошло ужасное землетрясение, во время которого верхний вход в туннель обвалился и полностью исчез. Так что теперь, когда мы жестами говорили индейцам о своем желании спуститься вниз, те только качали головой и пожимали плечами. Возможно, они действительно не могут нам помочь уйти, а может быть, и просто не хотят.

В конце победоносной военной кампании оставшихся в живых обезьян провели через все плато (с жутким воем) и устроили неподалеку от индейских пещер, где с этого времени им предстояло жить в качестве рабов под надзором своих хозяев. Это было грубое и упрощенное повторение истории иудеев в Вавилоне или израильтян в Египте в ее первобытном варианте. По ночам из-за деревьев раздавались протяжные крики какого-то примитивного Иезекииля, скорбящего о былом величии и вспоминающего рассвет Города Обезьян, все жители которого превратились теперь в дровосеков и водоносов.

Через два дня после сражения мы вновь пересекли плато вместе с нашими союзниками и разбили лагерь у подножия скалы. Индейцы могли бы предложить нам поселиться с ними в пещерах, но лорд Джон, несомненно, отклонил бы это предложение, поскольку так мы в случае предательства оказывались полностью во власти туземцев. Поэтому мы сохранили свою независимость и, поддерживая с аборигенами самые дружеские отношения, все же на всякий случай держали наши ружья наготове. Мы также все время заходили к ним в пещеры, представлявшие собой удивительное место, хоть нам так и не удалось понять, построены они человеком или самой природой. Все пещеры находились в одном пласте и были вырыты в какой-то мягкой горной породе, располагавшейся между вулканическим базальтом, из которого состояли рыжеватые скалы над ними, и твердым гранитом, лежавшим в их основании.

Входы в пещеры находились на высоте около восьмидесяти футов над землей, и к ним вела длинная каменная лестница с такими узкими и крутыми ступенями, что ни одно крупное животное подняться по ним не могло бы. Внутри было тепло и сухо, вглубь горы уходили прямые проходы разной длины с гладкими серыми стенами, расписанные множеством прекрасных картин, сделанных обугленными палочками и изображавших различных животных, обитающих на плато. Даже если в этой стране будет уничтожено все живое, будущие исследователи найдут на стенах пещер многочисленные свидетельства присутствия здесь странной фауны – динозавров, игуанодонов и рыбоподобных ящеров, – которые жили на этой земле совсем недавно.

Когда мы узнали, что у огромных игуанодонов имеются хозяева, которые пасут их, как обычный домашний скот, являющийся просто ходячим источником мяса, мы решили, что человек, даже обладая примитивным оружием, по-настоящему установил свою власть на плато. Однако вскоре нам суждено было понять, что это все же не совсем так и эта страна всего лишь терпит присутствие людей.

На третий день после того, как наш лагерь был перенесен к пещерам индейцев, произошла трагедия. Челленджер и Саммерли вместе отправились к озеру. Они взяли с собой и туземцев, которые под их руководством должны были загарпунить несколько экземпляров больших водных ящеров. Мы с лордом Джоном остались в нашем лагере, а остальные индейцы рассеялись по заросшему травой склону перед пещерами и занимались каждый своим делом. Внезапно раздался пронзительный тревожный крик, и сотни языков на разный лад подхватили слово «стоа». Со всех сторон мужчины, женщины и дети бросились бежать, в дикой панике толпой взбираясь по лестницам к спасительным пещерам.

Подняв глаза, мы увидели, как они машут нам сверху руками, призывая быстрее присоединиться к ним. Мы схватили свои многозарядные винтовки и выбежали, чтобы посмотреть на приближающуюся опасность. Вдруг из-за ближайших деревьев выскочила группа из двенадцати или пятнадцати индейцев, которые неслись что есть духу, преследуемые двумя ужасными чудовищами; такой же монстр напал ранее на наш лагерь и преследовал меня во время моего путешествия к озеру. Внешне эти животные были похожи на отвратительных жаб и передвигались скачками, но размеров были просто невероятных – больше, чем самый крупный слон. Раньше мы видели их только в темноте, и они действительно были ночными животными, а при свете дня выходили, только если их потревожили во время лежки, как было и в этот раз. Мы стояли, завороженно глядя на них, потому что их покрытые буграми и бородавками шкуры блестели, словно рыбья чешуя, и, когда животные двигались, солнечные лучи отражались от них, переливаясь всеми цветами радуги.

Однако времени любоваться ими у нас не было, потому что в следующий момент монстры настигли группку беглецов и устроили настоящую бойню. Животные всем своим весом наскакивали на очередную жертву, давя и калеча ее, а затем тут же бросались к следующей. Несчастные туземцы кричали от ужаса, но были совершенно беспомощны перед безжалостной и страшной силой этих чудовищ; все, что они могли сделать, – это изо всех сил пытаться убежать. Индейцы падали на землю один за другим, и в живых оставалось уже не больше полудюжины, прежде чем мы с лордом Джоном смогли прийти к ним на помощь. Впрочем, от нее было мало толку и наше вмешательство только навлекло опасность на нас самих. Мы расстреляли магазины своих винтовок, с расстояния около двухсот ярдов посылая в этих тварей пулю за пулей, но эффект был такой же, как если бы мы стреляли бумажными шариками. Эти неразвитые рептилии не обращали внимания на раны, жизненные силы у них были сосредоточены не в голове, а распределялись по спинному мозгу, и поэтому их трудно было убить из современного оружия. Все, что нам удалось сделать, это замедлить продвижение чудовищ, отвлекая их внимание вспышками и звуком выстрелов наших ружей, и таким образом выиграть время для туземцев и для нас самих, чтобы успеть добежать до спасительных ступеней. Но там, где были бессильны конические разрывные пули двадцатого столетия, преуспели отравленные индейские стрелы, которые сначала погружали в сок строфанта, а затем втыкали в гниющее мясо. Охотнику, нападающему на такого зверя, от них было мало толку, поскольку действие яда при вялом движении крови у рептилий было медленным, и, прежде чем начнет работать яд, животное вполне могло убить своего противника. Но сейчас, когда два монстра загнали нас к подножию лестницы, из каждой щели в скале на них обрушился град свистящих стрел и дротиков. Через минуту чудища уже были полностью утыканы ими и, тем не менее, не чувствуя боли, в бессильной ярости, царапая камень и обливая его слизью, неуклюже карабкались по ступеням за своими жертвами, продвигаясь на несколько ярдов вверх и тут же срываясь вниз. Но в конце концов яд все-таки подействовал. Одно из животных вдруг издало протяжный стон и уронило свою огромную широкую голову на землю. Второе с пронзительным воющим криком сделало несколько скачков по кругу, а затем, свалившись, забилось в предсмертной агонии и через несколько минут замерло окончательно. С торжествующими возгласами индейцы всей толпой спустились из своих пещер и устроили вокруг мертвых тел победный танец, неистово радуясь, что еще двое их самых опасных врагов повержены.

Вечером туземцы разделали и убрали туши, но не для еды – потому что яд все еще продолжал действовать, – а чтобы избежать в племени эпидемии. Однако громадные сердца этих рептилий, каждое величиной с большую подушку, остались лежать на месте и все еще бились, вздымаясь и оседая, неторопливо и непрерывно, словно продолжая вести какую-то независимую страшную жизнь. Нервные узлы в них погибли только на третий день, и эти ужасные органы наконец остановились.

Однажды, когда в моем распоряжении будет письменный стол, а не ящик из-под консервов, хорошие письменные принадлежности, а не огрызок карандаша и последняя потрепанная тетрадка, я обязательно напишу подробнее об индейцах акала, о нашей жизни среди них и о наблюдениях, сделанных на Земле Мейпла Уайта. Я верю, память моя никогда не подведет меня, потому что до моего последнего вздоха каждый час и каждая минута нашего пребывания здесь будут стоять перед моими глазами так же четко, как первые воспоминания из детства. Никакие новые впечатления не смогут стереть то, что так прочно запечатлелось в моем сердце. Наступит время, и я опишу эту удивительную лунную ночь на громадном озере, когда в индейские сети попался молодой ихтиозавр, едва не перевернувший наше каноэ, прежде чем его удалось вытащить на берег. Это было странное существо: с виду – наполовину тюлень, наполовину рыба, с двумя глазами, прикрытыми роговыми пластинами, по обе стороны морды и третьим глазом на темени. Этой же ночью выскочившая из тростника зеленая водяная змея утащила в своих кольцах одного из гребцов с каноэ Челленджера. Я также упомяну о большом белом ночном животном – причем мы до сегодняшнего дня так и не знаем, было ли это млекопитающее или рептилия, – которое живет в отвратительном болоте в восточной части озера и, быстро двигаясь в темноте, излучает слабое фосфоресцирующее сияние. Индейцы так боятся его, что отказываются приближаться к этому месту, и, хотя мы дважды предпринимали экспедиции туда и оба раза видели белое животное, нам не удалось пройти через глубокую топь, в которой оно живет. Я могу только сказать, что оно несколько больше, чем корова, и от него исходит очень странный мускусный запах. А еще я поведаю о гигантской птице с длинной голой, как у стервятника, шеей и хищной головой, которая однажды гналась за Челленджером до самого укрытия на скалах. Она больше страуса, так же, как и он, передвигается по земле, и представляет собой смертельную опасность. Когда Челленджер уже карабкался по ступеням, один удар ее изогнутого клюва снес каблук на его ботинке, словно тот был срезан бритвой. На этот раз, по крайней мере, современное оружие оказалось действенным, и после выстрела лорда Рокстона птица, дрыгая ногами и раскинув в стороны перья, рухнула, устремив на нас свои желтые безжалостные глаза. Это громадное существо – ростом в двенадцать футов – называется фороракус, по словам нашего запыхавшегося, но ликующего профессора. Возможно, когда-нибудь я увижу эту приплюснутую голову в отведенной ей нише среди других трофеев лорда Джона в Олбани. И, наконец, я не забуду рассказать про токсодона – гигантскую десятифутовую морскую свинку с выступающими острыми, как долото, зубами, которую мы подстрелили, когда она ранним утром пила из озера.

Обо всем этом я когда-нибудь напишу во всех деталях, а пока длится эта волнующая экспедиция, я стараюсь бережно вести свои записи о тех замечательных летних вечерах, когда мы лежим в высокой траве недалеко от леса, под высоким синим небом, и любуемся странной пернатой дичью у себя над головой и причудливыми незнакомыми существами, которые выбираются из своих нор, чтобы поглазеть на нас. Ветви кустов над нами гнутся под тяжестью соблазнительных плодов, а снизу, из травы, на нас смотрят странные и очаровательные цветы. Я пишу также и о долгих лунных ночах, когда, стоя у мерцающей поверхности большого озера, мы с изумлением и благоговейным страхом наблюдаем огромные круги на воде после внезапного всплеска какого-то фантастического монстра или зеленоватое свечение неведомого существа, проплывающего где-то на большой глубине. Все эти незабываемые картины мое перо и моя память когда-нибудь воспроизведут на бумаге в самых мельчайших подробностях.

Но вы можете спросить меня: причем здесь все эти ваши переживания и чем вызвано промедление, когда вы и ваши друзья должны день и ночь искать способ вернуться в цивилизованный мир? На это я могу ответить, что все мы работали над достижением этой цели, но наши усилия были напрасны. Один факт мы выяснили для себя очень скоро: индейцы не станут делать ничего, чтобы помочь нам. В остальном они были нашими друзьями – можно даже сказать, преданными рабами; но когда речь заходила о том, чтобы помочь нам изготовить и отнести к обрыву длинную доску, которая могла бы стать мостом через пропасть, или же когда мы хотели получить от них лианы или ремни из кожи, чтобы сплести веревки, мы натыкались на добродушный, но непреодолимый отказ. При этом туземцы могли улыбаться, непонимающе моргать, качать головой – но этим все и заканчивалось. Даже старый вождь отвечал нам так же, и только Маретас, юноша, которому мы спасли жизнь, относился к нам сочувственно и жестами показывал, что огорчен тем, что желания наши не выполняются. После полного триумфа в войне с обезьянами индейцы смотрели на нас, как на сверхлюдей, которые носят победу в трубках своего странного оружия. Они считали, что пока мы остаемся с ними, удача на их стороне. Каждому из нас, кто забудет про свою родину и навсегда поселится на плато, предлагали по маленькой краснокожей жене и по отдельной пещере. Это, конечно, было очень любезно, но, однако, совершенно не соответствовало нашим желаниям; теперь мы знали наверняка, что свои планы о спуске в долину мы должны держать в секрете от индейцев, поскольку у нас были основания опасаться, что в последний момент они могут попробовать удержать нас силой.

Несмотря на риск встретиться с динозаврами (которые особенно опасны по ночам, поскольку, как я уже говорил, являются ночными хищниками), я дважды за последние три недели побывал в нашем старом лагере, чтобы увидеться со слугой-негром. Замбо по-прежнему находился на своем посту у подножия скал. Напрасно я нетерпеливо оглядывал широкую равнину в надежде увидеть вдалеке спешащую к нам помощь, о которой мы все молились. Усеянное кактусами обширное пространство оставалось голым, пустынным до самой линии бамбуковых зарослей, темневших у горизонта.

– Они уже скоро придут, масса Мэлоун. Прежде чем пройдет следующая неделя, индейцы вернутся, принесут веревку и спустят вас вниз, – прокричал мне бодрым голосом наш замечательный Замбо.

Когда я возвращался из своего второго похода к обрыву, в течение которого мне пришлось провести ночь отдельно от своих друзей, со мной произошел один странный случай. Я шел обратно по хорошо знакомому мне маршруту и уже находился в миле от болота птеродактилей, когда увидел, что ко мне приближается нечто необычное. Это был человек, двигавшийся внутри рамы из согнутых палок, так что он со всех сторон был окружен клеткой в форме колокола. Подойдя поближе, я удивился еще больше, когда понял, что это лорд Джон Рокстон. Заметив меня, он выскользнул из-под своей чудной защиты и со смехом подошел ко мне; и все же мне показалось, что он чем-то смущен.

– Вот уж не ожидал встретить вас здесь, молодой человек, – сказал лорд Джон.

– А вы что здесь делаете, черт возьми? – в свою очередь спросил я.

– Навещаю своих друзей – птеродактилей, – ответил он.

– Но зачем?

– Интереснейшие твари, вам так не кажется? Но такие необщительные! Ведут себя отвратительно грубо по отношению к непрошеным гостям, как вы, наверно, помните. Вот я и соорудил эту раму, которая предохраняет от слишком пристального внимания.

– А что вам нужно было на этом болоте?

Лорд Джон посмотрел на меня с деланым удивлением, и я заметил в его взгляде какую-то нерешительность.

– Вы не допускаете, что кто-то, кроме наших профессоров, тоже хочет побольше знать? – сказал он наконец. – Я просто изучаю этих чудных милашек. Этого достаточно.

– Я не хотел вас обидеть, – сказал я.

К нему снова вернулось добродушное настроение, и он рассмеялся.

– И вы не обижайтесь, молодой человек. Я собираюсь заполучить для Челленджера одного такого дьявольского птенчика. В этом заключается одна из моих обязанностей. Нет, я не хочу, чтобы вы пошли вместе со мной. В этой клетке я буду в безопасности, а вы – нет. Скоро увидимся, я вернусь в лагерь до наступления темноты.

С этими словами лорд Джон повернулся, и, когда я уходил, он уже шел через лес, неся на себе свою необычную клетку.

Если лорд Джон в этот раз вел себя как-то странно, то поведение Челленджера было еще более удивительным. Должен сказать, что он казался чрезвычайно привлекательным индейским женщинам и поэтому всегда носил с собой большую пальмовую ветку, которой отгонял их, словно мух, когда их внимание становилось слишком назойливым. Одним из самых гротескных воспоминаний, которые я унесу с собой, будет картина, когда профессор с этим символом власти в руках выступает, как султан из комической оперы, выставив вперед свою черную бороду и широко расставляя при ходьбе носки ботинок, а за ним следует целая вереница индейских девушек, едва прикрытых одеждой из растительных волокон, с широко открытыми от восхищения глазами. Что же касается Саммерли, то он был полностью поглощен жизнью мира насекомых и птиц на плато и проводил за подготовкой и упаковкой экспонатов все свое время (за исключением той его части, которая была посвящена обвинениям Челленджера в его нежелании действовать, чтобы вытащить нас отсюда).

Каждое утро Челленджер куда-то уходил и возвращался с серьезным и важным видом, как человек, несущий на своих плечах груз большого и рискованного предприятия. Однажды – с пальмовой веткой в руке и толпой восхищенных поклонниц позади – он привел нас в свою укрытую от посторонних глаз мастерскую и посвятил в свои планы.

Мастерская была расположена на небольшой поляне посреди пальмовой рощи. Там находился один из кипящих грязевых гейзеров, о которых я уже рассказывал. По краям были разложены кожаные ремни, вырезанные из шкуры игуанодона, и какая-то большая сложенная мембрана, оказавшаяся высушенным и выскобленным желудком одного из рыбоподобных ящеров из озера. С одной стороны профессор зашил этот громадный мешок, а с другой оставил небольшое отверстие. В него было вставлено несколько бамбуковых трубок, концы которых входили в конические глиняные воронки, собиравшие газ, поднимавшийся большими пузырями через грязь гейзера. Вскоре дряблый мешок начал медленно расширяться и продемонстрировал такое стремление подняться вверх, что Челленджер привязал удерживающие его веревки к стволам близлежащих деревьев. Через полчаса перед нами был уже аэростат приличных размеров, и по рывкам и натяжению ремней было видно, что он способен поднять значительный вес. Челленджер напоминал счастливого отца при виде собственного первенца. Умиленно глядя на произведение своей мысли, профессор стоял, тихо улыбаясь и довольно поглаживая бороду. Первым прервал молчание Саммерли.

– Но вы же не собираетесь поднять нас на этой штуке, Челленджер? – сказал он ехидным тоном.

– Я собираюсь, мой дорогой Саммерли, продемонстрировать вам ее возможности, и вы, увидев их, без колебаний ей доверитесь.

– Можете сразу же выбросить это из головы, – решительно заявил Саммерли, – ничто на свете не заставит меня совершить такую глупость. Лорд Джон, я полагаю, вы не поддерживаете такое безумство?

– Я бы назвал это остроумной идеей, – ответил наш пэр. – Только хорошо бы взглянуть, как это работает.

– Непременно, – сказал Челленджер. – В течение нескольких дней я сосредоточивал все силы своего ума на том, как нам спуститься с этих скал. Мы уже успели убедиться, что слезть по отвесной стене мы не можем, а туннель завален. Мы также не в состоянии построить какой-либо мост, чтобы перебраться на утес, с которого мы сюда пришли. Тогда каким же образом я мог бы переправить нас отсюда? Некоторое время назад я заметил нашему юному другу, что из гейзера поднимается свободный водород. Вслед за этим идея об аэростате пришла сама собой. Должен признать, что поначалу сложно было найти подходящую оболочку для удержания в ней газа, но изучение громадных внутренностей этих рептилий предложило мне решение и этой проблемы. И теперь посмотрите на результат!

Одной рукой он важно взялся за обрывки своей изорванной куртки, а второй с гордостью показал на шар.

К этому времени раздувшийся аэростат уже достаточно округлился и с силой дергал удерживающие его веревки.

– Чистое безумие! – фыркнул Саммерли.

Лорду Джону идея очень понравилась.

– Наш старик все-таки голова! – шепнул он мне, а затем уже громче обратился к Челленджеру: – А как же насчет гондолы?

– Гондола станет моей следующей задачей. Я уже составил план, как ее сделать и прикрепить к аэростату. Тем временем я просто покажу вам, что мой аппарат способен выдержать вес каждого из нас.

– Вы хотели сказать, всех нас вместе?

– Нет, мой план заключается в том, что мы спустимся вниз по очереди, как на парашюте, а затем шар будет подниматься наверх способом, который я без труда разработаю. Главное, чтобы он выдержал вес одного человека и аккуратно спустил его к подножию, и это будет все, что от него требуется. А сейчас я продемонстрирую вам его возможности.

Он вынес внушительных размеров обломок базальта, имевший такую форму, что к нему легко можно было привязать веревку. Веревка была та самая, которую мы подняли с собой на плато, после того как воспользовались ею при восхождении на утес – очень крепкая, хотя и тонкая, более сотни футов в длину. Профессор приготовил своего рода кожаную сбрую с множеством прикрепленных к ней ремешков. Он установил сбрую на купол шара, а свисающие с нее ремни собрал внизу вместе, так чтобы давление любого веса было распределено на значительную площадь. Затем к ремням профессор привязал обломок базальта, с которого свисала наша веревка, другим концом трижды обмотанная вокруг руки Челленджера.

– А сейчас, – в радостном предвкушении с улыбкой сказал он, – я продемонстрирую вам подъемную силу моего шара. – С этими словами он ножом перерезал ремни, удерживающие аппарат.

Это была самая опасная ситуация, в которой оказалась вся наша экспедиция за время путешествия. Надутая оболочка рванулась в небо с невероятной скоростью. В тот же миг Челленджера оторвало от земли и потянуло вверх. Я успел обхватить его руками за пояс, но и сам тут же оказался в воздухе. Лорд Джон мертвой хваткой вцепился мне в ноги, но я чувствовал, что и он уже отрывается от поверхности. На мгновение я представил себе, как это должно было выглядеть со стороны: четверо путешественников плывут, как связка сосисок, над страной, которую они пришли исследовать. Однако, к счастью, у прочности нашей веревки имелся предел, чего, похоже, нельзя сказать о подъемной мощи этого адского устройства. Раздался резкий хлопок – мы кубарем упали на землю, а сверху на нас кольцами свалилась веревка. Когда нам в конце концов удалось подняться на ноги, далеко в вышине мы увидели стремительно удаляющийся обломок базальта, который уже превратился в темную точку на фоне синего неба.

– Великолепно! – воскликнул не потерявший самообладания Челленджер, потирая ушибленную руку. – Какая всесторонняя и убедительная демонстрация! Я даже не ожидал такого успеха. Обещаю, джентльмены, что через неделю будет готов второй шар, и вы можете твердо рассчитывать, что преодолеете первый этап нашего возвращения домой безопасно и с комфортом.

До сих пор я описывал все события в той последовательности, в какой они происходили. Теперь же я возобновляю свое повествование уже из нашего старого лагеря, где нас так долго ждал Замбо; сейчас все трудности и опасности, как страшный сон, остались позади, на вершине этих рыжеватых скал, которые вздымаются у нас над головой. Мы благополучно спустились вниз – хотя и совершенно неожиданным образом, – и с нами сейчас все в порядке. Пройдет еще от шести недель до двух месяцев, и мы вернемся в Лондон, так что очень может быть, что это письмо попадет вам в руки ненамного раньше нашего приезда. Души наши томятся, а мысли устремляются вперед, навстречу огромному, родному для нас городу, который так дорог нашему сердцу.

Вечером того же дня, после нашего рискованного приключения с воздушным шаром, изготовленным Челленджером, в судьбе нашей наступили решительные перемены. Я уже говорил, что единственным человеком, который проявлял какое-то сочувствие к нашим попыткам выбраться отсюда, был спасенный нами молодой вождь. Он один не хотел удерживать нас силой в этой странной стране. Все это он передавал нам с помощью выразительного языка жестов. В тот вечер, после захода солнца, Маретас спустился в наш маленький лагерь и протянул мне (по каким-то причинам он всегда уделял мне внимания больше, чем другим; возможно, потому что я был ближе всех к нему по возрасту) небольшой свиток древесной коры, а затем, с серьезным видом показав в сторону ряда пещер над нами, приложил палец к губам, призывая сохранить это в тайне, после чего вновь, крадучись, вернулся к своему племени.

Я поднес кусок коры к свету костра, и мы все внимательно рассмотрели его. Он имел форму квадрата со стороной около одного фута. Внутри был какой-то рисунок из странно расположенных линий, который я воспроизвожу в своих записях.

Рисунок был аккуратно сделан углем на белом фоне и на первый взгляд напоминал грубое изображение музыкальной партитуры.

– Что бы это ни было, могу поклясться, что это что-то очень важное для нас, – сказал я. – Это было написано на лице молодого вождя, когда он отдавал мне свиток.

– Если только мы не имеем дело с примитивной шуткой, – возразил Саммерли. – Желание пошутить я бы отнес к самым основополагающим достижениям человечества.

– Это явно какой-то шифр, – заметил Челленджер.

– Скорее похоже на ребус, – заметил лорд Джон, вытягивая шею, чтобы получше рассмотреть рисунок. Затем внезапно он протянул руку и схватил загадочное изображение.

– Черт побери! – воскликнул Джон Рокстон. – Я, кажется, понял. Юноша был прав. Смотрите! Сколько таких черточек на этой коре? Восемнадцать. А теперь обратите внимание, что пещер на склоне горы над нами тоже восемнадцать.

– Когда Маретас передавал мне это, он показывал в сторону пещер, – вспомнил я.

– Тогда все правильно. Это схема пещер. Ну да! Восемнадцать пещер в ряд, одни короткие, другие глубокие, некоторые с разветвлениями – мы же сами все это видели. Это карта, а вот тут на ней стоит крестик. Зачем он здесь? Им отмечена пещера, которая намного глубже всех остальных.

– Она сквозная! – воскликнул я.

– Кажется, наш юный друг разгадал эту загадку, – сказал Челленджер. – Если пещера не проходит насквозь, тогда я совершенно не понимаю, зачем этот молодой человек, у которого есть все основания относиться к нам хорошо, старается привлечь к ней наше внимание. Но если она действительно сквозная и имеет выход с другой стороны на том же уровне, то нам для спуска останется преодолеть не более ста футов.

– Целых сто футов! – охнул Саммерли.

– Но ведь у нас по-прежнему есть веревка длиной более ста футов! – воскликнул я. – Ее наверняка хватит, чтобы спуститься.

– А как насчет тех индейцев, которые находятся в этой пещере? – возразил Саммерли.

– Индейцы не живут ни в одной из пещер над нами, – сказал я. – Все они используются только в качестве кладовых и складов. Почему бы нам не пойти туда прямо сейчас и все не разведать?

На плато есть засохший лес каких-то смолянистых растений – разновидности араукарии, по утверждению нашего ботаника, – которые используются индейцами как факелы. Каждый из нас взял по охапке таких веток, и мы по замшелым ступенькам отправились к пещере, которая была отмечена на схеме. Как я и предполагал, она была пуста, если не считать множества громадных летучих мышей, которые хлопали крыльями у нас над головой. Не желая привлекать к нашим действиям внимание индейцев, некоторое время мы, спотыкаясь, двигались в темноте, пока не миновали несколько поворотов и не зашли в пещеру достаточно глубоко. Затем мы наконец зажгли наши факелы. Это был прекрасный сухой туннель, с гладкими серыми стенами, покрытыми туземными символами, с выгнутым сводом и усыпанным белым блестящим песком полом. Мы торопливо двигались по проходу, пока – с возгласом глубокого разочарования – вынуждены были остановиться. Путь нам преграждала вертикальная каменная стена без единой трещины. Через нее не смогла бы проскочить даже мышь. Уйти таким путем было невозможно.

С тяжелым сердцем мы стояли, молча глядя на это неожиданное препятствие. Но оно возникло здесь не в результате каких-то подземных толчков, как в туннеле, по которому мы пытались подняться. Стена в конце была точно такой же, как и боковые стены. Это был тупик, причем он был здесь всегда.

– Не беда, друзья мои, – наконец сказал неунывающий Челленджер. – Я по-прежнему твердо обещаю вам сделать воздушный шар.

Саммерли тихо застонал.

– А может быть, мы зашли не в ту пещеру? – предположил я.

– Исключено, молодой человек, – сказал лорд Джон, водя пальцем по схеме. – Семнадцатая справа и вторая слева. Это, безусловно, та самая пещера.

Я взглянул на отметку, на которую указывал его палец, и вскрикнул от радости.

– Кажется, я все понял! Следуйте за мной! Следуйте за мной!

С факелом в руке я торопливо пошел назад по пройденному нами пути.

– Вот, – сказал я, показывая на лежащие на земле горелые спички, – здесь мы их зажгли.

– Ну, правильно.

– На схеме эта пещера показана, как имеющая развилку, а мы в темноте прошли нужный поворот, прежде чем зажечь факелы. Теперь, двигаясь к выходу, мы справа должны найти более длинный ход.

Все оказалось, как я и думал. Не прошли мы и тридцати ярдов, как обнаружили большое черное отверстие в стене. Мы свернули туда и оказались в гораздо большем коридоре, чем перед этим. Задыхаясь от нетерпения, мы быстро прошли по нему много сотен ярдов. Затем внезапно в черном мраке коридора увидели отблески света и замерли в изумлении. Казалось, что лист неподвижного огня перекрывает проход и преграждает нам путь. Мы торопливо двинулись к нему. От этого свечения не исходило ничего – ни звука, ни тепла, ни движения; и все же перед нами сияла большая светящаяся занавеска, окрашивая стены пещеры в серебристый цвет и превращая песок под нашими ногами в пыль из сияющих драгоценных камней. Только подойдя ближе, мы разглядели закругленный край.

– Это луна, черт побери! – закричал лорд Джон. – Мы вышли, ребята! Мы вышли!

Это действительно была полная луна, сиявшая прямо напротив отверстия, выходившего на отвесную стену скалы. Маленький проем, размером не больше обычного окна, но для наших целей этого было вполне достаточно. Высунув головы, мы увидели, что спуск отсюда будет не слишком сложным и что земля находится не так уж и далеко. Неудивительно, что снизу мы не заметили это место, поскольку стена здесь была отвесной и подъем казался снизу невозможным, поэтому проводить более подробное исследование не имело смысла. Сейчас мы удовлетворились тем, что действительно можем спуститься с помощью нашей веревки, после чего радостные вернулись в наш лагерь, чтобы провести необходимые приготовления к следующему вечеру.

Все, что мы делали, следовало делать быстро и тайно, потому что даже в самый последний момент индейцы могли остановить нас. Все свои припасы мы решили оставить, взяв с собой лишь ружья и патроны. Но у Челленджера была одна громоздкая вещь, которую он непременно хотел взять с собой, и еще один особый груз, о котором я пока не могу говорить и с которым у нас возникли особые трудности.

День тянулся очень медленно, но с приходом темноты мы были готовы уходить. С большим трудом мы подняли наши вещи по ступенькам, а затем, оглянувшись назад, бросили последний долгий взгляд на эту странную страну, которая, боюсь, очень скоро может потерять свою неповторимость в результате усилий охотников и старателей; но, тем не менее, для каждого из нас она остается волшебной страной, полной очарования и романтики, страной, в которой мы много рисковали, много страдали и много узнали – нашей страной, как мы всегда будем с гордостью ее называть. Пещеры слева от нас отбрасывали в темноту веселые красноватые отблески костра. На склоне внизу раздавались смех и пение индейцев. Чуть дальше располагался широкий участок леса, а в центре неясно мерцало большое озеро – колыбель удивительных монстров. Когда мы смотрели на всю эту картину, из мрака раздался высокий звенящий крик – призыв какого-то необычного животного. Казалось, что это был голос самой Земли Мейпла Уайта, которая таким образом прощалась с нами. Мы повернулись и вошли в пещеру, которая вела нас домой.

Еще через два часа мы сами, наш груз и пожитки были уже у подножия скалы. За исключением поклажи Челленджера, у нас не возникло никаких сложностей. Оставив все имущество в месте спуска, мы тут же направились к лагерю Замбо. Но, подойдя к нему ранним утром, мы с изумлением обнаружили в долине не один костер, а целую дюжину: сюда прибыл спасательный отряд. Там было двадцать индейцев с реки, с кольями, веревками и всем, что могло понадобиться для строительства перекидного моста через пропасть. Теперь, по крайней мере, у нас не было трудностей с переносом нашей поклажи, когда мы утром отправились в обратный путь к Амазонке.

Я благодарен судьбе и на этом заканчиваю свой рассказ. Наши глаза видели великие чудеса, а души стали чище благодаря тому, что нам довелось пережить. Каждый из нас стал по-своему лучше и сильнее. Может так случиться, что, добравшись до Пары, мы сделаем остановку перед дальнейшей дорогой. Тогда мое письмо уйдет с первой почтой и опередит меня. Если же этого не произойдет, письмо прибудет в Лондон в тот же день, что и я. Но в любом случае, мой дорогой Мак-Ардл, я надеюсь, что очень скоро смогу лично пожать вашу руку.

XVI. Процессия! Процессия!

Я бы хотел также выразить здесь огромную благодарность всем нашим друзьям на Амазонке за их доброту и гостеприимство по отношению к нам во время обратного путешествия. Особо мне хотелось бы поблагодарить сеньора Пеналосу и других представителей правительства Бразилии за отданные ими специальные распоряжения, согласно которым в пути нам оказывалась всяческая поддержка, а также сеньору Перейре из Пары. Благодаря ее предусмотрительности в этом городе нас уже ждала полная экипировка, необходимая, чтобы прилично выглядеть при возвращении в цивилизованный мир. Поэтому представляется черной неблагодарностью с нашей стороны, что нам пришлось ввести в заблуждение радушно принявших нас благодетелей, хотя в данных обстоятельствах у нас просто не было другого выхода; поэтому сейчас я сообщаю им, что они лишь понапрасну потеряют свое время и деньги, если попробуют пройти по нашим следам. В моих записях были изменены даже названия местности и имена людей, и поэтому я совершенно убежден, что никто, даже при самом тщательном их изучении, не сможет подойти к нашей неизведанной стране даже на тысячу миль.

Эмоциональное возбуждение в тех частях Южной Америки, через которые мы проследовали, как нам показалось, носило локальный характер, и я могу заверить наших друзей в Англии, что здесь не наблюдалось даже намека на тот ажиотаж, который в Европе был вызван одними только слухами о наших приключениях. Лишь когда наш пароход «Иверния» находился уже на расстоянии в пятьсот миль от Саутгемптона и нас буквально засыпало телеграфными запросами от множества газет и информационных агентств, предлагавших огромные гонорары за короткое сообщение о результатах экспедиции, мы поняли, что к нашему путешествию было приковано напряженное внимание не только научного мира, но и широкой общественности. Однако между собой мы договорились, что никаких определенных заявлений для прессы делать не будем, пока не встретимся с членами Зоологического института, поскольку, как делегаты их собрания, мы, естественно, должны были представить свой первый доклад тому органу, который уполномочил нас вести расследование. Таким образом, хотя в Саутгемптоне нас встречала целая толпа репортеров, мы наотрез отказались давать какую-либо информацию, и это автоматически привело к тому, что теперь все внимание публики сфокусировалось на заседании, которое было назначено на вечер 7 ноября.

Для этой встречи зал Зоологического института, ставший отправной точкой нашей миссии, оказался слишком маленьким, и в качестве помещения удалось найти только Куинс-Холл на Риджент-стрит. Теперь уже понятно, что даже если бы устроители рискнули заказать Альберт-Холл, все равно места для всех желающих было бы недостаточно.

Это знаменательное заседание должно было состояться на второй день после нашего приезда. А в первый день все мы, разумеется, были поглощены личными делами. О своих я пока предпочитаю умолчать. Возможно, когда-нибудь мне станет легче говорить и даже думать об этом. В начале моего повествования читатель узнал, что именно двигало моими действиями, и было бы, наверное, логично продолжить рассказ и показать, чем все закончилось. Я верю, что настанет день, когда я пойму, что мне не о чем жалеть. В конце концов, это подтолкнуло меня принять участие в удивительном приключении, и я могу быть только благодарен той силе, которая меня на это подвигла.

А теперь перейдем к последнему этапу нашего приключения, весьма насыщенному событиями. Когда я ломал голову над тем, как мне лучше описать его, взгляд мой упал на утренний выпуск нашей «Газетт» от 8 ноября с полным репортажем об этом событии, прекрасно написанным моим другом и коллегой Макдоном. Я решил привести его статью целиком, включая заголовки; вряд ли можно написать об этом лучше. Вынужден признать, что наша газета, гордая тем, что в экспедиции принимал участие ее специальный корреспондент, уделила особое внимание этому заседанию в Зоологическом институте, но отчеты других крупных ежедневных изданий едва ли были менее подробными. Итак, репортаж моего друга Мака:

«НОВЫЙ МИР

МНОГОЛЮДНОЕ СОБРАНИЕ В КУИНС-ХОЛЛЕ

АЖИОТАЖ В ЗАЛЕ

ЧРЕЗВЫЧАЙНОЕ ПРОИСШЕСТВИЕ

ЧТО ЭТО БЫЛО?

НОЧНЫЕ ВОЛНЕНИЯ НА РИДЖЕНТ-СТРИТ

(Репортаж нашего специального корреспондента)

Вчера вечером в Куинс-Холле состоялось вызвавшее горячие споры заседание Зоологического института, созванное, чтобы заслушать отчет комиссии, посланной в прошлом году в Южную Америку, с целью проверить утверждения профессора Челленджера о существовании на этом континенте доисторических форм жизни, и нужно сказать, что эта дата, вероятно, будет вписана красной строкой в историю науки, поскольку представленные там материалы носили настолько удивительный и сенсационный характер, что ни один из присутствующих там уже никогда не забудет это событие. (О, дружище Макдон! Что за чудовищная и громоздкая начальная фраза?!) Теоретически пригласительные билеты раздали только сотрудникам института и их друзьям, но последняя категория оказалась понятием растяжимым, и задолго до восьми часов (время, на которое было назначено начало слушаний), Большой зал уже был забит до отказа. Однако публика, безосновательно посчитавшая себя обиженной, без четверти восемь штурмом взяла входную дверь, причем в результате продолжительной свалки несколько человек получили травмы, включая полицейского инспектора Скобла, который, к несчастью, сломал ногу. После такого не находящего никаких оправданий вторжения, в результате которого были окончательно заполнены не только все проходы, но и места, выделенные для прессы, можно сказать, что возвращения этой экспедиции ожидали не менее пяти тысяч человек. Когда же наконец появились наши путешественники, они заняли свои места возле сцены, на которой уже расположились ведущие ученые не только Англии, но также Франции и Германии. Здесь была представлена и Швеция, в лице профессора Сергиуса – знаменитого зоолога из университета города Упсала.

При появлении четверых героев этого события вся аудитория поднялась со своих мест и в течение нескольких минут горячо приветствовала их. Внимательный наблюдатель, однако, мог бы заметить в общем хоре аплодисментов отдельные возгласы неодобрения и сделать вывод, что едва ли сегодняшнее обсуждение будет совершенно мирным. Тем не менее, можно с уверенностью сказать, что никто не предвидел того неожиданного оборота, который приняли события в действительности.

Поскольку фотографии этих четверых скитальцев постоянно появляются на страницах газет, видимо, здесь нет нужды описывать их внешность, которая лишь незначительно изменилась вследствие тех лишений, которые, как они сами утверждают, им пришлось пережить. Возможно, борода профессора Челленджера стала более косматой, черты лица профессора Саммерли – более аскетичными, фигура лорда Джона Рокстона – более сухопарой, и все они втроем, быть может, стали чуть более загорелыми, чем когда покидали наши берега; при этом все они, похоже, чувствуют себя прекрасно. Что же касается нашего собственного корреспондента, известного спортсмена и участника международных соревнований по регби, Э. Д. Мэлоуна, то он находится в отличной форме, и с его честного, хоть и не блещущего красотой лица, не сходит добродушная довольная улыбка». (Ну, погоди, Мак! Мы с тобой еще встретимся!)

«Когда в зале вновь стало тихо и присутствующие после оваций в честь отважных путешественников заняли свои места, к собранию обратился председательствующий, герцог Даремский. Он заявил, что он нисколько не намерен задерживать внимание почтенной публики, которая пришла, чтобы встретиться с путешественниками. Он также не собирается предвосхищать доклад профессора Саммерли, являющегося председателем комиссии по расследованию, хотя по имеющимся сведениям экспедиция увенчалась невероятным успехом». (Аплодисменты в зале.) «Видимо, время романтиков еще не миновало, и существуют такие точки соприкосновения, где самые смелые фантазии писателей находят подтверждение в реальных научных исследованиях, проводимых настоящими искателями истины. Прежде чем закончить свое вступительное слово, он только хотел бы добавить, что чрезвычайно рад – как рады и все присутствующие – тому факту, что эти джентльмены вернулись после выполнения своей сложной и опасной миссии целыми и невредимыми, поскольку любое несчастье с подобного рода экспедицией, бесспорно, повлекло бы практически невосполнимые потери для всей зоологической науки». (Бурные аплодисменты, к которым присоединился и профессор Челленджер.)

«Появление профессора Саммерли вызвало новый взрыв оваций, которые в дальнейшем то и дело прерывали его выступление. Мы не приводим эту речь полностью по той причине, что репортаж нашего специального корреспондента обо всех приключениях экспедиции будет издан отдельным приложением к нашей газете. Поэтому здесь мы ограничимся лишь несколькими общими замечаниями. Описывая ход путешествия и отдавая должное своему другу, профессору Челленджеру, вместе с извинениями за то недоверие, с которым были приняты его предыдущие утверждения, тогда еще не вполне подтвержденные доказательствами, профессор Саммерли рассказал о фактическом маршруте экспедиции, тем не менее, тщательно скрывая информацию, которая могла бы помочь кому бы то ни было разыскать это удивительное плато. Когда он рассказывал о пути от главного русла реки до того момента, когда они достигли подножия скал, слушатели были захвачены описанием трудностей, с которыми столкнулась экспедиция в многократных попытках подняться на плато; затем профессор Саммерли поведал, как их отчаянные усилия в конце концов увенчались успехом, что стоило жизни двум их верным слугам-метисам». (Эта удивительная интерпретация того случая связана со стремлением профессора избежать во время заседания любых нежелательных вопросов.)

«Пройдя в ходе своего повествования с аудиторией до вершины и оставшись там без возможности спуститься вследствие падения моста, профессор Саммерли перешел к описанию ужасных и привлекательных сторон этой удивительной страны. Он мало говорил о собственных приключениях, зато сделал упор на богатый урожай новых знаний, пополнивших закрома науки в результате проведенных ими наблюдений за неповторимым миром животных, птиц, насекомых и растений этого плато. Особенно широко там представлены жесткокрылые и чешуекрылые: всего за несколько недель на плато было обнаружено сорок шесть новых видов первых и девяносто четыре – вторых. Однако основной интерес публики, естественно, был направлен на крупных животных, в особенности на тех, которые считались давно вымершими. Профессор привел довольно обширный перечень таких существ, но при этом нисколько не сомневается, что список может быть очень существенно расширен, когда это место будет изучено более подробно. Саммерли со своими спутниками видел, по крайней мере, дюжину созданий, – правда, большинство из них на расстоянии, – которых в современной науке не с кем сопоставить. Всех их следует должным образом классифицировать и изучить. В качестве примера он назвал змею, чья сброшенная кожа темно-багрового цвета имела длину пятьдесят один фут; упомянул какое-то белое существо, предположительно млекопитающее, которое в темноте излучает хорошо заметное фосфоресцирующее свечение, а также большого черного мотылька, укус которого индейцы считают чрезвычайно ядовитым. Кроме этих абсолютно новых форм жизни, на плато широко представлены хорошо известные доисторические виды, в некоторых случаях относящиеся к раннему юрскому периоду. Среди них профессор отметил гротескного вида гигантского стегозавра, которого мистер Мэлоун видел у водопоя на озере и зарисовки которого также были в записных книжках американского путешественника, первым проникшего в этот неведомый мир. Профессор Саммерли также описал игуанодона и птеродактиля – два первых чуда, которых им довелось встретить там. Затем он привел собрание в нервный трепет рассказом об ужасных плотоядных динозаврах, которые не раз преследовали членов экспедиции и были самыми опасными из всех повстречавшихся им животных. Далее он перешел к огромной и беспощадной птице фороракус и гигантским оленям, которые до сих пор трубят на просторах этого плоскогорья. Однако когда профессор Саммерли коротко изложил тайны, скрывающиеся в водах центрального озера, интерес и подъем публики достигли своего апогея. Так и хотелось ущипнуть себя и убедиться, что ты не спишь, когда этот вполне здравомыслящий человек бесстрастным тоном описывал чудовищных трехглазых рыбоящеров и гигантских водяных змей, которые населяют это удивительное место. Затем он упомянул об индейцах и о необычной колонии человекообразных обезьян, которых можно рассматривать как следующий шаг развития после явантропов, и которые, таким образом, стоят ближе всех известных форм к гипотетическому существу, именуемому «отсутствующим звеном». В конце всеобщее веселое оживление было вызвано его описанием остроумного, но крайне опасного изобретения профессора Челленджера в области воздухоплавания, после чего профессор Саммерли закончил свое выступление впечатляющим рассказом о том, каким образом их экспедиция в конце концов смогла вновь вернуться к цивилизации.

Все надеялись, что сами слушания на этом будут закончены и далее должным образом последуют поздравления и благодарственная речь профессора Сергиуса из университета города Упсала; однако вскоре стало понятно, что дальнейший ход событий вряд ли будет таким гладким. В течение вечера среди слушателей периодически проявлялись признаки присутствия оппозиции, и теперь в центре зала со своего места поднялся доктор Джеймс Иллингуорт из Эдинбурга. Доктор Иллингуорт спросил, будут ли перед вынесением общей резолюции приниматься поправки.

Председатель. Да, сэр, если таковые имеются.

Доктор Иллингуорт. Да, ваша светлость, должна быть внесена поправка.

Председатель. Тогда давайте ее сразу выслушаем.

Профессор Саммерли (вскакивая с места). Ваша светлость, я хотел бы объяснить: этот человек является моим личным врагом со времен нашей дискуссии на страницах «Научного журнала» по поводу истиной природы батибиуса[32].

Председатель. Боюсь, что личные отношения нас не касаются. Продолжайте.

Часть замечаний доктора Иллингуорта была очень плохо слышна из-за энергичного противодействия ему со стороны друзей исследователей. Было даже предпринято несколько попыток усадить его. Но, будучи человеком громадной физической силы и обладая мощным голосом, он сумел перекрыть поднявшийся шум и закончить свою речь. С самого начала, когда доктор Иллингуорт поднялся со своего места, было понятно, что в зале у него есть несколько друзей, а также симпатизирующих ему, хотя они и составляли здесь меньшинство. Отношение же большей части публики можно было бы назвать внимательным нейтралитетом.

Доктор Иллингуорт начал свое выступление с высокой оценки научной деятельности профессора Челленджера и профессора Саммерли. Он очень сожалел, что кто-то мог заподозрить какие-то личные мотивы в его высказываниях, которые на самом деле направлены исключительно на поиск научной истины. В действительности же его позиция в точности такая, какую на предыдущем заседании занимал профессор Саммерли. В прошлый раз профессор Челленджер сделал определенные заявления, в которых его коллега усомнился. Теперь этот же коллега выступает с аналогичными заявлениями и при этом рассчитывает, что они не вызовут никаких вопросов. Разве это логично? (Возгласы: «Да!», «Нет!» и длительная пауза, в течение которой в ложе прессы было слышно, как профессор Челленджер просил у председателя позволения выбросить доктора Иллингуорта на улицу.) Год назад один человек говорил определенные вещи. Теперь четыре человека говорят другие вещи, еще более поразительные. Можно ли считать это окончательным доказательством в вопросе, который носит столь революционный и невероятный характер? В последнее время уже бывали случаи, когда путешественники, приехавшие неизвестно откуда, рассказывали сказки, легко принимавшиеся на веру. Неужели лондонский Зоологический институт сам хочет оказаться в подобном положении? Доктор Иллингуорт признает, что члены комиссии являются людьми с сильным характером. Но человеческая природа очень сложна. Жажда славы может сбить с пути даже самого уважаемого профессора. Все мы, как мотыльки, тянемся к ее свету. Охотники на крупного зверя любят придумывать небылицы для своих соперников, а журналисты в погоне за сенсацией не прочь дополнить факты с помощью своей богатой фантазии. У каждого из членов комиссии были свои причины представить большинство результатов экспедиции именно так. (Возгласы: «Как не стыдно! Позор!») Доктор Иллингуорт не хотел никого обидеть. («Тем не менее!» и долгий шум в зале.) Подтверждение же всех этих удивительных сказок является весьма зыбким. К чему оно сводится? К нескольким фотографиям. Но неужели в наш век, когда искусство фальсификации достигло таких высот, какие-то фотографии можно рассматривать в качестве доказательств? Что представлено еще? У нас есть рассказ о тайном бегстве и спуске на веревках, что сделало невозможным доставку более крупных образцов. Ход остроумный, но не убедительный. Насколько удалось понять, лорд Джон Рокстон заявил, что у него есть голова фороракуса. Остается добавить, что очень хотелось бы на нее взглянуть.

Лорд Джон Рокстон. Этот человек, похоже, назвал меня лжецом? (Гул в зале.)

Председатель. Я призываю всех к порядку! Доктор Иллингуорт, я должен просить вас заканчивать выступление и выдвинуть свою поправку.

Доктор Иллингуорт. Ваша светлость, я хотел бы сказать еще многое, но подчиняюсь вашему решению. Таким образом, я предлагаю, поблагодарив профессора Саммерли за его интересный рассказ, сами факты по существу признать как недоказанные и поручить их рассмотрение более широкой и, возможно, более авторитетной комиссии по расследованию.

Трудно описать шум, который поднялся после такого заявления. Значительная часть аудитории выражала свое недовольство такими инсинуациями в отношении путешественников громкими криками возмущения и возгласами: «Не рассматривать эту поправку! Долой! Убрать его!» С другой стороны, оппозиционеры – а их, нужно признать, было немало – энергично поддерживали это дополнение криками: «К порядку! Председатель! Несправедливо!» В задних рядах вспыхнула потасовка, где принялись тузить друг друга собравшиеся в этой части зала студенты-медики. Масштабные беспорядки сдерживались лишь благодаря присутствию здесь большого числа дам. Однако внезапно наступила некая пауза, все вдруг замолчали, после чего воцарилась тишина. Это поднялся со своего места профессор Челленджер. Его появление и его манеры всегда приковывают к себе внимание, и, когда он поднял руку, призывая к порядку, все тут же успокоились, чтобы услышать, что он скажет.

– Многие из присутствующих помнят, – сказал профессор Челленджер, – что аналогичными глупыми и грубыми сценами было отмечено и прошлое заседание, на котором у меня была возможность ответить на них. В тот раз главным моим обидчиком был профессор Саммерли, и, хотя сейчас он изменил свое отношение и раскаивается, сам факт не может быть забыт полностью. Сегодня вечером я слышал подобные, и даже еще более оскорбительные высказывания, от человека, который только что сел на свое место, и, хотя потребуется сознательно унизиться, чтобы снизойти до его ментального уровня, я все-таки попробую сделать это, чтобы развеять сомнения, которые могут у кого-то возникнуть. (Смех и шум в зале.) В этой аудитории излишне напоминать, что хотя делать доклад сегодня вечером было поручено профессору Саммерли, как председателю комиссии по расследованию, все же реальной и основной движущей силой этого проекта был я, и достижение сколько-нибудь положительного результата должно быть приписано именно мне. Я благополучно провел этих трех джентльменов в заранее оговоренное место, и я, как вы уже слышали, сумел убедить их в справедливости моих предыдущих утверждений. Мы не рассчитывали, что после нашего возвращения встретим такой жесткий диспут вокруг наших совместных выводов. Основываясь, однако, на своем предшествующем опыте, на этот раз я приехал с такими доказательствами, которые способны убедить любого здравомыслящего человека. Как уже объяснял профессор Саммерли, во время набега на наш лагерь людей-обезьян наши фотокамеры были повреждены и большинство негативов были уничтожены. (Смех, свист, возгласы: «Хватит сочинять!» с задних рядов.) Я упомянул здесь людей-обезьян и просто не могу удержаться, чтобы не заметить, что некоторые из только что услышанных мною звуков живо напомнили мне незабываемую встречу с этими по-своему интересными существами. (Смех.) Несмотря на гибель большого числа бесценных негативов, в нашей коллекции сохранилось определенное количество фотографий, демонстрирующих условия жизни на плато и подтверждающих правдивость наших слов. Нас обвиняют в том, что эти фотоснимки были подделаны? (Выкрик «Да!», за которым последовал шум и долгая пауза, в результате чего несколько человек были выведены из зала.) Негативы были представлены экспертам для изучения. Но есть ли какие-то другие доказательства? В условиях такого бегства было, разумеется, невозможно привезти большое количество багажа, но все же удалось спасти собранную профессором Саммерли коллекцию жуков и бабочек, где имеется много новых видов. Разве это не доказательство? (Несколько голосов «Нет!») Кто сказал «нет»?

Доктор Иллингуорт (вставая). С нашей точки зрения, такая коллекция могла быть собрана и в другом месте, а не только на доисторическом плато. (Аплодисменты.)

Профессор Челленджер. Я уверен, сэр, что ваш авторитет в научном мире ни у кого сомнений не вызывает, хотя признаюсь, что лично мне ваше имя ни о чем не говорит. Теперь, оставив в покое фотографии и энтомологическую коллекцию, я перейду к разнообразной и точной информации, которую мы собрали по вопросам, ранее вообще никогда не поднимавшимся. Например, относительно повадок птеродактилей… (Выкрик: «Ерунда!» и шум в зале.) Повторяю: теперь мы можем пролить свет на некоторые повадки птеродактилей. Я могу представить вам рисунок из моей подборки, сделанный с натуры, который сможет убедить вас, что…

Доктор Иллингуорт. Ни один рисунок ни в чем нас убедить не сможет.

Профессор Челленджер. Вы, вероятно, хотели бы взглянуть на оригинал?

Доктор Иллингуорт. Безусловно.

Профессор Челленджер. И тогда вы сможете в это поверить?

Доктор Иллингуорт (со смехом). Вне всяких сомнений.

Именно в этот момент и произошла главная сенсация этого вечера – сенсация настолько драматическая, что вряд ли ей когда-либо удастся подобрать какую-то параллель в истории научных заседаний. Профессор Челленджер поднял руку, и в тот же миг по этому сигналу поднялся наш коллега мистер Э. Д. Мэлоун и прошел за кулисы. Еще через мгновение он появился вновь, теперь уже в сопровождении громадного негра; вдвоем они вытащили на сцену большой квадратный ящик. Он явно был очень тяжелым, и его медленно вынесли вперед и поставили перед креслом профессора. В зале наступила полная тишина, публика замерла, напряженно глядя на происходящее. Профессор Челленджер снял с ящика выдвижную крышку, заглянул внутрь и, несколько раз прищелкнув пальцами, успокаивающим голосом произнес:

– Ну же, красавчик, давай, выходи!

Еще через мгновение внизу послышались какой-то шум и царапанье, и изнутри показалось совершенно омерзительное и ужасное существо, усевшееся на краю ящика. Вся огромная аудитория буквально окаменела, и из этого состояния ее не смогло вывести даже неожиданное падение герцога Даремского в оркестровую яму.

Голова этого создания напоминала самую невероятную горгулью, какую только могло создать воображение безумного средневекового архитектора. Злобный и отталкивающий вид дополняли два маленьких красных глаза, горевших, словно тлеющие угольки. Длинная хищная пасть была приоткрыта, и в ней виднелись два ряда острых, как у акулы, зубов. Спина была сгорблена, и ее покрывало нечто, напоминавшее выцветшую серую шаль. Это был сам дьявол из наших детских снов.

В зале поднялась суматоха: кто-то вскрикнул, две дамы из первого ряда упали в обморок, а те, кто находился на сцене, норовили последовать в оркестровую яму вслед за председателем. В какой-то момент возникла опасность общей паники. Профессор Челленджер поднял руки, чтобы успокоить поднявшееся волнение, но это движение испугало животное рядом с ним. Его странная шаль внезапно развернулась, раскрылась и превратилась в пару кожистых крыльев. Хозяин схватил существо за ноги, но было уже слишком поздно. Оно соскользнуло со своего насеста и принялось медленно кружить по Куинс-Холлу, сухо шелестя своими десятифутовыми крыльями. По всему помещению распространился удушливый гнилостный запах. Крики публики с балконов, испуганной близостью горящих глаз и смертоносного клюва, привели чудовище в бешенство. Оно принялось летать все быстрее, ударяясь о стены и люстры в слепой безумной панике. «Окно! Ради всего святого, закройте окно!» – дико закричал профессор со сцены, подскакивая на месте и в отчаянии заламывая руки. Увы, его предупреждение слишком запоздало! Тут же свирепое создание, с силой ударяясь о стены, как гигантский мотылек, бьющийся под абажуром лампы, нашло спасительный проем, протиснуло в него свое громадное тело и скрылось. Профессор Челленджер рухнул в кресло, закрыв лицо руками, а по всему залу прокатился общий вздох облегчения, когда стало понятно, что инцидент на этом исчерпан.

А потом… Практически невозможно описать то, что началось потом, когда полный восторг сторонников профессора и бурная реакция его противников слились воедино в мощную волну, которая, поднявшись в дальнем конце зала и набирая силы по мере продвижения, прокатилась через оркестровую яму, захлестнула сцену и подхватила четверых героев на свой гребень. (Хорошо сказано, Мак!) Если ранее публика была несправедлива к исследователям, то теперь она постаралась восполнить это в полной мере. Все повскакивали со своих мест, все куда-то двигались, кричали и жестикулировали. Четверых путешественников окружала плотная группа возбужденных мужчин, и сотня голосов требовала: «Качать их! Качать их!» В следующее мгновение четыре фигуры взмыли в воздух над головами восторженных зрителей. Напрасно они пытались сопротивляться: спуститься вниз со своего почетного места на руках публики было просто невозможно. «На Риджент-стрит! На Риджент-стрит!» – раздались новые голоса. В толпе стало заметно некоторое направленное движение, и вскоре поток людей медленно двинулся к выходу, унося этих четверых на своих плечах.

А на улице, где ожидало еще не менее ста тысяч, царило нечто невообразимое. Люди толпились от тыльной стороны отеля «Лэнгхем» до Оксфорд-серкес. Появление четверых отважных путешественников, поднятых на руки высоко над головами в ярком свете уличных электрических фонарей, было встречено общим одобрительным ревом. Кто-то закричал: «Процессия! Процессия!» Сомкнутым строем, блокируя боковые улицы, толпа двинулась вперед по направлению к Риджент-стрит, Пэлл-Мэлл, Сент-Джеймс-стрит и Пиккадилли. Все движение в центральной части Лондона было перекрыто, и впоследствии сообщалось о множестве стычек между демонстрантами с одной стороны и полицейскими и водителями такси – с другой.

Только около полуночи четверо искателей приключений были наконец отпущены неподалеку от квартиры лорда Джона Рокстона в Олбани, тогда как разбушевавшаяся толпа, распевавшая хором «Они такие славные парни», закончила гимном «Боже, храни короля». Вот как завершился самый удивительный за последнее время вечер в Лондоне».

Так написал об этом мой друг Макдон, и можно сказать, что рассказ его, несмотря на некоторую цветистость слога, довольно точно отражает происшедшие события. Что же касается главного события, то оно оказалось полной неожиданностью для публики, но, конечно, не для нас. Читатель, возможно, помнит, как я встретил лорда Джона Рокстона, когда он в своем защитном кринолине отправлялся, чтобы принести профессору Челленджеру «дьявольского птенчика», как он сам его тогда назвал. Я также намекал на трудности, которые вызвал у нас багаж профессора, когда мы покидали плато, и, если бы я описывал наш путь назад, я мог бы многое поведать о тех проблемах, с которыми мы столкнулись, чтобы с помощью гнилой рыбы утолить ненасытный аппетит нашего нового неприятного попутчика. Если я умолчал об этом ранее, то только из-за горячего желания профессора, чтобы ни малейший слух о привезенном нами неоспоримом аргументе не мог просочиться до наступления момента, когда нужно будет опровергнуть любые доводы противника.

Пару слов о судьбе лондонского птеродактиля. По этому вопросу точно ничего не известно. Есть свидетельства двух перепуганных женщин о том, что он сидел на крыше Куинс-Холла и оставался там в течение нескольких часов, напоминая собой какую-то дьявольскую статую. На следующий день в вечерних газетах появилось сообщение, что рядовой Колдстримского гвардейского полка Майлс, стоявший на часах возле Мальборо-Хаус[33], самовольно покинул свой пост и предстал за это перед судом военного трибунала. Суд не принял объяснений рядового Майлса, утверждавшего, что он уронил винтовку и бросился наутек по Мэлл[34], потому что, подняв глаза, внезапно увидел на фоне луны самого дьявола; а ведь это происшествие могло иметь самое непосредственное отношение к нашему вопросу. Еще одним свидетельством очевидцев, которое мне удалось обнаружить, была запись в вахтенном журнале парохода «Фрисланд», совершающего регулярные рейсы между Голландией и Америкой. Там утверждается, что в девять часов утра на следующее утро, когда маяк Старт-Поинт находился в десяти милях от них по правому борту, их обогнало нечто среднее между летающим козлом и гигантской летучей мышью, двигавшееся с огромной скоростью на юго-запад. Если инстинкт вел его на родину в правильном направлении, можно не сомневаться, что последний европейский птеродактиль нашел свою гибель где-то в водах Атлантики.

А что же моя несравненная Глэдис? Глэдис, именем которой было названо таинственное озеро, теперь переименованное в Центральное, поскольку эта женщина никогда не получит от меня шанса на бессмертие. С другой стороны, разве сам я раньше не ощущал жесткость ее натуры? Разве не чувствовал, даже с гордостью повинуясь ее прихотям, что любовь, которая может толкнуть дорогого человека на гибель или угрожает его жизни, немногого стоит? Разве в своих самых сокровенных мыслях, с которыми я постоянно боролся, я не видел, что за внешней красотой прячется эгоизм и непостоянство души? Разве не замечал, что Глэдис тянется к героическим и благородным личностям не ради них самих, а ради той славы, отблески которой могут упасть и на нее, без всяких усилий и жертв с ее стороны? Или же все эти наблюдения были теми самыми мудрыми мыслями, которые так часто приходят слишком поздно? Это был тяжелый жизненный удар, и я почувствовал, что становлюсь циником. Но когда я пишу это, прошла уже неделя, за это время у нас произошел один важный разговор с лордом Джоном Рокстоном, и – что ж, в конце концов, все могло быть и значительно хуже.

А теперь обо всем по порядку. Спустившись на берег в Саутгемптоне, я не получил ни письма, ни телеграммы, и поэтому, добравшись к десяти часам вечера к маленькой вилле в Стритхэме, был встревожен. Может быть, моей любимой уже нет в живых? Я столько мечтал о раскрытых объятиях, о ее очаровательной улыбке, о горячих словах одобрения в адрес человека, который готов был рисковать жизнью во имя ее каприза. После витания в облаках я спустился на нашу грешную землю, и все же одного ее ласкового слова было бы достаточно, чтобы вновь поднять меня на небеса. Пробежав по садовой дорожке, я забарабанил в дверь и, услышав голос Глэдис, рванулся мимо оторопевшей горничной в гостиную. Моя возлюбленная сидела на невысоком диванчике возле пианино под лампой с абажуром. В три скачка я пересек комнату и схватил ее за руки.

– Глэдис! – с жаром воскликнул я. – Глэдис!

Она посмотрела на меня с изумлением. Что-то неуловимо изменилось в ней. Выражение ее глаз, тяжелый пристальный взгляд, разрез губ – все это было для меня новым. Она отдернула руки.

– Что вы хотите этим сказать?

– Глэдис! – вновь воскликнул я. – Что с вами случилось? Я не узнаю вас. Та ли это Глэдис, – моя Глэдис, – маленькая Глэдис Хангертон?

– Нет, – ответила она. – Я – Глэдис Поттс. Позвольте представить вам моего мужа.

Насколько нелепой может быть наша жизнь! Я поймал себя на том, что механически раскланиваюсь и жму руку какому-то маленькому рыжеволосому мужчине, уютно расположившемуся в глубоком кресле, которое раньше было предназначено только для меня. При этом мы оба кивали и глупейшим образом улыбались друг другу.

– Отец позволил нам пожить здесь, пока не будет готов наш дом, – сказала Глэдис.

– Вот как, – сказал я.

– Выходит, вы не получили моего письма в Паре?

– Нет, никаких писем я не получал.

– О, какая досада! Оно бы вам все объяснило.

– Все и так уже ясно, – ответил я.

– Я рассказывала Уильяму о вас, – продолжала Глэдис. – У нас с ним нет секретов. Мне очень жаль, что так получилось. Но ваше чувство не могло быть глубоким, раз вы решились отправиться куда-то, на другой конец света, и оставить меня здесь одну. Вы ведь на меня не сердитесь?

– Нет, что вы. Я, пожалуй, лучше пойду.

– Выпейте с нами чаю, – сказал маленький мужчина, а затем доверительным тоном добавил: – Так оно и бывает – всегда остается кто-то один. В противном случае у нас была бы полигамия; ну, вы меня понимаете. – И он по-идиотски расхохотался, в то время как я счел за лучшее поспешно выйти.

Я был уже за дверью, когда внезапно на меня что-то нашло, и я вернулся к своему более удачливому сопернику, который при этом как-то нервно взглянул на кнопку электрического звонка для вызова прислуги.

– Можно мне задать вам один вопрос? – спросил я.

– Ну, если он не выходит за рамки приличий, – ответил мистер Поттс.

– Как вам удалось этого добиться? Может быть, вы отыскали сокровище? Или покорили полюс? Были отважным пиратом? Перелетели через Ла-Манш? Что это было? Как вы этого достигли?

Он смотрел на меня с выражением полного непонимания на добродушном и невзрачном лице.

– А вам не кажется, что это носит слишком личный характер? – неуверенно сказал мистер Поттс.

– Господи, ну всего один вопрос! – воскликнул я. – Кто вы? Я имею в виду, кто вы по профессии?

– Я – служащий адвокатской конторы, – ответил он. – Второй человек в «Джонсон и Меривейл», Ченсери-лейн, 41.

– Всего хорошего! – с чувством сказал я и, как и все безутешные герои с разбитым сердцем, скрылся в темноте; меня одновременно переполняли и ярость, и печаль, и смех.

Еще один небольшой эпизод, прежде чем я закончу свой рассказ. Вчера вечером мы все собрались у лорда Джона Рокстона и, закурив после ужина, сидели в приятной компании и вспоминали наши приключения. Мне было странно видеть эти хорошо знакомые фигуры и лица в совершенно другой обстановке. Вот Челленджер – та же снисходительная улыбка, полуприкрытые веки, высокомерный взгляд, выпяченная вперед борода, могучая грудь, которая нетерпеливо вздымается, когда он что-то втолковывает Саммерли. А тот сидит, попыхивая своей неизменной короткой трубкой, торчащей из щели между узкими усами и седой козлиной бородкой, и горячо оспаривает каждое слово своего вечного оппонента. И наконец, хозяин дома – суровое лицо, орлиный профиль, холодные, как льдинки, ироничные голубые глаза, на дне которых всегда прячется что-то дьявольское.

После ужина лорд Джон Рокстон собирался что-то сказать нам в святая святых – своей любимой комнате с розовым освещением и бесчисленными охотничьими трофеями. Он вынул из шкафа старую коробку из-под сигар, и сейчас она лежала перед ним на столе.

– Есть один вопрос, – сказал он, – о котором, возможно, мне следовало бы сказать вам раньше, но я просто хотел сначала сам во всем разобраться. Не стоит побуждать надежды, которым потом не суждено сбыться. Однако теперь речь идет уже не о каких-то надеждах, а о конкретных фактах. Помните тот день, когда мы нашли на болоте гнездовье птеродактилей? Тогда еще кое-что в том месте привлекло мое внимание. Возможно, вы этого не заметили, но я сейчас объясню. Там был кратер вулкана, заполненный голубой глиной. – Профессора дружно закивали.

– Путешествуя по всему миру, я только в одном месте сталкивался с подобными кратерами с голубой глиной. И место это – алмазные копи компании «Де Бирс» возле Кимберли в Южной Африке. Так что в голове моей засела мысль об алмазах. Я смастерил приспособление для защиты от этих зловонных тварей и провел там замечательный день вместе с моей мотыгой. И вот что я там нашел.

Он открыл коробку от сигар и, наклонив ее, высыпал на стол два или три десятка необработанных камней размером от боба до каштана.

– Вы, вероятно, считаете, что мне следовало сказать вам об этом еще тогда. Не исключено, но человека неискушенного на этом пути подстерегает множество ловушек. Камни могут быть большими, но при этом не представлять ценности из-за своего цвета и чистоты. Поэтому, привезя их сюда, я в первый же день отнес один из камней к ювелиру и попросил огранить и оценить его.

Лорд Джон достал из кармана небольшую коробочку и вытряхнул оттуда великолепный сияющий бриллиант, один из самых красивых, какие мне приходилось видеть.

– Перед вами результат, – сказал он. – Ювелир оценил всю партию минимум в двести тысяч фунтов. Разумеется, эта сумма принадлежит всем нам в равных долях, о других вариантах я даже слышать не хочу. Что ж, Челленджер, как вы распорядитесь своими пятьюдесятью тысячами?

– Если вы действительно настаиваете на своем щедром предложении, – сказал профессор, – то я бы основал частный музей, о котором давно мечтаю.

– А вы, Саммерли?

– Я оставлю свою преподавательскую деятельность и наконец-то займусь окончательной классификацией окаменелостей в меловых отложениях.

– А я использую свою долю, – сказал лорд Джон Рокстон, – на снаряжение хорошо подготовленной экспедиции, чтобы еще разок взглянуть на милое нашему сердцу плато. Что же касается вас, юноша, то вы, конечно, потратите свои деньги на свадьбу?

– Пока еще рано, – с удрученной улыбкой ответил я. – Думаю, что я бы предпочел отправиться с вами, если, конечно, вы возьмете меня с собой.

Лорд Рокстон ничего не сказал; он просто протянул мне через стол свою крепкую загорелую руку.

Маракотова бездна

І

Так как бумаги для подготовки к печати попали именно в мои руки, начну с того, что напомню уважаемой публике о печальном событии: прошел ровно год, с тех пор как бесследно исчез пароход «Стратфорд», который отправился в далекое путешествие с целью изучения жизни в океанских глубинах. Экспедицию возглавлял доктор Маракот, широко известный своими публикациями «Псевдокоралловые формации» и «Морфология пластиножаберных». В путешествии доктора Маракота сопровождал мистер Сайрус Хедли, в прошлом ассистент в Зоологическом институте в Кембридже, а к началу путешествия стипендиат Родса в Оксфорде. Капитан Хави, опытный навигатор, управлял судном. Команда состояла из двадцати трех человек, включая механика – американца из «Мерибанк Воркс» в Филадельфии.

Пароход пропал со всем экипажем. Последним известием о «Стратфорде» стало сообщение моряков с норвежского барка, которые осенью 1926 года видели корабль, похожий по описанию на «Стратфорд». Неизвестное судно попало в адский шторм и скрылось из виду под пеленой дождя. Шлюпка с надписью «Стратфорд», покореженный спасательный буй, палубные доски и часть обшивки были обнаружены неподалеку от места трагедии несколько дней спустя. Эти факты, помноженные на длительное молчание, казалось, не оставляли никаких сомнений: судно постигла трагическая судьба. Неожиданным подтверждением участи экипажа послужила странная обрывочная радиограмма, которая лишь укрепила уверенность в печальном конце «Стратфорда». Я расскажу о ней позднее.

Отличительной чертой злополучного путешествия стал ореол секретности, который плотно окружал «Стратфорд» и вызывал со всех сторон многочисленные комментарии любопытных. Таинственность всегда являлась визитной карточкой профессора Маракота. Он славился прохладным отношением к репортерам и стойким недоверием к прессе. Но на этот раз профессор переплюнул самого себя. Его стремление спрятать от посторонних глаз приготовления к экспедиции перешло все пределы разумного. Ни капля информации не просочилась в газеты, ни один из журналистов не ступил на палубу за время стоянки корабля в доке Альберта. По слухам, ходившим за границей, «Стратфорд» отличался новой необычной конструкцией, которая позволяла ему исследовать морские глубины. Слухи нашли частичное подтверждение в заявлении представителя судостроительной фирмы «Хантер и компания» из Западного Хартлпула, где корабль был построен. В заявлении говорилось, что днище судна может полностью отсоединяться. Информация вызвала настоящий ажиотаж среди клерков страховой компании «Ллойд», которых с большим трудом удалось успокоить. Вскоре о необычном корабле забыли. Но важность перечисленного вновь стала очевидной: с некоторых пор внимание публики опять привлечено к судьбе пропавшего парохода.

Начнем с самого начала, с первых дней экспедиции «Стратфорда». Четыре документа дают представление о событиях. Первый: письмо мистера Сайруса Хедли, отправленное из столицы Канарских островов. Мистер Хедли писал своему другу сэру Джеймсу Талботу в Оксфордский Тринити-колледж. Насколько нам известно, после того, как «Стратфорд» покинул устье Темзы, он причалил к берегу единственный раз.

Второй документ: странная радиограмма, на которую я уже ссылался. Третий – та часть судового дневника «Арабеллы Ноулз», где говорится о стеклянном шаре. Четвертый, и последний, – удивительное содержимое шара. Либо это мистификация, либо сенсация, которая открывает новую главу в истории человеческих достижений, и их важность и значение трудно переоценить.

Сделав эти оговорки, я привожу письмо мистера Хедли, любезно переданное в мое распоряжение сэром Джеймсом Талботом и до сего времени еще не опубликованное. Письмо датировано 1 октября 1926 года.

«Дорогой Талбот,

я пишу из Санта-Крус-де-Тенерифе, где мы остановились на несколько дней отдохнуть и набраться сил. За время путешествия я довольно близко сошелся с Биллом Сканлэном, который на нашей посудине исполняет обязанности главного механика. Билл мой земляк, веселый и общительный нрав делает его идеальным компаньоном, рядом с которым легче переносятся тяготы походной жизни. Тем не менее, сегодня утром я остался в полном одиночестве. Билл заявил, что у него свидание, как он выразился, «с очередной юбкой». Речь Билла звучит именно так, как, по мнению англичан, должна звучать речь американца. В отличие от меня, он был бы воспринят в обществе как «чистокровный американец». Думаю, что мои друзья англичане никогда бы не догадались, что я янки, если б я не изображал старательно акцент и не вставлял в разговор разного рода словечки. Но с тобой у меня совершенно другие отношения. Позволь заверить, что в этом образце эпистолярного жанра ты найдешь лишь правильный академический язык.

Ты встречал Маракота и знаешь, какой это сухарь. Я уже рассказывал, почему старик остановил свой выбор на мне: он навел справки у Соммервиля из Зоологического института. Соммервиль познакомил Маракота с моим эссе об океанских крабах, которое удостоилось академической награды. Это сыграло главную роль. Конечно, замечательно принять участие в столь увлекательной экспедиции, но я бы предпочел иметь дело с кем-то более жизнерадостным, чем с этой ходячей мумией Маракотом. Старик совершенно равнодушен к обычным человеческим увлечениям. Только наука вызывает у него живейший интерес. “Крепкий орешек, самый крепкий из всех, кого я знаю”, – говорит о нем Билл Сканлэн с оттенком восхищения. Подобную преданность делу Билл находит поразительной. Помнишь, как ты смеялся, когда услышал мой рассказ о знакомстве с профессором Маракотом. Я спросил его, что следует прочитать, чтобы лучше подготовиться к плаванию. На что он ответил, что для серьезного изучения океанских глубин необходимо тщательно проработать все его труды, а в качестве легкого чтива рекомендовал перечитать Геккеля.

Сегодня, спустя полгода со дня нашего знакомства, я знаю Маракота ненамного лучше, чем в тот день, когда увидел его впервые, в маленьком кабинете с видом на Оксфорд-Хэй. Профессор все время молчит, а его худощавое суровое лицо, лицо Савонаролы или, скорей, Торквемады, никогда не озаряется улыбкой. Длинный тонкий, выдающийся вперед нос; маленькие серые сверкающие, близко посаженные глазки под нависшими клочковатыми бровями; тонкие, всегда плотно сжатые губы; провалившиеся от постоянного умственного напряжения и суровой жизни щеки – ничто в его внешности не располагает к сближению. Он постоянно витает где-то в недостижимых вершинах, вне пределов, доступных пониманию обычного смертного. Временами мне кажется, что профессор не вполне нормален. Например, этот его диковинный аппарат… Но обо всем по порядку, чтобы ты смог разобраться.

Начну сначала. «Стратфорд» – прекрасный небольшой корабль, идеально приспособленный для выполнения поставленной задачи. Широкое, с просторной палубой, водоизмещением в тысячу двести тонн судно оснащено всевозможными приспособлениями для замера глубины, тралами, драгой и сетями. Мощные паровые лебедки, а также разнообразные механизмы, некоторые знакомые, а некоторые совершенно неизвестные, дополняют общую картину. Под палубой расположена превосходно оборудованная лаборатория для особых исследований. Еще до начала экспедиции «Стратфорд» заработал репутацию корабля-загадки. Вскоре я убедился в том, что данная характеристика вполне заслуженна. Сначала наши действия были довольно однообразными. Сперва корабль направился в Северное море. Мы даже пару раз забросили трал в воду. Но так как средняя глубина в этих местах не превышает шестидесяти футов, а корабельное оборудование приспособлено для работы на больших глубинах, данная операция оказалась не более чем потерей времени. Наш улов представлял собой знакомый набор: акула, несколько кальмаров, медузы и мелкая живность, которой богато илистое дно. Затем мы обогнули Шотландию, Фарерские острова и направились на юг. Однажды, безлунной ночью, мы чуть было не сели на мель, но, к счастью, все обошлось. Не считая этого эпизода, путешествие не баловало нас событиями.

В течение первых недель я пытался сдружиться с профессором Маракотом, но это оказалось нелегкой задачей. Во-первых, профессор самый рассеянный человек из всех, кого я встречал. Он все время погружен в свои мысли. Помнишь, как он пытался всучить пенни мальчику-лифтеру? Маракоту тогда показалось, что он садится в такси. Полдня профессор проводит в раздумьях и, кажется, совсем не замечает, где он и что вокруг него происходит. Во-вторых, Маракот чрезвычайно скрытен. Он сутками просиживает над бумагами и картами, но стоит только мне появиться в каюте, как профессор сгребает бумаги в сторону. Уверен, что этот человек вынашивает секретные планы, но предпочитает до времени хранить их при себе. Билл Сканлэн полностью разделяет мое мнение о профессоре.

– Скажите, мистер Хедли, – однажды вечером обратился ко мне Билл. Я в тот момент находился в лаборатории, изучал образцы океанической флоры. – Как вы думаете, что у этого человека в голове? Что, вы полагаете, он замыслил?

– Полагаю, – ответил я, – что нам предстоит заниматься тем, чем до нас занимался «Челленджер» и десятки других исследовательских судов. Мы добавим несколько новых видов к бесконечному списку глубоководных океанских существ и нанесем пару штрихов на карты морского дна.

– Как бы не так! – воскликнул Билл. – Попробуйте еще раз. Во-первых, что я делаю на корабле?

– Вы здесь на случай, если испортятся машины?

– А вот и нет! Какие машины! Машина «Стратфорда» на попечении Мак-Ларена, шотландского механика. Нет, сэр, не для того мерибанкские ребята послали сюда своего лучшего мастера, чтобы он чинил дурацкие керосинки. Недаром же мне отстегивают полсотни долларов в неделю. Топайте за мной, я покажу вам кое-что.

Билл вытащил из кармана ключ, отпер дверь в глубине лаборатории и повел меня по узкому трапу в трюм. Там было почти пусто; только четыре объемных металлических предмета тускло поблескивали сквозь завитки соломы в массивных деревянных ящиках. Это были гладкие стальные плиты, снабженные по краям болтами и заклепками. Каждая плита была размером примерно в десять квадратных футов и толщиной дюйма в полтора, с круглым отверстием посередине, дюймов восемнадцати в диаметре.

– Что за чертовщина? – спросил я.

Необычное лицо Билла Сканлэна (физиономия Билла представляет собой нечто среднее между лицом водевильного комика и циркового борца) расплылось в улыбке.

– Это моя малышка, сэр, – произнес Билл. – Вот поэтому, мистер Хедли, я здесь и нахожусь. К этой штуке прилагается такое же стальное дно. Оно вон в том ящике. Кроме того, крышка в виде купола и большое кольцо то ли для каната, то ли для цепи. А теперь гляньте на днище.

Под нашими ногами находилась квадратная деревянная платформа. Болты по углам показывали, что платформу можно отсоединить.

– У судна двойное дно, – продолжил рассказ Сканлэн. – Профессор, кажется, окончательно спятил, или же он умнее, чем мы предполагаем. Насколько я понял, он собирается построить нечто похожее на стальной колокол и опустить его в воду, убрав предварительно днище корабля. Мощный прожектор позволит разглядеть, что происходит вокруг.

– Если это так, то было бы проще сделать у судна прозрачное дно, – возразил я.

– Вы это верно подметили, – пробормотал Билл и почесал затылок. – Никак не получается разгадать, что к чему. Наверняка я знаю лишь одно: мне предписано выполнять все приказы профессора и по мере сил помогать собирать эту дурацкую штуковину. Он до сих пор молчит как рыба. Я тоже молчу, но приглядываюсь и принюхиваюсь. Еще немного, и я сам все пойму.

Так я впервые соприкоснулся с тайной путешествия. Плохая погода внесла корректировку в наши планы. Мы остановились к северо-западу от мыса Юби и стали производить глубоководное траление, заодно измеряя температуру воды на разных участках и исследуя пробы на состав соли. Траление петерсоновским тралом – занятие увлекательное. Трал двадцати футов в ширину загребает все, что встречается на пути. С глубины в четверть мили он приносит одни породы рыб, а с глубины в полмили – совсем другие. В разных слоях океана, как на разных континентах, свои обитатели. Иногда с самого дна мы вытаскивали полтонны чистейшей розоватой слизи, являющейся сырым материалом, основой будущей жизни. Иногда в наши сети попадала вязкая тина, которая под микроскопом распадалась на миллионы тончайших круглых и прямоугольных частиц, разделенных между собой прослойками аморфной грязи. Я не стану утомлять тебя перечислением бротулид и макрурид, асцидий и голотурий, полипов и иглокожих. Ты ведь и так знаешь, что дары океана неистощимы. Мы усердно собирали богатый урожай. Но я никак не мог избавиться от ощущения, что не за этим привез нас сюда Маракот, что в его узком сухом черепе египетской мумии скрываются совершенно другие планы. Казалось, что это всего лишь репетиция, проба людей и механизмов, вслед за которой предстоит настоящее дело…

Я дописал письмо до этого места и отправился прогуляться по берегу в последний раз. Завтра рано утром нам предстоит сняться с якоря и продолжить путешествие. Мое появление на пристани оказалось как нельзя кстати. На пирсе у корабля разгорелась нешуточная потасовка. Профессор Маракот и Билл Сканлэн оказались в самом центре скандала. Билл по натуре драчун и задира, никогда не прочь пустить в ход кулаки. Но сейчас, когда вокруг столпилось с полдюжины угрюмых даго, обвешанных ножами с ног до головы, ситуация становилась угрожающей. Было самое время вмешаться. Выяснилось, что доктор Маракот нанял одну из странных колымаг, которые здесь называют «кебом», и успел объехать пол-острова, изучая его геологическое строение. Профессор совершенно забыл о том, что не захватил с собой ни гроша. Когда пришло время платить, он никак не мог растолковать местным простофилям, что забыл деньги на корабле. Разъяренный возница попытался отнять у профессора часы в качестве оплаты. Билл Сканлэн немедленно вступился за босса. Не миновать бы им обоим ножа в спину, если бы я все не уладил. Извозчик получил доллар, а парень с подбитым глазом пять долларов в качестве компенсации морального ущерба. На этот раз все закончилось благополучно. Маракот впервые обнаружил человеческую сущность. Когда мы поднялись на борт, он пригласил меня в свою маленькую каюту и от души поблагодарил.

– Кстати, мистер Хедли, – сказал он. – Вы, кажется, не женаты?

– Нет, – ответил я, – не женат.

– И у вас нет никого на попечении?

– Нет.

– Отлично, – сказал профессор. – Я не познакомил вас с целью экспедиции лишь потому, что имел на это свои соображения. Более всего я опасался, что кто-то опередит меня. Если намерения ученого становятся известны, его подстерегает риск повторить судьбу несчастного Роберта Скотта. Хранил бы Скотт свои планы в секрете, именно он, а не Амундсен достиг бы Южного полюса первым. Мои цели не менее амбициозны, чем открытие Южного полюса. Поэтому мне приходилось хранить молчание. Но сейчас, в преддверии великого открытия, ни один соперник не успеет украсть мои планы. Завтра мы сделаем первый шаг к истинной цели.

– Что это за цель? – спросил я.

Профессор наклонился вперед, его аскетическое лицо загорелось энтузиазмом фанатика.

– Наша цель, – прошептал он, – дно Атлантического океана.

На этом месте я вынужден прерваться. Думаю, что у тебя, как и у меня, перехватило дыхание. Будь я писателем, наверняка закончил бы свой рассказ на этом месте. Но так как я всего лишь летописец, могу добавить, что я пробыл еще час в каюте старика Маракота и узнал немало интересного. Постараюсь сообщить о подробностях нашего разговора, пока последняя шлюпка не отчалила к берегу.

– Да, молодой человек, – сказал Маракот. – Сейчас вы можете писать обо всем. К тому времени, когда ваше письмо достигнет Англии, мы успеем произвести погружение.

Профессор довольно захихикал своим мыслям.

– Да, молодой человек, слово «погружение» наиболее точно отражает то, что нам предстоит. Погружение, которое войдет в анналы науки. Хочу заявить со всей смелостью, что современная доктрина об экстремальном давлении в подводных глубинах абсолютно не соответствует действительности. Вне всякого сомнения, целый ряд факторов нейтрализует воздействие давления на организм. Я пока еще не готов назвать эти факторы. Это одна из проблем, которую нам предстоит решить. Позвольте задать вопрос: какое давление вы ожидаете встретить на глубине одной мили? – Глаза профессора блеснули под стеклами массивных очков в роговой оправе.

– Не менее тонны на квадратный дюйм, – ответил я. – Это совершенно очевидно.

– Перед первопроходцами всегда стояла задача опровергать то, что когда-то казалось очевидным. Подумайте сами, молодой человек. Последний месяц вы провели, изучая наиболее деликатные формы жизни. Вам с трудом удавалось переместить хрупкие существа из сети в контейнер, так чтобы не повредить нежную оболочку. Неужели вы считаете, что подобные создания способны выдержать экстремальное давление?

– Давление, – ответил я, – уравновешивает себя. Давление снаружи равно давлению изнутри.

– Слова, пустые слова и ничего больше! – воскликнул профессор и нетерпеливо тряхнул головой. – Давеча вы выловили круглую рыбу. Почему давление воды не сплющило ее в лепешку? А распорные доски трапа, почему их не сжимает сила воды?

– Но опыт ныряльщиков…

– Конечно, это неплохой аргумент. Ныряльщики при погружении испытывают колоссальное давление, которое влияет на, может быть, наиболее чувствительный орган нашего тела – внутреннее ухо. Но, согласно моему плану, мы не будем подвержены давлению вообще. Нам предстоит погружение в стальной камере с кристаллическими окнами по бокам для наилучшего наблюдения. Если силы давления недостаточно, чтобы смять полуторадюймовые никелированные стальные пластины, то и нам нечего опасаться. Мы повторим эксперимент братьев Вильямсонов из Нассау, о котором вы, без сомнения, наслышаны. Если мои расчеты окажутся неверными, то… Вы ведь не зря сказали, что никто не находится на вашем попечении. Мы погибнем во имя науки. Конечно, если вы не желаете рисковать, я буду действовать самостоятельно.

Рассказ профессора показался мне полным безумием. Но ты знаешь, как нелегко отвергнуть брошенный вызов. Я выдержал паузу в несколько минут, раздумывая.

– Как глубоко вы планируете погрузиться, сэр?

На столе в каюте лежала карта. Профессор указал пальцем на точку к юго-западу от Канар.

– В прошлом году я делал замеры дна в этом месте, – сказал он. – Неподалеку находится впадина не менее двадцати пяти тысяч футов в глубину. Я первый, кто сделал это открытие. Верю, что когда-нибудь в мою честь на картах появится надпись «Маракотова бездна».

– О господи, сэр! – воскликнул я. – Неужели вы предлагаете опуститься в эту бездонную пучину?

– Нет, конечно же, нет, – улыбнулся профессор. – Ни лебедочные цепи, ни кислородные трубки не позволяют опуститься глубже чем на полмили. Вокруг расщелины, которая, как я уверен, сформировалась много лет назад в результате действия вулканических сил, находится узкое плато. Плато расположено на глубине не более трехсот морских саженей.

– Триста морских саженей? Треть мили!

– Да, приблизительно треть мили. Я намереваюсь опуститься в герметичной камере на дно подводной насыпи. Мы постараемся исследовать глубоководный мир настолько, насколько это представляется возможным. Разговорная труба соединит нас с кораблем. Так мы сможем давать указания команде. Стоит только прошептать, и нас немедленно вытянут обратно на поверхность.

– А кислород?

– Кислород нам станут закачивать сверху.

– Но на такой глубине царит полная темнота.

– Боюсь, что тут вы совершенно правы. Исследования Фоля и Сарасэна в Женевском озере показывают, что даже ультрафиолетовые лучи не способны достичь подобной глубины. Но какое это имеет значение? Мы будем снабжены электричеством от судовых машин, в дополнение к шести двухвольтовым сухим батареям Хэллесена, соединенным между собой. Итого получается двенадцать вольт. А еще в нашем распоряжении будет сигнальная лампа Лукаса военного образца в качестве подвижного рефлектора. Нам этого вполне хватит. Что еще вас смущает?

– А если кислородные трубки спутаются?

– Они не спутаются. Кроме того, в камере в качестве резерва имеется сжатый воздух в баллонах. Его должно хватить на двадцать четыре часа. Теперь вы удовлетворены? Вы последуете за мной?

Мне предстояло принять нелегкое решение. Мозг работал быстро. Воображение рисовало четкие картины. Я почти физически ощущал тесноту черной железной коробки, спертый воздух внутри. Вдруг стены камеры вогнулись, струи воды хлынули в отверстия между заклепками и болтами, разрывая обшивку. Мутная жидкость стала проникать сквозь трещины в днище и дюйм за дюймом подниматься вверх. Смерть обещала быть долгой и мучительной… Я поднял голову. Горящие глаза старика смотрели на меня сверху вниз с воодушевлением мученика за идею. Энтузиазм подобного рода заразителен. Если это безумие, то оно по крайней мере благородно и бескорыстно. Пламя перекинулось с профессора на меня, я вскочил и протянул ему руку.

– Доктор, я с вами до конца!

– Я так и знал, – ответил Маракот. – Мой юный друг, я выбрал вас не за поверхностные знания об океане, – улыбаясь, добавил он, – и не за ваши изыскания о крабах. Есть качества гораздо более важные – это верность и мужество.

Убедившись, что заброшенная приманка сработала, профессор отпустил меня. С этой минуты я был связан клятвой, а мои планы на будущее рассыпались в прах. Сейчас от корабля отчалит последняя шлюпка! Спрашивают, нет ли писем на берег. Ты никогда больше не услышишь обо мне, дорогой Талбот, или же получишь письмо, которое стоит того, чтобы его прочитали. Если от меня не будет вестей, можешь приобрести плавучий надгробный памятник и закрепить на якоре где-нибудь южнее Канарских островов. Прикажишь высечь на памятнике надпись: “В этом месте или где-то поблизости покоится все, что оставили рыбы от моего друга Сайруса Дж. Хедли”».

Второй документ – неразборчивая радиограмма, которую удалось перехватить нескольким судам, в том числе почтовому пароходу «Аройя». Радиограмма была принята в три часа дня 3 октября 1926 года. Это доказывает, что она была отправлена всего лишь два дня спустя после отплытия «Стратфорда» от Канарских островов, что согласуется с письмом Хедли. Время приблизительно совпадает со временем, когда норвежский барк видел гибнущее судно в двухстах милях к юго-западу от Санта-Крус-де-Тенерифе.

Радиограмма гласила: «Лежим на боку. Боюсь, что ситуация безнадежна. Потеряли Маракота, Хедли и Сканлэна. Местоположение неизвестно. Носовой платок Хедли на конце глубоководного лота. Господи, спаси наши души! “Стратфорд”».

Эта бессвязная радиограмма оказалась последним сообщением со злополучного судна. Конец казался настолько странным, что его сочли признаком крайне возбужденного состояния радиста. Однако содержание послания не оставляло ни малейшего сомнения относительно судьбы корабля.

Объяснение загадочному происшествию (если это можно назвать объяснением), следует искать в записках, обнаруженных в стеклянном шаре. Полагаю, что краткий отчет об этой находке, который уже появился в печати, должен быть изложен более подробно. Я привожу отчет дословно из вахтенного журнала «Арабеллы Ноулз». Это судно, груженное углем, направлялось из Кардиффа в Буэнос-Айрес под командой мистера Амоса Грина.

«Среда. 5 января 1927 года. 27 градусов 14 минут северной широты, 28 градусов западной долготы. Спокойная погода. Голубое небо с низкими перистыми облаками. Вода прозрачна как стекло. Во вторую склянку средней вахты старший помощник доложил, что заметил необычный сверкающий предмет, который выпрыгнул из моря, а затем упал обратно. В первую минуту старшему помощнику показалось, что на поверхности резвится неизвестная рыба, но, посмотрев в подзорную трубу, он разглядел серебряный глобус или шар, такой легкий, что шар скорее не плыл, а лежал на поверхности воды. Я был немедленно вызван на мостик. Шар величиной с футбольный мяч ярко сверкал почти в полумиле от судна. Я приказал остановить машины и послал бот со вторым помощником, который подобрал шар и доставил на борт.

При ближайшем рассмотрении оказалось, что шар сделан из необычного, очень прочного стекла и наполнен столь легкой субстанцией, что, когда его подбрасывали в воздух, он полоскался на ветру, словно детский воздушный шарик. Шар был почти прозрачен. Разбить прочную оболочку и добраться до бумаг оказалось непростой задачей. Молоток оказался бесполезен. Шар лопнул лишь тогда, когда главный механик сунул его под поршень двигателя. К сожалению, шар разлетелся в искрящуюся пыль, так что нам не удалось найти ни одного приличного куска, подходящего для исследования состава. Однако бумаги остались неповрежденными. Прочитав сообщение, мы поняли, что оно имеет огромное значение, и решили вручить бумаги британскому консулу, как только достигнем Ла-Платы. Я выхожу в море вот уже тридцать пять лет, но первый раз сталкиваюсь с подобной загадкой. То же самое говорят все, кто находится сейчас на борту. Пускай во всей этой истории разберутся головы поумней, чем моя».

Вот и все, что мы знаем о том, как были найдены записки Сайруса Дж. Хедли, которые приводятся ниже без каких-либо изменений.

«Кому адресовано мое послание? Думаю, что целому миру. Но «целый мир» – довольно неопределенный адресат. Надеюсь, что письмо попадет в руки моего друга сэра Джеймса Талбота, профессора из Оксфордского университета. Мое последнее письмо было адресовано ему. Эти записки станут продолжением. Вероятность того, что шар когда-либо достигнет поверхности, а не будет проглочен акулой или унесен волнами вдаль, сто к одному. Тем не менее стоит попытаться. Маракот уже отправил на поверхность свой рассказ. Таким образом, чья-то попытка окажется удачной. Хочется верить, что мир узнает о наших необыкновенных приключениях. Предполагаю, что тот, кто обнаружит шар, обязательно обратит внимание на его сверкающую поверхность. Невесомый газ внутри оболочки станет еще одним подтверждением неординарной природы находки. Уверен, что Талбот прочитает записки, а не выбросит их за ненадобностью.

Тот, кто желает узнать, с чего начиналась наша история и чем мы занимались первые несколько недель, сможет найти подробное описание в письме, которое я написал 1 октября, в ночь перед отплытием из Санта-Крус-де-Тенерифе. Если бы я знал заранее, что приготовила нам судьба, мне следовало бы сбежать с корабля на лодке в ту последнюю ночь. Но, немного поразмыслив, я пришел к выводу, что даже если б я знал все наперед, то остался бы рядом с доктором до конца, чтобы увидеть все своими глазами.

Сейчас я хочу рассказать о том, что с нами произошло уже после того, как корабль покинул Канары. Не успел порт скрыться из виду, как дряхлый, погруженный в себя Маракот удивительным образом преобразился. Пришло время действовать: энергия, которая таилась глубоко внутри, вырвалась наружу. Маракот полностью взял на себя управление кораблем, подчинил всех и вся своей воле. Сухой рассеянный ученый неожиданно исчез, уступив место человеку-электрической машине. Его глаза сверкали за стеклами очков, подобно мощным прожекторам. Казалось, что он находится одновременно везде: работает с картами, обсуждает маршрут со шкипером, дает команды Биллу Сканлэну, загружает меня странными поручениями. Все действия профессора были подчинены особой методике и преследовали единую цель. Он неожиданно проявил недюжинные знания в области электроники и механики. Большую часть времени доктор проводил в компании Сканлэна, тщательно, элемент за элементом собирая агрегат.

– Знаете, мистер Хедли, профессор отличный парень, – заявил Сканлэн утром второго дня. – Приходите посмотреть. Док просто глыба в механике.

Мои ощущения были не самыми приятными. Казалось, что я воочию увидел собственный гроб. Но, несмотря на мрачные мысли, я вынужден был признать, что гроб имел довольно презентабельный вид. Стальной пол был прикреплен заклепками к четырем стальным стенкам. В центре каждой стенки было по круглому окну-иллюминатору. С крыши спускался узкий трап. Второй трап был привинчен к полу. Камера висела на тонком, но невероятно крепком стальном тросе. Барабан, на который трос был намотан, приводился в движение мощным двигателем. Обычно этот двигатель использовали для глубоководных тралов «Стратфорда». Насколько я понял, трос был около полумили в длину, его конец был намертво закреплен вокруг металлической тумбы на палубе. Резиновые трубки для подачи воздуха были такой же длины, как и трос. Параллельно трубкам тянулся телефонный провод и изолированный кабель, предназначенный для подачи электроэнергии от судовых динамо к прожектору. Кроме того, в камере находились автономные электрические батареи.

В тот вечер мы остановили машины. Барометр показывал низкое давление. Густые черные тучи, застилавшие горизонт, предупреждали о надвигающейся опасности. В пределах видимости оказался барк под норвежским флагом. Мы наблюдали, как моряки опускали паруса, готовясь к шторму. Но в ту минуту море казалось спокойным и умиротворенным. «Стратфорд» мягко покачивался на синих волнах, которые пенились белыми гребешками под порывами ветра.

Билл Сканлэн заглянул ко мне в лабораторию. Всегда беззаботный Билл казался необычно взволнованным.

– Послушайте, мистер Хедли! – сказал он. – Эту штуковину уже опустили в нижний отсек корабля. Вы полагаете, что босс собирается погрузиться на дно?

– Знаю наверняка, Билл. А я собираюсь составить ему компанию.

– Вы оба сошли с ума, если задумали такое. Я буду жалким типом, если позволю вам совершить это без меня.

– Это тебя не касается, Билл.

– Неужели? А я вот думаю иначе. Я пожелтею от зависти, если вы не возьмете меня с собой. Ребята из «Мерибанка» послали меня наблюдать за механизмами. Если механизмы опустятся на дно океана, значит, и я последую за ними. Билл Сканлэн не оставит свои железяки без присмотра. Даже если все вокруг будут считать, что он тронулся умом.

Спорить с Биллом было совершенно бессмысленно. Еще один сумасшедший желал присоединиться к нашему небольшому клубу самоубийц. Мне оставалось лишь успокоиться и ждать дальнейших распоряжений.

Ночь прошла в интенсивных приготовлениях. Только после завтрака мы смогли наконец проникнуть в камеру и оглядеться. Стальная клетка была наполовину опущена в фальшивый проем, вырезанный в днище «Стратфорда». Мы один за другим забрались внутрь по трапу через верхний люк. Люк наглухо задраили и завинтили за нашими спинами после того, как капитан Хави, нахмурившись, крепко пожал каждому из нас руки. Затем клетку опустили еще на несколько футов вниз, закрыли крышку и запустили в отсек воду, чтобы испытать, насколько наш аппарат пригоден для плавания. Камера прекрасно выдержала испытание. Каждый шов был точно подогнан, течи не наблюдалось. Люк в днище раздвинулся, и мы повисли над бездной под самым килем корабля.

Кабина оказалась очень удобной. Я восхищался тем, как тщательно продумана каждая мелочь. Электрическое освещение еще не включили. Ярко светило субтропическое солнце. Солнечные лучи преломлялись в бутылочно-зеленой воде. Мягкий свет проникал внутрь кабины сквозь стекла иллюминаторов. Небольшие, юркие серебряные рыбки мерцали то тут, то там, словно сияющие полоски на зеленом фоне. Вдоль стен по периметру кабины расположились диваны. Над диванами матово поблескивали циферблат глубиномера, термометр и прочие приборы. Под диванами были спрятаны баллоны с резервным запасом сжатого воздуха на случай, если проводящие воздух трубки подведут нас. Концы этих трубок уходили к потолку, рядом с ними висел телефонный аппарат. Мы услышали траурный голос капитана:

– Вы не передумали опускаться?

– С нами все в порядке. Мы не передумали, – нетерпеливо ответил доктор Маракот. – Опускайте осторожно. Пусть кто-нибудь все время дежурит у телефона. Я буду сообщать обстановку. Когда мы достигнем дна, оставайтесь на месте, до тех пор пока не получите следующих инструкций. Трос не рассчитан на большое натяжение, но медленное движение, пару узлов в час, ему вполне под силу. А теперь – вниз!

Последние слова он выкрикнул, как безумный. Это был величайший момент в жизни доктора. Сегодня сбывались его многолетние мечты. На мгновение меня пронзила мысль о том, что мы находимся во власти хитрого маньяка, владеющего даром убеждения. Билл Сканлэн, видимо, подумал о том же. Он взглянул на меня с грустной улыбкой и неуверенно почесал лоб. Но после этой дикой вспышки Маракот немедленно пришел в себя. На самом деле достаточно было взглянуть на порядок вокруг нас, увидеть, с какой тщательностью продуманы мельчайшие детали, чтобы понять: опасения о душевном здоровье профессора не имеют под собой оснований.

Сейчас наше внимание было приковано к удивительным впечатлениям, которые сменяли друг друга каждую секунду. Стальная клетка медленно опускалась в неизведанные глубины океана. Светло-зеленая вода превратилась в темно-оливковую. Затем цвет стал гуще, окрасился в синий. Густой синий уступил место еще более темному, почти фиолетовому. Мы опускались все ниже и ниже: сто футов, двести футов, триста… Клапаны работали идеально. Наше дыхание оставалось свободным и естественным, как на палубе судна. Стрелка глубиномера медленно двигалась по светящемуся циферблату: четыреста футов, пятьсот, шестьсот…

– Как ваши дела? – заревел взволнованный голос в трубке.

– Лучше не бывает! – закричал Маракот в ответ. Становилось все темней. Неожиданно серые проблески сменились полной темнотой. – Стоп машина! – скомандовал наш предводитель. Лебедка остановилась. Мы повисли на глубине семи сотен футов от поверхности океана. Я услышал, как щелкнул выключатель. В следующее мгновение нас залили потоки яркого золотого света. Лучи проникали наружу сквозь иллюминаторы, освещая пространство вокруг аппарата. Мы прильнули к толстым стеклам, каждый у своей стены. Перед нами открывалось зрелище, которое еще не было доступно ни одному человеку.

До сего времени эти глубины были известны лишь благодаря некоторым видам рыб, слишком медлительных, чтобы увернуться от громоздкого трала, или слишком глупых, чтобы избежать сети. Сейчас мы видели удивительный подводный мир таким, каким он был на самом деле. Если целью творения являлся человек, то почему океанские глубины населены гуще, чем земля? Широкие морские просторы, расстилавшиеся перед нами, по оживленности не уступали Бродвею субботним вечером или Ломбард-стрит в рабочий день после полудня. Мы миновали верхние слои, где рыбы либо бесцветны, либо обладают обычной морской окраской: ультрамарин сверху, серебро снизу. На глубине нас окружали создания всевозможных немыслимых форм и расцветок, все, чем только может удивить море. Деликатные лептоцефалии проносились сквозь коридор света, как ленточки из серебра. Змееобразная мурена лениво изгибала длинный хвост. Черный морской еж, у которого только и есть, что острые колючки да широкий рот, глупо глазел на нас. Время от времени к иллюминатору подплывала каракатица и пялилась на нас по-человечески злобными глазками. Иногда в поле зрения попадался явный представитель морских глубин, мелькала цистома или глаукус, оживляя картину, подобно цветку. Огромная золотистая макрель свирепо билась головой в иллюминатор, пока за ее спиной не появилась темная тень акулы. Невезучая макрель исчезла в зубастой пасти.

Доктор Маракот, как зачарованный, сидел с записной книжкой на коленях, заносил в нее свои наблюдения и что-то бормотал.

– Что это? Что это? – слышал я. – Не может быть, «chimoera mirabilis»[35] Майкла Сарса. О господи, лепидионг, и насколько я могу судить, новый вид. Обратите внимание на этого макруруса, мистер Хедли, его окраска отличается от окраски тех его собратьев, которые попадаются нам в сеть.

Лишь однажды профессор был застигнут врасплох: сверху с огромной скоростью мимо иллюминатора промелькнул длинный овальный предмет, оставив позади вибрирующий хвост, который растянулся вертикально вверх и вниз. Признаюсь, что в тот момент я был озадачен не меньше доктора. Загадку разгадал Билл Сканлэн.

– Сдается мне, что это олух Джон Свинни решил забросить рядом с нами лот, чтобы напомнить о себе.

– Верно! – захихикал Маракот. – Новый вид глубоководной фауны, мистер Хедли, с проволочным хвостом и свинцовым носом. Безусловно, необходимо постоянно замерять глубину, чтобы держать камеру непосредственно над подводной возвышенностью. Все в порядке, капитан! – закричал профессор. – Продолжайте спуск!

Мы продолжили погружение. Маракот выключил электричество. Нас снова окутала непроглядная тьма, светился только фосфоресцирующий циферблат глубиномера, стрелки которого отмечали последовательное падение. Лишь легкое покачивание указывало на то, что мы движемся. Беспокойное движение стрелки свидетельствовало о том, в каком ужасающем, в каком непостижимом положении мы находимся. Теперь, на глубине тысячи футов, воздух в кабинке становился спертым. Сканлэн смазал кран вытяжной трубки, и дышать стало легче.

Когда стрелка показала тысячу пятьсот футов, мы остановились и вновь зажгли свет. Перед иллюминаторами промелькнула большая темная масса. Мы не успели определить, что это: меч-рыба, или глубоководная акула, или же какое-либо иное чудовище неизвестной породы. Доктор поспешно выключил освещение.

– В этом заключается главная опасность, – сказал Маракот. – На глубине водятся такие существа, которым так же легко раздавить нашу камеру из закаленной стали, как бегущему носорогу – пчелиный улей, оказавшийся у него на пути.

– Вы имеете в виду китов? – спросил Сканлэн.

– Киты могут опускаться на большую глубину, – ответил ученый. – Говорят, что однажды гренландский кит утянул перпендикулярно вниз почти милю каната. Но кит ныряет так глубоко, лишь когда ранен или сильно напуган. Это мог быть гигантский кальмар. Кальмары встречаются на любой глубине.

– Думаю, что кальмар слишком мягок, чтобы представлять угрозу. Вот будет смеху в «Мерибанке», когда выяснится, что кальмар пробил отверстие в никелированной стали.

– Тело у кальмара, может быть, и мягкое, – ответил профессор, – но клюв способен пробить металлический брусок насквозь. Один удар этого клюва с легкостью проделает отверстие в трехдюймовом стекле иллюминатора, словно оно сделано из пергамента.

– Веселенькое дельце! – воскликнул Билл.

Наконец движение прекратилось. Толчок оказался таким слабым, что мы узнали об остановке, лишь после того как включили свет и увидели, что стальной трос кольцами обвивает камеру. Трос представлял опасность для воздушных трубок, так как мог их запутать. Приказ Маракота заставил команду немедленно подтянуть обвисший конец. Стрелки глубиномера показывали тысячу восемьсот футов. Мы неподвижно лежали на вершине вулканического гребня на самом дне Атлантического океана.

II

Думаю, что в эти минуты нас переполняли одинаковые чувства. Мы не хотели ничего предпринимать, не хотели ничего видеть. Мы желали лишь спокойно посидеть, чтобы до конца осознать чудо, которое произошло. Наш стальной аппарат покоился на дне одного из величайших океанов. Но вскоре странная сцена снаружи привлекла наше внимание. Мы бросились к иллюминаторам.

Камеру со всех сторон окружали густые водоросли. «Cutlepia multifidia»[36], – подсказал название Маракот. Течение колыхало желтые плети, как ветер колышет ветви деревьев. Водоросли были не настолько густы, чтобы закрыть вид. Их огромные листья цвета темного золота, медленно покачиваясь, проплывали перед иллюминаторами. Темный вязкий грунт под водорослями был густо усеян крохотными разноцветными существами: голотуриями, осундиями, ежами и эхинодермами. Точно так же весной в Англии берега рек усеяны первоцветом и гиацинтами. Эти живые цветы морских глубин, ярко-красные, темно-пурпурные или нежно-розовые, сплошным ковром устилали угольно-черное дно. То здесь, то там из расщелин в подводных скалах вырастали гигантские губки, изредка проносились рыбы. Обитатели верхних слоев мелькали, словно разноцветные искры, в лучах мощных прожекторов. Мы, как зачарованные, наблюдали за волшебной картиной. Вдруг в переговорной трубе раздался взволнованный голос:

– Как там на дне? Все в порядке? Не задерживайтесь. Показания барометра падают. Что-то мне не очень нравится погода. Вам хватает воздуха? Мы можем еще что-нибудь сделать для вас?

– Хорошо, капитан! – бодро ответил Маракот. – Мы не станем задерживаться. Вы прекрасно справляетесь со своей работой. Нам здесь так же комфортно, как в каюте на корабле. Приготовьтесь передвинуть нас немного вперед.

Мы оказались в царстве светящихся рыб. После того как прожекторы погасли, нас окружила кромешная тьма. Тьма, при которой даже светочувствительная пластинка могла бы висеть часами и не уловить ни малейшего отблеска ультрафиолета. С огромным интересом мы наблюдали за фосфоресцирующей активностью океана. Внезапно мимо нас, словно на фоне черного бархатного занавеса, медленно проплыли светящиеся точки. Казалось, что это огромный пассажирский лайнер выбрасывает по сторонам потоки света сквозь длинные ряды иллюминаторов. У одного из морских чудовищ были светящиеся зубы, пылавшие на библейский манер в абсолютной темноте. У другого были длинные золотистые усы. У третьего язычок пламени качался прямо над головой. Повсюду, насколько хватало глаз, мерцали блестящие огоньки. Каждое существо было занято делом и освещало свой путь, точь-в-точь как таксисты на Стрэнде поздним вечером, после окончания спектакля. Мы снова зажгли свет. Доктор Маракот занялся изучением морского дна.

– Мы опустились довольно глубоко, но все же недостаточно, чтобы добраться до характерных пород низших слоев океана, – произнес профессор. – Сейчас эта цель недостижима. Может быть, при случае, с более длинным тросом…

– Прекращайте! – завопил Билл. – Даже не думайте об этом!

Маракот улыбнулся.

– Вы вскоре привыкнете к глубине, Сканлэн. Это не последнее наше погружение.

– Как бы не так, – пробормотал Билл.

– Обязательно привыкнете. Следующее погружение покажется вам не более опасным, чем прогулка в трюм «Стратфорда». Вы видите, мистер Хедли, что дно, насколько мы можем рассмотреть сквозь плотный слой морской живности и губок, состоит из пемзы и черного базальта. Таким образом, мое первоначальное предположение находит подтверждение: подводный хребет является частью вулканической формации, а Маракотова бездна, – профессор произнес эти слова с видимым удовольствием, – не что иное, как внешний склон подводной вершины. Мне пришла в голову идея: а что, если провести эксперимент. Мы медленно подвинем кабину к самому краю и постараемся разглядеть, что представляет собой формация в этой точке. Предполагаю, что я обнаружу пропасть невероятной глубины, уходящую под прямым углом к самому сердцу океана.

Эксперимент показался мне рискованным. Кто знает, насколько крепок трос, выдержит ли он давление сильного подводного течения. Но если дело касалось научных исследований, Маракот не боялся подвергать опасности ни себя, ни своих спутников. Я затаил дыхание. Когда кабинка дернулась, у Сканлэна отвисла челюсть. Длинные колышущиеся плети водорослей расступились перед нами. Трос натянулся как струна и потащил нас за собой. Мои опасения оказались напрасными: стальной трос блестяще выдержал испытание. Мы заскользили по дну океана с постепенно возрастающей скоростью. Маракот с компасом в руке определял направление и громким голосом отдавал команды изменить курс или подтянуть камеру повыше, чтобы обогнуть препятствие.

– Базальтовый хребет не может быть более двух километров в ширину, – объяснил он. – Думаю, что обрыв расположен чуть западнее того места, где мы погрузились. В таком случае мы очень скоро достигнем его.

Мы беспрепятственно скользили по поросшему золотыми водорослями, украшенному удивительными природными красками вулканическому плато.

Вдруг доктор помчался к телефону.

– Стоп! – закричал он. – Мы на месте!

Внезапно перед нами разверзлась чудовищная пропасть. Это было жуткое место, воплощение ночного кошмара. Черная блестящая стена базальта падала вертикально вниз, в неизвестность. По краям базальтовых глыб развевались мохнатые водоросли. Точно так же на краю обрыва где-нибудь на поверхности земли папоротник качает листьями над земными скалами. Но здесь, под колышущимся, словно живым, ободом зияла бездонная пропасть. Скалистый гребень круто изгибался. Мы не могли определить ширину пропасти. Света прожекторов было недостаточно, чтобы преодолеть вековой мрак, который расстилался вокруг. Мы направили сигнальную лампу Лукаса вниз. Лучи золотистой полоской опускались все дальше и дальше, пока не пропали в бездонном сумраке ужасной расщелины.

– Поистине удивительно! – воскликнул Маракот, уставившись в иллюминатор. На его узком лице появилось выражение неподдельного счастья. – Что касается глубины, не думаю, что где-то существуют места глубже. Впадина Челленджера двадцати шести тысяч футов в глубину у Ладронских островов и даже впадина, открытая «Планетой», в тридцать две тысячи футов близ Филиппин, и ряд других не смогут составить конкуренцию Маракотовой бездне. Она стоит особняком благодаря крутизне спуска и представляет особый интерес потому, что скрылась из поля зрения всех гидрографических экспедиций, – а их было немало, – составлявших карту Атлантики. Не вызывает сомнений, что…

Профессор замолчал на полуслове, на лице его застыло выражение любопытства и удивления. Билл Сканлэн и я бросили взгляд в иллюминатор поверх плеча доктора Маракота. Открывшееся зрелище заставило нас задрожать.

Из самой бездны по узкому тоннелю света, который отбрасывал прожектор, перемещалось неизвестное существо гигантских размеров. Существо было еще далеко, но, безусловно, двигалось в нашем направлении. Прожектор едва освещал его. Мы с трудом различали в полумраке огромное черное тело. Неуклюже загребая, чудовище поднималось все выше и выше, наконец, тускло отсвечивая, появилось у самого края пропасти. Теперь, при более ярком освещении, мы смогли рассмотреть его получше. Это было существо неизвестной науке породы, но в нем был ряд особенностей, которые знакомы каждому из нас. Ужасный монстр, со слишком длинным для гигантского краба и слишком коротким для гигантского лобстера телом, более всего походил на лангуста: две огромные клешни торчали по бокам, усы шестнадцати футов в длину вибрировали над черными круглыми свирепыми глазами навыкате. Панцирь светло-желтого цвета имел десять футов в диаметре. Общая длина животного, не считая усов, составляла не менее тридцати футов.

– Поразительно! – воскликнул Маракот и лихорадочно заскрипел пером в тетради. – Глаза на подвижных стержнях, эластичные соединения, семейство crustacea[37], вид неизвестен. Crustaceus Maracoti[38], почему бы и нет?

– Ради бога, забудьте о названии! Посмотрите, оно ползет прямо на нас! – завопил Билл. – Слушайте, док, а может, нам выключить свет?

– Одну минутку! Только набросаю очертания! – крикнул натуралист. – Да, да, теперь можно тушить. – Профессор щелкнул выключателем, и мы снова оказались в непроглядной темноте, которую озаряли лишь редкие вспышки: сверкающие точки быстро, как метеоры, пролетали мимо.

– В жизни не видал более мерзкого создания, – пробормотал Билл и вытер пот со лба. – Ощущение, как наутро после хорошей пьянки.

– Оно и в самом деле ужасно на вид, – согласился Маракот. – Но, вероятно, еще страшней иметь с ним дело и испытать на себе силу его клешней. Однако в стальной камере мы в безопасности и можем наблюдать за ним в свое удовольствие…

Не успел профессор закончить фразу, как по внешней стене камеры словно киркой ударили. Затем раздалось царапанье, дикий скрежет и новый удар…

– Слушайте, оно желает забраться внутрь! – в ужасе закричал Билл. – О господи! Нам следовало написать на дверях: «Посторонним вход воспрещен!»

Билл пытался шутить, но дрожащий голос выдавал его волнение. Должен признаться, что и у меня затряслись коленки, когда стало понятно, что чудовище подобралось к нам вплотную и теперь под покровом темноты исследует наше убежище, размышляя, что это за странная раковина и удастся ли извлечь из нее что-нибудь съестное, если вскрыть.

– Оно не сможет причинить нам вреда, – заявил Маракот, но в его голосе не чувствовалось уверенности. – Пожалуй, нам следует стряхнуть животное. – Профессор поднял телефонную трубку и крикнул капитану: – Потяните нас вверх на двадцать-тридцать футов.

Спустя несколько секунд мы поднялись над равниной из лавы и закачались в спокойной воде. Но монстр не отставал. Еще мгновение, и мы снова услышали скрежет жутких челюстей и постукивание его конечностей о стенки нашего убежища. Было страшно молча сидеть в полной темноте, зная, что смерть находится так близко. А если могучая клешня монстра упадет на иллюминатор, выдержит ли стекло? Этот невысказанный вопрос будоражил мысли каждого из нас.

Неожиданно появилась новая опасность: постукивание переместилось на крышу. Аппарат стал равномерно раскачиваться…

– Господи милостивый! – воскликнул я. – Оно вцепилось в трос и, без сомнения, разорвет его…

– Послушайте, док, пришло время возвращаться. Думаю, что мы увидели все, что следовало увидеть. Билл Сканлэн желает домой. Прикажите капитану поднимать нас на поверхность.

– Но мы не сделали и половины задуманного, – возразил Маракот. – Мы только начали исследовать границы бездны. Давайте хотя бы выясним, насколько она глубока. Лишь после того, как мы достигнем противоположного края, я соглашусь подняться. – Профессор взял трубку. – У нас все в порядке, капитан. Двигайтесь со скоростью двух узлов, пока я не прикажу остановиться.

Мы медленно поплыли через бездну. Так как темнота не спасала от атак монстра, мы снова зажгли прожекторы. Один из иллюминаторов был полностью закрыт массивным брюхом чудовища. Гигантские клешни скрипели над нашими головами о стальной трос. Камеру раскачивало, как церковный колокол. Чудовище обладало невероятной силой. Никому из смертных еще не приходилось попадать в подобную передрягу: под нами пять миль воды, а сверху – ужасный монстр. Качка становилась все сильней, все яростней. Из телефона донесся взволнованный голос капитана: сила толчков не осталась незамеченной на корабле. Вдруг Маракот вскочил и распростер в отчаянии руки. Даже внутри стальной раковины мы услышали звон лопнувшего троса. Еще секунда, и мы начали проваливаться в бездонную пропасть.

Я до сих пор не могу забыть жуткий крик Маракота:

– Трос оборвался! Мы не в состоянии ничего исправить! Мы все покойники! – Профессор обхватил телефонную трубку. – Прощайте, капитан, прощайте, все.

Эти слова стали нашим последним обращением к миру людей.

Камера не стала стремительно падать, как можно было предположить. Несмотря на наш вес, полая поверхность придавала стальной клетке некую плавучесть. Мы погружались в пропасть медленно и постепенно. Я услышал жуткий скрежет: мы проскользнули между клешней гигантского рака, который стал причиной трагедии, и, вращаясь широкими кругами, стали опускаться все ниже и ниже.

Прошло не более пяти минут, но они показались нам часом. Телефонный кабель лопнул, как струна. Трубы для подачи воздуха порвались практически одновременно с кабелем. Соленая вода фонтаном брызнула в отверстия. Билл умелыми движениями перевязал резиновые трубки проволокой и остановил поток. Доктор Маракот тем временем открыл баллон со сжатым воздухом. Кислород с шипением заполнил пространство. Затем лопнул электрический провод. Свет немедленно потух. Но даже в кромешной темноте профессору на ощупь удалось подсоединить батареи. На крыше вновь вспыхнули лампы.

– Электричество будет гореть еще неделю, – произнес Маракот с кислой улыбкой. – По крайней мере, мы умрем при свете. – Затем он грустно тряхнул головой. Улыбка сошла с его узкого лица. – Я не боюсь умирать. Я давно уже старик и достаточно повидал на своем веку. Моя работа практически завершена. Единственное, о чем я сожалею, – что позволил вам, двум молодым людям, последовать за мной. Я не имел права рисковать вашей жизнью.

В ответ я лишь горячо пожал руку профессора, не в силах произнести ни слова. Билл Сканлэн тоже хранил молчание. Мы медленно опускались, измеряя скорость падения по теням рыб, которые метались вокруг. Казалось, что это рыбы поднимаются вверх, а не мы падаем вниз. Камера продолжала раскачиваться; я немного побаивался, что мы завалимся набок или перевернемся вверх дном. К счастью, наш вес был неплохо сбалансирован, и несмотря ни на что нам удавалось сохранять вертикальное положение. Случайно взглянув на глубиномер, я заметил, что мы упали в пропасть почти на милю.

– Видите, все происходит, как я и предполагал, – заметил Маракот с оттенком самодовольства. – Вы ведь знакомы с моим давним докладом Океанографическому обществу о соотношении давления и глубины. Как бы мне хотелось подать миру хотя бы краткую весточку, чтобы доказать несостоятельность взглядов Бюлова из Гессена. Старый осел осмеливался мне возражать.

– О господи! Если бы я мог отправить весточку домой, то не стал бы тратить время на перепалку с безмозглым снобом, – сказал Сканлэн. – В Филадельфии живет одна симпатичная малютка. Верю, что она прольет слезинку-другую, когда узнает, что Билл Сканлэн отошел в мир иной. Хотя дорога к ангелам нам предстоит не из легких.

– Ты не должен был следовать за нами, – сказал я и опустил руку на плечо Билла.

– Я бы чувствовал себя последним негодяем, если бы остался на судне, – ответил Билл. – Это моя работа, и я рад, что выполнил ее до конца.

– Сколько времени осталось у нас в запасе? – спросил я у доктора Маракота после короткой паузы.

Он пожал плечами.

– Достаточно, чтобы достичь дна, – прозвучал ответ. – Воздуха в баллонах должно хватить на день. Проблемой является использованный воздух. Углекислый газ задушит нас. Если б мы могли от него избавиться…

– Думаю, что это невозможно.

– Один из баллонов содержит чистый кислород. Я приготовил его на случай непредвиденных обстоятельств. Вдыхая кислород, мы сможем продержаться еще какое-то время. Обратите внимание, мы на глубине более двух миль.

– Ради чего нам цепляться за жизнь? Чем скорее все закончится, тем лучше, – сказал я.

– Правильно! – воскликнул Сканлэн. – Давайте покончим со всем разом.

– И упустим возможность полюбоваться самым замечательным зрелищем, которого не видел ни один человек в мире? – возразил Маракот. – Это будет предательством по отношению к науке. Давайте запишем наши наблюдения до конца. Даже если записям предстоит быть похороненными вместе с нашими телами, игра должна быть доиграна до финального свистка.

– Только ради спортивного интереса, – согласился Сканлэн. – Док, вы смелее нас обоих. Если мы влезли в эту передрягу, то должны увидеть, чем все закончится, а не соскакивать посередине пути.

Мы втроем уселись на диван и крепко вцепились в него напряженными пальцами. Камера, качаясь и подергиваясь, опускалась все ниже. Рыбы продолжали мелькать вверх и вниз мимо иллюминаторов…

– Уже почти три мили, – заметил Маракот. – Я открою кислородный баллон, мистер Хедли, кажется, пришла пора. В одном я уверен, – добавил профессор с сухим кудахтающим смехом, – это место отныне станет называться Маракотовой бездной. Как только капитан Хави разнесет весть о нашей судьбе, мои коллеги позаботятся о том, чтобы наша могила стала памятником. Даже Бюлов из Гессена… – Он пробормотал что-то о своих давнишних обидах.

Мы снова сидели в тишине и следили за тем, как стрелка глубиномера подползает к четверке. Один раз мы задели нечто настолько массивное и ударились с такой силой, что чуть не перевернулись набок. Может, это была крупная рыба, а может, выступ скалы, вдоль которой мы падали. Прежде нам казалось, что подводный хребет находится на невероятной глубине. Теперь, когда мы смотрели на него из этой ужасной пропасти, он, на наш взгляд, находился почти у поверхности. Камера описывала круги и опускалась все ниже в темно-зеленые воды. Глубиномер показал двадцать пять тысяч футов.

– Мы почти достигли цели путешествия, – сказал Маракот. – Глубиномер Скотта год назад показал двадцать шесть тысяч футов в самом глубоком месте. Еще несколько минут, и мы узнаем свою судьбу. Может быть, кабинка разлетится от удара. Может быть…

В эту минуту мы коснулись дна.

Никогда ни одна в мире мать не опускала так нежно младенца на пуховую перину, как мы опустились на дно Атлантического океана. Толстый эластичный слой мягкого ила, на который мы сели, сыграл роль идеального буфера. Некоторое время мы боялись пошевелиться. Камера застыла на самом краю небольшого, покрытого вязким, густым как желатин грунтом скалистого выступа. Мы балансировали на узкой площадке, с трудом сохраняя равновесие и рискуя перевернуться. Но в конце концов камера приняла устойчивое положение и неподвижно застыла. Как только это произошло, доктор Маракот выглянул в иллюминатор и включил свет.

К нашему изумлению, видимость оказалась прекрасной. Смутный неуверенный свет струился сквозь выпуклые стекла иллюминаторов, словно холодное сияние туманным зимним утром. Мы прильнули к окнам и стали смотреть наружу. Свет прожекторов был не нужен. Удивительная поверхность прекрасно просматривалась на сотни ярдов в каждом направлении. Это казалось непостижимым, невероятным, но тем не менее глаза не обманывали нас: дно океана мягко светилось.

– Почему бы и нет? – воскликнул Маракот, простояв минуту-другую в оцепенении. – Разве я не предвидел такой возможности? Что представляет собой ил? Разве он не является продуктом разложения миллиардов микроскопических органических существ? Разве разложение не сопровождается фосфорическим свечением? Где еще наблюдать это свечение, если не здесь? Ах, как жаль: иметь возможность увидеть подобный феномен и не суметь сообщить о нем миру!

– Но позвольте, – заметил я, – мы тралом вытаскивали полтонны ила, но почему-то не замечали подобного свечения!

– Вне всякого сомнения, ил терял способность фосфоресцировать, пока его поднимали на поверхность. Да и что такое полтонны ила по сравнению с этими бескрайними равнинами? Смотрите, смотрите! – вдруг завопил профессор в состоянии крайнего возбуждения. – Глубоководные существа пасутся на органическом ковре, почти как земные стада на лугу!

Стая крупных черных рыб, толстых и неповоротливых, проплыла над самым дном в нашу сторону. Рыбы рылись носами в упругой растительности, выбирая наиболее аппетитные кусты. Затем появилось гигантское красное существо, напоминающее глупую морскую корову. Оно меланхолично жевало жвачку прямо перед моим окном. Другие похожие существа паслись рядом. Время от времени они поднимали головы, чтобы получше рассмотреть странный предмет, который неожиданно свалился сверху.

Я не мог не восхищаться Маракотом. Даже в духоте камеры, когда смерть казалась неотвратимой, он не мог противиться зову науки и продолжал методично делать записи в блокноте. По мере сил фиксируя собственные наблюдения, я увидел то, что навсегда запечатлелось в моей памяти. Дно океана состояло из красной глины, но здесь поверх нее лежал слой серой глубоководной слизи, который образовывал волнистую равнину. Равнина простиралась во все стороны, насколько хватало глаз. Поверхность не была идеально гладкой, то тут, то там высились странного вида округлые холмы, вроде того, на который мы опустились. Холмы светились всеми цветами радуги. Между холмиками метались косяки рыб, большей частью не известных науке пород. Рыбы были окрашены в разные цвета, но черный и красный преобладали. Маракот рассматривал их, едва сдерживая волнение, и энергично скрипел пером, торопливо записывая увиденное.

Воздух в кабине стал очень тяжелым, и мы снова выпустили из баллона порцию кислорода. Довольно любопытно, но нам ужасно захотелось есть. Я бы сказал, что мы проголодались как волки. Мясные консервы, хлеб с маслом и виски с содовой, предусмотрительно прихваченные Маракотом, оказались как нельзя кстати. Немного подкрепившись и набравшись сил, я устроился у иллюминатора поудобней. Больше всего в этот момент мне хотелось курить. Хотелось затянуться сигаретой последний раз в жизни. Вдруг в поле моего зрения попало нечто, и вихрь странных мыслей, надежд и предчувствий закружился в голове.

Я уже упоминал, что волнистая равнина вокруг нас была усеяна довольно странными объектами, которые выглядели как округлые холмы. Один из холмов, довольно высокий, находился как раз напротив моего иллюминатора на расстоянии тридцати футов. На нем виднелся необычный знак. Присмотревшись повнимательней, я обнаружил, что подобные знаки один за другим опоясывают всю видимую часть холма. Когда человек находится в двух шагах от смерти, не многое способно заставить его сердце возбужденно забиться, а его самого затаить дыхание. Я немедленно понял, что вижу фриз. И несмотря на то что рисунки потеряли очертания под влиянием времени, было очевидно, что их вырезала рука разумного существа. Маракот и Сканлэн бросились к моему иллюминатору и с изумлением уставились наружу на символы вездесущего могущества человека.

– Это резьба, вне всякого сомнения! – воскликнул Сканлэн. – Думаю, что эта круглая кегля является крышей здания. Другие холмы – тоже крыши. Послушайте, босс, мы, кажется, свалились на обычный подводный город.

– Действительно, похоже на древний город, – ответил Маракот. – Геологи утверждают, что моря когда-то были континентами, а континенты морями. Но я всегда с недоверием относился к гипотезе, что сдвиги коры в Атлантике происходили в эпоху кайнозоя. Неужели египетские сплетни, пересказанные Платоном, имеют под собой реальную основу? Вулканическая формация перед нами доказывает, что дно океана осело в результате сейсмической активности.

– Купола выстроены в определенном порядке, – заметил я. – Кажется, мы видим не отдельные домики, а крышу одного гигантского здания.

– Думаю, что вы правы, – сказал Сканлэн. – Четыре больших купола по углам и маленькие посредине. Это действительно здание. Хотел бы я рассмотреть его целиком. Думаю, что внутри поместится весь «Мерибанк».

– Здание по самую крышу погребено под морскими отложениями, – произнес Маракот. – С другой стороны, отложения предохраняют его от разрушения. Кроме того, здесь, на большой глубине, постоянная температура, немногим более тридцати двух градусов по Фаренгейту. Низкая температура приостанавливает процессы распада. Даже разложение останков глубоководных органических существ, которые устилают дно океана и по случаю освещают для нас окрестности, происходит, по-видимому, очень медленно… Но посмотрите, это ведь вовсе не фриз, а надписи!

Вне всякого сомнения, профессор был прав. Одинаковые начертания появлялись в разных местах. Эти знаки представляли собой буквы какого-то древнего алфавита.

– Я когда-то изучал финикийские памятники. Символы на них имеют много общего с теми, которые мы видим сейчас, – произнес Маракот. – Друзья мои, перед нами античный город, погребенный на дне океана. Как жаль, что это замечательное открытие мы унесем с собой в могилу. Нам более не суждено ничего узнать. Книга знаний захлопнулась перед нами. Согласен: чем скорее наступит конец, тем лучше…

Нам недолго оставалось ждать. Воздух внутри стал тяжелым и вязким, пары углекислого газа заполнили камеру. Кислорода становилось все меньше. Лишь став ногами на кресло, можно было вдохнуть глоток более свежего воздуха. Но ядовитый газ неотвратимо поднимался все выше. Доктор Маракот поднял руки вверх, словно капитулируя, и бессильно уронил голову на грудь. Пары углекислого газа уже подействовали на Сканлэна, он неуклюже сполз на пол. Моя голова кружилась, грудь налилась невыносимой тяжестью, глаза медленно закрылись. Сознание стало покидать меня. Из последних сил я открыл глаза, чтобы бросить прощальный взгляд на мир, который оставляю навсегда. Стоило мне сделать это, как из моей груди вырвался бешеный крик: снаружи через иллюминатор на меня смотрело человеческое лицо.

Было ли это галлюцинацией? Я вцепился пальцами в плечо Маракота и стал бешено трясти. Профессор выпрямился и с немым удивлением уставился в глаза призраку. Если Маракот также видел лицо, значит, речь шла не о мираже. У незнакомца была темная кожа, его лицо казалось длинным и тонким. Выступающий подбородок заканчивался короткой острой бородкой. Ясные глаза превратились в два вопросительных знака и внимательно, до мельчайших деталей, разглядывали все, что происходило внутри нашей камеры. В этих глазах читалась высшая степень изумления. Свет горел сейчас в полную силу. Человеку снаружи наша обитель представлялась камерой смерти, где один человек уже лежал без чувств, а двое других, с искаженными, страшными лицами умирающих от удушья смотрели на него. Мы оба держались руками за горло, высоко вздымающаяся грудь посылала сигналы отчаяния. Человек снаружи махнул рукой и исчез.

– Он покинул нас! – прохрипел Маракот.

– Или отправился за помощью. Давайте поднимем Сканлэна наверх. На полу он неминуемо погибнет.

Мы затащили механика на диван и подложили ему под голову подушку. Его лицо было серым. Он бормотал что-то в бреду. Но пульс оставался стабильным.

– Для нас еще не все потеряно, – всхлипнул я.

– Это безумие, – пробормотал в ответ Маракот. – Как человек может выжить на дне океана? Как он может дышать? Это коллективная галлюцинация. Мой юный друг, мы оба сходим с ума.

Взглянув на унылый, серый, пустынный ландшафт в лучах рассеянного света, я подумал, что, скорее всего, Маракот прав. Вдруг за иллюминаторами возникло движение: издалека мчались смутные тени. По мере того как тени приближались, их очертания становились все четче. По дну океана к нам спешила толпа.

Спустя мгновение люди собрались перед иллюминатором и стали горячо о чем-то спорить, оживленно жестикулируя. В толпе было несколько женщин, но большинство составляли мужчины. Один из них, выделявшийся мощной фигурой, очень большой головой и окладистой черной бородой, без сомнения, был предводителем. Он быстро осмотрел стальную раковину и благодаря тому, что камера покоилась под небольшим углом, заметил, что в полу имеется люк. Отослав обратно одного из своих спутников, предводитель стал энергично и властно жестикулировать, приказывая нам открыть люк изнутри.

– Почему бы и нет? – спросил я. – Какая разница, утонуть или задохнуться? У меня больше нет сил.

– Мы не утонем, – сказал Маракот. – Вода, проникающая снизу, не сможет преодолеть сопротивление сжатого воздуха и не поднимется выше определенной высоты. Дайте Сканлэну глоток бренди. Он должен сделать усилие, хотя бы в последний раз.

Я влил бренди в горло механика. Сканлэн глотнул и с изумлением оглянулся вокруг. Мы поставили его на диван, встали по обе стороны и крепко схватили за руки. Сканлэн оставался в полуобморочном состоянии. В двух словах я объяснил ему ситуацию.

– Если вода дойдет до батарей, нам угрожает отравление парами хлора, – сказал Маракот. – Откройте кислородные баллоны. Чем сильнее будет давление воздуха, тем меньше войдет воды. А теперь помогите мне опустить рычаг.

Мы налегли на рычаг всей тяжестью и сильно дернули круглую крышку в полу. Мне казалось, что я совершаю самоубийство. Зеленая вода с шипением, пенясь и отсвечивая под лучами ламп, ворвалась внутрь. В мгновение ока она достигла наших ног, поднялась до колен, талии… и остановилась. Но давление воздуха стало невыносимым. В голове звенело, барабанные перепонки лопались от напряжения. В таких условиях долго не протянуть. Только ухватившись за поручни в стене, мы избежали падения в воду.

В этом положении мы уже не могли смотреть в иллюминаторы и не представляли, какие меры предпринимают для нашего спасения. Напротив, любая помощь, казалось, выходила за пределы возможного. Но незнакомцев окружала особая аура, а их коренастого предводителя отличал целеустремленный и уверенный вид. Наши угасшие было надежды разгорелись с удвоенной силой. Вдруг внизу показалось чье-то лицо. Оно смотрело на нас из-под воды через круглый люк. Еще мгновение, и подводный человек протиснулся внутрь, вскарабкался на диван и встал рядом с нами. Он оказался совсем небольшого роста – его голова едва доходила мне до плеча. Большие карие глаза смотрели ободряюще и изумленно. Казалось, что незнакомец хотел сказать: «Бедняги, вы были уверены, что все кончено, но я-то отлично знаю, как отсюда выбраться».

Только сейчас я обратил внимание на удивительную особенность: человек, если он на самом деле принадлежал к одной с нами человеческой породе, был одет в прозрачный комбинезон, который укутывал его голову и туловище, в то время как руки и ноги оставались открытыми. Комбинезон был настолько прозрачен, что в воде его не было видно, но теперь на воздухе он блестел, словно серебро, оставаясь при этом прозрачным, как горный хрусталь. На плечах обитателя глубин, под защитной оболочкой, находились любопытные закругленные наплечники. Наплечники имели вид продолговатых ящичков с многочисленными отверстиями и отдаленно напоминали эполеты.

Как только незнакомец присоединился к нам, в отверстии в днище появилось еще одно лицо. Человек выпустил из рук нечто похожее на большой стеклянный пузырь, а затем по очереди еще два. Стеклянные шары немедленно всплыли и закачались на поверхности. После этого нам передали шесть небольших коробок. Незнакомец ремнями закрепил коробки у нас на плечах. Теперь мы стали похожи на него. Наконец-то я начал понимать, что в появлении этих людей не было ничего сверхъестественного, ничто не противоречило законам природы. Один из коробков производил воздух, другой – поглощал отработанные продукты дыхания. Незнакомец натянул нам на головы прозрачные колпаки. Эластичный материал плотно охватил плечи и грудь, не позволяя воде проникнуть внутрь. Дышать в защитном костюме было очень легко. Я с радостью заметил, что у Маракота бодро, как прежде, заблестели глаза под стеклами очков, а широкая улыбка Билла Сканлэна убедила меня, что животворный кислород сделал свое дело и к Биллу вернулся обычный оптимизм. Новоявленный спаситель оглядел нас с довольным видом и поманил рукой, приглашая следовать через люк в полу за ним, на дно океана. Десятки рук с готовностью протянулись в нашу сторону, чтобы помочь выбраться наружу и поддержать, пока мы делали первые неуверенные шаги по вязкому, глубокому илу.

Даже сейчас мне не удается забыть это чудо. Мы втроем, полные сил и здоровья, находились в самом сердце океана, на дне подводной пропасти глубиной в пять миль. Ужасное давление воды, в существовании которого были уверены многие ученые, досаждало нам не более, чем стайкам крохотных рыбешек, шнырявших вокруг. Правда, наши головы и тела были надежно защищены тонкими прозрачными комбинезонами, гибкими и крепкими, как закаленная сталь. Но даже незащищенные конечности испытывали лишь легкое сжатие, на которое вскоре перестаешь обращать внимание. Как замечательно было стоять на дне и смотреть со стороны на стальную раковину, которую удалось беспрепятственно покинуть. Мы оставили батареи включенными и сейчас любовались прекрасным зрелищем: золотистые потоки света вырывались из иллюминаторов и стайки рыб, привлеченные светом, роились вокруг. Но вот предводитель потянул Маракота за руку и мы последовали за ним, тяжело ступая по подводному грунту.

В эту минуту произошло нечто такое, что привело в изумление наших неожиданных спутников не меньше, чем нас. Из темноты над нашими головами появился небольшой темный предмет. Он промелькнул как молния и упал на дно неподалеку. Этим предметом оказался глубоководный лот со свинцовым грузом, который сбросили со «Стратфорда». Очевидно, наше исчезновение не осталось незамеченным на корабле. Капитан решил приостановить экспедицию и в последний раз замерить глубину в месте нашей предполагаемой гибели. Никто и подумать не мог, что лот упадет у самых наших ног. Свинцовый груз зарылся в ил и лежал без движения. По-видимому, на корабле не догадывались, что лот достиг дна. Туго натянутый тонкий трос длиною в пять миль являлся последней нитью, которая соединяла нас с палубой корабля. Ах, если бы можно было написать записку и прикрепить ее к тросу! Сначала эта идея показалась абсурдной… Но почему бы не послать знак наверх, почему не сообщить капитану, что мы все еще живы? Мой костюм был спрятан под стеклянным комбинезоном, и просунуть руку в карман пиджака не представлялось возможным. Но тело ниже талии было полностью открыто. В кармане брюк лежал носовой платок. Я вытянул его и крепко привязал к тросу. Немедленно под действием автоматического механизма лот оторвался. Освободившийся трос помчался наверх. Узкий белый платок развевался на нем как флаг. Он летел навстречу миру, который, возможно, мне уже никогда не придется увидеть. Наши спутники с видимым интересом исследовали семидесятипятифунтовый кусок свинца и в конце концов решили прихватить его с собой.

Мы прошли не более пары сотен ярдов, пробираясь между холмами, когда на нашем пути появилась небольшая квадратная дверь с колоннами по бокам и вырезанными надписями на перемычке. Дверь была открыта. Мы вошли внутрь и оказались в огромном пустом помещении. Раздвижные панели, которые приводились в действие рычагом, закрылись за нашими спинами.

Стеклянные шлемы не пропускали звука, но спустя несколько минут нам стало ясно, что заработали мощные насосы: уровень воды стал стремительно падать. Менее чем через четверть часа мы стояли на влажном, выложенном камнями полу, в то время как наши новые друзья возились с застежками прозрачных костюмов. Мгновение спустя мы дышали прекрасным чистым воздухом, наслаждались теплом и светом, а смуглые жители подводных глубин толпились рядом, оживленно тарахтели, улыбались, пожимали нам руки и по-приятельски похлопывали нас по плечу.

Незнакомцы говорили на странном, скрипучем, режущем ухо языке. Мы не могли разобрать ни слова. Но улыбки на лицах и огонек дружелюбия в глазах понятны даже на морском дне, даже под землей. Повесив стеклянные костюмы на многочисленные крючки, которые торчали из стен, наши спасители стали аккуратно подталкивать нас к внутренней двери. За дверью тянулся длинный, уходящий вниз, влажный коридор.

Когда дверь захлопнулась за нашими спинами, ничто более не напоминало об изумительном факте: мы оказались невольными гостями неизвестной расы, обитающей на самом дне Атлантического океана, и теперь навсегда оторваны от мира, которому принадлежали.

Сейчас, когда страшное напряжение неожиданно отпустило нас, мы поняли, насколько устали. Даже Билл Сканлэн, неутомимый как Геркулес, едва волочил ноги. Маракот и я были несказанно рады тому, что можно опереться на провожатых. И все же, несмотря на невероятную усталость, я старался не упустить ни малейшей детали. Было очевидно, что здание снабжала воздухом какая-то мощная машина: сильные струи вырывались из круглых отверстий в стенах. Помещение было залито мягким рассеянным светом. Освещение подобного рода занимало умы европейских инженеров, с тех пор как они научились обходиться без ламп накаливания. Свет излучали продолговатые цилиндры, сделанные из прозрачного стекла и подвешенные к карнизам в коридоре.

Наконец мы вошли в обширную гостиную, устланную толстыми коврами и обставленную позолоченными креслами и покатыми диванами. Гостиная вызывала смутное воспоминание о гробницах египетских фараонов. Наши провожатые незаметно исчезли. В комнате остался лишь мужчина с окладистой бородой и два его помощника.

– Манд! – вымолвил он и несколько раз ударил себя в грудь.

Затем направил палец на каждого из нас и повторил: Маракот, Хедли, Сканлэн. Незнакомец старательно воспроизводил звуки до тех пор, пока не достиг желаемого результата. Потом движением руки пригласил нас садиться и сделал знак одному из помощников. Помощник резво выбежал из комнаты и вскоре вернулся в сопровождении древнего старца с белыми волосами, длинной седой бородой, в забавной конической шапочке из черной ткани. Я должен упомянуть, что все эти люди были одеты в разноцветные туники до колен и высокие ботинки то ли из рыбьей, то ли из шагреневой кожи.

Почтенный старик, вероятно, был лекарем. Он осмотрел нас по очереди, прикладывая руки к нашим головам и закрывая при этом свои глаза, словно изучал наши организмы посредством мысли. Кажется, обследование не удовлетворило лекаря. Он недовольно покачал головой и сказал несколько сердитых слов Манду. Манд снова отправил куда-то помощника. Тот вернулся с подносом, на котором стояла еда и фляга вина, и поставил перед нами.

Мы были слишком измучены, чтобы задумываться над тем, из чего состоит угощение.

Наскоро перекусив, мы почувствовали себя гораздо лучше. После этого нас повели в другую комнату, где уже были приготовлены три кровати. Я ничком свалился на одну из них. Сквозь сон я увидел, что ко мне подошел Билл Сканлэн и уселся рядом.

– Послушай, тот глоток бренди спас мне жизнь, – сказал он. – Но где мы находимся, черт побери?

– Я знаю не больше тебя.

– Тогда и я прикорну, – ответил Билл сонным голосом и развалился на своей кровати. – К счастью, вино оказалось совсем неплохим. Слава Богу, что Вольдштед сюда не добрался…

Это были последние слова, которые я услышал, перед тем как провалиться в самый глубокий в жизни сон.

III

Проснувшись, я долго не мог сообразить, где нахожусь. События предыдущего дня казались смутным ночным кошмаром. Я никак не мог поверить, что все это происходило наяву. В замешательстве я обвел взглядом объемную пустую комнату без окон, стены, выкрашенные в темно-оливковый цвет. Полоски неровного фиолетового света мерцали вдоль карнизов, освещая скудную обстановку. С одной из кроватей раздавался мощный храп. Еще со «Стратфорда» я знал этот храп – визитную карточку доктора Маракота. Реальность казалась слишком фантастичной, чтобы в нее поверить. Лишь ощупав пальцами покрывало на кровати, сплетенное из сухих волокон неизвестного морского растения, я убедился, что немыслимые вчерашние приключения произошли на самом деле. Я все еще копался в воспоминаниях, как вдруг раздался взрыв хохота и Билл Сканлэн уселся в постели.

– Доброе утро, дружище! – закричал он, хихикая.

– Кажется, у тебя неплохое настроение, – ответил я довольно раздраженно. – Не вижу причин для смеха.

– Когда я проснулся, то злился не меньше тебя, – произнес Билл. – Но затем мне в голову пришла одна мысль и я не смог больше сдерживать смех.

– Мне не до смеха, – буркнул я. – Выкладывай, что пришло тебе в голову.

– Я представил, как было бы смешно, если бы мы привязали к тросу себя. Прозрачные костюмы позволили бы нам дышать. Старый брюзга Хави сошел бы с ума, увидев нас в целости и сохранности. Он наверняка бы подумал, что насадил нас троих на крючок. Ха-ха-ха…

Наш дружный смех разбудил доктора Маракота. Он уселся на кровати с таким же сердитым выражением лица, какое минуту назад было у меня. Я позабыл обо всех проблемах, выслушав длинный монолог, в котором доктор выказывал почти экстатическую радость от невероятных перспектив, открывшихся перед наукой, и горькое разочарование от того, что результаты наших открытий никогда не станут известны широкой научной общественности. В конце концов Маракот вернулся к насущным нуждам.

– Сейчас девять часов, – сказал он, бросив взгляд на часы. – Мы видим, который час, но не знаем, утро сейчас или вечер. Нам следует вести собственный календарь, – продолжил профессор. – Мы начали спуск третьего октября. Достигли дна вечером того же дня. Как долго мы спали?

– Черт побери! Мы спали не меньше месяца, – заявил Сканлэн. – Я не отключался так с тех пор, как Микки Скотт нокаутировал меня в шестом раунде боксерского поединка.

Мы наскоро умылись и оделись. В комнате были все необходимые принадлежности. Наружная дверь, однако, была заперта. Очевидно, нам предстояло провести некоторое время в качестве пленников. Несмотря на отсутствие какой-либо вентиляции, воздух в комнате оставался свежим и чистым, так как его потоки проникали внутрь сквозь небольшие отверстия в стенах. Судя по всему, помещение обогревалось централизованно: печи нигде не было видно, тем не менее температура была достаточно высокой. На одной из стен я обнаружил рычажок. Недолго думая, я опустил его. Раздался звонок. Дверь немедленно отворилась, и в проеме появился невысокий темноволосый человек, одетый в желтую робу. Он вопросительно поглядел на нас. Его большие карие глаза светились любопытством.

– Мы голодны, – сказал Маракот. – Не могли бы вы принести нам еды?

Человек с недоумением пожал плечами и улыбнулся. Было похоже, что он не понял ни слова. Сканлэн попытал счастья, используя отборный американский сленг. Его попытка также встретила лишь улыбку. Пришла моя очередь объясняться. Я открыл рот и всунул в него палец. Незнакомец энергично кивнул и выбежал из комнаты.

Десять минут спустя дверь опять открылась. Двое слуг, одетых в желтое, вкатили в комнату небольшой столик. Даже в отеле «Балтимор» мы не могли бы рассчитывать на лучший прием. Завтрак включал в себя кофе, горячее молоко, булочки, очень вкусную плоскую рыбу и мед.

Около получаса прошло в обсуждении того, что мы ели и откуда это взялось на дне. Затем вновь появились двое слуг, выкатили столик и бесшумно закрыли за собой дверь.

– Мне кажется, что все это сон, – сказал Сканлэн. – Что происходит? Док, вы затащили нас сюда, скажите, что вы обо всем этом думаете.

Доктор Маракот покачал головой.

– Мне тоже кажется, что я сплю и вижу прекрасный сон. Какую замечательную историю мы могли бы поведать миру!

– Одно можно сказать с уверенностью, – вступил в разговор я. – Легенда об Атлантиде оказалась реальностью. Некоторым обитателям древнего царства удалось выжить.

– Даже если они и выжили… – пробормотал Сканлэн и почесал затылок. – Черт меня побери! Я не могу понять, как им удается обеспечить себя свежим воздухом, пресной водой и пищей. Может, этот чудной тип с длинной бородой, которого мы видели прошлой ночью, прояснит обстановку.

– Как он это сделает, если мы не понимаем друг друга?

– Тогда нам придется положиться на собственную наблюдательность, – сказал Маракот. – Кое-что мне уже понятно. Я сделал предварительные выводы, рассматривая мед за завтраком. Мед явно имеет синтетическое происхождение. Подобные продукты мы уже научились изготавливать на земле. Но если мед может быть искусственно синтезирован, почему не могут быть синтезированы кофе или мука? Молекулы, из которых состоят элементы, подобны кирпичам. Эти кирпичики разбросаны вокруг нас, стоит лишь научиться складывать из них фигуры. Иногда достаточно вытащить один кирпич, один из целого здания – и вот перед нами абсолютно новая субстанция. Сахар становится крахмалом, или оба превращаются в алкоголь лишь при перестановке кирпичиков местами. Что заставляет их менять расположение? Кое-что нам известно: тепло, электричество. О чем-то мы можем лишь догадываться. Некоторые элементы изменяются без постороннего воздействия: радий превращается в свинец, а уран в радий.

– Вы полагаете, что подводные обитатели продвинулись в изучении химии гораздо дальше нас?

– Я в этом уверен. Кажется, им доступно то, о чем мы можем только мечтать. Они научились разделять молекулы воды на кислород и водород. Морская флора богата азотом и углеродом. Донные отложения изобилуют фосфором и кальцием. Здесь, под водой, можно производить все на свете, имея достаточный запас знаний и умений.

Доктор не успел закончить лекцию по химии. Дверь распахнулась, и в комнату с дружелюбной улыбкой вошел Манд. Его сопровождал почтенный старик, с которым мы познакомились прошлой ночью. Очевидно, он обладал репутацией большого ученого. Старик произнес несколько предложений, как нам показалось, на разных языках, но, к сожалению, мы не поняли ни слова. Он пожал плечами и сказал что-то Манду. Тот отдал приказ двум одетым в желтое слугам, которые ожидали в дверях. Слуги исчезли, а затем вернулись с занятным экраном в руках, который поддерживали по бокам две подпорки. Он был похож на обычный экран в кинотеатре, но был покрыт блестящей неизвестной субстанцией, которая сверкала и искрилась в лучах света. Слуги установили экран у одной из стен. Старик аккуратно измерил расстояние от экрана и сделал метку на полу. Стоя на этом месте, старик прикоснулся пальцами ко лбу Маракота и указал на экран.

– Он свихнулся, – прошептал Сканлэн. – Без сомнения, чокнутый.

Маракот покачал головой, показывая, что не понимает сути происходящего. Старик замешкался на секунду – судя по всему, ему в голову пришла идея. Он повернулся к экрану, уставился на поверхность и сконцентрировал на ней внимание. На сверкающей поверхности показалось его изображение. Старик перевел взгляд на нас: на экране появилась группа из трех человек. Фигурки не отличались портретным сходством: Сканлэн выглядел как китайский акробат в цирке, а Маракот как полуразложившийся труп. Было ясно, что таким образом наше изображение трансформировалось в голове у старика.

– Это отражатель мыслей! – воскликнул я.

– Именно, – подтвердил Маракот. – Мы увидели в действии самое удивительное изобретение. О подобном сочетании телепатии и телевидения на земле не смеют и мечтать.

– Не ожидал, что доведется увидеть себя в кино. Если этот болван с лицом китайца на самом деле я, – сказал Сканлэн. – Хотелось бы мне донести весточку о наших приключениях до главного редактора «Таймс». Тот осыпал бы нас золотом. Все богатства мира лежали бы у наших ног.

– В этом и суть проблемы. Мы могли бы перевернуть целый мир, если б только знали, как туда добраться. Но что это, зачем он нас подзывает?

– Старик желает испытать вас первым, док.

Маракот встал на обозначенное место. Его могучий, ясный мозг обрисовал картину происшедшего с идеальной четкостью. Мы увидели изображение Манда, а затем «Стратфорд» в ту минуту, когда мы покинули его. При виде корабля Манд и старый ученый удовлетворенно кивнули. Манд широко взмахнул рукой, указывая сначала на нас, а затем на корабль.

– Он хочет узнать все, что произошло! – воскликнул я. – Расскажите, как мы сюда попали.

Маракот кивнул, показывая, что понял просьбу, и стал вызывать в голове эпизоды нашего путешествия. Вдруг Манд движением руки остановил Маракота. Слуги унесли экран. Мы, повинуясь жестам, последовали за атлантами.

Сооружение, в котором мы находились, изумляло своими размерами. Мы долго шли, пересекали коридор за коридором, пока не очутились в огромном зале, уставленном рядами стульев, как аудитория в университете. К одной из стен был прислонен экран, подобный тому, что мы уже видели. На стульях сидели многочисленные зрители, не менее тысячи человек. При нашем появлении над залом пронесся приветственный шум. Зрители были обоих полов и всех возрастов: мужчины – с бородами и темными волосами, женщины – прекрасные в молодости и благородные в летах. К сожалению, внимательно рассмотреть зал не удалось. Нас со Сканлэном усадили в первый ряд, а Маракот вновь занял место у экрана. Свет неведомым образом погас. Представление началось.

Доктор замечательно сыграл свою роль. Сначала мы увидели корабль, который отчаливал от берегов Темзы. Восхищенным гулом встретила аудитория изображение современного города. Затем на матовой поверхности появилась карта с начертанным курсом. Со стальной раковиной, в которой мы опустились на дно, аудитория была знакома не понаслышке. Мы еще раз увидели процесс погружения, еще раз смогли полюбоваться подводными скалами. Появление ужасного монстра, который напал на нас, было встречено криками: «Маракс! Маракс!» Было очевидно, что собравшиеся здесь хорошо знали это существо и боялись его не меньше нашего. Сцена, в которой монстр терзал стальной трос, была встречена звенящей тишиной. Вырвался громкий крик ужаса, когда канат лопнул и камера стала падать в бездну. Получасовая демонстрация смогла заменить долгие месяцы объяснений.

В зале вновь загорелся свет. Восторженные зрители, не жалея сил, показывали нам свое расположение: норовили пожать руки, приобнять, дружески хлопнуть по плечу или спине. Нас представили одному из лидеров. Судя по всему, он превосходил остальных лишь в мудрости. Все собравшиеся в зале, казалось, принадлежали к одному социальному слою и были одеты практически одинаково. Мужчины были в длинных, до колен, туниках шафранового цвета, с широкими ремнями, а на ногах были высокие ботинки из плотного чешуйчатого материала, похожего на кожу неизвестного морского животного. Женщины одевались в классическом стиле. Их ниспадающие, разнообразных цветов накидки были украшены россыпью жемчужин и причудливыми узорами из матово блестевших раковин. Большинство дам яркой внешностью затмевали земных красавиц. И среди них была одна… Но могу ли я говорить о личных чувствах в записках, которые предназначены вниманию широкой публики? Добавлю лишь одно: впервые встретив Мону – единственную дочь Манда, прочитав огонек симпатии в ее глазах, я почувствовал то, что никогда не чувствовал до сих пор. Мне не следует говорить больше об этой удивительной женщине. Достаточно сказать, что ее появление оказало сильнейшее влияние на мою жизнь.

Я заметил, что Маракот непривычно оживлен. Он пытался жестами объяснить что-то одной милой леди. Тем временем Сканлэн восхищенно глазел на стайку хихикающих девиц. Я понял, что моим спутникам, так же как и мне, открылась светлая сторона нашего приключения. Если мы погибли для своего мира, то почему бы не попытаться начать новую жизнь за его пределами? Ведь она обещала щедрую компенсацию взамен того, что мы потеряли.

В тот же день, немного позднее, Манд и его товарищи провели нас по некоторым комнатам грандиозного сооружения. На протяжении долгих столетий здание врастало в морское дно, и войти в него можно было только через крышу. Поэтому коридоры вели нас все ниже и ниже, пока на глубине нескольких сотен футов не показался фундамент. Со всех сторон велись земляные работы. Подземные ходы пронзали грунт и уходили в неизвестность, к самому ядру земли. Нам показали машину, которая вырабатывала воздух. Мощные насосы подавали кислород во все уголки здания. Маракот застыл в восхищении, обнаружив, что воздушная смесь состоит не только из кислорода и азота. В нее добавляли небольшие порции таких газов, как аргон и неон, и другие элементы, о существовании которых на земле узнали лишь недавно. Гигантские чаны для опреснения воды и сложное электрическое оборудование вызвали не меньший интерес. Но оборудование оказалось слишком сложным, чтобы в деталях разобраться в принципах его работы. Могу заявить, что видел собственными глазами, как воду, газообразные и твердые элементы закачивали в машины и подвергали переменному воздействию тепла, давления и электрических разрядов. В результате на свет появлялись мука, чай, кофе, вино и другие продукты.

На основании беглого осмотра нам стало совершенно очевидно: погружение в воду не было неожиданностью для древних обитателей здания. Неизвестный архитектор предсказал наводнение задолго до того, как морская пучина поглотила участок суши, на котором расположилась наша новая обитель. Конечно, подобная гипотеза нуждалась в доказательствах. Вполне вероятно, что защитные меры принимались уже после наводнения. Но целый ряд признаков указывал на то, что здание изначально строили как гигантский ковчег. Огромные емкости для опреснения воды, машины для производства кислорода и продуктов питания были встроены в стены и представляли собой неотъемлемые части конструкции. Герметические выходы, искусная резьба на куполах, гигантская помпа для откачки воды – все было сделано с необыкновенной тщательностью и мастерством и подтверждало первоначальную гипотезу. Каждый элемент здания казался частью единого целого и являл собой превосходный образчик человеческого гения; образчик достижений великой цивилизации, следы которой до сих пор встречаются на гигантских просторах от Египта до Центральной Америки, в то время как сама она скрылась в океанской пучине. Что касается наследников древней культуры, то мы сделали вывод, что они, вероятнее всего, постепенно вырождались. Их функции сводились лишь к сохранению полученных знаний. Им явно не хватало авантюризма, тяги к приумножению знаний и стремления к поискам нового. Подводные обитатели унаследовали удивительное могущество, но казались напрочь лишенными инициативы и не желали или не могли ничего добавить к достижениям предков. Уверен, что если бы Маракот унаследовал нечто подобное, то добился бы гораздо более весомых результатов. Что касается Сканлэна с его смекалкой, сообразительностью и навыками механика, то он не переставал удивлять окружающих своими игрушками, точно так же, как атланты удивляли нас своими гениальными изобретениями. Сканлэн перед погружением прихватил с собой губную гармошку. Непритязательный музыкальный инструмент стал источником искреннего восхищения для наших новых знакомых. Они собирались в круг и с замиранием сердца слушали, как Сканлэн играл грустные мелодии своей далекой родины.

Я уже упоминал, что не все здание было открыто нашему взору. Думаю, что должен рассказать об этом подробней. Мы обратили внимание на некий затемненный проход с довольно ветхими стенами. Нас несколько раз проводили мимо, но наши спутники старательно избегали приближаться к нему. Естественно, нас переполняло любопытство. Мы решили во что бы то ни стало узнать, что скрывается в запретном месте.

Однажды вечером, когда все вокруг затихло, мы выскользнули из комнаты и двинулись по направлению к таинственному коридору. Коридор привел нас к высокой арочной двери, которая, казалось, была сделана из чистого золота. Толкнув дверь, мы очутились в большом четырехугольном зале площадью не менее двухсот футов. Стены зала были разрисованы яркими красками и украшены изображениями и статуями нелепых существ в пышных головных уборах, вроде тех, что носят американские индейцы. В конце зала возвышалась огромная сидячая фигура со скрещенными, как у Будды, ногами. Но лицо ее не выражало отстраненности и безмятежного спокойствия, присущего Будде. Напротив, статуя казалась воплощением ярости: широко раскрытая пасть, злобные красные глаза, подсвеченные изнутри электрическими лампами. У колен идола находился большой очаг. Приблизившись, мы обнаружили, что очаг до краев заполнен пеплом.

– Молох! – произнес Маракот. – Молох, или Ваал, древнее божество финикийцев.

– О Господи! – воскликнул я, представив Карфаген. – Неужели вы думаете, что эти милые ребята продолжают совершать человеческие жертвоприношения?

– Вот это да! – встревоженно протянул Сканлэн. – Надеюсь, что они не станут применять все это по отношению к нам.

– Не думаю. Они должны были извлечь урок из своих злоключений, – сказал я. – Несчастье учит людей понимать боль других.

– Вы правы, – согласился со мной Маракот и указал рукой на пепел в очаге. – Культ Молоха является одним из самых древних языческих культов, но полагаю, что с течением времени он стал гораздо человечнее. В очаге сгоревшие хлеба или нечто подобное…

Наши рассуждения были прерваны сердитыми голосами. Нас обступили несколько человек в желтых одеяниях и высоких колпаках, по всей видимости, жрецы храма. Выражение их лиц не предвещало ничего хорошего. Мы были очень близки к тому, чтобы стать последними жертвами Ваала. Один из жрецов угрожающе вытащил из-за пояса нож. Криками и грозными жестами жрецы грубо вытолкали нас из священного места.

– Ради всего святого! – яростно прохрипел Билл. – Я пну этого типа, если он хоть раз до меня дотронется! Эй ты, бродяга, убери руки от моего пиджака!

На секунду я испугался, что Билл устроит потасовку в храме. С огромным трудом нам удалось вывести разъяренного механика и вернуться в комнату.

По поведению Манда и остальных мы поняли, что наша эскапада не осталась незамеченной и осуждается. Но существовало и другое святилище, вход в которое оказался открытым для всех. Там совершенно неожиданно мы нашли пусть далеко не идеальный, но все-таки способ общения с нашими хозяевами. Святилище представляло собой небольшую комнату в нижней части храма, лишенную каких-либо украшений. Лишь в дальнем углу стояла пожелтевшая от времени статуя из слоновой кости, изображавшая женщину с копьем в руке и совой на плече. Комнату охранял дряхлый старик. Несмотря на возрастные изменения, было очевидно, что он принадлежал к более утонченному и крупному типу, чем жрецы Молоха. Мы с Маракотом уставились на статую, стараясь вспомнить, где мы видели нечто подобное, когда старик обратился к нам.

– Теа, – произнес он, указывая пальцем на статую.

– Не может быть! – закричал я. – Он говорит по-гречески.

– Теа Афина, – повторил старик.

Не оставалось никаких сомнений: он сказал «богиня Афина». Маракот, чей удивительный ум абсорбировал знания из самых разных областей, стал задавать вопросы на классическом греческом. Старик понимал не все и отвечал на столь архаичном диалекте, что разобрать его речь было практически невозможно. Тем не менее Маракоту удалось кое-что выяснить. Кроме того, мы нашли посредника, с помощью которого могли донести свои мысли.

– Сегодня нам удалось обнаружить поразительное доказательство того, что древняя легенда оказалась былью, – заявил Маракот поздно вечером. Профессор говорил высоким громким голосом, словно обращался к переполненной студентами аудитории. – Любая легенда основана на фактах, даже если эти факты искажены вековыми наслоениями. Вам известно, или, скорее, неизвестно («Верно подмечено», – вставил Сканлэн), что во время катастрофы, которая разразилась над великим островом, между древними греками и атлантами происходила кровопролитная война? Эти события записаны Солоном со слов египетских жрецов. Мы можем предположить, что в ту эпоху у атлантов были греческие пленники, что некоторых из них использовали для службы в храме и что они принесли с собой свою религию. Насколько я смог уразуметь, старик – потомственный служитель культа. Вероятно, от него мы сможем больше узнать о тех далеких событиях.

– Тогда я на стороне греков, – заявил Сканлэн. – Если уж поклоняться статуе, то лучше пусть это будет красивая женщина, чем страшилище с красными глазами и горящей жаровней на коленях.

– Хорошо, что они не могут прочитать твои мысли, – ответил я. – Иначе тебе не миновать судьбы первых христианских мучеников.

– До тех пор пока я играю джаз, – сказал Билл, – они меня и пальцем не посмеют тронуть. Они так привыкли к музыке, что не могут прожить без нее ни секунды.

Нас постоянно окружала доброжелательная толпа. Мы вели счастливую жизнь, но случались минуты, когда сердце безудержно рвалось в родные края. Тогда перед глазами вставали старинные скверы Оксфорда, знакомые очертания кампуса и древних вязов Гарварда. В первые дни нашей подводной жизни они казались такими же далекими, как поверхность Луны. Лишь теперь в моей душе зародилась смутная надежда, что когда-нибудь я увижу их вновь.

IV

Прошло несколько дней. Наши хозяева или тюремщики (мы не были вполне уверены, как их называть) пригласили нас в экспедицию по дну океана. Шестеро из них, включая Манда, отправились с нами. Мы собрались у того же выхода, через который попали внутрь. Сейчас нам была предоставлена возможность осмотреться получше. Герметичная камера представляла собой довольно объемное помещение, не менее сотни футов в каждую сторону, с низким, позеленевшим от сырости потолком. Длинные ряды крючков, маркированных непонятными знаками (мне показалось, что знаки представляют собой номера) опоясывали стены. На каждом крючке висел полупрозрачный костюм и пара наплечных батарей, которые снабжали подводного пловца кислородом. Каменный пол был отполирован до блеска тысячами ног, которые топтали его на протяжении многих столетий. В небольших выбоинах в камне блестели лужицы воды. Помещение было ярко освещено длинными флуоресцентными трубками, висевшими на потолке. Нам помогли застегнуть костюмы. Каждому вручили остроконечную палку, сделанную из легкого металла. Затем по сигналу Манда мы схватились за длинную перекладину, которая тянулась вдоль комнаты. Манд и его друзья подали нам пример. Вскоре выяснилась причина наших действий: внешний люк медленно раскрылся и в комнату хлынули потоки воды. Напор был настолько силен, что легко сбил бы нас с ног, если бы мы не держались. Вода быстро поднялась над нашими головами, и давление стабилизировалось. Манд двинулся к двери. Еще мгновение, и мы снова стояли на дне океана. Дверь оставалась открытой.

Оглядываясь по сторонам в холодном, призрачном мерцающем свете, который озарял дно, мы могли видеть на расстоянии не менее четверти мили в каждую сторону. Вдали, почти на пределе видимости светился неведомый объект. Наш предводитель направился в сторону свечения, мы один за другим последовали за ним. Идти приходилось очень медленно: тела преодолевали сопротивление воды, а ноги глубоко вязли в скользком мягком иле. Но скоро мы отчетливо увидели, откуда лился загадочный свет, который привлек наше внимание. Источником света являлась стальная раковина, наше убежище, последнее напоминание о надводном мире. Камера лежала на боку на одном из куполов. Свет прожекторов все еще освещал окрестности. Внутреннее пространство на три четверти было заполнено водой – запертый в герметичную оболочку воздух не давал ей подняться выше. Поэтому электрические батареи оставались сухими. Перед нами открылось необыкновенное зрелище: знакомый интерьер, инструменты на полках в привычном порядке и стайки рыбешек, плавающих вокруг. Один за другим через открытый люк мы забрались внутрь. Маракот поспешил выловить тетрадь с записями, которая плавала на поверхности. Сканлэн и я подобрали некоторые личные вещи. Манд в сопровождении двух товарищей последовал за нами. Атланты с нескрываемым интересом рассматривали глубиномер и термометр. В конце концов Манд снял термометр со стены и взял с собой. Ученым, вероятно, интересно будет узнать, что в самой глубокой точке мирового океана температура не опускалась ниже сорока градусов по Фаренгейту. Температура на дне оказалась выше, чем в верхних слоях. Причиной тому служило тепло, выделяемое разлагающимися органическими элементами, которые густо укрывали дно.

Небольшая экспедиция, в которой мы приняли участие, имела своей целью нечто большее, нежели обычная прогулка. Нам предстояло раздобыть пищу. Даже сейчас я отчетливо вижу, как наши спутники с силой опускали металлические копья в воду и пронзали больших плоских коричневых рыб, похожих на камбалу. Рыбы неподвижно лежали на самом дне, и окраска делала их почти невидимыми на фоне серого ила. Требовалась недюжинная наблюдательность и богатый опыт, чтобы разглядеть добычу. Вскоре у каждого из наших спутников в связках на поясе болтались по две-три рыбины. Сканлэн и я быстро приноровились и выловили каждый по паре, Маракот же снова впал в мечтательное состояние. Красота подводного мира произвела на него неизгладимое впечатление. Профессор глазел по сторонам, механически переставляя ноги и бормоча что-то под нос.

На первый взгляд дно океана казалось унылым и однообразным, но вскоре мы обнаружили, что серая равнина изобилует разнообразными формациями, которые возникли под влиянием многочисленных подводных течений. Потоки растекались во все стороны, словно земные реки. Они прорывали каналы в мягких слоях ила и обнажали более твердые породы. Дно каналов состояло из плотной красной глины, которая формирует базу для всего океанского дна, и было устлано какими-то странными белыми предметами. Поначалу я принял их за раковины, но при ближайшем рассмотрении обнаружил, что это кости китов, зубы акул и других морских чудовищ. Я поднял один из зубов. Он оказался пятнадцати дюймов в длину. Какое счастье, что чудовища, обладающие подобными зубами, предпочитают верхние слои океана. По мнению Маракота, зуб принадлежал гигантской хищной касатке, или орке-гладиатору. Находка лишний раз подтверждала заявление Митчела Хиджеса о том, что даже у самых огромных акул, которых ему удавалось поймать, на теле имелись шрамы и отметины острых зубов. Следовательно, акулам повстречались еще более свирепые и сильные хищники, чем они сами.

Некоторая особенность подводного мира впечатляет наблюдателя больше всего. Я уже упоминал о постоянном холодном фосфоресцирующем свете, который излучают огромные массы разлагающихся органических веществ. Но чуть выше над головой было темно как ночью. Этот феномен создавал эффект угрюмого зимнего дня, когда тяжелые черные тучи лежат низко над землей и полностью закрывают солнце. Из тусклого балдахина медленно и непрерывно падает вниз что-то легкое, белое, поблескивающее на мрачном фоне, словно снежинки. Это раковины улиток и других мелких морских обитателей, которые живут и умирают в слое воды шириной не менее пяти миль, отделяющем нас от поверхности. Многие из них растворяются за время падения и образуют известковые соли, которыми так богат океан. Некоторые оседают на дне и пополняют слой отложений, поглотивших великий город, в верхней части которого мы обосновались.

Оставив позади последнюю нить, которая связывала нас с землей, мы снова окунулись в полумрак подводного мира. Последовавшие за тем события стали для нас совершенной неожиданностью. Впереди, в некотором отдалении, появилось движущееся пятно, распавшееся на крохотные фигурки: это группа мужчин в прозрачных защитных костюмах тащила за собой широкие салазки, доверху наполненные углем. Занятие было не из легких. Бедняги напрягались изо всех сил, вцепившись пальцами в ремни из жесткой акульей кожи. У каждой команды рабочих был свой предводитель. Больше всего нас заинтересовало то, что рабочие и их вожаки явно принадлежали к разным расам. Рабочие были высокого роста, мощного сложения, со светлыми волосами и с голубыми глазами. Вожаки были такими, какими я уже описывал атлантов: темноволосыми, смуглыми, почти негроидами, с приземистыми квадратными телами. В тот момент мы не имели возможности обратиться с расспросами. Я подумал, что белокурые люди могли быть потомками рабов. Вероятно, Маракот был прав, высказывая предположение о пленниках греках, чью богиню мы видели в храме.

Перед тем как достичь рудника, мы повстречали еще несколько групп, которые тащили салазки с углем. В этом месте органические отложения и лежащие под ними слои песка были полностью сняты. Нашему взору открылась глубокая шахта. Черные пласты угля чередовались с коричневыми слоями глины, обнажая древние геологические формации, которые образовались на дне Атлантики в доисторический период. Здесь, на разных уровнях, мы увидели за работой многочисленные группы людей. Одни рубили уголь, другие собирали его в кучи, третьи грузили в плетеные корзины и поднимали наверх. Шахта была огромной. Мы не видели противоположного края этого широкого колодца, выкопанного многочисленными поколениями рабочих на протяжении долгих столетий. Таким образом, одна загадка была разрешена: уголь превращался в электрическую энергию и являлся основной силой, которая приводила в движение машины Атлантиды. Кстати, интересно отметить, что название древнего города было точно сохранено в легендах. Когда мы произнесли слово «Атлантида», Манд и другие атланты сначала удивились тому, что древнее название нам знакомо, а затем энергично закивали, показывая, что прекрасно нас поняли.

Миновав огромный колодец, или, вернее, обогнув его, мы приблизились к базальтовой гряде. Поверхность скал оказалась такой же яркой и сверкающей, как в тот день, когда каменные глыбы были извергнуты из земных недр. Подводные вершины смутно вырисовывались в темной воде на высоте нескольких сотен футов. Основания утесов прятались в густых высоких джунглях. Разнообразные водоросли произрастали на подошве из окаменевших кораллов, которые отложились вокруг утесов миллионы лет назад. Некоторое время мы продвигались вдоль кромки густых подводных зарослей. Время от времени наши спутники ударяли по кустам палицами, и потревоженная живность немедленно выплывала наружу. Нас поразило невиданное разнообразие рыб и моллюсков. Некоторые обитатели дна были отпущены восвояси, некоторых отобрали для стола.

Таким образом мы прошли около мили. Вдруг я заметил, что Манд остановился, оглянулся по сторонам и жестами стал изображать крайнюю степень удивления и тревоги. Выразительные движения рук заменили язык. Атланты немедленно уяснили, что вызвало тревогу Манда. И лишь тогда мы с Биллом с ужасом поняли, в чем дело: доктор Маракот исчез!

Доктор, без сомнения, был с нами в шахте. Я готов был поклясться, что видел его у базальтовых скал. Вряд ли Маракот смог обогнать нас. Было очевидно, что он плетется вдоль зарослей где-то позади. Хотя наши друзья встревожились, Сканлэн и я, хорошо знакомые с эксцентричностью и рассеянностью профессора, были убеждены, что волноваться нет причин. Мы были уверены, что вскоре обнаружим пропавшего ученого хлопочущим вокруг какого-нибудь не известного науке куста.

Все повернулись и двинулись в обратном направлении. Однако не прошли мы и сотни ярдов, как вдали показался профессор. Он бежал, бежал с проворством, не свойственным человеку его возраста и привычек. Но любой побежит, если будет гоним страхом. Руки профессора были протянуты вперед, словно он молил о помощи. Он скользил, спотыкался, но тем не менее не останавливался. У Маракота была весомая причина так напрягаться: следом за ним мчались жуткие создания. Доктора преследовали три тигровых краба. Эти существа в черно-белую полоску размерами превосходили бульдога. К счастью, крабы оказались не слишком резвыми бегунами. Они передвигались по мягкому дну боком, но тем не менее казались проворней перепуганного Маракота.

Ужасным крабам, скорее всего, удалось бы сомкнуть клешни на шее профессора, если бы не вмешались наши друзья. Атланты направили копья на гигантских моллюсков. Манд включил мощный электрический фонарь, висевший у него на поясе, и навел его на подводных монстров. Крабы испуганно попятились, спрятались в водорослях и исчезли из вида.

Профессор уселся на коралловый выступ. По выражению его лица было видно, насколько он измучен и напуган. Маракот рассказал впоследствии, что зашел в заросли, чтобы получше рассмотреть редкий вид химер, и случайно наткнулся на гнездо крабов. Гигантские моллюски немедленно бросились в погоню. Лишь после продолжительного отдыха Маракот смог двинуться в путь.

Обогнув скалистую гряду, мы приблизились к цели нашего путешествия. Перед нами раскинулась бескрайняя серая равнина, усеянная странными холмами и высокими шпилями. Нашему взору открылись руины древнего города, покрытые толстым слоем ила. Город был бы навечно спрятан под ним, как Геркуланум под лавой или Помпеи под вулканическим пеплом, если бы уцелевшие атланты не пробурили к нему ход. Вход являл собой длинный, уходящий вниз коридор, который затем превращался в широкую улицу с ровными рядами домов по обе стороны. Стены домов потрескались и частично обвалились. Они не были столь прочны, как стены убежища. Но внутренняя обстановка оставалась практически в том же состоянии, в каком ее застала катастрофа. Морская вода лишь украсила ее, а кое-где слегка изуродовала. Наши проводники не позволили исследовать первые дома. Они подгоняли нас вперед, пока мы не добрались до здания, служившего когда-то главной цитаделью или дворцом, вокруг которого располагался древний город. Величественные колонны, высокие столбы, огромные скульптуры, резные фризы и широкие лестницы размерами превосходили все, что я видел на земле до сих пор.

Ближайшей аналогией являлись развалины храма Карнака в Луксоре. Украшения подводного дворца, полустертые изображения на стенах в деталях повторяли изображения на стенах разрушенного храма на берегу Нила. Массивные основания колонн в форме лотоса совершенно не отличались от египетских. Было странно стоять на мозаичном мраморном полу этого огромного зала, рассматривать ряды гигантских статуй, видеть вокруг крупных серебристых угрей и стайки испуганных рыбешек, которых потревожил электрический свет. Мы переходили из зала в зал, подолгу задерживались в богато обставленных покоях. Старая легенда гласила, что вызывающая, не имеющая пределов и разумных границ роскошь навлекла гнев богов на этих людей.

Одна небольшая комната была умело декорирована перламутром. Даже теперь, спустя столетия, ее стены переливались ясными опаловыми бликами, стоило лучам света заиграть на них. В углу, на возвышении, стояло украшенное тонкой резьбой ложе из желтого металла. Очевидно, эта комната когда-то была спальней царицы. Но теперь рядом с ложем расположился отвратительный черный моллюск. Его уродливое тело ритмично вздымалось и опускалось. Казалось, что в самом центре этого ужасного дворца до сих пор бьется холодное, злобное сердце.

Я несказанно обрадовался, когда наши провожатые показали на выход. По пути мы ненадолго остановились, чтобы рассмотреть руины древнего амфитеатра и широкий пирс с маяком. По всей видимости, затонувший город был когда-то морским портом. Вскоре мы покинули зловещее место и снова оказались на пустынном океанском дне.

На этом наши приключения не закончились. Произошло еще одно событие, которое напугало нас не меньше, чем наших друзей-атлантов. Мы почти добрались домой, когда один из провожатых с беспокойством указал пальцем вверх. Подняв головы, мы увидели необыкновенное зрелище. Из черного мрака прямо на нас падала огромная бесформенная масса. Спустя минуту, по мере того как она приближалась, мы обнаружили, что это останки огромной рыбы. Труп раздулся и лопнул, внутренности вывалились и тянулись за ним как канаты. Очевидно, появившиеся в результате разложения газы какое-то время поддерживали останки на плаву. Но затем гниение или яростные атаки акул сделали свое дело: газы покинули труп и мертвое тело камнем упало на дно океана. Во время нашей прогулки мы не раз натыкались на огромные скелеты, начисто обглоданные рыбами, но этот гигант, хотя и был наполовину выпотрошен, все еще походил на то, чем был при жизни. Провожатые потянули нас в сторону, пытаясь уберечь от опасности, но затем, убедившись, что тело гигантской рыбы падает чуть в стороне и абсолютно нам не угрожает, успокоились. Прозрачные защитные костюмы не позволили нам услышать силу удара, но, вероятно, удар был немалой силы. Когда массивная туша свалилась на дно, над ней поднялся высокий фонтан ила. Во все стороны полетели грязные брызги. Это был кашалот не менее семидесяти футов в длину. По оживленной жестикуляции подводных жителей я понял, что они найдут достойное применение жиру и спермацету.

Оставив гигантскую тварь, уже через несколько минут мы оказались у входа в подводную обитель. С непривычки наши тела ломило от усталости, но сердца переполняла радость: наконец мы стоим на твердом каменном полу, находимся в абсолютной безопасности, можем стащить с себя опостылевшие водолазные костюмы и вдохнуть полной грудью.

Несколько дней спустя (сейчас нелегко назвать точную дату), после фильма о наших морских приключениях, хозяева пригласили нас на гораздо более торжественный и величавый показ. Мы смогли взглянуть на трагическую историю этого удивительного народа.

Не стану себе льстить, утверждая, что показ был организован исключительно в нашу честь. Скорее всего, подобные публичные мероприятия повторялись время от времени, для того чтобы сохранить память о прошлом. То, что нам показали, стало лишь intermezzo[39] к длительной религиозной церемонии. Как бы там ни было, я опишу события именно в том порядке, в каком они происходили.

Нас привели в большой зал, или театр, где Маракот с помощью волшебного экрана делился с окружающими воспоминаниями о нашей экспедиции. Здесь уже собрались в полном составе обитатели подводного царства. Нам, как и в прошлый раз, отвели почетные места в первом ряду, перед большим светящимся экраном. Затем, после длинной протяжной песни, которая, вероятнее всего, являлась патриотическим гимном, на сцену вышел седовласый старик. Наверно, это был местный историк или летописец. Его появление было встречено бурными аплодисментами. Старец встал у экрана и начал проецировать на поверхность серию картин, которые иллюстрировали историю возвышения и падения атлантов. Жаль, но мне ни за что не удастся передать их яркость, глубину и драматичность. Мои товарищи и я совершенно потеряли представление о пространстве и времени, настолько нас увлекли события давно минувших дней. Тем временем зрители в зале тяжело вздыхали и горько плакали, потрясенные до глубины души страшной трагедией, которая разрушила их отечество и уничтожила их расу.

В начале показа мы увидели древний материк в зените славы и могущества. Атланты передавали исторические знания из поколения в поколение, от отца к сыну. Мы увидели великую страну с высоты птичьего полета: ее бескрайние просторы, огромные поля, сложную систему орошения, журчащие ручьи, серебряные озера и живописные горы. Небольшие деревушки прятались в тенистых садах. Уютные деревенские домики соседствовали с поросшими лесом холмами. Потом перед нами предстал прекрасный город-столица, расположенный на высоком морском берегу; множество галер в широкой гавани; пристани, заваленные разнообразными товарами. Город опоясывали высокие стены, зубчатые башни и глубокие рвы – все гигантских размеров. Улицы города тянулись на много миль. В центре возвышался замок, окруженный стеной с амбразурами. Он был таким огромным и устрашающим, что казался порождением фантазии. Затем нам показали лица тех, кому довелось жить в золотом веке: почтенных старцев, мужественных воинов, мудрых жрецов, прекрасных женщин и веселых детей.

Потом на экране появились картины иного рода. Мы увидели войны, бесчисленные войны на суше и на море, войны, не имеющие ни начала, ни конца. Мы увидели, как голых и беспомощных людей безжалостно давят боевые колесницы; как вооруженные всадники преследуют бегущих врагов. Нашему взору открылись несметные сокровища и военные трофеи. Но даже манящий блеск золота не мог отвлечь нас от лиц людей, с каждым поколением становившихся все более жестокими и звероподобными. Мы наблюдали признаки распутства и морального разложения; преклонение перед материальным и пренебрежение духовным. Жестокие состязания, стоившие жизни их участникам, пришли на смену благородным спортивным ристалищам прошлого. Более не оставалось места простым семейным радостям и спокойным размышлениям. Вместо этого мы увидели беззаботных, пустых людишек, которые убивали время в погоне за удовольствиями, никак не могли насытиться и выдумывали все новые, зачастую извращенные забавы, чтобы занять себя. Появился класс сверхбогачей, стремившихся исключительно к чувственным наслаждениям. В то же время были люди, обнищавшие до последней степени. Их назначение состояло в том, чтобы беспрекословно выполнять любые прихоти господ, как бы отвратительны эти прихоти ни были.

И снова картина, которая поразила наше воображение: в стране появились реформаторы. Они пытались остановить деградацию нации, вернуть народ к истокам. Мы увидели благородных и прямодушных людей, которые, не жалея себя, доказывали и увещевали. Но мало кто прислушивался к доводам разума. Напротив, те, кого пытались спасти, осыпали спасителей насмешками и обливали их презрением. Тех, кто противился реформам, возглавляли жрецы Ваала. По их милости бескорыстная религия духа выродилась в ничего не значащие ритуалы и пышные церемонии. Но реформаторов нелегко было сбить с толку или запугать. Они упрямо продолжали свое дело. С каждым днем их мужественные лица становились все мрачней, словно реформаторы предчувствовали грядущие потрясения. Лишь немногие атланты внимали страшным пророчествам. Лишь немногим открывался их ужасный смысл. Большинство со смехом отвергали предостережения и погружались в еще больший разврат, в еще более глубокую пучину греха. Наконец пришло время, когда реформаторы вынуждены были отступить. Они больше не могли ничего сделать. Вырождающийся народ был предоставлен своей судьбе.

Затем мы увидели странную картину. Среди реформаторов появился человек, необыкновенно сильный духом и телом, который повел за собой других. Он был богат, влиятелен, наделен неимоверным могуществом, могуществом, которого еще не знали на Земле. Мы увидели, как он впадает в транс, чтобы войти в контакт с высшими силами. Это он призвал на помощь все знания своей страны – знания, которые затмевали современную науку, – чтобы построить ковчег, или убежище, и укрыться от надвигающейся опасности. Мы увидели тысячи рабочих, мощные стены, которые поднимались ввысь. В это время праздные граждане поглядывали на строительство с недоумением и открыто насмехались над тщательными и, как им казалось, бессмысленными приготовлениями. Некоторые задавались вопросом: если катастрофа неизбежна, почему бы не оставить эти земли и не перебраться в более безопасное место? На этот вопрос следовал ответ: останутся люди, которые заслужили спасения в самую последнюю минуту. Ради них возводится ковчег. Понемногу мудрец собрал своих последователей и поселил их в Храме. Высшие силы предупредили его о грядущей катастрофе, но не назвали ни дня, ни часа, когда она свершится. Когда ковчег был готов и водонепроницаемые двери испытаны, он остался ждать неизбежного внутри здания, окруженный семьей, многочисленными друзьями, последователями и слугами.

И вот страшный час настал. Зрелище казалось ужасным даже на экране. Только Господь знает, каким оно было в реальности. Сначала мы увидели, как огромная, высотой с гору волна поднимается из спокойной глади океана. Затем волна двинулась на город. Поначалу движение было медленным – миля за милей, но с каждой минутой скорость становилась все выше. На сверкающем валу яростно бурлили гребешки пены. Две крохотные щепки в потоках белоснежной пены на вершине волны при ближайшем рассмотрении оказались разбитыми галерами. Потом мы увидели, как гигантская волна ударила о берег и понеслась над городом, сметая все на своем пути. Дома падали под натиском воды, как стебли кукурузы под ударами торнадо. Мы видели людей на крышах домов, беспомощно глядевших на приближающуюся смерть. Их лица были искажены ужасом, рты искривлены, глаза горели. Несчастные кусали руки и кричали что-то в безумии. Те самые люди, которые со смехом отвергали предупреждения, теперь тщетно взывали к небесам о пощаде. Они падали ниц, становились на колени, простирали вверх руки. У них не было времени добраться до убежища – ковчег был выстроен вдали, за городом. Тогда тысячи беглецов бросились к замку, который возвышался над городом на холме. Мощные зубчатые стены стали черными от огромной толпы. Неожиданно замок начал тонуть. Тонуть стало все. Вода достигла самых отдаленных уголков суши. Огонь, который вырывался из расщелин в земле, превращал ее в пар. Взрыв уничтожил само основание материка. Город погружался в воду все глубже и глубже. Ужасное зрелище никого не оставило равнодушным. Зрители в зале не могли сдержать слез. Пирс раскололся на две половины и исчез. Высокий маяк рухнул под ударами волн. Острые крыши домов некоторое время виднелись над водой, словно скалистая гряда, но вскоре и они исчезли из вида. На поверхности оставался один лишь замок. Величественное сооружение напоминало огромный корабль. Затем и оно начало медленно сползать в бездну. На крыше замка качался лес простертых в небо рук. Драма подошла к концу. Там, где когда-то лежал целый континент, играло волнами море. Вокруг не было видно ни единого живого существа, но бурлящая вода не могла скрыть масштабов трагедии: то тут, то там всплывали трупы людей и животных, стулья, столы, предметы одежды, головные уборы, тюки с товарами. Все это качалось, плавало и кружилось в гигантской карусели. Постепенно движение сошло на нет. Перед нами раскинулась необъятная водная гладь, спокойная и сверкающая, как ртуть. Мрачное солнце освещало место упокоения великой страны, судьбу которой предрешил Господь.

История была завершена. Мы не нуждались в продолжении, воображение дорисовало картину происходящего: земля медленно и неумолимо опускалась в пропасть все глубже и глубже. Тем временем вулканические конвульсии возводили вокруг нее подводные пики. Мысленным взором мы увидели, как на самом дне Атлантики, рядом с ковчегом, в котором нашла приют горстка потрясенных трагедией людей, расположился разрушенный город. Мы поняли, как эти люди сумели выжить, используя разнообразные механизмы, приспособления и научные открытия, которыми наделил их великий предводитель. Как он передал им свои знания, перед тем как отойти в мир иной. Как горстка в шестьдесят человек разрослась в многочисленную общину, вынужденную вгрызаться в недра земли, чтобы расширить жизненное пространство. Ни одна библиотека, заваленная справочной литературой, не смогла бы рассказать об этом проще и доступней, чем серия картин. Ни одна лекция не подтолкнула бы нас к подобным умозаключениям. Таковы были причины, сокрушившие великую Атлантиду. Такова была ее судьба. Однажды, в далеком будущем, когда покрывающий дно ил превратится в мел, величественный город снова будет вынесен случайным выдохом Природы на земную поверхность. Геологи будущего, раскапывая глубокий карьер, найдут не пласты кремня или окаменевшие раковины, а останки исчезнувшей цивилизации и следы катастрофы, погубившей древний мир.

Лишь одно оставалось невыясненным: сколько лет прошло с тех пор, как случилась трагедия. Доктор Маракот предложил метод приблизительного подсчета. В одной из многочисленных пристроек находился гигантский склеп, в котором покоились останки вождей. Атланты были знакомы с секретами мумификации, подобно древним египтянам или жителям Юкатана. Стены склепа представляли собой бесчисленные ниши с длинными рядами мощей. Манд указал нам на пустующее место и гордо заметил, что оно предназначено специально для него.

– Если взять за образец европейских королей, – сказал Маракот своим обычным профессорским тоном, – то в течение столетия не менее пяти из них успевали занять место на троне. Предположим, что эти цифры верны для правителей Атлантиды. Не стоит надеяться на абсолютную точность, но мы можем сделать приблизительные подсчеты. Я пересчитал мумии. Их четыреста.

– Значит, прошло уже около восьми тысяч лет?

– Верно. Эта цифра в какой-то мере соответствует геологическим данным о возрасте плато. Катастрофа случилась задолго до того, как египтяне научились делать записи. А египетской письменности не менее шести-семи тысяч лет. Думаю, что мы стали свидетелями трагедии, которая произошла, по крайней мере, восемь тысяч лет назад. Конечно, для того чтобы построить цивилизацию, следы которой мы видели, также понадобилась не одна тысяча лет. Таким образом, – заключил доктор Маракот, – мы раздвинули горизонты истории человечества. Этого не делал еще никто на Земле с самого начала истории.

V

По нашим расчетам прошло около месяца, после того как мы посетили мертвый город – самое удивительное и необычное место на свете. К тому времени мы полагали, что приобрели достаточный иммунитет и ничто больше не в силах изумить нас или поставить в тупик. Но затем случилось нечто, превосходящее все, что рисовало нам воображение.

В тот день Сканлэн принес весть о том, что происходит что-то чрезвычайно важное. Вы должны понимать, что к тому времени мы уже чувствовали себя в огромном здании как дома. Мы знали, где расположены комнаты отдыха и концертные залы, так как часто посещали разного рода представления. Музыка атлантов казалась странной и в то же время утонченной и изысканной. Во время театрального действа незнание языка компенсировалось живыми и выразительными жестами. Мы постепенно начинали чувствовать себя частью общества. Нас приглашали в дома почтить своим присутствием семейные вечеринки. Нашу жизнь – по крайней мере, мою, – скрашивало обаяние этих замечательных людей. Особо хочу отметить одну юную особу, чье имя я уже упоминал. Мона была дочерью Манда. В ее семье я нашел теплый, радушный прием, который заставил меня забыть о том, что мы говорим на разных языках. А когда дело доходит до самых нежных слов, я не вижу особых различий между древней Атлантидой и современной Америкой. То, что может нравиться девушке из массачусетского Браун-колледжа, обязательно придется по душе девушке, живущей под водой.

Но сейчас я должен вернуться к тому моменту, когда Сканлэн влетел в комнату с известием о грандиозном событии.

– Послушайте! Только что явился один из атлантов. Он был настолько взволнован, что забыл снять водолазный костюм. Он долго бормотал что-то под нос, пока не уразумел, что его никто не слышит. Затем атлант никак не мог остановиться. Он рассказывал что-то, пока у него не перехватило дыхание. Не успел он закончить, как все помчались к выходу. Думаю, что снаружи происходит нечто интересное…

Выскочив из комнаты, мы увидели, что атланты несутся по коридору и оживленно жестикулируют. Мы последовали за ними и вскоре оказались в самой гуще толпы, которая прокладывала путь по дну океана. Атланты передвигались очень быстро. Нам с непривычки нелегко было поспевать за ними. Но в руках у подводных обитателей горели мощные электрические фонари, и даже если бы мы отстали, все равно ни за что бы не потерялись: яркие блики указывали нам путь.

Дорога, как и в прошлый раз, лежала вдоль базальтовой гряды. Мы приблизились к вырубленной в скале лестнице. Каменные ступеньки стерлись от многолетнего использования и стали вогнутыми.

Поднявшись на вершину, мы оказались в ущелье, которое загромождали острые каменные глыбы и разрезали глубокие трещины. Кое-как преодолев этот лабиринт, мы очутились на круглой площадке, залитой мягким светом. В центре находилось нечто такое, от чего у меня перехватило дух. По выражению лиц моих товарищей я понял, что они испытывали похожие эмоции. На дне, наполовину зарывшись в ил, лежал большой пароход. Корабль завалился на бок. Труба была смята и висела под странным углом. От передней мачты остался лишь короткий обрубок. Но в целом корабль неплохо сохранился и казался таким чистым, словно только что покинул док. Мы ринулись вперед и очутились под кормой. Каково было наше удивление, когда мы прочитали название судна – «Стратфорд». Корабль последовал за нами на дно Маракотовой бездны.

Когда мы оправились от потрясения, судьба судна уже не казалась такой уж непостижимой. Мы вспомнили о том, как падали показания барометра, о зарифленных парусах норвежского барка и о странной черной туче на горизонте. Очевидно, над морем разразился циклон невероятной силы и «Стратфорд» не смог противостоять разбушевавшейся стихии. Не оставалось никаких сомнений, что экипаж погиб в полном составе вместе с кораблем: все спасательные шлюпки, хоть и полуразбитые, висели на талях. Да и на какой шлюпке можно было бы спастись в такой ураган? Трагедия произошла через час или два после катастрофы, которая случилась с нами. Очевидно, лот, который мы видели, был брошен за несколько мгновений до начала урагана. Казалось невероятным, что мы все еще живы, а те, кто оплакивал нашу судьбу, погибли. Мы не знали, дрейфовало ли погибшее судно в верхних слоях океана или уже давно лежит в песке, где на него наткнулись атланты.

Бедняга Хави, капитан, а точнее, то, что от него осталось, все еще находился на посту на капитанском мостике. Мертвый моряк крепко сжимал в руках штурвал. Его тело и тела трех кочегаров из машинного отделения утонули вместе с кораблем. Под нашим руководством останки извлекли из корабля и погребли на дне под слоем ила. На могилу каждого уложили венок из морских цветов. Я описываю церемонию подробно, в надежде, что она станет известна несчастной миссис Хави и немного ее утешит. К сожалению, мы не знали имен кочегаров.

Пока мы со Сканлэном и Маракотом отдавали последний долг погибшим товарищам, маленькие люди толпились на корабле. Атланты сновали по судовым отсекам, словно мыши вокруг головки сыра. Судя по неподдельному любопытству и возбуждению, «Стратфорд» был первым современным кораблем, который им удалось увидеть. Впоследствии мы узнали, что кислородные аппараты не позволяли атлантам отлучаться далеко от ковчега: уже через несколько часов аппараты нуждались в перезарядке. Поэтому подводные обитатели могли изучать морское дно лишь на несколько миль вокруг ковчега.

Атланты немедленно принялись за работу: очистили палубу от обломков и стали снимать с корабля все, что может пригодиться в быту. Процесс занял довольно много времени и до сих пор еще не завершен. Нам же посчастливилось добраться до своих кают и унести остатки одежды, книги и некоторые предметы обихода, которые сохранились в более или менее надлежащем виде.

Среди имущества, которое удалось спасти, оказался корабельный журнал «Стратфорда». Капитан вел его до последней минуты, до тех пор пока катастрофа не прервала записи. Это казалось невероятным – мы читали заметки о собственной гибели, зная, что тот, кто делал их, погиб. Последняя запись гласила:

«3 октября. Трое смелых, но безрассудных искателей приключений, вопреки моей воле и советам, опустились на дно океана. Трагедия, которую я предвидел, произошла. Господи, упокой их души. Они начали погружение в одиннадцать часов утра. Меня не покидали сомнения, стоит ли давать разрешение на спуск – приближался ураган. Если бы я тогда не поддался импульсу, то лишь отстрочил бы неминуемую развязку. Я попрощался с каждым из них, предчувствуя, что больше никогда их не увижу. Некоторое время все шло хорошо. В одиннадцать сорок пять они достигли глубины в триста морских саженей. Там камера села на дно. Доктор Маракот послал наверх несколько сигналов. Казалось, все в полном порядке. Вдруг я услышал возглас, в котором подвергалась сомнению прочность стального троса. Трос резко дернулся. Кажется, в это время камера находилась над бездной. Доктор приказал мне очень медленно двигаться вперед. Трубки для подачи воздуха продолжали разматываться еще около половины мили. Затем и они оборвались. Мы в последний раз услышали голоса доктора Маракота, мистера Хедли и мистера Сканлэна.

Еще один экстраординарный случай обязательно должен быть записан. Погода становится все хуже. У меня не осталось времени тщательно обдумать то, что произошло. По моему приказу в море бросили глубоководный лот. Он указал глубину двадцать шесть тысяч шестьсот футов. Груз, конечно, был оставлен на дне. Когда трос вытянули наверх, к нему был привязан носовой платок мистера Хедли с инициалами в углу. Команда была в высшей степени озадачена. Никто не мог предположить, что такое возможно. Надеюсь, что в следующий раз смогу описать случившееся более подробно. Мы кружили на месте в течение нескольких часов, рассчитывая, что на поверхности появится еще что-нибудь. Ведь когда мы вытянули стальной трос, на котором держалась камера, его конец был оборван. Сейчас я должен заняться кораблем. Мне еще никогда не приходилось видеть более угрюмого неба. Барометр на восемь с половиной и продолжает падать».

Такой была последняя весть от наших товарищей. Вслед за этим страшный циклон обрушился на судно и немедленно отправил его на дно.

Мы стояли у погибшего корабля, пока воздух в прозрачных комбинезонах не стал тяжелым. Давление, которое сжимало грудь, послужило сигналом о том, что пора возвращаться. Затем последовало обратное путешествие, которое показало, каким опасностям подвергается подводный народ и почему численность атлантов остается практически неизменной и не растет со временем. По нашим подсчетам количество подводных обитателей, включая греческих рабов, не превышало четырех-пяти сотен человек.

Мы спустились по каменным ступеням и продолжили путь вдоль зарослей, которые опоясывали базальтовый утес. Вдруг Манд указал пальцем вперед и стал делать яростные знаки одному из своих товарищей, который отошел слишком далеко на открытое пространство. В ту же минуту атланты бросились к большим валунам, увлекая нас за собой. Только спрятавшись за валунами, мы узнали причину внезапной тревоги.

На некотором расстоянии от нас вниз пикировала крупная, необычного вида рыба. Формой она напоминала пуховый матрац, вздутую, рыхлую перину. Нижняя часть рыбы казалась более светлой. С нее свисала длинная красная бахрома, вибрации которой давали поступательное движение всему телу. По-видимому, у рыбы не было ни глаз, ни рта, но вскоре она показала, что обладает чрезвычайно развитым чутьем. Член нашей команды, который находился на открытом пространстве, помчался в укрытие, но было уже слишком поздно. Я увидел, как его лицо исказилось от ужаса, когда несчастный осознал, что его ждет.

Чудовище опустилось прямо на него, обволокло со всех сторон, напоминая конверт, и стало пульсировать, словно собиралось разрезать беднягу на куски об острые края кораллов. Трагедия происходила на расстоянии всего лишь нескольких ярдов от нас. Застигнутые врасплох атланты потеряли всякую способность действовать. Первым опомнился Сканлэн. Он выпрыгнул из укрытия, вскочил на широкую спину чудовища, покрытую красными и коричневыми пятнами, и вонзил копье в мягкую плоть. Я последовал за Сканлэном. Маракот и все остальные не остались в стороне и также атаковали монстра. Чудовищная рыба отступила. Она медленно заскользила в сторону, оставляя за собой липкий след.

К сожалению, помощь пришла слишком поздно – прозрачный комбинезон лопнул под тяжестью монстра и атлант захлебнулся. Этот день стал днем скорби. Слезами и тяжелым молчанием встретили обитатели ковчега известие о гибели товарища. Но этот день стал и днем нашего триумфа – отважный поступок поднял нас в глазах подводных обитателей. Что касается необычной рыбы, то доктор Маракот объяснил, что это разновидность рыбы-покрывала, которая хорошо известна ихтиологам. Лишь гигантские размеры увиденного нами чудовища превосходили существующие описания.

Я рассказал об этом существе потому, что его появление стало причиной трагедии. Вероятно, я возьмусь за книгу об удивительных формах жизни, которые здесь встретил. Красный и черный – преобладающие цвета глубоководной фауны, в то время как растительность зачастую окрашена в бледно-оливковый цвет. Водоросли настолько прочны, что лишь изредка попадают в тралы. Вот почему в науке бытует мнение о безжизненности морского дна. Многие морские существа необычайно красивы, некоторые – уродливы и страшны, как ночной кошмар. Ни одно земное животное не сможет сравниться с ними по степени опасности. Я видел черного ската тридцати футов в длину, с ужасным когтем на хвосте. Один удар этого хвоста убивает любое живое существо за считанные секунды. Видел похожее на лягушку создание с зелеными глазами навыкате и прожорливым ртом, переходящим в огромный живот. Если у вас нет с собой электрического фонаря, чтобы ярким лучом отпугнуть монстра, вас ожидает неминуемая гибель. Красный слепой угорь прячется среди камней и убивает жертву с помощью яда. Но самые ужасные обитатели океанского дна – это гигантский морской скорпион и рыба-колдунья, которая рыщет в подводных джунглях.

Однажды мне довелось повстречать настоящего морского змея. Существо это так редко встречается, что едва знакомо человеку. Змеи живут на экстремальной глубине и появляются на поверхности, лишь когда подводные конвульсии выталкивают их из бездны. Как-то раз, когда мы с Моной укрылись среди зарослей ламинарии, мимо нас проплыла или, скорее, проскользнула пара змей. Они были огромными: около десяти футов в ширину и двухсот в длину. Змеи были черными сверху и серебристо-белыми снизу, с высокими плавниками на спине и маленькими, не больше чем у быка, глазками. Об этих созданиях и о многом другом вы сможете прочитать в бумагах доктора Маракота, если его отчет когда-нибудь попадет к вам в руки.

Неделя сменяла неделю. Ничто более не омрачало нашу жизнь. Мы понемногу изучали древний язык и пытались общаться с атлантами. В подводной обители оказалось множество предметов для изучения и наблюдения. Вскоре Маракот настолько постиг древнюю химию, что гордо заявил о том, что готов совершить революцию в современной науке, если только сумеет передать приобретенные знания миру. Кроме всего прочего, атланты научились расщеплять атом. Хотя высвобождаемая энергия оказалась меньше, чем предполагали земные ученые, ее хватало, чтобы служить значительным подспорьем. Знания атлантов в области энергетики и природы эфира также далеко обогнали земные. Пока еще не достижимое на земле превращение мысли в живые образы, посредством которого мы рассказали нашу историю атлантам, а они нам свою, являлось следствием открытого атлантами способа преображать силу мысли в материальные формы.

И все же, несмотря на огромный багаж знаний, который передали атлантам великие предки, в некоторых областях они не могли тягаться с современной земной наукой. Сканлэну выпала честь доказать этот факт. Вот уже несколько недель он пребывал в состоянии непонятного возбуждения. Его распирала какая-то тайна, и он все время ухмылялся собственным мыслям. Мы видели его лишь мельком, от случая к случаю, Сканлэн был ужасно занят. Его единственным другом и поверенным стал толстый жизнерадостный атлант по имени Бербрикс, который отвечал за работу машин и механизмов. Сканлэн и Бербрикс, беседы которых сводились главным образом к жестикуляции и взаимным похлопываниям по спине, скоро стали весьма близкими друзьями и проводили много времени вместе. Однажды вечером Сканлэн зашел в комнату, излучая сияние.

– Послушайте, док, – обратился он к Маракоту. – Я придумал одну забавную вещицу и хочу показать ее местным парням. Они объяснили нам пару пустяков, теперь наша очередь. Не возражаете, если завтра вечером я приглашу их на представление?

– Джаз или чарльстон? – спросил я.

– Чарльстон чепуха. Погодите, пока не увидите. У меня в запасе есть кое-что получше. Но больше я не скажу ни слова. Не хочу вас обижать, но свой товар я буду продавать самостоятельно.

На следующий вечер атланты в полном составе собрались в зале для представлений.

На сцене, сияя от гордости, стояли Сканлэн и Бербрикс. Кто-то из них нажал кнопку, и тут, выражаясь языком Сканлэна, «нас просто ошарашило».

– Внимание, внимание, говорит Лондон! – раздался звонкий голос. – Прогноз погоды для Британских островов. – Вслед за этим понеслись знакомые фразы об осадках и антициклоне. – Первый выпуск новостей. Его величество король открыл новый корпус детской больницы в Хаммерсмите… – И так далее в привычном ритме.

Впервые за все это время мы мысленно перенеслись в Англию. Страна работала не разгибаясь, мужественно несла на широкой спине бремя военных долгов. Затем мы услышали международные новости и новости спорта. Старый мир продолжал жить своей обычной жизнью. Наши друзья-атланты слушали с любопытством, но ничего не могли понять. Однако когда за новостями гвардейский оркестр грянул первые такты из «Лоэнгрина», атланты завопили от восторга. Зрители сорвались со своих мест и ринулись на сцену. Забавно было наблюдать, как они заглядывают под экран, поднимают шторы в поисках невидимого источника музыки. Таким образом мы навечно оставили память о себе в анналах подводной цивилизации.

– Нет, сэр, – объяснял впоследствии Сканлэн. – Мне не удалось сделать передающую установку. У них недостаточно материалов, а у меня не хватает мозгов. Однажды дома я самостоятельно соорудил двухламповый приемник, натянул антенну между бельевыми веревками во дворе и научился им управлять. Я мог поймать любую станцию Штатов. Казалось, что может быть проще, если имеешь под рукой всякие электрические штуки и стеклодувное оборудование, которое намного опережает земное? Почему бы не сварганить штуковину, способную улавливать радиоволны? Волны ведь так же легко проходят сквозь воду, как и сквозь воздух. Когда мы впервые поймали сигнал, со стариной Бербриксом чуть не случился припадок. Но он оказался достаточно смышленым, чтобы разобраться, что к чему. Думаю, что вскоре радио станет здесь привычным делом.

Одним из удивительных открытий химиков Атлантиды был газ в девять раз легче водорода. Маракот назвал его «левиген». Опыты профессора с газом подсказали идею отправить на поверхность океана шары с информацией о нашей судьбе.

– Я объяснил идею Манду, – сказал Маракот. – Он отдал приказ стеклодувам, через день-два шары будут готовы.

– Но как мы положим туда записки? – спросил я.

– В шаре останется небольшое отверстие, через которое закачивают газ. Мы сможем просунуть бумаги в отверстие, а затем опытные мастера герметически закроют его. Уверен, как только мы отпустим шары, они пулей полетят на поверхность.

– И будут качаться на волнах долгие годы.

– Все может быть. Но шары отражают солнечные лучи. Они, безусловно, привлекут к себе внимание. Мы находимся неподалеку от оживленных морских путей между Европой и Южной Америкой. Не вижу причин для волнения. Если мы пошлем несколько шаров, то хотя бы один из них будет обнаружен.

Таким образом, дорогой Талбот, или тот, кто читает эти записки, мое послание попало тебе в руки. Но за этой идеей последовала другая, более смелая, более судьбоносная. И родилась эта идея в голове американского механика.

– Скажите, друзья, – пробормотал Сканлэн однажды вечером, когда мы сидели в комнате. – Здесь внизу клево: хорошая еда, отличное вино, а лучшие девчонки в Филадельфии выглядят дурнушками по сравнению с местными красотками. Но все это время меня не покидает мысль: я хочу увидеть родную страну еще хотя бы разок.

– Мы все думаем об этом, – сказал я. – Но я не вижу способа осуществить нашу мечту.

– Послушай, дружище! Если баллоны с газом могут донести наверх послания, то они смогут вытащить на поверхность и нас. Только не подумай, что я шучу. Я все рассчитал. Мы можем связать три или четыре шара вместе, и в результате получится неплохой подъемник. Звонок прозвенел, ленточка перерезана и… полетели! Что сможет помешать нам добраться до поверхности?

– Может быть, акулы?

– Чепуха! Я не боюсь акул! Мы помчимся так быстро, что ни одна тварь не успеет нас догнать. Акуле покажется, что мимо пронеслись три вспышки молнии. Мы полетим с такой скоростью, что выскочим из воды футов на пятьдесят. Бьюсь об заклад: если какой-нибудь болван увидит наш прыжок, он с перепугу начнет бормотать молитвы.

– Предположим, это возможно. Что случится дальше?

– Черт побери! Давайте не будем загадывать! Почему бы не испытать судьбу? Иначе мы застрянем здесь навсегда. Я лично хочу попробовать…

– Я, безусловно, испытываю огромное желание вернуться, хотя бы для того, чтобы познакомить научную общественность с результатами наших исследований, – сказал Маракот. – Только в моих силах повлиять на ученых мужей и донести до них всю важность сделанных нами открытий. Я поддерживаю предложение Сканлэна.

Существовали причины, – о них я сообщу позднее, – которые не позволяли мне разделять энтузиазм моих товарищей.

– Это настоящее безумие. Если нас никто не будет ждать на поверхности, мы будем долго дрейфовать по течению, пока не умрем от голода или жажды.

– Но как мы можем надеяться на то, что кто-то станет нас ожидать?

– Думаю, это можно устроить, – заявил Маракот. – Мы сообщим свои координаты с погрешностью в одну-две мили.

– И нам немедленно придут на помощь, – с горькой иронией добавил я.

– Босс абсолютно прав. Послушайте, мистер Хедли, вы напишете в своей записке, что мы… дайте-ка заглянуть в журнал… находимся на двадцать седьмом градусе северной широты и двадцать восьмом градусе четырнадцати минутах западной долготы. Понятно? А далее накарябаете, что три самых отважных парня в истории: великий ученый Маракот, восходящая звезда – собиратель жучков Хедли и супермеханик Сканлэн – гордость «Мерибанка» умоляют со дна океана о помощи. Уразумели мою идею?

– Да. И что дальше?

– Дальше все будет зависеть от них. Этот вызов не может оставить их равнодушными. То же самое я читал о Стэнли, который отправился спасать Ливингстона. Теперь им придется подумать о том, что делать: вытянуть нас отсюда или подобрать на поверхности.

– Мы сами должны предложить способ спасения, – произнес профессор. – Пусть спасатели забросят глубоководный лот. Мы будем смотреть в оба. Когда лот опустится, привяжем к нему записку с распоряжениями.

– Отлично! – завопил Сканлэн. – Лучше не придумаешь!

– А если одна милая леди захочет испытать судьбу вместе с нами, то поднять на поверхность четверых не сложнее, чем троих, – хитро улыбнулся Маракот, обернувшись ко мне.

– В таком случае поднять пятерых не сложнее, чем четверых, – заявил Сканлэн. – Надеюсь, что вы все поняли, мистер Хедли. Не забудьте написать то, о чем мы говорили, и не пройдет и шесть месяцев, как вы снова окажетесь в Лондоне.

Таким образом, мы решили выпустить два шара в воду, которая стала для нас тем же, чем воздух для вас. Два наполненных невесомым газом шара поднимутся на поверхность. Неужели обоим суждено потеряться? Возможно. Мы очень надеемся, что хотя бы один из них достигнет цели. Все в руках Провидения. Если окажется, что ради нашего спасения невозможно ничего предпринять, то хотя бы дайте знать тем, кому мы не безразличны, что мы все еще живы и находимся в безопасности. Если же представится возможность прийти нам на помощь и для этого будут желание и деньги, мы сообщим, каким способом это можно сделать.

– А пока прощайте. Или au revoir[40]?»

На этом закончилась история из стеклянного шара.

В предыдущей части повествования изложены факты, которые стали известны ко времени подготовки рукописи к печати. Когда книга уже была передана в набор, подоспел совершенно неожиданный сенсационный эпилог. Я имею в виду историю о чудесном спасении отважных искателей приключений мистером Фаверджером на паровой яхте «Марион». Рассказ о фантастическом событии был передан с яхты по радио, принят радиостанцией на островах Кабо-Верде и немедленно распространен в Европе и Америке. Репортаж был написан мистером Осборном, известным журналистом «Ассошиэйтед пресс».

Оказалось, что вскоре после того как Европа узнала о судьбе доктора Маракота и его друзей, была организована спасательная экспедиция. Мистер Фаверджер великодушно предоставил прекрасную паровую яхту для нужд экспедиции и сам решил присоединиться к отряду спасателей. «Марион» отплыла из Шербура в июне. В Саутгемптоне на борт поднялись мистер Осборн и кинооператор. Затем экспедиция направилась к участку океана, указанному в письме. На место яхта прибыла 1 июля.

В воду снова был заброшен длинный металлический канат. К тяжелому грузу привязали бутылку, внутри которой была записка. Она гласила:

«Ваши письма попали в надежные руки. Мы здесь, чтобы помочь. Это послание будет продублировано по радио в надежде, что вы его услышите. Мы станем медленно курсировать по этому району. Когда прочитаете записку из бутылки, пожалуйста, положите на ее место ваши инструкции. Мы будем следовать им неукоснительно».

В течение двух дней «Марион» бороздила квадрат поиска без видимых результатов. На третий день спасателей ожидал сюрприз: всего в нескольких ярдах от судна из воды выпрыгнул небольшой светящийся шар. Стеклянный шар в точности соответствовал описанию, сделанному в послании Хедли. С огромным трудом шар удалось разбить. В нем находилось письмо следующего содержания:

«Спасибо, дорогие друзья. Мы невероятно тронуты вашей преданностью и заботой. Нам удалось поймать радиосигнал, но ответить мы можем лишь таким способом. Мы пытались схватить бутылку, но течение подбрасывает ее так высоко, а сопротивление среды настолько сильно, что даже самый проворный из нас не в силах за ней угнаться. Предлагаем назначить рискованное предприятие на завтра, на шесть часов утра. Согласно нашим расчетам, завтра вторник, 5 июля. Мы появимся на поверхности поодиночке. Таким образом, любые замечания оставшимся под водой товарищам могут быть переданы по радио. Огромное спасибо еще раз.

Маракот, Хедли, Сканлэн».

Далее повествование продолжит мистер Осборн:

«Стояло прекрасное летнее утро. Темно-сапфировое море казалось гладким, как стекло. Высокий голубой небосвод не омрачала ни одна туча. Команда «Марион» была на ногах с раннего утра и с живейшим интересом ожидала предстоящее событие. По мере того как стрелки часов приближались к шести, ожидание становилось невыносимым. На сигнальную мачту взобрался дозорный. Без пяти минут шесть мы услышали его крик – бдительный моряк указывал на какой-то предмет справа от судна. Мы столпились у правого борта. Мне удалось забраться на шлюпку, с которой открывался прекрасный вид. В прозрачной воде я увидел нечто похожее на серебристый пузырь, который с огромной скоростью мчался вверх из глубины океана. Пузырь вырвался на поверхность на расстоянии двух сотен ярдов от яхты. Красивый блестящий шар трех футов в диаметре взлетел в воздух и поплыл, подгоняемый ветром, словно детский воздушный шарик. Это было чудесное зрелище, но в наши сердца закралась тревога: к шару был привязан обрывок веревки, следовательно, драгоценный груз потерялся в пути.

Немедленно с борта корабля была отправлена радиограмма следующего содержания:

«Ваш шар появился рядом с судном. К нему не было ничего прикреплено».

Тем временем мы спустили на воду шлюпку, чтобы быть готовыми к любому развитию событий.

Сразу после шести прозвучал очередной сигнал дозорного. Еще через мгновение я снова увидел серебряный шар, который поднимался гораздо медленней, чем первый. Достигнув поверхности, шар поднялся в воздух, но его тяжелый груз оставался под водой. Грузом оказалась объемная связка книг, кипа бумаг и множество мелочей, обернутых в прочную рыбью кожу. Тюк был поднят на борт. Мы сообщили радиограммой о том, что груз получен, и стали ждать следующего послания.

Ждать пришлось недолго. В воде снова показался серебряный пузырь. Пузырь высоко выстрелил в воздух, но на этот раз, к нашему удивлению, на длинной веревке, привязанной к пузырю, висела тонкая женская фигурка. Стремительное движение шара подняло ее в воздух, но уже через мгновение женщина снова оказалась в воде, а еще через несколько минут ее подняли на борт. Кожаное кольцо крепко опоясывало верхнюю часть шара. С кольца свисали длинные ремни. Ремни были привязаны к поясу на талии женщины. Голову и туловище незнакомки выше пояса покрывал оригинальный стеклянный комбинезон грушевидной формы. Я называю комбинезон стеклянным, потому что он был изготовлен из того же легкого упругого материала, что и шары. Комбинезон был практически прозрачным, лишь тонкие серебристые прожилки пронзали его поверхность. Эластичные застежки плотно прилегали к талии и плечам женщины, и вода не могла попасть внутрь. Кроме того, костюм был снабжен аппаратами для регенерации воздуха, которые описал Хедли в своем послании.

Мы с трудом сняли комбинезон и уложили девушку на палубе. Бедняжка находилась в глубоком обмороке, но дыхание было равномерным, поэтому мы надеялись, что она скоро оправится от последствий стремительного подъема и резкой перемены давления. К счастью, перепад давления оказался не слишком велик: плотность воздуха внутри костюма была несколько выше, чем в атмосфере, а прочная оболочка делала риск минимальным. Такое давление не нанесло бы вреда здоровью земного ныряльщика и вряд ли остановило бы его.

По всей видимости, перед нами была женщина из Атлантиды, которую Хедли называл Мона. Если все подводные жители были так же красивы, как она, то раса атлантов достойна вновь появиться на земле. У Моны была смуглая кожа, прекрасные, выразительные черты лица, длинные черные волосы и удивительные карие глаза, которыми она глядела по сторонам с очаровательным любопытством. Морские раковины и перламутр украшали кремовую тунику и сверкали в темных волосах. Более пленительной наяды нельзя было и представить. Мона казалась воплощением вечной загадки океана. Постепенно в глазах женщины появлялось осмысленное выражение. С грацией молодой лани она вскочила на ноги и подбежала к борту.

– Сайрус! Сайрус! – закричала она.

Мы по радио успокоили тех, кто остался внизу. Вскоре они, один за другим, появились из глубины. Каждый взлетел в воздух на высоту тридцать-сорок футов и снова свалился в воду. Мы немедленно выловили героев и по одному подняли на борт. Все трое были без сознания, а у Сканлэна кровоточили уши и нос. Но уже через час все трое были в состоянии подняться на ноги. Любопытно, что первые действия каждого из них были достаточно характерны. Хохочущая толпа потащила Сканлэна в бар. Оттуда и сейчас доносятся веселые возгласы. Должен признаться, что шум не очень способствует работе. Доктор Маракот схватил кипу бумаг, вытащил толстую тетрадь, исписанную, насколько я могу судить, алгебраическими формулами, и молча пошел в каюту. А Сайрус Хедли немедленно бросился к девушке и, кажется, не собирается больше с ней расставаться.

Таково положение дел. Верю, что мощности нашего передатчика будет достаточно, чтобы станция на Кабо-Верде поймала сигнал. Детали этого удивительного приключения будут сообщены позднее непосредственными участниками событий».

VI

После наших удивительных приключений на дне Атлантического океана множество людей написало мне, Сайрусу Хедли – ученому из Оксфорда, профессору Маракоту и даже Биллу Сканлэну. Нам удалось совершить глубоководное погружение на участке океана, удаленном на двести миль от Канарских островов. Рискованный эксперимент заставил пересмотреть господствующие теории о подводной жизни, давлении воды, но самое главное – позволил обнаружить древнюю цивилизацию, которая смогла выжить в исключительно неблагоприятных условиях. В письмах содержатся просьбы рассказать о погружении более подробно. Подобное желание понятно и легко объяснимо: записи, которые я отправлял на землю, слишком поверхностны и скрывают множество фактов. Некоторые документы до сих пор не стали достоянием общественности, особенно те, где описаны ужасные эпизоды наших встреч с Темноликим Властелином. Эти встречи представляют собой настолько экстраординарные события и ведут к таким удивительным выводам, что мы посчитали, что будет разумнее оставить их на потом. Однако сейчас наука готова принять наши умозаключения. Должен добавить, что с тех пор как ученые увидели мою невесту, достоверность наших рассказов не подвергается сомнению. Лишь поэтому я рискнул представить вниманию общественности эти записки. Надеюсь, что факты, изложенные здесь, не вызовут отторжения.

Перед тем как непосредственно перейти к ужасающим подробностям, я хочу вспомнить о замечательных месяцах, проведенных в подводной обители атлантов, об удивительных людях, которые с помощью прозрачных костюмов могут передвигаться по морскому дну с такой же легкостью, с какой лондонцы передвигаются по брусчатке.

Поначалу наше положение в подводном государстве скорее напоминало положение пленников, нежели гостей. Со временем все изменилось. Благодаря гению доктора Маракота наше появление стало восприниматься как знак свыше. Атланты ничего не знали о нашем побеге. Они без сомнения предотвратили бы его, если б смогли. Очевидно, после нашего побега появилась легенда о том, что мы возвратились в некие высшие сферы, прихватив с собой самый прекрасный цветок из их сада.

Сейчас я хотел бы рассказать обо всем по порядку: об удивительном мире, где мы очутились, о невероятных приключениях, которые нам удалось пережить. Оглядываясь назад, я отчетливо вижу, что самым странным и необычным в бесконечной череде событий оказалась встреча с Темноликим Властелином. Эту встречу мы, без сомнения, запомним на всю оставшуюся жизнь. Иногда я жалею о том, что не задержался в Маракотовой бездне: слишком много загадок еще не разгадано, слишком много вопросов осталось без ответа. Мы довольно быстро учили язык атлантов, поэтому с каждым днем получали все большее количество информации.

Опыт помогал этим людям понять, чего следует бояться, а что абсолютно безопасно. Я хорошо помню, как однажды прозвучал сигнал тревоги. Мы немедленно облачились в прозрачные водолазные костюмы и выскочили наружу. Но что последовало за этим, почему мы бросились бежать и что нам следовало делать дальше, до сих пор окутано таинственной дымкой. Мы тогда не могли ошибиться: лица наших спутников-атлантов были перекошены гримасами ужаса. Когда мы добрались до подводного плато, то обнаружили группу греков-рабов, которые торопились обратно в ковчег. Многие не выдерживали такого темпа, спотыкались и без сил падали в вязкий ил. Мне стало ясно, что целью нашей экспедиции являлось спасение этих бедолаг. Ни у кого не было оружия, вокруг не было и намека на опасность.

Вскоре всех рудокопов затолкали в помещение. Когда последний из них протиснулся в узкую дверь, мы оглянулись, чтобы рассмотреть, что их так напугало. Вдалеке мерцали два бесформенных, зеленоватых, светящихся изнутри облака с рваными лоскутными краями. Облака находились в полумиле от нас и скорее дрейфовали, чем двигались в нашу сторону. Их приближение вызвало настоящую панику среди атлантов. Они ринулись обратно и успокоились лишь после того, как плотно закрыли наружную дверь.

Мощные помпы откачали воду. Нам более ничего не угрожало. Над дверной перемычкой находился прозрачный кристалл, десять футов в длину и два фута в ширину. Луч света, направленный на него изнутри, чудесным образом преломлялся и расходился в воде широким пучком. Поднявшись по лестнице, которая была предназначена специально для подобных случаев, мы бросили сквозь грубое стекло взгляд наружу. Пара зеленоватых, округлых, светящихся объектов медленно вращалась в воде у самого входа. Увидев их, атланты оцепенели от ужаса. Вдруг одно существо рванулось вверх и прильнуло к стеклу с обратной стороны. Атланты немедленно столкнули меня вниз, чтобы вывести из зоны его воздействия. Очевидно, я оказался не слишком расторопным: небольшой клок волос подвергся пагубному излучению. Волосы в этом месте побелели.

Прошло немало времени, прежде чем атланты вновь осмелились открыть наружную дверь. Смельчак, которого отправили на разведку, был встречен очень радушно: его похлопывали по спине, крепко жали руки. Атланты всем своим видом выказывали восхищение его отвагой. Разведчик доложил, что вокруг все чисто, и на лица подводных обитателей вернулись улыбки. О странном видении никто более не вспоминал. Лишь название чудовища – пракса – несколько раз слетело с губ наших оживившихся товарищей. Больше всех радовался профессор Маракот: теперь ничто не могло помешать ему совершать привычные вылазки на дно с сетью и стеклянной вазой.

– Новая форма жизни: частично органическая, частично газообразная, – сделал вывод профессор. – Существо, без сомнения, обладает высоким интеллектом.

Сканлэн описал существо в менее научной форме:

– Адское чудовище.

Два дня спустя мы отправились в очередную экспедицию по подводным джунглям. Группа из нескольких человек неторопливо передвигалась вдоль кромки утеса. Неожиданно наше внимание привлекло мертвое тело. Очевидно, одному из рудокопов не удалось спастись от чудовища. Стеклянный костюм был раздавлен. (Прозрачный материал скафандров необычайно прочен, чтобы раздавить стекло, требуется недюжинная сила. Вы уже знаете об этом из моих первых посланий.) Тело бедняги оставалось неповрежденным, зато отсутствовали глаза.

– Любитель деликатесов, – сказал профессор после возвращения на базу. – В Новой Зеландии обитает ястреб, который убивает овец лишь ради того, чтобы полакомиться небольшой надпочечной железой животного. А это существо убивает людей ради их глаз. В небесах, на земле и под водой у природы есть лишь один закон, и, увы, имя этому закону – жестокость.

Мы уже успели убедиться в справедливости слов профессора: жизнь под водой предоставила нам такую возможность. Я хорошо помню, что мы неоднократно наблюдали странного вида канавы, прорытые в мягком океаническом грунте. Казалось, что кто-то катает по дну бочонок с пивом. Расспросив атлантов, мы смогли сделать заключение, что за существо оставляет подобные следы. Язык атлантов изобилует щелкающими звуками, аналогов которым нет в европейских языках. «Криксчок» – так, вероятнее всего, звучит название существа по-английски. Чтобы понять, как оно выглядит, нам пришлось прибегнуть к помощи передатчика мыслей. На экране появилось изображение монстра, которого профессор смог идентифицировать как гигантского морского слизняка. Слизняк походил на длинную сосиску, у него были круглые глаза, посаженные на прочные стебли; со всех сторон он был покрыт жесткой щетиной. Его появление на экране было встречено возгласами ужаса и отвращения.

Подобная реакция атлантов лишь раззадорила профессора, распалила его страсть к новым знаниям. Ему не терпелось выяснить, к какой группе, отряду и виду принадлежит неизвестная тварь. Я не особенно удивился, когда во время очередной вылазки на дно профессор Маракот остановился в том месте, где слизняк оставил следы, а затем решительно двинулся к нагромождению базальтовых блоков, за которыми, по всей видимости, пряталось чудовище. У каждого из нас в руках были пики, которые служат атлантам для обороны. Но пики казались слишком слабым оружием против неведомого гиганта. Профессор поплелся в сторону гнезда. Нам ничего не оставалось, как двинуться следом.

Каменное ущелье, состоящее из вулканических обломков, тянулось вверх. Его окаймляли красные и черные заросли ламинарии – самого распространенного представителя морских глубин. Мы продвигались довольно медленно: под водой вообще трудно двигаться, а здесь, кроме всего прочего, приходилось карабкаться в гору. Неожиданно мы наткнулись на существо, за которым охотились. Его размеры и внешний вид не внушали особого оптимизма.

Чудовище наполовину высунулось из логова, которое представляло собой полое дупло в базальтовой породе. Нашему взору открылись не менее пяти футов щетинистого тела. На нас уставились желтые, сверкающие как агаты глаза. Каждый был величиной с тарелку. При нашем приближении глаза высоко поднялись на длинных стеблях. Чудовище стало неторопливо выползать из норы, извиваясь всем туловищем, словно гусеница. Когда оно подняло голову, я заметил, что его тело покрыто присосками одинаковой формы и размера, словно подошвы теннисных туфель. Тогда я не мог предположить назначение этих присосок. Но вскоре мы все увидели наглядный пример их использования.

Профессор с копьем наперевес бросился вперед. Выражение его лица не оставляло сомнений: желание получше разглядеть редкое существо напрочь вытеснило страх из его сердца. Сканлэн и я не были столь же бесстрашны. Но у нас не было выбора, мы не могли оставить старика Маракота одного.

Чудовище бросило на нас долгий взгляд и стало медленно двигаться вниз, неуклюже извиваясь в узком проходе между камнями. Время от времени оно поднимало глаза, чтобы убедиться в том, что мы все еще находимся на месте. Существо шевелилось настолько медленно, что нам, казалось, ничего не угрожало: мы могли убежать от него в любую минуту. Если б мы знали, как близко от смерти находились в тот миг!

Нас, без сомнения, спасло Провидение. Чудовище все еще тяжело двигалось в нашу сторону, когда на расстоянии шестидесяти ярдов от него появилась крупная рыба. Она беззаботно плыла между красочными водорослями, пока не оказалась посередине между нами и морским слизняком. Вдруг рыба конвульсивно дернулась, повернулась брюхом кверху и пошла на дно. В эту самую секунду каждый из нас почувствовал неприятное покалывание по всему телу. Колени на мгновение подогнулись. Старый Маракот был таким же осторожным, как и бесстрашным. Он немедленно оценил степень опасности и пришел к выводу, что игра окончена. Нам противостояло существо, которое использовало мощные электрические разряды, чтобы убивать добычу. Против него наши пики были так же бесполезны, как и против пулемета. Если бы по счастливой случайности рыбы не оказалось поблизости, нам пришлось бы испытать на себе полную силу его электрических батарей. Вполне вероятно, что мы погибли бы на месте. Мы ретировались со скоростью, на которую только были способны, на неопределенное время оставив идею о знакомстве с гигантским электрическим слизняком.

Слизняк – один из наиболее опасных обитателей океанских глубин. Но существовали и другие. Небольшая красная рыбка, размером не больше сельди, с большим ртом и рядом огромных острых зубов, при обычных обстоятельствах была безвредной, но стоило пролиться хотя бы небольшой капле крови, как у жертвы не оставалось шансов уцелеть: обезумевшие твари за считанные секунды разрывали ее на части. Нам пришлось стать свидетелями подобной трагедии. Один из рабов на руднике по неосторожности поранил руку. Через мгновение бедняга был окружен сотнями, тысячами сверкающих как молнии тварей. Напрасно несчастный пытался стряхнуть их с себя. Напрасно его потрясенные товарищи отгоняли рыб ударами пик и лопат. Нижняя часть тела рабочего, не защищенная костюмом, растворилась на наших глазах. Еще минуту назад мы видели человека, мгновение – и от него осталась лишь кроваво-красная масса и белые обглоданные кости. Еще через минуту на дне лежал человеческий скелет. Зрелище было настолько ужасным, что мы долго не могли прийти в себя. Впечатлительный Сканлэн не смог справиться с потрясением и потерял сознание. Мы с огромным трудом дотащили его домой.

Но зрелища, свидетелями которых мы становились, не всегда были ужасными. Одно из них запечатлелось в моей памяти навсегда. Это произошло во время очередной подводной экскурсии. Атланты почти всегда сопровождали нас, но иногда полагали, что мы способны справиться сами ввиду отсутствия очевидной опасности. Тогда мы отправлялись на прогулки самостоятельно. В тот день мы пересекали местность, с которой были неплохо знакомы. Неожиданно перед нами открылся довольно большой, покрытый желтым песком участок шириной в пол-акра. Мы долго мучались в догадках, каким образом песок оказался на этом месте, ведь еще вчера его там не было. Принесло ли его подводным течением или перед нами результат действия вулканических сил? Вдруг песчаный участок поднялся и, медленно покачиваясь, поплыл прямо над нашими головами. Это была огромная камбала. Профессор Маракот успел заметить, что рыба отличалась от обычной камбалы лишь своими размерами. Очевидно, богатая питательными веществами растительность океанского дна позволила рыбе вырасти до подобных размеров. Рыба сделала над нами круг и исчезла в темноте. Некоторое время мы могли видеть ее поблескивающее белое брюхо. С тех пор нам не приходилось ее встречать.

Еще один глубоководный феномен оказался совершенно неожиданным. Я говорю о торнадо, которые время от времени случаются на дне. Судя по всему, причиной их возникновения являются новые течения. Разрушения, вызванные подводными ураганами, по печальным последствиям превосходят разрушения, вызванные самым мощным земным тайфуном. Без сомнений, торнадо нужны: их порывы очищают дно от разложившихся останков и спасают от загнивания и застоя, которые неизбежны при отсутствии движения. Торнадо представляют интерес для ученого, но мое знакомство с этим уникальным явлением оказалось слишком волнующим.

Впервые я был захвачен врасплох подводным циклоном, когда прогуливался по дну в компании одной милой девушки, о которой я уже упоминал. Я говорю о Моне, дочери Манда. Мы находились на возвышенности, поросшей водорослями самых разных цветов. От ковчега нас отделяло расстояние не более мили. Здесь находился сад Моны, который она очень любила. В тот день Мона взяла меня с собой полюбоваться на причудливые растения. Мы стояли, взявшись за руки, когда разразился ураган.

Течение оказалось настолько сильным, что только камни, за которыми мы спрятались, не позволили потоку смыть нас. Вода стала теплой, почти горячей. Было очевидно, что поток обязан своим возникновением извержению вулкана, которое произошло на отдаленном участке морского дна. Слой ила, укрывавший поверхность, поднялся вверх. Частички грязи, потревоженные потоком, повисли в воде. Сразу стало темно. Найти дорогу назад не представлялось возможным. Кроме того, мы не могли преодолеть сопротивление воды. Постепенно усиливающаяся тяжесть в груди и проблемы с дыханием послужили сигналом, что система снабжения кислородом начинает давать сбой.

В такие моменты, перед лицом неминуемой смерти все незначительные эмоции уходят на второй план, уступая место истинным чувствам. Именно тогда я впервые понял, что люблю Мону, люблю всей душой, всем сердцем. Любовь выросла из самых заветных глубин моего существа. Как удивительно и непостижимо это чувство! Его причиной стало не прекрасное лицо Моны, не ее точеная фигура, не прекрасный музыкальный голос, не ощущение удивительной духовной близости. Некая субстанция, скрывавшаяся в глубине ее темных глаз, в ее загадочной душе, сделала нас неразлучными. Я взял Мону за руку и прочитал в ее глазах, что мои чувства не остались незамеченными. Смерть рядом с любимой не пугала меня. Мое сердце трепетало от ужаса при виде опасности, которая угрожала ей.

Вы наверняка подумали, что прозрачные костюмы не пропускают звук. Но это не совсем так: определенного рода пульсации легко проникают сквозь защитную оболочку и вызывают вибрации внутри. Где-то вдалеке раздался глухой удар, похожий на удар гонга. Я понятия не имел, что произошло, но у Моны не было в этом никаких сомнений. Все еще удерживая мою руку, она вышла из укрытия, наклонилась и с огромным трудом стала двигаться против течения. Нам предстояло принять участие в гонках со смертью. С каждой секундой давление в моей груди усиливалось. Мона указывала направление. Я еле переставлял ноги. Девушка с тревогой поглядывала на меня. Легкость, с которой она двигалась, подсказала мне, что Мона не испытывает проблем с кислородом, какие испытывал я. Я шел ровно столько времени, сколько позволила мне природа. Внезапно все поплыло у меня перед глазами. Я беспомощно выбросил вперед руки и без сознания упал на мягкое дно.

Очнувшись, я обнаружил, что лежу на кровати в своей комнате, окруженный толпой атлантов. Одетый в желтую тунику жрец стоял у изголовья и держал в руках пиалу с резко пахнувшей жидкостью. Маракот и Сканлэн склонили надо мной испуганные лица, в то время как Мона стояла на коленях у моих ног. Оказалось, что звуки, которые я слышал, действительно были ударами гонга: таким образом атланты указывали дорогу заблудившимся путникам. Мона добралась до ковчега и организовала спасательную экспедицию. Мои земные товарищи бросились на поиски в числе первых. Они принесли меня домой на руках. Как бы там ни было, но с этой минуты я был обязан Моне жизнью.

Сейчас, когда Мона чудесным образом оказалась на земле и находится рядом со мной под земными небесами, у меня нет ни малейшего сомнения в том, что ради нее я бы с радостью навечно остался в подводном царстве. Мне долго не удавалось найти источник чувств, которые нас связывали, понять их силу и глубину. Насколько я мог судить, Мона любила меня так же крепко, как я ее. Манд, отец Моны, кое-что мне объяснил. Его объяснения показались мне в равной мере убедительными и неожиданными.

Манд принял известие о нашем романе со снисходительной улыбкой. От его внимательного взгляда ничего не могло укрыться. Он предполагал подобное развитие событий и отнесся к нашим чувствам как к неизбежности. Как-то раз он пригласил меня в свои покои, усадил на диван, а сам встал к серебряному экрану, чтобы воспроизвести на матовой поверхности свои мысли. Мне не забыть этого показа до конца своих дней. Мона сидела рядом со мной. Наши руки были сплетены. Широко раскрыв глаза, мы глядели на мерцающие картинки, которые сохранили память о далекой истории великого народа.

Сначала на экране появился каменистый полуостров, который далеко выступал в прекрасный голубой океан. (Должен заметить, что изображение в этом кинотеатре было цветным. Мы могли любоваться как удивительными видами, так и яркими красками.)

На берегу океана расположился прекрасный дом необычной постройки, с множеством комнат, красной крышей, белыми стенами и высокими окнами. Неподалеку высилась пальмовая роща. В роще был разбит лагерь: ровные ряды шатров охраняли вооруженные часовые, солнечные лучи отражались от их начищенных доспехов. Неподалеку от рощи по узкой проселочной дороге шел человек средних лет. На его плечах и груди сверкала кольчуга, на левой руке висел небольшой круглый щит. В правой незнакомец держал меч или дротик – я не смог толком рассмотреть. Мужчина повернул голову в нашу сторону, и я тотчас увидел, что он принадлежал к той же породе, что и окружающие нас атланты. Более того, мужчина был точной копией Манда, словно это его брат-близнец. Но лицо незнакомца, в отличие от лица Манда, казалось зловещим, а взгляд угрожающим. Этот человек был жестоким, но его жестокость происходила не от невежества – напротив, она являлась доминирующим свойством его натуры. Ум и жестокость, без сомнения, самое опасное сочетание. Высокий лоб мужчины и сардоническая усмешка казались воплощением зла. Человек на экране был предыдущей реинкарнацией Манда, но Манд жестами дал нам понять, что не хочет иметь со злодеем ничего общего, что давно уже вышел из тени своего далекого предка.

Когда человек приблизился к дому, на порог выбежала молодая женщина. Она была одета так, как в древности одевались греки: в длинную белую тогу, самую простую и самую прекрасную одежду, какую придумали люди с начала мира. Всем своим видом женщина выказывала покорность и уважение, так почтительные дочери ведут себя по отношению к отцам. Незнакомец резко оттолкнул ее и даже замахнулся для удара. Женщина сжалась от страха. Солнце осветило ее прекрасное, залитое слезами лицо. Я увидел на экране Мону.

Изображение поблекло. Вскоре нашему вниманию были предложены кадры иного рода. Скалистые стены окружали небольшую бухту, к берегу приближалась узкая лодка с высокими бортами и вытянутым носом. Была ночь, луна светила очень ярко, звезды загадочно мерцали в темном небе. Двое гребцов осторожно опускали весла в прозрачную как стекло воду. На носу неподвижно сидел мужчина, с ног до головы закутанный в темный плащ. Когда лодка приблизилась к берегу, мужчина встал и внимательно осмотрелся. Я смог разглядеть его бледное взволнованное лицо. Мона вздрогнула от неожиданности: в лодке находился я собственной персоной.

Да, я, Сайрус Хедли, ученый из Нью-Йорка, а теперь и Оксфорда, продукт современной культуры до мозга костей, обнаружил, что являюсь потомком могущественной цивилизации. Только сейчас я понял, почему вырезанные из камня символы и таинственные иероглифы вызвали смутное волнение в моей душе. Я снова оказался в положении человека, который безуспешно напрягает память, чувствуя, что находится на пороге великого открытия, но открытие в очередной раз выскользает из рук. Мне стало ясно, почему так сладко сжалось мое сердце, когда я впервые увидел Мону. Встреча разбудила мирно дремавшие в глубине моего подсознания воспоминания о событиях, происшедших двенадцать тысяч лет назад.

Лодка причалила к берегу. Из кустов показалась одетая в белое фигурка. Я протянул руки, чтобы обхватить ее. После коротких объятий я аккуратно перенес девушку на борт. Вдруг прозвучал сигнал тревоги. Торопливым жестом я приказал гребцам отчаливать, но было уже слишком поздно. Нас окружили несколько вооруженных мужчин. Десятки рук схватились за борта лодки. В воздухе блеснуло лезвие топора и опустилось мне на голову. Я упал ничком на свою прекрасную леди. Ее белоснежная тога окрасилась моей кровью. Мона громко кричала, когда отец за волосы вытаскивал ее из-под моего безжизненного тела. Занавес опустился.

На экране появилось новое изображение. На этот раз действие происходило внутри ковчега, выстроенного великим вождем. Я увидел толпу испуганных людей в момент катастрофы, затем Мону и ее отца среди группы избранных. Манд на экране выглядел мудрей и добрей своего далекого предка, именно поэтому его удостоили чести быть спасенным. Огромный зал сотрясался под ударами стихии, как корабль в бурю. Обитатели ковчега жались к колоннам или в ужасе падали ниц. Вдруг ковчег накренился и пополз вниз. Еще мгновение, и он скрылся в бушующих волнах. Экран в очередной раз потух. Манд улыбкой дал понять, что просмотр окончен.

Да, мы все жили прежде: Манд, Мона и я. Вероятнее всего, нам предстоит встретиться в будущем. Я умер в надводном мире, затем моя следующая реинкарнация появилась в этом месте. Манду и Моне была уготована смерть под водой. Таким образом реализовалось предначертанное нам судьбой. На мгновение нам удалось приподнять краешек плотной вуали, которой Природа укутала свою тайну. Нашему взору открылся редкий момент истины в огромном океане неведомого. Каждая жизнь – лишь краткая глава в бесконечной истории, написанной Богом. Никто не сможет оценить мудрость высших сил, пока в один прекрасный день не вооружится достаточными знаниями, не оглянется назад, не увидит всю цепь событий и не осознает значение каждого эпизода.

Вновь обретенные знания о моем родстве с атлантами спасли всех нас от неминуемой расплаты немного позднее, когда разразилась единственная серьезная ссора между нами и подводными жителями. Если бы не особые обстоятельства, эта история могла бы закончиться гораздо печальней. А случилось следующее.

Однажды утром (если тогда действительно было утро. Мы вели счет времени интуитивно. Под водой не бывает дня и ночи) профессор и я находились в нашей большой спальне. Маракот приспособил часть комнаты под лабораторию и сейчас самоотверженно препарировал рыбешек, которых мы выловили вчера во время вылазки. Перед ним на столе лежали кучи расчлененных морских существ, чей внешний вид и особенно запах нельзя было назвать очень привлекательными. Я сидел рядом и старательно штудировал грамматику атлантов. Наши друзья имели огромное количество книг, напечатанных, как я вначале думал, на пергаменте, но потом оказалось, что вместо бумаги атланты используют специально обработанные рыбьи пузыри. Я пытался найти ключ к алфавиту. С помощью алфавита я надеялся получить доступ к знаниям атлантов, поэтому большую часть времени проводил, изучая их язык.

Неожиданно наши мирные занятия были прерваны экстраординарной процессией. Сначала в комнату ворвался Сканлэн. Его лицо было красным от возбуждения. Яростно размахивая одной рукой, другой он поддерживал пухлого младенца. За спиной Сканлэна появился Бербрикс, инженер, который помог Биллу соорудить радиоприемник. Бербрикс – большой, всегда улыбающийся мужчина, сегодня был не похож на себя: его лицо искажала гримаса боли. Он держал за руку женщину, чьи соломенного цвета волосы и голубые глаза не оставляли сомнений в том, что она не была дочерью атлантов, а принадлежала к подчиненной им расе, которая, как мы полагали, ведет свое начало от древних греков.

– Послушайте, босс! – закричал Сканлэн. – Этот парень, мой друг Бербрикс, решил жениться на своей подружке. Думаю, мы должны им помочь. Насколько я понял, отношение к ней здесь такое, как у нас на Юге к ниггерам. Парень уже совершил поступок, когда предложил ей выйти за него замуж. Конечно, его проблемы не имеют к нам никакого отношения…

– Конечно, не имеют, – произнес я. – Какая муха тебя укусила, дружище?

– Какая муха? У них родился малыш. А здешние ребята не желают разводить детей смешанной породы. Жрецы собираются скормить младенца чертовому идолу в храме. Старший жрец уже успел схватить ребенка своей лапой и пускал слюну, глядя на него. Но Бербрикс сумел вырвать малыша из рук старого негодяя и передать мне. Мы едва успели унести ноги…

Сканлэн не успел закончить. За стеной раздался шум, крики и топот множества ног. Дверь рывком распахнулась, и несколько одетых в желтое служителей культа ворвались в комнату. Вслед за ними появился суровый, аскетичного вида верховный жрец, который указал пальцем на младенца. Повинуясь его сигналу, служки двинулись вперед, но тут же остановились в нерешительности. Сканлэн положил ребенка на стол рядом с лабораторными образцами и схватил пику. Жрецы вытянули из ножен кинжалы. Я с пикой наперевес поспешил Сканлэну на помощь. Наш вид был столь угрожающим, что служки отпрянули. Было похоже, что ситуация зашла в тупик.

– Мистер Хедли, вы, кажется, говорите немного на их чертовом наречии, – обратился ко мне Сканлэн. – Скажите, что здесь их не ждет ничего хорошего; выдача младенцев на сегодня закончена. Если они не уберутся восвояси, то попадут под раздачу. Постарайтесь объяснить доходчиво, чтобы тупицы поняли все до последнего слова…

Последнюю фразу Билла прервал громкий вопль. Один из служек незаметно подкрался сзади и занес кинжал над Сканлэном. Доктор Маракот схватил со стола скальпель, которым препарировал рыбу, и всадил в поднятую для удара руку атланта. Раненый жрец завыл от боли. Его товарищи, подстрекаемые верховным жрецом, приготовились к атаке. Никто не знает, чем бы все закончилось, если бы в комнату не вошли Манд и Мона. Манд поначалу опешил, а затем обратился к жрецу с расспросами. Мона подошла ко мне. Я взял ребенка со стола и передал ей. Очутившись в ласковых женских руках, младенец немедленно успокоился и стал ворковать что-то на своем детском языке.

Манд озадаченно нахмурил брови. Кажется, он не знал, как поступить. Первым делом Манд отправил жреца со слугами обратно в храм, а затем произнес длинную речь. Я понял его объяснения лишь частично и насколько мог передал смысл сказанного товарищам.

– Ты должен отдать младенца, – обратился я к Сканлэну.

– Отдать младенца? Нет, сэр. Ни за что.

– Леди позаботится о ребенке.

– Это другое дело. Если мисс Мона возьмет на себя заботу о крошке, то я готов уступить. А вдруг это уловка старого мошенника-жреца?

– Не волнуйся, жрец не станет вмешиваться. Судьбу ребенка решат на заседании Совета. Насколько я понял, положение очень серьезное. Манд сказал, что жрец выполняет свои обязанности. Жертвоприношение младенцев – старинная традиция их народа. Если бы атланты не избавлялись от подобных детей, то не смогли бы сохранить чистоту расы. Их закон гласит, что ребенок, родившийся в результате смешения высшей и низшей расы, должен умереть.

– Что бы ни случилось, этот ребенок не умрет.

– Я также на это надеюсь. Манд пообещал сделать все возможное, чтобы сохранить малышу жизнь. Следующее заседание Совета произойдет через неделю или две. Разумнее всего отдать малыша на попечение Моны. С ней он будет в безопасности.

Никто не знал, что должно было произойти. Кто мог предположить дальнейшее развитие событий? Наши невероятные приключения описаны в следующей главе.

VII

Я уже рассказывал, что недалеко от ковчега, который служил атлантам надежным убежищем, находились развалины древнего города. Нам удалось посетить разрушенную столицу благодаря сверхпрочным водолазным костюмам. Эмоции, которые мы тогда испытали, не поддаются описанию. Слова не в силах передать гамму чувств, нахлынувших на нас при виде колоссальных руин, огромных колонн из мрамора, прекрасных дворцов, заброшенных и молчаливых, под слоем воды. Посещение мертвого города стало для нас излюбленным занятием. Мы часами исследовали странные сооружения, оставленные исчезнувшей с лица земли цивилизацией. Должен добавить, что в области материальных знаний атланты далеко обогнали современных землян.

Я не зря обратил внимание на достижения атлантов в материальной сфере. Вскоре нам представилась возможность убедиться, что и в области духовной между нами и атлантами лежит глубокая, непреодолимая пропасть. История взлета и падения Атлантиды стала для нас неплохим уроком. Мы поняли, что самой большой опасностью для любой цивилизации является состояние, при котором интеллект обгоняет духовное развитие. Подобное состояние послужило причиной гибели цивилизации атлантов и, возможно, когда-нибудь разрушит цивилизацию землян.

Наше внимание привлекло одно из зданий в древнем городе. Оно стояло на крутом холме и заметно возвышалось над остальными. К нему вела длинная лестница из черного мрамора. Черные стены были также выполнены из мрамора. Но, к сожалению, желтая плесень, которая росла из всех щелей, почти скрывала первоначальный цвет. Вход охраняла черная, вырезанная из камня голова Медузы, с извивающимися змеями вместо волос. Этот жуткий символ неоднократно повторялся на стенах. Несколько раз мы пытались заглянуть внутрь, но каждый раз наш друг Манд не позволял осуществить задуманное. Было очевидно: пока Манд находится рядом, нам ни за что не удастся удовлетворить свое любопытство и приоткрыть завесу тайны над этим зловещим местом.

Однажды утром Сканлэн сказал:

– Послушайте, здесь есть нечто, что местные ребята не желают нам показать. Чем больше они упорствуют, тем сильнее меня гложет любопытство. Нам не понадобится проводник. Думаю, мы сможем справиться с водолазными костюмами. А что, если выйти и осмотреться самостоятельно?

– Почему бы и нет? – ответил я. Мне хотелось заглянуть внутрь таинственного здания не меньше, чем Сканлэну. – Вы ведь не возражаете, сэр? – обратился я к Маракоту. – Уверен, что вы не откажетесь прогуляться по дну, чтобы разгадать загадку черного мраморного дворца.

– Это здание стоит назвать дворцом черной магии, – произнес доктор. – Вы когда-нибудь слышали о Темноликом Властелине?

Я признался, что слышу об этом впервые. Профессор был всемирно известным ученым, специалистом в области древних религий и примитивных верований античности. Даже далеких атлантов он не обошел своим вниманием.

– Мы черпаем знания об этом периоде главным образом из египетских источников, – начал рассказ профессор. – История, поведанная фиванскими жрецами Солону, представляет собой ядро. На него наслоились более поздние сведения, которые являются правдой, густо перемешанной с мифами.

– И что эти умники-жрецы рассказали? – задал вопрос Сканлэн.

– Они рассказали немало. Одна из историй, которую жрецы оставили потомкам, это легенда о Темноликом Властелине. Почему-то мне кажется, что Властелин является хозяином черного мраморного дворца. Некоторые утверждают, что существовало несколько Темноликих Властелинов, но, по крайней мере, упоминание об одном из них содержится в древних манускриптах.

– И что это за тип? – снова спросил Сканлэн.

– Судя по всему, это не совсем человек. Он превосходит человека могуществом и греховностью. Повинуясь его влиянию, атланты погрязли в разврате и алчности. Он навлек на Атлантиду гнев богов. Из-за его козней этот континент навсегда был стерт с лица земли.

– Как Содом и Гоморра?

– Именно. Очевидно, существует предел, за которым терпение Природы подходит к концу. Тогда проще стереть все без остатка и начать заново. Это существо – я не могу назвать его человеком, – добилось невероятных успехов в магии. Полученные знания он обратил во зло. Так говорит о нем легенда. Вот почему его дом до сих пор внушает ужас этим бедолагам. Вот почему они трепещут от страха при одной лишь мысли о Темноликом Властелине.

– Вот почему я все больше и больше хочу увидеть, что находится внутри! – воскликнул я.

– И я. Я тоже хотел бы заглянуть туда, хотя бы краешком глаза, – подхватил Билл.

– Признаюсь, что и я бы не отказался, – сказал профессор. – Не думаю, что мы навредим хозяевам, если организуем небольшую экспедицию втайне от них. Кто виноват, что суеверия мешают им сопровождать нас? Стоит воспользоваться удобным случаем.

Случай не заставил себя долго ждать. Однажды утром вся небольшая община собралась для празднования религиозного ритуала. Внимание атлантов было целиком занято предстоящей церемонией, до нас никому не было дела. Мы решили, что другого шанса может и не представиться. Наскоро облачившись в водонепроницаемые костюмы, мы зашагали по морскому дну в сторону старого города. Даже короткая прогулка под водой крайне утомительна: плотная водная среда не позволяет двигаться быстро. Но мы забыли об усталости и уже через час стояли у входа в черный мраморный дворец. Сегодня рядом не было никого, кто бы остановил нас. Мы поднялись по мраморным ступеням и пересекли высокие, украшенные искусной резьбой ворота в обитель зла.

Дворец сохранился намного лучше, чем остальные здания в городе. Каменный каркас остался без изменений, лишь мебель да домашнюю утварь затронули неумолимые процессы гниения. Даже в лучшие времена здание выглядело мрачным и угрюмым. Сейчас же темные тени гигантских полипов и ужасных рыб, которые прятались по углам, придавали ему по-настоящему зловещий вид. Я не могу без содрогания вспоминать огромных фиолетовых червей, которые, словно живой ковер, покрывали стены и гроздьями свисали с потолков. Нам приходилось ступать чрезвычайно осторожно, чтобы не раздавить ненароком очередную подводную тварь.

Пройдя по узкому коридору с искусно украшенными стенами, мы очутились в центре здания – огромном холле, самом удивительном сооружении, которое когда-либо возводила рука человека. В угрюмом подводном сумраке мы не видели высоты, потолков и не могли оценить воистину гигантские размеры зала. Но по мере того, как мы продвигались вперед, лучи света, который отбрасывали мощные электрические фонари, выхватывали из темноты фрагменты декора. Рисунки на стенах, резьба колонн, мраморные статуи были выполнены безукоризненно, но их содержание ужасало и наполняло наши сердца отвращением. Сцены немыслимой, нечеловеческой жестокости окружали нас со всех сторон. Если бы дьявол пожелал возвести храм в свою честь, он не сделал бы этого лучше.

В конце зала на высоком троне из красного мрамора, под балдахином из обесцвеченного металла – вероятнее всего, золота – восседал дьявол собственной персоной. Статуя божества, представляющая собой точную копию Ваала, которого нам удалось лицезреть в подводной колонии атлантов, зловеще нависла над нами. Мы направили свет фонарей на каменного истукана. Отвратительное, жестокое лицо обладало странной притягательной силой. Мы долго стояли напротив, не в состоянии отвести взгляд.

Вдруг случилось нечто совершенно невероятное: позади, за нашими спинами, раздался громкий дразнящий человеческий смех. Как я уже упоминал, мы были одеты в герметичные костюмы из прочного материала и звук не проникал под их оболочку. Но саркастический хохот вновь защекотал уши каждого из нас. Мы немедленно обернулись и замерли, пораженные тем, что увидели перед собой: прислонившись к одной из колонн, скрестив на груди руки, стоял человек. Его злобные, горящие как угли глаза угрожающе смотрели на нас. Я назвал незнакомца человеком, хотя человеческого в нем было не так много. Он мог дышать и разговаривать в среде, в которой обычный человек не может существовать. Незнакомец выглядел внушительно и величаво. Его рост был не менее семи футов, а мощному сложению позавидовал бы любой земной атлет. Костюм из черной блестящей кожи плотно обтягивал великолепные мышцы. Лицо казалось ликом бронзовой статуи: безупречное, властное, лишенное малейшего намека на слабость. Одного взгляда на него было достаточно, чтобы понять: это существо является воплощением абсолютного зла в самом страшном, первозданном виде. Его взгляд был угрозой, улыбка глумлением, а хохот – злой насмешкой.

– Приветствую вас, господа, – произнес незнакомец на превосходном английском языке. Его голос звучал так отчетливо, словно мы находились на земной поверхности. – Вы прошли через удивительные испытания в прошлом и, вероятно, стали бы свидетелями не менее выдающихся событий в будущем. К сожалению, мне выпала неприятная миссия положить всему этому конец. Боюсь, что наш разговор принимает односторонний характер, вы не можете отвечать мне. Но я превосходно читаю ваши мысли и знаю о вас все. Не следует опасаться того, что я неверно истолкую что-то или неправильно пойму. А вот вам предстоит многое, очень многое узнать.

Мы переглянулись с чувством беспомощного изумления. Было невероятно тяжело сохранять спокойствие в столь необычных обстоятельствах. И снова мы услышали резкий, скрежещущий смех.

– Да, это действительно тяжело. Вы сможете все спокойно обсудить, когда вернетесь. Я желаю, чтоб вы вернулись и передали мое послание. Если бы не это послание, посещение моего дома закончилось бы для вас более печально. Но сначала я хочу кое-что вам рассказать. Я обращаюсь к вам, доктор Маракот, как к самому старшему, опытному и мудрому. Хотя разве можно назвать мудрым человека, который решился на подобную экспедицию? Вы слышите меня отчетливо, не правда ли? Достаточно будет легкого кивка, чтобы показать, что вы поняли.

Конечно, вы знаете, кто я такой. Обо мне часто говорят, меня вспоминают, но никто не смеет явиться в мою секретную обитель без особого разрешения. Пребывание смертного в святилище требует моего присутствия. Вот почему бедняги атланты обходили это место стороной и старались не допустить вашего появления здесь. Вам следовало прислушаться к их советам. Своим визитом вы вызвали меня сюда. А раз уж я очутился здесь, то не стану покидать это место в ближайшее время.

Ваши мозги, до отказа забитые хламом, который на земле называют наукой, пытаются осознать, что за проблему представляет мое присутствие. Как случилось, что я могу жить под водой без кислорода? Отвечаю: я не живу здесь. Я живу наверху, в мире людей, под жарким солнцем. Сюда я являюсь лишь тогда, когда кто-либо вызывает меня. Сегодня эта честь выпала вам. Для дыхания мне не нужен кислород. Я дышу эфиром. Здесь на дне столько же эфира, сколько на прекрасном альпийском лугу. Некоторые смертные также обходятся без воздуха, например каталептики. Они лежат без сознания месяцами и не дышат. В отличие от них я нахожусь в полном сознании, как вы уже успели убедиться.

Вас интересует, каким образом мне удается говорить, а вам слышать. Ничего особенного: обычное преобразование колебаний эфира в звуковые сигналы. Мои слова достигают ваших ушей посредством эфирных волн. Волны с легкостью пронзают оболочку ваших нелепых костюмов.

Мой английский? О, это очень просто. Я жил некоторое время на земле. Как долго? Одиннадцать или двенадцать тысяч лет. Скорее двенадцать. У меня была возможность изучить все земные языки. Мой английский не лучше и не хуже, чем другие.

Вы получили ответы на некоторые интересующие вас вопросы? Отлично. А я убедился, что вы прекрасно слышите меня. Сейчас я должен перейти к более серьезным материям.

Мое имя Ваал-шипа. Некоторые называют меня Темноликим Властелином. Я так глубоко проник в таинства Природы, что бросил вызов самой смерти. Теперь я не могу умереть, даже если захочу: к сожалению, на свете существует сила, которая превосходит даже мою. О смертные, никогда не молите о вечной жизни! Нет ничего страшнее бессмертия. Видеть, как бесконечные процессии людей проходят мимо, абсолютно невыносимо. Понимание того, что история развивается своим чередом, а ты остаешься в стороне, наполняет душу горькой тоской. Неудивительно, что мое сердце истлело от черной зависти и бессильной злобы. Вот поэтому я ненавижу все человечество и ежечасно насылаю проклятия на это бесполезное стадо глупцов. Я стараюсь вредить людям везде, где могу. Почему бы и нет?

Вас интересует, каким образом я могу причинять вред. О, в моих силах многое из того, что вам и не снилось. Я с легкостью воздействую на мысли людей. Любая толпа подвластна мне без остатка. Везде, где побеждало зло, не обходилось без моего участия. Я возглавлял полчища гуннов, которые оставили пол-Европы в руинах. Я направлял безжалостных сарацин, которые убивали во имя веры всех, кто осмеливался им противостоять. Варфоломеевская ночь – моих рук дело. Работорговля возникла с моей подачи. Стоило мне шепнуть слово «ведьма», как тысячи невинных женщин были отправлены на костер. Я был тем высоким смуглым человеком, который вел разъяренных крестьян на Париж, когда улицы города плавали в крови. Одним из моих последних достижений стали события в России. Как видите, я очень занят, поэтому почти забыл о колонии этих жалких подводных крыс, которые роют норы в грязи и живут воспоминаниями о былом величии. Вы напомнили мне об их существовании. Вы напомнили о существовании старого дома, который я когда-то построил и бесконечно любил. Как только вы вошли внутрь, я немедленно почувствовал, что кто-то проник в мою обитель. Вот поэтому спустя тысячи лет я снова здесь. Подводная колония существует слишком долго. Своим появлением она обязана одному человеку. Катастрофа, которая разрушила материк, пощадила лишь его последователей и меня. Великая мудрость этого человека спасла его сторонников. Меня же спасло непревзойденное могущество. Но сейчас в моих силах уничтожить тех, кто остался в живых, и положить конец затянувшейся истории.

Темноликий Властелин поднес руку к груди и вытащил небольшой кусок бумаги.

– Вы отдадите это послание главной подводной крысе, – произнес он. – К сожалению, вы, джентльмены, должны будете разделить судьбу атлантов. Но так как вы являетесь причиной их предстоящих злоключений, ваше наказание вполне заслуженно. А пока я бы рекомендовал вам посвятить больше времени изучению картин и надписей, чтобы понять, какого могущества достигла Атлантида во время моего правления. Здесь вы найдете иллюстрации древних традиций и славных обычаев, которые обязаны своим возникновением исключительно мне. Жизнь тогда была веселой, красочной и разнообразной. Ханжи назовут это оргиями. Называйте это как хотите. Я наслаждался и ни капли об этом не жалею. Если бы я мог повернуть время вспять, то проделал бы то же самое. Варда оказался мудрее. Я проклял его и должен был уничтожить, пока он не стал достаточно силен, чтобы повернуть людей против меня. Варда иногда появляется на земле, но как дух, а не человек. А теперь я должен вас покинуть. Вы пришли сюда из любопытства. Надеюсь, что ваше любопытство полностью удовлетворено…

А затем мы увидели, как он исчез. Да-да, он исчез прямо у нас на глазах. Исчезновение не происходило одномоментно. Сначала его фигура помутнела, края расплылись. В глазах погас свет, а черты потеряли отчетливость. Еще через мгновение он превратился в темное вращающееся пятно, которое ринулось вверх и скрылось из вида. Мы долго стояли и глазели по сторонам, не в силах прийти в себя после столь удивительного происшествия.

Нам более незачем было здесь оставаться. Дворец не был безопасным местом для прогулок: я едва успел снять ядовитого фиолетового слизняка с плеча Сканлэна, а меня самого больно ужалил скат, который спрятался в желтых зарослях ламинарии. Дьявольские изображения на стенах, казалось, не сводили с нас глаз. Мы почти выбежали из дворца, проклиная тот день и час, когда нам в голову пришла мысль посетить его. Снова увидев мягкий свет, который излучало морское дно, и прозрачную воду, мы испытали чувство огромного облегчения.

Уже через час мы вернулись домой. Второпях стащив с себя водонепроницаемые костюмы, мы собрались у себя в комнате, чтобы обсудить происшедшее. Профессор и я были слишком взволнованы, чтобы облечь свои мысли в слова. Лишь Билл Сканлэн не терял присутствия духа.

– Святой дух! – воскликнул он. – Кажется, мы серьезно вляпались. Этот парень – настоящее исчадие ада. Спрашивается, как с ним совладать?

Доктор Маракот молчаливо сидел, погруженный в мрачные мысли. Затем собрался с силами и позвонил в колокольчик. В комнате немедленно появился одетый в желтую робу слуга.

– Манд, – только и произнес Маракот.

Минутой спустя, когда наш друг появился в комнате, профессор вручил ему послание.

Никогда ни один человек не вызывал у меня большего восхищения, чем Манд в тот момент, когда прочитал записку. Мы, чужестранцы, обязанные своим спасением атлантам, навлекли на них страшную беду, но тем не менее ни слова упрека не прозвучало в наш адрес. Манд закатил глаза и горестно затряс головой.

– Ваал-шипа! Ваал-шипа! – простонал он и взмахнул рукой, словно пытался отогнать страшное видение.

Манд, как загнанный зверь, метался по комнате, а затем выбежал, чтобы сообщить соотечественникам о послании. Еще через минуту раздался тревожный набат. Колокол собирал атлантов в центральном зале.

– Следует ли нам пойти? – спросил я.

Доктор Маракот покачал головой:

– Что мы можем сделать? И что могут сделать они? Каковы наши шансы победить существо, которое могуществом превосходит демона?

– Наши шансы победить его не больше, чем шансы кролика победить лисицу, – сказал Сканлэн. – Но мы обязаны что-то предпринять. Мы вытянули это чудовище на свет божий и не можем просто так оставить проблему парням, которые спасли нам жизнь.

– Что ты предлагаешь? – спросил я. Несмотря на кажущуюся ветреность, Сканлэн отличался недюжинной внутренней силой и твердостью.

– Вот что я думаю, – произнес Билл. – Этот парень не настолько силен, как полагает. С годами он должен был износиться, истрепаться и одряхлеть.

– Думаешь, мы сможем напасть на него?

– Глупость, – вмешался профессор.

Сканлэн поднялся, подошел к своему шкафчику и вытащил шестизарядный револьвер.

– Что вы думаете об этом? – спросил он. – На всякий случай я прихватил пушку с собой. Мне показалось, что она может пригодиться под водой. У меня осталась дюжина патронов. Посмотрим, что произойдет с чертовой магией, когда я проделаю несколько отверстий в башке этого истукана. Господь поможет нам… Что происходит?

Револьвер с лязгом упал на пол. Сканлэн скорчился от боли. Левой рукой он схватился за правое запястье. Ужасная судорога свела его мышцы, сухожилия напряглись и стали твердыми, как корни деревьев. Пот струился по бледному лицу нашего несчастного товарища. Наконец, измученный болью и в высшей степени испуганный, Сканлэн свалился на кровать.

– Черт побери! – воскликнул он. – Как больно! Но с Вильямом Сканлэном не так легко совладать. Сейчас мне немного легче. Я сделал кой-какие выводы: револьвер бесполезен, когда тебе противостоит исчадие ада.

– Да, ты получил неплохой урок, – произнес Маракот. – Должен добавить, что урок был довольно жестоким.

– Думаете, наше положение безнадежно?

– Что мы можем предпринять, если ни одно наше слово, ни одна мысль не может укрыться от него? Хотя всегда остается надежда. – Профессор на минуту замолчал и погрузился в свои мысли. – Думаю, – произнес он, – что вы, Сканлэн, должны оставаться некоторое время в постели, для того чтобы окончательно прийти в себя.

– Если вы что-нибудь придумаете, рассчитывайте на меня. Надеюсь, что мы сможем вывести ублюдка из игры, – произнес наш бравый товарищ. Его искаженное болью лицо и трясущиеся конечности показывали, какие мучения он испытывает.

– Пока я ничего не придумал, если это вас так волнует. Хотя мы уже усвоили, чего не следует делать. Любое применение силы бесполезно. Попробуем подобраться с другой стороны. Остается область духовного. Хедли, помогите Сканлэну. Я отправляюсь в комнату, которую использую в качестве кабинета. Мне нужно побыть одному. Возможно, в одиночестве я смогу найти выход из сложившейся ситуации.

Билл Сканлэн и я всей душой верили профессору Маракоту. Ни один человек не мог справиться с трудностями лучше него. Ни один мозг не был способен решить задачу подобной сложности быстрее, чем мозг профессора. Сканлэн провалился в беспокойный сон. Я уселся рядом и стал размышлять, не о том, как сбежать, а о том, как достойно встретить смерть. В любую минуту мощная крыша здания могла провалиться, а бушующие волны ворваться внутрь.

Вдруг огромный медный колокол зазвонил еще раз. Тревожные звуки сотрясали каждый нерв, проникали в каждую клетку. Я вскочил, а Сканлэн проснулся и уселся на кровати. Это не был обычный звон, к которому мы привыкли за время пребывания в подводном дворце. Громкие звуки, настойчивые, повторяющиеся с разными интервалами, звучали как предупреждение о неминуемой трагедии. Все должны были прийти на зов. Звон казался зловещим и угрожающим. «Идите сюда немедленно! Бросайте все и приходите!» – взывал колокол.

– Послушайте, дружище, разве мы не должны быть вместе с ними? – спросил Сканлэн. – Кажется, наше присутствие не помешает.

– Что мы сможем сделать? Как сможем помочь?

– Наше появление подбодрит атлантов. По крайней мере, они не будут думать, что мы трусы. А где док?

– Отправился в кабинет. Но ты абсолютно прав, Сканлэн. Мы должны быть вместе со всеми, показать, что готовы разделить их судьбу.

– Бедняги, кажется, рассчитывают на нас. Они, безусловно, знают больше нашего, но зато наши сердца потверже. Чему быть, того не миновать.

Мы оба встали и направились к выходу из комнаты. Неожиданно дверь распахнулась. В дверном проеме перед нами стоял доктор Маракот. Но был ли это тот Маракот, которого мы хорошо знали? Лицо человека, стоявшего напротив, излучало силу и уверенность. На смену скромному, погруженному в себя ученому пришел решительный супермен, властный лидер, готовый без колебаний повести за собой.

– Друзья, нам предстоит работка. Все еще можно исправить. Но мы должны пошевеливаться, иначе будет слишком поздно. Я все объясню позже, если «позже» когда-нибудь наступит. Да-да, мы идем…

Последняя фраза была адресована перепуганному до смерти атланту, который появился в коридоре и жестами звал нас. Сканлэн оказался прав: мы неоднократно доказывали, что более решительны, чем эти люди. Поэтому в минуту опасности атланты видели в нас опору. Я услышал, как по рядам прокатился довольный шепот, когда мы вошли в переполненный зал и заняли свои места перед сценой.

Наше появление оказалось как нельзя кстати. Сверхъестественное существо уже стояло на постаменте и с жестокой демонической улыбкой на тонких губах взирало вниз, на скорчившихся от ужаса людей. Когда я огляделся по сторонам, мне в голову пришли слова Сканлэна о кролике и лисице. Перепуганные атланты жались друг к другу и бросали покорные взгляды на беспощадное, словно вырезанное из бронзы лицо, которое высилось над ними. Мне никогда не забыть плотные шеренги людей, скованные невыразимым ужасом. Кажется, демон успел объявить о том, что им уготовано, и атланты покорно ожидали исполнения приговора. Манд на коленях умолял о снисхождении для своего народа, но его уговоры лишь раззадоривали монстра, вызывали жуткий, презрительный смех. Чудовище нетерпеливо прервало речь Манда и медленно подняло правую руку. По залу прокатился отчаянный вопль.

В эту секунду на сцену запрыгнул доктор Маракот. Неведомое чудо преобразило его. В движениях доктора чувствовалась ловкость юноши, а лицо горело силой и отвагой, которую мне никогда еще не приходилось наблюдать. Доктор смело приблизился к гиганту, который наблюдал за ним сверху вниз с явным изумлением.

– Маленький человек, что ты хочешь сказать? – спросил монстр.

– Твое время истекло, – ответил доктор. – Ты слишком долго оставался на земле. Уходи! Уходи в ад! Темные силы заждались тебя. Ты темный принц, иди туда, где твое место!

Глаза демона мрачно засверкали:

– Я узнаю о том, что мое время подошло к концу, не из уст жалкого человечка. Простой смертный не смеет указывать мне. Как ты можешь противостоять мне, самому могущественному существу во вселенной? Я могу испепелить тебя, не сходя с этого места.

– Несчастный, – сказал Маракот. – Это я имею власть над тобой. Это в моих силах испепелить тебя на месте. Ты стал настоящим проклятием для всего живого. Ты, словно чума, уничтожаешь ростки доброго и прекрасного. Когда ты уйдешь, сердца людей наполнятся теплотой, а солнце станет светить ярче.

– Что, что такое? Кто ты такой? О чем ты говоришь? – растерянно пробормотал демон.

– Я говорю о секретном знании. Рассказать тебе, в чем его сущность? Добро всегда побеждает зло. Ангел всегда возьмет верх над дьяволом. Сейчас я стою напротив тебя и готов сразиться. Мне дана сила завоевателя. Я повторяю: отправляйся в ад! Отправляйся туда, откуда пришел! В ад, в ад!

Случилось чудо. В течение минуты или двух (как можно вести счет времени, когда происходит такое?) два существа, смертный и демон, пристально смотрели друг другу в глаза. Неожиданно чудовище вздрогнуло и отшатнулось. Его лицо исказила гримаса гнева, руки взлетели вверх.

– Это ты, Варда? Это ты, проклятый? Я узнал тебя, увидел твое присутствие! Проклинаю тебя, проклинаю…

Голос монстра становился все слабее. Высокая темная фигура стала терять очертания. Голова бессильно упала на грудь, колени подогнулись. Демон упал на землю и стал таять. Сначала перед нами был скорчившийся человек. Затем он превратился в бесформенное пятно. Наконец на земле осталась лишь черная полужидкая масса, источающая ужасный запах. Сканлэн и я бросились на сцену. Доктор Маракот стал со стоном падать на спину. Казалось, силы покинули его.

– Мы победили. Мы победили, – прошептал он и потерял сознание.

Таким образом колония атлантов оказалась спасена от самой большой опасности, которая когда-либо ей угрожала. Злой дух был навечно изгнан с лица земли. Спустя несколько дней доктор Маракот поведал нам, что произошло. Если бы мы не видели результат своими глазами, то, вероятнее всего, посчитали бы рассказ доктора галлюцинацией. Я уже говорил, что сверхъестественная сила покинула профессора. Пред нами снова был мягкий и спокойный ученый муж, каким мы привыкли видеть доктора Маракота.

– Как это могло случиться со мной? – вопрошал профессор, – со мной, материалистом до мозга костей, человеком, настолько погруженным в материальное, что духовному, мистическому, невидимому не оставалось места в моей философии? Все то, во что я верил, на чем основывалось мое мировоззрение, рухнуло и рассыпалось на части.

– Думаю, что мы все узнали нечто новое, – произнес Сканлэн. – Если я когда-нибудь попаду в родные места, то обязательно обо всем расскажу ребятам.

– Чем меньше ты расскажешь, тем лучше. Ты ведь не хочешь заработать репутацию самого большого лгуна в Америке? – сказал я. – Поверил бы ты в нечто подобное, услышав рассказ от кого-нибудь другого?

– Скорей всего, нет. Док, вы сделали великое дело: прогнали отсюда чертово отродье. Вы стерли ублюдка с лица земли. Не знаю, может, он найдет, где пристроиться, но уверен, что больше не станет досаждать Биллу Сканлэну. Как вам это удалось?

– Я расскажу все, что произошло, – ответил доктор. – Помните, я оставил вас и отправился в свой кабинет? Крохотный луч надежды все еще теплился в моем сердце. Я прочитал огромное количество книг о черной магии и об оккультизме. Книги говорили, что при поединке черное всегда проигрывает белому. Но как заручиться поддержкой сил добра? Демон был намного сильнее нас. И это казалось фатальным.

Я не видел выхода из сложившейся ситуации. В отчаянии упав в кресло, я стал молиться. Да, да, вы не ослышались, я, закоренелый материалист, молил о помощи. Что остается человеку, когда его возможности ограничены? Только протянуть руки и рассчитывать на милость высших сил. Я молился, и мои молитвы чудесным образом были услышаны.

Неожиданно я почувствовал, что в комнате присутствует кто-то еще. Обернувшись, я увидел высокую фигуру, почти такую же высокую, как у злого духа, но с добрым лицом и излучающими любовь глазами. От фигуры исходила невероятная сила, но это была сила добра, та самая сила, которая заставляет любую нечисть бежать сломя голову и прятаться в темных закоулках перед восходом солнца. Что-то внутри подсказало мне, что передо мной находился дух великого и мудрого атланта, который сражался со злом при жизни. Это он, убедившись, что не может спасти страну от разбушевавшейся стихии, построил ковчег для последователей. Это ему колония атлантов обязана своим существованием. Сейчас, когда его детищу вновь угрожала опасность, он явился на помощь. Угасшая было надежда вновь затеплилась в моей душе. Дух великого прародителя приблизился и возложил обе руки мне на голову. Я почувствовал, как горячее пламя побежало по венам: его сила перетекала ко мне. Любая проблема казалась мне по плечу. Я обладал желанием и возможностью творить чудеса. В эту минуту прозвучал колокол: страшное событие становилось неотвратимым. Дух прародителя атлантов улыбнулся мне напоследок и растаял в воздухе. Я присоединился к вам. Остальное вы знаете.

– Сэр, – заявил я, – ваш авторитет здесь непоколебим. Если вы пожелаете, чтобы атланты поклонялись вам как Богу, они с готовностью станут повиноваться.

– Док, вам удалось расправиться с бестией лучше, чем мне, – подавленно произнес Сканлэн. – Но почему этот парень не сообразил, чем вы занимаетесь? Когда я схватил пистолет, ему понадобилось меньше секунды, чтобы расправиться со мной.

– Думаю, все дело в том, что ты пытался сразиться с ним в материальной плоскости. Я же вызвал его на поединок в области духовной, – задумчиво ответил доктор. – Подобные происшествия учат человека смирению. Только тогда, когда ты сталкиваешься с чем-то по-настоящему могущественным, начинаешь понимать, насколько ограничены твои возможности. Мне был дан неплохой урок. Будущее покажет, насколько я его усвоил.

Так закончились наши невероятные приключения. Вскоре после этих событий мы решили отправить послания на поверхность. А еще через некоторое время покинули колонию атлантов при помощи стеклянных шаров, наполненных левигеном.

Доктор Маракот поговаривает о возвращении. Существуют некоторые области в ихтиологии, о которых он желает получить более достоверную информацию. Сканлэн вернулся в «Мерибанк» и, как я слышал, получил повышение по службе и женился на одной милой девушке. Поэтому и слышать не желает об очередном погружении. Что касается меня, то я получил в подарок от Океана самую прекрасную жемчужину и мне не нужно ничего больше…

1

Молокаи – пятый по величине остров Гавайского архипелага. С 1866 по 1969 год на нем существовала одна из крупнейших в мире колоний для больных проказой.

2

Кона (Каилуа-Кона) – городок на острове Гавайи у подножия вулкана Хуалалай. Несмотря на небольшое количество жителей (примерно 12 тыс. человек) это – главный город западного побережья и так называемый центр «Золотого Берега» острова. Кона был основан королем Камехамехой I, как резиденция правительства и столица новообъединенного Королевства Гавайи (в 1820 году столица перенесена в город Лаайна, а в 1845 году – в Гонолулу).

3

Камехамеха (ок. 1758–1819 гг.) – первый гавайский король, известный также как Камехамеха Великий. Он установил партнерские отношения с Англией, США и Францией. С помощью европейского оружия и советников Камехамеха покорил и объединил крупнейшие Гавайские острова в Гавайское королевство в 1810 году.

4

Мауи – второй по величине остров Гавайского архипелага и 17-й по величине остров США.

5

Королевство (а теперь – штат) Гавайи состоит из восьми главных островов – Гавайи, Кауаи, Кахоолаве, Ланаи, Мауи, Молокаи, Ниихау и Оаху. Всего же в Гавайском архипелаге 162 острова, но лишь семь из них обитаемы.

6

Калаупапа – мыс на острове Молокаи, на котором располагалась колония для больных проказой.

7

Концертина – шестигранная гармоника с хроматическим звукорядом.

8

Малые острова (в Океании) – это коралловые рифы и атоллы. К ним относится бóльшая часть островов Микронезии и Полинезии. Большие острова – это острова вулканического происхождения, преимущественно расположенные в Меланезии: архипелаги Новая Гвинея, Новая Каледония, Вануату, Фиджи, Соломоновы острова и острова Торресова пролива.

9

Линек – короткая смоляная веревка примерно в палец толщиной с узлом на конце. Он использовался на парусном флоте для телесных наказаний.

10

Донат-Кимаран – мелкий правительственный чиновник, с которым Стивенсон познакомился на островах Паумоту.

11

Папеэте – административная столица Французской Полинезии, расположенная на острове Таити, принадлежащем архипелагу Наветренные Острова.

12

Пои – гавайское кушанье из корня таро.

13

Таро – тропическое окультуренное многолетнее растение семейства ароидных, один из видов колоказии. Клубни таро весят до 4 кг. Вкус клубней таро в отварном, жареном или тушеном виде очень напоминает вкус картофеля.

14

Опасный архипелаг – острова Туамоту, один из пяти архипелагов Французской Полинезии.

15

Биметаллический стандарт – денежная система, основанная на двух металлах, обычно на золоте и серебре. (Здесь и далее примеч. пер.)

16

Бёртон, Ричард Фрэнсис (1821–1890) – британский путешественник, писатель, поэт, переводчик, этнограф, лингвист, гипнотизер, фехтовальщик и дипломат. Прославился исследованиями Азии и Африки, а также исключительным знанием различных языков и культур.

17

Генерал Роберт Клайв (1725–1774) – завоеватель Индии и первый британский губернатор Бенгалии.

18

Саутуорк – административный район в Южном Лондоне.

19

Лондонский клуб актеров, художников, эстрадных артистов и т. п.; основан в 1857 году.

20

Предполагаемое влияние предшествующего спаривания на потомство, полученное от последующего спаривания.

21

Джон или Жан де Мандевиль (ок. 1300–1372) – английский писатель, автор популярнейшей в средние века книги фантастических путешествий по Востоку; в некоторых источниках считается вымышленной фигурой.

22

Старейший гребной клуб, членами которого являются сильнейшие гребцы Оксфордского и Кембриджского университетов.

23

Город в Северной Бразилии.

24

14,49 мм.

25

Ежемесячный иллюстрированный журнал; печатает материалы о сельской жизни и сельском хозяйстве, садоводстве, охоте и рыболовстве.

26

Один из главных персонажей романа Жюля Верна «Пятнадцатилетний капитан».

27

По Фаренгейту, или примерно от 24 до 32 градусов по Цельсию.

28

Клещ Мэлоуна (лат.).

29

«Ныне отпущаеши» – молитва и церковное песнопение на слова из Евангелия от Луки; разрешение удалиться (лат.).

30

Улица в Лондоне, где до недавнего времени располагались редакции главных британских газет.

31

Альфред Шрабб – выдающийся шотландский бегун начала ХХ века.

32

Некая первозданная протоплазма, которая, по утверждению приверженцев теории Дарвина, покрывает дно мирового океана; на самом деле – результат ошибки при сборе океанографических образцов.

33

Бывшая резиденция членов королевской семьи.

34

Улица в центральной части Лондона; ведет от Трафальгарской площади к Букингемскому дворцу.

35

Ночная красавица (лат.).

36

Желтые водоросли (лат.).

37

Ракообразные (лат.).

38

Большая группа членистоногих (лат.).

39

Интермеццо – инструментальная пьеса, занимающая промежуточное положение между двумя более важными частями циклического произведения (ит.).

40

До свидания (фр.).

Content

Сборник фантастики. Золотой фонд

Герберт Уэллс

Машина Времени

Война миров

Часть I Появление марсиан

Часть II Земля под властью марсиан

Человек-невидимка

Амброз Бирс На мосту через Совиный Ручей

Роберт Льюис Стивенсон Остров Голосов

Артур Конан Дойл

Затерянный мир

Маракотова бездна

1